Нюта Федермессер

Камера хранения

«Странная штука жизнь. Не экономьте себя. Отдавайте себя. Не жалейте себя. И берегите тех, кто рядом, хоть это и самое трудное – беречь именно тех, кто близко… Даже если кажется, что у них, у близких, всё хорошо и им ничего от вас не нужно.

Потому что сроков никто не знает и потому что мы все очень друг другу нужны. Уже сейчас. Не только на хосписной койке, но и до нее. Ведь койка эта может и не случиться, а значит, времени долюбить и доцеловать может просто не быть…»

Нюта Федермессер

Благодарим за помощь в работе над книгой Елену Сазонову, Аракси Мурадову, Наталью Ануфриеву, Ольгу Масликову (Терёшину).

Фотографии из личного архива Нюты Федермессер

© Федермессер А. К.

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024

КоЛибри®

От составителей

В этой небольшой книжке собраны крохотные рассказы – заметки на полях, выдержки из дневника, попытки передачи сильных эмоций, записи собственных размышлений и воспоминаний, сны, мечты, путевые записки…

Эти маленькие тексты – о том, что близко и важно всем нам: о земной любви и печали, о доброте и радости, о счастье, о горечи разлук, о связи родителей и детей, о вере, нежности и сострадании.

Поэтому книжку можно открыть на любой странице, и каждый крохотный рассказ, мы надеемся, найдет отклик в душе читателя – словно после тихого разговора с внимательным и сопереживающим собеседником.

Ведь это невероятно важно нам всем – услышать другого и быть услышанным.

Главное – знать зачем

Я – Нюта Федермессер. Когда меня называют Анной Константиновной, мне кажется, что я срочно должна стать выше, стройнее, старше, умнее, серьезнее… и вообще, словно не ко мне обращаются. Имени Анна Константиновна трудно соответствовать.

А я – Нюта. Училка, зануда, «упрямая девка», как меня называла бабушка.

Когда меня спрашивают, во что я верю, мне проще ответить, во что я не верю. Не верю в справедливость, не верю в правду – они у каждого свои. А верю я в то, что все пройдет; верю, что все, что ни делается, – к лучшему. Верю в труд и в результат. Верю, а точнее даже сказать – знаю, что смертью наша жизнь не заканчивается.

В детстве я ненавидела мамину фразу «Поступай с другими так, как ты хочешь, чтобы поступали с тобой». Это недостижимо и звучало как упрек. Сейчас я бы говорила: поступай с другими так, как они хотят, чтобы с ними поступали. Но цитирую я чаще всего, наверное, Левитанского: «Каждый выбирает по себе…»

Сейчас я знаю, что главный вопрос для меня – зачем. Я даже татуировку с этим словом сделала. Если знаешь зачем, всегда найдешь путь; а если хочешь понять кого-то, то достаточно найти его «зачем».

Если я чего-то по-настоящему сильно не хочу, то я не сделаю, что бы мне ни говорили разум и чувства. А если хочу – то сделаю, попытаюсь, как минимум. Главное – знать зачем. И тогда любое решение – правильное.

Из любви к тебе

Моей маме, Вере Миллионщиковой, в этом году исполнилось бы восемьдесят два. Тринадцать лет без нее, и все-таки с ней, для нее, ради нее, оглядываясь на нее, ориентируясь на нее, соизмеряя с ней каждый шаг за эти годы.

С каждым днем все больше отдаляясь от нее, я становлюсь к ней все ближе. И, взрослея, все лучше ее чувствую и все больше изумляюсь тому, как много она смогла сделать тридцать лет назад совсем одна…

Мне скоро сорок семь – мне нравится этот возраст, когда уже многое знаешь и еще многое можешь. Но это и возраст подведения первых итогов: чего ты достигла и какой ценой. Да, порой мне кажется, кое-что действительно удалось, и мои родители были бы довольны мною.

Это невероятно для меня важно.

Один пациент, знакомый с моей мамой, после ее смерти сказал, что разница между ею и мной в том, что мама работала для больных из любви, а я – из чувства долга. И добавил, что у меня не получится. Потому что на долге, он объяснял, далеко не уедешь, так как нет повода для развития.

И все-таки, простите, но я думаю, у меня многое получается. Он был не прав. Потому что я тоже из любви, мама. Из любви к тебе.

Пчёлы

Я сижу и вытаскиваю пчел из баночки с клубничным вареньем. Они увязли там всеми ногами, и мне почему-то важно вытащить их и убедиться, что они обсохнут и улетят. Под густым весом варенья крылья их смялись и опустились. А ноги склеились от сиропа. Но зато в этой красной сахарной клубничной тяжести их не сдул ветер, они прилипли к блюдцу, подсохли, очухались и уползли.

Накануне я выдернула из щели между плитками очередной жирный желтый с толстым белым корнем одуванчик. Вылезая, он вывернул за собою часть муравейника. Муравьи суетились и пытались засунуть свои продолговатые белые личинки обратно под плитку, в безопасную рыхлую деревенскую землю. И чего я дернула этот одуванчик?! Столько народу растревожила и переполошила. Веником замела обратно в щель все личинки вместе с комками земли. Притоптала.

А теперь вот выуживаю из варенья капризных пчел. Раньше спокойно бы их прихлопнула. А сейчас даже присосавшегося комара отгоняю. Когда это я стала таким зоозащитником? Прежде в других меня это бесило…

В юности, кстати, я как-то убила змею. Гадюку. Мы с подругой ее убили. Просто так. И нам очень противно было потом. Зачем мы ее убили, мы и сами не понимали. Она, конечно, мерзотная, но ничего нам не сделала. Ползла себе куда-то… Змеи одновременно со страхом и уважением вызывают какую-то непобедимую гадливость. И вот мы ее поймали, убили, забили камнями, но гадливости от этого не уменьшилось. И страха перед ней, даже мертвой, меньше не стало, а вот уважения к себе поубавилось. Я смогла убить змею, которая виделась мне опасным врагом, но мне было очевидно, что я не стала от этого сильнее. Что это вообще не про мою силу. Это про мой страх. И убив – я не победила его. Только стала хуже думать о себе. Почему-то. И по сей день рассказывать и вспоминать про это как-то неловко.

С тех пор прошло лет сорок, наверное. И вот я сижу, вытаскиваю пчел из варенья и думаю: ну зачем мне их убивать, зачем раздавливать тряпкой, опасаясь, что они могут ужалить, и потом стряхивать их в мусор? Сами помрут. Когда я приезжаю в деревню после зимы, там на каждом подоконнике лежат сухие, скрюченные в полумесяц тельца черно-желтых пчел. Я сметаю их на газету и выношу на улицу. Ветер разносит их по зеленеющему, просыпающемуся после зимы участку. И в этом – в этих умерших, а не убитых пчелах – есть какая-то красота. Мудрость, неизбежность – и правда. В таком прощании с их сухими красивыми, совершенно целыми тельцами и в такой смерти есть достоинство. И нет страха.

Мы – пчелы. Мы рождаемся, взрослеем, отрываемся от улья и от родителей и вылетаем на свежий луг, радуемся, трудимся, даже иногда делаем мед. От страха или защищаясь, мы можем больно ужалить, мы ошибаемся и делаем глупости, за которые потом платим. Мы живем так, как жили многие поколения пчел до нас – то есть мы ничему не учимся и не мудреем. Кто-то лезет в варенье, кто-то бьется о стекло, многих вокруг раздавливают салфеткой. И сколько бы бед ни происходило вокруг, нам все кажется, что нас они минуют, что мы похитрее, что это не про нас и уж мы-то точно набрались мудрости от прежних поколений и со всем справимся. Но нас вновь и вновь раздавливают салфеткой и стряхивают в мусор, а окружающие продолжают жить в спокойной уверенности в том, что их-то уж точно примет к себе свежий зеленеющий весенний сад…

Я не знаю, отчего в моей голове эти аналогии. Конечно, в последние годы вокруг намного больше смертей, чем раньше. Но вообще-то мне к этому не привыкать. И мысли о том, что нет ничего дороже качества жизни каждого родившегося человека, для меня не новы.

Сейчас в Москве в хосписах и паллиативных отделениях для взрослых и для детей, а также в домах сестринского ухода более 580 коек для взрослых и 30 детских. И еще около 14 000 пациентов на дому. В год с нами соприкасаются более 35 000 семей. Вместе с родственниками и близкими это больше 350 000 человек. Представляете: 350 000 пчел… и даже больше… и за каждым, за каждой – своя жизнь. Неповторимая, невероятно дорогая и ценная для кого-то из близких.

Жизнь человека важна, когда о ней помнят. Истории нужны тем, кто остается. Я вспоминаю слова Джона Донна: «Ибо нет человека, который был бы как остров, сам по себе. И каждый человек есть часть материка, часть суши; и если волной снесет в море утес, то меньше станет Европа… И смерть каждого человека умаляет и меня, ибо я един со всем человечеством. А потому не спрашивай, по ком звонит колокол: он звонит по тебе».

Про упрямство

Я очень устала, и мне ничего не хочется.

Наверное, в последние пару лет я слышала эту фразу от каждого, кто позволял себе в разговоре быть со мной искренним. И я устала, и мне ничего не хочется. Нет, вру. Мне хочется спать. Мне хочется выключить весь мир. И я искренне завидую тем друзьям и знакомым, которые в последнее время ушли из жизни. Как вовремя их эвакуировали, думаю я… Я чувствую себя физически и эмоционально старой, пожившей достаточно, чтобы заслужить право на усталость. То есть мне больше никакие события не интересны, я не удивляюсь происходящему, я не боюсь грядущего, мне все ясно.

Самонадеянно звучит, да? Еще немного, и я скажу: мне скучно жить, я познала мудрость. Ни фига. Мне не скучно! Мне настолько не скучно, что хотелось бы поскучнее. Потому что я продолжаю за все переживать! Потому что мне не все равно. Я все время говорю миру: хватит, хватит событий, хватит новых знаний и информации, можно мне покоя, пожалуйста! Меня почему не эвакуируют?

И тут начинаются все эти отвратительно трудные ответы, которые меня бесят, потому что кажутся мне проявлением слабости, а не силы. Меня не эвакуируют потому, что я еще не все сделала. Я должна еще то-то и то-то. От меня зависят те-то и те-то. Бред! От каждого кто-то и что-то зависит. Но одни в своей усталости позволяют себе уйти на покой, уехать, сменить работу; другие изначально приучают себя не выгорать, разрешают себе самосохраняться. А я не позволяю. Не то чтобы я прям говорила себе: встань и иди! Нет! Я как раз говорю себе каждый день ровно обратное: сядь и не иди! Стой! Лежи, спи, выходной! Но у меня, блин, не получается. Я не умею останавливаться, не умею себя беречь, не умею эвакуироваться. Почему?

Вспоминаю себя маленькой. Родители перед школой пытаются научить меня читать. Я сопротивляюсь. Прячу книжку внутрь пианино. Подписываю составленный папой с моих слов документ: я, Нюта, клянусь, что никогда в жизни я не прочитаю ни одной книжки. Год, дата, подпись. Мне шесть лет.

Я терпеть не могу имя Аня. О причинах умолчу. Настаиваю на том, что я Нюта. В четыре-пять лет просто жестко перестаю откликаться на Аню. То есть мама зовет меня поесть, бабушка просит принести ей коробку с нитками, папа говорит, чтобы я пепельницу вытряхнула. Я не иду. Меня нет. Я не знаю, к кому они обращаются. Когда мама, взбешенная таким хамством, заходит ко мне в комнату, я поворачиваю голову от своих кукол к ней и мило говорю: «Я не знала, что могу вам помочь, вы звали какую-то Аню, а я – Нюта. Я просто думала, что это не ко мне». И всё. Очень просто. С тех лет я Нюта. Нютоша, Нютка, Нютик, Нютыч, в классе иногда Нутелла, иногда по фамилии – Федя. Но Аня – никогда.

Сестра говорит, что я все всегда делала наоборот. Нет, говорю я. Не делала. Когда я училась в Англии, дама, у которой я жила, Айлин, называла меня «Miss No». Я говорила: нет. А она: ну как же «нет», Нюта, если ты на любую фразу сперва отвечаешь «нет». Нет, говорю я.

Мама говорила, что надо чистить зубы два раза в день. Я говорила, что в древности никто зубы не чистил. И не чистила. Иногда чистила, если появлялась вкусная зубная паста или красивая новая щетка. Проводила потом языком по чистым зубам – приятно. Но чтобы ощутить приятность в полной мере, чистить было достаточно раз в неделю.

Все время так было. Вот мне не нравилась моя «англичанка» в классе. Жуть какая противная! Она мне ставила двойки не за знания, а за грязь в тетради. Нет, это несправедливо! Значит, ситуёвину надо менять. И я заболела – полгода грела дома градусник на лампе. Аккуратненько грела – до 37,2 максимум, чтобы на ощупь было непонятно, есть температура или нет. И жалобы такие, знаете: слабость, боль в суставах, головокружение. И не докажешь, и не поспоришь. Мама думала, у меня рак мозга. Потом застукала меня с градусником. У лампы. Короче, перевели меня в другую группу, к другой училке. Йес!

Родители увезли меня из Москвы – они не хотели, чтобы меня приняли в пионеры. Потом мы вернулись, и я сходила в пионерскую комнату и договорилась – меня приняли торжественно! Отдельно! Линейка и горн были только для меня! Потом пионерская и комсомольская организации как-то сдулись. Пионервожатая больше не работала. Какие-то важные перемены в стране привели к тому, что комсомол уже стал не нужен. Его как бы не стало. Как это? Как не нужен? А зачем тогда были пионеры?! Так не годится! И я вступаю в комсомол. Одна. Потом я решаю идти в церковную школу. Почему? В том числе потому, что это запретно.

Потом во всех школах отменяют школьную форму, а в нашей школе не отменяют. Требуют ходить в форме. В этой скучной синей комсомольской форме. Мне она досталась от сестры уже поношенной, с блестящей попой. Нет! Я не буду ходить в форме. Мне тетя привозила из Литвы легинсы модных ультрацветов. И я ходила в длинном ажурном свитере и в легинсах. Пряталась от директрисы в вонючем школьном туалете.

Потом в школу приезжают французы, всех предупреждают, что не надо иностранным гражданам рассказывать о том, что полотенца, мыло и туалетная бумага в туалетах появились к их приезду. Черта с два! Я их по всем сортирам провела во время экскурсии и сразу после, и они увидели, что, как только закончилась экскурсия, – туалетную бумагу убрали. Никто не хотел сидеть за одной партой с противным мальчишкой, который каждую перемену носился как лось, приходил мокрый и потный и во время урока втихаря под партой лопал булки. Значит, я с ним буду сидеть! Нельзя, чтобы человек был один!

В девятом классе у меня сплошные трояки (а как же, я же половину уроков просидела в сортире). Все говорят, что я не поступлю в институт. А у родителей нет денег на репетиторов. Я не поступлю?! Щас! Я уперлась и окончила школу с медалью. И поступила без экзаменов. Но если все идут поступать на переводческий факультет (типа – педагогический для лохов), значит – я на педагогический.

Вот пишу сейчас и думаю, какая я противная была. Ужас! Все на дневной – значит, я на вечерний. Я и учителем-то стала, чтобы доказать, что преподавать можно иначе, интересно, чтобы дети не травмировались школой и не ненавидели бы ее, а воспринимали бы учителя как товарища.

«Какая же ты, Нютка, упрямая, ужас! – говорила мама. – Как же тебе нелегко в жизни придется!»

Да, мам, нелегко. А кому легко? Вот я не могу, если не по-моему. Если мне говорят: Нют, не ходи туда. Так я пойду! Если шлагбаум – то я перелезу. Если нет такого закона, чтобы обезболивать, значит – будет. Если нельзя в реанимацию пускать – значит, можно! Если унижают людей в ПНИ[1] и не лечат, а калечат, если на сирот плюют, то я буду давить. Пока не сдохну. Потому что это не по-моему. По-моему – это когда человека видят, слышат, уважают его мнение, когда никто не пустое место, когда помощь и поддержка всегда идут к тому, кто слабее.

Я вот спорт ненавижу, потому что там если кто-то выигрывает, то все орут: давай! давай! давай! Э, вы что, за него болеете?! Он же и так выигрывает! Вы поддержите тех, кто проигрывает. Я – как старик Хоттабыч: хочу, чтобы на футбольном поле у каждого было по мячу и чтобы побеждающий всегда притормаживал перед финишем, как Молния Маккуин[2], и протягивал руку отстающему. Чтобы вместе выиграть. Потому что всегда надо быть вместе.

И вот это мое «наоборот» – это не для того, чтобы быть уникальной и выделяться. А для того, чтобы поддержать тех, кто отстает. И я – не борец, я – упрямец. Я соревнования ненавижу. Но взять меня «на слабо» проще простого. Потому что как это – я не смогу? Соревноваться я не буду, я по-своему сделаю, но я смогу.

Короче говоря, меня не эвакуируют, потому что я «наоборот». Потому что я с меньшинством всегда. Потому что упрямая я как осел. Я, кстати, Телец. Я устала, я не хочу ничего, я усну в слезах, но проснусь утром и снова буду пахать.

Потому что раз уже пора свалиться, то я не свалюсь! Потому что если нельзя – то можно.

Нарисуй мне чертополох

У меня есть одна подруга – Даша. Она… я могла бы написать, что она художник и скульптор. Но это неверно. У Даши так сложилась жизнь, что у нее не было времени, которое люди проводят, изучая себя и игнорируя других. То есть ей в тинейджерстве выпал неправильный жребий: изучать других и игнорировать себя. Может, я упрощаю… или чего-то недознаю…

Не знаю. Но в итоге – Даша не художник и не скульптор, а флюгер, который улавливает не ветер, а чужую боль, тревогу и несогретость. Она улавливает дефицит любви у людей, у лошадей, у собак. У всех. Наверное, у червяков тоже улавливает. Вот у растений и у домов – точно улавливает. Улавливает и сама не замечает, как начинает заботиться. Додавать недостающее. Кто-то впитывает, кто-то сделан из камня и не умеет впитывать ее тепло, но может нагреваться на время, если Даша рядом светит. Нагреется, а потом остынет. Я вот иногда впитываю, а иногда не успеваю – только хлюпаю жадно прям из корыта, как усталая губастая лошадь с уздечкой во рту. Половина мимо проливается.

«Даш, – говорю, – ты художник или нет? Ты мне не вот это вот все, а просто нарисуй мне чертополох». Я сделаю татуировку себе. Чертополох – это оберег. Вроде красивый и даже пушистый, но все-таки не дается чужим в руки.

Даша кивает и делает мне двух енотов. Говорит: «Ты же енот. Ты вечно все моешь и убираешь. Стираешь, порядочек наводишь. Суетишься, залезаешь во все щели, подробненько изучаешь. Ты – енот. Вот тебе два енота. Один буддист, для спокойных дней. Второй – со щитом и мечом. Для трудных».

«Спасибо, – говорю. – Но чертополох нарисуй. Можешь?» Присылает на Новый год добродушного нелепого уродца с растопыренными крыльями и тонкими длинными суетливыми пальцами на лапах. Кто это, Даш??? Это екон. Или дранот. Год дракона для енота. Ок, хорошо, спасибо. А чертополох можешь нарисовать? И если можно, вместе с одуванчиком.

Одуван – это символ фонда «Вера». Пушистый одуванчик не про смерть, а про вечную жизнь, которая насевается всюду и прорастает через нас. И пчелу нарисуй. Безумная неправильная пчела – это я. Ношусь и ношусь, как заполошная. Делаю неправильный мед, жалю других от страха и непонимания, потом дохну, оставляя вместе с жалом свои кишки и сердце, хотя никому эти жертвы на фиг не нужны, а потом из последних сил все равно делаю неправильный мед. Короче, нарисуй мне для татуировки чертополох, пчелу и одуванчик.

И Даша делает мне слепую девочку. Даша заботится.

Надо учиться

Меня называют общественным деятелем, и мне это очень не нравится, так как за этими словами стоят апломб и популизм. Популизм – синоним пустоты. Если бы я сама описывала себя, я бы сказала, что я – учитель. Мне очень нравится разъяснять, учить, раскладывать большие сложные задачи на сотни маленьких нестрашных дел. Чтобы людям проще было начинать движение. Нравится именно учить, а не поучать и не морализаторствовать. И на всех своих должностях я стараюсь быть именно учителем.

Я руковожу, но я не умею заниматься процессами, выстраивать процедуры, мне скучно делать день за днем одно и то же и исправлять одни и те же ошибки. Поэтому я очень стараюсь собрать крутую команду, максимально самостоятельную. Мне важно, чтобы то, что я начала, продолжало жить без меня.

Ну и, конечно, мне бы не мешало подучиться самой. Я, увы, многого не знаю, плохо образованна в вопросах финансов, экономики, IT, в бизнес-процессах и прочем, но зато я люблю, чтобы на каждой позиции рядом со мной был крутой специалист, разбирающийся в своей сфере и способный меня научить и подтянуть.

Пару лет назад я поняла (впервые в жизни, кстати), что учиться еще круче, чем учить. Я не любила школу, не любила институт. Там была уравниловка. Там никто ни в ком не видел человека. В Институте иностранных языков, где я училась, лишь переведясь на вечернее отделение, я увидела другой мир: все, кому был важен не диплом, а знания и единомышленники, переводились тогда на вечернее. Там жила душа. И я стала преподавать в школе, чтобы доказать, что ученики и студенты – полноправные и полноценные участники процесса образования.

Интерес к учебе мне вернули мои друзья. Сейчас они помогают разрабатывать курс для развития компетенций сотрудников Центра паллиативной помощи. Этот курс, надеюсь, поможет мне выстроить более четкую траекторию и пережить нестабильность. Ведь если нельзя планировать, то надо учиться.

Почему-то мне все равно повезло

У моих родителей была потрясающая компания. Такие друзья невероятные: мой любимый дядя Юра Левитанский, родные Золотухины, невероятно дружные и теплые Световы—Крахмальниковы—Дзядки, уютные Монасыповы, инопланетные и таинственные – и при этом такие неотделимые от моего детства – музыкальные родительские друзья Олег Каган, Наташа Гутман, Элисо Вирсаладзе, Ира Сухарепская, поэты и писатели, лучшие московские врачи, все яркие рассказчики, все красивые, все с такими судьбами – ого-го!

Как-то я разглядывала с мамой фотографии в альбоме, и там был молодой папа, еще без бороды, с маленьким скошенным подбородком, с лысиной, но при этом с какими-то длинными сальными волосами, с огромными своими ушами, и такой неказистый, да еще и смеющийся. Совсем какой-то не про любовь с первого взгляда.

И я говорю ей: «Мам, ну как это ты папу полюбила? А не Юру Левитанского, не Феликса Светова, не Юлика Крелина?!» А она спокойно так ответила: «Нют, ну ты что? Не понимаешь? Папа же из них всех самый лучший. Просто – самый лучший».

Как она всегда о нем думала и заботилась, как всегда на него смотрела, как для него одевалась, как ему только хотела нравиться, только он всегда был для нее судьей, другом, партнером… Я всегда мечтала о таком же муже, как папа, но никогда не заботилась о том, чтобы стать такой, как мама, женой. Я хреновая жена, я не умею быть доброй, не умею с юмором реагировать на всякие сложности неизбежные, недостаточно отдаю и много требую, но почему-то мне все равно повезло.

И как мама про папу, так я про Илью могу сказать: он из всех – самый лучший. Самый порядочный, самый добрый, самый умный, самый щедрый, самый терпеливый, самый любящий. И я помню, когда мама первый раз его увидела (а я ужасно трусила перед этой встречей, мама критиковала всех-всех моих кавалеров, даже не критиковала, а просто так молчала про них презрительно), она сказала: «Нют, знаешь, я просто задохнулась от радости за тебя…»

Как невероятно устроена жизнь! 13 июня 1978 года моего папу вызвали на очередные сложные роды, он давал наркоз Ирине Матвеевне Городецкой, у которой родился долгожданный мальчик. Мой папа первым взял на руки моего будущего мужа, который через двадцать три года после этого момента так вот сразу понравился моей маме…

– Илюш, давай посмотрим что-нибудь вместе по телику? Может, там детектив какой есть?

– Давай. Сегодня суперматч будет по теннису. Финал «Большого шлема». Джокович—Федерер. Вообще – матч века! Я как раз хотел посмотреть.

Сестричка Мила

Милочка проработала в Первом московском хосписе на улице Доватора девятнадцать лет. Я не знаю, сколько Милочке лет. Много, наверное. Потому она и вышла на пенсию. Но сколько бы ей лет ни было, она все равно – Милочка. И каждый раз, когда я слышу «Людмила Петровна», я недоумеваю. О ком это?

Милочка – медсестра. И никуда она не ушла. Разве она может без хосписа и без работы? Продолжит приходить и дальше. Только теперь без обязательств и без зарплаты, а просто потому, что она медсестра, или, как она говорит, «сестричка», и потому еще, что хоспис – ее дом. И за свое будущее волонтерство получать она будет нечто значительно большее, чем зарплату. Все-все – от охранника до главврача – станут встречать ее с той же любовью и уважением, с какими Милочка встречала все эти годы каждую семью в хосписе.

А я вот что вспомнила и хожу с этим в голове уже неделю: сосредоточенно и энергично иду по коридору хосписа, в голове тысяча дел. Навстречу мне идет Мила. На руках металлический поднос. На подносе белая салфетка с вышивкой. На салфетке чайничек, две чашки с блюдцами, сахарница с щипчиками и какие-то печенья в хрустальной плошечке.

Я вопросительно смотрю на нее: «Ух ты! Это кому?» И улыбаюсь. Миле невозможно не улыбаться. Мила вся такая… не знаю, как это описать… мягкая, что ли… У нее руки мягкие, и щеки, и глаза, и голос, и улыбка всегда тоже какая-то мягкая, и прическа с выбивающимися кудрями… Короче, видишь ее, и словно у тебя вынимают изнутри какую-то стальную палку, и ты выдыхаешь.

– Ну а как же, Нюточка? Разве можно по-другому? Там семья у нас новая. Пациента мы приняли. Они такие растерянные, испуганные, так их жалко! Надо их приласкать и расслабить. Вот я им чаю заварила, сервиз взяла красивый. Чтобы как дома. Попьют чайку, мы поговорим, познакомимся.

Я иду дальше с улыбкой. Дела из головы вылетели. Потому что дело – это то, что делает медсестра Мила. Сестричка. Которая знает: прежде чем лечить пациента, прими его, полюби его, расположи к себе близких.

Сначала – любовь и доверие. Остальное – потом.

Космические люди

Без волонтеров ничего бы не получилось. У волонтеров не бывает усталости, мотор не глохнет и силы не кончаются. Волонтеры никогда не утрачивают свежести взгляда, поэтому с ними изменения неизбежны. Вообще, сами волонтеры – уже изменения. Они приходят – и из хосписа исчезает больничная тоска; они помогают видеть за диагнозом человека, его судьбу, семью, историю.

Волонтеры ничего не боятся и совершенно не стигматизированы. Никакая болезнь не мешает пациентам хосписа вместе с волонтерами заниматься керамикой, играть вечерами в лото, участвовать в постановке спектаклей, отмечать юбилеи и самостоятельно покупать внукам новогодние подарки.

Оказалось, что с волонтерами наши пациенты могут съездить на футбольный матч, отправиться на прогулку на лодочке по прудам Царицынского парка, подняться в воздух на вертолете, найти потерянную пятьдесят лет назад первую любовь, дописать книгу, доделать дома ремонт…

С волонтерами нет ничего невозможного. Это космические люди.

Директор-волонтер

Я вчера провела весь день с пациентами. Не директором Центра паллиативной помощи, а волонтером. Это замечательный, бесценный опыт. Возвращает понимание того, что действительно имеет значение.

Чтобы быть полезным, приехать надо с утра. Надо рано встать, надо заехать в магазин – с пустыми руками как-то некрасиво…

Я никого не предупредила, что приду волонтерить. Не хотела смущать персонал. И не хотела, чтобы они готовились заранее. В кабинете надела фартук и бейджик с надписью: «Нюта, волонтер». Сотрудники поймут, а пациентам и их родственникам с волонтером точно проще, чем с директором.

Я закупила всякую всячину для «тележки радости»[3]: газеты, сканворды, журналы с картинками, сливки для кофе, закуску к спиртному (грибочки маринованные, огурцы, селедку), разные печенья, диетические десерты для диабетиков, свежие овощи и свежие ягоды – голубику, малину, клубнику.

«Тележку радости» мы компоновали с невероятной любовью часа полтора. Это непросто. Все разместить и расставить, сервировать, и надо, чтобы было на любой вкус: и сладкое, и соленое, и хрустящее, и теплое, и холодное, и чтобы выглядело аппетитно, ведь у кого-то совсем нет настроения есть, а у кого-то даже вид и запах еды могут вызвать приступ тошноты.

Видели бы вы, как радовались и зазывали нас в палату те, кто уже видел «тележку» раньше. Кто-то ждал кофе, кто-то хотел немного коньяка с лимоном, кто-то просто поговорить не про болезни.

В одной из палат двое мужчин. Боже мой, какие у них жены… Как они ухаживают и как наперебой – друг другу, мне, самим себе и своим мужьям – рассказывают про то, что их мужики самые лучшие. Показывают в телефоне фотографии грибов, которые они собирали вместе еще год назад; домов, которые их мужья строили своими руками; деревьев, которые они сажали; внуков, которых вместе растили… Столько в голосе уверенности в том, что он прежний, пусть и лежит, пусть и не встанет. Я никогда не смогу стать такой женой…

В другой палате мужчина, для которого юмор и заигрывания – единственный способ не сойти с ума от одиночества и беспомощности. Мы с ним выпили, решили завести роман и вечером встретиться еще раз, он выбрал на «тележке» кучу всякой всячины. Вечно, говорит, как только у меня что-то появляется, персонал все тырит, вот носки опять стырили. Я говорю: может, постирать взяли, давайте я вам новые подберу, у нас в тележке всё есть. Давай, говорит. Выбираю, даю.

– А не надеваете почему? – спрашиваю я.

– А у меня ноги так сконструированы, что вот руки на пару сантиметров короче, чем надо. Мне такими укороченными руками не надеть.

– Давайте я надену.

– Ну нет! Вы дама!

– Вот именно, и не каждый день мне такая радость выпадает: мужчине носки надевать.

– Да? Ну давай тогда надевай, моя Магдалина.

Лёва и Мишка

Сразу, как только родился Лёва, я стала мечтать о втором ребенке, о девочке, чтобы заплетать косы, чтобы «снежинка» на Новый год, чтобы бейбиборн и домик для Барби, чтобы учить ее гладить рубашки, сервировать стол, собирать красивые букеты…

Через семь лет после Лёвы родился долгожданный второй ребенок. Пацан. Он родился на два месяца раньше срока, всю беременность он рвался наружу, пинался, крутился и был очень своенравным. Я не прекращала работать ни на минуту – у фонда «Вера» намечался серьезный благотворительный аукцион. Мама ругалась и говорила, что я должна умерить пыл ради ребенка, отдыхать хоть немного, иначе просто не дохожу срок.

