Александр Леонидович Струев

Царство. 1958-1960

1 января 1958 года, среда. Белград

Как хорошо в Белграде! Здесь всё другое — дома, запахи, прохожие, и совершенно нет снега — на градуснике плюс девятнадцать. Такой необычный Новый год!

«Он обязательно принесёт счастье, Новый год, я больше не хочу быть несчастной!» — думала Екатерина Алексеевна.

Фурцева выпросила у Никиты Сергеевича неделю отпуска и укатила к любимому. На праздники они отправились в Дубровник. Средиземноморье — чудо, даже сейчас, в январе, здесь царствует свет!

До конца месяца Фирюбин должен сдать дела новому послу, перед самым отлётом в Югославию Екатерине Алексеевне вручили копию Постановления правительства, которым Николай Павлович переводился в Москву, он был назначен заместителем министра иностранных дел. Даже казуист Суслов, не переваривающий Фирюбина и особенно Фурцеву, не смог ничего поделать: Фурцева чуть ли не на коленях стояла перед Никитой Сергеевичем, умоляя забрать любимого в столицу, к тому же у Никиты Сергеевича сложилось хорошее мнение о Николае Павловиче: во время венгерского восстания посол показал себя твёрдым и уравновешенным, нигде не дал осечки, и с Тито несомненно ладил, и не только ладил, но и вопросы решал, а не каждый мог похвастаться близостью к югославскому правителю. О такой жирной должности для Николая Екатерина Алексеевна не помышляла, думала, возьмут в ЦК, в Международный отдел, а тут раз — заместитель министра иностранных дел! От высокого назначения им обоим было радостно. При виде бирюзовой дали, укрытой ленивыми волнами, становилось грустно: вот и пришло время прощаться с Югославией, с Белградом, со Средиземноморьем.

— Летом повсюду чайки, — глядя на море и прижимая к себе возлюбленную, объяснял Николай Павлович. — Однажды в гостиницу заселился, а чайки такой гвалт подняли, не мог спать! А море, смотри, до чего славное, будто лето!

Женщина счастливо жмурилась на солнце. Он привлёк Катеньку к себе.

— Представь, что я тебя похитил, что я пират! — расстегивая на ней кофточку, шептал мужчина. — Закрой глаза, и слушай, я буду приказывать!

— Приказывай!

— Ты понимаешь, что попала в плен? — наседал он.

— Да! — не открывая глаз, шептала Катя.

— К кровожадному пирату, к ненасытному!

— Да, да! — женское сердце колотилось чаще, шёлковая кофточка уже лежала на полу.

Он яростно стянул юбку, снял с милой абсолютно всё, сам торопливо скидывая одежду, перенёс пленницу на кровать. Его дерзкие руки продолжали настырно её обыскивать, захватывая самые укромные уголки.

— Не открывай глаза! — приказывал пират. — Боишься меня?!

— Не боюсь, люблю! — прижимая к себе пылкого флибустьера, призналась пленница.

— Сейчас свяжу тебя и замучаю!

— Мучай!

2 января 1958 года, четверг. Завидово

Новый год, который с нетерпением ждали, к которому загодя готовились, пролетел словно мгновенье, впереди маячили рабочие будни — дела, дела, дела!

Никита Сергеевич успел-таки поохотиться, первого с Брежневым и Малиновским укатил в Завидово. На зорьке взяли лося и громадного секача. К обеду подъехали Фрол Козлов и Аверкий Аристов. Козлов Хрущёву нравился, и Аристов в антихрущевский путч не зашатался, вот и были они «допущены к телу». В обед устроили настоящий пир и как следует врезали: сначала пили перцовку, а после — хреновуху. Хреновуха оказалась забористой, ей-то и отдали предпочтение, не то чтобы напились, а на душе стало легко и беззаботно.

Упёршись локтями в стол, Первый умиротворенно смотрел на друзей-товарищей и радовался: теперь-то ему некого бояться, теперь-то его окружают совершенно надёжные, свои ребята.

— Ну, шо, люди-друзи, споём? — на украинский лад проговорил он и затянул, — э-э-х, д-о-р-о-г-и-и! Пыль да т-у-у-м-а-н! Хо-ло-да тре-во-ги, да степной бу-урь-я-я-н!

Лучше всех, конечно, пели Брежнев с Малиновским, а вот Козлов постоянно перевирал мотив, то раньше вступал, то позже, совершенно не имел слуха, и голос у него был скрипучий, можно сказать противный.

— Куда спешишь, Фрол?! Не спеши, нас слушай! — ругался Никита Сергеевич.

Козлов перепугался и стал петь бесшумно — разевая рот без голоса, и лишь когда все ревели в полную силу, отваживался подавать звук, вроде бы подпевая. А Аверкий Борисович, хотя и держал мотив, постоянно путал слова.

— Вот уж певцы! — недовольно пыхтел Первый. — Ты, Аверкий, слова подучи, а ты, — он уничтожающе посмотрел на Козлова. — С тобой просто не знаю, что делать! Ладно, тов. Брежнев, говори тост!

Громыхая стулом, Брежнев поднялся.

— Сейчас на дворе зима, валит снег, метёт вьюга, трещит мороз. Я хочу, чтобы зима была только снаружи, а внутри нас всегда светило солнце!

Тост Хрущёву понравился. Выпивали охотники нешуточно, правда, и закусывали на совесть — и сегодня объелись, что называется, до одури, не объелись, а обожрались.

— Съешь кусочек! — показывая на тарелку с лосятиной, упрашивал Малиновского Никита Сергеевич.

— Не могу, еле дышу! — несчастно отозвался военный.

— А рюмку?

— Выпить выпью! — Родион Яковлевич схватил рюмку, и, неожиданно проворно подскочив с места, провозгласил: — За самого меткого нашего охотника, за Никиту Сергеевича!

Все выпили, но к закуске не притронулись — не лезло!

— Убирайте! — глядя на остывшее мясо, велел прислуге Брежнев.

— Как думаешь, Родион, американцы на нас атомную бомбу сбросят? — задал вопрос Хрущёв.

— Не-е-е! — вмиг протрезвел министр обороны.

— Я опасаюсь.

— Американцы нас ненавидят! — покачал головой Леонид Ильич. — Да и англичане тоже.

— Сталин победой над Гитлером хвастался, а Черчилль в Крым ехать не хотел, хотел на Мальте союзников собрать, значимость свою демонстрировал, — припомнил Никита Сергеевич.

— Но всё-таки приехали в Ялту! — прогудел Малиновский.

— Надо как-то с ними сдружиться, с американцами, и с англичанами ближе стать. Да боюсь, не получится! — предположил Никита Сергеевич.

— У вас получится! — убежденно выговорил Брежнев.

— Ну, может. Ты, Родион, своих тряси, чтоб, если вспыхнет война, она нас врасплох не застала.

— Не застанет врасплох, ни при каких обстоятельствах!

— Через поляков я предложил создать в Европе безъядерные зоны, чтоб туда никто свои ракеты не ставил, но американцы навряд ли согласятся.

— Не согласятся, они везде свои ракеты тыкают! — подметил Малиновский. — Но и мы не дремлем, Генштаб, Никита Сергеевич, пять вариантов наступления разработал. Европу мы одним ударом перевернём! Танковым ударом! — уточнил маршал.

— Нам пока никого переворачивать не надо, время не пришло, — тёр лоб Первый Секретарь. — И про Китай, Родион, не забывай, с китайцами много вопросов зреет. Товарищ Мао Цзэдун ещё тот фрукт!

— Подтверждаю! Я в Пекине больше года военным советником просидел, — отозвался Родион Яковлевич.

— Мы, Родион, не только обороняться должны, но, ежели что, мгновенный отпор дать. Ежели что — тогда круши! — Хрущёва очень беспокоила возможность нанесения по России ядерного удара.

Страсти в Америке с каждым днём накалялись, кого только не пугали Советским Союзом — и богача, и простого человека. Безапелляционные высказывания маршала Жукова ещё больше осложняли и без того нервную международную обстановку, военный министр был слишком резок, да и политика СССР с точки зрения западных держав представлялась далеко не миролюбивой. После смещения с поста маршала Победы численность Вооруженных Сил стали урезать, основной упор делался на ракеты и атомные бомбы. В отличие от Жукова Малиновский не допускал публичных высказываний, не возражал и говорил только то, что велел Хрущёв, лишь по сокращению армии нет-нет да жаловался, мол, куда торопимся?

— Армия в копеечку обходится! — ворчал Первый.

— Тут уж, Никита Сергеевич, ничего не поделаешь, не будет армии — не будет социализма!

— Двух миллионов солдат вполне хватит! — стоял на своём Хрущёв.

— Но никак не меньше! Я бы просил оставить два с половиной миллиона. Опасность со стороны Америки большая, вы сами говорите, — доказывал Малиновский.

— Подумаю про армию.

— У нас в руках космос, а это значит, что технически мы американцев опережаем! — высказался Брежнев. — Не решатся в такой позиции американцы нападать!

Никита Сергеевич смотрел одобрительно.

— Сейчас жилье людям раздаём, рождаемость вверх пошла.

— Тут ты, Лёня, прав. Нам бы миллионов сто нарожать, тогда б все дела переделали!

— И я за рождаемость! — разошёлся Леонид Ильич. — В этом деле народ поддержать надо, многодетным разные льготы давать.

Хрущёв развернулся к Малиновскому:

— Как там наши полководцы, не вякают?

— Шёлковые.

— Шёлковые не шёлковые, а надо б их причесать, уж больно ретивые!

— Приказывайте!

— Ерёменко, Штеменко, Желтов, Рокоссовский — люди заслуженные и нашу сторону взяли, но кто знает, как они себя дальше поведут? Надо их как-то пораспихать. Рокоссовский сейчас где?

— Командует войсками Закавказского округа. Его туда Жуков перед своей отставкой упёк.

— Вот мститель, друга сплавил! — Хрущёв подвинулся к столу и, наколов вилкой соленый груздь, потянулся к рюмке. — Мы вот что сделаем, — он почесал мизинцем кончик носа, однако рюмку с водкой при этом не выпустил. Он всегда теребил нос, если думал о чём-то существенном. — Константиныча надо в Москву вернуть, заместителем твоим сделать.

— А чем ему командовать?

— Ничем. Будет командовать Группой генеральных инспекторов. Назначим его Главным военным инспектором, через тире, заместителем министра обороны. Как?

— С умом придумано!

— Одним выстрелом двух зайцев убьём. С одной стороны, Константиныч замминистра станет, а с другой — ничем не командует. Это раз! Теперь что касается Штеменко. Он где?

— Отпуск догуливает.

— Место начальника Главного разведывательного управления важное. Штеменко там держать не годится.

— Его куда?

— Давай в Приволжский военный округ.

— Командующим?

— Обиженного командующим нельзя.

— Так он, вроде, не обижен?

— Как с ГРУ сдвинем, смертельно обидится.

— Понял, понял! — закивал Малиновский. — Так кем тогда?

— Заместителем командующего округа по учебным заведениям, и пусть в Москву не показывается, понял?

— Понял, Никита Сергеевич, понял!

— Это мера временная, я про Москву имею в виду, чтоб подостыл.

— А на его место кого?

— Ты, Родион, меня не торопи, ты мысли слушай.

— Слушаю, товарищ Верховный Главнокомандующий!

С 1 января Хрущёв стал Председателем Высшего Военного Совета, Верховным Главнокомандующим Вооруженными Силами.

— Теперь о Ерёменко расскажи.

— Маршал Ерёменко командует Северо-Кавказским военным округом, — сообщил министр.

— И его от командования освободить и в Группу генеральных инспекторов определить.

— Есть!

— Желтова, политрука, я в ЦК заберу, у себя помурыжу. Кто ещё из сомнительных остался?

— Конев больно строптивый, нос по ветру держит, — проговорил Малиновский.

— Это у Иван Степановича есть, но мы, Родион, под корень резать не можем, некрасиво будет.

— Согласен, Никита Сергеевич, абсолютно согласен!

— С маршалом Коневым надо погодить. Попозже до него доберёмся, через годок-другой. Может, к тому времени и новый списочек из военных созреет. Ты Гречко к себе придвинь, сделай его командующим сухопутными войсками. На Гречко и на Бирюзова можем смело положиться. И Баграмяна в министерство возвращай, а то Жуков толковых людей разметал. Баграмян наш где?

— В Академии Ворошилова начальствует.

— Нет у нас больше Академии Ворошилова, забыл?! — сурово выговорил Хрущёв. — Переделывай название!

— Тут ошибочка, Никита Сергеевич, пропустили! Назовем — Высшая военная Академия командного состава имени Владимира Ильича Ленина! — выдал министр обороны.

— Совсем другое дело. А то — Ворошиловская! Мы и до Ворошилова-пердуна доберёмся!

— Сидел, против вас пыхтел! — с неприязнью напомнил про антихрущевский заговор Брежнев.

— Было! — поддакнул Аристов.

— Было! — хищно сощурился Никита Сергеевич. — Давай, Родион, с военными закончим. Пусть Баграмян тылом командует. Тыл это тыл, тыл кому попало не дашь! А с мелочью, Родион, с генералами, сам разберись, я вмешиваться не буду.

— Спасибо за доверие! Только вот что сразу хочу сказать, адмирал Басистый, первый зам главкома Военно-Морского Флота, строптивый, весь в Кузнецова, и бывшего начальника всё время в пример ставит. Про авианосцы заикается, говорит, авианосцы щупальцами по всему миру будут. А подлодки, что, не щупальца?

— Это он, видать, Кузнецова цитирует. Басистый, слышал, воевал хорошо?

— Ерёменко с Рокоссовским не хуже. Басистый и Коневу в рот смотрит.

— Да?

— Да.

— Ну так и его в Группу генеральных инспекторов, пусть там воспоминаниями наслаждается, — сладко потянулся Никита Сергеевич. Чувствовал себя главный охотник после трапезы превосходно. Он сладко развалился на лавке, покрытой бобровыми шкурами, прищурился и затянул:

Снова замерло все до рассвета,

Дверь не скрипнет, не вспыхнет огонь,

Только слышно по улицам где-то

Одинокая бродит гармонь…

Подпевали не все, Козлов с Аристовым отмалчивались. Спев последний куплет, Никита Сергеевич уставился на Брежнева:

— Значит, Лёня, ты за рождаемость?

— За рождаемость! — бесхитростно подтвердил Леонид Ильич.

— Ох, и много ты в Молдавии девок перепортил, а рождаемость так и не поднял! Сколько на тебя жалоб шло, устал от Сталина прятать!

— Никого я не портил, Никита Сергеевич, это наговоры!

— Наговоры! — передразнил Хрущёв. — Надо было эти каля ки сохранить.

— Если выкинули, то правильно сделали, потому что ничего недостойного я не совершал!

— Ишь, красавец, недостойного не совершал! — самодовольно улыбался Никита Сергеевич. — Ладно, прощаю!

— Я тут с Руденко, с прокурором, разговаривал, он случай смешной рассказал, — оживился Брежнев.

— Чего прокурор наговорил?

— Говорит, рассматривали одно дело в суде, по насилию над женщиной, и суд назначил проведение гинекологической экспертизы. А в канцелярии суда это дело ошибочно направили в строительную экспертизу!

— В строительную! — хмыкнул Малиновский.

— Представляете, как строители офонарели! Суд указал: установите, когда у женщины были месячные и всё такое!

— Да, ну?! — изумился Хрущёв.

— Через неделю прислали письмо, пишут строители, что очень уважают суд, судей, но подобных экспертиз, объясняют, никогда раньше не делали. Из-за пробелов в знаниях спрашивают, можно ли к делу привлечь специалистов из Института акушерства и гинекологии?

Охотники смеялись.

— Вот бы тебе, Лёня, этой девке экспертизу провести! — причмокнул губами Никита Сергеевич.

— Скажете тоже! — смутился рассказчик.

— Ты давай разливай, дон жуан хренов! А то сидит, баки заливает!

5 января, воскресенье. Москва, Ленинградский проспект, дом 67, квартира Букина

Андрей Букин пришёл домой и с удовольствием устроился на диване с книжкой в руках. Мама хлопотала на кухне.

— Андрюшечка, ты картошечку жареную будешь? С селедочкой!

— Поем! — не отрываясь от Конан Дойла, отозвался сын. Попадая домой, он читал запоем. Работа у Букина была нервная, ответственная. Никита Сергеевич был заводным, как ураган носился по стране, а в последний год зачастил за границу. Карьера у Андрея Ивановича складывалось: 30 декабря ему присвоили звание полковника, двумя месяцами раньше выделили трехкомнатную квартиру на Сивцевом Вражке, ХОЗу Совмина заканчивало там ремонт. Сегодня Андрей Иванович на квартиру заехал и залюбовался: «По высшему разряду делают!». Зал — двадцать четыре метра, две комнаты по двадцать, удобная кухня, светлая прихожая, раздельный санузел, кладовка и два балкона — не квартира, а загляденье!

— Да только кому в эдаких хоромах жить? Мы с мамой прекрасно жили в однушке. Вот если б ребятёночек по комнатам топал! — начальник охраны обречённо вздохнул. — Годы идут, а я бобылюю! Жизнь как-то устраивать надо, а какая жизнь с таким распорядком? Женщины — живые существа, за ними ухаживать надо. На серьёзные отношения откуда время возьмётся? А у меня одни отношения — товарищ Хрущёв! Так что, пропадай Андрюха! — подвел итог офицер.

6 января, понедельник. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

Лёля нашла этого пушистика не на улице, а забрала у папиного коллеги, профессора Презента, который всю жизнь держал редких кошек Марс, Марсик, рыжеватый, с приплюснутой мордочкой, круглыми прижатыми ушами, жалобно мяукал — забрали его от мамы.

— Не плачь, мой хороший, не плачь! — Лёля ласково гладила котика. — Сейчас привезу тебя в новый дом, тебе там понравится, будешь везде ходить, даже во дворе.

Лёля пронянчилась с котёнком целый день, и когда пришёл с работы Сергей, взяла мужа за руку и счастливо подвела к креслу, где на мягких подушках блаженствовал Марсик.

— Кис, кис, кис! — позвала она. Котёнок заинтересованно взглянул на хозяйку и, пискнув, потянулся к ней, громко урча.

Девушка подхватила пушистика на руки и весело закружилась по комнате. Поджав хвост, кот жалобно открывал рот, беззвучно мяукая.

— Прелесть!

— Да, хороший, — как-то вяло отозвался супруг. — Мама будет недовольна.

— Она у тебя всем недовольна! — сдвинула бровки Лёля. — Можно подумать, что мы живём у чужих людей!

Муж несчастно молчал.

— Ты кушал? — Лёля сменила гнев на милость.

— Нет. Я по тебе соскучился!

— Пойдём, я с тобой посижу.

— Только котёнка вниз не бери, мама скажет, что от него шерсть летит. Однажды она Илюшу отчитала, когда он с улицы кошку принёс.

— Что ей неймется? Животные всегда с людьми жили!

— Мусора, говорит, от живности много.

— Разве может такое очарование мусорить? Ну, посмотри! — Лёля подняла четвероногое существо над головой. — Он чистюля! Послушай, как урчит! — подставляя котёнка мужу под ухо, продолжала она. — Ишь, как радуется!

— Как паровоз наяривает! — подтвердил Сергей и тронул котика. — Мягкий!

Кот счастливо щурился.

— Ты останешься здесь, понял, Марсик? Не балуй! — опуская котёнка в кресло, назидательно проговорила хозяйка.

Молодые спустились в столовую.

— Через десять минут отец подъедет, — увидев сына, сообщила мать. На Лёлю Нина Петровна смотрела с вызовом.

Никита Сергеевич появился быстрее и тут же уселся за стол — на работе не ужинал.

Ужин почему-то называли диетическим. На стол подали голубцы, отварную курицу, цветную капусту, тоже сваренную, и простоквашу. Простоквашу, как правило, забирали с собой, чтобы выпить непосредственно перед сном.

— Мне ножку! — указал на курицу глава семейства. — А вторую — Серёже!

Лёля есть не хотела и сидела с пустой тарелкой. Скоро компанию дополнил Алексей Иванович Аджубей, который сегодня припозднился, — редколлегия затянулась. Аджубей всегда садился по правую руку от тестя, предусмотрительно подавая Никите Сергеевичу хлеб, соль, перец, соус — всё что требовалось. Сделавшись главным редактором «Комсомольской правды», Аджубей стал ходить исключительно в костюме и при галстуке. Даже дома невозможно было увидеть его в свитере или рубашке, он всегда был, точно на официальном приёме.

— А чем костюм плох? — удивился редактор, когда жена интересовалась, не хочет ли он переодеться. — Костюм организовывает. Интеллигентные люди носят исключительно костюмы.

— Правильно! — добродушно подмигивал Никита Сергеевич. — Я не такой воспитанный, могу украинскую вышиванку одеть или в пижаме на завтрак заявиться, а новое поколение, такие как Алексей Иванович, — народ вдумчивый, передовой, поэтому и не снимают костюмы. Ему, — тыкая в сторону зятя, продолжил Хрущёв, — костюм к лицу. Только перебарщивать не надо — сегодня один костюм, завтра — другой, надо быть скромнее, три костюма есть — и достаточно!

Но Аджубея нельзя было назвать скромным, да и хрущёвская невестка застенчивостью не отличалась. Лёля появлялась всегда в разных одеждах, складывалось впечатление, что у неё несметное количество нарядов. В последнее время девушка стала носить крайне короткие юбки, чем вызвала справедливые нарекания Нины Петровны.

«Что у тебя за вид? Марш переодеваться!»

«Сейчас все так ходят!» — не собираясь никуда идти, отвечала испанка.

«Такое впечатление, что ты не комсомолка!»

«Надо жить в ногу со временем! Если угодно знать, я ползарплаты в Фонд Мира отдаю!»

«Твой внешний вид этому противоречит!»

«Это вы не следите за модой!» — не собиралась уступать невестка.

Нина Петровна кипела от возмущения.

«На какие средства ты наряды покупаешь?!»

«Сама шью! Ткани в магазинах полно продаётся, и очень хорошей!»

«Хорошая ткань дорого стоит!»

«Я перевожу с английского и испанского, на ткань хватает!»

Супруга Хрущёва не нашлась, что сказать.

Сергею были неприятны разговоры на повышенных тонах. Он понимал, что между матерью и женой сверкают молнии. Алексей Иванович Аджубей и его супруга также не одобряли непристойного вида и вызывающего поведения своенравной Серёжиной жены.

«Точно кинозвезда какая-то!» — качала головой Рада.

«Дойдет до того, что сам Никита Сергеевич ей скажет!» — шипела Нина Петровна.

«Чего вы на Люлю набросились? Живите дружно!» — не реагируя на яростные перепалки, мирил всех глава семейства.

Лёля подхватила из вазы апельсин и принялась чистить. Хрущёв нацелился на второй голубец, обильно поливая его сметаной.

— Я, Никита Сергеевич, хотела к вам с просьбой обратиться, — вдруг сказала Лёля.

— Чего?

— Нельзя ли устроить меня на телевидение?

— На телевидение?

— Да. Диктором.

— Диктором? — изумился Хрущёв.

— Из меня получился бы замечательный диктор. За телевидением, Никита Сергеевич, будущее, а газеты — скучнейшее дело, листать замучаешься, всё мелким шрифтом, фотографии неясные — прошлый век! — с напором продолжала она.

После подобного вывода и терпеливый Аджубей возмутился:

— Это потому что вы, — он называл Лёлю исключительно на вы, — вообще газет не читаете!

— Я как раз читаю, и очень много! — дала отпор испанка. — И не только газеты, я все литературные новинки знаю. Вот вам, Алексей, что из последнего понравилось? Что вы можете выделить? — молодая женщина с вызовом посмотрела на самовлюбленного журналиста.

— Я… — замялся Алексей Иванович. — Я не намерен дискутировать!

— Значит, не знаете! — заключила Лёля.

— Алексей Иванович читает то, что по работе положено! — сухо сказала Рада.

— А я читаю всё подряд, если ерунда — выкидываю, а хорошее запоем глотаю. А вы, Никита Сергеевич?

— Вчера читал Ивана Бездомного, «Над шахтой летят журавли», стихи. Он ко мне приходил квартиру просить и книжицу подарил. Мне, в общем-то, читать некогда. Сама подумай, когда читать? Газеты обязательно просматриваю — «Правду», «Труд», «Известия».

— А телевизор смотрите? — не унималась невестка.

— Каждый день!

— Значит, к телевизору больше тянет?

Никита Сергеевич утвердительно кивнул.

— Вот так-то! В газетах всё словно под копирку, об одном и том же похожими словами, никакой разницы между газетами, по существу, нет, разве названия разные, — рассуждала Лёля. — А на телевидении — жизнь замешана, посмотришь то, о чём никогда б не узнала! Газеты — прошлое! — Лёля надула губки: — Москву посетила официальная делегация Китая, с официальным визитом прибыл король Афганистана, — монотонно пересказывала хрущёвская невестка. — Скупые безликие строки. А в телевизоре и китайцев покажут, и эскимосов с пигмеями, а может, про какое-нибудь заповедное место фильм дадут, вчера я про вулканы смотрела! Люди через экран в другой мир попадают. Телевидение это силище, а газета — прошлый век!

Аджубей не знал, как реагировать.

— Ты, Люля, правильно подметила, телевиденье — явление передовое, — поддержал Никита Сергеевич. — Но с газетами не спеши! Сознательный человек без газеты обойтись не может, тянет его к печатному слову.

— Стариков тянет, а молодёжи газеты ни к чему. Хочешь новости узнать — радио включи. С появлением радио и телевидения газеты свой век отжили. Вы же, Никита Сергеевич, не на лошади на работу едите, на машине. А совсем недавно лошадь основным транспортом считалась, считалось, что лошадь — это хорошо! — разошлась нарушительница спокойствия.

— Не торопись, Люля, газеты хоронить! — не соглашался Хрущёв. — Не ровен час, на тебя наш Алексей Иванович обидится, — подмигнул зятю Никита Сергеевич.

— Да, уж! — вымолвил тот.

— А на телевиденье, Люля, я тебе не пущу.

— Почему?

— А кто мне внуков рожать будет?

— Внуков — обязательно! — бурно закивала Лёля.

— Вот родишь, тогда иди в дикторы.

— Только не через сто лет! Не хочу бабой-ягой на экране появиться!

— Ты б слова подбирала! — вспыхнула Нина Петровна. — Мать — это почёт в советской стране!

— Многие в коров превратились, разве не видите? Я коровой быть не желаю!

— Насколько же ты грубая, удивляюсь!

— Я правду говорю, как вы требуете. Посмотрите по сторонам, одни гиппопотамы!

— Уйми свою жену, Сергей, уйми! — оскорблённо проговорила заметно пополневшая после вторых родов Рада Никитична.

— Что за выдумка, диктор?! Почему тебе над диссертацией не задуматься? — теряла терпение Нина Петровна. — Серёжа для себя уже тему подобрал, а ты ничего умнее не нашла, как в дикторы!

— Серёжа мужчина, ему деньги для семьи зарабатывать надо. А женщине диссертация нужна скорее для корочки, и потом — не моё это! Без моих открытий филология не покачнется.

— Какие у тебя цели в жизни? — наседала Нина Петровна.

— Какие у меня цели? — пожала плечами Лёля. — Серёжу любить и чтобы он меня любил, а не своего Челомея, то есть меня больше. Чтобы дети у нас были, и мы бы их любили и воспитывали. Другого не желаю!

— Мыслишь правильно! — одобрил Хрущёв.

— Правильно! — фыркнула Нина Петровна. — А животное в дом принесла!

— Значит, несознательная! — огрызнулась Лёля и поднялась с места. — Спасибо за угощение, я спать пошла! — Она стремительно вышла из комнаты.

— Вот штучка! Вы на неё посмотрите! — всплеснула руками Нина Петровна.

— Абсолютно согласен! — поддержал Алексей Иванович.

— Чего вы к Люле привязались, цельная девка, — встал на защиту невестки Никита Сергеевич.

— Видал, как вырядилась?!

— Ну вырядилась, так что? Дома же.

— Юбка чуть попу прикрывает, позор! В таком непотребном виде она завтра в институт пойдёт! Невестка Хрущёва, скажут!

— Ты жене скажи, чтоб скромнее была, — обратился отец к сыну.

— Она всегда такая.

— Она невестка Первого Секретаря Центрального Комитета! — почти прокричала Нина Петровна.

Сергей побледнел:

— Мам, вы от меня-то что хотите?

— Всё! Закончили препирания! — хлопнул по столу Никита Сергеевич. — Ты, Нина, давай тише, без нас молодёжь разберётся!

— Без нас! Посмотришь, что будет!

— Всё, Нина, всё!

— Кота в дом принесла! Сметаной кормит, мясо в миску кладет! Что люди подумают?!

— Кот не твой, Нина, прекращай! — Никита Сергеевич поднялся. — Пойдем, Алексей Иванович, пройдемся перед сном.

— Пойдемте.

Никита Сергеевич устремился к выходу. Не хотел Хрущёв ругаться с невесткой, главным образом не хотел Серёжу расстраивать. Если любят молодые друг друга, пусть живут без родительской назойливости. Никита Сергеевич помнил, как он досаждал старшему, его женам, подругам, а не трогал бы, не лез бы с советами, может, и у Лёнечки сложилось иначе, может, и не погиб он, и человека не застрелил.

8 января, среда. Югославия, в окрестностях Белграда

Завтра уезжать, а так не хочется, сердце ноет, разрывается. Все эти дни жила словно в сказке! Новый год встретили на Адриатическом море, прожили там целых три дня, а вчера уехали почти на край света, в предгорье, поросшее вековым лесом. Загородная дача советского посла в сорока километрах от Белграда стояла в полном уединенье. Изредка Коля наведывался сюда поохотиться. Уже два раза они были здесь с Екатериной Алексеевной, и оба раза об охоте никто не думал. И сейчас они приехали без шофёра, без сопровождающих, даже домашнюю прислугу, услужливую седеющую Миру, отослали домой, чтобы никто не мешал. За всё новогоднее путешествие Екатерина Алексеевна не вспоминала ни о работе, ни о доме и даже о Никите Сергеевиче! — так было хорошо с желанным, любимым человеком!

«Как сложится наша жизнь дальше, ведь он женат? — замирала окрыленная любовью женщина. — Лучше об этом не думать — будь что будет, любить мне никто не запретит!»

Она прильнула к долгожданным губам, а он гладил её пышные волосы, лаская в ответ. Любовники заняли широкую лежанку, обтянутую шкурками бурундуков, — кроватью такое огромное пространство называть неудобно, даже оскорбительно, но и слово «лежанка» здесь неуместно, правильнее было сказать, ложе. В окошке шумел лес, тёмный, дремучий, он совершенно не страшил, наоборот, представлялся сказочным.

Коля набрал старых газет и разжёг камин, весело потрескивая, дровишки разгорались. Мужчина и женщина бродили по дому, как в доисторические времена, совершенно раздетые, пили вино, слушали пластинки, не переставая бесконечно обнимать и ласкать друг друга. Откуда только брались силы на любовь? И вправду, любовь окрыляет, делает из человека великана! После второй бутылки оба изрядно захмелели.

— Милый, как ты сядешь за руль?

— За руль — завтра, а потом, я дипломат, лицо неприкосновенное!

— Сейчас возьму и к тебе прикоснусь, схвачу тебя! — с наигранной яростью воскликнула Екатерина Алексеевна, пытаясь ущипнуть улыбчивого мужчину.

Неприкосновенное лицо хохотало, изворачивалось, не поддавалось и само пыталось щипать обидчицу.

— Стой, стой! У меня синяки останутся! — обиженно протестовала Катя.

— А это что?! — он щекотал шею, где у Катерины отчетливо проступали следы от пламенных поцелуев.

— Ты целовал! Я платочек повяжу.

— Тебе нравиться, как я целуюсь? — игриво приблизился Николай.

— Да-а-а! — обвивая его за шею, подставляла губы Катя.

На столе появилась очередная бутылка вина. Посол потянулся за штопором.

— Хватит вина, я совсем пьяная!

— Может, сделать чайка?

— Лучше чай! — попросила женщина, и хотя пили сухое, его количество — боже мой! — хмелило беспощадно.

Николай суетился с чайником в кухне. Через открытую дверь было слышно, как он насвистывал.

Чай привёл в чувство, отрезвил.

— Прощаемся с этим счастливым местом, местом наших свиданий! — грустно вымолвил посол и улёгся подле возлюбленной.

— Жалко! — вздохнула Катя, повернувшись так, чтобы голова оказалась на его груди. — Мне никогда не было так хорошо, как здесь!

— Этот дом — остров грёз! — мужчина вдыхал чарующий аромат её белоснежного тела. — Дышу тобой — и вина не надо!

— Вот окажемся в Москве и потеряемся, — грустно проговорила Катерина. — Тебя работа задушит, и я на работе утону!

— Потеряемся и позабудем друг друга! — предсказывал горькое будущее любовник.

— Нет, нет! Не хочу так! — запротестовала женщина, готовая разрыдаться. — Неужели впереди — беспросветные тягомотные дни!

— Увы! — отозвался посол, прикасаясь к её золотистым волосам.

— Мы найдём укромное местечко и будем встречаться там! — умоляюще сложив руки, взмолилась Катя, голос её дрожал. — Найдём?

Николай уселся рядом и стал целовать ей руки:

— Вместе нам жизни не дадут.

Катя громко, по-девичьи, всхлипнула:

— Я не переживу!

Теперь он водил пальцами по животику, ушёл вверх, дотронулся до груди, удерживая и чуть сжимая. Она дрожала:

— Хочу, чтобы ты меня баюкал!

— Буду баюкать, мой цветочек!

— И ты мой цветочек! Мы не потеряемся, нет?

— Нет.

— Никогда?

— Никогда!

Она перебирала его мягкие русые волосы.

— Раньше ты казался мне строгим.

— Это ты строгая! — отозвался Николай Павлович. — Я строгий только с виду!

Мужчина хохоча, набросился на неё, и снова они задохнулись любовью. Время двигалось уже не с тиканьем будильника, стоящего на окне, а в отсветах каминного пламени, всполохи которого то и дело выхватывали из темноты лица.

— Давай оденемся, Коля, а то как-то голышом неудобно! — отдышавшись, проговорила Катя.

— А мне удобно!

— Нет! — Екатерина Алексеевна и потянулась за халатом, тогда и Николай Павлович набросил халат.

— Хочу курить! — усевшись напротив огня, проговорила она.

Фирюбин подал сигареты, а сам потянулся к коробке с сигарами и долго возился, обрезая и разминая толстое сигарное тело, пока перед коричневым кончиком не зажглась спичка, рождая клубы терпкого дыма.

— Тебе нравятся сигары?

— Как-то американцы коробку подарили, вот я и пристрастился.

— В Москве лучше с сигарами не показывайся, вызовешь гнев, — предостерегла Катя.

— Дома-то курить можно, ты-то не сдашь?!

— Дома кури!

Они перебрались на бурундуковую лежанку. Отсветы от огня стали тускнеть, дрова прогорали. От вина и уюта глаза слипались.

— Как же я теперь буду тебе одежду покупать? — зевая, проговорил бывший посол. — В Москве разнообразия нет.

— У меня и так полно всего.

— Хорошего много не бывает!

— Только манекен забери, не бросай здесь, я поставлю его в спальне, чтобы напоминал, как ты меня любишь!

По заданию посла известный скульптор Катиб Мамедов воссоздал точную копию фурцевской фигуры, по которой Николай Павлович приобретал ей одежду.

Через минуту они уснули.

10 января, пятница. Москва, Кремль, зал заседаний Президиума ЦК

Первое в новом году заседание Президиума ЦК прошло быстро, настроение было приподнятое, дела порешали сходу, но члены Президиума не спешили расходиться — пили чай, беседуя на разные темы. Никита Сергеевич хвастался последней охотой, потом припомнил снятие Жукова, не преминув сказать, что Жуков только с виду простачок.

— Вовремя его сдвинули! — в знак согласия кивал Козлов. — В гневе Жуков мог любой приказ отдать.

— Вы, Никита Сергеевич, верно тогда подметили: «Не было б там измены!» — заговорщически прошептал Суслов. — У Жукова на даче до сих пор немец живёт! Повар который.

— Тот повар шифруется, под литовца косит, — проинформировал Аристов.

— Бросьте нагнетать! Повар у него с войны, раньше он у Серова Ваньки котлеты жарил. Отстаньте от повара! — унял ретивых поборников правды Хрущёв.

— А немцу его кто теперь будет деньги платить? Государство будет? — наседал Козлов. — Его, как и остальных фрицев, надо восвояси гнать!

— Жуков просил повара оставить, — вмешался Брежнев.

— Кого просил, тебя? — нервно дёрнулся Никита Сергеевич.

— Это он своему коменданту дачи передал.

— А ты при чём?!

— Я ни при чём. Просто говорю, что повар-немец ещё при нём.

— Шиш ему, а не повара! — сложил дулю Малиновский. — Повара я себе заберу!

— Тебе-то немец на хера? — удивился Хрущёв.

— А пусть будет!

— Лучше уступи мне, — попросил Анастас Иванович. — У меня семья большая.

— Нет, нет! — запротестовал Козлов. — Лучше пусть он в Кремле готовит, мы в Кремле через день иностранцев принимаем!

— А может, всё-таки он разведчик? — не успокоился Суслов. — Пусть Шелепин его ощупает.

— Чем щупать, языком? — отмахнулся Никита Сергеевич. — Говорю вам: повар у Серова работал!

В результате долгих препираний повар достался Малиновскому.

17 января, пятница. Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

Часы пробили 11 вечера, Нина Петровна расстелила постель, взбила подушки и, читая книгу, дожидалась мужа, но он всё не шёл. Пришлось самой идти за ним на первый этаж. Хрущёв сидел перед телевизором, хотя программа давно кончилась, и спал.

— Ты чего тут расселся?

— Задремал, Ниночка, просто задремал! — заморгал слипшимися глазами Никита Сергеевич.

— В кровать ложись!

Хрущёв заёрзал на диване пытаясь надеть на ноги тапки. Лицо у него было красное.

— Уж не давление ли у тебя? — обеспокоилась жена. — Смотрю, весь красный?

— Нет, просто лежал неудобно, давление я сразу чувствую. Сегодня, Нин, день хороший, с чего быть давлению?

Нина Петровна села рядом:

— А то, давай, врача позовём?

— Да нет, это лишнее. Когда работа долбит, тогда давление балуется, а сегодня денёк чудный! Сегодня, Нин, я такой неразрешимый вопрос разрешил, даже самому не верится, я прям ожил!

— То-то и видно, замер перед пустым экраном!

— Сидел, блаженствовал! Представляешь, — Хрущёв развернулся к жене, — понабрало государство займов у народа, а отдавать нечем, а срок подходит. Козлова спросил, как быть? Молчит. Анастас тоже вразумительно ответить не мог. Косыгин, госплановец, сходу сказал — возможности отдать нет. Брал у народа Сталин, а отдавать-то нам! Вот я и кумекал, как быть, и всё-таки накумекал! Решил в последний раз у народа деньги попросить, и не 30, а всего 12 миллиардов, потому что без 12 миллиардов нам год не сверстать. Идея займов целиком маленковская. Егор придумал, чтоб каждый работающий на 20 % от зарплаты на займы подписывался, чтоб деньги эти в экономику шли. Он обещал хорошие проценты платить, чтобы у народа прямая заинтересованность была. Деньги, конечно, пригодились, деньги никогда лишними не бывают. Ну и полетели года, один за другим! Потом что-то у Георгия в голове шевельнулось, понял он, что нельзя в такую кабалу лезть, каждый год по 30 миллиардов одалживая. В пятьдесят третьем и пятьдесят четвертом половинный заём сделал, но с пятьдесят пятого снова на полный объём выскочили. Сейчас пришло время по этим чёртовым займам платить! В этом году надо 18 миллиардов отдать, в следующем — 20. Каждый последующий год с нарастанием пойдёт, прямо заколдованный круг! Как там говорится: у попа была собака! Так и с этими займами, нам же люди в долг дали, да ещё под проценты!

— И что теперь?

— Я, Нин, к людям пошёл, к трудовому народу! — пояснил муж. — На завод Ильича сегодня приехал и так прямо и сказал: «Займы, что вы, товарищи, от чистого сердца любимому государству дали, теперь петлей душат! Как, — говорю, — быть? Я сердцем чую, что больше брать у родных граждан нельзя, но и без денег не проживём. Давайте, — говорю, — советоваться. В этом году в последний раз у вас попросим, хотя бы половину, даже меньше половины, 12 миллиардов, и — точка! Без 12 миллиардов, — объясняю, — план по году не вытянуть. Сможете в последний раз государству дать?» Согласились люди: «Дадим!» — кричат. «Больше ни копейки у вас не возьмём — я обещаю! Но есть, дорогие мои, одно большое «но» — это выплаты, которые государство понесёт. Это обуза смертельная, так как государство наше только-только начинает обороты набирать. Мы ничего от народа не утаиваем! Вы посмотрите, как сельское хозяйство развернулось! Если пять лет назад очереди за хлебом стояли, сейчас очередей нет, а хлеб есть, причём доброкачественный хлеб! По молоку какой рывок сделали! По маслу тоже. Это реальные успехи! Ткани качественные в магазинах продаются, мебель хорошую стали делать. А гражданское строительство? Оглянитесь по сторонам! Сколько новостроек, сколько миллионов квадратных метров сдаём? А что это за метры? Это, дорогие мои, ваши квартиры, и не просто новые квартиры, а целые благоустроенные районы выстроены, со школами, с больницами, с магазинами, детскими садами! Вот что за метры! В этих метрах лежат ваши денежки, которые в виде займов были взяты. Квартиры мы нуждающимся раздаём, вы реально это видите. Так что нельзя сказать, что государство ваши денежки профукало!» — Никита Сергеевич подробно пересказывал свою встречу с рабочими на заводе имени Владимира Ильича. «Займы, честное слово, руки вывернули! У нас в Правительстве было предложение отказаться от возврата заёмных средств и не давать по ним никаких процентов, но мы не стали кого попало слушать. Нельзя же народные деньги взять и присвоить! Вот если б возможно было отложить на время их возврат лет, эдак, на 20–25 — это б был выход. Во-первых, государству облегчение, а во-вторых, людям деньги сполна, но попозже б вернули. Как вам такая мысль? Справедливая она?» «Справедливая! — отвечают, — согласны!» Один рабочий даже крикнул: «А ну, эти займы! Пусть лучше государство ровнее дышит! Списывайте подчистую!» Тут я запротестовал: «Нет, говорю, списать не позволю! Я к трудовым деньгам с уважением отношусь, так как сам был рабочим. Вот через 20 лет разбогатеет страна, по-другому станет жить, будет уже не семичасовой рабочий день, а шести- или пятичасовой! Может, деньги, что мы временно попридержим, вашим внукам пригодятся, и будет польза и людям, и государству!»

— Значит, рабочие твои предложения одобрили? — обрадовалась Нина Петровна.

— Одобрили. Согласились на 20 лет с погашением повременить и проценты отсрочить. Там, Нина, было много людей, тысяч сорок, огромная толпа, и ни одного голоса «против» не было. Теперь я могу спать спокойно. Ты вдумайся в цифру, 20 миллиардов надо б было каждый год гасить, а так мы на эти денежки столько квартир нуждающимся раздадим! Уйму квартир! Тот, кто в достатке живёт, у кого над головой не каплет, тот, конечно, носом покрутит, ну а тот, кто, считай, бездомный, и кому мы в первую очередь жилье предоставим, тот что скажет? Выручили меня, скажет, и руку пожмёт! Капиталисту, проклятому торгашу, который за полпроцента отца родного задушит, никогда не понять души советского человека, потому-то, Ниночка, мы впереди!

Нина Петровна чмокнула мужа в макушку.

— Теперь — спать!

19 января, воскресенье. Коломна

После торжественного крещенского богослужения отец Василий накрыл стол, отпраздновать день своего рождения. Собрались в трапезной гости: сам отец Василий с матушкой, его шестнадцатилетний сын Серафим, который в этом году готовился поступать в Загорскую духовную семинарию; Марфа — её обязательно приносили на молебен — Марфина Надя и сестра её Татьяна. Седовласый церковный староста и маленький худощавый дьякон, возраст последнего сложно определить, хотя ясно было, что ему далеко за тридцать, а может, и вовсе ближе к пятидесяти, такой незаметный и маловыразительный он был, дополняли компанию. Отец Василий закатил прямо-таки пир. На стол подали курицу — пяток небольших цыплят пожаренных на сковородке под тяжёлым гнётом. От жарки на медленном огне цыплята подрумянились, покрылись ароматной корочкой. Отец Василий прочитал «Отче наш» и, осеняя стол крестным знаменем, пропел:

— Господи, благослови яствие и питие рабов твоих во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

При чтении молитвы все хором повторяли за батюшкой и крестились:

— Аминь! Аминь! Аминь!

Цыплят пожарили так мастерски, что и косточки их сделались съедобными. Пропитанные маслом они прямо таяли во рту. Марфуша съела кусочек грудки, больше всего ей нравилось в курочке белое мясо.

— Вкуснотища! — приговаривал дьякон.

К цыплятам подали миску жареной картошки и каравай пшеничного хлеба.

— Ох, ох, ох, замечательно! — не удержался от похвалы супружницы отец Василий. — Пируем, матушка, пируем! — При церкви имелся небольшой домик, а при домике был сарайчик, где его Наташа держала кур.

Когда с цыплятами покончили, обстоятельно, чинно стали пить чай. Марфа прилегла в уголку на диванчике и, казалось, не принимала участие в разговоре. Дьяк вприкуску с сахарком допивал второй стакан крутой заварки. Сахаром отца Василия обеспечивала Надина сестра Таня, работавшая посудомойкой в горкомовской столовой. Снабжение в горкоме было отменное, и всем работницам столовой неизменно что-то перепадало.

— Давно так вкусно не едал! — умиленно вздохнул дьяк. — Спаси Господи! — и перекрестился. Неприметный, он появился в храме одновременно с настоятелем, сразу после войны. — Подходящее есть на этот случай слово — чревоугодие! — уточнил священник, награждая батюшку и матушку благодарственным взглядом.

— Раз поста нет, то и гульнуть можно! — самодовольно отозвался отец Василий.

— Был у меня в жизни один случай, который всё время стоит перед глазами, — завёл разговор дьяк и сел ровнее. — Война шла, 1942 год. То ли отступаем, то ли наступаем, непонятно. Огонь ведётся неустанно. Измучились и мы, и фрицы от этого непрекращаемого огня. Третью неделю бьёмся. То у фашиста перевес, то у нас. Тогда приказ вышел злой — ни шагу назад! Вот и стояли, держались. Я молился, чтобы Господь меня уберёг, боялся смерти. Иногда так страшно было, что прямо ноги тряслись, и руки тряслись, и зубы стучали, ничего с собой поделать не мог, лишь молитва выручала. Бомбы, снаряды рвутся, пули свистят, вкруг меня бойцы замертво падают, — содрогнулся рассказчик. — Сколько ребят полегло! А мы ни туда, ни сюда, застряли на месте. За эти три недели даже как-то жить приспособились: землянка, будто дом родной, и печурка в ней есть, по очереди отогреваться туда ходили. Снабжали нас плохо, старались в первую очередь патронами и гранатами обеспечить, каждый день подвоз боеприпасов шёл, да свежих бойцов на смену убитым присылали. Глядишь, и очередного солдатика на носилках понесли, — вздохнул дьяк.

— Однажды немец стал зверски бить. Мы, голодные, измученные, контуженные, из последних сил держимся. Кто-то бежал со страха, но так и не добежал никуда. Говорили, что свои же, те, кто стоял позади, беглецов отстреливали, — с великой печалью промолвил воин.

— Отбомбили нас в тот страшный день в три очереди, один налёт, через час второй, потом третий, и танки лязгают. Жутко! Пушки лупят, взрывы, свист. Слава богу, танки фашистские правее ушли. Стрельба на фланге не умолкает. В небе наша авиация появилась и фрицы на истребителях. И в небе бой. Страх Божий! — вспоминал рядовой. — В окопе нас человек сорок сидело, половина раненых, кто-то контужен, ничего не слышит. Я, как могу, среди солдат немощных бегаю, кому кипяток подам, кого перевяжу, а есть совершенно нечего, вторые сутки нам провизию не подсылают. Командира убили, его заместителя следом. Сержант Петухов командование остатками роты принял, связи нет. Мы, как цыплята, жмёмся друг к другу, ждём своей печальной участи. Одного бойца перевязываю, а у него на руке уже нагноение зловонное, он меня жалостно просит: «Поесть бы, родной!». Да, где ж я тебе, братик, возьму? — отвечаю. — Ведь нет ничего! Последний сухарик ему отдал, отошёл в сторонку и заплакал. Помоги нам, Господи! — прошу, — не оставь несчастных в беде! Заступитесь за нас, Матерь Божья Богородица, святой Николай Чудотворец! И плачу-рыдаю навзрыд. Отплакался, поспешил другим несчастным помогать. Трое к утру померло.

Чуть в стороне от линии нашей обороны, в деревеньке, колодец был. Туда немец редко стрелял, не доставал, а может, не было интереса туда бить, ведь людей там не осталось. Вот я к колодцу пробираюсь, ползу, флягу десятилитровую прихватил, вода в колодце такая вкусная, просто сказочная! — уточнил дьякон. — Наконец добрался, стал воду набирать. Тут меня кто-то окликает. Я смотрю, старичок стоит, в шапке, в телогрейке, низенький.

Я ему: «Здравствуйте!»

Он: «За водичкой пришёл?»

Я: «Да».

«Как-то не весело ты отвечаешь», — говорит.

«Чего же веселиться, когда кушать нечего. А вы, откуда?»

«Из соседней деревни».

«Там немцев нет?»

«Нет».

Набрал я флягу свою.

«Возьми хлебушка, — говорит старичок и протягивает мне половину буханки. — Может, своих накормишь!»

Я с благодарностью взял, думаю, самым слабым, тяжелораненым по кусочку дам. Глаза у дедушки такие светлые, добрые. Я стал прятать эти полбуханки за пазуху. Потом фляга у меня вывалилась, разлилась, заново набирать её пришлось. Набрал, собрался уходить, глядь, а дедули нет. Ушёл, видать, не дождался меня, растяпу. Я ему спасибо ещё раз громко вслух произнес и давай к своим возвращаться. Пришёл обратно, воду кипятить поставил и стал хлебушек раздавать, сначала самым слабым поднёс, потом контуженым по кусочку, а дальше уже всем подряд от буханки отламываю: «Берите, кушайте!».

Ребята кушают, изголодались. Вдруг замечаю, что ломаю я хлеб, отдаю солдатам, а хлебушка меньше не становиться, как было у меня в руках полбуханки, так и есть — не больше и не меньше! Я всем по несколько раз хлеб раздал и сам наелся. Прямо сладкий хлеб был, как пасхальный кулич.

«Ну, дедушка, ну выручил!» — благодарю.

— Так не умерли тогда с голоду, неделю тот хлеб ели, — вспоминал дьяк. — А после к нам подкрепление прибыло, рота бойцов с командиром. Связь протянули. Сообщают, отбросили врага. Бойцы свежий провиант делят.

«А вы тут что, Святым Духом питались?» — ухмыляется молодцеватый ефрейтор.

Я ему про случай с хлебушком рассказал. А он такой дерзкий, прищурился: «Врёшь всё!»

Я буханочку достал, отламываю: «Возьми, попробуй!»

«Я, — отвечает парень, — в бредни не верю! Жуй сам свой хлеб!»

«Да возьми!» — упрашиваю, а он меня как толкнёт.

Хлеб выпал, в грязи запачкался. А солдат смеётся и другим подмигивает: «Пусть у меня руки отсохнут, если я хлеб заколдованный в рот возьму! Вот если б тушенка у тебя была, другое дело!» — и ушёл.

На следующий день мы всем фронтом в наступление перешли и пошли врага бить. Ефрейтор тот дерзкий здорово воевал, как будто танк немецкий подбил, так ребята рассказывали, но никто его не любил, потому что он никому хорошего слова не сказал, а всё с подвохом, с чернотой, можно сказать, со злостью. А воевал, как надо, это правда. Ему медаль дали и в увольнительную на неделю отпустили. Только он больше к нам не вернулся, тот ефрейтор. На железнодорожной станции, когда ожидали поезд, попал под бомбежку, и там оторвало ему обе руки, — закончил дьякон и заплакал. — Без ручек паренёк остался.

Рассказчик утёр ладонью слёзы, как-то чудно, по-детски улыбнулся и докончил:

— К концу войны он меня разыскал. Сосед по больничной палате письмо с его слов составил. Умолял ефрейтор его простить, зла не помнить и всё говорил, что Бог есть, и что надо очень молиться, чтобы спастись, и что он теперь бесконечно молится и просит у Господа прощения за себя и за всех заблудших!

У дьякона снова навернулись слёзы.

— Простил его Господь, ефрейтора того? — всхлипнул дьяк.

— Простил и к себе забрал, — со своего диванчика произнесла Марфа. — Как ты, милый, письмо получил, в тот день он на небо и отправился, герой твой. Мир ему!

— Мир всем! — выговорил отец Василий.

— А ты, милый, счастливый, — продолжала Марфа, — Николая Угодника узрел!

20 января, понедельник. Москва

После Нового года только и разговоров было, что про Никиту Сергеевича. Как только его ни называли, какими хвалебными эпитетами ни украшали, а всё потому, что 1 января министр иностранных дел Громыко принёс американский журнал «Таймс», где Никита Сергеевич был признан «Человеком года».

— Велик, велик! — получив «Таймс» и показывая его заместителям, тряс головой маршал Малиновский.

По распоряжению Брежнева, триста журналов закупили за границей и разослали по центральным ведомствам и обкомам партии. Сам же Хрущёв, увидав журнал, снисходительно кивнул, мол, что особенного? Но в глубине души не был равнодушен, экземпляр положил в папку, чтобы забрать домой.

— Началось завоевание Запада! — пророчил Фрол Козлов. На Президиуме ЦК он громче других восхищался, похлопывая по хрущёвскому портрету, прямо захлебывался от удовольствия.

— Что журнал? Мы успехами народного хозяйства вдарим по буржуям! — пообещал польщенный международным признанием Никита Сергеевич.

На Западе всё упорнее говорили о феномене Хрущёва. Никита Сергеевич решил провозгласить переход к масштабным социальным реформам: массовому обеспечению населения жильём, многократному увеличению выпуска товаров народного потребления, одежды, мебели, бытовой техники, велосипедов, мотоциклов и даже автомобилей! Повсеместно будут строиться кинотеатры, дома культуры, дворцы пионеров, детские сады, больницы, школы. Неимоверные преобразования ожидали сельскую местность. Подобных планов не знала социалистическая действительность. Именно с этих позиций должна была реализовываться «Программа построения в СССР коммунизма» — светлого будущего и бесконечного счастья! И понятно, что пяти лет — ведь именно на ближайшие пять лет составлялись планы хозяйственного развития — для старта столь глобальных перемен недостаточно, поэтому решили переходить на семилетние планы, мерить движение к цели предлагалось теперь не пятилетками, а семилетками. Первая семилетка, с 1959 по 1965 год, должна проложить путь в счастливую эпоху!

26 января, воскресенье. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

Анастас Иванович по-соседски заглянул к Хрущёву. Они часто так запросто навещали друг друга: то Хрущёв к Микояну придет, то Микоян к Хрущёву, их особняки на Ленинских горах соседствовали.

— Чем занят, Никита Сергеевич? От важных дел не оторвал?

— Церковью проклятой! Отчеты читаю. Присаживайся, Анастас, присаживайся!

Микоян расположился на диване.

— Чая хочешь?

Анастас Иванович отрицательно покачал головой.

— А рюмочку?

— И рюмочку не хочу, хватит пить.

— И то, верно!

Первый Секретарь сложил листки, которые изучал.

— Не дорабатывает Совет по религии, явно не дорабатывает. Не борьба там с попами, а сплошное топтание на месте! Ты, Анастас, их записку читал? — Хрущёв уставился на Микояна.

— Прочёл.

— Что скажешь?

— Народ в Бога уже не верит, вот что скажу.

— А почему тогда в церковь идут? Получается, верят, Анастас, в Бога, верят!

— Далеко не все.

— Божью веру надо под корень рубить, под самый корень! — прогремел Никита Сергеевич. — Ведь какое заблуждение, Бог?! Какая нелепость! Наука семимильными шагами серость атакует, а в церкви свечки жгут и псалмы распевают, как тыщи лет назад. Иконки продают, крестики, всякую дребедень — бери, молись! По церковным понятиям, не человек за человека, а деревяшка с изображением божества за людей заступается! Ну не глупость ли? Святых на все случаи жизни навыдумывали, и где их только не рисуют, стены церковные снизу доверху измалеваны, и всё мало! На психику, Анастас, так действуют. Чем больше свечей жжёшь, тем лучше тебе должно становиться! — возмущался Хрущёв. — А знаешь, чем лучше?

— Чем?

— Тем, что у попа больше денежек скопится! Просто клоуны! С одного конца ставь свечу «за здравие», чтобы до ста лет жить, с другого — «за упокой», за тех, кого уже нет на белом свете. Хитро придумано! Если в церковь пришёл — как за память отца с матерью свечку не поставить? Обязательно поставишь. А за себя? За жену? За ребятишек? То не обсуждается! Так и выкачивают из наивного человека деньги, и человек галиматьей одурманенный ходит, — раздухарился Хрущёв.

— К сожалению, недалёких людей хватает! — подтвердил Микоян.

— Грабёж средь бела дня! — не унимался Никита Сергеевич. — Народ у нас тёмный, запало в голову — всё! — палкой не вышибешь. Вот и получается, как денежки скопятся, надо к Богу бежать, свечи жечь, чтоб он за тебя, дурака, заступился. Сплошное надувательство! Ради выгоды священники ничем не гнушаются. А посмотри, название какое красивое себе придумали — священники! Слышишь, свя-щен-ни-ки! — по слогам выговорил Хрущёв.

— Я бы значение этому не придавал, — заметил Анастас Иванович.

— Они и любые грехи отпустят! Обидел человека, поговорил с попом, и он от имени Бога твой грех списал, и ничего, что грех смертный, ничего, что ты кого-то убил или обокрал — Бог простит! Позорище! И ведь верят им люди. Партия такого вероломства допустить не может! Посмотри, к чему они призывают, про какие чудеса талдычат, про какие там исцеления? Мать рассказала, что есть одно место, монастырь, где какой-то святой лежит в монашескую одежду облаченный, так вот, раз в год попы саркофаг открывают, чтобы переодеть его в чистое. И когда переодевают, удивляются, что тапочки, вернее подошвы на тряпичных тапочках попачканы. «Это от того, — архиерей объясняет, — что ходит тот святой ночами и смотрит, какому несчастному помочь!» — Мертвец по ночам расхаживает! — негодовал Первый Секретарь. — Вот до чего невежество довело! Я, прям, от души смеялся — мертвец побежал! Мать со мной потом месяц не разговаривала.

— А Сталин в Сарове, там, где Серафим Саровский жил, велел атомный центр организовать: «Раз место святое, значит, и бомба хорошая получится!» — так сказал, — смеялся Анастас Иванович.

— Погодите у меня! — погрозил попам Хрущёв.

— Ты, Никита, напрасно бесишься, вреда от церкви немного, к тому же деньги в казну идут.

— Лучше б церквей вообще не было!

— Тут резко действовать нельзя, резонанс нехороший будет. Твоя мама молится и пусть молится, вреда от того нет.

— Ей с малолетства голову задурили! Крестьянина в деревне запросто одурачить, крестьяне наивные. Попам волю дай, они повсюду с проповедями побегут. Мало мы по церкви бьём! — сокрушался Никита Сергеевич. — А что это за понятие в социалистическом обществе — «Святые места»? Что это за места такие? Чем святые? Тем, объясняют, что в местах тех чудеса приключаются! Ты о Дивееве слышал?

— Слышал.

— В прорубь в Дивееве убогий нырнул, а вынырнул пышущим здоровьем красавцем! Глухой нырнул — слышать стал. Да что они, смеются, в самом деле? Что, безногие там новые ноги получили или у слепого глаза открылись? Брехня! А ведь и зимой в воду сигают!

— Очередей нет, — подметил Анастас Иванович.

— Потому что разъяснительную работу ведём, — пыхтел Никита Сергеевич. — Все «святые места» я приказал колючей проволокой обнести и гнать оттуда в три шеи!

— И напрасно. Запретный плод сладок.

— Не пускать! — разошёлся Первый. — Я — коммунист, вракам не верю! — Хрущёв не мог успокоиться. — Мы инвалидам инвалидные коляски раздаём, а они — в ледяную воду сигай, только вперёд деньги дай! Я тебе сейчас одну библейскую историю расскажу, — Хрущёв раскраснелся. — Шёл по городу пророк, не помню, как его звали, да и не важно. Вышел он на окраину города, а там увидела его ребятня, ну и давай насмехаться. Чудной он был какой-то или одет по-дурацки. Дети пальцами в него тыкают, от смеха надрываются, обзывают. Вдруг из леса медведь выскакивает и прямиком на детей. Всех деток этот оголтелый медведь на части разодрал. А пророк пронаблюдал спокойно расправу и дальше пошёл. Слышал о такой истории, Анастас?

— Что-то слышал.

— Объяснение у попов такое: Господь учит любить и почитать ближнего своего, особливо отца с матерью, а ежели кто не почитает отца с матерью, то совершает большой грех. А здесь Божий пророк шёл, то есть посланник Господний, и над ним стали насмехаться, а значит, насмехались над Богом, и Бог дерзнувших в назидание наказал. — Никита Сергеевич дёрнул Микояна за рукав. — И ничего, что были там дети, что задрал их до смерти, ничего! В назидание! — так попы талдычат, чтобы не грешили. А как детям грешить, если они уже мёртвые? Ну, выбежал бы из чащи медведь, порычал бы, попугал, разъяснили б потом ребятне, что к чему, кто есть бог, кто пророк, и тому подобное, так нет — сожрал!

— История, конечно, вопиющая.

— И таких историй тьма! А если, к примеру, человек другой веры или вообще в бога не верит, значит, его убивать надо? Да, говорят, убивать! Ругая иноверцев, как сапожник, Иван Златоуст только о расправах и помышлял, а он святой! — выкрикивал Хрущёв. — Евреев особо невзлюбил. А чем евреи не люди? За православную веру, да и за любую другую, беспощадно убивали, вот что я тебе скажу. Получается, вера не безобидна. Наши попы — не белоручки, и басурмане — не ангелы. А церковники всё примерами тычут, книжицы раздают. Кстати, про издательства забыли, где они свою гадость печатают. Издательства закрыть! — выпалил Хрущёв.

— Не горячись, Никита, тебе надо показывать себя гуманистом!

— При царе от попов житья не было, распутник Распутин Николашку науськивал, и сейчас к счастью народному попы руки тянут, чтоб счастьем самим завладеть! У них от начала до конца — всё враки! Им палец дай, они руку отгрызут. Растлевать народ не позволю!

В столовой показалась недовольная Нина Петровна.

— Что, Нинуля, — поднял голову вмиг угомонившийся супруг, — будешь нас кормить?

Нина Петровна встала перед мужем.

— Представляешь, открыла банку помидор, выложила на тарелку, такие они красивые, один к одному, дай, думаю, попробую. Попробовала, а они безвкусные! — расстроено проговорила она.

— Да ну? — поразился Никита Сергеевич.

— Фрося помидоры закатывала, а соль положить забыла. Все двадцать банок на выброс!

Анастас Иванович рассмеялся:

— У нас, Нина Петровна, такое тоже бывало!

27 января, понедельник. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

Сложнее всего было рисовать тело — обнажённое человеческое тело. К мастерству была тернистая дорога. Целый месяц Лёля скрупулёзно отрабатывала тени, пропорции, срисовывала кувшины разной величины, кубы, шары, в нескольких ракурсах запечатлела обыкновенный табурет, по-всякому копировала небрежно брошенное бархатное покрывало и вот теперь принялась изображать в карандаше своего худенького мужа.

— Ты, Сержик, не атлет! — вздыхала она. — Жаль, у тебя нет крутых мускулов.

Сергей лежал на диване, перелистывая американский аэрокосмический журнал.

— Тогда — не рисуй! — недовольно буркнул муж.

— Настоящий художник обязан знать какие у человека мышцы и как они работают, — объяснила художница и с удвоенной силой принялась штриховать в альбоме.

Комната была сплошь завалена рисунками. Тридцать три лица Сергея с разным выражением, а сколько раз она принималась за себя? Уйму раз! Под столом валялось два недоконченных портрета Нины Петровны, в папке — целая пачка зарисовок с Никиты Сергеевича, особо хороша была та, что лежала на письменном столе под стеклом, где Хрущёв-старший обедает — ест суп. Этот рисунок выпросил Сергей. Дальняя стена комнаты была целиком отдана цветам. Живые цветы Лёля поочередно ставила в разновеликие вазы. То хилый цветочек торчал из пузатой вазы, то два, то целый сноп. Теперь цветы поместили в коренастую керамическую посудину, но туда влезало не всё — горлышко было узковато. Остатки роз художница впихнула в сильно вытянутую хрустальную вазу. Калодый натюрморт делался со старанием.

Получалось у Лёли безошибочно узнаваемо, а ведь учитель рисования приходил лишь раз в неделю. На цветах девушка основательно набила руку, ну и, конечно, не обошлось творчество без симпатичного Марсика. Коту было посвящено бесконечное множество вариантов, даже на мужа-учёного смотрел со стены игривый кот. Когда Сергей садился за работу, взгляд его натыкался на довольную усатую рожицу.

— Вместо кошки я лучше твой портрет повешу, — недовольно высказывался супруг. Назойливый Марсик не был ему приятен. Любопытный котёнок рос зацелованным, избалованным, бесконечно крутился под ногами, пытаясь о них тереться, иногда, подкараулив импровизированную жертву, дико выпрыгивал из засады. Это в конец выводило из себя целеустремленного молодого человека. Особо раздражало, когда кот лез в постель, пытаясь прикоснуться носом к носу!

— Хоть бы по кровати не лазал! Что если мы целуемся?!

— К физиологии звери индифферентны, у них всё основано на инстинктах, не существует высоких чувств, обид и раскаяний! — разъясняла любимому Лёля. — Кстати, ты меня случайно не разлюбил?!

— Я — нет! — отбросив журнал, затряс головой Сергей и потянулся к любимой.

3 февраля, понедельник. ЦК, Старая площадь, кабинет Хрущёва

— Американцы, Никита Сергеевич, спутник запустили, — сообщил Первому Секретарю Брежнев. Каждый понедельник он докладывал по ракетостроению.

В этот раз Брежнев пришёл в сопровождении Малиновского. Понятно, что Хрущёв такому сообщению не обрадовался.

— Их «Эксплорер» свечкой взлетел, и — вниз. Разве ж это полёт? Наш-то спутник вокруг Земли вращается! — козырнув иностранным словцом, докончил Леонид Ильич.

— Лезут, черти, в космос, догоняют нас! — процедил Первый.

— Если б у моей бабушки был хуй, она бы была моим дедушкой! — с сосредоточенной миной отпустил шуточку маршал.

— Не паясничай, Родион, не до шуток!

Министр обороны виновато пожал плечами.

— Американцы в затылок дышат! — неприятно выдавил Никита Сергеевич.

— Королёв увлекся успехами в космонавтике, а про оборону позабыл! — пожаловался на главного конструктора маршал.

— Я с Родионом Яковлевичем не соглашусь, — возразил Брежнев. — Королёвскую Р-7 поставили на боевое дежурство.

— Куда поставили, себе на голову?! — шикнул на Брежнева Первый. — Ракета стрелять должна, а она на сто первый раз летит!

Чтобы баллистическая ракета была готова к запуску, её надо было постоянно держать в рабочем состоянии. Самые большие сложности доставлял жидкий кислород, используемый в качестве окислителя. При нормальной температуре кислород испарялся, а охлаждать его внутри ракетного бака было невозможно. Взамен улетучившемуся кислороду постоянно подкачивали новый, а это не баллон, не два, а тонны! Качали его непрерывно, иначе ракета до цели не достанет. Возни с жидким кислородом было невероятно много. Дальность полёта ракеты определял специальный прибор, работающий по принципу аккумулятора. Заряженный на земле, прибор этот, по мере движения ракеты разряжался, выдавая сигнал. Этот ценный прибор, размещённый непосредственно на ракете, в рабочем состоянии находился не долго, через определенное время требовалось его снимать, перезаряжать, калибровать и снова устанавливать на ракету. А были ещё сотни мелких, но не менее значимых механизмов, требующих неусыпного контроля. Другая сторона дела — стартовые площадки, ведь огромная ракета не могла стартовать с необорудованного места. По соображениям секретности, планировалось размещать эти «старты» в глухих малонаселенных районах, туда надо было вести дороги, в том числе железные, создавать необходимую инфраструктуру, строить дома для персонала, всевозможные технические помещения, это требовало колоссальных расходов. И пункты управления ракетами размещали в непролазной глуши, и туда нужно было проложить сотни километров дорог, коммуникации — связь, электричество. Посчитали, что старт одной баллистической ракеты будет обходиться в полмиллиарда рублей, но полмиллиардом дело не ограничивалось, на любой стройке сметы зашкаливают, а тут тысячи километров необитаемых площадей. Два «старта» по две ракеты в каждом, один — в Тюра-Таме, а второй рядом с Архангельском, вблизи железнодорожной станции Плесецк, должны были доделать к концу года. Всем было ясно, что самолеты не прорвутся через противовоздушную оборону США, только ракета могла пролететь 8 тысяч километров быстро и успешно.

— Наши ракеты слишком медленно заводятся, — подтвердил опасения Хрущёва Малиновский.

— За сколько времени ракету можно привести в боевое состояние?

— Если держать на взводе — часов за десять к старту подготовим, — ответил Леонид Ильич.

— За это время нас перестреляют! — позеленел Хрущёв.

— С заправкой это сутки, не меньше, — уточнил Малиновский.

— Получается мы безоружные! — охнул Первый. — Надо делать принципиально новую ракету, исключить из схемы этот чертов кислород!

— В Р-11 вместо кислорода применена азотная кислота, — заговорил Брежнев. — Я спросил Сергея Павловича, можно ли в Р-7 перейти с кислорода на кислоту? Тогда бы не надо было постоянно качать кислород. Но он ответил, что межконтинентальная ракета на кислоте далеко не улетит, на кислоте можно поднять миниатюрную Р-11, а громадину Р-7 не поднимешь. Принципиально всё упирается в двигатель, способный развивать подходящую тягу. Королёв считает, что вариантов сделать такой двигатель нет, к тому же с кислотой трудно работать, кислота разъедает соединения, превращая металл в труху. Американцы, например, работают над получением твёрдого топлива, некого порохового заряда, — продолжал Леонид Ильич. — А у нас этими разработками вообще не занимаются.

Хрущёв мрачнел.

— Королёв по кислоте настроен критически. Может, стоит поговорить с Янгелем? Янгель пробовал кислоту, и он не настроен так категорично.

— Других у нас нет; Королёв да Янгель, Янгель да Королёв! — прорычал Никита Сергеевич.

— Глушко делает хорошие двигатели, его двигатели разгоняют цилиндры любых размеров.

— Цилиндры! Иди проспись! — ругнулся Первый. — Надо сосредоточиться на разработке принципиально новой ракеты, на новом топливе!

— Ракеты у нас есть, их доработаем, и они долетят куда надо! — пообещал Леонид Ильич.

— Сегодня у нас намечены четыре цели: Вашингтон, Нью-Йорк, Чикаго, Лос-Анджелес, и мы сделаем так, чтобы ракеты до них достали! — с уверенностью проговорил министр обороны.

— У нас четыре цели, а у них вся Россия на мушке! — зло выдал Никита Сергеевич.

18 февраля, вторник. Москва, Ленинградский вокзал

Машины остановились напротив перрона Ленинградского вокзала, спеша открыть дверь руководителю, из автомобиля выскочил Букин. Хрущёв выбрался на свежий воздух, одёрнул пальто, поправил шапку. В ондатровой ушанке он смотрелся забавно, был ещё более круглый. Любимый каракулевый пирожок в Ленинград Первый решил не одевать: сырой город, ветреный, промозглый, а на ондатре меховые уши опускаются. Вслед за Никитой Сергеевичем появились Микоян и Брежнев. Все приехали в одной машине.

— Морозец! — вдыхая студеный воздух, отметил Хрущёв.

— В поезде будет жарко, — отозвался Анастас Иванович, он сопровождал Первого Секретаря в поездке в город на Неве.

— Ты, Лёня, командуй, пока нас не будет! Но шибко не увлекайся, а то по заднице получишь!

— Без вас я ни-ни! — отрапортовал Леонид Ильич.

— Может, из Ленинграда в Минск рванём, преподнесём белорусам сюрприз? Как, Анастас? — предложил Хрущёв.

— Можно.

— Ты, Лёнь, не протрепись!

— Ни в коем случае!

— Пошли, не будем поезд задерживать.

Хрущёв уже шагнул от машин к перрону, но вдруг остановился и обратился к Букину:

— А вещи мои где?

— Вот же! — Букин указал на офицера охраны, который держал хрущёвский чемоданчик.

Никита Сергеевич подозвал майора к себе и потянулся за чемоданом:

— Давай сюда!

Офицер отдал.

— Что я, барин? Сам донесу! — потряхивая кожаным чемоданом, заявил Хрущёв. — Теперь пошли!

Анастас Иванович последовал примеру и забрал свой чемодан у прикреплённого. Леонид Ильич заботливо держал доверенный ему Ниной Петровной сверток с пирогами.

19 февраля, среда. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

Лёля приступила к занятиям в автошколе.

— Надо идти в ногу со временем! — заявила она мужу, тем более наверняка знала — папа машину купит. Пал Палыч Лобанов был очень привязан к приёмной дочери, всегда уделял ей повышенное внимание, возил по театрам, баловал подарками, ведь своих детей у него не было.

— Какой смысл колесами снег месить? — недоумевал Сергей. — Шла бы весной учиться.

— Весной я уже на машине буду ездить! — заявила Лёля, ей нестерпимо хотелось заполучить права и сесть за руль.

— Сейчас дороги скользкие, кругом лёд, на скорости рулить опасно! — переживал муж.

— Ничего не опасно! Скоро, Серёжа, я у тебя первоклассным водителем стану. В зиму натренируюсь, и буду заправски рулить!

— Дурость! — узнав о причудах невестки, высказалась Нина Петровна. — Нашла чему учиться, автомобиль — мужское дело!

Но Лёлю суждения свекрови совершенно не интересовали — пусть бубнит!

11 марта, вторник Москва, «Дом на набережной», квартира Светланы Аллилуевой

Зима была на исходе, солнце сделалось пристальней, ярче, днём, нет-нет, весёлые капельки сыпались с крыш, а значит, весна рядом! Но хотя и на пороге весна, природа изменчива, своевольна: сегодня — капель вовсю, а завтра горизонт заволокут тучи, посыплет, завьюжит — забудешь и про весну, и про солнышко, морозец к ночи как вдарит! — нешуточный морозец, крепкий.

Валечка поднялась с колен, последнее время, особо после больницы, стала она молиться прилежней, просила за Васю, за Светочку, за ребятишек. Письма от Васеньки получали не часто, а тут сразу две весточки принесли. Как вспоминала работница про Васю, больно сжималось сердце, был Василий Иосифович чуткий, ранимый, на подлости не способный, одна беда — выпивал.

— Господи, помилуй его грешного, вызволи! — просила старушка.

Поминала в молитвах она и отца его — Иосифа Виссарионовича, которого считала человеком от Бога — сердечным и совестливым, а кумира из него специально сделали, чтобы народ обманывать и его самого путать.

— Опричники постарались! — шептала набожная женщина, — сначала сделали кумиром, а потом страшилищем, он — святой! Ни разу за двадцать пять лет ни ей, ни другому работнику бранного слова не сказал, голос не повысил. Генералам, тем доставалась, а простому человеку — никогда. Все любили Сталина, и горничные, и повара, и истопники, и садовники.

Как же можно человека оболгать?! — перед иконкой крестилась Валечка. — Как же можно безнаказанно чернить? Разве Иосиф Виссарионович шиковал? Никогда не шиковал! Разве хапал обеими руками? Не хапал! Разве не любил русский народ? Любил, и другие народы у сердца держал, а его исчадьем ада представили!

— Бесы, бесы! — целуя образок с Угодником, шептала Валюта. — В людях он не разбирался, подпустил к себе самых подлых и самых коварных, которые друзьями прикидывались, вот и поплатился! — решила сердобольная женщина. — А он жизнью поплатился! Милый, любимый мой человек! — из глаз Валюши брызнули слёзы. Неожиданно она вспомнила зимний день 51-го года, когда Иосиф Виссарионович вернулся с отдыха. На отдых уезжал он в начале лета, а возвращался из Гагр под самый Новый год, ко дню своего рождения. Приехал генералиссимус тогда таким красивым, загоревшим, полным сил, улыбчивым. Вся обслуга это заметила и с одобрением шушукалась. В полпятого сел пить чай в столовой, пил и глядел на снег, на сугробы, ведь в тёплых краях откуда взяться снегу? А тут всё в снегу! Особо уважал Сталин чаёк с овсяным печеньицем, печенье и чаёк с молоком как раз Валя и подала. Иосиф Виссарионович тогда так ласково кивнул и совсем по-детски потянул из вазочки печенюшку. Глядя на благообразного приветливого человека, Валечка разрыдалась. Сталин встал, обнял работницу, стал утешать, а потом, поглаживая по голове, спросил:

— Валюта, кто тебя обидел?

А она пуще прежнего в слёзы!

— Что стряслось? — прижимая крепче, допытывался он.

— Вас жалко! — выдавила служанка. Никак не могла она унять слёзы, никак!

— Чего ж, меня? Смотри, какой я бравый!

— Я-я… — заикалась Валя. — Я должна вам кое-что сказать!

— Так говори? — Сталин не отпускал её из объятий.

— Здесь не могу, здесь боюсь! — в страхе прошептала работница и отчаянно закрутила головой. — Давайте на улицу выйдем? — умоляюще попоросила она.

Сталин укрыл Валю тяжелой маршальской шинелью, на себя водрузил безразмерный армейский тулуп и шагнул к дверям.

На улице сыпал снежок Иосиф Виссарионович встал посреди террасы:

— Здесь не страшно, здесь говорить можем?

— Можем!

Почти неслышным, срывающимся от волнения голосом женщина произнесла:

— Когда вас нету, тут пьянки-гулянки закатывают!

— Где? — изумился Сталин. — У меня?!

— Да, тут, на вашей даче.

Иосиф Виссарионович вмиг стал серьёзным.

— Ты ничего не путаешь, Валечка?

— Ничего! — выдала служанка.

— Кто же без меня здесь гуляет?

— Начальник 1-го Управления охраны генерал Кочегаров, с ним наш комендант и другие генералы из Москвы.

— Какие генералы?

— Из охраны.

— Часто?

— Очень часто, почти через день. Они пьют ваше вино, мы за ними убираем. Они привозят с собой девиц!

— Девиц?!

— Да, и развлекаются с ними! Голышом по комнатам бегают, бесстыжие! — Валя опять готова была разрыдаться. — Ни стыда у них, ни совести! Даже в ваш кабинет пробрались. В кабинете б постеснялись!

Сталин был ошарашен:

— И все про это знают?

— Нас расстрелом пугали, если проговоримся! — вздрагивая от страха, призналась Валечка.

— Правильно, что рассказала, правильно! — Иосиф Виссарионович крепко её поцеловал. — Спасибо, родимая!

Валя жалко всхлипнула и прошептала:

— И вы мой родимый!

Сталин с негодованием смотрел на свой запорошенный снегом, растворенный в морозной дымке дом. Этот дом он считал убежищем, храмом Спокойствия, предназначенным только ему одному. Укрывшись в Кунцевских лесах, Хозяин всё реже бывал в Москве, на «ближней» он погружался в умиротворение и покой. Теперь дом был осквернен. Глаза вождя сверкнули.

— Давай, моя хорошая, вот о чём условимся, — Иосиф Виссарионович наклонился ближе. — Ты никому не говори, про то, что мне рассказала, вообще никому ни слова, ладно?

— Не скажу!

— Пусть это останется нашим секретом!

Валя пообещала.

Сталина тогда называли Отцом народов, мудрейшим и любимейшим Вождём и Учителем.

«Почему же приближенные генералы не боялись его, ни во что не ставили, устраивая на кунцевской даче попойки с развлечениями? Какой же Сталин после этого цербер? Какой вождь?» — со слезами на глазах мучилась раздумьями Валя.

Сегодня, когда Светочка уложила детей, Валя этот случай припомнила.

— У отца на даче устраивались гульбища?! — поразилась Света.

— Да!

— И не боялись?

— Получается, не боялись, командовали всеми нами.

— И что было потом?

— Потом всех повыгоняли. Всех, и комендантов, и начальников, много кого. Никого из старых генералов в охране не осталось.

— Я что-то припоминаю, — протянула Светлана. — Тогда беспардонного хама Власика выгнали, и Поскребышеву досталось! — Светлана Иосифовна не переносила прихлебателей. — Почему ж при живом отце они так распоясались?

— Креста на них нет! — объяснила няня.

13 марта, четверг. Москва, Большой театр

Фурцеву балет завораживал, особенно очаровала эта молоденькая прима, она не танцевала, а летала по сцене. В перерыве директор Большого представил юное дарование:

— Майя Плисецкая!

— Вы словно птица, настоящий белый лебедь, потрясающе! — восторгалась Екатерина Алексеевна. — Поздравляем с успехом!

— С грандиозным успехом! — добавил Николай Павлович.

— Я обожаю балет! Вы с детства танцуете?

— С десяти лет.

— Знаете, приезжайте к нам в гости? Ты не против, Коля?

— Я — за!

— Приедете?

— Приду! — сияла от счастья балерина.

— Например, в субботу? — уточнила Екатерина Алексеевна.

— В субботу у меня спектакль, — с сожалением отозвалась Майя. — Если б в воскресенье?

— Давайте в воскресенье.

— И мне воскресенье подходит, — поддержал Николай Павлович.

— К обеду, не возражаете?

— С радостью!

«Лебединое озеро» в советском балете считалось общепризнанным шедевром. В начале века русский балет гремел, Дягилевские сезоны в Париже сводили Европу с ума, какие там были звезды, какие таланты — Павлова, Карсавина, Гельцер, Рубинштейн, Нижинский, Фокин! И музыка, и декорации, и костюмы, и смелая хореография, блистающие примы и премьеры, их техника и молодость — всё потрясало! Русский балет триумфально шествовал по континентам. После войны с Гитлером советский балет снова стал о себе заявлять, школа есть школа, ну и трудолюбие, без которого ни одно дело не движется. Без трудолюбия, без напористого до остервенения труда великим артистом не стать, а Плисецкая стала! Невозможно представить, сколько пришлось вкалывать этой хрупкой миловидной девочке, но зато теперь, она — центр Вселенной! Большой ей рукоплескал!

— Странно, что тебе Плисецкая понравилась, — проговорил Николай Павлович.

— Почему? — удивилась Екатерина Алексеевна.

— Я думал, твоё внимание достанется танцовщикам.

— Какой ты пошлый, Коля! Это мужики приходят в балет на баб пялиться! А я искусством насыщаюсь, ведь как это возвышенно — танец!

— Насыщайся, насыщайся! — иронизировал спутник.

— Майя совсем юна, почти ребёнок, а ведь какой талант!

— Ребёнок не ребёнок, а уже замужем.

— Откуда тебе известно?

— Директор сказал. Причём, муж у неё второй.

— Вот егоза!

— Но балерина, безусловно, вышла большая! — продолжал Николай Павлович. Работая послом, он сделался горячим ценителем искусств, не отбывал на спектаклях, а шёл туда с удовольствием, стал активно интересоваться театральной жизнью, разбирался в постановках, изучил авторов, познакомился с ведущими солистами, с особым удовольствием бывал на балете.

— А кто её муж?

— Первый — балерун Марис Лиепа.

— Ну, причём тут первый, сегодняшний! — нетерпеливо перебила Фурцева.

— Композитор Родион Щедрин, он совсем молодой парень.

— Значит, она с мужем придёт?

— Пусть приходит, мы хоть выпьем! — обрадовался Николай Павлович.

— Он пьющий? — насторожилась Екатерина Алексеевна.

— Непьющих мужиков не бывает!

— Лучше пусть нам сыграет, чем водку пить!

— Никакой он не пьяница! — отмахнулся Фирюбин. — Говорят, очень талантливый.

Прозвенел третий звонок.

— Пошли в зал, а то без нас начнут! — забеспокоился дипломат.

Когда спектакль кончился, долго не смолкал шквал аплодисментов. Шесть раз артисты выходили на бис, публика захлёбывалась овациями. Плисецкую встречали стоя. Фирюбин был в восторге, он изо всех сил бил в ладоши и даже громогласно выкрикнул: «Браво!»

— Пора нам, Коля! — спутница потянула Николая Павловича за рукав.

Они стали пробираться к дверям. Публика медленно просачивалась к выходу.

— Скоро конкурс Чайковского откроется, — напомнила Екатерина Алексеевна.

— Когда?

— Восемнадцатого.

— Никита Сергеевич будет?

— Обязательно, ведь конкурс с его благословенья. Кого только он не позвал, и зарубежных корреспондентов, и иностранных послов, вчера сказали, что королева Бельгии приедет, а вся подготовка на мне!

— Прямо уж на тебе? — усомнился Фирюбин.

— Композитор Шостакович — идеолог, руководит жюри и составляет программу выступлений. Министра культуры ко мне приставили, значит, я самое ответственное лицо.

— Шостаковича не понимаю, не дорос видать! — пропуская даму вперёд, высказался бывший посол.

— В Европе его ценят.

— Вдумчиво послушать надо, специально на концерт сходить.

— И я с тобой. Так вот, из многих стран исполнители соберутся, даже из Америки, — продолжала рассказывать про предстоящий конкурс Фурцева, направляясь к широкой мраморной лестнице. — Шостакович говорит, что едут сплошные таланты.

— Такой конкурс — большое дело! — оценил Николай Павлович.

Пара спустилась в гардероб, где, держа верхнюю одежду хозяев, ожидали фурцевские ребята. Прикреплённый подал Секретарю ЦК тёплые полусапожки, которые женщина ловко надела, а взамен отдала лёгкие лаковые туфельки. Подполковник Назаров спешил подать шубу. Покладистый в первой декаде март выкинул фортель, завалил улицы снегом, а стрелка термометра упала до минус пятнадцати.

— Давай-ка сюда! — перехватывая у охранника Катину норку, скомандовал Николай Павлович. Он распахнул пушистое пальто. — Прошу! — и Катя потонула в мехах. — Горло запахни, простудишься! А то мех кругом, а душа нараспашку. Вот так, так! — укутывал любимую воздыхатель.

Одев Екатерину Алексеевну, Николай Павлович развернулся к подполковнику.

— Ваше пальто, Николай Павлович! — услужливо проговорил тот.

— Я сам, Володя, сам! Это за женщинами ухаживать полагается, тем более за сногсшибательными! — замминистра лукаво подмигнул ослепительно улыбающейся спутнице.

— Ты, Коля, тоже горло береги. Дай-ка! — Екатерина Алексеевна расправила ему на шее шарф.

— На улице холодрыга! — предусмотрительно сообщил прикрепленный.

— Да уж, не май месяц! — покачал головой Фирюбин и взял спутницу под руку.

Подполковник Назаров помчался к дверям, чтобы придержать дубовые створки. Пара очутились на улице.

— Забирает стужа! — глотнув морозного воздуха оценил холода дипломат. — Милая, тебе, не холодно?

— Холодно! — тонюсеньким голосом призналась спутница.

— В такой шубе и холодно?

— Да-а-а! — пропищала она.

— Это на Севере ледяные кручи повсюду и одни Деды Морозы шастают!

— И белые медведи! — вздрагивая, подметила дама. — Где машина наша?

— Да вот же! — указал на ближайшее авто подполковник.

Сделав два шага, Екатерина Алексеевна стремглав юркнула в тёплый салон.

— Я, Катя, тоже теплолюбивый, — залезая в автомобиль, признался Фирюбин. — Как во льдах выживают, не представляю! Полярник Папанин в Белград приезжал, про зимовку рассказывал, я от одного рассказа содрогался!

— Теплолюбивый, а теплолюбивый, ты почему шапку не носишь? Шапку одевай! — властным тоном приказала начальница.

— Есть! — по-военному отрапортовал Николай Павлович.

— Здесь тебе не Белград! Или хочешь на льдину к полярникам?

К правительственному ЗИСу подскочил директор Большого и стал извиняться, что не успел лично проводить.

— Замучили, ей богу! — оправдывался он.

— Через неделю жди! — предупредил Николай Павлович.

— Я вас всегда жду!

— Спасибо и пока! — Фирюбин протянул руку.

Директор выбежал на мороз в костюме и, пожав начальственные руки, стремглав помчался обратно.

— Шустрый! — отметил Николай Павлович.

— Поехали! — скомандовала Екатерина Алексеевна.

— Ты, Катя, сначала меня завези.

— К Николай Палычу!

— Может, у меня останешься? — мужчина посмотрел с удивительной лаской.

— Не останусь!

Так они и жили на два дома, и хотя отношения свои ни от кого не скрывали, отношения эти не были узаконены. В прошлом месяце Николай Павлович, наконец, развелся с женой, и Екатерина Алексеевна надеялась, что в скором времени он сделает ей предложение. По существу, они жили семьей, но Фирюбин держал некоторую дистанцию — перебираться на просторную госдачу к возлюбленной не торопился, правда, каждые выходные наезжал с ночевкой. По должности ему полагался небольшой домик на Клязьме, туда он поселил первую семью, сам же с комфортом обосновался в шикарной квартире на Патриарших. ЗИС подкатил к подъезду солидного дома.

— Оставайся! — не выходя из машины, прошептал Николай Павлович.

Екатерина Алексеевна отрицательно покачала головой:

— Не придумывай, Коля! Тут и жена твоя и дочь прописаны!

— Бывшая жена, — поправил Фирюбин.

— Бывшая, не бывшая, а возьмёт и заявится! Это ведь и её квартира, между прочим. Я так не хочу!

— Мы объяснились, и она сюда не придёт, — доказывал Николай Павлович.

— Здесь всё её духом пронизано, это не по мне! — протестовала любовница.

— Хочешь, сделаю ремонт?

— Нет! — наотрез отказалась начальница. — Давай у меня жить?

— Под микроскоп жить не хочу! — запротестовал дипломат, имея в виду дачу Василия Сталина, где, вне сомнений, каждое движение обитателей дома просматривалось и фиксировалось.

— Вздор! — вскинула брови любовница.

— Вздор, не вздор, а нервно и неприятно! Постоянно думаешь, что за тобой подглядывают.

— Какой мнительный!

— Да, такой. А на твоей московской квартире площади мало, — добавил приередливый друг. И действительно, в соседнем со зданием Центрального телеграфа доме находилась стометровая фурцевская трёшка, где проживали дочь-ученица и пожилая малограмотная бабушка, мама Екатерины Алексеевны. — В твоих трёх комнатах не развернешься, а я к комфорту привык! — объяснял избалованный удобствами Фирюбин.

Вот и продолжали они встречаться, как любовники: то на фурцевской даче запрутся, то в гостиничном номере, а по субботам, когда Светлане не надо было идти в школу и они с бабулей перебирались на свежий воздух в Калчугу, любовники мчались в Москву, в ту самую тесную трёшку на Горького, но иногда — заглядывали на Патриаршие. Словом, скитались по углам, но любовь их от этого становилась ещё слаще, ещё вернее!

— Пойду к Хрущёву, попрошу большую квартиру! — пообещала Екатерина Алексеевна.

— Проси на Грановского, там квартиры шикарные!

— Для этого надо подходящий момент подобрать.

— Подбирай, ты же умница!

Машина уже пять минут стояла возле подъезда Николая Павловича. Блондинка поцеловала любимого в губы:

— Не хочу, чтоб ты уходил!

— Может, подымешься? — тихонько спросил он, призывно пожимая ей руку.

— Поздно уже.

— На пять минут?

— На пять?

— Да! — забравшись рукой под шубу, любовник с упоением гладил мягкое женское колено.

— Идём! — не смея больше сопротивляться, вымолвила она.

14 марта, пятница. Москва, Кутузовский проспект, дом 26, квартира Брежнева

Расстроенный Юлиан сидел напротив Юры Брежнева, вчера друзья условились пить пиво. Перед Юрой лежал огромный пакет с таранькой, прихлебывая пивко, он чистил рыбку, рассуждая о непростой аспирантской жизни.

— Буратино достал, командует — это делай, то делай! У меня одна химия в голове! Чем больше я учу, тем больше он меня долбит! Я спрашиваю, выходные когда-нибудь будут или я до дыр должен учебники затереть? Лыбится! Вот бы его куда-нибудь сплавить, на другую работу определить, и чтобы эта работа за тридевять земель была? У других научные руководители — люди как люди, а этот просто клещ! Или он меня съест, или я его растерзаю! Ты, Юлик, чего пиво не пьёшь?

Юлиан несчастно смотрел на товарища.

— «Я из тебя человека сделать обещал и сделаю!» — так придурок вещает. Я уже папиному помощнику жаловался — нельзя же так грузить, в самом деле!

— Херня всё это, Юра, херня! — обречённо выдавил Юлиан. — У меня, вот, настоящая жопа!

— Что стряслось?

— Потекло, вот что!

— Где потекло, крыша прохудилась?

— Какая крыша, с конца потекло! — признался несчастный товарищ.

— Поймал?! — ошарашено смотрел металлург.

— Поймал! — признался герой-любовник. — Не знаю только, что поймал, то ли трипак, то ли хуже. У меня никогда подобного не было.

Сделав роковое признание, Юлиан тяжело вздохнул.

— Ты к доктору ходил?

— Вензаболевания под уголовную статью попадают. Заставят объяснение писать, с кем был, когда. Если про мои похождения в институте узнают, из комсомола вылечу, а следом — из института!

— Не ссы, что-нибудь придумаем! — пообещал Брежнев-младший.

Глаза Юлиана были полны отчаянья:

— Что придумаем, что?! Тут папиного помощника не спросишь!

— От кого поймал-то, знаешь?

— Полная жопа! Сначала с Иркой переспал.

— С какой?

— С Брусницыной. Помнишь вечеринку у Вали?

— Валентиновский день рожденья?

— Да. Ирка напилась и стала меня за все места лапать.

— И что?

— На Валькиной даче лестница на второй этаж ведёт, а под лестницей что-то вроде подсобки. Я Ирку туда завёл и по-быстрому, пока вы танцевали, дело сделал.

— Шустрый!

Юлик удручённо пожал плечами.

— Она с кем-нибудь до тебя спала или ты первый? — допытывался Брежнев.

— А то! Такая резвая!

— Думаешь, Ирка принесла?

— Не знаю. Я только начал рассказ.

— Так, говори дальше!

Юлиан снова вздохнул.

— У меня в литинституте подруга есть, она взрослая.

— Про неё молчал! — разламывая сухую рыбью икру и до краёв наполняя пивом стакан, упрекнул друга Юра. — Может, все-таки глотнёшь пивка?

— Не до пива мне!

Юрий залпом опрокинул запотевший стакан и сунул в рот солёную икорку.

— Чего молчишь? Про подружку из литинститута говорить стал. Что она, старая?

— Ей тридцать.

— Ого!

— А молчал про неё, чтоб не насмехались. А то сразу задразните: со старухой спутался!

— Тридцать это, конечно, не двадцать два. Я бы с такой великовозрастной встречаться не стал.

— На самом деле ей только-только тридцать исполнилось, — поправился несчастный парень. Но она очень хороша, фигура — закачаешься! — оправдывался Юлик.

— Очень хорошая бабушка! Я б на такую даже не взглянул! — фыркнул Юрий.

— Не подкалывай!

— Ладно, молчу, валяй дальше.

— На следующий день после Ирки я к ней пришёл. — Юлик подставил стакан: — Лей!

— А говорил: не буду! — Брежнев-младший откупорил очередную бутылку.

— Вот кто мастер в постели! — продолжал удрученный друг. — Она такое выделывает, молодые девки — отстой! — имея в виду сверстниц, определил Юлиан. — Инессой зовут. Четыре года назад мы на танцах в парке Горького познакомились, она там круто отплясывала, ну и я само собой жёг! Разговор завязался. На следующий день в «Националь» обедать её повёл.

— Ты ж тогда совсем юнец был!

— Почему юнец, десятый класс закончил! — возразил Юлиан.

— Школьничек, твою мать!

— Я рослый, крепкий, сказал, что на дипломата учусь Стали прощаться, она говорит: «Может, ещё свидимся!» — Я ей телефон оставил. Она сама из Мурманска.

— Не ближний свет!

— Да, не ближний! У Инессы был муж моряк, по полгода пропадал в рейсах. Он — в море, а она — в Москву, у неё в Москве старший брат на радио работает. В конце концов, своего моряка бросила, устроилась в Литинститут, ну и звонит мне:

«Не забыл?» — спрашивает.

«Не забыл!» — отвечаю.

В гости позвала, ей от Литинститута комнату дали. Но в первый раз мы просто сидели, торт кушали. А однажды звонит: «На работу заходи, книги интересные покажу». Я зашёл, и прямо на кафедре литературоведения, там после трёх никого нет, в кабинете заведующего всё и произошло. У меня именно с Инессой в первый раз было. С тех пор я часто заныривал к ней на кафедру.

— Как, говоришь, кафедра называлась?

— Кафедра литературоведения.

— Была литературоведения, а стала — ёбоведения! — сладко улыбался Юрий.

— Теперь не знаю, что со мной будет! — ужаснулся Юлик.

— Хуй тебе отрежут, вот что будет!

— Мне, Юр, не до шуток!

— Ёбовед! Всё мне поведал или ещё куда тебя занесло?

— Занесло! — обреченно признался парень.

От этих слов Юра присвистнул:

— Да ты, ходок!

Юлиан несчастно кивнул головой.

— После Валькиного дня рожденья мы с тобой в «Лабиринте» сидели, помнишь?

— Ну?

— Вы со Славиком Смиртюковым раньше других домой двинули, а я к одной цаце приклеился и попёрся с ней по Москве гулять, потом до дома провожал, она в высотке на Котельниках живёт.

— Провожать пошёл, интеллигент хуев! — не удержался от восклицанья Юра.

— Это деваха мне прямо в подъезде и дала!

— Голышом по этажам бегали?

— Мы на скорую руку, я даже пальто не снимал.

— Как рыцари! — хмыкнул Брежнев-младший. — У меня однажды такое было, на сельхозработы на поезде ехали, и в тамбуре я нашего комсорга Олю Соломину отпетрушил, тоже по-военному получилось, не раздеваясь. Сиськи у нее — во! — изобразил необъятные размеры Юрий.

— У этой дуры сисек почти не было, только вчера из меня хлынуло рекой. Накануне зуд почувствовал, и уже тогда заподозрил неладное.

— Никого больше не осчастливил? — с издевкой прищурился Юрий.

— Уж и не знаю, кто кого осчастливил! Что делать, Юр?

— Может какие народные средства есть? Люди этой гадостью испокон веков болеют.

— Да какие народные средства, не помогут они! — отмёл предложение больной.

Юлик выглядел совершенно потерянным.

— Что, идти сдаваться? — безысходно простонал несчастный друг. — В конце года распределение, вот и распределят меня — на хер!

— Отца спрошу, — пообещал Юра. — Он, конечно, от такого вопроса не обрадуется, но что делать подскажет.

— Ты с ума сошёл!

— А ты хочешь в милиции про закуток под лестницей рассказывать, или как ты в подъезде на Котельниках голым прыгал, или как на литературной кафедре ёбарем был?!

Юлиан сокрушенно качал головой:

— Полный я мудак!

— Не хнычь, пива ещё налить?

15 марта, суббота. Заречье, дача Брежнева

С раннего утра Юру звонком разбудил Юлиан.

— Ты к отцу идёшь?

— Сейчас приму душ и еду.

— Поторопись, Юр, сдохну!

— Еду, еду, не дёргайся!

— Я ночь не спал! — стонал омраченный тяжелыми думами друг.

Приехав в Заречье, Юра прямиком направился в отцовский кабинет.

— Пап, ты не занят? — приоткрыв дверь, спросил он.

Леонид Ильич лежал на диване и читал.

— Сынок, ты?

— Я! — усаживаясь перед родителем, не весело кивнул сын.

— Ты, вроде, говорил, что не придёшь?

— Пришёл! — вздохнул аспирант, он не знал, с чего начать разговор.

— Про чёртовы лекарства забыл! — выругался отец, поднялся с дивана и отыскал в синей вазочке нужные таблетки. Он всегда складывал лекарства в вазочку. — Перед обедом пью одни, перед сном другие! — разбирая таблетки, ворчал Брежнев-старший. — Подай-ка, сын, водички, графин на окне.

Юра налил воды.

— Как дела, мальчик, рассказывай? — Леонид Ильич ласково потрепал сына по густой шевелюре.

Аспирант проговорил трагическим голосом:

— Есть одна проблема…

Отец с беспокойством взглянул на ребёнка:

— В аспирантуре плохо?

— Нет, там нормально.

— На личном фронте?

— Да, нет!

— Тогда, что? — отцовское лицо стало серьёзным.

— Очень неприятная история, пап.

— Говори! — Леонид Ильич напрягся.

— У меня есть друг, Юлиан, очень хороший парень, мы с ним лучшие друзья…

— Что он вытворил? В милицию угодил? — перебил сына отец.

— Хуже! — сокрушённо вздохнул Юра.

— Человека убил?! — ошалело произнёс Леонид Ильич, это было первое, что пришло на ум. Он схватил сына за руку: — Ты к этому отношение имеешь?!

— Никого, пап, он не убивал. Он заболел. Ему помочь надо!

— Заболел? — с облегчением произнёс Брежнев.

— Да, и очень серьёзно.

— Давай я в Министерство здравоохранения позвоню, друзей бросать нельзя! — Леонид Ильич потянулся к телефону. — Говори, что с ним?

— Ве-не-ри-чес-ко-е! — поперхнувшись неприятным словом, выговорил Юрий. — Гадость он подцепил.

— Венерическое?! — еле сдерживая улыбку, переспросил отец.

— Да, пап, венерическое! — понизил голос юноша.

— Это, сыночек, конечно, неприятно, но не смертельно! Ты меня больше так не пугай, а то я совсем о худом подумал!

— Здесь, пап, ничего хорошего нет. Его могут из комсомола исключить, и в милиции допрашивать будут.

— Никто его допрашивать не будет, — пообещал отец. — А вот вылечить дружка надо, и его, и его фей. Ты-то, здоров? — строго спросил отец.

— Абсолютно здоров! — смутился Юрий.

— Может, вы там вдвоём проказничали?

— Нет, пап, он один.

— Это хорошо! Я дам телефон профессора, пусть к нему пойдёт и на меня сошлётся.

— Пап, а Юлик меня не заразил, мы с ним вчера целый вечер пиво пили?

— Не дури голову! — отмахнулся отец. — Поменьше путешествуйте, и не суйте свои причиндалы куда попало!

— Ну, пап!

— Ты взрослый, думай головой, а то ловите каждую встречную и в кусты! Вот артисты!

Брежнев-старший написал на листке телефон профессора:

— Вот, передай своему герою.

— Спасибо! — поблагодарил Юрий.

— Пошли, сын, обедать!

— Не, пап, я к Юлику поеду, телефон передам, а то он вконец извёлся. Скажи, а до завтра с ним ничего не случится?

— Да ничего с ним не случится, абсолютно ни чего! Может, всё-таки, пообедаешь?

— Не могу, правда!

— Ну, смотри! — Леонид Ильич обнял отпрыска и пошёл его провожать.

— Вот неугомонные! — вернувшись в кабинет, усмехнулся Леонид Ильич. — В каждую дырку лезут!

16 марта, воскресенье. Калчуга, госдача «Москва-река 2», дача Серова

Пришла оттепель, снег подтаивал, птичий галдёж на улицах звучал задорней. Пусть солнце и набирало обороты, только за городом ещё стояла зима, сугробы, хоть и осунулись, но не собирались отступать. Иван Александрович катал Зоеньку на санках. Несколько раз он пускал санки с невысокой горки, построенной на полянке с противоположной стороны дома, где Аня с дочкой частенько лепили из снега всяких забавных существ, то ли зайцев, то ли собак, но заканчивались их попытки традиционными снеговиками с острыми носами-морковками, глазами-шишками, а вместо головного убора, разумеется, использовалось обыкновенное ведёрко. Иногда снежную макушку украшала шевелюра из зелёных сосновых веток.

Сопровождая мужа, Аня задорно подталкивала санки, заставляя Ивана Александровича шагать быстрее. Зоя смеялась, радовалась, а уж как радовался отец: и подхватывал дочурку на руки, и качал, и целовал! После часовой прогулки малышка заснула, а родители, усевшись в гостиной, наблюдали в окно, как белка приходит к кормушке и таскает оттуда кедровые орешки.

— Почему грустишь? — прижавшись к мужу, спросила Аня.

— На душе гадко! Никита Сергеевич в Китай не берёт, в Воронеж сам поехал, и в Риге был без меня. Не хорошо это!

— Да, не здорово! — согласилась Аня.

— Аристов ему на меня капает и Суслов-шкура шипит! Суслов — просто змей подколодный! Раньше очевидными врагами были Молотов с Кагановичем, отбились от них, а легче не стало, — Иван Александрович гладил жену, но голова его была занята горькими думами. — Это такие фрукты, они и Никиту Сергеевича под монастырь подведут.

— Так иди и скажи ему! — встрепенулась Аня.

— Не поверит! — отрицательно покачал головой генерал. — И Никита Сергеевич другим стал. Раньше между нами секретов не было, ведь я его руки, глаза и уши, а сейчас, смотрю — говорит со мной, и не договаривает.

— Не может быть, чтобы Хрущёв в тебе сомневался!

— Однажды пришёл к нему и прямо сказал, что незаслуженно меня марают. А марают потому, объясняю, что подмять хотят, надо мной власть заиметь, а я ведь — ваш! — так говорю. Скажите начистоту, чем я провинился? Он меня обнял, и отвечает: «Наплюй, и работай!».

— Вот видишь! — обрадовалась жена.

— Я-то вижу! — уныло отозвался супруг. — Работай-то, работай, а в поездки не берёт, и Секретари ЦК, как озлобленные псы, зубами клацают. Чёрт его знает, что будет!

Аня погладила мужа по щеке:

— Я, Ваня, тебя люблю и не разлюблю никогда!

— И я тебя! — целуя свою ненаглядную, ответил Иван Александрович.

— Обойдётся всё, Ванечка, я чувствую, что обойдётся!

18 марта, вторник. Московская консерватория

Как ни торжественно открывали Первый Международный конкурс пианистов имени Чайковского, как ни старались устроители, как ни взмахивал руками над оркестром прославленный композитор Шостакович, как ни поражали виртуозной игрой выдающиеся мастера искусств, Хрущёв вышел из консерватории на взводе.

— Это ж надо, «Булганин» кричат! Да кто такой Булганин?!

И действительно, стоило появиться на публике Николаю Александровичу, как зрители восторженно захлопали, по залу пронеслись возгласы: «Булганин! Булганин! Любим!» Публика поднялась с мест, приветствуя председателя правительства. Принимая знаки народного внимания, Николай Александрович стоял, прижимая руку к сердцу, и благодушно раскланивался. Хрущёв инстинктивно схватил за локоть Микояна и открыл в изумлении рот, потом, правда, пересилив себя, стал нелепо скалиться, кивая Николаю Александровичу. Микоян тоже хлопал и тоже кивал, один Леонид Ильич с каменным лицом замер как изваяние. Никита Сергеевич еле высидел до конца, ни о каком посещении приёма, запланированного после окончания выступлений, не было и речи — Хрущёв был потрясён, взбешён, унижен, и кем?! Двуличным предателем! Болванчик-Булганин в сопровождении толпы восторженных поклонников, как ни в чём не бывало, стал центром мероприятия.

— Выискался, герой отечества! — с ожесточением толкая дверь, ругался Первый. Микоян и Брежнев еле успевали за ним, пытаясь успокоить.

Никто из присутствующих, кроме американского посла, не обратил внимания на хрущёвское раздражение, никого не привели в недоумение восторженные возгласы, аплодисменты и комплименты в адрес Николая Александровича. В перерыве к председателю Совета министров выстроилась очередь. Чтобы засвидетельствовать почтение, к премьеру спешили деятели культуры, главы дипломатических миссий, артисты, да кто только к нему не лез! На минуту Николай Александрович заглянул в ложу бельгийской королевы, сказал приветственные слова и отправился на банкет.

Зелёный от злости Хрущёв с силой захлопнул дверцу машины:

— Я больше терпеть этого лицемера не намерен!

Пока ехали, Хрущёв никак не мог успокоиться:

— Ходит герой, раскланивается с умильной рожей. Что он о себе возомнил?! Ещё б очередную блядь с собой приволок!

В особняке на Ленинских горах хозяин усадил гостей за стол.

— Вот оплеуха! — никак не мог успокоиться он.

— Лыбится как ни в чём не бывало, а чуть ветер переменился — в сторону! — припомнил антихрущевский заговор Леонид Ильич.

— Надо из правительства его убирать! — заключил Анастас Иванович.

— Решено! — рубанул по столу Никита Сергеевич: — Кого думаете премьером?

— Вас! — не раздумывая, предложил Брежнев.

Хрущёв просиял.

— И у меня других кандидатур нет, — поддержал Анастас Иванович. — Лучше тебя, Никита, и быть никого не может!

— Может, ты, Анастас?

— Не спорь, Никита, ты и только ты!

— Вы уже показали свою гениальность в сельском хозяйстве и в промышленности, — доказывал Леонид Ильич. — А космос? Тут двух мнений быть не может!

— И во внешней политике какой прорыв! — дополнил Микоян.

Никита Сергеевич счастливо улыбался.

— Ниночка, Нинуля! — позвал он. — Дай нам чего-нибудь перекусить!

Стол по-скорому заставили всякой снедью. Подали три вида сала, окорок, брынзу и, наконец, вынесли неподъемную миску с пельменями.

— Их со сметанкой надо! — раскладывая дымящиеся пельмешки, учил хозяин. — Кабан с лосем напополам, в Завидове стрельнули.

Нина Петровна принесла штоф горилки.

— За нас! За рабочий класс! — разлив, провозгласил Никита Сергеевич.

Горилка пришлась вовремя, улучшила настроение, сгладив острые углы.

— Я, ребята, только-только начал отходить, а то, прям, взбесился в консерватории. Хотел празднику музыки порадоваться, академик Лысенко велит чаще концерты слушать, чтобы жизнь продлить, а из-за мерзавца Булганина годика три из долголетия срезал!

— Вам ещё жить и жить! — не допуская возражений, запротестовал Брежнев.

— Я до сих пор от возмущения пылаю! — признался Микоян. — Куда его определим, Никита Сергеевич?

— Шута горохового?

— Да.

— Одно время Булганин Госбанком заведовал, вот пусть туда и катится!

— Может, ещё пельмешек? — глядя на хрущевскую пустую тарелку, спросил Микоян.

— Дайте, хлопцы, дух переведу, налопался! — Первый Секретарь отшвырнул салфетку, которой вытирал испачканные сметаной губы, и потянулся к рюмке. — Вы себе кладите! Со всех сторон дела душат, а тут такое безобразие! У всех нолито?

Леонид Ильич потянулся к бутылке и долил себе.

— Теперь порядок!

Опрокинув рюмку, Хрущёв крякнул:

— Крепкая, дрянь! Подай-ка, Анастас, сальца. У меня, хлопцы, знатное сало! Вы закусывайте, закусываете, не стесняйтесь! — кивал хозяин. — В войну настрогаешь сала и лакомишься!

— Сало что надо! — подтвердил Леонид Ильич.

— С такой работой никакого здоровья не останется, а тут Булганин паясничает!

— Да бог с ним! За вас, Никита Сергеевич! — приподнял очередную рюмку Брежнев.

Графинчик пустел.

— Мы с вами жируем, а в Германии голодно, — с набитым ртом промычал Никита Сергеевич. — Ульбрихт просьбами забросал — дайте зерно, дайте мясо!

— Урожаи у немцев слабые, — подтвердил Анастас Иванович.

— Мы своих немцев не бросим, главное, чтоб новой войны не случилось, а накормить — накормим! — заявил Никита Сергеевич. — У нас, слава богу, теперь целина есть! А где хлеб, там сила!

— Мао Цзэдун в Берлин на 50 миллионов продовольствия отправил, — напомнил Микоян.

— Я его об этом просил. Не все же нам давать, и китаец пусть раскошелится!

— Из газет получается, что он по собственной воле дал.

— Правильно Сталин про него говорил: «Ты, Мао, как редиска, сверху красный, а внутри белый!». Сейчас он везде лезет!

— В Европу его допускать нельзя, — продолжал Анастас Иванович. — Недавно Венгрии безвозвратный кредит дал.

— Мао собственную политику пробует делать, — определил Никита Сергеевич.

— Ты к нему когда?

— В начале лета поеду. Скажу, чтоб долги возвращал.

— Отдавать никто не любит! — подметил Микоян.

— Нам не отдает, а другим — берите, пожалуйста! Вроде он хороший, так получается, а на самом деле всё за наш счёт!

— Ульбрихту с три короба наобещал! — закивал Брежнев.

— Хитрый, змей! А Ульбрихт, дурак, всему верит! — раздражался Первый Секретарь.

— Ласковый телёнок двух маткок сосёт! — подметил Леонид Ильич.

— Слишком мы добренькие! Американцы, чуть что, по зубам, по зубам! Надо строже со всеми, и с союзниками строже!

— Берия на Ульбрихта матом орал, — припомнил Анастас Иванович.

— Хорошо, что мы Лаврентия хлопнули, а то б не мы, а он здесь сидел и горилку трескал! — разливая проговорил Хрущёв.

— В Берлине, Никита Сергеевич, перебежчиков не убавляется, — затронул неприятную тему Брежнев. — И Западный Берлин — как нарост посреди нашего социалистического лагеря.

— Сталин несколько раз объединение предлагал, на условиях, чтобы Германия стала нейтральной страной, ни к кому не примкнула и чтоб никто туда не лез. Не согласились тогда американцы, а теперь мы своё не отдадим! — высказался Первый. — А Западный Берлин хорошо б сделать вольным городом!

— Западный Берлин американцы считают своим, — заметил Микоян.

— Мало ли что они считают, мы своё будем считать!

— Если не хотят решать по-людски, значит, каменными стенами от них отгородимся! — почти прокричал прилично захмелевший Брежнев. — Возьмем и построим такую стену, которую не пробьешь! Стену нерушимого социализма!

Хрущёв ласково смотрел на выдвиженца.

— Про подобную стену мне однажды Мао Цзэдун сказал, ты, Лёня, правильно мыслишь!

Леонид Ильич просиял.

— Мы, люди-друзи, с американцами ещё потолкаемся, силами померимся, ещё по мордасам друг дружке настучим! А пока будем стараться отовсюду их выпихнуть. Насер, ребята, наш, и Суэцкий канал, значит, нашим будет. А как египтянам плотину построим, так все, кто вокруг Египта, в наши объятия кинутся. Что, англичане деньги на плотину дали? Шиш! И американцы — в сторону. А кто дал? Мы дали, Советский Союз, Россия-матушка! Мы, ребята, тихой сапой весь мир захомутаем!

— Может, по рюмочке? — блаженно протянул Леонид Ильич.

Никита Сергеевич зажмурился и, оглянувшись на дверь, откуда могла неожиданно появиться Нина Петровна, яростно взмахнув рукой, скомандовал:

— Наливай!

Г орил ку допили.

— К месту кончилась, хватит пить, а то и впрямь Нина Петровна заругается! — приглаживая скудные волосинки, произнёс Никита Сергеевич.

— Иди-ка, Лёня, радиолу включи, может, музыку из зала Чайковского передадут, а то на концерте разнервничался. Фурцева мне Ван Клиберна называла, пианист, говорит, знатный.

— Как вы всё помните? — умилился Брежнев. Медленно вращая колесико настройки, он поймал нужную музыку. Радиола наполнила комнату звуком.

— Из радио не так оркестр звучит, теряется очарованье! — качал головой Никита Сергеевич.

— На концерте звук доходчивей, — поддакнул Леонид Ильич.

— Отъездился по концертам! — пробормотал Хрущёв.

— Кто? — не уловил смысл Микоян.

— Кто, кто? Бухгалтер! Ладно, хлопцы, посидели, погутарили, пора расходиться, я спать завалюсь, и вы по домам ступайте! — скомандовал начальник.

Хрущёв встал. Микоян с Брежневым поднялись вслед и уже было направились к выходу, но тут Анастас Иванович развернулся к Хрущёву, и схватив его за руку, проговорил:

— Никита, мы так и не услышали от тебя ответ, принимаешь ты Совет министров?

У Хрущёва перехватало дыхание.

— Принимаю! — хрипло отозвался он.

22 марта, суббота. Москва, Кутузовский проспект, дом 26, квартира Брежнева

— Какдокторидзе? — спросил Юрий.

— Мощный. Сходу определил — гонорея. Я ему пластинок в подарок приволок.

— Взял?

— Взял. Говорит, музыку люблю.

— Сифилитиков видел?

— Слава богу, не встретились! Профессор сказал, что к нему попадают, когда уже последняя стадия. Я час руки нашатырем тёр, чтобы микробов убить, ведь за ручки дверные брался. Доктор смеётся, говорит: «Ручки можешь сколько угодно хватать, а вот женилкой своей где попало не ёрзай!».

— Бррр! — передёрнул плечами металлург.

— Можно подумать, ты святой! — игриво сощурился Юлик.

— Я пока цел. А литераторша твоя что сказала, когда про болезнь узнала?

— По роже сумкой съездила, нос расквасила, сумку попортила. Через день сходила проверилась, ничего у неё нет. Я говорю: пошутил! Инесса трубку швырнула и теперь к телефону не подходит.

— А Ирка Брусницына?

— И Ирка чистая.

— Выходит, та, что на Котельниках тебя наградила?

— Точно. Целый день её караулил, в охапку схватил и к доктору приволок, — облегченно вздохнул Юлик. — Я трубача встретил, он сказал, что у него трипак пять раз был, что это фигня, вроде насморка!

— Что-то не хочется таким насморком болеть!

— У него прибор, как у осла!

— Может, поэтому к нему девки липнут?

— Может. Сам маленький, а хуище, как шланг! Поэтому, когда в свою трубу дует, на цыпочки привстаёт! — хмыкнул Юлик.

— Смотрю, ты повеселел?

— Теперь я здоров!

— А знаешь, кто такой карлик?

— Кто?

— Вот такой пиздёныш, — показал по пояс Юра, — вот с таким хуем! — и металлург развел руки в стороны.

— Девкам такие нравятся! — сделал вывод Юлиан. — С сегодняшнего дня могу выпивать, а то в рот не брал, таблетками питался.

— Может, рванем на Брод?

— Я никак от шока не отделаюсь, на баб смотреть не могу! Давай у меня посидим?

— Ол райт! — согласился Юрий. — Значит, ебаться бросил?

— Сейчас, правда, не до того.

— Девки до добра не доведут! — философски заключил аспирант.

— Кругом, Юр, сплошная инфекция, сплошная антисанитария.

— Во, во, антисанитария! — качал головой товарищ. — Ну что, к тебе идём, недотрога?

— Ко мне, я проставляюсь! — объявил выздоровевший. — Выпивки у меня навалом!

— Я б пивка рванул.

— Тогда в магазин зайдем, пива у меня нет.

— А тарань осталась?

— Рыбка есть. Слушай, может, тебе в медицинский поступить, будешь профессору помогать сифилитиков спасать? — подшучивал над приятелем Брежнев-младший.

— Мудила ты! — отмахнулся Юлиан. — Профессор говорит, в любое время приходи. Хороший мужик. Он мне объяснение подарил.

— Какое объяснение?

— Как раз одного сифилитика.

Юлиан извлёк из кармана листок бумаги, исписанный мелким почерком, и начал с выражением читать:

«Я работаю в кафе «Времена года» где очень часто случались половые акты непосредственно на моём рабочем месте в не антисанитарных условиях. При моем обаятельном лице и хорошей внешности мне удавалось очень легко знакомиться с девушками. При этом знакомстве у меня вырабатывался энтилект ума, который в процесе разговора сводился к половому акту. Небольшой пример полового акта. В начале февраля я познакомился с девушкой её звали Эла. Я как мужчина предложил ей присесть за столик администрации её это уже очень обрадовало она видела что меня многие знают. Я ей предложил немного выпить «коньяка» потом она начала расказывать о себе. В конце разговора она заплакала и достал из сумачке несколько таблеток и сходу их проглотила. Она сказала Лёша я не хочу идти домой мне эта жизнь надоела. Я предложил зайти в комнату персонала. Там у Эллы началась что то типа истерики. Я пытался её успокоить. И только когда я начал обнимать её тело только тагда она успакоилась. И как мужчина я начал её раздевать. Она сказала не надо я сама. После чего состоялся половой акт. Элла оказалась до меня девственницей. После чего я налил ей еще 100 гр коньяка мы выпили вместе. После чего я сказал что мне нужно идти работать. После этого я ее не видел не когда. Главное надо уметь девушке понравится и заинтерисовать собой. Заинтирисовать внешностью связями. И в особенности надо уметь хорошо удолетворить женщину так как если удолетворишь одну хорошо появится много других которые этого тоже хотят испытать. Мои половые акты часто состоялись неслучайно, а именно по связям. Я магу ещё привести один пример как я полагаю именно тогда я заразился от больной Фадеевой. Все происходило вот так. Я как всегда работал в кафе. В кафе меня угостили и мне пришлось выпить за компанию. Когда я отошёл с рабочего места а потом вернулся я увидел Фадееву с которой раньше был в половой связи. Я решил её позвать в свободное место где нет людей, чтобы совершить половой акт. После чего я совершил в подсобном помещении половой акт в не антисанитарных условиях. Потом я Фадеевой сказал что мне надо идти на рабочее место. Я не предполагал, что Фадеева может быть больной так как она только в августе стала женщиной с помощью меня».

— Ты тоже в не антисанитарных условиях на лестничной клетке акт совершал? — подмигнул приятелю Юра. — Ладно, идём, дезинфицироваться будем!

31 марта, понедельник. Москва

Очередное Совещание руководителей коммунистических и рабочих партий в Кремле открылось без Булганина, вчера его освободили от занимаемой должности — место председателя Совета министров занял Никита Сергеевич Хрущёв. Булганин безуспешно пытался дозвониться до «закадычного друга», чтобы сообщить, что сам давно хотел написать заявление и упросить Никиту занять пост руководителя государства, но все попытки были безуспешны, «друг» не отвечал. Николай Александрович звонил Микояну, несколько раз объяснял свою позицию Брежневу, просил донести его слова до Хрущёва, все обещали, но звонка от Первого так и не последовало, а когда разжалованный в очередной раз потянулся к белому аппарату — гудков в трубке не было. Хрущёв, не желавший больше слышать об «изменнике и фанфароне», дал команду отключить Булганину правительственную связь.

Все газеты пестрели жирными заголовками о хрущёвском назначении, все средства массовой информации трубили о нём. Первое, с чего начал новый премьер, — мирные инициативы. Советский Союз в одностороннем порядке на полгода замораживал испытания ядерного оружия и призывал Америку и Великобританию последовать примеру. Хрущёв предлагал вообще отказаться от использования смертоносного оружия. Такая позиция нового советского лидера была воспринята Западом положительно. Открывая заседание руководителей коммунистических и рабочих партий, Никита Сергеевич публично высказал мысль о мирном сосуществовании двух противоположных систем — социализма и капитализма. Просматривая накануне текст доклада, он с негодованием набросился на Суслова и Аристова:

— Куда смотрите?! Что за бумагу подсунули?! Какой бездарь её готовил? Нам нужны подвижки, а тут в каждом слове ругательство или угроза! С нами никто мириться не захочет! Американцев надо заманивать! Язык драчливый, переделать!

В результате поправок тон хрущёвского выступления стал терпимее, оценки более выдержаны, что сильно раздосадовало многих ярых коммунистов, прибывших на совещание в Москву. На Энвера Ходжу хрущёвская речь произвела тягостное впечатление — отказаться от борьбы с врагом, занять позицию соглашательства? Это подлость, предательство! Албанец кипел от возмущения, он прямо высказал свою позицию — громить врага, низвергнуть эксплуататоров, никакой пощады!

— Энвер — бандит и убийца, Сталину в рот смотрел! — кулуарно ругался Никита Сергеевич.

Китайцы также не выразили восторгов от хрущёвских реверансов Америке. Товарищ Мао Цзэдун стоял на жёстких марксистских позициях, и тем не менее Хрущёв остался совещанием и особо своим выступлением доволен, в обозримом будущем он намеревался нанести американцам визит, переговоры о его предстоящей поездке в Соединенные Штаты начал вести Громыко. В октябре в Женеве должна состояться очередная встреча по запрету ядерных испытаний, отказу от атомного оружия, и там Никита Сергеевич решил говорить сдержано, не бросаться на противоположную сторону с угрозами. Умеренная позиция России представила коммуниста Хрущёва в либеральном свете, не реакционным, а вполне здравомыслящим.

До Никиты Сергеевича Булганин так и не достучался. Николай Александрович был потрясен своим молниеносным падением. В Кремле он застал Микояна. Анастас Иванович опального утешил — Госбанк, председателем которого тот становился, организация солидная.

— И нагрузка там другая, что ни говори, — спокойствие, а не как у нас — сидишь на вулкане. Так что, Николай, наслаждайся!

Булганин горестно кивал. В тот же день его лишили охраны, и машина за ним пришла не Гаража особого назначения, а совминовская. Личные вещи из Кремля он перевёз в прошлом году, в июне, когда была разгромлена антипартийная группа, ещё тогда думал, отберут должность. Из кабинета Булганин уходил с одним небольшим чемоданчиком. Со среды на этаже начинали ремонт, надо подготовить отсек под нового руководителя.

— Николай Александрович, как вы? — участливо поинтересовался попавшийся на встречу замуправделами Смиртюков.

— Мухам бы понравилось! — горестно отозвался разжалованный. — Прощай, не вернусь больше! — бывший премьер перехватил рукой свою скромную ношу и, сдерживая слезы, ускорил шаг.

2 апреля, среда. Москва, Ленинские горы, дам 40, особняк Хрущёва

Два месяца Лёля исправно занималась в автошколе, досконально изучила устройство двигателя внутреннего сгорания и через день по два часа ездила с инструктором. Ей хотелось водить автомобиль ежедневно, но Пал Палыч разъяснил: если через день — отложится лучше. Лёля всегда прислушивалась к мнению отца. Скоро она стала совсем прилично ездить. Остроносый 402-й «Москвич» был совершенно послушен. Скорости, с переключением которых испанка поначалу путалась, переключались теперь сами собой.

— Представляешь, Сержик, я уже задом езжу! — хвасталась ученица.

Вслед за женой и Сергей отправился на водительские курсы. Правда, ходил он туда через раз, но чтобы не ударить в грязь лицом, в выходные дни с ним ездил один из отцовских водителей. По указанию начальника хрущёвской охраны на Ленинские горы пригнали специально оборудованную для обучения «Волгу». «Волга» на московских улицах была редкостью: обтекаемый, совершенно не похожий на прежние машины автомобиль только-только сошёл с конвейера. Хотя рядом сидел опытный инструктор, у Серёжи дело шло неважно, битых два дня он крутился на асфальтовой площадке рядом с Лужниками, часто мотор глох, ему никак не удавалось плавно тронуться, да и вообще, без конвульсивных рывков ехать не получалось — «Волга» скакала, как козлик, совершенно не слушаясь водителя. Инструктор, приставленный к хрущёвскому сыну, терял терпение, повышал голос:

— Сцепление отпускай плавнее!

Сергей потел, выжимал педаль, но нога не слушалась, автомобиль трясся, не ехал.

— Научишься, ведь танцевать научился! — утешила мужа жена. И действительно, через три недели молодой инженер сносно рулил, зато Лёля управляла своим «Москвичом» блестяще!

В этот раз она упросила посадить её за руль «Волги». Поблескивающая хромом чёрная машина на солнце сияла. Стоило «Волге» появится на дороге, на неё заглядывались, указывали пальцами.

— Это корабль! — задыхалась от восторга ученица. И действительно, по сравнению с малюсеньким «москвичонком», размеры «Волги» были внушительны!

— Можно я по проспекту проедусь?

— Можно, — позволил инструктор.

Лёля смело давила на газ, от удовольствия продолжая восхищаться:

— Не едет, а плывет!

Девушка совершила два проезда по бульварам Ленинских гор. Ощущение езды — грандиозное, несоизмеримое с тырканьем крошечного «Москвича»! Скорость не ощущалась, от свежего ветра, летевшего в кабину из форточки, захватывало дух.

— Не разгоняйтесь, скорость сорок, не больше! — предупреждал опытный наставник.

— Хотя бы шестьдесят! — взмолилась испанка.

— Сорок! Машину нужно понять.

— Я её поняла!

— Нет! — отрезал лейтенант.

Ученица подчинялась, стрелка спидометра не взбиралась выше установленного предела.

— Плетусь как грузовик!

— В следующий раз поедем быстрее, — пообещал офицер.

Лёля уверенно выворачивала с бульвара на Ленинский проспект, совершала разворот и снова уходила на бульвары. Когда автомобиль с номерами спецгаража подкатил к перекрестку, регулировщик, проворно взмахнув жезлом, останавливая движение, а когда машина с ним поравнялась — козырнул. Это приветствие Лёле особо льстило, ведь отдавали честь не кому-нибудь, а ей!

Сергей проделал этот же путь только через две недели, когда Лёля уже доезжала до окружной. И с правилами дорожного движения у Серёжи не клеилось, он путался в знаках, нетвердо знал, кто перед кем имеет преимущество, отвечал невпопад. Лёля же, словно заправский шофёр, выдавала правила без запинки и механическую часть знала назубок. Вождение сдала на «отлично» — напоследок круто развернулась и задом въехала на стоянку. Трогаясь, она не забывала включать поворотник, что не без восхищения отметил экзаменатор.

Сергею также выставили «пятерку», полковник Букин, сопровождавший хрущёвскую чету, шепнул председателю экзаменационной комиссии, чтоб парня не мучили.

— Сержик, когда у нас будут машины? — с нетерпением спрашивала жена.

— Не знаю! — пожимал плечами молодой человек.

Нина Петровна была категорически против машин: «Зачем? Куда нужно — шофёр отвезёт!». А про невестку за рулем и слышать не хотела.

— Мама против! — разводил руками юный ракетчик.

— Причём тут твоя мама? Мы уже взрослые! — возмущалась Лёля.

— И я ей про то.

— Против, против! Зачем тогда учились?!

— Чтобы ездить уметь, — обречённо отозвался Сергей. С работы и на работу его частенько подхватывал отец, а если нет — вёз семейный ЗИМ.

— Я буду ездить! — не допуская возражений, заявила испанка.

— Лёлечка, зря ты заводишься, за тобой государственная машина закреплена. А свою чинить надо, заправлять! — убеждал Сергей.

— Сдалась мне казёнщина! Не хочу ездить с водителями, они растопырят уши и слушают, ещё подглядывают, а потом мусолят. Хочу сама ездить! Мы же условились, Сержик, что я буду твоим водителем, забыл?

— Меня отец захватывает.

— А будет возить жена!

— Ну где я машину возьму?

— Купим!

— Так просто не купишь.

И действительно, машин для личного пользования шло в продажу ограниченное количество. «Москвичи» и «Победы» выделяли на крупные предприятия и в значимые организации, где они распределялись по очереди, предварительно согласованной в парткоме и профсоюзном комитете. А если человек, подающий заявление, был молод, надо было идти за согласием и в комсомольскую организацию. В любой из инстанций могли тебя завернуть, посчитать, что претендент недостоин ездить на личном транспорте, и тогда о машине можно было забыть. А заполучить в собственность шикарный ЗИМ или современную «Волгу» было делом практически невозможным — разрешение на покупку таких машин надо было испрашивать у самого высокого начальства.

— Если уж мы не можем купить машину, то кто тогда может? — широко раскрыв глаза, выговорила испанка.

— А деньги у нас откуда?

— Я у отца попрошу.

— А я? — жалостно простонал Сергей, заранее понимая, что денег на машину от родителей не дождётся.

— Будем по очереди ездить! — рассудила Лёля. — День — ты, день — я!

— Ладно! — дал согласие инженер и, подняв лицо вверх, зажмурился:

— Сегодня прямо теплынь, смотри, как солнце шурует!

И действительно, солнце припекало невероятно.

— Скорей бы лето, я б на машине погоняла! — мечтательно проговорила девушка.

— А со мной бабочек ловить будешь? — с придыханием выговорил инженер, он с упорством коллекционировал бабочек.

— Когда, сейчас? — удивленно выговорила жена.

— Не сейчас, летом.

— Конечно, половлю!

Бабочками Сергей увлекался с детства, у него насчитывалось четыре больших коробки с пробковым дном, где на швейных булавках, воткнутых в упругую пробку, хранились крылатые трофеи. Два раза они с Лёлей уже охотились за бабочками, один раз — на Николиной горе, но тогда помешал сосед — Вася Ливанов, сын народного артиста Ливанова. Василий и сам учился в театральном, решил идти по стопам прославленного отца, и всякий раз, когда жарили шашлыки, изображал из себя знаменитость. Так вот, Вася Ливанов сорвал охоту, пригласив на уху, а уха — лишь повод к веселью, не обошлась тогда без вина, без песен под гитару. У Ливанова собралось всё ближайшие никологорское окружение, молодёжь, разумеется. В оконцовке устроили танцы. Во второй раз попытка поохотиться за бабочками была предпринята в сентябре, в Огарёво, но только расправили сачки, ливанул дождь. Бежали тогда без оглядки и вымокли насквозь. Бабочки не давали Серёже покоя!

— Вот станешь на машине ездить, сразу про своих бабочек забудешь, — определила Лёля.

— Ничего не забуду! — буркнул целеустремлённый муж и потянулся губами к своей рассудительной супруге.

11 апреля, пятница. Москва, ресторан «Пекин»

Чёрная «Волга» остановилась под знаком «Остановка запрещена» у входа в гостиницу «Пекин». Постовой, управляющий движением, покосился на дерзкую машину, но отвернулся, делая вид, что не заметил нарушение. Через минуту со стороны улицы Горького, глухо сигналя, туда же подъехал чёрный правительственный лимузин. Из «Чайки» вышел Булганин и открыл заднюю дверь машины-нарушительницы. Там сидела женщина.

— Привет, родная! — он подал ей руку. — Выходи, пообедаем.

Женщина вышла из машины, она двигалась очень грациозно, и вообще была сама элегантность. Пара направилась к Зданию гостиницы. В дверях ресторана, который располагался на первом этаже, к Булганину кинулся метрдотель. Не всякий раз в заведении появлялись столь высокие персоны.

— Здравствуйте, Николай Александрович! Просим! — обмирая, лепетал он.

— Посади нас, друг, куда-нибудь в сторонку, чтоб перед глазами не маячить.

Метрдотель провёл пару в отдельный кабинет.

— Здесь будет удобно!

Перед тем как присесть, мужчина помог утонченной женщине снять пальто и повесил его на стоящую в углу вешалку, потом галантно отодвинул спутнице стул, усаживая, и только затем занял место напротив.

Метрдотель услужливо протянул меню.

— Не надо! — остановил его Николай Александрович. — Организуй нам чего-нибудь по собственному усмотрению. Хотим слегка закусить, без перебора, — уточнил он.

— Сделаем-с всего по чуть-чуть!

— Именно, по чуть-чуть! — кивнул председатель Госбанка.

Кабинетах, предложенный Булганину, был не большой и не маленький, при желании сюда можно было усадить человек двенадцать, для двоих он был даже слишком велик.

— Когда много свободного места, значит, и воздуха много! — оглядев пространство, высказался Николай Александрович и обратился к женщине. — Как ты?

— Я? Я хорошо. На прошлой неделе мне дали главную роль.

— Это замечательно!

— Да, замечательно, — изогнула бровки молодая особа. — Только при тебе, при твоей работе, мне центральных ролей не давали!

— То, что теперь дают, — в этом суть! При мне много другого было. А главное, романтика была! — Николай Александрович закатил глаза. — Наши встречи, наши встречи! О-о-о!

— И твои бесконечные похождения! — резко добавили Маша.

— Какие похождения?! Кто сказал? — нахмурился маршал. — Случалось по пьяному делу дурачество, но до серьезного никогда не доходило! Где-то шуточку острую отпустил, кого-то приобнял для смеха, что здесь особенного? Придумала же — похождения!

— Дурачество, говоришь?! — грозно спросила балерина.

— Одно баловство! — свято, как на духу, заявил Николай Александрович.

— Хорошее баловство: на курорты со спутницами и на охоту с милым сопровождением!

— Кто тебе такое наговорил? Просто противно слушать!

— А ты послушай, я ведь про тебя слушала!

— Машуня, хватит, давай не ссориться! — Булганин сложил губки бантиком, изображая любящий поцелуй. Он действительно любил свою Машу, которую задарил подарками и затащил в постель в двадцатилетием возрасте. — Машенька моя!

Балерина не спешила мириться, смотрела холодно.

В кабинете появилось два официанта и тот же услужливый метрдотель. Официанты внесли подносы, уставленные всевозможной снедью. Шесть рук моментально заставили стол.

— Выпьешь, Машуня?

— Мне чай!

— А вам? — осведомился услужливый метр.

— Дай двести коньяка!

— Непременно! — и снова все испарились.

— Всё ещё сердишься? — благообразная седая голова сердечно улыбалась.

— Вообще не сержусь. За что сердиться?

— За то, что редко с тобой бывал, — грустно проговорил мужчина. — Не звонил.

— Нет, не сержусь! — Маша сделала отрешенное лицо. — Я переболела.

— Что значит? — насупился маршал.

— Перегорела, вот что. Ушла влюбленность, всё ушло! — балерина обреченно пожала плечами.

— Как же?

— Ты измучил меня, предал! — вдруг выкрикнула она, и так громко, что было слышно через двери укромного кабинета.

— Да что ты! — затряс головой кавалер. — Нет, нет! Я тебя не предавал! Упаси бог!

— Про тебя и твою Беллу мне такого наговорили! — лицо её пошло пунцовыми пятнами, вся накипевшая боль, обида, униженье выплеснулись наружу. — Ты просто дрянь!

— Маша! — лишь смог вымолвить Булганин. — Всё это враки, враки! Какая Белла?

— Такая!

— Не было никакой Беллы!

— Куда ж ты на год пропал? Куда испарился?

— Я работал.

— По ночам работал, по выходным, по праздникам? Ровно год тебя не было!

— Я ж правительством руководил. То венгры, понимаешь, то поляки едут, куда деваться?!

— А раньше ты чем занимался, не руководил?! — истерично кричала балерина.

— Раньше обстановка была другая.

— Почему ж сказал, что к жене возвращаешься? Что больше не придёшь, и отношений у нас никаких не будет?!

Посрамленный Булганин молчал.

— А я тебя ждала, верила тебе, надеялась! А ты всё врал!

Маша достала из сумочки платочек и приложила к мокрым глазам.

— Бесстыжий! Ты врал потому, что был с другой!

— Я не врал, я…

— Врал! — оборвала его балерина.

— Нет, говорю, нет! — он через стол потянулся к женщине.

— Не трожь! — отшатнулась она. — Иди к жене или к своей Белле! Уходи!

— Причём тут жена, причём?! И про Беллу сплошное преувеличение. Не мог я тогда бывать у тебя, по долгу службы не мог! — выкатил глаза маршал. — Мне на Президиуме жёстко сказали — разврат! Хрущёв с кулаками накинулся. — Николай Александрович и впрямь вспомнил, как Хрущёв чистил его за распущенность и побледнел от унижения. — Я им объяснить пытался, что влюблён, и не надо ровнять под одну гребенку, что мы люди взрослые, а Хрущ — партбилет на стол! — кричит.

Булганин и сам чуть не расплакался от переполнявших эмоций.

— Машенька моя!

— Всё равно не верю! — отрешённо сказала женщина. — Ни одному слову не верю!

— Да, так и сказали — не сметь! — продолжал доказывать своё искушенный любовник, — Хрущёв начал долбить, и всё про тебя, да про тебя. «Ты, говорит, балет растлил!».

— Ты и растлил! — выдала балерина.

— Ну что ты, родимая! Что ты говоришь?! — взмолился Николай Александрович. — Партбилет я отдать не мог, партбилет — сердце коммуниста! — бил себя в грудь маршал. — Чтоб тебе хуже не сделать, я не показывался, не хотел тебя компрометировать. Поэтому сейчас роли дают.

— Благородный? Ты, благородный? — тонкие пальцы сжались в кулаки. — Ты не мужик, ты — тряпка!

— Я?

— Ты!

— Верь мне! — взмолился Булганин.

— Не могу я тебе верить, ты всю мою душу вывернул!

— Верь! — молил мужчина. — Я вынужден был подчиняться!

— А Белла?

— Черт попутал! — неожиданно признался посрамленный мужчина.

— Пустой и низкий человек! — с неимоверным отчаяньем в голосе произнесла оскорбленная Маша. — Лучше б смолчал, соврал! — она громко всхлипнула. — Ты — предатель!

— Низкий человек сейчас бы не пришёл и ни в чём не признался! — понуро пробасил Николай Александрович.

— Мужики все одинаковы!

— Я люблю тебя, Машенька!

На столе появился коньяк. Маша не отвечала и даже не смотрела в его сторону.

— Я хочу выпить за нас, за то, что мы сберегли друг друга, — заговорил Булганин.

— Ты-то сберёг?

— Сберёг!

— По бабам шлялся, а я рыдала в одиночестве!

— Зачем такое говоришь?!

— Хорошо, я себя переборола, ушла с головой в балет! Репетировала бесконечно, с удвоенной, утроенной силой! Мы с Плисецкой наперегонки шли. Работа меня сберегла, не ты!

— Прости, если сделал больно!

— А теперь ты пришёл, и просишь — прости! Бог простит! — выпалила Маша.

— Сейчас, Машенька, все на меня взъелись, будто я чумной! — несчастно отвечал воздыхатель. — Друзей не осталось, никого не осталось!

Булганин налил себе и выпил.

— Если хочешь знать, я доволен, что так со мной обошлись. Что я с поста председателя ушел.

Маша всхлипнула, ей было все равно, председатель он или нет, она не могла пережить измены!

— Сейчас наши отношения можно не скрывать, не прятать нашу страсть, нашу любовь! — договорил мысль Николай Александрович.

— Ты и раньше ничего не скрывал, жил как хотел!

— Речь не о том, теперь мы сможем пожениться!

Балерина грустно посмотрела на спутника.

— Когда ты, Коля, это придумал?

— Ничего я не придумал!

— Когда сочинил?

— Маша!

— Ты женатый человек!

— Пока женатый!

— Не дури мне голову, за семь лет ты меня в конец задурил!

— Машуня!

Балерина встала:

— Прощай, Николай! Зла на тебя не держу, благодарю за всё и всё прощаю! — она отодвинула стул, подхватила с вешалки пальто и покинула помещение.

Официант, стоящий снаружи, просунулся в дверь:

— Чего-нибудь еще?

— Коньяка неси!

24 апреля, четверг. Москва, ЦК Комсомола

Главный редактор «Комсомольской правды» появился в кабинете Шелепина без пятнадцати два, ровно как уговаривались. С комсомольским вожаком Аджубей теперь обедал регулярно. Раскланявшись, сразу же отправились в столовую. В конец коридора, где располагалась оборудованная под питание руководства комната, шагали с непроницаемыми лицами, впрочем, Александр Николаевич всегда ходил с серьёзной, можно сказать, неприступной физиономией, совершенно не улыбчивой и до неприличия строгой. Дождавшись, когда подавальщица ушла, Алексей Иванович сказал:

— Вчера про вас говорили.

— С кем?

— С Никитой Сергеевичем.

— Про меня? — Шелепин внимательно взглянул на Аджубея.

— Да. Никита Сергеевич хочет забрать вас в ЦК.

— В ЦК?

Алексей Иванович утвердительно кивнул.

— Кем?

— Кем не сказал, но говорил уважительно, думаю, должность даст высокую. Вам ничего не говорил?

— Нет. Давай на «ты» Алексей Иванович, ни к чему нам эти выканья!

— Давай! — просиял польщенный редактор.

— Кого на моё место не сказал, ведь комсомольский Съезд скоро?

— По всем признакам, будет Семичастный. Это плохо?

— Нормально, даже хорошо. Владимир работу знает, — определил Шелепин и вроде как улыбнулся.

— Завтра я с тестем лечу на Пицунду, там Никита Сергеевич задумал построить несколько гостевых дач и дом для себя, — сообщил Аджубей. — Постараюсь поточней разузнать.

— Удачно съездить! Неужели иду в ЦК? — вымолвил Шелепин.

— Идёшь!

3 мая, суббота. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

— Представь, Нин, — заговорил Никита Сергеевич, — Молотов даже в Монголии брыкается!

— Как это?

— После ареста Надя мы с Тито крепко поцапались, ни он мне не пишет, ни я ему, и вообще, вся официальная переписка прекратилась, а Молотов Вячеслав Михайлович югославскому послу поздравление с Первомаем прислал, а раньше первым на Тито наседал!

— Всегда был себе на уме! — отметила Нина Петровна. — Я Молотова не люблю.

— И правильно!

— А про Жукова что слышно?

— Жуков по Сосновке разгуливает, дочку нянчит.

— Угомонился, значит, больше не обижается?

— Нашла обиженного! Георгий поделом получил, открыто, по-партийному, обижаться тут нечего. Сталин, если б что заподозрил, не цацкаясь бы прихлопнул, а я волоску с головы упасть не дал. И дача ему, и машина, всё пожалуйста, а он дуется!

— Не ценят люди хорошего! — заключила Нина Петровна.

— Стараешься, стараешься, а кроме нареканий да подковык благодарности нет! Вспомни, как Сталин маршалов арестовал? Враз! И Тухачевского, и Блюхера, и Егорова командарма, не посмотрел на заслуги. А почему? Потому что ересь несли, интриги плели, ну и раскомандывались. Рыжий сразу недовольных заткнул. А сколько военных за маршалами пересажал, генералов, полковников? Уйму! Сейчас говорят — армию обезглавил, а на самом деле себя спас. А почему? Боялся военных! А Ежова Николая Ивановича за что прикончил? За мысли непотребные, вот за что, потому что задумываться стал, размышлять, а мысли никогда до хорошего не доведут. Беспроигрышный принцип работает — бей первым, пока тебя не укокошили! Усатый всегда боялся опоздать. Я тебе про дачную историю говорил?

— Про какую дачную историю?

— Про историю на сталинской даче, Ванька Серов её отлично знает. Когда Усатый после войны расслабился, всех неугодных пораспихал и поубевал, и вроде не стало больше соперников, одни трясущиеся тени — о себе возомнил, и превратился в пророка: в Кремль не едет, на юге месяцами сидит, кругом его славят. Мы с Егором и Лаврентием тогда самыми близкими к нему оказались, Иосиф все рычаги нам передал — командуйте! Тогда-то и выяснилось, что сталинская охрана с ума сошла. Крыша, что ль, у генералов поехала, пьянки-гулянки на «ближней» стали закатывать.

— Как, как? — переспросила Нина Петровна. — На даче у самого Сталина гулянки?

— У него. Представляешь? Гуляли там в его отсутствие напропалую. Усатый в отпуск, а холуи в Кунцево пировать!

— Мыслимо ли такое?! — всплеснула руками жена.

— Мыслимо, не мыслимо, а факт. Жрут, пьют на «ближней», девок водят. Самого Абакумова в вертеп затащили. Он-то вроде с мозгами, а купился, решил на сталинской даче в объятьях смазливых дур отдохнуть!

— Товарищ Сталин был великий человек, отец народов! Как же они осмелились?

— Получается, генералы зассатые уверились, что Сталин уже ничто не значит! Думали, старик окончательно из ума выжил, а Иосиф только притворялся. Гуляет с тобой по лесным дорожкам, ногами шаркает, из стороны в сторону качается, чуть от слабости не падает. Ты его за локоток поддерживаешь: «Не упадите, товарищ Сталин! Осторожнее! Надо бы вам к врачу!» — А он, как с тобой распрощается, в машину тебя посадит, и видит, что машина твоя поехала, вприпрыжку бежит. Это не притворство? Притворство. Или вид делал, что не слышал: «А? Что?!» — ухо оттопыривает, а всё прекрасно слышит. Я сам такие фокусы проделывал, дурика изображал. В верхах, Нина, неизвестно кто кого дурит! — покачал головой Никита Сергеевич. — В результате Усатый всех обдурил!

— А что, дальше-то случилось, когда узнал он или Сталин ничего не узнал?

— Узнал, узнал! Ему Валя-работница рассказала. Он ей велел: «Молчи, никому не слова!». Наутро вызвал Ваньку Серова. Ванька с Абакумовым первые враги были, сколько друг на друга гадостей понаписали, а Иосиф всё в ящик складывал и никого не трогал. Абакумов был замом у Берии и Серов — бериевский заместитель. Оттого друг друга они ненавидели, что власть поделить не могли. Когда Усатый Берию с НКВД сдвинул, на бомбу определил, решил разбить наркомат надвое. Министром внутренних дел сделал Круглова, и он у Лаврентия заместителем ходил, гулаговец херов! К Круглову первым замом поставил Серова, а Абакумова определил в госбезопасность. И работал Виктор Семёнович чётко, я его как облупленного изучил, я тогда от ЦК органы курировал, но страптивый был, с самомнением, что ему не скажешь — он всё время взбрыкивал. Теперь, Нина, дальше слушай! Явился к Сталину Серов. Сталин его на улицу повёл, а как отошли от дома, шепчет в ухо:

«Ты моего коменданта Федотова по-тихому хватай, вывези в тайное место, о котором МГБ не догадывается, и допроси, как положено, узнай, что в моё отсутствие на «ближней» творится, кто моим винишком балуется?»

На следующий день, когда Федотов на работу ехал, колхозным транспортом в переулке был поджат, вроде колхозник на грузовике в городе растерялся, ну и чуть не наскочил на его служебную машину. Федотовский шофёр из автомобиля с руганью выскочил, тут и Федотова, и шофёра, серовские заграбастали и в Малаховку отвезли. Скоро и жену Федотова туда доставили, и её до кучи прибрали. В Министерстве госбезопасности и о задержании ещё не догадывались, а Федотов уже бумаги строчил: кто был на «ближней», когда, с кем. Ваня парень улыбчивый, а шутить не будет, чуть что, вмиг голову оторвёт.

— Ты с ним поаккуратней! — обеспокоилась за мужа Нина Петровна.

— Не перебивай, Нина! Так вот, Сталину Ванька в тот же день обстоятельный доклад сделал. Тогда и Абакумова, и Кочегарова, и других руководителей госбезопасности на нары кинули. Тогда же отдельную тюрьму Иосиф велел создать, вывести её из подчинения следствия и замкнуть на ЦК.

— Представить невозможно, чтобы генералы госбезопасности такими неприглядными делами занимались! — хмурилась Нина Петровна.

— Зажрались, сволочи, распоясались, вот поганые мысли в голове и завелись, а с такими мыслями до предательства один шаг! Так и Жуков думку думал, меня сковырнуть хотел, а ведь тоже был друг-товарищ! Хорошо мы его на заслуженный отдых отправили, а то он уже о вопросах мировой политики стал задумываться. Чем человек ближе к власти, тем у него в башке больше чертей прыгает! — заключил Никита Сергеевич.

Нина Петровна сокрушительно качала головой.

— Такие вот дела, родненькая! А вчера из Китая написали, что Мао Цзэдун своего любимчика Чжоу Эньлая с МИДа сдвинул. И китаец, Ниночка, у себя время от времени суп перемешивает!

— И тебе так надо.

— Самую вонючую порцию я уже сплавил. А теперь и Колька-предатель в тираж ушёл. Ничего, Нинуля, ничего, поживём! Я комсомольцев вперёд поставлю, пока они забронзовеют, с гор снега сойдут.

— Не зарекайся! — отозвалась супруга.

— Молодежь, Нина, зелёная, несмышлёная! — доказывал Хрущёв. — Про Абакумова дай доскажу. Игнатьев, который после него министром стал, распоряжение на арест Абакумова Сталину принёс. Иосиф приказал лишить его всех наград, а сверху на Постановлении написал «Держать гадину закованным в кандалы!» и велел в одиночку посадить. Никогда Усатый не позволял себе подобные вольности, я имею в виду, никогда таким образом резолюции не писал. Захочет, чтоб человека ухайдокали, устно скажет, и то не впрямую. Никогда не говорил, бейте или мучайте, начнёт Иуда издалека: «Что-то вы плохо спрашиваете, спросите построже!» или: «Надо узнать правду любой ценой, понимаете меня?» — так выражался, а по Абакумову письменное распоряжение дал! Обычно на отдельной бумажке резолюцию напишет и скрепочкой подколет, а потом за этой бумажкой Поскрёбышев идёт, изымает. Иосиф так делал, чтоб следов не оставлят, а тут, прям на Постановлении написал, вот до чего Виктор Семёнович своими выходками его довёл!

— Абакумова действительно в кандалах держали?

— Ну, а как, ведь Сталин велел! Потом, как пророк помер, и наручники, и кандалы сняли, гулять стали выводить. А не умер бы Усатый, так и держали б как зверя, хуже чем зверя! — заключил Никита Сергеевич. — Абакумов — отвратный тип, он и на меня копал, и на моего Лёнечку. Есфирь, Лёкину жену, с кулаками допрашивал, а другую жену, последнюю, посадил. Ко мне на доклад приходит и так держится, будто не я, а он мой начальник Ну, ничего, думаю, ничего, мы ещё поглядим, кто кого, ещё посмотрим! — неприятно прошипел Хрущёв. — Придет, весь подтянутый, морда лоснится, так наодеколонится, что дышать в кабинете нечем. Но и с ним поквитались, с непревзойдённым Виктором Семеновичем и ему пулю в лоб пустили!

— Время было сложное, опасное время, — поёжилась Нина Петровна. — Я ночи не спала, думала, вернёшься ты домой или нет, каждый день тряслась!

— Вернулся, родная, вернулся! — Никита Сергеевич обнял жену. — То сволочное время мне до сих пор покоя не даёт, я ж, Нина, из-за пердуна Сталина тогда перестарался, не один грех на душу взял, против совести пошёл. Эти невинные смерти все на моей душе. Ох, много их, Ниночка, ох много! — качал головой Хрущёв. — Хоть и стараюсь этот горшок разбить, людей, кто уцелел, на волю выпустить, убитых посмертно реабилитировать, на душе бесконечно гадко!

— Тогда все отличились, — проговорила Нина Петровна.

— Все, да не все! Микоян, например, к Усатому ходил и за многих просил. Анастас заступаться не боялся. Надо, милая, чтоб никогда такого ужаса не случилось, я за это стою. А Молотова мы правильно из ЦК выперли. Молотов, Нин, не лучше Сталина, а может, и хуже. Кто председателем Совмина десять лет был? Не Сталин, Молотов! Он побольше Иосифа вешал, а сидит, вякает! А когда меня летом растерзать хотели, когда всем скопом набросились, кто там заводила был? Молотов! И Булганин к нему прилип, и Ворошилов приклеился. Кашу против меня Молотов заварил, всех взбаламутил!

В столовую с криками ворвались внуки. Дедушка растопырил руки, пытаясь их ловить, но внуки, хохоча, уворачивались и пробегали мимо. Маленький Лёша совсем ещё плохо бегал.

— Сорванцы! А ну стой! — грозил им дедуля.

Илюша малышни сторонился, считал себя взрослым, с племянниками ему было не интересно. Старший, внучок Никитка, побежал по новому кругу.

— Тише, тише! — пыталась навести порядок Нина Петровна.

По пятам за малышнёй неслась полная няня. Младший со всего хода врезался в бабулю и замер.

— Дай тебя конфеткой угощу? — прошептала влюбленная в малыша бабушка, мать нещадно бранилась за сладкое.

Внучок зашевелился в мягких бабулиных объятиях, и на Нину Петровну взглянуло улыбчивое светлое личико.

— Конфетку? — тут же подскочил к бабуле старший: — А мне конфетку?

— И тебе будет! — Нина Петровна приласкала внучат, а Никита Сергеевич поспешил к буфету за конфетами.

14 мая, среда. ЦК, Старая площадь

В здании ЦК Хрущёв появлялся редко, его основным местом пребывания сделался Кремль, но сегодня с утра приехал на Старую площадь и его тотчас перехватил Брежнев.

— Что у тебя, Леонид? — очутившись в своём рабочем кабинете спросил Никита Сергеевич.

— Минуту! — Леонид Ильич выглянув за дверь, и скомадовал: — Костя, заноси!

При помощи Букина Черненко заволок в хрущёвский кабинет три неподъемные коробки. Никита Сергеевич, уткнув руки в бока, уставился на картонные ящики.

— Чего напридумывал?

— Это не я, это ваши односельчане, — разъяснил Леонид Ильич. — Какие ещё односельчане?

— С Калиновки.

— Ка-ли-нов-ка! — протянул Хрущёв, глаза его потеплели. — Был там?

— Был, Никита Сергеевич. Ездил в Курск и дай, думаю, в Калиновку загляну, узнаю, что как.

Вспомнив про родную деревню Хрущёв умиленно улыбался. Он похлопал рукой по ближайшей коробке:

— Зачем только всё это пёр, не нужно было!

— Отказать не мог. Люди, как про мой приезд услышали, толпой пошли. «Как там, — спрашивают, — наш Никита Сергеевич?» — Я и по домам ходил, и на улице меня останавливали, всё про вас интересовались. Пожилые вас хорошо помнят. Вечером в клубе собрались, про дела государственные колхозникам рассказал, обступили кольцом, слушают. А один тракторист, по фамилии Журый, тот так сказал: «Благодаря Никите Сергеевичу страна с колен поднялась!».

— Журый? Сашка?! — всплеснул руками председатель правительства.

— Он. Много теплых слов про вас говорили.

Лицо Хрущёва просияло.

— А как уезжать собрался, один меда принёс, другой — склянки с компотами, третий — сало. Так коробки и собрались.

— Сало-то зачем брал, в деревне пока голодно! — распереживался Никита Сергеевич.

— Ваш сосед, Митрич, передал.

— Митрич?! Жив ещё крикун?

— Жив! Он и на сходке громче других рассусоливал! — улыбался Брежнев.

— Хоть трезвый был?

— Навеселе.

— Эх, люди! Ничего на деревне не меняется!

— Сознание меняется, за социализм сейчас крестьянин горло перегрызёт, — заметил Леонид Ильич.

— Сознательный крестьянин стал, то точно! — радовался Первый.

— Социалистическое сознание мелочность и жадность перевешивает.

— Ты курское начальство тряхнул?

— А как же!

— Надо, чтоб про мою Калиновку не забывали!

— Помнят.

— Калиновка, Калиновка, родная сторона! — закатив глаза, проговорил Никита Сергеевич. — Спасибо тебе, родной! — и троекратно расцеловал Брежнева.

16 мая, пятница. Москва, Арбат

Долгожданные тёплые деньки сводили город с ума, даже бабки и ворчливые деды начинали улыбаться, щурясь под ласковым солнышком, а про молодежь и говорить не приходится! Кипит молодёжь, сердца клокочут, звенят! Вечерние гулянья — обязательны, они словно торжественный ритуал; подруги, взявшись за руки, вышагивают по залитым электрическим светом улицам, и парни, ускоряя шаг, спешат им вдогонку, пытаясь нагнать трепетное улыбчивое счастье. Теплынь! Плечи оголяются, лица улыбаются, и ничего вокруг нет кроме пьянящей весны!

Белка — Люда Белкина всегда уходила из дома до прихода матери, но сегодня не успела, мать вернулась с работы раньше обычного.

— Куда?! — схватив дочь за руку, выкрикнула она. — Никуда не пойдёшь!

— Мам, ты что?

— Сиди дома! — истерила мать. — Разве может комсомолка быть такой оторвой? Посмотри на себя, на что ты похожа?!

— На что?

— На чучело! — не успокаивалась Татьяна Сергеевна. Она опустилась возле расфуфыренной дочери на скамейку и заревела. — Это отвратительно, смотреть на тебя противно! За такие выходки нас из института выгоняли! Немедленно сотри помаду!

Материнские упреки относились исключительно к внешнему виду дочери: жирно подрисованные карандашом глаза, ярко напомаженные губы и совсем бессовестные чёрные полоски по голым ногам, призванные изображать швы от капроновых чулок, которых на самом деле не было, а самое вызывающее — слишком короткая юбка!

— Ты меня позоришь, позоришь! — скулила мать.

— Я хорошо учусь, что тебе ещё надо? — ерепенилась Белка. — Ты хочешь, чтоб я в четырех стенах зачахла?! — дочь повысила голос.

— Отец бы такое не стерпел!

— Я отца в глаза не видела! Где наш отец?!

От подобных слов мать онемела.

— Что тут у вас? — из-за ширмы, отгораживающей дальний уголок комнаты, послышался скрипучий голос растревоженной бабушки, истеричные выкрики дочери и резкие протесты внучки разбудили семидесятилетнюю женщину. Нелепо моргая глазами, она приподнялась на кровати, а потом и вовсе появилась из своего укрытия и шаркающей походкой подошла ближе.

— Ба, спи! — попросила внучка.

— Нет, не спи, а иди, полюбуйся на неё! Посмотри, на кого твоя внучка похожа! — не могла удержаться от упрёков Людина мать.

Но бабушка приняла сторону внучки:

— Что ты, Таня, в самом деле! Не трогай ребёнка!

— Да где ты видишь ребёнка? Стоит размалеванная, как не пойми кто! Куда на ночь глядя собралась? — врачиха дернула дочь за руку. — Шляться?!

— Я с подругами иду.

— С какими подругами?

— Из института.

— Подруги, не поднимая головы, за учебниками сидят!

— Мы уже все зачеты сдали!

— Не ври! Я сама на врача училась! Сиди дома, никуда не пойдешь, не пущу!

По телефону в нетерпении позвонила Вера, но Татьяна Сергеевна так на неё гаркнула, что сразу стало понятно — гулять Люда не пойдет. Жаль! Новые знакомые Витя и Толик обещали отвезти подруг в ресторан гостиницы «Москва», где гремела самая залихватская музыка, а гости, как умалишенные, отвязывались в танцах. И коктейли под заводной ритм буги-вуги проглатывались залпом, и было полное ощущение, что ты не в Москве, а где-нибудь в Лондоне или Париже! В гостиницу «Москва» так просто не попадёшь, а Витя с Толей заходили, как домой, — солидные они были парни, при деньгах, видно, родители шишки. Сегодня все будут веселиться, но только не Люда!

Белка расплакалась, уткнувшись лицом в подушку.

18 мая, воскресенье. Огарёво, загородный особняк Хрущёва

Жара стояла невыносимая, солнце выжгло всё, казалось, нет от него спасенья! Целыми днями Лёля пропадала на реке, с десятого мая у неё начался отпуск.

«Настырная, своевольная, не хочет подчиняться, никого не слушает, делает, что в голову взбредёт!» — именно такими словами награждала невестку Нина Петровна.

При встрече Хрущёва смотрела на девушку с вызовом, однако оставила попытки её образумить, так как ничего путного, кроме скандала, от упреков не получалось. А сегодня произошло совсем возмутительное событие, о вопиющем безобразии Нине Петровне сообщила кухонная Фрося. Хрущёвы жили в Москве, на Ленинских горах, а как пригрело солнышко, Сергей с женой перебрались в подмосковное Огарёво. И вот Фрося, которой Нина Петровна позвонила, чтобы та разыскала в кладовке земляничное варенье, поведала следующее: никого не спрашивая, Лёля приглашает в дом руководителя коммунистической партии подруг: у неё, можно сказать, поселились Катя, дочка маршала Судец, через день появлялась Неля, дочь советского посла в Великобритании. Они бесконечно распивают кофе, а частенько и вино, смотрят в кинозале никчёмные американские фильмы, друг перед другом хвастаются нарядами И вот, то ли эти бесстыдницы невестку надоумили, то ли сама додумалась, только на реке, где был оборудован пляж, подруги стали загорать голышом! Услышав такое, Нина Петровна поперхнулась.

— Голые?! — запинаясь, переспросила она.

— Так загар становится ровным, объясняют, — отрапортовала Фрося и, понизив голос, доверительно добавила, — Лёля говорит, что она для мужа старается.

— Что?!

— Для Серёженьки, — докончила работница.

Нина Петровна захлебнулась возмущением, она швырнула трубку, потом, схватив телефон, стала набирать Огарёво, требовать невестку, и когда ей сообщили, что та на реке, велела немедленно бежать за ней, и, наконец услышав Лёлин голос, выплеснула на непутёвую родственницу всё накопившееся возмущение:

— Как ты себя ведёшь?! На кого ты похожа?! На женщину лёгкого поведения! Разгуливаешь нагая у всех на виду!

Лёля повесила трубку, даже не дослушав суровой тирады свекрови.

— Да заткнись ты! — брякнув трубку, чересчур громко сказала невестка.

25 мая, воскресенье. Москва, Ленинский проспект

Кортеж правительственных машин направлялся к аэропорту Внуково — в Москву прилетал Египетский Президент Гамаль Абдель Насер. Отношения Советского Союза и Египта с каждым днем крепли. СССР стал главным торговым партнером и союзником Египта. Египтяне во всём хотели угодить большому новому другу. На прошлой неделе работники советской дипмиссии в Каире получили на автомобили посольства номера серии под номером 1. Хотя цифры, обозначавшие страну на номерах дипмашин, шли в алфавитном порядке, для Советского Союза сделали исключение.

— Мелочь, но приятно! — узнав известие, самодовольно улыбался Никита Сергеевич.

Эскорт мчался по широченному Ленинскому проспекту. С Хрущёвым ехал Микоян.

— Смотри, Никита, — указал на крыши домов Анастас Иванович. — Видишь, сколько телевизионных антенн?

Крыши домов и окна многоэтажек были сплошь утыканы антеннами.

— Шагает телевидение по стране! — констатировал председатель правительства.

— Уже триста тысяч телевизоров в год делаем, а начали с семисот.

— То ли ещё будет! Знаешь, Анастас, хорошо бы для телевизионщиков оборудовать специальную машину, чтобы она всегда под рукой была. Все значимые события для истории снимали б. Насер, к примеру, в Кремль едет, а мы его снимаем! Он улыбается, я улыбаюсь, люди кругом радуются — такое кино правильно на мозги действует. Бери, Анастас, идею на вооружение!

Объезжая участок дороги, где шли ремонтные работы, машины, сбавив скорость, прижались к обочине. Вдоль домов рядом с тротуаром выстроился рядок бабушек, торгующих рассадой, зеленью, семечками, словом, огородными дарами. Хрущёв наморщил лоб.

— Что, Никита, стихийная торговля не нравится, прогнать бабок? — заметив неодобрительный взгляд, поинтересовался Микоян.

— Что ты, Анастас, ни в коем случае!

— А что хмуришься?

— Это я о своем задумался. Бабули своим трудом овощи вырастили и приторговывают, чего ж тут страшного? Нельзя тружениц трогать!

31 мая, суббота. Москва, Центральный рынок

На Центральном рынке в выходные полно народа, толкотня здесь отчаянная, галдёж, неразбериха.

— Молодые цыплята! Перепела! Крымская кар-то-шеч-ка! Рыба! Свежая рыба! — зазывно кричат продавцы.

