Катерина Ханжина

Марафон нежеланий

© К. Ханжина, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Пролог

С детства нам внушали две крайности. Классики писали, что любовь и красота губительны. А в диснеевских мультиках пошло и банально, в китчевых песенках кричали, что всех бедных, добрых, кем-то униженных в конце ждет слащавый хеппи-энд с той самой любовью и красотой.

От этой сладости меня всегда подташнивало, а золотая середина казалась чем-то пресным и серым. Поэтому я с ранних лет верила, что мой удел – это трагично любить, страдать, переживать самые тернистые сценарии. Не в ожидании «долго и счастливо», а в наслаждении красотой этой боли. Я верила, что так моя жизнь становится похожей на те самые истории, ставшие классическим каноном в искусстве. Ведь все самое красивое в мире было о страданиях: песни, книги, музыка и картины о безответной любви, трагедиях и конечности жизни.

Даже умирая в шикарном номере ханойского отеля, я думала: «Это так красиво: я буду выглядеть почти естественно, только щеки немного впали от продолжительной рвоты, и синяки под глазами, конечно же, уже не пройдут. Зато я лежу на белоснежном хлопковом белье, до сих пор пахнущем свежестью, волосы красиво вьются от душащей влажности, где-то рядом валяется опрокинутый бокал, и я чувствую, что к пятке прилипли лепестки какого-то тропического цветка. А самое красивое – это то, что моя смерть будет загадкой».

Я думала, в какую позу мне лечь, чтобы выглядеть наиболее привлекательно. Потом горячечный бред унес меня в далекое будущее, и я наблюдала, как про меня, про «Джунгли», снимают фильм.

«Если жизнь прожита так, что ее никто не захочет экранизировать, то это была не жизнь, а просто существование» – так говорил Адам.

Многие его фразы, целые предложения и даже абзацы навсегда впечатаны в мою память. Как будто бы он накалял оттиски со своими словами, а потом прижигал ими мое сознание. Во что-то из его тезисов я уже не верю, но все равно вспоминаю по случаю. Иногда отвечаю его же фразами и, только после произнесения вслух, понимаю, что это не мои мысли.

«Такие люди, как ты, – самые красивые. Через твой надлом можно рассмотреть прекрасную душу» – эту фразу я вспоминала чаще всего.

И верила в нее. Мысленно говорила ее всем, кто не видел во мне ничего особенного. Он точно видел. Он – один из немногих, кто прикасался к моей душе. Держал ее в своих жестоких пальцах, трепыхающуюся и пульсирующую болью. Он тоже считал, что ощущение собственной боли и процесс превращения ее в искусство – самая прекрасная в мире вещь.

Глава 1. Ричард Весталл. «Портрет Джорджа Байрона»

Мама рассказывала, что сразу после рождения меня у нее отобрали. Я родилась на месяц раньше и была очень слабой. Несколько дней я провела в специальном боксе или чем-то подобном, герметичном, совсем одна. Я думаю, что именно тогда во мне зародилось чувство безграничного одиночества. Желание постоянно быть с кем-то, при этом осознавая, что никто не сможет изменить это чувство. Что пустота внутри, как и холодные пальцы снаружи – вечные спутники с того дня, когда я появилась на свет.

С того момента, как я узнала о тех, самых первых, днях одиночества, решила, что именно так должна начаться моя биография. Я была рада, что найдена та точка, в которой я стала неправильной. До маминого рассказа главным вопросом моей жизни был: «Меня создали такой поломанной или я сломалась где-то в процессе?» А раз меня сломали, значит, я родилась нормальной, значит, я могу починиться или найти человека, который меня починит. Но узнала я это после многих саморазрушающих попыток через кровоточащие раны докопаться до своей сути.

Я была воспитана не матерью. Моими воспитателями стали мертвецы, признанные гениями, вымышленные персонажи, созданные этими гениями, и несколько стариков, с которыми мне выпала честь жить в одно время. И я надеялась, что когда-нибудь тоже буду причислена к группе гениальных мертвецов.

Каждое подобное утро я представляла, как прожить жизнь трагичнее и красиво исчезнуть из этого мира. Просто от скуки. С чуть приоткрытым ртом (отдаленным уголком сознания я ощущала, как морозный воздух обжигает горло) и невидящими глазами я стояла, прислонившись к стволу старой липы. И, затянувшись, погружалась в мир прекрасных страданий, какими они могут быть только в лучших произведениях искусства.

В минус двадцать градусов университетский городок совсем опустел. Ни беседующих преподавателей у входов в корпуса, ни стаек студентов. Даже «курилка» (угол за оградой) пуста.

Заледеневшие пальцы не сразу справляются с зажигалкой. Но лучше мерзнуть здесь и курить ненавистные сигареты, чем сидеть в аудитории, слушая «высокодуховные» разговоры моих одногруппниц. Не идти же в пропахшую горелым маслом столовую? А сигареты – отличный предлог.

– Ну, поскольку мы уже бросили, то можем позволить себе по одной, не так ли?

– Кофе и сигареты – это комбинация.

Сашка стоял с двумя стаканчиками американо по ту сторону ограды.

– Давай оставим цитатный пинг-понг на потом и пойдем греться, у нас на кафедре сейчас никого.

– Что у вас случилось?

– У кого «нас»? Есть я и есть они, если ты про группу.

– Ну так что? – Саша высунулся в открытое окно за своим столом и, быстро затягиваясь, закурил.

– Ничего. Ты же знаешь, я терпеть не могу слушать их разговоры.

– Особенно перед четырнадцатым февраля.

Я попыталась сделать безразличный вид и отхлебнула кофе.

– Расскажи им какую-нибудь суперромантичную историю. Так правдоподобно, как ты, никто не сочиняет.

– Надоело. Они все равно не верят.

– Зато как это их интригует! Значит, тебе есть что скрывать.

– Ага. Как я провожу все свободное время с самым желанным преподавателем универа.

– Да ладно. Для твоих одногруппниц я просто задрот, не вылезающий из библиотек и выставок. Только ты можешь оценить мою крутость. – Он выкинул окурок в окно и развалился в кресле.

– Вообще-то так и есть.

Вошел какой-то преподаватель (я почти никого не знаю с их кафедры) и, почуяв запах табака, попросил закурить.

Пока он дымил у дальнего окна, я с завистью разглядывала кабинет. Картины, гипсовые статуэтки, горы книг – такой живописный творческий беспорядок.

– Классно у вас…

– Тебе осталось полтора года отмучиться, и можно к нам в магистратуру.

– Тогда все точно решат, что мы спим.

– Ну, они не будут совсем не правы. – Преподаватель у окна нахмурился и сделал вид, что пишет что-то на заснеженном подоконнике, где только что погасил окурок.

Да, я несколько раз в месяц ночую у Сашки. Мы смотрим Годара или Бунюэля, разговариваем про красный цвет в кино, он учит меня видеть и описывать мельчайшие переходы оттенков в картинах («Для писателя это не менее важно, чем для художника», – постоянно повторяет он), слушаем наш любимый дуэт – Армстронга с Фицджеральд, иногда даже танцуем под «Stars Fell on Alabama». Но между нами нет никакого притяжения. Совсем.

И это несмотря на то, что наше знакомство началось с поцелуя. Долгого и ужасно показушного.

Это случилось почти два года назад, как раз на четырнадцатое февраля. Мы оба принимали участие в перформансе в Музее современного искусства: заходите в комнату к незнакомцу, болтаете пару минут и целуетесь.

Сначала я обрадовалась, что мне достался Сашка – он выглядел приятнее многих участников. Потом он заговорил. До сих пор отчетливо помню его первую фразу с нотками сарказма: «Je t’aime… Moi non plus».

Он сказал это, намекая на мое подражание стилю Джейн Биркин – от белой рубашки с глубоким декольте и небрежно закатанными рукавами до челки и плетеной сумочки, такой неуместной во время уральской зимы.

Я поняла намек, но не смогла придумать остроумный ответ. Поэтому просто подошла, слишком крепко (как он потом сказал) взяла его за скулу рукой и слишком страстно поцеловала.

Он тоже перестарался. Весь вечер мы старались избегать друг друга, но все время пересекались. Пару раз он увел у меня интересных собеседников, и я вообразила, что он ревнует. И в конце вечера, выпив для храбрости пару бокалов бесплатного (равно отвратного) шампанского, подошла к нему и сказала: «От такого, как ты, я бы с удовольствием спрыгнула в реку» (надеясь, что он поймет отсылку).

Он спросил, долго ли я готовила ответ, я честно ответила, что да, весь вечер. Мы рассмеялись. Сошлись на том, что здесь ужасное шампанское, и поехали к нему пересматривать «Слоган».

Тем же вечером мы снова попытались продолжить наше знакомство романтически, но вышло неуклюжее катание по дивану с «Ай, осторожно, волосы!» и «Не оторви пуговицы у рубашки, это Armani». – «Ха-ха! Откуда у тебя Armani?» – «Из секонда».

Мы расхохотались. А когда разделись до нижнего белья, Саша предложил выпить еще шампанского. Под финальные титры мы оба задремали.

– Приедешь четырнадцатого к Дементию? Будут только одиночки.

– Я не ищу никого.

– То есть тебя все устраивает?

– Пока да.

– И он проведет четырнадцатое февраля с тобой?

– Что ты привязался к этой дате! День как день. Мне пора!

Преподаватель по литературе, как всегда, опаздывал. Зря спешила.

– Роза, ты такая запыхавшаяся. На свидание с этим аспирантом с искусствоведения бегала? – постукивая длинными наманикюренными ногтями по блестящему чехлу айфона, спросила Надя.

Она из тех людей, которые считают, что неудобных вопросов не бывает. Только Надя может так непринужденно спрашивать симпатичных преподавателей, женаты ли они.

Я хотела ограничиться только надменным поднятием бровей, но не удержалась и в который раз повторила:

– Мы просто друзья.

А вот добавлять про то, что с парнями приятно не только трахаться, не стала. Все равно не поймут.

– Ах да, ты же встречаешься с каким-то юристом.

– Уже нет.

– Серьезно? Почему вы расстались?

Так… По какой причине я еще не расставалась со своими выдуманными парнями? Хотя они ведь могут повторяться. Ммм… а ведь и парни могут повторяться – меньше выдумывать в будущем. Хотя мне это нравилось. Я понимала, что мне не верят. Но мне нравилось, как это их интриговало.

Как только я прочитала фразу Оскара Уайльда: «Неприятно, когда о тебе говорят плохо, хуже – когда о тебе совсем не говорят», то сразу взяла ее на вооружение.

– Мы слишком разные…

А потом язвительно-неверящее «понятно» и вопрос, с кем я сейчас. К счастью, от ответа меня спас преподаватель по литературе, строгий сухой старичок Степан Трофимович.

– Ставрогина, в прошлый раз закончили на вас.

В аудитории послышались смешки. На одной из первых лекций Степан Трофимович рассказывал нам трогательнейшую историю из своего детства.

Я не слушала – мне в голову пришла какая-то красивая мысль, которую срочно нужно было записать. Пока остальные девочки вытирали навернувшиеся слезы, я быстро записывала строки, на ходу обрастающие все новыми образами. Когда я закончила, то уже не могла вникнуть в суть истории. А под конец рассказа еще и зевнула.

Степан Трофимович сказал, что я – пример современной бесчувственной молодежи, и вызвал отвечать. Студентов он отмечал не в журнале (там ведь нельзя делать собственные пометки, заполнение журнала он оставил на старосту), а в своем толстом потрепанном ежедневнике. Под потрескавшейся кожей обложки были записаны характеристики, оценки (кто знает, что еще) студентов, наверное, с советских времен.

Он спросил мою фамилию (на тот момент я еще не попала в эту летопись), а я, разозленная причислением к бесчувственной молодежи, сказала: «Ставрогина». Он оценил отсылку и теперь всегда называл меня так. А мои одногруппницы думали, что у него старческий маразм и он забывает мою фамилию, несмотря на их постоянные попытки напомнить.

Байронические герои, как Ставрогин или Печорин, мне нравились не из-за демонической привлекательности, а из-за того, что в них я видела себя. Мне всегда нравилось чувствовать надлом в себе. Свою неправильность. Ею можно многое оправдать в характере. От проскальзывающего высокомерия до равнодушия к чужим бедам. Этим же можно объяснить отношение ко мне других людей. Я не нравлюсь большинству, потому что я неправильная. Никому не хочется любить меня, потому что это сложно. Не хочется дружить со мной, потому что это неинтересно. И так почти в каждом новом окружении.

Сначала мне хочется доказать себе, что я могу заставить их полюбить меня. Но на меня никто не обращает внимания, и я начинаю доказывать им (и себе), что я не такая, как они. Не прямо, у меня нет столько смелости, наглости или социопатичности. Легкими намеками. (Помню, в начале первого курса я порезалась о лист бумаги и на предложения пластыря и комментарии типа «рубашку закапала кровью», ответила: «Это не кровь, просто красное». Как я и ожидала, никто не оценил. «Это Годар, – снисходительно добавила я. – Как, вы не знаете, кто это? Не смотрели даже “На последнем дыхании”?») Игнорированием всех совместных встреч («у меня свидание») и непрямыми отказами списать.

В итоге ни у кого не было явных причин меня ненавидеть, но они прекрасно понимали, как я отношусь к окружающим. И на мое высокомерие отвечали своим безразличием: Роза опять лучше всех сделала реферат/контрольную. «Ну, это же Роза! Это ожидаемо».

В школе я еще пыталась быть как все. Как-то в пятом классе написала диктант по русскому на два, со специальными глупыми ошибками. Но учительница, а с ее подачи и все мои одноклассники посчитали, что я издеваюсь над ней. Быть лучше всех – это всегда было легко, а вот такой, как все, – для меня невыполнимая миссия. И сейчас я даже рада, что она всегда проваливалась.

Глава 2. Джон Расселл. «Маленькая девочка, показывающая вишни»

Утром 14 февраля меня разбудил мягкий поцелуй в шею, потом нежный укус за мочку уха. Непривычный запах утреннего мужчины, готового к работе. Обычно он предупреждал о своем визите и никогда не пользовался личным ключом.

– Сколько времени? – неромантичное приветствие от меня.

– Время утренних поцелуев, – и попытка романтичного приветствия от него.

После всех утренних романтичностей мы устроились на балконе: вынесли столик, поверхность которого быстро покрылась пушистыми снежинками, бокалы с шампанским и купленные им круассаны, укутались в одеяльные облака и молча наблюдали за просыпающимся городом: снежинки в интригующе-оранжевом свете фонарей, превращение темно-синего бархата ночи в василькового цвета утро, редкие прохожие уже с утренними букетами из круглосуточного магазина «Розы за 49 рублей», приятно-колючий мороз и запах весны. Не цветочно-дурманящий, а такой, какой бывает только в феврале. Свежий, солнечный и только обещающий тепло, но сам еще холодный-холодный. Шампанское щекотало, в голове были только легкие мысли. Я рисовала на заснеженном столике сердечки, он гладил меня по волосам. Нам было так красиво. Все как я люблю.

– Понравилось? – Он поцеловал мое запястье с ароматом новых духов, о которых я так мечтала (как думал он), – «Lost Cherry» от Тома Форда. Он считал, что я без ума от аромата или недоступности Тома Форда для моего бюджета, а меня всего лишь очаровывала игра слов в названии.

– Очень. – Шампанское помогло мне восторженно улыбнуться. – Спасибо.

От его материальных подарков мне всегда было не по себе. Этого завтрака было бы достаточно. От большего я начинала чувствовать себя содержанкой, иногда в моей голове мелькали слова и похуже.

«Но ведь я сама ничего не просила», – утешала я себя. Мне нравится быть с ним и безо всяких подарков. У него такой живой ум, грамотная и уверенная речь. Он всегда говорит очень спокойно; не снисходительно, а по-доброму смеется над моими проблемами. Он именно тот, про кого говорят «с ним как за каменной стеной». Но за его стеной не я, а его семья. И нет, я не ревную. Я не люблю его, так, слегка влюблена. И то, когда мы вместе. Когда его нет, я почти не скучаю. Нам просто удобно друг с другом. Я знаю, что, если он меня бросит, мне не будет больно. Я уверена, что в любой момент сама могу расстаться с ним. Как и со всеми до него.

Вообще, у меня никогда не было никаких требований к мужчинам. Я не могла описать качества, которые мне нравятся в целом в мужчинах. Какой он, мой мужчина? Единственное, чего я хотела, – чтобы меня любили, чтобы я была нужной кому-то. Быть желанной, а кто меня желает – не так уж важно. Я таяла, когда мне говорили о том, как я им нравлюсь. И мужчины мне нравились только за то, что им нравилась я.

В свои 20 лет я ни разу не влюблялась до сумасшествия, до желания быть всем для кого-то. Может быть, никто не влюблялся? Прочитали в книжках, что есть такое, и придумали себе.

Я точно не влюблюсь. Потому что, как бы ни было хорошо сейчас, потом будет больно вдвойне.

«Долго и счастливо» – это сказки. Редкие исключения только подтверждают это. Все красивое надо оставлять в памяти красивым, пусть и мгновением. Пока не промелькнуло в голове «может, это мое “навсегда”?». Выбрасывать букет цветов до того, как засохнет. От сухих лепестков между книжными страницами – только рассыпающееся прошлое и никакой надежды на цветущее будущее.

– Не замерзла?

– Только нос.

Он быстро чмокнул меня в ледяной нос.

– Пойдем в комнату, у меня есть еще полчаса.

– Потанцуем? – С ним мне нравится быть такой трогательно-милой.

– Серьезно?

Я быстро закивала, умилительно округлив глаза. Просто вдруг стало так одиноко. Захотелось прижаться к нему и почувствовать, что кто-то рядом со мной дышит.

Он немного испуганно посмотрел на меня. Мы уже почти год встречаемся, а я ни разу не просила остаться его подольше, не обижалась из-за отмены свиданий и уж тем более не заводила разговор «когда ты уйдешь от жены?». Видимо, он подумал, что сейчас начнется.

А я просто включила «Dream a little dream of me» в исполнении Дорис Дэй и положила голову на его широкую грудь. У меня есть слабость к мужской груди. Это непередаваемое чувство покоя и защищенности, когда тебя прижимают крепкими руками. Иногда просто хочется полностью принадлежать кому-то и быть уверенной, что ты нужна. Наверное, так у всех девочек, не знающих, что такое «папа».

Прикосновения всегда были моим лекарством от одиночества, от этого тугого, давящего кома в груди. Раньше он растворялся в те редкие минуты, когда мама держала меня за руку. Обычно это бывало, когда мы куда-то опаздывали. Она больно-больно сжимала мою ладошку и тащила за собой. А я растворялась в этом ощущении, потому что вдруг становилось легко дышать. Сейчас этот ком в груди почти всегда со мной. Чуть легче становится, только когда я прислоняюсь щекой к Сашкиному плечу, или как сейчас, чувствую у лба сильную мужскую грудь.

После того как он уехал, я плюхнулась на смятое постельное белье и прорыдала половину утра. Сама точно не могла объяснить себе почему. Отчасти потому, что мне нравится себя жалеть. Как нравится чувствовать легкую боль, нажимая на заживающий синяк. Тем более что после того, как хорошо порыдаешь, становится легче. «После бури» – любимое состояние души и природы. Но не в том случае, когда не знаешь причины рыдания. Я выплакала все слезы, а стало еще хуже. Необъяснимая тоска застряла где-то между горлом и легкими. Приходилось долго-долго выдыхать весь воздух, который будто увеличивался в объеме, попадая внутрь.

Когда я начала понимать причину моей тоски, стало еще хуже. Мне стало ясно, что я всегда буду хотеть вот таких вот неправильных отношений. Чтобы они были невозможными, чтобы душили, как плющ, отравляли, напоминая, что сейчас я дышу. Мне не хочется сейчас (и вряд ли захочется когда-нибудь) спокойного и предсказуемого. Без надрыва, запрета, насилия, эмоциональных вспышек – это просто пресное существование, даже не жизнь. Мне нравилось думать, что когда-нибудь мою биографию можно будет разделить на яркие периоды мужчин, с которыми я была, как семь женщин Пикассо. Но страшно было осознавать, что я не хочу «вместе и навсегда».

Я не понимала, почему я привлекаю только мужчин старше себя. Значительно старше. Когда на выставках ко мне подходили интеллигентные деды или мужчины с пузиком и сединой, Сашка говорил, что это из-за леденцовых губ и по-детски наивного взгляда. Конечно, приятнее быть Лолитой, а не Гейзихой. Но я думала, что они реагируют на невидимую, как цвет ауры, отметину – у нее никогда не было отца. Для них это как маячок, сигнал, что малышку надо обнять и приласкать.

Мне нравилось находиться в этом состоянии «после бури в душе». Я заметила, что вдохновеннее всего мне пишется после эмоциональных срывов. Именно после, а не во время. Для меня это была как медитация – выревешь все слезы, обсосешь до косточек все обиды, и сознание как будто очищается. Недолго, несколько часов, в голове почти нет никаких отвлекающих мыслей. Можно сосредоточиться на чем-то одном и развивать это. Не хочется встать и взять что-нибудь перекусить, включить фоновую музыку, полистать ленту в «Инстаграме»[1] или ответить на сообщения. Я просто оцепенело пишу, думая только о сюжете. С нуля вогнать себя в истерику, а потом в медитативное состояние у меня не получалось, но если я ощущала легкую печаль или меланхолию, то всеми силами пыталась, расцарапывая старые раны, довести себя до этого.

В универ я, конечно же, не поехала. Весь день провалялась в постели, отвлекаясь на шампанское и страдающие заметки в блокноте. От Саши было четыре пропущенных вызова. Точно, он же звал меня на какую-то вечеринку к своему дружку-художнику. Я не собиралась идти на нее, когда была в более приподнятом настроении. Сейчас – тем более. Но потом поняла, что за день в тоскливом одиночестве я так надоела себе, что одинокую ночь будет пережить еще тяжелее.

Глава 3. Пабло Пикассо. «Три женщины»

– Ты замечала, что ярко сверкает только свежий снег? – Слегка пьяный Саша прислонился лбом к окну и пытался продолжить наш разговор о том, стоит ли мне учиться дальше.

Я попала на скучнейшую в мире специальность «Менеджмент организации» только потому, что не прошла по баллам на бюджетную основу журналистики и филологии. Там и без меня хватает умненьких девочек. А на менеджмент был самый низкий проходной балл, и я решила год поучиться там. Потом второй, а потом уже жаль было уходить – доучусь два года и пойду в магистратуру куда захочу. Но как же это тяжело – зубрить неинтересные предметы, вместо того чтобы много читать то, что мне реально нравится, и писать о том, о чем хочется. Не пару часов ночью, а постоянно. Дышать, гореть этим, пока есть мысли, которые я хочу всем рассказать.

Мне было страшно, что через несколько лет я повзрослею, и мечты о писательстве покажутся мне наивными. Как теперь кажутся мечты о театре. А ведь в четырнадцать лет я была уверена, что стану актрисой. Но мечты о театральной сцене уносили меня все дальше от реальности. Когда в моей альтернативной реальности я получала «Оскар», в «реальной» реальности я прошла кастинг всего лишь в молодежный театр. После двух месяцев скучных занятий по сценическому мастерству и нескольких ролей, по значимости равных мебели, я гордо ушла, заявив режиссеру: «Я хочу создавать свой мир, а не быть частью вашего мира». Тогда я еще не знала, что для меня «создавать свой мир» будет равно писательству.

– Ты предлагаешь бросить все и сосредоточиться на писательстве?

– Не обязательно бросать. Просто начни хоть что-то делать.

– Я делаю.

– Ты даже мне не даешь почитать!

– Потому что в прошлый раз ты все раскритиковал.

– А ты думала, что у тебя все будет получаться сразу идеально?

– Нет, но…

– Выкладывай хотя бы в интернет, анонимно.

– Там не получишь адекватной оценки.

Саша затушил недокуренную сигарету, небрежно приобнял меня и с табачным облаком прошептал:

– В вас есть что-то от вечной неудачницы.

Он знал, что цитированием моих любимых персонажей можно поднять мне настроение.

– Эй, у нас здесь вечеринка для одиночек! – крикнул уже немного пьяный Дементий.

Мы с Сашкой закатили глаза и сказали нашу самую часто повторяемую фразу (кроме цитат из «Манхэттена» и «Слогана»):

– Мы просто друзья!

– Мы решаем важный вопрос. – Саша сел на край ярко-оранжевого дивана с каплями краски. – Как нашей Розочке развивать литературную карьеру.

«Участвовать в литературных конкурсах», «Публиковать в интернете» – посыпались советы от ничего не понимающих в писательстве художников и фотографов.

– Она стесняется даже мне почитать.

– А пишешь для чего? Если в стол, то и развивать ничего не надо. – Дементий почти протрезвел от возмущения. – Знаешь, у меня был один наставник… Он буквально заставлял нас выплескивать все наружу. Рисовать, писать, снимать, а потом со всеми обсуждать не только творения, но и свои мысли, отношение к жизни. Это он сделал меня таким.

«Таким» – это более-менее оплачиваемым художником, известным в узких кругах нашего города. Видимо, «Дементия» придумал тоже его наставник. Три года назад он был просто Димой, посредственно копирующим всех абстракционистов – от Кандинского до Поллока. Точно, как-то Саша рассказывал мне про то, что Дима вернулся с какого-то острова совершенно другим человеком: художником, а не подражателем.

– Это когда ты на острове полгода прожил?

– Ну, не полгода, а три месяца. Но знаешь, это были самые офигенные месяцы моей жизни. Если бы можно было зациклить какой-то момент жизни, то я бы остался в тех месяцах. Там… там просто вытаскивают из тебя все. Вскрывают, солят раны – до жути больно. Но это такая боль, которая рождает настоящее искусство.

– А как ты туда попал?

– Основатель, Адам, – довольно известный художник. Был, сейчас уже не выставляется в галереях. Я от него просто фанател. Ходил на все выставки, но заговорить не решался. Он уже тогда жил за границей, на этом острове, в Россию приезжал пару раз в год. Такой загадочный, молчаливый и смотрит так, как будто все знает. А его картины… Это надо видеть!

Дементий достал телефон и открыл в сохраненных фото галерею «Адам». На изображениях были буро-красные силуэты женщин в примитивистском стиле. Очертания – как будто выгравированы на стенах пещер, а орнаменты напоминали то об африканских масках, то об азиатских узорах. Особенно мне понравилось изображение женского силуэта с темно-бронзовой кожей, которое тонуло в багряной тьме.

– Говорят, он подмешивал в краски кровь своих натурщиц. Вряд ли, конечно. Но я так и не узнал, правда это или нет.

Вокруг нас все увлеченно болтали уже на другие темы. А я не могла оторваться от этих гипнотических картин. Они напоминали детский калейдоскоп и психоделический трип одновременно. Для полного погружения не хватало только звуков этнических барабанов или китайской флейты.

Дементий продолжал свой рассказ, который я слышала, как в тумане:

– Когда он приехал к нам в город, я решился. Раз он сам едет к нам – это знак. Подошел, рассказал о впечатлениях от выставки, вскользь упомянул, что тоже художник. А он так живо заинтересовался этим. Я показал свои работы, он долго расспрашивал меня о вдохновении, о моей жизни. Сказал, что видит мой надлом, из которого можно «вытащить» подлинные шедевры.

– Дима, как к нему попасть?

Глава 4. Марк Куинн. «Я сам»

Всю ночь я читала про Адама и его арт-резиденцию. Он основал школу на острове Paradise у побережья Северного Вьетнама почти пять лет назад. На странице его сайта с отзывами фотографии загорелых, с уверенно-расслабленными взглядами людей говорили красноречивее их коротких словесных впечатлений. «Мы свободны! Мы творим! Мы создаем свои собственные миры!» – радостно кричали их живые лица. Они одновременно казались и родственными душами, и кем-то возвышенно недостижимым.

Но попасть в школу не просто, даже за деньги: нужно пройти отборочный тур («отправить свою лучшую работу»), а затем из всех прошедших будет выбран один человек, который получит стипендию на трехмесячное обучение. И это единственный вариант для меня – для остальных обучение («творческая терапия», как называлось это на сайте) стоило более сотни тысяч за три месяца. Среди участников не было каких-то громких имен, поэтому я начала сомневаться. Очень легко находить предлоги отказаться, когда боишься проиграть.

Я уже навела курсор мышки на крестик, чтобы закрыть страницу сайта и больше не возвращаться к нему, как мой взгляд задержался на фотографии Адама в окружении его учеников. В его темных глазах отражалось все знание боли и примирение с ней. Даже дыхание замирало, встречаясь с его тысячелетним, по-звериному мудрым взглядом.

Если в подлинности отзывов на сайте я сомневалась, то в рассказе Димы сомнений не было. То, что известен он только в нашем регионе, да и то в узком кругу лиц, меня не смущало – Адам и не обещал славы. Но то, что Дима нашел себя и теперь беззастенчиво может выражать свои эмоции и мысли в творчестве – это вдохновляло. Даже несмотря на то, что его картины мне не нравились.

Я решила отстраниться от отзывов на сайте и поискать информацию в интернете. Среди объявлений о наборе в его арт-резиденцию на сторонних ресурсах я нашла парочку интервью бывших учеников – успешного художника из Нижнего Новгорода, который рассказывал почти то же самое, что и Дима: «засыпали раны солью – катарсис – освобождение творческой энергии», и писателя, выигравшего местечковую литературную премию:

«Я поверил в себя только тогда, когда оказался в окружении таких же неуверенных, но талантливых ребят (прим. редактора статьи: «В некой арт-резиденции “Джунгли” на острове, во Вьетнаме, под руководством известного художника Адама»). Здесь, в городе, я не знал, как начать творить, не боясь чужого мнения; как найти внутренний баланс, при котором мои демоны будут не убивать меня, а питать творчество».

Также была заметка про пропавшую из арт-резиденции девушку – ее мать называла Адама сектантом и обвиняла в убийстве дочери. Но, копая глубже, я нашла информацию о том, что девушка сбежала из школы с каким-то австралийцем – украла у ребят ценности и отправилась в вечную кругосветку. Она же была виновата в еще одном странном происшествии – самоубийстве одного из участников «Джунглей».

Форум писателей Петербурга посвятил этому событию целую тему: Матвей, покончивший с собой парень, был подающим надежды поэтом. Писатели с форума нашли в его стихах послания к этой девушке и сделали вывод, что из-за нее он и решил броситься со скалы на камни. А арт-резиденцию они не слишком остроумно окрестили адским местечком на райском острове, приписав ей несколько леденящих кровь легенд. Но ни одна из них не подтверждалась реальными фактами.

Даже больше самой резиденции меня интересовал Адам. Это его короткое и емкое имя без фамилии, как будто бы этим он говорил: «Все остальное обо мне скажут мои картины».

Я нашла совсем немного информации о его выставках, хотя повсеместно встречалось: «Его выставки были самыми громкими событиями культурной жизни Санкт-Петербурга».

За ту ночь изучения биографии Адама я узнала в подробностях только об одной выставке – «Мои бывшие». Она действительно потрясла всех. Не столько исполнением (хотя мне оно показалось прекрасным), сколько идеей.

Каждая картина называлась женским именем. «Катя. Март – апрель 2012»: на холсте кроваво-красный силуэт то ли гитары, то ли девушки, абстрактно-экспрессивный, написанный крупными мазками. «Света. Июнь 2011»: темно-красный, почти коричневый, отпечаток правой ладони с подтеками краски и каплями, похожими на кровь. «Анжела (она так назвалась). 1 января 2012»: отпечаток губ алого цвета, неприятно раздутых, как будто бы лицо человека прижали к стеклу. И так далее. Выставка открылась в августе 2013 года и почти сразу же закрылась. Где-то писали, что после первого дня, где-то – после двух-трех дней. Большинство возмутилось «воспеванием насилия», видимо, поэтому упоминания о выставке встречались в основном в негативном ключе.

Но я нашла (теперь я гуглила не по псевдониму «Адам», который появился позже, а по настоящему имени: «Владимир Адамов») несколько коротких интересных интервью, которые у него взяли альтернативные газеты, часть из них уже не существующие сегодня. Особенно мне понравилось интервью интернет-порталу, посвященному современной граффити-культуре:

– Правы ли люди, называющие тебя женоненавистником и садистом?

– Я просто рисую, а идею люди проецируют со своих мыслей. Может быть, меня просто восхищает красный цвет? Его ярость и страстность. Если кто-то видит в картинах упоение насилием и издевательство над женщиной, то он берет это только из своей головы. Если они не слышат музыку красоты красного цвета, то уроды – они, а не я.

– То есть ты не подразумевал никакого садистского наслаждения?

– Для меня красный – равно красивый. У каждой девушки в моей жизни есть свой оттенок красного цвета. Своя индивидуальная красота.

– Но ты ведь понимал, что название очень провокационное?

– Да.

– Это способ привлечь внимание.

– Если бы я не желал внимания, то не пытался бы с пятнадцати лет организовать собственную выставку.

– Вау! С пятнадцати! Расскажи, как это было.

– Ничего интересного. Коридор в художке, пара рисунков на стенке в районной библиотеке…

– Ты ведь не из Петербурга?

– Нет.

– Я нашел информацию, что ты из Краснодарского края.

– Да.

– Так какой была твоя первая выставка?

– У нас в городе отмечали юбилей Александра Аскарова. Это наш местный художник. Ты о нем вряд ли слышал, и ничего не потерял. Биография у него схожа со многими провинциальными художниками того времени: сначала он запоздало рисовал в импрессионистской манере русскую деревню, в то время как Россию сотрясал авангард, а потом, со сменой власти, переобулся в соцреалиста. Ну, знаешь, когда в городе нет выдающихся личностей, то каждый более или менее талантливый человек преподносится как звезда. Нам в художественном училище надо было нарисовать что-нибудь к его юбилейной выставке в городском музее. У всех вышли подражательные Аскарову работы, а я нарисовал серию «Если бы…». Там было три картины-пародии на деревенские этюды Аскарова: одна в кубистическом стиле, вторая – в супрематическом (сени деревенской избы, разобранные на прямоугольники и круги) и третья – в абстрактном, под Поллока. Я писал их как насмешку и даже не думал, что их возьмут на выставку. Но на фоне остальных неудачных копий мои картины для организаторов смотрелись свежо. Там меня заметил владелец одной частной галереи и спросил, есть ли у меня еще что-нибудь «такое», ткнув в картину с абстрактными мазками. И в рамках одного ярмарочного салона, на котором продают китчевые картинки с кошечками и переливающимися водопадами, организовал небольшую выставку, всего на семь картин. В наш закуток на той ярмарке заходили все три дня, в основном чтобы пофоткаться на фоне. Но в итоге две картины купили. В общей сложности на пятнадцать тысяч. Хозяин галереи взял эти деньги себе, чтобы заплатить за аренду места на ярмарке, а я бросил училище и уехал в Петербург.

До или после «Моих бывших» упоминаний о выставках я не нашла. Как будто бы все упоминания о них намеренно стерли. Несколько раз я встречала информацию о том, что после «Моих бывших» он устраивал «кровавые перформансы»: собирал группу людей (где-то писали, что билеты стоили каких-то баснословных денег; другие, наоборот, говорили, что это были бесплатные подпольные шоу) и перед ними резал себя, а потом рисовал этой кровью. Говорили даже, что за отдельную плату он мог порезать вас и написать ваш портрет.

Зато о поздних проектах с ребятами из «Джунглей», до отъезда во Вьетнам, было достаточно информации: казалось, что они пытались обратить на себя внимание любой ценой, а разочаровавшись, сбежали из России.

Самым сумасшедшим их проектом был перформанс, в котором они прошлись, разукрашенные под кровоподтеки, по карнизу отеля у Невского проспекта: я нашла трясущееся видео, снятое кем-то из очевидцев, на котором они довольно спокойно, даже как-то медитативно, идут по карнизу, одна из девушек чуть не оступается, в этот момент рука снимавшего видео дергается, но даже с плохим качеством заметно, как изящно она возвращается в исходное положение и продолжает идти.

Я решила, что хуже уже не будет – даже если вдруг я пройду отбор, и меня потом сожгут на ритуальном костре или вынут трепещущее сердце. Зато будет небанальный конец моей биографии. В конце концов Дима вернулся живой и ни о чем подобном не рассказывал, мне показалось, что его воспоминания похожи на детскую ностальгию о летнем лагере. Когда тебе вроде бы было тяжело знакомиться с новыми ребятами, принужденно открываться им, участвовать в мероприятиях, но теперь так сладко-грустно вспоминаешь о вечернем костре, дискотеках и тайных купаниях, первых сигаретах и поцелуях. И у меня наконец-то появится повод бросить эту учебу!

Глава 5. Эдвард Хоппер. «Полуночники»

Я отправила ссылки Саше – не для того, чтобы узнать его мнение, а чтобы получить одобрение. Уж он-то оценит эту пугающую атмосферу острова и гипнотическую привлекательность картин Адама.

– Роз, я вчера имел в виду другое. Все эти платные школы… Там только выкачивают деньги из бесталанных мечтателей. Ты ведь не такая! Участвуй в литературных семинарах, конкурсах. Учись у их победителей, а не у духовных наставников с сомнительной репутацией. Я понимаю, как тебя очаровывает мысль о тропическом острове, полном единомышленников, но…

– Я все равно не смогу заплатить, хочу попробовать выиграть стипендию. Чем это хуже литературных конкурсов?

– Ну, если так… Я подумал, что тебе оплатит твой…

– Нет. Я не прошу у него денег, ты же знаешь.

– Да-да, прости. Я подумал, что он мог сам предложить. Какую работу хочешь отправить?

– Я думала про цветы и имена.

«Про цветы и имена» – моя последняя и, как мне кажется, лучшая работа. Это сборник рассказов о людях с цветочными именами. Мне очень нравилось, как символика цветов, старинные легенды и исторические факты, связанные с цветами, воплощались в жизни героев. Это одно из немногих моих произведений, которое я дала почитать Саше. Он раскритиковал его за чрезмерный символизм и излишнюю прямоту некоторых мыслей. За то, что я до сих пор считаю, что красивыми прилагательными можно решить проблему слабого текста, но сказал, что работа не провальная.

– Отправь главу про войну Роз. Хочешь, вместе поработаем над ней?

– Хочу, только не сегодня. Я сегодня… Давай завтра? С меня брауни с вишней!

История про соперничество двух писательниц была доработана за полночи. Саша сказал, что в будущем можно сделать из этого сюжета полноценный роман. И я согласилась, потому что вдохновленной мне сюжет казался бомбой:

«Милая блондиночка Розочка пишет роман о девушке, которая отправляется в глухую деревню на скале над Белым морем, чтобы увидеть место, где выросла ее бабушка. На пути оживают сказки ее бабушки и с каждой новой встречей, с каждым новым населенным пунктом она все больше верит в чудо. Розочка публикует роман по главам в ежемесячном литературном журнале. Вместе с ней, также по главам, публикуется роман другой Розы – рыжей любительницы мрачных сказок. В ее романе героиня тоже отправляется в долгое путешествие, полное откровений. Только ее эти откровения не окрыляют и не вдохновляют, а толкают во тьму – читатели напряженно ждут, когда она достигнет финальной точки своего путешествия. На скале над Черным морем она должна развеять прах своей бабушки, но кажется, что она и сама готова закончить свою жизнь там. В конце рассказа писательницы обнаруживают, что они – это один человек. Роза мучительно пытается придумать последние главы историй, мечется от света к тьме. Финал у обоих ее романов один – героини с новым опытом и багажом откровений решают двигаться дальше и написать роман о своих приключениях, но в последнем предложении поскальзываются на мокрой скале и тонут. Вроде бы она склонилась к свету, но в то же время признала, что тьма в творчестве привлекательнее, и она в итоге является финалом любой истории».

Оставшуюся часть ночи мы хотели провести за пересмотром любимых фильмов, но это была та ночь, когда очень хотелось говорить.

– Саш, а как тебе картины Адама?

– Они взрываются только вместе с его мифами. Без его бэкграунда картины просто хороши, я бы назвал их эстетически приятными. Пульсировать энергией они начинают только тогда, когда начитаешься всех этих историй про кровь в краске и пропавших девушек. Это плюс Адаму-шоумену, а не Адаму-художнику.

– Но ведь на оценку творчества любого известного художника влияют его имя и биография. Толпились бы туристы вокруг «Моны Лизы», если бы ее автор был не так известен?

– Без «если» относительно истории, – строгим учительским тоном сказал Саша. – Я не осуждаю его за пиар, просто поделился своей оценкой. В картинах Адама я вижу визуализацию мифов о нем, они не вызывают в моем воображении образ, отстраненный от его имиджа. Он талантлив, но слишком эгоцентричен, как мне кажется. Его ранние работы, когда он был просто Владимиром Адамовым, более абстрактные, вот это в моем вкусе!

Саша открыл одну из многочисленных вкладок в браузере («почему он не добавляет эти страницы в закладки?»): на фото был африканский барабан, очертания которого напоминали женские формы. От барабана расходились орнаменты-образы – музыка и сон. Неплохо, но с женскими силуэтами его картины выглядели более авторскими, узнаваемыми и какими-то дико живыми.

– Но ведь без интересной биографии нельзя создать что-то, чарующее и увлекающее людей. Большая часть искусства – это проекция своего опыта, своего видения жизни. Что может создать какая-нибудь домохозяйка или менеджер банка? Дешевенький пошловатый роман или шаблонное фэнтези?

– Ты преувеличиваешь интересность чужих жизней. То, что за тобой не прыгали в реку и в честь тебя не называли сумочку, не означает, что ты живешь скучно и не сможешь создать увлекательную и правдивую вещь. А у самой посредственной посредственности может быть богатейший внутренний мир. Вспомни Генри Дарджера! Сколько всего он создал, а когда о нем рассказывают, то биография занимает не больше десяти предложений.

– Зато он сам написал несколько тысяч страниц своей биографии!

Саша с гордостью посмотрел на меня (знаю, что он подумал: «Моя девочка! Помнит все мои импровизированные лекции!»), а потом сказал: «Такую биографию может написать каждый. И поверь, каждый найдет своих читателей. Кто-то пару, кто-то тысячу, кто-то миллион».

– Мне кажется, что жизнь, про которую нельзя снять интересный фильм, – зря прожитая жизнь.

– А мне кажется, что про любую жизнь можно снять интересный фильм, все зависит от подачи. Тебе кажется, что Адам – это артхаус, а я вижу его биографию слишком кинематографичной. Как попсовый фильм с предсказуемым финалом.

– И какой же финал ты видишь?

– Или какой-нибудь громкий скандал с последующим уходом со сцены, чтобы подороже сбыть все свое творчество, или стабильное получение доходов с не меняющихся в стиле картин до самой старости.

– Ему больше подходит первый вариант.

– И почему же творчество и стабильно-долго-счастливо всегда противопоставляются? – Саша разлил остатки вина по бокалам.

– Наверное, потому, что все очарование творчества в этом: в нестабильности, в погружении во тьму, в дешевом вине, – мы чокнулись бокалами, – и в превращении своей жизни в произведение искусства.

– Очарование? Но не смысл?

– Отстань! Я хочу спать!

Глава 6. Врубель. «Роза в стакане»

Следующие две недели тянулись, как песни любимых Сашиных «Pink Floyd», у которых я обычно каждую минуту проверяю, когда закончится очередной трек.

1 марта на сайте Адама должны опубликовать результаты отбора и имя одного счастливчика, который получит бесплатное обучение. Саша сказал, что это очень непредусмотрительно – занятия начинаются уже в апреле, за месяц нереально купить дешевые билеты на самолет. А Дима сказал, что на эту весну не планировался набор группы, что, какими бы ни были условия, мне повезло.

Я молчала в ответ. Страшно было говорить, даже думать. Как будто победа, как дикая птица, могла вспорхнуть от неосторожного хруста моей мысли. Но в то же время я не думала, что могу проиграть. Казалось, что все события последних недель были выстроены так, чтобы я попала в эту школу.

Но Вселенная пишет причудливые сценарии, обрывая логичную цепочку событий тем, что справедливо в таких ситуациях называют «вселенский облом».

1 марта мне пришло электронное письмо с заголовком: «Ждем тебя 1 апреля, наша творческая сестра». Увидев этот заголовок, я сильно укусила себя за костяшку большого пальца правой руки, левой рукой отбарабанила по столу «We are the champions», несколько раз глубоко вдохнула.

Я медлила с открытием, чтобы запомнить этот момент и в будущем, когда стану знаменитой писательницей, воспроизводить его в мельчайших подробностях.

Терпения хватило секунд на двадцать. Потом я быстро, и почему-то зажмурившись, открыла письмо. Сначала взгляд хаотично скакал по буквам, не зная, что искать. Но я все-таки взяла себя в руки и начала с мучительным томлением читать с первого предложения:

«Роза! Рады принять тебя в нашу творческую семью! Остров Paradise – это по-темному красивое место. На следующие три месяца (а может быть, и больше) твоим домом станут наши джунгли и скалы. В наших тропических лесах происходят магические вещи. Мы сами пишем себе сценарии жизни, убиваем себя и возрождаемся. Тебя ждет насыщенная творческая программа, поэтому мы подготовили несколько полезных советов:

1. Заранее подготовь творческий проект, над которым будешь работать.

2. Не думай о поездке как об отпуске. Творческая терапия в нашей арт-резиденции – это ежедневный труд. Иногда приятный, иногда требующий всех твоих усилий. Мы не лежим целыми днями на пляже с коктейлями, прерываясь на час писательства или рисования. А полностью отдаемся своим ученикам. И ждем от них того же.

3. Оставь все свои заботы и проблемы дома – отвлекаясь на решение рабочих/учебных вопросов, ты не сможешь отстраниться от внешнего мира и погрузиться в свой внутренний.

Оплатить участие в школе необходимо до 10 марта (после оплаты обязательно отпишись на этот адрес). Также заранее сообщи нам номер рейса и дату прилета, 1 апреля мы организуем бесплатный трансфер на остров для наших учеников.

Я быстро кивала и, улыбаясь, соглашалась со всем в письме, пока не дошла до строчки про оплату. Что?! Я еще раз перечитала. Оплатить участие… Черт! А ведь я ясно видела себя на этом острове: шум моря, вечерний костер, вокруг такие же творческие и одинокие люди, мечтающие создавать собственные миры. Не веря письму, я зашла на сайт – там ведь должен быть опубликован победитель! Вдруг это письмо автоматически всем рассылается, они просто забыли отправить мне, победителю, персональное.

Но, конечно же, это были такие глупые отговорки, в которые я сама не верила. На главной странице сайта появился список прошедших отбор – 40 человек! Так много! Но потом поняла, что большинство, как и я, рассчитывало на бесплатное участие и наверняка не приедет. А кто же победил? Под перечнем мелким шрифтом была надпись: «Во избежание негативного отношения имя победителя мы не называем. Он получит письмо по электронной почте».

Первой мыслью в моей голове было: «Нужно где-то достать деньги!» Но ведь это 100 тысяч! У меня нет постоянной работы, накоплений – тем более. Даже за квартиру плачу не я.

Попросить у Него деньги? Ведь в подобных отношениях это нормально, наверное…

Нет, я не представляю, как буду просить у Него. В этом момент я позавидовала всем этим кинематографичным средиземноморским женщинам, которые кошачьей походкой босиком шагали по брусчатке прибрежных городков с красночерепичными домами и получали все, что хотели, к своим идеальным ножкам. Я не умела флиртовать с какой-нибудь целью, не умела наслаждаться, когда меня обожали. Это, правда, и случалось нечасто, но в такие моменты мне было неудобно из-за того, что я не могу ответить взаимностью. Хотелось исчезнуть по щелчку пальцев и стереться из памяти моего поклонника. Хотя позже, когда я вспоминала это, мне нравилось.

Идея «достать любой ценой 100 тысяч за 10 дней» постепенно оседала на дне моих мыслей, оставляя налет ненависти к себе. С чего я вообще взяла, что имею право писать для людей? Что могу отнимать у них невозвратимые часы жизни своими мыслями? Мои устные выступления в универе никто никогда не слушает, почему же их заинтересуют строчки на бумаге? Ведь все миллиарды людей мечтают о славе, о всеобщей любви, об успехе. А сколько людей его добивается? Почему же я решила, что попаду в этот ничтожный процент?

В следующие дни Саша слишком старался меня подбодрить. Слишком нахваливал мой текст, говоря о том, что среди претендентов ведь не только писатели – скорее всего, бесплатное место получил какой-нибудь художник-подражатель, пощекотавший эго Адама. Сказал, что их манифест написан слишком пафосно и простовато, они не могут оценить моего литературного таланта. Зачитывал мне манифесты футуристов и объяснял, чем плох отказ постмодернистов от манифестов.

На 8-мартовские длинные выходные мы планировали уйти в долгий кино-вино-запой, поэтому я не отвечала на Его звонки. Он не понимал наших с Сашей отношений (хотя как раз Саша случайно познакомил нас год назад), а придумывать отговорки мне не хотелось. Пусть порадует жену в эти дни. У них, кажется, есть коттедж где-то в сосновом бору.

На день телефонная атака затихла, но потом Он написал мне: «Саша мне все рассказал. У меня есть идея, как тебе помочь».

Что он Ему рассказал? Про арт-резиденцию? Боже, какой позор! Я для Него и так одинокая, никем не любимая девочка. А теперь еще и неудачница бесталанная! Теперь Он точно меня бросит. А быть одной – это еще хуже, чем унизительное с кем-то.

Я не стала отвечать. И Саше звонить тоже не стала. Пусть один смотрит все праздники кино и сопьется своим дешевым вином!

Он пришел 7-го вечером. Не с пошлым букетиком тюльпанов, а с орхидеей в горшочке.

– Это тебе вместо джунглей. – Он попытался поцеловать меня, взяв ледяными пальцами за подбородок.

– Очень смешно, – я грубо вырвалась. – У меня много долгов по учебе. Я занята.

– По учебе, которая тебе неинтересна?

– Какая тебе разница? Тебя это никогда не интересовало.

– Какая ты колкая сегодня.

Я лежала неподвижно уже полчаса, по ощущениям. Простыня очень неудобно сбилась под боком, затекла рука, но я упрямо не шевелилась. Пусть Он думает, что я заснула, и наконец-то пойдет домой. Но в зеркало я видела, как Он уткнулся в тусклое свечение экрана смартфона и что-то увлеченно читал.

Наконец я не выдержала:

– Ты не собираешься домой?

– Пока нет, жду второго тайма.

– Футбол смотришь? – Я отобрала у Него смартфон.

– Я не про футбол. – Он навалился на меня и так противно по-отечески посмотрел.

– «Второй тайм», серьезно? Ты что-то принимаешь?

– Фу, какая ты грубая! Зайка, мне сорок, а не сто сорок.

– Сначала покурю. – Я потянулась за пачкой на тумбочке.

– Вроде бы хозяин квартиры запрещал курить в ней.

– А какой штраф мне грозит?

Прошлой весной я, в очередной раз разругавшись с мамой, переехала к Саше. Он из тех людей, кто любит быть один и по-настоящему кайфует от своего одиночества, поэтому сразу корректно, но бескомпромиссно дал мне понять, что долго жить у него нельзя.

Сашка тогда подрабатывал бариста в кофейной точке при бизнес-центре, а Он каждый день перед работой и после обеда брал у Сашки эспрессо.

Как мне рассказывал сам Сашка, они быстро подружились: в Нем не было высокомерия большинства местных боссов, его шутки не были вымученными, Он искренне интересовался, «чем сейчас живет молодежь».

Иногда я сидела у Сашки за стойкой по полдня, мы вроде бы даже переглядывались с Ним, но я не особо обращала внимание. Сашка действительно очень интересный, и то, что с ним по-дружески болтает какой-то местный бизнесмен, меня не удивляло. И вот как-то мы с Сашкой сидели и смотрели для меня объявления по аренде, остроумно критиковали комнаты с советскими коврами на стенах и то и дело одновременно вскрикивали: «За что?! За что 15 тысяч?!»

Он думал, что мы пара и ищем себе новое жилье. Сказал, что Он как раз сдает квартиру, которую купил дочке на окончание школы (ей до этого еще три года). Тогда я писала статьи для городского портала – накоплений хватало на месяц, за этот срок я должна была помириться с мамой. Но Он сказал, что раз я одна и мне некому помочь, Он возьмет плату в конце месяца. А в итоге принес мне букет и бутылку вина – «у тебя слишком пустые полки на кухне, пора заполнять их коллекцией хорошего вина».

С Ним было очень интересно разговаривать. Он искренне спрашивал меня об университете, даже вызвался помочь с подготовкой к экзамену по экономике. Не могу сказать, что этот экзамен был сложным для меня, но мне нравилось притворяться немного глупой. Нравилось, как Он заботливо спрашивал, поняла ли я, как терпеливо объяснял еще раз. Тогда я даже подумала: «Может быть, на этом мы и остановимся? Он будет заботливо заниматься со мной экономикой, а я, задавая глупые вопросы, буду придавать ему значимости». Но после экзамена я слишком много выпила того вина, что Он принес, и вернуть все назад было уже невозможно.

Я не умела говорить «нет». Вернее, мое невербальное «нет» никогда не слышали. Не то чтобы поцелуи так дурманили мне голову, что я раздвигала ноги, когда кто-то лез мне в трусы. С Ним я вроде бы даже и не флиртовала. Смеялись над чем-то, пили вино, Он рассказывал про свои студенческие годы. Никаких объятий, поглаживаний. Я, пошатываясь, пошла его провожать, в коридоре споткнулась, Он меня придержал, потом приобнял, и все.

Я даже не задумалась о том, что имею право его оттолкнуть или хотя бы сказать «не сейчас, пожалуйста». Я читала о ступоре, который происходит с жертвами домогательств – когда они не то что не могут резко ответить и врезать обидчику, но и пошевелиться не могут. Вот со мной и было что-то подобное. Я как будто бы теряла свою волю. Хотя позже объясняла себе, что просто боялась показаться зажатой, стеснительной, неинтересной.

«Уж лучше десять минут обыденного секса, чем потом для кого-то я навсегда буду застенчивой занудой» – так рассуждала я тогда.

Но на самом деле мне просто сносило крышу от осознания того, что я желанна кому-то. Что вот сейчас, хотя бы на короткий промежуток, меня хотят. Я нужна, пуcть даже и для удовлетворения чьих-то желаний.

Я вспомнила про то, что он говорил с Сашей, и сразу после конца «второго тайма» спросила:

– Что тебе сказал Саша?

– Что ты участвовала в каком-то неправдоподобном конкурсе и теперь ищешь сотню, чтобы какой-то художник научил тебя писать книги.

– И как же ты хочешь мне помочь? – подражая киношным средиземноморским кошечкам, мурлыкнула я.

Неужели он даст мне эти деньги? Нет, я, конечно, откажусь…

– Хочу помочь тебе правильно начать литературную карьеру.

– Что значит «правильно»?

– Значит, не писать ночами в блокноте, а пойти учиться. В литинститут.

– Что за советское мышление? Сейчас все всему учатся самостоятельно. Ну, или на курсах.

– Эта система работала! Не надо торопить события. Сначала учишься, набираешь багаж, а потом с ним идешь штурмовать издательства и литжурналы. Учишься не у сомнительных «учителей» с тропическим загаром, а у заслуженных писателей и профессоров.

– Я не хочу так.

– Конечно, ты хочешь все и сразу. Все вы сейчас такие. Послушай человека, который шел ступенька за ступенькой, не перепрыгивая, не спеша. Я все узнал про обучение – едешь летом в Москву и поступаешь. Я оплачу.

– Не надо за меня платить! Я не шлюха! Если я захочу туда поступать, то сделаю это без твоей помощи.

– Не надо оскорбляться, – очень строго сказал Он. – Я прекрасно знаю твои возможности и вижу твою самооценку. В лучшем случае твоя мечта будет просто гнить, в худшем – сопьешься вместе со своим дружком-искусствоведом.

– Мне не нужны твои деньги. – Я попыталась сказать как можно медленнее и спокойнее, но в носу уже защипало. – И квартира твоя не нужна. И ты не нужен!

– Не нужен? Поэтому ты прижимаешься ко мне, как маленький запуганный ребенок? Ты знаешь, как ты спишь? Сворачиваешься в клубок, как жалкий брошенный котенок!

– И что ты мне можешь дать, кроме денег? – Я уже рыдала, впервые перед кем-то, кроме мамы.

Хотелось одновременно и прижаться к его широкой груди, и посильнее ударить в его нудно-умное лицо.

– Милая, не строй из себя бедного гордого художника. За деньги можно все купить. И тебя, и меня, и мечту. Я хочу купить тебе мечту.

– Да пошел ты!

Он встал и начал одеваться. Я отвернулась, легла на бок и постаралась всхлипывать как можно тише.

И что Он так долго копается? Он сел на кровать, погладил меня по плечу. Я с силой рванула одеяло, закутавшись с головой.

– Милая, выражаясь твоим литературным языком, ты просто колючка, а не роза.

Он вышел, громко хлопнув дверью. Так точно меня еще никто не называл. И правда, просто колючка, а не роза.

Глава 7. Кузьма Петров-Водкин. «1918 год в Петрограде»

Утром 8-го я встала с таким приятным грустным ощущением, когда накануне ты выплакал все слезы и сегодня все проблемы кажутся отрешенно-далекими. И сама я как будто далеко-далеко. Со стороны наблюдаю, как эта лохматая красноглазая девушка заваривает кофе и, уставившись на пушистые заснеженные ветки, жадно глотает морозный утренний воздух. Мама всегда пугала меня ангиной, а для меня с детства не было прекраснее воздуха, чем свежий и обжигающе ледяной ранне-весенний. В нем столько обещаний и надежд. Наверное, это будет первая весна без каких-либо мечтаний и планов. Буду просто плыть.

Из метели невеселых мыслей меня вырвал сигнал телефона.

Зачисление средств. На 50 тысяч больше! И сообщение: «На ошибку или на будущую учебу. Решай сама. В квартире можешь остаться до конца месяца».

Сколько мыслей промелькнуло у меня в голове за минуту! Но все заглушал восторг! Я все-таки смогу поехать. В глубине души я и не сомневалась – брать или нет. Хотя для приличия поспорила с собой, уговаривая отправить деньги назад.

Куда отправить? Ведь я не знаю номер Его счета, домой к Нему приходить нельзя. Да я и не знаю Его точный адрес.

Передо мной мелькали образы великих женщин, которым тоже приходилось зависеть от мужчин, но от этого они не становились менее великими, а красота их жизни насыщалась оттенками трагичности. Той трагичности, которая делает будничные биографии особенными.

Сашка как-то сказал: «В биографиях мужчин привлекает трагизм, а в биографиях женщин – их сила». А я считала, что наоборот.

Хотелось написать Ему что-то благодарное, но гордость пересилила, и я отправила: «Теперь я знаю, сколько стою. Спасибо».

Следующие недели проходили в приятной суете: я купила билеты (какой он предусмотрительный, отправил больше, зная, что на билеты у меня тоже денег нет), парочку летних платьев, новый чемодан.

Я никому не говорила о своем решении – Саша думал, что я обиделась, и ждал, когда остыну.

Он не звонил и не писал – видимо, понял, что я выбрала. Я прилежно ходила в универ – просто боялась, что может что-то случиться и я не улечу. Маме я решилась сказать за пару дней до вылета, когда перевезла свои вещи обратно к ней, из Его квартиры.

Не успела я переехать, как захотелось остаться одной. Как же меня раздражала эта ее простота. Чай – какая-нибудь «Принцесса Зита-Гита», чтобы не тратить лишнее время на заварку и ожидание. Да ей и не нравился вкус натурального травяного, она не получала удовольствия от интеллектуального понятия вкуса. Вкус должен быть ясным сразу и одинаковым. Приготовить сложный обед только для себя? Это же столько времени! Зачем вообще делать что-то для себя? Все подаренные мною маски для лица, бомбочки для ванной, скрабы и масла лежали нераспечатанными.

Как всегда, за едой она смотрела телевизор. По-моему, это самое любимое занятие в ее жизни. Ей все равно, что смотреть. Если спросите ее, что она смотрела вчера, а тем более что она об этом думает, она вряд ли вспомнит и сформулирует мысли. Все, что ей нужно, – отключить уставшее от работы сознание и поглощать скандалы поселков городского типа, сериалы о тяжелой доле провинциалок в столице, постановки судов с бездарными актерами, выступления юмористов, которые плагиатят анекдоты из дешевых газет, и детективы с «неожиданным» финалом.

– Какая тебе разница, окончу я универ или нет, если ты даже не знаешь, какую специальность я получаю.

– Экономист… – рассеянно то ли спросила, то ли ответила она.

– Экономический факультет, но специальность «Менеджмент организации», – напомнила я, хотя понимала, что она забудет.

Зачем запоминать то, что не интересно? Это же не расписание сериалов, не дни рождения ее любимых детишек, не перечень продуктов по акции в «Пятерочке». Поэтому к рассказам обо мне в конце она всегда добавляла «что ли?».

«Моя Роза окончила школу с медалью, серебряной, что ли?..», «Учится и подрабатывает. Кем работает? В интернете что-то пишет, журналист, что ли?..».

– Доучись год и уезжай на лето. Нормальные девушки не бросают все просто так. Что скажут люди?

– Значит, я ненормальная. И мне пофиг, что скажут твои престарелые подружки, которые не видели мира дальше своего района и ничего не добились.

– Со своими подружками будешь так разговаривать!

– У меня их нет! И вообще никого нет, кроме тебя. А ты постоянно меня отталкиваешь. Твои гребаные детишки всегда важнее.

– Это ты всех отталкиваешь. Приходишь, только когда тебе что-то нужно от меня. От меня, а не я! Мать тебе не нужна!

– Наверное, потому что тебе не нужна дочь?

Я вскочила со старого продавленного дивана, быстро оделась и выбежала на улицу. И ведь понимала, что не права и она любит меня, просто по-своему.

Я очень хотела любить ее. Но не получалось, и от этого я ненавидела себя еще больше. А чтобы и она могла ненавидеть меня, я ставила точку в наших ссорах какой-нибудь гадко-пафосной фразочкой.

Даже имя Роза было не мое. Она души не чаяла в одной девчушке. Кудрявая лучезарная Розочка была настоящим солнышком интерната, в котором работала мама. Заразительно смеющаяся, до бесконечности всем благодарная, влюбленная в жизнь, несмотря на свою инвалидность.

Мама мечтала о такой же девочке. С ранних лет я слушала ее «А вот Розочка…», «Представляешь, Роза сегодня…».

На дни рождения Розочка получала самых красивых кукол, когда заболевала – корзину фруктов, которые мы себе редко позволяли. И это постоянное сравнение: «У Розы в комнате порядок, не то что у тебя!», «У Розы много друзей…», «Роза выиграла олимпиаду. Опять».

Даже сейчас мама поставила ее мне в пример:

– Розочка окончила университет с красным дипломом. Да, она не работает по специальности, но зато ей хватило силы воли доучиться до конца. И зато у нее осталось много друзей после учебы. Еще у нее уже есть любящий муж (прямо как из рекламы майонеза!). А у тебя есть кто-то? Как это не мое дело?! Он что, женат?!

Причем Розочку я не ненавидела – она была настолько милой, что я прекрасно понимала, почему ее все любят. Я ненавидела маму. И себя за то, что я не могу быть такой же, как Розочка. Чтобы лицо было прежде всего красивым добротой. А жизнь – прекрасной от помощи другим. Такой я никогда не буду.

К вечеру я вернулась, и мы стали общаться, будто бы не ссорились. Она вспомнила про свою молодость, и я даже задала пару вопросов не из вежливости, а из интереса.

В те редкие моменты, когда мы неожиданно находили общий язык, мы обе радовались этому и говорили друг с другом с осторожностью, боясь нарушить это хрупкое равновесие.

Наши разговоры были похожи на диалоги из старинных романов: «Может быть, еще чаю?» – «Нет-нет, благодарю, мне достаточно». – «Но вы еще не отведали клубничное варенье…»

Мне хотелось погладить ее по шершавой руке, нежно пройтись по распухшим костяшкам пальцев, сжать ее ладонь. Но самое теплое, что я себе позволяла, – это улыбка и какие-нибудь детские воспоминания.

Единственной нашей общей страстью были музеи. Хоть мама и не увлекалась трагичными биографиями, да даже не знала большинство художников по именам, она, так же как и я, замирала в немом восторге перед штормами Айвазовского и визуальными мелодиями Кандинского.

Мы никогда не обсуждали то, что видели, но обе понимали, какое наслаждение приносит нам эти пара часов в наших небогатых на шедевры провинциальных музеях. В летние каникулы, когда все дети ездили с родителями в зоопарк или Парк Горького, мы с мамой раз в неделю отправлялись в музей – смотреть на любимые картины, искать что-то новое, а после молча сидеть в скверике и пить молочные коктейли.

– Да куда нам, – мама махнула кухонным полотенцем. – Это же все для них… За нас все давно решено. Вот и не надо никуда лезть, только расстроишься и нервы потреплешь. Они же все, все эти писатели, актеры, художники – психи и наркоманы.

– Почему же ты читаешь и смотришь работы «психов и наркоманов»?

– Ой, Роза, перестань. Они созданы для этого. А нам-то куда тянуться? Без таланта-то? С ума сойти можешь, а создать шедевр как без таланта-то?

– Откуда ты знаешь, что у меня нет таланта?

– Ты у меня – самая умная. Но не надо изводить себя пустыми мечтами. Уже жизнь пора устраивать. Куда ты потом пойдешь без диплома-то? У нас дядька работал, трубы чинил – и то с корочками.

– Умнее он не стал, раз трубы чинил.

– Роза! Ты же не устроишься никуда потом. А на хорошей работе и мужа можно приличного найти.

Мама начала рассказывать, как ее Розочка познакомилась в колл-центре со своим мужем:

– Влюбился в ее голос! Как в кино, представляешь? А все потому, что она всегда вежливо разговаривает. Не грубит, как ты. Осталось следующий год отучиться. Год – и все! Ты свободна от учебы. Можно и мужа искать, и детей рожать.

– Мама!

– Ты так быстро выросла, я и не заметила. А мне так хочется с маленькими понянчиться, поиграться. Ты почему-то у меня вообще не любила играть. Такая серьезная была, книжки читала все время.

Мама очень хотела второго ребенка. Невзирая на бедность и ненадежность мужчин, с которыми она встречалась, она пыталась забеременеть, но не получалось.

На мой вопрос «Зачем?» она отвечала:

– Дети – это счастье.

– А я?

– А ты уже взрослая.

«Взрослой» я стала для нее очень рано. Сколько я себя помню, она называла меня взрослой. Когда я в пять лет тянулась за томиком поэзии вместо детских сказок, когда зачитывалась какими-нибудь «Темными аллеями» на пляже, вместо того чтобы со всеми детьми плескаться в грязной речушке.

Я и правда быстро потеряла интерес к детским книжкам. Мне не нравились ни дидактический тон, ни деление на черное и белое. Я же хотела читать про чужие ошибки, как про один из возможных вариантов проживать свою жизнь. И свою будущую жизнь видела как череду трагических, но красивых ошибок.

Какая еще «Наша Таня громко плачет»? Вот письмо Татьяны Онегину…

Оно пробирало меня до мурашек даже в семь лет – всего Онегина тогда не осилила, но письмо Татьяны казалось мне самыми интимными строчками на свете. Почти весь первый класс, пока мои одноклассники постигали великий русский алфавит, я перечитывала те волнующие слова. Но обсуждать литературу, а потом и кино я не любила. Хоть я и исправно читала все по школьной программе, на уроках литературы сидела с отсутствующим видом и ненавидела, когда меня спрашивали про дуб и Болконского, про Катерину – лучик света в темном царстве…

Творчество – это интимный разговор между создателем и читателем, я и сейчас так считаю. Обсасывание мотивов и поиск смыслов – это удел тех, кто потребляет и ищет оправдания потраченному времени: «Я вынес из этой книги это и то, а значит, не зря заплатил триста рублей и потратил неделю на чтение».

Я же с детства воспринимала творчество, особенно чтение, как погружение в другой мир – не в поисках морали и смысла, а за образами. Когда от картины захватывает дыхание, а от книги невозможно оторваться – какая разница, что хотел сказать автор? Он позволил мне погрузиться в мир его образов, его уникальную Вселенную. Он говорил со мной, мы были близки.

Хотя Сашка говорил, что я не люблю обсуждать произведения из-за того, что всегда додумываю смысл под себя и неверно трактую его.

Так, два наших самых горячих спора случились, когда мы обсуждали «Лолиту» и «Paroles, Paroles» Далиды.

– О чем мы вообще спорим, если я все уже решила. Не получится – я просто восстановлюсь. Это несложно, – сказала я с мыслями, что больше никогда не вернусь в университет.

– А вдруг на бюджет не восстановят?

– Мама, я узнавала, все нормально. Мне сказали, что восстановят.

– Ну, конечно, ты же у меня умная девочка. Они тебя ценят.

Глава 8. Иероним Босх. «Райский сад»

Люблю неожиданные странные мысли. Вот сейчас я смотрю на холодный оранжевый рассвет над сахарно-ватными облаками и думаю, какие бы красивые стихи мог бы написать про это Лермонтов и другие. Он бы сидел, прислонившись виском к иллюминатору, и легкой рукой выводил свои простые, но такие точные рифмы. Как бы прекрасно звучали эти Эльбрусы облаков у него в стихах? Может, и у него было такое состояние, когда в голове миллиард красивых мыслей, а краник не открывается. И они клокочут внутри, бьются, как светлячки в банке, но выйти не могут. Или, попадая на бумагу, превращаются в истлевшие останки себя. Как будто кислород попал в герметично упакованную древность. Так что же? Открывать гробницу и довольствоваться пеплом или греть себя осознанием, что внутри так красиво? Или все-таки найти способ аккуратно приоткрыть двери?

После приземления веселое возбуждение вдруг сменилось страхом. Почему я все-таки летела на этот остров? Это было по-детски упрямое ХОЧУ, подпитанное страстью к окутанным тайной группам художников, или желание не быть наедине со своим творчеством?

Я не спеша проходила все процедуры, рассматривая пассажиров с моего и еще одного московского рейса. Кто же, кто же они?

Мне казалось, что я с первого взгляда угадаю. Вот тот парень с подернутыми марихуановой дымкой глазами, в цветастых штанах и с самодельными фенечками на шее – точно наш. Но нет, в аэропорту его встретила компания, кажется австралийцев, и они ушли на автобусную остановку. Кареглазая красавица с огромным чехлом, в котором, как я думала, был мольберт, оказалась испанкой.

Я посмотрела на себя в зеркало туалета – я же сама выгляжу «обычно», ничего хипповского или богемно-художественного во мне нет. Наверное, и мои (коллеги? одноклассники? как их называть?) выглядят буднично-прозаично. Но моя фантазия все равно рисовала мне эксцентричных персонажей.

До трансфера оставалось полтора часа (нас собирали с нескольких рейсов), когда ко мне подошла бледная девушка с уютными щечками в веснушках и вежливой, очень доброй улыбкой.

– Вы тоже в арт-резиденцию?

– Да… – растерянно ответила я, не зная, как продолжить разговор.

– Рита, – она протянула мне свою мягкую ладошку и улыбнулась еще светлее.

Я коротко представилась и, отвечая на вежливые вопросы («Как долетела?», «На каком рейсе?», «А ты видела рассвет в облаках?!»), стала рассматривать ее.

Округлые покатые плечи, по-детски припухлые ножки, широкая теплая улыбка. Улыбка по-настоящему искренняя, а не приторная, от которой сводит скулы, как от килограмма шоколадного мороженого, политого шоколадом с шоколадной крошкой. После него, как и человека-рафинада, хочется одного – хорошенько проблеваться. А ей хотелось улыбаться в ответ. Легкая полнота в нужных местах ее только украшала.

Я всегда завидовала таким людям, легко несущим нелегких себя по жизни. С такой уверенной и счастливой улыбкой. Мне же мое телосложение с выпирающими костями было неуютно до сутулости.

Рита была из тех людей – солнечных полян или летних сцен без закулисья. Плоская, светлая, открытая. Никаких темных закоулков, загадочных теней, да даже сорняков в ней не было. Про себя я прозвала ее Солнечная.

С ней было очень легко разговаривать – Рита быстро находила темы, вежливо слушала и заинтересованно задавала вопросы:

– Пишешь? Что-то уже публиковала? Ну, ничего, это не главное… Почему ты думаешь, что пишешь плохо? Никто плохо не пишет, просто у каждого свой читатель, ты еще не нашла своего. Хочешь, я буду им?

Солнечная рисовала. После отнекиваний («Ну, я не считаю свои работы чем-то необыкновенным…» и «Я еще ищу свой стиль») она показала на экране смартфона фото нескольких работ – сюрреалистично-мечтательных, как если бы Фрида Кало была по характеру и образу жизни ближе к Белоснежке: девушка с длинными темными волосами рисует автопортрет, а на нем она же дрейфует в море, лежа на ките; стайка бабочек выпархивает из сердца маленькой кудрявой девочки, стоящей в темных джунглях: если приглядеться, то можно увидеть колибри и темные силуэты огромных цветов; смуглая красавица с бирюзовой чалмой на голове, в которой, как в гнезде, сидят цветные птички с длинными хвостами.

– Тебе нужно рисовать для Диснея!

– Мой папа тоже говорит, что мои рисунки только для мультиков годятся.

– Нет, я серьезно. Хочется узнать историю каждой героини подробнее.

– Я буду рисовать, а ты писать сценарии! – Мы рассмеялись.

И хотя я подумала, что от моих историй дети бы впали в депрессию, даже не зная такого слова, рассмеялась по-доброму и искренне.

Через полчаса к нам подсел парень, услышавший русскую речь. Тоже в «Джунгли».

Лев оказался писателем, почти таким же плодовитым, как и его знаменитый тезка. Только тезка был граф, а Лев – графоман. Он написал 12 фэнтези-романов, и, по его словам, это была только половина цикла.

Рита с уважением сказала: «Ого!», на что он смущенно опустил глаза и попытался улыбнуться. Потом начал быстро-быстро, чуть ли не захлебываясь слюной, рассказывать сюжет. Когда мы уже потеряли суть истории и запутались в персонажах, он выдохнул «ну вот так вот» и опять попытался улыбнуться. Зубам в его рту было тесно, они так и норовили высунуться наружу, а он постоянно натягивал на них верхнюю губу, что делало выражение его лица сконфуженно-смущенным. Когда он улыбался с закрытым ртом, казалось, что он съел пол-лимона вместе с кожурой.

Остальных мы увидели только в микроавтобусе. Люди как люди – ничего особенного. В дороге мы перебрасывались обычными туристическими фразочками, состоявшими преимущественно из наблюдений видов за окном: «Пальмы! Такие мощные! Вот в Сочи…», «Даже здесь дороги лучше, чем у нас!», «Как они едут впятером на одном байке?!» и так далее.

Задать вопросы было некому – нас вез вьетнамец, почтительно улыбающийся и кивающий на все вопросы на русском и английском. Одна девушка попыталась спросить на французском, сколько нам еще ехать («Они же были французской колонией!»), но водитель только пожал плечами и, улыбаясь щербоватой улыбкой, быстро закивал головой.

Через три часа мы прибыли на паромную переправу. Наверное, дорога была бы красивой в солнечный день. Но было тускло и облачно – серовато-мутная вода в заливе тоскливо плескалась о бока парома. Казалось, что низкие дождевые облака опустились так близко, что обволакивают и нас. Одежда быстро стала влажной и тяжелой. Все вяло разбрелись по палубе – рядом со мной стояла солнечная Рита, изредка восклицая «Ух ты!» на зеленые кочки островов. Кто-то курил, кто-то снимал на телефон преддождливую серость. Две девушки, явно знакомые до утренней встречи, хрустели острыми чипсами, жалуясь друг другу на их остроту, но не переставали их грызть. Утреннее любопытство и возбуждение сменились на «Поскорей бы уже доехать» и «Надеюсь, нас сразу покормят».

Через полчаса мы причалили к огромной зеленой горе. С воды остров выглядел как спящий дракон с хребтом из буро-зеленых скал. После вопроса «Долго еще ехать?» на языке жестов водитель постучал пальцем по воображаемому циферблату часов и показал на пальцах четыре.

– Часа? – воскликнула девушка в винтажном красном сарафанчике в белый горошек.

– Может, минут? – спросил Лев.

Водитель заулыбался и быстро-быстро закивал. В итоге оказалось, что сорок минут.

Мы проехали устричную ферму, пару эколоджей, задумчивых хиппи, бредущих вдоль обочины дороги, роскошный колониальный дом среди заросшего высокой травой поля.

Через 25 минут прибыли в единственный (как узнали позже) населенный пункт на острове – городок Парадайз-таун. Он вытянулся вдоль рыбацкой бухты в форме полумесяца. Все дома (а на первой линии находились только отели) были ненатурально вытянуты – как будто кто-то неумелый попробовал, не соблюдая пропорции, растянуть картинку в фотошопе. От бухты улицы уходили на три квартала вглубь, а дальше высились скалы, поросшие непроходимыми лесами, – издалека казалось, будто бы камни обтянуты поеденным молью плюшем. Обогнув мыс с левой оконечности бухты, мы стали подниматься по крутой дороге, зажатой между скалами. Казалось, еще чуть-чуть, и наш микроавтобус начнет царапать свои серебристые бока о неровные камни. В самой узкой части дороги мы все притянули плечи поближе к голове, уменьшились и затихли.

Дорога стала казаться еще у`же из-за растущих вдоль нее деревьев с шапками нежно-розовых цветов. Мы остановились, не доезжая десяти метров до кованого забора высотой в два человеческих роста, установленного между скалами. Сквозь чугунные прутья виднелось море нежного зеленовато-голубого оттенка. Утопающий в цветах и увитый плющом забор выглядел как ворота в рай. Действительно – Райский остров.

Дальше автобус не мог протиснуться – максимум байк. Мы неуверенно вышли из машины, щурясь от жгучих лучей – неожиданно вышло солнце и теперь нещадно жалило нашу бледную кожу. Водитель вытащил первый чемодан с заднего сиденья и жестом показал нам, чтобы мы вытаскивали остальные. Пока парни, возмущаясь тяжести женского багажа, вытаскивали вещи, дверь открылась.

Нам приветливо улыбался загорелый веснушчатый парень в выцветшей синей майке. Добрый и немного озорной взгляд, выгоревшие на солнце волосы (как будто головой обмакнули в сметану) – все это делало его совсем молоденьким, похожим на мальчишек из моего детства, которые все лето проводили на улице.

Я вспомнила, что видела его фото на сайте «Джунглей»: «Миша, писатель».

Миша прищурил левый глаз от солнца, потом медленно вышел за ограду и обнял каждого из нас, в восьми разных вариациях говоря, как он рад нас видеть.

Мы, робко оглядываясь, прошли между скалами и оказались на небольшой площадке, окруженной деревьями с крупными белыми и розовыми цветами. Вниз уходила тропка с бамбуковыми перилами и каменными ступенями. Тропка спускалась к широкой природной террасе над морем – справа и слева, над обрывом, стояли скромненькие хижины, покрытые пальмовыми листьями. К пляжу вниз вела такая же тропка от террасы.

Пляж! Море! До этого момента я как-то не заостряла внимание на том, что буду жить три месяца с морскими волнами у порога. Бежево-белый песок, широкий и абсолютно пустой пляж. Тонкие прозрачные волны лизали его песчинки, полоса прибоя была похожа на корочку крем-брюле с молочной пеной. Бухта с двух сторон была окружена протяженными мысами, других берегов извилистого острова видно не было – только множество бархатных горок-островков в море нежнейшего бирюзового цвета. Самый настоящий спрятанный рай.

– Вам сюда, – Миша показал направо, туда, где стояло четыре хижины.

А я уже размечталась о левой стороне – там домики стояли не так плотно, они карабкались на гору и буквально тонули в зелени. Верхний стоял выше других на пару метров – наверное, это дом Адама.

– Мы будем жить по двое? – спросил кто-то из парней.

– Вообще, обычно наши ученики живут по четыре-пять человек в комнате. Но в этот раз мы решили взять меньше людей, дать им более комфортные условия, уделить каждому больше времени. Поэтому да, по двое, по трое… – Миша говорил так просто и расслабленно, что и мы перестали напрягаться – подумаешь, незнакомые соседи.

– Почему «по трое», если нас восемь, а хижин – четыре? – все-таки возмутилась одна девушка. Та, которая была с подругой. Подруга сразу же поддакнула.

– Еще не все прибыли, двое ребят планировали самостоятельно добираться.

После краткой инструкции – душ на улице (к счастью, прикрыт бамбуковой стенкой), туалет – отдельная кабинка, увитая какими-то цветущими лианами, тоже на улице, угощение в комнатах, все остальные готовятся к вечеру, мы свободны до восьми. Ах да, на территорию слева пока не заходить.

Две подружки начали уговаривать парней пожить мужской компанией вчетвером – им это проще. Робкий Лев и еще один парень, белокурый и круглолицый Савелий, быстро сдались.

Рита все время оказывалась рядом со мной, поэтому и в домик мы поплелись вместе. Хижина была с зазорами в бамбуковых стенах, внутри, кроме матрасов, балдахинов над ними, двух тумбочек с ночными лампами и низкого столика, тоже из бамбука, ничего не было. Простовато, но Рита была в восторге.

Внутренний двор у всех домиков был общий – запущенный до уютной небрежности садик с гамаком в тени могучего дерева, такого тропического дуба; с полукруглым плетеным диваном, покрытым стеганым покрывалом из пестрых лоскутков; с небольшим кованым столиком и тремя коваными стульчиками. В дальнем углу сада, прижавшись к скалистой стене, от которой вверх через джунгли поднималась еле заметная тропка, находились душевая кабинка и туалет.

После теплого душа я прилегла на пару минут на матрас и заснула до вечера. Когда я проснулась, солнце уже зашло за горы позади нас. В саду ярко запахло вечером.

Я нашла ребят сидящими у обрыва. Все они смотрели на пляж – там горели факелы, образуя коридор от подушек, разбросанных на песке, до огромного черного камня. Вокруг камня тоже стояли факелы – похоже, это была сцена. Две девушки стряхивали песок с подушек, худой и очень высокий парень возился с проводами. Шелестели волны, которые поглотили большую часть пляжа, стрекотали неизвестные насекомые, но при этом было так по-людски тихо – ни на нашей стороне, ни на их никто не разговаривал. До восьми вечера оставалось еще полчаса.

Наша компания пополнилась мужчиной лет сорока, Максом. Позже вечером Рита пересказала мне то, как он приехал – на арендованном кораблике. Оказалось, что он уже неделю путешествует по бухте Халонг. «Гоняется за музой», – как он сказал. Последний парень еще не прибыл.

Вскоре на пляже заиграла какая-то тропическо-барабанная музыка.

– Лес Бакстер, он его любит so much, – прокомментировала худая девушка со стрижкой под мальчика.

Она уже успела похвастаться знанием французского днем. Кстати, доскональным знанием «Джунглей» она тоже блеснула – в дороге, услышав чьи-нибудь разговоры об арт-резиденции, она дополняла их своими фактами.

Тишина была нарушена – все стали обмениваться известными им подробностями об Адаме. «Он правда рисует кровью девушек?», «Ха-ха, нет, он ее пьет», «Я слышала, что здесь погибла его девушка», «Она не погибла, а сбежала с каким-то американцем или австралийцем», «Он пишет свои картины только в трансе», «Нет, он вообще уже давно ничего не пишет, он решил посвятить себя обучению других», – уверенно сказала полиглотка. Сама она называла себя поэтессой, но я не запомнила ее псевдоним – что-то пошлое, больше похожее на имя порноактрисы.

С противоположной стороны от «левых» домиков к нам не спеша шел Миша. Он мягко улыбнулся (от улыбки его лицо делалось совсем детским) и вытянул левую руку в сторону лестницы, приглашая нас на пляж.

Под звуки барабанов из невидимых колонок мы спустились и встали около подушек. Я огляделась – вдоль факельного коридора стояли девушки и парни (по три с каждой стороны), с безмятежными, но немного отстраненными выражениями на лицах. На сцене-камне никого не было.

Миша жестом попросил нас присесть. Девушка, худая до прозрачности, дала каждому из нас по коктейлю. Что-то кокосовое и очень сладкое. Стук барабанов участился. По лестнице спускался Адам, а за ним его «свита»: девушка с длинными волосами цвета зеленки, как будто обвивающими ее, и крупными, слишком крупными, как две малахитовые брошки, глазами; невысокий и худой парень, узкоплечий, сутуловатый, с мокрыми от пота кудрями и тяжелым хмурым взглядом; увядающая женщина за сорок пять. Вместе с ними на сцену поднялся и Миша.

Все застыли, смотря на Адама. Он шел, слегка улыбаясь, пристально всматриваясь в наши лица. Густые черные волосы, взвихренные надо лбом, черные брови и темно-серый след щетины – наверное, он из тех мужчин, у которых щетина отрастает через пару часов после бритья. Пронзительно-темные глаза: первобытный магнетизм – когда тебе в глаза смотрит хищник, а ты не можешь отвести взгляд, не можешь пошевелиться и не можешь думать ни о чем, кроме его гипнотической радужки и черной бездны зрачка.

Левый глаз немного прищурен, как после неудачной пластической операции. Аккуратный для мужского лица, даже слишком маленький нос. Тонкая полоска губ со снисходительно опущенными уголками губ. Но все горячее средиземноморское в его внешнем виде перечеркивалось холодным взглядом без солнечных искорок и намеков на секс «вон в той бухточке» одним прищуром, и неэкспрессивными, тягучими движениями. Когда он поднялся на сцену и заговорил негромким глубоким голосом, иллюзия горячего мачо окончательно развеялась.

– Почему же «Джунгли»? – Он хитро приподнял уголки рта и, выдерживая паузу, задумчиво посмотрел на темные силуэты холмов.

Секунд через тридцать заговорил еще тише:

– В джунглях невозможно рассмотреть все до мельчайших деталей. Всегда будут оставаться темные, неизведанные уголки. Плющи и лианы будут высасывать соки у твердо стоящих могучих деревьев, ядовитые колючки медленно убивать. Самые смелые и сильные из века в век будут отправляться в дремучие джунгли за редким красивым цветком. Кто-то найдет его, кто-то – свою смерть, а кто-то решит остаться здесь, среди ядовитой красоты и пугающего ночного шума. Добро пожаловать в «Джунгли»!

Все восторженно захлопали. Адам прошелся вдоль нас, медленно пожимая, нет, даже скорее поглаживая наши вспотевшие ладони. Потом вернулся на сцену и стал не спеша декламировать манифест «Джунглей».

Я прочитала его раз двадцать на сайте, еще дома, но сейчас, под гипнотическую музыку и легкое опьянение, как будто слушала его впервые.

«С детства меня завораживала темнота. Не непроглядная чернота, а тьма в процессе поглощения света, их борьба. Постепенно бледнеющая вечерняя заря, тающий в комнате свет из-под дверной щели, отчаянно мерцающий неон в порочной тьме ночного города, лунная дорожка на чернильной глади воды, блики фар на стене… Я всегда спрашивал себя: «Почему люди боятся темноты?» Ведь в ней рождается все самое красивое: страшные сказки, сны, секс. А как по-новому открывается музыка! Просто включите ночью «Jungle Flower» Леса Бакстера и смотрите на гипнотизирующий узор теней веток, отражающихся в свете фонарей. Чарует?

В свете нет глубины, он слепит, маскирует неприглядность жизни яркими пятнами. Тьма же бесконечно глубока. Там столько закоулков, теней, загадок, тайн… Чьи биографии восхищают? Людей, полных боли, продирающихся через свои темные джунгли, борющихся с демонами. Мы обожествляем кумиров из «Клуба 27», превозносим творцов-наркоманов и самоубийц, но сами предпочитаем светло-бледное и безветренно-обыденное «Я буду как все». Запираем своих демонов, чтобы жить долго и спокойно в тихой гавани.

Но демонов нужно освобождать! Сбегать из серого города с площадью Ленина, кричать всему миру о своих страхах! Превращать свою тьму в искусство. Разрушать себя, потому что это самый завораживающий перформанс. Возрождаться из пепла после костра саморазрушения, потому что это самое правдивое кино.

Давайте вскрывать свои раны, солить и этим телом создавать самое больное и самое прекрасное на свете. Мы не обещаем сделать вас настоящими художниками, писателями. Мы сделаем вас просто настоящими. Искусством может быть все, вся наша жизнь – это имитация искусства. Но только в союзе со своими демонами рождается вечное».

Чтобы его слушать, нужно было молчать. Некоторые неотрывно смотрели на его губы, видимо боясь неправильно расслышать бархатные слова. Если не вслушиваться, то его слова казались шелестом волн – мерно и нежно убаюкивали.

У меня, Риты и девушки в винтажном сарафанчике под конец манифеста глаза наполнились слезами. Я видела, как покрылись мурашками руки Савелия, а Макс стряхивал целые реки пота со своего лысого затылка.

Потом Адам представил своих «творческих братьев и сестер». Зеленоволосую девушку, похожую на русалку, звали Забава.

Я читала про нее, когда искала информацию про резиденцию. Ее ролики на YouTube с бессловесными напевами («Слова искажают истинный смысл: самое искреннее искусство – это абстрактная живопись и музыка») собирали десятки тысяч просмотров. Не из-за ее мягкого лиричного голоса, а благодаря необычной внешности и мифам вокруг. Одни писали, что Забава – это псевдоним и драгоценно-зеленый цвет глаз – линзы. Что поет она исключительно под чем-нибудь галлюциногенным. А на своем первом (и единственном) концерте она фальшивила и пела, отвернувшись от публики, как Джим Моррисон в начале своей карьеры в «Whiskey Go Go». Другие писали, что это ее настоящее имя. Будто бы ее родители состояли в какой-то славянской секте, а она сбежала от них на остров. Что ее напевы – это древние молитвы: якобы кто-то впадал от них в транс, а кто-то резко выздоравливал.

На меня ее песнопения наводили скуку – я посмотрела пару роликов, когда изучала сайт школы. Тощая, окутанная зеленой пеной волос, с яркими, но стеклянными глазами, в которых отражались искры вечернего костра, она действительно производила впечатление девушки нетрезвой или в трипе.

Про невысокого сутулого парня я почти ничего не знала. Но и Адам был немногословен: «Тимур, который в своих картинах добирается до сердца тьмы».

Потом был Миша – единственный из всех солнечно улыбающийся и смотрящий открытым взглядом, без тайников и подвалов.

Последней была та взрослая женщина по имени Венера, больше подходящая на роль молодящейся мамы.

Тех, кто стоял вдоль факелов, не представляли персонально. Адам сказал, что кто-то из них здесь год, кто-то уже два. Что они еще ищут себя и пока не преподают, а молча учатся.

Каждый из его «творческой семьи» по примеру Адама подошел и пожал нам руки. После Адам сел рядом с нами и предложил каждому выйти и рассказать о себе. Он плавно положил руку Савелию на плечо, пристально посмотрел в испуганные голубые глаза и другой рукой указал на сцену.

Савелий быстро и нервно поднялся и неестественно прямыми ногами, как будто бы негнущимися, зашагал по коридору из факелов на сцену.

Внешне Савелий выглядел как картинка из иностранного учебника, изображающего славянскую внешность: круглое лицо с румяными щеками, уютный картофельный нос, ясные голубые глаза и слегка вихрастые волосы цвета пшеницы. Казалось, что первая фраза, которая вылетит из его аккуратного красногубого рта, будет: «Э-ге-ге, братцы!»

– Всем привет! Меня зовут Савелий, Сава… – Парень задумался, похоже, о том, нужно или нет называть фамилию. Меня тоже очень мучил этот вопрос, поэтому я была рада, что я не первая. – Савелий Всполохов-Енисейский.

По темному вечернему пляжу разнеслось: «Ого, как тот писатель!», «Это псевдоним?», «Родственник, что ли?».

Сава смущенно опустил глаза, а его щеки стали пунцово-красными. Его однофамилец написал бы: «Зарделся, как коммунистический флаг».

– Это мой дед. Но я… я по-другому пишу. – Он громко прочистил горло: – Я пишу… магический реализм.

Его деда Владлена Всполохова-Енисейского ненавидел, наверное, каждый второй школьник. Многотомные романы Всполохова-Енисейского (самый известный – о жизни одной сибирской деревушки на Енисее до и после революции) читались почти так же тяжело, как Библия, – из-за множества диалектных выражений и слишком по-социалистически пропагандистских сюжетов. Современным детям (мне в том числе) было скучно и непонятно читать о радости быть частью колхоза. А в СССР Всполохов-Енисейский считался эталонным писателем с безупречной биографией: отец и мать – известные сибирские революционеры Всполоховы, бывшие заводские рабочие; сам Владлен Савельевич прошел всю Великую Отечественную совсем юным мальчишкой; когда стал знаменитым писателем, многократно отказывался от приглашений за границу (до сих пор вспоминают его фразу, ставшую крылатой: «Уж лучше вы к нам, господа, в Сибирь да в баньку кедровую»). Пышная фамилия из двух несочетающихся частей появилась у него только на вершине литературной карьеры. В молодости он писал под псевдонимом Енисейский, так как не хотел, чтобы его ассоциировали со знаменитыми родителями – в СССР почти в каждом крупном городе от Украины до Киргизии была улица Всполоховых. Фамилия родителей вернулась к нему только после мирового признания – Брежнев очень хотел, чтобы именитый советский писатель носил революционную фамилию.

Савелий рассказал о школьных победах в каких-то литературных конкурсах и о публикациях (с 12 лет!) в литературных журналах.

Потом, на таких же деревянных ногах, пошла я. И почему я не догадалась сочинить себе речь заранее?

– Привет! Меня зовут Роза, – фамилию я решила не называть. – Я… хочу стать писательницей.

Что еще сказать? У меня никаких побед, никакого опыта.

– Хочешь? – Адам склонил голову набок и сердито нахмурился, так что у меня сердце затрепыхалось, как пойманная птица. – То есть сейчас ты не писательница?

– Я… меня не публиковали… еще… ни разу. – В жаркий 30-градусный вечер меня прошиб ледяной пот. Казалось, что кончиками пальцев я могу замораживать воду.

– То есть писатель – это тот, кто имеет корочку какого-нибудь Союза писателей и публикации в никем не читаемых журналах? – Адам встал, строго посмотрел на меня, а потом повернулся к ребятам. Непонятно было, кого он спрашивает – меня или остальных.

Я испуганно замотала головой.

– Так кто ты, Роза?

– Я – писательница. – Мой голос охрип, и я произнесла это шепотом.

– Роза, скажи нам, кто ты?

– Я – писательница. – Я прохрипела чуть громче и почувствовала, как на глазах выступили слезы.

Адам кивнул с довольной улыбкой и похлопал по моей подушке. Голова кружилась – выступления других ребят я слушала, окутанная сладкой туманной дымкой. В груди как будто распустился цветок, а за спиной выросли крылья. Было и душно, и холодно. В ушах звенело, а руки так ослабли, что я хлопала другим ребятам, не поднимая ладони со скрещенных ног. И кажется, глуповато улыбалась. Я – настоящая писательница.

После знакомства мы слушали напевы Забавы, говорили о какой-то ерунде, задавали друг другу вопросы про творчество. Скорее из вежливости – после стресса на сцене все мы были немного не здесь. Кто-то из местных, кажется, та женщина Венера, сказала, что она читала мой рассказ и ей нравится, как я работаю с прилагательными. Миша говорил что-то вроде: «Мы все писатели, художники, режиссеры…». Кто-то рыдал, кажется, это была Поэтесса. Было ощущение, что все мы образовали электрический шар, который лопнул после выступления, и сейчас через вспышки света ничего не видно. Ощущаются только щекочущие искры и магнитное, непреодолимое притяжение к Ним, к будущим нам.

Глава 9. Эжен Каррьер. «Женщина, вынимающая занозу из пальца»

Около шести утра мы проснулись от звуков гонга. Вчера нам ничего не рассказали про распорядок дня, про наше расписание. Миша коротко, почти незаметно бросил, что они не хотят в первый вечер перегружать нас информацией. Да и нам было не до этого. А сейчас мы растерянно толпились в очереди к душевой кабинке и сонно хмурились, не понимая, что же нас ждет дальше. Но это была приятно тающая в груди растерянность, а еще сладкое возбуждение, нарастающее по мере того, как я просыпалась и просыпались чувства.

Сначала детская радость от слепящего солнца, потом до легких мурашек пугающая мысль о том, что я не знаю, что будет дальше. Сосредоточившись на происходящем сейчас, я почувствовала влажную траву под босыми ступнями и подумала: «И так будет каждое утро». И стала жадно-жадно впитывать все новые ощущения: отдаленный запах кофе, уже жгучие поцелуи солнца, кружево теней, ленивые разговоры и приглушенный шелест волн, как на старой пленке.

После скромного завтрака (кофе со сгущенкой, блинчик и половинка маракуйи) в тишине (Миша сказал, что есть нужно, сосредоточившись только на еде) мы спустились на пляж, к сцене-камню. Там был только Миша, хотя было слышно, что наверху, на левой стороне, разгорается творческий костер: бренчание гитары, шлепанье ног по земле, отрывки разговоров, смешивающиеся с шумом моря. Безумно хотелось перемотать дальше – мне так не нравилось чувствовать себя новенькой, непосвященной. Я желала стать своей и перестать восторженно кивать на все обращенные ко мне фразы.

Мы сидели на подушках, под солнцезащитными зонтами, и чего-то (или кого-то) ждали. Спрашивать пока никто не решался – мы ведь не знали, может, это утренняя традиция. Быстро, как легкое облачко перед солнцем в зените, пролетела мысль, что ведь я не только не знаю, чего мы ждем сейчас, но и не знаю вообще, что будет в ближайшие три месяца. И мне не страшно, а интересно.

Наконец, не выдержала одна из девушек-подруг. Она робко спросила, но без вопросительной интонации в конце:

– Мы ждем кого-то.

Получилось неуверенное утверждение, а не вопрос.

– Еще одного ученика. – Миша поднял ребро ладони к глазам, как будто пытаясь рассмотреть его в плюшевых горах. – Он опаздывает.

От сна спасало только то, что легкий завтрак уже успел перевариться – аппетит по-настоящему проснулся, в отличие от всего организма. Минут через пятнадцать, а может, и через полчаса, наверху вдруг все затихли, а потом резко защебетали, как птицы весенним утром. К нам спускался Адам.

Похоже, он не спал всю ночь – на сероватом лице виднелась более густая, чем вчера, щетина, а под глазами залегли нездоровые тени. Серая растянутая футболка была в свежих мазках краски, босые ноги ступали не так уверенно, как вчера.

Он кивнул нам, медленно встречаясь взглядом с каждым. Потом вопросительно посмотрел на Мишу. Тот пожал плечами и развел руками. Они оба отвернулись к морю, скрывая за его шумом свой разговор. Вдруг у Миши зазвонил телефон, и он, коротко ответив: «Да. Да. Сейчас», широкими прыжками побежал наверх.

Через несколько минут Миша вернулся с Антоном, так звали последнего ученика. Он уверенно, даже как-то дерзко, с вызовом, пожал руки нам и Адаму.

Было заметно, что Антон не первый день в жарких тропиках, но прилетел недавно: загар еще не превратился в ровную золотистую корочку – нос был ярко-красным, руки с внешней стороны потемнели, а вот мертвенно белевшие ноги, видимо, были первый день одеты в шорты. Он был высокий, даже слишком высокий. Каштановые кудри пушились от влажности, придавая ему сходство с одуванчиком, а из его родинок можно было составить карту звездного неба. Правая щека Антона была исполосована красными линиями, как будто его отхлестали веткой по лицу. Позже я заметила синяки на коленках и разодранный локоть.

Антон быстро и сумбурно представился: работает журналистом, мечтает быть писателем. Затем рассказал, что опоздал из-за того, что вчера решил подняться на гору и заблудился в джунглях.

Адам со снисходительной улыбкой сказал:

– Ну что ж, теперь будем теряться в «Джунглях» вместе. – Затем сел на камень в позу лотоса (некоторые ученики на автомате повторили его позу) и стал рассказывать нам о правилах и распорядке дня.

Миша раздал нам листочки с кратким графиком дня:

6:00 – Подъем

7:00–8:00 – Медитация

8:00–12:00 – Лекции

12:00–14:00 – Свободное время

14:00–18:00 – Практические занятия

18:00–19:00 – Свободное время

19:00–21:00 – Вечерние беседы

21:00–22:00 – Медитация

22:00 – Отбой

– Подъем, как вы уже заметили, у нас в шесть утра. До семи у вас свободное время на завтрак, душ, на что хотите. Потом, – он, прищурившись, посмотрел на солнце и медленно-медленно улыбнулся, – то есть уже через пять минут, утренняя медитация – там наверху, в тени. Далее – лекции. Пусть вас не пугает это университетское слово, пахнущее мелом для доски и душными аудиториями с нафталиновыми профессорами, наши лекции – это рассказы о жизни, о творчестве, о нашем видении мира. Вы можете спорить, много спрашивать, рассказывать о своем видении. С двенадцати до двух у вас перерыв. Конечно, вы можете спать или загорать, но мы обычно посвящаем свободное время своим творческим проектам. Практические занятия – это рисование и написание текстов вместе с нами. Не для критики, нет. Вы почувствуете это. Когда много людей вместе творят – это такой взрыв энергии. Даже то, чем вы раньше не занимались, начинает приносить удовольствие с долгим… – он так протянул это слово, – послевкусием, до дрожи в руках и коленках. – Адам игриво улыбнулся и подмигнул нам. – Вечернее свободное время рекомендуем тратить на Дневник. Мы выдадим каждому из вас тетрадь, где для наиболее эффективного развития вам нужно записывать все свои мысли после важных разговоров и бесед. Кажется смешно, да? «Дорогой дневник…» Но свежие, внезапные мысли после каких-то новых открытий и напряженного мыслительного процесса – это как жидкость из спинного мозга, болезненно достигнутая глубина в вас. Потом мы вместе обсуждаем, что вас тревожит или радует, что сильнее всего болит и что вы хотите ампутировать.

– Можно было и не писать «свободное время». То есть мы даже не можем купаться и загорать? – спросила одна из двух подруг.

– А вы приехали, чтобы купаться и загорать?

Вторая пихнула локтем вбок свою подружку.

– Нет, но хотелось бы хоть иногда отдыхать.

– Тогда вам нужно было поехать в отпуск.

Никакой презрительной вежливости или сарказма. Адам сказал это очень строго и даже сурово.

– А теперь о правилах. – Он стал говорить быстро, холодно, без «ветвистых» описаний: – Никаких мобильных телефонов. Без исключений. Ноутбуки можете оставить, если вам нужно писать, но интернета для вас здесь нет. Все это отвлекает, и ваши «на пять минуточек проверить почту» превращаются в бессмысленный серфинг, затягивающий раскрывающееся сознание.

– Как нам связываться с родными? – опять спросила подруга.

– Подходите к Мише и объясняете ситуацию, если это срочно. – Адам даже не посмотрел на нее. – Раз в неделю каждый может позвонить.

– Но ведь у нас есть работа, за которой нужно следить, – подал голос Макс.

– Значит, вам не нужна арт-терапия. У вас есть работа, на которую вы готовы тратить свою энергию. И еще раз: важные звонки обсуждаются в индивидуальном порядке. Все можно уладить.

– Понял, – Макс примирительно махнул рукой.

– Если вы видите, что кто-то спрятал мобильный и использует его, – сообщайте Мише.

– То есть стучать? – спросил Антон.

– Стучат – чтобы получить личную выгоду. Я не хочу настраивать вас друг против друга. Наоборот, здесь мы все большая семья. Я прошу вас, исходя из предыдущего опыта. Обычно, когда кто-то видит другого ученика с телефоном, то думает, что это я позволил, сделал исключение. И начинаются внутренние обиды: «Почему он ему разрешил?», «Он лучше меня?», «Ему больше доверяют?». Я хочу, чтобы все мы были честными друг с другом. Я никогда никого не выделяю и никому не позволяю больше, чем остальным. Понятно?

