Людмила Лаврова

Жила-была Вера. Истории о силе духа, любящих сердцах и билете на счастье

© Лаврова Л. текст, 2024.

© ООО «Издательство АСТ», 2024.

* * *

Моему мужу с любовью…

Спасибо тебе за поддержку и за то, что всегда в меня верил!

Горошки для Антошки

– А это у тебя что?

Крошечный любопытный нос просунулся в щель между досками свежевыкрашенного забора, и Полина вздрогнула, чуть не выронив из рук ткань. Ярко-алая, в мелкий горошек, нежная и легкая как перышко, она была такой нарядной, радостной, что Полина не удержалась и купила отрез, хотя денег было впритык и она догадывалась, что Семен этого не одобрит.

Муж у нее был строгий. На наряды и «женские капризы» денег выдавал немного, да и то после того, как мать его, свекровь Полины, попрекнет.

– Что это ты, сынок, бабу свою в черном теле держишь? Аль, она не женщина?! Другие-то все нарядные, а твоей, знать, не надо?

Любовь Григорьевна, мать Семена, невестку жаловала. Почему нет? Уважительная, всегда поможет, если надо что по хозяйству, да и ласковая. Этого не отнять. Мамки-то не знала, вот и тянется. А Люба что ж? Два сына, а пожалеть ведь и некому. Жизнь прожила – меду досыта не наелась. Муж обижал, детей против нее настраивал. Вот и получилось, что как его не стало, прислониться-то и не к кому. Другая невестка далече, да и гордая больно. Городская… С мужниной простой родней знаться не желает. И Полинка – вот она. Прибежит:

– Мам, чем помочь?

И теплеет на сердце. Ведь видит Люба, не силком это, не по обычаю. От сердца ее Полина матерью-то зовет. И как тут не ответить добром? Тем более, знает Люба, несладко Полине с мужем живется. Неласковый у Любы сын получился… Себе на уме и даже если скажешь что – слушать ведь не желает…

Семена разговоры с матерью выводили из себя, но Полина давно поняла, что если промолчать, а вечером нажарить картошки и нарезать домашнего сала, которое в селе никому так не удавалось, как ей, то, глядишь, муж и подобреет. А там и на обновы денежка найдется.

Мужа Полина жалела и уважала. Хозяин. Все в дом. Хозяйство ведет так, что все в селе обзавидовались. А чему завидовать? Трудно ведь это. На печи лежа такого не наворочаешь. А у них, слава Богу, и коровы, и овцы, и птица всякая. Да огородина, да бахча. Когда тут в обновках щеголять? Дело делать надо!

Но ведь хочется… Молодая ведь еще! Тридцать не натикало. Самое время жить да радоваться. А не получается…

Виновата Полина перед мужем. Сильно виновата. Детей не дала… Опору… Что это за семья, если в ней детских голосов не слыхать?

То ли природа ее как женщину обделила, то ли еще что… А только не может Полина родить… Уж и к доктору в город ездила, а все зря. Семен ее не попрекает, молчит пока, но смотрит так, что и без всяких слов ясно – не того он от Полины ждал… Или кажется ей…

Спроси сейчас кто-нибудь Полю, почему она замуж за Семена вышла – плечами пожмет. Полюбила, наверное… Кто ж без любви нынче под венец ходит?

Только вот не помнит Полина уже особо, какая такая любовь у нее с Семеном была. Как гуляли под луной и шептал Семен ласковые слова ей на ушко. Было ли оно вообще? Кто-то скажет – как забудешь такое?! Ведь первый и единственный! А Полина, и правда, не помнит. Может быть потому, что не было между ними особой ласки? Она девчонкой совсем была. Едва-едва семнадцать сравнялось. А Семен уж в армии отслужил и работал вовсю. Увидел Полинку на танцах, без особых прелюдий отвел в сторонку и выдал:

– Пойдешь за меня?

А Поля, которую до этого дня бабушка да отец от себя ни на шаг не отпускали, не нашлась что ответить. Стояла столбом да моргала чаще, чем обычно. Вот Семен и решил, что возражений у Полины не имеется.

– Через год свататься приду! Блюди себя!

И такая сила была в его словах! Такая уверенность… Полина не нашлась, что ответить. Да он и не ждал. Развернулся и вышел из клуба. Даже не оглянулся ни разу.

Полина об этом странном разговоре через некоторое время и думать забыла, а Семен помнил. И едва Поле восемнадцать сравнялось – приехал свататься.

Отец Полину отговаривал. Бабушка тоже. Молодая еще, погуляй! Да и учиться тебе надо.

А подружки в один голос твердили:

– Если так долго ждал, то любит! Что тут думать – глупая! Можно подумать, такие женихи на дороге валяются!

Полина слушала подруг, и сама уже начинала верить, что Семен ее так любит, что повел себя как настоящий рыцарь. Дождался. Слово сдержал. Не забыл ее…

В общем, согласие на брак Полина дала. А после, когда поняла, что, возможно, ошиблась, напрочь запретила себе думать о том, как могло бы все сложиться, не дай она слабину. А какой смысл жалеть? Все уж сделано!

Так и жили.

Семен мужем оказался неплохим. Только очень уж прижимистым. Жадным не был, нет. Но деньги любил и считать их умел. Впрочем, там, где дело касалось чего-то серьезного – никогда Полине не отказывал. Когда один за другим ушли сначала ее бабушка, а потом и отец, все расходы Семен взял на себя, мягко попрекнув жену, что не сказала сразу, сколько и чего нужно, а обратилась сначала к свекрови.

– Зачем к матери пошла? Или я зверь какой, Поля? Все сделаем честь по чести. Родня ведь…

Полина, черная от свалившейся на нее беды, только и нашла в себе сил, что обнять мужа. И, странное дело, не щедрый на ласку Семен, прижал вдруг ее к себе, гладя по голове, зашептал что-то, успокаивая, и Полина оттаяла. Легче стало…

Таких моментов в ее жизни было всего ничего, но она их все наперечет помнила. Складывала под крепкий замочек в памяти, боясь потерять, упустить хоть одно. Ведь человеку без любви нельзя. Душа костенеет. А любовь ведь из таких вот минуток и складывается. Плохо будет тебе – достань такую памятку, тронь легонько, оживляя, и легче станет. Потеплеет душа, забьется снова. Полина эту истину давно поняла, а потому хранила такие моменты, как самое дорогое.

Семен о ее секретах ничего не знал. Просто удивленно моргал, когда жена вдруг улыбалась ему ни с того ни с сего прямо посреди выговора или ссоры, и крутил пальцем у виска:

– Блаженная ты у меня, Полинка! Не иначе! Чего лыбишься-то? Иди на стол собирай! Мужик с работы, а она скалится… Что ты за человек?

На этот вопрос Полина мужу не ответила бы. Она и сама себя толком не знала. Вроде не плохая, но и хорошей назвать себя язык не поворачивался. Кто ж себя хвалит? Вот если люди – тогда другое дело! А саму себя хвалить ведь неправильно как-то…

– Ты у меня красивая!

Полина прятала глаза, слыша такое от мужа. Вот уж новости! Да любая красотой порадует, если туфельки на ней новые да платье справное!

И хоть зеркало и шептало Полине, что хороша она еще, верить ему женщина отказывалась. Подумаешь – красавица нашлась! Лучше бы вместо этой красоты небо ей ребеночка подарило! Уж как бы она благодарна была! И никогда о красоте своей не пожалела бы!

Но не зря видно люди говорят – бойся своих желаний… Полина слышала, конечно, это выражение от бабушки, но никогда не думала, что ей доведется его на себе испытать…

– Что это? Красивенькое…

Чумазая мордашка прижалась к доскам забора, и Полина ахнула.

– Измажешься! Краска еще совсем свежая!

Семен никогда не делал ничего наполовину и забор красил очень тщательно даже между досками.

Девчушка, лет пяти на вид, отпрянула от забора и засмеялась, потирая испачканный нос. Ее смех колокольчиком зазвенел в полуденной тишине, и Полина вздрогнула вдруг почему-то, слушая эти переливы.

– Ты откуда взялась? Чья такая?

Полина наскоро свернула ткань и подошла ближе к забору. Сумки, так и не разобранные, остались валяться у крыльца.

– Я – Антошка.

– Как?! – Полина удивленно подняла брови. – Так мальчишек зовут. А ты девочка… Антонина, что ли?

Девочка кивнула.

– Понятно. Ну здравствуй, Тонечка. А ты чья?

Полина повторила вопрос и только тогда сообразила, что он был вовсе и не нужен. Ведь накануне Семен ей рассказывал, что в соседний дом, который долгие годы стоял заколоченный, въехали новые жильцы.

– Я – мамина. Только она меня не любит.

– Почему ты так говоришь?

– Она меня выдрой зовет и красивенькое не покупает. Дай!

Тонкие грязные пальчики просунулись между досками, и Полина проворно отдернула ткань.

– Не тронь! У тебя ручки грязные! Иди-ка лучше, вымой их и приходи ко мне. Я тебя вареньем угощу!

– Не надо! У нас свое есть!

Девчушка обиженно надулась и отпрянула от забора.

– Я тебе покажу ткань. Только давай не будем ее пачкать. Как я потом платье сошью из грязной? Некрасивое будет.

Антонина поразмыслила чуток и кивнула.

– Некрасивое… А мне сошьешь?

Полина растерялась. Детский вопрос был таким простым и непосредственным, что она не сразу нашлась, что ответить.

– Посчитать надо… Хватит ли. Я с запасом брала, но маленьким.

– Посчитай!

Это была уже не просьба, а прямой приказ, и ослушаться его Полина не посмела.

Антошка, покрутившись еще немного у забора, убежала, а потом вернулась мокрая с головы до ног и румяная как наливное яблочко.

– Ты что, в колодец нырнула?! – Полина, которая успела свернуть ткань и готова была уже уйти в дом, ахнула.

– Нет! В бочку!

– В какую бочку?!

– В какую вода с крыши капает. Мамка ругается, когда я в нее ныряю, но она не видела.

– А где мама твоя?

– Спит!

Полина растерялась.

– А почему она спит? – осторожно спросила она у девочки.

– Так гуляли они вчера, вот и спит.

Ответ Антошки был таким беззаботным и, казалось, привычным, что у Полины мурашки побежали по спине. О том, что творилось у соседей, она не знала. Участки, на которых стояли дома на их улице, были большими и нужно было сильно постараться, чтобы услышать, что происходит в доме соседей.

Антошка совершенно не поняла, почему Полина застыла вдруг, странно глядя на нее.

– Ты чего?! Эй! Ты мне варенье обещала и красивенькое показать! Пойдем!

Как во сне Полина подошла к калитке, которая была зачем-то сделана в заборе еще до того, как они с Семеном купили свой дом, и отодвинула засов.

– Иди сюда.

Антошка, хлюпая старенькими сандаликами, которые, видимо, не стала снимать, когда ныряла в бочку, прошествовала во двор Полины и по-хозяйски направилась к веранде.

– Что это ты сумки бросила? В городе была? Мамка тоже ездила недавно. Я просила конфету привезти. Большую такую, знаешь? Но она сказала, что денег нет. А у тебя конфета есть?

Полина, наконец, очнулась и засуетилась.

– Есть конфета. И не одна. Только сначала я тебя кормить буду. Есть хочешь?

– Хочу! И конфету хочу! Ты мне сначала конфету покажи, а то знаю я! Обманешь…

В голосе девочки было столько обиды, что Полина, не задумываясь, вытряхнула из сумки пакет с конфетами, привезенными Семену, который был большим охотником до шоколада, и вручила его девочке:

– На!

– Все мне? – деловито осведомилась Антошка, не веря своему счастью.

– Тебе-тебе! Только не все сразу, а то живот болеть будет.

Девочка быстро кивнула и вдруг сорвалась с места, крикнув уже на ходу Полине:

– Я сейчас!

Вернулась она уже без конфет и, чинно усевшись за стол на просторной Полининой веранде, скомандовала:

– Красивенькое покажи!

Полина развернула перед ней ткань, и ребенок застыл, осторожно касаясь все еще грязными ручонками яркого шелка.

Полина успела разогреть обед и навести порядок на кухне, а Антошка все так же сидела, глядя на белые горошины на алом фоне и что – то шепча себе под нос.

– Ну будет! – Полина потянула на себя край ткани, и Антошка отдернула руки, словно испугавшись чего-то. – Не бойся! Что ты? Я просто сверну ее, а то тарелки ставить некуда.

Накормив девочку, Полина принесла свою шкатулку для рукоделия и поманила к себе Антошку.

– Иди сюда! Мерки снимать будем.

– А зачем? – Антошка с любопытством уставилась на шкатулку, которую открыла Полина. – Что у тебя там?

– Много чего. Нитки, иголки всякие. Наперсток бабушкин. Ножницы еще. Все, что для шитья нужно.

Антошка послушно повертелась, позволяя снять Полине мерки, а потом чуть ли не с головой зарылась в недра шкатулки, осторожно перебирая катушки с нитками и разноцветные пуговицы.

Чей-то голос выкрикнул ее имя раз, потом другой, и девочка нехотя оторвалась от своего занятия, ворча:

– Проснулась!

Не прощаясь, она заскакала было по ступенькам, но обернулась, словно что-то вспомнив, и, глядя на Полину темными как вишенки, глазами, спросила:

– Я еще к тебе приду! Можно?

– Приходи! – Полина кивнула.

Антошка давно уже ушла, а Полина все сидела, держа в руках сантиметровую ленту, которой снимала мерки, и ревела.

Ревела так, как не делала этого с того самого дня, когда, попрощавшись с отцом, поняла, что осталась совсем одна. Конечно, был Семен и его семья, но из родных у Полины не осталось больше никого, и ничто на свете уже не могло изменить этого факта. Детей у нее не будет, а значит, нужно держаться мужа и доживать жизнь по-человечески. Чтобы не упрекнуть себя ни в чем и, если правду говорят, что «там» что-то есть, встретиться после с теми, по кому так тоскует теперь душа.

Наревевшись, Полина наскоро приготовила ужин и разложила на полу ткань. Кроить она никогда не любила, но без этого платья не сошьешь, а, значит, придется.

Потоптавшись вокруг тщательно разглаженного лоскута, раскладывая выкройку то так, то этак, Полина поняла, что на ее задумку ткани хватит, и принялась за дело.

Семен, вернувшись с работы, только одобрительно хмыкнул на вопросительный взгляд жены.

– Нарядная будешь.

Полина, облегченно вздохнув, накрыла на стол и осторожно спросила у Семена:

– Сёма, а что за люди соседи-то наши? Знаешь, аль нет?

То, что она услышала, ей вовсе не понравилось.

– Люди как люди. Пока не понятно. Время покажет. Вроде как за воротник заложить любят, а там – кто его. Посмотрим.

– Девочка у них… Маленькая такая… Шустрая…

Семен дернул щекой, строго глянув на жену:

– Не привечай ее, Поля. Не трави себе сердце. Привяжешься, а они подадутся дальше. Люди говорят, что они живут как перекати-поле, то тут, то там. Нигде надолго не задерживаются. Вот и подумай, надо ли оно тебе. Я ведь знаю, ты, пока меня дома нет, всех окрестных ребятишек привечаешь. Я ничего, ты не думай. Дело твое. Но эту девочку – не надо. Понимаешь?

– Понимаю… – Полина нахмурилась, но кивнула.

Но от затеи своей отказываться все-таки не стала. И пару дней спустя Антошка по-хозяйски толкнула калитку, протопала к дому, где Полина, сидя на ступеньках веранды, пришивала пуговичку к воротнику, и потянула на себя пояс платьица.

– Это мне?

– Тебе…

– Красивенькое… А ты мне его отдашь?

Полина, перекусив нитку, расправила ткань, любуясь полученным результатом, и кивнула.

– Конечно! Для тебя ведь шила.

Антошка как – то очень серьезно кивнула и тут же стащила с себя грязную маечку.

– Дай!

– Ну уж нет! – возмутилась Полина, глядя на тщедушное тельце ребенка. – Сначала мыться! А потом уже наряды!

Антошка спорить не стала. Покорно дала себя выкупать, с удовольствием плещась в большом тазу и поминутно ойкая, когда Полина пыталась промыть ее спутавшиеся темные кудряшки.

– Потерпи немножко! Будешь самая красивая!

Закутанная в большое полотенце, девочка терпеливо ждала, пока Полина отгладит платье.

– А это что? – Антошка с любопытством разглядывала пакет, который Полина принесла из своей комнаты.

– Это… – Полина вдруг смутилась, но все-таки достала белые трусики и носочки, купленные накануне. Следом за бельем из пакета появились новенькие сандалики, и Антошка взвыла от восторга, разглядывая лаковые ремешки и блестящие пряжки.

– Нравится? – Полина рассмеялась вслед за девочкой.

Но смех ее тут же оборвался, когда она увидела, как Антошка отдернула руки от подарка.

– Что ты?

– Мамка заругает…

Девочка чуть не плакала, глядя на недоступную «красоту», которая лежала перед ней, сверкая алым лаком и маня примерить.

– Не бойся, Тонечка! Не заругает! Я поговорю с ней…

Полина не договорила.

Антошка взвилась вдруг над стулом, на котором сидела, и замотала головой:

– Нет! Нет! Не надо!

Впервые Полина увидела такой испуг у ребенка. И не думая уже, что делает, она подхватила девочку, обнимая и ловя губами слезы Антошки:

– Не плачь! Только не плачь, маленькая! Не бойся!

Утешать Антошку пришлось долго. Она, всегда такая деловитая, знающая все лучше взрослых, сидела теперь на коленях Полины и ревела, как самый обычный ребенок, всхлипывая и чуть заикаясь от обиды.

– Заберет! Заберет! Не отдаст мне! Не говори…

На то, чтобы утешить девочку у Полины ушло немало времени. И красные сандалики грустили на столе, дожидаясь своей новой хозяйки, пока Антошка не успокоилась настолько, чтобы все-таки примерить их.

Завязывая пояс на платьице, Полина любовалась девочкой. Худенькая, глазастая, с шапкой темных кудряшек, беспорядочно торчащих во все стороны, Антошка была настолько красива, что Полина даже прищелкнула языком от восторга:

– Красотка! Иди, посмотри на себя в зеркало!

Глядя на девочку, крутящуюся возле большого, во весь рост зеркала, которое Семен повесил на стену совсем недавно, Полине хотелось вопить от несправедливости. Почему?! Почему это не ее дочь сейчас танцует в новеньких сандалиях?! Почему той, кому ребенок, в сущности, и не нужен, небо подарило такую красоту, а ей, Полине – ничегошеньки… Почему так просто стать матерью женщине, которой эта забота вовсе и ни к чему, а стольким другим, так ждущим этого чуда, такая радость недоступна?

Видимо, мысли Полины так хорошо были написаны на ее лице, что Антошка вдруг замерла, забыв о новом платьице и красивых сандаликах, и обернулась. Поразмыслила минутку и кинулась к Полине. Обхватив колени женщины, девочка подняла глаза на ту, что подарила ей столько радости, и попросила:

– Не плачь!

Стоит ли говорить, что после этих слов Полина, которая едва сдерживала эмоции, все-таки разревелась…

Антошка провела этот день у Полины. Ее никто не искал, так как мать еще утром уехала куда-то с новым сожителем. Антошка, сидя в старом сарае, где прятала свои конфеты и «сокровища» вроде старых фантиков, на зов матери не отозвалась, точно зная, что ей тут же достанется.

– Никуда из-за тебя пойти не могу! Маята! Говорили мне – не рожай! Эх…

Мать, покричав и поругавшись немного, уехала, а Антошка, выбравшись из своего убежища, притопала к Полине, уже точно зная, что та ее накормит и даже, может быть, расскажет новую сказку.

К вечеру во дворе Антошки загомонили, зашумели, и она засобиралась, стаскивая с себя Полинины подарки.

– Нельзя так домой! Мамка ругать будет. Мне тетка Вера шапку подарила, так мать полдня орала и ругалась. А потом забрала шапку и отдала кому-то. Я кричала-кричала, а она не слушала…

Деловито скрутив платье в узелок, Антошка заметалась по комнате, что – то ища.

– Что ты хочешь? – Полина удивленно смотрела на девочку.

– Сделай мне так, чтобы она не забрала!

В голосе Антошки было столько отчаяния, что Полина отыскала старый пакет и туго свернув платье, засунула его туда.

– Вот! Смотри! Ничего не видно!

– Хорошо…

Антошка выхватила у нее пакет и снова закружила по комнате.

– А теперь что?

Найдя то, что искала, Антошка протянула Полине сандалики и попросила:

– Спрячь! Я потом приду, и ты мне отдашь!

– Хорошо… – Полина приняла обувку и покачала головой. – Может, останешься? Давай, я к матери схожу и попрошу, чтобы отпустила тебя ко мне?

– Нельзя! Она ругаться будет! – Антошка схватила свой сверток и убежала.

Полина, которой в этот вечер не нужно было готовить, так как Семен уехал в город по делам и собирался остаться там на ночь, управилась по хозяйству и включила телевизор. Что-то мелькало на экране, но она этого не видела. На сердце было муторно и неспокойно. Как там ее девочка? Не обидят ли ее те, кто шумел сейчас в соседском дворе?

Она уже знала, что «гости» у матери Антошки бывают «культурные». Они не устраивают дебошей и драк, предпочитая «отдыхать спокойно». Именно потому Полина и Семен не слышали их какое-то время. То, что творилось за закрытыми дверями соседского дома так и осталось бы тайной для Полины, если бы не Антошка.

Большие часы, подаренные матерью Семена на свадьбу, пробили полночь, и Полина выключила телевизор, собираясь идти спать. Она даже не заметила, что засиделась допоздна, размышляя о том, как помочь Антошке.

Экран погас, но в комнате темнее почему-то не стало. Полина обернулась, гадая, откуда идет свет, и испуганно ахнула.

Соседний дом горел…

Старый, наполовину деревянный, он занялся, видимо, мгновенно, охотно подставляя пламени свои давно уставшие бока.

Когда Полина выскочила на крыльцо, крыша дома Антошки уже занялась, а соседские собаки устроили настоящую вакханалию, наперебой завывая и будя людей. У Полины и Семена двор был без собаки, так как старого Дика недавно не стало, а нового щенка они пока не взяли.

Калитка подалась, ведь Полина теперь ее не запирала, чтобы Антошка могла приходить к ней в любое время, и женщина кинулась к соседскому дому, расталкивая тех, кто глазел на пожар, еще не совсем придя в себя после гулянки.

– Где она?! Где! – Полина схватила за кофту мать Антошки и затрясла ее словно грушу.

Голова женщины моталась из стороны в сторону, а взгляд был настолько стеклянным, что Полина поняла – тут ей ничего не добиться.

И тогда она закричала, зовя Антошку, и крик ее был настолько страшен, что разом протрезвели те, кто стоял во дворе.

– А где девчонка-то? – высокий сутулый мужчина, стоявший рядом с матерью Антонины, удивленно глянул на Полину и охнул, когда та кинулась к крыльцу.

– Держи ее! Куда?! Сгоришь!

Но Полина никого не слушала. Она распахнула дверь, ведущую в маленький коридорчик, и взмолилась:

– Господи, помоги!

Не зная расположения комнат, ведь в этом доме она ни разу не была, Полина кинулась наугад, зовя девочку и не думая уже ни о чем.

К счастью, дом был небольшим, всего две комнатки с кухней, и Полине удалось найти старую детскую кроватку, в которой, скукожившись, спала Антошка. Схватив на руки ребенка, Полина накинула на девочку одеяло, даже не заметив, что та прижимает к себе сверток, из которого торчит яркий лоскут, и кинулась к выходу. Уже на пороге что-то громко ухнуло рядом, Полину швырнуло вперед, и она упала, закрывая собой ребенка.

Дальше она ничего не запомнила. Это уже потом она узнала, как вытащили ее протрезвевшие мужики, и они же побежали за фельдшером, чтобы привести в чувства. Как испуганно ахнула мать Антошки, когда увидела обожженное лицо Полины. Как не могли добудиться девочки, а после соседи чуть не разорвали нерадивую мамашу, когда выяснилось, что она с приятелями «в шутку» напоила ребенка вином, чтобы та не мешала им «отдыхать».

Обо всем этом Полина узнала от Семена, который приехал к ней в больницу на следующее утро и уговорил главного врача пустить его к жене хотя бы на минутку. Белый как мел, перепуганный, он боялся прикоснуться к перебинтованным рукам Полины и только твердил снова и снова:

– А если бы тебя не стало… Поля! А если бы…

– Сёма, я же жива! Все хорошо! Вот только ты теперь жить со мной не захочешь. Я пойму, ты не думай! От красоты-то моей больше ничего и не осталось…

– Это еще что за разговоры?! – Семен, словно очнувшись от своего морока, глянул как прежде, строго и требовательно. – Чтобы я такого больше не слышал! Поняла?!

– Не сердись! Не буду… – Полина, изменив своей привычке, прямо глянула на мужа. – Спасибо…

– Прекращай! Ты мне жена или кто?!

– Жена… Сёма, а Тонечка…

Полина, боясь реакции мужа, вопрос свой почти прошептала, но он ее удивил.

– Тут твоя Тонечка. В соседнем крыле, где детское отделение.

– Как она?

– Цела. Ты же ее в одеяло замотала. Она только немного дымом надышалась, а так ничего. Я у нее был. Врач говорит, что все хорошо с ней. Не волнуйся!

Полина, с облегчением выдохнув, глянула на мужа.

– Не сердись… Жаль мне ее…

– Понимаю.

Больше они в тот день ни о чем поговорить не успели. Семена выставили из палаты, и Полина уснула, теперь уже спокойно и крепко, точно зная, что все сделала правильно.

Пройдет несколько лет и по дорожке, ведущей к Полининому дому, пронесется кудрявый ураган, размахивающий сумкой с учебниками. Наскоро скинув туфельки, на цыпочках добежит он до коляски, стоявшей на веранде, сунет нос под Полинину фату, наброшенную на козырек, и шепнет:

– Мам, а мам, как он спал сегодня? Я утром ушла и не видела его! У-у-у, красивый мой!

– Тонечка! – Полина дернет девочку за подол. – Не буди! Еле укачала! Это у тебя да у отца он сразу успокаивается, а мне спуску не дает! Иди поешь! Скоро отец приедет, а у меня конь не валялся.

– Я все сделаю! Отдыхай! – Тоня чмокнет Полину в щеку, осторожно коснувшись губами давно зажившего шрама, и унесется к себе в комнату.

Наскоро переодевшись, она поправит алое платьице на кукле, подаренной ей когда-то Семеном, и, что – то напевая себе под нос, ускачет на кухню. Дел невпроворот! Некогда в куклы играть теперь! Она ведь теперь взрослая…

Как же – старшая сестра! Все умеет! И по дому, и вообще. И шьет не хуже Полины! Платье это, например, ее работа. Полина только чуть-чуть с выкройкой помогла. И Тоня рада, что от того, первого, сшитого ей когда-то Полиной платья, остался такой большой лоскут, что хватило на наряд для куклы. Потому, что это память…

Не только о плохом. Об этом Тоня вспоминать себе запретила. Но и о хорошем. Ведь не было бы этих «горошков» и семьи бы, настоящей, такой о которой она так мечтала, тоже не было бы!

И пусть возвращается из колонии та, что пишет письма и требует называть себя матерью.

Пусть! Тоня больше ее не боится и точно знает, кому теперь принадлежит это ласковое слово, которому она уже начинает учить братика. Мамой Антошка зовет теперь вовсе не ту женщину, которая ее родила, а ту, что подарила ей жизнь, ни на мгновение на задумавшись отдать за это свою.

И Тоня совершенно уверена – это слово, сказанное правильному человеку и в правильное время, способно творить чудеса. И доказательство этому спит сейчас в коляске на веранде, а когда проснется, Тоня возьмет его на руки, тяжеленького и теплого после сна, и скажет ему:

– Зови маму! Громче зови! Она тебя слышит…

Жила-была Вера

– Ой, Верка, какая же ты… – Анюта, глядя на будущую невестку, ахала. – Словно вишенка в цвету! Ты посмотри на себя!

Почти силой развернув Веру к маленькому зеркалу, Аня уговаривала подругу взглянуть на себя.

– Что ты краснеешь?! Разве красоты стесняться надо? – недоумевала Аня. – Если тебе природа такой подарок сделала, то гордись этим!

– Не природа, Анечка. – Вера повернулась перед зеркалом раз-другой, чтоб успокоить подругу.

– А кто же? – рассмеялась Анна и тут же осеклась, услышав ответ Веры.

– Бог, Анечка.

– Ты эти разговоры брось, Верка! – Аня сердито сдвинула брови. – Сама знаешь, что за такое бывает! Задурила тебе бабка голову такими беседами, не тем будет помянута! Услышит кто-нибудь, да не смолчит потом. Донесет, куда следует. Ты понимаешь, чем этот закончиться может?!

– Понимаю, Анюта. Да только Бога я боюсь куда больше, чем всех вместе взятых начальников.

– Ну и зря! – не на шутку рассердилась Аня. – Ты сама дел натворишь, и брата моего под удар подведешь! Что ты в самом-то деле? Или глупая совсем?!

– Нет, Анечка. Не глупая я. И все понимаю. А открыта я так только с тобой, родная. Знаю, что ты меня не предашь. – Вера притянула к себе маленькую, хрупкую Анюту. – Ты же мое сердце, Анечка. А как от сердца что-то скроешь?

– Ох, лиса! – Аня обняла подружку. – Я тебя тоже люблю! Только… Все равно! Молчи, Верка! Молчи! Что душа у тебя светлая – все вокруг знают. Но этот свет погасить легко, если злости хватит. А потому – молчи! Все целее будем…

Белые занавески шевельнулись, вихрастая головушка Вериного соседа Семушки боднула горшок с геранью, стоявший на подоконнике, и заливистый смех заставил девчат отпрянуть друг от друга.

– Верунь! Приехали!

Свадьба, широкая, веселая, деревенская, гудела. Пела и плясала аж два дня.

Краснела от прикованных к ней взглядов Верочка.

Смущенно улыбался Павел, поднимая невесту на руки, чтобы перенести через порог родительского дома, где жил с сестрой.

Скинув туфельки, чтобы не попортить любимую обувку, отплясывала босиком Анюта, смахивая слезы радости за подругу.

И лишь судьба, усевшись в уголке, изредка хлопала в ладоши, подпевая какой-нибудь частушке, но улыбка ее была совсем невеселой. Ибо ведомо было ей то, чего смертные пока не знали. Пройдет всего пара недель и грянет страшное…

И уйдет, чтобы исполнить свой долг, Павел. А Вера, еще не зная, что судьба приготовила ей, захлебнется слезами, но тут же возьмет себя в руки.

Нельзя! Стоять надо накрепко! Иначе, как мужикам… там…, если спины не прикрыты?

Двойню свою Вера родит чуть раньше срока. И Анюта, похудевшая, притихшая, улыбнется, чуть ли не впервые после свадьбы брата:

– Счастье-то какое, Верочка! Сразу двое! Да еще и парень с девкой! Разом план перевыполнила! То-то Пашенька обрадуется…

И тут же угаснет ее улыбка.

Нет вестей от Павлика… Почитай уж полгода нет… И на запросы ответа нет как нет… Сгинул – как и не было его… Только дети и доказательство, что ходил по земле такой Павел…

Листочек с извещением Вера получила уже после рождения детей. Приняла его из рук почтальонши, отстранила кинувшуюся к ней Анюту и стянула с головы платок.

– Не верю!

Застыло сердце. Замерло. Словно и не считало никогда удары, не жило, сжимаясь то от радости, то от страха. Пропустило удар, другой, и только закричавшая вдруг надрывно и призывно дочка заставила Веру встрепенуться:

– Иду!

А ночью Анюта ревела белугой, укусив уголок подушки, чтобы не разбудить детей, глядя, как затеплила перед иконой лампадку Вера и бьет земные поклоны так, как учила ее когда-то бабушка.

– Господи! Спаси и сохрани!

Хотелось Анюте спросить – почему молится Вера за Павла, как за живого, но боязно. А ну, как скажет невестка, что ошиблась Аня? Не так поняла.

Ведь Анюта, в отличие от Веры, внучки священника, совсем не знает порядка. Не разберет, как правильно… Мало ли? Вдруг показалось ей, и Вера лишь оплакивает мужа? Что тогда? Где надежду взять? И как жить дальше? Ведь, кроме Паши, который сестру растил после ухода родителей, у Ани больше никого… Есть, конечно, Вера и дети, но…

Паша-Пашенька, на кого ж ты…

Голодно…

Хоть и спасает огородина да хозяйство какое-никакое, а все одно – мало… Идут люди через деревню. Уставшие, потерянные, погасшие, как свечи на ветру… И каждому Вера кусок обязательно сунет. Что есть – то и отдаст. Кому хлеба, а кому молочка… Коза, хоть старая уже, а молоко дает исправно. Детям хватает. Сколько раз Аня говорила Вере:

– Своим прибереги! Вон, как птенцы пораззявились! Есть хотят!

– Анечка, а разве только мои голодные? У них и завтра мамка будет, и опосля. А этих – кто накормит? Слыхала, что Галинка-то про новеньких рассказывала? Две недели в пути… На одном кипяточке… Да и то, если повезет. Нельзя так! Господь все видит! Где моим – там и чужим дать надо. А мне потом вернется.

– Ох, Верка! Ты совсем блаженная стала!

– Нет, Анечка! Не то. Далеко мне до блаженства. Просто верю я, что, если кого накормлю здесь – Паше там тоже хоть кусок хлеба, а дадут.

– Где – там, Вера?! О чем ты?! Нет его! – срывалась Анюта.

Но невестка лишь улыбалась ей в ответ.

– Жив он.

– Вера…

Лето. Жара. Детвора не бегает по двору, стуча босыми пятками по утоптанной земле. Тихонько сидят на крылечке Верины дети, греясь на солнышке. Ждут, когда мама придет с поля. Она у них бригадир… Все на ней. Ответственности много, а времени мало. Ластятся Сашка с Наташкой к матери, только когда минутка у нее есть.

А она обнимет, целуя светлые макушки, и спрашивает:

– Слушались тетку-то?

– Ага! – Сашка кивает и за себя, и за сестру.

Молчит Наталка. Не желает говорить.

– Ой, ли? Что-то Анюта хмурая! Баловались?

– Да…

– Подите и ее обнимите, да поцелуйте! Две, ведь, матери у вас, шалуны! Помнить надо!

Ласковыми растут Пашины дети. Даже с перебором. Анюта хмурится, принимая ласку от племянников.

– Трудно вам будет…

Пророчит Анюта, сама того не желая. Откуда ей знать, что каждое слово вес имеет. А сказанное раз, да в сердцах, может и сбыться…

Загремело, пугая, и дошло страшное до деревни…

Зло на пороге…

Полыхают поля.

А Вера, не боясь ничего, на пути у беды встает.

– Нельзя! Не троньте! Хлеб ведь это!

И, странное дело, не трогают ее. Бьют только сильно. Так, что падает в беспамятстве у края поля она, обнимая руками свою землю, в которую верит больше, чем в себя саму…

И идут дальше, неся огонь и страх. Заглядывают во двор Анюты.

– Прочь!

Маленький Сашка встает перед сестренкой, защищая ее, и летит на землю, совсем, как мама часом раньше. Короткий всхлип, и хмурится ударивший его.

– Кричи!

Слезы катятся, предатели, да только Сашка мотает головой.

– Нет!

– Забери его!

Короткого приказа, отданного ей, Анюта не понимает. Не доучилась ведь в школе. Не до того было. Каким-то звериным чутьем понимает, что делать надо, и встает на колени посреди двора, обнимая разом ребятишек.

– Не тронь их! – склоняет она голову.