Торговля на рынке бойкая: бабки, женщины, мужики, деды, студенты, кто только не отоваривается. Встречаются в толпе и солидные мужчины, и артисты, и научные работники, и большие начальники попадаются, и их детки приходят, и придирчивые хозяйские домработницы. Продавцы шустрят: кто больше товара продаст, тот проворней! Каждый делец норовит товар подороже выставить, при случае — обвесить. Особенно это удаётся, когда на рынке появляется случайный человек, а не постоянный покупатель.

— Мяса пять кило, слышишь, пять?! Вот тот кусок, тот! — показывал на свиную шею Юра.

— Давай лучше баранинки возьмём, надоела свинина! — крутил головой Юлиан.

— Можно и баранины, мне всё равно, что жарить! Слушай, не надо нам свинины, баранины дай! — распорядился будущий металлург.

— А свининку что?

— Проехали, баранину берём!

— Спину? Смотри, какая красивая! — хвастался товаром продавец. — Просто загляденье!

— Молодой барашек? — выглянув из-за плеча товарища, вступил в разговор Юлиан.

— Не видишь, товар! — приговаривал суетливый татарин, с наслаждением похлопывая по барашку рукой. — Осень хороший!

— Ты её поруби.

Татарин одним движением подкинул баранью спину, поймал, с любовью положил на деревянную колоду и принялся заправски разделывать.

— Руби аккуратней!

— Деляю, деляю! — размахивая топориком, приговаривал юркий татарин.

Пока он управлялся с бараном, друзья пошли в овощные ряды, взяли узбекской редьки, молодого лучка, всякой зеленушки, крымской картошечки, которую везли из Джанкоя, купили замечательной девзиры. С Нового года рис этот совершенно исчез, а сегодня снова появился. Ещё сторговали бутыль масла, подсолнечного, ароматного, цветом — солнечного! За всё платил Брежнев-младший.

— Ты один будешь или с кем? — Юра взглянул на Юлика.

— Может, один, ещё не знаю. А ты?

— Я точно один. Девки надоели: ноют и ноют, всё замуж просятся. Странное желание у них, всегда быть обиженными! — пробурчал Юрий.

— Может, я с Настей приду, — размышлял Юлиан.

— Что за Настя?

— Позавчера на Броде познакомились. Работает машинисткой в Гипроуглемаше. Она со Сретенки, на вечернем в горном учится.

— Отец, дай ананас! — показал на ананас Юрий. — Девкам ананас возьмём, как думаешь?

— Можно!

Румяный толстый мужик в белом переднике, полез за ананасом, который красовался на возвышении.

— Он хоть съедобный?

— Мёд! — расплылся в улыбке толстяк.

— У них, что не спросишь — всё мёд, всё лучшее! Я как-то солёных груздей взял, вон у той рожи, — показал глазами Юрий, — на все лады, харя, распиналась, грибы нахваливала. Принёс банку домой, открыл, а грузди — полная фигня! Трехлитровую банку выбросил, представляешь?

— Фокусники!

— Им бы только впарить!

— Ты фрукт берёшь? — спрыгнув с табурета, спросил румяный продавец.

— Беру. Смотри, если не съедобный!

— Я на этом месте шестнадцать лет стою, у меня товар отборный! Если не понравится, обратно неси!

— Завёл свою шарманку! Сейчас всё брошу и к тебе побегу!

— Мамой клянусь! — покачивая в руках ананас, клялся продавец фруктов.

— Цену скинь!

— Лучший товар! Совсем даром даю!

— Скинь, отец! — канючил Юра.

— Ты его покрути, помни — свежатина! Сам по восемьдесят рублей брал, тебе за сто отдаю, заработать мне надо? Ладно, пусть будет девяносто! — смилостивился неуступчивый продавец.

— Вот гундосит! — Юрий полез за деньгами.

— Кто сегодня будет? — поинтересовался Юлик.

— Все наши. Слушай, земляк, отдай второй ананас за восемьдесят рублей? Одного ананаса нам мало, один мигом сожрут! — разъяснил товарищу Юра.

— Ну, как говоришь! Как за восемьдесят?! И так навара не остаётся! — чуть не плача от Юриного нахальства причитал мужичонка в белом переднике.

— Дашь, нет? — наступал аспирант.

— Восемьдесят пять!

— Восемьдесят!

Продавец опустил руки и замер, будто его парализовало, но губы упрямо шептали:

— Восемьдесят пять!

— Во-семь-де-сят! — не допуская возражений, отчеканил Юра.

— Забери! — всплеснул руками мужичонка. — Забери, но чтоб в другой раз только ко мне!

— К тебе, к тебе, а к кому ещё? — отмахнулся Юра.

— Я ведь, как лучше хочу. Я ведь, клиентов не обижаю! У меня товар — шик!

— Сам выращивал! — на ухо товарищу отпустил шутку Юрий. — Ты давай его мне в сумку клади!

— Кладу, кладу! Таким красавцам ничего не жалко! — сдавал сдачу довольный продавец. — Своих девочек угостите!

— Смотри, папаша, если, незрелый!

— Что я, враг себе? Я от души!

— Пошли! — подхватив сумку, скомандовал Юлику Брежнев.

— Приходите, я всегда здесь! — кивал вслед мужичок Говоря по правде, ананасы у него чуток залежались.

— Ничего не позабыли?

— Вроде ничего!

— Может, сулугуни возять и лепешек? — осматривал прилавки Юра.

— Можно.

— Про аджику забыли. Аджика вот тут больно хороша! Мать, дай аджижки!

— Большую баночку, маленькую?

— Большую, ту, что с зеленушкой. Она круто её готовит! — получая пол-литровую банку, отметил Брежнев-младший.

— Про сладкое позабыли! — напомнил Юлик, он был сластена.

— Сладкое путь другие несут, я и так все деньги спустил! — недовольно отозвался металлург, он был равнодушен к сладкому.

Каждую субботу развесёлая компания золотой молодежи у кого-нибудь собиралась, но собираться у Юры Брежнева означало шиковать: еды всегда было предостаточно, а главное, прекрасно приготовленной, аспирант обожал готовить: варил супы, мог сделать вкуснейший плов, запекал овощи, не боялся рыбы и выпивка в брежневской квартире лилась рекой! Сегодня задумывалось два основных блюда — дымлама и шашлыки.

— Из аспирантуры турнут, поваром устроюсь, повар — специальность полезная, в войну ни один повар от голода не умер! — смеялся молодой человек.

Леонид Ильич редко оставался в Москве, и пятикомнатная квартира находилась в полном распоряжении сына. Гостиная, объединённая со столовой, образовывали просторный прямоугольник с выходом на балкон. К пятидесяти метровому пространству примыкала кухня — так что всё, как говорится, находилось под рукой.

Пока повар кухарил, гости могли послушать музыку и выпить. Юрий обладал редкими музыкальными новинками, его пластинкам мог позавидовать даже искушенный Валентин — основной знаток и поставщик западной музыки. Но слушала молодежь у Юры не радиолу, а магнитофон — чудо техники и неизъяснимое удобство. Магнитофон можно поставить в любое место, хоть на балкон его выноси, хоть иди на лесную поляну, а не так, что прилип к радиоле.

На кухне развернулась кипучая деятельность — к шести Юра планировал всё успеть: овощи были порезаны, баранина, разделённая на симпатичные части, мариновалась в имбирном соусе. На балконе под казаном вспыхнул огонь — дымламу и шашлыки пытливый кулинар готовил с чудесным видом на Кутузовский проспект. Юлиан был занят сервировкой стола. Как только с убранством стола было покончено, он улизнул за подружкой. К шести в сороковую квартиру потянулись гости. Катя Судец и Слава Смиртюков принесли пакет мороженого и бутылку армянского коньяка. Славин отец был депутатом Верховного Совета от города Еревана, и где бы Славик ни появлялся, неизменно тащил с собой коньяк, суджук и бастурму. Никольские, сопровождавшие Нелю, пришли пустые. Антон притаранил торт «Прага» и дюжину эклеров. Валентин Полонский сопровождал Иру Брусницыну, эта пара прихватила с собой два торта и шампанское. Игорь Золотухин выставил на стол бутыль самогона собственного приготовления:

— Обойдусь сегодня примитивным, но целебным напитком. После зимы организму необходимы питательные вещества на основе спирта!

— Питательные вещества? — прищурилась Ира Брусницына.

— В самогоне очень много здоровья, продукт натуральный! — авторитетно заявил Игорь и любовно погладил литровую бутыль. — Зимой я ни разу не чихнул!

— У меня в комнате вино заберите! — с балкона прокричал Юрий, он следил за огнём в мангале.

Опять звонил дверной звонок В прихожей появились Марина Бещева, Коля Псурцев и Василий Григорьев с миловидной актрисой Катенькой. Магнитофон изливал проникновенный голос Элвиса. В разгар торжества вернулся Юлиан, он пришёл не с Настей, а с сотрудницей Литературного института.

— Ты это с кем? — опешил Юра.

— С Инессой, литераторшей.

— А говорил, с Настей придёшь?

— Инесска привязалась, не отбиться было. Настюха теперь смертельно обидится!

— Я шашлыки делаю, иди помогать.

Юра и Юлик поспешили на балкон.

— Горит! — подскочив к мангалу, выкрикнул Брежнев-младший — угли вспыхнули, обжигая нежную баранину.

— Лей! — вопил Юра, подхватывая шампура с мясом.

Юлиан принялся прицельно брызгать воду из бутылки.

— Не загаси угли, жар ещё нужен!

Юлиан поливал метко, пожар затушили. Юрий водрузил шампура на место.

— Три минуты и дойдёт. Сходи за кастрюлей!

Юлик скрылся за дверью и через минуту появился, держа увесистую кастрюлю. Юра бережно, кусочек за кусочком, снимал с железных шампуров баранину, потом кастрюлю накрыли крышкой, а чтобы не остывала, обернули полотенцем.

— Слушай, Юр, я к Насте мотну, не обидишься?

— А литераторша твоя как? — удивился Юрий.

— Она помыкается и уйдет. Поболтай с ней немного.

— Ну, ты даешь!

— Как друга прошу, выручай!

— Пиздуй!

Шашлыки выставили на стол.

— Баранина божественная! — констатировал Слава Смиртюков.

Вечер был в полном разгаре. Игорь спал, он насосался лечебного самогона, после хлебнул коньяка, который, по его мнению, тоже бил по болезням, самогон и коньяк полирнул молдавским рислингом и отрубился. Катя Судец и Слава Смиртюков уединились в спальне брежневских родителей. Валентин с Ирой, Неля, Марина, Катенька, близнецы Никольские, Василий и Антон отчаянно отплясывали.

— Ты что не танцуешь? — Юра обратился к юликовской даме, весь вечер она сидела одна.

— Настроения нет.

— Со мной, пойдешь?

— Пошли!

Они влились в разгоряченные ряды.

До полуночи музыка не прекращались. Снизу второй раз приходила возмущенная соседка.

— Жужелица! — окрестил её Юрий, но музыку убавил.

Молодёжь стала потихоньку успокаиваться и расходиться.

— Парни, — указывая на мертвецки пьяного Игоря Золотухина, обратился к Никольским Юра, — вы это тело до дома доведёте?

— Доведём! — пообещали близнецы.

Последними ушли Слава с Катей.

— Вот, оказалась одна! — с обидой пожаловалась Инесса.

— Вообще-то мы весь вечер зажигали! — напомнил кавалер.

— Это не в счет. Я не с тобой пришла.

— Пришла не со мной, а плясала со мной. Вина выпьешь?

— Немного, белого.

— Посмотрю, какое осталось.

— А сам что пьешь?

— Я вино не пью! — весь вечер Юрий потягивал водку, мешая её с мандариновым соком.

— Сделай, как себе.

— Ол райт! — аспирант плеснул на донышко чуть водки, остальное был сок. — Держи. За знакомство!

Они чокнулись.

— Спасибо Юлиану! — не так сурово проговорила Инесса.

— Юр, Юр! Где все?! — из уборной внезапно вывалился пьянющий Антон.

— Ку-ку! — гладя на него, фыркнул хозяин. — Все давно ушли!

— Я сваливаю! — еле держась на ногах, прохрипел он.

— Дорогу найдешь?

Антон смотрел стеклянными глазами.

— Найду!

— Двигай!

Громко хлопнув дверью, он ушёл.

— Как он дойдет? — забеспокоилась Инна. — Он же вдрызг!

— До третьего этажа дошагает, не в первой!

Юрий смешал для гостьи вторую порцию водки с соком и указал на место рядом с собой на диване.

— Мы с тобой самые стойкие.

— Это ты стойкий, я мало пила, — ответила Инна. — Теперь-то все ушли?

— Похоже, все! — металлург потянулся за сигаретой: — Будешь курить?

— Не-е-е-т! — затрясла головой гостья. — Я не курю!

— Здоровье бережёшь?

— Берегу!

— Курить девкам модно.

— Я раньше курила.

— Раньше?

— Да, когда замужем была! — Инесса внимательно посмотрела на собеседника.

— Получается, замужем перекурила? — пожал плечами аспирант и чиркнул спичкой. — А я покурю, ты не против?

— Кури.

— Может тебя ананасом угостить?

— Нет, не буду.

Повар откинулся на подушки:

— Голова кружится!

— Так не пей!

— Как раз, самое оно! На Юлика сердишься?

— Да пошёл он! — блеснула глазами оскорбленная подруга. — Включи музыку?

Юрий дотянулся до магнитофона и снова запел Элвис, но уже негромко, чувственно-чувственно.

— Элвис цепляет. Вечно могу его слушать! — восхитился молодой человек. Он встал и выключил основной свет, комната освещалась теперь неярким торшером. — Тебя Элвис заводит?

— Заводит.

Юра затянулся и выбросил остатки сигареты в окно.

— Прощальный танец? — предложил он.

— Ты меня соблазняешь?

— Я?! — опешил аспирант, такая мысль ему не приходила. — Нет, не соблазняю, просто приглашаю на танец, — и он потянул её с дивана.

Инесса мягко отстранила его:

— Погоди минутку! Присядь!

Юрий плюхнулся на диван. Инесса подошла к окну, отдёрнула тяжёлую штору, полностью распахнула оконную раму, и в комнату хлынул тёплый июньский воздух, заполняя пространство живительной летней терпкостью. После дневного зноя со стороны Кунцево в город приходила прохлада. К её бархатному настою подмешивалась непреодолимая свежесть тополей, насаженных в каждом дворе, сладость медовых лип, яркие запахи сирени, смешанные с привкусом цветущих газонов. На противоположном краю Кутузовского проспекта светились редкие окна — ночь убаюкивала. Машин по проспекту уже не ехало. Элвис сводил с ума!

— Я тебе нравлюсь? — вдруг спросила Инесса и подошла к Юре близко-близко.

Юрий сел ровнее и не отвечал. Инесса была старше всех его подруг, но очень уж была выразительна и предельно хорошо сложена. Короткие рыжие волосы делали открытое личико с острым носиком задорней, и совсем она не выглядела на тридцать. Он точно ел её взглядом.

— Нравлюсь? — наступала она.

— Нравишься!

— Женщины ждут! — торжественно проговорила случайная гостья.

— Чего надут?

— Любви!

Инесса подступила ближе, и обвив руками Юрину шею, прильнула горячими губами…

1 июня, воскресенье. Москва, Театр оперетты

— Света, ты обязательно должна это посмотреть.

— «Сильву?»

— Да, кальмановскую «Сильву».

— Мне не очень нравится опера.

— Это не опера, а оперетта, — поправила мама.

— Всё равно скукотища! Мне по душе балет. Почему меня на балет не берете, когда с Николаем Павловичем ходите?

— Мы с ним разговариваем на взрослые темы. Сейчас я специально с тобой пошла, чем ты не довольна?

— Я всем довольна.

В фойе театра толпилась публика. Света выпросила у мамы туфли на каблуке и шёлковый платок на плечи, узорчатый и до прозрачности тонкий. Под этим платком синело платье с заметным вырезом — Света была не по годам развита.

— Вся в маму! — покосившись на юную красотку, пробормотал директор театра и устремился провожать дорогих гостей к правительственной ложе.

Все представление юная леди сидела и улыбалась, сначала ей было скучновато, но потом она стала разглядывать публику, которая заполняла зал.

Екатерине Алексеевне представление ужасно понравилось. Сильву играла молодая солистка Татьяна Шмыга, и пела она, и танцевала — просто загляденье!

— Как впечатление? — спросила в машине мать.

— Приятный спектакль, мама, только это не моё!

4 июня, среда. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

Звонко посигналив, на своей белоснежной «Волге» с открывающимся верхом Лёля въехала в особняк на Ленинских горах. Подобных машин выпустили ровно три, и одна досталась Пал Палычу Лобанову. Верх на автомобиле был открыт — молодая девушка сногсшибательно смотрелась за рулём.

— Дикторша приехала! — взглянув в окно, язвительно проговорила Нина Петровна, теперь она называла невестку не иначе как «дикторша».

Платье на Лёле было красное в крупный белый горошек, на голове — в цвет платья широкополая шляпа, остроносые лаковые туфли, изящная белая сумочка.

— Видеть её не могу! — задернув штору, отвернулась Нина Петровна.

— Я тоже! — согласилась Рада.

Мать помогала дочери купать внука, и теперь выкупанного озорника насухо вытирали и одевали. Лёшик рос крепким, звонкоголосым, родители и дед на него нарадоваться не могли. Внучок уже не просто ходил, а безостановочно бегал, дёргал и хватал всё, что попадалось под руки, если натыкался на стекло — плохо, — все стекляшки в его руках стремительно бились, если баловник добирался до буфета, а нижние дверцы шкафа были не заперты, катастрофа случалось неизбежно. В этом случае всем влетало, разумеется, не из-за разбитой чашки или тарелки, а оттого, что ребёнок мог пораниться. Больше всего доставалось пожилой Фросе.

— Ты же знаешь, что мальчик шустрый, прячь всё под замок!

Любые ключи требовалось убирать из замков и прятать. Однажды Лёшка надергал их из каждой дверцы и засунул неизвестно куда. Хватились — нет ключей! Работники обыскались, Фрося немощно разводила руками. Но Нина Петровна ключи нашла, от неё невозможно было ничего скрыть: в широком диване перед телевизором в глубине за подушками лежал один, под ковриком в прихожей нашёлся другой, в вазе, стоящей на подоконнике перед лестницей — третий; целый час на поиски пришлось убить. За разгильдяйство досталось по первое число и нянькам, и горничным, и официанткам, и даже повару, который попался под горячую руку, правда, его ругали за то, что он неопрятный. Заинтересовавшись чем-нибудь, а он всегда чем-нибудь интересовался, Лёшенька показывал пальчиком и произносил: «Этё! Дать! Моё!». Отбирал у старших любые понравившиеся предметы, понимая, что родители и, особо, дед с бабкой не могут перед ним устоять. Второклассник Илья смотрел на шустрого баловника с подозрением и обидой, ведь никого тот не боялся.

«Он маленький, его обижать нельзя!» — бесконечно твердили взрослые.

Лёша был упрямый, смышленый и улыбчивый. Нина Петровна его обожествляла. Настроение в хрущёвском доме омрачалось лишь строптивой Серёжиной женой.

— Кинозвезда никак не родит! — проводив жену брата взглядом, проговорила Рада. — Разоделась и дефилирует!

— На машине по городу раскатывает, штучка! Как нашего Серёжу влюбила? — терзалась мать. — Посмотреть на неё, ведь кожа да кости!

И Никите Сергеевичу приходилось отвечать на неприятные вопросы, хотя его мало интересовала личная жизнь домочадцев.

— Это форменное безобразие! Молодая девушка на собственной машине! Что это, Никита?

— Это, Нина, никем не запрещено.

— Это нескромно! Люди подумают, что у Хрущёва завелись лишние деньги!

— Ничего люди не подумают, Лёля дочь академика, а не слесаря. У академиков денег валом.

— Защищаешь! — злилась супруга.

— Что ты к ней прицепилась? Оно тебе надо?

— Я за сына переживаю!

— И я переживаю, ему с ней жить, не тебе!

— С такой куклой семья не сложится!

— Думаешь, Ладка Кругловская лучше?

— Ничего я не думаю! Вот к Лёше Аджубею у меня претензий нет.

— Да, Алексей Иванович — образец!

— Настоящий муж, серьезный, заботливый, а эта — вертихвостка! Ей бы только вырядиться и покрасоваться! Через день в парикмахерской сидит, то маникюр ей делают, то педикюр! Просто разврат!

— Ты, Нина, не перебарщивай. Отстань!

— Не отстану!

6 июня, пятница. ЦК, Старая площадь

Иван Александрович Серов пододвинул ближе вертушку и набрал номер.

— Привет, Нуритдин! Зайду?

— Заходите, товарищ генерал! — отозвался Секретарь Центрального Комитета.

Нечасто кабинет Нуритдина Мухитдинова оглашался звоном белого телефонного аппарата, который мог звонить напрямую, минуя секретарей и помощников. Недавно между высшими лицами государственной власти помимо «кремлёвки» и ВЧ установили особо защищенную правительственную связь — её стали называть «единичкой».

Серов любил ходить, нередко с Лубянки шёл в здание ЦК. Переход этот занимал не более двадцати минут. Сегодня руководителя госбезопасности ждал Хрущёв, а после Иван Александрович планировал навестить Мухитдинова. Смышленый оказался узбек, работоспособный, и хотя был человеком восточным, совершенно не походил на недоверчивых и подозрительных Секретарей ЦК из русских. Правда, ни Брежнев, ни Фурцева, занявшая место упрямого хохла Кириченко, который слишком часто стал выпячиваться, высказывая собственные суждения, плохого не делали, а может, пока не успели сделать, но все без исключения держали нос по ветру.

— А кто нос по ветру не держит? На олимпийских высотах только успевай принюхиваться! — определил Иван Александрович.

А вот Суслов, Аристов и недавно оказавшийся в Президиуме ЦК «правдоборец» Фрол Козлов попросту воняли — всё им было не так, чуть что — писали официальные письма, запросы, демонстрируя собственную значимость, грузили поручениями и подозревали во всём подвох; видно, таким образом выслуживались перед Первым — ведь как показать себя незаменимым и преданным? — только утопить соседа в дерьме и лечь, словно подстилка, под ноги Хрущёву, но близко к Никите Сергеевичу Микоян с Брежневым не подпускали.

Одаренный порядочностью Нуритдин был скромен, улыбчив, не подличал. Видно, за искренность и открытость приметил его Никита Сергеевич и вытащил из Ташкента.

Серов противопоставил себя многим цековским работникам, ни перед кем шапку не ломал, не заискивал и не отчитывался, замыкаясь непосредственно на центральную фигуру. Многих это раздражало. Молотов, Маленков и Каганович не раз ставили вопрос о подконтрольности КГБ Президиуму, кировать без контроля над госбезопасностью плохо получилось.

— Теперь новые вожди! — тоскливо процедил генерал. — Нуритдин хотя бы будет в курсе держать, подскажет, о чём гуси меж собой судачат!

Сегодня Хрущёв принимал на Старой площади, он был благодушен, все запросы председателя КГБ, включая денежные, удовлетворил. В последней записке Иван Александрович подробно обрисовал положение на Кубе — партизанская война против президента Батисты не прекращалась. Мало кто верил в успех мятежников, но «чем чёрт не шутит?». Именно так выразился Никита Сергеевич и выделил на далекий остров дополнительные средства.

— А вдруг тот Кастро Батисте шею свернёт?

— Америка близко, товарищ Хрущёв!

— А вдруг?

Серов пожал плечами.

— Ты для партизан что-либо полезное делаешь?

— Оружие дали, деньги везём. Через ближайшего человека к Кастро, через Че Гевара работаем.

— Раскачивай лодку, Иван, раскачивай! Жизнь она нежданно-негаданно сюрпризы преподносит. Очень уж Куба место сладкое! — качал головой Первый. — Ну, генерал, дальше успехами хвастайся.

— В пригороде Франкфурта взорвали дом, где проживали семьи работников радиостанции «Свободная Россия». Дом как скорлупа ореховая развалился, но жертв не было, все были на работе.

— Теперь заткнутся, твари!

— Не заткнуться — снова взорвём! — пообещал Иван Александрович.

— Что там Булганчик?

— Пьёт.

— К работе, значит, не приступил?

— Каждый день в кабинете запирается и до зеленых чертей! С кабинета его выносят.

— Надо проходимца подальше заткнуть, а то дали Госбанк! Это Микоян меня заговорил.

— Он ещё стихи пишет, стихослагатель! — с иронией высказался Серов и осёкся, вспомнив, что Никита Сергеевич тоже балуется рифмами.

— Это к делу не относится! — оборвал председатель правительства.

— Женщин соблазняет, теперь нацелился на директора госбанковской библиотеки, а она замужняя.

— Выродок! Сталинский стукач! Надо ж, как мы в нём ошибались!

— Да, не разглядели!

— И маршал из него никудышный. Ну какой из Булганина маршал, скажи?

— На маршала явно не тянет.

— Напялил маршальский китель и вышагивает, павлин! Просто гадко смотреть! Ты б, Вань, бумажку в Президиум черканул. А то возомнил себя полководцем! Пьяница — и есть пьяница! Как был в начале войны генерал-полковником, так пусть генерал-полковником и остаётся! Согласен?

— Целиком согласен.

— Иди, действуй!

От Никиты Сергеевича генерал поспешил к Мухитдинову.

8 июня, воскресенье. Огарёво, загородный особняк Хрущёва

Деревянный домик насквозь пропах травами. Снопы висели в сенях, в светлице, и в спаленке под потолком множество пучков было подвешено. Все травы были лечебными. Из одних Ксения Ивановна готовила успокоительные настои, чтоб сердце стремительно не колотилось и сон быстрей наступал, а не мучился человек бессонницей, с бока на бок долгую ночь переворачиваясь. Другие целебные отвары выгоняли из организма желчь. Смесь цветков земляники, листья берёзы, тмина, цикория и хвоща перемолотого щепотку — этот сбор был особенно хорош для больных почками. Лечебные травки и отвары исправно отсылала бабуля в каменный дом любимому сыночку.

— Пущай попивает, я травушки собственными руками собрала!

— Откуда вы так хорошо травы знаете? — недоумевала Лёля, она часто наведывалась к Ксении Ивановне.

— Это у нас семейное, а может, деревенское. В Калиновке каждый травку заготовлял. Раньше только травами и спасались, это сейчас лекарств навыдумывали, а что есть лекарства — химия! Какой от них прок?

— Не скажите! — возражала невестка. — Лекарственные препараты — это наука!

— Ты, дочка, лучше мои настойки пей, про таблетки сразу забудешь!

— Лучше, Ксения Ивановна, не болеть!

— Эх, не болеть, не болеть! Со временем малая болячка становится большой, так-то! — качала головой бабушка.

— Нам болеть не надо! — гладила морщинистую руку Лёля.

В лицо бабули светило утреннее солнце — яркое, смелое, тёплое. Вся комната была залита светом.

— В такой чудный день о болезнях лучше не говорить! — улыбалась невестка.

— Что верно, то верно, но травушки мои — чистое долголетие, а время, милая, летит!

— Я не замечаю, по-моему, времени — вагон!

— Это пока не замечаешь, голубушка, пока! В детстве минуты долгие, дни бесконечные, а взрослеешь, и начинают мелькать. Не успеешь оглянуться — годика нет! Вот и продлеваем жизнь, как умеем, медком да травками!

— Я бы с травами запуталась! — оглядывая бесконечные снопы да вязанки, высказалась Лёля.

— У тебя, родная, не жизнь, а праздник сплошной, вот и нету усидчивости, а деревенские — то на поле не разгибаясь, то со скотинкой возятся, а ещё дом внимания требует, дом без внимания оставить нельзя — тяжела деревенская жизнь! Не пойму, что в городах-то люди делают?

— И у городских забот хватает, и я не лентяйка, я рисую, перевожу!

— Ты — хорошая! Я рада, что у Серёжи такая жена! — похвалила невестку бабушка. — А от травок не отмахивайся. Я тебе, милая, такую травушку дам, чтоб поскорей детишки случились. Без детишек, родная, в семье не уютно! Сейчас наберу, — засуетилась старушка.

Летом бесконечно бродила она по огарёвским лугам, спускалась к реке, ходила по лесу, нужное отыскивала, приносила домой, высушивала, выкладывая на грубой мешковине под солнышком, но на ночь прятала в дом, чтобы травки лекарственные сырости не набрали.

«Попадет в лепестки росинка — и цветок сопреет, никакого здоровья в нём не останется!» — учила Ксения Ивановна. Но как утренняя роса сходила, сразу выставляла своё добро обратно под ветерок и солнышко: «Пущай проветривается!». А когда высыхали стебельки, корешки и тычинки, затаив дыхание, разбирала и определяла: которые под потолок на хранение, а которые в банку класть — в хранении трав свои секреты имелись.

— Вчера, Ксения Ивановна, у меня изжога случилась.

— Желудок шалит! — понимающе кивнула старушка. — Я тебе щас мировое средство выдам, прям оценишь! Алое с мёдом. Слыхала про такоё рецепт?

— Нет.

— Алое с мёдом как рукой боль снимет! Печёт в животе, что ль?

— И печёт, и ноет. Неприятные ощущения.

Бабуля засуетилась, готовя снадобье.

— На-ка! — она протянула склянку. — А тут, я для Серёжи я мазь навела, чтоб перед сном в голову втирал, а то, как у отца, волосы посыпятся.

— Мне это всё равно, я его любого люблю! — с чувством отозвалась Лёля.

— Тотебе, а они, музчины, знаешь, как смущаются? Не будет втирать, станет лысый! Передай ему, пусть обязательно трёт.

— А почему, Ксения Ивановна, вы в Кремле не живёте? Все владыки жили в Кремле?

— Какие мы владыки? — обомлела старушка. — Не выдумывай!

— А кто? — повела плечами Лёля.

— Простыелюди, воткто! Самыеобыкновенные. А Кремль, — она на секунду задумалась, — как в ём жить? Кремль разве дом? Там кругом приведения бегают!

— Так ведь царский дворец! Цари жили!

— Так-то цари! А сколькие цари там смерть приняли? Сынок-то прав, что не схотел в Кремле оставаться. Сталин почему съехал? Забоялся. Жену отчего схоронил? Кремль с ума свёл. Так-то! Что, женился он потом? Нет, не женился, и вся жизнь под откос! Правильно Никита из Кремля ушёл и жильцов за ворота выставил. В Кремле злоба трех Иванов и самозванца беснуется! Поселишься там, и душа в крови захлебнётся!

Ксения Ивановна наконец собрала необходимые снадобья невестке и села за стол. В руках у неё оставался крохотный пузырёк.

— Тута, моя хорошая, то, что тебе сейчас надо. Для детишек, чтоб они скорей появились. Держи! Пить станешь по капелькам, пяточек капелек утром, и пяток перед сном. Если будешь пить, с детишками у вас с Сергуней уладится, — бабуля потрепала девушку по голове. — Какие мягонькие волосики! Про капельки, смотри, не забывай!

— Большое спасибо, буду капать! — пообещала невестка.

— Ну, вот-вот!

— Сергей с отцом в Берлин летит, там Съезд немецких коммунистов.

— Пусть съездит, проветрится!

— А знаете, Никита Сергеевич в Америку собирается! — сообщила Лёля.

— Америка-Америка! — задумчиво проговорила бабушка. — А есть ли та Америка на свете?

— Как это, Ксения Ивановна, есть ли Америка? — округлила глаза испанка.

— Я — есть, ты — есть. Дом этот есть, река внизу, тут я не сомневаюсь. А вот что Америка на свете существует — не знаю! — продолжала старушка. — Может, и не существует её на белом свете, может, выдумки всё?

— Как же?

— Да так, люди всякого навыдумывают, а мы верим! Ну-дать, ладно, не слушай старуху! Сейчас станем чаи распивать!

10 июня, вторник. ЦК, Старая площадь

Уже месяц муссировался вопрос о персональном составе созданного при Совете Обороны Военного научно-технического Комитета по атомному, водородному и ракетному оружию, председателем которого стал Никита Сергеевич. Сегодня своим заместителем он утвердил Брежнева. Значение и власть Комитета невозможно было представить, фактически ему подчинялся Совет министров. Леонид Ильич был на седьмом небе — ни прозорливому Микояну, ни тем более прыткому карьеристу и хитрецу Козлову, который любыми путями втирался в доверие к Первому, ключевой пост этот не достался. При оглашении состава Комитета Козлов сидел красный, как рак, ведь он оказался там рядовым членом.

«Как фанера пролетел!» — радовался Леонид Ильич.

Назначение это сразу поставило Брежнева на ближайшее место к солнцу, а то в коридорах ЦК последнее время начали шушукаться, поползли кривотолки, что-де, Брежнев потерял хрущёвское доверие, прокололся, не тот, мол, уже Леонид Ильич! Эти паршивые слухи сильно досаждали Секретарю ЦК Как ни крути, а он считал себя доверенным человеком Никиты Сергеевича. Назначение поставило на шушуканьях и пересудах крест. С поздравлениями к Брежневу выстроилась целая очередь. Первым явился до умопомрачения обрадованный Юрий Владимирович Андропов, потом поздравлял маршал Малиновский, дальше в порядке живой очереди шли разновеликие фигуры, замыкающим прибыл Суслов, вечером позвонил выписавшийся из больницы Микоян, и Екатерина Алексеевна Фурцева из Минска, где проводила кадровое совещание, по ВЧ связалась. Прикрыв за последним посетителем дверь, к шефу приблизился помощник Костя Черненко. Он нёс на подпись какие-то текущие бумаги.

— Что, Константин, нет больше ходоков? — самодовольно улыбнулся Брежнев.

— Нет, отстрелялись! — подтвердил помощник.

— Что там у тебя?

Черненко протянул документы.

— Подписать надо. Тут и тут! — показал помощник.

Солнце яростно палило в окно, птицы на улице щебетали. Леонид Ильич достал ручку и поставил подпись.

— Ты чего, Константин, такой мрачный? — возвращая документы, произнёс он. — Радуйся! Смотри, солнце какое! Ветка на ветку лезет, сучок на сучок!

— Узнал я, что Николая Александровича Булганина разжаловать собираются, снять с него маршальские звёзды, — грустно проговорил Черненко. — Как-то жаль мне его, ведь неплохой человек.

— Ну не будет он маршалом, зато на свободе, жив, здоров, на своих ногах по воле разгуливает. Это ценить надо. У нас, Костя, каю сегодня маршал, а завтра в казематы ведут. Николаю Александровичу, считай, свезло, — отмахнулся Брежнев. — Там, наверху, — и он указал на небо, — видней!

Брежнев сладко потянулся:

— Может, и я когда-нибудь маршалом стану! А ты не грусти, Константин, улыбайся! И помни, каждый год после пятидесяти — подарок!

13 июня, пятница. Москва

Разговор о новой телевизионной башне назрел давно, телевидение захватило столицу, но приём телепередач в некоторых частях города был отвратителен, а находились и такие места, где телевизор вообще не показывал, а значит, необходимо строить новую башню, такую, чтоб захватывала она и столицу, и часть Московской области. Рабочую группу по новой телебашне возглавляла Фурцева, но окончательное решение, разумеется, принимало первое лицо. Мест для башни подобрали два: в Дзержинском парке и в Останкинском лесопитомнике. Хрущёву приглянулось Останкино, так будущую башню и стали называть — Останкинской. Главный архитектор Москвы предложил несколько эскизных проектов сооружения. Все они были грандиозны. В архитектурных и строительных кругах до пены у рта спорили, из чего её делать: из металла или бетона? Бетон тяжёлый, а металл ржавеет. В результате обсуждений решили, что будет башня из напряжённого железобетона, а значит, сверхустойчивая. Рабочим проектом был утвержден «вид перевернутого цветка». Башня должна была быть невообразимой высоты — 573 метра! От такой высоты даже у специалистов кружилась голова!

— Не перебарщиваете? Будет стоять? — переспрашивал Никита Сергеевич.

— Будет! — обещал Посохин.

— Тут с фундаментом нельзя промахнуться, — переживал Хрущёв.

На фундамент решили поставить первейшего специалиста, Николая Никитина: он лил все фундаменты для сталинских высоток.

— Вот ещё мне нагрузка немыслимая — Останкинская телебашня! — жаловалась Фирюбину Екатерина Алексеевна.

— Ты у меня известный строитель! — отозвался Николай Павлович.

— Не хочу я, Коля, строить, хочу тебя любить!

15 июня, воскресенье. Крым, Никита

Юрий накинул одеяло на два сдвинутых вместе топчана, прилёг, но лежать было жёстко, другим одеялом он думал укрываться, но пришлось и его стелить вниз для мягкости, хорошо погода стояла жаркая. Одеяла и полотенца Юра приволок с собой, так как дядя Костя Черненко, папин помощник, кто собственно и организовал жилище на море, предупредил, что с условиями проживания будет не гладко. Домик, выложенный из шершавых диабазовых глыб, затерянный в буйной зелени редчайших деревьев и кустарников на территории Никитского ботанического сада, предполагался для двухнедельного Юриного отдыха. С одной стороны дома ботаники устроили склад испорченного инвентаря: пространство завалили сломанные вилы, тяпки, тачки, треснувшие глиняные горшки, разломанные ящики, словом, хранилась там всякая дребедень, зато другая, южная сторона, имела две светлые, очень приятные комнаты, выходящие на небольшую террасу. Между комнатами поблескивала однотонными синими изразцами высокая, от пола до потолка, голландская печь. Дому этому, вероятно, было столько же лет, сколько Никитскому саду. Невзирая на возраст, меблирован дом был весьма скромно. На террасе — длинный стол, сколоченный из досок с лавками по краям, в первой комнате — крошечный столик со стулом, шкаф для одежды со скрипучими дверцами, во второй, меньшей, — тумбочка, над которой повисло зеркало без рамы. Коренастая тумбочка эта разделяла два топчана, на которых предполагалось спать, их-то Юра и сдвинул, организовав двуспальную кровать. Постельные принадлежности требовалось получить у завхоза, который никогда не сидел на месте. С торца к постройке примыкала крохотная кухонька, а за ней имелась собственная уборная!

Встретил Юрия на железнодорожном вокзале открытый «Виллис» и повёз на Южный берег.

— Диссертацию пишешь? — поинтересовался живой и до болезненности худющий водитель.

Юрий кивнул, являясь аспирантом, он и вправду писал диссертацию.

— У нас часто гостят учёные, сад наш — прежде всего, наука! — авторитетно рассудил шофёр, старательно выкручивая руль — дорога была чересчур крута, извилиста, поднималась то вверх, то вниз. Как раз сейчас «Виллис» совершал резкий вираж, заваливаясь на одну сторону, но потом так же круто кренился в другую.

— Вот построят новую дорогу, тогда мигом до моря домчим! — пообещал водитель.

Натыкаясь на строительные работы по устройству новой дороги, «Виллис» сбавлял скорость практически до полной остановки. Дорожные работы велись уже восемь лет, и велись с размахом. На будущую дорогу были брошены мощные силы: и военные строители, и гражданские, и пленные немцы, которые в Крыму много чего построили. На пути будущей трассы подчас срезались целые горы, создавались грандиозные эстакады, мосты. Работали дорожники на совесть.

Дорога от Симферополя в Ялту и дальше, в легендарный Севастополь, была задумана с размахом: прямая и широкая, в некоторых местах она предполагала две полосы движенья в каждом направлении, до Ялты её планировали запустить к 1962 году, а пока машины и лошади, впряжённые в телеги, раскачиваясь, штурмовали царскую головокружительную трассу. Сам царь до Симферополя никогда не ездил. Ныне существующая дорога была проложена в незапамятные времена, отсюда и пошло название «царская». Помазанник божий доезжал поездом до Севастополя, а дальше садился на корабль, который и доставлял коронованных пассажиров в Ялту, морем от Севастополя до Ялты рукой подать. Царь был признанный автомобилист и с удовольствием совершал автопутешествия: навещая родственников, чаще других наведывался во дворец Дюльбер к двоюродному брату. Этот восточный дворец был органично вписан в живописный ландшафт Мисхора. Любуясь собственными виноградниками, регулярно бывал царь в Ай-Даниле, обязательно посещал Массандру — приятно после утомительной поездки приподнять рюмку в образцовом винодельческом хозяйстве князя Голицына, как раз отсюда, из Массандры, в Ливадию, в Белый императорский дворец, протянули водопровод с чистейшей горной водой, богатой целебными минералами и особенно серебром. Нередко монарх отправлялся в горы, где Его Величеству устраивали охоту; а однажды, пригласив жену и детей, Николай II доехал за рулём до живописной Байдарской долины.

— О такой дороге Николашка не мечтал! — указывая в сторону, где бульдозер сворачивал неподъемные глыбы, продолжал разглагольствовать всезнающий водитель. — Глянь-ка!

Юрий с нескрываемым интересом смотрел на горы песка и щебня, бастионы подпорных стен, повсюду возводимых строителями. Когда показалось море, молодой человек залюбовался.

— Ты что, профессор? — вдруг спросил шофёр.

— Вроде того, — ошарашено ответил Юрий, потому что не знал, как следует отвечать.

— На вокзале на тебя глянул — совсем юнец, а за ним уже персональную машину подают! Я к поезду только за профессорами ездию, не меньше, — объяснил конопатый водитель. — А тут, появляется — молодо-зелено! Думаю, неужели такой пацанчик — профессор?

— Я доктор наук, — чтобы пресечь дальнейшие расспросы, пояснил Юрий.

— Ну, вот-вот, угадал! — самодовольно закивала выжженная солнцем физиономия, богато усыпанная конопушками. — Доктор наук, понятно!

Шофёр пригладил рукой совершенно бесцветные волосы и с гордостью заявил:

— Однажды я заместителя самого Лысенко вёз! Лысенко тогда в директорской «Победе» поехал. Но на Юрия заявление о знакомстве с заместителем «самого Лысенко» не произвело впечатления. Обычно после таких слов пассажиры начинали расспрашивать: кто был этот заместитель, как его фамилия?

— Где жить будете? — переходя на вы, продолжал водитель.

— Не знаю, обещали какой-то домик.

— Домик! Видать, вы важная птица! — с уважением протянул шофёр. — В домике самые-самые живут. Домик — это шик! Вид — один в один Италия! Так профессор Презент сказал, он в Италии много раз был. У вас, в Крыму, говорит, много лучше, чем в Италии! — изображая поучительную интонацию, копировал водитель «Виллиса». Талоны в столовку не забудь получить, а то голодным останешься, — предупредил работник ботанического сада, снова начав тыкать — ведь до чего паренёк молод!

— А что без жены, все кто в домике останавливаются никогда одни не ездеют. Или ты не женат ещё? Если холостой, за нашими девками побегаешь! — молодцевато подмигнул водитель.

— Приедут ко мне послезавтра.

— Видать, опять мне на вокзал мотать! — понимающе подметил шофёр.

— Не исключено! — по-академически весомо ответил аспирант, чем поверг водителя в благоговейный страх перед лицом, наделенным нечеловеческими знаниями.

16 июня, понедельник. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

Известие было крайне неприятное. Хрущёв кипел, он потребовал к себе Брежнева, Громыко и Микояна. Расселись.

— Догадались, чего позвал? — хмуро начал он.

— Из-за Надя, — за всех ответил Брежнев.

— Из-за Надя! — с перекошенным лицом выкрикнул председатель правительства. — Ты венгерского посла в ЦК протянул, а он на самотёк пустил!

— Я…

— Молчи! — Хрущёв жёг Брежнева взглядом. — А главным у венгров кого сделали, мне голову заморочили? Не пойми кого, сделали! Говорил, давайте Мюнниха, а они долдонят — Кадар, Кадар! И чего ваш Кадар устроил? Чего?! — гремел Никита Сергеевич. — Надя убил — вот чего! Офонарел Кадар! Кто в Будапешт ездил, а потом восторгался: какой хороший человек, какой преданный! Кто Кадаром хвалился?! — злые глаза Хрущёва нацелились на Брежнева.

— Я хвалился, — обреченно протянул тот.

— Какой он, к ебеней матери, хороший, если стреляет без спроса?! Почему проворонили?! — Хрущёв нервно скинул пиджак, казалось, он засучит рукава и кинется на подчинённых! — Почему из Румынии пленников в Венгрию перевезли? Чего мычите?

— Не спокойно в Румынии было, могли выкрасть их, отбить.

— С ума сошли, выкрасть! Хватит придумывать! Я ещё тогда заподозрил неладное, а вы опять в свою дуду дуете: всё под контролем, не надо беспокоиться! Да под каким контролем? Кто контролирует?! Брежнев или ты, Анастас?! — лютовал Никита Сергеевич. — Громыко, тот ничего не контролирует! — Первый бросил убийственный взгляд на министра иностранных дел. — Что теперь Тито скажет? На хер пошлёт?!

— На хер не пошлёт, — глухо отозвался Брежнев.

— А я пошлю! — Хрущёв выставил под нос Брежневу кулак.

Леонид Ильич смертельно побледнел. Первый Секретарь развернулся к Громыко:

— Ты будешь перед Тито оправдываться?

— Не зная официальную позицию, за поручение не возьмусь! — пробормотал Громыко. — Вы должны линию определить.

— Опять на меня киваете? А вы кто?! — Хрущёв принялся нервно расхаживать по кабинету.

— Успокойся, Никита! — примирительным тоном проговорил Микоян. — Ни нам, ни Кадару, ни по большому счету Тито, Надь не интересен. Югослав успокоится.

— Как успокоится?! Он меня за Надя просил, я обещание дал, безопасность гарантировал!

— Но убили его не мы, — осмелился вставить Брежнев.

— А кто, я?! — позеленел от возмущения Никита Сергеевич.

— Кадар убил.

— Скажут, по нашему зданию, — предположил Громыко.

— За расстрел венгр на себя ответственность взял. А изменник Надь — язва социализма! — заключил Анастас Иванович. — По большому счету, избавились от мерзавца.

Хрущёв несколько успокоился, спустил пар:

— Я хочу, чтоб без движения моего пальца ничто ни в Венгрии, ни в другой братской стране не происходило! Хорошенько это запомните!

— Надь был бомбой замедленного действия. Под его именем снова могла смута начаться, а так нет его, значит, и мутить некому, — несмело проговорил Брежнев.

— Я тебе и твоему Андропову жопу надеру!

18 июня, среда. Москва

В апреле из Минавиапрома Королёву передали крупнейший куйбышевский завод. На заводе собирали бомбардировщики конструкции Туполева, теперь здесь будут делать ракеты. Андрей Николаевич нервничал, доказывал своё, просил завод вернуть, но ракеты сегодня были важней самолётов. Расходы на космическую отрасль неимоверно возросли. По заданию Хрущёва Брежнев встретился с конструктором ракетных двигателей Валентином Глушко, говорил о мобильности ракет, то есть о приведении ракеты в боевое положение в кротчайшее время, сообщил, что Королёв отверг применение кислоты, а с сжиженным кислородом, который постоянно испаряется, невозможно ежеминутно держать ракету в рабочем состоянии. Одним словом, для боевой ракеты нужен новый надёжный двигатель.

— Я такой двигатель сделаю, — пообещал Валентин Петрович, — съезжу к Янгелю, посоветуюсь, его голова тут пригодится.

И верно, Михаил Кузьмич Янгель сказал, что принципиально новую ракету построить можно. Вместо керосина, который использовался как горючее, следует применить несимметричный диметилгидразин, где окислителем выступит азотная кислота. В отличие от кислорода, она не испарялась при нормальной температуре, ракета не требовала бы постоянной кислородной подкачки и могла в любой момент стартовать. Разведчики донесли, что подобную ракету задумали и американцы. Глушко и Янгель обещали быстро сделать нужную ракету — испытать её хотели уже в 1960 году. Янгель получил поддержку ЦК и вместе с Глушко приступил к проектированию. Леонид Ильич был удовлетворен: у Янгеля в Днепропетровске имелись прекрасная техническая база и грамотный коллектив. Михаил Кузьмич хотел похвастаться дешевизной изделий, ведь королёвские ракеты получались слишком дорогими. Янгель обещал «лепить ракеты, как сосиски!». Такое сравнение очень понравилось Никите Сергеевичу.

Тандем Янгель — Глушко начал работать. Маршал Неделин считал, что у них получится. Но тут объявился Королёв, он прознал про янгелевские начинания, минуя Брежнева, напросился на приём к Хрущёву и потребовал, чтобы разработку новой техники передали ему.

— Вы не торопитесь, делайте свою ракету на кислороде, а Янгель пусть делает на кислоте, — рассудил Хрущёв.

Королёв заупрямился, настаивал, говорил, что ему принадлежит первенство в ракетостроении, разошёлся и потерял всякую тактичность.

— Вы, Сергей Павлович, успокойтесь, — осадил его присутствующий на беседе Микоян, — вы не у себя дома!

Королёв скрежетал зубами, разговор пошёл в повышенных тонах.

— Вы что, Королёв, забыли, где недавно находились?! — вспылил Первый, намекая на места не столь отдаленные, куда в тридцать восьмом отправили ракетчика. — Идите, займитесь делом!

Королёв ушёл раздражённым, не подав никому руки. Но этим малоприятным разговором дело не обошлось, Сергей Павлович объявил Глушко предателем, сказал, что больше ни один глушковский мотор не встанет на его ракету! Тогда и Глушко вспылил:

— Да кто такой Королёв? В шарашке он у меня в замах бегал, а теперь Бога за бороду ухватил? Что он себе думает?!

Разругались конструктора в смерть!

— Надо успокоить Королёва, он талантливый конструктор, — примирительно заговорил Хрущёв, ведь от Сергея Павловича зависело если не всё, то почти всё в космической отрасли, но сам Никита Сергеевич не хотел выступать переговорщиком, слишком резко и неуважительно говорил с ним главный конструктор, а такого Хрущёв не терпел.

— Он самодур! — обозвал конструктора Неделин. — Мне с Сергей Палычем всё трудней разговаривать. А ведь не двигатель цепляют к ракете, а двигатель есть ключевой элемент конструкции, он толкает ракету и выводит на траекторию. Ещё неизвестно, кто значимей, Глушко или Королёв. Я склоняюсь к мнению, что Глушко значимей!

— В ракетостроении мы не школьники, — поддержал маршала Никита Сергеевич. — У нас головастые ребята подросли. Взять хотя бы Челомея, он смело может в тему включиться.

Одним словом, Леониду Ильичу пришлось ехать к Королёву, ублажать его, уговаривать, успокаивать. В результате Королёв получил дополнительные ассигнования на разработку аналоговой техники — твердотопливной ракеты РТ, и традиционной — усовершенствованной кислородной Р-9. В Центральном Комитете считали, что острые углы между ведущими ракетостроителями сгладились, но у Хрущёва неприятный осадок остался.

21 июня, суббота. Огарёво, загородный особняк Хрущёва

Щебетали птицы, солнышко припекало, полдень слепил голубеющим небом и даже плотные шторы на окнах не защищали от его настойчивого сияния. Лёля встала раньше обычного и, разбудив мужа, заставила его идти на реку. Сначала они купались, потом Сергей катал её по реке на лодке. Они проплавали больше часа, не торопясь, совсем медленно. Река была тёплой, тёмной, у берегов, где течения почти не было, цвела; над бурой зеленью, точно кем-то набросанной в воду, сновали юркие водомеры, пикировали стрекозы, вальяжно парили мушки и бабочки. Заплыв в заросли кувшинок лодка остановилась. Сергей срывал для любимой круглые желтые головки с бесконечно длинными, пахнувшими тиной ножками, а Лёля улыбалась и игриво гладила ножкой своего милого мальчика.

— Лучше бы мы никуда не уплывали, а остались дома! — перехватывая настырную ступню, возбужденно шептал молодой супруг.

— Так вези меня скорей домой! — хохотала Лёля, и лодка рванула к берегу.

Добравшись до дома, они залегли в постель и не выходили из комнаты целых два часа. Сначала была любовь, а потом, потом… они мирно заснули и спали до четырех, проигнорировав обед, пока в коридоре с силой не ухнула дверь и вовсе не от сквозняка, это по распоряжению Нины Петровны с первого на второй этаж переставляли мебель. Бесконечное хлопанье дверей окончательно разбудило влюбленных.

— Они ополоумели? — хмурила заспанное личико Лёля.

Сергей собрался снова прильнуть к любимой, но она, точно подорванная, подскочила на постели и стала в неистовстве прыгать на пружинистом матрасе, размахивать руками, корчить забавные рожицы, скоро и Сергей оказался рядом, нелепо подпрыгивая. Сигая изо всех сил, они чуть не сломали кровать и, расхохотавшись, повалились друг на друга.

— Лёлечка! — позвал Сергей, простирая к жене руки и норовя стянуть с неё маечку.

— Н-е-е-е-т! — строго прикрикнула она. — Не приставай — запрет до вечера!

Он покорно согласился. Наконец они вылезли из постели и стали одеваться.

— Пойдем в лес, наберём ландышей!

Помимо ландышей, которых собрали два букетика, рвали сладкую землянику и тут же ели. Ароматная ягодка попадалась целыми полянами. Солнце успокоилось, не источало, как днём, убийственные лучи. Чтобы напрямик попасть домой, отправились через сад. Лёля шла первой. Сергей, поправляя очки, всё ещё искал земляничные оазисы. Каким-то животным чувством, предупреждая шаг, Лёля взглянула на тропку и с визгом отдернула уже занесенную ногу: под ногой шевелилась змея — серая гадюка, она гадко зашипела, приподняв треугольную голову.

— Змея! — вымолвила до смерти перепуганная испанка.

Сергей корягой прогнал гадину, гадюка скрылась в высокой траве.

— Пойдем отсюда! Быстрей, быстрей! — умоляла Лёля.

— Может, это был уж? — предположил Сергей, он и сам не на шутку испугался.

— Нет, гадюка! Это плохой знак, Сергуня, очень плохой!

24 июня, вторник. Тетьково, Кашинский район, Тверская область

После смерти Всесоюзного старосты, ярого большевика и соратника Ленина Михаила Ивановича Калинина, старинную Тверь переименовали в город Калинин, ведь родился Михаил Иванович неподалеку, на берегу реки Медведицы, рядом с местечком Тетьково. Туда-то после посещения областного центра и повезли на ночлег председателя правительства. Не мог руководитель государства не заглянуть в музей Михаила Ивановича, не возложить к мемориалу прославленного революционера цветы. Ехал Никита Сергеевич и диву давался: какие живописные места! Вековой лес, река, поля, сочные запахи! Недаром ещё в 17-м веке в укромном Тетьково княгиня Наталья Шаховская выстроила себе бревенчатый дворец. Тут-то, будучи мальчиком в услужении у Глафиры Петровны Мордухай-Болтовской, последней владелицы поместья, находился юный Михаил Иванович. Резные островерхие терема оставили неизгладимый след в памяти будущего Председателя Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета, потому и уцелело заповедное Тетьково — Указом Председателя ВЦИК превратилось княжеское имение в правительственный дом отдыха, куда каждое лето ездил Калинин. Из-за скромности, а может, чтобы не докучать остальным отдыхающим или чтобы просто не встречаться с ними, выстроили Михаилу Ивановичу на берегу неспешной Медведицы собственный уютный домик. Туда-то и определили Хрущёва. Никита Сергеевич был очарован не столько пейзажами, сколько спокойствием и тишиной. Девственная природа потрясала, а какие здесь подавали кушанья! Продукты исключительно свои — собственное подсобное хозяйство удовлетворяло потребности отдыхающих: и коров здесь держали, и свиней, на пруду крякали утки, по лугам разгуливали гуси, среди кудахтающих кур браво кукарекали петухи. А сколько на полях сажали! Недалеко от берега Медведицы поставили пасеку. Распахнув окошко с видом на реку, Никита Сергеевич умилился:

— Красотища! Вот куда матушку определить можно, ведь сущий здесь рай!

— Церковь поблизости есть? — спросил он приехавших с докладом тверского секретаря и местных начальников.

Секретарь обкома и кашинский предисплкома переглянулись.

— Не лукавьте, отвечайте честно! — уловив замешательство, предупредил Первый.

— Последняя действующая церквушка в районе осталась, крошечная, на том берегу реки, — отозвался руководитель Кашинского района.

— Снесём! — ударяя себя в грудь, пообещал тверской секретарь.

— Без моей команды не трогать! Пусть пока работает, понятно?

— Ещё как понятно!

— У меня некоторые соображения имеются, — объяснил Никита Сергеевич.

Нина Петровна устала на хрущёвскую маму, Ксению Ивановну, мужу жаловаться. С каждым днём Ксения Ивановна становилась всё более сварливой, вздорной, к ней толпами шли богомольцы, пытались прорываться бородатые попы и «всякая православная нечисть!» Непрошеных гостей не пускали, гнали. Мама Никиты Сергеевича насилию и несправедливости противилась, при всякой возможности укоряла сына, но больше срывалась на жену его, Нину Петровну, днями и ночами чистила ей косточки. Несколько раз сын пробовал с матерью говорить — пустое!

«То из Калиновки к ней какие-то бабки спешат, то совершенно незнакомые старухи у ворот толпятся, за соседей или за старинных подруг себя выдают. Кого она к себе только не пускает! И никто от неё не уходит, месяцами живут, жгут свечи, горланят церковные песни. Возмутительно! А какие разговоры ведут? Про разговоры — молчу! Хорошо, что Ксения Ивановна за забор не выходит, там Советскую власть не позорит!» — справедливо возмущалась хрущёвская супруга.

«Нина абсолютно права: надо маму из Огарёва переселять, только вот куда? — терзался Никита Сергеевич. — А тут на тебе, такое благолепное место!»

25 июня, среда. Москва

— Катя?

— Да? — услышав в трубке знакомый голос, отозвалась Екатерина Алексеевна.

— Спустись, пожалуйста, вниз, я в машине сижу, — попросил Николай Павлович.

— Только сама, без охраны, ладно?

Екатерина Алексеевна оставила служебный кабинет и по лестнице сбежала вниз. Прапорщики распахнули тяжелую дверь 5-го подъезда. Перед зданием на Старой площади за рулем собственной «Волги» сидел Фирюбин. Он потянулся к пассажирской двери и приоткрыл её:

— Залезай!

Екатерина Алексеевна села в машину. «Волга» тронулась.

— Что это ты сам за рулем?

— Скоро узнаешь.

Проехав вдоль здания ЦК, автомобиль вырулил на улицу Разина, а затем свернул в переулочек. Через пятьдесят метров, напротив небольшой церквушки, машина остановилась.

— Приехали! — выключив зажигание, проговорил Николай Павлович.

— Куда приехали? В церковь? — Фурцева смотрела с нескрываемым любопытством.

— Да нет, с глаз долой скрылись, — мужчина развернулся к своей даме и притянул её к себе. — Хочу признаться тебе в любви, Катенька! Люблю тебя!

— Любишь! — обомлела женщина.

— Очень! — он жадно приник к её губам.

— И я тебя люблю, Коленька! — переводя дух от поцелуя, отозвалась возлюбленная.

— Давай жить вместе?

— Давай! — захлебываясь счастьем, выдохнула женщина.

— Станешь моей женой?

Катерина Алексеевна прижалась к любимому человека, и они принялись целоваться.

— Теперь поняла, почему сам рулю? — оторвавшись от ненаглядной, усмехнулся Николай Павлович.

— Мой ты родной! — прослезилась Катя.

26 июня, четверг. Крым, Никита

Дневные часы они проводили на пляже, любуясь немного таинственным и никогда не похожим на прежний свой вид морем. Сине-зелёно-тёмная манящая бесконечность, точно картина, обрамленная вековыми кипарисами в буйстве плетущихся роз, посаженных, очевидно, самим Христианом Христиановичем Стевеном — основателем Никитского сада, лучилась чарующим притяженьем. Если вечерами поднимался ветер, он был горяч и тягуч. Полдня Юра с Инессой проводили у воды, от бесконечных купаний они окончательно просолились. В первый же день Юра обгорел и теперь ходил на море в рубашке с длинными рукавами и даже купался в рубашке. Инесса предусмотрительно натиралась питательными маслами, в результате гладкая кожа её не пострадала и получила ровный загар.

Ныряя у прибрежных скал, Юра насобирал ведро мидий и принялся их готовить — развёл среди камней огонь, приспособив для мидий широкий противень. В никитском магазине продавалось местное вино, там была закуплена не одна трёхлитровая банка. С винцом мидии поглощались с удвоенным аппетитом. Делая глоток, Инесса щурилась — вино было кислое. По обычаю древних греков, она смешивала вино с водой.

— А по мне, ничего винишко! — нахваливал алиготе Юрий. — Сильно молодое, оттого с кислинкой. Ты мидии ешь, пока не остыли! С мидиями вино хорошо ложится!

Ведро мидий — только с виду много, раскрывшиеся от огненной температуры ракушки создают иллюзию изобилия, на самом же деле есть, по существу, немного лакомства, а в основном скорлупа. Груда пустых ракушек этому наглядное подтверждение.

— Вкусно? — спросил Юрий, откидывая в сторону очередную ракушку.

— Вкусно!

— А я объелся, и вино больше не лезет.

— Ты его с водой мешай, тогда легко пьётся.

— Не-е-е, ни вина не хочу, ни мидий! — Юра перевернулся на живот.

Смеркалось, они всё ещё оставались на пляже. Луна золотой дорожкой дрожала в волнах.

— Представляешь, в войну здесь дельфинов ели?

— Да? — изумилась девушка.

— Мясо у дельфина питательное, но до омерзения вонючее, тухлой рыбой воняет. Дельфинов ловили, жир вываривали с лавровым листом, целыми кустами лавр в кастрюлю загружали. Потом мясо жарили с большим количеством лука, чтобы мерзкий запах отбить, и всё равно есть было отвратительно! Дельфинами в войну от голода спасались.

— Откуда ты знаешь?

— Местный шофёр рассказал. — Юра всё-таки плеснул себе вина. — Где вода, не вижу?

Инесса показала на бутыль.

Через час, запрокинув головы, они блаженно лежали на травке у дома, любуясь усыпанным звёздами небом, по которому неторопливо, точно большой пароход плыла таинственная луна. Подобно солнцу, луна поднималась выше и выше, завораживая июньскую полночь. Юра обнял лежащую рядом смуглянку, Инесса прижалась к нему и подставила губы для поцелуя…

28 июня, суббота. Огарёве, загородный особняк Хрущёва

— Что творится, Серёжа? Ксению Ивановну за тридевять земель ссылают! — Лёля от возмущения раскраснелась, глаза блестели.

— Ничего не ссылают, бабуле в Тетьково будет лучше.

— С чего ты взял? Она одна там окажется, совершенно одна, ты не придёшь, я не приду, внуки не прибегут!

— Я буду навещать, — пообещал Сергей.

— За двести километров? — покачала головой Лёля. — Ты со мной почти не бываешь, то на работе пропадаешь, то при отце!

— Я каждый день дома, — обстоятельно заметил Сергей. — А до Кашина ночь на поезде.

— Будешь проведывать раз в год!

— Ничего не раз в год. И потом, там место чудесное! Папа сказал, что сам бы там жил.

Лёля сокрушённо качала головой.

— И мама говорит, бабушке понравится, — продолжал Сергей. — Там даже церковь есть.

— Ты всё за матерью повторяешь! — насупилась жена. — Ксению Ивановну на погибель отправляете!

— Не говори так, Лёлечка, это вопиющие вещи! — повысил тон супруг.

— Я правду сказала, а ты понимать не желаешь! Спроси сам, хочет она уезжать? Никто бабушку не спрашивал! Никого вы не любите! — всхлипнула от обиды Лёля. — И меня ты разлюбил, мать больше жены любишь!

— Ну что ты, Лёля!

— Скоро и меня в ссылку сошлют, а ты слова не скажешь!

— Лёлечка!

— Ты стал бесчувственный! — выкрикивала девушка. — И меня прогоните, как Ксению Ивановну!

Сергей подсел и принялся успокаивать жену. Потихоньку Лёля успокоилась.

— Пойдём к бабушке? — попросила она.

Сергей согласился.

Ксения Ивановна расцеловала внука, обняла невестку, усадила за стол, поставила чай. В соседней комнате кто-то с выражением читал псалтырь.

— Всё домыслы, никуда я ехать не собираюсь! — объявила старушка. — Твой отец приходил, уговаривал: место дивное, поезжай, говорит, если захочешь. Если захочешь, так-то! — назидательно повторила бабуля. — Я никуда ехать не собираюсь, мне и тут хорошо!

И она, конечно, была права. Хоть и природа вокруг Тетъково была заповедная, и речка, и церквушка рядом, да только окружали бы бабушку там чужие люди, а чужак для пожилого человека — есть самое великое наказание. Как говорится: в родном доме и стены греют! Чем мешает бабуля, запершись на отшибе, в домишке садовника Огарёвского поместья? Кому? Уж кому, Лёля точно знала, но Серёжа никогда бы против матери не пошёл. Сидя на крылечке перед домиком, слышала бабуля задорные голоса правнуков, безошибочно различала их: этот вот громкий голос — Лёшки, а низкий, с глухим тембром — Никитки. Илюшенька часто в гости заглядывал, сидел всегда серьезный, впрямь мужичок, со вниманием слушал сказки, обстоятельно пил чаёк с пряниками, а как стала Ксения Ивановна ему про Господа-Бога толковать, ходить к бабушке перестал, запретили. А если и приходил, истосковавшись, то только в сопровождении воспитателя, младшего лейтенанта Дудкина, который с порога предупреждал: «О Боге ни слова!» Самым частым гостем здесь была Лёля-красавица. Выйдя замуж, девушка расцвела, как весеннее дерево. Ксения Ивановна её не переставая расхваливала и перед всеми ставила в пример.

3 июля, четверг. Москва, Музыкальное училище имени Гнесиных

Фрол Романович Козлов с усердием тянул ноту «ля». Точно большой исполнитель, председатель Совета министров России помогал себе руками, стараясь как бы ухватить звук и мощно выплеснуть. Он требовал, чтобы ему разъясняли суть музыкальной композиции, её основу, для того завёл специальную тетрадку.

— Зачем понадобилось изучать ноты? — удивился консерваторский преподаватель вокала, ведь когда поёшь для себя, вовсе не надо углубляться в тонкости сольфеджио.

— Понять мне надо, что к чему, вот ноты и щупаю! — простодушно объяснил великовозрастный ученик и заголосил снова.

Учитель поспешил за рояль, стал подыгрывать. Полчаса они распевались, а после ровно час занимались исключительно пением. За полугодие Фрол Романович хотел разучить тридцать песен, в основном тот репертуар, что исполнялся на застольях у Никиты Сергеевича и, разумеется, несколько новых песен лиричных, чтобы пронять Первого чувственной задушевностью.

От раза к разу товарищ Козлов пел лучше.

— Известным певцом, Фрол Романович, вы не станете, но петь на «пять с плюсом» я вас научу! — уверял педагог.

4 июля, пятница. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

Дети шумели, носились по двору, баловались, но Рада Никитична и мама были спокойны: во-первых, при детях ходили няни; а во-вторых, приглядывал за внуками бдительный Гена Литовченко. Водителя Сергея быстро перевели в основной штат охраны, а с Нового года он сделался прикреплённым у Нины Петровны. Майор, а со вчерашнего дня подполковник Литовченко был лучшим другом маленького Никитки и обожаемым приятелем Лёшеньки. С детьми он мог безустанно возиться: катать машинки, строить песочные башни, валяться в траве, ловить жуков, бабочек, наблюдать за муравьями, искать грибы, кормить на заднем дворе собаку, пускать в лужах кораблики, таскать малышей на руках и хохотать. Между тем, Геннадий всегда являлся к Нине Петровне вовремя, был исключительно опрятен, предупредителен. Даже придирчивый Алексей Иванович Аджубей относился к нему с радушием. Никогда он не говорил лишнего, никогда не выражал недовольства, а с хрущёвским персоналом, хотя и был уже большим начальником, выстраивал почти доверительные отношения. Никита Сергеевич тоже обратил на молодого офицера внимание:

— Хорош! Таких бы побольше!

10 июля, четверг. Крым, Нижняя Ореанда, госдача «Ливадия-1»

О приезде американской эстрадной знаменитости, афроамериканца Поля Робсона, Нина Петровна узнала загодя, ещё под Новый год муж о нём заговорил.

— Задумал в гости позвать? — предположила жена.

— Он свой, из рабочих, и поёт хорошо. Надо как-то с американцами сходиться, вот и начнём потихоньку.

Поля Робсона в Советском Союзе встречали с триумфом. Только и разговоров было: Робсон, Поль, негр, он за народ, сам из народа наверх выбился. Поль дал четыре концерта в Москве, два в Ленинграде и, наконец, по приглашению Никиты Сергеевича прибыл в Ялту. Хрущёв по обыкновению собрал гостей. К условленному часу в Нижнюю Ореанду прибыли: Фрол Козлов, маршал Малиновский, Микояны в полном составе, Фурцева в сопровождении мужа, Брежнев с Викторией Петровной и дочкой Галиной. Сын Юрий считал себя взрослым и предпочитал проводить время самостоятельно, в отличие от Сергея Никитича, ему не нравилось торчать со взрослыми, слушая их заумные рассусоливания. Приглашенные стали рассаживаться в беседке перед морем, но появился Никита Сергеевич с полотенцем наперевес и увёл всех на пляж.

Вода была — «парное молоко», двадцать шесть градусов. Микоян уговорил перед морем сразиться в волейбол. Анастас Иванович был помешан на волейболе, на его подмосковной даче по воскресеньям на площадку выходила практически вся мужская обслуга и часть охраны. Чтобы игра шла веселей, Микоян собирал полноценные команды.

— Волейбол — игра народная! — улыбался Анастас Иванович.

На волейбол согласились, и Робсона играть затащили! Микоян возглавил одну команду, куда включили здоровяка Поля, Фурцева — другую. Екатерина Алексеевна была очень спортивной: замечательно плавала, ныряла, превосходно играла в теннис, была яростным соперником Никиты Сергеевича в пинг-понге, прыгала перед столом как заводная, но и Никита Сергеевич, невзирая на тучность, носился как угорелый, а гасил так, что лишь одна она могла ему противостоять, а волейбол Екатерине Алексеевне совсем легко давался. Вот уж спортивная душа! Когда-то она была даже планеристкой!

На этот раз Никита Сергеевич к сетке не вышел, перебрался в тенёк и оттуда наблюдал за игрой. Мяч, точно снаряд, летал над площадкой!

До обеда успели отыграть три партии, упасть в море, остыть и, наконец, занять места в беседке, где уже накрыли на стол.

— Настоящее сраженье вышло! — всё ещё отдувался от волейбола Анастас Иванович.

— Тебе б каждый день по мячу стучать! — махнул рукой Первый.

— Это здоровье. Подвижность даёт неимоверный заряд бодрости, если не поиграю, хожу как вареный. Твоя протеже мощно подаёт! — подмигнул Микоян.

— Катька?

— Катька.

— Кто-то из приближенных московского секретаря Попова, ещё при Сталине, раздул тему, что надо в горкоме сформировать команду по волейболу, знали, что Попов волейбол любит и с удовольствием играет, — припомнил Никита Сергеевич. — Подобрав подходящее время, как бы между прочим, приходят к нему и говорят: «Мы волейбольную команду формируем, не возражаете?». Само собой Попов не возражал, напротив, пожал руку — молодцы! А ведь подхалимы на эту реакцию и рассчитывали, таким образом очки себе набирали. Подхалимы, как правило, везде тон задают. Например, начальник в шахматы любит играть — так ему обязательно шахматы поднесут и первенство по шахматам устроят. Я вот домино люблю, так что, теперь в ЦК первенство по домино проводить? А если кто придёт, кому бокс нравится, морды друг другу бить будем?! — округлил глаза Первый. — Вопиющий подхалимаж! А ещё такие ходы делают, если самый главный начальник в игру вступает, обязательно лишний гол забьёт. Такие у нас умники!

— На волейболе твоя Фурцева Попову и приглянулась, — недовольно высказалась Нина Петровна.

— Всё ты к дурачеству какому-то сводишь! Причём тут Попов?!

Поль Робсон бесконечно пел, чем несказанно радовал Никиту Сергеевича.

— Хоть я ни бельмеса не понимаю, он с такой душой поёт, что сердце замирает! — восторгался Хрущёв. — Вот певец! Певец, с большой буквы! Ну, давай, родной, повтори эту вот, медленную! Та-та-ти-да, ти-да, та! Та-та-ти-да, ти-да, та!

Переводчик, молодой паренёк, старался очень точно и даже интонационно схоже переводить, а когда негр пел, все время наговаривал Хрущёву тексты.

— Не трещи! — отстранил его председатель правительства. — дай насладиться, а то всё настроение своим балаканьем портишь! Посиди спокойно. Пой, Поль, пой!

И Робсон заводил новую песню. Но во время обеда пение его отошло на второй план — русскую народную затянул Никита Сергеевич.

— Калин-ка! Ма-лин-ка! Калин-ка моя! В саду ягода малинка, малинка моя!

Подпевали ему, конечно, все. За «Калинкой-малинкой» пошла следующая, но уже из советского репертуара — знаменитая «Катюша», дальше — другая, и только популярные «Подмосковные вечера» получилось у Робсона подтянуть.

Хрущёв обнимал его, хлопал по плечам:

— Ну, скажи, предполагал ты, что русские такие душевные люди? Переводи! — командовал Первый, — говори, предполагал?

— Ноу! — отвечал гость.

— Ноу! — за ним повторял Хрущёв. — Вот вам и ноу! А предполагал, как в нашей стране счастливо жить? А?

И опять чернокожий певец тряс головой:

— Ноу!

— Ах ты, мой хороший! Ноу, да ноу, заладил! Вот вернёшься домой, и расскажи у себя, как у нас людям живётся!

— Не поверят ему, Никита! — убеждал Микоян.

— Пусть агитирует! Это не переводи! — распоряжался Хрущёв.

15 июля, вторник. Крым, Нижняя Ореанда, госдача «Ливадия-1»

Хрущёву сообщили, что военные совершили в Ираке вооруженный захват власти. О подобной возможности не так давно недвусмысленно намекал и президент Египта. Насер ненавидел короля Ирака Фейсала, а король не переваривал смутьяна Насера, спихнувшего с трона законного правителя египтян короля Фаруха. Иракский король Фейсал находился под абсолютным влиянием американцев и англичан, чьи компании разрабатывали и добывали в его стране нефть, и добывали немало — 10 % мировой добычи приходилось на долю Ирака. Со вступлением государства в Багдадский пакт, организованный англичанами для усиления собственного влияния на Востоке, дипломатические отношения Ирака с Советским Союзом были разорваны, любые коммунистические идеи преследовались. Премьер-министр Наури Саид, доверенное лицо и банкир короля, чуть ли каждый день гостил у англичан или у посла Соединенных Штатов. Ирак являлся проводником западных идей и с момента национализации Суэцкого канала стоял на стороне США, Англии и Франции, представляя реальную угрозу для стран, только-только освободившихся от опеки англичан и американцев, в особенности для Египта. Узнав о перевороте, Хрущёв пригласил к себе Микояна, Серова, Мзлиновского и Громыко — никогда не мешает выслушать авторитетные мнения. Никита Сергеевич был доволен, что события разворачивались не в пользу Америки.

— Иракские военные лояльно настроены к Советскому Союзу, — сообщил Серов. — Король и наследный принц убиты. Переодевшись в женскую одежду, премьер-министр пытался бежать, хотел добраться до американского посольства, но был пойман и застрелен. Потом его тело и тело убитого принца привязали к грузовику и проволокли по улицам, люди кидали в них камни.

— Попили, видать, народной кровушки! — заключил Никита Сергеевич.

— Вседозволенность, коррупция, жадность правящих кругов, беспредельная беднота, отсутствие у молодежи приличной работы, ослабление ислама, пресмыкательство перед Западом — вот основные мотивы восстания.

— Про ислам ты зря говоришь, ослабление веры тут абсолютно ни при чём, а вот пресмыкательство перед Западом, то — да! Скоро все народы царей сбросят, и не только царей, но и господ засратых! Для нас, Иван, события в Ираке — это козырь, надо незамедлительно в дело вклиниваться, чтоб американцам наподдать! Как же Америка заговор прохлопала?

— Сам поражаюсь! Видать расслабились.

— Как ты в Тбилиси? — припомнил серовский просчёт председатель правительства.

Иван Александрович потупился.

— Чего молчишь, докладуй дальше!

— Растущее недовольство королем Фейсалом раздражало высших офицеров, в результате — заговор и вооруженный мятеж, переросший в революцию, во главе которой встали штабисты.

— Так и командуют там военные?

— Есть некоторые гражданские лица, представляющие молодых националистов.

— Жаль, не народная революция развернулась! — с сожалением произнес Хрущёв.

— Народ восстание поддержал.

— Программа у военных имеется, стратегия есть?

— Пока не определились, что делать.

— Здесь Насер пригодится, он их подправит!

— Настроения военных известны. Три полковника от нас деньги получают, — сообщил председатель КГБ.

— Разгорелась народная ненависть, как бикфордов шнур! — потирал руки Хрущёв. — Кто ж там лидер?

— Их двое. Главный генерал Абдель Карим Касем. Генерал скромен в быту, патриот, он был главой Союза «Свободные офицеры». Касем возглавил Иракское правительство, стал главнокомандующим войсками и министром внутренних дел. Вторая фигура — полковник Ареф. Ареф его заместитель.

— Случайно, не из твоих полковников?

— К сожалению, нет.

— Сначала Египет короля турнул, а сегодня Ирак с колен поднялся! В Ираке надо вес наращивать! Египет мы из акульих зубов выдрали, может, и Ирак прихватим. Насера к этому делу обязательно надо подключать, пусть по-срочному к нам едет!

— Такие вещи афишировать нельзя, — предостерёг Микоян.

— Пусть тайно едет! — распорядился Никита Сергеевич.

— Насер сейчас в Югославии, у товарища Тито гостит. Но по поводу Насера не обольщайтесь, крутит он, — осторожно высказался Громыко. — Негативные нотки в отношении Советского Союза у египтянина проскальзывают. С помощью нас Насер хочет упрочить своё положение.

— Ты по-крупному рассуждай! — осадил министра Хрущёв. — Конечно, Насер всех опасается, и нас в том числе. Такой могучей страны каждый бы опасался. Как только его убедим, докажем, что мы друзья, египтянин в доску расшибется! С нами он власть свою отстоял, не с американцами! Вот первая точка отсчёта. Сейчас плотину в Асуане строить начнем, и какие по нам будут сомнения? Никаких! Египет — это клад, это рубин Востока! И будет этот рубин наш!

— Вашими бы устами мёд пить! — пробормотал Серов.

Хрущёв зло уставился на начальника госбезопасности:

— Ты, Ваня, через замочные скважины мир вокруг видишь! А ты шире взгляни, протри окуляры! Египтянина убедим и переубедим, здесь сомнений нет, но разъяснять, что мы друзья, каждому надо. Даже в библии сказано: «Вначале было слово!». Сказал Бог слово, и задвигалось, завертелось. Слово — есть оружие!

— Иракцы Насеру отрезанный палец короля Фейсала привезли, — сообщил Малиновский.

— Значит, знал о заговоре Насер, знал! А палец — дикость! — фыркнул глава правительства. — Видать правильно англичане восточных людей отсталыми считают.

— Египтяне — древняя цивилизация! — встрепенулся Громыко. — У них фараоны жили, пирамиды строили!

— И что теперь, шапку перед ними ломать? — Никита Сергеевич недовольно уставился на министра иностранных дел. — Когда это было? Без нас они ноль без палочки, без нас их за одно место подвесят! А ты, фараоны — заладил!

Хрущёв перевел взгляд на Малиновского:

— А ты чего, как рыба молчишь, язык проглотил?

— Жду ваших указаний! — отозвался министр обороны.

— Есть опасность, что Америка с Англией сунутся в Ирак?

— Пять тысяч американских морских пехотинцев высадилось в Ливане. Похоже, их численность возрастёт. Военные самолеты Великобритании подвергли бомбардировке йеменский город Хариб.

— Получены данные, что англичане готовят ввод войск в Иорданию, — добавил Серов.

— Безобразить не позволим! Грудью станем на защиту революции! Объявляй, Родион, тревогу в южных военных округах!

— Туркменский военный округ и Закавказский по тревоге подниму.

— Поднимай!

— В газетах напишем, что учения проводим, — вставил Громыко.

— Пусть маршал Гречко командование военных округов возглавит. Надо так сделать, чтоб наша армия могла моментально среагировать!

— Понял, Никита Сергеевич, понял!

— И флот туда двигай, пусть немедленно едет!

— Черноморский пошлём.

У Хрущёва был боевой настрой.

— Ты, Андрей Андреевич, немедленно признавай новое Багдадское правительство, пошли в Ирак наше посольство, и страны социализма пусть революцию признают. Шифротелеграмму товарищу Мао Цзэдуну напиши.

Мао не прочь американцам по ушам настучать.

— Похоже Мао уже атомную бомбу сделал.

— Китайская атомная бомба это — хорошо, это социализму в плюс. Прошли те времена, когда американцы повсеместно хозяйничали!

— В Азии наша сила перевешивает! — браво высказался маршал Малиновский. — Индия с нами, Египет, Китай, само собой. Коммунисты — ребята крепкие! И Ирак скоро в нашем полку прибавится, революцию отстоим!

16 июля, среда. Москва, Кремль

Андрей Букин часто поглядывал в окно, смотрел на Ивановскую площадь, на вековые здания, булыжные мостовые, которые активно разбирали, закатывая дороги в серый асфальт. Не без интереса разглядывал он старинные церкви, оставленные пока стоять на местах, но, видать, скоро и их черёд подоспеет — рушили храмы нещадно, и самым активным «богоборцем» выступал Никита Сергеевич Хрущёв. И хотя офицер не признавал существование ни бога, ни дьявола, устремленные ввысь колокольни и белокаменные залы с коренастыми приделами в узких оконцах, по-детски жалел — ведь возводили соборы всем миром, столетьями любовались ими. Приходили сюда люди в праздники, тут венчались — заручаясь божьей поддержкой на долгую семейную жизнь, бывали в дни скорби — провожая и поминая усопших. Пусть вера — заблуждение, но чем церкви мешают? Хрущёв, грозивший развенчивать Господа Бога, обещал расправиться с церковным наследием в самом ближайшем будущем. А как Кремль будет смотреться без храмов? «Убого смотреться будет!» — решил Букин.

Для Андрея Ивановича Кремль всегда был местом таинственным, а правильнее — святым. Отсюда исходила великая сила, иногда добрая, а иногда — мстительная, злая. Заезжая в Боровицкие ворота, офицер невольно подтягивался, подбирался, осознавая собственную значимость, сопричастность к кремлёвскому величию, ведь частью несокрушимой государственной машины становился и он, стоящий рядом с правителем. Но всего отчетливей ощущалась ничтожность в сравнении с кремлёвской вечностью и венценосными кремлёвскими хозяевами. Никита Сергеевич, безусловно, сделался правителем, раньше им был Сталин.

— Товарищ Сталин! — с придыханием пробормотал полковник.

Казалось, Сталин занимал Кремль вечно. Как абсолютный монарх он правил бескрайней Россией, и не только Россией — миром правил!

— И Светлана Иосифовна здесь жила! — припомнил Букин.

Андрей отыскал глазами корпус, где располагалась сталинская квартира, комнаты сына и дочери.

— Не представляю, как можно жить в самом сердце Родины? И вправду они — цари, наши властители!

Букин пытался представлять себя обитающим за кирпичными стенами, обитающим безвылазно, ежеминутно отдавая распоряжения, от которых зависела жизнь миллионов людей. От подобных мыслей бешено колотилось сердце.

— Нет, не хочу, не надо! — замотал головой полковник. Почему-то Хрущёва проживающим в Кремле он представить не мог, не получалось.

Но как бы ни был Кремль велик, торжественен, притягателен, он был мрачен и опасен, хранил такие тайны, от которых и мертвецы б содрогнулись. Крови тут пролились реки, и жалости здесь не ведали, только так получалось удерживать власть — безжалостно, ни с кем не церемонясь!

«Светлана Иосифовна радуется, что из Кремля вырвалась! Странная она, и не видно вроде бы в её глазах ласки, но что-то нежное, беззащитное проблёскивает, лучится! Вроде, стальная, как отец, а частенько слеза на глаза наворачивается. Достали её люди, измучили! И детки у неё хорошие…»

Аллилуеве кие дети почему-то нравились Андрею больше хрущёвских, вернее, больше старших хрущевских, больше Сергея и Рады. А вот лобановская Лёля была симпатична, и Аджубей кипучей энергией и целостностью выделялся, но Алексей Иванович не в счет, он не из Хрущёвых, хотя и Лёля не прямая родня.

— Дурацкие мысли! — оборвал рассуждения офицер. — Не моё дело хозяевам оценки давать!

Букин злился на себя за подобные мысли. Какое он имеет право про такое думать, ему что, нечем заняться? Но на ум постоянно приходила Светлана Иосифовна — как она там? Никита Сергеевич сталинскую дочь не забывал, часто про неё спрашивал, просил Андрея звонить, интересоваться. При всех недостатках, сердобольный Хрущёв — человек! Но почему Василий Иосифович в тюрьме — непонятно? Сын вохадя, а его за решётку запрятали, кто скомандовал? Грешили на Молотова, но вот и Молотова в Президиуме нет, а узник сидит. И снова офицер гнал несуразные мысли.

С течением времени охрана главы государства стала пухнуть, обюрокрачиваться. Букин уже не каждый день находился при Первом, чаще сидел на бумагах, работал с кадрами. В его подчинении находились несколько подразделений: выездная охрана, кремлёвская, дачная, охрана особняка на Ленинских горах, группа прикрепленных к членам хрущёвской семьи, первая автотранспортная колона и вторая — семейная, и третья, вспомогательная, что возила хозяйственников и обслугу, отряд физической и огневой подготовки, матчасть и бухгалтерия — вот сколько подразделений на полковника замыкнули! Подчинялся Андрей Иванович генералу Захарову, начальнику Главного управления охраны, Прикреплённого Нины Петровны Гену Литовченко утвердили букинским заместителем. Литовченко Букин недолюбливал — слишком стремительный сделал взлёт, а, спрашивается, почему? Потому, что за Ниной Петровной увивался! Букина Литовченко мало интересовал, за исключением работы, конечно, а какой он там, подхалим или нет, — плевать! Ты, главное, своё дело делай.

Кремль, как ни крути, был Кремль: после обеда голоса во дворе затихали, к трём часам ворота для общей массы посетителей закрывали, пускали внутрь лишь организованные экскурсии, и то до шестнадцати тридцати. До семнадцати часов ходили по Кремлю по выходным и в праздники.

После обеда Хрущёв прямиком направился к строящемуся Дворцу Съездов. Огромное здание уже начали отделывать. Архитектор Посохин обычно приезжал и рассказывал, как продвигаются работы — Съезды партии планировалось проводить именно здесь. Кремлёвский Дворец Съездов должен был поражать. Хрущёв ходил по бетонным этажам и мучил архитектора вопросами.

— Что-то стоящее получается! — под конец похвалил он. — Я в Москве порядок наведу, старье вычищу! — оглядываясь по сторонам обещал Никита Сергеевич.

Посохин умолял кремлёвские храмы не трогать, доказывал, что они бесценное историческое наследие, и только подчёркивают величие советского государства.

— Что вы, как дети с погремушками, прям стыдно! — отмахнулся Первый. — Коммунисты, а несознательные!

На этот раз Букин сопровождал своего начальника.

— А тебе, Андрюха, Дворец Съездов нравится?

— Такого размаха я представить не мог!

— Вот! — сиял Никита Сергеевич. — Моя идея! — Он обернулся к Посохину. — А ты за вшивые колокольни печёшься! Шурупить надо! Пошли отсюда!

Никита Сергеевич увлёк архитектора за собой, они расположились в хрущёвском служебном кабинете, в четырнадцатом корпусе на третьем этаже. Просторное булганинское крыло Первый занимать не стал, хотя маршал сделал там грандиозный ремонт.

«Я гнилым воздухом дышать не могу, после Булганина как следует проветрить надо!» — резко высказывался председатель правительства. К тому же, этажом ниже обосновался Председатель Президиума Верховного Совета Климент Ефремович Ворошилов — второй выродок, принимавший самое непосредственное участие в сговоре против Хрущёва. Потому, Никита Сергеевич перенёс свой кабинет выше. Хрущёв с Посохиным разложили чертежи и углубились в детальное изучение планировок, а Букина отпустили — какая в охраннике польза? — но свободного времени у полковника никогда не оставалось: то он принимал руководителей охранных подразделений; то беседовал с кандидатами на вакантные должности. Переодически Андрей Иванович общался с действующими офицерами хрущёвской охраны, готовил отчёты и рапорта своему непосредственному начальнику — генералу Захарову.

В 18.20 сообщили, что Никита Сергеевич уехал домой. Перебирая нескончаемые документы, Букин одурел, и ещё жара — от жары в голове творился сущий кавардак.

«Всё, домой!» — разминая уставшие от писанины пальцы, решил полковник, но оказавшись на улице, садиться в раскаленную на солнце машину передумал, а решил прогуляться: пересёк Красную площадь, обогнул ГУМ. На улице 25-летия Октября, которая шла к Лубянке, навстречу попалась шумная компания молодежи, наверняка студенты — весёлые, просто солнечные лица! Парни шагали под руки с девчатами, смеялись, шутили. Неожиданно Андрей вспомнил Аню Залетаеву, лучезарную, бойкую, которую так и опоздал полюбить.

— Почему у нас не сложилась? Почему я растерялся, чего ждал? Дурак! — выругался Андрей. — Полный дурак!

Всем своим видом Аня завораживала, звала. Как он прохлопал её? Как упустил? И как завязалось у них с Серовым? — этот вопрос тоже не давал покоя. Как вообще могло подобное произойти?! Узнав про роман с Серовым Нина Петровна разразилась гневной тирадой и долго распекала мужа за беспардонность и разнузданность людей. При этом все шишки достались пятидесятилетнему Ивану Александровичу, будто бесстыдник-генерал совратил глупую девчонку! Об этом неравном браке долго судачили. Но теперь всё пересуды позади, никто уже не вспоминал о той неоднозначной свадьбе. Как-то Букину сказали, что Аня родила.

— Одним бы глазком взглянуть на неё, на Анечку, какая она теперь?

Перед глазами офицера стояло открытое лицо, смеющиеся глаза. При подобных воспоминаниях в груди Андрея ныло, сознание охватывали пьянящие воспоминания: как он впервые увидел её, как ходили гулять к берегу Москвы-реки, как восторженно держались за руки, какими широко раскрытыми глазами Аня смотрела на мир, на людей. Безусловно, Букин ей нравился. А что он? Упустил девку, вот что!

— Дурак! — ещё раз определил Букин.

Служба у Хрущёва высосала, измочалила, ни о чём другом, как только о работе, думать не получалось. Точно часовой, он стоял на посту и был предан Никите Сергеевичу до заикания. Хрущёв это ценил. Букина сделали начальником охраны, полковником, дали большую квартиру. Получил он, казалось, всё, однако, самого главного не хватало — семьи, звонкоголосых детишек.

— А дальше что, что дальше? Дурак-дураком! — сокрушался военный.

Полковник дошёл до Лубянки, сел в чёрный автомобиль, постовой перекрыл для разворота ЗИМа движение, и Букин покатил домой.

24 июля, четверг. Москва, Кремль, зал заседаний Президиума ЦК

Решение по выделению Египту многомиллионного займа на строительство Асуанской плотины было принято, министр финансов и председатель Госплана согласовали контрольные цифры. Микоян сетовал, что деньги чересчур большие, и пару лет стране придется туговато.

— Зато урожай соберём богатый! Мы не просто так им плотину строим, а чтоб весомые дивиденды взять! — в противовес Анастасу Ивановичу выговорил Хрущёв. — Главное, какой кусок пирога мы у империалистов отъели — целый Египет!

Микоян уступил. Итоговую цифру затвердили.

— Теперь Насер кровью за нас подпишется! — радовался Никита Сергеевич.

— Вы, товарищ Хрущёв, здесь подпишите, — Козлов положил перед руководителем государства документ.

— Ну-ка, где ж очки! — отыскивая очки, проговорил Первый и, водрузив их на нос, стал проглядывать бумагу. — Слушай, Фрол, а это что? Это как пишется?

Фрол Романович взял документ и поднёс к глазам.

— Что не так, Никита Сергеевич?

— Не видит! Ищи, бездарь!

— Честно, не могу понять! — растерялся Козлов.

— Дай сюда! — вырывая Постановление, рявкнул Хрущёв. — Вот же, в самом низу: председатель Совета министров написано. Глаза разуй!

— Ну, да. Вы же наш председатель!

— Тут каждое слово надо писать с большой буквы, как при Сталине было, уже позабыл?

— А написано с маленькой! — охнул Фрол Романович. — Как же мы прохлопали!

— Так не стой, иди — исправляй, а то пишут не пойми что! — фыркал Никита Сергеевич.

Козлов умчался исправлять документ.

— Ещё один вопрос на повестке, — обратился к Хрущёву Суслов.

— Что за вопрос?

— Про Круглова хочу сообщить.

— Про Круглова?! Эту бестию в суматохе позабыли, всех бьем, всех крушим, а он тихим сапом существует!

— Не позабыли, Никита Сергеевич, на пенсию его оформляем.

— Вот, замухрышка! Пригрелся на теле социализма! Небось, ему генеральское содержание оставляете?

— Он же генерал.

— Говно он, а не генерал! Генералы жизни не жалели, в атаку солдат вели! Вот Брежнев — генерал, Москаленко — генерал! А Круглов — замызганная личность, тюремщик! Разжаловать! А то на пенсию хотят! Его не на пенсию, его к стенке надо! Жалование генеральское снять!

В этот момент в кабинете появился Козлов.

— Перепечатали! Смотрите, Никита Сергеевич, какая красота! — он протянул документ. — Теперь, как смотрится?

— Председатель Совета Министров, — с выражением прочитал Никита Сергеевич. — Совсем другое дело, а то калякают! Это Молотов, ишак, маленькие буквы придумал, когда сам в председатели не попал! Говори, где подписать?

— Здесь.

Чернильная ручка с золотым пером проскрипела по бумаге.

1 августа, пятница. Москва, Парк культуры и отдыха имени Горького

Сергей проводил отца в аэропорт — Хрущёв улетал в Китай — а сам поспешил домой: они с женой условились ехать в Парк Горького, хотели развлечься, покататься на каруселях и, если не будет дождя, проплыть по Москве-реке на речном трамвайчике. Погода стояла солнечная, но несносной жары, к счастью, не было.

— Отец уехал грустный, неразговорчивый, — поделился с женой Сергей.

— Уехал и уехал! — отмахнулась Лёля. — Давай хоть на время побудем вдвоём, без мам, без пап! Ты не забыл, что мы муж и жена?

Сергей стушевался, но Лёля крепко-крепко прижалась к нему:

— На работу завтра не идти, и обедать с твоими не надо, вот здорово! — радовалась испанка. — Может, съездим на Николину гору, позовём друзей, сделаем шашлыки?

— Можно.

В парке цвели тысячи цветов, с реки дул лёгкий ветерок Взявшись за руки, они направились к качелям.

— Я на самые большие хочу, что б до небес взлететь! Ты со мной?

— Да.

Качели были сделаны в виде огромной лодки и рассчитаны на сорок человек, такая громада раскачивалась электричеством. Сергей и Лёля устроились сзади с самого края. «Лодка» вздрогнула и начала медленно раскачиваться, поднимаясь выше и вышше. Подлетая к небесам, Лёля пронзительно кричала. Сергей от страха закрывал глаза, стискивая руку жены, — он чудовищно боялся высоты, и не только высоты, страшила его и скорость, только когда ехал на машине с отцом, не беспокоился, понимая, что за рулем сидят опытные водители.

Качели взмывали к небу так, что казалось, вот-вот перевернутся! И хотя Сергею было жутко — рядом с любимой он был счастлив.

— Меня уносит, уносит! Лечу-у-у! — раскинув руки, ликовала испанка.

После гигантской «лодки» отправились на карусели и там откатались в два захода, потом, точно как малыши, совершили плавный кружок в рессорной колясочке, запряженной низеньким пони, и опять вернулись к качелям, но пошли уже не на прежние, головокружительные, а на самые обычные, где может качатся всего один человек.

Лёля раскачивалась встав на сиденье, взлетая почти вертикально. Волосы её разлетались в стороны. Серёжа стоял у металлической загородки, и переживал — не дай бог, сорвётся! Когда качели устремлялись ввысь, ему делалось жутко!

— До чего же она отчаянная, моя Лёля!

Сойдя на землю, девушка не улыбалась, глаза потускнели, она стояла перед мужем молчаливая, бледная.

— Что с тобой? — перепугался Сергей.

— Голова кружится и подташнивает!

— Идём к машине!

Но к машине они не дошли, по дороге Лёлю стошнило. Она спряталась за кусты, и там её вывернуло. От волненья Сергей заламывал руки. Кое-как, муж ехал медленно-медленно, добрались до дома, там приступ тошноты повторился, на этот раз вызвали врачей.

Седой профессор и два доктора помоложе методично осмотрели девушку, задали множество вопросов. Прибывший из спецбольницы лаборант взял кровь. Наконец профессор появился в гостиной и заговорил с обеспокоенным мужем:

— Причин для беспокойства не наблюдается. Подозреваю, что ваша жена беременна.

— Беременна! — просиял Сергей.

Того же мнения придерживалась доктор Белкина. Лёле порекомендовали соблюдать режим, не геройствовать, не появляться на солнцепёке, а на следующей неделе явиться в поликлинику для повторного осмотра.

Вечером влюбленные расположились на террасе, они выбрали самый крайний, уединённый балкон, куда обычно никто не заходил, и любовно прижавшись друг к другу мечтали.

— Наконец забеременела! — ликовала Лёля.

— Да, здорово!

— А то мы столько вместе, а всё никак, я даже стала беспокоиться.

— Не нужно больше беспокоиться, теперь всё будет хорошо! — Сергей с обожанием пожал милой руку и потянулся к животику.

— Ты ничего не почувствуешь, ещё очень рано, — счастливо улыбалась Лёля.

— Почувствую!

— Думаешь, кто у нас будет, мальчик или девочка?

— Я хочу мальчика, — отозвался Сергей.

— А я о девочке мечтаю, мне с девочкой будет проще!

— Кто будет, тот и будет! — супруг нежно поцеловал любимую. — Вот радость какая! Жалко, папа уехал.

7 августа, четверг. ЦК, Старая площадь

Суслов звонил второй раз, а так не хотелось с ним говорить, но куда деваться!

— Соединяйте! — велела секретарям Екатерина Алексеевна.

— Вы, товарищ Фурцева, на Плисецкую представление дали?

— Да, дала. Ходатайствую о присвоении ей звания Народной артистки.

— Ходатайствуете?

— И я, и Большой театр.

— Я, Екатерина Алексеевна, сомневаюсь, подцержит ли Министерство культуры? Мне кажется — не поддержит.

— Это почему же?! Плисецкая прекрасная балерина, зритель её на руках носит!

— Тут дело не в зрителе, а в её биографии.

— А что с биографией?

— Семья не подходящая. Отец репрессирован и расстрелян как враг народа. Пока его не реабилитировали, ходу вашей бумаге я дать не могу, и Министерство культуры, полагаю, со мной согласится.

— Вы, Михаил Андреевич, смеетесь?

— Я вполне серьезно. Я вашу бумагу визировать не стану, поэтому и звоню. Вы порядок не хуже меня знаете, понятие «член семьи врага народа» в нашем обществе никто не отменял. Если вопрос для вас принципиален, идите к Никите Сергеевичу, но я и ему соответствующее разъяснение дам.

— За что же отца её репрессировали?

— По 58-й. Он был начальником «Арктикугля», а потом генконсулом на Шпицбергене, там его за измену Родине арестовали.

— Уверена, что произошла ошибка!

— Пока решения суда не имею.

— Побойтесь бога, Михал Андреевич! — возмутилась Екатерина Алексеевна. — После XX съезда подобные дела сотнями прекращают. Я сама член Комиссии по расследованию незаконных репрессий!

— Когда отца реабилитируют, с радостью представление на Плисецкую подпишу. А пока не могу, не имею такой возможности.

— Вы или шутите, или издеваетесь!

— Это не партийный разговор! — повысил голос Суслов. — Может, для вас всё запросто, а я живу по партийному Уставу и по партийным правилам!

— Вы не живёте, а существуете! — вспылила Екатерина Алексеевна. — Вам моего представления как Секретаря Центрального Комитета недостаточно?

— Недостаточно. У меня один начальник — товарищ Хрущёв! Управление кадров и отдел наград Плисецкую на звание не пропустит!

Ещё раз повторю: прямой родственник у балерины — особо опасный преступник. К тому же после директивного письма ЦК «По усилению работы партийных организаций в пресечении вылазок антисоветских и враждебных элементов» Плисецкую отнесли в разряд неблагонадежных и сделали невыездной.

— Откуда такая информация?

— Товарищ Серов предоставил.

— Плисецкая приносит стране валюту!

— Я не про валюту говорю, а про порядок!

— Вы, Михаил Андреевич, словно глухой!

— Я пока очень хорошо слышу!

— Ну что ж, до свиданья, спасибо, что предупредили!

— Не за что. И вам всего наилучшего! — Суслов повесил трубку.

— Сволочь! Он просто издевается! — Екатерина Алексеевна ринулась из кабинета, бегом понеслась к Хрущёву, слава Богу он был у себя.

— А ведь он правильно говорит, наш деспот, — гладя по руке доведенную почти до истерики женщину, проговорил Хрущёв.

— Как же, правильно, вы сами учите! Он и моего Колю из наградного списка вычеркнул! Каждую бумажку нюхает, каждый промах в карточку пишет — просто гадко! А прикрывается формальными обстоятельствами, и никак его не прошибёшь!

— Ты угомонись, угомонись! — успокаивал Никита Сергеевич. — По сути, он верно делает, пусть не в данном случае, а в целом. Ведь мы, страна наша, на что опираемся? На законы опираемся и на партийные директивы. В этом смысле Суслов совершенно точно говорит. Если есть на то запрет или разъяснение — точка! И раз никто обвинение не снял — значит, оно, это обвинение, работает, вот что получается.

— Но нам-то известно, что это не так!

— Так-то нам известно, а порядок?

— Что ж делать, Никита Сергеевич? — чуть не плакала оскорбленная и униженная Сусловым начальница. — Значит, ничего сделать невозможно? Даже вы не можете?

— А кто я, Бог? Как положено, так и действую.

Екатерина Алексеевна неимоверно расстроилась.

— Как же тогда славный авиационный конструктор Туполев, конструктор ракет Королёв? С них тоже обвинения не сняты, дела не пересмотрены, но их-то никто не ущемляет!

— Если человек стране необходим, по нему другой порядок работает.

— Плисецкая стране необходима! Она столько положительных эмоций, столько созидательной энергии несёт!

Руки у Екатерины Алексеевны совершенно опустились.

— Ты возьми-ка бумагу и напиши, что считаешь возможным дать ей звание Народной артистки, и доводы свои изложи, — проговорил Хрущёв.

— Сейчас?

— Да, сейчас. Сядь за стол, вот тебе бумага и ручка. — Никита Сергеевич пододвинул чистый листок. — Пиши!

Она быстро написала обращение в адрес Хрущёва и протянула Первому Секретарю. Первый надел очки, шевеля губами, прочёл, взял ручку и размашисто написал сверху: «Поддержать!»

Фурцева просияла.

— А на Суслова не серчай, работа у него такая скотская, но кто-то должен её делать? Я, например, говно ковырять не могу, ты, я знаю, тоже не по этому делу, Суслов — как навозный жук, ему копание в дерьме удовольствие доставляет. Ну и пусть, вредитель, старается! Вредителем я его в хорошем смысле обозвал, — прищурился Никита Сергеевич. — Что нюни распустила, позвоню ему, скажу про твою Плисецкую!

— И Серову позвоните, он её за границу не пускает.

— Не путай меня! А то пришла с одним, а уже целый воз набросала!

— Спасибо вам, Никита Сергеевич!

— Иди трудись, шаловница!

Вечером Екатерина Алексеевна рассказала о разговоре мужу.

— Досталось мудозвону! — злорадствовал про Суслова Фирюбин.

— Суслик позеленел, когда узнал! — радовалась Катя, но мысли её всё время возвращались к Плисецкой. — Бедная Майя! Отец расстрелян, мать посадили, а ей то ли шесть годиков, то ли семь, ещё сестренка трехлетка и братик-младенец. Мать после расстрела отца с грудником на руках в Бутырку увезли, а после в Казахстан сослали. Спасибо, тетка-балерина старших деток забрала, а то бы свезли их в детдом!

— За такое и тётку-балерину могли в лагерь упечь!

— Она, Коля, тогда непревзойдённой примой в Большом была, от Суламифь Мессерер многие с ума сходили. Благодаря ей и Майечка балериной стала, и майин брат затанцевал, вся их семья получилась искусством напитана. А майина мама в молодости в немом кино блистала, необыкновенной красоты женщина! А потом — три года по тюрьмам и лагерям, ужас!

— Подумать, какая судьба! — качал головой Николай Павлович.

— Представляешь, Коля, какую змеиную петлю Никита Сергеевич разрубил, сколько невинных людей к нормальной жизни вернулось?

— Не очень-то просто после тюрьмы в нормальную жизнь влиться. Судьбы-то переломаны, рядом никого. Мужество надо иметь, чтоб через прошлое переступить, не спиться, не скурвиться. Многие калеками вернулись: одни — душевными, другие — физическими, а некоторые вышли — и померли.

— Никите Сергеевичу в ноги поклон, не он бы, так бы и сидели по тюрьмам, там бы и сгинули. Хоть и тяжело после тюрьмы, а всё ж воля!

— Воля-то воля, только на работу уголовников с распростертыми объятиями не зовут.

— Какие ж они уголовники, они невинно осуждённые!

— Иди, доказывай! Попал в тюрьму, значит, мерзавец конченый! — так у нас рассуждают.

— Партия разъяснит!

— Сложно, Катенька, ох как всё сложно! А за Майю я рад. Это ты её отстояла, ты мой воин!

— И тетка её, Суламифь, — герой!

— Бывают настоящие люди! Ты, Катюша, у меня настоящая! А Суслов — прохвост! Значит, пыхтел он?

— Ещё как пыхтел!

— Конченый подонок. А ведь держат его! Сталин эту мерзость держал, теперь Никита Сергеевич греет.

— Никита Сергеевич сказал, что и такие люди нужны.

— По-другому в волчьей стае не бывает, — буркнул Фирюбин.

— Сейчас нет никаких стай, Коленька, сейчас социализм!

8 августа, пятница. Москва, Кремль

С Анастасом Ивановичем Микояном Брежнев часто советовался. Делал он это не потому, что не знал, как в том или ином случае поступать, а предусмотрительно перестраховываясь, ведь Анастас Иванович Хрущёву был особо близким человеком, доверял Никита Сергеевич ему безмерно, и доверие это было доказано: после ареста Берии Микоян твердо занял хрущёвскую сторону, не дрогнул при атаке Молотова с Кагановичем, двумя руками поддержал свержение Жукова. Его мнение Хрущёв особо ценил, тем более что был Анастас Иванович из старой гвардии, не треснул при кровавых переломах и крушениях и даже имел смелость заступаться перед Сталиным за подследственных, чего никогда не делали ни Молотов, ни Ворошилов, и даже Никита Сергеевич в сравнении с ним выглядел бледно. Вот и сегодня Брежнев направился в кабинет первого заместителя Председателя Совета Министров. Говорили, в общем-то, ни о чём, больше шутили, пили чай с бубликами.

— Катерина Алексеевна всех буфетчиц из горкома в ЦК забрала, — сообщил Анастас Иванович.

— Наверно ж, Никите Сергеевичу хотела угодить! — хмыкнул Брежнев.

— Теперь они в Кремль перебираются, скоро чая в буфете не допросишься! — сострил Микоян.

— Вы, Анастас Иванович, звоните, я вам сам чаёк сварганю! — пообещал Леонид Ильич.

Анастас Иванович дружелюбно кивнул.

— У вашего соседа уж больно видная работница завелась, фигуристая! Рыженькая такая. Ничего про неё не слышали? — у Брежнева с Микояном сложились доверительные отношения.

Как и многие другие, Анастас Иванович знал о брежневском обожании прекрасного пола, а в секретариате у нового зампреда Правительства Руднева действительно появилась симпатичная молодая женщина.

— Случайно не его она пассия? Спросите, а то мне как-то неловко интересоваться.

— Смотри, под горячую руку Никите Сергеевичу не попади, герой! — пригрозил Анастас Иванович.

— Что я не так делаю? — вскинул брови Брежнев.

— Яйца тебе как коту отрежут, вот что!

Брежнев закрутил головой:

— Я тихий!

— Вот уж, тихий!

— Анекдот расскажу, Анастас Иванович?

— Рассказывай.

— Мужчина подходит к симпатичной девушке и спрашивает: «Девушка, что вы делаете сегодня вечером?» — «Ничего не делаю». — «Так, бездельница, марш вечером ко мне домой!»

Микоян укоризненно качал головой.

— И я случай забавный припомнил, когда мы с Никитой Сергеевичем в Англию ездили.

— Поделитесь?

— Если выдавалось свободное время, нам на скорую руку Лондон показывали, дворцы, памятники разные. В Лондоне Никита Сергеевич вёл себя достойно, как джентльмен, а вот у памятника принцу Альберту казус вышел. Переводчик стал рассказывать, что принц-консорт не имеет никаких государственных обязанностей, а лишь исполняет обязанности супруга королевы. «Так чем же он занимается днём?» — воскликнул Никита Сергеевич!

9 августа, суббота. Москва — Ставрополь

Николай Александрович Булганин был удручён, никогда он не думал, что вот так, в одно касание, рухнет с престола. Став директором Государственного банка, он постарался взять себя в руки.

— Должность ответственная, видная, на ней до ста лет просидишь, — приободрил Булганина Анастас Иванович.

— Пусть не до ста, а семидесятилетие в кресле отпраздную! Никита подуется-подуется и простит, — утешал себя опальный премьер.

С банковским делом он был хорошо знаком, занимал кабинет на Неглинной улице с 1938 по 1940 год, ещё при Сталине. Покачивая седой головой, Николай Александрович приговаривал:

— Простит, непременно простит, ведь не услал за тридевять земель, в Москве оставил! Помучает и простит. У Никитушки не получается долго дуться, ведь были мы не разлей вода! А промахи, у кого их не бывает, промахов! — Но думая о «промахах», Николай Александрович мрачнел, его-то промах был критический, не промах, а по существу, предательство, вот чем попахивало. А предательства не прощают!

Булганину не хотелось верить в плохое, но плохое неизбежно подбиралось ближе, липло. В кресле председателя правления Госбанка он задержался на четыре месяца, последним Постановлением его двинули на Ставрополье — председателем краевого Совнархоза. Хрущёвская ломка правительства многим была непонятна и неудобна, некоторые видные деятели лишились министерских постов и затаили обиду, но главное, нарушилась отраслевая слаженность — в промышленности шла путаница, неразбериха, старые механизмы были порушены, а новые существовали больше на бумаге.

Ехал Николай Александрович в Ставрополь грустный. Он занял отдельное купе — раньше бы его вёз специальный состав с поварами, охранниками, стенографистками, фотографами, помощниками и секретарями. Из прежних помощников остался лишь преданный Митрофан, который двенадцать последних лет прослужил при маршале и после его отставки, ни минуты не колеблясь, решил с руководителем не расставаться, последовал за ним в Госбанк, а сейчас ехал в Ставрополь. Занимая нижнюю полку в соседнем купе, Митрофан Петрович прекрасно замещал всю прежнюю рать прислужников: приносил чай, газеты, застилал постель, накрывал ужин, помогал распаковать чемоданы, достать пижаму, а потом, запихнув громоздкие чемоданы на верхнюю полку, бежал проверять, свободен ли туалет.

В поезде настроение у Николая Александровича улучшилось — люди ему улыбались, тянулись пожать руку, говорили приятные слова, жалели, что он оставил пост Председателя Совета Министров.

— Сейчас требуется на местах подтянуть! — объяснял Булганин. — Подтянем и назад!

Люди верили в его скорое возвращение.

На вокзале нового руководителя края встретили с помпой. На перроне выстроилось всё центральное руководство, командующий военным округом отдал честь и отрапортовал маршалу, как в былые времена. После появились пионеры, повязали на шею Булганину красный галстук, со всех сторон щёлкали фотоаппараты, работали кинокамеры. Разве что оркестр, как бывало, не грянул приветственным маршем. С вокзала повезли Николая Александровича в укромный ресторанчик на природе, где в честь нового руководителя был дан основательный банкет. Первый секретарь крайкома партии, стоя за стулом председателя Совнархоза, услужливо наполнял пустеющую рюмку, обращаясь к Николаю Александровичу не иначе, как товарищ член Президиума Центрального Комитета! Сидели до позднего вечера, Булганин много рассказывал про Сталина, про войну, где они с Жуковым «задали немцам перца под Москвой, переломили ход военных событий».

— А правда, что Жуков добра из Германии напёр? — робко спросил начальник краевого управления здравоохранения.

— В сравнении с другими — мелочь! — отвечал Булганин.

Спросили и про Берию.

— Лаврентий заговор готовил, это мне доподлинно известно.

— А правда, что он девчат по улицам ловил?

— До женщин был падок, красивых выслеживал, подлец! — подтвердил Николай Александрович, — но мы с Никитой его на чистую воду вывели! — но больше опальный премьер нещадно ругал Молотова с Кагановичем, а выпив лишнюю рюмку, не удержался и от критики Первого.

— Никита спешит, а поспешность ни к чему хорошему не приводит! — всего-то и было сказано.

10 августа, воскресенье. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

Поездка Хрущева в Китай была короткая. Мао встретил гостя торжественно, поселил рядом и никуда от себя не отпускал. С дороги Великий Кормчий пригласил поплавать в бассейне, там-то и застряли на целых три дня. Первый Секретарь нелепо бултыхался: сначала он держался на воде заботами двух китайцев-переводчиков, которые поддерживали его с двух сторон, так как Никита Сергеевич плавал, мягко говоря, не очень, потом ему выдали круг, на котором руководитель партии, болтая ногами и руками, передвигался вослед правителю Поднебесной. Говорили много и долго. Мао хвалил Хрущёва, утверждая, что тот большой марксист и крупный стратег, ругал Америку, клялся беспощадной войной с империализмом, обещал, что Китай, подобно России, объявит, нет, уже объявил, экономический бой США, и скоро, лет через семь-восемь, а может, через пять, а глядишь — и через три, народный Китай настигнет американцев по выпуску стали. Для Мао Цзэдуна производство стали стало основным показателем могущества. Председатель велел в каждом дворе строить плавильные печи, возводить чуть ли не мини-домны, в которых круглосуточно поддерживался огонь, чтобы и там, пусть и кустарным способом, выплавлять металл. Если помножить количество таких домашних печей на килограммы полученного ими сырья, образовывалась внушительная цифра. Америку надо было догнать любым путём, и пока кипела повсеместная индустриализация, народ дрался за каждый грамм металла.

«Сталин был не дурак, когда заводы строил! — замечал Мао Цзэдун. Пару раз выезжали в город, встречались с трудящимися, которые превозносили и восхваляли Никиту Сергеевича и Председателя Мао. В последний день визита китайский вождь стал просить у Хрущёва атомные подводные лодки.

«Чем будете платить?» — поинтересовался Никита Сергеевич.

«Деньги есть, много денег!» — гордо отвечал Председатель. В этом году путем нечеловеческой эксплуатации крестьян в Китае было собрано почти 5 миллионов тонн зерна, за которое выручили почти миллиард американских долларов. На экспорт шли и другие сельхозпродукты.

«Кроме зерна мы можем дать свинину. Свинину возьмёте?» — предлагал Мао.

Хрущев подлодки пообещал. Два года назад Москва начала строить китайцам ключевые предприятия в производстве атомного оружия — циклотрон и ядерный реактор.

«Очень скоро мы установим в мире царство социализма! Создадим Континентальный Совет Земли и разработаем единый план для всех жителей!» — высказался китаец.

Заветной целью Мао Цзэдуна было сделаться правителем на планете. Хрущёв внимательно слушал, но вдруг вспомнил о долгах. Часть долгов Мао обещал погасить в ближайшем будущем, лишь бы подлодки были!

С помощью мотыг, лопат, кирок, снятых с петель дверей, которые приспосабливали под тачки и носилки, ведь другой техники под руками не было, по всему Китаю развернулись масштабные работы по мелиорации, строились глобальные ирригационные системы, бесчисленные толпы людей рыли каналы, устраивали плотины, водохранилища. Земля должны была плодоносить, радовать обильными урожаями, пополнять казну. По объему перенесенной земли, по возведению не имеющих конца каменных стен, проделанная работа соответствовала строительству девятисот пятидесяти Суэцких каналов. Рабочие не доедали, голодали, зато земля стала расцветать, плодоносила, и сыпалось в закрома Великого Кормчего драгоценное золото.

Во главе угла Мао Цзэдун поставил бережливость — не разбрасываться ничем, всё, каждую мелочь, надо было использовать до конца, ни крупицы не должно пропасть! Одежду снашивали до лохмотьев, обувь — до дыр, в быту ограничивались самым необходимым, ни о каком разнообразии не шла речь, да какое там! — валились люди с ног от усталости. Не стоит удивляться, что и человеческие фекалии сделались сокровищем — они считались наилучшим удобрением, но даже их не было в достатке, за всяким нужником был закреплен человек, чтобы забирать бесценные отходы и отправлять на поля. Охраняя от вредителей посевы повсеместно стали истреблять мух, мышей, крыс, дошло и до воробьев, которые нет-нет, да и поклевывали бесценные колоски. Птиц с громкими криками поднимали в воздух и с диким гиканьем носились за ними, не давая возможности приземлиться, так и падали воробушки на землю замертво. Сто миллионов крестьян бросили на мелиорацию, а ещё сто — на сельхозработы.

«Искусному мастеру нужна помощь трёх подручных, чтобы получился шедевр. Забору нужны три опоры, чтобы он не упал. А значит, всем нужна помощь, — излагал великий Мао. — Москва поможет Пекину, Пекин встанет за Москву!»

Поездкой Хрущёв остался доволен, Мао Цзэдун был верен коммунистическому учению.

— Жарко было? — глядя на загоревшего мужа, спросила Нина Петровна.

— Ужасно жарко, но в доме благодать, в каждой комнате стояла глыба льда и остужала воздух.

— Надо же! — поразилась Нина Петровна.

— И ни одной мухи кругом, всех мух перебили. Вот народ, сказали и сделали!

— Пьют там?

— Пьют? Шутишь! Еле ноги волочат. Я Мао говорю, у тебя скоро население вымрет. А он так ответил: «Умирают и пусть умирают, нам надо удобрять почву!».

— А ты? — изумилась Нина Петровна.

— Что я, Нина? Что?! Я в Китае, у китайского руководителя, возглавляю официальную делегацию, переговоры веду!

— Ведь страшно!

— А при Иосифе страшно не было?

— Хорошо, то время позади.

— Я его прекратил! — с торжествующим видом проговорил Никита Сергеевич.

Нина Петровна одобрительно кивнула.

— Знаешь, как меня в Китае народ приветствовал?

— Как?

— Кричали: «Сплотимся рядом с Мао Цзэдуном и Хрущёвым!»

— Правда?!

— Да! — хвастался Никита Сергеевич. — А ещё… — тут он схватился за живот.

— Что с тобой? — перепугалась жена.

— Крутит! Весь желудок в Китае сломал, ел одни сосиски с перцем! — убегая в уборную, прокричал муж.

— Вот уж съездил! — вздохнула Нина Петровна.

— Сосиски с красным перцем, любимые блюдо Мао Цзэдуна, а в туалет он ходит на корточках, как Маленков! — донесся из уборной голос.

Скоро супруг снова предстал перед женой.

— Кажись, полегчало! Все дни с ним рядом жил, и ели вместе, и спали, можно сказать, в одной постели. Хорошо, что дела с места сдвинулись. А знаешь, кто меня фруктами угощал?

— Кто?

— Пу И — последний китайский император. Он теперь у Мао садовник, представляешь?

— Да ты что?!

— Ага! Пу И с сорок пятого по пятидесятый год в Хабаровске просидел, Красная Армия его в плен взяла, когда Японию разгромили. Пу И умолял оставить его в СССР, сокровища Иосифу передал, на миллиард рублей только одних бриллиантов. А Сталин — нет! — и к разлюбезному Мао отослал. Мао Цзэдун рассказал, что когда император в Китай приехал, то сразу его свиты лишили, и выяснилось, что Пу И ни одеться, ни умыться не может! Не мог даже шнурки в ботинке завязать, представляешь? А сейчас садовником работает, Мао фрукты подаёт.

— Как он выглядит?

— Худющий такой. Я говорю, что вы его, не кормите? Кормим, отвечают. Рассказали, что в Хабаровске он в одну русскую девку был влюблён, работницу столовой, ему разрешали с ней по городу гулять. Император просил Сталина разрешить завести любовницу, Сталин разрешил. Так та девка его Пуишечка называла и тоже смеялась, что он худющий! Пу И на Нюрнбергском процессе против Гитлера выступал, много полезного для Сталина сделал. Не понимаю, зачем он его Мао отдал? Ладно, пошли чемоданы разбирать. Никита Сергеевич присел у первого, раскрыл.

— Вот тебе халаты и шелка разные! — он стал выкладывать дары на кровать. — Гляди, какие цвета! Всё тебе!

— Прелесть! — дотрагиваясь до тончайшей материи, хвалила Нина Петровна.

В следующем чемодане были гостинцы детям, в последнем — использованная одежда, которую Никита Сергеевич небрежно вытряхнул на пол. От одежды шёл стойкий табачный запах.

— Обкурил меня, чёрт! Вечером сидит, курит и стихи декламирует. Я ему тоже Некрасова прочёл, чтоб не думал, что я неотесанный.

— А он?

— Что он?

— Понравился Некрасов?

— У них свои стихи, словно шиворот навыворот, не по-нашему слова идут и фразы строятся не по-нашему, по-китайски. Но я с десяток крепких выдал, их не понять нельзя! — довольно ухмылялся Хрущёв. — Меня слушал, не перебивал, а всех других сразу перебивает. Ещё он женщинам брюки носить запретил, для того, объясняет, чтобы можно было мужику сходу её взять.

— Что? — не поняла Нина Петровна.

— Оприходовать бабу, вот что!

— Да брось?!

— Да. Люди там мрут как мухи, надо чтоб на их место больше новых рождалось. Такой подход.

— Ужас!

— Ага. Так что поездил.

18 августа, понедельник. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

О переезде Булганина в Ставрополь Первому Секретарю доложил Фрол Козлов:

— Разгулялся бухгалтер! Ему на вокзале целый триумф устроили, два дня пили-гуляли! И Лебедев себя не с лучшей стороны показал.

— Лебедев, Иван? Ставропольский?

— Он.

— Чего?

— Товарищ член Президиума Центрального Комитета! — передразнивая Лебедева, прошепелявил Фрол Романович. — Только так к Булганину и обращался.

— Его проработать надо, дурика, а ежели что — и снять! — хмурился Первый. — Присмотрись к Лебедеву, соответствует ли должности первого секретаря!

— Присмотримся.

— А бухгалтер, значит, гундит?

— Всем оценку дал, и Сталину, и Берии, и вам. Жукова расхваливал, сказал, что они с Жуковым немцев от Москвы прогнали.

— Герой, твою мать! А про меня что наплёл?

— Что очень вы торопливый, несобранный, что акценты надо расставлять вернее.

— Акценты, говоришь?! — кривился Никита Сергеевич. — Ишь, умник выискался!

— Так было сказано. Я, говорит, как член Президиума, немного Хрущёва нивелирую.

— Чего, чего?! — от возмущения задохнулся Никита Сергеевич. — Это он про кого, про меня?!

— Так выразился, — пересказывал факты Козлов.

— Бывают же выродки! Сначала предал, уже и казнить меня с Кагановичем согласился, а теперь нивелирует! До первого Пленума, Фрол! До первого Пленума! — скрипел зубами Никита Сергеевич.

31 августа, воскресенье. Архангельское, дача Малиновского

Наконец-то и Родион Яковлевич Малиновский получил себе достойную дачу. Когда Сталин раздавал военачальникам подмосковные имения, Малиновский тоже был в списке, но дачка ему досталась не в Архангельском, и не на Икшинском водохранилище, по соседству со Сталинским любимцем Головановым и маршалом Соколовским, а в Баковке, и надо честно признаться, плохенькая: деревянная, с тесным мансардным этажиком. Никита Сергеевич исправил положение, сразу же после смещения с поста Жукова новому министру был выделен гектарный участок вблизи Юсуповского дворца, за казенный счет был выстроен дом, поставлен высокий забор и дорогу туда сделали новую. Справить новоселье Никита Сергеевич прибыл в сопровождении сына, Брежнева, Козлова и Микояна. Так как было уже прохладно, и ни с того ни с сего стал накрапывать дождик, расселись не на улице, а на террасе, где в камине (на террасе громоздился огромный трофейный камин) маршальские повара запекали кабанчика, но одним кабанчиком, разумеется, не обошлось — стол заставили всяческими яствами и напитками. Малиновский сел между Никитой Сергеевичем и Микояном. Хрущёв любовно потрепал «однополчанина» за вихры и взялся говорить приветственное слово:

— Вот сейчас идёт дождь, а мы осматриваем твоё новое жилище. Хочется выпить за тебя, за этот дом. Твой дом красив и в дождь, а если дом красив в дождь, он прекрасен в сиянье солнца! Живи счастливо, Родион! Мы стоим за тебя горой!

— Спасибо! — прижав рюмку к груди, растрогался маршал.

— Не забывай, друг, про своих верных друзей!

— Да разве ж я про вас забуду! — обиженно причитал военачальник.

— Будь здоров и могуч!

Выпили и без промедденья снова налили. Обстановка за столом теплела, Хрущёв с Микояном пустились в военные воспоминания.

— Я вас, мои дорогие, рыбцом копченым угощу! — суетился маршал. — Он прямо светится!

— Слушай, мы объелись уже! — отмахнулся Никита Сергеевич.

— Я сам рыбца словил, попробуйте!

— Ладно, неси!

— Под водочку это ж самое милое дело! — тараторил министр обороны.

Рыбка оказалась великолепная. Один Сергей Никитич её мучил, кромсая ножом.

— Рыбу и птицу едят руками, а начальство глазами! — помогая разделывать рыбца, разъяснил маршал.

Никита Сергеевич развернулся к Микояну:

— Чего там Булганчик, не знаешь?

— Сначала геройствовал, а теперь хвост поджал, не видно, не слышно! Мне его немного жаль.

— Сам себе петлю на шею повесил!

— Хватит ему в Президиуме находиться, это же просто смешно! — чтобы угодить начальнику с набитым ртом влез в разговор Козлов. — А маршал из него какой? Ошибка была ему маршала дать!

— Абсолютнейшая ошибка, я же в маршалы не лез! — закивал головой Никита Сергеевич.

— Вы — другое дело! Вам-то как раз было б не стыдно маршалом, вы ещё как воевали! — не стал отмалчиваться Брежнев.

— Штатский человек должен оставаться штатским, а не так, чтоб из-за высокой должности званий понахватать, — закусывая истекающим жиром рыбцом, заключил Никита Сергеевич.

— Булганин, Никита, не сам себя маршалом сделал, Сталин его выдвинул, — наперекор всем сказал Микоян.

— Не путай, Анастас! Сталин это с тактической целью сделал, и министром обороны его по тем же соображениям поставил. Булганин разве военный? Не военный! Вот Родион — настоящий министр обороны! — Никита Сергеевич хлопнул друга по плечу. — Нам надо больше профессионалов, а не так, чтоб свои люди при должностях сидели. За то над нами скоро смеяться будут! Лёнь, очнись, разливай!

— Больше эрудированных людей к делам привлекать надо, чтобы они дело двигали, а что может бестолочь двигать? Ничего! — продолжал Хрущёв, — Булганин и просидел сиднем, хотя министром Вооруженных Сил назывался! А всё Сталин, путаник!

— В последнее время Сталин от дел отошёл, — заметил Микоян.

— Отошёл, только свои божественные указания давать не забывал. Скажет слово, а мы исполняй! Он так на других ответственность перекладывал. Маленков, тот головы не поднимал, весь зелёный ходил, и Лаврентий забегался, потому что чуть что — кто виноват? Ответственный виноват. Два-три раза поругает, а потом и к стенке поведут. Тогда так было.

— Примерно так! — согласился Анастас Иванович.

— Не примерно, а так! Над всеми он довлел. Надо, чтоб и простой человек имел возможность высказаться. А у нас что? Если кто-то из начальников со специалистами говорить садится, получится как бы насилие над личностью. Начальника слушают и молчат. А ведь ни Анастас, ни я, ни другие руководители не имеем глубоких познаний в специальных вопросах, мы можем высказать лишь собственное суждение или обобщить сказанное, а когда обмен мнениями, живой, не формальный, тогда дела бегом бегут!

— Разреши прервать производственное совещание и выпить за нашего уважаемого друга Родиона Яковлевича! — вставая, проговорил Анастас Иванович. — Маршал Малиновский у нас абсолютно на своём месте, и дело своё отлично знает! На твои плечи, Родион, взвалили серьезную ношу — Вооруженные Силы, — продолжал Микоян. — На тебе и покой страны, и покой всего социалистического единства! То, что ты талантливый полководец, нам известно, но я хочу выпить за тебя, прежде всего, как за друга и соратника Никиты Сергеевича!

Малиновский поднялся с места и смотрел растроганно.

— Родион не подведет! — изрёк Никита Сергеевич чокаясь с маршалом.

Выпив, маршал кинулся Хрущёву на шею.

Фрол Романович подсел к Сергею Никитичу и, по примеру Малиновского, принялся разделывать ему рыбца, который действительно был славен. Козлов выпил с хрущёвским сыном за его очаровательную Лёлю, чем несказанно обрадовал по уши влюбленного мужа. В камине, где уже ничего не жарилось, приятно переливались угольки.

— Ну что, споём? — зажав рюмку в руке, проговорил Председатель Правительства и поманил ближе Фрола. — Давай «Катюшу!»

Козлов сорвал с груди салфетку и затянул:

Расцветали яблони и груши…

12 сентября, пятница. Заречье, дача Брежнева.

Международная обстановка разогревалась, войска Китайской Народной Республики начали бомбардировку острова Куэмой. Мао Цзэдун грозился добить схоронившегося за спинами американцев ненавистного Чан Кайши. До Тайваня он не мог дотянуться, зато ближайшая вражеская территория, управляемая Чаном, была яростно обстреляна. На защиту бывшего правителя Китая спешил американский флот. Укрывшийся на Тайване генералиссимус стоял поперёк горла Великому кормчему, и жажда расправы толкала Мао на непредсказуемые поступки, тем более что Хрущёв обещал любые выступления Народного Китая поддерживать, а раз Китайскую Народную Республику не принимали в ООН, руки у Мао Цзэдуна были развязаны.

И в Европе было горячо. Хрущёв дал указание организовать блокаду Западного Берлина, и теперь сообщение с городом осуществлялось исключительно по воздуху. Государственный секретарь США Даллес заявил, что нападение на Западный Берлин будет расценено как агрессия против коалиции западных государств. Угрозы в адрес друг друга сыпались не переставая, интересы двух противоборствующих сторон яростно схлестнулись, и тут внутри советской страны, на Кавказе, случился неприятный инцидент, тянувший за собой пакостные последствия.

— Одикобразился! — глядя в зеркало, выдал Леонид Ильич. Поздно вечером он вернулся из командировки в Грозный, измотанный, выжатый, как лимон.

26 числа в Грозном вспыхнули массовые волнения на межнациональной почве. Чеченец зарезал 22-летнего русского паренька, и пошла свара: иноверцев били, дома их крушили. Местное руководство пыталось увещевать, успокаивать, но разъярённая толпа ворвалась в здание Чечено-Ингушского Комитета партии, затем были захвачены здания КГБ и МВД в окружении людей с оружием сидели телефонистки на телеграфе. Возмущенные голоса требовали оставить в республике не больше 10 % чеченцев, остальных выселить вон! Срочно прибывшие войска разогнали митингующих и бесчинствующих. Хрущёв кричал, чтобы чеченцев не трогали, чтоб не смели! Всплеск гнева русских велел погасить!

— А как его погасишь, если человека убили? — чесал голову Брежнев, но твердо пообещал уладить конфликт.

«Русские были пьяные, — докладывал начальник областного управления МВД — Сначала языками сцепились, потом дошло до мордобоя, толпой на одного ринулись. Тогда чеченец вынул нож, пырнул и убил. И встал народ на дыбы!»

Прискорбный случай досконально разобрали на партактиве республики, указали партийной организации города на негодную политико-воспитательную работу. Брежнев бесконечно встречался с населением, ездил по районам, успокаивал горячие головы, стал говорить о космосе, о космонавтике, пытался отвлечь разгоряченные умы, остудить пыл. В область спешно свозили редко доступные товары — телевизоры, холодильники, ковры, мебель, ткани. Была устроена показательная порка: второго секретаря автономной республики освободили от должности, хотя он-то был менее всего причастен к инциденту, сняли грозненского начальника милиции и прокурора, исключили из партии председателя горисполкома. Брежнев отвечал на многочисленные вопросы, растолковывал. Русские кипели:

«Чеченцы — враги, не случайно их Сталин выселил! Зачем их вернули?!».

Русских Леонид Ильич все-таки угомонил. Убедил, что советское государство многонациональное, что это хорошо, в этом сила!

«Может, у нас скоро негры появятся, и тоже скажете, что это правильно?!» — яростно выкрикнул парень из зала.

«Появятся, не появятся, но это не значит, что мы должны насмехаться над неграми, они такие же люди, только чёрные! На Фестивале молодежи в Москве девушки на чернокожих ребят налюбоваться не могли!»

«Глаза б повыцараповала!» — сплюнула сидящая в первом ряду беззубая старуха.

Сложнее всего прошли встречи с чеченским населением. Собирали людей силком, на собраниях сидели молча, настороженно, слов не произносили, только смотрели дикими глазами, думали, опять вышлют, отправят умирать на край земли, ведь уже было такое. Люди затаились. Леонид Ильич передал привет от Хрущёва, сказал, что Председатель Правительства чеченцам верит, рассчитывает на них, что в ближайшее время посетит республику, пообещал, что никого не тронут, но виновник, тот, кто зарезал человека, будет отвечать перед судом:

«Здесь ничего не поделаешь, закон один для всех! И русские, причастные к погромам чеченского населения, ответят. Некоторых уже привлекли», — разъяснял Секретарь ЦК.

Вымотался Брежнев несусветно. Вернувшись в Москву, он доложил Никите Сергеевичу о результатах поездки, сказал, что напряжение снято. Хрущёв велел ему пару дней передохнуть.

— Одного дня вполне хватит.

— Сказал два, значит два! — отрезал начальник, он стал раздражаться, если ему возражали. Секретарь ЦК покорно склонил голову.

Всласть отоспавшись, Леонид Ильич пригласил к себе на дачу Андропова, велел затопить баню. За недолгое время пребывания в Москве Юрий Владимирович успел разобраться во вкусах благодетеля, потому прихватил с собой кадушку моченых арбузов и бутыль хреновухи. Арбузы были прямо Шампань, сладко-кисленькие, крепенькие! Сходив в парную, устроились на мягких диванах.

— Разрешите, Леонид Ильич, за вас приподнять! — поднимаясь с места, проговорил Юрий Владимирович.

— Да ладно, Юр, сиди спокойно! — покровительственно отозвался Брежнев, но Андропов всё-таки сказал тост в его честь. Закусывая арбузиком, Брежнев урчал от удовольствия.

— Херсонские, отборные! — нахваливал подчиненный. — Я вам ещё кадушечку подвезу!

— Тащи! Ну, что нового случилось, пока меня не было?

— 8 сентября тайваньский истребитель, пролетая над китайской территорией, потерял американскую ракету воздух-воздух. Тут же наши разведчики об этом сообщили. Доложили Хрущёву, он приказал: «Сюда её!». А китайцы не отдают.

— Как не отдают?! — поразился Брежнев.

— Говорят — не нашли!

— Брешут!

— И Никита Сергеевич сказал — брешут. Не на шутку он разозлился. На всех накричал, велел нашему послу к Мао идти, настаивать. Но всё напрасно, Червоненко пороги у Мао Цзэдуна три дня отбивал — нет ракеты! Заладили своё — ищем!

— Нехорошие знаки! — тёр голову Брежнев. — В свое время я Никиту Сергеевича о подобной ситуации предупреждал, говорил, что китаец может в любой момент фортель выкинуть.

— Мы им 155 промышленных объектов строим, по бомбе и по ракетам наши советники в Пекине сидят, а он так себя ставит? — пожал плечами Андропов.

— Это, Юр, только начало! Но Никита Сергеевич разберется, здесь я ни минуты не сомневаюсь! Куда Мао Цзэдуну до нашего Первого!

— Правильные слова!

— Я бы работы на атомных объектах приостановил, — высказался Брежнев.

— Никита Сергеевич так и велел, но не везде, а частично. Пусть теперь товарищ Мао Цзэдун кумекает!

— Ты, Юр, не торопись разливать, к нам ещё один гость торопится, вот придёт и сразу выпьем!

— Скажите, кто?

— Коля Подгорный.

С утра вспомнил Леонид Ильич о новом украинском секретаре. Коля Подгорный как раз был в Москве. Не прошло и получаса, как Николай Викторович подъехал.

— Теперь, Коля, ты в большой чести, крупное начальство! — расхваливал украинца Брежнев.

— Благодаря вам, только благодаря вам! — подобострастно кивал харьковчанин.

— Цени! А то бы отдали Украину Сашке Струеву!

— Пусть лучше он торговлей командует, — самодовольно отвечал Подгорный. — Из-за непутевого племянника Хрущёв к нему охладел. Племянничек его знаменитого писателя Фадеева обчистил!

— Не из-за племянника! — поправил Брежнев. — Саша недовольство высказал, что обкомы партии на промышленные и сельскохозяйственные хотят поделить.

— Вот дурак! — выпалил Андропов.

— Дурак! — подтвердил Леонид Ильич. — В отличие от нас, товарищ Хрущёв ситуацию наперед знает. Поэтому и китайцу нос утрёт!

— Никита Сергеевич — прорицатель! — с восхищением пропел Юрий Владимирович.

— Предлагаю за нашего любимого вождя, за Никиту Сергеевича! — с выражением проговорил Брежнев. — Уж и не знаю, что б мы без него делали!

Андропов и Подгорный повскакивали с мест и потянулись рюмками к Леониду Ильичу, который сказал о Первом обожаемые слова.

— Вы, ребята, закусывайте! Колбаса хороша и ветчинка первейшая, а арбузик, что Юра привёз — вообще прелесть! — Брежнев положил себе ещё мочёного арбуза. — Ты, Коля, охотишься?

— А як же! — на украинский лад отозвался Подгорный. — С Сирко, с собакой, в воскресенье в лис ходив.

— Убил кого?

— На медвежью бирлогу наткнувся! — замерев на месте, словно ожидая нападения лютого медведя, проговорил охотник. — К бирлоге пидкрался, ружо изготовив, целюсь, где там эта сволочь? И вдруг, хто-то мине сзади по спине хлопаить. Я разумею, шо то Сирко, а запинитесь срати не можу!

15 сентября, понедельник. ЦК, Старая площадь

Началось все с генерала Смирнова, одного из руководителей внешней разведки. Получив звонок из Комитета Партийного Контроля, он тут же доложил об этом Серову.

— Ты что натворил? — сдвинул брови Иван Александрович.

— Пьянствовал шумно, — потупил глаза генерал.

Последние месяцы работой Комитета государственной безопасности придирчиво интересовался Суслов. При поддержке Аристова, особо резвого и безапелляционного, на ведомство Серова стали налегать со всех мыслимых и немыслимых сторон. Сигналом стало нелицеприятное письмо в ЦК о непристойном поведении Смирнова. Неделей позже подобный сигнал поступил ещё на одного гэбэшного начальника. Оба генерала жили на широкую ногу: имели многокомнатные квартиры, дачи, разгонные автомобили для семьи, закатывали пьянки-гулянки, где столы ломились от яств и выпивки. Во время очередной попойки на даче Смирнов устроил стрельбу из табельного оружия, соседом его оказался Герой Советского Союза полярник Папанин, который, не достучавшись до разгулявшегося генерала, на следующий день прямиком отправился в ЦК и заявил о вопиющем разгуле. По указанию Суслова, Комитет партийного контроля взялся разбирать моральный облик генерала. Хулигана потребовали в ЦК. Серов прибыл защищать подчиненного, но получил отпор от Михаила Андреевича и прямо-таки агрессию со стороны Аристова, который заявил, что не мешало б просмотреть образ жизни и коммуниста Серова. Смирнову объявили строгий выговор с занесением в учётную карточку. Доводы Серова, что он не просто хорошо справляется с работой, а безукоризненно выполняет поставленные, подчас трудноразрешимые задачи, на Комитет партконтроля не подействовали.

— Вы недооцениваете значимость госбезопасности и его работников, — раздражался Серов. — Нам товарищ Хрущёв ставит особые задачи, я несу перед ним личную ответственность, а мои генералы — передо мной.

— Партийная дисциплина — не лозунг, партийная дисциплина — факт! Ваши подчинённые ведут аморальный образ жизни, порочащий коммуниста! — сухо заговорил Суслов. — Профессиональной деятельности мы не касаемся, мы недостойное поведение коммуниста разбираем!

— Если коммунист Уставу партии не соответствует, нет такому человеку места в её рядах! — отчеканил Аристов.

— Я буду вынужден говорить с Первым Секретарём! — напоследок пригрозил генерал армии.

Хрущёв слушал Серова молча.

— Если я начну балагурить, зазнаваться и выпячиваться, то и меня КПК по косточкам разложит. Генерал — это звание, а не церковная индульгенция, с генерала двойной спрос, ведь на него подчинённые равняются. Общество наше социалистическое, а значит, и порядки социалистические, это учти!

Какой твой генерал пример подаёт? Что простые люди, глядя на него, о начальстве подумают? Плохо подумают! Полярник Папанин до глубины души возмущён, а ведь он Герой Советского Союза! Ты выводы делай. Мы никому не дозволим бравировать положением, никому! Любые злоупотребления надо искоренять, не для генералов и не для маршалов мы революцию делали, не для них хотим коммунизм на земле построить, а для трудового народа!

Серов ушёл от Хрущева подавленный. Суслов доложил Первому Секретарю, что многочисленные сигналы в КПК поступают и на Серова. Хрущёв никак не отреагировал.

20 сентября, суббота. Огарёва, загородный особняк Хрущёва

«Арбуз, собственно, ягода или фрукт? Скорее, фрукт, но никак не овощ!» — про себя размышлял Фрол Романович Козлов, который доставил в хрущевский дом полуторку астраханских арбузов. Отборные — их было больше половины — шли к столу, а те, что помельче, предполагались к засолке. Дубовые бочки уже ошпарили, выскребли, помыли, и теперь они мирно проветривались на солнышке, ожидая только одного — крепеньких кавунов, которые следовало аккуратно загрузить внутрь и залить рассолом. Месяца через три такие замечательные лакомства образовывались, словами не описать! Редчайшие вкусы выходили. Неизъяснимое удовольствие, когда с прохладного погреба пузатый арбузик к столу подымут. Как они, родимые, под водочку елись, за милую душу! Лучшей закуски на всем белом свете не сыщешь! Сок давали прямо газированный, шипучий, будто шампанское пробуешь. Никита Сергеевич мочёные арбузы обожал, но сегодня накинулся на обычный, бахчевой, сахарный-сахарный! Воткнёшь нож в полосатое тело — от одного прикосновенья лезвия развалится упругий шар, треснув на две половины! Ловко орудуя ложкой, Никита Сергеевич со старанием выскребал алую внутренность и отправлял в рот.

— Насытится невозможно, обожраться можно! — объявил он. — Всё в арбузе хорошо, вот только косточки, не успеваешь отплевываться! — И, правда, косточек в рот набивалось тьма!

— Ты, Серёнь, не пробуй, а ешь, — кивал он сыну. — Через две недели таких сочных уже не сыщешь, аромат уйдет, серёдка провалится, и удовольствия не получишь. Подкисшая дрянь, кому в удовольствие? Не поймёшь, то ли арбуз ешь, то ли тыкву, а то ли, не пойми что!

— Я сока арбузного вчера наделал, обпился до умопомраченья! — признался Фрол Романович.

— Сока? — удивился Председатель Правительства. — Арбуз живьём есть надо! Ты, Фрол, голова садовая!

— Я соки люблю. Соками почки моются, мне один доктор присоветовал.

Леонид Ильич всё делал по примеру Хрущёва: если Никита Сергеевич ел арбуз ложкой, то и он ложкой; если подносил ко рту мясистую корку и, как из чашки, выпивал содержимое, то и Брежнев так Глядя на него, Хрущёв одобрительно кивал, а вот Козлову сегодня доставались одни нарекания.

— Учитесь, как надо! — тыкал в Брежнева Первый. В этот момент Леонид Ильич чинно выковыривал ножом и вилкой крупные чёрные косточки. Все уставились на аккуратиста.

— Будем, Лёня, тебя за границу брать, чтоб ты там культуру демонстрировал, вилками да всякими хитростями точно лорд орудовал!

В воскресные дни у Никиты Сергеевича обычно собиралась шумная компания, не хватало сегодня лишь Микояна, который укатил во Владивосток В центре стола восседал Хрущёв, справа от него — Брежнев, слева — Козлов, напротив — Лобанов с Лысенко, рядом с Лысенко сравнительно молодой человек — Полянский, приглянувшийся Первому в Крыму, где он командовал облисполкомом. Теперь Дмитрий Степанович был выдвинут на пост Председателя Российского Правительства, бывший предсовмина Российской Федерации Фрол Романович Козлов шёл первым заместителем союзного премьера, в Кремле ему был уготован богато отделанный булганинский кабинет.

— Нам, ребята, дела надо шибче решать, таких вот красавцев, таких эрудитов наперёд ставить! — указывая на Козлова с Полянским, восторгался Хрущёв. — Я всегда выступал за молодежь, а то сидят старики и, извиняюсь, воздух портят! С пердунами задохнуться можно. Дима в Крыму себя проявил, и в Краснодаре чётко командовал, и теперь не подведёт. А про Фрола и говорить нечего, така разумна людина! Бесценный помощник будет мне будет!

Фрол Романович благодарно кивал, Полянский смущенно улыбался.

Лишь у Брежнева на душе было кисло — Фрол обходил. Но Брежнев не подавал вида, и когда Никита Сергеевич заикнулся, что своим первым заместителем в союзном правительстве наметил Козлова, Леонид Ильич от радости за товарища, казалось, расцвел:

«То, правильно! Кому, как не Фролу, в таком деле помогать!» Со слезами умиления Леонид Ильич облобызал Никиту Сергеевича и его будущего зама. На самом же деле было очень обидно — не он шёл в Кремль, а запевала-ленинградец! А тут ещё шустрый Полянский выискался, упругий, как резиновый трос, и цепкий, как дикая кошка, он прямо впился в Первого. Такой никому покоя не даст!

«Ну и пусть, пусть! Теперь будут с Фролом состязаться. Повыцарапывают друг другу глазёнки!» — про себя заключил Леонид Ильич.

С подачи Никиты Сергеевича приговорили Булганина из Президиума выводить, а вводить Подгорного и Полянского.

— Кадры — не шутка, кадры — залог успеха! — закатив глаза, вещал Хрущёв. — Однажды спрашиваю Сталина, почему не даёте областное руководство менять? Когда я из Киева в Москву пришёл, хотел поповских прихвостней разогнать, а то они прям зажирели! «Не трогай!» — говорит Сталин, и разъяснил просто: часто во главе района стоит слабый человек, только этот слабый уже пять лет отпахал, за пять лет он дело освоил, район узнал, с людьми сошёлся, поменяем его, может быть, сильнее человека найдём, да только буксовать будем: пока новый начальник район узнает — не одну шишку набьёт. А если вдруг ошибёмся, более слабого выдвинем, тогда что?

— Менять кадры надо с осторожностью, передвигать с оглядкой, как в шахматах! — подтвердил сталинский вывод Никита Сергеевич. — Слабому надо больше помогать, больше им руководить, больше внимания уделять, тогда он слабым не будет. Вот товарищ Михайлов 14 лет комсомолом руководил, а сейчас министром культуры работает. А был он сильный? Не очень-то. Закончил церковно приходскую школу в три класса, отец — сапожник, сам начинал сапожным подмастерьем, потом стал редактором многотиражки на заводе «Динамо», а ныне — министр! Потому что в голове порядок. Кадры баламутить вредно, но при этом нужны на местах не тюти, а толкачи, вроде товарища Полянского!

Дмитрий Степанович был счастлив. Никита Сергеевич снова куснул арбуз, выплюнул на тарелку целое полчище косточек и, взглянув в окошко, заулыбался:

— Смотрю, любуюсь — тишина кругом, а раньше одни охранники с пистолетами толкались, от безделья папироски покуривали. Избавились от балласта! — довольно заключил Председатель Правительства. — Вот скажите, от кого честному человеку прятаться? Честному человеку петь хочется, а вокруг автоматчики разгуливают, стыд и срам!

С последними решениями партии охрана членов Президиума сильно сократилась — один вооруженный пистолетом офицер и один порученец вместо пятнадцати.

— Ты, Лёня, смотрю, недоволен, что свиты поубавилось?

Леонид Ильич оторвался от арбуза и счастливым голосом отрапортовал:

— Легче дышать стало!

— Ну, ешь, ешь! А я больше не могу, облопался! А ты, Дмитрий Степанович, с арбузами закончил или тебе добавки?

— Позвольте, Никита Сергеевич, дух переведу! — отозвался Полянский.

Хрущёв снисходительно махнул рукой.

— А где Миронова носит?

Заведующий Отделом административных органов ЦК последнее время был у Хрущёва навиду, и вот удостоился высшего доверия — был допущен в компанию.

— Обделался он! — хмыкнул Козлов. — Обоссался!

— Арбуз — мочегонное! — подсказал Брежнев.

— И я до ветра пойду, — с грохотом отодвигая стул, объявил Председатель Правительства. За Хрущёвым все повскакивали с мест. — Сидите, неугомонные, чего повыпрыгивали?

Никита Сергеевич ушёл, гости расселись по местам.

— В октябре в Каир лечу, — похвастался Козлов. — На Асуане стройку плотины открываю!

— Насер теперь лучший друг, — заметил Брежнев.

— По кусочку, по кусочку, и тихим сапом полмира заграбастаем! — с придыханием проговорил Полянский.

— Потому что Никита Сергеевич есть! — умилился Козлов.

В сопровождении Миронова в комнате появился Первый и плюхнувшись на свой стул, уставилмя на Лобанова с Лысенко.

— Что нового у наших волшебников земли? — Аграриев Хрущёв величал не иначе, как «волшебниками земли!» — Какое выдающееся открытие академики совершили?

— Научно доказано, что клетки вибрируют и таким образом передают информацию, — своим скрипучим голосом начал Трофим Денисович. — К примеру, если рядом играет оркестр, то и глухой человек сможет ощутить музыку.

— У Лысенко одна музыка на уме! — присвистнул Никита Сергеевич.

— Зря смеётесь, это мировое открытие! — вступился за Лысенко Лобанов.

— Шучу, шучу! Трофим Денисович, не обижайся! А-а-ауу!!! — Никиту Сергеевича проняла отрыжка. — Извиняюсь!

— Жизнь — по существу, вибрация! — пояснил Пал Палыч.

— Смотри, Пал Палыч, не чокнись от своей вибрации! — не реагируя на вселенское открытие, высказался Никита Сергеевич. — Тут слов человеческих не понимают, а ты вибрацию приплёл! Нам нужны реальные результаты, а вибрирует или не вибрирует одно место — не важно! Нужно чтоб в промышленности рост шёл, в кажцом деле вкус был, и так далее!

— У мужика одно место должно обязательно вибрировать, — с улыбкой подметил Брежнев.

— Не путай нас, Леонид! На скорости, на качестве, и на полезности, вот, в конце концов, на чём надо сосредоточиться!

— Именно этим мы с Трофимом Денисовичем и занимаемся, только, честно сказать, бумаги замучили. Бенедиктов бумаги, как снег, сыпет! — пожаловался на министра сельского хозяйства Лобанов. — Что мы, Статкомитет? Разве так министерство должно действовать?

— Может, нам Бенедиктова сменить? Ты, Фрол, что думаешь?

— Засиделся в министрах! — тут же отреагировал Козлов.

— В сельском хозяйстве суть зрить надо, природу любить, как мы любим, а он что?

— Может, послом его?

— А пусть попосольствует! Куда-нибудь подальше отправьте, чтоб глаза мои его не видели!

— Может, в Индию?

— В Индию, так в Индию. Вот бестолочь! Я вам, хлопцы, так скажу: работать надо упорней, вдумчивей, а не в зависимости от того, какое ухо почесать! Под ногами лежит золото, надо только уметь его взять!

— Правильно! — прогудел Козлов.

— А то смотришь на иного руководителя, а он окуклился. Это как раз таких, как Бенедиктов, касается, их-то подвинуть не вредно! Как говорится, самое страшное — в девках засидеться, никуда не поспеть!

— Мы, Никита Сергеевич, везде поспеем! — проговорил Леонид Ильич.

— После тех разрушений, которые остались после немца, работа проделана колоссальная, а ведь сколько времени с войны прошло? Тринадцать лет всего, не сто, не двести, тринадцать! А сколько сделано? Потому что работали. Но расхолаживаться нельзя! Сегодня уже на макушку не капает, поэтому разнежились, дела делаем с прохладцей. Не годится! Берите себя в руки! Вчера мы боролись за массовое производство, а сегодня пора вести борьбу за массовость, и за качество, и за скорость одновременно, вот как вопрос ставится! Налей-ка, Лёня, глоток водички, а то от сладости прямо плохо.

Фрося, работница, начала освобождать стол.

— Чего-нибудь ещё будете? — поинтересовался Никита Сергеевич.

— Смеетесь! — надул губы Козлов и стад хлопать себя по животу.

— А ты, Николай Романович, чего такой кислый?

— Что-то живот болит! — ответил Миронов.

— Сейчас перцовки налью!

Миронов стал отнекиваться.

— Ко мне! — скомандывал Первый, и протянул больному до краёв полный стакан водки. — Залпом пей!

Миронов выпил.

— Теперь пройдет!

— Никита Сергеевич, завтра на метро едем? — спросил Брежнев. — Бещев новые станции смотреть зовёт.

К майским праздникам заработала Рижская линия Московского метрополитена. Ещё на прошлой неделе сговорились с министром путей сообщения новую ветку осмотреть, посетить станции «Рижская», «Ботанический сад», «Мир», а завершить путешествие на Сельскохозяйственной выставке.

— Вроде завтра ничем не занят, — дал добро Никита Сергеевич.

— И у нас в Ленинграде теперь 10 станций! — похвастался Козлов. Хоть и жил он теперь в Москве, и Москва являлась столицей, и попасть в Москву каждый стремился, Козлов считал себя исключительно ленинградцем.

— Надо Бещева отметить, толковый мужик. Заодно по сельхозвыставке погуляем.

— Я, Никита Сергеевич, не нарадуюсь, как мы в Брюсселе на Всемирной выставке выступили. Наш павильон был самым впечатляющим, бесконечная очередь стояла! — с энтузиазмом заговорил Леонид Ильич.

— Села Европа на жопу! — расплылся в улыбке Хрущёв.

— Мы там огромную, с дом, модель атома построили! — подключился к разговору Козлов. — Павильон Советского Союза вызвал самый живой интерес. А наши легковые машины? «Чайка» просто всех заворожила! А доделаем «ЗИЛ-111», вообще заграница закачается! — продолжал хвастаться Фрол Романович. — Поедете, Никита Сергеевич, за границу, так обязательно на отечественном автомобиле!

— Промышленность — лицо страны, и автомобили тому наглядное подтверждение! — заключил Первый. — Но мы не только автомобилями о себе заявляем: в июне новый дальний сверхзвуковой бомбардировщик Ту-2 2 полетел, атомный ледокол «Ленин» на воду спустили. Грандиозно? Грандиозно! Такого темпа ни у кого нет. А танки? Какие мы теперь танки делаем, не в пример Т-34, — хотя танк был прославленный, но его на скорую руку лепили, ведь война шла. Заглянул я однажды в тридцатьчетверку и ужаснулся: в кабине темно, оглушительный рёв мотора, у командира ноги чуть не на плечах механика-водителя стоят, зимой холодно, летом жарко, едет жёстко, швы от сварки, как шрамы по броне тянутся, а если стрельнет — всё в дыму, а ведь воевали, били немца! Зато сейчас какие танки делаем! Т-55 — это ж мощь и удобство при этом! И машины у нас скоро будут первейшие, автоматизация так шагнёт, поспевать не будем: нажал кнопку — легковой автомобиль, нажал другую — автобус! Так будет! Как сказал выдающийся русский поэт Некрасов: «Воля и труд дивное диво творят!».

— Пап, ты не забыл. Что мы к Микоянам идём? — перебил отца Сергей Никитич.

— Микоян же во Владивостоке.

— Он в три часа прилетел, уже дома нас ждёт, ты сам с ним вчера условился!

— Тогда идём, заканчиваем посиделки! — скомандывал Никита Сергеевич. — А где жена твоя?

— Она прилегла, у неё насморк.

— Пусть лечится.

Но Лёля отлеживалась не по причине болезни: ей не нравилась суетливая хрущёвская компания, она бы с удовольствием сходила в гости к подругам, к Кате Судец или к Марине Вещевой, а муж навязчиво тянул в компанию отца, где, по мнению испанки, собирались совершенно неинтересные люди, разговоры велись скучные, постоянно талдычили об одном и том же, о работе, о назначениях, пошло шутили. В такой компании с тоски помрёшь! Серёже такие посиделки нравились.

— Театры мы не посещаем, в кино не ходим! — дулась на мужа Лёля. — Скука смертная! Надо или у твоего Челомея обедать, или микояновскими шашлыками давиться, или за столом сложа руки сидеть, выслушивая Нину Петровну. А жить когда? Я скоро танцевать разучусь, а может, дышать перестану! — хмурилась молодая женщина. — Хочешь, один к ним иди, я лучше порисую!

— Отец обидится! — промямлил Сергей.

— Скажи, простудилась.

22 сентября, понедельник. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

Малиновский докладывал с удовольствием, Никита Сергеевич, слушая маршала, светился. Самолет ВВС США на большой высоте вторгся в воздушное пространство СССР. По тревоге была поднята эскадрилья истребителей-перехватчиков, которые принудили шпиона-нарушителя совершить посадку на советском аэродроме.

— Пилот под арестом и сейчас даёт показания, — закончил доклад министр обороны.

— Показания, думаю, будут для американцев говёные!

— Совсем говёные! — закивал маршал.

— Это нам и надо, а то они чересчур прыткие! — Председатель Правительства протянул министру руку. — Так держать!

23 сентября, вторник Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

— Сначала коты, потом собаки! Когда эта дурость прекратится?! — выговаривала Нина Петровна несчастному сыну. — Твоя жена ни о ком не думает, только о себе! Собаки, как любое животное, — переносчики заразы! А вдруг они Лёшку или Никитку покусают?!

На прошлой неделе Лёля принесла в дом двух симпатичных щенков-пекинесов, рыжего и белого, и теперь с ними не расставалась: разгуливала по двору, брала на руки, целовала, даже в гости ездила в сопровождении урчащих коротконожек с приплюснутыми носиками. Рядом с кроватью, правда со своей стороны, она поставила им низенькую корзинку, положив вниз тёплое одеялко. Собачки сразу подружились с котом и уютно затихали, устроившись на мягком ложе.

— Сегодня в столовой нассали, а кто вытирать будет, прислуга?! Её собаки, так пусть саки и трёт! Так она — нет! Что, не обучена?! — лютовала Нина Петровна.

— Вот заладила! — услышав жалобы мужа, пожала плечами Лёля. — Ты на них посмотри, Сержик, милые существа! Кого они укусят? Они только лижутся!

Этих доселе невиданных существ прислали Пал Палычу из Китая.

Сергей отмалчивался, с одной стороны его атаковала мать, с другой — отстраивала жена. Лёля была беременна, и муж не хотел милую расстраивать. Она округлилась, стала носить широкие сарафаны и просторные кофты.

— Маскируюсь! — утопая в очередном наряде, улыбалась испанка. — Не хочу выглядеть жирной!

На вздорную Нину Петровну невестка внимания не обращала, не примечала Раду, повторявшую всё слово в слово за противным выскочкой Аджубеем. Единственным человеком, к которому молодая женщина воспылала любовью, стала престарелая бабушка, мама Никиты Сергеевича. У Ксении Ивановны она могла сидеть часами, и к ребятишкам, к малышам — к Лёше и Никитке, к рассудительному школьнику Илюше, да и к заметно повзрослевшей и вытянувшейся за последний год Ирочке — Лёля относилась с симпатией, всегда была доброжелательна, с малышами любила поиграть, порисовать, загадывала загадки, и Ире с Илюшей чем могла помогала. Такое отношение обезоруживало разгоряченную Нину Петровну и положительно отмечалось Никитой Сергеевичем. Если бы не искренняя любовь к детям, участливое отношение к ним, давно бы строптивую Лёльку выгнали. Но собаки? Как быть с собаками?

В очередной раз Нина Петровна сорвалась, когда, перенося из столовой в гостиную вязание (она доканчивала вязать Рад очке кофту), наткнулась на вертлявого пса и оступилась.

— Чёрт бы тебя взял! — выронив спицы и, главное, не удержав клубки с шестью, которые покатились в разные стороны, подпрыгнула Нина Петровна. Само вязание она лихорадочно прижала к груди. — Терпеть проклятых псов я не намерена! Возьму и выкину!

— Мама, успокойся! Они даже лаять не могут! — отдувался за Лёлю Сергей. С появлением в доме пекинесов он ходил зелёный.

— Это со-ба-ки, со-ба-ки! Сколько раз повторять? А твоя жена… — Нина Петровна запнулась. На языке вертелось нехорошее слово, она еле сдержалась, чтоб его не сказать.

— Она же беременная, мама! — тихо проговорил Сергей.

— Беременные голышом в реке не купаются! — жестко выдала мать.

Никиту Сергеевича стала донимать нездоровая обстановка, с молодожёнами, он сделался неразговорчивым, иногда даже грубым. Уступив настойчивым требованиям жены, Сергей согласился переехать из Москвы в загородный Огарёвский особняк.

— Пусть сама едет, а ты здесь оставайся! — приказывала ему мать.

— Я так не могу!

Сергей не знал, что делать: мать разговаривает с ним на повышенных тонах, жена обижается. В последний раз Нина Петровна чуть не накинулась на невестку с кулаками.

— Ты думаешь, я её боюсь? Я не боюсь! — грозно сказала Лёля. — Хотела снять тапок и запустить, но снять тапок быстро не получилось! Если я ей наподдам — она развалится!

— Лёлечка, давай собачек отдадим, ведь у нас скоро малыш появится! — взмолился супруг.

— Здесь не в собаках дело! — жена с тоской посмотрела на несчастного мужа, но в результате отдать собак согласилась, ведь и вправду рожать скоро. — На Николину гору щенков увезу, там их никто не обидит!

И с переездом в Огарёво решили повременить.

29 сентября, понедельник. Москва, Кремль, кабинет Микояна

Аристов пришёл к Микояну.

— Что стряслось, Аверкий Борисович? — встречая Секретаря Центрального Комитета, поинтересовался Анастас Иванович. Со вчерашнего дня Аристов звонил ему триады, всё уточнял, когда можно прийти на серьёзный разговор.

— Непростительные вещи в Комитете госбезопасности творятся! — с ходу заявил Аристов.

— Ты, Аверкий, присядь, мы же не на базаре толкаемся, рассказывай по порядку.

— Старший следователь Следственной части по особо важным делам потерял секретное дело!

— Как потерял?

— Унёс с работы и то ли в машине, то ли в трамвае, забыл. Стали искать, не нашли.

— В какой ещё машине забыл, в служебной?

— Нет, в такси.

— Почему же он в такси оказался?

— Напился. После работы ужинал в ресторане со знакомыми, там пили, балагурили, домой добрался — не помнит как. С утра хватился, а дела нет.

— Хорошенькая история!

— При Серове дисциплина в госбезопасности полностью расшаталась, никто ни за чем не следит!

— Кто про ЧП знает?

— Суслов.

— А Брежнев?

— К Брежневу Михал Андреевич первым делом пошёл.

— И что Леонид Ильич?

— Велел с вами посоветоваться. Вопрос, говорит, вопиющий, здесь, без совета Анастаса Ивановича не обойтись.

— А почему с тобой не пришёл?

— В Пятигорск уехал.

— Понятно.

Аристов сообщил, что Комитет партийного контроля уже разбирал непристойное поведение двух генералов. Вспомнил, что в июне пятьдесят седьмого года английскими рыбаками был выловлен обезглавленный труп водолаза-диверсанта Лайонела Крэбба, к тому же с отрубленными пальцами, и что по этому поводу разразился скандал, а история с водолазом целиком на совести Серова. В довершение Аверкий Борисович заговорил про его неприкрытое барство:

— Серовская распущенность и вседозволенность поражает! Что он, на особом положении? Нет! — гневно обличал Аристов. — Точно Серов не в социалистическом обществе живёт! Жену вконец разбаловал: и наряды ей, и учителя, и няньки с мамками, и машин две дюжины! Генералы на работе пьянствуют! Секретные уголовные дела пропадают! Разве это социализм?! Надо, Анастас Иванович, Хрущёву докладывать, так считаем.

— Печальные сигналы! — согласился Микоян.

— И товарищ Ворошилов поведение председателя КГБ осудил, — добавил правдоборец.

Подобное дополнение не произвело на заместителя Председателя Правительства впечатления. После прошлогодних июльских событий, когда развенчали антипартийную группу, Ворошилов показал себя неприглядно, потом хвостом увивался за Никитой Сергеевичем, как только не ластился. Со стороны могло показаться, что Хрущёв предательство Климента Ефремовича позабыл, но Микоян наверняка знал — помнит, потому как ничего товарищ Хрущёв не забывал.

— Климента Ефремовича в этом деле упоминать не следует, он может только напортить.

— Понятно.

— А Брежнев ваши опасения разделяет?

— Полностью.

— Тут надо действовать взвешенно, — высказался Микоян.

— Пропускать такое нельзя, генералы с начальника пример берут!

Анастас Иванович тяжело вздохнул, не очень ему хотелось влезать в историю с Серовым, но Суслов с Аристовым заварили кашу и усердно подкапывались под председателя КГБ, а раз их поддерживал Брежнев, надо было определяться, с какой ты стороны. Вечером Микоян решил прозондировать почву у Хрущёва. Ясно одно, спешить в таком деликатном деле не следует, но и отсидеться в стороне неправильно.

— Пусть Суслов Никите Сергеевичу записку готовит, — заключил он.

— Именно такого ответа мы от вас и ожидали! — обрадованно проговорил Аверкий Борисович.

После ухода Аристова Анастас Иванович почесал голову:

— Как говаривал товарищ Сталин: «У чекиста только два пути: или наверх, или в тюрьму!»

1 октября, среда. Москва, Кутузовский проспект, дом 26, квартира Брежнева

Она пришла к нему без звонка, неожиданно.

— Ты? — удивился Юрий, распахнув дверь.

— У меня выходной, а ты сказал, что целый день будешь дома.