Мы закивали.

– Раз уж мы заговорили о нарушениях… Каждое наше занятие – это часть выточенной годами программы, и даже без небольшого кусочка пазл не сложится. Пропускать занятия, чтобы поспать, покупаться, – он посмотрел на подруг, – или позагорать – запрещено. Да, вы здесь исключительно для себя, вы – свободные люди. Но другие, глядя на вас, могут, опять же, подумать, что вам дозволено большее. Что и они могут пару раз пропустить лекции, чтобы потерять час жизни во сне. Поэтому… – он выдержал долгую паузу, – нарушение распорядка дня, своего или других учеников, создание конфликтных ситуаций, покидание территории без разрешения, срыв мероприятий и занятий наказываются. От ночи вон в той пещере, – Адам лениво повернул корпус и указал на скальную гряду, ограничивающую пляж слева, – до исключения.

По позам учеников было видно, как все напряглись. Но как-то быстро расслабились, когда Миша упомянул о еде. Мне показалось, что всерьез мы восприняли это только на пару секунд.

– Ну конечно, еда, – все рассмеялись, выдыхая напряжение. – Мы придерживаемся принципов интуитивного питания. У нас нет графика питания. Каждый ест только тогда, когда он по-настоящему голоден, а не просто хочет что-то пожевать. И едим только для насыщения, не набиваем себя до тяжести, не заедаем грусть, не празднуем едой радостные события.

– То есть я могу просто встать и поесть? – спросил Антон.

– Если ты действительно очень голоден и можешь точно описать, что и в каком виде ты хочешь съесть. Если не знаешь – значит, просто хочешь пожевать, чтобы отвлечься или развлечься. Если больше нет вопросов, то мы можем идти на медитацию.

– Нам нужно переодеться или что-нибудь взять для этого? – спросила одна из подруг.

– Нет, все оставить, включая множество вопросов и нестройные мысли.

После медитации, на которой я сладко подремала, мы быстро сбегали за тетрадками и ручками и вернулись на то же место – под тент, на коврики для йоги. Пребывать на их территории было так волнующе, но жадно оглядываться вокруг я не решалась, а уж тем более думать о том, чтобы пройти в глубь левой стороны – к домикам с гамаками и мольбертами на верандах.

В ожидании лекции большинство из нас только робко косилось в сторону домиков.

Двухчасовую лекцию Тимур (когда он пришел, несколько человек разочарованно выдохнули – мы ожидали Адама) начал со слов:

– Все великие истории основаны на боли.

И стал рассказывать истории о великих художниках. Но не нудно, не по-учительски. Как будто он рассказывал о своих друзьях или давних соседях. Он брал какой-нибудь больной, иногда неоднозначный факт из их жизни и раскручивал его так, что в итоге получалось – без этого не было бы современного искусства таким, какое мы имеем сегодня.

Каждая история начиналась довольно сомнительно и спорно, например:

– Говорят, что Модильяни писал такие вытянутые лица, потому что смотрел на своих моделей через горлышко бутылки, к которой любил прикладываться.

На вопросы он отвечал усмешкой и хмыканьем, красноречиво говорящим: ничего вы не понимаете, детки.

Около десяти утра Тимур сказал:

– Запомните – ни один праведник, ни один счастливый человек не создал в искусстве чего-то стоящего. Мне больше нечего добавить. Подумайте о том, какой след могли бы оставить вы.

Мы, конечно же, пошли на пляж – ведь думать о своих проектах приятнее, лежа под обжигающим солнцем и слушая шелестящее пение моря.

И тут я подумала: «Как же быстро мы стали “мы”».

Со вчерашнего дня я не думала, что «я и они идем на посвящение». Как только мы очутились на острове, стало «мы идем туда-то». И хотя я никого не знала и по вредной привычке заранее дала всем оценку, я чувствовала, что все мы влюблены в мир искусства, начиная от классического кино и заканчивая современными перформансами. Все мы боимся и страстно желаем открыться миру через наше творчество.

На левой оконечности пляжа, у камней, лежала группа ребят, которых нам так и не представили. Утром Миша упомянул, что это те, кто остался после предыдущих арт-терапий, и им вредно общаться с новенькими – может вернуться былая неуверенность или из желания помочь они могут рассказать нам, что нас ожидает, а это испортит весь эффект. Поэтому мы легли на правой стороне, у подножия террасы с нашими домиками.

Я думала о своем проекте. Изначально я хотела продолжить свой сборник рассказов, так как у меня было еще несколько десятков файлов с набросками цветочных историй. Но сейчас мне казалось, что я должна создать что-то новое. Создать из того, что я узнаю и увижу здесь.

Мысленно я написала название: «Дневник боли и свободы». И уже хотела бежать в комнату, чтобы начать писать, как ко мне обратилась девушка в купальнике с высокой талией, какие носили в середине двадцатого века. С формами пин-ап модели и белоснежной шапкой волос а-ля Мэрилин Монро, она как будто бы сошла с открытки 50-х годов.

– Если жить в Париже, то ты бы предпочла как в «Молода и прекрасна» или как в «Мечтателях»?

– Как в «Мечтателях», конечно!

– До приезда сюда вся моя жизнь была похожа на «Молода и прекрасна», не буду подробно объяснять, ладно? А сейчас я как будто очутилась в «Мечтателях», где меня окружают понимающие интеллектуалы.

Меня немного смутила ее откровенность. Но потом я подумала, что в этом есть какое-то очарование. Ведь мы не знаем друг друга и можем представляться с той стороны, с которой захотим. Можно заново выстроить свой образ, не стесняясь приправлять его горькими или обжигающими специями – чем грязнее и фриковатее получится, тем лучше.

– Понимаю.

Лера слепяще улыбнулась, кокетливо поведя бледным плечиком в веснушках, и обратилась ко Льву с просьбой намазать спину солнцезащитным кремом.

«Молода и прекрасна»…

Я стала размышлять, как можно использовать мою зависимость от широкой груди надежных мужчин, находящихся в кризисе среднего возраста. Не надо быть Фрейдом, чтобы понять, что это от отсутствия отца, но…

Я не знала его совсем. Я не понимала, чего лишилась в детстве, тем более что большинство моих знакомых девочек также воспитывались только мамами. Я не знала, как это иметь папу, а поэтому и не могла написать о том, чего у меня не было. Именно у меня, а не у абстрактной девушки, лишенной отцовской заботы. По чему я должна тосковать? От чего у меня щемит в груди, когда я вижу любящих отцов с их сиропно-сахарными дочурками? Ведь я не знаю, как они живут в быту, как отец принимает участие в жизни дочки. Я чувствовала, что глубоко в себе я знаю ответы на все вопросы, но вытаскивать их будет так больно и уже бесполезно. Если я просто отпущу это, то не смогу оправдывать все, что происходит в моей личной жизни. Не смогу винить в этом Его. А мне нужна эта заноза, чтобы творить.

Я всегда любила рефлексировать. Отлично понимала причины своего поведения, отношения к жизни и другим людям, но не хотела ничего менять. Докапываясь до самой сердцевины боли, болезненно кайфовала от мысли, что из этого выйдет красивая трагедия.

В подростковом возрасте я радовала психолога (это был бесплатный психолог из маминого интерната, к которой она меня водила, потому что «она у меня какая-то не такая; боюсь, наркоманкой станет») своей рассудительностью и логичностью.

После сеанса она говорила:

– Видишь, ты все понимаешь. Осталось самое простое – отпустить и жить дальше.

Я делала вид, что всех прощаю, и отца, и маму, чтобы перестать ходить к этой рыхлой даме с руками, похожими на зефир, и запахом сладкой жвачки. Но ночами я выжимала из больных фраз, услышанных за всю жизнь, как можно больше слез. С такой силой вдавливала их в себя, что они становились как запавшие кнопки любимых телеканалов на пульте. Так, что сегодня показывают?

«А дочка-то у тебя шлюховатая», – сказала мамина подруга, когда мне было тринадцать.

Мама взяла меня с собой на шашлыки к реке. Ее подруги быстро одурели от свежего воздуха и дешевого коньяка. Я предпочитала лежать на берегу, подальше от них, и читать книжку. Дул сильный ветер, от которого задирался подол моего платья. Я не спешила его поправлять. Мне казалось, что так я выгляжу небрежно-романтичной. И я знала, что соседняя компания парней лет под двадцать периодически посматривает на меня. Сначала они думали, что я одна. Но мама, как только они подошли познакомиться, сразу же крикнула с поляны: «Роза, что им от тебя надо?» Поэтому мне оставалось только лежать, рассеянно покачивая ножками в воздухе, и делать вид, что меня ничуть не смущает, что подол платья чуть прикрывает ягодицы. Это заметила мамина подруга и громко сказала ту фразу, когда я вернулась с книгой к ним на поляну. Мама даже не одернула нетрезвую Галину Павловну, лишь строго напомнила мне, что разговаривать с незнакомыми мужчинами нельзя.

Или: «Девка-то твоя – яд. Хуже отца будет». Это сказала наша соседка, с которой мама иногда оставляла меня. Это было еще до школы, но мне шестилетней так запомнились те слова. Я не была очаровательно непоседливой, не проказничала и даже ела все, что готовила та скупая бабка (обычно это были каши на воде, без соли и масла). Но, по ее мнению, лучше бы я была хулиганкой («такую хоть отлупить можно пару раз, и она все поймет»), чем «такой язвой». Ненавидела она меня за то, что я говорила ей все, что думаю, и по-взрослому спорила с ней, упрямо доказывая свою правоту. Ее, невероятно набожную, чуть удар не хватил, когда я сказала, что в рай ей уже поздно, так как там все молодые и красивые. Я не поленилась в доказательство принести ей религиозную брошюрку с иллюстрациями райской загробной жизни. «Видите! Здесь нет старых!» Не знаю, откуда у меня бралась эта вредность, но, сколько я себя помню, я ни разу не думала о милосердном прощении своих обидчиков. Всегда хотелось как можно болезненнее подковырнуть их в ответ. Так, чтобы моя обида выглядела литературно страдальческой, а их действия – позорным ударом кармы.

Ну, а последнее мое любимое – это: «Ты – просто колючка, а не Роза». От красоты и болезненности этой фразы я просто задыхалась.

«Назову так свою автобиографию». – Прокрутив фразу несколько раз в голове Его голосом и с Его разочарованным взглядом, решила я.

Практическим занятием сегодня было рисование. Казалось, ничего необычного – мы просто сидели на своем обрыве и рисовали акварелью море. Под медитативные звуки китайской флейты и еле слышный шелест кисточек почти все засыпали. После скудного обеда из супа с лапшой и какими-то ростками мы все отправились «поработать над своими проектами», что у нас означало поспать до практики.

Но мы не проспали и пятнадцати минут, как Миша созвал всех на практические занятия – сейчас лучший свет, чтобы рисовать море. Лучший – имелось в виду наиболее некомфортный, контровой. В слепящей глади перед нами мы должны были найти как можно больше разных оттенков.

Воодушевленной выглядела только Рита, сразу бросалось в глаза, насколько рисование – ее стихия. Она уже отложила первый набросок с мозаичными пятнами на месте моря и теперь более вдумчиво приступила ко второму. Остальные вяло водили кисточками, пытаясь скрыть зевки и урчание в животах.

Когда Венера, наш второй учитель, рассказывала о важности работы в дискомфорте, мы вдохновленно кивали. Но спустя полчаса глаза слезились от яркого солнца, а волосы на лбу стали солено-мокрыми.

Венера не сидела на месте, она ходила за нашими спинами, наклоняясь то к одному ученику, то к другому. Но при этом никак не комментировала наши работы. Только молча качала головой, и непонятно было – одобрение это или разочарование. Ее густой запах взрослой женщины пробивался через легкий цитрусовый аромат духов и неприятно окутывал какой-то тоской – несбывшихся надежд или так и не раскрытых возможностей.

Я в первый же вечер мысленно прозвала ее Пегги Гуггенхайм. Она совсем не соответствовала своему божественному древнеримскому имени Венера. Крупный нос с горбинкой, уже не упругая кожа, особенно подвядшая с внутренней стороны рук, коротко стриженные густые волосы цвета спелой вишни, худое тонкокостное тело и искусственно поднятые уголки губ.

Как оказалось позже (после практики нам поведала о ее биографии Поэтесса, сегодня вставляя в рассказ французские словечки), я угадала почти во всем. Она – бездетная наследница металлургической корпорации, принадлежавшей бойким торговцам золотом, которые в 90-е выгодно вложили деньги, а сохранить им все заработанное (и жизни в том числе) помогли связи с правящей элитой. Романтичная девчушка, мечтавшая о питерской жизни полуголодной художницы, превратилась в покровительницу (и любовницу) нераскрытых талантов. Но, в отличие от Пегги, она не открыла миру ни нового Поллока, ни вышла замуж за красавца и талантище типа Эрнста. Зато открыла модный выставочный зал. Правда, в ее случае – с непонятными и негармоничными выставками, которые нужно было обязательно посещать, чтобы считать себя частью культурной прослойки Петербурга. «Эрарта» после ее зала «Искусство миллениалов» казалась академичной. Но все выставки ее протеже быстро забывались, а картины и реди-мейды почти не продавались. «Искусство миллениалов» было вроде того человека, которого зовут на вечеринку, чтобы посмотреть на его сумасшедшие выходки, но в обычной жизни с ним никто не дружит.

Я смешивала акварельные мазки до тех пор, пока они не превратились в серо-зеленое месиво. Венера-Пегги нарекла мою мазню «Болото твоих мыслей». Не пощадила она и по-импрессионистски пятнистые наброски Риты, сказав, что они слишком плоски, без подтекста. Я заметила, как все начали ершиться, засовывать головы обратно в панцири.

Время до вечерней беседы как-то незаметно испарилось, как испарялось все водянистое в этой жаре. Макс дремал в гамаке; подруги тайком жевали шоколадные батончики, зашторив окна, но приоткрыв от духоты двери; Лера пыталась нарисовать идеальные стрелки подтаявшим карандашом (видимо, жидкую подводку она игнорировала из той же любви к ретро) и делала вид, что слушает стихи Поэтессы; журналист невнимательно читал книгу, периодически (как и я) оглядывая всех вокруг. Лев и Сава, так же как и мы с Ритой, сидели на пороге своего домика и писали в дневниках.

Я написала то, что думала днем, – про свою занозу, а в конце добавила вопрос: «Нужно ли ее доставать?»

– Наши страдания реальны, а счастье, наслаждение, эйфория – это миф. Нашими действиями движут муки, страсти, боль – стремления к несуществующему и эфемерному благу. Будущий успех – мираж, деньги – тысячелетний миф, «долго и счастливо» – утопия. Все, что есть с нами, – наши шрамы, рваные раны, ободранные коленки, натянутые нервы и царапины на спине. Но мы упрямо посвящаем свои жизни гонке за сладкими фантазиями, зная, что они неисполнимы. Боимся показывать свою боль. А ведь мы настоящие, из плоти и крови, и единственное доказательство того, что мы живем, – кровоточащие раны и слезы из глаз. Вы чувствуете, что у вас есть сердце, когда биение учащается или там, слева, начинает покалывать. Что зубы во рту – живые, когда они начинают ныть. Почему же вы делаете вид, что боли нет? Что боль – миф? Я вам зачитаю, что вы написали в анкетах в ответ на вопрос: «Что заставляет вас чувствовать себя живым?» Никто не против? Хорошо… «Я чувствую себя живой, когда могу ощущать настоящий момент долго-долго».

Рита покраснела и опустила глаза.

– А когда мы чувствуем настоящий момент максимально медленно? Когда что-то ноет внутри, когда нам некомфортно. Так? Вспомните себя перед приемом у стоматолога или в университете, в ожидании своей очереди перед ответом на экзамене. А все самое приятное пролетает незаметно. Рита, когда в последний раз ты ощущала настоящее «долго-долго»?

– Когда я сказала папе, куда лечу. Он так долго отчитывал меня… Мне казалось, что его монолог никогда не закончится.

– Ты чувствовала себя живой?

– Не знаю. Да, наверное, да. Тогда я подумала, что, если сопротивляюсь, значит, борюсь за жизнь, а не просто существую.

– Так, значит, ты живешь, когда борешься?

Рита растерянно кивнула.

– Пусть это будет твоим девизом, мантрой. Называй как хочешь, главное – не забывай про это.

– «Я чувствую себя живым, когда я творю». Но что твой импульс? Что заставляет тебя заниматься творчеством? Я впервые взялся за краски и холст, когда глубоко порезал руку, а на мою боль дома никто не обратил внимания. Я помню, как мама небрежно бросила: «Ну, перевяжи чем-нибудь. И промой обязательно, не дай бог заразу занесешь, придется по врачам бегать». Кровь долго не останавливалась, а я не мог найти бинт. Тогда я стал вытирать ее об альбомный лист – он был плотнее обычной бумаги, не так быстро намокал. Когда кровь остановилась, я увидел сюжет – не фигуры и предметы, а абстрактный сюжет, как в музыке. Я взял старые акварельные краски сестры и стал быстро заполнять школьный альбом косыми мазками и кляксами. В итоге это стало моей терапией. И почти десять лет спустя – моей жизнью».

– Я не помню первый импульс, – тихо и осторожно сказал Сава. – Я всегда писал.

– Какое твое первое воспоминание о написанном?

– Я не уверен. Кажется, это было стихотворение дедушке на День Победы.

– Давай! Прочитай его нам! – Адам поднял руки вверх, чтобы мы его поддержали.

Кто-то захлопал, кто-то просто крикнул: «Да, давай!»

– Нет, я плохо помню и… Мне было семь лет, это же какой-то детский бред.

– Значит, помнишь? Семь лет – это же чистый, незамутненный разум. Там, наверное, неразбавленная искренность. Ты ведь приехал сюда не для того, чтобы стесняться и молчать?

Сава почистил горло, открыл рот, потом снова откашлялся и тихо-тихо продекламировал:

– Милый дед, ты воевал,

Ты гранаты во врагов кидал,

Их флаги срывал.

Сегодня для тебя этот бал.

Лицо Савы покрылось красными пятнами, а в конце голос сорвался то ли на смех, то ли на рыдание.

Все вокруг хохотали, даже мрачный Тимур улыбнулся. Мне стало жаль Саву, но и я не смогла сдержать улыбки.

– Твой дед был твоим импульсом. А сейчас, я уверен, что это желание его превзойти. Жжет?

Сава то ли кивнул, то ли удивленно поднял голову, а потом, смущаясь, опустил.

Адам воспринял это как согласие.

– «Я чувствую себя живой, когда ощущаю пульс или сердцебиение в своих произведениях». Красиво, но… Это ведь красивости ради красоты? Объясни, как ты это ощущаешь.

– Эмм… Это когда я вижу в своих строчках не ровные ряды букв, а кардиограмму. Взлеты и падения фраз, иногда отдельных сильных слов… Когда…

– Роза, ты сейчас не пишешь, а разговариваешь. Затем эти метафоры? Что ты маскируешь этим?

– Я… я не знаю… я на самом деле так думаю. – Я придумала ответ про сердцебиение, когда представляла, что у будущей меня, известной писательницы, будут брать интервью и зададут этот вопрос. Придумала так давно, что поверила в этот красивый ответ и как будто бы нашла в нем смысл.

– Нет, нет, нет. Ты так думаешь, потому что это звучит не банально.

Меня как будто отхлестали по щекам.

– Давай я продолжу за тебя. Ты ощущаешь себя живой, когда на тебя обращают внимание. Поэтому ты так говоришь. Поэтому ты мучительно прямо сидишь в платье с обнаженной спиной и ждешь голодных мужских взглядов.

А потом положили на колени и отшлепали по заднице.

– Да, наверное, это так. – Я постаралась произнести это как можно покорнее и спокойнее. Признаваться в чем-то легче, когда все произнесли за тебя. Да и не все ли мы хотим, чтобы на нас обращали внимание? Здесь нет ничего стыдного. И я добавила это вслух: – Я не считаю это стыдным.

– Я тоже, – великодушно произнес Адам. – Кто-нибудь считает? Хорошо. Роза, подумай еще над тем, что заставляет чувствовать тебя живой.

– «Я живу, когда мне не нужно думать о работе. Когда я встаю утром и понимаю, что весь день – мой». И чем ты выбираешь заниматься в такой день?

Макс стал перечислять свои любимые рутинные занятия, типа долгой пробежки и готовки стейка. В итоге они пришли к выводу, что он не живет, а существует. Что он правильно сделал, приехав сюда. Что скоро почувствует настоящую жизнь.

Леру никакие вопросы не смущали и не ставили в тупик. Она легко, даже кокетливо, говорила о том, что живет, когда чувствует, что ее желают.

– Тебе нравится, когда тебя желают те, кто не должен?

– Обожаю. – Она рассмеялась так беззаботно.

– Кажется, это для тебя неисчерпаемый источник?

– Да, подземный источник с неизвестной глубиной. Иногда пугающей. И здесь я хочу найти дно. Или опуститься до дна? – спросила она саму себя.

– Мне нравится, что ты готова к этому. – Адам по-отечески ласково погладил белокурую головку Леры.

Я возмутилась внутри себя, что ее не отругали за метафоры. Но зато я два вечера подряд достигла такого катарсиса. Может быть, скоро я смогу читать свои произведения на публике?

Антон ершисто ответил на замечания о том, что «я живу, потому что я живой, – это не аргумент».

Лев, брызжа слюной, какими-то далекими тропами и туннелями объяснял, что он живет внутри своей монументальной истории, а в нашем мире только существует.

Поэтесса, уже поднадоевшая своими стихами, на ходу рифмовала мысли со своими постоянными темами – сексом, самоубийством и любовью к себе. Все это она приправляла грязными словечками, которые звучали не к месту, наигранно дерзко, как если бы их произнесла скромная семиклассница, только-только позволившая себе выругаться вслух.

Подруги, наконец-то я запомнила их имена – Настя и Маша, выслушали критику снисходительно, как будто бы разрешая ребенку делать себе замечания.

Глава 10. Питер Брейгель Старший. «Детские игры»

– Все, что переступает черту реализма, – уже не искусство, это механическое воспроизведение, не превосходящее по своему мастерству ксерокс. Истории – это личные образы, а не фотокопии. – С этих слов Адам начал утреннюю лекцию.

После медитации под напевы Забавы хотелось спать, но эти слова подействовали как ледяной ливень.

Как-то раз Саша отправил меня в литкружок при университетской библиотеке. Отчего-то участниками литкружка преимущественно были не студенты, а пожилые господа и дамы, словарный запас которых был наполнен выражениями «приятельницы», «моветон», «моцион». Рассказы студентов (свой я так и не решилась зачитать) они безжалостно критиковали (а больше в этом литкружке ничего и не делали) за фантастичность, за неправдоподобность, за кружево фраз, сплетающихся в полстраничные предложения.

В тот вечер, вернувшись домой, я попыталась написать так, как они советовали – про настоящую жизнь, без прикрас и витиеватостей, без магического реализма и неоднозначных толкований, без поэзии, закованной в прозаические предложения.

Вышло настолько тошнотворно, как будто я прошлась по улице на городской окраине, оплеванная предложениями, в которых мата больше, чем приличных слов, отхлестанная по щекам совестью при виде старух, продающих домашние заготовки на ящиках у входа в супермаркет, со слезящимися глазами от подъездных запахов. И подумала, что лучше вообще не писать, чем описывать то, что мы видим каждый день.

– Искусство – это наше личное понятие мира, оно не должно соответствовать общепринятой реальности. Поэтому оно и восхищает остальных. Они могут посмотреть на мир под другим углом, увидеть чужие желания и мысли. Оно не должно быть понятным всегда и всегда быть принятым всеми. Его цель – показать точку зрения автора, его личную философию, его идеи, его вселенную.

– Слышал бы это мой дедушка, – усмехнулся Сава.

– Твой соцреалистический дед, конечно же, был уверен в обратном?

– Конечно. Он говорил, что за магическим реализмом люди прячут неумение писать логично, а в фэнтези просто бегут от реальности, так как не приспособлены к жизни.

– О, сколько раз я это слышал! – начал Лев, разбрызгивая слюни.

– Да-да, а абстрактные картины – это просто мазня.

– А перформансы делают сумасшедшие.

Следующие часы мы болтали без неловких пауз. Каждый делился своими историями о «непонятости». Я рассказала про литературный кружок и о том, что, кроме Саши, никому не показывала свои рассказы.

На что Адам заметил:

– Текст или картина не существуют, пока их никто не читает и не видит. Скоро мы познакомимся с вашими предыдущими работами.

Если бы не напоминание Миши про обед, никто бы не осмелился встать и оторваться от нашего разговора. С каждой историей мы как будто бы ближе притягивались друг к другу. Страшно было отвлечься на что-то постороннее – вдруг нас оттолкнет обратно?

Видимо, до Адама дошли слухи о вчерашнем неудачном практическом занятии. В этот день вел его он. И это действительно был, как он выразился вчера, «взрыв энергии».

Вообще удивительно, как точно он характеризовал все происходящее. Его фразы как будто записывались на пленку памяти внутри моей головы – я могла прокрутить все сказанное вчера с той же яркостью и тем же тоном голоса. Он был из тех людей, которые не могут незаметно зайти в комнату, даже если захотят этого. Они заходят и сразу же беспрекословно, с естественного согласия остальных, становятся хозяевами этой комнаты. Теперь он был хозяином в комнате моего сознания.

– Боль – самое завораживающее. – С этими словами Адам полоснул ножом свою левую ладонь и размазал кровь по холсту. – Мы не можем радоваться чужому счастью так, как радуется его обладатель. Мы не можем на сто процентов понять его. Но чужая боль ближе и яснее, все мы испытывали ее когда-то. Она более красива, чем счастье. Счастье уродует людей, уродует творчество, заставляя дрожать над ним, боясь потерять. А боль заставляет нас двигаться вперед, карабкаться вверх, становиться лучше и сильнее с каждым днем.

Он повернул к нам холст с несколькими ярко-красными разводами.

Одна из подруг, Маша, шепнула своей соседке, что ее сейчас стошнит.

– Кто хочет продолжить нашу картину?

– Я! – вскочила со своего места Поэтесса и слишком уверенно подошла к холсту. – Prego!

Она протянула свою худую руку и победно улыбнулась.

– Сделай это сама. – Адам протянул ей бритвенное лезвие и сел на траву, лицом к нам. – И прочитай нам что-нибудь из твоих стихов, когда будешь резать себя.

Она нервно сглотнула, но сразу же улыбнулась. Только улыбка получилась неровной и замерла, как будто бы мышцы лица парализовало.

Она попробовала улыбнуться еще раз, теперь получилось естественнее, хотя правый уголок рта заметно подрагивал.

– Я буду резать себя tutti giorni

Каждый раз, когда ты молчишь…

Запомни, что мой цвет – черный,

И я не сплю, когда ты не спишь.

Она лишь слегка сморщила носик, когда делала порез на левой ладони. Но когда повела лезвием дальше, мимо вен на предплечье, Поэтесса уже улыбалась широко и немного безумно. Все было лишь игрой – после ладони она вела лезвие легко, оно лишь оцарапало кожу. Но Машу вырвало, и они с Настей ушли в свой домик.

Лев прочитал монолог одного из своих многочисленных героев о боевых ранах, Журналист апатично надрезал палец и вытер его так, как будто это был не холст, а всего лишь подол футболки. Лера кокетливо смеялась и предложила мальчикам надрезать ее ладонь – откликнулся Макс. Он долго вычислял траекторию, что-то чертил на ладони под хихиканье Леры и вскрикивания: «Ой, щекотно!» В конце концов он надрезал ей большой палец, она размазала кровь по губам и несколько раз поцеловала картину, а потом чмокнула Макса в обгорелую щеку. Сам Макс бравадно хохотнул и быстро полоснул ладонь. Рита, громко ойкнув (вообще, она любила говорить «ой», с поводом и без), порезала палец и с серьезным видом размазала кровь. Придирчиво посмотрела, надавила на палец и сделала еще один мазок. Потом порезала другой палец, выдавила больше крови и что-то старательно вывела. Сава резко выдохнул, провел лезвием по ладони, сжал ее в кулак и занес кулак над полотном, имитируя кровавый дождь.

Кажется, все забыли о необходимости что-то сказать. Я же сочинила речь, но побоялась ее прочитать – вдруг это будет выглядеть слишком пафосно. Молча подошла, безразлично надавила лезвием на холмик Венеры и, делая вид, что рисую что-то осмысленное, вытерла ладонь о холст. Когда я посмотрела на получившееся полотно, в висках застучало и мне захотелось одновременно хохотать и рыдать. Я создаю искусство вместе с другими, что-то общее и невероятно прекрасное! В ушах шумели и море, и кровь.

Пока Миша обрабатывал наши ранки перекисью, все сидели с блаженными улыбками. Наша картина под яркими солнечными лучами как будто бы пульсировала и сияла. И пока мы сидели в ожидании, казалось, что каждая минута утекает зря. Что надо чем-то заниматься, создавать, творить каждую секунду, что мы дышим.

Адам куда-то ушел, и мы не понимали, занятие закончилось или будет продолжение. Готова поспорить, что каждый думал: «Боже, хоть бы это было начало!»

Вновь пришел Миша. Озорно улыбаясь, он артистично сдернул с подноса салфетку, под которой лежали пухлые круассаны.

– Попробовал новый рецепт и решил вас побаловать. Только ешьте медленно и делитесь своими впечатлениями.

Несмотря на то что вчера утром Адам сказал о том, что можно встать и пойти поесть, когда проголодаешься, никто не решался сделать это вне графика. Во-первых, кухня находилась на «левой территории», по которой мы пока стеснялись прогуливаться свободно. Во-вторых, бежать на зов своего желудка, когда остальные занимаются творчеством, – значит показать, что ты не можешь извлечь из дискомфорта своего тела ничего, кроме навязчивого желания избавиться от этого дискомфорта. Может, у кого-то были еще причины. Но то, что все голодали, – это факт.

– Ой, еще горяченькие, – воскликнула Рита.

– Вкусно, – промурлыкала Лера.

– Угу, – отозвался нестройный гул наших голосов.

Этим и ограничились наши словесные впечатления.

Предзакатный час мы проводили у своих домиков. В каком-то томном, полугрезящем состоянии лениво разговаривали, спокойно реагируя на то, что собеседник минутами не отвечает, а потом вдруг вспоминает о тебе, расслабленно бросает абстрактную фразу в ответ и вновь погружается в свои мысли.

Я писала обрывки словосочетаний, такие ярко-образные, что их жалко было окружать прозаичными словами, чтобы сформировать логичные предложения: «Примятая трава под порезанными ступнями», «Рубиновый дождь после встречи с металлом», «Прикосновение цветочного лепестка к обгоревшей коже», «Холодное солнце твоего взгляда», «Самая изысканная соль на губах»…

Рита, которой я, к своему удивлению, совершенно без страха показала записи, отметила, что это емкие названия для картин.

– Моих воображаемых картин, – ответила я не сразу.

Журналист дремал в гамаке, заслонив глаза от солнца правым предплечьем. Макс начал писать картину. Лев, вчера обгоревший до багрянца на носу и плечах, остался в домике. Услужливый Сава делал массаж Поэтессе. Лера красила ногти на ногах, отвлекаясь на какие-то забавные мысли – подолгу смотрела в небо и блаженно улыбалась. Маша и Настя не выходили из домика – после того как они ушли с занятия, с ними никто не общался.

За десять минут до вечерних бесед впервые в нашем саду появился Адам. Справа от него шел Миша, а слева – Венера. Он медленно кивнул каждому из нас, как бы одобряя, что мы сейчас здесь, работаем над собой. Но не остановился, не сказал ни слова, а прошел дальше, к домику Насти и Маши.

Он зашел, а Миша с Венерой остались сидеть на крыльце, полушепотом разговаривая, судя по выражению их лиц, о чем-то будничном.

Из домика донеслось холодное и очень повелительное:

– Мы поговорим вдвоем.

Потом были слышны возгласы возмущения со стороны Насти, но она все-таки вышла. Сердито посмотрела на нас, скрестила руки на груди и оперлась спиной о стенку дома.

Если в домике и разговаривали, то шепотом, мы ничего не слышали. Все старались делать вид, что они заняты, но даже шорох ручки по бумаге и перелистывание страниц звучали неестественно.

Макс попытался уменьшить напряжение и спросил Мишу, не остались ли у него еще круассаны. Миша мягко улыбнулся и покачал головой. Больше никто ничего не говорил.

Вдруг послышались судорожные рыдания. Настя рванулась к двери, но Миша схватил ее за ногу. Венера встала, приобняла ее, что-то шепнула и потянула на крыльцо. Настя оттолкнула ее руку, но присела, злобно сузив глаза и поджав губы. Вскоре рыдания затихли, послышался смех с истеричными нотками. Еще через пару минут Адам вышел вместе с Машей, расслабленно обнимая ее и шутливо улыбаясь.

Они так и прошли вместе до пляжа: Адам, обнимая Машу, и Настя рядом с Машей, недоверчиво косящаяся на Адама. У подушек, на которые мы начали рассаживаться, он убрал руку, погладил Машу по щеке и ласково улыбнулся.

– Мне печально, что мы до сих пор не доверяем друг другу. – Адам еле слышно сказал эту фразу.

Последние слова как будто обглодал шум морских волн. Он отвернулся к темной блестящей воде и молча стоял не меньше минуты.

– Вы доверяете мне?

– Да, – прозвучал нестройный хор неуверенных голосов.

Он тяжело вздохнул и сел в позу лотоса на свой камень, теперь лишь слегка возвышаясь над нами. С печальной улыбкой оглядел нас.

– А друг другу?

Все стали медленно поворачивать головы по сторонам и, встречаясь взглядами, кивать друг другу.

– Ну ладно, – Адам резко вскочил на ноги. – А себе вы доверяете?!

Все закивали, и только Поэтесса крикнула:

– Да!

– Вы честны с собой? Отдаете отчет в том, что вы когда-то делали больно другим? А себе? Признаете свою неправильность? Или маскируетесь?

Все растерянно молчали.

– Давайте сыграем в игру, – сказал он строго, прищурив свои черные глаза. – Встаньте!

Мы почти синхронно поднялись на ноги, только Настя отстала, делая вид, что отряхивает с ног песок.

– Настя! Всем встать!

Она дерзко посмотрела на него, но промолчала и встала, высоко задрав подбородок.

– Хорошо, – Адам замер и стал рассматривать нас. Наверное, он встретился своим холодным черным взглядом, таким пугающим сегодня, с каждым из нас. – Я называю какое-то действие, и если вы этого никогда не делали, то можете присесть; если делали – остаетесь стоять. Если вы сидите, но следующее действие про вас, то вам снова нужно подняться. Все понятно?

Мы закивали, а Макс весело крикнул:

– Разберемся!

Адам ответил:

– Конечно, разберетесь.

– Я никогда не крал чужие вещи. – Он сказал это резко и непривычно громко.

Рита сразу присела, остальные задумались. Я вспомнила, как в детстве украла у соседской девочки сумочку для Барби, такую пластмассовую, розовую. Мама не покупала мне ни одежду, ни мебель для кукол – зачем, если можно сделать все самостоятельно? А ее Розочка к тому же еще и шьет замечательно. У моей соседки этих сумочек было, кажется, пять или шесть – для каждой куклы. Я задумалась, считается ли это кражей.

– Если не уверены в чем-то, оставайтесь стоять. Обязательно запишите свои сомнения, разберем их позднее.

Настя села, как будто назло, и посмотрела на Машу. Та дернулась, но все-таки осталась стоять.

– Я никогда не причинял себе вред намеренно.

Рита и Настя остались сидеть, к ним присоединились Антон, Лера, Маша и Сава. Быстро-быстро пронеслась в голове мысль о том, что Рита останется сидеть до конца. Своей солнечностью и идеальностью она напоминала мне Розочку. Видимо, поэтому у меня появилась какая-то зависимость от ее ободрений и лучащегося оптимизма, как у какого-то противного насекомого от огоньков света, совершенно бесполезного для него.

– Я никогда не думал о самоубийстве.

К нам, стоящим, присоединилась Лера. А я опять засомневалась. У меня никогда не было яркой, осознанной мысли о том, что я хочу себя убить. Но иногда, в разговорах с Сашей, полушутливых-полупафосных, мы говорили о том, как это ужасно, стареть, и что, если мы не умрем своей смертью, вместе сделаем что-нибудь, когда у меня начнет дрябнуть кожа, а у него выпадать волосы.

Я никогда не сомневалась в том, что мир не увидит меня вялой и пахнущей кошками. Но как я это сделаю – представляла только в абстрактных фантазиях. Эта идея была вроде чего-то само собой разумеющегося, как обычная смерть – когда наступит, там и посмотрим.

Впервые я задумалась о пугающей старости еще в детстве. Нам по почте прислали брошюрку какой-то религиозной организации. На картинках с раем все выглядели одного возраста.

Я спросила маму:

– Когда умирают дети, они остаются в раю детьми?

– Ну, конечно. Становятся маленькими ангелочками.

– А когда умирают старики?

– Роза, что за вопросы!

– Они не молодеют после смерти?

– Не знаю. В раю всем хорошо.

Тогда я испугалась, что если я умру ребенком, то навсегда буду заперта в недоразвитом тельце, а если умру старой, то меня ждет вечность в дряблом теле, когда в окружении нереалистично сочной зелени будут скакать обнаженные красавицы.

– Я никогда не любил.

Почти все встали. Мне тоже захотелось остаться на ногах, чтобы не сидеть одной. Но со мной сидел Сава. И я решила быть честной, хотя бы раз в жизни.

Адам посмотрел на нас удивленно и даже как-то снисходительно.

– Я никогда не бил другого человека.

Пощечина считается? Все время хотелось спрашивать, чтобы не оценить себя самостоятельно, чтобы отдать свои поступки под суд другим. Ведь в чужих глазах все эти мелкие грешки, почему-то до сих пор грызущие совесть, которая успела затвердеть с годами, но все равно подчиняется этим старым клыкам, выглядят пустяками. Сейчас стояли все.

– Я никогда не желал смерти другому.

Опять остались стоять все. Мы постоянно переглядывались, как будто бы проверяя соседей. Но на самом деле смотрели в чужие глаза – они так же растеряны и неуверенны или хладнокровно знают о себе все и принимают это. Каждый раз я с облегчением замечала, что все мы маленькие потерянные дети, играющие в очень опасную игру. Будто бы мы были школьниками, которые залезли на чердак полуразвалившегося дома: отдавали себе отчет, что это очень опасно, чувствовали общий страх, но при этом ощущали и общий кураж.

– Я никогда не делала аборт.

Парни со смешками сели, к ним присоединились мы с Ритой и Настя. Увидев, что Маша осталась стоять, Настя потянула ее за подол юбки. Маша дернула подол обратно и отошла на шаг от Насти.

– Я никогда не продавал себя за деньги.

Я сидела, но с ощущением, что обманываю себя. Я заметила, что от Адама не укрылось то, как вздрогнули мои плечи, когда я услышала эту фразу. Он заметил, что я это заметила. Я уже хотела встать – я была бы не одна, стояли Лера и Поэтесса. Но тут Адам сказал следующую фразу:

– Я никогда не был виноват в смерти другого человека.

Поэтесса осталась стоять. Мне казалось, что она делает это лишь из желания казаться не такой, как все. Встал Антон, который был для меня героем старого нуарного кино, всегда остающимся в тени. Спустя пару долгих секунд поднялся Макс, развел руками и сказал:

– Только косвенно.

Адам понимающе кивнул, а стоявшие позади него Тимур, Венера, Забава и Миша вдруг заинтересовались неровной поверхностью камня у них под ногами. По коже пробежали мурашки, а в голове пронеслась жаркая пугающая мысль, что мне хочется быть частью их тайны.

Глава 11. Хендрик ван Антониссен. «Вид морского берега Схевенинген»

Следующая неделя началась с того, что пропали подруги.

Я проснулась с головной болью и туманными воспоминаниями о вчерашнем вечере. Рита еще сопела на соседнем матрасе, а я вышла за питьевой водой – весь свой запас мы выпили. Мне даже припомнилось, что мы обе просыпались ночью, чтобы попить. Кажется, Рита порывалась сходить за водой, но потом мы обе снова отключились.

Я заглянула к Лере и Поэтессе – они еще спали. На крыльце у парней сидел Антон и жадно пил из стремительно пустевшей двухлитровой бутылки. Рядом с ним сидел Сава, массируя пальцами виски.

– Можно попить? – Почему-то Антон до сих пор не казался своим.

За всю прошедшую неделю мы с ним ни разу не общались. Я ощущала какое-то высокомерие с его стороны – он был как будто с нами, но в то же время выше нас. Как вожатый в детском лагере, такое звено между взрослыми и детьми. Поэтому я обратилась к нему робко, со страхом получить отказ.

Он молча протянул мне бутылку. Из-за его молчания я ощутила себя еще более неловко. Хотелось сделать один глоток и вернуться обратно, но я выпила почти всю воду, оставив для приличия чуть-чуть на дне бутылки.

– Да, пить на голодный желудок – это зло, – проворчал Сава.

Мы с Антоном тяжело вздохнули в ответ. Из туалета донеслись рвотные звуки.

– Что это была за херня? – то ли себя, то ли нас спросил Антон.

– Мне показалось, что пина колада. Она была очень сладкая. – Антон посмотрел на меня как на дурочку.

– Что-то, чтобы расширить сознание? – предположил Сава. – Мне такие сны снились. Надо на медитации попытаться все вспомнить. Мне кажется, из этого получится что-то покруче Пелевина.

– Какая, на хрен, медитация? Уже девять часов утра.

– Да ладно? Почему нас не разбудили?

– Они сами, наверное, в отключке. Помните, как Забава скакала над костром, а этот ее танец… И кто-то еще танцевал с ней, какая-то другая девушка. – Антон наморщил обгоревший лоб.

– Я такого не помню. Может, я раньше ушел? Помню, как мы купались в море, голые, кажется. Или это уже был сон?

– Мы же вместе вернулись. В море вы с Максом и Лерой купались.

Мы стали сравнивать воспоминания. Но у каждого был какой-то свой отрывок, как пазл из другой мозаики, не подходящий к общей картине.

Я помнила, как танцевала с кем-то, уткнувшись ему в грудь, и, кажется, рыдала.

Из туалета вышел бледный, несмотря на ежедневное обгорание, Лев. Вскоре, громко ругаясь, с особым искусством вставляя матерные словечки, к нам присоединился Макс.

Но никто из них не помнил, чтобы я с кем-то танцевала. Макс не помнил и купания в море, но зато ярко рассказал, как Настя влепила ему пощечину за попытки ее обнять и щипок за задницу. Лев хриплым голосом сказал, что над костром никто не прыгал, мы водили вокруг него хоровод.

В течение часа проснулись остальные девочки. По наиболее складной версии Риты, мы сидели как в трансе и смотрели на костер, потом Забава начала танцевать, и постепенно все встали, покачиваясь под музыку. Потом многие почему-то кричали, а потом вдруг стало как-то скучно, и мы пошли спать.

Поэтесса сказала, что она вообще ничего не помнит, но «ЧТО-ТО БЫЛО». На что Лера припомнила, что Поэтесса почти сразу проблевалась и заснула.

Мы как-то не сразу поняли, что не хватает Маши и Насти. Всю прошлую неделю они предпочитали уединение в душном домике. Маша была приветлива с нами, но очень тиха. Настя, наоборот, всю неделю ворчала, а вчера утром у них с Адамом произошел крупный конфликт.

Рита пошла разбудить девочек, но вышла с испуганным лицом. Мне сразу представилось, что одна из них непоэтично захлебнулась рвотой, а вторая с горя перерезала вены.

– Там пусто.

– Наверное, на пляже. – Лера мягко, по-кошачьи, потянулась. Как будто и не было тяжелого похмелья. Даже легкая хрипотца в невыспавшемся голосе звучала приятно. – Настя ведь все время ворчала, что нет времени покупаться.

– Нет, там пусто. Никого и ничего, – полушепотом сказала Рита. – Нет их вещей.

– Может быть, Адам их переселил? Помните, как Настя орала из-за таракана? – На самом деле из-за таракана орали все девочки и даже Лев. А после того как он все-таки собрался и прихлопнул этого пятисантиметрового монстра, у него так тряслись руки и нижняя губа, что он обессиленно опустился на ступени и как в трансе просидел не меньше пяти минут.

– Куда? На их стороне домики не лучше. Разве что у Адама. Но там еще никто не был. Пока. – Поэтесса подчеркнула последнее слово, давая понять, что она будет первой.

На днях она рассказала нам, что прочитала в чьем-то отзыве о занятиях вне графика – раз в неделю Адам приглашал кого-нибудь к себе.

– Мне кажется, они просто решили уехать. Насте ничего не нравилось, – начала Рита.

– Или Адам их выгнал, я бы так и сделала, – перебила ее Лера.

– Или они пропали, как та девушка три года назад, – вставила Поэтесса.

– Ты ведь сама говорила, что она не пропала, а сбежала с каким-то серфером?

– Это официальная версия, но после «Джунглей» ее никто не видел.

– Откуда ты знаешь?

– Я много чего знаю…

– Да это просто херня, чтобы поднять рейтинг, разве не понятно? Даже мама этой девушки позже забрала все обвинения. – Антон сказал так, как будто говорил сам с собой. Не обращаясь ни к кому, смотря куда-то через нас.

Было заметно, что раньше он был таким едким комментатором, но сейчас лишь изредка, как будто бы случайно (выглядело так, будто он сам с собой разговаривал и вдруг произносил мысли вслух), он бросал комментарий, как выплевывают косточку от вишни, и продолжал заниматься своим делом.

– Никто на самом деле так и не думает, – примирительно сказал Макс. – Лучше побеспокоимся о наших девочках.

– Мне пофиг на них, – сказала Поэтесса. – Я пойду плавать, to fresh my mind.

И как-то естественно все разбрелись. Только Рита слабо заметила, что нужно сходить на ту сторону и сказать, что девочек нет.

Лера стала собираться на пляж. Каждый день она появлялась на пляже в новом купальнике. Напевала что-нибудь джазово-беззаботное и раз в полчаса подкрашивала свои алые губки. Жара в +35 градусов ее не напрягала – утро Леры начиналось с тщательного макияжа, включающего рисование мушки и накладные ресницы. Лера привезла с собой два чемодана тканей и выкроек – нужные швейные машинки ей обещали достать на месте. Но пока об этом никто не вспоминал, она с детским рвением бралась и за рисование, и за написание чего-нибудь. Каждый день она что-то советовала, повязывала нам цветастые платки, разрисовывала футболки, резала и рвала джинсовые шорты, рылась в своих ларцах в поисках «тех самых сережек, которые завершат твой образ».

В первые дни больше всего я общалась с ней – мы сошлись на любви к «Полуденной красавице» и «И Бог создал женщину». Она не стеснялась того, что ее коллекции одежды спонсировались двумя любовниками – молодым армянским продюсером и моложавым грузинским ресторатором. Тогда как я с каждым днем все больше жалела о том, что взяла Его деньги. Поэтому в последующие дни я старалась общаться с ней как можно реже – мне было страшно, что и я когда-нибудь смогу так легко принимать чужое спонсорство, как что-то само собой разумеющееся.

Поэтому я не пошла на пляж, а осталась в саду в гамаке. Рита ушла вроде бы рисовать к обрыву. Лев сначала сидел в саду, поближе к туалету, а потом как-то незаметно исчез. Остальные, как я думала, тоже были на пляже.

Я пыталась вспомнить, что же произошло ночью. Безуспешно, потому что все время в голове мелькала пугающая мысль – мне бы хотелось, чтобы девочки не уехали домой, чтобы с ними случилось что-то…

Но что с ними могло произойти? Отравились алкоголем? Тогда бы отравились все. Утонули в море? Тогда бы вызвали полицию, их ведь никто не топил.

Настя высказала все свои претензии Адаму, и он превратил ее в пятна на своей картине? Я мысленно посмеялась над тем, что хоть так она станет ближе к настоящему искусству, – естественно, я не думала, что могло случиться что-то подобное.

А это идея! Обессмертить свое тело в картине! Когда я решу уйти из жизни, попрошу Адама об этом. Я вспомнила, как мы с Сашей смотрели документалку о парижских катакомбах, в которых сейчас шестьдесят миллионов скелетов работают фоном для селфи и ежедневно полируются ладошками туристов. Я жалела бедняг, которые теперь вечно будут терпеть унижение от пальцев какого-нибудь тупого толстяка в своих глазницах. А Саша сказал, что так они обрели бессмертие: какой-нибудь бедный горожанин, умерший от чумы, сгнил бы в земле, но теперь его черепушка или бедренная кость – часть истории Парижа, его достопримечательность.

Я вернулась мыслями к Насте и Маше. Уехали ли они по своей воле? Или Адам выгнал их? После того вечера, когда он наедине поговорил с Машей, Настя каждым поступком открыто высказывала свою неприязнь. А вся проблема была в том, что они считали арт-резиденцию местом, где они будут слушать лекции о саморазвитии и купаться в море.

Мы не очень много с ними общались. Все, что я знала о них, – они лучшие подруги с детства, вместе учились в университете, вместе работали на какой-то скучной офисной работе. Недавно уволились и решили попутешествовать несколько месяцев. Случайно увидели объявление о наборе в арт-резиденцию и решили попробовать, так как «по деньгам это выходило примерно так же, как три месяца бесцельно путешествовать». Именно так сухо они и рассказывали, точнее Настя, Маша почти все время молчала. Они не были ни писательницами, ни художницами. В первый вечер обе одинаково сказали, что ищут себя.

«А как же творческое задание?» – подумала я только сейчас. Хотя Маша как-то упоминала, что она любит фотографировать… Адам не был и не стал для них наставником, они воспринимали его как человека, которому платят деньги, а он на них работает.

Утром, после вечера, когда мы играли в «Я никогда не…», Настя не пришла на медитацию. Маша, смущаясь и краснея, сказала, что у Насти очень болит голова.

После медитации и утренней лекции Адам сказал:

– Вы заметили, как мы сегодня по-особенному расслаблены вместе? – имея в виду, что после вчерашней игры все стали более открытыми.

Но мне почему-то показалось, что он хотел подчеркнуть – без Настиного ворчания всем приятнее. Только я мысленно погрузилась в тот день и даже стала сама себе стройно, литературно, пересказывать его, как в джунглях по склону над нашей поляной затрещали ветки.

Я замерла, представляя окровавленную Машу, из последних сил ползущую к нам, или Настю с мачете, жаждущую мести. Но из-за густой зелени вылез Антон. Сосредоточенный на чем-то, он не заметил меня до момента, когда почти поравнялся с гамаком. Он резко вздрогнул, хотел что-то сказать, но потом посмотрел на меня как на пустое место, как бы мысленно махнув рукой: «Что перед ней объясняться», и пошел в свой домик.

Он не мог выходить за пределы «Джунглей» – выше по склону были скалы. У нашей поляны и с левой стороны склоны поросли густым тропическим лесом, но ближе к воротам лес редел, из него выступали бурые отвесные скалы.

Через ворота, теоретически, можно перелезть, но зачем? Тем более что его не было не более двадцати минут.

Я вспомнила его разодранный локоть и ноги в синяках, исполосованную щеку… Может быть, это его способ уединения – ползать по джунглям? Мне казалось, что, наоборот, там очень тяжело сосредоточиться на своих мыслях, нужно постоянно думать – куда поставить ногу, чтобы не поскользнуться, за что можно держаться, а что чревато неприятными иголками в ладони.

Как в тот день, который я вспоминала: мы все ползали по склону над нашей поляной. Практическим заданием было найти что-то, отражающее нашу проблему, внутреннюю боль. До сих пор на медитациях или перед сном в моей голове звучала Его фраза: «Ты просто колючка, а не роза». Поэтому я искала цветок, самый красивый, каким бы я хотела быть, на каком-нибудь колючем кусте или с лианой, душащей его. Но самое интересное, на что я наткнулась, был какой-то ствол, похожий на обычный бамбук, но покрытый мелкими иголками – я, не заметив колючек, ухватилась за него, и мне в руку впились десятки мелких тонких шипов. Срубить и унести этот «бамбук» я не могла, поэтому просто показала свою ладонь и сказала, что в этом вся я: «Сама колю себя и пытаюсь вынести из этой боли что-то чувственно-поэтическое».

Настя, все-таки присоединившаяся к нам днем, в джунглях рассекла бровь какой-то веткой, сорвала ее и, кинув к ногам Адама, сказал, что вот это ее боль сейчас, а внутри нет никаких проблем.

В один из следующих вечеров мы обсуждали игру «Я никогда не …». Ранее Адам дал нам задание написать небольшой рассказ о том событии, в котором мы засомневались.

Мне было стыдно рассказывать об обмане в предпоследнем вопросе, поэтому я написала про украденную розовую сумочку для Барби.

«Моя дешевая кукла с негнущимися суставами и волосами всего лишь до плеч всегда играла роль подружки второго плана у шикарных Барби моих подруг. В одиночестве я сочиняла для нее самые тернистые сценарии, часто с трагичным финалом. А с другими девочками приходилось играть всегда по сюжетам латиноамериканского мыла – их бедные красавицы попадали под розовые кабриолеты Кенов или устраивались работать служанками к этим до тошноты идеально выглядящим красавцам. Моя кукла с зелеными волосами (как-то я решила добавить ей легенду – что когда-то она была русалкой) играла в лучшем случае роль вредной подруги Кена. Но после пары игр, в которых моя умная злодейка переезжала или травила их овечек, ей доставались роли подруг-советчиц с парнем в виде плюшевого мишки, своих Кенов девочки перестали доверять мне, а у меня его не было. Я не понимала, что дело в моих замудренных сценариях, думала, что все изменится, если у меня появится настоящая Барби с грудью, которая не вдавливается при сильном нажатии пальцем, и густыми волосами до колен. И вот как-то мама принесла мне подержанную Барби от Розочки. От нее мне все доставалось практически в идеальном состоянии. Мы с девочками стали распределять роли. Их куколки были начинающими певицами. Я предложила создать трио, но оказалось, что моей Самой-Красивой-Барби-с-гнущимися-коленями-и-идеальным-твердым-телом уготована роль их неудачливой конкурентки…»

До кражи сумочки я дошла только на четвертой странице и поняла, что не смогу прочитать это при всех. Текст не выглядел изящным, не ласкал слух. Это были просто обиды маленькой девочки, завернутые в объемные предложения.

Я переписала еще раз, суше, как простой ответ на вопрос. Теперь текст был похож на неловкого человека, которого фотографируют перед толпой. С сутулой спиной, неуверенным выражением лица и неестественной позой. Чувствовалось, как я напряглась и замерла, когда писала это.

На третий вариант не осталось времени, поэтому я взяла оба. Я надеялась, что буду не первой, – тогда можно послушать, что написали другие, и выбрать текст.

Первой была Настя, и в тот момент все поняли, что здесь ей не место.

– У меня не было сомнений, когда я отвечала на вопросы. Я всегда предельно честна с собой. И с другими. – Она быстро посмотрела на Адама, а потом повернулась к нам: – Но у меня есть сомнения в правдивости всего этого. Я вижу здесь театр с режиссером, у которого больная фантазия, и актерами, которые никогда не снимают свои маски. Разве вам нравится…

– Настя, мы поняли, что ты не нашла времени между купанием в море и жеванием батончиков под одеялом, чтобы написать ответ на вопрос. Можешь быть предельно честна в этом с нами, – очень мягко прервал ее Адам.

Тон Насти уже был повышен, тихий голос Адама сбил ее речь. Она замолчала, пытаясь также спокойно сформулировать свои мысли.

И когда она была готова продолжить, Адам снова прервал ее, теперь уже жестким, сердитым тоном:

– Я не хочу, чтобы вы думали, что правила – это простая формальность. Систематическое нарушение режима, отказ от выполнения заданий, срыв занятий – мне нужно еще продолжать?

Адам повернулся к Насте. Она поджала свои тонкие губы и, сузив глаза, молча смотрела на него. Он подошел вплотную к ней, мягко положил руку на плечо, от чего все тело Насти вздрогнуло, и смотрел, как будто гипнотизировал ее, своим черными глазами с первобытным спокойствием.

Даже нам было страшно дышать, не знаю, как Настя не упала там. Спустя какое-то время его рука скользнула по плечу Насти, он взял ее за предплечье и повел в пещеру. Но через несколько шагов Настя остановилась:

– Ты серьезно? Я не буду там спать.

– Ты ведь сказала, что сомневаешься в правдивости всего. Я доказываю тебе, что говорил правду. Тот, кто нарушает режим, спит в пещере.

– Я не пойду туда.

– Тогда ты сама опровергнешь свои слова о том, что все здесь неправда.

К ним подошел Миша.

– Вы же не потащите меня туда силой?

– А ты бы хотела этого? – Адам так беззаботно рассмеялся, улыбнувшись самой юной улыбкой.

– У тебя упала резинка с косички, я просто хотел вернуть. – Миша тоже рассмеялся.

А вместе с ним и мы. Сначала легко и неуверенно, а потом все хохотали до слез, переглядывались, вытирали уголки глаз, вдыхали побольше воздуха и снова заливались.

– Придурки. – Настя развернулась и побежала с пляжа в домик.

За ней быстро засеменила Маша. Она единственная не смеялась с нами.

Следующие дни Настя ни с кем не разговаривала, хотя и посещала все занятия.

Адам сказал, что она сама выбрала себе наказание – обет молчания, лучшее, которое только могло быть.

– Все в порядке, они просто уехали. – С левой стороны возвращались Рита, Лев и Сава.

– Вы ходили… туда? Я думала, что все на пляже… – Мне вдруг стало так стыдно, что я даже не подумала о том, что можно подойти и спросить. Что я меланхолично качалась на волнах памяти, пока ребята искренне интересовались судьбой девочек.

– Мы не смогли просто так лежать, не узнав, что с ними, – с нотками гордости и тоном героя произнес Лев.

А я даже не заметила, как он покинул свой пост у туалета.

– И что?

– Сейчас Адам придет и все расскажет.

Он пришел через пятнадцать минут в сопровождении всей команды. Молча, жестом, он пригласил нас пройти в домик, где жили подруги. Он сел на один матрас, его команда на другой, мы неровно тоже стали опускаться на пол – своим выжидающим взглядом он дал понять, что, пока последний не сядет в удобную позу, он не начнет. Поэтому все долго возились, сталкивались локтями и коленками, отодвигались друг от друга.

– Выглядит так, как будто вы ждете интересную историю.

– Мы догадываемся, почему они уехали. Но хотелось бы услышать полную версию, – сказал Антон, потому что остальные молчали.

Сейчас вдруг стало понятно: все, что мы навыдумывали утром, в отходняке, – глупые фантазии, навязанные слухами о «Джунглях», об исчезновении той девушки. Саша был прав в том, что имидж Адама очень хорошо работает на привлечение людей. Конечно, мы сами все знаем.

– Журналист, – хмыкнул Адам, – расскажи мне, почему они уехали. Все вы расскажите.

Мы переглянулись.

– Вы думаете, я их выгнал? Я просто подвел итог. Вы выгнали их!

Практически все вздрогнули. Слышать его низкий приглушенный голос на повышенных тонах всегда неожиданно.

– Я не первый раз слышу критику в свой адрес, встречаю недоверие и откровенные насмешки. Я бы с легкостью вынес их до конца. Мне их жаль. Я всегда до конца верю, что такие, как они, смогут вынести хотя бы процент из того, что я им даю. Мне их правда жаль. Но вы не такие. Вы жестокие. Расскажите мне, как вы уговаривали меня убрать их.

Адам встал.

– Кто первый?

Мы удивленно переглядывались, ища среди нас того, кто лишил девочек шанса провести эти три месяца здесь.

– Лина? Если мне не изменяет моя феноменальная память, ты в один из первых дней сказала мне, что Настя с Машей тайком едят шоколад?

Поэтесса медленно заправила несуществующие прядки волос за уши и нервно сглотнула.

– Я… я просто хотела уточнить… Я тогда не совсем разобралась в системе питания. Я не поняла, можем ли мы есть что-то у себя или это нарушение.

– Наверное, поэтому ты, Лера, рассказала мне это же пару дней спустя?

– Я просто хотела быть хорошей девочкой. – Лера надула свои алые губки. – Ты ведь говорил, что мы должны сообщать обо всех нарушениях.

– Ты считаешь это достаточным нарушением? Считаешь, что это могло изменить ваше отношение ко мне? К правилам?

– Не знаю… Поэтому и сказала.

– Хорошо. Больше никто ничего не припоминает?

– Кажется, я что-то припоминаю, – попытался пошутить Макс. – Не знаю, посчитал ли ты это за мое желание избавиться от девочек… Я просил тебя разделить все домики поровну, по три человека. Нам вчетвером очень тесно.

– Кажется, я тоже что-то припоминаю. Ты сказал: «Если эта высокомерная сука не выселится из нашего домика, то я трахну ее так, что она сама попросит меня переехать к ним».

– Я тоже высказывался за то, чтобы мы переехали в их домик, – безразлично сказал Антон. – Не так резко, правда.

– Да, ты предложил «переселить Настю в пещеру на постоянной основе».

– Это было при нас, он просто пошутил, – Лера попыталась заступиться за Антона.

– И вы все согласились.

– Я не понимаю, в чем проблема. Им здесь не нравилось – они уехали. Вам стало проще давать нам знания, нам – легче заниматься, – сказал Антон.

– Они не уехали, вы убрали их отсюда. Всю неделю я слушал ваше недовольство ими, видел раздраженность, желание убрать их. Вчера вечером мы провели голосование. И вы единогласно решили, что Насте с Машей здесь не место. Они не хотели уезжать. Настя попросила дать им шанс, Маша рыдала. Лина, ты первая пошла в их дом и «помогла» собрать вещи. Макс, напомнить, что ты предложил взамен твоего голоса в их пользу?

Когда Адам рассказывал, мне показалось, что я начала вспоминать вчерашний вечер. Вот мы сидим у костра и высказываемся, почти никто не смотрит в глаза – на огонь, на песок под ступнями, на браслеты на руках, на чернильное небо. Но первый из нас, наверное это была Лина, высказался очень смело и прямо, поэтому мы поддерживаем ее.

Настя выслушивает все очень стойко, а вот глаза Маши начинают блестеть. После голосования, к которому Настя относится несерьезно, она с иронией просит прощения и с насмешкой говорит, что попробует «поймать нужную волну» или «поковырять свои раны».

Адам строго отвечает ей, что все это не игра.

Она отвечает:

– Ну, хорошо, давайте, я переночую в этой пещере.

И мы тоже понимаем, что не игра. Никто уже не может отказаться от своих слов, но ждет каких-нибудь действий от других.

Тут Лина говорит, что поможет упаковать вещи. Говорит с вызовом, жестко. Макс пытается разрядить обстановку своей грязной шуточкой. Настя дает ему пощечину. Лина слишком резко встает, и после того напитка ее выворачивает. Лера ведет ее умыться, но она не успокаивается и все-таки собирает вещи девочек.

Как их выставили? Настя гордо забрала свой чемодан и пошла к воротам или после этого они еще сидели с нами и ждали такси? А может быть, Адам знал, чем закончится вечер, и вызвал такси заранее.

Когда они уезжают, Забава поет что-то более энергичное, чем обычно. Мы все танцуем вокруг костра, кто-то смеется, кто-то плачет, кто-то поет. Ребята бегут купаться в море.

А я? Танцевала ли я с кем-то? Почему-то мне вспоминается только яркий месяц и как кто-то рассказывает про «Лунную»… «Ты – такая же, как Лунная, вы все такие же…» Но мне было неловко переводить разговор на себя.

– Все-таки я не понимаю. Мы поступили плохо? – спросила Лера, невинно округлив свои густо подведенные глазки.

– Вы поступили как команда. Как творческая группа с общей идеей, которая не принимает чужаков. Не бывает по-настоящему сплоченных групп без общей темной тайны. Пусть та ночь будет вашей. Напишите к завтрашнему вечеру свой манифест. Сегодня все свободны.

– Просто интересно. А ты вернул им деньги? – спросил Макс.

– Верну, – безразлично бросил Адам, встал и вышел из домика.

Глава 12. Макс Эрнст. «Лес и птица»

С момента отъезда подруг все изменилось. Адам стал строже, Тимур – мрачнее, Миша – наигранно услужливее, Забава – рассеяннее, Венера – назидательнее. А мы чувствовали себя участниками какого-то реалити-шоу, которых могут выгнать за спрятанный телефон или съеденную под одеялом шоколадку. Казалось, что за нами постоянно наблюдают. Общая паранойя висела в воздухе вместе с осязаемой влажностью из-за недельного ливня. Бездельничать было не то что стыдно, а страшно.

Пока сад тонул в бесконечном, как в «100 лет одиночества», дожде, мы прилежно сидели над своими дневниками, холстами, черновиками, ранами и воспоминаниями в бывшем домике подруг. Сейчас мы называли его «нашей творческой мастерской», и именно слово «наша» грело больше всего.

Теперь засиживаться допоздна стало правилом, а голодовка – соревнованием. В первом особенно преуспевала Рита, а во втором – Лина. Так преуспела, что упала в обморок во время вечерней беседы.

Адам решил наказать ее и отправил на ночь в пещеру, чему Поэтесса очень обрадовалась – за ночь она написала целую поэму и несколько несвязанных четверостиший.

– Мне кажется, если бы я не останавливалась на сон, я бы наконец-то создала что-то стоящее, – пожаловалась мне Рита, когда разбудила меня, споткнувшись на пороге.

– Мне кажется, если ты хотя бы один день поспишь больше четырех часов, то твои руки перестанут трястись и ты сможешь сосредоточиться не на ровных линиях, а на сюжете.

– Ты не понимаешь. – Она широко зевнула, даже не стараясь прикрыть рот рукой.

– Твои цели не уникальны. Здесь каждый хочет быть самым лучшим.

– Не лучшей, я просто до сих пор не могу понять, нужна ли мне вся скрытая боль. Я и без этого вдохновлена.

– Наслаждайся этим.

– Но из моего наслаждения рождаются только чертовы Белоснежки. Вам, писателям, легче, вы постоянно копаетесь в себе, в своих мыслях. Я вот никогда не могла на них сосредоточиться. Я никогда не успевала подумать, чего хочу. Всегда все как-то быстро решалось за меня. Я не стала поступать в художественный вуз – зачем? Ведь я умею рисовать, училась этому с семи лет. Вряд ли меня научат чему-то новому. Убедила себя, что мне полезнее будет изучать журналистику. Я почти с детства смирилась с тем, что в моих картинах ничего новаторского нет. И если я и буду дальше рисовать, то только для себя. А для других – статьи об искусстве. Мне казалось, что так я буду полезнее. А потом… Не успела я закончить универ, как меня пригласили, после дипломной практики, в районную газету. Там я писала рекламные статьи под видом репортажей про новые магазины, курсы, студии, открывшиеся в нашем районе. Я говорила себе, что после универа нужно встать на ноги, заработать на аренду квартиры. Тем более что редакция находилась в десяти минутах ходьбы от дома. Через полгода, когда я «окрепла» и решила искать что-нибудь посолиднее, главный редактор ушел работать в интернет-портал, пишущий о городских мероприятиях, и забрал меня с собой. Я опять же подумала, что на первое время – это неплохое место: новые связи, зарплата побольше. Но, в отличие от моей первой работы, на этой постоянно был завал. Мы сидели с восьми утра и до десяти вечера – уходить домой в шесть было неприлично. Тогда я не успевала не то что рисовать, а даже думать о будущем не успевала. Через восемь месяцев, когда я совсем выдохлась, бывшая одногруппница предложила мне заменить ее – она работала в местном музее в отделе по работе с общественностью. Я с восторгом подумала – вот! Вот то, что мне нужно! Но там меня завалили таким количеством бумажной рутины, что я в первую же неделю поняла, почему моя одногруппница услужливо уступила мне это место. Но опять же уговаривала себя, что это же новый опыт, что дальше я привыкну к коллективу и научусь говорить «нет» на чужие поручения. И когда я в очередной раз задумалась об уходе, папа предложил мне писать статьи для сайта его компании: спокойная работа из дома, адекватный шеф, свободный график. Да, это не моя мечта, но так удобно! Спустя несколько дней я увидела объявление о наборе в арт-резиденцию. И тут я поняла, чего я хочу. Я хочу делать только то, что хочу!

Я так удивилась, что даже спать перехотела. Рита почти не говорила о себе. Она из тех редких людей, которые действительно любят слушать других, задают вопросы не из вежливости и никогда не говорят: «Да-да, а вот я…»

– Ты безвольная и не ценишь себя. Ставишь себя ниже других. Бери любую из этих фраз и накручивай, как волосы на кулак до боли. Не благодари – вот это проблемы у человека. Ей все преподносят, все любят, заботятся, а она ковыряет свою безупречную кожу в поисках грязи.

– И я все делаю не так…

Мы все сегодня были раздражены тем, что Поэтесса сейчас с Адамом. Она стала первой, кого он пригласил на личную беседу. Это ядовитое «Почему не меня?» въедалось в каждую мысль, во все сделанное и сказанное. Из всех нас она была самая ненастоящая, каждый день очень жирно и ненатурально рисующая себя через провокационные истории и пошлые стишки. И сегодня она сидела в его домике, наверное, делая что-нибудь из своих стихов, создавая новую басню, которую завтра с самого утра начнет рассказывать в преувеличенной манере.

Я слышала, что Рита тоже не спала.

– Как ты думаешь, чем они сейчас занимаются?

– Ну, разговаривают, наверное…

– Ха, разговаривают. Ты и правда такая наивная?

– А ты и правда такая колючка?

– Говорят, что да…

– Если кто-то один сказал тебе это, не обязательно отыгрывать это как действительный факт.

Утром Лина зашла в творческий домик, старательно имитируя походку хорошо оттраханной. С загадочной улыбкой села на пол и стала что-то быстро писать в блокноте. Мы молча наблюдали за ней, парни насмешливо переглядывались.

Наконец, Лера не выдержала:

– Ну что?

Поэтесса улыбнулась еще хитрее и продолжила писать, даже не подняв на нас глаза.

Так прошло полчаса. Мы стали собираться на завтрак. Тут Поэтесса отложила свой блокнот.

– Это было… Он столько из меня вытянул. Dios mio! Мы всю ночь проговорили…

– Только говорили? – хохотнул Макс.

– Все, что мы делали, было частью практики, nada mas, – ответила она со строгими нотками. – Мне нужна медитация, чтобы немного расслабиться. No puedo оставить то, что выходит из моей головы. Столько образов, сюжетов. Tanto! Tanto! Во мне просто целый космос историй. Carajo! Почему надо есть?

Завтракали мы тихо. Вообще за едой мы мало говорили, так как это было одним из самых желанных занятий дня. Ели мы не часто, поэтому хотелось молча наслаждаться каждым кусочком.

Между собой и мысленно мы благодарили Адама за такой подход к питанию – это учило нас разговаривать с собой, думать о вкусе, спрашивать о своих желаниях и точно знать, чего мы хотим.

Когда утром Миша спрашивал:

– Блинчики или омлет? Если хочешь овсянку, то нужно будет подождать пять минут. Могу заварить на кипятке, на молоке или залить ее йогуртом. Может, банановым? – я точно знала, что сейчас хочу ощутить и каким размером порции я наемся. И если в первые дни мы ели все фрукты без разбора, потому что их так много, так тяжело сделать выбор, то сейчас каждый брал только то, что желал.

После завтрака мы обычно сидели еще минут 15–20, слушая себя – не хотим ли мы чего-нибудь еще. Потом Миша записывал наши пожелания на обед, с теплой улыбкой реагируя на «хочу картошку в мундире, с солью и сладковатым сливочным маслом» или «любой суп, но только с черным хлебом, пожалуйста». И ведь как-то он все находил. И радовался не меньше нас, когда мы приходили на обед.

Все называли его «Бабуля» или «Ба». Для Миши, такого заботливого («напишите мне, кто что не ест») и чуткого («если что, я не ложусь до полуночи – приходите ко мне за советом или просто поболтать»), это было идеальное прозвище. Каждый день он вставал в пять утра и готовил на всех завтрак, в полдень – обед, в шесть вечера – ужин. Вообще-то не было никакого правила, регламентирующего часы приема пищи, но все приходили вовремя, – казалось, что Ба готовит только для тебя, что его смешной поварской колпак печально обвиснет, если ты не придешь.

И когда Ба находил время, чтобы писать? Его печально-ироничные рассказы были короткими и идеально приправленными, как и его блюда. Добавь еще щепотку грусти, и уже получится какая-то чернушная тоска, чуть больше сарказма – и мы уже не будем сопереживать главному герою. Вы наверняка не раз встречали его истории в разных пабликах в социальных сетях – эти короткие бытовые сценки повседневной прозы всегда выделялись из потока пафосных фразочек, приписываемых китайским философам; залитых шоколадным сиропом заметок о прекрасности момента / дня / всей жизни, обязательно с картинкой типа нечеткого силуэта человека, бегущего навстречу размытым вбоке огням; видео с неуклюжими пандами или гиперактивными хаски. Только вы не знаете автора – Мишу ничуть не беспокоило, что тексты из его блога с сайта «Джунглей» расползались по интернету и становились голосом всех грустно-добрых, по-русски тоскующих непонятно о чем людей.

Его тексты были такими спотыкающимися. Как будто их писал пьяный или очень рассеянный, но с богатым словарным запасом и хорошим чувством юмора человек.

«Вчера шел по Невскому мимо Гостиного Двора, а там в витрине осетры плавают. Маленькие такие. И я задумался – ведь, сколько бы я ни проходил мимо, они всегда маленькие. А куда девают выросших? Может быть, есть особый вид осетра – карлики. И тут я понял, что не встречал упоминаний о карликах других живых существ, кроме человека. Бывают ли не выведенные искусственно, например, верблюды-карлики? Или бегемоты? А как было бы здорово иметь карликового барса. С детства мечтал о снежном барсе. У нас на Алтае постоянно рассказывали истории о встречах с барсами. Соседские парни даже как-то засняли на видео, как они гоняют молодого барса на снегоходе. Вот это чисто русское развлечение, да? Погонять на горном плато барса на снегоходе. Или завести в квартире льва. У моей бабушки хранилась серия советских открыток о жизни одной семьи со львом. Выглядело идиллически, особенно с детишками. А потом оказалось, что одного из этих детей лев убил, – это мне рассказала бабушка, зачем-то хранившая коллекцию фотографий.

Удивительно работает наша память, да? Я вот о тех фотографиях запомнил только, что семья жила в Баку, и фото льва в мотоцикле-коляске. Тогда “в Баку” звучало для меня как “в боку”, я объяснил себе это как “на окраине”. Сколько таких объяснений, вполне логичных, мы делали в детстве?.. И вот возвращаюсь я домой, открываю “Яндекс” и начинаю вводить запрос про карликов-животных: “Бывают ли…” После вопросительного слова я всегда делаю паузу, чтобы посмотреть, что еще ищут люди. Первый запрос: “Бывают ли трехцветные коты-мальчики…” Интересно… Бывают ли?»

Несколько лет назад у него даже выходил сборник рассказов, в самиздате правда. Эта тонкая книжка постоянно попадалась на глаза в «Джунглях», я даже думала, что их у нас было несколько. Раз в несколько дней она обязательно оказывалась в туалете, под гамаком, забытой на пляже. Ребята читали ее, чтобы отвлечься, вдохновиться, посмеяться или погрустить. Причем даже перечитывать ее было приятно – как слушать рассказы старой бабушки, известные наизусть еще 15–20 лет назад. Но как она легко читалась, так легко и забывалась.

В те дни я записала, что боюсь не оставить после себя ни одного яркого образа, боюсь описать только знакомые всем вещи и мысли, боюсь транслировать людям только узнаваемое.

Тишина за сегодняшним завтраком была нетерпеливой. Казалось, что ложки громче задевают дно тарелок, и все, а не только Лев, жуют как-то динамичнее.

Наконец, Поэтесса заговорила:

– Он сказал, что мне нужно поменять псевдоним. На что-то более глубокое.

– Лина Вагина? – захохотал Макс.

– Конечно, столько людей знают меня как Лину Винтерс, but… – она не обратила внимания на Макса. – Я должна двигаться дальше, оставить ее в прошлом. Там, на поверхности, где я черпала воду для своих стихов.

Она замолчала и торжественно оглядела нас.

– Я думаю, что больше подойдет к моему имени: Есенина или Достоевская?

– То есть имя ты решила оставить? – Антон не смог удержать смешок.

– This is my real name. Я бы показала тебе паспорт, но не хочу, чтобы ты знал мою настоящую фамилию. С ней связано несколько грязных историй. Одну из них ты точно когда-то слышал.

Миша посоветовал ей придумать фамилию, которая будет ассоциироваться только с ней, а присоединившийся к нашему завтраку Адам (впервые!) сказал нам написать по слову, которое наиболее точно и честно характеризует Поэтессу. Для нее выслушать все будет продолжением их ночного урока.

Я заметила, как мы все стали наблюдать за манерой есть Адама. Он ел еще медленнее нас. Задумчиво, глубоко дыша. Когда он подносил кусочек омлета ко рту, то его ноздри слегка раздувались. Он несколько раз глубоко вдыхал и только потом клал кусок в рот. Жевал с закрытыми глазами, а после того, как глотал, не тянулся к тарелке сразу. Думал, потом вновь обнюхивал еду. Пробовал что-то другое, потом снова возвращался.

– Поработаем сегодня над описанием ощущений?

Завтрак лишь немного успокоил нас после напряженности этой недели. Нам показалось, что Адам простил нас и больше не будет таким строгим. А может быть, просто стресс активировал защитную реакцию в организме, и стало безразлично, а не страшно.

На медитации почти все не просто дремали, как обычно, а спали. Макс громко захрапел, а Лера со спины перевернулась на бок и свернулась калачиком. Адам поворчал, но мне показалось, что это был больше такой отеческий укор, что он понимает, как мы устали. Ребята тоже не восприняли это серьезно.

Только Рита шептала:

– Надеюсь, он не обиделся.

И когда на лекцию пришел не Адам, а Тимур, я тоже подумала, что мы разочаровываем Адама. Хотя лекции Тимура я любила. Он напоминал мне Сашу, только более мрачную его версию. Узкоплечий, сутуловатый, с постоянно мокрыми от пота кудрями, неряшливо свисающими на глаза. Его улыбка была как «Композиция № 2» Кандинского – сохранился эскиз на старых фотографиях, но оригинал выжжен каким-то жестоким событием.

Об этом событии ходили противоречивые слухи: Лина говорила, что покончивший с собой Матвей был его тайным любовником; Забава как-то раз туманно бросила – только будучи мрачным, он может творить; Ба говорил, что Тимур и Матвей были не просто лучшими друзьями, но и половинками одного творческого целого – без света Матвея он окончательно спустился во тьму. Но он не выглядел несчастным. Казалось, что вся его мрачность и циничность – идеальная среда для творения его по-караваджевски темных картин. Скуро, но без кьяро.

– Гениальность и трудность творческого процесса – это не называть, не показывать предмет напрямую, а только пытаться вызвать его образ в чужом воображении своими способами…

– А ты можешь показать это на примере своих картин? Твои работы, которые я видела в интернете, показались мне идеальной иллюстрацией для этих слов. – Казалось, Лина хотела соблазнить всех парней.

На внимание Лины, чрезмерные восторги Макса и даже на искренние комплименты Риты Тимур реагировал одинаково – нахмуренные брови и взгляд: «Это вы мне? Оставьте себе свои комплименты».

Но сейчас Тимур, даже не посмотрев на нее, холодно сказал:

– Лина, встань и вернись в свой домик. До следующего занятия. – И продолжил говорить, ровно и спокойно: – Большинство наших учеников переживают, что их не поймут, что главная идея их произведений недостаточно ясна. Но мы считаем: самое потрясающее в искусстве – это то, что каждый понимает его по-своему. Настоящее искусство – это то, что нормально любить и не любить, понимать и не понимать…

Лина растерянно стояла и не понимала – это было простое замечание или приказ.

– Лина, уйди, – опять коротко бросил Тимур и продолжил лекцию.

Она театрально прикрыла рот рукой, быстро-быстро моргая, посмотрела на Тимура, а потом развернулась и побежала на нашу сторону.

– Иногда, через чужие трактовки, мы сами находим новые смыслы в своих произведениях… – продолжал Тимур.

После лекции Рита медлила. Мне интересно было, о чем она хочет поговорить с Тимуром, поэтому я тоже осталась, делая вид, что жду ее.

– Тимур, не наказывайте Лину. Она просто хочет всем понравиться. Но она не мешает учебному процессу.

Он только усмехнулся. Рита умоляюще посмотрела на меня.

– Это правда, она не мешает. Мы учимся и друг у друга тоже.

– Правда? Надо спросить Макса, чему можно научиться у Лины. – Он развернулся и пошел в глубь левой стороны.

– Ты думаешь, они с Максом?.. – спросила у меня Рита, пока мы шли на пляж: я с тетрадкой, она с альбомом.

– Не удивлюсь.

Макс постоянно грубовато подкатывал ко всем девушкам.

Недавно он спросил у Тимура и Ба:

– Можно ли здесь снять девочек, как в Тае?

На что Тимур ему ответил:

– Как в Таиланде или девочек?

На обед Лина не пришла, на пляже ее тоже не было. Лера сказала, что она сидит в домике и что-то пишет.

– Да никто ее не выгонит, – сказал Антон своим фирменным тоном («Я все знаю»). Потом отвернулся от нас и стал внимательно читать свой блокнот.

Иногда мне казалось, что в этом блокноте он пишет про нас. Он редко вступал в беседы, но подолгу слушал нас, делая вид, что дремлет в гамаке или читает книжку.

– Может быть, опять отправят в пещеру?

– Ей просто сделали замечание, успокойтесь. Ведь никто из нас на нее не жаловался? Не доносил, что она предыдущие два дня не ела? Что они с Максом…

– Эй! Это не запрещается правилами, – перебил Антона Макс.

– Тогда все нормально, расслабьтесь.

Практическое занятие вела Забава. Впервые. Обычно мы видели ее только утром на медитации и иногда вечером. Ее голос я знала только по гипнотическим напевам.

Она начала со своей любимой фразы:

– Слова искажают истинный смысл: самое искреннее искусство – это абстрактная живопись и музыка. – Потом продолжила мягким и тихим голосом: – Давайте поработаем над описанием ощущений, но не словами.

Она пружиняще встала, чуть припадая на правую ногу (Забава слегка хромала), задорно улыбнулась и посмотрела на нас, потом, как будто смутившись, опустила глаза. Заправила прядку распущенных волос за ухо, но сразу же вернула ее на место, попышнее взбивая волосы. Я заметила, что она любила прятаться за ними. Только когда пела, смело откидывала их за плечи, на спину.

– Попробуйте то, что у вас на тарелках, а затем нарисуйте вкус.

Содержимое тарелок было разным: шоколадный батончик у Макса, кружочек ананаса у Риты, чашка кофе у Савы, какие-то ростки у Леры, комок риса у Антона, рыбный соус у Лины, маленькие осьминоги у Лёвы и кусочек арбуза у меня.

Я была немного раздражена, как на любом практическом занятии, связанном с рисованием. Хотелось больше писать, хотя я и понимала, что любое занятие важно.

Каждый раз, когда я ворчала и сопротивлялась, но делала, я представляла, как я снимаю теплую шубу и сапоги и иду по снегу босиком, обнаженная.

И сейчас я сказала себе: «Это новый вызов. Ответь на него максимально талантливо».

Наверное, я раздражалась из-за рисования еще и потому, что понимала – я не смогу быть в этом лучше всех. Есть Рита, не оголенный нерв, но талантливый художник; есть Лера, учившаяся академическому рисунку и играючи относящаяся к каждому заданию; в конце концов, есть Макс, который брал уроки живописи на каких-то крутых курсах в Париже («У ученика ученика Шагала»). Легкий на подъем, он без лишних раздумий (да и без необходимых усилий) бросался на новое увлечение и также просто отказывался от него. За последние десять лет, когда его бизнес укрепился и позволил ему полезно бездельничать, Макс попробовал играть в теннис и любительский футбол, заниматься верховой ездой, писать (его детектив про богатого и скучающего гения активно рекламировался, но не понравился ни критикам, ни читателям), заниматься ювелирными украшениями и даже петь шансон. Его последним увлечением была живопись. Я бы не сказала, что он достиг каких-то успехов в ней, на мой вкус, его картины были пародиями на все известные шедевры, от зарождения импрессионизма и до абстракционизма. Но вот это постоянное «я окончил курсы в парижской школе живописи» добавляло его работам профессионализма, ощущения, что он знает, что делает.

«Арбуз» был одним из тех сочных слов, которые вызывают яркие, почти осязаемые образы. Есть такие слова, которые употребляются слишком часто, и от этого они теряют свою форму, как заношенные джинсы.

У каждого это свои слова. У меня, например, никаких эмоций не вызывают «Автобус», «Холод», «Подъезд», «Чай», «Обед». Но такие слова, как «Вишня», «Шея», «Шиповник», «Касаться», «Заря», распускаются цветочными бутонами картинок и сюжетов.

Я откусила немного неаккуратно, позволяя соку стекать по моему подбородку, затем по шее и до выреза майки на груди. Арбуз таял у меня во рту. Сначала все это показалось мне очень эротичным, но я вовремя поняла, что, как обычно, приукрашаю и додумываю.

Арбузный вкус вызывал в воображении солнечный август на берегу реки, неряшливо поросшем травой. Тогда, в детстве, было ощущение, что ни арбуз, ни лето не закончатся. Что этот день, который мама выделила для нашего пикника, только мой. Что выбранный мной огромный арбуз, который она, не жалуясь, тащила на пляж, только для меня. Ощущения опять превратились в историю, ничего абстрактного.

Как-то Саша сказал, что я помешана на толковании всего, на превращении в символы вещей, которые прекрасны без символизма.

Я снова откусила арбуз. Что я ощущаю? Вода, сладость, приятный осадок.

Я разбавила малиновую акварель большим количеством воды на палитре и брызгами стала наносить на холст. Потом из старой упаковки акварели, которой уже никто не пользовался, взяла кусочек красного, раскрошила его и распылила его над холстом как осадок. Мне понравился результат – получилось что-то такое мимолетное, легкое, но с ощущением долгого момента.

Конечно же, художники справились лучше. У писателей получились картины с сюжетами, только Лина забрызгала альбомный лист черной краской и соусом. У Риты был хаотичный рисунок из разных стадий луны и солнца – желтые круги и полумесяцы как будто бы танцевали под тропическую мелодию. Ростки на картине Леры росли на коже предплечья вместо волосков. Судя по тому, как они были приподняты, человек был возбужден.

После таких результатов я ненавидела себя. Я всегда балансирую на грани от «показать всю себя до обнаженной плоти» до «я в парандже, сделаю то, что будет соответствовать заданию, без индивидуализма».

«В следующий раз я точно покажу, что у меня внутри», – в который раз пообещала я себе.

По дороге на нашу сторону Лина испуганно бормотала, что ей специально дали соус, потому что она такая же – сделана из тухлой рыбы. Что ей намекают – это не ее место.

Я со страхом перебирала в памяти – не говорила ли про нее чего-нибудь плохого. Нет, нет. Ее не уберут, она идеально вписывается в «Джунгли». Сейчас ее пафос в стихах и напускная загадочность стали казаться мне по-сестрински милыми. Какая же она хрупкая внутри! Какая бабочка выпорхнет из этой поломанной куколки?

За ужином она съела все. После каждой ложки риса с креветками она щедро нахваливала Мишу: «C’est magnifique! Mais c’est tres delicieux!», «Ба, твою еду можно хвалить только на французском! Этот язык создан для описания удовольствий», «Нет, этот рис определенно лучше большинства моих любовников!». Ее восторги врезались в мои мысли так, что на самом деле начинало казаться – вкуснее этого риса ничего нет. Хотя это был рис как рис.

– Лина, ты можешь переваривать свой восторг вместе с рисом, не изливая его на нас? Ты мешаешь другим сосредоточиться на ощущениях.

Адам стоял у края домика, за которым была кухня.

Многие вздрогнули. И, как по щелчку, весь задор и какое-то умиление Линой исчезли. Все стали серьезно и медленно жевать, краем глаз наблюдая за Адамом.

Лина шумно сглотнула. Вжала голову в плечи, как черепаха. Адам плавно подошел, сел на лавку, развернувшись к ней корпусом, и стал наблюдать.

Прошла минута, может быть, две. Было заметно, что Лина с усилием запихивает в себя рис, но она упрямо продолжала его жевать. Адам наклонился и что-то ей шепнул. Она испуганно посмотрела ему в глаза и замотала головой. Он едва уловимо улыбнулся, кивнул ей, встал и так же плавно ушел. Короткие волосы Лины были мокрыми, пот ручейками бежал с высокого лба по щекам и далее по тонкой шее.

– Все в порядке? – спросила Лера.

Лина только кивнула и робко улыбнулась. И продолжила давиться рисом.

На пляж для вечерней беседы все шли возбужденные, но с опасениями.

«Что-то будет!» – сказала бы Лина, но сегодня она молчала.

Мы договорились не пить, чтобы осознавать все действия. И еще каждый написал по три причины (хотели по пять, но ни у кого не набралось), по которым Лина должна здесь остаться.

Может, я и не была такой заметной и еще не открылась всем, но чувствовала, что мы одна команда. Что ребята так же заступятся за меня.

Черт! Есть люди, которым я нужна. Которые будут бороться за меня.

– Все, что было до этого – наши игры, разговоры, это только тренировка. Перед настоящим, жестоким. Вы топтались у входа в лес, и сегодня одна из вас войдет в наши джунгли, – Адам жестом пригласил Лину к себе на камень. – Вы выполнили мое задание?

– Мы немного модифицировали его. – У Леры не получился кокетливый смешок, а ведь мы выбрали ее как раз за умение даже самые пугающие и растерянные выступления делать очаровательными за счет неразбавленного феминизмом и эмансипацией женственного обаяния. Но сейчас она произнесла фразу робко, нервно дернув плечом, а не игриво поведя, как обычно.

– Интересно… – Мне показалось, что Адам и все его люди впервые посмотрели на нас с заинтересованностью.

– Мы написали, за что мы ценим Лину, почему она должна здесь остаться. – Лера тоже заметила всеобщий интерес, заговорила увереннее, с театральными паузами и медленным опусканием накладных ресниц: – Итак… Она никогда никого не осудит, честная, самая-самая смелая. Это я написала.

– Хорошо. Остальные?

– Мне прочитать, – она почему-то смутилась, а щечки порозовели, – или…

– Или.

Лера передала листочек Максу.

– Неплохо снимает напряжение, из ее грязного ротика иногда выходят интересные строчки, не боится обнажаться. – Он довольно улыбался. – Я имею в виду, обнажать душу.

– Мотивирует раскрывать душу, вдохновляет, иногда поражает, – зачитывала Рита, перестаравшись с пафосом.

– Дружит со своей темной стороной, ей всегда есть что сказать, у нее интересные образы и мысли. – Я казалась себе очень фальшивой.

Думаю, Адам чувствовал неискренность в словах каждого из нас. Но он терпеливо выслушал всех, даже когда шепот его команды перешел в заметные смешки.

Эмоции Лины менялись от фразы к фразе – сначала это была гордость, что за нее заступаются, потом смущение, затем раздражение, после – злость до гневного блеска слез в глазах.

– Придурки, вы все испортили! Это должна была быть порка, а получилось тисканье за щечки.

– Мы думали, что тебя хотят убрать. Хотели показать, что ты нужна нам. – Лера хотела подойти к ней, но Адам выставил вперед руку:

– Один за всех и все за одного? Мне нравится, что вы команда. Вы высказались, не совсем честно, но с добрыми намерениями. Я ценю это. Лина тоже. – Он плавным движением, скорее размазывая, чем вытирая, провел тыльной стороной ладони по ее мокрой щеке. – Но вы здесь не для этого. Давайте все по одной больной характеристике. Я не планирую убирать Лину или еще кого-то. Пока вы сами не попросите. Лера?

– Ну, иногда она говорит слишком много.

– Макс?

– Я останусь с теми же фразами.

– Оставь хотя бы одну. – Он сказал так, как будто бы знал, что это будет.

– Тогда первая фраза. И раз нужно, чтобы было больно, я подчеркну: «Неплохо». Бывает и лучше. Намного.

Лина горделиво вздернула носик и быстрым взглядом бросила вопрос Адаму.

Он пожал плечами и не сдержал улыбку:

– Кто дальше?

– Я соглашусь с Лерой, что иногда Лина говорит слишком много и слишком подробно, но это одна из ее отличительных черт, то, что делает ее Линой.

– Рита, Рита… Лине не нужны твои оправдания и жалость. Ей нужна правда. Зачем ты здесь? Твои подбадривания и утешения мешают всем работать над собой. Мешают?

Мы переглянулись и замотали головами.

– Рита, правду.

– Мне кажется, что иногда она не совсем честна.

– Слишком легендаризирует свою биографию, – быстро выпалила я, надеясь, что акцент сместится на выдуманное слово, а не на смысл.

– Считает, что ей нужно рассказывать про себя, а не показывать. Я хочу увидеть, а не услышать, – сказал Антон, а Макс слишком громко шепнул:

– Встань в очередь, парень.

Сава с Лёвой перефразировали Антона так, чтобы Макс не смог ввернуть свои пошлые фразочки.

В отличие от нашего первого выступления, сейчас Лина стояла с непроницаемым видом. Более-менее живо она отреагировала только на слова Макса.

– Спасибо, – кротко сказала она. – Я постараюсь исправить то, о чем вы говорили.

– Нет. Вы здесь не для того, чтобы исправлять то, что другие называют вашими недостатками. Ты должна подумать, как превратить их в искусство. Оставайся собой и покажи всем, что ты самая завораживающая картина.

– Но я не такая. Я… я все еще ищу себя. Я не знаю, кем хочу быть.

– Лина, расскажи всем то, что ты рассказала мне прошлой ночью.

Глава 13. Лоренцо Лотто. «Спящий Аполлон и музы»

У каждого есть такие места в родном городе, которые связаны с подростковыми годами. Где ты пробовал что-то новое – алкоголь или целоваться, где проводил часы в мрачных раздумьях или тусовался с малознакомыми ребятами.

У меня все это прошло в одном месте. Если бы оно существовало сейчас, я бы не посмела осквернить его своими новыми, взрослыми мыслями, более искусными поцелуями или приятным вином. Я бы меланхолично проходила, стараясь не ощущать себя в настоящем, а ныряя в прошлое, прокручивать те дни после школы в 14–15 лет.

Моим местом было граффити поэта Ангела Смертина. Тогда всех нас, меланхоличных подростков с грустными глазами и возвышенными мыслями буквально трясло от обожания к нему. Граффити появлялись в крупных городах, но не в Москве и Питере. Поэтому мы считали себя особенными, отмеченными этим печально-красивым поэтом.

В моем городе появилось шестое по счету граффити. Кроме предыдущих пяти четверостиший на стенах ветхих деревянных бараков в Казани, Челябинске, Тюмени, Екатеринбурге и Уфе, никто ничего не читал у этого поэта. Ноль информации в интернете. Никаких сборников, даже самиздата. Он стал популярным только благодаря этим четверостишиям, так точно бьющим в наши хрупкие подростковые сердца. Каждое сочетание слов, каждый ритм и образ были про нас. После нового граффити местность вокруг обрастала неформальной тусовкой: 14-летние тощие поэты, длинноволосые гитаристы, анорексичные девушки с бинтами на запястьях, мальчикоподобные лесбиянки. Большинство не общалось друг с другом – просто сидели с апатичным видом в одиночку или перешептывались с друзьями. Каждый думал – это послание для него, это про него. Тем более всегда была подпись: «Твой Ангел Смертин».

Когда число граффити (примерно за год) перевалило за десять, об Ангеле заговорили все. В городах стали появляться его подражатели. Несмотря на то что Ангел нигде не заявлял о себе, не давал секретных интервью, настоящие поклонники его творчества могли отличить те граффити от настоящих – в них были просто слова на стене, а в граффити Ангела – наша жизнь.

Мы чувствовали, что он один из нас. Не взрослый, играющий в подростка, и не румяный мальчик, притворяющийся сломленной душой. Потом в интернете стали появляться полные версии стихов, какие-то были действительно похожи на Ангела, тогда как другие разбивали его мир образов парой слов. А потом… Одно крупное издательство объявило о печати сборника стихов Ангела. Появились статьи с короткими интервью (с ним связывались через анонимный имейл, который предоставило издательство). Такими отстраненными, но в то же время искренними.

«– Одна фраза, которую бы ты сказал всем тем детям, которые боготворят тебя?

– Я тоже ребенок, я вас понимаю!»

Или вот это:

«– Почему ты все-таки решил опубликовать сборник?

– Я никогда не думал выпускать книгу. Мне нравилась идея создания мест, где будут собираться самые хрупкие души города. Но со временем эти места превратились в массовые достопримечательности, как купеческие особняки и китчевые скульптуры. Ребят оттуда прогоняют, где-то, по-моему в Тюмени, мою стену даже отгородили решетчатым забором. Я не хотел прекращать диалог с моими друзьями, поэтому согласился на публикацию».

Писали, что это одаренный парень 14–15 лет, который уже поступил в университет и там мучился от непонимания. От тоски по внезапно закончившемуся детству он и начал писать.

Особой популярностью пользовалась теория, что он уже покончил с собой, после тех десяти граффити, а сборник решила выпустить его семья, на память. Особенно почитавшие молчание Ангела говорили, что это не его стихи и интервью, просто лже-Ангел хочет заработать денег. Даже фотография, появившаяся в анонсе на сайте издательства, их не убедила. На фото худой парень в огромной черной толстовке и вытянутых черных джинсах стоял спиной и писал первые строчки на той самой первой стене в Казани. Эту фотографию и решили поместить на обложку сборника.

С такой скоростью сборники поэзии в новейшей истории России еще не раскупали. А после выхода – тишина.

Критикой я тогда не интересовалась. Но сборник почти не обсуждали. Думаю, как и мне, всем было страшно написать: «И? Это то, чем мы горели?» А вдруг все остальные, кроме меня, поняли, прочувствовали?

Ангел пропал. Больше ни одного интервью, ни одного граффити. Дом с той стеной в нашем городе снесли через пару лет. Мы повзрослели, кто-то променял тяжелый рок на инди-песенки, кто-то ушел на самое дно с атрофированными героином венами, кто-то скинул кокон подростковой некрасивости и превратился в прекрасную бабочку, которой не нужны меланхолия и трещины, – она порхает между фитнес-клубами и курсами какого-нибудь тайм-менеджмента, пишет заметки о позитиве и личной продуктивности. Об Ангеле я больше не слышала, да и не вспоминала в последние годы.

И вот он, а точнее, она стоит передо мной. Легенда моей юности. Сначала я подумала, что это еще одна мистификация Лины. Между ее сочиненными на ходу строчками и теми четверостишиями – ничего общего.

– Я испугалась ответственности. Каждый раз от меня ждали большего. Мне казалось, что каждую строчку рассматривают под самым мощным микроскопом. Мне хотелось творить только по вдохновению, не постоянно. Выдавливать что-то из себя – это не про ту меня. Будничные строчки я обычно даже не перечитывала и тем более не редактировала. Просто быстро записывала в блокнот и убирала в ящик. Иногда я приходила на места со своими граффити, слушала, что говорят. Боже, как они толковали мои слова. Сколько всего обнаруживали, чего я даже не подразумевала. И все ждали, ждали нового… После каждого нового граффити я неделю-две не пользовалась интернетом, чтобы не знать, что говорят. А потом сутками читала отзывы, теории. И думала: фух, в этот раз получилось, они все еще меня любят. Успокаивалась, пока новые строчки не начинали зудеть. Буквально. У меня была нервная чесотка, пока я не напишу слова на стене. Я знала, что наступит день, когда не откликнется. И я, и мои поклонники – мы вырастем. И пока меня не растоптали, я решила выпустить сборник. Разгребла все свои блокноты, надергала самые достойные строчки и отправила в издательство. Там мне сначала не поверили. Пришлось отправить фото, хорошо, что сестра меня сфотографировала в тот первый раз. После него я всегда ходила одна, потому что она критиковала все – от слов до ровности шрифта и выбранной поверхности. Точнее, не ходила, а ездила. Хотелось быть повсюду. После сборника я почувствовала, как с меня спал тот груз ответственности «голоса поколения». Сейчас Лина Винтерс просто сетевой поэт, один из тысячи, никого не цепляет, и никто от нее не ожидает прорыва.

– Почему Ангел Смертин?

– Все просто – Ангелина Смертина. Я же говорила, что мое имя – настоящее.

– И грязные истории, связанные с ним?

– Ну, я подумала, что вы знаете Ангела и можете догадаться по созвучию. Мои одноклассники вот даже о нем не слышали, но это совсем другой контингент. А грязь… В Тюмени под моими строчками про «вены жизни» двое подростков перерезали себе вены, девочка умерла, а парня спасли. Не много ли ответственности для пятнадцатилетней меня? Я сама хотела сброситься с крыши, но наверху мне пришли строчки про «поломанные крылья на ветру», и я решила сначала записать их. А потом… Просто струсила, наверное…

– Почему в нашей стране, особенно оберегающей хрупкую детскую психику, после того случая самоубийства сборник допустили к печати? – Кажется, Антон всегда оставался журналистом.

– Мои родители заплатили семье той девочки. Была всего пара публикаций о совпадении самоубийства с моими строчками. Но ее родители потом все отрицали.

Мы все замолчали. То есть все, что она рассказывала, – правда? Я обвиняла ее в легендаризации биографии, но ведь я сама такая, а она…

Адам поглаживал Лину по спине и уже хотел что-то сказать, как Антон жестко спросил:

– Зачем тебе «Джунгли», если ты не стремишься стать известной поэтессой? Деградируешь, а не развиваешься?

– Я хочу найти баланс. Золотую середину между той вершиной, на которой я была, и тем дном, где я сейчас. Хочу, чтобы люди проще относились к написанному, ценили мимолетность, искреннюю простоту и скорость мысли.

– Предлагаю тебе возродить Ангела Смертина. Если ты выстоишь перед ожиданиями тех выросших подростков, то считай, выйдешь из джунглей живой. Стань голосом того поколения снова. С твоим жизненным опытом тебе и сейчас есть что сказать.

– Я… Да, наверное, это то, что мне нужно сейчас.

У Ангела Смертина был фан-сайт. Он и сейчас существовал. Правда, превратился в ностальгическое место – на форуме обсуждали не Ангела, а вспоминали те годы, искали каких-то знакомых с ядовито-коктейльных попоек, пытались привлечь внимание к своим стихам или граффити, да даже обсуждали стильные хипстерские кофейни. Но Адам предложил работать не с этим сайтом, а с его. Мол, там не поверят какому-то анониму, тем более что доказательств, кроме той фотокарточки, нет. А ему, как главному андеграундному творцу и учителю, поверят.

– Я знаю всех, – сказал Адам и подмигнул.

– Даже Бэнкси? – спросил Антон.

Адам только безразлично пожал плечами.

На следующее утро мы второй раз за все время получили свои телефоны. Честно говоря, я почти не вспоминала о том, что несколько недель назад было продолжением моей правой руки. Но вот Лина была очень возбуждена. Может быть, хотела похвастаться предстоящей публикацией на сайте «Джунглей», а может быть, дома у нее остались работы, которые она хотела опубликовать.

Среди сообщений в моем телефоне было:

Криво набранная мамой эсэмэска: «ПОЗвони Мне, Когда Сможешь!»

Множество коротких сообщений от Саши, типа: «Уверен, ты выглядишь как каникулы» или: «Посмотри: море, волны, небо. Возможно, жизнь – печальная штука, но она прекрасна».

Два сообщения от одногруппницы, с которой я сидела и делала групповые практические задания: «Привет! Ты заболела?» и «Приветики! Я буду делать работу с Аленой. Ты не обидишься?».