Он родился вечером в результате экстренного кесарева, пискнул, когда его дали мне в руки, и через несколько минут перестал дышать. Его перевели на ИВЛ, а мне сказали, чтобы на руки я его не брала, нечего привыкать, все равно нежилец, врожденная двусторонняя гнойная пневмония, и перевели в другую палату…

Я написала письмо сыну, так внезапно ставшему старшим братом. Лёвка до сих пор хранит его: «У тебя родился братик Фима…» По еврейской традиции, раз малыш родился нездоровым, решено было сразу поменять ему имя, чтобы отвести болезнь. И уже в православной традиции под звон колоколов в день архангела Михаила этого крохотного человека переназвали Мишей.

Я боялась его. Боялась ходить к нему даже в разрешенные часы посещений. Зачем? Мне же сказали: не привыкать. Мама очень плакала. Илья старался не плакать, но у него не получалось, и он убеждал меня, что к ребенку надо ходить и хотя бы смотреть на него через пластик кувеза, что он обязательно это почувствует.

Я не хотела. Но ходила, потому что мне было стыдно. И там, в отделении реанимации новорожденных, врач Гаркуша Владимир Евгеньевич заметил, что (в отличие от других мам) я стою в стороне. Он подвел меня к кувезу, открыл дверцу и сунул туда мою руку, чтобы взять Мишу за крохотную неподвижную ножку… Он рассказывал мне бесчисленные истории своих успехов, показывал фотографии тех крохотных, котеночного размера пациентов, которых он выходил и которые приходят теперь к ним в гости, читают стихи и стоят на руках.

Он разрешил мне приходить в любое время и брать Мишу на руки. Он разрешил не переводить его для выхаживания в другую больницу, так как понимал, что там со мной (со мной, а не с Мишей) никто не будет возиться. Он сам позвонил через несколько недель и сказал, что Мишку сняли с искусственной вентиляции и он дышит сам. А потом еще через день позвонил и сказал, что, увы, не вышло, малыш снова на ИВЛ.

Потом я выписалась, а Мишка остался там. И я вышла на работу, чтобы не сойти с ума. В хосписе все вели себя идеально, ровно столько слов и объятий, сколько нужно, и ровно столько работы и улыбок, сколько можно было выдержать. А потом выписали и Мишку.

Это было странно. Больше всех, кажется, ждал его Лёвка. И только Лёву не пугали слова о том, что ребенок будет болеть, что у него, скорее всего, разовьется астма, у него непорядок с сердцем, ну и никто не знает, что там у него с головой… Лёвик смотрел на него и целовал его пятки.

А я еще целый год Мишку боялась, все время прислушивалась, вглядывалась, не улыбалась ему, ждала подвоха… А сколько было еще пневмоний, приступов астмы, ночных скорых, реанимаций, врачей, больниц, палат, слез, жестокосердных и глупых врачей – и самых лучших на свете врачей, и самых любящих на свете родных… И были и есть самый терпеливый на свете муж и самый заботливый старший брат.

А потом моя мама, похоже, решила договориться с Небесами о том, что Мишка должен жить нормальной здоровой жизнью, а она уже пожила… После того как мамы не стало, Мишка почти не болел.

Восьмое Марта

Мы, работающие в хосписах, не имеем права на хандру, уныние, депрессию и страх перед завтрашним днем. Тут нет завтра. Тут есть только сегодня. И значит – у наших пациентов всегда есть право на сейчастье.

Цветы в хосписах – это право женщин оставаться любимыми и радоваться запаху весны. Особенно если эта их весна – последняя.

Букеты у нас ставят на тумбочки рядом с лекарствами, журналами, телефоном – чтобы радовали глаз каждую минуту. В хосписе вообще мелочи и безделицы невероятно важны. То, что мы не ценим в здоровье и благополучии, – здесь обретает смысл.

Новые мягкие тапочки – и вот уже появляются силы встать и прогуляться по коридору или пойти смотреть старое любимое советское кино в уютный холл. Крем для рук – это возможность отвлечься от болезни на пять минут, побаловать свои руки. Первое мартовское солнце в окне и цветы в вазах – это не только сиюминутная радость, это повод для того, чтобы жить.

Приносите цветы в хосписы! Охапки, букеты, корзины цветов, цветы в вазах, срезанные и в горшках, только прорастающие гиацинты, молодые тюльпаны, уже взрослые розы… Мы аккуратно расставляем их в палатах, на сестринских постах, в гардеробных и в холлах, где пациенты проводят время, когда смотрят фильмы, курят, слушают музыку, пьют чай со сладостями и гладят местных и уже очень родных толстых котов. Нарциссы, тюльпаны, герберы, хризантемы радуют пациентов, их близких, персонал и даже меня, когда прихожу на работу, – напряжение от предстоящих бесконечных совещаний и встреч сразу улетучивается.

Цветы и подарки в этот весенний день для пациенток хосписа действительно очень нужны. Нам этот день важен тем, что выходной. А им – тем, что он не про болезнь. Те, кто лежит у нас уже давно, будут ждать Восьмое марта и нашу традиционную «тележку радости». Пирожные, шампанское, конфеты, икра и фрукты – всё, к чему женщины привыкли в этот день.

Это и есть сейчастье, ведь завтра может уже не быть.

Истории вещей

Я люблю знать истории всех домашних вещей. Судьбу каждой игрушки на елке, кто подарил новогоднюю скатерть на стол, и откуда она привезена; про картины из календаря любимейшего художника Владимира Любарова, про деревянную тарелку, сделанную инвалидами в мастерской «Простых вещей», про ста-а-аренький журнальный столик, про тыквы, купленные на шоссе, чтобы согревать своим видом, потому что даже зимой они напоминают о солнце; про плед, подаренный мне в Башкирии; про старый абажур от Люси…

Люблю вещи, про которые могу рассказывать и с которыми мне не скучно быть одной.

Собака-терапевт

Нашим пациентам очень важно не только получить вовремя обезболивание и другую медицинскую помощь. Людям в конце жизни страшно остаться в одиночестве, как будто бы болезнь или стены больницы навсегда отрезают от мира, от людей, от жизни.

А наши волонтеры, которые, не жалея времени и сил, приходят помогать в хосписы, несут с собой запах улицы, шум машин, холод зимы – привносят жизнь в однообразные больничные будни.

Спасибо, дорогие сотрудники хосписов, за то, что всё это принимаете. И поддерживаете идеи, которые приходят в голову координаторам[4], а им в голову вечно приходит что-то новое: от собак-терапевтов[5] до мастер-класса по декупажу, от водосвятного молебна до празднования Масленицы в стенах хосписа. То концерт, то «тележка радости», то шахматный турнир, то чаепитие с пирожными. А летом я жду пикник, шашлыки, концерты на улице…

Еще несколько месяцев назад фраза «К нам приедут собаки-терапевты» вызывала недоумение и легкую панику, а недавно наша волонтер и ее дворняжка Найти шли по коридору и их встретил новый сотрудник. Увидел собаку – замер. А сотрудник-старожил похлопал его по плечу и сказал:

– Да успокойся, это нормально, это ж собака-терапевт!

Зиночка

У нас уникальная няня. И у нее все уникально: характер, работоспособность, запасы любви, хинкали у нее уникальные. Она даже болеет уникально, как никто, что мне особенно удивительно, ведь я привыкла к медицинским книгам, к описанию симптомов, к пациентам, врачам, жалобам, но Зиночке поставить диагноз никто не сумеет. Болеет она редко, тихо, никогда не жалуется. Если я что-то замечаю и спрашиваю, ответы дает загадочные.

– Зин, что-то вы грустная, вы себя плохо чувствуете?

– Не-е-ет, Нютачка, я проста не спала ночь, всё у меня в горле чесало и кололо, а теперь в ногу отдает.

– Зин, ну от горла вон на столе пастилки лежат, пососите.

– Ой, не-е-е-ет, Нютачка! Мне, наверное, от него так плохо, от него меня вырывает, он ко мне прилипает, к внутри, знаете…

– Зина, вы давление измерили?

– Не-е-ет, Нютачка, я сахар мерила.

– И как?

– Хороший сахар, восемнадцать. Много, конечно, после кофе с конфетами и вареньем.

– Зина-а-а! Сахар надо утром натощак!

– Зачем?! Нютачка, натощак сахар низкий, не надо полоски переводить…

* * *

– Зина, вы себя как чувствуете?

– Харашо, Нютачка. Дети покушали, и я себя харашо чувствую. И папа ваш сказал, что хачапури сегодня удались, и я себя харашо чувствую.

– Зин, а голова, у вас же голова болела?

– А-а-а, голова, да! Это потому, что я сижу и думаю, дела нету у меня, и вот голова болит. Надо вставать дела делать.

– А может, давление или температура?

– Не-е-ет, Нютачка, вот у меня была однажды температура, в Ереване, муж меня отвел к доктору, у меня так болело в горле, что я не могла расцепить зубы совсем, ни пить, ни глотать, ни говорить. И доктор мне проколол рот. Целый стакан гноя вылил! Вот тогда болела голова, а сейчас не-е-ет.

– Зина, а что это за болезнь: не расцепить зубы и стакан гноя?

– Я не знаю, но в горле болезнь была, и во рту, я потом два года натощак каждое утро пила ложку водки с медом, всё-о, всё-ё-о-о-о, Нютачка, больше уже не болела голова.

* * *

– Нютачка, они всё время едят, сил моих больше нет.

– Согласна, моих тоже. Давайте просто пиццу закажем.

– Вы что?! Целый холодильник еды: плов, суп, компот, сациви, сырники сделала, салат грибной. Не надо пиццу! Дети нормально должны кушать!

– Зина, если вы будете столько готовить, они и будут есть – вкусно же.

– Не знаю, что и делать. Лёва ест-ест и совсем не поправляется. Думаю, надо ему просто мясо много.

– Хорошо, я куплю сегодня.

– Не надо, Нютачка, вы отдыхайте, я сама куплю. А то вы покупаете в магазине просто красивое, а я на рынке лучше куплю хорошее.

* * *

– Зиночка, вы уж очень Мишу раскормили, он стал толстый.

– Нютачка, ребенок кушать хочет, я же не насильничаю! Нютачка, он только прибежит к дому, а у меня уже аладики, бутерброды с вареньем, фсё уже готово ему, Нютачка…

– Зин, ну не надо ему больше оладьи и бутерброды с вареньем, вон пусть морковку с грядки грызет.

– Нютачка, я так не могу, у меня сердце прямо лопается, лопается мое сердце. Все дети так кушают, и Миша мой, такой сладкий мальчик, джана мой. Все дети мороженое кушают на полдник, а мой Миша-джан будет марковку грызть? Нютачка, лопнет сердце мое от этого… Мишенька, а ну-ка скажи маме, ты хочешь скушать сейчас хлеба с маслом и вареньем клубничным? Скажи маме!

– Мам, мне некогда тут с вами. Мне надо идти мотоблок перебирать с дядей Артёмом и кроликов кормить. Зин, дайте мне поесть что-нибудь быстренько, живот к спине прилип уже. Хлеба белого с вареньем дайте поскорее!

Арбуз

В палату хосписа привезли пациента, который месяц провел в отделении реанимации в больнице. В белых стенах и кафеле, на белом белье, под белой простыней, глядя на белый потолок, среди людей в белых халатах.

И тут вдруг к обеду угощают всех арбузом, он смотрит на арбуз долго-долго и так тихо и сипло говорит:

– Какой красный…

Ужас

Не могу молчать! В хосписах Москвы творится невообразимый ужас! Сначала туда запустили волонтеров, людей без медицинского образования, потом пустили артистов, якобы искусство и музыка влияют на качество жизни, а теперь еще собаки-терапевты.

И результат не заставил себя ждать! Волонтеры вывезли бабушку, обычную болеющую бабушку, гулять к пруду в парк у метро «Ботанический сад», другая пожилая женщина, видимо по принуждению, находилась в саду хосписа прямо в кровати и собирала гербарий из листьев. Один из пациентов спал на диванчике в холле хосписа, потому что решил уступить уставшей медсестре свою койку в палате! В предыдущей больнице его привязывали, чтобы не сбежал, а в хосписе его развязали, и он убежал спать в холл!!!

Две собаки буквально выжили неизлечимо больного пациента из его кровати! Заставили его сначала сесть, потом встать, а потом еще и хохотать! Что же это будет, товарищи?! Безобразие!

Да, недавно были клоуны, по палатам ходили, а потом для профилактики выгорания персонала заставили сотрудников надеть одни большие трусы. Устроили для пациентов цирк какой-то!

А ведь у этих пациентов даже сил жаловаться уже нет!

От нехватки времени и любви

Мама всегда говорила, что нам всем не хватает любви… Мама была права. Мамы обычно правы. Чтобы у меня было чуть больше любви, я завела собаку, дети назвали ее Чубакка. Сначала муж был против, но теперь он сам получает от этого белого комочка еще немного любви и для себя.

А у меня иногда совсем опускаются руки. От всего. От усталости. От количества дел. От ответственности. От понимания непосильности и неподъемности собственных планов. От нехватки времени и любви. И собака не помогает…

Помогают люди. Каждую неделю, каждый час, каждый день самые разные люди, сами того не понимая, помогают вставать по утрам и идти на работу, помогают не подавать виду, что я сама сомневаюсь в своих действиях; помогают верить, что все получится.

Надо поклониться многим людям вокруг, потому что из всего этого хаоса, в котором я живу каждую неделю, через годы складывается что-то очень приличное, на что нам всем будет не стыдно оглянуться.

Я вас всех очень люблю, только показать не умею – наверное, потому что я не собака.

Время, когда я одна

Я не умею и не люблю быть одна. Ну то есть я вроде все сама умею, но как-то вот вечно кто-то нужен рядом. То телефон подать, то чаю намутить, то мусор вынести, то штору подержать, когда я ее за карниз цепляю, то файл распечатать. Я вечно нахожу, чем напрячь людей рядом. Даже если вполне все могу сама… Ну просто не могу людей без дела оставить, видимо. Мама смеялась: пионервожатая, иди отсюда, оставь нас в покое.

Но в последние пару лет у меня физическая потребность в одиночестве. Мне просто необходимо иногда побыть одной. Я хочу находиться в помещении, где мало предметов, светлые стены, где нет людей, где тихо-тихо, как в советской больнице в отделении физиотерапии после 16:00. Где никто даже за дверью меня не дожидается.

Как ни странно, это практически недостижимая роскошь. Я даже в ду́ше с телефоном, потому что надо быть на связи. То начальство, то пациенты. Выходных нет, а если и есть – то лучший выходной, когда успеваешь сделать побольше из того, что было отложено «на выходные».

В последнее время я стала избегать любых дополнительных выходов в люди, если это не по работе и можно не идти. Ни в кино, ни по магазинам, ни в гости – не хочу. Под подушку хочу, лицом в матрас. Заныкаться где-то, где нет ни души. Только вот где? Это уже патология, думаю. Как живут публичные, действительно всеми узнаваемые люди, – я не представляю.

Время, когда я одна, – это дар. Можно подумать, почитать, написать что-то – мне всегда для этого нужна была тишина. Можно не думать, как выглядишь. Можно будущее поконструировать – мечтать важно, без этого не построить ничего. Можно поничегонеделать. Можно пылесосить в наушниках, в которых поет Цой, и подпевать без стеснения, в голос. Короче, мне нужно время на такое вот сумасшедшее и такое простое свое собственное одиночество. Когда некого просить сделать чайку, и это счастье. Сама сделаю. И при этом так страшно это одиночество заполучить. А вдруг оно будет не на денек, а навсегда… до конца… так что за руку некого будет держать…

Вчера у меня было несколько часов одиночества. Одна любимейшая моя писательница, которую Бог наградил умением любить многих и без условий и видеть насквозь, дала мне ключи от своей загородной квартирки в писательском поселке. Замшелый кусочек приятного законсервированного Советского Союза, квартиры Союза писателей. Синие елки на въезде. Мобильный телефон не работает, совсем. Не ловит сеть. И нет интернета. Зато прямо за окном журчит ручеек какой-то, его не разглядеть сквозь листву, но слышно, как вода бежит. Звук тишины. На балконе в скворечнике – птенцы. А из-под крана вода такая, как была в детстве в провинциальных гостиницах, когда с классом ездили на экскурсии. С запахом сероводорода. От нее волосы потом жесткие.

Там я никого, ни одного человека не знаю, и никто не знает меня. Там никто от меня ничего не ждет. Там даже соседей не видно. Это счастье.

Дома, в Москве, даже воскресным утром я все равно не могу спать или валяться до бесконечности. То телефон растревожит, то я сама себя поднимаю: мол, вставай, ну это же единственный день в неделе, когда ты дома, пойди приготовь завтрак всем, лентяйка, это же твои дети и муж, ты должна хоть немного времени провести с ними…

Должна-должна-должна. А там я никому ничего не должна. Нет связи с миром ни через интернет, ни через старый серый совковый мертвый забор.

Зато лес ломится прямо в окно, а в дверь дома лезет трава. И этот ручей в овраге за домом. Далекий и ровный гул машин на шоссе, тихий-тихий, слышный лишь совсем ночью, когда засыпаешь. И далекие машины не раздражают и не утомляют, а наоборот, своей этой едва доносящейся до окон активной жизнью лишь напоминают: шоссе далеко от меня, а мне спешить некуда, я вне. Вне всего, кроме, наконец-то, себя самой.

И мне, оказывается, с самой собой очень даже неплохо. Тихо потому что.

Переживательно-материнское

Сейчас проводили старшего ребенка на раскопки под Новгород на две недели. У Лёвы опять, как всегда, было вещей больше, чем у кого-то еще. Чемодан. Рюкзак. Пакет со всякой едой: в списке было написано: «вечерний сухожор». И отдельно спальник – в списке было написано: «если у кого есть спальник, возьмите».

Ну, кто меня знает, тот поймет. Я всегда собираю все по списку, ничего не забываю и даю с запасом на всех еду в поезд, таблетки на целый госпиталь и там всякие запасные мелочи: фонарик, акваланг, оружие, документы…

Не понимаю, как все остальные родители впихивают всё в один рюкзак? Почему мои дети вечно как навьюченные верблюды? Конечно, потом выясняется, что акваланг как раз пригодился, что именно у Лёвы было в чемодане все для ремонта атомной лодки, для спасения морских котиков и как раз то, что кто-то забыл, у Лёвика в двойном размере: от трусов до ремня для джинсов и ветровки.

Илья сказал, что в плацкартный вагон ничего не влезает, и опять над Лёвой весь класс ржет.

Ну чего делать-то?! Ребенок едет на две недели в чужой город… А если случится что? Может, это у меня генетический страх от многочисленных скитаний и переселений? Когда я пакуюсь, всегда думаю, что там, вдали от дома, можно заболеть, или что землетрясение произойдет и будет невозможно домой быстро вернуться, или вдруг понадобится снабдить друзей по палатке лишней байковой пижамкой…

А главное, вот когда уже на месте, то все радуются, что у Нюты всё с собой – от зубочистки до мачете, но около поезда все ржут…

Мои молитвы

Я чувствую, что молитва для меня – это слушание и чтение.

Я слушаю проповеди отца Алексея, внимаю голосам тех книг, которые обращают меня к спокойной вере, доверию к Богу. Могу ли я называть это молитвой? Я не знаю. Мне трудно молиться словами традиционных молитв (хотя после воскресной школы в детстве я знаю наизусть множество текстов), они звучат для меня как-то без достаточной любви, что ли… Словно специально надо расколупывать смысл.

И вот я вместо молитв слушаю, и говорю, и рассказываю, и спрашиваю, и благодарю Бога за услышанное и узнанное. Благодарю за понятное и без злобы неуважения разъясненное. Я не знаю, нормально ли, что я все время говорю с мамой и с папой и через них передаю туда то вопросы, то жалобы, то благодарность… Это мой путь общения. Но если это всё не молитвы – тогда не считается?

Мне очень нравится бывать в храме в субботу. Или просто в будни. Когда там людей мало. Когда можно постоять рядом с окном, на котором фотографии умерших прихожан, кто-то из них прошел через хоспис…

Когда я в церкви, или когда слушаю проповеди либо просто умные и теплые беседы, или когда читаю труды Дмитрия Лихачева и очень важные сегодня свидетельства потрясений ХХ века из дневников думающих людей, или когда слушаю, как Бродский сам читает свои стихи, или как Эмиль Гилельс играет Чайковского, – я перестаю бояться. Они – мои молитвы. А без этих молитв я все время боюсь.

А за детей боюсь даже с ними. Боюсь, что дети не смогут быть счастливыми. Страх за детей – он и в церкви никуда не уходит…

Запах лета

Сегодня вернулись с мужем из деревни, как настоящие дачники: с ведром малины, ведром огурцов, корзиной смородины, с редиской, крыжовником, черносмородиновым вареньем. Пройти с этими дарами лета мимо хосписа не смогли.

Многие из пациентов были во дворе. Все своей жизнью жили: кто курит, кто гуляет, кто капризничает, кто кроссворды разгадывает, кто на журчащую в фонтане воду смотрит.

Мы ходили от одного к другому и всех угощали, клали кому в рот, кому в руку, кому на простыню, некоторые родственники пациентов сбегали за тарелочками в палаты. Кто-то только блаженно нюхал лесную малину, один молодой человек попросил разломить огурец, потом еще один. Хотел послушать, как хрустит. Почувствовать запах огуречной свежести… Короче, всех немного порадовали. Потом еще оставили для негуляющих немного. Домой донесли сильно меньше половины.

Но как же приятно видеть удивление в глазах пациентов: нам? из леса? сегодня собирали? для нас? Ведь если человек сам не в силах выехать на дачу и порадоваться своей смородине, мы с вами можем порадовать его прямо в палате – запах лета принести в палату можно всегда.

День рождения

Я всегда не любила свой день рождения. Ссорилась с мамой, что не хочу отмечать, просила, чтобы она не звала никого. Не знаю почему. Цветы и подарки обожала, конечно, и то, как мама всегда это обставляла: открываешь с утра глаза, а у кровати (как она успевала бесшумно всё поставить?!), потрясающе упакованное, лежит именно то, самое долгожданное – кукла из «Лейпцига» с открывающимися глазами, эластичные колготки цвета фуксии, как-ни-у-кого, джинсы-варёнки (божечки, нищее наше детство!), золотые тоненькие сережки-цепочки, билеты на «Лебединое озеро» в Большой, собрание сочинений Джеймса Хэрриота… И всегда букет тюльпанов с сиренью или пионы с сиренью. Всегда-всегда…

Потом, лет после девятнадцати, я поняла, что день рождения – это мамин день, и я стала отмечать его с родителями и дома: с вареной картошкой и селедкой и со спокойными и долгими разговорами про учебу-работу-мужа-книги-детство-политику, и только так. В Новый год еще можно было уехать куда-то, но в день рождения обязательно к маме – она мне тюльпаны, а я ей – фрезии…

Девочка с виолончелью

Вот сегодня утро мое началось с прекрасного воспоминания и с очень счастливых слез по папе, по его теплу и умению радоваться и отдаваться полностью тому, что происходит вокруг.

У папы зазвонил мобильный. Он, как всегда медленно, с недовольным видом человека, которого заставили выбраться из зоны комфорта, долго в прихожей извлекал телефон из кармана куртки, ворчал, что кто-то так упрямо и долго продолжает трезвонить во время завтрака (каша – это святое), но наконец ответил почти раздраженно: «Алло!»

Потом надолго затих, было видно, что внимательно слушает, и я подумала: какой-то робот, а может, что-то втюхивают, но по папиному лицу поняла – нет, слушал заинтересованно. Потом несколько обрывочных фраз, с паузами:

– Да, в Ташкенте (пауза).

– Да, на улице Дзержинского (пауза).

– Да, в школе Ким Чен Су (или как-то так звали какого-то корейского лидера, в честь которого была названа папина школа).

– Да, верно (пауза).

– Конечно помню, господи, я еще таскал за вами домой из школы тяжеленную виолончель!

Потом был разговор с вопросами, смехом, долгим молчанием из-за интересных деталей с той стороны, потом объяснение, как к нему пройти, адрес, метро… Я уже от любопытства изнемогала. Переминалась в кухне с ноги на ногу, что твоя собака перед утренней прогулкой. Наконец папа довольный выплыл из комнаты и сказал:

– Представляете, мне только что позвонила девочка, которую я не видел семьдесят два года!

Хороша девочка… Оказалось, она ему «очень нравилась», он всегда ее помнил, девочкой лет десяти-двенадцати. Общались много году в 42–43-м…

Несколько дней прошли в приготовлениях, цветочки купить, тортик «Ленинградский», рубашку нарядную погладить. Наконец говорит:

– Нютк, я завтра утром на кашу не приду, готовиться буду, ко мне девочка эта придет в гости, из Ташкента, с виолончелью. Чего бы ей подарить? Как думаешь?

Я отвечаю: пап, ты только не забывай, что ей тоже уже за восемьдесят, твоей девочке.

Махнул рукой на меня, расстроился или отмахнулся…

Несколько часов

Вчера на ночь глядя, в метель и гололед, поехали забирать Лёву из школьного лагеря. Он заболел и, чтобы других не заражать, решил уехать. Ехали мы всей семьей, так как новость о том, что Лёвка заболел, застала нас в кино. В результате я провела несколько часов в машине с мужем и детьми: по дороге туда Миша тихо спал сзади, а мы с Ильёй обсудили кучу всего по работе.

Уже в лагере нам навстречу спустилась целая стайка Лёвкиных одноклассников. Здоровые, красивые, счастливые, хохочущие, растущие, мальчишки, девчонки, с пирсингом, кудрями, хвостиками, в джинсах, кепках, в капюшонах и без, парами, тройками, по одному, с телефонами, с книжками, с текстами стихов на завтра, с фантиками в карманах, с одной шоколадкой на всех…

И я вдруг поняла, что очень давно не видела сразу столько здоровых детей.

Я скучаю по ним.

Мы забрали Лёвку и, несмотря на его температуру и жуткую дорогу, весь обратный путь все вместе пели чудные песни из кинофильмов Рязанова.

Я ехала и хотела, чтобы дорога эта была бесконечной…

Люблю – не люблю

Я очень люблю быть среди своих. Чтобы можно было меч и доспехи не доставать никогда. Быть рядом с человеком, с которым комфортно оставаться собой, не стыдиться своей слабости и не бояться собственной уязвимости, с которым не страшно стать старой и немощной. С людьми, которых можно пригласить к себе в деревню, чтобы вместе было бы в радость баню топить, собирать крыжовник или терн, гулять с собакой, накрывать стол на террасе, болтать про все на свете, слушать их с интересом или молчать без ощущения неловкости.

Мне очень повезло, меня всю жизнь окружают потрясающие люди. И пусть так и продолжается. Я стараюсь разглядывать всех внимательно и впитывать.

Но лучшие для меня всё же мама и папа, причем именно оба вместе, так как порознь они трудные, а вместе… Когда про них думаю, начинаю реветь… Они изумительные. И еще я хочу быть похожей на своих детей. На Лёву и Мишу. Они чуткие и свободные.

Я очень люблю наводить уют и чистоту. Это мой способ борьбы с хаосом вокруг. Но вообще я много что люблю. Люблю путешествовать по всяким малолюдным местам. Очень люблю читать, но только чтобы не занудно было написано.

В разное время и в разном возрасте это – разные книги. Когда-то «Белые одежды» Дудинцева, недавно – в третий раз перечитанная «Анна Каренина», сейчас дневники Марины Цветаевой. Книга навсегда для меня, наверное, «Даниэль Штайн, переводчик». А случается просто наплывами невероятное погружение в каких-то авторов или в их книги. Так в детстве был Джеймс Хэрриот и его ветеринарные рассказы. Потрясающим открытием лет десять назад стала Елена Катишонок. Хотелось бы, чтобы все прочитали «Ложится мгла на старые ступени». Отдыхать люблю с детективами про Фандорина. А еще люблю Несбё и Стаута. А с собой всегда таскаю небольшое издание Юрия Левитанского, у него ответы на все вопросы. И еще я совершеннейший фанат «Гарри Поттера»!

Театр! Я очень люблю театр. Хорошие спектакли и хорошие книги – это как собственный мощный опыт. Живешь, а опыт пережитого с каждым воспоминанием влияет на тебя как-то по-иному, раскрывается другой стороной, приносит новое понимание.

Деревню Никитино люблю, где проводила каникулы в детстве, люблю там копошиться в огороде, с цветами. Очень люблю собак. Но все-таки особенно меня радует, когда я вижу результат своих усилий. Или чужих. Было грязно – стало чистенько. Был запущенный кусок земли, а теперь потрясающие цветники и кусты крыжовника разрослись.

Дети мои приносят мне больше всего радости. И гордости. И боли больше всего.

Люблю Россию – страну (не государство, а именно страну, это важно: государства меняются, а страна, земля – остаются), где самые дорогие для меня могилы мамы и папы, где самые лучшие воспоминания, где любимые люди, где масса планов и где мне нужно прожить десять жизней, чтобы успеть сделать хотя бы часть того, что хочется.

А вот лень человеческую, бестолковость, лицемерие я очень не люблю. Безответственность. Отсутствие интереса к делу. Невежество. Отсутствие памяти. От всего этого в мире так много зла…

Опыт тщетности и бренности

Я всегда говорила, что не понимаю эмоционального выгорания. Что это? Как можно выгореть на любимой работе? Устать можно. Устал – отдохнул – дальше фигачишь.

А если отдохнул, а фигачить в привычную силу не получается? А если вдруг чувствуешь, что ничего не чувствуешь, даже раздражения? А если начинаешь бояться ситуаций, где могут потребоваться эмоции? Даже, например, хорошего кино или большой открытой лекции, где надо много себя раздать слушателям. Что это? Выгорание? Или все-таки просто усталость?

С кем бы я сейчас ни поговорила, у всех при-мерно одинаковые ощущения. Ничего не хочу. Ну совсем ничего, даже перемен, даже к лучшему. Просто никто ничего не хочет. Я чувствую, что хочу только беззаботную пенсию (бывает такая?). Я склонна (стараюсь) винить во всем ковид и ковидный год. Он нас подкосил. Мы только-только стали учиться планировать жизнь и уже в январе думать о том, где проведем летний отпуск. Мы перестали ворчать на детей, что «у них всё есть, а они не ценят», стали спокойно относиться к тому, что их работа может быть не связана с образованием. Короче, мы в целом стали спокойнее и мудрее (так мне кажется). И тут вдруг такая подлость. Все рухнуло.

Планы оказались ненужными; любимая работа стала совсем иной, когда из дома и без общения с коллегами за кофе и сигаретой; короче, все пошло не так. Какие-то новые непоследовательные правила, несвойственные возрасту бесконечные мысли и разговоры о болезни, осязаемый страх за всех пожилых родственников, причем страх этот связан не столько с любовью, сколько с непониманием степени риска.