— Правильно, я диссер пишу. Заходи!

Инесса была в пальто, а на ногах — туфли на каблучке. Пальто и туфли Юра приобрёл стараниями Константина Устиновича Черненко в закрытой секции ГУМа, истратив аспирантскую стипендию и всю имеющуюся наличность: уезжая в Пятигорск на целебные воды, родители оставили сыну приличную сумму. Теперь молодой учёный оказался на абсолютной мели, даже доехать до института не мог, потому что и мелочи в кармане не осталось. Спасибо выручила сестра Галя, выдала бедствующему двести рублей. Теперь он не только мог ехать в институт, но и зайти в столовку, куда обязательно захаживали все обучающиеся и работавшие в учебном заведении.

Инесса так и стояла в прихожей:

— Ты грустный! — сказала она.

— Сижу один как сыч, пишу, — наморщил нос Юрий.

— Ты не сыч, ты хороший! — девушка провела рукой по его щеке, поросшей двухдневной щетиной. — Колючий!

— Некогда бриться.

— Как пальто сидит? — она стала красоваться перед ним, поворачиваясь то вправо, то влево. — Нравится?

— Без пальто ты лучше!

— Не сердишься, что разорила? — лукаво спросила девушка.

— Все равно б деньги прогуляли, — без сожаления отозвался аспирант. — Что ты в дверях застряла!

Инесса прошла ближе и стала расстегивать пальто. Под пальто на ней ничего не было — вообще ничего! Так и застыла она перед приятелем в одних туфельках на босу ногу!

— Инесска! — прошептал ошеломлённый Юрий и как маньяк протянулся к ней.

В подобные умопомрачительные мгновенья им было ни до чего: ни до свистящего во всю мощь чайника на плите, ни до телефона, который надрывался звонками. Юра опрокинул несказанную прелесть на диван, вонзаясь в неё алчно, по-вампирски! Инесса не сопротивлялась, наоборот, крепче и крепче прижимала своего мальчика, точно вталкивая в себя. Ничего больше не существовало вокруг, только два обнажённых тела! От умопомрачительного восторга Юра чуть не стал заикаться, он задыхался от сладостного обладанья, от дикой животной страсти! А может, он полюбил? Может, и его сердца коснулась не знающая пощады слепая и властная Любовь?

Наконец они затихли, успокоились, но дышали всё ещё прерывисто, гулко — умопомрачительно хорошо было им вместе!

Завернувшись в его рубашку Инесса вышла в гостинную и встала у окна наблюдая как внизу по проспекту едут машины. Юра встал рядом.

— Если б я жила в такой огромной квартире, я бы ходила голая!

— Голая? Почему?

— Чтобы бесконечно тебя соблазнять!

— Тогда бы я стал инвалидом с трясущимися руками. Я же не двужильный. Ты уморить меня хочешь?!

— Не хочу тебя отпускать, хочу любить бесконечно! — она потянулась к нему губами. — Целуй меня!

Он целовал.

— Хочу выпить тебя! Ты — мой пьянящий нектар!

Юра подхватил девушку на руки и понёс в родительскую спальню. И опять всё вокруг потерялось, растворилось, опять они принадлежали только друг другу, опять сотрясалась упругая перина, и Инесса кричала…

Когда звуки и движенья затихли, Инесса погладила пылкого юношу и попросила включить музыку, музыку их первой встречи. Из колонок поплыл завораживающий голос Элвиса. Она сидела на кровати, скрестив под собой ноги.

— Приглашаю тебя на танец! — сказал кавалер, легко подхватил любимую и поставил на пол. Они покачивались в плавном кружении…

4 октября, суббота. Огарёве, загородный особняк Хрущёва

Утром Хрущёв не пошёл к реке, как обычно дедад, а остался дома, поджидая Микояна. Ждать пришлось не долго.

— Чёрт его знает, как относиться к Нобелевской премии, ведь галдёж подняли на целый мир, такой трезвон устроили! Академики счастливы, что физикам Черенкову, Франку и Тамму столь высокая награда досталась, я теперь буду им руки жать. Президент Академии наук сказал, что учёные-коммунисты, а они все коммунисты, решили премию в Фонд Мира отдать, а деньги там немалые. Газеты об этом трубят, новости кричат, а на душе кошки скребут, и не только скребут, а просто гадят! — выговаривал Никита Сергеевич. — Я физиков поздравлять должен, а чёртов писатель Пастернак в голове сидит! Его паршивый роман про белогвардейщину по литературе премию взял! Получается, Анастас, у нас с бухты-барахты живой классик выискался!

— Да, так получается.

— Он, подлец, рукопись тайно за границу вывез и публиковать разрешил. И ведь не в родимой стране это делать удумал, чтоб Родина, родные люди, оценку труду дали, нет! — захотел, чтоб заграница дала! Мерзость! Пастернак оказался человек без принципов, безыдейный, пустой!

Никита Сергеевич разнервничался не на шутку.

— Про пастернаковы опусы где только не галдят, и в Лондоне, и в Нью-Йорке. По существу, это плевок в лицо Советской власти! Как наряду с Пастернаком физиков чествовать? Ты мне пастернаков роман принёс?

Микоян протянул отпечатанный на машинке увесистый фолиант «Доктора Живаго».

— Сам-то читал?

— Тягомотина.

— Не такая тягомотина, если Нобеля дали.

— Дали из-за нелюбви к нам, к Советской России. Ты сам прочти.

Хрущёв придвинул том ближе.

— Я этого кренделя недолюбливал, но никогда не задевал, ведь сам Сталин ему письма слал!

— Иосиф любил с писателями заигрывать.

— Пощечина нам досталась скверная, даже не пощечина, а прям под дых врезали!

— Тут соглашусь, — кивнул Анастас Иванович.

— Я ночь не спал. Встал под утро, отыскал его «труды», а как перелистнул страниц двадцать тухлых стишков, заснуть уже не смог. Послушай, что гений пишет.

Хрущёв наугад открыл лежащий на столе томик стихов Бориса Леонидовича и громко зачитал:

«Не трогать, свежевыкрашен», —

Душа не береглась,

И память — в пятнах икр и щёк,

И рук, и губ, и глаз.

Я больше всех удач и бед

За то тебя любил,

Что пожелтелый белый свет

С тобой — белей белил.

И мгла моя, мой друг, божусь,

Предстанет как-нибудь

Белей, чем бред, чем абажур,

Чем белый бинт на лбу!

— О чём тут? Про что?! Про какие бинты? Правильно товарищ Мао Цзэдун подметил: писатели бесполезные для общества люди!

Хрущёв снова зашелестел страницами:

— Или вот, вроде по существу должен писать, отрывок из поэмы, посвященной замечательному человеку, офицеру, вставшему на сторону революции, героическому лейтенанту Шмидту.

Над морем бурный рубчик

Рубиновой зари,

А утро так пустынно,

Что в тишине, граничащей

С утратой смысла, слышно,

Как, что-то силясь вытащить,

Гремит багром пучина

И шарит солнце по дну,

И щупает багром.

И вот в клоаке водной

Отыскан диск всевидящий,

А Севастополь спит ещё,

И утро так пустынно,

Кругом такая тишь,

Что на вопрос пучины, —

Откуда этот гром,

В ответ пустые пристани:

От плеска волн по диску,

От пихт, от их неистовства,

От стука сонных лиственниц,

О черепицу крыш…

Хрущёв яростно захлопнул книжку.

— Я просто запутался, заблудился! Я ничего не понимаю! Где ты видел неистовство пихт? Какие вопросы может задавать пучина?! Это разве стихи? Где смысл? Где рифма?! Это галиматья, издевательство! Возьмем Твардовского, там слова звучат, там всё разложено по полочкам! — И он продекламировал наизусть:

Лет семнадцать тому назад

Были малые мы ребятишки.

Мы любили свой хутор,

Свой сад,

Свой колодец,

Свой ельник и шишки.

Нас отец за ухватку, любя,

Называл не детьми, а сынами.

Он сажал нас напротив себя

И о жизни беседовал с нами.

— Ну, сыны?

— Что, сыны?

— Как, сыны? —

И сидели мы, выпятив груди, —

Я с одной стороны,

Брат с другой стороны,

Как большие, женатые люди.

Но в сарае своем по ночам

Мы вдвоем засыпали несмело.

Одинокий кузнечик сверчал,

И горячее сено шумело…

Мы, бывало, корзинки грибов,

От дождя побелевших, носили.

Ели желуди с наших дубов —

В детстве вкусные желуди были!..

Лет семнадцать тому назад

Мы друг друга любили и знали.

Что ж ты, брат?

Как ты, брат?

Где ж ты, брат?

На каком Беломорском канале?

— Это Твардовский! Каждое слово выстрадано! А как звучит? Вот поэт! Или Николай Грибачёв. — Хрущёв закатил глаза и снова принялся декламировать:

Стена смоленского кремля

стоит с семнадцатого века.

Прибилась кое-где земля,

кой-где ракитовая ветка

глядит из башни… Сколько битв

здесь проблистало в тучах дыма,

а все-таки стена стоит —

стара, седа и нерушима

А рядом с нею из золы,

что поржавела и остыла,

под комариный звон пилы,

растут венцы, встают стропила,

и скоро запахом жилья

потянет весело и тонко,

и сад, ветвями шевеля,

придет укачивать ребенка.

И, подрастая, мальчик тот

не по учебникам поймет —

по этим стенам, башням, зданьям,

каким, сгоревшая дотла,

нечеловеческим дерзаньем

жизнь к свету поднята была!

— Мощно? Мощно! А, Пастернак? Где смысл у Пастернака?

— Считается, что он новатор, — отозвался Микоян.

— Какое у него новаторство, если ничего не понять! Он по каким нотам играет, по нотам с изнанки? Коверкает слова, коверкает выражения, если бы я его выражениями стал говорить, меня б освистали! Где поэзия, где лирический звон? Где солнце в каждом аккорде? Хрень, а не стихи! Белиберда!

— Есть и хорошие, — возразил Анастас Иванович.

— Ну где, где?! — раздраженно выкрикнул Никита Сергеевич.

Теперь Микоян стал читать наизусть:

Отчаянные холода

Задерживают таянье.

Весна позднее, чем всегда,

Но и за то нечаянней.

С утра амурится петух,

И нет прохода курице.

Лицом поворотясь на юг,

Сосна на солнце жмурится.

Хотя и парит и печёт,

Ещё недели целые

Дороги сковывает лёд

Корою почернелою.

В лесу еловый мусор, хлам,

И снегом всё завалено.

Водою с солнцем пополам

Затоплены проталины.

И небо в тучах как в пуху

Над грязной вешней жижицей

Застряло в сучьях наверху

И от жары не движется.

— Обычные стихи, ничего особенного. Безыдейные, — заключил Хрущёв, как только Анастас Иванович прекратил чтение.

— Не так давно студенты литинститута, взявшись за руки, ходили по Москве и кричали: «Да здравствует Борис Леонидович Пастернак!» — отозвался Микоян.

— И к литинституту надо приглядеться, кого они там пригрели!

— С романом Пастернак однозначно переборщил, — высказался Анастас Иванович.

— Лучше б его фамилия была Репа, а ещё лучше — Отрыжка! Что пишет, какие задачи ставит? В его стихах никаких задач, а в прозе, которую за границу отправил, — мерзкие задачи! А название? Что за название — «Доктор Живаго»? Это про кого, про врачей? И ведь как-то умудрился своё дерьмецо на Запад просунуть! Через кого, спрашивается? — прищурился Никита Сергеевич. — Тут Комитет государственной безопасности должен взяться! Такое вопиющее дело без реакции оставлять нельзя, надо жёстко реагировать, надо наотмашь бить! Даже свинья не гадит там, где ест! Сидит тот Пастернак на даче, при квартире, деньги с неба сыплются, литфонд, поликлиника, а он, на тебе, — судья эпох! Мы этого так не оставим. Моя б воля, я б этого писуна из Союза писателей вышвырнул!

— Ты, Никита, не горячись!

— Я не горячусь, я негодую! Только справили сорокалетие Советской власти, успехами гордились, героев чествовали, а под носом антисоветская дудка дудит! Булгаков социализм из стороны в сторону мызгал, теперь Пастернак выискался! Невыносимо на душе, когда такие выродки рядом ползают!

— Роман, по существу, — его размышления, личные переживания.

— Оно и видно! Мне выдержки Серов подослал, там не намёки, там безусловные материалы для следствия! — Хрущёв с раздражением пихнул толстый том. — Обязательно пройдусь по Пастернаку, просто утоплю его!

— Я бы не стал этот факт замечать, не стоит это твоего внимания.

— Не могу не заметить! Это лазанье на Запад, пресмыкательство перед западничеством — по существу, вредительство! А мы восхищаемся — писатели, интеллигенция! Самый паршивый народ писатели! Фадеев-пьянь, на партию начал тявкать! Дудинцев распоясался, Гроссман ахинею разводит. Теперь до Пастернака дожились! В Венгрии писаки заваруху устроили, от них там пошло, а теперь и у нас овощ геройствует! Не выйдет! Симонов ходит, лыбится — тоже двуличная сволочь, нашёл себе идеал — Сталина! Я ему стал замечания высказывать, сказал, что сталинистом сегодня оставаться неправильно, что XX Съезд скобки раскрыл, так он мне возражает на философский манер: в одночасье, говорит, перестроиться невозможно. Вы когда в машину за руль сядете, сразу не поедете, вам разобраться надо, как она заводится, как скорости включаются! Представляешь, лекцию мне прочёл, сталинский лизоблюд!

— Надо бы с писателями встретиться, — предложил Микоян. — Может, в неформальной обстановке собрать их, где-нибудь на природе устроить обед, а заодно по душам поговорить.

— В Семеновское свезём, там пруд большой и красота несказанная, — согласился Никита Сергеевич. — Никак проклятый фрукт из головы не идёт! Ведь надо ж, какую подножку подставил! К подобным горе-литераторам нужно неослабевающее внимание иметь.

— Чаще надо с ними встречаться, на путь истинный наставлять! — определил Анастас Иванович.

— Горбатого могила исправит! — угрюмо проворчал Хрущёв. — Ладно, давай обедать.

— Давай, — не возражал Микоян.

— Нинуля, лапочка, корми нас!

— К столу присаживайтесь, — отозвалась Нина Петровна.

— Уже идём! — приподнимаясь с дивана, отозвался супруг. — И Сережу зови!

Закусывали винегретом, селедочкой и маринованным перцем. Наконец подали первое — наваристый грибной суп, сготовленный на отборных белых. Когда суп разливали, Никита Сергеевич с величайшим наслаждением втягивал носом запах и умиленно приговаривал:

— Беленькие!

Он хотел было запустить в супчик ложку, но вдруг спохватился, оглядел стол и спросил:

— А сметанка где?

— Несём! — отозвалась подавальщица и через мгновенье выставила перед Председателем Правительства фарфоровую посудинку.

Никита Сергеевич зацепил сметану на кончик ложки и потянул в рот.

— Что за дрянь?! — попробовав, скривился он. — Что мне подсунули, Нина?!

— Что не так?

— Я ж велел корову завести, чтобы свою сметанку иметь! А это что за мура? — ругался муж.

— В заказе дали, — развела руками Нина Петровна. — Рабочие никак коровник не закончат, вот и нет коровки! — объяснила жена.

— Так у нас всё, Анастас! — возмутился Хрущёв. — Сраный коровник не можем построить! Если уж мне так строят, что тогда о других говорить?! А ну давай сюда коменданта! А Букин, халтурщик, где?! — разбушевался глава Правительства.

11 октября, суббота. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

Докладывать было трудно, ракета-носитель «Восток» потеряла ориентацию, и межпланетная автоматическая станция, предназначенная для изучения Луны, была безвозвратно потеряна. Неделин стоял перед Первым, как двоечник перед экзаменатором.

— Засрались?! — прошипел глава государства.

— Неудача, Никита Сергеевич! — маршал Неделин докладывал о провале запуска хмуро, удрученно.

— Гроб на дубовых ножках не станет летать, если его назовут самолетом! — Хрущёв в раздражении отвернулся.

— И у американцев ракеты падают, — вступился за маршала Брежнев.

— В феврале «Атлас» взорвался, в апреле развалился «Авангард» сискусственным спутником на борту.

— Лучше молчи! — процедил Хрущёв. — Меня не интересуют американцы, мне важно, как у нас! А у нас — говно!

Неделин застыл, вытянув руки по швам.

— Уходи, Митрофан Иванович! Иди, разбирайся!

Маршал ушёл.

— Отдельное ракетное ведомство надо делать, а то все ответственные, а спросить не с кого! С Устинова спрашивать или с Руднева? А может, с тебя? — Председатель Правительства перевел недовольный взгляд на Леонида Ильича.

— Я осуществляю общий надзор, — кисло отозвался Брежнев.

— Тут не надзор, а хороший министр нужен! — сверкнул глазами Хрущёв. — Все у Королёва шиворот навыворот, один Янгель радует.

И действительно, янгелевская Р-12 успешно проходила испытания, но она покрывала лишь Европу. Р-12 несла мегатонную боеголовку. Например, для уничтожения Англии достаточно было 5–7 ядерных ударов.

— Я, Никита Сергеевич, вот о чём подумал, — заговорил Брежнев. — Ракеты наши уязвимы, их можно легко уничтожить.

— Стеречь надо лучше! — рыкнул Хрущёв, он всегда раздражался, когда речь шла о уязвимости отечественной техники.

— Мысль мне пришла, как ракеты от нападения уберечь.

Хрущёв уставился на подчиненного.

— Выкладывай!

— Надо их прятать под землю.

— Куда, куда?

— Под землю. Сделать такие шахты, а в них металлические цилиндры поставить, наподобие челомеевских, что на подлодки крепят. Всё просто! — объяснял Леонид Ильич.

— При старте ракета сгорит на хер с твоим цилиндром! Ты старт баллистической ракеты вблизи видел?

— Видел.

— С подлодки крылатая маленькая летит, а тут многотонная глыба! Знаешь, Лёня, ты со своими идеями лучше не лезь!

— Понял, Никита Сергеевич, я просто мысль высказал.

— Ты в понятном масштабе мысли!

Брежнев покорно кивал.

— На охоту завтра пойдешь?

— Ну, а как же!

27 октября, понедельник Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

Лёля почувствовала себя плохо, головокружение, тошнота, жуткое напряжение ощущалось во всём теле, как будто тело вдруг стало чужим, не настоящим, похолодели руки, ноги, бил озноб. И вдруг она поняла, что из неё изливается кровь — там, внизу, — самая настоящая кровь, алая, горячая! Ей стало страшно. Беременная с трудом спустилась на первый этаж и отрешённым голосом сказала попавшейся на пути Нине Петровне:

— Вызовите скорую, я умираю!

Дачный доктор Белкина уложила молодую женщину на диван и отзвонила в Кремлёвку, главный врач больницы на Грановского срочно отправил в особняк Хрущёва бригаду акушеров. Врачи приехали быстро, но Лёлю это не уберегло, ребёнка она потеряла. Постарев на двадцать лет, несчастная лежала на кровати и невидящими глазами смотрела вокруг. Переложив на носилки, её увезли в больницу.

Сергей приехал через час Подсев к жене он схватил её руку, стал целовать, и срывающимся, полным отчаянья голосом прошептал:

— Лёлечка, родная!

— Не говори ничего! — лишь смогла выдавить Лёля и заплакала.

29 октября, среда. Москва, «Дом на набережной», Столовая лечебного питания

Что теперь было доступно, так это, проезжая на троллейбусе вдоль Москвы-реки, любоваться на кремлёвскую стену с аккуратными кирпичными башенками — в Кремль дорога ему была закрыта, закрыта насовсем. А сколько времени провёл он за этими стенами, сколько лет пролетело там, двадцать, тридцать? Не сосчитать. При въезде в Спасские ворота его синему «Опелю», а позже до ослепительного блеска отполированному «ЗИМу» с усердием козыряли офицеры охраны. Сам Власик первым протягивал руку для приветствия, а Лаврентий Павлович, встречаясь, улыбался, точно старому другу, и что-то участливо спрашивал. Какие люди были! А теперь? Теперь его вёз тихоходный, набитый народом троллейбус. Хорошо, что отставному генералу сохранили паёк. Раньше он отдавал книжечку с талонами, по которым в Столовой лечебного питания отпускались продукты, племяннице, теперь книжечкой пользовался сам — брал в основном полуфабрикаты, но чаще приходил на Грановского скушать обед, приходил скорее не обедать, а перекинуться со знакомыми словечком, не редко на Грановского случалось кого-нибудь встретить, хотя знакомых лиц становилось меньше и меньше, по инициативе сверху замуправделами Смиртюков частенько «подравнивал» список прикреплённых, вычеркивая прежних. В лучшем случае их переводили на обслуживание в филиал спецстоловой на Большой комсомольский переулок.

— Хорошо, меня Смиртюков не трогает, помнит, что я со Сталиным рос! — вздыхал Роман Андреевич, но тайное беспокойство — а вдруг ненароком вычеркнет? — не оставляло. Племянника его Вано, точнее Ивана Андреевича, тоже сдвинули, он больше не командовал кремлевской столовой, но племяннику повезло, должность всё-таки дали, и достаточно солидную, не такую значимую, как раньше, зато спокойную — стал он начальствовать над домом отдыха в Жуковке, куда на выходные приезжали технические сотрудники Управления делами. В дом отдыха к Вано Роман Андреевич иногда заезжал, но не злоупотреблял, в верхах не очень-то жаловали «сталинских», поэтому высовываться лишний раз не решался.

Каждый понедельник Роман Андреевич выходил из дома, садился на троллейбус «Б» и катил с Маяковки в сторону Арбата, на Смоленской площади совершал пересадку на другой маршрут, который шёл к Кремлю, сворачивая на Большой каменный мост. Троллейбусом и добирался до цели. Напротив кинотеатра «Ударник» двери с шипением открывались. Помогая палкой, старик выгружал тучное тело из общественного транспорта и, отдуваясь, шагал во двор серого дома, именуемого в народе «Дом Правительства» или «Дом на набережной».

Столовая лечебного питания имела три самостоятельных отделения: на улице Грановского, в соседнем здании со спецбольницей, — основное, там готовили обеды для руководства; во дворе дома на Серафимовича — он же «Дом на набережной», — жёны, дети и шофера получали продуктовые наборы, но обедами тут не кормили; а вот в Большом комсомольском переулке было самое непривлекательное отделение, там отоваривали так называемых старых большевиков, людей, совершенно не имеющих веса, но туда Резо не ходил. На Серафимовича он брал продукты с собой, но как раздражали очереди! И вообще, какой спецраспределитель с очередями? Но и в Столовой лечебного питания Романа Андреевича уважали, помнили, что был он ближайшим к Сталину человеком, и за время, пока находился при должности, ни с кем не поссорился, отпускали за это его всегда вне очереди.

Сегодня Роман Андреевич привёз домой копченую утку, десяток индюшачьих котлет, порцию печеночного паштета, пачку сливочного масла и два пирожных, «Прагу» и «Медовик», — сладкое он особо уважал, а готовили пирожные на Серафимовича превосходно! Для племянницы взял батон брауншвейгской колбаски, кило молочных сосисок и полкило швейцарского сыра. На всё ушло три дня и обед. Каждый талон в продовольственной книжечке делился на «обед» и «ужин», по стоимости «ужин» был больше, чем «обед». «Обед» и «ужин» составляли «день». Талонов, то есть «дней», в книжечке насчитывалось тридцать, а сама книжечка выдавалась ежемесячно. Праздничные талоны по стоимости были в два раза больше обычных, а отрывались талончики из книжечки очень удобно — как почтовые марки. Как ни странно, все эти тонкости выдумал Роман Андреевич, ведь сначала составлялись в Кремле громоздкие списки, где надо было учитывать, кому что отпустили, одних ответработников к столовой прикрепляли, других открепляли — слишком много путаницы получалось. И вот с тем же Смиртюковым они разработали эту верную систему с талончиками — и ведь как удобно! Неудобно было лишь тащить тяжесть в руках: продукты, уложенные в картонный коробок, плотно обернутый непрозрачной бумагой и перетянутый шпагатом, весили прилично. Оборачивание в бумагу тоже было придумкой грузина. Ведь почему надо коробок с провиантом основательно запаковать? Перво-наперво, чтобы продуктовый набор в голодное время не бросался в глаза: люди в городе недоедают, а тут коробками жратву прут! Это главное обстоятельство. А второе: чтобы бродячие псы, которых на улицах пруд пруди, запах съестного не учуяли и вдогонку не увязались, а то подскочат и зубами клад! — вырвут коробок и еду утащат.

Добравшись до дома, Роман Андреевич долго массировал заиндевевшие от верёвок пальцы, потом, загрузив продукты в холодильник, стал звонить племяннице, чтобы пришла забрать свою часть и дядю покормила. Перед пенсией снабженец успел-таки выбить двадцатилетней Нани квартирку на Песчаной.

— Отлежусь денёк-другой, а на выходные напрошусь к Вано, авось примет, не прогонит старика! — решил сталинский снабженец.

6 ноября, четверг. Огарёво, загородный особняк Хрущёва

— Не плачь, не плачь, все получится! Ты молодая, сильная! — утешала Лёлю Ксения Ивановна. — И молись, молись!

— Я комсомолка!

— Всё равно молись! Боженька всё видит, всё слышит! — причитала бабушка.

Лёля размазала на глазах тушь.

— Что ж ты чумазая такая? Откуда грязь?

— Это тушь, бабушка Ксенья, я сейчас умоюсь.

— Сходи, родимая, умойся!

Лёля вернулась быстро и устроилась рядом с Ксенией Ивановной.

— Как же так со мной вышло? — она снова всхлипнула.

— Видать так надо, видать, там так решено! — бабушка указала на небо.

— За что?! — вымолвила несчастная.

— Не плачь, моя хорошая, не плачь! — продолжая гладить Лёлечку по головке, увещевала бабуля. — В рай, милая, вратами тесными вступают! Захочет Господь и покажет славу Свою, а не захочет… — она замолчала и развела руками.

— Почему ж, не захочет?

— А вот ведь! Давай песенку тебе спою, побаюкаю?

— Не надо мне песен! Мне так его жалко, Сашеньку!

— Которого Сашеньку?

— Моего мальчика, Сашеньку! Которого больше нет! — заскулила Лёля.

— Храни его Господь, младенца нерождённого! — перекрестилась Ксения Ивановна. — Ну, ну, милая, успокаивайся! — Ксения Ивановна прижала девчушку к себе.

— Серёжа какой-то холодный стал! — жаловалась Лёля.

— Ничего не холодный, он тоже расстроен.

— Пропадает всё время!

— Никуда твой Сергуня не денется.

— Его Нина Петровна плохо настраивает!

— Пустое, не настроит! — отмахнулась бабуля.

— Бросит он меня, уйдёт! — горевала жена.

— Не бросит!

— За что она так? Что я плохого сделала?!

— Жаба! — фыркнула мама Никиты Сергеевича. — Никогда её не любила, и не за что любить! Околдовала сына!

— Она колдунья?

— Колдунья! — яростно закивала бабушка.

— И меня заколдует! — округлила глаза Лёля.

— Не заколдует. Ты ей не по зубам. Я за тебя молюсь непрестанно, и за Сергуню свечки ставлю. С тобой ей не совладать! — Ксения Ивановна мягко потрепала девушку за волосы.

Свечи перед образами тихонько потрескивали. Икон в уголке, где тлела лампадка, прибавилось, появились новые — и большие, и маленькие, и над кроватью, и над обеденным столом теперь святые лики светились.

— Кругом мои защитники, кругом! И тебе икону надо, чтоб оберегала. Я дам.

Ксения Ивановна сняла со стены Тихвинскую и протянула Лёле.

— Тихвинская такая заступница! Бери!

Лёля бережно приняла икону.

— Целуй! — строго велела бабушка.

Лёля поцеловала.

— Господи Боже, помилуй нас, грешных, спаси и защити! — с усердием крестилась Ксения Ивановна. — Молитвы-то знаешь?

— Нет.

— Ни одной?

— Ни одной не знаю.

— А Отче наш?

— И Отче наш не знаю.

— Не боись, научу тебя, научу! — пообещала верующая.

— Научите.

— А Нинка, просто гадина, змеюка подколодная! Ишь, выселить меня захотела! Не выселит! — мама Никиты Сергеевича сложила пальцы крестиком и объяснила, — чтоб не сглазила! Я тебе про неё одну историю поведаю, страшную историю!

— Про колдовство?

— Да нет! — отмахнулась старушка. — Другую.

Бабушка села удобнее.

— В самом начале войны, когда Лёнечка наш, старший братик твоего Серёженьки, на самолёте разбился, жену его, Любаню, арестовывать пришли.

— И что, арестовали?

— Ну а как же, арестовали, проклятые, раз пришли, и в тюрьму свезли. А Люба такая была видная, ладная, иначе б Лёнечка в неё не влюбился, он-то и сам был красавец, ещё какой! Вот, арестовали, значит. Я тогда всех спрашивала: за что её, почему? Но никто не знал, даже мой Никита. Увезли её на Бутырку, а деток малых, Ирочку и Толика, Никита домой привёз. Чёрный сынок мой ходил: Лёка погиб, жену его в казематы бросили, детки плачут. Детки, хоть маленькие были, в доме, конечно, быстро освоились мне на радость. И однажды, — бабушка сверкнула глазами, — Жаба говорит: «Толик-то не наш, он у Любы от первого мужа!» Мой Никита: «Так что?» Мы все к пареньку привыкли, — продолжала старушка. — Тихий, послушный, очень застенчивый, белобрысенький такой и худющий-худющий! — всплеснула руками Ксения Ивановна.

— И что ты думаешь? — продолжала она. — Добилась своего Нинка, через месяц свезла Толика в детский приют! Я протестовала — оставьте, пусть с нами живёт! А она — чужой! — визжит. А он, махонький, разве виноват, что ни папы, ни мамы нет? Ни в чём не виноват! Что, куска хлеба для деточки не нашлось, не прокормили б? Так нет, в детприёмник, как сироту сдала!

Лёля была поражена. Лобанов принял в семью испанскую девочку, Сталин оставшегося сиротой Артёма, сына покойного революционера Сергеева, усыновил, а Нина Петровна — маленького человечка выбросила!

— Дрянь! — прошептала Лёля.

— Уж точно, дрянь! Ты её не боись, пусть бесится! И слезки вытри, — помогала платочком бабуля.

Лёля улыбнулась.

— Вот и глазки смеются! — пропела Ксения Ивановна. — Помолимся, давай, во славу Господа! Повторяй за мной: Отче наш! Иже еси на небеси…

11 ноября, вторник. ЦК, Старая площадь, кабинет Фурцевой

После Международного конкурса пианистов имени Петра Ильича Чайковского Екатерину Алексеевну всё чаще посещал министр культуры Михайлов. Он не имел прямой дороги к Хрущёву, но это и хорошо: с Фурцевой вопросы решались легче. Председатель Правительства взвалил на себя самые ёмкие задачи — обороноспособность государства, продовольственное обеспечение и сельское хозяйство, гражданское строительство. А сколько сил занимали международные вопросы — как с империалистами уживаться и одновременно строить социализм? Словом, был Никита Сергеевич умопомрачительно занят. Его заместитель Козлов брал на заметку ценные указания, следил за их неукоснительным исполнением, по партийной линии то же делал Брежнев. Всеми так называемыми вопросами второй очереди, а таких набиралось уйма — и здравоохранение, и торговля, легкая, пищевая промышленность, геология, добыча угля и нефти, химическое производство, строительство шоссейных дорог, управление железнодорожным и водным транспортом, ловля рыбы и всякое, всякое, всякое… — эту зияющую брешь прикрывал Анастас Иванович Микоян. До культуры и у него дело не доходило, а вот Екатерина Алексеевна культуру на произвол судьбы не бросала, да и вообще, с Фурцевой было приятно работать.

На сей раз министр культуры рассказывал о современных направлениях в изобразительном искусстве, но представлять на суд зрителя эту, с позволения сказать, шокирующую живопись, было рискованно. Как только язык поворачивался отнести откровенную мазню к искусству? Под конец доклада министр всё же выложил перед Секретарем ЦК репродукции работ Пабло Пикассо.

— Тут с ходу не поймешь, тут разбираться надо, — предупредил он.

Екатерина Алексеевна с большим воодушевлением их просмотрела.

— Это и есть новое в изобразительном искусстве?

— Раньше Пикассо прекрасно рисовал, всё было понятно, а потом пошёл фантазировать.

— Смелый полёт фантазии! — перебирая несуразицы, выговорила Екатерина Алексеевна.

— Такие художественные ходы на Западе ценятся, — указывая на сомнительные художества, выговаривал министр.

— Не для слабого ума! — разглядывая красочную мазню, отметила Екатерина Алексеевна.

— Уж точно, не для слабого! Однако знающие искусствоведы доказывают, что именно за таким искусством будущее. Импрессионистов в начале века тоже обзывали нелицеприятными эпитетами, однако сейчас они в цене.

— В наших музеях импрессионисты есть?

— Конечно! Морозов и Щукин их пачками скупали и угадали — деньги стоят баснословные!

— Надо прийти посмотреть.

— В Пушкинском богатое собрание: Матисс, Клод Моне, Гоген, Ренуар, Ван Гог. Это нужно видеть. Я к ним сначала с прохладцей относился, меня молодой искусствовед Ира Антонова просвещала, она прямо болеет импрессионистами.

— А если мы с Николаем Павловичем в выходные придём?

— Тогда и я с вами!

— В одиннадцать. А работы Пикассо в Пушкинском есть?

— Немного есть. Хочу сказать, что Пабло значительные средства французским коммунистам даёт, неравнодушен к делу социализма!

— Получается, он богат?

— Богат.

— И выступает за равенство людей?

— За то, чтобы не было бедных.

— И ему денег не жалко?

— Получается, не жалко.

— Надо же как! А рисует такое! — Екатерина Алексеевна опять принялась разглядывать непонятные каракули, выполненные то кубиками, то кружками или треугольниками. Если попадались человеческие тела, они, преимущественно, были обнажены, а иногда на бумаге был просто вертеп!

— В марте Никита Сергеевич был в Женеве, там ему показали скульптуру одного современного скульптора, тоже головокружительную. Никита Сергеевич долго ходил, рассматривал, не мог ничего понять, а потом спросил: «Что это?». Автор, он находился при своём произведенье, объяснил, что железные обрезки, скреплённые вместе, — это человек, который смотрит в небо и размышляет о будущем. «Вам надо постоянно здесь находиться, чтобы каждому растолковывать, что это человек, и что он делает!» Вот и у Пикассо точно ребус, но забавно! — проговорила Екатерина Алексеевна.

— Такой он есть!

— В голове каша, а идейность верная! — определила Секретарь ЦК.

— Его неплохо бы как-то отметить. Пабло много делает для социализма, — продолжал министр культуры.

— А что если мы выдвинем Пикассо на Ленинскую премию Мира? — вдруг осенило Екатерину Алексеевну. — А заодно и выставку в Москве проведём?

— С этим делом надо к Хрущёву идти. Как он посмотрит на подобные художества? — министр постучал по одной из непристойных картинок, где были сплошь обнаженные мужчины и женщины.

— Никита Сергеевич человек передовой, — заметила Екатерина Алексеевна. — Я сама к нему схожу.

— Если вы возьметесь, минкультуры обеими руками «за!».

— Подготовьте коротенькую справочку о Пикассо, с акцентом на помощь международному коммунистическому движенью и приложите рисунки попроще, поестественней.

— Сделаю.

— Отлично!

Екатерина Алексеевна осталась разговором довольна, хотя работы Пикассо отличались необычайной дерзостью, гротеском и откровенной прямотой.

— Вы знаете, что Пастернак от Нобелевской премии отказался, письмо в Нобелевский комитет послал? — проговорил министр.

— Хрущёв его не простит, — отозвалась Фурцева. — Сказал, пусть премией подавится!

— Правильно! — закивал министр. — Еще, Екатерина Алексеевна, про кинофестиваль напоминаю. С гостиницами неразбериха. Куда гостей селить будем — заявки, как дождь, сыпятся?

— Будем решать.

— И печатную продукцию, афиши, буклеты, надо отсмотреть, утвердить.

— Посмотрим. Из-за границы много заявок пришло?

— Из Европы пока девять.

— Надо по кинофестивалю отдельно собраться, это вопрос особый. А в субботу в Пушкинском ждите!

12 ноября, среда. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

Непонятно почему, но трагическое событие в семье Сергея настроения родным не омрачило. Нина Петровна по-прежнему была с невесткой холодна, и Рада Никитична держалась на отдалении. Три дня Лёля пролежала в больнице, потом появилась, но целыми днями сидела в своей комнате, не показываясь на виду.

— Без неё спокойнее! — покосившись глазами на второй этаж, где располагались спальни, проговорила Нина Петровна.

Дочь целиком разделяла точку зрения матери.

— Видать, сидит, рисует.

Уже несколько дней, как обитатели особняка на Ленинских горах готовились к торжественному событию — Лёшеньке исполнялось два годика. Напокупали ему разных подарков, сладостей. Алексей Иванович и Рада Никитична собирались отпраздновать это событие в семейном кругу, то есть с Никитой Сергеевичем и Ниной Петровной. Совсем некстати оказался скорый приезд из больницы вздорной невестки, видеть её за семейным столом не хотелось.

— Даже родить нормально не могла! — хмурилась Нина Петровна, так доняла её Лёля своей вздорностью за эти полтора года! И милого, послушного Серёжу за собой тянула. Не верилось раньше, что раздор может случиться между детьми и родителями, и не просто раздор, а с нотками непослушания. И ведь было, было! Даже матери сын отважился делать упреки.

Услышав про праздник, Лёля идти за стол вежливо отказалась:

— Я ещё нехорошо себя чувствую, не смогу составить компанию, а Серёжа придёт!

— Се-рё-жа придёт! — передразнила невестку свекровь. — Он бы и без твоего разрешения пришёл! Домочадцы обрадовались, что язвительной «дикторши» не будет. К Лёле точно прилепилось прозвище — «дикторша».

На семейный ужин посторонние не допускались, и хотя главного редактора с рождением сына поздравил в прошлом его начальник, а ныне заведующий Отделом партийных органов ЦК товарищ Шелепин, а за ним и новоиспечённый комсомольский вожак Владимир Ефимович Семичастный, их в гости не позвали. Не оказалось в числе приглашённых и мамы Алексея Ивановича, она тоже ограничилась поздравлениями по телефону, условившись, что Радочка на неделе сама с внуками к ней подъедет. За столом расселся крайне узкий круг. Неожиданно, когда звучал первый тост и Никита Сергеевич высоко вскинул рюмку, собираясь выпить за малыша, дежурный сообщил, что у ворот стоит гость.

— Пускать или нет? — осведомился офицер.

— Какой гость? — выпалил Алексей Иванович, ведь он никого не ждал.

— Товарищ Петров.

— Кто, кто?

— Евгений Петров.

— Женька Петров? — растерялся Аджубей.

— Пусть скорей идёт! — за зятя распорядился Никита Сергеевич.

— Да, пусть заходит, — промямлил редактор.

— Чего ж мы без него сели? — Никита Сергеевич поставил рюмку и принялся за вареники с квашеной капустой. — Пока идёт, я вареничков наверну!

Женя Петров не забыл, что у друга, бывшего согруппника по университету, сегодня особый день — день рождения младшего сына. Он купил гвоздики Раде и бутылку дорогого грузинского коньяка Алексею. С утра Жене в голову пришла мысль неожиданно нагрянуть и поздравить однокашника.

— Вот Лешке будет приятно! — расправляя примятые цветы и перекладывая пакет с коньяком, радовался Женя, вылезая из автобуса напротив Хрущёвского особняка. — А если дома никого нет, передам цветы и бутылку охране.

Но все оказались дома.

— Садись быстрей! — приветствовал его Никита Сергеевич, а то из-за тебя выпить не получается!

— Я на минутку, поздравить, — передавая Раде цветы и выставляя на стол коньяк, смутился Женя.

Хрущёв снова поднялся.

— Долго говорить не буду, это не собрание. За Лёшку, чтоб рос похожим на отца, таким же деловым и хватким!

— И таким же положительным! — с места прибавила Нина Петровна.

За сказанное выпили.

— Что половинишь?! — прикрикнул на железнодорожника Никита Сергеевич. — Раз пришёл, пей до дна, а то я твоему министру нажалуюсь!

Женя махом допил.

— И закусывай!

Нина Петровна тоже сказала теплые слова за Лёшечку и, разумеется, не обошла вниманием зятя. Она пригубливала вино, строго поглядывая на мужа, чтоб тот не перебрал.

Сергей Хрущёв говорил сбивчиво, некрасиво, всё время повторяя, образцовые родители, образцовый сын… будет смелым и сильным… снова — смелым… должен хорошо учится, быть отличником… Но всё-таки договорил.

И снова звенел хрусталь. Сергей, как и мать, и сестра Рада, пил вино. Никита Сергеевич не нашёл поддержки у зятя, потому пододвинулся к Женьке и старательно ему подливал, ему и себе, разумеется.

Алексей Иванович тоже принялся говорить: он пил за любимую Радочку, которая подарила ему замечательных детей. Подвыпивший Женька провозгласил за семью, что семья в человеческой жизни — самое святое и что у Алексея и Рады настоящая семья. Его тост всем понравился. И никто не жалел, что он нежданно-негаданно возник на Ленинских горах, наоборот, появился к месту.

— Напьюсь я, Никита Сергеевич, потом не обижайтесь! — принимая очередную рюмку, выговорил железнодорожник.

— А мы для того и собрались, чтобы напиться!

Съели запеченного с яблоками гуся, тушёного в сметане кролика, убрали фаршированного карпа — чисто еврейское блюдо, которое последнее время особо нравилось Хрущёву, и бутылка вина, которую доливали в фужеры Нины Петровны, Серёжи и Рады, опустела, и две пустых посудины из-под водки подавальщицы унесли.

— Нин, пусть водки дадут! — прикрикнул сильно захмелевший отец семейства.

— Уймись, все уже устали! — с упрёком отозвалась супруга. — И ты, Женя, домой собирайся, а то завтра на работу проспишь. Ребята тебя отвезут.

Но Никита Сергеевич его не отпускал и пробовал петь:

— Синенький скромный платочек…

Но пение не получалось, выпил Хрущёв чрезмерно, да и компании душевной под пение не сложилось, и единственного пьющего симпатичного железнодорожника увели. Через пятнадцать минут Никита Сергеевич неистово храпел, препровожденный в спальню. Чтобы не обеспокоить Лёлечку, Сергей расположился в папином кабинете и, разложив на широком столе чертежи, пытался решать какую-то инженерную задачу. Рада и Алексей пошли укладывать детей, Нина Петровна, разумеется, находилась подле мужа, а брошенный всеми Женя Петров, отдуваясь, пил в кухне бульон и тёр больную голову, которая раскалывалась от выпитого на голодный желудок. Весь день он ничего не ел, а за столом у Хрущёвых, хоть и старался закусывать, но с подачи Никиты Сергеевича водка в него вливалась рекой.

— Хорошо до моего коньяка не дошло, а то бы я точно осоловел! — содрогнулся железнодорожник. По указанию Нины Петровны его отпаивали крепким бульоном и на дежурной машине собирались везти домой. Бульон действительно был живительный, убивал алкогольную среду.

— Пирожок? — предложила повар.

— Пирожок можно! — соглашался трезвеющий гость.

— Здравствуй! — послышалось за спиной.

Женя обернулся. В дверях кухни стояла Лёля.

— Здравствуй! — отозвался он.

— Не знаешь, где Сергей?

— Нет, я тут один. Собираюсь уезжать, — как бы извиняясь за свой непотребный вид, проговорил он.

— Ты сиди, Жень, сиди! Отметили? — гладя на несчастного журналиста-железнодорожника, улыбнулась Лёля.

— Отметили! — тяжело вздохнул гость. — А тебя что не было?

— Мне не эдоровится.

— Поправляйся. Извини, что в таком виде сижу! — принялся оправдываться Женя, пытаясь поправить сдвинутый на сторону галстук. — Я с работы мимо ехал и к вам заскочил…

В кухню вошел Сергей.

— Лёлечка, ты тут?

— Я тебя потеряла.

— Я у отца в кабинете с чертежами засел, не хотел тебя беспокоить.

— Я по тебе скучала!

Лёля подошла к Сергею и взяла за руку.

— Пойдём?

— Пойдём!

— До свидания, Женя! — попрощалась Лёля.

20 ноября, четверг. Ставрополь

Удар этот был ниже пояса. Мало того что Пленум Центрального Комитета, куда Булганина больше не приглашали, единогласно вывел его из состава Президиума, это ещё можно было пережить, но что с него снимут маршальские звезды — это совершеннейшее кощунство!

— Маршала не Хрущёв давал! — выдавил потрясенный Николай Александрович.

По оценке Козлова, развенчание прошло мирно, погоны Булганину оставили генерал-полковничьи, он продолжал числиться в составе Центрального Комитета, а ведь и оттуда могли вывести! И передовицы в «Правде», выворачивающей наизнанку не только исподнее, но и душу, не появилось, однако опубликованные мелким шрифтом Указы и Постановления неумолимо доказывали, что крупного государственного деятеля Булганина Николая Александровича в Советском Союзе больше не существует. Поговаривали, что в Ставрополе он дорабатывает последние деньки, хотя кое-кто утверждал, что Хрущёв успокоился, что больше мстить бывшему другу не будет.

Обреченно вздыхая, Булганин сидел у окна.

— Брякнулся на землю! — он обхватил голову руками и по бабьи заскулил.

23 ноября, воскресенье. Москва

Занятия вокалом не прошли даром, теперь Фрол Романович пел превосходно, пару раз он приезжал на репетиции хора под управлением Свешникова, но на хоровое пение времени толком не оставалось. Полгода занятий с консерваторским профессором дали превосходные результаты. Никита Сергеевич теперь не обзывался, не смотрел испепеляющим взглядом, а ласково кивал, иногда даже приобнимал — так гладко, мелодично и стройно звучал голос Козлова. Хрущёв, в шутку стал назвать певца «нашим Козловским!».

Аристов Козлову завидовал. В воскресные дни он навязчиво приносил на обеды к Никите Сергеевичу гармонь, но играл не то, что нравилось хозяину, обязательно заводил музыку на свой лад, заунывную, тягучую.

— Да хватит уже! — однажды прикрикнул Председатель Правительства. — Смени пластинку!

К тому же Аверкий Борисович в песнях по-прежнему путал слова.

— Ты хотя б слова запомни, неужели трудно?! — нервничал Первый. — И ведь лезет со своей гармошкой! — недовольно жаловался он Нине Петровне.

25 ноября, вторник. Завидово

Сколько бы ни били зайцев, никак не удавалось отложить ружье в сторону. Хлопнул одного, вездеход разворачивался и снова мчал по полям, на фару обязательно выпрыгивал другой беляк, и его били сходу, подбирали и сию же минуту мчались дальше. Настреляли уже больше десятка. Как только пятнадцатый заяц на выстреле кувыркнулся в снег, Никита Сергеевич скомандовал: «Отбой!»

В железной машине намерзлись, уездились, укачались на кочках и буераках, зато в тепле, за рюмочкой, порозовели, разомлели, расслабились. Разговор прыгал с одной темы на другую, изредка Брежнев или Малиновский смешили компанию анекдотами. Фрол Козлов следил, чтобы у всех было налито.

— Охотимся мы, конечно, лихо, — проговорил Родион Яковлевич, но я по рыбалке скучаю!

Услышав про рыбалку, Никита Сергеевич недовольно скривился.

— Зима, минус тридцать, — с ухмылкой начал Брежнев. — Мужик пришёл на реку рыбу ловить. Сел с мормышкой над лункой. На нём тулуп, ватные штаны, валенки, меховые рукавицы, а шапки нет. Сидит, ловит, нос уже синий, уши инеем покрылись. Тут два рыбака мимо идут: «Мужик, говорят, ты б шапку надел!». Тот тоскливо на них посмотрел и отвечает: «Вчера шапку надел, ребята выпить позвали, а я не услышал!».

Хрущёв схватился за живот.

— Я рыбалку не люблю, — отсмеявшись, признался он, — но рыба — продукт ценный.

— С нового учебного года в Москве Институт рыбного хозяйства открывается. Теперь по рыбе у нас будут лучшие специалисты! — отрапортовал Козлов.

— Специалисты — то хорошо!

— Высшая школа набирает обороты, в прошлом году три новых вуза в столице появилось, а это всё вы! — Зажав в руке рюмку, Козлов, с грохотом отодвинув стул, поднялся и провозгласил: — За нашего дорогого Никиту Сергеича!

Присутствующие повскакивали с мест и выпили.

— То, что мы про успехи заговорили и за меня пьём, приятно. Об успехах не просто говорить, об успехах трубить надо! Но увлекаться эйфорией не стоит, надо по земле ходить, — заключил Хрущёв.

— Мы от земли не отрываемся! — крутил головой Фрол Романович.

— Новые вузы — то здорово, но мне кажется, с вузами расползлись. К образованию много вопросов имеется. Если начинать разговор об образовании, надо со школы начинать. Свалили на школьника тонны знаний, а зачем? Надо ли ему столько? Это ж не шахта, где уголь добывают, — чем больше, тем лучше! — знания усваивать надо, чтобы потом этими знаниями пользоваться, а не так, чтобы школьнику голову задурить! Прежде всего, молодой человек после школы должен иметь профессиональные навыки, а он ведро поднести не может! Ну что, что «Войну и мир», многотомник неподъемный истрепал, ума набрался? Нет, не набрался ума, в пятнадцать лет пойди-разбери, о чём мудрый граф Толстой пишет. Или бесчисленными формулами его мучают, мучают-мучают, а он простых цифр не понимает! Зачем, спрашивается? Да провалитесь вы с этими формулами! На кой хрен они сдались, если завтра парню за трактор садиться? — в сердцах выкрикнул Первый. — Я многих комбайнёров и слесарей спрашивал, пригодилась тебе высшая математика? Совершенно не пригодилась, отвечают. Для чего, спрашивается, программы с подобными нагрузками? Нужны они? Не нужны! Я считаю, что вместо одиннадцати надо иметь восемь классов, но крепкие восемь классов и программу обучения понятную — это то, что школы касается.

Охотники сидели тихо, слушали.

— Теперь к университетам подошли. Не секрет, что при помощи папаш, мамаш и хороших знакомых в университеты поступают неполноценные, то есть совершенно не подготовленные люди, и такими же они оттуда выходят, потому что их за ручку, как собачку на поводке, по аудиториям водят. Что это за специалисты? Как с подобным бороться? Предлагаю идти к вузу через производство. Работа на производстве перед поступлением отсеет накипь. Мой Серёжа учился на «отлично», а по сравнению со специалистом, прежде проработавшим на заводе, он двоечник! Ему три года понадобится, чтобы цеховой порядок понять, а тот — готовый начальник цеха. Нужно давать строго специальное образование, а не так, что и это тебе, и это, а в целом, не то, ни сё! У нас есть «инженерши», которые выходят замуж, и их металлургическая или химическая, да какая не возьми карьера на замужестве заканчивается. Хорошей матери не обязательно быть металлургом, или горняком, или химиком. И в деле реформы высшей школы нужна стройность! В нашей молодежи живут эгоистичные побуждения. В своё время мы тоже были за институт, каждому хотелось иметь диплом и бога за бороду держать. Сегодня надо проявить государственную мудрость: чтобы соотношение было правильное между специалистами со средним и высшим образованием, и чтобы при меньших издержках иметь хорошо подготовленные кадры. Нужно пересмотреть географию учебных заведений. У нас тут флюсовая политика: столицы от университетов пухнут, а на периферии пустота. Столичная молодежь имеет большую возможность попадать в высшие учебные заведения, а получив диплом, выпускники не хотят уезжать из родного города. Давайте рассредоточим учебные заведения и предоставим молодежи и родителям удовольствие готовить своих сыновей в учебных заведениях на месте их будущей работы, тогда не надо будет принимать принудительные меры, чтобы кто-то куда-то ехал. Столицы же должны готовить людей самой высокой квалификации — физиков, химиков.

— Безупречная логика! — воскликнул Козлов.

— Но нельзя забывать про одарённых детей, — продолжал Хрущёв. — Конечно, одарённость должны определять не мамаши, иначе у нас все дети будут одаренными. Вот Тарас Шевченко был одарённый человек или Моцарт. Моцарт в шесть лет начал музыку писать, подобные им, безусловно, одарённые. Надо сделать так, чтобы одарённых детей отыскивали и развивали их таланты, но чтоб одарённость определяли не родители! Поняли мои мысли? — Хрущёв уставился на присутствующих.

— Взяли на заметку! — отрапортовал Брежнев.

Стол сервировали под чай.

— Давайте я вам чайка крепенького плесну! — опять вылез Фрол Романович.

— Ты вон, Лёне налей, а то он икает!

И в правду Леонид Ильич разыкался.

— Разобрало, Никита Сергеевич, извиняюсь!

— Попей, икотник, попей! — благодушно произнёс Первый. — Год, думаю, хорошо начнётся, в январе Съезд откроем, будем говорить, как сделать жизнь народа красивей, чтоб к коммунистической сознательности эстетики прибавить. Человеку надо создать достойную жизнь, а то тыкают с Запада — народ раздет, ничего у него нет, и вообще. А мы так сделаем, чтоб магазины цвели и лица улыбались!

— Прямо живая вода, ваше высказывание! — закатил глаза Козлов.

— Не живая вода, а работать надо!

— А разве мы не работаем? Сколько мы людям жилья построили? — радовался Козлов.

— С жилья начали, теперь это жильё надо блеском наполнять!

— Вы как поэт, Никита Сергеевич! — не успокаивался Фрол Романович.

— Поэт — это призвание, а я простой трудовой человек.

Козлов не соглашался, яростно качал головой.

— А ну-ка, Фрол, заведи приёмник, может, что-то путное послушаем. Вчера я приёмник включил, так там один хлопец песни пел, да так пел, что я чуть не прослезился!

— Кто ж это? — подался вперед Малиновский.

— Шахтер, с Донбасса, Анатолий Соловьяненко. Ну пел! Ты, Лёнь, поинтересуйся, где он, что? И фамилия голосу соответствует — чисто соловей, тот Соловьяненко!

— Поинтересуюсь, мне самому интересно стало.

Посиделки закончились рано, Хрущёв отправился спать.

Козлов укатил в Москву, поздравить сына с днём рожденья. Брежнев вместе с маршалом Малиновским остались на ночь в гостевом доме. Маршал долго не давал заснуть, жаловался на Фрола:

— Лезет с вопросами, тут как, а тут? Я его спрашиваю, ты военный? Нет, говорит, но мне товарищ Хрущёв велел особое внимание на Министерство обороны сосредоточить. Прямо извёл!

— Плюнь! — советовал Брежнев. — Фрол скоро от натуги лопнет, так хочет себя самым способным показать, аж жопа в мыле!

— Вздохнуть не даёт, а чуть что, повторяет: «Быть добру! Быть добру!».

— Выискался, добренький! — подмигнул маршалу Леонид Ильич.

— Хуесос он, вот кто!

— Вот именно! Мне тут одну забавную историю рассказали, — продолжал Леонид Ильич. — Певец Утёсов пришёл на почту, хотел получить денежный перевод, а паспорт забыл. Говорит:

«Я — Утесов, отдайте перевод!»

А работник почты отвечает:

«А чем докажете, что вы Утёсов?»

«Вы что, меня не узнаете?» — возмутился артист.

«В городе много людей похожих. У вас с Утёсовым сходство, безусловно, имеется, но я до конца не уверен, что вы это он».

Тогда Утесов как заголосит на всю почту: «Раскинулось море широко!». Толпа собралась.

— Выдали деньги? — улыбался Малиновский.

— После песни сразу дали!

3 декабря, среда. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

— Чья это икона? Откуда взялась?! — негодовала Нина Петровна.

В прихожей на подоконнике она наткнулась на икону святого Пантелеймона.

— Я принесла, — объяснила Лёля. — Это подарок.

— Какой ещё подарок?! Это мерзость! Иконы в доме Первого Секретаря!

— Да вы не поняли, — спокойно отвечала Лёля. — Это для Ксении Ивановны. У неё ноги разболелись, а святой Пантелеймон — лекарь. Вот я и решила ей икону подарить, бабушка обрадуется.

— Чтоб в нашем доме икон не было! — отрезала хозяйка.

— Вы же образованные люди! Есть дикари на белом свете, они вообще не пойми в кого верят, но на них при этом никто не набрасывается.

— С тобой невозможно разговаривать, ты ничего слушать не хочешь!

— Я только и делаю, что слушаю, это вы меня не слышите! Ксения Ивановна в Бога верит, молится, забыли? Что тут за преступление? — раскраснелась Лёля. — Старые люди с Богом в сердце живут, вы лучше других это должны понимать! Если человек верует, его что, сгноить надо?

— Не знаю, как ты, а мы с Никитой Сергеевичем коммунисты! Разве не знаешь, что Бога нет?!

Нина Петровна схватила икону. Лёля приблизилась к ней и жутким, каким-то неестественно грубым голосом произнесла:

— Отдай!

9 декабря, вторник. Москва, Кремль, зал заседаний Президиума ЦК

К декабрю в Комитете Партийного Контроля на Серова собрали неприглядное досье. Начиналось оно с распущенности генералов госбезопасности, а в продолжение привело к полной дезорганизации работы центрального аппарата. Одним из главных доказательств являлся вынос из здания КГБ служебных документов и потеря секретного уголовного дела. Опять всплыла наружу история про серовского отца, что, якобы он, был надзирателем в царской тюрьме, а Серов этот вопиющий факт скрыл, и хотя вопрос ранее, ещё при Сталине, был со всех сторон проверен и подтверждения не нашёл, его снова вытянули наружу. Потом примазали Серова к маршалу Жукову, под началом которого генерал работал в Германии, появились данные о вывезенных из Берлина ценностях. Говорили также о пропавших из германского банка нескольких миллионах рейхсмарок, которыми, похоже, завладели два этих начальника. Аристов высказал предложение поехать к Серову домой и как следует поискать. Помои на Серова выплеснул и Суслов: он был настроен крайне негативно, говорил, что генерал армии потерянный для социализма, совершенно распустившийся и разнузданный человек, не имеющий ничего общего с социалистической моралью! Свои слова Михаил Андреевич подкрепил заключением Микояна, который рекомендовал негативные факты обстоятельно изучить. В результате вопрос о Серове был вынесен на обсуждение Президиума Центрального Комитета.

— Что мне в коммунисте Серове не нравится, так в первую очередь — враньё! — обращаясь к Никите Сергеевичу обличал Суслов. — Даже вам, Никита Сергеевич, он нахально врёт! Почему, когда нужен вам Серов, и он находится на соседнем этаже у Мухитдинова, он отнекивается, убеждая, что его в здании нет? Как-то я специально спросил: «Были у Мухитдинова?», а сам точно знаю — был, а Серов отвечает: «Не был!». Как такое враньё расценивать?

— Если человек скрывает, где он и у кого он, это наводит на нехорошие мысли! — поддержал Аристов. — Помните, Никита Сергеевич, вы мне однажды позвонили и спросили, почему меня на работе не было? А я накануне с товарищами свой день рожденья праздновал, и мы, я извиняюсь, капитально перебрали. Но, невзирая на всю неприглядность положения, зная, что подобное пагубное явление коммуниста не красит, я честно признался — напился! По первое число тогда мне влетело, зато вы пошумели и по-отечески простили и никакой тени между нами не осталось. Здесь же всё наоборот. Странное дело, что и товарищ Мухитдинов их отношения скрывает!

— Тут надо ситуацию подсветить! Возьмите с Серова письменные объяснения! — распорядился Хрущёв.

— Я, товарищи, никогда не скрывал, кто и когда у меня находился! — стал оправдываться Мухитдинов.

— Ты тоже напиши, когда у тебя Серов был, сверим! — перебил Хрущёв.

— Я хочу напомнить, что когда кандидатура Серова на госбезопасность рассматривалась, много в его адрес поступало нелестных отзывов: малопартийный, карьерист, нос по ветру держит, в Германии натаскал. Секретарь ЦК Шаталин тогда очень резко выступил! — опять возник Суслов.

— Были материалы в отношении Жукова, подтверждающие его диктаторские замашки, что он чрезмерно честолюбив и переоценивает свою роль в Отечественной войне. В этих же документах указывалось на наличие таких же качеств у Серова. Так Серов забрал эти материалы и приказал свою фамилию тушью вымарать! — возмущался Аристов.

— А в прошлом году, — перебил Козлов, — в прошлом году на дачу товарища Хрущёва в Крыму два мужика пробрались. Через забор перемахнули и к товарищу Хрущёву на пляже подбегают, хотели ему какую-то жалобу передать. Я рядом сидел и прямо подскочил с лежака! Вы тогда, Никита Сергеевич, строго на них посмотрели и сказали: «Я с дураками не здороваюсь!» Как это, товарищи? А если б американцы диверсантов подослали? — уставился на Первого Секретаря Козлов. — Тогда б что?! За охрану первого лица отвечает КГБ, а получается, надёжной охраны нет!

— Разве так первое лицо государства охраняется?! — негодовал Аристов.

— Распустил охрану! — с неприязнью выдавил Суслов.

— Уберечь Никиту Сергеевича от посягательств — первейшая задача! — Фрол Романович закашлялся от перевозбуждения.

— Есть сведения, что звезду Героя Советского Союза Серов он получил по дружбе с Жуковым. Жуков в сорок пятом году на лепшего друга представление написал, а война-то с фрицами уже закончилась! — поддал огонька Аверкий Борисович.

— Что барыга он, то верно! — доканывал генерала Суслов.

— Ведущие артисты на Серова жалуются, не пускает за границу, грубит, а они, между прочим, немалые деньги стране дают! — продолжал кусаться Козлов.

И хотя нападки на Ивана Александровича были подобны бомбардировке, последнее слово оставалось за Никитой Сергеевичем.

— У кого промахов нет? — заговорил Хрущёв. — Если мы сейчас начнем ко всему цепляться, до чего только ни договоримся. Вот тут про звезду Героя сказали. Я про звезду Героя не могу согласиться. Иван Александрович обломки немецких ракет, сложнейших механизмов по крупицам собирал, искал чертежи, разыскивал знающих людей, всё до мелочей подбирал, что от немецкого ракетного центра осталось, благодаря этому наши ракеты успешно летают. Спросите Королёва Сергей Павловича, он подтвердит. И ядерщиков наших про атомную бомбу спросите, Серов тогда и бомбу, и всё что мог из-под носа американцев к нам уволок Целый состав специалистов-атомщиков в Москву отправил. За одно такое дело нужно было звезду дать! — Не нравилось Первому, как набросились на его человека, пусть даже и перепачканного, оступившегося, слишком резво и безапелляционно решили его атаковать, и кто? Слуги, именно слуги! Забыли, видать, что здесь только Хрущёв решает. Особо не понравилось, как Аристов агрессивно с обвинениями полез, Суслов, тот всегда гадости мечет, тот на это и заточен, чтоб вонь пускать, а Аристов куда? Такие выходки Первому не нравились.

— Прошу не забывать, что Иван Александрович во многих делах показал себя твёрдо, — проговорил Председатель Правительства. — Был рядом, когда Лаврентия нейтрализовали, а там надо было великую смелость иметь! И с антипартийной группой не сомневался, все силы приложил, чтобы ситуацию удержать. А что там, шутки шутили? Далеко не шутки. И про отца его, что он тюремщик, абсолютные враки. Эту историю Абакумов сочинил, чтобы Серова перед Сталиным дискредитировать, они с Серовым тогда за первенство бились. Интриги, дело известное!

— Мы заслуг товарища Серова не умаляем! — мгновенно перестроился Козлов.

— А то, что и у Вани голова ходуном, сдержанность отсутствует, что хамовит, факт! Я считаю, перегружен он работой, и работа не сахарная, а говёная работа, на такой работе не то что голова, крыша съедет!

— Вы, Никита Сергеевич, перегружены не меньше, — хмурясь, заговорил Суслов. — Однако всем нам, да что нам, всей стране тон задаете! Мы равнение на вас держим, а на товарища Серова равняться нельзя! Вы его с собой не равняйте, я тут категорически не согласен! — Суслов неистово мотал головой. — Мы к делам должны подходить по-ленински, отбросив шелуху, оставляя лишь суть. Вы так учите!

— То верно! — благодушно закивал Хрущев. — Разбор Серова предлагаю прекратить. Что тут высказали, примем к сведению!

10 декабря, среда. ЦК, Старая площадь, кабинет Хрущёва

В этот день Суслов явился с новыми обвинениями. С пеной у рта он склонял недостойное поведение Маршала Советского Союза, начальника Генерального штаба Соколовского. Речь Суслова сводилась к чрезвычайным личным элоупотребленьям — потрясал размах и шик маршальской дачи на Июне, которую строили пленные немцы. Суслов разложил перед Председателем Правительства фотографии солидного дома, тыкал в хитрую ковку высокого забора, потрясал фотографией витиеватых ворот.

— У него и купальня на реке имеется, чтоб переодеться и по ступенечкам в воду сойти, на берегу шезлонги, мангальная, павильон для отдыха! — Михаил Андреевич яростно тыкал в фото. — Какой это пример для подражания? Что скажут трудящиеся? Разве это коммунист?! Тут не дача боевого полководца, а дворянское гнездо!

Хрущёв взял фотографию в руки. Суслов сказал, что для архитектора и начальника строительства, оба, кстати, из пленных немцев-офицеров, маршалом были созданы особые условия: жили они не в бараках с остальными плеными, и не в казарме с солдатами, а размещались в отдельном коттедже, который предполагался впоследствии для маршальской прислуги. После окончания строительства немцы эти не были откомандированы в Управление по военнопленным и интернированным, а остались в распоряжении Генерального штаба, а на самом деле при маршале, после дачи продолжали заниматься отделкой его московской квартиры и квартир его детей.

— Где сейчас эти архитекторы? — спросил Хрущёв.

— Как, где? В Германии, отпущены, как все военнопленные.

— Так что ты от меня хочешь, раз их нет?

— Я докладываю о превышении служебных полномочий и распущенности комсостава! Мебель и всю отделку для дома Соколовский привез из Берлина. Одних машин семь штук вывез: открытый двухместный «Мерседес», два обычных «Мерседеса», «Хорьх», три «бээмвушки». Ещё мотоциклы! У меня и на других командиров материалы имеются. Маршал Конев Иван Степанович не лучше Соколовского, и маршал Тимошенко…

Никита Сергеевич оборвал Суслова:

— Слушай, угомонись!

— Я, Никита Сергеевич, по существу говорю!

Хрущев замахал руками:

— Ты, Михал Андреевич, не расходись, не путай! Ты чего будоражишь? Ты военные кадры хочешь разогнать? Чего пристал? Известно, есть перегибы и будут, так всегда в жизни. И потом, Соколовский разве сегодня дачу строил?

— Не сегодня.

— А машины когда привез?

— Время прошло, — потупился Суслов.

— Значит, не вчера он в Берлине был?

— Не вчера.

— Тогда чего от меня хочешь? К Сталину иди, у него спрашивай!

— Так Сталин же умер! — растерялся Суслов.

— Вот и иди к нему и спрашивай! — отрезал Хрущев. — Думаешь, Сталин не знал о дачах?

— Знал.

— Значит, была полезность от маршалов?

— Значит, была, — совсем тихо отвечал Михал Андреевич.

— А ты сейчас, спустя годы, хочешь бучу поднять? Уже все насмотрелись на дачу в Икше, свыклись с ней. А потом, Соколовский у нас начальник Генерального штаба, забыл?

Суслов удрученно топтался перед Первым, сжимая в руках обличающие документы.

— Поторопился, Никита Сергеевич!

— Иди, делами займись и отстань от них!

— А с Серовым как?

— Сказал, иди! С Серовым сам разберусь.

15 декабря, понедельник Москва, Ленинские горы, дам 40, особняк Хрущёва

После ссоры с Ниной Петровной Лёля уговорила Сергея переехать на Николину гору, на дачу её отца. Сергей согласился, и как на заклание пошёл сообщить о решении матери. Мать выслушала сына сдержанно.

— Что удумали? — опешил Никита Сергеевич, когда жена сообщила ему неприятную новость.

— Пусть едут! — махнула рукой супруга. — Пусть со своей красуньей нахлебается, потом сам прибежит, может, поумнеет!

— Ну, пусть, пусть! — проворчал Хрущёв.

16 декабря, вторник Москва, Ленинские горы, дам 40, особняк Хрущёва

Из головы Никиты Сергеевича никак не шли разговоры о Серове, даже когда залёг в постель, назойливые мысли не покидали: «Надо же, как он настроил против себя членов Президиума? Ведь никто не встал на его защиту, ни Анастас, ни Лёня Брежнев, ни Катя Фурцева! Это плохой знак, значит, действительно накопилось, действительно перебарщивает! Что с ним делать?» Думал-думал, никак не получалось заснуть. Хрущёв ворочался, переворачивался с боку на бок Может, лютые морозы, свалившиеся на Москву, так действовали? Далеко за полночь глаза наконец закрылись, и он провалился во сны. Наутро мысли про Ваню так и сидели в голове, причём плохо сидели! Никита Сергеевич подтянул одеяло — может ещё поспать?

Жена рядом заворочалась, видно, тоже проснулась.

— Нин, Нина!

— Что?

— Ты проснулась?

— Да.

— Решил я Ваню Серова сменить, — объявил супруг. — Похоже, подустал он, да и хвосты за ним тянутся.

— Ещё один обиженный появится, — не открывая глаз, ответила супруга.

— Далеко не отпущу, он полезен, но с Госбезопасности буду убирать!

— Делай, как знаешь!

— В военную разведку его направлю. Там сильный человек нужен и надёжный. Ване в военной разведке самое место. Госбезопасность проредить не мешает, Усатый часто Лубянку шерстил, а он понимал, что делает. Любая встряска для организации — оздоровление. Ваня ничего не потеряет, вдобавок станет за своими бывшими коллегами присматривать.

— Решил — делай! — развернулась к мужу Нина Петровна.

— Ничего я не решил, с тобой советуюсь! Столько грязи на Ваньку вылили, хотели растерзать, так он некоторым не по вкусу.

— А ты своих бить позволяешь! — с укором проговорила жена.

— Попинать для затравки дал. Про Ваньку я побольше других знаю. На Украине, когда он наркомом внутренних дел в Киев приехал, мы хорошо работали. Ваня сразу признал, кто главный, всегда стоял на моей стороне.

— Может, не стоит таким человеком бросаться? — высказалась Нина Петровна.

— Сначала я тоже так думал, взбодрить его хотел, а потом всё-таки нет, решил передвинуть! Тут ведь в чем закавыка, весь Комитет взбодрить надо, а Ваня Комитет не взбодрит, он уже, как поршень в моторе, приработался, ходит по линейке туда-сюда, а здесь взбаламутить придётся, свежую кровь дать! Сама видишь, какая в мире обстановка, а госбезопасность — центральная вещь.

— Чего тогда меня спрашиваешь?

— А как без тебя? Я только с тобой говорить могу, иногда с Микояном, а с другими чего советоваться, они путного не скажут, — чесал голову муж. — А вот кого на КГБ, ума не приложу? Кадровые разведчики были б хороши, но они непредсказуемы, а в действительности — опасны, преданности щенячьей нет. Неслучайно Сталин после войны НКВД разделил, Лаврентия оттуда убрал. Думал Усатый о собственной безопасности, и я, Нин, думать должен. Как говорится — разделяй и властвуй! Сейчас, когда нет ярых соперников, дышится легче, но расслабляться нельзя.

— Вокруг тебя сплошные лизоблюды, аж тошно!

— Так проветриваю! — усмехнулся муж. — Ты о Шелепине что скажешь?

— О комсомольце?

— О бывшем комсомольце, он уже в ЦК отделом руководит.

— Что могу сказать? — пожала плечами Нина Петровна. — Ничего!

— Если его на госбезопасность? Парень эрудированный, толковый, требовательный, мыслит по-государственному, мне в рот смотрит. Если кого из великих в КГБ возьмёшь, не ровен час в собственную гениальность уверуют. Пусть уж Саша Шелепин трудится, он, их чертей, как тот Балда, погоняет!

— Пусть будет он.

— Ну не Анастаса же туда?

— Анастас Иванович и не пошёл бы, ещё б обиделся на тебя за такое предложение. Как ни крути, а он при тебе второй человек!

— Микоян да, он мне главный помощник.

— Ты чего Козлова приваживаешь?

— Пусть управлять страной учится, мы с Микояном не вечные!

— То Брежнев тебе мил, теперь Козлов!

— Я сравниваю!

17 декабря 1958 года, среда. Калчуга, госдача «Москва-река 2», дача Серова

Иван Александрович приехал домой рано, совершенно разбитый и до невозможности бледный. Аня бросилась мужу на шею. Как истерзалась она за последние месяцы, глядя на взвинченного супруга, которого нещадно били и мучили, побледнела, осунулась.

— Что? — целуя милого, прошептала Анечка.

— Жив! — прижал её крепче муж. — Не сдал Никита Сергеевич!

Аня от счастья расплакалась. Позавчера муж позвонил и велел забрать из сейфа шкатулку с драгоценностями и куда-нибудь перепрятать. Изъяснялся Иван Александрович при этом косноязычно, непонятно, не хотел называть вещи своими именами, и когда Аня случайно произнесло слово «шкатулка» вспылил, перебил, крича: «Не говори ничего, а слушай! Отвечай лишь — да и нет!». Потом дома объяснил, что, похоже, его телефон слушают. Аня тогда ту коробочку незаметно из дома вынесла, так чтобы никто из прислуги не заметил, но куда с ней? Ума не приложить! Не понесёшь же такое сокровище Тане-подруге или Леночке, воспитательнице в детском садике, живущей в коммунальной квартире? Что подруги подумают? Отвезла в свой старый деревенский дом, теперь совершенно заброшенный. Летом дом сплошь зарастал репейником и крапивой, а сейчас стоял неимоверно занесенный сугробами. Именно туда и отправилась со шкатулкой, спрятанной под шубой, молодая женщина. Шагая по глубокому снегу, кое-как добралась до входа. Дверь отворилась наполовину, Аня еле в неё протиснулась. Спрятала драгоценность в печке. Двор следами истоптала, хорошо к вечеру снег стеной повалил.

— Зачем нам всё это? — после спрашивала у мужа. — От такого могут только беды случаться! Давай выбросим?

— Дурёха ты дурёха! — качал головой супруг. — Мала ещё, чтобы понимать. Это Зойкино будущее! Вот не станет нас с тобой, а она не пропадет.

— Я и без твоей коробки с кольцами не пропала! — протестовала Аня.

— Не спорь, мне лучше знать! — отрезал Иван Александрович. — И помалкивай об этом! Забудь!

Перед прошлыми выходными распечатал Иван Александрович бутылку коньяка, сидел один в столовой и пил. Потом вторая бутылка в ход пошла. С горечью на него смотрела Аня — а как помочь, чем? Спасибо, всё обошлось, сегодня муж уже улыбался:

— Теперь, Анечка, я снова военный. Не съели!

По распоряжению Никиты Сергеевича Начальнику Главного разведывательного управления Генерального штаба генералу армии Серову оставили полное министерское содержание, все льготы и привилегии. Полномочия ГРУ были значительно расширены, эта военная организация теперь могла заниматься любыми оперативными, розыскными и следственными мероприятиями, и, по сути, становилась дублером Комитета государственной безопасности. Штат сотрудников наметили увеличить, значительные деньги выделялись на расширение агентуры, в том числе и внутри страны.

— Ты, Иван, пойми, в бою главное тактика, — учил Хрущёв. — Вроде тебя сковырнули и вроде все рады, мол, победили, а на самом деле ты с тылу зашёл, а значит, ты на своем месте! Расслабятся они по такому случаю, а мы на их полюбуемся. Приглядывай за ухарями! Вот тактика, усёк?

— Усёк, Никита Сергеевич!

— А то расфуфырились, рты поразевали, каркают! Они, балбесы, думают, что ты к военным ушёл, а ты — тут как тут! — облизывал губы Хрущёв. — Вместо тебя я специально несведущего человека взял, чтобы как, когда бульон варится, вся накипь со дна поднялась. Нам, Ванечка, расхолаживаться нельзя, закопают!

— Верно говорите! — кивал Иван Александрович. Генерала очень радовало, что доверия Первого он не утратил.

— Что там столпы наши, Молотов с Кагановичем?

— Тишина.

— Тишина, говоришь. В тишине обычно новые коршуны подрастают, их-то мы и подстерегаем!

— Выследим, Никита Сергеевич! — пообещал генерал.

— Следи, милый дружок, следи! Шелепин за полгодика оботрётся, тоже помогать станет. Но ты и про Сашу Шелепина не забывай, и за ним пригляд нужен.

— Я это понял.

— Тяжело, дружочек, приходится! — обхватив голову руками, запричитал Хрущёв. — Так тяжело, что выть хочется, а нельзя выть — все на меня смотрят! Ты, Ванечка, зла не держи, пойми мой расчет!

— Никогда я на вас зла не держал!

— Если б я стал тебя по головке гладить, никакого б маневра не получилось, каждый бы дурачком прикинулся, смолчал, а так все рот раскрыли. Мне такие моменты выживать помогают, они каждого изнутри подсвечивают, а так поди узнай, что у кого на уме? Притворяться у нас умеют! Так что работы, Ваня, с головой!

26 декабря 1958 года, пятница. Морозовка

— Ты где? — Леонид Ильич уже разобрал постель.

Дом затопили три часа назад, но он никак не прогревался. От лютого мороза в лесу трещали деревья, и мотор «Чайки» шофера не глушили — машина должна быть в любой момент готова к выезду. Константин Устинович заблаговременно распорядился почистить в Морозовке дороги. Зимой на дачу редко кто наведывался, Леонид Ильич точно сюда носа не казал, а сегодня с утра спросил: «Я в Морозовке не околею?». Черненко сразу сообразил, что надо дом к приезду готовить, а значит, не только сам дом, но и всё вокруг в порядок приводить, засуетился, отдавая команды. Но Морозовка есть Морозовка, не случайное название — тут всегда холоднее, чем по соседству, градуса на два, а то и на все четыре ниже.

Леонид Ильич подбросил в печку полешек, откупорил бутылку вина и заскочил в кровать. Люба ещё возилась, раскладывала одежду на стульчике.

— Иди же скорей сюда! — в нетерпении позвал он.

— Иду! — и женщина юркнула под одеяло.

— Холодно?

— Морозяка! — Люба покосилась на печурку-малютку в углу комнаты. Всю неделю стояли нешуточные морозы. — А если печка погаснет?

— Не замёрзнем, первобытные же не замерзали! Они ночью важное дело делали.

— Какое?

— Чтоб потомством обзавестись! — пристраиваясь ближе, проговорил Леонид Ильич. — Тосковала без меня, ласточка? — он прижал её крепче.

— Соскучилась!

— По радио сказали, что наша антарктическая экспедиция достигла Южного полюса недоступности и основала там временную станцию.

— И что?

— У нас здесь тоже временная станция! — улыбался мужчина.

Люба хихикнула.

— Проверь-ка, как у меня маяк работает?! — Леонид Ильич тискал красавицу.

— У тебя всё работает!

— А ты проверь, убедись, пошарь там, на моем полюсе недоступности!

28 декабря 1958 года, воскресенье. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

Никита Сергеевич совершенно успокоился, дела складывались. До конца следующего года СССР объявил мораторий на все ядерные испытания и предложил присоединиться к нему Америке и Англии. Американцы за последние полгода провели тридцать атомных взрывов. Что удивительно, и Соединенные Штаты, и Великобритания согласились к мораторию присоединиться. Объявленный Хрущёвым ультиматум по статусу Западного Берлина, где предлагалось или передать его ГДР, или сделать демилитаризованным свободным городом, оканчивался 27 мая, и пока ни одна из сторон резких действий не предпринимала. И хлеб в стране был, целинники Казахстана предрекали немыслимые урожаи. Ваня Серов принял командование ГРУ, комсомолец Шелепин занял кресло председателя Комитета государственной безопасности, Фрол Козлов яростно и непримиримо проводил в жизнь указания Председателя Совета Министров, Микоян управлял народным хозяйством, идеологический фронт толкал Брежнев, маршал Малиновский отвечал за боеспособность. Из ведения Секретаря ЦК Аристова изъяли административные органы, весь силовой блок снова замкнули на Брежнева. Прежние арапистые товарищи — Молотов, Маленков и Каганович — лишённые власти, существовали далеко на периферии. Булганин не представлял опасности, а вызывал лишь жалость и сожаление, а маршал Жуков безвылазно сидел в подмосковной Сосновке, грустный и всеми забытый. Что ещё? Вроде бы можно спать спокойно, вроде бы всех переборол.

С этими мыслями Никита Сергеевич вышел на улицу. Вечер стоял морозный, безлунный. В воздухе носились редкие снежинки, но это не был долгожданный снегопад. Беззвёздное небо, сплошь затянутое облаками, опустилось низко-низко, подняв голову, можно было упереться в серую хмарь и ничего не увидеть. Хрущёв ещё раз посмотрел в хмурое небо и проговорил:

— А спутник-то наш летает!

2 января 1959 года, пятница. Москва

Кабинет у Серова по сравнению со старым вдвое сузился, хотя не выглядел скромным. Немецкий кожаный диван, массивный стол под зелёным сукном, коренастый книжный шкаф, занавешенный телесным батистом, вытянутый стол для совещаний, окруженный стульями с резными спинками, и дубовые панели в полстены — так можно было описать рабочее место начальника Главного разведывательного управления Генерального штаба. С собой в ГРУ генерал армии взял из КГБ специалиста по правительственной связи Ивана Журавлёва, Олега Кузнецова, молодого, подающего надежды разведчика, кадровика Степанова, ведь с кадрами везде приходилось разбираться, и неулыбчивую Наталью Сергеевну — бухгалтера, так как в любом деле деньги любят счёт. Работа хотя и была новая, но в общем понятная, близкая по задачам с госбезопасностью, только объёмом поменьше.

— Ты, Ваня, дурака не валяй, — напутствовал генерала Хрущёв. — Штаты я тебе увеличил, денежки дал, но ты так организуй, чтобы ГРУ в затылок Комитету дышало. Я не сомневаюсь в преданности Шелепина, но за ним тоже пригляд нужен!

Здесь-то Олег Кузнецов и пригодился, он возглавил вновь созданное подразделение «Серна» или С-1, в задачу которого входило наблюдать за самой верхушкой. Кузнецов привёл в ГРУ десяток профессионалов. Проверенные в деликатных делах специалисты, умея прекрасно маскироваться, словно тени следовали за целью по пятам. Пошла вербовка в правительственном окружении нужных людей. Связист Журавлёв заведовал другим направлением — ему полагалось слушать технически, он увёл из КГБ четырёх технарей. По существу, в ГРУ не осталось необходимой техники: после смещения Жукова все созданные им спецподразделения — техническую разведку и службу наружного наблюдения — практически свели на нет, сохранив лишь небольшой штат для внедрения новой техники за рубежом, собственно ГРУ и было ориентировано на зарубежье. Иван Александрович решил наладить неформальный контакт с руководителями своих зарубежных отделений. Только за два дня принял французского, финского, английского военных атташе, говорил по телефону с руководителем военной разведки в Германской Демократической Республике, а вчера два часа просидел с подполковником, прибывшим с Кубы — обрисовавшим обстановку в Гаване. По Кубе Серов подготовил обстоятельную записку, с которой собирался идти к Первому, но в новогоднюю ночь повстанческие отряды под предводительством Фиделя Кастро захватили президентский дворец, президент Батиста бежал, а победители взяли под контроль ключевые объекты города. Одним словом, на Кубе случилась революция. Кастро объявил, что в ближайшие дни должны пройти выборы главы государства.

— Я как про Кубу узнал — прямо подпрыгнул! — ликовал Хрущёв. — Представляешь, как партизаны врезали!

— И для меня полная неожиданность.

— А я знал, что Батиста доиграется! Праздная жизнь никого до добра не довела.

— Я вам папочку по Кубе подготовил, — отозвался генерал.

— Оставляй. Сейчас многие соседи в растерянности, в особенности США: что? кто? Но время пройдет, за голову возьмутся, а может и за оружие, скорее всего за оружие, — рассуждал Никита Сергеевич. — Тут обольщаться не надо. Основной вопрос, смогут ли повстанцы удержаться?

— Вы правильно подметили — Америка рядом. По правде говоря, шансов у Кастро маловато, — высказал предположенье начальник ГРУ.

— Не каркай! — замахал руками Хрущёв. — Кастро — боец, он сдаваться не намерен! Туда надо побольше наших людей заслать, прям набить ими!

— У ГРУ в Сантьяго три человека, у КГБ — восемь. Мы через Че Гевару действуем, я вам докладывал.

— Надо расширяться и закрепляться. Забраться на эту высоту и не отпускать! Опять я тебя учу! — недовольно выговаривал Председатель Правительства.

— По своей линии я максимально усилюсь, а в Комитете Ивашутин оперативно сработает.

— Ивашутин, вроде, знающий. Шелепин вчера его приводил.

— Втягивается Шелепин в работу?

— Старается, только он совсем зелёный.

— Главное, чтоб не напортил, — уныло отозвался Серов, с переходом в ГРУ авторитета у генерала заметно убавилось.

— Подправим! — высказался Хрущёв. — А ты чего нос повесил?

— Да ничего.

— Звезды на погонах блестят, чего ещё надо?

— Порядок, Никита Сергеевич! — невесело улыбнулся Серов.

— Ты, Ваня, не дурачься, а дело делай, не загадывай себе всякие мысли, не дури голову, ещё неизвестно, как завтра повернётся, ничего неизвестно! — многозначительно изрёк Хрущёв. — И смотри, меня не подведи!

— Да разве ж я когда…

Хрущёв отмахнулся.

— Ты давай обстановку проясняй, а то среди закадычных друзей редкие хамелеоны попадаются, меж собой такое говорят, что их на костре жечь надо, а как у меня за столом — просто душки! Дружок Булганин — первое тому подтверждение. Чуть зазеваешься, и от тебя рожки да ножки останутся!

— Журавлёв технику отстроил и кузнецовские ходят.

— Сам знаешь, Ваня, береженого Бог бережет! — выдал Председатель Правительства.

— Ваша правда! С первого марта в Крым жена товарища Мао Цзэдуна собирается, — напомнил Иван Александрович.

— И эту цацу к нам хочет сплавить!

— На месяц, Никита Сергеевич.

— Где жить будет?

— Как обычно, в Юсуповском дворце.

— Пусть. Ты там распорядись, чтобы всё сделали, как положено, чтоб довольна осталась.

— Это уже не мое хозяйство, шелепинское. Пусть он Юсуповой занимается.

— Ладно, ладно, не шипи! Почему её Юсуповой зовут?

— В виде конспирации. Сталин так согласовал.

— Опять Сталина приплёл! — наморщил нос Хрущёв.

— Вы спрашиваете, я отвечаю. Жена товарища Мао Цзэдуна во всех документах как Юсупова проходит.

— Хорошо! Ступай, Ванечка! На Кубу самое пристальное внимание, и не расхолаживайся!

— Есть не расхолаживаться!

Серов скрылся за дверью.

— Тигр никогда не чистит зубы, но зубы у него всегда острые! — вслед генералу выдал Хрущёв. Это была любимая поговорка Мао Цзэдуна. Советник в Китае Архипов рассказал, что Мао Цзэдун никогда не чистил зубы, а лишь прополаскивает рот розовой водой. «Чтобы уподобиться тигру! Он и не моется», — говорил Архипов.

— Тоже мне, тигр! — сощурился Никита Сергеевич. — Ещё и с этим тигром разбираться придётся!

Последние выходки китайца — своеволие, неуступчивость, и особенно случай с упавшей американской ракетой — Хрущёва раздражали.

— Ахинея какая-то! — пробормотал Никита Сергеевич, выбрался из-за стола, подошел к книжному шкафу, занимавшему всю глухую стену кабинета, потянулся за томиком любимого Некрасова, и тут на предпоследней полке заметил беспорядок. Пыхтя, забрался на стул, открыл застекленную полку и извлёк на свет лежащую лицом вниз фотографию. На фотографии в обнимку стояли Хрущёв и Берия.

— Ну, здравствуй! — гладя на Лаврентия Павловича, произнёс Хрущёв и вдруг припомнил, как Берия прицепил ему на спину листок с надписью «мудак».

— Ну что, кто из нас мудак, ты или я?

3 января 1959 года, суббота. Николина гора, дача Лобановых

Лёля и Сергей вернулись с лыж разгоряченные, разрумяненные. От Николиной горы они прошли по полям в сторону Успенского, упёршись в Москву-реку устремились к Иславскому, а не доходя Лесных далей, сделав широкую петлю, повернули обратно. Лёля сняла лыжные ботинки и с громким вздохом рухнула в кресло, Сергей ещё разувался.

— Ты жива? — спросил он.

— Жива, только ноги гудят!

— Километров пятнадцать отмахали!

— Я вся в мыле.

— Зато дышится как! — Сергей наконец разулся и подсел к жене, устроившись на широком подлокотнике кресла. Лёля дотронулась до его головы.

— Весь мокрый! — ощупав волосы, произнесла она.

— Насквозь! — подтвердил лыжник.

— Тонечка, поставь чай! — крикнула поварихе лыжница. — Чаю попьём.

— Я море выпью, с меня семь потов сошло! — отозвался муж.

В этот момент в окошко громко постучали.

— Кто ещё там? — удивилась Лёля и слегка подтолкнула мужа. — Сержик, посмотри!

Сергей нехотя поднялся и поплёлся к дверям.

— Принимайте гостей! — послышался знакомый голос. Это был голос Лёлиного отца.

Дочь обрадовано поспешила на встречу. Сразу за Пал Палычем с букетом гвоздик стоял Никита Сергеевич.

— Здравствуй Люлечка, с Новым годом! — расцеловывая невестку, поздоровался он. — Не ожидали такой делегации?

— Не ожидали! — оторопело отозвалась девушка. — Мы как раз чай пить собирались. Тоня, ты про чай не забыла?

— Несу! — откликнулась Тоня.

— Прихвати печенье и конфеты, к нам гости приехали!

— Конфет нет, — отозвалась повариха. — Вчера последние съели!

— Поищи что-нибудь сладенькое!

Сергей стоял рядом с Никитой Сергеевичем, он был рад отцу, очень рад, и по-настоящему соскучился.

— Вы в глуши не зачахли? — подмигнул невестке Хрущёв.

— По выходным мы на лыжах ходим или спим до обеда, — чистосердечно призналась Лёля. — Но бывает грустно.

— И мы без вас скучаем. О тебе, Люлечка, постоянно Никитка с Лёшкой спрашивают и Илюша интересуется: «Когда наша Люля приедет?».

— А за меня не спрашивают? — ревниво проговорил Сергей.

— И тебя, парень, ждут! — отозвался отец. — Давайте-ка, собирайтесь и поедем домой!

Сергей с надеждой посмотрел на жену:

— Поедем?

Леля кивнула в знак согласия.

— Что говорил! — Хрущёв принялся неуёмно обнимать невестку и трясти в объятьях сына. — Ты, Люля, на нас не сердись, мы люди пожилые, а пожилые люди со странностями, с фокусами. Меня иногда заносит, нет-нет — и Нину Петровну занесёт. Она, бывает, вспылит, резкость скажет, а потом мучается, но в сердце — человек хороший. Мы с ней вечерами сидим, а она из-за вас с Серёжей, что вы уехали, места себе не находит!

— Я на неё не обижаюсь, — проговорила Лёля.

— А я, сама знаешь, всегда твой друг! Поедемте, я вас борщом угощу, а Пал Палычу рюмочку налью. Давайте, вот что, — Хрущёв поднялся. — И чай у нас попьём!

4 января 1959 года, воскресенье. Коломна

Отец Василий, как и обещал, заглянул к Марфе. До Рождества оставалось несколько дней. Церковную залу и приделы украсили самодельными разноцветными гирляндами, одна из прихожанок, работавшая в оранжерее, принесла цветы в горшках — распустившиеся азалии, а в сторонке, у стены, где умещался подсобный столик с церковной утварью, повесили бархатную занавесь. Дивная красота в храме получилась! Всем этим священник спешил поделиться с Марфушей, рассказать, как стало красиво, ведь не видела ничего, несчастная! Очень хотелось ему отправиться с драгоценным человеком в храм и совершить молебен. В присутствии немощной старушечки чувствовал отец Василий в себе несокрушимую силу, читал призывно, уверенно, к прихожанам подходил с мягкостью, с лаской, с открытою душой, будто перед ним стоял самый близкий человек или даже родственник — такую мощь придавала батюшке крестившаяся в уголку, обречённая на неизлечимые недуги старушка.

— С собой зовёшь? Так идём! — согласилась немощная.

Подхватив бабушку, они с Надей препроводили её в собор и молились там, совершенно забыв о времени, самозабвенно и трепетно. После перешли в дом к батюшке и устроились за самоваром, уминая хрустящие сухарики.

— Про случай необычный мне рассказали, — заговорил священник. — Хочу, мать, тебе сию историю поведать.

— Говори! — закивала Марфа.

— Справляла одна девушка Новый год, наприглашала гостей, за стол сели, закусывают, старый год провожают, а Николай, возлюбленный той девушки, никак не идёт! На Зое лица нет, вот, думает, придёт, вот придёт! Но, увы, не приходит, запропастился жених где-то. Компания веселится, вернее все, кроме Зои. Выпили, конечно, как полагается, кто-то радиолу завёл. Музыка играет, гости, разбившись по парам, танцуют, одна несчастная Зоя сидит одна-одинёшенька уже и ждать своего Колю устала.

«Где жених твой?!» — удивляется подруга.

«Иди к нам!» — гости зовут, а Зое плакать хочется — нету суженого!

«Давай я с тобой попляшу?» — предлагает кучерявый парень.

«Что ты!» — возмутилась Зоя.

Парень снова просит. Оттолкнула его в ярости, подскочила, подошла к образам, ещё при бабушке в углу комнаты поставленным, протянула руки, сняла с полочки икону Николая Угодника, прижала к себе и в пляс пошла.

«Вот, — говорит, — мой кавалер, мой Коленька!» — держит икону перед собой и среди гостей пританцовывает.

Одна из подруг ей заметила:

«Ты б икону на место поставила, не годится так!»

«Мы, комсомольцы, неверующие! — Зоя отвечает. — Если есть Бог на свете, так пусть моего Коленьку воротит, а нет — я с этим Колей потанцую!» — заявляет и продолжает плясать.

Заиграла новая музыка, за ней следующая, и снова кучерявый парень пластинку меняет — раскраснелись ребята и девчата разрумянились — удались танцы!

Подустали гости, вкруг стола расположились, угощения уминают, а Зоя танцует, кружит по комнате.

«Во даёт!» — показывает на неё подруга.

«Колька-гулена получит!» — глядя на бледное Зоино лицо, предположил кучерявый.

Подналегли на закуски, а выпить — это само-собой, бутылочка за бутылочкой пустеет. Приподняли за космос, куда всё настойчивей летели ракеты, за Старый год чарку налили, как ни крути, а был год хороший, собрались за девчат рюмку пить.

«Зой! — позвал ещё один парень. — Ты хоть, выпей с нами, а то в гости позвала, а сама не присела!»

Да только Зоя ему ничего не ответила — вальсирует, закатив глаза, летает по комнате.

«Зоенька, — зовут, — иди к нам!»

«Хочешь, мы твоему Кольку морду начистим?!» — вступил очередной гость, всем Зою жалко, но хозяйка им не отвечает, танцует.

Чокнулись ребята с возлюбленными, выпили, некоторые стали невест целовать. Тут музыка кончилась, пластинка к концу подошла. Смотрят, а Зоя танцует, только лицо у неё страдальческое, глаза навыкате. Встал тогда самый сердобольный кучерявый парень, подошёл к ней, трогает:

«Остановись!» — и рукой придерживает.

Зоя на месте стоит, но ногами чечётку бьёт.

«Зой, хватит! — просит, пробует из рук икону забрать: Отдай, идём за стол!»

А плясунья прижала Чудотворца и с места не двигается.

«Господи! — изумилась подруга. — Что ж это с ней творится?»

Тут все гости Зою окружили, с трудом усадили на диван — сидит, замерла, а икону крепче сжимает. Как не пытались у неё Чудотворца забрать — не получается. Зоя молчит и смотрит невидящим взглядом.

«Что делать будем?»

Пусть полежит, решили, и уложили на диван, пледом укрыли.

— Новый год, как известно, праздник развеселый, — продолжал рассказ отец Василий. — Подгуляла компания основательно, Зоя вроде заснула, а гости пошли на улицу пройтись, ноги размять, да и по домам пора, время к рассвету близится.

На следующий день вернулась от сестры Зоина мать и обнаружила дочь на диване. Так и лежала девушка на спине, зажав в руках икону. Ни мать, ни соседка докторша не могли её растолкать и икону отобрать. Вроде понимает Зоя, что спрашивают, а ответить не может. Встанет — ноги начинают кренделя выделывать, будто танцуют. Сядет — сидит, но икону крепко держит.

«Надо её в больницу везти», — после безуспешных усилий привести девушку в чувство сказала докторша.

«В какую больницу?» — изумилась мать.

«В психиатрическую!»

Наотрез мать отказалась и соседку за дверь выставила. За дочкой ухаживать стала, кормит с ложечки, та ест и плачет — слёзы по щекам катятся!

Естественно, слух по городку пошёл. Появились у Зои на другой день и кучерявый парень, и подружки, и мерзавец Колька поглазеть прибежал. Увидели деву — ужаснулись: ни с кем Зоя не разговаривает, никого не замечает! Тут весь район переполошился, сплетнями оброс, люди отовсюду на Зою посмотреть потянулись, идут толпами, мать уже дверь отпирать не хочет.

«Власти, — говорит, — прознают, сразу дочь в сумасшедший дом свезут!»

— Так и мучается, Марфуша, эта девушка, — докончил священник.

— Зачем Угодника на танец позвала? — нахмурилась Марфа. — Поделом ей!

— Не может же человек так жить! — ужаснулся протоирей.

— Получается, может!

— Да-а-а! — протянул отец Василий.

— Бог её наказал! — определила Марфа. — Чего ж тут непонятного?

— Как быть-то с ней, с Зоей этой? — вздохнул батюшка. — Ведь молода, глупа!

— Теперь поймёт, и другим назидание будет! — определила Марфа.

Сокрушаясь на девичью судьбу, отец Василий налил себе чая, его попадья тоже сидела невеселая.

— Страшная история! — проговорила она.

— Поучительная! — определила Марфа и повернула голову в сторону батюшки. — Чего ты мне про Зою понарассказывал?

— Да так! — пожал плечами священник.

— Вот что, милый друг, поезжай-ка к Зое и забери у ней икону, — выдала старушка.

— Кто, я?! — охнул Василий.

— Да, ты.

— Так она её не отдаёт!

— Тебе отдаст, — убежденно сказала Марфа. — Поезжай!

Отец Василий и попадья Наталья переглянулись.

— Чего, боишься? — тряхнула головой Марфа, её слепые глаза словно нацелились на священника.

— А вдруг к Васеньке моему икона приклеится! — в страхе проговорила Наталья.

— Не приклеится! — уверенно изрекла старушечка.

— Поеду! — обречённо вздохнул протоирей. — Мы люди божьи!

Наташа боязливо взяла мужа за руку:

— Может, кто другой у неё Чудотворца заберёт?

— Василий заберёт! — строго промолвила молитвенница.

5 января, понедельник. Москва

С космосом не всё складывалось гладко, подарков, к сожалению, не было. Ранним утром стартовал королёвский «Восток-Л», несущий станцию «Мечта», станция должна была попасть непосредственно на Луну и оставить там советский вымпел. Это была центральная задача полёта. Ракета промазала. В расчеты закралась ошибка, не учли время прохождения сигнала с Земли, который давал команду на отсоединение 3-й ступени ракетоносителя, корабль отклонился от расчетной траектории и направился в сторону Солнца. И хотя все запланированные исследования выполнили: впервые космический аппарат преодолел притяжение планеты и развил вторую космическую скорость; был зарегистрирован внешний радиационный пояс Земли; при помощи ионных ловушек и счётчиков частиц осуществлены прямые измерения параметров так называемого солнечного ветра и успешно закончился эксперимент по созданию искусственной кометы, когда в межвоздушное пространство пустили пары натрия, которые вспыхнули ярким оранжевым облаком, отчетливо видимым с Земли; и, наконец, было установлено отсутствие у Луны значительного магнитного поля, — всё это Хрущёва не удовлетворило.

— Вот мазилы, в Луну не попали! — злился Председатель Правительства, но отчитывать Королёва не стал и Брежневу не велел. — Пусть ещё пробует, может, на следующий раз в Луну попадёт. Позови его к себе домой, чтоб неформально было, и потолкуй.

Леонид Ильич так и сделал, вернувшись от Хрущёва, поднял телефон и позвонил Сергею Павловичу.

— Ну что, «Мечта» наша потерялась?

— Не потерялась, будет искусственным спутником Солнца, — уныло отозвался учёный.

— Приезжайте ко мне в Заречье, Сергей Павлович, пообедаем, — пригласил конструктора Секретарь ЦК.

— Я своих ребят прихвачу, позволите?

— Берите.

У Брежнева в кабинете сидел Малиновский. Услышав про Королёва, и маршал напросился на обед.

— Хорошо, что не я первый о неудаче доложил, а то б мне хана! — выговорил он.

— С такими известиями иду как на казнь! — вздохнул Леонид Ильич. — Утешает, что ракеты на голову не сыпятся, а в космос летят.

Тридцатитрёхметровая баллистическая Р-7, приспособленная под спутники, летала замечательно, за короткое время в её конструкцию были внесены многочисленные изменения, что заметно улучшило технические характеристики и надежность. Несмотря на неудачи, ракетостроение развивалось семимильными шагами. Весь комплекс работ по космическим программам планировали передать в специальное министерство, выделив ракетные предприятия из авиапрома и Министерства оборонной промышленности. Министерство общего машиностроения, так задумали назвать космическое ведомство, займётся проектированием, изготовлением, подготовкой и запуском многочисленных космических аппаратов, будет контролировать работу космических предприятий и всего с ними связанного, формировать кадровый состав, разрабатывать приоритетные направления. С функциями будущего ведомства было понятно, да только на кандидатуре министра сойтись никак не могли. Кандидатами были трое: министр оборонной промышленности Устинов, директор завода № 586, выпускавший янгелевекую технику, Смирнов, а третьим кандидатом был Николай Руднев. Руднев сначала работал директором королёвского КБ, а сейчас возглавлял госкомитет по новой технике, и пока именно на нём замыкались обязанности космического министра.

Сергей Павлович появился у Брежнева в сопровождении Тихонравова и Мишина. Сели за стол, и хотя настроение было подпорчено, разговор потихоньку вошёл в плавное русло.

— Наш «Лунник» обязательно прилунится и передаст на Землю радиосигнал! — твёрдо пообещал Королёв.

— Ты учти, Сергей Павлович, американцы не дремлют! — Брежнев угощал кислыми щами, тушёными зайцами и кабанятиной. Усадив всех за стол, сразу стал разливать: — Надо за успех по рюмочке, всё-таки искусственный спутник Солнца имеем!

Малиновский смотрел на главного конструктора строго — Устинов накануне столько поганого про Королёва наплёл!

— Ты, Родион, не буравь ученых глазами, а то дырка будет! — усмехнулся Брежнев. — Давай лучше пригубим для аппетита. Под щи водочка — первейшее дело!

И выпили, и ещё выпили. Бутылку в момент убрали. Велели нести новую.

— А чего, пять здоровых мужиков! — развел руками радушный хозяин. — На вас, Сергей Павлович, товарищ Хрущёв особую ставку делает, на вас и на ваших орлов! — Секретарь ЦК участливо взглянул на Мишина с Тихонравовым.

— Они мои составные части, без них я — не я, — отозвался главный конструктор.

— Выходит, они работают, а ты куришь! — шутливо поддел Леонид Ильич.

Через час сидели совсем по-домашнему, Королёв жаловался на нерасторопность технарей, что лоботрясничают, зевают, словом, подводят.

— Я же не могу за всем уследить! Я же живой человек, мне и дома бывать надо!

— Ты, Сергей Павлович, хоть иногда отдыхай. Вот я, Родион Яковлевич знает, чтоб накипь сбросить, немного разлагаюсь.

— Что? — не понял конструктор.

— Разлагаюсь, говорю, нашёл себе одну подружку, ну и в её объятьях, как бы понаучней выразиться, стабилизируюсь.

— Хорошая терапия! — одобрил маршал.

— Мне б с женой лишний вечер побыть, вот о чём мечтаю.

— У него жена молодая! — за Королёва объяснил Малиновский.

— Вы, Сергей Павлович, поднажмите, надо ракету на Луну поскорей послать, очень надо! А после можете смело в отпуск, — сердечно произнёс Секретарь ЦК.

Конструктор снова обещал, а после повёл разговор о возможности полета в космос человека.

— Наливай! — глядя на Брежнева, велел Малиновский. — Наливай, говорю! Хочу за Сергея Павловича персонально! Ты, Палыч, не выпускай небо из рук! — и министр обороны с силой врезал рюмкой по стопке учёного.

За Королёва пили стоя.

— Спасибо! — растрогано отозвался он. — Мне нужны деньги и время.

— Первое есть, а со временем, не обессудь, времени нет! — заключил Брежнев.

— Справятся, справятся! — Родин Яковлевич встал и поочередно расцеловал учёных. — Конструктора у нас золотые! И тебя, Леонид, дай расцелую! — раскрыв объятья, маршал развернулся к Брежневу.

Секретарь ЦК припал к Маршалу Советского Союза.

— Пусти, задушишь! — военный с трудом вырвался из брежневских объятий. — Целоваться, Лёнь, ты лучше всех умеешь!

— Мне б хорошую жинку, я бы её так расцеловал! — ухмылялся Брежнев.

— А я бобылюю! — Малиновский сделал жалостливую мину. — Никто меня не любит!

— Не плачь, наступит светлое будущее!

— Сто лет я ждать не могу. В сто лет человеку уже ничего не надо, ни вина, ни девок!

Все смеялись.

Сергей Павлович вспомнил о своей обиде на Глушко, и не по-доброму отозвался о Янгеле: «Мишка дров наломает!». Потом снова стал рассказывать о планах, что его КБ начинает проектировать тяжелую ракету, сверхмощную, способную поднимать груз в 100 тонн.

— Такой ракетой можно вывести на орбиту части космической станции, чтобы впоследствии собрать их и иметь на околоземной орбите обитаемый модуль.

Все слушали Королёва с замиранием сердца, ещё вчера совершенно не верилось, что подобное возможно, а ведь возможно!

— Тяжёлая ракета будет способна доставить к Луне спускаемый аппарат и высадить на лунную поверхность людей, — поддержал руководителя Тихонравов.

— На запуске человека в космос надо сосредоточиться! — заметил Брежнев.

— На космонавте! — утвердительно кивнул Королёв.

— Красивое название! — восхитился Малиновский. — Так давайте, за космонавта! — вставая, объявил он. — Ты, Сергей Палыч, Никите Сергеевичу про космонавта при случае скажи, ему твоя придумка понравится!

Все встали и стали чокаться.

— У нас обед в какое-то пьянство превратился! — промычал Королёв.

— Разрешите, дорогие мои, заключительный тост сказать! — вставая, проговорил Леонид Ильич: — Через несколько дней в Кремле откроется Съезд партии. Впереди невиданные свершения. Давайте же выпьем за неукротимого руководителя, за нашего дорогого Никиту Сергеевича!

6 января, вторник Монголия, Улан-Батор

Безветренная ясная погода простояла в Улан-Баторе до конца декабря и сегодня, в шестой день Нового года, приветливо блистало солнышко. Посольство Советского Союза было каменное, основательное. Каменных зданий в столице попадалось не много: центральную площадь Сталина, теперь переименованную в площадь Ленина, окружали массивные, но несуразные правительственные учреждения и миссии диппредставительств, на въезде в столицу над юртами возвышался железнодорожный вокзал, с другой стороны — в два-три этажа расстраивалась горбольница, вот и все кирпичные постройки. Самым грандиозным сооружением в городе кроме советского посольства был Дом Совета Министров, подаренный монгольским товарищам по велению вождя всех времён и народов. Помпезное здание Совмина республики было абсолютной копией Крымского обкома партии. Чем-то приглянулась Иосифу Виссарионовичу симферопольская партийная мекка, вот и велел он выстроить монголам его точную копию.

Молотов жил при посольстве, на примыкающей территории у него был двухэтажный дом с гаражом, где размещались Чрезвычайный и Полномочный и его супруга Полина Семёновна. Тут же, в полуподвале, с удобством расположились комнатки повара, врача, парикмахера и Толика — лопоухий водитель, прослуживший при Вячеславе Михайловиче и не припомнить сколько, не раздумывая последовал за хозяином. С незамужней тридцатипятилетней дочерью, которая помогала по хозяйству Полине Семёновне, он занял самую просторную комнату в полуподвале, аж с двумя окошками! Троих охранников, приставленных к Вячеслову Михайловичу Москвой, в этот дом не пускали, провожая охраняемое лицо, сторожа доходили лишь до входных дверей, а потом, сменяя другу друга, топтались на улице — строг был приказ: «С Молотова глаз не спускать!» Ни один советский дипломат не имел такую внушительную охрану.

На партийный Съезд Молотова не позвали, проигнорировали, но он не бездействовал — с упрямством засыпал Центральный Комитет обстоятельными предложениями; вдоль и поперёк проработав повестку грядущего Съезда, откликнулся на каждый её пункт, везде что-то дополнял, добавлял. В съездовской повестке не было ничего секретного, наоборот, её опубликовала каждая газета.

— Как большевик и как член партии я могу и обязан высказаться! — запечатывая очередное послание, приговаривал Вячеслав Михайлович, заставляя помощника отправлять депеши в Москву первым же самолётом. — Пишу и буду писать! — грозно повторял он.

В Улан-Баторе Молотов оказался не то что изолирован от окружающего мира, а, выражаясь языком физиков, был заключён в вакуум. В краю степей и гор монотонно гудел ветер, а в юртах не находилось места раздумьям о диалектическом материализме и исторических уроках классовой борьбы — изо дня в день обитатели их пасли скот, возделывали грубую землю, затягивая протяжные песни предков, которые начинались и кончались в упругом ветре бесконечных тысячелетий. Опрокинутое новой властью средневековое спокойствие снова утвердилось суровой размеренностью, и лишь почтальон суетливо разносил по селеньям пахнувшие типографской краской газеты с фотографиями отчаянных коммунистов, непомерных современных домов или дымивших над морем железными трубами необъятных громадин — кораблей, механизмов, способных ходить по воде. Иногда в газетах печатали фото летающих машин — самолётов! На всё это с недоверием поглядывали пастухи и охотники, но вернее всего испещрённая знаками газетная бумага помогала разводить в очагах огонь. Крикливых и капризных ханов сменили партийные секретари, но замашки и привычки у секретарей были дерзкими, какими и положено быть у властителей судеб, а люди продолжали жить точно так, как было установлено веками: любить близких, возносить великих, бесхитростно поклоняться божествам, горевать и радоваться. Праздники, сменив даты и названия, стали называться по-новому. В красные дни, раскуривая привычную трубку, получалось чуть дольше просидеть у огня и, потягивая из пиалы сладковатый кумыс, приласкать жену.

«Стало лучше!» — с убеждением выговаривали старики, но по сути ничего не менялось: быки тащили гружёные повозки, караваны верблюдов пересекали бескрайнее пространство Гоби, в любых условиях и в любое время неустанно рожали женщины, росли и мужали дети. Поговаривали, что детей надо будет отдавать в школы, а как тогда уходить на долгие летние пастбища и чем плохи мудрые старики-учителя? Съеденные морщинами, они знали побольше двадцатилетних сыкух и прыщавых студентов, их беззубые рты не говорили, а пели историю, они знали исконную правду и могли объяснить любые законы Вселенной. Рассказывая о простом и самом сложном, вспоминали старейшины про белую кобылицу, которая поила чудным девственным молоком, являясь человеку всего два раза — сказать, что он родился, и перед смертью. Не поменяло уклад жизни советское новое, только кругом прибавилось солдат, ведь социалистический лагерь, как и любой другой, предназначалось беречь и охранять.

Над Молотовым смыкалось молчание — телефоны пылились, телеграммы не шли, Кремль позабыл о нём, но монголы проявляли почтение к седеющему Титану, каждый праздник являлся с поздравлениями верховный вожак Цэдэнбал, хотя, исправно исполняя волю Москвы, он ограничивал любые визиты в совпосольство, но сам же, как прилежный школьник, торопился сюда, надеясь с помощью Молотова разгадать сокровенные тайны, понять, что есть власть, как нести её, как беречь, — ведь посол был отмечен богами: ни болезнь не брала его, ни настигла вражья пуля, никогда не вонзался в сердце занесённый недругом острый нож, бездействовал, теряя убийственную силу, смертоносный яд, незаметно высыпанный в кружку, и даже заговоры бесноватых ведьм, проклятых Солнцем на все времена, не могли причинить ему вред, а значит, имел он защиту свыше, значит, хранило избранника Небо, и значит, обладал он Высшим Знанием и Высшим Предназначением!

Выказывая глубочайшее почтение, Цэдэнбал приглашал мудреца на охоту, напрашивался на прогулку, и они часами блуждали по посольскому дворику и разговаривали.

Особенно хороша степь весной — от края до края покрытая ковром цветущим маков! Вдвоём они выезжали за город и любовались немыслимыми красотами. Цэдэнбал усаживал драгоценного человека в своей королевской юрте и, не перебивая, слушал, успевая подносить ясновидящему чай в серебряной пиале. Кроме Юмжагийна Молотову было не с кем перекинуться словом, и он не гнал монгола, недавно женившегося на русской девице, работавшей медсестрой в Кремлевской больнице, куда монгольский секретарь угодил полтора года назад, обкушавшись у Никиты Сергеевича жирной свинины, голубцов и водки.

«И жену русскую Юмжагийну бог послал!» — узнав о скорой свадьбе, хохотнул Малиновский.

«Не бог послал, а Никита Сергеевич!» — с расстановкой уточнил Брежнев.

Теперь Анастасия Ивановна жила в Улан-Баторе и ходила на сносях, беременная вторым ребенком. Полина Семёновна её не жаловала: «Слишком шустрая медсестричка!» — так прямо и выразилась, а вот Вячеслав Михайлович Цэдэнбалу и его жене симпатизировал. Перво-наперво, он научил Юмжагийна обращаться с бумагами, объяснил, как их правильно читать и как кому следует писать. Юмжагийн был толковый ученик.

Молотов прогремел на всём социалистическом пространстве, в странах труда его знали все от мала до велика! Имя его, дела его, стояли рядом с делами Сталина, и называлось молотовское имя всегда вслед за Большим Вождём. А Сталин — это неиссякаемый родник, и как ни старались изувечить память о любимом Вожде, переиначить правду не получилось! Сталин жил, Сталин жив, Сталин будет жить! Тысячи, десятки, сотни тысяч людей простаивали многочасовые очереди на Красной площади, чтобы заглянуть в Мавзолей и узреть любимого человека, не Ленина — Сталина! Преклонить перед святым голову! А Молотов никак не умирал, ходил по земле, дышал, и значит, был рад ему бог, и молотовская мудрость была велика. Монголия радовалась, что рядом с Цэдэнбалом находится такой мудрый лама.

В Улан-Баторе Вячеслав Михайлович снова ездил на ЗИСе, и вроде бы ничего с ним не произошло катастрофического, по крайней мере, не считал он себя поверженным, покорённым, и если бы не вечная мерзлота вокруг, если бы рядом находились люди, слушатели, а не сторожа и ищейки, сердце партийца билось бы веселей. Восемь дипломатов, военный атташе, торгпред с заместителем и небольшой штат техперсонала — вот, если позволительно так выразиться, весь личный состав посольства. Хозяйственник разбивался перед бывшим министром в лепёшку, а усердный Толик отработанными за годы движениями, со старанием натирал бархоткой чёрный лак правительственного лимузина и спрыскивал лимонным эликсиром бархатный салон, что всегда требовал интеллигентный пассажир.

Молотов листал почту. Из МИДа приходили форменные отписки, с опальным послом перестраховывались — ничего лишнего не присылали, хорошо не лишили диппредставительство свежих газет. В конце месяца начинался Съезд партии. Статьи передовиц рапортовали предстоящему Съезду: строители досрочно сдавали жилые кварталы, рыболовы получили от судостроителей новый сейнер, доярка Перова надоила столько молока, сколько доилось за рабочую смену в соседнем колхозе, шахтеры, не вынимая из породы молотков, рубили в забое уголь, радостно объясняя корреспонденту, что уголёк пойдёт, побежит, поедет на производство, попадёт в мартеновские печи, домны, и будет стране отличный металл, ведь металлурги тоже стремились порадовать Съезд новыми рекордами. «И тепло в домах будет, и свет!» — радовались шахтеры, Трудящиеся салютовали партийному форуму! Группа студентов тур клуба Уральского политехнического института готовилась совершить в честь Съезда восхождение на вершину горы Ойко-Чакур и водрузить там красное знамя. Что только не сделает благодарный народ во имя торжества Советской власти, ради родимой партии, прозорливого Президиума ЦК! Просматривая газеты, Молотов монотонно переворачивал страницу за страницей.

— Раньше Сталину рапортовали, всё было во имя Сталина, а теперь охламон Хрущёв на себя одеяло тянет! Ну, дай бог тебе здоровья, Никита Сергеевич! — качал головой Вячеслав Михайлович. — Хотя Бог Хрущёву здоровья не даст, Хрущ в Бога не верит! — заключил посол. — А мы и в Монголии поработаем!

7 января, среда. Коломна

Первым делом отец Василий поспешил к Марфе, хотел ей обо всём рассказать. Марфуша спала, тихо посапывая в кроватке, стоящей около теплой печной стены. Не стал священник её будить, но только уселся пить чай, предложенный хлопотливой Надей, старушка очнулась, приподнялась на локотке:

— Пришёл?

— Выполнил, матушка, всё как ты велела! — отставляя чашку и перебираясь поближе, отрапортовал протоирей.

— Знаю уже, — отозвалась та. — Но всё равно сказывай, пусть Надя послушает.

Отец Василий перевёл дух, готовясь начать рассказ, но в голове роилась сумятица, с чего начинать, с какого места? Как ехал в поезде, или как пришёл к месту, или просто — с Зои, как узрел её? Всё в голове перемешалось!

— Чего, отдала тебе Зоя икону? — спросила Марфа.

— Отдала.

— Ну и славненько!

— Скажете тоже! — несколько обиженно проговорил отец Василий, он хотел подробно, с деталями рассказать обо всём, а тут раз — и уже рассказывать нечего!

— Не серчай, отец, говори! — примирительно сказала Марфа.

Батюшка подсел на кровать. Как хорошо было ему рядом с Марфушей!

— Сказывай, сказывай! — торопила та.

Священник вздохнул и заговорил:

— Приезжаю я, значит, в Самару, с поезда сошёл и только заикнулся про Зою, а мне сразу улицу указывают — вон там живёт! Но, объясняют, не пройдёшь к ней, там милиционера поставили, никого он не пускает.

«Сейчас в горкоме решают, как с ней поступить, ведь ужас какой — комсомолка с иконой в руках! Мать доказывает, что дочь больная, а в горкоме — нет, враг она, утверждают, провокацию, устроила! Исключить из комсомола! Отправить в тюрьму!»

«Лучше, батя, туда не суйся! — извозчик советует и начинает как-то пристально ко мне присматриваться. — А ты, случаем, не священник?»

«Священник», — не стал лукавить я.

«Тем более не ходи, а то и тебя в оборот возьмут!»

— Но я всё равно пошёл, как тобой велено было, — обращаясь к Марфе, продолжал поп. — Подхожу к переулочку, где домик был, там действительно милиционер стоит и много народа кучкуется, и все на Зоины окна поглядывают, но дальше милиционера никто не идёт. И я к толпе пристроился, стою. В толпе поговаривают, что сегодня милиция Зою из дома заберёт. Я постоял, постоял, но делать нечего, прямиком к дому направился. Иду, значит, а милиционера никак не обойти. Хоть я и в мирском облачении, а до смерти боязно, вдруг спросит: «Ты кто?» Милиционер на меня бычьим взглядом уставился, и люди из толпы смотрят. Я прямо похолодел, перекрестил себя незаметно — полегчало. Милиционер остановил меня и строго спрашивает:

«Куда идёшь?»

«К Зое!» — отвечаю.

«Зачем?»

«Икону забрать».

«Тогда проходи!» — говорит он, и без звука меня пропустил.

Я и прошёл. Подхожу к дому, дверь заперта, я постучал.

«Не открою! — мать из-за двери кричит. — Не отдам дочь!»

Я опять стучу, настойчивей:

«Я не из милиции!» — объясняю.

«А откуда?»

Тут я больше воздуха в легкие набрал и прямо крикнул:

«Меня послали икону забрать!»

Замок звякнул, дверь распахнулась, на пороге Зоина мать стоит. «Входи!» — упавшим голосом отвечает.

Я сразу к Зое. Она меня приметила, глазами чудно так смотрит. Я ей:

«Здравствуй, Зоя!»

Головою в ответ кивает. Мать рядом застыла, за руку ребёнка непутевого взяла.

«Натанцевалась?» — спрашиваю. Уж и не знаю, почему я такое спросил.

«Натанцевалась!» — сквозь слезы несчастная отвечает, а до этого все дни как рыба молчала. Мать, услышав дочкин голос, заголосила:

«Милая, наконец-то слово проронила!»

«Давай мне икону, на место её поставлю!» — снова я говорю, протянул руки и забрал Чудотворца.

«Где образ стоял?» — уже к матери обращаюсь.

Она место указывает. Поставил, значит, Николая на место, лампадку зажёг, перекрестился, мать измученную перекрестил и к Зое подхожу с такими словами:

«Мир тебе, дитя Божье!»

Она схватила меня за руку, целует, прижалась мокрыми глазами и шепчет:

«Есть, Господь, есть! Кайтеся!»

— Благословил её, заблудшую душу! — признался отец Василий. — Ничего не напутал я, матушка?

— Ничего, родимый мой человек, ничего не напутал! — закивала ему Марфа.

— А люди-то что? — спросила сердобольная Надя.

— Что люди? — пожал плечами священник. — Как узнали они, что никакого чуда не происходит, разошлись.

— Так всегда с людями! — нравоучительно проговорила старица.

8 января, четверг. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

Сергей вошёл в столовую и сел перед отцом, который доедал завтрак.

— Привет, пап!

— Что-то ты рано сегодня, воскресенье, поспал бы.

— Я теперь рано встаю.

— Это хорошо, с утра голова светлая. Пойдешь со мной гулять?

— Пойду.

— Сейчас эту чёртову овсянку домучаю! — Никита Сергеевич с отвращением посмотрел на тарелку. — Мать меня кашей извести хочет!

— Зато похудеешь.

— Похудею, похудею! — ковыряя кашу ложкой, ворчал отец.

— Я, пап, тебе про Челомея хотел сказать. Про моего главного конструктора. Он разработал прекрасную ракету, способную стрелять с колёс.

— А где у ракеты колеса? — не понял Хрущёв.

— На автомобиле колёса. К тягачу цепляется платформа, на которой крепится ракета, эта платформа одновременно является и пусковой установкой. Машина с такой платформой может ехать куда угодно. Вот и получилась передвижная ракетная установка. С-5 несёт заряд вдвое мощнее прежнего, а скоро будет втрое мощнее, и летит она теперь дальше, и скорость развивает сумасшедшую. Заправляют её керосином. С керосином, папа, никакой головной боли, это тебе не кислота, и не сжиженный кислород.

— Странно, что мне про успехи Челомея не говорили!

— Не говорили потому, что наше КБ относится к авиапрому, военные от нас отбрыкиваются, Неделин сосредоточился на крылатых ракетах Микояна, а они, пап, прошлый век!

— Это ты зря говоришь, Артем Иванович по ракетам спец!

— Челомей не хуже!

— Позвоню маршалу Варенцову, скажу, чтоб тебя с Челомеем принял, разобрался.

Главный маршал Варенцов был командующим артиллерийскими войсками.

— А ну, эту кашу! — Никита Сергеевич сдернул с груди белоснежную салфетку, которую всякий раз повязывал на шею, чтобы не перепачкаться. — Что, сыночек, погуляем?

9 января, пятница.

Уже год, как по распоряжению Хрущёва для дипломатов стали устраивать роскошные ужины с грандиозными концертами. Именно оттуда пошло название «мастера искусств» — теперь так стали величать популярных артистов. «Мастера искусств» приглашались и в Кремль, и в личную резиденцию руководителя государства регулярно, а если с визитом приезжал какой-нибудь важный деятель, гуляния с артистами устраивались с особым размахом. После поездки к Тито Хрущёв окончательно уверился, что на личных отношениях можно преуспеть, завоевать расположение самых строптивых людей. Тито умел принять по-царски, но одновременно выглядел человеком доступным, радушным, и разговор потому с ним всегда складывался. Титовскую манеру общения Хрущёв в точности перенял. По дороге на Тверь уже высились терема Завидовского охотхозяйства, а в зелёных крымских горах стучали молотки и визжали пилы, рождая просторные хоромы для именитых гостей. Никита Сергеевич казался простоватым и доступным и производил самое положительное впечатление.

— У меня все дела клеятся! — бесхитростно заявлял он. И действительно, задуманное обязательно сбывалось, никакой ошибки или неверного поступка глава Советского государства не допускал. Он любил рассказать, что в детстве проходившая мимо цыганка предрекла ему великую судьбу. Хрущёв часто вспоминал ту косматую цыганку в цветастом платке с золотыми серьгами. Может, поэтому несмышленым юнцом попался он на глаза украинскому секретарю Кагановичу, который приметил улыбчивого паренька и двинул по партийной линии. Ещё Хрущёв помнил обед у Сталина, когда Сталин посадил его с собой рядом, и с тех пор далеко не отпускал.

— Получается, не соврала цыганка! — качал головой Никита Сергеевич. Жил теперь Хрущёв в княжеских хоромах, ездил на шикарных лимузинах, вышагивал в окружении многочисленной охраны, одевался с иголочки.

Оказываясь в белокаменных дворцах, среди взаправдашных королей, которые спешили засвидетельствовать ему почтение, Хрущёв ещё больше уверился в собственной значимости, непревзойдённости, ведь все эта царственные особы склоняли перед ним голову, и значит, стоял он в одном ряду с ними, а может — выше! И ружьё Первому Секретарю подавал офицер-подполковник, а внимательный референт, неизменно следуя по пятам, старательно записывал в блокнот крылатые хрущёвские выражения. На кухне толпились прославленные повара, свезённые с разных уголков Советского Союза, обстоятельно выспрашивающие у Никиты Сергеевича, что и как им готовить? Мудрые министры в его присутствии не торопились блеснуть эрудицией, стремясь предугадать, что думает Первый. И убелённые сединами академики торопились за советом. Никита Сергеевич чувствовал в себе недюжинные силы. Идея построения коммунизма всецело захватила его, он представлял, что будет через 5 лет, через 10, через 20 лет! И ликовал — прекрасно будет! За границей стали удивляться хрущёвскому размаху, его талантам, и, что греха таить, симпатизировали. Именитые гости торопились в Москву. В кремлевский покоях пили за хрущёвское здравие, шутили, горланили песни, подвыпив, пускались в пляс, при любом удобном случае вспоминали дорогого Никиту Сергеевича. Чего только не сделаешь, чтобы сблизиться с хозяином одной шестой части мира! Отношения завязывались, крепли, союзники клялись в вечной дружбе, и государство действительно становилось несокрушимым!

В королях Хрущёв уже начал путаться: король Афганистана Мухаммед-Захир-Шах, шах Ирана Мохаммед Реза Пехлеви, Махендра — король Непала, Английская королева, бельгийская… В конце февраля ждали английского премьера Макмиллана. В прошлом году президентом Франции стал генерал де Голль, он тоже намеревался повидаться с Хрущёвым, ведь французские колониальные режимы трещали по шва м: Чад, Конго, Габон, Мали, Мавритания, Сенегал приняли решение об образовании федерации в составе французского Содружества.

— Пусть все к нам едут! Всех приголубим, заинтересуем, со всеми заведём неформальные отношения. Запомни, Андрей Андреевич, — обратился он к министру иностранных дел, — если мы будем вести себя душевней, станем ближе, то к нам потянутся, будут больше доверять.

10 января, суббота. Завидово

— Холодно сегодня! — поёжилась медсестра.

— Да, очень холодно, — кивнул Леонид Ильич.

— Сказали, зима будет с ужасными морозами.

— И я такое слышал, — подтвердил Брежнев, раскатывая рукав на рубашке — ему только-только измерили давление. На охоте он оказался один, в последний момент Хрущёв ехать передумал, а Леонид Ильич, перестраховываясь, прибыл в Завидово загодя.

— На прошлой неделе человек на дороге замёрз, — испуганным голосом продолжала медсестричка. — Насмерть замёрз, сто шагов не дошёл до деревни. Говорили ему, не ходи, завтра с попуткой доберёшься, а он — нет! — и замёрз. Сегодня, чувствую, ещё холоднее будет, прямо за душу холод берёт.

— И не говори — морозец так уж морозец! — взглянув в заиндевевшее окошко, согласился охотник.

— У нас в комнатке из всех щелей дует, а на улице просто жуть!

— Ты тут давно работаешь?

— С неделю. Я вместо Ирины Филипповны.

— Парень-то у тебя есть?

— Нет, — смутилась девушка.

— Значит, я сегодня твоим парнем буду, — выдал Леонид Ильич.

— В шутку говорите? — опешила медсестра.

— Если хочешь — в шутку, а нет, так всерьёз, — Брежнев с нескрываемым интересом разглядывал молоденькую медсестричку.

— Не знаю, что и сказать вам…

— Ты не торопись отвечать. Чаю попьёшь?

— Чаю?

— С пряниками!

— С пряниками?

— С пряниками и с барбарисовыми конфетами.

— Ну, можно!

— Я ещё полешек в печку подброшу, чтобы мы с тобой ночью не околели, вдруг огонь погаснет, — Леонид Ильич присел перед печью, где яростно бушевал огонь. — В старину щенков в постель подкладывали — с ними спать теплее.

— Где ж щенков взять? — удивилась худенькая девчушка.

— Щенки — это мы с тобой!

Люда, её звали Люда, окончательно смутилась.

— Кто ж тебя, такую несмышленую, сюда заслал?

— Я вообще-то медучилище «на отлично» закончила. Прислана была в амбулаторию заповедника, а тут у внука Ирины Филипповны — скарлатина, а вы уже приехали, и меня с амбулатории скорей сюда, чтоб пост медицинский был, — объяснила Люда.

— Понятненько! — задумчиво протянул Брежнев. Именно таких, необстрелянных, наивных, совсем молоденьких, оторванных от семьи девчат, наскоро закончивших медицинские курсы, присылали на линию фронта. Они тогда под шквальным огнём геройствовали, совершенно не боясь врага, лезли прямо на рожон, чтобы только раненого с поля боя вынести. Скольких бойцов спасли, не перечесть! И каждодневные подвиги эти, именно подвиги, не иначе, делали хрупких девчушек Святыми. Всегда они ходили улыбчивые, светлые, добрые, наполненные священным материнским теплом. Одну веснушчатую, насмешливую, кареглазую девчонку полюбил на фронте Брежнев, да только убили её на Малой земле. В последний день перед наступлением угодила в сердце её проклятая пуля.

— Тонечка! — подбородок Секретаря ЦК дрогнул. Он взял себя в руки, пододвинул растерянной медработнице чашку. — Ты пей чаёк, пей, и пряник бери!

— Спасибо!

— Памятник вам надо поставить.

— Кому?

— Молодёжи, таким как ты.

— За что?

— За то, что вы есть! — определил Леонид Ильич. — Ты, вот что, ложись тут, у печки, а я наверх пойду.

Медсестра посмотрела на мужчину с недоверием.

— Да, ложись, дуреха, не трону!

13 января, вторник. Москва, Сельскохозяйственная выставка

Смотр машин, организованный на Сельскохозяйственной выставке, произвёл сильное впечатление. «Волга-универсал», «Волга-вездеход» с двумя ведущими мостами, аккуратненький «Москвич-407», почти круглая опытная модель «Запорожца» с воздушным охлаждением двигателя, скопированная с итальянского «Фиата-600», и по-настоящему королевские автомобили ЗИС-111 и «Чайка» — всё поражало!

Запорожский завод по производству комбайнов, полностью переоборудованный под легковой транспорт, приступал к серийной сборке самых дешёвых, а значит, самых доступных для потребителя автомобилей. Хрущёв обошёл «Запорожец» кругом, открыл дверь и с трудом влез на узенькое сиденье, всё-таки вес есть вес, не спортсмен в машину залазил!

— Как вам, Никита Сергеевич? — интересовался министр автомобильной промышленности.

— Тесновато!

— Это малолитражка, мини-автомобиль.

— Я ратую за общественный транспорт! Общественный транспорт перевозит сотни тысяч граждан и не имеет сбоев, а это блажь! — Хрущёв с трудом выполз обратно. — Такое, конечно, нужно, но я бы сделал малолитражки средством коллективного пользования. Хочет человек на рыбалку поехать, или в другой город к родственникам мотнуть, или по России-матушке в отпуск прокатиться, взял машинку и погнал! Приехал назад, сдал машину, и пусть другой едет. Ни хлопот тебе, ни забот! Зачем в городе машина? На метро, на автобусе, да на трамвае по городу ездить отлично. Сел — тебя везут, и стоимость проезда смехотворная. Я вообще против размаха, полная глупость — частные автомобили!

Никита Сергеевич перешёл к следующему экспонату, к правительственной «Чайке». «Чайка» — не «Запорожец», «Чайку» наскоком не обойдешь, её идти надо!

— Для кого такую громадину придумали? — проводя пальцем по блестящей полированной поверхности, спросил Хрущёв.

— «Чайки» вместо «ЗИСов» пойдут. Министерская машина.

— Дурость! Бензина жрёт прорву, в обслуживании дорога, а сколько средств надо убухать, чтоб такое создать? Немыслимо средств! Вручную «Чайку» собираете?

— Вручную, — подтвердил министр.

— Какой толк в такой машине?

— Будем демонстрировать миру техническую мысль нашего государства! — вступил в разговор Микоян.

— Вот ты и будешь демонстрировать, и члены Президиума пусть на «Чайках» едут, а министров на «Волги» ссадить, а их замов, вот, — Хрущёв указал на стоящий рядом «москвичом, — на «Москвичи»! И пусть сами баранку крутят, а то по два, а то и по три водителя каждому! Посчитай, Анастас, какая экономия будет?

— Будет печальная картина, — за Микояна ответил Аристов. — Министр великого государства, как недоделок, за рулем «Волги» сидит!

— Как кто?! — опешил Хрущёв.

— Как недоделок, вот кто! Министр, это — министр, от министра целая отрасль зависит. Подобного допускать нельзя! А с прокатом вы что наговорили? По-вашему, один человек машину взял, потом другой, дальше третий, и так целая очередь? А кто за машинами следить будет? — монотонно продолжал Аристов. — Как машину обслуживать, где хранить? Это на плечи государства ляжет, а значит, надо строить гаражи, целый штат содержать, отапливать помещения, иметь ремонтную базу, за госсчёт менять запчасти и резину. Тем более, когда опыта у водителя нет, и машина не своя, аварийность будет высокая. Я тут экономии не нахожу, наоборот, расходов не оберёмся. Сменщики на персоналке друг на друга кивают, за одной-то машиной уследить не могут, а как вы предлагаете, чертополох случится!

— Не совсем так, Аверкий Борисович, не совсем так! — вступил Микоян, заметив, как почернел от возмущения Первый. — Практика проката машин за границей давно существует.

— За границей хорошую плату берут, в этой плате все будущие издержки учтены. Рабочий такую машину взять не в состоянии. А если Никита Сергеевич машины бесплатно хочет давать, так это вдвойне дороже обойдётся!

— Мы, товарищ Хрущёв, вопрос продумаем, — торопливо заговорил Брежнев. — А теперь сюда идёмте! — и увлёк Первого Секретаря дальше. — Взгляните, какой прекрасный вездеход! — Леонид Ильич подвёл Никиту Сергеевича к кургузому автомобилю ГАЗ-69 «Труженик». — И сидеть удобно, и ноги вытянуть запросто! — Брежнев распахнул дверь. — Высоковат, конечно! Давайте я вас подсажу?

— Уйди! — гаркнул Хрущёв, и, схватившись руками за железный бортик, одним махом оказался в машине.

Никита Сергеевич крепко держал руль, пробовал его крутить и нажимать на педали.

— Два моста ведущих, полноценный вездеход! — пояснял министр автопромышленности. — Бездорожье нипочем!

— Все вездеходы в армию! — распорядился Хрущёв.

— На таких автомобилях здорово зайцев погонять, — подал голос Брежнев, ведь любимым увлечением Первого была охота.

— Погоняем! Малиновский!

— Я! — отозвался маршал.

— Почему на последней охоте мазал? Поддавался?

— Глаза не те! — потупился военный.

— Смотри, а то подумаю, что нарочно поддаёшься!

Малиновский и Брежнев переглянулись, они оба стреляли исключительно, но охотясь с Никитой Сергеевичем, условились мазать. А вот Фрол Козлов, выскочка, был мудрее, бил зверя через раз, чем вызвал особую симпатию — «метко Фрол стреляет, но всё равно хуже меня!»

— Мировая техника! — спрыгивая на землю, нахваливал газик Брежнев.

— Американцы, небось, получше придумали? — спросил Председатель Правительства.

— Говорят, американцы придумали такой газ, чтобы хотелось ссаться, — не моргнув глазом, отвечал Брежнев. — Выдут люди на улицу маршем, а они газок тот подпустят, и всё — нет никого, все по сортирам сидят!

23 января, пятница. Москва

Надвигался партийный Съезд, в столицу уже съезжались делегаты. Снова, принимая гостей, гудела матушка-Москва. Железнодорожные вокзалы и аэропорт украсили государственные флаги. Перед Съездом Никита Сергеевич и Анастас Иванович провели обстоятельную беседу с Вальтером Ульбрихтом. Осаду с Западного Берлина, который советские войска взяли в клещи, решено было снять, войска отвести в казармы. Поступок этот должен был разрядить раскаленную до предела международную обстановку, ведь именно в Германии проходила линия прямого противостояния Варшавского договора и НАТО. Вопрос о будущем немецкого государства оставался открытым: СССР владел одной частью Германии, которую именовал «демократической республикой», Запад другой — «федеративной», распространяя своё влияние и на кусочек Берлина. Ни та ни другая стороны не желали признавать легитимности новообразованных территорий — в Женеве регулярно собирались министры иностранных дел стран антигитлеровской коалиции, пытаясь найти удобоваримый компромисс и наконец решить судьбу немцев. Америка и Европа выступали за единое германское государство под собственным контролем, а что же тогда оставалось Советскому Союзу? Ничего? На это Хрущёв не мог согласиться, тем более что отношения с демократическим Берлином день ото дня становились лучше. За последний год порядка в просоветской Германии прибавилось, омрачало лишь одно: бегство населения в проклятый Западный Берлин, как зуб, вклиненный в советскую территорию. Это пагубное явление заметно принижало достижения социализма.

— Выродки! Отщепенцы! Зачем миндальничаем? Может, и впрямь стену построить? — кипел Хрущёв. — Сделаем её повыше, из кирпичей, чтоб не перелезть и машиной не протаранить! — но тут же махал рукой: — Нельзя со стеной торопиться, по Германии ещё окончательно решения нет!

Никита Сергеевич настойчиво высказывал предложение сделать Западный Берлин вольным городом, чтоб жил он сам по себе, без какого-либо постороннего вмешательства, и чтобы ни мы, ни американцы солдат туда не посылали. Идея «вольного города» Ульбрихту совершенно не нравилась, ему важно было, чтобы мир признал Германскую Демократическую Республику, а тут какой-то вольный город под носом выдумывают!

— Ну как так — часть Берлина наша, а часть нет?! — возмущался он.

И Микоян назвал хрущёвскую идею сомнительной.

— Если станет Берлин «вольным городом», без солдат, так мы его сразу к рукам приберём! — заговорщически отвечал Никита Сергеевич. В начале года он приказал маршалу Малиновскому секретно разместить на территории ГДР две ракетные дивизии, оснащенные ракетам Р-5М с ядерными боеголовками. Одна дивизия уже заняла установленную позицию под бывшим Кёнигсбергом. Ульбрихту дали денег, пообещали дополнительные объемы сельхозпродукции. Немецкий руководитель остался доволен.

После бесконечных переговоров с англичанами и американцами складывалось мнение, что Германия так и останется разделённой надвое: Советский Союз будет владеть своей частью, Запад — своей. В советском МИДе шла подготовка мирного Германского договора, в основе которого лежало равноправие двух германских государств: Демократической республики и Федеративной. Раздел Германии стал ключевым вопросом европейской политики, в мае в Женеве намечалась очередная встреча министров иностранных дел.

Невзирая на горячие споры, отношения между бывшими союзниками, победителями Гитлера, хоть и оставались непростыми, теплели. Контакты с американцами расширялись, лететь в Америку собирался Микоян, а в середине лета на открытие в Нью-Йорке советской выставки отправлялась внушительная делегация, да и сам Никита Сергеевич рассчитывал на скорейшее приглашение. В Москве зеркально намечалось открытие американской выставки, которую должен был представлять не кто-нибудь, а вице-президент Соединенных Штатов Ричард Никсон.

В сто двадцать второй раз обсосав германский вопрос, Хрущёв неожиданно завёл с Микояном разговор о зяте:

— Хочу, Анастас, Алексея на «Известия» поставить. Что скажешь?

— Лёша парень головастый.

— Я за Аджубея ручаюсь, не подведёт!

— И у меня нет сомнений, — отозвался Анастас Иванович.

— Значит, одобряешь?

— Одобряю!

Никита Сергеевич счастливо улыбался:

— Может, пообедаем?

Микоян не возражал. Хрущёв велел накрыть в комнате отдыха.

— Вчера твоя красавица у меня была.

— Кто такая? — насторожился Хрущёв.

— Фурцева.

— Катька? Чего хотела?

— Хочет делать в Москве выставку одежды французского модельера Кристиана Диора, спрашивала моего совета.

— А ты что сказал?

— Я не стал возражать, обещал с тобой поговорить.

— Ну и дурак! На кой чёрт нам платья с кренделями?!

— Учитывая предстоящий визит Никсона, это вполне уместно.

— Разрешил и разрешил, я бы отказал!

— Не вредничай, Никита!

— То с кинофестивалем как угорелая носится, хочет на большом экране фильмы непотребные заграничные крутить, теперь с этим недоделанным модельером прицепилась! Вот, скажи, какая советскому человеку в поганых фильмах польза, что в них ценного? Буржуазные замашки? Разврат это, одним словом!

— Скорее обмен мнениями, — отозвался Микоян.

— Оттого и прут немцы в засратый Западный Берлин, чтоб платья да ботинки фасонные на себя напяливать. У нас скоро свои отличные будут! Разве мы не развиваем легкую промышленность, разве не увеличили выпуск тканей?

— Народ однозначно стал жить лучше, — подтвердил Анастас Иванович.

— Скоро совсем хорошо заживём, очень даже скоро! А несознательные пусть бегут, от них пользы нет. Придут обратно проситься — не пустим! — рыкнул Никита Сергеевич и, распахнув дверь в комнату отдыха, прокричал подавальщицам:

— Девчата, мы тут!

1 февраля, воскресенье. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

По заданию Хрущёва главный маршал артиллерии Варенцов принял Сергея Никитовича с Челомеем, выслушал и в восторженных тонах доложил о разработках КБ главнокомандующему сухопутными войсками, заместителю министра обороны Гречко, который распорядился включить ракеты конструктора в показательные стрельбы, о чём было доложено Первому. Хрущёв пригласил военных к себе на Ленинские горы. Опередив военных, в резиденцию Председателя Правительства приехал Брежнев, ведь именно он курировал вооружение от ЦК.

— Пока генералы едут, давай я тебя яблочным пирогом угощу? Нина сама делала. — Хрущёв усадил Леонида Ильича за стол.

Пока ели пирог, Никита Сергеевич хвастался успехами сына, сказал, что он работает над диссертацией.

— А мой Юрка, разгильдяй, никак за голову не возьмётся! — пожаловался Брежнев.

— Он у тебя в аспирантуре?

— Да, в аспирантуре сидит!

— Как на работу заступит, возьмётся за голову, Я, признаться, переживал, что Серега не в ту степь угодил, а сейчас понимаю — куда надо. Челомей — мужик толковый, ему, конечно, далеко до Янгеля с Королёвым, но он, вижу, тоже передовой!

— Челомей молодой и ваш Серёжа молодой, так что хороший тандем получится, — определил Брежнев.

— Верно, сказал, Леонид, тандем! — благодушно закивал Первый.

Брежнев с Хрущёвым сидели в зимнем саду. В ажурных высоких клетках посвистывали волнистые попугайчики, их тут была тьма-тьмущая, но попадались и пустые клетки.

— В той вот, в дальней, здоровенный ара сидел, — кивнув на пустую клетку, разъяснил хозяин. — А у двери — какаду. Так они, сволочи, так орали, что — боже мой! — дом от истошных воплей сотрясался! Илюшка взялся птиц говорить учить, два месяца с ними проваландался, и что думаешь, хоть слово они сказали? Ни черта! И у Конева Иван Степаныча большой попугай жил, он тоже его учить взялся, и ничему не выучил. А однажды приходит, а попугай как на всю дачу заголосит: «Жопа!» — прыснул от смеха Никита Сергеевич. — Оказалось, его повар обучил. Пришел-то два раза и уже птицу говорить заставил, может, орехи или изюм дал? Я своих горлопанов во Дворец пионеров отдал, пока они ругательств от какого-нибудь дурака не нахватались.

В зимнем саду появились военные. Ещё раз проговорили про крылатые ракеты и снова отметили, что челомеевские — стоящие. Решили вооружать ими Военно-морской флот.

— А китайцы нам американскую ракету отдали? — спросил Первый.

— Не отдали, всё ищут.

— Негодяи! — от возмущения Никита Сергеевич позеленел.

В этом месяце намечалась передача китайцам инструкций на янгелевскую Р-12.

— Не передавать им инструкций! — взревел Хрущёв. — Без инструкций ракета хуй полетит!

— Пусть поёрзают! — поддакнул Брежнев.

Под конец обсуждения китайской темы стали пить чай.

— Знаете, какая у меня мысль появилась? — заговорчески сказал Хрущёв. — Наши баллистические ракеты выставлены как на показ, подлетай и бей, защиты надёжной нет.

— Их, Никита Сергеевич, как ни маскируй, не замаскируешь! — оправдывался Неделин.

— Но способ хороший имеется. Надо упрятать ракеты под землю!

— Под землю?

— Да. Сделать глубокие шахты и в этих шахтах их прятать. Шахта будет одновременно и маскировкой, и стартовой площадкой, и надёжным хранилищем. Сама ракета будет лежать в специальном металлическом корпусе, потому не будет под землёй портиться.

Леонид Ильич сделал очень заинтересованное лицо, он и намёком не показал, что сам говорил об этом Хрущёву.

— Мне мысль такая пришла, — продолжал Никита Сергеевич, — а тут, сын, Серёга, журнал американский приволок; «Смотри, папа, всё, как ты придумал, даже схема имеется!».

Хрущёв выложил журнал на стол.

— Страница тридцать два, поглядите.

Неделин зашелестел страницами.

— Ого! Здесь точь-в-точь, как вы сказали! — цветную иллюстрацию маршал показал присутствующим.

— Начинай, Митрофан Иванович, мою идею воплощать! Зови Бармина, Янгеля, пусть садятся и думают!

6 февраля, пятница. Москва, Комитет государственной безопасности

Всем своим видом Александр Николаевич показывал, что к присвоению генеральского звания относится с безразличием. На работу он решил ездить демократично, в штатском. Ему было приятно, что генералы госбезопасности стоят, перед ним навытяжку. За совсем недолгое время Шелепин, можно сказать, освоился в новом ведомстве, уже не казался азартным комсомольцем, а выглядел солидно, как истинно государственный муж. Александр Николаевич с рвением вникал в устройство Комитета, стремился разобраться, что откуда проистекает, но чем больше погружался в тайны здесь существующие, тем отчетливей осознавал: понадобится ему не один месяц, а может, и не год вдумчивых усилий, лишь тогда получится безошибочно ориентироваться в лабиринтах самого секретного и самого пугающего ведомства на земле.

И всё-таки генеральские погоны были приятны. Какой солдат не мечтает стать генералом? И вот он — генерал, а вот и мундир! Тканные золотом звёзды на рельефных погонах подчеркивали величие владельца. Шелепин не торопясь оделся, осмотрел себя в зеркало — форма сидела безупречно, будто всю жизнь он её носил. Александр Николаевич любовно тронул лацкан пиджака, прикоснулся к золотым пуговицам. Мундир ему шёл. Сшили форму быстро. Два раза приносили на примерку нелепые «полуфабрикаты», а получилось — что надо!

Когда портной суетливо возился с будущей одеждой, что-то отчерчивая мелком, где-то подкалывая булавкой, Александр Николаевич стоял, боясь шевельнуться, хотелось, чтобы форма пришлась, чтобы смотрелась. Именно в генеральском обличим велел явиться Никита Сергеевич. Может, от суеты портных или от несуразной, пока не получившей задуманных форм ткани, кабинет наполнялся каким-то несвойственный запахом, запахом пошивочных мастерских, клейким, пуговичным, малоприятным. Этот хорошо различимый запах унаследовали неподъёмные рулоны материи, намертво прижатые друг к другу, на производство их доставляли грузовиком, а после, торопливо сваленные, рулоны громоздились в запертом складе, абсолютно лишённом не только света, но и свежего воздуха. Скорее всего, неприятный запах прицепился к ним именно там или раньше, на ткацкой фабрике, где пахло железными станками, смазкой, помигивающим, глухо гудящим электричеством, дающим станкам адскую силу. А может, так пахли женщины-ткачихи, безликие, обречённые на вечную трудовую повинность, до исступленья скованные однообразной работой, измождённые примитивным бытом, семьей. Одетые в застиранные синие халаты, они существовали в нескончаемых цехах, словно призраки, хотя не исключено, что спёртый запах шёл от прокисающих за окном щей, прихваченных работницами на обед. Может и так, только этот неистребимый, ни на что не похожий духан ощущаешь всегда, когда попадаешь в любое ателье, либо в лавку, где ремонтируют одежду или продают ткань. Нелюбезный запах этот передавался всему вокруг: ниткам, подкладкам, молниям, пуговицам, рукам, ногам и телам работниц, чаю в стакане, тиканью настенных часов и даже облупившейся оконной раме, пропускающей в помещение еле заметный сквознячок Каждая вещь, вышедшая из пошивочной, несла тот неопрятный вязкий дух.

С течением времени неприглядные запахи улетучивались, становились малораэличимы, но когда они исчезнут навсегда, никто не знал. Был лишь один способ отбиться от некомфортной затхлости — приходилось настойчиво одевать и носить новую одежду. А если попадал такой только-только пошитый наряд в гардероб, безобразный запах выстреливал, становился сильным, яростным, нападал, неизбежно отравляя окружающее, и даже хранителю одежды, вместительному трёхстворчатому шкафу, становилось тошно от мутящей зловонности! Запах лип к шторам, скрывающим жильцов от любопытствующих глаз соседнего дома, витал у люстр, трогал разрисованные детскими ручонками выцветшие обои, он заражал, точно проказа! Но если одежда носилась, а не хранилась на вешалке, она неизменно проветривалась, неуклонно приобретая свойства владельца; сначала, конечно, артачилась, сопротивлялась, но потом сдавалась, отступала, в точности перенимая хозяйскую фигуру, всю её сущность, и наконец запах был побеждён, а одежда делалась родной и приятной. Сколько бы потом её ни чистили, ни стирали, ни душили утюгами, ни терли уксусом, смывая неопрятные пятна, она ещё более вбирала хозяйскую суть, предугадывая изгибы локтей, округлость живота, сутулость или, наоборот, безупречную высоту плеч. До мельчайших подробностей скопировав осанку, делался костюм точнейшей копией владельца, соразмерен его характеру, поведению, привычкам.

Александр Николаевич надел форму, потуже завязал шнурки на ботинках, прошёлся взад-вперёд, покрасовался у зеркала, было как-то не по себе, как-то неловко, неуклюже, но мундир при этом сидел идеально, хоть и слегка попахивал.

11 февраля, среда. Москва

Алексей Иванович был на седьмом небе:

— Рада, Радуля! — муж схватил жену и закружил по комнате. — Я главный редактор «Известий», представляешь?!

— Ты заслужил! — счастливо прижимаясь к любимому, отвечала Рада.

— Это такое счастье, такое счастье!

— Поедем к твоей маме, ей новость сообщим!

— Едем!

— Только я продуктов соберу, нельзя же заявиться с пустыми руками!

Рада по-быстрому набрала всякой всячины.

Нина Матвеевна обняла ненаглядного Лёшечку, расцеловала Раду, усадила на диван, засуетилась, доставая банки-склянки, пододвинула ближе творожные сочники, которые вчера испекла.

— Кушайте, кушайте!

Рада стала распаковывать сумку.

— Что вы удумали? — увидев гору продуктов, изумилась Нина Матвеевна. — Это кому?

— Вам!

— Нет, забирайте обратно, у вас детишки! — отказывалась мама.

— Бери, мама, бери! — уговаривал сын. — У нас всего хватает. Теперь по должности мне «кормушка» положена!

— Что ж это делается! Ну, спасибо! — и женщина стала складывать гостинцы в нишу под окном, которая, прикрытая деревянной дверцей, становилась зимой превосходным холодильником.

На столе появился вскипевший чайник, варенье. Алексей Иванович не мог остановиться, говорил без умолку:

— В ЦК мне сообщили, что завод «Серп и Молот» выдвинул меня в депутаты Верховного Совета!

Мать снова охнула. Жена светилась от счастья.

— Не знаю, как справляться буду: и редакторство, и депутатство! — Алексея Ивановича распирало от важности. — Одних замов у меня теперь шесть человек!

— Угомонись, Лёша, угомонись! — качала головой мама.

Разговор переключился на внуков, мать просила, чтобы мальчиков чаще привозили.

— Они озорники! — рассказывала Рада.

— Вы, Радочка, приезжайте, приезжайте! — умоляла мать. — Мне так хорошо, когда я с малышами!

Невестка обещала. Пили чай, мать и сын вспоминали, как они дружно жили в этой уютной крошечной комнатке.

— Нелегко нам без отца пришлось, — с сожалением и обидой на непутевого мужа вздохнула Нина Матвеевна. — Я работала без выходных, надо было Лёшу учить. Хорошо, Нина Теймуразовна с квартирой помогла. Я тебе, Радочка, вот что скажу, не такой уж плохой человек, как сейчас рассказывают, был Лаврентий Павлович! — поведала невестке закройщица.

— Ты это про кого? — обомлел сын.

— Про Берию Лаврентия Павловича, — разъяснила мать.

Аджубей поднялся с места.

— Чтоб я больше подобного не слышал! — резко сказал он.

— Лёша! — всплеснула руками мама.

— Не Лёша! Берия — враг народа! — возмущенно продолжал рьяный партиец. — Он готовил государственный переворот!

— Они, Лёша, нам комнату дали!

Сын разъярённо повернулся к матери:

— Молчи! Никогда об этом не вспоминай! Хочешь, чтобы нас с тобой к врагам и отщепенцам причислили?! — Алексей Иванович схватил за руку жену и потащил к дверям: — Пошли, Рада!

Мама беззвучно плакала.

12 февраля, четверг. Москва — Свердловск

— Привет, Андрей Павлович! — Брежнев звонил первому секретарю Свердловского обкома партии.

— Здравствуйте, Леонид Ильич!

— Что у тебя за ЧП в горах произошло?

— Какое ЧП?

В трубке что-то защёлкало, зашипело. Леонид Ильич поморщился, правительственная связь никогда не подводила, хоть в Москву звони, хоть в Хабаровск — слышимость всегда была превосходная.

— Чем ты там занимаешься? — повысил голос Брежнев.

— Дома я, обедаю, — отозвался Кириленко и дико заорал: — Хватит стучать!

— Чего орёшь, спятил?! — ошалело гаркнул Секретарь ЦК.

— Полы в гостиной циклюют, я им говорю, передохните, пока поем, а они словно глухие! — приближая ко рту трубку ВЧ, оправдывался руководитель Свердловской области.

— Полы, блядь, циклюют! — передразнил Брежнев. — Смотри, чтоб тебя не отциклевали!

— Прости, Леонид Ильич, прости! Дома жена ремонты затеяла, а тут вы звоните!

— Ты меня услышал, Андрей? Понял, что спрашиваю?!

— Уточните, — страдальчески проговорил Кириленко. — Всё, ушли рабочие, — добавил он. — Вот черти!

— Вводная такая, — с расстановкой продолжил Леонид Ильич, — рядом с поселком Вижай, это Ивдельский район, студенты восхождение в честь Съезда партии на гору совершали, шли на лыжах и пропали.

— В сводках что-то проскакивало.

— Мне по этому делу сама Нина Петровна звонила! — повысил голос начальник.

— Какая Нина Петровна? — не понял Кириленко.

— Ни-на Пет-ров-на! — с раздражением отчеканил Брежнев.

Свердловский секретарь наконец сообразил, кто это:

— Понял, Леонид Ильич, понял!

— Хорошо, что понял!

— А ей-то кто сказал?

— Аджубей, он был главный редактор комсомольской газеты. В «Комсомолку» ходоки с письмом пришли и на него наткнулись. Ты, Андрей, по-скорому обстоятельства выясни и доложи, а то она Никиту Сергеевича так накрутит, что несдобровать. Поручи кому-нибудь толковому разобраться.

— Ермашу, заворгу, поручу.

— Не мешкая, пусть займётся.

— Понял, понял!

— Давай, всех тормоши!

— Спасибо за звонок, Леонид Ильич! Сейчас прокурора в шею погоню.

— И прокурора, и милицию.

— Да всех! И солдат поднимем!

— Слушай, а не могли их местные манси прибить?

— Они тихие, охотятся себе, — отклонил подобную версию Кириленко.

— А уголовники беглые? Гулаговцы про побеги тебе ничего не говорили?

— Про побеги слышно не было.

— Может, медведь или кто ещё из хищников, волки?

— Да, не-е-е-т! — протянул Андрей Павлович.

— Разбирайся, Андрей, разбирайся! Дело это себе прямо красным карандашом отчеркни, с Ниной Петровной шутки плохи, а подвернёмся под горячую руку Никиты Сергеевича, сам знаешь, чем может кончиться.

— Вот ведь история, куда студенты подевались?! — сокрушался Кириленко.

13 февраля, пятница. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

Перед Хрущёвым Громыко стоял навытяжку, боялся его панически, Сталина так не боялся, как трясся перед Никитой Сергеевичем. За Громыко пристроился замуправделами Совмина Смиртюков. В Москву прилетал английский премьер Макмиллан.

— К встрече готовы? — строго глядя на министра иностранных дел, спросил Председатель Правительства.

— Подготовились.

— Повара не подведут? — Хрущёв перевёл недовольный взгляд на Смиртюкова.

— Кремлевский приём составлен целиком из русского меню, в другие дни будем угощать кухнями народов Советского Союза, украинскую предложим, узбекскую. Лучших поваров из республик привезли, но англичане пока не уточнили, когда, где и каким составом будут обедать: где премьер, а где министр иностранных дел, или оба вместе.

— Крутят, вертят, хитрецы заморские! Ты приборы внимательно просмотри, посуду, скатертя, а то подсунете чего-нибудь непотребное, лорды — народ капризный!

— Не беспокойтесь, всё по высшему разряду устроим!

— А жить где будут?

— Макмиллан в английском посольстве остановится. Остальных заселим в Метрополь, журналистов — в гостиницу «Украина».

— Хочу, чтобы гладко прошло, чтоб надолго Россию-матушку запомнили. Они не на два дня к нам приедут, аж до 3 числа загостятся, так что не расслабляйтесь!

— Не подведем, Никита Сергеевич!

— Может, я Макмиллана на охоту затяну. Завидово причешите. И вот ещё что, самолётом моим займитесь, а то чёрт знает что творится, вчера турецкий премьер полетел и об землю ёбнулся, народ поубивался!

— Турок-премьер выжил, — заметил Громыко. — Представляете, один живой остался.

— Везунок!

— Между прочим, он в Лондон летел, — заметил принимавший участие в разговоре Брежнев, который в отличие от других визитёров сидел, вальяжно развалившись в кресле.

— Ладно! — махнул рукой Первый. — Ты, Михал Сергеевич, ступай, всё как задумали делай. Кремль им будем показывать?

— Будем.

— Кремль обойди, посмотри, что не так.

— Просмотрю! — пообещал замуправделами.

— Ну, иди, иди! — напутствовал Хрущёв. — А ты, Андрей Андреич, присядь, вон с Брежневым кресло свободное.

Громыко занял указанное место. Хрущёв всё думал об англичанах, как бы их получше принять, чем поразить.

— Надо англичанам пыль в глаза пустить, чтоб от аэропорта люди на улицах их приветствовали, тысячи людей!

— Это организуем. Ещё заводы серьёзные покажем, по городским новостройкам провезём, слава богу, Москва строится! — отозвался Брежнев.

— И на ледокол «Ленин» повезём, пока он в море не вышел. В Ленинграде у Макмиллана на два дня остановка запланирована.

— То, правильно! Дураку понятно, что если у нас есть атомный ледокол, значит, есть и атомные подлодки! — одобрил Первый.

— Англичане — флотоводцы, корабли на них лучше всего подействуют. Ещё на балет отведём, — перечислял Леонид Ильич.

— Был бы Булганин, он бы их и по бабам провёл! — неприятно выговорил Никита Сергеевич. — Как он там, подлец?

— Коньячок попивает.

— Коньячок! — оскалился Никита Сергеевич. — Это ж надо, как можно в людях ошибаться, я столько лет за ним сох, мол, друг-товарищ, а он на триста шестьдесят градусов развернулся и с кулаками на меня полез! Сбились в группу пещерные люди!

— Двуличный человек! — определил Громыко.

— Хотел его отовсюду турнуть, но Нина Петровна заступилась, она с его Еленой Михайловной дружит. Я говорю, он твоей Ленке оленьи рога наставляет! Все равно, отвечает, не трогай, ведь столько лет бок о бок жили.

— Вы мягкий человек, — определил Леонид Ильич.

— Ничего не мягкий, просто жену слушаю. Вот ты б на моем месте как поступил, в тюрьму посадил?

— В тюрьму не посадил, а из партии б турнул!

— Ишь какой! Ладно, давайте ближе к делу. Про англичан я понял, а чего другие вопросы, чего недосказали?

— По Кубе информация появилась. Президент Батиста, как известно, бежал. На его место выбран новый президент. Премьер-министром и главнокомандующим стал глава революционного Совета Фидель Кастро.

— Надо с кубинцами быть ближе! Куба — кусок сладкий, за неё надо двумя руками схватиться! Ты, давай, поактивней, чтоб про нас знали. Понял, Андрей Андреевич?

— В таком ключе и работаем.

— Отказываться от новых территорий нельзя, коммунистам всегда новое надо. Значит, Батиста оказался склеротик в политике? — расплылся в улыбке Никита Сергеевич.

— Слюнтяй! — подтвердил Брежнев.

— И ты подметил! — Хрущёв одобрительно кивнул и вновь обратился к Громыко. — Я с тобой про Японию хотел перетолковать. Американцы утыкали её своими военными базами, надо их как-то оттуда сдвинуть.

— Как, Никита Сергеевич?

— Например, пообещать японцам с нашей стороны полную неприкосновенность, и если понадобится, даже документы на государственном уровне подписать, что мы гарантируем Японии полное спокойствие, и в случае чего будем её защищать, но взамен, чтобы они американцев убрали.

— Не пойдут они на такое!

— Заладил, не пойдут! Делать надо, раскачивать! Запомни, Андрей Андреич, под лежачий камень вода не течёт! — Никита Сергеевич поманил подчиненных к себе. — Смотрите, что покажу! — он нагнулся и достал из под стола вытянутую деревянную коробку.

— В Туле на оружейном заводе был, и, смотрите, какое ружьё мне туляки поднесли! — раскрыв футляр, восхитился Никита Сергеевич. На темно-зелёной бархатной подкладке лежала великолепная двустволка с резным прикладом, а само оружие было отделано богатой чеканкой с позолотой. — Закачаешься, какая работа! Может, такое ружьё Макмиллану преподнести, англичане же заядлые охотники?

16 февраля, понедельник. Москва — Свердловск

— Что со студентами, нашли пропавших? — Брежнев снова звонил на Урал.

— Новости неутешительные, — сообщил секретарь Свердловского обкома. — Лагерь студентов обнаружили, палатка снегом присыпана, но цела, внутри в рядок девять спальных мест, вещи аккуратно разложены, рюкзаки, телогрейки, свитера. Только люди почему-то выпрыгивали наружу, прорезав в брезенте палатки дыру, так получается.

— Что за бред?

— Убегали в панике, все скопом, — продолжал Кириленко. Кто в валенках, кто в носках по снегу бежал, а кто босиком! Метрах в пятистах беглецы остановились, стали ветки срезать, пытались развести костёр, там двоих замерзших обнаружили, снегом припорошённых. В том месте, где костёр был, снег просел, значит, разожгли его всё-таки и пытались греться.

— Чего ж не спаслись, если огонь развели?

— Хер знает! У одного ожог на голени, у другого — на ступне. Только, странное дело, оба в исподнем оказались. Одежда их рядом лежала, — рассказывал секретарь обкома.

— Разделись, что ли?

— Получается, разделись.

— Это в мороз-то?

— В мороз! — как-то неуверенно подтвердил Кириленко. — И ещё одна странность, на одежде обнаружены ровные порезы.

— Какие порезы? — изумился Брежнев.

— Ткань посечена, как будто кромсал кто-то. Словно ножницами бельё почикали! — уточнил Кириленко. — Чуть дальше, метрах в ста, другого мертвеца обнаружили, Игоря Дятлова. Дятлов был руководителем тургруппы, альпинист со стажем, дальше Зинаида Колмогорова лежала. Студентка, двадцать два года. У неё присутствуют следы кровотечения из носа.

— Херня какая-то! — ругнулся Брежнев. — Она тоже голая?

— Полураздета.

— Не покусаны?

— Кто?

— Люди эти, кто!

— Да нет, целые.

— Ты мне, Андрей, всё точно рассказывай!

— Я точно рассказываю, просто волнуюсь, какая-то чертовщина, в самом деле! Пятым обнаружен студент Рустем Слободин, он тепло одет, но почему-то в одном валенке, под который надето 4 пары носков! И у него есть следы кровотечения из носа. А второй его валенок в палатке лежит, что подтверждает, что сломя голову оттуда выпрыгивали.

— Палатка, получается, была изнутри разрезана?

— Так докладуют.

— Зачем им понадобилось палатку резать, почему по-человечески выйти не могли?

— Паника, так следствие объясняет. По ходу много вопросов возникло. Лежат, несчастные, как стеклянные. Зинаиду Колмогорову стали переносить и уронили, — замялся секретарь обкома. — Говорят, языку неё отвалился. Жуткая история!

— Ты мне по существу говори, разобрались в причинах гибели? — наседал Брежнев.

— Пока не разобрались. Следователи работают. Мансей, что радом живут, как вы требовали, опросили, но ничего подозрительного. На снегу радом с палаткой посторонних следов не обнаружено.