Я рассмеялась. Обижусь, ага, конечно. Вообще, нас сложно было назвать даже приятельницами, нам просто было удобно вместе. Ее подруги по селу поступили в другие вузы, ну или ПТУ, я не знаю. Кроме пар и общих заданий, мы с ней не общались.

Меня просто передергивало от всех ее деревенских словечек. Например, когда она говорила про мои синяки под глазами: «Гулеванила всю ночь?» Или называла месячные «праздниками» (какие, на хрен, праздники, серьезно?).

Сейчас, под жгучим солнцем, с видом на густую дымку на горизонте, все из прошлой жизни казалось таким бессмысленным, пустым. Те люди были для меня какими-то бездумными существами, без вкуса и изящества в проживании своих будней. Кроме Сашки, конечно. Но и он сейчас был так далек. Ему никто не был нужен, чтобы наслаждаться жизнью, и он не стремился превратить ее в произведение искусства. Только болтал и болтал.

Я разозлилась на себя за эту мысль. Ведь он – мой единственный друг. А потом вдруг поняла, что уже нет, не единственный. Опять же, мы просто были очень удобны друг другу. И я сбросила вызов, не дождавшись гудков. Только коротко написала: «Когда мне нефантастически хорошо, я ухожу. А здесь я бы хотела остаться навсегда».

Маме я все-таки позвонила:

– Да, жарко. Да, купаюсь каждый день. Да, фрукты ем. Да, все хорошо. Да, точно. Через неделю позвоню.

Но мне не хотелось больше связываться с кем-то из той жизни.

Лина горячо пыталась в чем-то убедить свою маму:

– Это сейчас самое важное для меня! Ну, пожалуйста, это правда нужно! Нет, я чиста. Это для публикации.

Под конец она приторно сладко прокричала:

– Спасибо! Мамочка, ты лучшая! – и чмокнула айфон.

Или Лина хороший манипулятор, или родители боготворят ее. Она, сияя, кивнула Адаму, он в ответ кивнул ей.

Удивительно, как человека меняет улыбка. Сейчас это была не мрачная девушка со сжатыми в тонкую полоску губами, режущими скулами и ершистым взглядом. Глаза искрились, как море под полуденным солнцем, и как будто стали больше. Открытая улыбка в сочетании с коротко стриженными волосами делала ее похожей на раскрепощенных и желанных женщин из романов Фитцджеральда. Ей бы мундштук с сигаретой, повязку на голову с белым пером, нитку жемчуга до пупа, платье с заниженной талией – вечерами она бы чередовала чарльстон с шампанским из бокалов-креманок.

Свободное время мы все чаще проводили в тени нашего сада или в домиках. Море уже не было таким пленительным, скорее, просто приятной декорацией, которая не нуждается в осязании, достаточно просто смотреть.

Наибольшее удовольствие я получала от наших разговоров – ленивых, иногда абстрактных, иногда слишком пафосных. Обычно они начинались с какой-нибудь очаровательной глупости или красивого замечания о чем-нибудь.

– Мне снились словосочетания Набокова. Они были как карамельки – можно долго-долго обсасывать, а после оставалось такое приятное послевкусие, – описывала я свою пятнадцатиминутную дрему на медитации.

– Как-то во сне я украла лунную дорожку с неаполитанской картины Айвазовского, – серьезно продолжала Рита. – Положила ее в ладошки и несла, расплескивая. Она была такая прохладная. После того как вся лунная дорожка вытекла, ладони продолжали светиться.

– А мне недавно приснилось, что я заблудился в книге. Бегаю по космическому кораблю из какого-то фантастического романа и ищу номера страниц. А они попадаются не по порядку, и я так боюсь ничего не понять, – рассказывал Лёва, отдирая с обгорелых плеч куски мертвой кожи и разбрасывая их по крыльцу творческой мастерской.

Так мы готовились к вечерней беседе.

Утром Адам сказал нам, что нет ничего плохого в том, что мы дремлем на медитации. Но и из этого надо вытаскивать что-то полезное. К вечеру мы должны были воплотить образы из своих сновидений. Для этого нам дали целый день свободы.

Но время здесь имело какую-то свою плотность и скорость. Оно было вязким, практически каждый момент ощущался протяжно и максимально долго. Но в сумме эти моменты пролетали: раз, два, три – и уже вечер.

Я до каждого микрокадра видела наш разговор сейчас: мы с Ритой, Савой и Лёвой сидим на крыльце, уворачиваемся от ДНК Лёвы, лениво, но с интересом слушаем друг друга; Антон на своем любимом месте – лежит в гамаке, наблюдает и ждет момента, чтобы кинуть в нас безразличным комментарием; Лера лежит на крыльце их с Линой домика и разрисовывает майку Лины, покусывает колпачок маркера и мечтательно разглядывает теневой узор на своей руке; Лина возбужденно рисует эскиз татуировки – «Я хочу оставить что-то на память о прошлой ночи».

Все происходит так неспешно, что можно писать картины, не боясь, что модель пошевелится или свет поменяется. Но потом смотришь на часы, и оказывается, что прошло несколько часов.

– А у вас есть какое-то определенное место, незнакомое вам в этой жизни, но постоянно являющееся во снах? – спросил Антон неожиданно заинтересованно и живо.

Иногда его наблюдение за всеми вызывало у меня паранойю. После отъезда Насти и Маши я думала, что он тайный агент Адама, молчаливый и проницательный.

– Мне с детства снится, что если проехать из моего района мимо водохранилища, то за ним будет настоящее море, с пустынным каменистым пляжем и чайками. Каждый раз дорога одинаковая, и пляж тот же. Я даже помню, на какую скалу лучше не лезть из-за осыпи, а с какой открывается самый открыточный вид, – не задумываясь, выпалила я, потом зачем-то добавила: – Наверное, потому что в детстве я так мечтала о море, а у нас с мамой не было денег даже на экскурсионную поездку за город.

– Так опиши этот пляж. – Антон задал этот вопрос про место так вовремя. Я как раз заметила, что времени до вечерней беседы осталось совсем немного, а из словосочетаний-карамелек у меня ничего складного не получалось.

– Спасибо за идею. А у тебя есть такое место? – Кажется, я впервые общалась с ним один на один, не в гуле общих комментариев и фраз. Перед ним я оробела и казалась себе неуместной, громоздкой, как невнятный набросок в тяжелой золоченой раме.

– Есть. Сегодня про него расскажу, – он улыбнулся. Тоже впервые.

Я стала думать над сюжетом рассказа, как сделать его интересным, а не похожим на жалобы девочки. Как вдруг образы стали врываться вспышками молний, как в майскую беспощадную грозу.

Это не будет рассказ про меня. Место, которое не существует в реальном мире, но которое снится нескольким людям; они могут общаться там, во сне, но в реальности никогда не встретятся. Они понимают, что во сне они могут быть такими, какие есть, и позволяют себе по-настоящему жить, выжимая ночные часы до последней капли сотой доли секунды.

Я быстро-быстро писала в блокноте, как будто бежала, спотыкаясь, но не обращая на это внимание. Такие моменты случались со мной не часто, но когда они происходили, это было что-то наркотическое, не от нашего мира. За каждым образом стояло еще несколько. В предложения с готовностью, как будто для этого момента они и хранились в голове, вплетались какие-то давно сочиненные строчки и наблюдения, подсмотренные краем сознания. Дыхание сбивалось, как от настоящего бега, но остановиться я не могла. Это было то самое чистое вдохновение, введенное прямо в вену и мчавшееся в сердце на бешеной скорости. Отпускать нельзя.

Через пару часов я закончила. Руки еще тряслись, но сознание понемногу возвращалось в сад с тропическими испарениями.

Я перечитывала текст со слезящимися от восторга глазами. Правила грамматические ошибки, расставляла запятые, гордо улыбалась игре слов в диалогах героев и больно щипала себя, чтобы не заплакать в финале.

Перед чтением я была так возбуждена. А вдруг кто-то написал что-то похожее? Мне нужно прочитать первой! Чтобы меня запомнили, чтобы не сидеть, мучительно ожидая своей очереди.

Мне нравился подход Адама к презентации наших работ. Он просил нас не объяснять, а просто рассказывать и показывать.

В картине Риты я, конечно же, узнала тот ее сон с украденной лунной дорожкой: ее большеглазая девушка стояла на ночном пляже – в ногах пустая рама от картины, ладони протянуты к нам и светятся золотом.

Мы делились своими ощущениями – и с каждым высказавшимся человеком картина становилась многомернее, подтверждая вчерашние слова Тимура на лекции.

Я первый раз читала свою работу на публике. Руки тряслись, я заметила, как усмехнулся Тимур, когда у меня не сразу получилось перевернуть страницу.

– Это как будто про нас, про «Джунгли». Мы бы ни за что не встретились все вместе в реальной жизни. А здесь – как во сне… – первой заговорила Рита.

– Я тоже сразу подумал про нас, – сказал Сава.

– Нам нет места в реальном мире, – с пафосной печалью добавил Лёва.

– Роза, ребята правы? Это про «Джунгли»?

– Вообще-то нет. Может быть, я подсознательно думала о нас. История пришла мне в голову пару часов назад. Я не знала, о чем написать, а Антон мне подсказал.

– Интересно. Антон, а о чем написал ты?

– Мне со студенческих времен снится одно место. Это комната. Почти пустая: только матрас на полу, несколько томиков Блока и много почти догоревших свечей. Там мрачно и холодно. Я все время кого-то жду, сидя на полу. Но как только я чувствую, что этот человек стоит за дверью, не решаясь войти, я просыпаюсь. Я решил написать письмо тому человеку.

До этого все, что делал и говорил Антон, меня не задевало. Казалось, что он занимается только для вида, чтобы его не трогали, и в свободное время он мог делать что-то свое. А это «свое» оказалось бьющими в солнечное сплетение простыми, искренними фразами. Без пафоса, с редко употребляемыми словами, от которых возникают точные образы, без каких-либо колебаний. Его словосочетания («твоя кожа селенитового оттенка», «блеск драгоценных глаз, как серебряное копытце из твоей любимой сказки») хотелось превратить в украшения и хранить в малахитовой шкатулке.

– Так, значит, ты знаешь, кто должен войти в ту комнату?

– Догадываюсь.

– Антон, расскажи нам.

– Не уверен, что хочу кому-то об этом рассказывать.

– Несчастная любовь, – восхищенно прошептал Адам, подойдя к Антону. Он положил руки ему на плечи и сказал: – Это одна из самых прекрасных вещей на свете. Особенно когда объект по-неземному красив, а субъект трагически талантлив. Это стояло у истоков каждого второго шедевра.

– Ничего такого. Просто первая настоящая влюбленность, которая как-то глупо и неожиданно оборвалась. – Антон сделал шаг назад и скрестил руки на груди. – Ничего поэтического. Обычная проза жизни.

– Тогда почему ты думаешь, что это она?

– После нее я всех отпускаю. А с ней не успел попрощаться.

– Каждая смерть близкого человека – это импульс творить еще усиленнее. Жить ярче и жаднее. – Он похлопал Антона по плечу.

Антон снова шагнул назад и хотел что-то сказать, его глаза блеснули гневом. Но потом выражение лица стало его повседневным, безразличным. Он лишь кротко кивнул.

Глава 14. Эгберт ван дер Пул. «Вид Делфта после взрыва»

Следующий день был обычным, насколько он может быть обычным в «Джунглях». Днем мы рисовали под руководством Венеры и Адама. Вернее, под руководством Адама. Венера, как и мы, ловила каждое движение Адама, каждое его слово. Она кивала и громко смеялась, когда он шутил, – как будто это ее ребенок выступает на утреннике. Поэтому особенно противно было смотреть на то, как он поглаживает ее, сидящую за этюдником, по спине, ведя руку от поясницы вверх по позвоночнику до плеча – тут она всегда наклоняет голову и целует его кисть.

«Как можно злиться на нее!» – говорила я себе.

Ведь я сама от каждого его прикосновения внутри панически трепещу, как уличная птица, залетевшая в комнату. А внешне застываю, как тезка Венеры в Лувре. Ответить на его прикосновения большим, чем застывшее дыхание и сердце, падающее в пропасть, у меня не хватает смелости.

Когда мы успокоились, что никого больше не уберут, на нашу сторону вернулось ленивое южное спокойствие.

Уставшие за день, мы с детским смирением ложились спать после отбоя. Я успела провалиться в сон и, кажется, даже что-то видела, когда Рита робко, но настойчиво начала трясти меня за плечо.

Усыпляющую гармонию шума тропической ночи нарушали звуки гонга. Мы осторожно выглянули из домика и увидели таких же сонных и удивленных Леру с Линой. Домик парней вибрировал от хора храпов. Вдруг в темноте послышались громкие шлепки босых ног по камням дорожки.

Мы замерли, Лера вцепилась обеими руками в руку Лины. Рита тихо ойкнула. Запыхавшиеся, на нашу территорию вбежали Миша и Забава. Миша был в одних трусах, а Забава в длинной белой комбинации – вкупе с зелеными волосами она походила на русалку из древнерусских страшилок, но бесхвостую. С дикими сияющими глазами, сохранившую плавность движений.

Миша пару раз глубоко вдохнул и выдохнул, а потом крикнул:

– Нотр-Дам горит!

Мы переглянулись. Я подумала, что «Нотр-Дам» – это название их храма, мастерской Адама.

В испуганных глазах ребят не было игры. Что-то действительно горело.

Из домика ребят вышел Антон, в майке и шортах, как будто и не ложился.

– Нотр-Дам горит! Быстрее! – крикнул Миша, и они с Забавой пошлепали обратно, на левую сторону.

Мы замешкались – надо одеться, все, кроме Антона, были в футболках и трусах. Даже Лера ночью выглядела как обыкновенная двадцатилетняя девушка, а не дива в средиземноморском отпуске.

Но тут Лина сорвалась с места с криком «Быстрее! Горит!» – и мы все помчались за ней. Только Рита осталась разбудить парней.

В тишине не были слышны крики, не чувствовался запах гари. Это какое-то новое испытание? Мы вбежали на поляну, на которой под навесом находилось место для медитаций. Все сидели там, в растянутых футболках для сна, парни только в трусах. Все смотрели на белое полотно на стене, а Венера в японском кимоно трясущимися руками что-то настраивала на ноутбуке.

Вдруг на полотне вспыхнуло изображение – «Нотр-Дам горит». Это правда. Без метафор и аллюзий.

Мы в шоке медленно присели и стали смотреть на короткие любительские ролики, которые Венера вылавливала из Сети.

Все молчали. Я услышала только ошарашенную реплику «Твою же мать!» от Макса, когда он, Сава, Лев и Рита прибежали к нам.

Рита рыдала, Забаву трясло, остальные просто сидели в немом шоке. Мне захотелось оказаться рядом с Сашкой. Как он там один смотрит на это? Обнять его, включить на повторе «Le temps des cathedrales» и вместе напиться.

Минут через 15–20 Адам встал и заговорил:

– Нотр-Дама больше нет. Да, конечно, пожар скоро потушат, он не сожрет все. Конечно, французы будут заново отстраивать здание. Но… Это уже не будет Нотр-Дам. Просто копия. Вы же знаете, что я не считаю искусством мастерство копирования. Будь то точный карандашный рисунок или копия здания в натуральную величину.

– Но если они в точности…

– Без «если». Тех стен уже не будет. Тех стен со слоями времени! – на грани истерики крикнул Адам. – Те стены дышали одним воздухом с Жанной д’Арк, видели коронацию Наполеона и две революции. Да все наши кумиры бывали в его стенах! И никто из нас больше не сможет соприкоснуться с ними. Провести ладонью по камню, который когда-то так же гладили Модильяни и Ван Гог. Восстановить – это все равно что построить новый Нотр-Дам на Красной площади. Вы больше не сможете перенестись в роман Гюго, потому что его герои кипели своими страстями в других стенах. Помните начало? Начертанное на стене слово?

– Рок, – прошептал Сава.

– Рок! Никто никогда не найдет слов, начертанных рукой человека Средневековья. И как там дальше? «…Приходит народ и разрушает церкви». Все, что остается от нас, – это искусство. Страшно, когда разрушают намеренно. Но еще страшнее, когда уничтожают ненароком, а потом возводят фальшивку. Лучше будет, если оставят руины, как от античных храмов. Это честнее.

Когда мы вернулись в домик, Рита все еще судорожно всхлипывала.

– Ты хотя бы успела там побывать, – попыталась утешить ее я.

– Но миллиарды не были! И уже никогда не побывают! Они не поймут разницы и будут считать искусство возобновляемым ресурсом, как воду или древесину. А вдруг это станет новым шагом в реставрации? У них все получится, возведут в точности до миллиметра, и тогда по всему миру начнут восстанавливать дохристианские храмы, руины замков и крепостей? И мы будем жить в мире подделок. Крупинки древностей перестанут быть ценными и растворятся в каше современности.

– Это правда страшно.

– Я пойду порисую.

– Можешь остаться здесь, я все равно не усну.

Рита убежала. Я ворочалась до рассвета, но так и не смогла уснуть. Вышла из домика, чтобы составить компанию Рите, но ее на нашей территории не было. По саду, от склона горы к домику парней, шел Антон. Как в тот раз, когда он вышел из джунглей. Но сейчас только-только рассвело, он не мог в темноте ползать по горе среди густых зарослей.

– Не можешь заснуть? – наконец-то он не смотрел на меня, как на невзрачный куст.

– Не я одна.

– Я только что встал, – он кивнул в сторону туалета.

Ну да, туалет находится как раз у горы, а я придумала себе историю про его ночные побеги в джунгли.

– Так рано? У нас ведь сегодня выходной. – Адам отменил все занятия на сегодня, чтобы мы пришли в себя после ночи пожара и подумали над тем, что «это был один из самых трагичных дней в истории искусства» наравне с сожжением нацистами произведений «дегенеративного искусства».

– По привычке. – Он уже почти дошел до домика парней, но потом вдруг развернулся, подошел к нашему крыльцу и сел. Я тоже присела. – Не хочется спать. Ты не против?

– Нет. Мне тоже.

Мы неловко замолчали. Секунды тянулись мучительно. Хотелось о чем-нибудь заговорить, но все темы казались или банальными, или слишком философскими: от «кажется, сегодня будет солнечно» до «как ты думаешь, ценность искусства – в пути его постижения или в окончательном понятии его смысла».

Но тут Антон спас меня, заговорив первым:

– Как ты думаешь, какая способность особенно редка в наше время?

– Сосредоточенность? В нашу эпоху клипового мышления и интернетного фастфуда. Или тихое наслаждение моментом? Без постов об этом и мыслей, плавающих в прошлом? – Я начала перечислять то, за что Саша ругал современных студентов.

– А мне кажется – внимательность к деталям и умение слышать других без додумывания их историй.

– Ну, и это тоже, да.

– Я имею в виду вчерашний вечер. Я ведь даже не сказал, что девушка, в которую я был влюблен, умерла. И я не говорил, что у нас была безумная и трагичная любовь. Но всем так нравится придумывать красивые драмы.

– Почему ты не возразил?

– Потому что понял, что меня не услышат.

– Расскажи мне, я послушаю.

– Я же говорю, что нечего рассказывать! – Антон резко встал. – Не все в жизни – концентрат страстей и трагедий. Бывают обычные, прозаичные отношения, которые так же по-обычному заканчиваются.

– Тогда зачем ты рассказал про сон?

– Надо было что-то рассказать. – Он развернулся и зашагал к своему домику.

К десяти утра все выспались – дольше спать в +35 было тяжело. Липкие, заспанные, мы, несмотря на свободный день, собрались вместе.

За вялым завтраком Миша сказал, что занятий не будет и завтра. Вернее, занятий в привычном нам виде. Мы пойдем в горы, чтобы раздвинуть рамки нашей свободы.

Оказалось, что безделье – еще хуже плотного графика. Весь день мы бессмысленно слонялись по территории – вроде бы и купались в море, и валялись на песке, и что-то писали в блокнотах. Но было столько свободного ленивого времени, что казалось, ценные минуты бессмысленно сгорают, «как природный газ в кратере Дарваза», – красиво сказал Сава.

Для самодисциплины не хватало Адама – мы не видели его целый день.

Вечером Лина прибежала с добытыми новостями – его не будет несколько дней. Она начала припоминать все слухи из обсуждений «Джунглей» в интернете.

«Иногда он уходит в джунгли и ночует там», «Как-то его не было пять дней», «Он возвращается диким, с сумасшедшей энергетикой», «Я видел, как он уходил: без вещей и продуктов. Только поясная сумка, и все. Каждый раз он борется за жизнь и каждый раз выходит победителем», «Говорят, он уезжает на дальние острова бухты, в плавучие деревни. Там покупает на ночь самых красивых девушек и рисует их кровью», «Как-то я хотела проследить за ним, провести с ним ночь, хотя бы в диких джунглях. Но он как будто испарился. Ни шума от веток и шагов, ни примятой травы».

– В какую из версий веришь ты? – После недавних событий считалось, что Лина знает Адама лучше всех нас.

– Je ne sais pas… Я знаю не больше вас, – сказала она тоном «я знаю намного больше вас».

– Мне кажется, ему просто хочется отдохнуть от нас. Любому творцу нужно одиночество, – небрежно бросил Антон из гамака.

– Поэтому ты каждую ночь где-то бродишь? – спросил Макс, не отрываясь от книжки Миши.

– Сложно спать, когда со всех сторон храпят.

– А ты разговариваешь во сне!

И у парней завязался будничный спор о том, нужно ли кому-то переезжать в освободившийся домик. Больше всех протестовал Макс, видимо, из-за ночных свиданий с Линой там.

– Попробуйте вместо домика пляж или пещеру. Или твои спина и колени уже не могут не на матрасе?

– Мальчики, без драм, – кокетливо повела веснушчатым плечом Лина. – Можем установить график.

– Эй! Вообще-то это наша творческая мастерская, а не… – Лёва вдохнул побольше воздуха. – А не…траходром!

На последнем слове из его рта вылетело столько слюней, что никто не удержался от смеха. Сам он смеялся громче всех, думая, что сказал что-то невероятно остроумное.

Тимур застал нас хохочущих и истерично задыхающихся, со слезами на глазах.

Он мрачно оглядел всех и сказал:

– Всем очень весело. Хорошо. А теперь пойдем и поговорим о трагедиях.

Все резко замолчали, Лёва пару раз икнул, а Сава ткнул его локтем вбок.

Первая мысль была – что-то случилось с Адамом. Мы вскочили и побежали за Тимуром. Все освободившееся от смеха пространство внутри вдруг снова заполнилось чем-то тяжелым, что просто так не выдохнуть.

Мы спустились к пляжу, привычно расселись на подушки. Только на камне сейчас стоял не Адам, а Тимур. Он дождался, пока градус нетерпения достигнет температуры кипения, и начал говорить. Тихо-тихо, еле слышно из-за шуршания волн. Но при этом так драматично. Как будто он исполнял роль. Сегодня он играл Адама.

– Поговорим о трагедиях. О трагедиях в искусстве. Про то, как человеческая глупость и холодность к искусству уничтожают единственное, что после нас остается.

– Буддийские статуи у подножия гор Гиндукуш! Взрывчатка. В две тысяча первом году. – Он говорил это так жестко и гневно, как будто эти статуи взорвали мы, а не талибы. После короткой и сухой, как в новостной повестке, исторической справки он выразительно помолчал и закончил: – ЮНЕСКО решила не восстанавливать статуи, потому что новый Будда будет практически полностью восстановленным, с оригинала – менее половины.

Тимур замолчал, кажется ожидая наших мнений или вопросов. Не дождавшись, он продолжил:

– Храм майя в Белизе возрастом две тысяча триста лет. Строители разобрали для дороги… Совсем недавно, арка в Пальмире… Что вызывает у вас эта информация? Сожаление? Горечь? А может быть, равнодушие? Только честно.

Глава 15. Владимир Маковский. «Пастушки»

Рано утром мы отправились в горы. Мы наконец-то прогулялись по всей левой стороне. Все, что мы видели в подробностях на предыдущих неделях там, – это поляна над пляжем и рядом бамбуковый навес, под которым мы медитировали и ели.

Территория не была похожа на нашу: у нас все домики стояли в ряд, а у них уходили в глубь джунглей, карабкаясь вверх по склону. За навесом была простенькая кухня на открытом воздухе: плита с двумя конфорками, раковина и стол для готовки. Далее – продолговатый домик, похожий на наши, но в несколько раз шире. Там жили те, кто остался после предыдущих школ. За домом был густой сад, не похожий на тропический лес, было заметно, что растения посадили люди. В глубь сада вела тропинка, выложенная темными камнями, как у нас на пляже. По тропинке мы вышли к еще одной поляне, совсем крошечной. На ней стояло четыре домика, а по камням выше, на выступе скалы, – пятый.

Лина шла, как будто бывала здесь каждый день. Снисходительно кивала, когда слышала наш шепот: «О, это дом Адама».

Мы послушно, не останавливаясь, прошли мимо него. Как же хотелось оказаться внутри. Посмотреть, как живет человек, для которого вся жизнь – произведение искусства. И доверить ему свою жизнь, чтобы он умелыми руками художника стер все ненужное, оставив только пульсирующий нерв, на который можно будет нарастить подлинный, больно-прекрасный сюжет.

От домика Адама в джунгли вела крутая тропа. Мы почти сразу же начали задыхаться. Минут через десять мы вышли к развилке. Если, стоя спиной к морю, повернуть налево, мы должны были выйти где-то в районе наших ворот.

Пока мы ждали отстающих Лёву и Леру, я думала, что мы пойдем к воротам, что это просто разминка. Но нет, как только ребята поднялись, не давая им шанса на передышку, Тимур повел нас направо по менее утоптанной тропе.

От пота щипало глаза, он был во рту, неприятно щекотал спину и живот. Волосы, майка и даже трусы были мокрыми. Так неприятно, просоленно мокрыми. Более-менее сухими оставались только джинсовые шорты.

Первый привал мы устроили только через полчаса – так сказал Тимур, мне казалось, что прошел час как минимум. Мы поднялись примерно на середину высоты окрестных гор и вышли на открытую площадку с панорамным видом на бухту.

– Наше секретное место, – умиротворенно улыбнулся Миша, сел на землю и прикрыл глаза.

Несмотря на усталость, мы все оценили вид. Наверное, поэтому они и устроили привал именно здесь. Красота зеленовато-бирюзового моря и темных островов-кочек отвлекала от усталости. Все как-то отстраненно и глуповато смотрели на искрящуюся от солнца воду и молчали.

Я не плавала в разбухших до непонятной формы мыслях, как обычно. Просто наслаждалась обилием кислорода в голове и молочной кислоты в мышцах. Так четко чувствовала, как дышу, как напряжены спина, бедра и икры. И вдруг, ощутив горячее солнце на плечах, сказала себе: «Я здесь. В мире с собой. И я счастлива». Улыбнулась самой себе, как любимому ребенку, и подумала, что никогда еще я не ощущала себя настолько собой, как в этот момент. Без вопросов: «А что будет дальше?», «Заслужила ли я этот прилив счастья?». Я просто любила себя и жизнь.

Сава с Ритой развлекались тем, что угадывали в очертаниях островков предметы и силуэты животных. Их разговор был похож на беседу двух маленьких детей:

– Вот тот остров похож на зевающего крокодила.

– Какой? Какой? Вон тот? Ой, да, точно!

Лера рвала нижнюю часть майки, чтобы завязать ее под грудью. Рвала медленно, видимо пытаясь найти себе помощника с сильными мужскими руками. Но все мужские руки были заняты более важными делами. Наученный жгучим опытом прошлых недель, Лёва густо мазался кремом от загара. Он не выпускал крем из рук, потому что постоянно вспоминал о каком-нибудь новом месте – от ушных раковин до пальцев ног. После него бутылка с питьевой водой выскальзывала из рук, а в воздухе витал аромат детского крема.

Миша раскладывал перекус по картонным тарелкам. Сузив глаза и что-то бормоча, он пытался положить всем поровну, по-математически поровну – до крупинки риса и ворсинки водоросли.

Тимур задумчиво водил пальцем по карте. Доводя маршрут до конца, он морщился, качал головой и начинал заново, чуть изменяя траекторию. Так и хотелось его спросить: он только начал планировать маршрут, и привал – это предлог для того, чтобы подумать, куда идти дальше? Антон что-то рисовал в блокноте. А Макс, похоже, не навравший о трекинге к базовому лагерю Эвереста и месяце в буддистском монастыре («Ко мне там прикоснулся сам лама, и я онемел. Буквально. Неделю вообще не разговаривал. И еще полгода не ругался матом. Вообще. Хотел выругаться, но язык как будто немел»), энергично разминался, давая советы в пустоту о том, как правильно дышать и распределять вес тела при подъеме.

Нашу резиденцию не было видно. Только две выступающие в море скалы, ограничивающие пляж. А соседняя бухта, расположенная под нашей обзорной площадкой, просматривалась хорошо. Пляж там был неухоженный: у деревянной лестницы были сломаны перила, на берегу темнели комья водорослей. Если встать к краю площадки, то можно было увидеть бунгало с прохудившимися крышами из пальмовых листьев и одно двухэтажное здание с окнами, похожими на пустые глазницы. Вроде бы постройка была без явных признаков разрушения, но при взгляде на черные окна по мокрому и горячему позвоночнику бежал холодок, а мышцы пресса на уставшем теле ощутимо сжимались.

– А что там, внизу? – спросил Макс, делающий растяжку прямо у обрыва.

– Был отель, – буркнул Тимур, не отрываясь от карты.

– А сейчас?

– А сейчас то, что видишь.

– Невыгодно?

– Видимо.

Оказалось, что Макс был прав: долго сидеть после подъема нельзя. Подниматься стало еще тяжелее, а тропа становилась все круче и круче. Местами мы поднимались, подтягиваясь за корни деревьев, и сдирали кожу на коленях, упираясь ими в камни. Лёва, поскользнувшись, пнул идущего за ним Мишу (он был замыкающим) в глаз. Лера ударила о камень большой палец на ноге – к вечеру под идеальным ноготком с прозрачным лаком запеклась кровь.

Через несколько часов (по ощущениям) мы оказались на вершине горы. С неширокой каменной площадки был виден почти весь хребет острова-дракона и далее, в послеполуденной дымке, – острова, острова, острова.

Лина с каким-то диким восторгом показывала свою рассеченную бровь, от чего Тимур почему-то поморщился, как от неприятного воспоминания. Большинство из нас распластались на камнях, судорожно дыша и вытирая лица от пота. Во рту был такой яркий вкус соли, что я думала – никогда не буду есть что-то соленое. Глаза пощипывало, на колени я даже боялась взглянуть.

– Пока вы еще не начали обрабатывать раны и не потеряли эйфорию. – Тимур поднялся на ноги, но дыхание его еще не восстановилось. Он сделал пару глубоких вдохов и, шумно выдохнув, продолжил: – По очереди. – Еще один глубокий вдох и выдох. – Встаньте сюда.

Тимур указал на самый край обрыва:

– И покричите. То, что волнует вас. Не обязательно в словесной форме. Просто поорите. Вот так.

Тимур подошел к обрыву, его пальцы ног, почерневшие за день, выходили за край площадки. Но он как будто бы кайфовал от этого.

С наслаждением закрыл глаза, подождал пару секунд, потом резко открыл, посмотрел в небо и заорал:

– Я ненавижу себя!

– Вот так. – Он улыбнулся нам истеричной улыбкой и элегантным жестом руки пригласил к обрыву Мишу.

Тот застенчиво улыбнулся и не спеша дошел до края.

– Ебал я этот гребаный мир!

Лину не требовалось приглашать. Как только Миша отошел от края, она сорвалась с места. Но Тимур резко дернул ее за локоть и оттащил назад:

– Мы тут не в смелости соревнуемся! Ты хочешь сорваться вниз?

Удивленно-испуганная Лина замотала головой и осталась стоять в паре шагов от обрыва.

– Только один шаг вперед, – сказал Тимур спокойным тоном, но видно было, что его до сих пор трясло: ноздри раздувались, а руки были сжаты в кулаки до побеления костяшек.

Она послушно кивнула, нервно сглотнула и сделала крошечный шажок.

– Можно поближе. – Он подошел к Лине сзади и похлопал ее ладошками по пояснице. Она сделала еще шаг.

– Нет, все-таки чуть-чуть назад, – Тимур уже смеялся.

На глазах Лины заблестели слезы, а нижняя губа задрожала. Она презрительно-вопросительно посмотрела на Тимура. Он кивнул. Лина набрала побольше воздуха в легкие и пронзительно завизжала, как будто из нее изгоняли демона.

Большинство последовало примеру Лины – мы орали как можно сильнее и протяжнее. У девочек выходило что-то похожее на визг из-за таракана, а у парней рев Тарзана.

Только Лёва прокричал слова:

– Я-ааааааа! Иду-уууууу в бой!

Коротко выплюнув последнее слово, он споткнулся не только на нем, но и как-то подвернув ногу, присел от бессилия. Тимур с Мишей дернулись к нему, но он вяло поднял руку вверх и, неуклюже поднявшись, отошел назад.

– Ой, а можно еще раз? – спросила Лина. – Я хочу прокричать свои стихи.

Тимур насмешливо кивнул.

– Убиваю себя каждой ночью

И являюсь к тебе во снах,

Оставляю одни многоточия…

Лина сделала несколько сбивчивых вдохов, но на последней строчке она кричала не одна.

– Черно-белую пленку в зернах. – Я, Рита и Сава прокричали вместе с ней.

А потом все переглянулись и рассмеялись. Я не одна в 14 лет была фанаткой Ангела Смертина.

– А давайте прокричим что-нибудь все вместе, чтобы весь остров нас слышал! – не успокаивалась Лина.

Следующие минуты мы выкрикивали строчки из манифеста, глупо хохотали до слез, а когда почти успокаивались, кто-нибудь обязательно говорил:

– Давайте вот это, про «разрушать себя» и перформанс.

И мы снова начинали орать и безумно смеяться.

Когда я, обессиленная, лежала на камнях, было ощущение, что я прорыдала сутки. Внутри было так просторно, а кончики пальцев будто пронзал ток. Казалось, что, стоит только прикоснуться ими к бумаге, они начнут создавать брызжущее искрами что-то самое искреннее. Только бы были силы поднять руку.

Наспех промыв раны и заклеив их пластырями, которые мы потом растеряем по дороге, мы стали спускаться. Это было еще сложнее подъема – часть участков мы проезжали на задницах, оставляя новые царапины на бедрах. Ногти почернели от грязи; приходилось постоянно искать руками, за что бы зацепиться, иначе ты просто врезался в другого человека. У нас это происходило с частотой в несколько минут. Но после того как мы прокричались на вершине, раздражаться не получалось. Все происходящее вызывало какую-то отрешенную реакцию, как будто я смотрю на себя со стороны. Вот я врезалась ногами в спину Макса, а он говорит что-то типа: «Я бы хотел видеть твои ноги на своих плечах, но не сейчас, детка». И я глупо смеюсь и шлепаю его по спине каким-то прутиком.

Грязные, расцарапанные, с дикими глазами и трясущимися ногами мы наконец-то спустились к основной тропе. Но вместо того чтобы идти направо, к той обзорной площадке и далее спуску к нашему пляжу, Тимур продолжил идти вниз.

И снова повторился адский спуск. Только мы с каждым оступившимся шагом и новой царапиной становились все безразличнее. Когда тропа стала более пологой, мы почти бежали вперед, спотыкаясь, как пьяные. А когда увидели тот самый заброшенный отель, то, не сговариваясь, бросились бежать с радостными воплями. Мимо двухэтажного корпуса, мимо миниатюрных бунгало – на пляж, в море! Майки, шорты, рюкзаки – все осталось беспорядочно лежать на песке. Мы были словно дети из «Повелителя мух» – одни на всем острове, упивающиеся свободой и собственной дикостью.

Сначала мы просто барахтались в воде, обрызгивая друг друга и безумно хохоча. Наглотавшись воды, мы попытались помыться. Вдруг вспомнили про свои царапины, которые ощущались жалящим жжением.

– Набесились? – спросил Тимур, когда последние из нас, Лера, Лёва и Макс, вылезли из воды.

– Сейчас бы еще в холодный душ… – начал Макс.

– Мы остаемся здесь на ночь.

– О! – только и сказал Макс.

– И где мы будем спать? – спросил Антон.

– После всего тебя волнует только этот вопрос?

– Просто здесь домики в аварийном состоянии и…

– И максимум, что может случиться, – это тебе на голову упадет пальмовый лист.

– А змеи? – взвизгнула Лера.

Несколько часов назад на тропе мы видели черную шкурку змеи.

– Точно так же змеи могут заползти к вам и на нашей территории, – Тимур раздражался.

Его предложения не ловились, как мячики лабрадорами (как было у нас с Адамом). Каждое предложение мы «разворачивали», как дети диковинную конфетку, и долго рассматривали, как будто облизывали и надкусывали, прежде чем съесть.

– Мы будем спать в палатке. Но домиками тоже воспользуемся, – хитро улыбнулся Миша. – Дождитесь темноты.

Чтобы мы не слонялись без дела, «растрачивая энергию», Миша нагрузил каждого поручениями: собирать ветки для костра, подмести пол в домиках, нарезать фрукты, собрать палатку.

– Будет что-то типа дионисийской оргии, – восторженно шептала Лина.

– Наверное, вечером придет Адам, – предполагали многие.

Нетерпение и какое-то испуганное желание горело в усталых мышцах, заставляя их работать дальше, несмотря на тяжесть.

В одном из домиков, поспешно выкинув мусор, я прислонилась головой к стене и почти задремала. Пытаясь дистанцироваться от тяжелого тела, я представляла, что окаменевшие мышцы и саднящие царапины – это не я. Мысли уже затуманились, когда я услышала обрывки чьего-то разговора.

– …не придет… точно…

– …придумай…

Я осторожно выглянула: Миша с Тимуром шли к двухэтажному корпусу. Я посидела в домике еще минуту и вышла на пляж, к ребятам. Лина с Лерой резали фрукты и возбужденно разговаривали. Слишком громко для шепота и слишком таинственно для обычного разговора.

– Будет как тогда, – сказала Лина, слизывая с ножа сок маракуйи. – Мы опять улетим.

– «Тогда» ты заблевала весь пляж.

– Mais après… Я видела такие сны. Помнишь, после я целый день писала стихи? Такое со мной было только дважды и оба раза здесь, на острове.

– Вы с Адамом тоже «улетели»?

– В каком-то смысле да… – Лина заметила, что я слушаю их разговор, и провела кончиком большого пальца по губе, облизывая сок. – Как ты думаешь, кто будет следующий? Может быть, домики как раз для этого?

– Он не придет, – сказала я тоном всезнающего мастера, добавив к нему скучающий взгляд, выбрала самый толстый кусочек манго и начала безразлично жевать. – Какое-то манго несладкое.

– Откуда ты знаешь? – спросили они хором.

– C’est un secret. – Я взяла крошечный банан и пошла за Ритой.

Моего французского хватало только на такие короткие фразочки (подозреваю, что Лина владела им так же) и произношение по всем правилам. Саша любил повторять, что ему не о чем общаться с людьми, которые хотя бы бегло не говорят по-французски («не чувствуют красоты в сложности французского») и не могут перечислить все «измы» в хронологическом порядке. Скорее всего, он говорил это, чтобы стимулировать мой интерес к искусству и языкам. Но я всерьез верила, что могу стать скучной для него, поэтому старалась минимум два раза в неделю заниматься французским и смотреть все видеолекции, которые он мне присылал. И хоть до чтения Артюра Рембо в оригинале мне было далеко, я мысленно поблагодарила Сашу.

Здесь закаты обычно проходили мимо нас. Солнце садилось за хребет позади резиденции, после четырех часов на пляж начинала опускаться тень, все становилось менее насыщенным, как будто регулятор яркости постепенно опускали до минимума.

Саша называл мою любовь к закатам слишком сентиментальной. Когда летними вечерами я звонила ему и говорила: «Пойдем смотреть самое красивое кино на пляж», он поддразнивал меня: «Ты имеешь в виду тот простоватый фильм с сюжетом, понятным каждому?» Но все-таки приезжал и заставлял меня каждый раз в новых прилагательных описывать вечерние краски облаков. Здесь мне не хватало этого медлительного и меланхоличного наблюдения. Ближе к шести вечера стремительно темнело – ни огненных шоу на небе, ни нежных розовых облаков. Нам оставались только редкие и неяркие всполохи оранжевого и грязно-розоватая дымка, превращавшиеся в серовато-туманный вечер и чернильно-черную ночь. Вечерами главным шоу были Адам, костер и наши беседы.

Миша вернулся к костру в рассеянной задумчивости. Он небрежно помешивал что-то в котелке. Тимур сидел на песке и смотрел на море. Его губы еле различимо шевелились. Казалось, он репетирует роль.

Уже почти стемнело, когда Миша произнес «Готово!» и снял котелок.

– Осталось только дать настояться.

– А что там? То же, что и в прошлый раз? – спросил Антон.

– Я – пас, – быстро сказал Лёва.

– Просто травяной настой, мы не обдолбыши какие-то, – пренебрежительно бросил Тимур.

– Тонизирующий напиток из трав, – успокаивающе сказал Миша. – Чтобы завтра вы были бодрыми.

– Пока напиток, – сказал Тимур, усиленно нажимая своим глубоким голосом актеров золотой эпохи Голливуда на «напиток», – настаивается, я предлагаю… Мы поиграем в одну игру. Когда мы только познакомились друг с другом…

– Это было в Питере, – шепнула нам Лина.

– Спасибо, Лина. Я подскажу Адаму, что тебя можно нанять в качестве биографа. Когда мы только познакомились друг с другом, эта игра помогла нам лучше узнать себя и других. Для нас, конечно, это не было игрой. Но когда мы вспоминали, что сделало нас нами – это… В общем, мы вспомнили, что… – Он прочистил горло.

Усиленно стараясь складно изложить мысль, Тимур перескакивал взглядом с нас на небо, потом на горы, потом на море и снова на нас.

– Тогда на вечеринках Адама собиралось много народу. Он сам не любил эти толпы, но кто-нибудь обязательно приводил друзей, а те друзей друзей. Вся питерская полубогема кочевала от одного подающего надежду к другому, надеясь хоть на секунду осветиться лучиком славы.

Миша вопросительно посмотрел на Тимура, почти незаметно нахмурил брови и сразу же их расслабил.

– Эти вечеринки – отдельная история. Как-нибудь я вам расскажу поподробнее, заходите ко мне. – Он быстро посмотрел на Леру и опустил взгляд. Потом посмотрел на темные горы и продолжил: – Мы прятались от толп в туалете. А туалет был очень маленький. Поэтому уходили по двое. И в темноте болтали на разные темы. Читали друг другу свои стихи, – он поморщился, – философствовали, делились мечтами и ранами из прошлого. Позже Адам назвал эти разговоры собеседованием. Так он нас нашел. «Мои бриллианты среди стекляшек». И мы узнали друг друга не постфактум. Когда он собрал впервые всех вместе, только нас, мы уже знали о прошлом каждого, о его болевых точках, творческом потенциале и самых дерзких планах. Теперь хотим предложить это вам.

Миша коротко и понятно объяснил нам правила: мы вытягиваем бумажку с именем и идем с этим человеком в домик на 20 минут. Потом возвращаемся и снова тянем. Внутри домика можем задавать любые вопросы, а отвечать только правду. Можем читать свои работы – собеседник в таком случае должен внимательно слушать, не перебивать.

– Девять заходов – это слишком эмоционально. Ограничимся сегодня тремя.

9! Оказалось, что они с Тимуром тоже участвуют.

В первый раз мне выпала Рита. Лине – Тимур, от чего он, не скрываясь, закатил глаза. Максу – Миша, Антону – Сава, а Лёве – Лера.

Мы расслабленно сидели с Ритой, и было такое ощущение, что это просто ночь в нашем привычном домике. Мы обсуждали образовавшиеся парочки, шутили, придумывали их диалоги. Прошло минут пять, и после затяжного смеха у нас повисла неловкая пауза.

– Все-таки надо сделать так, как сказали Тимур с Мишей. Давай отнесемся к этому серьезно.

– Давай. Тогда я первая спрашиваю. – Я уже знала Риту, она бы все оставшееся время слушала меня и своей эмпатией вызывала бы только раздражение.

– Что самое печальное в твоей биографии?

Она долго не решалась заговорить. В темноте я ощущала, как она глубоко вдыхала и открывала рот, чтобы начать, но потом только шумно выдыхала.

Так прошло еще минуты две. Потом, громко выдохнув, она все-таки заговорила:

– Мама ненавидела меня с рождения. Сначала я испортила ей фигуру, а потом не оправдала надежд во внешности. Она… она – что-то среднее между Бриджит Бардо и Клаудией Шиффер. Если к ним вообще употребимо слово «среднее». А я? – Рита грустно посмотрела на меня, не ища утешения и вымученных комплиментов. – Что она только ни делала, чтобы я стала чуточку красивее… Но когда я преодолела тот порог, после которого нелепые тринадцати-четырнадцатилетние девочки оборачиваются красавицами, она поняла, что все бесполезно. Перестала обращать на меня внимание, гулять со мной. А через год ушла к другому мужчине. У них с папой давно не ладились отношения, потому что он всегда защищал меня. Может быть, потому что я больше похожа на него.

– Ты винишь себя?

– Это в прошлом. Конечно, винила. Представь, в подростковом возрасте, когда тебе нужно быть самой красивой и талантливой, как нужно дышать воздухом и есть каждый день, а твоя мать называет тебя ошибкой и уродиной. А потом уходит и почти не общается. Но… Я ведь никак не могу это изменить? Да, это было ужасно. И детство – это та пора, в которую я бы ни за что не хотела вернуться. Но в моем «сейчас» все хорошо, поэтому я не хочу копаться в том, чего нельзя исправить. Папа счастлив с другой женщиной. Мама – с другим мужчиной и маленькой белокурой копией себя. – Тут мои привыкшие к темноте глаза сумели различить нежную улыбку на ее лице, а в глазах – слезы умиления. – Когда я вижу, насколько счастлива эта малышка, как она любима… Я тоже счастлива. За маму, за нее.

– Ты ей не завидуешь? Только честно.

– Немного, но… Это не черная зависть. И я всегда думаю, что я счастливее, потому что для меня самое прекрасное – это то, что есть у меня сейчас. А у нее, возможно, самым прекрасным будет детство. Я замечала, что люди с безмятежным прошлым любят в него кутаться, перебирать фотографии и корешки от билетиков, перематывать пленку, тонуть в старых воспоминаниях. Мне некуда бежать за теплыми грезами, я просто смотрю в глаза проблемам. Решаю их и наслаждаюсь своей силой. С каждым годом я свободнее и счастливее, а когда мне плохо, я думаю, что хуже, чем в мои семь лет с костоправами, ежедневными трехчасовыми тренировками, постоянными соревнованиями, занятиями во всех городских кружках, уже не будет.

– Правда? Или ты просто успокаиваешь себя?

– Правда, – сказала она, сияя, как Будда.

– А как же «Джунгли»? Ты же говорила, что ищешь свою болевую точку?

– Я имела в виду не копание в прошлом. Ничего нового я оттуда не вынесу, кроме какого-нибудь модного ментального расстройства. Я ищу то, что заденет меня в настоящем. Болевая точка – это ведь не буквально что-то больное. Для меня это импульс, что-то, что заставляет воображение вспыхнуть. Не мои внутренние демоны, не обязательно. Хрупкость мира (я вспомнила, как она рыдала из-за Нотр-Дама), жестокость людей, равнодушие к внутренней красоте, ненависть к себе. – Она посмотрела на меня озабоченным взглядом. – Когда знаешь, как больно было когда-то тебе, становится особенно больно за других. Здесь, в «Джунглях», мой импульс – это ваша боль. Вы раздражаетесь моим комплиментам и поддержке, а я знаю, что чуткость и вера в тебя одного человека, как когда-то вера моего папы в меня, могут осветить ваши темные пещеры. Не обидишься на то, что я сейчас скажу?

Как всегда, Рита перевела разговор на собеседника. Но только она могла спросить «не обидишься?».

– Мы здесь, чтобы слушать правду о себе.

– Твоя главная проблема – не отсутствие отца или холодность матери, не желание быть всеми любимой. И даже не непонимание окружающих. Это всего лишь занозы, которые ты не хочешь вытаскивать. Твоя главная проблема – ты просто не хочешь быть счастливой, не хочешь становиться лучше. Ты думаешь, у тебя одной проблемная семья? Нет, все семьи неидеальны. Счастливых семей не бывает, просто все несчастные страдают по-своему. Кто-то борется с проблемами, кто-то вязнет в них, а кто-то тонет с головой. Можно всю жизнь смаковать прошлые болячки, а можно оставить их и наслаждаться сегодня. Ты ведь не веришь в загробную жизнь? Тогда какая тебе разница, будут ли восхищаться твоей сложной судьбой в будущем? Тебе будет все равно, ты уже не будешь существовать. Может быть, лучше сделать свою жизнь восхитительной для себя?

– Я… я правда хочу быть счастливой. Но я не умею. И мне кажется, это уничтожит мой талант, как свет непроявленную пленку.

Раздался сигнальный свист.

– Ну вот, потратили почти все время на обсуждение меня, на то, что мы обе и так знаем. Ты не можешь не переводить на кого-то другого? Хоть чуть-чуть поговорить о себе.

Вообще, Рите легко было внушить чувство вины, я поняла это еще в первые дни и иногда пользовалась. Например, когда нам задавали что-нибудь нарисовать и у нее получался самый впечатляющий результат, наедине я раздраженно говорила:

– Конечно, у вас, художников, это получится лучше. Почему мы так много рисуем?

Она отвечала что-нибудь типа:

– Мы здесь не для того, чтобы быть лучше или хуже. Мы здесь, чтобы быть собой. Ты – талантливая писательница, я – неплохая художница.

От ее утешений я раздражалась еще больше:

– Я бы могла сделать лучше, если бы высыпалась. Еще ты полночи ходила, а потом сопела. У тебя нос заложен? Прополощи соленой водой, здесь же целое море.

Она начинала извиняться, я чувствовала себя злой сестрой из сказки, но повторяла это снова.

– Я поговорила, – сказала она виновато.

– Спасибо за разговор. – Я испугалась, что после моих грубостей она вообще никому больше не откроется.

– Спасибо за болевую точку.

Миша с Максом вышли хохоча. Тимур быстро шел к ним, но Лина не отставала и продолжала что-то рассказывать. Лёва с Лерой как-то быстро разошлись в разные стороны. Антон и Сава, казалось, говорили о чем-то будничном – ужине или погоде.

Во второй раз мое имя выпало Антону.

Когда мы сели на пол, он быстро спросил:

– Хочешь что-нибудь почитать мне? У меня есть фонарик.

Я помотала головой.

– Мы с Ритой обсуждали, что правильнее для нас, творческих людей, – жить прошлыми ранами или радоваться безмятежному сейчас.

– Я точно знаю, что, как ты выразилась, «правильнее» для тебя, а что для Риты. У всех – свое «правильно».

– А у тебя?

– У меня, наоборот, есть безмятежное прошлое и больное сейчас. Они равны для меня по значимости.

– Что для тебя самое больное сейчас?

– То, что таким, как пять лет назад, я уже никогда не буду.

– Молодым?

– Счастливым. Ты считаешь меня старым? По твоим меркам, я совсем мальчик, мне нет тридцати – «Моему самому молодому было тридцать семь».

В один из первых дней мы разговаривали с Лерой о бывших. Мы сидели у входа в их с Линой домик, а Антон, как я тогда думала, спал в гамаке.

– Я не горжусь этим. Просто всегда так получалось. Можешь рассказать о каком-нибудь счастливом моменте пятилетней давности?

– Теперь моя очередь задавать вопросы. Почему всегда так получалось?

– Не знаю. Хотелось надежности и свободы одновременно. Чтобы я могла решать, когда нам расстаться. Чтобы я могла сделать это с легкостью.

– Ты ведь никогда не любила? Я помню, что ты осталась сидеть на этом вопросе.

– Как в кино и романах? Нет. Я люблю влюбляться, но «долго и счастливо» – это не про меня.

– А что про тебя?

– Быстро и красиво, – сказала я первое, что пришло в голову.

– Ты любишь красиво, – то ли спросил, то ли утвердительно сказал он мне. Может быть, и не мне, он смотрел в окно, на луну.

Я пожала плечами. Больше мы не заговорили.

Третьим был Тимур. Он никак не отреагировал на это. Хотя я думала, что я собеседник приятнее Лины и Макса, с которыми он был до меня.

Мы молча сидели. В голове вертелись банальные вопросы типа «Что тебя вдохновляет?» и «Какой твой любимый художник?». А он, видимо, отдыхал от предыдущих болтунов. В какой-то момент мне показалось, что он задремал. Но потом он спросил меня, откуда я знаю Дементия.

– Откуда ты знаешь, что мы знакомы? – слишком радостно спросила я и рассказала про всех более-менее именитых друзей Сашки, с которыми он меня когда-либо знакомил. Именитых, конечно же, в рамках нашего города.

– Он мне писал, что его знакомая едет к нам. «Сдерите с нее все мясо, чтобы она не боялась показывать то, что внутри. А то она у нас слишком стеснительная».

– Просто он не тот человек, с кем хотелось бы делиться.

– Мы не выбираем, с кем делиться, а с кем нет. Книга не существует, пока ее никто не прочитал, – повторил он слова Адама.

– Да, я согласна, просто… Делиться – это нелегко, мне кажется, даже тяжелее, чем написать что-то достойное. Поэтому я здесь. Пока я могу делиться только с людьми, которым я доверяю, с которыми у нас близки вкусы. А творчество Дементия… Совсем не мое. Извини, что обсуждаю его, но мне кажется, он просто подражатель.

– Мне тоже.

Я попыталась рассмеяться, но Тимур сказал это так серьезно, что я подавилась смешком, который утонул в желудочном соке.

– Не самая лучшая реклама «Джунглей», да? При этом он постоянно рассказывает про нас и рекомендует знакомым. Каждую смену приезжает кто-то от него, о чем он мне с гордостью пишет. Так я о нем даже и не вспомнил бы. Я заговорил про него, чтобы ты поняла – мы не волшебники. Если у кого-то нет таланта, то мы не сможем раскрыть его. Как бы не бурили – из этих скважин, кроме воды, ничего не вытечет.

Это было больнее, чем пощечина.

– Ты… ты хочешь сказать, что у меня нет таланта?

– Нет, я говорю в общем. Часто наши ученики смотрят на других и думают: «Почему с ними ничего не происходит? Почему они не меняются? Может быть, все это – обман. И я такой же бесталанный, но самовлюбленный». Я не хочу, чтобы вы оглядывались по сторонам. Смотри глубоко в себя.

– Хорошо.

– Если захочешь поделиться чем-нибудь, но не расплескиваться фонтаном для всех, заходи ко мне.

Тимур вышел, чтобы подать сигнал о закончившемся времени.

Глава 16. Кано Исэнъин Наганобу. «Тигр в стиле Мао И»

Мы ложились спать в молчаливой задумчивости. Не знаю, был ли это новый этап в нашем сближении или просто другой палатки не было, но мы все спали под одним тентом. Травяной настой действительно оказался просто травой. Правда, с мочегонным эффектом. С периодичностью в 15–20 минут кто-нибудь из десяти человек обязательно вставал в туалет. Если кто-нибудь и начинал засыпать, то быстро просыпался из-за шума или от того, что на него наступили, пока выходили из палатки.

Прошедший день казался бесконечным. Мысли бурлили, образы калейдоскопом мелькали перед глазами. Мышцы ощущались каменными – пытаясь заснуть, я представляла себя древнегреческой статуей с идеальным, но застывшим рельефом. Тяжесть в теле не давала мыслям унести меня, тело все время напоминало мне, что я здесь, лежу на земле, хрупкая, из костей и мяса, и никуда мне не деться от своей боли. Правда, боль физическая переносится легче, завтра она превратится в приятно ноющую, а послезавтра я о ней забуду.

Почти никто нормально не поспал, но встать поздно не получилось. Почти сразу после рассвета стало очень жарко, солнце душило через тент палатки.

Наскоро позавтракав, мы засобирались обратно в «Джунгли».

Макс, вернувшийся из-за камней с правой части пляжа, радостно закричал:

– Эй! Мы можем просто подняться по этой скале, а потом спуститься на нашу сторону! Пятнадцать минут, и мы дома!

На первый взгляд скала выглядела неприступно. Но она не была отвесной, склон состоял из крупных камней, цепляясь за которые, наверное, можно было бы забраться наверх. С нашей стороны скала была еще более пологой, хотя в один из первых дней нам строго запретили на нее подниматься.

Лина сказала, что это не из-за опасности сорваться, а из-за того, что именно с этой скалы спрыгнул на камни Матвей, тот самоубившийся поэт. «Место его памяти».

– Не можем, – отрезал Тимур. – Это опасно.

– Да брось, не опаснее, чем вчера у вершины.

– Я живу здесь почти пять лет и лучше знаю. Здесь море и камни внизу. Если оступишься, а после бессонной ночи, скорее всего, так и будет, то разобьешься насмерть.

– Я уже больше десяти лет занимаюсь скалолазанием. Здесь даже без подготовки можно легко забраться. Сейчас я вам покажу.

– Мы все идем по вчерашнему же маршруту. Это не обсуждается.

– О’кей, идите. Я поднимусь здесь, высплюсь, пока вы будете идти.

– Мы ВСЕ идем, как вчера. – Тимур подошел к Максу и угрожающе посмотрел.

– Это часть нашей двухдневной практики, – примирительно сказал Миша и взял Тимура за локоть.

– Ну, если часть практики. – Макс демонстративно не смотрел на Тимура и обратился к Мише: – Что нам еще предстоит?

– Пока мы будем идти, мы вместе сочиним рассказ.

Наверное, это было самое забавное занятие за все наше пребывание в «Джунглях». Сначала мы молча поднимались вверх, но когда стали выдыхаться, Миша сказал:

– Начнем.

Мы остановились, но Миша сказал:

– Идите-идите. Мы будем делать это на ходу. Это специальное упражнение, чтобы занять голову и отвлечься от тяжелой дороги.

Он сделал шаг вперед, потом повернулся и сказал:

– Давайте возьмем слово «краб». Каждый говорит по предложению из четырех слов, слова начинаются на «К», «Р», «А» и «Б». Попробуем составить что-то логичное. Вот увидите, это так весело!

Он сделал еще пару шагов вверх (сегодня он шел впереди, а Тимур был замыкающим) и начал:

– Кровавый роман актера и балерины.

Мы сделали еще шагов пять в тишине, потом шедший за ним Антон сказал:

– Который разрушил абстракционист Борис.

Мы рассмеялись, потом снова затихли, продумывая продолжение. Даже когда мы вернулись домой, в голове вертелись подходящие фразы, мозг не успокаивался.

Нас встретили Венера с Забавой. Венера быстро переглянулась с Тимуром и покачала головой. Адам еще не вернулся.

У нас был свободный день, но внутри все так кипело, что не было никакого желания жариться на пляже или дремать в душном домике.

День был небывало жаркий даже для тропиков. От одного взгляда на блестящее море было больно глазам, ручейки пота постоянно щекотали лицо. Голова ощущалась как тяжелый камень, мышцы спины и ног ныли.

Я перелистала блокнот с красивыми словосочетаниями, который вела уже года три. И наткнулась на фразу: «Искусство – это еще одна форма крика».

Я не помнила, моя это идея или просто чья-то красивая мысль. Но на фоне нашего вчерашнего путешествия она запульсировала у меня перед глазами, и я начала перечислять все фразы, которые мне хотелось прокричать в разные годы жизни. От «Я тебя ненавижу!» отцу до «Я хочу, чтобы ты любила меня!» маме. Потом каждую фразу я дополнила небольшим рассказом – перечитав их после эйфории, я увидела самое красивое из того, что я когда-либо писала.

За рассказами я провела целый день, даже не ходила на обед. Когда я шла на ужин, ноги были ватными, а голова кружилась – как будто меня отымел мой собственный текст. Но хорошо так отымел, старясь доставить и мне удовольствие. Я посмеялась, потому что так могла подумать Лина.

А Макс, заметив мой блестящий взгляд, сказал:

– У тебя сияют глаза и дрожат руки. На пляже не было тебя и Антона. Кажется, теперь я знаю, куда он ходит по ночам.

Я кинула в него бананом, а Антон сказал:

– Я слишком молодой для нее.

Тогда я запустила бананом и в него и слишком счастливо засмеялась.

– Это просто эйфория. Я целый день писала тексты, вернее, они сами писались. У вас нет такого?

– Ощущение как после бани. Вместе с телом очистился и разум, – сказал Сава. – Только у меня наоборот, пока совсем пусто. Не хочется браться за старое, а новое еще не созрело. Может быть, ночью, мне всегда легко пишется ночью.

– La nuit est… – начала Лина, но, видимо, не вспомнила ни одной песни или строчки из какого-нибудь простого стихотворения Жака Превера.

Сашка любил повторять: «Начинай учить французский по стихам Превера, а не Рембо».

Лина так и осталась молчать, добавив своему взгляду мечтательности. Как будто бы ночь так и должна заканчиваться – просто многоточием.

За это я любила наши разговоры – да, мы были немного эгоистичными и постоянно тянули на себя, прикладывая предыдущие образы и фразы, как маски на свое лицо, – но все воспринимали это нормально, как нормальным считалось лирично или загадочно промолчать, сказать что-то слишком философское, неправдивое или пафосное.

В первую неделю Адам ответил Насте:

– Если не философствовать, не разговаривать о нерешаемых проблемах с пафосом, не рассуждать о судьбе искусства – нам остаются только будничные разговоры, блеклые и бессмысленные. Разве кто-нибудь вспоминает, что говорил Кандинский о текущей погоде или обеде? Нет, все цитируют его «О духовном в искусстве». Надо говорить так, чтобы твои фразы врезались в вечность.

Прошло еще два дня без Адама. Занятия проводились по графику, но ощущались как вымученная необходимость, не более. И мы выполняли задания механически, не копаясь в себе.

На шестой день его отсутствия Тимур сдался и отменил вечернюю беседу, на которой мы должны были читать то, что написали после похода. Я очень расстроилась, потому что считала те рассказы самыми достойными из всего, что создала. А еще я боялась, что чем больше пройдет времени, тем менее талантливыми они мне покажутся.

Чтобы чем-то занять себя (новое после той вспышки не писалось), мы с Ритой пошли мыть посуду. Обычно мы оставляли ее в раковине, к утру ее кто-то отмывал. Лина говорила, что это те ребята, которые молча занимаются здесь – в качестве наказания за что-то они по ночам моют посуду. Не знаю, правда это или нет, но нас никогда не упрекали за оставленные грязные тарелки, поэтому уже на первой недели совесть перестала мучить, и мы спокойно в течение дня складывали их в раковину. Как-то в один из первых вечеров Рита попыталась помыть посуду за всеми, но Миша сказал ей, что дело художников – творить, а бытовые проблемы – не их забота. На самом деле я пошла споласкивать тарелки с подсохшим рисом и остатками бульона, чтобы немного побыть на их стороне, послушать, что говорят. Было заметно, что отсутствие Адама беспокоит не только нас.

Мы с Ритой уже перемыли всю посуду и заболтались о чем-то глупом – почему кожа на пальцах морщится от воды, как вдруг на склоне джунглей послышался шум. Чьи-то поскальзывавшиеся шаги, хруст веток и, кажется, бормотание. Через минуту из-за густой растительности к кухне прорвался Адам. Буквально прорвался – в этом месте не было тропы. На руках и ногах были следы от хлестких ударов веток, на шее темнели синяки, похожие на засосы. Правая ладонь была забинтована. Он посмотрел на нас затуманенным взглядом, и казалось, не узнал. Потом резким движением открыл холодильник и выпил половину полуторалитровой бутылки воды. Небрежно вытер щетинистый подбородок – капли воды продолжали капать с подбородка на грязную футболку. Он снова посмотрел на нас.

Я встретилась с ним взглядом, и мне показалось, что вижу его настоящего впервые. Когда мы приехали, он выглядел таинственно утомленным. Он гипнотически чаровал созданным образом и первым загадочным взглядом. Но когда мы привыкли к нему, его проницательные глаза уже не завораживали, а, скорее, понятно говорили с тобой. Но сейчас это был дикий зверь с черными горящими глазами и телом, пульсирующим от разрывающей его энергии. Встречаться с ним взглядом было страшно – колени подкашивались, сердце гулко ухало вниз, а потом взлетало и начинало биться в горле. Я подумала о том, как же повезет тому, кого он позовет к себе в домик в ближайшие дни.

Он кивнул и молча прошел в сторону домиков на их стороне.

Мы с Ритой, шокированные, остались стоять. С их стороны послышался разговор, но слова было тяжело разобрать.

Я прижала палец к губам и поманила Риту к краю домика. Мы осторожно выглянули – там стояли Тимур и Адам. Вернее, Тимур стоял, а Адам старался стоять изо всех сил, он почти обнимал дерево, прислонившись к нему лбом.

– Ты можешь уходить на сколько угодно, когда здесь никого нет. Но, блять, они платят деньги и по-щенячьи ждут тебя. Ты хочешь, чтобы было как тогда?

– Как тогда уже не будет. Ничего.

– А что будет? Чего ты сейчас хочешь?

– Помыться и выспаться.

Утром и днем мы не видели Адама, ребята даже стали сомневаться в том, что он вернулся. Тимур был очень раздраженный, когда утром рассказывал нам о самых кровавых перформансах. Он и обычно не очень любил, когда ему задавали наивные, по его мнению, вопросы и делали сладенькие комментарии творчеству «Джунглей». А сегодня просто взорвался, когда Лина спросила про их перформанс, когда они еще жили в Петербурге.

– Тимур, а почему ты не упомянул про «Вскрытые раны»? – спросила она, а потом повернулась к нам и объяснила: – Как-то в Питере они прошлись по карнизу, почти обнаженные, с кровоподтеками на теле.

– Потому что это моя лекция, и я говорю о том, что считаю важным, – выплюнул он и попытался пнуть пустой мольберт, но промахнулся, и у него слетел пляжный тапок.

Он так витиевато выругался, что Макс одобрительно хмыкнул. Лина бросилась за тапком, но он сильно оттолкнул ее и доковылял сам. Лина, обиженно засопев, села на место. Макс ей шепнул:

– Детка, ты правда бываешь такой невыносимой, что и мне иногда хочется отшлепать тебя. – Она шепнула ему что-то кокетливое, и они тихо засмеялись, таясь, как школьники на уроке.

Тимур злобно бросил:

– Я закончил, – и ушел.

Днем Венера должна была завершить свой вчерашний мастер-класс по составлению емких, но коротких описаний картин. Объектом выступала картина Адама: бордово-бурые скалы, похожие на пустынную местность, на фоне кроваво-красного закатного неба; над скалами летели какие-то значки – что-то среднее между нотами и китайскими иероглифами. Картина называлась «Крики гор». Эти нужные для описания пять предложений-толкований у всех выходили очень сложно, поэтому мы обрадовались, что вместо Венеры сегодня была Забава (Лина говорила, что Венера сейчас с Адамом, залечивает его раны). Она как можно беззаботнее мурлыкала что-то под нос и задорно разбрызгивала краску по холсту – каждый должен был нарисовать что-то под любимую мелодию.

Вечером мы неуверенно собрались на пляже – кроме нас, никого не было, на той стороне было тихо-тихо, как перед грозой.

Мы заболтались и заметили Адама, когда он был уже на нижних ступеньках. Он улыбнулся нам, как своим любимым питомцам, которые заждались его дома, проходя мимо, потрепал Риту и Саву по макушкам. Вчерашний дикий блеск в глазах никуда не исчез, хотя к нему добавилось какое-то детское, но беспощадное озорство.

Охрипшим голосом он сказал:

– Сегодня я не в состоянии уделить всем внимание. Лев, пойдем со мной. И нам понадобится помощь…

Он обвел всех нас взглядом, задержал его на мне, сузив глаза, но потом повернулся к Лере:

– Может быть, ты?

И они втроем ушли. Мы не успели обсудить, как к нам спустился Миша и предложил послушать его новый рассказ – в этом году он готовил второй сборник.

Глава 17. Франсиско де Сурбаран. «Геракл борется с немейским львом»

Я пыталась найти логику в очередности приглашения в домик Адама, пока Миша фоном читал, как будто рассказывал друзьям, историю, местами меланхоличную, местами до слез смешную, про русского в Азии, который тоскует по стране, но каждый раз, как у него появляется возможность уехать, он ищет предлог, чтобы остаться.

«Может быть, по степени возрастания интереса?» – с надеждой думала я.

Лина была как открытая книга, Лев – как типичный пресный главный герой подростковых американских комедий. Он не вызвал никаких ярких эмоций – смеяться над ним было слишком жестоко, жалеть – не за что.

Он и сам в первый вечер сказал про себя: «Я как главный герой “Страны садов” – меня ничего не трогает, я безэмоционален». По его словам, он жил только в мире своего придуманного фэнтези-цикла, а сюда приехал, чтобы узнать, может ли что-то тронуть его и пробудить чувства.

«Я хочу попробовать отвечать на импульсы нашей реальности, а не пропускать все через себя, как привидение. Может быть, мне это даже понравится», – так говорил его нуарный герой.

Лев очень любил повторять его цитаты, естественно, подразумевая, что это его альтер-эго. Насколько я поняла из его сбивчивых рассказов о себе, вкус к жизни он потерял еще в детстве. Родители так баловали маленького Лёвушку, что все желаемое появлялось у него еще до того, как глаза начинали намокать, а губы обиженно дергаться. Из-за слабого здоровья он почти не ходил в школу, по этой же причине окончил университет заочно и толком не работал после. В чем заключалась слабость – мы так и не поняли. Да, он был не силен физически и очень сутул, но не мучился ни головными болями, ни потерей аппетита или сна.

Два дня назад Миша на один день оставил кухню (ему нужно было дописать рассказ, чтобы успеть отправить на литературный конкурс), и мы разделились на три группы, чтобы приготовить завтрак, обед и ужин. И тут выяснилось, что к своим 25 годам Лев совершенно не умел готовить. Было забавно наблюдать, как он удивлялся, что масло на сковородке может серьезно обжечь, а бульон, если не убавить огонь, убежать. Он с восторгом первооткрывателя кричал нам с Ритой, что в супе появилась какая-то пена: «Сначала как слюни, а потом стала густая!» Но все эти неожиданные вспышки эмоций относились только к каким-то незначительным вещам, типа таракана на матрасе или масляного ожога, на занятиях он ни разу не дрогнул голосом, ни разу не растерялся. Отвечал честно, прямо и удивлялся, почему это должно иметь какое-то значение.

Как-то Адам спросил его про самые дискомфортные ситуации в жизни, а Лев, не задумавшись ни на мгновение, ответил:

– Как-то я сел на руку женщины в кинотеатре, а она в ответ ущипнула меня за задницу. – Потом чуть помолчал и добавил: – Еще как-то на работе (его работа заключалась в том, что он пару раз в неделю приходил в папин офис помочь сотрудникам с компьютерными проблемами типа «я что-то нажала» или «оно само») одна женщина предложила мне конфеты, такие хорошие, бельгийские, из молочного шоколада, я для приличия отказался, чтобы согласиться на второй раз, а она больше не предлагала. Я потом ходил и смотрел на них до конца дня, а попросить не решался. Когда она вышла из кабинета, я взял сразу три конфеты в рот, а тут она заходит».

И именно за это мы его и любили – он был такой искренний, не умеющий играть и, наверное, даже не подозревающий, что люди так делают. Даже говоря фразами своих героев, он верил, что он такой же. А если ты смеялся над ним, то он смеялся вместе с тобой. Все относились к нему как к братцу-дурачку, над которым стыдно издеваться, на неудобства от которого проще не обращать внимания, и, конечно же, все умилялись его наивности. Интересно, как можно вытащить из его прошлого что-то темное и больное, если в нем не было ни одной захлестывающей волны, а только полный штиль?

После Миши Лина изъявила желание почитать стихи, которые она опубликует на сайте «Джунглей». Естественно, они не были похожи на те, бьющие в чувствительное сердце подростка строчки, и было понятно, что ее ждет провал.

На замечания она ответила, что мы просто не понимаем современную поэзию. Мы согласились.

В конце Миша примирительно заметил, что нет такой картины или стихотворения, которые нравятся всем, и если мы искренни в том, что делаем, то обязательно найдется тот, кто откликнется на наше творчество.

Парни уже спали, а мы с Ритой и Линой, сжигаемые любопытством, решили подождать. Мы сидели на пороге нашего с Ритой домика, в трусах и растянутых футболках, и почти не разговаривали.

Лера вернулась раньше Льва. С припухшими губами и покрасневшей щекой, она быстро проскользнула в свой домик и сказала, что хочет побыть одна. Лина побежала за ней, но через несколько минут вернулась. «Что-то пишет и ревет, не хочу ей мешать». Она была удивлена и заинтригована не меньше нас.

Мы смотрели на звезды и тонкий месяц («Похож на улыбку космоса», – сказала Рита), и Лина рассказывала нам про свои первые в жизни стихи (она написала их в 11 лет, будучи влюбленной в преподавателя с курсов астрономии).

Каждое стихотворение называлось как одна из планет («И отражало их характер»). Лина уже дошла до Юпитера, как к нам вышла Лера. Глаза ее выглядели непривычно маленькими без подводки и после слез, но загадочно поблескивали, как далекие звездочки, тайны которых человечество никогда не разгадает. Лера не могла держать эмоции в себе и, неопределенно ответив на первые вопросы и застенчиво опустив глаза, решила все выложить:

– Ладно, я расскажу. Просто потому, что только помогала. Когда сама там окажусь, вы ничего не узнаете. Тем более что Адам сказал, что с каждым все происходит по-разному. И я не знаю, что дальше будет с Лёвой. Только никому не говорите, что я вам все рассказала. Тем более парням.

Мы замерли. Рита шумно сглотнула и отложила карандашный набросок Лины, я попыталась сделать равнодушный вид, а Лина пообещала за всех нас. Но Лера не успела начать, как на дорожке к нашему домику послышались шаги. Вечером территория не освещалась, фонари висели только над входами в домики. Еще была гирлянда из мелких лампочек между двумя деревьями в саду, которую мы постоянно забывали выключать, когда шли спать, поэтому у нее быстро садились батарейки.

Из темноты вышел Миша. Рита ойкнула и натянула футболку на колени, а Лера испуганно замолчала, следя за каждым его шагом.

– Сплетничаете? – Он подмигнул Лере.

– Да… Нет… Просто болтаем. Рита нас рисует, – забормотала она и помахала блокнотом с наброском.

– Ребята уже спят?

Мы кивнули.

– У Макса телефон звонит весь вечер. Придется его разбудить, может быть, что-то срочное.

Когда Миша скрылся в домике парней, Лера гневно на нас посмотрела, задрав подбородок, как это делали гордые красавицы из черно-белых фильмов.

– Из-за вас чуть не проболталась, – бросила она и, звонко шлепая, побежала к себе.

Лина ушла за ней с таким видом, как будто она знала ее тайну и хотела уберечь от нас.

Мы с Ритой немного помолчали на улице, проводили взглядами Макса с Мишей и пошли спать.

Как потом рассказывал Антон, Лев пришел в пятом часу утра, как будто бы пьяный. Упал на матрас и не шевелился, пока его не разбудили на завтрак. Но он не был сонным, наоборот, вел себя так, как будто бы напился энергетиков.

Жуя круассан, раскидывался не только крошками, но и комплиментами: «Рита, передай сгущенку. О, у тебя такие красивые мизинцы. А ногти на них такие крошечные, как будто капельки», «Лина, ты выспалась? У тебя уже не такие заметные круги под глазами. Теперь они тебе даже идут. Такой романтично-болезненный взгляд», «Роза, твои родинки похожи на созвездия. Кто-нибудь считал твои родинки? Или их – как звезд на небе?».

Но больше всего досталось Лере. Помимо комплиментов, он постоянно говорил «Да, Лера?» или «Ну, ты понимаешь»: «Какой-то кофе сегодня особенно вкусный. Да, Лера?», «Ой, блин, порезался. Добавится к тем ранам. Ну, ты понимаешь».

– Согласись, это была the best night в твоей жизни? – спросила Лина.

– Одна из лучших точно. Да, Лера?

После завтрака он не отстал от Леры. Лег рядом с ней на медитации, потом сел вплотную к ней на занятиях. Он отряхивал песок с ее ступней вечером, когда мы сидели в саду после пляжа, намазывал ей спину кремом, приносил лимонад даже тогда, когда она не просила, и хищным взглядом смотрел на парней, когда они дольше секунды задерживали взгляд на Лериных ягодицах, выглядывающих из-под ультракоротких шорт.

Через несколько дней щенячья преданность, как у влюбленного в детском садике, сменилась школьной вредностью. Он пугал Леру геккончиками, подсыпал жгучий перец в еду, прятал босоножки и платки, а потом с восторженными визгами носился от нее по пляжу. Только вот Лера злилась по-настоящему, один раз даже расшибла ему бровь, кинув в него камушек. А Лев гордо носил пластырь, бесконечно поглаживая его.

– Похоже, наш парень переживает все гормональные стадии в ускоренном режиме, – заметил Макс. – Держитесь, скоро настанет время подросткового спермотоксикоза.

– Лера, попроси его спрыгнуть для тебя со скалы.

– Я приду к вам ночью и придушу его подушкой, – сказала Лера дрожащим голосом.

Сегодня утром Лев своровал со стенки душевой кабинки ее одежду и полотенце. Она с невозмутимым видом продефилировала по саду обнаженная, но когда оделась, выскочила из своего домика, как безумная.

Оказалось, что Лев стащил ее чемоданы и где-то спрятал. Лера бегала за ним в растянутой футболке Лины и незастегнутых шортах (фигура Лины была ближе к мальчишеской, поэтому нижние округлости Леры еле влезли в джинсовые шорты) и почти рыдала. Он, дурашливо смеясь, кричал, что утопил всю ее одежду.

– Я создал демона, – с притворным испугом говорил Адам, наблюдая за ними, как за своими детьми.

В итоге чемоданы нашлись за густыми кустами с белыми цветками, но Лера говорила, что там не хватает нескольких комплектов нижнего белья.

Иногда гипервнимание к Лере сменялось у Льва полным игнором. Он мог пройти мимо, наступить ей на ногу или задеть локтем и продолжить дальше идти, как будто она была невидимкой. Именно это натолкнуло Леру на мысль игнорировать его тоже. Поэтому она повысила голос и почти прокричала, что придушит его, когда Лев шел к нам от Адама.

Всю неделю он уходил на час-два, когда у нас было свободное время.

Лина сказала, что он тоже готовится к публикации на сайте Адама.

– Весь свой цикл?

– Нет, превращает какие-то отрывки в рассказы.

Лина ходила туда не так регулярно – только сдавать материалы Венере, которая их правила и приносила обратно. Лина ершилась из-за каждого замечания и все время в оправдание говорила, что «современную поэзию никто не понимает». Но потом уходила на пляж, ближе к пещере, и, думая, что этого никто не замечает, прилежно правила стихи.

А вот Лев совершенно не переживал из-за замечаний. Садился под дерево, иногда прямо под гамаком с Антоном (Гамак, по умолчанию, был местом Антона. Хотя я ни разу не слышала, чтобы он заявил на него права словесно, все считали гамак его творческой мастерской, как столик в кафе «La Closerie des Lilas» для Хемингуэя.) и усердно стучал по клавиатуре ноутбука. Когда он писал, он не замечал ни жары (до вечера мог сидеть в полностью мокрой от пота майке), ни шума вокруг – Лера специально подходила к дереву и кокетничала с Антоном прямо над Лёвой. Как только Лев заканчивал с правками, он с преданностью и добродушием щенка бежал показывать результат Адаму.

Услышав Лерину угрозу, он посильнее натянул губы на свои выступающие изо рта зубы, кисло улыбнулся и шлепнулся на траву под деревом.

Лера прислонилась к толстому стволу дерева, слегка наклонилась и прогнулась так, чтобы ее грудь в слитном купальнике с вырезом до пупка оказалась прямо перед лицом Антона. Она провела указательным пальцем с длинным ногтем по плечу Антона и полушепотом сказала:

– Ты можешь своими талантливыми писательскими пальцами сделать мне массаж. У меня так болит шея.

Антон пробурчал, что делать массаж не умеет. Она что-то промурлыкала ему в ответ. Они засмеялись: она – как шум колокольчиков от ветра, он – как подчиненный над несмешной шуткой начальника.

Антон сказал, что у авторов 12-томных фэнтези-циклов пальцы еще сильнее. Они снова рассмеялись, только теперь вымученным был смех Леры. Она побежала к Саве, а Лев, еще не успевший погрузиться в свой рассказ, мстительным взглядом проводил ее до Савы, который не смог отказать в просьбе.

– Я убью тебя, а потом себя, – достаточно громко для того, чтобы его слышали все в саду, сказал он.

Все замерли, а потом стали двигаться как в замедленной съемке. Лина широко открыла рот, а потом драматично прикрыла его ладонью. Рита вздрогнула и, по ощущениям, целую минуту поворачивала голову в мою сторону. Сава, не успевший начать массаж, вечность поднимался на ноги, а Антон столько же выпрыгивал из гамака. А потом все, наоборот, задвигались в ускоренной перемотке.

Лера подбежала к Лёве и пнула его ноутбук так, что он ударил Льва по носу. Сава схватил ее сзади и пытался оттащить, пока она кричала в истерике, что первая убьет его, и пинала по ногам. Антон тормошил Льва, повторяя: «Что ты сказал?»

Лина подбежала к нам с Ритой, схватила нас ледяными пальцами за локти и сказала:

– Ой, девочки, будет трагедия. Dark is coming.

Макс, вышедший из туалета, сначала подумал, что это будничная ссора ребят, и со скучающим видом пошел в домик, но уже на пороге остановился.

Наконец, Лев поднял голову, посмотрел на Антона и сказал:

– А что такого? Я просто прочитал вслух фразу своего героя. Адам сказал, что чтение вслух помогает услышать фальшивость в диалогах. Это история…

Он не успел закончить, Антон попытался ударить его по носу, который уже кровоточил из-за удара ноутбуком, но Лев дернулся, и кулак задел только кончик носа. Антон тряхнул его за плечи, и Лев ударился головой о дерево. Он посмотрел на Антона взглядом жестоко обиженного ребенка, сильно опустил уголки губ вниз и попытался что-то сказать, но получились только скулящие всхлипы. Антон встал и отошел на шаг. Лев тоже поднялся, прижимая к груди ноутбук, и опять попытался заговорить. Он еще сильнее захныкал, попятился, врезался в дерево, на ощупь развернулся и побежал на другую сторону.

Глава 18. Бэнкси. «Голосуй за любовь»

Адам после возвращения был таким пылающим и активным. Он проводил много времени с нами, шутил, часто обнимал, постоянно интересовался нашим творчеством. Как-то утром вместо медитации устроил нам игру в волейбол. Днем, когда мы прятались от жары (в последнюю неделю солнце после девяти утра нещадно палило, даже воздух плавился, из-за чего очертания гор казались детскими картинками-голограммами), он часто приходил в общий домик или к кому-нибудь в гости. Садился на пол, читал блокноты или рассматривал наброски, поглаживая по голове или приобнимая за плечо. Правда, парней, кроме Левы, который смотрел на Адама с любовью ребенка к отцу, эти движения напрягали, и он обходился похлопыванием по спине или по коленке.

Он снова стал рисовать – его футболки и широкие штаны были измазаны свежей краской поверх старых, засохших пятен. Но результаты своих работ не показывал. Лина говорила, что скоро у него снова будет выставка в России. Может быть, именно поэтому, а не из-за того недельного отсутствия его эмоции ощущались как будто нажата кнопка «до предела». Если он радовался, то мы все как будто бы купались в теплых лучах, от которых кожа искрилась золотом; если злился, то это была гроза. Не майская, с ярким запахом озона и лепестками яблочных цветков в лужах, а та, от которой загораются деревья и реки выходят из берегов.

Так и случилось с наказанием Антона. Не знаю, как пересказал произошедшую историю Лев, но Адам не спросил нашей версии. Он пришел час спустя после того, как Лев убежал к нему, пиная по дороге камни, отталкивая Мишу и Тимура, обдирая ветки деревьев.

– Какого хера? – громко крикнул он, и я поняла, почему он почти всегда говорил полушепотом. Выше среднего его голос звучал истерично и дрожаще, без былой уверенности, как будто бы даже со слезами.

Наш сад был почти пуст – Сава побывал на той стороне и, убедившись, что Лев не хочет с нами разговаривать, вернулся в домик и вроде бы заснул; Макс, Лера и Лина были на пляже. Мы с Ритой так и остались сидеть на крыльце, хотя она уже пару раз порывалась сходить и проверить Лёву. А сам Антон сидел под деревом на том месте, где часом ранее сидел Лев. Выражение его лица было безразличным, даже когда Адам потянул его за ворот футболки и протащил бы по земле, если бы Антон был комплекцией меньше Адама.

Когда Антон встал, Адам тряхнул его и ударил об дерево, как это сделал сам Антон со Львом.

– Тихо-тихо, я просто не так его понял, – старательно спокойно сказал Антон. – Я извинюсь перед ним.

– Что, блять, ты не так понял?

Антон покорно стерпел еще один удар об дерево. В его покорности было что-то искусственное, как в те моменты, когда он сдерживался, чтобы не сказать что-то язвительное или ироничное. Поджатые губы, взгляд с мыслью, достойной слов, но потом несколько медленных поднятий и опусканий грудной клетки, безразличие и молчание. На Адама он обычно смотрел не как на нас – снисходительно, а как на равного. И если сначала я думала, что он – один из них, наблюдает за нами, а потом докладывает, то сейчас у меня мелькнула мысль, что он – любовник Адама. Может быть, по ночам он не по джунглям бродит, а ходит на его сторону? А на Льва разозлился, потому что приревновал? И сейчас это просто покорность влюбленного. Или это просто их игра.

– Он же после ночи с тобой, – как-то особенно язвительно сказал Антон, – с ума сходит. А сегодня заговорил про убийство: «Я убью тебя, а потом себя». Откуда я знал, что это монолог? У вас ведь уже были случаи, когда тут кончали с собой.

– Ты ничего про это не знаешь, – сказал Тимур вроде бы спокойно, но пальцы на руках нервно дергались и хрустели костяшками.

– Так расскажи.

Теперь уже Адам с Мишей удерживали Тимура.

Когда Миша отвел Тимура в сторону, Адам сказал:

– Мне не важно, что ты подумал. Драться запрещено, я предупреждал об этом. Иди в пещеру. До завтра. Без еды.

И Антон вновь превратился в послушного, почти механического, и, безразлично шагая, отправился в пещеру.

Вместо вечерней беседы у нас был допрос. К нам в домик пришла Венера, к Лине с Лерой – Тимур, к парням – Миша. Они спрашивали нас про Антона – не обижал ли он нас, не нарушал ли еще правил, куда ходит ночью.

Я не верила, что его хотят убрать – скорее просто попугать нас, чтобы никто больше не дрался. Но не могла не защитить его. Поэтому на последний вопрос Венеры я рассказала о нашей второй встрече с Антоном рано утром. Она произошла два дня назад.

Я проснулась от криков геккончика где-то под потолком и увидела, что Риты нет в домике. На часах было 5:30, я точно слышала, как она возвращалась вечером. Иногда по утрам, когда мы начинали собираться на завтрак и вдруг обнаруживали, что кто-то еще не объявился – тихо сидел в туалете перед медитацией или до завтрака искал что-то в холодильнике на той стороне, – мы все начинали немножко, притворяясь, что это шутка, паниковать. «Вдруг его убрали?» В голове ураганным ветром проносились замечания, случайно брошенные бытовые упреки. «А вдруг это из-за меня?» Накануне я громко, при Адаме, сказала Рите, что она хвалит мой текст неискренне. Ведь он уже делал ей замечание насчет излишних комплиментов. Но когда сонливый бред растворился, я увидела, что ее чемодан стоит на полу несобранный, а ночная футболка валяется на матрасе. Значит, она уже встала. Окончательно проснувшись, я вспомнила, что это не первое утро, когда в пять часов ее матрас уже пуст. В предыдущие дни я несколько раз просыпалась под утро от липкой жары и замечала, что ее нет в комнате, но потом быстро погружалась в нервные сны и забывала об этом.

«Рита, только не Макс, пожалуйста, ты ведь неглупая девочка».

В полшестого утра пляж был похож на пастельные наброски Риты. Может быть, ранними утрами она вставала, чтобы нарисовать его? Но сейчас она была не одна и занята не рисованием. Они с Савой шли вдоль линии прибоя, медленно и, кажется, молчали. Он приобнял ее, а она опустила голову на его плечо. В рассветном розовом свете и легкой дымке они были похожи на призрак самых нежных историй. Как будто слово «нежность» обрело телесность и воплотилось в них.

Дойдя до середины пляжа, они остановились, повернулись лицом к морю и взялись за руки. Их голосов не было слышно из-за шума моря, и мне хотелось верить, что они говорят только взглядами и кожей. Что в мыслях они вместе парят под главную тему из «Ходячего замка». Я вдруг поняла, что все отношения, которые были у меня, не достойны даже минуты плаванья в этой неразбавленной нежности.

Растроганная, как будто вижу родную сестру на свадьбе, я вернулась к домику как раз в тот момент, когда растрепанный Антон выходил из джунглей.

– Ты плачешь? – слишком заботливо спросил он.

Наверное, чтобы отвлечь внимание от своей очередной вылазки. Хотя все настолько привыкли к его ночным прогулкам, что даже перестали шутить над этим.

– Нет, просто… кольнула одна мысль.

Он присел на порог нашего с Ритой домика. От Антона пахло потом, таким резким, как после секса или напряженной тренировки. На загорелой щиколотке белела содранная кожа и алело несколько бусинок крови.

– Опять поранился? Как ты там ходишь в темноте?

– Ну как же: «В темноте рождается все самое красивое…»

– Может быть, и не так.

– У них, – он кивнул в сторону пляжа, – может быть, и не так. У меня – нет, у тебя – тоже.

– Почему?

– А почему тебе так нравится страдать? И выбирать не тех мужчин?

– Не знаю… – Наш разговор казался мне сюрреалистичным. Днем я бы точно не стала говорить с ним об этом. – Наверное, потому что не хочу «как у всех». Ну, знаешь: быт, обязательства, готовый, проверенный веками сценарий.

– Знаю. Страшно, когда все как у всех. А единственное, что связывает тебя с книгами, – это запись в книге регистрации брака.

– Не думаю, что со мной это когда-нибудь случится.

– Угу.

Мы молчали. Он расчесывал локоть. Потом послюнявил его и растер.

– Но все-таки ведь хочется иногда, да?

– Иногда. Да.

Про часть с Ритой я, конечно, не стала рассказывать Венере. Коротко рассказала, что я была расстроена, а он меня утешил. «Ммм, интересно, как утешил?» – «Мы очень приятно поговорили». Так что разговор казался мне сном. «Как будто бы я разговаривала с собой. У нас много похожих мыслей».

После того как Венера ушла, Рита сказала мне:

– Ой, а я видела его тем утром. Когда…Ой…

– Когда рисовала пастелью рассвет, да? – Я долистала в ее блокноте до наброска Савы: по-крестьянски красивое лицо, взвихренная челка (почему-то сразу вспомнилось из «Простоквашино»: «Как будто корова лизнула»), задорный взгляд и румянец в виде темных штрихов. Потом бросила блокнот Рите. – Могла бы рассказать.

– Я не умею красиво рассказывать. Нам просто хорошо.

– Это хорошо… Просто я утром испугалась, когда тебя не было. Подумала, что…

– Извини, мне надо было тебя предупредить.

– Ну, ты же не могла меня разбудить, чтобы сказать об этом. Все нормально. – Рита опустила глаза и начала теребить подол футболки, как провинившийся ребенок. Поэтому я еще раз повторила: – Все нормально.

– Нет, это очень страшно. Я бы тоже испугалась. Я к тебе очень привыкла. Я… я считаю тебя своей подругой, – она застенчиво посмотрела на меня.

В носу защипало, я накрыла одну ладонь другой и постаралась незаметно себя ущипнуть.

– Я тоже.

– Мы ведь будем общаться потом. Правда? Не как после лагеря, когда все обещают, но через пару месяцев забывают.

– Ну… Здесь не лагерь. Мы ведь уже взрослые. В нашем возрасте даже один хороший друг встречается редко и стоит миллиарды. Будем беречь друг друга. – Мы обнялись. – Извини, если обижаю тебя. Я бываю такой грубой, так легче. Но я работаю над собой.

– Я вижу. Говори обо всем, что тебя ранит, я не буду осуждать. Главное, не замыкайся.

Нам вдруг захотелось как-нибудь по-детски глупо скрепить дружбу. Браслетики, клятва на крови – что-то такое. Тут Рита вспомнила о «секретиках». Мы в детстве во дворе тоже их делали: клали под стекло цветочки, бусинки, монетки и закапывали их. Только сейчас мы решили не закапывать их в землю – все равно через два месяца нас тут не будет, а сделать друг для друга что-то типа капсулы настроения и открывать, когда будет одиноко или грустно. Взяли по тканевому чехлу из-под солнцезащитных очков и пошли на пляж – собрать какие-нибудь камушки, ракушки.

На улице было тихо и очень темно – как будто картинку с джунглями залили темно-синими чернилами. Поблескивающее море было похоже на разлитую нефть.

Сначала мы переговаривались шепотом и смеялись, закрыв рот, но потом поняли, что никто нас не услышит из-за грохота волн.

– Кто там?

Я и не заметила, как близко подошла к пещере.

Почему-то замерла и проигнорировала вопрос. Но он спросил снова:

– Эй, кто здесь?

– Это мы с Ритой. Роза и Рита. – Я заговорила шепотом.

Вроде бы нам не запрещалось разговаривать с тем, кто в пещере. Но мне все равно казалось, что я что-то нарушаю.

– Роза, это ты?

Пещера была глубокой, я бы назвала ее каменной ямой. С глубины где-то трех метров он нас не видел. Лина рассказывала, что она спускалась вниз по веревочной лестнице, но на ночь Адам убирал ее.

– Я. – Я позвала жестом Риту, которая брела вдоль отступившего моря, внимательно вглядываясь под ноги. – Как ты там?

Я заглянула в пещеру. В жуткой и душной темноте слегка виднелись его лицо, руки и голени, как будто бы месячный грязновато-коричневый загар смылся и он вновь стал бледным офисным работником.

– Пить хочу. Можешь принести?

– Как думаешь, мы можем принести ему воды? Это не запрещено? – спросила я у Риты.

В любом случае я бы принесла. Но мне хотелось, чтобы он видел, что мы задумались. Чтобы хоть раз вежливо сказал «пожалуйста», а потом искренне поблагодарил.

– Я надеюсь, что не запрещено. Обезвоживание – это же опасно…

– Рита, сходи, пожалуйста! – крикнул он.

Голос Антона был хрипловатый, очень живой. Чувствовалось, что сейчас он – это он, а не сдерживающий себя актер.

Рита побежала наверх, а я осталась.

– Там жарко? Я думала, в пещерах прохладно…Ты уже все выпил? Или про запас просишь?

– Блять, что все? Я здесь сижу без воды уже хрен знает сколько. Мне ничего не дали.

– Значит, это часть твоего наказания.

– Мучиться от жажды, когда даже ночью плюс тридцать?!

– Тебе страшно?

– Ты – сука! Думаешь, это забавно?

– Думаю, что это интересный опыт.

– Тогда окажешься здесь после меня.

– Посмотрим. Ой! Рита идет не одна. Кажется, с Адамом…

– Блять!

– Я пошутила.

– Я ведь могу вылезти и…

– И?

– Да пошла ты!

– Хорошо, мы сейчас уйдем, и ты не получишь воду.

Но я осталась, просто немного отошла от пещеры. Рита вернулась с полуторалитровой бутылкой воды, парой бананов и подсохшей булочкой.

– Рита – ты ангел.

И тут мне стало так стыдно за то, что я издевалась над ним. Я наблюдала за Ритой – ведь нет ничего сложного, чтобы молча сделать что-то приятное, но мне всегда так тяжело перешагнуть этот порог. Кажется, что после этого я прогнусь, стану податливой, как пластилин, и все будут лепить из меня, что захотят. Проще нагрубить, съязвить, уколоть.

– А тебе не страшно, что вода с приливом затопит пещеру? – спросила я, вместо того чтобы извиниться.

– Тебе тоже сладких снов!

Глава 19. Ремедиос Варо. «Гармония»

Следующей в домик Адама была приглашена Рита. Тогда моя теория, что он приглашает от менее талантливых к более, провалилась. Рита рисовала гораздо лучше Макса и Леры… Может быть, он просто вытаскивает листочек с именем? Или первыми идут те, из которых легче что-то слепить?

Я завидовала, даже Рите. Ненавидеть ее было трудно, скорее, я ненавидела себя за то, что пыталась оправдать ее приглашение раньше меня ее же недостатками. Так и не заснув (на этой неделе ночи были особенно душными), я вышла на улицу и, конечно же, столкнулась с Антоном.

– Злишься, что сейчас не ты там?

– А ты? Не злишься?

– Я? – он неподдельно удивился. – Я туда и не стремлюсь.

– Ага.

Мы замолчали. Он, как будто бы это стало нашей традицией, присел на ступеньки у порога моего домика.

– Как думаешь, есть какая-то система?

– Хочешь оправдать себя? «Почему не я, почему не я…»

– Нет. Да… Наверное, да, если честно.

– Есть одна догадка, но я не буду ее тебе рассказывать. Ты с ней не согласишься.

– Ну скажи.

– Нет.

– Зачем тогда упоминал? Чтобы я бегала за тобой и упрашивала рассказать?

– Хотел послушать твои догадки.

– У меня их нет.

Он расчесывал комариный укус на щиколотке, и я увидела новую царапину на внешней стороне ладони.

– Тебе нравится себя истязать? – Я провела пальцем по его ладони.

Антон отдернул руку, удивленно потер царапину, как будто только что ее увидел, послюнявил палец, протер кровь и провел по ней внутренней стороной футболки. Механически, заученно.

– Почему тебя так затронули слова Лёвы? Ты поверил, что он может убить кого-то?

– А ты нет?

– Ну, может быть, на секунду поверила.

– А я чуть дольше секунды.

– И?

– Что «и»?

– Почему наши диалоги похожи на блицопросы?

– Почему?

– Перестань! Ты можешь хоть раз дать развернутый ответ?

– Потому что я уже слышал подобную фразу, и это была не шутка.

– Но ты не расскажешь.

– Не расскажу.

Рита вернулась почти сразу после того, как мы разошлись с Антоном. Задумчивая, печальная, она села на пол и стала перебирать свои рисунки. Особенно грустно пролистала блокнот с карандашными набросками. Рассеянно провела пальцами по выпуклым звездам на холсте с написанной маслом тропической ночью. Она рисовала эту картину первые три недели по ночам – призналась, что с маслом ей тяжелее всего работать, поэтому она взялась за него. Именно тогда она засиживалась дольше всех, вновь и вновь перерисовывая ночное небо с пухлыми звездами и луной, похожей на круассан. Она хотела добавить на звездное небо женский профиль, но он никак не вписывался органично, по ее мнению. В итоге она забросила эту картину и вернулась к акварели, карандашу и пастели.

Я хотела притвориться спящей, но не выдержала:

– Все нормально?

– Ой, я тебя разбудила?

– Нет, я не спала. Ждала тебя.

– Ой, извини…

– Как все прошло? Что-то случилось?

– Не знаю… Наверное, так это и проходит. Просто… Может быть, все это не для меня.

– Это Адам тебе сказал?

– Нет, просто мы с ним… Мы немного поспорили. И похоже, мне остается или уехать, или уничтожить вот это все.

– Все твои рисунки?

Она виновато кивнула и взяла в руки акварельный закат: полупрозрачная розоватая дымка, темные бугорки островов, море множества оттенков нежности.

– Но что случилось? О чем вы поспорили? Он приставал к тебе?

– Нет. Мы много разговаривали. Об искусстве, о нашем отношении к нему, о любимых художниках, о вдохновении. Потом про детство, маму… Он сказал, что не видит за моими картинами меня, не видит образов – только двухмерные рисунки. Все творчество без подвала. Некуда провалиться. Он сказал, что мне нужно возвращаться в детство и брать топливо оттуда. А я ответила, что для меня творчество – не терапия и не копание в своих страхах. Что для меня оно – это возможность рассказывать придуманные истории, никак не связанные со мной, которые бы радовали людей, ну или хотя бы меня. Что иногда это просто желание запечатлеть приятный момент, как здесь. – Она снова взяла в руки акварельный рисунок заката. – Мы долго спорили об этом. Он просил меня нарисовать что-то, навевающее образы моего детства. Но я не хотела, да и у меня не получилось бы искренне. Вышло бы что-то надуманное, слишком драматичное. Вот. Он меня отправил обратно, сказал, чтобы я подумала до вечера – если я хочу остаться здесь, я должна сжечь все, что нарисовала, и принять его идею.

– Давай спрячем часть работ? Ты ведь можешь согласиться с ним на время?

– Не знаю… Нет. Это будет нечестно.

– И что? Ты уедешь?

– Не знаю… Я подумаю.

Больше никому Рита не рассказала о прошедшей ночи.

За завтраком она была, как всегда, вежлива: «Ой, можешь взять мой тост, я не хочу», «Давай я принесу еще бананов». На утренней лекции задавала вопросы, на практике – старательно писала. В перерывах сидела над промежуточным заданием.

Я подумала, что она все-таки решила остаться. Поэтому, пока они с Лерой, Линой, Максом и Савой купались, я решила спрятать часть рисунков. Адам точно знал про большой скетчбук формата А4 с наклеенной на обложке картиной Леоноры Кэррингтон или Ремедиос Варо (я все время забывала уточнить): рыжая девушка в зеленом платье сидит на стуле в тусклой комнате и наматывает клубок ниток из распахнутой груди человеческой фигуры, похожей на тень. Как знал и про картины, которые она писала на занятиях. О тоненькой картонной папке с парусником (наверное, Айвазовский) на обложке, внутри которой были пастельные рисунки рассветов и закатов, он вряд ли знал. Как и о блокнотах, в которых Рита делала карандашные наброски нас, «Джунглей» и выдуманных персонажей. В общем, о существовании блокнотов он знал, но о каждом конкретно – вряд ли.

Я спрятала в свой чемодан (потом, подумав, перепрятала в наволочку) папку с пастельными рисунками; блокнот, в котором она делала наши наброски в самые первые дни – они отличались от последних набросков, как иногда, вспоминая человека при знакомстве, тебе кажется, что он выглядел по-иному, что говорил не так, как сейчас; блокнот с выдуманными антропоморфными персонажами – мы с Ритой шутили, что из них выйдет забавный комикс. Еще я хотела спрятать ее акварель с танцем лун и солнца, вдохновленную кусочком ананаса, – Адам ведь тогда не присутствовал на занятии. Но вдруг ему рассказывала Забава?

Нарастала липкая паника. Мне казалось, что Адам все знает, про каждый рисунок, про каждую строчку. Что, перед тем как Рита отнесет все на костер, он перетрясет не только ее постельное белье и чемодан, но и мои вещи.

Я вспомнила, что после возвращения из похода вещи в моем чемодане лежали не так, как я обычно их кладу, – со дна всплыло шелковое белье, которое я здесь ни разу не носила, а любимая футболка с волной Хокусая оказалась на дне. Вдруг, когда нас не было, Забава с Венерой перерыли все вещи, задокументировали наши работы, одежду, разрыли тайники? То есть им известна каждая строчка моего дневника. О моей неуверенности, о зависти, о жалобах на себя и других.

Я уже хотела вытащить все обратно, как в домик заглянул Адам. Тут у меня мелькнула мысль, что у нас стоят скрытые камеры. Он видел, как я прятала рисунки. В лучшем случае я окажусь в пещере, в худшем – дома.

Я почувствовала, как неестественно растягивается улыбка на моем, как будто бы резиновом, лице, а сердце стучит в горле.