И это не выгорание. Ковид выбил нас всех из колеи не экономически, а психологически. Мегаполезный опыт, я уверена. Опыт тщетности и бренности, которого мы так надеемся избежать…

Возможно, это неразумное объяснение. Возможно, это мой личный опыт и переживания, а вовсе не поколенческая и не общая история. Возможно, у меня как раз оно и есть – выгорание. Или депрессия. Я не знаю.

Отсюда, с Дона

В Ростовской области я была впервые в жизни. Подсолнухи. Сколько глаз видит. Никогда раньше никакой другой пейзаж меня не завораживал так, как эти желто-голубые небесно-цветочные поля. И беспричинные слезы вечерами. Потому что отсюда, с Дона, с хутора Лихой родом моя бабушка, мамина мама – Мария Корнеевна.

Отсюда ее песни, под которые я засыпала маленькой, уткнувшись в ее толстые больные колени. Отсюда ее рассказы про дореволюционное детство; про первую ее любовь и про раннее замужество; про отца, который объявил голодовку и сгинул в Луганской тюрьме, и бабушка плакала каждый раз, когда в песне доходила до слов «и никто не узнает, где могилка моя»; про то, как топили печь кизяками – коровьим сухим навозом; про прохладные сизые глиняные полы в белых мазанках; про цветущие мальвы, высокие и густые, за которыми старшей сестре не видны были Марусины грешные молодые поцелуи с будущим мужем; про перезрелые сливы, которые, отяжелев от дождя, падали на пыльную красную глинистую дорогу, а потом под жарким донским солнцем сливы застывали в мелкой пыли и торчали оттуда, словно синие камушки. Отсюда бабушкина и мамина любовь к фильму «Тихий Дон», и не дай бог кто-то помешает его смотреть по телевизору. Аксинья и Наталья, бабские их судьбы вызывали неизменные слезы, а Гришка обеих завораживал.

Бабушка прожила бо́льшую часть своей жизни в Литве, а умерла в Москве, дома, на руках у моей мамы, намытая накануне, с накрученными на пиво волосами, после вечера с большим застольем, где было полно гостей, а она была главной, во главе стола, командиршей.

Я очень рада, что именно тут, где мои корни, нашелся маленький сельский хоспис, пропитанный заботой и милосердием, которым, как известно, бедность не помеха. Слобода Советка. Чудесное гостеприимное теплое место. Навсегда запомню и обязательно еще раз приеду. Советка названа так не во времена Советского Союза, а много раньше – тут кто-то из наших императоров, говорят, проводил военный совет. Ну и прижилось.

А медсестры тут какие красивые! С густыми черными косами и с живыми глазами. С ними ни болеть, ни помирать не страшно. С ними и унывать грешно.

Возвращение к чтению

Когда-то очень давно, лет тридцать назад, мои летние каникулы в Никитине совпали на несколько дней с маминым отпуском. Она в пять утра вскакивала и убегала за малиной или земляникой, одна. Я просыпалась – а ее нет. И я ждала-ждала…

Или она сидела в дачном кресле, передвигая его каждые пятнадцать-двадцать минут из тени в солнце, и читала. Читала, читала, читала все время, прерывалась только еды нам приготовить.

Я говорю: «Мам, ну сколько можно!» А она вдруг ответила: «Нют, а ты не заметила, что я несколько лет ничего не читала, что я сейчас впервые с книгой года за три?»

Хм, действительно. Я запомнила это свое ощущение честного воспоминания. «А почему?» Мама ответила странно: «Не знаю, знаю только, что после смерти бабушки сил на художественную литературу у меня не было. А вот сейчас снова наконец-то смогла взяться». Я точно помню, что она перечитывала тогда «Иосиф и его братья».

Я уже много лет, думаю, лет десять, ничего не читала. То есть я постоянно читала соцсети, газеты, прочитала целую библиотеку профессиональной литературы, но настоящих книг я не читала. Иногда, редко-редко, когда выходили книжки у друзей, я читала их. Но не по правде. Я их читала как бы глазами. Чтобы потом не стыдно было сказать: прочитала, конечно! А вот головой и сердцем – не читала. За эти годы посещения любимого книжного магазина на Тверской превратились в постыдную череду угрызений совести.

Недавно мой старший сын разглядывал книги в спальне и говорит: «Мама, а ты художественную литературу читаешь вообще?» Господи, как же мне было приятно ему ответить: «Знаешь, да, я снова начала читать».

Выходные

Майские праздники – это не только День Победы (кто бы что ни говорил, а это важнейший день, и парад вместе с папой мы смотрели всегда) и не только сложности с обезболиванием и повышенная боевая готовность для фонда «Вера» и хосписов, это все-таки еще и выходные. Время на то, чтобы понять, чем живет твоя семья, которую между новогодними и майскими практически повидать не удается…

Что я успела сделать за эти длинные и все равно короткие выходные.

Няня отпущена к своим армянским родственникам на все праздники, и это позволило убедиться, что я еще не разучилась готовить.

Подрощенные дети – это круто: тихо встают и идут готовить завтрак сами, потом тихо идут смотреть что-то или сидят в компе, молятся, чтобы я спала подольше и их не трогала.

Я сплю. Подрощенные дети на даче сами носят воду, топят баню, делают шашлыки, не боятся одни в темноте выходить писать во двор.

Когда выглядывает первое солнце и возникает непреодолимое желание снять верхнюю одежду и задрать лицо к солнцу – работать совершенно невозможно, даже если обожаешь свою работу. Как быть?

В промежутке между майскими праздниками подготовилась и присутствовала на двух совещаниях. Впервые за долгие годы посадили на даче не только цветы и зелень, но и огурцы, и картошку, и горошек, и бобы, и много-много всего… Кто только ухаживать будет?

Папа стареет и почти ничего не может. Очень грустно. Все время засыпает, но зато когда не спит – он голова и корень. Все вопросы к нему, все ответы – у него.

Миша в свои шесть с половиной лет совершенный демагог и лидер какого-то политического движения, наверное, в защиту условий жизни младших братьев и сестер. Общается с нами он примерно так:

– Лёва, тебя вообще не спрашивали.

– Дедушка, ты что, совсем не понимаешь моих потребностей?

– Мама, почему ты сразу кричишь, неужели нельзя ласково объяснить?

– Мама, ты всех вокруг заставляешь работать, это невыносимо.

– Мама, вот со своим папой ты никогда так не разговариваешь, наберись терпения.

– Я что, не могу детский канал посмотреть? Вы что, не видите, там написано: «детский», а ребенок тут один – я.

– Лёва, мне спать пора. Принеси мне молочка, печеньку, выключи свет и можешь лечь со мной полежать немного.

– Мама, то, что я не почистил зубы, – не важно; вон Лёва тоже не почистил, почему ты промолчала? Почему все время на меня нападки?

– Лёва, отойди от компьютера, мы что, для этого на воздух приехали?

– Мама, не подходи к телефону, ты что, в своем фонде не сказала, что ты с детьми День Победы отмечать уехала?

Э-э-эх-х-х, то ли еще будет… Я успела прочитать очень много бумаг, которые лежали неделями и давили на совесть.

Про любовь

Так сложилось, что я уже двое суток нахожусь в палате реанимации московской больницы. В эти дни я – сиделка. Пациенты кругом тяжелые, у кого-то есть сиделка, к кому-то пришла жена, кто-то с медсестрами, которых, конечно, хотелось бы больше на отделение реанимации, особенно таких вот культурных, и умненьких, и хорошеньких.

И я понимаю, что быть сиделкой – это потрясающий, удивительный труд. Самый лучший. Пациенту ежеминутно то пить, то писать, то помассировать, то лекарства, то ингаляция, то позу поменять, а там уже снова пить, массаж, писать, менять позу, подмыться, надо улечься, иногда это долго и сложно, поправить одеяло, то жарко, то холодно. И конечно, если вот покакали, помылись, перестелили постель, натянули простыню, угнездились удобно с кучей подушечек, накрылись одеялом и засыпаем, то обязательно или сразу писать захочется, или медсестра придет делать капельницу.

И пациенты все разные – кто-то ворчливый, кто-то благодарный, кто-то не любит слов, а с кем-то надо комментировать каждое действие.

В такой работе ни одной – ни одной! – минуты рабочего времени не проходит в праздной суете. Свою полезность и результат своего такого понятного и такого востребованного во все времена труда чувствуешь ежесекундно. Да, не присесть ни на минуту, но суточное дежурство улетает в один миг, и нет времени ни на эсэмэски, ни на социальные сети и интернет, ни на размышления о трудностях жизни.

Я явно не справляюсь. Устаю и хочу спать, и есть хочу, и пить, и сама хочу сбегать в туалет и выйти на улицу. И еще я все люблю быстро, а работа сиделки не терпит суеты, и продумывать надо заранее, как в шахматах, каждый шаг, и я не умею так, видимо…

Если сиделкой становится человек, который искренне считает это призванием, не видит в этой работе ни унижения, ни своего карьерного проигрыша, то это и правда самая лучшая и достойная работа в мире – ухаживать за больными.

Когда мы сами можем почесать нос, поправить подушку, встать с постели и сходить в туалет, постоять под душем, отрегулировать температуру воды, включить и выключить свет, то мы совсем-совсем не ценим это. Но беспомощность сразу делает все это невероятно важным. И именно сиделка должна заменить незаменимое – самостоятельность. Незаметно, нежно, деликатно, с терпением и любовью, подстраиваясь под родственников больного, под особенности характера пациентов с деменцией, с болью, с плохим характером, благодарных или агрессивных, – избавить их от неловкости и чувства униженности, связанного с потерей самостоятельности.

И еще нельзя человека научить быть сиделкой по учебникам. Потому что есть вещи, которым не научиться: вместе плакать и вместе смеяться, правильно повести себя с родственниками, которые подходят к умирающему, подмывать больного в постели так, чтобы ему не было неловко.

Сиделка – это не таблетки по графику и не заодно помыть полы в палате. Сиделка – это неподдельная любовь к человеку тогда, когда он на пике своей слабости и беспомощности.

Да, вот написалось под конец правильное: сиделка – это про любовь.

Всякие штучки

Я очень люблю вещи. Ну в смысле – люблю всякие штучки. У меня дома масса всего. Замучаешься пыль вытирать. Но у каждой вещи своя история.

Этот камень привезла с Масличной горы. Эту вазу подарили маме с папой друзья на свадьбу. Эту картину я выбирала сама – мама придумала картиной поздравить меня с окончанием школы. Чашку бежевую привезли с папой из Тарусы – купили там в музее керамики. А эти шлёпки достались мне в наследство от маленькой племянницы, которая росла-росла и меня переросла.

Еще я очень люблю разглядывать фотографии. Если в гостях начинают семейные фотографии показывать – я это обожаю, часами могу смотреть. Все эти истории про родню, про кто куда уехал, кто на ком женился, у кого когда первый зубик вырос и кто с годами похорошел. И про то, какая мода была смешная, и как купили первый автомобиль – вот он. И что вот у нас в роду все рано женились. А в той семье все плясать любили.

Короче, я люблю истории. И я такая не одна. Более того, оказалось, что все эти семейные скатерти, вазы, пение – всё это для многих людей предмет изучения. То есть я не мещанка какая-то, и все мои семейные штуки с историей – объект научного исследования.

Была тут недавно в Питере, и мне рассказали про одну выставку. Тебе, говорят, надо идти. Прям для тебя – про семейные истории. И я пошла. Млеть начала на входе, сразу, уже от названия: «Исчезнет или превратится». Представляете? Завораживает.

Вот мои записи оттуда:

«Садака джария – это понятие в исламе, когда работаешь не на сиюминутный эффект, а на долгую перспективу. В вечность. Не ожидая, что результат будет очевиден сразу.

За год коза забывает тропу, по которой привычно раньше ходила…

Когда невестки стирали хиджаб и вешали его сушить на веранде, через дырочки от их зубов на хиджабе просвечивало солнце.

Сколько нам надо времени, чтобы забыть важное… забыть о корнях, которые к нам перешли от предков… И как не забыть…

Цветам нет дела до трепыханья соловья.

Положите тело мое на верблюда, пусть идет. Похороните меня там, где он остановится.

Память – это остановка на пути к Богу.

Семья, которая из поколения в поколение хранит память и передает эту память потомкам, – такая семья вдохновляет каждого, кто хоть рукавом соприкоснулся с ее историей, каждого вдохновляет стать немного лучше – терпеливее, спокойнее, добрее, скромнее.

Потерпи немного, и всё снова изменится.

Сохраняй. Не нарушай, а добавляй…

Пусть полетит твоя птица.

Эмпатия невозможна на больших скоростях.

Медленно текущая чужая повседневность».

Вчера и завтра

Строгая. И с таким чувством юмора! Достойная и непокорная, но законопослушная и признающая начальство. Цветы ее на подоконнике – лучшие. И помада – мы с ней выбирали помаду по запаху…

– Анна Фоминична, как дела?

– Плохо, милая, плохо. Сегодня слабая я совсем. Давление, наверно. Вот доктора жду.

– А вчера? Лучше было?

– Вчера? Вчера всегда получше, и завтра всегда получше. А сегодня, раз ты спрашиваешь, – так я жалуюсь, чтобы ты не зря пришла.

И улыбается…

На связи

Все мои в деревне, а я – в Москве. Но я звоню, чтобы быть на связи.

– Пап, привет, как вы там?

– Нютоша? Мы хорошо, настроение тухлое, дождя нет, в бочках пусто…

– А самочувствие как?

– Хорошее, будем щас с мальчишками камень переворачивать.

– Зачем?

– На другой бок, он тяжелый, полтонны, наверное.

– Папуль, а зачем?

– Ну… покажу им принцип действия рычага.

– А-а-а, ну хорошо, а они-то где?

– На втором этаже в компьютере сидят. Вот думал, как бы их на улицу вытянуть, и придумал камень перевернуть.

– Ясно… Пап, а Зине трубку дай.

– Зина-а-а-а-а! Нюта звонит из Москвы, бегите скорей, а то дорого, вы у меня щас все деньги съедите на телефоне. Ну не бегите вы так, ноги дороже, хотя деньги тоже…

– Нютачка-у-нас-фсё-харашо-фсё-пака.

– Зиночка, погодите, скажите пару слов: как дети?

– Фсё-харашо-Нютачка-фсе-поели-харашо. Константин Матвеевич худеть решил, кашу не хочет кушать. Я ему аладики напекла, а то кушать же нада!

– А мальчишки как?

– Поели уже и завтрак, и абед, фсё харашо! Мишка на часы фсё время смотрит…

– Зин, а зачем Мишка на часы смотрит?

– А Лёва его к себе на компьютере играть по часам пускает только: три часа сам и на полчаса Мише разрешает зайти, потом опять три часа без Миши, а Миша сиди-и-ит, на часы смотрит, ждет свои полчаса. Так я люблю его, Нютачка…

– Зин, ну что, он вот прям сидит перед часами и ждет? Какая гадость! И Лёвка его не пускает? Они что, ругаются?

– Нет, зачем ругаются?! Не ругаются! Немного дерутся, немного кричат, роняют друг друга, но кушают фсе харашо. Помились в бане, фсё харашо, не ругаются.

– Ну ладно, Зин, а Лёву позовите.

– Лёва-а-а, беги скорее, а то мама звонит из работы, дела у нее, быстро скажи, что фсё харашо, что вы поели харашо.

– Мам? Все хорошо, мы поели уже.

– Ясно, привет, Лёв. А вообще как?

– Нормально.

– А делаете что?

– Камень сейчас переворачивать будем.

– А зачем?

– Дедушка хочет.

– А для чего?

– Ну, не знаю. Наверно, чтобы положить по-другому.

– Лёв, а с Мишей вы как?

– Нормально.

– А что ты его только по часам к себе пускаешь?

– Да чтобы не мешал.

– Лёв, ну надо же стараться дружить…

– Я стараюсь…

– Да?

– Ну да…

– Ну ладно, обними его. А то мы с папой когда умрем, вы же будете самыми близкими друг у друга, понимаешь?

– Ага.

– Ну позови мне его.

– Миша-а-а-а! Быстро иди к маме на пару слов, она сейчас поругает тебя, что ты мне мешаешь.

– Алло…

– Мишуль, привет!

– Привет…

– Ты что такой хмурый?

– А ты что, меня ругать будешь?

– Да нет.

– А, ну тогда не хмурый. Все хорошо, мам, мы поели. Сейчас камень переворачивать будем.

– А зачем?

– Правило рычага учить. Камень шестьсот килограммов весит. Чтобы его перевернуть, дедушка притащил два лома и какой-то брусок и хочет нас физике учить!

– Круто.

– Ну все, я пошел.

– Миш, а давай мы с тобой тоже придумаем что-нибудь такое секретное, на двоих.

– Давай. А что?

– Ну давай мороженое тайком вдвоем съедим?

– Давай. Ну пока, мамуль.

– Пока, Мишуль, и скажи дедушке, что денег на телефон я положу.

Ненавижу быть на связи по телефону…

Завхоз

Я странный человек. Трудный. Внешний мир считает меня или открытой, общительной, очень сильной – таким борцом с драконами и защитником слабых, простой и доступной в общении; или, напротив, интриганкой, умело скрывающей за ширмой добродетели личный коммерческий интерес, стервой, ну и какие еще там есть синонимы. Я не то и не другое.

Я закрытая, и меня истинную очень мало кто знает. Я просто совершенно не способна переносить унижения, противостоять хамству, терпеть боль, поэтому я стараюсь сделать так, чтобы уважение к человеку и к его внутренним потребностям и комфорту стало повсеместной нормой. При этом я очень авторитарна, я требую от людей преданности, трудоголизма; я перфекционист, и меня бесит халтура и безразличное отношение к делу.

Я очень люблю видеть результат своего труда. Поэтому обожаю всякую домашнюю работу – мыть посуду, гладить, убирать, люблю собаку причесывать. Короче, люблю наводить уют и порядок. Если бы я выбирала для себя должность в хосписе – я бы хотела быть завхозом. А вот совещания, заседания, документы и рутину я ненавижу.

Париж

Мой муж Илья вырвал меня на три дня из Москвы в Париж. Я страшно не хотела ехать. Причина одна – до фига работы в Москве, потом нагонять… Но вроде на три дня не много, и Париж был в жизни только однажды, галопом, часов за шесть.

Илья тоже был один раз проездом, и у него ужасно неудачная вышла поездка, с плохими воспоминаниями. Вот и я без настроения приехала, в голове его слова про грязь, про мерзкий дождь, про разочарование Эйфелевой башней, про хамство в метро. Нас из аэропорта довез типичный шереметьевский разводила, за сто восемь евро до гостиницы (вместо ожидаемых сорока). А я не расстроилась почему-то, он так убежденно и самозабвенно объяснял, почему надо ехать именно с ним, а остальные все жулики, и мы повелись…

А потом он расслабился и явно возил нас кругами, зато в начинающихся сумерках я увидела все знакомые по школьным слайдам и фотографиям виды. И из подсознания вылезает (как у многих «London is the capital of Great Britain»): la place de la Concorde, l’Arc de Triomphe, les Invalides, le Pont-Neuf, les fenetres de ma chambre donnent sur la rue…[6]

И слышится мамин голос: «Нютка, если бы я в жизни повстречала живого француза, я бы за ним пошла на край света, лишь бы говорил… говорил… Нют, ну почитай из учебника стихи какие-нибудь». И сами собой из меня огромными пластами вываливаются стихи Аполлинера, Превера, тексты песен… Илья удивляется.

На бульваре Сен-Жермен я уже прекрасно ориентируюсь, могу экскурсию провести в любую сторону, – именно эта часть Парижа была моим экзаменационным билетом. Гостиница – особняк XVII века, потрясающий персонал, как прислуга в «Красном и черном», в спальне кровать с балдахином, и в ведерке со льдом – бутылка. А потолок из старых деревянных балок с металлическими скобами. Напротив – букинистический книжный, и какой-то похожий на престарелого артиста покупатель в красных высоких кроссовках перебирает открытки. Это Латинский квартал (Le Quartier Latin). Моя мечта детства – учиться в Сорбонне, это за углом. Надо дойти поглядеть. Да и погода прекрасная, тепло, после Москвы хочется расстегнуть ворот, приятно снять и сунуть в карман ненужные перчатки и шарф. А Сена и остров Сите вот просто в двухстах метрах, мимо нескольких булочных, brasserie, cafe… Сена удивительно быстрая, бурлит и перекатывается и как-то очень эмоционально себя ведет. Еще чуть вперед от реки, от нашего особняка минут пятнадцать, виден Notre Dame. Но это завтра, а сегодня надо успеть поесть. И конечно, разбегаются глаза. Справа на уличном лотке креветки-мидии-устрицы с лимоном, слева из корзин торчат багеты, рядом ресторан с названием Cafe de Paris.

Когда мы снова выходим на эту улочку через час, у входа трио играет джаз, а прохожие танцуют очень расслабленно, парами, и те, кто подальше, у перекрестка, тоже пританцовывают, а напротив музыкантов чудный цветочный магазин с разноцветными фрезиями, мамиными любимыми, в витрине. И конечно, я опять ее вспоминаю, как бы ей тут понравилось и как она легко и притягательно для папиных глаз начала бы сейчас пританцовывать ее любимый джаз… и как просто купила бы фрезии, не думая о сдаче и о том, что она тут на три дня всего, а они завянут, и в тысячный уже раз поражаюсь ее умению расслабляться и радоваться мелочам, умению, которое передалось моей сестре Маше и обошло стороной меня.

И конечно, подступают слезы, и через них я вижу, как одна из танцующих барышень подходит к музыкантам и поет:

Heaven, I’m in heaven

And my mom and dad are dancing

Cheek to cheek…[7]

С пользой прожить этот день

Мы с сыном Мишкой в Новый год ходили кормить бездомных. Нам нужно было как-то с пользой прожить тот день, потому что не было морального права на праздник. Я потратила свою премию на покупки, и мы собрали шестьдесят пакетов: тушенка, сахар, чай, кофе, доширак, сосиски, пригоршня конфет, набор одноразовых столовых приборов, пачка влажных салфеток, пачка сигарет и зажигалка, набор лекарств и лейкопластырь. Не успели купить химические грелки. Ну и порадовались, что вроде ночь была не холодная…

Мы думали, на Чистых прудах бездомных будет около пятидесяти человек, а было больше сотни. И на всех наших мешков не хватило. Но главное, несмотря на относительно теплую погоду, люди больше всего хотели горячего крепкого чая с сахаром. И все-все были замерзшие, с красными, плохо чувствующими кипяток пальцами, с одеревеневшими ногами. Мы за час раздачи наборов замерзли, а они так живут… Так что «теплая новогодняя ночь» – условное понятие.

Один из мужчин, получивших от нас с Мишей набор к Новому году, в ответ на вопрос о том, как его зовут, сказал: «Богдан я, но разве это важно? Все мы дети Божьи. Спасибо, что приучаете сына видеть в нас людей, а не бомжей…»

День рождения хосписа

Пятнадцать лет одному из хосписов. Пациенты, сотрудники, волонтеры, родственники, руководители других хосписов – все вместе отмечают эту серьезную дату. Двери открыты, столы накрыты, пациенты вывезены гулять на кроватях в большой сад, они в микрофон читают стихи и благодарят медсестер, собаки-терапевты наконец-то работают не в палатах, а на воздухе, солнце светит, дождь стороной прошел…

Хоспис – это про жизнь. Представляете, идете вы уныло от метро в хоспис бабушку свою навестить, после пробок и давки в метро подходите к зданию, проходите через холл, медсестра жестом указывает вам на двери во дворик: да, ваша бабушка там, идите. И она в саду, с гостями, у накрытого стола, под светлым шатром, с вином, подставляет плечи солнцу…

Сижу и слушаю

Совсем глухая Лидия Матвеевна. Слуховой аппарат подобрать не удалось. Она не слышит, но говорит много и громко. Сижу и слушаю ее историю. Рассказывает она, как и многие старики в конце жизни, только про то, что ее тревожит. Вот первый раз тебя видит, но сразу про свое больное: как убили на войне отца, как погиб на той же войне старший брат, как ей нужно было помогать маме, но совсем было неохота… кается… и плачет.

На тумбочке блокнотик и карандаш. Там медсестры пишут Лидии Матвеевне записки. И столько в этих записках заботы и неравнодушия – до слез…

Три недели

Каждый Новый год и Рождество, хоть вроде всё те же триста шестьдесят пять дней, проносятся мимо все быстрее, каждое следующее 31 декабря и 7 января – приходят раньше, чем предыдущие, несделанных дел накапливается все больше, и все меньше времени остается на главное – на тех, кому я по-настоящему дорога, на тех, кому нужна я как я…

Нет времени на то, чтобы просто вместе смотреть кино, вместе болтать, вместе макать черный хлеб в масло от селедки, сидя в прокуренной кухне. Нет времени на поговорить, на обсудить, на вместе почитать перед сном и поделиться прочитанным. Нет времени жить…

Я хочу притормозить и цепляюсь за свой Новый год. Цепляюсь за живую елку, которая должна быть до потолка, и нарядить ее надо с мамой 29 декабря, а разобрать 21 января. И на елке обязательно должны быть вот эти фонарики, и наплевать, что детям нравятся те дурацкие мигалки, я хочу эти, вот эти, с острыми колючими лампочками, именно они останавливают время. И я цепляюсь за бархатную красную скатерть. Старую, привезенную еще дедом Васей из поверженной Германии темно-красную скатерть с золотистыми розами. Это моя новогодняя скатерть.

Она всегда, всю мою жизнь лежала на этом столе с 29 декабря по 21 января – это день рождения бабушки Муси, когда в дом снова, впервые в новом году, приходили гости, но тут главной была уже не елка, а бабушка; потом скатерть надо было свернуть и убрать до следующего года, а елку разобрать и вынести во двор, где стояли уже такие же, как она, облезлые, страшненькие, без иголок, сироты в остатках развевающегося на холодном ветру серебристого дождя.

И я цепляюсь за эти бокалы, высокие, тяжелые, хрустальные, неудобные и неустойчивые бокалы для шампанского, про которые бабушка говорила моей маме: «Вера, детям в эти не наливай, разобьют…» Я цепляюсь за оливье и мандарины, за заворачивание подарков. И каждый год в Новый год эта скатерть, и елка, и бокалы возвращают мне меня, бабушку и дедушку, маму и папу, возвращают мне другой ход времени.

Каждый раз надеюсь удержать в эти три недели с 29 декабря по 21 января побольше тепла из прошлых лет, когда я была маленькой и беззащитной, а за столом, накрытым красной бархатной скатертью с золотыми розами, собирались те, кто составлял мою жизнь и был моей крепостью, а не те, для кого крепостью стала я. Я цепляюсь, но время не замедляется…

Я сижу с планшетом за столом, на котором лежит эта красная скатерть. Этот стол был куплен по случаю мамой в какой-то знаменитой московской мебельной комиссионке – потрясающий стол, раздвижной, сороконожка, уникальный механизм – кто только за ним не сидел… И сегодня снова на нем красная бархатная немецкая скатерть с золотыми розами, и бокалы, всего три, остальные побились без бабушки… И рядом живая елка.

И снова, пусть совсем ненадолго, они останавливают мое время. На какие-то недолгие мгновения, на те самые фантики. Стол, скатерть, бокалы, елка и оливье приносят уверенность в том, что завтра, и послезавтра, и послепослезавтра все можно будет поправить, что вообще ничего непоправимого в жизни нет…

Смысл жизни

Когда мне было лет тринадцать, я спросила папу, в чем смысл жизни. Я ждала исчерпывающего и ясного ответа: папа всегда все говорил правильно, и это был вопрос, о котором он не мог не задумываться. И папа почему-то ответил: смысл в том, чтобы просто жить, просыпаться каждое утро и жить…

Мне было обидно: он что, считает, что я маленькая еще? Что я честного, серьезного ответа не пойму?

И чем больше проходит лет, чем старше я становлюсь, чем труднее все проходящие годы, чем больше в них потерь и чем меньше надежд возлагаешь на год грядущий, тем лучше я понимаю, что папа, конечно, был прав: надо просто жить, каждый день, каждый месяц и каждый год…

Только тепло и свет

Лёвка – мой радар. Он чувствует меня и мое настроение, когда я еще даже не дошла до дома. Он знает, когда надо обнять, когда надо предложить чаю, когда надо вообще не трогать и когда можно потроллить и поржать. Он все еще каждый раз удивляется человеческой нечестности или непорядочности. Он живет в своем темпе, среди вымышленных персонажей какого-то своего мира, погруженный туда так глубоко, что порой жизнь семьи просто проходит мимо. И он не замечает ни ссор, ни гостей, ни грядущих планов, он часто вызывает у нас всех раздражение своим вечным «отсутствием», тем, что его надо отдельно позвать, попросить, чтобы вернуть на землю. Он живет, совершенно не приспосабливаясь к нашему миру, полному правил, которые нужны нам всем, чтобы не свернуть с пути.

Лёвке не нужны эти правила, так как он не свернет. Никогда. У Лёвки внутреннее чутье на хорошее и плохое, у него генетическая порядочность и мудрость и генетическая доброта. Он появился на свет, деликатно пересидев внутри новогоднюю ночь и роддомовскую пьянку первого числа, и теперь уже превратился в большелапого сутулого юношу, который бреется, у которого смешно ломается голос, который не понимает перемен своего настроения и недоумевает, как это один и тот же младший брат может вызывать такое раздражение и такую нежность за шестьдесят секунд.

Лёвка все эти годы делает нас всех лучше, потому что от него исходят только тепло и свет.

Всё сделано для человека

Я возвращаюсь из очередной рабочей поездки в Израиль. В аэропорту имени Бен-Гуриона стою в длинной и шумной очереди, где бегают примерно на уровне моих колен одинаково глазастые симпатичные темноволосые маленькие мальчики и девочки, а за ними почти не приглядывают такие же глазастые и симпатичные, но грустные и спокойные многодетные (и многие из них уже снова немного беременные) хасидские женщины в красиво замотанных вокруг головы платках; в отдалении стоят папы в шляпах, с аккуратно закрученными ухоженными пейсами и со свисающими с поясов цицит[8], похожими на спагетти.

Со мной рядом в очереди большая семья. Я никак не пойму: они едут отсюда домой или, наоборот, дом у них тут, на Святой земле, и они как раз собрались куда-то из дому. Три поколения: бабушка с дедушкой, мама с папой и четверо головастых розовощеких малышей. Говорят все по-русски, но старшие так, словно живут в Жмеринке; средние выглядят вроде бы вполне по-московски, одеты довольно дорого, но типа без претензий, в дорогу. Дети дергают бесконечно терпеливую и довольно молодую еще бабушку, лет шестидесяти: то писать, то поднять игрушку, то пить, то на ручки, то упал, то ударился. А она достает бутылочку одному, вытирает рот другому, наклоняется поднять с пола и поцеловать в коленку третьего, а потом выясняет у самого маленького ворчуна, чем его порадовать. Огурчик? Нет? Помидорчик? Тоже нет? А что? Что моему сердечку дать? Чем моего лучшенького порадовать? Яблочко? Тертое яблочко не будешь? А курочку? Не будешь курочку? А как же мне быть, если ты ничего не будешь?!