Да вот только нет в этой покорности ни страха, ни слабости. Гордость есть. Да такая, что бьют и ее наотмашь, с руганью да злостью:

– Не сметь!

Но не молчит небо. Слышит шепот Веры, очнувшейся у горящего поля.

Дана команда, и идут дальше те, кто несет зло, еще не зная, что совсем недолго им осталось.

А Анюта хватает племянников и бежит. Сама не зная, куда. Спасти, уберечь – единственная мысль и забота. Ведь упустила из виду детей, пока прятала провизию для партизан в подполе. И, получается, что Сашка из-за ее глупости героем стал. Если бы не он, то нашли бы тот закут…

И тогда – беда…

Не сразу замечает Анюта, что Саша молчит. Плачет Наталка и теребит тетку.

– А-а-а…

А та летит по деревне туда, где темнеет край леса и стелется дым. Там Вера… Там помощь…

Только Вере самой бы кто помог…

Поднимается она на ноги и рыдает в голос. Горят хлеба. Полыхает надежда…

Но нельзя медлить! Еще чуть и перекинется пожар на крайние избы.

И Вера бежит.

Не чуя ног под собой и не замечая, как темнеет, меняя цвет, ее платье. Косынку она где-то потеряла, и волосы ее сбились в колтун, а алая струйка, стекающая по щеке, становится все шире и шире…

– Вера!

Анюта падает на колени перед ней, задыхаясь.

– Живые… – Вера тянется к сыну, и тьма накрывает ее.

Судьба, стоя рядом с нею, склоняет голову, и тянет край черной вуали, укрывающей ее с головы до ног, закрывая свое лицо.

Нет и не может быть утешения для матери, потерявшей сына…

И снова теплится лампада в ночи. И снова стоит Вера на коленях.

– Прости мне, Господи… Не уберегла…

И бьется в истерике Анюта, чувствуя свою вину. Ведь это она, а не Вера была рядом. Она не досмотрела…

Но Вера и тут удивляет ее.

– Не надо… – обнимает она золовку. – Не твоя это вина!

– Нет мне прощения! Неужели забудешь ты такое?! Неужели сможешь жить под одной крышей со мной после того, как я… Сама же каешься, хоть и не виновата ни в чем! За что прощения у своего Бога просишь? Ведь на меня детей оставила… Поклоны бьешь… Где Он был, Бог твой, когда Сашеньку… Куда смотрел?! Что видел?! Почему не заступился?! Не уберег его?!

– А про то не тебе судить! – темнеет лицо Веры, и Аня сжимается в комок.

Такой невестку она еще не видала. Вера словно вырастает на глазах. Чудится Анюте какая-то грозная, но светлая сила в ней. И пугает, и греет эта мощь одновременно. Как возможно такое? Загадка… Но чует Анюта, что для силы этой ни преград, ни страха – нет.

И быть не может…

Но, что это за сила и почему дана она Вере – не понимает Аня. Лишь чувствует, что с нею лучше не спорить.

– Не бери на себя чужого, Анечка… Не надо… Не твое это зло… Не ты его творила… И Бог судья тем, кто это сделал…

– Неужели ты простить такое способна? – ахает Анна.

– Нет, Анюта. Не святая я. Это ведь сын мой… Да только тебе мне прощать нечего. Уразумела? Не твоя вина!

– Как жить, Верочка? – утыкается в колени невестки рыдающая Анюта. – Будет ли конец всему этому?

– А как же! – голос Веры вдруг меняется, и Анна от изумления даже плакать перестает и поднимает глаза на подругу.

Что это с Верой?! Уж не помутился ли у нее разум, если улыбается она тогда, когда сердце на части рвется?

Но улыбка у Веры еле уловима, а в голосе столько надежды, что Аня невольно теряет дыхание, обретая то, что казалось, никогда не поймет.

– Будет, Анечка… Все пройдет… И Паша вернется. И Наталочка заговорит… И тебе будет счастье…

– Какое, Верочка?

– А какое ты хочешь – такое и будет!

– Да мне бы хоть какое…

– Значит, для начала, простое. Бабье. Дом – полная чаша, муж любящий, детишки. Все будет! Вот справимся мы с этой напастью и будем жить… Какой дом ты хочешь, Анечка?

– Большой, светлый, и… С котом на крыше…

– С котом? – Вера не отрываясь смотрит на лампадку.

Та горит ровно-ровно, освещая выскобленные полы и стол, резную кровать, сделанную когда-то руками деда Ани и Павла, на которой спит сейчас Наталка.

И тишина баюкает печаль, переглядываясь с судьбой.

Что скажешь?

А судьба молчит. Нечего ей пока сказать. Но все-таки откинула она черную вуаль с лица, гоня тоску. И глаза у нее такой же синевы небесной, как и у Веры.

– Если Паша вернется, то сделает мне такой флюгер на крышу. Обещал…

– Когда вернется… – поправляет золовку Вера. – А раз обещал – так сделает! – Вера не утирает слез, чтобы не тревожить Анюту. Они льются свободно и вольно, даря облегчение душе, но не забирая с собой боли…

Еще год мимо. И другой…

Идет время, чеканит шаг… Ему дела нет до страстей человеческих. Знает оно, что каждому свое. Кому печаль, а кому радости мешок с довеском. Не по заслугам, а по воле судьбы. Кому захочет – даст. У кого велено – отнимет… И никому не дано предугадать, где найдешь, а где потеряешь…

Вот и Вере с Анютой о том неведомо.

Одна радость у них и осталась – Наталочка. Растет их ласковый лесной колокольчик. Радует мать и тетку. После того, как брата не стало, притихла было. Разболелась. Да так, что Вера почти две недели с колен по ночам не вставала. Караулила страшную гостью, которая грозилась отнять у нее и второго ребенка.

Не отдала дочь. Отняла у той, для кого разбора нет – большой или маленький.

Ох, и грозной была эта борьба!

И Аня, глядя, как Вера бодрствует у кровати Наташи, невольно шептала вслед за невесткой единственные слова, что понимала и принимала:

– Спаси и сохрани!

И впервые промолчала, глядя, как надевает на шею дочери Вера свой крестик. Тот самый, который прятала от всех, показав лишь раз мужу да золовке в день своей свадьбы.

– Не просите. Не могу я отказаться от того, что мне мамой и отцом завещано. От души ведь отказа не бывает…

А Павел и не думал противиться. Уходя – голову склонил, принимая от жены благословение.

– Иди с Богом! И возвращайся ко мне поскорее!

– Жди, родная!

Вот Вера и ждет. Вырвав у Вечности дочь, молит лишь об одном:

– Верни мне его! Неважно, какого. Живого только! Верни…

Молится Вера. Плачет по ночам Аня. И снова идут через деревню люди…

Откуда идут – ясно. Куда – не понятно… Кто – то возвращается на прежнее место, с надеждой обрести дом там, где он был утерян. А кто-то ищет новое. Некоторые остаются в деревне.

Вот и в соседи к Вере с Аней напросилась семья. Большая семья. Детная. Ребятишек четверо, да мать с бабкой. Заняли полдома, подрядившись работать в колхозе. Вот только неладно у них. Слышит Вера, как ругаются они вечерами. И больше всех достается там младшему, шестилетнему, мальчишке.

– Да когда же ты с нашей шеи слезешь?! Дармоед! – кричит бабка, не стесняясь ни соседей, ни дочери. – Зачем ты его пригрела?! Своих мало?!

– Мама, что вы от меня хотите? Надо было его в том поле бросить? Пусть бы вместе с эшелоном сгорел?! Нет человека и проблем нет – так?!

– А хоть бы и так! О своих бы детях подумала! А ты чужого жалеешь!

Растет, множится скандал, а Вера все слышит. И спустя пару дней приводит в свой дом мальчика.

– Анюта, это Васенька. Наш теперь он…

– Что ж… Наш – так наш!

Анюта смотрит на Веру и кивает в ответ. Что тут скажешь?

Вот оно – сердце материнское! Не может оно молчать. И терять не умеет…

А Вася недолго дичится. Как только понимает, что больше не гонят его, а куском хлеба попрекать и не думают, перестает колючки выставлять. Веру матерью зовет. Анну – теткой. Ну, а Наташу – сестрой. И именно ему удается сделать то, чего никому до сих пор не удавалось.

– Мама…

Наталка летит по улице на встречу идущей с работы матери, и Вера замирает, не веря ушам своим.

– Мама!

Она подхватывает на руки дочь и манит к себе Васю:

– Иди сюда, сынок! Знаю ведь – твоя работа! – обнимает она мальчишку так же крепко, как и свою дочь. – Спасибо…

Гремит Победа. Радуются люди.

И только в доме Веры и Анны радость вперемешку с отчаянием.

Нет вестей от Павла… Да и откуда им взяться, если лежит за спрятанными за занавеской образами страшная бумажка? Давно лежит… Уж и почтальонши той на свете нет, которая эту бумажку в Верин дом принесла, а она все зовет, манит тьму, гася надежду в сердце Ани.

Но Анюта грустит, а Вера оживает. Наводит порядок в доме, до скрипа отмывая все и всех. Готовится.

– Зачем, Верочка?

– А как же! Паша идет!

– Куда идет, глупая? Ушел уж давно…

– Анюта!

– Что?! Выключи блаженство-то! Не все твоему Богу подвластно да ведомо! Кое-чего и Он не может!

– Это чего же? – усмехается Вера.

– А с того света людей возвращать! Умеет, что ли?

– Сам туда ходил. Сам и вернулся. Поди, знает, что да как.

Смеется Вера, а Анна снова злится.

– Глупая ты, Верка! Глупая! Нельзя так!

– А как можно?

– С открытыми глазами жить! И не мечтами, а буднями!

– Это мы с тобой завсегда успеем! А пока – подсоби-ка мне! Надо бы баню в порядок привести. Крыша там прохудилась.

И снова не до споров. Дело делать надо. Пока дело есть – так и душе легче.

Месяц, другой, третий…

Все уж готово давно, а вестей так и нет. Но Вера ничего слушать не желает. Шьет, торопится, платья новые себе, дочке и Анюте, а Васе – рубашку.

– Времени мало!

Аня уже не спорит. Молчит. Видит, что с невесткой неладно, но жалеет ее.

– Верочка, милая, ты бы передохнула!

– Некогда мне! Паша придет – тогда.

Что тут скажешь?

Звенит колокольчиком смех Наташи во дворе. Вторит ей Вася, сколачивая будку для нового щенка. Творит тесто Анюта, затеяв пирожки для ребятишек и раздумывая, какой бы начинкой повкуснее их порадовать.

– С грибами делай, Анечка. Паша такие любит. – Вера, уставшая и довольная, появляется на пороге.

– Ты опять за свое?! – взвивается в гневе Аня и вдруг замирает, прислушиваясь к тому, что творится во дворе.

А там тихо!

Да так тихо, что слышно, как возится в сараюшке коза, ожидая прихода Веры, да квохчут, устраиваясь на ночлег, куры.

– Мама!

Крик Наталки обрывается на такой высокой ноте, что Вера с Аней не сговариваясь кидаются к дверям.

А там…

Вера оседает на землю, привычно преклоняя колени перед Тем, кто слышал все это время ее молитву. И дал долгожданный ответ, который тянет сейчас руки к ней и дочери.

И не видит она, как рядом опускается на колени Анюта, шепча имя, которое боялась произносить лишний раз, чтобы не бередить сердце ни себе, ни Вере.

– Пашенька…

И, все еще не веря глазам своим, вскакивает вдруг и несется в дом, чтобы изорвать в мелкие клочки лживую страшную бумажку.

И та сила, которая до сих пор была такой загадкой для Анюты, вдруг обретет для нее смысл. Он открывается ей вдруг так просто и ясно, что Аня удивленно моргает, глядя, как пожирает огонь в печи жалкие остатки ее печали, не понимая, как не познала она этого раньше. Ведь все это время была рядом та, кто этой силой владела, гордо нося ее имя – Вера…

И будет новый день…

И будет… Жизнь…

И будет еще один светлый дом…

А на крыше этого дома будет такой флюгер, что все соседи завздыхают завистливо, глядя, как вертит хвостом, повинуясь ветру, задорный кот.

И будут дети…

Трое у Ани. И еще двое у Веры.

И будет счастье…

Оно войдет тихими шагами в большой просторный двор, на котором будут стоять рядышком два дома. Ласково кивнет судьбе, потянув за край ее черной вуали. Снимай, мол. Не нужна уж больше.

И судьба улыбнется в ответ, скидывая с себя темные одежды.

А, и правда! Довольно!

Хранители

– Женщина, дайте пройти!

Кто-то толкнул Лену в спину, и она невольно сделала еще шаг, вцепившись в ручки коляски, чтобы не упасть на скользком тротуаре. Распахнутое пальто в который раз сыграло с Леной злую шутку. Его развевающиеся полы не давали увидеть, почему она идет так медленно, да еще и посреди тротуара.

– Ой, простите!

Девушка, бегущая куда-то, обогнала Елену и запнулась, увидев коляску Максима. Тот сидел, сложив руки на коленях, и не пытался помогать маме. По такой погоде он больше мешал бы, чем помогал, крутя колеса неуклюжей коляски руками.

Лена, вздохнув, кивнула девушке:

– Ничего. Беги!

Посмотрела вслед торопыге, поправила шапку Максиму и снова взялась за ручки коляски.

– Поехали дальше? Время у нас еще есть. Но его, как всегда, совсем немного.

– Мам, а как бы нам найти его на то, чтобы не только в поликлинику сходить? – Макс оценил расстояние до конца тротуара и все-таки взялся за обод колеса.

– Максим, ты бы посидел спокойно, а? Я сама! Это тут участок такой, а дальше уже почищено. Видишь? Дальше снега нет. Вот дорогу перейдем, и дальше – сам!

– Хорошо!

– Погоди, а что ты хотел? Зачем тебе время?

Максим замялся.

– Мне Витя сказал, что на Соколова открыли новый магазин с моделями. Там краска есть, которая мне нужна.

– Макс, мы туда не доберемся. Это далековато по такой свистопляске. К вечеру опять снегопад обещали. Да и спускать тебя вниз второй раз… – Лена осеклась, когда увидела, как понурился сын. Согласится, конечно, с ее доводами, но расстроится. – А давай, я сама схожу? Ты мне напиши, какая краска нужна, и я куплю. А ты с бабушкой Верой побудешь.

– Почему с бабушкой? Она сегодня своими делами собралась заняться. Говорила, что будет цветы пересаживать.

– Так, реванш же! Ты ее в прошлый раз трижды в шахматы обыграл! Она требует продолжения баталии. Говорит, что ее еще никто так лихо не обыгрывал, и теперь ей стыдно! А еще она обещала тебя научить играть в покер.

– Это же карточная игра, мам!

– О, сынок! Это не просто игра! Это целая философия!

– А ты умеешь?

– Немного. Меня мама Вера тоже учила. Но у меня таких способностей к математике нет, как у тебя. И поэтому, я все время проигрываю. Там нужно хорошо уметь считать и продумывать ходы наперед.

– Как в шахматах?

– Почти!

– Хорошо! Тогда я побуду с бабушкой. Только…

– Сынок, я знаю, что ты хочешь сам попасть в этот магазин. И с удовольствием тебя туда доставлю. Но давай ближе к весне, а? Тогда мы с тобой сможем гулять в ту сторону хоть каждый день. И парк там рядышком. Утки твои любимые… Да? Ты согласен?

– Ладно…

– Отлично! Рассказывай, какая краска тебе нужна?

– Красная! Только не такая, как у моих гусар, а другая…

Максим увлекся, объясняя матери, какую именно краску ей следовало найти в магазине, и его руки пришли в движение, отпустив колеса коляски. Елена снова вздохнула, кивая сыну, и возобновила свой крестовый поход. Ведь иначе она происходящее назвать не могла.

Ее жизнь разделилась на до и после два года назад.

В тот день ей дали премию, и она уже радостно прикидывала, чем порадовать сына и мужа, когда дверь кабинета открылась, и белая, как стена, Юля прошептала:

– Лен, там до тебя дозвониться не могут…

Лена почувствовала, как холодеют руки и темнеет в глазах.

– Что?!

– Максим… Лен, ты только не волнуйся! Он жив! Его везут в детскую областную.

Водителя, сбившего ее сына, Лена впервые увидела только в суде. Тот не поднимал глаз, но ей было это совершенно безразлично. Да, она знала, что в больницу он приезжал и даже пытался с ней встретиться, но в тот момент Лене было совершенно не до него.

Что могли исправить его извинения? Открыть ей двери реанимации? Вернуть здоровье Максиму? Повернуть вспять время и изменить ту страшную минуту, которая навсегда изменила жизнь ее семьи?

– Куда вы так неслись?

Это был единственный вопрос, который задала водителю Елена.

– У меня уходила мама… Ничего мне не говорила о своем состоянии… Скрывала… Позвонила только на днях, чтобы успеть… Попрощаться, в общем… Я виноват!

– Я знаю…

Легче от сказанного ей нисколько не стало. Она думала в тот момент только о Максиме. Да, страшная дверь с красной надписью «Реанимация», за которую ее не пускали, осталась в прошлом, но от этого было не легче. Ей нужно было быть там, в больнице, рядом с сыном, а не слушать этого человека.

– Вы успели? – она уже в дверях обернулась и все-таки задала этот вопрос.

– Нет…

Больше они не разговаривали. Елену сменил муж, и она уехала в больницу, чтобы уже не появляться больше на заседаниях. У нее были дела куда важнее.

– Все сложно… – заведующий отделением перебирал бумаги у себя на столе, не глядя на Елену.

Что мог сказать он матери, которая жаждала только одного – услышать, что все будет хорошо?

Не будет…

Лена поняла это почти сразу. Еще в начале этого разговора. Врач твердил что-то насчет реабилитации и новых методов, а у нее в голове стучало только одно – Максим ходить не будет… Никогда… И никакие специалисты ему не помогут. Потому что это просто невозможно. К сожалению… К ужасу… К потерянному навсегда будущему…

В тот момент она не думала о себе, о муже, о тех проблемах, которые едва проклюнулись в их отношениях. Они всегда были вместе и рядом, а тут вдруг разошлись в разные стороны. Та, кто приняла действительность такой, какой она стала, и тот, кто смириться с этой действительность не смог.

– Ты, что?! Не понимаешь?! Мы должны использовать любой шанс! – муж Лены почти кричал.

– Нет его, этого шанса… Понимаешь?

– Глупости! Если эти врачи некомпетентны – мы найдем других!

– Хорошо. Давай искать.

– Я работаю! Когда мне заниматься еще этими вопросами?

– Ты себя слышишь? Это же твой сын…

– Он и твой тоже!

И Лена искала. Врачей, клиники, любые способы и возможности, которые позволили бы Максиму встать на ноги. Но иногда чудеса где-то теряются. Наверное, судьба, которая несет их в своей корзинке, сверяясь по дороге со списком, выданном ей, не замечает, как роняет на дорогу одно-другое небольшое чудо. Мало ли? Споткнулась, пропустила строчку в длинном перечне нуждающихся в надежде, и потеря остается на тропинке, а судьба, отряхнув длинную нарядную юбку, шествует дальше.

Вот и то чудо, которое было предназначено для Максима, где-то затерялось. И довольно скоро Лена поняла, что дальше надо как-то жить с тем, что есть.

Сказать, что было сложно – ничего не сказать…

И работа, которую ей пришлось оставить, потому что нужно было быть рядом с сыном. И недомолвки с мужем, со временем переросшие в скандалы, которые слышал Максим, и от этого становилось так тошно, что хотелось бежать из дому куда глаза глядят. Она пыталась сдерживаться, но упрек в глазах того, кого еще вчера она считала лучшим из людей, был просто невыносим.

– Если бы ты его встречала после школы, как все другие матери, этого бы не случилось!

Эти слова, глыбой ледяной рухнувшие между ними в пылу очередной ссоры, она так и не смогла простить. Муж тут же опомнился, принялся извиняться, но Лена уже почувствовала ледяные иглы, которые пронзили ее, когда глыба раскололась на куски, заполняя холодом их дом. И иглы эти добрались до сердца, кольнули его настороженно и остренько, а потом осмелели, не чувствуя сопротивления.

– Уходи…

И пришла вторая обида, которую не простить и не измерить, когда муж собрал свои вещи и ушел, хлопнув дверью так, что проснулся Максим.

– Мам, что случилось?

– Спи, сын. Беда ушла…

– Совсем?

– Совсем. Мы теперь одни. Она нас больше не потревожит.

Стало ли ей легче после этого?

Нет. Напротив, все запуталось еще больше. Лена видела, как сложно сыну принять случившееся и всеми силами старалась помочь ему.

Именно тогда она случайно купила первую коробку с солдатиками.

– Смотри, Максим!

– Что это?

– Солдатики. Только они еще не доделаны. Их нужно раскрасить.

– Зачем?

– Чтобы они стали похожи на настоящих.

– А почему они так странно одеты? – Максим крутил в руках всадника, которого Лена достала из коробки.

– Это гусары. Не современные солдаты.

– А какие?

– Сейчас расскажу!

И они садились рядом, листая книги и пытаясь понять, как лучше раскрасить фигурки. И Лена, затаив дыхание, смотрела, как оживает ее сын. Идея оказалась очень удачной.

Через год у Максима была уже целая армия и вечерами они с Еленой устраивали баталии, отчаянно споря о роли драгун или пехоты в той или иной битве.

– Мам! Ты ж Наполеон! Вот и делай все как положено!

– Не командуй! У тебя своя армия есть!

– Но ты сейчас пытаешься переписать историю! – возмущенно вопил Максим, глядя, как мама двигает по ковру раскрашенные им фигурки.

– Если бы это было возможно, сынок… – шептала Елена и уступала сыну, по его команде переставляя «отряд Горчакова» дальше по ковру.

Отец в жизни Максима появляться перестал совершенно, сразу после того, как в его новой семье родился ребенок. Лена была поставлена в известность об этом бывшей свекровью, которая долго подбирала слова, пытаясь смягчить принесенную новость.

– Леночка, прости… За все…

– Господи, вас-то за что?! Вы все время рядом! Помогаете, поддерживаете и Максима, и меня! Я вообще не знаю, как справилась бы без вас!

– Они уезжают…

– Куда? – Лена чуть не выронила чайник, который держала в руках.

– За границу. Все уже готово. И документы, и жилье там… Меня не берут…

– Как это? – Лена опустилась на корточки перед той, что все это время даже на день не оставляла ее.

– А вот так. Не нужна я им. Не помощница… У новой невестки своя мама есть. И очень активная. К внуку меня лишь раз подпустила. Посмотреть. И все! Будет! Дальше они сами с усами… Была семья у меня… И ничего не осталось…

– Вы меня обидеть хотите? Разве мы вам чужие? Разве Максим вам не внук больше?

– Леночка, не гони меня! Я прошу! Все понимаю! И тебя, как мать, – слышу. Все не так! И должно быть иначе!

– Кто знает… – Лена взяла свекровь за руки и сжала ее дрожащие пальцы. – Может быть все именно так, как надо. И нам не нужен рядом тот, кому и раньше-то не было до нас дела. Ведь эта женщина появилась в его жизни до того, как…

– Да, еще до этого…

– Ну вот видите? Значит, судьба не такая уж и злодейка. От предателей избавляться надо вовремя. Все правильно! Вот только предал меня он, а не вы. И наших с вами отношений происходящее никак не касается. Максиму нужна бабушка, а мне – помощь. И я буду рада, если вы останетесь с нами. Невозможно перестать быть семьей без сильного на то желания. А я свою семью терять не желаю! А вы?

Вера Николаевна не ответила.

Обняла бывшую уже невестку и решила для себя вопрос, который мучил ее столько времени.

Нет и не может быть ничего лучше правды между людьми. Нельзя любить кого-то и носить камень за пазухой. И дело даже не в том, что ты можешь достать этот камень. А в том, что уверен будешь – такой же есть у того, кого любишь. И сторожиться будешь почем зря… Ведь судим-то людей мы только по себе…

С тех пор Лена знала – у нее есть Максим и Вера Николаевна. А больше – никого. Даже Юля, которая была ближайшей подругой и поддерживала какое – то время, потихоньку прекратила всякое общение с Леной, объяснив это тем, что не может видеть Максима в таком состоянии.

Лена спорить не стала. У Юли наладилась, наконец, личная жизнь. И в этой новой реальности не было места чужой беде.

Лена видела в соцсетях фотографии счастливой невесты и радовалась за Юлю, желая ей счастья. А почему нет? Все-таки почти десять лет они дружили, проводили много времени вместе и доверяли друг другу иногда куда больше, чем следовало бы.

И все же, спустя время, когда Юля все-таки связалась с ней, спрашивая, как дела и не нужно ли чего, Лена просто не ответила бывшей подруге, не желая делиться своими проблемами с той, кому они были бы в тягость.

А проблем было навалом.

И если с частью из них Лена справлялась сама или с помощью Веры Николаевны, то некоторые оказались ей не под силу.

Вера была рядом все время. Благодаря тому, что Максима было с кем оставить на несколько часов днем, Лена вернулась на работу, доверив заботы о сыне бывшей свекрови. И Вера приходила, готовила что-то, убирала квартиру, а, по возвращении Елены с работы, помогала с прогулками.

Спустить коляску с четвертого этажа старой пятиэтажки, где жили Лена с Максимом, было очень непросто без лифта и пандуса. И если пока еще Лена справлялась, ведь сын, несмотря на свой возраст и рост, был достаточно легким, она понимала – придет время, когда ее мальчику путь на улицу будет заказан.

Елена ходила по инстанциям, пытаясь добиться разрешения на установку пандуса, но это оказалось ей совершенно не по силам. Сломать систему оказалось сложнее, чем достать Луну с неба. Ей отказывали раз за разом, и она понимала, что нужно что-то менять.

– Леночка, может быть купим дом? Пусть за городом, но там будет лучше. Максим сможет больше времени проводить на свежем воздухе. – Вера успокаивала Лену после очередного похода в администрацию района.

– Мама Вера, а как же процедуры? А массаж? А школа? Максим увлекается программированием, а где я ему в деревне учителей найду? Там, где мы смотрели дома, что нам по карману, и интернета-то нет. А провести – дорого. Нет! Нельзя нам уезжать из города! Максим растет. Ему столько всего нужно будет! И прежде всего – возможности! Разве я могу их забрать ради своего удобства?

– Не пойму я, о чем ты, Леночка, но ладно. Раз так считаешь – мое дело поддержать. Думать надо.

– Надо… – Лена соглашалась со свекровью, но выхода пока не видела.

Поменять свою квартиру на что-то другое?

В новых домах были пандусы, да и лифт там был предусмотрен, но квартиры в них стоили так дорого, что Лена, раз ознакомившись с ценами, поняла – это не для них. При всем желании выплатить ипотеку за такую квартиру, учитывая расходы на лечение сына, ей будет не по карману.

Два риелтора, которых она озадачила поиском обмена, только разводили руками. Найти квартиру на первом этаже, да еще по сходной стоимости, было почти невозможно. Маленькая «двушка» Елены никого особо не интересовала.

– Вы поймите! Такое жилье сейчас не котируется! Что мы можем сделать?

Лена благодарила, конечно, за хлопоты, но злилась.

Почему?! Почему она не может устроить жизнь сына по собственному усмотрению? Почему она должна зависеть от капризов судьбы, которая то плачет, то смеется, но никак не хочет успокоиться и, хотя бы денек, посидеть спокойно, дав и им передышку?

Но, видимо, судьба все-таки не была такой уж злодейкой. Рассеянной копушей, возможно, но не злюкой, способной совершенно забыть о такой женщине, как Лена, и таком мальчике, как Максим. Какой-то счастливый билетик на дне ее корзинки все-таки завалялся. И она, шагая по своей тропинке, нашарила-таки его, вытащила на свет Божий. Покрутила в руках, удивляясь тому, что не заметила эту странную бумажку раньше, да и свернула из нее самолетик, отпустив на волю ветра и помахав рукой вслед. Лети, мол, неси людям то, чего они так ждут…

И билетик этот сработал.

В тот самый день, когда Лену толкнула на тротуаре торопыга, спешащая куда-то по своим, наверняка, очень важным, делам, в жизни маленькой семьи появился Иваныч.

– Женщина, вам помочь?

Голос, раздавшийся за спиной Лены, когда она пыталась вытолкать коляску сына из мешанины полурастаявшего снега у перекрестка, был отнюдь не молодым.

– Нет-нет, спасибо! Я справлюсь!

Лена приветливо кивнула невысокому старику, который, впрочем, ее возражений слушать не стал. Деловито обошел коляску, протянул руку Максиму. Крепко сжал ладонь мальчишки:

– Я – дед Ваня. Чего матери не помогаешь? Вон как измоталась!

– Я пытался. Она ругается.

– Понятно! Ну-ка, дочка! Дай-ка я!

Он ловко оттер Елену от ручек коляски, вручив ей свой пакет с мандаринами, и скомандовал:

– Держи крепче! Я их страсть как люблю! Будешь хорошо себя вести – угощу! Поехали!

Коляска сдвинулась с места, и Елена открыла рот от удивления. Старик легко преодолел небольшой сугроб из раскатанного машинами грязного снега и зашагал через дорогу, что-то весело рассказывая Максиму. Спохватившись, она кинулась за ними, удивляясь тому, как легко этот странный человек сделал то, что посчитал нужным.

– Куда вас доставить? Я не спешу! – Иван Иванович, преодолев еще один сугроб, пристроил коляску на тротуаре.

– Ой, ну что вы! Мы сами доберемся!

– Ты такая красивая, но вредная до невозможности! – Иван Иванович вытащил из пакета мандарин, очистил его, разломил посередке и вручил по половинке Лене и Максиму. – Неужели я не могу позволить себе прогуляться в приятной компании? Или ты против?

– Да нет… – Лена не знала, что думать, но старик ей, определенно, нравился.

Поход в поликлинику состоялся.

А на следующий день около обеда в дверь квартиры Елены постучали.

– Здравствуйте пожалуйста! Гостей принимаете?

Лена удивленно смотрела на вчерашнего знакомца и не знала, что сказать. За нее все решил Максим.

– Дед Ваня! Ты ко мне пришел? Ура! Мама, ну что же ты? А поздороваться?!

А через несколько дней Лена уже не понимала ничего. Этот странный человек умудрился решить почти все ее вопросы, накопившиеся за год.

– Леночка, я тут переговорил с соседями твоими. Коршуновы. В соседнем подъезде живут. У них квартира такая же, как у тебя, но на первом этаже. Так вот! Они согласны на обмен. Вечером придут твое жилище смотреть. Мой тебе совет – не продешеви. Проси еще компенсацию небольшую на ремонт. У тебя квартирка-то получше будет, чем у них. Ремонт хороший. Кухня, вон, какая! О том, как так потом у них порядок навести – не думай. Я помогу. Руки есть и ничего пока не забыли. Но денежка на обои и клей там всякий, конечно, нужна будет.

– А если им это не понравится?

– Они согласны уже. Только заикнись. Я с хозяином беседовал. Он мужик настоящий. Слово держит.

– Откуда знаете?

– Так, мужики в гаражах сказали. Они его, почитай, полвека знают. С детсада еще. Вряд ли ошибаются.

– Как вам это удалось?!

– Разговаривать с людьми надо! – Иван Иванович укоризненно качал головой. – Вот ты меня даже не спросила, как я тебя нашел, когда в гости пришел в первый раз.

– Ой, а правда! Как?!

– Так, людей спросил. Где, мол, живет красавица с большими такими глазами и мальчишкой, который вставать не хочет?

– Дед Ваня! Я хочу! Но не могу!

– Эх, Максим, было бы желание! А там… Ты даже летать сможешь!

– Как это?

– Лето придет – покажу! Пока рано об этом.

– Ну хоть намекните!

– Нет! И не канючь! Не девица!

– Не буду!

– Вот и молодец! И катись отсюда! Дай с матерью поговорить. Если все сделаем как надо, то летом ты сможешь сам на улице гулять.

– Ура!

– Вот же ж, труба Иерихонская! Я глухой почти, а даже у меня уши заложило! – Иван Иванович посмеивался, глядя, как Максим управляется с коляской. – Руки у него сильные, Лена, но этого мало. Я массажиста хорошего нашел. Бывший военный врач. Техник много разных знает. Даже в Тибет ездил учиться. Нужно мальчишку к нему отвезти. Показать.

– Это бесполезно, Иван Иванович. Нам уже все сказали по поводу возможностей и того, что нас ждет.

– А ты и смирилась? – старик прищурился, качая головой. – Нет, Лена! Пока в человеческой жизни точка не поставлена – руки опускать нельзя. Всякое возможно. Я – живое тому доказательство.

– Расскажете?

– А чего ж не рассказать? Расскажу, конечно. И о том, как плавал по морям-океанам, и о том, как тонул трижды, и о том, как летать научился. И о дельтаплане своем и друзьях моих – летчиках… Все-все расскажу. Но потом.

– Почему?

– Потому, что некогда сегодня. Ильич, из тридцать второй, всего день свободен. Выходной у него. А он сварщик от Бога! Обещал мне пособить с пандусом.

– Иван Иванович, так разрешение нужно! Без этого никак!

– А вот это видала? – Иван Иванович выудил из кармана какой-то белый листок. – И разрешение есть, и подписи я собрал. Соседи у тебя, Лена, все как один – хорошие люди. А те, кто об этом забывать начал, так мы напомнили!

– Кто это – мы?

– А ты думаешь, что я один такое провернуть бы смог? Нет, Леночка. Мне и управдом ваш помогал, и Верочка, и другие женщины. У вас тут такой цветник, что я аж растерялся немного. Давненько у меня такого выбора не было.

– Ох, и ловелас же вы, Иван Иванович!

– Не без этого, Ленок! Я ж моряк! Мне по статусу положено! Будь я помоложе – женился бы на тебе без всяких разговоров! Таких женщин, как ты, – одна на миллион! И то наищешься!

– Да ну вас! – хохотала Елена.

– Нет уж! Теперь ты от меня так просто не отделаешься! Если уж я вас принял, то теперь никуда не денусь. Мои вы! И ты, и Максим, и Верочка. Годы уже, конечно, не те, но, что смогу, то сделаю! Присматривать за вами буду! Как женщине, да еще с мальцом, без догляда? Непорядок это!

Обещание свое Иван Иванович сдержал. И уже через несколько недель Лена переехала с Максимом в новую квартиру. Она ходила по гулким комнатам, в которых пока не было мебели, и чуть не плакала, глядя на широкие дверные проемы, над которыми трудились Иван Иванович с соседями, стараясь сделать их такими, чтобы проходила коляска Максима.

Новый откидной пандус, установленный в подъезде, поначалу заставил Лену извиняться перед соседями.

– Простите за неудобства. Сами понимаете – это необходимость…

Но к ее удивлению, никто даже не думал упрекать ее.

– Лена, о чем вы? Дай Бог здоровья вашему мальчику!

Елену, которая не раз уже сталкивалась с тем, что людям неприятен вид коляски сына и его худенькая фигурка, спрашивала у Ивана Ивановича:

– Почему они так спокойно относятся к нам? Не грубят, как другие? Не смотрят с недовольством? Мы ведь обычно мешаем. Люди глаза прячут, когда я с Максимом по улице иду.

– Боятся, Леночка. Страшно им.

– Чего?

– А сама не понимаешь? Беду накликать боятся. Вот и злятся, сердешные, шарахаются от таких, как вы. Но не все же?

– Не все… Вы, вот, не шарахаетесь. Соседи тоже. Почему?

– Не знаю, Леночка. Может, вспомнили, что они люди? – Иван Иванович посмеивался.

Конечно, причина такого поведения соседей была ему отлично известна. Ведь это именно он прошел по квартирам с беседой, задавая простые вопросы:

– Все живы у вас? Все здоровы? Хорошо-то как! Вот и слава Богу! А то ж всякое бывает! Знаете соседей ваших? Елену с Максимом? Какая мать прекрасная! Как орлица над орленком бьется! Ах, знаете! Я так и думал! Приятно пообщаться с умными людьми!