– Занимаешься?

– Да, хотела записать одну мысль.

– Молодец. – Он вплотную подошел ко мне (запах крепкого кофе изо рта; небрежная небритость; киноварный цвет на вороте футболки; на краю правой скулы, у волос, два гнойных прыщика, которые очень хочется выдавить). – Что за мысль?

– Э… про… не знаю, как сформулировать. Обычно такие мысли оформляются, когда я начинаю писать.

– Сядь и запиши, не хочу тебя отвлекать. А потом поговорим.

Он лениво прилег на матрас Риты и стал без интереса перебирать ее рисунки.

– Пиши-пиши.

Я понимала, что он потом попросит прочитать, но ничего осмысленного и достойного быть написанным мне в голову не приходило. Покосившись на Адама (он вытаскивал из папки Ритины акварельные рисунки с занятий и сортировал их по двум стопкам), я сделала вид, что пишу. На самом деле я открыла последнюю исписанную страницу блокнота, на которой было написано (гениальное, по моему мнению) предисловие к моему дневнику «Джунглей»:

«И только ты привыкаешь быть обнаженной на ледяном ветру, с тебя снимают кожу. Неаккуратно так обдирают. Идешь с кровоточащими ранами, видишь, как каждая мышца напрягается и перекатывается, задыхаешься от боли и от осознания красоты своей боли. Собираешься посмотреть вокруг и рассказать всем о своей красоте, и тут твое мясо начинают обдирать до костей. Безжалостно, мучительно медленно. И только когда последний кусочек плоти отскребут ножиком с белой кости, ты понимаешь, что без нервов и саднящего мяса ты просто анатомическая игрушка в кабинете биологии».

Эти строчки не были точным описанием моих чувств, скорее ожиданием. Я думала, что именно так я буду ощущать себя после «Джунглей».

– Уже закончила?

– Да, больше не пишется.

Адам кивком позвал меня к себе. Я не представляла, как девочки выдерживали с ним ночь разговоров наедине. У меня от мысли, что мы вдвоем сидим на матрасе и обсуждаем самое интимное – творчество, дрожали коленки и немели кончики пальцев. В голове вертелось: «Все на пляже, у нас есть полчаса точно».

Почитав написанное, он сказал:

– Мне так нравится, что ты понимаешь суть «Джунглей». Что ты готова открыться по-настоящему. – Он приобнял меня и медленно погладил по спине.

Кожа покрылась мурашками. Мне страшно было сглотнуть или шумно выдохнуть.

– Большинство приезжает сюда просто за уединением, чтобы сосредоточиться на творчестве. Но как можно творить, если ты не готов нырнуть в свои самые тайные страхи и порочные мысли?

– Я готова. – Я охрипла, и мне показалось, что Адам меня не услышал.

– Рита ведь рассказала тебе, да?

Смотря в его глаза (в дамских романах написали бы «цвета бархатистой ночи»), невозможно было лгать. Я кивнула.

– И что ты думаешь?

– Я думаю, что ей нужно остаться.

– Действительно так считаешь? Или ты просто хочешь, чтобы она осталась?

За прошедший месяц я так привыкла к присутствию Риты. Сначала она мне казалась очень удобной: никаких жалоб, скандалов, всегда внимательно слушает и искренне пытается помочь. Потом я стала прикрываться ею, как щитом. Например, когда мы оставались наедине с кем-нибудь, с кем я еще не нашла общий язык – с Венерой, Забавой, Мишей, Савой. Она всегда превращала неловкое молчание в какую-нибудь светскую беседу. Было что-то американское в ее быстрых разговорах ни о чем, но мне было так спокойно от того, что не надо искать тему. При этом ее речи не были скучными или эгоистичными. С ней всегда интересно было поговорить. Ее всегда можно было послать на ту сторону: за таблеткой от головной боли, уточнить задание, которое не поняли. Но в какой-то момент я начала зависеть от наших с ней теплых разговоров. Как будто бы получала ласку и внимание за все годы с мамой. Как будто бы она была моей сестрой, с которой мы только что повстречались и решили наверстать упущенное. Я зависела не только от ее внимательности (когда-то я ходила к психологу, но это не помогло), но и от того, что я тоже нужна ей. Нерешительно, долго подбирая слова, она рассказывала мне о своих страхах, о детских печалях. Очень осторожно, боясь быть слишком навязчивой или жалостливой. Мне так хотелось показать, что ее чувства тоже важны миру, что это нормально – быть хотя бы чуть-чуть эгоистичной и говорить о себе. Лет с 15 у меня не было настоящей подруги. А позже с парнями мне стало дружить легче, ровнее. Еще ни одна подруга не уходила из моей жизни, не оставив плевок или окурок в моей душе.

– Очень хочу. Она достойна здесь быть.

– Мы здесь не за достоинства, а за недостатки. Она слишком правильная, тебе не кажется?

– Может быть, ей нужно больше времени, чтобы погрузиться на дно?

– Может быть… – Он резко встал и зашагал к двери, но у самого выхода обернулся и сказал: – Останется она или уедет – это в твоих руках. Поговори с ней. Только ты можешь на нее повлиять.

– Ты решила? – спросила я Риту, когда она вернулась с пляжа.

Такая беззаботная, свежая. Только через несколько дней, привыкнув к ней, я разглядела, насколько она красивая. Лицо, красивое добротой, особенно когда она улыбается. Такие люди не бывают некрасивыми, потому что на их лицах не отражаются зависть и озлобленность.

– Да. Наслаждаюсь последним днем.

– Рита!

– Я не могу обманывать других и тем более себя.

– Не обманывай! Просто попробуй то, что предлагает тебе Адам. Вдруг этот опыт откроет тебе что-то новое?

– Он откроет только старое. Я просто хочу жить дальше и рисовать.

В этот момент я так полюбила себя за то, что приняла ее решение! Как бы мне ни хотелось, чтобы Рита всегда была рядом, я еще больше хотела, чтобы она не оглядывалась назад. Чтобы она была счастлива.

– Тогда ты будешь счастлива?

– Я счастлива.

Рита держалась достойно. Адам во вступительной речи спросил, все ли готовы двигаться дальше, все ли ясно понимают цели «Джунглей».

Рита даже не вздрогнула, когда он, спрашивая, несколько раз внимательно посмотрел на нее.

Он закончил речь вопросом:

– Рита, кажется, тебе есть что нам сказать? Почему-то я не вижу твоих картин здесь.

И ядовитый взгляд на меня.

– Я, наверное, не совсем подхожу для этого места. Вернее, я думаю, ощущаю, что мне здесь очень комфортно. Что здесь есть люди, которые меня понимают. Я многому у вас научилась. И… – Она шумно выдохнула. – Очень вас люблю. Я бы хотела здесь остаться, но не ценой того, во что я верю.

Ребята зашептались: «О чем она?», «Что она натворила?».

Антон вопросительно посмотрел на меня.

Адам пересказал их спор и спросил, что же главное для них.

– Оставаться верным себе! – первым горячо крикнул Сава.

«Не бояться смотреть своим страхам в лицо», «Гореть своей идеей», «Опуститься на дно и подняться!» – закричали ребята.

– Я вполне могу вытерпеть общение со снобами, я равнодушен к бесталанным зазнайкам, но не терплю людей, которые боятся выходить из своей зоны комфорта и даже не могут признать этого. Ненавижу, когда люди говорят, что их все устраивает, когда они сидят на своей солнечной поляне, даже не желая заглянуть в дремучий лес.

Рита стояла с густо-красными щеками и правой рукой поглаживала костяшки пальцев на левой руке. Уголки ее губ были опущены, как у виноватого ребенка, а глаза смотрели куда-то в отстраненную даль.

– Я был бы спокоен, если бы такой человек был обычным заурядным существом, нужным нашей планете, только чтобы сейчас обслуживать других людей, а после смерти кормить червей. Но нет! Когда талантливые люди сидят со своим талантом, как с вишневым садом: «Сегодня поем чуть-чуть, завтра, может быть, нет, может, сварю варенье, может быть, компот. Мне без разницы, что с вишней делать». Большая часть останется на дереве, а самые сладкие ягоды, почти черные, сочные, так и засохнут на верхних ветках. Потому что «зачем тянуться, стараться, если можно без усилий рвать ягоды с нижних веток». Зачем стремиться к высшему наслаждению, если есть пресноватое, но привычное сейчас?

– Все немного не так, я…

– Я не закончил! – яростно крикнул Адам, даже не посмотрев на Риту. Но потом пару раз глубоко вдохнул и выдохнул, подошел к ней, положил руки на плечи и сказал: – Я не хочу тебя терять. Без нас ты останешься на поверхности, а ребята без тебя не смогут погрузиться на самое дно, ведь они будут знать, что всегда можно всплыть и оставить остальных. Ты опять выбираешь то, что проще.

– Я хочу остаться, но не ценой своего психического здоровья.

– И мы хотим, чтобы ты осталась, да? – Ребята закивали. – Я предлагаю альтернативу. Более мягкую.

Даже его свита замерла. Миша с Тимуром переглянулись, Забава заправила передние прядки волос за уши, а Венера склонила голову и строго, как учительница, посмотрела поверх солнцезащитных очков.

– Сейчас каждый из вас возьмет одну картину Риты и сожжет ее здесь. Выберите то, что олицетворяет ее настоящую, те сюжеты, которые мешают ей двигаться дальше. Рита, ты согласна?

– Я… я бы просто хотела заниматься творчеством здесь. Я не буду врать, что поменяю свое мнение после этого.

– Поменяешь. Никто не остается прежним, когда его детей навсегда уничтожает огонь.

– Но тогда мы приравняемся к нацистам, которые сжигали «дегенеративное» искусство»! – сказал Сава, от эмоций поднявшийся на ноги, но тут же севший, когда Адам посмотрел на него.

– То был акт вандализма, а это – очищающее пламя.

Все замолчали. Непонятно было, дала Рита согласие или нет. Мысленно я уже решила сжечь ее масляную картину, которую Рита не любила. Но встать первой и пойти – это было бы предательством. Волны наждачно шумели, у кого-то хрустнул сустав, кто-то громко сопел.

– Мы можем идти? – не выдержала Лина.

– Рита? – Адам повернулся к ней.

– Нет. Я уйду.

Сава встал и захлопал. Чрез пару секунд к нему присоединился Антон. Я тоже хотела подняться, но встретилась со строгими прищуренными глазами Адама. Он шумно выдохнул и тем же взглядом посмотрел на Риту. Она виновато улыбнулась и начала спускаться с камня к нам, но Адам перехватил ее за руку. Рита удивленно ойкнула и рефлекторно дернула руку на себя, но Адам силой потянул ее назад.

– Я. Не. Закончил.

Он вдруг улыбнулся нежно-нежно и посмотрел на Риту, как на новорожденного ребенка. Смахнул слезинку из уголка ее правого глаза, заправил ей за ухо выбившуюся из косички выгоревшую ржаво-медную прядку, провел костяшками пальцев правой руки по ее щеке и с восхищенным взглядом повернулся к нам:

– Вы знаете, я с уважением отношусь к античному искусству, к искусству эпохи Возрождения. Но… я считаю, что искусство именно как способ самовыражения, а не фиксирование окружающего мира и мифов возникло благодаря импрессионистам. То, с какой стойкостью они, а за ними и постимпрессионисты, кубисты, супрематисты – вы и без меня знаете историю, то, с какой стойкостью они отстаивали свое видение, свое право называться искусством – это одна из тех вещей, которые заставляют меня постоянно двигаться дальше. Нет ничего более достойного, чем то, с какой твердостью люди защищают то, во что они верят.

Адам зааплодировал Рите, и через мгновение аплодисменты подхватили остальные. Но это были такие неуверенные хлопки. «Мы восхищенно ее провожаем или радуемся, что она отстояла свое право остаться здесь?»

– Рита, – Адам вновь повернулся к ней. Глаза Риты были широко раскрыты и блестели влагой, казалось, что она совсем не моргает. – Если бы ты согласилась сжечь свои картины, то этой ночью собирала бы свои вещи. Я бы не смог тебя оставить, осознавая, что ты – просто пластилин. Оставить тебя здесь было бы слишком жестоко – ты бы ненавидела и себя, и нас. Но ты доказала, что достойна быть частью «Джунглей». Мне понравилось, как ты вчера сказала, что «болевой импульс – это не обязательно боль из моей жизни…». Но я решил проверить, действительно ли ты веришь в это. Честно говоря, такая неэгоистичная мысль для меня новая, и я хочу рассмотреть ее со всех сторон. Я хочу увидеть, как ты будешь раскрывать ее.

Глава 20. Иван Айвазовский. «Буря»

– Ты представляешь?! Мне впервые в жизни сказали, что у меня достойные мысли!

– А как же твой папа?

Мы с Ритой сидели на ее матрасе и не могли уснуть, несмотря на то, что вернулись с вечернего собрания в три ночи.

После речи Адама мы еще около часа сидели у костра и слушали пение Забавы. Потом она, смутившись от какой-то шуточки Макса, занавесилась волосами, полушепотом сказала: «Я сейчас приду» – и в итоге не вернулась.

Миша угощал нас сладковатыми коктейлями, по ощущениям почти безалкогольными. Постепенно вся команда Адама, включая и его, разошлась. Ушел и Лёва, который после того инцидента избегал нас и общался только по бытовым вопросам: «Кто последний в душ?», «Это чья-то тарелка или мне положили?».

Все остальные были в каком-то дурацком возбуждении, как в новогоднюю ночь. Макс с Савой выпросили у Миши бутылку текилы, Лина взяла гитару Забавы (она уверяла, что спросила разрешения), и мы еще долго сидели, смеясь над глупыми шутками и вопя любимые песни. Нам казалось, что шум волн заглушает дикий хохот и нестройный хор, орущий: «Как жаль, что тебя не застал летний ливень…» Но около двух ночи спустилась Венера в шелковом халатике с вышитым красным драконом, тусклым серым лицом и тоном нудной соседки приказала идти спать.

Мы, все еще возбужденно хохоча, побежали наверх, думая, что продолжим отмечать на нашей половине, тем более что Макс сказал:

– У меня в чемодане бутылка водки припрятана. Эта текила – как моча, ею хер догонишься.

Но наверху все как-то быстро разбрелись. Сначала мы ждали Лину с Максом, которые ушли относить гитару, но так и не вернулись, потом Лера ушла снять массивные сережки и больше не выходила.

Антон, зевнув два раза подряд, сказал:

– Я пошел. Рита – ты лучшая.

Сава неловко сидел с нами, спрашивал, не принести ли чего-нибудь с кухни, жаловался на ночную жару, хлопал комаров у Риты на лодыжках, потом живым языком, в лучших традициях своего деда, рассказывал нам про их, сибирских, комаров.

Я была так счастлива, сердце ощущалось в груди, как резиновый мячик, который четко и ровно отлетает от стенки. Я понимала, что не усну, поэтому сидела с ними – оба были настолько корректными, они ни разу не намекнули мне, что их нужно оставить наедине. Потом Рита сказала, что надо бы идти спать. Но мы так и не заснули.

– Папа… Он всегда хвалил меня, потому что так надо. На самом деле его не очень-то интересовало мое творчество. Он не считает, никогда не считал все это чем-то серьезным.

– Моя мама вообще не знает, что я пишу.

– Почему?

– Не думаю, что поймет то, о чем я пишу. Или прочитает, похвалит, как твой папа, и забудет. «Она у меня еще и пишет. Что пишет? Заметки, что ли… Или рассказы какие-то…»

– Ты бы хотела, чтобы она поняла?

– Не знаю. Наверное, нет. Мне не нравится ее вкус, – я горьковато рассмеялась.

– Мне тоже не нравится то, что любит мой папа.

– А что он любит?

– Старенькие приключенческие романы типа мушкетеров, советские мюзиклы, картины типа «Бурлаков» или «Опять двойка», чтобы сюжет был сразу понятен и чтобы он вообще был. А твоя мама?

– Она любит вообще все картины. Потому что искусство кажется ей чем-то таким далеким, что его творят чуть ли не инопланетяне. Все признанное искусство ей автоматически нравится. Книжки она почти не читает, только детективы иногда в дороге. Представляешь, у нее всего четыре детектива. Она их перечитывает уже лет пятнадцать. Мне кажется, она просто боится всего нового. Еще она смотрит только русское кино. Всего иностранного тоже боится.

– А еще мой папа любит фильмы с Джеки Чаном. И британского «Шерлока».

– Единственный иностранный сериал, который моя мама любит, – это про старушку-детектива. Там она тоже все серии наизусть знает, но все равно смотрит, когда его повторяют. А! Вспомнила! Еще из иностранного она любит фильмы про… Не помню, как они называются, каким-то женским именем. Они еще по любовным романам сняты. Имя еще такое проститутское – Снежана, Альбина…

– Анжелика!

– Точно!

– У меня мама тайком про нее книжки читала. А вслух говорила, что это для неудовлетворенных жизнью теток.

– Я всегда удивлялась, как моя мама не стесняется своих вкусов.

– Может быть, потому что она не считает себя возвышенной? Вот моя мама, сколько я ее помню, считала, что она создана для чего-то большего. У всех на виду она читала французских экзистенциалистов, а в туалете среди папиных газет прятала любовные романы в мягких обложках. Когда она поняла, что никаких талантов у нее нет и ничего необычного с ней не произойдет, что добиваться чего-то слишком сложно и долго, то решила завести меня. Она не разрешала мне смотреть простые советские мультики, только эстетичный «Дисней». Покупала мне вещи с принцессами, заставляла учить их песни. А я обожала рисовку советских мультиков про лес и его животных. Там, где тайга такая реалистичная, все эти елки с бахромой, изящные березки, ивы над темными ручьями. Мне казалось, что лес на самом деле такой, – мы с семьей почти не бывали на природе. Раз уж мы говорим про стыдные любимые вещи, то у меня это – старые мультики про лес с зайчиками, барсуками, медвежатами. А у тебя?

– Я люблю читать произведения сетевых авторов. Специально выбираю поглупее и понаивнее. Сначала я просто цинично смеялась над ними, воодушевляясь, насколько я лучше. А потом мне стало казаться, что я учусь у них, как не надо писать. Это полезно – раз в месяц читать что-нибудь про ванильную любовь или «жесткий секс» в понимании школьниц и домохозяек.

Рита тяжело вздохнула. Как мне показалось, с осуждением.

– Что? Я высокомерная сука, да?

– Это жестоко. Каждый имеет право на творчество.

– Я ведь не осуждаю их. Путь пишут.

– Если хоть один человек приятно провел время за чтением их произведений, то они уже делали это не зря.

– Да-да. Сладких снов!

– Искусство – это наше противоядие от тусклости жизни и отсутствия ее смысла. Да, все это – всего лишь иллюзия, но наша тюрьма – это не тело, а разум. Если мы ограничиваем себя в фантазиях, мечтаем о скудном и банальном, то мы сами загоняем себя в плен. Но когда фантазируем, создаем свою реальность – мы свободны! – Чувствовалось, что Забава заучила этот текст, но ее застенчивость придавала речи туманную мечтательность, что очаровывало и умиляло. – Давайте поговорим о наших мечтах.

После каждого предложения она краем глаза посматривала на Адама, как бы ожидая одобрения. Он почти незаметно кивал.

– Только без мира во всем мире, пожалуйста, – сказал он, посмотрев на Риту. – Ваши эгоистичные, самые откровенные мечты.

Все молчали, а Забава с надеждой заглядывала каждому в глаза. Выбирать первого ей не хотелось.

В итоге она опять обратилась к Адаму. Он раздраженно поднялся к ней на камень и сказал:

– Раз никто не решается, начни ты.

Забава распахнула свои глаза-шкатулки.

– Я мечтаю, – тихо начала она, заправив короткие передние прядки волос за уши. – Я мечтаю петь до звезд.

– Для звезд? – спросил Антон.

– До звезд, – покраснев, шепнула она и занавесилась волосами.

Адам потрепал ее по зеленой макушке, Забава спрыгнула с камня и присела между Венерой и Тимуром. Она почти не общалась с нами, редко вела занятия. Я никак не могла понять – она играет в странноватую девочку или действительно такая трепещущая, пугливая, как птичка, очаровательно-рассеянная. Я все еще удивлялась, почему все парни не влюблены в нее, даже наши, новенькие, ее сторонятся. Мне казалось, что даже я могла в нее влюбиться в те моменты, когда она в темноте сидела на пляжном камне, причесывала свои длиннющие волосы и что-то напевала без слов.

Лера ревниво оглядывала свою конкурентку по винтажной одежде, когда иногда по утрам Забава заходила на кухню в длинной белой комбинации (в ее случае больше подходило слово «сорочка»), которые раньше надевали под платья, и с мягкой ленцой утягивала чей-нибудь круассан или тост. Никто обычно не возмущался, просто потому, что мы не знали, как на нее реагировать – как на блаженную или как на кокетливую дурочку. Только Макс пытался заигрывать, но после его «ты можешь присесть ко мне на колени и съесть все» или «у меня есть чем тебя угостить» она заливалась смехом и убегала на пляж, слегка подволакивая правую ногу.

Если Забава замечала, что ты пристально смотришь на нее, то она запиналась, походка сбивалась с ровного шага, и тогда разница в длине ног становилась заметнее.

«Русалка» – так мы называли ее между собой. Еще дома я читала версию, что Забаву в детстве избивали родители – отсюда травма ноги. Лина же настаивала на том, что ногу ей сломал Адам – проверить, сколько боли Забава сможет вытерпеть. Она терпела долго, гипс наложили поздно, поэтому и кости срослись неправильно. Откуда она это узнала – непонятно. Лина на такие вопросы всегда загадочно улыбалась и отвечала: «Мне многое доверяют» или «Мне многие доверяют», когда как.

– Je voudrais умереть самым красивым способом. Но пока я его не нашла. Чтобы это был только мой способ, чтобы он ассоциировался у людей со мной.

– Потрясающе, – Адам похлопал Лине. – Перед смертью напиши поэму обо всех способах, о которых ты думала в течение жизни. Это будет что-то на века!

– Bien sûr!

– Рита?

– Я мечтаю рисовать всегда – и по работе, и для себя. И когда состарюсь.

– То есть твой страх – это когда-нибудь остыть к рисованию?

– Наверное, да…

– Интересно… Как вы думаете, можно ли к чему-нибудь остыть, если ты этого не хочешь?

– Можно. Есть ведь люди, которые скачут от одного к другому, – быстро и резко сказал Антон.

– До того момента, пока они не нашли что-то свое.

– «Свое» в разное время может быть разным.

– И это хорошо, что мы с вами во многом не сходимся. Через вас я открываю очень интересные мысли, – примирительно сказал Адам. Антон отвечал как-то слишком дерзко, как будто говорил о личном, а не об абстрактном «можно». – Так, кто следующий? Роза?

– Мне бы хотелось стать известной писательницей.

– Именно с акцентом на «известной»?

– Ну… Хотелось, чтобы мой труд оценили. Ты сам говорил, что «книга не существует, пока ее не читают».

– Но только слава не должна быть мечтой. Мы созданы не для славы в настоящем. Актеры, певцы – вся эта яркая шелуха, да. Но не мы. Мы созданы для красивых трагедий. А потом, когда нас не будет, эти конфетные личики со старанием будут воплощать наши жизни на экране.

– Но если я не стану знаменитой, то никто не будет позднее воплощать мою жизнь на экране.

– Если ты будешь проживать свою жизнь, как собственное произведение искусства, – то будут. Самые знаменитые люди известны не только своими книгами или картинами, а своей неповторимой жизнью с ярким финалом.

– Я поняла.

Последней была Лера.

– У меня нет конкретной мечты, я ее ищу. Я хочу быть легендой, – сказала Лера с необычной для нее серьезностью.

– Мы все этого хотим. Но на что мы готовы, чтобы обессмертить себя?

– На все! – выкрикнула Лина, и мы нестройным эхом, не подумав, повторили:

– На все! На все! На все!

И было не страшно, а экстатично. Вдалеке над морем сверкали молнии, из колонок доносились барабанные ритмы, воздух сводил с ума запахом озона. Миша раздал всем напитки, а Адам вместо тоста сказал:

– Дождемся ливня и будем танцевать!

Молнии без гулкого грома, всего лишь в сопровождении мурлыкающих раскатов, часто вспыхивали с разных сторон, высвечивая силуэты островков бухты и очертания скал, ограничивающих наш пляж. Возбужденные, почти все выпили коктейли залпом. Это было что-то сильно алкогольное, то, что не хотелось смаковать через трубочку.

Воздух был очень тяжелым, но дождь все никак не начинался. Из-за шума моря и шелеста деревьев было непонятно, идет ли где-то дождь вообще. Мы ждали его как сигнала. Как будто бы были загипнотизированы «на дождь» – до этого мы напряженно сдерживали бушующую энергию. Вдруг нас оглушил раскат грома – было ощущение, что трескается земля. За ним следующий, такой же громкий и протяжный. Молнии засверкали ближе, одна ударила в скалу над пещерой. В такие моменты мной овладевал фатализм. Я не боялась молний – безразлично говорила себе, что, если так надо, я умру. Но умру, наблюдая за красотой природы. К фатализму примешался резкий удар алкоголя в голову.

Мне хотелось проорать: «Мы умрем! Это будет так красиво!» От третьего, еще более громкого раската, казавшегося нам разорвавшейся бомбой, завизжала Лера и прижалась к руке Адама. Он рассмеялся. Вспышка молнии высветила нас: бледные, часть – напуганные, часть – слишком пьяно улыбающиеся.

Антон трезвым рассудительным голосом сказал:

– Нам лучше уйти. Молнии могут ударить в пляж.

– Здесь я говорю, что нам лучше. – Адам даже не посмотрел в сторону Антона. Но потом вежливо пояснил: – В домиках опасно, они могут загореться.

– Мы, блять, тоже можем загореться. Вспыхнуть, и все, – сказал Макс, но без привычных смешков. – Я даже завещание не написал.

В следующей вспышке молнии я увидела, что нас стало больше – на пляж спустились ребята, которые с нами не общались. Мы так редко пересекались, что только к концу второй недели я убедилась, что их всего девять. Хотя Лина еще недели полторы убеждала нас, что есть и те, кто вообще не выходит из домиков.

Их график занятий не был таким насыщенным, как у нас. Я вообще сомневалась, что он был. На наши вопросы о той группе никто не отвечал, приходилось додумывать. Иногда мы замечали, что к ним приходил Адам, они все вместе собирались (судя по приглушенным голосам) на поляне перед их домиками и что-то негромко обсуждали. Иногда они в тишине рисовали, писали – не разговаривали даже друг с другом. В них не было веселья, нашего дурачества. Я думала: «Они добрались до сердца тьмы». Хотя очень вдохновленными, погруженными в свое творчество они тоже не выглядели. Скорее, высокомерно-усталыми. Но один парень выделялся – когда бы я его ни встречала, он всегда был печален и растерян. Сейчас он, невысокий и худенький, стоял позади остальных. Если бы не вспышка молнии, я бы его и не заметила.

Лера снова взвизгнула, увидев пополнение, – мы ни разу не видели всех их вместе, даже в тот вечер, когда прибыли на остров.

– Это какой-то иммерсивный спектакль? – восторженно спросила Лина, повиснув на другой руке Адама.

– Это жизнь, она лучше любого спектакля!

Сразу на обеих оконечностях пляжа сверкнули молнии. Теперь вскрикнули почти все девочки, даже кто-то из парней (я точно слышала Лёву). Потом полыхнуло позади, за горой, и сразу впереди, над морем. Гроза окружила нас со всех сторон.

– И что, нам некуда спрятаться?! – завизжала Лера.

– Отвыкайте прятаться, – с отвращением сказал Тимур.

Адам вырвался из рук девочек, сделал несколько шагов вперед, к морю, и повернулся к нам. Он развел руки в стороны – сверкающие на фоне молнии делали его похожим на бога. Он не вздрагивал от треска грома, от вспышек рядом с нами, от вскриков ребят.

Адам молчал и смотрел на нас. Каждый раз, когда я поворачивалась от вспышки света обратно к нему, мне казалось, что он смотрит только на меня. И в этом молчании, в мудром взгляде, для меня была сосредоточена истина: «Только как эстетический феномен бытие и мир оправданы в вечности». Сегодня днем он как-то случайно бросил эту фразу Ницше из «Рождения трагедии…», тогда она проплыла рядом, а сейчас накрыла меня.

За протяжным трескучим звуком грома я не сразу услышала чьи-то крики. Оказывается, Лера побежала к лестнице, но Тимур перехватил ее и потащил обратно. Она вырывалась и рыдала. Сначала он крепко ругался на нее, но потом, присев на колени, стал успокаивать:

– Тихо-тихо, здесь, с нами, безопаснее. Тихо-тихо, ты ведь не хочешь сгореть в доме?

Она часто-часто всхлипывала и поскуливала. И тут одна из молний сверкнула позади Адама, совсем близко. Он слегка вздрогнул, медленно закрыл глаза, глубоко вдохнув, запрокинул голову и поднял руки к небу, закричав, кажется, что-то из Маяковского:

– Если молния меня не убила – то гром мне, ей-богу, не страшен.

Лина дернулась со своего места и пала к его коленям. На колени упали и все ребята из молчаливой группы, Венера и Миша. Забава как-то театрально ахнула и тоже рухнула к ногам Адама. Следом за ними и мы встали на колени. Потом ребята позади нас стали сдвигаться вперед, плотно прижимаясь к нам.

Мы не понимали, что происходит, и в панике ползли вперед, к ногам Адама, пока не услышали голос Миши:

– Руки! Возьмитесь за руки!

Когда я ощутила липкие холодные ладошки, мне вдруг стало очень страшно, хотя это были всего лишь Рита и Лев. Я подумала, что я просто очень пьяная и что-то нафантазировала, поэтому просто зажмурила глаза, крепко-крепко, чтобы появились цветные гипнотические пятна. В детстве это было одним из любимых развлечений. Тогда я думала, что путешествую по параллельным мирам. По вздрагиваниям рук и вскрикам я понимала, что молнии еще сверкают, но глаза не открывала. Мгновениями сознание улетало, но тут же возвращалось от чьего-нибудь крепкого сжатия ладони.

Не знаю, сколько прошло времени, но соседние плечи стали вздрагивать все реже. Когда я приоткрыла глаза, голова закружилась, тело качнулось из стороны в сторону. Я схватилась за плечо Риты, хотела ей что-нибудь сказать, чтобы убедиться, что не онемела, но тут наконец-то ливанул дождь. Резко, потоком, от которого тяжело было держать глаза открытыми. Очень теплый, как будто бы с привкусом крови. Ой нет, это же я закусила до боли щеку, когда молния ударила в ближайшую скалу. Большинство в упоении валялось на песке, как будто дождь прибивал их гвоздями – руки распластаны в лучших христианских традициях, глаза закатились, языки вывалились уродливыми кусками мяса.

Рита с Савой так и остались сидеть на коленях, держась за руки. Я, опираясь на Ритино плечо, поднялась и почему-то пошла за белым силуэтом к морю. Это была Забава. Она не пела, а быстро-быстро тараторила что-то, похожее на молитву. За ней по песку ползла Лина. Спотыкаясь в прибойных волнах, Забава все же сдалась и остановилась в воде. Шатаясь, она стояла по колено в воде и продолжала что-то бормотать. Мне казалось, что я тоже должна что-то говорить, поэтому я начала шептать «Незнакомку» Блока – первое пришедшее мне в голову стихотворение.

Я стояла у самой кромки воды, почему-то боясь зайти в нее, мне казалось, что она непременно обожжет мои ступни как лава. Лина подползла к воде и захлебнулась волной. Она долго откашливалась, меня это раздражало, потому что из-за нее я забыла, какого цвета «очи бездонные», это казалось очень важным. Я начинала сначала, все больше путаясь в прилагательных: «Какой же берег я вижу?», «Какие были лакеи?», «А влага? Терпкая и?..». Каждый раз, начиная сначала, я забывала все больше. Дошло до того, что я не могла вспомнить, какой же дух правит окликами.

Наконец прокашлявшись, Лина стала зачерпывать в ладони воду и умывать лицо. «Смыть с лица дождь морской водой» – показалось мне гениальной идеей. Я тоже присела у воды и стала умываться. Мы с Линой переглянулись, захохотали и стали брызгать друг в друга морской водой. Потом, я не помню, кто начал первый, мы стали кидаться песком. Больше я ничего связного не помнила.

Лина говорила, что мы искали Адама по всей территории. У нее на щеке розовела тонкая линия. «От удара веткой» – так объясняла она. У меня было разодрано правое предплечье, она говорила, «тоже, наверное, от ветки». С нами прошлой ночью был Антон. Опять же, по версии Лины, это он и уговорил нас пойти искать Адама. У Антона тоже были исцарапаны руки. Он ничего не помнил, но все утро переспрашивал: «Куда мы ходили?», «Что я говорил?», «Вы точно не помните, что я говорил?».

Слушая рассказ Лины, мне казалось, что я действительно вспоминала, как мы куда-то карабкались, шатались между домиками, не различая их. Я была почти уверена, что мне не приснилось то, как Антон тянул меня за руку и говорил: «Ты должна это увидеть! Ты должна это увидеть!»

Лина этого не помнила, а Антон только посмеялся и сказал:

– Вы все тут готовы любую пьянку превратить в психоделический роман.

Что-то подобное он ответил и Лине, почти сразу же, когда мы проснулись – втроем, на полу в домике Миши. Лина, театрально распахнув глаза, сказала:

– Только не говорите мне, что что-то было. Menage a trois?

Об этом никто и не думал – мы лежали одетые, во вчерашней, мокрой и грязной, одежде.

Но она продолжала:

– Представляете, что о нас подумал Ба? Как все на нас будут смотреть, когда мы вернемся?

Сам Миша тихо, не шевелясь, спал на спине, строго вытянув руки по бокам. Лина даже проверила, дышит ли он.

Мы проснулись около семи утра. После того как убедились, что Миша крепко спит, тихо пошли на нашу сторону. Воздух был удушливым, очень тяжелым. Все вокруг будто бы вспотело – бисеринки капель блестели не только на листьях, но и на столе, на ковриках под тентом, на перилах лестницы, на камнях и на оставленном кем-то зонтике.

– Впервые вижу здесь зонтик, – задумчиво сказал Антон, но его перебила Лина:

– Ой! А вдруг нас стало меньше! Как в тот раз!

Я сразу подумала про Риту. Вдруг Адам только сделал вид, что восхищен ее верностью себе?

Мы все рванули к домикам, каждый забежал в свой. Риты не было. Я не успела запаниковать, потому что у меня был готовый алгоритм: «Сама Рита. Ее одежда. Чемодан».

Риты не было, но ее футболка лежала на кровати, сарафан сушился на подоконнике, а из чемодана торчали листы акварельной бумаги. Тут же забежала Лина:

– Они сидят! Там, в творческой мастерской.

В мастерской сидели Рита с Савой, Лера и Лев. Антон ушел спать. Лев читал ребятам что-то из своих работ, а Сава спокойно, но устало правил текст на слух.

– Когда я закончил с перевязкой саднящей раны, то сел на коня и отправился дальше.

– Напиши коротко: «Перевязав рану, я поехал дальше».

– Мы помирились, – как бы между прочим, сказал мне Лев и спросил: – А если «перевязав саднящую рану»? Я хочу подчеркнуть, что он не супергерой, ему было больно, но он все равно продолжил путь.

– Если он не супергерой, то напиши: «От боли я разрыдался. А от вида крови на несколько секунд потерял сознание», – закатив глаза, сказал Сава.

Лера хихикнула.

– Это ты про меня, что ли? – спросил Лев и обиженно шмыгнул носом: – Я не ревел.

Оказывается, ночью Лев поскользнулся на лестнице, ведущей с пляжа. О камни он разодрал голень до мяса и разрыдался от вида белеющего хряща у косточки.

Антон очень нервничал из-за того, что не помнил, как мы вели себя с Мишей и вообще общались ли с ним. Он несколько раз возвращался, чтобы извиниться, но Миша проснулся только ближе к вечеру. Миша заверял его, что не помнит ничего, и, подмигнув, говорил:

– Тут и не такое случалось. Не беспокойся. Камер у нас нет. Хотя… Надо бы поставить парочку. Такое кино на память можно снять.

Лера призналась, что с кем-то спала, но не помнила с кем.

– Он был невысокий и очень слюнявый. Всю шею мне засосал. Видите?! – хныкая, спрашивала она, показывая нам засосы.

Адам весь день что-то шептал своим ребятам успокаивающим тоном. Два раза за день я случайно услышала обрывки их разговоров:

– …Видишь… а ты боялась. Самое сложное – решиться, – говорил он Венере, поглаживая ее плечо. – …Не получилось, но и я еще не готов. И все мы… – Это я услышала днем, когда пошла узнать, будут ли занятия.

Тимур, они стояли вдвоем, очень близко друг к другу, ответил:

– Я готов.

Они резко обернулись, услышав меня.

– И что вам не спится в свободный день? – спросил Тимур и, не дождавшись ответа, ушел к себе.

– Розочка, что-то случилось? Все на месте?

– Да. Извини. Я просто не знала, что сегодня свободный день.

– А ты бы хотела позаниматься?

– Если только индивидуально. – Не знаю, как я осмелилась сказать это вслух. Наверное, меня расслабило его «Розочка». Он еще ни разу так меня не называл.

– Приходи сегодня после отбоя. – Он поставил кружку с кофейным осадком в раковину и пошел за Тимуром.

Вот и все. Так просто. Я не успела обрадоваться, потому что… Я же сама выпросила. Может быть, он позвал меня, просто чтобы быстрее отвязаться и заняться более интересными учениками.

«Дура! Теперь ты никогда не узнаешь, на каком ты месте!» Но нетерпение в течение дня «замылило» все сомнения. Я говорила себе: «Лина точно сама напросилась. На Льве он просто ставил какой-то эксперимент, после своего возвращения из джунглей. А Рита… Рита и правда талантлива, мне не стыдно быть после нее».

Глава 21. Сальвадор Дали. «Кровоточащие розы»

– Здесь пахнет искусством, – восхитилась я его мастерской.

– Вот он – храм искусства. Это – не стерильные залы музея, это – мастерская художника.

Дом был больше остальных. Комната, в которую мы зашли, была похожей на наши, может быть, даже такого же размера. Но там лежал всего один матрас, из-за чего она казалась намного просторнее. На полу валялись полупустые тюбики с краской, некоторые не были закрыты – я случайно наступила на марс. Холст на мольберте был занавешен грязно-серой футболкой. Рядом с ним стояло еще два холста: один с расплесканной ярко-красной краской, второй – с закатным солнцем, похожим на сосок, цвета красного апельсина. В соседней темной комнате, наверное, хранились остальные картины. Двери между ними не было, только бамбуковая перегородка. Из окна комнаты днем можно было бы рассмотреть всю территорию, сейчас было видно только черно-белое шипящее море – звук как будто с испорченной пленки старенького фильма, и силуэты домиков с нашей стороны. Отсюда казалось, что они вот-вот соскользнут с обрыва.

Я сразу же подошла к окну, потому что обстановка казалась мне слишком интимной. Я ощущала себя незаконно проникнувшей в святилище. Поэтому мне было неудобно оглядываться, рассматривать – все выглядело так, как будто он никого не ждал: на полу, у матраса, валялись трусы; с другой стороны матраса стояла тарелка с остатками риса и кусочками посеревшей от соевого соуса курицы; в пустой бутылке от виски трогательно засыхал какой-то тропический цветок с крупными белыми лепестками; в комьях одежды виднелись смятые карандашные наброски.

– Ну, с чего ты хочешь начать? – наконец-то спросил он.

– Я… я хочу узнать, в какой момент я сломалась. Стала испорченной, никому не нужной куклой. Я знаю причины, но хочу понять, как это происходило и когда. Я… я не помню себя другой.

– Другой?

– Я ведь не родилась такой. Значит, когда-то я была другой. Солнечной. Искренне смеющейся рядом с мамой. Доверяющей подругам. С нежной тоской ждущей папу домой. Я хочу узнать, были ли когда-то у меня мысли, что я нужна, что меня любят, что я чей-то центр Вселенной. Верила ли я когда-то без сомнений? Единственный человек, который хранит воспоминания обо мне маленькой, – это мама. Но мы с ней не общаемся так близко. Я боюсь, что она расскажет мне неправду. Знаешь, говорят, что первое воспоминание накладывает отпечаток на всю нашу жизнь.

– И какое твое первое воспоминание?

– На самом деле я не уверена, что это воспоминание. Может быть, это мне приснилось. Или я нафантазировала, – я шумно выдохнула.

Сейчас мне казалось, что я действительно все придумала. То же самое мне говорила психолог. Правда, после разговора с моей мамой перестала об этом упоминать вообще.

– Я… я стою на диване. Таком… с ощутимыми пружинами, даже под моими невесомыми детскими пяточками. Отец очень злой. Он толкает маму к стене и сжимает ее горло. Мне хочется закричать, но все, что я могу, – это сжимать кулачки и снова их разжимать. Я не помню, как он отпускает маму. Что делают со мной. Только один момент – когда он начинает ее душить. Он грязно ругается. Мама тоже ругается, она не боится. На меня никто не обращает внимания, я наблюдаю, как призрак. Может быть, они и не видели меня.

– Давай начнем с другого. Что было самым приятным для тебя в детстве?

– Чувствовать кого-то сильного рядом. Нет, даже не сильного, а просто чувствовать, что я не одна. Я не помню прикосновений отца, но мне кажется, что я любила уткнуться в его грудь. Не знаю, придумала ли я это или правда помню его колючий свитер, пахнущий машинным маслом. Знаешь, мне всегда спокойно на груди у кого-то или в автомобиле без освежителя, когда пахнет настоящей машиной.

– Вот так? – он прижал меня к груди. – Давай немного потанцуем.

Адам включил чуть слышную мелодию китайской флейты и медленно погладил меня по голове, мягко массируя затылок. Не переставая гладить, он шепнул мне:

– Продолжай.

– Еще я любила, когда мама сильно-сильно сжимала мне руку. Она никогда не была ласковой со мной. У нее не получались нежности, наверное, из-за того, что она их раздавала детям из интерната. Она работает в интернате для детей-инвалидов. Редко, на дни рождения, например, она меня обнимала, очень крепко, так, что мне казалось, что ее костлявые руки с крупными выступающими шишками суставов могут сломать мою шею. Поэтому ее объятья я не любила. Я думала, что она слишком старается, она не любит меня, а только показывает это. Но иногда, когда мы куда-нибудь спешили, она крепко держала меня за руку, чуть ли не до онемения, и тащила меня за собой по улице. Тогда я понимала, что это неосознанно, что я нужна ей. Что, кто бы ни потянул меня в другую сторону, мама меня никогда не отпустит.

– Когда ушел твой отец?

– Мне было три года. Я почти не помню этого.

– А что помнишь? Помнишь, как осознала, что его нет?

– Мама рассказывала, что я бежала ко всем темноволосым усатым мужчинам и звала их папами.

– Что помнишь ты? – Он снова начал гладить меня по затылку.

– Я помню, как в первом классе нужно было нарисовать открытку ко Дню защитника Отечества. А мне не для кого было ее рисовать. Мама повела меня, зареванную, к старичку-ветерану, который каждый год на праздник приходил рассказывать о войне в их интернат. И по дороге мы встретили отца. Он коротко кивнул, сказал «здрасте», опустил глаза и пошел дальше. Я бы и не узнала его, если бы мама не сказала: «Вот он какой, твой папка. Даже не остановился, не посмотрел на тебя». Я спросила у мамы: «А почему он не остановился?» Она ответила: «Потому что козел». Но я же видела, что никакой он не козел. Он – человек. И не злодей, как в мультиках, каким я представляла его раньше, объясняя себе его уход. Он обычный человек, может быть, уже не раз и не два прошедший мимо меня. А раз он не злодей, значит, дело в нас с мамой. Или во мне одной. Я еще долго внимательно разглядывала себя в зеркало, ища изъяны, из-за которых он меня бросил. Может быть, потому что я не блондинка? Белокурые девочки, как мамина Розочка, выглядят как ангелочки. Или я слишком высокая, ему не потаскать меня на руках. Когда хочешь найти в себе какой-нибудь недостаток – сразу же обнаруживается несколько. А потом они начинают увеличиваться в геометрической прогрессии: слишком округлые щеки, кривые пальцы на руках, много родинок, нос и щеки в густых веснушках, очень длинные волосы без модной стрижки, чересчур грустные глаза, уж очень пухлая нижняя губа, из-за которой я выгляжу обиженной… Недостатки буквально въедаются под кожу все глубже и глубже. Любое замечание тут же оседало во мне: «Роза, какой же у тебя сложный характер, как тебе несладко придется в жизни», «Ты такая грубая», «Роза, не будь эгоисткой, поделись со всеми», «Ты у меня какая-то неправильная. Если все дети делают это, ты тоже должна». Я верила всем, верила, что я такая. Я понимаю, что он ушел, потому что действительно козел. Но если бы я была милой сладенькой девочкой, он хотя бы раз захотел взглянуть на меня снова. Он бы вернулся. Ведь не обязательно жить вместе, чтобы общаться с ребенком. И тогда я была бы чьей-нибудь любимой дочерью, чьим-нибудь центром Вселенной. Наверное, это глупо, но я помню все комплименты, когда-либо сказанные мне. Потому что их было так мало.

– Не говорили комплиментов? А как тебя называли мужчины?

– Ну… «Зайка» или «Иди ко мне». «Ледышка» еще очень часто…

– Ледышка?

– Ну, у меня всегда холодные пальцы и ступни. Или просто я очень холодная.

– Ты – теплая.

Футболка Адама намокла под моим лицом.

– Снимем ее, у нас и так жарко.

Он бросил футболку в угол, где лежала другая его одежда – заляпанные краской футболки и широкие штаны. Закурил самокрутку, потом предложил мне.

– А ты хочешь быть хорошей? Быть сладенькой девочкой, к которой всегда возвращаются?

– Я… я хочу, чтобы меня любили.

– Ты думаешь, тебя никто не любит?

– Нет. Я никому не нравлюсь.

– Нравиться и любить – это разное. Нравятся за что-то, а любят – вопреки всему. Чтобы тебя полюбили, не пытайся понравиться, просто будь собой.

– А если я – высокомерная эгоистка?

– Значит, будь такой. Люди любят искренность. Все тайно любят какого-нибудь негодяя только за то, что он честный. Нравиться – это про серость. Знаешь, в школе всегда есть такая девочка, которая всем нравится: она дружит со всеми, все доверяют ей свои тайны, садятся с ней, если лучшая подруга заболеет. Но разве она сама кому-то интересна? Уверен, что даже если ты вспомнишь ее имя, ты не сможешь сказать, с кем она встречалась или с какой прической ходила.

Я усмехнулась. Действительно, с трудом вспомнила даже ее имя. Я всегда про себя называла ее мышью. Если бы у серого цвета было человеческое воплощение, то им была бы она.

– А таких, как мы с тобой, – он приобнял меня, – нас внешне ненавидят или делают безразличный вид. Но глубоко внутри болезненно обожают. Да-да! Разве не замечала, как они ждут твоих дерзких ответов? Они тайно любят то, как ты умеешь интеллектуально ставить на место. Как ты блестяще отвечаешь на сложные вопросы.

– Мне всегда казалось, что единственное, за что меня любили, – то, что это я ходячая концентрация одиночества и непонимания, а не они.

– И каждый из них тайно хотел оказаться на твоем месте, потому что ты – не концентрация одиночества и непонимания, а концентрация свободы и творчества. Но они слабые, а ты сильная. Поэтому они и ненавидят, и любят.

Он молча, жестом снова пригласил меня потанцевать. Какое-то время мы не говорили, просто мягко двигались. Рядом с ним мне казалось, что в этом тягучем молчании я теряю драгоценный урок, может быть, свой единственный шанс наконец-то проговорить все вслух. Проговорить то, что я даже себе не говорила. Даже не осознавала.

– Помнишь, ты сказал мне подумать над вопросом «Когда я чувствую себя живой»?

– Я ничего не забываю. Просто дал тебе время по-настоящему это осознать.

– Я только сейчас поняла. Я живу, когда чувствую рядом с собой кого-то живого. Когда меня касаются, а особенно – крепко держат.

– Так? – Адам крепко обнял меня и прижал к своей худой груди.

– Да, – почти неслышно сказала я.

Несмотря на худое телосложение, у него были очень сильные руки. Мне было тяжело дышать, но особенная точка на лбу чувствовала чужое пульсирующее тело, что действовало на меня как успокоительное.

Он повернул меня к себе спиной, и теперь мы танцевали как в «La decadance».

– Такие люди, как ты, – самые красивые. Через твой надлом можно рассмотреть прекрасную душу, – шепнул он мне на ухо.

Он попросил меня снять сарафан и позировать ему. Сначала я пожалела, что не надела лифчик. А потом подумала, как бы я глупо выглядела, спрашивая – оставить его или нет, как бы нерешительно расстегивала и первые минуты прикрывалась руками. Но сейчас я быстро спустила сарафан и небрежным жестом прикрыла грудь распущенными волосами (как будто поправляла волосы, а не закрывалась). Я ощущала себя такой развязной и уверенной в своей красоте натурщицей в «Бато Лавуар» или «Улье». Из тех натурщиц, что и сами были художницами. Независимые, но чьей сладкой слабостью было мужское внимание.

Адам попросил меня чуть повернуться к окну и опереться рукой на бамбуковую стену.

– Нет, более расслабленно. – Он подошел и погладил меня по спине до ягодиц. – Изгиб поясницы – самая красивая линия в мире.

Он вернулся обратно к холсту и стал возиться с красками.

– Расскажи мне, как все началось. Про того, самого первого.

Я уже не помнила дословно, что я писала в заявке «Джунглей», когда заполняла огромную анкету. Оттуда или откуда-то еще он как будто бы знал все подробности моей жизни и своими вопросами направлял меня на нужные мне тогда откровения.

– Мне было семнадцать. Я была такой глупой. Я зачитывалась Набоковым, и вдруг мне в голову пришла идея стать писательницей. У меня был грандиозный замысел первого романа.

– Молодость, глупость, гигантские амбиции вместе звучат как красивая, но трагичная мелодия.

– Наверное… Я задумала написать что-то типа «Лолиты», но только с ее точки зрения. Сначала я писала что-то типа фанфика, но потом поняла, что выше этого. Гейские истории про персонажей Гарри Поттера и сериалов CW – это для социопатичных школьниц. А я буду настоящей писательницей. Моя героиня превратилась в девушку чуть постарше. Она встречалась с женатыми мужчинами, сводила их с ума, а потом бросала. Так она считала, что мстит своему отцу, бросившему мать. А я считала себя гением! Настоящий внутренний конфликт, неправильная главная героиня, ее боль и надлом – я уже представляла, как войду в классику русской литературы. Но идея была цветиста и многогранна только в голове. Когда я начинала писать, было такое ощущение, что пытаюсь передать словами насыщенный сон – в голове все складно, а на бумаге какой-то бред. Я оправдывала это не отсутствием опыта в письме (до этого я не написала даже ни одного рассказа, только короткие наброски мыслей в дневнике), а отсутствием жизненного опыта. Я уже влюблялась пару раз, но дальше слюнявых поцелуев и грубого лапания моей груди не заходило. Мне показалось драматичным и символичным, если я поступлю как моя героиня. Я думала, что любовниц заводят только состоятельные мужчины (или мне хотелось, чтобы он был хотя бы не глуп – так интереснее), поэтому я стала ходить в хорошие рестораны на бизнес-ланчи. Сидела по 2–3 часа и пила чай или вообще просила стакан воды и делала вид, что жду кого-то. В обеденные часы всегда много народу, на меня редко обращали внимание официанты. Но и мужчины тоже. Они увлеченно общались друг с другом или безвкусно жевали, уставившись в смартфон. Чтобы время не пропадало, я сидела с блокнотом и делала пометки о них. Что-то типа: «Когда они обедают не одни, то обязательно оставляют большие чаевые – даже если были недовольны обслуживанием», «Чаще всего они “тыкают” официантке, даже не глядя на нее: “Принеси мне пасту и пиво”. И не дай бог ей спросить: “Какую пасту? Пиво светлое или темное?” Он посмотрит на нее так, как будто она отвлекает его, и вообще он им тут одолжение делает, что пришел. Но она не может не спросить, особенно если он здесь в первый раз», «Ситуация будет другой, если он уже “свой”. Тут и официантка расцветет, кокетливо спросив: “Вам как обычно?”, – потом он скажет какую-нибудь несмешную шутку и расхохочется. А на прощание бросит на весь зал: “Пока, девчонки!”». Я помню это наизусть, потому что писала тогда коротко и мало, но каждый абзац казался мне шедевром, точным и ироничным. Я перечитывала все по сотне раз.

– И как ты пыталась их соблазнить?

– Ну… – Я поняла, что многие способы не изменились, и Адам теперь поймет это. Но я и так была с ним откровеннее, чем сама с собой. Бояться, что он поймет? Да здесь все о нем мечтали, это не будет новостью. – С рассеянным видом грызла колпачок у ручки, медленно вытирала губы большим пальцем, как будто бы в задумчивости плавно проводила рукой по шее, наклонив голову в сторону.

– Что еще?

– Стандартный комплект. – Я попыталась рассмеяться, но мне было жалко ту Розочку, которая собственноручно превращала себя в чудовище.

– Например?

– Не случайно «случайно спавшая бретелька», которую я небрежно поправляю, а она все равно спадает.

Адам насмешливо выдохнул.

– И что ты сейчас про это думаешь?

– Я сказала в начале – я была глупой и ослепленной мечтой.

– Из этого что-то вышло? – Он рисовал, почти не смотря на холст, въедался своими поглощающими свет глубоко черными глазами в мои зрачки, которые я ощущала как трепыхающихся птичек.

Они прятались, скакали по комнате (полная окурков пепельница, геккончик замер на стене над матрасом, разломленная надвое палитра, измазанная киноварным цветом, банка из-под «Pepsi» в винтажном красно-голубом дизайне, из которой торчат взъерошенные кисти, и продавленные тюбики из-под масла у меня под ногами), но как только они сталкивались с его темной бездной, гипнотически замирали и, пока он не переводил взгляд на холст, только редко-редко моргали. Даже в те моменты, когда я томно или скромно опускала глаза, чтобы придать откровенному ответу очаровательную застенчивость, я видела перед собой не пол бамбуковой хижины, а его пристальный, пытающий взгляд.

– Нет. – Хотелось как-то сыронизировать, подшутить над глупышкой, но на самом деле было грустно. – Один раз со мной попытался познакомиться мужик лет пятидесяти, с огромным пивным пузом, взглядом хозяина района и блатным лексиконом. Но я испугалась, пробормотала что-то типа: «Я с незнакомыми не разговариваю» – и убежала.

– Угу. – Теперь он внимательно смотрел на холст и как будто бы не слышал меня.

Может быть, этого достаточно? Чем больше я рассказывала, тем больше я чувствовала себя жалкой. Сейчас я говорила, не задумываясь, но когда слушала себя со стороны, сама приходила в ужас от этой откровенности.

– Продолжай-продолжай… – рассеянно бросил он, лишь коротко взглянув на меня.

– Просто я… я… я в шоке от своей откровенности. Я даже с собой так не говорила.

Адам отошел от холста и, прищурившись, посмотрел на меня.

– Я использовала всю ту боль как топливо, но не проговаривала слово в слово. Знаешь, как будто бы зачерпывала ледяную воду из ручья, на несколько обжигающих, но не утоляющих жажды глотков. А сейчас мне кажется, что ты меня держишь за затылок, пока я опустила голову в этот ручей. Вот. Нужно немного выдохнуть.

– Ты хорошо работаешь с образами. Скажи, от этих строчек ведь что-то появилось внутри?

Он оставил холст и с тюбиком в руке подошел ко мне.

– Да, сердце быстрее забилось. И ком вот здесь, под ключицами, он почти не ощущается. Мне часто тяжело дышать из-за него. А сейчас как будто бы его разорвало бомбой.

– Бомбой вдохновения, да? Я ощущаю его как вспышку, как эйфорию посильнее, чем от любого наркотика. Сижу на нем лет с тринадцати. Твой ком, он вот здесь? Или чуть ниже? – Он провел ладонью по шее, ключицам и до живота.

– Нет, чуть выше, вот здесь. – Я сама направила его ладонь, пока он смотрел мне в глаза. Долго-долго и молчал, пока его губы чуть подрагивали в еле заметной ухмылке.

– Кто тебе еще стал близок здесь? Кроме Риты, конечно. Антон? М-м?..

– Антон? Почему?

– Я заметил у вас интерес друг к другу. Нет? С тобой он как-то по-другому общается.

– Мы с ним несколько раз сталкивались на рассвете и болтали. Может быть, поэтому? Ну, знаешь, на границе ночи и утра разговоры не такие, как всегда. Более искренние, открытые. Мне нравится «Антон в пять утра». Он разговорчивее, интереснее.

– И все?

Я кивнула. Мы стояли так близко, его ладонь все еще лежала у меня на груди. Хотелось говорить не об Антоне, вообще хотелось не говорить.

– Я думал, вы с ним вместе бродите по склону.

– Нет. – Я рассмеялась. Сказать или нет? – Я думала, что он ходит к тебе.

– Серьезно? – Он засмеялся, убрал ладонь и оперся о стену. – Почему?

– Ну, не знаю. Мне показалось, что у вас есть что-то общее.

Его глаза искрились весельем.

– Забавно, но нет.

Я приготовилась слушать его историю, но он снова сказал мне продолжать. Вернулся к холсту и впился обжигающими зрачками.

– Ничего не вышло. Кроме того, что я, слишком увлеченная будущим романом, очень плохо готовилась к ЕГЭ. Школу я окончила с серебряной медалью, мне так хотелось, чтобы мама сказала, что я лучшая. А она… она, конечно, рассказывала про это подругам, только все время забывала, какая у меня медаль, серебряная или золотая. «Серебряная, што ли?» – передразнила я мамин уральский говорок. В итоге по баллам ЕГЭ я не прошла ни на филологию, ни на журналистику. Пришлось подавать документы на свой запасной вариант – «менеджмент организации». Я…

– Ты не могла попробовать на следующий год? Зачем тебе вообще высшее образование?

– Не хотела расстраивать маму. Ну, знаешь, все они считают, что есть определенная схема, и если ты соскочишь со ступеньки, то уже не поднимешься.

– А если бы не мама, ты бы стала поступать?

– Да, наверное… Мне казалось, что в универе будут другие люди, более интеллектуальные, что ли…

Я пересказала ему свою увлекательную университетскую жизнь. Но он все равно вернулся к тому, с чего начался разговор. «Я ничего не забываю».

– Тем летом, после школы, мама со своими детишками из интерната поехала в Сочи. Их интернат выиграл какую-то премию, и местный депутат повез их на море. Не всех детей отпустили родители, но мама слишком честная, чтобы впихнуть меня на чье-то бесплатное место. Она оплатила мне поездку, представляешь? Мы с ней ни разу никуда не ездили, потому что жили от зарплаты до зарплаты, в последние годы, в отличие от детства, я даже не заикалась о море. Но она оплатила поездку. Не потому, что хотела сделать мне подарок к окончанию школы или побыть со мной перед началом университетской, взрослой, жизни. Просто она считала меня проблемным ребенком. Я ни разу не употребляла наркотики, напивалась всего пару раз, но она почему-то думала, что, раз я замкнута с ней и не знакомлю со своими друзьями (которых у меня просто не было лет с тринадцати), значит, эти друзья настолько обдолбанные, что их стыдно показывать. Она постоянно выворачивала мои карманы, искала таблетки в ящиках стола, в нижнем белье. Когда я похудела на пять килограммов из-за стресса перед экзаменами, она подумала, что я пью какие-нибудь специальные таблетки или сблевываю все. Стояла у двери туалета и слушала. Когда я возвращалась домой, она заставляла меня дышать на нее. Она боялась оставить меня одну дома, проецировала на меня сценарии из ток-шоу на центральных каналах. Она со своими ребятами жила в «Сочи-Парке», а мне забронировала дешевенький номер в «Бархатных сезонах», в самом дальнем корпусе. Но на море за мной почти не следила, только инструктировала постоянно: «С армянами (мама всех кавказцев называла армянами) никуда не ходить, алкоголь не пить, в номере быть в десять вечера». Каждый вечер она звонила на ресепшен, чтобы проверить меня. А ресепшен был в другом здании – девушки, которые там работали, злились, но все-таки ходили меня проверять. Каждый раз, когда кто-то из них стучался и с высокомерной ухмылкой говорил, что мама меня проверяет, я мечтала о том, чтобы кто-нибудь из ее детишек подхватил ротавирус и слег, чтобы она не вспоминала обо мне. Стыдно признаться, но я чуть ли не дала им бутылку с водопроводной водой… В центр Сочи она меня не отпускала, а там, в Имеретинском районе, я умирала от скуки. Прошло совсем немного времени после Олимпиады, все было таким пустынным и стерильным. Пока ее детишки ахали от музыкального фонтана и восторженно собирали гальку, я целыми днями читала и мечтала сбежать. Каждый вечер я помогала маме и еще одной воспитательнице разводить детей по комнатам. Потом мама со своей приятельницей шли на балкон – выпить по стаканчику дешевого армянского вина и пообсуждать безмятежно отдыхающих гостей. «А ведь наш-то брат только так и видит море-то», – начинала тетя Света. «Не говори… Раньше-то путевки давали всем. Меня мама каждое лето возила: и в Лазаревском были, и в Крыму, и в Прибалтике даже…» Потом шел рассказ, как в Таллине им однажды неправильно подсказали дорогу (одно из самых ярких впечатлений от их путешествия!), и долгие-долгие возмущения, что русских там не любят. Тетя Света говорила: «А где нас любят-то?» и так далее… Мне казалось, что они специально пытаются меня увлечь своими разговорами, уговаривают посидеть на балконе, чтобы до десяти вечера у меня оставалось полчаса – только быстро добежать до своего отеля мимо шумного болота, а не час на прогулку вдоль набережной. Поэтому я стала уходить сразу, не навещая их в номере. Каждый вечер у меня был час – медленно брести по гальке, смотреть на лунную дорожку и сверкающий шиком «Рэдиссон», ловить обрывки курортных разговоров и пристальные взгляды местных мужчин. Мне так хотелось быть частью отпускного потока: ездить в горы и бродить по субтропическим лесам, сидеть в стильных ресторанчиках до ночи и смеяться с кем-нибудь, вспоминая дневные приключения, лежать под фирменными отельными зонтиками и заказывать коктейли. Как будто бы я смотрела кино – сидела дома и восхищалась пальмами, загорелыми успешными компаниями из Москвы. Пока не встретила его.

Я шла по набережной, а не по гальке у кромки моря, как обычно, и смотрела на асфальт, потому что от сытых и счастливых курортников уже тошнило. Он плавно шел навстречу, как из кино про элиту: неброско, но дорого одетый, с таким уверенным взглядом, как будто знал – стоит ему щелкнуть пальцами, как тут же он получит то, что хочет. Или кого хочет.

– Замерзла?

С моря дул приятный ветерок, освежающий, но совсем не холодный. Но я шла, ссутулившись и почти обняв себя руками, готовая разреветься от бестолковых каникул.

Я даже не поняла, что он это мне говорит, с такими мужчинами я никогда не общалась. Мне казалось, для них я как грязный уличный котенок – сочувственно посмотреть и брезгливо обойти. Мы разминулись, и я поняла, что он говорил это мне – рядом никого не было. Я сделала еще пару шагов, прежде чем решиться, и, обернувшись, крикнула ему: «Да, сегодня чуть-чуть прохладнее, чем обычно». Для меня это звучало, как «я здесь постоянно отдыхаю и знаю, какая должна быть температура в девять тридцать вечера». Он уже достаточно отдалился – силуэт с идеально прямой осанкой и медленные шаги хозяина жизни. Но после моей фразы сразу же обернулся, как будто бы знал, что я отвечу. «Тогда пойдем в место, где нет ветра». Мы шли и так интересно разговаривали – на тот момент я так ни с кем в жизни не общалась. Не было вот этого: «Откуда ты?», «Пачиму такая красивая адна идеш?», «Как тебе Сочи?»… Мы как будто бы ехали на санках с горки – зацепились за какую-то забавную мелочь, а потом так легко-легко заскользили, комом собирая окрестные темы. Я влюбилась за несколько минут. Сейчас-то я понимаю, что я влюбилась не в него, а в тот факт, что такой мужчина, как он, обратил на меня внимание. Он уже вызывал такси, когда я вспомнила про мамин звонок. Оставалось десять минут. На мои «ой, я кое-что забыла дома» и «это срочно-срочно, я всего на пять минут забегу» он сначала не обращал внимания, потом подумал, что я испугалась и решила сбежать. Но я позвала его с собой, оставила у входа в корпус и быстро побежала в номер, чтобы он не пошел со мной. Девушка с трубкой пришла только через пятнадцать минут, я думала, что он уже ушел. Но он поднялся почти сразу после нее – видел, что после того, как я ушла, зажегся свет в этом номере. Он поднялся с бутылкой шампанского из супермаркета у моего корпуса, сказал, что если я голодная, то можем что-нибудь заказать. «Зачем куда-то ехать, если здесь тепло?» Вот так.

– И?

– И… я… мне было больно, я расцарапала ему плечо. А он очень разозлился из-за этого, из-за следов от моих ногтей. Тогда я поняла, что он женат, и прямо спросила. «И что?» – рассмеялся он. «Вот это наказание мне», – тогда подумала я. Сама искала какого-нибудь порочного и женатого, а когда нашла – то влюбилась. И это он мной воспользовался, а не я. Мне так захотелось его побольнее уколоть, сделать так, чтобы он хотя бы ненамного перестал чувствовать себя хозяином мира. Я не придумала ничего умнее, чем сказать, что мне всего пятнадцать лет. Очень глупо – из-за высокого роста я выглядела старше своего возраста. Тем более в номере я жила одна – односпальная кровать, один чемодан, одна зубная щетка, две пары обуви одного размера: кроссовки и шлепки. Он испугался, наверное, только на секунду. Потом отхлестал меня по щекам, пытался заставить показать паспорт, но паспорт был у мамы. Сказал, что за такие шутки людей потом не находят. И… и, когда уходил, бросил в меня пятитысячной купюрой.

– Ты ее взяла?

– Нет. То есть… я ее не выбросила. И… оставила себе, чтобы… Не знаю даже зачем. Она до сих пор лежит у меня. Просто, пока я не потратила эти деньги, я верю, что мне никто не платил за секс.

– Она у тебя с собой?

Я кивнула. Я взяла эти деньги на всякий случай, но не поменяла на доллары. Вряд ли на острове можно поменять рубли, да я и не хотела их тратить. Они были моим оберегом от влюбленности, которая выжигает внутренности и лишает возможности ровно дышать.

– Я знаю, как их потратить. Напиши рассказ об этом, так красиво, как ты умеешь. Я опубликую его на сайте, а платой за публикацию будут эти пять тысяч. Поверь, это намного дешевле, чем заплатили остальные.

– Я не знаю… У меня есть еще немного денег. – От того, насколько жалко у меня звучал голос, самой хотелось надавать себе по щекам.

– Роза, чего ты боишься?

Я помотала головой. Он подошел ко мне, положил руки на плечи, медленно погладил их и заглянул на самое дно.

– М-м?..

– Я… я боюсь полюбить. Сильно нуждаться в ком-то, зависеть от кого-то. Притянуться к его орбите без возможности легко с нее слететь. Все равно когда-нибудь он уйдет, а я останусь одна. Лучше быть просто одной, но целой, а не чьей-то отколовшейся половинкой.

– И что было после?

– Я… Мне казалось, что это – идеальное начало моей печальной взрослой жизни. Конечно, первые дни я была расстроена. Хотелось, чтобы у меня были папа и мама, с которыми я бы шла по набережной и встретила его. Он бы испугался моего отца и постарался скрыться, но мы бы постоянно с ним пересекались. Или чтобы у меня был парень. Чтобы мы встретили его, и он, когда мой парень отошел бы купить мне коктейль, сказал: «Значит, у тебя тоже кто-то есть?» А я бы ответила: «Мы поссорились. Мне просто нужен был кто-то в ту ночь». Мама заметила, что со мной что-то не так. Она думала, что я злюсь на нее из-за отсутствия внимания. Когда мы вернулись домой, она арендовала до конца лета дачу у одной старушки из нашего подъезда. Старушка уже не могла работать, «надсадилась» за весну и первую половину лета, а тут как раз пошли ягоды. Она сдала маме дачу за помощь в сборе ягод и приготовление варенья. Мама всячески старалась увлечь меня деревенскими хлопотами: прополкой, поливкой, рецептами заготовок. А я увлеклась соседом. Справа от нас стоял новенький коттедж. Тебе правда интересно это слушать?

– Я заинтересован в том, чтобы ты проговорила все вслух. Ты хочешь остановиться?

– Нет-нет. Ты прав, это очень важно для меня. – Я любила эту историю за то, что она была похожа на старинный роман. Я видела себя то Анной Карениной, то Эммой Бовари. – В коттедже еще не жили, рабочие заканчивали отделку, а он приезжал их проверять. Он был с нами очень приветлив, говорил: «Оказывается, у нас тут такие красавицы обитают». Но от него это звучало не пошло, тем более после он спрашивал о том, как мы проводим дни, не нужно ли что-то привезти из города. Мама, простодушно жалуясь на жизнь без мужчины и бедность, несколько раз отправляла с ним ягоды в город, к хозяйке-старушке. Возвращаясь на дачу, он привозил нам мороженое или какие-нибудь пирожные из хорошей кондитерской.

Как-то вечером я пошла в магазин пешком (до него было два с половиной километра), а он ехал на машине в город и предложил меня подвезти. Мы так легко проболтали всю дорогу. Он говорил, что думал, здесь будет скучно, что со мной эта деревня выглядит как из романа. Я разнервничалась, болтала всякие глупости про толстовские размышления о деревне, но он внимательно слушал, спрашивал про любимые книги, рассказывал о своих: «”Повесть о жизни” Паустовского – вот это книга. Красота и мечтательность среди страданий самого кровавого века. А как он описывает природу…» Мне нравилась его старомодная романтичность, хотя ему было всего около сорока. Он спросил, что мне привезти из города, а я ответила: «Вашу любимую книгу».

Потом мы увиделись спустя неделю. Видно было, что он торопится, с нами он только поздоровался. Когда он засобирался, я специально побежала в магазин, чтобы он меня подвез. В этот раз мы почти не разговаривали. Чувствовалось такое приятное напряжение, которое пока непонятно: или притянет нас, или, наоборот, раскинет в разные стороны. В магазине я попросила купить мне бутылку вина.

– У меня нет с собой паспорта.

– Тебе бы и с паспортом не продали. Я знаю, что тебе еще семнадцать.

– Но я уже студентка!

– Я не сказал, что не куплю. Но не здесь, в этом магазине продается одна моча. Я привезу тебе в следующий раз.

Он пообещал приехать через три дня. В этот день я уговорила маму уехать в город, отвезти собранные ягоды старушке – я специально два дня усиленно собирала позднюю вишню и смородину, переполнив все емкости. В городе я предложила маме остаться дома, соблазняя ее горячей ванной и нормальным туалетом. А ближе к вечеру убежала, типа встретиться с подругой. От нашего дома до дачи было всего полчаса на автобусе, и я вернулась. Он привез просекко. Что-то красиво рассказывал мне о завтраках в Милане и закате солнца над Римом. Вот. Мы не расстались после первого раза. Обычно, когда он приезжал, я сразу же бежала в лес, там у нас была своя поляна. Было в тех лесных свиданиях что-то бунинское. Я не помню конкретных рассказов из «Темных аллей», но образно они для меня выглядели как наши встречи: ослепленный страстью дворянин и невинная деревенская девушка. Мне нравился тот август. Я действительно ощущала себя крестьянкой: бегала босиком в ситцевом сарафанчике; напевала песни, собирая чернику в лесу; плела венки, пока ждала его на поляне; задавала ему глупые вопросы. Когда я шла домой с ощутимыми на коже следами веток и иголок, когда отмывала коленки и локти в ледяном ручье, я представляла себя в дореволюционном романе. Придумывала концовки – одна трагичнее другой.

Я понимала, что вряд ли он собирается жить в этом доме один. Но не спрашивала его, просто чтобы чувствовать себя чистой. Как-то вечером, уже в конце августа, он приехал с женой. Мы с мамой пекли яблочный пирог, и она отправила меня к ним, чтобы угостить.

Елена Вадимовна, его пухленькая, уютная жена, суетилась вокруг меня – предлагала варенье к чаю, подсовывала журналы с рецептами, даже хотела отдать какую-то свою кофточку. Она была такая теплая, светлая, простая. Если мама уходила к ней за рецептом, то возвращалась в лучшем случае через час, всегда расслабленная, с выпрямившейся спиной. От Елены Вадимовны никто не уходил, не выпив чаю и не насмеявшись от ее историй. Она всегда говорила такие точные комплименты, что даже я по-новому смотрела на себя и начинала влюбляться в свои черты: «Ох, красавица! Убрала наконец-то волосы. Посмотри, какими выразительными стали глаза. Лёша, посмотри! Глаза огроменные, драматичные. Ну, поэтесса!», «Котик, вылезай почаще из своих футболок! Такую талию нужно подчеркивать платьями!». Она восхищалась худобой моей мамы, на что та жалостливо и смущенно отвечала: «Да я просто тощая, как старая кляча. Всю жизнь в упряжке». Комплименты получать мама не умела, но слушать Елену Вадимовну ей нравилось. Она была воплощением слова «обаяние».

Мы с ним больше не общались наедине. Когда я видела их дом, Елену Вадимовну в саду, то ненавидела себя до рвоты и чесотки. Мне казалось, что, раздирая руки, можно выковырять из себя всю грязь. Комариные укусы на моем теле заживали неделями, потому что я постоянно их расчесывала. Сначала до крови. Потом я надавливала ногтями на тонкую корочку зажившей кожи снова и снова, чтобы выходил гной. Мне казалось, что он не заканчивается, что вся я сочусь гноем. Что вся моя кровь превратилась в прозрачную едкую жидкость. Ненавидела я только себя. Соседа ненавидеть не получалось – ведь он обратил на меня внимание, дал чуточку тепла, позволил почувствовать себя нужной. К нему, ко всем ним я испытывала щенячью благодарность. Успокаивала я себя только тем, что между ним и Еленой Вадимовной вообще не было заметно никакой любви. Они были как брат и старшая сестра – она по-товарищески заботливая, а он на ее заботу: «Ну, перестань!» Я иногда наблюдала за ними в окно – и ни разу не видела, чтобы они целовались, да даже обнимались. Мне кажется, если бы она однажды застала нас в лесу, то сказала бы что-то вроде «Лёша, ну у тебя ведь спина!» или «Девочка сейчас себе коленки в кровь сдерет, хоть бы покрывало взял!».

Лето закончилось, и мы больше не встречались. Мне понравилось, как легко получилось отпустить его. Воспоминания были сладко-печальными. Я наслаждалась тем, что все может быть так просто.

– И ты правда никогда не любила?

– Правда. – Я шмыгнула носом и больно закусила щеку, чтобы не разреветься. – Я влюбляюсь. Часто. Мне это нравится. Но влюбленность всегда быстро проходит, а потом я равнодушна даже к самым сентиментальным воспоминаниям.

– Может быть, тебе не хватает как раз этого? Испепеляющей любви? «У женщин, которых никто не любил, нет биографии, только история», – процитировал Адам «Прекрасных и проклятых». – А? Чтобы твои строчки стали не отстраненно меланхоличными, а чувственными, более глубокими и резонирующими с читателями.

А я ведь много раз думала об этом. У меня много мыслей, но нет глубины. Иногда я ощущаю себя лужей, в которой отражается столько красивого, но, по сути, лужа – это всего лишь мелкая грязная вода.

– Может быть…

– Давай закончим картину. Я, конечно, потом еще буду над ней работать. Но с тобой мы закончим ее сейчас.

Он подвел меня за руку к холсту. На холсте был похожий на многие другие его картины силуэт: багряный, музыкальный, чувственный, но такой одинокий. На последнее замечание Адам ответил, что надо добавить жизни и индивидуальности. И протянул мне бритвенное лезвие.

– Палец?

Он покачал головой. Потом забрал лезвие и крепко сжал запястье моей левой руки. Я рефлекторно дернула руку, но он держал очень крепко, прямо как моя мама когда-то. Я чувствовала свой трепещущий пульс под сильными, холодными, как будто бы металлическими пальцами. Тогда я еще подумала, как можно писать картины такими жестокими пальцами, они ведь должны порхать, быть невесомыми и мягкими. Пульс ощущался и в сонной артерии – после того, как Адам наклонился и прикоснулся к шее. Тоже как-то совсем не нежно, так, что я почувствовала сухость его потрескавшихся губ.

– Страшно? – Он продолжал держать меня за запястье, и казалось, что проникал через мои глаза в самые потаенные мысли. В какой-то момент я даже подумала, что он меня гипнотизирует.

– В-вену? – спросила я, вроде бы открывая рот, но не услышав своего голоса.

Он улыбался, как главный мудрец во Вселенной. Моя ладонь уже онемела от его крепкой хватки. Я снова потянула руку, но в этот момент он поцеловал меня. И пока я наслаждалась медленным поцелуем с горьковатым привкусом табака, Адам полоснул бритвой по ладони. Было почти не больно, только в конце, когда я дернула рукой, он слишком глубоко вогнал бритву, разрезал не только кожу, но и задел мясо на холмике под мизинцем. Я вскрикнула и рефлекторно сжала ладонь, но он не отпустил руку. Он резко потянул меня к холсту и стал быстро водить моей рукой по картине. В правом верхнем углу, там, где вначале задержалась ладонь, получилось кровавое солнце с алыми лучиками-подтеками, силуэт закрутило в багряный торнадо. Он то резко проводил моей ладонью по всему холсту, то коротко прижимал ее к определенному участку. Я бы не сказала, что было больно, но почему-то из глаз потекли слезы. Во мне смешались ощущение беспомощности перед мужчиной, который может сделать все, что захочет, с гордым чувством причастности к настоящему искусству.

– Даже если ты никогда не станешь известной писательницей, часть тебя останется в истории искусства. – Он наконец-то перестал водить моей ладонью по холсту, но запястье не отпускал.

Когда он повернулся, его глаза так дико сияли возбуждением. Не от человека, не от меня, а от творческого процесса. Нашего с ним совместного творческого процесса. Да это даже круче секса, потому что после нас оставалось вечное.

– Больно? – Он облизал мою ладонь, все еще немного кровоточившую, в мазках краски, которая осталась у него на подбородке.

– Немного. Нет, почти не больно.

Он тяжело дышал и переводил взгляд с меня на картину.

– Нравится?

– Да, это… Голова кружится, когда смотрю. Можно мне оставить ее себе?

– Мои картины дорого стоят.

– Ты готовишься к новой выставке? – Что-то такое недавно говорила Лина.

– Готовлюсь, да. Типа того. – Он загадочно улыбнулся.

Голова закружилась еще сильнее от мысли, что мой портрет будет на выставке. В ушах шумело, как будто бы мы стояли у штормового моря, во рту чувствовался металлический привкус, такой пьянящий, что мне хотелось усилить его. Я потянула свою ладонь ко рту – ее все еще держал Адам – и облизала.

– Есть еще что-то, о чем бы ты хотела поговорить?

– Миллион вещей, но…

– Но… – выдохнул он и отпустил мою ладонь.

Медленно, лениво лег на матрас и похлопал рядом. Глаза у него были сонные, уставшие. Как будто бы он выплеснул всю энергию за прошедшие минуты. И все остальное получилось каким-то отстраненным. Как часть концертной программы – не самая любимая, но обязательная часть.

После наших разговоров было слишком много мыслей в голове, привкус крови стал неприятным. Через десять минут мы с облегчением развалились на матрасе (я, конечно же, не кончила), но так устала эмоционально, что даже не расстроилась. Тем более что на мой вопрос: «Можно мне иногда приходить?» – он с ласковым поцелуем вложил мне в рот ответ: «Конечно».

Глава 22. Евграф Сорокин. «Маленькая сеньорита под палящим солнцем»

Я поняла, почему Лина вела себя так загадочно после возвращения от Адама. Мне тоже не хотелось ни с кем об этом говорить. Конечно, я сгорала от желания раскидать намеки и похвастаться нашей картиной. Но на все вопросы, даже на самые невинные Ритины, я только загадочно улыбалась и говорила:

– Вы сами скоро все узнаете.

Я не знала, будет ли у нашей ночной практики продолжение, как у Риты с костром и картинами или у Лины с признанием о прошлом. Это незнание ударяло меня дозой адреналина – после того как я вернулась, я так и не заснула, но чувствовала себя удивительно живой. Как будто сбросила старую кожу, как будто проветрила затхлую комнату сознания.

Днем мы рисовали соком фруктов – ничего интересного, но после ночной практики мне казалось, что я рисую шедеврально. Я сжимала половинку маракуйи и действительно абстрактно капала сок на лист. Ни одной распускающейся мысли в голове – они калейдоскопом кружились, но ни на одну из них я не пыталась навести резкость. Иногда я впадала в какой-то транс: замирала с приоткрытым ртом и широко распахнутыми глазами, слушала шум моря, и он казался мне шумом мира.

Сегодня меня даже не беспокоил результат занятий – я видела себя лучшей. Пока Венера играла в жесткого куратора и критиковала наши работы, я безразлично слушала ее замечания и в конце сказала:

– Ты увидела то, что хотела увидеть. Мое сознание было чистым, я ничего не подразумевала этой работой.

Она оценивающе оглядела меня, хотела что-то ответить, но потом понимающе улыбнулась и перешла к следующей работе.

– Я не слишком пафосно ответила Венере? – спросила я Риту, когда мы отдыхали в домике.

– Не пафосно, а грубо.

– Ты считаешь, что она может критиковать наши работы?

– Я считаю, что не нужно так чувствительно реагировать на чужую критику. Это всего лишь точка зрения одного человека, а нас – миллиарды.

– То есть я сказала правильно?

– Может быть, для тебя это и правильно. Но не обязательно было это говорить. Это звучало как что-то личное.

– Я не ревную.

– Я и не говорила.

Хотелось сказать что-нибудь тонко-ядовитое, но я одернула себя, мысленно похвалив за сдержанность. Я вернулась к экрану ноутбука, на котором белел открытый Word. Я не знала, как начать свою историю.

«Напиши об этом так красиво, как ты умеешь». Я не знала, насколько реалистично нужно писать, можно ли приукрашать и поэтизировать. Хотелось рассказать свою историю так, чтобы я выглядела не жалкой, а трагичной. С парой написанных абзацев у меня накопилось больше вопросов, чем было в них предложений, поэтому я отложила рассказ.

Сегодня идти к Адаму с вопросами мне не хотелось – весь день мне было неловко встречаться с ним взглядом. Тем более что с его стороны все осталось ровным: никаких словесных намеков, взглядов с подтекстом, особенно нежных поглаживаний или комплиментов. Поэтому я решила подождать, пока эмоции от прошлой ночи улягутся, и только тогда подойти к нему, ведь его «можно» все еще ощущалось на моих губах.

Я беззаботно приступила к заданию, которое Адам дал нам утром до завтрашнего вечера – написать короткое письмо или заметку о человеке, которого мы любили (можно выдуманном). Главное – написать нетипично для себя, чтобы другие не могли угадать автора. Тексты нужно было опустить анонимно в специальный ящик рядом с кухней.

Задание мне показалось несложным, я просидела над ним чуть больше часа. Тогда я еще не знала, что именно оно станет тем необратимым взмахом крыла бабочки, из-за которого все начнет рушиться.

– Роза начала нашу практику с фразы: «Я хочу узнать, всегда ли я была такой: сломанной, испорченной. Была ли я когда-то счастливой и любимой девочкой». Но потом наш разговор ушел в другую сторону… Я бы хотел закончить нашу практику сейчас. Расскажите мне о той маленькой Розочке, какой была она. И было ли неизбежным то, что единственным источником любви для нее стали женатые мужчины.

Мне показалось, что все шумно повернулись в мою сторону, хотя они и до этого смотрели на нас с Адамом.

Я не ожидала, что он скажет это вот так просто, как какую-то бытовую деталь: «она ест только горький шоколад» или «в детстве ей удалили аппендикс». Конечно, мы разговаривали до этого про бывших с девочками, но я старалась не упоминать, что кто-то из тех, с кем я встречалась, был женат. Уклончиво отвечала на вопрос Лины: «Ой, девочки, а вы когда-нибудь встречались с женатым?», что да, было дело. Рита никогда не спрашивала о личном. Она знала только то, что перед «Джунглями» я рассталась со своим парнем. Наверное, она думала, что я это тяжело переживаю, раз не говорю о нем. Сейчас я ощущала, будто бы Адам выжег на моем лбу слово «шлюха».

– Вау! Good girl gone bad! – крикнула Лина.

– Я не… Я никого не уводила из семьи и не стремилась к таким отношениям. Просто так всегда получалось. Но я не привязывала к себе никого. Я не…

– Роза, почему ты оправдываешься? Я попросил высказаться ребят, а не тебя. Если нам потребуется твое пояснение, я тебя спрошу, а пока постой молча. Ну, кто первый?

– А что тут рассказывать? – спросил Макс. – Все они такие – бедные и несчастные маленькие девочки. Но через пару месяцев превращаются в сосущих из тебя все деньги сучек. Какой она была в детстве? Наверняка мама говорила ей, что единственный способ выжить – это найти богатого мужика.

Макс был единственным человеком здесь, который ни разу не вызвал у меня восхищения или хотя бы симпатии. Наверное, что-то похожее вызывала Венера, но меня интриговало, чем она привлекательна для Адама. А Макс был самым раздражающим типом мужчин, из тех, кто считал, что не просто «все покупается и продается», но и «все нужно покупать, иначе я никому не нужен». Я от таких всегда старалась уходить после первого свидания, на котором они обязательно демонстративно оставляли большие чаевые, и считали, что ужином они уже купили тебя. Что «ну что, поехали ко мне / в отель», брошенное как утверждение, – это обыденное продолжение вечера. Мне же нужно было внимание. От вопросов «А что ты думаешь?», «Какой твой любимый фильм?», «О чем ты мечтаешь?» я таяла. А когда меня прижимали к груди и нежно гладили по голове, готова была на все, чтобы продлить это мгновение. Подарки мне были приятны как знак внимания, но я никогда ничего не просила. На Сашкино: «Он должен компенсировать тебе то, что пользуется твоей молодостью» я отвечала: «Он пользуется моим телом, а я пользуюсь его теплом». Макс любил жаловаться на то, что его последняя жена («Такая же мелкая пиздючка, как ты. Почти школьница, блять. А уже шкипитренок от другого был, до меня еще») вытянула из него столько денег, что «даже ее двоюродные тети и дяди перестали работать, да даже прабабки на том свете смогли купить себе билеты в рай». Меня пугал его лысый затылок с жировой складкой. Сам он внешне выглядел безобидно, но его складка почему-то напоминала мне о суровых 90-х. Еще его это брошенное словосочетание относительно причастности к смерти другого «только косвенно». Я думала, что все свои деньги он заработал не просто нечестно, а чужой кровью.

– Она была счастливой девочкой, – сказала Рита. – У нее на любое событие: грозу, покупку арбуза, рисунок на песке, звездопад, упавшее на землю мороженое – есть теплое воспоминание из детства. Просто в какой-то момент она придумала, что трагичные судьбы – привлекательнее. Те, кто по-настоящему ощутил боль, никогда не будут стремиться вернуться к ней. Никто заново не ломает сам себе кости. А вот расцарапывать поверхностные коросты очень любят.

– Понятно, Рита. Кто следующий?

– Рита, ой, Роза – девочка с очень ранимой душой. Ее красивые строчки рождаются благодаря природной чувствительности. Невозможно быть чувствительным, не переживая боль этого мира. Но красивые строчки не родятся без восхищения планетой. Наверное, маленькая Розочка была счастливой и несчастной одновременно. Я так вижу.

Сава покраснел, но все же посмотрел мне в глаза и приободряюще улыбнулся. Потом быстро опустил взгляд и стал стряхивать песок с лодыжки.

– I think that ни один счастливый человек не может заниматься искусством. Поэтому маленькая Розочка should be благодарна за то, что ее сломали в детстве. А ее точно сломали. Мы же ноль при рождении. Потом мы или накапливаем отрицательную энергию, становясь творческим «минусом», или заряжаемся положительной, чтобы быть бесполезным для мира светом. Это из моей поэмы про физику. Вы ее, наверное, читали. Я оставляла ее в туалете. И у тебя в домике тоже, – Лина посмотрела на Адама.

– Да-да, читали. Лев?

– Я не понял. Мне нужно придумать что-то? Или сказать, что я думаю о Розе?

– Представь Розу в детстве. Опиши ее, как будто своего героя. Какой она была?

– Ой, я бы сделал ее воительницей. Не главной. Но чтобы у нее была трудная судьба, но загадочная. Я таким героям даже не придумываю прошлое, чтобы они были загадкой даже для меня. – С каждым предложением Лев как будто бы заводился. Сначала говорил коротко, медленно, а потом все быстрее и сбивчивее: – Знаете, некоторые вещи должны оставаться загадкой. Там… Почему небо голубое, например. Я вот до сих пор не знаю и не хочу узнавать. Так можно фантазировать об этом. Придумывать разные теории. Или там… Почему…

– Трава, блять, зеленая, – не выдержал Макс, и все засмеялись.

– Или почему, – продолжал Лев, по-детски обиженно опустив уголки губ, – почему хозяева так похожи на своих собак? Почему ты не хочешь спать, но хочешь?

– Чего?

– Ну, вот я не хочу спать, я хочу писать роман, но засыпаю.

– Ты бы еще спросил, почему я не хочу стареть, но старею, – заржал Макс.

– Или почему я не хочу толстеть, но толстею, – сказала Лера, напрашиваясь на комплимент.

– Ты не толстая, – покраснел Лев, – ты с выпуклостями. Такими как надо. Как…

– Хватит! Лев, к завтрашнему дню напишешь пять страниц про вещи, которые остались для тебя загадкой. А сейчас вернемся к Розе. К маленькой Розочке.

– Я не понимаю, зачем нам придумывать прошлое Розы и пытаться что-то объяснить ей самой.

– Не надо придумывать, расскажи, каким ты его представляешь.

– Да каким… – Антон развел руками. – Как и у всех нас, росших в то непростое время, когда наши родители просто не могли показывать свои слабости. Как и у большинства, наверное, это была борьба, выживание. Была ли она сломанной девочкой? Я считаю, я представляю, что нет. Нелюбимой? Тоже нет. Просто, как большинство из нас, выросших в семьях с отношениями разной степени прохладности, не всегда чувствовала тепло.

Последней коротко высказалась Лера:

– Я представляю ее очень милой девочкой, которой не хватало любви.

– Роза, что из этого оказалось тебе ближе?

– Не знаю… Ничего и все, как-то так… Нужно обдумать.

– Хорошо. Может быть, кто-нибудь еще хочет высказаться? Тогда я скажу. Неважно, какой ты была тогда. Главное, как ты используешь свое прошлое в настоящем. Не нужно жалеть или стыдиться чего-то. Используй это.

– Иногда мне кажется, в последнее время все чаще, что ты играешь роль моей совести. Очень нудно.

– Я не играю, ты сама все время спрашиваешь мое мнение. Ты обижаешься, потому что не находишь одобрения?

Мы с Ритой сидели на берегу на расстоянии в несколько метров друг от друга. После вечерней беседы я не хотела ни с кем разговаривать, тем более с ней. Меня все больше раздражало то, что она пыталась привить мне свое видение мира. Я хотела, чтобы она воспринимала меня такой, какая я есть, но в то же время постоянно ждала ее слов, что она видит во мне свет, что за своей грубостью я просто маскирую слабость, неуверенность и все в таком духе.

Сегодня вечером меня рассердило то, как она сказала про мою поверхностность. Она тоже видит во мне лишь лужу?

Все разбрелись наверх, а я ушла поближе к пещере и села у самого прибоя. Когда Рита подошла и села чуть поодаль, я даже не повернулась. Только с силой швырнула ракушку в море, а потом кинула кучку песка на прозрачного крабика. Когда крабик почти выполз, я опять закопала его.

– Не издевайся над ним, он ни в чем не виноват, – заговорила «моя совесть».

– Конечно, мне хочется одобрения! А вы видите во мне только надуманные проблемы.

– Чужие проблемы всегда кажутся чуть преувеличенными. Тем более что мы не знаем всю твою историю.

– Тогда и не надо говорить, что я ковыряю поверхностные раны! Твои проблемы мне не казались преувеличенными.

– Только потому, что тебя очаровывают несчастные судьбы. Даже я не придаю столько значения своему прошлому, сколько моему прошлому придаешь ты. Ты поломанная не потому, что тебя кто-то сломал. Тебе просто нравится хруст собственных костей.

– Тебе виднее. – Сашка часто говорил мне, что неинтересные или безвыходные споры нужно заканчивать фразой «вам виднее». На это никто никогда не возразит.

В первые недели меня восхищало то, как мы копаемся друг у друга в головах. Как честно говорим то, что думаем. Как философствуем обо всем на свете, не боясь звучать слишком пафосно или глупо. Но сегодня, когда этот психоанализ коснулся меня, я злилась. Они бросили по 2–3 строчки как огрызки, просто чтобы сказать что-нибудь, а я теперь обгладываю их до горьких косточек. Мне так понравилось то, что происходило вчера – я говорила, и меня внимательно слушал Адам. Без фрейдистских выводов, укоров, оправданий. Он вел меня плавно, давая погружаться до дна, но не оставлял там. А сегодня никто даже не задал мне ни одного уточняющего вопроса.

Точно! Я расскажу им сама! Меня озарила идея, как недавние яркие молнии. Я начну рассказ с их фраз обо мне.

«Наверное, маленькая Розочка была счастливой и несчастной одновременно. У нее на любое событие – грозу, покупку арбуза, рисунок на песке, звездопад, упавшее на землю мороженое – есть теплое воспоминание из детства. Просто в какой-то момент она придумала, что трагичные судьбы – привлекательнее.

Ее видели милой девочкой, которой не хватало любви. Но вдумываться в причины ее печали, искать тот момент, когда она стала такой, никому не хотелось. Иногда и она сама не понимала их. Наверное, ее создатель сам не до конца продумал, почему эта девочка с детства будет меланхоличной. Он хотел, чтобы этот персонаж даже для него оставался загадкой…»

Я бежала с пляжа, повторяя эти строчки и боясь что-нибудь забыть. В такие моменты, когда сюжет из образного перетекает в словесный, главное – быстро перенести его на бумагу, а то он опять утонет в сознании.

Глава 23. Каспар Давид Фридрих. «Восход Луны (Двое мужчин на берегу моря)»

Лунная

Она – самый холодный и колючий огонь. И от этого еще более притягательна. Всем понятно, что будет, если прикоснуться к яркому оранжевому пламени. Все знают, что нужно держаться на расстоянии от огня. Всем известно, что от искр костра останутся прожженные дырки. Но белое, негреющее пламя – что это? Может, оно обласкает кожу теплом и оставит на руке серебристую пыльцу? А может, вмиг сожжет до кости? Вонзится тысячами игл? Или не оставит ничего, вдруг это мираж? Все боялись и хотели ее.

Серебристо-белые волосы и бледная кожа. Льдисто-голубые глаза и колючая улыбка. Всегда полушепот, недоприкосновение, взгляд из-под опущенных ресниц, плавные движения. Много серебряных колец на пальцах, много белых футболок со строчками из любимых декадентских стихов, много запутавшихся цепочек с подвесками-полумесяцами на шее.

Эта маленькая холодная луна затмевала своими выступлениями даже самые яркие солнца нашей группы. Все знали – после нее лучше не отвечать, что бы ты ни сказал, выйдет хуже. Она от нас на расстоянии световых лет, а может, и столетий. «Как до Луны…» – это точно про нее.

На день рождения я подарил ей кошечку из селенита, на Новый год – несколько теплых абзацев про холодную нее.

Ко Дню святого Валентина мы стали жить вместе. Я превращал каждый наш день в прозу, она – в стихи. Казалось, что все великие романы были написаны о нас. Казалось, мы живем в одном серебристо-туманном дне.

За ее холодностью скрывался бушующий пожар, особенно ярко вспыхивающий, когда она увлекалась чем-нибудь. Поэзия, фотография, съемки короткометражек и ее последнее увлечение – рисование. Она могла не есть и не спать, сутками рисуя. Рисуя и мечтая. Мечтая быть чьей-нибудь музой.

– Хочу стать чьей-нибудь Жанной Эбютерн, – полушептала она, разглядывая альбом Модильяни.

Наблюдая за ее увлечениями, я наконец-то узнал, какое ее пламя. Это фейерверки, когда она занята любимым делом. Мягкий, щекочущий синий огонек, когда она хочет чего-то от тебя. Но никакого тепла – ни к кому из окружающих. Только к ее кумирам, к ее стихам и рисункам. Там огонь.

По мере того как Адам читал этот текст, его лицо сначала лишилось тропического загара, а потом покрылось красными пятнами. Миша, Тимур, Венера и Забава нервно переглядывались за его спиной.

– Интересно… – медленно и неестественно громко для себя проговорил Адам.

Потом повернулся к своей команде – Забава стояла как будто в трансе, Тимур скрестил руки на груди и сердито смотрел на нас, Миша пожал плечами, а Венера что-то сказала одними губами. Он снова повернулся к нам.

– Хорошо, давайте попробуем угадать, кто это написал. Есть идеи?

– Логично, что парень, – сказал Макс. – Это не я. Значит, или Сава, или Антон. Лёва, извини, конечно, но ты и романтика – это как твои истории про космос.

– Возвышенные? – с насмешкой спросил Антон.

– Максимально далекие от реальности, – заржал Макс.

– Сава… или Антон? – Адам медленно перевел взгляд с одного на другого.

Сава покраснел, а Антон усмехнулся.

– Я думаю, что это девушка написала. Просто от мужского лица, чтобы нас запутать. Может быть… может быть, Роза? – Сава извиняющимся взглядом посмотрел на меня.

Мне текст понравился и понравилась его героиня. Поэтому было даже приятно, что Сава так подумал.

– М-м-м… Роза?

– Я думаю, я бы могла написать что-то подобное. Но все-таки мне кажется, что это парень. – Я сразу догадалась, кто это. Но мне было интересно, заметят ли другие. Как внимательно мы слушаем чужие работы?

Но все так и перебрасывали этот текст с Савы на меня, с меня на Риту и Лину, а потом обратно на Саву. Никто не вспомнил наши рассказы про сны. Может быть, если бы мы с ним не говорили перед этим, – а это был наш первый разговор, – я бы тоже не нашла общее между двумя текстами. Но сейчас я была уверена, что это Антон.

Я косо посмотрела на него, пока Лера объясняла, почему автор – это точно мужчина. Он еле заметно качнул головой: «Молчи!»

Я посмотрела на Адама – он ничего не заметил. Поэтому я вернулась вопросительным взглядом к Антону, он сузил глаза и снова качнул головой. Ладно, я промолчу, но после он от меня не отвяжется. И он, и Адам знают. Значит, это с Антоном я танцевала той ночью, а он бормотал что-то про Лунную.

Никто не признавался, и это злило Адама.

– Хорошо, – ядовито сказал он. – Раз никто не признается, будем угадывать по мере исключения остальных текстов. Но! – он поднял указательный палец вверх. – После того как мы угадаем, тот, кто не признался, пойдет ночевать в пещеру. Последний шанс!

Все молчали и растерянно переглядывались.

– Ладно, следующий текст.

Последний текст был моим. Я постаралась писать без кружевных предложений и многословных прилагательных. Хемингуэй бы одобрил.

– Остались Роза и Антон.

– Антон!

– Антон, конечно же!

Со всех сторон кричали ребята. Никто даже не подумал, что это мой текст! Значит, я единственная справилась с задачей. Изменила свой стиль до неузнаваемости. Я уже хотела победно улыбнуться, но тут вспомнила про первый текст. Текст Антона. А он в это время уже кивал, что да, это я, не получилось замаскироваться.

– Роза? Значит, это ты написала про… Твой текст был первым?

– Нет, у меня был другой текст… – Я была так зла на Антона, что хотелось сохранить его тайну, только чтобы узнать ее первой во всех подробностях, а уже потом сделать ему больно, рассказав остальным.

– Какой «другой»? Мы все прочитали.

– Может быть, он… потерялся?

– Вас – восемь, текстов – восемь. Может быть, это ты потерялась? Забыла, где находишься? – Адам говорил это так резко, так жестко, что я ощущала его слова, как руки, сжимающие горло.

– Нет, правда, это не я писала. – Я посмотрела ему в глаза.

В них была не просто древняя чернота, как мне казалось раньше, а безжалостная черная дыра, которая поглощает все трепыхающиеся чувственные импульсы. И я разрыдалась. От того, что меня так легко посчитали обманщицей, что никто ни слова не сказал в защиту, а Антон ни на секунду не поменял безразличное выражение лица.

– У тебя был выбор, ты могла сказать раньше. Пойдем, – Адам взял меня за локоть, грубо и очень крепко.

Я, шмыгая носом, засеменила за ним. Отпираться дальше – это показать себя еще более жалкой. Чем дальше мы отходили, тем сильнее он сжимал мой локоть. В какой-то момент я промычала, что больно.

Адам прошипел:

– Представь, что твоя мамочка тащит тебя куда-нибудь. Что ты кому-то нужна.

Он подождал, когда я спущусь по веревочной лестнице вниз, потом подтянул ее и на прощание сказал:

– Я скоро вернусь, и ты все мне расскажешь.

До выхода было не слишком высоко, примерно три метра – при желании можно выбраться, цепляясь за камни. При желании. А у меня его не было, потому что некуда было идти.

Время от времени мне казалось, что в пещере кто-то ползает. Но стоило мне навострить слух, как шум прекращался. Сначала я думала, что Антон все расскажет и Адам вернется минут через двадцать. Потом, когда поняла, что Антону совершенно не совестно от того, что я ночую здесь из-за него, я решила сама рассказать правду Адаму.

Я сложила в голове красивое объяснение своей растерянности, на одной из фраз у меня слезились глаза, наверное, я бы даже всплакнула, когда рассказывала. Но единственное, чего я не могла объяснить себе, – это почему же я прикрыла Антона.

Мне казалось, я слышала крики сверху, но потом о камни разбивалась очередная волна, и все как будто бы замолкало. Я представляла, как это кричат ребята, защищая меня, доказывая, что почерк не мой. Хотя ведь нам всем сказали писать это задание не своим почерком.

Нет, все-таки кто-то действительно кричал. Один парень. Незнакомый голос. А может быть, он казался таким издалека.

Я задремала, пытаясь разобрать слова. По ощущениям прошло несколько минут, но полная луна заметно переместилась по небу.

Проснулась я от того, что кто-то скинул лестницу. В полудреме я подумала: «Лестница до луны». Но тут на фоне полнолуния появился мужской силуэт.

«Антон! Решил исправить то, что натворил», – промелькнула первая осознанная мысль.

Но это был Адам, и я приготовилась к худшему.

– Поднимайся!

Он помог мне вскарабкаться на верхний камень и повел к себе в домик. По дороге мы не разговаривали, но, увидев встревоженных ребят из той группы, я поняла, что это не будет простым разговором. И я решила признаться. Я могу доказать авторство того текста, который присвоили Антону, – почти наизусть его пересказать, назвать помарки и зачеркнутые слова. Тем более что зачеркивала слова в том тексте я, как обычно: плотным-плотным слоем, чтобы нельзя было разобрать первый вариант. Но когда мы зашли в домик, мне стало страшно. А вдруг это проверка? Я ведь и раньше подозревала, что Антон «работает» на них. Я окажусь предательницей.

Адам быстро зашагал к холсту и занавесил его простыней. Потом задернул шторы, снял чистую футболку светло-серого цвета. Сделал несколько глотков водки прямо из горлышка. Все эти приготовления, отвлеченно-рутинные и тягучие, казались мне предвестниками чего-то жуткого.