Бабушка сидит на корточках, а сзади нее почти лежит, опираясь на ее спину, и заглядывает через бабушкино плечо в большую раскрытую сумку ее лучшенький. В сумке судочки и мисочки, пакетики и салфеточки, свертки в фольге и пергаментной бумаге, бутылочки и термос. Я почти плачу. Вспоминаю наши детские поездки с мамой и с бабушкой. А она все переживает: совсем ничего? Расстраивать бабулю? А вкусняшку? Да? Ты мой любимый!!! Какую? Вот эту? На, мой любимый, мой лучший, жизнь моя! Только не расстраивай меня и маму слезами. Живи счастливым, мой любимый!

Она все приговаривает и приговаривает и вытирает своей юбкой его сопливый нос и соленые крупные слезы, обнимает и прижимает его к себе так, что больше всего на свете сейчас мне хочется оказаться на его месте…

Вообще-то я не слишком люблю бывать в Израиле. Я плохо переношу жуткую эту жару, которая ни на секунду не дает забыть о том, что тело человеческое несовершенно. Оно потеет и пахнет, стопы отекают, сандалии натирают, голова кружится, в глазах темнеет. Когда мне жарко, я злюсь и нервничаю, а когда оказываюсь на открытом солнце – становлюсь настоящей мегерой. Я не люблю шум и шумных людей. А тут все всё время говорят и размахивают руками. Я не понимаю, как могут таксисты так громко, не замечая пассажиров и не извиняясь, болтать с кем-то по телефону о своем. Каждый раз я прихожу в ужас от грязной посуды и стульев в ресторанах, от неторопливого и даже ленивого или пренебрежительного обслуживания, от плохо постиранных простыней в гостиницах. Мне не нравится тут никакая еда, кроме хумуса, который и в Москве такой же прекрасный. Мне обидно, что мне не поддается иврит, и эти глухие звуки и совершенно нечитаемые буквы годами остаются мне, филологу, неподвластны. Мне непонятно, почему, так четко осознавая свои пятьдесят процентов еврейской крови, я тут все равно какая-то совершенно чужая…

И все же именно сюда уже который год подряд я отправляю учиться и пропитываться уважением к чужой немощи и инакости своих самых перспективных сотрудников, работающих в паллиативной помощи.

Кто-то из них поражается тому, что пациенты едят в одном помещении с персоналом (а как же личное время персонала?); кто-то – тому, что врачи работают не в белых халатах, а посетителям при входе не выдают бессмысленные и обязательные у нас бахилы. Иные удивляются, что все палаты днем пустые: никого ни на одной койке нет, а где пациенты-то? Да они в холле, смотрите, пересажены в кресла, из палат вывезены, ну да, кровати только для того, чтобы спать, а общаться и есть надо в гостиной или в столовой.

Вот чашки с фотографиями пациентов. Мелочь, а приятно. У каждого получается своя персональная чашка. И легко узнать, и точно – своя. На входе в палату в отделениях для пациентов с болезнью Альцгеймера и деменцией – тоже фото проживающих и даже их детей. Так пациенты вряд ли перепутают свою комнату с чужой. В столовой у каждого свое место. Знакомое и комфортное. Там для персонала памятка прямо на настольной клеенке: кому что можно-нельзя. Диабет, только жидкое, есть ножом и вилкой, дать только ложку, берет еду руками.

В моей любимой деревне Але-Негев[9] в бассейне плавают все. Ну то есть пациентов, которым вода противопоказана, – просто нет. Представляете? У этого молодого парня рассеянный склероз, и он уже совсем не двигается. Рядом с ним плывет инструктор, держит парня под мышки. Еще один инструктор на специальных пенопластовых палках покачивает девчушку лет тринадцати: судя по всему, у нее тяжелая форма ДЦП и еще, кажется, она слепая и в воде прислушивается к себе и миру вокруг, внимательно-внимательно, – слушает мир по-иному, через воду.

А вот небольшое благотворительное учреждение для душевнобольных, частично финансируемое государством. Тут есть маленький садик и зоопарк. Кто-то из проживающих возится с козами и курами. Другие режут меленько салат и морковку для кроликов.

А вот эти люди в странных шлемах, похожих на велосипедные, это кто? А, ясно, это пациенты с эпилептическим синдромом, чтобы не ушиблись, если вдруг приступ. И в таких же шлемах те, у кого аутоагрессия. И больше никак и ничем их движения не ограничены. Они не привязаны. И не заперты. И не лежат.

Очередная рабочая поездка закончилась. Я не люблю бывать в Израиле? Мне тут тяжело и жарко? Слишком шумно? Почему же тогда я продолжаю возить сюда коллег? Потому что всё, что мы видели, во многом создавалось нашими же бывшими соотечественниками. Создавалось людьми, с которыми мы вместе росли на одних и тех же фильмах и мультиках, засыпали под одни и те же колыбельные. Они смогли, и мы сможем.

А «ненавязчивый» сервис и грязные тарелки – это частности. Частности в государстве, где всё сделано для человека. В государстве, которое все годы, каждый день своего существования живет в состоянии войны, – всё сделано для человека. Несовершенного, иногда больного, испуганного, бедного, порой нечистоплотного и с дурным характером, который плохо пахнет, дряхлеет к старости, беспомощно ворчит и обязательно в конце концов умирает.

Эта земля приняла к себе тех, кто выжил, потеряв шесть миллионов близких – детей, мам, пап, братьев, сестер, бабушек, дедушек, друзей. Шесть миллионов смертей, страшных не только потому, что они были насильственными, а еще и потому, что каждой смерти предшествовали страх, боль, унижение и одиночество. Израиль создавался людьми, которые после Холокоста продолжили жить с кровоточащей дырой в сердце. Это государство для человека – потому что построено неравнодушными.

Здесь, как нигде, осознаёшь ценность каждой человеческой жизни. Мне трудно после поездок в Израиль потому, что я понимаю: пахать мне придется до последнего дня. Но мне не трудно восхищаться Израилем и израильтянами, и я восхищаюсь и преклоняюсь сегодня перед каждым из них.

Артистка

Я не приемлю ложь и лицемерие, хотя сама в детстве была ужасной врушкой. Бабушка ругала меня, а мама заступалась и говорила ей: «Маруся, это не вранье, это фантазии, она артистка просто».

Я очень люблю театр и много лет проработала в театральной среде переводчиком-синхронистом. С тех пор знаю многих актеров и режиссеров и с невероятным трепетом отношусь к этим знакомствам. Актеры и режиссеры, драматурги и музыканты, артисты балета и художники кажутся мне носителями какого-то божественного таланта, который мы все очень недооцениваем. А у них реально – прямой канал общения с небесами.

Мальчиков создает бог

Я устала, и Лёва, мой персональный барометр, просто подходит ко мне, тихо обнимает и целует.

Дедушка: Нютош, сильно устала, да? Чего, никак не развлекнёмся сегодня? Может, смотаемся все-таки куда-нибудь? Развеешься и нас прогуляешь?

Миша: Мама, не надо ложиться. Надо просто громко включить веселую музыку и позвать гостей. Вот это отдых!

* * *

За завтраком.

Миша: У Бога точно есть жена. Я уверен.

Я: Почему?

Дедушка: Да? Интересная теория. А зачем ему жена?

Миша: Ну, чтобы создавать девочек.

Дедушка: Резонно. А мальчиков?

Миша: Мальчиков создает Бог, а девочек – его жена.

Я: С чего ты так решил?

Миша: Мам, я вообще-то в школе биологию изучаю. У Бога нет женских клеток, поэтому, чтобы создавать девочек, нужна жена. У него мужские клетки, он создает мальчиков, а у нее женские – она девочек. Вот они и создают и тех, и тех. Вы что, не проходили?

* * *

Из телефонного разговора:

– Мама, скажи уже папе, чтобы побыл отцом. А то он шахматы смотрит!

– А в чем дело?

– Я уже целый час хожу дома без штанов! Он не дает мне штаны!

– А ты что, сам не можешь взять?

– Я могу, но пусть он отцом побудет!

* * *

– Мамочка, у меня бессонница.

– Да? Не можешь уснуть?

– Могу, но снов совсем нет…

* * *

– Лёв, ты руки помыл?

– Да.

– С мылом?

– Нет.

– А зубы почистил?

– Да, и сразу говорю, что без пасты.

* * *

– Миш, а тебе все-таки что больше нравится, школа или детский сад?

– Конечно, школа, мам, ты что…

– А почему? (Это в надежде на ответ про друзей, знания и интересный опыт.)

– В школу вставать на полчаса позже, там нет каши и никто не проверяет, вымыл ли руки…

* * *

– Миш, ну, может, все-таки будешь врачом?

– Я уже сказал, я буду археологом. Это принятое решение.

– Миш, ну археологом же неперспективно. Все уже всё раскопают к тому времени, как ты выучишься. Все динозавры уже открыты, Трою раскопали. Давай врачом, это бесконечное поле для открытий.

– Мам, все раскопать невозможно! После динозавров можно будет раскапывать и изучать бабушку с дедушкой, а потом – вас с папой.

* * *

Миша: Мама, нет никаких доказательств того, что ты правду рассказываешь о том, какая ты была в детстве. Мама твоя умерла, и никто не может подтвердить.

Я: Дедушка есть, он может подтвердить!

Миша: Нет, не может, мы уже спрашивали. У него было слишком много детей, и он не помнит, кто какой был в детстве. И вообще он сказал, что ты фантазерка.

Я: Это он помнит, да?

Миша: Ага, и мы теперь запомнили.

Единственные правила, единственный закон

Мама моя росла в католической Литве, а папа жил в абсолютно атеистической еврейской семье. Бабушка, донская казачка, была человеком верующим, которого советская власть приучила не говорить и не демонстрировать лишнего. Нас с сестрой крестили совсем маленькими, месяц от роду. Мою старшую сестру Машку в чудном храме в Вильнюсе. А меня дома, в Москве.

Навязывания какой бы то ни было идеологии (кроме пропаганды гуманитарных ценностей и человеческой порядочности) дома не было. Была фантастическая терпимость и уважение ко всему, что вызывало интерес у меня и у сестры. Когда я сказала родителям, что хочу ходить в воскресную школу, они отнеслись к этому с уважением, но безо всякого энтузиазма. Иди, если хочешь. Но в обычной школе не распространяйся. Тогда воскресная школа была еще полуподпольной, занятия проходили на съемной квартире.

Самая занудная мамина мантра, вызывавшая у нас с сестрой протест и раздражение, была: «Поступай с другими так, как ты хочешь, чтобы поступали с тобой». Почему-то в детстве казалось, что жить в соответствии с этим правилом – жуткая тоска, а мама произносит эти слова только в ответ на наши проступки, в качестве морали и разъяснения последующих санкций.

И все же я считаю, что и папа мой, и мама, и мамина мама бабушка Муся – истинные христиане. Как написано в моем любимом романе про Даниэля Штайна, «христиане-добровольцы», то есть не религиозные (а папа и вовсе лет до восьмидесяти называл себя атеистом), но верующие и живущие в соответствии с заповедями. Я помню такой эпизод: году примерно в 1987-м мы смотрели с родителями фильм Дзефирелли «Иисус из Назарета», и родители снова и снова пересматривали часть с Нагорной проповедью, разъясняли нам текст и повторяли, что это и есть единственные правила, единственный закон, которому нужно следовать в жизни.

Годам к двадцати пяти, а то и к тридцати, не раньше, мамино нравоучение о том, что поступать с другими надо так же, как хочешь, чтобы поступали с тобой, обрело для меня не воспитательный, а созидательный смысл. Я помню, как стала перебирать в голове развилки, когда родители принимали трудное решение вместо приятного, потому что такого отношения хотели бы и к себе, и к своим детям. Я помню, как мама рассказывала, что бабушка отправляла ее кормить пленных немцев горячим супом, потому что пленный – это тоже человек. Я знаю, что мама ушла из акушерства вслед за папой, чтобы быть рядом с мужем (папу выгнали из Института акушерства и из анестезиологии как науки из-за бесчестности академика Персиянинова). Я знаю, что папа поддержал своих друзей, когда проще и безопаснее было бы промолчать. Я помню, как мама плакала дома, рассказывая, что некоторые знакомые побоялись помочь Зое Световой, родителей которой арестовали, и Зоя осталась одна, на сносях… Мама говорила: как это? Как? Ведь на месте Зойки могут оказаться их дети…

Я знаю, я многократно видела, как мама всегда выбирала благо пациента, а не букву закона. И Первый московский хоспис, названный в мамину честь, родился из этого ее качества – из умения СО-чувствовать и СО-страдать.

Увы, моим родителям пришлось жить в то время, когда написанное Галичем «Вот как просто попасть в палачи! Промолчи, промолчи, промолчи!» – было каждодневной реальностью. И, боже мой, как же родители были счастливы понимать, что это время осталось позади. Что для нас, для их детей, все это останется лишь в родительских рассказах, в литературе, в истории…

Родители ошибались. Христианская заповедь, которая в Евангелии от Матфея звучит как «Во всем поступайте с людьми так, как вы хотите, чтобы они поступали с вами» сегодня снова про то, о чем пел Галич. И про то, о чем говорил немецкий пастор Мартин Нимёллер:

«Сначала они пришли за социалистами, и я молчал – потому что я не был социалистом. Затем они пришли за членами профсоюза, и я молчал – потому что я не был членом профсоюза. Затем они пришли за евреями, и я молчал – потому что я не был евреем. Затем они пришли за мной – и не осталось никого, чтобы заступиться за меня».

Потому что неравнодушие – это единственное правило. Потому что никогда не проходи молча мимо несправедливости.

Успеть сегодня

Каждый день я убеждаюсь, что те, кого уже нельзя вылечить, живут полнее и честнее нас. Если только мы немного им помогаем. Они не огорчаются по мелочам, они умеют радоваться так, как радуются только дети и старики: солнцу, форме тучи, запаху яблок, снегу, искреннему объятию…

Но они редко, очень редко говорят о том, чего бы им хотелось. Потому что времени и сил на исполнение желаний у них уже практически нет. Потому что все мы не избалованы, жили трудно, а в конце жизни уж совсем перестаем верить в чудеса.

И если кто-то из пациентов вдруг озвучил хоть что-то: рыбки бы красной поесть, послушать бы казачьи песни, внука повидать – надо спешить.

Порадовать человека нужно успеть сегодня.

Утренняя зарядка

Дала себе зарок в своем небольшом отпуске похудеть. Не жрать на ночь и каждый день делать зарядку. Я так неудобно для себя устроена, что если обещаю, то обязательно выполняю. И вот делаю зарядку каждое утро перед завтраком. Это мне трудно. Очень. Потому что тело отвыкло, потому что за весом не мышцы, а дряблость, потому что каждое упражнение – это демонстрация собственной слабости, неумения, неуверенности в себе.

Я понимаю, что тело – это механизм. Как автомобиль. Что за ним надо ухаживать, ездить на техобслуживание, вовремя менять масло, колодки. Что надо не насиловать в эксплуатации, не жечь сцепление и, наоборот, не оставлять годами без движения, не запуская двигатель.

Мой механизм простаивал много лет. Проржавел и состарился. То, что раньше было естественным и безболезненным, сегодня требует невероятных усилий, а порой просто абсолютно нереализуемо. Все эти планки, приседания, «согните колени и оторвите лопатки от пола», отжимания в облегченной форме – с колен, собака мордой вниз и собака мордой вверх, йога, дрожащие колени, капающий со лба пот – это для меня невыносимо.

И дело не в невозможности физических усилий, а именно в полной несостоятельности заржавевшего механизма. Он просто не может. Фсё. Капут. Слишком долго не заводили двигатель. Аккумулятор сел, колодки проржавели, дно прогнило. Отстаньте от него. Смотрите на него как на раритет, уважайте его прошлое и не напоминайте, что сегодня эта модель уже неактуальна.

Наконец-то я поняла, что чувствую во время ежедневной зарядки. Я испытываю ежесекундное унижение. И не важно – одна или с тренером. Важно, что я не могу переносить собственную беспомощность. Она для меня слишком болезненна. Я чувствую себя уязвимой, словно… словно пациент хосписа.

Наконец-то я поняла, что испытываю. Сформулировала. Я понимаю, что ржавчину можно ободрать, что ежедневное насилие через какое-то время неизбежно приведет к изменениям в теле и желанному результату. Ведь я все же не тяжелобольной. Но сегодня я – словно человек, который раньше мог встать утром с кровати и бодрячком пойти в душ, в туалет, почистить зубы, а теперь ему нужна посторонняя помощь даже для того, чтобы перевернуться в постели с боку на бок. Да, он долго болел, игнорировал всякие там «не ешь жирное», «не кури», но это сейчас не важно. Он ведь помнит себя прежним – здоровым, стройным и резвым, танцующим на чужой свадьбе и гоняющим с детьми наперегонки. И даже зная все о своей болезни/возрасте/весе/лени/вине, пациент не может спокойно воспринимать эту унизительную беспомощность.

Да, я не люблю спорт, а все спортсмены и бегуны с подтянутыми животами и накачанными ягодицами вызывают только одно желание – отвернуться, презрительно фыркнув, и пойти съесть мороженого. Важно другое. Из-за этой ежеутренней унижающей меня процедуры я вдруг с совершенно иной, новой для себя интенсивностью ощутила беспомощность каждого нашего пациента.

«Откройте рот, мы почистим вам зубы». «Давайте вытрем попу». «Обнимите меня за плечи, я помогу вам встать». Господи, да все это еще совсем недавно я могла делать сама, без вашей помощи и без вашего понимающего разрешения перейти на более простой «с колен» вариант отжиманий. Как же это трудно – не мочь. И как же болезненно порой чужое внимание и невыносима собственная немощь…

А зарядку я делать продолжу. Я ж обещала.

Любовник

Вот живут у нас в хосписе две прекрасные пожилые особы. Одна – очень такая дама с характером, привыкла быть резвой, заводилой, много путешествовала, журналистикой занималась, огонь, коня на скаку остановит, на гармошке сыграет и обнимет крепко, до хруста в ребрах. Другая – скромная, ласковая, тихая, готовит вкусно, рецептами делится без всяких секретов, обожает детей.

Жили они у нас, поживали, лежали, болели, поддерживали друг друга – и подружились. Да так сильно сдружились, что открыли друг другу самые тайные тайны. Кого любили, с кем и как жили.

И оказалось, что любовник у них один был. И всё они думали, где это он пропадает и про кого рассказывает. И вот наконец-то встретились, познакомились, соперницы, в хосписе.

Теперь не разговаривают…

С замиранием сердца

Пришла на работу. Со мной заходит мужчина. Мнется на пороге. Люди, впервые приходящие в хоспис, боятся увидеть тут смерть… ощутить ее липкое холодное присутствие. Переступают порог с замиранием сердца, а тут…

Какое-то пение доносится из холла – это волонтеры играют для пациентов спектакль; ленивый кот на входе ловит нового гостя за штанину; в одной из палат слышу непонятные протяжные звуки – батюшка приехал обвенчать супругов, они так захотели, старенькая пациентка лежит на кровати, держит жениха за руку, плачет; а в другом конце коридора шепчутся дети – приехали к дедушке на юбилей, но мимо живого уголка с морскими свинками, кроликом, всякими птицами и черепахами пройти не смогли, стоят, рассматривают; иду дальше – медсестры кровать вывозят в сад, – это Иван Федорович подремать на воздухе захотел, дождя вроде не обещали.

Да, конечно. Тут не только сейчастье. Тут много боли. Очень много. Дедушка, которого я позавчера на входе встречала, тем же вечером умер. Едва успели снять боль и напоить. Тяжело, если не успеваем помочь так, чтобы родственники вспоминали последние недели жизни близкого человека без страха и слез. Даже в хосписе на качественную помощь нужно время. Утешаюсь тем, что хотя бы боль сняли…

Провожаю гостя до ординаторской, поднимаюсь к себе, думаю о дедушке, которому не досталось от нас сейчастья. Сажусь подписывать документы. А за документами люди, люди, люди…

Никитино

Всю свою жизнь летом я езжу в чудесную деревню в Ярославской области Никитино-Троицкое. Я обожаю эти места. Там самые счастливые летние каникулы, самая настоящая дружба, родители, которые в деревне в отпуске всегда были счастливее и старались для нас с сестрой каждое лето сделать особенным.

Тут мои силы, потому что тут детство, тут годами был источник беспричинной радости, просто от самой жизни, от каждого деревенского утра, от мытья в старом эмалированном тазике грязнющих после долгого дня босых глинистых ног; тут счастье от коричневых после чистки грибов пальцев, от синих после черники губ; тут мои корни, потому что тут развеян мамин прах и тут повсюду папины руки: в оградках вокруг кустов, в посаженных деревьях, в инструментах на верстаке, в его голосе «смотри на шляпку, когда бьешь, не на молоток» и «не смотри на топор, смотри на центр чурки и опускай с размаху»; тут можно восстановить равновесие за сутки, потому что отсюда родом моя память, в которой, как в ДНК, зашиты все мои сегодняшние истины; тут вся родительская любовь, все тепло от бабушкиных оладушек, от ее пения перед сном, от «Сна Стеньки Разина», от «Не для меня придет весна…», от бабушкиной взволнованной ругани, что я пропала неизвестно куда, на реку одной ходить нельзя, когда уже я стану ее беречь (никогда так и не стала, не успела); тут небо всегда выше, дождь всегда уютный, солнце нежное, а холод не жжет руки, а лишь прижимает ладони к печке, крепче, к горячим белым изразцам, которые мы таскали с мальчишками с развалин сельской школы…

И моя ежегодная гордость – к маме и папе приезжали лечиться со всей области. Мама ехала открывать сезон с полной машиной лекарств и перевязочных средств. Казалось, до наступления лета в районе никто не болел, ждали родителей. Родители лечили всё: астму, переломы, лопнувший мочевой пузырь, бедро, распиленное бензопилой, прихлопнутую крышкой сундука голову, принимали роды, диагностировали перитонит, вытаскивали из ступней и ладоней рыболовные крючки и блесны, ставили капельницы, делали уколы, даже драли зубы. В последние годы мама, как и везде, помогала с обезболиванием и уходом. В ответ (вот поэтому я не могу представить себя ни в одной другой стране) свежие яйца, мед, молоко, овощи с огорода, молодая картошка с укропом, пакет сушеных яблок на целый хоспис, каша с корочкой из русской печи и искреннее уважение всей округи…

Тут хочется одновременно и жить, и умереть. Тут время имеет совсем другую скорость. Вроде стоит на месте, но почему-то проходит…

Тут я живу. Только тут. И только тут улыбаюсь.

По пятницам

Летом перед поездкой в деревню всегда надо позвонить Зине и узнать, что привезти. В деревне нет воды, поэтому воду в больших бутылях везти надо всегда. Нет магазина, поэтому продукты – тоже из Москвы. И в деревне маленький холодильник, а электричество отключается часто, поэтому важно не привезти лишнего.

Зина – мой любимейший человек. Без нее я бы не смогла приезжать в деревню и отдыхать. Я звоню каждую пятницу и спрашиваю, чего нет.

– Зина, что привезти?

– Привезти? Нютачка, холодильник забит. Миша кушает харашо все время. И Чубакка харашо кушает… Голодными никто не ходит, Нютачка.

– Ну Зин, это ясно, а чего у вас нет?

– Чего нет? Нютачка, у нас вот макароны есть, крупа разная есть, картошки килограмма три еще есть, молока четыре пакета еще есть.

– Зина, а чего нет? Чего надо?

– Чего надо? Ну, помидоры и огурцы – не надо, масло подсолнечное – не надо, кофе – тоже пока не надо.

– Зин, а вы можете наоборот? Можете сказать, что надо?

– Нютачка, ну вот колбасы – пока не надо… И вот паста томатная – тоже не надо, у нас есть…

– Зин, вот я стою у овощного отдела. Перцы, морковь, капусту, баклажаны – надо?

– Капусту? Нет, капусту не надо…

– Зина, а баклажаны?

– Синенькие? Синенькие можно…

– Ура! Сколько?

– Синеньких?

– Да! Сколько купить?

– Ну Нютачка, на рагу можно парочку и на рулетики парочку…

– Хорошо! А что, больше вообще ничего не надо?

– Почему не надо? Надо! Сметану вот не надо, и к чаю ничего не надо, и курицу пока тоже не надо…

– Зин, может, из бытовой химии что-то?

– Из химии? А! Нютачка! Вот что надо! Надо мясорубку хорошую, и Мише резиновые сапоги другие, и еще судочки надо, чтобы я вам в Москву голубцы для Ильи передала! И еще кастрюлю голубую найти нигде не могу…

– Поняла, кастрюлю купить? Большую?

– Нет, зачем кастрюлю покупать? Тут есть кастрюли… Просто куда-то задевали хорошую кастрюлю… А так все есть, Нютачка, приезжайте уже, мы уже стол накрываем. Вы когда приедете?

По пятницам я приезжаю туда, где от меня никому ничего не надо, где накрыт стол, где ко мне под бок с одной стороны ложится теплый Мишка, такой нахальный днем и такой уязвимый и трогательный вечером, во сне, а с другой стороны в белый шар сворачивается Чубакка; где утром Зина тихо ходит и слушает из-за двери, проснулась ли я уже, чтобы каша обязательно была теплая, а чай, как я люблю, не горячий…

В том времени

Мой младший сын Мишка бежит по дороге босиком, в руках веревка, орет, улыбается и смотрит только вверх – высоко в небе самодельный змей. Ни вперед, ни под ноги не смотрит… А зачем?

Тут если и врежешься в живот какого-то незнакомого взрослого, то он тебя по голове потреплет: ты это чей такой, пацаненок, а? Тут если на улице плачет малыш, то к нему быстро подойдет кто-то с соседнего участка и во всем обязательно разберется, и ребенок доверчиво вложит свою ладошку во взрослую, грязную от грибов и малины, руку и пойдет, всхлипывая и размазывая под носом соплю, к своему обидчику, а взрослый будет их мирить, скрепив два маленьких детских мизинца.

В Никитине время остановилось. Тут водители едут медленно, потому что или сами не совсем трезвые, или знают: на дорогах случаются дети. Тут на речке можно визжать, полоскать белье и мыться хозяйственным мылом. Тут пенка с клубничного варенья накрыта полотенцем. От мух. Тут два ориентира всего: «у пруда» и «у креста». Тут ничего не остается незамеченным, все всё про всех знают, и деревня делится на «на горе» и «под горой». И если ребенок потерялся «на горе», то ты его точно найдешь «под горой», и наоборот.

Тут взрослые не ругают детей за то, что те тырят клубнику в чужом огороде, потому что все знают: еще немного и дети вырастут, посадят свою клубнику, и у них в огородах тоже будет хихикать и шушукаться чужая малышня. Хоть тут уже не осталось ни деревенских жителей, ни петухов, ни парного молока, мы все, выросшие в Никитине, остались в том времени, и наши дети, слава богу, тоже с удовольствием погружаются в никитинскую глушь, в свободу и дремоту, где верша с карасями и купание на первом омуте; где дни рождения с гармошкой, с накрытым столом, к которому зовут всех, кто идет по дороге; и привыкают здороваться с каждым, еще издали (Здрасьте, теть Нин!! – Здравствуй, мой золотой!), и вырастают во взрослых, которые умеют друг другу доверять.

Кажется, это главное.

Резо

Моя мама, Вера Васильевна Миллионщикова, научила меня не откладывать радости на потом, ведь у наших пациентов нет этого «потом», любые желания надо стараться исполнять сразу, пока не передумали, пока есть силы на радость: шампанское, погулять, снег потрогать, или шашлык съесть, или прижаться к собаке, или футбол по телику.

Мы все остаемся собой и на больничной койке, если дать нам эту возможность, если снять боль, если близкие рядом, если нет страха перед персоналом. И Резо – Резо даже в хосписе.

Поэтому плачет он по-мужски – скупо, но все-таки плачет; плачет, когда видит грузинские хинкали из ресторана «Хачапури», горячие, для него специально привезенные.

Пусть плачет, это же жизнь. На всю оставшуюся жизнь.

Тот еще атаман

Когда во мне жил Лёва, мне казалось, что движения ребенка в животе надо слушать очень внимательно, в полной тишине, иначе их можно и не заметить. Илья клал руку мне на живот – и мы замирали… Мне казалось, что Лёвка очень деликатно скребет и почесывает меня изнутри одним своим крохотным тонким пальчиком.

А когда во мне рос Миша… Это было как НА! – БЕЙ ЕЕ! – БАБАХ! – ТРАХ! – ГО-О-О-О-ОЛ! Пару раз я даже ударила его обратно через свой жи-вот и велела сидеть поспокойнее, но ему было по фигу.

Врач, которая вела мои беременности, всегда уверенно говорила, что о характере будущего ребенка можно судить уже по его движениям внутри. С моими детьми она точно оказалась права. В первую же минуту Мишкиного (тогда его еще звали Фима) появления на свет она сказала: «Нют, слушай, он так на твою маму похож, прямо вылитая Вера Васильевна».

Когда родился Лёвка, мама пришла и сказала: «Нюта, не дрейфь, уши прижатые». Ага, отжались через сутки, и мы с ней хохотали над этими ушами, которые пружинили с первого дня и сразу выдавали в нем маленького Илью. А когда родился Мишка, мама вошла в палату, посмотрела на меня, встала на колени перед моей кроватью, обняла мои ноги и стала рыдать. Успокоиться она не могла. У моей бабушки, маминой мамы, погибли два сына, когда были еще совсем малышами, и в семье как-то прижилось мнение, что мальчики у нас в роду нежильцы. Мама решила, что Мишка (тогда еще Фима) не выкарабкается. Как это пережить – мы с ней не знали.

Илья, который на следующий день после рождения Лёвика дрожа взял его на руки и заплакал от нежности, во всем этом ужасе с Мишкой казался самым спокойным. Именно Илья спокойно и твердо говорил мне: вставай, пойдем, он нас ждет, ты ему нужна, ты должна прийти к нему с позитивными мыслями и посылать ему свою силу.

Сил у меня не было. Посылать было нечего. Мне хотелось сбежать, но Илья тащил меня к дверям реанимации, обещал доктору Гаркуше, что я буду вести себя прилично и не буду рыдать, и, по-моему, был совершенно уверен в том, что Мишка выкарабкается. Он выкарабкался.

Ему еще и полутора лет не было, когда мама сказала: «Ну и намучаешься ты с ним, Нюта, такой бандюган растет; вот точно, с ним ты узнаешь, что такое детская комната милиции».

Миша атаман, донской казак, бабушкина кровь. Он всех нас строит, всеми командует, его невозможно переубедить или уговорить. Он или решил, или нет. Он сам научился играть в шахматы и отказывался учиться читать, он все помнит, и если надо что-то не забыть, то Миша напомнит, не пропустит, сделает. Он всегда знает, что где лежит, кто куда ушел и когда придет, и почему и на кого я должна или не должна ругаться. Он сильный и самостоятельный. Он не умеет быть один и при этом не терпит опеки. Он требует деятельного внимания: вместе в футбол, вместе в кино, вместе бокс.