Лена об этих разговорах не знала. Но у нее и без того была масса поводов для благодарности этому странному человеку, который появился в ее жизни ниоткуда и остался, не спрашивая разрешения.

И главным таким поводом было то, что врач, с которым Иван Иванович познакомил ее, очень осторожно заговорил о надежде для Максима.

– Вы только поймите меня правильно, Елена. Это только крошечный шанс. Настолько мал он, что я даже обнадеживать вас не хочу. Но терять его нельзя! И надо ехать.

– Куда?!

– В Петербург. Там работает мой однокашник. Хирург от Бога! Если он не может – не сможет никто! Я уже говорил с ним. И он согласился посмотреть Максима.

– Посмотреть?

– Да, Елена. Это процесс небыстрый и сложный. Прежде, чем взяться за такую сложную операцию, нужно как следует к ней подготовиться.

– Я боюсь, что не смогу позволить себе оплатить все это…

– А вот об этом не думай, Леночка! – Вера Николаевна, присутствующая при разговоре, вмешалась, несмотря на строгий взгляд Ивана Ивановича. – Что, Ваня? Не сверли меня глазами! Я все решила!

– Что вы решили, мама Вера?

– Квартиру продам. И сыну я звонила. Он тоже поучаствует. Нет! Не возражай! И не отказывайся! Не до гордости теперь! Нужно Максима поднимать на ноги! Да, виноват перед тобой мой оболтус, но он Максиму отец! Пусть и забыл об этом на какое-то время. Ничего! Я ему напомнила! А ты, Лена, женщина умная. Всегда такой была. А потому пойми – нет у нас сейчас другого решения. Мы должны объединиться. Может, тогда что-нибудь и получится…

Елена только кивнула в ответ. Спорить на эту тему она не хотела. И так было ясно – Вера Николаевна права. Максим – это главное! А все обиды, слезы, позы – все это чушь и блажь по сравнению с той возможностью, о которой они даже мечтать не смели.

Операцию Максиму сделали полгода спустя. И пусть до конца двигательные функции еще не восстановились, пандус, сделанный когда-то Иваном Ивановичем, стал больше не нужен. И Лена нашла в городе тех, кому эта конструкция была тоже необходима, как воздух.

– А ваш мальчик?

– Он теперь ходит. Да, пока на костылях и с трудом, но это только начало.

– Как думаете… – женщина, с которой Елена договорилась об установке пандуса на новом месте, задумчиво посмотрела на девочку, демонстрирующую Максиму свою новенькую коляску.

– Я дам вам контакты врача. Кто знает. Может быть он и вашей дочери помочь сможет? Я теперь знаю, что возможность – это то, что упускать нельзя ни в коем случае!

– Как вы выдержали все это? Столько проблем и столько… боли…

– Это не моя заслуга. Знаете, с некоторых пор я уверена, что ангелы существуют. И они бывают очень разными. У меня, например, их много. Все они мои хранители.

– Правда?

– Да! И у них есть предводитель. Грозный такой, сильный. Бескомпромиссный. Хотя с виду – милейший человек. Он считает, что все люди – добрые. Нужно только напоминать им об этом иногда, когда они забывают.

– Как зовут его?

– Иваныч. Иван Иванович Крапивин. Мой персональный ангел. Мой и Максима. Да, Макс?

Максим обернется, щурясь на солнышке, с трудом поднимется со скамейки и подмигнет маленькой девчонке, которая будет словно сорока трещать без умолку.

– Да, мам! Скажи, а можно я с Соней немного прогуляюсь? Мы недалеко!

Елена тронет за руку мать девочки, испуганно вздрогнувшую от этих слов, и улыбнется:

– Конечно… А нам с вами можно? Мы не помешаем?

– Ладно! Давайте! Мороженого на всех хватит!

И еще в одной семье станет чуть тише.

И там поселится, крошечная пока, надежда.

Но не надо бояться.

Ведь стоит дать ей волю и немного помочь, и она начнет расти не по дням, а по часам, меняя жизнь тех, кто приютит ее у себя. И пусть ожидания не всегда совпадут с реальностью, этой крохе поначалу будет довольно и того, что в доме снова зазвучит смех, а беда, сердито нахохлившись, посидит в уголке, наблюдая за этим безобразием, а потом уметется восвояси, хлопнув на прощание дверью. Но люди этого уже не услышат. Они будут прислушиваться совсем к другому звуку.

И этот звук, легкий, едва слышный, со временем окрепнет, зазвучит переливами хрустального колокольчика, и надежда сделает шажок, потом другой, и, спустя какое-то время, все-таки закружится в танце, повторяя движения за маленькой девочкой, за которую так отчаянно будет просить судьбу Максим.

– Что тебе стоит? Ну пожалуйста! Еще один билетик… Мне же ты помогла?!

И судьба, поразмыслив, выполнит просьбу этого настырного мальчишки.

Почему?

Отчета она никому не даст. Просто пороется в своей корзинке, свернет еще один бумажный самолетик и запустит его в небо, напевая что – то себе под нос. А потом зашагает дальше по тропинке, заметая воланами новой нарядной юбки, и гадая, кому бы еще отмерить толику счастья…

Иваныч

– Иваныч! Старый хрыч! Хватит только о себе думать! Бог велел делиться! А ты целую бутылку, да в одно лицо! Это справедливо по-твоему?

Тимофей грустно балагурил, раскладывая на столе нехитрую закуску и поглядывая на своего приятеля.

Иван на шутки внимания не обращал. Он сидел у стола, крутя в руках полупустой уже стакан, и даже не пытался участвовать в разговоре.

На душе был полный раздрай. Неделю назад он попрощался с Катей и теперь не мог понять, как же жить дальше.

Катенька, Катюша, Катерина…

Сколько лет они прожили вместе? Двадцать? Да, двадцать с гаком… Много это или мало? Наверное, как посмотреть…

Память стерла подробности, оставив почему-то то, что было незначительным и ненужным. Убрала, припрятала по сундукам хорошее.

Удивительно, куда что девается?

Хотя… Сколько его было, хорошего-то?

Иваныч вздохнул, аккуратно поставил стакан на стол и отодвинул от себя бутылку.

– Ты чего это? Не будешь больше? Нет, Иваныч, так не пойдет! Поминать надо как положено! Она тебе все-таки жена, а не чужая тетка!

Тимофей оставил свое занятие и присел к столу.

На маленькой, тесной кухоньке места было мало, но им с Иваном хватало. От прежнего порядка, заведенного Катериной, уже почти ничего не осталось. В раковине громоздилась грязная посуда, а цветы на подоконнике поникли, словно отдавая последнюю дань уважения той, что так любила их.

– Вань, ты бы повинился, что ли? Оно бы и полегчало. – Тимофей поставил полный стакан перед приятелем.

– Убери… Не хочу больше!

– Эва как! А когда Катя жива была – не отказывался…

– Не капай, Тимофей! Все ты знаешь! Сволочью я был… И порядочной… А Катя терпела…

– Так баба она, Иваныч! Ей сам Бог велел терпеть!

– Глупости не говори! – Иван помрачнел еще больше и угрюмо глянул на своего соседа и давнего собутыльника. – Что Бог ей велел – про то мне неведомо. А вот, что я про себя понимать должен был – это знаю…

– И что же?

– А то, что не человек я, а человечишко… Беспутный, пустой, как вот эта банка из-под огурцов. Ничего во мне хорошего нет…

– И не было? – Тимофей прищурился, но бутылку от Ивана отодвинул, заменив ее на бутерброд с «докторской».

– Не знаю, Тимофей. Может, когда и было, да только забыл я об этом давным-давно… Катя, вот, помнила…

– А что она про тебя помнить могла, если вы познакомились с ней, когда ты в наш город переехал?

– А ты не знаешь? Не тогда мы друг друга узнали-то. Давно знакомы были. Еще с того времени, как я кораблики в луже пускал, а Катя со сбитыми коленками бегала…

– Постой! Это что же получается? Ты мне врал? Я думал, что вы с Катей знакомы столько, сколько прожили. Вы же сразу съехались, как только познакомились. Вот я и думал…

– Почему врал? Ты не спрашивал.

– Надо же… А я о ней не очень хорошо думал…

– Почему?

– Потому, что сошлась с тобой быстро. До этого жила тихо – скромно, с пацаном своим, никого к себе не водила, а тут – здрасте-пожалуйста! Муж! Кто такой? Откуда взялся? Никто не знал. Решили, что она на тебе от тоски повисла. Шутка ли – столько лет одна, да еще с ребенком? Все знали, что ты сидел. А какая порядочная женщина за сидельца замуж пойдет? Кому оно надо?

– Прав ты. Никому… Катя единственная была, кто меня понял и принял… А я ей вот так отплатил…

– Как?

– А то ты не знаешь? С тобой ведь пили!

– Как будто я тебя силком поил! Ты, Иваныч, говори, да не заговаривайся!

– Это не тебе претензия. Себя ругаю… Нет мне прощения за то, что такую женщину потерял…

– Каждому свой срок, Иваныч! Не вини себя так уж… В одном только ты прав – Катя твоя редкой красоты человеком была… Ты бы это… Рассказал бы про нее, что ли? Помянем ее не стопкой, а словом. Мать моя говорила, что поминки живым нужны. И вовсе не для того, чтобы глаза залить, а чтобы хорошее о человеке вспомнить. Я, вот, уйду, и про меня слова никто хорошего не скажет. А потому, как никому от меня не было ни тепла, ни привета. Прожил жизнь, а добра от меня никто и не видал. Почему так? Вроде и воспитывали меня, и учили, а все мимо…

– Не только у тебя так… Я ведь тоже по молодости неплохим парнем был. А потом закрутила жизнь, завьюжила. Родителей потерял, когда семнадцать сравнялось, а дядья родные меня из дома выставили. Не нужен я им был. Места много занимал. Пришлось в город податься, на завод. Там я жизни учился. И сказать бы, что эта учеба впрок пошла, да не могу. Связался с не очень хорошей компанией. Они меня за малым под статью не подвели.

– Из-за них сел?

– Нет. Это уже много позже было. А пока я на заводе работал, меня Катя как раз и спасала.

– Как это?

– А вот так. Она мне письма писала. – Иван грустно улыбнулся, встал и поставил на плиту чайник. – Не хочу больше пить. Не лезет.

– А и не надо! Я бы тоже чайку горяченького освоил! – Тимофей согласно кивнул, ловя настроение приятеля, и спрятал недопитую бутылку под стол. – О чем же она тебе писала?

– А обо всем на свете. О том, как кошка котят принесла, о матери своей, о братишке… Расписывала мне жизнь свою по строчкам, а я, не поверишь, жил этими письмами. Мне казалось, что это весточки из родного дома. Ведь с Катей мы жили в соседних подъездах. И пусть она помладше меня была, но это дружить нам нисколько не мешало. И именно она мне идею подала – к морю податься. Я с детства о нем мечтал. Видел всего лишь раз, когда матери как-то путевку на работе дали. Она меня тогда в детский лагерь отправила. Я это лето и сейчас в подробностях помню. Лучшего времени в моей жизни и не было…

– А те годы, что ты с Катей прожил?

– Они ни в счет. Счастливы мы с ней не были… – Иван отвернулся, пряча глаза.

– Почему так?

– Она меня любила. А я…

– Что? Не любил ее?

– Нет, Тимофей, не так… Любил, конечно. Но вот дать ей то, чего она так хотела – не мог…

– Чего же?

– Семью, детей… Не получалось у нас…

– Погоди, что-то я ничего не понимаю! У вас же, вроде, сын есть?

– Есть. Да только Кате он не родной. Он мой, но от другой женщины. Из-за него Катя как раз и не понимала, почему у нас ребенок не получается. Себя винила. Все по врачам бегала, хотя я ей твердил, что не в ней дело.

– А в чем же тогда?

– В прошлом моем. Нехорошее оно у меня было. Очень нехорошее… Я Кате кое-что рассказывал, конечно, но всего ведь не откроешь. И про жен «дежурных» в трех портах… И про болячки… Нет, ты не подумай! Я в этом плане честен был! Кате ничего не принес! Пролечился еще до того, как с ней съехался. Но детей иметь я больше не мог… И она об этом знала. Хоть верить и отказывалась. Все твердила, что от человека в этом вопросе мало что зависит. И жизнь не нами дается, а кем-то свыше. Но, видать, нам эту жизнь не доверили… И я знаю, почему.

– Почему же?

– Потому, что я одного ребенка когда-то бросил. Отказался от него, боясь, что не справлюсь, не потяну такой ответственности. Сбежал, как трус, даже не считая нужным что-то объяснять. Мы с Олей, матерью Игоря моего, и знакомы-то были всего ничего – около полугода. И за эти полгода виделись от силы раз десять. Она меня в портах встречала, а я и рад был. Как же! Вон, я какой! Ездит за мной такая краля и платочком с пристани машет! Нет бы подумать, что у нее тоже сердце есть! И хочет она мужа нормального, семью и детей! Этого и ждет от меня… А я что? Гулял! Молодой был! Борзый! Весь мир у ног плещется! Мало ли, куда судьба заведет? Что ж я буду привязан к кому-то? Вдруг где-то лучше есть?!

– Так ты знал, что у тебя ребенок будет?

– Знал, конечно. Ольга сказала. Потому и умотал от нее на другой конец света, думая, что это поможет проблему решить. С глаз долой – из сердца вон… Что я ее из своей жизни вычеркнул, что она меня… Да только судьба – подруга несговорчивая. И ох, как не любит, когда человечишки командовать пытаются! Она меня здорово проучила!

– Как же?

– В том плавании я за малым с жизнью не попрощался.

– Это как это?!

– А вот так! По глупости свалился за борт. Нарушил технику безопасности во время шторма. И утонул бы, если бы не мужики. Достали они меня просто чудом! И сказали, что мне нужно свечку, да не одну, поставить за то, что жив остался! Я и сам это понимал. Да вот только не сделал ничего… Не поехал к Ольге, не повинился, хотя надо было бы…

– А как с сыном общаться начал? Сколько ему было?

– Много… Одиннадцать лет. Он меня знать не знал, когда я его забирать приехал после того, как Оли не стало. У нее же, кроме меня, никого и не было. Сирота. Олю бабушка воспитывала. Я ее, правда, не застал. Мы с Ольгой познакомились, когда бабушки ее уже на свете не было. Вот и получается, что я сироту обидел. Мало того, что слова своего не сдержал, так еще и не помогал ничем. Она одна сына поднимала… Пацан меня знать не знал. Думал, что отец у него – летчик.

Иван замолчал. Снял с плиты закипевший чайник, заварил чай и покачал головой.

– Летчик… Я и моряком-то неважным был, а уж летчиком… Сын меня тогда увидел и с кулаками кинулся. Кричал, что это я во всем виноват и из-за меня матери не стало… Еле угомонили его тогда! Я его за руки держал, а сам думал о том, что он прав! На все сто процентов прав! Виноват я был… Ольга одна надрывалась, а я и думать не хотел о том, что у меня сын растет…

– Как же тебе его отдали?

– Далеко не сразу. Я больше двух лет за него воевал. Еле-еле добился, чтобы отцом меня признали и позволили мальчишку забрать. Юрист хороший попался. Все сделал как надо! Катя помогла. Она же все про меня знала. Мы так письма друг другу и писали все эти годы. Она и про Игорька все знала, и про Олю. Помогла мне адвоката найти и бумаги собирала, какие могла, понимая, что одному мне не справиться.

– Постой! Что-то я ничего не пойму. А как же тебе ребенка доверили, если ты сидел?

– Так это после было. Я Игоря забрал, а через полтора года в аварию попал. Ехал поздно вечером домой, уставший, на нервах. И решил перекресток проскочить. А там женщина дорогу перебегала… Как ни крути, а виноват я. Думал – все! И пацана отберут, и мне жизни не видать. Да только тут судьба моя вмешалась.

– Катей ту судьбу звали?

– Да. Она это была… Приехала. Игоря забрала и настояла, чтобы мы расписались. Так, мол, вопросов меньше будет.

– Помогло?

– Да. Игорь с ней жил, пока я срок мотал. Она свою квартиру продала и сюда, в этот город перебралась. Ко мне поближе. Соседи вообще думали, что Игорь – Катин сын. И правильно думали. Он больше ее был, чем мой… Катя научила его письма писать. Это и помогло. Вытащили меня эти письма из той ямы, в которую я сам себя столько лет загонял. Сын мне почти каждый день писал. Иногда пару строчек всего, но и этого было достаточно. Я знал, что меня ждут. Мы ни до, ни после столько не говорили с ним, как в этих письмах. Он рассказывал мне, как они с Катей живут. Ругал меня за маму и за то, что я так поздно в его жизни появился. Писал о том, как в школе дела. Даже совета просил, представляешь, когда с девушкой познакомился. А что я ему мог посоветовать? Только не поступать так, как сам когда-то…

– И то верно… А потом?

– Потом я вернулся. И какое-то время мы жили спокойно. А потом Игорь уехал учиться, и Катя затосковала. Все просила меня ребенка из детского дома взять, раз свои не получаются. Только я понимал, что ничего у нас не выйдет. Откажут в опекунстве. С моим-то прошлым. Злился на ее настойчивость. Попивать начал. Мне бы тогда понять, что она не для себя просила…

– А для кого?

– Для меня, Тимофей! Для меня… Видела, как я в себе копаюсь. Как перебираю свою жизнь, понимая, что большая часть уже за плечами, а сделано всего ничего. Кто я? Что я? Пустое место! Никому от меня, как ты говоришь, ни холодно, ни жарко! Это она, а не я, Игоря поднимала. Она обо мне заботилась все эти годы, а не наоборот… Разве я – мужик? Нет! Так, обмылок…

– Ну ты совсем уж себя не казни! Если Катя тебя миловала, то и тебе не след так о себе говорить!

– Нет, Тимофей, не прав ты! Человек должен о себе все понимать. А уж в моем-то возрасте и подавно! Вот, Игорь мой… Молодой еще совсем, а уже все у него по полочкам разложено. И дом, и семья, и понятия о жизни… Правильные они у него. От Кати достались…

– И какие же это понятия?

– А такие… Есть у тебя близкие – держи их крепче! Сам держи! Это твоя обязанность как мужчины! Дай им тыл и поддержку. Сейчас дай! А не откладывай на потом! Потом оно никому уже и не надо будет! Сами научатся о себе заботиться, а ты им станешь вовсе и не нужен… Я этого не понимал. Все думал, что жизнь долгая. На мой век обязанностей хватит. А оно вон как вышло. И Катя уже ушла… И мой срок не за горами…

– Интересно, и куда это ты, Иваныч, собрался? Думаешь, просто все? Так с твоими грехами в рай не пустят! А Катя твоя тебя там ждать будет! Вот и подумай, стоит ли тебе руки опускать да тапки по размеру искать?

– Какие тапки?

– Как это какие? Белые! Тебя послушать, так тебе уже и пора! А я тебе скажу – нет! Рано, Иваныч! Рано… Сколько лет ты небо коптил, а кому от тебя светло стало?

– Никому…

– Вот! Думаешь, тебе там рады будут? Ага! Сейчас! Катерина твоя первая тебе по носу щелкнет и спросит, чем ты тут без нее занимался!

– И что ты предлагаешь?

– А ничего! Что ж ты, Иваныч, за человек такой, что все решения да совета от кого-то ждешь? Сам – то чего хорошего сделать не пробовал? – Тимофей махом допил из своей кружки давно остывший чай, сполоснул ее и аккуратно пристроил на сушилку. – Вот так… Катя порядок любила… А еще – тебя, Иваныч. Шибко любила она тебя. Если бы меня кто так любил, я совсем иначе жил бы… Знаешь, что я тебе скажу?

– Что?

– Не о чем тебе жалеть! Все у тебя было! И счастливый ты человек, хоть и не понимаешь этого. Ты подумай. А как надумаешь чего – пойди и сделай что-нибудь хорошее. Помяни Катю свою добрым делом. Дай свет, какой она дарила столько лет тебе, кому-нибудь еще.

– Кому?

– Да кому угодно! Мало ли на свете людей? Вон в окошко глянь! Спешат куда-то, бегут, торопятся… И у каждого свои проблемы… Своя печаль…

– А как я узнаю о том, какая у них печаль?

– А как Катя твоя узнавала?

– Она говорить умела с людьми… Знала, что сказать, когда и как… Я так не умею…

– Так учись! Кто мешает?

– Ты прав. Никто… – Иван подошел к окну, отодвинул занавеску и посмотрел на улицу.

Прав ведь Тимофей… Вон они – люди… Чужие, незнакомые… Пока… Может, и стоит выйти на улицу, осмотреться по сторонам и сделать уже хоть что-то, чтобы понять – никакое ты не пустое место… И не нужно совершать никаких особых подвигов, чтобы сделать чью-то жизнь чуть лучше и светлее… Иногда достаточно доброго слова и вовремя забитого гвоздя, чтобы помочь кому-то.

Со словами у него неважно, а вот молоток в руках он держать умеет. Может, и сгодится кому его умение? Кто знает…

В одном он уверен – Кате идея Тимофея очень понравилась бы.

Иван провел пальцем по стеклу, словно ловя ускользающий день, и вдруг совершенно ясно услышал голос своей Кати:

– Молодец, Ванечка! Все верно… Начинать надо с малого, а остальное – приложится…

Обернулся, ожидая увидеть жену рядом, но наткнулся только на недоумевающий взгляд Тимофея:

– Ты чего, Иваныч?

– А, ничего! – Иван улыбнется сквозь слезы, потянется за лейкой, стоявшей на подоконнике, и первым делом польет Катины цветы. – Вот так!

Крестик

– Ты что, Тоня! Я ж комсомолец! Нельзя мне!

Мужские крепкие пальцы сплелись с тонкими девичьими, и маленький крестик все-таки перекочевал из Тониной ладошки в карман гимнастерки.

– Ничего! Ты не показывай никому. А я буду знать, что он у тебя. Это дедов крест. Он отдал тебе. Сказал, чтобы ты его обязательно взял и мне вернул потом. Понял, Вася? Вернул! Сам! Не смей там… Даже не думай! Я ждать буду!

Голос у Тони сорвался и остаток слов, сказанных ею, Василий так и не услышал. Мать что-то заголосила, Верунька кинулась на шею, оттеснив от него Тоню, и началось форменное безобразие. Все ревели в голос, кричали что-то, перебивая друг друга, пока Василий с облегчением не услышал:

– Стройся!

С трудом оторвав от себя мать, он еще успел оглянуться на Тоню. Та стояла, высоко подняв голову и выпятив упрямый свой подбородок с крошечной ямочкой. Губы дрожали, но она не плакала. Знала, что ему это не понравится. Держалась! Всегда была сильнее…

Василий махнул рукой на прощание и тайком тронул карман. Надо же, что удумала! Крестик… Зачем он ему? Ведь неверующий. Нельзя теперь этого. Что-то там дед Тонин рассказывал, когда они еще маленькими были, но разве ж теперь вспомнишь? Крутилось в голове странное: «Отче наш…». Почему Отче? Ведь это – отец? А какой же Бог ему отец? Глупости какие!

Отца своего Василий хорошо знал, в отличие от Веруньки. Та родилась, когда сурового, но справедливого Михаила Семёновича Зубова уже в живых не было. Полез в половодье трактор спасать, застрявший на переправе через реку, да и застудился. Как ни старалась мать, а выходить не смогли. Даже в город его отвезла, в больницу, но поздно было. Василий хорошо помнил, как она вернулась тогда домой. Простоволосая прошла по улице с сухими глазами, не отвечая на вопросы соседей, обняла его, прижав к своему большому уже животу, где вовсю толкалась Веруня, и сказала:

– Ты теперь мужчина в доме, сынок! Вместо папки…

Василий тогда не сразу понял, что случилось. А когда дошло… Что уж теперь говорить – плохо было. Мать черная ходила совсем, и он боялся, что не выдержит она, сляжет… А как же дите? И так без отца расти будет, так еще и без матери?

Старался как мог. Держал маму. И Веруня увидела свет. Сначала сама на него посмотрела, недовольно вопя в руках бабки Лукерьи, которая принимала роды у матери, а потом и в дом его принесла. Как солнышко ласковое светила всем да грела… Даром, что кроха, а поди ж ты… Жизнь вернула…

С рождением Веры мать изменилась. Василий видел. Плакать перестала по ночам, ожила. И все разглядывала дочь, ища в ней черты любимого лица.

– Василек, а правда Веруня на отца похожа? Ты глянь! И носик, и бровки, и глаза – все его, как есть! Гляну на нее, и словно мой Михаил Семенович рядом снова…

– Мам…

– Ты тоже на отца похож, сынок! Не думай! Но Вера… Говорят, что, если девка на отца похожа – это к счастью. Пусть так и будет!

Василий с матерью не спорил. Веруня самое черствое сердце могла научить плясать от радости. Даже Тониного деда Ивана и то покорила с легкостью. Василий с Тоней давились от хохота, когда, сидя за уроками, любовались, как Верочка заплетает густую бороду Ивана Петровича в косы.

– Ох, баловница! Позапутаешь мне все опять, а я потом разбирай! Что творишь-то?

– Красивый будешь! – Веруня шлепала ладошками по рукам деда и продолжала свое занятие.

Спорить с ней было бесполезно. Да никто и не пытался. Зачем? Любимица.

От той маленькой растрепанной девчонки ничего не осталось. Угловатая, голенастая, она была в свои двенадцать ростом почти с Василия. Этим тоже в отца пошла. Мать-то, Клавдия, была невеличкой. И Василий в нее. От отца достались только плечи – сажень косая, да руки, способные починить все что угодно.

Даже славно, что и Тоня ростом не вышла. А то хороша была бы пара – березка и боровичок. Конечно, он не настолько маленький, но кряжистый как пенек и такой же крепкий. А потому не взять его просто так! Пусть Тонечка не волнуется! Вернется к ней крестик дедов! Никуда не денется!

Эх, знал бы Василий, сколько всего впереди… Каким путями да дорожками их жизнь поведет…

Но кому дано знать, что будет?

Год, другой, третий… Нескончаемая боль. Без конца и края. И только надежда держит, что закончится это все когда-нибудь и придет весточка от родных, ведь столько времени писем не было… Как там мама, как Веруня, как Тонечка? Ничего не знает Василий. Топчет землю сапогами, бьет врага, теряет товарищей, обретает новых, а сам весь там. Дома…

И снится ему, как солнышко поутру в окошко заглядывает. Колышет ветерок белые вышитые мамины занавески. Играет с клубком, который бросила Верунька, кот. Алая нитка вьется по полу, рисуя странные узоры. И Василию хочется крикнуть, сказать матери, чтобы не трогала нить, ведь красиво… А потом видит он сестру. Вера сидит прямо-прямо на старом стуле, подобравшись и строго глядя перед собой. А в руках у нее маленький чемоданчик. Был у них такой. Мать с ним в Москву на выставку ездила да в город за обновками.

– Куда собралась, Веруня?

– Туда…

Василий тянется к сестре, да никак ближе подойти не может.

– Да говори толком! Куда ты?

Василий начинает сердиться, но тут же успокаивается, когда Вера, склонив голову набок, ласково шепчет:

– Не бойся, Василек! Все хорошо будет!

Есть в ее голосе и сила прежняя, и уверенность, но почему-то Василий ей не верит. Чувствует, что успокоить его сестра хочет, а не правду сказать. И он тянется рукой к карману, в котором хранит самое дорогое, что о доме напоминает, и говорит:

– Возьми крестик дедов, Веруня! Меня хранил и тебя сбережет! Бери!

– Нет, Васенька! У меня другой оберег. А этот ты себе оставь. Чтобы помнить. И обещание свое сдержать! Не забудь! Слышишь? Ждет тебя Тонечка…

Снится этот сон Василию так часто, что он до одного уже успел сосчитать все гвоздики на чемодане, разглядеть Верунькины новые боты, которые мать справила, видать, уже без него, и каждый цветок незабудки на сестренкином светлом платьице. Странно немного, ведь это платье Вера очень любила, но давно из него должна была вырасти. Мать его шила как раз к тому лету, когда жизнь их перевернулась. Только пару раз Веруня и успела примерить обновку. В этом платье она Василия провожала… Может потому оно так и запомнилось?

Гадает Василий, к чему этот сон, а понять не получается у него. Может от того снится ему дом родной, что соскучился так, что сил нет, а может… Если случилось что, так он об этом последним узнает. Шлет-шлет письма, а ответа – нет. Словно нет больше у него дома, и никто его там не ждет…

Еще год… И снова сны. Но ни привета из дома, ни известий. Ни от матери, ни от сестры, ни от Антонины. Укроется Василий плащ-палаткой на привале и пишет, пишет письма родным.

«Как вы? Что у вас стряслось? Неужто некому ответить? Разве такое возможно? А ведь я живой! И крестик дедов цел. Ждет своего часа. И молиться я, Тонечка, научился. Тут по-другому не бывает. Все в небо кричать начинают, когда совсем край придет. И каждый, кого смерть сторонкой обошла, знает – не по его хотению это, а потому, что тот, которого зовут Отче, отсрочил время, дал еще пожить… Вот и у меня так дважды было. Первый раз, когда в окопе завалило под танком. Думал уже, что все, не выберусь… Ребята откопали. А второй – когда переправа через реку была. Как я выбрался после того, как в наш плот прилетело, я не помню. Очнулся уже на берегу. Без сапог, мокрый как мышь, а в руке крестик твой, Тонечка. Не просто так ты мне его дала. Как чувствовала… Спасибо! А письмо это я отправлять не стану. Сама знаешь, не надо. Сберегу, а потом тебе сам в руки отдам. Чтобы поняла ты, как тревожно у меня на сердце было все это время. А то письмо, что полетит к вам, между строк читайте, как ты умеешь. Все поймешь, как надо, я знаю. Люблю вас всех. И тебя, и маму, и Веруню. Берегите себя! А я уж сам за собой пригляжу. Не волнуйтесь!».

Серый треугольник лежит в кармане вместе с крестиком, а Василий шагает дальше. Нельзя ведь остановиться. И передохнуть нельзя. Берлин впереди. А где город этот чужой – там Победа. И тогда узнает он, наконец, что же случилось с его родными. Стоит ли еще дом, да жив ли дед Тонечкин. Обещание-то сдержать надо…

До Берлина Василий дошел. Победу отпраздновал и домой подался. Ехал и думал, что вот сейчас дотопает до родного села, обнимет мать и сестру, а потом и Тонечку поцелует. В первый раз! Раньше ведь не давала. Только на вокзале, перед отправкой уже, обняла несмело и подставила щеку.

– За остальным вернешься!

Свадьбу сыграют! Дом поставят рядом с родительским! Будут жить!

Да только не пришлось мечту исполнить…

От села родного одни головешки остались…

Вот почему письма не доходили до адресата. Вот почему не отвечали ему ни мать, ни сестра, ни Тоня…

Потоптался Василий на пепелище и пошел искать людей. А что? Везде они есть – люди-то. Худые аль добрые, но завсегда найдутся.

Два дня искал Василий. И нашел. Там, где дальняя деревня была.

Приняли его. Накормили, а потом рассказали, что стряслось с его родными.

Рассказали, как пришел в их село враг. Как согнали в кучу всех до единого тех, кто там еще оставался. Как отбирали подростков, которых потом угнали на работы в Германию. Как мать закрыла собой Веруню, когда та к лесу вслед за Тонечкой и другими ребятами кинулась. Как встали на защиту детей бабы, принимая смерть, но не отступая даже на шаг. Как дед пошел в рукопашную и как страшен был вид его. До того страшен, что даже те, кто беду творил, отступили поначалу, и девчонки прорвались, успели. Как искали их потом, но болота крепко хранили свои секреты, и никто не узнал, куда в итоге делись те, кто успел добежать до границы леса. Как согнали потом тех, кто остался в поселке, в старый амбар и запалили его. А потом выжгли дотла все село, перед тем как уйти.

Рассказали и о том, что появились позже в лесу партизаны. Кто такие, откуда взялись, никто не знал. Догадывались, конечно, но таили эти догадки. Слишком уж все тонко было. Таскали в лес провизию втихаря и помалкивали.

А потом беда ушла дальше и тихо стало. Куда делись те, кто в лесу был – никто не знает.

Слушал Василий и плакал как дите малое. Если бы рядом был, разве не защитил бы их? Разве не вступился бы?

– Ты парень, не кручинься. Ты был там, где тебе должно было. И мы бы сейчас тут не сидели и с тобой бы бесед не вели, коли дома бы остался. А потому – крепись! Не всех еще потерял ведь. Искать тебе надо. Глядишь и отыщутся те, кто цел остался.

– Спасибо вам…

– Было бы за что. Ты, давай-ка, спать ложись. Утро вечера мудренее. В город тебе надо, справки навести. Может и узнаешь что. А мы тебе все рассказали, что сами знали.

Улегся Василий, а сна нет как нет. Сжал крестик в кулаке, а у самого мысль одна бьется: «Отче, помоги! Отыскать моих, домой вернуть. Надежду дай мне! Без этого никак… Неужто не увижу их больше? Ведь нельзя так! Разве зря все это было? Ты меня столько времени хранил, так и сейчас не бросай! Помоги!»

Сон, тревожный и рваный, пришел уже под утро. И снова увидел Василий сестру. Только платье на ней другое – чисто-белое. И руки у нее такие же чистые, словно не весна. Будто не копалась она в огороде, помогая матери. И стоит Веруня перед ним пряменько, гордо так, как березка в чистом поле. Смотрит в глаза и ждет. А чего ждет – не говорит. Молчит. И Василий слова сказать не может. Потянулся было обнять ее, ан нет, отступила, головой качает и пальцем грозит – нельзя! А потом вдруг поманила за собой и пошла куда-то. Только тут сообразил Василий, что не в доме они родном, а вроде как в городе где-то. Дома высокие, каменные вокруг, с большими окнами и людей много. Веруня идет, а они все перед ней расступаются. Быстро так идет, ходко. А Василий как ни старается – не поспевает за ней. До угла добежал и потерял. Куда делась? Непонятно. Потоптался-потоптался на месте, хотел было крикнуть, да передумал. Не услышит. Обернулся, а за спиной никого. Улицы пустые и дома разрушенные. Только тут и понял, что назад нельзя, вперед идти надо.

Проснулся Василий до света. Не стал будить хозяев. Оставил на столе в благодарность сахар для ребятишек и ушел. К вечеру уже был в городе.

За что хвататься? У кого спрашивать – про то ничего не знал. Решил, что лучше всего в больницу податься. Если кто-то что и знает, так только там.

Не ошибся. В больнице ему рассказали, что были люди из его поселка. Молодежь в основном. Мало совсем, но были. А куда потом делись, куда ушли – никто точно сказать не мог.

– Дальше их отправляли, милый. У нас-то больницу разрушили совсем. Вон тот флигель только и остался. А много там больных поместится? Да и врачей никого не осталось. Один Петрович. Кто на фронт ушел сразу, а кто тут свою вахту отстоял.

Старушка-санитарка свернула скупыми мужскими движениями самокрутку и протянула Василию.

– Не балуюсь этим.

– И то ладно! Ты молодой, тебе жить! Вон, Петрович, главный наш, тоже говорит мне, чтобы курить бросала. Ругается! Паша, говорит, ты женщина до того толковая, что я к тебе аж подходить боюсь, а одного понять никак не хочешь – вредно! А я все понимаю, а отказаться не могу! Веришь? Не получается!

– Верю! Тетя Паша, а еще что-нибудь знаете? Девушек не было? Одну Верой звали, а другую – Антониной.

– Сестры твои, что ль?

– Одна сестра. А другая… Невеста мне.