– Лучше сядь, это надолго. – Он безразлично посмотрел на меня и сам сел на матрас.

Я постаралась подойти уверенно, но быстрый шаг из-за почти негнувшихся ног походил на солдатский марш.

– Сначала я должен извиниться. – К счастью, Адам не обратил внимания на мой удивленный взгляд. Он колупал ногтем пятно на штанах. – Я слишком поспешил с выводами. Это же так глупо! При чем здесь ты?! Просто это очень больная тема для меня. Но и ты должна была настойчивее объяснить. Тебе нравится, когда тебя наказывают?

На мгновение глаза Адама весело блеснули, но для улыбки блеска не хватило. Не дождавшись ответа, он продолжил:

– Забава нашла бумажку с твоим текстом в кустах рядом с ящиком, – он кинул мне комок бумаги. – Задание ты провалила бы, конечно, – сразу видно, что текст – твой, но у вас никому не удалось замаскироваться.

Значит, Антон не признался.

Я развернула листок. Как-то мы с Ритой развлекались тем, что пробовали писать нерабочей рукой – она правой, а я левой. Я переписала левой рукой свою короткую заметку из самолета – просто запись с жалобными мыслями, даже стыдно, что Адам это прочитал. Подкинуть могла только Рита, но она бы не стала. И тут я вспомнила, как в тот день, когда мы дурачились, Антон дремал в гамаке. Видимо, решил подстраховаться на тот случай, если я его сдам. Сколько же времени он это планировал?

– Это был Костя. Парень из наших учеников второй ступени.

– Но… зачем? – Я слышала фальшивые ноты в своем удивлении, но Адам был так подавлен, что не обращал на них внимания.

– Он не признался. Пока.

– Тогда почему…

– Его видели рядом с ящиком днем. Он не раз и не два спрашивал про нее. У других, не у меня, конечно. Говорят, он хотел написать про нас роман. Они из одного города, может быть, даже были знакомы когда-то.

Их историей интересовались все. Обвинение мне показалось неубедительным, но, наверное, для Адама оно звучало более правдоподобно, чем моя вина. Интересно, это тоже работа Антона или совпадение?

Чтобы что-то сказать и не выдать себя, я попросила рассказать про нее. Я думала, что Адам вспылит и выгонит меня, но он принес одну из картин (багровый силуэт, танцующий что-то африканское с бубном в руке, на белом холсте – явно незаконченная работа) и начал рассказ:

– Она была… – Почему-то он говорил о ней в прошедшем времени. – Она… То, что ты сегодня слышала, – это просто текст стороннего наблюдателя. Тот, кто знал ее близко, никогда бы так не написал. Она мыслила эпохально. Позволяла себе думать, не мечтать, а думать, как о действительно осуществимом будущем, о таких вещах… Когда мы познакомились, я уже был успешным. Мечтал о мировом признании, а она так просто сказала: «Ты создашь новую эпоху. Новый “изм”». Ты больше, чем художник. Ты создатель, учитель». Если ей что-то нужно было – она просто брала это. Без разрешения, одобрения. Использовала без сожаления, выкидывала и забывала. Когда ты с ней (я не имею в виду спишь, вообще с ней – просто сидишь в одной комнате), просто невозможно не творить. Постоянно тянешься, выше и выше, а она все равно наверху, недостижимая. Может быть, даже не зовет тебя и не ждет, а ты все равно ползешь, карабкаешься. Ее одобрение – как наркотик. На него все подсаживаются, а достать невероятно тяжело, даже таким талантам, как я. Мы все ее обожали. Это она придумала «Джунгли». Она придумала Адама.

– Она правда сбежала с кем-то?

– Нет, мы принесли ее в жертву, – грустно рассмеялся Адам. – Видишь пятна на картине – это все, что от нее осталось.

Он показал на другой холст, тоже незаконченный, усеянный буро-красными подтеками, местами облупившимися, который я до этого мысленно назвала «Самоубийство Поллока».

– Мы никогда не ограничивали друг друга. Но она всегда возвращалась, как и я.

– Как Симона де Бовуар и Сартр?

– Как Адам и Ада, – жестко сказал он.

– Для нас все те приключения на стороне были просто интересным опытом, никак не пересекающимся с нашей любовью. Просто параллельные отрезки свободы. Она позволяла мне делать все, что я захочу. И что бы я ни сделал, все было для нее просто любопытным экспериментом. Она никогда не говорила: «Я не знаю», «Я сомневаюсь». Всегда было: «Давай попробуем!» А потом она просто исчезла. Ни чертового театрального прощального письма, ни эсэмэски с загадочной строчкой из стихов, ни цитаты, подчеркнутой в книге. Ничего. Сначала я думал, что она играет. Искал подсказки, намеки. Она всегда легко увлекалась новым занятием или человеком. Она говорила, что у нее слабость к печальным глазам.

«Это же про Антона!» – подумала я.

– Но горела ими обычно не долго, всегда возвращалась ко мне. Потому что ни в ком она не видела пророка, лидера. И вдруг сбежала с каким-то серфером. Блять. Не с лидером какой-нибудь мировой секты, не с сумасшедшим поэтом или голливудским актером, а с серфером. Я даже не знаю, в какой момент они познакомились. Чем он ее зацепил так, что она ни слова мне не сказала. Она звонит своей сумасшедшей мамочке, а мне – нет. А ведь мамаша считала ее проклятой. Она связалась с каким-то двинутым на религии мужиком, когда Аде было семь лет. Он ей и сказал: «Что за имя такое – Ада? Это тебе дьявол нашептал». А мать и не могла объяснить, почему она ее так назвала. Потихоньку он промыл ей мозги. Говорил, что ребенок не может быть талантливым во всем, у нее не может все получаться без усилий. «Твоя Ада из ада» – так он говорил. Она и Адама придумала, чтобы позлить мать. «Посмотри, мамочка, на библейскую любовь всей моей жизни».

Я вспомнила все статьи про «Джунгли» – именно мама Ады подняла шум после ее пропажи.

– И представляешь, она общается с матерью, которая всю жизнь считала ее дьявольским отродьем и таскала по бабкам, а мне за эти три года так ни разу и не позвонила. С кем она сейчас? Я бы обязательно о ней услышал. Но такое ощущение, что она рассталась со всеми мечтами. Что этот серфер утопил ее в повседневности. Ты бы променяла «Джунгли» на быт?

Я помотала головой. Я боялась думать о том, что меня ждет через несколько недель. Боялась, что мне не предложат остаться. А уж сбежать отсюда с загорелым красавчиком ради пива по вечерам и протяжного «baby»…

– Я бы хотела остаться здесь навсегда.

Адам, всегда такой внимательный к чужим словам, сейчас проигнорировал меня.

– Когда я прочитал тот текст, то сначала подумал, что кто-то решил пошутить надо мной. А потом… Вдруг она решила дать знать о себе… Сейчас мне это так нужно.

Я как можно сочувственнее посмотрела ему в глаза. Он еще долго молчал, а я не решалась даже приобнять его. После его рассказа мне казалось, что я недостойна даже быть с ним в одной комнате. Ведь я никогда не дотянусь до нее. Поэтому я неловко спросила: «Мне лучше уйти?» – но получилось неуверенное утверждение. Адам никак не отреагировал.

Когда я вернулась на нашу территорию, Антон молча прошел мимо. Безразлично кинул короткий взгляд, как на пальму или полупрозрачное облачко, и пошел к себе. Никаких «спасибо», «извини» и тем более объяснений. Но теперь я знаю его историю, вернее, догадываюсь об «их истории». Думаю, что она похожа на историю Адама. Короче и прозаичнее. Но от него она тоже сбежала.

Весь следующий день я ходила с взглядом «я знаю, что вы сделали прошлым летом», при этом стараясь не оставаться с ним наедине.

Вечером, после отбоя, Рита ушла на пляж «порисовать лунные дорожки», что означало «прижаться щекой к плечу Савы и рассказывать друг другу истории, задумчиво посыпая песком ноги».

После вчерашней бессонной ночи, заполненной призраком Ады, сон начал накатывать еще с обеда. Вечером, глубоко задумавшись, я несколько раз ловила себя на странных мыслях на грани реальности и сна, типа «хорошо морковке загорать, в ней много витамина D, загар сразу ложится ровно». Поэтому после ухода Риты я сразу легла спать. Мне показалось, что прошло минут 10–15, я резко проснулась, почувствовав, что в домике кто-то есть.

«Просто приснилось», – сказала я себе, но тело не поверило. Оно стало тяжелым-тяжелым, мышцы со всей силой напряглись.

Я боялась отвернуться от стены, потому что знала – кто бы это ни был, я его увижу. В полнолуние, как сегодня, комната была хорошо освещена через бамбуковые жалюзи на окне. Полнолуние! Наверное, это Лунная.

Стараясь успокоить дыхание, я медленно выдыхала через рот. Но сердце так колотилось, что к каждому моменту выдоха воздуха накапливалось слишком много, и я выдыхала слишком громко. Зачем она здесь? Хочет поделиться своей версией? Они с Антоном затеяли свою игру? Может быть, он хочет избавиться от Адама и занять его место? Хотят свести его с ума письмами? А я лишний свидетель…

Пока я размышляла над версиями, дыхание понемногу успокоилось, а мысли снова начали вязнуть в сонном абсурде.

Я уже почти утонула в болоте грез, приоткрыла глаза, чтобы закрыть их до утра, и вдруг увидела тень на стене. Очень глухо скрипнул пол. Я задержала дыхание. Еще один еле различимый шаг. В мою сторону. Она думает, что я сплю. Нужно просто резко вскочить на ноги и попытаться выбежать из домика. Но тело как будто парализовало. Ну все, теперь моей маме будут присылать открытки.

Еще два шага. Теперь громкие, не крадущиеся. Кто-то присел у меня за спиной, наклонился к матрасу. Мои кулаки крепко сжались – единственная часть тела, которая не онемела. Я как-то отстраненно почувствовала, как ногти впиваются в ладони.

Потом кто-то прошептал мне на ухо:

– Хватит притворяться, что ты спишь.

– Она… она не терпела невнимания. Даже если внимание было основано на ненависти. Особенно если на ненависти. А еще она никогда не могла быть не первой. Все, что после номера один, – ординарность. Она обожала подчеркивать свое превосходство, каждым жестом и действием говоря: «Я лучшая и недостижимая». Она часто готовила рефераты не только по своей теме, но и по другим, наиболее сложным. Чтобы дополнять поверхностные выступления наших одногруппников своими блестящими знаниями по любому вопросу. А если ей не давали высказаться, то она начинала задавать вопросы. Никто ведь обычно не задает вопросы, потому что не слушает чужие выступления, составленные из копипаста «Википедии». Поэтому преподаватели обожали, когда она проявляла инициативу. Как-то раз одна наша одногруппница Оля готовила реферат про Дега. Для Оли это было очень важное выступление, чуть ли не решающее. Она каждый день рассказывала, как тщательно готовится, покупает в букинистических лавках его альбомы. Оля была неглупая, но всегда очень нервничала на выступлениях. Ей приходилось зубрить текст, только так она могла рассказывать. Иначе – заминка, и все… Потом уже не собраться. Ей даже преподаватели старались не задавать вопросов, потому что начинались покраснение, заикание, спотыкание о простые слова – и в конце выступления она со слезами на глазах, на дрожащих ногах, пошатываясь, шла на место, и всем было стыдно, что мы на нее смотрим. В этот раз она рассказывала так уверенно, так легко. Преподаватель решился задать ей простой вопрос (про связь картин Дега с японскими ксилографиями), и Оля связно ответила, даже правильно произнесла фамилии Хокусая и Хиросигэ. Аду это выбесило. И хоть она и выступила действительно блестяще, рассказав про женщин-сюрреалисток, про которых никто из нас не знал, в тот момент она яростно пылала из-за того, что хвалят еще кого-то. Ее тихое, сладковатое «А можно вопрос?» обычно означало, что отвечающего сейчас скинут с пьедестала. Она спросила: «Правда, что Дега ненавидел женщин и поэтому изображал их на своих картинах в таких непривлекательных позах, как будто бы животных в зоопарке на потеху зрителям?»

– Ну, как же, он же красиво рисовал балерин, – ответила Оля.

– Ну да, балерины… Я думала, что ты изучила его творчество глубже. А как же его поздние работы? «Мытье», «Ванна», «После ванны»?

Я понимал, что она тоже подготовилась. Она никогда не интересовалась Дега. Тогда мы уже жили вместе пару месяцев, я наизусть знал все, что она думала об изобразительном искусстве, кино и литературе. О другом мы и не говорили. Импрессионизм Ада воспринимала только как неотъемлемую, но слишком растиражированную часть общей истории. И как бы мне ни было жалко Олю, я все равно смотрел на Аду с восхищением: всегда обоснованное мнение, не похожее на другие; отсутствие страха сказать все в лицо. После занятий я, конечно же, сказал ей, что с Олей можно было бы и промолчать, все равно Ада – лучшая. «Поэтому я и не могла промолчать».

– Как вы расстались?

– Да как-то внезапно и непонятно. Она неделю рыдала, что все это не ее, что со мной она гниет. Потом резко успокоилась, устраивала какие-то необычные «романтичности», много рисовала, почти не спала. В один день не пошла в универ, сказала, что не выспалась. А когда я вернулся, ее вещей уже не было. Ее мать сказала, что она зашла рано утром и забрала все драгоценности: сережки, пару колец, какие-то крестики. Все, больше мы не общались. От ее матери я позже узнал, что Ада уехала в Питер. Надежда Алексеевна звонила мне несколько раз и просила, чтобы я уговорил ее вернуться. Говорила, что Ада там живет с какой-то компанией сектантов-художников, которые рисуют ее кровью. Но мне гордость не позволяла позвонить ей. Она всегда презирала слабых. Тем более вскоре я прочитал про их перформансы и понял, что Надежда Алексеевна, как всегда, выдумала что-то демоническое. Вначале я даже обрадовался, что она примкнула к творческой группе – я был уверен, что она прогремит, наверное, каждый, кто ее знал, думал так. Она прогремит, а я когда-то был частью ее биографии. Потом, с дипломной практикой и далее работой, я забыл про нее. Ну, как забыл… Я помнил про нее прошлую, которая училась со мной, спала под моим боком. Но о ней настоящей не думал, тем более что о них ничего не было слышно. И вдруг три года назад Надежда Алексеевна звонит мне на работу, в редакцию. Рассказывает, что Ада пропала, не звонит ей уже больше месяца, а Адам не берет трубку. И тут во мне вскипели злость и ревность, в которых я не признавался себе годами. Этот талантливый ангел посвятила себя им, а они за те годы не дали ей раскрыться и что-то сделали с ней, наверное, от зависти. Как я тогда ненавидел Адама. Ведь я поддерживал все ее начинания, оставаясь в тени. Со мной она бы стала знаменитой писательницей, художницей, режиссером, да кем угодно! Потому что я не перетягивал бы одеяло на себя, я просто был бы рядом. Я написал ужасно непрофессиональную статью, с надуманными обвинениями, но такое у нас любят. Ее подхватили сначала региональные СМИ, потом и федеральные. Я представлял, как разоблачу Адама и хотя бы так отомщу за нее. Но вдруг Надежда Алексеевна получила открытку. Мы с ней решили, что это сделал испуганный Адам, хотя подделать витиеватый почерк Ады сложно. А потом… потом она позвонила матери. Сказала, что влюбилась в австралийца и уехала с ним в кругосветку. Так прозаично, совсем не похоже на нее. Но звонок не подделать. Как мне было тогда стыдно… Мне стало казаться, что я всю жизнь был таким – слишком падким на яркое, на сенсации. Но никогда не углублялся в суть вещей. Не только в статьях, но и с самой Адой. Я перечитывал старые статьи и ужасался лжи, которую я писал ради «громкости». В нашей газете не особенно заботились о репутации, но я все равно уволился. Еще долго не мог писать – все слова казались мне такими фальшивыми. Я поэтому и стал писать прозу, чтобы не ругать себя за неправду. Там можно безнаказанно выдумывать все что хочешь.

– То есть ты здесь действительно для того, чтобы работать над своей писательской техникой? Кажется, так ты сказал, когда приехал?

Он покачал головой, потом засунул руки за пояс штанов и кинул мне открытку. Обычная открытка с изображением бухты Халонг, сделанная под ретро: кремового цвета картонка, нарисованные островки в стиле туристического плаката середины ХХ века.

Я перевернула открытку: «Только ты можешь мне помочь. Я все еще здесь. Он говорит: “Я убью тебя, а потом себя”. Мне страшно».

– Но почему тебе? Почему не матери? Не в полицию?

– Она прислала мне это в феврале, перед набором. Наверное, потому что хотела, чтобы я притворился наивным учеником. Мама и полиция вызвали бы ненужный переполох, не смогли бы ей помочь, как тогда.

– А ты сможешь?

– Пытаюсь.

– И что ты узнал?

– Пока ничего. Поэтому и решил подкинуть письмо. Ты видела, как он занервничал?

– Ну да, я больше всех это ощутила.

– Он тебя ударил? – Антон спросил не с сочувствием, а скорее в ожидании обличения Адама.

– Нет. И он занервничал, потому что любил ее, любит до сих пор. Ему тоже больно.

– Ага, конечно. Это просто театр.

– Почему ты уверен, что открытка – это не шутка? Может быть, она решила проверить, верен ли ей тот щеночек?

Наверное, от удара Антона удержало только то, что несколько секунд назад он хотел обвинить в насилии Адама.

– Ты не знала ее.

– Только из ваших рассказов.

– И что он рассказал?

– Что она была невероятно талантлива и все к ней тянулись, но не могли достать до вершины. Что у нее была слабость к печальным глазам. – Я специально выделила эту фразу и, чуть-чуть помолчав, продолжила: – Она изменяла ему, но всегда возвращалась.

– Конечно, он выставил ее эгоистичной сукой.

– Ты тоже.

Антон растерянно крутил открытку в руках, большим пальцем руки пытаясь пригладить растрепанный уголок. Потом резко встал, но у двери остановился и жалобно спросил:

– Ты ведь не расскажешь ему?

– Если ты больше никого не подставишь. Из-за тебя вылетел парень.

– Он хотел уехать.

– Откуда ты знаешь?

Он шумно выдохнул, но промолчал.

– Твои ночные вылазки?

– Угу. Он как-то меня увидел бродящим по их территории.

– И ты решил избавиться от него? Следующей буду я?

– Дослушай! Мы с ним поболтали, им, оказывается, и друг с другом нежелательно разговаривать, а он сходил с ума от молчания. Это не его место, ему нужны коммуникации, друзья. Но уехать – значит сдаться, не это ли и нам внушают? Тем более что за следующие три месяца молчания они еще больше нас заплатили. Вот он и терпел, не осмеливаясь уйти. Я просто помог.

– Мне помогать не надо. Я хочу здесь быть.

– Дура!

– Лучше знать, что ты – дура, чем верить, что ты самый умный.

Он насмешливо фыркнул и вышел.

Глава 24. Василий Суриков. «Енисей»

Антон вернулся через час. Растормошил меня, спящую, и спросил:

– Ты ведь не расскажешь ему?

– Подумаю, – пробурчала я, поправляя перекрученную на талии футболку и ища рукой простыню.

– Я не против кого-то. Я просто хочу узнать правду.

– Неубедительно. Если ты такой борец за честность, то просто спроси у них. – Меня все раздражало.

Липкое тело, тяжелая голова и необходимость думать, чтобы отвечать на вопросы. Я чувствовала, что еще один ответ на его вопрос, и я не смогу заснуть до утра.

– Может быть, так и сделаю. Но, пожалуйста, не говори никому. Просто представь, что ты не знаешь об этом. Это не вопрос преданности. От тебя зависит жизнь Ады.

– От меня?

– От тебя в том числе.

– Ну, конечно. Сначала ты называешь меня сукой, а теперь еще и перекладываешь ответственность за чью-то жизнь.

– Хорошо, ты ничем мне не обязана. Никому не обязана. Просто не мешай, ладно?

– Нет.

– Что «нет»?

Я замолчала. Хотелось его помучить.

– Что «нет», Роза?

– Я не хочу быть в стороне. Мне страшно, – соврала я. – Пожалуйста, рассказывай мне все. Я попытаюсь тебе помочь. Я могу попасть к нему в дом. – Даже сейчас стыдно признаваться, но мне нужен был этот предлог, чтобы в своих собственных глазах оправдать себя, свои визиты к Адаму.

– Серьезно? Что произошло той ночью у него?

– Мы… рисовали, – сказала я таким тоном, чтобы он понял, что не только рисовали. – Он сказал, что я могу прийти еще.

– Порисовать?

– Нет. Я пишу рассказ для его сайта. Вот, – сказала я с застенчивой гордостью, но он никак не отреагировал на это. – Я могу приходить, чтобы показывать свою работу, править ее и так далее.

– Ты правда хочешь помочь мне?

– Нет. Но я ведь часть этой истории. Я боюсь. Не только того, что могло случиться с Адой, но и тебя.

– Меня?

– Тебя. Из-за тебя ушел парень. Ты говоришь, что он хотел. Но ты даже не спросил его прямо. Я хочу, чтобы у тебя был кто-то для совета.

Я чувствовала, как он хотел сказать что-нибудь саркастическое и послать меня. От него как будто бы исходили ядовитые пары.

– Давай попробуем.

– Хорошо. – Я совсем потеряла сон. Села на матрас, натянула футболку на колени, чтобы выглядеть более трогательной. – Расскажи мне все, что ты узнал.

– Я же тебе сказал, что ничего.

Мы замолчали. Мне казалось, что отвернуться к стенке и попытаться уснуть – это значит поверить ему. Тем более что Антон не уходил. Мне хотелось дать ему шанс рассказать что-нибудь невысказанное.

Обычно ночами он сам начинал говорить. Неловкое молчание жужжало каким-то насекомым у порога. Луна уже не светила в окно, наверное, сейчас она золотит кудряшки Риты или вихрастую челку Савы, соблазнительно манит их мерцающей дорожкой в море.

«Почему у них так поэтично и в то же время легко?» – быстро мелькнула мысль, и, не успев ее обдумать, я сказала:

– Пойдем купаться в лунной дорожке!

– Луны уже нет, там тучи. – Антон подошел к окну и с опаской выглянул.

– Ну, тогда просто искупаемся. Я никогда не плавала ночью в море.

– Это опасно.

– Прогуляемся?

– Я не хочу, чтобы нас часто видели вместе. Если ты собираешься мне помогать, конечно.

– Конечно. – Я легла, закутавшись во влажную простыню, и отвернулась к стенке. – Спасибо, что разбудил.

– Извини, но я бы не уснул, не узнав, что ты собираешься делать.

– Теперь не усну я.

– Я могу остаться, если хочешь.

– Расскажи мне сказку. – Я повернулась к нему и по-детски потерла глаза.

– Про «Колючую Розу» или «Холодную Луну»?

– Про Луну.

– Ты знаешь, она правда была ледяной. Ночью, когда Ада впервые осталась у меня, я проснулся из-за ее холодных пальцев ног. Ада так тихо дышала, что я подумал: «Она умерла!» Почему-то она никогда не могла согреться. Ну, нам было горячо, но она очень быстро остывала. И так во всем. Я думаю, и к нему она остыла, но он не захотел ее отпускать.

– Но три года… Ты думаешь, он три года держит ее взаперти? Как тогда она смогла отправить открытку? Мне кажется, сейчас это сложнее, чем позвонить по телефону.

– Может быть, сначала ей это нравилось? Она играла в плененную музу… Она любила в проблемных ситуациях представлять себя героиней кино или книги. С детства. Ее мать сошлась с каким-то сектантом, который считал Аду исчадием ада. Она придумывала истории, в которых была то Золушкой с ужасным «мачехом», так она его называла. То заколдованной принцессой, оказавшейся в нашем мире. То дочерью шпиона, который скоро заберет ее и обучит всему. Ее невозможно было довести до истерики. Я представляю, что она думала: «Он обожает меня настолько, что готов нарушить закон», «Он вдохновляется только мной». А сейчас… Что-то произошло. Наверное, он разочаровался, что не смог прославиться так, как мечтал об этом. Винит ее. Не знаю…

– А может быть, ей не дает покоя успех «Джунглей», из которых она сбежала? И она решила испортить им репутацию через тебя?

– Если верить тому, что рассказал тебе Адам, он бы простил ее. Зачем ей уничтожать «Джунгли», если она может вернуться в любой момент?

– Может быть, это кто-то третий? Обиженный ученик или кто-то из его команды? Тимур?

– Тимур?

Я рассказала про то, как злился Тимур, когда Адам пропал.

– Интересно… Я замечал между ними дистанцию, но думал, что Тимур всех держит на расстоянии.

– Что ты будешь с этим делать?

– Не знаю, я не детектив. И ты тоже нет. Нужно подумать.

Утром вся история с открыткой показалась мне неправдоподобной. Я хотела верить в нее, как в остальные слухи про «Джунгли» – как в чарующую сказку, мрачноватую, с открытой концовкой. Просто потому, что я хотела быть частью их истории. Насчет открытки у меня сложилась наиболее логичная версия: это сделал Адам, чтобы провести какой-то эксперимент над Антоном. А может быть, он ждет очередной разгромной статьи от него, чтобы поднять рейтинг или привлечь внимание Ады?

На утреннем занятии нам сообщили новость, из-за которой большинство из нас целый день не могло сосредоточиться на заданиях. Наверное, сильнее всех эта новость задела меня. Как только занятие закончилось, я убежала рыдать и ненавидеть маму за нашу бедность.

Занятие должен был вести Тимур. Но вместе с ним пришел Адам. Сказал, что сегодня праздничная дата – экватор нашего обучения.

– Вам пора выйти из «Джунглей» в мир. Во-первых, чтобы понять, какой рай мы создали здесь. А во-вторых, чтобы предложить миру то, что вы можете ему предложить. Ведь в будущем вашими судьями будем не мы, а простые зрители, читатели. Это моя самая любимая практика. Если кому-то до сегодняшнего дня казалось, что все легко, что, не нарушая правил и прилежно занимаясь, вы двигаетесь с точки и больше ничего от вас не требуется, то на следующей неделе вы ощутите самую сложную часть творческого процесса: как заполучить самое ценное, что есть у людей, – их время, и за данные вам драгоценные секунды влюбить их в свое творчество. Вы уезжаете.

«Куда?», «Навсегда?», «С кем?» – посыпались вопросы.

– То есть вас не напугал диалог со зрителями? Обожаю, мои смелые! Я сейчас занят, просто не мог удержаться, чтобы не сказать вам эту новость. Позже придет Миша и расскажет подробности.

«Даже я не знаю! Даже не представляю!» – воскликнула Лина.

Лера предположила, что мы едем на какой-нибудь фестиваль.

Тимур подождал, когда мы немного затихнем, и начал:

– Я думаю, никто сейчас не сможет слушать мою лекцию. Давайте поговорим о публике. Расскажите мне про ваш опыт общения с ней. Подробнее. Я хочу услышать ваши истории, а не короткие ответы.

Он вызвал Саву, «как человека, над которым с детства висело ожидание».

– Своими первыми работами я радовал публику. – За полтора месяца Сава загорел до коричневатой грязноты и сейчас краснота на щеках была почти незаметна, голосом он всегда владел хорошо, поэтому казалось, что он читает готовую заметку. – Дед, как только я заговорил, учил меня интересно, но правдиво и лаконично рассказывать истории. «Зачем ты хвастаешь пятеркой? Лучше расскажи, как ты работал над ней, честно, в десяти предложениях». Моим папой он занялся поздно, когда тот уже увлекся физикой. Поэтому дед решил из малолетнего меня, восторженного ко всему живому, сделать второго писателя Всполохова-Енисейского. Он настоял, чтобы мне оставили эту фамилию – папа был просто Всполоховым. Я выступал на его фестивале, «Енисейских чтениях», с семи лет. И до четырнадцати писал «как надо». Про красоту паутинок под солнечным светом в таежном лесу, про героев-мальчишек, про трогательную дружбу с животными, про… Про все то, что писали остальные участники фестиваля, подражатели деда. Тогда все было так ровно. Они хвалили меня, но как-то обобщенно. Не выделяя сильных мест, удачных образов. Без анализа. Потом я понял – а анализировать-то и нечего было, все на поверхности, никакой глубины, недосказанности. Когда мне было четырнадцать, дед начал угасать. Каждый в семье справлялся по-своему: отец тайком пил, мама стала ухаживать за дедом как за ребенком, что только ускорило процесс потери им самостоятельности. А я стал убегать в нереалистичную литературу. Дед мне запрещал читать такое: папа очень любил научную фантастику, и дед думал, что именно из-за нее папа увлекся физикой. Фэнтези и фантастика меня, воспитанного на классике, не увлекли из-за слишком яркого и нереального мира, из-за предсказуемости большинства сюжетов. А вот магический реализм покорил. Это был удар. Оказывается, можно писать про наш мир, наших людей, но прибавлять в рассказ что-то потустороннее и невозможное, как будто это нормальная часть жизни. Мне, никогда не видевшему смерти, а сейчас наблюдающему за медленным увяданием деда, так нравилось отношение к смерти у латиноамериканских авторов. Потери и трудности у них воспринимались как что-то преходящее, не было европейского обсасывания каждой косточки скелета страдания. Я начал писать так же. Конечно, те, первые, мои опыты были слишком подражательными. В шестнадцать лет я впервые, на «Енисейских чтениях», прочитал свой рассказ в отличном от дедовского стиле. Тогда все уже знали о болезни деда. От меня ждали какого-нибудь подведения итога его творчества или современной интерпретации «Енисей течет». Это была история, вдохновленная рассказами Маркеса, о мальчике, у которого пошла носом кровь, когда они с дедом собирали грибы в лесу. Дед не обращал внимания на это, дал платок утереться и продолжал поэтично описывать пейзаж. Когда они вышли из леса, у мальчика через нос вытекла вся кровь, и он умер. Сейчас я понимаю, как это было жестоко. Но тогда я злился на деда за его немощность, за то, что все наши разговоры были про лес, его воспоминания, описания. О настоящем он не говорил, не обсуждал никакие новости, потому что или забывал их, или не понимал. Мой рассказ он тоже не понял. Зато остальные посчитали, что я хочу заявить о себе на фоне болезни деда. И наступил период полного игнора. Мою повесть про школьников в походе, которая должна была выйти в сборнике юных авторов, исключили из него, даже не сообщив. Я узнал только тогда, когда деду прислали экземпляр. Вот и все. Прошло почти десять лет, но меня просто не замечают. А возвращаться к реалистичной прозе я не хочу. Это не я. Это мой дед.

– А как же читатели? Ты не публикуешься в интернете? – спросил подошедший к нам Миша.

– Я… Меня ведь публиковали. Может быть, это прозвучит слишком эгоистично, но… Мне кажется, интернет – для неудачников. Тех, кого никогда не опубликуют. Я знаю, что пишу достойно…

– Значит, я – неудачник, – по-доброму рассмеялся Миша.

– Скоро ты узнаешь, достойно ли ты пишешь, – сказал Тимур. – Все-таки это не тебе решать.

Сава хотел ответить, но Тимур продолжил:

– Не каждому творчеству нужны читатели. Но если ты хочешь признания, то твоими судьями должны быть не литературные критики и редакторы, а простые люди. Миш, расскажи им.

– В понедельник вы уезжаете на три дня в Хойан. Точнее, мы уезжаем. Это дополнительная часть нашей практики, вне основной программы. Участие – по вашему желанию, можете остаться здесь. Правда, за все то время, что мы проводим ее, оставалась всего пара человек, и они впоследствии очень жалели об этом.

– А в чем суть этой практики? – спросил Антон.

Я была уверена, что он уже решил остаться, чтобы обследовать пустой лагерь.

– Общение с публикой. У вас будет шанс презентовать свои работы и получить на них отклик.

– Это какой-то фестиваль? Что за публика? – не успокаивался Антон.

Я подумала: «Может быть, остаться с ним?»

В глубине души мне было очень страшно выступать перед большой аудиторией, тем более ждать их оценки. Здесь, как бы мы ни критиковали друг друга, все равно мы все считались писателями/художниками по умолчанию. А там мне опять придется доказывать, что я – писательница. И фраза «Здравствуйте, я – Роза, писательница» будет просто фразой. Но все эти страхи я оправдала: «Будет интересно остаться здесь. Отдохнуть ото всех. Побродить по джунглям в поисках Ады».

– Публика – простые люди, совершенно разные. Я не могу рассказать вам больше. Практика подразумевает элемент неожиданности.

– Куда записываться? – хохотнул Макс.

– Я правильно понимаю, раз у вас нет вопросов, значит, едут все?

Мы переглянулись. Антон сказал, что ему нужно подумать.

– До вечера. Нужно забронировать на вас отель и трансфер, – ответил Миша.

– То есть это за дополнительные деньги? – спросил Макс.

– Да, – пожал плечами Миша. – Это ведь дополнительная практика, по вашему желанию.

– Сколько?

– Триста долларов. – Миша отмахнулся от какой-то мошки и развернулся. – Подойдите до вечера и сообщите о своем решении, я буду у себя.

Глава 25. Эдуард Мане. «Олимпия»

У меня почти не осталось денег. Пять тысяч я отдала Адаму на публикацию своего, пока еще не написанного рассказа на сайте. Остальные карманные деньги как-то незаметно потратила – на туристическую сим-карту, чтобы звонить маме (мессенджеры она не признавала); на какие-то вредные штуки типа чипсов и печенья, которые мы иногда заказывали Мише; на новые сандалии, потому что мои унесло волной, когда я забыла их вечером на пляже.

Было около 100 долларов, которые я хотела оставить до отъезда – купить маме и Сашке что-нибудь в подарок. И если вначале я думала, что останусь здесь, то, как только все ребята стали возбужденно обсуждать и строить догадки о поездке, я безумно захотела быть с ними. Даже если меня будут опускать, смеяться надо мной, я должна быть там. Иначе я никогда не научусь принимать критику. И никогда не пойму, интересна ли кому-то моя проза. Я, как и Сава, считала, что в интернете публикуются только неудачники.

Позвонить и попросить деньги я не могла. Мы с Ним не общались после той ссоры. Я просто съехала, оставив ключи от квартиры в почтовом ящике. Сашка сказал мне, что так они и делают, когда ты им надоедаешь, – платят, чтобы больше не видеть тебя никогда. Наверное, Он нашел себе более веселую девочку, такую воздушную и легкую, как какой-нибудь творожок из рекламы. Он говорил мне, что я «как из кино про чудачек». Тогда я думала, что это невероятно оригинальный комплимент. А сейчас поняла, что просто оправдание моего одиночества.

Антон единственный решил остаться.

На мое: «А что делать мне?» – он ответил:

– Что хочешь.

Его надуманная детективная история совсем перестала меня интересовать. Все, о чем я думала, – моя публика. Я перебирала в голове тексты ребят, и мне казалось, что это будет моим триумфом, ведь есть те, кто пишет хуже. Наконец-то меня оценят, меня будет любить толпа.

Я решила пойти к Адаму и попросить в долг. Что предложить взамен, я не знала. Вернее, знала, но надеялась, что он сам это попросит. За эти полтора месяца я почти забыла то чувство, когда ощущаешь себя чьей-то еще. Мне было неуютно чувствовать себя только своей. Как-то слишком много меня во мне, счастливой меня. Нужен был новый болевой импульс.

Адам мягко улыбнулся и сказал, что сегодня же вечером мы решим этот вопрос, что он мне поможет.

Но «вечером» оказалось «вечерним собранием», а не «вечером у меня в домике».

– Роза стеснялась сказать, но у нее нет денег на поездку.

– Совсем нет или ей надо добавить? – спросил Макс, включив свое «бизнес-я».

– Роза? – Адам позвал меня к себе, на камень.

– Совсем, почти совсем. Но… Я лучше останусь здесь, чем…

– Никто и не говорит про «лучше». «Джунгли» – это про дискомфорт. Тебе удобно будет остаться здесь, жалеть себя, злиться на других. Но ведь гораздо интереснее будет ощутить себя должной кому-то. Тебе интересно, куда это приведет?

«Привело сюда», – подумала я и промолчала.

– Тебе интересно продолжать эксперимент? Или ты решила остановиться?

– Нет, я хочу продолжать.

– Хорошо. – Адам прищуренным взглядом посмотрел на ребят. – Кто готов помочь?

– Я могу добавить. Половину точно, может, даже больше получится. – Конечно, Рита не могла пройти мимо.

– У меня осталось немного, долларов пятьдесят могу дать, – сказал Сава и слегка покраснел.

Остальные молчали.

– Я добавлю оставшееся, но ведь это сделка? – спросил Макс противным деловым тоном.

– Да, что вы хотите взамен?

– Горловой. – Макс захохотал. – Шучу. Что она может дать?

Почему-то он спрашивал не меня, а обращался к Адаму.

Адам подошел, приобнял меня и спросил полушепотом, который в этот раз был неприятен до мурашек:

– Что ты можешь им дать?

Я пожала плечами и виновато посмотрела на него. Сашка называл этот взгляд: «Свет моей жизни, огонь моих чресел» – и после него всегда напевал дурашливым голосом «Les Sucettes». Да я и сама замечала, что округленными покорными глазками очень легко манипулировать теми, чья голова уже начала терять волосы. Но не Адамом.

– Я хочу, чтобы она мне позировала, – слишком быстро и громко для себя сказала Рита. Как будто бы она была на аукционе и старалась перекрыть более непристойные ставки. – Я давно просила ее. Но Роза говорила, что она не хочет выглядеть как чертова диснеевская принцесса.

Я ничего такого ей не говорила. Она делала несколько моих набросков, и мне они понравились. Черт! Теперь я ей должна еще больше, чем просто деньги.

– Я хочу попросить у Розы сюжет. Она мне рассказывала об одной своей идее, и мне она очень понравилась. Мне кажется, я могу интереснее ее развить. У нее красивые образы, но вот разворот мысли и язык все портят. У меня лучше получается переносить на бумагу из головы.

И хоть это была ложь ради меня, иголочки самолюбия закололи по всему телу.

– Интересно. – Адам посмотрел на Саву, потом на меня. – Что за сюжет?

– Про человека, который каждый день ходит по городу с ящиком маргариток, чтобы люди наслаждались ароматом. – Это был мой рассказ из сборника про цветы, но его читала только Рита. И тут по его предложению я поняла, что Рита ему пересказала, потому что этот рассказ ей особенно понравился.

От благодарности у меня защипало в глазах. Все-таки, как бы он ни стремился удалиться от деда, он был тем самым героем его произведений. Скромный, верный своим принципам, всегда готовый помочь.

– Не маргариток, а ландышей, это важно, – я решила подыграть.

– Тогда сначала напиши рассказ, а потом мы решим, у кого получается лучше. Но мне нравится, что ты стал увереннее. – Адам смягчил свой взгляд, поверив нам.

Остался Макс. Все посмотрели на него, а он хитро улыбнулся и засвистел, изображая муки мышления.

– Пусть она позирует и для меня. В костюме Олимпии Мане.

Глава 26. Франсуа Буше. «Двор китайского императора»

– Что ты планируешь делать здесь один?

– Я буду не один. Венера с Забавой остаются. И эти ребята, не забывай про них.

– Тогда зачем…

– Его не будет. Я попробую осмотреть его дом.

Мы сидели в ночном саду, на подушках со стульев.

Когда Антон разбудил меня, я подумала, что он хочет попросить меня остаться. Но сначала мы болтали на отвлеченные темы: «Давно не было дождя», «Что там осталось в холодильнике?». Потом он нехотя делился своими планами.

– Ты уверен, что Адам тоже поедет?

На вопрос «Кто с нами поедет?» Миша отвечал уклончиво. Что-то типа: «Мы с Тимуром вас не бросим». Сам Адам говорил: «А вы уверены, что я вам нужен?» – а на наши крики «Да! Конечно!» театрально опускал руки, как бы говоря: «Ну ладно, сдаюсь», но не подтверждал свой отъезд словесно. Вообще после рассказа про Лунную он был очень рассеянным. Вчера, когда я читала ему первую версию рассказа, он почти не слушал, рисовал что-то в скетчбуке карандашом, но показать отказался. Небрежно сказал, чтобы я показала рассказ Венере для стилистической редактуры. Я решила прийти с рассказом еще раз, чтобы он внимательно выслушал, а к Венере не пошла. После он даже не спросил, готова ли я к публикации, хотя до этого у Лины и Левы он интересовался по несколько раз в день, пугающе улыбаясь или ласково трепля их по голове.

– Поедет, он специально вас интригует.

– Почему «вас»? Ты всегда говоришь «вы».

– Потому что я – не вы.

– Ну да. Мы приехали сюда за реальными знаниями, а ты – за придуманным человеком.

– То есть все, что я рассказал тебе раньше, было не убедительно?

– Ага. Как та статья, которую ты написал.

– Ладно. У меня было к тебе задание на время отъезда. Но я справлюсь один. Да и вряд ли у тебя что-нибудь получилось бы.

«Почему каждому из них нужно растоптать мою гордость?»

– Если бы ты действительно передумал, ты бы промолчал, интриган хренов.

Мы замолчали. Он делал вид, что сосредоточен на том, чтобы отогнать мошку. Я ногтем рисовала на бледной в ночном свете коже внутренней стороны запястья воображаемую татуировку.

«Надо будет попросить Риту нарисовать эскиз, – подумала я, – что-нибудь абстрактное».

Раньше я хотела вытатуировать цветные вишенки или отпечаток губ. Где-то в интернете я нашла картинку с якобы отпечатком губ Мэрилин Монро и бредила этим эскизом.

– Что рисуешь?

Я промолчала и стала сильнее вдавливать ноготь в кожу запястья.

– Изображаешь самоубийство, маленькая шантажистка?

– Просто рисую.

– Ну, что?

– Что?

– Ты согласна?

– Да. На что?

Последние дни перед отъездом были суетливыми и рассеянными. Занятия и практики отменялись, переносились. Мы почти ничем не занимались, кроме лежания на пляже и ожидания отъезда.

От нервного возбуждения я плохо спала, поэтому часто зависала с широко раскрытыми глазами и приоткрытым ртом, смотря то на зеленовато-голубое море, то на какой-нибудь куст. Я ощущала себя пьяной, опьяненной. Про мой долг ребята не вспоминали. Даже Макс ни разу не напомнил о том, что я должна буду позировать ему обнаженная. Я утешала себя тем, что он просто хотел поиздеваться надо мной в тот момент, что для него это не деньги, и он сразу же забыл о них.

Сава, когда я упомянула рассказ, сказал:

– Он мне не нужен.

– Но он правда достойный.

– Тогда пусть будет твоим.

Рите, которая заплатила больше всех, я обещала отдать деньги, как только заработаю дома. Но она отвечала: «Ой, да ладно…»

Хотя Антон сочинил, как мне казалось, правдоподобную легенду, к нему несколько раз подходили Миша и Венера, спрашивали, твердо ли он решил не ехать. Даже когда мы поднимались наверх, к калитке, Адам спросил, не набрался ли Антон смелости. Спросил очень громко, все остановились. Но Антон только печально покачал головой. По легенде, он должен был срочно написать статью по работе, иначе его из-за долгого, трехмесячного, отсутствия уволят.

Адам упрекал его в страхе перед жизнью писателя, в невозможности отказаться от материальной стороны, уговаривал уволиться с работы.

«Или один раз отвлечься на статью, или, – Антон драматично вздыхал, – придется уехать совсем. А я так долго копил деньги. Они ведь пропорционально проведенному времени возвращаются?»

«Статья» Антона была про достопримечательности нашего острова, поэтому эти три дня ему разрешалось выходить за пределы «Джунглей» («Не в первый раз ведь, да?» – спрашивал Адам), но обязательно возвращаться на ночь и отмечаться у Венеры. Ей же нужно было показывать все наработки для статьи («Чтобы не расслабляться»).

Забирал нас тот же микроавтобус. Сначала он ехал назад, потому что у ворот не развернуться. Было немного жутковато – казалось, что он неуправляемо катится вниз. Но на завтрак мы выпили шампанского, да и возбуждение от ожидания давало о себе знать – ребята сегодня были особенно счастливыми, хохотали над всякими глупостями, как восьмиклассники от слова «многочлен», даже Адам и Тимур смеялись вместе с нами.

Но когда мы ехали по острову до паромного причала, мне стало страшно. Я представляла, как через полтора месяца мы уедем навсегда. Пока никто из нас не получил (или не признавался в этом) приглашения остаться. И если с кем-то из ребят мы, может быть, соберемся вместе, то с Адамом я больше не смогу пообщаться так непринужденно, а может быть, вообще никогда его не увижу. Никогда в моей жизни не будет трех месяцев, полностью погруженных в творчество, и не в одиночестве, а с понимающими меня людьми.

На полпути меня пронзила еще одна, более пугающая мысль: «А вдруг мы не вернемся из этой поездки?»

Мы не знали, что нас ждет. Самой популярной версией был какой-нибудь фестиваль или выступление в творческом клубе. В ритме участившегося сердцебиения ударяли мысли: «Худшего из нас оставят там, как в каком-то дурацком реалити-шоу», «Мы едем в реальные джунгли, выживать!».

Я вспомнила про задание Антона и решила не помогать ему. Если меня поймают на лжи, то я точно не вернусь. Я представляла, как просыпаюсь одна в гостиничном номере. Все уехали, а я пытаюсь их догнать. Еду сюда на попутках, а потом ползу по скалам, чтобы проникнуть за забор. Я жадно впивалась глазами в пейзажи, мелькавшие за окном, чтобы в подробностях запомнить дорогу. Хотя дорога здесь была одна – вокруг острова.

– Роза что-то загрустила. Налейте ей еще шампанского! – крикнул пьяный Лев.

Пока мы ехали, ребята открыли еще две бутылки – нам предстояла долгая дорога, больше 12 часов.

– Она расстроилась, потому что ее любимый остался там! – воскликнула Лера, сидевшая за мной. Она положила локти на спинки кресел, моего и Ритиного, и нагнулась к нам: – Вы поссорились? Поэтому он не поехал?

– Да, Роза, расскажи нам, что у вас происходит, – попросил Адам из глубины салона. Он лежал на последнем ряде кресел.

– Ничего. – «Может быть, Адам так холоден ко мне из-за того, что ревнует?» – подумала я и ненатурально сказала: – Мы просто друзья.

– Потому что он не женат? – пьяно захохотал Макс.

– Ты – женат, но это не делает тебя привлекательным. Даже наоборот… – Рита положила мне руку на плечо и прошептала: – Тихо. Не обращай внимания. Ты…

– Тихо! Всех, кто ругается в дороге, будем высаживать! – учительским тоном сказал Миша, но потом улыбнулся и предложил: – Или давайте вместе придумаем им наказания.

Ребята стали выкрикивать глупые задания, типа «станцевать стриптиз» или «выпить бутылочку рыбного соуса».

Так и прошла вся дорога – мы ссорились из-за ерунды: из-за частых остановок в туалет, из-за невозможности посмотреть пролетавшие мимо города («Но это же бывшая императорская резиденция! Там есть свой Запретный город!» – уговаривала Рита, когда мы проезжали Хюэ. «Пусть этот Хюэ идет на хуэ, – отвечал Макс. – Я хочу поскорей лечь на нормальную кровать»), из-за громких разговоров, когда кто-то спал, из-за того, что градус непонимания будущего дошел до точки кипения, и мы уже не радовались намекам, а раздражались из-за них.

Когда Адам отвечал: «А кто вам сказал, что там вообще будет кровать?» – кто-нибудь ворчал: «За триста долларов и кровати не будет?» Адам с Тимуром и Мишей смеялись над нами: «Прошло полтора месяца, а они до сих пор думают только о деньгах», «Вырвали детишек с их райского острова, теперь они боятся даже спать в новом месте».

Мы приехали в Хойан вечером. Пока мы шли с рюкзаками к нашему отелю, казалось, что мы попали в другой мир. Повсюду висели бумажные фонарики со светящимися гирляндами, на улицах толклись десятки туристов, со всех сторон мелькали вспышки фотоаппаратов. Сонно-пьяная я даже сначала подумала, что они снимают нас, шоу началось. Но нет, туристы фотографировали старинные колониальные дома, украшенные китайскими фонариками.

После нашего уединенного райского пляжа Хойан казался адским котлом. Даже жара ощущалась здесь по-другому – слишком липко и давяще. Как будто бы за основание шеи тебя душила змея, а в лицо своим жаром дышал дракон. В этой декоративно-сказочной обстановке, как картины шинуазри с ноткой фальшивости, все ассоциации были нереалистичными.

Но Рита восторгалась, каждый раз сжимая мне запястье:

– Ой, какой балкончик! Ой, а там бугенвилии! Прямо как на Средиземном море! Ой, смотри, весь дом увешан фонариками!

Лера, чемодан которой катил Лев, все равно ныла:

– Скоро? Вот это наш дом? А это?

Наш микроавтобус не мог заехать в историческую часть города, поэтому пришлось идти пешком. Наконец мы остановились у желтого дома высотой в два этажа с ажурно вырезанным балкончиком из темного дерева. Над балконом, конечно же, висели фонарики – ярко-оранжевые, с аистами и красными цветами. У входа в дом симметрично стояли два кувшина высотой около метра. В кувшинах рос бамбук.

– Красота! – сказала Рита и сжала наши с Савой руки.

– Этот? – спросил Адам у Миши.

Тот кивнул, сверяясь с картой в смартфоне.

На ступеньках перед входом сидели две худые вьетнамки и скучающе разглядывали нас. Миша подошел к ним, что-то спросил, они сразу засияли и закивали головами. Открыли дверь и жестом пригласили нас, но Миша сказал им, чтобы отдали ключи, что мы сами все осмотрим. Они недоуменно переглянулись и на ломаном английском стали объяснять.

Я услышала: «To check the water» и «We will show you how…». Но Миша, приветливо улыбаясь, сказал, что нас все устраивает, и попрощался с девушками.

Когда мы зашли и только отрывочно успели рассмотреть интерьер (две низких деревянных кушетки, покрытые цветными коврами; декоративная лампа на длинной ножке из темного дерева; плетеный журнальный столик с пустой вазой; бамбуковые жалюзи на окнах), Адам жестко, как военный командир, сказал:

– Все свои вещи поднимите наверх, Миша покажет вам комнату. И сразу же спускайтесь обратно.

Мы зашумели:

– А можно сначала в душ? В туалет? Переодеться? Мне надо причесаться!

– Сразу. Вниз! – скомандовал он, и мы помчались за Мишей.

В комнате было темно, ее освещал лишь уличный свет. Был виден силуэт просторной кровати, крупный шкаф в дальнем углу, небольшая тумбочка с настольной лампой из плетеного дерева у балконного проема.

Мы кинули свои вещи, Лера все-таки успела открыть чемодан и поменять футболку.

Миша спросил:

– Вы уверены, что оставили здесь все вещи?

Мы неуверенно покивали. Когда мы спустились вниз, Адам встал, в глазах сверкали молнии.

– Когда я говорю все вещи – это значит все! – Он подошел к Лере и потянул за поясную сумку. – Что это?

– Ой! – Она кокетливо подняла его пальцы, но он вернул их обратно. – Там только самое нужное.

– Лера, все – это значит все. – Он сам расстегнул ее сумку. – Кто еще? Или мне нужно обшаривать карманы каждого?

Лина с готовностью подняла руки, но Адам прошел мимо – она была в коротком топе и шортах без карманов. Адам подошел к Максу и протянул ладонь. Тот нехотя отдал ему телефон. Телефоны протянули и Сава с Лёвой. Рита отдала кошелек-косметичку, а я – повязанную на талии джинсовку, в которую куталась в кондиционированном автобусе. Адам сузил глаза, осмотрел нас, как будто бы сканируя, и медленно поднялся наверх. Выйдя из комнаты, он закрыл ее на ключ и показал его нам.

– Вещи будете получать только с моего разрешения. Только самое нужное. Запрещено пользоваться деньгами, которые вы привезли. Здесь вы будете зарабатывать своим творчеством. В этом доме все платно. Миша выдаст вам прайс. Хотите в душ – платите, поесть – платите.

– Но как мы будем зарабатывать? – спросила Лера, надув губки.

– Своим творчеством, – ответил Тимур.

Адам оглянулся на него, нахмурился и продолжил:

– Выходите на улицу и попробуйте продать то, что вы делаете.

– В смысле – продать? – спросил Макс. – Типа работать уличным художником?

– Можно и уличным художником. Посмотрим, как работает ваша фантазия.

– Но сейчас у нас нет денег! Как мы сможем поесть и принять душ? – капризно крикнула Лера и сложила руки на груди. – Можно взять самое необходимое? Косметичку там, одежду на ночь?

– Только зубные щетки и пасту. – Адам отдал ключ Мише.

У меня в рюкзаке лежал мой дневник, а еще дурацкие трусы с вишенками. Я не сомневалась, что ночь Адам с Мишей и Тимуром проведут, читая наши записи. Я в панике стала вспоминать, писала ли я что-нибудь про Антона и Аду…

Миша вернулся с нашими щетками, выдал тюбик пасты и показал на помещение под лестницей:

– Это ваш туалет. Он бесплатный. Пока.

– А наши комнаты? – спросил Макс.

– Вот ваша комната, – Миша показал на гостиную. Адам и Тимур уже поднимались наверх. – Самое дорогое в нашем доме – это отдельная спальня. Но и на нее можно заработать. – Он выдал нам листочки с прайсом:

Душ – 20 тысяч донгов.

Поменять одежду – 100 тысяч донгов за одну вещь.

Подушка – 100 тысяч донгов.

Матрас – 200 тысяч донгов

Комната – 1 миллион донгов.

– Еду вы можете купить себе сами, на то, что заработаете. То, что вы здесь заработаете, мы потом вернем, – предугадал Миша вопрос Макса.

Меня не испугало задание. Оно ёкало во мне какой-то странной формой возбуждения. Мне нравилось то, что я в этой ситуации не одна. Что мы по-настоящему выживаем. Что с помощью своего творчества я наконец-то смогу доказать, что я чего-то стою. В прямом смысле.

Я пока не думала о том, как именно заработать. Я представляла итог. Кажется, Рита тоже не испугалась. Хоть она и повторяла: «Ой, что же мы будем делать!» – глаза ее блестели, как те лунные дорожки, что она любила рисовать.

Миша спустился почти сразу же после ухода. Он принес наши блокноты, краски, кисти, папки с бумагами.

– Вам это пригодится.

– Удачи! – услышали мы с балкона.

Там сидели Тимур с Мишей. Они подняли вверх бокалы, кажется, с виски.

– Сейчас бы тоже мог вискарем догоняться, – проворчал Макс. – Охуевший Антон, наверное, знал, что нас ждет. Ему ведь эти доносят. Те молчуны. Надо было тоже остаться.

– Что доносят? – Я постаралась бросить вопрос как можно непринужденнее – с Максом мы за все полтора месяца перекинулись несколькими фразами.

– А я откуда знаю? Он же журналист. Наверное, пишет что-то про «Джунгли». Ты-то точно знаешь.

– Нет. Мы просто иногда разговариваем. – Я очень сдерживала себя, чтобы быть вежливой.

– Ага, разговариваете. Во всех позах, по всему лесу.

– Ну, серьезно! Если ему кто-то что-то доносит, то, наверное, нужно сказать Адаму?

– Да он точно знает. Он все знает. Выгнал ведь того парнишку, который письмо подкинул. С ним я и видел Антона.

Я выдохнула.

– Да, он точно все знает. – Я отстала от Макса и вернулась к Рите.

Глава 27. Филипп Малявин. «Портрет Е. Мартыновой»

Мне нравилось, как мы реагировали на задание. Я представила своих одногруппниц, которые бы ворчали и задавали миллион вопросов. Всегда, когда их вырывали из стабильной возможности получить «удовлетворительно», они начинали искать возможность получить оценку, максимально оставаясь в своем уютном болотце. Потом, когда они понимали, что своей участи не избежать, они просили меня помочь или объяснить. И в итоге извергали какой-нибудь креатив на уровне школьного утренника, потому что такие работы нельзя купить. А мы сейчас, уже втянувшиеся в течение «Джунглей» и вновь выброшенные в новый водоворот, воспринимали задание с энтузиазмом, хоть и не представляли пока, как будем зарабатывать реальные деньги.

Мы с Ритой, Савой и Львом сидели на берегу реки и молчали, очарованные зрелищем: в черной, спокойной воде, лишь слегка встревоженной деревянными лодками, отражались огни древнего города. По реке катали туристов – на лодках с китайскими фонариками, конечно же. Лодки, перегруженные туристами в оранжевых спасательных жилетах, выглядели очень хлипко и нарушали сказочную атмосферу. Но стоило посмотреть на искаженное отражение в темной воде, как цветные пятна от жилетов и огни города сливались в одно сюрреалистичное изображение: под водой на похожей лодке плывут оранжевые дракончики, мимо дорожек городских огней в реальности и множества цветных лун там.

«Может быть, мне попробовать нарисовать открытки?»

Я озвучила свою мысль ребятам.

– Я тоже об этом подумала, – ответила Рита, не отрывая взгляд от воды. – Я бы могла зарисовать ваши идеи, а вы – написать к ним тексты.

– Я бы хотела сделать что-то свое, сама.

– Я тоже, – поддержал меня Сава. – По крайней мере попробовать. Если не получится – можем вернуться к твоему варианту.

– Хорошо, я просто предложила. Да, так, наверное, лучше. А как вы думаете, мы можем что-то продавать на улицах? Здесь ходит полиция.

– Наверное, они не привезли бы нас в то место, где могут арестовать, – ответила я, хотя тоже сомневалась. Полицейских мы видели уже два раза, в том числе и на ночном рынке.

– Может быть, это часть задания? Продать и не попасться полиции? Прямо подпольный авангард, как в СССР!

– Как продавать тексты? – спросила я Саву. – Ты будешь их читать или продавать написанное?

– Вообще-то, – Сава скромно опустил глаза, – я, – потянул заусеницу на большом пальце левой руки, – я взял с собой свои детские сборники. Это, конечно, не то, что бы я хотел презентовать людям, но зато их несложно продать. Мне кажется, люди в отпуске будут с удовольствием читать что-то легкое, напоминающее об их детстве. Я не знаю, как презентовать и продавать то, что я пишу сейчас. На презентацию нужно время, просто так неподготовленного человека не увлечь. А ты?

– Я взяла только свой блокнот. – Мой ноут со старыми работами остался в «Джунглях».

Сашка всегда раздражался, когда какой-нибудь писатель выпускал вдруг свои ранние, не опубликованные до этого работы и прикрывал их нестройность фразами типа: «Да, я писал это, когда был неопытен и молод», «Мне самому сейчас это не близко, но все же…». Он закипал и чуть не кричал: «Зачем же ты тогда это выпускаешь?» Поэтому, собираясь в поездку, я оставила все свои работы, написанные до «Джунглей». Взяла только блокнот и несколько распечатанных текстов, набранных здесь. Чтобы не было соблазна прикрыться старыми текстами и неопытностью. Я ведь думала, что мы будем читать со сцены.

– Но как продавать, пока не знаю.

У Савы в кармане были 200 тысяч донгов, их хватило, чтобы перекусить огромными сэндвичами «Бан Ми» размером с полбагета каждый и еще осталось 120 тысяч на завтра и послезавтра. Но деньгами пользоваться не хотелось, мы желали зарабатывать сами.

Лину с Лерой мы не видели, а вот Макс совсем недавно прошел мимо в компании каких-то русских парней. Вряд ли он собрался их рисовать, мы решили, что они идут в бар – от них так и веяло ожиданием пьяного угара. Парни были гораздо моложе его, примерно моего возраста. Было заметно, что ведет в бар он. Но откуда у Макса деньги?

– Я вообще не хочу ничего продавать, – подал голос Лев.

– Почему?

– Я не хочу продавать, – повторил он. – Я пишу просто так. – Лев натянул улыбку, но, увидев, что никто не улыбается в ответ, резко погасил ее, плаксиво опустив уголки губ.

– А в будущем? – спросил Сава. – Нет, конечно, на литературе сейчас не зарабатывают. Но ведь хочется, чтобы труд хоть немного оплачивался. Хочется признания.

– У меня есть читатели в интернете. Они читают, пишут мне отзывы. Пишут мне всякие забавные вещи. Интересуются всяким. Когда меня спрашивают: «Что будет с персонажами?» – это как… я чувствую… я как будто Бог… это ведь признание?

– Когда тебя постоянно читают сто пятьдесят человек?

– Сто семьдесят шесть, – поправил Лев. – Может, даже больше уже.

– Тогда бы мой дедушка не ушел дальше заводской стенгазеты. Там и то больше читателей было, чем у тебя. Чем не признание?

Лев обиженно засопел.

– Я вот тоже не представляю, как можно зарабатывать на картинах, – сказала Рита.

– Потому что ты себя не ценишь, – сказал Сава, согнутым указательным пальцем погладил ее по щеке и заправил выбившуюся прядку за ухо.

– Просто не вижу необходимости продавать. Это звучит как «Эй, я классная! Любите меня и платите за это деньги!».

– Но ты классная!

Пока она ворковали, я злилась на Лёву с Ритой за их свободу от денег, за их небедных родителей. Знали бы они, что я думала о писательстве в том числе и как о выходе из бедности. Я романтизировала страдания, неудачные отношения, жестокость, но вот бедность для меня никогда не была желаемой частью жизни, образ богемного полуголодного художника не привлекал. Нет, даже самая горькая жизнь должна запиваться хорошим вином и самые больные строки должны записываться в окружении красивых людей и красивых вещей. В бедности нет никакого флера очарования.

Моя мама не просто прикрывалась бедностью, она несла ее как необходимый крест. А мне всегда было стыдно за нее. Стыдно за то, что она с выражением лица «так и нужно» принимала одежду для меня от знакомых и мамочек из интерната. Стыдно, что она оправдывала чужие успехи только наличием денег: «Ой, моя бы тоже могла в Москву поступить. Так ведь надо было к репетиторам ходить! А деньги-то где брать? Мы же живем от зарплаты до зарплаты! Не кредиты же брать!»

Стыдно, что она была готова первому встречному рассказать нашу историю: как-то летом мы поехали в краеведческий музей смотреть на скелет мамонта, так пока мы 15 минут тряслись в трамвае, она успела поведать свою жалостливую историю про мужа-козла кондукторше, а та вернула нам деньги за билетики.

Стыдно, что в гостях, когда ее подружки принимались обсуждать «есть ли у Розочки жених», – она отвечала: «Да где его найдешь-то, нормального? Штоб зарабатывал, штоб квартира с машиной были. А другого нам и не надо, да?» Когда подружки говорили: «Да такие на нас и не смотрят. Мы-то без денег. Без приданого», мама отвечала: «Ничего. Она у меня умная. Школу с медалью окончила. В институте учится («В университете, мам!»). Найдет себе богатого». Вот это ее «ищи побогаче» я ненавидела и всегда огрызалась как можно ядовитее. Но фраза, внушенная с детства, пульсировала где-то в сознании. Я и правда никогда не встречалась с таким же бедным студентом, как и я. С кем-то, кто не мог оплатить номер в какой-нибудь гостинице на границе города и оставить 500 рублей на такси до дома. Я не очаровывалась деньгами, тем более на меня никто, кроме моего последнего, и не тратил много. Я не думала, что «вот этого надо раскрутить на айфон», «ой, надо намекнуть ему, что я хочу поехать с ним на уик-энд». Меня привлекал образ человека сильного, который смог вырваться из бедности, который уверен в себе и не ноет, а делает.

Я ненавидела в себе эту черту, но всегда считала деньги. Помнила, кто и сколько потратил. Я представляла, что когда я стану знаменитой писательницей, то отправлю каждому книгу с главами о нем и по конверту с деньгами. И да, Сава был прав, еще хотелось признания.

Мы вернулись около полуночи. Сидели бы и дольше, но вдруг я подумала, что нам придется спать на полу, если не успеем занять места на деревянных кушетках. Мы, хохоча, вломились в дом.

Было очень тихо. Свет вверху не горел. Внизу на диване сидела заплаканная Лера.

– Я так хочу в д-у-уш, – заныла она. – У меня все чешется. Посмотрите, что там со спиной, – она повернулась и задрала сарафан.

Ее загорелая спина с мягким изгибом талии и небольшими бочками была в бело-розовых царапинах. Посередине позвоночника, на уровне сердца, кожа была расчесана до крови. Волосы, обычно идеально уложенные, были взлохмачены. Она то одной рукой, то другой постоянно почесывала голову («Наверное, я подцепила вшей!»).

Лев подошел поближе и ответственно рассмотрел спину:

– У тебя две большие родинки под шейным позвонком. И маленький треугольничек из родинок на правой лопатке. Моя мама говорит, что это счастливая метка. А бабушка говорит, что родинка – это место, куда тебя убили в прошлой жизни. И вот тут, ниже талии, тоже есть родинки, они какие-то выпуклые.

Лев медленно погладил их.

– Лучше почеши, – жалобно протянула Лера. – Вот тут.

Она неловко изогнула правую руку и показала на левую лопатку.

Лев чесал ее, как лобик котенку.

– Ты можешь сильнее?!

– У тебя тут уже в кровь исчесано!

– Ну… – захныкала Лера.

Глядя на нее, даже кожа зазудела.

Я потерла шею, ощущая катышки грязи. Рита чесала голову.

Макс вернулся под утро, с тошнотным запахом перегара и бухнулся на диван к Лере. Потом громко выругался из-за того, что диван был твердым. Но, приобняв ее, почти сразу же захрапел.

Лера опять заныла. Она говорила, что Макс мокрый, наверное, купался в реке.

– Он точно там что-то подхватил. В Азии нельзя купаться в реках! Сейчас он меня заразит каким-нибудь лишаем или прыщами!

Она вывернулась из-под его руки и скатилась на пол. На светло-голубом поло Макса действительно было большое мокрое пятно, но скорее от пота, чем от купания в реке.

– Или от пролитого пива, – предположил Сава.

Под храп Макса мы уснуть не смогли. Собрали рюкзаки и решили пойти на пляж.

– Вдруг там есть душевые?

Лина так и не вернулась. Наверху тоже было очень тихо. Как будто бы они и не ночевали там. Кухня у нас была открыта, но никто ею еще ни разу не воспользовался. Только Лера пыталась помыть голову в раковине. Не знаю, было это сделано специально или в доме были проблемы с водопроводом, но вода из кухонного крана текла тоненькой струйкой – достаточной, чтобы почистить зубы или оставить набираться чайник с водой для кипячения. Но помыть голову под ней невозможно.

Лера ополоснула голову набранной водой из чайника, но все равно жаловалась на то, что она чешется. Чайник был единственной емкостью – чтобы ополоснуть голову дважды, нужно было снова ждать, пока он заполнится и вода нагреется.

На пляже, до которого мы добирались пять километров по палящему уже с утра солнцу, не было душевых кабинок. Вообще пляж в Хойане был диковатым. От прибрежных вилл его отделяли неопрятные кусты. Самые красивые кусочки пляжа были заняты зонами с платными шезлонгами, остальная же площадь широкой песчаной полосы была в свалявшихся как клоки волос водорослях, опавших пальмовых листьях и засохших корягах. Местами песчаные дюны поросли травой. Туристов на пляже почти не было – видимо, большинство приезжает сюда, чтобы посмотреть нарядный ярмарочный центр, а не для пляжного отдыха.

Мне нравилась дикость этого пляжа и его ширина – на нашем пляже, в «Джунглях», невозможно было уединиться, постоянно казалось, что кто-нибудь наблюдает за тобой из домиков.

Мы искупались («Хотя бы в соленой воде!»), используя одно на всех сувенирное мыльце с запахом кокоса, которое купили по дороге. Чувствовалось, что каждый из нас оттягивает тот момент, когда надо будет пойти и начать зарабатывать.

Мы жарились под солнцем, кожа быстро высохла и стала ощущаться, как шершавая бумага. Казалось, что если кожу чуть оттянуть, то она сомнется, а если остаться под солнцем еще на полчаса – то начнет трескаться.

Чтобы не тратиться на воду, еще в доме мы вскипятили водопроводную, но вкус у нее от этого стал какой-то мертвый. И даже такую воду мы быстро выпили.

Я лежала на спине и периодически слизывала капельки пота, струившиеся по лицу. Я представляла, что это слезы, и думала: «Чтобы не умереть от жажды, она пила свои слезы. Это же гениально! Как будто бы начало рассказа Маркеса».

Первым поднялся Сава.

– Мы скоро расплавимся. Позагорать можно и в «Джунглях». Давайте работать.

Ребята заспорили, как будем добираться обратно, до города.

Лера, услышав, что у Савы есть деньги, захныкала, умоляя купить ей что-нибудь.

– Лучше рис с тофу. Или свежие спринг-роллы. Только не жареные!

И Сава сдался, позвав всех нас поесть на последние деньги.

В такую жару есть не очень хотелось, но я все равно быстро, почти не жуя, запихивала себе в рот рис с кусочками тофу из общего блюда.

Поймать попутку на всех не удавалось – останавливались только таксисты Grab в бело-зеленых автомобилях. Потом Лера быстрее всех отреагировала на предложение австралийца подвезти кого-нибудь из нас на байке. Лев сказал, что пойдет пешком. А я решила остаться здесь. Мне казалось, что на пляже легче завести разговор, легче предложить что-нибудь ненавязчиво.

Но в полдень на пляже почти никого не осталось. Даже пляжная торговка, замотанная тряпьем так, что видны были только глаза, куда-то пропала. Осталась только пара подкопченных европейцев с дряблой кожей, похожих на кур-гриль, и бледная девушка, видимо, еще не знакомая с тропическим солнцем.

Я подошла к ней, больше думая о том, как бы корректнее ей сказать, что через час она будет валяться с ожогом, чем о том, чтобы предложить ей что-то из своих работ. Вчера вечером я вырвала часть чистых листов из своего блокнота и написала на них небрежно-стильным курсивом красивые строчки из своих заметок и рассказов. На всякий случай написала несколько на английском языке – очень кстати, ведь девушка оказалась британкой. «From London», – это ее «London» звучало так идеально, как будто с записей аудиокурса по английскому.

Я впервые (если не считать нашего водителя) общалась на английском. Нервно подбирая слова и извиняясь за свой английский, я попробовала объяснить Эмили, что солнце сейчас очень опасное.

– Тогда почему ты здесь? – рассмеялась она, наморщив уже покрасневший носик.

«Отличный вопрос», – подумала я и попыталась объяснить ей свое задание.

Она не поняла, растерянно повертела в руке крафтовый листочек с фразой «Тот рассвет прополоскал мне душу» и спросила, зачем это продавать.

Я не поняла Эмили и подумала, что она спрашивает, что ей делать с этим листочком. Она уже рассматривала второй, с надписью по-русски: «Просто колючка, а не роза». На этом листочке я еще немного неряшливо нарисовала розу. Мне казалось, что в сочетании с курсивом это выглядит как старинный небрежный набросок.

Я стала придумывать на ходу, как Эмили может использовать его:

– Как декор, например. Поставить его в рамку. Или для книги (как будет «закладка» на английском я не знала, поэтому просто показала жестом). Или отправить кому-нибудь как открытку.

Она вежливо слушала меня, кивала. Но когда я замолчала, Эмили ничего не сказала. Достала из пляжной сумки солнцезащитный крем и стала густым слоем намазывать его на веснушчатые плечи.

Я встала и медленно побрела дальше, под пальму, хоть в какую-то тень. Эмили пожелала удачи и продолжила жариться.

Когда я проходила мимо копченых пенсионеров, они меня окликнули. Дама в черном бикини поверх костлявого тела (казалось, что между костями и кожей нет ни грамма жировой прослойки или мышц) спросила на английском с каким-то акцентом, смягчающим «л» и «м», что я продаю.

Им хотелось воды, и я продала литровую бутылку (Сава после обеда купил на последние деньги каждому по бутылке воды – нам не хватало емкостей, чтобы ходить раздельно) за 30 тысяч донгов – по цене стакана со свежевыжатым соком.

Дама недовольно щелкнула языком, но все-таки лениво развернулась к пляжной сумке с логотипом отеля и достала из новенького крокодилового кошелька 6 дряхлых бумажек по 5 тысяч донгов. За нами наблюдала Эмили.

Мне стало так стыдно. Я воровато, как будто толкаю наркотики, оглянулась и протянула бутылку женщине. Потом развернулась и побежала с пляжа, зачерпывая в сандалии обжигающий песок. Глаза щипало от пота, вообще смотреть, не прищурившись, было тяжело. Светлый песок как будто бы отражал солнце, от асфальта исходил жар, искажающий зрение, виллы с цементными заборами виделись как мираж, подрагивая и оплывая.

Встав там, где асфальт хранил прохладу пальмовой тени, я вытряхнула из сандалий песок и попыталась отдышаться. Но это была не одышка от бега, а противный ком в горле, сквозь который воздух нужно было проталкивать силой: сначала резко сглотнуть, а потом глубоко вдохнуть. Еще голову стягивало, как будто ее опоясывал какой-то средневековый пыточный обруч. Больше всего на свете я хотела сунуть голову под кран с ледяной водой. Чтобы струя мощным зубосводящим потоком била по вискам, сначала по левому, в котором ощутимо стучало, потом по правому, который просто ныл. Потом бы я подставила затылок, потом – горячий лоб. А когда подняла бы голову вверх, ледяные капельки жаляще скатывались бы по шее, позвоночнику…

Мне показалось, что я отключилась. Мысли были маревом – как местный пейзаж, на который я гипнотически смотрела, как обдолбанная.

«Надо купить воду!» – выловила я самую понятную мысль.

Не знаю, сколько я шаталась по улицам, пока не нашла открытый магазинчик. Не удержавшись, я прижала ко лбу ледяную бутылку и, постояв около минуты, пошла к кассе. Но потом я подумала, что бутылка уже немного нагрелась, посмотрела на продавца – он со старой, наверное столетней, бабкой и маленькой девчушкой с блестящей черной косой смотрел телевизор, сидя на полу в подсобке.

Я пошла поменять бутылку и снова зависла у холодильника. После третьей бутылки лоб онемел, заныли зубы, но зато дыхание стало нормальным.

Я взяла четвертую, расплатилась и побрела вдоль дороги обратно в город. Вообще я с детства любила быть с температурой, лежать в бреду. Какие тогда снились сны или мерещились видения – казалось, что я понимаю всю суть мироздания, смотрю сюрреалистичные фильмы и слушаю гипнотический психодел одновременно. А еще с влажными от давления глазами и бледным лицом я казалась себе печально-красивой, как туберкулезные героини Ремарка. Как только температурный бред начинал накатывать легкими волнами озноба и болью в глазах, я с радостным возбуждением укутывалась в одеяло и предвкушала ночь в липком холодном поту, на границе времен. На фоне этих абстрактных композиций, прямо как у Кандинского, мелькали эпизоды из моего детства (я не всегда была уверена, что это были воспоминания, а не игра воображения).

Я как будто бы снова их переживала: «Отец, может быть, пьяный, может быть, просто злой от чего-то душит мою маму. Я стою на диване, кусаю скатанный валиком язык, сжимаю и разжимаю кулачки, но ничего сделать, даже закричать от страха, не могу». «Вот я снова смотрю на него. Он пытается извиниться, но мама не слушает. Тогда он начинает биться головой о стену и клясться, что это в последний раз». «Мне семь лет. Я подралась с одноклассницей и разбила ей губу. Мама дома ругает меня, не выслушав. Чтобы привлечь внимание, я тоже начинаю биться головой о стену. Мама думает, что я только притворяюсь, поэтому я размахиваю головой посильнее, чтобы появилась шишка: сначала боль бьет по вискам, потом уходит в челюсть, а лоб почему-то почти не болит». «Мама приходит ко мне в комнату и ложится спать на мой диван. За дверью шумит ее мужчина, которому она не дает деньги на пиво. Но в мою комнату он боится заходить. «Ребенку надо спать. Завтра в школу» – это закон. Но заснуть я, в отличие от почти сразу захрапевшей мамы, не могу. Она придавила меня к самой стене, раньше она ложилась к стенке, но тогда я падала с узкого дивана на пол. Я не могу развернуться, разглядываю узор на ковре, на который падает свет от уличных фонарей. Под моим углом кажется, что ромбики не симметричные, одна сторона шире. Я измеряю их пальцами – все нормально, стороны равны. Считаю треугольники на орнаменте вокруг ромбов. Пытаюсь понять, что же нарисовано в центре – снежинки или цветочки. Слишком угловатые для цветочков, но с оранжевой сердцевинкой. Нахожу выбившуюся нитку и мечтаю распустить весь ковер».

В семнадцать, когда я начала писать, с удовольствием обнаружила, что вызывать легкую лихорадку (без высокой температуры и сильного потоотделения) я могу с помощью текстов. Когда я описывала персонажа в бреду, то и сама начинала легонько дрожать, веки тяжелели, лоб становился горячим. В температурные липкие сны я не проваливалась, но спала после этого беспокойно, часто просыпалась и видела много снов за ночь. Наверное, если бы у меня был друг, который мог достать наркотики, сейчас я бы сидела на каких-нибудь психоделиках.

Как-то Сашка сказал, что у него есть знакомый, знакомый которого может достать ЛСД. Мы заговорщицки хохотали, но так и не решились написать ему.

Я бы подумала, что преувеличиваю, считая, что сейчас я нахожусь от перегрева в бреду, если бы не одно видение. Я увидела ее! Аду! Лунную!

Глава 28. Гу Кайчжи. «Фея реки Ло»

Она ехала на байке, обняв крупного белого парня. Такого же белокожего, как англичанка с пляжа. Они промчались мимо быстро, но мне показалось, что Ада посмотрела на меня и даже улыбнулась. Только волосы были не серебристо-белыми, как описывал Антон и какой я видела Аду на фото, когда читала про «Джунгли» перед поездкой. Они были золотисто-пшеничными, намного длиннее, чем на фото, почти до поясницы. Я бы и не подумала, что это она, но когда мы встретились взглядами, мне показалось, что она меня знает.

Я достала бутылку из рюкзака, вспотевшую и мокрую, но еще хранившую немного прохлады. Приложила к стучащему виску – нет, я даже толком ее лицо не разглядела. На бедре, из-под короткого голубого сарафанчика в желтый цветочек, выглядывал темно-сизый синяк, похожий на чернильный отпечаток крупной ладони. Из-за него я и обратила внимание на девушку. А потом она повернулась, улыбнулась, и они умчали в сторону города. Наверное, на реально проезжавшую девушку наложилась бредовая идея Антона, то, что он мне поручил.

Уже когда я давала обещание Антону, я сомневалась, что смогу сделать это. Потом вообще передумала. Но теперь я так злилась на Адама – задание казалось мне несправедливым, жестоким, даже слишком. Мы ведь ждали подготовленную публику. Я говорила себе, что смогла бы стерпеть их критику. Но просто так ходить по улицам и пытаться продать листочки с текстами, как будто я из религиозной секты, – это не творчество.

Испытание на креативность? На маркетинговые способности? Хотя даже Сашка всегда говорил: «Не сумеешь себя продать – не купят, даже если ты – талант». Но одно дело, предлагать свою работу людям, которые этого ждут, а другое – дергать курортников из толпы. Да я бы сама прошла мимо.

Я слабо попыталась возразить самой себе, что я боюсь выходить из зоны комфорта, как часто любил повторять по поводу наших капризов Адам. Но меня подташнивало, сознание плыло, и как маяк мерцала мысль: «Мне это не нравится. Так не должно быть».

«Был бы здесь Антон…» – думала я.

Ему всегда удавалось вроде бы и делать то же, что и все, но при этом оставаться при своем мнении. Он бы посмеялся над нашими попытками заработать, а сам обязательно достал бы деньги. Он бы не отдал телефон и карточку, где-нибудь их спрятал. Может быть, у него есть шпионский набор? И сейчас он устанавливает скрытую камеру или «жучки» в домике Адама?

Я рассмеялась как сумасшедшая. Он и сам не понимает, в чем хочет обвинить Адама, какие улики искать.

Мне посигналило такси, водитель крикнул: «Хойан-Хойан! Такси!» Я отмахнулась, и мне показалось, что до гудка я говорила вслух. «Да какая разница!»

Я отрывочно помнила, как дошла до дома. Помнила, что долго не могла найти наш дом, что мне казалось, что в городе какой-то праздник и наш дом на это время переехал к морю, надо идти обратно.

Встретила Лину – она стояла на низком каменном постаменте и громко читала свои стихи. «Как на Арбате, у памятника Окуджаве, по вечерам», – подумала я.

Прошлым летом мы с Сашкой ездили на несколько дней в Москву на выставки. Он посмеялся над студентами, слишком эмоционально читающими свои стихи, а я поразилась их смелости.

«Если мы на Арбате, – думала я, – то до дома еще очень далеко идти».

Может быть, Лина меня довела?

Я проснулась вечером. На щеке отпечаталось покрывало, голова гудела, а во рту стоял тошнотно-сладковатый привкус. Горло саднило, – кажется, меня рвало, но следов вокруг не было. Я нашарила рюкзак в ногах и жадно выпила почти всю воду. Сейчас она была теплой, но такой вкусной.

Дома было тихо, хотя ощущалось, что наверху кто-то есть. Как будто услышав мои мысли, выглянул Миша.

– Проснулась? Кто же в такую жару без головного убора ходит? Я ведь вам не зря все время про кепки напоминаю.

«Ага. Только все наши кепки заперты у вас», – зло подумала я, но промолчала. А в ответ ему прохрипела:

– Мне надо поговорить с Адамом.

– Что случилось? Хочешь выйти из игры? – Миша спустился вниз и присел на краешек дивана.

– Нет. Это… Мне нужно поговорить с ним.

– Он не может сейчас.

– Это очень срочно!

– Его здесь нет.

– Но ты ведь можешь ему позвонить?

– Нет, не могу. Он занят. – Миша всегда был отзывчивым, даже если просьба была невозможной, он отвечал так, что казалось, он все для тебя сделает. Но сейчас от его категоричных коротких ответов мне стало так обидно, что заслезились глаза.

– Роза, это очень сложное задание. Но позднее ты его будешь вспоминать с благодарностью. Нужно очень усердно поработать. Перешагнуть через себя. Зато потом тебя уже ничто не напугает.

– Я не про задание. Это личное, – как ребенок, захныкала я.

– О личном – в личное время. А сейчас у вас – рабочие часы. Давай, – он похлопал меня по пояснице. – Работай-работай.

Я хотела отыскать Риту и предложить ей вместе нарисовать открытки. Но так и не нашла ее. Встретила только Макса. Он был с той же компанией парней, но сегодня к ним присоединились девушки. Полутрезвые, они выбирали, что будут делать – пойдут на массаж или плавать на лодочке. Он крикнул, что я ему должна. Вся компания заржала.

А я, сделав вид, что не услышала, быстро свернула на мост. От фонариков, вспышек фотоаппаратов и толп туристов у меня опять закружилась голова. Я вернулась домой – с улицы увидела, что на балконе сидят все трое и что-то обсуждают: Адам полулежит в плетеном кресле, держит стакан со льдом у виска и размахивает, как будто бы дирижируя, другой рукой; Миша стоит, спиной упираясь в резное ограждение балкончика, и что-то читает им с экрана планшета; Тимур тоже стоит, рукой крепко вцепившись в перила, и часто поворачивает голову – от Адама к Мише и обратно. Меня они не заметили – дверь в дом была открыта, все равно ничего ценного внизу нет, а ключей на всех не хватало.

Я как можно тише сняла сандалии и на носочках стала подниматься по лестнице. Чтобы не дышать громко, я прикрыла рот рукой и наклонила голову к приоткрытой двери.

– …По-настоящему громко, – сказал Адам.

Миша рассмеялся, но Тимур сказал:

– Это не смешно. – А потом крикнул: – Уже давно ничего, блять, не смешно!

Я услышала его приближающиеся шаги и быстро постучала в дверь.

Через секунду она распахнулась, чуть не ударив меня по носу.

Тимур, не извинившись, ушел в свою комнату.

– Роза! Ты что-то хотела? – выглянул с балкона Миша.

– Да, мне нужно поговорить с…

– Миша сказал, что ты меня искала. – Адам встал с кресла и лениво подошел к двери.

Я кивнула. Как ему сказать? Я убеждала себя, что это не будет ложью, ведь мне действительно показалось, что я видела Аду. Я не сделаю ему больно. Наоборот, вдруг он найдет ее? А я буду той, кто помог.

Миша вышел из комнаты, я прошла и села на кровать, такую мягкую и свежую. Эта свежесть отвлекала. Я чувствовала, как от Адама пахнет только что принятым душем. В «Джунглях» у него был естественный мужской запах, с примесью запаха краски и иногда алкоголя. А сейчас он сиял чистотой, от этого аромата зачесалась спина, захотелось полежать в горячей ванне.

«Как будто на свидание собрался», – подумала я, но это ведь Адам. Ему не нужно быть парнем из рекламы дезодоранта. Он привлекателен и с пятнами краски за ушами, и в выцветших футболках непонятного цвета.

– Что такое? Не получается выполнить задание?

Я покачала головой, пытаясь вспомнить составленный ранее рассказ:

– Нет, другое.

– Что такое? – Он наклонился ближе, выдыхая ментоловый аромат зубной пасты и улыбаясь ласковой улыбкой.

– Я… Мне кажется… Сегодня днем я видела ее, Аду.

Он сразу же стал серьезным. Осанка выпрямилась, лицо тоже как будто бы вытянулось, губы сурово поджались.

Он прищурил глаза:

– Кажется? Или видела? Что значит «видела»? Ты ее вообще не знала. Роза, с этим не шутят!

– Я не…

– Тебя развлекает моя реакция? Что ты так внимательно смотришь?

– Нет, нет. Я не уверена. Я видела ее на фото. И сегодня, когда я шла по дороге в город…

– Какой еще блядский город?

– Ну, мы были на пляже. Я пыталась там продать свои… – Увидев, что Адам закатил глаза от нетерпения, я затараторила: – Свои тексты. Потом перегрелась на солнце, шла по дороге, а она, я думаю, что это была она, повернулась и улыбнулась мне. Она ехала на мотоцикле с каким-то парнем.

– Что за парень? – спросил он, но уже как-то расслабленно.

– Не знаю… Высокий такой, крупный. Бледнокожий. Может быть, британец. Я не знаю.

– Перегрелась, значит?

– Да, немного.

– Роза, давай в следующий раз ты будешь писать на основе своих горячечных трипов рассказы, а не грузить меня.

– Ты думаешь, нет никакой вероятности, что это была она? Может быть, мне не показалось?

– Нет. Никакой вероятности нет.

– Ты общался с ней?

– Я понимаю, что наша с ней история, может быть, самая яркая история любви, которую ты встречала в жизни, но, Розочка, это не твое дело.

– Извини. Я не могла не рассказать.

– Ладно, – он приобнял меня. – Это будоражит нервы, я знаю.

– Можно мне в душ? Я немного заработала. – «На продаже воды», – подумала я, но промолчала.

Следующим утром я хотела обидчиво отметить, что Рита с Савой уже ушли, но… но Адам накануне пообещал, что пойдет со мной и покажет, как нужно зарабатывать.

Лина еще спала – вчера вечером она хвасталась, что заработала много, но будет выступать еще, потому что ей понравилось. Ни Макс, ни Лера не возвращались домой. Лев собирался уходить, когда я проснулась, но пока так и не вышел из дома. Вчера он весь день протаскался за Савой и Ритой, сегодня, видимо, хотел ходить за мной или Линой. Он широко зевал, не стесняясь показывая анатомию своего рта, делал вид, что причесывает спутанные волосы пальцами, что-то бормотал, копошился в блокноте.

Адам спустился только к десяти утра, уже не такой свежий, как вчера, но зато возбужденно-веселый. В одной руке у него был блокнот формата А4, в другой – крупное яблоко неестественно зеленого, почти неонового цвета.

– Готовы? – спросил Адам.

Лев подскочил с блокнотом в руке и, запнувшись о диван, засеменил к выходу. Черт.

– Голодные? – Адам протянул надкусанное яблоко мне.

Я хотела его взять, но Адам покачал головой и протянул яблоко к моему рту. Я откусила. Яблоко было очень кислым, но я все равно захотела сделать еще один, запасной, укус. У меня осталось пять тысяч донгов – наверное, хватит на какую-нибудь булочку в стороне от туристического центра, может быть, даже на лапшу быстрого приготовления.

Адам резко убрал руку и рассмеялся. Он кинул яблоко Лёве, который неуклюже, дважды чуть не уронив, все же поймал его.

Мы сели на набережной, напротив узкого островка с пальмовой аллеей (невысокие пальмы, высаженные в два ряда, с очень крупными кронами, похожими на вентиляторы или ветряные мельницы). Рядом покачивалась деревянная продолговатая лодка бирюзового цвета с навесом. На двух рядах сидений вместо туристов лежали ярко-оранжевые спасательные жилеты. За обоими бортами лодки болтались автомобильные шины. Хозяин, отчаявшись пригласить нас на водную прогулку, задремал на двух креслах, иногда подергивая ногой.

Мы сидели в новых забавных шляпах, которые от перегрева купил нам Адам, – типичные вьетнамские конические шляпы. Сам он обмотал голову футболкой, по-турецки сел на асфальт и от этого стал похож на арабского мастера на базаре.

Адам не дал нам никаких заданий, сказал просто наблюдать. Лев, прислонившись к бетонному столбику, у которого была привязана лодка, задремал. Адам сначала четкими, отрывистыми линиями, а затем мелкими семенящими штришками делал наброски людей. Он не замерял пропорции карандашом, как это всегда делала Рита. И его карандашные наброски очень отличались от ее работ. Он как будто бы видел всю суть человека. Лица людей были не черточка в черточку точными, но похожими на тех, кого он рисовал, наброски делали эмоции на лицах.

«Он рисует душу». – Я не раз встречала такую формулировку, когда читала отзывы о «Джунглях».

На мой вопрос, как он это делает, Адам ответил:

– У каждого человека есть свое выражение лица, своя маска, которую он чаще всего носит, сам того не замечая. Эта маска – вся его суть. Вот почему иногда люди с идеальными лицами неприятны? Вроде бы все сделано как надо, нос выпилен с античных статуй, скулы режут воздух. Но мы смотрим на «вроде бы красоту» и не чувствуем трепета? Потому что внутренняя гниль, маска неуверенности, она остается, как маска железного человека, ее не «отскульптурить», она приросла. Душу не спрячешь.

– А какое выражение лица обычно у меня?

– Вот такое. – Адам чуть приоткрыл рот и немного прикрыл глаза.

– Аутичное?

– Задумчивое, как у девочки с карамелькой во рту. Ты слишком много думаешь, Роза. О чем ты думаешь?

– Приятно ли смотреть на мое лицо?

– Не в этой шляпе. – Мы рассмеялись. – Самая красивая красота – это когда твое внешнее и внутреннее находится в гармонии. Когда у тебя красивые мысли – это видно в глазах.

Я сняла дурацкую шляпу и чуть взбила волосы.

– Я люблю, когда люди с красивыми мыслями стараются быть красивыми для других. В самом стремлении быть красивой заложена сила, энергия. Посмотри на них, – Адам кивнул в сторону двух западных туристок в шортах, обтягивающих поеденные целлюлитом задницы. – Знаешь, почему я особенно люблю Азию?

Адам медленно, прищурившись, как змея перед нападением, посмотрел на меня, а потом так же плавно посмотрел в другую сторону – на группу аккуратных китаяночек в сарафанах и соломенных шляпках.

– Потому что в Азии еще ценится настоящая красота. Они наряжаются, отбеливают кожу, расширяют разрез глаз. И не кричат: «Любите мои жировые складки! Мои морщины и дряблую кожу!» Разве сегодняшних западных женщин рисовали бы Модильяни, Да Винчи и Мане? Прошло всего десять лет, и красота стала главным уродством. За нее оправдываются, извиняются, чувствуют вину. Вспомни клипы нулевых! Сплошной секс, певицы с изгибами, как волны на море, неприкрытое самолюбование. Все эти золотые цепи, шикарные тачки, по десять нарядов на клип – это было так искренне. Что может быть честнее, чем любить себя и не стесняться своей красоты? Сегодня все прячется, порицается, а полуголые девицы если и есть, то пытаются донести глубокий смысл и сюжет. Придумывают символизм из пустоты. Хотя какой смысл в их музыке? Просто красиво открывать фарфоровозубый рот и соблазнительно танцевать – это честно. А вот эти, – он опять повернул голову к туристкам, – считаются героинями, просто потому что убедили себя, что каждая складка – это их личное произведение искусства. Даже рисовать расхотел. – Адам брезгливо поморщился и театральным жестом захлопнул блокнот.

Мне стало чуть жаль этих туристок – стоят безмятежные и фотографируются, не зная, что только что забрали вдохновение у художника. Развивая мысль Адама, я с улыбкой подумала, что они могут найти еще один плюс в своем «невдохновляющем» виде – устроить бизнес по краже вдохновения у конкурентов-художников.

– Вот ты, – я даже вздрогнула от того, как резко сказал это Адам, – ты постоянно оправдываешься за свои красивые фразы. Почему думать красиво, выглядеть красиво, превозносить себя, стремиться к идеалу – это стыдно?

– Но ведь ты сам только что сказал, что душу не спрячешь.

– У красивой души должно быть красивое оформление.

Я думала, что Адам зарисовывает людей рандомно, и не понимала, как он будет продавать им их портреты, если они не стоят на месте. Но многие из тех, кого он зарисовал, заходили в ресторанчики вдоль реки. Он делал наброски, пока они задумчиво изучали меню или, встав посреди улицы, читали отзывы на Tripadvisor.

Адам разбудил Льва, и мы все вместе пошли в один из ресторанов. На втором этаже он указал нам на столик рядом с большой компанией китаянок. Сам он лениво подошел к ним, показал одной из девушек ее изображение в блокноте, вырвал листок и протянул.

Девушка смутилась, ее рука замерла в воздухе. Подруги что-то быстро защебетали, девушка отдернула руку и закачала головой.

– It’s free. You are very beautiful. – Адам говорил с забавным акцентом, совершенно по-русски.

Девушки засмеялись, им бы еще веера и гребни с драгоценными камнями в волосы – так очаровательно, по-старинному они смущались. Две девушки уже снимали его на айфоны, другая подталкивала свою подругу локтем. Наконец, девушка все же решилась и взяла рисунок. Адам слегка поклонился, поцеловал ее руку и отошел. За их столом как будто бы приземлилась стайка птичек – они щебетали, хихикали, хлопали.

Адам подошел к нам и сделал вид, как будто бы предлагает нарисовать меня. Я кивнула.

Когда Адам присел за наш столик, Лев спросил:

– А почему бесплатно? Мы ведь должны зарабатывать деньги!

– Увидишь.

Девушка устроила целую фотосессию своему портрету – она прикладывала рисунок рядом с лицом, фотографировала его на фоне запотевшего бокала с манговым фрешем, на фоне уличного пейзажа, на фоне своей руки в эпловских часиках.

Адам за пару минут набросал мой портрет, удивительно похожий на меня. На мою улыбку он сказал:

– Успел изучить тебя.

А я подумала, что это уже второй портрет меня, который он нарисовал. И оба эти изображения были лучшими изображениями меня.

Адам шепнул:

– Заплати мне, – и подмигнул.

Я достала последние пять тысяч донгов. Он спрятал их в карман и стал рисовать Лёву.

Он спросил:

– Мне позировать как-то надо? А ты можешь нарисовать меня как не меня? Как будто я кто-нибудь из моих героев? Ну, там капитан Роуч или рыцарь Прембургский?

Лёва никогда не называл своих героев по-русски. Он говорил, что с русскими именами они теряют фантастичность и брутальность. К какому языку относятся имена его героев, он не мог сказать. «К моему собственному. Будущему. Я его придумаю, как Толкиен», – отвечал он.

Девушки за соседним столиком затихли. Получившая рисунок теперь рассматривала фотографии, а остальные косились на нас и изредка перешептывались.

– Теперь ты мне заплати, – шепнул Адам.

– Но у меня нет денег!

– Что, совсем?

Лев виновато покачал головой.

– Держи, – Адам протянул ему под столом мою купюру.

Увидев, что Адам собрался уходить, девушки вновь оживились. Он медленно встал, помахал им рукой и повернулся к выходу. Одна из девушек подбежала к нему и спросила, может ли он нарисовать и ее.

Адам посмотрел на часы, подумал и ответил:

– Сто тысяч донгов.

Она закивала.

– Десять минут – и пятьсот тысяч в кармане. – Он потряс перед нами пачкой купюр. – Продавать и творить – это разное. Это я и хочу вам показать. Но быстрое творчество – разве не творчество? Или искусством может называться лишь то, что обдумывалось годами и создавалось месяцами? Да в таком медленном искусстве нет энергии, нет жизни! Оно не пульсирует. Создавать можно быстро. Вспомните Анатолия Зверева, на одну картину у него уходило десять-двадцать минут. Но продавать – это другое, да. Создавать можно, ненавидя всех. Чтобы продать – нужно влюбить в себя, очаровать, заинтриговать. Создавать важнее, но уметь продавать тоже нужно, если вы хотите заниматься только творчеством, не тратя свою энергию на лишнюю работу. В творчестве делайте что хотите – убивайте, втаптывайте в грязь все человечество, унижайте их. Но когда настанет момент продать, сделайте так, чтобы они сходили по вас с ума.

Глава 29. Франсиско Гойя. «Бродячие артисты»

Адам приобнял нас, потом чмокнул меня в висок своими шершавыми губами, потрепал Льва по голове и попрощался.

Мы с Лёвой переглянулись и растерянно побрели вдоль реки.

– Ты – красивая, – пробормотал он спустя пару минут молчания.

– А ты – обманщик, я думала, что ты спал.

– Я не спал, я писал рассказ.

– В голове?

– В голове. У тебя так бывает? Что пишешь в голове, прямо представляешь, как печатаешь, как удаляешь слова и пишешь дальше? А потом, когда садишься за ноут, ты все помнишь. Прямо слово в слово.

– Ну что-то типа того. Скорее, я запоминаю самые сильные фразы, какие-то идеи.

– А я все помню, слово в слово. – Лев натянул гордую улыбку почти до носа.

– Круто.

– Хочешь, я тебе прочитаю? А потом дома запишу, и ты проверишь, что это правда слово в слово?

– Давай. – Я оттягивала момент, когда нужно будет начать что-то делать. Как заработать, я до сих пор не понимала.

– Может быть, мне прочитать его перед всеми? Как делала Лина.

– Попробуй.

Пока Лев нерешительно мялся перед мостом, не зная, как привлечь внимание, я смотрела на мутную воду и прокручивала в голове: «Сделайте так, чтобы они сходили по вас с ума».

«Сходят с ума только по диким и смелым, а не по таким нерешительным, как я». – С этой мыслью я достала блокнот и стала читать свою заметку про то, как сдирают кожу и саднящее мясо, вслух, но не очень громко.

Я смотрела на Льва, как будто читаю ему. Пока я перелистывала страницы в поисках чего-нибудь достойного, Лев начал по памяти «маяковским» речитативом читать монолог одного из своих героев, похоже, это был космический охотник Рэд, до картонности брутальный, если бы не одно «но» – влюбленный, он писал стихи Ледяной принцессе:

– Вырвала сердце и швыряла, как мячик.

Ты колючая и холодная, как звезда д-четырнадцать.

Выброшусь снова во вселенскую пустошь,

Растерзанный взглядом твоего ножа…

Когда Лев что-то читал, он переставал запинаться и повторять слова, без «э…» и «ну…». Он читал с прямой спиной, громче меня, поэтому туристы стали останавливаться. Пока они делали фото на фоне речки или делали вид, что делают фото, в груди, как в ускоренной во много раз съемке, распускались цветы. «Они нас слушают!»

– Взорвешь взрывнохарактерным взглядом

Планету каменную – мое сердце. Филиал ада.

Кто-то даже похлопал. Лев откинул челку со вспотевшего лба, устало выдохнул и опять ссутулился. Но затем быстро выпрямился. Вызывающе, как гордые девушки из викторианских романов, кивнул мне подбородком. Хотелось ответить ему в такой же яркой поэтичной форме, но стихов я не писала с 17 лет. А до 17-ти не написала ничего приличного.

Я открыла черновик рассказа, который просил меня написать Адам, и стала читать «Письмо мужчинам», по задумке – это был финал рассказа, но Адам сказал, что письмо звучит слишком пафосно и жизнеутверждающе, нужно закончить печальнее.

Так мы и высказывали друг другу свои сердечные обиды и читали самые пафосные строчки. Вырванные из контекста, они звучали как раз той тональностью, которая резонирует с праздно проходящими людьми.

Я не очень обращала внимание на них. В кураже, захлебываясь громкими словами, от которых кружилась голова, я слышала только обрывки фраз: «О! Русские читают что-то!», «Опять наши чудят!», «Это сценка или что? Уличный театр, что ли?», «Не надо им денег давать, бездельникам этим!».

Когда мы оба окончательно выдохлись, я огляделась. Зрителей было не так много, как я ожидала. Краем глаза я замечала, что люди толпятся. Но оказалось, что просто наступал вечер и город оживал. Люди останавливались, когда видели, что другие останавливаются, но толпы не было.

Как только мы закончили, они стали расходиться, даже не посмотрев на нас. В конической шляпе, которую Лев положил на брусчатку моста, лежало несколько бумажных купюр.

Лев пересчитал, довольно улыбаясь:

– Десять, двадцать, тридцать, сорок и еще пять. Сорок пять тысяч.

Я ожидала большего, потому что понимала – такое не повторится. Это было настолько спонтанно и искренне, что вторая попытка будет казаться фальшивой. Как повторение каких-то любимых детских занятий во взрослом возрасте. С тем пылом и непосредственностью уже не получится.

– В этом и прелесть жизни, – растроганно сказала я.

– Ага. До головокружения круто, когда понимаешь: «Вот это был момент!» Я даже сейчас все это помню как бы отрывками. Как будто это было давно или не со мной.

– Как будто бы в другом измерении были!

– Пятое измерение – измерение творческого транса! – крикнул Лев. – Я серьезно, – продолжил он, надув губы, – есть такое измерение, в котором ты живешь со своими героями. Там все твои выдуманные миры. Ты вроде как Бог управляешь ими. Но они не марионетки, не мертвецы. После создания они начинают жить своей жизнью. Когда я возвращаюсь к написанному давным-давно, то мне кажется, что мир до сих пор живет, в нем даже что-то меняется. Нет?

– Наверное, можно это и так назвать, – ответила Рита.

Мы сидели со Львом и Ритой на массаже стоп. Рита за день заработала несколько сотен, поссорилась с Савой и, когда нашла нас, была настроена промотать все деньги за вечер.

– Иногда я думаю, что мы все в тюрьме своего сознания. От неприятных людей можно сбежать, вместо скучных пар – слушать музыку, можно переключить канал, отписаться от неинтересных новостей. Но от того, что у тебя в голове, – не убежишь, – сказала я.

В салоне резко пахло ментолом. Худая девушка с мощными пальцами с таким усилием нажимала на точки на ступнях, что расслабиться не получалось.

– А я, наоборот, всегда думал, что тело – это тюрьма, а сознание – наша форточка наружу.

– Мы бы сидели сейчас на деревьях, если бы не умели фантазировать. Но когда твои сценарии в голове не воплощаются в жизнь – это больно, – спокойно сказала Рита, не открывая глаз.

Вьетнамская старушка массировала ей икры, похоже, не так усердно, как моя массажистка.

– Все мои сценарии уже кем-то воплощены, а потенциальные друзья – мертвы.

– Как круто, – сказал Лев.

Он не мог сосредоточиться на массаже. Постоянно дергал ногами, резко поворачивался то ко мне, то к Рите. Сейчас он чуть не заехал миниатюрной девчушке, похожей на школьницу, коленом по лбу.

– Это из твоего рассказа?

– Да, – нехотя призналась я.

Хотелось, чтобы мысль прозвучала резко и свежо, но я столько раз прокручивала ее в голове, что она действительно прозвучала как эпиграф или начало какого-то произведения.