– Мам, какой в тебе смысл, если ты или на работе, или спишь?

– Мама, папа уделяет мне мало внимания, Лёва все время за компьютером – ощущение, что вы этим довольны?!

– Зина, сколько вас можно ждать? Мы опаздываем в школу.

– Мама, Лёва тебя не предупредил, но он ушел к другу на день рождения, на Полежаевскую.

– Мама, ты что, не в курсе, папа же уезжает, он тебе сто раз уже говорил!

– Ты что так оделась? Опять уходишь? Какие шахматы, мама, иди уже, сегодня у меня футбол…

У Миши сегодня день рождения. Вчера он уложил всю семью пораньше, чтобы день рождения наступил побыстрее, а сегодня с утра разобрал подарки и влетел в спальню со словами: «Мама, эти бутсы мне малы, надо поехать поменять на размер больше, на тридцать четвертый размер, ты понимаешь, что мне надо уже сегодня, чтобы вся футбольная форма была готова к завтрашнему дню?»

Он еще мне покажет, он всем нам еще покажет, что эти казачьи гены вполне могут перешибить интеллигентных ашкеназов, и в семье вырастет тот еще атаман.

Миша должен был победить все недуги. Он победил. Его невозможно ни к чему принудить, с ним можно только договариваться. Его невозможно ничему научить, если он не решил, что именно этому надо учиться. В результате он не говорил до четырех лет, вообще, а на велике научился кататься за пять минут сам – просто сел на двухколесный и поехал, а трехколесный даже не трогал, злился. А единственное, что ему по-настоящему интересно и в чем он разбирается не хуже Ильи, – это футбол.

Мишка крутит всеми. Старшего брата надо слушать? Это кто сказал? Это Лёва ему должен, раз Лёва старше, а Миша вообще никому ничего не должен. На экскурсии надо молчать? Кто сказал? Миша будет задавать вопросы – если ему интересно, и спокойно повернется и пойдет в другую сторону, если скучно рассказывают.

Есть надо тогда, когда голодный, и то, что вкусно, а не по графику и то, что приготовили. Спать надо тогда, когда закончился по телику футбол или «Голос», а не «не позже десяти, так как завтра в школу».

А уж если вы с Мишей общаетесь, то вы общаетесь с Мишей! И не вздумайте параллельно заниматься чем-то еще, смотреть надо прямо на него, в него, в его глаза, не в айфон, вы же общаетесь, в глаза надо смотреть! И на посторонние звуки и задачи не отвлекаться!

Особенно попала под Мишино нахальное магнетическое обаяние няня Зина… Зина ему позволяет все, он – Принц. Он за это говорит, что Зина – бабушка, а он, Миша, – «армян». Зина млеет.

В Мише столько жизни, сколько бывает только в тех людях, которые могли эту жизнь уже не раз оставить. Я спрашиваю: Мишка, а ты счастливый? А он говорит: мам, ты чё, конечно, у меня же есть собака!

Он говорит: мам, вот вы можете делать с папой чего хотите, но я не ел ничего уже четыре часа, и я никуда не пойду, пока мы не поедим. И он не идет, и мы едим. Мишка просит, чтобы я волосы ему ставила стоймя, как у панка, и я не успеваю привести себя в порядок перед работой, но волосы у Мишки будут торчать.

Миша – монстр, но когда я смотрю на него, то мне кажется, что именно Мишка будет тылом для своего нежного, деликатного, интеллигентного старшего брата, который живет на облаке и лишь иногда спускается с небес на землю – поесть и помыться. Я очень на Мишу злюсь, он вообще не слышит, когда я с ним говорю, прет со своими идеями. А Илья говорит: «Что ты злишься-то? Ты присмотрись! Это ж твоя полная копия, клон твой, он же, как и ты, – если упрется, то всех переупрямит».

Правда, а я бешусь. Мишка, этот маленький и надежный трактор, удивляет своей силой, прямолинейностью, бескомпромиссностью и абсолютной уверенностью в своей правоте. А мы все считаем, что счастье – это когда Миша доволен и не выступает. Так вот и говорим: ну вот, видите, даже Миша доволен.

Мишка, ты клевый, и с тобой не скучно и не страшно. Расти давай и становись скорее всем нам защитой. Мне уже очень нужно.

Мамины руки

21 декабря такой же день, как другие. В этот день умерла мама. (Такие тяжелые слова, даже не знаю, что труднее – произнести их, написать или увидеть написанными.)

Она со мной, но до нее нельзя дотронуться. И это самое тяжелое. Нельзя лечь к ней, уставшей после работы, под теплый бок. Нельзя стряхнуть ей крошки с кофты. Нельзя дать ей чашку с чаем, который всегда не такой, как она хочет: то мало сахару, то много лимона, то зачем до краев, то неужели кипятка жалко. Нельзя просто слушать, как она сопит во сне, и жалеть, и злиться, что на хоспис у нее время есть, а вот со мной поговорить – так она дрыхнет. Нельзя погладить ее руки (я лучше всего помню и хочу потрогать именно руки и ухоженные и очень красивые ногти). Я всегда любила трогать ее руки, а она смотрела на них грустно и говорила: огромные акушерские руки, стеснялась их… А позже стала говорить: ужас, да? какая сухая пергаментная кожа и эти старческие пигментные пятна, смотри, всё морщинится…

Мои самые любимые и очень теплые всегда руки. Руки с сигаретой, руки с зажатой кухонной тряпочкой, с мобильником под ладонью, с сигаретой, с чашкой кофе, с маленьким ножиком для фруктов, с сигаретой, с книжкой, просто руки на столе, под щекой, когда спит, руки с нейродермитом, с сигаретой, руки с морщинками, с пигментными этими пятнами, с инструкцией от лекарства и все же с сигаретой…

Я стараюсь вспоминать и рассказывать детям и про другую бабушку Веру. Не про ту, которой не хватает мне, мудрую и спокойную, а про ту, которая могла бы быть у них. Про бабушку без правил, бабушку-хулиганку; с которой я каталась с горки на попе (в любом пальто); с которой мы воровали кукурузу и яблоки; которая всегда принимала гостей, пела матерные частушки, а еще знала тысячи самых странных песен из ее больнично-лагерного детства (про зарядку, про библиотеку, про пионеров, про войну с фашистами). Бабушку, которая всегда заступится, поддержит, не выдаст секрет, будет платить «зарплату» из своего кармана и вместе нарушать родительские запреты.

Я стараюсь рассказывать им про бабушку, которая обожала дедушку, которая ради него полностью изменила свою жизнь, которая стала лучшим другом для всех его друзей, которая всегда была уверена, что он уйдет первым и именно ей, а не ему, придется страдать в одиночестве…

Мне до слез приятно видеть в детях мамины черты: ее силу в Мишке и ее чуткость в Лёвке, я с гордостью говорю всем, что Мишкин гонор – это бабушки-Верино казачье наследие.

Я верю, что если надену ее кольцо или дубленку, то день сложится.

Мама умерла, полностью осознавая происходящее, командуя до последних минут: достань папе валокордин, да не там, он у раковины… До последних минут думая не о себе.

Лечит ли время? Нет. Лечит работа. Круглосуточная работа, которая продолжает мамино дело.

Вроде я уже взрослая тетка. Муж, дети большие. Работа, всякие достижения. Планов громадье. Народ звонит за советом. И вообще: парни не плачут. А все равно все время хочется к маме, и внутри я все равно маленькая и плачу, и меня надо обнять и пожалеть. Обнять и пожалеть, и всё. Нужен не совет, и не помощь, и не «давай разберемся», и «не подумай, где ты не права и как все исправить». Нужно просто к маме. Это вообще проходит когда-нибудь? С возрастом? С рождением внуков? Пока у меня это абсолютно физиологическая потребность. Просто хочу почувствовать на своей спине мамину руку. Хочу сидеть с ней рядом на диване и голову ей в колени уткнуть.

Сегодня слушали дома мамины любимые песни. Вот в «Тум-балалайке» на идиш она всю жизнь мечтала запомнить слова, но запомнила только первый куплет, а дальше все равно только плакала…

«я могу светить мягким долгим светом…»

Этот текст был написан Верой Васильевной Миллионщиковой за день до ее кончины, 20 декабря 2010 года.

Горит огонь в очах у молодых людей,

Но льется свет из старческого ока.

Виктор Гюго

Я хочу рассказать вам, как мне сейчас трудно с вами работать. Мне, которая создала этот хоспис и все, что его наполняет: от заповедей до их исполнения, до персонала, то есть всех вас.

Мне 68 лет, я болею, болею хроническим заболеванием, которое трудно лечится. Мне очень трудно дается осознание того, что я не прежняя: не могу слазить на чердак и выйти на крышу, не могу взбежать или стремглав спуститься с лестницы, не могу неожиданно нагрянуть в любое время суток в хоспис, не могу сделать обход, чтобы показать вам, у кого из больных неудобно для него стоит тумбочка, что лежит больной неудобно, что конъюнктивит у него, стоматит, что кожа сухая и нужно не только его «долить», но и два-три раза в день обработать кожу кремом для тела, которого нет в карманах халата каждого из вас, что вы забываете причесывать больных по утрам и в течение дня и что небритый мужчина – ваша промашка, что вот здесь надо снять некротические массы с пролежня больше, а что здесь лапарацентез или торакоцентез делать еще рано, что вот это выслушиваемое ослабленное дыхание в нижних отделах – это завтра пневмония, и надо срочно длительно (весь день) поворачивать больного, делать с ним дыхательную гимнастику; что необработанные ногти на руках и ногах – это ваша лень, что запах от тела – это не от болезни и старости, а от того, что вы не помыли больного; что сидящий рядом родственник пациента не используется вами как помощник, вы не смогли занять его трудом полезным и т. д. На выездной службе – я не иду на контрольный визит, не отзваниваю родственникам. Я рефлексирую, я физически не могу этого сделать и по возрасту, и по болезни. И выходит, что в работе меня видели ну 10–12 человек из персонала, а все позже пришедшие должны или верить «старикам» на слово про былую Веру, или думать, что она просто «карась-идеалист», которая на конференциях только читает морали. Справедливо? Нет. Потому что среди вас есть достаточно людей, которые всё это знают, но всё ждут, что я стану прежней. Не стану. У меня другой этап жизни. Я не могу гореть – это противоестественно. Я могу светить мягким долгим светом, зная, что у меня в хосписе есть ученики, помощники. И когда мои помощники осозна́ют это, как, кажется, осознаю́ я, хоспис останется на должной высоте. А если не осозна́ют – придут люди, которые не верят словам, не подкрепленным делами, – и хоспис преобразится: персонал будет все циничнее, лицемернее, лживее, корыстнее. Ну какое-то время еще поживет по инерции на былой репутации и… кончится. Этого не должно произойти. Ничто в хосписе не должно кануть в Лету, уйти в никуда. Вы должны понять, что моя роль теперь иная – я должна быть, а вы должны нести. Любовь и добро. Что все, что сделано в хосписе, – не слова, это действие, дело. И дело должно продолжаться. Продолжаться естественно, искренне, с любовью, дружелюбно, с пониманием того, что все там будем и что в служении больному – наше будущее. Как мы с ними, так и с нами будет. Я приношу вам глубокую благодарность за радость сотрудничества, приношу всем, с кем работаю десятилетие или чуть меньше. Я приношу свои извинения тем, которые не видели меня в работе раньше, а слышат только обращенные слова, не подкрепляемые делом. Я хочу, чтобы вы на работу ходили с удовольствием, какой бы тяжелой она ни была. Я хочу, чтобы с работы ушли все те (надеюсь, что их нет или их ничтожно мало), кто не верит хосписным заповедям и у кого слова расходятся с делом, кто циничен и считает, что все провозглашаемое мною в хосписе – пустые слова.

Я верю, что все, сказанное мною сегодня, не воспринимается вами как прощание или, не дай Бог, принятие моего поражения. Я верю, что все, мною сказанное, – призыв к действию, к тому, чтобы в хоспис никогда не входили незваные гости – ложь, цинизм, лицемерие.

Мама, тебя нет уже тринадцать лет. Тринадцать не самых простых, но мегаинтересных лет моей жизни. И вот что я хочу сказать тебе сегодня: за эти годы ложь, цинизм и лицемерие в двери наших хосписов не вошли.

Толстовская мудрость

Но вообще ведь нет ничего сложного и сверхъестественного в рассуждениях о немощи и в желании облегчить человеку его состояние, быть рядом в его страдании, беспомощности и одиночестве. Почему же тогда все это так ново? Так трудно прививается? Почему столько сопротивления? Неприятия? Почему так трудно просто быть искренним?

Кто, кроме маминых собственных болезней, научил ее так чувствовать чужую болезнь, тело, немощь, настроение?.. Сотни людей, с которыми ее свела жизнь, вспоминают эту ее невероятную способность за минуты понять главное, расположить к себе, погрузиться в чужие проблемы так, как будто она не пять минут назад познакомилась с человеком, а всю жизнь дружила.

Она действительно всех видела насквозь. И чутье у нее было поразительное. Как-то, размышляя об этом ее умении, анализируя свою неспособность к ней хоть как-то приблизиться, я по-школьному назвала это «толстовской мудростью».

Почему ей была дарована эта невероятная мудрость и способность проникать в боль других людей? И кому еще это дано? У кого теперь учиться?..

Не плачет

В одной палате у нас есть бабушка, она все забывает, а потом концентрируется на какой-то одной грустной мысли и все время плачет. Хочу домой. Или не хочу, чтобы меня выписали. Хочу жить или не хочу укол.

И я говорю медсестрам: девчонки, ну простой же рецепт, вы вывезите ее в холл, где все время жизнь, не оставляйте ее в палате с этими навязчивыми мыслями. В холле же постоянно движуха, суета, люди, звуки – она и не будет даже успевать плакать.

Вывезли. Вроде довольны все – бабушка крутит головой и не плачет.

Спасибо Богу за всё

Мне сегодня снился сон, что я – это я. Медленный и спокойный сон, потому что я выспалась, наверное…

Я во сне гладила рубашки Илюшины: воротничок, манжеты, спинку, серединку, рукава, грудь; я поливала цветы на подоконниках и обрезала сухие листья; я разбирала и складывала парами и по разным шкафам чистые носки миша-лёва-илюша; я сидела в уютном кресле, задрав ноги в красных вязаных носках на стену, и читала оксфордский учебник по паллиативной помощи; я отмывала маленькие уютные круглые следы собачьих лап от своей белой ванны и ругалась, что дети не делают этого сами сразу после прогулки; я мыла противень из-под шарлотки. Хороший был сон.

Совсем другие сейчас мои дни. Не плохие, потрясающе интересные, насыщенные, прошедшая неделя порой выглядит так, словно я пролистываю на большой скорости книгу по истории двадцатого столетия в фотографиях.

Какими будут мои дни лет через десять-пятнадцать, не знает никто. Но мое прошлое из сегодняшнего сна и мое настоящее из скоростного фотоотчета невероятно мне нравятся. И самое классное, кстати, что я с утра всегда хочу этот новый день, всегда ныряю в него с разбега.

Днем ругаюсь, вечером ною, конечно, но это просто характер такой, ведь утром все равно радуюсь. Короче говоря, спасибо Богу за всё.

Дачное

Этим летом я старалась проводить как можно больше выходных на своей любимой даче в Никитине. Три часа на машине – и я в другом мире, в родительском.

Теперь в деревне у меня есть кресло, которое мне подарили на день рождения: подвесное, мягкое, большое, с москитной защитной сеткой. В этом кресле уже и вносить правки в документы не так раздражительно, Чубакка в ногах лежит, кайфует.

Еще у нас вылупились птенцы. На рукомойнике гнездо – теперь умываться негде. Короче, очень люблю свое Никитино. Там можно дрыхнуть до обеда, а встаётся легко и рано… Дача – это способ убежать от реальности.

Грядки в деревне – мой отдых. Без них я сдыхаю. Я обожаю ковыряться в огороде, полоть и косить до того состояния, когда уже нереально разогнуть спину. Эта дачная усталость – невероятный кайф! Особенно в жару, когда после марафона на грядках смываешь пот и грязь, обливаясь холодной водой из шланга.

Но лето кончается. Утреннее нежное солнышко сменяется туманами. Шикарные зеленые кусты картофеля коричневеют и гниют на грядке. А значит – приходит время привозить в хосписы излишки урожая: кабачки, тыквы, огурцы, яблоки, арбузы, дыни, помидоры. Все, что выросло и не нашло применения у вас дома, пожалуйста, привозите к нам в хосписы.

Наши повара испекут для пациентов и их близких ароматную шарлотку, волонтеры нарежут арбуз и дыню, которые у всех ассоциируются с закрытием летнего дачного сезона. Нашим пациентам очень важно и приятно быть частью дачных процессов: толькочтошний урожай напоминает им о своей даче, о часах, проведенных на грядках под палящим солнцем.

И цветы! Наши пациенты очень любят цветы. Астры, георгины, гладиолусы, ромашки, золотые шары. Вазы с цветами мы расставляем в палатах. Всё как дома. Чтобы просыпаться и видеть, как лучи солнца падают на осенний букет.

И если у вас есть дачный урожай и желание помочь – пожалуйста, привозите свои угощения, цветы, овощи и фрукты. Порадуйте наших подопечных… на всю их оставшуюся жизнь.

Детский хоспис

В детском хосписе у сотрудников удивительные лица. Смотрю в их глаза, на их руки и забываю на какое-то время про все те проблемы, которые сейчас творятся в мире. Про всё, что нас волнует каждый день нашей здоровой жизни. Мне кажется, что если встретишь кого-то из наших в метро, среди чужих равнодушных лиц, то сразу захочется встать рядом, пойти за ним, как за кем-то своим.

Хоспис, это, конечно, не только стационар. На дому выездная служба патронирует около четырехсот семей. Это те, кто живут с неизлечимо больными детьми. И знаете, эти семьи продолжают приходить в хоспис даже после того, как их детей не стало. Приходят к нашим врачам, медсестрам и санитаркам – обняться, посмеяться, погоревать. Я всегда поражаюсь тому, как они находят в себе силы приехать, поблагодарить, улыбнуться медсестре, заглянуть участливо в палату, написать слова поддержки таким же родителям, как они. Я уверена, что эти встречи придают сил им всем. Становится не так страшно.

С радостью слушаю, сколько знаний у каждого сотрудника о каждом ребенке. Сколько деталей и мелочей, которые делают главное. Не поверите, как много труда требуется для того, например, чтобы удобно разместить на кровати или в инвалидном кресле маленького человека, тело которого деформировано болезнью. Десятки подушечек, которые шьются для каждого ребенка индивидуально, чтобы подошли под их деформации.

Все эти мелочи превращают тяжелых инвалидов в обычных детей, таких же, как другие. Постоянно кто-то из персонала, девочки-медсестры рядом – они всё знают. Какой ребенку нравится свет в комнате, как задвинуть шторы, на какую громкость включить музыку, какой любимый мультфильм, как завязать бантики и сделать хвостики так, чтобы было красиво и чтобы голова удобно лежала и заколки не мешали. Успевают и знают, какой сделать девочке маникюр и педикюр, чтобы ей хотелось пригласить одноклассников. Она с удовольствием вытягивает из-под одеяла ноги и дает их погладить.

Я была в пространстве, на которое не влияет ничего извне. В удивительном пространстве. Хоспис – и детский, и для взрослых – это про жизнь, а не про смерть. Невероятно благодарна там каждому за работу. Спасибо, что есть возможность к этому прикасаться.

Я – часть

Я сидела на веранде на даче в Никитине и мечтала о приближающемся отпуске. Мечтала и понимала, что здесь я точно не отдохну. Что я только загонюсь еще сильнее. Что мне не надо проводить отпуск на даче, с детьми, няней, собакой, работающим интернетом и кучей друзей, которые в выходные зайти не осмеливаются, потому что знают, что я дрыхну, а вот десятидневный отпуск их уже не остановит.

Я сидела и мечтала уехать куда-нибудь на край земли, на Чукотку, чтобы ни одного знакомого лица и без связи. И через пять минут я получила смс от приятельницы: «Нюта, у нас освободилось место в экспедиции на китов, поедете?» Думала я недолго. Даты совпали с отпуском полностью, через несколько дней я уже стояла в примерочной какого-то крутого походно-спортивного магазина и покупала по списку из незнакомых слов: энцефалитка, штормовой костюм, вейдерсы, непродуваемый баф, неопреновые перчатки, трекинговые ботинки, что-то там для рыбалки, спальник до минус пяти…

Господи, палатки, спальники, москиты, рыбалка – и я на это согласилась… Куда я, идиотка, я же всю группу подведу. Я не буду плавать к китам на сапе, потому что я не знаю, что такое сап, не надену прокатный чужой гидрокостюм, потому что мало ли там кто потный его надевал до меня, и еще потому, что это самоубийственно и безответственно: кит махнет хвостиком – и я узнаю паллиативную помощь из положения лежа как пациент районной больнички в Хабаровском крае…

Я улетела 18 августа. Восемь часов до Хабаровска и еще шесть на вертолете с дозаправкой в Бурукане (не поленитесь посмотреть на карте, жуткая жуть как далеко). Телефон я оставила на работе. Я осталась без связи с миром до 31 августа.

Я спала в палатке, ела то, что поймали те, кто умел рыбачить, играла вечерами в «бумажки» (страшная игра – даже самые умные выглядят дураками, происходит полная потеря лица и утрата авторитета), купалась в ледяном озере и в Охотском море, лазала по скалам, ела морошку и шикшу, ходила гулять вдоль берега с дуделкой, отпугивающей медведей, собирала камни и ракушки, вытряхивала песок из спальника, парилась в бане, не красилась ни разочка, не сушила волосы феном и вообще видела свое отражение больше недели только в воде.

Я мечтала о простом: чтобы телефон и интернет никогда не вернулись, и попить колы, и съесть мороженое. Я плавала под соленым дождем на катере, пила самогонку, чтобы не околеть от холода, наблюдала за бурым медведем, белоплечим орланом, маленькими бурундучками, которые бегают по камням и по белым просоленным стволам деревьев, выброшенным штормами на побережье. Я разглядывала морских зайцев – да, такие тоже бывают. Я ела на завтрак красную свежую икру, которую намазывать было не на что, и к концу недели она мне надоела… Я изучала какие-то совсем иные, чем у нас, дикие цветы, очень красивые и сильные, непонятно как успевающие вырасти и расцвести за полтора коротких летних месяца. Я поняла, что такое «суровый край» и «суровая природа». Я почувствовала это в холодной воде, в серых камнях на берегу, в скупой и низкой зелени, в собственном северном загаре, в соленом ветре, криках птиц и гигантских темно-серых расколах скал.

И я плакала. Плакала какими-то первобытными слезами. У меня перехватило дыхание, и я совершенно не могла шевельнуться, когда впервые увидела (и услышала) огромный китовый хвост, высоко поднимающийся из воды и с силой разбивающий поверхность залива пополам, опускаясь обратно. Звук от этих мощных ударов, как при грозе, запаздывал за картинкой и напоминал – вы не поверите! – грохот пушечных залпов во время салюта на 9 Мая.

Я плакала, потому что видела жизнь. Не человеческую жизнь, крохотную и незначительную, а Жизнь. Сотворенную Богом Жизнь. Величественную, вечную, непобедимую.

Я все-таки села на сап, и мы рано утром, в холодном и терпком тумане, выдвинулись в центр залива, к китам. Чтобы побыть с ними, послушать их долгие могучие выдохи, почувствовать размеры их спин и плавников, увидеть скорость, на которой заплывают в их гигантские рты сотни тысяч рыбешек, не имея никакой возможности изменить ход своей коротенькой жизни, обрывающейся в китовом чреве. Чтобы, лежа на сапе и покачиваясь на волнах, почувствовать, как мы беспомощны и ничтожны, как мы наивны в своих попытках изменить мир – тот мир, который живет миллионы лет и даже не замечает нас. Мы просто щепочки, жалкие тонкие щепочки на поверхности огромного холодного океана.

Я узнала, что все-таки умею быть счастливой. И счастье не в работе, а в понимании того, что я – существую. Я дышу. Я – часть. Мы просто рождаемся и умираем, а киты, скалы из зеленой и розовой яшмы, водопады, камни, сосны, приходящая на нерест рыба – это всё живет, и живет, и живет…

И это счастье.

Планета китов

Вряд ли кто-то забудет этот год – 2020-й. И в старости мы четко и безошибочно будем отвечать: «Пандемия? Это в двадцатом!» Такое не забывается. Я буду помнить эти обманчиво красивые симметричные цифры – 2020 – еще и потому, что именно в этом году побывала на другой планете. В обстоятельствах, которые позволили иначе увидеть и оценить себя, ценность своей жизни и Жизни вообще, осознать разом собственную важность, беспомощность и малость и увидеть совсем иной ответ на этот чертов вопрос: зачем? Зачем?!

Шантарские острова – это в Чумиканском районе бесконечного Хабаровского края. Это планета китов. Таких огромных, что, когда плывешь с ними рядом, увидеть их целиком – охватить взглядом от края верхней челюсти до кончика хвоста – просто невозможно. Приходится поворачиваться вслед за китом, словно рядом проходит целая подводная лодка.

Мимо меня проплывали гренландские киты, самые крупные на Земле млекопитающие. То есть, как и я, эта стотонная громадина в муках рожает своего ребятенка, кормит его своим молоком, как я кормила своих детей, оберегает от опасностей. Громадина, больше любого известного науке динозавра, которая живет, возможно, более двухсот лет и хорошо помнит время китобоев и гарпунов, когда в Охотском море забивали до двухсот особей в день. Тридцатисемиметровые зверюги, которые очень осторожно относятся к судам и лодкам, пугаются звука пролетающего дрона, потому что он похож на шум мотора, стараются избегать контакта с людьми и жить там, где вероятность наткнуться на группу туристов ниже, чем на стаю смертоносных косаток.

В бухту Врангеля эти медленные и толстые (красивые какой-то завораживающей красотой, как сумоисты) инопланетяне приплывают, чтобы пообщаться, погреться и почесать о скалы свои черные спины. Косатки тоже нередко приплывают следом и перекрывают китам выход из бухты. Так эти хищники учат тут свою молодежь охотиться. Косатки сильно меньше гренландского кита, и они просто врезаются на большой скорости ему в бочину своей мощной челюстью и башкой, потом отплывают и снова врезаются, как торпеды, ломают под шестьюдесятью сантиметрами китового жира ребра, и киты захлебываются собственной кровью, которая наполняет легкие, и умирают. А косатки сжирают из этой стотонной туши только нежный и вкусный язык, весом тонны в две. Местное фуа-гра. И оставшиеся девяносто восемь тонн еще долго плавают на поверхности.

Именно эта особенность – из-за огромного количества китового жира гренландские киты не тонут после гибели, а продолжают плавать на поверхности и остаются видны китобоям – позволила мореплавателям назвать «гренландцев» the right whale – правильные киты.

Китобои убивали, пока хватало сил, и только потом возвращались за глянцевыми черными тушами и тянули их на буксирах к берегу. А на берегу, на острове Большой Шантар, стояли огромные бочки, в которых плавили жир. Жир этот использовали для того, чтобы освещать масляными фонарями улицы европейских столиц, еще из жира варили мыло, из китового уса делали женские корсеты, а мясо – ели.

Я помню, как папа рассказывал, что в войну это мясо – примерно как говядина с рыбным запахом – можно было купить по всей стране. Вечное наше стремление доказывать, что царь зверей, самый жестокий и кровожадный хищник из всех – это человек. Царь, который спокойно и методично истребляет и жрет китов, даже если невкусно, опасно и убийственно для планеты. Просто потому, что он главнее.

Кажется, после недели на планете китов мне стало наконец-то ясно, почему эти древние гиганты иногда совершают суицид – выбрасываются на берег и медленно и мучительно умирают. Потому что отчаянье и безысходность. И только в смерти освобождение. Потому что даже за двести с лишним лет жизни они не могут понять: зачем? Зачем мы, живущие на планете Земля, так упорно и кровожадно гробим жизнь, не китовую и не свою, человеческую, а Жизнь вообще.

Что мне запомнилось больше всего? Что встает перед глазами? Не знаю. Всё сразу. И местная лайка Харт (не «твердый» – hard, а именно heart – «сердце»). И местные скупые на слова мужики. И вид из окна бани на скалы и море. И звуки китов. И водянистая желтая морошка. И звук рынды в лагере: звенит, значит, надо идти обедать, а пока не звенит – нечего тереться у костра. Быстрее не будет.

Я запомнила, как мы хохотали, когда играли в «бумажки». Так могут ржать только очень серьезные и уставшие взрослые. Те, кто точно знает, что скоро надо будет возвращаться на свою собственную планету. И именно они, эти взрослые люди, те четырнадцать человек, с которыми я провела отпуск на Шантарских островах, и есть мое самое главное открытие и наблюдение. Люди. Маленькие, но упертые. Конечные и смертные, но неутомимые и безбашенные.

Киты останутся на своей планете, а мы все, увы, вернемся на свою.

Четырнадцать невероятных мужчин и женщин, и с ними возвращаться на свою планету оказалось намного приятнее. Сильные и умеющие смеяться, надежные и нескучные, энергичные, заводные, понимающие, умные и очень свободные. Мне хочется жить с ними в одной стране. Они офигенские. С ними можно быть собой. И ничего не бояться.

Тысячи оттенков

Мне очень нравятся путешествия, общение, любопытство. Вообще, когда много ездишь и много видишь, когда спрашиваешь и слушаешь, когда есть интерес, заставляющий вникать в детали, то понимаешь, что мир и жизнь удивительны. Возможность познавать разнообразие форм – это созидательное воспитание. Я верю, что люди, которые много путешествовали или просто с искренним интересом присматривались к миру вокруг, значительно терпимее тех, у кого обзор ограничен видом, открывающимся с дивана. Помните? «Таити, Таити… Не были мы ни в какой Таити. Нас и здесь неплохо кормят».

Любопытные упиваются разнообразием и знают, что именно в разнообразии главный смысл и ценность. Разные культуры, разные обычаи и традиции, разные языки, разные религии, разные мнения, разные формы отношений, разный цвет кожи, разные люди, разные слух и зрение, разные вкусы, разные рост и фигура, разная гендерная идентичность, возраст, политические взгляды, опыт, способности и возможности, разнообразные особенности, которые в ограниченных культурах называют «инвалидностью», разные способы познания мира – вот это самое потрясающее.

Тысячи оттенков – в этом кайф. Важно научиться эти оттенки замечать и ценить.

Только «ж» и звездочки

Папа позвал в гости девятилетнего Лёву рассказать ему про Шостаковича. Папа обожает музыку и иногда испытывает неуемное желание разделить эту любовь с близкими, послушать вместе кусочки симфоний. А если повезет, так и пообсуждать.

Лёва смиренно пришел. Лёва вообще неупертый и неконфликтный. Послушал. Но обсуждение не сложилось. Лёва сказал, что проще и интереснее погуглить про Шостаковича, и настроил дедушке голосовой поиск Google.