– Вона как… Невеста… А скажи мне, друг милый, что ж, сильно ли ты ее любил?

– Больше жизни.

– Ой, ли… Все так говорят до поры до времени, а как до дела, так… – Паша закашлялась, отворачиваясь от Василия, и махнула рукой. – Ступай-ка ты, милый. Нечего мне сказать тебе больше. Ничего не знаю я. А и знала бы – подумала, говорить, аль нет.

Василий схватил санитарку за руку.

– Вы что-то знаете, тетя Паша! Отчего же сказать не хотите мне? Я ведь все потерял. У меня только и осталось, что надежда найти их! Она, да вот это…

Василий уже не раздумывая достал из кармана гимнастерки крестик.

– Откуда он у тебя?

– Тонечка моя дала. Велела хранить и вернуть ей. Я обещал.

– Умная деваха у тебя была… – Паша тронула пальцем крестик. – Знала, что дать тебе с собой. Кто-то кисеты да платочки вышивал, а она вон что придумала…

– Это ее деда крест. Он хороший мужик был. До последнего своих защищал. Мне люди говорили, что за детей бился так, что даже пуля сразу его не взяла. Ему уж не получится крест отдать, так хоть Тонечке верну. Память ведь.

– Себя верни ей! – Паша накрыла своей ладонью крестик и подняла глаза на Василия. – Все расскажу. Все, что знаю. А ты уж сам решишь, как тебе дальше быть. Посмотрим, что ты за мужик и дотянешь ли до Тониного деда. Живы они. Обе. В Москву подались после Победы.

– Зачем?

– Тонечка твоя… Э, да что уж теперь! Партизанским отрядом она командовала. Как могла да как умела, пока не прислали им кого-то сверху. Много чего сделать успела, а, главное, сестру твою сберегла. Ее ведь, Веру, дважды за малым в Германию чуть не угнали. Первый раз из родного села, а второй раз, когда в городе поймали случайно. Тонечка с ребятами грузовик, который на станцию шел, в последний момент отбить успели. Тогда-то Тоню и ранили.

– Ранили?! – у Василия потемнело в глазах.

– Да. Было дело. И ранение-то пустяшное было, в руку, да только помощь не сразу оказали ей. Не до того было. Вот и…

– Что?! Тетя Паша, говори, как есть!

– Инвалид теперь Тоня твоя. Без руки осталась. Ей Петрович наш операцию прямо в лесу делал. Хорошо сделал. Все, что мог. Жизнь ей сохранил и это главное. Как поутихло все, девы твои сюда, в больницу пришли. И до самой Победы здесь работали. Вера твоя санитаркой, а Тонечка так, у всех на подхвате. Она шустрая такая. Там, где иной с двумя руками не управится, она умудрялась одной наворотить столько, что все диву давались. Петрович ее берег как мог. За дочку считал. От Тониной семьи никого ведь не осталось. Одна как перст. Он же Веру надоумил Тоню в Москву отвезти, к приятелю своему. Тот шибко умный доктор какой-то. Протезами занимается. Может и пособит девчонке-то. Молодая ведь совсем. Жить да жить еще. Что скажешь, Василий? Как тебя по батюшке-то?

– Михайлович я.

– Что скажешь, Василий Михайлович? Сдюжишь такую новость, аль нет? И имей в виду, если поедешь только Веру забирать, так не трудись. Не поедет она с тобой. С Тоней останется. Накрепко их повязало все это. Не бросит она ту, что жизнь ей сохранила.

– Понял тебя, тетя Паша. Не бойся. Не для того я столько лет свою Тонечку ждал, чтобы теперь от нее отказываться. Да и какая мне разница, сколько рук у нее и сколько ног. Моя она. Вся, какая есть. А я ее. Понятно?

– Понятно…

– Адрес-то есть у тебя или мне самому их искать?

– Найдется. – Паша поправила косынку и глянула искоса на Василия. – Уверен? Обратного пути уж не будет. Не смущай девку-то. Не надо. Она тебя любит. Если сомневаешься в себе, лучше оставь все как есть. Проживет и без тебя. Главное, боли не узнает, какую не пережить и не вынести. Так бывает оно, милый, когда тебя любимый бросит на полдороги. Откажется. Я знаю, о чем говорю. Страшнее этой боли нет ничего на свете.

– Не болтала бы ты попусту, тетя Паша. Ехать мне далеко. Пособишь? Коли нет, так я сам. Не привыкать.

– Ладно уж. Жди. Сейчас я.

Василий смотрел, как Паша поднимается по ступенькам, и не мог понять, что же за вопрос крутится у него в голове. Было что-то такое важное, о чем забыл он спросить ее, а что, вспомнить не получалось.

– Стой! Стой, тетя Паша!

Павла Алексеевна замерла на ступеньках больничного крыльца и покачала головой.

– Лучше уж сейчас, чем…

– Да не о том ты подумала! Я чего спросить-то хотел… Почему не писали они? Почему за все время ни строчки? Ладно, Тоня не хотела меня тревожить, но Веруня-то, почему?!

– До седого волоса дожил ты, Василий Михайлович, а ума, как я погляжу, не нажил… Тебя ж там только то и держало, что ты думал, будто дом цел да родные ждут. Как девчонке было написать тебе о том, что матери нет больше, а она не пойми где скитается? А после не хотела тебе писать, потому как ты бы про Тоню спросил, а врать Вера твоя не умеет совершенно. Глупые вы все, молодые, да что уж теперь… Главное, чтобы сейчас разобрались с делами вашими как положено. А что было – про то лучше не думать. Забывать нельзя такое, это само собой, но и оглядываться слишком часто тоже ни к чему. Вперед смотреть надо. Дом новый ставить, детей растить. Понял меня? Вот и молодец! Стой здесь, я тебе адрес принесу. И поезжай с Богом. Ждет ведь тебя она…

А спустя несколько лет на крыльцо нового дома выйдет Тоня, поставит на табурет таз со свежевыстиранным бельем и погрозит пальцем маленькому сынишке:

– Я – тебе! Неслух! Не смей кошку за хвост таскать! Не для того животине его приделали.

Серьезный двухгодовалый карапуз отпустит кошку и затопает по двору навстречу отцу, вернувшемуся с поля.

– Что, Иван Васильевич, соскучился? Погоди чуток. Я руки вымою да рубаху сменю. Мамку слушался, аль нет?

– Дождешься от вас! – Тонечка прикроет глаза рукой от вечернего солнышка, бьющего из – за крыши соседнего дома. – Что один ушел с утра, ни словечка не сказав, что от другого не дождешься.

– Я тебя будить не хотел! – Василий подхватит на руки жену.

– Вася! Не балуй! Поставь меня на место! Скоро Вера придет! Что подумает?

– Подумает, что все у нас с тобой хорошо, родная. Что ей еще думать – то? Сольешь мне?

– Отпустишь – солью! – Тоня прищурит синие, как у сына, глаза и проведет ладонью по щеке мужа. – Колючий какой! А щетина – пегая… Седой уж весь…

– И что же? Подумаешь, заснежило. Лишь бы на душе вьюга не мела. А остальное… Ерунда какая!

Тоня зачерпнет ковшиком воду из ведра, стоявшего на ступеньках, и Василий радостно зафыркает, брызгая на завизжавшего от восторга сына. Черный крепкий шнурок скользнет по груди мужчины, и маленький нательный крестик закачается в такт звеневшему над двором смеху.

Ловец снов

– Опять?! Сима, Сим! Просыпайся! А то она мелких разбудит! Держи ее! – Лена сползла с кровати и потрясла за плечо сестру. – И когда уже угомонится…

Соня металась во сне, и ее стон, протяжный, скорбный, словно наполнял комнату, вынимая душу и заставляя невольно оглядываться, нет ли кого за спиной.

– Как в плохом фильме ужасов! – Сима стянула с себя одеяло и с все еще закрытыми глазами прошлепала к кровати Сони.

Накинув на нее свое одеяло, легла рядом, прижала к себе сестру и тихонько запела:

– Баю-баюшки-баю, не ложись ты на краю… Елки! Лен! Какие уж тут «баюшки»! Она горит вся! Буди маму!

Лена потопталась рядом с кроватью Сони, вздохнула и все-таки пошла в комнату родителей. А что делать? Соня им такой же ребенок, как и все остальные. И мама точно отругает ее с Симой, если узнает, что они скрыли что-то от нее.

В родительской спальне было тихо. Лена протянула руку над кроваткой Сережи, которая стояла придвинутая вплотную к кровати родителей, и погладила по плечу Оксану.

– Мамочка…

Глаза, карие, как у самой Лены, распахнулись мгновенно, словно Оксана и не спала, и теплая ладонь накрыла пальцы девочки.

– Что, родная?

– Соне плохо! Мам, у нее температура, наверное. Она горячая, как утюг!

Сережа тихонько хныкнул, и Оксана тут же запела, совсем как Сима недавно:

– Баю-баюшки-баю…

Ее пальцы обхватили тонкое запястье дочери, потянули легонько, укладывая ладонь Лены на бочок брата.

– Покачай его пока, чтобы не проснулся. Я сейчас…

Легко, словно и не было у нее еще вчера боли в спине от неудачного падения со стремянки во время уборки, Оксана поднялась и на цыпочках пробежала до комнаты девочек, прислушиваясь к теплой темноте спящего дома.

Дом был ее гордостью. Сколько раз она слышала, что стройку им с Алексеем не потянуть… Что ни к чему все эти усилия и им куда комфортнее будет в квартире…

Родственники пожимали плечами, нисколько не стесняясь бросить жесткое и обидное:

– Да зачем вам такие хоромы?! Вы ж бездетные!

И сердце Оксаны сжималось от обиды, а голова опускалась, словно кто – то беспощадно равнодушный к чужой боли пригибал ее ниже к земле. Не можешь стать матерью? Не дано тебе? Вот и нечего на мир глядеть прямо! Не тебе гордо голову свою красивую нести! Достойнее есть!

Сколько раз Алексей, увидев ее, потупившую глаза и расстроенную очередным разговором с матерью или тетками, обнимал Оксану и прижимал к себе, удивляясь, как точно находит ее щека ямку у его шеи. Они словно спаивались воедино, чувствуя не только тепло, но и даже самые потаенные мысли друг друга. Словно невозможно было одному чувствовать что-то так, чтобы другой не услышал.

– Не надо! Не обращай внимания на них! Они ничего не знают!

– А что тут знать, Лёшенька? Правы же они! Не будет детей…

– Это мы еще посмотрим! – Алексей стискивал зубы от злости на тех, кто посмел обидеть его половинку, и клялся себе сделать все, чтобы мечта жены стала явью.

Казалось, что все возможно, если есть деньги и ты живешь недалеко от столицы. Но клиника одна, потом другая, третья… И везде отказ. Врачи разводили руками:

– Мы не волшебники!

И Оксана снова прятала глаза, теперь уже от мужа, не зная, как сказать Алексею о том, что давно уже считала решенным вопросом. Только когда он заговорил о постройке дома, она все-таки осмелилась.

– Не со мной, Леша… Я люблю тебя, и ты это знаешь… Но у тебя должна быть семья. И если я не могу дать тебе ребенка, то… Я подаю на развод.

– Мечтай! – Алексей, рассердившись, с размаху поставил кружку с горячим чаем на стол и заплясал по кухне, схватившись обожженными пальцами за мочку уха. – Оксанка! Ты мне это брось! Я парень простой, могу и сказать по-русски все, что на эту тему думаю! Маменька твоя недовольна будет! Как же! Достался ей зять безграмотный! Слов нормальных найти не может, а только ругается! А хоть бы и так! Кто тебе сказал, что я куда-то отпущу такую… Прости Господи! Глупую женщину, вот! Назвал бы по-другому, да обижать у нас ты мастер!

– Я?! – Оксана от удивления подняла-таки глаза и даже забыла о том, что плакать собиралась.

– А кто?! Надо такое сморозить?! Мне ты нужна! А дети… Будут – хорошо, а нет… Значит, судьба у нас такая. Не всем же родителями дано быть…

Оксана на этом разговоре, конечно, не успокоилась. Мало ли что сейчас мужчина говорит. Молод, полон сил, но это ведь пока… А потом все равно задумается о том, что упущено, да только поздно будет.

Но Алексей стоял на своем. Слишком долго он ждал ту, которая стала его радостью.

Брак с Алексеем был вторым для Оксаны.

Впервые замуж она вышла в девятнадцать. И целью ее было не сколько стать чьей-то женой, сколько уйти, наконец, из дома, чтобы избавиться от контроля и упреков, которыми осыпала ее мать.

С мамой у Оксаны отношения были очень сложными. Лидия Сергеевна, мать Оксаны, то любила дочь до беспамятства, рассказывая всем направо и налево о том, какая прекрасная девочка у нее растет, то вдруг словно черти начинали дергать ее за ниточки души, и она напрочь забывала о том, что еще вчера гордилась девочкой и называла ее своим счастьем.

– Как меня угораздило стать матерью такого недоразумения?! Оксана! Иногда смотрю на тебя – гений просто! А иногда… Что у тебя в голове, дочь?!

Если бы Оксана могла ответить на этот вопрос, то сделала бы это. А так только опускала глаза, сжимаясь под маминым укоризненным взглядом, и молчала, думая о том, как любить ту, что кричит на нее…

Спроси кто-нибудь, любит ли Оксана маму, девочка бы не задумываясь ответила: «Да!». Как можно не любить маму? Глупость какая! Но, становясь старше, Оксана начала понимать, что ни высшее образование, ни хорошая работа, ни множество друзей не делают человека душевным и теплым. Ее мать умела произвести впечатление и всегда притягивала к себе людей. Умная, начитанная, всегда безошибочно умеющая определить, что за человек перед ней, Лидия Сергеевна с любым могла найти общий язык. Но только не с собственной дочерью.

– Мама, почему ты так меня не любишь? – вопрос, все-таки сорвавшийся с языка, прозвучал за неделю до Оксаниной свадьбы, когда Лидия Сергеевна, увидев свадебное платье дочери, поморщилась и поинтересовалась, где дочь взяла «эту тряпочку».

Оксана, которая искала платье почти месяц и была совершенно уверена в том, что строгий, лаконичный стиль не вызовет нареканий, потеряла дар речи, а потом выдала все-таки то, что вертелось на языке уже давно.

– Мама! Ответь! Я не понимаю! Я твой единственный ребенок. С папой вы вроде бы жили хорошо. По крайней мере, я никогда не слышала, чтобы вы ругались. Что со мной не так?! Почему ты так жестока ко мне?

– Не говори глупости!

– Да какие уж тут глупости… Что бы я не сделала – все не так…

– Ты сделай «так»! И все наладится! Оксана! Прекрати мне мотать нервы! Решила – выходи замуж! Но не требуй от меня, чтобы я одобрила твой выбор! Он на то и твой, чтобы ты его сделала, а потом претензий мне не предъявляла, что я тебя не отговорила! Хочешь, чтобы я одобряла все, что ты делаешь? Нет уж! Уволь меня от этой обязанности! Мать – это не та, что все время целует в темечко! Иногда нужно и пожурить.

– Иногда…

– Прекрати! Вот будут у тебя свои дети и ты поймешь!

– Пойму что, мама?!

– Как сложно бывает любить ребенка! Как сложно дать понять ему, что он тебе дорог! Я мало делала для тебя?!

– Мы не об этом сейчас!

– А о чем?! Отец занимался только своими делами, а я воспитывала тебя, так как он считал, что девочка – это забота матери и только. Был бы сын…

Именно тогда Оксана впервые поняла, что не так с ее семьей. Переговорив с тетушками, сестрами матери, она окончательно удостоверилась в том, что родители мечтали о наследнике и ее появление на свет было воспринято ими без особой радости.

– Господи, средневековье какое-то! – Оксана бродила по осеннему парку, пытаясь осмыслить то, что узнала. – Мальчик – то, а девочка – не то! Чушь какая… Вот будут у меня дети и я никогда не стану делить их на «тех» и «не тех». Надеюсь, что не стану… Господи, почему это происходит? Почему родители иногда так странно относятся к своим детям? И как этого избежать? Это ведь не закономерность? Или все же… Нет! Я так не хочу! Слышишь? Конечно, слышишь… Вот и помоги мне… Научи как надо…

Свадьба была пышной и бестолковой. Оксана едва дышала в затянутом донельзя корсете уже не такого милого сердцу свадебного платья, а мать восхищенно вздыхала, то и дело обнимая дочь за талию.

– Как же все хорошо, доченька! Правда? Вы такая красивая пара! Ты счастлива?

Ответить на этот вопрос однозначно Оксана не могла. Она кивала, ища глазами подругу, которую хотела попросить ослабить корсет, и не находя ее, боялась даже обмолвиться матери о том, что что-то не так. Услышать еще раз, что ее выбор был неправильным? Ну уж нет! Ей до истерики не хотелось портить себе день, который, по всем правилам, должен был быть «самым счастливым» в ее жизни.

Брак ее, скоропалительный и неудачный, продлился всего полтора года. Узнав о том, что беременность жены прервалась, муж Оксаны собрал свои вещи и отбыл по месту прописки, не дожидаясь ее выписки из больницы.

Квартира, купленная родителями Оксане еще до свадьбы, опустела, и Лидия Сергеевна, забирая дочь из больницы, щебетала, лихо вписывая машину в повороты и не отрывая взгляд от дороги.

– Сдадим ее, доченька! А ты снова к нам переедешь! Хватит! Погуляла! Пора браться за ум! Доучивайся, а потом мы с папой подыщем тебе хорошую кандидатуру на роль мужа. Не стоило доверяться в таком серьезном вопросе выбору молоденькой девушки. Ты ошиблась! И эта ошибка будет иметь свою цену!

Оксана молчала. Спорить с матерью она не стала, но вечером, улучив момент, зашла в кабинет отца и попросила его решить вопрос иначе.

– Папа, если ты меня хоть немного любишь, дай возможность жить отдельно. Я не могу оставаться у вас сейчас.

– Почему?

– Больно…

Странно, но на этот раз отец Оксану понял. Не слушая возражений супруги, он назначил дочери содержание и запретил Лидии Сергеевне вмешиваться в его отношения с дочерью.

– Я так решил.

Обычно не терпящая возращений, в этот раз Лидия Сергеевна почему-то промолчала. И возразила мужу лишь раз, когда Оксана, полгода спустя, устроилась на работу на неполный день и отказалась от родительской помощи.

– Оставь ей «зарплату». Что она там заработает?! Пусть у нее будут лишние деньги. Не хочет брать – складывай в тумбочку. И в нужный момент она сможет их оттуда взять. Мне так будет спокойнее.

Оксана окончила университет, получила повышение, но личная жизнь у нее не ладилась. Она не была обижена природой, но красота не давала ей особых преимуществ. Ведь в Оксане не было самого главного, что манит в девушках. Искры, из которой может разгореться что-то большее. Она была похожа на затухающий уголек. Тлеть-тлеет, а тепла и света от него немного…

Причина для этого была и веская.

К сожалению, осложнения после преждевременных родов дали о себе знать и скоро Оксана услышала от врачей, что, скорее всего, ей никогда уже не стать матерью.

Это известие надломило ее. Она по инерции продолжала работать, ездить куда-то с родителями, но жизнь словно покинула ее и это заметили все вокруг.

– Что с девочкой, Лида? – старшая сестра Оксаниной матери, Ольга Сергеевна, взяла на себя обязанность указать Лидии на проблему.

– А что с ней?

– Да ты только посмотри на нее внимательно! Словно памятник… Глаза неживые совершенно! Надо что-то делать!

Оксана, ничего не знающая об этих разговорах, не придала поначалу значения вдруг участившимся праздникам и семейным посиделкам на даче, где стали появляться какие-то молодые люди, приглашенные заботливыми тетушками или родителями.

Именно на одном из таких праздников Оксана и познакомилась с Алексеем.

Нет, он не был приглашенным гостем, ведь по «статусу» никак не мог тянуть на роль жениха для Оксаны.

Алексей был простым водителем такси, который привез одну из теток с семьей на дачу родителей Оксаны, и страшно удивился, когда красивая, словно Снегурочка, девушка в белой шубке дернула заднюю дверь чуть забуксовавшей в снегу у калитки машины и скомандовала:

– В город!

Почему ее терпение лопнуло именно в тот день? Почему она решила, что с нее хватит этих праздничных застолий, на которых, будь она помладше, ее точно поставили бы на табурет по заведенной в семье традиции и заставили читать стихи «любимой маме»? Через это проходили все до единого дети в семье Оксаны. Она ловила тоскливые взгляды очередного «ребеночка», доросшего до этой почетной обязанности, и хотела только одного – схватить краснеющего и запинающегося малыша и удрать с ним из дома, где хорошим воспитанием считалось умение правильно ставить ударения в словах и пользоваться приборами за «взрослым» столом. Конечно, ничего плохого в этом не было, но Оксана точно знала, что для ее родственников это куда важнее, чем то, что творится на душе у растущего пока человека…

Вопросов Алексей в тот день задавать не стал. Отвез Оксану по указанному адресу и усмехнулся, когда она, спохватившись, зашарила по карманам нарядной шубки.

– Ой…

– Что? Денег нет?

– Да… Я сумку на даче оставила… Ключи есть, я по привычке в карман их сунула, а кошелек там остался…

– Ну и не надо! Улыбнись мне, и мы в расчете.

Оксана, нахмурившись, покачала головой и отрезала:

– Минуту подождите, пожалуйста, я сейчас вернусь.

Алексей дожидаться ее не стал. Когда Оксана, взяв «из тумбочки» деньги, спустилась во двор, чтобы рассчитаться со смешливым таксистом, его там уже не было. Она дошла до выхода из двора, постояла под аркой и вернулась в квартиру, гадая, что за встречу подарила ей судьба.

Ее побег не остался незамеченным. Мать устроила ей скандал, обвиняя в неуважении к семейным ценностям, а отец, на удивление, промолчал, заметив только, что, на будущее, Оксане стоило бы предупреждать о своем отъезде хоть кого – то из родственников, чтобы ее исчезновение не становилось поводом для семейной паники.

Алексей появился у ее дома на следующий день рано утром. И Оксана, спеша на работу, почему-то ничуть не удивилась, когда увидела знакомую белую машину во дворе.

– Садись!

Молодой человек был спокоен, уверен в себе и немного забавен, так как Оксана, со своим высоким ростом, да еще и на каблуках, была выше его почти на голову.

– Погоди, я сейчас!

Оксана развернулась и бросилась к подъезду, понимая, что все равно уже опоздала. Пару минут спустя Алексей удивленно хмыкнул, глядя на сапожки без каблучка, которые красовались теперь на ногах Оксаны, и открыл ей переднюю дверь:

– Садись рядом! Так проще разговаривать.

Так началось их знакомство.

Оксана осторожничала, опасаясь своих проснувшихся чувств и не находя им объяснения. Она, дочь кандидата филологических наук и успешного бизнесмена, и простой таксист? Странное сочетание по меркам семьи Оксаны. Она понимала, что одобрения со стороны семьи ждать не придется. Но было в этом парне что-то такое теплое, светлое, до поры до времени дремлющее, но уже ощутимое, что она решила – отношениям быть! И все равно, что скажет мама…

А мама, конечно, свое слово сказала! Да так, что содрогнулась вся семья.

– Прокляну! Слышишь меня, дочь? Лишу всего и прокляну! Господи, о чем я?! Оксана, одумайся! Разве он тебе пара?!

Лидия Сергеевна бушевала еще долго, но Оксана уже закусила удила. Впервые в жизни она точно знала, чего хочет, и не собиралась больше оглядываться на запреты и чужое мнение.

О своих проблемах Алексею она рассказала задолго до свадьбы.

– Что скажешь? – крутя в руках подаренную Лешей смешную мягкую игрушку, Оксана не решалась поднять глаза на избранника. – У нас может никогда не быть детей… Ты это понимаешь?

– Что тут непонятного? А люди только ради того, чтобы стать родителями, семьи создают? Я тебя люблю, Оксанка. И мне все равно, родишь ты десяток карапузов или мы будем жить друг для друга.

– Это ты сейчас так говоришь…

– Будь уверена, и потом скажу то же самое. Оксан, меня отец мужиком воспитывал. А мужчина своих слов на ветер не бросает. Правильно это. Поняла?

Они расписались в городе, а свадьбу отпраздновали в поселке, у родителей Алексея. Родители Оксаны приехать отказались. Мать не желала иметь с новой родней ничего общего. Отец же все-таки появился к концу торжества, сухо поздравил молодых и отбыл, оставив дочь в недоумении. Уж она-то знала, что ему грозит за «непослушание». Мама в таких случаях в выражениях не стеснялась, и диван в кабинете отца грустно скрипел пружинами, принимая в свои жесткие, неласковые объятия хозяина.

А вот с родителями Алексея Оксана, как ни странно, общий язык нашла, пусть и не сразу.

– Тощая какая… – будущая свекровь качала головой, разглядывая Оксану. – Лёшка, кормить ее надо как следует! Если сама готовить не умеет, так я тебя всему научила. Действуй! Что ты зажурилась? Царевна-Несмеяна! Выше нос, Оксанка! Жизнь она, ох, какая короткая! Так чего ее на печали тратить? Вон, сколько забот да хлопот! Только успевай поворачиваться! Пойдем-ка со мной! Поможешь. Я варенье затеяла, а мужикам веры нет. Половину ягоды съедят и варить нечего будет!

– Мам! – Алексей давился от смеха, глядя на лицо растерявшейся от такого напора Оксаны.

– Не мамкай! Знаю я, куда полтазика клубники в прошлом году делось! А в этом году урожай и того меньше! Все, хватит лясы точить! Пойдем со мной!

Сидя на чужой кухне, за накрытым простой клеенкой столом, Оксана вдруг поняла, что ей все это нравится.

Нравится этот дом, наполненный тем же теплом, которое шло от Алексея. Нравились люди, простые и открытые, чего никогда не было в ее семье, где все старались «держать лицо». Нравилось то, что не нужно было гадать – приняли тебя или нет, потому что семейный рецепт «наивкуснейшего» клубничного варенья уже был доверен ей, потому, что: «Лешка другого есть не станет, а столоваться должен дома, а не у матери».

Родители Алексея были такими же светлыми, как и он сам. И, узнав о проблеме будущей невестки, мать Алексея, Татьяна Ивановна, вытерла руки, подошла к Оксане, сидевшей на резном деревянном табурете с миской клубники на коленях, и обняла ее, прижав голову к своей необъятной груди.

– Ох, девонька! Жаль какая… Надо же, как тебя… Но знаешь, что я тебе скажу? Спасибо…

– За что?! – Оксана даже не думала вырываться, чувствуя, как накатывает давно уже просившаяся истерика.

– За правду! Другая бы смолчала, а ты вон как… Доверилась… Ценю! А про детей… Я тебе так скажу! Не наше это дело, Божьи замыслы знать! Он своими путями людей водит, поняла? И нам те пути не всегда ведомы. Вот увидишь, будет и в твоем доме счастье!

– У нас и дома-то пока нет…

– Нет – так будет! Мужа ты себе правильного выбрала! Я это говорю не потому, что Лёшка мой сын, а потому, что так оно и есть. Отец его всегда учил, что за свои решения ответ держать надо. А он тебя любит… Я это вижу… Вот и дай ему возможность не упрекнуть себя ни в чем, хорошо? В семье многое от женщины зависит. И пусть мужики думают, что это не так, но мы-то знаем, где правда? Да? Как шея… Голова и не заметит порой, куда ее повернули да как… Главное, чтобы в нужную сторону.

Оксана откровениям свекрови поверила не сразу, но со временем убедилась – никаких булыжников за душой у этой женщины нет и никогда не было. Она жила как дышала, принимая от неба все, что было ей послано. И хорошее, и плохое.

Именно она, узнав от сына о желании Оксаны развестись, подала идею, как исправить ситуацию.

– Если своих иметь не можете, так возьмите ребеночка на воспитание! Меня, вон, тоже родители не рожали, а роднее мамочки с папочкой людей на свете для меня не было, пока замуж не вышла и сына не родила.

– Так вы приемная?! – Оксана, открыв рот, смотрела на свекровь, не веря ушам своим.

– Ну да. А что ты так удивилась?

– Вы… Я никогда бы не подумала…

– И-и-и, дева! Ты решила, что если ребенок приемный, так он какой-то не такой должен быть?

– Не знаю… Наследственность, ведь… Генетика…

– Это все для шибко умных. А мои родители простые люди были. О тех, что жизнь мне дали, ни разу и не заикались. Я только и узнала от мамочки, когда она уже болела сильно, что те налюбили меня, да и бросили под каким-то забором, даже не вспомнив потом ни разу, что я у них была, такая вот красивая… Да и какая теперь разница, если были те, кто стал для меня мамой и папой по-настоящему, а не потому, что так природа решила?

К словам свекрови Оксана прислушалась. А вот то, о чем говорила мама, стала чаще пропускать мимо ушей.

Дом рос не по дням, а по часам, ведь многое Алексей, наконец окончивший учебу и открывший свою компанию по грузовым перевозкам, с отцом и родней делали своими руками. В будни он пропадал в маленьком пока офисе, а в выходные – на стройке, спеша воплотить в жизнь мечту жены. Тесть, увидев, как справляется Алексей, предложил свою помощь советом и связями, и она была с благодарностью принята на радость Оксане.

Она же сама тем временем, бегая по судебным заседаниям и нарабатывая клиентуру как адвокат, задумалась о том, как претворить в жизнь наметившийся план. Карьера ее шла в гору, ведь пока существует недвижимость, люди будут ее оформлять и делить, но самого главного в жизни пока не хватало.

Школа приемных родителей была пройдена, и Алексей с Оксаной принялись искать «своего» малыша.

Долго делать им это не пришлось. Они успели принять только один звонок от опеки, как позвонила мать Алексея и затараторила в трубку, торопясь и глотая на ходу половину слов.

– Мама Таня, я ничего не понимаю! Помедленнее!

Оксана, поставив на громкую связь свой телефон, продолжила месить поставленное накануне тесто. Печь по выходным пироги научила ее Татьяна Ивановна. Твердила, что если в доме хлебом пахнет, то и душе хорошо. Оксана с нею была в этом совершенно согласна и в новую свою кухню первым делом купила хорошую духовку.

– Оксанка! Не перебивай! Дети, говорю, есть!

– Какие дети? – Оксана замерла, испуганно глядя на мужа.

– Такие! Смирновы у нас тут погорели! Помнишь их? Соседи наши. Так вот! Мать их непутевая отказ от детворы написала. Опека там ее заставила или еще как, а только забрали их. А детки-то хорошие! Я же их знаю, как своих цыплят! Старшие девочки так и вовсе – золото! Я не знаю, как при такой матери они получились умницами, но что есть, то есть! И за собой присмотрят, и за братцем младшим! Я, конечно, понимаю, что вы одного ребенка хотели, а тут сразу трое… Ответственность большая, слов нет! Но дети-то не совсем чужие… На глазах росли и бабушкой меня зовут чуть не с рождения… Подумайте, Оксаночка, а? Жаль, если пропадут в детдоме! Не место им там! Они и так жизни хорошей не видали, пока мать гуляла да любилась с кем ни попадя, а тут еще и горе такое… Не могу! Сердце не держит…

– Мам, ты это брось! – Алексей вмешался и кивнул жене, которая наспех отряхнув руки, уже натягивала в прихожей кроссовки. – Валерьянки выпей и жди нас! Мы уже едем!

Вот так Оксана, не успев даже толком сообразить, что происходит, стала мамой сразу троим детям.

Семилетняя на тот момент Сима и шестилетняя Лена дичились недолго. Присмотревшись к Оксане, они совсем по-взрослому заявили Оксане:

– Ты не бойся так! Мы же видим, что ты хорошая.

А двухлетний Саша, не мудрствуя долго, «замамкал» уже через пару недель и хвостиком ходил за Оксаной, с радостью соглашаясь на все, что она ему предлагала. Пирожок – так пирожок, на качели – с удовольствием, «на ручки» – да только позови! Ниточка, прочно связавшая Оксану с этим мальчиком, была очевидна для всех, кроме ее родственников.

– Господи! Какая глупость! Оксана, чем ты думала! Трое детей да еще с такой наследственностью! Как вам их отдали?!

– Мам, я же юрист…

– Выучили тебя на свою голову! Оксана!

– Что?! – терпение изменило Оксане, и она, чуть ли не впервые в жизни, повысила голос на мать. – Я всегда жила по твоей указке, мама! А теперь пришло время мне самой принимать решения!

– Как же! Ты давно уже меня не слушаешь! Сначала этот Алексей твой, теперь… Выбор, Оксана! Выбор…

Слушать дальше Оксана не стала. Отодвинула телефон от уха, посмотрела на него, словно впервые увидела, и медленно провела пальцем по экрану, сбрасывая вызов.

Возможно, именно в тот момент она поняла, что, наконец-то, выросла…

Год, другой, третий…

Дети росли, радуя Оксану своими успехами и не оставляя ни одной свободной минуты. Она давно уже работала удаленно, сотрудничая с несколькими агентствами по продаже недвижимости, сократив объемы до минимума и стараясь лишь не потерять квалификацию, полностью отдавшись новой для себя роли.

О том, что она беременна, Оксана узнала далеко не сразу. Списала сбои в организме на стресс и усталость, откладывая визит к врачу, пока Алексей, застав ее утром в ванной в очередной раз, не скомандовал:

– Собирайся!

– Куда?

– В клинику! Это не нормально!

Татьяна Ивановна, которая гостила у сына, потрепала невестку по щеке, оторвавшись от плиты, на которой стояли сразу три сковороды для блинчиков:

– Слушай мужа, девочка! Ты зелененькая, как неспелый помидорчик! Поезжай к врачу! Хотя, я и так знаю, что с тобой…

– Что же?

– Э, нет! Мне ты не поверишь. Пусть доктор тебе скажет! Так вернее будет! А вернетесь – я вас завтраком кормить буду! Тебе теперь много есть надо и сил набираться!

Услышав от врача новость, Оксана не сдержалась:

– Не может быть! Врете!

– Девушка! Выбирайте выражения!

– Но этого же не может быть… – Оксана, сбитая с толку, никак не могла поверить в то, что ее мечта стала реальностью.

– Скажите это ему! – улыбнулся врач и повернул экран аппарата УЗИ так, чтобы Оксане было видно. – Вот, видите? Это и есть ваше – «врете»! Маленькое еще пока, но уже заметное. Мужа-то позвать, чтобы посмотрел?

– Зовите…

Оксана ревела белугой, глядя на странную черно-белую картинку, о которой мечтала столько лет, но уже не чаяла увидеть.

Сережа родился зимой, принеся в дом столько радости и проблем, что Оксана не знала, то ли смеяться, то ли плакать.

Сима и Лена появление на свет брата восприняли философски. Одним больше, другим меньше. Главное, что матери помочь надо, а это они умеют.

А вот Саша появление малыша воспринял в штыки. Капризничал, жался к Оксане, пытаясь всячески обратить на себя внимание.

– Сашенька, маленький мой, ну что ты? – Оксана, пристроив на специальной подушке для кормления младшего сына, одной рукой придерживала его, а другой обнимала Сашу. – Я с тобой!

Больших усилий стоило ей объяснить Саше, что он не перестал быть любимым из-за того, что появился еще один ребенок в семье. Но только-только мальчик успокоился, как судьба раскинула свои карты снова и в семье Оксаны и Алексея появилась Соня.

Именно благодаря ей Оксана, наконец, помирилась с родителями, но события, которые привели к этому, были настолько страшными, что ни она, ни Алексей даже на минуту не задумались о том, стоит ли принимать в разросшуюся семью еще одного ребенка.