– Можно почитать завтра на улице. – Лев повернулся к Рите, резким движением ноги опрокинув таз с водой.

Его массажистка что-то пробурчала на мяукающем вьетнамском. Остальные рассмеялись. Особенно ухохатывалась Ритина старушка. Она повторяла какую-то фразу и после каждого повторения заходилась кашляющим смехом. За ней вновь начинали смеяться все остальные массажисты. Лев стал снова пересказывать Рите наш прозаический баттл.

– Она мне…

После массажного салона мы взяли по мангово-маракуйевому смузи (мы со Львом поели до встречи с Ритой, а она сказала, что не голодна) и сели у реки на каменный бордюр.

Рита наконец-то рассказала, почему они поссорились с Савой. Рита наблюдала за туристами и из подсмотренных ситуаций зарисовывала одностраничные комиксы. Почти все туристы, оставшиеся в поле видимости после того, как Рита их зарисовала, покупали эти забавные комиксы-открытки.

Она показала нам один образец. На нем две туристки фотографировались на одном из мостиков. Одна из девушек стояла с полароидом спиной, вторая позировала ей. На первой картинке – это идеально красивая девушка с уложенными волосами. На второй: «Подул ветер. Щелк от затвора камеры. И девушка получилась лохматой». На третьей: «На мост въезжает велосипедист. Щелк! И вместо девушки на снимке парень на велосипеде». Сценки были зарисованы схематично, но в этих размашистых быстрых штрихах была такая динамика.

– Круто! Я бы тоже купила такую на память. Ты – гений!

– Ага, гений. Сава сказал, что все покупают, потому что это слишком попсово.

– Что у вас случилось?

Рита тяжело вздохнула. Она часто это делала. Мы всегда смеялись, что она выдыхает всю вселенскую грусть.

– Он… У него никто ничего не купил. Сначала он пытался продать свои старые детские книжки. Потом – читать последние заметки. Один мужчина, увидев на обложке книжки фамилию Всполохов-Енисейский, сказал, что Владлен Савельевич испортил ему всю жизнь. Ему на экзамене попался билет про «Енисей течет», а он не читал его. Сказал, что из-за заваленного экзамена не смог поступить куда хотел. А Сава очень разозлился, что его не замечают, все видят только фамилию деда. Вы ведь сами знаете, как он реагирует на упоминание деда или сравнение с ним. Сказал, что его даже не пытаются слушать. Что всем проще, не вдумываясь, покупать попсовые картинки. И ушел.

Я не знала, как утешить Риту. Сказать, что это совсем не ссора? Ведь ее не хватали за горло, не таскали за волосы, не лупили по щекам и не кидали смятые купюры, как шлюхе. Но тут она сама сказала:

– Я беспокоюсь за него. Он ничего не ел со вчерашнего дня.

Мы со Львом переглянулись, он сказал:

– Рядом с тобой с ним ничего не случится.

– Почему он не поменяет фамилию? – Мы бродили по кварталам, пару раз вышли за пределы Старого города. Но встретили только огромных крыс, которые, завидев нас, противно шлепали по брусчатке. Савы нигде не было.

– Из-за уважения. Его дедушка ведь умер не так уж и недавно. Семья считает, что если Сава откажется от фамилии, как уже отказался от литературного наследия деда, то это будет предательством. Да и… он не признается, но деда он обожает.

– Но ведь не может быть двух Пушкиных. Он всегда будет вторым, «после».

– Но было два Толстых. Я верю в него.

– Ты во всех веришь.

– Потому что все достойны того, чтобы кто-нибудь в них верил. А Сава – достойнее всех. Ты читала то, что он пишет сейчас?

– Нет еще.

Стыдно признаться, но я не читала ничего из работ Савы из-за страха. По его правильной, такой свободной и богатой речи было понятно, что пишет он так же – легко и «как надо». В конце каждой недели Адам говорил нам оставлять свои блокноты с заметками, рисунки на столике в саду, чтобы каждый мог взять и почитать. Но я предпочитала листать наброски Риты или пробегать глазами по стихам Лины, чем унижать свою самооценку Савиными работами.

– Мне понравилось про девушку, которая всю жизнь парила над землей и не могла коснуться ногами поверхности. Это – как мы все, – сказал Лев.

– Мой любимый рассказ – про отражение Санкт-Петербурга в каналах и реках. Там отражение живет как подводный город. Когда у меня будет побольше времени, я проиллюстрирую его. Почитай обязательно!

Саву мы нашли в баре вместе с Максом и компанией его новых друзей. Пока мы растерянно стояли на пороге, Сава с Максом вливали в себя шоты текилы, пьяно хохоча. Бар был стилизован под партизанский лагерь. На стенах висели вьетнамские флаги, пергаментные карты, каски защитного цвета, столики были сделаны в виде ящиков с динамитом.

– О, а вот и девочки подъехали! – первым нас заметил Макс.

Сава посмотрел на Риту стыдливым взглядом и быстро отвернулся к бутылке.

Рита подошла к нему, но Макс закричал:

– Эй! Дай парню расслабиться!

Плечи Савы были напряжены, спина ссутулена. Сзади казалось, что он что-то печатает.

– Пойдем! – Рита положила руку ему на плечо.

– Я хочу напиться!

– Мы тоже! Но не здесь!

– Давайте все напьемся! В жопу «Джунгли»! Я хочу отдыхать! – крикнул Макс и выпил еще один шот. Потом повернулся к бармену и по-русски сказал: – Давай еще лайм, видишь, все уже сожрали.

Бармен, заискивающе улыбаясь, закивал и ушел.

– А знаешь, – Макс задумчиво посмотрел на меня пьяным взглядом, – у меня идея. Ты ведь мне должна.

– Должна позировать, – на всякий случай уточнила я.

Ребята, которые были с ним, заржали.

Макс соскользнул с барного стула и, пошатываясь, как слегка потревоженный маятник, подошел ко мне. В его глазах мерцали сумасшедшие искорки.

– Мы можем сделать с тобой самую охуенную вещь за всю историю «Джунглей». Да, я даже тебе еще заплачу.

– Я не буду с тобой спать.

– Ты думаешь, что все хотят тебя трахнуть? Как бы ты ни старалась надувать свои блядские конфетные губки, у меня на тебя не стоит.

– У тебя в принципе не… – Рита подошла ко мне и потянула за руку к выходу.

– Эй! Ты мне должна! – Он схватил меня за другую руку. – Я просто тебя нарисую. Ты просто будешь позировать, в костюме «Олимпии» Мане. – Макс противно улыбнулся, называя картину.

– И в чем же самая охуенная вещь? – Я понимала, что с пьяным лучше не спорить, но не могла не ответить.

– В том, – он улыбнулся так, как будто защищал самый гениальный бизнес-план на планете, – в том, что ты сделаешь это здесь и сейчас. Все в этом баре смогут наблюдать. За деньги, конечно. Возьмем с каждого по сотне, нет, даже по пятьсот тысяч!

Парни засвистели. Вряд ли они знали про «Олимпию», но из разговора поняли, что грядет что-то горяченькое.

– Пошел ты! – Я отдернула свою руку, и мы с Ритой пошли к выходу.

– Ты мне должна, сука!

– Я за нее заплачу, – Сава встал со стула и пошел за нами, – когда нам вернут деньги.

– И я, – сказал Лев.

– Отсоси им! – крикнул Макс. – И подружке своей полижи!

Какое-то время мы шли молча. Помимо шума улиц, было слышно только возмущенное сопение Льва. В носу пощипывало. Я кусала щеку, чтобы не разреветься. Сава понуро брел, разглядывая брусчатку.

Наконец, Рита сказала:

– Мы хотели напиться или как?

– Уже, – грустно рассмеялся Сава.

– Домой?

– Нет, давайте посидим где-нибудь.

– Надо было… Надо было… – задыхаясь, заговорил Лев. – Надо было мне сразу добавить тебе деньги. У меня ведь были… Есть они. Просто я… Просто интересно было… что будет дальше.

– Наверное, мне тоже было интересно. Надо было сразу от этого отказаться и остаться в «Джунглях».

– Давай завтра с самого утра выйдем! За весь день заработаем столько! И ты отдашь все деньги ему! – предложил Лев, а потом, захлебываясь слюнями, стал рассказывать Саве про наше выступление сегодня.

– Как сегодня, уже не получится. Я хочу завтра побыть одна. – Я испугалась, что Лев переключит свой интерес с Леры на меня. Но вежливо намекать я не умела.

Лев поджал губы и что-то пробормотал. Потом почесал комариный укус на костлявой коленке и отвернулся в сторону реки.

Рита положила руки на плечи мне и Льву и примирительно сказала:

– Может быть, придумаем что-нибудь вместе?

Я пожала плечами и вывернулась из-под ее руки.

– Может быть, Венера была права, когда говорила про группы? Помните? Что сейчас важнее групповая деятельность, общность с сильной идеей, а не художники-индивидуалисты.

– Но мы такие разные… Какая у нас идея? Разве ее можно придумать за ночь?

– Давайте не будем специально думать. Я, когда… надо притвориться, что мы не думаем об этом. Говорить о чем-нибудь другом. Не знаю… О еде. Или сходить поесть. А когда идея приблизится… мы ее – хоп! – Лев захлопнул ладони, как капкан. – Хоп! И поймаем!

– Бред какой-то, – пробурчал Сава.

Чтобы Сава не злился, что Рита кормит его на свои деньги, она быстро («Сбегаю за водичкой!») добежала до ближайшей закусочной и принесла пиццу. За восхищенными мыслями об ее корректности я даже не заметила, что пицца была не очень вкусная, скорее всего размороженная.

Сава сначала демонстративно отвернулся и стал отковыривать, приглаживать и снова тянуть заусеницу на большом пальце. Потом Рита протянула ему кусочек со словами:

– Надо закусить, от тебя воняет алкоголем. Все подумают, что ты весь день пил вместе с Максом.

– Почти так и было, – проворчал Сава, но пиццу взял.

Он медленно жевал, стараясь не выдать голод, и, чтобы растянуть кусочек на подольше, стал между укусами рассказывать нам, откуда у Макса деньги.

Оказывается, у Макса в кармане шорт осталась российская сим-карта (в телефоне у него была местная). Он нашел русских ребят и за обещание проставиться воспользовался их телефоном и перевел кому-то из них деньги на карту. Вот уже второй день они пропивали эти деньги. Причем Сава сказал, что Макс вроде бы собирается домой. «Девки не дают! Да и рисовать надоело! Хочу спать и жрать нормально» – так он объяснил Саве.

Глава 30. Василий Перов. «Тройка (Ученики мастеровые везут воду)»

Следующим утром мы проснулись поздно. Невероятно ароматно пахло кофе. Лера с Линой шумно разговаривали на кухне. Лина, неплохо зарабатывающая (точные цифры она нам не назвала, только «неплохо» с округленными глазами), еще вчера наняла голодную Леру как своего «креативного продюсера». Лера должна была придумывать наряды, собирать деньги, в том числе и за фото с Линой (их охотно делали китайские туристы, которых легко было убедить, что Лина – знаменитая русская поэтесса).

Сегодняшний образ Лины был похож на тропический вариант Ахматовой с портрета Альтмана: темно-синее платье, правда комбинация, без рукавов; ярко-желтый платок, но не однотонный, а с оранжевыми драконами. Даже туфли-лодочки они где-то достали. Лера выстригла Лине короткую челку и добавила лицу бледности. А ахматовская горбинка у Лины и так была.

– Я всю жизнь делала с собой все, что было модно… – сказала я одну из моих любимых фраз Ахматовой, входя на кухню.

– Видишь! – воскликнула Лера. – Видишь! Она догадалась!

– Аристократия духа в сочетании с бедностью. – Лина изящно провела внешней стороной ладони по подбородку.

Лера убежала в окрестные лавки за шляпой, а мы без спроса стали наливать их кофе.

– Угощаю! – Лина плавно провела рукой, как Царевна-Лягушка, которая выпускала из своих рукавов лебедей.

– Это не нарушает правила? – все-таки спросила Рита.

– А, там все равно никого нет, – ответила Лина и богемно откинулась на ротанговый стул, как будто действительно позировала Альтману.

– И где они? – спросил Лёва и потянулся к багету.

– Ищут Адама, его со вчерашнего дня нет. Да бери, не стесняйся!

– Он пропал? – Я постаралась спросить это спокойно, но казалась себе очень фальшивой. Поэтому, не дожидаясь ответа, повернулась к Рите и попросила ее налить кофе в мою чашку.

– Как всегда. – Лина томно обмахнулась кухонным полотенцем. – Наверное, устал от них. Они же целыми днями ругаются.

– Серьезно? Ни разу не видела, чтобы они ругались.

– А я все замечаю.

Лина замолчала и аристократически устало прикрыла глаза. Спрашивать еще что-то я не решалась, мой голос казался мне таким же ненатуральным, как у актеров из любимых маминых сериалов.

Но тут заговорил Лев:

– Да, я тоже один раз видел. Слышал точнее… Адам с Тимуром ругались… Ну, точнее, Тимур был очень сердитым, такой, знаете, не равнодушный, как всегда, а по-настоящему злой. Еще в своей черной одежде, прямо демон настоящий. Вот. Он говорил Адаму, даже не говорил, а как будто шипел на него. Как черный лебедь. Вы знаете, какие лебеди на самом деле злые? Они шипят и больно щиплются. Он говорил, что никто ничего не забыл и никогда не забудет. Слово в слово. Вот так.

– Есть у них какой-то общий темный секрет. Может быть, он – это единственное, что их связывает. Мне иногда кажется, что Тимур не хочет быть здесь, но уйти не может, – сказал Сава.

Мы никогда не обсуждали команду Адама так откровенно. Обычно это было что-то вроде: «Помните, как он сказал: “Я предпочитаю боль отсутствию всяких чувств”? Как думаете, он действительно ничего не чувствует?» или: «Читали последний рассказ Миши? Вам не кажется, что это про нас те строчки?»

– У всех есть темные секреты, – сказала Лина, приоткрыв глаза.

Тут в дом вошли Тимур с Мишей.

Миша, встревоженный и с синяками под глазами, заглянул на кухню и раздраженно спросил:

– Почему все еще здесь сидите? Кто-нибудь, кроме Лины, хоть что-то заработал? – и, не дожидаясь ответа, вышел.

Они стали быстро подниматься наверх, но вдруг кто-то быстро побежал по лестнице вниз.

В кухню заглянул Тимур:

– Роза, можно тебя на минутку?

Мы поднялись в комнату Адама, где уже сидел Миша.

– Роза, ты и Лев – последние, кто видел его вчера. Но твоя история будет однозначно короче. Расскажи нам все.

– Адам пропал?

– Да ладно. Лина все слышала утром. Уже, наверное, двести раз все обсудили.

– Я не восприняла это всерьез.

– Мы тоже. Но вечером надо уезжать, а он не выходит на связь. Расскажи, что вы вчера делали, о чем говорили.

У Миши зазвонил телефон, и он вышел. Я пересказала все, не решаясь ввернуть в разговор свое позавчерашнее видение.

– Он точно не сказал, куда пошел? Ему никто не звонил?

– Точно, но…

– Что «но»? Если что-то знаешь – говори!

– Просто это… Обещай, что не будешь злиться, что я… Я, может быть, говорю о том, что совершенно не знаю…

– Блять, Роза, просто скажи.

– Мне позавчера показалось, что я видела Аду.

Тимур подавился смешком, но махнул рукой:

– Продолжай-продолжай.

– Я подумала, что, может быть, мне не показалось? Может быть, Адам встретился с ней?

– Не может быть, – отрезал он. – Но говорить ему про то, что тебе показалось, не надо было.

– А вдруг это была она?

– Ты ее не знала. Даже не видела ни разу. Все, иди давай. Хотя бы заработала?

Он, как и Миша, не дождался ответа и вытолкал меня за дверь. Я столкнулась с Мишей, который вежливо кивнул, но ничего не спросил.

Внизу Лера опрашивала всех насчет шляпки: какую выбрать – огромную соломенную с лохматыми краями или канотье с павлиньим пером. Обе шляпы выглядели так, как будто их привез Гумилев из какой-то дальней экспедиции. Пока ребята подшучивали над нарядом, я тихонько поднялась обратно и стала подслушивать.

– Да бред какой-то! – крикнул Тимур.

– Если он был под чем-то, то мог поверить.

– Это было еще позавчера. Вчера он был нормальный. Он вообще намного нормальнее, чем хочет казаться. Просто ему нравится играть в загадочную личность.

– Просто ты достал его своими претензиями. Ты всегда можешь уехать.

– Ты знаешь, что не могу. Как и ты.

– «Мы свободны делать то, что хотим». Не так ты говорил перед грозой?

– «Я не уверен, что хочу сделать это. Но не могу остаться в стороне от общего решения», – а это сказал ты.

– Вам нужно нормально поговорить. Когда вы оба будете адекватными.

– Он все понимает. Но после того как вы все передумали закончить начатое, он в нас, в вас, разочаровался.

– А ты не передумал?

– Я не хочу жить. Но и умирать в этой лжи не хочу.

Я не могла сосредоточиться на выступлении. Весь день переваривала последнюю фразу Тимура в голове, но она от постоянного повторения не теряла вкуса, а наоборот, появлялись новые оттенки, то горьковатые, то тошнотворно-пафосные.

За полтора месяца я так и не поняла, думали ли они этими громкими фразами, цитатами или все это говорилось для усиления эффекта. Когда мы обсуждали что-то с Ритой, иногда впадая в крайности и рассуждая о чем-то эфемерно прекрасном, как в киношных диалогах, мне казалось, что это предельный уровень искренности – не бояться говорить громко и красиво. Поэтому и фразы от Адама и его ребят воспринимались как откровение и смелость. Но только после слов Тимура «я не хочу жить» я поняла, что за их философией страдания стоит реальная боль. Не та, которой я радуюсь, как источнику вдохновения. Их боль действительно выжигает изнутри.

Мы хотели сделать что-то, подобное вчерашнему выступлению, только с Савой и Ритой. Еще вчера мы попытались заранее продумать порядок наших текстов, связать их между собой, но ничего искреннего не получалось. Тогда Сава предложил просто по очереди читать свои самые короткие рассказы и самим же изображать публику. Рита продолжала рисовать открытки – мы задерживали героев ее скетчей, так что она успевала их продавать. С нашим фальшивым вниманием друг к другу люди действительно стали останавливаться чаще, правда редко кто дослушивал до конца, так как русских было немного. А иностранцам не хватало динамики, которая была вчера у нас с Лёвой. Я все реже выходила вперед – стояла в толпе и делала вид, что слушаю, пока придумывала Тимуру трагичные сюжеты прошлого.

Сава расцвел, когда какой-то мужик дослушал его рассказ про ловцов лунного света из речной воды и от души похвалил, хлопая по спине:

– Я таких слов про мой родной Енисей с советских времен не читал. Знаешь, когда природу так описывали… Каждую тень от листочка, каждую травиночку чувствуешь. Аж на рыбалку захотелось! Молодец, парень!

Льва никто не хвалил, да и слушали насмешливо, но он был счастлив, читая описания планет своего романа. Мне некомфортно было читать в одиночестве, поэтому я старалась сделать это быстро.

Иногда мы заигрывали друг с другом – выкрикивали что-нибудь типа:

– Ну что, молчите? Может быть, кто-нибудь тоже хочет выступить?

И тогда кто-нибудь из нас выходил, чуть робко, как будто бы случайный зритель. Остальной публике это нравилось, одна женщина (как оказалось, учительница литературы) даже вышла продекламировать свои стихи, а маленькая девчушка с тоненькими косичками прочла отрывок из «Айболита».

Все вместе мы заработали почти два миллиона донгов (около сотни долларов). Ребята решили отдать ими мой долг Максу.

Адам вернулся перед самым отправлением. Злой, с синяками под глазами и исцарапанной щекой.

– Вообще-то мы планировали подвести итоги, – сказал Тимур.

– Я попрошу хозяйку и водителя… – не успел договорить Миша.

– Итоги?! Вот вам итоги! Вы все просто ленивые домашние хомячки!

– Эй, – Миша потянул Адама за футболку. – Пойдем, тебе надо освежиться.

– Это всем вам надо освежиться! – Адам пнул чей-то рюкзак и чуть не потерял равновесие. Он схватился левой рукой за перила лестницы, а правую поднял как Иисус. Он замолчал, еле заметно кивая и рассматривая нас мутным взглядом. Но как только Миша вновь потянул его наверх, он заговорил, уже обращаясь к Мише и Тимуру: – Вы – как застоявшееся болото. И меня в него затянули. От вас воняет перегноем ваших страданий. Дайте мне творить свободно!

Миша стал суетливо выгонять нас из дома:

– Машина уже приехала! Давайте загружайтесь! А то еще полчаса будете все перетаскивать!

Пока мы в нервной толкотне стали грузить вещи в микроавтобус, Миша с Тимуром все-таки увели Адама наверх.

Через несколько минут Миша спустился и сказал водителю ехать.

– Мы вас догоним! – крикнул он и вернулся в дом.

– Вот это он набрался! – восторженно крикнул Макс, когда мы отъехали.

– А сам-то вчера! – с не меньшим восторгом проорал Лев.

– Я уже извинился за вчера, – гордо сказал Макс. – Да, Розочка-цветочек?

Макс подошел ко мне сегодня и сказал:

– Зайка, ты это… Не обижайся на меня. Ничего ты не должна. Ты – хорошая девочка. Если что-то нужно будет или кто-то обидит – дай мне знать.

Пришлось простить, хотя я знала, что таким, как он, прощение нужно не для личного успокоения, а для поднятия морального облика в глазах других. «Сегодня я снова герой». У них всегда так: сначала нужно издевательски показать свою силу, а потом стать героем, спасти от себя же.

Я не дорассказала Адаму историю. Тогда, в Сочи, тот мужчина вернулся через несколько минут после того, как наорал на меня и отхлестал по щекам, и спросил, не сделал ли он мне больно. На мое «нет» он ответил: «Зайка, я не хотел тебя обидеть. Да я сам любого, кто обидит…» И, уходя, оставил мне те деньги. Вот так все было на самом деле.

Спустя несколько часов (я уже успела подремать), мы остановились у круглосуточной забегаловки. Водитель сказал «wait» и ушел болтать с хозяином. Под крышей из пальмовых листьев стояло несколько деревянных столиков со стульями (на столиках – распотрошенные салфетницы и полупустые бутылочки с соусом), большой холодильник, плита и пустые прилавки. Мы взяли по мороженому и сели ждать.

Макс успел выпить две бутылки пива «Сайгон», Лев – героически убить комара, претендовавшего на Лерину лодыжку, а я – закапать мороженым белую футболку. Когда мы начали объяснять водителю, что хотим вернуться в микроавтобус, который был заперт (почему-то он понимал по-английски только Мишу – как-то ведь они смогли договориться о месте встречи), у забегаловки затормозило такси.

Из передней двери вышел Тимур и открыл заднюю. Они вместе с Мишей вытащили Адама: его голова безжизненно болталась, ноги подворачивались. Миша с Тимуром, подхватив Адама с обеих сторон за плечи, доволокли его до машины.

Мы замерли и таращились на них, но ни Тимур, ни Миша не посмотрели на нас, не сказали ни слова. Они уложили Адама на заднее сиденье и так же молча сели на сиденья перед ним. Когда мы ехали без них, там сидели Лера с Линой, но сейчас они побоялись что-то сказать и, не взяв свои вещи, сели вперед.

Мы ехали в давящей тишине, в которой любое шуршание вызывало негласное, но ощутимое раздражение у Тимура и Миши.

«Теперь все будет по-другому», – записала я в блокноте.

Глава 31. Илья Репин. «Садко»

Все действительно изменилось. В первый же день после нашего возвращения уехал Макс. Пока мы отсыпались после ночи в дороге, он собрал свой черный «Samsonite».

Когда мы проснулись от полуденного жара, Макс уже ждал такси. Он хотел попрощаться с Адамом («сказать, что он невъебенно крутой для нашего времени, а я просто уже устарел»), но Венера никого к нему не пускала.

Миша пытался уговорить Макса остаться, говорил, что у Адама сейчас творческий кризис, и если его ученики начнут разбегаться, его это добьет.

– Да ладно, путь оставит себе деньги за оставшийся месяц.

– Ты не понял, – сказал Миша.

– Все я понял, – ответил Макс. Потом хохотнул своим раздражающим смехом и сказал старомодное: – Ну, бывайте!

Я весь день избегала Антона. Только сейчас, поняв, что с Адамом случилось что-то серьезное, я задумалась, что это могло быть из-за меня. Из-за того, что я рассказала ему про Аду. Это была идея Антона, но он сделал все моими руками и теперь чист. Опять.

Я мучительно ожидала, что меня выгонят. Но ни Венера, ни Миша не вызвали меня на разговор. Поэтому вечером, когда все заснули, я сама пошла к Тимуру.

Комната была по-монашески скромной и чистой. Ни обилия холстов (лишь одна картина), ни красок, ни черновиков, ни блокнотов. Идеально заправленная кровать, на которой лежала книга в самодельной пожелтевшей суперобложке, тонкая церковная свеча на журнальном столике, стакан с водой на полу, в углу, на стуле, – ровная стопка футболок.

– Серьезно? Дело не в тебе.

– Но ты рассказал остальным?

– Зачем? Проблема в другом.

– Правда?

– Роза, успокойся. Ему просто нужен был повод. Такое случается пару раз в год: «Я не могу создать ничего вечного», «Люди кормятся мной, как попкорном, а я хочу быть камнем не по зубам остальным», «Мы не можем придумать ничего нового» и так далее. Творческий кризис. Чтобы его все пожалели, чтобы все вокруг еще усерднее его облизывали и соревновались в оригинальности комплиментов. Скажи ему: «Ты как будто бы растешь и в то же время спускаешься все глубже во тьму». Такого еще никто не говорил. Может быть, он еще разочек трахнет тебя.

– Может быть, вы и не ладите. Но я тебе ничего плохого не сделала.

– Как и я тебе. Наоборот. Лучше не подходи к нему близко. Он – как черная дыра, затягивает всех.

– Тогда почему ты все еще с ним?

– Потому что во мне не осталось ничего светлого.

– Почему?

– Черные дыры не пропускают свет наружу. Учи физику, Розочка.

После разговора с Тимуром не хотелось спать, поэтому я стала подниматься по склону от кухни вверх.

Я не понимала причины ненависти Тимура. Когда мы только приехали, Адам и Тимур казались мне наиболее похожими друг на друга. Миша выделялся своим жизнелюбием и открытостью, Забава – загадочностью (не той темной тайной, которой был окутан образ Адама, а загадочностью на грани карикатурности), Венера виделась мне слишком приземленной и деловой. А Адам и Тимур воспевали тьму, повторяя слова друг друга, даже образы на некоторых их картинах были похожи.

Сейчас в его домике я увидела картину, написанную черными и серыми масляными красками: наша бухта в грозу, черные молнии с серыми отсветами ударяют в скалу над пещерой, от скалы откалываются графитного цвета камни и тонут в вязком море, похожем на нефть. После той грозы в домике Адама я видела карандашный набросок, очень похожий на эту картину: тоже гроза, тоже скалы рушатся в море. На наброске Адама море было бурным, пенистым. А на картине Тимура – черным и спокойным, но почему-то пугало больше. Волны – это предсказуемо, а вот в тихом омуте…

Вдруг как-то особенно громко и тревожно застрекотали сверчки. Стало казаться, что из джунглей надвигается что-то жуткое. Кончики пальцев ослабли, рот непроизвольно открылся, а дыхание замерло. Я быстро-быстро заморгала, и мне показалось, что воздух резко просветлел. Внизу, кажется у кухни, зашелестели кусты.

Я стала карабкаться быстрее, из-за чего лес по склону зашумел – я не понимала, из-за меня или это кто-то поднимается вверх за мной. Надо было замереть хотя бы на секунду и прислушаться, но сердце так отчаянно колотилось, как будто бы в каждом уголке грудной клетки, что я, подчиняясь лихорадочному ритму, ползла вверх.

Я добралась до того места, где начиналась тропа, по которой мы когда-то ходили в горы, если повернуть направо, то я окажусь у обзорной площадки, налево – у наших ворот. Еще была еле заметная тропка выше, но в тусклом лунном свете из-за бледных ватных облаков она казалась совсем нехоженой. Внизу послышался шелест, и мне вдруг стало истерично смешно. Кто же еще это мог быть?! Я расхохоталась так, что испугала саму себя.

– Веселишься? – Антон поднялся на тропу, наклонился, уперев руки в бедра и восстанавливая дыхание.

– Ты меня напугал!

– И ты решила напугать меня своим смехом?

– Нет, просто… – Я захлебывалась смехом. – Просто… кто еще может ползать по склону ночью.

– Обхохочешься просто! У тебя истерика.

– Ага. – Смех все больше походил на всхлипывания. Мне вдруг так захотелось разрыдаться. Антон подошел и внимательно посмотрел на меня.

– Может быть, тебе дать пощечину?

– Девочек нельзя, – я всхлипнула и вытерла нос, – бить.

На последнем слове я разрыдалась.

Антон подошел и прижал меня к груди, мягко поглаживая затылок.

– Тихо-тихо. Я напугал тебя, да? Тихо-тихо. Все хорошо.

– Это все ты. Из-за… – я икнула, Антон рассмеялся, и у меня не получилось сказать гневно, скорее жалостливо, – …тебя.

Я отвернулась, сняла с волос платок, который Лера повязала мне вместо резинки («Больше французского шарма, Розочка. И этот изумрудный цвет так оттеняет рыжинку в твоих каштановых волосах. Лина, как это сказать по-французски?»), и высморкалась в него. Плечи еще нервно вздрагивали, и в груди как будто кружился ураган, заставляющий грудную клетку то судорожно вдыхать, то шумно, ступенчато выдыхать.

– Все из-за тебя. – Я удержалась и икнула только после фразы.

– То есть все получилось?

– Я не знаю. – Я снова икнула. – Смотря чего ты добивался.

– Сначала успокойся, а потом расскажи мне все.

Он замолчал, я изредка всхлипывала и еще пару раз икнула. Антон нетерпеливо постукивал пальцами по стволу бамбука.

– Если я тебя обниму, ты быстрее успокоишься?

– Откуда ты…

– Я почитал твой блокнот, когда искал ту заметку, чтобы подкинуть. – Он поднял руки в защитном жесте. – Бегло пролистал, если точнее.

– Я – жалкая. – Мне снова захотелось плакать.

– Ровно настолько, насколько ты думаешь. – Он приобнял меня, как это обычно делал Адам. – Ну что, будешь вытягивать из меня энергию своей «особенной» точкой на лбу?

– Да пошел ты! – Я легонько пихнула его локтем в ребра и вывернулась из-под руки.

Антон рассмеялся.

– Успокоилась?

– Адам скорее разозлился, что я фантазирую на тему их истории, он не нервничал, это потом началось. – Я рассказала, как он пропал, но об этом ему уже поведала Лина, более красочно.

– Потому что не надо было говорить, что ты перегрелась на солнце. Если бы ты была в нормальном состоянии…

– Но я на самом деле перегрелась. Извини!

– И видела ее на самом деле?

– Мне показалось, что да. И еще! Когда Адам пропал, я рассказала про свое видение Тимуру. Он отреагировал так, как будто это невозможно. Не нервничал ни капли.

– А сегодня зачем ты к нему ходила? Он довел тебя до истерики?

– Нет. Просто я… Это личное вообще-то.

– Хотела узнать, как Адам?

Я промолчала.

– Совесть мучает?

– А тебя не мучает? Мне стыдно, что я согласилась на такое. У него нервный срыв, а ты спрашиваешь: «Как он посмотрел?», «Что он сказал?».

– Ты не думаешь, что они так спокойно реагировали, потому что уверены, что Ада никак не может связаться с кем-либо. Они считают себя настолько безнаказанными, что даже не предполагают… Даже не задумываются о том, что кто-то может знать их секрет.

– У них есть секрет. Но, может быть, это не Ада? – я пересказала Антону те разговоры, которые подслушала в Хойане.

– Тимур может мне, нам, помочь.

– Он не предаст их.

– Нужно, чтобы это выглядело не как предательство, а как самоискупление.

– Я больше не буду тебе помогать.

– Тогда не узнаешь финал истории.

Нас разбудили в пять утра. Сам Адам. Он с гонгом прошелся вдоль всех домиков.

Рита вышла, а я, уставшая после ночной прогулки, пробурчала, что приду попозже, и натянула на себя сбившуюся в ногах простыню. Мне показалось, что я заснула, но тут же из сна меня выдернул Адам. Он стянул простыню, а потом, за ногу, стянул и меня с матраса.

– Тебя до пляжа тащить?! Быстро! На пляж!

Адам вышел, жестоко хлопнув дверью.

Несколько секунд я пролежала в оцепенении, а потом резко, так, что чуть снова не упала из-за потемнения в глазах, встала и побежала на пляж.

Из соседнего домика Адам выталкивал Леру, которая пыталась объяснить, что ей нужно в душ и переодеться:

– Ну, пять минуточек! Всего лишь пять!

Остальные были уже на пляже. Сонные, растрепанные, мы оказались на пляже в том, в чем спали: в растянутых футболках и заношенных трусах. Только Антон успел надеть шорты, или так и спал в них, или вообще не ложился (мы вернулись из джунглей всего три часа назад).

Лера шепнула:

– Только бы нас не заставили делать зарядку! Я без трусов!

Лина чуть приподняла подол своей футболки, доходившей почти до колен, и шепнула в ответ:

– Me too.

Лев стоял в позе футболиста во время штрафного, пытаясь скрыть утреннюю эрекцию. В стороне от нас, ближе к пещере, стояла группа ребят, которые обычно молчали. Команда Адама сидела на камне – все они были утомленные. За нами они наблюдали так, как будто бы их принуждали смотреть какое-то скучное кино. Забава прислонилась щекой к Мишиному плечу и выводила плавные линии пальцем на камне; Тимур, прищурив глаза, лениво соскребал засохшую краску с футболки; Миша, кажется, дремал; Венера рассматривала маникюр, поглаживая кончик каждого ногтя.

– Ну что, мои комнатные цветочки! Пора выдернуть вас из горшков. Мне не нравится та атмосфера лености, которую вы, мои волоокие мечтатели, создали вокруг себя. Я хочу, чтобы вы ощущали каждую секунду вашей жизни! Остро и ярко! Вы ведь здесь для этого? Не слышу?! Для этого?

– Да! – вяло ответили мы и чуть громче другая группа.

– Тогда давайте начнем наш день с движения!

– Ой, нет! – тихо простонала Лера, натягивая футболку ближе к коленям.

– Плывите до конца бухты, вон до тех скал, и обратно. Смотрите по сторонам, думайте, замечайте все. Не спите! Не витайте в бесполезных мечтаниях! Будьте здесь и запоминайте все ощущения! Вам нужна команда на старт?

После этих слов Лина сорвалась и побежала в воду. И мы, и группа молчунов бросились за ней.

Был отлив, поэтому до глубины пришлось идти, путаясь в водорослях и с усилием поднимая ноги в плотной морской воде.

Мне всегда нравилось плавать. Это единственная активность, которую я люблю. Никаких хордовых и памяти генов – просто с детства я чувствовала себя в воде максимально свободной. Вроде бы я была у всех на виду, но в то же время никто не видел мое тело под водой. Я, почти раздетая, могла, не стесняясь, танцевать под водой, все движения становились плавными и изящными. Даже когда я усиленно гребла, напряженность мышц не была заметна – только обтекаемая расслабленность. Со стороны все умеющие плавать люди выглядят по-красивому сильными, знающими и любящими свое тело.

Особое удовольствие мне доставляло ныряние. Мгновение – и ты исчезаешь из мира. Подтягиваешь ноги к груди, осторожно открываешь глаза: тусклый свет в мутноватой речной воде, чьи-то ноги трупного белого цвета, мелкие комочки ила (местный аналог пылинок в солнечном свете нашего, надводного мира), волоски на руках (тоже мертвенно-бледных), покрытые мельчайшими пузырьками. Потом легкое касание дна, и вода начинает выталкивать наружу.

Я размахивала руками, пытаясь сохранить баланс, но все равно быстро всплывала. В детстве я объясняла себе это тем, что царство русалок можно разглядеть только через несколько минут после погружения. А то, что нас, людей, выталкивает вода – это охранная мера в их подводном мире. Поэтому раз за разом я тренировалась задерживать дыхание, но даже когда воздух еще оставался в легких, вода все равно выталкивала меня на поверхность, и я никак не могла противостоять ей. В тот день, когда я выбрала самый большой арбуз, я хотела погрузиться с ним, как с якорем, но мама не разрешила.

Сначала мы плыли, как будто бы соревнуясь друг с другом. Но, удаляясь от берега, замедлялись.

Сегодня не было волн, плыть было легко: тело плавно, как нож подтаявшее масло, разрезало зеленоватую воду. В этой спокойной воде не было необходимости бороться с волнами (нырнуть под гребень, успеть вынырнуть, вдохнуть и проплыть еще вперед, пока тебя не отбросило, снова нырнуть под волну – и так несколько минут, пока не отплывешь подальше от берега), которые обычно мешали нам плавать во второй половине дня.

В гипнотической созерцательности я рассматривала розоватые мазки облаков и пухлый, как будто бы разорвавший небо шов, след от самолета. Вода из темного густо-изумрудного цвета становилась более бирюзовой. Верхний слой наполнился прозрачностью, светом. Руки под водой украсили узорные тени от волн, которые я же и создавала, раздвигая море руками.

Я хихикнула от мысли, что это тоже творчество. Сама создаю волны, которыми рисую на себе же. Захлебнулась, и неприятная солоноватость осела между носом и горлом.

– Я ведь так и делаю – придумываю проблемы и захлебываюсь ими. А если наоборот? Придумывать что-то хорошее?

Мне показалось, что я разгадала загадку Вселенной, и я рассмеялась.

– У тебя опять истерика? – спросил Антон.

– Уйди! Мне очень хорошо. – Я брызнула в него водой, но он успел нырнуть.

Я отплыла, опасаясь, что он может схватить меня под водой, но Антон вынырнул намного правее.

Я немного повисела на воде, разглядывая кроваво-красные ногти на пальцах ног, и подождала Риту.

– Давай каждый вечер рассказывать друг другу о хороших моментах за день.

– Давай! – согласилась Рита, ничего не спрашивая. – Ты замечала, что пенистые гребни волн похожи на улыбки китов?

– Зарядились? – спросил Адам, когда последние из ребят вышли на берег. – А теперь быстро под тент!

– Вы понимаете, что nous sommes unique! Он проводит над нами какой-то сумасшедший эксперимент! – шептала Лина, держа Леру и меня за локти. – Такого еще ни с кем не было!

– Как точно ты выражаешься, Лина! – громко сказал за ее спиной Адам.

Лина широко раскрыла рот и восторженно посмотрела сначала на Леру, потом на меня.

Под тентом Миша раздал нам листы формата А4. На полу лежали брусочки акварельных красок, несколько палитр, стаканчики с водой, ручки и карандаши.

– Инструмент для себя выбирайте сами! Зарисуйте или запишите свои идеи, образы, пришедшие вам в голову во время плавания. У вас один час!

Адам перевернул песочные часы, сел на камень и сам стал рисовать. Все сразу же затихли и попытались рассесться подальше друг от друга, но с группой молчунов это не получилось. Наши зоны комфорта ограничивались радиусом в 50 см. Только когда мы собрались все вместе, я заметила, что их группа стала меньше еще на два человека, их было всего шестеро. Может быть, кто-то остался в домиках?

Ровно через час Адам собрал наши работы, бегло просмотрев их. Я описала путешествие своей мысли по воде – от поверхности с тенью от солнечных лучей и кристальной прозрачностью до темной глубины с загадочным миром и отсутствием кислорода. Мне нравилось, как два этих водных мира пересекались с моим настоящим, когда я плыла по воде, и прошлым, когда я ныряла и фантазировала.

Но мы не стали читать свои работы и обсуждать их. Адам подошел к тому месту, где за несколько дней до отъезда в Хойан Миша готовил морепродукты на гриле, и стал поджигать листы, один за другим. Он делал это медленно: кинематографично откидывал крышку серебристой зажигалки, плавно подносил к огню уголок листа и держал в руке, пока большая часть бумаги не превращалась в черный прах.

– А теперь! – Он поднял правую руку в иконографичном жесте. – Теперь… сделайте все заново. У вас сорок пять минут!

Слова еще так живо пульсировали во мне, что мне казалось – я восстановила текст почти дословно, даже быстрее и точнее: отмела сомнительные сравнения, ненужные красивости и лишние притяжательные местоимения.

Через сорок пять минут Адам снова собрал наши работы и сжег. Теперь у нас было полчаса. За это время я не только успела написать текст, но и понаблюдать за другими. Рита быстрыми и легкими движениями кисточки, как будто бы щекотала листок, рисовала волны с улыбками китов. Лина переписывалась с парнем из той группы, который сидел рядом с ней.

Я сидела позади, между ними, поэтому смогла разглядеть всю переписку. Она крупными буквами написала на своем листке: «Почему вас шестеро?»

Он ей ответил: «А вас только семь?»

«Один уехал».

«У нас – два».

«Почему?»

«А у вас почему?»

«Я расскажу тебе вечером».

«Где?»

«На кухне после полуночи».

Этот парень был самым коммуникабельным из них. Иногда на кухне мы могли переброситься парой слов, типа: «Как жарко сегодня», «Не видел, где открытая упаковка кофе?». Иногда он, прищурив свои маленькие глаза (они были так глубоко посажены, что хотелось их подковырнуть чем-нибудь, вытащить из котловин глазниц), спрашивал: «Ну и как успехи?» Правда, на все восторги высокомерно усмехался и говорил: «Увидите, что будет дальше». Остальные хранили молчание.

Чтобы написать весь текст за пятнадцать минут, мне пришлось не отвлекаться и не задумываться.

В финале Адам дал нам пять минут. Я успела написать только суховатую суть, как суповой набор – вроде бы основа, но такая не аппетитная. У Риты вместо ее изящно-размытого абстрактного подводного мира получились только цветные переходы волн. Лера, уже после второго повтора уставшая рисовать рассветное небо, нанесла только однообразный фон. Что успели написать остальные, я не знала, видела только, что Антон сдал листок с одной фразой.

– Если вы не можете уложить свою идею в пять минут, то вы просто не знаете, что хотите сказать миру! – произнес Адам и присел на камень изучать наши работы.

К нему присоединились Миша и Венера. Мы прождали вердиктов полчаса – за это время стало заметно, как же отличаются наши группы. Те ребята смирно сидели, делали растяжку или просто лежали и смотрели на тент. Они не переговаривались, не ерзали от нетерпения, не рассматривали нас.

Мы за эти 30 минут успели и обсудить впечатления шепотом, и отправить Лёву за водой, и устроить переполох из-за огромного таракана. Лера сбегала «поменять футболку» и вернулась с неоново-розовыми стрелками на веках, розово-бирюзовой чалмой над уложенными кудрями, переодетая в белый сарафанчик и пахнущая последушевой свежестью. Антон, кажется, просто дремал.

Наконец, Адам поднялся с камня, осмотрел нас, встречаясь взглядом с каждым. На его лице было выражение разочарования и даже отвращения.

– Костя, Дима, Аня, Тома. – Адам произносил имена тех ребят, которые, до этого неподвижно сидевшие, как ящерки на солнечном камне, сейчас встрепенулись. – И… Сава, Лина, Роза. Остальные свободны до завтра. Когда я говорю «свободны» – это значит, что вы идете к себе и думаете над ошибками.

– Погрузимся глубже?

К берегу причалила лодка. Она уже пару часов болталась у входа в бухту, но я думала, что это просто рыбак (иногда они проплывали мимо, но почти никто не зависал надолго).

Мы выплыли за пределы бухты и добрались до небольшого островка со скалистыми берегами. С одного из обрывов мы должны были спрыгнуть вниз.

«Сегодня мой день!» – думала я.

Я обожала прыгать в воду. Этот миг до погружения с замершим сердцем и адреналином в висках казался мне маленьким самоубийством. А выныривание на поверхность – новым рождением. Мне казалось забавным, что, сколько бы раз я ни прыгала, все равно каждый раз ощущала страх похолодевшими пятками и мурашками по позвоночнику. И, преодолевая этот страх раз за разом, я считала себя смелой и по-милому сумасшедшей, как в кино.

Это я и описала, когда мы вернулись на сушу. Сейчас Адам дал нам больше времени: мы начали с двух часов на работу, но закончили опять пятью минутами.

Нас осталось четверо: я, Сава, Дима (тот самый, с которым переписывалась Лина) и Тамара – высокая темноволосая девушка с царской осанкой и сурово суженными глазами. На протяжении всего дня на все наши фразы она реагировала поднятием бровей и взглядом «Серьезно?» (Лина даже стала называть ее «Сирьосли»), но молчала, хотя я чувствовала, что у нее на каждую ситуацию есть ядовитый комментарий.

Было уже около четырех часов, мы не ели и не переодевались – так и ходили в спальных футболках и трусах.

На вопрос Савы: «Можно взять банан?», когда мы шли к домику Адама мимо кухни, никто не ответил.

В комнате, наполненной самыми «сердцестучащими» воспоминаниями, был беспорядок. Если раньше небольшую запущенность можно было назвать творческой, то теперь здесь был настоящий бардак: пол усыпан набросками (некоторые из них разорваны); у окна, где несколько недель назад я позировала, – пепелище; на матрасе – несколько распотрошенных книг, по обложкам я узнала только «Рождение трагедии из духа музыки» и «Бесов» («Любимая книга Ады», – как-то сказал Антон); в углу у входа – полуразобранный рюкзак с вывалившимися из него грязными футболками (как будто рюкзак тошнило несвежей одеждой). Мы не остались здесь – Адам отодвинул бамбуковую перегородку, и мы вошли во вторую комнату. В ту ночь я подумала, что это мастерская, но это была ванная. С настоящей ванной, а не чертовым душем! Я ревниво отметила, что Тамара не удивилась ванне. Хотя, кажется, эту ледяную царицу ничем не удивить.

Ванная комната была красивой, совсем выбивающейся из аскетичной бамбуковой обстановки комнаты. На черном кафеле стояла красивая винтажная ванна на золотистых ножках. В такой могли нежиться парижские куртизанки конца XIX века. Панорамное незашторенное окно выходило на левый край бухты: небольшой кусочек моря, пещера и скальный мыс.

Ночью, когда мы с Ритой были у пещеры, в которой сидел Антон, краем глаза я видела подсвеченное окно, но не вспоминала о нем, пока совсем недавно Лина не сказала:

– Ему не обязательно выходить наружу, чтобы рисовать пейзажи. У него мастерская с панорамным окном.

– Значит, она еще не была здесь, – с удовлетворением отметила я.

– А сейчас! Самая сложная часть! – Адам подошел к ванной, заткнул ее нежно-розовой резиновой пробкой и включил воду.

– Блять! Если она горячая, я готов сделать все, что угодно, чтобы там полежать! – сказал Дима.

– В горячей? В такую жару? – Кажется, это было первое, что сказала Тамара за весь день.

– Мне интересно, как далеко вы можете зайти. На что вы готовы, чтобы реалистично передать действие в своих произведениях.

Адам замолчал. Мы слушали шум воды, раскатистый и гулкий.

– Это не задание на выносливость того, кто под водой. Это испытание для обоих. Топить близкого человека так же тяжело, как тому, кто захлебывается. – Тамара с Димой быстро переглянулись. – Один из вас задерживает дыхание и погружает голову под воду. Второй – держит его. Выиграют те, кто дольше продержится. Кто хочет быть первым?

– Можно я буду топить его? – спросила Тамара. – Он же отпустит меня через пять секунд.

– В этом и суть задания. Суть «Джунглей». Вам нужно преодолеть себя.

Тамара закатила глаза, но промолчала. Она спокойно положила руки на край ванны и опустила голову. Потом погрузила под воду правую руку, чтобы зажать нос. Дима положил руку ей на затылок, не нажимая, а просто придерживая его. Тамара была неподвижна, как труп.

Наверное, по прошествии минуты Диму посетила такая же мысль, как и меня: «Да она же готова пролежать там, пока ее не вытащат!» Он легонько потряс ее плечо, но она никак не отреагировала. Тогда Дима потряс оба плеча. Тамара раздраженно попыталась увернуться от него и, видимо, вдохнула под водой. Она дернулась, на поверхность всплыли пузырьки. И вдруг она еще раз дернулась и вынырнула.

Тамара судорожно вздохнула и, не открывая зажмуренных глаз, прохрипела:

– Идиот! Зачем так рано! Придурок.

Она закашлялась и, кажется, заплакала, но сделала вид, что вытирает глаза от воды.

– Минута и двадцать две секунды! – крикнул Адам.

– Придурок! – Тамара толкнула в плечо Диму и отошла к окну. Ее грудь гневно вздымалась, она демонстративно отвернулась и скрестила руки.

– Я не буду этого делать! Для описания подобных вещей нам дана фантазия. Мы не должны становиться маньяками и жертвами, чтобы написать об этом. Я предаю свое ремесло, если истязаю других во имя творчества. – Сава вышел, не дождавшись ответа Адама.

– Как дед, говорит какими-то лозунгами, – пробормотал Адам. – Розочка, он автоматически обрек тебя на проигрыш. Или, может быть, ты согласна с ним?

– Нет-нет. Я… Может быть, это сделаешь ты?

– Не боишься? Я – безжалостный.

– А я – терпеливая.

Я наклонилась над ванной, глубоко вдыхая. Адам прошелся пальцами от затылка до шейного позвонка, мягко поглаживая. Он помассировал выпирающую косточку, и вдруг его жестокие сильные пальцы надавили на мою шею, обгоревшую за день занятий в воде под открытым солнцем. К его правой руке добавилась левая, и моя голова опустилась под воду.

Я успела сделать лишь полвздоха. Я уперлась руками в дно ванны, чтобы не поднять их наверх. Из-за неровного погружения в правое ухо затекла вода, но я постаралась не думать об этом. Через 10 медленных секунд пришлось поднять правую руку, чтобы зажать нос, который рефлекторно пытался вдохнуть. Я испугалась, что Адам примет мою возню под водой за сигнал, но он продолжал держать.

Досчитав до 40 секунд, я испугалась, что считаю слишком быстро – уж слишком легко я переношу почти минуту без дыхания. Но это «почти» до полноценной минуты растянулось гораздо дольше предыдущих 40 секунд. Ноздри затрепыхались, я попыталась немного выдохнуть через рот, но чуть не захлебнулась. «52, 53…» – краем сознания я продолжала считать, пока основные мысли были сосредоточены на том, как бы не вдохнуть. Засаднило в легких, начали пульсировать глаза. Я пыталась сглатывать вырывающийся из легких воздух. «59, 60…» Еще чуть-чуть, всего 22 секунды. Если я правильно считаю, конечно.

Я еще замедлилась в счете, по очереди отстукивая ритм по дну ванной тремя пальцами левой руки. Это немного отвлекло. «67, 68…» Голова дернулась вверх, когда я подавилась, пытаясь протолкнуть воздух обратно в легкие. Я прикрыла рот ладошкой, до боли зажмурила глаза.

«Наверное, я считала очень медленно», – уговорила я себя, когда больше не могла сдерживаться. Подняла левую руку и толкнулась затылком вверх, но Адам все еще крепко держал меня. Я в панике дернулась и попыталась зацепиться рукой за край ванны. Рука соскользнула вниз, я еще несколько раз толкнулась вверх головой, судорожно вдохнула и, наконец, поймала край ванной.

В этот же момент Адам отпустил меня. Я закашлялась, давясь водой. В правом ухе шумело, я чувствовала, как теплая вода вытекает из него. Чтобы не показать своей паники, я заткнула левое ухо и попрыгала, пытаясь вытряхнуть остатки воды.

– Ухо заложило, – прохрипела я.

По лицу Тамары я поняла, что выиграла.

– Одна минута двадцать восемь секунд! – Адам повернул экран айфона с остановленным секундомером.

– Давай ты и меня подержишь? Чтобы было честно, – сказала Тамара.

– Ты сомневаешься в моей честности? Это было задание на доверие партнеру. Ты не смогла внушить Диме, что можешь себя контролировать.

– Но это он не смог…

– До завтра, Тамара! Покажи себя завтра.

– Розочка, тебе не кажется, что ты слишком влюбленная? Ты сегодня так светишься, что слепишь. Где моя печальная девочка с шипами? – Мы сидели на полу в ванной. Приятная прохлада кафеля возвращала к реальности.

– Просто я рада, что выиграла. И вода – моя стихия. Будет еще какое-то финальное испытание?

– Просто расскажи, что ты чувствуешь. Какие мысли тебя посещали сегодня.

– Мне кажется, что я могу быть счастливой, – поделилась я с Адамом своими утренними мыслями.

– Это самообман! Наш внутренний стержень, основы нашего характера формируются не в детстве. Мы изначально рождаемся такими. Некоторые черты, как бы мы ни старались их оправдать влиянием других людей, – это неизменяемая и не зависящая от кого-либо часть нас.

– Что-то божественное?

– Нет, я не про Бога. Скорее про фатальность, про судьбу. Что мы не могли стать другими, даже если бы жили в семье как из рекламы сока, даже если бы наши родители были невероятно богатыми или невероятно внимательными. Что кто-то приходит в этот мир быть счастливым, независимо от жизненных обстоятельств. А мы – чтобы страдать и творить искусство. Показывать этим счастливым оголенные нервы и всю боль как кино, просто чтобы они знали, что такое существует на свете. Заряжались эмоциями, обсуждали это, а потом возвращались в свою безоблачную жизнь.

– Я боюсь, что я все придумала. Что я могла бы быть счастливой, что на самом деле моя жизнь – счастливая, просто в одной из своих фантазий я придумала чудовище, и мне понравилось примерять его шкуру, пока она не приросла намертво. Люди часто спрашивали меня: «Почему ты грустная?», когда я была всего лишь задумчивой. Может быть, я поверила им, что я грустная. Но мне всегда казалось, что я могла быть счастливой…

– Тогда почему не стала? Почему ты сейчас несчастлива?

– Мне нужна эта боль, чтобы творить.

– Потому что ты создана для этой боли.

– Но я подумала, что, если я когда-нибудь решу оставить писательство, я смогу быть счастливой и безмятежной. Просто я этого не хочу.

– То есть ты веришь, что сможешь заменить меланхоличную Розочку на оптимистку, которая учится любить то, что у нее есть, вместо того чтобы стараться вырваться из топкого окружения посредственности и влюбляться в темные стороны жизни?

– Ты думаешь, это невозможно?

Это звучало так страшно. Я бы хотела думать, что в моей жизни возможен счастливый конец, если я этого сильно захочу.

– Я думаю, что не нужно притворяться, что ты не такая, пытаться выдрать из груди свое сердце и поменять его на чужое. Прими себя.

– А если бы у меня была полная и любящая семья?

– Тогда тебе бы казалось, что они не понимают твоей любви к печали. Что они хотят заземлить твою мечтательность. Твоя грубость была бы защитной реакцией на их излишнюю заботу. И ты по-прежнему бы думала, что тебя хотят ограничить, что ты не такая, как все.

Глава 32. Уолтер Сикерт. «Убийствo в Кэмден-Тауне, или Что нам делать, чтобы расплатиться с арендной платой?»

Следующая неделя напоминала Олимпиаду. Мы рано вставали, много тренировались физически и все время соревновались. Одним утром нам нужно было пробежать пять км, и потом, потные и с трясущимися руками, мы должны были нарисовать что-нибудь, потом снова побегать, потом снова нарисовать.

В тот день я вылетела еще с утра – рисовать с академической точки зрения я так и не научилась, не стесняться своей мазни – да, но вот передавать образами и цветами свои мысли не очень получалось. Обычно на таких занятиях, когда идеи кипят, а тебе нужно их выразить строго красками, я чуть не рыдала от отчаяния, что не могу сейчас сесть и описать все словами.

Рита в этот день почти дошла до финала, но проиграла двум девушкам из той группы – Лизе и Ане. Как мне показалось, проиграла она специально – Рита больше не хотела оставаться с Адамом наедине.

Один из дней был посвящен медленной ходьбе: в течение нескольких часов нам нельзя было останавливаться ни на секунду, но ходить нужно было медленно, растягивая на десятки секунд каждый шаг.

В другой из дней, это было уже в конце недели, мы, наоборот, соревновались в неподвижности. Часами сидели, глядя друг другу в глаза (сначала мы с Ритой хихикали, потом, раздувая щеки, еле сдерживали хохот и чуть не лопались от смеха, но где-то полчаса спустя стало печально.

Очертания лица Риты стали размываться. Я представляла маленькую девочку, веснушчатую, с озорными глазками, но напуганную и грустную. Глаза слезились, и больше всего на свете мне хотелось ее обнять. Потом, после описания своих ощущений в стихах, мы замирали на долгие минуты в разных асанах; потом снова воспевали свои чувства и видения в стихотворной форме; после этого этапа я вылетела.

Мне нравилось описывать то, что я вижу, короткими нерифмующимися строчками, похожими на хокку («Рисунок пальмовой тени на песке, море облизывает пляж, солнце больно кусает плечи»), но в них не было никакого смысла. «Они – безыдейны» – так сказал Адам.

Что происходило на финальном этапе в домике Адама – сохранялось в тайне. Больше туда я не попадала. Я утешала себя тем, что Адам хочет дать шанс и другим. Не думаю, что каждый вечер победители топили друг друга. Но никто ничего не рассказывал. Даже Сава не стал говорить никому, кроме Риты. В тот вечер Адам не просил нас сохранить все действие в его ванной комнате в секрете, но, не сговариваясь, мы не стали рассказывать другим. Тогда я возвращалась за полночь с ватным безвольным телом и думала, что все уже спят. Но у нашего домика сидел Антон.

– Ну, что?

– Я выиграла!

– Что выиграла?

– Э… этот день.

Тут из душа вышел Сава:

– Роза, прости меня, я…

– Ничего. Я выиграла!

Я поспешно забежала в домик, неосторожно хлопнув дверью. Я не беспокоилась, что могу разбудить Риту, потому что мне хотелось побыстрее рассказать все ей. Но Рита и не спала. Что-то рисовала в блокноте при теплом оранжевом свете небольшой лампы, сидя на полу.

«Это создает настроение. Так все выглядит теплее», – как-то ответила Рита, когда я спросила ее, почему она не включает свет.

– Роза, все нормально? Сава сказал, что…

– Все круто! Я выиграла!

– Что… что ты выиграла?

– Какие вы все… Задаете один и тот же вопрос! Я – лучшая сегодня!

– Ой! Молодец! А Сава…

«А Сава струсил», – хотела сказать я, но промолчала.

Делиться с ней впечатлениями расхотелось. Я, вполуха слушая ее оправдывания Савы, достала блокнот и сделала вид, что пишу.

– Ой, ладно, не буду тебе мешать. – Рита вернулась к своему карандашному наброску и стала что-то усиленно заштриховывать. Больше она меня не спрашивала о прошедшем вечере. Ни в тот день, ни в следующие.

Сава за свой отказ был отстранен от выполнения заданий на всю неделю. Мне казалось, что и Рита не очень старалась, просто чтобы побыть с ним.

После первого дня я думала, что выбывшие ребята отдыхают, сочиняют что-нибудь. Но нас всех ждали Тимур с Венерой (ребят из той группы – Забава с Мишей). Они собирали всех выбывающих в нашем творческом домике и заставляли читать или показывать свои работы, которые мы потом обсуждали. И если Венера критиковала, стараясь объяснить, как сделать лучше, то Тимур как будто резал бритвой: коротко говорил несколько слов, таких больных, что ты не видел никаких перспектив.

Мы сидели до ночи, делая лишь короткие перерывы на еду. Миша на этой неделе не готовил – по утрам мы не завтракали вообще, сразу же начинались задания. А обед и ужин готовили те, кто выбыл первым.

В последний вечер недели до финала из нашей группы дошла только Лина. Мы обсуждали рассказ Антона под названием «Бессмертные», в котором молодая компания, снимающая безбюджетные короткометражки, решает для реалистичности на самом деле убить в кадре актрису, которая играет главную роль.

Когда Антон зачитывал диалог героев («Ради творчества я способен даже убить», «А я – умереть»), Тимур вздрогнул, как будто его резко разбудили, и, сердито сузив глаза, посмотрел на Антона. Венера долго и нудно объясняла Антону, что нужно использовать побольше прилагательных, раскрашивать текст, как холст, а не писать карандашные наброски. «Я ведь тебе уже говорила, что художественный текст – это не заметка в газету».

– Достоевский тоже не описывал природу.

– Но как он описывал людей, что прямо портрет стоял перед глазами! А их чувства! Я не верю, что ты такой сухарь. Что-то ведь должно тебя волновать?

– Я пишу о том, что волнует.

– То есть тебе кажется волнующим убийство ради творчества? Не глупым, пафосным, сумасшедшим? А именно волнующим? – спросил Тимур, потирая тощие пальцы.

– А разве смерть не волнует? Никто ведь не знает, что там… дальше… А смерть ради творчества – это волнующая глупость.

– Так все-таки глупость?

– Ну, если они не прославятся с этим фильмом, то глупость, конечно же.

Венера нервно заерзала на полу и натянула сарафан на колени, как будто бы замерзла.

Тимур, неестественно рассмеявшись, сказал:

– Смерть – это просто конец жизни. Вы слишком романтизируете ее. Все вы.

Казалось, что сейчас он встанет и уйдет – на последних словах его тихий бархатистый голос истерично повысился. Но Венера положила ему руку на плечо, и Тимур совершенно спокойно сказал:

– Кто следующий? Слишком много времени мы потратили на этот сухой порошок. Антон, это тот случай, когда вода будет нелишней.

Антон послушно кивнул. Но после всех обсуждений он подошел к Тимуру и сказал:

– Ты прав. Мне кажется, что я слишком романтизирую смерть, потому что никто из моих близких не умирал. Может быть, это покажется тебе невежливым, но… Вы же все время говорите про то, что раны нужно вскрывать… Ты не мог бы… Ты можешь рассказать, как все случилось. С твоим другом, Матвеем, кажется. Просто рассказать, как случайному попутчику в поезде.

В глазах Тимура разгорелся злобный пожар, но он медленно прикрыл их и, выдохнув, предложил Антону выйти.

Антон и Тимур остались на крыльце домика, а я задержалась в саду, сделав вид, что жду своей очереди в душ. На протяжении всей недели мы спали максимум по пять часов в день. Из-за этого после отбоя все разбредались по домикам урвать крупицы сна. Но кто-то все же зашел в душ перед сном, поэтому у меня было, как мне казалось, отличное алиби. Тимур долго не мог зажечь сигарету – руки дрожали, но он делал вид, что все под контролем.

– Если ты на самом деле журналист – то херовый. Что тебе надо? – спросил он между короткими затяжками.

– Как и всем журналистам, мне нужна правда.

«Идиот!» – подумала я, теребя мясистый лист и надеясь, что тот, кто моется в душе, не выйдет сейчас.

– Какая правда? Не о Матвее ведь?

– Нет.

– Ну, скажи, о чем ты хочешь узнать?

– То, о чем ты хочешь рассказать. Выговорись мне. Как анонимный источник.

Тимур вдавил окурок в порог дома и, почти не разжимая челюстей, сказал (я не расслышала, мне повторил его слова Антон):

– Наша история намного банальнее, чем вы фантазируете.

Потом встал, напевая что-то веселое, сделал несколько шагов, но, дойдя до нашего с Ритой домика, развернулся, энергично зашагал обратно и прошипел Антону:

– Еще один подобный вопрос – и ты вылетишь отсюда. В прямом смысле.

Потом повернулся ко мне и сказал громче:

– И ты тоже, маленькая заноза.

– Доволен? Я так и знала, что из-за тебя меня выгонят. Я хочу быть здесь. Знаешь, как мне тяжело достались эти деньги?

– Даже не хочу представлять.

– Ты и правда сухарь. – Я развернулась и пошла в дом.

– Он – наш, – спокойно сказал Антон.

– Откуда ты знаешь? – Я вернулась, но не стала садиться.

– Ему нужно с кем-то поделиться.

– Ну, допустим. А почему с тобой?

– Я его напугаю. Завтра. У него не останется выбора.

– Напугаешь?

– Напугаю.

– Как?

– Увидишь.

Антон встал, потрепал меня по голове и пошел к туалету. Но на полпути обернулся и весело крикнул:

– Заноза! Это он точно сказал!

– Пошел ты! – пробурчала я и пошла спать.

Глава 33. Гюстав Моро. «Диомед, пожираемый своими конями»

Запал Адама пропал. На следующий день нас никто не разбудил. За завтраком Лина чуть ли не кричала о том, что вчерашний вечер их обоих так вымотал.

– Было тако-о-о-ое!

Но что произошло, она так и не рассказала. Медленно намазывая арахисовую пасту на тост, она хитро улыбалась и лукаво глядела то в одну сторону, то в другую.

– Вы знаете, почему у них двое уехали? – спросила она, когда наш интерес пропал и мы стали обсуждать, что бы приготовить на обед.

– И почему?

– Нет, вы назовите your versions!

– Да заебались, – сказал Сава.

Все даже перестали жевать. Он никогда не ругался матом. Максимум, что можно было от него ожидать, – это каких-нибудь забавных словечек, которые могли бы быть в лексиконе героев «Любовь и голуби».

Я посмотрела на Риту, но она, в отличие от остальных, никак не отреагировала.

– Ты, похоже, тоже, – сказал Антон.

Сава промолчал, водя вилкой с кусочком омлета по тарелке. Остальные тоже замолчали.

Тут Лёва громко сглотнул и сказал:

– Я вот соскучился по дому. И устал, если честно. Хочу просто быть дома один и писать ночами. Чтобы просыпаться не по времени и… – Он вздохнул и больше не сказал ни слова.

То, как Лёва это сказал – складно, а не как обычно фонтаном фраз, прозвучало так печально, что все опять замолчали.

Но тут Лина, надеясь вернуть внимание, сказала:

– Они испугались!

– Чего испугались? – Мне не было интересно, но хотелось, чтобы Лина уже побыстрее выговорилась и замолчала.

Я хотела погрустить в тишине. Оставался еще целый месяц, так рано думать о том, что будет после. А все уже начало рушиться. Если уедет Сава, то уедет и Рита.

– Говорят, в последний месяц происходят the hardest things. Вот слабейшие и бегут.

– Они уже один раз пережили это. Чего им бояться? – спросил Антон.

– Может быть, в тот раз не все пережили. И сейчас они боятся стать теми, кто can’t survive.

– В смысле?

– В прямом. Они же приехали в январе, кто-то был еще раньше, в прошлом году, но снова приехал в январе. Январь, февраль, март, – Лина загибала пальцы. – В марте, перед нашим приездом, пропала одна из них. И никто не знает, что с ней стало.

– Домой уехала, наверное. У них есть ее контакты? Кто-то пробовал с ней связаться? Может быть, она была, как те две, как их…

– Настя и Маша, – подсказала Антону Рита.

– Я говорю, что слышала. Ее больше никто не видел.

– Глупости!

– Может быть, и нет. От Маши с Настей мы тоже больше ничего не слышали.

– Мы и не связывались с ними.

– Я просто привела пример. – Лина грозно хрустнула тостом и отвернулась к морю.

Никто из команды Адама не показывался утром.

Днем нас всех собрал Миша. Он был непривычно серьезным, даже круглое лицо как будто бы чуть осунулось.

Миша дождался полной тишины и внимания и только тогда начал:

– Вам остался всего месяц. Знаете, что будет в конце?

– Мы уедем домой, – сказал Антон, качнувшись на стуле.

Он выглядел таким наглым, что мне стало стыдно за него. Сава усмехнулся.

– Да, – спокойно ответил Миша. – И нам бы хотелось, чтобы вы вернулись домой настоящими творцами. Со своими проектами. Чтобы смело говорили новым знакомым: «Привет! Меня зовут Антон. Я – писатель». Чтобы мир видел ваши работы. Предыдущие два месяца были очень интенсивными. Мы вас взбаламутили, а теперь хотим, чтобы все произошедшее осело в вас. Этот месяц будет свободнее. Активнее занимайтесь своими проектами. Пишите, рисуйте! В конце мы устроим выставку. Что-то возьмет Венера в свою галерею. Что-то я отправлю знакомым редакторам. Покажите нам все, чему научились.

– То есть никакого распорядка дня?

– Мы будем наблюдать за вами. Если свобода – это слишком, то введем распорядок. Мы хотим, чтобы вы уделяли больше времени своим мыслям и творчеству, а не сну. Вечерами будем собираться вместе и беседовать. Мы не отстраняемся. И, – Миша наконец-то улыбнулся своей согревающей широкой улыбкой, – у нас еще запланировано несколько интересных практик для вас. Мы все здесь, наши дома открыты. Приходите со своими вопросами.

Миша ушел, но не успели мы обсудить новость, как он вернулся и сказал:

– Сава, зайди к Адаму. Сейчас.

Рита хотела что-то сказать Саве, но Миша стоял и ждал его. Он мягко взял Саву за локоть и стал полушепотом что-то объяснять ему по дороге.

Рита сжала мое запястье, ее ладошка была мокрой и прохладной. Мне хотелось сказать что-нибудь утешительное, но в голове было только: «Сам виноват».

Я даже не посмотрела ей в глаза, просто легонько погладила ладонь.

Савы не было весь день. И к вечеру он тоже не вернулся. Кто-то говорил, что он находится с Адамом в домике и выполняет самые сложные задания, чтобы остаться («Вот бы меня так наказали!» – воскликнула Лина).

Дима, который после прошедшей недели стал полноценно общаться с нами, сказал, что они ушли в джунгли.

– Так уже было… – загадочно бросил он.

– Если он уедет, то ты – тоже? – Я наконец-то решилась задать Рите вопрос, который терзала, как заживающий синяк, целый день.

– Да, наверное… Я устала здесь. Я ведь приехала свободно рисовать, а у нас почти нет времени.

– Сейчас будет.

– Посмотрим.

Больше мы не разговаривали. Я понимала, что обижаться на нее – эгоистично. Но все равно на Ритины вопросы отвечала односложно, нарочито громко перелистывала блокнот, тяжело вздыхала и хлопала дверью на грани между «ой, случайно хлопнула» и «я – 13-летний сложный подросток и буду хлопать дверью от каждой эмоциональной волны».

Ближе к полуночи, когда я кинула блокнот в стену, Рита выдохнула, как на упражнении из йоги, и спросила, как будто бы все нормально:

– Что ты будешь писать в этот месяц?

– Не знаю. Ничего. Я плохо пишу.

– Перестань! Ты… У тебя невероятный внутренний мир. Просто надо быть увереннее.

– И кто мне будет это говорить, если ты уедешь?

– Антон. Нет?

И тут к нам зашел Антон. Рита ойкнула и закуталась в простыню. Я постаралась выглядеть безразличной, хотя понимала, что он осуществил свой план. До этого он только один раз заходил ко мне, обычно мы всегда встречались, не сговариваясь, где-нибудь на территории. А днем, при всех, мы даже почти не общались.

– Извините. Сава еще не вернулся? – спросил он, повернувшись к Рите и как бы давая мне возможность тоже закутаться в простыню.

Меня позабавило его смущение – я ведь всего лишь была в растянутой футболке и трусах, на пляже он видел меня в купальнике. Я отвернулась к стенке, как будто бы мы с Ритой собирались ложиться спать, и чуть приподняла футболку, чтобы была видна линия талии. Адам сказал, что со спины, лежа на боку, я выгляжу «наиболее живописно».

– Роза, можно тебя?

– Я сплю, – пробурчала я.

– А как же прогулка перед сном, чтобы тебе не снились кошмары?

– Чего?

– Пойдем прогуляемся. Я жду на улице.

– Ну и жди.

Я вышла через 10 минут. Антон ничего не сказал, только, слегка ухмыльнувшись, покачал головой.

– Не могу заснуть. Из-за тебя. Так что послушаю, что у тебя там.

Он сказал:

– Пойдем, – повернулся и пошел в сторону кухни.

На кухне он замер, прислушиваясь к ночным шорохам. Потом посмотрел на часы.

– Мы ждем Тимура?

Антон кивнул.

– Как ты его уговорил?

– Я не уговаривал, – шепнул Антон и резко обернулся. Но сзади никого не было. – То, что он никому не сказал о вчерашнем разговоре, все подтвердило. Час назад я подошел к нему и сказал, что у меня есть письменный компромат на Адама. Не на них, а на Адама. – На последнем предложении Антон повысил голос до нормального, но потом осекся и снова зашептал: – Он сам сразу же спросил: «Только на Адама?» Я пообещал ему, что если он все расскажет, то останется в стороне.

– Журналист ты не очень, нужно было молча наблюдать.

– Я два месяца, – Антон опять заговорил громко, запнулся и перешел на шепот: – Два месяца наблюдал. Я решил рискнуть. А если вылечу, то…

– То?

– Буду наблюдать сверху, из джунглей. А ты будешь моим тайным агентом.

– Скажи честно, это твое первое расследование? Наверное, раньше писал статейки типа «В городе N отремонтировали главную улицу»? И я не буду твоим тайным агентом.

– Тогда почему ты здесь?

– Мне интересна их история. Преступление, а не наказание.

Антон прижал палец к моим губам. Мне захотелось его укусить. Я шутливо оскалила зубы, но тут на кухню зашел Тимур. Он покосился на меня и закатил глаза.

– Пойдем поговорим, – Тимур посмотрел на Антона и повернул в сторону тропки наверх.

– Она со мной.

– Зачем?

– Свидетель.

– Все так серьезно? – нервно усмехнулся Тимур. – Вы ждете чего-то невероятного, криминального, наверное?

– Я делаю выводы по тем доказательствам, что у меня есть. Надеюсь, ты все объяснишь.

– Ладно-о, – протянул Тимур и скрылся за деревьями.

Мне не хотелось идти, но оставить Антона одного я не могла.

«Все не может быть так просто! Все не может быть так просто!»

Я пыталась успокоить себя, говоря, что Антон просчитал все наперед, просто притворяется дилетантом. Но внутри все ухало от каждого хруста под ногами и шелеста веток.

Мы покорно брели за Тимуром по склону вверх. Это была та же тропа, по которой мы когда-то ходили все вместе. Осознание того, что мы в знакомом месте, чуть-чуть успокаивало. Тем более, как я думала, Антон здесь ходил не раз в темноте, и если что-то случится, мы с ним сможем выбраться. Хотя Антон тоже нервничал. Он несколько раз пытался остановить Тимура, говоря, что мы и так далеко ушли, можно поговорить здесь. Но на короткое и жесткое «нет» не возражал и шел дальше.

Мы вышли не к обзорной площадке. Не сворачивая на тропу, мы поднимались вверх, пока не оказались на небольшом оголенном выступе. С него было видно всю нашу бухту – сейчас только огоньки фонарей и блестящее темное море, но днем можно было бы разглядеть все домики. За нашей спиной был каменный массив – подниматься дальше было некуда. Наверху что-то прошуршало. Я вздрогнула.

– Птица, наверное. Или змея, – усмехнулся Тимур. – Ну, журналист, что у тебя там?

Мне хотелось перебить Антона, попросить его не показывать письмо Ады. Это наше единственное преимущество. Если письмо окажется у них (а я была уверена, что именно для этого нас и заманили сюда), то нас просто столкнут вниз. Все подтвердят, что Антон любил гулять в темноте по склону, а я часто встречалась с ним ночью. Мы с ним станем еще одной легендой «Джунглей». Я чувствовала, что наверху кто-то есть. Но Антон заговорил так спокойно и уверенно, как будто бы крепко взял меня за руку.

– Мне пришло письмо. От Ады.

– Так, – Тимур вытер вспотевший от подъема лоб.

– Она написала, что все еще здесь. Ей нужна помощь.

– Когда тебе пришло письмо? – Тимур подошел поближе к Антону и протянул руку. – Ты уверен, что это ее почерк?

– Ее почерк трудно подделать.

– Это точно, – попытался рассмеяться Тимур. – Можно я прочитаю?

– Я не взял с собой письмо. Оно не здесь.

– Серьезно? Ты боишься нас?

Днем он казался самым слабым из всех нас. Наверное, даже Лина смогла бы его толкнуть так, чтобы он упал. Но сейчас худой темный силуэт Тимура, одетого в темно-синюю толстовку и черные джинсы («Чтобы не видно было крови!» – подумала я), сливался с чернотой ночи. Его лицо с острыми скулами и нахмуренными бровями, казалось, парило в воздухе. Размытые границы тела пылали угрозой, он как будто бы расширился до размеров ночи.

– Страховка, – все так же уверенно сказал Антон.

– Ну, ладно. Допустим, я поверил. Про историю спрашивать не буду. Это ты подкинул письмо. Значит, это ты был тем нудным романтиком, от которого она сбежала в Питер.

– Допустим.

– И почему же она обратилась к тебе?

– Какая разница, почему! Что с ней?

Тимур развел руками и издевательски сказал:

– Не знаю. Мы о ней давно ничего не слышали. Ну, знаешь: сбежала с серфером, шлет мамочке открытки…

– А что ты ответишь, если я отнесу это письмо ее матери? Полиции?

– Я скажу, что она не писала тебе это письмо.

– Почему ты так уверен?

– Потому что Ада мертва.

Глава 34. Гюстав Курбе. «Происхождение мира»

– Что? Что ты сказал?

Я испугалась, что Антон столкнет Тимура вниз, поэтому схватила его за руку.

– Я все расскажу. С самого начала. Присядьте. Это долгая история.

Тогда нас было пятеро: Адам, Миша, Забава и мы с Матвеем. Адам только-только прославился в узких, очень узких кругах и, конечно же, сразу снял квартиру в Питере. А мы прибились к нему, каждый случайно и со своей историей.

Тимур замолчал, как будто бы замечтавшись. Он прислонил голову к скале, как к окну в автобусе. Долго-долго смотрел на скалу у берега. Потом, дернувшись, продолжил:

– Кстати, я был первым, кто подружился с Адамом. Какое-то время мы даже были почти лучшими друзьями.

– Почти лучшими?

– Ну, я бы побоялся назвать его лучшим другом. Он всегда был выше меня. Просто Матвей… Мы были лучшими друзьями еще до знакомства с Адамом. У нас была классическая дружба. А с Адамом… С Матвеем мы были как будто бы родные братья, а с Адамом – духовные. Матвей – поэт, а я – художник. Я никогда не понимал, как можно так складывать слова. Не понимал проблемы поиска одного особенного слова. Мне нравилось читать про стихотворный процесс (обожаю это описание в «Даре» или в «Облаке в штанах» – вот это «выкипячивают из любвей и соловьев какое-то варево»), я любил слушать рассуждения Матвея, но не понимал его. Это был такой интерес… Как к космосу: вроде бы занимательно слушать, но все равно мое сознание не настолько широкое, чтобы принять все эти газовые шары без твердой земли, которые почему-то не рассеиваются в космосе миллионы лет, а выглядят на снимках NASA как резиновые мячики. Поэтому мне казалось, что и Матвею просто интересно слушать мои рассуждения о процессе рисования, но суть и глубину моих проблем он не понимает. А Адам – тоже художник. Первый свободный от всех предрассудков художник, которого я встретил. Первый хоть с каким-то именем, со своей выставкой. Мы понимали друг друга.

– Как вы вообще познакомились?

– С Матвеем мы от безделья попали на первый день работы выставки «Мои бывшие». Открытия выставок часто бывали бесплатными, да еще и с халявным шампанским и бутербродами. Тогда я год как окончил факультет церковных художеств в Свято-Тихоновском университете (после окончания сразу же сбежал в Питер) и считал, что классические каноны – это верх мастерства. Абстракционизм я не понимал, я же учился на реставратора (мой отец – священник, он хотел, чтобы я занимался реставрацией икон и фресок). Я ходил на такие выставки, потому что это модно. Нет, что-то во мне откликалось, но в целом я, с детства изучавший академическую живопись и по-провинциальному (хоть и учился в Москве) старавшийся изображать как можно достовернее, считал большинство современных творцов просто неумелыми. Но на этой выставке… У меня перехватило дыхание… Когда мы вышли на улицу и остановились у входа покурить, образы из его картин как будто бы пульсировали у меня в голове.

– Я хочу быть таким же, – сказал я Матвею.

– Концептуальным?

– Нет, яростным.

– Ты находишь эти работы яростными? – спросил меня Адам, который тоже вышел покурить.

Я разнервничался, так как никогда не вел таких разговоров. Обычно на подобных выставках мы шутливо изображали из себя интеллектуалов («Матвей, как вам цветовое решение на этой картине? Не видите ли вы в глубоком черном цвете и в строгих формах отсылки к Малевичу?» – «О, безусловно, Тимур. Автор вдохновлялся супрематистами. Настолько вдохновлялся, что просто перерисовал их работы»), но серьезно, тем более с чужими людьми, тем более с авторами, никогда не говорили.

– Я увидел яростную жажду жизни. Желание жить до последней капли. – Я помню, как Матвей посмотрел на меня («Ты что, идиот?»). Но вслух, как бы оправдываясь, сказал про меня:

– Он тоже художник.

– Серьезно? – Под его испытующим взглядом я почувствовал себя вновь девятилетним на городской выставке, на которой мою гуашевую картину с рыжим дворовым котом повесили рядом с работами выпускников художки.

– Нет, ничего серьезного на самом деле.

– Да, брось! Он классно рисует, – как мамочка, говорил Матвей.

В общем, Адам нас пригласил к себе, отметить открытие выставки. Он всех приглашал, потому что обожал «знать всех». На самом деле обожал, что все знали его. Он тогда всем, буквально каждому, от продавца в киоске до старушек во дворе, говорил, что он – художник. Он так уверенно это говорил, что все потом с гордостью пересказывали друзьям – вот, сегодня со знаменитым художником познакомился. А старушки во дворе, несмотря на частые пьяные вечеринки у него, относились к нему как к реликвии – вот он, последний осколок интеллигенции, настоящий художник. Кстати, он так и не признался даже нам, я узнал это случайно – все его выставки до «Джунглей», до знакомства с Венерой, он организовывал сам, по своей инициативе. Никто его не приглашал. Адам просто арендовал какое-нибудь арт-пространство на свои деньги, мне кажется, даже за статьи платил. Сам бы я постеснялся так делать, наверное… Просто не считаю себя достойным отдельной выставки. Но… Я не считаю это постыдным, тем более для начинающего художника. А Адам скрывал этот факт. Как-то Миша случайно нашел у него договор об аренде, мне он рассказал об этом совсем недавно… В общем, это, наверное, лишнее… Я лучше вернусь в тот день, когда мы познакомились.

Сначала это была обычная попойка (Адам сказал нам принести что-нибудь выпить, и мы, долго выбирая, купили виски, но все остальные принесли дешевую водку и даже всякую херню типа «Ягуара»). Но потом кто-то спросил Адама, правда ли, что он рисует кровью. Тот пытался интриговать, но пьяный парень начал его оскорблять, говорить, что если это просто краска, то он сможет так же. Адам психанул, полоснул себя по руке и начал рисовать кровью по холсту.

Это было так гипнотически. Он не бездумно размазывал ее, а осознанно рисовал что-то. Абстрактное, но как будто бы имеющее свое звучание. Этот процесс был больше похож на концерт. Это я ему и сказал, когда мы столкнулись в туалете. Он с выключенным светом, почему-то при фонарике, пытался забинтовать себе руку. В итоге мы проболтали час, наверное. Потом мы приходили к нему с Матвеем – жестко напивались, Матвей читал свои стихи (тогда он стеснялся читать их трезвым), мы рисовали. Адаму нравилось собирать вокруг людей, но еще больше нравилось, когда вокруг были те, с кем можно искренне обо всем говорить, не играя роли безумного художника.

Миша часто мелькал у него, он всегда был таким тихим, созерцательным. Но как скажет что-нибудь, так и хочется за ним записать. Один раз, на мою восхищенную фразу: «Тебе надо книгу написать!» – он так небрежно бросил: «Уже». И больше ничего не рассказывал. Потом, в один из особенно пьяных вечеров, они с Матвеем сидели в туалете и читали друг другу свои работы. И как-то со временем он стал чаще бывать у Адама, не только на квартирниках. То до утра останется посуду помыть, то принесет что-нибудь поесть.

Забаву мы нашли как принцессу. Мы ее так и называли: «Наша принцесса». Первого января, под утро, мы вчетвером шли к Адаму после пьянки у каких-то британцев (они вроде бы тоже были художниками, мы так и не поняли). Шли по Невскому и увидели ее в окне на втором этаже. Было морозно, а она сидела на подоконнике, в открытом окне, с босыми ногами, в такой викторианской ночной рубашке, и курила. Шел мягкий снежок, и она была похожа на призрак из XIX века. Я даже сначала подумал, что она мне привиделась.

Пьяный Адам сказал:

– Спорим, я уговорю ее спрыгнуть к нам!

– Эй, Рапунцель! Скинь свою косу! Ну, или хотя бы зажигалку.

Она хихикнула и кинула в него тяжелой серебряной зажигалкой, которая рассекла Адаму бровь. Из-за этого теперь у него левый глаз немного прищурен.

– Ты кого-то ждешь?

– Принца!

– Нас целых четверо! Прыгай сюда!

И она, глупо хихикнув, спрыгнула. Никто ее, конечно же, не поймал. Забава сломала ногу. Замечали, что она хромает? Ей было и больно, и смешно.

Мы не сразу поняли, что у нее перелом. Она хохотала, а из глаз катились слезы. Мы поймали такси и поехали к Адаму. Думали, что просто вывих, кости ведь не торчали. Дома прикладывали ей лед – она не сильно жаловалась на боль. Той ночью ее бросил парень. Когда она к нам спрыгнула, она была очень пьяна. Только вечером, когда мы все проспались, поняли, что с ногой что-то серьезное.

В травмпункте была куча народу, все делалось в спешке. Ей неправильно наложили гипс, и кости срослись не так.

Адам всегда говорил ей про хромоту и свой прищуренный глаз:

– Это лучшая память о той ночи.

У каждого из нас был свой уголок – мы с Матвеем снимали соседние комнаты в коммуналке, у Забавы – арендованная квартира на Невском, у Миши – студия где-то в Кудрово. Но большую часть ночей мы проводили у Адама. Какая это была квартира! Высоченные потолки, лепнина. Мы расписали потолок как Сикстинскую капеллу. А на стенах рисовали свои шедевры – хозяева квартиры жили в Германии, даже не представляли, что мы творим с обстановкой. Ночи мы проводили за разговорами об искусстве, спорили, делились своими мечтами. И каждый думал, в этом я уверен, что он самый счастливый человек на земле, потому что у него есть свои люди. Мы мечтали совершить революцию, создать новое культурное объединение. Мечтали без пафоса и снобизма, мы просто хотели быть нужными, оставить что-то после себя. Нас очень грела мысль о создании чего-то нового в искусстве, но при этом нам было достаточно этой мысли и ночных разговоров. Достаточно нам, но не Адаму.

Он всегда хотел большего, на первой провинциальной выставке он уже мечтал о столичной, а на петербургской – о покорении мира. Тогда он был гениальным художником, но манипулировать не умел. И если бы тогда он пошел своей дорогой, а не тянул нас за собой, то я уверен, что Адам был бы художником с мировым именем. Без революции, но с гарантированной короткой строчкой в истории современного искусства.

Его сбила с пути она.

Ада появилась в его квартире как натурщица, сама нашла его и осталась там после первого же дня их совместной работы. Меня она всегда одновременно пугала и восхищала. Казалось, что ее невозможно вывести из себя – такая ледяная и уверенная. Даже в самых горячих спорах она оставалась спокойной и медленно, как будто нараспев, объясняла свою точку зрения. Адам рисовал только ее, и это прибавило загадочности его имиджу: кто она – его муза? Но муза, которая в первый вечер ответила ему на вопрос: «О чем ты мечтаешь?» – «Я хочу быть чьей-нибудь Жанной Эбютерн», быстро переросла это желание. Она шептала ему о том, что в век индивидуализма быть успешным художником – это просто и обыденно. А вот создать группу единомышленников, революционное объединение, в которое все будут мечтать попасть и которое с годами разрастется до мировых масштабов, – это дело, достойное их жизней. У них все было так, как будто кто-то нажал кнопку «до предела»: любовь до треска кровати и хруста костей, работа до бессонных ночей и кровавых мозолей…

Ты так правильно тогда назвал ее – Лунная. Она и правда вначале была как луна для солнца. Только отражала его свет. Делала его неконцентрированное яркое убийственное пламя мягким, так что на его работы можно было смотреть часами. Она была идеальным спутником для звезды.

Единственный наш общий перфоманс, который был замечен, – прогулка по карнизу Рэдиссона, который стоит на перекрестке Невского и Владимирского. Мы сняли два соседних номера и прошлись из одного в другой по широкому карнизу – голые, с телами, раскрашенными под кровоподтеки. Мы делали это без какой-либо идеи, смысла. Просто хотели посмотреть, как это будут трактовать другие. В новостях нас назвали пьяными студентами, а вот в одном блоге – «Новым художественным объединением “Вскрытые раны”». Из-за похожей картины Адама, на которой две девушки, исполосованные ранами, балансировали на крыше небоскреба под кровавым дождем. Картина была самой громкой на последней выставке, и он как-то сказал, что ее название – наиболее емкое отражение всей его деятельности.

Мы ухватились за ту статью и начали творить наше кровавое искусство. Но получилось слишком буквально, без глубины и катарсиса.

Следующим нашим творением стал красный след краски из-под протекшего ведра от Спаса на Крови по набережной канала Грибоедова – опять же без идеи, как, например, у Франсиса Алиса на израильско-палестинской границе, просто, чтобы о нас сказали. Но через день след уже был отмыт, а мы даже не догадались задокументировать процесс создания.

Тогда мы стали встречаться у них в квартире все реже – а Адам и Ада сутками не выходили из дома, читая труды по философии от древних греков до экзистенциалистов, истории искусства, психологии, буддизму и другим религиям. Через три месяца они собрали нас и рассказали о своей идее – остров, где живут самые горящие своим делом творческие люди и вместе создающие новое искусство. Мы, как в прежние времена, проболтали всю ночь, в табачном дыму и водочном тумане. А под утро, красноглазые и одурманенные, согласились. Мы не особо верили в то, что сможем создать что-то новое, скорее нас привлекла перспектива отшельничества, но не в одиночестве; на жарком острове, а не в промозглом Петербурге. Миша тогда издал свою первую книжку, в самиздате, конечно: 100 экземпляров для друзей, хипстерских кофеен и парочки крошечных книжных магазинов – больше потратил, чем заработал. Матвей даже на самиздат не мог заработать – он был такой…

Тимур замолчал и достал сигареты. Прошла минута, он смотрел на небо и медленно-медленно выпускал сигаретный дым изо рта.

– Он работал официантом, но зарабатывал неплохо, потому что был без наигранности вежливым и искренним. Большую часть зарплаты тратил на помощь кому-нибудь: идет по улице с большими чаевыми после двенадцатичасовой смены и вдруг видит у метро старушку с домашними соленьями – покупает все и отдает больше денег, чем она просит. У него в комнате был коврик для йоги – так на нем через день кто-нибудь спал. Он приводил непоступивших и оставшихся без жилья в большом городе, каких-то побитых женщин с детьми, стариков. Матвей знал всех окрестных бомжей, вместо боярышника приносил им клюквенный морс. И тут, тем затуманенным утром, признался, что у него есть накопления – около ста тысяч. Копил на операцию для незнакомой девочки, а на днях узнал, что она умерла. Ада тогда сказала, что пусть он лучше потратит эти деньги на искусство, а те, кому он бы мог помочь, будут жертвами во имя чего-то нового. Может, назовем это «Искусство на крови»? Страшные слова, но нам тогда казалось, что она слишком пьяна.

У меня никаких накоплений не было – одна проданная картина за 8299 рублей. Я хранил эти деньги, чтобы потратить на что-нибудь запоминающееся и на века. А в итоге проел за первый месяц во Вьетнаме.

Забава всегда была из тех людей, которым деньги легко достаются, и также легко они у них исчезают. Ее отчим… – Тимур вдруг резко замолчал и не вернулся к предложению.

Предыдущие месяцы она делала венки для волос, которые после ее лубочных фоточек а-ля славянка пользовались огромным спросом. Но на пике популярности ей надоело их делать, и она просто в один день закрыла продажи и выкинула все готовые венки. Родители подумали, что она взялась за ум и решила посвятить себя чему-то более серьезному. И когда она сказала, что ей нужны деньги на учебу, без сомнения дали, не зная, что под словом «учеба» она подразумевала нашу учебу на острове.

Мы не были такими рафинированными, как вы. Мы пробовали все. Одним из наших любимых развлечений было смешивать все, что смешивается, чтобы найти новые уровни подсознания.

Из одного такого трипа я вернулся спустя сутки, а Аду вообще еле откачали – пришлось вызывать врачей. Почти все последние деньги мы потратили на откуп от полиции, так как врачи рассказали им о нашей гремучей смеси. Тогда у нас наступил второй кризис.

Возвращаться в Россию никто не хотел, но мы так разленились за прошедший год, не создали ничего стоящего. Воодушевление после трипов быстро сменялось злостью на себя, что мы не можем воспроизвести то, что хотим. У Адама больше не было выставок в Москве и Петербурге, только пара региональных, которые смогла организовать для него Ада.

И вот он вернулся с выставок с новой идеей, а точнее уже готовым решением – превратить наш дом в арт-резиденцию. Сначала мы очень ревностно отнеслись к этой затее. Пускать кого-то в наше закрытое пространство, в наш мир. Потом была неуверенность – учить за деньги других, не будучи успешными в том, чему мы собирались учить. Потом… потом мы месяц питались лапшой быстрого приготовления и помятыми фруктами, которые по дешевке покупали в конце дня на рынке. И убедили себя, что, может быть, это даст нам глоток вдохновения. Тем более стыдно признаться, но почти год без нормальных отношений… Ада была собственностью Адама (хотя сейчас я бы сказал наоборот). Вначале мы пробовали что-то, что можно было бы назвать свободной любовью, но они оба были для нас на ступеньку выше, похоть постоянно конкурировала с щенячьим уважением. Забава – она… В ней нет настоящей чувственности, я не знаю, когда она вообще не играет, какая она на самом деле. И вот тогда я (и не только я) подумал, что для новых учеников мы будем как рок-звезды: Адам – фронтмен, который для них недоступен, а мы – гитаристы и барабанщики, которым достаются фанатки, жаждущие прикоснуться к нему. Ну, знаете, ведь Слэш практически не менее популярен, чем Эксл Роуз.

Я вспомнила, как он ненавязчиво и радушно приглашал к себе в домик.

– Первых ребят мы набрали с трудом – никто не понимал, кто мы такие, что мы можем им дать. Поэтому участие было за свободный взнос. В итоге пара человек сбежала, не заплатив, а остальные оставили не больше десятки. Вторая смена прошла чуть успешнее, наверное, от того, что деньги мы взяли заранее. И как-то так незаметно получилось, что все, о чем мы стали думать, – это деньги, чтобы дальше здесь жить. Мы уже сами приходили с инициативами к Адаму – как взять больше с наших учеников, что им предложить за дополнительную плату. Но все услуги выглядели такими навязчивыми, что под конец третьей смены сразу несколько человек обвинили нас в вымогательстве и под угрозой суда потребовали деньги назад. Никто из нас не был юридически подкован, поэтому пришлось вернуть. А за теми ребятами подтянулись и другие ученики из их смены. В итоге мы оказались совсем без денег. Почти все засобирались домой.

Из последней группы с нами осталась Венера – последняя денежная надежда. Но, несмотря на регулярные ночные занятия с Адамом (мне кажется, Ада была не только не против, но и сама организовывала их), в атмосфере всеобщего отчаяния и она стала планировать возврат в Россию. В те дни Ада и Адам отдалились от нас. Куда-то надолго уезжали, сутками не выходили из домика. Как тогда, в Петербурге. И мы все замерли, перестали торопиться. Верили, что они что-нибудь придумают. Каждый раз, встречаясь с ними, мы молча, взглядом задавали вопрос, полный надежды. Но они отводили глаза, подбадривающе улыбались и дальше шли по своим делам.

Миша и Забава планировали остаться. Его книгу неожиданно предложили выпустить вторым тиражом, деньги небольшие, но на месяц жизни хватало. Забава выпросила у родителей – под предлогом денег на билет домой. Мы с Матвеем рассчитывали способы бюджетно добраться до дома. От неопределенности мы держали рюкзаки собранными, но выйти за ворота никто не решался – мы понимали, что потом для нас их никто не откроет. А ведь это была не просто гребаная решетка, это был мир искусства, где тебя понимают.

Ада и Адам вернулись из трехдневной поездки и еще два дня не выходили из домика. А потом… Они были энергичны, как никогда, рисовали что-то сюрреалистичное, картина за картиной, тормошили нас, залезали на скалы и орали что-то на всю бухту. Ночами они хохоча бегали по пляжу, голые, пели, танцевали, занимались сексом.

Неделю спустя Адам поделился с нами – они испытывали новую смесь: что-то невероятное от ночных трипов, а днем никакого отходняка, только волна за волной нахлестывало вдохновение. Они решили поделиться с нами только тогда, когда сами убедились в безопасности. А нам уже нечего было терять. Мы поверили им, как верили всегда.

Весь день лил чертов ливень. К тому моменту мы все полюбили дождь, как нашего спасителя от тропического жара. А тогда вдруг испугались – вдруг это повлияет на планы Ады и Адама. Мы хотели отправиться в первое путешествие, жечь костры на берегу, как в наши первые месяцы, слушать его любимого Леса Бакстера. Но вечером облегченно выдохнули – Ада сидела на циновке у их домика под пальмовым навесом и размешивала что-то похожее на пунш в огромной кастрюле. Почему-то в тот вечер она понравилась мне больше всего: такая простая девочка, в огромной белой футболке со строчками: «…Я человек без таланта и могу только отдать свою кровь и ничего больше, как всякий человек без таланта…» (она всегда носила футболки со строчками из любимых книг) и трусах с Hello Kitty; веселая-веселая, какой никогда не была. Ни грамма ее обычной надменности, весь лед растаял и превратился в расплавленное золото, в котором хотелось увязнуть. Мы привыкли к ее ледяным иголкам в большинстве фраз, но сегодня по одной только ее улыбке было понятно, что ничего колкого она не только не скажет, но даже и не подумает.

Она сама притащила на пляж эту гигантскую кастрюлю, что-то торжественно напевая. Мы нетерпеливо слушали и кивали.

– В первый раз эффект будет несильный.

– Да, да, подождем.

– Не думайте, а делайте.

– Да, да, мы не будем зацикливаться на мыслях.

– Если будем делать что-то вместе, то эффект будет сильнее.

– Да, да, один за всех и все такое.

– Давайте снимем все на видео, чтобы завтра посмотреть. – Венера тогда увлекалась съемкой и документировала каждый наш день. Она мечтала превратить эти видеодневники в «выставку-сериал», так она это называла.

По вкусу это было похоже на крепкий, очень обжигающий алкоголь, смешанный с «Юппи». Залпом пить было тяжеловато, но, наблюдая, как это делают Ада с Адамом, мы старались не отставать. Миша почти сразу же проблевался. Мы покорно сидели, скорее, думая о том, что мы пьянеем, чем пьянели на самом деле. Адам с Адой стали жадно целоваться, потом Ада повернулась и поцеловала Матвея. Сняла с него футболку, погладила через шорты, что-то прошептала на ухо. Потом долго целовала и гладила меня. И так со всеми остальными.

Адам выкрикивал отрывки из нашего манифеста под гипнотические звуки барабанов. Было душно. Но не обычной тропической жарой, а такой тесной и душащей. Как будто мы были заперты в лифте.

Мы начали танцевать. Вроде бы не касались друг друга, но казалось, что нам мало места. Мы делали наш хоровод все шире, прыгали, спотыкались о камни. Ада упала и рассекла себе бровь – от глаза до подбородка на левой стороне лица быстро появился темный, блестящий след. Адам и сама Ада размазали кровь по своим пальцам и дали нам их облизать.

Мы выпили еще. Снова пошел дождь, от которого нам совсем снесло крышу. Казалось, что он пошел специально для нас. Адам орал, что наша оболочка смывается, что останется только чистая энергия. Мне и вправду казалось, что я таю, что на плечах и ступнях остались только кости, без мяса и кожи.

Матвей сидел на песке, глупо улыбаясь, и ловил капли языком. Я орал ему, что его язык растворится, на что он отвечал:

– Мне не нужен язык, у меня есть бумага и чернила.

Забава голая лежала на камне, не шевелясь, только еле заметно улыбаясь уголками губ. Мише было плохо после алкоголя, он грустно сидел на камне, периодически отворачиваясь, чтобы поблевать. Адам стоял на коленях перед Адой, обнимая ее за бедра. Не помню, сколько прошло времени, но Адам уже лежал на камне с Венерой.

Ада крикнула:

– Побежали кричать со скалы! – и сорвалась с места, как испуганная птица.

Тимур остановил свой рассказ и встал, показывая на скалу над пещерой:

– Вы видите отсюда этот склон? Даже в обычную погоду по нему непросто лезть – выступы слишком далеко друг от друга. А в дождь, тем более ночью… Мне кажется, все понятно, да?

– Расскажи подробнее, как это случилось. Я хочу знать все о ее последних секундах. – Антон тоже встал и посмотрел на скалу.

Тимур горько усмехнулся, прищурился и, не отрывая взгляда от скалы, продолжил:

– Она была уже у скалы, а мы все еще стояли на прежних местах. Но потом она крикнула:

– Кто первый поднимется, тот мой до конца ночи.

Мы переглянулись с Матвеем, рассмеялись и побежали. Она ловко карабкалась по камням, казалось, знает наизусть каждый шаг. Тогда как мы кряхтели, оступались, скользили, думали затуманенным сознанием, куда поставить ногу.

Матвей был почти у вершины, вон там, – Тимур показал на выступ в пяти метрах от плоской поверхности скалы, – я был на середине. Ада поднялась наверх, победно закричала, потом как-то нежно-рассеянно охнула. Мы услышали шлепок о камни с противоположной стороны скалы, потом еле различимый звук падения в воду.

– Дурочка, она решила искупаться, там же такие волны, – сказал Матвей с неуверенной улыбкой. – Нет! Нет! Нет! Ада!

Мы оба начали быстро карабкаться вверх. Вершина была пуста. Скалы и море были еле различимы внизу. Матвей нагнулся и, поскользнувшись, чуть сам не свалился. Он орал ее имя, пока не охрип.

Не помню, как мы его спустили вниз. Наверх, кроме Адама, никто не полез – он не пустил. Он сидел там два дня. Молчал, ничего не ел, постоянно что-то бормотал. А потом спустился и стал таким жестким, деловым.

Пока мы его ждали – думали, что все, он спустится и мы уедем домой. Вернее, из дома. Но он говорил нам о том, как Ада мечтала сделать «Джунгли» объектом искусства, который войдет в историю. О том, что она бы не сбежала, если бы это случилось с кем-нибудь из нас. Что она превратила бы это в пульсирующее самой откровенной болью искусство. Что наша жизнь – здесь.

Сначала мы согласились, потому что жалели его, жалели себя. Думали, что вместе будет проще справиться с болью. Но как только он немного успокоится, мы разъедемся, пока что-то подобное не случилось еще с кем-нибудь или сразу со всеми.

Еще через день мы стали осторожно спрашивать друг друга – что делать? Погиб человек, мы не заявили в полицию. Тела нет – тогда как раз начался отлив (отель в соседней бухте еще работал – мы каждый день проверяли, не приехала ли туда полиция из-за выброшенного на берег тела). У Ады осталась мама, с которой та почти не общалась – только звонила пару раз в месяц. Ее очень верующая мать ненавидела Адама. Она считала нас сектой, обманом заманившей Аду на остров. Звонки не очень убеждали мать – она думала, что Ада звонит под присмотром, а все остальное время мы насилуем Аду и пьем ее кровь. Нашей версии она, конечно, не поверит. И тогда нас могут обвинить в ее смерти. Тем более в местной полиции уже есть дело о том, как Ада чуть не умерла от передоза.