Стали осваивать новые возможности. Я убирала папину кухню и слушала, как папа погружается в мир искусственного интеллекта:

– Ок, Гугл, происхождение Шостаковича? Вот это да… Невероятно… Смотри-ка, сколько всего нашел!

– Ок, Гугл, Амедиатека, сериалы? Ух ты… Нашел… Круто! Полезная вещь!

– Тааак, Лёв, а на английском он может? Ок, Гугл, ай лав ю! Смотри-ка, надо же… Невероятно просто. Написал на английском! А вот так: Ок, Гугл, канал «Пятница» смотреть! Ух ты… Вот сука, нашел!

– Ой, дедушка! – завопил Лёва. – Смотри! Он «сука» написал! Со звездочками.

– Да ну? Да! Надо же! А «жопа» напишет? А ну-ка, подвинься! Ок, Гугл, нам нужна «жопа»! Ха, гляди, не пишет. Только «ж» и звездочки… Вот сукин сын!

– Дедушка, давай подарки на Новый год посмотрим.

– Не, отвали, это к Деду Морозу. Интересно: почему он ругательства не пишет, ты мне скажи?! Вообще никакие не пишет? А матерные?

– Дедуль, я не пробовал…

– А чё ты пробовал-то? Подарки на Новый год в Гугле заказывать? Пусти-ка. Ок, Гугл, найди нам…

И тут папа выплеснул из себя прекрасный многослойный матерный оборот настоящего пожилого московского интеллигента. Лёва и дедушка оба вперились в экран. Лёва с красными ушами и едва сдерживаемым хохотом, дедушка – в полном недоумении и явно оскорбленный способностями Гугла к воспроизведению.

– Вот ведь скотина! Ты посмотри: он, главное, все время правильно пишет количество звездочек, ты видишь?!

Про девяностые

Смотрела фильм про девяностые и поняла вот что. Я совсем не воспринимаю тот период как череду событий, предваряющих смену режимов, влияющих на судьбы мира и т. д.

Я вижу только людей. Просто людей – с их характерами, страхами, страстями. Вижу людей, которые совершали ошибки, были подвержены эмоциям и которые совершенно по-человечески не могли, были не в состоянии в нужной мере тогда соразмерять ход событий, происходивших со страной по их воле и решению, с учебником новейшей мировой истории. Ведь невозможно жить и ежедневно думать, что каждый твой шаг – исторический. Это же с ума сойдешь…

Там, в контексте тех обстоятельств, все действовали по-своему правильно. Каждый видит мир только своими глазами, и дважды прожить события все равно невозможно. Понимаете, мне не интересно, где была ошибка. Мне интересно, где источник их сил и амбиций, что ими всеми двигало.

Очень жалко людей, которые ненавидят тех, кто «хотел как лучше». Эта ненависть разрушила больше, чем ошибки правительств. Всех перемолола эта чертова тогдашняя «интересная» жизнь…

Мне всех искренне жалко – я не лукавлю, не издеваюсь и не шучу. Правда. Я какой-то урод, наверное. Во мне нет зла. Одна боль только. Ну ведь никто же не желал намеренно нагадить стране и народу. Все хотели как лучше. Для всех… или хотя бы для себя.

Мне кажется, главное – понимать, не забывать, что судьбы мира вершат люди. Что всемогущие – тоже всего лишь люди… И все хотят любви, одобрения, признания. Историю переиграть невозможно.

Можно только изучать мотивы тех, кто ее вершит, – и жалеть. Жалеть, пытаться прощать и – любить.

Вам посылка

Как хорошо, что еще не вся наша жизнь перешла в цифровую сферу. Хорошо, что некоторые документы всё же надо подписывать от руки, что остались еще люди, которые пишут письма перьевой ручкой или хотя бы прибавляют к электронному посланию «искренне Ваш».

Хорошо, что пока еще не все покупки мы заказываем с доставкой на дом, а всё же ходим на рынок и торгуемся за цену на телячью вырезку, перебираем персики в ящике, нюхаем пучки зелени. Хорошо, что иногда не заказываем на дом три размера одного и того же платья с примеркой, а зависаем с горой вещей в тесной примерочной. Хорошо, что остались еще ретрограды, которые предпочитают печатать фотографии и вставлять их в альбомы, а не разглядывать с экрана телефона.

Мне на днях пришло маленькое серое уведомление: вам посылка. И через небольшое окошко в почтовом отделении я получила в руки коробочку. Коробочка перевязана бечевкой «на бантик», а внутри чудесная рукописная открытка со словами благодарности и три кусочка мыла ручной работы: кокосовое – для стирки белья, имбирное – для мытья посуды, и с шалфеем – для рук.

Как здорово, что можно еще отправить и получить по почте посылочку. В этом столько заботы и человеческого тепла… Одно мыло лежит в кухне и два в ванной, открытка на доске в спальне пришпилена, бечевочку смотала в кольцо – пригодится потом какой-нибудь букетик перевязать. Так хорошо!

Выспалась

Прошла неделя отпуска. Я выспалась. То есть спать я по-прежнему могу бесконечно. Но это уже совсем другой сон – не тот сон крайнего утомления, когда ценишь каждую его минуту и вздрагиваешь от любого раздражителя. В отпуске мне нужно всегда сначала этот накопившийся недосып отоспать полностью: обеспечить себе комфортную пижаму, одеяло с подушкой правильные – большие, толстые, но не жаркие и не тяжелые, проверить, чтобы шторы были темные и плотные, выключить звук на телефоне, поставить рядом чашку с остывшим чаем, чтобы не вставать, если что…

И вот через неделю наступает другой сон, праздно-ленивый. Как бывает на море, когда жара и солнце превращают тебя в мягкое, желеобразное, не способное к передвижению и малейшей активности морское создание, выброшенное на горячий берег. Вот сейчас у меня такой период. Вторая фаза, в которой, даже бодрствуя, я все равно еще не очень способна думать про работу. И тогда голова занята анализом сновидений, а это отдельная забава…

Сны снятся – один интереснее другого. Вчера: все колготки в комоде были рваные. Все. И теплые, и тонкие, и цветные, и чулки. Нашла наконец-то одни целые. Надела и пошла. Тут же прямо в лифте порвала. Ревела, как ребенок. Или: была ночью в Госдуме. Ругалась в бюро пропусков по поводу хамства. Просила жалобную книгу. Вон, говорят, уголок потребителя. Подхожу. Там полка под замком и куча уже исписанных жалобами книг. Объявление висит, что разбор жалоб будет произведен новым составом Думы через несколько лет в качестве обучающего пособия. Новая жалобная книга висит так высоко на стене, что мне никак не достать. Стула подставить нет. Мужика высокого поблизости тоже. Прыгать унизительно. Как жалобу написать – нет ясности. Проснулась злая.

А недавно во сне доказывала гипотезу о том, что количество цветов с пятью лепестками на каждом кусте сирени соответствует количеству цветов с тремя лепестками. Соответственно, соотношение горя и счастья в жизни 50/50. Реально пересчитывала во сне лепестки.

Только в детстве

Я люблю, когда отдохнувшая голова занята теплыми чудесными детскими воспоминаниями. Как я пришла из школы, классе в четвертом, почему-то грустная и уставшая, забилась под одеяло в родительской кровати, свернулась там, поплакала от тоски, вдыхая мамин запах с подушки, и уснула. Проснулась уже совсем вечером и услышала тихие голоса на кухне. Родители и сестра копошились там с ужином и говорили шепотом. Очевидно, решили, что я заболела и уснула от температуры, берегли мой сон. Мама всегда говорила: спит – значит, выздоравливает. Я лежу, слушаю их, уже не плачу, а улыбаюсь. Счастливая. Какое-то только в детстве доступное ощущение безопасности, уверенного покоя, нерушимого домашнего счастья.

Или как мама однажды увидела, что я читаю в ванной, и там же в ванной, между двумя полками прячу тоненькую стопочку писем. Она подошла вплотную ко мне, и я подумала: сейчас протянет руку мне за спину и вытащит эти письма. Я напряглась. А она притянула меня, прижала к себе мою голову, обняла, поцеловала в волосы и сказала: «Ты влюбилась, девочка моя, это прекрасно, обязательно эти письма сохрани. Навсегда-навсегда. Будешь показывать своим детям». Потом вышла и минут через двадцать принесла мне маленькую черно-белую с резными краями фотку коротко стриженного мальчика в рубашке с таким старомодным воротом, с длинными уголками. На обратной стороне аккуратным школьным почерком было написано «Вере на долгую память от С.».

Я всё сохранила. И свою стопку писем, и фотографию влюбленного в маму С.

Очень странно

Я вот думаю: может, это и есть любовь. Потому что хочется только, чтобы ему было максимально хорошо. Чувство, совершенно лишенное эгоизма. Приятно. Я думала, я на такое не способна. Может, я наконец-то испытала то самое кино-книжное чувство.

У меня нет желания обладать, нет ревности, нет бабского этого «он мой». Он не мой. Но мне лучше от того, что он есть. В принципе.

Смотрю: он радуется. Мне от этого хорошо. Как когда ребенок твой хохочет – и ты не можешь не радоваться тоже. Глядишь на ребенка, когда он ест с аппетитом, когда шкодит, а тебя не замечает, – и невольно улыбаешься. Вот так я чувствую.

Раньше я всегда была уверена, что если я люблю, то мне должны. А сейчас я чувствую ровно наоборот. Раз я люблю – я должна. Теперь оказалось, что любовь – это обязательство. Обязательство любить. Причем ничего нельзя сделать с этим обязательством. Не я его на себя принимала, не мне от него избавляться. Очень странно…

Наблюдаю за собой и понимаю, что преданность жен декабристов, верность женщин, дожидающихся своих мужчин с войны, из тюрьмы, – это не подвиг. А прощение и готовность спокойно и без упрека снова открыть перед раскаявшимся мужем дверь после измены – не слабость.

Это всего лишь производные любви. И с легким сердцем все это делается только тогда, когда это ни фига для тебя не подвиг. А если подвиг – то это ты себя любишь (или жалеешь) и свое мнение о самой себе.

И еще любовь – это безусловное прощение. Очень странно.

Все это я знала, читала, но понимала как-то умозрительно… А теперь чувствую – и словно откровение каждый раз. Мне странно, очень тяжело и – приятно. Кажется, впервые в жизни от самой себя приятно.

Чего мне хочется

Мои любимые дети сразу и безошибочно отвечают на вопрос, чего мне хочется и что я люблю: мама любит спать, тишину, поесть, цветы. Спать всегда на первом месте, увы…

Но если вдруг удается выспаться, то просыпается сразу масса желаний, на сто жизней хватит. Успеть бы хоть десять процентов из всего, чего хочу.

Вернуться в преподавание (готова преподавать английский, этику общения в медицине, обучать волонтеров, домоводство могу преподавать и еще всякое – очень люблю студентов и детей 13+).

Вести передачу про благотворительность и разные социально значимые проекты.

Похудеть на десять кг.

Организовать такую школу по подготовке сиделок, которая сформировала бы в обществе представление о качественном уходе за тяжелыми пациентами, детьми и взрослыми, и которая бы могла поставлять своих сиделок в семьи и в хосписы, в дома милосердия и дома престарелых.

Открыть маленькую гостиницу семейного типа, где управляющий знал бы, какие простыни нравятся посетителю, какая яичница должна быть у него на завтрак, чтобы распознавал, какое настроение у гостя, еще до того, как тот сам в своих чувствах разобрался.

Ничего не бояться.

Иметь время на семью и детей и не ссориться, а кайфовать с ними.

Жить там, где побольше солнца, но при этом – жить тут.

Добиться того, чтобы если кому-то больно – чтобы становилось быстро не больно, независимо от того, кому, где, когда и в какой день недели и время суток стало больно. Просто раз – и не больно.

Чтобы все медики были прекрасные, обученные, профессиональные, милосердные, как у нас в хосписе, чтобы к ним было обращаться не страшно, а то идешь, как в полицию, а хорошие все наперечет, причем сосчитать-то можно по пальцам двух рук.

Чтобы про обезболивание и умирание и про то, что человеку приходится испытывать, если болит и умираешь, знали бы все врачи, а не только хосписные.

Чтобы в мамином хосписе стены навсегда бы остались ею пропитаны.

Готовить хочу так же вкусно и легко, как наша няня Зина.

Хочу быть удачливой свахой, чтобы все, кто несемейные, повлюблялись и попереженились бы.

Хочу, чтобы я как-нибудь пришла домой, а там за столом сидят все те, кто уже давно не сидит со мной за столом: бабушка, мама и… Столько можно написать имен сюда…

Могу долго перечислять, чего мне хочется, если не хочется спать. Но спать хочется практически всегда.

Будущее

Говорить сегодня о том, каким я вижу свое будущее, – дело неблагодарное. Самонадеянное. Я его или не вижу, или вижу по-разному.

Однако если спросить меня, каким бы я хотела видеть свое будущее, то ответ будет иным.

Я мечтаю дожить до такого периода в старости, когда смогу позволить себе жить с любимыми людьми и собаками на даче, в нашем деревенском доме под Ярославлем. Там у меня будет полно клумб, кусты шикарные, огородик… Туда приезжают внуки, друзья приезжают. Там покой. А до этого счастливого времени я мечтаю уйти из общественной деятельности обратно в преподавание, с которого я когда-то начинала.

Я бы хотела завершить к пятидесяти годам свою работу в должности директора Центра паллиативной помощи, оставив центр стабильным, с хорошей обученной командой, с прекрасной репутацией и ясными перспективами. Потом я хотела бы провести пару лет, занимаясь аккумуляцией своего опыта: хочу написать книгу «Хоспис – это детали», хочу подготовить лекционный курс «Технологии милосердия», хочу составить программу обучения для руководителей медицинских организаций о том, что такое комфортная среда.

Я хотела бы делиться опытом с теми, кто готов переформатировать свое дело из казенного формата в человеческий. Хотела бы способствовать пониманию того, что выстроенные процессы – это прекрасно, это важно, но если теряешь из виду человека, если неверно расставляешь игроков в команде, то процессы не помогут. Я верю в то, что человек может и будет работать с душой и на результат, только если он на своем месте. Я не понимаю, что такое хобби. Зачем это – любимое занятие в нерабочее время. Я считаю, что любимое дело может и должно стать любимой работой. Чтобы на работе кайфовать от себя, от коллег, от задач и от результата. Вот этому хочу способствовать.

Конечно, у меня были удачи и неудачи, был опыт развития и себя, и команды. Самой большой неудачи у меня еще не было. Ужасно это осознавать, ужасно бояться этой неудачи, но думаю, это неизбежно и это впереди. Переживу… Думать и ждать всегда страшнее, чем проживать неудачи в реальном времени.

Мне повезло в юном возрасте учиться в Англии. Это меня расширило, если можно так выразиться. Мне повезло и потом, я смогла возглавить мамин хоспис, и он не превратился в «унылое говно». И еще из того, что удалось, – это небольшой благотворительный Дом милосердия кузнеца Лобова, который мы смогли организовать в селе Поречье-Рыбное в Ярославской области. Вот там я бы сама была не прочь болеть, стареть и умереть.

Удач – много. Совершенно потрясающие люди вокруг. Вообще главное – люди. Мне в жизни невероятно повезло с окружением. Это прям – ух!!!

Галисанна

Конечно, деревня Никитино-Троицкое – особая. Особая для меня. Для всех, кто вырос на этих трех посадах. Особая для всех, кто тихо, боясь произносить это вслух, радуется, что вот уже и наши дети не видят для себя другого места на лето… Через неделю у меня отпуск. Я поеду в деревню, а там снова пойду к Галисанне. Чай пить на веранде. Господи, пожалуйста, пусть это повторяется подольше!

Галисанна – это от Галина Александровна. Видимо, мне было проще так произносить. Лет сорок назад. Когда я приходила к ней «на гору» и входила в ее всегда открытый дом, на террасу, где стол накрыт двадцать четыре часа в сутки и всегда гости-гости, и уходила с карманами, полными конфет, и с бутербродом с вареньем. Потом, сильно позже, ее внуки стали называть моих родителей Валасинна и Какатин Матеич. Все-таки Вера Васильевна и Константин Матвеевич – это слишком много букв.

Теперь я сижу с ней все на той же террасе и вспоминаю, вспоминаю, вспоминаю… Когда ухожу – она все равно сует мне в пакет пару банок с вареньем, а я думаю – зачем? Папы уже нет, но я все равно беру… кому? А она выходит следом, опирается на ходунки, ставит их впереди, потом два шага через боль, потом опять ходунки, потом ноги, медленно, но она привыкла провожать меня за калитку. Я иду вниз с горы, оглядываюсь, она стоит наверху, и машет мне вслед, и с удовольствием улыбается, когда видит, что я достаю телефон, чтобы сфоткать ее с этими ходунками и в пуховом платке в летнюю жару. Старушка моя глухая, Галисанна. Потрясающая и деловая, красивая и шумная Галисанна. Сегодня и почти сорок лет назад.

Галисанна, кажется, была третьим москвичом – после моих родителей и их друзей Золотухиных, – приехавших в Никитино, чтобы уже навсегда прикипеть к этой деревне без воды, без газа, даже практически без электричества, но с таким видом от банного крылечка, что размышления про комфорт становятся какими-то жутко мещанскими.

Машины у Галисанны не было почему-то. Странно. Все было. Были классные шторы, удобные кресла, было всегда выстиранное и наглаженное постельное белье, всегда была колбаса, и была на столе селедка, были серьги офигенные в ушах, и были кофейные чашечки – а машины не было. Поэтому иногда возили в деревню Галисанну мы на своих красных «жигулях».

Надо было заехать на машине за ней на работу, в какое-то странное закрытое место под шлагбаум. Галисанна там работала как-то очень удачно по советскому времени. Она там, как тогда говорили, «доставала» бесконечные блюдца, тарелки, полотенца, ножики с костяной ручкой. Оттуда она легкой походкой выходила на каблуках, с двумя огромными сумками с надписью «Спорт» (прямо как в фильме «Родня»), и легко и лихо подходила к машине, которая и так уже была нагружена до предела. Папа мой открывал ей дверь впереди, он предпочитал сажать ее на переднее сиденье, чтобы машина была нагружена равномерно, она элегантно садилась и говорила: «Константин, всего две сумки, нетяжелые, я там вам взяла антрекот и на холодец». Она садилась, а папе надо было ее сумки в багажник поставить. Он еле отрывал их от земли и, тихо матерясь, ставил в багажник, а потом ворчал по дороге, что будем последний километр сельской дороги из-за ее антрекотов пузом цеплять…

Помню год, когда мы снова заехали за Галисанной, – дело было уже после развала Советского Союза. Она лихо, снова на каблуках, на своих сильных ногах со спортивными икрами и тонкими лодыжками, тащила к машине две сумки. Папа уныло вышел встречать. Но она не села, а сказала: «Щас, Константин, еще кое-что». И ушла. Через несколько минут вернулась. Она тащила несколько огромных красных советских флагов, прямо с древками. Папа посерел. Она стала причитать: «Ну ладно, Константин, ты что, это ж кумач, посмотри, какая ткань крепкая. Будем вешать в деревне на дом на праздники». Папа смотрел на нее с тихой яростью. Она настаивала. «Все влезет, Константин. Ну не бросать же. Ну выкинуть же хотели флаги. Разве можно выкидывать? Константин, смотри, ткань какая! Ну! Ну на гробы же пойдет. Красная!»

У Галисанны потрясающий заливистый смех. И потрясающие плюшки с маком. Она каждый год приходила 31 августа на папин день рождения, и за столом были всегда ее плюшки и ее смех. У Галисанны какие-то удивительные были платья, помню голубое с лаковым пояском, помню ее вазы хрустальные, кольца и серьги как из фильма «Место встречи изменить нельзя», всегда невероятная завивка и эти всегда открытые двери… И невероятная щедрость. Всё для всех. Никому ничего не жалко. «Ну а что, Вер, на тот свет, что ли, забирать, да, Вер?!»

У Галисанны был Бобка, огромная белая лайка, нагонявший страх на всю деревню, когда он вдруг срывался с поводка. Галисанна неслась за ним по деревне с криком: «Бо-о-оби-и-и-и-ик, Бо-о-о-обик…» Жители тут же загоняли во дворы кур, подхватывали детей на руки и забегали в дома, опасливо дожидаясь, пока от какого-то смельчака долетала весть, что, мол, всё, Бобика поймали, привязали, сегодня обошлось малой кровью – всего пару кур у Советовых придушил. Сейчас Бобик уже много лет как истлел, похороненный за деревней со всеми почестями.

У Галисанны внуки Миша и Женька, которые теперь выросли из разнокалиберных мальчишек – мелкого белокурого ангела и чернявого плечистого цыганенка – в талантливого артиста и не менее талантливого повара. Маленький Мишка сидел в дождь у Галисанны на спине, на плечах. Она в штормовке, он в ветровке и маленьких резиновых сапожках. Они шли по размокшей деревенской дороге и кричали: «Же-е-е-ня-я-я-а-а, обе-е-еда-ать!» Потом, всего на пару лет позже, когда Мишка уже не мог уместиться у нее на плечах, Галисанна кричала прямо от дома, и вся деревня знала, что Мишке с Женькой пора обедать.

Как-то в выходные мы подъехали к дому, а нас поджидает у калитки Сашка Мохов. «Теть Вер, скорее пойдемте к Галисанне, там дядя Володя умирает». Мама побежала наверх, «на гору». Дядя Володя умер. Мама вернулась и плакала-плакала-плакала. Как же будет Галисанна жить без него… А Галисанна плачет до сих пор, когда его вспоминает.

Как-то летом к нам пришла Лариса, дочка Галисанны, про которую папа мой говорил всегда с придыханием; мама закрылась с ней на веранде. Ясное дело, эта закрытая дверь просто невероятно меня, тогда восьмилетнюю, притягивала. Ну что может быть за разговор между ними, что надо закрывать дверь… Лариса вышла довольная и смущенная, а мама говорила: «Смотри, тяжелое не поднимай, побереги себя и не нервничай». Это мама подтвердила Ларисе, что внутри растет ее будущий сын Мишка.

Мама всегда завидовала тому, что у Галисанны такая потрясающе красивая белая благородная седина, не надо краситься. Теперь такая же голова у Ларисы. Ей завидую я. У меня этот мамин крестьянский цвет седины: соль с перцем.

Сегодня Галисанна глухая, со слуховым аппаратом; правда, она прекрасно слышит все, что ей хочется. Галисанна в пуховом платке в летнюю жару. Галисанна стареющая, с жуткими болями в ногах, с артрозными пальцами. Галисанна, которая уже два раза полежала у меня в Центре паллиативной помощи, где стала меня называть Анной Константиновной при медсестрах и делала это с таким уважением и достоинством, что я пряталась рыдать в туалет в ее палате.

Галисанна со все еще юными голубыми глазами, привычным сиплым низким смехом. Галисанна, ставшая на старости лет очень сентиментальной, – глаза ее наполняются слезами за секунду, когда я говорю, что неясно, зачем и для кого брать ее варенье, если папы моего все равно уже нет… Галисанна, которая сначала дошла с ходунками со мной до бани и, увидев, как я отщипнула смородину от куста, твердо сказала: «Давай не ленись, подними нижнюю ветку и обери всё как следует». Галисанна, которая за столом несколько раз гоняла молодую пенсионерку Ларису в комнату за сумкой… которая у кровати, нет, которая на подоконнике, нет, которая из Москвы… И когда Лариса наконец-то принесла нужную: «Мам, эта?» – Галисанна достала оттуда аккуратную папку с фотографиями и сказала: «Смотри, Нют: вот я, видишь, вот тут мне три года, а это уже после школы, а вот это уже я, видишь, замужем, красивая какая! Да? А такой ты меня помнишь уже, наверное…»

Галисанна, которая машет мне вслед, опираясь на ходунки, а я оглядываюсь и боюсь, что больше ее не увижу…

Долюбить и доцеловать

Странная штука жизнь. Не экономьте себя. Отдавайте себя. Не жалейте себя. И берегите тех, кто рядом, хоть это и самое трудное – беречь именно тех, кто близко… Даже если кажется, что у них, у близких, всё хорошо и им ничего от вас не нужно.

Потому что сроков никто не знает и потому что мы все очень друг другу нужны. Уже сейчас. Не только на хосписной койке, но и до нее. Ведь койка эта может и не случиться, а значит, времени долюбить и доцеловать может просто не быть…

Как корабль

У меня есть сотрудница, которая одевается в одном замечательном магазине и ходит модная всегда. Я иззавидовалась вдрызг. Она мне шарфик подарила. Но я не могла на этом успокоиться. Сегодня зашла в этот магазинчик, а я давно его приметила по прекрасным витринам, и, закрыв глаза на цену, купила там платье. Очень замечательное. Оно такое свободное, бежевое, с двойным рукавом, с высокой талией, оно бесформенное, в нем приятно, оно шуршит и не мнется, то есть уже мятое, и в нем можно сидеть, поджав ноги.

Я шла домой и радовалась, что вот бывает же модная одежда, которая и «дамам в теле» не жмет, идет, видно, что качественная и при этом демократичная. Мужа дома не оказалось. Был папа. Он любит дам, наряды, умеет говорить приятное. Я для него надеваю платье, выбираю правильные туфли и колготки, бусы тяжелые коралловые – и выхожу в гостиную.

Он говорит: «Да… И что, сильно дорого? Ты, – говорит, – в нем похожа на бабу на чайнике из ансамбля “Березка”. Стилизация под русскую деревню, что ли? Это в Измайлове, что ли, купила? Там еще матрешек и гжель продают? Как – шведское? Ну ты в зеркало-то посмотри! Нет, не смотри. Ты расстроишься. Ты в нем огромная, как корабль. Ну чего ты расстраиваешься? Ну подожди, не снимай, пусть Илья посмотрит. Надеюсь, ему не понравится… Не, все же снимай давай, нельзя так тебе ходить, какой-то халат шведский. И бусы не спасают, тут туфли эти не решают ничего, тут ощущение бесконечности только. Да. Снимай».

Короче, даже боюсь надевать при Илье. Вешаться пойду. Прямо в этом платье. Оно мне очень нравится…

31 Декабря

Нет сил на итоги года. Итоги будут потом, когда высплюсь. А сегодня только опустошенность, усталость и благодарность. Благодарность за то, что 31 декабря наконец-то наступило. Завтра проснемся поздно, за окном будет мягкий снег, елочка в дневном свете сверкать будет устало и блекло, собака будет беспокойно лизать лицо и требовать выхода наружу, будет поздний ленивый пижамный завтрак, и год начнется снова… как всегда… Еще один сложный и нескучный год, который запомнится нам, как и все предыдущие, чередой бед и побед, болезней и радостей, надежд и разочарований. Просто еще один год.

Днем я успела зайти в хоспис. Там жизнь сегодня напряжена до предела. Стайки родственников, вереница волонтеров, забирающих со склада последние подарки для пациентов; собака-терапевт, ошалело-уставшая, лежит на диване в холле с растерянными глазами; презрительно покинувший холл любимый наш хосписный кот Филя; особенно энергичная перед Новым годом, но все же профессионально-спокойная смена. В хосписе Новый год не очередной, а последний. Самый что ни на есть последний. Поэтому каждая минута там осязаема, весома, словно в церкви.

Несколько пациентов в холле, с ними за руку родственники, рядом суетятся медсестрички, хлопочут волонтеры, мой приход никого не напрягает. Одна тоненькая, маленькая и седенькая, как старый гном, бабушка узнаёт меня и говорит: «Я вас знаю, вы тут директор, по телевизору вас видела». Протягивает мне руку, и мы с ней стукаемся лбами: я тянусь поцеловать ее руку, а она – мою. Смеемся.

Рядом на кровати лежит еще одна дама. Наша любимица. Ворчливо спрашивает у медсестры:

– А ты, Зоя, принесла мне что-нибудь вкусненькое, домашнее, а, ленивица?

Потом видит меня и недовольно заявляет:

– Господь отправил свою небесную бухгалтерию в отпуск, отказался меня вчера прибирать, а я уж совсем готова была. Все ногти посинели, дышать не могла. Да мне уж пора, пора. Нет сил больше, замучила я тут всех. И жить-то мне неохота, но ваши молодцы откачали меня вчера, спасибо им до земли.

– Так неохота, – говорю, – или спасибо? Вы уж определитесь!

– Жить, – говорит, – неохота, а пожить бы еще можно…

Оглядываюсь и вижу пожилого мужчину. Его из палаты в холл везут на кровати медсёстры. Погулять. Из-под одеяла немного выглядывают аккуратные, ухоженные хосписными санитарочками и накремленные пальцы правой ноги. Я нежно прикасаюсь к ноге, перевожу взгляд на его лицо: он плачет. Слезы стекают по обеим щекам на подушку. Красивый профиль, тонкий нос, большой тонкогубый рот, короткий военный ежик на голове.

Люблю таких аккуратных красивых мужчин. Он плачет: не могу больше, не могу, так устал, сил больше нет, не могу… И текут-текут слезы. За руку его держит дочь. Тоже очень красивая, тонкая, полногрудая, нежная-нежная. И немного растерянная. Я глажу его волосы, вытираю его слезы, словно ребенку, протягиваю салфетки дочери.

– Нету, – говорю, – сил ни на какой праздник, да?

– Нету, – отвечает он. – Я дома́ строил, я всю жизнь строил дома для людей. Так хочется, чтобы остались после меня эти дома. Для людей.

Дочка говорит:

– Папа полковник.

– Это видно, – говорю я, – даже в кровати полковничья осанка и выправка.

– Папа суровый, – говорит она, плачет и смотрит на папины слезы.

– Не могу я не плакать, простите меня, нету сил, – говорит суровый полковник.

Стоим по обе стороны от кровати, предновогодняя суета отступает, мы держим его за руки и плачем с ним вместе, и улыбаемся ему, и ничего не говорим, ничего не обещаем, просто плачем, держим его руки в своих и вытираем ему слезы еще до того, как они скатятся со щек на подушку…

Как же мне тоже вместе с полковником хочется, чтобы построенные им дома стояли бы долго-предолго и люди, живущие в них, жили бы счастливо…

Больше ничего в этот момент не хочется.

…Кто-нибудь утром сегодня совсем не проснется,

кто-нибудь тихо губами к губам прикоснется

и задохнется – как пахнет бинтами, и йодом,

и стеарином, и свежей доскою сосновой.

В утреннем воздухе пахнет бинтами, и йодом,

и стеарином, и свежей доскою сосновой,

пахнет снегами, морозом, зимой, холодами

и – ничего не поделать – черемухой пахнет.

Пахнет черемухой в утреннем воздухе раннем.

Пахнет влюбленностью,

пахнет любовным признаньем.

Что бы там ни было с нами, но снова и снова

пахнет черемухой – и ничего не поделать![10]

(Юрий Левитанский)

Каждому доверяешь

Так много сейчас везде мотаюсь, и на московские хосписы времени остается мало, поэтому каждый приезд в один из них – это событие. Иногда приезжаешь в трудной ситуации, когда надо помочь, – и уезжать не хочется, так там все хорошо.