Соня была дочерью двоюродной сестры Оксаны, Насти. Жила она далеко, на другом конце страны, сразу после замужества уехав вслед за мужем туда, где ему предложили хорошую работу. С сестрой Оксана виделась нечасто и о том, что у нее есть ребенок, знала только по рассказам родственников. Поэтому звонок от матери, раздавшийся среди ночи, удивил ее и переполошил весь дом.

– Мама! Погоди, не кричи, я ничего не понимаю! Что случилось?

– Ох, Оксана! Настя! Сестра твоя… Ее… Господи, как он мог! Я же говорила, что есть в нем что-то страшное, но никто меня не слушал! И что теперь?! Ее нет! Понимаешь ты?! Нет! А ребенок теперь сирота с таким клеймом на всю оставшуюся жизнь! Кому нужна дочь того, кто способен лишить жизни собственную жену?

– Мама, успокойся! Где Соня сейчас?

– Откуда мне знать?! Оксана, что за глупые вопросы? Ты слышишь, о чем я тебе говорю?

– Да, мама! Извини, мне нужно позвонить!

Ольга Сергеевна, в отличие от сестры, истерику устраивать не стала.

– Все узнаю и перезвоню. Жди!

Оксана, уложив проснувшихся детей на свою кровать, проводила мужа, который уехал за Татьяной Ивановной, и уселась в кресло, стоявшее в спальне, сжимая в руках телефон.

Долго ждать не пришлось. Уже через полчаса она знала, в какой распределительный центр забрали Соню, а еще через пару часов села в машину мужа, чтобы ехать в аэропорт, наскоро обняв свекровь и поручив ей заботы о детях.

Все оказалось очень непросто, и Соню Оксана забрала далеко не сразу. Девочка, проведя столько времени вне дома и не понимая, что произошло с родителями и почему она попала в приют, была настолько запугана, что шарахалась даже от собственной тени.

Не раз и не два Оксана, поднятая «по тревоге» старшими детьми, приходила в детскую, садилась на край кровати, в которой спала Соня, будила девочку и успокаивала ее:

– Сонечка, ты дома! Я с тобой! Девочки рядом! Никто тебя больше не обидит!

Но это не помогало… Соня никак не могла свыкнуться с тем, что ее жизнь изменилась настолько круто.

– А мама скоро придет? – сжимая руку Оксаны, Соня прятала лицо на ее плече. Ей было стыдно, что девочки в очередной раз слышали ее крик.

– Сонечка, мы же уже говорили об этом. Пока ты поживешь у нас. А мама…

Оксана, следуя рекомендациям психолога, старалась обходить стороной острую тему, но в какой-то момент Соня и сама догадалась, что мама больше никогда не придет за ней.

– Ее больше нет?

Вопрос был задан напрямую, и Оксана растерялась. А потом плюнула на рекомендации и ответила честно, глядя в глаза Сони, которым невозможно было соврать.

– Да, маленькая. Ее больше нет…

К удивлению Оксаны, Соня эту новость приняла почти спокойно. Заплакала тихонько, прижавшись щекой к ладоням Оксаны, и впервые не оттолкнула от себя руки старших девочек, которые обняли ее.

Прошла неделя, другая, но крик по ночам все так же звучал в ночной тишине дома Оксаны, несмотря на регулярные визиты Сони к психологу и старания всей семьи утешить ее.

И Сима, и Лена как могли старались сделать так, чтобы Соня привыкла к новому дому как можно скорее.

– Бабушка, а почему у Сони так долго страх не проходит? Мы же так не боялись…

– Милые вы мои! Это все потому, что вы сильные! Какими испытаниями сила эта вам досталась, о том и вспоминать не надо. Главное, что она у вас есть. Вы ее пока еще не знаете, не понимаете, но это ничего. Ее в вас так много, что, когда проснется она в полной мере, сами удивитесь, на что способны. А Соня… Слабенькая она. При маме росла… Выживать ее не учили…

– Что нам делать, бабуль? Она так кричит по ночам, что страшно становится! Саша тоже бояться стал. Просыпается от ее крика и приходит к нам. И засыпает потом только с мамой, со мной или Леной. Как успокоить Соню?

– Кабы знать… Любой страх любовью лечить нужно. Где она есть – там ему места не будет. Поймет Соня, что ее тут любят и дом этот для нее прибежище, и, мне кажется, все наладится. Долго это, хлопотно, но, если сдюжите – точно буду знать, что силу свою вы обрели в полной мере и показали всем.

– Ее сны пугают…

– Не сны. Сон сам по себе ничего сделать не может. А вот та заноза, что на сердце сидит – да. Сделайте для нее что-нибудь хорошее. Покажите, что не чужая она здесь. Авось, и поможет…

Девочки задумались.

Игрушки, заколки и даже новая блузка, которую Лена хотела отдать Соне, никакого эффекта не произвели. Соня осторожно повесила блузку в Ленин шкаф и покачала головой:

– Спасибо, но не нужно. Мне Оксана все купила. Я же знаю, что эта блузка тебе очень нравится.

Медвежонка со смешной заплатой на пузе, которого Сима подарила ей, Соня усадила на свой рабочий стол и, казалось, тут же забыла о нем.

Помог Саша. Татьяна Ивановна, у которой он гостил на выходных, подарила ему книгу про индейцев и очень удивилась, когда внук ни с того ни с сего запросился вдруг домой.

– Сашок, почему? Ты же с ночевкой просился?

– Надо! – совсем по-отцовски сведя брови отрезал Саша.

С таким аргументом Татьяна Ивановна спорить не стала. Оксана удивленно подняла брови, увидев свекровь и сына на пороге поздно вечером, но ничего не сказала.

А Саша, скинув курточку, умчался к девчонкам в комнату, позвал сестер и ткнул им в нос картинку в книге.

– Вот!

– Что это, Сашок?

– Это – ловец снов! Надо сделать такую штуку для Сони! Ее сны поймаются вот сюда, в паутинку, и она больше не будет кричать и плакать!

Сима хлопнула в ладоши и потянула к себе книгу.

– Дай-ка посмотреть! Как это делается?

Оксана приняла заказ на нитки и бусинки, два гуся Татьяны Ивановны лишились своих лучших перьев, и работа закипела.

Саша, сидя на полу в своей комнате, рядом с сестрами, которые плели основу, выбирал самые красивые бусинки и тихонько шептал себе под нос:

– Синенькая, как твой любимый цвет, а красненькая, как мой. А вот эта желтая – как у Симы, а вот эта беленькая – как у Лены…

Соне до поры до времени решили сюрприз не показывать. Мало ли, вдруг не сработает, пока не доделан?

А Соня продолжала плакать по ночам…

Вот и в эту ночь Соня, задыхаясь от крика, проснулась, едва Оксана вошла в комнату, и впервые за все время протянула руки к той, что заменила ей мать:

– Не отдавай меня!

Оксана кинулась к ребенку и охнула, коснувшись ее:

– Девочка моя! Да ты горишь вся! Не кричи, родная! Никому тебя не отдам!

– И ему?

– Кому, маленькая?

– Папе…

Только тут Оксана поняла, что Соня не просто знает о том, что произошло, а скорее всего была свидетелем случившегося.

Костеря на чем свет стоит по себя тех, кто ни словом не обмолвился об этом, когда она забирала ребенка, Оксана притянула к себе Соню и скомандовала девочкам, которые топтались рядом:

– Телефон мне, живо! Скорую нужно вызвать! И разбудите папу! Он мне нужен!

– Я здесь.

Алексей вошел в комнату, коснулся губами лба Сони и дернулся, испуганно глядя на жену.

– Ничего себе…

– Да уж лучше себе! Леша! Что делать?! Скорая пока доедет…

– Маминым методом попробуем!

– Как?!

Алексей сдернул с кровати Лены простыню и кинулся в ванную.

– Ленок, тащи жаропонижающее и воды побольше! Соне нужно много пить!

Следующие полчаса для Оксаны слились в одно мгновение. Она воевала за дочь, уже не задумываясь о том, готова ли принять в свое сердце еще одного ребенка. Именно сейчас она совершенно отчетливо поняла, что давно уже это сделала, но боялась признаться себе в том, что у нее теперь пятеро детей.

Приехавшие врачи ни словом не упрекнули растрепанную женщину в промокшей насквозь пижаме, которая, держа на руках уснувшую девочку, то ли плакала, то ли смеялась, касаясь губами ее лба.

– Упала… Она упала…

– Кто, мамочка? Девочка? Как она упала? Есть ли какие-то повреждения? Голова кружилась у нее? Тошнило ребенка?

– Да не ребенок! Температура…

– Ах, не ребенок! Ну и слава Богу! Нам работы меньше! Утром вызывайте участкового врача, а мы поехали. Нам здесь делать уже нечего.

Утро застало Оксану в детской. Она открыла глаза и удивленно моргнула, глядя на то, что висело на стене над головой.

– Что это? – шепотом позвала она Лену, которая тихонько сидела рядом с книжкой, и тронула все еще влажные кудряшки спящей рядом Сони.

– Ловец снов, мам! Мы с Симой доделали, пока ты спала. Это все Саша придумал. Мы в его книжке новой прочитали, что он от плохих снов оберегает. Но мне кажется, что он тут не очень-то и нужен.

– Почему?

– Потому, что у Сони уже есть один такой.

– Вот как?

– Конечно! Ты… Пока вы спали, она тебя за руку держала и не кричала больше. Значит, ты все ее плохие сны прогнала. Так получается?

– Наверное… А знаешь, что я тебе еще скажу?

– Что?

– У нее точно не один ловец снов.

– А сколько же? – растерялась Лена.

– А посчитай! Ты, Сима, Саша, папа, я… Бабушка, когда здесь ночует… Дед… Много… – Оксана повернула голову, пытаясь разглядеть часы, висевшие на стене детской, и удивленно ахнула. – Который час?!

– Так, обед скоро, мам! Папа велел тебя не будить.

– А как же… – Оксана приподнялась, стараясь не потревожить спящую дочь. – Сережка же голодный!

– И ничего он не голодный! Его папа покормил из бутылочки. А еще, там бабушка приехала! Точнее, обе… Бабушка Таня сказала, что пока поживет у нас, чтобы тебе полегче было. А дед на выходных приедет. А бабушка Лида сказала, что тоже останется. Они немножко поспорили, а теперь чай пьют. Ой, мам! А бабушка Таня нам цыпленка привезла! Представляешь! Настоящего! Он маленький такой! Сашка его увидел и все! Пропал! Сидит теперь на кухне возле коробки, в которую бабушка цыпленка поселила, и не дышит! Может, пора нам кота завести? Или собачку? А то у нас дом большой, а животных нет. У бабушки, вон, как их много!

Саша просунет нос в приоткрытую дверь и тихонько скажет, чтобы не разбудить Соню, что обед готов. А потом все-таки не выдержит, сядет рядом с ее кроватью, боднув головой ладонь мамы, и зажмурится от счастья, принимая ее ласку.

Татьяна Ивановна заглянет в комнату, держа на руках младшего внука, кивнет Оксане и прогонит детей на кухню – обедать.

– А вам сейчас все принесу. Как она?

Оксана, откинувшись на подушку, прижмет к себе Соню и с облегчением улыбнется.

– Не горячая…

– Вот и хорошо! Вот и славно! Натерпелось дитё! Психологи эти ваши… Любовь нужна ребенку-то, и дом, где тепло и спокойно. И все пройдет. И не такую беду гоняли этим-то способом! О, а это что?!

Странная конструкция привлечет внимание Татьяны Ивановны, и Оксана тихонько рассмеется.

– Ловец снов! Девочки сделали, чтобы Соню успокоить.

– О как! Ну что ж… Любовь уже есть, дом тоже в наличии, а остальное – время, Оксаночка, время… Оно лечит.

Оксана проводит взглядом свекровь и тихо подует на лоб младшей дочери, прогоняя тень печали, которая снова коснется ребенка, тревожа ее сон.

– Кыш отсюда! Нечего! Моя она! Наша…

Детские голоса донесутся с кухни, ответит им что-то и рассмеется Татьяна Ивановна, подхватит ее смех Лидия Сергеевна, немало удивив этим свою дочь, донесется с улицы сигнал машины приехавшего на обед Алексея, и Оксана снова улыбнется, баюкая Соню.

Вот теперь все правильно… Все как надо… Все на месте, все дома и все свои…

Хотя, может быть, кого-то еще и не хватает. Как знать… Время покажет.

Малевич и кот

– Тебе чего?

Малевич качнулся, нашел точку опоры и несколько воспрял духом.

Если ноги держат, то кондиция еще не та. И ему совсем не чудится тощий рыжий кот, сидящий на ступеньках у двери квартиры.

Кот не ответил.

На Малевича он смотрел странно. В точности так, как когда – то смотрела жена Малевича. С толикой презрения, задумчиво, и явно скучая.

– Хвостатым слова не давали! – Малевич решил, что дальнейшая беседа с незваным гостем смысла не имеет, и пошарил в кармане, ища ключ.

Ключ нашелся далеко не сразу, но к замку подошел. Малевич улыбнулся нежно, предвкушая долгожданный отдых, и, в порыве благородства, кивнул.

– Заходи, что ли…

Кот даже ухом не повел. Он продолжал сидеть на ступеньке, глядя на немножко нетрезвого Малевича и мурча так громко, что казалось, вот-вот разбудит весь подъезд.

– Тише ты! А то соседи ругаться будут. А я человек мирный и ссориться не люблю… – Малевич развел руками. – Разрешите представиться! Малевич.

Кот, словно понимая то, что ему говорят, неожиданно встал и наклонил голову набок.

– И я вас приветствую! – Малевич такой понятливости хвостатого только обрадовался. – Прошу! Обитель моя скромна, но там хотя бы тепло. В это время года погоды стоят весьма прохладные. Не так ли?

Кот на эту изысканную речь отреагировал еще одной звонкой руладой. А после прошествовал в квартиру Малевича так уверенно, словно уже бывал там.

– Гостей полагается принимать радушно… – пробормотал Малевич и почесал затылок.

Еды в его доме не водилось. И угостить ночного гостя было попросту нечем.

Впрочем, кот, похоже, на угощение и не рассчитывал. Он обошел всю квартиру, брезгливо чихнул, сунув нос в мастерскую, потерся о ноги Малевича, выражая ему свою благодарность, а потом запрыгнул в кресло, где тут же свернулся калачиком, ни на минуту не прерывая свою песнь.

– Что ж… Спокойной ночи! – Малевич рухнул на диван, стоявший тут же, и в следующую минуту уже зашагал по прогретой солнцем тропинке, пытаясь догнать бегущего впереди сына.

Этот сон тревожил Малевича уже не в первый раз. И хотя он знал, что сын его куда старше теперь того мальчика, что бежал перед ним по тропинке, сердце Малевича все равно пело от счастья и ожидания чего-то хорошего. Правда, длилось это совсем недолго. Как правило, через какое-то время появлялась странная тревога и сон превращался в форменный кошмар. Сын убегал, а Малевич пытался его догнать, откуда-то зная, что впереди его мальчика ждет пропасть.

Просыпался Малевич всегда после таких снов мокрым как мышь и совершенно трезвым. Сколько бы ни выпил накануне.

Вот и в этот раз должно было повториться то же самое, но что-то пошло не так. Малевич уже протянул руку, пытаясь догнать маячившего впереди ребенка, как вдруг в его сон вплелась странная мелодия. Она была проста и незамысловата, но почему-то подействовала на Малевича успокаивающе. Тропинка, по которой он бежал, куда-то пропала, ребенок смеялся теперь где-то совсем рядом, и Малевич почему-то знал, что больше ему ничего не грозит. И эта мысль так согрела его, что он сам невольно улыбнулся во сне, даже не подозревая, что кот, который давно уже примостился у него под боком, вдруг перестал мурчать, поднял голову и очень серьезно посмотрел на его лицо. Глаза цвета старого янтаря чуть сузились, хвост дернулся раз-другой, и песня возобновилась, звуча теперь чуть тише и спокойнее, чем раньше.

Малевич спал.

А вот коту было не до сна. Он то и дело поднимал голову, прислушиваясь к чему-то, но тут же укладывался снова под теплый бок Малевича с той уверенностью, которая бывает только у детей и котов. Ни те, ни другие нисколько не сомневаются в том, что они нужны и желанны, если им хоть раз дали это понять.

Утро застало кота врасплох. Бодрствуя почти всю ночь, он все-таки поддался слабости и уснул. А потому гладившая его чужая широкая ладонь удивила кота не на шутку. Он взвился было над диваном, сонный и возмущенный, но его тут же пригвоздили к месту снова.

– Чего испугался? Тебя тут никто не обидит!

Малевич, провел ладонью по голове кота, чувствуя, как тот потянулся вслед за нею, и улыбнулся. Впервые за долгое время он проснулся не от головной боли и тоски, а так, словно и не было тех двух лет, которые он провел в одиночестве.

– Голоден? – Малевич заглянул в янтарные глаза и кивнул каким-то своим мыслям. – Это правильно! Лучше есть, чем пить. Пользы больше. Прости, друг, придется тебя побеспокоить. Надо понять, что у нас с бюджетом.

Малевич осторожно подвинул кота, уступая ему место, и брезгливо отпихнул в сторонку подушку в не слишком свежей наволочке.

– Пардон! Исправлюсь!

Куртка, которую Малевич швырнул вечером на стул, показалась ему тоже не совсем чистой. Он давно уже перестал обращать внимание на то, как выглядит и в чем ходит. Не дырявое, и ладно. Но почему-то сейчас ему стало не по себе. Глядя, как кот тщательно умывается, сидя на его диване, Малевич загрустил.

– Думаешь, я всегда таким был?

Кот отвлекся от своего занятия и посмотрел на Малевича.

– Да. Сейчас я довольно жалкое зрелище. А ведь было все иначе, друг мой. Было…

Малевич пошарил по карманам куртки, пересчитал найденное и приободрился.

– На хлеб и молоко хватит. Ты молоко-то пьешь?

Кот приосанился и всем своим видом дал понять, что любая еда приветствуется.

Малевич двинулся было к выходу, но кот вдруг зашипел и вынул спину.

– Что? – Малевич остановился и развел руками. – Я в магазин!

Кот соскочил с дивана и прошествовал мимо Малевича в прихожую.

– Со мной пойдешь? Да ради Бога!

Странная пара вышла из подъезда, и местные кумушки удивленно подняли тщательно выщипанные бровки.

– Малевич себе кота завел?

– Да это дворовый! Посмотри, какой он тощий и страшный!

– Ему – так в самый раз! Два сапога пара! Только бы валерьянки не давал, бедняге! А то сопьются на пару!

Язвительный смешок, прилетевший в спины коту и Малевичу, оставил их безучастными. Зачем обращать внимание на плохое, если есть что-то хорошее? А Малевичу и коту было сейчас хорошо. У них была цель, и они были вместе.

В маленьком магазине-палатке у дома Малевича проворная Галочка привычно выставила на прилавок бутылку и была страшно удивлена, когда та была отвергнута.

– Молока! – Малевич был решителен и тверд. – И хлеба.

Галочка удивленно пожала плечиком.

– Как скажете!

Доставая молоко, она углядела-таки у ног Малевича кота.

– Ваш?

Малевич глянул на рыжего и кивнул.

– Теперь – мой!

– Ну надо же… – протянула Галочка.

Она была доброй душой и Малевича, в отличие от большинства жильцов дома номер пять по Малой Баррикадной, жалела. Галочка была не болтлива, умела наблюдать и делать выводы. А еще, благодаря своему месту работы, так или иначе была в курсе почти всех секретов вышеупомянутого дома.

Историю Малевича она, конечно, знала и очень ему сочувствовала.

Как ни странно, но Галочка была первой, кто узнал, что Малевич больше не отец семейства, а выброшенный на обочину жизни холостяк. Жена бросила его, заявив, что хочет от жизни большего. Чего именно – не уточнила и отбыла в неизвестном направлении, прихватив с собой сердце Малевича и его душу. Душу Малевича звали Павлик. И в тот момент, когда ее разлучили с ним, душе было три года от роду… С тех пор Малевич сына не видел. Жена была категорически против.

Малевич платил алименты, высылал дополнительные суммы, надеясь на то, что разум бывшей жены возобладает над непонятной ему обидой, но это не помогало.

– Ты – неудачник! Я не хочу, чтобы ребенок общался с тобой! Не звони мне! Если понадобишься – я сама тебя найду!

Почему эта женщина, которой Малевич отдал все, что имел, начиная с большого сердца и заканчивая теткиной квартирой, доставшейся ему по наследству, бросила его, так и осталось для Малевича загадкой. Он пытался спросить об этом, но всякий раз получал в ответ обидное:

– Ты – сантехник! Ладно, не вышло из тебя художника, но можно же было выбрать другую профессию! Ты просто ни на что не способен! Этого мало?

– Да!

– Я от тебя устала!

– Почему?

– Какая разница?! Я просто не хочу больше жить с таким как ты!

И все. Никаких разговоров, к которым так привык Малевич с детства, ведь его учили, что люди всегда могут договориться и найти точки соприкосновения.

Точка была, вот только касаться ее Малевичу строго запретили.

– Ты хочешь испортить психику ребенку? Как я объясню ему, что у него такой отец?!

– Какой?

– Непутевый! Мальчик должен гордиться своими родителями, а что я могу представить ему? Тебя?! Уволь его, пожалуйста, от своего присутствия!

– Когда ты выходила за меня замуж, я тебя устраивал?

– Я выходила замуж за будущего художника, москвича и мальчика из очень хорошей семьи. А что получила в итоге? Малевич, ты неудачник!

– Ты повторяешься…

– И пусть! Ты слабак! А таким рядом со мной не место!

Малевич с такой постановкой вопроса был в корне не согласен. Он позвонил другу отца, известному в городе юристу, и попросил его о помощи.

– Я помогу. Что смогу, то сделаю. Но ты должен понимать, что она мать. Причем, хорошая мать. И отнять у нее ребенка будет не так просто.

– Отнять?! – Малевич впервые с того дня, как жена увезла Павлика, повысил голос. – Я не хочу отнимать ребенка у матери! Мне нужно совсем не это!

– А что? Чего ты хочешь?

– Хочу видеть сына…

– Что ж, хорошо. Попробуем добиться удобного графика общения.

График был назначен, но соблюдать его никто не собирался.

– Что ты сделаешь, Малевич? Придешь ко мне с приставами? Нет, разумеется. Для подобных выходок ты слишком интеллигентен.

– Я могу увидеть сына?

– Возможно. Если будешь вести себя хорошо!

Малевич и вел. До поры до времени. Снабжал бывшую деньгами, получал в ответ обещания и редкие фотографии Павлика и пестовал надежду, что вот-вот все изменится и он сможет встречаться с сыном.

Но прошел год, а все оставалось по-прежнему.

И Малевич сорвался.

Он понимал, что жена в чем-то права. Он был неудачником. До знаменитого однофамильца ему было как до Луны.

Он громил свою мастерскую, в ярости уничтожая все, что было написано за последние десять лет. А когда там не осталось ни одной целой картины, запер дверь и долгих полгода не входил туда, чтобы не видеть своих разбитых надежд.

По чистой случайности, ища какие-то документы, он отпер дверь накануне того дня, когда в его доме появился кот. И смешно чихающий рыжий зверь, скребущий лапой нос на пороге его мастерской, почему-то умиротворил бурю, до сих пор бушующую в душе Малевича.

Наливая молоко в блюдце, Малевич гладил кота.

– Тебя жизнь тоже потрепала… Вон какой худой! Ешь, ешь! Галочка, добрая душа, тебе еще кошачий корм какой-то дала. Уж не знаю, подойдет он тебе или нет. Но если ты останешься, я подумаю, чем еще можно тебя порадовать. Знаешь, ведь мне давно уже некого радовать… Так получилось, дружище. Так что, ты уж не бросай меня, а? Вдвоем веселее.

Кот слушал Малевича очень внимательно. Понимал он что-то или нет, сказать было сложно, но уходить хвостатый, похоже, никуда и не собирался. После еды он вдруг заметался по квартире, протяжно подвывая, чем очень напугал неискушенного общением с кошками Малевича. Но разум все-таки возобладал над испугом, и кот с облегчением угнездился в известной позе над старым подносом со старой газеткой, который был предложен ему Малевичем.

– А ты еще и умный! – довольный своей находчивостью Малевич, ухмыльнулся, глядя, как кот старательно закапывает «свои дела».

В тот момент Малевич еще не понимал, насколько он прав.

Кот ему и впрямь достался странный.

Начать с того, что спать рядом с Малевичем Рыжий отказался. Как ни звал его к себе новый хозяин, кот даже ухом не повел в его сторону до тех пор, пока постельное белье, порядком забывшее уже, что такое стирка, не было приведено в должный порядок. Только после этого кот соизволил улечься снова под бок к Малевичу, и уже знакомая песенка унесла того в сонное царство, даря надежду на встречу с сыном хотя бы там.

Чистое белье и свежевымытый пол стали не единственными требованиями пришельца. Несмотря на свое явно плебейское происхождение, что, впрочем, так и было, ведь маменькой кота была дворовая Мурка, а папенькой неизвестный никому рыжий подлец, кот явно умел ценить чистоту и останавливаться на достигнутом не собирался.

Дверь в мастерскую, которую Малевич снова запер, была атакована котом с упорством, достойным осла Ходжи Насреддина. Он садился у нее с утра и драл ее когтями до тех пор, пока Малевич не начинал сердиться.

– Что тебе там надо? Там ничего нет!

Кот с этим утверждением был в корне не согласен. Он орал противным голосом и требовал от Малевича чего-то.

Чего именно, тот понял, когда впервые пустил кота в мастерскую.

– Ну? И что тебе здесь понадобилось?!

Кот, пару раз чихнув, обошел мастерскую, осторожно пробираясь через сломанные рамки и разодранные холсты. Удивленно поглядывая на насупившегося Малевича, Рыжий запрыгнул на подоконник, сдвинул лапой к краю подставку с кистями и уселся на краю теплой солнечной дорожки в такой величавой и горделивой позе, что Малевич невольно дернул пальцами, словно сжав ими на мгновение карандаш.

– Темпера… Или масло… Нет, точно! Темпера!

Малевич вдруг словно очнулся от долгого сна.

Рыжий, сидевший на подоконнике, среди кистей, карандашей и разбросанных в беспорядке тюбиков с давно засохшей краской, был так органичен и прекрасен, что сомнений у Малевича не осталось – надо писать!

Набросок, несмотря на долгий перерыв и неверные руки, получился почти сразу.

И Малевич воспрял.

Что-то снова дрогнуло в его душе, и он отыскал среди сломанных подрамников кусочек чистого холста, тщательно загрунтовал его и приступил к делу.

Изредка кто-то звонил в дверь, но Малевич ничего не слышал. Три дня он жил только этой работой. И Рыжий, словно понимая, что происходит сейчас с его человеком, снова и снова звал за собой Малевича в мастерскую, усаживался на подоконник и довольно жмурился, словно говоря: «Смотри, какой я красивый! Как солнце! Как сама жизнь! Золотая и теплая! Пиши, друг мой, пиши! И как знать, возможно, эта картина станет новой точкой отсчета!»

Малевич о странном поведении кота в тот момент не задумывался. Он творил. Легко, как никогда в жизни, и с удовольствием, какого не получал с того самого дня, когда, вернувшись домой, обнаружил записку, прикрепленную на край недописанного холста: «Ухожу! Не ищи нас!».

Картина удалась. Малевич это точно знал. А потому, закончив, потрепал Рыжего за ухом, благодаря.

– Если бы не ты…

Кот молча терся о грубую, пахнущую краской и чем-то еще, не слишком приятным, ладонь. Ему не нужно было объяснять, что творилось на душе у Малевича. Почему-то кот это знал и так. Без всяких объяснений.

За первой картиной последовала вторая. Потом – третья. И Малевич снова стал похож на себя, а не на странного человека, растерявшего не только последние остатки гордости, но и свое будущее.

Теперь он снова работал. Выезжал на вызовы днем, а вечерами и в выходные наводил порядок в мастерской и творил.

Галочка, которая с некоторых пор перестала предлагать Малевичу дежурную бутылку, только диву давалась переменам, происходящим с ним. Очень осторожно, боясь спугнуть эти изменения, она поинтересовалась как-то, нет ли перемен в настроении бывшей жены Малевича.

– Нет… Не знаю… – Малевич запнулся, не зная, как ответить на такой очевидный вопрос.

Только в этот момент он понял, что давно уже не пытался связаться с той, что так долго значила для него столь много.

– Может быть попробовать еще разок? Страсти улеглись. Время прошло. Как знать, может она и смягчилась немного?

Малевич молча кивнул, задумавшись.

А что, если Галина права? И есть шанс снова увидеть сына?

Телефон, единственный, который служил тоненькой ниточкой связи с прошлым Малевича, был недоступен. Отругав себя за безалаберность и глупость, Малевич погладил тут же прибежавшего на его стон Рыжего и почесал в затылке.

– Что делать-то, а? У меня теперь даже варианта нет, чтобы с нею связаться.

Кот отстранился и сердито шлепнул по руке Малевича лапой.

– Глупости говорю? Это ты хочешь сказать? Что ж… Ты, наверное, прав… Я что-то совсем раскиселился. Нужно подумать! Как еще я могу связаться с ней?

Ответ пришел сам собой.

– Теща…

Малевич заметался по квартире, ища старую записную книжку, и вскоре уже набирал номер той, с кем в прошлой своей жизни почти не виделся и не общался. По каким-то неизвестным ему причинам жена его это общение не одобряла.

– Кто? О, Господи! Как хорошо, что ты позвонил! Я не знала, как найти твой номер!

– Что-то случилось?

– Да… Случилось… Павлик у меня. И очень хочет тебя видеть.

И мир замер. И Малевич на мгновение забыл, что дышать необходимо, потому, что у него тоненько-тоненько зазвенело в ушах, а рыжий кот на неоконченной пока картине вдруг стал живым и сердито зашипел, прогоняя морок. Острые когти впились в руку Малевича, и он очнулся, умудрившись-таки выдавить из себя:

– Я могу его видеть?

– Да! Когда тебя ждать? Я подготовлю мальчика.

– А… Она не будет против?

– Нет… Теперь уже – нет. Она уехала.

– Куда?

– В Германию. Она вышла замуж. Но мальчик там не нужен. И потому она оставила его у меня, – голос бывшей тещи изменился, и Малевич чуть не сломал телефон, стиснув его с такой силой, что тот затрещал. – Приезжай! Павлику нужен папа…

И Малевич помчится. Забыв запереть дверь и не увидев второпях, как Рыжий выскочил за ним на лестницу.

И душа Малевича снова задышит, забьется, приняв в объятия свою основу. И маленькие ладошки пройдутся по чуть колючим от трехдневной щетины щекам и Павлик засмеется:

– Щекотно!

И все, наконец, встанет на свои места. А для Малевича перестанет быть секретом, почему его бывшая жена так не хотела, чтобы он общался с ее матерью. Ведь в бабушке Павлика будет столько тепла и света, что их хватит на то, чтобы позволить бывшему зятю не только видеть внука. Эта женщина настоит на том, чтобы у мальчика снова появился отец.

– Заберешь его?

– А я справлюсь? Он такой маленький…

– Я помогу! Мы все сделаем правильно. Потихоньку, полегоньку, не спеша. Павлику нужна опора. А я на себя не надеюсь.

– Почему?

– Есть проблемы со здоровьем.

– А она не будет против?

– Нет. Она ждет ребенка. Ей уже не до мальчика.

– Как странно…

– Не рви мне душу, прошу! Она моя дочь, но принять ее путь я не могу! Как ни пыталась понять – не получается…

– Не берите на себя того, что не вами дано. Я же вижу, какая вы! И уверен, что со своей стороны давали ей все, что было необходимо.

– Так откуда все другое? Темнота эта, злость?

– А это уже приобретенное самостоятельно. Что мы пускаем в свои души по собственному желанию, перешагнув порог детства, то и растет в нас, наполняя их. Маленькие все хорошие. Ведь так?

– Наверное, ты прав… Как сделать так, чтобы Павлик пустил в свою душу только свет?

– Не знаю пока… Но очень постараюсь помочь ему! Мне ведь тоже помогли в свое время.

– Кто?

– Не поверите! Кот! Обычный рыжий кот, который пришел ко мне и остался жить. И лучше друга у меня не было…

Рыжий этих слов, конечно, не услышит. Но он будет терпеливо ждать Малевича, сидя на ступеньке у двери квартиры.

И пусть это займет много времени, но кот дождется.

И маленькие ладошки, которые пройдутся по его бокам, понравятся коту ничуть ни меньше, чем большие руки Малевича.

И начнется новая жизнь. Хлопотливая, иногда бестолковая, как скачущий за клубком котенок, что Рыжий иногда будет уставать от нее. В такие дни кот будет уходить в мастерскую, где на стенах уже не будет многих картин с его изображением, ведь большая часть из них будет продана после первой же выставки. И вырученных денег хватит, чтобы бабушка Павлика забыла о проблемах со зрением. Операция, которую ей сделают, позволит этой женщине больше не бояться, что она не увидит внука.

И только самая первая картина, маленькая, написанная на обрывке холста, займет почетное место в детской, над кроватью Павлика. И кот на этой картине, тощий и слегка ободранный, сидящий на краешке солнечной дорожки, будет совершенно не похож на солидного рыжего красавца, который займет свое место на подоконнике мастерской, привычно сдвинув лапой подставку с кистями.

От кота с картины у Рыжего останется только нахальный янтарный взгляд. И Малевич, входя в мастерскую, будет ловить его с неизменным вопросом:

– Что скажешь, Рыжий? Как у нас дела? Уверен? Вот и я так думаю!

Матрёнин дом

– Машка, ты где? Подь сюда! – Матрена поставила ведро на лавку и вытерла руки.

– Что, мамань?

– Дуй-ка к бабе Зине и попроси у нее соли. Скажи, я потом отдам.

– Сейчас! – Машка, прыгая на одной ноге, натянула второй валенок и уже в дверях оглянулась. – Мам, а ты лепешки печь будешь?

– Буду! Вот соль принесешь и буду. И покличь там Васятку со двора. Холодно. Если он с ребятами, то пусть сюда идут и в избе играются.

Машка кивнула и выскочила за дверь.

Матрена огляделась. Вроде все переделала. Еще полчаса и нужно идти. Председатель ждать не станет. Сегодня день тяжелый. В хранилище холодно, а картошка сама себя не переберет. Не забыть бы рукавицы…

– Мама! – Машка влетела в избу, забыв закрыть за собой дверь. – Там такое!

– Марья! Мороз на улице! Дверь прикрой!

– Потом! Мама, да послушай же!

– Ну, что ты кричишь? – Матрена шуровала в печи. Дети уже большие, сами поедят, но лучше поставить чугунки поближе. Как бы не перевернули.

– Там детей привезли!

– Каких детей? – Матрена оглянулась на дочку.

– Таких детей! Эвакуированных. У правления. Целых двое саней! Баба Зина сказала тебя покликать.

Матрена накинула платок и махнула рукой дочери.

– Не ходи со мной! Дождись брата! И не забудь козлят покормить.

– Не забуду!