– Она сбежала. Для всех она просто сбежала. Влюбилась в загорелого серфера, украла наши деньги и уехала с ним в кругосветное путешествие, – неделю спустя сказал Адам таким тоном, как будто сам в это поверил.

Ее мама уже несколько раз звонила ей и ему. Оказывается, Ада не связывалась с ней больше месяца. И как назло, при поддержке местной газеты написала статью о «секте во Вьетнаме». Статью быстро подхватили СМИ их маленького городка, в котором любое событие, от конкурса «Мисс местный ДК» до «Потерялся кот Персик», было интересной новостью. Из-за волны статей в местных газетах новостью заинтересовались региональные СМИ. Адаму уже пару раз написали с вопросами, но он пока молчал.

– Это не из-за «волны статей в местных СМИ». Моя работа, – перебил Антон.

Тимур только пожал плечами.

– А звонки маме? – спросили мы.

– Пока обойдемся письмами. Это из Вьетнама ей было дешево звонить, а сейчас она… Сейчас она на Филиппинах. Будем отправлять открытки из каждой страны. Я могу скопировать ее почерк. Вы знаете, как идеально скопировать чужой почерк? Нужно не переписывать его, а перерисовывать, как картину. Переворачиваете строчки и срисовываете. Можем сегодня потренироваться, а? Это полезный навык.

– А если журналисты приедут сюда?

– Во-первых, сюда не попасть без разрешения. Это частная собственность, а мы арендаторы. А кто им даст ордер на обыск, если нет тела? Даже если кто-то проберется, – а я сомневаюсь в этом, – чтобы к нам забраться, нужно иметь хорошую форму, а не быть оплывшим жирком офисным писакой, если кто-то проберется, то он ничего не найдет.

Мы не понимали, почему он не отвечал на растущие письма с вопросами на почте. А он терпеливо хранил молчание. Писем матери пока тоже не отправлял. В прессе появлялись интервью с участниками предыдущих школ – они вдруг вспоминали какие-то кровавые подробности и жестокость в отношениях между Адой и Адамом. Истории у всех были разные, никаких общих событий или похожих наблюдений. Но им верили, потому что всем хотелось верить в кровавую секту на острове, которая маскировалась под арт-резиденцию. На следующий курс, который должен был состояться через два месяца, – ни одной заявки.

Мы засобирались домой, потому что денег не было, а Венера, обычно без просьб оплачивающая аренду, теперь молчала и отводила глаза, когда мы размышляли, откуда взять деньги. Мне кажется, она хотела, чтобы мы все уехали, а Адам был здесь с ней. В последний момент она бы его спасла и осталась единственным верным другом.

Мы с Матвеем решили ехать автостопом – денег на билеты у нас не было. В планировании маршрута мы даже нашли какую-то отдушину. Пока читали про китайские деревни и монгольскую пустыню, забывали про Аду и этот ад. «А может, останемся в каком-нибудь монастыре в горах?»

Матвей после той ночи почти не спал. Я перенес свой матрас к нему в домик, потому что он выл во сне и совсем забывал о еде. Несмотря на все наши рассказы на лекциях о том, как из боли выжать сок творчества, мы не могли ничего творить несколько месяцев. Почти оконченный сборник стихов Матвей скинул с той самой скалы.

И вот мы наконец-то решились сказать Адаму, что уезжаем. Миша с Забавой тоже планировали (их родители пообещали купить билеты, чтобы вырвать их из этой секты), но не решались быть первыми предателями. Адам сказал, что ему есть что нам сказать. «Вам всем, кто хочет сбежать». Он назначил общую встречу вечером, в его доме.

Матвей тогда сказал мне:

– Давай уедем прямо сейчас. Я знаю, он скажет что-то настолько убедительное, что мы останемся. И не выберемся отсюда никогда.

Для меня же наш отъезд до сих пор был чем-то туманным. Мне нравилось думать об этом, о будущих приключениях, о том, что я наконец-то буду я, а не мы. Но я не представлял, что буду делать, когда вернусь домой. Я думал о том, как же много сделал для нас Адам, что мы перестали быть ответственными за что-либо. Я уговорил Матвея остаться хотя бы до завтра.

Адам начал свою речь с того, что если мы уедем сейчас и закроем нашу школу, то все подумают, что мы и правда виноваты. Нас не будут искать, а вот Адама, как главу «Джунглей» и парня Ады, сделают главным виновным.

– Вы хотите, чтобы меня посадили?! – крикнул он очень истерично.

Венера вздрогнула, подошла к нему, погладила по спине и сказала, что она всегда будет с ним.

– Я знаю. Но вот они…

Нам всем было неловко.

– Не будем закрываться, – предложил Миша. – Просто разъедемся на время, успокоим родных. А когда все забудут эту историю, снова соберемся. Мама будет получать открытки, возьмет свои слова обратно… И люди снова поедут. У Мэнсона были фанаты даже после убийства Шэрон Тейт.

– Если вы уедете, то уже не вернетесь. И не надо сравнивать меня с Мэнсоном. Я не убийца. И виноват в том, что случилось, точно так же, как и все вы. – Он пнул холст с изображением Ады и сел на пол.

– Я заплачу за аренду. Буду платить столько времени, сколько понадобится, – сказала Венера.

Мы до сих пор воспринимали ее как новичка, тем более что у нее не было таланта ни в рисовании, ни в письме. Поэтому все посмотрели на нее как на лишнюю, чужую.

– Может быть, я не талантлива в творчестве, но зато у меня отменный вкус в искусстве. Я всегда чувствую, что прогремит, а что просто на пять минут развлечет публику. Так вот, вы прогремите. Да, над этим нужно еще работать и работать, но я чувствую, с Адой или без, в будущем вы сделаете что-то громкое, что внесет вас в историю современного искусства. Вместе вы – единый организм.

Для нас ее слова не были новыми, она уже говорила что-то подобное и раньше. Она проводила в своей галерее наши выставки и выставки учеников «Джунглей», но ничто не гремело.

– Ладно. Просто поймите. Я сделала это не от злости. – Она замолчала и стала рыться в сумке на поясе. Мы шутили, что она там носит все свои возрастные таблетки. – Я просто хочу, чтобы вы остались здесь. Позже вы поблагодарите меня.

Она достала флешку. Нам было скучно. Я ждал какое-нибудь видео с нами, улыбающимися под душераздирающую музыку, какие делают на память о школе. Но нет. Она показала нам фильм о той ночи. Смонтированный по представлениям о «Джунглях» мамы Ады: Адам подносит ко рту Ады стакан и как будто бы заставляет ее выпить, целуя Аду, Матвей крепко держит ее за волосы на затылке, мы слизываем ее кровь с пальцев, а потом она пытается сбежать от нас по скале. На видео не видно падения – слишком темно. Но зато позже камера записала все, что происходило на пляже – как я зову Адама, а Матвей – Аду; как ребята переглядываются и повторяют: «Она упала, упала»; как Миша спрашивает: «Где тело?»

Я вырвал флешку из ноутбука.

– У меня есть копия, – спокойно сказала Венера. – Мой ноутбук можешь не ломать. Копия в облаке.

– Венера, ты не можешь нас шантажировать, – сказал Адам дрожащим голосом.

– Ты тоже там была, сука! – вскрикнула Забава.

– Я не шантажирую, я хотела показать, насколько вы кинематографичны. Вы – живое кино. Конечно же, я не буду никому показывать, – она ненатурально рассмеялась. – Я же не дура. Я была с вами, ты права, Забава.

– Зачем тогда все это?

– Наверное, мне надо перемонтировать. Я просто хотела показать, что вы не создаете искусство. Вы сами – искусство. А все, что случилось, – просто один объект на большой картине, глава книги. Рассматривайте это видео как то, что будет питать вас.

Она наговорила еще много всякой ерунды. Каждый сделал вид, что поверил, потому что было страшно не верить. Ночью я попытался обсудить с Матвеем, сможет ли она на самом деле опубликовать это видео. Но он сразу же заснул. А когда проснулся ночью от своего же воя, то первым делом спросил меня:

– А может быть, мы на самом деле держали Аду насильно?

Я подумал, что это просто бредовая фраза на грани сна и яви, и не обратил внимания.

Следующие дни мы почти не разговаривали друг с другом. Бесцельно бродили по пляжу, стараясь не встречаться взглядами.

Через несколько дней ко мне подошел Миша и спросил, все ли нормально с Матвеем.

– Так же, как и со всеми нами.

Он не стал пояснять свой вопрос. Может быть, потому что я ответил слишком грубо, а может быть, потому что я поспешил на пустую часть пляжа. Через пару дней подошла Забава:

– Матвей спросил, не удерживают ли меня здесь силой.

– Нас всех удерживают.

– А ты бы не хотел остаться? Только честно. Скажи, что ты не обрадовался тому видео, как беспрекословному предлогу остаться.

– Это видео может отнять единственное, что у нас есть, – свободу. Я не хочу сидеть в тюрьме из-за того, что тетка вообразила себя Пегги Гугенхайм. Ни хера она не понимает. Ни нас, ни наше искусство.

– У нас и так ничего нет, кроме этого острова и друг друга. Мы – это лучшее, что с нами случилось.

– Пришлешь мне эту фразу на открытке из колонии.

Следующей ночью Матвей разбудил меня. Он был весь в поту, но не от тропического жара. Его пальцы были ледяными.

– Я помню, что именно я за ней погнался. Может быть, я схватил ее за ногу и из-за этого она упала?

Я, полусонный, ответил ему, что мы были далеко. Но он не успокаивался:

– Ты помнишь, почему она от нас убегала?

– Она хотела быть с нами, с тем, кто ее поймает.

– Но если бы она хотела быть с нами, она бы не убегала.

На этом я заснул. Этот разговор я вспомнил только после того, как он…

– Ты уверен, что он сам? – спросил Антон без тени жалости.

– Мы высокомерные, лицемерные, да. Но не убийцы. Я видел это.

Мы ненавидели Венеру, а через неделю были готовы обнимать ее душно пахнущее тело. Она почти уничтожила нас, а потом спасла. После того видео Адам почти не выходил из дома. Но не из-за злости или страха, он пересматривал все архивы венериных съемок. И нашел несколько видео, на которых Ада говорила по телефону с матерью.

На одних было слишком шумно из-за нас, но можно было вырезать фразы прощания и пару вздохов: «Ну, мама!», «Он не такой», «Перестань!». На других, наоборот, хорошо было слышно начало разговора с приветствием и дежурными фразами, что все хорошо.

Мы настолько увлеклись возможными сценариями разговоров, что не заметили, как стали вместе проводить дни, вечерами жечь костры, и вновь Забава начала петь. Мы даже смеялись вместе, а такого не было со дня…

Но в момент звонка идея показалась глупой, детской. Мать ведь начнет выспрашивать подробности, а у нас только короткие обрывки фраз. Миша сказал, что отсюда звонить нельзя, вдруг она попробует отследить звонок – а ведь, по легенде, Ада уже не с нами, а где-то южнее. Венера оплатила Адаму билет на Филиппины. Мы так боялись, что у него ничего не выйдет или он просто не вернется. Но нет, он прилетел через два дня, как и должен был. Счастливей он был, только когда встретил Аду.

Через несколько дней вышла пара вялых статей, что та девушка нашлась. Негативный интерес к нам пропал. А вот заявки в «Джунгли»… Тогда имидж, создавшийся исчезновением Ады, заработал на нас. О «Джунглях» теперь знали не только знакомые знакомых, посетители и участники выставок «Искусства миллениалов», немногочисленные поклонники Адама, а тысячи людей. Они больше не приезжали с ожиданием: «Ну, покажите нам, что вы можете дать. Что в вас особенного?» Теперь они приезжали и говорили: «Мы готовы взять все, что вы дадите. Мы готовы отдать себя».

Группа набралась огромная. Вы ведь поняли, как это делается? Мы одобряем всех, а потом принимаем тех, кто заплатил.

– И никакого бесплатного места.

– Тогда бы половина не отправила свои заявки.

Я подумала, что даже не злюсь за это на Тимура, на Адама. Как бы Тимур ни пытался представить «Джунгли» как коммерческий проект, я чувствовала, что это не так. По крайней мере, для меня.

– Из 120 человек почти 40 были готовы заплатить. И мы всех приняли. Половина спала под тентом. Адам убедил их, что жужжащей ночью они ближе к себе настоящим. Нам казалось, что занятия проходили ужасно – никакой камерности, личного общения. Да я даже к концу смены не запомнил всех имен. Наши вечерние разговоры превратились в разборки из реалити-шоу – всем хотелось внимания, постоянно кто-то с кем-то ругался, кто-то кому-то изменял, кто-то что-то крал. У нас не было и получаса в день на себя.

После звонка, сделанного матери Ады, Матвей, как мне показалось, успокоился. Но потом, без нашего внимания, он продолжил сходить с ума.

В разгар занятий одна девушка уехала домой, поняв, что это «не ее». Матвей стал думать, что и с ней что-то случилось. Я думал, что он спрашивает по рассеянности, ведь мы тогда не успевали уследить за всеми, а он действительно считал, что она спрыгнула со скалы или сбежала через джунгли. Потом другая девушка, влюбленная в Адама, из-за недостатка внимания сделала вид, что порезала вены – на самом деле только кожу. Матвей же подумал, что она хотела покончить с собой. Он подходил к девочкам и спрашивал, все ли им здесь нравится, не хотят ли они домой. Они воспринимали его как подушку для нытья – жаловались на еду, бессонницу, отсутствие вдохновения, зависть и ревность. Он трактовал все эти жалобы по-своему. И через два месяца после начала смены сложил все привидевшиеся ему строчки в поэму с печальным финалом.

– Все так и было, как рассказывали очевидцы?

– То, что он спрыгнул с той же скалы, – правда. Остальное каждый додумал за него. Он ничего не кричал, молча залез и спрыгнул на те же камни. Но вода днем была низкая, его тело так и осталось там до приезда полиции.

– Как вы после этого…

– Было несколько десятков свидетелей. Тем более что местная полиция не знала об исчезновении Ады. А люди… Они были в эйфории. Как будто только для этого и приехали. Как будто только для этого и жили. Когда мы развеивали прах Матвея с той скалы, они смотрели на это, как на самый священный ритуал. Как я тогда всех ненавидел вместе с собой…

– Тогда почему не уехал?

– Мне некуда было ехать. Ни денег, ни людей там. А здесь я хотя бы не одинок.

– А что вы тогда делали с деньгами от учеников? Сорок человек – это четыре миллиона.

– Отложили на аренду, на еду, на продвижение сайта, на печать будущих книг. Плюс Адаму нужно было ездить на свои выставки в Россию… Если ты хочешь спросить про зарплату, то у нас ее нет. Большая часть денег у Адама на счету. Есть общие карманные деньги у него в комнате – если тебе что-то нужно, приходишь и берешь.

– Ты так спокойно говоришь об этом, как будто не понимаешь, что это почти рабство.

– Нет, это высший уровень свободы. У нас есть главное – это мы.

– Тогда почему ты решил все мне рассказать?

– Потому что узнал, кто ты. Если ты не успокоился спустя три года, то будешь пытаться узнать, что случилось, пока не сложишь версию, устраивающую тебя. Я просто облегчил тебе задачу.

– Ты не был мягок, когда рассказывал про вас.

– Мы не рафинированные хипстеры. Мы – это мы. Иногда жестокие, иногда несправедливые. Но мы признаем это и принимаем. И учим этому.

– То есть ты до сих пор веришь в то, что говоришь?

– Стараюсь.

– А Ада? Ты же понимаешь, что с вами будет, когда я опубликую статью.

– Мне кажется, когда ты ее опубликуешь, нас уже не будет.

– Эй, подожди! Что ты имеешь в виду?

– Вы закрыватесь? – спросила я.

Рассказ Тимура никак не повлиял на мое желание остаться здесь после обучения.

– Скоро сами узнаете.

– А его исчезновения? Куда он уходит раз в месяц?

– Он – наркоман. Просто торчок. Я не знаю, на чем он сидит, но это что-то жесткое. Может быть, надеется откинуться в лесу. Может быть, просто не хочет, чтобы его видели под кайфом.

– Но… письмо?

– Наверное, какой-то эксперимент Адама. Или кто-то из нас очень хотел, чтобы правда наконец-то открылась.

Тимур быстро зашагал вниз. Мы пошли за ним, но он растворился в темноте джунглей. Мы догнали Тимура, когда он спускался к кухне. Судя по голосам, там было несколько человек. Поэтому нам пришлось остаться в лесу.

Глава 35. Рита Всполохова. «Самый прекрасный момент в жизни»

Мы подождали, когда голоса на кухне утихнут, и спустились вниз. Антон молчал и сердито сопел – то ли от сосредоточенности на спуске в темноте, то ли от ярости.

У входа в домик я спросила:

– И что дальше?

– Не знаю. – Антон сел на землю и обхватил голову руками. – Не знаю, блять, не знаю.

Я не понимала, был ли он до сих пор влюблен в Аду или расстроился из-за упущенной сенсации. Но сегодня впервые мне не хотелось иронизировать.

Я присела рядом и погладила его по руке.

– Ты ему веришь?

– Не знаю. Надо все обдумать. А письмо?

– Мне кажется, это он написал. Он не случайно вставил в свой рассказ упоминание о том, как Адам учил их подделывать почерк. И в конце он сказал: «Кто-то из нас хотел, чтобы правда открылась». Почему он так легко решился все рассказать?

– Ладно. Перестань. Мне надо все обдумать. Иди спать, Роза.

– Если я тебе понадоблюсь – разбуди.

Он ничего не ответил.

Так странно было просыпаться самостоятельно, поздним утром. Пока я не вспомнила ночной рассказ Тимура, я ощущала себя тягучей ириской: лениво потягивалась, вязла в каких-то сонных мыслях.

Окончательно проснувшись, я старалась не думать о том, что узнала ночью. Их трагедия не казалась мне красивой, я видела растерянных ребят, которые уже никогда не смогут исправить свою ошибку. А тут мы со своим щенячьим восторгом: «Искусство! Искусство!» Да им от этого, наверное, проблеваться хочется. Неудивительно, что они планируют закрыться.

– И что будет дальше? – спросила я Риту за завтраком.

Необычным завтраком. Антон уже проснулся и залез на ту самую скалу над пещерой. Лев энергично стучал по клавишам, сидя под деревом и шумно прихлебывая («серпая» – как говорил он сам) кофе. Остальные спали. Так непривычно было завтракать по отдельности. Мы сидели на пороге нашего домика, а не за общим столом. Никто не говорил с набитым ртом, не утаскивал твой тост («пока ты его не намазала джемом – он ничей», – говорил Лев), не обрызгивал чью-нибудь белую футболку соком фруктов, не философствовал.

– Ты про Саву? – Сава вернулся под утро, еще позже меня. Сказал, что все расскажет днем, но пока не проснулся. Рита говорила, что он был одухотворен и на ее вопрос: «Мы уезжаем?» – ответил: «Глупости!»

– Я про всех нас, после «Джунглей». Я бы хотела здесь остаться. Не хочу быть одной.

– Ты не одна. Ты можешь пожить у меня, сколько захочешь. А если я перееду из Москвы в Новосибирск… К Саве… То он, наверное, будет не против…

– Вы еще не решили?

– Ну да… Я, наверное, перееду к нему…

– Круто…

– Но ты тоже можешь! У него большой деревянный дом, от деда… За городом, тоже на природе. Можем свои «Джунгли» организовать. Назовемся «Тайга».

Мы рассмеялись. Нет, все-таки таким человеком, как Рита, можно только родиться. Ни одной духовной практикой не воспитать в себе такое обаяние, такое нераздражающее жизнелюбие. И я ведь понимала, что она говорила все это не из вежливости, а искренне, но все равно хотелось ее уколоть в ответ.

Я промолчала только потому, что к нам пришел Миша.

– Просто хочу проведать вас. – Миша поднял руки, как будто бы ждал от нас негативной реакции. – Остальные спят?

– Антон встал, вон там по скале лазает, – сказала я, подчинившись желанию посмотреть на реакцию Миши. Я сразу же пожалела об этом.

Но Миша отреагировал спокойно:

– Вот неугомонный, все время нужно куда-то, где-то ползать. Это все из-за офисной работы. Насиделся там…

– А там не опасно? Это же оттуда спрыгнул… – опять ляпнула я.

Мне почему-то было приятно думать, что я окажусь полезной для Антона.

– Ну, если он захочет спрыгнуть, то ему и у окна стоять опасно, – совсем беззаботно проговорил Миша и, просвистев какую-то веселую мелодию, пошел обратно.

Но через пару шагов остановился, развернулся и с теплой-теплой улыбкой спросил:

– Есть какие-нибудь пожелания на обед?

Я пыталась увидеть отпечаток трагедии в их лицах. Но Миша был улыбчивым и внимательным, наверное, как тот Миша, который мыл посуду у Адама и уважительно выслушивал чужие рассказы. Забава тоже не выглядела страдающей. Да и никогда не выглядела: она была трогательно рассеянной, немного неуклюжей, но я никогда не замечала отпечатка горя в ее затуманенных глазах. Таинственность, загадка – да. Но несчастной она не выглядела. Венера и не должна была страдать. Сейчас она была самой нужной женщиной для Адама. Он сам был нервный, но не печальный. Выходит, страдал только Тимур? И не по Аде, а по Матвею?

Я высказала свои мысли Антону, когда вечером мы сидели в саду. С утра он так и не заговорил со мной, а я весь день бегала за ним, как собачка.

– Всем на всех похуй. Это жизнь. C’est la vie, – сказал он с интонациями Лины. – Прошло уже три года. Ты правда думаешь, что они должны носить пожизненный траур?

– Но ведь что-то должно проскальзывать. В разговорах, касающихся каких-то темных тайн, их прошлого, я замечала только неловкость и скрытность, но не горе.

– Давай сделаем так, чтобы мы были косвенно виноваты в чьей-нибудь смерти, и посмотрим, как будем чувствовать себя через три года. Ты же любишь реалистичные эксперименты.

– Если тебя кто-нибудь убьет за неудачные шутки, я точно не буду горевать.

– Никто не будет. C’est la vie.

– Но ты все-таки поверил Тимуру?

– Это звучало правдоподобно. Я чувствую, когда меня обманывают. Если бы он подумал, что я как-то достал видео Венеры, то, узнав, что все мои доказательства – это всего лишь открытка, он бы не стал рассказывать всю эту историю. Отшутился бы – да и все. Мне нужно достать это видео. И тогда я уеду.

– Ты хочешь его опубликовать?

– Нет. Если они не виноваты. Просто посмотрю. И уеду.

Что случилось с Савой, мы не понимали. Он обещал Рите все рассказать днем, но проспал до вечера. Сказал, что у него болит голова, и не пошел на ужин. Рита принесла ему рис с маленькими осьминожками, которых Миша так мастерски обжаривал на гриле. Но Сава попросил оставить его одного. Той ночью, когда все уже спали, он переехал в бывший домик Насти и Маши. Неделю он просидел там, выходя только в туалет и в душ. Рита приносила ему поесть, терпеливо слушала его суровое сопение.

Я представляла, как она обнимает его сзади, гладит по грудной клетке и считает удары сердца. Но потом Рита рассказала, что он держится на расстоянии.

– Ему нужно время, – каждый день говорила она.

В один из вечеров она мне рассказала:

– Когда умер Владлен Савельевич, Сава уехал в его дом и прожил там один все лето. Мне нравится, как он говорит про время. Что это не спираль, не круг, не прямая линия. Он говорит, что время – это слои, как слои геологических периодов в одной скале. Вот. Сава говорит, что в доме деда он чувствует, как прикасается к верхушке того, «Всполохово-Енисейского» слоя. Что в своем измерении Владлен Савельевич сейчас пишет за щербатым дубовым столом. Что над нами, как и под нами, есть другие слои. Просто мы никогда не пересечемся.

– У него необычное видение мира. Когда-нибудь он точно станет известным.

– Да… – сказала Рита и тяжело вздохнула.

Пару раз Саву навещал Адам. Но быстро выходил. Первый раз – удивленный и даже напуганный. Второй – рассерженный. Это был как раз конец Савиного добровольного недельного заточения.

В тот вечер, после визита Адама, Сава все-таки вышел. Он увел Риту на пляж, и они проговорили почти всю ночь. Кажется, Сава рыдал – я видела, как Рита вытирает ему лицо, как целует в глаза и гладит по голове.

Рита вернулась в домик под утро, тяжело вздохнула и стала собирать вещи.

– Вы все-таки уезжаете?

– Да, – вновь тяжело вздохнула она.

Мы замолчали. Я принялась помогать ей собирать листочки с рисунками.

– Роза, я тебе кое-что расскажу, – сказала она, когда мы присели на матрас, еле застегнув чемодан. – Сава не хотел, чтобы это кто-то знал. Но потом сказал: «Расскажи Розе. Ей это будет уроком».

– Что у них произошло?

– Они… сначала долго разговаривали, про Владлена Савельевича тоже много. Адам попросил тогда Саву за неделю наказания упорядочить все работы. И сейчас они читали их. Потом Адам попросил почитать любимые и ненавистные вещи Владлена Савельевича. Сава, как всегда, раздражался из-за сравнений с дедом. Но сбегал за его книжкой – это его талисман, он как-то мне признался. Книгу ему еще в детстве подарил дед, с напутствием на обороте. Не строгим, писательским напутствием, а таким нежным, дедовским. Как-то постепенно они напились. Адам все заводил его насчет деда, и в какой-то момент Сава был настолько пьяным, что решил сжечь книгу. Он, конечно, сейчас не признает, может быть, это Адам ему сказал, а Сава просто взял на себя ответственность. Они сожгли книгу в ванне. Помнишь, какой эйфоричный он вернулся? Он был еще пьяным, ощущал, как будто бы освободился от прошлого, от деда. Но потом, проспавшись, возненавидел себя. Уничтожил единственное письмо его деда, именно деда, а не писателя Всполохова-Енисейского. Он говорит, что до сих пор боится себя – ведь он так радовался сожжению. Понимаешь, что ничего хорошего ему «Джунгли» не принесут?

– Мы здесь не для хорошего.

– Перестань ершиться! Ты понимаешь, про что я говорю.

– Вам просто нужно оправдание, чтобы сбежать.

– Я не буду обижаться, как бы ты этого ни хотела. И буду звонить и писать настоящие бумажные письма с нарисованными от руки открытками. И приезжать в гости к тебе буду. И ты ко мне.

Я разревелась, капризно, по-детски отмахиваясь от Риты.

– Вот, держи. Я нарисовала это для тебя. И написала кое-что на обороте. – Она выдернула лист из своего блокнота с набросками, с застенчивостью в глазах и в то же время с решительностью в движениях протянула мне его.

Я подошла к окну. На карандашном рисунке с завораживающей игрой теней была нарисована я, большеглазая версия меня. Я стояла посреди джунглей, яркий свет бил в лицо. Я загораживала лицо правой ладонью, но лучи падали на лицо вместе с тенями от веток, рисуя кружевной узор на коже.

На обороте было написано:

«Даже в самой неприглядной тьме есть лучики. Блеклые, почти незаметные. Но когда ты привыкнешь к темноте, то сможешь их разглядеть. И пойдешь на свет одного из них. Тьма не для тебя. Но и к свету нелегко будет привыкнуть. Глаза будут болеть, а тело – желать скрыться. Просто снимай повязку с глаз постепенно. Один оборот марли за другим. А потом ты увидишь всю красоту этого мира в лучах солнца. И это будет самый прекрасный момент в твоей жизни».

Глава 36. Фредерик Лейтон. «Пылающий июнь»

– Остались только лучшие! – Адам гордо вздернул подбородок и прищуренными глазами оглядел всех нас, как бы передавая искорку самолюбия. Как в детстве, когда, играя, перекидывают невидимый шар.

Поймали все, кроме Антона. Он опустил взгляд и стал задумчиво почесывать бедро, оставляя на загорелой коже белые полоски, похожие на следы самолетов в небе.

– Ты так не считаешь? – Адам спрыгнул с камня и подошел к Антону.

Антон дернулся, как будто бы, засыпая, упал в пропасть. Хотел встать, но все же остановился и рассеянно проговорил:

– Я не считаю себя лучшим.

– А кто это будет делать за тебя? – Адам рассмеялся и посмотрел на нас. Лина закивала, а Лера хихикнула. – Ты для меня до сих пор загадка.

Адам присел, рассматривая Антона. Несколько секунд они играли в пинг-понг взглядами. Лина начала обмахиваться рукой, как веером, и одними губами сказала: «It’s hot!» Лера опять хихикнула.

– Приходи сегодня ко мне. Вместе найдем причину, почему ты – лучший.

Пока Адам поднимался на камень, Лина тараторила:

– Кто-нибудь срочно должен написать фанфик про это!

Тимур громко хрустел костяшками пальцев, сжимая их до побеления. Его взгляд говорил: «Если ты что-то задумал – остановись». Потом он посмотрел на меня, и я прочитала в его глазах просьбу: «Останови его».

Адам поднялся и заговорил своим будничным приглушенным голосом:

– Ничего особенного. Просто собрал вас здесь, чтобы поболтать. Мне так нравится с вами говорить. Иногда, через ваши мысли, я нахожу что-то новое в себе. Где еще люди могут так просто философствовать, делиться идеями и мечтами, не боясь выглядеть слишком пафосно или ранимо?

– Какая тема? – по-деловому спросила Тамара.

Хотелось ответить ей в рифму и матерно. Я с умилением представила, как бы ей ответил Макс. Ужас. Никогда бы не подумала, что буду скучать даже по нему. Я вспомнила, как Лера дала Лине какой-то крем для тела с блестками, и Макс на следующее утро шутливо ругался: «Как будто с единорогом потрахался». Мы тогда хохотали до боли в животах. На время это даже стало нашей общей фразочкой – по поводу и без.

– Тема? Что-нибудь спонтанное… – Адам только-только расслабленно сел на камне, но тут же вскочил на ноги. – Давайте так… Лина! – Она с готовностью вскочила на ноги. – Нет, сядь! Просто скажи любое прилагательное, первое пришедшее в голову.

Лина прикусила палец и крикнула:

– Нелюбимый!

– Так, хорошо… А теперь… – Адам, как ведущий какой-нибудь телеигры, осмотрел всех и ткнул пальцем в Лёву. – Лев! – Лёва тоже резво встал на ноги, но тут же сел обратно. – Лев, скажи любое существительное.

– Впереди… Нет – это наречие… Или предлог? Или подходит? – Лев по-кроличьи задергал ногой в нервном тике. – Может быть, слово?

– Слово?

– Слово…

– Отлично! Нелюбимое слово! Давайте каждый расскажет про свое нелюбимое слово. – Он повернулся к своим ребятам: – М?.. Миша?

– Я люблю все слова. Это мой инструмент. Любое слово прекрасно, если использовать его по назначению. Иногда вставляешь в текст какую-нибудь «избу», а она вместе с другими простыми деревенскими словами вдруг превращается в такую теплую картинку из детства…

Тимур не стал отвечать, Венеру Адам почему-то не спросил. Забава, прячась за волосами и перебирая подол длинного голубого в синий цветочек сарафана, сказала:

– Ноги. Я бы хотела быть русалкой и не выходить на сушу.

Она сказала это без причудливой застенчивости, как обычно, а печально и серьезно.

Тамара фыркнула и с улыбкой старшеклассницы-суки переглянулась со своей соседкой, Лизой.

– Ты же знаешь, мы готовы носить тебя на руках, – сказал Миша и приобнял Забаву.

Тамара с Лизой изобразили рвотные позывы.

Когда очередь дошла до нее, то Тамара, выпрямив спину, как прилежная ученица, сказала:

– Талант. Оно не отражает всех оттенков и граней. На фоне одного все остальные – просто пыль. Но на фоне большинства они – ничего, кто-то даже скажет, что талантливы.

– Может быть, ты просто боишься, что кто-нибудь назовет тебя неталантливой?

– Нет. Я ничего не боюсь.

– Роза?

– «Хороший». Я ненавижу это слово. Точнее, боюсь.

– Роза, расскажи нам подробнее, почему ты его боишься.

– Как-то во втором классе я отвечала у доски. Мы анализировали какое-то произведение, уже не помню, что это было. И про одного из героев я сказала: «Он хороший». Учительница отругала меня, сказала, что слово «хороший» употребляют только первоклашки. «Неужели такая начитанная девочка не знает других слов!» После этого я боялась его употреблять. И мне кажется, боюсь до сих пор из-за его банальности.

– Скажи, ты встречала кого-нибудь «хорошего» в жизни? Или все-таки хороших не бывает? И это слово затмевают другие, более яркие оттенки?

– Да, наверное, так, как ты сказал. Хороших не бывает.

Я не успела спросить у Антона, что он задумал. Как только все начали расходиться, Адам подошел к нему, повелительно положил руку на плечо и шуршащим шепотом стал что-то объяснять.

Антон не молчал, но бубнил в ответ, не поднимая глаз, рассматривая на песке рисунок солнышка, который он рисовал, пока сидел.

Я развернулась и хотела присоединиться к Лине и Лере, передразнивавшим реакцию Тамары на ответы других. Но замешкалась, вытряхивая песочек из шлепки, и вдруг Адам сказал, как мне показалось, слишком громко:

– Роза у нас скучает без своей подружки. А я еще отбираю ее ночного друга. Давай она присоединится к нам?

Антон безвольно кивнул, но по короткому движению уголков его губ я поняла, что он этого и хотел.

Все замерли. Тамара фыркнула и стала быстро-быстро подниматься по лестнице, даже не выслушав язвительный комментарий Лизы.

Лера слишком громко шепнула Лине:

– Будет как у нас.

Лина понимающе кивнула.

На пляже Адама отвлекла Венера. Пока он отвечал на ее вопрос, она по-матерински послюнявила палец и вытерла апельсиновую оранжевость в уголке его губы.

Антон прошептал:

– Отвлеки его, чтобы я смог осмотреть дом.

Я не успела ни возмутиться, ни спросить: «Как?» – он продолжил:

– Неважно – как. Разревись, расскажи ему какой-нибудь секрет, позови посмотреть на звезды. Сделай это. Это последнее, о чем я тебя прошу.

Пока мы неловко заходили, сталкиваясь локтями, пропуская друг друга и давясь смешками дискомфорта, Адам скинул потную футболку с застиранными буквами «We can be heroes» и сел на матрас.

– Он – манипулятор, да?

– Да? – тупо переспросила я.

– Манипулятор, говорю. Убеждает делать то, чего ты не хочешь. Вкладывает свои мысли в твою голову, как будто ты это придумала.

Я испуганно замерла. Ну, вот и все. Доигрались в детективов. Я посмотрела на Антона. Пусть он объясняется. Я буду молчать. Но Антон посмотрел на меня беспечно-шутливым взглядом, мол, «отвечай давай, тебя спрашивают, а не меня».

К счастью, Адам заговорил сам:

– Я не планировал тебя приглашать. И только сейчас понял, что это он меня убедил. С тобой так же?

– Ну… Да, наверное, да. Как и ты. Вы друг друга стоите.

– Ого! Я тебя чем-то обидел, Розочка?

– Нет! Да! Я… я хотела бы здесь остаться. А ты… ты даже не говоришь об этом. Есть ли у нас шанс…

– А ты, – Адам перебил меня и пристально посмотрел на Антона, – ты хотел бы остаться?

– У меня нет богатой мамочки, которая бы продолжала платить за меня.

– Иногда иметь такую мамочку очень выгодно. Или папочку, да, Роза?

– Нет. За все в итоге приходится платить.

– Какая ты сегодня игольчатая. Это все из-за него? Со мной ты – цветочек, а с ним – колючка? Играете в старинный роман?

– Нет, мы просто…

– Не надо. Я сам такой. Самых дорогих всегда хочется ужалить больнее.

– Я…

– Роза! Тебя слишком много. Присядь в тот угол, – он указал на кучу его грязных футболок, – и помолчи. А мы поговорим. Да, журналист?

Антон невинно пожал плечами.

– Расскажи мне, как ты сюда попал. Почему решил поехать в «Джунгли»?

Не знаю, как Антон сохранял спокойствие. Мне каждый вопрос Адама казался разоблачением. Делая вид, что я читаю этикетку на пустой бутылке водки, валявшейся на полу, или рассматриваю смятый карандашный набросок, я с гулко скачущим сердцем слушала их беседу.

Антон отвечал очень правильно, может быть, даже слишком ожидаемо, но за его ответами я чувствовала какую-то игру. Он опять манипулировал и подводил Адама к какому-то выводу.

– Я не слышу в тебе тебя! До сих пор не знаю, какой твой тон в работах. Ты все еще скован. Роза, какой он? Настоящий?

От неожиданности я крутанула бутылку водки, как будто бы мы играли в глупую игру на поцелуи.

– Он… он очень резкий. За правду. Смеется над всем ненастоящим, даже чуть приукрашенным.

– За правду? – Адам подошел и поднял бутылку с пола. – Сыграем? Правда или действие?

Антон пожал плечами. Они оба присели на пол, Адам резким движением своих жестоких пальцев закрутил бутылку. Мы притихли так, что мне страшно было сглотнуть. Я мучительно копила слюну, перекатывая ее во рту, как будто от этого она прибывала медленнее. Когда Антон хрустнул шейными позвонками, я все-таки сглотнула, но все равно получилось громко. Кажется, Адам улыбнулся. Горлышко остановилось на Адаме. Он обрадовался, как собачка, ждущая лакомства. Только хвостом не вилял, посматривая то на меня, то на Антона.

– Если бы можно было изменить один момент в твоем прошлом, что бы это было? – спросил его Антон.

– Я ничего не хочу менять. Тогда здесь бы сидел не я.

Адам уже схватился за бутылку, чтобы снова ее раскрутить, но тут Антон продолжил:

– Нет, я неправильно задал вопрос. Извини, можно переформулировать?

– Ну, ладно. Только один раз.

– Я хотел спросить: «Если тебе безоговорочно нужно поменять какой-то момент из прошлого, то что бы ты поменял?»

– Хитро… – Адам ласково улыбнулся и мечтательно как будто заглянул в прошлое. (Как-то Сашка мне говорил, что, когда люди думают о прошлом, они смотрят вверх и налево, а когда о будущем – вверх и направо. Как будто у нас перед глазами шкала времени.) Он постучал указательным пальцем по нижним передним зубам, как будто бы проверяя их на прочность, и ответил: – Я бы не стал выпивать всю эту бутылку за один вечер. – И постучал пальцем по матовому стеклу. – Местная водка – та еще дрянь.

Я не удержалась от смеха. Адам рассмеялся вместе со мной и расслабленно откинулся назад, как бы показывая, что он весь наш – открытая книга.

Во второй раз отвечать пришлось мне. Кажется, Адама это расстроило. Он небрежно бросил мне вопрос:

– Розочка, скольких чужих мужей ты соблазнила?

– Я не… Ты же знаешь, что все не так. Я не соблазняла специально. Они сами соблазнялись. И их было немного. Всего два. Не считая Сочи. Ты понимаешь. – Не знаю почему, но мне хотелось показать Антону, что Адам знает обо мне больше.

– Не понимаю, кому это может быть интересно, – сказал Антон и закрутил бутылку.

– Плюс третий – я. Я тоже женат. Я спал с ней. Дважды, – бросил Адам Антону.

– Я бы и сам переспал, если бы не уважал ее. – Антон показал, что он безразличный кот, а не собачка, которая уцепится за эту пренебрежительно брошенную кость и будет рыча ее грызть.

Горлышко снова показало на Адама.

Он равнодушно сказал:

– Действие.

Было видно, что ему скучно с нами играть.

«Нам бы выпить», – подумала я.

Хотелось приказать ему что-то такое, от чего бы он пришел в восторг. Чтобы сказал, хотя бы мысленно: «Да! Моя девочка!» Но вместо этого я сказала то, что должно было понравиться Антону:

– Мне кажется, трезвым очень скучно играть. Может быть, ты приготовишь что-нибудь уносящее?

– Да-да, – оживился Антон. – Как в ту ночь.

Конечно же, он имел в виду ту ночь, когда Ада упала со скалы в море. Но Адам не понял намека, наверное, подумав про ночь в наш первый месяц, после которой уехали Настя с Машей.

– Вы стыдитесь себя? Хотите замаскироваться алкоголем? Не-е-е-ет. Мясо нужно сдирать с костей без наркоза.

Мы все замолчали. Было слышно, как какое-то растение мясистыми листьями гладит стенку домика, как шумит море и Забава что-то напевает, наверное, сидя у своего домика.

– Роза?

– Покажи ту картину, – я ткнула пальцем в полотно, заботливо, как младенец, укутанное в серую простыню. Остальные картины были или небрежно занавешены какой-нибудь изношенной футболкой, или просто повернуты к стене. Только сейчас я осознала, что изменилось в комнате – здесь было много картин. «Он ведь готовится к какой-то выставке», – вспомнила я.

– Роза, это не концерт по заявкам. Еще бы порисовать меня попросила. Ты должна приказать мне сделать что-то, чего я не хочу делать.

– По-моему, ты как раз таки не хочешь показывать картину, – сказал Антон.

Адам посмотрел на меня, как будто бы гипнотизируя. Я подумала: а вдруг там наша с ним картина? Зачем ему прятать изображение Ады? Для нас ведь это ничего не значит.

Адам медленно встал, дошел до картины, обернулся на нас, потом стал медленно ее разворачивать, прикрывая собой изображение. Под простыней оказалось полотно, мумифицированное туалетной бумагой. Ее Адам тоже раскручивал медленно. Но в этом не было театральной медлительности, без драматизма. Он был простым сгорбившимся парнем с грязноватой головой, который копается в углу неряшливой комнаты.

– Моя самая ценная работа. – Адам повернул к нам холст. На белом фоне было шесть красных точек.

Когда мы подошли к холсту (сам Адам не двинулся с места), то стало заметно, что это кровавые отпечатки больших пальцев.

– Наша клятва на крови.

– А шестой чей?

«Идиот! – подумала я. – Их ведь и сейчас шесть».

Но Адам принял вопрос как логичный и ответил:

– Той, из-за которой подобное уже не получится повторить.

– Которая сбежала?

– Угу. – Адам быстро отвернул картину к стене и вернулся к бутылке.

«Его жена», – почему-то только сейчас дошло до меня.

Спустя пару унизительных вопросов бутылка наконец-то указала на Антона. Видимо, ему тоже надоело слушать и придумывать вопросы, которые должны расцарапывать кожу, поэтому он ответил:

– Действие.

Я знала, что, если задание Адама ему не понравится, он просто уйдет, как Сава тогда. Но, с другой стороны, ему нужно было остаться здесь любой ценой (так позднее я оправдывала то, что он все-таки согласился это сделать).

Адам наконец-то оживился. Его глаза по-детски шаловливо заблестели. Он посмотрел на нас, как на родителей, как будто бы спрашивая: «Вы точно позволяете мне это сделать?»

Я не могла не улыбнуться в ответ. Антон тоже попытался улыбнуться – получилось нервное подергивание кончиками губ, причем с правой стороны губа дернулась сильнее. Адам переспросил его, точно ли действие.

– Давай, даю тебе шанс поменять!

– Тогда мы уснем от скуки, – с грустинкой в голосе пошутил Антон.

– Ну, ладно… – Адам замолчал и уставился в стену, как будто бы закурил.

– Начну с предзадания, – наконец-то заговорил он. – Это не нарушает правил! Предзадание нужно, чтобы ты понял, почему я прошу тебя выполнить основное действие. Может быть, ты с ним хорошо справишься. Ой, кто-то же не любит слово «хорошо»! – Адам рассмеялся и опять замолчал.

Не дождавшись от нас реакции, он продолжил:

– Опиши мне удар. Например, по щеке. Можешь красочно, можешь сухо. Но достоверно. Чтобы я его почувствовал, увидел, как в кино.

– Ты хочешь, чтобы я тебя ударил?

– Ударь кого-нибудь, хоть меня. Пока мысленно. Давай.

– Ну, я… Мне нужно написать или проговорить? – Впервые я видела Антона растерянным.

Я мстительно (но только на мгновение) подумала, что наконец-то кто-то сумел стянуть с него маску безразличия. Но сразу же стала по-русски жалеть его, вдруг как-то побледневшего и растерянно ковырявшего под ногтем большого пальца на левой руке.

– Как тебе удобнее. – Адам был доволен произведенным эффектом.

Он неподвижно, как змея, следил за каждым движением Антона: вот тот тянется к карману шорт за фантомной ручкой или блокнотом, хлопает себя по несуществующему кармашку на футболке над сердцем, скребет затылок, затем разглядывает ногти, что-то вычищает из-под них.

Наконец, поднимает взгляд на Адама и говорит:

– Я лучше проговорю.

– Ну, давай. Розочка, ты тоже оценивай на правдоподобность. – Я кивнула, как прилежная ученица.

– Я… э… я размахиваюсь и… э… звонко оставляю след своих пальцев на чужой щеке. Руку жжет, но это приятно.

– И все? Ударил, как девчонка! А, Розочка?

«Хоть бы чуть-чуть постарался», – подумала я, а вслух сказала только:

– Ага.

– Почему ты описал пощечину, а не мужской удар? А? Как тогда, бедного Лёву?

– Не знаю… Как-то спонтанно…

– Плохо, очень плохо. Предзадание провалено. Тебе придется ударить Розу. Как ты и сказал. Звонко. Чтобы остался след твоих пальцев. Уверен, после этого и ты, и она сможете описать это сочнее.

– А если я не…

– Ты можешь уйти. А мы останемся. Может, переспим, – Адам подмигнул мне. – Может, она покажет мне, где вы гуляете по ночам. Или я отвезу ее на какой-нибудь остров, а ты потом спасешь Розочку, как прекрасный принц.

– Остров? Какой остров?

– Не знаю. Их здесь много. Розочка, ты бы хотела быть моей пленницей на острове?

Я глупо улыбнулась и по-дурацки хмыкнула.

– Ну, ладно, я сделаю. – Антон посмотрел на меня и сказал, как будто убеждая сам себя: – Я знаю, ты не обидишься на это.

Мы встали.

Я думала: «Вот дура. Я ведь и правда не обижусь. Даже буду вспоминать как самопожертвование и выжимать из этого слезы жалости к себе».

Антон не стал превращать это в спектакль, быстро замахнулся и действительно звонко ударил. Было больно, щека горела.

«Он всегда за правду, за достоверность», – подумала я и, всхлипывая, спросила:

– Остался след?

– Ого! – сказал Адам и повел меня к зеркалу в ванной.

На красной левой щеке действительно можно было разглядеть четкий след от двух пальцев и багровую красноту от остальной части ладони. Позднее, когда я краснела от смущения или от злости, левая щека вспыхивала чуть раньше.

– Приложить лед или ты хочешь перетерпеть все это?

– Надо перетерпеть?

– Ты – умная девочка. – Адам больно ущипнул меня за щеку и, намочив в холодной воде посеревшее полотенце, пахнувшее цветущей рекой в августе, легкими касаниями протер щеку. – Я хочу, чтобы он один переварил все произошедшее. Пусть думает, что ты обиделась. Давай посидим здесь.

Он подошел к двери и нарочито громко щелкнул задвижкой. Потом сел на пол и позвал меня к себе.

Я приложила щеку к его горячему липкому плечу, а он приобнял меня и стал гладить по волосам, в которых вечно запутывался морской бриз. Я тоже обняла его за талию, чувствуя, как его спокойствие удава перетекает в меня.

Я не получала столько удовольствия от секса (потому что всегда считала, что я в первую очередь должна удовлетворить мужчину: пореалистичнее стонать, поизящнее прогибать поясницу), сколько от объятий. В эти моменты я чувствовала, что не отдаю, а получаю. Его пальцы путались в волосах, иногда больно дергали их, пытаясь освободиться, но такие прикосновения для меня были массажем.

Было душно, но я не раздражалась от своего вспотевшего лба с мокрой челкой и грубо-мужского запаха его подмышки. Он не был пряно-мускусным, как бы написали в женском романе. Нет, он был очень резким и в другой ситуации показался бы мне неприятным, но сейчас этот запах говорил мне, что рядом со мной живой человек, с которым мы почти равномерно дышим и наслаждаемся друг другом максимально нежно.

– Так хорошо, правда? – промурлыкал мне в волосы Адам.

Я только потерлась своей горящей от боли щекой о его плечо.

Когда мы вышли, Антон, с всклокоченными волосами, но абсолютно пустым взглядом, посмотрел на меня, на мою все еще красную щеку и только губы поджал, то ли злясь, то ли сожалея.

Я стала оглядывать комнату – не осталось ли каких-то следов его детективной деятельности (а в том, что он рылся в вещах Адама, я не сомневалась). Вроде бы в комнате был бардак, но он был похож на продуманные инсталляции, которые на самом деле продаются за сотни тысяч долларов. Сдвинь или убери что-нибудь – и это будет обычная запущенная комната.

Я попыталась припомнить обстановку, которую отмечала только краешком сознания. Книжка («Ключевые моменты в искусстве», похожая на журнал: мягкая обложка, наполовину салатовая, наполовину черно-белая, с фотографией Поллока за работой) так и осталась лежать домиком на подушке. Рядом с подушкой – почти чистая пепельница с одинокой недокуренной самокруткой и кучкой серых хлопьев. Половинка манго с косточкой на тарелке у кровати – слишком волокнистое, чтобы быть съеденным до конца. Торчащий из-под кровати шлепок от «Версаче» (никогда не видела эти шлепки на Адаме). На тумбочке – фирменный блокнот Венериной галереи с оттиснутой золотистой буковкой «M» на кремовой пачкающейся обложке с сероватыми отпечатками пальцев и двумя бурыми колечками от кофейной чашки. Смятые бумажки на полу, занавешенные картины, пустые бутылки – все казалось таким же, как и было.

Но я чувствовала какое-то внутреннее ликование Антона – он нетерпеливо постукивал пальцем по бедру, взгляд его говорил: «Отпустите меня уже! У меня есть дело важнее». Он что-то нашел.

– Переварил?

Антон кивнул.

– Розочка, ты можешь идти спать. А мы еще поболтаем.

Мы сидели на полу моего домика и с детским возбуждением планировали то, как будем следить за Адамом. Прошло три дня с той ночи, когда Антон меня ударил. Все, что смог найти Антон, – это потрепанная визитка рыбака, который именовал себя на английский манер Шоном, но фамилию оставил королевско-вьетнамскую – Нгуен. На ломаном английском рыбак начал спрашивать, куда нужно отвезти Антона, и, не получив внятного ответа, стал предлагать туры на весь день в самые «вандельфуль» и «бьютифуль» острова бухты Халонг.

– Она – жива, – сказал мне Антон тем утром.

– Почему ты…

– Остров! Помнишь, он сказал про остров? «Увезу от тебя Розочку на какой-нибудь остров…» Он и увез. Ее. Такие, как он, уверенные в своей безнаказанности, постоянно бросаются намеками. Специально. Потому что им нравится рассказывать, зная, что никто и не подумает об этом как о правде.

– Но рассказ Тимура… Он же видел, и видео…

– Они были пьяны. А на видео нет момента падения, он сам говорил. Если вообще не придумал эту историю.

– Но тогда Матвей… – начала я.

Но Антон был настолько возбужден, что не дал мне окончить ни одной фразы.

– Да, я об этом тоже подумал. И о ненависти Тимура. Наверное, они все-таки не знают. Ее держит только Адам. Может быть, Венера ему помогает.

– Она не могла спрыгнуть и не разбиться. Ты сам это говорил, когда осмотрел…

– Да, но они были обдолбаны. Может быть, она спряталась где-то там.

– Или Адам специально оставил визитку, чтобы ты продолжал гоняться за призраком своей любимой. Где ты ее нашел…

– В блокноте, под обложкой.

– Самое банальное место. Он бы не спрятал ее…

– Он почти прямым текстом сказал про остров! – крикнул Антон и спугнул невидимую птицу в ветвях дерева с гамаком. – Он думает, что никто не догадывается. Он ничего не боится.

– И сколько островов в бухте Халонг?

– Кажется, более трех тысяч.

Когда мы, склонившись над картой, сталкивались плечами, мне казалось, что он тоже ощущает притяжение. Было так легко и приятно, что мне нравится человек, который не сделает мне больно. Быть влюбленной в которого так просто. В какой-то момент он случайно вместо карты провел пальцем по внешней стороне моей ладони. Потом нервно одернул руку и, слегка покраснев, вернулся к карте.

Я улыбалась. С одной стороны, хотелось тянуть эти сладко-томительные моменты долго-долго. А с другой… Он повернулся ко мне с вопросом, который я в задумчивости не расслышала. Вместо ответа я поцеловала его.

Он быстро отстранился.

– Роза, почему ты…

– Ты хороший, а я не хочу быть одна.

– Хороший? Ты же сказала, что боишься этого слова.

– Но ты правда хороший.

– Роза, не обижайся, но ты похожа на бездомную собачку, которая ласкается к тому, кто добр к ней. Ты очень ранимая девочка, а я ничем не лучше мужчин, что были у тебя. Мне нравится, как ты начала меняться. Ты становишься такой… теплой. Настоящей розочкой. Пусть следующим, кто сорвет этот цветочек, будет достойный мужчина. Обещаешь?

Я кивнула и отвернулась, чтобы он не видел слез в моих глазах.

– Я правда хочу, чтобы ты была счастлива. Но ты… Не нужно открываться и тем более отдаваться каждому, кто обратил на тебя внимание. Люди этим пользуются. Тебе повезло с Ритой. Но ты ведь не стала бы с ней дружить изначально, если бы она не поддерживала тебя? Если бы не хвалила? Она действительно делает это искренне, но остальные, особенно мужчины, – чаще всего нет. Я бы тебе никогда не понравился, если бы не все это. Ты вообще уверена, что я тебе нравлюсь? Я, а не мое отношение к тебе?

– Ты не всегда вежлив со мной. Даже наоборот.

– Я не об этом. Ты мне небезразлична. Я забочусь о тебе. По-своему. Я не хочу, чтобы с тобой случилось то же, что и с ней. Я до сих пор ругаю себя за то, что не завершил тогда с письмом. Пожалел тебя. Если бы тебя выгнали за него, было бы лучше.

– Зачем тебе заботиться обо мне?

– Ты выглядишь так, что о тебе хочется позаботиться. И часто ведешь себя так, что тобой хочется воспользоваться. Сама провоцируешь. Я понял это, только когда сам воспользовался.

– Ты не раз говорил, что ты за правду. Скажи мне, только честно-честно. Я… Что в моей внешности, не знаю, в ауре, в поведении, может быть… Есть какой-то сигнал для вас, мужчин, что я – брошенная девочка? Что мое тепло легко получить?

– Роза… Ты выглядишь не брошенной, а нуждающейся в любви. Это ощущается, как… Не знаю… Ты как одинокий маяк, который подает всем сигналы с приглашением причалить. Твое тело постоянно говорит о том, что оно хочет быть желанным. То, как ты выступаешь со своими работами: ищешь в наших глазах оценки, сияешь от комплиментов. Если бы я был не таким честным, я бы говорил тебе одни комплименты, чтобы ты постоянно светилась.

– Я бы тебе не поверила.

– Ну да.

Мы рассмеялись.

– Не пытайся понравиться всем. Твои люди полюбят тебя настоящую со всеми трещинками. Как Рита, как я.

– Спасибо за честность.

– Я всегда за правду.

Глава 37. Иероним Босх. «Ад и потоп»

Было что-то еще, кроме визитки. Мне казалось, что все эти дни Антон просто занимает меня поиском острова. В нем не было яростного желания найти «тот самый остров», он просто слушал мои версии и придирался к ним. Вроде бы нашим планом было проследить за Адамом. Но когда он уйдет в этом месяце, мы не знали. А упустить не могли, ведь вдруг в этот раз действительно «он убьет меня, а потом себя». Но Антон как-то расслабленно относился к этому, от моих предложений по дежурству и выяснения планов Адама отказывался.

А мне больше нечем было заняться. Как-то все постепенно забывали про искусство, без регулярных занятий мы скатывались в бытовую лень. Лина с Лерой развлекались тем, что в шутку пытались соблазнить Лёву на секс втроем. Лёва же испуганно шарахался от них и прятался в домике с утра до ночи (и по ночам иногда тоже), стуча по клавиатуре ноутбука. При нас с Антоном он решался выползать поесть и что-то бормотал про то, что нашел «идеальную концовку для моей Вселенной». Те ребята тоже как-то расслабились, только Тамары не было видно. Лина даже предположила, что она уехала. Но тем же вечером появилась на ужине с ликующим выражением лица:

– Царица Тамара дала обет молчания, устроила голодовку. Может, еще и плоть свою умерщвляет (ой, надеюсь). Типа перформанс. Каждый может зайти к ней и посмотреть. Пойдемте жевать сникерсы перед ней!

Оставалась неделя до окончания нашей смены, но никто особо не говорил о последнем дне: что мы будем делать, как презентовать свои работы, когда нам уезжать. Билеты у всех были куплены на разные числа: Антон вообще должен был улететь еще два месяца назад (он думал, что найдет Аду и вернется), Лера улетала сразу же – днем 1 июля («наверное, всю ночь будем гулять, не давайте мне пить, а то пропущу рейс»), Лёва в ночь с первого на второе (он хотел уехать с Лерой – оставшиеся часы до рейса сидеть в аэропорту), Лина – 3 июля («Меня же не выгонят первого числа? Может, вообще оставят!»), а я – через неделю. На эти даты были самые дешевые билеты. Тогда я еще не думала о возможности остаться, просто хотелось побыть одной за границей. Я как-то не подумала, что дешевле будет купить билеты подороже, чем еще семь дней торчать во Вьетнаме за свой счет. Спросить, можно ли мне остаться еще на семь дней, я не решалась. Я боялась, что опять начнутся унизительные торги. «Когда спросят о дате отъезда, тогда и скажу». Я даже отрепетировала взгляд олененка и печальный вздох: «Ну, если нет, то ладно. Я нашла дешевый хостел в Ханое».

С той ночи в домике Адама, когда мы так нежно сидели вместе, прошло две недели. За это время мы виделись всего два раза – а лично не общались вообще. Он выходил редко. На прошлой неделе решил провести что-то типа «Ритма 10» Марины Абрамович, но был пьян и почти сразу же раскроил себе средний палец правой руки до кости. Пока Венера пыталась забинтовать палец, он орал, что нельзя останавливаться, вопрошал, кто ему доверяет. Лина подбежала и подставила свою руку, но нож уже успел забрать Миша. В итоге он вырвал недозабинтованную руку, пнул столик так, что он улетел в девочек из той группы (Лизе расшибло бровь, а у Тамары остался кровавый синяк на плече), и ушел к себе.

Второй раз мы увидели его вечером. Миша собрал всех на пляже, чтобы почитать свой первый рассказ. (В тот день он, Тимур и Забава с какой-то ненатуральной слащавостью рассказывали о своих первых работах. Не в формате лекций, а так, подсаживаясь то на завтраке, то днем на пляже.) Как-то незаметно к нам спустился Адам и сел между Лерой и Линой. Он ничего не говорил, даже не поднялся на камень. Послушал Мишу, послушал наши комментарии, посмеялся со всеми и ушел к себе.

За неделю до отъезда Антон занервничал. Нет, его не пугало, что он так и не нашел остров (по крайней мере, он не выражал озабоченность на словах). Но было заметно, что он обдумывает что-то. Иногда, уставившись в одну точку, он начинал молотить ногой в нервном тике; в другой раз я увидела его перебирающим вещи в рюкзаке. («Не могу найти», – сказал он. Но что найти, видимо, не придумал и больше не сказал ни слова.)

На мое: «Но что же делать?» – он отвечал:

– Не волнуйся. Если он не поедет к ней на этой неделе, я останусь здесь. Я найду ее.

Когда осталось пять дней, Антон уверенно заявил мне, дежурившей с ним каждую ночь, что сегодня «точно нет».

– Я слышал, что они сегодня с Венерой договаривались на вечер.

Но я-то знала, что Венера вечером обещала прочитать мой итоговый рассказ. Я назвала его «Фантомный папа» – название казалось мне гениальным, даже Антон оценил. А девочки не поняли.

– Фантомный – в смысле, призрачный? – спросила Лера.

– Нет, в смысле, как фантомные боли. Знаешь, когда человеку отрубают ногу, а он все равно чувствует боль, на месте колена, которого уже нет, например.

– Не знаю, мне ничего не отрубали, – хихикнула она, а Лина сказала:

– Если надо объяснять, чтобы поняли название, то оно – плохое.

Без Риты я снова становилась колючей, аутсайдером, хотя нас и осталось всего пятеро. То, что раньше, при Рите, я бы восприняла как часть будничного разговора, просто брошенное замечание, сейчас меня задевало.

Я огрызалась в ответ девочкам, а они, чувствуя, что задевали меня, снова старались уколоть больнее. Не из вредности или ненависти – за все проведенное вместе время у нас были нейтральные отношения, нам нечего было делить. (Конечно, случались мелкие недовольности из-за очереди в душ или когда кто-то из нас терял одолженные Лерой заколки, например. Но творческой ревности не было.) Скорее это получалось из-за природного инстинкта ужалить слабого.

Сашка как-то говорил мне, что в отношении к слабым и жалким мы делимся на две категории – раздавить или пожалеть. Из всех нас «пожалеть» – это было только про Риту и Саву. Лёва был редким безразличным видом. Поэтому я не могла злиться на девочек или оправдывать их подколы завистью – я сама сделала бы так же. Я злилась на себя, что опять надеваю шкуру жертвы и не знаю, как из нее выбраться.

Венера еще утром сказала мне, зевая, что после чтения работ учеников она всегда хорошо спит. Я старалась не обижаться на нее, потому что она никому, кроме Адама, конечно, никогда не делала комплиментов. При этом ее замечания обычно были ироничными, а не ядовитыми.

Поэтому я просто буднично спросила ее:

– Плохо спала?

– Уже неделю. В моей комнате поселился геккончик. Днем его не видно, а на ночь всегда приходит, ползает по стенам и пищит. Поэтому, Розочка, ты не жди сегодня свой рассказ. Я его буду читать, пока не усну, а завтра утром, как высплюсь, принесу его тебе.

Вряд ли бы она так подробно врала о ночном свидании с Адамом. Они договаривались о встречах и при нас. И ей это очень нравилось.

За день я выпила две банки энергетика, чтобы точно не уснуть, но даже к вечеру не придумала, как буду следить за Антоном, следящим за Адамом.

«Какой может быть план? – пыталась я успокоить свое тахикардично бьющееся сердце. – Просто пойду за ним, и все. Если он меня заметит, то уже не сможет прогнать. Я смогу удержать его от глупостей. Он и сам это понимает. Может быть, еще придет вечером ко мне. Он всегда приходит ко мне за помощью».

Как раз когда я подумала про то, что он придет ко мне, в дверь постучали. Было еще рано, около семи вечера. Солнце только село.

«Пришел», – подумала я и специально замерла, чтобы он мучительно подождал. Но за дверью раздался голос Венеры:

– Розочка, ты не спишь? Я днем все прочитала. Давай побеседуем?

– Сейчас? Может быть, с утра?

– Знаю, тебе кажется, что мы тут живем расслабленной жизнью. Некоторые – да, но у меня есть вторая жизнь, очень насыщенная, в Петербурге. Лина сейчас сказала: «Я могу обсуждать свои стихи только по ночам. Днем не получается». Сегодня у меня свободный день, я могу позволить себе уделить тебе время. Я не могу подстраивать свой график под каждого из вас.

– Извини. Я просто не очень хорошо себя чувствую.

– Я вижу. У тебя руки трясутся. И зрачки расширены. Ты что-то принимала?

Я соврала, что выпила энергетики, чтобы не спать ночью и записать одну свою идею.

– Что же вы все так романтизируете ночь? Что вам днем не пишется? Знаешь, когда перестанешь использовать отсутствие вдохновения как отговорку и окружать себя необходимыми ритуалами, то обнаружишь, что писать можно всегда. Относись к этому как к работе, а не как к богемному капризу. Пойдем, дам тебе корвалол.

Когда мы вышли, я обернулась и увидела, что в домике Антона не горит свет.

Венера это заметила и улыбнулась, подражая Джоконде.

– Он отпросился на вечер.

– Куда отпросился?

– В город. Ревнуешь, что ли? – Она снисходительно посмотрела на меня. – Да не волнуйся. Скажу тебе по секрету: сюрприз для тебя.

Когда я заходила к Венере, свет в домике Адама еще горел, когда выходила – оранжевый, такой по-азиатски мандариновый оттенок света был погашен. Сначала она отпаивала меня корвалолом, попутно рассказывая о том, что куратор всегда должен иметь при себе полный набор облегчающих наркотическое состояние веществ.

Пока она довольно безжалостно критиковала несколько моментов в рассказе («Мне кажется очень противоречивым, что твоя героиня бежит от выжигающей любви в простые отношения и все же желает, чтобы “все было как в трагичном кино”»). На мое глупое: «Вся наша жизнь – бегство во что-то более простое, которое превращается в трагедию», она, усмехаясь, ответила: «Или желание испепеляющей любви, от которой не остается никакого трагизма, только бытовуха?» Я не поняла, насмехается ли она над моим пафосом или хочет сказать что-то про себя, и, вспомнив, как Антон как-то сказал: «Мы всегда говорим только про себя», учтиво промолчала, как бы давая продолжить. Но Венера продолжила критиковать.

Я вышла только около десяти вечера – со взмокшей челкой, ободранными заусеницами и растоптанной мечтой стать писательницей, несмотря на прощальное ободряющее:

– Не думай, что скажут другие, когда прочитают твои «гениальные фразы». Пиши честно, а не красиво. Пиши много и часто.

Венера пошла со мной (на кухню за водой), и я заметила, что ее тоже встревожил выключенный свет у Адама.

Когда мы задержались у холодильника, я глупо и неосторожно спросила:

– А Адам тоже в городе?

Она высокомерно приподняла свои тоненькие брови – единственную подвижную часть обколотого лица. Ее брови, очень нервные и сильно изогнутые, напоминали мне червяков под кожей или рябь на воде – так тонко и трепетно они выражали эмоции, которые неспособно было изобразить ее застывшее во времени лицо. Потом брезгливо протерла горлышко бутылки, из которой я только что отпила («А рот ему ты тоже протираешь?» – хотелось спросить мне), сделала два коротких глотка и пошла в сторону его дома.

Или подействовал корвалол, или то, что с меня сняли всю ответственность, – Антона я ждала с отстраненным безразличием.

«Пусть хоть поубивают друг друга, – думала я в полудреме. – Я не часть их истории. И никогда не стану. У меня будет своя. Красивее».

– Мне нужна твоя помощь, – разбудил меня в пять утра Антон.

– Что там за сюрприз для меня?

– Не обижайся. Все получилось, теперь мне без тебя не справиться.

– Ты нашел ее? Она все-таки жива?

– Кажется, да.

– Кажется? Мы сейчас поедем туда? Надо разбудить Тимура?

– Подожди. Он будет там до вечера.

– Откуда ты…

– У нас есть время до вечера. В общем, слушай… Я бы, конечно, хотел показаться гениальным следователем, но когда вы были в Хойане, я ничего не нашел и не разузнал. И тогда в комнате ничего, кроме визитки, не нашел. Я бы даже не обратил на нее особого внимания, если бы не надпись на обороте: «26 июня, 9 ч.». Я вспомнил, как он пошутил про остров, и догадался, что это может быть заказ лодки как раз к тому месту, где он прячет Аду. Но ты же понимаешь, что отсюда следить за Адамом невозможно. Он заметит, да и как угнаться за лодкой? Короче, – Антон говорил с очень самодовольными нотками, я даже подумала похвалить его за пока еще не знаю какую сообразительность в конце, – я нашел через интернет парней-американцев, которые здесь держат бар и экскурсионное агентство. Знаешь, почему иностранцев? Я подумал, что местные рыбаки все друг о друге знают, они могут понять, что я слежу за Адамом. Тем более раз на визитке была записана только эта дата, значит, он меняет рыбаков, и я мог бы наткнуться на кого-то, с кем он уже ездил. Я договорился с этими парнями об индивидуальном туре по вечерней бухте. Сказал, что не надо плыть по определенному маршруту, я сам буду его говорить: какое место мне по ходу понравится – туда и поедем. Короче, сыграл такого мажористого русского. Взял у Леры дебильную панамку, как для сафари, купил на рынке цветастую рубашку и большие очки. В итоге – зря старался, уже темно было, я и Адама не сразу увидел. В общем, отплывали мы от причала вместе, плюс еще лодка-ресторан. Одно время плыли в одну сторону, потом мои парни стали поворачивать в сторону нашей бухты – мол, сейчас тебе покажем все побережье, вон там живут какие-то сумасшедшие художники, а дальше заброшенный отель. Я им говорю, что видел это все уже днем, показываю в ту сторону, куда рыбак повернул, но они начинают отказываться, типа, темно, открытое море, можем в какой-нибудь остров-скалу врезаться. Я, в общем, включил такого русского быка и начал настаивать. А они все про безопасность, про безопасность. Тогда я ляпнул, что хочу посмотреть, как тот рыбак будет ловить рыбу. Они стали его догонять, но тут рыбак остановился у скалы. Вот реально, с виду, по крайней мере в темноте, просто скала, одни камни. Адам спрыгнул у берега в воду и выполз на камни. Я стал спрашивать парней, что там. Они сказали, что с другой стороны частный пляж и небольшое бунгало. Вроде бы типа отеля. А с этой стороны только пещера и отвесная скала. Вот. Рыбак оставил его там. А я, когда вернулся на берег, переоделся обратно и подошел к рыбаку. Спросил, свободен ли он завтра, а он сказал, что только до вечера. Вечером у него тур. Сама понимаешь какой. Дождемся, когда он вернется, и поедем к ней.

– Почему я?

– Вдруг там труп? Мне нужен свидетель. – Антон сказал это в своей будничной манере: сухо и даже немного высокомерно («Как же ты сама не понимаешь?!»).

– А вдруг он сейчас ее убивает? Она же тебе написала…

– Я бы не смог незаметно высадиться на остров. А если бы он меня увидел…

– Ты бы мог обыскать при нем. Он ведь не под землей ее прячет!

– А если бы ошибся? Как в тот раз со статьей?

– То уехал бы с позором домой. Всего лишь… Как ты хотел отправить домой меня.

– Ты думаешь, я струсил?

«Я думаю, ты бы хотел, чтобы появилась реальная причина обвинить Адама. С доказательствами», – подумала я, но ответила:

– Нет. Ты умнее. Ты знаешь, как надо.

– Если ты думаешь, что он сейчас убивает Аду, то мы еще можем ее спасти. Он будет на острове до вечера, она, наверное, еще жива.

– Ты тоже так думаешь?

– Не знаю.

– И что мы будем делать?

– Не знаю.

– Поехали?

– Поехали.

Антон шел нехотя, я тоже не очень спешила, потому что до сих пор не верила в то, что Ада жива. Но я представляла, что бы сказала Рита, она бы обязательно поехала, не боясь опозориться перед Адамом. Вдруг тот остров – просто его место уединения? Может быть, он там рисует? Или тайно встречается с кем-то? А может, все происходящее за последние три месяца – это его игра? Он сам отправил открытку Антону; сам сделал так, чтобы мы сблизились – все трое; сам испортил отношения с Тимуром, чтобы он рассказал нам их историю. Может быть, это тот новый вид искусства, который он искал? Марионеточный театр, только вместо ниток – наши слабости. Конечно, какая глупость – это письмо. Как бы она смогла его отправить, будучи в пещере на острове?! А если бы добралась до почты – то зачем ей писать Антону? Не звонить в полицию или пытаться связаться с другими ребятами из «Джунглей», не убежать и не возвращаться… Неужели Антон сам не замечает, как это глупо? Или он так же, как три года назад, ослеплен случайным сообщением? Или он понимает, что это – игра? Все эти насмешки Адама: «Ну, журналист, что ты здесь делаешь на самом деле?» и такое холодное отношение Антона, но в то же время и фанатичное. Мне даже интересно, каким будет финал.

По дороге мы не обсуждали, что будем делать дальше. Просто спускались от ворот (они были не заперты, Антон сказал, что они все время были открыты) вниз, к трассе. Только один раз Антон прокомментировал погоду:

– Слишком душно, будет дождь.

Было очень жарко, хотя совсем недавно рассвело. Густой, сюрреалистичный туман окутал вершины гор и на фоне буро-черных скал по обе стороны от нас мы казались цветными персонажами в черно-белом фильме. Обезьяна или птица пронзительно вскрикнула в джунглях. Тут же над нами пролетела стая каких-то крупных черных птиц, а может быть, и летучих мышей.

– Как будто мы в фильме Хичкока, – пробормотала я, но Антон ничего не ответил.

Из-за окружающего нуара мне особенно трогательными показались розовые лепестки, осыпавшиеся с дерева у дороги.

Пока Антон ловил машину, я подняла один уцелевший цветочек и положила его в карман сарафана.

Мы не успели доехать на попутке даже полпути до Парадайз-тауна, как зарядил ливень. Стена воды так резко захлестнула нас, что мне показалось, как будто мы въехали на площадку фильма, когда снимают сцену с дождем. Но ливень шел не только над нами: над бухтой сверкали молнии и гремело, дальше сотни метров на дороге не было видно ничего, кроме призрачного света фар: видимо, какой-то автомобиль остановился так же, как и наш.

Мы простояли так минут двадцать. Наш водитель все не решался ехать, звонил кому-то, жалобно мяукал. В итоге он развернулся и высадил нас там же, где и подобрал.

– В такой ливень все равно ни одна лодка не поедет. – Антон не выглядел расстроенным, только раздраженным из-за того, что в первые же секунды под ливнем мы полностью промокли.

Мне понравилось, как он совсем-совсем быстро посмотрел на мой прилипший к телу сарафан и все-таки задержал взгляд на груди. И, как будто бы сердясь на себя за это, резко отвернулся и грубо сказал:

– Пойдем! Что встала! Смысл здесь стоять! – Но потом мягче добавил: – Простынешь ведь.

– В такую духоту? – крикнула я и, обогнав его, побежала вперед, больно шлепая голыми ступнями о бетон.

Было скользко, но в сандалиях по ручьям, стекавшим по дороге вниз, идти еще сложнее, поэтому я их сняла. Меня от этой секунды его внимания эйфорически приподняло. Хотелось бежать с ним наперегонки, хохоча, не случайно случайно задевая друг друга.

«Дождь – самое эротичное состояние природы, – говорил Сашка. – Особенно в талантливых кинематографических руках. Я это не про сцену из «9 с половиной недель» говорю, а про все «вудиалленовские» дождливые моменты».

– Я люблю дождь, – сказала я, когда мы остановились, чтобы отдышаться.

Я прислонилась спиной к скале, стараясь не обращать внимания на ручейки, стекающие на спину и плечи. Так выпрямленная спина и небольшой прогиб в пояснице казались мне естественными.

Но Антон больше не обращал на меня внимания. Хрипло отдышавшись и сплюнув, он сказал:

– Так спешили, что даже питьевую воду с собой не взяли, идиоты. Зачем вообще туда поперлись? Надо было подготовиться. Ты – импульсивная дурочка. То орешь, что Аду убивают, то бежишь под дождем и хохочешь. Думаешь, что все как в кино? Пошел дождь, и все – хеппи-энд? Дождь она любит…

Антон побежал вверх, но вдруг резко остановился, развернулся и быстрым шагом вернулся ко мне. Он подошел вплотную, как любил делать Адам. Я подумала, что моя челка, наверное, висит уродливыми сосульками. Но зато из-за дождя незаметно, что у меня от обиды текут слезы.

Антон злобно посмотрел на меня, скопировав прищур Адама, и пихнул в руки размякшую от воды открытку Ады.

– Дождь она любит, блять, – пробормотал он, снова стал подниматься наверх, но у него соскользнул сланец с правой ноги. Он от злости взмахнул левой, но поскользнулся и приземлился на задницу. Антон тяжело дышал, и я думала, что сейчас он снова наорет на меня. Но все-таки подняла его шлепки и присела рядом. Антон рыдал.

– Я и-идиот, – только через минуту, заикаясь, смог выговорить он.

– Как бы сказал мой друг Антон: «Мы все идиоты». Нет, сейчас бы он сказал: «Мы все и-идиоты».

– Дура, – буркнул Антон, но трястись почти перестал.

Он медитативно вдыхал-выдыхал и уже через пару минут заговорил своим привычным тоном:

– Мы все идиоты. И я – самый главный. Я думал, что я другой. Не такой, как вы. Но нет. Для меня это тоже интересная история, частью которой я хотел бы быть. А на самом деле есть только парень с манией величия и желанием манипулировать, и глупая девушка, желающая страдать во имя искусства. Но это не история из биографической книжки, не поэтично по-вонгкарваевски снятый фильм. Это жизнь! Роза, это жизнь! Они играют. И мы с тобой подчиняемся их игре. Представляем себя детективами, пищим от найденных зацепок, послушно собираем пазл. А потом бежим спасать как герои. Еще и туман, и дождь. Все как в кино! Только не по нашему сценарию.

– Да, наверное… Я тоже думала про какую-то игру. Только мне нравилось…

– Нравилось быть ее частью?

Я кивнула.

– Это интереснее, чем прозаичная жизнь садиста и зависящей от него девушки.

– Я не думаю, что Ада на самом деле… – Но Антон не слушал меня:

– Я сломаю весь их сценарий. Мы сейчас всем все расскажем. Ведь часть их игры – это недосказанность, загадочность. Раньше я думал об этом краем сознания, а теперь все-все понял. Знаешь что?

– Что?

– Они не только с нами так играют, но и с другими. Для каждого у них свой сценарий поведения. Помнишь, как поменялся Лев? А та фраза из письма Ады, которую он сказал? Он ведь мне так и не признался, откуда ее взял.

– А если все не так, как ты придумал? Представляешь, после того как ты всем все расскажешь, кто-нибудь найдет то видео и неправильно его использует. Ты опять спешишь. Антон, ты же за правду!

– Вот именно! А мы здесь во лжи.

– Всем, кроме тебя, здесь нравится. Наверное, если ты будешь совсем-совсем честным, то признаешь, что тоже чему-то научился.

Он молча пошел вверх, к воротам.

Дождь так и не прекратился. Когда мы вернулись, все еще спали. Только Миша, напевая «Singing In the rain» – больше похожую на версию из «Заводного апельсина», чем из черно-белого мюзикла, мелко нарезал помидоры для яичницы.

Антон сразу же прошел к холодильнику и начал жадно пить воду из полуторалитровой бутылки.

– Далеко ходили? – совсем не заинтересованно спросил Миша.

– Гуляли, – так же ответил Антон.

Мне очень хотелось переодеться, но я боялась оставлять Антона одного. Не знаю, что на нас влияет – ощущение последних дней здесь, какая-нибудь планетарная фаза или правда чья-то манипуляция, но сегодня мы с ним – импульсивные идиоты. Бежим туда-сюда, совсем не подумав. Ему нужно выспаться, а потом – нам вместе сесть и все обсудить. Я решила сходить к Венере и попросить у нее снотворное для Антона.

– Миш, а Венера уже проснулась?

– Да, но… К ней лучше сейчас не заходить. Она… занята.

– Потому что Адам опять ушел? – спросил Антон, выжимая футболку прямо в раковину.

– Почему? – спросил Миша, натягивая свою самую дружелюбную улыбку.

– Я видел его вчера вечером в городе. Он куда-то ехал на лодке.

– Правда? – Он попробовал яичницу, сделал вид, что обжег язык, и проворчал, что пересолил. Потом протянул сковородку нам, но мы оба помотали головой. Тогда он снова улыбнулся и шутливо спросил: – А ты следил за ним, что ли?

– Нет, я готовил… Хотел сделать сюрприз Розе: арендовать лодку, чтобы покататься по бухте. Как видишь, не удалось из-за ливня.

– Надо было меня спросить. У меня есть контакты одного рыбака – он возит по таким классным местам. И берет недорого. Но сейчас вы не скоро выберетесь – по прогнозу чуть ли не тайфун обещают.

– Надолго? – Я все-таки подцепила вилкой кусочек яичницы, чтобы наш разговор выглядел как будничный, а не допрос.

– Вкусно или пересолил?

– Вкусно, но горячо очень. – Я протянула вилку с белком и кусочком помидора Антону, но он поморщился и покачал головой.

– Так надолго обещают такую погоду?

– Это непредсказуемо. Может и на неделю затянуться. Обычно тайфуны бывают осенью, да и до нас почти не доходят. А как-то раз почти макондовские ливни шли больше недели. Мы думали, что с ума со скуки сойдем, а получилось наоборот. Одна из самых счастливых недель в моей жизни. Мы сидели все вместе у Адама, потому что его дом повыше и просторнее. Много разговаривали, читали вслух книги, рисовали, медитировали, испытывали всякие психологические штуки… Мы тогда были как семья, которая вроде бы живет вместе, но почти не общается, а тут нас объединила беда. Мы спали в спальниках, ели на спор всякую ползающую дрянь. А сколько хохотали! Сегодня, если погода не изменится, соберемся так же на ночь.

– Миш, скажи… – От одного ненатурально безразличного тона Антона было понятно, что ничего хорошего из этого вопроса не выйдет.

Миша окунул кусочек мякиша от багета в желток и, с аппетитом жуя, притормозил его пальцем, мол, «подожди, пока проглочу».

– Миш, а правда, что Адам сидит на чем-то?

Миша поперхнулся, но, выпив воды, улыбнулся и спросил, почему Антон так думает.

– Ну, куда-то ведь он уходит. И вы все так беспокоитесь.

– Ты сам можешь видеть, что на его венах нет следов «моего сладкого принца», а все остальное раз в месяц – не вредно. Ты статью, что ли, пишешь?

– Нет, просто… Наверное, привык задавать много вопросов. Просто мы скоро уедем домой, а вас так и не узнали близко. Вроде бы все происходящее воспринимается как должное, и вы люди как люди. Потом прославитесь, ты-то точно с твоими рассказами, а я, прожив с вами три месяца, даже ничего рассказать не смогу.

– Вот поэтому мы и соберемся сегодня вечером все вместе.

Следующие два дня дождь прекращался лишь на несколько часов, чтобы зарядить с новой силой. Мы так и не смогли выбраться, хотя следующим же утром сбежали в город – из-за ураганного ветра лодки не выходили в открытое море.

Адам, конечно же, тоже не вернулся. Антон цинично говорил, что Адам не будет убивать Аду, так как ему придется сидеть с ее трупом в пещере до окончания урагана.

Целыми днями нам приходилось торчать в домике у Миши, изображая уютные посиделки. Приходили не все – из той группы только Дима, с которым подружилась Лина, и Аня, которая ходила за Димой и поддакивала ему. Мы, как прилежные ученики, были в полном составе. Тимур то появлялся, то исчезал. Забава всегда сидела на пороге, заплетая косички во взлохмаченных волосах или расчесывая зудящие коленки. Венера не появлялась.

Мы действительно походили на семью. Но не на такую, которую описал Миша. Скорее на родственников, которые вынуждены встречаться из-за какого-то события. С утра мы изображали заинтересованность, к полудню – откровенно скучали, а к вечеру начинали ругаться.

Антон очень нервничал. Нам нужно было уловить момент, когда буря начнет стихать, но еще не прекратится, чтобы успеть на остров. Он нашел какого-то рыбака, который согласился нас покатать по бухте, когда шторм будет уже не так опасен. Но угадать этот момент было невозможно. Как только дождь прекращал лить со звуком шкворчащего на раскаленной сковородке масла, Антон бросался звонить рыбаку (оказывается, он с первых дней прятал второй телефон), но тот отвечал ему «May be tomorrow». И действительно, через час-два ливень вновь усиливался, а от ветра гнулись пальмы.

Я относилась к нашему ожиданию спокойнее, несмотря на то что тогда первая закричала о том, что Аду надо срочно спасать. Сейчас, обдумав все, я не верила, что она вообще жива; а если и жива – что Адам собирается ее убивать.

Я никак не могла поймать Лёву и расспросить у него про ту фразу. Он, привыкший за последние недели прятаться от Леры с Линой, боялся и меня тоже. Как только я начинала разговор (а начать разговор нужно было издалека), он придумывал себе срочные дела – от постирать белье перед отъездом до поноса. Вот и сейчас, стоило мне попросить Лёву прочитать мой рассказ, как он вспомнил, что шел в домик записать сцену. Развернулся и быстро-быстро, чуть ли не бегом, пошел на нашу сторону с кухни.

Я побежала следом. Антон нервничал, и я боялась, что следующей ночью он просто сбежит, возьмет лодку в аренду и сам поплывет на тот остров. Мне казалось, что ответ Лёвы как-нибудь займет его. Но Лёва был тем бесчувственным человеком, которые вообще не понимают намеков. И вроде бы не обижаются. Поэтому я решила спросить прямо.

– Лёва, подожди. – Он шагал, что-то бормоча. Иногда он так сочинял – начинал шепотом проговаривать слова, а если это был диалог, то даже менял интонации. – Лев!

– Что?! Я занят! Мне нужно записать. Срочно! Понимаешь, строчки складываются так ровно-ровно. Прямо одна за другой всплывает. Без запинки. Красивые… – Он протянул последнее слово. – Как стихи, только не стихи.

– Ты ведь все запоминаешь. Слово в слово.

– Но мне надо до конца проговорить. А ты сбиваешь!

– Извини. Но когда запишешь, можно у тебя кое-что спросить? Только один вопрос. Это очень важно.

– Я теперь буду думать, что за вопрос. Ну, Роза! – Он даже всхлипнул. – Твой этот вопрос, еще даже не высказанный, как Пакман ползет и съедает все мои мысли. Что ты хотела спросить?

– Я могу попозже…

– Поздно! Он уже все сожрал! – Лев схватил ветку куста и согнул ее, но только раскрошил несколько цветочков. Для вида он еще раз согнул ветку, но она даже не треснула.

– Лев, мы тут поспорили с Антоном. – Лев напрягся. Хоть он и говорил, что уже не обижается, все равно старался держаться от Антона подальше. Когда Антон злился или слишком яростно что-то критиковал, Лев напрягал мышцы рук и поочередно ощупывал бицепсы. – Помнишь, ты…ты сказал фразу, вернее, проговорил фразу своего героя вслух. Когда…

– Я понял, Роза, про что ты. Я не дурак.

– Просто Антон уже слышал эту фразу.

– Он мне объяснил, что слышал. Что тот, кто ее говорил, плохо кончил.

– Просто он думает, что тебе ее кто-то сказал. А я говорю, что ты и сам мог придумать. Бывают же совпадения.

– Я все понимаю. Это он тебя попросил. Он играет в детектива и ищет тот остров.

– Какой остров?

– Какой? Вы же на него хотели поехать. До урагана?

– Лев, откуда ты…

– Я же говорю, что я не дурак. И очень внимательный. Ты знаешь, когда я начинал писать, то иногда… У тебя, наверное, тоже такое было… Иногда, очень часто на самом деле… Я знал, что хочу сказать, но не мог найти подходящих слов. Чтобы они были не как… Не знаю… Как сухожилия, стягивающие сюжет, а как… Мясо, плоть… Некрасиво как-то звучит, но вот так. Знаешь, чтобы была осязаемость, слои, прожилки всякие, кровь пульсировала там. Было ведь такое и у тебя?

Я кивнула. «На самом деле очень часто», – подумала я.

– Вот. И я стал учить сам себя наблюдательности. Знаешь, разглядываю там листочек до мельчайших деталей, а потом его описываю. Потом весь куст по листочку – чтоб не повторялись цвета, характеристики. Вот. Я, может быть, пишу по-своему, я знаю, что тебе такое не нравится. Но я очень наблюдательный. Сам это развил, потому что в детстве я был очень рассеянным на самом деле. Так вот. Я быстро заметил, что Антону здесь неинтересно, у него другая цель. И как он ненавидит Адама, тоже заметил. Не знаю, почему другие не обратили внимания. И как он тебя подставил, а потом влюбил в себя и заставлял делать то, что ему нужно. Я договорю, – он прервал меня, по-рыцарски гордо взмахнув рукой, – не знаю, зачем ему все. Да мне и не интересно. Но я знаю, что он хочет найти девушку Адама, которая живет на острове.

– Живет? Она все-таки жива?

– А почему нет? Та еще, прости меня за выражение, сука. – На «суке» он споткнулся и покраснел. – Она изводит Адама. Знаешь, просто сводит его с ума. Говорит ему: «Убей меня!», а потом: «Только при условии, что убьешь себя!», а потом: «Давай состаримся вместе». И так по кругу.

– Это он тебе рассказал? Или ты сейчас сочиняешь?

– Он, конечно. – Лёва скрестил руки на груди и обиженно надул губы. – Мне продолжать? Или ты не веришь?

– Верю, просто…

– Так вот. Когда я был у него в домике, он сильно напился и отключился. Потом пришел в себя, потом снова напился. И стал рассказывать, что любимых девушек надо увозить на остров – терзать их, терзать себя. Я думал, что он говорит просто так. Как он любит. Знаешь, высокопарно так, но не применимо к жизни. Вот. Потом он стал спрашивать меня, кто мне нравится. Стал давать всякие советы. Спрашивал меня о моих фантазиях, начиная с детства. Когда я первый раз сам себя, ну…

– Я поняла, Лев.

– Я хотел сказать… это… ну…

– В общем, подрочил, – договорила я за него.

– Ну, вот, да. Я, когда все это проговорил, таким смелым почувствовал себя. А он еще мне сказал, чтобы я всегда перед зеркалом это, ну… Сам себя… Знаешь, это такой уверенности придает. Тебе тоже надо так делать. Чтобы не сутулиться. И вообще, чтобы глаза сияли.

– Спасибо за совет. – Мне хотелось рассмеяться от того, что Лёве это посоветовал Адам. Что-то подобное писали в маминых журналах.

– Не за что. – Он распрямил плечи от осознания своей полезности и продолжил: – Потом, он был очень пьяным и даже хотел мне показать, как он это делает. Вернее, я так подумал. А он просто посикал, пытаясь попасть в пустую бутылку.

Я еле сдерживала смех. Лев всегда говорил вместо «пописать» «посикать», от чего мы на протяжении всех трех месяцев хохотали, как будто каждый раз слышали это впервые.

– Потом сказал, что скоро, – он потряс бутылкой из-под виски со своей мочой, – скоро это будет предметом искусства, как, – помнишь, нам Тимур про это рассказывал? – как консервы с какашками какого-то художника.

«Лев, ты на самом деле Толстой», – подумала я, но не стала его перебивать.

Как у него, такого безразличного ко всему, выходит так забавно описывать чей-то творческий кризис, который на самом-то деле очень печален?

– Вот. Потом мы много пили еще. Не из той бутылки, конечно. Она была пустая. В смысле, до того, как он туда посикал, там уже ничего не было. Потом – не пустая, но мы оттуда не пили.

– А как он тебе рассказал про Аду?

– Про ад?

– Про Аду. Ту девушку.

– А! Мы говорили про смерть. Адам сказал, что ему не совестно убивать. Но он стал бы это делать только ради искусства, которое задержит его на века. Что зачем бессмысленно пачкать руки, если это не будет известно всему миру, как невероятное творение. Потом он сказал: «Я убью тебя, а потом себя». Я испугался. Он посмеялся надо мной и сказал, что он не ко мне обращался. Что его сокровище, его арт-объект спрятан на острове. Он только что вернулся оттуда. «Видишь, какой я сегодня?» – «Разбитый?» – спросил я. Он вдруг разрыдался. Говорит, что она заставляет его покончить с ними, называет его трусом. Вот такие пирожки. Это так моя бабушка говорила.

– Знаешь, почему я у тебя про эту фразу спросила?

– Ой, мне неинтересно на самом деле. Наверное, что-то подобное она и с Антоном вытворяет. У меня от таких страстей голова начинает болеть. Как-нибудь потом расскажешь. Или напишешь роман. Я буду читать, что ты напишешь. Честно. А ты?

– Я тоже. С самого первого тома.

– Там можно читать с четвертого, а потом вернуться к первому, как в «Звездных войнах».

Глава 38. Антонио Гауди. «Искупительный храм Святого Семейства»

Ближе к утру меня разбудил Антон – дождь прекратился. Дозвониться до рыбака и до американцев с лодкой он не смог, но предположил, что рано утром все рыбаки отправятся за уловом – мы обязательно кого-нибудь наймем.

Ехать и хотелось, и было страшно. Наши сборы напоминали сон – все так сумбурно, суетливо. Тем более что все происходило на фоне поворотной точки ночи, когда она отступала. Если бы для помутнения рассудка нужно бы было выбрать время суток – то это была бы граница ночи и утра. В это время все кажется нереалистичным и возможным одновременно. Я редко с кем-то ночевала, но когда такое случалось, чувствовала максимальное доверие и была очень искренней.

«Трогательно искренней, – как-то сказал Сашка после нашего ночного разговора. – Я даже чуть не всплакнул».

Антон закинул в рюкзак бутылку с водой, запасную футболку («Для Ады, наверное», – подумала я и не стала спрашивать), зачем-то компас, потом вспомнил о чем-то еще и отправил меня за еще одной бутылкой воды на кухню.

Мы поднимались по лестнице к воротам уже в грязноватой дымке утра.

– Блин! Они сейчас разъедутся! Во сколько там рыбаки уезжают? В 5–6 утра?

– В это время уже рыбацкие рынки открываются, а они возвращаются с уловом.

– О, значит, поймаем того, кто вернулся! – сказал Антон у ворот, но тут же выругался – у ворот стоял Адам.

– Меня поймаете? – Он был или пьяным, или под чем-то: расслабленная улыбка, рассеянно бегающие глаза, как кошка, которая быстро отвлекается на что-то другое.

Я даже не старалась прятать свой взгляд, рассматривая его ногти и футболку в поисках пятен крови, – вряд ли он заметит мое внимание в таком состоянии.

– Нет, мы… Я обещал Розе покатать ее на кораблике по бухте. Но была гроза и…

Адам махнул рукой: «Ага, покатай» и сел у ворот. Он прикрыл глаза и, кажется, задремал.

Антон присел и стал оглядывать ногти на руках Адама, перекрещенных на коленях. Они были чистыми, неровно отросшими, но с белыми полосочками, без черной линии горизонта.

– Идеально чистые, – шепнул мне Антон, поднявшись с колен. – Как будто отмывал специально.

– Но ни одного пятна на одежде.

– Это ни о чем не говорит. – Он снова присел и стал рассматривать темно-синюю футболку Адама. Футболка была чистой, даже без разводов от соли и пота. – Она новая, – одними губами шепнул Антон, повернувшись ко мне.

Но тут проснулся Адам. Он так резко открыл глаза, что я вскрикнула. Антон дернулся, но Адам схватил его за горло и стал душить с какой-то демонической яростью. Его темные глаза были совсем черными, как будто без зрачков. Лицо Антона моментально покраснело, а мышцы на шее напряглись так, что казалось – это жабры рвутся наружу.

Антон лихорадочно брызнул слюной, пытаясь что-то сказать, прохрипел ужасным голосом умирающего старика:

– Роза!

В этот момент я очнулась, но не успела подбежать, как Адам разжал руки. Он поморщился, как будто бы от яркого солнца, потер запястья, сонным голосом спросил: «Роза?» и, присев на асфальт, заблевал себе ноги. Он долго и с шумом исторгал из себя что-то настолько едкое, что у меня заслезились глаза.

– Пойдем, – просипел Антон. – Он ничего не соображает. Он даже не понимает, кто мы такие.

– А если он захлебнется?

– Надеюсь. Вот ирония судьбы будет, да? Искал бессмертия в искусстве, а сдох как бомж.

– Подожди! Он же не понимал, что это ты!

– Какая разница кто! Он чуть не убил человека. И ему совершенно все равно, кто бы это был. Он мог бы придушить тебя. Или тебе такое нравится? Он ведь топил тебя в ванне!

– Просто подожди пять минут. Я отведу его к Мише. Или к Венере.

– Веди к кому хочешь, я пошел.

Антон развернулся и, пошатываясь как пьяный, стал спускаться вниз. Я попыталась поднять Адама, который со стеклянным взглядом размазывал горчичного цвета рвоту по ногам, пытаясь ее оттереть. Меня саму чуть не вывернуло от этого ядовитого запаха.

– Ну, вставай, пожалуйста!

– Я… сейчас… поползу…

– Там ступеньки, ты сломаешь себе шею.

– Это не вариант для меня. Между прочим, Ван Гог сдох как бомж. – Последнее предложение он сказал уже тверже и посмотрел на меня осмысленным взглядом.

– Это не вариант для тебя. Ты еще не создал свою «Звездную ночь».

– «Звездная ночь» – хуйня. Картиночка для туристических открыток. Вот если я отрежу себе ухо. Или… тебе, например… откушу. – Он мягко, как котенок, укусил меня за мочку и рассмеялся детским рассыпчатым смехом.

Я тоже рассмеялась.

– Розочка – ты ангелок. – Он сдержал рвотный позыв. – Ты видишь во мне что-то великое.

Его опять вывернуло все тем же желтым ядом. Цвет даже не стал прозрачнее.

– Тебе надо промыть желудок. Пойдем к Венере.

– Не хочу! Давай просто сидеть здесь, и ты будешь говорить мне приятные вещи.

Но тут послышался голос Венеры:

– Зайчик, это ты?

– Зайчик в лесу, блять, – прохрипел он и шепотом добавил: – Тебе тоже не нравится, когда люди после сорока превращают всех в зайчат и котят?

– Смотря кто, – ответила я, но он отрубился.

Венера не без капли ревности расспросила меня. Она не была взволнована, скорее по-матерински устала. Вопросы она задавала коротко, профессионально: «Сколько раз вырвало?», «Он сказал, что принимал?» и так далее.

Я помогла ей спуститься с Адамом по ступенькам и сразу же помчалась обратно. Я надеялась догнать Антона у дороги – все-таки раннее утро, машин немного, может быть, его еще не подобрали. Но он еще спускался, причем не очень быстро.

– Ты возвращался?

– Я не уходил. Был за поворотом. Для безопасности.

– Спасибо.

– Пошли уже.

Машину мы поймали быстро – мне даже показалось, что это был тот же самый водитель. Но мои комментарии Антон игнорировал. Я не понимала, он обиделся или просто был настолько сосредоточен, что не слышал меня?

Водитель высадил нас не у самого порта – мы шли пешком еще минут десять. По дороге накрапывал дождик, но он был такой щекотный, как приятные ощущения на кончиках пальцев. Мне хотелось сказать, что это хороший знак, но Антон так и не заговорил, а я боялась, что звенящая тишина между нами может треснуть, как бокал, от звука моего голоса. Что он опять сорвется, что я ему мешаю.

В порту он сначала прошелся вдоль причала туда-обратно, осматривая все лодки, как ленивый турист, выбирающий ресторан для ужина. Потом прошелся снова, еще медленнее. Я осталась сидеть на лавочке под кустом, от которого ярко пахло влажным цветом. Идти рядом с Антоном было тяжело – его напряженность была осязаема почти телесно.

Я ненадолго отвлеклась, с хрустом сгибая белый мясистый лепесток, лежавший на лавочке. Только сейчас я поняла, что у меня неосознанно накопилась целая коллекция разных лепестков за эти три месяца. В этот момент Антон позвал меня к лодке.

Лодка неторопливо плыла через душную туманную морось. Внутри все сжималось, мне так хотелось взять Антона за руку и держать крепко-крепко. Но он стоял спиной ко мне, до побеления костяшек вцепившись в деревянный бортик лодки. Когда мы выплыли из бухты, он, даже не обернувшись, ушел к рыбаку – указать маршрут.

Я ощущала себя одновременно жалкой и сильной: вроде бы сильнее Антона, потому что это он бежит на непонятное письмо своей первой любви – я ведь никогда не любила; но в то же время я иду за ним – почему? Чтобы не быть одной? Быть частью их истории, хотя бы необязательным прилагательным в изящном кружевном предложении о любви?

Лодка остановилась в метрах ста от острова. Антон что-то объяснял рыбаку, на что тот только белозубо улыбался, кивал и говорил: «Айм сори, май френд».

– Что случилось? Он не может причалить?

– Говорит, что это частная собственность. Там отель.

– Скажи ему, что нам нужна пещера, а не отель.

С этой стороны остров выглядел неприступной скалой с остро-каменистым берегом. Пещера казалась глубокой и подтопленной – волны, разбиваясь о камни, стекали вниз. Верхнюю часть склона покрывал лес, но скала была такой отвесной, что, даже цепляясь за стволы деревьев, подняться наверх было невозможно.

Антон что-то сказал про пикник на камнях – звучало это нереалистично, потому что нижние покатые камни периодически захлестывало волнами, а верхние были неровными, даже одному там было сложно устроиться.

Рыбак согласился, но потребовал деньги за то, чтобы вернуться за нами, сейчас. Антон сказал: «Потом». Рыбак обиженно надул губы и забормотал что-то на вьетнамском. Но тут же его лицо расплылось в солнечной улыбке – Антон добавил к «потом» «плюс 50 долларов».

Спускаясь на скользкие камни, мы оба поскользнулись – Антон шлепнулся на живот, как лягушка, содрав кожу на подбородке, а я присела, ухватившись за острый камень. Ладонь сразу же засаднило от морской воды, но я промолчала, думая о том, что за вход на остров нужно заплатить кровью.

Когда рыбак отъехал, мы спустились в пещеру. Воды внизу было немного, она была какая-то мягкая, как бесцветный кондиционер для белья. Мы прошлепали несколько гулких шагов и остановились оглядеться.

Антон фонариком осветил пещеру – внутри она была похожа на какое-нибудь причудливое строение Гауди: сталактиты с застывшей бахромой местами напоминали колонны, местами – орган из протестантского храма. Пещера была сквозной – вдалеке виднелся яркий треугольничек засвеченного неба, как на фотографиях с нарушенным балансом белого. К треугольнику света вела узкая тропинка вдоль плавных, похожих на подтаявший пломбир стен. Мы стояли в центральном зале: никаких тайных ответвлений, ничего похожего на место пленения.

– А ты ожидала увидеть цепи и миску с едой? – усмехнулся на мое замечание Антон.

Он нервничал: щелкал выключателем фонарика – как будто бы после нового включения света обстановка в пещере поменяется и мы обнаружим Аду.

– Может быть, он просто здесь медитирует? Или рисует? – Я подняла с пола пустой тюбик (кармин от «Невской палитры»).

– Не может быть. Пойдем до конца пещеры, посмотрим, что там на выходе.

– С той стороны ведь отель. Частная собственность.

– Скажем, что не знали. Давай, надо пройти пещеру до конца. Боишься, что ли?

– Вообще-то немного. – Я ожидала, что он возьмет меня за руку или хотя бы успокаивающе приобнимет. Но Антон стал подниматься по каменистой тропке вверх, к свету.

– Ну, что там?

Антон пожал плечами:

– Отель, кажется.

В предыдущие дни он рассказал мне, что посмотрел на Google.Maps этот островок – на нем стояла отметка «Hotel Hidden Paradise». Отзывов было всего восемь, а вместо сайта только номер телефона. В отзывах писали, что это какой-то эксклюзивный отель из одного бунгало. Вроде как сюда отправляются помедитировать и побыть в одиночестве. Но отель очень трудно забронировать, несмотря на незамысловатость дизайна; он почти всегда недоступен. Последний отзыв был за прошлый сентябрь, а до этого – июль и сентябрь 2017 года. По телефону отеля Антону ответили, что бунгало освободится скоро – в июле.

– Может быть, Адам снимает его для себя?

– Сейчас узнаем, – ответил Антон и вылез из пещеры через небольшое, диаметром около метра, отверстие.

Я вылезла следом. Мы спустились вниз по деревянным ступеням в сторону пляжа и голубого цвета домика с крышей, укрытой пальмовыми листами. Домик был побольше наших, но выглядел очень просто. Он стоял на небольшом возвышении – от дома ступени спускались к пляжу и естественному бассейну в каменистом обрамлении. Бассейн стоял прямо под окнами.