— Кого ж они напугались?

— Признаков насилия или борьбы нет. И внешне всё тихо, пихты да ёлки, ничего примечательного.

— Но ведь что-то было, раз паника?

— Что-то было, уж точно.

— Что?

Кириленко сопел в трубку.

— Патологоанатомы дали заключение, что у двоих трещина костей черепа и сломаны ребра, как от удара на большой скорости. Но поверхностных увечий на теле нет. Схожие поврежденья бывают от воздушной взрывной волны, такой вывод напрашивается.

— От взрывной волны? — переспросил Брежнев.

— Да. Дятлов, руководитель группы, вёл дневник, по его записям можно предположить, что трагедия случилась 1 февраля после 17 часов.

— Откуда такая точность?

— Так в дневнике даты стоят! Ещё проявили кадры фотоаппарата, в группе их было два — у Дятлова, и у Зинаиды Колмогоровой. Последнее, что отснято, как палатку устанавливали, определялись на ночлег. Палатку поставили по всем правилам, она поддерживалась изнутри лыжными палками, если б шла снежная лавина, палки бы вывернуло, а палатку снесло.

— А как же твоя взрывная волна?

— Чёрт её знает! — выругался Кириленко. — Всё запутано. Я с ивдельским прокурором встречался, он тоже говорит — путаница!

— А остальные где? Студентов же девять было?

— Ищем, пока найти не можем.

— Куда ж они подевались? Может, убежали?

— Да разве там убежишь, видно, лежат под снежком, к лету, как снег сойдёт, найдутся, — заключил секретарь обкома. — Но одно странное место обнаружили: в четырёх километрах от дятловского лагеря площадка оказалась, что-то вроде загончика, она вся в следах животных.

— Каких животных?

— Овец.

— Овец?

— Да. Шерсть овечья на загородке попадается, но овцы ни одной нет, были, как говорится, да сплыли! И следов людей много, от валенок следы в основном, а один в сапогах расхаживал, но следы никуда не ведут.

— Ты, Андрюша, меня прямо сказками лечишь!

— Ничего я не лечу, обстановку разъясняю! — обиделся Кириленко. — Вы поручили, я расследование провожу.

— Вот и говори по существу. Кого ты туда старшим определил?

— Ермаша, заворга, я ж говорил!

— И что твой Ермаш, какое его мнение?

— Дайте я вам сначала дорасскажу.

— Слушаю.

— Про овец, значит. Следов овечьих гибель, а ни одной овцы в округе на сорок километров нет!

— Что эти овцы, с неба свалились?

— И мне, и Ермашу кажется, что не обошлось тут без военных. Местные манси и гулаговцы, рядом расположены три лагеря, — уточнил Кириленко, — в этот день видели в небе огромные огненные шары. Есть даже рисунки очевидцев. Вы, Леонид Ильич, у военных поинтересуйтесь.

— А сам что не спросил?

— Спросил, но как-то они невразумительно отвечают.

— Понял, Андрей Павлович, понял! Копай дальше и продолжай держать меня в курсе.

После разговора с Кириленко Брежнев позвонил маршалу Неделину.

— У вас на севере Свердловской области в районе гор Холатуахль и Отортен 1 февраля испытания были?

— Были.

— Что испытывали?

— Новое оружие.

— Знаете, что людей угробили?

— Район был закрыт, непонятно, как туда туристы попали.

— Так вы знали, что там были люди?

— После испытания узнали. У нас там животные сидели, их надо было забирать. Когда облёт на вертолете делали, обстановку снимали, на лагерь наткнулись, там все мёртвые. Я приказал не вмешиваться, и себя никак не проявлять, — выговорил маршал. — Есть пленка.

— Пленку подвезите! Почему о происшествии не доложили?

— В таких делах огласка не нужна, в горах каждый год туристы гибнут, а эксперимент особой секретности, доставка заряда шла ракетой Янгеля. Профессор Адо поставил эксперименту оценку удовлетворительно.

— Как, блядь, удовлетворительно, если людей поубивали, да ещё и комсомольцев?! — вскипел Брежнев. — Вы должные были убедиться, что в испытуемом районе никого нет!

— Есть рапорт, что там чисто. Рапорт тоже могу прислать, — недовольно отозвался маршал.

— Подсылайте, — устало выговорил Леонид Ильич. — Сколько ударов сделали?

— Два.

— Ясно. Постарайтесь, Митрофан Иванович, чтобы подобной преступной халатности впредь не повторялось!

— Сделаю всё, что в моих силах!

Брежнев тёр голову: «Если опять Нина Петровна станет интересоваться трагедией на Урале, надо предельно ясно говорить. Пусть Кириленко шаг за шагом историю опишет!».

Брежнев вторично соединился с секретарем обкома.

— Ты оказался прав, Андрюша, здесь дело государственной важности, военные виноваты, поэтому, как можешь, заминай, объясняй, оправдывайся, а материалы расследования надо закрыть и никому не давать.

— Принято, Леонид Ильич!

— Ребят, студентов, конечно жалко, ведь совсем молодые!

— Представляете, один, что в группе десятым шёл, заболел, радикулит прихватил, он с попутной подводой в Вижай вернулся и уцелел.

— А говорят, Андрюша, что чудес не бывает! — воскликнул Брежнев. — Пусть в церковь идёт, свечку ставит!

22 февраля, воскресенье. Калчуга, госдача «Москва-река 1», дача Фурцевой

Николай Павлович Фирюбин допил кофе и, сидя перед приоткрытым окном, попыхивал сигарой — Екатерина Алексеевна не любила сигарный дым, говорила «злой он!» Её тонкие платья и шерстяные кофты моментально впитывали тяжёлый запах, и со штор, плавными оборками наползающими на окна, табачный дух невозможно было выветрить, а надо было отдавать занавеси в стирку.

— Хватит курить, дым приставучий! — разгоняя сизые клубы ладошкой, сердилась женщина.

— Это я приставучий, я! — отложив сигару, улыбался муж, бесцеремонно хватая жену.

Они всё ещё зачарованно целовались как школьники, с наслаждением и где придётся. Сотрудники охраны прозвали чету «влюбленные», но относились к хозяевам с симпатией.

Когда Николай Павлович выпустил из объятий свою ненаглядную, снова потянулся к сигаре. Екатерина Алексеевна недовольно фыркнула, села у трельяжа и, открыв пудреницу, стала прихорашиваться.

— Твоя Света тоже пудрится, — наблюдая за женой, проговорил Фирюбин. — Ей-то это к чему?

Мать пожала плечами:

— Баловство!

— Света не по годам развита, на неё уже мужики пялятся.

— Что выдумал! — Екатерина Алексеевна яростно отбросила пудреницу.

— Говорю, чтоб ты знала.

— Я всё про дочь знаю!

— Чего ж сердишься?

— Со Светой я без тебя разберусь!

— Я просто сказал…

— Она хорошая девочка! — с напором перебила Екатерина Алексеевна.

— Я не спорю!

Николай Павлович потушил сигару и, раскинув руки, опрокинулся на постель.

— Хорошо как! Выходной день наконец выдался!

На мгновенье за окном прояснилось и в комнату заглянуло солнышко.

— Ка-тя! — томно позвал супруг.

Женщина продолжала сидеть перед зеркалом и со старанием подводить веки.

— Ка-тя! — снова позвал он.

— Не мешай!

Муж привстал, дотянулся до неё рукой, и стал теребить полу шёлкового халата:

— Катюша!

— Что?! — дама сердца резко развернулась.

— Иди сюда!

— Я только накрасилась, Коля!

— Иди! — он упорней тянул за халат.

— Иду! — грудным голосом отозвалась Екатерина Алексеевна. — Только дверь запру.

Солнышко скрылось, за окном неслышно падал снег, сыпался белым пухом на землю, всё потонуло в снегу — берёзы, сосны, ели. Кругом царила зима, а в спальне — рай, он и она!

В камине уютно потрескивали дрова, и пунцовые отблески пламени помигивали мягкими всполохами…

Николай Павлович, не шевелясь, распластался на кровати, так хорошо ему было.

— Теперь опять мыться, опять краситься! — с укором, но и с мягкостью проговорила Екатерина Алексеевна. Она разрумянилась, сердце ещё колотилось, не хотело останавливаться. Катя лежала рядом с любимым, который, не открывая глаз, гладил её бархатное тело, проводил пальцами по плечам, касался груди.

— Пусти! — попросила она, но отвести сильные руки не получалось — муж несогласно мотал головой, продолжая её ласкать, и вдруг как умалишенный подскочил с кровати, крича:

— Я первый в ванну!

— Дурак! — обиженно скривила губки Катя, а в ванной уже шумела вода.

— Можешь заходить! — из приоткрытой двери донёсся голос.

— Куда заходить? — не поняла Катя.

— Сюда, ко мне! — слышалось сквозь бушующие потоки. — Идёшь?

Она поднялась и скрылась за дверью, и опять он завладел ею…

Николай Павлович вытирался.

— Как будто нам по двадцать лет, откуда силы? — удивлялась Екатерина Алексеевна.

— Любовь! — отозвался супруг. — Я и не думал, что могу так геройствовать. Всё потому, что люблю тебя!

— Любовь — это счастье! — очень серьезно подтвердила Екатерина Алексеевна, она снова сидела перед трельяжем и пудрилась.

— У тебя с Диором сложилось?

— Показ будет на Красной площади! — похвасталась Катя.

— Как бы эта демонстрация моды боком не вышла. Бабы деревенские в платки закутаны, поголовно в телогрейках, а тут — разные фасоны! К буржуазным элементам могут тебя приписать!

— Ерунда!

— Твой приятель Суслов и припишет.

— Сволочь Суслов! Когда его выгонят?

— Наябедничает Хрущёву, и зададут тебе трёпку!

— Я у Хрущёва была, про Диора рассказала, Хрущёв не против. Со мной Анастас Иванович ходил.

— Анастас Иванович! — хмыкнул супруг.

— Да, Анастас Иванович! Он мне помогает. А Красную площадь лично Хрущёв занять позволил. К тому же Никита Сергеевич уезжает в Крым.

— Я у Диора костюм купил, до сих пор не нарадуюсь! — похвалил французского модельера Николай Павлович.

— Хвастун!

— Давай, Катя, по рюмочке? Наливочка клубничная!

— Нет, Коля, у меня теннис! — наотрез отказалась теннисистка. — А ты разве со мной не идёшь? — нахмурилась она.

Два раза в неделю Фурцева заставляла мужа с ней играть. Сначала у него плохо получалось, но потом пошло. В среду и в субботу они ехали в «Дом на набережной», где над Театром эстрады, имелось два полноценных корта. Летом, разумеется, играли на свежем воздухе.

— Теннис, так теннис! — вздохнув, согласился Фирюбин.

25 февраля, среда. Москва — Свердловск

Брежнев снова звонил в Свердловский обком.

— Внимательно слушаю, Леонид Ильич! — отрапортовал Кириленко.

— Как обстановка, Андрей Павлович?

— Спасибо, вашими молитвами!

Леонид Ильич тяжело вздохнул.

— Чего я звоню тебе, Андрюша, — голос его звучал глухо. — Как с погибшими студентами?

— Все материалы по ним закрыли, родным и близким объяснили, что имел место несчастный случай, что шли ребята в непогоду, устали, сбились с дороги и забрели на стоянку манси. Пришли туда замёрзшие, измождённые. Манси, естественно, их приняли, обогрели, стали кормить, предоставили место под ночлег, всё вроде по-людски. Проснулись, значит, студенты ни свет ни заря и говорят «Спасибо за приют, но нам надо дальше идти, мы в честь Съезда партии свой поход совершаем! Подскажите, как покороче к месту выйти?». Охотники им короткую дорогу указали, а дорогой той Дятлов никогда не ходил, а именно в это время года та дорога — особенная дрянь. Так мы эту историю преподносим.

Брежнев слушал заинтересованно.

— Продолжай!

— Продолжаю, — прогудел Кириленко. — Как установило следствие, один из манси, дед которого был шаманом, решил их в дорогу накормить, а чтоб сил прибавить, в кушанье порошок подмешал.

— Какой порошок?

— Который силы даёт. Как он потом сознался, чтоб ребята сильные как снежный барс стали! Но дозу попутал или перестарался, надо было в еду на всех треть чайной ложечки сыпать, а он аж с верхом, да к тому ж столовую ложку ухнул!

— Ты так рассказываешь, словно сам там был!

— Ну, почти сам, Леонид Ильич, не ругайтесь.

— Дальше излагай!

— И вот, туристы не пошли, а побежали по горам, так эти травы волшебные подействовали, помчались просто очень быстро, почти бегом и совершенно не чувствуя усталости. Именно поэтому, от оголтелой спешки, и потому, что местность совершенно не знакомая, сбились с пути и заблудились. А на улице холодно, минус двадцать пять, смеркается, надо к ночлегу готовиться. Выбрали они место, установили палатку и собрались спать ложиться, но перед тем как лечь, решили попить горячего чая и чайник на огне закипятили, — преподносил придуманную историю секретарь обкома. — Тут и крылась роковая ошибка: от кипятка травы эти проклятые на организм страшным образом подействовали. Начались галлюцинации, студенты переругались, стали толкаться, морду друг другу бить, откуда и следы крови из носа у некоторых. Один, как запечатлела фотография, взял ножницы и стал свитера кромсать, а потом и бельишко ножиком истяпал. Другой встал у выхода с ножом и никого из палатки не выпускает, может, сам Дятлов, — фантазировал Кириленко. — Тут не определились, ломаем с Ермашом голову. То есть лишились люди рассудка, помутилась их голова из-за этой гадости. Чуть позже то страшное зелье большую силу набрало, так на мозги подействовало, что средь ночи кинулись ребята бежать не разбирая дороги, кто в чём наружу выскакивали, а на улице холод, жуть! Когда в себя пришли, пытались разводить костёр, наломали веток, чтобы хоть как-то обогреться. А некоторые так и бежали без остановки, пока в снег не рухнули. В итоге — трагедия! — вздохнул рассказчик.

— А переломы рёбер как объяснили?

— Так подрались же!

— Ты говорил, что внешне ничего на теле не видно.

— Видно, не видно! Мы к мертвецам никого не пускаем, а патологоанатомы — люди проверенные, язык за зубами держать умеют. Все сомнительные документы из материалов следствия изъяли. А про другое, про что судачат, говорим — не подтвердившиеся слухи.

— Ясно! — отозвался Леонид Ильич.

— Правдоподобно, как ваше мнение?

— Моё?

— Да.

— Лучшей б никто не умирал, вот моё мнение.

— Это, Леонид Ильич, само собой самое лучшее, но ведь умерли! — покорно согласился Кириленко.

— Похоронили их?

— Не успели, патологоанатомы с трупами долго возились, ещё ненайденных искали, думали, найдём.

— Разговоры об этом происшествии в городе утихли?

— Нехорошие пересуды ещё ползут. Что только не напридумывали! Но мы растолковываем, не сомневайтесь!

— Есть сведения, что Нина Петровна на похороны собирается, — тяжело выговорил Леонид Ильич.

— Да вы что?!

— Да.

— Что ж делать? А если спрашивать начнет?

Брежнев вздохнул.

— Ребус. Зачем ей ехать, кто надоумил? Сам не пойму!

— Не иначе зятёк, и он не дай бог, припрётся! Мне вчера Козлов звонил, — продолжал Кириленко.

— По дятловцем?

— Нет, по рабочим вопросам. Я ему ничего не сказал.

— Правильно.

— Мне кажется, он под вас роет, такой тип, с гнильцой!

— Фрол Романович честнейший человек! — запротестовал Леонид Ильич. Брежнев предполагал, что Шелепин, который наверняка сидит на телефонной трубке, обязательно доложит Хрущёву о его словах.

— И в аппарате ЦК такое о нём мнение, очень его прытким считают, — не успокаивался Андрей Павлович.

— Брешут, не слушай дураков! А студентам погибшим, думаю, надо памятник на месте их гибели установить, покумекай. Похороны организуй торжественные, всё-таки они в честь Съезда партии на вершину шли, а значит, герои!

— Сделаем!

— А если уж вправду Нина Петровна поедет, то и я к тебе прилечу.

— Лучше без Нины Петровны прилетайте!

— Всё. Жди команд!

1 марта, воскресенье. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

Как ни радушен был Хрущёв с невесткой, отношения в доме были натянутые. Нина Петровна разговаривала сухо, а Рада Никитична старалась вообще не вступать в разговор. Радин муж, Алексей Иванович Аджубей, подражая Никите Сергеевичу, благосклонно кивал, и здоровался с родственницей, и прощался, изредка даже пытался шутить, но в действиях его полностью отсутствовала искренность, всё выглядело примитивно фальшиво, к тому же, став главным редактором «Известий» и уверовав в собственную исключительность, он начал обожествляться, придавая своему поведению покровительственно-назидательный характер, однако при Хрущёве от его напыщенности не оставалось и следа. Лёля ни на кого внимания не обращала, с Серёжей ей было хорошо, она с нетерпеньем ждала мужа с работы, провожала на работу, по выходным они чинно обедали, сидя за общим столом с Серёжиными родителями, но времени друг на друга у них катастрофически не оставалось, с утра до вечера Сергей пропадал в КБ. Лёля снова взялась за краски и стены опять украсились акварелями. С Николиной горы она привезла уже не такого игривого Марсика, кот необычайно распушился и раздобрел и его, невзирая на его лоснящееся великолепие, с оглушительными криками гоняли по правительственному особняку краснощекие Серёжины племянники. Спасаясь от разыгравшихся баловников, кот заскакивал под ближайший диван, запрыгнуть на шкаф у него не получалось от чрезмерной сытости, а точнее, дородности, но и под диваном он успешно отсиживался, поджидая, пока мальчиков уведут воспитатели.

Сегодня ужинали вместе. В этот раз ужин затянулся, у Никиты Сергеевича было прекрасное настроение, и он не торопился выйти из-за стола. Алексея Ивановича будто приклеивали к Хрущёву, редактор неустанно прислушивался к высказываниям тестя, бесшумно шевеля губами, точно повторяя вещие слова для памяти, любовно приглядывался к Радиному отцу, предусмотрительно ухаживая за ним — подавал тарелки, рюмки, чашки, подливал, придвигал блюда с кушаньями.

— Хотя бы Аджубей не лезет с нравоучительными беседами! — радовалась Лёля.

Редактор сделался настоящим попугаем, и хотя блестяще закончил эмгэушное отделение журналистики, говорил теперь исключительно словами и интонациями Никиты Сергеевича.

И пусть он не лез к Лёле, всё равно до озноба раздражал! За столом испанка помалкивала. Нина Петровна недоумевала, почему невестка остыла, почему не суёт везде свой нос, хотя наверняка знала, что Лёлин характер невозможно перекроить.

Улучшив момент, когда Никита Сергеевич ушёл и его неизменный оруженосец Аджубей скрылся, Лёля обратилась к Нине Петровне:

— Можно с вами поговорить?

Жена Хрущёва смерила девушку неодобрительным взглядом, но взяв себя в руки, кивнула.

— Хочу попросить, чтобы нам с Сергеем дали квартиру в Москве, чтобы мы жили отдельно, — проговорила невестка. — Так будет лучше для всех. И для вас, и для нас, — добавила она.

Нина Петровна не стала возражать, предложение показалось ей разумным, в конце концов, молчаливое презрение и раздражение вздорной переводчицей должно рано или поздно вылиться в грандиозный скандал, а отселив чету в квартиру, можно не встречать её нахальную физиономию, а мальчик, в случае чего, всегда вернётся к родителям. Нина Петровна пообещала поговорить с мужем.

2 марта, понедельник. Раменки, КБ Челомея

Вопрос этот конструктор Челомей поставил ребром — на премию выдвигать! Возражения секретаря парткома отклонил, однако тот настойчиво рвался на приём.

— Ты всей значимости не понимаешь, наше КБ сейчас в авангарде, что попросим, то и дают! Смотри сколько заказов во флот.

— И будут заказы, Владимир Николаевич, не сомневайтесь! Наши ракеты без ошибки в цель бьют.

— Мои ракеты! — поправил секретаря партком конструктор.

— Понятное дело, ваши, но есть ещё и трудовой коллектив, который многое в вашей идее до блеска довёл!

— Гена, что тебе надо? — прошипел Челомей.

— Нельзя Сергея Хрущёва на Ленинскую премию выдвигать, он в КБ без году неделя, какой его вклад? Я вам прямо скажу — никакой, и каждый скажет.

— Ты, Гена, как заколдованный! — начинал злиться Челомей, — прямо ограниченный человек!

— Как есть, так и говорю, пусть вам и не нравится, — настаивал на своём секретарь парткома конструкторского бюро. — Такой поспешности ведущие конструктора не одобрят, и мы, коммунисты, не поймем!

Челомей встал, прошёлся по кабинету, постоял у окна, потом вернулся на своё место, уставился на посетителя и мрачно проговорил:

— Вот тебе, Гена, бумага, подписывай! — он протянул секретарю парткома список кандидатов на соискание Ленинской премии. — Я подписал, а если ты возражаешь, я и без твоей подписи список в ЦК отнесу!

Лысоватый мужчина надел очки, взял документ и, шлёпая губами, стал читать фамилии.

— Сюда, по крайней мере, ещё двоих добавить надо, а Ефремова, так обязательно! — вот моё мнение. А Хрущёв Сергей Никитич, здесь абсолютно не к месту!

— Будешь подписывать? — сверкнул глазами главный конструктор.

— Нет!

— Ну и иди на хер! — ругнулся Челомей и вырвал из его рук документ.

Секретарь парткома поднялся и вышел.

— Упёртый козёл! — выругался руководитель КБ, разглаживая помятое представление. — Баран!

В дверь просунулась голова секретаря парткома.

— Владимир Николаевич!

— Чего тебе?

Секретарь парткома протиснулся в кабинет.

— Владимир Николаевич, где подписать? — доставая из кармана ручку, проговорил парторг.

3 марта, вторник. Сосновка, дача Жукова

В Сосновку звонила Лидия Андреевна Русланова, и когда маршал Жуков взял трубку, знаменитая певица расплакалась.

— Что, Лидушка?

— Володя умер!

— Когда?

— Сегодня.

— Чем помочь? — хрипло произнёс Георгий Константинович.

— Его в морг увезли, в Центральный военный госпиталь. Послезавтра в 12 прощание.

— Где хоронят?

— Решают, — всхлипнула убитая горем жена. — Скорее всего, на Новодевичьем.

— Ты, милая, держись, держись, что ж теперь делать!

— Вы придёте? — почти проскулила женщина.

— Обязательно приду! — грозно ответил Жуков. Вову Крюкова, хоть и всякое в жизни между ними бывало, несомненно, считал он ближайшим к себе человеком. Из-за маршала, Героя Советского Союза, боевого генерала арестовали энкэвэдэшники, кулаками выбивали показания на Жукова. Досталось ему нещадно. После смерти вождя народов, по настойчивой просьбе Георгия Константиновича, Крюкова освободили, покалеченного, сломленного, следом освободили его жену, Лиду Русланову. Её сразу за мужем забрали, как и генерала обвинили в измене Родине, только её не били, не пытали — повезло. Имущество супругов было конфисковано. С помощью Жукова как полностью реабилитированным многое удалось вернуть. Но радости было мало: что вещи — мишура! — ни здоровья не осталось, ни задора. Вернувшись с Урала в Москву, Жуков снова Володю приблизил, а после, когда Георгия Константиновича убрали с военного министра, и маршал оказался в опале, коснулась опала и генерала — ни работы, ни друзей. И Лидии Андреевне развернуться не давали, пела она по отдаленным районам, на звание певицу не выдвигали, так и оставалась она ещё с войны заслуженной артисткой России. Почему? А потому что жена опального!

— Ты, Лидушка, если что надо, без стесненья мне звони, без стесненья! — проговорил маршал.

— Машину у вас хотела попросить.

— Машину дам и адъютанта к тебе приставлю, пусть помогает. А деньги, деньги надо?

— Деньги есть. Спасибо, Георгий Константинович! — еле выговорила убитая горем певица.

8 марта, воскресенье

Восьмое марта праздновали как всегда с приподнятым настроением. Москва точно расцвела от улыбок, мужских и женских, репродукторы на улицах мелодии играли. Кругом поздравляли слабый пол.

— День вроде бы женский, а радуются мужики! — усмехнулся Леонид Ильич.

Не дожидаясь приёма в Кремле, Брежнев укатил на дачу к Косте Черненко. Помощник никогда на даче не жил, в выходные обычно ехал в пансионат на всё готовое, а небольшой домик в Морозовке находился в распоряжении его начальника. Обычно, когда Брежнев приезжал в Морозовку, Люба находилась уже там, и всё происходило быстро, как в войну и почти по-солдатски. На этот раз Любы на месте не оказалось. Леонид Ильич обошёл пустой дом, прогулялся по двору, где росли сплошь берёзы и лишь четыре вишнёвых дерева вдоль забора, присел на скамеечку, поставленную в зарослях жасмина. Правда, в марте о жасминовых зарослях можно лишь помечтать. Находиться на воздухе было прохладно, и он поспешил в дом. Деревянный дом этот, аккуратный, но в один этаж, производил впечатление нежилого, в комнатах ничего лишнего, в спальне — две кровати рядом, шкаф, зеркало, в ванной — стопка полотенец на табурете, в столовой — стол, стулья, сервант и диван. Напротив дивана телевизор, в углу одинокое кресло, у кресла узкий столик с хрустальным графином. Кухня была совершенно нетронутая, в ней лишь с урчанием работал холодильник. Раз в неделю комнаты убирала горничная, которую привозили из ХОЗУ ЦК По существу, она убирала пустоту, не было тут ни пышных ковров, ни тяжелых штор — снаружи окна закрывали деревянные ставни; не было ничего лишнего и не лишнего тоже, вообще ничего, даже бесполезных безделиц, которые всегда встречаются в человеческом обиталище: ни вазочек, ни подставочек, ни часиков-будильников, ни утративших из-за бесчисленной массовости художественную эстетику фигурок Ленинградского фарфорового завода, какие обычно преподносят друг другу на дни рожденья сотрудники; не обнаруживалось на полках выспренних подарков, предназначенных на крупные даты, ни охотничьих трофеев, ни детских игрушек, указывающих на семейное благополучие деревянного домика, никакой пустяковой ерунды, и главное, не было людей, один Леонид Ильич изредка уединялся тут на часок-другой. В кухне, правда, обнаружилось две книги, может, уборщица их забыла или шустрый охранник, тот, что обычно затаривал холодильник вином и пивом, раскладывал на нержавеющем подносе бутерброды и выставлял на сервант коробку конфет, оказался любознательным человеком. Одна книга была из «Библиотеки приключений» и называлась «Земля Санникова» писателя Обручева, а другая — стихи Сергея Есенина. Есенин был любимым брежневским поэтом. Леонид Ильич потянулся за томиком, раскрыл, и стал с выражением читать:

Вечер чёрные брови насопил.

Чьи-то кони стоят у двора.

Не вчера ли я молодость пропил?

Разлюбил ли тебя не вчера?

Не храпи, запоздалая тройка!

Наша жизнь пронеслась без следа.

Может, завтра больничная койка

Упокоит меня навсегда.

Может, завтра совсем по-другому

Я уйду, исцелован навек,

Слушать песни дождей и черёмух,

Чем здоровый живёт человек.

Позабуду я мрачные силы,

Что терзали меня, губя.

Облик ласковый! Облик милый!

Лишь одну не забуду тебя.

Пусть я буду любить другую,

Но и с нею, с любимой, с другой,

Расскажу про тебя дорогую,

Что когда-то я звал дорогой.

Расскажу, как текла былая

Наша жизнь, что былой не была…

Голова ль ты моя удалая,

До чего ж ты меня довела?

Леонид Ильич не представлял, как можно так точно, так сердечно написать? Вот если б он умел слагать подобные строки! Вот был бы праздник! Брежнев представил себя молодым поэтом в окружении почитателей, друзей, и конечно, милых дам.

— Дамы, дамы! — вздохнул неудавшийся поэт. — Где же моя Любаша?

Чёрная «Волга» уже сворачивала с шоссе на местную дорогу. На подобные деликатные цели использовалась тоже черненковская машина, за Костей было закреплено два автомобиля, один предназначался непосредственно Константину Устиновичу, а другой ездил по заданиям Секретаря ЦК На второй машине работали особо доверенные шофера, они и возили брежневских зазноб. Последние четыре года Брежнев основательно сблизился с Любой, она работала у него ещё в Алма-Ате, с переводом в Москву Леонид Ильич перевёз её за собой. Но не так давно машина забрала с Кутузовского высокую брюнетку с осиной талией. Леонид Ильич узрел девушку осенью, прогуливаясь по Кутузовскому проспекту. Когда оставался в Москве, Брежнев обязательно гулял, обычно делал длинный круп шёл по проспекту до гостиницы «Украина», потом по противоположной стороне возвращался обратно, а у кинотеатра «Пионер» подземным переходом оказывался перед собственным подъездом. Вот у этого перехода неподалёку от кинотеатра ему и встретилась коротко стриженая Полина. Отец её работал механиком на заводе «Каучук», мама водила трамвай, старший брат окончил слесарное училище и попал в гражданскую авиацию, жил и трудился во Внуково, младший брат ходил во второй класс, именно из-за него, из-за вёрткого, неуправляемого Мишки, она и оказалась на Кутузовском проспекте — повела братика в кино. Фильм закончился, непослушный мальчик стрелой выскочил на улицу и пропал! Полина старалась не отстать от сорванца, лишь чуть замешкалась в дверях. Не обнаружив братика, девушка почувствовала себя как будто парализованной, у неё похолодело сердце, отнялись ноги.

«Миша! Мишенька! Мальчика не видели?» — взывала она к прохожим. Никто ничего не видел. Тут-то ей и попался солидный дядечка в шляпе.

«Заблудилась?» — спросил он.

«Мальчик пропал, брат!» — выдавила Полина.

По проспекту мчались быстроходные машины, катили пузатые троллейбусы, грузовики.

«Может, он под машину попал?» — тряслась от переживаний сестрица.

«Никуда он не попал, не хнычь! — приказал мужчина, достал из кармана платок и протянул ей. — Вытри слезы! Сколько пацану лет?»

«Восемь. Такой светленький!»

Солидный мужчина оглядел тротуар, ближайшие дома, развернулся, чтобы обозреть пространство за выстроившимися на стоянке автомобилями.

«И здесь нет. Скажите, — обратился он к парочке влюбленных, застрявших у перехода и счастливо держащихся за руки, — вы мальчугана не видели, он в переход не проскочил?»

«Вроде не было», — пожала плечами девушка.

«Точно, не было», — подтвердил её парень.

Брежнев посмотрел на арку дома, ведущую во двор, и быстрым шагом направился туда.

«Никуда не уходи, здесь карауль!» — бросил он Полине.

И точно, пацанёнок оказался во дворе, он кормил пушистого рыжего котёнка.

«Ты Мишка?» — спросил Леонид Ильич.

«Я».

«С сестрой пришёл?»

«Да, с Полинкой!» — кивнул мальчик.

Брежнев порылся в кармане и выудил пару конфет, леденцов. У него в кармане всегда оказывались леденцы: и сам их пососешь, и угостишь кого-то.

«Конфетку бери!»

«Спасибо, дядя!» — забирая сосалки, поблагодарил ребёнок.

«Дядя Лёня! — представился мужчина. — Идём, а то твоя сестра в слезах».

«Чего это?» — удивился Мишка.

«Тебя потеряла, вот чего! Пошли скорей!»

«А как же кот?»

«Он с нами пойдёт».

«Не пойдёт!» — засомневался мальчик.

«Пойдёт, увидишь. Мы ему молочка дадим».

Леонид Ильич взял ребёнка за руку и повёл в арку, кот, как было предсказано, бежал следом, будто знал, что его хотят угостить молочком. Навстречу вышла убитая горем Полина.

«Вот ты где, негодник!» — всплеснула руками сестра, пытаясь стегнуть непослушного ребенка вязаной кофтой.

«Тихо, тихо! — мягко отстраняя её, заступился Леонид Ильич, — Мишка не нарочно, он котёнка встретил и за ним увязался. Так?»

«Так!» — надул губки проказник.

У Полины камень с души свалился, она уже и ласкала, и гладила по головке своего непутёвого братика.

«Дядя Лёня, мы киске молочка обещали!» — напомнил ребёнок.

«Раз обещали, нужно выполнять! Сейчас в магазин пойду».

И он действительно пошёл в магазин и принёс молоко. Кот благодарно тёрся о Мишкины ноги и урчал.

«Мы, Полин, его домой заберём», — сказал мальчик.

«Ещё чего! Мать нас из дома с вместе котом выставит!»

Мишка расплакался.

«Вы это зря с молоком придумали, даже неудобно!» — посетовала Полина.

«Котёнок голодный!» — подал голос Мишка.

«Он гулял сам по себе, вот пусть и гуляет!» — не допуская возражений, отрезала сестра.

Леонид Ильич её бесцеремонно разглядывал. Поражало в ней всё: высокая шея, слегка припухшие губки, большие серые, точно светящиеся глаза с длинными ресницами, и конечно, очень уж короткая стрижка. Она особо бросалась в глаза, но ничуть девушку не портила. Обычно женщины, а тем более молодые девушки, так коротко не стриглись, наоборот, старались волосы отрастить — длинные волосы считались украшением. Полина была провизор в аптеке родильного дома № 1. Провизорам полагалось носить халаты и шапочки, стерильный материал не допускал проникновения в лекарственные препараты ничего инородного. При работе особо мешали волосы, они обязательно лезли туда, куда не следовало! А волосы у Полины были роскошные! Шапочку полагалось туго завязывать, пряча под ней шевелюру. Старший провизор бесконечно делал Полине замечания: «Шапку поправь! Локон спрячь! Приведи внешность в порядок!» — Просто измучил! Это было одной из причин, расстаться с завидным богатством.

«Что пялитесь?!» — заметив чересчур откровенный брежневский взгляд, нахмурилась Полина.

«Вот смотрю, что у тебя за такая за прическа?» — мило улыбался Леонид Ильич.

«Тифом болела!» — съязвила девушка. Последнее время мужики её со всех сторон донимали! Окончив институт, попала в медицинское учреждение. Красота её дивных волос и она сама, разумеется, точно магнитом притягивала мужчин, весь мужской коллектив роддома, ну не весь, а пусть через одного, принялся красотку обхаживать. Разозлившись на долговязого акушера, который совершенно не давал прохода, Полина взяла и отрезала свои пышные волосы. От беспардонного приставалы и от назойливости других мужиков-прилипал захотелось таким образом отделаться: «Без шикарных волос никто на меня внимания не обратит!» Но не тут-то было! И хотя акушер был послан подальше, ухажёров с новой прической у Полины меньше не стало. Как она ненавидела настырные домогания, а тут этот дедушка клеится! Леониду Ильичу было всего-то пятьдесят четыре года — он считал себя мужчиной хоть куда, для молодёжи, конечно, староват, но не дышащий на ладан старец. Брежнев с иронией смотрел на строптивую сестрицу.

В школе Полина влюбилась в парня, в ровесника, а он не обращал никакого внимания, она написала ему записку, призналась в сокровенной любви, а мерзавец взял и высмеял девушку перед классом, записку пустил по рукам. Полина так расстроилась, что чуть не убилась от позора. С тех пор сердечные дела стояли у неё на последнем месте, напористых и бесцеремонных мужиков она просто ненавидела.

Леонид Ильич взял сытого котёнка на руки и, обращаясь к мальчику, пообещал:

«Я его в хорошие руки пристрою, ты не беспокойся. Если захочешь, придёшь проведать».

«Приду!» — пообещал мальчик.

«И ты приходи», — обратился он к Полине.

«Я кошек не терплю!»

«А я не ненавижу пенки!» — почему-то сказал братик.

Полина поправила на нём расхристанную рубашку, заправила её в брюки, выровняла свитерок, который минуту назад торопливо надела, взяла ребёнка за руку и шагнула в сторону остановки, но потом развернулась и произнесла:

«Спасибо за помощь!»

«Пока, Лёня! — весело прокричал мальчик и помахал рукой. — Мы на троллейбусе поедем!»

«Счастливо, юла! А ты больше не теряй брата!»

Подъехал троллейбус, сестра и братик запрыгнули в него, двери с жёстким хлопаньем закрылись, и машина тронулась. Брежнев вздохнул:

«Хороша Полинка! А я, видать, старею, не тот герой, не тот! Таким жгучим горячий джигит нужен!» — он погладил кота, который задремал на руках, но как только пальцы коснулись его мохнатой головки, снова начал урчать.

«Куда ж тебя деть, дурачок?» — размышлял мужчина, собираясь спускаться в подземный переход, и тут услышал возглас:

«Дядя Лёня!»

Навстречу ему несся сорванец Мишка, за ним торопливым шагом устремилась сестра.

«Что стряслось?!»

«Троллейбус рога потерял, дальше не едет!» — весело сообщил баловник.

«Опять мы и человек с кошкой!» — философски заключила Полина, но глаза её смотрели добрей.

«Тогда пошли чай пить!» — предложил Брежнев.

Леонид Ильич повёл их в булочную, соседствующую с его домом, там пекли сдобные булочки с маком, а в кипящем масле жарили пышные пончики. Мишка попросил и пончик, и лимонад. Полине и себе спаситель кота взял по пиву. Полина уже не сердилась на случайного встречного, который премило шутил и сыпал забавными историями. Поведал даже, как сам в лесу потерялся. По всему было видно, что дядя Лёня большой начальник, и даже не потому, что он был хорошо одет, нет, скорее поведение, манера держаться, жесты указывали на его превосходство. Полина окончательно поняла это, когда за ней с братом пришла машина и как внимательно и вежливо с дядей Лёней говорил водитель. Черненковская «Волга» отвезла сестру и брата домой. Брежнев оставил Полине свой телефон. И всё. Точка. Полина пропала, ни звука от неё. Почему он сейчас вспомнил о ней, вспомнил обстоятельно, с мельчайшими подробностями? Видно, потому, что с Любой последнее время не клеилось, время текло невесело, не в удовольствие, как будто осень настала.

По дороге в Морозовку в «Волге» спустило колесо, водитель стал его менять и обломал баллонный ключ, пошёл спрашивать у шоферов другой, наконец получил, переставил колесо, так время потеряли и на дачу попали с опозданием.

— Сердишься? — спросила Люба.

— Я? Нет. Я Есенина читал.

— Ты какой-то усталый?

— Нет, нормальный, — Брежнев внимательно посмотрел на подругу. — Со мной ничего, а вот с тобой, что, Люб?

— Со мной?

— С тобой. Не лукавь, скажи правду. Ты ходишь какая-то не своя?

— Я устала, — вмиг погрустнела женщина. — Смертельно устала!

— Устала?

— Да.

— От чего?

— Устала от наших нелепых отношений, которые никуда не ведут. От всего устала — от тебя, от себя, — на глаза навернулись слёзы. — Ты хороший человек, Леонид, но я так больше не могу! Мне тридцать лет, это слишком много. Мне надо заводить семью, чтобы были детки, а я — и не с тобой, и ни с кем!

Он взял её за руку.

— Я измучил тебя?

— Я сама себя измучила!

— Не надо плакать, не надо! — успокаивал он. — Хочешь, расстанемся? Хочешь?

Она не могла больше сдержать слёз.

— Нам было хорошо вдвоём. Было? — держа женщину за руку, допытывался мужчина.

— Было, но раньше, когда я верила в любовь!

— Я люблю тебя, но я работаю день и ночь. Такая моя судьба! — он прижал её голову к груди и долго-долго держал так, ничего не говоря, а она беззвучно плакала.

В этот раз между ними ничего не произошло, он поцеловал Любу в лоб и отпустил, она была верной подругой, доброй, заботливой, настоящей. Настоящих друзей надо уважать, а настоящих женщин особенно. Леониду Ильичу стало грустно, он не любил терять хороших людей, не хотел их терять, но голос разума, очевидности краха их отношений, разлада душевной близости, неминуемо подступил — пора расставаться. «В конце концов, Люба найдёт себе спутника», — рассудил Леонид Ильич. Многие засматривались на статную машинистку, но зная брежневскую симпатию, не решались приближаться.

— Эх, жизнь! — пробормотал Леонид Ильич. — Всё равно путного с Любой не получится, перегорели!

Домой Леонид Ильич вернулся не поздно и очень печальный.

— Ты говорил, с бомбовиками у вас надолго, — такими словами встретила мужа Виктория Петровна.

— Сегодня по-быстрому управились, — объяснил Леонид Ильич. — Я приму душ, а потом залягу спать, — он быстро разделся и заперся в ванной.

Когда распаренный и причёсанный, муж появился, Виктория Петровн сообщила, что ему звонили по ВЧ.

— Кто звонил?

— Кириленко.

— Чего Андрею-то надо? — удивился Брежнев и поспешил к телефону правительственной связи.

— Леонид Ильич! Извини что беспокою, но дело так обстоит, что я должен тебя в курс поставить, — тараторил Андрей Павлович.

— Что стряслось?

— Как раз стряслось! По группе Дятлова.

— По чему?

— По дятловской группе, помнишь, туристы погибли, студенты?

— Помню. Но Нина Петровна никуда не поехала или что?

— Да, Нина Петровна на похороны не ездила, и это очень хорошо!

— Расскажи по порядку! — Брежнев уселся перед телефоном.

— На прошлой неделе патологоанатом, что вскрытие трупов делал, из окна выбросился.

— Помер?

— В лепёшку разбился. На асфальт грохнулся.

— Напился, что ли?

— Я сначала тоже так думал: средь бела дня сиганул человек с четвертого этажа, понятно, что пьяный! Но пьяный он не был, это достоверно известно. Тихий был, всегда общительный, спиртного в рот не брал. Врачи высказались — припадок помешательства мог случиться.

— Всякое, Андрюша, в жизни бывает. Странно, что он был не пьяный, трезвые люди сами из окон не прыгают, — заключил Леонид Ильич.

— Только это ещё не весь рассказ.

— Досказывай!

— Звонит мне Ермаш, если помните, он с самого начала расследованием по Дятлову занимался, и сообщает, что из Мурманского пароходства бумага нехорошая пришла, туда, в Мурманск, второго патологоанатома откомандировали. Одним словом, тот откомандированный патологоанатом зарезался.

— Да ты что?!

— Точно! Ермаш с начальником пароходства говорил и с другими тоже. Рассказали, что неделю был тот сам не свой, а потом взял кухонный нож и зарезался средь бела дня. Выяснили следующее: ходил себе человек на работу и ходил, как все, без опозданий, в коллектив вжился, даже женихался к местной буфетчице, все это видели, и она вроде была не против, и вдруг стал заговариваться, нести околесицу, придёт обедать, сядет на стул, глаза зажмурит, раскачивается как пьяный и полную ахинею несет. Девка из буфета взмолилась: «Уберите его отсюда!». Убрали, вроде успокоили. На другой день он снова приходит и на тот же стул. Он всё про шторм говорил, что будет волна со стоэтажный дом, и всех эта жуткая волна накроет. Он о волне людей предупреждал, говорил, что бежать надо, просто криком кричал! В последний раз его в койку медсанчасти положили, на ключ закрыли, а ночью он в туалет попросился. Утром хватились — нету! Бросились искать и нашли. Лежит он в туалете у стенки весь в крови и нож из груди торчит. И кровью на полу слово «Смерть!» написано.

— Ужас! — промычал в трубку Леонид Ильич и передернул плечами.

— У обоих патологоанатомов симптомы точь-в-точь схожи, а значит, это уже не совпадение, — загробным голосом продолжал Кириленко. — Я своего начальника милиции подключил, и он, как я, думает. И милиционер, и Ермаш опасаются, не было б это заразно!

— Заразно?

— Да. А как иначе психоз передаётся?

— Ты вот что, Андрюша, всех, кто с дятловцами контактовал, собери и запри под присмотром и не выпускай никуда. Это важно. Ещё позвони в Мурманск, чтобы там подобные меры приняли. Пусть за карантинные мероприятия твой Ермаш отвечает, это ему будет партийное поручение. Мне обо всем докладывай, а я военными займусь, получается, что зараза — их рук дело. Ежели что у военных узнаю, сразу сообщу. Действуй оперативно. Следи, чтобы распространения нехорошей болезни не случилось.

— И ты считаешь, что болезнь? — понизил голос Кириленко.

— Очень может быть. Её распространение допустить нельзя, понял меня?

— Понял, Леонид Ильич!

— Действуй!

Брежнев повесил трубку и, покопавшись в телефонном справочнике кремлевской АТС, набрал номер Неделина.

— Как вы, Митрофан Иванович?

— Сплю уже, Леонид Ильич! Но слушаю вас?

Часы показывали начало двенадцатого.

— Я тебя снова по этим чёртовым испытаниям в Свердловске хочу потеребить. Там люди стали умирать.

— Какие люди?

— Уже новые люди, не альпинисты. Психическое расстройство, так врачи констатируют. Вроде нормальный человек, живёт, работает, а потом — раз! — и руки на себя наложил, голова ничего не соображает. Патологоанатомы, что вскрытие дятловцам делали, с собой покончили, оба.

— Суть испытаний нового оружия состояла в нарушении психики, — ответил маршал. — Овцы, над которыми ставили эксперимент, перебесились. Позавчера последняя умерла, жила дольше других, мы думали, хоть одна из сорока выживет, но нет. Профессор Адо эксперимент закрыл и по пятибалльной шкале высшую оценку поставил.

— У нас не овцы, у нас люди мрут, которые контакт с трупами имели! А если зараза распространяться начнёт, твой Адо тоже оценку «отлично» выставит?! — раздражался Брежнев.

— Адо не микробиолог, а физиолог. Он был руководителем научной группы.

— Пусть немедленно собирает свою группу и летит в Свердловск! Там всех, кто имел контакт с дятловцами, по моей команде изолировали. Надо этот кошмар остановить! Невозможно, чтобы мирный народ мёр!

— Даю команду, Леонид Ильич!

— Выдели им самолет и немедленно отправляй туда, немедленно!

— Всех по тревоге поднимаю! Сколько человек умерло?

— Пока два, с интервалом в день. Вот вы нахимичили!

— Это против врага должно применяться, — оправдывался Неделин.

— Прошу тебя, Митрофан Иванович, подключай своих, торопись! Утром пойду Никите Сергеевичу докладывать.

— Может, не надо, сами по-тихому разберёмся, — попросил маршал, представляя, как разойдётся Хрущёв, узнав о гибели мирных жителей. — Прилетят учёные, лекарства раздадут, и если никто не умрёт, значит, опасность миновала.

— Ладно, повременю. Отправляй своих, пожалуйста!

10 марта, вторник. Москва — Свердловск

— Как дела, Андрей?

— Всех в карантин закрыли. Пока никто не умер, — сообщил Кириленко.

— Слава Богу! — вымолвил Леонид Ильич. — А профессор Адо что, прилетел?

— Прилетел.

— Исследует?

— Работает, но говорить что-либо не берётся, лекарства свои раздаёт.

— Пусть раздаёт, пусть! Как думаешь, сказать Никите Сергеевичу?

— Пока всё тихо, все живы, чего говорить, лишний раз беспокоить? — отозвался Андрей Павлович.

— И то верно!

12 марта, четверг. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

Своими докладами Шелепин только расстраивал. Сначала стал говорить о сбитом в воздушном коридоре, связывающим Западную Германию и Западный Берлин, американском самолёте:

— Хотели его на наш аэродром посадить, но летчик подчиняться требованиям истребителей не стал, его атаковали. Шум поднялся неимоверный!

— Уже знаю, уже Малиновский сказал! — оборвал генерала Первый. — Всё геройствовать хотим, а геройствовать не получается!

Следующее сообщение было о Китае. В Тибете вспыхнуло восстание местного населения. Оккупированный китайцами Тибет, испокон веков управлявшийся духовным отцом и правителем Далай-ламой, не хотел подчиняться коммунистическому режиму. Далай-лама тайно бежал в Индию. После Шелепин заговорил о подписанном трехстороннем соглашении между Турцией, Грецией и Великобританией, которым образовывалась республика Кипр.

— Кипры всякие создают, а признать Демократическую Германию не желают! — рыкнул Хрущёв.

По каждому вопросу Александр Николаевич выкладывал на стол сложенные в папочки подборки материалов.

— Только и делаю, что читаю, скоро глаза сломаю! — забирая бумаги, недовольно ворчал Никита Сергеевич. — Всё?

— Ещё про маршала Жукова хотел сказать. Хоронили генерала Крюкова, его близкого друга. Народа собралось немного: был маршал Буденный, несколько отставных генералов, в прошлом подчиненные Крюкова, бывший командующий ВДВ Магрелов, певица Русланова, жена Крюкова, с тремя подругами и Жуков приехал.

— Явился не запылился! Ты чего в ступе воду толчёшь, ты суть говори! — прикрикнул Никита Сергеевич.

— На поминках выпили хорошенько, и, конечно, все вокруг Жукова кучкуются, — излагал Александр Николаевич.

— Нашёлся, Мессия!

— Маршал в резких выражениях отзывался о существующем руководстве Министерства обороны.

— По Родиону прошелся?

— Прошёлся. А потом по вам. Говорил, что недостойно вы его сняли, а чистым обманом, и если б он был в Москве, ещё б посмотрели… — Шелепин замялся.

— Чего б посмотрели?

— Посмотрели б, кто кого.

— Бузит, значит?

— Бузит.

— И дачи ему оставил, и машины, и обслугу, и почёт, — грозно проговорил Никита Сергеевич. — А он огрызается!

— Не ценит! — поддакнул Шелепин.

— У кого желчь во рту, тому всё горько! — зло выговорил Хрущёв. — Ты дом его слушаешь?

— Слушаю.

— И что?

— Раньше маршал был сдержанней.

— Вот умник! Я его что, должен по шерстке гладить? Он сам меня опрокинуть хотел, сам козни строил! Ну ладно, пусть бубнит, всё равно никто его слушать не будет! Держи меня, Александр Николаевич, по Жукову в курсе. Если не угомонится, мы его так отделаем! — повысил голос Председатель Правительства. — Понял я про Жукова, можешь идти! — закончил аудиенцию Первый.

Как только Шелепин ушёл, Хрущёв поднял трубку телефона и вызвал Брежнева.

— Жуков язык распустил, — сухо заговорил Хрущёв. — Говорит, обманом его сняли, ругает ЦК, меня чистит и всё такое. Ты его вызови и мозги промой, так чтоб понял. И с Буденным надо беседу провести, чего он всякую ахинею слушает, Жукову поддакивает, тоже хочет по мордасам схлопотать?!

— Переговорю с Буденным.

— Главное, Жукова пугани! А если откажется понимать, я его распну! — Никита Сергеевич сжал кулаки. — Ишь, распоясался!

— Не беспокойтесь, Никита Сергеевич, по-партийному разъясним, — пообещал Леонид Ильич, правда, ему совсем не хотелось в резкой форме беседовать с маршалом Победы.

— Можешь Суслова в помощь взять, он-то душу вывернет!

13 марта, пятница. Свердловск

По снегу идти было трудно, за ночь замело дороги, путь от корпуса в столовку, бревенчатое здание рядом с въездными воротами, чистили с четырех утра уже третий раз. База отдыха «Солнышко» приборостроительного завода, носящего цифровое названием ВЧ 154/8, обнесенная условным забором, — в одном месте он от хилости и гнилости не только трагично покосился, но и завалился двумя пролетами наземь, — была опутана теперь непроходимыми и непролазными рядами колючей проволоки, вдоль которой неустанно расхаживали военные и милиционеры с собаками. Сначала говорили, что сюда для допросов свезли опасных преступников, и забор потому стали срочно чинить. Но кормежка — а это и обед, и завтрак, и ужин — готовилась совсем не по-арестантски, с пшеничным хлебом и маслом; и потом, сами сторожа исправно питались, а приём пищи подразумевает и разговор, иногда даже задушевный, ведь общение — есть суть человеческой сущности, так как лишь человеку, в отличие от всего живого, присуща речь. Вот и говорили, не умолкая, охранники, перемигиваясь с румяными поварихами, и выяснили, что носят в корпус, на который слесаря аврально приделали железные решётки и вставили металлическую дверь, столовские кастрюли с каче, — ственной едой, а вовсе не баландой, и у дверей передают эти кастрюли не зэкам в замызганных робах, не солдатам, а медицинским работникам.

— Они там в белых халатах, в белых масках, белых шапочках и с перчатками на руках разгуливают, ну точно приведения! — смеялась самая дородная повариха.

— Словно белены объелись! — заливалась гортанным смехом вторая.

Но к вечеру настроение в столовой упало, узнали они, что за стенами корпуса лежат неизлечимо больные люди, которых доктора никак не могут спасти, и сами от приступов этой неизлечимой болезни иногда помирают. Наутро кто-то произнёс страшное слово — эпидемия! И тут похолодело всё внутри у смешливых женщин и бравых говорунов, пополз холодок под шинелями, и даже собаки овчарки, всегда благолепные к кухне и её обитателям, стали тоскливо поскуливать.

— Бежать отсюда надо, бежать! — тряслась от страха всегда румяная Таня.

— Да как ты убежишь, не пустят! — перекрестившись, проговорила подруга. — Я утречком вышла, хотела улизнуть, да не тут-то было! Трое с автоматами из леса навстречу выскочили и кричат: «Стой, стрелять буду!». Оказалось, в лесу второе кольцо охранников выставили. Заложники мы!

Таня обомлела.

— Сказали, если побежишь — убьём! — продолжала трясущаяся от страха работница.

15 марта, воскресенье. Свердловск

Так или иначе, нехорошие слухи просочились и в город: то ли водитель грузовика, что привозил в «Солнышко» продукты, то ли начальник оцепления — он первые два дня свободно ездил домой и вдруг по-скорому собрал семью и увёз в неизвестном направлении — то ли кто-то из горздравотдела — горздравотдел постоянно находился на прямой связи с московскими профессорами — об эпидемии проболтались, и Свердловск захлестнула паника. В аптеках раскупили лекарства, пропал мёд — ведь мёд обладает наиважнейшими лечебными свойствами, не оказалось на рынке облепихового варенья, чеснока и лука, абсолютно исчезла водка, без которой здоровье человеческое держалось почти что на честном слове, а как пропала водка, стали скупать мыло, спички — всё подряд. Везде только и говорили о вспышке страшной болезни, люди хоронились в домах, перестали ходить в гости, попрятались. Поговаривали, что вот-вот закроют школы, город опустел, и что-то жуткое повисло в воздухе. Даже областной Комитет партии в эти трагические дни выглядел мрачнее и торжественнее. Свердловское Управление Госбезопасности отправило в Москву шифротелеграмму.

16 марта, понедельник. ЦК, Старая площадь

Козлов, Брежнев и Микоян поздравили Шарафа Рашидова с назначением — бывший узбекский премьер стал первым секретарем Узбекского ЦК.

— Не возгордись, Шараф! — напутствовал его Брежнев, поднимая рюмку.

— Я, Леонид Ильич, по-ленински жить буду! — клялся Рашидов.

Верный ленинец привёз в Москву медовых дынь, которые в Ташкенте умудрялись каким-то образом сохранять до весны, вкуснейших гранатов и креплёных бухарских вин. Посмотрев на дыни, Анастас Иванович сразу велел одну резать. Попробовал — сахар!

— По настоящим дыням в Москве скучаю, — принимаясь за вторую скидочку, проговорил кавказец.

Брежнев тоже взял дыньки, и Козлов, обливаясь янтарным соком, не мог от дыни оторваться, однако, отложив в сторону корку, напомнил собравшимся:

— Не забыли, что праздник не за горами — день рожденья Никиты Сергеевича!

— Шестьдесят пять, юбилей! — подметил Брежнев.

— И я о том, что делать будем?

— Праздновать будем! — уминая истекающую медом вкусность, отозвался Анастас Иванович.

— Я серьезно! — выговорил не на шутку обеспокоенный предстоящим торжеством Фрол Романович.

— Если серьезно, то — вопрос! Тут главное не переборщить, — заметил Микоян. — Знаете, как Никита за подношения лютует? Тут надо с умом подойти.

В прошлом месяце появилось гневное Постановление ЦК, обличающее любые подношения. Ценные подарки, выписанные ко дню рожденья денежные премии и прочие знаки внимания, имеющие материальное выражение, теперь приравнивались к незаконному обогащению, к недостойным коммуниста явлениям. Дмитрия Полянского за то, что он вручил трём лучшим секретарям обкомов России тульские охотничьи ружья, чуть ли не распяли на Президиуме. «Себе сторонников вербуешь?!» — вращая злыми глазами, кричал Хрущёв.

Последнее время Никита Сергеевич беспощадно атаковал подчиненных, никак не мог позабыть строптивого Аристова, который осмелился ему возражать, но Аристову при этом ничего не высказал, а вот Полянского измордовал. Дмитрий Степанович каялся, признал свои ошибки, перепугался. И как теперь с юбилеем Первого поступать? Тут точно голову сломаешь.

Дыню, наконец, докушали.

— На Сергея Никитича в Комитет по Ленинским премиям бумаги пришли, — сообщил Козлов. — Челомей его на лауреата выдвигает.

— Будем утверждать, — одобрил Микоян. — Ленинская премия Сергею для Никиты отличным подарком будет.

— Недостаточно! — запротестовал Брежнев.

— И я считаю, недостаточно! — подал голос Козлов.

— А может, и Никите Сергеевичу Ленинскую премию дадим? — высказал идею Микоян. — Международную Ленинскую премию за укрепление мира между народами! Эта награда особая, вручается только великим людям, — продолжал он.

— Никита Сергеевич — велик! — просиял Фрол Романович.

Предложение Анастаса Ивановича утвердили единогласно.

Микоян развернулся к Рашидову:

— Слушай, Шараф, не убегаюсь я после твоей дыни, а то уже в животе бурчит?

Рашидов в ответ только душевно улыбался и качал головой:

— Ешьте, не бойтесь! А я Никите Сергеевичу вазу с его портретом принесу!

— Говорят тебе, подарки исключены! — шикнул на узбека Брежнев.

— Понял, понял! Извиняюсь! — прижимая руки к груди, перепугался узбекский секретарь, но вазу с портретом всё равно решил дарить.

17 марта, вторник. Москва, Министерство здравоохранения

Сигнал пришёл из Мурманска утром. Министру здравоохранения позвонил начальник облздравотдела и сообщил, что в городе вспышка неизвестной болезни с летальным исходом, и болезнь эта никем не описана. Течение болезни — вялость, неуравновешенное поведение, а итог — полная деградация, ведущая к суициду: внезапно наступает помутнение рассудка, и человек совершает самоубийство.

— Вы это точно знаете или это предположения? — переспросил ошарашенный министр.

— Стопроцентной уверенности нет, но случай в нашем городе был.

Министр молчал, осмысливая сказанное.

— Из ЦК уже отдали указания, все, кто находился в контакте с больным, эвакуированы и взяты под строгий медицинский контроль.

— Кто такие распоряжения дал?

— Секретарю обкома дал прямое указание Брежнев.

— Ясно! — проговорил министр. — В карантине никто не умер?

— Пока нет.

— Сколько летальных случаев было?

— Два. Один у нас, и один в Свердловске, там был первый случай. Прошу прислать в город специалистов по вирусологии.

— Специалистов пришлю. Вы-то сами когда об этом узнали?

— Восьмого марта во второй половине дня.

— В подобных случаях вы должны извещать меня незамедлительно!

— Извините, растерялся! — оправдывался начальник Мурманского облздрава.

— Повторите симптомы!

— Природа заболевания до сих пор не ясна, внешне болезнь протекает спокойно. Я ещё почему не звонил, подумал, очередное учение по линии гражданской обороны. У нас частенько подобные мероприятия устраивают, объявляют тревогу и все бегут, как угорелые, у нас ведь город-порт, место стратегическое. И тут вдруг приказывают людей эвакуировать и взять под неусыпный медицинский контроль, а симптомов заболевания нет, я не разобрался сразу.

— И всё-таки, чем вызвана болезнь?

— Тут, скорее, военные знают, для гражданских информация закрыта.

— Как же мы будем её лечить?

— Предположительно, носитель вируса прибыл в Мурманск из Свердловска. Сегодня я переговорил со Свердловском и понял, что дело дрянь. Вот сразу вам и звоню.

— Самое первое, это строжайший карантин и неусыпный контроль! — заключил министр.

— Тут не беспокойтесь, и карантин, и контроль обеспечили!

— Что показали анализы?

— В анализах отклонений не нашли.

— О течении болезни сообщайте каждые шесть часов!

Министр повесил трубку.

— Почему же Свердловск молчит?!

Начальника Свердловского облуправления министр здравоохранения отматерил:

— Ты, блядь, что, за решётку захотел?! Да знаешь, что теперь с тобой будет?! Пиши объяснение! Как ты мог ЧП утаить?!

— Секретарь обкома сказал, что голову снесёт, если хоть слово сболтну! — срывающимся голосом отвечал главный областной доктор. — Распоряжение особой секретности из Москвы дали!

— Особая секретность на министра здравоохранения не распространяется! Ты хоть понимаешь, что наделал, понимаешь, что будешь крайний?! — кричал министр. — Говори, какая сейчас обстановка?

— Обстановка спокойная, в карантине пока все живы.

— Пока живы, пока! — пробормотал министр и швырнул трубку. Он решил доложить о случившемся первому заместителю Председателя Совета Министров Козлову.

Выслушав информацию, Фрол Романович перепугался.

— Люди гибнут? Уже двое умерло? Так почему, твою мать, мы бездействуем?!

Министр оправдывался, сослался на брежневское распоряжение, спрашивал, не известно ли что Козлову?

— Я, как и ты, ничего не знаю, — ответил Козлов. — Но нутром чую, дело дрянь! Ни Кириленко, ни Брежнев меня в курс не поставили. Болезнь тяжелая?

— Тяжелая.

— Заразная?

— Очень заразная!

— Откуда она взялась?

— Тайна, покрытая мраком! Люди каким-то образом заражаются. У болезни есть инкубационный период, потом всплеск — и смерть! Течение, характерное для вирусной этиологии, проявляется болезнь в виде психических расстройств, вирус действует на сознание, одурманивает.

— Пакость какая-то! Может, американцы бактерию злостную вывели и нам подбросили? — загробным голосом выговорил Фрол Романович. — Но мне-то Брежнев сказать был обязан! И Кириленко, проходимец, молчит!

— Я не думаю, что тут американцы виноваты. Свердловск далеко, как туда вирус забросить? — усомнился министр здравоохранения.

— Нам любую версию отработать надо, тем более что эта болезнь так за горло взяла. Говоришь, никто про неё раньше не слышал?

— С болезнью, Фрол Романович, ничего непонятно.

— Гнусность и распиздяйство! В государстве ЧП, а некоторые несознательные руководители хотят его скрыть!

— Я вас в курс ввёл, — обреченно проговорил министр.

— Ладно, давай! И чтоб не спускать глаз! — прикрикнул зампред правительства.

Сегодня Козлов обедал с Хрущёвым, Брежнев укатил на Лихачевский завод вручать зиловцам переходящее Красное знамя. Никите Сергеевичу Козлов решил про ЧП впрямую не говорить, а сказать вскользь, намекнуть, что по непроверенным данным… как-то так… мол, разберусь — доложу. А про Брежнева всё-таки три копейки вставить: Леонид Ильич там в курсе, я у него уточнюсь… И ещё решил позвонить Шелепину, с ним посовещаться.

Шелепин по своей линии уже знал о панике на Урале. Козлов обрисовал ситуацию в суровых тонах и попросил максимально быстро разобраться, чтобы обстоятельно доложить Никите Сергеевичу. Не преминул сказать об участии в этом деле непосредственно Брежнева, и что Брежнев с Кириленко от Москвы прискорбный случай скрыли, и не просто прискорбный, а вопиющий, сверхопасный! Умолчали сначала про Свердловск, а потом и про Мурманск, а завтра всю страну смертельная эпидемия может захватить! Словом, неизвестно, чего ждать. Фрол Романович не исключал возможности бактериологической атаки со стороны Запада. И эту версию Александр Николаевич обещал изучить. Руководитель Комитета государственной безопасности поднял по тревоге Свердловское и Мурманское управления, на Урал и в город-порт отправили усиленные оперативные группы, начали срочную переброску в районы эпидемии медицинских специалистов.

19 марта, четверг. Москва — Свердловск

— Козлов знает, и Шелепин узнал, что у нас творится. Понаслали из Москвы проверяющих, всё вверх дном перевернули, каждого опрашивают, в карантине людей иголками истыкали, врачей там — не сосчитать! Кого только в городе нет, даже маршал Неделин прискакал, — докладывал Кириленко.

— Навели, значит, шороху!

— Навели, Леонид Ильич! — вздохнул Андрей Павлович.

— К тебе приходили?

— Самое неприятное, что не приходили, будто нет меня в области, будто я не хозяин. А подчиненных издергали! Председателя облисполкома до утра в управлении КГБ промурыжили; начальник облздравотдела до сих пор там сидит, Ермаша затюкали. Что мне делать, Леонид Ильич?

— Сиди, работай.

— Боюсь, всех собак на меня повесят!

— Не бзди, говорю!

— Весь город перерыли, сделали эксгумацию останков патологоанатома, потом за дятловцев принялись, из могил достали и снова начали бедных студентов на части кромсать. Кости на анализы повезли. Человек триста к нам наехало, представляете! Всё это Козлов с Шелепиным устроили, точно они у нас в стране командиры! Я ночи не сплю!

— Спи, это не война! — спокойно отозвался Леонид Ильич.

— Как тут спать, отправят послом на край света!

— Не бзди, говорю! — повысил голос Брежнев. — Кто тебя так напугал? Если б Никита Сергеевич указания дал, то, да, херово! А он не давал указаний, а у нас товарищ Хрущёв за старшего, уяснил? А у этих прытких ещё в носу не кругло! Ты на меня ссылайся, прямо вали на меня, скажи, что я тебе чёткие указания дал, понял?

— Понял.

— Ты, Андрей, первый секретарь обкома, первое лицо в области — об этом не забывай! Раз они свои исследования у тебя ведут, потребуй от них бумаги, прочти, что накопали.

— Так не дадут, Леонид Ильич!

— Ты требуй! Скажи, что ты передо мной ответ держишь, так как я за этим делом стою.

— Не боитесь вы ничего, Леонид Ильич! И вам попадёт!

— Делай, что говорю! Ещё раз объясняю, не Никита Сергеевич проверку прислал, а, извиняюсь, не пойми кто! А значит, то самодеятельность, ясно? Завтра же ужесточи на «Солнышке» контроль, пошли в карантинную зону солдат с оружием, замкни её, как раньше было.

— Да вы что? — охнул Кириленко.

— Так делай! И, главное, на меня ссылайся, ежели что, говори, сами Брежневу звоните, объясняйтесь! Шелепину с Козловым лично набери и на меня стрелки переведи, что, мол, мои указания выполнить обязан, иначе я тебя за Можай сошлю, так объясняй. Проси, чтоб со мной связались, этим ты от себя удар отведёшь.

— А вы как же?

— За меня не беспокойся, делай, что говорю. Расследование уже закончили?

— Сказали, что да.

— Тогда действуй! Как бумаги прочтешь, отзвони. Интересно, что они выяснили.

— Кидаете вы меня под танки!

— Очень ты пугливый! Если напирать как следует будешь, ничего тебе не сделают, ты — член ЦК!

— Ладно, пошёл звонить! Доброго вам дня, Леонид Ильич!

— И тебе, Андрюша, доброго!

21 марта, суббота. Москва, редакция газеты «Известия»

Алексей Иванович исправил очередную передовицу, после его пера статья стала читаться иначе, легко и непринужденно, даже звучание слов сделалось иным. От такой правки передовица только выиграла.

— Теперь печатайте! — распорядился Аджубей, протягивая листок выпускающему редактору.

Никак не получалось у сотрудников «Известий» перестроиться, не могли они толком понять, что требует от них главный редактор, а хотел он лишь одного — новизны, откровенности, звонкости! Хотел уйти от скучной официалыцины, превратившей газету в официоз. Однообразно выстроенные фразы, скучные обороты, абзацы портили любой текст.

— Надо искоренить похожесть и однообразие! — требовал новый главред. — Преподносить читателю материал будем броско, с огоньком, но и идеология должна присутствовать, надо идти ленинским курсом, хрущёвским курсом! — высказывал пожелания Алексей Иванович.

До его прихода в редакцию «Известия» — орган Верховного Совета — и газета «Правда» — орган партии — были точно близнецы-братья, лишь назывались по-разному. Аджубей решил сломать стереотипы, всё переиначить, переустроить, хотел вывести «Известия» на центральное место и по содержанию, и по тиражу, хотя с «Правдой» соревноваться было сложно — как можно ущемить госгазету № 1? Но по популярности можно было чуть-чуть обогнать. Алексей Иванович стал переманивать к себе наиболее талантливых журналистов, разъясняя всем и каждому собственное виденье, рисуя пышные перспективы, и народ к нему потянулся, в глазах сотрудников появился интерес, редакция ожила, зашевелилась. Корреспонденты стали писать шире, ярче, смелее, стали поднимать совершенно неожиданные вопросы. Однажды написали о женщинах не как о передовиках производства, а как о любимых, родных, желанных, и это имело колоссальный успех.

Никиту Сергеевича зять застал на кухне, он стоял у раковины и мыл посуду.

— Никита Сергеевич! — позвал редактор, он специально искал тестя, хотел поговорить про новые задумки.

— Чего? — обернулся Первый, через его плечо было перекинуто полотенце. — Ты помогать пришёл?

— С радостью! — отозвался Алексей Иванович.

— Тогда скидавай пиджак и подавай тарелки!

Аджубей снял пиджак и стал подносить к раковине грязную посуду.

— Да не так, чего прёшь всё скопом, по одной подавай! Вот так, так! Первый обмывал посуду горячей водой с губкой.

— Теперь вытрем! В любом деле сноровка нужна, — расставляя посуду, говорил Никита Сергеевич. — Зашёл я сегодня на кухню, а тут завал! Фросю не дозвался, Тони нет, дай, думаю, сам перемою, всё-таки мы здесь живём, а не свиньи! И вот, посмотри, какая красота! — радовался Председатель Правительства. Хрущёв с любовью выставил перед собой блестящую чистотой супницу. — Любо-дорого смотреть!

22 марта, воскресенье. Ставрополь.

Хоть и не положено было в его положении ездить по таким местам, поехал. Выехав из Ставрополя, пропылив по Приозёрной улице в сторону Грушового, дальше ехал по грунтовой дороге, миновал домик лесника, и через 20 минут машина председателя Совета народного хозяйства края, обогнув озеро Волчьи ворота, въехала в село Новоселицкое и остановилась возле самого добротного дома. Николай Александрович выбрался из автомобиля, миновал замерших от неожиданности тёток, дедов, мужиков и женщин с грудными детьми, ожидавших приёма при входе на лавочках и совершенно ошарашенных, ведь появление в деревенской глуши столь шикарного автомобиля было явлением поистине невероятным, толкнул входную дверь и вошёл.

— Есть кто дома?

За матерчатой занавеской охнули. Сначала оттуда выскочила какая-то толстая бабка, за ней вторая, поуже, и, причитая, прошмыгнула на улицу, потом из-за занавески показалась голова немолодой женщины с острыми глазами.

— Ты Петровна?

— Я.

— Значит, к тебе я. Принимай гостя! — пробасил Булганин.

Петровна встала напротив и уставилась на мужчину. Николай Александрович сел на ближайший стул и проговорил:

— Ну, здравствуй!

— Здравствуйте! — чуть не в пол поклонилась хозяйка.

— Получается, ты ворожишь?

— Ворожу и порчу снимаю, заговоренных людей чищу.

— Видать, я твой клиент. Говори, что делать?

Первым делом ворожея прикрыла дверь — как выскочили от неё перепуганные бабуси, так и оставались двери нараспашку.

— Вы в комнату пройдите.

Николай Александрович прошествовал в соседнее помещение, отгороженное как раз цветастой матерчатой шторкой, там стояли стол, буфет, сундук и большое зеркало. Ворожея начала расставлять на столе какие-то склянки. Было ей лет сорок — сорок пять, рост средний, не худая и не толстая. Булганин внимательно наблюдал за нею:

— Мне представлялось, тебе лет сто!

— Да нет, всего-то сорок шесть.

— Откуда ж такие познания?

— От матери пришло, а ей её родительница передала. Можно, я на вас ещё разик взгляну?

— Чего не жалко, так это чтоб на меня глазели! — усмехнулся Булганин.

Женщина подошла совсем близко и упёрлась в мужчину пристальным взглядом.

— Встаньте-ка перед зеркалом.

— Перед зеркалом?

— Да, вот здесь.

Председатель Совнархоза встал, куда указала. Зеркало было высокое, в рост. Ворожея чуть сдвинула гостя и примерно в том месте, где отражалась голова, подула на зеркало. От тёплого дыхания стекло запотело, и Петровна начертила на нем треугольник.

— Закройте глаза!

Николай Александрович покорно закрыл.

— Стойте ровно, я вас обсмотреть должна.

— Стою.

— И не разговаривайте!

Он стоял ровно, настороженно: «Чего придумала, бестия, что посмотреть хочет?». Изредка чувствовал Николай Александрович, как знахарка проводит руками около лица, ощущал резкие запахи каких-то болотных гремучих трав. Потом опускала руки ниже, водила там, где сердце, и удары его становились глуше, от сердца снова шла вверх, к вискам, к затылку, водила у шеи — шее делалось тепло, а после руки возвращались обратно к сердцу.

— Открой глаза!

Он заморгал.

— Много зла на вас! — определила ведунья. — Как вы ещё живы, удивляюсь!

— Жив-здоров Иван Петров! — не унывая, выдал Булганин.

— Раз здоровы, чего ко мне пришли?

— Потому что судьба перекошена! — грустно ответил гость. — Не видишь разве? Жизнь не ладится, и всё катится под откос!

— Не только чёрный сглаз на вас, — выдала ворожея.

— Не только? А что ещё?

— Ещё заклятье наложено.

— Какое заклятие?

— На смерть, чтоб ты умер!

Булганин похолодел.

Женщина открыла сундук и извлекла наружу несколько толстых свечей. Свечи эти расставила так четыре — по углам комнаты, а две — у зеркала. Треугольник, который она вывела, проведя по запотевшему стеклу пальцем, не исчез, а стал отчетливо видимым, зелёным, точнее темно-зелёным, и когда вспыхнули свечи у зеркала, начал поблескивать. Запалив свечи, ворожея задёрнула занавески на окнах. Комната погрузилась во мрак, лишь огоньки свечей делали пространство видимым.

— Три дня мне понадобится, за три дня управлюсь.

— Я три дня сидеть у тебя не могу, мне работать надо! — запротестовал председатель Совнархоза.

— Тогда умрёшь! — уставилась чёрными глазами ведьма.

— Что так умру, что эдак, — обречённо вздохнул гость.

— К рассвету приезжать сможешь?

— Приезжать смогу.

— Хоть раз пропустишь — верная будет тебе погибель, ведь на тебя столько стрел направлено!

— Приеду, приеду! — пообещал Булганин. — Рано мне в могилу.

Знахарка повязала на голову красную косынку, а огромный сундук, что стоял вдоль стены, накрыла тяжёлым ватным одеялом. И вроде на улице было ещё прохладно, а в комнате горели одни лишь свечи, как-то вдруг сделалось в помещении тепло, даже слишком тепло, жарко. Николая Александровича пробил пот.

— Так свечи мои работают, проклятья твои жгут! Раздевайся и ложись здесь, — знахарка указала на сундук. — На живот ложись! — уже в приказном тоне произнесла она.

Булганин разделся и лёг.

— Лежи тихо!

Петровна вышла из комнаты, а правильнее из дома, но скоро появилась обратно, в руках её лежали три куриных яйца.

— Сегодняшние, ещё тепленькие! Ими спасать тебя буду, в куриный зародыш смерть твою заводить!

Яйца положила она в серебряную чашку, её поставила на пол рядом с сундуком и очень близко к голове Николая Александровича стала устанавливать ещё свечу, самую большую, толстую-претолстую и очень высокую.

— Главное, чтоб она не затухла. Смотри, как твоё зло сопротивляется, уходить не хочет! — знахарка протянула руку и указала на свечи, расставленные по углам комнаты, их точно било ветром, пламя то вспыхивало, то замирало, воск криво сочился, грязно стекал, образуя на ровных свечных телах морщинистые наросты.

— Гори, гори! Чисти, чисти! — приговаривала женщина. Наконец она зажгла главную свечу, присела около мужчины и провела рукой по его голой спине.

— Жар идёт, как в бане! — вздрогнул Николай Александрович.

— Сейчас ещё жарче станет! Гори, гори! Чисти, чисти!

Из трёх яиц ворожея выбрала самое крупное, взяла в руки, зажала между ладонями и принялась на него дуть, приговаривая:

— Свету нету, неба нету, Бога нету, жизни нету! Вспыхни свет под небесами, явись Бог под образами! Завыкатывай, яйцо чёрное, людское зло! Зло, зло, зло! Изыдь! Боль, боль, боль! Брысь! — Руки её заскользили по спине Николая Александровича, перекатывая яичко, которое казалось ледышкой, резало холодом, а лекарша, закатив глаза, бормотала нечленораздельные каркающие слова, смысл которых терялся, а стоны и приговоры её становились всё громче и всё страннее. Через какое-то время яйцо стало немыслимо горячим, словно раскалилось докрасна, так, по крайней мере, казалось Николаю Александровичу, и если б оно остановилось — непременно бы прожгло ему кожу.

Катала ворожея куриное яйцо нескончаемо долго, пока не слетела с головы косынка и растрёпанные чёрные волосы, слипшиеся от пота, не полезли в глаза, пока не начали трястись, точно судорогой, скрюченные пальцы, пока знахарка и лежащий перед ней полуголый мужчина не покрылись липкой испариной, а в комнате сделалось нечем дышать.

— Очнись! — в самое ухо гаркнула ведьма.

Николай Александрович, охая, заёрзал на сундуке и стал, кряхтя, подниматься.

— Яичко-то моё гадости набралось, погляди, какое тяжёлое стало! — она сунула ему яйцо.

Николай Александрович его подхватил.

— И впрямь тяжёлое, будто свинцовое!

— Вон как тебя морили!

— Кто ж старался?

— Посмотрим.

Свечи совсем догорели, оставив вместо себя неопрятные восковые следы.

— Ни одна не погасла, значит, справилась! — довольно произнесла ворожея.

— Голова гудит! — пожаловался Николай Александрович.

— Голова! Ты сердце береги! Что могла с тебя собрала, думала, сама в обморок грохнусь!

Булганин стал натягивать майку. Одевшись, он ещё раз посмотрел на проклятое яйцо, которое больше часа катали по спине.

— Если его собаке дать, умрёт собака, — заключила знахарка. — Две женщины на тебя отравленные пики нацелили. Одна с длинными чёрными волосами, та прямо в сердце метила.

— Белла! — прошептал Булганин.

— Белла! — подтвердила повитуха. — Но есть кое-что пострашнее болезней, — она разбила яйцо, которое выплеснулось в банку кровавым месивом, откуда-то там взялись перья! — и стала медленно взбалтывать содержимое, и уже яйцо или, точнее, то, что от него осталось, походило на сгусток коричневых струпьев, запекшихся в бурой крови.

— Кровь мертвеца! — изрекла ведунья.

— Какого мертвеца? — ужаснулся Николай Александрович.

— Долгая мучительная смерть!

— Чья? — содрогнулся Николай Александрович.

— Твоя!

— Да что ж такое! — передёрнул плечами Булганин.

— Завтра на рассвете приходи, буду второе яйцо выкатывать!

24 марта, вторник. Комитет государственной безопасности

Александр Николаевич Шелепин ещё раз прочитал оперативную справку. Больше недели в Мурманске и Свердловске сидели выездные бригады Комитета государственной безопасности, микробиологи и врачи. Нажав кнопку, председатель КГБ потребовал к себе заместителя, который был туда откомандирован, и только сегодня вернулся в столицу.

— По вашей бумаге хотел переговорить. Как я понимаю, оснований для беспокойства нет?

— Совершенно нет, — кивнул генерал. — Паника по смертоносной болезни целиком надумана. К отчёту приложены выводы учёных.

— Значит, всё пустое, от начала до конца?

— К оценке ситуации были привлечены лучшие специалисты вирусологи. Заключения дали профессора Смородинцев, Левкович и Чумаков. Их выводы исчерпывающие.

— Тот самый Чумаков, кто разработал вакцину от полиомиелита?

— Тот самый, Михаил Петрович. Благодаря ему тысячи людей сохранили жизнь. В компетенции Чумакова я не сомневаюсь, он основательный учёный.

— А как реагировал на панику доктор наук Адо, ведь он на испытаниях оружия отвечал за медицинскую часть эксперимента?

— Адо первым подал бумагу, что угрозы здоровью нет, но ей в Свердловске хода не дали.

— Почему?

— Ссылались на указание Брежнева.

— Леонид Ильич героем хочет себя показать! — криво ухмыльнулся Шелепин. — Думаете, Брежнев не знал, что всё пустышка?

— Не берусь сказать, — осторожно ответил начальник 2-го Главка. — Мы сразу установили, что один патологоанатом страдал тяжелым душевным расстройством.

— Это тот, который зарезался?

— Да. А второй был хронический алкоголик, у него и до этого случались страшные запои.

— По утверждениям Кириленко, он спиртного в рот не брал.

— Свердловские товарищи получили недостоверную информацию со стороны людей, опасавшихся за свои должности. Ложные сведения дали главврач райбольницы и заврайздравотделом. Мы же опросили досконально всех, а также соседей, друзей патологоанатомов, бывших сокурсников по мединституту — всего сорок четыре человека.

— Вот ведь свердловцы закрутили, прямо шухер навели! — высказался руководитель госбезопасности.

— Выполняли распоряжение Секретаря ЦК Брежнева.

— Леонида Ильича! — уже миролюбиво заметил Шелепин. — Значит, бояться нечего?

— Абсолютно нечего.

— Это самое главное, а то б самого Никиту Сергеевича всполошили. Я твой отчет Козлову покажу.

— Там всё выверено, можете смело показывать! — заверил генерал.

— Спасибо за работу! — поблагодарил председатель КГБ.

Александр Николаевич ещё раз пробежал глазами документ, достал папку, в которой лежали первоначальные тревожные материалы в отношении похода в горы и таинственной гибели студентов Уральского политехнического института, вложил туда фотографии мертвых студентов и сунул в портфель.

— Ну, Леонид Ильич, ну, артист! — причмокнул Шелепин. Копию всех документов Шелепин решил показать Аджубею: Алексей Иванович ежедневно общался с тестем, а Никита Сергеевич к зятю особо прислушивался. Сам Шелепин решил не ходить к Хрущёву по свердловской истории, пусть Козлов идёт, если хочет. Фрол Романович умеет к Никите Сергеевичу с нужной стороны зайти!

Шелепин спустился во двор, сел в машину и поехал в. Кремль.

— Какова здесь роль секретаря обкома Кириленко? — забирая у Шелепина документы, поинтересовался Козлов.

— Кириленко выполнял поручение Брежнева, мне три раза звонил, можно сказать, истерил, боялся брежневского гнева, — сообщил Александр Николаевич.

— И меня звонками замучил, — отозвался Козлов. — А Брежнев, фрукт, никому ни слова!

— Он — начальство! — поддел Козлова Александр Николаевич. — Сегодня опять приказал Кириленко карантин усилить.

— Совсем чокнулся! — выругался Козлов.

— Может, не стоит нам это дело раздувать? — высказался председатель КГБ.

— Леониду Ильичу надо по носу щёлкнуть! — злорадно выговорил Козлов. Он хотел утвердить себя вторым человеком в государстве, хотел, чтобы его ставили выше Брежнева.

25 марта, среда. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

Никита Сергеевич раскричался: ему сообщили, что один железнодорожник поставил у себя на дачном участке вместо домика три железнодорожных вагона.

— Он что там, станцию решил сделать? Это ж надо додуматься! Вагоны, мать его! Совсем ополоумел!

Министр путей сообщения Бещев стоял перед Первым, оправдываясь:

— Они списанные, Никита Сергеевич, он за них деньги заплатил.

— Ты вдумайся, вагоны в огороде! Стыдоба и нелепость. Как только припёр их туда, к какому волшебнику обратился? Немедленно убрать! Выкинуть вон!

— Он их под жильё переоборудовал, средства потратил, — заступался министр.

— Ты меня не слышишь, Борис Павлович?

— Понял, понял! — сдался Бещев.

— Не понял бы — вместе со своим станционным смотрителем из министерства вылетел! Тут вагон себе на участок воткнут, там корабль поставят, кто-то водонапорную башню под квартиру переоборудует. Это как называется? Это ужас!

— Вводонапорной башне жить неудобно, — улыбался Брежнев.

— Ты, Лёня, не умничай! У нас в Киеве был один еврей, так он умудрился на рельсах дом сделать, с виду обычный дом, а по рельсам взад-вперёд ходит. Я, когда увидел, офонарел. Спрашиваю, зачем тебе такой ездеющий дом? А он объясняет: когда гости летом приезжают, мы дом ближе к реке двигаем. Вот и рассуди, кто из нас идиот!

— Ответьте, Никита Сергеевич, на один вопрос, — обратился Брежнев к Председателю Правительства.

— Ну, чего тебе?

— Чем Губерман отличается от добермана?

Хрущёв недовольно уставился на Леонида Ильича.

— Ну чем?

— Губерман обрезан спереди, а доберман сзади!

Никита Сергеевич все-таки улыбнулся, но повернувшись к Бещеву, замахал руками:

— Уходи, Борис Павлович, уходи! Убирай из сада вагоны!

26 марта, четверг. Москва, Кремль, зал заседаний Президиума ЦК

На Президиуме ЦК обсуждались вопросы о созыве очередного Пленума и его повестке, потом перешли к вопросам по ракетной технике, отметили, что лучшие показатели даёт Янгель, говорили о зенитных ракетах Челомея, отдельно остановились на оборудовании стартовых площадок, после обсудили производство гироскопов — решили создать дополнительно 2–3 конструкторских бюро. Наконец всё, что значилось в повестке дня, обсудили, приняли надлежащие решения, вернее целиком одобрили предложения, высказанные Первым Секретарём, но Хрущёв заседание не закрыл, члены Президиума Центрального Комитета сидели и смотрели на председательствующего. Хрущёв недовольно взглянул на Леонида Ильича.

— Вот вы с Кириленко учудили, два дурака! Зачем панику устроили, карантины навели? В Свердловске люди от страха трясутся, в Мурманске трясутся! — крутил пальцем у виска Никита Сергеевич. — Это ж надо, до такой ахинеи додуматься, всех переполошить!

Брежнев сделал недоумевающее лицо:

— Про что спрашиваете, Никита Сергеевич?

— Про что спрашиваю?! — покраснел от возбуждения Хрущёв. — Кто эпидемию на Урале выдумал? Я?! Кто людей на три недели в карантин запер?!

— Были подозрения на смертоносный вирус, мы с Кириленко правильно среагировали, — невозмутимо отвечал Брежнев.

— Какой ещё вирус?!

— Велись испытания, Никита Сергеевич, люди погибли, студенты. Потом патологоанатомы, кто их резал, умерли. Мы перестраховались, что тут плохого? — пожал плечами Леонид Ильич.

Хрущёв успокоился, сел на место, до этого он вскочил и, размахивая руками, стал ходить вдоль стола.

— Трагические случаи произошли, а ясности по ним не было, вот я и решил всех под карантин, чтоб убедиться, либо есть опасность, либо нет.

— А если б была болезнь? — вступил в разговор Козлов.

— Были приняты жёсткие меры, чтобы пресечь её распространение! — резко отозвался Брежнев. — А кто-то дал распоряжение, и в карантинную зону ворвались десятки людей! А если б в самом деле был вирус, тогда как? — перешёл в атаку Леонид Ильич. — Есть болезни, которые распространяются моментально! Вам, Фрол Романович, наговорили всякого и большей частью в заблуждение ввели. Вы, конечно, в такой ситуации правильно среагировали — действовать! — уже миролюбиво добавил Секретарь ЦК и, обращаясь к Хрущёву, продолжал: — Мы, Никита Сергеевич, вас ни в коем случае по пустякам беспокоить не можем, вон у вас сколько дел! Если каждый настроится к вам ходить, что будет? Чёрте что будет!

Хрущёв смотрел уже по-доброму, ласково, но Козлов не хотел уступать, он чувствовал себя сильнее, чем Брежнев.

— Речь шла о страшной эпидемии, которая могла бы тысячами косить! С подобным явлением должно бороться государство, а не отдельные личности! Повезло, что обошлось, а если бы нет? Если б действительно существовал вирус?!

— Да угомонись, Фрол! — отмахнулся Никита Сергеевич.

— А если б, Никита Сергеевич, это сделали американцы, если б они нам дрянь подбросили?!

Упоминание об американцах сработало, вывело Хрущёва из состояния умиротворения, глаза его блеснули.

— Халатно поступил, Леонид! — жёстко проговорил он.

— Ни о каком бактериологическом оружии американцев не было речи, такое с самого начала было исключено, — оправдывался Брежнев. — Несколько раз я говорил с Неделиным и знал об испытании секретной ракеты с газами. Действие этих газов на живой организм и проверялось, газ испытывали на овцах, но получилось так, что под удар попали студенты.

— Ну с чего ты взял, что они погибли от нашей ракеты? С чего? — выкрикнул Никита Сергеевич. — Какое отношение они к тем испытаниям имели?! А ты какое имел?!

— Я не имел, я случайно узнал, когда поговорил с Неделиным. Маршал мне информацию дал.

— Маршал тебе наплёл не пойми чего!

— Туда должна была ракета с газами попасть и попала!

— С какими газами? Куда попасть? Что она, твоя ракета, с глазами, в палатку целилась? Угодила куда-то за пятьдесят или за сто пятьдесят километров, а ты — студенты! Студенты умерли от переохлаждения, замёрзли, налопались хрен чего, а теперь мы виноваты! Мы их туда послали? Не мы! Сами пошли, а мы отвечай!

— Неделин сказал: куда целились, туда и попали. В горах девять человек с ума сошли и замерзли.

Хрущёв от раздражения захлебнулся, не мог уже спокойно говорить:

— Сядь и молчи, паникёр! Вы на него посмотрите! Врёт и не краснеет!

— Я, Никита Сергеевич, расследование провёл.

— Чего?! — уставился на подчинённого Первый. — Сыщик выискался! Иди грибы в лесу ищи, а то — расследование! Панику навёл. Я для всех, чтоб было понятно, расскажу. В Свердловской области действительно шли испытания оружия, прошли они успешно, а поблизости замерзли студенты-туристы. У них действительно был турклуб, и они по горам лазали. Сейчас этот чертов турклуб закрыли! Брежнев как-то про эти смерти прознал, и чтоб себе очки заработать, стал указания раздавать!

При этих хрущёвских словах Фрол Козлов принялся удовлетворённо кивать, мол, так оно и есть!

— И стал Брежнев, как он сам тут выразился, расследовать, — продолжал лютовать Хрущёв. — Кириленко взбаламутил, Неделина звонками замучил и раздул целую эпопею! А они перепились и замерзли, и ничего больше! Откуда ты про это узнал, скажи? — гневно повернулся к подчиненному Председатель Правительства. — А ну, отвечай?!

— Мне Нина Петровна сказала, — ответил Брежнев.

— Кто?

— Нина Петровна.

Никита Сергеевич замер на полуслове. Козлов закрыл рот. Через минуту совещание закончилось.

17 апреля, пятница. Крым, Нижняя Ореанда, госдача «Ливадия-1»

Леонид Ильич сидел по соседству с Микояном на откидном, Козлов же с Малиновским расположились в «Чайке» на задних сиденьях. Большую часть пути машина прошла по новой дороге. Преодолев Ангарский перевал за каких-нибудь восемь минут, кортеж был в Алуште.

— По старой дороге часа б два убили, а сейчас стрелой летим, не дорога — сказка! — нахваливал трассу маршал Малиновский.

— Ты только Никите Сергеевичу не сболтни, он первый должен по ней проехать, — предупредил Микоян, но скоро «Чайка» свернула на старое шоссе, узкое, извилистое, и, несмотря на то, что впереди вовсю сигналило милицейское сопровождение, скорость сильно упала.

Госдача «Ливадия-1», выстроенная у моря в Нижней Ореанде, утопала в зелени. Белокаменный дом с гранитным подъездом чем-то напоминал волшебный замок, так не похоже на горячую, пыльную, суетливую жизнь было всё вокруг. Огромный розарий, роз в пятьсот, не меньше, испускал услаждающие ароматы. «Чайка» подкатила к подъезду и остановилась.

В дверях гостей встречал Олег Трояновский, самый молодой хрущёвский помощник Председатель Правительства был на пляже, разместившись в шезлонге у воды, он дремал, прикрыв лицо газетой.

— Подождите здесь, — проговорил помощник, не пуская гостей дальше, чтобы Первый, одетый в пижамные штаны и майку, не попал в неловкое положение. — Я доложу, что вы приехали.

— Апрель, а просто жарко! — расстегивая мундир, отметил Малиновский.

— Апрель в этом году хорош! — щурясь на солнце, определил Микоян.

Трояновский осторожно тронул Никиту Сергеевича за плечо, Хрущёв очнулся, отбросил газету, поднялся с шезлонга и устремился навстречу.

— Всё-таки не забыли, решили навестить? — довольным голосом проговорил он. — Пошли в дом, там хоть сядем по-человечески! — пожимая прибывшим руки, приглашал Председатель Правительства.

За столом подали чай с пирожками, а Анастасу Ивановичу — кофе. Кофе был индийский, растворимый. Недавно растворимый кофе начала фасовать отечественная пищевая промышленность.

— Анастас у нас пропагандист, теперь без кофе страна жить не может! — подмигнул армянину Хрущёв. — Ну, что там Москва?

— Всё по плану, — отозвался Леонид Ильич.

— Тогда чего припёрлись?

Гости переглянулись. Слово взял Козлов.

— Дорогой Никита Сергеевич! — срывающимся от волнения голосом начал он. — Мы, ваши соратники и ученики, приехали в день вашего рожденья, чтобы поздравить любимого руководителя, наставника и друга с торжественной датой — шестидесятипятилетием со дня рожденья! Позвольте от имени Президиума Центрального Комитета, от Правительства, от Вооруженных сил и всего советского народа выразить вам огромную благодарность за всё, что вы делаете! Позвольте зачитать вам один документ.

Хрущёв благосклонно кивнул. Фрол Романович извлёк из портфеля, который не выпускал из рук, кожаную папочку, открыл её и зачитал:

«За непримиримую борьбу за сохранение мира и счастье людей, за отчаянную битву с эксплуататорами за свободу угнетённых народов, Комитет по присуждению Ленинских премий постановляет: наградить Хрущёва Никиту Сергеевича Международной Ленинской премией за укрепление мира!» — с придыханием огласил Козлов.

Гости ринулись поздравлять любимого человека. Никита Сергеевич растерялся, попросил Козлова ещё раз прочитать решение, потом, взяв кожаную папочку в руки, читал сам, растрогался. Понятно, пирожками с чаем по такому случаю не обошлось, появились на столе закуски, коньяк и водка. Ближе к шести хозяин и гости были здорово подшофе, сердца звенели, да и как же им не звенеть, если день такой счастливый!

— У вас, Никита Сергеевич, день рожденья рядом с Ленинским! — торжественным тоном проговорил Козлов.

— Ещё Пасха рядом, — чокаясь, добавил Микоян.

— Причем тут Пасха, Анастас! Опять ты со своими семинарскими штучками! — Анастас Иванович, как и Сталин, заканчивал семинарию, только не в Тифлисе, а в Эчмиадзине.

— Я имел в виду, что кругом тебя великие дни!

— Наступила Пасха, — поднявшись, заговорил Брежнев. — Человек с работы идёт, заходит во двор, а там дворник Хасан дорогу метёт. Он ему:

«Христос воскрес!»

Хасан голову вскинул и, не переставая мести, отвечает.

«Ай молодец! Ай молодец!».

Стол прыснул.

— Дурак ты, Лёня! — миролюбиво ругнулся Никита Сергеевич. — А ну, Фрол, спой!

Фрол Романович поднялся, обернулся к юбеляру и поставленным зычным голосом запел:

Затихает Москва, стали синими дали,

Ярче блещут кремлёвских рубинов лучи.

День прошёл, скоро ночь, вы, наверно устали,

До-ро-ги-е мо-и мос-кви-чи!

Можно песню окончить и простыми словами,

Если эти простые слова горячи,

Я надеюсь, что мы ещё встретимся с вами,

До-ро-ги-е мо-и мос-кви-чи! —

подхватили остальные.

— Скажи Цибину, пусть самолет готовит, завтра в Пицунду полетим! — распорядился Никита Сергеевич. — Ты, Фрол, со мной!

Ну что сказать вам, москвичи, на прощанье,

Чем наградить мне вас за вниманье,

До свиданья, дорогие москвичи, доброй ночи!

Доброй вам ночи, вспоминайте нас!..

В заповедном местечке, между Сочи и Гагрой, в реликтовом сосновом лесу, выходившем на берег моря, архитектор Посохни выстроил три роскошных особняка, от них было всего два шага до моря. Светлые двухэтажные дома очень нравились Никите Сергеевичу, в их проектировании он принимал самое непосредственное участие. В благоухающей субтропиками Пицунде Хрущёв стал появляться чаще и чаще.

19 апреля, воскресенье. Калчуга, госдача «Москва-река 2», дача Серова

Зоя была уже совсем взрослая, если можно так сказать про маленького человечка, она стремглав носилась по комнатам, безостановочно говорила, всем улыбалась и, конечно, баловалась. Первым делом дружила с мамочкой, но и до папы дело доходило: когда он приходил с работы, малышка устраивалась с куклами у его ног и увлеченно играла, а если собиралась уходить к себе в детскую, обязательно взбиралась к папуле на руки и самозабвенно целовала его в нос, в губы, в глазки, и смеялась, смеялась! Иван Александрович дочечке не нарадовался. Жена и Зоя были ему отрадой, ведь с тех пор, как он оставил пост председателя Комитета государственной безопасности, ходил задумчиво печальный и глаза его, всегда боевые, редко вспыхивали огоньком задора.

Генерал армии сидел на диване перед телевизором. Аня принесла чай с клубничным вареньем. Иван Александрович захватил ложечкой варенье и, отправив в рот, одобрительно закивал:

— Вкусно!

— Это наше вареньице, Ванечка!

Супруг любовно посмотрел на жену.

— Хорошо, что ты у меня есть! — проговорил он, обнимая.

Прижавшись к мужу, Аня счастливо замирала.

— Я тебя люблю! — только и сказала она.

Серов ласково гладил свою Анюту.

— Что, милая, новенького?

— Да всё по-старому.

— Давно ты мне музыку не играла, — указав глазами на рояль, проговорил Иван Александрович.

— Хочешь, сыграю?

— Лучше посиди со мной, когда ты рядом, мне так спокойно! — он всё ещё не отпускал её.

— Сестра письмо написала, — вспомнила Аня.

— Сестра?

— Двоюродная, под Геническом её дом, помнишь, я рассказывала?

— Помню. Что пишет?

— У неё тоже детки, двое, Гена и Руслан, пяти и семи лет. Надо как-то их пригласить, Москву показать.

— Зови, — не возражал Иван Александрович. — Чем твоя сестра занимается?

— Фельдшером работает. Не везет ей.

— Почему?

— В детстве чуть кони её не растоптали, а возрастом она была, как наша Зоенька.

— Правда?

— Да. Повезло сестричке, как говорится — счастливый случай! Коней тяжеловесов у Сиваша румыны разводили и гоняли с пастбищ табуном. Однажды поле, по которому обычно возвращались в конюшню лошади, залило проливным дождём, да так, что не пройти, вот и погнали табун через село, а там сестрёнка четырехгодовалая играла и неосторожно на дорогу выскочила, не сориентировалась, мала ещё, и рядом никого. А кони огромные, сотня, не меньше, стеной идут. Пастух-дурак их со всей мочи гонит, чтобы поскорее от работы отделаться и домой пойти. Мчатся кони, только гулкий топот стоит. Люда сжалась в комочек, замерла на их пути, ножки у ребёнка от страха поджались и голос пропал. Тут кроху кто-то из деревенских увидал, наперерез стаду бросился, пытаясь лошадей отогнать, но в замешательстве отскочил в сторону, мчащиеся во весь опор кони мужичка потеснили. «Убьют, убьют!» — кричит он и безнадежно руками машет. Но ребёнка ни одна лошадь не зацепила, благополучно девочку кони миновали, перепрыгнули через неё или сторонкой обошли, а копыта у тяжеловозов страшные, стокилограммовые! Так с соломенной куколкой в руках до смерти перепуганное дитя и подобрали.

— История! — поразился Иван Александрович.

— А потом, — продолжала Аня, — когда Люда в школу пошла, стала заниматься гимнастикой. Хорошо у неё получалось, всегда первые места по району брала, а тут с брусьев сорвалась. Очень опасно упала, тазом о деревянную перекладину ударилась, кость лопнула. В гипс сестру на шесть лет заперли.

— На шесть лет?

— Да, шесть лет в больничной палате прикованная к постели пролежала.

— А потом?

— Потом нашелся профессор, на ноги её поставил, стала ходить, но не стройно, прихрамывая. Но она упорная, Людочка, справилась с болезнью и даже семью завела, правда, мужа она всё-таки бросила.

— Как бросила?

— Гуляка он был, Люда не смирилась.

— Адети?

— Дети с ней живут.

— Какая молодец!

— Люди её всегда любили, добрая она. В деревне, Ванечка, другой мир, хоть спят на соломе, а сердца светлые, двери не запирают, если верёвочка на ручке висит, значит, никого дома нет. — Аня с любовью посмотрела на мужа. — Люди по своей природе хорошие, что их портит, не знаю!

— Сами себя и портим, — проговорил Иван Александрович.

— Может и так.

— Я, милая, по себе знаю. Всю жизнь я портился, пока тебя не встретил.

— Нет, Ванечка, ты хороший!

— Это для тебя хороший, а для других негодяй! — обречённо проговорил супруг.

— Нет, не согласна! — категорически запротестовала Аня.

— Человеку, родненькая, чудо надо, чтоб изнутри не сгнить. Ты и есть моё чудо! — Иван Александрович снова привлёк жену к себе.

— Врать и лукавить я не умею! — призналась Аня.

— Знаю! — он держал её крепко-крепко.

— А фамилия моей Люси-сестрички Неживая, представляешь? Дети во дворе её беспощадно дразнили.

— Дети всегда дразнятся.

— Неживая она, а в любой ситуации выживает!

— Зови в гости свою Люсю Неживую, — улыбаясь, проговорил Иван Александрович.

22 апреля, среда. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

Из Кремля отец с сыном ехали вместе. Только что в Георгиевском зале закончилось торжественное вручение наград. 20 апреля состоялось заседание Комитета по присуждению Ленинских премий, премии эти были приурочены ко дню рождения основателя Советского государства Владимира Ильича Ленина. Закрытым Постановлением, в области военной науки и военной техники, за создание комплекса крылатых ракет для подводных лодок проекта П-613 премии была удостоена группа учёных конструкторского бюро Челомея. В их число попал и Сергей Никитич Хрущёв. Никита Сергеевич был на седьмом небе от счастья, он стиснул сына в объятиях, расцеловал:

— Молодчина! Молодчина! Эх, Серега, эх, мой милый! Я просто летаю! Ленинская премия! Ленинская премия — не шутка, триумф! Ты хоть понимаешь, что это такое, какое признание?! — отец благодушно тряс сына.

— Понимаю! — сиял Сергей. На его пиджаке поблескивала золотая медаль с изображением Ленина.

— Вот, Нинуля, дождались! — зайдя в дом, восклицал счастливый отец и снова принялся обнимать сына. — Слово-то какое грандиозное — лауреат! Это в двадцать-то три года! Нина, организуй нам чего-нибудь закусить, такое событие надо отметить!

И Нина Петровна сияла от счастья:

— Сейчас девочки на стол соберут.

— А Люля, где? Почему не вижу? — оглядывая комнату, проговорил Никита Сергеевич.

— Она к подруге уехала.

— Не домысливает твоя жена грандиозности события, не домысливает! — сокрушённо качал головой Хрущёв. — Муж, можно сказать, на одну ступеньку с Менделеевым встал, с Ломоносовым, а она по подругам слоняется!

— У дикторши свои ценности! — фыркнула Нина Петровна.

— Не называй, мама, Лёлю дикторшей, она обижается! — покосился на мать Сергей.

— Не сердись, не буду!

— Да, Нина, ты прекращай! — вступился Никита Сергеевич. — Живут, и слава богу! Ну-ка встань, сын, я на тебя полюбуюсь!

Сергей встал перед отцом.

— Не могу слёз сдержать! — утирая кулаком мокрые глаза, причитал родитель.

21 мая, четверг. ЦК, Старая площадь

Второй день Леонид Ильич сидел с учёными, которых с почтением именовал «бомбовиками». Между Советским Союзом и Китаем был подписан Договор о помощи в производстве кораблей и подводных лодок, способных нести ядерное вооружение. В скором времени у китайцев появятся собственные плавсредства с баллистическими ракетами, в том числе ракетами, стартующими из-под воды. И хотя секреты эти передавались не даром, а за продовольствие и золото, обороноспособность собственной страны заботила Брежнева куда больше, он даже осторожно намекнул Первому на поспешность с китайцами.

— Не шухери! Мы на их деньги такого за три года наворотим! — отмахнулся Хрущёв. — То, что отдаём, завтра устареет.

Выполняя указания Председателя Правительства, Леонид Ильич уточнил план-график работ с китайцами, запланировал провести большое производственное совещание, но от министра оборонной промышленности Устинова с недоумением узнал, что ответственным за советско-китайское военное сотрудничество сделали Козлова.

С момента, как Козлов сделался первым заместителем Председателя Совета Министров, Леонид Ильич перестал снисходительно именовать его «певец», а стал называть по имени отчеству, с исключительно доброжелательными нотками в голосе. Брежневский помощник Черненко тут же уловил эти незримые интонации в поведении шефа, и когда ему звонили из аппарата Козлова, тоже таял в разговоре. Понятно было, что Фрол Романович прокрался к сердцу Никиты Сергеевича куда ближе, чем обаятельный красавец Брежнев. В отсутствие Хрущёва Козлов стал председательствовать на заседаниях Совета Министров, он же составлял повестку для Секретариата ЦК Брежнев отодвигался на второй план, а вернее на третий, так как одной из двух хрущёвских рук неизменно оставался улыбчивый управленец Микоян, которого ни Козлову, ни Брежневу было не потеснить. В общем-то, Брежнев не претендовал на глобальное превосходство, главное было, оставаться в обойме. То, что Никита Сергеевич прекрасно относился к днепропетровцу, — бесспорно, списывать со счетов душевного и обстоятельного Лёню никто не собирался, но и блаженно почивать на лаврах Брежнев уже не мог.

Толчея у хрущёвского трона стала невообразимая. Шибче других работал локтями забияка Козлов, вслед ему лез молодой и амбициозный Полянский. Нерушимой крепостью застыл у подножья трона бравый полководец Малиновский. Сужающимися кругами, то справа, то слева, появлялся близ светила бывший комсомолец, а ныне глава Госбезопасности Александр Николаевич Шелепин, а тут ещё и новенький выискался: неся свое золотое перо, являлся в кремлёвский кабинет главный редактор газеты «Известия» Аджубей, вообразивший себя чуть ли не центром галактического притяжения, а за дверьми смазливой улыбкой лыбился долговязый опричник Суслов. Брежнев с Микояном, расставив, точно вратари, локти, стояли на изготовке, и Катя Фурцева, совершая бесконечные реверансы начальнику, каждого к нему ревновала.

— Обстановочка! — вздохнул Леонид Ильич.

В кабинет заглянул Костя Черненко.

— Какого цвета, Леонид Ильич?

— Что какого цвета?

— Машину какого цвета берём?

Брежнев покупал сыну Юре автомобиль, «Волгу-универсал».

— Белого, какого ещё?

— Белый будет смотреться, — одобрил помощник.

— Выпрут на пенсию, на белой «Волге» в Молдавию поеду! — расстроено выдавил начальник.

25 мая, понедельник Москва

Визит Микояна в Соединенные Штаты был коротким, но ёмким: он встретился с конгрессменами, бизнесменами и, главное, с Президентом, который дал согласие на госвизит в Америку Хрущёва. Это был прорыв! Со сроками пребывания Никиты Сергеевича тоже определились: с 16 по 29 сентября. К визиту в МИДе стали готовиться скрупулезно — ещё ни один Советский лидер не предпринимал столь дерзкое и, что греха таить, опасное путешествие. Отношения с Соединенными Штатами были до предела натянуты: противники перебрасывались различного рода политическими провокациями, упрёками, мерились ядерными зарядами, пускали в космос ракеты, не стесняясь, вмешивались в политику других государств и никак не могли найти компромисс по Германии. Госвизит должен был или нормализовать отношения между враждующими странами, или окончательно их обрушить. Когда о прогнозе предстоящей поездки у всезнающего Брежнева поинтересовался Андропов, Леонид Ильич ответил библейским словами: «Живи днём сегодняшним, ибо и на него забот хватит!». Тем не менее, Советский Союз и Соединенные Штаты неотвратимо, как айсберги, двигались навстречу. В июле в Москве открывалась Американская выставка.

— Выставка достижений американского народного хозяйства! — шутил Леонид Ильич.

В эти же числа СССР открывал в Нью-Йорке свою выставку. Каждая страна желала блеснуть, поразить другую, предъявить противнику неопровержимые доказательства собственных успехов. Американцы подтвердили, что на открытие выставки в Сокольниках прибудет вице-президент Соединенных Штатов Ричард Никсон.

— А кого мы в Америку пошлём? — за обедом, когда до оскомины спорили, что надо, а что не надо показывать американцам, поинтересовался Микоян.

— Пусть Фрол летит, — не задумываясь ответил Первый.

30 мая, суббота. Москва, Малая Бронная улица, квартира Сергея и Лёли

Квартира на Бронной была трехкомнатная, с просторной прихожей и большой кухней, восемьдесят два метра. В одной комнате стоял письменный стол, за которым работал Сергей, в другой — спальный гарнитур, купленный дочери Лобановым. Третья комната пустовала.

— Скопите деньги, тогда что-нибудь подберёте, — назидательно сказала Нина Петровна.

— Мы никогда не скопим! — фыркала Лёля. — Так и проживём полжизни по-походному!

— Мы с Никитой Сергеевичем полжизни по-походному жили, — с расстановкой отозвалась свекровь, правда на диванчик и зеркало в прихожую деньги дала.

Пал Палыч снабдил детей ковром, а из очередной командировки привез холодильник «Розенлев». Телевизор на новоселье Сергею Никитичу подарил Челомей. Увидев финский холодильник, Хрущёв недовольно скривился:

— Отечественный не мог купить, что за дурость!

Самостоятельная жизнь радовала Лёлю лишь первый месяц, за ним прошла неделя, вторая, третья… Сергей с головой погрузился в работу и скоро сделался похожим на какого-то старичка, одевался серо, невзрачно, его очень старили очки с массивными линзами. С работы он обязательно приносил ворох бумаг, таблицы, расчеты, неумолимо раскладывал их по полу, загромождая проходы, и умолял жену ходить осторожнее.

— Лёлечка, опять ты бумаги сдвинула, всё ж перепутается!

— Ты что, свихнулся?! — недоумевала Лёля. — Это квартира, а не конструкторское бюро!

— Ты не понимаешь важности!

— Я понимаю, что муж у меня сухарь!

— Тут секретные документы!

— Не таскай секреты домой! — выпалила Лёля и, хлопнув дверью, скрылась в спальне.

— Не сердись! — через минуту, примирительно взывал муж, стоя под дверью. — Я для диссертации работаю!

— К твоей диссертации я отношения не имею, я жена! — резко отвечала девушка. — Когда мы в последний раз в театр ходили, вспомни?!

— Лёля! — ломал руки молодой учёный и скрёбся в закрытую дверь.

Наконец дверь открылась, и она высунулась к Сергею.

— Когда мы смеялись, анекдоты друг другу рассказывали?! Мы семья, а не лаборатория!

— Ты пойми, — пытался оправдываться супруг. — Я конструктор!

— Закопайся в своих расчетах! Живи сам и хоть всю квартиру захлами!

— Я занимаюсь государственным делом! — настойчиво повторял супруг, обижаясь, что жена не разделяет его рвение к работе.

— Катись к себе домой и там в чертежах задохнись! А может, мне уйти?! — не унималась Лёля. — Я твоя жена, а не пустой звук! — и поддала ногой по разложенным на полу документам.

— Чертежи с работы выносить нельзя, я их на день выпросил! — взывал к здравомыслию несчастный супруг, подбирая бумаги.

— Ты бездушный механизм! Ничего человеческого в тебе нет!

— Я наукой занимаюсь!

— Вот и спи со своей наукой! Когда мы последний раз целовались? Бумаги, бумаги, кругом бумаги! Тошно! Зачем женился, если тебе жена не нужна? — Лёля подскочила к мужу. — Ты словно крот слепой! — захлебываясь обидой, выкрикивала она.

Лёля кинулась обратно в спальню, распахнула шкаф, стала швырять на кровать одежду, выхватив одно платье, она, сбросив халат, стала его натягивать.

— Ты куда? — пытался удержать жену Сергей.

— Гулять иду!

Обув туфельки и схватив сумку, она стремительно направилась к двери:

— Задохнись в пыли! Замаринуйся!

— И я с тобой! — проскулил доведённый до отчаянья муж.

— Сиди с бумагами!

— Лёлечка!

— В конец окуклился! — выдвигая ящики комода, Лёля искала ключи от машины.

Сергей приблизился к жене, взял за руку и, вздрагивая от душивших рыданий, как ребёнок прижался к ней, обнимая.

— Ты моя любовь, никакие не бумаги!

— Я?! — негодовала испанка.

— Да!

— Не верю тебе! — Лёля вырвалась и снова стала расшвыривать, пихая, те самые бесценные документы, которые муж приносил с работы и с такой бережливостью повсюду раскладывал, загромождая ими всё вокруг. — Ненавижу! Ненавижу!

Ненавижу!

Сергей опять держал Лёлю в объятьях.

— Пойдём вместе? — умолял он. — Я хочу быть с тобой, я тебя люблю!

Пихнув проклятые бумаги последний раз, да так, что туфелька слетела с ноги, она окончательно выместила злость на злосчастных чертежах и, успокоившись, прильнула к своему Сергуне. Лёля была такая красивая, родная! Они поцеловались. Он дышал в её улыбчивое, ласковое лицо, его пальцы гладили смуглые руки, обнимали. От неё пахло солнцем, глубоким морским ветром и шоколадом…

— Прости меня, дурака, прости!

Она поцеловала мужа в губы и стала вытирать его заплаканные глаза:

— Дай соберу твои слёзки!

2 июня, вторник Заречье, дана Брежнева

Настроение у Леонида Ильича было не ахти, а виной всему Фрол Козлов. Помимо оборонных отраслей Козлову подчинили Минфин и силовой блок Теперь Брежнев не мог единолично подписывать документы и давать распоряжения, всё приходилось согласовывать с Козловым и оформлять распоряжениями за двумя подписями. Раньше Брежнев напрямую ходил к Никите Сергеевичу, теперь же прямая стала кривая, без визы Козлова Первый его не принимал. Воспользовавшись болезнью Микояна, на очередном Президиуме ЦК Козлов уселся рядом с Никитой Сергеевичем, а когда Анастас Иванович появился, Первый Секретарь показал ему на противоположное кресло, с которого потеснили Климента Ефремовича Ворошилова — тот переместился в самый конец стола, дальше профсоюзного деятеля Шверника, а ведь Ворошилов был руководителем государства, возглавлял Верховный Совет. Возглавлял, да только формально, вот правильное слово. Козлов шикал на Мухитдинова, бесконечно перебивал говорящих, при этом Хрущёв не делал ему замечаний, а лишь довольно лыбился. По записям в «Журнале посещений кабинета Председателя Правительства», Козлов бывал у Хрущёва чаще других. Понятно, что и Анастас Иванович таким кульбитам Фрола не радовался, хотя с окружающими всегда держался максимально обходительно и добродушно. К Козлову тянулся Суслов, ему улыбалась Фурцева и даже сухой и совершенно не понимающий юмора дипломат Громыко, получая от Фрола Романовича наставления, по-военному отвечал: «Есть!».

Сегодня Виктории Петровне Брежневой позвонила Нина Петровна и пригласила пойти в театр, пойти семьями. В последний момент выяснилось, что с ними идёт Козлов.

— Вот тебе и певец! — расчесывая свои густые и чёрные как смоль волосы, раздосадовано произнёс Леонид Ильич.

— Может, и тебе учителя по пению взять? — бесхитростно обратилась к мужу Виктория Петровна.

— Ты что, Витя, сдурела! — обиделся Леонид Ильич. Почему-то он называл жену Витей. А Козлов безусловно подбирался всё ближе и ближе к Первому.

3 июня, среда. Москва, выставочный комплекс «Сокольники»

В одиннадцать утра Председателя Советского Правительства посетил американский посол, хотел обсудить порядок открытия Американской выставки. Все нюансы проговорили быстро, Никита Сергеевич тепло относился к послу Соединённых Штатов, часто с ним обедал и даже приглашал к себе в Огарёво.

Посол позвал Первого проехаться в Сокольники, посмотреть, как строятся будущие павильоны. Хрущёв согласился.

Выставочный комплекс предстал перед глазами невообразимыми конструкциями, заставленными строительными лесами. В центре должен был разместиться огромный куполообразный павильон, высотой с восьмиэтажный дом. Собирали его из алюминиевых частей, сложенных в виде пчелиных сот, соты образовывали гигантский купол и стены здания. Внешне алюминиевые детали должны были декоративно отделываться. Алюминиевая конструкция вызвала у Хрущёва неподдельный интерес. В России алюминий никогда не применялся в строительстве, он целиком шёл в авиапром.

— Смело задумано! — похвалил конструкцию Никита Сергеевич.

Осмотр будущей выставки занял около трёх часов. Вместо обеда пришлось довольствоваться чаем с бутербродами, чай организовали под открытым небом. Хрущёв снова и снова всматривался в необычную конструкцию и не переставал задавать инженерам вопросы. Осмотром стройплощадки Первый Секретарь остался доволен.

Под вечер в Кремле появился Аджубей, Никита Сергеевич с восторгом рассказывал о строительстве американских павильонов в Сокольниках, даже изобразил на листке алюминиевую конструкцию. Алексей Иванович восторгался, округлял глаза, подобострастно тряс головой, но на самом деле его интересовал свой вопрос: Съезд советских журналистов должен был учредить новый творческий Союз. Аджубей хотел выпросить для журналистов два здания: одно в Москве и одно в Ленинграде. Здания эти зять мечтал заполучить уже сейчас. Улучшив момент, он про них и заговорил.

— Какой шустрый выискался! Аж два дома ему подавай! — присвистнул Хрущёв.

— Вы сами учите не мешкать! — бесхитростно ответил зять.

— А они не заняты?

— Председатель Мосгорисполкома сложностей в передаче не видит, но сказал, что такие вопросы только с вами решаются. И в Ленсовете так же ответили.

— Ну а с кем? — самодовольно отозвался Никита Сергеевич. — Сегодня я старший по званию, раньше Сталин был!

— Вот я вас и спрашиваю.

— Ладно, забирай, для пишущей братии не жалко!

В этот момент в кабинете появился Брежнев.

— Умер Джон Фостер Даллес! — объявил он.

— Умер, так умер! — обрадованно выдал Хрущёв. — От меня-то чего надо, он же не в Москве умер?

— Скользкая ситуация складывается. Громыко сейчас находится в Женеве на переговорах по германскому вопросу. В связи с кончиной Даллеса переговоры прерваны, все министры иностранных дел вылетают в Вашингтон на похороны, а наш Громыко ехать туда не собирается, говорит, что обойдутся советским послом. А похороны — дело деликатное, политическое, перед вашим визитом в Америку нам нарекания и пересуды не нужны. Как ни говорите, а фигурой Даллес был внушительной.

— Надо использовать любые возможности для установления контактов с противниками! — отреагировал на брежневкий доклад Хрущёв. — Громыко вроде дипломат, а простых вещей не понимает. А ну, звони ему! Сейчас как миленький в Америку полетит! А то все укатили, а Громыко будет по Женеве прогуливаться!

13 июня, суббота. Калчуга, госдача «Москва-река 1», дача Фурцевой

— У меня, Коля, голова кругом! — жаловалась мужу Фурцева. — С Американской выставкой задергали, здание СЭВ строю, Останкинская телебашня на мне, первый Московский кинофестиваль вот-вот откроется! — хозяйка Москвы в бессилье рухнула на диван. — Он измучил меня! Я объясняю, по щучьему веленью ничего не строится! Стройка — процесс размеренный. А он грубит — не скули, кричит, работай!

— Разозлился?

— Накричал, потом оттаял, позвал, стал про балет рассказывать.

— Про какой балет?

— Про американский балет на льду. В Лужниках во Дворце Спорта балет представление даёт. Хрущёв туда с семьей ходил. За Лужники мне похвала досталась, спасибо, говорит, что искусственный лёд на стадионе предусмотрели, американцы этого не ожидали, думали, только у них искусственный лёд есть.

— Выходит, ты хорошая?

— Да, но мне, Коля, головомойки опротивели! Хрущёв беспощадный! — шепнула в ухо мужу раздосадованная Екатерина Алексеевна.

Фирюбин приложил палец к губам:

— Не говори так никогда! Ясно?

— Ясно! — со стоном вздохнула она. — Но ты-то мой? Ты-то меня любишь?

— Люблю! — он притянул Катеньку к себе. — Успокойся! Что он ещё сказал?

— Да всё про балет! Мы завтра с тобой туда идём. Велел посмотреть. Сказал, что на артистах наряды сногсшибательные, чтоб я внимание обратила. На женщинах стразы блестящие, пышные страусовые перья, сумасшедшая красота, и само представленье сказочное, публика обмирает. У наших, сказал, мастерство вроде есть, да всё как-то механически получается. Потом его Сергей пришёл и заявил, что отечественное фигурное катание больше похоже на производственную гимнастику.

— Тоже мне, умник выискался!

— Ага, двадцать лет, а всё знает! Так он его слушает, поощряет. Велел мне фигурным катанием заняться, министру культуры помочь. С Михайловым туда и пойдем.

— Дался Хрущёву этот балет на льду!

— «Холидэй он айс», так называется.

— Да как бы ни назывался! — выпятил губу Фирюбин, ему не нравилось, что Хрущёв незаслуженно обижает жену.

— Хрущёву всё надо, — обиженно продолжала Катя, — только людей на всё нет. Я многочисленными делами занимаюсь, и в Верховном Совете сижу, и в пяти комиссиях! Ну как так, набрасывать и набрасывать, как в грузовике! Что я, грузовик?

— Ты мо-я хо-ро-ша-я! — растягивая слова, проговорил Николай Павлович.

— А через месяц спросит, что сделано? А что через месяц сделаешь, башню Останкинскую построишь? — жаловалась Катерина Алексеевна.

— Зато на балет пойдём! — отшутился супруг. — Поднимайся, давай винца откроем?

— Сил нет!

— Тогда в постельку ложись.

— Не могу двинуться!

— Давай я тебя понесу!

— Неси!

18 июня, четверг. Москва, Кутузовский проспект, дом 26, квартира Брежнева

— У Юлика Настя беременная, — сообщил Юра.

— Да?

— Да.

— И что теперь?

— Юлик говорит, женюсь.

— Дурак! — наморщила лоб Инесса.

— Почему? — удивился Юра.

— Слишком он молод для семьи.

— Так ведь ребёнок будет!

— Ещё неизвестно, любит он её или это мнимое увлечение.

— Мнимое, не мнимое, пусть сами разбираются.

— Пусть разбираются, мне до лампочки! — отчеканила Инесса, а потом добавила: — Женится твой Юлик, а потом будет по девкам шататься, а Настька слёзы горькие лить!

— Ты прям всё знаешь!

— Я сама обожглась, всё замуж хотела. Вдолбят же в голову про замужество! Выскочила замуж, и никакой радости не осталось. Хорошо муж был моряк, по полгода дома не появлялся. И всё равно жили как кошка с собакой!

— У каждого Абрама своя программа! — нравоучительно произнёс Юра. — А по мне, пусть женятся. Юлику якорь нужен, а то сопьётся!

— Ты же не спился!

— Металлурги — народ непоколебимый, они металл плавят! — заявил аспирант. — Едем к Славику на дачу, у него френды в Москве остались?

— Ты повезёшь?

— Я.

— И пить не будешь?

— Буду танцевать и тебя любить! — Юра прильнул к Инессе, она выставила руки, не подпуская:

— Отстань!

Юра пытался целовать её в макушку, в шею, в щёки, в шутку начал душить:

— Едешь со мной или нет?!

— Да-а-а! — сдалась недотрога.

Юра сунул в карман документы на машину и, позвякивая ключами, встал у входной двери в ожидании спутницы. Инесса подкрашивала помадой губы.

— Ну, где ты?

— Иду, иду! Балует тебя отец! — взяв под руку дружка, произнесла Инесса.

— Чем балует?

— Машину шикарную купил.

— Потому что сын ему не безразличен! — весомо заключил аспирант.

— Ты на «Волге», точно фраерок!

— Ни черта ты не рубишь! — запротестовал молодой человек. — Когда я очки и шляпу одеваю, то на профессора тяну. Если милиционер останавливает, то всегда спрашивает: «Где работаете?» — «Я профессор!» — отвечаю. Верят. Однажды на Кутузовском ночью меня инспектор остановил, думал я под мухой. Откуда он глухой ночью на дороге взялся?

— Охотник, червонцы сшибает! — разъяснила Инесса.

— Ну да, точно, и рожа красная такая, старшина Сопун! Голову в салон просунул, принюхивался, принюхивался, но ничего не унюхал. Документы потребовал, в руках вертит, и тоже:

«Где работаете?» — вопрос задаёт.

У меня настроение было прикольное:

«Я писатель!» — отвечаю.

«Что пишете?» — интересуется.

«Сказки пишу».

«Что-то я про Брежнева-сказочника не слышал!»

«Я под псевдонимом пишу. Про Андерсена, надеюсь, слышали?»

«Так это вы?»

— Прямо обрадовался, когда узнал, что я Андерсен! — ликовал Юра. — Но через минуту засомневался:

«Нет, не может быть!»

«А кто я тогда?» — прикалываюсь я.

«Может, для меня книжечка найдётся?» — спрашивает. А у меня в багажнике как раз стопка книг лежала, я их из книжной экспедиции домой пёр, там, на удачу, Андерсен был. Достаю ему книгу, красочная такая — «Снежная королева».

«Вот!» — говорю.

«Подпишите!» — просит.

Я подписал.

— Что написал-то? — хихикнула Инесса.

— Толику, написал, от Андерсена, на добрую память! Теперь, когда мимо еду, он мне честь отдаёт.

19 июня, пятница. Крым, Нижняя Ореанда, госдача «Ливадия-1»

Лето в Москве дивное, но здесь, в Крыму, — сущий рай! Пронзительная голубизна неба, синева моря, неукротимая зелень растений, умопомрачительные запахи и нескончаемая радость в каждом вздохе — вот он, юг! Ветер склонил голову на неспешные синие волны, и море, которое, по ошибке или по недоразумению, назвали Чёрным, лениво баюкало его.

— Самое синее в мире Чёрное море моё! — пропел Никита Сергеевич.

Его полная фигура отчетливо выделялась на фоне светлого здания с колоннами.

Широкой мраморной лестницей Председатель Правительства спустился в парк и по красной гравиевой дорожке двинулся дальше. У остролистой агавы, усыпанной махонькими цветками, задержался: академик Лысенко рассказывал, что из мясистых листьев агавы в Америке готовят крепкий напиток наподобие водки.

— Они, значит, из кактусов гонят, а мы из свёклы шуруем! — качал головой Хрущёв.

На дорожке появился Букин.

— Ишь, кактус вымахал! — показал на агаву Первый. — Из него в Америке самогон делают. В растениях много загадок скрывается. Разгадай их и живи как в сказке! — мечтательно продолжал он. — Одни желудок лечат, другие сердце, есть успокаивающие, а есть такие — отвар выпил, и усталости как не бывало, хоть на гору лезь! Чем больше природу познаём, тем больше пользы открывается.

— Я с вами про животных хотел поговорить, — начал Букин.

— Про каких животных?

— Хотел одного человека представить, зоолога.

— На кой чёрт он нужен?! — уставился на офицера Никита Сергеевич.

— Чтоб порадовал вас, развлёк.

— Мне, Андрюша, дела государственные осмысливать надо, а ты — развлечь хочешь!

— Извините!

— Не забыл, что после завтрака на катере едем?

— Ни в коем случае!

Хрущёв сменил гнев на милость:

— Ладно, досказывай про своего зоолога!

— Он в Гаграх достопримечательность, — оживился Андрей Иванович. — У него дома тигры живут, и тигры эти потомство дали. До чего забавные кутята-тигрята по полу ползают! — во весь рот улыбался Букин. — Хотел их вам привести, чтоб вы зверям порадовались.

— Живность, Андрюша, я на охоте стреляю, — причмокнул губами Первый. — У меня за сельское хозяйство душа болит, мечтаю всех голодных досыта накормить, вот где мозги кипятятся! Если б зоолог твой корову вывел, которая б молоком залила, или мясо у ней небывалой жирности образовалось, то — да! А тигры к чему? Им самим мясо подавай. Баловство это, понял?

— Понял, Никита Сергеевич!

— Раз понял, шагай, я купаться иду. Скажи своим, чтоб сидели и не высовывались! — Хрущёв строго посмотрел на кусты, где притаилась вооруженная охрана. Букин ушёл. — Лирики недоделанные, тигры! Верно, говорят: сытый голодного не разумеет!

Выйдя на пляж, Никита Сергеевич сбросил майку и парусиновые штаны и стал медленно заходить в море. Когда вода достала до пояса, он повалился в волну и, как пузатый поплавок, закачался на поверхности.

— Фр-р-р! — отфыркивался пловец, погружая лицо в бодрящую воду.

«Если тонуть стану, спасут или проворонят? Однажды Маленков на лодке поплыл и перевернулся. Барахтается, как обезьяна, а выплыть не может. Кричать пытался, воды наглотался и на дно пошёл. А охраны нет, где эта чёртова охрана? Видно, под кустами в карты резались. Повезло, что на берегу два солдата оказались, в самоволку из части улизнули и на реку купаться пошли. Эти солдатики Георгия Максимилиановича на берег в бесчувствии и выволокли. А как на землю положили, из кустов ротозеи с пистолетами прибежали. В тот день всех шишек из Управления охраны пинками под зад повыкидывали. Хочешь, чтобы всё кругом как часики тикало, людей не расслабляй, никому никаких поблажек!» — размышлял Никита Сергеевич.

Побарахтавшись минут десять, Председатель Правительства неуклюже выбрался на берег. В ту же минуту, развернув полотенце, к нему ринулся прикрепленный.

— Полотенчико, Никита Сергеевич!

— Так обсохну, Гена! — отмахнулся Хрущёв. — Скажи, что завтракать иду.

Заботливый прикрепленный не отходил и всё ещё держал полотенце наготове.

— Ладно, давай своё полотенце!

«Хороший парень Литовченко, смышленый, Андрюха Букин — тот простоват», — вытираясь, прикидывал глава государства. Нина Петровна настояла, чтобы Литовченко стал у мужа прикрепленным: «Тогда я спокойная буду!» — так объяснила.

Хрущёв, кряхтя, влез в штаны, рубаху перекинул через плечо и по пояс голый отправился к дому.

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,

Чтоб покорить пространство и просто-о-о-р!

Нам разум д-а-а-а-л стальные руки-крылья,

А вместо сердца — пламенный мотор! —

запел он.

Солнце набирало силу, ветер сделался горячим, и каждый вздох его был душист и приятен. Взору с одной стороны открывалось море, а с другой — неприступные горы, увенчанные остророгой короной Ай-Петри.

Отзавтракав, Никита Сергеевич переоделся.

— Катер готов! — отрапортовал начальник охраны.

— А, знаешь, Андрюха, — обратился к нему Первый, — вези своего зоолога с тиграми!

Взяв под ручку Нину Петровну, Хрущёв, отправился к причалу.

— Я, Нин, Трофим Денисовича с нами позвал, а он двух научных сотрудников прихватит, про рыб нам будут рассказывать.

— Неугомонный! — подтолкнула мужа Нина Петровна, она не любила, когда рядом были посторонние.

Академик Лысенко уже прогуливался по пирсу, в сторонке топтались два человека в шляпах.

— Товарищи из Института моря, — представил их академик.

Сконструированный специально для первого лица скоростной катер имел хищный вид. Непомерно вытянутый, он смахивал на фантастический корабль, но вместе с тем был вместительным и мореходным. В отличие от кургузого адмиральского, катер располагал двумя спаленками, имел вполне цивилизованный туалет, душ и вместительный камбуз, но главное его достоинство заключалось в просторной кают-компании, отделённой от палубы высокой стеклянной перегородкой, отчего внутри делалось светло и просторно. Корпус судна был выкрашен в голубой цвет, а верх — в ослепительно белый. Издали казалось, что катер не плывет, а летит над водой, конструкторы поставили его «на крылья». Подводные крылья на водном транспорте с успехом нашли применение, делая суда особо скоростными. На носу катера сверкало слепящим золотом название «Крым».

«Крым» двигался в полумиле от берега. Бирюзовое море взрывалось под кормой фонтанами брызг. Жемчужные вихри шумно взмывали вверх, а иногда, когда попадалась особенно крутая волна, брызги доставали до пассажиров.

— Прелесть! — захватывая ладонью капельки, восклицала Нина Петровна.

Никита Сергеевич нахлобучил на глаза соломенный картуз с вытянутым козырьком. В бязевом костюме и сандалиях на босу ногу, Хрущёв, как настоящий командор, вглядывался вдаль.

— Глядите, дельфины! — показал рукой Лысенко. — Вон тройка идёт! Вон, вон, гляньте! И левее, прыгают! Видите?! И там тоже! — ликовал академик.

— Прибавь газу! — скомандовал капитану Первый. — Давить, сволочей, будем!

Рулевой взял правее.

— Ныряют, черти! Дать бы по ним из пулемёта!

Дельфины словно услышали хрущёвские проклятия, лишь раз показались на поверхности и исчезли в пучине.

— Ушли! — выдохнул Лысенко.

— Ну их к лешему! Из-за дельфинов скоро житья не будет, расплодились, как кошки, и всю рыбу сожрали! Думаете, чего они тут рыскают? Рыбу ищут! Всё море, мерзавцы, заполонили! Рыбаки к обеду скоро ничего не наловят! — ругался Председатель Правительства. — Тыщами вдоль берегов шастают. А вы, Трофим Денисович, радуетесь: «Дельфины! Дельфинчики!». Если б они человека съесть могли, и человека б обглодали! Мы-то что есть будем, какую ставриду, когда такие проглоты кругом бесятся? Поди у них, отбери!

— Значит, следует дельфинчиков, так сказать, проредить, — согласно закивал академик. — В агробиологии такой приём частенько применяется.

— Они всё сожрут, до улитки, ни обо мне, ни о тебе, ни о детях наших не подумают, мозгов у них недостаточно, чтобы думать! Понимают только — жрать, да срать! — ругался Хрущёв. — Завтра дам команду организовать на дельфинов облаву. Пусть к туркам прут, там пропитание ищут!

— Не кипятись, никто с тобой не спорит! — успокоила мужа Нина Петровна.

— Просто зло берет! Разве руководство по морю не ездит? Ничего что ль не видит? Разуйте глаза! Почему один я беспредел замечаю? Где министр рыбного хозяйства? Где Крымский обком? Отстрелить плавники! — лютовал Никита Сергеевич, но через минуту успокоился. — Влево бери, к Медведю, там встанем! — указывая на Аю-Даг, распорядился он.

Мичман снизил скорость.

— Реки и моря — по существу, огороды, — продолжал излагать Хрущёв. — Потому рыбу, которая на стол трудящимся предназначена, никому не отдадим, даже дельфинам!

На носу катера маячили двое научных сотрудников. Руководитель Института биологии южных морей и его заместитель.

— Правильно, Никита Сергеевич, про дельфинов заметил, прожорливые твари! — кивнул заместителю профессор Замриборщ. — Только стрелять их не верно, правильней их отлавливать и за границу для аквариумов продавать. Государству выгода будет.

— За границей своих дельфинов хватает, — не согласился доцент Светловидов, — правильнее их на комбикорма пустить, — поправив очки, выдвинул идею научный работник.

— Кого, дельфинов? — опешил Замриборщ.

Светловидов утвердительно кивнул.

— Ну, ты хватил!

— Вы тоже хватили — в аквариумы! Где столько аквариумов?

— Ещё, скажете, в цирк! — усмехнулся академик Лысенко. — А что вредители они, это Никита Сергеевич совершенно точно подметил!

— Вы, товарищи, мне вот на какой вопрос ответьте, почему в Чёрном море рыбы мало? — спросил Хрущёв.

— Море глубокое, — начал объяснять профессор Замриборщ. — Морская вода на глубине пресыщена сероводородом. В прибрежной зоне, где мелко, концентрация сероводорода незначительна, рыбе там комфортно, а внизу, дальше, рыбы «нема!» — на украинский лад выдал Замриборщ.

— Выходит, Чёрное море мёртвое?

— За исключением прибрежной зоны, совершенно мёртвое.

— Но какие-то виды для промыслового лова есть?

— Кефаль, селедка, — перечислял директор института, — килька, но к промысловым я бы кильку не относил. И камбала есть, но с каждым годом её всё меньше.

— Камбала — товар! — подтвердил Никита Сергеевич.

— Калкан! — поправился Замриборщ, применив название разновидности черноморского вида.

— Как же нам замечательную черноморскую камбалу труженику на стол подать?

— Можно воспользоваться методом видового отбора, робко высказался доцент Светловидов.

— Да какой видовой отбор, Женя! — оборвал ученика профессор.

— Пусть скажет! — разрешил Хрущёв.

— Я как раз рыбой камбалой занимаюсь. Воздействуя на икринки всевозможными раздражителями — рентгеновскими лучами, ультразвуком или химически, вызываем генные изменения, а после наблюдаем за потомством. Опыты не всегда приводят к положительным результатам — множество мальков мрёт, некоторые не могут плыть — плавники отсутствуют, — объяснял доцент. — У других нет глаз. Но однажды на свет появилась особь, имеющая два хвоста.

— Да разве это опыты?! — возмутился профессор Замриборщ.

— Не мешайте! — оборвал его Хрущёв. — Слушаем вас, товарищ Светловидов.

— Результаты, как я сказал, получаются самые разные. Я же нацелен получить такую вариантность, когда у камбалы вместо одной головы появится две. — Доцент с выражением посмотрел на Председателя Правительства.

— Две головы? — переспросил Никита Сергеевич.

— Именно, две.

— И что тогда будет?

— Такая камбала будет иметь два рта.

Хрущёв и Лысенко переглянулись.

— А два рта будут проглатывать в два раза больше пищи, и, значит, камбала начнет интенсивно расти, толстеть, так сказать. И получится, что камбала с двумя головами будет весить в два раза больше обыкновенной, — объяснил свою теорию доцент.

— Не камбала, а калкан! — нарушил молчание профессор Замриборщ.

— Да не мешайте! — рявкнул Никита Сергеевич.

— Появление в море двухголовой камбалы приведет к увеличению улова ровно в два раза, — подытожил Светловидов.

— И всё потому, что у камбалы будет два рта! — задумчиво повторил Хрущёв. — Трофим Денисыч, что скажешь?

— Задумка интересная!

— Хорошо бы, товарищ Светловидов, ваши опыты побыстрей завершить, — заключил Никита Сергеевич.

— А головы при переработке рыбы можно на комбикорма пустить, на кормовую муку! — промямлил Замриборщ.

Хрущёв наклонился к Светловидову.

— Как вам в голову пришла такая смелая идея? Очень хорошая идея! Будет, будет рыбакам на Чёрном море работа! — задушевно произнес Первый Секретарь. — А вот скажите, по вкусовым качествам мясо двухголовой камбалы будет отличаться от обычной?

— Совершенно не будет, — определил доцент.

— Ну, да, ну да! Нина, скажи, чтоб сегодня на ужин нам камбалу пожарили!

— Калкан! — прошептал профессор Замриборщ.

Хрущёв взял Лысенко под локоток и тихонько проговорил:

— Надо сделать так, чтобы этот «Борщ» Светловидову не мешал. Если дело пойдет, мы всю рыбу в океанах двухголовой сделаем!

Мичман раздал пассажирам спиннинги-самодуры. На леску такого удилища крепилось с десяток крючков с цветными перышками.

— Наживка тут не нужна, рыба — дура, на голый крючок бросается, вернее на эти яркие перышки, — объяснил жене муж. Нина Петровна первый раз пробовала рыбачить на море.

Никита Сергеевич и Нина Петровна встали на носу, Лысенко с коллегами на корме. Оглушительно затрещали катушки. Сначала леска, на высокой ноте, падала вниз, торопясь за грузом, потом, достигнув дна, замирала. Рыбак подтягивал снасть, тормошил удилище, подсекал и принимался изо всех сил выбирать. Не обнаружив улов, начинал операцию заново. Иногда на каждом крючке висело по рыбке, но на этот раз клёва не было, Нина Петровна выловила одну-единственную рыбёшку.

— Пикша! — определил мичман.

— Дрянь рыбалка, а все из-за дельфинов! — констатировал Никита Сергеевич. — Сниматься с якоря!

На пристани распрощались с учёными и через парк направились к дому. Нина Петровна ушла вперёд.

— Ты, Трофим Денисович, сюда хорошие саженцы подбери, хочу сад заложить, — осматривая окрестность, говорил Хрущёв. — Корты теннисные снесу, и чем не место для сада? — они как раз проходили мимо теннисного корта, расположенного в тени вековых деревьев. — Чтоб солнце не заслоняли, деревья подрубим. Какая польза в баобабах? — глядя на мощные ливанские кедры, продолжал он.

— Место отличное, только без тенниса останетесь.

— Мы не теннисисты, мы аграрии! — уточнил Первый.

— Гости иностранные приедут, а они теннис уважают.

— Пусть знают: крестьянам не до тенниса! Мы их взамен отборной фруктой угостим, тогда поймут, что такое сад, а что — теннис! Наварим варений, на каждую баночку этикеточку прилепим и станем по миру гостинцы рассылать, чтобы друзья про нас помнили. Когда наше варенье распробуют, добавки придут просить. Этим приёмом мы внешнюю политику подровняем. Теннис, Трофим Денисыч, его не съешь! А потом, какие мы спортсмены или товарищ Микоян? То, что он каждые выходные в волейбол прыгает, ещё не означает, что ему удастся в чемпионы пробиться. Нам главное, чтоб у товарища Микояна голова работала, а не ноги! — подмигнул спутнику Никита Сергеевич.

— А вон и Анастас Иванович! — проговорил сельхозакадемии указывая на фигуру низкорослого человека, появившегося впереди на дорожке.

— Лёгок на помине! Ты, Трофим Денисович, отдыхай, — протянул руку Хрущёв, — буду теперь с Анастасом прогуливаться.

Анастас Иванович жил на соседней даче.

День выдался замечательный, в меру жарко, дул лёгкий ветерок. Омрачали крымское настроение лишь размышления о Китае. Не получив от СССР инструкций к ракете Р-12, китайцы объявили «Сайдвиндер» найденным и поспешили отправить американскую ракету в Москву.

— Вроде как полгода её искали, а прислали в полуразобранном состоянии. Получается, всё это время в механизме копались! — уныло проговорил Хрущёв.

— А ты от Мао другого хотел?

— Я хотел с ним по-честному, а не по-китайски!

Со дня падения на территорию Китая американской ракеты, которая якобы потерялась, мысль о двуличии Мао Цзэдуна не давала Хрущёву покоя.

— Боюсь, Председателя Мао как союзника мы потеряли, — уныло проговорил он. — Теперь отношения с Китаем будут катиться под откос, а значит, или мы их придавим, или они нас сотрут, но я считаю, что у Китая силёнок с Россией сдюжить не хватит.

— Врятли Мао вздумает по серьёзному ссориться. Он обещает зерно в счёт долгов поставлять, — сообщил Микоян.

— А народ его что, сдохнуть должен? Там такой голод свирепствует! Я говорю, ты лучше своих людей накорми, мы подождём, так он зерно другим продаёт!

— Мао деньги копит, чтобы современное оружие заиметь. Ему сегодня оружие важней, — заключил Анастас Иванович.

— А я ему верил, с открытой душой к нему! Разве ж это коммунист?! — мрачнел Хрущёв. — На следующей неделе полечу в Бухарест на совещание компартий, там во всеуслышание скажу, что китайцы зашли не в ту степь. Ну, сам посуди, мы стараемся со всеми договариваться, твердим о мирном сосуществовании двух противоположных систем, как можем острые углы сглаживаем, а он — воевать, кричит! Только сумасшедший или маньяк может сегодня говорить о войне. Прям с трибуны об этом скажу! В Бухарест из 50-ти государств представители приедут, это не шутка! Пусть Мао нашу позицию знает, а то сидит, пыхтит, небожитель!

— Ты учти, что Мао тоже не отсиживается. В Пекине Съезд Всемирной федерации профсоюзов закончился. Он у себя собирал тех, кто не очень нас жалует, — напомнил Микоян.

— Возмущает его беспардонность! Ракету не отдавал, всё юлил, а как вернул, тут же делегацию на переговоры по экономическому сотрудничеству прислал. У самого люди еле дышат, а он хлеб раздаёт, сторонников вербует! Албанию сманил, Филиппины подманивает! Когда Чжу Дэ сказал ему о голодных смертях, Мао ответил, что от этого только польза: умершие могут удобрять землю, и ещё они не едят! На погребальных участках крестьянам велено сажать зерно, — Никита Сергеевич с ожесточением махнул рукой:

— Всё, кончили дискутировать, обедать идём!

22 июня, понедельник. Реутов, КБ Челомея

Начальник спецчасти сидел перед Челомеем чернее тучи.

— Владимир Николаевич, у нас же не детский сад, у нас режимное учреждение, закрытое, а это форменное разгильдяйство! Про такие выходки я куда следует писать обязан!

— Ты, Павел, остудись!

— Я, товарищ Челомей, во-первых, коммунист, а во-вторых, не хочу за других отдуваться и звание не хочу потерять. Кто давал разрешение на вынос секретной документации? Никто не давал, а он взял и унёс!

— Считай, я дал разрешение, — отозвался Челомей.

— Мне так и писать, что вы дали? — прищурился начальник спецчасти.

— Ты тут панику не устраивай, краски не сгущай!

Зам по режиму ёрзал на стуле.

— Документацию принёс в непотребном виде, словно её коза жевала! Одного листа вообще нет! Может, этот лист сейчас уже у американцев, тогда что? Что я по-вашему должен делать? А сопляк даже не удосужился в журнале расписаться, пришёл, сунул документы в окошко и ушёл как ни в чём не бывало! Стали спрашивать, почему документы в таком непотребном виде, а он: «С лестницы уронил», — объясняет! Что он по лестнице ходить не умеет?! А чертежи по первой секретности идут!

— Не истери! — остановил подчиненного Владимир Николаевич.

— Щенок!

Челомей хлопнул по столу ладонью:

— Хватит! Забыл, кто у него отец?!

— При чём тут отец? Порядок есть порядок!

— Хочешь, чтоб тебя и впрямь под зад ногой? Думай, что несёшь! Если выйдет история за эти стены, я тебя защищать не стану!

— А я при чём? — уставился на начальника зам.

— При том! Ты — режимник, я — Главный конструктор! — раздраженно проговорил Челомей.

— Вы-то совсем ни при чём! — потупился кэгэбэшник.

— По-твоему кто виноват? Сергей Никитич виноват, лауреат Ленинской премии, наш ведущий сотрудник?

— Не виноват! — удручённо проговорил подполковник.

— Начало доходить? — постучал по лбу Главный конструктор.

— Начало.

— А то приходит, ершится! Ты не ершись!

Челомей встал из-за стола.

— Если что, пиши на меня отписку, что я с бумагами работал.

— Ничего я писать не буду!

— А то устроил бурю в стакане! Ты, Пашка, кумекай! Сергея Никитича не трожь и свои неуважительные выпады забудь!

— Есть забыть!

— Бумаги в порядок приведём. Где они?

— У меня лежат.

— Неси сюда.

— Несу.

— И не вздумай трепаться, а то накличешь беду!

— Не буду.

Пристыженный режимник поднялся.

— Разрешите идти?

— Шагай!

23 июня, вторник. Крым, Нижняя Ореанда, госдача «Ливадия-1»

Стол был накрыт просто: дулевский сервиз с жиденькими цветочками, дядьковский хрусталь, нержавеющие вилки и ложки. Еду подали тоже на удивление простую: керченская селёдочка, присыпанная зелёным лучком, — кусочки жирные, серебристые, молока аккуратно разложена — в глубокой посуде картошечка в мундире. Почистишь её, маслица сливочного бросишь, вилочкой растолчёшь и с селёдочкой — ам! В другой посудине жареные рапаны — с утра за ними матросы-спасатели ныряли — чуть жестковатые они, но так и должно быть, потому как только-только со дна морского. На середину стола выставили огромную плошку салата, который Никита Сергеевич именовал «кубанским». В салате истекали кисло-сладкой прелестью помидоры, лежал хрустящий огурчик, болгарский перчик, кинза с укропчиком и, разумеется, ялтинский лук приятного фиолетового оттенка, ко всему этому в обилии добавляли подсолнечное маслице, до одури пахнувшее семечками. В запотевшем графинчике на стол выставили водку, перед самой закуской для аппетита по рюмочке пропустить полагалось. Выпивая, Никита Сергеевич обязательно отставлял в сторону мизинец. На первое сварили украинский борщ. Вооружась половником, Хрущёв самолично черпал суп из высокой супницы:

— Ну борщок! А цвет? Взгляни, Нина! Это тебе не хухры-мухры!

Восторг мужа жена мало разделяла — борщ как борщ, она бы съела что-нибудь попостнее. Хрущёвская тарелка под первое равнялась двум стандартным. Никита Сергеевич взял зубчик чеснока, макнул в соль, куснул, потом отыскал в миске с зеленью изогнутый, точно кинжал, стручок жгучего перца и потянул в рот.

— Мама, ма-моч-ка! — потея, багровея и покашливая, выдавил едок На глаза навернулись слезы. — Вещь! — заедая огненную жгучесть борщом, приговаривал Первый. — Ты чего не ешь, Леонид? — обратился он к сидящему напротив Брежневу.

Леонид Ильич сидел между Лысенко и Ниной Петровной.

— Так не наливаете! — обижено произнёс политрук, щёлкая по пустой рюмке.

— Сначала борщечка налью!

Леонид Ильич подставил тарелку.

Наконец выпили. Хрущёв самозабвенно обсасывал тонкие свиные косточки. Лысенко по примеру Первого взял зубок чеснока и принялся натирать им корку ржаного хлеба.

— Анекдот про борщ, Никита Сергеевич, слышали? — спросил Брежнев.

— А ну?

— Один хохол другого спрашивает:

«Микола, знаешь, як москали борщ называют?»

«Як?»

«Первое».

«Як, як?»

«Первое!»

«Поубивал бы!» — во весь рот улыбался Брежнев.

— Дурень ты! — недовольно отозвался Хрущёв. — Кто тебя такой дури учит?

Брежнев смутился. Никита Сергеевич, отдувался, то и дело обтирал огненный перец с лица.

— Когда у каждого на столе будет такой борщ, считай, мы коммунизм построили! — заключил Первый. — Вот мы борщ едим? Едим! А гляди, какой дом у нас солидный! На полу — ковры, обстановка богатая, мы в креслах развалились, а я простой шахтер и ты, Лёня, из рабочей семьи. Борщ есть начало всех начал! — продолжал рассуждать Никита Сергеевич.

— Вам бы про борщ книжку написать! — подобострастно проговорил Лысенко. — Ведь борщ — это искусство!

— Напишем! — Хрущёв подтянул ближе супницу.

— Никита, угомонись! — нахмурилась Нина Петровна.

— Последние полтарелки! — пообещал супруг, продолжая философствовать. — Борщ — есть самоцвет в кулинарном искусстве, подлинный шедевр, народный! Видал, как на выходные Микоян борщ лопал? Армянин, а от борща за уши не оттащишь, обо всём забывает, когда борщ ест. Если захочешь Анастасу голову задурить, сажай за стол и корми борщом.

— А где Анастас Иванович потерялся, почему его нет? — спросила Нина Петровна.

— В Москву улетел, эфиопа к нам привезёт.

В Советский Союз с государственным визитом прибыл император Эфиопии и царь Эритреи Хайли Селассие I.

— Говорят, он потомок царя Соломона и царицы Савской? — с набитым ртом промычал Брежнев.

— Такой, как ты, потомок! Он и царь-то не настоящий, старого царя кокнул и на его место — скок!

— Получается, наподобие разбойника?

— Получается, но тип серьезный. Как Гитлер ни старался, не перетянул его на свою сторону. Англичане Селассие шибко уважают, а теперь этот царь к нам прискакал. Иметь Россию врагом никому не выгодно! — заключил Никита Сергеевич. — Так что будем царей в свой лагерь перевербовывать!

Хрущёв и похлопал себя по животу:

— Доктора учат не переедать, исключить острое, жирное, а я жру и жру! Хотя, если докторов слушать, получится, что от куска мяса помрешь!

— Когда я был на двадцать килограмм моложе, ел, не задумываясь! — улыбнулся Брежнев.

— От голода человек скорее ноги вытянет, чем от обжорства! — подметил Никита Сергеевич и смачно зевнул, его смаривал сон.

24 июня, среда. Симферопольский аэропорт

Жара стояла невыносимая, на термометре плюс тридцать два. Солнце вываривает землю, выворачивает. Сиротливые островки тени обречённо невзрачны. Если бы траву и растительность вокруг гостевого домика регулярно не поливали, кругом бы коробилась выжженная пустыня. Молодые деревца, посаженные весной вдоль дороги, тоже просили воды, их листики, ещё некрепкие, нежные, не могли сопротивляется беспощадно палящему светилу. Симферопольский аэропорт украшен государственными флагами СССР и Эфиопии. Почётный караул сгрудился перед основным зданием аэровокзала, стараясь попасть под узкий вытянутый козырёк.

В гостевом домике всё готово к приёму: до блеска начищены увесистые мельхиоровые приборы, расставлена посуда, украшенная гербами Советского Союза, неукоснительную белизну излучали до хруста отглаженные скатерти, искрились хрустальным переливом люстры. С утра здесь перебывало множество людей: одни тщательно мыли, пылесосили, протирали, другие принимали работу, отыскивая небрежность; ответственные за снабжение привозили фрукты, закуски, выпивку, другие ответственные — сортировали доставленное, составляя подробную опись, полная дамочка в белом халате, причмокивая, снимала с яств пробу. Начальники от госбезопасности бесконечно обходили территорию, инспектируя бдительных сотрудников с пистолетами, спрятанных за кустами. Целая бригада дворников мела двор и выдраивала асфальтовые дорожки, по ним скоро пройдёт Хрущёв. На грузовике с закрытым железным кузовом прибыли связисты, они принялись налаживать правительственную связь. По окрестным дорожкам заторопились местные руководители, ведь именно на них лежала ответственность за порядок вокруг. Фотографы и киношники жарились на отведённом им месте, сойти с которого не могли, потому как назад могли уже не попасть. Каждую минуту ожидали Никиту Сергеевича, который изъявил желание лично встречать эфиопского царя. За минуту до хрущёвского приезда суета прекратилась, пространство опустело, один лишь до невозможности морщинистый и сухой, как жук в музейной коллекции, старик-садовник продолжал упрямо лить из шланга воду под единственный высокий платан перед входом, пока Литовченко на него не прикрикнул. По ковровой дорожке промчался Шелепин, истерично размахивая руками и выкрикивая:

«Уходите! Уходите!».

В ворота въезжал кортеж.

В сопровождении Козлова, Брежнева и Малиновского Никита Сергеевич проследовал в дом. Хрущёв встал возле медного чана с огромными кусками льда, предназначенным для охлаждения помещения, точно так, как делали в апартаментах Мао Цзэдуна, и повернувшись к окну, взглянул на лётное поле заставленное рейсовыми самолётами так, чтобы перед зданием аэровокзала оставалось центральное свободное место.

— Пекло на улице! Пока сюда шёл, чуть не сварился. Твои бойцы от жары не сопреют? — имея в виду Почётный караул, Первый обратился к Малиновскому.

— У меня ребята крепкие!

— Смотри, а то в обморок попадают.

— За это не беспокойтесь.

— Народу эфиопа встречать собралась уйма! — заговорил Козлов. — Столько во всей Африке не живёт!

— Люди пришли не на эфиопа, а на Хрущёва посмотреть, — уточнил Брежнев.

Хрущёв поощрительно кивнул.

— А ну, Радион, налей-ка нам компотика!

Малиновский подхватил запотевший графин.

— Я мороженого съем! — отказавшись от компота, заявил Фрол Романович и поманил подавальщицу. Через минуту она вручила ему креманку с пломбиром.

— Где мы царя обедаем? — спросил Никита Сергеевич.

— В Ливадийском дворце.

— Щас бы тарелочку харчо навернуть, вот то — да! С перчиком! И жара б не такой страшной казалась, — закатывая глаза, мечтательно продолжал он и, обращаясь к Козлову, добавил, — знаешь, какой харчо у Сталина варили? Пальчики оближешь, а ты — мороженое!

— Я сластена! — отозвался Козлов.

В комнате появился Букин.

— Заходит на посадку! — доложил он.

— Родион, иди своих орлов выстраивай, а ты, Андрей, проверь, как там наши «официальные лица», не упились за казённый счет?

В соседнем зале разместились встречающие: Фурцева, Полянский, Мжаванадзе, Громыко, адмирал Горшков, Серов и Шелепин. Букин приоткрыл дверь в соседнее помещение и начал вполголоса перечислять всех поименно, комментируя, что в данный момент кто делает. Никита Сергеевич слушал, потом сам подошёл к двери и заглянул в щелку. Серов курил и что-то оживленно рассказывал адмиралу Горшкову. Хрущёв, яростно толкнул дверь.

— Ты чего дымишь, как паровоз? Топор можно вешать! Хватит курить! И ты куришь? — Председатель Правительства уставился на адмирала Горшкова. — Гаси! Чтобы никого с сигаретой не видел! Вы чего, потравить нас хотите?!

Серов с Горшковым мгновенно затушили сигареты.

— Уже не курим, Никита Сергеевич!

— Все пепельницы долой! Царь щас придёт! И ты с сигаретой?! — опешил Никита Сергеевич, глядя на перепуганную Екатерину Алексеевну. — Ты — женщина, а всякую дрянь в рот тянешь! Кого с сигаретой увижу, выгоню вон! — пригрозил он и, повернувшись к столу, ужаснулся. — Господи! Кто ж удумал сюда бананы поставить? Ополоумели! Убрать! — взревел Хрущёв. — Я велел только свои фрукты подать, местные! Крымскую черешню, абрикосы, а здесь бананов натыкали! Вы сдурели?! Чем слушал, Громыко?! — сверкал глазами Никита Сергеевич.

Министр иностранных дел побледнел. Подавальщицы лихорадочно убирали вазы с заморскими фруктами.

— Царю в Африке бананы опротивили, он на них смотреть устал! Ведь думать надо! — ругался Первый.

В зал второпях вносили вазоны с золотистыми абрикосами и сладкой черешней. Никита Сергеевич успокоился, взял одну черешенку и положил в рот. Поверх свободных хлопчатобумажных брюк на Председателе Совета Министров была надета украинская вышиванка.

— Никита Сергеевич, надо б переодеться, самолет садится! — предупредил Букин.

— Пошли! — согласился Хрущёв, — А то рядом с Громыкой потеряюсь, император запутается, не поймёт, к кому здороваться бежать! Вы только посмотрите, как Громыко в чёрный костюм вырядился, точно на свадьбу! Да ещё на все пуговицы застегнулся, ну прямо, лорд! — тыкал в министра Никита Сергеевич.

Присутствующие захихикали. Смешнее всех было необъятному маршалу Малиновскому, который неотлучно следовал за Первым. Громыко, как жердь, вытянулся по стойке «смирно» и от страха почти не дышал. На его бледном лице не было ни малейшего намёка на веселье. Глядя на министра, можно было подумать, что слова Хрущёва относились не к нему, а к другому человеку, в конце концов, и он стал мило улыбаться.

Довольный произведенным переполохом Хрущёв напевая отправился переодеваться:

— На прощанье, со-о-о-кол, подари мне ша-а-а-шку, вместе с острой шашкой пику подари!

Малиновский, как собачка на поводке, следовал за ним, пока перед носом не захлопнулись двери, за которыми скрылась невысокая плотная фигура. Маршал, как ни в чём не бывало, развернулся, отыскал глазами Брежнева и направился к нему.

— Может, абрикосик съесть? — оглядывая стол, проговорил стоящий вблизи Брежнева Серов.

— До приезда короля ничего не трогать, — предупредил Леонид Ильич. — Не велено красоту нарушать!

Жужжа моторами, самолёт плавно подруливал к стоянке номер один, расположенной напротив гостевого домика. На взлётном поле замер строй Почётного караула. Ребята в строю были как на подбор: рослые, сильные — любо-дорого смотреть!

Хрущёв вышел на поле. Он был в светлом костюме и шляпе в мелкую сеточку, перехваченную тёмной муаровой лентой.

— Кофе, золото, бананы! — глядя на подруливающий самолёт, с ухмылкой выговорил Первый, это были основные экспортные позиции Эфиопии.

Винты авиалайнера перестали вращаться, к борту подали трап. Как только дверь отъехала в сторону, грянул оркестр. В проёме двери появился Хайле Селассие I — король Эфиопии, царь Эритреи, поджарый, хорошо сложенный, совсем небольшой, уже седеющий чёрный человек в светло-сером элегантном европейском костюме. Узнав Хрущёва, он заулыбался и стал торопливо спускаться. За ним, чуть приподняв подол длинного платья, торопилась Её Высочество принцесса Аида, только-только достигшая самого очаровательного шестнадцатилетнего возраста. Расплывшись в улыбке, Хрущёв двинулся навстречу. Сразу за принцессой с трапа сбежал первый заместитель Председателя Совета Министров Анастас Иванович Микоян. Царь Эритреи потонул в широких объятьях Никиты Сергеевича.

— Папуас! — на ухо Брежневу прошептал маршал Малиновский. — А его лапуля ничего.

Вдоль забора, отделяющего здание аэропорта от взлётного поля, теснились сотни людей. Встречающие изо всех сил размахивали миниатюрными флажками СССР и Эфиопии. Со всех сторон неслось: «Ура!!! Да здравствует Советско-Эфиопская дружба! Да здравствует товарищ Хрущёв! Да здравствует император Селассие!».

В гостевом домике Никита Сергеевич поднял бокал за приезд императора.

— У-у-у, лыбится, обезьяна! — скривил губы Малиновский.

— Селассие один из самых богатых людей в мире. Есть сведения, что все золотые прииски в Африке его, — прошептал Брежнев. — Он ещё тридцатью процентами железных дорог в Индии владеет, так что ты осторожней.

— Вот макака! Я бы этого Селассие голыми руками удавил. Стоит, лыбится, эксплуататор херов!

— Он тебя не слышит, он с товарищем Хрущёвым абрикосы лопает! Малиновский тоже взял себе абрикос.

— Вот так мы, Лёня, с капиталистами боремся, вместо того чтоб их в сортире топить, любезничаем! — с досадой произнес маршал и скроил кислую гримасу. — На его гробу, может, попляшем, а сейчас пусть, обезьяна, лыбится, пусть абрикосы трескает!

— Политика! — произнёс Брежнев.

— А принцессу бы я потискал, по кровати погонял! — прищёлкнул языком маршал.

— Принцесса хороша! — согласился Брежнев. — Ты, Родион, черешни возьми! — и он протянул соседу вазочку.

— Кто он там, Иудов? — сплевывая в блюдечко косточки от черешен, промычал Малиновский.

— Лев-победитель из колена Иудова, — уточнил Леонид Ильич.

— Гляди, как лев-Иуда нашего Никиту Сергеевича обнюхивает! — хмыкнул Малиновский. — Получается, не лев он, а львёнок!

— С Никитой Сергеевичем и точно львёнок! — подтвердил Леонид Ильич. — А черешня, Родион, и вправду хороша!

— Да, хуй с ней, с черешней! — отозвался министр обороны. — Давай лучше по шампанскому!

27 июня, суббота. Крым. Нижняя Ореанда, госдача «Ливадия-1»

С Селассие прогулялись по ялтинской набережной, свозили в Севастополь, показали военные корабли, отобедали на флагманском крейсере, утыканном ракетными установками, и в сопровождении Микояна отправили дальше: путь гостя лежал сначала в Пицунду, потом — в Тбилиси. Никита Сергеевич подарил царю царей самолёт «Ил-14» правительственной серии с королевским гербом на фюзеляже и богато отделанный внутри.

— Теперь пусть думает, с кем дружить, с англичанами или с нами! — помахивая рукой на прощание, проговорил Первый.

— Подровняли вы, Никита Сергеевич, международную политику! — проводив взглядом взлетающий лайнер, с придыханием выговорил Козлов. Как раз в это самое время Букину доложили, что тигры к показу готовы.

Возни с тиграми было предостаточно, не просто оказалось их вот так, в одно касание, взять и перебросить из Гагр в Ялту. Понадобилась на это почти неделя: пока привезли, пока хищники на новом месте освоились, пообвыкли, но это никого не смущало, спешки не было: задумка Никиты Сергеевича состояла в том, чтобы показать маленьких тигрят внукам. По такому поводу из Москвы приехали Алексей Иванович с Радочкой и детками, и Сережа с Лёлей. Хрущёв пригласил посмотреть на тигров соседей, в это самое время в Крыму отдыхали: Козлов, Брежнев, Малиновский, развеселый говорун, грузинский секретарь Василий Павлович Мжаванадзе и, разумеется, Трофима Денисовича Лысенко не забыли.

В пять вечера, когда солнце не так шпарило, приглашённые чинно расселись в беседке у моря. Забавные были тигрята! Когда их принёс зоолог и выпустил, они лениво развалились на травке, щурясь на ласковом солнышке. Увидав тигрят, Лёшка и Никитка прямо обомлели, но потом расхрабрились, стали трогать полосатых толстячков, самозабвенно гладить. Хрущёвский фотограф, не переставая, делал снимки. Никита Сергеевич тоже подошёл ближе. Рада захотела поднять тигрёнка.

— Пускай лежит, не трогай! — остановил отец и, подсев перед полосатиком на корточки, стал трепать зверя, то теребил за ухо, то хватал за лапу, то щёлкал по носу. — Маленький, а уже с характером, смотри, как скалится! У-у-у, злюка!

Хрущёв настырно тискал зверя. Всем на удивление, растревоженный тигрёнок перестал шипеть и принялся увлеченно охотиться за ладонью, обняв которую, в конце концов, мирно затих.

— Ловко вы с ним управились, точно всю жизнь со зверями! — изумился Мжаванадзе.

— Хороший, хороший! — поглаживая малыша, приговаривал Никита Сергеевич. — Вот вырастешь и задашь всем трёпку!

— Можно мы одного тигрёнка себе возьмём? — попросила Рада.

— Куда себе?

— Домой.