Хоспис в Царицыне занимает часть Царицынского парка со старыми деревьями, с массой тенистых дорожек, с отремонтированными беседками, лавочками, с фонтаном-дождем – смотришь на него, а у тебя вода шелестит у уха.

И внутри хосписа – уютно, не страшно и по-домашнему. Порадовалась, что были доделаны вещи, о которых мы говорили в предыдущие визиты, – может быть, не самые главные, но все-таки очень важные для каждого хосписа. Дверь в часовенку больше не заперта на ключ – более того, этой двери теперь просто нет, сделан вход-въезд, и часовенка всегда открыта для посетителей. Из комнаты для прощаний теперь есть специальный выход, который можно открыть изнутри ключом, чтобы, если стало невмоготу и хочется поплакать, можно было выйти в тот самый Царицынский парк с шелестящим фонтаном-дождем и поплакать вдоволь и без стеснения.

Но больше всего меня порадовали глаза сотрудников – удивительные. Смотришь – и каждому доверяешь, с каждым из них спокойно. Я так всегда проверяю себя: если я зимой на улице поскальзываюсь и падаю (а я каждую зиму обязательно поскальзываюсь и падаю), то в зависимости от того, с кем я иду, мне или комфортно протянуть руку и попросить помощи, чтобы подняться, или я начинаю колупаться, переворачиваться на коленки, вставать сама, потому что не хочется быть беспомощной рядом с человеком, с которым оказалась рядом.

Так вот в Царицынском хосписе я бы обязательно протянула руку каждому сотруднику, если бы упала, или даже пока еще не упала – протянула бы, чтобы не упасть. Это важно.

Преодолеть страхи

Мы всю жизнь чего-то боимся. То пару в школе получить, то порвать колготки на важной встрече, то собеседование завалить, боимся не успеть купить всем подарки к Новому году. Жизнь себе отравляем этими дурацкими страхами. Папа моего мужа Ильи всегда всем нам говорил: «Главное, ребята, ничего не бойтесь». А я уже давно мечтаю быть старой. Почему-то мне кажется, что старые люди ничего не боятся, все в их жизни уже было. Всё пережили, всё прошли, даже войну.

Но это не так. У пожилых людей масса страхов. Если больному предстоит госпитализация в хоспис – это страшно. В хосписах пациенты боятся, что уже никогда не попадут домой. Люди боятся бездушных больничных палат, потому что привыкли к своей спальне с ковром на стене, к своему постельному белью, к надоедливому тиканью будильника на тумбочке, к пульту от телика, к собаке, с которой нужно гулять в любую погоду. Боятся больничных холодных звуков: равнодушной больничной швабры, чужого шумного лифта, бряцающих металлических инструментов, резкого окрика санитарки.

Если откровенно проговаривать с пациентами их страхи, то окажется, что многие боятся боли, беспомощности, запаха больного тела. Преодолеть эти страхи бывает тяжело. Для этого мы и работаем.

Вся суть хосписной помощи – помочь тяжелобольному человеку почувствовать себя в наших стенах в безопасности, как дома. Без боли, без стыда и унижения, одиночества и страхов прожить оставшиеся дни своей жизни со всей ее полнотой.

Остаются воспоминания

Сегодня в хоспис госпитализировали мамину давнюю-давнюю подругу. Они подружились еще в 1970 году, а то и раньше. Я смотрю на нее – а вспоминаю маму.

Сколько всего нам остается от любимых людей… Остаются воспоминания о них, остаются их друзья, остаются их вещи, записи, остаются любимые рецепты, от кого-то остается, доставшись по наследству, голос, смех, от кого-то привычки или осанка, кто-то научил вывязывать пятку на носке, кто-то штопать, кто-то водить машину…

Живем, взрослеем и обрастаем благодарностью к тем, кого уже нет. До чего ни дотронусь, о чем ни подумаю – всюду ушедшие любимые люди.

Делаю перестановки и двигаю мебель – вспоминаю тетю Лилю.

Смотрю на пчел летом, накрываю на стол, ем шарлотку, пью медовуху – вспоминаю Марину Золотухину.

Беру в руки швабру, чувствую запах свежих огурцов – это каждый раз память о Маше Ливинской.

Серьги, любые, – это всегда воспоминания о Бэлле Борисовне.

Нитки, коробка с катушками и пуговицами, ножницы, мелок в коробке – это бабушка.

Пластинки, записи в дневнике, трубку кто-то при мне закурил – папой запахло.

Грибы собирать, чистить, есть, готовить – мама.

Походы, рыбалка, шалаши – Димка Патрушев.

Хохот – Серёга. Какой был хохот…

Духи мои любимые – это Алёна Мешкова подарила. Навсегда мой запах. Его уже все знают как мой… А он Алёнин.

Пушкин – мама и ее обожание «Онегина», и неумение запомнить более пары строк подряд…

Покупаю кому-то детские вещи – всегда вспоминаю Лизу Глинку, которая подарила мне гору вещей на рождение Лёвика.

Дальнее путешествие, горячий спор – Саша Романов.

Книги на английском, ГУЛАГ – Вера Ивановна Прохорова.

Математика – дядя Серёжа Травкин.

Цветы в горшках – Эсфирь Соломоновна, соседка.

Яйца крашеные на Пасху – тетя Лиза, соседка.

Шопский салат и пироги с капустой, осетрина, бульон – снова мама.

Шарф когда завязываю – всегда, каждый раз вспоминаю маму. Любой шарф.

Оладушки – бабушка.

Драники – папа.

Поправить картину, которая висит криво, – тоже папа.

Пареные яблоки – баба Маня, моя няня.

Новогодняя скатерть – бабушка.

Гладить и правильно складывать мужские рубашки – мама.

Каша из русской печки, георгины в саду – Анастасия Андреевна Дёмина.

Фраза «Никому не нужна ваша правда» – Юлик Крелин.

Кофта черная вязаная от всех холодов – Зоя Крахмальникова.

Держать все книжки с автографами на отдельной полке – папа.

Бабочки – всегда тетя Надя, хоть живые, хоть брошкой, хоть на обоях…

Слово «хавать»: «Нюточка, хавать будешь?» – дядя Боря Мишкин.

Цирк – всегда и только дедушка Лёня.

Маалокс сладенький от желудка – тоже дедушка Лёня. Не жадничал, всегда давал мне попробовать.

Жемчужные бусы – тетя Света Карабчиевская.

Война, песня про «Катюшу» – дедушка Лёня.

Холокост, фильм «Красотка», заповеди хосписа – Виктор Зорза. Ага, представляете, на фильм «Красотка» он сказал «not my cup of tea»[11]…

Любой день рождения, чей угодно, – дядя Юра Левитанский, он не забывал ни один день рождения, а я забываю все.

Как костер надо разжечь – так сразу баб-Маня Антонычева в голове. Мы у нее всегда дрова для костра тырили…

В бане моюсь – дядя Жора.

Охотничьи рассказы – дядя Коля Сапенков.

Молоко парное – тетя Нина, через дорогу дом.

Если дети что-то врут – всегда вспоминаю, как мама цитировала «Денискины рассказы», «тайное становится явным».

Сны разгадывать – бабушка научила.

Цветы, любые цветы – всегда мама.

Сколько же уже вокруг меня любимых мертвых… Не хочу больше.

В хосписе сейчас мамина подруга, и я уже знаю, чем буду ее вспоминать.

Психическая

Я пришла домой раньше обычного. До двух ночи. И было немного сил на то, чтобы разобрать стирку, покупки разложить в шкаф и холодильник, унитаз протереть, ботинки почистить. Почувствовала себя женой и матерью.

И у меня зародилось несколько вопросов. Или утверждений. Или заблуждений… Не знаю. Хочу понять: я имею право на поддержку – или насмешки со стороны членов моей семьи оправданны?

Короче, мне важно:

1. Чтобы тарелки в сушке стояли по цветам и по размеру, от большой к маленьким, и сначала глубокие, потом мелкие, потом десертные, потом блюдца, а потом можно и разделочные доски, уже в конце.

2. Чтобы вешалки в шкафу висели все выгнутой стороной в одну сторону и чтобы рубашки, ясное дело, были все в одну сторону передней частью повернуты. И это нормально!

3. Чтобы шнурки от ботинок всегда были внутри ботинка, а не под ним, а то испачкаются.

4. Чтобы унитаз был чистый-чистый (как говорится, чтобы гостям не стыдно оттуда воду наливать!) и стоял с поднятой крышкой и опущенным сиденьем. Ненавижу, когда крышка закрыта!

5. Чтобы туалетная бумага висела так, чтобы, вот когда тянешь на себя, отрывалось бы как бы от стены, а не от держателя. Неясно объяснила, да? Короче, важно, чтобы рулон всегда в одну сторону был повернут! Это важно!

6. Колбасу и сыр обязательно надо перекладывать в специальные емкости – судочки. Вообще все всегда надо в судочки перекладывать. И это не навязчивое действие!

7. Чашки все должны в одну сторону висеть. Неужели это трудно? Ну вешайте сразу дыркой к раковине, а дном к холодильнику! Это же элементарно! Надо просто голову включать!!

8. Полотенца должны обязательно быть с петелькой в середине длинной своей стороны!!! Это вот просто край как важно!!! А когда полотенце без петельки – надо пришить. Это пять минут!

9. Ведро мусорное никогда не должно быть до конца полным! Надо выносить немного заранее!

10. Нельзя пойти завтракать, если не заправил постель, не почистил зубы и не умылся.

11. Нельзя пойти спать, если не помылся. Кто не помылся и лег спать – тот враг!

12. Вся бытовая химия дома всегда должна быть в шкафчике с неснижаемым остатком. Если купил что-то новое – нового должно быть два. Старого – тоже должно быть два. Вообще всего надо по два.

13. Джинсы надо гладить, да. И трусы тоже, мужские боксеры я имею в виду, не женские кружевные. Их просто по цветам в шкафу раскладывать.

14. На столе должна быть скатерть, а не клеенка. Клеенка – это не скатерть!

15. Нельзя оставлять вещи на стуле! Одежда бывает или чистая – и тогда она в шкафу, или грязная – и тогда она в стирке.

16. Если ты в туалете – включи воду. Тогда тем, кто вне туалета, слышно только шум воды…

17. Не надо бы начинать новый шампунь, пока не закончился старый. Трудно, да, иногда не получается, и в ванной может быть сразу три открытых шампуня, но надо стараться…

18. Важно, чтобы в ванной всегда горел маленький свет, а в туалете чтобы был погашен. И это вовсе не трудные правила.

19. Важно, чтобы Илья не говорил, что мы живем в музее, а то дети выберут себе в жены грязнуль!!!

20. Важно: обязательно перед сном хоть что-то помыть, ну хотя бы зеркало в коридоре или унитаз. А то не усну.

Я психическая? Нас много таких, интересно?

Камера хранения

Сегодня плохо спала и в каком-то полусне-полуяви увидела себя как огромную старую камеру хранения, где куча-куча серых унылых ящичков и шкафчиков разного размера в несколько рядов, бесконечно длинные полки, метра два высотой. Все заперты на висячие кодовые замки. Коды только я знаю, но не помню ни одного. И вспоминать не хочу.

Жить с закрытыми ящиками внутри – спокойно. Нет настороженности, нет удивления, нет азарта и нетерпеливого зуда. Нет ни страха, ни ожидания. Ничего нет. И даже не скучно. Просто – никак. Надо только ходить и проверять, что все закрыто и ничего, не дай бог, не открылось. Ящики переполнены. Чуть приоткроешь – и на тебя вываливается не пойми что.

Огромные гладиолусы, которые не хочется нести в школу, хочется маленькие оранжевые японские, а их купили только сестре Машке, а у меня обычные дачные, длиннющие и кривые, в две трети моего роста.

Маленькая новорожденная племянница Лизочка, прямо в родильном зале я беру ее на руки и подношу к окну, показываю солнце, рассказываю, что жить она будет прекрасно, потом разворачиваю ее в другую сторону и показываю ее маму, лежащую на кушетке со льдом на пузе.

Беспомощная и испуганная я, с новорожденным Лёвиком на руках, который не хочет брать грудь, а все роддомовские ведут себя так, словно я криворукая неумеха.

Подруга Шуля, у которой улетел попугай, пока мы с ней бегали смотреть передвижной цирк в Теплом Стане.

Смерть бабушки и сидящая перед ней на коленях плачущая мама.

Малю-ю-юсенькая, совсем крохотная собака Найда, которую родители разрешили забрать домой; она пахла молоком и пылью, а на лбу и на кончике хвоста у нее были белые пятнышки-звездочки.

Звездопад августовской ночью 1994 года, когда на каждую звезду я загадывала только одно: поступить, поступить, поступить…

Мишка, который отворачивается от меня, когда его выносят из реанимации; отворачивается, потому что даже в полтора года видит в этом реанимационном одиночестве непростительное предательство.

Гости у родителей за огромным столом, где мама успевает и шутить, и накрывать, и мыть, и со всеми быть чуткой и родной, где Марина Золотухина поет про молодую пряху, Юра Левитанский рассказывает бесконечные анекдоты, а бабушка сидит во главе, словно царица, мама накануне накрутила ей бигуди на пиве.

В этом ящике мамы нет, она уже умерла, но есть папа, и жизнь должна быть размеренной и полной ради него, и мы все очень стараемся. А еще в одном – впечатления после фильма «Титаник», а в другом от любимой книги «Белые одежды», а в этом – августовский путч и желание не пропустить ничего из того, что чувствуют и думают родители.

Камеры стоят друг на друге, переполненные воспоминаниями, эмоциями, жизнью, болью, крепко закрытые. Открывать не надо. С закрытыми спокойнее.

Я устала

Я сейчас в Севастополе. День командировки и пара дней отдыха. Настоящего отдыха – с диким безлюдным каменистым пляжем, с кашей на завтрак, с постоянно капающим душем: кап-кап-кап-кап, но на жаре это почему-то не раздражает, с подгоревшими плечами и носом. Остановилась в небольшой частной, очень домашней гостинице, похожей скорее на папины воспоминания о студенческом отдыхе, чем на современные представления о курорте.

Вся эта неказистость вокруг и отсутствие претензий к качеству быта меня как-то невероятно расслабили. Я лежала на камнях, слушала шелестящее море, жевала немытую клубнику, чувствовала, как тело под солнцем становится все мягче и мягче, а голоса доносятся словно не рядом, а откуда-то из детских воспоминаний:

– Рано пока снова в воду, еще не согрелся, погоди!

– Витя, дай тете Гале свои тапочки, ей больно же входить в воду!

– Куда ты припер га́рбузы, ну куда, што ты, тут прямо возьмешь их кушать?!

– Людмила Петровна меня зовут, я председатель садового товарищества «Сократ», запомните себе на будущее и детям своим скажите!

– Куда ты, куда! Видишь, тут тетя загорает!

– Мама, заберите у меня детей, я пойду тоже поплаваю десять минут.

– Стели тут, вот тут камни поровнее, а пиво в воду поставь.

– Рано же в воду еще, я шо, не сказала?! Я уже сказала!

Я лежу и плачу, как будто от солнца. Но это просто открылась какая-то чертова камера. Открылась, и не закрыть. Иду с пляжа в гостиницу. Там во дворе гамак под пахучей жимолостью и орущие цикады. Иду и фотографирую цветы. Цвето-о-очки. Прячу под темными очками слезы, дура такая, цветочки умиляют ее…

Глажу хромого пса. Трусливая, сто раз обиженная людьми собака. И вторую, нахальную попрошайку. Вылизала у меня тарелку после жирного чебурека с брынзой. Снова плачу. Черт, черт, черт! Кто вздумал открывать мои ящики?! Пью с хозяином самогонку и успокаиваюсь, и начинаю говорить. Рассказываю про детей, родителей, работу. Оказывается, ящики открываются самогонкой.

Сейчас осталось часа полтора – собрать чемодан, и в аэропорт. Я не выгорела, я устала. Но ящики мои открываются, и за два дня столько выпустили наружу, что теперь не так просто утрамбовать всё обратно. Зато освободившегося места хватит еще на пару месяцев честной интенсивной работы – с полной отдачей.

Приснится же такое

Мне вечно снятся сны. Каждую ночь. Много. Цветные, подробные, с массой мелких деталей. Всегда с сюжетом. Иногда прямо сериями, то есть пару недель подряд смотрю один и тот же сериал. Было бы время, ей-богу, я бы их записывала и потом бы продавала на киносценарии. Бывают детективные, бывают страшные, бывает фантастика типа «Аватара» или «Пятого элемента». Романтических не помню… Некоторые сны повторяются или из года в год, или каждый месяц. Повторяются, как правило, самые дурацкие. Неприятные. Даже противные.

Забыть свои сны я не могу. Башка держит их подолгу на поверхности. Я их рассказываю. То детям, то сотрудникам на работе. Обычно все вежливо изумляются этой моей фантасмагорической каше и говорят примерно так: ну ваще-е-е-е… приснится же такое…

Анализировать все это мне было бы жутко интересно, но нет ни времени, ни сил. Хотя порой успеваю удивить сонники в интернете уникальными запросами типа: «акула полосатая», «куски бетонного мусора», «жидкие облака», «погоня за олимпийскими чемпионами», «злые дельфины».

Вообще, в сны я верю. Верю в то, что в них масса советов, ответов и решений; верю в те, что сбываются и предсказывают события; верю в те, что отражают переживания прошедшего дня; и верю, что это просто-напросто наше совершенно бездонное человеческое сознание выдает что-то из своих космических глубин.

Сегодня, например, снились морские звезды с щупальцами, как у осьминога, они ко мне приклеивались, а я их отрывала от себя, больно, противно, обидно, страшно до слез. И они повсюду, эти звезды. Даже в магазинной тележке для продуктов. Я туда помидоры кладу и рис, а мне оттуда в пальцы прямо лезут щупальца эти.

И еще сегодня же во сне планета Земля накренилась и изменила форму, стала как папайя, ну и, соответственно, изменились скорость и траектория вращения. Надо выяснить, понять: почему. Собирается конференция. Никакой Греты Тунберг. Ученые, всё серьезно. Не знаю, зачем там я. Организатор вроде. Короче, выясняется, что когда-то весь мусор решено было свозить в ту часть планеты, которая и так человечеством уже загублена. Весь-весь. И бетон, и пластик, и старые, начала XX века автомобили, и мобильники, и старые телики, и пакеты Tetra Pak, и битую стеклянную посуду. И несмотря на посадку деревьев в другой части планеты, несмотря на рост рождаемости и, соответственно, увеличивающийся вес взрослеющего молодого населения планеты, эта мусорная часть все равно сильно тяжелее. И нас всех в ее сторону перекосило. И мы летим из-за этого мусора куда-то не туда и не с той скоростью. И надо что-то решать. Не решили пока. Завтра, может, досмотрю.

И еще про новый вид водных существ, которым для жизни хватает даже того объема влаги, которая остается в щелях на полу.

И сегодня же грустный и очень тяжелый сон про детей, которые стоят у забора, ко мне спиной. Забор высокий. Они одеты тепло, как будто на них сразу много всякой одежды, один слой поверх другого. Разного возраста мальчишечки и девчонки. От трех лет примерно до пятнадцати. Им туда очень надо, за этот угрюмый забор. А я не могу помочь, никак. И даже не могу понять, с какой стороны я их вижу, где я в этой картине. А они мужественно стоят и ждут, не плачут. Молчат. А я плачу от бессилия.

Хочу, короче, изобрести таблетку от снов. Они отдыхать мешают.

Навожу чистоту

Я пою и мою. Пою бабушкины казачьи песни. И мою все вокруг. Я всегда сама навожу чистоту в квартире, мою полы шваброй и ползаю на коленках. Я чищу ванную, столовые приборы, натираю хрустальные бокалы. Пою и пылесошу. У меня три разных пылесоса. Пою и пыль вытираю. Пою и перебираю цветы. Очень цветы люблю.

Сейчас вот пою уже целую неделю «Ой, ты степь широ-о-о-ока-а-я». Потому что неделю назад приснилась мне бабушка Муся. Она укачивала меня перед сном в большой комнате нашего дома в деревне Никитино. Гладила меня по жиденьким волосам своей шершавой и костистой рукой с перекрученными артрозом пальцами и пела. И вот уже который день после этого сна я все пою и пою очередную бабулину тягучую донскую казачью песню. Не надоедает. Наоборот – помогает. Помогает не думать про жизнь, про завтрашний день. А только вытягивать и вытягивать эти бесконечные, как степь, оо-оо-оо и аа-аа. Я пою и мою.

Я еще очень люблю мыться, даже у младшего сына в телефоне я теперь записана: Енот-полоскун. Я тру, чищу, мою, натираю себя скрабами, вечно покупаю новые гели для душа, мочалки. И всякую бытовую химию. У меня дома есть средства для чистки всего. От ржавчины, от известкового налета, от пыли, от пятен воска, от битумных пятен. Для зеркал и для мебели, для паркета и для ковров… Отмываю свой мир от всего, что снаружи.

Не знаю, как я не выгораю. А вообще-то я больше совершенно не могу вмещать в себя то, что вижу. Но я не выгораю, нет. Это что-то другое. Я как будто старое дерево в неопрятном лесу. Я высыхаю, я болею, покрываюсь какой-то неприятной коростой. Меня одолевают мелкие паразиты. Грызут мои ветки, и листья мои скручиваются в трубочки, жухнут, опутываются какой-то липкой белесой слюной, напоминающей смятую паутину, и отпадают, не успев умереть. И так мне хочется снова расправить листья, стряхнуть с себя одним резким движением эту коросту и паразитов. Так отряхивается от налипшей жидкой грязи и ряски собака, вылезшая из болота.

Короче, я купила отличный новый скраб солевой и на масляной основе. Кожа вообще обалдеть какая после него. Пошла в ванную, потом спала на красивом белье, даже проспала сегодня. А с утра я всегда бодрая и верю в то, что всё-всё-всё мы поменяем.

А разве может быть по-другому?

Дурацкое слово «счастье»

Знаю, что моему мужу Илье со мной очень и очень трудно. Но также я знаю, что еще труднее ему без меня. А мне без него. Эта странная уверенность в том, что мы навсегда друг у друга есть, почему-то вместо ожидаемого тепла приносит в наши отношения совсем другое: мы не бережем друг друга, видимо, потому что знаем – никуда нам друг от друга не деться, будет еще впереди время.

А ведь это не так… Я очень хорошо, лучше многих, знаю, как быстро можно потерять близкого человека, потерять навсегда-навсегда, без возможности что-то исправить.

Наверное, вот это все вместе называется таким странным и дурацким непонятным словом «счастье»: сидеть в своем доме, с теплой собакой под ногами, любить непростую свою работу, знать, что дождь кончится и придет короткое и душное московское лето…

Счастье, когда я вечером дома; счастье, когда дети то дерутся, то расходятся по комнатам делать уроки, то вдруг выползают из комнат и встают перед холодильником, согнувшись или присев на корточки, как будто от регулярного заглядывания там зародится что-то новое; счастье, когда собака украдкой грызет диван или старые часы; счастье, когда я знаю, что сама отведу завтра Мишку в школу, а Лёвка уже может сам привести его домой после; счастье, что сейчас мы сядем все вместе смотреть какой-то фильм.

Надо все это запомнить… Потому что моментов, когда четко осознаёшь, что вся эта суета и есть счастье, – этих моментов мало, даже если жизнь до-о-о-олгая-долгая.

Карелия

Я уехала. На три долгих недели, как не уезжала уже более тридцати лет. Долгожданный отъезд из суеты и цивилизации в тишину и робинзонство. Я еду по заснеженной дороге куда-то вглубь северной части Карелии.

Я шла по белой мягкой снежной поверхности Пяозера. Шла и шла. Куда-то в сторону солнца, проваливаясь на каждом шагу чуть ниже колена. Из всех звуков – только мое дыхание, трение штанин друг о друга и рукавов о куртку. И все. Снег падает неслышно. Угги погружаются в снежную мякоть тоже беззвучно. Только вдох-выдох. И шорох одежды.

Я переставляла ноги, стараясь, чтобы в четком ритме, вместе с дыханием. Но моя все еще не отдыхающая и не отключившаяся пока башка рисовала и рисовала мне разнообразные киноистории. Впрочем, все они были с одинаковым финалом: я спокойно ложилась в снег, удивлялась его пушистости и мягкости, радовалась тому, что так комфортно и тепло одета, смотрела в небо, потом опускала глаза к горизонту. В какой-то момент разница между небом и озером исчезала, мне становилось тяжело держать веки открытыми, и я засыпала. Мирно и навсегда замерзая – или даже вмерзая в покой и тишину зимнего Пяозера.

От этих фантазий и сбившегося наконец-то дыхания мне и вправду захотелось лечь. Я свернула немного в сторону от солнца, нашла безупречную ровную снежную белизну, словно свадебная белая скатерть накрыла эту часть озера, повернулась лицом к солнцу и упала спиной на скатерть, широко и доверчиво расставив руки. Я лежала. Холодно не было. Было, как в этих сценариях, мягко и завораживающе спокойно. А когда глаза стали закрываться, то в голове появилась совсем другая история.

Я увидела себя маленькой. Совсем еще малышкой, до года. В большой темно-синей коляске. Я лежала закутанная в какие-то одеяла-конверты, руки прижаты к бокам, голову в платке и шапке не повернуть, под спиной, на дне коляски, между мной и морозом, тепло от свернутого бабушкиного пухового платка. Мама сидит на лавочке рядом и покачивает ногой коляску. Капюшон у коляски опущен, и я смотрю в хмурое низкое московское небо. На лицо опускаются невесомые крупные немного колючие снежинки, поэтому я закрыла глаза. Я чувствовала, как они тают, становятся теплыми и стекают по щекам к ушам, под пуховую вязаную шапку и платок под ней. Мне хорошо. И я рада, что мама рядом, но не замечает, что капюшон у коляски надо бы поднять. Было невероятно спокойно. Спокойнее, чем на озерной белой скатерти, где я все-таки открыла глаза, встала и побрела в сторону какой-то прибрежной деревушки. Я шла и думала, что мама со мной. Я часто последнее время думаю, что она со мной…

Я наступаю своими зелеными уггами на хрумкий снег и пытаюсь разложить этот покой на кубики Lego, чтобы потом, в домашней суете, попробовать снова собрать из них нужную мне крепость. Тут, когда делаешь вдох, – легким это нравится. И они выдыхают морозный воздух обратно не чтобы дышать, а чтобы снова вдохнуть новую порцию. В этом совсем иной смысл. Не потому, что так надо, а потому – что так хочется.

Тут взгляд ни за что не цепляется – красота равномерно покрывает все пространство до плоского далекого горизонта. Фотографировать можно что угодно и в любую сторону, пока пальцы не окоченеют. Тут ничем не пахнет, ну или пахнет свежим снегом и чистым озерным льдом. Тут после прогулки хочется есть. Такое детское, немного злое и эгоистичное чувство голода. И обязательно горячего супчика. Тут никого нет. Присутствие других людей осознаётся по редким дымящим трубам, по небольшому прямоугольнику примятого или расчищенного у крыльца снега. Иногда – по разбрызганным по периметру этого расчищенного пространства цветным пятнам: от светло-желтых до бурых или почти оранжевых. То есть мой уютный покой – это зима и цвет, а точнее – отсутствие цвета.

Конечно, тут бывает розовый закат, о-о-очень голубое небо, зеленое северное сияние (в первые секунды мои глаза городского жителя приняли северное сияние за свет далеких фар), бывает красная свежая рыба на ужин и оставленная местными дружелюбными псинами желтая моча на снегу. Но все эти пятна цвета потому и сфотографированы на мобильник (который больше ни для чего тут не нужен), что очень уж выбиваются из общего полупрозрачного бело-жемчужно-серого фона. Белый снег, прозрачный холодный воздух, равномерность спокойного пейзажа… Зимняя Карелия.

Вот на югах все всегда в эмоциях. Громкие голоса, жестикуляция, ссоры, разводы, революции и войны, великие произведения в архитектуре, поэзии, музыке…

А на Севере все спокойно. Снежком припорошили… или вместе с сухими поленьями в печи сожгли и забыли. Тут эмоции приглушены, бело-серая зима кажется мощной и вечной, и спится сладко… Монохромный анабиоз.

Поначалу глазу не хватало чего-то. Никак не могла понять, чего же мне недостает в этих сказочно-снежных лубочных пейзажах. И за окном маленькой – в одну кровать – спаленки, и за дверью бревенчатой избушки, у крыльца, с которого открывается бескрайний вид на небо и озеро, – явно что-то недорисовано… Только потом, когда гуляла по деревне и увидела узкие и высокие неосыпающиеся сугробы на провисающих проводах, я поняла: тут нет птиц. Совсем. Ни одной. Ни на проводах, тянущихся от столба к столбу, от одной заброшенной избы к другой, ни в небе, ни среди еловых ветвей. Они не будят по утрам своим неутомимым щебетом. Нет привычного глазу зимнего воробьиного мельтешения. Тут нет кормушек. И, кстати, нет белок. А в избе, когда натопишь, не отогреваются и не начинают лениво жужжать и ползать по подоконникам (как у нас в ярославской деревне) разбуженные теплом отвратительные толстые мухи. Потому что их тоже тут нет. Даже следы зайца или ласки, которые я изучаю на сугробах, – это почти мираж. Через пару минут их уже не разглядеть под новым пухлым слоем мягкого белого снега.

Жемчужный цвет тропинок, оставленных на озере снегоходами. Белый цвет снежных шапок на ветках, на крышах домов, на покосившихся заборах, на потухших фонарях, на примерзших к колодцу ведрах. Блестящие глянцево-белые сугробы в форме старого жигуленка, детского корыта, нескольких перевернутых лодок. Серо-зеленый цвет еловых веток, почти невидимых под сверкающими снежными шапками. Мышино-серый цвет стареньких заброшенных домов, едва вылезающих краешком крыш из-под сугробов, словно они зарыты специально, как партизанские укрытия времен войны. И серый цвет сухого дерева, которое, припорошенное снегом, обретает какой-то перламутровый блеск. Ветки старых деревьев, и покосившиеся дачные туалеты, и дровяные сараи, и даже редкие жилые домики выглядят сказочно и богато, как в сказке «Серебряное копытце».

Здесь (кроме туристов) есть лишь пара человек – местные предприниматели. Их заработок – это водные и снежные экскурсии в национальный парк, охота и рыбалка. Офигенские молодые ребята, обросшие благодаря своей работе разноуровневыми туристическими знакомствами по всей стране. Их мало, и они принципиально остаются жить тут, верят в развитие. Они – последние из могикан, с ними не страшно, и на них во всем можно положиться. Их джипы и снегоходы – это местные «скорые», МЧС, полиция и служба спасения для затерявшихся в снегах безбашенных туристов. Без них тут не выжить. С нами за главного был Петя. Это про таких мужчин в «Матрёнином дворе» написано: «Не стоит село без праведника».