«Наверное, можно выпрыгнуть прямо из окна», – подумала я.

Тут из окна выглянула девушка с пышными просоленными волосами, как будто Брук Шилдс из «Голубой лагуны», правда волосы на пару тонов светлее, и помахала нам рукой, приветливо улыбаясь; казалось, она ждала нас. В стороне я увидела ту самую лодку, на которой мы приплыли.

Глава 39. Альфонс Муха. «Лежащая девушка, поцелованная Луной»

Бывает красота естественная – смотрите и думаете, что так и надо. Человек приятен, может быть, вы задержите на нем свой взгляд. Но вряд ли запомните его в мельчайших деталях. Бывает красота искусственная – все сделано по стандарту. И вы мысленно оцениваете человека как красивого только потому, что уважаете силы и время, которые он затратил на то, чтобы стать красивым. А есть такая исключительная красота – ослепительная. С первого взгляда вы как будто смотрите на Солнце или нет, в ее случае – на Луну. Смотрите и не можете отвести взгляда, несмотря на бьющий в лицо свет. Если закроете глаза, ее видение еще долго будет преследовать вас. Но закрыть глаза при ней сложно – чарует, приковывает.

– Ты нашел меня, – нежно сказала Ада, но в ее голосе все равно чувствовались льдинки. Как будто внутри она скована льдом и лишь один тоненький ручеек еще не замерз.

– Ты не заперта. Ты живешь в доме. Одна. Так какого?..

Она скрылась в домике и через несколько секунд плавно вышла к нам: сонная, расслабленная, в просторной белой рубашке, заношенной до засаленного воротничка и растрепанных ниток на манжетах.

– Это Роза?

Я кивнула.

Хотела спросить «Как ты?» или «Тебе нужна помощь?», но побоялась выглядеть слишком сентиментальной. У нее была такая сильная энергетика, что страшно было говорить – вдруг она посчитает меня слишком глупой или неуверенной. Раз она знала мое имя, значит, знала, кто я. При ней мне хотелось быть лучшей версией себя.

– Я расскажу вам все по порядку. Медленно. С красивыми отступлениями. Как в кино или в книгах.

«Она сумасшедшая!» – подумала я. Но подумала восторженно. Если она и в правду была в опасности, то держалась невероятно уверенно.

А вот Антон нервничал. Ада попросила его подойти к рыбаку и договориться, чтобы он вернулся вечером.

– Знаешь миф о царе Мидасе? – спросила она меня, пока Антон говорил с рыбаком.

– Которому Дионис подарил способность превращать все в золото?

Она усмехнулась:

– Не способность, а проклятие. Так вот, мне кажется, что на мне такое же проклятие. Чем бы я ни начинала заниматься – у меня все получалось идеально.

– И в чем же проклятие?

Она снисходительно улыбнулась и плавным изящным движением заправила золотистый локон за ухо. Ни следа от того холодного серебра, которое я видела на фото. Расплавленное золото.

– Наверное, про Мидаса также сначала думали – в чем проклятие? Но ведь все боялись его прикосновений, а еще завидовали. С детства у меня все получалось лучше, чем у других. Чем бы я ни пробовала заниматься. И мне не стоило это каких-либо усилий. Хотела научиться плавать – взяла и поплыла, танцевать – включила музыку и слушала свое тело, рисовать – купила краски и перенесла все свои фантазии на бумагу. Теперь представь, как меня ненавидели все сверстники, ведь им это стоило реальных усилий! Их родители считали, что преподаватели меня перехваливают. А сами преподаватели не любили за то, что я все знала и умела без их помощи. Когда ты окружен посредственными людьми, ты как будто бы все время извиняешься перед ними за свой талант. Я так мечтала, чтобы кто-нибудь сказал: «Вау! Это невероятно! Как же тебе надо было постараться, чтобы добиться этого». Но всегда было: «Ты молодец! Как всегда». Иногда мне хотелось быть не такой идеальной, но как только на горизонте классной доски возникал какой-нибудь заучка или кто-то случайно выстреливал достойным ответом, я несколькими умными фразочками спускала его на ступеньку ниже, а потом и вовсе вдавливала в цемент.

– Это было жестоко, – сказал вернувшийся Антон.

– Они тоже были жестоки ко мне. Вся суть жизни – как можно красивее терпеть жестокость мира. Или как можно красивее быть жестоким к другим.

– Ты не похожа на ту, которой нужна помощь. Зачем ты написала мне?

– Я сама до сих пор не понимаю, нужна ли мне помощь. Я ведь не могу позвонить в полицию и сказать: «Я не знаю, хочу ли я умереть от его рук, или мне нужна помощь». Поэтому я и не могла позвонить тебе. У меня нет ответа на этот вопрос. Давай ты решишь за меня? Сейчас это уже не только вопрос моей жизни. Но и ваших тоже.

– А остальные… Они знают? Тимур рассказал нам, как ты…

– Для них я разбилась и утонула.

– Но как?

– Сначала это было как… как спектакль. Мы долго продумывали сценарий, репетировали по ночам в джунглях, пробовали новые рецепты. Как мы тащили с другой стороны бухты на скалу тот мешок с рисом!

– Мешок с рисом?

– Ага, – она тихо рассмеялась. – Чтобы было слышно удар о камни. Пока они карабкались наверх, я чуть спустилась с другой стороны скалы, присела, чтобы меня не было видно, и скинула мешок. Мне показалось, что из-за дождя тот шлепок не было слышно, но Адам потом рассказывал, как кто-то из парней, Тимур или Матвей, вспоминал глухой звук удара. Кстати, мешок даже не сразу смыло волной, но они этого не разглядели.

– А ты где была?

– Я спустилась по другой стороне, там, почти сразу под вершиной скалы, есть такая ниша. Я под ней пряталась. Пришлось просидеть до следующей ночи. Адам сидел на вершине скалы и караулил, чтобы никто не поднялся, – днем меня легко можно было заметить, чуть спустившись на ту сторону. К счастью, в том отеле уже не было постояльцев. Но Адам внушил ребятам, что отель еще работает, мол, он видел, как приезжали туристы на катере.

Ада мягко потянула шею, задумчиво проводя пальцами правой руки от уха до ключицы:

– Продолжать? Хотя не знаю, что еще можно рассказать…

– Всё! – сказал Антон, строго смотря в ее рассеянные глаза.

– Я оставила им столько подсказок и отсылок, я думала, они хотя бы подсознательно все поймут. Только так я могла дать «Джунглям» движение вперед. А они, с пафосом кричавшие об очаровании смерти, испугались, превратились в нытиков.

– Из-за тебя погиб парень, – с укором, но без гнева, сказал Антон.

– Из-за меня? – Она нежно рассмеялась, как колокольчики в старой рождественской песне. – Матвею только нужен был повод поромантичнее! Он видел себя в одном ряду с Есениным и Маяковским. Только хотел уйти из жизни еще раньше, еще трагичнее. Я наполнила его смерть смыслом. Сомневаюсь даже, что он был влюблен в меня. Мы вообще планировали со временем рассказать ребятам правду. После первой успешной смены. Мы думали, что мое появление, после того громкого скандала (Спасибо тебе!) привлечет еще больше народу. Но… После смерти Матвея они бы нас не простили. Не все простили бы, так вернее… Если бы Тимур рассказал правду всему миру…

– То есть успех «Джунглей» для вас важнее, чем душевное состояние друзей?

– Ты так категоричен, только черное и белое. Ты опускаешь множество оттенков серого цвета. Подлинное искусство стоит на много ступеней выше угрызений совести и моральных норм. И ты не дослушал историю до конца. Я хотела вернуться. Или исчезнуть уже точно навсегда.

– Продолжай.

– Я прочитала в одном из писем Набокова к Вере: «Давай наймем самолет и разобьемся». Хотелось сделать что-то такое же. «Если бы наша истощенная временем, лежащая плашмя пара когда-нибудь решила умереть, она бы умерла, так сказать, в саму завершенную книгу». Только мы вдвоем. Наш последний перформанс. Но ему хочется войти в историю. Парочка сумасшедших влюбленных – это не история про жизнь после смерти. А вот когда все твои последователи мертвы…

– Ада, что он хочет сделать? Без метафор и шуток.

– Он превратит всех вас в арт-объект.

– Ада! Это серьезно!

– Мне страшно говорить это вслух. – Ада всхлипнула. Потом подошла к Антону, прижалась к его груди и затряслась в беззвучных рыданиях.

Через минуту она резко успокоилась. Заправила выбившуюся прядку волос за ухо, провела под носом указательным пальцем и с влажными глазами, но спокойным голосом продолжила:

– Знаешь, что для него самое страшное? То, что его будут считать убийцей или главой секты, – это неплохо, о нем будут помнить. Какие-нибудь сумасшедшие будут покупать его картины, его будут включать в перечни «самых безумных художников» или что-то типа того. Он боится, что его забудут. В Древнем Риме существовало посмертное наказание, представляете, – она по-детски хихикнула. – Обожаю римлян! Представляете, вы были героическим преступником, но после вашей страдальческой казни никто о вас не вспоминает. Damnatio memoriae! «Проклятие памяти». Уничтожались все материальные сведения о каком-нибудь мятежнике или позорном императоре, все его изображения, документы. Сейчас, конечно, сложно это сделать. Но он всегда трактовал damnatio memoriae по-своему. Для него – это не оставить яркого следа после себя. Пролететь мимо, как обычная комета, а не взорвать землю, как метеорит. Когда мы изучали буддизм, он не понимал, как изображением Будды может быть его отсутствие. Знаете, отпечаток его ступни или памятное место, где он когда-то медитировал. Адаму всегда хотелось присутствовать в чужих головах своими образами. Он часто говорил: «Если мы не взорвем мир искусства, то уйдем вместе максимально громко!» И мы восторженно кивали: «Да-да!» Ведь мы будем вместе. Последние годы он так заботился о своем имидже, об образе жизни, что забыл про истинное творчество. Он – интересный человек, а не эпохальный художник. Для рядового человека неплохое достижение, но он ненавидит себя. Он думает, что уже достиг вершины и сейчас катится вниз. И хочет взять с собой всех остальных. Ну, знаешь, лебединая песня…

– Как?

– Я знаю все только по его рассказам, может быть, на самом деле все не так…

– Расскажи то, что ты знаешь.

– Я знаю, что он уже пытался один раз покончить с собой. И со всеми вами. И, по его словам, Тимур был только рад. Остальные тоже были в курсе, но после неудачной попытки передумали.

– Когда?..

– Ты умный мальчик.

– В грозу? – спросила я.

– Бинго! Ты умнее, чем он говорил. Я представляла малолетнюю дурочку. Нас всегда недооценивают, правда, Розочка?

Я промолчала и посмотрела на Антона.

– И когда вторая попытка?

– О… Теперь он и мне не доверяет и не очень-то посвящает в свои планы.

– Но что-то ты знаешь!

– Что-то… Я предполагаю. В ваш последний вечер на острове.

– То есть завтра?

– Ой, а он уже завтра?

– Ада!

– У меня здесь нет календаря.

– Просто скажи все, что ты зна… предполагаешь!

– Я предполагаю, что он хочет подсыпать всем яд. В напиток, наверное. Пока вы будете корчиться в предсмертных муках, он нарисует последнюю картину и выпьет яд сам. The end.

– Пойдем! Ты им все расскажешь!

– Нет, он скоро приедет. Если ты не запишешь на телефон то, как он проговаривает это вслух, я ничего не смогу доказать. Я знаю, он обернет это все так, как будто бы я виновата. Как будто бы это мой план, а он невинный мальчик.

– Почему ты думаешь, что он придет? Он был здесь сегодня утром.

– Мы договорились увидеться в последний раз. Утром он не решился убить меня, и я назвала его трусом. Он всегда хотел быть лучшим для меня. Значит, он вернется и все-таки сделает это.

– Чем он тебя здесь удерживает?

– А как я сбегу? Вплавь? Или буду кричать и размахивать флагом?

– Допустим, любой из вариантов.

– Они мне не подходят. Ну, как я выберусь? Серьезно! Попросить этого рыбака? Да он, если приплатить, поможет Адаму сварить из меня суп. Серьезно! Мы как-то катались с ним по бухте. Он привез нас с Адамом к своей плавучей деревне. Говорит, что сейчас жена обед будет готовить. А жена выходит с маленькой собачонкой на причал и давай ее палкой забивать. Она визжала, как человек! Меня вывернуло, когда его женушка наконец-то размозжила голову собачке. А их дети, две мелкие девчонки, смотрели на мою реакцию, показывали пальчиками и хихикали.

– А что тебе подходит?

– Я хотела быть его музой.

Антон усмехнулся и пнул мольберт с незаконченным рисунком грязно-розового заката.

– Все не так, как ты себе представляешь. Я не сидела взаперти эти три года. Мы путешествовали вместе, когда для всех он уезжал «побыть один». В каких невероятных местах мы побывали! В Гималаях, в ледяной монгольской пустыне, даже на Чукотке! Я как-то увидела название «Берег китовых скелетов»… Так мы и путешествовали – за каким-нибудь ярким образом или ощущением. Он спрашивал меня: «Что ты хочешь?» Я отвечала, как капризная принцесса в сказке: «Замерзать ночью в пустыне, чтобы ты меня дико и животно согревал, чтобы никто не мог нас спасти. Чтобы мы сами выцарапывали себе жизнь». И он придумывал маршрут.

– И что изменилось?

– Я хочу жить. И я не хочу быть музой, я чувствую, что сама могу создать что-то громкое.

Она накормила нас обедом (такими домашними, чуть переваренными, макаронами с сыром), показала дом, некоторые картины Адама. Сама она уже не рисовала.

– Разочаровалась в живописи. Это – прошлый век. Я мечтаю создать новый вид искусства. Ведь постоянно приходит что-то новое, да? Даже когда кажется, что все уже придумано. Займусь перформансом, а дальше… – Она мелодично погасила последнюю часть предложения.

Затухающее слово «дальше» еще можно было разобрать, а что потом – непонятно. Ада вежливо спрашивала нас о разных вещах – чем мы занимаемся сейчас, о чем мечтаем… Но мои ответы выслушивала снисходительно. От этого хотелось сказать красивее, ярче, но получалось слишком пафосно или эфемерно. Антон же вообще не пытался отвечать, только насмешливо фыркал и отворачивался к морю.

– И зачем нам ждать вечера? Я позвоню рыбаку, и мы поедем сейчас.

– Надо дождаться, когда приедет Адам. Без материальных доказательств тебе никто не поверит. Ты не сможешь сделать свое расследование громким, просто развалишь группу, и то не факт. Может быть, Адам сделает так, что ты окажешься для них виноватым.

– Может быть, ваш рыбак уже рассказал ему.

– Сколько сомнений… Я просто хочу быть с людьми, когда все разрушится. Если вы уедете сейчас, мне придется выбираться одной и я не узнаю, чем все закончилось, как они отреагировали.

– Ты ведь в любом случае не хотела к ним возвращаться.

– Останься со мной. А Роза пусть едет и предупредит ребят. Только когда Адама не будет, поняла? Потом позвонишь нам и все расскажешь. А ты нужен здесь, когда приедет Адам. Ты ведь справишься с этим, Розочка?

Я чувствовала себя девочкой на квартирной вечеринке, когда у всех есть пары, кроме меня. Антон за все время с Адой ни разу не обратился ко мне, даже не взглянул. Какая разница, что я отвечу, я в любом случае буду лишней. И в их истории, и в истории Ады и Адама. А своей интересной истории у меня не было.

– Справлюсь.

– Вот и хорошо.

Мы в неловкой тишине ждали рыбака, провожая закат на пляже. Ада сидела на песке и теребила на лодыжке подвеску в виде полумесяца на серебряном браслетике. Антон усердно старался не смотреть на нее и на меня. Он тщательно вычистил грязь под ногтями на пальцах рук, потом убрал песчинки между пальцами ног. Сейчас он ковырял коросту на коленке: тихонько приподнимал корочку с одного края, гладил новую розовую кожу, чуть стянутую; потом отпускал корочку, чуть-чуть крошил ее по краям и снова приподнимал.

Я ощущала, что стоит мне сесть в лодку, как они заговорят. Не так, как он допрашивал ее до этого – отрывистыми предложениями, сдержанно и отстраненно. Нет. Он вспомнит какой-нибудь «их момент», она очаровательно рассмеется, припомнит упущенную деталь, они начнут спорить, так мило спорить. И потом… потом их разговор уже польется весенней рекой, снося все плотины времени и обид.

«Но она действительно потрясающая, – говорила я себе. – Она достойна всего этого».

Глава 40. Артемизия Джентилески. «Юдифь, обезглавливающая Олоферна»

Я добралась до «Джунглей» только к ночи: сойдя на берег, я поняла, что у меня нет денег на такси. Пришлось ловить попутку до поворота, а потом тащиться вверх пешком дорогой, зажатой между скалами, которые будто бы пульсировали и сжимались (в темноте мне казалось невероятным, что здесь проезжает машина).

К кому идти, я не знала. А вдруг Венера все знает? Да даже если не знает, она будет на его стороне. К Тимуру? Но он может сгоряча убить Адама. К Мише? Я не знаю его отношения к этой ситуации. Может быть, он приветливо улыбнется и отправит меня спать. Или когда все соберутся вместе? Почему Антон не подсказал мне, что делать?! В любой другой ситуации я бы в первую очередь пошла к нему или к Рите.

Спустившись с лестницы, я все-таки повернула на нашу сторону.

«Умоюсь, посижу в тишине и точно придумаю, что делать», – сказал я себе.

На пороге домика девочек сидели Лина, Лера и между ними Дима. Лина целовалась с Димой, а Лера гладила его по ширинке и целовала шею.

Я ойкнула, как пятилетняя девочка, зашедшая ночью в комнату к родителям.

– Присоединяйся, – сказал Дима, а девочки хихикнули.

Последние дни от скуки они уже не раз предлагали мне что-то подобное, но я всегда с видом примерной девочки отказывалась, а они, как мне казалось, шутливо обижались.

– Нет, спасибо, – сказала я, видимо, слишком брезгливо, потому что Лина крикнула:

– Она играет хорошую девочку, а нас считает шлюшками. Хотя сама прыгает от одного к другому.

– А ты нет?

– Да. Но я не считаю себя шлюхой. И не скрываю своих романов. «Мы просто друзья». Ты – типичная виноватая шлюшка, как все эти дурочки из старых романов, на которых ты равняешься.

– Ты просто завидуешь. Наверняка он тебя даже не трахнул. И ты завидуешь, тебя он даже не позвал к себе ни разу, только вместе с Лёвой, – зачем-то сказала я Лере, хотя она все это время молчала.

– Ты правильно сказала – тебя трахают! А я трахаюсь. Я не даю кому-либо, а кайфую сама. В этом разница между нами – ты считаешь себя той, кто дает, кто ублажает. Тебе стыдно, ты прячешься. Поэтому ты большая шлюшка, чем мы все. Да, ты, наверное, считаешь себя шлюшкой, даже когда переписываешься в «Тиндере» с несколькими парнями одновременно!

Я всю жизнь мечтала уметь вести красивые споры, как в кино. Но все, на что меня хватало, – это крикнуть что-нибудь ранящее и убежать, пока не разревелась.

Я убежала на ту сторону и на кухне столкнулась с Адамом. Он был такой чистый, светящийся доброй улыбкой.

– А мы думали, что вы сбежали насовсем, – тепло улыбнулся он.

Я так редко видела его улыбающимся широко и добро. Вокруг глаз появились такие уютные лучики-морщинки. Неужели вот этот человек может хладнокровно отравить всех нас? Может быть, Ада все придумала, чтобы избавиться от него? По ее рассказу, он должен вернуться этой ночью. Но он стоит здесь и ест лапшу прямо из сковородки, босой и никуда не собирающийся.

– Роза, что случилось?

Адам вежливо подождал, пока я проревусь на его груди. Он ласково, едва касаясь, поглаживал меня по голове.

– Пойдем ко мне, и ты все расскажешь.

Я помотала головой.

– Что такое?

Он вытер большим пальцем слезную дорожку на моей правой щеке, потом на левой. Поцеловал в правый глаз, потом левый.

«Какой он добрый. Он всегда был добр ко мне, в отличие от Антона», – подумала я.

– Где Антон? Вы расстались?

– Мы и не были вместе, – всхлипнула я.

Адам взял мою дрожащую ладошку, крепко сжал в руке и повел к себе.

– Расскажи мне, что у вас за отношения. Где он? Куда он уходит? – спросил Адам, когда мы присели на матрас.

Сегодня в его комнате было чисто. Картины исчезли. Грязная посуда и одежда тоже. Только один большой чистый холст.

«Для нас», – подумала я. И поняла, что больше всего я хочу услышать правду. Даже если Ада не соврала.

– Этот холст – он для нас?

– «Для нас» – в смысле, для нас с тобой? Ты хочешь порисовать?

– Нет. «Для нас» – это всех, кто здесь находится. Да?

– Завтра ваш последний день. Я не планировал рисовать с вами. Вы сами покажете, чему научились.

– Ада сказала, что он для нас.

Адам медленно повернул голову в мою сторону. Не по-змеиному, как он делал раньше. А удивленно. Как будто бы оттягивая момент, когда нужно будет встретиться взглядами.

– Хм, ну да. Покататься на лодке… Он – журналист, я понимаю. Венера не раз мне говорила, что он что-то вынюхивает. Но ты? Тебе это зачем?

– Не знаю. Я не хотела…

– Конечно, это он тебя втянул и использовал. Да, моя бедная девочка? Подожди, тот текст… То есть он знал Аду? Это он – ее первый парень? Она, кажется, даже по имени его никогда не называла. Всегда было что-то типа «нудный»… Но почему сейчас?

– Ада отправила ему письмо… – И я все рассказала Адаму.

Стало так легко. Наконец-то не надо притворяться. Он слушал очень внимательно и после моего рассказа еще пару минут молчал, как будто бы тщательно пережевывал все. Он посмотрел на меня с такой теплой заботой и сказал:

– Бедная девочка! Он не должен был втягивать тебя в это.

Адам прилег, опираясь на локти, и повернулся ко мне:

– Розочка, а теперь скажи мне, что ты думаешь. Твое мнение.

– Я думаю, что ты можешь делать со своей жизнью все что захочешь. И с жизнью Ады, если она этого хочет. Но я не хочу умирать. И думаю, никто из ребят не хочет.

– Дурочка, – он мягко рассмеялся. – Нет, я спрашиваю твое мнение про нас.

– Ты любишь ее, а она… Не знаю…

– Какой она тебе показалась?

– Ослепительной, очень притягательной, но…

– Но?

– Немного сумасшедшей. – Я сказала это осторожно, чтобы не обидеть Адама.

– И ты ей поверила? Она, конечно, умеет убеждать, но… Может быть, у меня кризис. Но я бы никогда не убил столько людей просто потому, что не знаю, что делать со своей жизнью. Скажи, я когда-нибудь делал тебе больно просто потому, что я так хотел? Или всегда это было для тебя? Чтобы ты выходила за рамки?

Я покачала головой. Адам погладил меня по бедру, мягко и рассеянно, как домашнюю кошечку.

– А Антон? Он даже ударил тебя. Она специально выбрала его, чтобы уничтожить меня. Она больше не видит во мне перспектив – вот и все! – Адам резко вскочил и как будто бы только что осознал: – Они ведь меня уничтожат!

Он присел на пол, ссутулившись, дрожащими руками схватил себя за голову:

– Розочка, они меня уничтожат! Ей легко! Она начнет все сначала, у нее все получается! А я? Все они меня возненавидят из-за Матвея! А кроме них, у меня никого нет!

Я спустилась с матраса и подползла к нему. Погладила его по руке, как он гладил меня – нежно и мягко.

– Расскажи им все первый.

– Нет! Они меня бросят! Она этого и хотела! Я ведь не собирался к ней возвращаться. Прошлой ночью мы попрощались навсегда. Но вам она сказала, что я вернусь. Знаешь зачем? Чтобы ты уехала, а Антон остался с ней. Она знает, что ты хорошая девочка и не будешь устраивать скандал. Что ты пойдешь ко мне. Она хочет, чтобы я публично унизил себя. Она умеет придумывать гениальные планы. Знаешь, я иногда думаю – она знала, что Матвей покончит с собой. Может быть, она манипулировала им в последние дни. Дала ему надежду. Ведь как-то она сделала так, что он первый побежал за ней. Аде нужно было что-то такое, чтобы в любой момент она могла меня уничтожить.

– Но у тебя нет другого выбора. Или расскажешь ты, или она – свою версию.

– Нет, – он горько рассмеялся, – она не вернется сюда. Они для нее – никто. Она всегда воспринимала их, моих друзей, как забавных зверюшек, над которыми можно ставить опыты, а они при этом будут вилять хвостиком и облизывать ее пальцы.

– И что ты…

– Нарисую последнюю картину. – Он вскочил на ноги. – Для кого этот холст, Розочка? Он – для меня. Это все, что мне осталось.

– Нет! Это не выход!

– Смерть – это всегда выход. Самый простой, Розочка.

Я стояла молча. Что могу ему сказать? Я никогда не любила. Чем такая, как я, может утешить такого человека, как он. Может быть, ему и правда будет так легче?

– Останешься посмотреть, – то ли спросил, то ли констатировал факт Адам.

Он достал из прикроватной тумбочки маленький серебристый ножик с декоративными камушками.

– Ее подарок, еще из Питера. Она тогда сказала: «Когда-нибудь мы с тобой вскроемся им», а я думал: «Все, что она говорит, так сумасшедше прекрасно!»

Адам пристально посмотрел на меня, но я не могла произнести ни слова. В горле пересохло, а мышцы судорожно сжались.

Он провел ножиком по предплечью, оставляя на загорелой коже белый след. Он не резал себя, а просто водил ножом.

– Когда-то я мечтал делать такие перформансы. Убивать себя каждый день на публике.

Он продолжил водить ножом, как мне показалось, уже нажимая на кожу, но оставались те же белые царапины.

– Может, сразу артерию? – спросил он, но не меня.

Адам снял холст с мольберта, положил его на пол и сам лег на него.

– Я уже столько раз размазывал кровь. Пусть теперь она просто льется из меня.

Он лежал, закрыв глаза и прислонив ножик тупой стороной к сонной артерии. Его губы шевелились, а может быть, просто дрожали.

«Хотя бы попытайся», – сказала я себе.

Осторожно, чтобы не напугать его, я прилегла рядом.

Адам открыл глаза.

– Ты тоже хочешь?

– Нет, не надо.

Я потянулась к его шее и зажала пальцами сонную артерию, как будто бы он уже ее порезал, а я пытаюсь остановить кровь. Пульс Адама был спокоен. Он повернулся и очень нежно, легкими прикосновениями губ поцеловал меня. Потом резко всадил нож в холст и распорол его между нами. Я, испугавшись, отползла с холста к матрасу. А Адам с одержимостью принялся снова и снова всаживать нож в холст. Когда полотно стало совсем лохматым, он сел и, отдышавшись, швырнул нож под кровать.

– Я уеду. Прямо сейчас.

Я кивнула. Что еще я могла сделать? Это был просто мальчишка с разбитой мечтой, а не лидер секты, каким я его видела в первые месяцы. Сейчас я ощущала себя сильнее.

– Поедешь со мной? – с надеждой бездомного пса спросил он. – Я уже много лет не был один. Боюсь, я сойду с ума.

– Но ведь это временное. Я бы смогла тебя полюбить. Но ты никогда не будешь любить меня. Я никогда не стану как она…

– Не думай о том, что будет потом. Когда-нибудь мы обязательно раним друг друга. Но сейчас… Давай просто любить до предела. Нет, без пределов.

Он жадно поцеловал меня, крепко держа правой рукой за подбородок, а левой поглаживая меня через джинсовые шорты. В предыдущие разы я льнула к нему, пыталась понравиться, красиво прогнуться («чтобы как самые изящные модели на старинных картинах»). А сейчас он делал все, чтобы мне понравиться. И я подумала: «Может быть, это и будет тот самый красивый и трагичный роман в моей жизни?» Но когда он закончил, целуя меня своими припухшими губами с моим вкусом, я подумала о Рите, что бы она сказала. Она тоже всегда была за правду. Не за режущую и бескомпромиссную, как Антон. А за такую чистую и искреннюю честность. Она бы нашла правильные слова, уговорила бы его остаться и признаться. Я злилась на эту фантомную Риту и эгоистично хотела сбежать с ним.

– Сейф с ценными вещами у Миши, но он очень крепко спит. Я достану твой паспорт и телефон, а ты иди, только тихо, и собери все свои вещи. Они, наверное, уже собраны? – тараторил он, натягивая на меня шорты.

– Адам, я… Мне кажется, нечестно сбегать… Если ты боишься их реакции, давай я расскажу. А ты потом подойдешь и извинишься перед каждым, когда они остынут.

– Они не простят меня, ты же знаешь. Зачем ты это говоришь? Чтобы очистить совесть?

– Рита бы так сделала, – сказала я, испугавшись, что он сбежит один. Я мысленно извинилась перед ней за то, что свалила все на нее.

– Что за глупость! Риты нет, она сбежала. Тоже сбежала. И мы сбежим.

– Но она мне нужна! Она моя единственная подруга. Я боюсь ее потерять, боюсь, что она осудит…

– Тебе нужна она только потому, что ты считаешь себя лучше, когда думаешь, что искренне любишь кого-то. Тебе кажется, что чаша весов перевешивает в добрую сторону, когда ты восхищаешься ее работами, когда сопереживаешь ее проблемам. Но она не нужна тебе. Потому что тебе не нужно быть доброй. Тебе нужны свобода и смелость быть собой. Тебе нужно запомнить, – он поднял руку в иконографическом жесте всепрощающего Иисуса, – люди, которые делают добро, просто не владеют искусством красиво уничтожать себя и других. Им непонятна эстетика разрушения. А создание чего-то нового в искусстве – это всегда разрушение чего-то в себе или в дорогом человеке. Никто не будет прежним после создания шедевра. Мы все пропитаны ядом.

Адам по-тигриному нервно ходил по комнате и вдруг остановился, уставившись на разодранный холст.

– Мои картины… – прохрипел он.

– Ты хочешь забрать их с собой?

– Они по дороге в Питер, – простонал он, проводя ладонью по голове. – Венера отправила их на выставку. Она никогда не вернет мне их. А из этой выставки теперь сделает шоу.

– Но ты же не виноват в…

Он посмотрел на меня своим обычным взглядом: прищуренные глаза, поджатые губы.

– Ты не один виноват в…

– Я – самый удобный человек, чтобы они могли очиститься. Я знаю, они все повесят на меня.

Какое-то время мы молчали, слушая приглушенное шипение моря. Вдруг он по-детски рассыпчато и так весело рассмеялся:

– Похер. Начну все снова. Обнулюсь. Кому вообще нужны картины в двадцать первом веке? Мы придумаем что-нибудь новое. Да, Розочка?

Адам по-братски приобнял меня и чмокнул в висок.

– Я не знаю, достойна ли я тебя… – наконец прошептала я.

– Ты проецируешь свои мысли на других. Из этой смены ты – самая талантливая. Я вижу твой прогресс. Твою красоту. С кем ты хочешь быть? С теми, для кого ты будешь просто удобным человеком, или тем, кто ценит тебя? Наслаждается тобой.

Мы замолчали.

– Я могу позвать с собой Лину. Или Тамару. Они не будут думать. Ты слишком много думаешь. Постоянно осуждаешь себя. Позволь себе жить.

– С тобой?

– Конечно, со мной, дурочка. – Он чмокнул меня в лоб и похлопал по бедру как упрямую лошадку. – Пошли-пошли, нам нужно уезжать.

Адам не стал вызывать такси к воротам, чтобы не будить ребят. Пока я бегала за своим чемоданом, он достал из Мишиного домика паспорт с телефоном и уже ждал меня у ворот с небольшим рюкзаком за плечами.

– Это все твои вещи?

– Все, что мне нужно, – здесь, – он постучал пальцем по виску. – И муза, конечно.

Адам взял меня за ладошку, крепко сжал и подмигнул.

Такси ждало нас у трассы – мы молча спускались к машине по уже такой привычной дороге. На каждом повороте мне казалось, что сейчас мы столкнемся с Антоном или даже Адой. Что все не может быть так. Меня не могут выбрать. Я не могу быть счастлива. Я как будто бы выиграла в лотерею и не верила своей удаче: вот меня просто снимут со счастливым билетом для ТВ, а потом отберут его. А если не отберут? Что я буду с ним делать? На что потратить? Как не сглупить и продлить удовольствие?

В машине мы тоже молчали, Адам даже задремал до парома. Я не могла успокоиться. Думала, что вот на пароме мы точно встретим Аду. Они горячо разругаются, потом страстно поцелуются и уедут в рассвет.

Пока Адам спал в машине, я нервно оглядывала паром: красивые кудрявые французские парни, кажется, пара – один приглушенно, с красивыми округлыми «r» читает другому потрепанную книжку в мягкой рваной обложке (я назвала их Рембо и Верлен); две красные британки с загаром по майкам; пьяный, кажется, русский – уперся головой в перила парома и ждет приступа рвоты; группа китайцев, снимающая далекое от легкой бархатистости поздней ночи зарево. «Зарево… Заря… Зорька» – как красиво, так по-русски звучит. Мне даже показалось, что я соскучилась по дому – когда я улетала, в России еще лежал снег, а сейчас уже лето: долгие драматичные закаты, прогулки с Сашкой до утра (чем бы открыть припрятанное в рюкзаке вино), пыльные пустынные музеи, тополиный пух, от которого чешется нос. А теперь я не знаю, когда вернусь домой. Вернусь ли вообще.

Только когда мы сошли с парома и поехали по пустынной трассе в Ханой, я выдохнула и вдруг так быстро заговорила. Мне было страшно спрашивать у него: «Куда дальше?» Я боялась услышать, что он передумал или что-то типа: «А дальше наши пути разойдутся». Поэтому я говорила первое, что приходило в голову. Сначала комментировала пейзажи, которые мы проезжали (крестьяне в рисовых полях, мощные буйволы, домики с узкими фасадами), потом пересказывала Адаму какие-то глупые вещи, которые я думала о «Джунглях» в разное время. Он кивал, иногда вежливо смеялся, иногда что-то комментировал, широко зевая. По-настоящему откликнулся он только раз – когда я пересказала ему историю Ады про обед из собаки.

– Чтобы Аду вывернуло от размозженной собачьей головы? Да она могла спокойно разрезать себя до кости! А тогда сама попросила об этом. Рыбак пригласил нас к себе домой на обед. Конечно же, надеясь на дополнительные деньги – типа такой аттракцион для глупеньких туристов: «Обед из вонючей еды в плавучей деревне». И меня и Аду всегда бесило, когда нас воспринимали как туристов. А тем более когда хотели вытянуть побольше денег. Ада сказала: «Он хочет денег? Посмотрим, на что он готов ради денег!» Она начала издалека: спрашивала, правда ли, во Вьетнаме едят собак, как их готовят… Рыбак и его жена глупо хихикали, говорили, что да, столичные, в ханойских ресторанах и правда едят. «А вы?» Они хихикали, гладили свою ласковую собачонку и говорили, что нет, конечно. «А за 100 долларов?» Она сказала это так обыденно, без хищности, как будто торговалась за шарфик на рынке. Женщина, смеясь, покачала головой, а рыбак замолчал и задумался. «За 150?» Женщина прижала к себе собачку, ее дочки испуганно стали спрашивать, что происходит. Рыбак прикрикнул на них и сказал: «200». Ада сказала, что за двести они нам ее приготовят и мы все вместе поедим. Я думал, что она просто издевается над ними. Вместе с ней смеялся над продажными бедняками. Но когда он понес эту собачонку на причал… Я не мог просить Аду остановить его – тогда бы она посчитала меня слабым, но… Я не хотел этого, Розочка. Такая бессмысленная жестокость мне не близка. Девчонки рыдали, а Ада бросала им пятитысячные бумажки донгов. Они рыдали, но подбирали эти бумажки. Рыбак кинул своей жене тушку, видимо, чтобы освежевала. Но есть эту собаку мы, конечно, не стали. Ада заплатила рыбаку, и мы вернулись на остров. Вот так она развлекается. Если кто и мог отравить всех на острове – то она.

Глава 41. Джон Милле. «Офелия»

Оказалось, что и сам Адам не знал, куда мы едем. Он сказал, что нужно остановиться на несколько дней в Ханое и подумать.

Я сразу поняла, что эти дни будут для меня пыткой – пока мы вместе не уедем из Ханоя, я не почувствую, что все это реально.

Как в старых фильмах про красивую жизнь, он сказал таксисту:

– Вези нас в лучший отель.

Но первый вариант Адама не устроил, хотя мне очень понравился – такой азиатский стиль в дорогом обрамлении: много камня, карликовые деревья в кадках, бирюзовые с золотыми узорами кувшины, птичьи клетки, минималистичные светильники.

– Хочу что-нибудь по-европейски шикарное. Я устал от Азии! – сказал Адам.

Таксист проигнорировал «шикарное» и показал нам еще парочку европейских сетевых пятерок – строгих и уродливых в своем стремлении к стандартам. Наконец, уставший таксист робко привез нас к последнему варианту – 6-этажному зданию в неоклассическом стиле, напоминающему резиденцию какого-нибудь европейского миллиардера, с незамысловатым названием «Apricot».

– Иди попроси лучший номер, – сказал Адам, расплачиваясь с таксистом – тот заподозрил, что у нас нет денег и мы просто катаемся по городу.

Я осталась топтаться у входа, ожидая Адама, – швейцар (серьезный парнишка в черной униформе, слишком широкой в плечах) недоверчиво смотрел на нас. Конечно, мы больше походили на парочку бекпекеров: я в шортах, обрезанных из старых джинсов (это были старые распродажные левайсы, которые я не могла просто так выбросить), и растянутой черной футболке со строчками «Je t’aime… Moi non plus» (подарок Сашки); Адам – в белой футболке с засохшими каплями краски у горловины, в растянутых на коленках джинсах и с рюкзаком за плечами. Но все-таки парнишка открыл нам дверь, скупо улыбаясь и кивая.

Здесь Адаму понравилось все: фасад с колоннами, громоздкие хрустальные люстры и рояль в холле, кремовые диванчики с подушками, скульптуры, похожие на работы Джакометти, картины в золоченых рамах (на азиатскую тематику, но стиль – что-то между Полем Гогеном и Анри Руссо). Я чувствовала себя грязным пятнышком на сияющем зеркале, но Адама ничуть не беспокоил внешний вид – он сразу зашагал к дивану и жестом позвал кого-то из персонала. Потом повернулся ко мне и снова попросил, чтобы я договорилась о номере.

Я робко подошла, составляя грамотную фразу на английском – чтобы она звучала буднично: «Мы всегда так отдыхаем».

На словосочетании «best room» персонал за стойкой (милая девушка, похожая на лягушонка, и высокий парень со слишком прилизанными волосами) переглянулись и, переговорившись по-вьетнамски, рассмеялись.

Я гневно посмотрела на них, хотя так же, как и персонал, сомневалась, есть ли у нас на это деньги. Девушка подавилась смешком и сказала, что очень сожалеет, но «самый лучший» номер занят, они могут предложить нам номер «Премьер Делюкс» – для меня это звучало как «твоя мама столько не зарабатывает за год». Стоимость я постеснялась спросить, но тут подошел Адам с запотевшим прозрачным стаканом с желтоватой жидкостью и кубиками льда (как оказалось, всего лишь с чаем).

– Что так долго? – спросил он меня на русском, а сотрудникам подарил только высокомерный вопросительный взгляд.

Они переглянулись и повторили название номера. Адам кивнул, уточнил, что нам на три ночи. Парнишка за стойкой оглядел нас и назвал стоимость. Половина обучения в «Джунглях» за три месяца. А тут отель на три ночи! Но Адам ответил «О’кей» и, как будто отмахиваясь от назойливого комара, провел карточкой по терминалу.

Мне комната понравилась, хотя Адам и ворчал, что она маловата, кровать небольшая и так далее. Мебель в номере была бежевая, кровать и стулья с мягкими округлыми спинками, умывальник в ванной обрамлен деревом – как будто старинный комод. На стене висели репродукции графических работ Матисса: эротичные карандашные линии, такие простые, но все равно с отголосками экстатичности «Танца» (может быть, это просто влияние имени). А самое главное – у нас была огромная терраса, утопающая в зелени; девушка с ресепшена назвала ее садом – я тогда подумала, что номер с видом на сад, а оказалось, номер-сад. Отель находился на берегу озера («озеро Золотой черепахи», как потом пояснил мне Адам. «Почему оно так называется?» – «А хер его знает, наверное, там живет золотая черепаха») – с террасы открывался вид на зеленоватую гладь водоема и тонувший в смоге город.

У меня в голове до сих пор стучала цифра стоимости номера. Я не могла позволить себе разбежаться и прыгнуть на белоснежную кровать или поорать от радости с террасы. Скромно отодвинув полотенце, я присела на самый край кровати.

– В чем дело, Розочка? – спросил Адам, плюхаясь рядом и стягивая джинсы.

– Не знаю. В номере отеля я всегда чувствую себя виноватой.

– Давай просто напьемся.

Удивительно, сколько всего могут вместить в себя три дня. С одной стороны, они мне кажутся одной яркой вспышкой, тонущей в огромном количестве алкоголя. Но когда я начинаю вспоминать их, то эти дни раскладываются на множество маленьких подробностей (полумесяцы от моих ногтей на его бедрах; нижняя губа, припухшая до вишневости) и ощущений (липкость пола в ванной от пролитого шампанского; приторная и химозная сладость вишен в ликере); диалогов, достойных меланхоличных экранизаций в черно-белом цвете. Мы тогда шутили, что по нашему затворничеству в этом отеле можно сделать театральную постановку.

– Когда вы с Адой поженились?

– Мы не женаты.

– Но ты же…

– Угадай!

– Венера?

– Ага.

– Но почему? Из-за денег?

– Только не надо ее жалеть. Она – не бедная богатая дамочка, которую, потрахивая, обирает художник. Точнее, так – по ее сценарию. Но она меня не любит. Понимаешь… У каждого из нас есть свое представление об идеальной карьере. У тебя, к примеру: «Вот, к двадцати пяти годам опубликуют мою первую книгу, которая, конечно же, станет бестселлером. Потом, прославившись, я должна буду влюбиться в какого-нибудь мудака, с которым у нас будет крышесносная, но короткая страсть. Потом я обязательно должна на что-нибудь подсесть, хотя бы на седативные. Потом вырваться из трясины и снова написать что-то прорывное». Что-то такое, да? Вот в Венериной идеальной биографии должен быть такой художник, как я – по которому она сходит с ума, просто потому, что придумала себе, что должна безумно влюбиться в какого-нибудь художника, которого она будет продвигать. По ее формуле есть «талант», есть «муза» и есть серый кардинал – «тот, кто открывает таланты миру». Она пострадает, для наслаждения, конечно. Но, вот увидишь, через несколько месяцев сменит прическу и найдет себе новую зверюшку. Сто процентов, после меня у нее в планах роман с женщиной. «Под лаской плюшевого пледа» и тому подобная херня… Недавно она предлагала мне найти нам девочку: «У каждой прогрессивной пары теперь есть девочка». «Может, нового талантливого Щеника?» – спросил я, а она ответила: «Может, и Щеника. Талантливых много. А тех, кто сумеет разглядеть их талант и раскрыть его, – мало. Нами надо дорожить, зайчик».

– Тогда почему ты не предложил ей сбежать?

– Она бы не стала. Она очень охладела ко мне после смерти Матвея. Просто пока не нашла никого другого. Видишь, мне даже пришлось жениться на ней, чтобы она не уехала. Кроме нее, никто не организовывает наших выставок. Знаешь, она ведь очень любила Матвея. По-матерински, наверное. Она говорила, что его печаль – космическая. Что она никогда не встречала более чувствительного человека. Она ведь думает, что тоже виновата в его смерти – если бы она не показала видео, он бы ничего и не придумал. Единственный раз, когда я видел ее слезы, – это после смерти Матвея.

Адам пил очень много – мне достаточно было бокала шампанского (а иногда и комплимента), чтобы потерять голову, а ему нужно было выпить минимум полбутылки, не останавливаясь. Пока я скромно цедила из бокала что-то щекотное с красивым французским названием, он пил прямо из зеленоватого горлышка, жадными глотками. А потом или начинал жаловаться на свою жизнь, или говорить так, как будто он выступал на занятии в «Джунглях».

– Как говорил Ив Кляйн, «мои картины – пепел моего искусства». Знаешь, не так уж важно, что ты делаешь. Гораздо значительнее – в каком состоянии ты это творишь. Даже автор сам не сможет воссоздать свой шедевр в микроскопической точности. Так что давай рисовать, пока мы не вернулись в свое скучное сознание!

– Но у нас нет холста. И красок тоже нет. – После первой бутылки Адам чуть не рыдал, что не взял с собой ни тюбика краски, «даже гребаную акварель не взял!».

– У нас есть наши тела.

Адам разбил горлышко бутылки о бортик ванной. До этого мы хотели наполнить ванную шампанским: начали гуглить «сколько бутылок…» – первый вариант был «сколько бутылок водки надо выпить, чтобы умереть».

Мы расхохотались, но потом Адам серьезно сказал: «Три. За час». Затем мы набрели на статью, что от ванны с шампанским можно умереть, так как алкоголь всасывается в организм, минуя пищеварительную систему, плюс человек дышит его парами.

Адам сказал:

– Вот это красивый способ умереть! И проспиртованный труп должен выглядеть приятно.

Но ванну мы так и не наполнили. Адам поднял один из осколков, посмотрел сквозь него на свет лампы, полил его шампанским («дезинфекция») и сделал небольшой порез на ладони параллельно линии жизни.

– Ты будешь моим холстом.

Крови было совсем немного. Адам размазал ее по моему лицу, снимая это на видео. По его пьяному замыслу, это должна была быть короткометражка: с лицом в мазках крови я ела консервированные вишни в ликере («Не смотри в камеру! Роза, блин! Не смотри в камеру!»). В общем, ничего у нас не получилось, а Адам чуть не разбил телефон о стену от злости.

Я думала, что он меня ударит. И даже немного хотела этого – тогда бы я почувствовала, что вызываю у него хоть какие-то эмоции. Но он злился не из-за моего кокетства с камерой, он ненавидел свою неспособность создать что-то выдающееся.

На второй день я наконец-то поверила, что он никуда не денется. Что не придут Ада или Венера, не отнимут его у меня. Я, по-детски веселясь, взбалтывала бутылки шампанского, прежде чем их открыть. Пол в спальне и ванной стал липким, но мы не снимали табличку «Не беспокоить» – только принимали еду за порогом, никого не пуская внутрь. Адам говорил, что посторонний нарушит нашу атмосферу, а я таяла от самовнушения, что ему сейчас не нужен никто, кроме меня. Несколько раз за один день он заказывал для меня цветы (кажется, будучи пьяным, он просто забывал о заказе и звонил снова):

– У меня тут в номере Роза, и ей нужны розы. Слышите, миллион алых роз!

Корректные сотрудники уточняли, сколько все-таки роз принести, и, так и не получив внятный ответ, покупали самый большой букет. Я, пьяная, разрыдалась, сначала растрогавшись, а потом от осознания, что под цветы нет вазы и они быстро завянут.

– Розочки так быстро увядают, – говорил Адам, гладя меня по волосам и пытаясь успокоить.

В итоге мы оставили их в ванной, а потом, будучи одичавшими от третьей или четвертой по счету бутылки за день (от реального шампанского нам всегда доставалось не больше половины бутылки – часть выплескивалась фонтаном при открытии, другая – просто проливалась мимо: мы обливали шампанским друг друга, то в гневе, то веселясь), распотрошили букет на кровати.

– Будем трахаться в лепестках, – сказал Адам и отрубился до утра.

– А знаешь, что самое страшное? Даже если я войду в историю, то через пару-сотню лет, хотя сейчас, наверное, даже быстрее, я стану просто уважаемым примером. Как Пушкин сейчас. Никто ведь уже не считает его стихи гениальными. Сколько там банальностей, сколько простоты и диатезного романтизма. Кто его сейчас читает для наслаждения? Он просто ступенька в истории. Как боттичеллиевские красавицы… Да та же Венера! Разве не знатоки отличат боттичеллиевскую Венеру от иллюстрации в детской книжке мифов? Она же плоская! Мне вообще всегда казалось, что у нее шея сломана. Я не вижу в ней ни музыкальности, ни поэтичности. Понимаешь? Все устаревает, все становится просто историческим этапом. После смерти пульс произведений бьется чуть дольше автора. «Спящая Венера» и «Венера Урбинская» – прах. «Маха обнаженная» – холодный труп. «Олимпия» Мане – еще еле слышно дышит, хрипя. У «Современной Олимпии» Сезанна сердце крепкое, еще качает кровь. Я хочу, чтобы моя «Олимпия» вечно пульсировала. Я хочу быть вечно яростным. Ближе к первобытности. Дионисийским. Чтобы мое творчество было по эффекту как наркотик.

– Как способность торчать, избежав укола?

– Ты все правильно понимаешь, Розочка.

– Но лучше запомниться хоть чем-то, чем остаться вообще безызвестным.

– Нет! Я не хочу превратиться в академическую скуку, в сводящие скулы умные определения. Не хочу, чтобы на меня ссылались или переосмысляли, не хочу превратиться в растиражированный образ, к которому должен обратиться каждый второй художник – как башня Татлина или «Черный квадрат». Я хочу быть всегда настоящим, из кровоточащего мяса, а не эфемерным облачком.

– Ты настоящий. Без рамок. Как ребенок.

– Дети – потрясающие. Сколько погруженности в свой мир без нудного самокопания! Сколько искренности в их ударах и поцелуях. Я в детстве дрался с братьями до крови, мы так яростно избивали друг друга, не думая о законах, морали, чужих чувствах. Сейчас я не могу погрузиться в такую ярость. Потому что есть тюрьма, есть совесть. Я так мечтал делать кровавые перформансы – чтобы люди смотрели не на картины, а именно на процесс создания картин. Но у Венеры было столько «но»: «А что, если ты слишком сильно кого-нибудь порежешь?», «Если ты будешь резать девушек – это воспримут как сексизм», «Вдруг тебя обвинят в заражении?». Люди стали пушистыми комочками домашней пыли. Вся современная политкорректность и толерантность – это просто страх дискомфорта. Что надо будет объяснять и отстаивать свою точку зрения. Зачем? Нам удобно, нам уже придумали модель поведения.

– Мне нравится, что у тебя всегда влажные глаза, – сказал мне Адам, когда я растрогалась от его комплимента: «Твои позвонки достойны быть вылеплены в мраморе».

Я часто бывала бесчувственной ко многим вещам, происходившим со знакомыми, но могла разрыдаться от слишком рано облетевшего яблоневого цвета из-за ураганного ветра или красиво-трагичной биографии кого-нибудь из прошлых веков. К чужим комплиментам я обычно относилась с недоверием («Ему что-то от меня надо!»), но сейчас, с Адамом, я была максимально расслаблена и в то же время натянута как струна. Я хохотала до слез, мы вместе ревели над какими-то азиатскими сериалами, которые включали для фона, но от нечего делать залипали на них, как маленькие дети гипнотично смотрят рекламу. Адам рыдал над утраченными картинами, и у меня тоже катились слезы.

– «Девочка с влажными глазами» – назови так свою автобиографию.

– Мне нечего там будет написать. Только про тебя.

– Придумай. Сначала придумай себе жизнь, которой ты хочешь жить. Потом воплоти ее. Потом опиши еще раз, уже на бумаге, а не в мыслях.

– Ты так и сделал?

– Моя жизнь – мое лучшее произведение искусства. Флобер в письме к другу сравнивал нас с гладиаторами: «Буржуа даже не догадываются, что мы отдаем им на съедение свое сердце. Каждый художник как гладиатор развлекает публику своими предсмертными муками». Если бы я был гладиатором, то все римляне сходили бы по мне с ума. И мои предсмертные муки каждый раз были бы самым невероятно эстетичным и в то же время ужасным зрелищем.

Под вечер третьего дня он начал капризничать как ребенок. Адаму было скучно: надоело напиваться, надоело трахаться (хотя после первого дня мы почти не занимались сексом, больше болтали или шутливо дрались, а потом обессиленно лежали на полу), надоело спать, надоело говорить.

– Ну, придумай уже что-то, – канючил он. – Давай вызовем проститутку или съедим собаку. Может, побреемся налысо?

На шикарную террасу с садом мы так ни разу осмысленно (я имею в виду молчаливо полюбоваться видом, обнимаясь) не вышли. Один раз ночью поорали с нее, как когда-то мы с ребятами кричали со скалы.

– Мы завтра уедем? – спросила я Адама, когда он вдруг стал собирать вещи.

– Я оплатил поздний выезд. Под утро – самолет в Бангкок.

– Вау.

– Ага.

– То есть у нас еще день здесь?

– День и ночь и еще день и завтрашний вечер. – Уже стемнело, но мы недавно проснулись. Поэтому Адам считал, что сейчас только день.

– И как ты хочешь провести это время? – Я погладила его по бедру и поцеловала пульсирующую сонную артерию.

– Я же сказал, придумай что-нибудь! Заебался сидеть здесь!

В «Джунглях» было легче переносить его вспышки гнева. Там я была не одна. Здесь же я растерянно поглаживала его, лихорадочно думая, как предложить ему приключение на уровне «развлечений от Ады».

– Может, просто прогуляемся? – робко спросила я, не придумав ничего.

Это роковое предложение, о котором я еще долго жалела позже, до сих пор кажется мне таким жалким и просто тупым.

– Пойдем, – неожиданно легко и покорно согласился он.

Мы без маршрута бродили по улицам, аутично разглядывая товары у торговцев французского квартала: вот лавки продавцов металлических деталей непонятно для чего, вот продают сок из сахарного тростника, вот – подгнившие к вечеру фрукты.

Адам все хотел найти место, где я бы попробовала собаку, но искал он лениво, спрашивая как будто из простого любопытства. В итоге мы сели в какой-то забегаловке для местных, где тошнотворно пахло суповым набором.

Я и сейчас думаю, что мы по ошибке приняли чей-то дом за кафе – уж очень удивились нам хозяева, присевшим за единственный столик на улице, прямо у порога, слишком низкий для европейцев. Без меню они просто вынесли нам две тарелки Фо Бо, едко приправленного красным перцем, как для местных, и большое блюдо с жареными спринг-роллами. В туристических местах (я помнила это по Хойану) на столиках всегда стояли соусы, а сам суп был пресноватым без них. Тут же мой рот сразу же обжег перцовый вкус.

Сейчас мне кажется, что жгучей остротой хозяева просто скрывали несвежесть супа. Хотя, может быть, мое отравление было следствием интоксикации алкоголем.

Адам суп почти не ел, но все время повторял мне:

– Перетерпи жгучесть, доешь до конца. С потом и слезами ты очистишься. Потом скажешь мне спасибо за легкость.

Сам он пил какой-то мутный самогон и вяло жевал жареные спринг-роллы.

– Тошнота – это анархическая сила очищения, – сказал он, с детским любопытством наблюдая, как меня выворачивает над унитазом.

Он не морщился от запаха, но и не придерживал мне волосы. Просто сидел на корточках рядом, разглядывая меня, дергающуюся от спазмов, которые, как схватки, возникали все чаще.

Почти сразу после ужина мне стало плохо. Низ живота неприятно тянуло, но сначала я стеснялась сказать об этом Адаму. Под разными предлогами я пыталась уговорить его вернуться в отель («Я протрезвела, и мне грустно. Пойдем допивать шампанское?» или «Кажется, я натерла ногу, не могу идти»).

– Какая ты капризная сегодня! Пойдем искать трущобы. Чтобы самые грязные, чтобы впутаться там в какую-нибудь историю.

Но он все еще (или уже снова после самогона?) был пьян, поэтому постоянно забывал, что именно мы ищем – то это были трущобы, то казино, то вообще почему-то ночной рынок.

– Нам надо купить там жемчуга тебе.

Когда меня вырвало первый раз, еще не переварившимся супом, он сказал таким осмысленным и трезвым тоном:

– Ну и зачем надо было в себя весь этот суп пихать? Наверное, мама учила доедать все до конца.

Мы прошли еще пару кварталов (он продолжал уверенно идти, как будто знал место назначения, а я плелась позади, усиленно напрягая пресс и стискивая челюсти, чтобы сдержать рвотные позывы), и меня скрутило так, что я присела на колени (асфальт был таким горячим, приятным, захотелось прижаться к нему лбом, который сейчас был ледяным и покрыт испариной).

– Ну что мне с тобой делать? – как мама, спросил Адам, присаживаясь рядом. Меня тут же вывернуло прямо к его ногам.

– Отвези в отель, пожалуйста, – прохрипела я и разрыдалась.

Ночью, выблевав все без остатка, я мучилась от жара и снов длиной в секунду. Я умоляла Адама позвонить в «Скорую». Он долго искал в моих вещах страховку, потом, в короткий момент ясного ума, я догадалась открыть ее на телефоне.

Адам, как ребенок, который боится без мамы разговаривать с незнакомыми, сказал, чтобы я сама позвонила и объяснила, что со мной. Но все-таки набрал номер.

Я старалась слушать внимательно, но разговор закончился как-то очень быстро. После того как он назвал мои данные, было только два «да» и «понятно».

– Розочка, твоя страховка закончилась. Ты ее брала ровно на три месяца.

– Ну, что-то же можно сделать. Я не хочу умирать вот так, – хныкала я и снова забывалась.

Последнее, что я помню: Адам наклонился ко мне, убрал мокрые прядки отросшей челки со лба, поцеловал его и стал проводить по волосам кончиками пальцев, как будто бы причесывая их. Он что-то говорил – от чего у меня катились крупные слезы. Но не было сил поднять руку и вытереть пощипывающие соленые дорожки.

Я вслушивалась в слова, но не понимала их. Ясно было одно – это просто успокоительное для смертельно больной девочки. Его слова звучали фальшиво и отстраненно, какими я считала фразы Алена Делона в «Paroles, paroles» Далиды. Он на самом деле так не думает, просто хочет чуть облегчить мне страдания.

Проснувшись днем, я не сразу поняла, что Адам уехал. Наверное, просто вышел мне за водой.

Пить хотелось ужасно. За ночь я выпила всю воду, что была у нас в номере, и, кажется, несколько раз отправляла Адама за еще одной бутылкой. Я помнила, как он отнекивался, даже позвонить и заказать не хотел. Мне кажется, он так и не сходил, а я просто отрубилась с пересохшим горлом.

После сна я успокаивала себя: «Ты знаешь Адама, он пошел за водой, отвлекся на что-то. Может быть, пошел за шампанским или водкой. Или за букетом цветов. Или за жемчугом. Или краски купить».

Прошел час. Я не выдержала и сама сходила за водой. И только вернувшись в номер и посмотрев на него осмысленным взглядом, я поняла.

Он уехал. Не было рюкзака у правой стороны кровати, о который мы постоянно запинались, не было его футболок и трусов, беспорядочно валявшихся по комнате. Из-под его подушки выглядывал уголок отельного конверта. Мне так хотелось продлить горьковатое неведение, что конверт я вытащила только спустя полчаса.

Девочка с влажными глазами, я не могу взять тебя с собой.

Если ты считаешь, что эта боль тебе навредит, – то прости. Хотя я так не считаю. Наше время вместе – скорее всего, лучшее, что с тобой случалось. Это станет самой яркой частью твоей биографии. Поэтому покорно скажи спасибо и выжми максимум боли в свою будущую работу.

Когда я позвал тебя с собой, мне понравилось, что ты будешь полностью в моей власти. Что у тебя нет ни денег, ни воли. Что я смогу сделать с тобой все что захочу, как когда-то Ада делала со мной. Но мне нравилось это только как элемент игры – когда я хочу, я делаю это. Ада не играла, она жила этим.

Мы с тобой очень похожи. Нам обоим нужен кто-то сильный, тот, кто будет разбираться с внешней жизнью, пока мы погружены в свой внутренний мир. Розочка, я не могу заботиться о тебе. Не могу любить тебя. Даже уничтожать тебя не могу. Только наслаждаться, когда хочу наслаждаться. Как красивеньким цветочком. Но цветочек ведь в целом бесполезен. Ты – удобная, Розочка. С тобой легко. Но и без тебя так же просто.

Два бездомных котенка вряд ли выживут вместе. Они сдохнут от холода или голода. По отдельности у них больше шансов.

Больнее всего было даже не то, что он меня бросил – когда-нибудь это все равно случилось бы. Меня до костей выжигало то, что он, единственный человек, которому я полностью открылась, который знает всю мою биографию до самого позорного въевшегося пятнышка, тоже считал меня просто маленькой слабой девочкой.

Неужели он не увидел, какая я на самом деле сильная? Сколько я пережила и выстояла?

И тут я подумала: «Может быть, он как раз и видел меня настоящую. Как и Антон, как остальные. Я на самом деле слабая, просто придумала себе, что я сильная, пережив придуманные мною же проблемы?»

Правильно сказала Лина, я сама навесила на себя ярлык в ожидании, что меня будут жалеть. Жалеть, а не восхищаться. Мною никто никогда не восхищался. Даже Рита. Рите все время было жаль меня, эти ее похвалы, чтобы я не расстраивалась, комплименты, когда я их жду и сама выпрашиваю, как уличный котенок еду.

Глупая мысль, которая мелькнула при чтении письма всего лишь из-за вредности, сейчас показалась самой логичной. Я никогда не смогу восхищать людей. Зачем страдать еще сколько-то лет, если все можно завершить сейчас? Может быть, у меня никогда больше не будет такого красивого повода. И когда спустя несколько лет я все же решусь на это, все получится прозаично и тихо.

«Депрессивная, никому не известная писательница покончила с собой». А может быть, и писательницей не назовут. Сейчас благодаря Антону «Джунгли» будут на слуху. И хотя бы так я войду в историю. Может быть, даже мои рассказы опубликуют.

Я воодушевилась. Точно! Другого шанса привлечь к себе внимание не будет. Мои рассказы будут читать, и мне не нужно будет краснеть, если их станут критиковать. Я умру молодой и, насколько это возможно, красивой – красивее я уже точно не стану. Я рассмеялась, а потом разрыдалась. Но это были не грустные слезы, а очистительные. Как будто бы я исповедалась и теперь можно уходить. Максимально красиво.

Списка возможных вариантов, как Лина, я не подготовила. Самой крутой идеей казалась ванна с шампанским. Но я не была уверена, что смерть от шампанского – это не интернетная байка. Да и шампанского на целую ванну у меня не было. Поэтому пришлось сделать все самым банальным образом – я просто выпила все таблетки, которые у меня были. Перед отъездом мама собрала мне внушительную аптечку, из которой я использовала только активированный уголь. Сначала я достала все упаковки таблеток из коробочек, потом медленно выдавила каждую таблетку: горка «Нурофена», несколько штучек парацетамола и но-шпы, две упаковки валерьянки. Можно ли вообще этим отравиться насмерть?

Выпив последнюю горсть таблеток, я ничего не почувствовала, хотя чутко, как дикий зверек в лесу, прислушивалась к каждому звуку в животе.

«Пока я не умерла, нужно принять красивую позу».

Точно не на животе и не на спине.

«Будет красиво, если моя кисть свесится с кровати».

Сначала я ощутила тошноту и испугалась, что так и умру в своей рвоте. Когда сдерживаться не было сил, я все-таки доползла до туалета. Мышцы пресса и горло еще болели после отравления, но все сокращения в пищеводе были уже привычными. Я испугалась, что сейчас мой желудок просто очистится и все. Поэтому я стала сдерживать рвоту, пытаться проглотить ее. Ничего, конечно не получалось, потому что от ее вкуса меня еще больше тошнило.

Я вяло обрадовалась, когда спазмы закончились, но по периферии перед правым глазом появилось слепое пятно. Сначала я пыталась сморгнуть его, протереть глаз. Резко загудел правый висок, пятно увеличилось и стало напоминать темный туннель, появился шум в ушах, а зрение расфокусировалось. Я вдруг так ослабла, из-за шума мне стало казаться, что я на море.

На трясущихся ногах я дошла до кровати, обессиленно и медленно прилегла. Непонятно на сколько задремала, очнулась от судорожного подергивания мышц ног. Может быть, это было всего на несколько секунд. Иногда пробивал озноб, но я им наслаждалась.

В ожидании угасания сознания я стала перечислять самые прекрасные в мире сочиненные и произведенные вещи.

«Если бы в моей жизни не существовало красивых слов и красивых вещей, я бы давно умерла», – проговаривала я монолог в спектакле одного актера, который никто не увидит.

Я представляла себе комнату, в которой «дым табачный воздух выел». В ней мрачно, как на старинных картинах. На каком-нибудь древнем столике, источенном временем и насекомыми, стоял бы букет – в лучших традициях голландских мастеров: как символ бренности, а не украшение интерьера. Пусть это будут «Цветы в вазе» Яна Давидса де Хема, которые я уже никогда не увижу вживую в Эрмитаже. Мне нравилось, как там сочетаются полевые цветы с пышными розами. А еще еле заметная бабочка – такая трогательная и хрупкая, что, когда я впервые увидела эту картину в одном из Сашкиных альбомов, даже глаза заслезились. Тогда в описании я прочитала, что бабочка символизирует бессмертие души, но для меня она была олицетворением быстротечности жизни, еще быстрее, чем у цветов. Я завидовала бабочкам – в отличие от цветов и людей, они умирают так быстро, что никто и никогда не увидит их увядания. Вообще, я всегда мечтала жить у большой воды. Если не на берегу моря, «отгородившись высоченной дамбой», то хотя бы в Петербурге, где «туда, где моря блещет блюдо, сырой погонщик гнал устало Невы двугорбого верблюда».

Поэтому хотелось бы, чтобы из окна моей комнаты было видно и слышно воду. Что еще? Как всегда, когда у тебя спрашивают про любимые книгу/писателя/фильм, ты забываешь самое главное, я боялась не поймать всех светлячков, делавших жизнь не такой темной. Чтобы в комнате я была не одна, чтобы иногда «на озаренный потолок ложились тени, скрещенья рук, скрещенья ног, судьбы скрещенья». Но потом я вспомнила про горящую свечу, которую в анализах называют символом борьбы с вьюгой жизни: «бороться» это не про меня, уже не про меня. Извинилась перед Пастернаком и удалила его из своей комнаты. Да, наверное, я должна быть здесь одна. Да и Пастернак никогда не был моим любимым поэтом.

Себя в этой комнате я бы хотела представить как «Красную обнаженную» Модильяни или «Лежащую одалиску» Матисса. Но я была всего лишь потонувшей в детских обидах девочкой. Каким-нибудь персонажем из массовки картин соцреализма. Безликая малышка, потерявшая красный шарик, когда весь народ торжествует на демонстрации и упивается любовью к жизни. И вот все они обнимаются, смеются, пляшут, а девочка тянется к этому шарику и не понимает, почему никто не обращает на нее внимания.

Шарик давно улетел, девочке пора бы уже забыть о нем, побежать за сладкой ватой или стаканом «Буратино», но она все рыдает и рыдает. Перебирает в памяти, что же можно было сделать по-другому, как бы повернуть время вспять, и если не удержать шарик, то хотя бы насладиться моментом, когда он был у нее. Почему-то она не может вспомнить приятные ощущения, укрыться ими, как домашним пледом. Как будто и не было в ее жизни легкого шага с красивым и упругим шариком в руке. Как будто бы она не смотрела через него на солнце и на серый город, не видела хотя бы минуту жизнь в цвете мурлыкающей песни Эдит Пиаф. Да, она выделяется на этой картине. Но над ней посмеиваются: «Вот ведь чудачка! Весь город празднует, а она расстроена из-за шарика». Никто не хотел бы оказаться на ее месте. Утешить – возможно. Все, что она вызывает, – это лишь жалость. Почему-то мне казалось, что такая картина действительно есть. У Дейнеки или еще кого-то. Этого я уже не узнаю.

В груди опять начал разгораться пожар обид, но я даже заплакать не могла. Панически задыхалась, жмурилась, но слезы так и не потекли.

«Кажется, этот пожар не превратится в зарю…»

«Глупышка… Надо было просто выпрыгнуть из окна. Зачем продлевать муки жизни?! Но ведь ты рассуждаешь строчками и цитатами, да? “Как следует стреляться сгоряча: не в голову, а около плеча!”».

Я представила Сашку, который смеется над моей любовью к Бродскому, называя его попсовым, и снова отрубилась.

Очнувшись, посмотрела на полиэтиленовый пакетик из-под фруктов, валяющийся у кровати, и припомнила глупый факт, кажется, рассказанный маминой Розочкой: «Полиэтиленовый пакет в среднем используется около получаса, а разлагается 400 лет». И подумала, что даже вот этот бесполезный пакетик переживет меня на несколько сотен лет. Как глупо. Мне хотелось схватить и сжечь его, но сил встать не было. А его медузообразное тельце как будто бы посмеивалось надо мной. Иногда я проваливалась в сон, как мне казалось, на пару минут, не больше. И когда я открывала глаза, пакетик будто бы становился ближе.

«Выходит, не этот пакетик принадлежит мне, а я – ему. При его существовании еще не раз изменится мировой порядок, даже власть в России поменяется неоднократно. Может быть, вообще наступит апокалипсис, люди вымрут, а пакетик будет жить дальше».

Я истерично рассмеялась, подумав, что это идея для рассказа.

Живот скрутило с такой болью, что казалось, там внутри был кулак, который наматывал мои кишки, а они сопротивлялись. Он тянул их и тянул.

«Ну, рвани уже, пожалуйста! – мысленно умоляла я. – Пусть все закончится!»

Угасание сознания оказалось всего лишь сном. Проснувшись в предзакатном свете, я трусливо, но облегченно заметила, что все еще жива. Чтобы убедиться, что действительно существую, я проговаривала свое имя медленно, словно заново примеряя на себя. Не было никакого просветления, откровения – как-то быстро голову заполнили бытовые мысли: нужно ли выезжать из отеля или Адам оплатил его для меня, успеваю ли я еще на самолет, кому позвонить: Рите, Сашке, маме или, может быть, Ему?

Я так и не узнала, был ли оплачен номер. У меня не было денег – только на такси до аэропорта и недорогой перекус. Я боялась позвонить на ресепшен и спросить о продлении номера. Говорила себе, что, если бы он был не оплачен, меня бы уже давно выселили. А вдруг Адам просто продлил его, но не оплатил?

В одном из пьяных откровений он учил меня, как обращаться с деньгами:

– Не нужно их копить, Розочка. Просто трать их как в последний день жизни. Деньги – это поток. Им нужно движение. Вот сейчас мы промотаем их за неделю, а потом увидишь, как легко заработаем еще больше!

Я тогда ужаснулась:

– Как потратим все за неделю?!

Но он расхохотался, и я подумала, что это просто шутка. Сейчас я боялась – если номер не оплачен, мне придется звонить Ему, больше знакомых с деньгами у меня нет. Одна из первых вещей, которые я себе пообещала, очнувшись, – это всегда платить за себя. Поэтому самым логичным мне тогда показалось – сбежать из отеля.

Я, как смогла, утрамбовала вещи из чемодана в небольшой рюкзак – некоторые футболки и старенькие джинсовые шорты пришлось оставить.

«Без чемодана я выгляжу как туристка, которая просто едет на экскурсию», – успокаивала я себя, хотя мой набитый рюкзак был похож на пухлую подушку. Но поздним утром (я не решалась выйти всю ночь) в холле на меня никто не обратил внимания – только портье коротко кивнул.

Вернуться домой было, как ощущать вкус пищи после долгой болезни. И пусть первое, что тебе принесут, – вонючий куриный бульон, чувствовать его теплоту в желудке был восхитительно. Под каким-то глупым предлогом (я уже и не помню – забытая книжка или сережка) мы снова встретились с Ним.

И еще снова и снова. Он разводился с женой – оказывается, уже больше года планировал это (они не хотели говорить дочери об этом до ее поступления в университет), а я ведь так боялась спрашивать про его семью, чтобы не показаться заинтересованной в нем. Наверное, меня в его долгосрочных планах не было (об этом я тоже боялась спрашивать, чтобы больше не казаться ему жалкой). И я сама не представляла серьезных отношений с ним. Но так получилось, что Он опять повлиял на всю мою дальнейшую жизнь.

Как-то под утро Он мечтательно сказал:

– Эх, был бы сейчас в твоем возрасте, махнул бы в Питер и начал бы новую жизнь.

Он быстро заснул и, наверное, даже не вспоминал об этой фразе. А я ворочалась до восьми утра с адреналиново бьющимся сердцем: «Почему я не додумалась об этом сама?!»

– Тебе не нужно искать безумной любви, – сказал Он мне на прощание. – Тебе нужен тот, кто будет любить тебя. Этого тебе будет достаточно. Ты – благодарная девочка, ты сможешь полюбить любого искреннего человека в ответ.

– Я лучше знаю, что мне нужно, – ответила я, и мы больше не общались.

Эпилог

Про Адама ходили слухи – один фантастичнее другого, но реальных фактов не было. Мне кажется, что все его бывшие ученики просто соревновались в фантазиях. Кто-то писал, что он теперь ученик (и, возможно, любовник) Марины Абрамович, другие – что он работает в БДСМ-клубе: эстетично и театрально режет других на публике. Были версии, что он, как Артюр Рембо, просто удалился от творчества. Или, наоборот, живет на каком-нибудь острове, как Поль Гоген, рисует и заражает местных красавиц европейскими болезнями. Я думала, что он просто ищет свое место. Как гогеновское Таити, айвазовская Феодосия, левитановский Плес…

Время от времени появлялись сообщения, что они снова вместе. Но ни одного подтверждения я не находила. Если это и была правда, то Ада не могла подтвердить этого.

Сыграв на феминистических настроениях и развернув свою историю под абьюзивным углом, она стала невероятно популярной.

Прошло всего несколько месяцев после возвращения с острова, а она уже создала движение типа «Guerilla Girls» – назвала его «Мои девочки». Она собирала донаты и организовывала выставки художниц, помогала с выпуском книг молодым писательницам. И это можно было бы назвать достойным искуплением, если бы не критерий отбора – не качество произведения или ограниченные возможности автора, а поддержание ее темы, темы несправедливой ничтожной роли женщин в искусстве.

Опять же, и это неплохо, но принималось все, что унижало мужчин – стишки школьниц и старых дев; картины с плоским сюжетом, бьющим в лоб; карикатурные скульптуры. Но модные девушки ее обожали.

Про Аду говорили, что она сотворит в России сексуальную революцию, какая была в конце 60-х в западном мире. Одним из самых ярких ее проектов, который благодаря «Инстаграму»[2] подхватили не только в России, но и в Европе и Америке, стали фотографии ее обнаженной перед картинами с обнаженными женщинами в музеях. Она принимала ту же позу, что и на картине, и без стеснения стояла, пока ее не выводила охрана.

Сначала, как бы насмехаясь над прошлым, она сфотографировалась на фоне «Адама и Евы» Анненкова. Потом были «В цирке» Григорьева, «Балетная уборная» Серебряковой и даже знаменитый «Портрет Иды Рубинштейн». Потом была Европа… Среди прочих, она успела сделать фото перед «Происхождением мира» в музее Орсе и «Атомной Ледой» в театре-музее Дали. Ее идею подхватили, и «Инстаграм»2 заполонил флэшмоб под хэштегом #Моидевочкивмузее.

Лина выпустила с помощью Ады сборник своих стихов под названием «Слатшейминг». Мне казалось, что прообразом одной из ее героинь («виноватой шлюшки», как она когда-то назвала меня), испытывающей чувство стыда за секс с «не теми мужчинами», была я.

Той ночью, когда мы сбежали с Адамом, я не успела подумать над ее словами. Но позже они все чаще возникали у меня в голове. Я ведь и правда раньше не рассматривала никого как источник личного наслаждения. Я всегда думала, как я больше понравлюсь кому-то, что он будет думать обо мне. Постепенно я принимала те слова… И не одна я. Все новые стихи Лины с рваным ритмом отзывались манифестскими строчками. Никто не называл ее талантливой поэтессой, но феминисткой она была вдохновляющей. Теперь, бритая налысо, с татуированным затылком (первые строчки из ее поэмы «Слатшейминг»: «Самая громкая, самая сильная…»), резкая, она бы могла вызвать неприязнь, какую часто вызывают громкие люди. Но, миксуя свои лозунги с искусством, она представлялась очаровательно-одухотворенной.

Сашка всегда говорил: «Смешай свои политические лозунги или социальные манифесты с искусством – и тебе поверят. Как верили плакатам и поэзии Маяковского». Сейчас я ей симпатизировала даже больше, чем в «Джунглях». Тогда я скрывала свое восхищение ее откровенностью за ханжеской брезгливостью. А сейчас она меня вдохновляла. К сожалению, мы не общались после «Джунглей». Может быть, потому что она была одной из любимых «моих девочек» Ады. А меня Ада игнорировала.

Я написала всем письма с извинениями, но ответил мне только Лёва. После «Джунглей» у него ничего не изменилось. Он все так же продолжал писать свой многотомный роман. Несколько раз в год мы обменивались друг с другом наиболее удачными отрывками из своих работ – то, что мы не будем читать что-то у другого целиком, как-то не обижало нас. Сейчас у него около тысячи читателей, и, кажется, ему большего и не надо.

Про Леру я ничего не слышала, только Рита как-то вскользь упомянула, что видела ее свадебные фотки в «Инстаграме»[3]. Макс увлекся ресторанным бизнесом. Принял участие в телевизионном кулинарном шоу, ездил с мастер-классами, выпускал кулинарные книги. Его фирменной фразочкой было: «Я умею жарить». Венера продолжала заниматься галереей и активно сотрудничала с Адой.

Антон ушел из газеты. Он стал разоблачать выездные тренинги, другие арт-резиденции и курсы. Свои расследования он выкладывал на YouTube и, наверное, цеплял тем, что кардинально отличался от других блогеров: ни жестикуляции «я отгоняю мух», ни пулеметной речи и расширенных зрачков, как будто бы он сидит на энергетиках, ни актерства с драматичными паузами и кликбейтными заголовками. Спокойная рассудительная речь, богатая литературными оборотами; лирические переходы между фактами, чтобы люди могли обдумать сказанное. Он не давил на зрителей своим мнением, но так искренне и уверенно рассказывал обо всем, без фонтанов возмущения и молний негодования, что ему верили безоговорочно.

Как бы Антон ни отрицал, он научился у Адама многим приемам: его ролики неизменно начинались со строчек из какого-нибудь классического романа или философского трактата. Далее он спокойным и негромким голосом повествовал об очередных мошенниках, несколько раз за ролик обращаясь к зрителям, как любил спрашивать наше мнение Адам. Но вот это «за правду» Антона, так же как и в «Джунглях», ранило не меньше, чем помогало. После каждого расследования оставались те, кто пострадал из-за него: люди, которых потом увольняли; анонимные помощники, которых легко было вычислить по голосу или каким-то сказанным ими фактам; и просто использованные, а потом выкинутые. Но я люблю смотреть его ролики не из-за расследований, а из-за атмосферы спокойствия. Когда мне одиноко, я включаю его. Иногда пишу анонимные комментарии – только так мы и общаемся. Как когда-то ночами: с сарказмом, иногда слишком ядовито, но все равно как-то по-доброму. После «Джунглей» он не ответил ни на одно мое сообщение, даже пару лет спустя. И мне кажется, он так и не понял, что использовал меня.

Сава первые годы после «Джунглей» нигде не публиковался со своими романами, поочередно вдохновленными то латиноамериканскими, то сербскими магическими реалистами. Но зато выигрывал один литературный конкурс за другим, когда в насмешку над прямым и чернушным реализмом писал повести и сборники рассказов специально для конкурсов. Он брал какую-нибудь повседневную тему, которую сейчас по косточкам обсасывали на центральных каналах (война, исламский терроризм, педофилия), и превращал ее в идеальную конкурсную работу.

Вышколенным языком с аккуратными понятными словосочетаниями, но обязательно с каким-нибудь необычным сравнением или образом раз в несколько страниц, не чаще, чтобы не выглядело работой заумного, «не такого, как все» писателя, которые в свалке сочетаний типа «андрогинное солнце» прячут неумение выражать свои мысли ясно.

Когда он выигрывал, писал разгромные статьи – показывал, насколько пресные и неискренние тексты победителей, что они нужны только «литературной элите», что простым читателям это неинтересно. Он рассказывал, как анализировал работы предыдущих лет, как писал специально по теме, без будоражащей его внутренности идеи и без опыта, без специальных знаний, только по статьям и телепередачам, как брал приятные своей знакомостью истинно русские образы природы в советских романах. Но каким бы гениальным имитатором он ни был, в каждой его конкурсной работе был слышен голос Владлена Савельевича.

Хотя я обожала его статьи, унижающие оценки жюри (ведь я сама участвовала в нескольких конкурсах, но никогда даже в лонг-лист не попадала), я ждала, когда же он сдастся и напишет что-то в духе своего деда. Эпичное, реалистичное, до бытового дотошное. То, что станет новой классикой, нелюбимой, но упоминаемой с гордостью. Но почти пять лет спустя после «Джунглей» он снова всех удивил. Написал роман о последних годах своего деда, который после 85 лет стремительно угасал от деменции.

Роман был по-настоящему больным, реалистично рвущим душу, как старинные русско-цыганские песни. В нем моменты стариковской немощности сменялись сказочным беспамятством, в котором Владлен Савельевич встречался со своими родителями и слушал их рассказы о Гражданской войне, общался с героями своих романов, вспоминая енисейские пейзажи и извиняясь за тяжкую жизнь, которая их ждала на сотнях и сотнях страниц.

Наверное, все рыдали над эпизодами типа того, в котором маленькая героиня Валечка спрашивала Владлена Савельевича:

– Почему вы убили мою маму, когда мне было всего восемь лет? Я хотела играть с ребятами, а мне пришлось отца и братьев кормить, хозяйство на себе держать. И с собакой своей, с Куклой, я хотела играть. А вы ее отдали мельнику. Почему? Если бы вы мне оставили хотя бы Куклу… Это бы никак не повлияло на сюжет. Вы после этого проскочили семь лет до моего отъезда в город. Я бы могла эти семь лет играть с Куклой. Почему?

Но потом, когда они сидели на берегу реки или бродили по тайге в поисках дикой земляники, разговаривали о чем-то бытовом, было так тепло от осознания того, что твои герои с тобой на всю жизнь. Даже когда твои мысли начинают угасать и ты проваливаешься за тонкую стенку реальности, они будут рядом. Твой личный мир.

Несмотря на предыдущие скандальные выходки, Сава получил «Большую книгу». Его роман стал бестселлером и уже через год после выхода готовился к экранизации.

Мне нравилось то, как Рита не спеша шла к своей цели. Без суеты, вдумчиво, годами. Я же до сих пор бежала и захлебывалась, когда ловила новую идею или волну вдохновения.

Сейчас у нее выходил первый комикс. «Попробую с ним, а уже потом займусь рисовкой мультфильма».

Комикс был наимилейший, но без сахарного сиропа. По сюжету старушка, рассеянная и страдающая потерей памяти, в поисках какой-нибудь бытовой вещицы случайно расследовала уголовное дело, сама того не замечая.

Над мультфильмом Рита работала уже почти пять лет, скромно говоря: «Я хочу, чтобы это было не похоже на «Дисней» со слишком оптимистичными сюжетами, а что-то более философское, но в то же время теплое и уютное».

Она внимательно читала мои работы, осторожно, но честно обсуждая их потом:

– Может быть, тебе стоит меньше писать про свой опыт? Не тащить свои разочарования и обиды в лирических героев? Я помню, как в «Джунглях» ты говорила, что многие задания, которые ты выполняла, описывая свое прошлое, особенно детство, тебе не нравились. Ты говорила, что они похожи на жалобы маленькой девочки, которая отчаянно желает, чтобы ее полюбили. Но вспомни, в каком восторге ты была сама и как понравился остальным твой текст про то несуществующее место, в котором незнакомцы встречаются во снах. Там не было той мрачной тени маленькой, не любимой никем Розочки. Он пульсировал жизнью, а не тонул в обидах.

Кроме Риты и Савы, с которыми я общалась регулярно (какие бы материальные проблемы нам ни мешали, мы с Ритой встречались раз в три месяца: она установила это правило сразу, сказала, что иначе мы постепенно отдалимся), я видела только Забаву.

Один раз. Почти как много лет назад ее повстречали Адам, Тимур, Матвей и Миша. Забава нигде не появлялась, даже с YouTube удалилась. Это связывали с заявлением Ады. Одно время она курировала проект «Не молчи» и, чтобы вдохновить девушек, рассказала историю о семейном насилии. Но не свою, а Забавы. Оказалось, что ее с 11 лет насиловал отчим. Маме она рассказала только в 16 лет. Но та испугалась развода (отчим Забавы был одним из самых богатых предпринимателей Новороссийска) и отправила Забаву учиться в Санкт-Петербург. Они оплачивали ей дорогую квартиру на пересечении Невского и канала Грибоедова, каждый месяц высылали крупную сумму на карманные расходы, но, как заявляла Ада, Забава с 16 лет с ними не виделась.

Сама она никак не прокомментировала эту новость. В чате в «Телеграме», где общались все бывшие ученики «Джунглей», писали, что сейчас она работает ангелом у Спаса на Крови – раскрашенная белой краской, печально сидит с арфой в руках и фотографируется с туристами за деньги.

Я все время рассматривала этих ангелов (их в центре Петербурга несколько), но ни разу не видела Забаву. Как-то рано утром, около пяти, я возвращалась домой по Невскому. Разглядывала окна, сонно думая ни о чем. И вдруг на втором этаже увидела, как девушка моет окно. Я сразу же вспомнила историю Тимура, но у этой девушки были светло-русые волосы всего лишь до плеч. Я вышла на дорогу, чтобы ее рассмотреть, и, все еще сомневаясь, окликнула. Забава совсем не удивленно посмотрела на меня и помахала рукой.

– Как ты?

– Нормально. Только окна приходится каждую неделю мыть, никак не привыкну. А вот шум машин почти не слышу – он как будто бы с каждым днем удаляется.

– Извини! – крикнула я, хотя уже почти пережила тот период, когда считала себя перед всеми виноватой.

– Ничего, ты не отвлекла, я почти закончила.

У меня защипало в носу. И хотя мы с ней почти не общались раньше, хотелось подняться к ней, обнять и поболтать, вспоминая забавные случаи. Но я не знала, что еще ей сказать. Помахала на прощание и так и шла по дороге до Зингера.

Это было два года спустя после «Джунглей». Больше я ее не встречала, хотя, проходя мимо, всегда всматривалась в эти окна напротив базилики Святой Екатерины. Как-то белой ночью, почти год спустя, мы гуляли, немного пьяные, с моим парнем (таким же неопубликованным писателем, как и я), Савой и Ритой.

Сава предложил зайти в гости к Забаве. Мы, глупо хохоча, стали высчитывать номер квартиры, потом долго звонили в домофон.

С третьего раза нам сонным хриплым голосом ответил мужчина:

– Уже больше полугода как съехала, а ебари до сих пор звонят среди ночи.

О Тимуре долгое время ничего не было слышно. Говорили, что ему некуда было возвращаться – ни денег, ни квартиры, ни друзей. С семьей он не общался еще с переезда в Питер.

Примерно три года спустя, когда я навещала маму и Сашку, Дементий сказал мне, что случайно встретил его несколько месяцев назад. Они с друзьями ездили по городкам и селам Русского Севера – снимали какой-то артхаусный фильм. В одном из монастырей на берегу Белого моря он и увидел Тимура: «Весь в черном; еще худее, чем раньше; лицо прозрачное, как на картинах старых мастеров».

Они не общались, но про Тимура немного рассказали другие монахи – он приехал три года назад реставрировать настенные росписи за жилье и еду, с тех пор так и остался. Почти ни с кем не разговаривает, много работает, «как будто видел Ад». Сказали, что когда он начинает работать над новыми фресками, то почти не спит и не ест. Хоть Дементий и не говорил, что Тимур стал монахом, мне так легко представлялось, как он своим по-приятному шершавым и тихим голосом беседует с какой-нибудь заблудшей душой. Правда, все толковали его уход по-разному: Сашка, например, говорил, что, реставрируя фрески, Тимур хочет остаться в вечности, что понял – как одинокий самостоятельный художник он никогда не сможет прославиться, а так хотя бы что-то, сделанное его рукой, просуществует дольше его самого.

Примерно так же я думала про Мишу. После «Джунглей» он хотел обессмертить себя максимально героической смертью. А если не получится умереть, то станет героем, что тоже неплохо.

Почти сразу же после «Джунглей» у Миши вышла книга. Ее заметили – сначала из-за интереса к «Джунглям» после скандала, чуть позже – из-за восторга первых прочитавших.

Миша стал известным писателем. Уже не в самиздате опубликовали его первые работы. Но все, что он писал, было ровным и правильным. Он был просто заметным современным, а не вневременным автором.

Я думаю, именно в погоне за отпечатком вечности он и отправился на войну. Сначала в одну горячую точку, потом в другую. Он делал там (судя по его же книгам) самые смелые и безрассудные вещи. Но всегда выживал: чудом спасался от снайперской пули, пробегал в миллиметрах от мин, просыпался за минуты до обстрела. А еще очень гордился тем, что лидировал по числу убитых врагов. На вопросы типа: «Почему же писатель не пишет, а воюет?», он отвечал: «Лермонтов тоже воевал. Толстой воевал. Если сидеть дома, то не напишешь ничего глобального». Тот образ печального, но иронизирующего над своей непонятной меланхолией русского, то скромное восхищение нашим наследием превратилось из его первых работ в фанатичную идею русского величия. Так и назывался самый громкий его роман: «Русский. Великий». Насмехаясь и над Мишей в том числе, Сава позднее выпустил антиутопический роман «Великороссия».

Когда я наблюдала за Ритой и Савой, мне казалось, что вот оно – человеческое счастье. У меня оно тоже может быть, нужно только расслабиться и принять простоту жизни. Принять то, что главной радостью могут быть моменты, когда ты кладешь голову на плечо любимого, планируешь с ним, как обставить новый дом или куда поехать отдыхать.

Но каждый раз я слышала голос Адама: «Мы изначально рождаемся такими» и «Кто-то приходит в этот мир быть счастливым, независимо от жизненных обстоятельств. А мы – чтобы страдать и творить искусство». С одной стороны, от этих мыслей было печально, а с другой – я радовалась, что некого винить в своих приступах меланхолии. Если я такой была задумана природой, то я должна отдать ей долг или принести в жертву произведение, которое родится из моей боли и рефлексии.

Я часто говорю себе: «Я буду счастливой. Не сейчас. Я еще не израсходовала все топливо. Но когда-нибудь потом обязательно. Когда-нибудь я захочу этого».

То, что начал полиэтиленовый пакетик, закончил один старичок. После «Джунглей» смерть потеряла свое очарование, я стала бояться летать на самолетах, ездить в машине с нетрезвыми водителями – вдруг я не успею написать книгу своей жизни.

Но старость все равно пугала меня. Пока однажды Рита с Савой не позвали меня на фестиваль «Енисейские чтения». Сава, как внук Владлена Савельевича, который наконец-то написал что-то достойное, был почетным гостем. Фестиваль проходил в сибирской глуши, на природе. Мы жили в палатках, кормили комаров и много общались с гостями. Среди них были ученики Всполохова-Енисейского. Меня особенно впечатлил один старичок, Василий Афанасьевич. Ему было лет 70, но глаза ясно-голубого цвета искрились молодостью, любопытством. На любых литературных курсах на первом же занятии вам скажут, что сравнивать глаза с драгоценными камнями, небом и водоемами – это ужасная пошлость. Но его глаза и правда были небесными. Он так озорно смеялся, общался с нами на равных, но без стараний показаться моложе. Никакой старческой меланхолии, ворчания о молодежи, тоски по советскому прошлому.

Рассказы Василия Афанасьевича были простыми, без изящных словосочетаний и необычных сюжетов. Я бы даже назвала их обыденными. У него было несколько горьких, но строгих, без пафоса и чернухи, историй про войну в Афганистане, рассказы о детстве в алтайской деревне, исследование историй купеческих особняков сибирских городов, несколько биографических трудов, в том числе и о Владлене Савельевиче.

Василий Афанасьевич рассказывал, что писал всю жизнь, с босоногой юности. Всеми его переездами, знакомствами, путешествиями двигало желание узнавать новое и писать об этом. Но кроме пары рассказов в советских юношеских сборниках, широкой публике он не был известен. Все остальные его книги печатались в региональных издательствах, а тираж оседал в библиотеках и на полках друзей.

Мне нравилось наблюдать за Василием Афанасьевичем, когда он встречал кого-нибудь из старых знакомых – их с каждым днем прибывало все больше. В основном такие же старики-писатели: веселые, живые, бойкие, ироничные. И в один из вечеров, когда мы сидели у костра и слушали его рассказ о том, как он ухаживал за дамой в санатории прошлым летом, меня как будто обожгли сотни искр.

В носу защипало. Я подумала: «Он смог, и я тоже смогу. Быть счастливой и быть писательницей одновременно».

В тот вечер я записала в блокноте: «Я завяжу с шотами, от которых горячо только несколько секунд, которые туманят голову нереалистичными фантазиями. Я хочу пить жизнь долго, смакуя ее через трубочку, перекатывая во рту, различая мельчайшие оттенки вкусов. Лучше быть старой, но с живым взглядом, чем молодой, но потухшей».

Теперь я смотрела на людей не «вот они идут, каждый с грузом своей нереализованной мечты». Я думала: «Они идут, смеются, несмотря на несбывшиеся мечтания. Значит, до сих пор находят причины жить. Я тоже могу так». Солнце – только на большом расстоянии завораживающая звезда, греющая теплыми лучами и вызывающая вдохновение от красиво рассеянного света. А вблизи это – раскаленный шар-убийца. Я больше не буду подлетать близко к солнцу.

Отношения с мамой изменились, когда я поняла, что у нас никогда не будет хеппи-энда. Я никогда не смогу полностью принять ее ко мне холодность. А ее никогда не озарит вспышка интереса ко мне. Если между нами не было теплоты за все прошедшие 20 лет, то она никогда и не появится. Но раньше я представляла, что однажды я стану знаменитой писательницей, и тогда она будет не просто мной гордиться перед знакомыми, но и тепло обнимать при встрече, делиться будничными моментами и спрашивать о моих мелочах. Сейчас я приняла тот факт, что у нас никогда не будет иной связи. Что кровная семья не обязана быть «твоей семьей». И не требуя и не ожидая ничего от нее, общаться с ней стало намного легче.

Я заранее готовила рассказ о последних месяцах. Такой, чтобы я выглядела достойной дочерью в ее представлении. Терпеливо рассказывала ей про погоду в Петербурге и посещенные выставки. Уже потом, наедине с собой, я захлебывалась слезами от того, что она опять забыла, кем я сейчас работаю, и даже не прочитала оставленную мной полгода назад рукопись. Но ей я ничего не говорила, потому что знала – я опять невнятно объяснила ей свою работу, по старой привычке, чтобы она не поняла и у меня был повод обидеться и не приезжать к ней как можно дольше.

Я сама не напомнила ей про рукопись, даже не попыталась заинтересовать ее сюжетом. По-моему, она думала, что это какие-то рабочие статьи, а не проза. Потому что в прошлый раз она, прочитав мой рассказ, сказала: «Зачем такое грустное писать? Пиши что-нибудь про любовь, например. Или детектив, что ли». Единственный человек, который сможет любить меня на сто процентов без остатка, что бы ни случилось, – это я сама.

Утопив себя в полном одиночестве, следующей весной, год спустя после «Джунглей», я стала часто ходить на свидания. И обнаружила, что я почти всем нравлюсь. Даже парни моего возраста находят меня интересной. Строить с кем-то серьезные отношения вообще оказалось намного тяжелее, чем страдать из-за мудаков. Поначалу непросто было понять – нравится ли мне на самом деле человек или я опять очаровалась тем, что нравлюсь ему.

Было трудно распознать, что мне действительно нужно: просто внимание очередного мужчины или внимание его, конкретного человека. Что мне приятно: чьи-то объятия или то, как именно он крепко-крепко прижимает меня к себе. Интересен ли мне он или я просто заполняю свое одиночество беседами.

А потом мне было так непривычно медленно притираться к человеку, принимать его. Искренне принимать комплименты, не думая, что они сказаны только с перспективой потрахаться. Наслаждаться приятными словами, наслаждаться каждым моментом в «сейчас» без мыслей о будущем, наслаждаться сексом, зачеркнув глагол «давать».

От каждой неподходящей мне черточки или отличного мнения хотелось сбежать, сказать себе: «Нет-нет, это не мое». Но как же потом было приятно, когда и мои отталкивающие черты кто-то принимал. Значит, помимо них, во мне есть что-то: не только трогательные Бэмби-глазки и надутые губки. Во мне видят интересную личность, со мной хотят быть не для развлечения, а для самого сложного искусства в мире – строить отношения. Просто нужно не мешать другим любить меня и вообще принять, что меня можно полюбить. Нужно просто жить и делать то, что нравится. Я смогу превратить своих демонов в ангелов только сама, только если захочу. Нет рецепта вечного счастья, но и нет ада на земле, из которого не выкарабкаться.

Люди всегда будут задавать вопрос: «Почему ты грустная?» Любой меланхолии, даже если она врожденная, по мнению большинства, нужно объяснение. Нужна причина. И если у тебя нет такой причины, ты ее придумаешь.

Я больше не хочу придумывать причину. И на вопрос я отвечаю: «Просто я такая». Я хочу грустить, иногда просто так, иногда за всю Вселенную, за умерших давно людей и будущих несчастно рожденных. Просто я такая. Но это не значит, что я не бываю счастлива, что я не хочу быть счастливой. Хочу, но это не всегда получается. Позвольте мне погрустить сегодня, и я улыбнусь вам завтра.

Сейчас я ощущаю себя суперсильной женщиной, когда принимаю решения относительно своей жизни, обустройства личного пространства или помогаю своим близким. Но в то же время мне нравится чувствовать себя хрупкой, трогательной и по-настоящему женственной рядом с мужчиной. Я никогда не стремилась к лидирующей роли и не стремлюсь сейчас. У меня есть слабости: чувствительность к невниманию, излишняя отзывчивость на прикосновения, пассивность и даже некоторое подчинение чужим желаниям. Но это часть меня. Часть ранимой и мечтательной девочки, иногда слишком доверчивой и искренней, легко влюбляющейся, не умеющей скрывать свои чувства. Но это я. И я люблю себя такой: и эйфорично влюбленной девочкой, и сильной женщиной.

Нельзя притвориться, будто ничего плохого не было. Не нужно приукрашивать жизнь. Все шрамы и обломки остаются с тобой – только так человек может учиться и становиться лучше. Просто нужно принять, что на протяжении всей жизни меня будут ранить, я сама буду делать другим больно. Принять, но не оставить это просто так. Работать над собой. Если двадцатилетняя Роза хотела, чтобы ее все любили, то двадцатисемилетняя учится любить других людей.

Когда я вернулась из «Джунглей», я пообещала себе больше не писать. Не писать что-то только потому, что это выглядит красиво, не писать о своей боли, просто для того, чтобы меня кто-нибудь пожалел. Я пообещала себе, что вновь сяду за прозу только тогда, когда у меня будет что сказать людям. Я говорила себе, что я начала писать только для того, чтобы меня полюбили. Но быстро поняла, что не могу не писать. Сейчас я бы продолжила строчку: «Я живу… когда пишу».

Самое классное в творчестве – это то, что право заниматься искусством у тебя не могут отнять. Могут отобрать краски и кисти, но ты будешь рисовать в фантазиях. Могут отрубить пальцы, но писать романы можно внутри головы. Могут смеяться над твоими творениями, но тогда ты просто, как Бродский, не выходишь из комнаты и, никому их не показывая, продолжаешь писать. Можно публиковаться анонимно, а можно кричать с центральной площади города.

Теперь это для меня не способ прославиться или показать, какая я творческая личность. Теперь это моя личная терапия. За все эти годы меня так ни разу и не опубликовали. Но я верю, что с каждым новым произведением я становлюсь честнее с людьми, и прежде всего с собой. Что когда-нибудь читатель (или некоторое количество читателей) скажет: «твой опыт помог мне» или хотя бы «твой опыт развлек меня».

Не буду врать, что я не хочу быть опубликованной. Хочу, очень. Иногда я утешаю себя тем, что сейчас не время, что когда-нибудь я взгляну на свои работы и посмеюсь над ними. Но я знаю, что это не так. То, что я создала ранее, – самое искреннее, может быть, неаккуратное, но такое родное. А эта работа – самое больно-хрупкое, что было у меня внутри.

Примечания

1

Instagram – проект Meta Platforms Inc., деятельность которой в России запрещена.

2

Instagram – проект Meta Platforms Inc., деятельность которой в России запрещена.

3

Instagram – проект Meta Platforms Inc., деятельность которой в России запрещена.

Content

Катерина Ханжина
Марафон нежеланий

Пролог

Глава 1. Ричард Весталл. «Портрет Джорджа Байрона»

Глава 2. Джон Расселл. «Маленькая девочка, показывающая вишни»

Глава 3. Пабло Пикассо. «Три женщины»

Глава 4. Марк Куинн. «Я сам»

Глава 5. Эдвард Хоппер. «Полуночники»

Глава 6. Врубель. «Роза в стакане»

Глава 7. Кузьма Петров-Водкин. «1918 год в Петрограде»

Глава 8. Иероним Босх. «Райский сад»

Глава 9. Эжен Каррьер. «Женщина, вынимающая занозу из пальца»

Глава 10. Питер Брейгель Старший. «Детские игры»

Глава 11. Хендрик ван Антониссен. «Вид морского берега Схевенинген»

Глава 12. Макс Эрнст. «Лес и птица»

Глава 13. Лоренцо Лотто. «Спящий Аполлон и музы»

Глава 14. Эгберт ван дер Пул. «Вид Делфта после взрыва»

Глава 15. Владимир Маковский. «Пастушки»

Глава 16. Кано Исэнъин Наганобу. «Тигр в стиле Мао И»

Глава 17. Франсиско де Сурбаран. «Геракл борется с немейским львом»

Глава 18. Бэнкси. «Голосуй за любовь»

Глава 19. Ремедиос Варо. «Гармония»

Глава 20. Иван Айвазовский. «Буря»

Глава 21. Сальвадор Дали. «Кровоточащие розы»

Глава 22. Евграф Сорокин. «Маленькая сеньорита под палящим солнцем»

Глава 23. Каспар Давид Фридрих. «Восход Луны (Двое мужчин на берегу моря)»

Глава 24. Василий Суриков. «Енисей»

Глава 25. Эдуард Мане. «Олимпия»

Глава 26. Франсуа Буше. «Двор китайского императора»

Глава 27. Филипп Малявин. «Портрет Е. Мартыновой»

Глава 28. Гу Кайчжи. «Фея реки Ло»

Глава 29. Франсиско Гойя. «Бродячие артисты»

Глава 30. Василий Перов. «Тройка (Ученики мастеровые везут воду)»

Глава 31. Илья Репин. «Садко»

Глава 32. Уолтер Сикерт. «Убийствo в Кэмден-Тауне, или Что нам делать, чтобы расплатиться с арендной платой?»

Глава 33. Гюстав Моро. «Диомед, пожираемый своими конями»

Глава 34. Гюстав Курбе. «Происхождение мира»

Глава 35. Рита Всполохова. «Самый прекрасный момент в жизни»

Глава 36. Фредерик Лейтон. «Пылающий июнь»

Глава 37. Иероним Босх. «Ад и потоп»

Глава 38. Антонио Гауди. «Искупительный храм Святого Семейства»

Глава 39. Альфонс Муха. «Лежащая девушка, поцелованная Луной»

Глава 40. Артемизия Джентилески. «Юдифь, обезглавливающая Олоферна»

Глава 41. Джон Милле. «Офелия»

Эпилог

Примечания