— Это дикий зверь, Радочка, он к комнатам не привык, ему простор нужен. Не сможет он в квартире, — покачал головой отец.

— Вымирают они, Никита Сергеевич, на Дальнем Востоке почти всех тигров истребили, — печально проговорил зоолог. — Скоро в Уссурийских лесах ни одного не останется!

— Не допустим! — грозно рыкнул Хрущёв.

При резких словах тигренок жалобно пискнул.

— Не бойся, мой хороший, мы тебя в обиду не дадим! — погладил малыша Никита Сергеевич и взглянул на зоолога. — Вас как звать?

— Зулин Андрей! — отрекомендовался низенький человек с растрепанными волосами.

— Спасибо за работу, товарищ Зулин!

— Никогда не думал, что самого Хрущёва увижу! — охнул зоолог.

— Тигрята в неволе родились. Это грандиозное событие для науки, — подсказал Лысенко.

Вокруг тигрят началось движение, гости подходили, трогали их, восхищались.

— Мне б для них места побольше, во дворе не набегаешься, и соседи жалобами задолбали! — жаловался учёный. — Хорошо, Василий Павлович вступился. — Зулин с благодарностью посмотрел на Мжаванадзе. — Уж и не знаю, чтоб я без товарища Мжаванадзе делал! Я этих малышей на последние деньги выкормил. Тигрице, чтобы она с молоком была, мясо надо. Я их, мальцов, из соски коровьим молоком вскармливал, зато смотрите, какие они весёлые! Повезло, что двое их, троих бы я не вытянул, — со вздохом закончил Зулин.

Тигрёнок доверчиво смотрел в глаза Никите Сергеевичу, чуть высунув розовый язычок.

— Кто же это редчайшим животным мяса пожалел?! — повысил голос Первый.

От грозного голоса тигрёнок на руках Хрущёва жалобно пискнул.

— Спи, кроха, спи, никто тебя не обидит! — погладил зверька Никита Сергеевич. — Мы, товарищ Зулин, вас всем необходимым обеспечим. Ты, Василь Павлович, подумай, может, специальный питомник для тигров организовать, а может, и заповедник?

— Можно!

— Я, товарищ Зулин, каждый год буду к вам наведываться, интересоваться, как дела. — Хрущев взял зоолога за руку. — На таких вот людях, на энтузиастах, страна стоит! Да что страна, на таких силачах мир держится! Если б не эти замечательные люди, крышка б всем! Ты, Василь Палыч, под личный контроль тигров возьми!

— Принято! — отрапортовал Мжаванадзе.

Внуки перенесли тигрят ближе к столу и стали угощать мороженым.

— Любят сладкое! — смеялся маленький Никита, тигрёнок с самозабвеньем лизал ему руки.

— Надо Зулина к правительственной награде представить, — на ухо грузину шепнул Лысенко.

— Обязательно! Он у меня станет директором образцового тигрового питомника!

— А может, Зулина с тиграми на Дальний Восток отправить, ведь там их родина? — засомневался Хрущёв.

— Извините, Никита Сергеевич, но товарища Зулина я из Грузии никуда не отдам! — выпятил грудь Мжавашадзе.

Нина Петровна предупредила, что скоро вынесут торт, и потребовала, чтобы после зверей все вымыли руки. Гости, дети и хозяева гурьбой отправились в дом. Когда вернулись, стол был застелен белоснежной скатертью и заставлен чашками, блюдцами и тарелочками. На широком подносе красовался торт.

— Чай у нас сегодня краснодарский! — похвастался Никита Сергеевич. — Я им индусов угощал, так они не верили, что у нас такой чай растёт! Неру килограмм отсыпал. А где мы товарища Зулина потеряли?

— Он зверей кормит.

— Чего вы, в самом деле! В гости человека зазвали, а сами? Немедленно звать сюда!

Побежали за зоологом, разыскали, привели. Он на ходу выпил чашку и засунул в рот кусок торта.

— Прекрасный торт, лучшего в жизни не ел! — благодарил зоолог. — Вы извините, Никита Сергеевич, мои тигрята разволновались, пойду, докормлю их.

— И мы с тобой идём! — не допуская возражений, сказал Хрущёв.

С час наблюдали за кормлением. Напоследок Никита Сергеевич подошёл к Зулину и расцеловал не менее душевно, чем царя царей. Зоолог растрогался. После Хрущёва к нему образовалась целая очередь. Первым прорвался Лысенко.

— Я академик Лысенко! — отрекомендовался он.

— Сам Лысенко! — оторопел Зулин.

— Ежели что, вы прямо ко мне, без стеснения. Мы в Сельхозакадемии вам любую помощь окажем. Слышали, что Никита Сергеевич сказал?

— Слышал.

Лысенко вторично пожал Зулину руку:

— Тигрят-то устраивать надо! — академик трогательно смотрел на зоолога.

Зулина сердечно благодарил Аджубей, за ним принял в объятия руководитель Грузии Василий Павлович Мжаванадзе.

— Дорогой ты мой человек! Золотой человек! Как же ты нас удивил зверями своими! И откуда такие неспокойные сердца берутся, ума не приложу! Сам Никита Сергеевич над тобой шефство взял, а значит, и мы шефство взяли и будем выполнять это шефство на совесть! Любые двери тебе распахнуты, любые дороги открыты! Делай свое полезное дело, только не подведи, заклинаю! — с надрывом продолжал Василий Павлович. — Товарищ Хрущев, и я, и ты, и зверята малые, симпатичные — теперь одна дружная семья! Дерзай, дорогой друг, и помни — мы рядом! — Мжаванадзе сомкнул удушающие объятия.

Зоолог прослезился от счастья, но успокоившись, отловил тигрят, усадил в корзины и приготовился закрывать их крышками.

— Можно ещё посмотреть? — попросил Козлов.

— Пожалуйста!

Фрол Романович склонился над корзиной, где уютно посапывал тигрёнок.

— Звери у тебя знатные! Лесные, — почему-то определил он и, хлопнув зоолога по плечу, не оглядываясь, вернулся за стол.

Маршал Малиновский смотрел на тигрят издали.

— У меня на даче шкура тигра висит, уссурийского, — вдруг сказал он. — Может, тебе нужна?

— Спасибо, товарищ маршал, обойдусь.

— Как знаешь, ты всё-таки к тиграм ближе!

Никита Сергеевич пошёл провожать Зулина до машины, помогал нести корзины и напоследок снова расцеловал. Гости неотлучно следовали за Хрущёвым, снова и снова подходили к зоологу, прощались. В подарок Зулину Никита Сергеевич преподнес бурку и собственные, с руки, часы. И тут маршал Малиновский выдал:

— От меня будет тебе наградной пистолет!

Все посмотрели на министра обороны с удивлением.

— Мало ли что, ведь хищники! — в оправдание протараторил маршал.

— И пистолет тебе достался! — хохотал Хрущёв.

Тигрятами все остались довольны: и взрослые, и дети, и Нина Петровна.

— Я бы чего-нибудь съел, — вопросительно проговорил Малиновский. — На меня, Никита Сергеевич, к вечеру жор нападает, не обижайтесь!

— Ты и так бегемот, скоро в танк не влезешь!

— Я не танкист, я маршал! — отрапортовал Родион Яковлевич.

Все смеялись. Малиновского велели накормить.

— Вот о чем я подумал, — когда снова уселись за стол, сказал Хрущёв. — Тут много говорили, что браконьеры безжалостно уничтожают уссурийских тигров. Предлагаю в агитационных целях сделать художественный фильм, не заумный и без рассусоливаний, как философы любят, а весёлый, с участием этих самых полосатых хищников. Такой, чтобы к тиграм у народа отношение поменялось, чтоб народ к ним подобрел, чтоб после просмотра рука у браконьера на тигра не поднялась, а если что, то такому б горе-охотнику жена дома яйца за тигра отчекрыжила! Вот какой фильм нужен! Что скажете?

— Правильные мысли предлагаете, крутую комедию надо забацать! — поддержал руководителя партии Мжаванадзе. — Комедий у нас недостает, а смех, сами понимаете, как воздух человеку, даже больше воздуха! Может, про цирк кино сделать, как цирк в другой город поехал, а звери разбежались, потому что клетку плохо закрыли?

— Идея хорошая, — поддержал грузина Леонид Ильич. — Может, на пароходе, в открытом море тигров перевозят, и они сбегают…

— А вместо дрессировщика совсем не дрессировщик окажется? — перебил Брежнева Аджубей. — Настоящий дрессировщик, к примеру, заболел и не поплыл. Как такой поворот?

— А кто ж вместо дрессировщика? — поинтересовался Малиновский.

— Повар! — неожиданно выпалил Хрущёв.

Все покатились со смеху!

— Ладно, пусть режиссеры идею додумывают, а фильм такой обязательно снимем! — заключил Никита Сергеевич. — Киношники половчее нас будут!

7 июля, вторник. Подлипки, КБ Королёва

Космос манил, космос притягивал. Первая ракета со спутником была советской, и советский спутник № 2 рассекал пространство над головой, но и американцы в небо свои аппараты подняли. Когда же к звёздам отправилась собака Лайка, во всём мире возликовали! Только Лайка не вернулась, так и сгинула в космосе. Теперь настало время возвращать космических путешественников назад, не губить их заживо. В КБ Королёва усиленно занимались возвратом космического аппарата на Землю, но и Соединенные Штаты наращивали темп. Шелепинское ведомство сообщало, что Вернер фон Браун рапортовал о готовности запуска ракеты с возможностью возвращения отделяемого модуля. В США вместо собак проводили эксперименты с обезьянами, но в отличие от собак, обезьяны были более эмоциональны, а значит, более восприимчивы к стрессам, более нервные, что ли. Чтобы поднять обезьяну в космос и чтобы не случилось с ней во время взлёта нервного припадка, животное усыпляли, а применение наркоза грозило опасностью: бывали случаи, когда шимпанзе не просыпалось. Собаки оказались менее восприимчивы. Будущие герои космоса являлись откровенными дворнягами, многих подобрали на улице, именно улица взращивала живучих смекалистых особей, наиболее пригодных к экстремальным условиям. К условиям колоссальных перегрузок, к неимоверному грохоту, тряске, немыслимой температуре уличные псы адаптировались быстрее, следовательно, для полетов подходили лучше своих породистых собратьев или стоящих на более высокой ступеньки развития обезьян.

— Задача стоит такая, — собрав совещание в подмосковных Подлипках, говорил Брежнев, — вернуть собаку на Землю!

— В таком деле следует до мелочей детали продумать, а то опозоримся! — высказался маршал Неделин.

— Сергей Павлович, каковы перспективы?

— Работаем, — коротко отвечал Королев.

— Важность дела состоит в том, что надо произвести запуск с возвратом раньше американцев! — подчеркнул Брежнев. — Сейчас мы в космосе на такую прямую вышли, что упустить первенство никак нельзя. Оступимся — и всё победы махом перечеркнём, а мы Никиту Сергеевича подвести не можем!

— Сергей Павлович, ты как хочешь, но успех должен гарантировать! — глядя на главного конструктора, проговорил министр оборонной промышленности Устинов.

— Старт необходимо произвести в самое ближайшее время! — уточнил Леонид Ильич.

— Мне понадобится ещё две недели, хотя бы две, — высказался Сергей Павлович.

— Тут вот дело какое, — снова заговорил Устинов. — Имена у собак дурные.

— Что значит дурные? — удивился Брежнев и уставился на главного конструктора.

— Дворняги с самыми простыми кличками. Одного пса технари прозвали Вибратор, после испытаний, он как осиновый лист трясётся, другой — Пердунок, сами понимаете почему, — объяснил Королёв. — А по-настоящему — это Жучка и Найда. Есть Пушинка, Верная, Малышка и другие.

— С именами непонятка, — заметил Неделин.

— Они что, все женского пола? — поинтересовался Брежнев.

— Медики сказали, что самки более устойчивы в психологическом и физическом смысле и более выносливы, — ответил конструктор.

— Понятно. А с именами что делаем?

— Надо им героические имена дать, имена в печать пойдут. Не обзовешь же их Жучка и Сучка! — загыгыкал Устинов.

— Рабочее название у собаки цифровое, и ещё слово «объект». Объект-7 или Объект-12, — пояснил Королёв. — Но мы их «объектами» не называем, «объектами» они только на бумаге значатся, зовём просто, как я вам уже сказал.

— Вот ёлы-палы! Всё мы в последний момент придумываем! — выговорил Брежнев. — Какие будут предложения?

— У меня есть четыре имени: Звездочка, Удача, Снежинка и Мечта, — предложил Неделин.

— Надо чтоб имя особую симпатию вызывало, душевность, ну и героизм, конечно! — высказался Брежнев. — Пошли собак смотреть!

— Только через стекло! — предупредил главный конструктор. — Не стоит их лишний раз беспокоить!

— Чего ходить? Собаки есть собаки! — заговорил Неделин. — Тем более дворняги, можно и заочно имена дать.

— Нет, будем смотреть, тут заочно не пойдёт! — Леонид Ильич поднялся. — Неуважительно свысока относиться к будущим пионерам космоса!

— За мной, пожалуйста! — пригласил Сергей Павлович, и делегация коридорами и переходами отправилась в соседнее здание.

Собаки лежали каждая в своем отсеке, увидев людей, они оживились, завиляли хвостами. Пёсики на вид были милейшие.

— Рыженькая на лисичку похожа! — показал на одну Брежнев.

— Нельзя Лисичка, Леонид Ильич! Нужны героические имена, сами же сказали! — протестовал Неделин. — Почему кличка Удача или Звездочка не годятся?

— Ту вот, с черными пятнами, я бы Белка назвал, а вторую — Чайка! — бросив взгляд на следующую пару, предложил Брежнев.

— Думаете, Никите Сергеевичу понравится? — напирал Неделин. Он три вечера подряд тёр голову, выписывая в столбик всякие имена.

— Митрофан Иванович основательно поработал! — улыбнулся Брежнев. — Ты не беспокойся, и твои имена применим!

16 июля, четверг. Крым, Нижняя Ореанда, госдача «Ливадия-1»

Шелепин сидел в импровизированном гроте у самого моря и пил освежающий персиковый напиток.

— Александр Николаевич, может, вы мороженого хотите? — спросила услужливая подавальщица.

— Нет, благодарю!

Волны на берег набегали резкие, упрямые, но назвать штормом их пока было нельзя.

— Т-а-а-а-к! — генерал услышал знакомый голос. — Где тут товарищ Шелепин?

Руководитель Комитета государственной безопасности подскочил, чуть не опрокинув стакан. В гроте появился Хрущёв.

— Привет, привет, Александр Николаевич! Пошли по берегу походим, покалякаем! У тебя шляпа есть, а то голову напечёт?

— Шляпы нет.

— Сейчас будет. Гена! — позвал прикреплённого Хрущёв. — Слетай в «сон у моря», у меня там запасная шляпа лежит, неси её сюда. Бегом!

Литовченко кинулся выполнять поручение. «Сном у моря» назывался небольшой павильончик на берегу, где можно было вздремнуть. Там же Никите Сергеевичу делали массаж Скоро все оказались в шляпах.

— Ты только шляпу держи, а то сдует! — предупредил хозяин и они отправились на набережную.

Ветер действительно крепчал, море украсилось барашками — неумолимыми предвестниками бури. Шелепин собирался доложить руководителю государства об эвакуации из Китая прикомандированных на различные предприятия советских инженеров, советников, учёных-ядерщиков, ракетчиков, которых после злополучного случая с американской ракетой вернули в Москву, вернее они ещё ехали домой в поезде, а теперь было неясно, отправлять их обратно или что?

— Работающие в Китайской Народной Республике советники из Китая выехали! — начал свой доклад Александр Николаевич.

— Все?

— За исключением восьми человек, — нервно выговорил Шелепин, говорить один на один с Хрущёвым ему всегда было жутковато.

— Плохо, что не все, пока Мао не вразумим им там делать нечего. Заверищали китайцы?

— Да уж не обрадовались, но проводы устроили шумные, с угощениями, концертами, но это был манёвр. Вернее, не манёвр, а тактическая операция.

— Поясни-ка?

— Прощание организовали душещипательное, обнимались, пожимали руки, дарили памятные подарки, устроили концерты, отъезжающие растрогались, некоторые всплакнули, ведь кое кто лет семь в Китае просидел.

— Ты что-то долго говоришь, ты суть раскрой!

— Гулянья длились до утра, а на ядерных предприятиях затянулись на три дня. Не умолкая звучала музыка, похвалы Советскому Правительству, вам, Никита Сергеевич. На праздник назвали молоденьких певичек и танцовщиц, которые после исполнения концертной программы никуда не ушли, а оказались за общим столом. Спиртное лилось рекой.

— Не нравятся мне такие выверты! — промычал Хрущёв.

— Ваша правда, ничего хорошего и не было. За время празднования в комнатах командировочных шёл обыск, выворачивали вещи наизнанку, рабочую документацию и чертежи фотографировали, ведь все материалы специалисты увозили с собой. Сотрудник нашей разведки неожиданно вернулся к себе и застал в соседней комнате, где проживал руководитель третьей ракетной группы, фотографов. Но до того все были навеселе, что адекватных мер принять не получилось. Так что, пока отъезжающие веселились, китайцы работали.

— Гадость! — выругался Хрущёв.

— Вопиющая гадость. Многим предлагали остаться.

— Остаться?! — охнул Первый.

— Да, сулили большие деньги. Восемь человек не захотели возвращаться в Москву, их видно заранее обработали.

— Как, как?! — обомлел Хрущёв.

— Остались в Пекине. Во время праздничного прощания многим подсовывали девиц, таким образом, пытались сманивать.

— Ты так спокойно это говоришь! — сверкал глазами Никита Сергеевич.

— Я не руководил эвакуацией специалистов, — стал оправдываться Шелепин.

— Кто конкретно остался?

— Ученые средней руки, не ведущие. Один Максимов-ядерщик толковый.

— Что, он остался?!

— Да.

— Подлец!

— У него мать больная, врачи говорят, вот-вот умрёт. На похороны Максимов обязательно приедет, там и хотим его выловить. За то, что он решил остаться, мы наседать не стали, сделали вид, что здесь ничего особенного нет.

— Так он тебе и поверит! И потом, китайцы его не отпустят, хоть у него в России все сразу умрут! — с раздраженьем выговорил Хрущёв. Председатель Правительство нервно шагал вокруг генерала, Шелепин, как намагниченный, поворачивался за ним. — Вот хуй им теперь, а не заводы! Выкусят!

— Военные производства, созданные с нишим участвием, имеют готовность 90 процентов. Есть и полностью законченные, на некоторых идёт наладка оборудования.

— Без наших специалистов они намудохаются!

— Хочу доложить, что как только просочилась информация о возврате советских командировочных, Мао Цзэдун договорился с немцами, и Вальтер Ульбрихт направил в Пекин внушительную группу инженеров.

— Кто, Ульбрихт?!

— Так точно!

— Убрать! Немедленно убрать! Всех назад! Ты почему молчал?!

— Я сам только узнал.

— Какой ты разведчик? Ты должен наперёд думать!

Почти бегом Первый бросился к дому, звонить Вальтеру Ульбрихту.

23 июля, четверг. Симферопольский аэропорт

Командир авиалайнера приветствовал Председателя Правительства у трапа, Никита Сергеевич отбывал в Москву — во вторник в Сокольниках открывалась Американская выставка.

Тестя сопровождал Аджубей. Американская выставка в СССР, безусловно, была событием эпохальным, об этом многие говорили, связывая имя Хрущёва с кардинальным переустройством общества, с либерализацией. По крылатому выражению писателя Ильи Эренбурга, хрущёвское правление стали называть «оттепелью». Последняя повесть Эренбурга так и называлась — «Оттепель», ею зачитывались. Алексей Иванович на все лады расхваливал писателя, с которым последнее время стал очень дружен, но Хрущёв не разделял его восторги:

— Не понимаю, чего все прицепились к этой «оттепели», «оттепель» — метеорологическое определение. Как глобальную жизнь государства можно сравнивать с оттепелью? Зачем-то и Американскую выставку сюда приплели! — бурчал Никита Сергеевич, устраиваясь в кресле самолета. — Что молчишь? — тесть уставился на зятя.

— Полностью с вами согласен! — отозвался зять. — Я ему сам предлогал название заменить, но Эренбург не послушался.

— И чего все за Эренбурга цепляются, новых что ль, толковых писателей нет?

— Плохо ищут, — поддакивал Алексей Иванович. — Я, Никита Сергеевич, надумал брать интервью у иностранцев, у знаменитых людей, говорить с ними о мировых событиях, о насущных проблемах, да и о человеческих принцмпах, думаю читателям это интересно будет. Вы не возражаете?

— Не возрожаю.

— А если я у Никсона интервью возьму?

— Он будет свою линию гнуть!

— Я его выверну.

— Попробуй!

Алексей Иванович обрадовался, «добро» было получено.

— Ещё хочу сделать еженедельное приложение к «Известиям», менее официальное, где писать о всяких любопытных событиях и у нас в стране, и за рубежом, чтобы такая газета раз в неделю выходила, и назвать её потому «Неделя». Что вы думаете?

— Делай, Лёша, делай, только не увлекайся, чтоб суть пролетарскую не потерять, а то наприглашаешь всяких там Эренбургов, а они тебя вместе с твоей газетой невесть куда уведут!

— Да нет, такого не будет!

— Я смотрю, на многие хорошие дела ты нацелился, это хорошо!

В салоне появилась стюардесса.

— Пристегните, пожалуйста, ремни, взлетаем!

Хрущёв стал возиться с ремнём, стюардесса ему помогала.

— Вот так, Никита Сергеевич. Вам удобно?

— Удобно, удобно!

24 июля, пятница. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

Разговоры про поездку в Америку шли в хрущёвской семье третий месяц. Анастас Иванович Микоян выразил твёрдое мнение, что в Соединенные Штаты Никите Сергеевичу надо обязательно лететь с семьей, это хорошо повлияет на американцев, создаст особую душевность в отношениях.

— Когда посмотрят на Нину Петровну, Серёжу, Радочку, какие бы поганые люди ни были, оттают, — убеждал Анастас Иванович.

Хрущёв предложение принял, он и сам хотел взять в поездку семью.

Министр Громыко держал тесную связь с советским послом Мельниковым, уточнял детали визита. Второй человек в посольстве, Анатолий Добрынин, разрабатывал маршруты для членов хрущевской семьи: надо было заранее определить места посещений, знать их историю, особенности, понимать, почему именно их показывают, а ещё следовало готовиться к скабрёзным вопросам, которые обязательно зададут вездесущие журналисты, так что без чёткого плана никак не обойтись. Но когда план мероприятий для членов семьи показали Хрущёву, тот сходу его забраковал.

— Никаких самостоятельных поездок, всё будем делать вместе, я и они, это усилит впечатление.

— Вы не всегда будете с семьей. На встречу с конгрессменами семью не приведёшь, потом, мэры крупных городов Нью-Йорка, Лос-Анджелеса, Сан-Франциско требуют беседы с глазу на глаз и губернаторы штатов любят официалыцину. Планируется ваша встреча на телевидении, туда тоже пойдете один, — разъяснял Громыко, — так что план мероприятий для семьи необходим.

— Ладно, пусть будет! — смирился Никита Сергеевич. И хотя визит организовывался на самом высоком уровне, всем было немножко боязно: лететь за тысячи километров, в незнакомую враждебную страну, государство-противник! Алексей Иванович Аджубей в Америке был, он родных успокаивал, уверял, что Америка — страна цивилизованная, а если речь идёт о госвизите, то вообще нечего опасаться, но на душе было тревожно. Подобными тревогами Сергей делился с женой:

— Представляешь, как может повернуться? Громыко говорит, ушки держи на макушке! Возможны и провокации, никто от провокаций империалистов не застрахован.

Лёля не особо беспокоилась, её отец в Штатах бывал нераз, и кроме восторженных отзывов — ничего! Сергей перелопатил кучу литературы, посвященной Соединенным Штатам, особо налегал на историю, решил подтянуть язык, пробовал говорить на английском с Лёлей, но она над ним насмехалась, правда, несколько часов посвятила занятиям. Сергей не успокаивался, на одной стороне картонных карточек он записывал английские слова, на другой — их перевод, тасовал карточки, словно карточную колоду, повторял слова, запоминал.

— Зря ты время теряешь, — потрепав мужа по голове, проговорила Лёля. — Английский язык я знаю в совершенстве, всё тебе переведу, и Никита Сергеевич может на меня рассчитывать.

— Да? — обрадовался Сергей. — Скажу отцу обязательно.

25 июля, суббота. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

Никита Сергеевич только-только поднялся с постели и теперь сидел на террасе своего московского особняка с видом на стадион «Лужники», подставив лицо ласковому утреннему солнышку. Вчера вечером на открытие Американской выставки прибыл вице-президент Соединенных Штатов Ричард Никсон. Никсона встречали помпезно. Брежнев и Ворошилов, вернее, Ворошилов, Микоян и Брежнев, — в таком порядке они выстроились на взлётном поле, ожидая, когда «Боинг-707» подрулит к стоянке. Ковровая дорожка, звонкий оркестр, бравый марш Почётного караула, всё придавало встрече особую торжественность. Никита Сергеевич на аэродром не поехал, маловат для него Никсон! Микоян сообщил, что встреча прошла гладко. Официально Хрущёв и Никсон должны встретиться завтра. Никита Сергеевич потянулся — спалось в эту ночь прекрасно, а в Крыму последнюю неделю без снотворного не засыпал, накверное виной погода — жуткий порывистый ветер и шторма замучили — море неистово ревело, обрушиваясь на прибрежные скалы, пару раз брызнул дождь — какой тут нормально заснуть? А в Москве зато — тишь да гладь! — стройные берёзки, благоухающие цветники, над клумбами жужжат прилежные пчёлы, может, потому сон и стал таким спокойным, глубоким. В возрасте хорошо поспать — первое дело!

— Нина! Когда завтракать будем? — завидев жену, поинтересовался муж.

— Сырники жарятся!

— Опять сырники! — проворчал супруг.

На столике звякнул телефон.

— У ворот Брежнев! — сообщил дежурный.

— Пропускай! — распорядился хозяин.

Леонид Ильич предстал перед начальником в светлом двубортном костюме.

— Прям модник! Чего припёрся в такую рань, ты ж с Никсоном должен кататься? — недовольно спросил Хрущёв.

— Он уже откатался и до обеда намерен сидеть в посольстве.

— Как так, откатался? Он что, куда-то сам поехал?

— Совершенно верно, сам. Вчера условились встречаться в десять, я должен был заехать за ним в резиденцию и прокатить по Москве, но, как объяснили, поднялся вице-президент рано и укатил на рынок.

— На какой такой рынок? — не понял Хрущёв.

— На Донской. Приехал туда в сопровождении посла и стал по рынку расхаживать, с людьми разговаривать.

— Вот ненормальный! Что б мы ему не дали с людьми поговорить? — поразился Никита Сергеевич.

— Видать, хотел отдельно от нас с народом пообщаться. Мы поездку на рынок не планировали.

— И что, находился по рынку?

— Находился. Остановил какого-то грузчика, представился, сказал, что он вице-президент Соединённых Штатов, стал выспрашивать какая у него зарплата, как живёт? Что у нас не так?

— А тот?

— Всё, говорит, хорошо, квартиры дают, денежки платят, не жалуюсь.

Тогда Никсон его про Американскую выставку спросил, известно ли, что в Сокольниках Американская выставка начинается?

— Тот, знаю, говорит, выставка должна быть интересная, только я билет туда не могу достать.

— Да ты что? Так и сказал, подлец, что билет достать не может?

— Так и сказал. Тогда Никсон попросил его взять деньги, чтобы купить себе билет, вроде как приглашение от него персональное. Двести рублей дал.

— Во даёт!

— Да. Грузчик деньги заграбастал и смылся! — весело улыбался Брежнев. — Чекисты по этому случаю отчёт пишут, с фотографиями.

Хрущёв недовольно качал головой:

— Чего хотят эти американцы? Сами не знают, чего хотят! Ты, Леонид, бери Никсона в распростертые объятия, обедай и всё такое.

— Я их с женой в Алмазный фонд поведу.

— Вот правильно! Жёнушке бриллианты понравятся, богачи на бриллиантах помешаны.

26 июля, воскресенье. Москва, Малая Бронная, квартира Сергея и Лёли

— Не любишь! Не любишь! Не любишь!

Последние три недели Сергей возвращался домой крайне поздно, и не за рулём своей мышиного цвета «Волги» — его возила дежурная машина Гаража особого назначения. Уезжал муж ни свет ни заря, приезжал около полуночи и тут же заваливался в кровать, а по субботам и воскресеньям спешил в Огарёво или на Ленинские горы к родителям, а если нет, часами просиживал за бесчисленными чертежами и, главное, ничего жене не рассказывал, словно была она пустое место! Лёля ночами плакала, а он даже не слышал, что она плачет или не хотел слышать. И сегодня Сергей засел за проклятые чертежи, даже не поцеловав любимую жену. Он хотел блеснуть пред Челомеем эрудицией, решил досконально изучить устройство новой ракеты, и может быть, привнести в её конструкцию что-то особенное. Сергей Никитич работал уже заместителем начальника лаборатории, но ему хотелось большего, блистательной научной карьеры, доказать всем, что он крупный специалист, чтобы уважали его не за отца, а за знания. С утра он на всех парах спешил на работу, стараясь появляться в КБ как можно раньше. А тут приходит жена и заявляет, что он сволочь!

— Лёлечка, любимая! Я же стал лауреатом Ленинской премии!

— Мне-то что? — вспыхнула испанка. — Что толку от твоей премии, ты мне ни копеечки не дал!

— Мы весь гонорар в Фонд Мира отдали.

— Ты дурак! Мы бы в гостиную мебель купили!

— Я коммунист… — начал оправдываться Сергей.

— Коммунисты что, дикари?

— Общественные интересы стоят выше личных, мы должны пример подавать!

— Вот и подавай пример, а я завтра уеду!

— Лёлечка, Лёля!

— Иди ты к чёрту!

Она открыла сумочку, порывшись, достала пачку сигарет и чиркнула спичкой.

— Ты куришь? — изумился Сергей.

— Уже курю!

27 июля, понедельник. Москва, выставочный комплекс «Сокольники»

Американская выставка в Сокольниках заняла площадь в семь гектар. По центру стоял павильон тридцатиметровой высоты с гигантским золотым куполом — внушительное сооружение! Именно там располагалась основная экспозиция. Наплыв народа предполагался огромный. Американцы предлагали за свой счет сделать на территории выставочного комплекса туалеты для посетителей, но от этого щедрого жеста администрация «Сокольников» отказалась, как-то оскорбительно такой подарок выглядел, точно подачка, хотя американские туалеты, оборудованные по последнему слову техники, не помешали б. Отечественные нужники были малоопрятны, берёзовые аллеи, проходившие рядом, мягко говоря, попахивали.

— Нашли чем удивить, туалетами! Не удивят! Будет нужда, сами такие сортиры отгрохаем! — в сердцах проговорил обиженный нетактичностью гостей директор выставочного комплекса.

Американцы хотели бесплатно раздавать на выставке женскую косметику, колготки, открытки, жевательную резинку и поить посетителей кока-колой тоже абсолютно бесплатно. На кока-колу, кряхтя, согласились, а вот от щедрых подарков, а точнее от «наглядной агитации», наотрез отказались: «Подавитесь вы своей косметикой!» Правда, всем высоким начальникам, преподносились так называемые образцы, сложенные в симпатичные чемоданчики. Рядом с павильоном, получившим называние «Золотой купол», расставили строительную технику: стационарные краны различной величины и автокраны, установленные на грузовых автомобилях. В рядком выстроились всевозможные экскаваторы, самосвалы, тягачи, трактора, за ними — пикапы, прицепы, а по центру завораживали обтекаемыми формами невероятные легковые шедевры: «Форды», «Линкольны», «Кадиллаки». От одного взгляда на заморский автопром дух захватывало! С другой стороны, был выстроен типовой жилой дом среднего американца, нашпигованный бытовой техникой, которая, не переставая, демонстрировалась в действии.

— Как всем этим пользоваться? В одних названиях запутаешься! — остановившись в кухне, проговорил руководитель Советского государства. Он подходил то к одному бытовому прибору, то к другому, интересовался, что это, просил завести. За Хрущёвым неотступно следовал Никсон.

— Включай! — кивнул на пылесос Никита Сергеевич. Американец, демонстрирующий образец, засуетился, пылесос взревел, бешено втягивая воздух.

— Дай-ка! — Хрущёв почти вырвал из рук специалиста никелированную трубу-ручку. Сначала он провёл рукой у основания щетки, убеждаясь, что агрегат тянет, одобрительно кивнул, потом, взявшись за рукоять удобнее, принялся пылесосить лежащий на полу коврик Сопровождающие, а их набилось в помещение немало, стояли с умиленными лицами.

— Крепко работает! Прям загляденье! А ну вы? — Никита Сергеевич обернулся к вице-президенту. — Когда вы последний раз пылесосили?

— Уже и не помню!

— Попробуйте, вы ж здесь от Америки главный!

Никсон взялся за пылесос и пару раз провёл по ковру. Хрущёв одобрительно кивал. Со всех сторон щёлкали фотоаппараты.

— Качественные у вас вещи, тут другого не скажешь, и полезные. Бесспорно, вы здесь лидеры, но это пока!

За Хрущёвым и Никсоном взялся пылесосить Ворошилов.

Очень заинтересовали Председателя Правительства холодильники, их было на выставке больше десятка, и стиральные машины вызывали интерес. Кофемашины, тостеры, миксеры — всё было просмотрено с пристальным вниманием.

— Ты запоминай! Мы на Съезде людей радовать обещали, а пока американцы народ радуют, — обращаясь к госплановцу Косыгину, указывал Первый Секретарь. Хрущёв с неподдельным интересом разглядывал немыслимые механизмы, призванные делать жизнь современного человека удобней, вертел их в руках, включал-выключал. — Скоро есть за нас будут эти чёртовы машины! — в сердцах произнёс он.

Произведенным впечатлением Никсон остался доволен.

— Смотрю на ваши экспонаты и радуюсь, как вы до всего додумались? — обращаясь к вице-президенту, говорил Никита Сергеевич, — но, поверьте, скоро и у нас такие вещи появятся. Мы, конечно, с золотым отливом холодильники делать не будем, это бессмыслица, вещь должна быть функциональна и удобна, это её принципиальная особенность, но делать всякое-разное по вашему примеру начнём. Бритву портативную уже сделали, и телевизоров у нас теперь завались, а не так давно вообще не было. Взялись мы и за легковые машины. Мы, как ледокол по льдам: ползём-ползём, но на простор вырвемся! После революции, когда царя сбросили, у нас ничего не было, ни кораблей, ни паровозов. Война кругом катилась, истребляя всё вокруг, к году двадцать четвертому, как Ленина схоронили, хоть какой-то порядок в России настал, а так — били друг друга нещадно. Только отдышались, только народное хозяйство зашевелилось — с фрицами бой! Но потихоньку выровнялись, и даже не потихоньку, спутник мы первые запустили, не вы! — напомнил Хрущёв. — Сейчас дружить с вами намереваемся, а вы над нами военные самолеты пускаете. Зачем, спрашивается? Ты переводи, переводи! — Хрущёв подтолкнул переводчика.

— Случаются недоразумения, — отозвался Никсон.

— Самолеты ваши хороши, но и наши ракеты хороши, вы это учтите!

После официальной части и осмотра многочисленных экспозиций Ричард Никсон пригласил Никиту Сергеевича на беседу в присутствии зарубежных тележурналистов. По пятам за Хрущёвым шагал Председатель Верховного Совета Климент Ефремович Ворошилов.

— И ты с нами? — взглянув на него, проговорил Хрущёв. — Ну идём, идём!

Пришли в небольшой зал. Хрущёв и Никсон встали рядом, а Ворошилов, крутился туда-сюда и, наконец, очень неудобно встал между ними, ему пытались объяснить, что лидеров двух стран будут снимать и просили отойти, но Климент Ефремович не понимал, что от него хотят, и на просьбы не реагировал. В очередной раз он так яростно замахал руками, что чуть не споткнулся.

— Ты чего руками размахиваешь, драться хочешь? — обратился к нему Хрущёв.

— Я? Нет! — замер на месте Климент Ефремович.

— Вы не бойтесь, он раньше был драчун, шашкой махал, а теперь — мирный. Уймись, Клим, уймись, и отойди отсюда!

Никита Сергеевич передвинул маршала в сторонку.

— Стой здесь! Вот и место господину Никсону высвободилось, а то всё лезет, Так о чём мы будем говорить?

— О выставке.

— О выставке? Хорошо. Так что, можно начинать?

— Да, можно.

— Кто спрашивает?

— Журналисты.

— Ага, журналисты! Вот, те? — указал на десяток сидевших в зале Никита Сергеевич.

— Да.

— Так задавайте свои вопросы!

— Господин Хрущёв, что вы думаете о выставке? — задали вопрос с первого ряда.

— Что я думаю о выставке? Думаю, что строители ещё не всё окончили, но думаю, скоро доделают, все экспонаты поставят на места, и всё будет хорошо, и выставка будет хорошая! — Хрущёв поправил шляпу. Он и Ворошилов, как ходили по улице в шляпах, так и на конференции стояли в шляпах. — Мы всегда уважали американцев за трудолюбие, за смекалку, но и мы не лыком шиты, и мы много чего сделали.

— Я хочу предупредить, — вмешался Никсон, — что сейчас нас с вами записывают и прямо сейчас показывают в прямом эфире в США.

— Прямо сейчас? — удивился Хрущёв.

— Да. И это также крупное достижение Америки. Я хочу сказать, что если вы первые в ракетах, то мы первые в цветном телевидении, и это так же важно!

— Я не знаю, где вы первые или главные, я американцев уважаю, но вам скажу, что и мы тоже не ноздрями мух бьём! Мы кое-что можем, многое можем!

— Если так, то давайте соревноваться! — проговорил вице-президент.

— Соревноваться мы готовы!

— Давайте обмениваться товарами, технологиями, обогащать друг друга.

— Мы никогда не были против этого. Только вы имейте в виду, что Советский Союз набирает силу каждую минуту, каждую секунду! Сколько лет Америке, триста?

— Сто пятьдесят! — прозвучала подсказка.

— Сто пятьдесят! — кивнул Хрущёв. — А нам, Советской стране, всего сорок два, ещё и не исполнилось сорок два! А лет через семь мы уже вас обойдем на крутом вираже и ручкой Америке помашем! — Хрущёв заулыбался и стал показывать, как будут махать ручкой Америке, когда её на вираже обойдут. — Но мы вас не бросим, мы не гордые, мы чуть приостановимся и скажем: прошу, за нами! Чтобы, как вы, господин вице-президент сказали, вместе вопросы решать. А вместе, это как? Это, если какой-то умник будет мускулы показывать и лезть к другим, мы его за ушко оттаскаем — сиди тихо! А то можешь от нас схлопотать! Так мы вместе должны действовать.

Разговор получился не простой, напряжённый, Никсон не хотел уступать Хрущёву, не принимал его позицию, пытался спорить, убеждать, но расстались они вроде бы мирно.

— Нам выпало счастье жить на одной планете, значит, будем приноравливаться друг к другу. Так я говорю или нет? — Никита Сергеевич протянул Никсону руку.

— Так! — кивнул вице-президент.

— Раз так, то по рукам!

Пресс-конференция окончились, Никита Сергеевич пригласил Никсона с женой посетить его загородный дом в Огарёве и собрался уходить.

— Никита Сергеевич, про кока-колу забыли! — напомнил Косыгин.

— Так где она?

Кока-колу пили все: Хрущёв, Брежнев, Ворошилов, Микоян, Косыгин, Фурцева. Присутствующие следили за реакцией Первого. Председатель Правительства налил себе ещё полстакана и махом проглотил.

— Не очень вкус разобрал, наш квас куда вкуснее! Я к вам, господин вице-президент, с просьбой хотел обратиться. Вот мы на выставке все экспонаты осмотрели, а мне бы хотелось поехать и посмотреть ваш самолет.

— Мой «Боинг»?

— Да. «Боинг», ведь он тоже достижение американской технической мысли.

— Пожалуйста!

— Может, что полезное перенять получится. Я хоть и рабочий человек, но, как и вы, своим самолетом летаю.

Когда Никита Сергеевич сел в машину ехать домой, дал команду немедленно разыскать конструктора Туполева.

— Надо понять, чем их самолет принципиально отличается от нашего. Возьму с собой Туполева, — объяснил он Микояну. — Может, что разнюхаем.

Сидя в шарашке, по существу в заключении, Туполеву стоило лишь взглянуть на модель самолёта, и он безошибочно определял, полетит такой самолёт или нет.

— Никсона, Анастас, в Ялту повезём?

— Да, в Ялту. Я бы и на Пицунду его отвёз.

— И на Пицунду можно. А потом?

— Потом в Ленинград, ледокол «Ленин» покажем.

Когда Хрущёв уехал, Никсон спросил у посла:

— Скажите, а на сколько лет избирается Первый Секретарь, на пять или на десять?

— В России избирается навсегда.

28 июля, вторник. Днепропетровск, ракетное предприятие Янгеля

Роберта Никсона повезли в Ялту, затем на Пицунду, потом вице-президента принимал Ленинград, а Хрущёв вылетел в Днепропетровск на завод № 586 к Михаилу Кузьмичу Янгелю. На данный момент в Советском Союзе существовало две самостоятельные ракетные школы: одну возглавлял Сергей Павлович Королёв, второй, со штаб-квартирой в Днепропетровске, командовал Янгель. Потихоньку к этим двум китам подбирался конструктор Челомей, изобретавший сверхбыстрые крылатые ракеты, но не способные пока летать на дальние расстояния.

Удивительно, как скоро Янгель реагировал на указания Хрущёва: стоило Никите Сергеевичу заговорить про ракетные шахты, Михаил Кузьмич уже подготовился к шахтному пуску, а ведь построить шахту, рассчитать принцип запуска из-под земли было не простым делом. У европейских границ янгелевские Р-12 ставились на боевое дежурство. Теперь конструктор работал над межконтинентальной Р-16. В Р-16 Янгель применил принципиально новую автономную инерциальную систему управления, ведущую ракету на цель без связи с землей. В КБ Королёва такого пока не было. Сергей Павлович сосредоточился на создании усовершенствованной Р-9, но в последнее время его преследовали неудачи. Пуски были не утешительные: в сентябре, октябре и декабре прошлого года все запуски закончились неудачей из-за технических неисправностей. 2 января подвела система управления, космический аппарат пролетел мимо Луны. 18 июля также случилась авария, и пуск снова был неудовлетворительным. К сентябрю ускоренными темпами готовили две новые ракеты, так как в сентябре Хрущёв отправлялся в Америку. Очередной пуск к Луне запланировали на 6 сентября. Словом, одно расстройство, сплошные королёвские промахи, а тут такой крепкий Янгель успехами радует! Конструктор ракетных двигателей Глушко продолжал делать двигатели для янгелевских и королёвских ракет, Сергей Павлович винил в неудачах именно его.

— Замечаешь, как Королёв на Жукова похож? — спросил у Брежнева Никита Сергеевич.

— Очень похож.

— И манеры такие же, такой же властный, и всё на других сваливает, не то что Янгель!

Из разговора Леонид Ильич сделал вывод, что Хрущёв Королёва недолюбливает, а Янгелю симпатизирует.

Янгелевский завод поражал размерами, он растянулся на километры. В цехах Никита Сергеевич увидел десятки невообразимых цилиндров — тела будущих ракет. Вот он, долгожданный конвейер!

— Идёт дело, Никита Сергеевич, идёт! — уверял конструктор.

И пуск из шахты произвёл неизгладимое впечатление: сначала слышался неимоверный рёв, рокот, земля содрогалась, потом в языках пламени на поверхности медленно-медленно появлялся нос ракеты, после выползало длинное тело, и тут многотонная громада ошалело устремлялась ввысь! Зрелище завораживало. Председатель Правительства долго вглядывался в небо, где только что яркой звездой сверкало пламя ракеты.

— И что, — обратился он к Янгелю, — нормально полетела, не грохнется на середине пути?

— Хорошо пошла! Пуски мы «на отлично» отладили.

— А у Королёва падают.

— Порядка надо больше, — отозвался Янгель. — У меня на предприятии полный порядок!

— Нет у ракет настоящего хозяина. Армейские, конечно, стараются, но самостоятельная ракетная структура у военных отсутствует, думаю, в этом дело, — проговорил Первый. Маршала Варенцова я уважаю, но он артиллерист, а ракеты — не артиллерия. Ракетам надо независимость дать, организовать отдельные ракетные войска.

— Правильно! — отозвался Микоян, он вместе с Брежневым сопровождал Первого на янгелевский завод.

— И вот ещё что, надо по-тихому из ГДР наши ракеты убрать, а то я в Америку прилечу, американцы о ракетах прознают, и такой шухер поднимется! Нам это совсем ни к чему.

Экскурсия по янгелевскому заводу получилась обстоятельная, но всё равно сердце ныло, в любой момент американцы могли перехватить инициативу, вырваться вперёд, лидерство всегда трудно удерживать, и ехидного Никсона, который при любом удобном случае норовил кольнуть, не удалось удивить очередным космическим успехом. Хрущёв не забыл, как вице-президент улыбался своей подленькой улыбкой, сомневаясь в успехах социализма, принижая силу рабочего класса, считал, что с московских улиц только перед его приездом увели медведей. Мерзкий тип! От встреч с Никсоном у Никиты Сергеевича остался неприятный осадок.

29 июля, среда. Москва, Малая Бронная, квартира Сергея и Лёли

Марина Бещева позвонила в дверь подруге.

— Открываю! — замок щёлкнул, и дверь распахнулась. — Заходи, Мариша, я одеваюсь! — пригласила Лёля.

Марина прошла в гостиную и устроилась на диване. Лёля носилась взад вперёд в поисках то одного, то другого.

— Лёль, мы не опоздаем?

— Нет!

— В Сокольниках страшенные очереди!

— Нас встретят и без очереди проведут.

— Слава богу! Рассказывают, что народ туда прямо ломится! Катя Судец уже два раза была.

— Как это?

— Один раз сама, другой — со Славиком, и, говорит, что пошла бы третий, так ей понравилось.

— Что сто раз ходить? Мне и одного раза хватит!

— И мне.

— Хочешь кофе?

— Не откажусь.

Лёля включила кофемашину, и та с шипением выплеснула в чашку ароматный модный напиток.

— Машинка американская?

— Точно. Отец из Нью-Йорка привёз. И стиралку привёз. Стирает, Мариш, не поверишь — я кайфую! — только бельё успеваю забрасывать.

— Мы стиралку на прошлой неделе в ванной поставили, так она трясется бешено и по полу скачет!

— Наша?

— Да, отечественная. Мать говорит, больше стирать ей не буду!

— Надо было американскую покупать.

— Папа за границу пока не ездит.

— Когда-нибудь доведут стиралки до ума! — вздохнула Лёля и принялась расчёсывать волосы. — Лучше брать вещи западные, у них технологии отточены, а мы только делать учимся, и потом, у нас не всем новое надо, моя свекровь, например, технику не признаёт, заставляет прислугу стирать. Я ей говорю, тогда телевизор не смотрите! Глазами на меня — зырк!

— Как ты с ней так, Нину Петровну все боятся.

— Вообще её не боюсь!

— У тебя в доме много прислуги? — поинтересовалась Марина.

— У меня?

— Да. По дому тебе кто помогает, готовит, убирает?

— Никто, я всех отправила. Один раз в неделю Тоня с дачи приходит.

— И тебя это устраивает?

— Очень устраивает! Во-первых, нас двое. Сергей аккуратный, он за собой посуду моет. Во-вторых, я не люблю, когда чужие люди по дому расхаживают, они меня бесят! Повариха была, она так языком трещала, без умолку, мёртвого могла заговорить, даже сама с собой разговаривала. Спросит что-нибудь и тут же сама себе отвечает. Я такого ужаса не выдерживаю! Говорю ей: «Ты работать пришла или трепаться?!».

— У меня маникюрша такая.

— Меня, Марин, от таких трясёт! Или уборщица, ходит, тряпкой пыль гоняет, а чтоб по-настоящему убраться — фиг-два! Под диван лишний раз не заглянет. Сядет, сидит — устала, чай часами распивает. А как вдвоём повариха с уборщицей окажутся, наговориться не могут! Однажды прихожу, сидят на кухне. Меня увидели — замерли! Я им с порога: «Уходите и не приходите больше никогда!». Выгнала, а то б голова лопнула!

— И у нас такая история! — кивала подруга.

— Знаешь, я даже готовить научилась.

— Правда?

— Сегодня вермишель сварила, сыр туда потёрла. Серёжа любит. Могу яичницу пожарить и сделать омлет. Могу курицу отварить. Салаты делаю.

— Ты гений!

— Вчера в чугунке тушила капусту с сосисками, вкусно получилось. Мне готовить нравится.

Лёля выдвинула ящик письменного стола, порылась там и достала пачку пригласительных.

— Если кому надо, я могу дать, видишь их у меня сколько? С ними на выставку проход вне очереди.

— Можно четыре?

— Бери больше! — Лёля протянула приглашения: — Жду не дождусь, когда мы в Америку полетим. Мечтаю там побывать!

— А когда летишь?

— В сентябре.

— Одна?

— Нет, с Хрущёвыми. Никита Сергеевич всю семью с собою берёт.

— Счастливая!

— Сережа говорит, что нас с ним отдельно повозят.

— А почему он с тобой на выставку не идёт?

— Он с отцом в Днепропетровске.

Лёля закончила расчёсывать волосы.

— Сейчас платье одену и выдвигаемся. Ты, Марин, пока журналы полистай.

1 августа, суббота. Москва, Парк культуры и отдыха имени Горького

С утра самолёт Председателя Совета Министров покинул Днепропетровск и направился в сторону столицы — в 12 дня в Парке культуры и отдыха имени Горького открывалась Выставка чешского стекла. Когда устроители, а устроителем выступало Чехословацкое торгпредство, узнали о намерении Хрущёва принять участие в открытии выставки, а узнали они о желании Никиты Сергеевича вчера поздно вечером, они чуть с ума не сошли. Посол, отдыхавший в подмосковном санатории «Сосны», срочно вернулся в Москву, и созвал экстренное совещание: стали думать, как встречать и чем угощать драгоценного гостя?

— На хера он едет на эту выставку! Ну вы подумайте, чешское стекло! Что в стекле особенного?! — негодовал Секретарь ЦК Аристов. — Вы б, Леонид Ильич, Хрущёву намекнули. Прямо стыдоба, Председатель Советского Правительства по стекольным выставкам слоняется!

— Успокойся, Аверкий! Прошу, угомонись! Чего ты разволновался?

— Просто зло берет! Других дел, что ли, нет?

— Это тактика, Аверкий Борисович, тактика! Никита Сергеевич хочет быть ближе к простому народу, разве тебе не ясно?

— Не смеши, Леонид Ильич! Главное, и нас сюда притянул! — раздраженный Аристов вышел из помещения на улицу.

— Слышала? — обратился Брежнев к Фурцевой, она стояла поблизости.

— Ничего не слышала! — ответила та.

— Тогда и я ничего не слышал, — проговорил Леонид Ильич.

2 августа, воскресенье. Темиртау — Москва

Город Темиртау Карагандинской области Казахстана небольшой, здесь проживали геологи, проектировщики, всевозможные управленцы и снабженцы, коими неизменно заполнены районные структуры. Намечался этот населенный пункт для приёма многотысячного коллектива строителей Карагандинского металлургического комбината. Строителями должны были стать всё те же молодые ребята, выпускники школ, прибывающие сюда по комсомольским путевкам. Когда молодежь собиралась в далёкий путь, когда, распевая песни, ехали комсомольцы по железной дороге, задору хватало — силы были горы перевернуть! — а когда выгрузились на конечной станции, не то что руки опустились, а словно в лицо наплевали: ни жилья человеческого, ни досуга, ни снабжения. Что делать? Куда идти? Никто толком не знал. Стройка, оказывается, ещё не началась, оттого-то и случилась неразбериха. Прибывших набралось около пятнадцати тысяч. Столовых, где пытались организовать кормление по талонам, не хватало, к тому же такое количество людей надо было как-то разместить. А как их разместишь, куда втиснешь? Бараков и времянок хватило разве что на половину. В райкоме партии образовывалась толчея, но и там ясности не добились.

— Ждите! Определяемся! — был ответ.

Парни ходили кругами, поднимая на грунтовых дорогах мутную пыль, чесали головы, курили и ругались.

— Что ж это делается? Издеваются над нами?! — слышались гневные голоса. Уже тогда находились недовольные. А вот когда солнышко стало палить нещадно, когда и песок начал плавиться, когда спасения от жары ни за какие деньги не сыщешь — не схоронишься в прохладном домике, не заляжешь в теньке под раскидистым деревом у речуки, ведь ни рек тут не было, ни озёр, лишь одни бескрайние степи, и винцом настроение не поправишь, откуда ж вину взяться, если и простой воды не допросишься, — вот тогда и вскипело, тогда-то зачесались не только языки, но и руки. Темиртау снабжался отвратительно, а вода что имелась, целиком шла на столовые, где требовалось к обеду варить супы, компоты, перемывать посуду, так как при сорокоградусной жаре, от которой не находилось спасенья ни днём, ни ночью, антисанитария порождала всякие нехорошие болезни, и не ровен час пагубные болезни эти, вселившись в человека, могли перерасти в эпидемию.

— Когда работа будет?! — срывались на крик измотанные нечеловеческим существованием комсомольцы.

— Будет! — отвечали райкомовцы, а работы не было. Слоняться по пыльным улицам меж наскоро собранных одноэтажек — вот всё, что осталось. На улицах участились драки — каждый сантиметр воздуха в перенаселенном Темиртау стал взрывоопасен, и не было уже ни доброго взгляда, ни тёплого слова.

В Управлении строительства тоже молчали. Изнывающие от жажды люди просили у начальства хотя бы немного воды. Наконец воду взять разрешили, жаждущих отослали к цистернам на железнодорожный тупик, что был сразу за станцией. Но как только откинули в сторону люк на первой цистерне, вода прыснула паром — от неумолимого солнца она закипела.

— Кипяток! — отскакивая, крикнул железнодорожник.

По толпе пронесся ропот:

— Вы что, сдурели? Как кипяток пить?!

— Остынет к вечеру, тогда напьетесь! — ответил строгий райкомовский начальник.

— Сам кипяток пей!

— Нам что, подыхать?!

По распоряжению руководящего райкомовца железнодорожник со сторожем попытались вывести разгоряченных мужчин за ворота, в результате их самих послали подальше. Слово за слово, и пошло, поехало! Райкомовца отпихнули, опрокинули сторожей, смели подоспевших на помощь комсомольских активистов, снесли первые ворота, потом — вторые, освободили подступы к цистернам, дальше прорвались к складам. Толпа хлынула за бетонный забор, заполонив площадку, где росли дающие хоть какую-то тень деревья. Под абрикосами обнаружилось пять бочек с квасом, сделанные в виде термоса, и три — с вином. Наконец-то утолили жажду! Но тут подоспела милиция. Милиционеры принялись наводить порядок, отгонять от бочек людей, а троих, по их мнению, зачинщиков беспорядков, заломив руки, посадили в газик и увезли. Ворота хранилища опять замкнули на замки, оставив в дополнение к сторожам наряд милиционеров. И если минуту назад люди, напившись, собирались разойтись и покорно ждать, пока начальники организуют их быт и снабжение, то после грубого вмешательства стражей порядка жажда справедливости вскипела. Толпа загудела, двинулась к зданию районного управления внутренних дел и потребовала, чтобы задержанных немедленно освободили. Но никто не соизволил выйти к людям и объясниться. Выглянувший из двери рыжеволосый сержант, смачно сплюнув, произнес: «Проваливайте!».

Это слово подействовало, как взрыв гранаты, люди бросились вперёд, опрокинули всех, кто собирался оказать сопротивление, вдребезги разгромили районную милицию, освободили задержанных, потом налетели на райком, долго гонялись за начальниками, громили их кабинеты, после высыпали на улицу, стали опустошать магазины, склады, распивали пиво, вино, горланили песни и посылая проклятья во все адреса.

Хрущёв собирался лететь на Пицунду: мечтал неделю гулять возле моря, наслаждаться запахами реликтового парка, купаться, пробовать щедрую кавказскую пищу, дегустировать местные вина и, конечно, говорить о перспективах с архитекторами. В развитие его пицундовской резиденции предполагалось построить ещё несколько зданий. Никиту Сергеевича интересовала и геометрия будущего бассейна, и решение по благоустройству прилегающей территории, ведь в домах, выстроенных на берегу, он решил селить главных зарубежных гостей — президентов, королей, премьер-министров, а их следовало удивлять, значит, не только для себя Никита Сергеевич старался. На одну из пицундовских дач только-только привозили вице-президента Никсона. Предвкушая приятные заботы ближайших дней, Никита Сергеевич напевал. Он собрал необходимые вещи, упаковал чемодан и ожидал сына — Сергей Никитич ехал с отцом. Вместе с Серёжей он решил обойти соседние территории, на берегах дальше правительственной резиденции должны были разместиться санатории, дома отдыха, пансионаты. Архитектор Посохин подготовил три вида эскизных предложений. План застройки требовалось утвердить. Хрущёв выложил перед собой пояснительную записку и принялся читать, как раз в это время ему позвонил Шелепин и доложил о событиях в Темиртау.

— Нужны кардинальные действия! — проговорил председатель КГБ.

— Я на отдыхе! — гаркнул в трубку Хрущёв. — Пусть Брежнев едет, усмиряет! Если надо по бунтарям стрелять, открывайте огонь!

3 августа, понедельник. Москва, кинотеатр «Ударник»

Открытие Московского международного кинофестиваля поистине было явлением! Кто бы мог подумать, что в Москве в четырёх кинотеатрах — «Ударнике», «Победе», «Иллюзионе» и «Художественном» — пройдёт показ зарубежных фильмов, фильмов, несущих подчас совершенно не социалистические идеи? Больше того, фильмов вызывающих, откровенных, где могли выставить напоказ обнажённое женское тело, бесстыдные поцелуи, буржуазный образ жизни! Фильмы эти демонстрировали иную жизнь, предлагали других героев, чуждые нравы, увлечения, незнакомый быт и моду. Неясно, кому это было нужно, в чём смысл затеи? Оправдывались одним — сглаживание углов перед поездкой Никиты Сергеевича в Соединённые Штаты. А может, и вправду оказался прав писатель Илья Оренбург, провозгласивший своей повестью «Оттепель», что лёд тронулся, что в Россию пришла весна!

Фестиваль стартовал в «Ударнике», самом шикарном московском кинотеатре с раздвижным потолком, где свободно размещалось полторы тысячи зрителей. На открытии выступали Фурцева, Аристов, министр культуры Михайлов и председатель жюри кинорежиссер Герасимов. «За гуманизм киноискусства! За мир и дружбу между народами!» — таков девиз кинофестиваля. Официально было заявлено, что Московский международный кинофестиваль будет проходить каждые два года, и специально для фестиваля на Пушкинской площади будет выстроен кинодворец, не имеющий равных в мире. Центральной лентой, которой открывался показ, был фильм Сергея Бондарчука «Судьба человека». Залы кинотеатров, участников смотра мировой кинодраматургии, были битком, билетов и пригласительных не достать. Молодёжь любой ценой стремилась проникнуть на просмотры, хоть одним глазком заглянуть в другой мир, перенестись в иное измерение, только и разговоров было, как бы достать билеты?

Лёля пришла на открытие без мужа, он опять торчал в КБ.

— Проклятый Челомей! — ругалась испанка. Она взяла с собой Катю Судец и Славика Смиртюкова. И конечно же, Лёля оказалась центром всеобщего внимания, — ну, а как же? — ведь она невестка самого Никиты Сергеевича! С ней спешили поздороваться министр культуры Михайлов, первый секретарь Московского горкома Егорычев, главный редактор «Правды» Сатюков, мило улыбнулась Екатерина Алексеевна. Фурцева была с мужем, который считался большим знатоком кино, но даже он, оторвавшись от разговоров с ведущими советскими кинодраматургами, кивнул Лёлечке весьма дружелюбно. Девушку окружила её давнишняя компания: Марина Бещева, Ира Брусницына, Вася Григорьев с милой Катенькой, Валентин и Юлик с беременной Настей, трубач Чарли. К шумной компании присоединились и Юра Брежнев с Инессой.

Зрителям представили авторитетное жюри, куда вошли известнейшие кинодраматурги, режиссеры и актеры. Поговаривали, что кинематографию выделят из министерства культуры, и она, как и раньше, получит самостоятельное ведомство. Москва гудела, на каждом углу перечисляли фильмы, которые будут представлены. Иностранные фильмы притягивали зрителей как магнитом. Взахлёб говорили о западных звёздах, ведь кое-кто пообещал быть в Москве на открытии, но и наши актёры блистали — что ни говори, а они пользовались у народа грандиозным успехом.

— Посмотри, как она одета! — указывала на Любовь Орлову Катя Судец.

— Кто? — вертел головой Славик.

— Актриса Орлова! Вон!

Тут были и восходящие звёзды: Татьяна Самойлова, Анастасия Вертинская, Алексей Баталов, Валентин Зубков, Нина Иванцова, Василий Лановой, Олег Анофриев, рядом стоял режиссёр-фантаст Павел Клушанцев.

— У меня прямо дух захватывает! — радовался празднику кино Юлиан, видно было, что его Насте тяжело — она ходила с большим животом. Публика с важностью дефилировала в фойе, кого только тут не было: и большие начальники, и известнейшие художники, и признанные светила науки, и, разумеется, парадный дипломатический корпус, и, конечно же, золотая молодежь. Около окна, несколько в стороне, стояла высокая дама в широкополой шляпе и тёмных очках. «Наверное, кто-то из мира искусства!» — так думали окружающие. Лёля тоже для себя её отметила, и дама иногда посматривала в лёлину сторону. Когда зрители заходили в зал, Лёля не упустила незнакомку из вида, что-то в ней было притягательное — осанка? Выражение лица? Способность непринуждённо держаться или всё сразу?

«Похоже, жена какого-то зарубежного посла или академика», — предположила хрущёвская невестка, но сидела таинственная незнакомка не на самом престижном месте, её ряд оказался в середине зала, и только когда гас свет и фильм начинался, дама снимала тёмные очки.

«Видно, кто-то из кинокритиков или киножурналистов», глядя в её сторону, решила испанка, хотя держалась загадочная незнакомка уж больно независимо и грациозно, точно какая-нибудь принцесса.

— Тебе не знакома вон та личность? — спросила Лёля Катю Судец.

— Нет, не знаю! — ответила подруга.

Фильм «Судьба человека» рассказывал про красноармейца, попавшего в фашистский плен, в концлагерь, лишившегося родного дома, любимой семьи, но не сломленного даже в условиях концлагеря. Дальше — победа, освобождение, послевоенная трудовая жизнь, где солдат встречает ребёнока-сироту. Фильм производил сильнейшее впечатление, безусловно, это был киношедевр, кто-то даже всплакнул. Долго гремели аплодисменты.

Как всегда при окончании массовых мероприятий, народ толпой хлынул к выходу, но увлеченно болтающие компании никуда не спешили, буфеты ещё работали, и многие хотели успеть пропустить стаканчик-другой и, может, чего-нибудь съесть. И Лёля не стала толкаться, предпочитая обождать столпотворение. Славик, Катя, Юлик с Настей и Юра Брежнев исчезли, смешавшись с толпой, а разговорчивый Валентин в обнимку с Ириной Брусницыной по второму разу встали очередь за шампанским. Когда основная волна посетителей кинотеатра схлынула, Лёля двинулась к выходу. Уже перед самыми дверьми она заметила начальника охраны Никиты Сергеевича, оказывается, и он пришёл на открытие кинофестиваля.

— Никогда бы не подумала, что Букина встречу! — шепнула она Ире.

— Мой отец на такие мероприятия не ходит, — папа Иры Брусницыной работал комендантом Кремля.

Букин тоже заметил Лёлю, и когда она посмотрела на него в очередной раз, помахал ей рукой. Она тоже помахала, но без энтузиазма, не очень-то жаловала полковника и всех, кто находился в услужении у Никиты Сергеевича и его хитромудрой Нины Петровны. Букин проводил девушку взглядом, допил свой гляссе и хотел было выдвигаться на улицу, как наткнулся глазами на женщину в шляпе и очках, которая проходила мимо. Он на секунду замешкался и двинулся за ней, а когда они, преодолев душную толчею вестибюля, оказались на улице, Андрей Иванович приблизился и слегка тронул её за рукав. Женщина обернулась.

— Здравствуйте, Светлана Иосифовна! Не узнаете меня?

— Нет, — ответила Аллилуева.

— Я полковник Букин, начальник охраны Никиты Сергеевича.

— Теперь узнаю.

— Разрешите мне вас проводить?

— Я не возражаю. А как вы меня узнали?

— Почувствовал, что это вы! — пожал плечами полковник.

— Сегодня вы первый!

5 августа, среда. Темиртау — Москва

Леонид Ильич прилетел из Темиртау разбитый. Оказавшись в бушующем котле, он упрямо ходил в народ, спорил, уговаривал, толпа не тронула его, но и не расступалась, слишком горячи были головы, слишком распалились умы! Люди криком кричали, обзывая начальников последними словами. И хотя воду раздавали без ограничений, хотя прибыл на станцию состав с раскладушками и постельным бельём, чтобы хоть как-то вернуть людей в человеческие условия, а на пустыре за горкомом выстроились палатки для ночлега, народное возмущение не унималось. Некоторые озлобленные крикуны пихали раскладушки ногами, грязно матерясь:

— Зачем мы сюда приехали, подохнуть?!

Леонид Ильич не боялся толпы, негодующих людей, снова и снова шёл к ним, взывал, пытался успокоить.

— Зря вы к ним ходите, не поймут, — робко проговорил новый Первый секретарь Карагандинского обкома Соломенцев. Прежнего секретаря, как только случилось ЧП, мгновенно разжаловали, а на его место прислали нового из Челябинска.

— Мне лишний раз пройтись не сложно, — отвечал Брежнев. Но когда был остановлен и перевернут автомобиль председателя Карагандинского совнархоза, которому сломали нос и вывихнули руку, терпению и дипломатии Леонида Ильича пришёл конец. К тому же Брежневу трижды за этот день звонил Хрущёв:

— Навёл порядок?

— Пока не навёл.

— Чего ждешь, пусть солдаты действуют!

И, конечно, солдаты были призваны, и они справились: шестнадцать бунтарей погибло, а ещё семьдесят получили ранения. Но и солдатам досталось — сто восемнадцать бойцов личного состава полка внутренних войск отправили в больницу. Прокуратура завела более ста уголовных дел.

Брежнев доложил в Пицунду, что порядок восстановлен.

— Зачинщиков наказать, никаких снисхождений! — отдал распоряжение Первый.

7 августа, пятница. Крым, Балаклава

Море билось о камни, яростно круша берег. Шторм лютовал третий день, поэтому в Балаклаву добирались машиной. Больше трёх часов осматривали гигантскую штольню, где строился командный пункт Военно-Морского Флота, и должна была разместиться штаб-квартира руководителя государства на случай войны. В монолитном каменном пространстве запроектировали стоянку для шести подводных лодок. Из надёжного убежища они могли выходить под водой никем не замеченными и растворяться в открытом море. Диабазовую гору-громаду, а диабаз, как известно, будет покрепче гранита, выдолбили внутри, образовав колоссальное пространство, вмещавшее и штаб, и порт, и ремонтный завод, и госпиталь, и необъятные склады провианта, оружия, казармы. В толще скалы могли укрываться до двух тысяч человек. Пресный источник, как и в незапамятные времена журчащий в основании генуэзской крепости, той, что до сих пор видна на горе, давал укрытию безусловное право на жизнь. Входы сюда загораживали многотонные пневматические двери-шлюзы. Подземная галерея могла выдержать прямой атомный удар. Хрущёв распорядился Балаклаву полностью засекретить, не пускать сюда никого и удалить бухту с географических карт.

— Про Балаклаву, Никита Сергеевич, во всем мире известно, тут бои с англичанами гремели! — пытался возражать адмирал Горшков.

— Не спорь, делай что говорю!

Обедали на адмиральской даче в бухте Омега. Туда же приехал Серов, казалось, он не шёл, а пританцовывал.

— Ты прямо светишься, Ваня?

— Захватили, Никита Сергеевич!

— Кого?

— Водолазов!

— Да ты что?! — Хрущёв прямо подпрыгнул от радости. — Что, диверсанты, как мы и думали?

— Профессиональные аквалангисты-подводники. Мы их с оборудованием накрыли, они пытались приборы потопить, не вышло. Предстанляете, они на том же торговом судне приплыли, что в пятьдесят шестом, не постеснялись!

— Мерзавцы!

— Три года прошло, думали, позабудем.

— У нас ничего не забывается! — хищно произнёс Хрущёв. — Сколько человек поймали?

— Четверо водолазов, остальные восемь обеспечивали их работу.

— Думаешь, они линкор «Новороссийск» потопили?

— Уверен, что они!

— Сукадеи! А князька ихнего, главного, не сцапали?

— Боргезе не попался.

— Жаль, а то б мы его прямо в Севастополе вздернули! Ну ничего, этих вздёрнем!

— Итальянские подводники самые искусные в своем деле, и оборудование у них не стандартное, технически отличное от нашего. Я бы хотел их для обучения использовать, пусть наших боевых пловцов тренируют.

— Руки по ним чешутся, ведь полторы тысячи матросов на дне!

— Нам бы опыт перенять, не спешить с расправой!

— Ладно, потом к стенке поставим, — хмуро отозвался Хрущёв. — Не сбегут плавунцы на тренировках?

— Куда бежать, Никита Сергеевич?

— Куда, куда! Туда!

— Да нет, что вы!

— Думаешь, помогать будут?

— Самое ценное у человека — жизнь, за жизнь — всё сделаешь! — проговорил генерал.

— Я помилования не обещаю!

— Овладеть новой техникой — дело государственное, тихо проговорил Иван Александрович.

— Ну смотри! С каким бы удовольствием я б их повесил!

— Это, Никита Сергеевич, никогда не поздно.

9 августа, воскресенье. Сосновка, дача маршала Жукова

Гюнтер Болте стоял у ворот маршальской дачи в Сосновке и ждал. Минуту назад он представился дежурному. Дежурный связался с дачей. Самовольный визит к Жукову был делом рискованным, немец опасался, как отреагирует на этот визит его нынешний хозяин Малиновский, но решил ехать на свой страх и риск. Позавчера Георгий Константинович приснился повару без зубов, совершенно лысый и почему-то босой. Это был плохой сон, очень плохой! На следующий день Гюнтер попросил выходной и вот — приехал. Дежурный попросил у Гюнтера документ удостоверяющий личность, переписал номер и дату выдачи военного билета и тогда пропустил. Повар шёл по знакомой дорожке, мимо старого дуба, обсаженного пахучим жасмином. Так же как раньше, на него недовольно тявкал беспородный Дружок, посаженный на цепь возле китайской яблони, хотя на территории никогда не появлялось посторонних. Взяв удобней пакеты, повар быстрым шагом направился к дому.

Маршал встретил старого знакомого у дверей дачи, обнял.

— Как рад тебя видеть!

— И я рад, и я, герр маршал! — Гюнтер старался браво выпрямиться, но маршал ещё крепко держал его в объятьях, и потом спина, ведь вечное стояние у плиты делало своё дело, спина стала железной и больной, потому принять бравую позу не очень получалось.

— Ты совершенно не изменился! — оглядывал баварца Георгий Константинович. — Смотрю на тебя, и сам точно молодею!

— Волос меньше! — засмущался Гюнтер, проводя ладонью по рыжим уже не таким густым волосам.

— Зато они есть, а у меня смотри — три пера!

— Нет, герр маршал, не наговаривайте!

Жуков похлопал гостя по плечу, к нему редко кто приезжал, совсем редко.

— А знаешь, ведь я помню, как ты в первый раз у меня появился. Шапка дурацкая на голове, лицо испуганное.

— Вы были в Германии Самый Большой Ужас, от одного вашего имени в обморок падали!

— Не ври!

— Да, да! Русских тогда как огня боялись, а уж вас — гром и молния!

— Погоди, в сорок шестом или в сорок пятом ты пришёл?

— У вас в январе сорок шестого, в сорок пятом всю осень я был у генерала Серова в Пенемюнде.

— Да, да, точно!

Гюнтер наконец выпрямился и принял положенную в присутствии большого начальства бравую позу.

— Ты, я смотрю, русский освоил.

— Абсалютна!

— Забавно сказал!

— Что?

— «Абсалютна», вот что!

Маршал повёл Гюнтера к реке и усадил в беседке у самой воды.

— Посидим немного. У Родиона работаешь?

— Так точно, у маршала Малиновского!

— Ясно, ясно. Хорошо у министра, а не у какого-нибудь дуралея!

Гюнтер смотрел мягким, родным взглядом.

— Помните, как вы меня детскими вещами снабдили и кроваткой, а когда жена рожала, доктора прислали.

— Что ж тут особенного? — пожал плечами маршал.

— Я же немец, тогда это было немыслимо, живому немцу быть обласканным. Я вас всегда вспоминаю и рюмку за ваше здоровье пью, обязательно пью!

— На черта мне теперь здоровье! — горестно произнес Жуков. — Кто я? Пенсионер! Это ты работаешь, тебе здоровье надо, а я бездельничаю!

— Нет, герр маршал, вам много здоровья надо, вы великий человек!

— Ладно тебе! — Жуков похлопал повара по плечу. — Родион, поди, тебя гоняет?

— Он другой, он не вы. Я по вам здорово скучаю!

— Эх, друг, и я тебя не забыл! Как детки твои, расскажи?

— Сашка вырос, у меня ещё младшие двое, Гриша и Люба. Старший, что в Берлине родился, — футболист.

— Да брось!

— В юношеской сборной играет.

— Смотри, как! Значит, скоро настоящим футболистом будет?

— Мы об этом с женой мечтаем. Младшая уже на флейте играет, когда вырастет, в оркестр пойдёт.

— Похвально! Ты, я помню, нам с Серовым на губной гармошке играл.

— Я её выбросил.

— Зачем?

— Жена велела. Говорит, что когда на губной гармошке играю, я на фрица похож.

— Вот глупость!

— Это когда у вас работал, тогда — глупость, а так, могут и прицепиться. Теперь не играю.

— А Серова видишь?

— Ивана Александрович не вижу, он к Малиновскому не ходит.

— Да, Ваня сегодня за скобками. Но не будем о политике. Ты посмотри, что за денёк! Благодать!

— Прекрасный денёк!

И вправду, было замечательно: жарко светило солнце, на реке в осоке и камышах звенели мушки и, точно летом, порхали бабочки.

— Ну, рассказывай дальше?

— Вроде всё и рассказал. Я вам пирожных привёз и копчёного гуся. — Гюнтер протянул Георгию Константиновичу свертки, которые бережно положил рядом. Оба свёртка были старательно перевязаны бечёвкой. В одном лежал гусь, в другом — пирожные.

— За гостинцы, спасибо! — поблагодарил маршал.

— Пирожных наделал, как Галина Александровна любит!

При упоминании жены маршал часто-часто заморгал глазами.

— Спасибо, родной, спасибо!

— В другой раз, зимой, вареников с вишней передам. А как Галина Александровна, я по правде и по ней соскучился?

По лицу военачальника пробежала тень.

— Она, она… — Георгий Константинович запнулся. — Она, брат, захворала и что-то никак не поправится. — Жуков снова часто-часто заморгал глазами и… заплакал.

12 августа, среда. Крым

Сегодня ездили в Бахчисарай, вдоль дорог простирались бесконечные сады — когда-то Крым особенно славился яблоками. В царское время крымские яблочки были самыми желанными в столицах, они могли долго храниться, не теряя при этом крепости и аромата.

— Садоводство в Крыму нельзя упустить! — давал указания Никита Сергеевич.

Дмитрий Степанович Полянский, который уже не имел отношения к Крыму, так как полуостров в 54-м году отторгли от России, передав Украине, ходил рядом с Первым и одобрительно кивал — ведь сам был крымчанин, несколько лет руководил областью, а поначалу командовал как раз областным сельхозуправлением.

В Бахчисарай ехали на машинах. Особо порадовали Хрущёва автобусные остановки. В прошлом году он распорядился сделать их по-парадному, под стать ослепительной крымской природе, к тому же неудобно ждать автобус под открытым небом — вдруг хлынет дождь? Да и солнце летом нещадное. По мнению Первого, остановки должны были стать украшением не только дорог, но и всего полуострова:

— Когда глаз на прекрасное натыкается, на душе хорошо! — выговаривал Никита Сергеевич.

Выполнили указание, сделали остановки на славу, стоят они теперь нарядные, на протяжении многих километров повтора не найдешь! Одни — широкие, размашистые, другие — скромные, уютные; есть квадратные, и круглые имеются, и вытянутые, но все без исключенья неповторимы и богато разукрашены. На стенах остановок красовались мозаичные звери: лисицы, олени, зайцы. Другие художественные панно украшались плодами: грушами, виноградом, яблоками. Премило получилось!

— Достойных художников к этому делу призвали, чтоб красоту передали! — хвастался украинский секретарь Подгорный. — Цветёт в Крыму каждая былинка, каждый стебелёк. А как цветёт миндаль? Нежно-розово! А персик? И персик невероятный! — задушевно перечислял он.

— Поставьте на дороге вазы с фруктами из бетона и раскрасьте, — указывал Председатель Правительства.

— Верно! Границы районов вазами пометим! — суетился Подгорный.

Объехав Бахчисарайский район, осмотрев пару колхозов, покатили назад. Завершив многокилометровый путь, машины одна за другой въехали на территорию госдачи «Ливадия-1». Сопровождающих разместили в гостевом доме, но ужинать все явились к Никите Сергеевичу.

За столом разговоры, как всегда, велись деловые. Говорили главным образом о задачах первой семилетки. Ведь как точно Хрущёв подметил: за пятилетку, а раньше план верстался на пять лет, ничего глобального не совершишь, а вот семь лет — в самый раз! — и начать, и закончить большое дело возможно. В первой семилетке Никита Сергеевич задумал отменить налоги с граждан.

— Не будет больше человек налогов платить! Представляете, как в Европе загалдят?

— Денег, Никита, всегда не хватает. Сколько ж миллиардов казна недополучит? — выразил недоумение Микоян.

— Не брюзжи, на всё денег хватит! Несобранные с населения доходы компенсируем за счёт экономии. И эффективность труда положительный результат даст, вот два ключа. Меня некоторые ругали, что я министерства урезал, а взамен создал Советы народного хозяйства, а посчитайте, сколько на сокращении управленческих расходов выиграли? Сходу 10 миллиардов выиграли! А эффективность в промышленных отраслях ещё 27 миллиардов дала. А ты, Анастас, брюзга!

— С такой перспективой налоги в разы перекроем! — захлёбывался от перевозбуждения, восторгался хрущёвской мудростью Фрол Козлов.

— Будем раздавать желающим кредиты под мизерные проценты: на покупку мотоциклов, велосипедов, часов, тканей. Это люди оценят.

— Уже делаем, Никита Сергеевич, уже делаем! — вторил Первому Козлов.

— И субботу следует сделать выходным, во всем мире так. Пусть где-то не заработаем, зато народ будет больше отдыхать, больше будет доверия партии!

— И перед поездкой в Соединенные Штаты шаг! — заметил Громыко.

— Перед американцами мне меньше всего прогнуться надо! — резко отозвался Председатель Правительства.

Министр иностранных дел осёкся.

— У меня один разговор есть, — обращаясь к присутствующим, сказал Хрущёв. — Шелепин негативную записку прислал, сообщает об участии в церковной жизни известных артистов, некоторых видных учёных, университетских профессоров. Что это за безобразие в социалистическом обществе? Какая к чёртовой матери церковь?! Я не позволю так перебарщивать!

— И правильно! — не удержался от восклицания Фрол Романович. — Это Суслов миндальничает!

Хрущев гневно взглянул на Суслова.

— Я действую по приказу, только по приказу! — оправдывался Суслов. — Мне сказали — я делаю. Мягче, говорят, я мягче, поступит команда «бей», буду бить. Так что не надо, не надо! — возмущался Михаил Андреевич.

— Я б попов собственными руками передушил, ходят, псалмы поют, чудесами хвастаются! Одно слово — проказа! У нас в стране чудеса, то — да, то чудеса! В сельском хозяйстве просто переворот случился, за 5 лет распахали 40 миллионов гектар целины! Целина стала давать сорок процентов зерна. Это разве не чудо? Чудо! Кто о таком подумать мог? Когда я про целину заикнулся, в ответ только глазами хлопали. А тут — на! — сиял Хрущёв. — Хлеб у нас теперь дешёвый! Но это не значит, что мы хлебом должны разбрасываться. Партия к людям, к трудовому народу со всей душой: сами посудите, в прошлом году отменили обязательную сдачу государству мяса, а раньше железная норма была, не сдашь норму — под суд! И цена закупки была железная, государству выгодная. Отменили это? Отменили. И что вышло? А вышло то, что хлеб целинный стал дешёвый, а мясо, как было, так и осталось дорогим. И что делает любимый нами крестьянин? Он тот хлеб, купленный задёшево, берёт, и кормит им не только себя родимого, а ещё и свою скотину, чтоб потом мясо на базаре продать! В два с половиной раза в сравнении с прошлым годом потребление хлеба выросло. Это подножка! Наш, кровью добытый хлебушек корове со свиньей скармливать! Почему он так делает? Потому что хочет получить наживу! А тут уже вредительством попахивает! А кто на самом деле вредитель? А тот, кто трудовому человеку суть вопроса не разъяснил. Получается, снова Суслов виноват!

— Я не пойму, почему меня обвиняете! У нас и Фурцева идеолог, и другие!

— Я не обвиняю, я порядок пытаюсь навести! Ты не кипятись, Михал Андреевич! Я о сельском хозяйстве, о вопиющей там бесхозяйственности говорю!

— А есть такие, Никита Сергеевич, кто умудряется с колхозного коровника корма по-тихому прибрать и домой утащить! — снова заговорил Козлов.

— И про подобное забывать не надо!

— Туда, то есть к себе на огород, колхозник и удобрения, и семена колхозные, недобросовестно прибранные, несёт!

— Не прибранные недобросовестно, а прямо, Фрол, скажи, — украденные! — грозно перебил Хрущёв.

— Да, украденные, это верное определение! — согласно закивал заместитель предсовмина. — И сам колхозник торопится поскорей с работы улизнуть, чтоб подольше у себя поработать.

— Наверное, треть рабочего времени крестьянин на собственном огороде проводит, — уточнил Анастас Иванович.

— Так мы Америку по молоку и мясу не догоним, — недовольно выговорил Хрущёв. — Личный скот надо изъять, участки урезать!

— Лучше за деньги скотину выкупать, — подал голос Брежнев. — Просто так забирать нельзя, и не всё забирать, что-то надо оставить. Деревенский человек к скотине душой привязан!

— Не миндальничай! — строго взглянул Первый. — Нашёлся, заступничек!

— Вы, Никита Сергеевич, правильно говорите. Нам надо прыжком Америку догнать! — не унимался Козлов.

— Во всём мире известно, что мелкие частники не могут конкурировать с большими хозяйствами. Большие во много раз эффективней, себестоимость у них низкая. Русская география не благоприятствует единоличному земледелию, это доказано! Даже немцы на оккупированной территории оставляли колхозы, не распускали их. А почему? Потому что коллективный труд выгоден! Если будем производить дешевый, но хороший по качеству овощ или молоко по стоимости пустяшное, или масло за три копейки, тогда иди в магазин и отоваривайся, а так придётся на рынок топать и втридорога платить! А кто от того выиграет? Никто. Надо разъяснять. Михал Андреевич, разъясняй, то мировой опыт!

— Рязанцы показательно делают! — снова вступил Козлов. — Их как пример выставить!

— И я давно твержу об объединении мелких хозяйств в более крупные, настаиваю на укрупнении колхозов, на их слиянии. Из трех, пяти колхозов нужно делать один, тогда и директоров не пять, а один будет, и весь управленческий аппарат срежется, — подал голос молчавший весь вечер Лысенко.

Никита Сергеевич кивнул:

— Тут тормозить нельзя! Чудеса на социалистической земле должны твориться, а не в церковных небесах!

— Покончим с попами, Никита Сергеевич! — божился Козлов.

— Я одну историю вроде как про чудеса припомнил, позволите рассказать? — попросил разрешения Брежнев.

— Чего у тебя?

— Сразу после войны в Молдавии, в одном из районов, случился переполох, люди говорили, что в реке завелась какая-то тварь, и что стала эта тварь нападать на водопое на скот: то телёнка утащит, то жеребёнка съест, собаки, те часто пропадали. Последней каплей было, что подростка сцапала, лодку перевернула. Всполошился народ, паника пошла, к воде уже никто не подходит. Один очевидец сказал, дракон в реке поселился, и пытался его описать. Словом, страха через край! В районную милицию жители написали, потом в область пошли ну и нам, в Молдавское ЦК письмо отправили. Я послал туда комиссию. Комиссия быстро вернулась, и говорит:

«Всё подтверждается, под водой кто-то живёт!»

«А почему вы пустые вернулись? — спрашиваю. — Надо эту дрянь отловить!»

«Прийти просить средств и людей», — объясняют.

Я командующему военным округом позвонил, тот дал роту солдат в помощь, и стали гадость вылавливать. Две недели охотились — ничего, как чувствовало чудище опасность или сытый он был. То тут, то там в реке падаль раскидали, а ловцы по засадам притаились, ждут пока в сеть неведомая дрянь попадёт. Большой, видно, был тот разбойник, раз мог годовалого телёнка на дно утащить. Сначала думали, что это огромный сом, здоровенные сомы могут поросенка или маленького телка потопить, и иногда в водоёмах попадаются, но оказался не сом.

— А кто? — перебил Козлов.

— Оказался крокодил.

— Как крокодил?

— Так, крокодил. Мы целое расследование провели. А получилось вот что: везли в войну из Кишинева зоопарк, а поезд немцы разбомбили, звери кто уцелел, разбежались, а крокодил в реку поплыл. Прижился там, на дворе в те годы не такие холодные зимы стояли, и стал потихоньку охотиться.

— Вот, мерзавец! — выругался Хрущёв. — Ты нас, Лёня, своими россказнями не путай, мы по делам разговариваем!

— Так я про чудеса лживые вставил!

— Помолчи лучше!

— Позвольте сообщение сделать? — обратился к Хрущёву Суслов.

— Говори!

— Круглов лишён генеральского звания, генеральской пенсии и выселен из квартиры в высотке.

— Пусть к своему другу Маленкову в Усть-Каменогорск едет, может, он ему квартиру даст! Сволочь! — выругался Хрущёв. — Хорошо, что это дело до конца довели, ведь какая гадина, сколько людей замучил! Почище того крокодила! Мне Шелепин на него очень странную информацию дал.

Оказывается фамилия его не Круглов.

— А как?

— Ненастоящая она. Его фамилия была Яковлев, а он взял и в 34-м году сменил её на Круглова.

— Очень странно!

— Да, странно! Я поручил Шелепину разобраться, может, ещё какой сюрприз откроется.

— Тут однозначно проверить надо! — поддакнул Суслов.

— Проверим, проверим!

— Никита Сергеевич, вы мне как-то поручали о певце шахтерском следить, про Соловьяненко, помните? — заговорил Брежнев.

— Про нашего, про шахтёра?

— Да.

— Помню, а как же!

— Признали его талант, в Италию учиться посылают.

— Вот известие! — возликовал Никита Сергеевич. — Простой парень, из рабочей семьи, а какой голос, какой талант! Продолжай за ним наблюдать, Лёня. Как приедет из Италии, ко мне веди.

— Сделаю!

— И Булганин у нас певец! — криво усмехнулся Фрол Романович. — Выпьет и поёт.

— Хороший голос ещё не признак большого ума! — определил Хрущёв, но продолжать булганинскую тему не стал, развалился в кресле и велел подавать чай.

— У меня на днях неприятный разговор с Несмеяновым состоялся, с президентом Академии наук Пока все здесь, надо по Академии решить. Вместо содружества учёных, где должны зреть гениальные мысли и получаться мировые открытия, наша Академия обюрократилась и превратилась в Министерство науки! Ко мне за год неоднократно приходили Капица, Семёнов, Тамм и в один голос говорили, что в Академии разлад, что до президента не достучаться, а Несмеянов, как оракул над всеми! Он добивается только разобщения учёных, а должно быть единство. Имея в своем ведении множество различных организаций, Академия разбухла, стала неуправляемой, она сильно пробуксовывает. Отдельные яркие личности её вытягивают, а фланги на километры растянулись! Вот к Трофим Денисычу вопросов нет! — Никита Сергеевич доброжелательно посмотрел на Лысенко. — А Несмеянову замечание делаешь, так он головой крутит! Мы когда предложили новых членов в академики принять, ракетчиков и ядерщиков, заупрямился, мест, говорит, нет! Если кого-то в академики хотите, так дополнительные места дайте. Ещё торгуется! А кто вам деньги даёт, дядя?! Не дядя, государство даёт! Академия должна заниматься фундаментальными исследованиями, а не гайки изобретать! И письмо по Трофим Денисычу, то, гадкое, без Несмеянова не обошлось! Везде свой нос суёт, только основным делом заниматься не хочет. Выступая на Пленуме Центрального Комитета, о чём говорил? Хвастался, что Академия наук выдумала конструкцию для новых автоматических дверей ресторана «Прага»! Как вам такое открытие? Потом сказал, что новую сталь учёные изобрели. Для чего сталь, спрашиваем? Оказалось, что сталь для производства перьев к чернильным ручкам! — негодовал Хрущёв. — Это ж вопиющие успехи для советской науки! Вы меня, конечно, извините, но я такого терпеть не стану, хватит заниматься прикладничеством! Технари и инженеры без вас двери в ресторан придумают, вы копайтесь в основе основ, в глубинных понятиях, суть выискивайте, а то — двери! — хвалятся. Или ручки перьевые — достижение! Стыд и срам! Полная в Академии неразбериха. Всю прикладную науку надо передать в промышленность. Структуру Академии сделать прозрачной и понятной, а то на всякую белиберду кидаются, и за это докторами наук становятся, повышенную зарплату получают и отпуска имеют по два месяца! За пять лет численность академии удвоилась. Академики погрязли в рутине малозначимых работ! Об этом как раз Капица с Семёновым сказали. Почему Несмеянов о дверях с ручками говорил? Потому что считает эти успехи центральными, точкой отсчета, так сказать. Ты в какую сторону тянешь, Несмеянов?

— Он не только о дверях с ручками говорил, — пытался возразить Микоян.

— Вот ты, Анастас, заступаешься, а скажи мне, ракетчик Челомей у нас академик? Нет, не академик! Почему? Не берут. А ядерщик Духов в академики попал? Нет, всё в членкорах сидит. Знаешь, как Несмеянов размышляет? А вот как чем полезна ему их работа? Ничем! А тот, кто перья к ручкам выдумал, тот академик! Что за тухлые мозги! Сидят в институтах, гвозди да шурупы изобретают! Найдём нового на его место — Семёнова, Келдыша или Христиановича! Есть у нас люди с мозгами, есть! — разошёлся Никита Сергеевич. — У нас Мухитдинов за науку отвечает, я ему год назад велел — разберись! — так он до сих пор разбирается! И к Мухитдинову нужно присмотреться!

— А Трофим Денисович придумал, как сделать каучук из одуванчиков! — показывая на Лысенко, радостно сообщил Подгорный.

Фрол Романович Козлов, на днях вернувшийся из Америки, с торжественным видом вручил Никите Сергеевичу пакет от президента Эйзенхауэра, где было официальное приглашение посетить Соединенные Штаты с визитом.

— Вот оно, мировое признание! — с придыханием заявил он. И хотя визит внешнеполитическими ведомствами двух стран был давно согласован, официального приглашения до настоящего времени в Кремль не поступало.

— Поеду! — потрясая бумагой, проговорил довольный Хрущёв, — пощупаю Америку за вымя!

— Надо с деталями определиться, — заметил Козлов. — Кто с вами полетит, что там в первую очередь, что потом.

— Я сам знаю, что в первую очередь, что потом! — оборвал Первый.

— Вы не на день летите! — совестливо пожимал плечами Фрол Романович. — И с охраной надо определиться.

— Я езжу скромно, на меня казённые денежки рекой не текут, что необходимо, то — да, тем пользуюсь, но чтобы перебарщивать, сорить деньгами — фиг! Сталин, тот со страха за собственную шкуру трясся, а кому по большому счету был нужен? Никому! Вот нет Сталина, и что, разве хуже живём?

— Гораздо лучше! — отозвался Козлов.

— А некоторые до сих пор убиваются: «Сталин, Сталин!». Я вам расскажу, как Сталин в Потсдам поехал, чуть не обделался со страха! Армию в сорок дивизий охранять «Его Величество» собрал.

— Это вопиюще! — охнул Подгорный.

— Никакой партийной скромности! — констатировал Козлов.

— Просто трус был, и всё! — заключил Первый.

15 августа, суббота. Москва, Красная площадь

Как назло в этот день погода испортилась, небо было пасмурное, затянутое облаками, хорошо, не хлынул дождь, а то бы весь праздник моды — коту под хвост! На Красной площади дул неласковый ветер.

Инесса шла, держась за Юрину руку, в облегающем шёлковом платье, почти невесомом и явно не тёплом.

— Тебе надо было кофту одеть или плащ — притягивая её ближе, говорил Юрий. — Буду тебя объятьями греть!

— Я не мерзлячка! Забыл, что я в Мурманске жила?

— Это ничего не значит, и в Мурманске люди мёрзнут!

— Тогда прижимай крепче!

Наконец они миновали столпотворение и, предъявив специальные приглашения, оказались на свободном и очень выгодном месте. В центре Красной площади был выстроен длинный помост, именуемый подиум, именно на подиуме и должны были расхаживать манекенщицы, поражая зрителей нарядами французского модельера Кристиана Диора.

— Девки заколдобятся, — поёжившись и запрокинув голову в хмурое небо, сказала Инесса.

Длиннющий подиум был задрапирован разноцветной тканью.

— Это правда, что они будут полуголые ходить? — спросил у своей дамы мужчина стоявший рядом.

— Дурак ты! — отрезала его спутница.

— А было б прикольно! — на ухо Инессе прошептал Юрий.

— Прикольно! А где Юлиан запропастился?

— Обещал быть, я ему вчера четыре билета отдал.

— Богатый ты на билеты!

— Я вообще богатый! — гордо проговорил Юра. — И скоро буду кандидатом наук!

— Ой, ой, ой! — передразнила девушка.

— Так что думай быстрей!

— Что думать? — она вонзила в юношу лукавые глаза.

— Пойдешь за меня замуж?

— Ой, насмешил, замуж! Я уже была замужем. Мне что-то замуж не хочется!

— Инесс, я серьезно!

Инесса приложила палец к его губам:

— Давай моду смотреть, потом поговорим!

3 сентября, четверг. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

В начале года бывший хрущёвский помощник Петя Демичев был выдвинут на самостоятельную работу, его место занял совсем ещё не старый, очень смышлёный, Олег Трояновский. Он очень нравился Никите Сергеевичу, и теперь сопровождал Председателя Правительства в зарубежных поездках. Олег был из дипломатической семьи, его отец, профессиональный дипломат, дорос до Чрезвычайного и Полномочного посла, представлял Советский Союз в Соединенных Штатах и Японии. И сына бог головой не обидел: он был приятен, многие обращали внимание не только на его обаяние, но и, безусловно, на рабочие качества. Английский язык Олег знал превосходно, говорил на французском и чуть-чуть на японском, всегда улыбчивый и доброжелательный, он понравился и Нине Петровне. Резвость тридцатисемилетнего полиглота раздражала Громыко, ведь Олег Александрович когда-то был его собственным помощником, у Хрущёва он стал отвечать за международные дела, и всё больше у него возникало вопросов к МИДу, на которые требовалось отвечать не кому-нибудь, а Громыко. Из простого посыльного между министром иностранных дел и первым лицом Трояновский превратился в дающего самостоятельные оценки специалиста, который не всегда ограничивался скупыми высказываниями, а в последнее время стал предлагать чересчур смелые решения; в затруднительных местах выдумывал всякие фокусы, выверты, знал, где какой фортель выкинуть, чем особо нравился Хрущёву. Именно Трояновский стал ответственным за визит в Америку.

Никита Сергеевич уже полчаса возился с Panasonic, аккуратненький японский приёмник не хотел ловить «Маяк», тут-то и появился смышленый Олежек.

— Принёс вам, Никита Сергеевич, аналитическую записку по США, посмотрите?

Хрущёв сидел перед окном, выходившим на огарёвский сад, и крутил в руках капризный приёмник.

— Вот ведь, придумали чёрте чего! — с досадой выговаривал он. — Никак, гад, не заработает!

— Можно, я посмотрю? — предложил Олег, и через минуту приёмник работал.

6 сентября, воскресенье. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

Дом Хрущёвых стоял на ушах. Рада Никитична собрала в чемодан платья, свитера, юбки, само собой, разную обувь. Мужу положила четыре костюма, дюжину рубашек, носки, причём каждый проверила на наличие дырок, ведь какой конфуз может с дыркой на носке получиться?! Сложила стопочкой выглаженные носовые платки, словом, всё, что в далёкой поездке полагается иметь, ведь едут не на один день, а на целых двенадцать! Нина Петровна собирала себя и Никиту Сергеевича очень скрупулезно, надо было не забыть его самые любимые галстуки, к рубашкам — запонки. Один чемодан был полностью набит подарками — бывают такие моменты, когда официальные подарки, которые всегда есть в наличии, не работают, попадаются люди, которых хочется одарить чем-то особенным, уникальным, от души — вот и положила Нина Петровна в коричневый чемодан дюжину посадских платков, десяток жарких оренбургских, тончайшей работы, набрала вятских кружевных скатертей и янтарных украшений.

— Что ещё? — размышляла Нина Петровна, — водку, само собой, повезут и икру белужью, разумеется. Может, поделки эскимосов из бивня моржа прихватить? Хотя нет, на Аляске собственные эскимосы имеются! Палех с хохломой мидовские обязательно имеют…

Отъезд был назначен на понедельник.

Лёля собрала два больших чемодана, хотела в Америке блеснуть нарядами и сумками. Аккуратно завернув, положила на дно чемодана ожерелья, одно из аметиста, другое из крупной бирюзы в золоте. Неясно было с брючным костюмом, брать его или нет? Никита Сергеевич не выносил женщин в брюках, а брючный костюм ей несказанно шёл! До вылета осталось несколько дней.

— Лёлечка, ты с нами не едешь, — еле ворочая языком, проговорил Сергей.

— Как не еду? — изумилась жена.

— Не едешь, — потупился муж. — Я от Рады узнал.

— Причём тут Рада?!

— Ей мама сказала.

— Иди к отцу! — в негодовании воскликнула Лёля.

— Рада говорит, что это папа распорядился, сказал, что полетят только самые близкие.

— Аджубей — самый близкий?! — со слезами в голосе вскрикнула испанка.

— Он главный редактор «Известий», он по работе едет. Что тебе привезти? — пробормотал Сергей.

— Ничего не привози! Господи! — выпалила Лёля, и, закрыв лицо руками, выбежала из комнаты.

9 сентября, среда. Крым

Море было спокойное, ветра почти не было. Белоснежная яхта, а точнее красивейший корабль, с шипением рассекала воду. Яхта не была парусной, а имела мощный мотор, который работал практически бесшумно. Немцы постарались. Эта пятидесятиметровая красавица с отделанной тиковым деревом палубой, поблескивающей бронзовыми частями, принадлежала ранее главнокомандующему фашистским флотом гросс-адмиралу Деницу. Достался после войны Советскому Союзу и шикарный корабль румынского короля Михая, ему дали название «Родина», но он был не столь скоростной, да и поменьше, не вместил бы всех сегодняшних пассажиров, потому и остался стоять у Графской пристани Севастополя. Русский император Николай II тоже имел замечательную яхту — «Штандарт». После революции «Штандарт» долго стоял в Кронштадтской гавани на хранении, но к началу Отечественной войны всю его роскошь растащили, а судно нашпиговали оружием и переоборудовали в минный заградитель. В самом начале войны с немцами царская яхта, получив название «Морти», успешно ставила мины, потопила вражескую подводную лодку и даже получила почётное звание «гвардейской». Не понадобился молодой Советской республике эксклюзив, одно время его хотели продать, но богатого покупателя не нашлось, и это не случайно: царский корабль в своё время был самым грандиозным из кораблей царственных особ, его водоизмещение измерялось в пять с половиной тысяч тонн, длина достигала 128 метров, ширина — почти 16. Экипаж «Штандарта» составлял 373 человека, но в быстроходности и надежности яхта гросс-адмирала Деница могла с ним поспорить.

На палубе стояли двое — Хрущёв и Серов, и смотрели на совершенно дикий, кое-где поросший буйной растительностью, а кое-где совершенно голый берег.

— Хорошо, что ты, Ваня, мерзавцев-водолазов словил, но не расслабляйся, они новых зашлют.

— Побоятся, Никита Сергеевич!

— Плохо ты врага знаешь. Повторяю — не расслабляйся!

— Не буду!

— Как там проклятые плавунцы, работают?

— Стараются. Понимают, что обратно хода нет, и вообще других вариантов не предвидится. Рабы лампы! — пошутил Иван Александрович.

— Рабы, рабы… — пробормотал Первый. — Этих рабов вздёрнуть бы на рее!

— Они ещё свою работу не окончили, только начали на самом деле.

— Подождём! Ты, главное, с них глаз не спускай!

— Слежу.

Белоснежный корабль, ныне нареченный «Севастополь», набирал скорость. На палубе появился адмирал Горшков, он протянул руку и, указывая на неприступные скалы, произнес:

— Балаклава!

— С моря ни за что не поймешь, что здесь вход в бухту!

— Вот доделаем свою подводную крепость, тогда держись враг! — показал кулак Первый. — Подлодки — это внезапность, а значит, залог победы! В Балаклаве наши подлодки никто не найдёт, ни один самолёт.

Чуть дальше, у мыса Фиолент, должные были пройти учебные стрельбы, подводные корабли заняли исходные позиции. Сергей Никитич уговорил отца посмотреть в действии на ракеты Челомея, с Челомеем приехал конструктор подводных лодок Пустынцев.

Лодки стреляли из-под воды. Выстреливая, ракеты поднимали высоченные фонтаны брызг и, прижавшись к воде, неслись к заданной цели. Одна лодка била в район мыса Тарханкут, другая поражала цель за двести пятьдесят километров, установленную в акватории поселка Орджоникидзе, где собственно и выстроили завод по сборке этих ракет.

— Как тебе, пап? — после очередного залпа поинтересовался сын.

— Мощно, ничего не скажешь! Не с пустыми карманами я в Америку лечу!

— Узко нам Чёрное море, узко! — с гордостью проговорил маршал Малиновский.

— Меня, Родион, Королёв беспокоит. Все запуски просрал! Я его прошу, надо нам отличиться перед американцами, на Луну ракету пустить, а он только головой кивает. Уже, как звонит, к телефону подходить противно, провал за провалом, хоть бей его! Объясняю по-людски, я в Америку еду, если есть сомнения, не запускайте, нельзя нам перед визитом осрамиться. Королёв в ответ дакает! А что в результате? Четыре пуска подряд загубил. 6 сентября ракета не завелась, забыли подсоединить один из электрических разъемов, 8-го не полетела, в трубопроводе откуда-то появилась вода и замерзла, и со второй попытки ничего не вышло, а сегодня двигатели запустились, но на расчетную мощность не вышли! А я у него вымпелов понабрал, такие красивые, знаешь, блестящие пятиугольнички, они при столкновении с Луной должны были во все стороны разлететься, надпись СССР на них крупно и герб Советского Союза выпуклый, прям загляденье! Десятка два этих вымпелов на подарки взял, а он мне: «Вы только проследите, чтобы к ним красивую коробочку сделали, а то стыдно будет!». И кому теперь стыдно? Куда я эти «сувениры» дену? Звонит сегодня, как пёс побитый.

— Он, Никита, старается! — заступился за Королёва Микоян.

— Старается? Вот и пусть старается! Ну ничего, Анастас, всё равно прорвёмся, с Королёвым или без!

— Зато на Челомея смотреть приятно, — проговорил маршал Малиновский.

— Челомей молодец! Серёжа, Серёженька! Зови-ка сюда Владимира Николаевича!

Не так давно в Днепропетровске у Янгеля устроили демонстрацию отечественных ракет. На полигоне с утра была суета, полку солдат раздали веники, связанные из полыни, и солдаты мели многокилометровую бетонку по которой прибудет высокое руководство. Пыль стояла столбом. Колдобины заделывали, покосившейся забор поправили, вывесили патриотические лозунги. Первым приехал маршал Неделин и сразу же наткнулся на лужу перед входом в бункер. Он схватил лопату и стал её вычёрпывать, тут сбежались местные начальники и кто чем, одолели проклятую лужу! Место лужи засыпали песком. Досталось конечно всем, но больше других капитану Собакину — начальнику охраны стартовой площадки. К появлению Хрущева воцарился абсолютный порядок. Сначала Никита Сергеевич обошёл все ракеты, осмотрел. Простотой поражала янгелевская Р-12, она стояла несколько в стороне — вытянутая остроносая сигара, не имеющая даже рудиментарных хвостовых стабилизаторов. За считанные секунды ракета пробивала атмосферу и оказывалась в безвоздушном пространстве. Хрущёву нравились смелые решения. Королёв представил тогда целое семейство своих изделий: здесь стояло главное оружие Р-5, потом — «двойка» и «единичка», везти на полигон громадину Р-7 не представлялось возможным. Своё творение, крылатую П-5, представил тогда и Челомей. То, что его включили в показ в одном ряду с корифеями, было принципиальным успехом, а сегодня он был один!

Ракеты являлись решающим аргументом в спорах. Количество советских баллистических ракет перевалило за сотню. Но кроме баллистических ракет имелись ракеты и для ближнего боя — как раз на этом сосредоточился конструктор Челомей. За счет подъёмной силы крыла, крылатая ракета, или самолёт-снаряд, как её ещё называли, при значительно меньшем весе способна была нести очень тяжёлый груз, являясь мощным и эффективным оружием. Подобными ракетами занимались конструкторы Туполев и Артём Микоян. На ракеты ближнего боя существовал большой спрос, однако с ними приходилось мучиться — при транспортировке много хлопот доставляли крылья, крылья были их существенным недостатком. Крылья для подобных ракет делались съёмные, перед стартом их надо было прикрепить к ракете, а это — время, а без крыльев ракета не полетит. У американцев была та же болезнь. Из-за растопыренных крыльев на подводную лодку США вмещается лишь две ракеты «Регулус». Ракетная атака с подводного корабля должна быть молниеносной, иначе корабль обнаружит и потопит противник, но море часто штормит, а шторм затрудняет подготовку к пуску. Чтобы установить крылья, лодка должна находиться в надводном положении, а в этом положении она превращается в мишень. Советские «Кометы» имели те же недостатки, что и у американцев. У конструктора Челомея всё решалось иначе: его ракеты стартовали из специального цилиндра, по сути, из капсулы, а крылья самостоятельно раскрывались после старта. В цилиндрических капсулах ракета устанавливалась сразу в боевом положении, её больше не надо было готовить. Цилиндр являлся и хранилищем ракеты, и стартовой установкой. Такими аппаратами можно утыкать подлодку, к тому же они удобно перезаряжались. Ракета в капсуле не подвергалась внешним воздействиям, её не страшили вода или снег. Из цилиндра ракета шла по направляющим. Челомей совершил в крылатых ракетах технический переворот! Недостатки скорости компенсировались за счет прижатия ракеты к земле. Изначально ракеты испытывали на полигоне в Фаустово под Москвой, а теперь во всей, что называется, красе здесь, на Чёрном море, и показывали их не кому-нибудь, а самому Хрущёву! Андрей Николаевич Туполев челомеевскую крылатку одобрил. Изначально Владимир Николаевич занимался изучением колебательных процессов, хотел создать пульсирующий двигатель. После смерти конструктора Поликарпова возглавил его КБ, но самостоятельно проработал недолго, его слили с КБ Артёма Микояна, где создавалась «Комета», предназначенная для кораблей и стрелявшая из надводного положения. Микоян ещё разработал «Сопку» для берега. С трудом Чепомей от Микояна сбежал, но если б не Сергей Никитич, долго б он вынашивал свои идеи и добывал на них деньги. Замглавкома ВМФ адмирал Павел Григорьевич Котов, отвечавший за вооружение флота, с похвалой отозвался о челомеевском изобретении. И двигатели в ракетах оказались надёжными, туда ставили турбореактивные моторы конструкции академика Микулина.

После сегодняшних показательных стрельб Владимир Николаевич Челомей вошёл в обойму ведущих ракетных конструкторов. А Сергей Никитич предстал перед отцом как реальный конструктор.

10 сентября, четверг. Москва, Кутузовский проспект 26, квартира Брежнева.

— Юр, я уезжаю.

— Куда?

— В Швецию.

— На долго?

— Навсегда. Я замуж выхожу, за своего заведующего кафедрой и мы в конце октября едем в Гётебург.

— А как же я? — ужасным голосом произнёс Юра.

— Ты молодой, встретишь новую любовь.

Он ринулся к ней, схватил, прижал, принялся целовать.

— Нет, нет, нет! — сопростивлялась Инесса. — Всё, мы теперь чужие!

— Я хочу быть с тобой, только с тобой! — Он повалил Инессу на диван, стал стаскивать с неё платье, сорвал рубашку с себя, и они задохнулись в любви — дикой, неуёмной, страстной!

— Не отпущу тебя! — отдышавшись, шептал он, а она, положив голову на грудь, мягко перебирала его тёмные волосы…

12 сентября, суббота. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

Ближе и ближе отъезд. Невесело в доме Хрущёва, тревожно, ощущение какой-то неопределенности, один Никита Сергеевич кажется спокойным. Сергей вдрызг разругался с Лёлей, как ни старался, не смог ей доходчиво объяснить, почему Аджубей в Америку едет, а она — нет. Лёля теперь с ним не разговаривала, и это мешало ему готовится к ответственной поездке, даже собирать вещи как следует не получалось, мысли путались, он всё больше думал о своей обиженной жене, и ему становилось тошно. На работу Сергей Никитич эти дни не ходил, лишь слетал с отцом на юг, где смотрел ракетные стрельбы, хоть там немного развеялся. Надо собирать чемодан, а голова кругом! Из-за невыносимой обстановки дома Сергей Никитич перебрался к родителям.

— Как одеваться? — спрашивала у мужа Нина Петровна.

— Как обычно. Пусть принимают нас такими, как есть. Мы пролетарское государство, не будем буржуям подыгрывать! — отвечал Хрущёв. Он решил и в Америке агитировать за Советскую власть, доказывать, что при социализме и только при социализме человек может по-настоящему реализоваться.

— Мне, Никита, боязно!

— Они, Нина, нас боятся не меньше, чем мы их! — грозно ответил супруг.

— Всё равно!

— С нами, Нина, двести тридцать человек охраны едет.

— Зачем так много? — удивилась Нина Петровна.

— Что б тебя не украли! — грубо ответил муж. — Когда Сталин в Потсдам ехал, десятки тысяч для охраны нагнали, я уже ребятам про то сказал, а когда в Тегеране встречались, Рузвельта в Русском посольстве поселили, потому что наше посольство в сравнении с американским — крепость! Так что ещё неизвестно, кому страшней!

А вот Алексея Ивановича Аджубея волновал сейчас не визит, а полёт. Чтобы доказать американцам превосходство СССР в технике, Никита Сергеевич принял решение лететь на другой континент на новом реактивном гиганте Ту-114 конструкции Туполева. Ту-114 мог совершить беспосадочный перелёт Москва — Нью-Йорк, что было не под силу ни одному самолету в мире.

— Помню, каким посмешищем смотрелся наш двухмоторный Ил-16 на фоне американских и европейских машин, когда я однажды в Женеву прибыл. Жалко смотрелся. Я чуть со стыда не провалился. Пусть теперь удивляются! — распоряжаясь снаряжать в полет новый Ту, говорил Хрущёв, но новый самолет даже не был как следует испытан!

— А вдруг что? — переживал Алексей Иванович.

— Не боись, Туполёв с нами летит! — утешал зятя Хрущёв. — Ты лучше своё перо точи, представляешь, сколько писать придётся?

И действительно, писать предстояло немало, Алексей Иванович задумал подробно освещать визит Председателя Совета Министров, день за днём, шаг за шагом рассказывать о пребывании советского лидера в Соединенных Штатах. С прошлого года целеустремленный редактор вошёл в литературную группу премьера — восемь ведущих журналистов обогащали хрущёвские речи литературными выражениями, примерами, то есть делали доклады изящней. Аджубей задумал московский выпуск «Известий» пускать в продажу вечером с последними новостями, как делала газета «Вечерняя Москва». «Вечёрку», несущую подписчикам самую свежую информацию, раскупали активно. Аджубей решил повторить этот фокус с «Известиями», что обещало резко повысить тираж.

14 сентября, понедельник. Москва, аэропорт Внуково

Только-только начало светать, правительственные машины выстроились в ряд перед стеклянным терминалом «Внуково-2», откуда теперь летали спецрейсы. На фоне пустого поля одинокий самолет казался огромным. Алексей Иванович Аджубей с опаской смотрел в его сторону. Начальник авиационной дивизии специального назначения Цибин, бывший пилот Никиты Сергеевича, сказал, что машина надежная и беспокоиться не о чем, на прошлой неделе Ту-114 совершил пробный рейс до Хабаровска. Да и конструктор Андрей Николаевич Туполев ходил рядом в хорошем настроении.

— Выглядит самолёт отлично! — отметил Хрущёв.

— Красавец! — отозвался о новом лайнере маршал Малиновский.

Все присутствующие в правительственном терминале находились в приподнятом настроении, лишь Алексей Иванович был хмур и сосредоточен, у него на уме вертелась только одна мысль: «А вдруг?». Он хорошо помнил весенний визит в Америку Микояна, когда на обратном пути из Нью-Йорка в Москву через пару часов после взлета у самолета скандинавской компании «САС» над Атлантическим океаном загорелся один из двигателей. Каким-то чудом аварийный двигатель удалось потушить, но только его потушили — вспыхнул другой. Самолёт летел на оставшихся двух, постепенно снижая высоту. Готовились к жёсткой посадке на воду, женщин и детей переместили в хвост. Всех пассажиров снабдили подушками, чтобы прикрывать голову во время удара о воду. К счастью, по пути находилась американская военно-морская база, туда-то самолёт и сел. Потом по этому поводу много шутили, рассказывали, что Анастас Иванович при пожаре двигателей, набравшись мужества, произнёс: «Хорошо, что авария случилась на обратном пути, во всяком случае, мы выполнили свою миссию!». А когда благополучно сели, перекрестившись, добавил: «Если б это была наша военная база, могли бы и шарахнуть по нам!». Как тогда над его высказываниями смеялись! Теперь Алексею Ивановичу было не до смеха: тогда в Америку летел серийный самолёт, а тут — совершенно новый, не обкатанный, ну и что, что один раз до Хабаровска долетел?

— Ну, брат, не подкачай! — Хрущёва обнял Микоян. Его Никита Сергеевич оставлял за себя главным.

— Не переживай, всё будет под контролем!

— Я, Анастас, американцам задам! Буду вскрывать духовное обнищание людей буржуазного мира, их идейную опустошенность, безнравственность, покажу моральное превосходство и духовную красоту советского человека!

— Смотри, не переборщи, — улыбался Анастас Иванович. — Ни пуха ни пера!

— К чёрту, к чёрту!

Никита Сергеевич стал прощаться с товарищами по Президиуму ЦК, поочередно пожимая руки Козлову, Брежневу, Суслову, Фурцевой, Полянскому. В сторонке стояли Шелепин с Семичастным и Серов.

— Вы чего там жметесь? Хоть слово на прощание скажите! — прикрикнул на них Первый.

Нина Петровна от мужа не отходила. Она была в тёмном платье, хоть немного её стройнившем, и с маленькой сумочкой, которую несуразно сжимала в руках, видно не привыкла ходить с подобными аксессуарами. К ней по очереди торопились провожающие.

— Счастливого пути, Нина Петровна!

— Берегите нашего Никиту Сергеевича!

— Мы желаем вам счастливого полёта! — слышались голоса. Потом по очереди целовали Раду и Серёжу, жали руку безулыбчивому Алексею Ивановичу.

Три самолета с членами советской делегации, переводчиками, помощниками, врачами, шоферами, шифровальщиками, парикмахерами, поварами, официантками, журналистами и охраной улетели позавчера и уже находились в Америке. Ещё два улетели за неделю до этого.

— Ну что, люди-друзи, пора, не поминайте лихом! — проговорил Хрущёв и потянул Нину Петровну из помещения на улицу. — Пошли, Нина!

Аджубей с Радой и совершенно не выспавшийся из-за скандалов с женой Сергей Никитич торопились за ними. На улице было зябко, ветер гнал по асфальту первые жёлтые листья, и редкие крупные капли то ли дождя, то ли подтаявшей измороси неприятно резали лицо.

Рядом с трапом скромно стоял высокий пожилой человек в фетровой шляпе и очках — это был авиаконструктор Туполев. Никита Сергеевич направился к нему.

— Привет, Андрей Николаевич! — он протянул конструктору руку. — Не подведёт твоя машина?

— Надёжно полетит. Вы не беспокойтесь, я же с вами буду!

— Получается, ты наша страховка!

— Так получается.

Хрущёв пропустил вперёд жену и шагнул в самолёт.

— Туполева не забудьте, а то не поедем! — задержавшись у самой двери, скомандовал он.

За Туполевым на борт поспешили министр иностранных дел Андрей Андреевич Громыко, писатель Шолохов с женой, министр высшего образования Елютин, председатель Днепропетровского Совнархоза Тихонов, группа врачей во главе с начальником медсанупра Кремля Марковым, парикмахер, массажист, переводчик и личная охрана, замыкал шествие начальник хрущёвской охраны Андрей Букин. Командир воздушного судна Костя Сапёлкин подошёл к Председателю Правительства и поинтересовался, удобно ли он устроился в кресле?

— А ты хочешь меня на пол положить? — пошутил Хрущёв. — Заводи моторы, а то в Америку не поспеем! — прикрикнул Никита Сергеевич. И тут к Первому подскочил Олежек Трояновский и сообщил радостную новость:

— Королёвская ракета удачно стартовала и достигла Луны!

— Всё-таки смог, засранец! Так и везде победим! От винта! — во всё горло скомандовал Никита Сергеевич. Костя Сапёлкин кинулся в лётную кабину.

Хрущёв поманил сына:

— Садись со мной, Серёга! — Никита Сергеевич закатил глаза и продекламировал:

Но мы еще дойдем до Ганга,

Но мы еще умрём в боях,

Чтоб от Японии до Англии

Сияла Родина моя!

— Павел Коган! Прекрасные стихи!

— Да, замечательные! — отозвался сын.

— Не вешай, сын, нос!

Самолёт включил моторы, загудел и сначала медленно, а потом быстрее и быстрее двинулся по взлётному полю. Провожающие так и стояли перед зданием аэровокзала. Леонид Ильич предусмотрительно придерживал шляпу — ветрище поднялся страшный. Пока самолёт не скрылся из вида, выруливая на взлётную полосу, Фрол Романович Козлов не переставая махал рукой. Маршал Малиновский застыл с выражением безмерной торжественности, и даже молодцеватый генерал госбезопасности Шелепин, стоящий за министром обороны, был бесконечно трогателен. Наконец самолёт взмыл в небо. Провожающие медленно двинулись к зданию аэропорта. Пока лайнер с Первым не наберёт высоту, никто не думал расходиться — мало ли что? Вдруг забарахлит мотор, и самолет вынужден будет вернуться, а в аэропорту никого! Но взлёт прошёл гладко. Пилот Сапёлкин считался мастером по управлению крылатыми машинами. Он совершил девятнадцать рейсов над Атлантическим океаном, досконально знал Ту-104, а на Ту-114 налетал более ста часов.

Вслед за бортом № 1 в небо взмыло звено истребителей, истребители должны сопровождать самолёт руководителя государства. Над океаном взамен им, ощетинившись пушками, ракетами и локаторами, вступали в охрану правительственного лайнера подводные лодки и корабли Военно-Морского Флота, расставленные цепочкой от Исландии почти до самого Нью-Йорка.

14–15 сентября Соединённые Штаты Америки, военно-воздушная база Эндрюс

Полёт был беспрецедентный — беспересадочный и безумно долгий, и хотя салон самолета руководителя советского государства делался с максимальным комфортом, выспаться толком не получилось. Через двенадцать часов лайнер приземлился на военно-воздушной базе Эндрюс и, помигивая бортовыми огнями, покатил на стоянку. Самолёта такого размера американцы не видели! Это же надо, беспосадочный межконтинентальный перелёт! Кто бы мог подумать, что его совершат русские на собственном самолёте!

В аэропорту царило оживление. Наконец самолёт застыл на отведённом месте. Слева от воздушного судна замер строй Почётного караула. Работники технических служб спешно раскатывали красную ковровую дорожку, а со стороны аэропорта к Ту-114 медленно выехал трап. Сапёлкин выключил двигатели, в салоне воздушного судна наступила тишина.

— Что, на выход? — спросил Хрущёв.

— Через пару минут дверь откроют, — кивнул Громыко.

— С богом!

Сергей наскоро причёсывался перед зеркалом.

— Не забудь пиджак одеть! — предупредила Нина Петровна, сама она ещё загодя привела себя в порядок, даже чуть-чуть подкрасила губы.

— Хорошо, мам, не забуду! — Сергей совершенно не выспался. Таким же невыспавшимся, но зато совершенно счастливым выглядел Алексей Иванович Аджубей, все эти двенадцать часов он смертельно переживал за техническое состояние лайнера, но теперь всё позади! Замечательная машина Ту-114!

В салоне появился капитан корабля.

— Никита Сергеевич, заминочка.

— Чего там?

— Трап до нас не достаёт, самолет слишком высокий.

— И чего теперь, прыгать будем? — нахмурился Никита Сергеевич.

— Нет, прыгать не будем. Переговорили с американцами, они сейчас его наварят, на четыре ступеньки надо трап поднять. По-человечески выйдете.

— Вот блядь! — выругался Хрущёв.

— Сварщики с полчаса провозятся.

— Ладно, будем сидеть!

— Громыко, ты что ль не продумал?! — зло спросил Хрущёв.

— Я-то причем? Техника!

— Знал бы, поспал подольше!

Никита Сергеевич выглянул в окно.

— Глянь, Нин, как забегали!

Ступеньки оперативно наварили, Никита Сергеевич и сопровождающие его лица вступили на трап. К большому удовольствию Никиты Сергеевича встречал его сам Эйзенхауэр, в честь советского гостя не только вышагивали солдаты Почётного караула, но и прогремел приветственный салют в двадцать один залп. Встреча прошла гладко, потом советскую делегацию повезли в Блэйр-Хауз — это была самая престижная гостевая резиденция, расположенная почти напротив Белого Дома. Там гости могли отдохнуть, привести себя в порядок, а вечером советская делегация была приглашена в Белый Дом на ужин.

Зал, где накрыли ужин, был неимоверных размеров, и приглашенных собралось очень много. Советский посол сообщил Никите Сергеевичу, что приглашение на этот ужин можно было за большие деньги купить, и это у американцев нормально.

— Купить?! Совсем с ума посходили!

Обстановка на ужине царила необычная, русские привыкли к пространствам, залитым ярким светом, а тут столы освещались исключительно свечами, расставленными повсеместно. Свечи горели в серебряных подсвечниках или высоких витиеватых канделябрах. И ещё поражало обилие всевозможных столовых приборов, которые к тому же были золотые!

— Неужели это золото? — шепнул Сергей матери.

— Сиди, ешь! — шикнула она.

Американцы поголовно были во фраках с белыми бабочками, официанты также во фраках, но с чёрными бабочками, если бабочка чёрная, значит, официант. Русские, за исключеньем посла, пришли в обычных костюмах. Рядом с Никитой Сергеевичем сидел президент Эйзенхауэр, благообразный старец со строгой прямой спиной, он был кадровый военный, генерал. С Ниной Петровной соседствовала его жена. Старый знакомый Ричард Никсон и его супруга разбавили аджубеевскую семью с Сергеем. Алексей Иванович и Рада достаточно сносно говорили по-английски, а Сергей не вымолвил ни слова, он безумно стеснялся.

«Вот бы Лёлечка пригодилась!» — тяжело вздохнул Сергей, но переубедить маму, которая имела в семье право решающего голоса, ему не удалось.

Чувствовалось, что члены советской делегации, включая её руководителя, не выспались.

За советскую делегацию произнесли несколько тостов. Когда подали стейки, Никита Сергеевич ими очень заинтересовался. Он съел неимоверных размеров стейк без остатка и попросил добавки. Официанты помчались на кухню, президент-канзасец пояснил, что это исключительное мясо принадлежит бычкам породы ангус, что он сам разводит подобных бычков у себя на ферме.

— Покажете? — спросил Хрущёв.

— Кого?

— Бычков.

— С удовольствием покажу.

16 сентября, среда. Никелина гора

Лёля сидела за рулем и плакала: «Почему её не взяли в Америку? Почему она недостойна? Все едут, даже сварливая Нина Петровна! Ей-то там что делать? Противная, вздорная! Какая от неё польза? А она, Лёля, с университетским образованием, с совершеннейшим знанием двух языков, оставлена дома! И Сергей, трус, не мог настоять, потребовать, чтобы взяли жену! Тогда бы уж и сам не ехал! Ненавижу его!».

Нарыдавшись, испанка высморкалась, тщательно вытерла глаза — тушь с ресниц поползла и запачкало лицо. Кое-как она привела себя в порядок, посмотрелась в зеркало и с горьким настроением, продолжая всхлипывать, пришла в гараж, завела свою «Волгу» и выехала на дорогу. Подчиняясь хозяйке, белоснежная «Волга» заняла левую полосу движения и помчалась в направлении Рублевского шоссе. Лёля спешила на милую Николину гору, хотела спрятаться там от гадкого мира, обложиться журналами, книгами и исчезнуть, чтобы никто никогда её не нашёл, даже любимый отец. Пал Палыч понимал, что отношения у дочери с мужем становятся хуже и хуже, ни к чему хорошему их брак не вёл, он всячески увещевал дочь быть сдержанней, ведь Нина Петровна коварная и мстительная, да и сам Никита Сергеевич ревнив и злопамятен. Лёля в ответ только вздыхала и соглашалась, ведь слово отца было для неё нерушимо, но хватило терпения лишь до этого ужасного случая с отъездом, дальше она не могла смириться! Что, в самом деле, можно поделать, если мать мужу дороже? Что?! Ничего нельзя! Лёля лишь страдала, мучилась и чахла. С ребёнком не получалось, все шишки свекровь валила на невестку. И вот Хрущёвы отправились в Америку, по телевизору показали счастливую хрущёвскую семью, да только без неё! В кадр постоянно влезал ехидный Аджубей. Газеты наперегонки освещали госвизит, упоминая членов хрущёвской семьи как скромных, образованных, интеллигентных людей: не по годам умного Сергея, начитанную, владеющую несколькими иностранными языками Нину Петровну, милую журналистку Рад очку. «Как хорошо, как мудро, что положительная хрущёвская семья сопровождает советского лидера! — писали «Известия». — У американцев будет возможность посмотреть на счастливое семейство: отца, мать, дочку с мужем и на сына-учёного. Как говорится — знай наших!» А Лёля тупо сидела дома!

— Нашли о ком писать, о Нине Петровне! У неё даже красивых платьев нет, взяла бы пример с Фурцевой, так нет, и Фурцева ей плоха!

Но и Николина гора не успокоила. Лёля бродила по никологорским тропинкам расстроенная и несчастная. Всего больнее было предательство мужа, ведь как же возможно бросить любимую жену? Значит, она не любимая? Если, как утверждают газеты, у Хрущёва образцовая семья, значит, она должна быть на самом деле образцовой, а получается — пустышка! Совсем газетчики заврались! Совершенно невозможно было смотреть новости, которые бесконечно бубнили об одном и том же — об исключительном человеке Никите Сергеевиче и его идеальной семье. И в санаторий «Сосны» идти не хотелось, не хотелось натыкаться на знакомых, чтобы они шушукались, перемывая Лёле косточки. Такое было выше сил! И так кругом только и судачили, что у неё с мужем разлад.

Лёля сидела на высоком берегу и смотрела на реку. Грустно было и больно, но в Москву не хотелось возвращаться, в Москве становилось ещё хуже.

В дачном сарайчике она нашла удочки и, чтобы хоть чем-то себя занять, решила коротать время рыбалкой. Два небольших бамбуковых удилища — как раз то, что надо. На один крючок она нацепила червя, на другой муху. Муха, попав в воду, не тонула, а барахталась на поверхности, так как леска не имела груза и не тянула на дно. На муху и клевало.

— Уклейка! — снимая рыбку, определила Лёля.

Наловив с десяток, она отправилась домой, чтобы отдать добычу коту, который снова проживал на отцовской даче. Последний раз племянник Никитка схватил его за хвост, за что Марсик мальчика оцарапал. Крика было! Сначала кричала Рада, потом вопила Нина Петровна, оно и понятно — Никитка заливался слезами. С Грановского понаехало врачей, седой профессор из ветеринарной академии дотошно изучал Марсика, заставил взять у него кровь, чтобы убедиться, что кот не бешеный и не болен какой-нибудь опасной болезнью. Профессор намекал на возможное бешенство. Лёля не была уверена, бывает ли у кошек бешенство, но и на бешенство несчастного кота проверили. Профессор с бородкой и в очках высказывал предположения о различных скрытых формах инфекционных заболеваний, предлагал положить мальчика в инфекционку. Ребёнок давно успокоился, давно играл в машинки, а экзекуция над котом продолжалась.

— Да что вы в самом деле! Я ему прививки сделала, он же не уличный! — защищала Марсика хозяйка.

— Речь идет о здоровье детей! — не допуская возражений, выкрикнула Нина Петровна, и седой профессор нервно, как молитву, повторил, что всякие неприятности могут быть от животных, особенно от котов.

У Марсика в очередной раз взяли кровь. Лёля много раз извинялась, но её извинения ни на кого не действовали, тогда она подошла к Раде и сказала:

— Если бы кот умел говорить, он бы сам обязательно извинился за свой поступок!

Её слова взбесили Сережину сестру, а Аджубей так уничтожающе посмотрел на родственницу, что ей сделалось страшно. От греха подальше Лёля эвакуировала Марсика на Николину гору.

— А теперь и я в изгнании! — выговорила испанка и в голос зарыдала.

17 сентября, четверг. ЦК, Старая площадь

Вся Москва только и говорила о поездке Никиты Сергеевича в Америку. Везде, на каждом углу, в любом дворе, во всякой квартире, на работе, в метро, в автобусе, кипели бурные обсуждения. В прессе подробнейшим образом освещался каждый шаг советского премьера. Не удивительно, что самой авторитетной газетой стали «Известия». У газетных киосков собирались очереди. А работников ЦК, сидящих на Старой площади, просто лихорадило, там визит обсасывался бесконечно.

— Чего сегодня в Америке было, не съели нашего Никиту Сергеевича? — Лида зашелестела газетой. — «Не подсовывайте нам дохлую крысу, а не то мы подсунем вам не одну дохлую кошку!»

— Вот сказанул! — умилилась Нюра.

— Ему палец в рот не клади! — восторгалась буфетчица и продолжила чтение. — «Выступить в конгрессе, в Капитолии, Никите Сергеевичу не удалось:

«Извините, у нас ремонт! — разводили руками конгрессмены. Перед хрущёвским приездом они, как крысы, от страха попрятались. На время ремонта конгресс прервал свою работу, но краткий осмотр здания всё же состоялся. — Мы подстраиваем новые площади, не хватает места для чиновников», — объясняли сопровождающие американцы.

«А мы своих чиновников сокращаем, рабочие руки — вот главное богатство, а чиновники только штаны просиживают! — усмехнулся Хрущёв. — Тех, кто это не понимает — жалко!».

— Вот, молодец! Сказал, так сказал! — восхитилась Нюра. Читай дальше!

— «Капитолий называют «свадебный торт», хотя здание выглядит аляповато, внешне в нём всё-таки есть нечто праздничное. На встрече с сенаторами засервировали стол к чаю. Никите Сергеевичу предложили выпить чашечку. Хрущёв отказался: «Мы встретились здесь, чтобы поговорить, а разве может человек одновременно и говорить, и пить? Это невозможно!».

После осмотра Капитолия организовали небольшой пикник на берегу реки. Никита Сергеевич научил вице-президента Никсона печь картошку».

— Представляешь, они картошку печь не умеют, эти сенаторы! — как дитя радовалась Нюра.

— «Делегация осмотрела монумент памяти Линкольна, человека, положившего конец рабству. За неимением времени пришлось оказаться от осмотра Национальной художественной галереи. Завтра Советское посольство даёт обед в честь Президента Эйзенхауэра. Летом этого года в Филадельфии наши спортсмены одержали победу над легкоатлетами США, про это Никита Сергеевич обещал напомнить американскому Президенту».

Обсуждение последних известий нарушил телефонный звонок.

— Слушаю! — ответила Лида. — Так Ясно! Фурцевой кофе с лимоном! — сообщила она подруге.

— Кофе так кофе! — согласно кивнула Нюра. — А ты кофейник помыла?

— Ой!

— Мой, дурында!

18 сентября, пятница. Нью-Йорк

Букин постучал в дверь к Сергею Никитичу.

— Кто там?

— Это Букин!

— Входите, дверь не заперта!

Андрей Иванович толкнул дверь и вошёл.

— Сергей Никитич, вы меня искали?

Хрущёв-младший лежал на диване, но при виде полковника поднялся.

— Здравствуйте, Андрей Иванович! — и сразу перешёл к делу. — Мне надо позвонить в Москву.

Букин с удивлением посмотрел на хрущёвского сына. На столике, рядом с диваном, стоял телефон, перед телефоном лежала бумажка, где на русском языке говорилось, как надо звонить. Собственно ничего сложного не было, надо было набрать цифру «ноль», соединиться с коммутатором, и там оператор со знанием русского языка соединял тебя с Москвой, или с Ленинградом, или с любым другим городом Советского Союза.

— Так вот же, — начал Букин.

— У меня разговор особый, нельзя, чтобы меня услышали, — краснея, объяснил Сергей.

Букин быстро решил задачу, поставленную Сергеем, надо было только попасть в посольство. И это разрешилось, советник Малахов отвез их в советскую миссию. Сергею Никитичу был предоставлен кабинет посланника. На бумажке Хрущёв-младший написал два телефонных номера: номер своей квартиры на Бронной и номер никологорской лобановской дачи, тех мест, где могла находиться Лёля. Он не хотел, чтобы объяснение с обиженной женой стало достоянием американских спецслужб. Но звонок оказался безрезультатным, к телефону ни в Москве, ни на даче никто не подошёл. Очень расстроенный, Сергей вернулся в резиденцию. За эту поездку в посольство Букину досталось от Нины Петровны:

— Зачем Сергею потакаете? Он молодой, несмышленый! Не надо ему никуда звонить, вам понятно?!

Букин получил, что называется, ни за что.

— Пойди их разбери! — переживал офицер, но после обеда Сергей снова разыскал начальника охраны.

— Андрей Иванович, я хочу поехать в Бруклин.

— Куда?

— В Бруклин, в магазин бабочек.

— Каких бабочек? — ошалело переспросил Букин.

— Вот! — Хрущёв-младший протянул офицеру журнал «Америка», там была статья про магазин бабочек мистера Глантца с превосходными иллюстрациями чешуйчатокрылых, и сам мистер Глантц, улыбаясь, смотрел с глянцевой страницы. — На этот журнал я в прошлом году наткнулся, а так как интересуюсь бабочками, оставил его себе. Так что отвезите меня к мистеру Глантцу, пожалуйста!

Первым делом Букин сообщил о желании сына Нине Петровне и получил «добро». Воргвопросах помог помощник Никиты Сергеевича Олег Трояновский, он связался с американцами, и в считанные минуты всё было подготовлено — машина, переводчик, полицейское сопровождение. Трояновский прикрепил к Сергею дипломата из посольства и на всякий случай поинтересовался:

— А деньги у тебя есть?

— Немного есть, — ответил Сергей.

— Сколько это, немного?

— Долларов сто, может, чуть больше.

— Посчитай.

Сергей извлёк из карманов всю имеющуюся наличность и пересчитал:

— Сто семьдесят четыре доллара.

— Маловато будет! — Трояновский залез в карман и достал ещё сто пятьдесят. — Вот, держи, но боюсь, и этого не хватит, бабочки, думаю, дорогие.

Сергей замялся:

— Может, не ехать?

Андрей Иванович вынул свои деньги, отложил сотню, а остальные, чуть больше трехсот, протянул Серёже.

— И это возьми!

— Да нет, что вы!

— Бери, пригодятся!

Сергей деньги взял. Когда чёрный лимузин в сопровождении двух полицейских мотоциклистов уехал, Трояновский спросил Букина:

— Нам за это голову не оторвут?

— Нина Петровна разрешила, — ответил начальник охраны.

— Камень с плеч! А то бы несдобровать!

— Это точно! — подтвердил Букин, вспоминая утреннюю выволочку.

— За деньги, Андрей Иванович, не волнуйтесь, я вам их верну, только заявку оформлю.

— Я не волнуюсь. А разве бабочки могут так дорого стоить? Какая-то бабочка и дороже холодильника?

— Вполне может быть. В Америке всё шиворот навыворот! Есть очень редкие экземпляры, к ним не подступись! Банкир Ротшильд, богатейший человек Америки, бабочек собирает, и подобных ему — тьма! Отсюда и цена.

— И наш Сережа туда же!

Через четыре часа Сергей Никитович вернулся. Хрущёв-младший сиял. В руках он нёс объёмные коробки с бабочками, два прекрасных сачка и сумку, набитую специальными принадлежностями, не самодельными, какими привык пользовался, а профессиональными — пинцетами, иголками разных размеров, предназначенными для фиксации и расправления крыльев. Достались ему и сушилки. Вторую сумку и третью, совсем маленькую, помогал нести Трояновский.

— Вы, Олег, малую сумку не бросайте, там эфирные масла в пузырьках! — предупредил папиного помощника Сергей Никитич. Эфирные масла применялись для усыпления насекомых, но основное богатство хранилось в коробках, которые он никому не доверил. Глантц подарил московскому гостю замечательные мадагаскарские экземпляры, набор бабочек Центральной Африки и Амазонии. В довершение вручил два великолепных старинных фолианта «Определитель бабочек мира» под редакцией Зейтца. В Германии, со времен кайзера, их вышло 40 томов, выпуск прекратился в 1944 году при Гитлере. Этот определитель являлся основополагающим в работе с чешуйчатокрылыми. Теперь два тома из сорока украсят Сережину книжную полку! Каждый том состоял из двух книг, в первой книге — описание, во второй — рисунки. Зелёная кожаная коробка с золотым тиснением в виде контура бабочки на обложке вмещала каждый двухтомник. Как приятно держать в руках такое сокровище!

— Ваши деньги мне не пригодились, — возвращая Букину и Трояновскому доллары, проговорил Сергей. — Я прикатил на такой шикарной машине, да ещё в сопровождении полиции, что хозяин магазина обалдел. Ему объяснили, что я личный гость Президента Соединенных Штатов, что я из России, и интересуюсь бабочками. Он стал мне всё показывать. У Глантца чего только нет! Я с ума сошёл! Пока я смотрел бабочек, нагрянули журналисты, стали фотографировать. И представляете, Глантц мне всё это подарил в знак дружбы между Россией и Америкой! — по-детски радовался Сергей Никитич.

— Сережа от бабочек в восторге! — перед сном сказала мужу Нина Петровна. — Может, про свою цацу забудет, а то ездил ей звонить.

— Дану?

— Да. Но не дозвонился.

— Пусть лучше бабочками занимается.

— Сказал, что в магазин журналисты явились, фотографий нащелкали. Наверное, завтра в газетах появятся.

— Он же бабочки покупал, не водку!

— Это да, правильно.

— Давай спать, Нина, завтра день тяжелый!

19 сентября, суббота. Москва, «Дом на набережной», квартира Аллилуевой

Светлане Иосифовне газеты приносили на дом, «Дом на набережной», или «Дом правительства», как его по старой памяти называли, имел привилегию получать прессу в первую очередь. Почтальон являлся на улицу Серафимовича с утра и вечером, и раскладывал газеты по почтовым ящикам. Выходя за хлебом, хлеб к вечеру обычно черствел, или просто спускаясь на прогулку, ведь пройтись вдоль Москвы-реки всегда приятно, Аллилуева захватывала из почтового ящика содержимое. Ей тоже было интересно, как проходит визит, правда, Светлана не очень-то доверяла периодическим изданиям, в особенности тому, которым руководил задорный хрущёвский зять. Тем не менее, она брала газеты в руки и просматривала, обычно перескакивая с одного на другое.

«Зубные врачи ни под каким видом не захотели переносить свой юбилейный съезд в другое место, и Никита Сергеевич не мог рассчитывать на большой бальный зал отеля «Уолдорф-Астория»»…

«Было бы наивным полагать, что за время визита некоторые присутствующие расстанутся со своими хищническими недружелюбными идеями, но даже они не могут удержать свои ладони, смыкающиеся в непроизвольном движении аплодисментов, так велико обаяние Хрущёва».

«Зал рукоплескал! Хрущёв всегда прав и везде свой, он самый чистый и самый неподкупный. Говорить без бумажки — особая сила! У Никиты Сергеевича не выступление, а задушевный разговор…»

«Вульгарные зрелища заведений лёгкого пошиба скорее похожи на ярмарочный балаган, кипящий грубыми страстями. Максим Горький назвал Нью-Йорк городом жёлтого дьявола…»

Светлана Иосифовна заинтересовалась статьей про телевидение:

«Если не считать случаев, когда передачи используются для заочного образования, телевизионные программы в Америке захламлены всевозможной чепухой. Передачи здесь бывают настолько бессодержательными, что — жутко! Какая уж от них польза? Скучающий глаз телекамеры может целый час блуждать по какой-нибудь танцплощадке, где однообразно кружатся пары, по другой программе идёт целая вереница телевизионных конкурсов. Растерянных людей, приглашённых в студию, как утверждают, прямо с улицы, заставляют участвовать в сложнейшей викторине. А победителей на глазах изумленных зрителей премируют крупными суммами. Это и есть американское чудо в действии — ни за что получать деньги! Но мы узнаём из газет, что один из победителей такого конкурса-викторины забыл в телефонной будке записную книжку с заранее полученными вопросами и ответами к предстоящему состязанию. Оказалось, американских зрителей беззастенчиво водили за нос.

Ещё одна болезнь их телевидения — бесконечные рекламные объявления. Эти объявления превратились в настоящую чуму. Через каждые пять, десять минут демонстрация кинофильма прерывается и на переднем плане улыбается холёный господин или миловидная девушка с обворожительной улыбкой. Постойте, что это у неё в руках? Ну конечно, хвалёное средство для уничтожения запаха пота под мышками или убийственной силы клопомор, или ножик, который режет абсолютно всё. Здесь нет никому никакого дела, что ножи, дезодоранты, снотворные пилюли вторгаются в движение весёлой комедии или прерывают лирические возлияния влюбленных, искажая течение кинематографической мысли. Вот и получается, что у американцев кругосветное телевизионное окно беднее, чем наше простое окно, выходящее на улицу! Они квакают, образуя чудовищный винегрет небылиц, а жизнь нашей замечательной страны, наших счастливых людей показывают с чёрного хода.

На примере извращенного американского телевидения в особенно яркой форме проявляется гнилостный характер использования новейших технологий. В их мире энергией атома интересуются, в первую очередь, как средством массового уничтожения, а ракетами — как зловещими снарядами. В американском мире гениальное достижение электроники, телевидение, из великого просветительского фактора превращается в орудие по одурманиваю людей. Но на Никиту Сергеевича Америка не смогла замахнуться, силёнки не хватило. Хрущёв был показан таким, какой есть. Такой он человек, он словно загипнотизировал, очаровал окружающих и обезоружил врагов. Нескончаемыми часами тысячи объективов следили за выражением лица Никиты Сергеевича, за его глазами, улыбкой. В нём всё выражало огромную человечность, искренность и желание подружиться.

«Мы не скрываем свои взгляды и ничего не держим за пазухой!» — улыбался советский премьер.

Посредством телевидения Никита Сергеевич побывал в гостях у каждой американской семьи. Он гость, которого не забудут. Через оконце американского телевизора брызнул яркий луч нового счастливого мира, и пусть крепнет дружба!

Задолго до установления дипломатических отношений с США мы не послали русские войска по просьбе английского престола усмирять Америку, дав ей право на независимость, и сейчас хотим стоять рядом, не мешая, а помогая. Настало время объединить усилия и добиваться решительного изменения климата в международных отношениях.

«Хороший хозяин, строя дом, думает о том, чтобы заделать все щели и дыры, чтобы не бояться зимы, снега, града!» — вот о чём говорил американцам Никита Сергеевич».

— Что пишут, Светочка? — домыв посуду, спросила Валя.

— Да всё то же, Валечка, какой Никита Сергеевич хороший! — ответила Светлана Иосифовна и отшвырнула «Известия».

— Хороший! — повторила седая женщина. — А Васенька наш седьмой год сидит!

20 сентября, воскресенъе. Лос-Анджелес — Сан-Франциско

Поезд, на котором советская делегация выдвинулась из Лос-Анджелеса в Сан-Франциско, имел романтическое название «Дневной свет» и был оборудован по последнему слову техники — в вагонах имелся кондиционер, а то бы было безумно жарко. На таком поезде путешествовать комфортно. Никите Сергеевичу с Ниной Петровной предоставили отдельное купе со спальней, ванной и туалетом, остальные пользовались общими удобствами.

— Нина! Нина! — позвал Хрущёв, выглядывая в коридор. — Нина, ты где?!

Из двери соседнего купе появилась Нина Петровна.

— Здесь я, Никита, мне Олежек Трояновский план на завтра рассказывает. Что стряслось?

У Хрущёва было серое лицо.

— Я медаль потерял!

— Какую медаль?

— Ленинскую премию Мира!

Издав протяжный гудок, поезд, качнувшись, тронулся и стал прибавлять скорость.

— Ну всё, пропал!

— Где потерял?

— На последней проклятой станции, когда с людьми на перроне общался.

На остановках, а их по пути следования было две, Никита Сергеевич обязательно выходил на перрон пообщаться с простыми американцами, шёл к оцеплению, проходил сквозь полицейских, вливался в толпу и начинал разговор.

— Я только сейчас пропажу заметил. К зеркалу подошёл, смотрю — нет медали! — Хрущёв указал на пиджак, где от медали осталась только синенькая колодка. — Что делать, Нин?

— Давай Громыко позовём?

— Зови, пускай Андрей Андреевич Лоджу скажет. — Генри Кэбот Лодж, в прошлом сенатор от Массачусетса, был специальным представителем Президента США, сопровождавшим Председателя Советского Правительства в поездке по Соединённым Штатам Америки.

Вовремя забили тревогу, к вечеру медаль нашлась.

— Хорошо, Нин, звезды Героя не потерялись, а то б американцы их нашли, а звезды-то ненастоящие, я ж с дублями поехал! — представил казус Хрущёв. — Нашли бы такую звезду и сказали: «У русских сплошной обман!»

21 сентября, понедельник. Москва

За эти четыре месяца Полина так и не позвонила. Леонид Ильич часто вспоминал ту встречу у кинотеатра «Пионер».

«Вот привязалась!» — думал он. Любу больше к себе он не звал, всё — и точка! В прошлые выходные обратил внимание на тренершу по волейболу, она приезжала на дачу тренировать Галю. Дочь была спортивной и попала в институтскую команду, но подача у неё хромала — мощности не хватало, вот и разыскали волейболистку, чтоб Галю, пока каникулы, поднатаскала. Между деревьями натянули волейбольную сетку, расчистили нужную площадь от коряг, корней и травы, присыпали песочком, и можно играть. Увидев подтянутую спортсменку, чуточку смуглую, Брежнев заинтересовался игрой. После тренировки пригласил тренершу на чай, спрашивал, долго ли играет, когда решила всерьёз заняться спортом? Выяснил, что она окончила Институт физкультуры. Разговорились. Спортсменка мило улыбалась. Набравшись наглости, Леонид Ильич спросил девушку:

— А как на личном фронте, замужем?

Получив отрицательный ответ, свою назойливость сгладил:

— Желаю побыстрей найти достойного мужа! — и телефон не попросил, ни телефон, ни адрес: если понадобится, через Лужники разыщем. Именно в Лужниках Свету и нашли.

Леонид Ильич галантно проводил девушку до машины, распахнул дверцу.

— Погода скоро совсем испортится, играть под открытым небом будет невозможно, — глядя на желтеющие деревья, сказал Леонид Ильич.

— Может, Галя ко мне на стадион сможет ездить? Там прекрасная закрытая площадка.

— Принято! А если и я с вами волейболом займусь, вы возражать не будете?

— Что вы!

— Мне, Светочка, спорта недостаёт, в моём возрасте больше двигаться надо!

— Приходите, я буду рада!

Тренер уехала.

«Может, и в правду начать волейболить?» — размышлял Секретарь ЦК.

Недавно в андроповском отделе появилась новенькая, лет двадцати пяти, тоже ничего из себя, стройненькая, уже пять раз она попалась на глаза. И в поликлинике врач Вера Николаевна, чуть за тридцать, невропатолог, была в самом соку, со жгучими, как смоль, волосами. И всё бы ничего, давным-давно он бы кого-то подманил, да только коротко стриженая Полина из головы не шла!

22 сентября, вторник. Соединённые Штаты Америки

Больше всех был поражён Америкой Букин, потрясён, обескуражен. Невиданные небоскрёбы, застроенные многоэтажками городские центры, причём это он видел не в одном городе! Просторные железнодорожные вокзалы, ухоженные парки, парадные площади, подстриженные скверы, витиеватые фонтаны — всё врезалось в глаза. Больше же всего потрясли многоярусные шоссе, хайвеи, уходящие на сотни километров, которых и в помине не было в Советском Союзе. Московская окружная дорога, задуманная двухрядной с кольцевыми развязками, не была окончательно достроена, а чтобы добраться в соседнюю Тверь или Калугу, надо было трястись по плохо асфальтированной трассе, с частыми колдобинами и ухабами, которую тоже именовали «шоссе». Подобные убогие «шоссе» были до отказа забиты транспортом, в основном гужевым, — на лошадках очень даже часто по междугородним магистралям с пыльными обочинами ездили.

Андрей был с Хрущёвым в Берлине, Будапеште, Вене, Женеве, Варшаве, но от величия Америки растерялся. Его напрочь сразил Нью-Йорк Небоскрёбы умопомрачительные, а потом он увидел мосты! Да всё вокруг поражало!

В своей массе американцы настолько хорошо одевались, что им можно было по-белому позавидовать. От впечатлений у Андрея Ивановича кружилась голова. Букин блуждал по улицам и одуревал — повсюду огни, сияющие рекламы и магазины, магазины, магазины! Сначала заглянул в гастроном — невозможно пересчитать на прилавках количество колбас, пузатых, плоских, тонких, толстых; тесно громоздились горы сосисок, а сколько сыров? — целое полчище! Необъятными залежами багровело мясо: первоклассная баранина, отборная свинина, нежнейшая говядина, всякая птица. А рыба? Разнообразие рыбы не поддавалось определению! Полки ломились от несметного количества овощей, фруктов было завались, и каких угодно! Многих полковник и в глаза не видел. При тебе из них давили соки. Букин попробовал сок из маракуйи, потом из манго, от ананаса отказался, ананасы и в Москве продавались. Разве можно такое обилие еды сравнить с набором из Столовой лечебного питания или с кремлёвским заказом? А что говорить про рядовой магазин, где кроме рыбных консервов ничего не найдёшь! Хлебушек только-только в свободной продаже появился, а здесь одного сыра сто сортов!

— Господи! — озирался по сторонам офицер. — Теперь понятно, почему дети начальства стремятся уехать на работу за рубеж.

Когда полковник попал в магазин одежды, остолбенел: повсюду рубашки, галстуки, штаны, свитера, костюмы, плащи, пальто, шубы! Причём шубы как женские, так и мужские.

— Неужели мужчины носят шубы?

— Тут носят, — пояснил сопровождающий из посольства.

«А шапки какие? А обувь?» — Букин поспешил поскорее выйти на улицу, не выдерживала психика такого многообразия. Про западное изобилие в Москве говорили — небылицы! Никакие не небылицы — чистая правда. Букин не понимал, почему так — у них густо, а у нас — пусто?

Кроме небольших магазинчиков, существовали огромные торговые центры, многоэтажные, с эскалаторами внутри. А народа в них было не так много, и народ этот не стремился покупать всё без разбору, не набрасывался на товар, как драчливый посетитель московского ГУМа.

«Какая у нас убогость! — поражался офицер. — Разве можно сравнить с Америкой? Нет, невозможно! За одну сотую подобного добра прилавки б снесли, в самый захудалый магазин за два квартала б очередь стояла!»

В Америке товар надо было не только красиво сделать, но и красиво преподнести. А всё для того, чтобы продать. Главная цель продавца — убедить покупателя выложить за товар деньги. Матрасы, подушки, одеяла, наволочки, чашки, тарелки, кастрюли, пылесосы, холодильники, стиральные машины, фотоаппараты, часы, радиоприёмники, магнитофоны, шкафы, кровати — всё что душе угодно! Андрей Иванович был ошарашен, Хрущёв же смотрел без восхищения, снисходительно повторяя: «Скоро и у нас так будет!». — Неужели он ничего не видит, не понимает? А его помощники, они что, тоже слепые?» — поражался полковник.

Как и всем, кто обеспечивал деятельность делегации, Букину выдавались суточные, по существу, довольно большие деньги: по тридцать семь долларов в день. На эти деньги можно было чёрта лысого купить, да только Андрей не знал, что ему надо, вроде и ничего, ходил по магазинам, как прибитый, глазел по сторонам.

При посещении фирмы IBM в Сан Хосе на Никиту Сергеевича неизгладимое впечатление произвел не технологичный завод, а кафетерий. Хрущёв восхищался полочкой, по которой движется поднос, на противоположной стороне по ходу движения были выставлены всевозможные блюда, отдельной горкой возвышались тарелки — ставь на поднос тарелку, и клади, что хочешь! Председатель Правительства заставил всех, кто с ним был, взять поднос, набрать еды, сесть за стол и перекусить.

«Этот опыт нужно перенимать! — провозгласил он. — Здесь и официанток не надо! А смотрите, какие столы! — Столы были из цветного пластика. — Смахнул тряпкой — чисто, а у нас только успевают скатерти застилать! Самообслуживание упростит работу точек быстрого питания!»

«Где ж мы такое разнообразие продуктов возьмём? — промямлил Громыко. — У нас из одной кастрюли суп наливают, из другой — кашу кладут, котлета лежит в третьей миске, компот — в четвёртой!»

«Вечно ты мысль испортишь, я тебе про процесс толкую!»

Когда в этот же день попали в универмаг самообслуживания, у Андрея Ивановича от изобилия чуть не случился обморок.

А как жили американцы? В центре фешенебельные районы с просторными, иногда двухэтажными квартирами. Где-то на периферии встречались неказистые, схожие с советскими сборно-бетонными пятиэтажками здания, и совершенно не верилось, что за исключением крупных городов Америка была малоэтажной.

Женщины по улицам вышагивали нарядные, улыбчивые, на приёмах, которые устраивали в честь Хрущёва, публика блистала. Весь этот калейдоскоп на коммуниста Букина действовал угнетающе.

Многие горожане ездили на собственных машинах, и женщины на машинах рулили, много женщин, Букин то и дело видел их за рулём. Это было совсем в диковинку! Собственная машина в Америке не редкость. У нас же машина считалась немыслимым богатством, а женщин за рулём ездило всего две — хрущёвская Лёля и дочка министра путей сообщения. А сами машины, их разнообразие? Какие попадались красивые! И огромные встречались, и малюсенькие, и пикапы, и с открываемым верхом, самые разные. Центральные улицы заполоняли исключительно шикарные лимузины. Андрей Иванович озабочено оглядывался и несчастно чесал голову.

«Научусь ездить и куплю себе машину!» — решил он.

По улочкам и проспектам сновали жёлтые такси, на каждом шагу пестрели вывесками кафе, куда мог зайти обычный человек, и ему вполне хватало бы денег выпить чая, хотя самым популярным напитком в Америке считался кофе. Простые американцы заказывали сэндвичи, то есть бутерброды с ветчиной и зеленью, или омлет, в который обязательно добавляли бекон. Площади и центральные проспекты городов старательно мылись, на окошках в горшочках распускались цветы. Вечерами городские кварталы освещал электрический свет.

— Как всё ухожено! — не удержавшись, воскликнул Букин.

— Всё за счет трудового народа! Ты на них с изнанки посмотри! — отозвался Никита Сергеевич.

Выкроив свободную минутку, Андрей всё-таки умудрился отъехать в сторонку, как советовал Первый. Дипломат, отвечающий за безопасность Советского посольства, вывез его на окраину Нью-Йорка. Там Андрей Иванович ничего сверхъестественного не увидал — обыкновенные улицы, не совсем опрятные дома, люди в скромных одеждах, но задора и у них хватало: где-то выпивали, где-то пели, где-то стайки молодежи что-то увлечённо друг другу рассказывали.

«Всё как у нас!» — подметил полковник Поблизости оказались и магазинчики, и закусочные, и аптеки. Нельзя сказать, что ассортимент там был беден, но шика, конечно, не было.

— Трущобы! — определил сотрудник посольства и развернулся к автомобилю.

«А советские люди как жили? Хуже жили, много хуже!» — про себя решил Букин. Он и сам полжизни провёл в бараке, это потом, попав в госбезопасность, получил приличное жильё. Забитые до отказа коммуналки не были в городах исключением, они считались нормой, обычным делом, в коммуналках проживало подавляющее большинство. Хорошо, что в последние годы начали их расселять. Словом, трущобы Нью-Йорка не произвели на Букина трагического впечатления, зато всё остальное, парадное, блистающее, поразило, просто вдарило по сознанию! Андрей Иванович представить себе не мог, что на свете может существовать такая великолепная жизнь! Сидя в своей сорокаметровой комнате, которую он делил с хрущёвским помощником Трояновским, полковник не хотел даже выглядывать в окно, чтобы лишний раз не расстраиваться. На душе почему-то сделалось невообразимо гадко.

23 сентября, среда. Москва

В Министерстве путей сообщений все цитировали Хрущёва, да и вообще, страна с замиранием ждала последних известий, ведь руководитель Советского Союза впервые отправился с госвизитом в злую Америку, не побоялся оказаться в самом логове врага. Женя Петров целый день слонялся по зданию, три раза ходил в буфет и до одурения обпился чаю, но потом всё-таки решился отпроситься, соврал начальнику секретариата министра, что ему надо проведать заболевшего родственника. Бещев уехал в Ленинград, а если министра на работе не было, то и помощникам не было работы. Покинув здание на Новой Бассманной, Евгений сел в метро и помчал в редакцию газеты «Известия». Хотя Аджубей укатил с тестем в Соединенные Штаты, их однокашник Лёва Сергеев находился на боевом посту — ещё до Алексея Ивановича он попал в «Известия» и числился обозревателем по Северу. По министерскому удостоверению в здание газеты пропустили, Женя в два приёма взлетел на второй этаж и распахнул дверь:

— Лёвка! Салют!

Лев Борисович сидел за столом, уставившись в гранки.

— Жека, ты? — не поднимая глаз, отозвался он.

— Я! — усаживаясь перед товарищем, ответил железнодорожник.

— Как там «Гудок»? — имея в виду железнодорожную газету, спросил обозреватель.

— Гудит! Я при министре доклады сочиняю, забыл? — поправил товарища Женя.

— Маленький ты человек, наш главный самому Хрущёву пишет! — наконец оторвавшись от гранок и потрясая руками, проговорил обозреватель.

— Небось, вы тут все Хрущёву пишите! — подмигнул друг.

— Нет, только Алексей Иванович. Я сейчас его опусы читаю, просто заслушаться можно, какой слог! Сегодня сдаём в печать.

— И мне прочти!

— Слушай. «Калифорния, город Ангелов, — начал Лев Борисович. — Что здесь самое примечательное, самое интересное? Конечно же, Голливуд! Именно туда направляется кортеж правительственных машин. Голливуд — это оазис для бесхитростных американских девушек и юношей, город грёз. Фильм сегодня заменяет американской семье книгу, музей, театр, спор в дружеской компании. По фильмам американцы соизмеряют свои поступки, одеваются, едят, устанавливают отношения в семье, относятся к возлюбленным, детям, мировым событиям. Получается, что кино — это чистейшая пропаганда. Если вы хотите узнать, почему американские парни стали стричься под бобрик, пойдите в кино и взгляните на прическу очередного киногероя. От сорта сигарет до любой мелочи даст указание кино. Если девушки за какие-нибудь сутки сменили юбки на брюки, можете быть уверены, что случилось это по вине какой-то очаровательной кинодивы. Студии, клепающие фильмы, заняты изготовлением типовых шаблонов, и каждый новый фильм становится патологическим камнем преткновения в людских сердцах: «Когда-нибудь и я схвачу за хвост счастье!» — вот смысл любой голливудской поделки.

В Голливуде есть площадка из бетона, где кинознаменитости оставляют отпечатки своих рук и следы ног, «для памяти потомков», как нам объяснили. Не лучший способ для художника оставлять такой след в истории, но в Америке думают иначе.

Голливуд — это приспособленчество, маразм, угодничество. Но наступает процесс прозрения — ничем не заслонишься от завоеваний космоса: «Луна, стала красной, её взяла штурмом советская ракета!» — кричат американские газеты. Не отмахнешься от завоеваний в мировом океане — арктические льды сокрушает неустрашимый атомоход «Ленин»! Не вычеркнешь из списка победу русских спортсменов на Олимпийских играх и не оторвёшься, наблюдая выступление Большого театра или ансамбля народного танца Игоря Моисеева, и даже силой не уведут зрителя с концерта Дмитрия Шостаковича.

Американцы хотят блеснуть, пустить пыль в глаза, и, конечно же, не обошлось без показа Голливуда. Никита Сергеевич осмотрел студию «XX век Фокс». После Хрущёва везут в знаменитое «Кафе де Пари». Не каждому по карману здесь пообедать. Если оглядеться, кругом сплошные знаменитости: Фрэнк Синатра, Кирк Дуглас, Элизабет Тейлор и даже Мэрилин Монро, они пришли сюда за час до начала встречи с Никитой Сергеевичем. Все они, как правило, снимаются в слюнявых боевиках или высосанных из пальца комедиях, замысел которых предельно прост: он — она, не осмысленная любовь с первого взгляда, вдруг — неожиданное богатство. И больше ничего. Люди находятся в рабстве кинематографа.

И вот в кафе появляется Никита Сергеевич. И как реагирует «блестящая» публика? Радостные, благодарные аплодисменты! Советскую делегацию угощают, «просвещают». Хозяева захотели блеснуть и показали Никите Сергеевичу низкопробный танец канкан.

«Что скажете?» — интересуется толстопузый мужчина.

«Горький осадок! — отвечает наш Председатель Правительства. — У нас на родине привыкли любоваться лицами актеров, а не их задами!»

Сначала в воздухе чувствуется настороженность, даже некоторая тревога, но постепенно лица теплеют, и в ответ Хрущёву начинают улыбаться. Никита Сергеевич протягивает руку то одному гостю, то другому, завязывается оживленный разговор, всё плотнее вокруг смыкается кольцо, сердца и лица окутывают нити доброго взаимопонимания…

Кортеж трогается, мы едем дальше.

В Америке поражает реклама, она повсюду, она испещрила каждый метр. Машины движутся, словно в тоннеле крикливых надписей, броских рисунков: со всех сторон дорогу обступают щиты с рекламой. Слева кричащие надписи с красными банками Coca-Cola, с другой стороны не менее видные полотнища, призывающие пить только канадский виски, на повороте перед глазами возникает огромная ракушка на розовом фоне — тут речь идёт о первоклассном бензине компании «Шелл».

В Лос-Анджелесе 300 дней в году безоблачное небо, но кортеж машин постоянно сопровождают вертолеты. Спрашивается, зачем?

«Осторожнее, гражданин, в городах бурлит преступность! А с неба легче за всем наблюдать!»

Но не обошлось и без провокаций — Хрущёва не пустили в Диснейленд.

«Чтобы злобные русские не распугали детей!» — вот какое придумали объясненье.

Гости прощаются с Калифорнией. Экспресс «Дневной свет» за 10 часов перенесет советскую делегацию из Лос-Анджелеса в Сан-Франциско. И вот уже стучат колеса. Никита Сергеевич прогуливается по всему поезду, беседуя с пассажирами, — журналистами, служащими. Один из журналистов показывает в окно, утверждая, что там находится военная база.

«Скажу по секрету, что у нас ракетных баз больше, чем у вас, и оснащены они лучше», — так же тихо ответил ему наш Никита Сергеевич…

И за окнами поезда надоедливо сверкает реклама. Американцы — увлекающиеся люди, и часто ведут себя как большие дети, поэтому реклама делает своё дело. Реклама определяет психологию общества, она вошла в жизнь Америки так всеобъемлюще, что стала чертой национальной жизни. А начиналась эпидемия очень даже невинно: то Америка крутит вокруг талии хула-хуп — пластиковый обруч, то умы людей захватывает новая кинозвезда, часто не успевающая поблистать и одного сезона, то появляется новое, сверхудобное сидение для автомобиля, то сигареты «Филип Моррис» представляют замечательный фильтр-абсорбент, то появляется сверхновая мужская бритва, то удобнейшие женские чулки со швом или безо всякого шва. Из года в год, из месяца в месяц, изо дня в день работает реклама. Реклама, по существу, полуистина, а правильнее — полуложь. Восторженно и лживо она говорит о женской красоте, демонстрируя роскошных блондинок, питающих свою кожу исключительно косметическими кремами. Реклама подаёт вам надежду. На домах, на стенах, на щитах, на заводских трубах, водонапорных башнях, в открытом поле, на машине, на асфальте, в воздухе, на бутылках, тарелках, которые вам подают, на бумажных салфетках, в газетах, журналах, на телевидении — всюду мы видим её размашистые гримасы. Реклама — спрут, который опутывает, пробирается в сердце и душит, сопровождая несчастного американца с рождения до самой смерти. Восхваление всего — от жевательной резинки и презервативов до турбин, катеров, автомобилей и самолетов, ставшее национальным бедствием № 1 и национальной привычкой № 1, давно уже перекочевало за пределы сферы торговли. Америка на первый взгляд кажется яркой и нарядной. Такой делает её блеск рекламных огней, на самом же деле она, как усталая танцовщица из кордебалета, снявшая румяна: и не так хороша, и не так молода. Жизнь без румян производит куда более сложное впечатление, чем представляется легкомысленному туристу. Миллионам подростков нечем себя занять, они бесцельно слоняются по улицам, курят, пьют, а может, кто-то потянул руку за травкой? Да, здесь балуются и этим. Недолго и группе шалопаев переродиться в шайку преступников. Степень нравственной распущенности в Америке подчас не укладывается в рамки нормальных человеческих представлений.

«Что посеешь, то и пожнёшь!» — грустно замечает Никита Сергеевич.