Матрена бежала по переулку, тяжело переставляя ноги по снежному крошеву. Пропади пропадом эта зима! Ни конца ей, ни краю. Уже и потеплеть должно, а все никак. Матрена вздохнула, на ходу прикрывая рот концом платка. Где-то там еще Федор. И холодно ему, и не способно… Скорее бы уже закончилось это бесконечное горюшко… Сколько извещений принесли за последнюю неделю? Ой, много… Только Матрена, да еще Катя соседка, не получали. Особо страшно было, когда три дня назад бабе Зине принесли снова страшную эту бумажку. Больше носить не будут. Не на кого… Семь сынов и муж… Не должно быть так! Не может баба, родившая столько детей, оставаться одна как перст… Матрена поежилась, вспоминая, как взяла бумажку баба Зина. Никто из женщин даже не решился подойти к ней. С сухими глазами, прямая как струна, она стянула с головы черный платок, и простоволосая пошла по деревне. Страшно… Матрена снова порадовалась, что ее дети еще маленькие. Васятка едва в школу пошел, а Матвейчик еще совсем маленький, только-только два сравнялось. Рожала его Матрена уже без мужа. Младшего сына Федор пока не видал. Ничего! Вот справятся с этой заразой и вернутся домой мужики! Только поскорее бы…

Матрена выскочила к правлению и ахнула. Детишек казалось было гораздо больше, чем влезло бы в двое саней. Махонькие и постарше, они сидели на ступеньках правления или тихо стояли, прислонившись к бревенчатой стене. Никто из них не гомонил. Было очень тихо. Матрена присмотрелась и сердце у нее зашлось. Худущие какие! Аж страшно глянуть! Она окинула взглядом малышей, сидевших на ступеньках, и охнула. Пробежав последние несколько шагов, она на ходу подхватила со ступенек маленькую девочку в туфельках, которая уже клевала носом, засыпая, и ногой саданула по двери правления, распахнув ее.

– А ну! Быстро внутрь все! К печке! Бегом!

Бегом, конечно, никто не побежал. Сил у детей не было. Они потянулись за старшими ребятами, которые поднимая на ходу малышей, подталкивали их к входу.

– Матрена! Ты что это самоуправничаешь?

– А! Михалыч! Старый ты хрыч! Что это ты детишек на морозе бросил? Чай, не лето на дворе! Совесть есть у тебя, аль нет? Ты посмотри, в чем их привезли-то? Это тебе не валенки! – Матрена рывком поставила у печи табуретку и живо стянула с девочки и легкие туфельки, и рваные чулки. Осторожно приложив ножки ребенка к теплой печке, она принялась растирать ручки девочке.

– Моя ты рыбонька! Замерзла?

Девочка подняла глаза на незнакомую женщину, которая так громко кричала. Она была совсем не похожа на маму. Но что-то в ней было такое, что девочка не стала долго раздумывать, а, уткнувшись в грудь этой женщины, тут же уснула.

– Намаялось дите… – Матрена аккуратно переложила ребенка поудобнее и повернулась к председателю. – Михалыч! Вот ты вроде умный мужик, но как дело людей касается – совсем ума нема у тебя! Это ж дети! А ты их на улице бросил! Пусть замерзают?

– Да что ты мне… – Кузьма Михайлович включил было командный тон, но тут же притих, потому что Матрена шикнула на него и запричитала, запела колыбельную. Перейдя на шепот, он продолжил. – Ты мне тут не устраивай чего не надо, поняла? Их же только-только привезли. Не успел я еще. Да и глянь на них! Там же караул! Они мылись, небось, последний раз незнамо когда!

– А хоть бы и так! Что ж им теперь на морозе вместе с животностью своей замерзать? Не выдумывай мне! А то сейчас баб покличу, так живо на тебя управу найдем!

– Загрозила! Ты чего пришла-то? В хранилище ж должна быть ужо. Как там без бригадира?

– То и пришла, что Машка прибежала и сказала, что детвору привезли. Кто они, Михалыч? Да откудова?

– Из Ленинграда. – Михалыч понял, что гроза миновала, и подошел поближе. Говорил он теперь тихо, так чтобы дети не услышали. Хотя предосторожность эта была и вовсе ни к чему. Детвора, которая намерзлась в дороге так, что ломило руки и ноги, разомлела в тепле и уже большей частью спала, привалившись к теплой печке там, где хватило места, или приткнувшись по углам. – Беда там, Матренушка, беда страшная…

– Что беда, про то я знаю. А куда детвору-то теперь? Родня какая есть у них?

– Да какая родня?! – махнул рукой Михалыч. Ты глянь на них. Половина и имени своего произнести не умеет. Сопровождающие ихние, что везли-то, аккурат все полегли, когда поезд… Детву повыпихивали, кого успели, а сами… Эх! – Михалыч отвернулся, пряча слезы.

Сколько уж они видали этих эвакуированных… Но раньше-то это были взрослые. А если кто и попадался с ребятишками, то при мамках или родне дети были. А тут хоть плачь, хоть рыдай…

– Что ж делать будем, Михалыч? Глянь, какие они заморенные. Нельзя их дальше отправлять. Не доедут они никуда.

– Что предлагаешь?

– Давай народ собирать.

– Думаешь, возьмет кто? Свои по лавкам скачут.

– Или мы не люди? Где свои, там и этим место найдется.

Михалыч отловил соседского мальчишку и отправил его по дворам и в хранилище, где работали сегодня женщины.

– Чего звал, Михалыч? – Катерина, первая певунья на деревне и подруга Матрены, осеклась, шагнув за порог. – Это ж что такое?

– Дети, Катя! Не шуми! – Матрена потрогала пяточки девчушки, которая посапывала у нее на руках, и потянула с себя верхний платок.

Катя молча подошла и помогла ей освободить конец, на котором лежал ребенок. Матрена укутала ножки девчушки и кивнула на ребят.

– Видала?

– Страх какой! А худющие! Словно не кормили их…

– Так и не кормили же почти. Они из Ленинграда, Кать.

– Ох, горюшко! И куда их теперь?

– Сама как думаешь?

– Нельзя их дальше.

– Вот и я о чем. Бабы! Что делать будем?

– Деревня у нас большая. По дворам разберем. Только их все равно много. – Мария, соседка Матрены, покрутила головой. – Если только по двое-трое на двор.

– Я не возьму! – Капитолина, вдова с другого конца переулка Матрены, покачала головой. – Своих трое, куда мне еще? Не прокормимся.

– Правление поможет. – Михалыч кивнул на вопросительный взгляд Матрены.

– Много напомогаешь ты, Михалыч? Тут до весны бы протянуть…

– Ладно. Давайте так. У кого совсем беда – те пустые. А кто может – те возьмут.

– Ты это затеяла? – Капитолина нахмурилась, глядя на Матрену.

– Жизнь это затеяла, Капа. И перестань тут себя жалеть. Вон сколько тут бабонек и чуть ли не каждая с такой же бумажкой, как у тебя. Не хочешь – не бери. В твою сторону косо никто не глянет. Все знаем, что еле управляешься.

Девочка всхлипнула во сне, и Матрена покрепче прижала ее к себе, покачивая.

– Глянь-ко, в чем я эту пигалицу с крыльца забрала! – Матрена показала Капитолине туфельку. – И чулки как кружево у бабы Зины. Как не поморозилась еще!

Зинаида растолкала баб и наклонилась над мальчишками, которые спали вповалку в углу.

– На Мишаньку моего похож… Возьму его. И вот этих двоих.

Дело пошло веселее. Женщины тихонько будили детей и уводили их по домам.

– Мама! – девочка на руках Матрены вздрогнула и закричала.

– Тихо, тихо, моя рыбонька! Все хорошо будет!

Ребенок рванулся из ее рук. Поняв, что бежать ей больше некуда, девчушка разревелась.

– Ах ты, горюшко мое! Что ж ты плачешь, маленькая?

– Павлиииик… – малышка тянула руки к ребятам, которые столпились в другом углу избы.

– Павлик? Кто такой? – Матрена повернулась к мальчишкам.

– Это я. Она моя сестра.

Невысокий ладный паренек шагнул к печке, и девочка тут же успокоилась.

– Двое вас?

– Теперь – да. Была еще сестра. Да только… в поезде она осталась.

Мальчишка опустил глаза и протянул руки к девочке.

– Куда нас теперь?

– Ко мне пойдете? Матреной меня звать, фамилия – Зотова.

Мальчик поднял глаза, и Матрена ахнула. Такой синевы она никогда не видела. Мальчишка внимательно смотрел ей в глаза и думал. Потом медленно кивнул.

– Пойдем. Спасибо!

– Как звать-то ее?

– Ниночка.

Так дом Матрены пополнился двумя новыми жильцами. После того как Матрена в семи водах отмыла их в бане, махнув рукой на смущение Пашки и вопли Ниночки, оказалось, что кудри у девчушки точно такого же цвета, как косы у Маши, а Пашка хоть и долговязый, но худой настолько, что сквозь кожу видно каждую косточку.

– Что ж вас, совсем не кормили, что ли? – подкладывала кашу по мискам Матрена. – Ешьте, никто не отберет. Маша, молочка плесни им еще.

– Кормили. – Павлик ел медленно, хотя больше всего ему хотелось проглотить эту кашу с миской вместе. Ему казалось, что ничего вкуснее он никогда не пробовал. – По норме, как положено.

Он взял нож и отрезал небольшой кусочек хлеба.

– Вот столько давали нам.

Матрена зажала рот рукой.

– Как же ж вы…

– Мама нам свой хлеб отдавала. Только я брать не хотел. А она ругалась…

– Мамка ваша…

– Нет ее. Еще до нашего отъезда не стало.

– А батя? – Маша подвинула Павлику кружку с молоком.

– А отец на фронте… был… в самом начале еще он… – Павлик заплакал, уткнувшись в сложенные на столе руки.

Ниночка, глядя на брата, заревела тоже.

Матрена покачала головой и, почти силком подняв голову Павлика, заглянула ему в глаза.

– Не плачь, родный мой! Есть у вас теперь и дом, и родня. Родителей помните своих и чтите, а вот плакать не надо. Отплакались!

Матрена подошла к шкафчику и достала оттуда тряпицу, в которую был завернут сахар. Отколов несколько кусочков, она раздала его детям.

– Посластитесь! И пусть горе подождет за порогом. Не пускайте его в дом.

Дети прижились в семье Матрены. Павлик охотно брался за любую работу, помогая Матрене по хозяйству и охотно занимаясь с ребятами уроками. Маша не уставала удивляться, сколько он знает.

– Папа говорил, что нужно много читать! В знании вся сила! – Павлик объяснял Маше очередную тему, и она ахала, как легко и понятно он это делал.

– Павлик, тебе надо учителем в школе работать.

– Может быть и буду. Но это очень много учиться надо. А негде пока.

– Ничего, сынок, вот закончится беда эта и будет все. И учиться будешь, и другим ума дашь. У тебя это хорошо получается.

Ниночка, как будто успокоившись, что больше никуда бежать не надо, неожиданно разболелась. Она металась в бреду, сгорая от жара, и Матрена тихонько затеплила лампадку, которая осталась ей от бабушки.

– Помоги, Господи! Сколько вынесли эти дети… Спаси и сохрани!

Маша видела, как молится ночами мать, не отходя от кровати, где бредила Ниночка, и тихонько шептала следом за ней.

– Помоги…

Почему-то ей совсем не было совестно. Мало ли, что говорили в школе. Мама всегда знала все лучше. И если она так делает, значит это точно поможет. Вот только говорить об этом никому нельзя. Это Маша знала и понимала. Когда-то бабушка сказала ей:

– Не все верят, Машутка. Кто-то считает, что Бога и вовсе нет. Только я тебе так скажу. Коль нет Его, так и волноваться нечего, а коли есть Он там, на небе, так не грех и спасибо сказать Ему и попросить, о чем нужно. Бог ведь Он такой. Все видит, все знает. И все может. Это ты хорошо помни. А еще запомни вот что. Если ты чего просишь, да не получаешь, не спеши пенять Ему. Может не на добро просила. Мы ведь думаем по-своему, маленьким умишком, а Он-то – большим. И видит дальше, и знает больше. Поняла? Я вот тебе расскажу. Была у меня сестра. Ты ее не помнишь, давно это было, еще мамка твоя не замужем была, а махонькой девчонкой бегала. Сестра моя была красивая. Многие ее замуж звали, а только пошла она по любви. Батюшка наш ее сильно жалел и неволить не хотел. Выбрала сама, кого хотела. Да только он ее не выбирал. Уж как она молилась. Ночи на коленках стояла. Вот и вымолила себе того, кого присмотрела. Как уж там получилось, не знаю, а только позвал он ее замуж. Да только хорошего ничего там не вышло.

– Почему?

– А потому, что она его любила, а он ее – нет. Бил, издевался всяко. Троих детей она в сыру землю положила, а после и сама туда легла. Как думаешь, на добро просила?

– Нет!

– Вот и мне так кажется. Бог-то даст, а вот что делать с этим добром потом – большая задача.

Маша тогда кивала, не понимая и половины того, что говорила бабушка, но старалась запомнить каждое слово. И сейчас все это вдруг всплыло в памяти и, слушая мамину молитву, Маша тихонечко добавляла:

– На добро дай, Господи!

Ниночка поправилась. Зинаида принесла последнюю оставшуюся с лета крынку с медом. Капитолина, которая была знатной травницей, меняла составы, выпаивая Нину, и охала:

– Бедное дите! Нечем ей бороться-то… Сил нет.

Вместе, сменяясь у постели, они выходили Ниночку, и к весне, как только побежали ручейки по улицам, бледная, но уже окрепшая девочка садилась у окошка и смотрела, как пускают кораблики ее братья.

– Мама! Там опять! – Маша распахнула дверь и тут же ее прикрыла. Не хватало еще Ниночку застудить снова!

– Что опять, доча?

– Детей опять привезли!

– Пойдем, глянем! – Матрена привычным движением накинула платок на плечи.

За год Матрена приняла в своем доме больше двадцати ребятишек. Женщины качали головой.

– Куда столько? Как справляешься?

– А хорошо мы справляемся! Вот Федор вернется, так еще лучше будем!

Матрена лукавила. Тяжело было. Тяжело и хлопотно. Но, глядя, как укладываются спать ее дети, она улыбалась. В тепле, не голодные и кричать по ночам перестают через какое-то время. Значит страх уходит. Значит чувствуют они, что безопасно им в ее доме.

Федор вернулся. Единственный из всей деревни целый и на своих ногах. Кроме него да младшего сына Зинаиды, бумаги на которого пришли по ошибке, из мужиков в деревню не вернулся никто. Зинаида хлопнулась в обморок от счастья, а потом на радостях накрыла стол и сидела с сыном, держа его за руку чуть не до утра.

– Мама, я живой, живой! Ну, не плачь! Мы же теперь вместе! Никуда уж больше от тебя не денусь.

Федор, которому еще на станции Михалыч рассказал, что творится у него дома, сначала ошалел.

– Письма были давно. Шестерых взяла, писала.

– Так, то когда было! – усмехнулся Михалыч.

– Почта! Будь она неладна! Так сколько, Михалыч?

– Много, Степаныч, ох и много! Богатый ты теперь!

– Ну, жена, знакомь с детями! – Федор только крякнул, увидев, какая орава теперь живет в его доме. И замолчали самые языкатые сплетницы, глядя, как шагает вереница из парней вслед за отцом по деревне.

– Экая семья знатная получилась! – улыбался в усы Михалыч, провожая взглядом Матренин выводок.

* * *

Наши дни.

– Вот, Машенька. Здесь твоя прабабушка. А это, значит, прадед. Очень хорошие люди были.

– Я вижу, бабуленька! Раз, два, три…

– Двадцать шесть. Четверо своих и двадцать два приемных. – Ниночка протерла памятник, бережно смахивая пыль с подписей под именами родителей. – Все выросли. Ни одного не потеряли. Все в люди вышли. Да ты и сама видела. Брат мой, Павлик, как и хотел, учителем стал. Мама тогда целый год копила, чтобы его на учебу отправить. В Москве учился. Если посчитать, сколько из наших по ученой части пошли, так целую школу учителей собрать можно. А все благодаря родителям. И врачи, и военных трое, и даже певица у нас есть. Да ты помнишь! Мы к тете Наде ездили в прошлом году.

– Это та, что в Оперном театре поет?

– Она. Ох, как мама ее берегла! Все мечтала услышать в полный голос. Не получилось.

– Почему?

– Ушла раньше. Болела сильно. А потом и папа вслед за ней отправился. Все говорил: «Куда я без Матренушки…»

– Бабушка, а ведь они герои…

– Конечно, родная. Все по-разному Родину защищали. Родина – это ж не только земля, это еще и люди. А дети – это тоже люди, только маленькие. Их еще людьми сделать надо. Родители наши справились! Память о них живая по земле ходит и много лет еще ходить будет. А если кто забудет, так, как мама говорила: «Позору не оберется!»

– Не забудет… – Маша тихонько погладила памятник. – Я точно не забуду. И детям своим, если они у меня будут – не дам. Такое нельзя забывать.

– Нельзя, родная, нельзя… Грех это.

– Ба, ты ж неверующая!

– Это кто тебе такую глупость сказал? – Нина возмущенно фыркнула. – Много ты знаешь!

– А если Бога нет?

– Если нет – так и переживать нечего, а если есть? Вот то-то! Мамочка моя умная женщина была.

– А как же она в Бога верила, если тогда нельзя было?

– А кто может человеку запретить душу свою править? Никто! Я сама не помню. Это Павлик мне рассказывал, как отобрала она меня у смерти своей материнской молитвой. Я перед тобой стою, значит работает это? – Маша кивнула. – Вот и мамочка наша верила, что работает. А раз она верила, то нам тоже нужно. Ей лучше знать!

Маша кивнула и глянула на фотографию на памятнике. Все старые фото, которые она видела до этого, были на один манер. Суровые лица, поджатые губы. А Матрена улыбалась. И почему-то сейчас Маша поняла, что эта женщина несла в себе удивительную силу. И имя этой силе – Жизнь.

Моральный кодекс бабы Мани

– О! Марья! Ты-то мне и нужна! Стой! Подожди меня! – маленькая, круглая, как колобок, женщина замахала руками и прибавила шаг, догоняя мелькнувшую в конце проулка женщину.

– Чего тебе, Сима? – та, которую звали, обернулась.

Лицо у нее было странным. С одной стороны, на нем были все ее года до копеечки, все шестьдесят семь, и никак не меньше, а с другой…

Такие лики писали когда-то на иконах. Строгие, одухотворенные, сияющие каким-то своим, внутренним светом.

И глаза!

У Маши они были черные как ночь, и глубокие, словно озеро в лесу, недалеко от поселка. В нем никто из местных не купался. И даже близко подходить не решались.

Почему его обходили стороной, никто толком не знал. Верили слухам. А уж после того, как несколько лет назад там утонул пьяненький Василий, перепутавший тропинку в лесу по дороге в свой дом, который выделило ему лесничество, слухи сменились испуганным ропотом.

– Это Машка ему за себя отомстила! Ох, и ведьма! Столько лет ждала и все-таки достала его!

Высказать ей в лицо подозрения никто так и не решился, но матери поселка теперь строго следили за ребятишками, каждый погожий летний день начиная со слов:

– Узнаю, что на озере был, домой лучше не приходи!

Молодое поколение во всякие сглазы и наговоры не верило. На озеро, конечно, бегали втихаря, но купаться в нем все же побаивались. Черная, словно смоль, вода и манила к себе, и отталкивала, а дна не достать было даже палкой. Поэтому ребятня играла на полянах вокруг, собирала землянику и пугала друг друга рассказами о водяных и леших.

Куда идти, если вдруг мать узнает, что ее приказ был нарушен, знали все дети в поселке.

К бабе Мане, конечно!

Ее никто не звал тетей или по имени-отчеству. Только вот этим ласковым – баба Маня. Как свою бабушку, чьи руки всегда пахнут тестом.

А так и было! Мария пекла каждый день, точно зная, что прибежит кто-то из ребятни, голодный и заполошный. Чмокнет в щеку и попросит, приплясывая на месте:

– Баб Мань! Дай пирожка, а?!

Все дети в поселке знали дорогу к дому Марии.

А как иначе-то?

Там и пригреют, и накормят чем-нибудь вкусным, и пожурят. Но так, что не обидно будет, а новая сказка пойдет потом гулять по поселку с обязательной присказкой:

– Не проболтайтесь, что это баба Маша рассказала!

Детей Мария очень любила, и болью неизживной горело у нее в душе то, что сама она матерью так и не стала. Вот потому и привечала Мария чужих ребятишек. И весь поселок, конечно, знал, что они бегают в ее небольшой опрятный дом на краю поселка. Знал и молчал.

И были тому причины.

История эта была грязная и страшная. Ее передавали своим дочерям по секрету, пытаясь уберечь от беды.

– Не ходи вечерами одна! Не надо, доченька!

– Почему, мам? Кто меня здесь тронет? Все ж друг друга знают!

– Марию, вон, тронули! Да так тронули, что всю жизнь девке испоганили!

– Как?!

– Пока отца нет – слушай! И помни! Узнаю, что где-то трепанула языком своим, не помилую! Не посмотрю, что заневестилась! Хворостину возьму и по всему поселку погоню, поняла?!

– Ой, мам! Ну что ты со мной как с маленькой? Рассказывай!

– Ладно… Историю эту мне бабушка рассказала. Она с Машей дружила, хоть и чуть помладше была. С Машей и с подругой ее, Танечкой Селиверстовой…

– А это кто, мам? Я такую не знаю!

– И не можешь знать. Селиверстовы давно уже уехали из поселка. Вот как Танюшку свою схоронили, так и подались отсель, чтобы душу не надрывать лишний раз.

– А что с ней случилось? С Таней?

– А вот я тебе и рассказываю. Слушай, а не перебивай!

– Молчу!

– Танюшка была самой близкой подружкой Маши. Дружили так, что в поселке пошучивали. Сестры! Не иначе! Родились с разницей в день, жили в соседних дворах, и похожи были, как две капельки. Но это как раз и неудивительно. У нас в кого пальцем не ткни – двоюродный плетень нашему забору! Отцы девчонок были какими-то дальними родственниками, вот и получились две березки – беленькие, стройные, глазастые! Только у Маши глаза черные, а у Танюшки зелень колдовская. Маменька ее постаралась. Дюже красивая девка была! Привез ее Танин отец откуда-то издалека. Подробностей я не знаю. Не любили ее в поселке. Красивых баб-то не жалуют. Мало ли. А вот Машина мать с ней дружила. Она ее и спасла, когда Танюшкина мамка чуть за дочкой не отправилась. Не побоялась, нырнула в озеро и вытащила свою подружку. А потом вещи ей собрала, да и отправила отсель куда подальше. Знала, что не выдержит она, придет снова на берег и тогда уж не факт, что кто-то рядом окажется.

– Мам! Ты рассказывай по порядку!

– А я как?

– Как заяц! С кочки на кочку скачешь! Что случилось-то с Таней?

– Беда, доченька! Страшная беда! Хуже беды для девки и придумать нельзя! Ссильничали ее, горемычную!

– Ой!

– Вот тебе и ой! И главное, почти средь бела дня! На вечорках…

– Как такое возможно?! Там же весь поселок собирается!

– А вот так! На то эти ироды и рассчитывали! Что помаячат, сколько надобно, а потом дело свое черное сделают! Алиби, чтоб их окаянных! Танечка ведь очень красивая была… Сватались к ней. Вот и Васька, сын агронома, клинья подбивал. Да только она не пошла за него. С гнильцой был парень. Вредный, мелочный. В школе не раз скандалы устраивал. И, главное, сам всегда ни при чем! Стравит ребятишек и любуется со стороны. Директором школы тогда Танина бабушка была. Ох, она его и гоняла за это! Умная была женщина! Все видела. Ну и, конечно, когда он в их дом заявился, чтобы Танюшку замуж звать, ему тут же от ворот поворот дали! Не жених…

– А дальше?

– А дальше… Собрал он еще таких же вот, непутевых, да и подбил их на черное дело… Поселок-то у нас большой, всякого люда довольно.

Хороших, конечно, больше, но всякие встречаются. Нашлась же орясина! Что б им черти там на сковородках покоя не давали, подлецам!

– Мам, успокойся!

– Да как тут успокоишься, доченька, если у меня у самой две девчонки! Как вас уберечь?! Чтобы не обидел никто, не сломал, как былиночку! Что может девка против пяти здоровых парней?! Ничегошеньки! Маша с Таней и вдвоем не справились… Эти упыри их прихватили у Машиного дома. Там же, сама знаешь, два шага, и лес. Уволокли их тихо. Те даже пикнуть не успели. Никто ничего не услышал. Матери-то девчонкам верили. Спать ложились рано, а двери оставляли открытыми. Да и кто их когда у нас закрывал?! До полуночи сидеть да детей повзрослевших ждать – потом днем не управишься. Хоть и небольшое, а хозяйство, да и работу никто не отменял. Девчонки и сами время знали. Помогали же родителям. Старались возвращаться вовремя. У отца Таниного лайка была. Пустобрех страшный. Так этот гад, Васька, ее два месяца мясом кормил, чтобы не вякнула. Она, конечно, брехнула, но отец Танин решил, что дочку встречает. Повернулся на другой бок, да и уснул.

– А девочки?

– А что девочки? Эти нелюди их в лес подальше уволокли. Справились! Там все и случилось. Маша, понимая, что будет, Таню собой закрыла. Просила, на коленях стояла, чтобы взяли ее, а Танюшку отпустили. Васька и сделал вид, что согласился. А сам Таню потом в лесу догнал, да и… Танечка не такая крепкая духом была, как Маша. Понадеялась на ноги свои быстрые. Думала, что успеет. Но то ли испугалась, то ли еще что, а только заплутала в лесу, который с самого детства как свои пять пальцев знала. Выскочила на берег озера, и только тогда поняла, что до поселка ей не добраться вовремя. А там и Васька ее догнал…

– Мам…

– Вот тебе и мам… Домой она так и не вернулась. Прям с того берега и ухнула в озеро. Так ее и не нашли… Там какие-то течения что ли, донные, или еще что… Следователь, что из города приезжал, рассказывал. Мать Танина все ходила на этот берег, звала дочку. Машина мать ей даже сороковины справить по дочери не дала… Понимала, что не удержит. А там еще трое ребятишек мал мала меньше… Как им без мамки-то? Поговорила с мужем, с соседом, да и уехала Танина родня из поселка. Причем не только родители подались. Все пять дворов Селиверстовых снялись. По тем временам это очень сложно было, но они всегда друг за друга горой стояли. И про все забыли, когда увидели глаза Танюшкиной матери. Была зелень изумрудная, светлая да прозрачная, а стала… Жижа болотная и то краше… Словно смыли с бабы всю красу…

– Конечно… Ребенка потерять…

– Понимаешь, да? Это такая потеря, какую никто и никогда не возместит…

– А Маша?

– А Маша сильная… Никому ничего не говорила, замкнулась в себе, а только ее не раз на том берегу видели… Может, и хотела за подружкой шагнуть, да только гордость и ярость не дали ей. Она поклялась, что всех, кто это сотворил, – накажет.

– Получилось?

– Следователь помог. У него своя дочка такого возраста была, как девчонки наши. Он Машу вызывал к себе, а после сам плакал как ребенок. Это Машина мать рассказывала. Наказала обидчиков своих Маша? Ну можно и так сказать. Посадили их. Дали все, что заслужили, но по мне, так мало! Очень мало! Танечки уж не было давно, а Васька свое отсидел и вернулся. Единственный из той банды. Как его мужики наши сразу не порешили – не знаю. Он в поселке не задержался. В лесничество ушел. И не боялся же, ирод, по лесам шастать! И стреляли в него не раз, а все ему нипочем было. Да только Бог не Тимошка, видит немножко. Дальше я тебе расскажу то, что все в поселке знают, но никто и никогда громко не рассказывал. Только девкам своим, вот как я сейчас. И ты не болтай, дочка! Не надо этого делать!

– Мам, обещаю! Никому!

– Ой, знаю я твой язык! Болтливая, как сорока! Но тут не только Васьки касается! Маши тоже! А потому – молчи! Поняла меня?! Мария не за то столько вытерпела, чтобы какая-то малявка ее в тюрьму отправила!

– Ого!

– Вот тебе и ого! Маша ведь осталась в поселке. Не уехала никуда. Это странно, ведь родители ее могли отправить к родственникам, и жизнь по-другому у нее сложилась бы… Ну да что уж теперь… Быльем поросло…

– Как она жила после всего этого?

– Трудно жила… Ворота ей никто, конечно, не мазал. Жалели. Но и замуж никто не звал. Ни одна мать в поселке сыну своему такую жену не желала. Сложно, девочка, с людской неприязнью жить. Вроде и не виновата ни в чем, а всяк в лужу макнет, да еще и голову придержит. Не поднимай, мол, недостойна! А чем это она достоинство свое запятнала? Не сама же за ними пошла?! Не манила, не просила такой судьбы себе! Танина мать Машу к себе звала. Умоляла переехать. Но Мария отказалась. Родители ее после всего случившегося один за другим ушли, и осталась Маша с двумя братьями и сестрой на руках. Младшенькой тогда лет пять было, что ли… Никого не отдала в детский дом. Никого не бросила. Всех на ноги подняла и в люди вывела. Один из братьев в соседнем поселке живет, помогает ей, а остальные разлетелись кто куда. Приезжают раза два в год, не забывают ее. Маша все сделала, чтобы выучить их. В город отправляла, хоть и говорили люди, что не надо. Тяжело будет. А она косынку перевяжет потуже, усмехнется так это кривоватенько, и в ответ: «Не трудности это! Так, бирюльки!»

– Мам, а Васька?

– Погоди! Дойдем и до Васьки. Как Машины-то разъехались, так вскорости он и вернулся. А Маша одна. Так у этого нелюдя хватило совести прийти к ней и спросить, пойдет ли она за него! Мол, ее-то он не попробовал!

– Мама!

– Ага! Маша с ним церемониться не стала. Ухватила в сенцах топор и погнала Ваську по всей деревне! Чудом не порешила! Мужики помешали. Не допустили, чтобы она грех на душу взяла!

– Может, и зря!

– Про то никто не знает, доченька. И ничего на свете не бывает просто так. Жена председателя, Галина, этот забег видала. Она болела очень. Не одну операцию перенесла. Третьего сынишку рожала, и что-то у нее там разладилось. Врачи помочь хотели, но, видно, не всякой беде можно. А Галина ведь молодая еще совсем была. И тридцати не исполнилось. Муж-то у нее куда старше был. Долго не женился, а потом привез откуда-то Галинку. Хорошая бабочка была, справная! Хозяюшка – любо-дорого в дом зайти! Но странненькая немного. Как узнала, что болеет, все ходила по поселку и присматривалась.

– Зачем?

– Жену мужу своему искала, а детям – мать! Понимала, видно, что ей недолго осталось.

– И впрямь странная!

– Ладно! Тебе ли судить? Своих нарожаешь, тогда поймешь!

– Молчу!

– Вот и молчи! Не о том сейчас речь. Галя как Машу увидела с топором, так в тот же день скрутилась и пошла «свататься».

– Ничего себе!

– Себе как раз и ничего, доча. Галя о детях думала. А еще знала, что муж у нее один не продержится. Приведет кого-нибудь в дом. Вот и обезопасила и себя, и детишек, да и его, как выяснилось. Двух дней не прошло, и Маша к ним в дом перебралась. Все поняла, уступила Галине и языки злые моментально в узел завязала. Кто-то ей посмел вякнуть про мораль. Мол, негоже ей в дом, где жена еще живая… Так она так его раскатала, что весь поселок замолчал. Бабушка мне не рассказывала всего разговора, который в правлении тогда состоялся. Она секретарем там работала и все слышала. Но кое-что я запомнила: «Мораль? А что этим детям ваша мораль да правила? Накормит она их? Обласкает? На ноги поднимет? Охота вам думать, что я гулящая – да ради Бога! Он таких, как я, не стеснялся! Но узнаю, что детям кто болтанул лишнего – не обижайтесь! Не прощу!». Бабушка говорила, что на Машу смотреть тогда было страшно. Глазищи огромные, сама вся белая! Как есть – ведьма!

– Вот это женщина!

– Именно! С большой буквы, доченька! Галю она доходила, потом детей ее подняла как своих. А с мужем Галины они, почитай, лет десять как соседи жили. Немногие об этом знали, ведь расписались они почти сразу, как Гали не стало. Потом уж сошлись, конечно. Стали мужем и женой по-настоящему. Муж Машу очень любил. Надышаться на нее не мог. И дети ее матерью приняли. Особенно после того, как старшенький на утреннике в школе подбежал к ней что-то спросить, что ли, и мамой назвал. А кто-то рядом возьми, да и ляпни, что не мама она, мол, тебе. Ой, что там было! Дети-то все знали. Маша никогда и ничего от них не скрывала, хоть и взяла малышами совсем. Портрет их матери, Галины, на самом видном месте в доме висел. Но сердцу ведь не прикажешь… Как ребенку отказать, когда он к тебе руки тянет и мамой зовет? Какое сердце такое выдержит?

– А дальше?

– А дальше муж Машин воспаление легких перенес, да как-то не долечили его, что ли… А, может, сам где застудился. Про то неизвестно. А только проболел он недолго, и осталась Маша с детишками одна. Работала, детей поднимала, себя не щадя. Братья и сестра ей помогали как могли. Сколько-то лет они так жили, а потом Машина дочка приемная подросла. Она хоть годками и маленькая была, а в отца пошла – высоконькая на ножках. Вот ее Васька и заприметил.

– Мама! Как же так?!

– Не кричи! Оглохну! А вот так… Караулил ее после школы. Не раз его видели. И кто-то догадался Маше сказать. На следующий же день она дочку в школу не пустила, а сама пришла в тот дом, где Васька с дружками гулял. Убедилась, что он там, и до поздней ночи ждала, когда он домой направится. Знала, что пойдет.

– И что она сделала?

– А вот слушай! Мужики, конечно, с которыми Васька пил, пьяные были и веры им особой нет. Да только Машу с Василием видели еще Смирновы. Катя Петренкова как раз замуж собиралась за Вовку Смирнова и торчала у калитки со своим мужем будущим, пока мать ругаться не начнет. Так вот… Они в один голос твердили, что, когда Васька вышел из дома, Маша спокойно так вышла на середину дороги, что к ее дому родительскому вела, и поманила его за собой. Вот так! Просто пальцем поманила, и он пошел! Смирновым интересно стало, и они пошли за ними. Так вот Маша Ваську на берег озера привела, сказала ему что-то тихо-тихо, а потом просто шаг назад сделала. А он с берега сиганул, хотя весь поселок знал, что плавать Васька не умел.

– Ой, мамочки…

– Ага! И знаешь, что еще удивительно?

– Что?!

– Озеро его не приняло. Нашли на следующий же день его мужики. Страшный, говорят, был настолько, что крышку его мать просила не поднимать, когда хоронили. Да никто и не рвался. Плюнули и даже поминать не пришли!

– Ну и правильно!

– Даже спорить не стану! Вот такая жизнь бывает страшная, доча… Ты все поняла?

– Все, мам… А как Маша обратно в свой дом вернулась? Ведь она там теперь живет?

– А Маша после того, что с Васькой случилось, вроде как успокоилась немного. Посветлела лицом и еще пуще прежнего вгрызлась в хозяйство. Дочку замуж выдала, определила ей отцов дом, а сама в свой, родительский перебралась. Видала, какой он? Мужчины, что братья, что сыновья, не оставляют Машу. Следят, чтобы не надрывалась.

– Молодцы!

– Что-то ты какая-то интересная у меня? Или чудится?! Сказать что-то хочешь?

И щеки девушки начинали алеть, а руки сами тянулись к матери.

– Мам, меня Пашка Севастьянов замуж позвал…

– Моя ты рыбонька! Что ж ты плачешь?! Не хочешь за него?

– Хочу… Я люблю его, мам!

– Вот и слава Богу! Вот и счастье в дом! Павел парень справный и я его сыном с радостью назову! Ну-ка, пусти меня!

– Мам, ты куда?!

– Так, к Маше! У нее ж очередь на караваи свадебные! А такие, как она печет, никто в поселке не умеет!

– А что в них такого особенного?

– Уж не знаю, что там за секрет, а только те, кому Мария в каравае не отказала, живут счастливо. Иногда ругаются, конечно, не без этого. Все ведь люди… Но дома их крепко стоят. И дети там растут здоровые. И в хозяйстве все спорится. Все, побежала я! А ты, давай-ка, тоже поворачивайся! Сватов принимать как положено надо!