Вторая категория местных жителей – это те, кто тут родился и всю жизнь прожил. Учился в теперь уже разрушенной школе, ездил на старом военного времени велике или на автобусе уже не существующего маршрута в техникум, а потом на дружелюбной попутке – на работу. Те, кто тут женился и вырастил давно уже разъехавшихся по стране (или, не дай бог, померших) детей. Это те, кто работал сперва на строительстве ГЭС, потом и на самой ГЭС, потом в милиции, потом в лесничестве, потом уже в пенсионном возрасте подрабатывал на пилораме, а потом стал вовсе нигде не нужен, как каждый престарелый пенсионер.

В течение их жизни СССР сменился на СНГ и Россию, тоталитарный режим на демократию и многопартийность, тысячи превращались в копейки, доллары в миллионы рублей. Реформы начинались и не заканчивались. Советская техника распродавалась или ржавела, но появились дальнобойные красивые мерседесы и устойчивые полноприводные импортные джипы, хотя надежнее и уважаема более всего тут по-прежнему «буханка». Обычные лыжи за время жизни этих людей стали нужны не для того, чтобы до проруби или дровяного сарая зимой доехать, а чтобы туристы могли спортивную форму поддерживать. Лыжню – и ту техника прокладывает. Теперь молодежи сразу подавай снегоходы – никто ждать не хочет. А они привыкли ждать, терпеть, не требовать… и уж тем более – не просить, не унижаться. Привыкли исполнять, выручать, а не предавать и не перешагивать.

Из их жизней потихоньку исчезли председатели колхозов и куда-то подевались уважаемые, из местных, учителя и доктора. Зато вместе со старостью и болезнями появились хмурые страховые агенты, ленивые редкие соцработники, заходящие проведать раз в год по хорошей погоде, и иногда, редко-редко, долгожданные внуки, приезжающие в сезон грибов и морошки и привозящие с собой громкую музыку и шумных городских курящих друзей; или зимой – порыбачить, распугав снежную тишину рычащими снегоходами, ну и заодно проведать своих стариков – живы ли, привезти в подарок красивую ненужную тут городскую куртку, новую удочку, пугающий сотовый телефон без единой кнопки – для связи «если что», таблетки от спины и коленей, жидкое мыло и мягкую туалетную бумагу, колбасу сырокопченую, которую трудно жевать, но посасывать вкусно, и, главное, можно подолгу, конфеты в шелестящих обертках и диковинные зеленые или красные газированные лимонады. Внуки через пару дней уезжают. Целуют и обнимают на прощанье и ободряюще машут из машины. А старики остаются.

Я хожу по останкам этой жизни с любопытством этнографа. Заглядываю в окна – в избах только столы с выцветшими клеенками, печи с наваленными сверху старыми подушками, телогрейками, ватными штанами и неопрятные кровати. Редкая в этих домах жизнь определяется по-разному: тут я увидела на подоконнике кошку, продышавшую в морозном узоре стекла круг размером со свою голову; тут вдруг залаяла из заснеженной будки лохматая рыжая псина. Выскочила, виляя хвостом и гремя цепью по вмерзшей в снег кривой алюминиевой миске. Радуется, добродушная дурила, возможности прочистить горло и продемонстрировать окружающему миру свою профпригодность.

Тут сохнет на улице выстиранная толстовка. Ее перекинули через веревку еще дымящейся от теплой воды, и на тридцатиградусном морозе она выглядит переломленной – посередине, в спине и локтях. У меня в памяти сразу всплывает потрясающий счастливый вечер из детства: мама приносит с балкона замороженное стираное постельное белье, развешивает его в длинном нашем коридоре, на пол бросает тряпки – впитывать тающий лед, и мы с сестрой засыпаем с этим морозным свежим запахом в голове, словно в мартовском лесу…

Я еду из отпуска в поезде «Арктика» в чистеньком купе из Кандалакши в Питер. В Кандалакше я погрузилась в вагон около двух часов ночи после нескольких часов пути и полуторачасового ожидания поезда на станции в минус двадцать девять. Утром в дверь стучит проводница. Доброжелательно и вежливо спрашивает, что мне принести: чай или кофе. Я разлепляю глаза: на соседней полке мой приоткрытый чемодан с торчащими оттуда феном, проводами, планшетом, выбором шерстяных носков, термобелья, шарфов и нескольких тепленьких ночных рубашек, рядом на полу аккуратно поставленные зеленые угги с лужицей стаявшего снега под ними.

Надо сказать, что спросонья в глазах у меня всегда двоится, и первые десять минут мне проще смотреть на мир одним глазом. И еще волосы у меня короткие, и поэтому по утрам они стоят дыбом. Всегда. Равномерным кругом по всей башке. Я стараюсь одной рукой плавно водить над чемоданом, как бы делая его содержимое незаметным для посторонних, другой рукой приглаживаю торчащие волосы. Смотрю на проводницу одним глазом и тоже вежливо отвечаю:

– Простите мне мой такой неприбранный вид. Мне чаю с лимоном, но попозже, и воду без газа.

Проводница с накрашенными глазами, в фартучке и в чем-то вроде кокошника, закрепленного на высокой прическе, успокаивает меня, мило махнув рукой:

– Да ну, что вы, не переживайте! Я по утрам тоже такая, даже еще страшнее!

Мыс Анива

Я провела двенадцать дней в Сахалинской области. Отпуск с друзьями и сыном на островах, почти без связи, без людей. Среди волн Тихого океана, в бухтах Охотского моря, среди прибрежных скал, живописных сопок, поросших дикими фиолетовыми ирисами и желто-оранжевыми лилиями.

Я наблюдала в бинокль за медведем, за морскими львами, за нерпами; кормила сыром и чипсами рыжих лис, которые бесстыже клянчат еду на обочине каждой дороги; ела устриц и морских ежей, которых мы сами собирали на озере Буссе; узнала, что есть ядовитая трава ипритка, и там, где она растет, не водятся змеи; я побывала на фумарольном поле[12] и даже отравилась сероводородными выбросами вулкана – кружилась голова, все плыло вокруг, а бамбучник казался сплошным плотным непреодолимым ковром; мокла под водопадами; забралась на затонувший корабль, в капитанской рубке которого сохранился даже путевой журнал и все навигационное оборудование; залезала в скалистые пещеры и гроты, намытые волнами за миллионы лет; получила мощную оплеуху тихоокеанской волной, едва устояла на ногах, но зато поняла, что спиной к океану лучше не поворачиваться; попробовала «сахалинский бутерброд» – белый хлеб, сверху красная рыба, а на ней густой щедрый слой красной икры; у меня впервые в жизни обгорели на этом суровом солнце нос и уши, это смешно и больно; я играла в «шляпу», пела песни, плакала от переполнявших меня чувств, хохотала до спазмов в животе и мочевом пузыре; узнала, что такое штаны-самосбросы и что «кораблем» можно называть только то судно, которое перевозит вооружение, а все остальные суда – это не корабли, а теплоходы, лайнеры и т. д. и т. д…

Мне было очень хорошо. Я дышала. Я сладко и глубоко спала. У меня опустились плечи. Я, кажется, набралась сил. Но, как всегда, я нашла кучу всего, что мне хотелось бы изменить. Нашла, где надо навести порядочек, где отругать и пристыдить; нашла, кого уволить, кого пожалеть, кому помочь… Решила, что если бы у меня была еще одна жизнь, то я бы навела красоту и привела в порядок старый маяк на мысе Анива – в крайней южной точке острова Сахалин.

Мыс Анива. Сначала через Корсаков доехать на джипах до поселка Новиково. Потом полтора часа на моторках до маяка. И там, среди похожих на детский плач криков растревоженных чаек и среди мирно выныривающих из волн любопытных голов морских львов мы разглядываем остатки истории. Или просто – остатки…

По всему Сахалину, куда бы мы ни отправились, мы видели такие остатки. Вот тут был старый японский пирс, его взорвали. А вот тут был завод. Его забросили. Тут была японская узкоколейка. Ее разобрали. А это что проглядывает из травы? Это остатки синтоистского храма. Остов его, окруженный уцелевшими деревьями бонсай, сохранился потому, что солдаты прятали в нем тушенку. Его использовали как склад, а потому не снесли и не взорвали. Сам разрушился. А это, едва виднеется среди непроходимых зарослей бамбучника, – старая японская дорога. Ее японцы проложили специально от фумарольного поля вулкана Менделеева к морю, до пристани, чтобы возить по ней серу с вулкана. А мы что? А при нас дорогу забросили, и она заросла. Ясно. А какое у вас тут на Сахалине самое старое здание? Есть такое. Краеведческий музей. Там еще можно посмотреть, как жили ссыльные каторжане и местные аборигены – айны. Дворец почему-то сохранился. Это еще японская постройка, губернаторская резиденция, кажется. Везде остатки…

Так вот, маяк Анива. Его японцы построили в 1937 году. Это уникальная постройка. Невероятно амбициозный проект. Маяк высотой 31 метр словно высечен из скалы и вместе со скалой возвышается над уровнем моря на 40 метров. Условия тут суровые, ветра и волны. Работать было непросто. И все же долгие десятилетия маяк светил круглый год. Его заводили вручную, каждые три часа, как часы с гирьками. Двадцатипятикилограммовая гиря опускалась на гигантской цепи и заставляла крутиться яркую лампу наверху.

Маяк Анива стоит на самом краешке мыса, фактически на отдельном острове. Работавшим там приходилось добираться до маяка по морю. Они работали сменами, оставляя жен и детей в поселке. Их семьям на период дежурства мужчин на маяке даже выделялась специальная обслуга, она помогала вести хозяйство, чтобы трудности быта без мужчины не принудили семью покинуть мыс и маяк. Представляете? Обслуга для семей, чтобы маяк светил всегда, без сбоев.

На узеньком девятиярусном маяке постоянно проживало по двенадцать человек. Маяк отапливался печью. Там были вода и канализация, склад, кухня, спаленки, наблюдательная комната со столом и шкафом для документов. Витая бетонная лестница на самую верхотуру до сих пор сохранилась в безукоризненном виде.

После Второй мировой войны маяк перешел под контроль наших войск и худо-бедно работал аж до 1991 года. В девяностых маяк забросили. В двухтысячных туда стали привозить туристов. Вообще всюду на Сахалине и на островах Курильской гряды – на Итурупе, Кунашире, Шикотане – мы слышали примерно одно и то же: это забросили/закрыли/продали/перестало работать/разворовали в девяностых… И грустно, и стыдно, и в какой-то момент вызывает злость и одновременно – желание приехать, закатать рукава и починить/отмыть/исправить.

Мы подплыли к маяку в густом, теплом и сыром сером тумане. Маяк осторожно выползал из-под покрова этого влажного одеяла. Сперва крики чаек, потом контуры, неотделимые от скалы, потом он стал похож на возвышающийся в море памятник, и, только уже вплотную подплыв к гнездам перепуганных и разгневанных чаек и подняв голову вверх, можно было увидеть эту когда-то элегантную рукотворную заброшенную каменную башню.

Скалы вокруг усеяны разбитыми яйцами и мертвыми птенцами, выпавшими из гнезд. Вероятнее всего, их скинул на камни морской ветер. Швартуемся у скользких, усеянных бело-черным птичьим пометом скал. Смешение запахов – разбитые яйца, гниющие, залитые соленой морской водой тушки разновозрастных птенцов, шматки йодистой морской капусты, выброшенной на скалы, – погружает в атмосферу депрессивного звягинцевского «Левиафана». Ползем по скалам наверх. Недовольные чайки расправляют нам навстречу крылья, раскрывают крючковатые хищные клювы, гонят прочь от своих гнезд и яиц. Мы пробираемся дальше. На стене надпись «Осторожно, радиация!» – видимо, чтобы отвадить оголтелых туристов. Не помогает. Развалины всегда и везде вызывают болезненный интерес. Словно видишь смерть, но она уже прошла, уже не опасна. Интересна, завораживает, но уже обеззубела.

Крупнолапые птенцы в страхе жмутся к стенам маяка, а мы проходим мимо. Мимо кухни с кирпичной печью, мимо склада с подгнившими дверцами шкафов, мимо той самой гири на цепи, которая запускала механизм, вращающий фонарь на маяке; поднимаемся выше по идеально сохранившейся лестнице мимо выбитых окон, сорванных с петель дверей, выдранных с мясом проводов, каких-то торчащих металлических прутьев, остатков столов и стульев, заброшенных коек, опустошенных полок. Всюду птичьи гнезда, раздавленная скорлупа – свидетельство то ли продолжающейся жизни, то ли неизбежной смерти – и чайки, чайки, чайки. Их тревожные выкрики, прогоняющие нас крылья, их перепуганные дети…

Я стою на самом верху. Смотрю вниз, на загаженные чайками скалы, которые даже море отмыть не в силах. Смотрю в туманную даль. Там ничего не видно. Совсем ничего. Только туман. Густой и бесконечный. До горизонта. В большом неопрятном гнезде у заброшенного прожектора в самом центре маяка сидит упрямая бесстрашная отчаявшаяся чайка. Утратившая из-за предстоящего материнства инстинкт самосохранения, она сидит и смотрит на меня в упор. Ей страшно. Мигает. Не шевелится, не уходит. Смотрит на меня. Глаза ее слезятся от ветра. Ветер гнет ей шею, ворошит, треплет и поднимает ее перья.

«Не уйду. Не сдвинусь, ни на миг не подниму теплого зада со своей кладки. Это мой разрушенный маяк, мое слепленное на ветру гнездо, моя кладка, мои дети, моя жизнь, я не уйду», – словно говорит она. Да не уходи, дура, сиди. Ты не нужна мне.

Я ухожу, оглядываюсь на тебя и думаю: ну почему я не обладаю твоей одержимостью? Почему меня можно согнать с насиженного места, а тебя – нет? Почему? Может, и я усижу… может, не уйду, может, мы все усидим. Может, наше упрямство, уверенность в своей правоте и бесстрашие во взгляде позволят нам сохранить свои кладки…

Я не знаю. Не знаю. Но сегодня я возвращаюсь. И примерзшая к гнезду чайка-мать, и космический мыс Столбчатый на Кунашире, и бухта Касатка на Итурупе, и вечные скалы бухты Безымянная на Шикотане, и устричные отмели озера Буссе, и знаменитые белые скалы, и теплые вулканические источники, и холодная океанская волна – все вы придали мне сил.

Время, чтобы долюбить

В хосписе почему-то всегда есть время на людей. Время на многих и многих счастливых и несчастливых (не несчастных, а несчастливых – это разное), на уходящих и остающихся, для которых хоспис стал лодкой, или мостом, не знаю… Хоспис соединяет тех, кому не хватило времени и кому оно так отчаянно нужно, чтобы долюбить.

Да, нас всех мало любят, нам всем не хватает теплоты и понимания, а главное – не хватает прощения. Возможно, многим и прощать-то нечего, но, как правило, именно те, кому нечего, как раз больше других в прощении и нуждаются…

Именно в хосписе, когда перестаешь бежать и даешь себе время любить, жалеть и прощать, именно тут становится так важна и так заметна каждая мелочь. Именно тут понимаешь, что счастье – из мелочей. Из цветного белья, из вовремя закрытой или открытой двери, из правильного света лампы на тумбочке.

Счастье в руке с протянутой в нужную минуту зажигалкой и в том, что можно покурить вместе. Счастье вспоминать самые лучшие моменты и шептать их на ухо маме, даже если думаешь, что она уже не слышит. Счастье в том, что стало не больно, настолько не больно, что даже можно ответить на рукопожатие. Тут, в хосписе, время останавливается и счастье приходит и остается с тобой долго-долго, если помылся первый раз за несколько недель, а то и месяцев и чувствовал на голове, животе, на бедрах теплые струи душа.

Тут каждый день – Рождество, а Новый год – такой же настоящий и честный, какой бывает только в детстве. Тут у людей уходит все наносное, и понимать и любить становится проще. Тут проще сказать, чем утаить. Проще попросить, чем терпеть и молчать. Тут не стыдно. Тут интуитивно понимаешь, что с одним пациентом надо вместе испытывать неловкость, если помогаешь ему сходить в туалет, а с другим нужно вместе поржать, когда вытираешь ему попу.

Наверное, все это потому, что здесь люди не прячут больше себя настоящих. Именно здесь, на хосписной койке, нас наконец-то принимают полностью, такими, какие мы есть, со всеми нашими ошибками, сомнительными достижениями, с несовершенством наших дел и тел и с совершенством душ, всегда страдающих.

И может быть, именно здесь мы все-таки почувствуем, что нас любят, и любили всегда, и наконец-то мы за все прощены, скопом, авансом, без суда и следствия, просто потому, что этого всем так хочется… Как бывало в детстве в Новый год, как бывает после причастия…

Хоспис – это всегда про любовь, а значит – про прощение. Себя и других. И тех, кто уходит, и еще важнее – тех, кто остается.

«Найти своих и успокоиться»

Самые прекрасные события детства для меня те, воспоминания о которых вызывают улыбку. И тоску. Те, которые уже тогда были мне важны и интересны. Хоть я и не понимала почему. Чувствовала, что хочу впитать, запомнить, что во взрослой жизни захочу повторить.

Так я вспоминаю раннее летнее утро в Никитине, когда я просыпалась от звуков радио «Свобода». Папа слушал его через глушилки. И меня будил запах оладушков, которые жарила нам с Машкой мама.

Так вспоминаю вечера в нашей московской квартире в Теплом Стане, когда мама накрывала стол и принимала гостей. Они сидели за большим раздвижным столом в комнате бабушки, и Марина Золотухина пела, а Юра Левитанский травил анекдоты, а папа, Боря Золотухин и Боря Носик вспоминали школу и спорили о чем-то простом, типа кто там первый влюбился. И великие Наташа Гутман и Элисо Вирсаладзе вели себя не как небожители, талантливо расплескивавшие на нас чужую музыку со сцены Большого зала консерватории, а просто были мамиными подругами. Они устало болтали о детях и рассказывали небывалое про поездки в Японию или Германию.

Вся эта родительская компания близка и дорога мне невероятно. И столько тепла в сердце, когда я вспоминаю, как они весело пили водку, и много хохотали, и много грустили, и много говорили шепотом, и прогоняли нас с Машкой спать.

Я все думаю, почему мне эти утра в Никитине и московские вечерние посиделки казались такими важными. Почему мне необходимо было чувствовать себя их частью, и почему так по-настоящему, так по-взрослому было жаль, что я проспала ранние утренние часы и не слышала, как родители встали, как мама замесила тесто, как папа настраивал свой старенький приемничек на короткие волны. И почему до слез было обидно, что меня выпроводили спать и не дали послушать про то, почему и кому папа пишет диссертации, кто звонил про аборт для любовницы и про роды жены. Не потому, что это было недетским, запретным. Не-а. А потому, что эти утра и вечера показывали мне, раскрывали для меня совсем других родителей. Теплых и расслабленных. И не в роли родителей, а как близких друг другу взрослых, которым было дорого именно это время вдвоем и время с друзьями.

И я видела не тех родителей, которые мудрее и старше нас с Машкой, а тех, которым интересно слушать, спрашивать, спорить, соглашаться или не соглашаться. Я видела родителей-друзей. Я видела маму и папу, которых безмерно уважают не потому, что они врачи, а потому, что они – это они. Столько тепла было в этом их общении! Столько… не знаю, каким словом это назвать… братства? товарищества? Искреннего интереса друг к другу… дружбы… какого-то покоя, который царил в бабушкиной комнате, несмотря на смех, и песни, и споры.

Мне никогда не удавалось это повторить. Я не понимаю почему. Утром в Никитине хочется или спать, или просто слушать тишину. Все «гости» перенеслись в рестораны и кафе, из которых выделились любимые, уютные и с домашней кухней. Разговоры и споры перенеслись из кухонь и поездов в соцсети. Что это? Это время изменилось или мы? Почему все так ускорилось, что мы не успеваем быть вместе и друг для друга? Почему всё только для дела и для работы? Вроде живем дольше, путешествуем всюду, всё видим, много знаем, а замечать и любить друг в друге не профессионалов и не коллег, а просто человеков – разучились. Не помогает даже многолетняя работа в хосписе, которая научила понимать, что нет ничего важнее отношений с близкими. Понимать – научила, а практиковать – нет. Почему?

Вроде так верно и так просто – проводить время с близкими, пропитываться разными впечатлениями не для себя, а для того, чтобы делиться ими с родными. Гениальная истина «Главное – это найти своих и успокоиться» пришла к нам из балабановского фильма «Мне не больно». Да, это главное. Потому что совсем нет времени на чужих, нет времени на глухих, на равнодушных, нет времени на попытки всем нравиться, на то, чтобы никого не разочаровывать и оправдывать ожидания каждого, кому случилось по жизни быть с нами знакомым, стать коллегой, начальником, сотрудником… Своих надо найти. Тех, с кем спокойно. Тех, с кем комфортно молчать, хохотать, плакать, с кем интересно спорить и соглашаться не унизительно, а приятно.

И вот удивительно: последние два-три-четыре года, которые были невероятно и по нарастающей трудными, мне стало казаться, что я научилась. Научаюсь. И думаю, дело тут не в возрасте. А в потерянном ощущении дружелюбия и безопасности внешнего мира. «Наружа» стала откровенно враждебной. Мы научились молчать и говорить тише, а с кем-то и вовсе не говорить. Мы стали вводить правила разрешенного контента – с кем и о чем можно, с кем – осторожно, а с кем и о чем – нельзя. Люди вокруг ведут себя как на футбольной трибуне: кто не с нами, тот против нас. Свои – чужие. Друзья – враги. Как в детстве в кино про войну, когда я, не разбираясь в знаках отличия и в военной форме, просто спрашивала родителей, где наши, чтоб знать, кто плохой и кто хороший, за кого болеть: «Наши кто, мам?»

Но я уже взрослая тетка, и у меня уже свои взрослые дети, и я понимаю, что простого выбора не бывает. Да я и не хочу этого простого выбора. Я не хочу постоянного черно-белого напряжения. Пусть все будут разные, а не только «наши» и «не наши». Пусть у каждого будут свои свои. Пусть «каждый выбирает по себе». Сесть хочу тихонечко со своими и спорить не про черное и белое, а про пятьдесят оттенков серого. Буду спокойно болтать о своем выборе с теми, кого выбрала я. Со своими.

Грустно как-то. Но так круто, что я, как когда-то родители, стала хоть иногда сидеть с друзьями на кухне, говорить-говорить-говорить и раскладывать по старым маминым тарелкам запеченную в духовке по маминому рецепту картошку и приготовленный так, как учила еще маму Марина Золотухина, шопский салат с брынзой. Когда тревожно и непросто – к своим интуитивно прижимаешься ближе. И говорить и быть рядом – самое главное.

Собирались наскоро,

обнимались ласково,

пели, балагурили,

пили и курили.

День прошел – как не было.

Не поговорили.

Виделись, не виделись,

ни за что обиделись,

помирились, встретились,

шуму натворили.

Год прошел – как не было.

Не поговорили.

Так и жили – наскоро,

и дружили наскоро,

не жалея тратили,

не скупясь дарили.

Жизнь прошла – как не было.

Не поговорили[13].

(Юрий Левитанский)

Встретились

Я уверена, что мои родители уже встретились.

Что она гладит его по лицу и вглядывается в глаза, чтобы убедиться, что он не очень сильно страдал в конце. Я уверена, что мама придирчиво отметила, как папа поправился за пять лет без нее. Слово «верю» меня совершенно не устраивает. Я в этом уверена.

И еще я надеюсь, что она удовлетворена заботой, которой он был окружен в последние годы. Мама ждала папу там пять лет. А мы все старались сделать так, чтобы в эти пять лет он был счастлив. Надеюсь, это удалось.

Орех и бабочка

Позавчера у нас на даче ни с того ни с сего рухнуло дерево. Ни ветра, ни грозы, просто вдруг треск, похожий на приглушенный гром, и краем глаза замечаешь, что очертания пейзажа слева необратимо меняются.

Рухнул огромный, посаженный папой лет тридцать пять назад грецкий орех. В этих северных местах он был вынужден вытянуться высоко, словно корабельная сосна, и только уже обогнав по росту соседние ярославские елки и клены, он расправил огромные ветви и подставил скупому здешнему солнцу свои разлапистые шершавые листья.

Он каждое лето честно рожал сотни гигантских ореховых гроздьев, которые никогда не успевали вызреть. Лишь пачкали йодом наши руки, когда мы упрямо пытались выколупать из тугой и молодой скорлупы молочную зеленоватую мякоть незрелых орехов. Зимой орехи опадали, неведомые и потому ненужные даже здешним птицам. И мы, в первый после зимы приезд, каждый год с непреходящим интересом подбирали с земли и разглядывали разбросанные по всему участку ореховые скелеты.

А теперь орех хрумко упал, немного задел трубу на бане, переломал папины любимые кусты синего бархатистого терна, раскидал шире обычного совсем еще молодые орехи, подрожал немного ветвями и затих.

Я не мистик. Но это точно был папа. Пришел и грозно передал мне кое-что. Никакие более ясные знаки мне не нужны. Я всегда знаю, что думают родители и как они воспринимают происходящее в моей жизни.

А вчера я читала лекцию в одном из хосписов. Мы разбирали хосписные заповеди, написанные мамой тридцать лет назад: «Мы работаем с живыми людьми. Только они, скорее всего, умрут раньше нас». «Репутация хосписа – это твоя репутация». Я цитировала мамины слова, обращенные к сотрудникам, и мы подробно разбирали истории ее давно ушедших пациентов. Много говорили о силе любви, о разлуке, о снах, которые люди видят перед смертью, и о том, что любящие друг друга могут держать смерть на расстоянии вопреки всему.

В холле хосписа высокая-высокая стеклянная купольная крыша. Там всегда светло и видно небо. Ближе к концу лекции под куполом появилась неожиданная для Москвы большущая яркая бабочка с фиолетовыми пятнами на крыльях. Мамин любимый махаон. Именно бабочка-махаон была долгие годы символом маминого хосписа – и девиз: «Из тени в свет перелетая».

Сначала она летала под куполом, потом спустилась к нам, нежно подрагивая, покружила около одной медсестры, выбрав ее, думаю, потому, что именно она работала раньше в мамином хосписе и под маминым руководством. Знакомую то есть нашла. Потом подлетела ко мне, описала пару кругов и полетела знакомиться с остальными.

Мам, я всегда знаю, что ты думаешь про мою жизнь и работу; знаю, когда ты ругаешься, а когда радуешься, но все-таки когда ты вот так прилетаешь – это невыразимо приятно.

Потому что любовь никогда не перестаёт… Прилетай еще.

Примечания

1

ПНИ – психоневрологический интернат. (Здесь и далее – прим. ред.)

2

Молния Маккуин – вымышленный гоночный автомобиль и главный герой мультфильма «Тачки».

3

«Тележка радости» – одно из самых популярных волонтерских мероприятий в хосписах. Обычная сервировочная тележка загружается сувенирами и угощениями для пациентов и развозится по палатам. С собственными «тележками радости» стали приходить добровольцы из компаний и организаций, для многих с этого начинается их волонтерский путь в хосписе.

4

Координаторы немедицинской помощи в хосписах и паллиативных отделениях г. Москвы – это сотрудники Благотворительного фонда помощи хосписам «Вера». Их работа – организация необходимой социальной, психологической и духовной поддержки пациентов и их близких.

5

Терапия с помощью животных (пет-терапия) – особый вид поддержки пациентов, когда волонтеры приводят к ним специально подготовленных домашних питомцев, как правило кошек и собак. Фонд «Вера» сотрудничает с организациями, которые профессионально подготавливают животных-терапевтов. Такие питомцы всегда рады общению с людьми и спокойно ведут себя в обстановке хосписа. Некоторые животные-терапевты приходят в наши подопечные хосписы по нескольку лет и становятся добровольцами-ветеранами.

6

Площадь Согласия, Триумфальная арка, Дом инвалидов, Новый мост. Окна моей комнаты выходят на улицу (фр.).

7

«На небесах, я на небесах, и мои мама и папа танцуют щека к щеке…» Песня Фрэнка Синатры «Cheek to cheek», слова немного изменены.

8

Цицит – сплетенные вместе особым образом нити, которые прикрепляют по углам четырехугольной одежды. Согласно закону Торы, мужчины с тринадцати лет, т. е. с возраста бар-мицвы (совершеннолетия), обязаны носить кисти цицит.

9

Але-Негев – реабилитационная деревня в Израиле, в которой профессионально и с любовью осуществляют уход за младенцами, детьми и взрослыми с нарушениями в ментальном развитии в сочетании с серьезной физической инвалидностью.

10

Отрывок из стихотворения Ю. Левитанского «Кто-нибудь утром проснется сегодня и ахнет…». Цитируется по: Ю. Левитанский. Время, бесстрашный художник. СПб.: Азбука, 2021.

11

Английская идиома, означающая: это не в моем вкусе.

12

Фумарольное поле – область отверстий и трещин (фумарол), из которых выходят горячие вулканические газы и пары.

13

Стихотворение Ю. Левитанского «Собирались наскоро…». Цитируется по: Ю. Левитанский. Время, бесстрашный художник… СПб.: Азбука, 2021.

Content

Нюта Федермессер
Камера хранения

От составителей

Главное – знать зачем

Из любви к тебе

Пчёлы

Про упрямство

Нарисуй мне чертополох

Надо учиться

Почему-то мне все равно повезло

Сестричка Мила

Космические люди

Директор-волонтер

Лёва и Мишка

Восьмое Марта

Истории вещей

Собака-терапевт

Зиночка

Арбуз

Ужас

От нехватки времени и любви

Время, когда я одна

Переживательно-материнское

Мои молитвы

Запах лета

День рождения

Девочка с виолончелью

Несколько часов

Люблю – не люблю

Опыт тщетности и бренности

Отсюда, с Дона

Возвращение к чтению

Выходные

Про любовь

Всякие штучки

Вчера и завтра

На связи

Завхоз

Париж

С пользой прожить этот день

День рождения хосписа

Сижу и слушаю

Три недели

Смысл жизни

Только тепло и свет

Всё сделано для человека

Артистка

Мальчиков создает бог

Единственные правила, единственный закон

Успеть сегодня

Утренняя зарядка

Любовник

С замиранием сердца

Никитино

По пятницам

В том времени

Резо

Тот еще атаман

Мамины руки

«я могу светить мягким долгим светом…»

Толстовская мудрость

Не плачет

Спасибо Богу за всё

Дачное

Детский хоспис

Я – часть

Планета китов

Тысячи оттенков

Только «ж» и звездочки

Про девяностые

Вам посылка

Выспалась

Только в детстве

Очень странно

Чего мне хочется

Будущее

Галисанна

Долюбить и доцеловать

Как корабль

31 Декабря

Каждому доверяешь

Преодолеть страхи

Остаются воспоминания

Психическая

Камера хранения

Я устала

Приснится же такое

Навожу чистоту

Дурацкое слово «счастье»

Карелия

Мыс Анива

Время, чтобы долюбить

«Найти своих и успокоиться»

Встретились

Орех и бабочка

Примечания