Сегодня в Америке установлен мировой рекорд по количеству убийств из расчета на каждые сто тысяч жителей. И это в мирное время! Это и есть отличительные черты жизни так называемого счастливого общества. И ещё один замаскированный удар в спину — банковская рассрочка, так называемый кредит. Кредиты превращают человека в раба, он попадает в рабство денег. Деньги разрушают психику, человек постепенно сходит с ума. Повсюду слепо работает только один закон — равняйся по соседям, будь с ними вровень. Если сосед купил новый телевизор — покупай и ты, если он взял новый авто — и ты бери, и ничего, что у тебя не хватает денег, — банк тебе их даст! Жизнь в таком ритме однообразна и опасна, долги, как болото, неумолимо затягивают. У должников случаются нервные срывы. Если вы отстанете от соседа, значит, выпадете из существующего порядка и постепенно превратитесь в человека, которого перестанут уважать, принимать, перестанут давать в долг, в человека, чей моральный облик будет подорван. Совершая новую большую покупку, американец покупает не товар, а покупает уважение к себе. Американец больше увлекается оформлением ванной, чем книгой, театром или музыкой. Порабощенный вещами, он не пытается творчески мыслить, его мысли постоянно возвращаются к новым часам, пиджакам, полуботинкам и так далее. Реклама заставляет человека купить то, что ему не нужно, на деньги, которых у него нет. Это её основной принцип.

Так методы торговли, купли-продажи начинают применяться почти во всём, что имеет значение в жизни, и в политике, и в культуре.

«Жадность — ужасная вещь. Она противоречит человеческой совести!» — подмечает Председатель Советского Правительства.

Как ни ужасно, но в США доминирует жадность, расплывшаяся в мутной рекламной болтовне.

«А жить-то у вас не так сладко! — замечает Никита Сергеевич. — Четверть заработка надо отдать за жильё, за едва ли сносную квартиру, а сколько пойдёт на медицину? За медицину здесь приходится хорошо платить. Родить ребёнка, полноправного гражданина Америки, тоже стоит солидные деньги. А заплатить за обучение? А одеться? А нормально поесть? Вряд ли в кармане что-то останется при таких расходах».

— Как тебе? — отложив отпечатанный текст, спросил Лёва.

Женя от удовольствия потирал руки.

— Крепко! Ну, Лёшка даёт!

— Не Лёшка, а Алексей Иванович! — поправил обозреватель.

24 сентября, четверг. Питтсбург

Питтсбург — город стали, химии, угля и газа. Здесь 35 металлургических заводов, 100 химических предприятий, 350 угольных шахт, железнодорожный узел и порт. Американцы называют Питтсбург «золотым треугольником». В честь Никиты Сергеевича осветили все городские небоскрёбы.

Машины остановились напротив входа в главный небоскрёб Питтсбурга: со стотридцатиметровой высоты открывался красивейший вид.

— Побывать в Питтсбурге и не увидеть его панораму невозможно! — вознестись на самый верх предложил мэр города.

Никита Сергеевич, Нина Петровна, Рада, Аджубей, Сергей Никитич, переводчик, мэр Питтсбурга, его помощник и представитель Президента Лодж вошли в кабину, и лифт бесшумно заскользил вверх.

— Скоростная машина! — ощущая ускорение, похвалил Хрущёв.

— Сконструировано в Америке! — похвастался мэр.

И всё-таки в кабине было тесновато. Хотя вытянутые зеркала, вставленные в панели красного дерева, и ровный потолочный свет делали пространство объёмней, на самом деле места было немного. В здании имелось шесть лифтов, от чего при передвижениях вверх-вниз не возникало неудобств. На полу кабины в целях экономии, а может, для удобства уборки, лежал не ковер, а камень. На никелированной блестящей панели сверкали кнопки всех тридцати пяти этажей. Над головой почти бесшумно работали вентиляторы, подавая пассажирам свежий воздух.

— В лифте шикарно! — прошептала на ухо мужу Нина Петровна. Она редко ездила в лифте. На Грановского, где имелся лифт, они почти не жили. На даче и в Кремле спускались и поднимались по лестницам пешком. Изредка, заезжая проведать какую-нибудь подругу, заходила в кабину, которая медленно ползала по этажам.

Лифт резко замедлил скорость, кабину тряхнуло, потом ещё раз, другой, третий. С грубым толчком он остановился. В кабине замигал свет и… погас.

— Пиздец котятам! — в абсолютной темноте выдал Хрущёв.

— Застряли! — прошептал мэр.

— Хорошо, что висим, не падаем, — заметил Никита Сергеевич.

Мэр что-то яростно выговаривал помощнику, тот с остервенением жал кнопку вызова диспетчера на никелированной панели. Нина Петровна побледнела, она не выносила замкнутых пространств. Рада, Аджубей и Сергей Никитич не проронили ни слова. Как ни старались что-либо различить — ничегошеньки не получалось! Вентиляторы, которые нагнетали в кабину воздух, из-за отсутствия электричества остановились, и скоро всем стало жарко.

— Надеюсь, нас отсюда когда-то вытащат, — проговорил Никита Сергеевич.

Молоденькому переводчику Суходреву было не до шуток, но он продолжал с выражением переводить.

— Технический сбой, — пискляво проговорил мэр. — Такое со мной однажды было…

— А я думал, сюрприз мне устроили! — хохотнул Хрущёв, казалось, он никогда не унывал.

— Неисправность скоро починят, — оправдывался мэр.

— Пока будем песни петь! — пошутил Первый, ему одному было весело.

Министр иностранных дел Андрей Андреевич Громыко допивал кофе, готовясь сопровождать руководителя к губернатору штата. Пришёл помощник из соседней комнаты и позвал министра к телефону.

— Что-то экстренное! — предупредил он.

Андрей Андреевич проследовал к аппарату.

— Что? Что вы сказали?! Повторите?! — почти прокричал министр. Прослушав сообщение снова, бросил трубку, сдёрнул со спинки стула пиджак, выскочил за дверь и помчался по коридору, дико крича:

— Посла! Посла сюда!

Несколько дипломатов побежали за министром по коридору, другие кинулись искать посла. Громыко со всех ног мчался к выходу.

— Машину! — надрывался в крике министр иностранных дел.

Из комнаты в конце коридора появился перепуганный посол.

— Андрей Андреевич! — воскликнул он. — Куда? Что?

— Догоняй! — уже с лестницы прохрипел министр.

Вопли переполошили посольство, дипработники выглядывали в коридор и недоумевающе переглядывались. Внизу, перед главным подъездом, уже выстроились автомобили. Громыко вскочил в полицейский «Линкольн», к нему на заднее сиденье прыгнул запыхавшийся посол.

— Гони в центр, к небоскрёбам!

Полицейская машина завыла сиреной и двинулась.

— Все за нами! — в открытое окно, скомандовал министр дипломатам.

Посланник Добрынин тоже гнался за Громыко. Он заскочил в свой автомобиль, прихватив консула и советника по культуре, разведчика Богдана Дубенского. От напряжения у пожилого консула на висках вздулись вены.

— На хвост полицейскому садись! — командовал шофёру посланник.

Помигивающий синей мигалкой «Линкольн» набирал скорость.

— Хрущёв в лифе застрял, — сообщил послу Громыко.

— В каком лифте?

— В небоскрёбе, на 30-м этаже!

— Что будем делать? — промямлил посол.

— Сейчас пытаются двери разблокировать, вытащить их, а пока висят!

— Как он там?

— Чего спрашиваешь?! — зло оборвал министр.

26 сентября, суббота. Вашингтон

За 12 дней Никита Сергеевич сделался в Америке почти национальным героем. Журналисты, точно саранча, сопровождали передвижения советского премьера. Сегодня газетчики собрались на пресс-конференцию, чтобы подвести итоги визита. Зал, где устраивали встречу, был переполнен.

— Как вы себя чувствуете? — раздался голос.

— Как я себя чувствую? Дай бог всем так себя чувствовать! — грозно выдал Хрущёв.

— Господин премьер, как вы прогнозируете отношения между нашими странами, ведь наши страны принципиально разные?

— То, что разница есть, несомненно, но это нормально, ничего одинакового в жизни не бывает. Бывает, муж ждёт, что у него родится дочь, а жена рожает ему сына. Природа не всегда действует по согласованию с человеком. Да, Россия отлична от США, но Россия давно не одинока, в нашем ряду сторонников хватает: тут и Китай, и Польша, и Румыния, я могу долго перечислять. Социалистический лагерь растёт, люди восхищаются идеалами социализма как самого гуманного мироздания!

— У нас разные ценности и разные понятия о добре и зле. Сможем ли мы договориться?

— Это гора с горой не сходятся, а человек с человеком сойдутся! Так и Россия с Америкой сойдутся. Будем учиться жить в мире друг с другом. Но если вы нас будете пихать, мы ответим, но первые пихать не начнём.

— Мы на Россию нападать не собираемся!

— И мы не собираемся нападать на Америку, но если что — сдачи дадим! На нас кто только не нападал, но мы взяли в руки метлу и вымели мусор! Я всех приглашаю в гости. Приезжайте и сами посмотрите, как живут советские люди, тогда убедитесь, что не везде простой человек так хорошо живёт. Сегодня мы самая просвещенная нация, и у нас ошеломляющие успехи в экономике. Крестьянин и рабочий — вот наша основа! Сожмите руку в кулак, — Хрущёв выставил перед собой кулак. — Вот она — сила! — Потом разжал кулак, растопырил пальцы. — А тут уже никакой силы нет, по одному пальцу нас любой за пояс заткнёт. А так, — он снова сжал кулак, — за нами будущее!

— С трудом верится!

— Когда-то людей сжигали за то, что они утверждали, что земля вертится. Для вас я специально буду перечислять наши преимущества, а вы пальцы загибайте, только пальцев у вас не хватит. При царе две трети России ходило безграмотными, смертность колоссальная — у женщин порог 35 лет, у мужчин — 29! Трагедия! Сегодня продолжительность жизни резко возросла. Государственные долги в царской империи были несусветные, поголовные денежные афёры, казнокрадство, а сегодня никто копейку не возьмёт, все читают, все пишут. Как прогнали буржуев, вся страна учиться пошла, ведь как будет безграмотный работать? Плохо будет работать. Теперь у нас в изобилии квалифицированные кадры и полный финансовый порядок, каждый рубль учтён и долгов у государства нет. Миллионными тиражами выпускаются книги: художественные, познавательные, а у вас тиражи смехотворные, а цены на книги дикие! Кто их будет покупать? Единицы. А у нас каждый может купить. У вас порой дальше своего носа не видят. Мне тут хвастались, что в Америке строительство аж двух миллионов домов субсидировало правительство. У нас же государство все дома строит и бесплатно людям раздаёт, а если семья прибавляется, государство даёт большее жильё. И ни одного бездомного не встретите, получи квартиру и живи на здоровье!

— Вы в этом уверенны? А как же бараки с коммуналками?

— Бараки расселяем. На подвиги нас толкает вера в светлое будущее, а американцев — человеческая корысть. Отсюда и успехи. Наша ракета, набрав необходимую скорость, первой превратилась в межпланетный снаряд, фантастика сделалась явью. Завтра мы сформируем правительство Луны! — разошёлся Хрущёв. — Не вы запустили Лунник, мы запустили!

— Вы взрываете атомные бомбы и делаете ракеты с ядерными зарядами!

— Наша ракета покрывает расстояние от Москвы до Нью-Йорка за 30 минут, это правда, но мы выступаем за полное запрещение ядерных взрывов. Мы несколько раз останавливали свои испытания!

— И мы останавливали!

— Какие конкретные документы были подписаны, о чём вы с Президентом успели договориться? Наметились ли перспективы в торговле?

— Пока только говорим. Но мы торговать готовы, приходите, берите, что надо, и мы настроились брать. Не хотите сейчас, приходите потом, мы подождём, пока вы сами постучите к нам в дверь. Ещё раз повторю, мы потерпим, нам ветер в лицо не дует. Но и вы, раз настроились дружить — не отлынивайте, не могу же я сказать своему народу, что вы вроде за дружбу, а не хотите торговать с нами даже паршивой селёдкой! Жизнь состоит из конкретных действий, а не из вежливых слов и улыбок.

Вопросы сыпались со всех сторон, и самые разные.

— Нельзя вести беседу, прыгая подобно блохам, давайте обсудим какую-то одну тему, а потом перейдём к другой! — попросил Хрущёв. Но прыганья продолжались, журналистов интересовало абсолютно всё.

— Советский Союз эксплуатирует слаборазвитые страны? — один ретивый журналист пытался задавать вопросы с подковыкой.

— Вы направляете стрелы не в ту сторону, мы никогда никого не эксплуатировали и не собираемся эксплуатировать. Мы оказываем помощь как друзья, не ставя никаких предварительных условий. Недавно мы отгрузили сто тысяч тонн зерна Йемену, там люди голодают. А Йемен — королевство, там революционеры не живут. Мы с каждым готовы к диалогу и каждому нуждающемуся протягиваем руку.

— У ваших людей ничего нет, вся собственность у вас государственная! — не унимается нахальный журналист. — У вас нет свободы слова, границы закрыты, по сути, Советский Союз — тюрьма!

— Вам это приснилось! Государство у нас собственник, это да. На мой взгляд, это очень хорошо, ведь государство наше — для людей. Потому и квартиры бесплатно раздаём, и детей бесплатно учим, и лечим граждан совершенно бесплатно. Вчера мы сапоги передавали по наследству, считая сапоги богатством, а сегодня мы покорили атом и запустили ракету в космос!

А вы — тюрьма! Ложь, на каких бы ногах она ни ходила, никогда не сможет угнаться за правдой!

— Ракета полетела, а народ живет впроголодь! — не унимался противный журналист.

— Вы, как соловей, — усмехнулся Хрущёв, — когда он поёт, то закрывает глаза, никого не видит и кроме себя никого не слышит. Мой дед — неграмотный крепостной крестьянин. Он был собственностью помещика и мог быть продан или даже, как это часто бывало, обменен на собаку. Отец — шахтёр, я сам работал на шахте, дальше народная власть послала меня учиться. Теперь народ доверил мне высокий пост Председателя Совета Министров. У вас недавно побывали два моих заместителя Анастас Микоян и Фрол Козлов. Кто они? Анастас Микоян — сын плотника, Фрол — сын кузнеца. В нашей стране не наследуются ни капиталы, ни ответственные посты. В нашем обществе все люди по-настоящему равны и свободны. Все стремления направлены на общее благо. А вот капитализм на бескорыстные подвиги не способен.

— Давайте говорить уважительно!

— Я извиняюсь, но разрешите привести доказательства преимуществ социализма, — и, не дожидаясь ответа, Хрущёв продолжал: — Наша страна в тридцать шесть раз увеличила производство промышленной продукции по сравнению с дореволюционной Россией, полностью ликвидировала неграмотность, выпускает втрое больше инженеров, чем в США, а ведь за плечами безжалостная война! Через несколько лет мы станем первыми по производству продукции на душу населения.

— Это мы посмотрим, сравним!

— Сравните. Транспорт у нас смехотворно бесплатный, на ваши деньги проезд в метро стоит 3 цента, на трамвае — 2! Школы — бесплатные, путевки на отдых оплачивает профсоюз — вот что такое социализм!

— Вы совершенно утратили чувство реальности!

— Я?

— Да, вы!

— Но я стою перед вами, вы на меня смотрите, я смотрю на вас, мы говорим и понимаем друг друга!

Журналист растерялся.

— С вашего позволения я продолжу! И ещё одно забыл сказать: в ближайшее время в Советском Союзе будут полностью ликвидированы налоги с населения. Это не пустяки — это аргументы! А вы говорите, мы хотим воевать! Мы не хотим воевать, мы постепенно сокращаем Вооруженные Силы, скоро не будет у нас ни армии, ни милиции. Функции управления государством возьмут в руки общественные организации, а подводные лодки, которых вы так боитесь, приспособим под лов селёдки. Я очень люблю селёдку!

— Барон Мюнхгаузен не ваш родственник? — раздалось из первого ряда.

— За три года мы распахали 40 миллионов гектар целины, это четвертая часть Америки, в прошлом году взяли оттуда треть всего урожая. А что будет через год, через два? Хлебом всех забросаем! Вы в это тоже не верите?

— Вы очень воинственно настроены, господин премьер!

— Мы не так страшны, как нас малюют! Мы не едим детей, мы едим то же самое, что и вы — немножко мяса, немножко картошки!

В зале послышались смешки.

— Вам нравится капитализм, ну что же, бог с вами, живите при капитализме, продолжайте скакать на своём старом дряхлом коне, а мы помчим на новом, свежем, и нам будет легче догнать и перегнать вас. Дистанция между нашими странами каждый день сокращается.

— Но разве вы не видите, что здесь, в Америке, жизнь у людей лучше?

— Какое блюдо вы больше всего любите?

— Ростбиф, — растерянно ответил журналист.

— А я борщ, — отозвался Хрущёв. — Вы борщ не едите, а мне он очень по душе. Получается, что у нас с вами разные вкусы и, значит, разные понятия.

— Для удовлетворения потребности отдельной американской семьи вывели специальную породу совсем небольшой индейки на четыре-пять человек! — решил похвастаться успехами сельского хозяйства другой корреспондент.

— Это вы с жиру беситесь!

— Почему, на ваш взгляд, мы не можем договориться?

— Америка привыкла действовать с позиции силы, а мы нахальства не терпим. Вы, как разбойники: раз сила есть, захватывай всё, что можешь. А с нашим упрямством получится, как упрямство двух быков. Упрёмся головами друг в друга, набычимся и будем толкаться, чтобы понять, у кого рога крепче и ноги крепче. Если хотите вести переговоры с позиции силы, пожалуйста, только силы у нас больше! — заключил советский премьер: — И к вам подобрались мы уже совсем близко, к вашим успехам, я имею в виду. А если бы не нас, а вас фрицы разбомбили? — Никита Сергеевич ехидно прищурился. — Я не буду держать шляпу так, чтобы каждый мне бросил туда то, что считает возможным, нам чужого не надо! Если дружить, так дружить, а если бодаться, можем и пободаться!

— Вы со всеми спорите, со всем не согласны, вы к нам приехали с миром или хотите ссориться?

— Я приехал сказать, что мир один, и солнце светит одно, и человек ходит по земле, по существу, один и тот же, то есть человек везде одинаков, и у вас, и у нас, и на Севере, и в Африке. Словом, мы все от Адама. Поэтому говорю — хватит раздоров, хватит недоверия, хватит упрёков, пора жить по-людски!

В зале пошло оживление.

— Как вы оцениваете ваши переговоры с Президентом?

— Их я могу охарактеризовать американским словом «о’кей»!

— Что произвело на вас самое сильное впечатление?

— Что произвело на меня самое сильное впечатление? — Никита Сергеевич расплылся в улыбке. — Несмотря на мощную негативную пропаганду, направленную против нашего государства и меня как его руководителя, американский народ оказал мне тёплый приём. Это и произвело на меня самое сильное впечатление, — американский народ произвёл!

— Так почему вы всё время нас ракетами пугаете?

— Такое впечатление, что мы разговариваем друг с другом, как глухонемые, вроде улыбаемся, а сами держим камень за пазухой. Надо уважать друг друга. По закону Христа, все равны перед Господом, нет ни эллинов, ни иудеев! Я выступаю за мир, за крепкий и надёжный мир, мир без войны — это чистая правда!

— Господин Хрущёв, что вы можете сказать о нашем Президенте?

— Какой он Президент, его американский народ оценит, но я бы в школе или в детском саду такому человеку своих детей доверил.

В зале раздались аплодисменты.

— Вы довольны своим визитом?

— Первая ласточка ещё не делает весны, однако её появление говорит, что весна рядом! — заключил Хрущёв и, подняв руки в прощальном рукопожатии, удалился с трибуны.

Зал провожал советского лидера аплодисментами.

В холле Председателя Правительства окружили члены советской делегации.

— Молодцом, Никита Сергеевич! — приветствовал Хрущёва писатель Шолохов.

Громыко тряс Председателю Совета Министров руку:

— Здорово вы их отделали!

— Ладно, поехали! — проговорил довольный собой Никита Сергеевич и весело добавил, — хороша страна Америка, а Россия лучше всех!

27 сентября, воскресенье. Москва

В вечернем выпуске газеты «Известия» появилась очередная статья Аджубея.

«Наряду с объективными представителями прессы в Америке хватает антисоветских выдумщиков, вредителей, чемпионов газетного «джиу-джитсу», мастеров боевых приёмов, ожидающих удобного случая, чтобы, как говорится, загнать иголку под ноготь рабочему классу. С такими надо всегда быть начеку. Падкие на сенсацию американские журналисты нередко стремятся задать вопросы не ради выяснения истины, а чтобы поставить гостя в затруднительное положение. Многие не скрывали своего враждебного отношения к советскому премьеру. Имеются сведения, что их встречи с Никитой Сергеевичем специально готовились, в надежде организовать что-то вроде «психологической атаки». Но не тут-то было! Никита Сергеевич изумляет мир своей энергией, кипучей деятельностью и творческим подходом к любой проблеме. Его отличают политическая прозорливость, энергия и твердость в достижении цели. По опросам во многих странах, ясно, что он мог бы возглавить мировое правительство. И всё же нервное напряжение достигло высшего градуса. Иностранные газетные комментаторы, как мухи на дерьмо, сели на излюбленную тему — недостатки в нашей промышленности, в нашем сельском хозяйстве. Но аргументированные ответы Первого Секретаря выбили этот козырь из рук. Им странно, что Хрущёв сам прыгает по полям, сам щупает колоски, смотрит, как комбайн убирает поле. А чтобы принизить наши успехи в космосе, извращенные журналисты наперебой рассказывают не об успехах советской космонавтики, а о бродвейской компании «Розенблат и Розенблат», продающей на Луне землю. Политические прохвосты вышагивают по улицам с плакатами «Свободу Луне!». Величайшую победу раскрепощённого человеческого гения мракобесы пытаются выдать за утрату свободы! Это своеобразный рекорд подлости!»

Не обошёл Алексей Иванович своим вниманием и любимую тёщу.

«Нина Петровна — образец русской женщины: сосредоточенная, умная, тактичная, так и видно, что она достойный друг и товарищ нашего Председателя Совета Министров».

28 сентября, понедельник. Сосновка, дача маршала Жукова

Какая же была радость для Георгия Константиновича, что у жены упала температура! Температура держалась уже четыре месяца, сначала невысокая, тридцать семь, тридцать семь и два, одно время она становилась выше, доползала до тридцати семи с половиной. Утром, как правило, падала, а к вечеру обязательно поднималась. Но бывали дни и даже недели, когда температура держалась постоянно. В семье забили тревогу, показывали Галю разным профессорам, исправно брали анализы — в крови были повышены лейкоциты, а раз есть температура, значит, идёт воспалительный процесс!

— Что, родненькая моя, у тебя болит? — склонялся над милой маршал.

— Ничего, Жора, не болит, слабость невыносимая.

— Совсем ничего?

— Совсем, даже голова не болит.

Маршал угрюмо кивал.

— Это в моём возрасте должно и тут болеть, и там, а ты молодая!

И, правда, Галина была молодая, разница в возрасте у них с Георгием Константиновичем составляла тридцать лет! Ей только-только исполнилось тридцать три года — возраст Христа.

«В том-то и дело, что дожила Галюша до возраста Христа! — ночами мучился маршал. — Может, это мне кара, кара за мои прегрешенья?»

Жуков не мог спать, стал раздражительным, осунулся. Галина Александровна пропила уйму лекарств, заваривала целебные травы, принимала отвары против воспаления почек, ей назначили под держивающие средства для сердца и лёгких, пила желудочные препараты, антивоспалительные. Два дня в неделю сидела на строгой диете, а недавно, выпив полстакана лимонного сока и подложив под бок горячую грелку, чистила печень — чего только женщина ни делала, чтобы восстановиться, но температура не желала уходить.

— Наверное, скоро умру! — вдруг сказала она.

— Что ты, Галя, что ты! Не смей так говорить!

— Не ругайся, милый! Я просто чувствую себя уже не скверно, а отвратительно! Я измучалась!

Эти ужасные разговоры сводили Георгия Константиновича с ума, он забросил писание своей героической книги про войну, не хотел ничего делать, хотел любой ценой оживить свою ненаглядную Галочку, сделать так, чтобы ей стало лучше. По дому маршал ходил мрачный, неразговорчивый, только когда выходил с женой на прогулку, — а они гуляли в обязательном порядке, именно так предписывали врачи, — только тогда немного оттаивал. Он держал Галюшу под ручку, чтобы её мягкие, чуть вьющиеся волосы изредка касались его лица. И вот — солнце взошло! Температуры не было день, другой, третий, неделю, вторую! У супруги прорезался аппетит, глаза засветились, лицо порозовело, а губы снова смеялись!

— Отпустило! — поцеловав мужа, шепнула она. — Совсем не верится, но отпустило!

1 октября, четверг. Москва

Сергей возвратился домой совершенно потерянный, ни с кем не разговаривал, сразу поднялся наверх и заперся в своей комнате. Он пробовал мириться с Лёлей, приехал к ней, ждал у подъезда, когда она пойдёт с работы, и как только жена появилась, вышел из машины и, выставив вперёд букет, направился к ней.

— Здравствуй, Лёлечка!

— Здравствуй, Сергей! — безразлично ответила испанка.

— Я вернулся. Подарки тебе привёз, — он протянул букет гладиолусов. — Цветы тоже тебе.

Жена молча взяла цветы.

— Можно подняться?

— Нет.

— Почему?

— Иди лучше к своей маме!

— Лёля!..

Лёля, не оборачиваясь, направилась к подъезду.

— А подарки?

Она на мгновенье задержалась:

— Оставь их себе!

— Я люблю тебя, Лёля!

— Если б любил, в Америку без меня не поехал! — девушка отвернулась, дёрнула дверь подъезда и скрылась за ней. Внушительный букет она оставила на подоконнике первого этажа. Это Сергей тоже увидел.

Водитель-капитан занёс коробки в прихожую хрущёвского особняка и поставил у зеркала.

— Что это вы принесли?

— Подарки для Лёли Павловны.

— А зачем сюда? — продолжала допрос Нина Петровна.

— Лёля Павловна их не приняла, — объяснил капитан и, оставив ящики, вышел на улицу.

— Профурсетка! — скрежетала зубами свекровь.

— Представляешь, Никита, — продолжила возмущённая мать, когда Никита Сергеевич приехал с работы, — мало того, что эта фифа от Серёжи ушла и видеть его не желает, ещё и выделывается! Он с подарками к ней приехал, так она его на порог не пустила! Я в нашем доме больше принимать её не намерена! Всю душу мальчику истрепала, всё сердце искромсала! Ты на него посмотри, на нём же лица нет! Бледнющий, худющий!

— Не кипятись, найдёт себе другую жену.

— Когда найдет, через десять лет? Она его точно приворожила!

— Ну, хватит уже!

— Нет, не хватит! Это наш сын!..

7 октября, среда. Москва — Пекин

Нельзя в одночасье перечеркнуть отношения с народным Китаем, нельзя, невозможно! Это хорошо осознавал Хрущёв и понимали члены Президиума. Настойчиво высказался по китайскому вопросу Анастас Иванович Микоян:

— Оттолкнуть Китай — самое плохое! Если поссоримся — обратного хода не будет!

Получив от китайцев американскую ракету, Никита Сергеевич выразил Мао Цзэдуну личную благодарность, сказал, что из-за неурядиц в Госплане и Минфине работы по советско-китайскому сотрудничеству были приостановлены, но теперь они будут продолжены в полном объёме, прислал обстоятельный доклад о поездке в Соединённые Штаты, которые по-прежнему оставались врагом мирового коммунистического движения номер один, просил Председателя Мао не задерживать выплаты по китайским обязательствам, заверял в вечной любви и дружбе к китайскому народу и к его предводителю. Председатель Мао поблагодарил Первого Секретаря за тёплые слова и пригласил на празднование 10-летия образования Китайской Народной Республики. Хрущёву пришлось спешно собираться в Китай.

Мао Цзэдун встречал у трапа самолета, обнимал, целовал, принимал с царскими почестями, однако царём, безусловно, выглядел он, а не Никита Сергеевич. Руководителя Советского государства снова поселил рядом, снова к нему спешили очаровательные прислужницы, но Хрущёв не смотрел в их сторону и на рюмку не налегал, на второй день отправился ночевать в родное посольство, объясняя переезд многочисленными накопившимися вопросами, но каждое утро приезжал в резиденцию и просиживал с Великим Кормчим до глубокой ночи. Солнце светило в окна, люди вокруг улыбались и восторженно замирали, а они, вершители человеческих судеб, купались в теплом бассейне, выходившим продолговатой стороной в дивный сад, где не было ничего кроме красоты. Мао любил плавать в бассейне, а драгоценный гость неуклюже барахтался рядом, подминая под тучное тело пузатый резиновый круг. Расположившись на мягких подушках лежанки и обсыхая, Председатель с наслаждением выкуривал сигарету и опять шёл в воду или в сопровождении гостя бродил по саду, рассказывая про цветы и фруктовые деревья.

Мао действительно стал велик, велик и непререкаем. С Хрущёвым, правда, говорил на равных, остальные при нём молчали, покорно выслушивая мудрые наставления. Атомную бомбу в Китае наконец сделали и намеревались штамповать атомные заряды. С бомбой Китай встал на одну ступеньку с Соединенными Штатами, с Англией и с Советским Союзом.

— Уже никто не посмеет говорить о Китае пренебрежительно! — радовался Мао Цзэдун.

Пришло время дожать ООН, чтобы народный Китай стал действительным членом Организации Объединенных Наций, тогда бы товарищ Мао превратился в фигуру вселенского масштаба, а улыбчивый шахтер обещал ему в этом помогать. Пекину было передано оборудование на 141 завод, на голом месте появилось ещё 15 военных производств. Взамен в Москву ехали рис, соя, растительное масло, свинина, чай, шёлк, кашемир. Многие удивлялись трудолюбию китайского народа. Ведь в Китае всего 7 % пахотных земель, а проживала в стране пятая часть населения земли. Скудные площади давали баснословные урожаи. Народ Поднебесной недоедал, но большие мысли вытесняли всё мелкое — любой ценой Председатель создавал сверхдержаву.

Мао Цзэдун не жалел хвалебных слов в адрес советского руководителя, но вскользь заметил, что не одобряет хрущевский доклад «О культе личности Сталина и его последствиях».

— Историю нельзя переиначить, — доказывал он, — раз человек был наверху, коверкать память о нём не верно. Головы, как музыкальные инструменты, их надо настраивать, а как настроишь народ петь в правильной тональности, если в мозгах ясности нет? Сегодня у тебя Сталин плохой, а завтра тебя самого на всех углах начнут позорить! Неверную ты, товарищ, избрал политику. В поступках Сталина больше хорошего, чем плохого. Сталин законный продолжатель дела Ленина, дела социализма!

Хрущёв пытался спорить, доказывать своё, припомнил репрессии, что именно Сталин репрессировал две третьи военных и расстрелял почти всё партийное руководство.

— А без репрессий как? — оживился Мао и привёл пример, мол, распустившиеся губернские секретари, погрязшие в роскоши и вседозволенности, расселившись во дворцах с несметной челядью, требовали для неугодных смертной казни, набивали тюрьмы заключенными и не хотели слушаться Сталина. — И многие китайские партийные деятели распустились: молоденькие любовницы, прихлебатели, роскошь! Мне тоже пришлось их проредить. Без палки и верёвки не обойтись. Государству нужна чёткая вертикаль, есть вертикаль — будет порядок, а порядок — есть власть! — высказался Председатель. — Был бы Иосиф мягкотелый, мигом бы сковырнули. Ты, Никита, имей это в виду, не заигрывайся с подчинёнными, — учил Мао Цзэдун. — Кулак, дорогой друг, это составная часть мироздания!

Никита Сергеевич кивал.

— И идолы необходимы! Поэтому пусть лежат вожди в Мавзолее. Ленину и Сталину, да всем мёртвым, в кого они после смерти превратятся, в хороших там, или в плохих, и кем завтра будут — до фонаря, какое это для мертвеца имеет значение? В Мавзолее Ленин лежит или его в землю зарыли, какая разница? Тут принцип важней, идеология!

Хрущёв не стал возражать.

— Я знаю, ты, брат, из наших! — радовался Мао. — В Кремле твой кулак перевесил!

Когда разговор коснулся экономических тем, Председатель приводил хрущёвское выражение: «Если народы братские — они должны быть братьями, а не купцами!». И шла торговля за новейшие военные технологии. И хотя Хрущёв в Америке заявил, что любая агрессия против Китая будет расценена как нападение на Советский Союз, это не сделало Мао ближе. По большому счету, Хрущёв Мао был уже не так нужен: бомба есть, военные заводы работают, деньги России можно не отдавать, а народа, трудовых рук и солдат в Китае на сто лет вперёд хватит!

— В отличие от тебя, мы перед империалистами не прогибаемся! — с неприятным выражением выговорил китаец.

Тем не менее, договорились выступать против врагов единым фронтом; решили сделать совместное заявление о прекращении испытаний, разработок и производства ядерного оружия. Долги, про которые начал было говорить Хрущёв, вернее, про их выплату, отодвинули на неопределенный срок, а объемы продовольствия, идущие в СССР из Китая, в разы увеличили. В походе народного Китая против Чан Кайши Хрущёв обеими руками был «за».

Личным фотографом у Председателя была симпатичная женщина, даже не симпатичная, а чересчур привлекательная и очень молодая. По-братски обнимая гостя, Председатель сожалел, что брат не хочет расслабиться! А рядом обворожительная фотограф ходила с камерой, и фотографируя, принимала весьма соблазнительные позы. Перебирая душистые лепестки роз, пухлощекий правитель декламировал стихи…

— Давай больше не будем спорить, давай наслаждаться красотой! — призывал товарища Мао Цзэдун.

Перед отъездом Председатель вручил «любимому другу» коробок с персиками, ведь каждому в Китае известно, что персик — символ долголетия.

— Нам надо жить долго и счастливо! — задушевно проговорил вождь. Вернулся Хрущёв из Пекина усталым и недовольным.

— Все бы хорошо, только не любит он никого, — сидя с Ниной Петровной, вспоминал Никита Сергеевич. — А никого не любить — страшно! Его старший сын Аньин был толковый, не подлый, выучился, знал языки, а отец на него взъелся, стал срываться, орать, чуть ли не бил! А за что? Оказывается, сын влюбился в девятнадцатилетнюю девушку Сыци. Сыци считалась у Мао приёмной дочерью, жила в правительственной резиденции. Аньин знал её несколько лет, и когда он сказал отцу, что хочет на ней жениться, тот устроил грандиозный скандал, прямо в ярость впал! Говорили, что от страха сын упал в обморок, руки-ноги похолодели. Его руки пытались отогреть грелкой и второпях налили в грелку слишком горячую воду, почти кипяток, и Аньин получил ожог, и никого за это не наказали или, может, специально так сделали? — качал головой Никита Сергеевич. — Эту девушку, Сыци, я однажды видел, действительно красивая, точеная, она проживала в доме Мао Цзэдуна с подросткового возраста. Думаю, отец ревновал к сыну.

— Да ты что?! — поразилась Нина Петровна.

— Сначала запретил сыну жениться, но потом разрешил, только Сыци почему-то не хотела от Аньина детей, говорила, что сначала надо закончить учёбу. А когда молодой муж уехал на фронт, в Корею, не очень-то тосковала. Почти год Аньин безвылазно находился при штабе Пэн Дэхуая, не ехал домой, что тоже было странно. При бомбежке он погиб, ему было всего двадцать восемь лет. Мао никак не отреагировал на его смерть, но даже госпожа Мао всплакнула, хотя и не любила пасынка. Ни Мао, ни кто-то другой не известили Сыци о смерти мужа. Она продолжала сопровождать тестя в поездках, постоянно была рядом на праздниках и по выходным. Мне сказали, что иногда он шутил с Сыци, упоминая про сына, словно тот был жив. А ведь это его единственный нормальный ребенок, мальчик, — младший брат Аньина умственно отсталый! И только через два года, когда война с Кореей закончилась, Мао Цзэдун сообщил ей о случившемся. Представляешь, какая чёрствость? Мы о чужих людях переживаем, а тут собственные дети безразличны, — развел руками Никита Сергеевич. — Вот и разберись с Мао, друг он или прикидывается?

10 октября, суббота. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

Сделав перерыв между загранпоездками, Никита Сергеевич наконец-то выкроил время передохнуть и собрал в Огарёво на обед близких. За плечами непростая поездка в Соединённые Штаты Америки и неприятный визит в Пекин. Козлов, наполнив рюмку, встал и, указывая на Никиту Сергеевича, заговорил:

— Вот кто настоящий предводитель! Не успел товарищ Хрущёв вернуться из США — летит к Мао Цзэдуну, приехал из Китая — готовится к поездке в Албанию, без передышки погрузился в рабочие будни, и при этом, сколько за эти дни мы руководящих указаний получили? Море указаний! Слава богу, вы дома, Никита Сергеевич, а то мы испереживались! Последние дни, честно признаюсь, я заснуть не мог! Не сплю, ворочаюсь в постели, а про себя думаю: скорей бы товарищ Хрущёв домой вернулся!

— Тут я, тут! — с набитым ртом отозвался Никита Сергеевич.

— В день вашего возвращения в Москву у нас стоял пасмурный день, все небо было затянуто тяжелыми тучами, и ничто не предвещало, что через такую толщу могло проглянуть солнце. Но когда диктор по радио стал говорить, что ваш самолет благополучно приземлился, тучи раздвинулись, и ослепительно засияло солнце, словно сама природа приветствовала вас! — захлебываясь восторгом, вещал Фрол Романович.

— Не перебарщивай, Фрол, не перебарщивай!

— Никита Сергеевич, вы толком не рассказали об Америке! — проговорил Леонид Ильич. — Всё бегом, бегом!

— А чего рассказывать, ты что, газет не читал?

— Читал, но из первых уст послушать хочется!

— Мы с Айком задружились, всякое, конечно, было, и поначалу туго приходилось — недоверие, подозрительность, так они свой народ против России накачали, но я потихоньку-потихоньку равновесие в нашу сторону сдвинул, народ знает, кому верить!

— Никита Сергеевич каждый день шёл в толпу, разъяснял! — заметил Аджубей.

— И «атомную дипломатию» применить пришлось, — самодовольно улыбался Хрущёв. — Там был один сенатор симпатичный, из штата Айовы, он прямо радовался мне! А из зала кричат:

«Мы вам не верим, не понимаем!»

Тогда я на него показываю:

«А этот господин меня отлично понимает!»

И сенатор мне симпатизировал. На очередной встрече я ему говорю:

«Можете отметить на карте место, где вы живёте?»

«А зачем?» — удивился сенатор.

«Чтоб, когда мы поссоримся, туда случайно не попала наша атомная бомба!» — ответил я.

Громче всех смеялся Фрол Романович.

— Я подозрительность американцев на себе испытал! — подтвердил он.

— Иногда до абсурда доходило, — продолжал Первый. — У Эйзенхауэра причесывают внуков, нас в гости ждут, и всё время внукам долдонят «Не хулиганьте, приедут сегодня страшные русские и вас сцапают!». Айк сам мне в этом признался. А Нина Петровна с Радой с их внуками полдня провозились!

— Ничего себе! — присвистнул маршал Малиновский.

— Перед отъездом Президент мне бычка ангуса подарил и тёлочку. А всё потому, что мы хорошие люди! Скоро американцы за русский язык засядут, увидите!

— При каждом удобном случае Никита Сергеевич начинал агитировать за социализм! — не удержался от реплики Алексей Иванович, — а про коммунизм вот как сказал, — Аджубей достал блокнотик, куда записывал за тестем его крылатые выражения и зачитал: «Коммунизм есть продукт развития человеческого ума. Даже густо смазанный медом капитализм не прельстит ни одного честного гражданина, за исключением минимальной части барбосов, мечтающих жить за чужой счет!».

— Они мне всё про свои свободы растолковывали, — перебил зятя Никита Сергеевич. — Чего только не наплели! Я слушал-слушал, и говорю: «У вас имеется ещё одна свобода — свобода продаваться!». Так и сели на жопу! Спорил с ними до одури. Я им про коммунизм, про космос, про мирный атом, а они меня — в штыки! Мы тоже, кричат, летаем! А тут, 14 сентября, на космодроме Канаверал ракета, которая должна была вывести на орбиту американский спутник, взорвалась. Так что доспорились, а у нас третья ракета к Луне полетела! Народ, ещё сорок лет назад ковырявший деревянной сохой землю, прочертил первую борозду в космосе! Узнав про нашу третью ракету, сразу заткнулись!

— Это исключительно ваша заслуга! — проговорил Леонид Ильич.

— Хотели произвести на меня впечатление, показать красивую райскую жизнь, а ведь не на что смотреть! Когда показывали домны, сборные цеха автомобильного конвейера — другое дело, а аккуратно выкрашенные домики и высаженные рядками цветочки — извините, это и у нас обычное дело! Везде у них попы крутятся, приезжаем в Питтсбург, там все стоят и попа слушают, он за присутствующих молится, я сплюнул и ушёл. Сплошное лицемерие! Я, правда, не знаю, где провести грань между коммерческой выгодой и грабежом? За несколько бутылок джина и стеклянные бусы будущие американцы выменяли у индейцев остров, на котором сейчас стоит город Нью-Йорк! Вот вам наглядная иллюстрация. И ещё — потрясающее кощунство! — в стране, где за сотню лет ни одна крыша не пострадала от взрыва вражеской бомбы, миллионы людей вынуждены ютиться в лачугах!

На стол подали запечённые бараньи ноги с картошечкой! Минут пять компания молча ела.

— Так что Америка как Америка! — откидываясь в полукресле, заключил Никита Сергеевич. — Но перспективы хорошие. Теперь ждём Айка в Москве. Говоря начистоту, много чему у них можно поучиться, особенно в технике. Я яростно сопротивлялся, только для того, чтоб нас мордой по столу не возили, во многом мы ещё не так хороши, как они.

— А что именно понравилось?

— Да много чего. На вокзалах понравились автоматические камеры хранения; подошёл, бросил в щель монету, открыл дверцу, поставил чемодан и ушёл гулять. А у нас с узлами горбатишься, никуда их от себя не деть! Надо такие вещи перенимать. Потом столовые самообслуживания с подносами и длинной линией раздачи, где сам себе еду берёшь, очень удобны. А скот там какой? Корова даёт девять тысяч литров молока! Толщину жирового и мясного слоя у свиньи определяют с помощью электронного прибора, а у нас по старинке — шилом. Америка страна большая, население почти как наше, широты географические, можно сказать, схожие, не Африка же, в самом деле, а урожаи берут крепкие! Применение гербицидов в разы увеличивает урожай, это нам тоже стоит взять на вооружение. Потом, вертолеты у них повсюду летают, и особенно в полиции, а у нас милиционер на телеге едет! — с сожалением выговорил Хрущёв. — Но мещане! — присвистнул он. — Сил нет! Какую юбку одеть, какую косынку? Туфли какого цвета? Женщины и губы, и волосы красят, у мужиков галстук не галстук, плащ не плащ! Погрязли в вещизме, аж тошно!

— Это их слабое место! — закивал Козлов.

— А как от страха трясутся, нас боятся! Я поразился, сколько у них бомбоубежищ, повсюду бомбоубежища. И везде таблички-указатели «Здесь вход в бомбоубежище». Так им русской угрозой голову заморочили!

— Вы в американских умах переворот сделали! — заговорил Аджубей. — Нас американцы письмами завалили. А в штате Миссисипи, в городе Белзони, шестнадцатого сентября негритянская пара назвала своего родившегося мальчика Никитой Хрущёвым! — сообщил он.

— Никита Сергеевич, вы нам ещё что-нибудь расскажите! — умоляюще попросил Брежнев.

— Чего рассказывать? Пуганул, их конечно! На телевиденье меня затащили, размазать хотели, но размазать не получилось, скорее я их размазал!

— Ведущий свои бумажки с вопросами вертит и вдруг за Венгрию заговорил: «Вы говорили, что не должно быть вмешательства во внутренние дела других стран, а как же Венгрия?». Я так ответил: «У некоторых венгерский вопрос завяз в зубах, им это и неприятно, и выплюнуть не могут!».

— Точно, точно, так было! — возликовал заведующий Отделом агитации и пропаганды Ильичёв, который тоже ездил с Хрущёвым в Америку и с этих пор очень к Первому приблизился. — Ведущий спрашивает: «Что же нам теперь делать, если вы не желаете с нами считаться?». А Никита Сергеевич отвечает: «Не рассчитывайте на успокоительные капли, я их дать не могу!».

— Никита хорош! — усмехался Анастас Иванович.

— В США 50 миллионов телевизоров. По семи каналам с раннего утра до позднего вечера идёт трансляция, и везде был Хрущёв! — ликовал Ильичёв.

— А вот с производством духовных ценностей у них слабовато. Их пресса — недоразумение. Недоразумение, это я ещё мягко говорю. Отличие нашей прессы и их в том, что наш журналист, если б он неправильно передал высказывание или извратил цитату, для начала получил бы крупный нагоняй, а при повторении подобного факта был освобожден от работы навсегда. А американец может извратить и передернуть, что угодно, может высосать факты из пальца или взять с потолка, как говорится, сшить меховую шубу из собственного платка, и с него как с гуся вода! Если наш журналист высказал бы сегодня одно мнение, завтра другое, а послезавтра третье, он бы потерял всякое уважение, его б заклевали читатели, поджарили критики, посоветовали бы стать флюгером на крыше. У американцев такое запросто! Сегодня они пишут одно, завтра другое, и ровным счётом ничего не случится. А на любые невзгоды кивают — козни Кремля! Если собака укусила человека, это не новость, а если человек укусил собаку — это новость. По такому принципу работают. В общем, новость — это то, что заставляет читателя схватиться за голову и воскликнуть: «Боже мой!». Вот им, бедным, и приходится постоянно делать из мухи слона и искать дешёвые сенсации. Сплошная безалаберность мысли!

За столом раздались аплодисменты. Первый приподнял рюмку и провозгласил:

— За наши победы! За Россию! За СССР!

За сказанное пили стоя.

— Врагам испокон веков наши богатства покоя не дают! — заключил Председатель Правительства. — Вот что, Андрей Андреевич, — он взглянул на министра иностранных дел. — Надо моим американским друзьям саженцы берёзок отправить, чтоб посадили себе берёзки и про нас помнили. Я тебе завтра список дам, кому саженцы отослать!

11 октября, воскресенье. Москва, переулок Сивцев Вражек, новая квартира Букина

В квартире зазвонил телефон. Андрей Иванович поднял трубку.

— Здравствуйте! — услышал он женский голос. — Это Аллилуева.

— Здравствуйте, Светлана Иосифовна! — ошалело отозвался офицер.

— Простите, что я вас бесконечно беспокою…

— Вы не беспокоите. Я вас слушаю!

— Вы, правда, не обижаетесь, а то скажете, меня Аллилуева замучила!

— Я не обижаюсь.

— Не знаю, как начать, — голос её звучал глухо. — В школе Иосифа постоянно что-то красят. Сначала красили его класс, потом начали красить коридор, сейчас переключились на первый этаж, где школьный гардероб, но это не всё, сегодня объявили, что классную комнату сына снова будут перекрашивать, так как промахнулись с цветом. Иосиф от запаха краски задыхается, у него слабые лёгкие! — простонала мать. — Мы месяц не были на занятиях, занимались дома. А вчера меня вызвали к директору, и он сказал, что раз мы на занятия не ходим, то подыскивайте другую школу. Я спрашиваю, почему? Оказывается, мы показатели по посещаемости портим! Разве это не абсурд?! — сорвалась на крик сталинская дочь. — Мальчик страдает астмой, не может краской дышать, а директор долдонит про показатели!

— Успокойтесь, Светлана Иосифовна, успокойтесь!

— Как успокоиться?! Вы уж меня простите, — она замялась. — Я понимаю, что мой папа оказался плохой, даже очень плохой человек, но ведь Иосиф ещё и внук Жданова, а Жданов хороший, уважаемый. Но они, мой бывший муж и ждановские бабки, совершенно не помогают, совершенно не хотят принимать участия в ребёнке! Как мы пойдем в другую школу, куда? Тут сына ребята знают, любят, в гости зовут. В другой школе его заклюют! Я даже не хочу об этом думать! — Светлана Иосифовна запнулась. — Не могли бы вы поговорить с директором, чтобы нас оставили в покое?

— Я поговорю и всё улажу, вы не волнуйтесь.

— Буду вам очень признательна!

— Не надо так нервничать, разберёмся.

— Не могу я не нервничать, меня издергали, заклевали! — простонала женщина.

— Всё поправим, я обещаю!

— Спасибо вам! И Валюта, она рядом стоит, вам привет передаёт. Вы её спасли, Андрей Иванович, помните, когда докторов прислали? — напомнила Светлана Иосифовна.

Ни в день госпитализации, ни на следующий день Аллилуева не смогла дозвониться Букину, чтобы поблагодарить. Нашла его только в воскресенье, до этого он был в разъездах.

Она от всего сердца сказала тёплые слова, Букин даже смутился — сделал и сделал, тем более Никита Сергеевич велел, ежели что, Аллилуевой помогать! Вот и теперь он выполнит её просьбу. Действительно, что за бред дергать людей, объяснили же — мальчик болен, чего тут непонятного? Букину было приятно, что Светлана Иосифовна звонит и благодарит. В глубине души он не Считал Сталина злодеем, в его понимании Сталин был мудрый политик, несгибаемый вождь — слабаков на руках не носят!

16 октября, пятница. Моста, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

Во всех газетах опубликовали Постановление Партии и Правительства о снятии с военных надбавок за выслугу лет, этим же Постановлением резко сокращались пенсии выходящим в отставку офицерам. В начале лета были упразднены льготы пограничникам, в погранвойсках выслуга больше не шла «год за полтора», и в районах крайнего Севера люди лишились северных надбавок. Сокращению в денежном содержании подверглась милиция. Отставники плакали. Все эти меры задумывалась Хрущёвым давно, он хотел подравнять пенсии. Первый вообще считал, что Сталин, который любил материально поощрять и военных, и учёных, и руководителей, отходил от марксистских принципов. Чем крестьянин хуже военного? Что он, работает меньше? Не меньше, а получает в разы меньше! Где справедливость? И потом, за счёт высвобождавшихся финансов можно было решить другие наболевшие проблемы, на которые средств не хватало. Микоян и Ворошилов пытались возражать, просили проводить военную реформу мягче, ведь именно бойцы Красной Армии ценой неимоверного героизма и лишений разбили Гитлера, спасли мир от фашизма:

— Солдат обижать нельзя!

— У нас всё — армия, все мужики, и все бабы! В войну и дети воевали! — огрызнулся Хрущёв. — Такие деньги, как мы сегодня армии платим, считаю неприемлемыми! Давая им, мы оскорбляем других! На инвалидов где деньги взять? А им на фронте ноги-руки поотрывало! А с пенсионерами что? За счёт чего государство будет нормальные пенсии выплачивать? Мы к человеку с распростёртыми объятьями, но перебарщивать не дам! За что будем школы строить, за какие шиши? А больницы? А жильё? А заводы? Сколько всего надо! Я государственные вопросы решаю пусть не популярными методами, пусть болезненно, но решаю, а вот почему члены Президиума на меня косо посматривают, понять не могу! Учитесь по-государственному мыслить!

— Ропот идёт! — предупредил Микоян.

— Перетерпят! — садясь в машину, отмахнулся Первый.

Через десять минут автомобильный эскорт застыл у дверей правительственного особняка Ленинские горы, дом 40. После сокращения охраны Хрущёва возили не на шести, а на трёх машинах: в первой, разгоняя движение сиреной, неслась милиция, во второй катил он сам, а в третьей сидела охрана. Никита Сергеевич вышел из машины и медленным шагом направился к дверям дома. Глядя на Хрущёва, создавалось впечатление, что он превратился в столетнего старика, шёл, вжав голову в плечи, шаркая ногами, и как только добрался до кресла в прихожей, с громким вздохом повалился в него.

— Пап, что с тобой? — забеспокоился Сергей, он сидел в столовой, но услышав звук хлопнувшей двери, поспешил к отцу.

— Дай, милый мой, дух переведу! Разбитый я, сыночек, совершенно разбитый!

— Может, тебе чаю?

— Нет, чаю не надо.

— Может, кого позвать?

— Видеть никого не хочу!

Сергей с беспокойством смотрел на измочаленного отца.

— Ты себя так загонишь!

— А кто, сыночек, дело делать будет? Посмотри вокруг — одни бездари! — Хрущёв, вытянул ноги, пытаясь, уперев ботинок в ботинок, сбросить туфли. Один наконец поддался — соскочил и покатился по полу, со вторым сладить не получалось.

— Дай помогу! — Сергей нагнулся, помогая разуться.

— Ноги гудят!

— Тебе тапки дать?

— Нет. Ты мне вот что, сынуля, ты мне рюмочку налей!

— Тебе водки или коньяка?

— Водочки, сыночек, только водочки! Голова ходуном!

— Посиди пап, отдохни! — Сергей прошёл в столовую, где стоял буфет с напитками, и скоро вернулся с рюмкой в руках. — Вот!

Никита Сергеевич одним махом её осушил. Зажмурив глаза, он на мгновенье затих, но потом очнулся и снова стал говорить:

— Считать у нас никто не хочет, ни Госплан, ни Минфин, разучились считать! А ведь государство — это, прежде всего, деньги, бюджет. Без денег государство загнётся! Вот твоему Челомею я завтра денег не дам, и как думаешь, будут у нас ракеты? Нет, миленький мой, не будет. Так и в стране. У нас только разбазаривать привыкли, а считать не хотят! Пока мы с тобой по Америкам летали, в Казахстане снег выпал и весь урожай съел! А это, сыночек, трагедия! А ты думаешь, виновных найдёшь? Не найдёшь! Приходят, оправдываются, сорок лет, говорят, такого раннего снега на целине не было! И зачем мне ихние разговоры, когда хлеб пропал? Ну снял я трех бездарей, а всех-то не поснимаешь, кто-то работать должен.

— Ты, пап, успокойся, не нервничай!

— Да как не нервничать, когда бестолочи окружают, скоморохи! Вроде образованные люди, вроде понимают, когда им говоришь, а законченные балбесы — дальше собственного носа не видят! Ну начни ты убирать урожай с опереженьем, предположи, что может не снег, а ураган ухнуть, шквальный ветер прийти, перестрахуйся! Нет, выжидают! Чего выжидаете?! — прямо прокричал Никита Сергеевич. — Наливай мне ещё рюмку, сынок! Не будешь ногами пинать, с места не сдвинутся! А они ж потом еще и обиженные, незаслуженно их отругали!

Хрущёв изловчился и, не вставая с кресла, скинул пиджак. Избыточный вес, как ни крути, молодости не прибавляет.

— Задыхаюсь в амуниции, с утра до ночи в костюме ходишь-ходишь, так и сдохнешь в костюме!

Сергей подобрал пиджак и повесил на спинку ближайшего стула.

— Зачем я к власти рвался? Чтобы вот так нервничать? Сидел бы себе слесарем или там директором заводика и плевал бы в потолок. Ты давай-ка, наливай!

Сын повиновался.

— Будь здоров, сыночек, за тебя, за твоё счастье! Сегодня созвал всех и спрашиваю: «Как идёт сокращение армии?» «Идёт!» — отвечают. Причем один за другим, слово в слово, как попугаи, повторяют! А оно почти не шевелится, сокращение, для галочки отписки шлют: 145-я армия расформирована, 70-я тоже, а расформировывать и сокращать, довести до демобилизации — это совершенно разные вещи! Я прям разъярился, ногой топнул, — сокращать! — кричу — и пенсии военным срезать! Ну почему, военный должен такую огроменную пенсию получать? Почему у полковника такие головокружительные деньги? «За выслугу лет», — объясняют. Я велел убрать все выслуги, и пенсии скосил, но не так чтоб на улицу с протянутой рукой шли, не так! — Хрущёв замотал головой. — Очень приличные деньги оставил. А что делать, сынка, денежки государству нужны! И генералам срезал, и даже маршалам. Наливай! — приподнимаясь в кресле, скомандовал отец. — Кто против, говорю, пусть сам дыры в бюджете латает! Стоят, глазами хлопают. Не нравится, когда кричу. Зато простому человеку велел денежек прибавить, пусть чуть-чуть, но прибавить. Простого народа, сыночек, у нас не сорок тысяч, его — миллионы, и миллионам этим сорок тысяч кормить не очень-то хочется, им себя прокормить надо. Есть там у нас ещё водочка?

— Есть.

В последний заход Сергей прихватил бутылку с собой.

— Скорей бы коммунизм построить, скорей бы! — причитал Хрущёв. — Объясняю, любой труд у нас почётен, значит, надо уходить от льгот. А то получается, я на комбайне, как раб галерный, трясусь, хлеб убираю, врач в больнице без сна, без отдыха людей лечит, а военные или учёные какие-нибудь в двести раз больше денег загребают! Ну как это? Если стал при Сталине академиком, тебе от государства машина ЗИС-110 в подарок полагалась. Что ж нам теперь, «Чайки» академикам дарить? И конечно, про конверты сталинские сказал. Что это за приём с конвертами? Одну зарплату тебе нормально дают, ты с неё партвзносы платишь, а ещё конверт подсовывают, где денежек в пять раз больше, чем зарплата! Это как называется? Растление называется! Вот и не хотят начальники горбатится, потому что знают, конвертик в конце месяца так или иначе принесут. А я требую: убрать конверты! За добросовестный труд, за перевыполнение плана, за новаторские предложения можно премии давать, тогда толк будет, тогда премия объяснима. А конверт как объясним? Растление! Я раньше этот вздор запретить хотел, да Маленков воспротивился, кадры, талдычит, надо сохранять! Но я и конверты аннулировал! Нельзя нам, Сереженька, народ расхолаживать, время не то! А военные, конечно, бузить будут!

— Солдаты, пап, жизнью рискуют.

— Где рискуют, когда? Прошли те времена. Теперь ракеты воюют, а не солдаты. Советские люди не должны чувствовать, что кто-то лучше, а кто-то хуже! При коммунизме все равны, как перед богом!

Хрущёв заёрзал на кресле.

— Эх, сыночек, нету соратников! Кругом комсомольцы — Шелепин, Семичастный — с рвением ребята, умные, но ведь молодо-зелено, им самим учиться надо.

— А Фрол Романович?

— Фрол цельный, на него надежд много.

— А дядя Лёня?

— Дядя Лёня, дядя Лёня! Леониду вера есть, а вера, сынок, многое значит! Раньше говорили: за царя и отечество, а Лёня за Никиту Сергеевича говорит, я в нём не сомневаюсь, потому и держу рядом. Фрола хочу из Совмина в ЦК забрать, а Леонида на профсоюзы двинуть. Как Ленин учил: профсоюзы — школа коммунизма, а нам, Серёжа, предстоит коммунизм строить!

— Понимаю! — отозвался Сергей Никитич, но на самом деле он мало что понял из сказанного.

— Вместо Фрола в Совет Министров Косыгина возьму, один Анастас там со всеми делами не управится. Вот я тебе все предстоящие кадровые перестановки выдал, будто ты член Президиума!

— Я не член Президиума, я твой сын, — серьёзно проговорил Сергей.

— Это для меня важнее! — признался Никита Сергеевич и потрепал отпрыска по редеющей шевелюре. — Я, Сергуня, решил Серго Берию простить, поторопились мы с ним. Тогда ведь, знаешь, всё по-скорому решали. А тут мне Серго письмо из ссылки прислал, в Свердловске он отбывает. Просит разрешить к работе вернуться, хочет заниматься ракетами.

— Он был хороший конструктор, вдумчивый, только зазнавался сильно.

— На тебя, сын, посмотрят и тоже скажут — зазнайка! Народу ни начальство, ни их дети никогда не нравились!

— Челомей меня хвалит, — простодушно признался Сергей.

— Челомей! — хмыкнул отец. — Попробовал бы не хвалить!

— Я, пап, на работе стараюсь, у меня из-за этого с Лёлей неразбериха.

— Работа, сын, главное! Женщина должна детьми заниматься и нас, мужиков, обслуживать, на то она и женщина!

— Я ей так же говорил, но она не слушала.

— Потому что больно умный академик её воспитал!

— Нет, пап, она нормальная!

— Значит, вы замирились?

— Нет, не замирились! — тоскливо проговорил сын.

— Может, ещё наладится, но мама твоя так не думает. Пойду, сын, я спать, а то эта водка, будь она неладная, в голову дала! — Хрущёв зевнул.

— Иди, пап, поспи!

21 октября, среда. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

Михаил Андреевич Суслов пришёл к Первому и доложил об изъятии из библиотек и книжных магазинов учебника «Краткий курс истории ВКП(б)», отражающий сталинскую трактовку советской истории.

— Макулатуру, Никита Сергеевич, изъяли до последней книжицы! — хвалился Суслов.

— А народ понимает, что ложь выкидываем?

— Понимает! Многие из дома эту ересь сами несли, просили, заберите!

— И правильно, забирайте, бред выжившего из ума маразматика нам не нужен! А то все уши Сталиным прожужжали! Что это за коммунист, который только себя вперёд выставляет? Во имя Сталина! — на все лады гундели! В СССР любое дело во имя народа и только народа! — выкрикнул Никита Сергеевич.

— Я и сам могу подтвердить, что было всё с большим перебором! — отозвался Суслов.

— И гимн надо переделать, Сталин гимн для себя написал, как там поётся:

Сквозь грозы сияло нам солнце свободы

И Ленин великий нам путь озарил.

Нас вырастил Сталин — на верность народу,

На труд и на подвиги нас вдохновил!

— Попроси поэта Михалкова, ведь его текст, пусть переработает.

— С Михалковым свяжусь!

Из приёмной доложили, что подъехали Аджубей с Ильёй Эренбургом.

— Закругляйся, Михал Андреевич, там Лёша Эренбурга привёл.

— Я уже всё сказал, пойду!

— А то оставайся, посидишь с нами?

— Как-то неудобно! — жался Суслов.

— Неудобно спать на потолке! Вон, сядь на диван и сиди!

22 октября, четверг. Сосновка, дача маршала Жукова

Георгий Константинович отбросил газету «Известия».

— Пишут, пишут, прохвосты! Полная мерзость! И ведь кто строчит, хрущёвский зятёк строчит!

— Тише, Георгий, тише! Услышат! — жена взяла мужа за руку.

— И пусть слышат! — маршал от возмущения покраснел. — Надо же было додуматься пенсии обрезать, и кому, героям-освободителям! Скольких немцы поубивали! Эх! — махнул рукой Георгий Константинович. — А теперь распинаются, что деньги в народное хозяйство пойдут! А герои войны — что, выродки?!

— Георгий, Георгий!

— А выслугу лет с солдата снять, это как?! Просто диву даёшься! Вчера Маргелов, десантник, объявился, звонит и плачет! Мы, говорит, как оплёванные сидим! И Штеменко с октябрьскими праздниками поздравлял, а голос загробный!

— Штеменко-то как?

— Да как? Получил по ушам из-за меня, простить ему не могут, что предупредил о готовящемся снятии. Его до генерал-лейтенанта разжаловали. Он сейчас из кожи вон лезет, реабилитироваться старается, но я не верю, чтобы Хрущ его простил, он никого не прощает.

В комнату няня ввела Машу.

— Машенька, Машуня! — протянул руки к дочери маршал. — Привет, моя хорошая! Что, поспала?

Маша кивнула и оказалась у папы на руках.

— Ну что, идём гулять?

— Гулять! — тихо отозвалась двухлетняя дочка.

— Нет, Георгий, Маша сначала покушает! — строго сказала мама.

— Пойдем, умничка моя, моё солнышко, мама тебя покормит!

— Папа! — проговорила дочурка и принялась тереть кулачком глаза.

— Галя, она ж не проснулась!

— Сейчас проснётся, умоемся, да?

— Да, — пискнула Маша.

— Жора, неси её в ванну.

— Несу!

25 октября, воскресенье. Москва, площадь Маяковского, квартира снабженца-генерала

Роман Андреевич проснулся чуть свет, обычно он вставал в шесть, а тут подскочил — только четыре натикало. Стариковский сон тревожен, ночью раз или два бегаешь в туалет, бесконечно ворочаешься — сердцебиение душит, иногда тяжесть в голове не даёт спокойно лежать, а тут дурные сны наизнанку вывернули: сначала снился Кремль, точь-в-точь как зимой 1932-го, а в Кремле, в сквере, там, где буйно разрослась рябина, на дороге играет мальчик Резо сразу узнал мальчика — Васенька, а мимо него к кремлёвским воротам Наденьку Аллилуеву, его мамочку, в гробу несут! Так и не заснул больше.

Кряхтя, Роман Андреевич стал делать зарядку, не любил зарядку, но делал — полезно. Считал упражнения вслух: раз-два, раз-два, раз-два-три… потом, брызгаясь водой, громко умывался. К восьми должна зайти племянница, погладить, ворох одежды скопился в тёмной комнате. Племянница заходила каждую субботу и вторник, в субботу она не работала, потому приходила рано, погладит, уберёт и обед на два дня сготовит, ведь по выходным Столовая лечебного питания не работала, а во вторник только гладила. Лишь она и скрашивала старику одиночество.

— Надо же, Вася с Надей приснились! — Роман Андреевич поправил над кухонным столом картину с цветущей сиренью. Картина, как всегда, чуть скосилась левым углом вниз, каждое утро он поправлял её. Надо было переделать крепление, забить в стену ещё один гвоздь, тогда бы картина не ёрзала, но до этого никак руки не доходили. А за окном лютовала метель, выбрасывала свои белые языки, заметала продрогшую улицу.

— А Валечка, интересно, как? Она всё у Светы живёт или?.. — не хотелось Роману Андреевичу думать про трагическое «или». Валюта была на три года старше отставника-генерала.

Наскоро позавтракав и отыскав палку, без палки бывший сталинский снабженец уже не ходил, он оделся, предусмотрительно замотав горло шарфом, и поспешил на улицу, хотел поехать к «Ударнику», побродить у «Дома на набережной» — может, удастся встретить Светлану Иосифовну, поговорить…

29 октября, четверг. Москва

На столе глухо звякнул телефон. Андрей Андреевич потянулся к первой «кремлёвке».

— Громыко!

— Андрей Андреевич! — в трубке послышался приятный женский голос. — Приёмная товарища Хрущёва. Никита Сергеевич просил передать, чтобы вы к нему ехали.

— Когда?

— Прямо сейчас, он дома, на Ленинских горах.

— Еду!

— Поторопитесь!

Выехав за кованые ворота Министерства иностранных дел, «Чайка» министра рванулась к набережной Москвы-реки.

— А-а-а! Андрей Андреевич! — приветствовал Громыко Первый. — Проходи, Андрей Андреевич, присаживайся! Сейчас чаи распивать станем!

Настроение у Никиты Сергеевича было отменное.

— Как там наши международные дела? Как там Америка, помнит про нас?

— Помнит, ещё как! После визита прямо несказанное оживление началось, с такой теплотой вас вспоминают!

— Ты присаживайся, Андрей Андреевич, не стой! — Никита Сергеевич указал на стул.

— Невероятный переворот вы в американском сознании сделали! — подсаживаясь к столу, проговорил министр иностранных дел.

— Это хорошо, что невероятный! Тебе какой чай? Есть у меня зелёный — узбекский, 95-й номер, есть чёрный — краснодарский, есть китайский, белый, лично из рук Мао Цзэдуна полученный. Я китайского испью! — потрясал коробочками с чаем Председатель Правительства.

— Я как вы!

Никита Сергеевич воткнул в розетку штепсель от электрического самовара.

— Т-а-а-а-к! — он не жалея сыпанул в чайник заварки. — Как положено, делаю! Может, тебе к чаю чего-нибудь?

— Нет, благодарю!

— Может, ватрушку с творогом?

— Спасибо, мне только чай!

— Ты извини, что я тебя так сдёрнул, — доливая чайник кипятком, проговорил Председатель Правительства.

— Да что вы! — замотал головой министр.

— Тут один вопрос образовался, а без тебя его не одолеть. Вон как раз мой Серёжа идёт!

В комнате появился Сергей Никитич.

— Здравствуйте, Андрей Андреевич! — хрущевский сын пожал министру руку.

— Вот виновник! — указал на Сергея отец. — Давай, излагай свою просьбу!

Сергей встал перед Громыко:

— Когда мы были в Америке, я подружился с одним энтомологом. У него в Бронксе магазин бабочек, я к нему ездил. За бабочек, которые мне понравились, он деньги не взял, подарил их мне в знак дружбы между нашими странами. Ещё много чего мистер Глантц мне подарил. А в моей коллекции имеются отличные экземпляры подмосковных бабочек, вот я и задумал сделать ответный подарок.

На столе лежала объёмная коробка, Сергей Никитич осторожно взял её и протянул министру:

— Можно это господину Глантцу передать?

— Передадим! — пообещал Громыко.

— Только коробку трясти нельзя, иначе конец! Я, конечно, бабочек ватой переложил, но все же!

— Не беспокойся, в целости доставим!

— Смотри, чтоб не потеряли! — предупредил Хрущёв. — А то дашь кому ни попадя, и поминай как звали!

— Да что вы, Никита Сергеевич! — привстал со стула Громыко. — Такого в МИДе не бывает!

4 ноября, среда. Москва

Инесса уехала, Юрий не находил себе места. Первую неделю ходил неразговорчивый, ни с кем из друзей не встречался, бесцельно вышагивал по улицам, шёл от Кутузовского к Москва-реке, потом в сторону Ленинских гор, доходил до Ленинского проспекта, и там шагал куда глаза глядят. Под вечер, измученный, возвращался домой и заваливался в постель, сердце глухо бухало в груди — «любимой больше нет, любимой больше нет!..» От этих страшных мыслей Юра содрогался, осознавая, что брошен, что одинок, что больше никогда не поцелует задорные смеющиеся губы, не поднимет ненаглядную на руки, не будет зажмурившись самозабвенно целовать, любить. После недели бесцельных блужданий по городу, он позвал друзей и напился, да так, что грохнулся со стула и разбил голову. Юлиан и Чарли вызвали неотложку, врачи приехали на вызов и наткнулись на пьяную компанию, вернее совершенно пьяным, в абсолютный дребадан, был несчастный металлург. Юлиан прикладывал к виску друга полотенце, почти полностью пропитанное кровью. Когда врачи подступили к пострадавшему, пытаясь оказать помощь, уговаривали сидеть спокойнее, он замер, но губы несчастного парня упорно продолжали шептать:

— Лучше б я умер!

— Держите его на всякий случай, — попросил друзей пожилой доктор. — Тут шить надо.

Комитетчик, дежурный в подъезде отзвонили в Управление и в Заречье, откуда спешно приехала Виктория Петровна, пока она ехала в брежневскую квартиру прибыл начальник охраны Леонида Ильича — полковник Рябенко в сопровождении двух офицеров, за ним примчалась скорая с Грановского.

Чарли и Юлину устроили крутую взбучку, они и рассказали Виктории Петровне о несчастной любви. На следующий день Юрий проснулся на отцовской даче с перевязанной головой, но никто, ни мать, ни отец, о происшествии сыну не сказали.

— Ты мужик, сынок, помни, мужик! — только и проговорил Леонид Ильич, и ласково посмотрел на сына.

6 ноября, пятница. Москва, редакция газеты «Известия»

Женя Петров наконец дозвонился до дружка, правда с пятого раза: то Аджубей не подъехал, то проводил совещание, то говорил по другой линии, то был занят, но с пятой попытки секретарша соединила.

— Привет, Лёшка! С праздниками тебя! — выпалил железнодорожник.

— И тебя!

— И Радулю расцелуй!

— Обязательно!

— Я просто так звоню, без дел.

— Ну и молодец, спасибо за поздравления. Если всё, я работать буду, у меня дел невпроворот.

— Смотри, старичок, не перетрудись! — весело усмехнулся приятель. На другой трубке на мгновенье воцарилось молчание.

— Знаешь, Женя, не называй меня больше старичком! — очень серьёзно выговорил Алексей Иванович.

— Ладно, не буду, — растерялся Женя.

— Ну, пока! — и на другом конце провода дали отбой.

Женькино настроение мгновенно испортилось. И вроде ничего особенного не произошло, но было как-то не по себе, как-то совестно, не за себя, за друга!

7 ноября, суббота. Москва, Кремль, Георгиевский зал

Торжественный приём в Кремле по случаю 42-й годовщины Великой Октябрьской Социалистической Революции подходил к концу. Никита Сергеевич стоял в окружении членов Президиума, редко к ним осмеливались приближаться министры, военачальники, крупные учёные, подходили лишь те, кого он подманивал пальцем или приглашал благосклонным кивком головы. Тосты провозглашались исключительно за Никиту Сергеевича.

— А где наш Руденко, наш прокурор? — оглядывая зал, проговорил Первый.

— Тут был. Сейчас найдём! — Козлов отправился на поиски и через минуту подвёл к столу генерального прокурора.

— Вызывали, Никита Сергеевич? — обеспокоенно спросил Руденко.

— Давай-ка отойдём, поговорить надо, — и Хрущёв отвёл Романа Андреевича в сторону. — Слушай, как это получается, что конструктор самолётов Туполев ещё не реабилитирован?

— Не реабилитирован? — растерялся генеральный прокурор.

— Да, не раелибилетирован. Получается, он преступник?

— Разберёмся, Никита Сергеевич!

— Ты эти материалы прямо бегом закрывай! Такие люди — наша слава! — кипятился Никита Сергеевич. — Где это видано, дважды Герой Социалистического труда осужден по государственной измене?! Просто откровенная глупость! Туполев прямо плакал у меня в кабинете. Я чуть со стыда не сгорел.

— Исправим, Никита Сергеевич!

— Исправим! — за прокурором протянул Хрущёв. — Ты все дела по учёным прогляди, там наверняка ещё кто-то есть.

— Сергей Павлович Королёв из зеков, по нему тоже дело открыто, — доложил Руденко.

— Твоя недоработка, исправь срочно!

— Тогда, Никита Сергеевич, многие умы сидели.

— Правильное слово ты применил — «тогда», только это «тогда» прошло. Подотри грязь, Роман Андреич! А туполевские бумаги… мы с Андрей Николаевичем на природе сядем, разведем костерок и сожжём до последней страницы! Если правды нет, зачем тогда мы с тобой нужны? Ты давай следи за порядком, понял?

— Понял, Никита Сергеевич!

— Ну, иди, празднуй, больше отвлекать не буду!

30 ноября 1959 года, понедельник. Никалина гора

Лёля была совершенно одинока, все её бросили, забыли! Заиндевелый лес за окном был некрасив и пуст. Лес, словно обездоленный, будто выгнанный на улицу человек, предстал нагим и обречённым. По такому лесу было грустно идти: жухлые листья, почерневшие от трагической безысходности, прихваченные грубым морозом, хрупко шевелились. И кривые ломкие ветки, и дряхлая кора, и задохнувшиеся в мрачной однородности подземелья, выкрученные наизнанку корни, то тут, то там, выныривающие на свет божий хлебнуть свежего воздуха, чтобы опять пропасть в безликой пучине, даже они, оказавшись на выбеленной стужей земле, судорожно цеплялись за ноги. Разве можно насладиться прогулкой по такому несчастному месту, продрогшему, пугающему ноябрьским голодом, ознобом и скорбью. Нет, невозможно! И вовсе это не лес, а призрак.

— Лес повторяет мою печальную судьбу, именно мою, ничью другую! — в слезах шептала Лёля. — Ничего хорошего в жизни моей нет, и, значит, ничего хорошего никогда не будет. Меня предали, растоптали! — Сердце истерично колотилось, ухая в груди точно колокол, и хотелось лишь одного… разрыдаться? Нет. Наложить на себя руки? Распрощаться с жизнью? Да. Именно. Потому что Лёля никому не нужна, потому что любовь — враки! Никто не любит её, никто не ждёт!

— Чем же я не такая? Чем провинилась? Чем не вышла?! — всхлипывала измотанная переживаниями девушка, из последних сил пробираясь по неприветливому, отталкивающему лесному лабиринту, проклятому предзимним ознобом.

Лёля неслась вперёд, хотела вырваться на волю — хоть куда-нибудь вырваться, только бы не оставаться в безликом, скукоженном хмурой непогодью подобье когда-то прекрасных деревьев, в этом до крупицы однообразном лесу!

— Надо спасться любой ценой! — бормотала она.

Николина гора, всегда такая славная, манящая солнечными перелесками, теперь не выглядела чарующей и родной, а смотрелась убого, противно, и сама Лёля казалась себе мерзкой, несостоявшейся, ей больше не хотелось жить, улыбаться, хотелось броситься с обрыва в реку. Но и несчастная река предала её, замёрзла, покрывшись непробиваемыми льдами. Уставшие ноги, разъехавшись в стороны, не удержали равновесия, и девушка покатилась вниз по сухой, ломкой, неряшливой траве, местами присыпанной снегом. Напоследок, больно ударившись локтем, остановившись непосредственно перед ледяным настом реки, и не от боли, а скорее от обиды на всё человечество Лёля расплакалась в голос, с трудом поднялась, и не отряхиваясь, громко всхлипывая, побрела домой.

30 декабря 1959 года, среда. Москва, «Дом на набережной»

На этот раз повезло, шагая вдоль Театра эстрады, он на неё наткнулся.

— Светочка, Светлана Иосифовна! — воскликнул Резо.

Света обернулась, за ней по тротуару быстро шагал пожилой человек.

— Не узнали? Это я, Резо!

— Роман Андреевич! — обрадовалась Светлана, она шла к машине, держа за ручку дочь Катю. — Здравствуйте, как я рада вас видеть!

— И я рад! Я всё хожу здесь в столовую и наконец-то вас встретил! — он тряс её руку.

— Как вы, Роман Андреевич?

— Да как, доживаю! — грустно ответил старик.

— Ну что вы!

— Как вашего папы не стало, и жизни не стало, ни у меня жизни не стало, ни у страны! — угрюмо выговорил снабженец. — Вечная память Иосифу Виссарионовичу, замечательнейшему из людей! — торжественно произнёс он. — А Валюта, как?

— Спасибо, хорошо! С детишками мне помогает.

— Слава богу! Ей мой сердечный привет передавайте.

Они дошли до автомобиля. Роман Андреевич, поскользнувшись, чуть не упал.

— Осторожней! — теперь Светлана придерживала не только ребёнка, но и престарелого спутника.

— Держусь, Светочка, держусь! — Резо крепче взял свою палку и стал ступать осторожнее. Шофёр на «Волге» был молодой, не знал генерала, потому скупо поздоровался и поспешил открыть пассажирам дверь.

— И Виталий Дмитриевич в этом же доме жил, — вспомнил про Хрусталёва Резо.

— Да, его квартира подо мной.

— У него кто-то остался, не знаете, Светлана Иосифовна?

— Не знаю, по-моему, там давно живут другие люди, я мало с кем в доме общаюсь.

— И правильно, нечего с кем попало сталинской дочери якшаться, они все вашего отца предали!

Света трогательно взглянула на генерала.

— Эх, Виталий Дмитриевич, Виталий Дмитриевич! Честнейший был человек, но убили его, слишком много знал и говорил совсем не то, что требовалось! — со вздохом проговорил Роман Андреевич.

— Я хорошо его помню, всегда с иголочки, подтянутый, улыбается!

— Он был просто образец, а душевный какой! Приду домой, помяну! — старый грузин взял Свету под руку. — У меня сегодня, как камень с плеч — с вами повстречался! — Роман Андреевич благодарно тряс Светину руку. — И Валечке передавайте большой-болыпой привет!

— Обязательно!

— Я вам позванивать буду, ладно?

— Конечно, звоните! — Света написала на листочке свой телефон, протянула Резо и села в машину. Глазастая Катенька широко улыбалась дяде из окошка машины. «Волга» завелась и тронулась.

Роман Андреевич перекрестил уезжающую машину и побрёл к троллейбусной остановке.

31 декабря 1959 года, четверг. Москва

Андрей Иванович никак не мог оправиться от впечатления, которое произвела на него Америка, она даже ночью ему снилась, и чем больше он о ней думал, сравнивая, как живут люди там, и как в родной стране, тем мрачнее на душе становилось. «Я — рабочий, шахтёр, я в детстве пас коров!» — вспоминал он слова Хрущёва.

— То-то, что в детстве! С 30 лет на партийной работе, с сытными пайками! В сорок лет в Москве секретарствовал, сейчас живёт, словно царь, во дворцах, обслуги не сосчитать, машины, корабли, самолеты! Какой он рабочий? — внутри Андрея Ивановича всё клокотало. — Одно бахвальство! Пожил бы, как рабочий!

За два последних года, невзирая на тотальные сокращения повсюду, штат хрущевской охраны и обслуживающего персонала неимоверно разросся. Андрею как начальнику не всегда приходилось бывать с Первым, это давало некоторую свободу — у него даже появлялись выходные, которых раньше совершенно не было. Находясь вне службы, Андрей Иванович старался отмахиваться от навязчивых и недобрых мыслей. Вне дома его всё бесило, особенно раздражали разговоры про равенство и братство, которые бесконечно вёл Хрущёв. Какое равенство? Где? Но люди как завороженные смотрели Хрущёву в глаза, ходили вокруг, умилённо приговаривая: «Какой человек!». И сам Андрей все эти годы был дурак-дураком, наивно полагая, что общество развивается правильно, а за границей простого человека до смерти угнетают и мучают.

«Скорее человека угнетают у нас, угнетают, принижают, издеваются, и вообще — катастрофа!» — хмурился офицер. Букин взял в руки «Вечёрку». В центральных газетах до сих пор упивались триумфальным визитом Никиты Сергеевича в Соединённые Штаты, и «Вечёрка» об этом писала.

«Опять восхваляют великого человека!» — уставившись в передовицу, качал головой Андрей. Газета полетела на пол. Он вспомнил рапорт, который подал вчера комендант огарёвской дачи, в рапорте уличался шофёр второй семейной машины, который рассказал товарищам непотребный анекдот про Самого. «Что с ним делать?» — спрашивал комендант. Букин ограничился устным замечанием. А анекдот был забавный, мудак-комендант изложил его на бумаге: «Президент Эйзенхауэр предложил Хрущёву наперегонки пробежать стометровку. Хрущёв согласился, побежали. Американский Президент пришёл к финишу первым. На следующий день в газете «Известия» вышла передовица, в ней говорилось: «Вчера в резиденции Президента США состоялся дружеский забег, в котором приняли участие Первый Секретарь Центрального Комитета коммунистической партии Советского Союза, Председатель Совета Министров Никита Сергеевич Хрущёв и Президент Соединённых Штатов Дуайт Эйзенхауэр. Никита Сергеевич занял почётное призовое второе место, Президент Соединённых Штатов прибежал предпоследним!»» За что тут обижаться?

Америка-Америка, как же она вскружила полковнику голову! В букинской квартире на журнальном столике лежал увесистый фотоальбом «Нью-Йорк». Сотрудник посольства удивлялся, никак не мог понять, зачем Букин выбрасывает целых двенадцать долларов за дурацкую книгу, на эти деньги можно было купить пару штанов и рубашку! Но когда дипломат попытался объяснить суть вопроса, Андрей высокомерно взглянул на сопровождающего и отчеканил: «Много вопросов задаете!» — чем окончательно смутил молодого человека. На следующий день с помощью того же ориентированного сотрудника он приобрёл магнитофон, плащ, зимние ботинки и часы «Омега», зачем-то купил ещё и женскую «Омегу», на которую дали скидку в 50 %. Теплая кофта маме и брошь с кораллом обошлись совсем дёшево, а вот часы и магнитофон съели почти все финансы, Помощник Никиты Сергеевича Олег Трояновский, его сосед по комнате в Америке, отсчитал начальнику охраны триста новеньких долларов в счет компенсации за бабочек, хотя Сергей Никитич деньги возвратил.

— Я заявку подал и деньги прислали. Не сдавать же их обратно, — извиняющимся тоном проговорил Трояновский. Так Андрей Иванович нежданно-негаданно разбогател.

И вот Москва, унылые дожди, колючие снега и суровые лица! — как не хотелось видеть это заунывное однообразие! Из-за серьёзного, практически безулыбчивого, угрюмого вида, окружающие считали Букина въедливым и дотошным начальником, не знающим снисхождения и компромиссов. Он действительно мало кому делал поблажки, строго спрашивал и мог придраться к любой мелочи. В охране его прозвали Цербером. После американского путешествия Андрей и вовсе замкнулся. Даже Хрущёв в последнее время стал называть его по имени отчеству.

— Вот уж нашёл себе Никита Сергеевич сторожа! — кивал на полковника Козлов. Брежнев при встрече шутя отдавал честь, как бы подчеркивая букинское важное положение.

— Мимо Букина комар не пролетит! — положительно отзывался о нем руководитель госбезопасности Шелепин. Несколько раз он беседовал с начальником охраны, всякий раз убеждаясь, что Букин на своём месте и что охрана первого лица организована правильно. Андрей Иванович всё знал досконально. Задав вопрос о любом сотруднике, можно было получить исчерпывающий ответ, и формализма Букин не допускал, то есть на работе был абсолютный порядок. И начальник Главного управления охраны Захаров был им доволен. Если б они только знали, что творится у полковника на душе!

После Америки Андрей Иванович выставил перед собой магнитофон и стал вечерами слушать музыку. Переводчик Суходрев и Олег Трояновский нанесли ему всевозможных записей, он с наслаждением слушал Элвиса, молодую английскую группу «Битлз», ещё «Криденс», на книжной полке появился английский словарь, при помощи которого Андрей кое-как стал разучивать слова песен и подпевать исполнителям.

Музыка облагораживала, разглаживала морщины и, главное, расслабляла — не так противно было каждый день шагать на работу. На работу полковник шёл, как на каторгу, про себя называя творящееся в Кремле «кривозеркальем». Теперь ему приходилось притворяться. Америка парализовала его сознание! К Хрущеву Букин чувствовал особое раздражение, раньше он ему свято верил, но когда своими глазами увидел заокеанскую жизнь, точно очнулся: «Мы — сироты, беспризорники, безделушки!». Особенно раздражали бравые высказывания Первого. «Во славу социализма!» — любил повторять Хрущёв. Во славу какого социализма, где ваш социализм?

На улице беспроглядно мело, надвигался Новый год, календарь застыл на последнем дне декабря, через какие-нибудь восемь часов начнётся следующий год, и всё вокруг сделается на год старше, вместе с окружающим миром на год постареет и Андрей, а казалось, жизнь только начинается, и он только-только задышал полной грудью!

— Так и сгину в затхлой банке, протухну, уткнувшись в телевизор! Неужели я слуга скудоумия? Неужели я заслужил такую безнравственную, лживую жизнь?

Внезапно Андрей вспомнил о Светлане Иосифовне.

— Вот уж кому по-настоящему плохо! Интересно, как она там? Все ли в порядке с её сынком-школьником?

Он решил позвонить ей, поздравить с Новым годом, наверное, ей будет приятно. Андрей Иванович пододвинул ближе телефон, номер Светланы он помнил наизусть, набрал.

— Здравствуйте, Светлана Иосифовна! Узнали?

— Да, узнала. Здравствуйте, Андрей Иванович!

— Как у вас дела, всё ли в порядке?

— Спасибо, всё слава богу!

— Звоню поздравить вас с наступающим Новым годом, пожелать много солнца в наступающем году, и не только весеннего солнца, но и сердечного!

— И вам весны! — мягко отозвалась Светлана.

— Вы вашу ребятню расцелуйте!

— Обязательно расцелую!

— Вот, собственно, всё, что хотел сказать, — замялся Андрей.

— Вы от себя звоните или по поручению? — вдруг поинтересовалась Светлана, и в голосе прозвучали металлические нотки.

— Я от себя звоню, поручений ни от кого не имею.

— Это вдвойне приятно!

— Спасибо на добром слове!

— А вы где справляете, на работе?

— Мне повезло, в этот раз дома.

— Тогда и вы всех своих поцелуйте, жену, детей!

— Могу поцеловать только маму, больше у меня никого нет. Но ей будет приятно получить поздравления от дочери Иосифа Виссарионовича!

— Расцелуйте её обязательно! А знаете что, если будет желание, то заглядывайте ко мне, я тоже сижу одна.

— К вам? — оторопел Андрей.

— Или ко мне вам нельзя? — с каким-то надрывом проговорила Светлана.

— Почему же нельзя. Я загляну.

1 января 1960 года, пятница. Москва, «Дом на набережной», квартира Светланы Аллилуевой

Часы пробили полночь, хлопнули пробки шампанского, с шумом разбрасывая мишуру, вихрями вырывались вверх громогласные хлопушки, искромётно, с шипением слепили бенгальские огни.

Поцеловав маму, которая собиралась ложиться спать, Андрей Иванович оделся, спустился на улицу и быстрым шагом вышел на Бульварное кольцо — от переулка Сивцев Вражек до бульваров было рукой подать. Полковник стремительно шагал по заснеженному тротуару, часто оглядываясь на дорогу, но проезжая часть была пуста — не то что зелёного огонька такси, вообще транспорта не было — таксисты, да и все кругом, справляли Новый год.

— Пойду пешком! — решил Букин и устремился в сторону Кремля, намереваясь перейти Большой каменный мост и таким образом оказаться у «Дома на набережной». Он шагал по проезжей части, идти по дороге было как-то быстрей или так казалось? Сзади раздался гудок, Андрей Иванович обернулся — шурша щёткой и прижавшись близко-близко к обочине, прямо на него ползла снегоуборочная машина. Андрей Иванович яростно замахал руками:

— Стой! Стой!

Машина остановилась. Букин не раздумывая вскочил на подножку, распахнул водительскую дверь, и протянув деньги, попросил:

— Довези до Театра эстрады?

— Слушай, я дорогу чищу, глянь скока снега!

Андрей Иванович прибавил ещё сто рублей:

— Хватит?

— Вот сумасшедший, деньгами бросается! Садись! — пряча деньги, согласился водитель. — Вы, смотрю, человек солидный, не попадёт мне за эти фокусы?

— Тебе только спасибо скажут!

Так, на кургузой поливалке, которая зимой превращалась в снегоуборочный комбайн с лопатой наперевес, Букин и добрался до улицы Серафимовича.

Кого-кого, а начальника хрущёвской охраны Светлана Иосифовна увидеть не ожидала, не могла предположить, что Букин на приглашение откликнется! На ней было очень простое, абсолютно чёрное платье с белым кружевным воротничком. На груди, со стороны сердца, блестела элегантная брошь в виде банта, усыпанного жемчугом. Прямые волосы, в этот раз не стянутые резинкой и не собранные в пучок, ниспадали на плечи — очень чёрные, блестящие волосы.

— Входите, Андрей Иванович!

Офицер снял пальто, шапку. Он давно ходил в гражданском, практически не одевал формы.

— Ехал к вам на поливалке, представляете?

— Да? — удивилась Светлана. — В целях конспирации?

— И в этом смысле тоже. У нас в ведомстве своя кухня. Я извиняюсь, что без цветов, — засмущался офицер, — зато конфеты детям принёс, — и он протянул большую золотистую коробку. — Обратите внимание, не такие, как в прошлый раз, — улыбаясь, сообщил гость. — А то подумаете, что я со склада беру, а я специально в Елисеевский ходил, выбирал. Там зверюшки шоколадные — зайчики, лисички всякие, медвежата. Деткам должно понравиться.

— Большое спасибо, но дети уже спят. Я ваши конфеты под ёлку спрячу, скажу, Дед Мороз передал.

— Это будет чудесно! Надо же, я — Дед Мороз! — всплеснул руками полковник. — Вы не сердитесь, что я к вам так запросто заявился?

— Я же сама позвала.

— Может, вы из приличия позвали, а я взял и пришёл!

— Совсем нет! Идёмте за стол.

Квартира у Аллилуевой была просторная, с широкими коридорами, квадратным холлом и большой столовой. В дальнем углу столовой стояла пышная ёлка, снизу доверху украшенная разноцветными игрушками, гирляндами, конфетами, серебристым «дождём».

— Я все деньги на игрушки угрохала, — кивнула на ёлку Света, — так захотелось настоящего Нового года, как в детстве!

— Если что, я одолжу, — услужливо предложил Букин.

— Нет, нет! Ни в коем случае!

— Но почему? Я от чистого сердца!

— Немного денег у меня осталось, а в начале месяца должны за статью заплатить.

— Понятно, понятно, но если что…

В дверях столовой появилась старушка:

— Валюша! — завидев её, обрадовалась Светлана Иосифовна. — Узнали Валечку Истомину, Андрей Иванович?

— Конечно! Здравствуйте, Валечка, с Новым годом!

— Здравствуйте! — поздоровалась Валя.

— Счастья вам! — проговорил офицер.

— И вам счастья побольше! — отозвалась милая женщина. — Светуля, я посуду в раковину сложила и спать иду, завтра утром всё перемою, ты ничего не трогай. Вы тут сами сидите, — напоследок проговорила она и скрылась.

— Валя много лет жила с папой, а теперь живёт со мной.

— Это хорошо.

— Ну что ж мы стоим? Идёмте к столу, будем шампанское пить! — Света увлекла гостя в столовую. — Вам со мной выпить можно?

— Можно!

— Я сейчас оливье положу, и что ещё? Вот заливное.

— Спасибо, я совершенно не голоден.

— Оливье обязательно, не отвертитесь! Вы шампанское открывайте.

Андрей Иванович стал возиться с бутылкой, наконец пробка хлопнула, и пенистое вино с шипеньем полилось в бокалы.

— Новый год я обычно справляю одна, без гостей.

— А я с мамой.

Светлана Иосифовна подняла фужер:

— С Новым годом!

— С Новым счастьем!

2 января 1960 года, суббота. Москва, Малая Бронная, квартира Лёли и Сергея

Лёля сняла с плиты вскипевший чайник и запарила шиповник, последнее время она пристрастилась к шиповнику, заваривала плоды в термосе и пила вместо чая. Пользы от шиповника было куда больше: во первых, он содержал много витамина С, а во-вторых, благотворно влиял на кровь, чистил её, это ещё Ксения Ивановна объясняла.

— Интересно, как она там? И ведь не съездить, не проведать! — ни под каким видом строптивую невестку к бабушке не пускали. Лёля решила написать Ксении Ивановне письмо, но точно знала, что и письмо бабуле не передадут.

В прихожей звякнул звонок, девушка подошла к двери и спросила:

— Кто там?

— Лёля! — раздался голос, — Лёлечка, это я, Сергей!

Испанка нахмурилась, но дверь открыла. Сергей стоял перед ней без шапки, с заглаженными, слипшимися от постоянного ношения шапки редкими волосами, и несчастно смотрел на жену:

— Здравствуй! — выдавил он. — Можно войти? — муж глядел робко, жалостно, и сам казался каким-то жалким.

Лёля отступила, пропуская нежданного гостя в прихожую:

— Входи!

Сергей протянул ей три розочки, которые прятал за спиной, она взяла цветы и положила на тумбу у вешалки. Муж топтался в прихожей и нелепо смотрел на обожаемую Лёлю.

— Ты пальто снимешь?

— Сейчас! — он принялся суетливо снимать пальто.

— На вешалку вешай.

Они сидели на кухне друг против друга. Лёля поставила на стол чашки и разлила шиповник.

— Я очень скучаю по тебе, очень! — начал Сергей. — Я измучатся!

Лёля не отвечала.

— Ты не скучала без меня? — несчастно произнес муж.

— Я на тебя сердилась.

— А сейчас сердишься?

— Сейчас не знаю, сержусь и не сержусь. Когда не думаю, что ты меня предал, укатил без меня в Америку, когда просто вспоминаю тебя — не сержусь, а когда думаю, как ты гадко поступил, — лютую!

— Я не нарочно! — он потянулся к любимой и коснулся руки, её тонких пальчиков. — Не сердись, ладно?

Лёля не отняла руки, и Сергей улыбнулся, ласково, беззащитно, совсем по-детски.

— Я ходил вокруг твоего дома кругами, много раз приезжал сюда и всё не решался зайти. Помнишь, как ты меня грозно отсюда отправила?

— Тогда я была очень зла. Ты будешь пить шиповник, а то он остынет?

— Попью, — муж потянулся к чашке. На его пиджаке поблескивала медаль лауреата Ленинской премии.

— Значит, ты решился ко мне прийти? — проговорила Лёля и чуть сжала его ладонь.

— Да! — Сергей потянулся через стол, пытаясь её поцеловать. — Я же твой!

Так, над столом, и случился этот поцелуй. Сергей сиял, он сразу же пересел к любимой и теперь горячо обнимал её.

— Останешься у меня? — спросила она.

— Да, останусь. Я сейчас! — он встал, подошёл к телефону, набрал номер.

— Мама, мамочка! — торопливо заговорил сын. — Вы меня сегодня не ждите, я у Лёли остаюсь, мы помирились! Вот! — повесив трубку, просиял окрылённый супруг. — Знаешь, я совершенно голодный!

— Могу сделать тебе яичницу и бутерброд с сыром.

— Буду!

Хозяйка засуетилась у плиты, худо-бедно, а живя одна, она чему-то училась, например, яичницу делала легко, могла сварить манную кашу и геркулесовую тоже и уже два раза жарила картошку. Ей самой нравилось, как у неё получается, и ведь вкусно получалось! Яичницу он так и не доел, они залегли в кровать и провалялись там до полуночи. В начале первого чета встала и оказалась снова на кухне, теперь уже собираясь поесть основательно. Лёля снова жарила яичницу и нарезала сыр. Действительно у неё была очень вкусная яичница! К чаю открыли банку абрикосового варенья.

— Слушай, Сержик! — обратилась к мужу Лёля. — Ты можешь не носить свою лауреатскую медаль, а то с ней ты похож на старичка?

3 января, 1960 года, воскресенье. Лосиный остров, дача Булганина

Николай Александрович в Москву прибыл поездом. «Волга» из гаража ЦК отвезла его на Лосиный остров — слава богу, дачу за ним сохранили. Как смилостивился Никита Сергеевич, непонятно, не обошлось здесь, видно, без Нины Петровны. С женой Николай Александрович не жил, а Елена была лучшей подругой хрущёвской Нины. Сейчас Елена Михайловна занимала личную булганинскую дачу в Жуковке, и чтобы не создавать ей неудобств, решили дом на Лосином острове бывшему премьеру оставить, другого объяснения не находилось.

Помощник вынул из багажника чемоданы и вешалку, на которой висела маршальская форма. Булганин не считал себя разжалованным и не собирался менять маршальские погоны на генеральские.

— Неси в дом! — распорядился маршал.

На крыльце появилась миловидная женщина средних лет.

— Здравствуйте, Николай Александрович! С приездом! Наконец-то вы дома! — приветливо поздоровалась она и поспешила на встречу.

— Ой, Люся! — обрадовался Николай Александрович. — Ты тут откуда?

— Меня к вам прикомандировали.

— А как же Елена Михайловна?

— У нее Света с Наташей остались, а мне она велела к вам ехать и помогать. Вот я и тут.

— Не ожидал тебя встретить, не ожидал! — Булганин работницу приобнял. — Рад, рад!

Люся взялась помогать с вещами.

— Никуда больше не поедем? — спросил водитель.

— Нет, никуда, до завтра!

Машина завелась и уехала. Булганин поднялся на крыльцо и толкнул дверь. В доме было всё, как и прежде. Он снял пальто, прошёл в гостиную и сел в кресло напротив окна, а в окне белели снега!

— Дома! — прошептал опальный.

30 декабря появилось Распоряжение Председателя Правительства, по которому Николая Александровича освобождали от должности председателя Совета народного хозяйства Ставропольского края в связи с уходом на пенсию. Депутатом Верховного Совета он уже не был, но членам Центрального Комитета пока, видно до очередного партийного Съезда, оставался.

— Не стоит вам на Пленумы ходить, ни к чему это! — непрозрачно намекая на нежелательность появления отставника пред светлыми очами, предупредил Суслов. И хотя Михаил Андреевич не был сентиментален и, наверное, ни к кому не испытывал лирических чувств, разве что справедливое негодование к проштрафившимся, всё же он доброжелательно протянул разжалованному маршалу руку.

Сталинские конверты с доплатами Хрущёв отменил, но и на десять тысяч рублей, установленную Николаю Александровичу персональную пенсию, прожить можно было неплохо, но было обидно — маршалу Жукову в своё время установили двенадцать.

От белоснежного снега, который сверкал на солнце, с непривычки слепило глаза. Николай Александрович прикрыл плотную штору:

— Буду, как медведь в берлоге, на своем острове отсиживаться! — с чувством глубокой обиды проговорил он и позвал: — Люда, Людочка!

— Слушаю, Николай Александрович?

— У нас случайно водочки нет?

— Найдем. Может вам к водочке квашеной капустки из погреба достать?

— Достань!

— А помидорчиков солёных?

— И помидорчиков можно!

4 января, понедельник. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

День обещал быть тихим, за окном плавно сыпал снег. Прислуга накрыла стол для завтрака и поспешно ретировалась, завидев Никиту Сергеевича. Сразу за мужем в столовой появилась Нина Петровна. Рада, прихватив детей, укатила на Валдай. Алексей Иванович собирал в доме отдыха, организованном на бывшей Сталинской даче, ведущих газетчиков, собираясь обсудить главные направления в деятельности вновь созданного профессионального Союза журналистов. Рада с детишками были очень довольны, что поехали в путешествие, они подолгу гуляли вдоль озера, наслаждаясь прозрачной валдайской тишиной.

— Ты им позвони, поинтересуйся, как они там? — отхлебывая какао, наставлял жену Никита Сергеевич.

— Всё, слава богу, им нравится. Я вчера звонила, справлялась. Никитка бегает и в колокольчик звонит.

— Валдай испокон веков колокольчиками славен! — заметил Хрущёв.

— У маленького Лёшки брат-проказник все колокольчики отобрал, Лёшка навзрыд ревёт.

— Разберутся! А Серёга наш как?

Нина Петровна нахмурилась:

— Как, как? У Лёльки остался!

— Может, сложится у них? — задумчиво проговорил Никита Сергеевич.

Нина Петровна отрицательно покачала головой.

— Поживем — увидим! — допивая какао, отозвался муж. — Мне, Нин, Вася Сталин этой ночью приснился, представляешь? Лежит на матрасе голый, а по нему тараканы ползают!

— Какие тараканы? — оцепенела жена.

— Черные, большущие! И лежит как-то некрасиво, криво, я грешным делом подумал, что умер, а тут он ко мне лицо поворачивает и голосом слабым просит «Спаси!»

Изображая несчастного Василия, Никита Сергеевич привстал со стула и голос сделал совсем тихим и жалостливым.

— Я, Нин, в холодном поту проснулся, лежу, заснуть не могу. Весь изворочался, стал Ваську вспоминать, какой он мальцом был улыбчивый, верткий, на месте не сидел. А какой красавец? Потом, Нин, Лёню своего вспомнил, ведь как они с Васей похожи, задором и силой звенящей, молодецкой! И летчики оба! — сглотнул подступившие к горлу слёзы Председатель Правительства. — Представляешь, Нин, сон какой?

— Уж сон! — согласилась Нина Петровна.

Никита Сергеевич, кряхтя, поднялся со стула, прошёл пару шагов до телефона, что стоял на маленьком столике.

— Шелепин нужен! — проговорил он в трубку и стал ждать, пока соединят с председателем Комитета госбезопасности. Часы показывали без четверти восемь утра.

— Ага, нашли! Привет, Александр Николаевич, привет! Проснулся уже или в кровати нежишься? Что, на работе сидишь? Ну ты, брат, скор, скор! Значит, это я такой лентяй, в пижаме по дому расхаживаю?

Никита Сергеевич кашлянул.

— Что я тебе звоню, хочу спросить, как там Вася Сталин себя чувствует?

— В понедельник как раз о нём спрашивал, — отозвался Шелепин. — Сказали, что поведение примерное, работает на токарном станке, хорошо работает, на него не жалуются.

— Значит, жив-здоров?

— Жив-здоров.

— И слава богу! Теперь послушай, надо его ко мне привезти.

— Когда привезти, Никита Сергеевич, сегодня?

— Нет, не сегодня. Надо не по-авральному, а нормально, без гонки. Пусть он в себя придёт, два-три дня его, что называется, подготовьте, подкормите, подстригите, ну, ты понимаешь, а потом сразу в Москву. В четверг, получится?

— Конечно!

— Устрой всё это, Александр Николаевич.

— Не беспокойтесь!

— Надо чтоб он выспался, одеть его надо, и чтоб сломя голову не было, понимаешь?

— Сделаем, Никита Сергеевич!

— Тебя учить, только портить! — одобрительно произнес Первый. — И дело его мне подошли с судебным решением.

— Понятно!

— Дело можешь сегодня прислать.

— Сегодня будет.

— Действуй, Александр Николаевич! — Хрущёв повесил трубку, и, развернувшись к жене, продолжал. — Отпущу Васю, Нина, исправлю эту гадкую пакость, а то мы, как последние сволочи, взяли и упрятали парня за решётку. А ведь сколько лет рядом ходили? И здоровались, и ласкали его, и шутили, а теперь никто Васю не вспомнит, никто не заступится! Так я заступлюсь. Я перед ним тоже виноват, смалодушничал, своё нехорошее слово произнёс. Тогда, конечно, Молотов с Берией постарались, они заводилы были, но и мы, мягкотелые, поддались. И сейчас сидим, не рыпаемся. Блевотиной от подобного малодушия тянет! Я, Ниночка, это переиначу!

— И правильно сделаешь, давно пора его освободить!

— Сделаю, сделаю! — пообещал Никита Сергеевич и в одно мгновенье доел омлет, который лежал перед ним на тарелке. — Остыл омлетик, пока мы трепались!

— Колбаски возьми, бутерброд сделай!

— Не хочется, — муж оттёр губы салфеткой. — У меня ещё какая мысль созрела, — продолжал он. — Думаю Министерство внутренних дел упразднить. На кой чёрт нам Министерство внутренних дел? Оставим областные управления, и хватит. А Министерство что даёт? Общее руководство? На местах сами управятся. Сейчас народные дружины активно действуют, надо больше народа в управление государством вовлекать, а общее руководство — херня, одно бумагомарание! В позапрошлом году мы товарищеские суды сделали, и разве стало от этого хуже? Только лучше стало! Государственных судей разгрузили. Собираются люди, разбирают всякие делишки: пьянство, драки, ссоры в семье, даже за мелкое воровство судят. От товарищеских судов народное сознание укрепляется. Ведь когда свои судят, ты себя не преступником считаешь, а как бы нашкодившим. Но когда товарищи в глаза про твои «подвиги» говорят, со стыда горишь. Такая разборка почище приговора работает, и конечно, многие выводы делают, за ум берутся. Вовсе не обязательно проштрафившегося человека сажать, а отчитать, как следует, и на поруки взять можно. Это гуманная позиция — товарищеские суды. А вместо милиции у нас народные дружинники будут, в дружинники уже больше полутора миллионов граждан записалось, представляешь? И все на общественных началах, а не так, чтобы им за это деньги платить. А сколько желающих ещё попросится? Ты, Нин, не поверишь, сколько! И слово-то какое зычное — дружина! Так что народ наш, как Ленин учил, берёт управление государством в свои руки! — с энтузиазмом рассуждал Никита Сергеевич. — И ещё одна безусловная польза от народных дружин — люди после работы делом заняты, а не болтаются абы где!

Хрущёв взглянул на часы. Часы показывали четверть десятого.

— Ого, натикало сколько! Надо на работу катить. Я, Нин, серенький костюм надену, в полосочку, как думаешь?

— Тебе он идёт.

Никита Сергеевич никак не мог остановиться и продолжал начатый разговор:

— Потом, армия. На кой чёрт такая громадная армия? Нам такая армия не нужна! Талдычу, талдычу — не слышат! Знаешь, как тяжело даётся армейское сокращение? Жуков насмерть стоял, не хотел численность резать, теперь Малиновский тормозит. Привыкли толпами командовать! Я доказываю, что на ракетах отобьёмся, что с ракетами в армии будет грандиозная экономия!

— Страшное дело ракеты!

— Страшное, а что делать? Но я схитрил, до конца года предложил объявить мораторий на ядерные испытания, чтоб не одну бомбу никто не взорвал. Американцы на наш призыв пока не откликнулись, но я в одностороннем порядке делать велел, и они скоро согласятся, я знаю! Это ж какой пример мы подаем, какие мирные инициативы предлагаем? А Малиновский с военными ходит и головой крутит — взрывать, взрывать! Недопонимает расклад!

— По-моему, Родион Яковлевич на своем месте.

— Главное, он верный, вот суть, у меня за порядок в армии душа не болит! Но как Родион ни канючит, решил я армию вполовину урезать и велел об этом на каждом углу кричать, громко кричать! А то мы такие дурни — втихаря сокращаем, а надо громогласно сокращать, во всеуслышание! Пусть на Западе у нас гуманизму учатся!

— Ты, Никита, поменьше нервничай, — ласково глядя на мужа, проговорила жена.

— Да как тут не нервничать, если бездари кругом!

— Не кипятись! — приструнила его Нина Петровна. — А на Василия я бы посмотрела.

— Скоро посмотришь!

5 января, вторник. Владимирская тюрьма

Тюрьму, где отбывал именитый узник, лихорадило. Вчера утром поступило распоряжение подготовить Василия Иосифовича Сталина к отправке в Москву, да, именно так и сказали по телефону — Василия Иосифовича Сталина! Слово в слово. А это многое означало, ведь раньше именовали заключённого не иначе как арестованный Васильев. Начальник исправительного учреждения лично поспешил к осуждённому:

— Василий Иосифович! Следуйте, — тюремщик запнулся и тут же поправился, — пройдёмте со мной, — и повел сына Сталина в свой кабинет, где поил небритого зека чаем, пока на стол к подполковнику не выставили обед, сготовленный в офицерской столовой, к которому полагалась белая сдобная булка и кусочек сливочного масла. Сам же подполковник сидел рядышком и наблюдал, как Сталин ест.

Василий Иосифович смотрел недоверчиво.

— Что от меня нужно, гражданин начальник?

— Вы, — он назвал узника на «вы», — вы послезавтра отбываете в столицу. Вот и решил вас угостить напоследок, всё-таки столько лет вместе. Кушайте, товарищ Сталин, кушайте!

Начальник тюрьмы, человек вроде бы дальновидный, поначалу проведывал царственного отпрыска, передавал конфеты, пряники, по праздникам в камеру несли небогатые, но всё же угощения, которые и не снились тюремным стенам. Но время шло, бдительность притуплялась: один раз подполковник забыл отправить передачку, в другой позабыл, и новогодний обед сыну вождя народов не подали, да и вообще, не очень-то интересовались судьбой бывшего бравого генерала. Правда, когда болел, а за семь лет это случилось трижды, тогда, безусловно, лечили на совесть, тюремные доктора регулярно измеряли температуру, давали необходимые лекарства, и питание во время болезни усиливали. Но теперь, когда Василия Иосифовича потребовал Кремль, начальник тюрьмы, его необъятный по размерам зам и строгий старший офицер, в обязанности которого входило как раз присматривать за «Васильевым», чувствовали себя отвратительно. Генерал-майор КГБ, внезапно прибывший во Владимир, велел отписать в Москву обстоятельную бумагу о пребывании товарища Сталина в учреждении, а что писать — ума не приложить! — сидел Сталин, да и сидел.

Василию Иосифовичу подобрали одежду — новенькую офицерскую форму, только без знаков отличия, выдали сапожки с баковой внутренностью при меховых стельках. Стригли и брили именитого зека лучшие тюремные парикмахеры. Генерал, прибывший из Москвы, сопроводил его в баню и лично парил вениками, а после поселил не куда-нибудь, а во вторую квартиру. Это трехкомнатное помещение с просторной спальней, столовой и кабинетом использовалось под жилье исключительно проверяющих, наведывающихся в тюрьму с инспекционными миссиями, приносящими, как правило, всяческие неприятности для руководства режимного учреждения. Московского генерала поместили именно туда, но он велел заселить в эту парадную квартиру Василия Иосифовича, сам же перебрался в комнаты поскромнее.

Начальник тюрьмы спешил показать себя с хорошей стороны, чтобы сын Сталина не держал зла, не сказал наверху неприятного слова, ведь сегодня слово его снова становилось решающим.

— Может, Василий Иосифович, вам чего-нибудь требуется, вы только скажите?

Но заключённый, теперь, очевидно, бывший заключенный, ничего не желал, попросил лишь газет и папирос.

Генерал из Москвы велел осмотреть Василия Иосифовича докторам, которых срочно вызвали из Владимира. Доктора констатировали, что состояние Сталина-младшего удовлетворительное, есть, безусловно, некоторые удручающие «моментики», но это, как говорится, не смертельно.

У тюремной администрации застыли три автомобиля. Один привёз врачей, это первая серая «Победа». Во второй бежевой «Победе» приехали три офицера КГБ, сопровождающие московского генерала, а на новенькой чёрной «Волге» прикатил сам генерал. На ней-то и предполагалось везти до вокзала Василия Иосифовича.

Тюрьма стояла на ушах — Сталина отпускают! По камерам шли восторженные разговоры, заключенные ликовали, считая, что освобождение сына Иосифа Виссарионовича — это в некотором роде и их победа!

6 января, среда. Москва

Теперь Букин звонил Светлане Иосифовне регулярно, раз в день. В новогодний вечер они просидели до утра, Света много рассказывала об отце, о маме.

— Узнав об измене отца, мама устроила грандиозный скандал, ворвалась в его комнату, говорила, что он жалкий, низкий, что пусть теперь его ублажают падшие женщины! Отец, отпихнул её, наорал и ушёл на приём, в тот день по случаю годовщины Революции в Кремле собирали гостей. Полина Семёновна Жемчужина старалась маму успокоить, но так и не смогла, она сама торопилась на приём, с которого порывалась уйти, вернуться к подруге, но Молотов её не отпустил. Отец здорово выпил, два раза посылал за мамой адъютанта, требовал к себе, но мама не шла. В третий раз за ней прибежал Власик и сказал, что если она не придёт, отец выгонит её из дома! Мама тогда совершенно обезумела от обиды и униженья, достала пистолет — у неё был такой миниатюрный, подарок мужа сестры — и застрелилась. Слишком больно было пережить грубость и измену отца. Если бы папа был мягче, может, она бы и не стала стреляться, может, всё и обошлось, но папа у нас резкий, я на себе это испытала. Хотя не думаю, что если бы мама осталась жива, у них бы с папой жизнь наладилась. Папу донимали со всех сторон, а на близких, чаще всего на маму, он обычно срывался, мы с Васей были ещё маленькие. Потом, после её смерти, он стал срываться на окружении, а нас с Васей не трогал.

Букину о себе нечего было рассказывать. Кончил школу, потом военное училище, был отличником и спортсменом. По спецнабору попал в МГБ, там прошёл подготовку на личинка и был отобран для Главного управления охраны, где решили отправить его на Украину, прикреплённым к Хрущёву. Но выехать в Киев не успел, так как Никиту Сергеевича забрали в столицу. Так при Хрущёве и сидел. Ничего интересного. Ни семьи, ни друзей. Не очень завидная жизнь.

8 января, пятница. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

Они обнялись. Никита Сергеевич нежно прижимал к себе Василия и приговаривал:

— Васенька, Васенька! — гладил, всхлипывал.

И Василий Иосифович прослезился, не мог сдержать рыданий. К горлу заключённого подступал комок раньше, когда он оказался на мощёном гранитом кремлёвском дворе, а после очутился в просторном коридоре сенатского корпуса, до боли знакомого, где в сопровождении услужливых провожатых вступил на красную ковровую дорожку, совсем родную и так приятную глазу! А когда бывший узник оказался у дверей отцовского кабинета, теперь занятого Хрущёвым, не смог сдержаться, вздрогнул и расплакался. Плакал Василий о том золотом времени, когда был всеми любим, обласкан, везде зван и желанен, когда в душе цвела весна, и каждый вздох, каждый звук радовали, возвышали, и солнце лучилось беспредельно горячо и ярко!

Напольные немецкие часы мелодично прозвонили час. Никита Сергеевич наконец разжал объятья, выпустил Василия, но всё ещё придерживал милого человека за руку:

— Дай-ка посмотрю на тебя! Нет, не изменился ни капельки! — проговорил Председатель Правительства. — Всё такой же!

— К сожалению, меняюсь! — вздохнул растроганный Василий, ведь за долгие тюремные годы не довелось ему испытать искренних и горячих объятий, никто не спешил к печальному узнику, брошенному за решётку из-за отца.

— Сколько тебе сейчас лет?

— В этом году будет сорок.

— Ещё совсем молодой! — запричитал Никита Сергеевич. — Ты садись, садись, Вася, рассказывай!

— Что ж рассказывать, тюрьма есть тюрьма. В тюрьмах жизнь под копирку, дни текут за днями, те же стены, те же лица, даже запахи те же, установленный распорядок нерушим, его и выполняешь изо дня в день. Обо всём на свете сто раз поговорил с соседями, и о каждом знаешь всё, и тебя каждый видит насквозь. В тюрьме сразу понятно, кто есть кто: кто жадный, кто добрый, кто гадкий, кто злой; мир неимоверно сужен, порой шевельнуться нельзя, не хватает места для шевеления, и не верится, что существует иная жизнь, — говорил Василий Иосифович. — Свобода представляется мечтой, только мечтой не сбывшейся!

— Тюремное время течёт по-особому, не так, как на свободе, — продолжал он. — Да и время в тюрьме другое, от времени там мало что зависит, там словно со стороны за собой наблюдаешь. Такая картина. Мне даже не верится, что с вами сижу и что семь долгих лет провёл в заключении, кажется, что семь лет — один миг, который пролетел за секунду! Вас, Никита Сергеевич увидел, и словно помолодел.

Расчувствовавшийся Хрущёв снова взял Васю за руку.

— Срок мой ещё не вышел, даже не верится, что поеду обратно в тюрьму! — С болью в голосе сказал заключённый.

— В тюрьму, Васенька, ты больше не вернешься! — Всхлипывая, пообещал Первый.

Сталин-младший вскинул голову:

— Правда?!

— Правда!

От сказанного бывший генерал снова всплакнул.

— Не грусти, милый дружочек, не грусти, всё поправим! — Никита Сергеевич смотрел ласково, по-отечески.

— А как же суд, приговор?

— Напишешь прошение о помиловании, Ворошилов его подпишет — и точка! Начнёшь новую жизнь.

— Как начну, как? — В сердцах воскликнул Василий. — Звание с меня сняли, ордена отобрали!

— Вернём, всё вернём! Ты пару месяцев передохни, а там подберём тебе хорошую работу, и снова заживёшь, жизнь наладится.

— Да где ж жить мне? Даже угла своего нет!

— Будет и угол, и дача будет! — Никита Сергеевич снял трубку и скомандовал: — Пусть Демичев зайдёт! — и продолжал:

— Первым делом я тебе путёвку в Сочи организую или в Кисловодск, куда захочешь. Ты, главное, в порядок себя приведи, условились?

— Условились.

В кабинете появился бывший хрущёвский помощник, а ныне Управляющий делами Совета Министров Пётр Нилович Демичев.

— Вот, Петя, принимай гостя! — указал на Василия Председатель Правительства. — Надо ему хорошую квартиру подобрать и дачу подыскать стоящую.

— Всё сделаем, Никита Сергеевич!

— Только без проволочек, как вы любите!

— Я Смиртюкову поручу, он дачи с квартирами наперечёт знает.

— Поручи, правильно! Пусть лично Васей займётся. Ты прямо сейчас ему скажи.

— Скажу.

— А где мы Василия сейчас разместим? Может, ты к сестре поедешь?

— К сестре? — нахмурился генерал.

— Да, к Светлане.

— Нет, к ней я не собираюсь, она всего раз во Владимир приехала, не хочу её видеть!

— Она же тебе самый родной человек!

— Не хочу!

— Ну, как хочешь! — Хрущёв снова развернулся к Демичеву. — Надо нам Васю хорошо устроить.

— Временно выделим ему номер в гостинице «Москва».

— Лучше в гостинице «Украина», там трехкомнатные есть, я как-то к Брежневу заходил, просто шикарный номер!

— Сделаем «Украину».

— Квартиру, когда подберёте, надо за казенный счёт обставить, это тоже Смиртюкову скажи, и машину из совминовского гаража закрепи с хорошими шоферами.

— Понятно.

— Ты, Вася, иди прошение о помилование пиши. Где Шелепин?

— В приёмной ждёт.

— Шелепин, Васенька, тебе текст надиктует и бумагу твою сразу к Ворошилову отвезёт. Ты сейчас ступай в приёмную, садись с Александр Николаевичем и пиши.

Василий поднялся:

— Иду.

— Нет, постой! — замахал руками Хрущёв. — Иди-ка сюда!

Василий подошёл. Никита Сергеевич порылся в столе, вынул конверт, достал оттуда пачку ассигнаций, отсчитал три тысячи рублей и протянул Василию Иосифовичу.

— Возьми пока это на разные расходы, а там мы тебе деньжат подкинем!

— Спасибо! — забирая деньги и утирая слёзы, проговорил сын вождя.

— А теперь ступай, Васенька, ступай! Ещё увидимся! А Свете я бы на твоём месте позвонил, а может, и заехал, ты подумай!

— Подумаю.

— Ты пока какую-нибудь мою машину возьми, поездий до завтра, а завтра тебе Петя транспорт организует, — и, обращаясь к Демичеву, добавил:

— В гостинице ты Васины расходы на Управление делами пиши, понятно?

— Понятно.

— И пусть Смиртюков оперативно сработает. Ещё в ателье его свези, пускай ему разную одежду пошьют.

— Не беспокойтесь, Никита Сергеевич!

— Я как раз беспокоюсь, почти семь лет человек безвинно в тюрьме промудохался, а мы, друзья засратые, руки умыли!

Когда Василия Иосифовича скрылся за дверью, Никита Сергеевич удовлетворенно развалился в кресле. Через десять минут нужная бумага была составлена, Хрущёв прошёл в приёмную, ещё раз горячо облобызал Василия и в сопровождении Демичева отправил в гостиницу, потом вернулся к себе, сел у телефона и набрал жене.

— Всё, Нина, на воле Вася! Благодарил меня, как родного. Я команды отдал, чтоб ему жизнь человеческую устроили.

— Молодец! — похвалила Нина Петровна.

— Прямо камень с плеч! — радовался Никита Сергеевич. — Сейчас, Нин, домой поеду! — Но выяснилось, что в приёмной ожидает Шелепин.

— Ты чего не у Ворошилова? — удивился Первый.

— Созвонился и бумагу ему отправил. Новость пришла нехорошая, — потупился шеф госбезопасности. — Пришлось к вам вернуться, хочу доложить.

— Что?

— По сведениям разведки, на территории Англии будут размещены американские баллистические ракеты «Тор». Цели — шестьдесят крупнейших городов СССР. Также Америка собирается разместить ракеты в Италии, Турции, Греции и ФРГ.

— Ты ерунду молотишь! — оборвал Хрущёв. — Мы с Айком осенью по-крупному задружились.

— Сведенья верные.

— Брешут твои разведчики, передёргивают, выслужиться хотят!

Шелепин сокрушительно качал головой.

— А может, дезинформацию запустили, чтобы поссорить нас с американцами?

— А если не брешут, если правда, Никита Сергеевич? — осторожно высказался председатель Комитета государственной безопасности. Шелепин не сомневался в правдивости разведданных.

— Вот заладил! Неразумно, подобно курице, искать в яблоке только червяка! Посмотрим! — буркнул Первый. — Разузнай поверней, а я домой поехал!

10 января, воскресенье. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

— Представляешь, Нин, Молотов мне покаянное письмо написал!

— Сам Молотов, Вячеслав Михайлович?

— Да, сам! Признал меня, змей! — самодовольно заявил Хрущёв.

— И что теперь с Молотовым, куда ты его надумал?

— Думаю, надо простить. Конечно, близко его не подпущу, а то опять спятит, но из Монголии можно забрать, иначе он там окуклится!

— А пишет-то что?

— Раскаивается, объясняет, что заблудился и теперь хочет работой собственные промахи искупить.

— Промахи? — пожала плечами Нина Петровна.

— Он, Нина, 10 лет был Председателем Совета Министров, на вираже самого товарища Сталина обошёл!

— Ни в коем случае его министром иностранных дел не назначай и даже заместителем не надо! — запаниковала Нина Петровна.

— Я, Нина, не сумасшедший!

— А то как сядут со своей Полиной, снова паутину наплетут!

— Что ни говори, Молотов старый коммунист.

— И что теперь, что? Памятник ему поставить?

— Ты не горячись, ну какой памятник!

— А что?!

— Думал его в ВЦСПС, на профсоюзы определить. Профсоюзное движение надо укреплять. Брежнева Лёню туда хотел, да боюсь, он не сдюжит.

— Я тебе про Молотовых так скажу, — грозно заговорила супруга, — они злопамятны! Не он ли пыхтел, когда Васю сажали? В тюрьму, в тюрьму! Не он ли?

— Василия он за свою Полину за решётку упёк. Тут обычная мстительность.

— Мстительности обычной не бывает! — безапелляционно заявила Нина Петровна.

— Да, человек сложный, согласен. Одно слово — Молотов!

— Вот, дошло! А ты надумал его прощать!

— Не то что прощать, а как бы правильно сказать, амнистировать, что ли.

— Амнистируй, но не увлекайся. Они б с Маленковым и Кагановичем тебя в 57-м так амнистировали! Где б ты сейчас был? Лес бы в Сибири валил? — сверкала глазами супруга. — Забыл уже, как тебя снимали?

— Помню, помню! — насупился Никита Сергеевич, всё добродушие по отношению к бывшему сопернику у него улетучилось.

— А то добренький, на профсоюзы возьму! — не унималась Нина Петровна. — Руководитель профсоюзов — это центральная фигура!

— Ладно, в Москву брать не стану. А может, его в Вену, нашим представителем по атомной энергии отправить? Пусть в Вене в ООН годиков пять посидит? — Хрущёв хотел показать себя гуманистом, особенно для мирового сообщества.

— В Вену можно, в Вену не возражаю.

13 января, среда. «Жуковка» — дом отдыха Совета Министров

На Старый новый год Роман Андреевич всё-таки выбрался в дом отдыха к племяннику. До Жуковки от Кремля ходил совминовский автобус, на нём-то он и доехал до места. Первый день часами разгуливал по лесу, а после обеда спал. Дом отдыха был переполнен. На второй день всё-таки заставил племянника накрыть стол, чтобы перекусить, как бывало, и по рюмочке выпить. Кушая шашлык, Роман Андреевич качал головой:

— Не то, Вано, совершенно не то! Совсем неправильный вкус! Почему сам не сделал?

— Я шашлыки делать разучился, теперь всё больше бумаги перебираю, да персонал песочу. Встречать и угощать мне некого, сюда одни шофера да машинистки едут, редко какой референтишка-письмоносец объявится. А кто они для меня, люди? — Пустой звук! Помнишь, кому мы подавали, первым лицам государства подавали! Са-мо-му! — закатил глаза директор дома отдыха. — Вот и не жарю больше.

— Э-э, жарить он разучился! Если искусство познал, то на всю жизнь! Ты извини, но я такое есть не могу! — возмутился бывший сталинский снабженец. — И ещё запомни, неуважительно хорошее мясо портить! — старик отложил шампур и потянулся к куриным котлеткам.

Иван Андреевич пожал плечами и стал разливать Хванчкару.

— Я тебе в следующий раз сам шашлык пожарю, — пообещал Резо, — а то ты здесь замяк!

— Я?

— Ты.

— Замяк?

— Конечно! Ничего ему не хочется, даже шашлыков!

— Видно замяк, сижу, отсиживаюсь, — согласился сталинский шашлычник.

— И сиди, сиди! Хорошо, что тебя на пенсию не попросили, а то б как я слонялся неприкаянно! — Роман Андреевич подхватил стакан с вином и провозгласил, — за великого человека — товарища Сталина! Пусть земля ему будет пухом! — и выпил.

Директор дома отдыха неохотно последовал за ним.

— Знаешь, я так хочу Василия повидать! — разоткровенничался старик. — У меня сердце изнылось, когда он в тюрьме сидел. И ведь это надо подумать, кого они за решётку засунули, сталинского сына засунули! Ста-лин-ско-го! — отчеканил Роман Андреевич.

— Значит, так надо, — хмуро отозвался Вано.

— Так надо! Много ты понимаешь! А помнишь, как ходили перед ним на цыпочках, как ручку пареньку жали! Васенька наш! Васенька, любимый! Помнишь? — прищурился дед. — Ворошилов сабельку на день рожденья преподнёс и целый час учил сабелькой размахивать, как держать учил, как рубить, помнишь?

— Помню.

— Хрущёв тогда кочаны капустные подносил, как заводной туда-сюда бегал: «Я сейчас за кочанчиком слетаю!» — кричал. Тогда той сабелькой столько капусты порубали. Каждый норовил Васе мастерство показать, научить. И Микоян рядом стоял, всё советовал. А как Берия Лаврентий Павлович Васю нахваливал, и всё по головке гладил, помнишь?

— Берия его в тюрьму и заткнул! — отозвался Вано.

— А остальные что, когда Берию арестовали, о сталинском сыне вспомнили? Ни хрена не вспомнили! А такие хорошие с ним были, такие ласковые! Чего ж не вспомнили, вы, гниды?! Стыд и срам! — глаза старика-снабженца от гнева покраснели, голос стал резкий, лающий. — Ты мне налей-ка, налей!

Откупорив бутыль, бывший шашлычник плеснул в стаканы вина.

Трясущейся рукой дед взял стакан:

— Царство тебе небесное, Иосиф Виссарионович! — и одним махом выпил.

Вано сидел бледный, неразговорчивый. Всякий раз, как его родственник появлялся в доме отдыха, разговоры велись одни и те же: какой хороший Сталин и какой мерзостью оказалось его окружение. Ивана Андреевича, находившегося, как говорится, при должности, эти высказывания и обливание грязью руководство совершенно не устраивали, но осадить, сделать замечание старшему, тем более родственнику, которому всем обязан, он не решался. Правда, сегодня, шашлычник стал потихоньку заводиться: старый Резо уж больно много выпил, топал ногами, кричал.

— Я весь дрожу, когда про Васю вспоминаю! Все, как цуцики, при Сталине сидели, следы великого человека целовать падали, а потом? Что потом? Ушат с говном на головушку вылили, вот что! Лейте на него помои, лейте, Сталин же мёртвый! — негодовал снабженец. — Плесни мне, Вано, ещё винца или жалеешь?! — грозно произнёс гость.

— Ты, Роман Андреевич, уймись и лишнего не болтай! — наполняя стакан, предостерёг сталинский шашлычник.

— Это, Вано, не лишнее, это правда! — И грузин ударил себя в грудь. — Вот где эта правда сидит, в сердце сидит! Я хочу её всем донести, всем и каждому!

— Сейчас, Резо, время другое, да и всё другое, оглянись вокруг!

— А люди, по твоему, тоже другие? — прищурился старик. — Н-е-е-е-т! Люде те же. Те же мерзавцы! — задохнулся от возмущения он. — Хрущёв расхаживает толстомордый!

— Всё, хватит! — подскочив с места, отрезал Вано. — Ты чушь несёшь! Я из-за тебя могу работы лишиться! Сиди, помалкивай, когда ко мне приезжаешь! Или не приезжай!

— Не приезжай? — поперхнулся от возмущения горец. — Что, гонишь меня? — уставился на воспитанника седой грузин.

— Я тебя по-хорошему предупреждаю, тут уши кругом!

— Ты сосунок! Ты, ты!.. — немощный дед всхлипнул, схватил свою палку, и спотыкаясь, так как ноги после выпитого плохо держали, кое-как поспешил в прихожую. В прихожей на вешалке висело пальто, он сдёрнул его — и бегом на улицу.

— Пусть проваливает, а то и меня с его разговорами за дверь выставят! — вслед родственнику прошипел Вано.

14 января, четверг. Москва

С замуправделами Смиртюковым Василий Иосифович осмотрел уже шесть квартир. Предлагали ему жильё на Фрунзенской набережной, на проспекте Мира, рядом с Сельскохозяйственной выставкой, на Ленинском проспекте и на Яузе, да только тянуло Василия в центр, на Тверскую. Когда Смиртюков предложил 100-метровую трёшку на Серафимовича, Василий наотрез отказался:

— На Серафимовича однозначно не поеду! — «Еще не хватало во дворе сталкиваться с лицемерной сестрой!» — подумал он. — Давайте остановимся на Фрунзенской набережной.

Снова поехали туда, выбирали из пяти вариантов, наконец выбрали. Квартира была за выездом и требовала лишь косметического ремонта. Замуправделами передал Василия хозяйственникам, которые обещали привести жилплощадь в порядок за три недели.

18 января, понедельник. Главное разведывательное управление Генерального штаба

— Иван Александрович! — раздалось в трубке.

— Слушаю! — ответил Серов. Голос был знакомый, но он не узнал, кто говорит.

— Маршал Варенцов беспокоит!

— Привет, Сергей Сергеевич, привет!

— Рад тебя слышать! Как ты на новом месте, осваиваешься?

— Начинал я с армии и заканчиваю армией, так что ничего особо нового, — отозвался Серов. — В сердце я всегда был человеком армейским.

— И отлично! — пробасил маршал. — Я что, Иван Александрович, тебе звоню. Тут один человечек есть толковый, он был моим порученцем в войну. Паренёк головастый и порядочный. Полковник. Окончил несколько лет назад Дипломатическую академию.

Дипломатическая академия входила в систему Главного разведывательного управления. Став министром обороны, Жуков усилил военную разведку, утроил финансирование, увеличил штаты. Вдвое, а в крупных странах втрое, вырос аппарат военного представительства. На военную разведку, её техническое оснащение, агентуру, не жалели средств и усилий, особо сосредоточились на кадровом отборе, возросли требования к обучению, к преподаванию в разведшколы привлекали первоклассных специалистов, а зачисляли туда исключительно смышлёных и физически крепких слушателей. Маршал Жуков хотел иметь под своим началам мощную разведывательную систему, способную конкурировать с Комитетом государственной безопасности. Маршала поддержал Хрущёв: «Когда из двух разных источников идёт информация, можно безошибочно опираться на факты. И соревнование спецслужб на пользу пойдёт!».

Жуков создал при ГРУ технические и диверсионные подразделения, следовательно, Серову досталась рабочая структура, хотя в последний год по некоторым направлениям её заметно подрезали.

— Какой у тебя вопрос, Сергей Сергеевич? — поинтересовался начальник ГРУ.

— Я про своего Олежку хотел попросить, про полковника про этого.

Выперли моего паренька из вашей системы абсолютно не заслуженно!

— Чем он проштрафился?

— Я в детали не вникал, одно могу сказать — Олег подвести не мог! Если есть возможность, прими его, выслушай, и сам решай.

— Ладно, присылай, послушаю.

— Пометь себе, Пеньковский Олег Владимирович.

— Добро!

— Спасибо! Удачи тебе в работе, и главное, крепкого здоровья, без здоровья, Иван Александрович, кому мы нужны?

Серов повесил трубку. Командующий артиллерией, Главный маршал артиллерии, Герой Советского Союза Сергей Сергеевич Варенцов был в отличных отношениях с Хрущёвым. Во время войны Никита Сергеевич частенько бывал у Варенцова. Именно Хрущёв протолкнул Варенцова заместителем к Жукову, когда Жуков командовал Сухопутными войсками, сделал Варенцова членом ЦК, а ведь никто из заместителей главкомов в Центральный Комитет не входил. На последнем совещании с военными, указав на Сергея Сергеевича, Первый объявил: «Вот сидит готовый министр обороны!» — чем поверг маршала Малиновского в замешательство. Серов дал команду поднять лично дело Пеньковского:

— Послушаем его полковника, поглядим, кто таков!

22 января, пятница. Москва, «Дом на набережной», квартира Светланы Аллилуевой

Василий всё-таки поехал к сестре. Жил он всё это время в просторном трёхкомнатном номере гостиницы «Украина». Вставал поздно, когда заблагорассудится, и первым делом выглядывал в окно, любуясь на красавицу-Москву, засыпанную снегом и оттого казавшуюся восторженно чистой, улыбчивой, открытой, словно русская женщина после бани. Виды с 12-го этажа его восхищали. Казалось, за годы, что его не было, столица помолодела, всё в ней было приятно: и суетная жизнь, и гудящий уличный шум, и люди, которые стали красивей и радостней. Василий снова жил жизнью известного человека, и мало сказать известного — почитаемого! Окружающие относились к нему с придыханием — Сталин!

В ателье Управления делами Совета Министров генералу по-быстрому сделали два костюма и дюжину рубашек.

— На первое время! — услужливо улыбался директор. Василий Иосифович заказал себе пальто, причём сразу два, одно зимнее, другое демисезонное, тёплую обувь и лакированные полуботинки на выход, а также мелочь — десяток носовых платков, трусы, майки, словом, ведомству Петра Демичева пришлось раскошелиться.

В парикмахерской на первом этаже гостиницы опытный мастер навёл на голове генерала образцовый порядок, безупречно выщипал брови, лишив даже намёка на седые волоски, убрал неряшливые волосы на ушах, словом, сделал прямо-таки красавца! Разглядывая себя, сын вождя наслаждался — стоя перед зеркалом, не мог налюбоваться. Ещё он обильно обливался одеколоном, и повсюду, где появлялся, источал головокружительные благовония.

С тех пор как Василий Иосифович поселился в гостинице, он сразу же сделался достопримечательностью — директору было строго приказано исполнять любое пожелание постояльца, и весь персонал был на этот счёт предупреждён.

Лично Демичев вручил Василию удостоверение за подписью министра обороны, в котором значилось, что предъявитель сего — генерал-лейтенант Сталин. Василию Иосифовичу не терпелось пошить себе форму и украсить её боевыми орденами, которые ему также обещали вернуть. В один из дней в гостиничный номер постучал старый знакомый — портной Зингер, стали выбирать материал на шинель и мундир. Выбрали. Зингер, как ни в чём не бывало, будто видел заказчика только на прошлой неделе, с шуточками-прибауточками, но сдержанно, вполголоса, как и положено в присутствии большого начальства, стал снимать мерки.

— Вы похудели, Василий Иосифович! — он ловко управлялся с сантиметром. — Думаю всё же на размерчик больше дать, вес-то быстро наберёте! — рассуждал Зингер. В своё время он шил не только генералу, но и его великому отцу, а теперь обшивал самого Хрущёва.

— Делай, чтоб не болталось, поправлюсь, новое пошьём! — распорядился заказчик.

— Как скажете! — ловко отчерчивая мелком направления будущего кроя, кивал мастер. — А пижаму заказывать будете?

— И пижаму, и пару халатов.

— Халаты однотонные, как прежде, на атласной подбивке?

— Да.

— А пальто?

— Пальто на Черкасском шьют.

— Они там криворукие! — прошипел на совминовских закройщиков Зингер. — В прошлом месяце я Козлову пальто перешивал.

— Значит, и я к тебе попаду! — усмехнулся Сталин.

Получив военную форму, Василий предстал перед сестрой.

— Привет, сестра! Не ожидала?

— Привет! Я думала, ты пораньше объявишься, — отозвалась Светлана и сухо чмокнула брата в щёку. Василий пришёл без звонка. — Как устроился?

— Устраиваюсь! — генерал бесцеремонно прошёл в комнату и завалился на диван. Время близилось к обеду.

— Чем угощать будешь?

— Ты голодный?

— Могу что-нибудь съесть.

— У меня щи и котлеты.

— Щи тащи! — с ходу зарифмовал Василий.

Света ушла на кухню и через пару минут появилась, держа в руках тарелки.

— Щи греются.

— У тебя что, нет прислуги?

— Нет.

— А мне Хрущёв обещал.

— Ты же генерал! — пожала плечами Света.

Разговор между братом и сестрой не клеился.

— Скоро Валечка с детьми придёт, они гуляют. Не встретил их во дворе?

— Не встретил. Ты про Валю Истомину говоришь?

— Да. Она у меня живёт.

— Рад буду на неё посмотреть! — Василий сел ровнее. — И на детей твоих. Небось, выросли?

— Увидишь. А что твои дети?

— Я пока никого не видел. Ты в моём списке первая.

Света принесла супницу.

— Рюмочку нальешь? — вооружившись ложкой, проговорил гость.

— Рюмочку?

— К щам полагается! — приосанился он.

— Рюмку вина?

— Ну какого вина, Света, водки! Как Суворов учил: к супцу сто грамм солдату обязательно полагается! — подмигнул генерал.

— У тебя, Василий, все несчастья из-за водки! И папа так говорил, — строго сказала сестра. — Я тебе водки не дам!

— Ну и иди к чёрту! — брат поднялся и, хлопнув дверью, ушёл.

23 января, суббота. Москва, гостиница «Украина»

«Волга» остановилась у подъезда гостиницы «Украина», из машины появился сын Сталина. Швейцар предусмотрительно распахнул массивные двери и с подобострастной улыбкой уставился на именитого человека. Генерал шагнул было к дверям, но тут услышал громкий возглас:

— Василий Иосифович! Товарищ Сталин! — к нему с распростёртыми объятьями спешил тучный старик. — Не узнаёте, товарищ генерал?

Голос показался Василию знакомым, да и старик тоже, только вот точно не мог вспомнить, кто. Сталин-младший пригляделся: ну конечно же, это дядя Резо!

— Роман Андреевич! — добродушно воскликнул он. — Вы?!

— Я, мой дорогой Васенька, я!

Они обнялись. Василий Иосифович расцеловал бывшего папиного снабженца и увлёк в здание.

— Рад видеть вас, Роман Андреевич, очень рад! Сейчас обедать будем.

— С превеликим удовольствием! — довольно сопел снабженец.

— Как вы?

— Да как? Вашего папу без конца вспоминаю!

— Мы сейчас по рюмочке выпьем!

— Обязательно, обязательно! И папу вашего помянём. Таких, как он, — Резо затряс седой головой, — на всём белом свете не сыскать! Эх, какой был человек! Большой человек! Во всех смыслах большой, великий!

30 января, суббота. Город Асбест

Город Асбест, где находился завод по добыче асбеста, был рабочим городом, но товарищу Кагановичу, нынешнему его директору, сосланному сюда из Москвы, предоставили лучшее жильё — отдельный, правда, одноэтажный домик в тихом месте с собственным палисадничком, гаражом и будкой для охраны. Как и за Молотовым, за «железным наркомом» закрепили зорких сотрудников КГБ. Лазарь Моисеевич никогда не высказывался вслух, но сегодня его прорвало. Съев на завтрак глазунью, он с яростью отбросил тарелку и выключил телевизор, по которому шли новости, где наперебой расхваливали мирные инициативы Никиты Сергеевича по прекращению ядерных испытаний.

— Задолдонили! Устроили спектакль, так Хрущёв скажет — хорошо, а так — ещё лучше! Вы с другой стороны на него посмотрите, на Ваньку-встаньку! Сплошное кривляние и самолюбование! Смотреть тошно! У нас была внутрипартийная борьба, тогда идеи грандиозные рождались и головой тогда за промахи могли поплатиться, а теперь? Теперь одни сопли, ахи-вздохи и бесконечные рассусоливания! В газетах сплошной подхалимаж; наш Никита Сергеевич! Наш дорогой! Просто пророк! Хрущ стал почище Сталина, забурел, ходит, глазёнки выкатил; «Вот он я, любуйтесь!»

— Лазарь, успокойся, это же новости передают, — с укором проговорила жена.

— Какие новости, басни!

1 февраля, понедельник. Комитет государственной безопасности

Аджубей стал частым гостем у Шелепина. Председатель Комитета госбезопасности всегда улыбался, когда главный редактор переступал порог его кабинета. Алексей Иванович теперь носил на груди депутатский значок — не так давно его избрали депутатом Верховного Совета Российской Федерации.

— Не оторвал от важных дел, Александр Николаевич?

— Да что ты, Алексей, заходи, с тобой хоть дух переведу.

Они встречались почти ежедневно, уединялись в комнате отдыха с видом на Лубянскую площадь, где громогласно пыхтел электрический самовар, установленный на боковом столике — за разговорами обязательно пили чай. Нарядные, расписанные под хохлому самовары щедрой рукой раздавал приглянувшимся Первый, ведь идея электрического самовара принадлежала непосредственно Никите Сергеевичу.

— И у меня такой есть! — указывая глазами на ухающий самовар, проговорил Алексей Иванович.

— У меня их два, один здесь, другой на даче, — отозвался Шелепин.

— Знак особого отличия! Уж и не знаю, кому, как тебе, два самовара досталось?

— Я знаю кому, Козлову досталось.

— Да, Фрол Романович передовик!

— Я от него немыслимо устаю, слишком он напористый, — поделился с товарищем Александр Николаевич.

— При Никите Сергеевиче — душка!

— То при Никите Сергеевиче, а так, попробуй что скажи, мигом отбреет! Я про Университет дружбы народов как-то заикнулся, так сам был не рад.

— Шикарный университет получился, со всего мира туда студенты поехали, — подметил редактор.

— И я про то же! Не поверишь, сколько через год, через два, туда иностранцев хлынет, а ведь студенты-иностранцы — наша будущая опора. Возвратившись домой, в Азию, в Африку, Москву не позабудут! Со знаниями, Лёша, карьера молниеносно делается. Может, лет через 10–15, кое-кто у себя на родине станет государством управлять. Представляешь, какой результат может выдти?

— Большое дело, Александр Николаевич, ту не поспоришь!

— Козлов как раз и спорил. Я у Никиты Сергеевича немного денег спросил, ведь со студентами надо сразу работать, и для наших будущих разведчиков языковая практика нужна, чтоб они не по книжке с преподавателем языки штурмовали, а непосредственно у носителей языка учились. Хитрые диалекты по учебнику не освоишь!

— Для разведчика чистота произношения — основа, — согласился Аджубей.

— А Фрол раскричался: «Не дадим денег! Хватит с вас Артека!» В Артек мы вожатыми своих ребят посылаем, — объяснил Шелепин. — Но Артека нам мало, там дети отдыхают, а тут полноценные взрослые люди учатся. Козлов, как умалишённый взвился, а Никита Сергеевич сидит, улыбается.

— Недопонимает Фрол Романович! — сокрушался хрущёвский зять.

— Никита Сергеевич быстро его приструнил, — с восхищением проговорил Александр Николаевич. — Тебе не кажется, что Козлов о себе возомнил?

— Тесть его любит, — отозвался редактор. — Может, и побольше Брежнева.

— Брежнев мудрей, прямо ничего не говорит, скрытный тип!

— Думаешь?

— Убеждён.

— Леонид Ильич за Хрущёва горло перегрызёт!

— Здесь сомнений нет, — не теряя бдительности, согласился Шелепин. — Чай-то пить будем, самовар вскипел?

Аджубей подставил чашку и в неё побежал кипяток.

— А Радочка как? Всё хочу про неё спросить, на работу вышла?

— Работает. Теперь она заведующая отделом в журнале «Наука и жизнь».

3 февраля, среда. Главное разведывательное управление Генерального штаба

Пеньковский Серову понравился, видный, обстоятельный, обаятельный, чуть больше тридцати минут Иван Александрович с ним беседовал. Начальник ГРУ навел о полковнике справки; причиной увольнения из системы стал конфликт с руководством. В основе конфликта в Стамбуле, откуда Пеньковского отозвали, а потом уволили из военной разведки, лежала личная неприязнь с военным атташе, под началом которого полковник служил. Многочисленные отзывы о Пеньковском были положительные, и с прежних мест службы шла позитивная информация. Серов решил уважить маршала Варенцова и вернуть его протеже в систему. В Госкомитете по науке и технике за ГРУ была закреплена должность заместителя начальника протокольного отдела. На предложение генерала Олег Владимирович с радостью согласился, заверил Ивана Александровича, что не пожалеет сил на благо Советского государства.

— Не подведите Сергея Сергеевича! — напутствовал Пеньковского генерал армии, а сам подумал, не ровен час, Никита Сергеевич возьмёт, да и назначит Варенцова министром обороны!

— Во мне не сомневайтесь! — заверил полковник. В этот же день он был зачислен в штат Главного разведывательного управления Генерального штаба.

4 февраля, четверг. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

Собрав у себя Микояна, Козлова, Брежнева, Малиновского, Громыко и Фурцеву, Никита Сергеевич планировал, как будут встречать американского Президента. Для его проживания наметили Донской монастырь, где спешно шли реставрационные работы, тут же предполагали разместить сопровождающих Президента лиц и охрану. Екатерине Алексеевне поручили следить за ремонтом и обустройством монастыря, особое внимание Хрущёв просил обратить на внутреннюю территорию и подъезды:

— Чтобы асфальт был ровный, а то наскочит на кочку и настроение испортит!

В Завидово специально под Эйзенхауэра был значительно расширен восточный домик, стоявший на самом берегу Волги. В Твери проходил испытания двадцатиместный катер на воздушной подушке, который сделали с максимальным комфортом, предусмотрели внутри даже туалет и кондиционирование внутреннего пространства — летом на Волге бывает нестерпимо жарко. На ракетном полигоне в Фаустово расширили железнодорожные пути и поставили на них дополнительный поезд с богатым салон-вагоном, отделанным карельской берёзой, — его планировали исключительно под американцев. Хрущёв задался целью поразить Айка передовыми советскими достижениями в науке и технике. Сегодня решали, в какие города везти Президента, как его там размещать и развлекать.

— Айка надо не удивить, а поразить, прямо свалить надо! — горячился Никита Сергеевич. — Погодите, а что с моим вертолётом?

— Ваша пара готова, триста часов налёта, сбоев нет. И шума в кабине почти не слышно, — доложил Козлов.

— С шумом ты приврал! — не поверил Фролу Романовичу Первый. — А вторая пара?

— Её ещё испытывают.

Идея летать на вертолёте возникла у Хрущёва сразу после посещения Америки, там его правительственный кортеж помимо обычной полиции сопровождали полицейские вертолеты. Высоко в небе над вереницей автомобилей висело два-три вертолета. Вертолёты повсеместно использовались в полиции и как обычный транспорт, сам американский Президент летал на вертолёте, сделанном очень комфортабельно. Его вертолет имел огромные окна и мягкие сиденья и, главное, быстро летел. Хрущёв заинтересовался вертолётами, засыпал американского Президента вопросами, в результате Эйзенхауэр подарил ему два вертолета конструкции Игоря Сикорского. Хрущёв распорядился купить ещё два вертолёта Сикорского и два «Боинг-вагона». Вернувшись в Россию, Никита Сергеевич выяснил, что отечественные вертолеты нисколько не хуже. Михаил Леонтьевич Миль был гениальный конструктор! КБ Миля была дана отмашка, и конструктор стал готовить вертолёт для первого лица. Он вырезал в МИ-4 большие окна, поставил кожаные диваны, покрасил вертолёт насыщенной синей краской, словом, получилось замечательно! — и скоро улучшенный МИ-4 сел в Кремле рядом с Царь-колоколом. Председатель Правительства решил активно пользоваться вертолётами, он летал с дачи на работу, из Огарёва в аэропорт, в Кремль, в соседние с Москвой города. Вертолет первого лица постоянно дорабатывался. К лету 1960 года, как раз к визиту американских гостей, должна была появиться усовершенствованная машина, о которой и докладывал Козлов.

О чём бы ни говорили в предверье визита члены Президиума, что бы ни обсуждали, главным козырем в общении с американцами, безусловно, оставался космос. Космические победы Страны Советов должны были показать действительное превосходство над Америкой.

По космосу докладывал Брежнев, он хвалил конструктора Янгеля: в новых баллистических ракетах Янгель шёл значительно впереди Королёва, и если королёвские ракеты требовали доводок и испытаний, Янгель со своей Р-16 практически закончил. Брежнев сообщил, что Сергей Павлович Королёв так и не здоровается с Глушко, а по ракетным двигателям теперь взаимодействует с Николаем Дмитриевичем Кузнецовым, который сделал турбореактивный мотор к туполевскому бомбардировщику Ту-95 и к пассажирскому Ту-114.

— Меня их дружбы и обиды не интересуют, ты мне про дело говори! — прикрикнул Хрущёв. — Что у нас с приземлением собак?

— Работа по запуску с возвратом собак идёт полным ходом.

— Полным ходом, не полным ходом! Вы специально затягиваете!

— Вернуть собак из космоса — дело не простое.

С лета 1950 постоянно проводились эксперименты. Собак для полёта подбирали невысоких, до 35 сантиметров, весом до 6 кг, возрастом от 2 до 6 лет, и обязательно самок, считалось, что самки в отличии от самцов, более приспособлены к экстремальным условиям. Американцы при запусках использовали обезьян. Но обезьяны высокоорганизованные существа, а значит, наиболее сообразительны. Обезьяну не обманешь, обезьяна понимала, что с ней хотят сделать, и перед стартом часто впадала в транс, американцам приходилась усыплять животное, чтобы оно могло перенести стресс. В США считали, что приматы наиболее близки к человеку, а ведь именно запуск в космос человека был вершиной космической гонки.

В 1950–1951 годах ракеты Р-1Б и Р-1В поднимались на высоту более 100 километров. Первый полёт с собакой был на высоту 87 километров. 1950–1951 годы — стали первой серией запусков с животными. Вторая серия началась с июля 1954 и продолжилась по июнь 1956 года. Ракеты поднимались на высоту 110 километров. Во второй серии осуществили 12 стартов, из 12 собак 5 погибло. Третья серия пусков пошла с января 1956 года и длилась по настоящее время, но неудач, что греха таить, хватало. Собакам шили скафандры, чтобы они летали в разряженной кабине, и стали катапультировать в верхних слоях атмосферы. В конструкции скафандров, в оборудовании и в самих ракетах многое менялось, усовершенствовалось. Последняя серия запусков была на значительную высоту, от 210 до 512 километров. По заданию Центрального Комитета прорабатывалась возможность возвращения корабля на землю. В последней серии запусков к собакам добавили и другую живность: кошек, кроликов, черепах, мушек дрозофил, водоросли, бактерии и даже рыбок. Космические путешественники должны были дать человеку дополнительные знания о далёком безвоздушном пространстве. Головной отсек ракеты спускался на землю при помощи парашюта. Скафандры теперь делали вентилируемые, катапультирование и спуск на землю собак осуществлялся в специальной платформе-люльке, оборудованной ярко-красным парашютом, чтобы поисковики могли быстро обнаружить место приземления. Казалось, механизмы и техника полёта за столь долгое время были доведены до совершенства, однако Королёва преследовали неудачи. Космический корабль Восток 1К № 5 с собаками Пчёлкой и Мушкой вышел на орбиту по графику, суточный полёт прошёл успешно, корабль совершил 17 витков вокруг Земли. Непредвиденное случилось при спуске — отказали системы стабилизации тормозной двигательной установки, траектория спуска стала более пологой, что грозило приземлением секретного объекта на территории другого государства. Спускаемый аппарат не вошёл в атмосферу в расчетное время и был взорван системой автоматического подрыва. Брежнев сообщил, что в следующем пуске недоработки будут устранены.

— Когда ж Королёв пускать ракеты научится?! — вспылил Хрущёв. Он был недоволен результатами. Фрол Романович ему вторил, он тоже ополчился на Сергея Павловича и не преминул «ущипнуть» Брежнева, отвечающего перед Президиумом ЦК за космос.

7 февраля, воскресенье. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

Когда Хрущёв узнал, что умер главный ядерщик Курчатов, он охнул:

— Фрол, что ты сказал?

— Наш Курчатов умер! — с содроганием в голосе произнёс Фрол Романович.

— Когда, где?! — Хрущёв прерывисто дышал в телефонную трубку.

— Приехал в санаторий «Барвиха» навестить своего заместителя Харитона, сели они на лавочку, и вдруг — раз! — и Курчатов готов.

— Трагедия! Что же нам теперь делать?

— Будем хоронить с почестями, — просопел в трубку Козлов.

— Ясно, что с почестями, только кого мы на его место поставим? Игорь Васильевич был кладезь!

— Выбор есть, Никита Сергеевич! Сахаров, Зельдович, Тамм, Духов, Харитон, ещё Щёлкин Кирилл Иванович.

— Верно, верно!

— Так что сориентируемся.

— Юлий Борисович Харитон пока пусть замещает. Ты Келдышу звони, надо пышные похороны организовать.

— Боюсь, Никита Сергеевич, Келдыш не справится, тут с расстановкой надо, а он математик.

— Смиртюкова подключай и сам курируй, иначе точно академики запутаются. Эх, Игорь Васильевич, Игорь Васильевич, как же ты так!

— Теперь ему помочь нельзя!

— Курчатов был большой человек, он нашу бомбу, можно сказать, вынянчил!

— Ничего не поделаешь! — очень грустно проговорил Козлов.

— Мрут люди, мрут, вот ведь, Фрол, какие дела!

— Мрут, но от этого наше ядерное оружие слабее не станет! — яростно высказался Фрол Романович.

— Я про людей, Фрол, про живых людей говорю, не про оружие! — вздыхал Никита Сергеевич.

14 февраля, воскресенье. Коломна

Органы прознали про Марфу быстро. В любом небольшом городке земля слухами обрастает, а коломенские бабуси наперебой старались, на все лады расхваливали молитвенницу, каких только чудес ей не приписывали, да и народа на улицу Советская тянулось немало. Отца Василия подобная ситуация тревожила, недавно его вызывали в райком и там велели быть скромнее, не выпячиваться, из продажи в церковной лавке изъяли православные книги и даже библию грозились отобрать. Райкомовский работник несколько раз во время службы приходил к храму, пересчитывал прихожан, записывал что-то в тетрадку и как-то уж очень заинтересованно поглядывал на соседнюю сторону улицу, где проживала Марфа и куда наперегонки торопился народ. Печальными обстоятельствами священник делился с супругой, вздыхал, качая головой, грустно отхлебывал из пузатой чашки наваристый бульон.

— Сейчас власти для автошколы место подбирают, — совсем погасшим голосом произнес он. — Может, этот райкомовский тип для того здесь и крутится.

Попадья Наталья напряглась:

— Неужто на нашу церковь нацелились?

— Не дай бог! Ещё за Марфу меня спрашивали, мол, кто такая, откуда взялась?

— Накликает на нас Марфуша беду! — перекрестила лоб попадья. — Если церковь отберут, по миру пойдём!

— Не срамись! — пристыдил попадью Василий, хотя в душе был с женою согласен.

Но бог миловал, автошколу разместили у вокзала, сразу за площадью Двух Революций, и вроде бы можно было успокоиться, но тут в милиции всерьёз заинтересовались немощной старицей. Вызвал батюшку к себе новый милицейский начальник Старого неизвестно за какие прегрешения с поста подвинули, и не потому, что пил беспробудно, — другие разве не пьют? — а вроде бы не угодил он главному райкомовскому секретарю. Сейчас, не как раньше, кругом командовал райком, а никакая не милиция. Но милицейская власть после райкомовской в городе была самая первая, железная, ведь за порядком кто следит? Милиционер. Новый начальник милиции без предисловий велел попу выселить Марфу.

— Пригрели нечисть! На хера мне здесь всякие кудесницы! Подобру-поздорову пусть из района убирается! А ты, — тыкнул начальник Василию, — поменьше по городу шастай, а то напялит рясу и дефилирует! Тебе ясно?

— Ясно! — потупился поп.

— Смотри, а то сам вслед за старухой вылетишь! Я социализм марать не позволю!

— Хорошо, удосужился на разговор позвать, а то бы схватили за шиворот и выкинули вон! — после встречи с милиционером крестился перепуганный протоирей. К Марфе он шёл, понурив голову, как говорить, с чего начинать? Но только переступил порог, немощная сходу сказала:

— Я, Васенька, уехать от тебя решила.

— Да что ты, живи! — запричитал священник. — Ежели тебя выгонят, после и меня турнут, лучше уж всех скопом! — причитал он.

К обеду у ворот появился сам начальник милиции. Он громко стучал в дверь кулаком:

— Открывай!

Надя приоткрыла щёлку, хотела узнать, зачем пришли, но милиционер с силой толкнул дверь и влетел в комнату, за ним — ещё двое.

— Где старуха?! — начальник милиции рыскал по комнате глазами. А ну, выходи!

— Я, милый, я! Не шуми! — со своей лежанки у окошка отозвалась Марфа. Малюсенькая она была и до того жалкая, что смотреть больно! Не ожидал увидеть такую горемыку ретивый милиционер.

— Вставай, собирайся! — скомандовал он.

— Не ходит она, — проговорила бледная со страху Надя. — Мы по-скорому соберёмся и уйдём! — взмолилась набожная женщина.

— При нас собирайтесь! — понизил голос начальник, но увиденному удивился: нарассказывали всякой дури! Представлял он, что какая-то аферистка головы людям морочит, а тут еле живая карлица!

— Кто небылицы по колдунью рассказывал, она ж инвалид? — капитан строго взглянул на подчинённых.

— Люди так говорили, — смущенно оправдывался участковый.

— Люди, люди! Лучше ворье ловите! — рыкнул начальник и ещё раз посмотрел на старушку, которая при поддержке Нади с трудом поднялась на ноги, но раз пришли — то надо выселять!

— Подведи к нему! — попросила бабушка.

Надя сделала с Марфой шаг к милиционеру.

— Ты не шуми! — произнесла Марфа и поманила офицера.

— Чего тебе? — нахмурился он.

— Ты, братец, беги скорее домой. Пожар у тебя начинается, а там дитя малое под замком. Беги, милый, ещё успеешь, а мы пока будем собираться. Беги, некогда рассуждать!

— Какой пожар?! Где? — не понял милиционер.

— Пожар, пожар! В доме твоём!

— У меня?

— Да, на улице Лазорева! Дитятко, Лиза, плачет, уже дымы чувствует.

— Лиза! — охнул капитан, сорвался с места и исчез, и вовремя. То ли труба в печи прохудилась, то ли ещё что, но полыхнул факелом соседний дом. С него пламя перекинулось на ближнюю крышу, обхватило деревянные стены, балки, фронтон, жаром обожгла стропила. В доме кроме девочки-малютки никого не было, жена сдавала экзамен в техникуме, а бабка, схватив молочный бидончик, побежала за угол, куда из колхоза приезжала подвода с молоком.

Выбив дверь, капитан ворвался внутрь и чудом вытащил дочурку на улицу. Тут же потолок с треском рухнул, подняв в воздух вихри яростных искр. Огонь полыхал, дожигая всё, что осталось от дома. Отец прижал к груди испуганное дитя и зарыдал в голос, точно баба:

— Успел, успел! Лизанька, родимая! Золотце моё!

Он исцеловывал хныкающую дочурку, которая не могла понять, что произошло и почему отец так плакал.

— Лизанька моя! — не мог нарадоваться счастливый отец: — Спасибо тебе, мать, спасибо! — прошептал капитан, обращая слова к плохонькой, ничего не видевшей старушке, спасшей единственное его дитя. Ваня и Алёша утонули, перевернувшись на реке в лодке прошлым летом. В толпе, которая пыталась тушить пожар, показалась перепуганная женщина с бидончиком молока — капитанская мать. Испустив крик, она бросилась к сыну. Бидончик выпал, молоко выплеснулось и потекло по булыжной мостовой. Лизанька, прижав покрепче тряпочную куклу Марусю, прильнула к бабусе.

15 февраля, понедельник. Москва, Малая Бронная, квартира Сергея и Лёли

Разговоры об этой увлекательной поездке шли давно — Индия — Бирма — Индонезия. Никита Сергеевич летел туда с официальным государственным визитом, а так как страны были дружественные, членам делегации он разрешил взять с собой детей. Фурцева брала дочь Свету, Козлов — сына Олега, а Никита Сергеевич ехал в сопровождении Аджубея и, конечно же, Серёжи. Только Сергей Никитич никак не мог объясниться по этому поводу с женой. В конце концов, момент настал. Сергей мялся: «Как сказать?». Он подошёл к Лёле и почти шёпотом пропищал:

— Папа просит меня поехать с ним в Индию.

Лёля только-только перемыла посуду и вытирала тарелки. Услышав слова мужа, она резко развернулась.

— В Индию?

— Да, через три дня.

— А меня твой папа не зовёт?

— Только меня, — потупив глаза, отозвался муж.

— И что ты сказал?

— Я?

— Да ты. Сказал, что без меня, без своей жены, не поедешь?

— Нет, так не сказал.

— А что сказал?

— Он настойчиво зовёт, всего на две недели…

Сергей не договорил, в него полетела мокрое полотенце, потом тарелка ухнула об пол и разлетелась вдребезги.

— Иди ты к чёрту со своим папой! — выкрикнула Лёля и бегом бросилась из комнаты.

28 февраля, воскресенье. Москва, Казанский вокзал

Василию Сталину вернули партийный билет без перерыва стажа, словно и не исключали его из партии, вернули боевые ордена. Надев ордена на парадный мундир, он через день стал появляться в ресторане «Арагви». «Арагви» был самым любимым Васиным рестораном, когда он входил в зал, посетители вставали, принимая Сталина-младшего как настоящего героя! Такое внимание ему льстило, Василий скоро снова уверовал в собственную непревзойдённость, своё особое положение. Совминовская чёрная «Волга» стала ездить, не обращая внимания на дорожные знаки, и мало того, милиция, расставленная на постах, козыряла сталинскому автомобилю, как раньше. Сегодня чёрная «Волга» зарулила на Казанский вокзал, откуда ходили поезда в Сочи.

— Хочу в море искупаться, — объяснил провожающему, бывшему капитану футбольной команды ВВС Московского военного округа Сталин.

— Так февраль же, Василий Иосифович!

— Когда я курсантом на Каче, под Севастополем был, там и в январе, и в феврале купались. Не плавали, конечно, а подбежим к морю, макнёмся и мчим, как угорелые вдоль берега, и никто не болел! — вспоминал Василий Иосифович.

С сестрой Василий после того первого случая не общался, даже не пытался ей звонить, так и не повидал племянников — Иосифа и Катеньку, и мало того, не торопился установить хоть какие-то отношения с прежними женами, общался лишь со старшей дочерью Надей от его первой жены Галины, которой исполнилось 16 лет. Её он стал таскать с собой, несколько раз приводил в «Арагви», а сегодня они вместе уезжали в Сочи.

Узнав, что в составе едет сын Сталина, начальник поезда освободил для отдельное мягкое купе.

2 марта, среда. Сочи

В Сочи Василий Иосифович был принят с триумфом, директор санатория и секретарь горкома встречали его на перроне и сразу с поезда повезли угощать.

С утра в санаторий «Сочи», где поселился Сталин-младший, потянулись люди, они выстраивались вдоль забора (на правительственный объект посторонних не пускали) и высматривали дорогого Василия Иосифовича. С каждым днём народа собиралось больше и больше, некоторые приходили семьями.

— Вы наша надежда и опора! — выкрикнул очень старенький дедушка, перепутав сталинского отпрыска с каким-то военным.

Целых две недели Василий Иосифович намеревался поправлять здоровье, почивая на лаврах.

4 марта, пятница. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

Шелепин долго рассказывал про обстановку во Франции, про коммунистическое движение, про пикирование коммунистов с президентом де Галлем. Никита Сергеевич слушал внимательно, в конце месяца он с госвизитом отправлялся в Париж. Волнения во французском Алжире нарастали, разваливались французские колонии в Африке и Океании.

— Не просто сейчас де Голлю, ох как не просто! МИД мне обстоятельную записку по Франции подготовил.

— И я подготовил, посмотрите?

— Давай сюда!

Председатель КГБ протянул Хрущёву внушительную папочку.

— Покороче писать не мог?

— Там и про французский атомный проект, потому и получилось много.

В феврале в пустыне Сахара французы провели испытание атомной бомбы.

— Как вы в Индию съездили, Никита Сергеевич?