И Серафима запыхается, пока добежит от своего конца поселка до Машиного. А потом, не в силах сдержать счастья своего, обнимет ту, к которой в поселке и подойти-то лишний раз боялись.

– Маша… Каравай!

– Сподобился все-таки Пашка? – Мария расцветет в улыбке, и лик ее станет похож на Вифлеемскую Богородицу, которую, конечно, ни Маша, ни Сима никогда не видели.

А если бы увидели, то удивились бы, насколько похожа Мария на этот образ.

– Будет каравай, Сима! Самый лучший! Девочка у тебя хорошая, да и Павлик мне не чужой.

И Мария обнимет Серафиму, а потом зашагает к своей калитке.

Дел-то невпроворот!

Через неделю у нее именины, а это значит, что соберется вся семья. И дети приедут, и братья, и сестра. А главное – внуки! И нужно будет усадить их всех вокруг стола, который сколотил когда-то еще Машин отец. Выдать скалочки и скомандовать:

– А, ну! Давайте весну звать!

– Бабанька, а как?

– Жаворонков налепим! Они птичек позовут, а за ними и весна придет!

– А я не умею…

– Научишься! Думаешь, легко это, людям счастье скликать? Нет, милый! Но учиться этому – святое дело! Что ты – то и тебе! Вот так эта жизнь устроена. Не всегда справедливая, но ее хорошей мы делаем, а не кто-то еще! Вот ты жаворонка сделаешь, мамочке своей подаришь, и она порадуется. Так?

– Так!

– Вот ради этого и стоит жить, мой хороший! Чтобы кому-то от тебя светло да тепло стало! Бери скалочку, я покажу!

Не путай чемоданы, Вася!

– Васька, паразит такой! Опять бедлам устроил?! Да сколько ж можно! Как матери не стало, так совсем с катушек слетел! А, ну! Разгоняй свою компанию веселую! А то я сейчас участковому позвоню! Он тебе быстро объяснит, как вести себя надо! Слышь, что говорю-то?! Обормот!

Соседка погрозила кулаком стоявшему на своем балконе и смотрящему в небеса Василию, но тот в ее сторону даже не глянул.

Он стоял, стиснув давно некрашеные перила, и вглядывался в просвет между тучами, которые заволокли небо над городом. Уже вторые сутки тучи танцевали над крышами, то приседая низко-низко, так, что казалось, еще чуть-чуть и коснутся они своими иссиня-черными подолами старых телевизионных антенн, еще кое-где венчавших крыши, то поднимались выше, сверкая кружевами выбеленных прятавшимся за ними солнышком нижних юбок. А иногда эти непрошеные гостьи принимались глухо и угрюмо ворчать, словно старые матроны на балу, где никто уже не приглашает, а танцевать еще хочется.

Василию эти церемониальные грозовые танцы всегда нравились, и он не упускал возможность полюбоваться ими. Соседку он даже слушать не стал.

Думал о своем…

За спиной шумела чуть пьяненькая уже компания, но Василию было не до них. Половину из этих людей он даже не знал. Их привела Ирина, коллега матери. Сказала, что нужно все сделать по-человечески. А это, видимо, значило, что нужно наварить сладкой каши, уставить стол бутылками и позвать гостей.

Василий этого не понимал. Зачем в его доме эти люди? К кому они пришли? Маму они не знали, а потому и вспоминать им о ней было нечего.

Но Ирина, с которой мать Васи когда-то приятельствовала, настаивала на своем.

– Она мне не чужая! Вася! Как ты так можешь? Традиции соблюдать надо! Их же не просто так придумали! Будет мама твоя там маяться! Пути не найдет!

– Где, Ирина Михайловна? Где она будет маяться? – Василий пожимал плечами.

В загробный мир он не верил, но очень хотел. От одной мысли о том, что маму он больше никогда не увидит, ему становилось плохо. Совсем как в детстве, после катания на карусели. Однажды он уговорил маму позволить ему прокатиться на аттракционе не разок, как обычно, а трижды. И потом долго сидел на лавочке, пытаясь справиться с накатившей тошнотой, пока мама бегала за водой, а потом мокрым платочком вытирала ему лоб.

– Васенька, я же говорила – не надо!

Даже сердясь, она никогда не кричала на него и не ругалась. Смотрела чуть укоризненно и ласково и качала головой.

– Васенька, нельзя так…

Никто из соседей и знакомых не понимал, почему это спокойное и тихое: «Васенька» действует на него не хуже хорошей порки.

А он просто не мог огорчить ту, что была для него всех дороже.

Они жили вдвоем.

Мать Василия была воспитанницей детского дома и о родственниках своих, если они где-то по белому свету и скитались, понятия ни малейшего не имела.

Когда-то у Васи был и папа, но его не стало, когда мальчику исполнился всего год. Родители Васиного отца от внука тут же открестились, не желая ничего знать ни о невестке, которая с самого первого дня ко двору не пришлась, ни о мальчике, которого так и не успели узнать, поскольку видели по собственной воле лишь раз – на выписке из роддома.

Мать на общении Васи с бабушкой и дедом настаивать не стала.

– Насильно мил не будешь…

Фотографию отца, лучшую из тех, где он был в гражданском, она увеличила, сделала три копии и повесила на стены – в своей спальне, гостиной и комнате Васи.

Чтобы мальчик помнил…

И Вася, пока рос, каждый день просыпался с мыслью о том, что у него когда-то был самый лучший в мире папа, который его очень любил. И пусть судьба-злодейка решила, что Васе второй родитель рядом не нужен, память, оставшаяся от отца и тщательно переданная от матери к сыну, была ей не подвластна.

Отец ушел внезапно, по дороге с работы домой. Просто присел на лавочку у остановки автобуса, и люди даже не сразу поняли, что ему нехорошо. Скорую вызвали, но было уже поздно.

– Сердце… – рассказывала позже мама Васе о причинах произошедшего. – Оно у твоего папы было большим и любящим. Вот и не выдержало. Столько зла вокруг… Никаких сил не хватит…

Конечно, маленький Вася не понимал, о чем говорит мама.

Но когда он подрос, она подробно и без утайки рассказала сыну, кем работал отец и почему не смог вынести предательства тех, кому должен был по службе доверять от и до.

– Подставили его, сынок. А он это даже не сразу это понял. Всегда считал, что на страже закона стоят только честные люди.

– А это не так?

– Что мне сказать тебе, сын? Наверное, лучше правду? Нет. Не так. Потому, что люди очень разные. Есть те, кто думает о других. Пусть и не всегда. Таких альтруистов, которые все для других и ничего себе, на свете очень мало. Но если человек хотя бы в рабочее время думает о том, что трудится для общего блага, то о нем можно сказать, что он поступает по-человечески. А есть другие… Они думают, Вася, только о себе. И готовы закрывать глаза на что угодно, лишь бы им от этого что-то перепало.

– Эти люди обидели папу?

– Они предали его. Предали его доверие. Из дела, которое он вел, пропали важные документы. И папа точно знал, кто это сделал и зачем, но исправить эту ситуацию не мог никак.

– Почему?

– Потому, что если это делает человек, который стоит выше тебя по положению и должности, то спор с ним может закончиться так же, как у Дон Кихота.

– Это ты о том, как он с ветряными мельницами воевал?

– Именно, сын. Ты очень умный мальчик.

– Мам, а как тогда доверять людям? Ведь подобное может сделать любой человек?

– Может. Но не обязательно должен. Если не иметь веры в людей, то как жить тогда, сын? Невозможно. Немыслимо…

– Это так сложно, мам…

– Очень! Ты прав… Будь осторожен! Будь внимателен! Доверяй в первую очередь себе и своим суждениям. Пусть они не всегда будут правильными, но осторожность может дать тебе преимущество. Будь папа осторожен… Но не будем об этом.

– Почему?

– Потому, что нельзя жить задом наперед. Нельзя все время смотреть в прошлое. Это может плохо кончиться. Нужно делать выводы, пусть и горькие, и идти вперед. Кто предупрежден, сын, тот вооружен. Запомни это! Я не знаю, какую дорогу ты для себя выберешь. Просто помни, пожалуйста, о том, что я сказала. Обещай мне, что будешь помнить!

– Обещаю, мам…

Но мама рассказывала Васе не только о плохом. Хорошего было куда больше. Она возила Василия по местам, где бывала с мужем. И благодаря этому, мальчик прошел все дороги, о которых помнила мама, и где когда-то ходил его отец. Она смогла показать сыну ту часть своей жизни, которую он не знал и не мог помнить, но в которой уже был.

– Сюда мы ездили, когда я носила тебя, Васенька. Мы гуляли с папой по этому парку и мечтали о том, каким ты будешь.

– А ты знала, что у тебя буду именно я?

– Наверное… – Галина задумчиво смотрела на сына, а потом улыбалась. – Нет! Точно знала! Тогда не было такой диагностики, которая могла бы определить пол ребенка, и мне все твердили, что будет девочка. Даже папа твой сомневался. Его мать говорила, что у меня форма живота какая-то особенная, и потому точно будет девочка. А я откуда-то знала, что будешь ты. Мальчишка… Мой сын…

– Папа меня ждал?

– Очень. Вась, я не видела более счастливого человека в своей жизни, чем твой отец в тот день, когда тебя впервые увидел. Ты для него был как открытие… Самое важное в жизни. Самое долгожданное. Знаешь, ты был той самой его мечтой, которая сбылась…

Конечно, со временем, Вася для себя многое понял. Например, то, почему бабушка и дед не захотели его знать. Но обиды, опять же, благодаря маминым объяснениям и стараниям, у него на стариков не было. Зачем? Кому от этого будет хорошо? Ему? Вот уже точно – нет! А им? Как там было про два понедельника? Ну и нечего! Стариков жалеть надо! Пусть даже они этой жалости и не заслуживают.

После того, как мамы не стало, Вася набрал-таки номер бабушки. Хотел услышать хоть чей-то голос из тех, что слышала когда-то мама.

Но женщина, которая ответила ему, говорить с ним не пожелала.

– Не звоните сюда больше, молодой человек! Мы вас не знаем. И знать не хотим!

Василий немного послушал гудки отбоя, а потом отложил телефон в сторону, и мамин голос все-таки зазвучал. Он услышал его так четко и ясно, как будто она стояла рядом.

– Васенька, не надо. Пусть живут с тем, что имеют. У тебя багаж другой. А потому – не путай чемоданы, Вася! Не стоит!

Присказка про багаж была у Васиной мамы любимой. Ее историю она рассказала сыну, когда они впервые поехали на юг, к морю.

Васе было тринадцать, и он до этого ни разу не видел моря. Только на картинках и в кино.

Мама работала на двух работах, но скопить денег на такую поездку быстро ей было не под силу. Всегда находились какие-то другие дела и заботы.

Пенсию, которую они получали, мама не трогала. Старалась справляться своими силами, приговаривая:

– Будет тебе, Васенька, квартира. Пусть маленькая, но своя. Поживешь там, освоишься, научишься сам управляться, а потом, когда у тебя семья появится, я туда перейду, а тебе оставлю ту, в которой мы живем.

– Мам, я не хочу, чтобы ты жила отдельно. Мы всегда будем вместе!

– Нет, Вася! Это неправильно! На одной кухне не может быть двух хозяек. Даже если мне достанется самая лучшая невестка на свете, правильным будет, если нам не придется делить с нею кастрюльки и сковородки. Молодая семья должна жить отдельно! Точка! Это мое мнение, сын. И ты должен с ним считаться. Я буду помогать, если попросите. С удовольствием возьму на руки твоих детей. Но постараюсь исключить любую возможность конфликтов. Я хочу, чтобы ты был счастлив.

– Я не смогу быть счастлив без тебя! Как ты этого не понимаешь?

– А почему без меня? Людям не обязательно держаться за руки, чтобы оставаться близкими и родными. Я могу уехать на другой конец страны. Но разве буду я тебя любить от этого меньше?

– Нет…

До этой поездки крошечная дачка, которая осталась от отца, была для Васи и его матери настоящим спасением в жаркие дни. Недалеко от города, в живописном месте, рядом с большим озером и железнодорожной станцией, она становилась для них пристанищем на все лето. Здесь было тихо и раздольно. А еще были знакомые и друзья родителей, а у Васи – большая компания из таких же подростков, как он сам. Здесь были песни у костра, картошка, обжигающая и пачкающая сажей пальцы, вкуснее которой не было ничего на свете, утренняя рыбалка, с которой Василий почти всегда возвращался с уловом, и первая любовь его – Леночка. Соседка, ровесница, подруга… С Леночкой Вася сначала лепил куличики, потом сидел с удочкой на берегу, а после катал на велосипеде, пока родители не купили девочке свой.

Нужно ли говорить, что Васе море не снилось и ехать туда он не очень-то и хотел?

Но мама его об этой поездке мечтала. Первый и последний раз в своей жизни она была там с Васиным отцом и мечтала показать сыну места, которые остались в ее сердце, то тревожа воспоминаниями, то утешая душу.

Вася тащил по перрону чемодан и тихонько бурчал себе под нос, что больше всего на свете хотел бы очутиться сейчас на даче и сидеть с Леночкой на берегу озера, глядя, как другие ребята ныряют с высокого берега. Он почти шептал, не желая расстраивать маму, но так увлекся этим занятием, что чуть не сшиб с ног женщину, которая спешила в сторону вокзала.

– Ой! Молодой человек! Смотрите, куда идете!

Вася засуетился, помогая женщине поднять книгу, которую та уронила, столкнувшись с ним, и случайно ухватил за ручку чужой чемодан.

– Вась, оставь в покое чужие вещи! Мы на поезд опоздаем!

Мама вмешалась, приобняв его за плечи и извиняясь улыбкой за неосторожность сына. И женщина, которая еще минуту назад готова была разразиться гневной тирадой, вдруг улыбнулась в ответ:

– Хороший у вас мальчик! Хотела бы я иметь такого сына…

– Мне тоже нравится! – рассмеялась в ответ мать Васи и, подтолкнув сына, махнула женщине рукой на прощание. – Пусть у вас все получится! Я от всей души желаю вам этого!

Женщина ахнула, но Вася не понял почему. Просто запомнил ее удивленно расширившиеся вдруг глаза и робкую улыбку.

– Мам, почему ты так сказала? – пристал он с расспросами к матери, как только поезд тронулся.

– Сама не знаю, сынок. Просто повторила пожелание, которое когда-то подарили мне.

– Как это?

– А вот так! Убери чемодан на полку, и я расскажу.

Василий выполнил мамину просьбу и пристроился за маленьким столиком.

– Мы с папой ехали на море. На таком же вот поезде. Такие же боковые места в плацкартном вагоне и предвкушение того, что нас ждет. Мы не думали ни о чем, просто радуясь тому, что имеем в моменте. Твой отец умел это. Радоваться мелочам и ценить время. И меня учил.

– А этому нужно учиться?

– Конечно! Далеко не все люди это умеют. Многие бегут без остановки, стремясь к чему-то новому всю свою жизнь, а потом выясняется, что все хорошее уже случилось. И здоровье, и любовь, и радость. А они ничего не заметили. Пролетели мимо, мечтая о большем и не понимая, что эти моменты светлые уже никогда не вернуть. Такая вот наука, сын. Она простая, но дается не каждому. Точнее, не так. Понимание рано или поздно приходит к каждому, но вот правильно принять это знание дано не всякому.

– Я, кажется, понял…

– И это прекрасно! Я рада, если это так.

– Мам, а дальше?

– Ах, да! Я отвлеклась. Ну так вот! Едем мы, мечтаем, и на какой-то станции выходим подышать свежим воздухом. Жара ведь, лето… В вагоне душно было, а тут ночь, уже южная, над головой. Шумный вокзал, где все куда-то спешат, и мы среди этой толкотни, счастливые до невозможности… Твой папа отошел на минутку, чтобы купить воды, а я разглядывала людей, которые бежали, шли, плелись, обвешанные чемоданами и сумками. И наблюдать за ними было так интересно, что я увлеклась и не заметила, как прямо на меня движется тележка носильщика. Она ударила меня по ноге, я шагнула в сторону и сбила с ног женщину, которая спешила на поезд, стоявший на соседнем пути. Ее чемодан отлетел в одну сторону, сумочка – в другую. Она испугалась. Я испугалась. Даже папа твой, который уже спешил в нашу сторону, и тот испугался. Я думала, что эта женщина обругает меня, накричит, заставит краснеть, а она вдруг улыбнулась, сидя на грязном перроне, и протянула мне руки. «Ну же, милочка! Помогите мне подняться! И вернуть мой багаж! Он мне дорог, как память. Последней у меня уже почти нет, а потому нужно беречь хотя бы остатки. И давайте постараемся не перепутать мой чемодан с чужими. Чужой багаж мне не нужен! Запомните! Он никому не нужен! Чужой-то багаж! Боже! Что вы так побледнели?! У вас такое прелестное личико, что мне не хочется с вами ссориться! Поверьте, это пустая трата драгоценного времени! И никому не надо! Вам надо? Нет? Ну и мне ни к чему! Давайте пожмем друг другу руки, и я побегу дальше! Меня впереди ждет счастье! А вас?» Я помогла ей подняться и привести себя в порядок, пока она говорила, и эта женщина посмотрела на меня так внимательно, пристально, что я даже немного испугалась, а потом сказала: «Я желаю вам, чтобы все получилось и случилось! И поверьте, так и будет!». Откуда ей было знать, что мы с папой мечтаем о ребенке?! О том, что у меня проблемы со здоровьем? Она не могла этого знать и сказала, скорее всего, эту фразу просто так. Но для меня эти слова почему-то стали пророчеством. Из той поездки мы привезли тебя…

– Мам, а это страшно? Становиться мамой?

– Не буду тебе врать. Очень! Я боялась рожать. Боялась брать тебя на руки. Мне некому было объяснить, что мама ребенку навредить не может. Если она… мама… Я поняла это сама. Пусть и не сразу, но поняла. А еще поняла, что если уж ты стал родителем, то обратного пути нет. Есть только дорога вперед. И тебе придется пройти по этой дороге. Неся на руках своего ребенка…

– Не всегда же на руках, мам! Я, вон, уже какой! На ручки не возьмешь!

– Всегда, сынок… Всегда! Ты потом это поймешь. Когда вырастешь и станешь отцом.

Василий прислушался к грому, где-то далеко начинавшему играть на своих барабанах, и подставил лицо первым каплям идущей на город грозы. Теперь стало легче. И слезы, которые смешались с дождем, больше никому не могли рассказать о том, что творится у него на душе.

За его спиной, в гостиной, что-то разбилось, и Василий вздрогнул.

«Достаточно, да, мам? Хватит! Пора паковать чемоданы и дальше, дальше по дороге… Как ты хотела…»

Ирина подняла тонкие, тщательно выщипанные брови, когда Василий аккуратно отодвинул белые занавески, тщательно отглаженные всего несколько недель назад матерью, и прикрыл балконную дверь.

– Вася, налить тебе? Или поешь чего-нибудь?

– Нет. Спасибо, Ирина Михайловна. Я думаю, что пора и честь знать. Мама не хотела бы всего этого.

– Васенька, что ты! Как же так?! – Ирина засуетилась, выразительно поглядывая на людей, сидевших за столом. – Мама…

– Мама сказала бы то же самое. Спасибо вам! И до свидания!

Спорить с ним не стали. Все-таки хозяин. Потянулись к выходу, прихватывая со стола початые бутылки.

– Не дело это, Васенька! Нельзя так с людьми! Один останешься!

– Да.

Ирина Михайловна в сердцах грохнула стопкой тарелок о стол и удалилась вслед за своими приятелями.

А Василий прошел на кухню, выпил залпом два стакана воды, поправил кусочек хлеба на стакане, стоявшем перед маминой фотографией, и прошептал:

– Прости, мам. Что-то я совсем чемоданы перепутал…

Он успел собрать со стола тарелки с остатками закуски и сложить их в раковину, когда в дверь позвонили.

Открывать не хотелось.

Это могла быть и Ирина, которая вернулась, чтобы высказать ему все, что думает. И вздорная соседка, которая почему-то кричала на него, прекрасно зная, что он никогда не пил и не водил в дом компании.

Василий решил было сделать вид, что не слышал звонка, но стоявший за дверью был удивительно настойчив. Он нажимал кнопку снова и снова до тех пор, пока у Василия все-таки не кончилось терпение. Он бросил-таки уборку и распахнул дверь.

– Лена…

Кого-кого, а детскую свою подругу Василий увидеть никак не ожидал.

Дачка, как и квартира Василия, все-таки купленная для него матерью, давно были проданы. На лечение мамы нужно было все больше и больше средств. Но Василий не жалел об этом. Благодаря тому, что этих денег хватило на хорошую клинику, мама была с ним не полгода, как обещали врачи, а еще целых пять лет.

С Леной же Василий не виделся уже больше десяти.

– Вася, привет… Ты извини, что я вот так, без предупреждения. Мама сказала мне… Васенька, что ты?

Гроза за окном ругнулась особенно громко, а потом подобрала юбки.

Хватит! Побуянила, и будет! Пора!

Ведь тем, кто стоит в этот момент в обнимку в тесном коридоре небольшой квартиры на пятом этаже старой «панельки», выкрашенной веселенькой зеленой краской, теперь совершенно все равно, кто и что бурчит недовольно где-то в небе.

Они точно знают, что той, кого они вспоминают сейчас, нет ни среди этих туч, ни дальше, в белом кружеве облаков, пронизанных солнцем.

Она вздохнула, наконец, свободно и вольно, благословив напоследок сына, и простилась с ним.

Не навсегда, конечно, а лишь на время.

И этого времени хватит на то, чтобы Василий собрал свой багаж и разложил его по чемоданам, тщательно рассортировав и не перепутав ничего.

И в этом багаже будет так много всего…

Любовь… Надежда… Вера…

Радость и печаль, заботы и тревоги…

Будут маленькие розовые бантики, которые он купит для своей дочки, и первый футбольный мяч для сына.

Будет дом – большой и светлый, в котором хватит места всем – детям, котам и собакам, друзьям, близким, и большой Лениной родне, которая примет Васю как своего, доказав ему, что хороших людей на свете все-таки больше.

Все будет. Пусть и не сразу.

И Вася не раз еще вспомнит мамину присказку, тщательно укладывая в чемоданы своей памяти хорошее и плохое:

– Не путай чемоданы, Васенька! И береги свой багаж!

Ну, Дед Мороз, погоди!

– Ну, Дедушка Мороз, ты и фрукт!

Юлька ласково огладила промокшими варежками увесистый снежок и залепила им точно в центр рекламного плаката с безмятежно лыбящимся виновником ее плохого настроения.

– Я тебя о чем просила?! Помочь мне! А ты?! Такого я от тебя никак не ожидала! И вот не надо! Мой возраст тут вовсе ни при чем! Я девочка хоть и взрослая, но в чудеса до сегодняшнего дня верила! И в тебя тоже верила! И письма тебе писала! Да-да, с тех самых пор, как мне исполнилось пять и бабушка научила меня выводить первые буквы! Двадцать лет! Двадцать лет веры и надежды! А ты?! Что тебе, сложно было, что ли? Всего-то чуточку помочь!

– Формулировать надо правильно! Мама не учила?

Голос, раздавшийся за спиной, заставил Юльку подпрыгнуть. Она живо обернулась, чуть не грохнувшись на скользком тротуаре у городской елки, который никто даже и не думал посыпать песком, несмотря на праздники.

Дед Мороз, стоявший посреди площади и поигрывающий посохом, вполне мог сойти за настоящего.

Роскошная шуба, длинная борода, мешок с подарками у ног и искрящиеся неподдельным весельем глаза.

– Что ж ты так испугалась, девочка?

– Ой…

– Вот тебе и ой! Я, конечно, Дед добрый, но, знаешь, как-то вот обидно стало! Что за претензии? Кричишь, хулиганишь… Такую картинку красивую испортила! – Дед Мороз протопал к рекламному щиту и расшитой рукавицей вытер остатки Юлькиного снежка с носа нарисованного двойника. – Почто ругаешься?

Юлька, немного придя в себя, проворчала:

– Есть причины! Вот где ты шатался, когда так нужен был?!

– Как где? – немного опешил от упрека Дед. – Ребятишек радовал! Подарки им раздавал. Хоровод возле елочки водил. Или ты думаешь, что это так легко? Дедом-то работать? Я бы на тебя посмотрел, если бы пришлось тебе, девица красная, столько стишков выслушать махом. И ладно бы еще рассказывали с удовольствием да радостью! Так ведь – нет! Ревут, за маму прячутся, боятся меня… Я такой страшный, что ли?

– Правильно и делают, что боятся! Ты – вредный!

– Ты говори-говори, да не заговаривайся! Вредный! Вот сейчас повешу тебе сосульку на нос нетающую на весь год! Будешь знать, как Дедушку обижать!

– Да?! А меня обижать можно?! – Юлька вдруг шмыгнула носом и разревелась. Совсем как маленькая.

Красоты ей это, конечно, не добавило. Все девы как девы, если и ревут, то томно, нежно, с придыханием и жемчугами слез. А Юлька?! Нос моментально становится словно баклажан, и глаза щелочками, как в какой-нибудь вампирской саге паршивого толка.

Прелестно, что уж там…

Дед Мороз, надо отдать ему должное, не растерялся. Выудил из кармана шубы упаковку бумажных платочков и протянул Юльке.

– Держи, рева! Нос вытри! Такая большая, а ревешь, как маленькая!

– Заревешь тут! Ты хоть знаешь, что у меня случилось?! Пень ты! Бесчувственный!

Деду Юлькин упрек очень не понравился. Он вдруг выпрямился во весь свой немаленький рост и гаркнул на всю площадь так, что Юлька аж присела:

– А, ну! Не грубить Дедушке! А то я тебе такой праздник устрою, что мало не покажется!

Юлька икнула в ответ, но слезы куда-то делись, да и ругаться ей совсем расхотелось.

Как там мама говорила? Если орет, значит любит? Ладно! Пусть так будет… На Юльку уже давно никто не орал. Да и вообще всем было на нее… Наплевать, в общем, было… С тех пор, как мамы не стало, Юлька осталась совсем одна.

Нет, были, конечно, подруги, дальние родственники, бабушка за тридевять земель, под Таганрогом. Но это же все не то! Не было близкого человека рядом.

Именно поэтому Юлька и написала то злосчастное письмо. Вспомнила детство, называется!

«Дорогой Дедушка Мороз! Привет тебе от Юли!

Ты меня, наверное, уже не помнишь, а я так очень даже! Спасибо тебе за подарки, которые я исправно получала под елочку до десяти лет.

Потом, видимо, у тебя нашлись заботы посерьезнее, чем какая-то там настырная девчонка, пишущая тебе снова и снова. А я ведь долго не сдавалась. Аж до шестнадцати годков! Потом мама сказала, что хватит ерундой страдать и что тебя не существует. Я письма писала, но отправлять тебе их перестала. Так и лежат. Ты ж волшебный! И так знаешь, что в них написано, ведь так?

Соврала мне мама или нет? Не знаю. Мне кажется, что она просто хотела, чтобы я смотрела на мир более здраво, что ли… Чтобы рассчитывала только на себя. Почему она так сделала? Ведь тогда еще не знала ничего. И диагноз ей еще не поставили. Знаешь, а она мне до последнего не говорила ничего. Врала, что устает на работе. Что голова болит. Впрочем, про голову, наверное, не врала. Так и было. А теперь мамы нет. И я одна…

Я что хотела-то…

Вот у тебя Снегурочка есть. Пусть и внучка, а не дочка, а все-таки – родня. А у меня, как ты знаешь, никого. Бабушка не в счет, она старенькая уже и слышит плохо. А мне даже поговорить не с кем. Девчонки мои все замуж повыскакивали. Им некогда. Дашка, вон, вообще ребенка ждет! Представляешь? Первая вопила, что никаких детей, а теперь ходит счастливая, живот свой наглаживает. Хорошо… Я за нее рада! Она своего Пашку так ждала, пока он мотался по вахтам! А теперь они квартиру купили. Маленькую совсем, развернуться негде, но ведь свою! И Дашка там занавески всякие вешает, тарелки покупает…

Дедушка, я тоже так хочу! Дом свой хочу! Замуж, наверное, тоже… Семью хочу!

Насчет детей пока не знаю. Страшновато. Я и сама-то еще не очень умная, а ребенка воспитывать надо… Не хочу это делать так, как мама моя делала. Кричать не хочу, ругаться… Он же маленький будет. Как его обижать? А наказывать надо. Иначе слушаться не будет. Я знаю. Я не слушалась. С тех пор как поняла, что мама только глотку дерет, а что-то делать не станет. Даже в угол меня не ставила ни разу. Любила… Я тоже своих детей любить буду! Честно-честно! И письма тебе их писать научу, когда подрастут. Потому, что это же хорошо, когда есть такое чудо, в которое верить можно? Помогает…

В общем, желаний у меня много, но главное – одно. Помоги мне, пожалуйста, и пошли уже, наконец, родственную душу! Вот! Так, кажется, это правильно называется? Очень хочется такого человека, который поймет и обижать не будет…

Спасибо! С Наступающим! Привет Снегурочке! Твоя Юля».

Письмо как письмо. Ничего нового! Все это Юлька уже излагала и не раз. Зачем придумывать что-то, если есть одно единственное желание, которое ну никак исполняться не хочет?!

– Что притихла, девица? Холодно тебе?

– Нет… А хотя… Да, Дедушка, холодно! Аж мороз по коже дерет, как подумаю, какая жизнь у меня распрекрасная!

– А что ж тебе, деточка, в твоей жизни не любо?

– Да все!

Юлька решила идти ва-банк. А что? Если напрямую спрашивает, то, глядишь, и поможет чем. Дед он или не Дед, в самом деле!

– Ух, ты! – Дед Мороз усмехнулся в густые усы. – Так уж и все?

– А что хорошего? – Юлька снова насупилась.

– А плохого что? – Дед не остался в долгу и тоже сдвинул кустистые брови.

– Эх… Долго объяснять, но я попробую.

– Сделай милость! – Дед оперся на свой посох и наклонил голову набок.

Юлька не выдержала и тут же прыснула.

– Чего хохочешь?

– Ой, Дедушка, ты сейчас на собачку похож!

– Какую еще собачку?! – чуть ли не взревел Дед.

– Да ты не обижайся! У бабули моей трофейный граммофон есть. Так вот там на нем собачка нарисована. Так же слушает, как ты меня сейчас.

– Ох, дева! Очень хочешь ты сосульку на нос, как я погляжу!

– Нет, Дедушка, не хочу! Мне только сосульки для полного счастья и не хватает.

– А чего еще не хватает? Что это у тебя все не слава Богу-то?

– Да вот так как-то… Когда сюда учиться приехала, думала, что новая жизнь впереди. Что все наладится и будет хорошо. А вышло…

– А что вышло? Ты рассказывай давай по порядку! Я старый! Котелок уже не всегда хорошо варит. А потому не морочь голову Дедушке! Рассказывай все обстоятельно, да как есть. А то как я тебе помогу-то?

– Да, наверное, уже и никак… Ты же не можешь приказать кому-то любить меня?

– Это – нет. Не могу.

– Ну вот! А мне этого больше всего и не хватает! Пока мама была – она меня любила. Ну и бабушка еще. А теперь? Мамы нет…

– А бабушка?

– Бабушка жива. Но живет далеко. Не наездишься.

– Какая-то ты неправильная, деточка! Тебе надо или кому? Ездить не можешь – письма пиши!

– Да пишу я! Через день пишу! А то и чаще! Бабуля у меня старой закалки. С электроникой и гаджетами всякими не дружит. Поэтому я конверты на почте пачками покупаю. И строчу ей как машинка Зингер, а толку?

– Ого!

– Что?!

– Про Зингер знаешь!

– Конечно, знаю! Я и шить на такой машинке умею! Бабушка учила!

– А варенье варить умеешь?

– Да запросто! Любое! Только знаешь что, Дедушка?

– Что, внученька?

– Никому мои таланты не сдались! Парням теперь совсем другое надо.

– Это что же?

– Красота, ноги от ушей, голова пустая и кошелек потолще.

– Фу, какая ты… современная! Сама придумала или подсказал кто?

– Сама… Девчонки мои все уже замуж повыскакивали. Одна я торчу как сыч на болоте.

– И что же? Все они ушами того этого… богатые?

– Да не особо! Светка, вон, вообще крокодил! Без слез не глянешь!

– Вон оно что… – Дед Мороз задумчиво посмотрел на Юльку. – Кажется знаю я, девица, в чем твоя проблема!

– И в чем же?

– Да вот ты говоришь, что не любят тебя, так?

– Ну так…

– А сама ты кого любишь? Крокодилов, я уже понял, не жалуешь. А еще есть кто-нибудь? Чтобы сердце к нему лежало?

Юлька задумалась.

– Бабуля?

– Ты у меня спрашиваешь или это утверждение было?

– Нет. Бабулю люблю. Да!

– А вот и нет!

– Как это?! – Юлька опешила от такого заявления.

– А так это! – передразнил Дед Мороз. – Любила бы – уже ехала бы к ней Новый год встречать! Раз уж она у тебя одна осталась. А ты тут! Пляшешь вокруг елки даже не в хороводе, а в одиночку. И претензии Деду предъявляешь! А что я сделаю, если ты сама никому и ничего? У тебя, деточка, что по физике в школе было?

– Пятерка.

– Тогда знаешь, как работают законы природы. Что кому дашь, то и получишь!

– А вот фигушки! – Юлька возмущенно фыркнула. – Вон, девчонок взять! Я училась, ночей не спала над конспектами, а они у меня спишут и довольные! Да и теперь тоже! Про личную жизнь молчу сейчас! Я про работу! Я все ноги сбила, пока более-менее приличное место нашла! А им все на блюдечке с голубой каемочкой! Мама с папой помогали устраиваться!

– У, деточка! – протянул Дед Мороз. – Тут и такой червячок есть?!

– Какой еще червячок?

– А зависть обыкновенная! Вот какой! Все понятно с тобой, деточка!

– Да что тебе понятно-то? – не на шутку завелась Юлька.

– А то, что любишь ты себя, конечно, очень. А вот больше никого и ничего. А люди ведь не глупенькие. Тоже немножко видеть умеют, когда очень постараются. Вот и получается, что разглядели тебя. Скажи, подруги-то твои поди отстранились от тебя в последнее время?

– А ты откуда знаешь?!

– Э, дева! – Дед Мороз подобрал полы длинной шубы, уселся на скамейку под елкой и похлопал по холодным дощечкам нарядной варежкой. – Садись-ка! Разговор серьезный, а в ногах правды нет.

Юлька подумала немного, не послать ли Деда куда подальше, но решила, что хуже уж точно не будет. Плюхнулась на скамейку и нахохлилась.

– Ну! И что ты мне хорошего скажешь?

– А ничего! – огорошил Юльку Дед. – Потому как хочется мне сейчас взять лозинку хорошую да всыпать тебе по первое число!

– За что?! – Юлькины глаза снова наполнились слезами. – Ты-то чего?! А еще Дедушка…

– А заслужила, детонька! Плохо себя вела! Какие тебе пряники, если ты все, чему тебя мамка учила, забыла напрочь! Вот скажи, говорила она тебе, чтобы ты бабушку одну не бросала? Чтобы не забывала ее?

– Говорила…

– А ты, значит, вместо того, чтобы делать, как мать сказала, письма бабуле пишешь? Думаешь, что бумажка ей внучку родную заменит? Молчишь? Правильно и делаешь! Ух, и сердит же я сейчас!

– Вижу! – буркнула Юлька.

– А раз видишь, то гляди внимательней! Сейчас еще тебе на орехи раздам!

– А на этот раз за что?

– А за то, что ты людей не любишь! Что это у тебя девчонки все плохие?