— Прекрасно съездил, развеялся, а особенно прекрасно к Сукарно в Индонезию прокатился. Сукарно — такой хитрец юркий, возле меня так и вился! Подумать только, как он власть уцепил, из семьи парикмахера и в президенты! Он шесть языков знает, представляешь?

— Умный!

— Ага. Японский, арабский, английский, голландский, немецкий, и французский выучил, прям полиглот! Про себя рассказал, что родился в год Быка на восходе солнца, по их древнему преданию это означает — избранник судьбы! Не знаю, какой уж он избранник, но человек обаятельный и, главное, империалистов не любит. У него каждый день танцы и повсюду одни смазливые бабёнки! — продолжал вспоминать Хрущёв. — Мой Серёга, как всегда, пристал со своими бабочками, я его хотел с Ильичевым отправить, так и Сукарно бабочек ловить пошёл, а с ним все его министры увязались, прямо забавно!

— А вы ловили?

— И я побегал, больше всех Серега с Ильичёвым и Сукарно наловили, я больше для вида с сачком прыгал!

— Получается, ловля бабочек превратилась в политический шаг, — подметил Шелепин.

— Так получается. Потом засели обедать и, конечно, он своих девок притянул, расселись промеж нами, чтоб мы, так сказать, на его удочку клюнули.

— Женщины в политике первейшее дело! — подтвердил Шелепин.

— Я говорю, зачем стоко-то? А он отвечает: они обидятся, если прогоним. Особенно Сереже одну подсовывал, смотри, говорит, какая милая! Я не гнал, думал, чем чёрт не шутит, может, позабудет свою Лёльку, Лёлька парня в конец измордовала! До чего ж непонятливая и пустая девица оказалась!

— Сейчас таких хватает, Никита Сергеевич.

— Вот и плохо, что хватает. Это ты распустил!

— Почему я? — растерялся генерал.

— А кто комсомолом командовал, Пушкин? Ты командовал, значит, ты и распустил!

— Я наоборот… — стал оправдываться Шелепин, но Хрущёв его перебил:

— Ладно, ладно, нету сил с тобой спорить, иди уже! — но председатель Комитета госбезопасности не уходил:

— Ещё хотел сообщить…

— Ну, чего? — уставился на генерала Хрущёв.

— Жуков книгу пишет.

— Что за Жуков?

— Маршал Жуков, воспоминания о войне.

— Маршал, воспоминания? — обомлел Хрущёв.

— Да.

— Когда ж он это удумал?

— Есть сведения, что с середины прошлого года.

— И много написал?

— Пишет, — неопределённо ответил генерал.

— Своими геройствами хвастаться вздумал?

— Видимо.

— А он там напишет, как солдат гробил?

— Об этом наверняка не напишет.

— А о чём напишет, о собственных подвигах, как он на белом коне немца бил? — заводился Никита Сергеевич. — Ну фрукт! Ну бузотёр! Надо, Александр Николаевич, ему взбучку дать! Ну погоди у меня, Георгий Константинович! — Хрущёв подскочил и стал расхаживать по кабинету. — Ладно, уходи, а то ещё что-нибудь пакостное наговоришь!

— Ухожу, Никита Сергеевич! — Шелепин попрощался и быстро покинул кабинет.

Хрущёв приехал домой мрачным и неразговорчивым, и сразу жене о Жукове рассказал.

— Чего ты распереживался, пусть себе пишет! — узнав новость, заступилась за маршала Нина Петровна. — Какое-никакое, а занятие!

— Я на него Суслова натравлю!

— Что ты в самом деле, уймись!

— Одни умники вокруг меня собрались! Жуков книгу пишет, Аристов мнения высказывает, а кто его мнение спрашивает?

— Ты же сам их выдвигал?

— В семье не без урода! Аристов, Нин, меня просто взбесил! Представляешь, резолюции на документах вздумал красным карандашом писать, как Сталин! Окончательно взбрендил! Играет на баяне, только распоемся — устал! Что за глупость, тогда не играй! Чуть что, умничает, на всё своё мнение имеется, ему не указ, что Президиум ЦК отношение к тому или иному вопросу высказал, он — нет! — своё талдычит! И Мухитдинов за ним. А теперь и Жуков-писатель появился! Я, Нин, от них озверел! Балаболят, балаболят, а кто дело делать будет? Опять я?!

— Ты со своими выдвиженцами сам разбирайся! — недовольно сказала Нина Петровна. — У меня своих забот хватает! Ты, например, знаешь, что Лёля с сыном не живёт, к себе на Николину гору укатила и Серёжу к себе не пускает?

— Как не пускает?

— А так! И не разговаривает. Она — там, а он — здесь! Укатила, заявив, что невнимательный муж ей не нужен!

— Невнимательный?! — поразился Хрущёв.

— Да. А Сережа с утра до ночи на работе, приходит измочаленный, ты к нему приди, приласкай! А она — невнимательный!

— Она в своём уме?! — нахмурился отец. — Космос это не бирюльки! — Лёлька и раньше брюзжала, что работа сыну дороже, чем семья!

— Как же может так себя вести девушка-комсомолка?!

— Вот так!

— А Серёжка что?

— Что Серёжка, что Серёжка? Переживает, вот что!

— Пусть к нам переезжает.

— Я ему то же самое говорю, а он — нет! Лёлю дождусь. А она, вертихвостка, в Москву со своей Николиной горы приезжать не собирается!

Хрущёв удручённо покачал головой:

— Если б она родила, такого бы не произошло.

— Пусть лучше не рожает, если сейчас в голове хаос, потом что будет?

— Ты, Нин, с выводами не спеши, не дергай никого, может, у них наладится.

— Что наладится, Никита?! Семьи, считай, нет, я-то вижу! И никого я не дёргаю, но и молчать не намерена!

— Поговорю с Лобановым.

— Академика к нам больше не приводи, видеть его не желаю! — отрезала Нина Петровна.

— Академик-то при чём?

— Не зови и точка! — яростно выпалила супруга.

8 марта, вторник. Калчуга, госдача «Москва-река-1», дача Фурцевой

Вчера Николай Павлович Фирюбин улетел на неделю в Ирак, и Екатерина Алексеевна решила позвать в гости Люду Зыкину. Люда стала уже достаточно известной певицей, поступив в Москонцерт, она постоянно разъезжала с гастролями и пользовалась большой популярностью.

— Редко видимся, Людочка, а это ненормально! — проговорила Екатерина Алексеевна, усаживая подругу за стол. — У нас сегодня вареники с вишней!

— Я, Катерина Алексеевна, мучного не ем.

— Они такие вкусные! — задорно проговорила хозяйка. — И потом, сегодня праздник, Женский день, в праздник даже заповеди нарушить можно!

Подавальщицы вынесли блюдо с варениками и плошку со сметаной. Фурцева выставила на стол клубничную наливку, по рюмочке сразу выпили, а потом налегли на вареники.

— Ой, как хорошо! — отдувалась Зыкина. — Это разврат, обжорство! Уносите их поскорей, а то лопну!

— Где таких попробуешь? Нигде!

— Уговорили, ещё парочку съем!

Вареники были крупные, тесто тонкое, чуть-чуть сероватое, может, от сока вишни так получалось, но как надкусишь его, как брызнет в рот вишнёвая сладость, петь хочется! Екатерина Алексеевна дюжину навернула. Вареники с вишней были любимым её лакомством, их делали из замороженной вишни, обязательно оставляя в ягоде косточки, если делать вареники без косточек, кто-то наверняка так делал, вкус был уже не такой обворожительно летний, сладострастный.

— Мне даже дышать трудно! — указывая на пустую тарелку, проговорила певица.

— Ты не дыши, ты ешь!

И опять за столом наступила тишина, потому что ели.

— Всё, больше не могу! И сметаны килограмм съела! — с чувством раскаянья выдавила Зыкина.

— Что мы съели-то? Да ничего! — не соглашалась Фурцева.

— Вы как знаете, а я — всё!

— Ладно, ладно! Как ты живёшь-то, Людочка, расскажи?

— Я по вам скучаю, — отозвалась Зыкина.

— И я скучаю, — вздохнула хозяйка. — Я, Люд, как проклятая. Дома — при муже, его обслуживаю, и на работе с утра до вечера, а там сущий ад! Сейчас слежу за подготовкой Донского монастыря к приёму американского Президента. Сделали из монастыря просто царский дворец! Представляешь, внутри все печи работают, уют от них необыкновенный. Когда в уголке печурка потрескивает, как-то жить хочется.

— А тебе, Катерина Алексеевна, что, жить не хочется?

— По правде, устала я Люда, замоталась, задёргалась! — Фурцева потянулась к графинчику с наливкой. — Давай, что ль по маленькой?

— Давай.

— За нас, за подруг, чтобы по ночам не рыдать!

Дамы чокнулись.

— Я тут твоего Валеру вспомнила, — ставя на стол рюмку, проговорила певица.

— Валеру? Какого Валеру?

— Кротова. Перебирала фотографии и наткнулась на него. Помнишь, когда мы в Крыму отдыхали? — Зыкина порылась в сумочке и извлекла две фотографии. На одной Кротов стоял на пляже, загорелый, в одних плавках. — Смотри, какой герой, совершенство атлетической фигуры!

Фурцева приблизила фото к глазам. На другой фотографии, Валерка сидел в плетёном кресле, надвинув на глаза соломенную шляпу. Он был чересчур симпатичный, притягательный.

— Смотри какой, глаз не оторвать! — пропела певица.

— Не вспоминай, Люда, не вспоминай! Сердце иногда по нему ноет, такой он был ласковый, а в постели… такой заводной! Не будем, подруга, былое трогать, душу теребить!

— Всё-таки ты его любила! — заговорщическим голосом выдала Зыкина.

— Любила! Но он нашу любовь измусолил, в грязь втоптал!

— Мужики вообще на любовь не способны, им бы только одно — до нашего тела добраться! — назидательно высказалась певица.

— Чистая правда!

— Вы-то с Николай Павловичем, ладите?

— Живём. Иногда падаем друг другу в объятья, иногда ругаемся. Ты о себе скажи?

— Я пою, бесконечно гастролирую и бесконечно пою. В Москве бываю редко, мужики меня не любят.

— Ну что ты, не любят! Что ты, Люда, не дури!

— Да где их взять-то, Катерина Алексеевна, настоящих мужиков-то? Одни прихлебатели и ваньки-встаньки вокруг!

— Ваньки-встаньки! — хохотнула Екатерина Алексеевна. — Что ты, Людочка, имеешь в виду, какие такие встаньки?

— Сами знаете! — отмахнулась певица. — У меня концертмейстер, прямо маньяк, полгода за мной ходил, смотрел с обожанием, то пальто подаст, то стульчик пододвинет. А я себе думаю, чего это он? Чего хочет?

— Так догадалась чего, раззява?! — смеялась Фурцева.

— Конечно, догадалась сразу! Но только думаю, как же он мне потом, если до себя допущу, музыку играть будет?

— А у него кроме причиндалов разве рук нет?! — прыснула Екатерина Алексеевна.

— Это вы по мужикам способная, я так не могу! — залилась румянцем Людмила.

— Ну и дура! Прям бы в поезде или где-нибудь в гостиничке, в Ростове или в Костроме, баюкал бы тебя твой пианисток!

— Пианисток больно щуплый!

— А тебе богатыря подавай?

— Да, богатыря!

— Подумать только!

— Я жду высокой любви!

— Ну жди, жди, через сто лет дождёшься!

— Пусть через сто, я не тороплюсь! — обиженно поджала губки Зыкина. — Давайте, что ли, чаю попьём?

— Давай.

Женщины стали расставлять чашки, Фурцева заварила чай.

— А в монастыре американцу боязно не будет? — поинтересовалась гостья.

— Никита Сергеевич рассудил, что жить в монастыре — это вроде как особое уважение, вроде как ближе к богу.

— А-а-а! — понимающе протянула певица.

— Там получились прекрасные помещения: и спальня, и столовая, и приёмная с кабинетом. Везде очень торжественно, роспись на стенах почти вся сохранилась. А икон, Люда, сколько! Больших, в серебряных окладах, в позолоченных! Я поразилась. Хрущёв выкинуть их велел, но я не решилась, больно красивые. Собрала их в одном месте, а потом в столовой — она самая большая из комнат — стены ими увешала, знаешь, как здорово вышло?! Американский посол приезжал, смотрел, тоже был потрясён, сказал, что Эйзенхауэру непременно понравится, что такого он не видал. И Добрынин Хрущёва убедил, что идея правильна, что на американца искусство в нужном направлении подействует, будет мощь русского народа демонстрировать.

— Кто это, Добрынин, я такого не знаю?

— Добрынин — наш новый посол в США, — разъяснила Фурцева. — То есть иконы пригодились. Я Томпсону, когда он покои осмотрел, одну подарила. Он прямо её утянул! — Екатерина Алексеевна изобразила американского посла, хватающего икону. — Ты, подруга, варенье будешь?

— Раз вареники съела, то и варенье съем!

— У меня всякое есть, иди, выбирай.

Певица подошла к столику, где стояли баночки с вареньем. Себе Екатерина Алексеевна положила мёд.

— А где это вы такой брючный костюм отхватили? — глядя на эффектную начальницу, заинтересовалась певица.

— Нравится? — польщённая модница, демонстрируя наряд, встала перед подругой. На ней были чёрные расклешённые брюки, светлая шёлковая кофта с бантиками, а сверху тёмная, в цвет брюк кружевная жилетка. — Что скажешь?

— Всё хорошо, только как-то не по-нашему вы смотритесь!

— Дома так ходить можно, никто не видит. Зато удобно, и Коле моему нравится. Костюм я в карденовском журнале мод подсмотрела. У меня с конгресса уйма журналов осталась. Обратилась в Дом моделей к Гупало, она и пошила.

В 1957 году при непосредственном участии Фурцевой в Москве прошёл Всемирный конгресс моды. Екатерине Алексеевне было приятно, что её выбор хвалили. Она то расставляла руки в стороны, то поворачивалась боком, спиной, костюм ей действительно шёл.

— И Свете такой заказала, только светлый.

— Светуля подросла! — с восторгом отметила певица.

— И не говори, совсем взрослая! Когда ездили в Индию и Индонезию, я её с собой брала. Туда и Козлов поехал, он с сыном был. Так его Олег от Светы ни на шаг! Сейчас телефон обрывает.

— Ему сколько лет?

— Олег на четыре года Светы старше.

— То есть у Светы начался роман?

— Никаких романов нет, молода ещё! Давай-ка, подруга, по наливочке!

11 марта, пятница. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

К двенадцати Александр Николаевич прибыл в Кремль.

— Придётся пару минут обождать, у Никиты Сергеевича Громыко, — предупредил помощник.

«Хорошо не Козлов, — подумал Шелепин. Козлов его заманал — сто вопросов, сто заданий, и попробуй не сделай — просто сожрёт!»

Ждать пришлось недолго, через пару минут министр иностранных дел вышел из кабинета, и помощник пригласил Шелепина.

— Здравия желаю, Никита Сергеевич! — поприветствовал Первого начальник госбезопасности.

— Проходи, Александр Николаевич, садись!

Председатель КГБ сел. Хрущёв смотрел игриво:

— Что, словил врагов?

— Ловим, Никита Сергеевич!

— Что-то не видно, что-то всё на тебя Козлов жалуется.

— Он на всех жалуется, Никита Сергеевич.

— Ладно, бог с ним, с Козловым. Рассказывай!

— Осмотрел со специалистами Донской монастырь, надо определиться, ставим туда аппаратуру или нет?

— Не ставим, если поставим, всё равно найдут, — выговорил Председатель Правительства. — Секретных разговоров на нашей территории Эйзенхауэр вести не будет, будет уверен, что мы его слушаем, ежели кому что сказать надумает — в посольство поедет или по дороге шепнёт. Так, нет?

— Согласен.

— Это я могу говорить «согласен», «не согласен», а ты отвечай «да» или «нет!» — рявкнул Хрущёв.

Шелепин отрывисто произнёс:

— Да!

— Что да, что да?! — насупился премьер.

— Да, согласен, приборы не ставим!

— Ладно, продолжай!

— Второй вопрос. Журналистам, что приедут из США и из других стран, будем выделять открытый канал для передачи новостей, снимать с него цензуру, чтобы они могли без нашего просмотра свою информацию за границу передавать?

— И это делай, нам сейчас надо открытость демонстрировать.

— Теперь об их передвижениях.

— О чьих передвижениях?

— О передвижении по территории СССР иностранных журналистов. Когда в Москву приезжал Макмиллан, мы журналистов в передвижениях по Союзу не ограничивали. Тут как действуем?

— И тут не ограничиваем, мы дружить хотим! — определил Хрущёв.

— Только учите, Никита Сергеевич, что среди них будет больше половины разведчиков.

— Ну с чего ты взял, с чего?! — начинал нервничать Первый.

— Такая практика.

— Ты лучше следи за ними!

— Тогда вы мне денег дайте, к нам столько народу понаедет!

— Сколько-то дам. Замучил ты меня деньгами! Я хочу органы сокращать, всё время об этом думаю, а получается, раздуваю!

Шелепин молчал.

— Что молчишь?

— Вот подружитесь с американцами и сразу нас урежете.

— То верно, правильно мыслишь! Я твои бумажки, что приносил, прочитал, всё одобряю.

— Тогда ещё вам папочка! — Шелепин протянул документы.

— Что там?

— Обзоры по Кубе, Ираку, Ирану, Египту и Сирии.

— Закидал меня бумагами! — Никита Сергеевич забрал документы. — Чего ещё экстренное?

— Есть одна странная информация.

— Какая?

— На аукционе Кристи в Лондоне были проданы два наших лунных вымпела.

— Че-го?!! — уставился на генерала Хрущёв. — Какие вымпелы?

— Те, что вы обычно дарите, когда посещаете другие страны, точные копии вымпелов, которые попали с нашими спутниками на Луну.

— На Луну?! — изумился Никита Сергеевич. — Откуда они взялись на аукционе?

— Мы факт зафиксировали и разбираемся. Вряд ли кто-то ваш подарок решил продать, а если б решил, обязательно об этом раструбил, чтобы больше денег взять. А тут какая-то секретность прослеживается, чтобы всё было тихо, шито-крыто.

— Это кто ж к нашим ракетчикам, к Королёву, пробрался, какой гад?

— Вымпелы приехали на лондонский аукцион из Швеции, из Гётеборга.

— Блядь, да что ж такое! — Никиту Сергеевича прошиб пот.

— Один гётеборгский нотариус выставил на аукцион сразу два вымпела в подарочных коробках. Сейчас пытаемся выяснить, как они к нему попали.

— Я кому только их не дарил! Гарету дал, писателю Шолохову, губернаторам штатов, мэрам, но я по одному давал, не пачками, а тут сразу два!

— Это обстоятельство особо заинтересовало. Ане могла Нина Петровна кому-нибудь дать?

— Ты спятил?! Конечно, нет! Она без меня ничего подобного не делает, так же как я без неё, но я всё равно спрошу.

— Спросите. А когда вы дарите, сертификат подписываете?

— Бумажку, что ль?

— Да, вложенную в коробку бумажку с описанием спутника и его полёта.

— Когда подписывал, когда нет, не помню, надо у моих спросить, — Хрущёв поднял трубку и велел разыскать Трояновского. — Сейчас у Олега узнаю, кому в Америке давал, а кому потом.

Трояновский пообещал составить подробный список и привлечь к этому делу мидовских протокольщиков, они наверняка вели свой.

— Надо будет списки сравнить.

— Я тебе, Александр Николаевич, информацию завтра дам, — пообещал Хрущёв. — Но ты ищи, не расхолаживайся, а то, как деньги просить, то первый!

— Так вы дадите денег?

— Дам, дам! Только утечку обнаружь, след верный найди, надо во что бы то ни стало узнать, от кого вымпелы на аукцион попали!

— Мы занимаемся.

— А купил их кто?

— Оба вымпела приобрёл богатый американец.

— Опять проныры-американцы!

— За нотариусом в Гётеборге установили наблюдение.

— Следите аккуратно, чтоб не оскандалиться!

— Не беспокойтесь, абсолютно незаметно следим, и всё на камеру снимаем.

— Правильно!

Хрущёв сидел совершенно озадаченный.

— Никита Сергеевич, как телефон в машине, работает? — в среду машину Председателя Совета Министров установили радиотелефон.

— Отлично работает, только трубка здорова.

— Повторили точь-в-точь, как у американцев.

— Её б чуть уменьшить к приезду Эйзенхауэра, чтоб я его умыл!

— Постараемся! Вот список лиц, кому в машину будет установлена связь. Просмотрите, может, будут замечания?

Хрущёв взял в руки список.

— Микоян, Козлов, Брежнев, Ворошилов, Громыко, Малиновский, Суслов, Фурцева, Аристов, Мухитдинов, Соколовский, Неделин, Ивашутин, Серов, Ильичёв, Аджубей, Хрущёва, Букин, Литовченко, Харитон, Янгель, Королёв, — причмокивая губами, читал Никита Сергеевич. — Как-то пишешь ты по-дурацки, Нину Петровну за Аджубеем поставил!

— Извините, поторопился!

— Не поторопился, а проглядел!

— Так точно, проглядел!

— Смотрю, понараздавал ты телефонов почём зря! Зачем старику Ворошилову телефон в машине, кому звонить?

— Понял, вычеркиваю! — в своём экземпляре Шелепин сделал пометку.

— А эти деятели, Аристов с Мухитдиновым, им зачем?

— Помечаю.

— И Фурцеву убирай, бабе по телефону нечего трепаться!

— Фурцеву снял.

— Погоди-ка, тебя я не вижу? Ты что, без телефона остался?

— Я уже месяц как с телефоном езжу, испытываю!

— То есть ты первым к связи пронырнул? — прищурился Хрущёв.

— Я ж не могу вам негодную вещь подсунуть! — развёл руками начальник госбезопасности.

— Если сломается, значит, с тебя спрос! И вот ещё, всем главкомам войск телефоны установи, а то Соколовскому с Неделиным телефоны дал, а командующим шиш!

17 марта, четверг. Москва, Кремль, зал заседаний Президиума ЦК

На Президиуме ЦК возник спор: надо ли официально принимать сербского патриарха Викентия. Хрущёв и Козлов были категорически против. Того же мнения придерживались Брежнев с Сусловым и Екатерина Алексеевна. Один Микоян, как завороженный, твердил:

— Серба надо принять!

— Ну на черта тебе поп сдался?!

— Тут вопрос политический, в Сербии люди поголовно верующие, патриарха обожествляют, потому и принять его следует, чтоб ещё больше Россия прозвучала, и во всех газетах надо об этом написать!

За предложение Микояна неожиданно выступил Громыко.

— Вот вы и принимайте! — недовольно фыркнул Никита Сергеевич. — Вот вы с попами и раскланиваетесь! Мы с Ильичевым, как их выпотрошить, как нагнать думаем, а они — милости просим! — Скривился Никита Сергеевич.

— Мы атеисты, — продолжал отстаивать своё мнение Микоян, — но есть миллионы людей, которые верят в Бога, как с ними быть?

— Вот задачу выдумал! — возмутился Первый. — Это твоё семинарское образование действует, прямо как Сталин, сначала бьёт, а потом: «Головка не болит?» — спрашивает, — возмущался Председатель Правительства. Любое воспоминание о Сталине Хрущёва раздражало.

Сначало, Сталин духовных отцов сажал, стрелял, а на исходе войны с немцами, в 43-м, оставшихся в живых епископов из тюрем выпустил, наделил приходами, велел собрать Поместный Собор, на котором блаженного митрополита Сергия избрали патриархом всея Руси. Сталин встретился с планами проваславного синода, патриарха заселил в особняк бывшего немецкого посла в Чистом переулке, вернул церкви Сергиево-Посадскую лавру и разрешил открыть там духовную семинарию, чем ещё больше укрепил веру в мудрого и справедливого Отца всех времён и народов.

— Я вам такую историю приведу, чтобы яснее сложилось мнение о церковниках, за которых Микоян заступается, — продолжал Никита Сергеевич. — Шёл путник по дороге, его подкараулили двое разбойников, напали на него, убили, забрали пожитки и ушли. Шли-шли, устали и решили сделать привал, а заодно и посмотреть, что в украденной котомке. Нашли там кусок сала. Один вытащил нож и стал резать, сало: «Сейчас, — говорит, — закусим!». А другой ему отвечает: «Нельзя сегодня сало есть, сегодня день постный, пятница!» — скривив лицо, закончил поучительное повествование Первый. — Вот вам и вся религия, человека зарезали, а сало есть нельзя! Ты, Анастас, может, и прав, что бога в Сербии почитают, только надо людям глаза раскрыть!

— Не будем уподобляться тем двум разбойникам! — не унимался Анастас Иванович. — Патриарха следует принять.

— Ладно, приму, но в последний раз!

18 марта, пятница. ЦК, Старая площадь

Чем бы ни занимался Хрущёв, международной политикой, обороноспособностью страны, кадровым строительством, разведкой, не выпускал из внимания и продовольственный сектор, считая развитие сельского хозяйства для государства вопросом основополагающим. Недели не проходило, чтобы он не собирал сельскохозяйственных совещаний, не приглашал в кабинет партийных секретарей, отраслевых руководителей, сельхозакадемиков, колхозных передовиков. Регулярные встречи, обсуждения перспектив и провалов давали свои плоды — работа кипела, и казалось, не за горами то время, когда Советский Союз не только нагонит Америку по производству молока и мяса, но и заткнёт её за пояс. По крайней мере, об этом говорили отчёты и донесения, поступающие в Центральный Комитет и Совет Министров, с мест рапортовали о безусловных успехах.

Сегодня, обсуждая годовой план с аграриями, Никита Сергеевич заговорил о расширении сети колхозных рынков и об их обновлении.

— Нам нужны образцовые рынки, просторные, без толчеи, чистые и обязательно крытые. Если рынок будет крытый, как это будет хорошо и продавцам, и покупателям! Наши базары, как правило, под открытым небом и безо всяких удобств. Собрались, навезли товара — вот вам и базар! Пусть рынки — вещь малосоциалистическая, по существу торгашество, но их надо содержать в образцовом порядке, ведь человек туда за продуктами идёт. Мне принесли справку о ценах на рынках. Килограмм картошки стоит там один рубль двадцать копеек, а в торговой сети — девяносто копеек И люди на рынке, хоть дорого, а берут. В чём тут дело? Видно в том, что мы в своём килограмме всякую дрянь продаём, а единоличник везёт на рынок отборный товар. Кого ругать за такую бесхозяйственность? Почему в колхозе, где всё должно быть предусмотрено, продукт на прилавок поступает второсортный, а у частника — превосходный? Руководство колхозов не дорабатывает, гонит план, а качество страдает! — злился Никита Сергеевич.

— В будущем мы обязаны обойти частника, все условия для этого есть. Частник, по существу, кустарь, а колхозник — передовик, а получается обратное! Сегодня у частника товар лучше, хотя в колхозе применяют передовые технологии. И современная техника там работает, и наука за колхозы! Я не сомневаюсь, что частника мы за пояс заткнём, но почему буксуем, почему собраться не можем, поднажать? Думаю, из-за разгильдяйства. Какие у нас замечательные фрукты родятся — яблоки, груши, виноград, персики, черешня! Изобилие урожая — так с мест сообщают, а у потребителя на столе — шиш! У народа ни груш, ни персиков, ни винограда. Почему, спрашивается? Потому, что порядка мало. А надо всего лишь доставку этих персиков, да груш, да винограда в города организовывать, потому что, когда идет созревание, например черешни, колхозники умоляют — заберите черешню, но здесь лимитирует тара, которой под руками нет. И что мы обычно видим в магазинах? Перебои с фруктами. Так наделайте загодя ящиков! — выкрикнул Хрущёв. — Вот и получается — не город фруктами завалили, а всё в конец завалили! В таких делах нам дядю ждать не надо, самим кумекать надо! А у нас как получается: фрукты есть, а на самом деле — нет! Разберись, министр Мацкевич! И не надо применять систему НОКЛЕ. Знаешь, что такое система НОКЛЕ? — Председатель Правительства уставился на министра сельского хозяйства.

— Не знаю, — пробормотал Мацкевич, именно он сменил Бенедиктова на посту министра сельского хозяйства.

— Система НОКЛЕ означает «ножницы и клей» — тут отрезал, тут подклеил! Так действовать не годится, работать надо! И запомните, нам нужны специалисты, а не гибрид инженера с агрономом!

Дальше досталось министру мясомолочной промышленности Антонову, разговор пошёл о молоке и мясе.

— Чтобы в достатке были молоко и мясо, надо иметь питательные корма. Что это за корма, Антонов?

— Кукуруза, товарищ Хрущев!

— Правильно, кукуруза. Листья, стебли и, главное — молодые початки кукурузы содержат неимоверное количество кормовых единиц, из кукурузы получается самый лучший силос. Только кукурузы в достатке нет! Лето у нас короткое, три-четыре месяца, в остальное время кормим скот сеном. Надо, чтобы зимняя еда была у скота мощная, тогда и молоко, и мясо появятся, а вы всё раскачиваетесь, всё за ухом чешете! Ты, товарищ Антонов, нам мясо давай, масло давай! В Америке в землю высевают отборные семена, их предварительно калибруют, а Мацкевич сеет всё подряд! С таким подходом хорошие урожаи брать не получится. Посмотрите на Лысенко, у него чудо-урожаи, а в колхозах не чудо, а говно или почти говно! В прошлый раз я вас расхваливал, думал, станете лучше, рекорды ставить будете, а вы расслабились!

— Получая стойкие гибридные сорта, американцы на этом имеют выигрыш! — подал голос академик Лысенко. — Сейчас и мы такое делаем!

— Делай, товарищ Лысенко! За это я тебя на руках понесу! — восторженно крикнул Хрущёв. — Росуэлл Гарет, фермер-миллионер из Айовы, с нами своим семенным запасом поделился, а он первейший специалист по гибридам. Когда он к нам приехал, я его с Трофим Денисычем свёл.

— Мы, Никита Сергеевич, хорошо пообщались! — отозвался Лысенко.

— Я ж помню! Вы тогда вместе ко мне в Ялту приехали. Вот я и говорю, если мы сейчас как следует возьмёмся, не будем канитель разводить, а будем вкалывать, никуда от нас Америка не денется, нагоним её в два счёта и перегоним в два счёта, я это нутром чую! Трофим Денисыч не даст соврать, его торфокомпосты как способ удобрений полей без химии переворот сделали! А гидропоника? А торфоперегнойные горшочки для высева рассады, а квадратно-гнездовой способ посадки картофеля? Это революционные успехи! А какова идея агрохимика Прянишникова о поддержании плодородия неорганическими удобрениями? Мы не стоим на месте, мы бежим! Один Мацкевич ходит, как козёл по огороду, и рассусоливает. Хватит прохлаждаться, Владимир Владимирович, берись за голову, командуй! Потом про лён хочу сказать. Изо льна мы ткань делаем. Что у нас со льном? — Хрущёв снова посмотрел на министра сельского хозяйства.

— Лён есть! — подал голос Мацкевич.

— Есть, да его недостаточно. Бывает, ранний мороз вдарит, а лён не убран, и — привет! Бывает такое, товарищ Мацкевич?

— Бывает.

— А с мехом что, который на шапки и на шубы идёт?

— Пушного зверя активно разводим, в прошлом году двадцать четыре новых зверосовхоза появились, но пушнины пока маловато.

— Маловато! — за министром повторил Первый. — По тканям и по мехам надо срочно определиться, надо передовые мировые технологии внедрять. Я говорю о синтетике, о синтетических материалах, об искусственном мехе. Без них мы с одеждой вопрос не закроем!

— Синтетика — это золотая идея! — подобострастно подхватил Козлов.

— Ты, Фрол, над этой идеей шефство бери, сдвинь её с места! Подбери толкового специалиста, чтобы к нам приехать не побоялся. Может, француза какого или американца?

— Или итальянца.

— Или итальянца, не возражаю. Чтоб он нам заводы выстроил, чтоб у нас свой нейлон и кримплен появился!

— У меня, Никита Сергеевич, намётки есть! Итальянский промышленник Маринотти предлагает поставить заводы и болонью делать.

— В этом деле зелёный свет даю! А то на Западе в дешёвые и ноские одежды людей одевают, и мы оденем!

За успехи в области производства гибридных сортов семян группа учёных была представлена к государственным наградам, только Фрол Романович Козлов, получив из Сельхозакадемии бумагу с фамилиями, сделал одну пометку — вычеркнул из списка академика Лобанова.

— Не пиши его больше, — порекомендовал он Трофиму Денисовичу. — Всё равно не пройдёт.

19 марта, суббота. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

Сергей теперь жил с родителями, Лёля — на Бронной. Отношения отца с сыном стали ещё более тёплыми, доверительными. Они вместе ехали на работу, вместе с работы — иногда Никита Сергеевич заезжал за сыном, но чаще сын приезжал в Кремль к отцу, ведь до Реутова, где находилось КБ Челомея, быстро не доберёшься. Каждый вечер отец и Сергей совершали перед сном обязательную прогулку.

— Сержик, шапку надень!

— Не холодно, пап! — стал отнекиваться Серёжа.

— Пойдёшь без шапки, микроба подхватишь!

— Ну какой микроб, пап, весна!

— Надевай, тебе говорят!

Сергей послушно натянул шапку.

— Теперь пошли!

Прогулка, как обычно, была размеренной и долгой.

— Ходьба, сынок, моё спасенье, как ходить перестану, считай мне хана! И ты ходи, это лучшая разрядка.

— Я хожу.

— Вот и ходи, и не бросай. Чего у тебя на работе? Как твой конструктор?

— Мы, пап, новую крылатку сделали. Крылатая ракета Микояна, созданная несколько лет назад для ВВС на базе самолета МиГ-15, устарела. Наша «пчёлка» будет хорошим дополнением.

— Забавное название, «пчёлка»!

— И для истребителей ракету готовим. Зенитные и противотанковые ракеты, подвешенные под крыльями самолетов, летят с умопомрачительной скоростью, их практически невозможно подбить. Но только военные от нас отнекиваются.

— Я же им про Челомея много раз говорил!

— Во флот нас сразу взяли, на кораблях и подлодках наши ракеты ставят, а в сухопутные силы и в авиацию хода не дают, одни обещания и разговоры. По Красной площади на тягачах наши ракеты провезли — и всё! Разве это дело, пап?

— Разберусь, почему проволочки!

— Верней всего, они к конструктору Артёму Ивановичу Микояну привыкли, он генерал, для Министерства обороны свой. Потом, Александр Николаевич Туполев ракеты делает, а он человек авторитетный, ну и Илюшин, конечно, вот и весь ответ. А у Владимира Николаевича ракеты нисколько не хуже, даже лучше! Я, пап, не вру! Пусть военные проверят мои слова. Я знаю, что маршал Варенцов челомеевские ракеты хвалил, и маршал Гречко тоже.

— Чего ж они тогда отбрыкиваются?

— Я тебе объяснил почему.

— Завтра, сын, разберёмся, только ты мне с утра напомни!

— Хорошо.

— Ты, сынок, когда защищаешься?

Сергей Никитич закончил работу над кандидатской диссертацией.

— В конце апреля защита назначена.

— Волнуюсь я за тебя, ой, как волнуюсь! — у Никиты Сергеевича сделалось печальное лицо.

— Не переживай, пап, я всё до тонкостей выверил. И научные руководители, и оппоненты меня хвалят.

— Вот когда защитишься, тогда будешь хвастаться, тогда гульнём! — пообещал отец.

20 марта, воскресенье. Завидово

В это воскресенье в Завидово настоящей охоты не получилось — на улице лупил страшный дождь, потому стрельнули с вышки двух кабанов и возвратились в дом. В кинозал, где заготовили к просмотру новый фильм, не пошли, плюнули на кино, а расставив шары и намелив кии, принялись катать пирамиду. Третий час резались, кто кого. Два раза победителем вышел Никита Сергеевич, один раз Брежнев, а вот Родиону Яковлевичу не везло. Шары катались вяло. Леонид Ильич предложил обстановку «сдобрить». С коньяком игра пошла веселей, не то чтобы точнее и быстрее, а задорнее.

— Я слышал, что в Швеции расплодилось множество кроликов, их убивают, высушивают и используют как топливо, — рассказал Леонид Ильич.

— Ладно врать! — уставился на него маршал.

— Что, поверил?! — распльшся в довольной улыбке Брежнев.

— Дурачьё вы, вот я вам что скажу! — недовольно выговорил Хрущёв. — А ещё руководство!

— Так вы ж сами нас ставили! — не унимался шутник.

Родион Яковлевич топтался возле стола, приседал, целился, но ударил вкривь и вкось!

— Присядь, Родион, отдохни! Леня тебе сейчас стопку поднесёт, — заботливо проговорил Никита Сергеевич.

Брежнев тотчас налил расстроенному маршалу.

— Последнее время у меня страшно болит голова, просто раскалывается! — пожаловался Никита Сергеевич.

— А меня голова не беспокоит, — пожал плечами Брежнев.

— Чего она должна беспокоить — это же кость! — выдал повеселевший после коньяка Малиновский.

— Мне один рецепт дали, настоечка на меду. Как стал это дело пить — полный порядок! — похвастался Леонид Ильич.

— Что особенного в твоей настоечке? — поинтересовался Никита Сергеевич.

— Рецепт такой: берешь имбирь примерно с палец толщиной, мелко натираешь, кладешь туда три дольки лимона, столовую ложку мёда, так, чтобы с горкой была, заливаешь кипяченой водой и хорошенько размешиваешь. Сутки всё это должно настаиваться, а дальше пьёшь по столовой ложке перед сном — и никакой головной боли! На Дальнем Востоке порекомендовали.

— И вправду голова не болит? — недоверчиво спросил Хрущев.

— И хуй всегда стоит! — за Леонида Ильича ответил маршал.

— А у тебя не стоит? — зло отозвался Брежнев.

— Главное, чтоб не стоял, а блестел! — заявил Родион Яковлевич, потом взял кий, ударил, но снова промазал, хотя шар докатился практически до самой лузы.

— Что-то ты всё мимо, да мимо! — обратился к нему Хрущёв.

— Я два забил!

— А надо восемь! — ехидно хмыкнул Брежнев. Пирамида всех утомила, потому эту партию играли обычную. У Первого на полке стояло уже шесть шаров.

Хрущевский удар также не увенчался успехом.

— Чтобы забить, Никита Сергеевич, кий требуется немножко вздрачнуть, — издевался над противником Малиновский и принялся усердно тереть рукой кий, показывая, как надо «вздрачивать», потом стал целиться, но удар снова вышел косой.

— Промазал, задрота! — радовался Брежнев.

— Видать, плохо вздрачнул! — лыбился Малиновский. — Без усердия тёр!

Брежнев с Малиновским покатывались со смеху, один Никита Сергеевич был сосредоточен, на шутки не отвлекался, цет лился долго, пристрастно и уверенно положил последние два шара.

— Вот так! — просиял Первый.

— Просрал! — швырнув кий, горестно проскулил маршал. — Больше играть с вами не буду, не зовите!

— Опять Родиону под стол лезть и кукарекать! — ухмыльнулся Хрущёв. Сам же он никогда проигравшим не был.

— Полезу! — обреченно ответил министр.

— Кукарекай громче, а то тебя не слышно! — подмигнул министру обороны Никита Сергеевич.

Через секунду все услышали отрывистое:

— Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку!

Смешно было смотреть на пузатого военачальника, ползающего на карачках под бильярдным столом.

— Все, откуковал! — поднимаясь, выговорил он.

— Давай налью? — Брежнев держал коньяк наготове.

— Раньше надо было наливать! Пойду драчилки свои помою, — показав присутствующим испачканные пылью руки, уныло сказал Малиновский.

Эта компания частенько играла в бильярд, мужчины отпускали друг другу шутливые замечания, толкались. Пока никто не видит, Никита Сергеевич, любил взять и переставить шары. Словом, было весело, с игрой получалась некоторая разрядка после упорной работы, переполненной, как правило, негативными событиями.

— На протяжении года, никто — ни мы, ни американцы, ни одной атомной бомбы не взорвали, а тут Америка объявляет о готовящемся взрыве, — заговорил Хрущёв.

— Давайте и мы на Новой Земле рванём, испытаем своё сверхмощное ядерное оружие! — пробасил министр обороны.

— Думал, ещё годок без взрывов проживём, так нет! — сокрушался Никита Сергеевич. — Придётся и нам взрывать, май фрэнд Айк не способен своих генералов урезонить, они его подзуживают.

— Как приедет к нам, мы с американцами навек замиримся! — успокоил Первого Брежнев.

— Обидно! — с досадой проговорил Никита Сергеевич. — А как хорошо всё шло! Надо Айка так принять, чтоб он закачался!

— Примем! — заверил Брежнев. — Он не представляет, что есть русская душа!

— Скоро узнает, — подвёл итог Малиновский. — А пока надо бомбы взрывать, чтоб неповадно было.

— Ты взрывай, но только так, чтоб у норвегов в домах стёкла не вылетели, — предостерёг Хрущёв.

— Если вылетят, тем лучше!

— Жаль Курчатов умер, ведь какой был талант, какая голова!

— Тут никак не поправим! — произнес Малиновский. — Но и Славский с Харитоном люди знающие, при них осечки быть не должно.

— Эти зубами выгрызут! — поддержал Леонид Ильич.

— Бомбы, бомбы! И ведь никуда без бомб! — со всей серьезностью проговорил Никита Сергеевич.

За чаем Родион Яковлевич начал жаловаться, что сильно храпит.

— И я храплю несносно, Нина меня ночью толкает, — признался Никита Сергеевич.

— У одной женщины муж ужасно храпел, — заговорил Леонид Ильич. — К каким только врачам она его ни водила, всё пустое. Однажды встречает во дворе истопника и ему на мужа жалуется: «Не представляю, как можно так храпеть, просто жуть! Не знаю, что и делать, дом ходуном ходит!». «Тут дело не хитрое, — почесал за ухом истопник. — Ты ему ночью ноги раздвинь, он храпеть и перестанет». И вправду, раздвинула мужу ноги, спит, как мышонок! Встречает на другой день истопника: «Ну, спасибо, выручил, спит теперь замечательно, не слышно его вообще. Как ты до такого догадался, ноги раздвинуть?» «Да как, — отозвался истопник. — Тяги нет, яйца на жопу наползают!»

21 марта, понедельник. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

Никита Сергеевич был доволен, что комсомол возглавил Володя Семичастный, Володька — пацан понимающий! Ещё в Донбассе, а потом в Киеве он приглядывался к шустрому пареньку и не ошибся, вырос Володя в руководителя с государственным масштабом. Эту заслугу Никита Сергеевич приписал себе, ведь не кто-нибудь, а именно он выдвигал напористого комсомольца, натаскивал, готовил к витиеватой государственной службе и в результате довёл до больших высот. Хрущёв Семичастному симпатизировал, непременно звал в гости, учил уму-разуму, иногда был по-отцовски ласков, иногда строг, и Владимир Ефимович обожал своего наставника.

Сегодня сумели поговорить о многом: о целине, о службе в армии, о пионерском воспитании школьников, как-никак, и оно на комсомольских плечах лежало, и, как бы между прочим, осторожно коснулся комсомольский секретарь темы распущенности золотой молодежи:

— Гуляют, не учатся, можно сказать, с жиру бесятся, управы на них нет!

— Где ты слов таких нахватался, «золотая молодёжь»? — нахмурился Первый. — Вот мой Серёга только и делает, что над чертежами сидит!

— Я Сергея Никитича не имею в виду.

— А кого имеешь, говори пофамильно!

— Сын министра Кожевникова в университете балагурит, курит, пьёт, по три раза экзамены пересдаёт.

— Тут ты правильно сказал: с жиру сопляки бесятся! Это прямая недоработка родителей! — помрачнел Председатель Правительства.

— Мамаши детей выгораживают, мужей подключают. А ведь распущенность и хамство — дурной пример. Сын полковника Генерального штаба Харлампиева, ученик школы № 504, пытался изнасиловать четырнадцатилетнюю девчонку, отец из кожи вон лез, чтобы дело замять и замял, а потом его же сынок в соучастии с другим себе подобным напал на одну гражданку и ограбил её.

— Просто мерзость! — скривился Хрущёв.

— И это не всё, — продолжал комсомолец. — После освобождения по амнистии сын Харлампиева вновь поступил в школу. Мать, врач кремлёвской больницы, выдавала ему фиктивные справки о болезни, и сын, пользуясь этими фальшивками, начал пропускать учебные занятия, чтобы грабить и воровать. В результате — вторично осуждён судом.

— И с отца надо погоны снять! — зло глянул Первый.

— Отец герой войны, на фронте был ранен.

— Воевать воевал, кровь за Родину пролил, а с сыном управиться не может! Это трагедия! — сокрушался Никита Сергеевич. — Я б со стыда сгорел!

— Историй таких хватает, — невесело продолжал Семичастный. — К сожалению, дети большого руководства не паиньки.

— Ты гайки подтяни, — мрачно посоветовал Никита Сергеевич. — Нечего на фамилии смотреть, надо гнать из института в три шеи, пусть в армию топают. Я ещё скажу, чтоб на флот их брали, пусть все пять лет на корабле плавают, там ума прибавится! Сталин в таких случаях не цацкался! Ты историю про сына наркома авиационной промышленности Шахурина слышал?

— Не слышал, расскажите!

— Там вообще ужас! Как только такое при Сталине могло произойти, удивляюсь! Шёл 43-й год, только немцев от Москвы отбили, только-только задышали, вперед двинулись, а тут на Большом каменном мосту, напротив Кремля, сын наркома авиационной промышленности, 16-летний пацан, из пистолета одноклассницу застрелил. Напился или обкурился чего, непонятно! Откуда, спрашивается, у него пистолет и зачем девку-ровесницу стрельнул? Он потом и сам застрелился, — уточнил Хрущёв. — Я думаю, пьян был или хуже. Нормальный человек на подобное не способен! Вот я ни водки, ни вина до двадцати пяти лет в рот не брал, а ты думаешь, на Донбассе не пили? Шахтёры ещё как пили, как проклятые, а я не пил, понимал, что это падение, я карьеру делал, зарабатывал уже как инженер и жил припеваючи!

— Вы человек талантливый! — вставил Семичастный.

— Просто голова на плечах. А почему мой Серёжа не спился? Почему отличник? Почему матом не ругается, не плюёт на улице, вежливый? А потому, что и у него голова на месте и что родители в голову правильные мысли вложили. А Шахурин что вложил?

— Пьянство вложил!

— Пьянство, Володенька, это ещё полбеды, хотя тоже большое горе! — Хрущёв прямо раскраснелся, пока рассказывал. — Вот убил он свою обожаемую подружку, следом убил себя, а на мост уже сотрудники внутренних дел бегут, ведь Кремль рядом. Застают там два трупа в крови, на лестнице они лежат, ведущей на набережную, и застают хиленького паренька, и его — хвать! Кто был этот паренёк? — уставился на комсомольца Никита Сергеевич.

— Не знаю! — протянул Семичастный.

— А был там, Володенька, мальчик Вано 15-ти лет, сын Анастаса Ивановича Микояна, и, как выяснили, пистолет этот, «Вальтер», который смертоносным оружием стал, его! Вано под белые ручки взяли и на Лубянку привели, он там всё как на духу рассказал. А рассказал он, Владимир Ефимович, страшные вещи. Что брат его Серго и сынок покойного Реденса, получается, племянник Сталина, и родственник американского миллионера Арманда Хаммера, и ещё несколько человек, все они знали, что готовится убийство. А почему, спрашивается, оно так прилюдно готовилось?

— Потому что был в одноклассницу влюблён, вы же об этом обмолвились, — отозвался Семичастный.

— И поэтому тоже, и, наверное, в основе, это главное. Но так как Шахурин парень самовлюбленный, то он сообщил товарищам, что Нина Уманская предала их дело, а за это ей полагается смерть!

— Какое дело? — не понял Семичастный.

— Какое дело! — фыркнул Хрущёв, он вышел из-за стола и стал расхаживать перед собеседником. — Вот, представь обстановку, хотя ты её прекрасно знаешь: фашист на Родину напал, бомбежки, горят города, пылают деревни, идут кровопролитные бои, люди гибнут тысячами, голод, морозы, а в Москве своя жизнь, не у всех, а у элиты, у сынков с дочками великих людей! Для них вроде ничего не происходит, каждый день в просторных квартирах они крутят пластинки, танцуют, попивают винцо, соблазняют девушек, жрут в ресторанах! — оскалился Хрущёв. — По дачам на государственных автомобилях раскатывают, у них жизнь распрекрасная! А ведь они все комсомольцы, все продолжатели дела Сталина! Как это, товарищ Семичастный?

— В голове не укладывается!

— Есть одно объяснение, что в то тяжёлое время юношеское баловство никого не интересовало, фронт интересовал, тыл интересовал, всё во имя фронта, во имя Победы! — сверкнул глазами Никита Сергеевич. — А дети, пусть себе развлекаются, не трогайте их, они ещё маленькие. Вот никто и не трогал, родителей они почти не видели, родители с немцами воевали!

— Страшно! — выдавил Владимир Ефимович.

— Омерзительно! — скривился в гримасе Хрущёв. — Вот так породили этих выродков, этих юных изуверов! Породили и взрастили! Но ты ещё главного не знаешь! Любовь у Шахурина с Уманской была, потом это выяснили. Нина с отцом на следующий день должна была в Мексику ехать, её отец до этого был послом в Америке, а теперь его в Мексику послали. Оказалось, вся эта элита, так называемая «золотая молодежь», помимо праздников и разврата задумалась о родимой стране, так сказать озаботилась судьбами русского народа, и решили они создать тайную освободительную организацию, чтобы страну, по их мнению, от рабства освободить и самим управлять демократично.

— Точно как декабристы!

— Не моли чушь! Декабристы царя свергнуть хотели!

— А они кого, Никита Сергеевич?

— Ну, догадайся? Ни за что не догадаешься!

— Что, Сталина? — ужаснулся комсомолец.

— Сталина юнцы считали выжившим из ума дедулей, хотели дождаться, когда он своей смертью помрёт. Шахурин был у них заводила. Значит, организацию создали, по сути, тайное правительство получилось, кто у них министром стал, кто канцлером. Как тебе в России слово канцлер?

— Нехорошее слово.

— Отвратительное! Ну вот, стали они друг к дружке обращаться не товарищ, и не гражданин, а рейхсфюрер или группенфюрер! По-фашистски. И организацию свою освободительную назвали Четвёртый Рейх!

— Господи! — содрогнулся Семичастный. — Простите, Никита Сергеевич, я просто обалдел!

— Ты обалдел, а Сталин, думаешь, когда узнал, не обалдел? И Сталин обалдел! И Анастас Иванович с двумя сыновьями-заговорщиками на жопу сел, да просто кошмар! — В советской стране такие ублюдки расплодились! Я, конечно, Анастасу про его детей ни слова не сказал, но тебе как на духу скажу: я б за такое жилы-то повытянул! Голод в стране такой, что люди друг друга едят, а тут свои фрицы подрастают! Странно, что Иосиф так мягко с ними обошёлся.

— А что он сделал?

— Посидели заговорщики в Лубянской тюрьме с полгода, а потом их в ссылку отправили, кого на Урал, кого в Среднюю Азию. А через год они в Москву вернулись к папам и к мамам, пошли в школу доучиваться, и так далее, будто ничего и не произошло. Нам, Володя, мягчить нельзя, если виноват, на звания родителей смотреть не будем. Понял меня?

— Понял, Никита Сергеевич! — Семичастный подскочил и вытянулся в струнку.

— Садись, мы ещё разговор не окончили! — Велел Хрущёв и тоже сел. — Я, Володя, как о том вспомню, меня трясёт!

— Вот уж история! — поразился комсомольский вожак и добавил, — и нашим оболтусам всё дозволено, вертят родителями как хотят!

— Будем строго спрашивать, невзирая на фамилии! Ежели что, мы отцов в Комитет партийного контроля притащим. Что у нас тут, Париж с Люксембургом? Нет, не Париж! У нас Ленин основу пролетарскую в государство заложил, а не барство! Надо дать подобным барчукам взбучку, понял меня?

— Понял.

— И не стесняйся! — Никита Сергеевич снова принялся расхаживать по кабинету. — Но чтоб ты понимал, тут дело гораздо глубже, чем распущенность детей, тут такая проказа сидит! За всё это время навыдвигали некоторые божки наверх всяких уродов, тех, кто им задницу лизал, мы божков сковырнули, а проказа внутри осталась, мракобесы-приспособленцы с изнанки в наш светлый мир заползли и гадят! Сами гнилушки и дети гнилушки! Тут Руденко мне бумагу приносил, сын генерал-директора движения, начальника одного из главков Министерства путей сообщения, член партии Журавлев, бывший член партии, — уточнил Хрущёв, — убил из револьвера студента за то, что тот указал ему на недопустимость быть пьяным на студенческом вечере.

— Да что вы?! — ужаснулся Семичастный.

— Вот тебе и что! Каганович его привёл, мерзавца Журавлёва! Кагановича нет, а его уродов полным-полно!

— Каганович ещё в Москву на Сессии Верховного Совета ездит.

— Недолго ездить, скоро новый состав выберем. Так вот, Володенька, воспитание ребёнка в семье — не частное, не личное, а государственное дело! Дети — это основа нашего будущего. Поганые будут дети, и будущее будет поганое. Так что берись за перевоспитание обеими руками!

23 марта — 3 апреля, Париж

Как ни печально, но вопрос о судьбе Германии так и стоял на повестке дня, бывшие союзники по антигитлеровскому блоку вцепились зубами каждый в свой кусок и, как говорится, тянули одеяло в разные стороны. Почти 15 лет длилось перетягивание этого злосчастного каната, и все 15 лет участники затянувшегося единоборства бычились, кусались, гудели, выставляя локти и ноги, не желая отступать. Семидесятипятилетний канцлер Аденауэр, мечтавший возглавить объединенную и возрожденную Германию, так и не увидел себя в заветном кресле. Он продолжал путешествовать между США, Англией и Францией — своими отчаянными союзниками, хотя отчаянным в этой команде был, несомненно, лишь генерал де Голль, который бескомпромиссно стоял за германское единство, за мудрого Аденауэра, которого Хрущёв называл не иначе как «выживший из ума старикашка!».

Поездкой в Соединенные Штаты Никита Сергеевич сумел растопить лёд в груди Эйзенхауэра, смог расшевелить улыбчивого англичанина Макмиллана, а вот к Президенту Франции, генералу де Голлю, отправился лишь на этой неделе.

Де Голль устроил Никите Сергеевичу невиданно пышную встречу, принимал Хрущёва в Елисейском дворце, выражая всяческое уважение. А когда в резиденции Рамбуйе поплыли на лодках, де Голль вдруг затянул русскую народную песню «Из-за острова на стрежень»! К большому удовольствию француза, Хрущёв песню подхватил. На лицах было если не обожание, то теплые дружеские чувства. На самом же деле никто ни на дюйм не хотел уступать.

Никита Сергеевич летел в Париж с лёгким сердцем: ведь во Франции, как и в Италии, действовала мощная Коммунистическая партия, во Франции она считалась сверхавторитетной, имела значительную фракцию в Национальном Собрании. В ближайшем будущем коммунисты при поддержке Москвы надеялись заиметь в парламенте абсолютный перевес, и хотя ряды их после доклада Хрущёва, изобличившего в злодеяниях Сталина, поредели, всё равно оставались значительными. Французская компартия была верна СССР, Морис Торез, его жена Жаннет Вермерш и Жак Дюкло были желанными гостями Советского Союза. Коммунисты осуждали безапелляционность де Голля и по многим вопросам ему возражали.

Перед поездкой Хрущёв заявил на Президиуме ЦК, что де Голль фигура временная, и скоро его заменит другой второстепенный политик, например социалист Ги Молле или крайние оголтелые, а проще говоря, фашиствующие элементы. Хрущёв допускал, что непререкаемого де Голля могут убить, но, общаясь с генералом, мнение поменял в лучшую сторону.

Де Голль же рассуждал по-своему, он был убеждён, что рано или поздно Россия переболеет коммунизмом и тогда станет одним из центральных европейских партнёров. Он всячески доказывал, что крепнувший Китай угрожает Европе и что именно с китайцами предстоит сообща бороться.

«Не верьте китайцам! — предостерегал генерал. — Когда-нибудь мы окажемся с вами в одной лодке, в общей, европейской, и значит, мы должны быть едины!»

Президент Франции считал Хрущёва человеком мощным, но не дотягивающим до Сталина, и потому суетным, взрывным и поспешным. О советско-американских отношениях он говорил таю «Идеологический спор всего лишь оболочка, прикрывающая конфликт двух империй!». В переговорах по Германии был категоричен, считал, что Германия должна оставаться единой, не желал признавать никакой ГДР, хотя Эйзенхауэр склонялся к тому, что по Германии надо входить с Россией в диалог:

«Я не сторонник без конца говорить России «никогда!», надо искать пути и находить компромиссы!»

От американцев Аденауэр бежал к де Голлю, ведь генерал не отступал от своей позиции — единая федеративная Германия! Де Голль оказался ещё более яростным поборником немецкого единства, даже большим, чем англичане с американцами. С Хрущёвым они договорились о двухгодичном моратории по вопросу в определении статуса Западного Берлина. Хрущёв предупредил, что если Соглашение по Западному Берлину через два года не будет достигнуто, то СССР подпишет мирный договор с ГДР, по существу страну признает.

«Договоры вянут так же быстро, как юные девы и розы!» — с усмешкой заметил де Голль.

«Только не у нас!» — грозно прошипел Хрущёв.

Оба руководителя визитом остались довольны, французский президент передал для хрущёвского сына прекрасную подборку африканских бабочек, а Никита Сергеевич вручил генералу изумительно расписанную палехскими мастерами матрёшку-пятидесятницу, где из одной матрёшка вынималось ещё сорок девять.

— Уде Голля есть здравые мысли! — обращаясь к Громыко, заметил Никита Сергеевич по пути домой.

На середину мая в Париже была назначена Конференция глав государств. Советский Союз хотел поднять на ней германский вопрос.

После отъезда Хрущёва де Голль отправился в Англию, а после Англии планировал лететь за океан.

25 марта, пятница. Москва — Кисловодск

Январь и февраль Василий Сталин жил в Москве, попойки в «Арагви» стали регулярными. Василия окружили стаи дружков, были тут и старые товарищи — игроки футбольной команды Военно-Воздушных сил Московского военного округа, и непонятно откуда взявшиеся друзья отца, которых раньше Василий никогда не видел, зато они бесконечно обожали его и по каждому поводу поминали любимейшего Иосифа Виссарионовича. Прихлебатели наперебой пели молодому Сталину дифирамбы. Они-то и свели с ума впечатлительного генерала, вскружили голову, взбаламутили. Василий Иосифович теперь не появлялся один, а исключительно в сопровождении свиты. И вроде бы всё было по-дружески, сердечно, но как-то сами собой потекли дерзкие разговоры:

«Разве это достойная сына Сталина квартира? Народ построит вам шикарный дом под Сухуми, будете в море купаться и кушать фрукты с дерева!» — словом, квартиру на Фрунзенской набережной вдрызг раскритиковали. Потом обругали и её обстановку:

«Разве это мебель? Стыдоба! Сын вождя живет, как обычный инженер!».

Сопровождающие удивлялись, почему до сих пор не предложили Василию Иосифовичу ответственный пост в правительстве:

«Такими кадрами не бросаются! Да кто там решает?» — негодовал седеющий дядя, ходивший в сопровождении немолодой грузинки.

Подобные разговоры, как красная тряпка на быка, действовали на впечатлительного Василия.

— Дача у меня в Калчуге была замечательная, на берегу Москвы-реки! — с болью в сердце вспоминал он.

В 47-м году, вернувшись из Пруссии, генерал там заселился и развёл колоссальное хозяйство: псарню, конюшню, оранжерею. Власик ни в чём ему не отказывал, тем более что у Васи были великие покровители — Берия, Абакумов, Булганин, да и абсолютно все стремились Василию угодить. Пользуясь близостью к отцу, Василий позволял себе, что хотел, и не только шиковал, донимая красивых женщин, невзирая на то, что многие были замужем, поговаривали, что он убирал с дороги неугодных людей, и по его прямому указанию кое-кто отправился в тюрьму. На даче в Калчуге не прекращалось строительство, перед въездом появился вместительный гараж, заставленный уникальными машинами.

— Кто ж на моих машинах разъезжает? Небось, Фурцева? — сверкал глазами оскорблённый генерал, ведь именно Екатерина Алексеевна жила теперь на его чудо-даче.

По выходе на свободу Василия захлестнуло веселье, опьянила вольная жизнь. Немолодая грузинка, ходившая с седым спутником, бесконечно награждала обожаемого героя призывными взглядами, вздыхала и таинственно улыбалась, выставляя вперёд похожую на дыню грудь. В конце концов, сын вождя был сражён и пригласил её ехать в Кисловодск С большим бы удовольствием он отправился в Грузию, но его просили там не появляться, не будоражить народ. Скорбя сердцем, он согласился, к тому же перед Никитой Сергеевичем было бы неудобно.

— Пусть будет Кисловодск! — махнул рукой генерал.

В Кисловодск понаехали земляки, и вино полилось рекой. Грузинку, прибывшую с Василием в одном купе, потеснили, привели дам помоложе. Из-за разгула в трехкомнатном люксе военного санатория, куда толпами валили гости, в соседних номерах жить стало невозможно, отдыхающие требовали их переселить, а один возмущённый полковник ворвался в сталинский номер и учинил скандал. Чтобы нахала выставить, дошло до мордобития, его мгновенно нокаутировали, а наутро он написал пресквернейшую бумагу, отнёс её в горком, копию — в Управление санаториев и не хотел их забирать, кто только его ни уговаривал, подключили даже командующего Дальневосточным военным округом, где полковник служил. Так или иначе, непристойная история стала достоянием гласности. Во всех подробностях её изложил Хрущеву Суслов. Хрущёв жутко ругался. Микояну поручили повоспитывать Василия. Микоян вызвал распустившегося генерала к себе, побеседовал, передал товарищу Хрущёву, что Василий в поступке раскаялся, дал слово, что такое больше не повторится, перед полковником обещал извиниться.

26 марта, суббота. Лосиный остров, дача Булганина

Зима шла на убыль, ветер стал порывист, но не лют, не сбивал с ног бездушными шквалами, не замораживал, а наоборот, дышал близкою весною. Больше месяца Николай Александрович просидел на Лосином безвылазно. Вроде бы ничем особо он не занимался — разбирал старые фотографии, бумаги, наводил порядок, даже переставил в кабинете мебель, но на самом деле он размышлял, переосмысливал собственную жизнь, пытался в ней, в её крутых виражах разобраться. Он думал о дружбе — есть ли она? Может, и дружба — надуманность, иллюзия, данная до поры до времени? Многое переосмыслил в отношениях между людьми, размышляя о том, что есть человек, почему розвдается в нем звериная злоба или зависть, которая порой толкает на гнусности или даже на преступления. Часто вспоминал Сталина, который вознёс его на небывалую высоту, человека неоднозначного, опасливого, очень умного, а может, и вправду — гениального! Некоторые считали Сталина мстительным, беспощадным, но Николай Александрович так не думал, считал он Иосифа Виссарионовича бесспорным тактиком, тонким политиком, мудрецом и непримиримым борцом за власть, ведь надо было не только добраться до вершины, завоевать её, надо было ещё всю сознательную жизнь вершину эту удерживать. Сталин бился за первенство, не размениваясь ни на золото, ни на женщин, а драки за власть клокотали не шуточные, в кипящем котле не то что сопротивляться, спастись иногда не получалось, вот и летели головы, крушилась история! Кругом блистали безжалостные герои, те, кто сами воевали за трон, приноравливались схватить корону и передушить соперников. Из соратников сколачивались группы, отряды, атаковали друг друга полки претендентов и бились нещадно, люто, насмерть. Сталин с Молотовым себе кулаками путь расчищали. Непросто оказалось уболтать, «уйти» с поста наркома внутренних дел Ягоду, который возомнил себя монархом и перестал слушаться старших. Обещали ему синекуру, переманили в Наркомат связи, однако как только всунули на освободившееся место в НКВД исполнительного партийца Колю Ежова, возгордившегося Ягоду растерзали и принялись крушить затаившихся соперников. Зиновьев, Каменев, Бухарин, Рыков, грозные маршалы и генералы, Эйхе, Постышев, Якир, множество первых руководителей областей и республик были посажены и расстреляны, а вслед за ними дошла очередь и до не первых, до вторых и до третьих начальников, и их проредили для верности. Пересажали и перестреляли тогда эшелоны руководителей, зато власть стала крепче, Сталинская власть! А когда замирились с Гитлером, стал Иосиф Виссарионович Молотова в сторонку сталкивать. Молотов склонился, сопротивляться Иосифу не стал, решил рабской покорностью жизнь сохранить.

— Тут-то мы у трона появились! — вздохнул Булганин. — Так возле царя и стояли. Но когда Сталин начал сильно болеть, когда уже в Кремль редко ездил и на «ближней» стал приёмы ограничивать, оказались возле него лишь два равновеликих клана: маленковцы: Берия, Хрущев и Булганин, во главе с Георгием Максимовичем, и отряд властного Вознесенского с верными ленинградцами: Кузнецовым, Родионовым и Попковым. Они и столкнулись лбами. Молотова с Когановичем, Микояном и Ворошиловым в расчет не брали, молодежь не считала их серьёзными соперниками, ведь Иосиф Виссарионович стариков больше не принимал. Каким-то чудом Вознесенского удалось сковырнуть, а потом и расправиться с ним, грубо, жестоко. И Абакумова, цепного пса Иосифа, похоронили, зачем-то он к ленинградцам прилип? Место главных карателей подле Сталина заняли Хрущев с Игнатьевым, новым министром госбезопасности. И снова Иосиф пошёл месить! Сейчас Хрущёв ленинградцев полностью обелил, реабилитировал, честь и хвалу им воздал, а тогда первый кричал: «Кончать!», до заикания настаивал на казни.

— Но если б не мы их, то б они нас! — признался себе Николай Александрович. — Тогда именно так подобные вопросы решались. Хорошо, что теперь меня дорогой друг не прихлопнул, пощадил, даже дачу с госмашиной оставил! Неужто Никита поменялся, задобрел, превратился в мирного и ласкового? Нет, не верю! — передёрнул плечами Булганин. — Прикидуется, как обычно!

— А я? Что, я? — пробормотал бывший маршал. — Я всегда шёл в фарватере ледокола: сначала за Сталиным, а потом за закадычным другом Хрущёвым. Чёрт меня дернул с ним бодаться! Молотов с Ворошиловым и Кагановичем свору затеяли и меня, дурака, втянули. Один хитренький Микоян на провокации не поддался, отмалчивался, предлагал не торопиться, говорил, что Никита будет полезен. И мне надо было Никиты держаться, смириться с Его Величеством! Только именовать Хрущёва «Величеством» Булганину не хотелось.

— И пусть сижу здесь, позабытый, ненужный, пусть! Сижу и буду сидеть! Это лучше, чем выплясывать перед лицемерным хамом и зазнайкой. Перед Сталиным выплясывать — одно дело, а перед беспардонным хвастуном и выскочкой — совершенно другое! И вообще, как можно их ровнять — Сталина и Хрущёва? Невозможно! Правильно Молотов сказал, что Хрущ мизинца сталинского не стоит!

Со смертью Иосифа Виссарионовича государственные принципы не переменились. Про какой такой теплый ветер перемен над Россией рассуждают? Где он подул? Когда? Откуда? Недалёкие люди! Всё враки, вымысел! Те же несокрушимые марксистско-ленинские основы, тот же непоколебимый социализм. В социализме, в общем-то, нет ничего плохого: давать всем поровну. Только поровну ни при сталинском социализме, ни при хрущёвском давать не получалось, кругом сплошное пустозвонство, лозунги да очковтирательство. Целину хвалят на все лады, Хрущёва превозносят, а где тот хлеб? В прошлом году из-за заморозков урожая лишились. Ещё посмотрим, что дальше, ещё поглядим! Шараханье и неразбериха — вот основные принципы кукурузника. Никого Хрущ не слушает, даже мудрого Микояна. То за одно хватается, то за другое. Недавно синтетику удумал внедрять, а разве надо всё бросить, на одну синтетику нацелиться и народ в искусственные меха одеть? А шерсть, а лён? Это ведь испокон веков была в России основа! Как умалишённый, с искусственной тканью носится, нейлоном хвастается. К подобным вопросам надо с умом подходить, с расстановкой, а не так, что нам кроме синтетики ничего не надо! Людям голову морочит! — переживал Николай Александрович.

— При Хрущёве мы и вправду стали сильней: ракеты запустили, атомные бомбы бесконечно взрываем, это он не прозевал, ушами не прохлопал! Тут, конечно, перевеса добились, но не надо приписывать все победы Хрущёву, Сталин эти темы поднял! При Сталине мы первую атомную бомбу рванули — Лопоухий на готовеньком устроился! Крупные ядерщики у нас когда появились? В 47-м году появились. А где Хрущ тогда был?

— В пизде! — с ненавистью выругался Булганин. — У него только кулаком по столу стучать и материть получается! Да разве в бомбах и ракетах счастье? Разве оно в полках солдатских, марширующих по Красной площади? Счастье в радости людской, в семьях, в детишках! Вот счастье! А кулаками направо-налево размахивать — это, извините, авантюризм!

Николай Александрович моргал глазами, опять к горлу подступили слёзы.

— А я сижу здесь, как отшельник, и буду сидеть, пока не сдохну! — повысив голос, выкрикнул разжалованный маршал и потянулся за бутылкой.

5 апреля, вторник. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

— Опять с полным ворохом бумаг! — при виде Шелепина недовольно скривился Хрущёв.

— Всё по делу, — отозвался генерал.

— С вымпелами разобрался?

— Разбираемся. Наружным наблюдением установлено, что к нотариусу ходит молодая женщина. Она русская, жена профессора филологии Писарева, направленного в Гётеборгский университет по линии Министерства высшего образования. За ней и за её мужем-профессором установлена слежка. Они проживают на съёмной квартире, не в посольстве, поэтому поставить прослушку в их доме быстро не получилось. Пришлось арендовать соседнюю квартиру, завтра подключимся.

— Думаешь, она вымпелы нотариусу дала?

— Суверенностью сказать не берусь, но очень похоже. У неё с нотариусом близкие отношения. Вот фото. — Шелепин протянул фотографии интимного свиданья.

Хрущёв начал их рассматривать.

— Смазливая бабёнка, и какая бесстыдная! Просто мерзость! Глянь, что вытворяет!

— На это нотариус и клюнул.

— Просто срам! — негодовал Хрущёв.

— И я обалдел: и в коридоре ему дала, и в ванной, и в гараже!

— Что им, места нет?! — негодовал Председатель Правительства, просматривая очередную фотографию. — Где только она всему этому научилась? Так живёшь-живёшь, а о разврате толком ничего и не знаешь, а здесь, гляди, какая акробатка! Девка, случайно, не засланная?

— И эту версию проверяем.

— Откуда она?

— Приехала в Москву из Мурманска, в 55-м. Первый муж был моряк, они в разводе. Устроилась в Литературный институт, на кафедру филологии, там Писарев заведовал, ну и она его, судя по этим фотографиям, соблазнила, он был вдовец. Писарев на двадцать лет её старше, вот и результат; год назад они расписались. Профессора оформляли в загранкомандировку, как жена она поехала с ним. Писарев — специалист по скандинавским языкам.

— Ты лучше ответь, откуда у этой потаскушки космические вымпелы взялись, вот главный вопрос? Прячь эту гадость! — Хрущёв отбросил непристойные фотографии.

Александр Николаевич спрятал фото в портфель.

— Мы начали опрашивать её знакомых, соседей, но пока ясности нет, ведь только в четверг Писарева была установлена как лицо, связанное со шведским нотариусом.

— Рыскай, Александр Николаевич, рыскай! Тут отвратительная гниль завелась, а не только откровенное блядство!

— Ещё пару деньков дайте!

— Я тебя не гоню, работай, сужай круг! А много за эти вымпелы нотариус взял?

— За пару — двенадцать тысяч фунтов стерлингов.

— Сумма внушительная!

— В Швеции на эти деньги можно купить небольшой домик, — сообщил Шелепин.

— Вот ведь поганцы! Но ничего, нас не проведёшь! Почему за них выложили так много?

— Космос вызывает неподдельный интерес, а вымпелы редкость, к тому же, там ваш автограф на сертификате, — уточнил председатель КГБ. — А автограф Хрущёва особо ценится!

— Да ладно! — отмахнулся Председатель Правительства. Хрущёву всё больше не нравилась история с лунными вымпелами.

9 апреля, суббота. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

— Что, осваивается Вячеслав Михайлович в Вене? — поинтересовался у Микояна Хрущёв.

— Осваивается. Австрия после Монголии рай. Все там Молотова приветствуют, все с уважением, он прямо расцвёл, — рассказывал Анастас Иванович, который на днях вернулся из зарубежной командировки.

— Ты-то с ним виделся?

— А как же, мы даже отобедали.

— Жаловался?

— Молчал, только о работе говорил, да о детях спрашивал. И я с ним о детях и о работе. Напоследок просил тебе привет передать.

— Спасибо. Может, и мне придётся в Вену поехать, тогда увидимся, — задумчиво проговорил Хрущёв. — Я Молотова 32 года знаю, руководитель он был цельный, требовательный, у меня с ним никогда конфликтов не случалось. При случае и ему от меня привет передай.

— При случае.

— А что Егор, не знаешь?

— Георгий Максимилианович?

— Да.

— Ты Маленкова надумал из ссылки вызволить?

— Ничего не надумал, просто спрашиваю! Молотов — то Молотов, он не ПРИ Сталине ходил, а ВМЕСТЕ со Сталиным. А Маленков кто, письмоносец? Бумажник он, вот кто! А ты их сравнил.

— Так ты спросил!

— Он пусть в Усть-Каменогорске сидит, он мне не нужен! Однажды в 52-м, когда мы с Маленковым объезжали подмосковные колхозы, в одном застали двенадцать немощных старух, а колхоз назывался «Новая жизнь», и что сказал об этом товарищ Маленков? Ничего не сказал, как будто всё нормально, будто колхоз как колхоз, а ведь он после Сталина был первое лицо, а часто и за Сталина оставался. Близорукий человек и недалекий!

— Как канцеляристу ему равных нет, — отозвался Микоян.

— Вот ты высказался!

— А что, верно говорю.

— Он подхалим и приспособленец!

— А мы другие?

— По крайней мере, не такие как он, и вообще, это преклонение и чинопочитание надо изжить, надо чтобы честные отношения были, равные!

— Думаешь изжить просто? Это у людей в крови. Вот приходят к тебе и тебя баюкают, обволакивают, тот же Козлов или Суслов, распинаются, да все! — нервно высказался Анастас Иванович.

— С подобными пережитками будем вести решительную борьбу!

— Ты сам её должен начать, не я, не кто-то другой!

— И начну!

— Ты не обиделся, что я так говорю? — с осторожностью спросил Микоян.

— Правильно говоришь, Анастас, по делу! Сплошное у нас лизоблюдство! А как думаешь, Молотов исправился, поменялся внутри или всё тот же неустрашимый молоток?

Микоян кончиками пальцев почесал голову:

— Он со своей колокольни смотрит.

— Нет, ответь!

— Горбатого могила исправит!

— Значит, зря я его в Вену двинул?

— Да нет, не зря, пусть трудится, польза будет. А Лазарь что?

— Этот чёрт душу вытрясет! Мягко мы с Кагановичем обошлись, слишком мягко, он бы меня распял!

— Ты, Никита, человек милосердный, в этом твоё величайшее превосходство!

— Стал милосердным, стал! Раньше, знаешь, как я с плеча рубал? С потягом!

— Как это «с потягом»?

— Это когда на полном скаку шашкой бьёшь, шашка черепок надвое разваливает и в нижних зубах застряёт. А когда её обратно тянешь, как струна гудит. Про то Семен Михайлович Буденный любит вспоминать, он рубака знатный! — объяснился Никита Сергеевич. — Так и они, троглодиты, наши бывшие вожди, каждого «с потягом» на тот свет сплавляли!

— Ты, Никита, слишком образно выражаешься.

— Как есть, так и говорю! — Хрущёв перестал улыбаться. — Вчера Шелепин был, я про Василия стал спрашивать. Пьёт, отвечает. Ну что с ним, с пьяницей, делать? И ещё гундит.

— Гундит?

— Гнусности говорит. Опять заладил, что отца отравили. Форму генеральскую напялит и по ресторанам ездит. Напьётся, уже идти не может, а к рулю лезет!

— Жалко парня!

— Вот и думай, что с ним делать? Хотели как лучше, а получилось как всегда!

— Надо его вразумить.

— Вразумить! Ты с ним говорил, и что?

Микоян пожал плечами.

— И ни-че-го! — Хрущёв передёрнул лицом. — Мне с ним противно разговаривать. Ведь пришёл ко мне плакал, мы обнялись, час сидели, разное вспоминали. Я к нему, как к сыну, а он!

— Поговорить с ним не лишне, может, дойдёт.

— Надо строго поговорить!

— Видно я для этого не гожусь, — заметил Микоян. — Нужен кто-то, кто его с малолетства знает, кого он уважительно воспримет.

— А если Клима пошлём? — оживился Хрущёв.

— Ворошилов в самый раз будет, он старый товарищ Иосифа, Ваську мальцом тискал!

— Пускай он ему мозги вправит!

11 апреля, понедельник. ЦК, Старая площадь, кабинет Брежнева

— Надо усилить поисковые группы, что за халтура, в самом деле? — нервничал Брежнев. За каждым его промахом, а космос оставался непосредственно его участком, с пристрастием следил Фрол Козлов.

— Дело не в поисковых группах, а в обстоятельствах, при спуске был шквальный ветер! — оправдывался маршал Неделин.

— А раньше ветра не было? И раньше, Митрофан Иванович, ветер был, и всегда, и вы это знаете! Усильте поисковые группы, они в дальнейшем пригодятся.

— Усилим! — пообещал маршал.

Очередной запуск ракеты с собакой прошёл штатно, программа полёта была полностью выполнена, да только при спуске на Землю собака потерялась, никак её не могли найти. Авиация бороздила квадрат за квадратом, а собаки нет! Три дня прошло с начала поисков, и ничего! А ночами было холодно.

— Сдохнет! — прошептал Брежнев. — А если б это не собака была, а человек, тоже б три дня искали?! — Как не хотелось Брежневу докладывать о случившемся Никите Сергеевичу! Он уже предвидел, какими словами наградит его Первый. — Со мной на доклад пойдёте, — обреченно закончил Секретарь ЦК.

Маршал Неделин стоял красный, и он хорошо понимал, чем чреват плохой доклад.

Катапультирование и спуск собак осуществлялся на специальной платформе-люльке, с ярко-красным парашютом, чтобы поисковая группа могла место приземления быстро обнаружить. Обычно собак находили сразу, а тут!

— Идите, Митрофан Иванович, занимайтесь! — настроение у Леонида Ильича было поганое.

В 14.2 °Секретарь ЦК сел обедать. В спецстоловую вбежал Черненко:

— Леонид Ильич, Неделин на линии! Вас незамедлительно требует!

Брежнев поспешил к аппарату.

— Нашли, Леонид Ильич! Жива!

— Вот сучка! — обрадованно выкрикнул Брежнев. — Где её черти носили?

— Оказалась в намеченном секторе, только без красного парашюта. Пастух первым собаку обнаружил, парашют срезал и забрал, а собака так и осталась лежать в своей люльке. Врачи говорят, хоть перемерзла, но оклемается!

— Слава богу! — повеселел Брежнев.

— Только остальная живность, букашки-таракашки, к сожалению, издохли, морозов не выдержали. А собаку аппарат подкармливал, там у нас соска специальная в люльке.

— И ведь механизм работал, не дал сбоя!

— Работал исправно, и еды хватило!

— Приятное известие. Значит, надёжно технику делаем!

— Надёжно!

— Хорошо, что псина жива.

— А поисковиков я всё равно усилю, пригодятся! — пообещал Неделин.

У Брежнева с души отлегло, уж очень тяжело было докладывать Первому о неудачах, просто ноги подкашивались!

«Ещё Козлов вякает!» — хмурился Леонид Ильич. В ЦК стало известно, что Никита Сергеевич готовил кардинальные кадровые перестановки. Брежнев узнал, что Козлова должны переместить из Совмина в ЦК, что же тогда останется ему? Может, и вправду решил меня Никита на профсоюзы сдвинуть? И пусть, там голова болеть не будет, там я до старости досижу, это куда лучше фурцевского перемещения. Фурцеву Хрущёв планировал назначить министром культуры. «Культура, по существу, идеология!» — недавно заявил Первый и уставился на Екатерину Алексеевну. А вот заведующего Отделом агитации и пропаганды, отвязанного «богоборца» Ильичева Хрущёв намечал на место Фурцевой. И по строптивому Аристову вопрос стоял ребром, скорее всего, не будет больше в Президиуме Аверкия Борисовича. Ещё одним первым заместителем у Никиты Сергеевича в Совете Министров становился председатель Госплана Косыгин. Одним словом, фигуры двигались, а усиливался при их движении только Фрол Романович Козлов.

12 апреля, вторник. Тетъково

Лёля обняла милую бабушку Ксению, уткнулась в её тёплое рыхлое тело. Как ни сопротивлялась бабуля, отправили её на выселки, перевезли в заповедное Тетъково подальше от Москвы.

— Здравствуйте, моя дорогая, здравствуйте!

— Здравствуй миленькая, сердешная моя! — лепетала в ответ седая бабуля. — Садись сюда, золотце, сейчас будем чаи пить!

Она усадила Лёлю за стол, а сама засуетилась возле плиты, ставя на огонь чайник.

— Я тут одна и одна, в этом Тетькове, скоро уж полгода, как никто ко мне не спешит, не проведует, все в делах, видать, закрутились. А я хожу из угла в угол, каждого вспоминаю, отмаливаю. И тебя, милая, вспоминала, а ты раз — и здесь!

Чайник бухтел на плите, начиная закипать. Ксения Ивановна расставила чашки, села напротив гостьи и взяла её за руку.

— Вроде на воле я, а словно в склепе, вот так!

— Что вы, Ксения Ивановна, смотрите, как тут хорошо! Я шла, наслаждалась: просторы какие и река! Несравненные красоты!

— Несравненные красоты, навеки остающиеся в сердце человеческом, это люди. Запомни, люди, а не леса с полянами! А когда вокруг ни одной близкой души, ни одного родимого человечка, сердечку больно! Сижу вот одна, и только с Ним разговариваю.

— С кем, с ним?

— С Богом. Он меня хорошо слышит!

— Я вам, Ксения Ивановна, икону привезла, — засуетилась Лёля, отыскивая сумку, из которой извлекла укутанную в полотенце икону, ведь иконы сегодня, мягко говоря, считались почти преступлением.

— Давай-ка, посмотрим! — оживилась бабуля и пододвинулась к гостье.

Лёля развернула свой подарок.

— Вот, Сергий Радонежский! — она протянула бабушке Ксении местами облупившуюся доску.

— Красота-то какая! — Ксения Ивановна бережно взяла икону, перекрестилась, приблизила к глазам, выговаривая. — Господи! Спаси и сохрани нас грешных! — Поцеловала Сергия, потом прижала подарок к груди и долго сидела, не отпуская, как будто у неё на руках спал младенец.

— Прямо мёд от неё идёт! Ты чувствуешь?

— Я не знаю, — растерялась Лёля, везла-то она икону в сумке, даже в руки не брала, и заворачивала по-скорому.

— То ничего, ничего, ещё почувствуешь, ещё узнаешь! — молвила бабушка.

Час распивали чаи, бабушка Ксения спрашивала про внуков, про Раду.

— Я их теперь не вижу, — призналась испанка.

Потом заговорила о Серёже.

— А с Серёжей-то не живёте?

— Не живём.

Ксения Ивановна горько вздохнула.

— Не отмолила я вас, видать, своих грехов хватает, силы не те! А так хотела, чтобы вы вместе были, так хотела!

— Я тоже хотела. Мы несколько раз мирились, но он от меня уходит, уезжает с отцом, меня с собой не берёт. Нина Петровна смотрит косо, не разговаривает, Рада злится, я измучилась! И ребёночка нет! — выплеснула накопившуюся боль Лёля.

— Вот горе-то, горе! — запричитала Ксения Ивановна. — Но ничего, миленькая, ничего, будут, будут у тебя детишки, родятся! Как мне Серёжу своего жалко, и тебя жалко! Почему бегаете друг от друга?

Лёля не отвечала. Ксения Ивановна снова перекрестилась:

— Значит, Он так устраивает! Ему с неба видней! — изрекла бабушка.

— Пора мне, бабушка Ксения, боюсь на поезд опоздать, до Кашина автобус час идёт.

— Доедешь, не опоздаешь!

— Я рада, что вас повидала.

— А я уж как рада! Ты всегда приезжай, в любое время!

— Спасибо, обязательно приеду.

— Может, как-нибудь и Серёжку возьмёшь, — тихо проговорила старушка. — Может, Бог даст!

— Может, даст.

— Ну и вот, ну и вот! — Ксения Ивановна стала собирать гостье травки, от всяких болезней. — Без травок не отпущу! Я их подписываю, ты не запутаешься. Листок внутрь заложила, там сказано, как чаво принимать, — она бережно подала свёрток.

Объёмный мешок с травами получился, и ещё флакон с настоем травница приготовила, чтобы детишки появились Лёля положила всё это в сумку, сумка еле закрылась. Бабушка подошла к невестке и заглянула в глаза:

— Знаешь, родненькая, подарок я твой не приму, ты эту икону себе оставь.

— Я даже молиться не умею! — запротестовала Лёля.

— Научишься. Пусть у тебя будет. Поставь в спаленке, ладно?

— Ладно.

— Сейчас мы её завернём, укутаем, как было раньше, вот так, вот так! — хлопотала Ксения Ивановна.

— Я для вас старалась!

— Сергий Радонежский теплотой укроет, в невзгоды защитит! Бери!

— Не влезет она, Ксения Ивановна! Сумка полным-полна!

— А мы с тобой её переложим! — приговаривала бабуля, освобождая сумку и начиная перекладывать. — Гляди, всё умещается! Счастливой тебе дороги, родимая! Смотри, икону никуда не девай, грех большой будет! — наставляла старушка. — Условились?

— Условились!

— Я, миленькая, уже в таком возрасте, что плохого не пожелаю! Только хорошее, только… — бабуля откинулась на мягкие подушки, заморгала глазами, облизнула губы и задремала, тихонько посапывая.

В деревянном доме её, как обычно, пахло травами и солнцем. В соседней комнате слышались молитвы вечных бабушкиных православных постояльцев, которых в Тетьково не стало меньше. Лёля поцеловала спящую родственницу в макушку и тихонько ушла.

13 апреля, среда. Москва, Кремль, зал заседаний Президиума ЦК

Заседание Президиума ЦК было посвящено Китаю. Министр иностранных дел доложил, что Председатель Мао выпустил манифест под названием «Да здравствует Ленинизм!», в котором говорилось, что мирный путь к социализму не приемлем, что врага надо уничтожать, где бы он ни находился! В манифесте Мао Цзэдун клеймил позором Броз Тито, но подразумевал, несомненно, Хрущёва, о чём нетрудно было догадаться.

— Китаец собирает под свои знамёна собственный лагерь, не скупясь даёт деньги и оружие восставшему против французов Алжиру, — докладывал Громыко. — На центральной площади Тяньаньмэнь, напротив Запретного города, где расположен императорский дворец, достраивается грандиозное здание, более 170 тысяч квадратных метров, для Всекитайского Собрания Народных Представителей с залом заседаний на 10 тысяч человек. мао Цзэдун распорядился расширить главную площадь до таких размеров, чтобы на ней мог вместиться миллион человек. Площадь в 11 гектаров увеличили в четыре раза, не жалея старинных построек и жилых домов.

— Соберёт там митинг и будет агитировать! — предположил Хрущёв. — А после сразу в бой поведёт!

— В Китае лютует голод! — заметил Микоян.

— Верно, Анастас Иванович, верно! — кивнул Громыко. Посол Червоненко сообщает, что городскому населению совсем нечего есть, на предприятиях народ умирает быстрее, чем в деревне. Вместо полноценных продуктов людям стали давать так называемые пищевые заменители, содержащие протеин, чаще всего икру из хлореллы, растения, хорошо растущего на человечьей моче. Основные продукты, хлеб, а тем более мясо, урезали до минимума. В сравнении с узниками фашистского Освенцима, где питание заключенных на день содержит от 1300 до 1700 калорий, домохозяйки Пекина получали всего 1200 калорий в сутки. Рабочие — от 1700 до 2000, при этом они должны работать по 11 часов. От голода люди сходят с ума. В городах и провинциях появился каннибализм.

— Но это не пугает товарища Мао Цзэдуна! — подал реплику Хрущёв.

— «Умершие приносят пользу, они могут удобрять землю и они не едят!» — процитировал китайца Громыко. — На погребальных участках велено сажать зерно. От голода за два года умерло 16 миллионов человек, в текущем году эта цифра будет значительно превышена. При этом Китай ведёт массовые поставки продовольствия за границу, и не только зерно, но и мясо, и подсолнечное масло везут, яйца, крупы. Экспорт зерна в 1958 и 1959 годах составил 7 миллионов тонн в год. За малейшее нарушение дисциплины, кражу еды предусматриваются самые суровые наказания. Любой ценой Председатель Мао собирает деньги и пускает их на вооружение и укрепление армии.

— Боюсь, дружить у нас больше не получится! — заключил Никита Сергеевич.

— Жареным пахнет! — подтвердил Микоян.

— Твой дружок, Родион, бузит, — глядя на Малиновского, продолжал Хрущёв. — Так что укрепляй в войсках боеспособность!

— Есть укреплять! — отозвался маршал.

— С китайцем надо действовать осторожно, без выпадов, конфликт форсировать ни к чему, — высказался Анастас Иванович.

— В таком ключе и действуем! — согласился Хрущёв.

— А я прогнозирую скорый и неизбежный конфликт! — безапелляционно заявил Аристов. — Надо уже сейчас готовиться к войне с Китаем!

— Ни Мао Цзэдун, ни мы не настолько глупы, чтобы воевать друг с другом. Разногласий и у друзей полно. Бывает, друзья становятся заклятыми врагами, всякое бывает, но говорить сегодня о войне с Китаем — полная чушь! Тебе, Аверкий, пора б такие истины знать! Оценить еду можно, только положив её в рот! — словами Мао Цзэдуна закончил фразу Никита Сергеевич. — Всё, хватит умничать! — встал и вышел из зала заседаний.

14 апреля, четверг. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

Апрельское солнце так и сияло, так и било в окна. Давно такого солнца не случалось. Целый месяц облачно, хмуро, промозгло, ни лучика с неба, а сегодня будто праздник — всё сверкает, всё лучится, город шумит весной! Птицы, сорвавшись с небес, гоняют, чирикают, радуются на все голоса: «Весна идёт! Весна идёт!». Улицы подсохли, только в оврагах да под косматыми ёлками грязные остатки сугробов неприглядной коркой топорщатся и сырость разводят.

Сегодня у Нины Петровны день рожденья, шестьдесят лет! Никита Сергеевич с утра нарядный, при костюме, при галстуке, спешит к жене букет роз вручить. Расцеловал, обнял:

— Поздравляю, моя синичка!

Кроме роз, подарил гребешок позолоченный с цветной эмалью, духи в гранатовом флаконе, купленные по совету генерала де Голля в Париже. Ещё преподнёс набор диоровских платков ярких расцветок, также прорекламированных французским президентом. От подарков, а скорее от мужнего внимания, у Нины Петровна приятно кружилась голова. Но особо понравился ей гребешок тончайшей работы, выполненный ярославскими умельцами.

— Заколи-ка, посмотрю на тебя! — попросил Никита Сергеевич. Волосы у жены были густые, пышные. Заколола.

— Просто прелесть! — и снова муж целовал свою Нину.

Нина Петровна сегодня принарядилась, пошила к празднику шёлковое фисташковое платье и приобрела новые туфельки.

— Ты у меня модница! — расплылся в улыбке Никита Сергеевич.

К обеду стали собираться гости. Первыми маму поздравили дети, Сережа и Рада. Радочку под ручку вёл Алексей Иванович Аджубей. Серёжа был один, грустный, конечно, но что делать, так и не помирился он со своей своенравной женой-испанкой. Илюша с Ирой поздравляли, Илюша так вытянулся за последний год, повзрослел! И конечно, ворвались в столовую неудержимым вихрем громкоголосые внуки! Вот они, вот, глядите — стремглав по комнате несутся!

— Бабуля! — кричит Никитка. — Бабуля! Дай поцелую! — и с разбега в неё! А за ним Лёшка хвостом летит! — хохочет, сорванец, прямо захлёбывается смехом, такой весельчак! И он в бабушку уткнулся. Как стали за столом рассаживаться, появились соседи: Анастас Иванович Микоян с Ашхен Лазаревной, им места рядом с хрущёвской четой были заготовлены. Буквально за Микоянами подъехал Леонид Ильич Брежнев с Викторией Петровной, вслед за ними явилась чета Козловых, Фрол Романович и Александра Константиновна, а за Козловыми Елена Михайловна Булганина подъехала. За Булганиной самолично Никита Сергеевич ухаживал, помогал снять пальто, провожал к столу. Последним влетел в зал Владимир Ефимович Семичастный, за последние 12 лет он не пропускал ни одного праздника у Хрущёвых, настолько для хрущёвской семьи был своим. Официантки ловко управлялись с массивными блюдами, из которых раскладывали по тарелкам закуски. Слово «подавальщица» наконец отошло в прошлое. Не дождавшись тоста, Никита Сергеевич схватил вилку, подцепил малосольную рыбку сёмушку и отправил в рот — проголодался! Пили в этот раз умеренно и некрепкое, обходились сухими винами, гости говорили теплые слова Нине Петровне, которую Никита Сергеевич при каждом удобном случае целовал и называл ненаглядною. Одним словом, вечер получился славный. Кремлёвские кондитеры приготовили для жены Первого торт в виде кареты с кремовой девушкой, подразумевая героиню известной сказки Шарля Перро «Золушка». Нина Петровна была до слёз тронута вниманием. После чая Хрущёв перешёл в гостиную и сел у камина, вокруг него сразу возникло движение, расположились Микоян, Козлов, Семичастный, Аджубей и Брежнев. Женщины остались в столовой, только из-за стола перебрались на мягкие диваны. Сергея Никитича отозвал дежурный офицер и сообщил, что его в прихожей ждёт Вано Микоян. Хрущёв-младший заторопился к товарищу.

— Серж! Ты со мной в город поедешь?

— Когда?

— Сейчас.

— А куда?

— В «Шестигранник», там джаз играют!

— Мне отпроситься надо, я с дня рожденья так просто уйти не могу.

— Ну так иди, отпрашивайся!

— Пошли со мной, заодно маму поздравишь.

Они прошли в столовую и подошли к Нине Петровне, Вано поздравил именинницу с днём рожденья и попросил разрешения забрать с собой Серёжу.

— Пусть едут, — сказала Ашхен Лазаревна. — Серёжа развеется.

— Пусть! — дала согласие Хрущёва.

— Так что, идём? — развернулся к другу Сергей.

Вано отрицательно покачал головой:

— Ты куда собрался, на защиту диссертации?!

— А что? — развел руками Сергей. На нём был чёрный костюм, белая рубашка, галстук, а на лацкане пиджака поблёскивала медаль лауреата Ленинской премии.

— Мы на танцы идём, очнись! Надень что-нибудь менее официальное, брюки, свитер!

— Понял, — проговорил Сергей и побежал переодеваться.

— Куда они, не знаешь? — спросила подругу Нина Петровна.

— Известно куда, или в гостиницу «Москва», или в «Шестигранник», в парк Горького. Напляшутся и вернутся.

— Ну хорошо, пусть Сережа отвлечётся! Он очень из-за Лёльки расстраивается! — пожаловалась Ашхен Лазоревне Хрущёва.

Везла молодых людей дежурная «Волга». Сначала Вано решил заехать к телеграфу.

— Меня там две подружки ждут. Такие прикольные! Мы их с собой заберём!

15 апреля, пятница. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

— Вы оказались совершенно правы, Никита Сергеевич, вымпелы нотариусу принесла эта самая шлюшка! — отрапортовал председатель КГБ.

— Кто, кто? — вскинул голову Никита Сергеевич.

— Девица, что спуталась с нотариусом, Инесса Писарева.

— Вот шалава!

— Вчера со своим нотариусом сидела в кафе и обсуждала, как можно потратить деньги, полученные от аукциона.

— Дану?!

— Да. Решили купить небольшой домик радом с Сен-Тропе, мать нотариуса в Сен-Тропе родилась. Франция Писаревой нравится больше Швеции.

— Шустрая цаца! И что потом?

— У кого?

— У них с нотариусом?

— Потом? — пожал плечами Шелепин. — Отвёл он её к себе и, я извиняюсь, отсобачил в гостиной. Мы фильм сняли.

— Киношники! — фыркнул Хрущёв. — Фильм смотреть не буду! Выяснил, откуда у неё вымпелы, кто дал?

— Пока не знаем. Мы решили так действовать: скоро праздник, день рожденья Владимира Ильича Ленина, по этому поводу соберём в Генконсульстве работающих в Гётеборге советских граждан, отзовём эту особу в сторонку и спросим. Никуда она не денется!

— Учти, нам шумиха не нужна, делай деликатно, — предупредил Хрущёв.

— Вы же выяснить требуете.

— Деликатно, я сказал!

— Понял. Я туда Ивашутина отправлю.

— Хорошо! Я как раз из Пицунды приеду.

18 апреля, понедельник. Коломна

Зачем Светлана Иосифовна поехала в Коломну, и сама не знала, может, сон приснился дурной, ведь снились ей иногда вещие сны, их она досконально помнила, не забывала, как пустые сновиденья, которые растворялись, стоило встать с постели. А может, сердце подсказало — надо ехать! Вот и отправилась она к Марфе, спросить за брата. Опять на перекладных, взяв отгул в институте, а персональную «Волгу» отослав в гараж, ведь больше всего на свете в ЦК не любили церковь и божьих людей.

— Надолго ты запропастилась, уж и не думала, что появишься! — такими словами встретила её Марфа.

— Такая я нехорошая.

— Садись-ка, нехорошая, поближе!

Света села.

— Я-то, милая, прибаливаю, лежу.

— Поправляйтесь. Может вам каких лекарств надо?

— Молитва мои лекарства, — Марфа перекрестилась. — Батюшка-то больше не снится, не приходит?

— Нет.

— Угомонился, значит, и хорошо! — кивала старушечка, её слепые глаза казалось, смотрели на гостью.

— Вы видите? — вдруг спросила Светлана.

— Вижу, а как же!

— Я знала, что видите!

— Тебя и папу твоего вмиг разглядела. А ты как думала? Думала, не угадаю?

— Ничего я не думала, я вам верила и теперь верю.

— Тогда говори, зачем, пожаловала, соскучилась что ль?

Светлана Иосифовна молчала, не знала, как отвечать.

— Уж понимаю, зачем, по брату, — продолжила Марфа. — Не принимает его Москва, назад выпихивает твово братика. Тюрьма по нём плачет!

— У него же срок закончился!

— Что срок? Срок новый выпишут, с энтим у нас быстро!

— Как же уберечься ему?

— Молиться надо, а он молиться не будет. Ты упроси его, тогда под солнышком походит, погреется!

— А по другому никак?

— Никак.

— Вы поймите, он не злой человек, он не понимает, что делает! Он заблудился! — заламывала руки сестра. — Помогите, прошу!

— Просишь… — буркнула Марфа. — А чего меня просишь, Его проси, Бога!

— Да я и не знаю, как просить, не умею, и не верю я в Бога, никогда не верила…

— А вот Валя твоя просила за Васеньку, отмаливала, вот и отпустили его. А ты думала как? Всё по воле Божьей! Теперь ты проси! — строго изрекла Марфа. — А то ходит, слёзы льёт! Слезами горю не поможешь! И ещё проси, чтоб чудо с ним сотворил, чтоб из тьмы на свет Божий брат выбрался. Дьявол силен, пред Васей он принял вид бутылочки. Проси, чтоб Вася душу обрёл и не оступился больше!

— А так можно?

— Проси, тебе говорят! — шикнула Марфа. — А то ходит по гостям, скачет туда-сюда, сама не зная зачем! Чего торопишься, от Бога-то никуда не убежишь!

— Не убегу никуда, верно!

— Услышала совет?

— Услышала.

— Тогда ступай, нечего зря слёзы лить, мне болеть надоть!

Защита Сергея Никитича прошла без сучка без задоринки. Собственно, в этом никто не сомневался — Сергей Никитич был способный, старательный, целеустремлённый, учился и работал по совести. Никита Сергеевич узнал счастливую новость первым.

— Господи, Нина, свершилось! — затряс руками счастливый отец. — Сережка — кандидат технических наук! — Никита Сергеевич принялся обнимать жену.

— Где ж сын наш?

— Шампанское в учёном совете распивает, там его чествуют! Скоро примчит! Мне Челомей отзвонил, я прям на седьмом небе!

20 апреля, среда. Москва, Кремль, зал заседаний Президиума ЦК

— Ну что, он с Васькой встретился, что? — выпучился на присутствующих Хрущёв.

Вчера Ворошилов по поручению Никиты Сергеевича встретился с Василием Сталиным и стал отчитывать его за беспробудное пьянство и словоблудство.

— Что Клим смог до пьяницы донести?!

— Зачем-то стал говорить, что у Сталина в последний год были большие странности, что Сталин спрашивал, как дела у Ворошилова с англичанами, называл Ворошилова английским шпионом, — пересказывал содержание беседы Шелепин.

— Кому этот бред нужен?!

— Сразу после встречи с Ворошиловым Василий отправился в японское посольство.

— После Ворошилова?! Ни хера он до Васьки не донёс, только раззадорил! Я не понимаю, сколько можно терпеть на посту Председателя Верховного Совета выжившего из ума маразматика?! — возмутился Никита Сергеевич.

— Ворошилов часто несёт околесицу! — поддержал руководителя Козлов. — Помните, он ещё про де Галля сказал, когда тот стал президентом, что наши отношения с Францией улучшатся, а Французская коммунистическая партия всегда выступала против де Голля, потому что де Гешль настроен против коммунистов!

— И тогда ерунду спорол! — подтвердил Хрущёв. — А летом приехал на море, припёрся ко мне на дачу, напился, лез целоваться и талдычил: «Никита, хватит крови!». Где он кровь взял? Кого я пальцем тронул? Я оболтуса Ваську из тюрьмы выпустил!

— Мне вообще непонятно, в какой лодке и с кем Ворошилов плывёт? — веско добавил Суслов.

— Ты, Михал Андреевич, ему это дело разъясни, пусть заявление пишет. Наградим его, депутатом оставим, но пусть уходит!

— В следующем году Климу стукнет восемьдесят! — поддержал хрущёвскую идею Микоян.

— По существу, история за ним грешная, — высказался Леонид Ильич. — Я, Никита Сергеевич, помню, как он с антипартийной группой на вас фыркал!

— Было! — набычился Хрущёв. — По Ворошилову решили! А что по Ваське?

— Хочу сообщить, что Василий Иосифович намеревается идти в китайское посольство и хочет просить там политическое убежище, и я уверен, что Мао Цзэдун ему политическое убежище предоставит, — проговорил осведомлённый Шелепин.

— Сначала японское посольство, потом китайское! — развёл руками Козлов.

— В тюрьму! — сорвался на крик Хрущёв.

— Можно его прямо сегодня туда, тёпленького! — предложил Фрол Романович.

— Ты одурел, Фрол! Нельзя арестовывать накануне дня рождения Ленина, это немыслимо!

— Давайте двадцать четвёртого арестуем! Как, Никита Сергеевич? — вопрошал Козлов.

— Двадцать четвёртого, подойдёт! — решил Первый.

— А, может, в санаторий вместо тюрьмы отправим, надо парню последний шанс дать, — высказался Анастас Иванович. — Я могу с ним ещё раз поговорить?

— Мы, Анастас, Ваське не один шанс давали, хватит!

— Ничего он не поймёт, говори не говори! — вступил в дискуссию Суслов. — Приходит как-то на стадион, идёт в правительственную ложу. «Я — Сталин!» — охранникам заявляет. — А кто такой Сталин? Те, бестолочи, взяли и пропустили! Василий, Никита Сергеевич, умом двинулся!

Владимир Николаевич Челомей добился приёма у Никиты Сергеевича и сообщил, что своей защитой Сергей произвёл фурор и что его кандидатская диссертация приравнивается к докторской, и что если он немного материала добавит, можно на очередную защиту выходить. Хрущёв был польщён.

— Как вообще дела? — усадив конструктора, поинтересовался Первый.

— Я, Никита Сергеевич, сейчас нацелен на коррекцию полёта крылатой ракеты, хочу, чтобы ракета двигалась на малой высоте, облетая все возникающие на пути препятствия — высокие дома, холмы и даже горы. Такая ракета будет неуловима.

— Скорей бы у тебя получилось!

— И Сергей Никитович мне в этом большой помощник! — уверял Челомей.

— Спасибо тебе! — Хрущёв крепко пожал конструктору руку.

— За что мне спасибо, Никита Сергеевич?

— За твой труд, и за сына спасибо, что направляешь!

22 апреля, пятница. Николина гора, дача Лобановых

Прошло три месяца, а Хрущёвы так и не помирились. Сергей жил у родителей, Лёля за городом. Сергей предпринял две робкие попытки помириться, два раза позвонил, но не получил приглашения, а когда дозвонился в третий раз и получил согласие на встречу, сказал, что сможет появиться только через два дня, его лаборатория должна до среды закончить ключевую работу. Лёля бросила трубку — не могла терпеть такое к себе отношение! А ведь как она для мужа старалась: научилась гладить, стирать, истрепав кулинарную книгу, стала готовить всякие вкусности. Сергею особо нравились бефстроганов с пюре и зелёный щавелевый борщ, всё это ради него она освоила досконально, а он не мог оторваться от проклятых чертежей! Муж возомнил себя крупным ракетчиком, и ничто другое в жизни его не интересовало. От Сергея она получала одно раздражение! Пусть задохнётся в своём КБ! В конце концов, она перестала ждать заумного мужа, и к тому же маменькиного сынка, к мамочке-то он приезжал в любое время, стоило ей только позвать! Пусть с ней обнимается, да со своими ракетчиками! Пусть найдёт такую же чокнутую инженершу и утрахается с ней в душной подсобке! На нормальные отношения с Сергеем Лёля уже не надеялась, успокоилась, перегорела, только знакомые донимали вопросами:

«А где твой супруг, почему мы его не видим?».

«Он секретник, — поначалу объясняла Леля, — совершенно не имеет времени!» Но скоро подобные объяснения ей надоели, и Лёля стала честно говорить: «Мы решили пожить врозь!».

Но Сергей не хотел разводиться, хотел в будущем вновь завоевать сердце возлюбленной, но лишь после того, как он станет доктором наук. Его способности расхваливали на каждом углу, Челомей ставил молодого таланта в пример. Поговаривали, что Владимир Николаевич выдвинул хрущёвского сына на орден!

Никита Сергеевич Серёжу боготворил, вот только своевольная Лёлька не желала его видеть, не хотела понять, что её муж необходим не только ей, но и стране!

23 апреля, суббота. Москва

Он встретил её совершенно случайно, вернее не встретил, а наткнулся. Подъехав к Лужникам, генерал велел остановить машину напротив городошных площадок, именно там вытянутыми эллипсами от городков до Большой спортивной арены растянулся каскад клумб. Лужники генерала поразили, ведь стадион выстроили, когда он сидел в тюрьме. И только стало припекать солнце, и небо наполнилось весной, он стал приезжать сюда регулярно и гулять вдоль реки. Вот и сейчас вышел из машины и застыл, любуясь тюльпанами, алыми, сочными, напитанными весенним теплом! Клумбы утопали в тюльпанах. Дух захватывало, глядя на такую неуёмную красоту! Тюльпаны — предвестники лета, всегда появлялись на московских улицах к 1-му мая. Отец любил майские тюльпаны, и Вася их обожал. Он встал перед грандиозной клумбой, пылавшей пунцовым пожаром, стоял и радовался — радовался весне, тому, что жив, и вообще тому, что появился на свет! Развернувшись, чтобы идти к машине, он чуть не опрокинул девушку, которая проходила рядом и также залюбовалась цветами. Генерал слегка поддал ей плечом, оттого-то она и потеряла равновесие, но Василий ловко её поймал:

— Осторожней!

— Ой!

Он подал оброненную сумочку.

— Не ушиблись?

— Нет! Какой вы неуклюжий!

На Василия смотрели удивлённые глаза и лицо, усыпанное веснушками.

— Здравствуйте! — весело произнес генерал.

— Здрасьте! — растерялась девчушка. С первого взгляда она была нескладная, а как присмотришься, весенняя, озорная, симпатичная.

— Я Василий!

— Тоня.

— Что вы тут делали, Антонина?

— Любовалась цветами!

— Надо же, как хорошо! И я ими любовался. Вы гуляете?

— Гуляю.

— Можно, я составлю вам компанию?

— Ну составьте.

— Куда пойдем? — выступая вперёд, спросил военный.

— Туда! — показала Тоня, и они зашагали вдоль набережной.

— Вы рядом живете?

— Не рядом, совсем не рядом. Я приехала в Мавзолей, отстояла пять часов в очереди, хотела вождей посмотреть, но не посмотрела, прямо передо мной Мавзолей закрылся, там всё строго по часам!

— А почему решили в Мавзолей идти?

— Это наша история, а я хочу стать историком.

— А сколько вам лет?

— Двадцать два, я работаю в детском садике воспитательницей и этим летом буду поступать на исторический. Два года ушло на подготовку, — с очень серьёзным видом призналась Тоня. — А вы военный?

— Военный. — Василий был в форме.

— Я смотрю, вы такой молодой и уже генерал, и награды смотрю боевые.

— Я летчик-истребитель.

— Как страшно! — зажмурилась Тоня.

— Почему страшно?

— У моей двоюродной сестры было три брата, и все они ушли на войну летчиками-истребителями, и, знаете, — Тоня понизила голос. — Они погибли, все, представляете?

— Представляю! — очень грустно отозвался Вася. И он бы, возможно, погиб, если б отец его не оберегал. «А я так и не был у отца, приехал, заселился в номера, пошёл по кабакам, по бабам, расхорохорился! Мудак, настоящий мудак!» — корил себя Василий.

— Я что-то не то сказала, Вася? — своим звонким голоском произнесла смущённая девушка и прикоснулась тонкими пальчиками к его мужественной руке.

— Да нет, всё в порядке, я так, о своем задумался.

— Знаете, у меня никогда не было знакомого летчика-истребителя и тем более генерала!

— Теперь есть, если не прогоните, — проговорил военный.

Тоня улыбалась в ответ открытой майской улыбкой, глазами, бровками, всеми своими веснушками:

— Не прогоню!

— А хотите, я вам Мавзолей покажу?

— Когда, сейчас?

— Да, прямо сейчас!

— Так он закрыт, теперь только завтра его откроют, а я завтра до семи на работе.

— Я сегодня покажу. Может, у меня получится.

Они теперь шли быстрым шагом, почти бежали к его машине, как будто боялись куда-то опоздать, не успеть. Он усадил её на заднее сиденье, сам уселся рядом, велев водителю ехать на Красную площадь. Через десять минут автомобиль остановился у Исторического музея. Тоня с Василием выскочили из машины и по булыжной мостовой поспешили к Мавзолею. К ним приблизился офицер, дежуривший у входа, и, козырнув, заговорил. Василий что-то долго и упорно ему втолковывал.

— Я доложу Брусницыну, — сказал офицер. — Вы пока погуляйте, обождите.

Пара стала прохаживаться от собора Василия Блаженного к ГУМу, от ГУМа к Историческому музею, под разными углами срезая пространство площади. Василий рассказывал Тоне, сколько было тут до войны голубей, как он ребёнком приходил сюда с отцом, и они разбрасывали зерно и хлеб, а птицы слетались к ногам огромными стаями и скоро стали узнавать их, его и отца, выделяя из остальных людей. Голуби слетались отовсюду, поэтому пришлось завести в Кремле ястребов, чтобы, когда проходили большие праздники и папе нужно было появляться на людях, суетливые птицы не заслоняли над ним небо. По праздничным дням над Кремлём звенели острые крылья летучих хищников! Тоня слушала с замиранием сердца. Ещё Вася рассказал про военные парады, про марши бронетанковой техники, про невероятные выступления физкультурников, которых насчитывалось в стройных колоннах более 30 тысяч. Ни разу не запнувшись, перемещаясь синхронно, они выстраивали грандиозные композиции. Вспомнил, как торжественно гремели пушки и небо окрашивалось искрящимся салютом и, подобно северному сиянию, озаряло Москву!

— Для кого всё это было, Васенька? — восторженно раскрыв глаза, спросила Тоня. Она и сама как будто сделалась частью того триумфального праздника!

— Для кого? Для нас с папой.

— Василий Иосифович! — к ним подошёл офицер. — Пойдемте со мной, комендант Кремля зайти в Мавзолей разрешил.

Рядом с отцом Вася расплакался, а она утирала ему слёзы. Он целовал толстое стекло, тянул к папе руки, содрогаясь всем телом — как он любил его теперь, после смерти! Потом они с Антониной гуляли по Москве, напротив Большого театра ели пирожные, и казалось, что они знают друг друга вечность! Но настал час, когда он повёз её на Калужскую. Там в низком бараке жила Тонина семья.

Вернувшись домой, Вася лег в постель и долго лежал с открытыми глазами, по минутам вспоминая прошедший день, перебирая каждое его мгновенье. Наверное, он ждал этот день всю свою непутевую жизнь, и вот он настал — наконец Василий обрёл ту единственную, настоящую, желанную, неповторимую! Он представлял, как будет жить со своей Тонечкой, что пойдет к Хрущёву и упросит его дать хоть какую-то работу, объяснит, что творилось в истерзанной величием и падением человеческой душе, и уже стал засыпать, как в дверь позвонили, позвонили настойчиво, резко, потом ещё раз, ещё. Генерал накинул халат, вышел в прихожую, к двери, и спросил:

— Кто там?

— Комитет государственной безопасности! Открывайте!

В «Волге», на которой Василия везли в Бутырскую тюрьму, играло радио. Приятный мужской голос пел:

На деревне вечер, за деревней ветер, шепчется озёрный молодой камыш.

Если бы тебя я в этот вечер встретил!

Где же ты, желанная, почему молчишь?

Может, ты не знаешь о моей печали, может быть, дороги наши разошлись?

И брожу один я тихими ночами.

Где же ты, желанная, где ты, отзовись?..»

По щекам генерала катились слёзы.

— Ты только пиши мне, только пиши! — кусая в кровь губы, шептал он. Но как она напишет, не зная, куда писать? И как он, теперь снова заключенный, а никакой не генерал, разыщет Тонин адрес, чтобы отправить весточку? Нужна ли ей будет его скупая записка, да и нужен ли он теперь хоть кому-нибудь, такой униженный, растерзанный и убогий…

— Ты только пиши…

24 апреля, воскресенье. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

Шелепин приехал доложить лично.

— Василий Сталин арестован, — сообщил он. — Задержание прошло тихо. Сейчас он в Бутырской тюрьме, послезавтра отправим его во Владимир, как было установлено судом.

— Пусть сидит, думает, засранец! По вымпелам новости есть? — Хрущёв уставился на председателя КГБ.

— По вымпелам выяснили следующее: вымпелы профессорская жена получила от Брежнева.

— От Брежнева! — подскочил на месте Первый.

— Вернее от сына Брежнева, — уточнил генерал.

— От сына? — поразился Никита Сергеевич. — От металлурга?

— Да, от Юрия Леонидовича. Инесса Писарева сообщила, что продолжительное время встречалась с Юрием. Потом объяснила ему, что ей сделал предложение солидный человек, профессор, человек, способный обеспечить её жизнь, и что она выходит за него замуж и уезжает за границу. Юрий был ошеломлён известием.

— Прям, как я сейчас! — вставил Хрущёв.

— Юрий умолял её не торопиться с решением, как следует всё обдумать, но Инесса стояла на своём. Жалея парня, она не прекращала с ним интимных отношений.

— Жалея! — процедил Никита Сергеевич. — Жалостливая!

— До отъезда в Швецию они продолжали встречаться, Брежнев умолял Инессу никуда не ехать, выходить замуж за него. Но та стояла на своём. Призналась Юре, что уже вышла замуж за Писарева. Это окончательно добило парня. Свой поступок Писарева оправдывала тем, что она на восемь лет старше Юрия, и главное, что она не может иметь детей, а Юра молод, красив, полон сил, и ему нужна полноценная спутница жизни, и что он обязательно встретит достойную девушку.

Хрущёв слушал доклад, что называется с открытым ртом.

— Уж лучше любая другая, чем эта шалава! — промолвил он.

— Юрий был совершенно подавлен, — продолжал Шелепин, — он был безумно влюблён. Расставание и замужество Инессы стали для него трагедией. В знак своей любви он подарил ей два лунных вымпела, чтобы она могла продать их за границей и вылечится от бесплодия, чтобы у неё тоже была нормальная семья. — Такими словами Александр Николаевич закончил сообщение.

— Вот история! — Никита Сергеевич прямо задохнулся от удовольствия. — Какой чуткий неиспорченный парень! По благородству он чем-то на моего Серёжу смахивает, и такой же лопух, клюнул на бабьи уловки!

— Судя по всему, так оно и есть, — согласился генерал.

А вымпелы он взял у отца. Являясь одним из руководителей государства, Леонид Ильич в поездках тоже дарит копии лунных вымпелов.

— Хорошо, что обошлось без вражеских лазутчиков, ракетчики могут спать спокойно. А то я, грешным делом, думал, и туда пробрались!

— Обошлось, Никита Сергеевич!

— Деньги, все до копейки, пусть эта фифа сдаст!

— Не сдаст, Никита Сергеевич! Деньги находятся у нотариуса, а вы сами сказали, шума не надо.

— Да, сказал. Ты, вот что, давай вези её в Москву, решим, что с ней делать! Она комсомолка?

— Вышла уже из комсомольского возраста, а в партию не вступила.

— Не хватало в партии таких лярв! Разберёмся с ней, разберёмся! Брежневу об инциденте не сообщай, не надо Лёню расстраивать!

— Понял, Никита Сергеевич! Я вам одну комбинацию хотел предложить, если позволите?

— Какую комбинацию?

— Вы сами сказали, что девка шустрая.

— Ну?

— К тому же она молода, симпатична, на неё мужики засматриваются. И она, как мы поняли, не очень стеснительная.

— Ты к чему клонишь?

— Может, нам её таланты в правильном русле использовать? Пусть выходит замуж за нотариуса, обустраивается, получает шведский паспорт, а мы ей будем иногда задания давать? Нам, Никита Сергеевич, подобные активистки очень нужны, особенно за рубежом, а она понятливая. Ивашутин с Инессой долго беседовал. Одним словом, на наше предложение она согласна.

— Чего ж меня спрашиваешь, если сами уже решили?

— Без вас нам решать нельзя! — с придыханием отозвался генерал. — Без вас мы лишнего шага не сделаем!

— Ты уверен, что польза от неё получится, что не подведёт?

— Вы сами посудите: и с профессором в постели лежит, и с нотариусом дружит, и с сыном Брежнева путалась, и, может, ещё не пойми с кем, и при живом муже в Мурманске не стеснялась! За безмятежную жизнь будет отрабатывать, а мы сильно её мучить не будем.

— Не сбежит?

— Какая мотивация бежать? Нотариус в возрасте, может, скоро умрёт, и всё ей достанется.

— Умрёт, если ты подсобишь! — хмуро взглянул на генерала Никита Сергеевич.

— Нотариус нам не помеха.

— А с мужем, с профессором, как быть?

— С мужем как-то уладим, подведём к разводу, на худой конец выпишем ей новые документы, а его из командировки отзовём. Сейчас Инессу отправим вроде как к больным родителям в Мурманск, а на самом деле в разведшколу, пусть месяцок поучится, а дальше вернётся к своему нотариусу. Купят дом в Сен-Тропе, а там — светская жизнь, вечеринки, праздники! Придумаем ей красивую легенду, может быть, и работу подберём.

— Не возражаю! — одобрил Хрущев.

Шелепин был доволен. Первый крепко пожал ему руку:

— Ступай, Александр Николаевич, занимайся!

Председатель КГБ ушёл.

— Почему ж наши сыны такие тюти! — сидя за столом, сокрушался Хрущёв. — Так к бабе привяжутся, что трактором не оттащишь!

Никита Сергеевич ужинал один.

— Где Сергей? — глядя на нетронутую посуду напротив, спросил он.

— С Вано на танцы ушёл.

— Вано его на 7 лет старше, а всё по танцам раскатывает, нагуляться не может!

— Не шуми, пусть!

— Мне непонятно, как в такой замечательной семье, как у Анастаса, дети выросли настроенные против социализма? Рейхсфюреры объявились! Четвертый рейх! Страну переиначить задумали, Гитлер им образец! Я б понял таких детей у врагов Советской власти, а чтоб у Микояна, большевика? Прямо ужас! Катастрофа! А Вано по танцам шляется как ни в чём не бывало!

— Ты детей не трожь, ясно?! — строго сказала Нина Петровна. — Это у них по молодости было, не сознательно.

— Я, Нина, с малолетства работал! Раньше за анекдот сажали, а тут организацию подпольную создали и — ничего!

— Не пойму, чего ты хочешь? — нахмурилась Нина Петровна.

— Ничего я не хочу, просто рассуждаю, как до такого могли докатиться? Ашхен со своими детьми возилась, воспитывала, а кого воспитала, фашистиков?!

— Уймись!

25 апреля, понедельник. Никалина гора

Больше всех ей радовались собачки, её милые пекинесы. Завидев Лёлю, подбегали, вставали на задние лапки, стремясь заглянуть в глаза, если она садилась, неловко подпрыгивая, стремились забраться на колени, лизнуть. Они обожали хозяйку!

— Успокойся, Томми! Сиди! Не лезь! — девушка ласково отпихивала белого пёсика. Второй, рыженький, настырно тыкался в ноги.

— И ты, Бэби, пришла? — гладила другую собачку испанка. — Вы мои хорошие!

Пекинесы крутились рядом, от удовольствия похрюкивая, их смешные приплюснутые мордочки с круглыми выпученными глазами издавали необычные звуки. Вёрткие зверьки были очаровательны! Пал Палыч привёз собак из Китая, там пекинесы сохранились благодаря заботам жены Председателя Мао Цзян Цин. От любого наследия китайского императора, а впоследствии генералиссимуса Чан Кайши, в народном Китае спешили отделаться. Собак, выведенных специально для услаждения эстетического вкуса, которых во дворце насчитывалось чуть более тридцати, Чан Кайши хотел увезти с собой на остров Тайвань, но восемь милых существ второпях забыли. Три из них бесследно исчезли, пару забрала властная жена товарища Мао Цзэдуна, а трех оставшихся поместили в местный зоопарк. Цзян Цин повелела заботиться о редких собаках, в первую очередь, хорошо кормить. Так как зоопарк относился к ведению Всекитайского института сельского хозяйства, который в обязательном порядке каждый приезд посещал Лобанов, ему похвастались императорскими любимцами. К тому времени пекинесы принесли потомство, и двух щенков с благословения ЦК коммунистической партии Китая преподнесли хрущёвскому родственнику. Лёля была вне себя от радости, правда никому, кроме неё, коротконогие существа с приплюснутыми мордочками не приглянулись. Никита Сергеевич на собак внимания не обращал, Нина Петровна любую живность не выносила. Сергею нравились лишь шумные волнистые попугайчики, наперебой с канарейками бесконечно галдящие в зимнем саду. Лишь дети, шустрые внуки, упрямо приставали к собачкам, гладили их, таскали, дёргали за уши, гоняли. Но скоро Рада Никитична положила конец бессмысленным играм с животными, заручившись поддержкой Нины Петровны, она заставила Лёлю убрать псов с глаз долой.

Весна выдалась мягкой, дождей почти не было и было довольно тепло, даже жарко, правда ещё не искупаешься. Лёля выпила кофе, без кофе она не могла обходиться, взглянула на себя в зеркало — она была так же хороша, как раньше, в глазах поблескивал задорный огонёк, да вот только блеск этот стал жёстче, и по краешкам век появились еле различимые морщинки, говорившие о душевных переживаниях, бессонных ночах и истерзанном сердце.

— И ничего я не дурнушка! — сказала она громко и позвала: — Ребята, гулять!

С радостным урчанием собаки помчались к дверям. На никологорской даче пёсики свободно разгуливали, поводок применялся в редчайших случаях, например, при большом скоплении народа, когда в погожий воскресный день отправлялись на пляж или проходили мимо детской площадки, где собирались мамы с детьми. Вот и сегодня Лёля прихватила его, собраясь прогуляться. На всякий случай накинула на плечи тонкий свитерок, и громко присвистнула:

— Томми, Бэби!

Девушка пошла вдоль Москвы-реки, а мохнатые коротконожки весело устремились за ней. Каждый день Лёля проходила этой дорогой — от Заречья, в направлении самой крайней никологорской дачи, ближайшей к деревне Аксиньино. Дорожка пролегала по берегу, сначала берег был пологий, потом начинал подниматься круче и круче, пока не образовывал ту самую гору, которую назвали Николиной. Узкая тропка, по которой лежал маршрут, так и бежала низом, вдоль реки, достаточно широкой, неглубокой и быстрой. В одном месте река замедляла бег, широко разливаясь, и катила тёмные воды вдоль залежей белоснежного песка, намытого естественным образом. Этот мягкий песок образовывал пляж, но в жаркую погоду здесь было не протолкнуться. На пляж любили наведываться журналисты, артисты, художники, профессорские сынки и состоятельные работники торговли — директора баз, магазинов, ресторанов. Очень часто появлялись здесь иностранные дипработники, потому пляж и получил название — «дипломатический». В этот день кругом было уныло и пусто, ведь лето, по существу, не наступило. Лёля шагала боевито, словно куда-то торопясь: поддала ногой старую газету, перепрыгнула через оказавшийся на пути раскидистый сук; приблизившись к воде, миновала деревянную лодку, совершенно не пригодную для плавания — на носу её зияла кривая пробоина, и лодка лежала до половины занесенная песком, из которого начали прорастать стебли осин и берёзок. Чуть впереди девушка заметила вишневый «Мерседес», он сверкал отполированной поверхностью и стоял почти у воды. «Мерседес» был последней модели, вытянутый и блестел хромированными деталями. Иностранные машины в Москве являлись совершеннейшей редкостью. Лёля замедлила шаг. Дверцы автомобиля были распахнуты, из салона доносилась приятная мелодия с чарующим голосом известной певицы Хелен Кейн.

Пекинесы затявкали и во весь опор помчались к показавшемуся из машины молодому человеку, одетому в синюю рубашку, узкие белые брюки и остроносые жёлтые, точно лимон, ботинки на босу ногу, что в такую погоду, да и в настоящее социалистическое время, выглядело убийственно! Чересчур длинные для мужской причёски волосы владельца «Мерседеса» были зачесаны назад. Лёля была совсем рядом. Увидев необычных собак и, главное, заинтересовавшись молодой особой абсолютно немосковской внешности, молодой человек приветливо помахал рукой и на чистом английском языке произнёс:

— Привет! Как дела?

— Спасибо, хорошо! — также на английском, не задумываясь ответила Лёля.

— Купаться холодно, — предупредил улыбчивый парень.

— Я не собираюсь купаться — бррр! — взглянув на воду, передёрнула плечами Лёля.

— И собаки замёрзнут, их в воду не пускайте! Кстати, что это за необыкновенные звери?

— Китайские пекинесы.

— Никогда таких не видел. Забавные!

Лёля улыбнулась.

— И вы симпатичная, — продолжал приветливый парень. — Даже очень! Я не наглею?

— Всё нормально! — отозвалась Лёля, ей было приятно, что на неё обратили внимание — хоть одно живое лицо за последний месяц!

Собаки с интересом обнюхивали незнакомца.

— Они меня не съедят?

— Нет, они добрые.

Лёля задержалась у вишнёвой машины.

— Я Лёля! — она протянула руку.

— Ян! — представился обладатель лимонных ботинок.

— Томми, Бэби, ко мне! — на чисто русском выкрикнула хозяйка.

— Я подумал, вы иностранка, — тоже на русском продолжал Ян.

— Совершенно нет. И вы, я вижу, свой.

— Точно. Это плохо?

— Почему плохо, совсем нет! И говорите без акцента.

— А вы просто шпарите.

— Я иняз закончила, и ещё у меня была языковая практика.

— А я самоучка.

— Самоучкой вы не кажетесь.

— И у меня языковая практика.

Музыка, звучавшая из машины, кончилась. Ян заглянул в автомобиль и поменял бобину на магнитофоне, лежащем на заднем сиденье.

— Вам нравится Хелен Кейн?

— Я больше люблю Элвиса.

— Здесь у меня Элвиса нет.

— И Кейн хороша.

— Хотите, будем слушать Синатру?

— Не возражаю.

— Вы тут живете?

— Сейчас живу.

— Чем вы здесь занимаетесь?

Леля посмотрела на него с вызовом.

— Не видите, собак выгуливаю!

— Вот уж! — от такого ответа Ян растерялся.

— А вы как тут оказались?

— У меня была встреча.

— На пляже?

— На пустынном пляже! — таинственным голосом проговорил незнакомец.

— С женщиной?

— Почему с женщиной?

— Машина, музыка, желтые ботинки!

— Нет, нет, совершенно нет! Я приехал по делу.

— Жаль! Я-то подумала, что не перевелась на свете любовь!

— Я точно знаю, что не перевелась!

— А я не знаю! Ну ладно, я пойду! — нахмурившись, сказала Лёля.

— Погодите, погодите! Как это — пойду? Мы только начали разговор!

— Начали и закончили!

— Вам невозможно уйти! Совершенно невозможно!

— Так всегда происходит: кто-то уходит, кто-то приходит.

— Но только не вы! — яростно замахал руками Ян.

— Я, как все: пришла-ушла! — и Лёля присвистнула пёсикам.

— Так не годится, Лёля, я вас не отпускаю!

— Не отпускаете! — прыснула девушка. — Не смешите!

— У меня больное сердце, оно может остановиться, пожалейте! — Ян закатил глаза и схватился за сердце.

— Мне, правда, пора! — мило улыбнулась Лёля. — «Ведь есть же на свете счастливые люди!» — глядя на Яна, подумала она.

— Не уходите, пожалуйста! Давайте с вами дружить? — не унимался симпатичный парень.

— Вам со мной дружить не понравится.

— Почему?

— Я капризная.

— Вы?

— Да. И неуживчивая.

— Я так не думаю!

— И ещё злая, очень злая! Я на всех срываюсь, даже на моих милых собачек, и особенно — на мужчин!

— На меня можете срываться, сколько хотите, мне это будет даже приятно!

— Вот вы хитрюга! — улыбнулась Лёля и с серьёзным видом добавила, — чувствуете, я уже на вас сорвалась, и это только начало.

— Не уходите! — во весь рот улыбался Ян.

— Вы забавный!

— Стойте здесь, Лёля, я сейчас! — он сорвался с места и стал взбираться на пригорок, совершенно не боясь перепачкать свои идеально белые штаны и жёлтые туфли. — Пожалуйста, не уходите! — карабкаясь вверх, умолял блондин.

На крутом склоне, хорошо прогретом солнцем, Ян рвал цветы — жёлтенькие, неказистые, но первые, весенние. Когда в его руке собрался десяток махоньких первоцветов, он соскочил вниз и протянул цветы Лёле.

— Это вам!

— Мне ещё никто не дарил таких чудных цветов! — растрогалась Лёля.

— Теперь позволите с вами разговаривать? — спросил галантный кавалер. — Хотя бы минуту? — Его длинные кучерявые волосы трепал тёплый ветерок Белые брюки внизу были заляпаны грязью, а вот желтые ботинки испачкались основательно, глина цеплялась к подошвам намертво, а на глину липла листва, сучки. Ян вял небольшую ветку и стал счищать ей толстые слои грязи с ботинок.

— Такой вот неряха!

Лёля улыбалась.

— Надеюсь, вы не конструктор, и не инженер? — любуясь букетиком, спросила она.

— Совершенно нет. А почему вы спрашиваете?

— Ненавижу конструкторов и инженеров!

— Я фотограф.

— Фотограф? — девушка с интересом взглянула не него. — Что же вы фотографируете?

— Сегодня, вас! — торжественно объявил Ян.

— Я серьёзно?

Он отбросил в сторону ветку, которой кое-как очистил туфли и, встав перед Лёлей, заговорил:

— Мне нравится всё красивое. Красивое небо, красивое дерево или даже целый лес, его вид на рассвете, днём, в сумерках. Люблю снимать воду — реку, озеро. Я обожаю цветы, ваш букетик, например, с удовольствием бы снял, он прекрасен! Если честно, в жизни всё восхитительно, стоит только это понять.

Ян достал пачку «Мальборо» и закурил.

— Больше всего я люблю фотографировать девушек и детей, незаметно подглядывая за ними.

— Почему подглядывая?

— Чтобы не спугнуть. Девушки — существа с другой планеты, у мужчины вся жизнь на них зациклена, это правда. И дети прелесть! Снимать лучше незаметно, перед камерой многие замыкаются.

— Но есть же выразительные пожилые люди? И мужчины красивые есть?

— Есть, но мне больше нравятся девушки. Я ответил на ваш вопрос?

— По-моему, природа во всём великолепна! — отозвалась Леля.

— Согласен! Можно, я вас сниму? Всего три снимка?

— Лучше их! — кивнула на собак Лёля.

— Ваше слово закон! — Ян юркнул в машину и достал «Хассельблад» с широкоугольным объективом.

Глядя на его профессиональную камеру, Лёля снова нахмурилась:

— Вы случайно не в газете работаете?

— Нет. С чего вы взяли?

— Такая техника, — ответила испанка. Ей пришло в голову, что Ян может оказаться корреспондентом газеты «Известия».

— Что-то вы очень подозрительная?

— Это ещё один мой недостаток Я вам про себя далеко не всё рассказала.

— С радостью узнаю побольше. Стойте так, не двигайтесь, уже солнце садится!

Лёля застыла. Вместо собак, Ян принялся снимать её, отходя, подходя, приседая.

— Повернитесь чуть влево, чуть-чуть! Ещё влево, ну, Лёлечка!

Она исполнила просьбу. Фотограф, стал вращать своим аппаратом, наконец, поймал нужный ракурс, щёлкнул один раз, другой.

— Если бы вы сели на бортик той замечательной лодки, получился бы блестящий кадр! — он указал на торчащие из песка остатки судёнышка. — Если возможно, снимите свитер, он вас душит!

Следующие десять кадров были с лодкой и возле лодки.

— Про пекинесов забыли, — напомнила испанка.

— Точно, точно! Вот ведь я лопух!

Леля подхватила собак и фотографировалась с ними в обнимку, с двумя сразу, потом с каждой в отдельности, наконец, выпустила псов из объятий, и они помчались друг за дружкой, смешно похрюкивая.

— Они у вас хрюкающие!

— Такая порода. Ребята, ребята, ко мне!

Солнце опускалось, у воды становилось зябко, ветер бережно теребил юную листву, от ближайших зарослей головокружительно пахло черемухой.

Ян спрятал камеру.

— Фотосессия окончена!

— Надоело меня снимать? — набросив свитер, поинтересовалась Лёля.

— Просто плёнка кончилась. Я не предполагал, что встречу такое небесное существо!

— Фотки пришлёте?

— Обязательно. Дадите телефон или как?

Лёля продиктовала дачный номер.

— Можно я вас подвезу?

— Нет, я гуляю.

— На такой красивой машине ехать отказываетесь?

— Не издевайтесь!

— Я стараюсь быть джентльменом. Правда, поехали, а то, в самом деле, замерзнете!

Только сейчас Лёля разглядела номера на машине, они были дипломатические.

— Вы иностранец? — удивилась испанка.

— Нет, я одного араба вожу, я шофёр.

— А говорили фотограф!

— По-настоящему — фотограф, а шофёр — по совместительству. Зато хорошей машиной пользуюсь, мой араб часто в отъезде.

— Не боитесь, что собаки машину запачкают?

— Да пусть!

— Тогда поехали!

28 апреля, четверг. Никелина гора, дача Лобановых

Через три дня вишневый «Мерседес» снова появился на Николиной горе и посигналил у Лёлиного дома. Вчера Ян условился о встрече. Калитку отворил Кириллыч, дворник. Ян прошёл к дому, но перед входной дверью проторчал минуты четыре, хотя громко дважды постучал, и дважды услышал в ответ: «Сейчас, сейчас!». И вот дверь распахнулась, и Лёля предстала перед ним в белоснежном кружевном платье, схваченным на тонкой талии красным лакированным поясом, очень широким, с большой пряжкой.

— Господи! — прошептал ослеплённый Ян.

Лёля широко улыбалась:

— Входи!

— Ты меня сразила! — выдавил фотограф.

Переступив порог, Ян сунул в руки девушке объёмный конверт:

— Твои фотки, держи! Я в машину на минутку!

Через минуту Ян вернулся, в его руках еле вмещалась охапка пунцовых роз.

— И это тебе!

— Сколько же здесь роз? — округлила глаза Лёля.

— Двести три!

— Почему двести три?

— Четное нельзя. Три дали в подарок.

— Куда букет, Лёль, он колется?

— В ванную!

— Тут и ванная есть?! — удивился фотограф. Обычно в загородных дачах туалеты были на улице.

С цветами возились долго, обрезали каждую ножку, обрывали лишние листья, потом принялись расставлять. Розы заняли восемь ваз и четыре ведра. Всё это благоухающее великолепие распределилось по дому. Самую большую вазу Лёля отнесла в спальню.

— Прямо оранжерея! — восхитилась она.

— Угодил? — довольно улыбался Ян.

И фотографии получились славные, особенно та, где Лёля сидела в лодке и гладила Бэби, пекинесиха повернула мордочку к камере и, не мигая, смотрела в объектив.

— Теперь согласна, что ты настоящий фотограф! — похвалила испанка.

30 апреля, суббота. Москва

Андрей Иванович пригласил Светлану Иосифовну прокатиться на катере. Хрущёв его отпустил, с ним в праздничные дни работал прикреплённый Литовченко. Катер пристал со стороны Театра оперетты, там, где швартуются речные трамвайчики. Усадив детей, отплыли, капитан повёл катерок в сторону Лужников. Было пасмурно, но дети визжали от восторга — не каждый день их катали по Москве-реке. По палубе гулял ветер, Андрей закутал малышку Катю в плед, Иосиф от пледа категорически отказался, всё-таки в 13 лет походить на девчонку ребятам не хотелось. С позволения мамы Букин раздал детишкам сосалки и сам взял себе леденец на палочке.

— Светлана Иосифовна, а вам конфетку?

— Нет, благодарю!

На Свете лица не было, брата снова арестовали, не смог он приспособиться к новой жизни, загулял, забалагурил, словом, съехал с катушек Выкрикивая полную белиберду, ворвался в китайское посольство, а отношения с Китаем уже никому не казались безоблачными. Василий стал требовать, чтобы его отправили к Мао Цзэдуну, утверждал, что должен передать ему нечто важное. Разговаривал с ним сам посол, предложил изложить информацию в письменном виде. Василий просился в Китай, заявил, что в Советском Союзе ему житья нет, взялся составлять обращение к Мао Цзэдуну. Посол обещал в кратчайшие сроки решить вопрос с выездом, но Василий Иосифович хотел, чтобы китайцы, пользуясь своим авторитетом, перво-наперво организовали ему поездку в Тбилиси.

«Меня туда не пускают!» — сетовал он, а после Грузии готов был сразу проследовать в Пекин. Бесконечно жаловался китайцам, что Иосифа Виссарионовича ославили, превратили во врага социализма, а напоследок объявил, что отца отравили неблагодарные приближенные — Хрущёв, Маленков и Берия, что они убийцы! Это заявление посол также попросил изложить на бумаге, пообещав, что товарищ Мао Цзэдун за Василия Иосифовича вступится и восстановит справедливость. И справедливость была восстановлена, Василий снова сидел в тюрьме, снова стоял у токарного станка, и ещё сверху поступила команда, не делать царственному узнику поблажек, пусть отбывает срок, как всякий заключенный, по установленным в СССР тюремным правилам, и баловать его поблажками не следует.

Света переживала за брата, здоровье его пошатнулось, сердце давало сбои, руки и ноги ослабли. На воле он много курил, а ещё больше пил, и пил последнее время с кем угодно, любой человек с бутылкой мог составить ему компанию. Многие собутыльники просили, чтобы Василий оставил им на память автограф. Сначала брат подписывал просто: Василий Сталин. Потом: Василий Иосифович Сталин! — с восклицательным знаком. Потом стал приписывать всякое разное, например: «Вышибем из Кремля сброд!». Слово «сброд» часто менял на слово «самозванцев»! Писал большими буквами: «Дело Сталина живёт!» или «Не троньте отца, передушим!». КГБ стал изымать подобные записи, но за всем не уследишь, кое-что от органов ускользало.

Светлану Иосифовну не трогали, в институте она стала старшим научным сотрудником, взялась даже писать докторскую диссертацию, публиковала статьи в научных журналах. За ней по-прежнему была закреплена машина, сохранена персональная дача в Жуковке, она пользовалась кремлевской больницей и Столовой лечебного питания. Единственное, чему она воспротивилась, так это услугам дачного повара и уборщицы, понятно, что работники эти были в большей мере соглядатаи. «Обойдусь одним дворником!» — на дворника она согласилась. «Он и метет, и подглядывает. Он хотя бы по дому не ходит! Одного дворника с КГБ хватит!» Вдвоем с Валей по дому как-то справлялись. После второго ареста Василия Валечка совершенно поседела, сказав Свете: «Теперь Васеньку из тюрьмы не отпустят, теперь-то наш соколик без крылышек!».

— Они лицемеры, двуличные люди! — сорвавшись в присутствии Букина, кричала Света. — Я ненавижу их! Ненавижу этот страшный, истлевший изнутри Кремль, где умерла мама и озверел отец! Ненавижу Москву, протухший от зависти и лжи сальный город! Ненавижу его отравленный воздух! Ненавижу нашу впавшую в маразм страну, которую невозможно разбудить ни казнями, ни ударом набата! Я всех ненавижу, соседей, друзей, просто прохожих! И все ненавидят меня!

— Почему? — тихо спросил Андрей.

— Потому что они прокляты, прокляты, понимаешь?! Потому что они не могут очнуться! Здесь всё проклято! Надо бежать отсюда, спасаться, бежать со всех ног! Я не переношу лысого «добрячка» Хрущёва, главного вредителя, калечащего судьбы! Он не человек, он — змей!

Хорошо, что никто её слов не слышал, они сидели на корме, а дети пошли в рубку — капитан обещал дать им порулить. Света рыдала. Андрей осторожно взял её руку.

— Света, Светлана! Ну всё, всё, успокойся! Возьми себя в руки, у тебя же семья!

— И дети будут прокляты!

Он держал её ладонь не крепко, а ласково, чуть поглаживая.

— И ты, проклятый, не настоящий! — всхлипывала сталинская дочь.

— Ну хватит, хватит!

Как мог он её утешить, что мог объяснить? Ничего! Прокатил на катере, и — дальше? В ней, в Свете, словно заморозили сердце, как в сказке про Снежную королеву. Светлана была видная, стройная, совсем не старая, ни одного седого волоска в голове, ни намека на морщины — а ей было уже за сорок.

— Давай, на «ты»? — вдруг сказал он.

Женщина сразу успокоилась, всю её ярость как рукой сняло:

— Давай!

— Я не проклятый, я прихожу к тебе чтобы… — он замялся.

— Чтобы что?

— Чтобы… — он снова замолчал, осёкся. — Чтобы быть с тобой, вот что! — выпалил офицер.

Дочь Сталина смотрела на него во все глаза, а он, смутившись, сам не понимал, что и зачем сказал, но сказал верно, самую суть.

— Со мной? — переспросила она, понизив голос.

— Да! — признался он.

Катерок причалил к пристани, Букин довёл Светлану с детьми до квартиры и ничего не говоря, ушёл. Света тоже ничего не сказала, только вечером, часов около одиннадцати, набрала его телефон. В первый раз со встречи Нового года она звонила сама, и когда Андрей взял трубку, сказала:

— Привет, это я! Хотела спросить, как ты?

1 мая, воскресенье. Москва, Ленинские горы, дам 40, особняк Хрущёва

Хрущёва разбудил ранний звонок.

— Да! — прохрипел спросонья Никита Сергеевич. — Слушаю!

От резкого звука звонка и громкого голоса мужа проснулась и Нина Петровна. Прямая связь с Первым была возможна всего у трёх человек. — у Козлова, Шелепина и Малиновского.

— Это Малиновский, Никита Сергеевич!

— Что стряслось?

— Самолёт летит.

— Какой самолёт?

— Похоже, американский. В пять тридцать пять, с соседнего Афганистана, на большой высоте он вторгся на нашу территорию и был обнаружен средствами ПВО.

— Почему американский, Айк полёты обещал прекратить!

— Американцы обычно с Турции или с Пакистана летят, и этот с той стороны появился.

— Куда ж он летит? — не до конца понял сообщение министра Хрущёв.

— К нам. Пролетел Кировабад, прошёл мимо космодрома Байконур над Казахстаном и через Магнитогорск движется к Свердловску, похоже с заходом на Челябинск-40.

— Так он на Челябинск-40 нацелился?! — окончательно проснувшись, выкрикнул Хрущёв.

— Да.

— Пусть его догонят, пусть протаранят!

— Наши истребители перехватить самолёт не могут, слишком он большую высоту взял — в 21 километр. Пытались принудить его сесть, не получилось.

— Если уйдёт, ты Родион, мне головой ответишь! — взревел Хрущёв. Он уже сидел на кровати. — Почему прохлаждаетесь? Вы военные или кто?!

— Будем атаковать, — промямлил министр обороны.

— Так атакуйте, мать вашу! — и Первый дал отбой.

— Что там, Никита? — приподнявшись на кровати, озабоченно спросила жена.

— Сейчас, Нин, сейчас! — отмахнулся муж, и снова потянулся к телефону. — Малиновского мне!

Ждать пришлось недолго, маршал сразу снял трубку.

— Ты ему дай просраться, этому залётному, а мне о каждом шаге докладуй, понял?

— Понял, Никита Сергеевич!

— Смотри, чтоб как в прошлый раз не ушёл.

— Есть!

— Действуй!

Месяц назад произошёл похожий случай, также высоко в небе, в районе Аральского моря, появился неопознанный самолёт. Он насквозь прошёл СССР и потерялся у берегов Норвегии, очевидно, совершил посадку на военной базе США Военные его прозевали.

Никита Сергеевич, кряхтя, поднялся с постели.

— Американские самолёты-разведчики к нам летают, будь они неладные! — объяснил он обеспокоенной жене и, шаркая тапками, побрёл в ванную.

— Замудохали американцы! — брюзжал Первый. — Твердят — дружить, дружить! А сами самолёты засылают! Вдруг он бомбу атомную несёт, и в Первомай на Красную площадь её ухнет? — Хрущёва передёрнуло, к десяти он собирался ехать в Кремль, идти на Мавзолей, чтобы принять участие в праздновании Дня международной солидарности трудящихся, приветствовать с гранитной трибуны стотысячную толпу.

«Челябинск-40, Челябинск-40!» — вертелось в голове. Ведь в Челябинске-40 находилось главное атомное предприятие, где производили оружейный плутоний. Хрущёв стоял в душе под струями холодной воды, погруженный в отвратительные мысли, стоял до тех пор, пока холод не пробрал до косточек, и он с содроганием не выскочил из душевой.

— Весь, блядь, продрог! Что за мудак! — Схватив с вешалки полотенце, он принялся с остервенением вытираться.

Завтракали молча.

После телефонного разговора с Первым Малиновский потребовал у главкома ПВО во что бы то ни стало уничтожить вражеский самолет! Сверху вниз посыпались жёсткие команды. Войска противовоздушной обороны были подняты по тревоге и приведены в боевую готовность, в 8.57 локатор захватил цель, и по разведчику дал залп зенитно-ракетный комплекс С-75. Омрачился успех непредвиденным обстоятельством: при уничтожении американского самолёта был сбит и советский МиГ-19, которым управлял старший лейтенант Сергей Сафронов.

Сообщение о том, что нарушитель сбит, Хрущёв получил от Малиновского, стоя на трибуне Мавзолея. Демонстрация трудящихся по случаю Первого мая была в полном разгаре. Узнав про успех, Никита Сергеевич во всё горло закричал: «Ура!» — и принялся неистово махать руками, приветствуя толпу, шагающую внизу.

После демонстрации и приёма в Кремле, где Хрущёв неоднократно грозил кулаком, направляя его в сторону стола, где разместились иностранные послы, в том числе посол Соединенных Штатов Америки, Козлов, Малиновский, Брежнев и Микоян приехали к Никите Сергеевичу на Ленинские горы. На столе, за которым расселись члены Президиума, были фрукты и вино. Хрущёв потребовал водки.

— Успех надо обмыть! Наши ракетные комплексы просто сказка, мимо нас теперь мышь не прошмыгнёт!

— Конструктор Кисунько создал отличную технику! — похвалил ракетчика Леонид Ильич.

— Кисунько отметим! — кивнул Хрущёв, приподнимая рюмку. — За то, чтобы везде и всюду бить врага! Ура!

— Ура! — прогремело за столом. Рюмки опустели.

— Какие, Родион, ещё известия? — поинтересовался Председатель Правительства, министр обороны перед его тостом окончил разговор по телефону.

— Летчик пойман!

— Поймали бестию?

— Так точно!

— Американец?

— Американец. Он из подбитого самолёта выпрыгнул с парашютом и сел рядом с деревней Косулино, а остатки самолета упали у другой деревни, Поворня она называется.

— Всё до винтика подобрать и привезти в Москву!

— Есть!

— Значит, лётчик, мерзавец, жив?

— Чуть поранен, а так ничего, оклемается!

— Засранец! Эту сволочь надо казнить, казнить у всех на виду! — лютовал Хрущёв. — Давайте прилюдно отрубим ему голову? Прямо на Лобном месте?

— Вы это серьёзно, Никита Сергеевич? — ошалело переспросил Брежнев.

— Серьёзно! А ты чего, сомневаешься?! — подскочил к нему разгорячённый Председатель Правительства. — Отрубим, как в старину топором рубили!

— Успокойся, Никита! — вступил Микоян. — Так не делается, мы цивилизованные люди!

— Сталин тоже собирался евреям-врачам головы рубить! Забыл?

— Это разговоры были, никому он голову не отрубил!

— Тогда повесим, вздёрнем на верёвке, пусть на Красной площади болтается, и на него иностранцы любуются, на своего вшивого разведчика! — брызгал слюной Хрущёв. — Может, он хотел на нас атомную бомбу сбросить!

— Ничего он не хотел! Ты же знаешь, что не было на самолёте никакой бомбы, что самолёт фотосъемкой занимался. Успокойся!

— Модель самолёта установлена: «Локхид-У-2», — сообщил Малиновский.

Никита Сергеевич всё ещё был в ярости.

— Я к Эйзенхауэру со всей душой, к визиту готовился, чем его кормить думал, куда везти, дом на берегу Байкала велел построить, а он нам разведчиков засылает! Ни стыда, ни совести! Ссы в глаза — божья роса! — рычал Хрущёв. — Ну, я вам устрою! Долго будете меня помнить! За такую выходку однозначно — смерть!

— У нас в государстве есть закон, — продолжал увещевать Микоян. — Мы, Никита, по закону обязаны действовать, а не по желанию.

— Я буду действовать по-большевистски, как коммунист!

— Ты не горячись!

— Я такого неприкрытого лицемерия вынести не могу! Из-за чёртового американца наш лётчик погиб!

— С лётчиком несчастный случай, на зенитно-ракетной батарее наш МиГ с целью перепутали.

— Из-за него перепутали, не летел бы, ничего б не случилось!

— Но и американец не виноват.

— Да хватит защищать! Что про самолёт паршивые американцы сказали? — Хрущёв уставился на Козлова.

— Говорят, ничего не знают.

— Вот тебе и не знают?! Ложь!

— Мы держим в тайне, что пилот жив и у нас в руках.

— Это правильно, с пилотом молчок, мы ещё им преподнесём сюрпризик!

— Фрэнсис Гэри Пауэрс, так зовут, — прочитал по бумажке Малиновский.

— Надо выставить обломки самолёта на всеобщее обозрение! — велел Хрущёв.

— Тут верно сказано, — поддержал Микоян.

— А где выставлять обломки будем? — подал голос Брежнев.

— Где, где? Где народа больше. В Парке Горького!

— Превосходная идея!

— А пилота я бы вздёрнул посреди Красой площади, у всех бы охоту над нами летать отбил!

— Вздёрнуть нельзя, не предусмотрена такая казнь.

— Так мы предусмотрим!

3 мая, вторник. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

Разбор происшествия с самолётом Пауэрса оказался для Малиновского нелицеприятным. Правительственная комиссия под председательством Козлова установила, что 1 мая войска ПВО и ВВС были плохо организованы: по случаю праздничных дней «гостей» не ждали — большая часть личного состава находилась в увольнении.

— А ты, Родион, рапортуешь: граница на замке! Ты, блядь, замок когда видел, не забыл, что такое?! — выслушивая неутешительные выводы комиссии, сверкал глазами Хрущёв. — Чего молчишь?!

— Замок видел…

— У тебя какой к чёрту замок! Какая к чёрту граница! Дальше давай, Фрол!

Козлов доложил, что вражеский самолет засекли сразу же, как он пересёк границу.

— В воздух поднялись перехватчики. — Фрол Романович многозначительно посмотрел на Хрущёва. — Тут ещё одна неувязочка вышла!

— Говори!

— На перехват вылетели два МиГа-19. А потолок у них по сравнению с «Локхид У-2» мал, и оружием своим они до нарушителя дотянуться не могли. Тем более, он заметил преследователей и ещё набрал высоту.

— Зачем тогда МиГи пустили? — уставился на министра Первый.

— Не очень понятно! — поддакнул Козлов.

— Вдруг бы опустился чуть-чуть… — пробормотал министр, он не знал, что говорить.

— Опустился, блядь, чуть-чуть!

— Преследование продолжалось более двух часов. На перехват также пошёл высотный перехватчик Су-9. Выяснилось, что этот самолёт перегоняли с завода в военную часть, и он не был укомплектован вооружением, следовательно, не мог нанести американцу вред. Выяснилось также, что летчик Ментюков в спешке не надел высотно-компенсирующий костюм, что не позволило ему по вашему, Никита Сергеевич требованию, протаранить вражеский самолёт, после чего катапультироваться. Ведь катапультироваться без костюма на такой высоте — верная гибель.

— Бздун! Размазня! Под трибунал Ментюкова, и командира части под трибунал! — лютовал Хрущёв.

— «Локхид» летел на высоте примерно 23 километра, — продолжал Козлов.

— Где были остальные высотные перехватчики, тоже праздники справляли?! — уставясь на министра обороны, рвал и метал Председатель Правительства. — Почему других вооруженных до зубов перехватчиков не было?

— Тут просто саботаж! — не удержался от восклицания Суслов. — Май они праздновали, допраздновались!

Малиновский, главком Военно-Воздушных сил Вершинин и главком ПВО Бирюзов сидели, точно побитые.

— Позвольте мне дальше доложить? — проговорил Козлов.

— Валяй! — Хрущёв нервно барабанил пальцами по столу.

— Хочу перейти непосредственно к тому, как Пауэрса сбивали. Всего было произведено 8 ракетных пусков, 2-м, 1-ми 4-м дивизионами 57-й бригады 6-й армии войск ПВО. 2-й дивизион ПВО, который стрелял первым, был в неполном составе, что привело к лишней нервозности. Это тоже установлено. Поймав цель, расчёт под командованием майора Воронова бил тремя ракетами. Первая ракета поразила самолёт, и он начал падать. Вторая и третья ракеты не полетели, они сошли с направляющих. Их заблокировала автоматика, что происходит в случае, когда пусковая установка проходит так называемый угол запрета, то есть расчётная начальная траектория полёта ракеты находится над кабиной наведения.

— Не могли как надо стрелять! — пыхтел от досады Никита Сергеевич.

— Расчёт, как приказ получил, тотчас открыл огонь. Конечно, торопились, но первой же ракетой «Локхид» накрыли! — за Малиновского отрапортовал главком ПВО Бирюзов. — Самолёт противника средства противовоздушной обороны обнаружили за считанные минуты и вели вплоть до уничтожения!

— Понял тебя, Сергей Семёнович, понял! — кивнул Бирюзову Первый. — Не перебивай пока, пусть Козлов доскажет.

— Ни на командном пункте армии ПВО, ни в штабе бригады об уничтожении цели не знали, и командирам подразделений был отдан приказ уничтожить нарушителя. 1-й дивизион стрелял вторым, двумя ракетами. Капитан Шелудько принял обломки самолета за выброс обманок и решил накрыть разведчика по касательной. Его дивизион базируется в районе посёлка Монетный. Пущенные ракеты разорвались в небе, но падающий самолёт не задели. А вот третий, последний залп, который тремя ракетами дал 4-й дивизион под командованием майора Шугаева, уничтожил наш МиГ с летчиком Сафроновым. Второй же МиГ под командованием капитана Айвазова удачно сманеврировав, от ракет увернулся.

— Каким образом можно так сманеврировать, чтобы две ракеты прошли мимо? — поинтересовался Брежнев.

— Ракеты — машины, они ещё не так совершенны, как хочется. Кисунько пытается настроить голову ракеты таким образом, чтоб её летчики не провели, — спокойно ответил Бирюзов.

— Вопрос снят! — глядя на главкома, благосклонно объявил Хрущёв. — Кисунько — молодец! А Родион, пока порядок не наведёт, на глаза мне пусть не показывается. Бирюзова хвалю, спасибо за работу, Сергей Семёнович!

Малиновский исподлобья посмотрел на заместителя.

— Про сбитого лётчика, лейтенанта Сафронова, — напоследок сказал Хрущёв. — Его надо посмертно орденом наградить!

Главкому ВВС был объявлен выговор, по его заместителю, командующему высотной авиацией, и в отношении нескольких генералов началось служебное расследование. Кисунько, Бирюзова и, посмертно, Сафронова представили к наградам.

4 мая, среда. Калчуга, госдача «Москва-река-1», дача Фурцевой

И действительно, кадровые перемены в верхах свершились: Аристова вывели из секретарей ЦК, Фурцева стала министром культуры, Ворошилова ушли на пенсию, Козлов сделался 2-м Секретарем Центрального Комитета коммунистической партии, агитатор и «богоборец» Ильичев занял в ЦК место Екатерины Алексеевны. Но самая крепкая рокировка получилась у Леонида Ильича — вместо Ворошилова он сделался Председателем Президиума Верховного Совета, формально руководителем Советского государства! Это назначение было куда лучше перехода в профсоюзы, к тому же Брежнев оставался Секретарем Центрального Комитета, хотя подготовкой к заседаниям, составлением повестки Президиума поручили заниматься Козлову. С одной стороны, Брежнев потерял главенствующие позиции в Центральном Комитете, а с другой стороны — усилился, подобрался к самому верху пирамиды, выше реально стоял только Хрущёв, и хотя Козлов и Микоян были незаменимы, по должности Брежнев их опережал, ответственности у него стало меньше, парадности больше. Леониду Ильичу предстояло вручать ордена, утверждать законы, совершать государственные визиты, двигать вперёд дело международной политики. В коридорах ЦК и Совмина бурно обсуждали, обсасывали со всех сторон эти перестановки.

— Мне, Катя, не нравится твоё назначение министром, — качал головой Фирюбин. — Министр культуры — это не должность!

— Почему не должность, Коленька? Культура есть та же идеология, так Никита Сергеевич выразился. И всё кино подо мной, и книги, и телевидение!

— В телевидении свой начальник сидит.

— Он теперь на меня будет замыкаться. Я член Президиума!

— Не хочу тебя обидеть, Катя, да только Секретарь ЦК — это Секретарь ЦК, а министр культуры — это министр культуры. Ты театрами с библиотеками командовать будешь? Министр по артистам! — вскинул голову Николай Павлович. — Ведь тебя не поставили заместителем Председателя Совета Министров, нет! А ты всеми командовать вздумала. Вот, Катюша, и всё!

— Что всё?

— Конец звёздной карьере! — безжалостно заявил муж. — Не хочет Хрущёв тебя рядом видеть!

— Что ты такое несёшь, как тебе не стыдно? Я член Президиума Центрального Комитета! — Екатерина Алексеевна раскраснелась, она задыхалась от обиды на мужа, от возмущения — как ему в голову могла такая ахинея прийти! Никита Сергеевич позвал её и долго рассуждал о значимости Министерства культуры, и что только она в состоянии собрать все нити воедино! Именно так говорил.

— Козлова Фрола Романовича от обязанностей первого зампреда Правительства освободил, на Секретаря ЦК выдвинул — это, по твоему, понижение? — с укором проговорила Фурцева.

— Он в Совмине был правой рукой, и в партии правой рукой будет! Козлов-то ничего не потерял. Даже Брежнев в ЦК остался, но и его песня спета, допрыгался шутничок! — разошёлся в предсказаниях Фирюбин. — И Аверкию Борисовичу пиздец!

— Аристов как был, так и есть у Никиты Сергеевича заместителем в Бюро по Российской Федерации.

— А что мешало Аристову Секретарем ЦК оставаться? Ничего не мешало! Только и он стал лишним, больно на язык остёр. Подергал вас Хрущёв, как сорняки из грядки, но с тобой ласковей других обошёлся, слова приятные наговорил!

— Не говори так, Коля, про Никиту Сергеевича, мне слушать больно!

— Тогда не слушай!

7 мая, суббота. Москва, Колонный зал Дома Союзов

Эйзенхауэр молчал, ни намёка на извинения! 7 мая по распоряжению Хрущёва в Кремле открылась внеочередная Сессия Верховного Совета, на которой Первый Секретарь выступил с обличительной речью.

— Есть в природе существа, относящиеся к разделу простейших, именуемые анаэробами. Свет для них губителен, свежий воздух страшнее яда. Они служат причиной всякой гнили. Но опаснее анаэробы политические, — начал свой доклад Никита Сергеевич. — За океаном не хотят слышать наш голос, они заткнули уши, закрыли глаза, спрятали свою голову, как это делает страус. Если мы уподобимся страусу и будем прятать голову в песок, то, спрашивается, зачем нужна такая голова?! Советский человек открыто смотрит вперёд! Предательский полёт самолёта-разведчика доказывает всю низость американцев, их лживость, враньё, да в общем-то, показывает их гнилую суть! Президент Америки не соизволил даже извиниться перед нами!

Хрущёв точно из пушки выплёскивал слова.

— Именно в этом месяце, в мае 45-го года, мы добили фашистов. Они думают, американцев испугаемся? Американцев не победим?! Победим! Мы их уже победили! — воскликнул Никита Сергеевич. Как он хотел сказать, что американский пилот сидит сейчас в советской тюрьме, даёт показания, но сдержался, не выдал секрета, пусть до поры до времени побудут в неведении! Тем временем на Туполевском предприятии из обломков американского «Локхида» пытались воссоздать самолет, только мало что от него осталось. Никита Сергеевич приказал выставить остатки на всеобщее обозрение, чтобы реально доказать, что самолет был американский и что имел он чисто разведывательную задачу.

К 11 мая обломки американского самолёта-разведчика были привезены в Москву и выставлены в Парке культуры и отдыха имени Горького на всеобщее обозрение. Соединённые Штаты до сих пор не признали полёта своего разведывательного самолёта над территорией СССР, что приводило Хрущёва в неистовую ярость и вконец осложняло и без того не простые советско-американские отношения.

— Это ж надо быть такими гнилушками! — кипел Председатель Правительства. — Эйзенхауэр — отъявленный лицемер — «не наше!» А чьи это обломки, мои? Пусть теперь смотрят, пусть любуются!

Хрущёв первым отправился в Парк Горького и долго, чуть ли не матерясь на проклятых империалистов, расхаживал среди покалеченного металла, тыкал указательным пальцем в изувеченное железо, остатки радиоаппаратуры и гневно возмущался. Накануне официальный представитель Соединённых Штатов, сказал, что самолет Пауэрса был метеорологическим и совершал плановый полёт. Из-за неисправности кислородного питания лётчик потерял сознание, сбился с курса и таким образом очутился на территории Советского Союза.

— Прям к нам в серёдку заскочил! — подпрыгнул от раздражения Никита Сергеевич. Все шишки достались американцам, он и ругал их, и грозил, в довершение накинулся на иностранных корреспондентов.

— Мы-то за мир, мы для людей стараемся, а тут! — срывался на крик премьер. Своим разнузданным поведением он остался доволен.

Корреспонденты наделали уйму фотографий обличающего империализм Хрущёва, расхаживающего перед обломками злополучного разведчика.

— Ну, как я их умыл? — обратился Первый к сопровождающему его Микояну.

— Как всегда в яблочко! — одобрил Анастас Иванович. Микоян был доволен, что Никита Сергеевич отказался от сумасбродной идеи отрубить пилоту голову или повесить американца на Красной площади. Пауэрс во всём сотрудничал со следствием, дал исчерпывающие показания, просил принять во внимание его раскаянье, что он выполнял приказ, и, главное, не желал нанести Советскому Союзу вред. — Пилот ещё нам послужит, — заметил Микоян.

— Пусть прокурор Руденко на суде с обвинением выступит, он человек авторитетный, на Нюрнбергском процессе обвинителем был, это будет сильный ход, — высказался Хрущёв. — А этот гусь, лётчик, пусть не юлит, пусть правильно на вопросы отвечает, а то живо к стенке поставим! Вы там, Анастас, ему разъясните!

— Разъясним.

— Американцы думают, что он подох, а тут — на тебе! — во весь рот улыбался Никита Сергеевич. — Будет им приятная неожиданность, а то метеорологические замеры делал! Нате, выкусите! — Хрущёв сложил смачную дулю. — Пусть подавятся!

— А тебе известно, почему пилот из самолёта вылез, а не катапультировался?

— Нет?

— Оказалось, американцы под сиденье взрывчатку запрятали, кнопку катапульты нажал — и поминай, как звали! — сообщил Микоян. — Пауэрс каким-то образом про это узнал.

— Ну, американцы, ну, выродки! Своего лётчика хотели взорвать!

— А этот Пауэрс везунок, — заметил Анастас Иванович.

— Зря ты его повесить отговорил!

— Не зря, он нам много ценного рассказал и ещё много расскажет.

— Судить будем показательно, по телевиденью судебный процесс пустим. Для этого хорошо сгодится Колонный зал Дома Союзов.

— Так и сделаем!

Никита Сергеевич заметно повеселел.

— Ну что, милый друг, поедем завтра в Завидово? А то через три дня мне в Париж лететь.

— Поехали! — не возражал Микоян.

В Париже была запланирована встреча глав четырёх государств: США, Великобритании, Франции и стоящего особняком великого Советского Союза.

12 мая, четверг. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

В МИДе разразился скандал: к министру Громыко явился американский посол, он передал советскому руководству ноту американской стороны. Оказалось, выступая перед иностранными журналистами рядом с обломками американского самолёта-разведчика в парке Горького, Никита Сергеевич не удержался и нелицеприятно обозвал госсекретаря Соединенных Штатов, который больше других оправдывался за злосчастный полёт, утверждая, что самолет метеорологический. Так вот, про Кристиана Арчибальда Гертера, который был инвалид и передвигался на костылях, Хрущёв сказал, что «Бог шельму метит!». Громыко с печальным видом докладывал о визите американского посла.

— Я не совсем так сказал, они меня за язык притянуть пытаются!

— Смотрите, что пишут! — грустно излагал Громыко, протягивая документ.

— Пишут, пишут! А сами самолеты туда-сюда пускают!

— В целом, нехорошая история, Никита, надо быть сдержанней! — заметил находящийся в кабинете Микоян.

— Сорвалось! — признал ошибку Хрущёв: — Ну, извинись за меня, Андрей Андреич, рассыпься, там, в извинениях, или что, я всё сам должен?! — насупился Первый.

— Попробую!

— Вот и пробуй!

— Заместителю, Малику, поручу, он чётко формулирует и постоянно с дипкорпусом крутится, пусть замаслит! — отозвался Громыко.

— Во, во, пусть замаслит!

— Удивительные подлецы эти американцы, ну никак в подлостях своих не признаются! А Брежнев где?

— К нам едет.

— Что-то долго едет!

— Ты велел быть в час, а сейчас только без четверти! — показал на часы Микоян.

— Ладно, ждём! Мне вчера Козлов предложения по денежной реформе дал, с первого января будем деньги менять.

— Как планировали, один к десяти поменяем, — кивнул Микоян.

— Из вариантов картинок будущих бумажных рублей я лучшие выбрал, хотел вам показать, посоветоваться. Сейчас Брежнев приедет, и утвердим.

— Так сам бы и утвердил, мы тебе полностью доверяем! — отозвался Анастас Иванович.

— Порядок есть порядок, вы члены Президиума, а тут новые деньги! — назидательно проговорил Хрущёв.

— Я могу идти, ответом американцам заниматься? — спросил стоящий в дверях Громыко.

— Иди, Андрей Андреевич, иди! — отпустил министра Хрущев. — Ответь им, но не лебези!

— Ясно, пошёл! — министр иностранных дел скрылся за дверью.

— Я, Анастас, вот ещё что подумал, надо американцев хорошенько припугнуть. Давай наклепаем муляжей и тут и там их расставим?

— Каких муляжей, Никита?

— Муляжей межконтинентальных баллистических ракет. Подготовим похожие стартовые площадки, чтоб сверху, с неба, они один в один смотрелись, и туда эти пустые ракеты понатыкаем?

— Неплохо! — усмехнулся Анастас Иванович.

— Надо позвать Малиновского с Неделиным, они прикинут. Штук сто муляжей всадим, и пусть западники кумекают!

— Мысль оригинальная!

13 мая, пятница. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

По сельскому хозяйству бумагами задушили, на целине никак не могли определиться, как надо пахать, на какую глубину? Одни говорили, что нельзя большой слой снимать, так как чернозём будет подвержен эрозиям и выдуванию, что может привести к полному его уничтожению, а другие утверждали, что только так делать и надо — снимать глубже, что никуда чернозём не денется. В результате то так пахали, то сяк, и урожаи не радовали. У Хрущёва голова пухла, а тут ещё Шелепин на приём прорвался.

— Никита Сергеевич, я к вам с плохими вестями! — с порога начал председатель КГБ.

— Говори! — хмуро отозвался Первый.

— Заместитель министра иностранных дел Малик шведскому послу проболтался.

— Чего проболтался?

— Сказал, что пилот с американского «Локхида» жив и у нас.

— Что он, сдурел! — заорал Никита Сергеевич. — Теперь все вокруг о нём знают?

— Знают!

— Ах, он мудак! Ах, мудак! — негодовал Хрущёв. — Как же он проболтался, ведь был цельный человек, в Египте хорошо себя показал!

— Подвыпил, Никита Сергеевич! Я вам плёнку принёс.

— Да иди ты со своей плёнкой! — замахал руками Никита Сергеевич. — Малика недоделанного из замминистров вон!

Прилетев в Париж, Никита Сергеевич первым делом отправился в президентский дворец к Шарлю де Голлю. Накануне он поручил советскому послу договориться с генералом о встрече.

— Пока Эйзенхауэр передо мной за полёт самолёта-разведчика не извинится, я на совещание не пойду! — в категоричной форме заявил Хрущёв французскому президенту.

— Так нельзя, господин Хрущёв! Мы собрались специально, чтобы обсудить крупные вопросы, все участники готовы к разговору. Советскому Союзу, я уверен, это совещание принесёт много пользы.

— Были б готовы, самолеты к нам тайно не засылали!

— Вы успокойтесь! Вам не кажется, что разведка — это нормально? В любом государстве существует разведка, собираются разные сведения, и вы это прекрасно знаете. А если учесть, что СССР и США обладают мощнейшим атомным оружием и ракетами, шпионаж неизбежен и даже необходим! — продолжал уговаривать Хрущёва де Голль. — Советский спутник каждый день пролетает над Францией, однако французы воспринимают это спокойно. Почему вы так непримиримо настроены?

— Ещё раз вам говорю: пока Айк не извинится, я с ним за стол переговоров не сяду!

— Не надо быть мстительным, не стоит злиться, всё равно не найдёшь пророческой правды, ведь «рай лежит под ногами наших матерей!» — привёл изречение пророка Мухаммеда генерал де Голль. — Если помнить про это, будет легче жить.

Де Голль не смог переубедить советского лидера. Хрущёв изначально был настроен непримиримо, его, как девушку, которой изменил любимый человек, лихорадило, во что бы то ни стало он старался обидчику насолить.

Этим же вечером в советское посольство приехал английский премьер Макмиллан и долго уговаривал Никиту Сергеевича принять участие в совещании.

— Прошу вас как друга прислушаться к тому, что я говорю!

Но Хрущёв твёрдо стоял на своём — только публичное извинение!

— Вот мы сидим с вами в вашем посольстве, а ведь вы сами знаете, что все подобные места напичканы записывающей аппаратурой, мы у себя каждую неделю жучки находим, снимаем, а на их месте скоро появляются новые. И у вас так же. Мы же за это ни на кого не обижаемся?

— У нас такого нет! — буркнул Хрущёв.

В конце беседы в разговоре выяснилось, что премьер Макмиллан не англичанин, а шотландец.

— А ваш министр иностранных дел тоже шотландец? — поинтересовался Хрущёв.

— Нет, он уэльсец.

— Выходит, среди вас нет ни одного англичанина?! — воскликнул Никита Сергеевич.

— Нет, — отвечал Макмиллан. — Все мы украинцы или грузины!

Это высказывание всех рассмешило. Прощаясь, Макмиллан сказал, что не будет закрывать за собой дверь и готов приезжать снова и снова, чтобы помирить обиженных и упросить стороны приступить к переговорам. Хрущёв с чувством жал ему руку, но на уступки не шёл. Из-за молчания американского Президента поздним вечером Никита Сергеевич принял окончательно решение — уезжать! И чтобы ещё больше насолить бывшему приятелю, велел лететь не в Москву, а в демократический Берлин к Вальтеру Ульбрихту: «Пусть теперь поёрзают!»

— По импульсивности Хрущёв похож на Гитлера, — заметил Макмиллан де Голлю.

— Гитлер был готов воевать, а Хрущёв производит много шума, но ничего не делает, — ответил француз. — Если он хочет быть Гитлером, надо начинать войну. Хрущёв же не станет воевать, все это знают, включая его самого.

Ликовал по поводу срыва совещания глав государств один Аденауэр. Эйзенхауэра и Макмиллана немец считал потенциальными предателями и уповал только на безапелляционного генерала де Голля. Как же не просто было ему объединить Германию под своим началом!

16 мая, понедельник. Москва

Сегодня Ян пригласил Лёлю погулять по вечерней Москве. Мотор «Мерседеса» приятно урчал, набирая скорость.

— Ты так гонишь, не боишься милиции?

— С дипномерами не трогают. Я неприкасаемый! — просигналив неуклюжему пикапу, болтавшемуся перед «Мерседесом», проговорил водитель.

— Неприкосновенный, — поправила Лёля.

— Да, именно!

«Мерседес» рвался вперёд.

Они приехали на Ленинские горы. Остановились напротив университета у видовой площадки. С видовой площадки Москва была как на ладони! Народа кругом было множество, люди с любопытством поглядывали на шикарную иностранную машину. Ян подвёл Лёлю к гранитному парапету, одним махом вскочил на него и, вскинув руки, точно крылья, стал изображать полёт.

— Я лечу, лечу!

Лёля была невозмутима.

— Лёль, тебе вид не нравится? — спрыгивая и наклоняясь к ней, спросил баловник.

— Терпеть не могу это место! Я только и делала, что на реку смотрела! — с напором проговорила Лёля. — Уедем, пожалуйста! — и она решительно направилась к машине.

Не очень-то понимая сказанное, Ян устремился за ней. Ему-то было хорошо — теплынь, рядом очаровательная спутница! Зажмуривая глаза, галантный кавалер втягивал сочный воздух, напоенный весной, молодостью, неизъяснимой свежестью и сладостными надеждами! Вот-вот распустятся тысячи бутонов, появятся тысячи цветов, будут услаждать взгляд умопомрачительные грозди сирени — белые, розовые, голубые! Ян с любопытством поглядывал на свою недавнюю знакомую: «Кто она, эта непредсказуемая смуглянка? А впрочем, неважно, важно просто быть с ней!».

Леля безулыбчиво сидела в машине. Ян отъехал от видовой площадки, остановил автомобиль, вышел и принялся ломать сирень — некоторые ветки готовы были цвести. Вернувшись, он протянул охапку сирени Лёле.

— С утра ты проснёшься в благоухающем доме!

Девушка смотрела мягче, глаза потеплели.

— Я буду обеспечивать тебя цветами круглый год! — пообещал молодой человек. — А теперь, вперёд! — и «Мерседес» рванул с места.

— Дашь прокатиться? — попросила Лёля.

— А ты за рулем сидела?

— У меня своя «Волга», я уже год езжу, и летом, и зимой.

— «Волга» — это круто!

— «Мерседес» тоже ничего. Надо было покупать «Мерседес», — подытожила Лёля.

— Что ж не купила? — усмехнулся Ян.

— Тесть не позволил.

— Так ты замужем?

— Официально — да, а так мы почти год не живём.

— Что, кончилась любовь?

— Может, никакой любви и не было! — обречённо вздохнула Лёля.

Ян прижал машину к обочине. Вышел из «Мерседеса» и широко распахнул водительскую дверь:

— Прошу за руль!

— Твой араб узнает, и тебя с работы выгонит, — Лёля не торопилась занять водительское место.

— Ну его на хер! Выгонит и выгонит, я фотографировать буду. Садись!

21 мая, суббота. Огарёво, загородная резиденция Хрущёва

После поездки в Париж Никита Сергеевич целую неделю был раздражён, никак не мог отойти.

— Настырный Айк так и не извинился! Все ко мне пришли: и гордый де Голль, и Макмиллан, а Айк — нет! Да будь ты проклят! Как я в нём ошибался!

Хрущёв вышагивал по огарёвским угодьям, распоряжаясь, что где сажать: где капусту, где картошку, где кукурузу, указывал, где будут овощи, где фрукты. Его, как собачка, сопровождал Козлов. Чуть в стороне вышагивали Ильичёв и Лысенко.

— Косыгин о сельском хозяйстве думает? А, Фрол?

— Вникает, Никита Сергеевич! — госплановец Косыгин Козлову нравился.

— Хоть раз бы он с Трофим Денисовичем встретился, умного человека послушал!

— Я их сведу, не сомневайтесь. А если и вы будете!

— Чего, я? Сами встречайтесь! Я с Лысенко через день говорю. Тут вот, — Хрущёв показал на ближние грядки, — будем помидоры сажать. Сколько мы сортов сажаем, Трофим Денисович? Эй!

— Иду! — подскочил к Первому аграрий.

— Сколько сортов помидор высаживаем, спрашиваю?

— Семь сортов.

— Про помидоры сливки не забудь. Это такие вытянутые, маленькие, их Нина Петровна с сельдереем в трёхлитровые банки закрывает.

— Про сливки не забуду!

— Там вот, от калитки в сторону реки огурцы засадим.

— Под огурцы надо бы и тепличку соорудить, — посоветовал Лысенко.

— Правильно! Пометь себе, Гена! — Хрущёв обратился к прикреплённому.

— У вас, Никита Сергеевич, всегда образцовые посадки! — оглядываясь по сторонам, заявил Козлов.

— Потому что я крестьянин в душе. Мы все от земли, не забывайте! Вот Сталина ругаем, а он при всей загруженности и людоедстве лично посадками руководил! — потрясал руками Никита Сергеевич. — Я тут его бумаги просматривал и на интересную запись наткнулся, специально с собой её прихватил, чтоб вам показать.

Хрущёв стал рыться по карманам:

— Вот она! — он выудил из другого кармана очки. — Идите сюда, послушайте! — и стал зачитывать с бумажки:

A) Арбузы и дыни сажать в коробках с 10 мая.

Б) Обрезкой винограда заниматься в начале июля.

B) Кукурузу сажать через полметра у главного дома и между яблонь по кругу, ближе к беседке. Там же сажать бобы!

— Это он своим хозяйственникам на «ближней» пишет. И у него, смотрите, кукуруза! — прихлопнул по бумажке Хрущёв. — Сам Сталин кукурузу сажал, а некоторые в кукурузе усомнились!

— Да кто усомнился, Никита Сергеевич? Кукуруза — это первейший продукт! — заголосил Козлов.

Хрущёв поднялся в горку и дошёл до сада, хотел дать указания по смородине и крыжовнику — задумал обсадить ягодными кустами яблони, и тут наткнулся на проволочный вольер, за которым стоял миниатюрный домик, весело выкрашенный разными цветами. В вольере разгуливали павлины.

— А это чудо откуда? — остолбенел Председатель Правительства, он не любил павлинов. — Кто додумался?

— Лобанов привёз.

Услышав про Лобанова, Хрущёв побагровел:

— С глаз долой этих бесполезных птиц! Заткните их Лобанову в зад!

На этом планирование посадок сельскохозяйственных культур окончилось.

26 мая, четверг. Калчуга, госдача «Москва-река 2», дана Серова

Иван Александрович любовно раскладывал на диване детские вещи, штанишки, курточки, платьица.

— Всё Зоеньке! Вот какая красота!

Аня держала ребёнка на руках.

— Ну, Зоя, скажи, нравится? — повернувшись к дочечке и показывая цветастую юбочку, ласково спросил отец.

— Нравится! — вяло отозвалась дочка, но так и не пожелала слезть с маминых рук Она тёрла глазки, зевала, явно хотела спать.

— Пойду её уложу, — сказала Аня. Муж кивнул.

Аня вернулась быстро.

— Что, спит? — спросил Иван Александрович.

— Спит. Умаялась сегодня. Сначала мы в прятки по всему дому бегали, а потом в салочки носились.

Аня села на диван и стала любоваться вещами.

— Откуда такая красота? — взяв в руки шерстяную кофточку, спросила она.

— Парня одного на работу взял. Такой, знаешь, толковый! Он в Лондоне был и подарки привёз.

— Ты у него велосипед попроси.

— Попрошу, не додумался. Сейчас на велосипеде самое время кататься, А это тебе! — Иван Александрович достал из пакета элегантную коробку, в которой лежал набор кружевного женского белья. — Иди-ка сюда, мы сейчас примерим! — поманил жену генерал.

13 июня, понедельник. Москва, Ленинские горы, дам 40, особняк Хрущёва

Только-только кончился дождь, кривые чёрные тучи утянули оглушительные раскаты грома за город, и над рекой блеснуло солнце, блеснуло, отразилось в зеркальной воде Москвы-реки и засияло повсюду, заливая брызгами счастья улицы, площади, парки. Сергей Никитич распахнул балконную дверь и залюбовался на город — он лежал у его ног, чистый, радостный, любимый! С Ленинских гор вид был захватывающий. На столе звякнул телефон, Сергей взял трубку, звонил Вано Микоян.

— Серега, у меня к тебе разговор.

— Слушаю!

— Дождь кончился, может, пройдёмся, заодно и поговорим.

— С удовольствием!

— Тогда я к калитке иду.

Особняки Хрущёва и Микояна соседствовали, имея в заборе, их разделяющем, калитку. Сергей сбежал по гранитной лестнице и через минуту был в условленном месте. У калитки уже ждал Вано. Приятели обменялись рукопожатием и двинулись по парку.

— Сегодня на танцы пойдём? — спросил Сергей.

— Сегодня понедельник, там делать нечего. В пятницу пойдём.

— А Оля будет? — В прошлый раз Оля, приятельница Вано, лихо вытанцовывала.

— Понравилась? — подмигнул товарищу Микоян-младший.

— Она танцует хорошо.

— Взял бы и позвонил ей.

— Боюсь нарваться на непонимание, — застенчиво заметил сын Хрущёва.

— На понимание скорей нарвёшься! Ты с Олькой не торопись, у неё подруга симпатичная имеется. Я попрошу, чтобы она её прихватила.

Сергей задумчиво чесал голову:

— Боюсь с женщинами напортачить!

— С ними, Серж, не портачить надо! — весело отозвался Вано. По сравнению с Сергеем он был солиден — почти на семь лет старше, разъезжал на иностранной машине, и не на каком-то там «Опеле», а на «Мерседесе»!

— Ты меня что звал? — уставился на товарища Сергей Никитич.

— Тут, Серж, вот дело какое, — начал разговор Вано. — Ты на меня не обижайся, но я ничего поделать не мог, и теперь надо с тобой говорить.

— А что стряслось? — заволновался Сергей.

— Ничего особенного не стряслось, просто ко мне на работу приходила Лада Круглова.

— Кто, кто? — с удивлением переспросил Сергей.

— Лада Круглова. Она подкараулила меня, я подъехал и машину парковал, а тут она появляется, подходит и прямо рыдает.

— Рыдает?

— Да, плачет навзрыд. Из-за неё я на работу опоздал.

— Что у неё стряслось?

— Её отца, генерала Круглова, за участие в политических репрессиях исключили из партии, разжаловали, отобрали генеральскую пенсию, выселили из квартиры на Площади Восстания, теперь они живут на Комсомольском проспекте в маленькой двушке. Думали, на этом травля закончится, а на прошлой неделе пришла повестка в Генпрокуратуру. Генерал туда пошёл, а вернулся стариком — еле ноги передвигает, так переволновался. В прокуратуре выяснили, что в начале войны он за организацию заградотрядов отвечал, а сейчас, сам знаешь, заградотряды приравняли к тяжкому преступлению. Лада сказала, что на отца открыли уголовное дело, и всё идёт к аресту. Лада плакала, рассказала, что с Прохиным давно не живёт, сама воспитывает дочь, и если папу посадят, ей хоть под поезд бросайся, с работы её давно уволили. «Как мне жить?» — причитает, и плачет!

— Ужасно! — сочувственно прошептал Сергей, у него уже не было на Ладу той горячей обиды, была скорее жалость, сострадание. — Что же делать, Вано, как ей помочь?

— Тут только один выход, тебе с отцом поговорить. Лада, собственно, об этом и просила.

— С отцом?

— Да.

— Я обязательно поговорю, — не задумываясь, пообещал Сергей.

— Может, хочешь с ней встретиться?

— Нет, с Ладой я встречаться не буду! — наотрез отказался Хрущёв.

— Как знаешь, только не забудь с отцом поговорить.

— Не забуду.

— И не затягивай.

— Хорошо!

— Тогда до пятницы!

Никита Сергеевич слушал сына молча, сын рассказывал про несчастную Ладу, говорил про то, что Круглов, пусть и плохой человек, но был подневольным, как и многие при Сталине, а лично ему, Сергею, плохого не сделал, всегда был доброжелателен, а женщины… — сын запнулся:

— Ты же знаешь, папа, какие они! — в сердцах воскликнул сын. — Мне Лёля всю душу перевернула! — и чтобы не показать горьких слёз, выбежал из отцовского кабинета.

Никита Сергеевич был ошеломлён:

— Вот ведь достала парня Лёлька, вот ведь!

Председатель Правительства снял трубку и соединился с генеральным прокурором, не мог сыну отказать.

— Что звоню, Роман Андреевич, давай по Круглову точку поставим, не будем его больше трясти, никаких уголовных дел!

— Понял, Никита Сергеевич! — ответил Руденко.

— Так что дай своим отбой!

— Считайте, уже дал.

— Ну, спасибо! Отдыхай!

Хрущёв повесил трубку, встал и стал расхаживать по комнате, переживая за сына: «Это ж надо так испанку любить! Это ж надо! Может с Вано поездит, кого-то встретит, может, отвлечётся?».

— Что ж это я! — вдруг выкрикнул Никита Сергеевич. — Надо своего Серёньку искать, надо пацана приободрить, успокоить! Ох уж эти бабы!

16 июня, четверг. ЦК, Старая площадь, кабинет Суслова

Пал Палыч Лобанов был вызван в Центральный Комитет к Суслову, не приглашен, как раньше, когда звонил референт и в милых тонах просил заехать на Старую площадь, а именно вызван — металлический голос завсектором Отдела партийных органов объявил: «Завтра в 16 часов вам надлежит явиться в приёмную Михаила Андреевича».

В ЦК Лобанов шёл на ватных ногах, не только ему, но и многим в окружении Хрущёва было известно, что отношения Сергея Никитича и Лёли обрушились и что Лёля теперь живёт одна, и Первый возмущён её поведением. Эти обстоятельства в корне меняли статус председателя Совета национальностей Верховного Совета Союза ССР, члена Центрального Комитета, президента Академии Сельскохозяйственных наук, коммуниста Лобанова. Гадкий звонок грянул, точно выстрел из пушки, вернее, не грянул, а прогремел, грянуть, видно, должен был именно Суслов.

Кроме штатных работников в приёмной Секретаря ЦК никого не было. Большие, громко тикающие напольные часы показывали без четверти четыре.

— Ожидайте! — проговорил референт и больше ни разу не взглянул в сторону академика.

Лобанов сел на стул у самых дверей. Его абсолютно белая от седины голова отражалась в идеально вымытом окне напротив. Как только пробило четыре и последний звук боя растаял в воздухе. Референт произнёс:

— Заходите!

Дверь было тяжело тянуть, и хотя Пал Палыч никогда не считал себя слабаком, она поддалась с трудом. Попав в тёмный предбанник, он торопливо, не сразу, нащупал ручку следующей двери и, вцепившись в неё, с силой потянул. Вторая дверь пошла легко, и посетитель ввалился в кабинет Секретаря Центрального Комитета, в последний момент удержав в руках увесистую папку. Очутившись в кабинете, Пал Палыч произнес:

— Здравствуйте, Михаил Андреевич!

Суслов поднял глаза, в его очках отражалась слепящая люстра под потолком.

— Сейчас вы напишете два заявления, — не здороваясь начал он. — Первое — с просьбой освободить вас от должности президента Академии Сельскохозяйственных наук, эту должность получит академик Лысенко, он более авторитетный в сельхознауках.

— Я тут не спорю, — попытался начать разговор Пал Палыч.

— Не перебивайте!

— Извините!

— Второе заявление — в Президиум Верховного Совета с просьбой освободить вас от должности председателя Совета национальностей. Вам понятно?

— Понятно.

— Можете сесть у меня в приёмной и написать. Идите!

— До свиданья! — только и вымолвил Лобанов.

Ответа не последовало. Как-то боком Пал Палыч выбрался из кабинета, снова чуть не запутавшись в проклятых дверях. Референт указал ему на маленький столик с очень неудобным стулом. На столе лежала бумага и несколько ручек Лобанов сел за стол, папку положил на столешнице, но она заняла всё рабочее пространство, тогда он убрал её к ногам.

— Можно водички? — попросил разволновавшийся академик.

Референт смилостивился, подошёл к графину, налил стакан воды. Лобанов с жадностью пил. Сердце его глухо стучало. Напившись, он вернул стакан.

— Большое спасибо!

Пал Палыч помнил, как в гостях у Никиты Сергеевича Суслов первым бежал здороваться, заботливо отодвигал стул, пропускал его вперёд, а на охоте всегда стрелял только за Лобановым. А как мило они пили чай и шутили в том самом кабинете, в дверях которого он сегодня чуть не заблудился! Лобанов тяжело вздохнул, взглянул на куцый столик, но решил сделать по-своему, поднял с пола папку и достал собственную бумагу. На листе с размашистой шапкой, ПРЕДСЕДАТЕЛЬ СОВЕТА НАЦИОНАЛЬНОСТЕЙ ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР ЛОБАНОВ П.П., написал заявление в Верховный Совет. На другом, где была оттиснута другая шапка, ПРЕЗИДЕНТ ВСЕСОЮЗНОЙ АКАДЕМИИ СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННЫХ НАУК ИМЕНИ В.И. ЛЕНИНА ЛОБАНОВ П.П., — другое.

— Возьмите, пожалуйста! — он протянул оба заявления референту. — Теперь можно идти?

— Минуточку! — референт внимательно прочитал содержание. — Да, Пал Палыч, больше вас не задерживаем.

17 июня, пятница. Москва, Кремль, зал заседаний Президиума ЦК

Из Соединённых Штатов пришло письмо. Письмо было адресовано Председателю Советского Правительства, а написал его отец американского пилота-разведчика. Пауэрс-старший просил пожалеть сына, не казнить, помиловать, писал, что воевал против фашистов, что всегда с уважением относился к Советской России, что сильно зауважал Хрущёва, наблюдая за его официальным визитом в США, и теперь молит о снисхождении, просит не казнить сына. Никита Сергеевич зачитал письмо на Президиуме.

— Что вы решили, Никита Сергеевич, отпустим? — уставился на Первого Козлов.

— Как это отпустим? Ты с ума сошёл, Фрол! Отпустим, это значит, пригласим к нам лезть кого хошь! Подумают, что за пересечение государственной границы ничего нарушителю не будет. Ни за что лётчика не отпустим! Пока Пауэрс в наших руках, он будет Америку обличать, за свою шкуру трястись! Не убьём, а срок хороший дадим. Пообещаем выпустить раньше, вот и пусть старается, своим бывшим хозяевам жизнь портит. А его отцу я такой ответ дам: скажу, что над судьбой сына я не властен, теперь он в руках правосудия.

— Правильно! — кивал Козлов.

— Ещё отец просил сыну весточку от матери передать, записку, но записки в письме не оказалось.

— Американцы стыбзили! — вякнул Козлов.

— Чёрт его знает! Напишу, что записки в письме не обнаружили, но если они с матерью хотят повидать сына, пусть приезжают, а я возьмусь этому посодействовать.

— Сильный ход! — одобрительно закивал Брежнев.

28 июня, вторник. Парк Горького, танцевальный зал «Шестигранник»

Они появились вдвоём, Оля и та, новенькая. Новенькая сразу заинтересовала Сергея.

«А я что говорил!» — подтолкнул друга Вано. Последнее время они зачастили в «Шестигранник».

Незнакомка была чуть выше среднего роста, крепкая, смешливая, с румяным лицом, густыми каштановыми волосами, собранными в длинную косу. Она сразу приглянулась Сергею Никитичу. Простое ситцевое платье сидело на ней ладно и ещё больше стройнило, хотя, несомненно, она была широка в кости. Девушка, казалась, светилась, не было в её облике грусти, а лишь один задор и неукротимая молодость!

Олю обхаживал Вано, она училась на журналистике, и Микоян-младший зазывал подружку идти работать в «Огонёк». Вано дружил с сыном главного редактора. Вано Оле нравился и совсем не нравился его очкастый худосочный приятель.

— Знакомьтесь, это моя подруга, — обратилась к Сергею Оля.

— Вилула! — представилась девушка.

— Очень приятно, Сергей.

— Вилула заканчивает химический факультет МГУ.

— Значит, вы будущий химик? — Сергей с интересом смотрел на новую знакомую, но дальше короткого разговора общение не получилось, заиграла музыка, и все устремились на танцпол. Оля и Вано рванули туда первые.

— Идём! — в ухо ракетчику прокричала девушка-химик и увлекла на танец. Сергей оттанцевал четыре танца без остановки. В танце он не казался сухим и нескладным и вовсе не был некрасив, наоборот, в танце он оживал, раскрывался.

— А ты ничего, где ты так танцевать научился?

— Было дело! — небрежно бросил Хрущёв и тоже задал вопрос. — Необычное у вас имя?

Девушка перевела на молодого человека большие задумчивые глаза с длиннющими ресницами и нараспев проговорила:

— Вилула означает Владимир Ильич Ульянов-Ленин, понятно? — теперь она смотрела строго.

— Не обижайтесь, я об этом не знал.

— Так знайте! Мне имя нравится, — безапелляционно заявила студентка и тут же дёрнула собеседника за руку. — Вино дают, идём, выпьем?

Сергей послушно последовал к буфету, взял по бокалу и поспешил к партнёрше по танцу. Они чокнулись:

— За знакомство!

Вилула одобрительно кивнула и залпом выпила вино. Они больше не танцевали, а стояли в сторонке от танцующих. Вилула не уходила.

— Я кроме Ольги с Ваней здесь никого не знаю, можно я с вами постою? — наивно проговорила она.

— Конечно! Я буду рад!

— А ты совсем не пьёшь, — посмотрев на Сережин картонный стаканчик, заметила подруга. Она то тыкала его, то называла на «вы».

— Я за рулем, не хочу напиваться.

— А мне вино можно, я не за рулём! — хихикнула девушка. — Возьмёшь ещё?

Но они всё-таки пошли танцевать и протанцевали битый час, а может и два. Потом устроились на лавке в сторонке и опять пили вино, теперь и Сергей пил. Говорили о музыке, о музыкантах.

— Хочешь, я тебе пластинку Поля Робсона подарю?

— Поля Робсона? — у неё широко раскрылись глаза.

— С автографом.

— С автографом?! А тебе не жалко?

— Не жалко.

Разговор плавал, но собеседникам было хорошо.

— Проводишь меня? — взяв кавалера за руку, проговорила Вилула.

— Провожу! — без колебаний согласился Сергей, ему всё больше нравилась эта простая девушка, особенно после плясок, где он всё смелее сжимал её, ощущая стойкое тепло и невероятную гибкость её тела. Зажигательные танцы сводили Сергея с ума, разгорячённый, он стал ощущать себя мужчиной. Рядом с ним давно не было женщины. Лёля окончательно потерялась, тревожно существуя лишь в воспалённой памяти, на других женщин Сергей не смотрел, мысли неизбежно возвращались к бывшей жене, и он находился в расстроенных чувствах. Не смотрел, не смотрел, и вот — пожалуйста, глянул! Точно вихрь, перевернула его скукоженное сознание подвижная, чуть неуклюжая, но бесконечно открытая в счастливой радости студентка!

Они вышли на улицу. После грома оркестра тишина казалась абсолютной.

— Мне кажется, я оглох, — похлопывая себя по ушам, признался кавалер.

— И я глухая!

— Но мы как-то разговариваем! — засмеялся Сергей.

— По-моему, я напилась! — призналась студентка. Они окончательно перешли на «ты».

— Где ты живёшь?

— На Ленинградке, возле Гидропроекта.

— Я тебя подвезу!

— На чём это?

— На машине, вот на чём.

Они подошли к его «Волге».

— Ого! Да ты при машине! — увидев солидную «Волгу», восторгалась Вилула. — Я думала, врешь!

— Не вру. Потому много и не пил. Садись!

— Не ехала никогда в «Волге»! Я буду твой штурман!

«Штурман» очень близко придвинулась к водителю, но против этого водитель не возражал.

К дому номер 15 по Тройному переулку, идущему от Ленинградского шоссе, подъехали быстро. Пока ехали, Вилула, не отрываясь смотрела вперёд и лишь однажды восторженно воскликнула:

— Гоняешь!

— Люблю скорость! — пробормотал Сергей, и «Волга» пошла ещё быстрее.

— Видишь, фонарь в конце улицы, там притормози!

Машина послушно остановилась.

— Мой дом в глубине, боком стоит, — объяснила Вилула, — к нему не подъехать, а то б к подъезду подвёз!

Сергей выключил зажигание и повернулся к новой знакомой. На улице зависли сумерки, в июле темнело поздно, практически не темнело, ночь витала в объятиях полумрака.

— Значит, приехали… — уныло проговорил Сергей, ему совсем не хотелось расставаться. Его спутница была юна и обворожительна, платье на ней сидело точно по фигуре, не стесняясь выдавая манящие округлости.

«Странно, что у неё нет друга. А может, есть?» — думал Сергей, а вслух произнёс, — очень был рад знакомству!

— Почему «был»? — нахмурилась Вилула. — Мне не нравится слово «был»!

— Тогда просто — рад знакомству!

— И я рада!

— Жаль, что пора прощаться!

— Да, пора! — голова у неё кружилась. Она повернулась к галантному спутнику в желании вежливо попрощаться и вдруг, обхватив Сергея руками, приникла к его губам жарким поцелуем. Поцелуй опьянил, девушка прижималась всем телом, так крепко, словно хотела его проглотить. Сергея парализовало, он обмяк, сделался беззащитном, но, очнувшись, начал крепче и крепче сжимать, целовать смелее и настойчивей, стал искать глазами её глаза, гладить, тормоша беззащитное платье, потом коснулся колена, и словно обжёгся, сдвинув руку выше и ещё выше, и она не сопротивлялась, наоборот, наседала, целуясь страстно, до самозабвенья! Он припал к мягкой шее, которая от прикосновений покрывалась мурашками и, сделав глоток воздуха, задохнулся в счастливом обилии груди! В Сергее всё клокотало, переворачивалось, ходило ходуном!

Вилула резко отодвинулась, так же резко, как и припала к нему.

— Всё! Пора домой, — проговорила она, но руку из его руки не убрала, а держала крепко, уверенно. — Когда мы снова увидимся?

— Когда? — переспросил захмелевший Сергей и на одном дыхании выкрикнул: — Завтра!

9 июля, суббота. Заречье, дана Брежнева

В окно дул приятный летний ветерок, на мягких диванах после бани расположились двое мужчин: один — Маршал Советского Союза, министр обороны Родин Яковлевич Малиновский; другой — Председатель Президиума Верховного Совета Леонид Ильич Брежнев. Они всё чаще бывали вместе. С двенадцати дня товарищи сделали уже по три захода в парную — в третий раз их пропарили веничками — благодать! Последнее время редко удавалось без спешки попариться, минуты свободной не оставалось: то разъезды по стране, неотложные государственные вопросы, но чаще — так называемое присутствие. Сие означало находиться при Первом, который полностью консолидировал в своих руках власть.

— Глотни пивка, Лёня! — залпом осушив кружку, советовал маршал.

— Пивка можно! — благодушно кивал Леонид Ильич.

Помощник Костя Черненко уже нёс запотевшую пенистую кружечку:

— Примите, Леонид Ильич!

Брежнев отхлебнул:

— Блаженство! Так меня там отходили, не помню, как сбёг! — показывая кружкой в сторону парной, проговорил он.

— Баня правит! — одобрительно промычал Малиновский и, постучав по пустой кружке, попросил: — И мне повтори, Константин! И про шефа не забывай — гляди-ка, он пиво вмиг выдул!

— Пойду окунусь, — обливаясь потом, проговорил Брежнев и отправился к дубовой купели.

— А-а-а-у-у! — помещение наполнил протяжный возглас.

— Вылезай, утонешь! — смеялся маршал.

Черненко только и успевал подносить пиво.

— Историю, Родион, тебе расскажу занятную, — Леонид Ильич завернулся в махровую простынь. — Недавно был я в Индии, сижу у посла, он меня пельменями угощает — за неделю истосковался я по родной еде, а у него повар — сибиряк, таких он, знаешь, пельмешек наделал! Я послу говорю, если и водочки нальёшь, цены тебе не будет! Ну и засели мы, как полагается. В Дели духота, а в посольстве — прохладно, стены толстенные, каменные, сидим, пельмени наворачиваем.

— Кто там послом? — обтирая потное лицо полотенцем, спросил Малиновский.

— Да кто, Бенедиктов, его с Минсельхоза в Индию услали. Так вот. Только по первой подняли, торгпред Толстиков забегает.

— Тот, что во Внешторге замом был?

— Он самый. Как раз про него рассказ. Мы ему: присаживайся к нам!

— Такой улыбчивый всегда, и харя толстая, румяная! — вставил Родион Яковлевич.

— Ты, брат, слушай, не перебивай, история поучительная!

— Валяй, валяй, я слушаю! — и маршал отхлебнул пива. — Что за пиво пьём, Костя?

— Бархатное.

— Славное сегодня пиво!

— И корюшки вам! — пододвинул блюдо с рыбой старательный помощник.

— Значит, Толстиков к нам подошёл, — продолжал Леонид Ильич, — а сразу за ним врач посольский. Мы и ему — давай, присаживайся! Врач со мной по Индии колесил. Знающий человек, в Конго пять лет отработал, после в Пакистане медчастью заведовал, а теперь оказался в Индии, и Бенедиктов его расхваливал. Сидим, пьем. Бенедиктов стал хвастаться, как он с Неру сдружился, какие открываются с индусами перспективы, а Толстиков сидит и ногу трёт. Бенедиктов ему раздраженно:

«Ты чего ёрзаешь?!»

«Что-то ногу сводит, раздражение какое-то!»

«Водку пей!» — прикрикнул Бенедиктов.

Толстиков две рюмки подряд опрокинул, а всё равно другой ногой потихоньку больное место почёсывает.

«Давайте я посмотрю?» — предложил врач.

«Не надо, само пройдёт!»

«Давайте!» — не успокоился врач и настоял.

Отошли они к окну, где больше света, Толстиков брючину задрал. Врач ногу щупает.

«Лучше вы на диван прилягте, — говорит. — Очень мне ваша нога не нравится!»

Тот прилег. Доктор снова стал смотреть.

«Вас не кусали?» — спрашивает.

«Да, укусили».

«Кто?»

«Ящерка».

Врач ему рубаху велел снять. Подмышки щупает.

«Лимфоузлы увеличены. Я сейчас! — говорит, а Толстикову кивает: — Вы смирно лежите!»

Ушёл. Мы лежачему торгпреду рюмочку поднесли и пельмень на вилке, тот встать порывается, а мы — нет, не велено, жди доктора! Выпил с нами лежа. Возвращается врач с большой книгой, атлас пресмыкающихся Азии оказался, открывает и на рисунок зелёной ящерицы с выпученными глазами показывает:

«Эта ящерица укусила, узнаёте?»

«Да, эта. Я её на рынке в Джайпуре купил, в Москву увёз».

Доктор поднялся, и ни слова не говоря, вместе со своей толстенной книгой ушёл.

Мы Толстикову ещё рюмку несём.

«За твое здоровье! — объявляет Бенедиктов. Толстикову с верхом налил: — Чтоб жизнь у тебя полная была! Смотри, не расплескай!»

Торгпред аккуратно из рук посла выпил, ни капельки не пролил.

«Она, — рассказывает про ящерицу Толстиков, — такая умненькая, чуткая. Совершенно людей не боится, ходит по пятам, как собачка, и всё время в глаза заглядывает. Я сяду — она рядом, прямо ручная! Тихая, аккуратная! И как полетел я в Москву на Коллегию Министерства, с собой забрал, детям, думаю, забава будет!»

Тут доктор вернулся, в руках у него оказалась пробирка:

«Я должен взять у вас кровь», — сказал, и давай больному рукав закатывать.

«Да ладно! — отмахивается Толстиков. — У меня даже температуры нет!»

Мы ему:

«Раз врач сказал — не спорь!»

В общем, взял кровь и ушёл. Мы успели ещё махнуть. Толстиков захмелел, всё встать порывается. Мы — лежать! Смеемся над ним, неуклюжим!

Опять доктор приходит, на этот раз приносит шприц.

«Повернитесь!» — командует и прямо в жопу такой вот, — показал руками Леонид Ильич, — шприц засадил!

Малиновский расхохотался.

— Врач к нам с послом развернулся и очень серьезно говорит:

«Надеюсь, не опоздали, и товарищ Толстиков жить останется. Еще бы немного, и процесс стал необратимым».

«Что?!» — с дивана заорал Толстиков.

«Лежите смирно! — цыкнул врач. — Эта ящерица одна из самых опасных в Азии. Она подбирается к жертве, кусает, впрыскивает яд, и организм укушенного начинает изнутри разлагаться, в результате человек или животное умирает!»

— Зачем же она ему в глаза заглядывала? — изумился Малиновский.

— Смотрела, когда его кушать можно! — выпалил Брежнев.

— Пообедать, значит, хотела, бестия! — хохотнул министр обороны.

— Так спасли торгпреда?

— Ты дослушай, дослушай!

— Досказывай!

— Толстиков вмиг протрезвел, сидит, глазами лупает:

«Она же у меня в Малаховке ползает! Я её на дачу отвёз, а там Петька с Алёнкой! Господи!» — и как был без штанов, кинулся к телефону в Москву звонить. Мы тоже перепугались. Я посольскому доктору говорю:

«Надо ему на дачу врачей подослать, нельзя чтобы люди умерли!»

Тот твёрдо пообещал, сказал, что сейчас в Москве находится его коллега, которого он в Дели сменил, он человек опытный и знает, что делать.

Тут приходит от телефона Толстиков и чуть не плача стонет:

«Живы! Никого не укусила проклятая!» — и повалился без сил на диван.

«А ящерица где?» — спрашиваю я.

«Дозвонился до Москвы, сына прошу, прибей её скорей! А сын рассказывает, что, как я уехал, буквально на следующий день Маша, Маша — это жена моя, плохо дверь входную притворила, и Мухтар со двора в дом заскочил. Заскочил и эту зелёную гадину — цап!»

— И что? — спросил Родион Яковлевич.

— Сожрал с потрохами, вот что! — рассмеялся Брежнев.

— А Толстиков жив?

— Да жив, чукча! Это ж надо додуматься, незнакомую тварь в доме поселить!

20 июля, среда. Калчуга, госдача «Москва-река 2», дача Серова

У Ани Серовой был день рожденья, и не просто день рожденья, а юбилей, 25 лет. Но Аня никак не могла попасть за праздничный стол, она укладывала дочурку. Зоенька спать совершенно не хотела. То она просила воды — вроде хотела пить, потом требовала почитать, после чтения — рассказать сказку про Синюю лягушку, про Синюю лягушку мама каждый вечер сочиняла новую историю, придумывая разные приключения. А сейчас баловница каталась по широкой родительской постели, зажав в одной руке шерстяную собачку, а в другой зайчика, вертела ими и хохотала:

— Они не хотят спать, совсем не хотят! Они хотят играть! — заливалась смехом проказница. Пока такую уложишь, с ума сойдешь!

— Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы, ехал поезд запоздалый, из последнего вагона вдруг рассыпалось пшено! — Аня сначала ласково гладила Зоину спинку, изображая рельсы, по которым плавно скользит поезд, потом, когда пшено посыпалось, стала стучать по спинке пальцами. — Пришли куры, поклевали, поклевали, поклевали! — мама уже изображала на спине дочки клюющих зерно курочек. — Пришли гуси, пощипали, пощипали, пощипали! — И мама начинала щипаться. — Пришёл медведь! — теперь Аня прихлопывала по Зоиной спинке кулачками, словно настоящий медведь пришёл из леса и топает. — Пришёл медведь — всё растоптал, пришёл ворон — всё собрал! Спать!

Вдоволь покуролесив, Зоенька засыпала, и тогда её осторожно перекладывали в детскую кроватку.

— Наконец-то! — воскликнул муж, увидев появившуюся в столовой жену.

— Еле уложила!

— Садись ко мне скорей! Давайте, друзья, выпьем за именинницу, за мою драгоценную Анюту, за мою любовь! — обняв ненаглядную, проговорил Иван Александрович. — Она мне подарила новую жизнь, и я этому безумно рад!

Гости встали и стали пить за Аню. В конце стола сидел высокий мужчина, одетый с иголочки, с умным проницательным взглядом. Он тоже поднял бокал шампанского и тоже широко улыбнулся.

— Вон тот, в конце, — показал на него глазами Иван Александрович. — Олег Пеньковский, он нам подарки для Зоеньки возит. Маршал Варенцов его порекомендовал, он был у маршала адъютантом.

— С виду приятный человек.

— Да, очень приятный! Пойдём-ка со мной, пока все закусывают, я должен тебе подарок сделать, при всех не хочу! — Серов увлёк жену в соседнюю комнату, предусмотрительно прикрыв за собой дверь. — Закрывай глаза!

Аня закрыла. Муж вложил ей в руку коробочку.

— Открывай!

В коробочке, на тёмном бархате, сияла пятиконечная звезда, усыпанная бриллиантами.

— Какая красота!

— Эта брошь когда-то принадлежала жене Пушкина. Носи на здоровье!

22 июля, пятница. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

На коллегию МИД приехал советский посол в Китае Червоненко. Первым делом он вместе с Громыко прибыл в Кремль, на доклад к Никите Сергеевичу. У Хрущёва сидели Микоян и Козлов.

— Настораживают участившиеся конфликты на советско-китайской границе? — уставился на посла Первый.

— Щупают нас, проверяют на прочность. Ясно, что подобные вылазки задуманы китайским руководством. Без команды Председателя Мао в Китае ничего не происходит, но позвольте мне выполнить его просьбу.

— Какую ещё просьбу?

— Товарищ Мао Цзэдун просил передать вам, Никита Сергеевич, свои заверения в бесконечной дружбе и преданности. Напутствуя меня, он дословно сказал: «Пусть дружба между Китаем и Советским Союзом расцветёт как сто цветов!».

— Вот двуличная бестия! — не удержался от восклицания Хрущёв.

— А ты от него другого ждал? — оживился Микоян.

— Ничего я не ждал, я с ним дружить хотел и против империализма идти. А он вздумал себе земной шар заграбастать!

— В отношении к русским у китайцев появилась не только враждебность, но и агрессия, — излагал посол. — Семьи дипломатов боятся выходить на улицу, даже женщину могут сильно толкнуть, плюнуть, обругать. В стране голод, за хлеб человек готов на любое преступление. Китайцы вымотаны до предела, им необходимо на ком-то вымещать злобу. В такой обстановке подначивать хорошо получается.

— Мао торгует продовольствием в ущерб собственному народу! — дополнил посла Микоян.

— Если Мао не щадит собственный народ, что ему мы? Мы однозначно враги! — высказался Громыко.

— Внутренняя обстановка очень тяжёлая, кругом рыскают карательные отряды. В провинциях голод такой, что люди пухнут и мрут. Главной задачей низовых партработников в деревне стала борьба с попытками крестьян утаивать свой собственный урожай. Пойманных публично секут, некоторых заживо закапывают или вешают. За воровство крестьянам стали отрезать носы. В одной деревне ребёнку отрезали четыре пальца на руке за то, что он съел ложку риса, а двух других за попытку украсть немного еды, пропустив через уши проволоку, подвесили на заборе. Хлеб — это золото, а золото — обороноспособность, — так считает Мао Цзэдун. Он один распоряжается и хлебом, и деньгами, и жизнями миллионов людей, — докладывал посол.

— Ты, Степан, чересчур суровую картину рисуешь! — качал головой Громыко.

— Пусть доскажет! — оборвал его Первый.

— Сейчас китайцы проводят гигантские компании по дезинфекции, убивают крыс, мышей, тараканов, даже собак и кошек, считая их разносчиками заразы, — продолжал Червоненко. — Воробьёв истебили, бегали гоняли их, что птицы падали замертво, не имея возможность сесть, передохнуть. А люди из-за недоеданий и палочной дисциплины остервененли!

— Что же он делает! — возмутился Микоян.

— «При всей красоте лотосу нужны зеленые лисья, чтобы оттенять его прелесть!» — так бы ответил вам Мао Цзэдун. — Прелесть и силу великого Китая он хочет демонстрировать миру.

— Похоже, с китайскими долгами можно попрощаться, — сделал вывод Анастас Иванович. — Дня того и обостряются приграничные конфликты, чтобы не платить.

— Когда я у него в прошлом году был, он пообещал долги гасить, но на следующий день стал денег просить. Я говорю: «А долги?» «Долги отдам, — кивает, — но мне денежек не хватает!» Ссы в глаза — божья роса! — топнул ногой Хрущёв. — А когда я в новых займах отказал, накинулся на меня за Сталина, сказал, что историю нельзя переиначить, что в поступках Сталина было больше хорошего, чем плохого, что на тот момент без железных мер большевикам было не обойтись, заявил, что Сталин законный продолжатель дела Ленина, дела социализма! Я ему опять про долги: «Россия, говорю, не дойная корова! Ваш любимый Сталин не дарил, а в долг давал! Если, говорю, вам так нравится Сталин, так заберите его себе!».

— Чжоу Эньлай постоянно просит отсрочку и тоже заверяет в дружбе и преданности, — вставил Громыко.

— Оно и видно, то тут, то там провокация!

— Попахивает гнусно! — подал голос Козлов.

— Так товарищ Мао реагирует на нашу критику: одной рукой побирается, деньги просит, а другой уже нож наточил! — поперхнулся от возмущения Никита Сергеевич. — Намудохаемся с ним! Странно, что его до сих пор соратники не кокнули.

— Он в таких делах чемпион. Недавно своего начальника охраны прибил.

— Многих запугал, многих замучил, — подтвердил посол. — А для народа спектакли устраивает. На днях реку переплыл.

— Какую реку?

— Около города Ухань протекает река Янцзы. Солидная река, очень широкая. Мао Цзэдун объявил, что её переплывёт. На берегу собралась огромная толпа, может в миллион человек. Шёл мелкий дождь, было пасмурно и прохладно. Руководители бросились в воду, плыли рядом, чтобы на пути вождя не оказались водовороты. Кто-то утонул, река не шуточная! Мао переплыл реку три раза.

— Клоун! — скривился Хрущёв.

— Такие спектакли отвлекают людей и укрепляют величье вождя, — позволил дать оценку событию Червоненко.

— Жабёныш! — выдавил Никита Сергеевич, но выводы посла ему не нравились. — Не пойму, чему тут можно удивляться, что тут за геройство?

— Люди измучены, и у них нет никакого другого занятия, как работать, а тут что-то необычное происходит, и оформляется событие вроде праздника, торжественность, музыка, флаги.

— Хитрый, бес!

— Надо готовиться к войне! — задумчиво проговорил Микоян.

— Какая война, Анастас?! Мы его одной левой!

— У них теперь бомба есть, атомная!

— Будь она неладная! — тяжело вздохнул Первый.

23 июля, суббота. Никелина гора.

Вишневый «Мерседес» на Николиной горе примелькался. Ян зачастил к новой знакомой и уже через месяц стал в посёлке своим. С тех пор, как кончился дождь и на Подмосковье обрушилась жара, всё свободное время они проводили на реке. Жара не отпускала ни днём, ни ночью, даже в полной темноте изможденные зноем люди спешили к берегу — купания стали единственным спасеньем. Каждый день с раннего утра и до позднего вечера пляж был забит до отказа. Местные облюбовали себе ещё один милый уголок у воды, напротив дачи академика Капицы. Здесь хоть как-то можно было развернуться, ведь основная масса жаждущих остудиться устремлялась на небезызвестный Дипломатический пляж, его посещала и Лёля. Всякий раз она появлялась в новом купальнике и новой шляпе.

— Ты неотразима! — повторял зачарованный Ян.

Лёлина смуглая кожа точно дразнилась в чересчур открытом наряде. Ян уж больно пристально смотрел на стройную знакомую, наблюдая, как она заходит в воду, выходит из воды, встряхивая головой, старается лучше просушить полотенцем волосы, он прямо лип к девушке глазами.

— Купальник разглядываешь? — подметив чрезмерное внимание, спросила испанка.

— Нет, тобой любуюсь!

В ответ Лёля только улыбалась, чем ещё больше сводила с ума по уши влюблённого спутника. А Ян не мог отвести глаз, созерцая, как она идёт, плавно покачивая бедрами, грациозно садится, встаёт. Казалось, каждое её движенье выписано маститым художником!

— Когда смотрю на тебя, просто дурею! — признавался он.

— Тогда смотри в другую сторону!

За время их знакомства лобановская дача стала наполняться вещами — Ян никогда не приходил без подарка. В первый раз были розы. Теперь цветы завозились в дом регулярно, чтобы вазы не пустели. На следующий раз воздыхатель притащил магнитофон, уже не такой громоздкий, как его полированный собрат, стоящий у Лёли в гостиной.

— У меня уже есть магнитофон! — пожала плечами испанка.

— Это последнее слово техники! — оправдывался Ян. — Оцени звук? — И он прибавлял громкость. Магнитофоны в Москве стоили целое состояние!

Ян понял, что не произвёл должного впечатления. На другой день в дачу затащили двухметровую работу Айвазовского, что-то наподобие «Девятого вала», только без тонущих людей, одни свирепые волны.

— Куда такую громадину?!

— Сама решай! Или не нравится?

— Очень нравится!

— Дивное море! Я мечтаю пригласить тебя на юг! Поедем?

— Это твоё официальное приглашение? — кивнула на картину испанка.

— Можешь считать, что да!

На переднем плане шедевра поднималась волна необыкновенной высоты.

— В таких волнах мы купаться не сможем! — смеялась Лёля.

— Мы будем держаться за руки! — отвечал воздыхатель.

Картину определили в гостиной над диваном, она заняла полстены!

— Твои родители не будут ругаться за самодеятельность?

— Этот мой дом, так что ругаться здесь могу только я! — безапелляционно заявила Лёля.

Ещё через день перед глазами предстала другая картина, вполовину меньше первой, кисти знаменитого художника Константина Маковского «Портрет молодой девушки». Молодая особа была изображена в полный рост и одета в красное, расшитое жемчугом, платье.

— Княгиня Барятинская! — отрекомендовал полотно Ян. — Что, хороша?

— Хороша! — не смогла сдержать восхищенья Лёля.

— Она похожа на тебя.

— Чем же?

— Такая же прекрасная!

Портрет княгини разместили в столовой, чтобы на картину падал свет из окна и все, кто бывал в доме, могли ей любоваться. Следующим подарком стал персидский ковёр, шёлковый, переливчатый — глаз не оторвать какой ковёр! А сегодня Ян протянул Лёле кожаную коробочку. В коробочке лежало кольцо с непомерно большим бриллиантом.

— Это мне? — обомлела Лёля.

— Тебе!

— Ты не думаешь, что это перебор?

— Сегодня ровно три месяца со дня нашего знакомства, это мой юбилейный подарок Надень!

Кольцо оказалось в самый раз, в солнечном свете бриллиант искромётно сверкал.

— Я не могу принять такой подарок, это невозможно! — запротестовала девушка.

— Бери, мне будет приятно!

— Где ты его взял?

— Наследство, — легко объяснил Ян.

Лёля с восторгом смотрела на сверкающий камень:

— Потом будешь жалеть!

— Никогда ни о чём не жалею! — смеялся Ян.

— Врёшь ты всё!

— Правда, правда!

— Неужели это бриллиант? — любовалась камнем Лёля.

— Да.

— Такой огромный! Ты сможешь забрать его в любое время, всегда! — очень серьёзно пообещала девушка.

Ян отрицательно качал головой:

— Он твой!

— Я говорю, чтоб ты знал! Ладно?

— Ладно! — отозвался по уши влюблённый парень и положил руку на руку, носившую теперь ослепительное кольцо.

— Не твоя ли родственница княгиня Барятинская? А ну, отвечай?! — накинулась на него Лёля.

— Моя! — не задумываясь выдал Ян. — Всё, Лёля, кончай допросы! Пошли на реку, я от жары умираю!

Но Лёля так и стояла напротив него и безотрывно смотрела на сверкающий камень, такой драгоценный подарок не давал ей покоя.

— Ты точно подумал? — она выставила перед молодым человеком руку с бриллиантом.

— Сколько можно брюзжать? — Ян сделал обиженное лицо.

— Давай и я тебе что-нибудь подарю?

— Что? — оживился он.

— Не знаю! — растерялась Лёля, она никак не могла сообразить, что больше понравится её приятелю — модный галстук? Костяной мундштук для сигареты? Велюровая кепка или крокодиловая папка для бумаг?

— Лучше меня поцелуй! — подсказал щедрый наследник княжеского рода.

Лёля с хохотом чмокнула его в нос.

За это недолгое время они стали неразлучными друзьями — ни дня не обходились друг без друга, но настоящей близости между ними не наступило: она не бросалась ему на шею, и он не проявлял настойчивости, хотя каждому было ясно, что они как магнитом притягиваются друг к другу.

По желанию Яна на даче стали готовить разные кулинарные вкусности: варили затейливые супы, например, рыбный суп буйабес, или помидорный гаспачо, или протёртые супы-кремы из тыквы, или из огурца, или свёклы. Пробовали делать итальянские блюда: всяческие брускетгы, пасты с разными наполнителями, равиоли. Ян добыл машинку для раскатывания макарон, навёз всяческих приправ, сыров, был тут и знаменитый пармезан, и даже чёрный трюфель. Но скоро от заграничных изысков решили отказаться: блюда получались неважные — продуктов итальянского качества в Москве не находилось, а повара из престижного ресторана «Прага», откуда их везли на Николину гору, не очень-то соображали в технологии иноземных блюд. Ян решил сконцентрироваться на традиционной русско-украинской и грузинской кухне. Украинское и русское меню назубок знал шеф из гостиницы «Советская», а грузинскую кухню с закрытыми глазами выдавал повар из знаменитого «Арагви». Грузинская кухня шла на ура: хачапури, пхали, сациви, солянки, салаты, бодрящие лимонады, подобные тбилисским «Водам Лагидзе». Из «Арагви» на Николину гору прибыл целый отряд кулинарных дел мастеров, но семидесятилетний Вазген ходил не в настроении.

— Ты что такой хмурый?

— Не спрашивайте, Ян Тимофеевич, такое у нас горе! Василия Иосифовича снова в тюрьму упекли! Представляете, сына Сталина? — горестно выговорил Вазген. — И ведь человек-то Василий Иосифович честнейший, мухи не обидел, всем помогал! — сокрушался повар. — Разве заслужил он такое? Семь лет его в тюрьме продержали и вот опять! Не заслужил генерал, не заслужил! А отец его, товарищ Сталин, разве этих измывательств достоин? Да что там! — махнул рукой грузин. — Мы с женой, как про Василия Иосифовича узнали, навзрыд плакали. Близкие к Кремлю люди говорят, что теперь никогда ему из тюрьмы не выбраться! А вы спрашиваете, что я хмурый!

— Ты, брат, расслабься, отвлекись! Я понимаю, что со Сталиным дело дрянь, но мы с тобой чем помочь можем? Ничем! А вот давление тебя ещё как жахнуть может! — назидательно проговорил Ян. — Лучше иди вина выпей. От твоих терзаний Василия на свободу не выпустят!

— Уж точно!

— Ты давай, за здоровьем следи. Я когда перенервничаю, мне врачи рюмку пить советуют.

— Начну пить, сопьюсь, — запротестовал грузин. — Лучше я вам с вашей девушкой что-нибудь грандиозное сготовлю. Когда готовлю, я отвлекаюсь.

— Вот и сготовь, а то ходит чернее ночи! Ты сюда в таком настроении не приезжай!

— Не буду, Ян Тимофеевич, не ругайтесь!

— Ты нас радуй!

— Порадую, не сомневайтесь!

— Деньги возьми, на рынок съезди, рынок тоже печаль развеет.

— Поеду, правильно!

Ян протянул повару деньги.

— Бери, а то ничего не купишь!

— Да меня на Центральном каждая собака знает! — обиделся Вазген.

— Они что, тебе бесплатно дают? Платить-то всё равно надо!

— Это да, платить надо!

— Поезжай, Вазген, купи, что нужно!

— Поехал! Куда идём, что творится? — пряча рубли, причитал сердобольный грузин.

— Фрукты не забудь!

— Куплю, не волнуйтесь!

— Разных и побольше.

— Ну, ясно, ясно!

Пиры в Лёлином доме закатывались сильные, все близлежащие соседи приходили выпить, закусить, послушать модную музыку, поплясать, а потом, толпой шли купаться. После обеда, когда солнце становилось милосердней, на берегу играли в волейбол. Ян высыпал на ровной площадке десяток самосвалов с песком, велел поставить столбы и натянуть сетку. Волейбольная площадка получилась завидная. Берег на сто метров вправо и на сто влево от дачи почистили, из тропинки, ведущей на Дипломатический пляж, сделали цивилизованную асфальтированную дорожку. У воды, напротив Лёлиного дома, установили широкие мостки с удобной лесенкой и тоже насыпали много песка, ведь по песочку ходить куда приятней, чем по скользкой тине или по острым камням. Рядом с мостками соорудили навес, под ним установили стол со скамейками. В сторонке сколотили раздевалку, куда умудрились привесить внушительное зеркало. Даже свет с дачи на купальню провели, а по бокам установили два высоких фонаря. Теперь, когда Лёля вечерами отправлялась окунуться, она щёлкала выключателем, и на берегу становилось светло. Яна среди никологорцев прозвали «послом», говорили, что он дипломат и сидит где-то в Скандинавии, а теперь приехал в отпуск Одно было непонятно: то ли он был лобановский родственник, то ли кто?

27 июля, среда. Крым, Нижняя Ореанда, госдача «Ливадия-2»

Обычно Леонид Ильич подгадывал недели на две уехать в Крым, так чтобы не совпало с Никитой Сергеевичем — с Хрущёвым он, само собой, на отдых ездил. Жил Леонид Ильич на второй госдаче в Нижней Ореанде, первая дача строго-настрого была закреплена за Председателем Правительства, хотя с постройкой Пицунды Хрущёв появлялся в Крыму крайне редко, и это Брежнева устраивало. Виктория Петровна с дочерью Галей отправились в Карловы Вары попить целебных вод, у дочери последнее время стал пошаливать желудок, сын Юрий не часто навещал отца и не составил ему компанию, вот Леонид Ильич и укатил на море один. Отдых в Крыму был полноценный, плохих звонков из Москвы не поступало и, главное, Хрущёв Брежнева не искал.

Вчера целый день Брежнев провёл в горах, в заповеднике. Бил оленей. За шесть часов уложил трёх Пока обедал, егеря разделывали туши. После трапезы Брежнев стал делить добычу — пострелять-то пострелял, да только про друзей-товарищей забывать нельзя, добычей положено с друзьями делиться! Вот и ходил Леонид Ильич вдоль столов, указывая Косте Черненко, кому что положить. Самые лакомые кусочки достались Никите Сергеевичу, вторым собрали охотничьи дары Фролу Романовичу, ничем Козлова не обделили, следующую посылочку подготовили для Анастаса Ивановича Микояна, подготовили с любовью, ведь Анастас Иванович — золотой человек! И Родиону Яковлевичу Малиновскому, неустрашимому маршалу, парного мясца килограмм сорок отгрузили — пусть маршал оленятиной подкрепляется!

— Про кого забыли? — обратился Брежнев к помощнику.

— Может, товарищу Мухитдинову и товарищу Ильичёву отослать? — высказал предложение Черненко.

— С этими делиться не будем, не доросли ещё! — веско ответил Брежнев.

— Ты вот что, Костя, ты себе мяса возьми и Юре Андропову отложи. Дай-ка, я сам! — Леонид Ильич вернулся к сколоченным из толстых досок столам, где лежали разделанные туши, и выбрал куски для Андропова и помощника. — Печёночка вам досталась знатная!

— Леонид Ильич, куда столько? — подал голос Черненко, наблюдая, как щедро накладывает вкуснятину начальник.

— Я знаю, скока! — прикрикнул Брежнев.

Отобранное мгновенно упаковывали, вечером самолет возьмёт курс на Москву, а там хозяйственники развезут гостинцы по адресам.

— Теперь — порядок! Теперь — по совести! — глядя на увесистые пакеты, оценил Леонид Ильич. — И Коле Подгорному гостинец пошлём, вот про кого забыли! Всё-таки в его лесах зверя бьём!

Остальное мясцо, а остального оставалось — ого-го, сколько! — пошло егерям и всем кто организовывал охоту. В общем, поохотились на славу!

Сегодня Леонид Ильич отдыхал, никуда не поехал, решил насложадаться морем, плавать, загорать. Черненко предусмотрительно отправил в Крым Алусю, тридцатилетнюю медсестру из кремлёвской спецбольницы, которой шеф симпатизировал, и не просто симпатизировал, а после Любы всё чаще стал навещать её после работы. Аллу разместили в соседнем санатории. Солнце припекало, море сплошь покрылось барашками — волны сломя голову громили прибрежные скалы, обрушиваясь на берег. Брежнев устроился под тентом в парусиновом шезлонге и глядел на высокую волну. Иногда до него долетали мельчайшие капельки брызг.

— Так часок-другой посидишь и проветришься, всю гадость море из мозгов вытянет! — заметил он.

— Штормит! — подметил Черненко.

— И ветерок пошёл, — кивнул Леонид Ильич. — К ночи волна вовсю разойдётся. Занырнуть, что ли?

— Не стоит. Гляньте, как бьёт! — покачал головой помощник.

— Скажи, Костя, с оздоровлением у нас как? — сладко потянулся Леонид Ильич. — Доктора, кажется, мне массаж прописали?

— У нас, Леонид Ильич, всё по плану! — очень серьёзно ответил Константин Устинович. — Все лечебные мероприятия предусмотрены.

— Это хорошо, что все! Пускай массаж в пляжный домик идёт!

Черненко поспешил за медсестрой. Леонид Ильич с минуту сидел, наблюдая за шумным прибоем, крушившим многотонные скалы, за чайками, которых становилось всё больше и больше на высоком бетонном пирсе, потом поднялся и отправился в небольшое строеньице, расположенное в самом конце набережной, густо обсаженное олеандром, имеющее всего одну комнату и душ с туалетом. Задернув штору на окне, он присел на диван. Прямо перед диваном стоял застеленный белой простыней массажный стол.

В дверь постучали.

— Входите! — отозвался Брежнев.

В комнате появилась медсестра, высокая, статная, в белом халате и белой шапочке.

— Ишь, как у вас всё строго: и халат, и шапочка! — проговорил Леонид Ильич.

— У нас так, Леонид Ильич!

— Сядь-ка сюда! — Брежнев постучал по дивану.

Девушка послушно присела.

— Мне врачи массаж назначили.

— Я знаю, Леонид Ильич, сейчас сделаем!

— Сделаешь?

— Да!

Он провёл рукой по её белому халату.

— А под халатом, что?

— Ничего!

28 июля, четверг. Нижняя Ореанда, госдана «Ливадия-2»

Плохой звонок в Крым всё-таки поступил. Звонок этот был от Королёва. Сегодня с космодрома Байконур стартовала ракета с собаками, с Лисичкой и Чайкой, именно они должны были стать первопроходцами космоса, вернувшимися домой. На 19-й секунде полёта у ракетоносителя «Восток 1-К» № 1 разрушился боковой блок первой ступени, ракета, не набрав положенной высоты, упала и взорвалась. Собаки, которым предстояло триумфально вернуться на Землю, погибли.

— Мы готовим новый старт. Причины аварии выясняем, — глухим голосом проговорил Королёв.

Казалось, неудачи преследовали Королёва, не глобальные неудачи в целом, а стабильности не было.

«А собственно стабильность и есть успех!» — сделал вывод Леонид Ильич. Он все ещё оставался главным в космическом проекте, хотя многие его функции замкнул на себя переместившийся из Совмина в ЦК Козлов. Брежнев потёр грудь в области сердца, от таких гадких звонков сердце начинало ныть, задыхаться, ведь объясняться за Королёва с Хрущёвым придётся не Фролу, а именно ему. Даже жаркую Аллусю после подобного известия видеть не хотелось.

— Космос, космос, что ты со мной делаешь? — причитал Леонид Ильич. — А полетит человек? Он тоже, как надувной шарик, где-нибудь в небе схлопнется?

Установка Хрущёва была жёсткая — любой ценой отправить гражданина СССР в космос, любой ценой!

— А как его отправлять, на авось? Когда собаки летят, о полётах заранее не сообщаем, упаси бог! Полнейшая секретность. А почему? Потому, что гибнут, вот почему! А человека — запускай!

Леонид Ильич налил себе коньяка. Выпил рюмку, потом налил вторую и снова выпил, потянулся к телефону и попросил Черненко.

— Вот что, Костя, завтра в Москву летим!

9 августа, вторник. Москва, Колонный зал Дома Союзов

Суд над американским лётчиком Фрэнсисом Гэри Пауэрсом, длившийся больше недели, закончился. Лётчик просил снисхождения, пощады, заявил, что никогда не желал жителям Советского Союза ничего плохого. Он обоснованно, с датами и фамилиями, подтвердил, что Соединённые Штаты разработали специальную программу полётов над СССР высотных самолетов-разведчиков, что при ЦРУ был создан специальный военно-воздушный отряд, имеющий кодовое название «10–10». Будучи военным пилотом, в 1956 году Пауэрс перешёл в ведомство Центрального Разведывательного Управления и прошёл специальную подготовку на секретном военном аэродроме в пустыне штата Невада, где детально ознакомился с современными высотными самолётами Lookheed U-2, на которых он совершил многочисленные тренировочные полёты над Калифорнией, Техасом и Северными территориями США. После спецподготовки Пауэрс был направлен на американскую военную базу в Турции Инджирлик, близ города Адана. Там он приступил к полётам вдоль границ СССР с Турцией, Ираном и Афганистаном, а потом стал летать непосредственно нал Советским Союзом.

— Я вёл фотосъемку космодрома в Казахстане, ядерного центра в Свердловской области, других многочисленных секретных объектов, перехватывал радиосигналы с советских радиолокационных станций, — признался американский лётчик.

Ему были предъявлены фотографии остатков самолета и части радиозаписывающей техники. Он подтвердил принадлежность аппаратуры к секретным образцам США.

В последнем полёте Пауэрс летел по территории Советского Союза с юга на север, стартовал с военно-воздушной базы Пешевар, а сесть должен был на базе Будё, в Норвегии.

Лётчик также заявил, что разведывательные полёты никто и не думал прекращать, а техника, применяемая при съемке и радиоперехватах, постоянно совершенствовалась.

— Я обращаюсь к суду с просьбой судить меня не как врага, а как человека, который не является личным врагом русских людей, человека, который никогда ещё не представал перед судом ни по каким обвинениям и который глубоко осознал свою вину, сожалеет о ней и глубоко раскаивается! — в последнем слове заявил Пауэрс.

Генеральный прокурор Роман Руденко просил суд применить к обвиняемому высшую меру наказания — расстрел, но Военная Коллегия Верховного Суда, приняв во внимание чистосердечное признание и помощь следствию, ограничила меру пресечения всего 10 годами заключения, два из которых Пауэрс должен был провести в тюрьме.

13 августа, суббота. Крым, Ялта

Зачем она поехала с ним на юг? Зачем неразлучно сопровождала его по ресторанам? Они и ели, и пили, и пели, и танцевали, и дурачились. Однажды из самого дальнего, находящегося в одном конце набережной ресторана, до другого, расположенного в противоположном конце, ехали на осликах и хохотали! Фотограф, который в первый день, вернее в первый их выход из гостиницы «Ореанда» повстречался на пути, предлагая запечатлеть окрыленную парочку, сделался их личным фотографом. Ян стал именовать его «придворный». «Придворный» только успевал заряжать в фотоаппарат плёнку.

Ей нравилось быть с Яном, он был, как ветер, рвущийся вперёд, — бушующий, свежий! Кроме купаний в море они путешествовали. В один из дней съездили к водопаду Учан-су, в другой — посетили винный завод в Массандре, напились там царственных мадер и мускатов. На следующее утро по извилистой, невообразимо красивой дороге на открытом «ЗИМе» поднялись на вершину Ай-Петри, ходили по плато, вдыхая целительный воздух гор, напитанный настоями крымского многотравья. У местных татар, торгующих чем угодно — от еды до всякой всячины, которые обязательно обретаются на высоте, не давая прохода туристам, купили банку мёда и ели его с пшеничной лепёшкой, облизывая липкие пальцы и целуясь, приникая друг к другу источающими сладость губами.

Они начали целоваться в первый день, как приехали в Ялту. Он пришёл к ней в номер и, не говоря ни слова, вонзился поцелуем, прямо опрокинул её. Лёля не могла отдышаться, задыхалась от наслаждения, рвалась к нему всем сердцем, всем своим естеством, но он мучил её, не нападал сразу, а исцеловывал каждую клеточку, ложбинку, каждый холмик, ушки, шейку, пальчики, разжигая неистовое пламя желания; и она уже не отпускала своего пылкого мальчика, и как только они оставались вдвоём, точно тигрица, набрасывалась первая!

Медовые поцелуи Ай-Петри были особенно хороши после посещения пещеры Семиглазка, в которой никогда не таял снег и куда они спустились по перекошенной ржавой лестнице и чуть не замерзли. Выпачканные мёдом, продрогшие, но не перестающие обниматься влюблённые уселись на заднем сидении ЗИМа и покатили в город.

На следующий день путь их лежал к Ласточкиному гнезду. Обошли нависший над морем особняк несколько раз, безуспешно заглядывая в тёмные, плотно занавешенные окна. Сторожа, следившие за порядком, объяснили, что внутри ничего интересного нет, одно время там находилась санаторская библиотека, чуть в стороне профсоюзы выстроили санаторий, а сейчас идёт вялотекущий ремонт. Оказалось, легендарный замок теперь относился к санаторию.

— Как тут красиво! — любуясь живописными видами, восторгалась Лёля.

Каким-то образом Ян договорился снять в санатории «Жемчужина» целую дачу.

— Как тебе такое удалось, летом здесь полным-полно народа? — удивлялась подруга.

— Пришлось на три дня выселить с дачи директора!

— Директора? Как это?

— Директор санатория поживёт пока в своей ялтинской квартире, а мы будем любоваться на Ласточкино гнездо!

Директорский домик, который на несколько дней достался влюблённым, стоял чуть в стороне от сказочного замка.

— Как мы будем тут жить, вокруг столько людей! — с сомнением покачала головой Лёля.

— Никого не будет. На три дня посещение замка закроют в связи с карантином.

— Каким карантином?

— Пусть директор выдумывает! — отмахнулся Ян. — Ты рада, как я всё устроил? Рада, что у нас будет свой дом и никого вокруг?

— Да!

Заселившись в директорскую дачу, влюблённые никуда не ездили, а лишь купались, загорали и занимались любовью на широченной кровати, с которой было видно только синее море, небо над ним, и больше ничего…

17 августа, среда. Крым, Ялта

После завтрака и утреннего купания Ян отправился на пристань, где причаливают прогулочные кораблики, а Лёлю усадил пить чай в буфете напротив причала. Она сидела и наблюдала за отдыхающими, дефилирующими вдоль пристани. Люди тут были совершенно разные, непохожие, наверное, о каждом можно было написать книгу. Рядом с кривым деревянным заборчиком, отделявшим прогулочную зону от берега моря, бегал карапуз лет восьми, толстенький, румяненький. Он ел булку. На дощатых дорожках, на заборчике и, конечно, у самой воды разгуливали пушистые серо-коричневые птенцы чаек, выискивая что-нибудь съестное, а розовощекий мальчуган, пока не видела мама, скармливал прожорливым птицам остатки ромовой бабы. Дед в сложенной из газеты шляпе и худющим голым торсом всё время вставал перед Лёлей, загораживая панораму, и расставив в стороны руки, застывал, принимая солнце — отвратительный вид! Хорошо, что Ян появился. Он уговорил капитана прогулочного катерка отказаться от запланированной экскурсии, а подняв на борт фрукты и шампанское, забрать лишь одну пару — Лёлю и Яна.

— К Воронцовскому дворцу! — скомандовал Ян, и катерок неспешно почухал по морской глади.

На море стоял штиль. Они ныряли с высокого бортика катера, потом Лёля забралась на рубку, и прыгала оттуда «головой», после, взявшись за руки, они вдвоём делали «бомбочки», поднимая миллион брызг и воплей, а после, обессилев, лежали на расстеленном на носу одеяле под палящим солнцем, угощая друг друга сочными виноградинами с лирическим названием «дамские пальчики», а дальше, уединившись в крохотной каютке, он снова и снова целовал её, и они улетали на край света, замирая и вздрагивая, и ничего на свете не было лучше!

Это был настоящий триумф — собаки Белка и Стрелка на космическом корабле «Восток» вышли в открытое космическое пространство, за 25 часов совершили 17 полных витков вокруг Земли и в 11 часов 44 минуты по московскому времени удачно приземлились в установленном районе. Белка и Стрелка были дублёрами погибших месяц назад несчастных покорителей космоса Лисички и Чайки. Все торопились пожать руку Королёву, позабыв про промахи, на ученого изливались сплошные поздравления.

— Симпатичные такие собачки! — с упоением говорил Козлов. — Эта Белка такая проворная, она меня однажды чуть за палец не цапнула!

— А ты не лезь, куда не надо! — смеялся Никита Сергеевич.

Леонид Ильич смотрел на Фрола с усмешкой — чего пиздит, к собакам посторонних не пускали, это раз, а потом, кто к ним лезть захочет, когда они перед стартом сплошь приборами утыканы. Лишь бы поговорить! Но Никита Сергеевич трёпом Козлова остался доволен. Он лично поздравил его с успехом, правда, и Брежнева вниманием не обошёл, долго расхваливал Неделина и Королёва.

— Нам сегодня очень кстати такие успехи, это ещё одно доказательство нашей силы! — говорил он.

Сергей Никитич сидел рядом с отцом и принимал поздравления, как будто и от него зависел это долгожданный полёт.

— Теперь мы приземляться умеем! — с гордостью произнёс Хрущёв и поманил к себе Неделина с Вершининым. — Теперь, ребята, надо человека пускать, как у нас в этом направлении движется?

Ещё до принятия Советом Министров специальных Постановлений по полёту в космос человека от 9 января 1959 за № 22–10 и от 22 мая 1959 за № 569–264 командование Военно-Воздушных Сил обратилось к ведущим советским учёным, в первую очередь к президенту Академии медицинских наук Николаю Николаевичу Блохину, для формирования специальной научной группы, которая бы приступила к изучению поведенческих особенностей человека в безвоздушном пространстве. Эти исследования развернули на базе Центрального военного научно-исследовательского авиационного госпиталя, там учёные ставили разнообразные эксперименты, но к полёту в космос в первую очередь готовили животных. Понятно, что полёты живых существ предвосхищали поход к звёздам человека. Кого только не делали космическими путешественниками! Первопроходцами становились и лягушки, и мыши, и кролики, и кошки, и пресмыкающиеся, растения, бактерии. Основными участниками программы стали собаки. Подобно американцам, в Советском Союзе готовили к запуску обезьян шимпанзе, но потом от обезьян отказались. Леонид Ильич Брежнев, ознакомившись с условиями содержания «космических первопроходцев», был потрясен разнообразием всяческой живности, а увидев черепах, пошутил, глядя на Королёва:

— Вы, Сергей Павлович, Ноев ковчег строите?

Королёву эта шутка пришлась по вкусу, и теперь все называли корпус, где держали животных «Ковчег».

Пристальное внимание уделяли медики изменениям поведенческих особенностей людей, пытались предугадать, как будут влиять на человека одиночество, оторванность от цивилизации, окружающее немое безбрежие, как в замкнутом крошечном мирке люди будут общаться между собой, как вообще они будут там существовать? Как функционируют в космосе внутренние органы, как в невесомости есть, пить? Как без силы притяжения внутри будет течь кровь, да тысячи тысяч возникало всевозможных вопросов! Пока все было непонятно, но была твердая уверенность, что рано или поздно Вселенная человеку покорится, а дальше последуют новые старты, и не за горами экспедиции в другие миры. Здесь-то и важна психологическая совместимость участников межгалактических программ, их выживаемость, потому-то так важно понять, чем обусловлен характер взаимного притяжения или, наоборот, отторжения, ненависти, вспыхивающей в людском сознании. Тридцать восемь медицинских специалистов колдовали над людьми, помещенными в непроницаемый футляр в виде обычной комнаты, другие пятьдесят занимались непосредственно здоровьем, вели наблюдения на тренажерах, изучали последствия перегрузок, состояние организма при невесомости, четвёртые — разрабатывали космическое питание, внушительная группа занималась животными, на которых целиком обкатывали космическую программу. Понятно, что все исследования замыкались на Королёве, параллельно с ним в работу вникали военные: главком ВВС маршал Вершинин и главком ракетных войск стратегического назначения главный маршал артиллерии Неделин. На место начальника отряда летчиков-космонавтов был рекомендован генерал Каманин, лётчик, прославившийся в спасении челюскинцев. За медико-биологическую подготовку отвечали Евгений Карпов и Владимир Яздовский.

Подготовка человека к полёту в космос — это одна сторона медали, но основа, суть, так сказать успеха, — это корабль, ракета, без которой нельзя оторваться от Земли, преодолеть земное притяжение. За десять лет в космической промышленности произошли существенные перемены: в двигателях и механизмах ракет было многое усовершенствовано, кое-что кардинально изменили, корректировалась форма и размер ракеты, тут надо отдать должное руководителю ОКБ № 1 Сергею Павловичу Королёву, одержимому своими идеями. И его главный конкурент, днепропетровский конструктор Янгель, строил совершенные ракеты. Королёв бредил космическими полётами, но военные жаловались, что оборонка для него — обуза! Сегодня про это не вспоминали.

— Ну что, Сергей Павлович, готовы мы к звездам лететь? — празднуя успешный запуск собак, допытывался у конструктора Первый.

— Боюсь, пока не готовы.

— Торопись, друг, торопись, американцы близко!

В исследовательском центре в Лэнгли в Виргинии разработали конструктив космического корабля «Меркурий», занимались системой контроля и управления полётами. Созданное в 1958 году американское национальное космическое агентство НАСА, которое возглавил Кит Гленнан, имело свыше шестисот сотрудников и первый космический отряд из 7 астронавтов готовился к полёту. Во Флориде строились стартовые площадки, в Сент-Луисе собирали сам космический корабль. Россия с Америкой шли нога в ногу.

С середины 1959 года в СССР началась активная подготовка к запуску в космос человека. Рабочая группа, возглавляемая Героем Советского Союза генерал-лейтенантом авиации Каманиным, просмотрела 3461 личное дело на летчиков-истребителей, из которых было отобрано 347 человек. После бесед и первичных медицинских осмотров к дальнейшим медицинским обследованиям было допущено 206 человек 72 человека отказались участвовать в испытаниях на новой технике — именно под таким видом подавался космический полёт. Врачи забраковали ещё 114 кандидатов, в результате осталось 20 человек.

Параметры для космонавта были заданы следующие: вес — не больше семидесяти килограмм, рост — сто семьдесят сантиметров, именно такая комплекция подходила для наиболее комфортного размещения в космическом корабле. Возраст — до 35 лет. У американцев возраст ограничивался 40 годами, а рост 180 сантиметрами. Само собой понятно, что космонавт должен иметь безукоризненное здоровье, и, разумеется, выбирали смышлёных, покладистых по характеру, и непременно политграмотных, чтобы в голове была идейность. И в России, и в Америке космонавтов искали среди военных лётчиков.

11 января 1960 года главком ВВС создал специальную военную часть № 26266, и Группу ВВС № 1, именно так стал именоваться Отряд лётчиков-космонавтов. 23 февраля, в день празднования Советской Армии и Военно-Морского Флота, генерал Каманин собрал Группу № 1 в будущем месте её дислокации, рядом с городом Щёлково. Здесь много лет стояла лётная военная часть, имеющая приличный аэродром, на её базе и предполагалось обустраиваться: и от Москвы недалеко, всего 25 километров, и Медвежье озеро рядом, где радисты установили гигантский радиолокатор, как говорится, всё под руками! На праздник накрыли богатый стол, где наряду со всевозможными закусками стояло вино. Офицеры наполнили бокалы и выпили за Советский Союз, за его Правительство, за нерушимую Коммунистическую партию и за её неутомимого руководителя Никиту Сергеевича Хрущёва. После каждодневных физических нагрузок вино действовало расслабляюще, летчики улыбались. И тут Каманин сказал:

«Я, ребята, вам голову морочить не буду, готовимся мы к космическому полёту!».

Лётчики были потрясены: «К космическому полету? Полетим к Луне, к звездам!».

На следующий день специальная военная часть получила второе название и стала называться Центр подготовки космонавтов, начальником части и Центра стал полковник медицинской службы Евгений Карпов. К этому времени был сформирован первый космический отряд, состоящий из 20 человек — 9 летчиков ВВС, 6 — ПВО, 5 — авиации Военно-Морского Флота.

К переезду особой космической части щёлковские лётчики готовились заранее: в сторонке построили корпус с тренажерами, в отдельном помещении смонтировали большую и малую центрифуги; был тут и отдельный зал с барокамерами, проектировался бассейн. На взлётном поле выстроилось звено «МиГов». На «МиГах» будущих космонавтов собирались забрасывать на умопомрачительную высоту, чтобы, срываясь вниз, человек испытывал невообразимую невесомость.

К концу лета у космонавтов определилась первая шестерка: Варламов, Гагарин, Карташов, Николаев, Попович и Титов.

— Промахиваться тренируешься? — с издёвкой спросил Малиновский, глядя, как Брежнев мажет из ружья по тарелочкам. Обычно они специально так мазали, соревнуясь с Никитой Сергеевичем.

— Не угадал, Родион, ружьё новое испытываю! — положив двустволку на плечо, ответил Леонид Ильич.

Завтра в Завидово ожидали Хрущёва.

— Пошли обедать.

— Идём.

— Где твоя зазноба шастает, что-то её не видать? — имея в виду Аллусю, поинтересовался министр обороны.

— Отправил её домой от греха подальше, а то попадётся Первому на глаза, и мне пиздец, аморалка!

— Про тебя и так всем известно.

— Что известно? Одни разговоры, сплетни, если не застукали — бездоказательно! Потому и перестраховываюсь, — объяснил Леонид Ильич.

Приятели уселись за стол. Черненко смотрел в щелку из-за двери, и как только начальники показались в столовой, велел нести обед.

— Рюмку? — спросил Брежнев.

— С удовольствием! — кивнул маршал.

— Я, Родион, на днях с нашим послом в Китае говорил, с Червоненко, — наливая зубровку, с улыбкой начал Брежнев, — так он рассказал, что там одна пятнадцатилетняя китайская девчонка придумала, как пользоваться собственным телом для добывания шпионских сведений!

— Вот бы мне сейчас такую разведчицу! — похотливо замычал Малиновский.

— Женщина — это сосуд, — нравоучительно продолжал Брежнев, — его надо наполнять светом и теплом и лишь потом пить, а хлебать, как некоторые, просто варварство!

— Пофилософствуй, пофилософствуй, умник!

На улице просигналил автомобиль.

— Чего там, Лень? — вскинул брови маршал.

— Сейчас узнаем, — проговорил Брежнев, вставая. Но только он собрался выйти из-за стола, двери распахнулись, и в столовую ворвался Хрущёв.

— Ага, попались! — воскликнул он. — Сидят, пьют!

— Так, обедаем! — расплываясь в радушной улыбке, развёл руками Леонид Ильич.

— Здравия желаю, товарищ Верховный Главнокомандующий! — подскочил с места министр обороны. — А мы вас только завтра задали!

— Решил вас врасплох застать, посмотреть, чем вы без меня занимаетесь!

— Так вот они мы! — бесхитростно промычал Маршал Советского Союза.

За Хрущёвым шёл сын Сергей. Не так давно ему сделали операцию — вырезали аппендицит.

— Уступи сыну место! — усаживаясь с Малиновским велел Первый. — Садись, Серега, ты хоть чайку попей, а я закушу. И мне наливайте! — скомандовал Хрущёв.

Маршал суетился с бутылкой зубровки:

— Сейчас, сейчас! — разливая, приговаривал он.

— Сегодня отдал распоряжение китайцев гасить. Постановление ЦК, осузвдающее деятельность Мао Цзэдуна, в газетах дадим. А то он расхрабрился, теперь кубинцев заманивает!

— Как это? — не понял Брежнев.

— А вот так! Приехал в Пекин Че Гевара, как они только его не ублажали, чуть на руках не носили! 60 миллионов долларов кредита пообещали, а на вылете Чжоу Эньлай намекнул, что деньги кубинцы могут не возвращать! Как тебе выходка?

— Потом всё равно скажут — отдай! — прокомментировал ситуацию Брежнев.

— Как денежки показали, кубинцы тут же Китайскую Народную Республику признали и денонсировали Договор с Америкой об оказании военной помощи. А на 1 мая Мао у себя с разных стран сторонников собрал, в зал зашёл, при виде его все с мест повскакивали, гимн «Алеет Восток» запели! Это китаец нам в пику делает. Надо по зубам Мао врезать!

— Точно, точно! — кивал Леонид Ильич.

— Я хочу Кубу посильней прихватить и не отпускать! — продолжал излагать Никита Сергеевич. — Решил Микояна туда отправить.

— Правильно! — поддакнул Малиновский.

— Налили? — гладя в рюмку, спросил Первый.

— А как же!

— За наши победы!

28 августа, воскресенье, Огарёво

На кухне они возились третий час. Фрол Романович крутил через мясорубку помидоры, Леонид Ильич занимался перцами, а Никита Сергеевич готовил рассол для консервации огурцов. В рассол он обязательно добавлял тимьян и лавровый лист.

— До меня тут родственники Мехлиса достучались, — сообщил Козлов.

— Чего им надо?

— Представляете, жена Мехлиса совсем плоха, вот они о месте на кладбище беспокоятся.

— Удивительная семейка, она ещё не померла, а они уже её хоронить настроились! — перемешивая рассол, проговорил Хрущёв. — Фрол, подай соль, соли мало! — пробуя с ложки рассол, заключил он.

Фрол Романович засуетился:

— Вот соль, Никита Сергеевич!

— Самого Мехлиса, припоминаю, внезапно инсульт разбил, и так, что он еле двигался и быстро потом помер.

— Собака он был, душегуб! — зло высказался Брежнев.

— Не в том, Лёнь, дело! Душегубов, что ль, мало? Вон, в коридор выйди и сразу на душегуба наткнёшься!

— Это раньше, Никита Сергеевич, их толпы разгуливали, но вы метлой хорошо поработали! — загыгыкал Фрол Романович.

— Я, конечно, постарался, — подтвердил Хрущёв. — И про Мехлиса, что дрянь он, не спорю, но о его недуге так скажу: он под Сталиным работал, вот Сталин его и выключил, точно как Щербакова. Сначала с расправами затаскал, кровью забрызгал, а потом стал пугать. Ты, Лёнь, знаешь, что такое страх?

— Когда бомбежка на войне била, мягко говоря, чуть в штаны не накладывал.

— Бомбежка — это бой, это другое, там страх, как прожектор, вспыхнул и погас, а сталинский страх тебя изнутри давит, сжирает, как ржавчина! Заболел страхом и носишь в себе, а он тебя точит, точит, и так до смерти. Этим наш Иудушка отличался. А некоторые ругаются, что я Сталина обижаю!

— Вы правильно делаете! — закивал Фрол Романович. — Никита Сергеевич, я помидоров целый таз накрутил, может, хватит?

— А ну? — Хрущёв уставился в эмалированный таз.

Козлов приподнял его, показывая содержимое.

— Помидоров достаточно. А у тебя, Лёнь, чего?

— У меня перец болгарский в двух мисках и горького перца нарубил.

— А морковь туда надо? — поинтересовался Козлов.

— Нет, в аджику морковь не кладут. Зеленушки б бросить, зеленушка лишней не будет.

Никита Сергеевич отыскал петрушку, укроп, сельдерей, кинзу.

— Держи, Фрол. Прям мелко-мелко поруби, понял? Мелкомелко!

Каждый снова занимался своим делом. На подоконнике были расставлены пустые банки под будущую аджику.

— Так вот, я про Мехлиса не досказал, — вскинув голову Первый. — Очень уж он на людей наседал, перед Сталиным хотел выслужиться, всё, понимаешь, кулаками работал, и не сдюжил. Однажды Сталин меня спросил: «Что в первую очередь необходимо советскому наркому? — и сам же ответил: — Советскому наркому, прежде всего, нужны бычьи нервы и оптимизм!». А Мехлис про то забыл и скопытился! — хмыкнул Хрущёв.

— А мы, Никита Сергеевич, не забываем, оптимизма у нас через край! — развел руками Леонид Ильич.

— Через край-то, через край, а люди мрут и мрут, сплошные похороны кругом, только и делаем, что по кладбищам ходим! — грустно докончил Первый.

— По мне, лучше чаще на свадьбах бывать, а не на похоронах! — заметил Брежнев.

— Пусть вместо нас по похоронам Суслов ходит! — предложил Козлов.

— Ты ерунду не моли! — отозвался Хрущёв. — Есть порядок, протокол, в конце концов!

— Это я в шутку!

— Ладно, прощаю! Ну вот, я с рассолом всё! А вы, растяпы, как?

— Заканчиваем!

— Давайте я вам помогу! — Хрущёв снова схватил ножик. — Совсем забыл я про Миронова, давно его в гости не звал.

— Да чего забыли, как сидел он в админорганах, так и сидит!

— Надо будет в следующий раз его позвать, он парень не лишний! Ты, Фрол, про Миронова напомни.

— Есть напомнить!

— Жалко, лето кончается, — глядя на реку, проговорил Брежнев, — как зарядят дожди, и привет!

— Ишь, жалостный, лето ему жалко! Лучше скажи, как нам продуктов людям больше дать? Люди нынче распробовались, хотят свой стол разнообразить, а в магазинах бедновато!

— Может, талоны на разные виды продуктов введём, и на предприятиях начнём выдавать? Таким образом, народ разные продукты получит, и расход товара будет учтён, — предложил Фрол Романович.

— Это шаг в прошлое, так не пойдёт! — не согласился Хрущёв.

— Тогда что? Я не знаю!

— Думаю, надо браться за консервацию! Вот мы сегодня чем занимаемся? Консервацией занимаемся! — оживился Никита Сергеевич. — Производство овощных консервов мы должны развивать. Отлов рыбы в океанах надо увеличивать, ведь рыба и овощи, особенно овощи — это неограниченные возможности для снабжения населения. И рыбных консервов нужно как можно больше делать. Консервы не портятся за три дня, это продукты долгого хранения, вот из чего исходить надо. Надо как можно больше делать фаршированного перца, томатов, баклажанов, кабачков! Овощи, да с маслицем — объеденье! — облизнулся Хрущёв и взялся резать помидор.

— Правильно говорите! — просиял Фрол Романович.

— Может быть, следует организовать в колхозах мелкие заводы, чтобы колхозы перерабатывали овощи на месте и продавали готовую продукцию. Тогда бы продукция выходила дешевле. И рыбу, я уже сказал, надо мощнее развивать. По питательной ценности рыба по отношению к мясу практически один к одному!

Из-под ножа Хрущёва брызнул соком помидор. Помидор был до того сочный, что угодил Никите Сергеевичу в глаз. Хрущёв бросил нож и стал вытирать лицо фартуком.

— Ладно, хлопцы, перекур. Пошли по рюмочке врежем!

4 сентября, воскресенье. Москва

Так уж получилось, что ни на следующий день, ни в течение всего дальнейшего времени Сергей с Вилулой не встретился. Вернувшись поздним вечером домой, окрылённый совершенно неведомыми головокружительными ощущениями, Сергей Никитич почувствовал недомогание — его знобило и тянуло правый бок Сергей решил, что перетанцевал, ведь сколько времени он выплясывал, как умалишённый? До утра он промучился, думая, что вот-вот боль утихнет, но когда, совершенно измученный, дождался утра и обратился к дачному доктору — моментально угодил в больницу: врачи диагностировали острый приступ аппендицита. Операцию сделали незамедлительно. Неделю Сергей Никитич пролежал в больнице неделю, потом две недели был дома, потом вышел на работу, где скопились горы работы. В больнице и дома его несколько раз навещал конструктор Челомей, рассказывал о новых задумках, о том, как двигались исследования в хрущёвской лаборатории. Сергей Никитич стал вникать в технические задачи стоящие перед коллективом КБ, ему на дом доставили всевозможные расчёты и чертежи, он изложил Владимиру Николаевичу некоторые свои соображения, однако бесхитростная дева, околдовавшая его своим магнетическим поцелуем, навязчиво сидела в сознании. Из больницы он звонил Вано, просил, чтобы Вилуле передали его извинения, рассказали про внезапную болезнь, про операцию, сказали, что как поправится — сразу её найдёт. У Вилулы в квартире не было телефона, а давать свой телефон, раскрываться, кто он есть, Сергей не хотел. Вано через Олю послание передал, а обратно принёс не только привет, но и записку, где совершенно наивно было написано: «Ты давай-ка, выздоравливай! Есть кому за тобой ухаживать? Мамка-то с папкой, есть?». От такой душевной записки Сергей Никитич словно помолодел — какая искренняя девушка! Закрыл глаза и представил её выражение лица, рыжие волосы, уверенные и очень мягкие руки, пышные очертания груди, даже запах волос представил… Ну как же сладко она целовалась!..

5 сентября, понедельник. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

Сегодня досталось Малиновскому.

— Какая распущенность в армии! Там происходят позорные явления, — негодовал Хрущёв. — Я получил письмо от директора совхоза рядом с Измаилом. Он сообщает, что войска Одесского военного округа разграбили совхоз. Пишет, что не только виноград съели, но и виноградную лозу уничтожили. Как получается, что войска вышли из подчинения командного состава и командный состав не может с хулиганами справиться? Откуда такая расхлябанность?! Надо провести следствие, и пусть виновные платят из собственного кармана!

Малиновский обречённо хлопал глазами.

— Им придётся три жизни отработать, чтобы возместить стоимость виноградника! Что за учения на виноградных полях, кто придумал?! — Хрущёв с возмущением смотрел на маршала.

— Ещё записку получил, — роясь в карманах, негодовал Первый. Он швырнул на стол скомканный листок и стал тарабанить по нему пальцем. — Три военных самолета-кукурузника приземлились в поле, вышли из самолетов люди, словили колхозных баранов, затащили в самолеты и улетели. Возможно ли, что эти похитители не известны для командования? Бараны им понадобились!

— Баранов, видать, на шашлыки пустили! — усмехнулся Брежнев.

— Помолчи! — оборвал Первый.

Брежнев осёкся, а ведь он хотел обратить дело в шутку.

— Товарищ военный министр, объясните, как могут вылететь с аэродрома три кукурузника, чтобы никто об этом не знал и чтобы самолеты потом также секретно вернулись, и никто не понял, с какими трофеями? Не может такого быть! — закричал Никита Сергеевич. Малиновский сидел красный, как рак.

— Дальше. В Николаевской области военные машины въезжают на бахчу. Приезжают с бойцами, бойцы бьют морду колхозному сторожу, берут арбузы и уезжают. Я позвонил командующему округом, сказал, что нужно это прекратить, он выделил солдат для охраны бахчи, устроили засаду, и что ты думаешь? Приезжают бойцы из другой части, их больше, они бьют морды тем, которых приставили для охраны, забирают арбузы и уезжают! Это что?! Я не хочу, чтоб мы сквозь пальцы на такое вероломство смотрели! Не поверю, чтоб в части не знали, что творятся подобные безобразия. Разве вы не знаете таких случаев, когда у всех на глазах баранов воруют? Или, может, вы сами сквозь пальцы на такие явления смотрите?! Призвать к порядку! Наказать! — зашелся криком Никита Сергеевич.

— Ты просишь армию не сокращать, а зачем её держать, если там такие ухари служат? Кому они служат? — Хрущёва от возмущения распирало. — И вот аналогичный случай. Кавалеристы отняли в деревне коров, побили и увезли домашнюю птицу. Провиант заготовляли, объясняют. Вроде для полка немного взяли, а для крестьянина каково? Может, это его последняя корова была, кормилица. Таким поступком красноармейцы отравили крестьянину душу! Никто рубцы на сердце крестьянина не залечит, ни военные, ни правительство, для нас это позор! Надо людям сполна компенсировать: взяли десять коров — возврати двадцать! Мы имели очень непростой переход от военного времени к мирному, наконец в мирное время шагнули! Военные должны зарубить себе на носу, что сады, коровы, свиньи и гуси — это наше, народное, и такое же ценное, как танк или пушка!

— Огульно ко всем военным подходить нельзя, — набравшись смелости, заступился за маршала Брежнев.

— Солдаты подвиги во время войны совершали! — тихо добавил Малиновский.

— И что, теперь им любое хулиганство прощать? Они с кем воюют?

— Мне, Никита Сергеевич, тоже письма приходят. На прошлой неделе такое пришло, — снова заговорил Леонид Ильич. — Гражданин жалуется на военных, что они поимели много трофеев и теперь жируют. Чего только, пишет, из Германии вояки не навезли. Письмо вроде точное, к словам не придерёшься, но это он сегодня жалуется на солдат. Сегодня легко писать. А когда бойцы под смертным огнём в атаку поднимались, про то забыл? Разве мало у нас на руках безногих, безруких? Не мало, даже с избытком!

— То, Лёня, отметины войны! — тяжело вздохнул Первый.

— Почта в войну была похоронками завалена. Этот писарь про смерть героев в письме не вспоминал, а про трофеи помнит!

— А сам-то автор где в войну был, поинтересуйся? Небось, тише мышки в тылу сидел, лишь бы его не тронули и на фронт не услали.

Тогда, небось, он готов был кричать — пусть хоть полмира заберут, только б меня в окоп с винтовкой не бросили!

— А как война кончилась, трофеям завидует, — буркнул Малиновский.

— Или ещё…

— Вы мне зубы не заговаривайте! — повысил голос Хрущёв. — Тебе, Родион, ясно? Наводи порядок, а то в Группу Генеральных инспекторов пойдёшь! Знаешь, на твоё место сколько желающих? Очередь под дверями выстроилась!

— Есть навести порядок!

— И ты, Ле-о-нид Ильич, делом займись! — выдавил Никита Сергеевич. — У тебя на новом месте работы, смотрю, времени много образовалось? Заняться нечем?! Когда космонавт полетит, отвечай?! Когда?!

Брежнев стал торопливо рассказывать про подготовку к старту.

— Ладно, потом доскажешь! Из Америки вернусь и поговорим! — Хрущёв собрался лететь в Соединённые Штаты на Сессию Генеральной Ассамблеи Организации Объединённых Наций, хотел ещё раз встряхнуть американцев, насолить Эйзенхауэру и, как говорится, расставить точки над i! — Всем работать! — оголтело завопил он и выставил подчинённых за дверь.

Расстроенные друзья поехали в министерство обороны, решили у Малиновского пообедать.

— Какая муха его укусила? — тёр лоб маршал.

— Никак Сережка с Лёлькой не помирится, вот и заводится из-за испанки!

— Думаешь? — посмотрел печальным взглядом маршал. — В Группу Генеральных инспекторов пообещал, слышал?

— Слышал. Настроение плохое. А меня как отделал? Что я, главный конструктор? «Почему космонавт не летит?» Я у Королёва через неделю сижу, уже всех замучил!

— Чего лютует? — переживал маршал.

— Ничего, брат, завтра отойдёт!

17 сентября, суббота. Москва, ресторан «Берлин»

Они отплясывали целую ночь, ресторан гостиницы «Берлин» гудел, давно здесь не было таких залихватских танцев! Ян позвал сюда сразу три музыкальных коллектива и устроил феерический праздник музыки. Как ему удалось договориться о таком с администрацией, одному богу известно! Мало того, что Ян был обаятельный, он был ещё необыкновенно пробивной, его стараниями веселье продолжалось до четырех утра.

Посетителей в ресторане было много, видно, кто-то из руководства гостиницы, знавший о намечавшейся вечеринке, известил друзей. Постояльцы отеля составляли лишь малую часть, обычно они посещали туристические места. Весь этот праздник Ян устроил для Лёли, из близких пригласил лишь молодящегося старичка с обаятельной двадцатилетней Лялей, которого величал «капитаном», и Фиму. Фима пришёл сразу с двумя дамами, как выяснилось мамой и дочкой.

Оказались за столиками ресторана и интеллигентные москвичи, привыкшие проводить воскресные дни в шикарных местах, к которым справедливо относился ресторан «Берлин». Длинный стол у окна занимали дипломаты из бельгийского посольства, они оказались здесь совершенно случайно, но именно они как оголтелые помчались отплясывать и завели чопорную публику. Все гости без исключения наслаждались искрометным выступлением музыкантов. Каким-то образом за крайним столиком возник трубач Чарли, увидев, что на сцене затевается настоящий сейшен, он отзвонил Юрику Брежневу, а тот привёл с собой Марину Бещеву, Славика Смиртюкова с Катей Судец и Валентина. Чарли почему-то называл Лёлю Элеонора и первым делом спросил, давно ли она знает Яна Тимофеевича? Но Ян так грозно посмотрел на нахального парня, что тот по-скорому ретировался. С брежневской компанией Лёля мало общалась, разве что раскланялась со Славой и Катей.

«Гори они все огнём!» — решила испанка и всецело отдалась музыке.

Лёля раскраснелась, давно она так не отрывалась, и Ян ей не уступал — влюблённые танцевали, словно взбесившиеся. Вернувшись из Ялты, они пару раз были в «Шестиграннике», сходили на джазовый вечер в ресторан «Пекин», на прошлой недели зажгли в «Советской», но чтобы так! Господи, это же полный отрыв! Ян то и дело тащил её к музыкантам, которые при нём с остервенением набрасывались на инструменты. Откуда-то на эстраде взялось два рояля.

— Почему их два? — задыхаясь, вымолвила Лёля.

— Круто? — гордо отозвался кавалер.

— Грандиозно!

Играя одновременно, рояли производили необыкновенный эффект.

— Из «Метрополя» на вечер второй рояль припёрли. Я придумал! Зато звук, Лёля, каков звук?

— Потрясно! Я хочу пить!

Они уселись за стол, Лёля никак не могла отдышаться. Взмахом руки Ян подозвал метрдотеля — ему прислуживал лично метрдотель.

— Сделай графин ананасового сока!

— Сию минутку!

— И бутылку красного тащи!

Метр исчез, его место вблизи стола занял расторопный официант — может, чего-нибудь ещё Яну Тимофеевичу потребуется? Стол ломился от икры, копченостей, осетров, сыров, салатов.

— Чей сегодня банкет? — поинтересовался у бармена пианист, который в небольшом антракте отошёл хлебнуть воды.

— Говорят, у Яна Тимофеевича день рожденья.

— Ясно, ясно! — понятливо закивал музыкант, получалось, что Ян Тимофеевич был в столице известной личностью.

— Караван! — крикнул кто-то из зала.

Пианист поспешил к роялю, его коллега яростно махал рукой призывая включаться остальных. И снова грянула музыка.

Пьяного трубача Чарли увели сажать в такси. На столе Яна и Лёли появились и сок, и вино.

— Вам счётик попозже? — осведомился метрдотель. — Я в него и «шампанское всем!» включил, и салаты с закусками, которыми вы артистов угощали, и для знакомых вашей дамы сладкое, и такси молодому человеку, что напился.

— Давай! — протянул руку Ян, получалось, что весь ресторан гулял с его щедрой руки. Ян достал из кармана пачку в десять тысяч рублей и небрежно бросил на стол: — Десятки хватит?

— Этого даже много! — засюсюкал услужливый метрдотель. — Я сейчас вам сдачу принесу! — и стал ретироваться.

— Сдачу поварам отдай! — вдогонку распорядился Ян.

Метр понимающе кивнул.

— Я тебя приглашаю! — Ян протянул Лёле руку, и они рванулись вперёд.

Бельгийцы, Брежнев с компанией, «капитан» с Лялей и Фима со своими спутницами вихреподобно отплясывали. Наконец, когда никаких сил не осталось даже у музыкантов и были розданы последние чаевые, за которыми к Яну выстроилась очередь, после прощальных рукопожатий, объятий и поцелуев с Фимой и глупо мигающим красными глазами от чрезмерно выпитого «капитаном», влюблённая пара вышла на улицу.

— Господи, свежий воздух! — воскликнула Лёля. В помещении все курили как паровозы, а она никогда не брала в рот сигарет.

— Дыши глубже, проветривайся!

— А твой капитан не потеряется, он еле на ногах стоит? — облокачиваясь на Яна, проговорила девушка.

— Ты про Стаса?

— Он Стас?

— Да, Стас-капитан.

— Твой Стас совсем пьянющий!

— У капитана надежный якорь. Идём, а то замёрзнешь, утром — бодрячок!

Лёля накинула на плечи шерстяной платок, ночами действительно было прохладно. Ян обнял её:

— Чтоб теплее было!

— Я вся горю! — Лёля чувствовала, как Ян всё крепче сжимает её, но не противилась, ощущая себя настоящей женщиной. — Едем на Николину?

— Едем!

Машина стояла за углом. На тротуаре попадались довольно большие лужи, видимо, ночью успел пройти дождь, лужи приходилось либо обходить, либо перепрыгивать. В бледнеющей темноте зарождалось утро. И хотя «Берлин» находился в самом центре столицы, отовсюду раздавались задорные птичьи голоса. За вечер Ян прилично выпил, но не так, чтобы ничего не соображать, он вообще не имел привычки напиваться, любил быть навеселе, тогда нескучно. Размашисто шагая, Ян еле успевал за Лёлей.

Перед «Мерседесом» пристроилась черная «Победа», когда пара с ней поравнялась, двери машины резко распахнулись и им навстречу выскочили трое мужчин. Первый сунул в лицо Лёли какой-то документ, но она даже не пыталась читать, тогда мужчина в костюме отчетливо произнес:

— Уголовный розыск!

Вторые двое подошли к Яну.

— Это он! — обращаясь к первому, что стоял с Лёлей, проговорил милиционер.

— Сажайте в машину! — распорядился начальник и, обратившись к Лёле, бесцеремонно добавил. — И ты, красотка, с нами прокатишься!

— Я вам не красотка! — взорвалась Лёля. — И никуда не поеду! Я — Хрущёва!

Офицер опешил. Она открыла сумочку и достала паспорт.

— Вот, смотрите!

Ошалевший начальник оперативной группы взял в руки паспорт. Яна уже посадили в машину и надели наручники. Увидев заминку, к молодцеватому начальнику поспешил подчиненный, который был возрастом значительно старше.

— Что там, Антон?

— Она — Хрущёва, — растерянно кивнул на Лёлю Антон. — Говорит, родственница Никиты Сергеевича. Что делать будем?

— Документы смотрел?

— Смотрел. Вот паспорт.

Тот, что был постарше, открыл паспорт на странице, где стояла прописка: ЛЕНИНСКИЕ ГОРЫ, 40.

— Хрущёвский адрес, — пробормотал он.

— Брата моего отпустите! — грозно продолжала Лёля.

— Брата?

— Да. Вы его в машину посадили!

— Иди, отпускай! — скомандовал пожилому начальник опергруппы и возвратил паспорт. — Он же пьяный, как за рулём поедет?

— Я поведу, вам права показать?!

— Не надо. Будьте осторожны!

Из «Победы», потирая руки, которые ещё минуту назад сдавливали наручники, появился Ян.

— Где ключи? — громко спросила Лёля.

— Вот, — он протянул ключи.

— Садись, поедем!

Она завела мотор и «Мерседес» тронулся. Оперативники проводили машину пристальными взглядами.

Когда «Мерседес» выехали на Кутузовский, Лёля резко развернулась к Яну:

— Ты что натворил?

— У иностранцев валюту скупаю, — смущённо проговорил Ян.

— И всё?

— Всё. Разве недостаточно?

— Теперь вижу, что достаточно!

— Никогда меня не трогали, гады, — с раздражением продолжал Ян, — все у меня пасутся и выдрючиваются! — потом перевёл взгляд на свою разрумянившуюся от перевозбуждения спутницу, управлявшую машиной, — ты правда родственница Хрущёва?

— Его сын мой муж.

Ян присвистнул.

— Если б я не была Хрущёвой, сейчас бы упрятали тебя за решётку! Тебе что, теперь бежать надо?

— Бежать? Нет. Валюта — мелочи! Улажу, — он гладил её руку. — Ты моя палочка-выручалочка! Прямо как в кино! Тебе за это ничего не будет? — заволновался Ян.

— Ничего. Абсолютно ничего! — твёрдо заявила девушка.

20 сентября, вторник. Лосиный остров, дача Булганина

Николай Александрович располнел, осунулся, при подъёме по лестнице у него кружилась голова и появилась одышка, а всё водка проклятая! Две бутылки в день он обязательно убирал, а иногда открывал и третью — так тошно ему на душе было! Какую ни посмотришь газету, один лысый чёрт Хрущёв со страниц лыбится и вещает, вещает, вещает! Прямо святой! Это и сводило бывшего премьера с ума. Вот и пропускал он стаканчик за стаканчиком. Однажды его помощник позорного зрелища не выдержал и Булганина пристыдил:

— Посмотритесь в зеркало, Николай Александрович, вы стали на себя не похожи!

Булганин взглянул и ужаснулся: небритый, бледный, глаза ввалились, весь отёчный, жирный, неуклюжий, как будто столетний старик! Отставил в сторону бутылку:

— Всё, завязываю, больше ни рюмки! — пообещал он. — Ты правильно, Митрофан, сказал, превратился я в развалину, в физическую и в духовную! Теперь каждый день гулять, а по утрам — гимнастика!

И были это не пустые слова, нашлись у Булганина и воля, и упрямство. Какая была радость работникам, когда услышали они вышагивающего по дому, весело насвистывающего Николая Александровича, который каждое утро спешил в парную сгонять банькой лишний вес, и с едой больше не перебарщивал, питался умеренно, без жирного, а водку вообще — ни-ни! — только чаёк с лимончиком. И ещё появилось в его образе жизни новшество: строго-настрого распорядился он не приносить в дом газет и вынести на чердак телевизор. Вместо телевидения увлёкся Николай Александрович русской литературой, стал зачитываться, в первую очередь, Львом Толстым, запоем читал «Войну и мир», по нескольку раз, внимательно, иногда вслух перечитывал полюбившиеся места. Иногда, отложив в сторону книгу, тяжко вздыхал, приговаривая:

— И у нас так, ей богу! Один в один, как у нас!

3 октября, понедельник. Николина гора, дача Лобановых

Ян приехал в полдень, уставший, хмурый.

— У тебя всё в порядке? — озабоченно спросила Лёля.

— Всё нормально, меня больше никто не ищет.

— Слава богу! — Лёля прильнула к любимому.

Ян ласково обнял свою ненаглядную:

— Соскучился, котёночек?

— Очень! Ты есть будешь?

— Поем.

— Я кулебяку испекла.

— Какую такую бяку? — наконец он улыбнулся!

— Сам ты бяка!

— Корми скорей, а то я тебя проглочу! — Ян игриво трепал милую по голове.

Лёля выставила на стол ещё не успевший остыть пирог и стала расставлять тарелки.

— Я сейчас! — Ян вышел на улицу и через пару минут вернулся. В руках он держал чемоданчик.

— Садись за стол!

— Сажусь. Можно я у тебя чемодан оставлю?

— Оставляй.

— Только ты его спрячь получше. Я потом заберу.

— Он будет в малом домике, на чердаке, — сказала Лёля.

На территории дачи стоял ещё один домик, совсем крохотный, там никто не жил, когда-то он предназначался для лёлиных нянек, потом надобность в нянях отпала, и дом превратился в склад ненужных вещей. Чего только там не была и старая одежда, и обувь, и сломанные стулья, коробки с бумагами академика, сельскохозяйственные книги на иностранных языках, которые некуда было девать, то есть абсолютнейший хлам.

— Мы сегодня дома? — спросила Лёля.

— Фима зовёт на просмотр нового американского фильма.

— А где показ?

— В Госфильмофонде, в семь. У Фимы директор Инторгкино друг.

— Можно пойти, развеемся.

— Идём! — Ян набросился на кулебяку: — Вкусно! — с набитым ртом похвалил он.

— Ты чаем запивай, я свежий заварила, или шиповником. Что налить?

— Чая!

Лёля принесла большую чашку.

— Знаешь, я грустила.

— Чего?

— Потому что одна и одна! С подругами я больше не общаюсь, а тебя нет и нет! Вот и грустно.

— Не надо грустить, я уже здесь! — он чмокнул её в щёку.

— Как от сына Хрущёва ушла, меня все друзья позабыли!

— Наплюй! Значит, они не настоящие.

— Ещё дождь пошёл! — чуть не плакала испанка.

— Ну вот ещё расстройство — дождь! Дождь пойдёт и пройдёт! Не грусти, дурашка!

— Ты ешь, Янчик, ешь!

Ян отрезал от кулебяки очередной кусок.

— А сама почему не ешь, ведь такая вкусняшка?

— Боюсь растолстеть. Растолстею, и ты от меня уйдёшь!

— Никуда не уйду, я уже набегался!

— Не говори так, это пошло!

— Не буду.

— Мы ведь родные, правда?

— Родные! — он потянулся к Лёле, стал гладить её. — Значит, идём в кино?

— В кино!

— Кроме нас там зрителей не будет, небольшой зальчик, но с полноценным экраном.

— Здорово!

— Хочешь, я возьму шампанского, выпьем?

— Возьми!

— Вот только переводчик будет мешаться! Госфильмофондовцы нам переводчика дают.

— Зачем нам переводчик? — удивилась Лёля.

— Фильм на английском языке, а Фима тупой, английский не знает и его подруги тоже.

— Я переведу, никакого переводчика не надо!

— А шампанское?

— Что шампанское?

— Как будешь пить?

— Не беспокойся, я всё успею!

— Ладно. Ещё капитан придёт.

— Стас?

— Да. У него отпуск.

— Он один придёт?

— Один. Ляля беременна.

— А мы с тобой? — лукаво взглянула Лёля.

— Что мы?

— Когда займёмся ребёночком?

— Да прямо сейчас!

7–28 октября, Москва — Нью-Йорк

Поездка в Соединенные Штаты на 15-ю Сессию Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций Хрущёва мало воодушевила: американский Президенте ним встречаться не пожелал, и никакие американские официальные лица разговаривать не стали. Никита Сергеевич жил в Советском представительстве при ООН или в Советском посольстве, и тут и там ему было предельно скучно — негде развернуться! Любимым развлечением стало выходить на балкон представительства, перед которым собирались толпы журналистов, и вести с ними агитационные беседы. На пленарных заседания Никита Сергеевич вёл себя вызывающе, мог крикнуть с места на выступающего: «Вот он, поджигатель войны!». А когда обсуждался «навязшая в зубах тема!» — венгерский вопрос, снял под столом ботинок и принялся стучать им по столу, чем шокировал зал! Его шокирующее поведение ввергало участников совещания в ступор, они были поражены разнузданностью советского лидера, зато популярность Хрущёва неимоверно возросла!

В Нью-Йорке Хрущёв встретился с прибывшими на Генеральную Ассамблею кубинцем Фиделем Кастро, к нему Первый Секретарь отправился в Гарлем, где Кастро проживал. Были две обстоятельные встречи с президентом Египта Насером, увиделся с премьер-министром Индии Джавахарлалом Неру, неоднократно говорил с югославским руководителем маршалом Броз Тито, и улыбчивый компаньон по ловле бабочек индонезиец Сукарно был обласкан. Узнав, что в Нью-Йорк на Ассамблею ООН летит русский лидер, многие руководители государств решили посетить Соединенные Штаты, что наглядно демонстрировало возрастающую роль в мировой политике Советского Союза и, само собой, нарастающий авторитет и популярность Хрущёва. Фигурой при этом Хрущёв оставался одиозной, но, может, такое вопиющее поведение и определяло целостность и напористость его незаурядной личности, правда, не всегда правильно понимающей, что хорошо, а что плохо. С Кастро и Неру он смог найти много общих тем, обещал всячески помогать. Довольному Насеру крепко жал руку, а маршала Тито настроил к себе более чем положительно. Было понятно, что на Ассамблее Организации Объединенных наций Хрущёв — центральная фигура. На одном из выступлений он гневно обругал филиппинского представителя, стучал кулаком по столу, тыкая в филиппинца, во всеуслышание объявил: «Перед американцами пресмыкается!». С пеной у рта ратовал за Народный Китай, возмущался, почему в ООН нет представителя истинного Китая? А указывая в сторону официальной китайской делегации, прибывшей из Тайваня и представляющей Чан Кайши, объявил, что Чан Кайши не Китай, что он политический труп!

«Спросите, откуда они приехали?» — надрывно кричал Первый. При этом настойчиво звучали советские предложения о всеобщем разоружении. Другой основной темой, озвученной делегацией Советского Союза, стала тема предоставления всем колониальным территориям независимости, тем более что уже сегодня 14 государств Азии и Африки готовились занять места в Организации Объединенных Наций. Никого не стесняясь, Никита Сергеевич разгуливал без галстука и пару раз появился на пленарных заседаниях в украинской вышиванке. В аэропорту перед отлётом, где Советское Посольство устроило для Первого Секретаря пресс-конференцию, говорил резко, а когда в зале послышался свист, в ярости вскочил и закричал:

«Это свистят те, кого мы в 43-м году не успели закопать под Сталинградом!».

Его коронное, непереводимое «Мы вам покажем Кузькину мать!» ещё долго на все лады повторялось в Америке. Уже в Москве, на встрече с венгерским премьером Кадаром снова припомнили Нью-Йорк, венгр не преминул сказать о злополучном ботинке, которым стучал Хрущёв. Эпизод этот был растиражирован во всех средствах массовой информации и сделался поистине культовым.

— Вы им всю охоту на венгров нападать отбили, — радостно говорил Кадар, — но мы за вас тогда очень переволновались.

— Почему? — удивился Хрущёв.

— Буквально через минуту после вашего ботиночного «хода» вы должны были выйти на трибуну и выступить по процедурному вопросу. В этот момент наш министр иностранных дел повернулся ко мне и спросил: «Как думаете, успеет Хрущёв надеть свой ботинок или пойдёт на трибуну босой?».

Эта история всех развеселила. В целом, Никита Сергеевич остался поездкой доволен.

Когда жена спросила супруга: «Как съездил?» — ответил одним словом: «Расшевелили!».

24 октября, понедельник Москва — Байконур

Моросил дождь, листва с деревьев почти облетела. Дорога была на удивление свободной, и идущая впереди милицейская «Волга» даже не включала сирену. Чёрные машины Председателя Президиума Верховного Совета мчались в Морозовку. В Морозовке Леонида Ильича ожидала Аллуся. Сегодня Брежнев уехал с работы пораньше — к вечеру разболелась голова.

«Видно, к ночи поднимется ветер!» — решил он. Обычно из-за ветра начинал тупо ныть затылок. Леонид Ильич не стал пить таблетку, а выпил рюмку коньяка и велел Черненко связаться с Аллой и узнать, выбралась она за город или нет? Черненко сообщил, что — на месте.

— Передай, я к шести приеду, — распорядился начальник.

До обеда Брежнев вручал ордена, после обеда посетил министерство просвещения, беседовал с лучшими учителями страны, потом засел в кабинете и читал сообщения КГБ про Гану и Эфиопию, куда ему предстояло вскоре лететь. Кабинет у него теперь был в Кремле, в соседнем от Хрущёва здании. Обедали они каждый день вместе: Никита Сергеевич, Брежнев, Козлов и Микоян, а когда Хрущёв находился в отъезде, Брежнев обедал только с Анастасом Ивановичем, потому что у Козлова не получалось к условленному часу приходить, он вечно был занят. Иногда компанию разбавлял маршал Малиновский, единственный человек, который не прогибался перед Фролом Романовичем, так как пользовался особым доверием Первого.

В машине глухо зазвонил телефон. Показав порученцу на себя, Леонид Ильич сам поднял трубку.

— Слушаю!

— Леонид Ильич, соединяю с товарищем Хрущёвым! — раздался в трубке приятный голос телефонистки.

— Лёня, ты? Лёня?

— Я, Никита Сергеевич!

— Ты, наверно, ещё не знаешь, я первый узнал, — голос Хрущёва срывался. — Наш Митрофан погиб!

— Какой Митрофан, Никита Сергеевич?

— Митрофан Иванович Неделин.

— Неделин?! — изумился Брежнев. — Я только с утра с ним разговаривал!

— Авария! У Янгеля ракета загорелась, и наш маршал сгорел! — Хрущёв замолчал. — Дотла! — жалостливо всхлипнул Первый.

— Не может быть!

— Да. Приезжай ко мне. Сейчас Фрол и Малиновский подъедут. Я на Ленинских горах.

Теперь сирена выла, надрываясь, кортеж на большой скорости въезжал в столицу. Брежнев пытался дозвониться Янгелю. Михаил Кузьмич не мог говорить, плакал. Тогда он набрал Малиновского, тот толком ничего не сказал. Остался Шелепин. Председатель КГБ разъяснил, что при испытательном пуске межконтинентальной баллистической ракеты Р-16 обнаружились неполадки в электросхеме, их удалось устранить, но неожиданно произошёл самопроизвольный запуск двигателей 2-й ступени, скорее всего, в результате того же короткого замыкания. Мощная огненная струя устремилась вниз и в считанные секунды разрушила баки окислителя и горючего 1-й ступени. Работы по подготовке к запуску велись халатно, безо всякой предосторожности, испытания стремились закончить к 7 ноября, к празднику Революции. Неделин сидел на стуле недалеко от ракеты, сидел и смотрел, как её готовят к старту. Солдаты возились со шлангами от горючего, к стартовой площадке подъехало два заправщика — хотели слить из ракеты топливо, чтобы произвести ремонты. Потом сливать топливо передумали, так как после слива ракету требовалось увозить в закрытый цех, полностью разбирать и чистить, на это ушёл бы месяц, и отрапортовать в ЦК об успехе тогда бы не получилось. На стартовой площадке случилась сутолока, одни сотрудники мешали другим, тут и там шныряли солдаты и ходило множество всяких начальников. Шланги то разматывали, подцепляя к заправщикам, то сворачивали, шланги перепутались, мешались под ногами.

За несколько минут до аварии Янгель ушёл перекурить. Когда двигатели 2-й ступени внезапно запустились, через считанные секунды всё вспыхнуло, вскипело плазменным облаком с такой адской силой, что спастись было невозможно — вокруг ракеты бушевала огненная лава. Горело всё, даже земля под ногами, даже воздух вокруг, металл сворачивался, плавился воздух, и то, что не должно гореть, от безумной температуры закипало и испарялось. В результате аварии погибло 126 человек.

4 ноября, пятница. Москва

На место Неделина главкомом Ракетных войск стратегического назначения был назначен маршал Москаленко, командующий войсками Московского военного округа. На этот пост рвался главком ПВО маршал Бирюзов, он несколько раз был у Первого. Хрущёв отзывался о Бирюзове как о толковом и принципиальном человеке, но министр Малиновский, заручившись поддержкой Козлова и Микояна, — Брежнев в это время находился на Байконуре, возглавляя Государственную комиссию по расследованию трагической аварии, — настоял на Москаленко. На Президиуме ЦК ему формально задали несколько вопросов, но что обсуждать, если Никита Сергеевич решение принял? В оконцовке поздравили Константина Семёновича с назначением.

— А что ты Бирюзова не захотел? — по возвращении с космодрома поинтересовался у Малиновского Брежнев.

— Правильно про него говорят: толковый, принципиальный, только уж больно ретивый! — а когда отошли от кремлёвских стен, тихо добавил: — Помнишь, Никита Сергеевич сказал, что у него под дверью очередь на моё место стоит?

— Конечно, помню!

— Так Бирюзов из той очереди!

— Да ладно!

— Следующий за маршалом Баренцевым.

7 ноября, понедельник. Москва, Госфилъмофонд.

Вилула сидела рядом с Сергеем Никитичем, он пригласил её на просмотр нового французского фильма «Мужчина и женщина», зал на двадцать человек был совершенно пуст, так как предназначался именно им. В Госфильмофонде было четыре таких зала, обычно сюда ходили киношники, но нет-нет, закрытые просмотры стали устраивать для начальства. На середине картины, где герой стал проявлять явный интерес к главной героине, ведь фильм был романтический, о возвышенной всепоглощающей любви, Сергей Никитич тихонько коснулся руки своей спутницы, Вилула яростно стиснула его руку, потом резко развернулась и впилась поцелуем в губы. Эти яростные поцелуи продолжались до конца сеанса. Сергей сначала пытался целоваться по-быстрому, но потом голова пошла кругом, и он уже не думал о киномеханике, который крутил ленту и хочешь не хочешь мог смотреть в зал, совершенно потерял из поля зрения переводчика, сидевшего в углу, который через несколько минут после страстных объятий поднялся и вышел…

8 ноября, вторник. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

Вчера день прошёл замечательно, парад на Красной площади показал мощь советского государства — военная техника завораживала! По гранитной брусчатке провезли несколько видов современных ракет — нате, смотрите, думайте! И демонстрация трудящихся была внушительная, красочная, люди шагали по Красной площади весёлые, распевали песни. И китайцы, с которыми последнее время наметился раскол, образумились, сам Мао Цзэдун пришёл 7 ноября в Посольство СССР в Пекине, поздравил с праздником, и, расцеловав посла, попросил передать глубочайшие поздравления Никите Сергеевичу, всему советскому народу. Разве не радость? Радость! И приём в Кремле по случаю 43-й годовщины Великого Октября прошёл как по маслу, и концерт был отличный! И сегодня хорошие известия продолжались: к Хрущёву приехал министр иностранных дел Громыко, вернувшийся из Югославии, и рассказал, что передал от Никиты Сергеевича маршалу Тито подарок — богато инкрустированную тульскую двустволку. Тито ружьё понравилось, он решил его опробовать, пригласил Андрея Андреевича на остров Брион, где сам сел за руль и повёз гостя к месту охоты. Маршал ни разу не вспомнил про смерть венгра Надя, которая пошатнула советско-югославские отношения, просил передать Хрущёву поздравления по поводу полёта в космос и удачного приземления собак, и вообще, много радовался и много говорил.

— Победителей не судят! — выслушав рассказ, благодушно улыбался Хрущёв. — Значит, одумался Тито?

— Совершенно одумался! — подтвердил Громыко.

Тито смирился с казнью Надя, Хрущёв был ему важней.

— У меня для вас ещё и подарки, — продолжал Андрей Андреевич.

— А ну? — заинтересовался Никита Сергеевич.

— Английское ружье, так сказать, на обмен! А ещё товарищ Тито передал вам охотничий нож.

Хрущёв был в восторге! А ведь Сталин-Иуда несколько раз хотел маршала убить, даже задумывал отравить его лёгочной чумой. Хорошо, что охрана у югослава надёжная!

Накануне праздника в Москве прошло Совещание рабочих и коммунистических партий, в котором участвовала 81 страна. Все, кроме албанцев, выразили с Россией абсолютное единство. Албанцы были категорически не согласны с позицией ЦК и с решениями 20-го и 21-го Съездов партии по Сталину.

— Да и хер с ними, Албания всего-то с гулькин нос! — махнул рукой Хрущёв. — Это всё Энвер Ходжа баламутит!

После совещания Никиту Сергеевича посетила делегация Монголии, одела Первого в шёлковый халат на горностаях, а на голову водрузили высокую шапку так же отделанную мехом. Цеденбал бесконечно лез целоваться, благодарил и сетовал лишь на то, что из Улан-Батора убрали Молотова, что Вячеслава Михайловича не достаёт!

— Подумаем, кого вам отправить, — пообещал Никита Сергеевич.

15 ноября, вторник. Никалина гора, дача Лобановых

Лёлю подташнивало. Она была у врача, и оказалось — беременна! Срок был совсем небольшой, но имея печальный опыт, Лёля решила полностью посвятить себя предстоящим родам: сесть на правильную диету и полностью изменить образ жизни — на первом месте у неё будет режим.

Ян известию обрадовался, Лёля сказала, что боится за ребенка, так как у неё раньше случился выкидыш.

— Теперь не случится! — уверил Ян.

— Я очень боюсь!

— Не беспокойся, я найду самых толковых докторов!

— Ты меня не разлюбишь, я же стану толстая, некрасивая!

— Ну что ты, дурашка, что ты!

Обожаемому Яну пришлось под беременную подстраиваться, вечерами они чинно сидели дома, читали вслух книги или разговаривали.

— Зачем тебе эта валюта, такие риски? Ты молодой, можешь стать кем угодно.

— Я уже стал. Я так богат, ты даже не представляешь! Только в нашей стране нельзя воспользоваться богатством, я ничего не могу, деньги ничего не значат: квартиру купить нельзя, дом не построишь, даже машин в свободной продаже нет.

— Но ты как-то добыл «Мерседес»?

— Арабу дал двадцать тысяч, он оставил мне машину. Знакомый кэгэбэшник оформил меня в посольство водителем, так и получился у меня «Мерседес». Всё, что я могу со своими деньгами, это закатить пир или неделю пожить в шикарной гостинице, но и там могут допытываться кто я, чем занимаюсь? — сокрушался Ян. — Пришлось стать фотохудожником, я вступил в Союз. Членство в Союзе художников даёт определённую независимость, но по сути ничего не меняет, я по-прежнему ничего не могу: есть у меня деньги или их нет, совершенно не важно!

Лёля нежно поцеловала Яна:

— Мы должны всё обдумать и решить, как будем жить дальше. Ты не должен подвергать себя опасности, а меня тем более!

— Если б возможно было отсюда уехать, уехать за границу! — мечтательно проговорил Ян. — Но куда отсюда уедешь, куда убежишь?

— Ты не злишься на меня?

— За что?

— За то, что я бурчу, без конца пристаю, спрашиваю? Мне хочется говорить с тобой!

— Милая моя! — Ян прикоснулся к её животику.

— Вот видишь, что у нас получилось? — она положила руку на его ладонь, которая гладила мягкий животик.

— Хорошо получилось! — радовался Ян.

Он приник к ней, стал целовать, потом поднял, плавно перенёс на диван, расстегнул платье, прикоснулся к груди, которая стала больше и совсем упругой, стал целовать грудь, гладить и прошептал в самое ухо:

— Пока ещё можно, да?

— Да, пока можно!

20 ноября, воскресенье. Москва, редакция газеты «Комсомольская правда»

Этот парень был предупредителен и старателен до умопомрачения. Попав в «Комсомолку», в отдел писем, с усердием разбирал почту, разбирал досконально, интересное отчёркивал и нёс заведующему отделом, дурные письма откладывал в сторону — кому нужна белиберда? «Крики души» сортировал в отдельную стопочку, предназначенную для доклада начальству. После развода с Ладой Кругловой Прохин так и остался изгоем: за границу его не под каким соусом не брали, из ТАСС уволили, предлагали работу лишь во второстепенных областных изданиях, но с кем на периферии можно говорить, о чём? Что они там понимали? Уезжать из Москвы Александр не хотел: «Москва — единственный приличный город в Союзе, где можно жить, всё остальное — зачуханная деревня!». Мировоззрение журналиста после загранкомандировок в корне изменилось: там, за кордоном, был рай, а тут сплошная помойка и никакой свободы, но об этом молчок! Когда из-за тестя, его выперли из ТАСС, найти работу оказалось невозможно, друзья и знакомые косо смотрели, сторонились и только обещали.

— Придётся на почту почтальоном идти, там возьмут! — с горечью думал неудачник, но однажды встретил Борьку, однокашника из университета. Борька работал в «Комсомолке» и дослужился там до обозревателя. Он-то и привёл приятеля в газету и добился, чтобы его взяли, пускай на самую заурядную должность — разбирать письма, но взяли. Для Александра это была победа — центральная, пусть и молодежная газета! За время своего падения Прохин сильно изменился, нет, не внутренне, а внешне: одеваться стал скромно, неброско, ходил чуть сгорбившись, носил некрасивые очки, хотя зрение у него было превосходное, только очки как нельзя лучше соответствовали сосредоточенному, целеустремленному виду, и образ вдумчивого газетчика у него отлично получился. Скоро он врос в редакцию, стал от неё неотделим, будто всю жизнь здесь работал. Отыскав у отца затёртую папку, только с ней являлся на службу, приходил обязательно на час раньше остальных, а уходил с работы самым последним. Ел он в столовой то же, что все, редко шутил, никогда не рассказывал анекдотов, которые сыпались из уст коллег по каждому поводу, с придыханием говорил о Никите Сергеевиче и остальных членах Президиума. Не верилось, что этот в общем-то симпатичный парень ещё недавно был типичным представителем разнузданной золотой молодежи. В субботниках, которые регулярно устраивались, всегда был первым, работал с огоньком, сажал деревья, грузил в тележку мусор. Обычно субботники касались наведения порядка на территории перед зданием редакции. Получалось, что Саша Прохин всегда и везде производил самое лучшее впечатление.

Скоро редакция привыкла к безотказному Александру, он стал полноправным членом коллектива, нередко попадался письмоносец на глаза главреду, и Алексей Иванович благосклонно с ним здоровался. Однажды, когда завотделом писем болел, он занёс Аджубею почту, доложил, что называется, коротко и ясно, и тут же приложил проекты ответов, причём письма в редакцию шли частенько печальные, надрывные, порой крики души! Как красиво он ответил на них, как правильно расписал по отделам и организациям! С этого дня Прохин стал ходить на доклад к главному редактору вместе с заведующим отделом. Он честно признавался своему непосредственному начальнику, что готов уйти из газеты, что ни в коем случае не метит на его место, однако вскоре занял место заведующего отделом писем, а потом вслед за Аджубеем перешёл в редакцию газеты «Известия». Там он уже не заведовал отделом писем, там он стал заведовать международным отделом.

23 ноября, среда. Москва

Яна не было уже четыре дня, он не звонил, не приезжал. Каким-то особым женским чутьем Лёля поняла, что произошло нечто ужасное. Москва быстро наполнялась слухами, и хотя рассказывали частенько небылицы, иногда говорили правду. По слухам она узнала, что будущий отец её ребенка, Фима и ещё один их приятель арестованы. Это было тяжёлым известием. У Кати Судец дядя был адвокат, Лёля помчалась к нему. Адвокат выяснил, что за валютчиками полгода велось наблюдение, и Рокотов попал под раздачу случайно. Но раз попал — деваться некуда! По статье за нарушение правил валютных операций полагалось до 8 лет лишения свободы. Это как-то можно было пережить.

«Может, дадут пять лет или три года. Будем бороться!» — заверял адвокат.

Лёлю эти слова не утешили, она отправилась к отцу, честно рассказала про себя и про Яна, призналась, что от него беременна, умоляла помочь, ведь статья за валюту была не столь страшная.

— Он ведь, папа, никого не убил, не искалечил! — взывала к справедливости дочь.

— Это правда, доченька, но боюсь, я бессилен! — Пал Палыч обречённо развел руками. После скандалов в хрущёвской семье, когда Сергей Никитич был по существу опозорен, выставлен за дверь, карьера агрария резко пошла на убыль. В Верховном Совете он отсиживал очередной созыв рядовым депутатом, и в Центральном Комитете членство Пал Палыча могло в любой момент прекратиться. И потом, кто будет слушать опального? Кому охота подставлять под удар голову? Словом, возможностей заступиться за будущего зятя у академика не осталось.

— Как бы, доченька, не сделать ему хуже. Приду к Руденко или в ЦК, так сразу же будет доложено Никите Сергеевичу. Не знаю, чем тебе помочь!

Лёля сидела бледная, сосредоточенная, страшно переживала за Яна.

— Что ж, я буду его ждать, воспитывать дочку, — тихо проговорила она.

— Почему дочку? — спросил отец.

— Я знаю, что будет девочка, — убеждённо ответила Лёля.

Пал Палыч не спорил.

— Значит, ничего нельзя сделать?

— Ничего! — вздохнул отец. — Скажи, что тебе надо, чем я могу быть полезен?

— У меня всё есть, папа, абсолютно всё!

— Не обижаешься на меня?

— За что ж обижаться?

Когда дочь ушла, Пал Палыч долго сидел за столом и раздумывал, что же делать, кого просить? И всё же надумал — решил поехать к Лысенко. Трофим Денисович, вероятно, мог помочь, не называя Лобанова, замолвить словечко за попавшего в переплет парня. В этот же день Лобанов отправился к нему.

1 декабря, четверг, Москва, Сельхозакадемия

Прошла неделя, как Лобанов просил Лысенко замолвить слово за Рокотова, и вот Трофим Денисович позвонил и сказал: «Заходи!». Пал Палыч поспешил в кабинет президента Академии Сельскохозяйственных наук.

— Звали, Трофим Денисович?

— Проходи, садись! По твоему вопросу разговор, — угрюмо кивнул Лысенко.

Лобанов занял кресло напротив.

— В общем, Павел, дело дрянь. Оказывается, твой Рокотов — самый отпетый в Москве скупщик валюты. Знаешь, сколько у него при аресте деньжищ нашли?

— Сколько?

— Полтора миллиона американских долларов!

— Не может быть! — не удержался от восклицания Пал Палыч.

— Да. И не только валюту обнаружили, ещё и золотые монеты, золота 12 килограмм, представляешь?!

— Господи!

— Про твою дочь ничего не говорили, видно, она следствие не интересует, а двоих его подельщиков тоже поймали и вместе с Рокотовым будут судить. Это была обширная преступная группа, разветвлённая, человек пятьдесят там участвовало, — потрясал руками Лысенко. — Я поинтересовался у прокурора Москвы, как будет развиваться следствие, он особо плохо не настроен, всё, говорит, по закону.

Трофим Денисович сложил перед собой руки замком и, уставившись на зама, медленно продолжал:

— Прокурор спросил, почему я интересуюсь?

— А вы что?

— Сказал, что у моего заместителя с Рокотовым дочь спуталась!

Лобанова пробил холодный пот.

— И вот думаем, исключать его из партии или нет, — договорил Лысенко.

— Шутите? — Пал Палыч еле ворочил языком.

— Почему шучу, не шучу! — сверкнул глазами Трофим Денисович. — На ближайшем партсобрании будем твоё личное дело рассматривать, меры принимать.

Лобанов сидел оглушенный, раздавленный. Лысенко вышел из-за стола, подошёл к нему, нагнулся, заглядывая в глаза:

— Что, Павлик, поверил? — весело спросил он.

— Разыграли? — схватившись за сердце, простонал насмерть перепуганный друг.

— Конечно!

Довольный шуткой, Трофим Денисович уселся на место.

— На самом деле отправился я к Брежневу, потому что так рассудил: прокуроров я не знаю, а если и приду спрашивать, они мне допрос учинят, будут выведывать, почему интересуюсь, и так далее. Я бы на их месте точно так поступил. Поэтому, оказавшись у Леонида Ильича, сказал ему, что мне как депутату пришло письмо от родственников Рокотова, что у него сестра инвалид, без ног — это пришлось выдумать — и мать при смерти, попросил Леонида Ильича обстоятельства дела разузнать. Он при мне прокурора Москвы набрал, и тот всё исчерпывающе доложил. Не будет же прокурор задавать лишние вопросы члену Президиума ЦК! Брежнев попросил, чтобы с Рокотовым обошлись помягче. Прокурор и сам так считает, подробности с валютой ему изложил и по золоту сказал. Из-за говёного золота срок положено давать максимальный, но как смягчить, прокурор подумает. Такие, брат, дела! Дождётся твоя Лёлька своего валютчика или опять хвостом махнет? — лукаво подмигнул Лысенко, намекая на то, как лобановская дочь отшила хрущёвского сына! О ней по городу ходили легенды.

6 декабря, вторник Москва

Вано опять набирал номер — нет ответа!

— Очень странно! — Иван Андреевич почти год родственнику не звонил, а тут рассказали, что Резо ходил в Кремль, хотел прорваться к Хрущёву. Понятно, что его за ворота кремлёвские не пустили, и понятно, что Резо оскандалился, топал ногами в окружении сотрудников Главного управления охраны, толкался, кричал, доказывал, что он генерал, что 26 лет в Кремле проработал! На следующий день тоже явился, принёс заявление, в котором просил помиловать Василия Сталина, хотел взять его на поруки, поселить у себя и следить за его поведением. Над старческими чудачествами только смеялись. Говорят, пошли докладывать о происшествии Хрущёву, но заявление попало Козлову, который начал вопить, грозиться, ругать Сталина и Ваську, на старика собак спустил, но Анастас Иванович Козлова угомонил, сказал, что на Кавказе так принято, там часто старики вступаются за провинившихся.

— Резо к Хрущёву идти не побоялся, а я деда отбрил! — корил себя Вано. — Смалодушничал!

Директор дома отдыха тяжко вздохнул и снова стал терзать телефон, набирая знакомый номер. Неожиданно трубку подняли.

— Ало, здравствуйте! — выкрикнул он.

— Здравствуйте! — послышался молодой женский голос.

«Похоже, племянница!» — сообразил Иван Андреевич.

— Здравствуйте! — ещё раз повторил он. — Это Вано звонит, то есть Иван Андреевич, мы с вашим дядей вместе работали, вы меня не помните?

— Помню.

— Позовите Романа Андреевича к телефону, я ему никак не могу дозвониться.

— Романа Андреевича больше нет, — грустно ответила племянница.

— Как нет?

— Он умер.

— Как умер?

— Его ледышкой убило, когда он в подъезд заходил, с крыши ледяная глыба свалилась.

Вано потерял дар речи.

— Вы меня слышите, Иван Андреевич?

— Да, слышу. Где же… где же его похоронили? — еле ворочая языком, спросил сталинский шашлычник.

— Мы его кремировали, а урну я отправила на родину в Гори, он с родителями хотел лежать.

— Почему ж я не знал? — совсем тихо спросил шашлычник.

— Дядя очень болел, чувствовал, что скоро умрёт, каждый день говорил о смерти. Я его утешала, как могла, говорила, что ещё поживёте. А он — незачем мне жить! Злой был последнее время и совсем ничего не ел, совсем, представляете?

— Представляю! — вымолвил шашлычник.

Дядя мне строго-настрого наказал на похороны никого не звать, его сжечь, а урну с прахом отправить в Гори. Так я и поступила.

— Ясно. Спасибо вам! — выдавил Вано. — До свиданья!

— До свиданья!

26 декабря, 1960 года, понедельник. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

Эту телеграмму Михаил Андреевич Суслов принёс в хрущёвский кабинет лично. Мао Цзэдун прислал Хрущёву льстивое поздравление с Новым годом, говорил о дружбе, просил извинить за ошибки.

— Думаешь, взялся за голову? — пробежав текст телеграммы, прищурился Первый.

Суслов с сомнением покачал головой.

— И я не знаю, — проговорил Хрущёв. — У тебя всё?

— На Серова пришла жалоба.

— Кто жалуется?

— Секретарь парткома Главного разведывательного управления.

— Чего конкретно?

— Пишет, что Серов грубит не посещает партсобраний.

Никита Сергеевич пожал плечами:

— Это про каждого сказать можно, и про тебя, и про меня! А вы у Серова про эту бумагу интересовались?

— Нет, не интересовались.

— Так поинтересуйтесь!

Суслов угоднически закивал.

— И вот ещё что, Михал Андреевич, надо Аристова убирать. Громыко говорит, что можно его послом в Польшу.

— Принято!

— С этим не затягивайте!

27 декабря 1960 года, вторник. Николина гора, дача Лобановых

Яну дали восемь лет, из-за безумного наличия золота и валюты никак не получилось дать меньше, адвокаты подали апелляцию в высший суд, надеясь сократить срок вдвое. Шансы, что Ян появится на свободе раньше установленного срока, были весьма реальны, и обнадёженная юристами Лёля наконец-то заснула, не мучаясь дурными мыслями. Беременность протекала не гладко, часто подступала тошнота, от любого резкого запаха испанку выворачивало, ночами бешено колотилось сердце, но врачи уверяли, что предлежание плода правильное, и беременность протекает нормально. Незадолго до ареста Ян купил на её имя «Кадиллак», на котором теперь Лёля ездила с папиным водителем. Водитель был пожилой и водил машину осторожно, но Лёля всё равно делала ему замечания: «Прошу вас, потише!».

Хотя покупать детские вещи заранее считалось плохой приметой, Лёля начала потихоньку ходить по магазинам, приобретая то кроватку, то манежик, то детский стульчик, скупая пелёнки-распашонки, всевозможные присыпки и игрушки. Этими хлопотами она хоть как-то отвлекалась от тяжёлых дум. Последнее время чаще стала встречаться с Катей Судец, непременным сопровождающим которой был Славик. Они тоже собирались пожениться, но родители требовали повременить, проверить чувства временем.

— Мы и так с Катюхой три года, а они — не спешите!

— Вы каждый день вместе, практически одна семья, — подтвердила Лёля. — Может, и не надо торопиться!

Но Катя и Славик были с ней категорически не согласны:

— Если семья, то — семья! — назидательно говорил молодой человек. Они часто приезжали к Лёле на дачу и оставались с ночевкой, за выходные обычно перемывали косточки всем знакомым, но по-доброму, беззлобно, трепались, рассказывали — кто, да что. В Москве поговаривали, что Сергей Никитович стал посещать танцевальные вечера и вытанцовывает в компании Вано Микояна с разными девушками.

— На него это не похоже, — качала головой Лёля, — он чересчур маменькин сыночек. А если и так, то слава богу! Может, от меня отвяжется!

— Он в одиночестве не останется! — заметила Катя.

— Мне следует с ним развестись, — задумчиво проговорила Лёля.

— А вы ещё в браке? — поразилась подруга.

— В браке. Сергей не хотел разводиться, хотя я объясняла, что люблю другого человека.

— Вот у вас отношения, можно роман писать!

— А Юрка Брежнев с Инессой расстался, — сообщил Слава.

— Правда? — удивилась Лёля.

— Да.

— Я думала, она его навек захомутала, такая бойкая!

— Она наперёд знает, что ей надо! Нашла себе профессора, заведующего кафедрой в Литинституте, и выскочила за него замуж, — добавила Катя.

— Так профессор её старше?

— Лет на двадцать, седой и ходит с палочкой! У него взрослые дети.

— Вот даёт!

— Такая артистка! Профессора послали в Гётеборг, он теперь преподает в Швеции. И она с ним.

— Славно Инесса пристроилась!

— Ей другого счастья не надо! А с Юрика-металлурга что взять? — рассудительно подытожила маршальская дочка.

Слава Смиртюков нахмурился.

— С меня, выходит, тоже взять нечего? — отозвался он.

— Не обижайся, Солнце, ты совсем другое дело!

— А Юра теперь как? — продолжала интересоваться Лёля.

— Он в трансе, втюхался в Инесску по уши, ходит, чуть не плачет.

— Сначала она была девушкой Юлика, а Юрка её у него отбил, — пояснила Катя.

— Да нет! Скорее, она Юру подцепила, — со знанием дела высказалась Лёля. — Я пару раз её видела и сразу поняла — хищница!

— Приехала из Мурманска и сразу всё ей!

— А что, так и надо! — одобрила Катя.

31 декабря 1960 года, суббота. Москва, «Дом на набережной», квартира Светланы Аллилуевой

Почему он теперь не летел на службу, не грезил работой, не спешил отгулять законный отпуск, чтобы поскорее приступить к исполнению своих обязанностей? Может, перегорел? Может, постарел? Может, что? Букин стал другим, разочаровался в Никите Сергеевиче и влюбился в Светлану Иосифовну, и кроме Светы ему было не до чего. Светлана оказалась очень глубоким и искренним человеком, совсем не поверхностным, не избалованным, не капризным, рассудительным, цельным, но с переломанным стержнем, с покалеченной судьбой. Потому она была нелюдима и нетерпима к людям, в которых видела только врагов и завистников. Почему они сблизились — Андрей и Света, соединились? Одному богу известно. Андрей Иванович помнил первый поцелуй, который соединил их губы и их сердца, не мог ничего забыть. С тех пор, сколько бы они ни целовались, ему и ей было мало! Андрей не переселялся в «Дом на набережной», но в гости приезжал регулярно, и когда Валя уводила детей на прогулку, приникал к возлюбленной намертво, как вампир к жертве, его силы удесятерялись, и Света захлёбывалась ласками, словно купалась в бушующем море! Вот и сегодня, выпроводив детей, они упали друг к другу в объятья, а теперь лежали, взявшись за руки, отдыхая от магической пляски любви.

— Может, мне с работы уйти? — спросил Андрей. — Может, подыщут местечко поспокойней, и мы сможем жить как люди?

Света не отвечала, а лишь гладила его по волосам.

— Что ты молчишь?

— Я не знаю. Я об этом совершенно не думаю. Мне хорошо, и всё!

— А я постоянно думаю. Всё время о тебе думаю, о нас. А если Хрущёв про нас узнает? — взволнованно произнёс офицер.

— Это совершенно не важно, совершенно! Узнает, не узнает!

— Ты плохо его знаешь!

— О-о-о! — Света подскочила на постели. — Хрущёва я знаю очень хорошо! Но он мне совершенно не интересен! Давай думать о нас, целовать друг друга, жить нашими свиданиями, солнечными днями, а думать о Хрущёве — уволь! Я не могу и не хочу о нём думать!

Теперь молчал Андрей, лежал, глядя в одну точку.

— Ты бросишь меня, если он скажет? — с вызовом спросила Света.

— Ни за что!

— Тебе важнее работа?

— Мне всего важней ты!

— Тогда забудь! — Светлана с гортанным криком упала на него, пытаясь скинуть одеяло, чтобы только обнаженные тела грели друг друга!

Андрей подхватил её, слегка приподнял, стал тереться лицом о бархат её стройного тела.

— Я живу, как на необитаемом острове: все вокруг — тени! Ветры гонят тучи, небо пасмурно, а если нет туч — кругом солнце! Ты моё Солнце! — выкрикнула Света и стала целовать Андрея. Её рука поползла вниз, он вздрогнул и закрыл глаза — они снова любили друг друга.

Content

Александр Леонидович Струев
Царство. 1958-1960

1 января 1958 года, среда. Белград

2 января 1958 года, четверг. Завидово

5 января, воскресенье. Москва, Ленинградский проспект, дом 67, квартира Букина

6 января, понедельник. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

8 января, среда. Югославия, в окрестностях Белграда

10 января, пятница. Москва, Кремль, зал заседаний Президиума ЦК

17 января, пятница. Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

19 января, воскресенье. Коломна

20 января, понедельник. Москва

26 января, воскресенье. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

27 января, понедельник. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

3 февраля, понедельник. ЦК, Старая площадь, кабинет Хрущёва

18 февраля, вторник. Москва, Ленинградский вокзал

19 февраля, среда. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

11 марта, вторник Москва, «Дом на набережной», квартира Светланы Аллилуевой

13 марта, четверг. Москва, Большой театр

14 марта, пятница. Москва, Кутузовский проспект, дом 26, квартира Брежнева

15 марта, суббота. Заречье, дача Брежнева

16 марта, воскресенье. Калчуга, госдача «Москва-река 2», дача Серова

18 марта, вторник. Московская консерватория

22 марта, суббота. Москва, Кутузовский проспект, дом 26, квартира Брежнева

31 марта, понедельник. Москва

2 апреля, среда. Москва, Ленинские горы, дам 40, особняк Хрущёва

11 апреля, пятница. Москва, ресторан «Пекин»

24 апреля, четверг. Москва, ЦК Комсомола

3 мая, суббота. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

14 мая, среда. ЦК, Старая площадь

16 мая, пятница. Москва, Арбат

18 мая, воскресенье. Огарёво, загородный особняк Хрущёва

25 мая, воскресенье. Москва, Ленинский проспект

31 мая, суббота. Москва, Центральный рынок

1 июня, воскресенье. Москва, Театр оперетты

4 июня, среда. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

6 июня, пятница. ЦК, Старая площадь

8 июня, воскресенье. Огарёво, загородный особняк Хрущёва

10 июня, вторник. ЦК, Старая площадь

13 июня, пятница. Москва

15 июня, воскресенье. Крым, Никита

16 июня, понедельник. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

18 июня, среда. Москва

21 июня, суббота. Огарёво, загородный особняк Хрущёва

24 июня, вторник. Тетьково, Кашинский район, Тверская область

25 июня, среда. Москва

26 июня, четверг. Крым, Никита

28 июня, суббота. Огарёве, загородный особняк Хрущёва

3 июля, четверг. Москва, Музыкальное училище имени Гнесиных

4 июля, пятница. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

10 июля, четверг. Крым, Нижняя Ореанда, госдача «Ливадия-1»

15 июля, вторник. Крым, Нижняя Ореанда, госдача «Ливадия-1»

16 июля, среда. Москва, Кремль

24 июля, четверг. Москва, Кремль, зал заседаний Президиума ЦК

1 августа, пятница. Москва, Парк культуры и отдыха имени Горького

7 августа, четверг. ЦК, Старая площадь

8 августа, пятница. Москва, Кремль

9 августа, суббота. Москва — Ставрополь

10 августа, воскресенье. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

18 августа, понедельник. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

31 августа, воскресенье. Архангельское, дача Малиновского

12 сентября, пятница. Заречье, дача Брежнева.

15 сентября, понедельник. ЦК, Старая площадь

20 сентября, суббота. Огарёва, загородный особняк Хрущёва

22 сентября, понедельник. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

23 сентября, вторник Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

29 сентября, понедельник. Москва, Кремль, кабинет Микояна

1 октября, среда. Москва, Кутузовский проспект, дом 26, квартира Брежнева

4 октября, суббота. Огарёве, загородный особняк Хрущёва

11 октября, суббота. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

27 октября, понедельник Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

29 октября, среда. Москва, «Дом на набережной», Столовая лечебного питания

6 ноября, четверг. Огарёво, загородный особняк Хрущёва

11 ноября, вторник. ЦК, Старая площадь, кабинет Фурцевой

12 ноября, среда. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

20 ноября, четверг. Ставрополь

23 ноября, воскресенье. Москва

25 ноября, вторник. Завидово

3 декабря, среда. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

9 декабря, вторник. Москва, Кремль, зал заседаний Президиума ЦК

10 декабря, среда. ЦК, Старая площадь, кабинет Хрущёва

15 декабря, понедельник Москва, Ленинские горы, дам 40, особняк Хрущёва

16 декабря, вторник Москва, Ленинские горы, дам 40, особняк Хрущёва

17 декабря 1958 года, среда. Калчуга, госдача «Москва-река 2», дача Серова

26 декабря 1958 года, пятница. Морозовка

28 декабря 1958 года, воскресенье. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

2 января 1959 года, пятница. Москва

3 января 1959 года, суббота. Николина гора, дача Лобановых

4 января 1959 года, воскресенье. Коломна

5 января, понедельник. Москва

6 января, вторник Монголия, Улан-Батор

7 января, среда. Коломна

8 января, четверг. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

9 января, пятница.

10 января, суббота. Завидово

13 января, вторник. Москва, Сельскохозяйственная выставка

23 января, пятница. Москва

1 февраля, воскресенье. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

6 февраля, пятница. Москва, Комитет государственной безопасности

11 февраля, среда. Москва

12 февраля, четверг. Москва — Свердловск

13 февраля, пятница. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

16 февраля, понедельник. Москва — Свердловск

22 февраля, воскресенье. Калчуга, госдача «Москва-река 1», дача Фурцевой

25 февраля, среда. Москва — Свердловск

1 марта, воскресенье. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

2 марта, понедельник. Раменки, КБ Челомея

3 марта, вторник. Сосновка, дача Жукова

8 марта, воскресенье

10 марта, вторник. Москва — Свердловск

12 марта, четверг. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

13 марта, пятница. Свердловск

15 марта, воскресенье. Свердловск

16 марта, понедельник. ЦК, Старая площадь

17 марта, вторник. Москва, Министерство здравоохранения

19 марта, четверг. Москва — Свердловск

21 марта, суббота. Москва, редакция газеты «Известия»

22 марта, воскресенье. Ставрополь.

24 марта, вторник. Комитет государственной безопасности

25 марта, среда. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

26 марта, четверг. Москва, Кремль, зал заседаний Президиума ЦК

17 апреля, пятница. Крым, Нижняя Ореанда, госдача «Ливадия-1»

19 апреля, воскресенье. Калчуга, госдача «Москва-река 2», дача Серова

22 апреля, среда. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

21 мая, четверг. ЦК, Старая площадь

25 мая, понедельник Москва

30 мая, суббота. Москва, Малая Бронная улица, квартира Сергея и Лёли

2 июня, вторник Заречье, дана Брежнева

3 июня, среда. Москва, выставочный комплекс «Сокольники»

13 июня, суббота. Калчуга, госдача «Москва-река 1», дача Фурцевой

18 июня, четверг. Москва, Кутузовский проспект, дом 26, квартира Брежнева

19 июня, пятница. Крым, Нижняя Ореанда, госдача «Ливадия-1»

22 июня, понедельник. Реутов, КБ Челомея

23 июня, вторник. Крым, Нижняя Ореанда, госдача «Ливадия-1»

24 июня, среда. Симферопольский аэропорт

27 июня, суббота. Крым. Нижняя Ореанда, госдача «Ливадия-1»

7 июля, вторник. Подлипки, КБ Королёва

16 июля, четверг. Крым, Нижняя Ореанда, госдача «Ливадия-1»

23 июля, четверг. Симферопольский аэропорт

24 июля, пятница. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

25 июля, суббота. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

26 июля, воскресенье. Москва, Малая Бронная, квартира Сергея и Лёли

27 июля, понедельник. Москва, выставочный комплекс «Сокольники»

28 июля, вторник. Днепропетровск, ракетное предприятие Янгеля

29 июля, среда. Москва, Малая Бронная, квартира Сергея и Лёли

1 августа, суббота. Москва, Парк культуры и отдыха имени Горького

2 августа, воскресенье. Темиртау — Москва

3 августа, понедельник. Москва, кинотеатр «Ударник»

5 августа, среда. Темиртау — Москва

7 августа, пятница. Крым, Балаклава

9 августа, воскресенье. Сосновка, дача маршала Жукова

12 августа, среда. Крым

15 августа, суббота. Москва, Красная площадь

3 сентября, четверг. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

6 сентября, воскресенье. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

9 сентября, среда. Крым

10 сентября, четверг. Москва, Кутузовский проспект 26, квартира Брежнева.

12 сентября, суббота. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

14 сентября, понедельник. Москва, аэропорт Внуково

14–15 сентября Соединённые Штаты Америки, военно-воздушная база Эндрюс

16 сентября, среда. Никелина гора

17 сентября, четверг. ЦК, Старая площадь

18 сентября, пятница. Нью-Йорк

19 сентября, суббота. Москва, «Дом на набережной», квартира Аллилуевой

20 сентября, воскресенъе. Лос-Анджелес — Сан-Франциско

21 сентября, понедельник. Москва

22 сентября, вторник. Соединённые Штаты Америки

23 сентября, среда. Москва

24 сентября, четверг. Питтсбург

26 сентября, суббота. Вашингтон

27 сентября, воскресенье. Москва

28 сентября, понедельник. Сосновка, дача маршала Жукова

1 октября, четверг. Москва

7 октября, среда. Москва — Пекин

10 октября, суббота. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

11 октября, воскресенье. Москва, переулок Сивцев Вражек, новая квартира Букина

16 октября, пятница. Моста, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

21 октября, среда. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

22 октября, четверг. Сосновка, дача маршала Жукова

25 октября, воскресенье. Москва, площадь Маяковского, квартира снабженца-генерала

29 октября, четверг. Москва

4 ноября, среда. Москва

6 ноября, пятница. Москва, редакция газеты «Известия»

7 ноября, суббота. Москва, Кремль, Георгиевский зал

30 ноября 1959 года, понедельник. Никалина гора

30 декабря 1959 года, среда. Москва, «Дом на набережной»

31 декабря 1959 года, четверг. Москва

1 января 1960 года, пятница. Москва, «Дом на набережной», квартира Светланы Аллилуевой

2 января 1960 года, суббота. Москва, Малая Бронная, квартира Лёли и Сергея

3 января, 1960 года, воскресенье. Лосиный остров, дача Булганина

4 января, понедельник. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

5 января, вторник. Владимирская тюрьма

6 января, среда. Москва

8 января, пятница. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

10 января, воскресенье. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

13 января, среда. «Жуковка» — дом отдыха Совета Министров

14 января, четверг. Москва

18 января, понедельник. Главное разведывательное управление Генерального штаба

22 января, пятница. Москва, «Дом на набережной», квартира Светланы Аллилуевой

23 января, суббота. Москва, гостиница «Украина»

30 января, суббота. Город Асбест

1 февраля, понедельник. Комитет государственной безопасности

3 февраля, среда. Главное разведывательное управление Генерального штаба

4 февраля, четверг. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

7 февраля, воскресенье. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

14 февраля, воскресенье. Коломна

15 февраля, понедельник. Москва, Малая Бронная, квартира Сергея и Лёли

28 февраля, воскресенье. Москва, Казанский вокзал

2 марта, среда. Сочи

4 марта, пятница. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

8 марта, вторник. Калчуга, госдача «Москва-река-1», дача Фурцевой

11 марта, пятница. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

17 марта, четверг. Москва, Кремль, зал заседаний Президиума ЦК

18 марта, пятница. ЦК, Старая площадь

19 марта, суббота. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

20 марта, воскресенье. Завидово

21 марта, понедельник. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

23 марта — 3 апреля, Париж

25 марта, пятница. Москва — Кисловодск

26 марта, суббота. Лосиный остров, дача Булганина

5 апреля, вторник. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

9 апреля, суббота. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

11 апреля, понедельник. ЦК, Старая площадь, кабинет Брежнева

12 апреля, вторник. Тетъково

13 апреля, среда. Москва, Кремль, зал заседаний Президиума ЦК

14 апреля, четверг. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

15 апреля, пятница. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

18 апреля, понедельник. Коломна

20 апреля, среда. Москва, Кремль, зал заседаний Президиума ЦК

22 апреля, пятница. Николина гора, дача Лобановых

23 апреля, суббота. Москва

24 апреля, воскресенье. Москва, Ленинские горы, дом 40, особняк Хрущёва

25 апреля, понедельник. Никалина гора

28 апреля, четверг. Никелина гора, дача Лобановых

30 апреля, суббота. Москва

1 мая, воскресенье. Москва, Ленинские горы, дам 40, особняк Хрущёва

3 мая, вторник. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

4 мая, среда. Калчуга, госдача «Москва-река-1», дача Фурцевой

7 мая, суббота. Москва, Колонный зал Дома Союзов

12 мая, четверг. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

13 мая, пятница. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

16 мая, понедельник. Москва

21 мая, суббота. Огарёво, загородная резиденция Хрущёва

26 мая, четверг. Калчуга, госдача «Москва-река 2», дана Серова

13 июня, понедельник. Москва, Ленинские горы, дам 40, особняк Хрущёва

16 июня, четверг. ЦК, Старая площадь, кабинет Суслова

17 июня, пятница. Москва, Кремль, зал заседаний Президиума ЦК

28 июня, вторник. Парк Горького, танцевальный зал «Шестигранник»

9 июля, суббота. Заречье, дана Брежнева

20 июля, среда. Калчуга, госдача «Москва-река 2», дача Серова

22 июля, пятница. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

23 июля, суббота. Никелина гора.

27 июля, среда. Крым, Нижняя Ореанда, госдача «Ливадия-2»

28 июля, четверг. Нижняя Ореанда, госдана «Ливадия-2»

9 августа, вторник. Москва, Колонный зал Дома Союзов

13 августа, суббота. Крым, Ялта

17 августа, среда. Крым, Ялта

28 августа, воскресенье, Огарёво

4 сентября, воскресенье. Москва

5 сентября, понедельник. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

17 сентября, суббота. Москва, ресторан «Берлин»

20 сентября, вторник. Лосиный остров, дача Булганина

3 октября, понедельник. Николина гора, дача Лобановых

7–28 октября, Москва — Нью-Йорк

24 октября, понедельник Москва — Байконур

4 ноября, пятница. Москва

7 ноября, понедельник. Москва, Госфилъмофонд.

8 ноября, вторник. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

15 ноября, вторник. Никалина гора, дача Лобановых

20 ноября, воскресенье. Москва, редакция газеты «Комсомольская правда»

23 ноября, среда. Москва

1 декабря, четверг, Москва, Сельхозакадемия

6 декабря, вторник Москва

26 декабря, 1960 года, понедельник. Москва, Кремль, кабинет Хрущёва

27 декабря 1960 года, вторник. Николина гора, дача Лобановых

31 декабря 1960 года, суббота. Москва, «Дом на набережной», квартира Светланы Аллилуевой