– Я так не говорила!

– Ну почти сказала, что уж там! И бездельницы они, а не рукодельницы, и учились кое-как, а работу имеют лучше, чем у тебя. Так было сказано? Что? Опять молчишь? Ну и правильно! Значит, не совсем ты пропащая, деточка. Понимаешь, о чем я говорю, а это уже хорошо! Значит, не зачерствела у тебя душа еще! Живенькая! Вон как бьется! Аж щеки заалели! Это хорошо! – Дед вдруг встал и приосанился. – Слушай, что я тебе скажу, деточка! Есть у меня один секрет! Не каждому я его открываю, но тебе, так уж быть, – доверю его! Вижу, что нужен он тебе.

– Это какой же? – Юлька, сама от себя не ожидая такой реакции, подалась вперед и сжала озябшими руками край лавочки.

– Слушай! Да никому о том не рассказывай после! – Дед задумался на минутку, но все-таки кивнул каким-то своим мыслям. – Кроме детей своих.

– Каких детей?! – Юлька слегка обалдела от такой прямолинейности.

– А таких! Если послушаешь меня да сделаешь, как велю, будут у тебя дети! И муж будет ласковый! И жизнь сложится так, как хотелось! Слушать-то будешь, аль нет?

– Буду!

– Так вот, деточка! Даю я тебе год на раздумья. На раздумья да на дела нужные и важные! Коли ты за этот год главное поймешь – все у тебя будет!

– А что главное-то?!

– А то, что люди сами свою жизнь по кирпичику строят, деточка! И никакой Дед Мороз им в этом не помощник! Я не могу заставить кого-то любить тебя или сделать счастливой! Понимаешь? Не настолько я волшебный. А вот подсказать, как жить надо, чтобы тебя счастье твое нашло, это могу!

– И как же?

– Хочешь, чтобы любили тебя – сама люби. Представь себе кадушку. Знаешь, что такое кадушка-то?

– Обидеть хочешь?

– Ага! Знаешь, значит. Кадушку, значит, представь! Представила?

– Да!

– Маленькую такую, кругленькую.

– У меня она почти квадратненькая получилась! – Юлька усмехнулась.

– Кадушка?! Да ты затейница, деточка! Ладно, один леший! Такая тоже сойдет! Представила?

– Ну!

– Не нукай! Не запрягала еще! – Дед погрозил Юльке пальцем. – Вот эта кадушка – это объем той любви, которую ты получить хочешь. Понятно пока?

– Ага!

– А теперь рядом ставь еще одну! Только не такую же, а побольше!

– Зачем?

– А это будет та любовь, которую тебе отдать надо, чтобы взамен свою получить.

– О как! А почему она побольше должна быть?

– А потому, что если она будет такой же, то пока донесла, пока поставила, чуток расплескала там, чуток – здесь. Вот и получится, что кадушка-то неполная получится. А ты-то хочешь, чтобы тебе дополна наливали? Так?

– Хочу!

– Вот и подумай! Если твоя кадушка полнехонька, то в другую перелей – что будет?

– С верхом получается… – Юлька задумчиво ковырнула носком сапожка снег у лавочки.

– Вот! А я о чем! А теперь, как это нынче говорят? Слово такое модное… Когда с походом отпускают чего-нибудь?

– Бонус, что ли?

– Он, окаянный! Понапридумывают слов новых, а я уже старенький! Все не упомню! Ну так вот! Бонус тебе, деточка!

– Какой?

– Ежели ты зависть и злость свою приберешь куда подальше, а то и вовсе прочь пошлешь туда, куда Макар гусей не гонял, будет тебе еще одно маленькое счастье.

– А почему маленькое?

– Не наглей! – Дед усмехнулся. – На большее пока не заработала! Работать над собой надо, деточка! А потом уж письма требовательные Дедушке писать! Эх, ты! Правила забыла?

– Какие еще правила?

– Кому Дедушка подарки под елочку приносит? Или мама тебе не говорила?

– Хорошим девочкам…

– Вооот! А ты хорошей девочкой была, деточка?

Юлька задумалась.

Прав Дед, чего уж там! Сама виновата! Как ни уговаривай себя, что ничего плохо никому не сделала, а ведь и хорошего мало от нее видали. Эх! Может, и стоит воспользоваться советами Деда? Может, что-то да переменится?

Юлька набрала воздуха побольше, чтобы спросить у Деда еще и о том, что волновало ее пуще всего, но так и застыла с открытым ртом.

Дед пропал!

Только что сидел рядом на лавочке, поигрывая расшитой рукавицей, и вот уже нет его, как не было. Только на скамейке рядом с Юлькой осталась конфета в ярком фантике.

– «Красная шапочка»! – Юлька осторожно тронула пальцем конфетку. – Мне такие бабушка покупала… Спасибо…

Конфету Юлька есть не стала. Сжала в руке и зажмурилась на минутку. А потом встала и пошла прочь от елки, уже на нее не оглядываясь.

Впервые за долгое время она точно знала, что ей нужно делать.

Бабушка ей очень обрадовалась. Не знала, куда посадить и чем угостить, чтобы повкуснее было. А Юлька, впервые за последние несколько лет отогревшись рядом с той, которая ее любила несмотря на время и расстояние, корила себя за то, что почти забыла о единственном человеке, который ее любил без всяких условий. И свой пакетик конфет, которые бабушка приготовила ей в подарок, Юлька ела, запивая своими слезами и ругая себя, непутевую, на чем свет стоит.

– Прав был Дед… Ох, как же прав…

А дальше…

Дальше было сложнее. И воевать со своим «я» Юльке пришлось совсем не на шутку. Что-то получалось, что-то – нет. Но она честно старалась. И когда Дашка позвала ее в крестные матери к своему новорожденному сыну, Юлька долго сомневалась, соглашаться ли. И когда в ответ на ее вопрос батюшка, проводящий беседы для крестных родителей, улыбнулся и пробасил: «Радует меня, что сомневаешься! Значит, понимаешь ответственность свою! Хорошей крестной мамой будешь этому малышу!», Юлька чуть не ляпнула, что он очень похож на одного знакомого ей Деда.

Год мелькнул мимо так быстро, что Юлька даже мяукнуть не успела. Правда, перемен он с собой принес тоже немало.

И первой из них было то, что Юлька решилась-таки на ипотеку. И продав мамину квартиру, купила небольшую трехкомнатную квартирку недалеко от работы, куда уже спустя пару месяцев после переезда уговорила приехать бабушку.

– Ба, оставайся! Тут хорошо! Все рядом! И поликлиника, и магазины! И людей полно! Твоего возраста бабушки есть. Я видела! И вместе будем…

Бабушка в ответ только улыбнулась.

– Нет, Юленька! Не сейчас. Пока я в силах, хочу дома побыть. Там у меня дела, хозяйство. Невелико, конечно, пара кур да Мурка с Шариком, но все ж мое! Куда их? Погоди! Не перебивай меня! Если я пойму, что сама уже не справляюсь, тогда напишу тебе и ты приедешь, хорошо? Заберешь меня. А до той поры – не хочу, Юленька! Тебе жизнь свою устраивать надо! Семью заводить, деток! Вот тогда – зови! Приеду, помогу, научу, чего сама не знаешь. Но только в гости! Я все-таки еще пожить хочу, а не доживать, как наши бабки говорят. Понимаешь?

Спорить с бабушкой Юлька не стала. Решила отложить на год-другой этот разговор. Да и продолжать его не хотела. Ведь похвастаться ей все так же было нечем. Ни семьи, ни детей, даже парня за этот год и то не завела… Какие уж тут разговоры?

Правда, бабушка и не настаивала. Таила улыбку, пекла пирожки и варила холодец к новогоднему столу. А первого января выгнала Юльку из дома.

– Сходи! Проветрись!

– Куда это, ба?!

– А под елочку! Куда в прошлом году ходила. Помнишь, ты мне рассказывала? Вдруг опять Деда встретишь?

– Дважды такое не прилетает, ба!

– Ой, ли! Иди, говорю! И шампанского на обратном пути купи! А то что это за Новый год без шампанского?!

Юльке ничего не оставалось, как послушаться бабушку. До елки пришлось, конечно, добираться больше часа, ведь квартиру Юлька купила совсем в другом районе, а не там, где снимала жилье раньше. Но елка была на месте, людей под ней в этот час тоже было немного, и Юлька подошла поближе, запрокинула голову, ища глазами звезду на макушке, и чуть не заорала от неожиданности, когда над ухом раздалось вкрадчивое:

– Как дела, девица? Образумилась, аль нет? Сосульку-то вешать или перебьешься?

Юлька от неожиданности шарахнулась в сторону и поскользнулась.

Чья-то крепкая рука поймала ее, и все тот же насмешливый голос произнес:

– Что ж ты на ногах не держишься, деточка? От страха, аль от радости?

Юлька обернулась и открыла рот от удивления.

Парень, который крепко держал ее за воротник пуховика, был вовсе не Дедом. Высокий, даже чуть долговязый, он улыбался так открыто, что Юлька невольно расцвела улыбкой в ответ.

– Ну ты и жулик, Дедушка!

– Сама такая! Почто обзываешься? Или не знаешь, что Дед один и на всех его не хватает? Вот и берет себе помощников каждый год. Я – один из них! Нельзя, что ли?

– Ну почему же? Можно! Только голову морочить девицам вовсе не обязательно!

– А кто морочил-то? Ты это… Обидное что-то говоришь сейчас! Или не помогли советы-то?

– Почему же? Помогли! И даже очень! Спасибо!

– Так какие претензии? – парень отпустил воротник Юльки. – С Новым годом!

– И вас так же!

– Как прошло?

– Сложно. Эффективно. По-хорошему…

– Это главное! Справилась значит, деточка!

– Ну, знаешь!

– Что?!

– Сам ты… Деточка! Руки покажи!

– Это еще зачем? – озадачился парень.

– Женат?

– С ума сошла?!

– Почему же? Я девушка честная. Если и позволю парню себя кофе угостить, то должна быть точно уверена в том, что больно от этого никому не будет.

– Не женат я. Хотя… Не исключено, что скоро буду!

– До свидания! – Юлька развернулась было, но смех парня остановил ее. – Чего хохочешь?

– Я ей – здрасьте и кофе, а она – прощается! Не, ничуть ты не поменялась, деточка! Как была вредная, так и осталась! Или ошибаюсь?

– Ошибаешься! – Юлька поразмыслила немного и взяла парня под руку. – Идем?

– За кофе?

– Можно и так. А потом за шампанским.

– Ого! Деточка, а не перебор?

– Не придумывай себе лишнего! – Юлька отпустила рукав парня и возмущенно махнула рукой. – Бабушка просила!

– Ну, если бабушка… А ты меня с ней познакомишь?

– А надо?

– Конечно! Кто же мне еще про тебя все-все расскажет?

– Так ты ж помощник Деда Мороза! И так все знать должен! Или вам информацию о подопечных не выдают?

– Я в этом году в отпуске. В прошлом так наработался, что сил совсем не осталось. Столько деточек вредных развелось, что даже Дедушка не справляется!

– А если серьезно? – Юлька внимательно посмотрела на парня.

– А если серьезно, то я в этом году свою фирму открыл по организации праздников. И Дедом подрабатываю теперь по велению души. В свободное от работы время. Поняла?

– Ага! – Юлька кивнула. – И, если на то пошло, спасибо тебе я сказать в прошлый раз не успела. Но тогда и не в тему было бы. Проверить нужно было советы твои.

– Проверила?

– Да! И за кадушку тебе отдельная благодарность! Работает это!

– А что я говорил?! Все бы так Дедушку слушали! И мир бы добрее стал! Так или не так?

Юлька улыбнулась, поправила парню шарф и снова взяла его под руку.

– Так! Конечно, так! Дедушка…

Олина молитва

– Хороший дом! Крепкий еще. Полвека простоял и еще столько же простоит. Сносить-то не думаете?

– Нет, что вы! Это же родительский! – Ольга перехватила поудобнее дочку, которая спала у нее на руках, прижала к себе сына и посторонилась, пропуская грузчиков, которые вносили в дом новый диван.

– А что ж хозяин твой не участвует в переезде? – любопытная соседка, которая уже успела порядком утомить своими вопросами Ольгу, тоже сделала шаг в сторону и одобрительно прищелкнула языком. – Хороший диван! Мягкий, наверное.

– Да, хороший, – машинально согласилась Оля и только потом сообразила. – Какой хозяин?

– Так муж твой! Какой еще-то?!

– Ах, вон оно что! – Ольга усмехнулась. Привыкать к новому месту и людям, видимо, придется долго. Интересная какая трактовка, надо же! Хозяин… – На работе он. В командировке.

– Что смеешься? Так всегда и было. Мужчина – хозяин в доме, а женщина – хозяйка. Или ты не согласна?

– Ну почему же? Согласна. Есть в этом свой смысл. Вы меня простите, Надежда Степановна, дел еще – море, а у меня конь, как говорится, не валялся. И дети голодные.

– И то верно! Иди, иди! Заболталась совсем! Порядок тоже знать надо! – Надежда Степановна поджала губы. – Как обустроитесь – в гости зови. Про жизнь нашу и про соседей расскажу.

Ольга не успела удивиться. Надежда Степановна махнула рукой на прощание и пошла к своей калитке. Правда, через несколько минут вернулась и сунула в руки Денису банку с молоком.

– Не уронишь? Вот и молодец! Свое это. Козье. Полезное для детишек.

– Спасибо! – Ольга не стала отказываться от подарка.

– Пейте на здоровье! А я побежала! Скоро внуков из садика забирать. У меня их двое. Вечером познакомитесь. Будет твоим ребятам компания.

Соня завозилась, просыпаясь, и Ольга подтолкнула к калитке сынишку.

– Пойдем, Денис, а то сейчас будет концерт без заявок!

– Это как?

– А Соня нам споет, хотя мы ее об этом и не просили. Поможешь мне?

– Конечно!

– Я ей кашку сварю, а ты поиграй с сестренкой немного, ладно? Бабушка только после обеда приедет, а у нас еще дел невпроворот.

– Ладно, мам!

Пятилетний Денис парнем был сговорчивым и добрым. Весь в отца.

Мужа Ольга любила. И пусть чувство это было ей в новинку, несмотря на то, что брак с Игорем был для Оли вторым, каждое утро, открывая глаза, она первым делом улыбалась:

– Спасибо, Господи! За Игоря, за детей, за все, что имею… Просто – спасибо!

Ее никто и никогда не учил молиться. Как это делать по правилам и какие слова нужно говорить, Ольга не знала. Просто знала – ее слышат. Как это работало и стоило ли считать эту уверенность нормой – Ольгу не заботило. Она просто знала – отними у нее эту веру в то, что помощь придет, когда она будет нужна или ее робкое «спасибо» будет услышано, и что тогда останется? Все, что было дано ей сейчас в этой жизни, заслуживало этой благодарности. В этом Ольга была абсолютно уверена. Как и в том, что хранить то, что имеешь, невероятно сложно, но совершенно точно – нужно. Тот, кто познал потерю хоть раз в своей жизни, это поймет. Понимала и Ольга. Ведь таких потерь в ее, не такой уж и долгой пока, жизни, было немало.

И первой такой потерей для Оли стала мама.

Ее Ольга потеряла уже давно. Так давно, что совершенно забыла и лицо той женщины, которая ее родила, и голос, и руки. В памяти не осталось почти ничего, кроме горечи и сожаления.

Нет, та, что ее родила, не оставила еще этот мир. Она была жива и относительно здорова, но Ольга почти ничего не знала о ней, да и знать не хотела. С тех самых пор как женщина, давшая ей жизнь когда – то, в пьяном угаре сбила пятилетнюю Олю с ног крепкой пощечиной и заявила:

– Ты мне всю жизнь сломала! Чтоб тебя черти взяли! Надоела!

Странное свойство детской памяти, способное вытеснить неприятные воспоминания или подменить их чем-то светлым, в случае с Ольгой почему-то дало сбой. Она помнила все, что сказала ей в тот день мама. Помнила каждое слово и тот пустой взгляд, в котором не было даже толики тепла или ласки, полагающихся ей как ребенку. Мать говорила с ней как со взрослой, виня в своих проблемах и неудачах, а Оле хотелось закричать и дать понять, что она не понимает, в чем виновата.

Обида, жгучая, невыносимая, вылилась тогда у Оли в странный приступ с высокой температурой. Ее забрала скорая, вызванная кем-то из собутыльников отчима.

Мать в больницу с ней не поехала. Да ей бы никто и не позволил. Она стояла у подъезда, пьяненькая и веселая, и отмахивалась от соседей, которые укоризненно качали головами.

– Ой, да ничего с ней не случится! Поправится! Подумаешь…

Думать Олина мама не любила. Она любила весело проводить время и не заботиться о том, что будет завтра. А потому из больницы Олю забирала бабушка.

– Ох, ты, сирота моя горькая… При живой-то матери… Прости меня, Олюшка, не смогла я маму твою уберечь. Но хоть тебя попробую…

Оля молчала в ответ. Бабушку свою она почти не знала. Та жила далеко и со своей дочерью, матерью Ольги, почти не общалась. О причинах Оля тогда не знала, да и какое ей было до этого дело? В тот момент она думала лишь об одном. Мама ее не хочет больше видеть…

Не то, чтобы это очень удивило девочку. Она давно уже жила в режиме «куклы». Иногда мать трезвела на какое-то время, приводила в порядок себя и Олю, покупала дочери красивое платье и туфельки и всем рассказывала:

– Крошечка моя! Я так ее люблю – просто сил нет!

В такие моменты Оля была абсолютно счастлива. Она льнула к матери, ловила каждое ее слово, уже зная – скоро этот морок исчезнет и на смену ему придет совсем другая мама. Та, что шикнет с раздражением:

– Потеряйся так, чтобы я тебя долго искала и не нашла! У меня гости!

И Оля забьется за диван в комнате, боясь высунуть нос из своего убежища даже для того, чтобы сходить в туалет. И будет сидеть там тихо-тихо, нянча старенького зайца, подаренного когда-то мамой, пребывающей в хорошем расположении духа.

– Ты не бойся, маленький! Она немножко поругается и снова нас любить будет!

Со временем уверенность в этом утверждении у Оли стала пропадать, и она перестала уговаривать свою любимую игрушку, а просто сидела молча, слушая пьяную перебранку на кухне и гадая, насколько в этот раз затянется мамин «праздник».

«Кукла» выучила свое место и точно знала, как нужно себя вести. Когда нужна – складывай губки бантиком и улыбайся знакомым и незнакомым тетям, которым мама рассказывает о том, как тебя любит. А когда нужда в показательных выступлениях отпадет, сиди себе молча в своем углу и не высовывайся. Потому, что куклу ведь и сломать можно, если надоела…

Бабушка увезла Олю сразу после выписки из больницы. Мать, нервная и недовольная, но совершенно трезвая, пришла проводить их на вокзал и погрозила Оле пальцем:

– Слушайся там, поняла меня? Или я приеду и заберу!

Оле очень хотелось заорать на весь перрон, да так, чтобы мама, наконец, ее услышала:

– Сейчас! Забери меня домой сейчас! Выгони тех, кто так громко смеется на кухне! Выброси пустые бутылки, которые запрещала мне трогать! И не нужно мне никаких новых платьев и игрушек! Просто скажи, что больше меня никому не отдашь!

Но девочка точно знала – как бы громко она ни кричала – ее не услышат. А потому только молча кивнула и дала поцеловать себя в щеку, на мгновение все-таки прижавшись к той, которую, несмотря ни на что, все еще любила…

В поезде Оля выдала бабушке еще один приступ, и та, отпаивая чаем горячую, мечущуюся по мокрой от пота подушке девочку, причитала:

– Довели дитя! Господи, да за что ж такое наказание? Ей-то за что?

В этот раз приступ прошел быстрее, и бледная, осунувшаяся Оля молча смотрела в окно поезда, который увозил ее все дальше от матери, покорно съедая то, что давала ей бабушка и кивая в ответ на бесконечно повторяющийся, но такой долгожданный вопрос:

– Как ты, девочка моя?

Конечно, слышать этот вопрос Оля хотела вовсе не от бабушки, но выбора ей никто не давал. И спустя сутки она все-таки прижалась к той, что жалела ее, и придумала себе новую игру. Глядя на мелькающие за окном поезда редкие домишки или небольшие поселки, она поначалу гадала, кто живет там, а после начала придумывать целые истории, отчаянно гоня от себя ту правду, которую узнала так рано, – счастливые семьи, если и бывают, то точно не для нее. А потому нужно придумать хорошую жизнь хотя бы для кого-то, если уж для себя не получается.

Хлопот бабушке Оля почти не доставляла. Она послушно ходила в садик, где воспитатели качали головами и скоро перестали обращать внимание на странную девочку, которая, вместо того, чтобы играть с другими детьми, предпочитала тихонько отсиживаться в углу с книжкой на коленях. Читать Олю научила бабушка, и девочка была очень благодарна ей за это умение. Теперь у нее появился целый мир, куда можно было удрать от всех проблем и плохих мыслей.

Только истории о мамах Оля не любила, наскоро пролистывая те страницы, на которых попадалось это слово. Но, поскольку таких историй было слишком много, скоро девочка научилась оставлять в стороне свои прежние обиды и переживания, рассудив так – если уж в книжках пишут, что хорошие мамы бывают, то, может быть, это просто ей так не повезло? Кто-то там что-то напутал, когда решал, к какой маме она, Оля, попадет, и нечаянно ошибся. И именно поэтому ее мама, которая должна была ее любить и жалеть, просто не смогла этого сделать, ведь ничего не чувствовала. Чужого ребенка, по ошибке тебе данного, как любить? Да никак! Вот и весь секрет.

После того, как Оля пришла к таким странным умозаключениям, жить ей стало чуточку легче. Она придумала оправдание для той, которую все еще помнила и даже немного любила, и дала себе слово, что, если уж когда-нибудь у нее, Оли, будут собственные дети, она постарается сделать все, чтобы они были счастливы. Ведь они же не виноваты в том, что появляются на свет? Их об этом никто не спрашивает. Просто рожают и все.

Оля окончила школу, потом курсы парикмахерского искусства и устроилась на работу. Вкус у нее был отменным, руки «правильными», и скоро она уже начала неплохо зарабатывать. Бабушка, которая очень радовалась успехам Оли, ушла из жизни после тяжелой, но скоротечной болезни в полной уверенности, что внучка справится и все у нее будет хорошо.

Но хорошо не было.

Ольга, которой бабушка оставила свою небольшую квартиру, вступила в наследство и задумалась над тем, что пора бы создавать свою семью. Жить одной ей не нравилось.

С первым своим мужем Ольга познакомилась на работе. Алик, деловитый, чуть высокомерный родственник хозяйки салона, в котором Ольга работала, положив глаз на девушку, долго раздумывать не стал. Предложил Ольге съехаться, а когда та отказала, усмехнулся:

– Вон оно что! Правильные мы? Ну ладно! Замуж хочешь? А давай!

Свадьба получилась не очень веселой. Семье Алика Оля не понравилась.

– Ни кожи, ни рожи! Семья – не пойми кто! Это все ненадолго!

Так и получилось. Алик, который спал и видел, как бы жить хорошо, но не работать, быстро показал себя во всей своей красе. Он жил в Олиной квартире, распоряжался ее заработком, очень грамотно объяснив жене, что планирование семейного бюджета – это мужское дело. Так ведь делается в хороших семьях и возражения здесь не уместны! А заодно «учил» ее, что старая библейская истина: «да убоится жена мужа своего» должна базироваться на реальных действиях. Раз-другой Ольга «образовательный процесс» мужу простила, замазывая синяки и не отвечая на вопросы подруг, а после собрала вещи Алика и сменила замки.

Конечно, так просто отделаться от него ей не удалось. Алик приходил, скандалил, подкарауливал ее в подъезде и даже прислал свою мать, которая, впрочем, отговаривать от развода Ольгу не стала.

– Есть куда уехать на время? Алик успокоится, найдет себе новую женщину, и тогда ты сможешь вернуться. Я сделаю так, чтобы он тебя больше не трогал.

Ольге ничего не оставалось, кроме как согласиться. Она уже порядком устала от выяснения отношений с, бывшим уже, мужем.

Ольга обзвонила постоянных клиенток, собрала вещи, оставила ключи соседке, попросив присматривать за квартирой, и уехала в Сочи, где сняла комнату и нашла работу.

Почему она выбрала это место, Ольга сразу бы ответить и не смогла. Это было какое-то наитие. Лишь однажды, еще в детстве, она была здесь с бабушкой и навсегда запомнила и шумный, но очень зеленый город, и улыбающихся, по поводу и без, людей, и море… Именно к нему Оля ехала, как к старому знакомому, мечтая сесть на берегу, полюбоваться на закат и, наконец, постараться забыть о том, что пришлось пережить за полтора года, неудачного во всех отношениях, брака.

Комната, которую Ольга сняла, была маленькой, но очень светлой. Пожилая хозяйка, не имевшая детей и не так давно потерявшая мужа, радушно приняла Олю.

– Живи, девочка! И тебе хорошо, и мне веселее. Я ведь совсем одна.

– Почему? У вас нет родственников?

– Почему же? Есть, – горько усмехнулась женщина. – Только я им не нужна и не интересна. Они вспоминают обо мне только тогда, когда приходит сезон и нужно отдохнуть. Бесплатно-то оно лучше… А теперь ты заняла эту комнату и мне будет полегче. Стара я уже гостей принимать и все лето у плиты стоять.

– А почему они сами не готовят?

– Так на отдыхе же! Какая уж тут готовка?

С тетей Валей, своей квартирной хозяйкой, Ольга общий язык нашла быстро.

– Иди, Олюшка! Кормить тебя буду! Я окрошку сегодня делала. Очень вкусная получилась! Попробуешь?

Отказываться Ольга перестала после того, как впервые подстригла Валентину. Та, встав перед зеркалом, удивленно разглядывала себя несколько минут, поворачиваясь то так, то этак, а потом неожиданно обняла Ольгу.

– Спасибо тебе, девочка! Надо же! Я на добрый десяток лет помолодела! Уже и забыла, как это – на себя в зеркало с удовольствием смотреть!

Ее объятия были такими теплыми и такими… естественными, что Ольга даже слегка растерялась. Ее давно уже никто не обнимал вот так. Запросто, без всякой задней мысли. Совсем как бабушка когда-то…

Очень робко, несмело она обняла Валентину в ответ и это стало началом их необычной, но очень крепкой дружбы.

Они жили тихо и скромно. Изредка выбирались по выходным на дальний пляж, где или молчали, подставляя солнышку бока, или заплывали так далеко, что берег едва маячил. Иногда говорили.

И скоро Ольга уже знала, что Валентина всю жизнь мечтала о дочери, но как-то не срослось, не получилось, и обида на небо, которое не сочло нужным подарить ей ребенка, все еще живет в сердце этой мягкой, доброй как ангел, женщины.

– Если бы у меня была девочка, то сейчас она была бы такой как ты, Олюшка. Такой же умненькой, красивой и доброй.

– Я не добрая, тетя Валя.

– Это ты мне рассказываешь?! Ох, девочка, ты сама себя не знаешь! В тебе столько добра и света, что на целый город хватит! Счастлив будет тот мужчина, который станет твоим мужем! И счастливыми будут твои детки…

– Ага! Где только этот мужчина? – грустно улыбалась Ольга в ответ. – Про детей я уже и молчу! Нет, тетя Валя, еще одного Алика я просто не переживу…

– Да что ты в самом деле?! Если такой попался, скажи спасибо за то, что был!

– Почему это?! – Ольга удивленно раскрывала рот.

– Да потому, что ты теперь точно знаешь, какой тебе не нужен! А значит, и промахнуться теперь шансов почти нет. Благодари за уроки жизни, девочка! Они бывают горькими и несправедливыми, на наш взгляд, но дают нам точные знания. А это дорогого стоит. Я это теперь точно знаю. Сколько лет я корила небо за то, что дочери не имею, а теперь ты у меня есть. Взрослая, умная, красивая! Именно такая, о какой я всегда мечтала! Да, не моя по крови, но разве это так важно? Главное – ведь то, что ты есть…

Так Оля, нежданно-негаданно, получила близкого человека. И, получив от судьбы этот драгоценный подарок, сделала все, чтобы его сохранить.

Теперь, просыпаясь по утрам в маленькой своей комнатке, она приподнималась на кровати, выглядывая в окно, где маячил кусочек далекого моря, и улыбалась:

– Спасибо за новый день, Господи! За то что я есть! И за маму Валю! Пусть у нее все будет хорошо!

А потом вставала и бежала на кухню – готовить завтрак. Правда, удавалось это Ольге не всегда. Чаще всего она открывала свежевыкрашенную дверь с цветным, узорным стеклом, вдыхала нежный аромат ванили и корицы и обнимала за плечи Валентину, которая, услышав, что Ольга встала, ставила на плиту турку и варила свой фирменный «верный» кофе:

– Опять тебе не спится? Сердце болит? Или давление скачет?

– Ничего, Олюшка! Не волнуйся! Просто не спалось что-то. Садись! Я булочек напекла. Ешь как следует! А то знаю я тебя! Опять за весь день не присядешь ни разу!

Именно Валентина, видя, что Ольга даже не собирается думать о своей личной жизни, посоветовалась с подругами и, провернув настоящую многоходовую комбинацию, познакомила Ольгу с Игорем.

– Олюшка, ну послушай ты меня! Вот, что тебе стоит, а? Сходи на свидание, раз зовут! Это же не под венец! Игорь – хороший мальчик! Чуть моложе тебя, но это совершенно не имеет никакого значения! Я давно его знаю. И кому попало тебя бы не доверила! Оленька, пожалуйста, утешь мое старое больное сердце, пожалуйста.

– А это уже запрещенный прием, мама Валя! – смеялась Ольга, качая головой. Игорь ей, конечно, нравился, но новых отношений она боялась.

Валентина, словно читая ее мысли, гладила Ольгу по плечу.

– Не бойся, моя хорошая! Я тебя в обиду не дам! Если что не так – будет иметь дело со мной! Но что-то мне подсказывает, что все хорошо будет. А потому, прекращай труса праздновать, поняла? Надевай свое новое платье! Да-да, то, красное, что купила недавно, и дуй на свидание! Ждет ведь! Такие женщины как ты, Оленька, должны быть счастливыми! Кому же еще это счастье дарить? Его ведь потом дальше передать надо. А это не каждый сумеет.

– Думаешь, я смогу?

– Уверена в этом! Иди уже, а?! – украдкой смахивала слезы Валентина.

Свадьбу играли шумную и веселую. У Игоря была большая родня, и Ольга всерьез опасалась поначалу, что история повторится и ее не примут. Но эти мысли быстро оставили ее.

– Да какую же красотку ты себе отхватил, Игорек! Ай, молодец! – тетушки Игоря, не стесняясь, разглядывали Ольгу, а потом совали в руки невесте коробочки с ювелирными украшениями. – Подарки – это само собой, а это тебе, девочка! Чтобы красивая была и мужа радовала!

Матери Игорь лишился в младенческом возрасте, а вот отец его Ольгу принял очень тепло.

– Это ключи от дома моего, дети. Живите там! А мне и твоей, Игорек, городской квартиры, хватит.

– Пап, она же маленькая…

– И что? Мне много надо? Поликлиника рядом и хорошо! А дом должен быть живым! Чтобы детские голоса в нем звучали! Чтобы хлебом в нем пахло и радостью! Понятно? Вот и не спорьте со мной! Я старый! Лучше знаю, как оно правильно будет!

– Пап, ну какой ты старый? Ты еще нам всем фору дашь!

Правда, сразу после свадьбы перебраться в родительский дом у Ольги и Игоря не получилось.

Заболела Валентина.

Оля с мужем, вернувшись из свадебного путешествия, заехали проведать ее и только тогда узнали, что Валентина уже неделю как в больнице.

– Беспокоить вас не хотела. Не плачь, Олюшка! Что ты сердце мне рвешь? Я за вас так рада! В хорошие руки тебя передала! Теперь и помирать не страшно…

– Ну уж нетушки! – Ольга сердито смахнула слезы. – Моим детям бабушка нужна! Куда это ты собралась? Я тебя отпускала?! Ну и нечего!

Борьба с недугом, о котором Валентина молчала столько лет, была очень непростой. И Ольга, просыпаясь теперь в маленькой своей комнатке по утрам, не открывала сразу глаза.

– Господи, не забирай ее! Пожалуйста… Дай ей сил и здоровья! Я люблю ее… Ты так много дал мне! Спасибо за это! Я только прошу, оставь мне маму…

И лишь после этой коротенькой, но такой пронзительно-чистой молитвы Ольга открывала глаза, целовала мужа и спешила в комнату к той, которая дала ей снова увидеть свет и понять, что любить – это просто, как дышать. И жить именно так правильно настолько, что нет ничего вернее этой аксиомы…

Валентина, понимая, что теперь ей есть для кого жить, боролась как могла. Она боялась, но дала согласие на операцию. Врачи не давали никаких прогнозов, но Ольга верила. И ее вера, такая детская, цепкая и сильная, как побеги сочинского вездесущего плюща, сделала свое дело.

Валентина жила. И пусть заплывать за буйки она теперь не рисковала, а на солнышке грелась не так долго, как бывало прежде, но жила…

И дождалась счастливого дня, когда Ольга, еще измученная долгими родами и бессонными ночами, проведенными в роддоме, вышла на крыльцо, оглянулась по сторонам, ища глазами ту, которую хотела увидеть больше всех, и кинулась к ней:

– Мама! Он такой красивый! Смотри! Дениска, знакомься! Это – твоя бабушка!

И появление на свет этого горластого крепкого мальчишки стало для Валентины лучшим лекарством, которое только можно было придумать. Он словно принес с собой в этот мир новый заряд счастья для тех, кто так его ждал. А когда люди счастливы, разве есть у них время думать о горестях?

Соню Валентина встречала уже куда бодрее.

– Девочка моя! Как на папу похожа! Игорь! Твоя копия! Ты только посмотри! Нос только Олин, а в остальном – папина дочка! Счастливой будет!

– Почему это?

– Так говорят. Если девочка на папу похожа – будет счастливой. Не знаю, правда или нет, но мы и гадать не будем! Да, моя маленькая? Господи, за что мне все эти радости? Чем я заслужила?

На этот вопрос Ольга могла бы ответить вместо своей приемной матери, если бы ее спросили, но шепот Валентины никто не услышал. Шумно радовались родственники, приехавшие на выписку, голосил Денис, требуя немедленно показать ему сестренку, которую он так ждал и уже считал своей собственностью, и только отец Игоря, приобняв за плечи плачущую от счастья над кружевным свертком, Валентину, погрозил ей пальцем.

– Ай, как нехорошо! Зачем слезы лить, Валюша? У нас теперь двое внуков! Радоваться надо!

После рождения дочери Ольга заторопилась.

– Игорь, пора заканчивать ремонт. Маме Вале уже тяжело с нами. Двое маленьких детей – это не шутки. А ей покой нужен!

– Конечно, родная. Там совсем немного осталось! Скоро переедем.

Ольга собирала вещи, а Валентина молча помогала, мрачнея на глазах.

– Мам, что не так? Скоро мы переберемся к себе и тебе будет поспокойнее. Я же понимаю все. Денис голосистый был, и я думала, что крикливее ребенка свет не видывал, но Соня – это нечто! Подрастет – я ее вокалу учиться отдам! Нечего такому таланту пропадать! Ты потерпи еще немножечко, ладно?

– Оля! Что ты такое говоришь?! – Валентина в сердцах отшвырнула от себя сумку с детскими вещами с такой силой, что Сонины наряды разлетелись по всей комнате. – Ох, что это я?! Простите, девочки мои!

Она нагнулась было, чтобы собрать детские вещички, но Ольга не дала ей и шага сделать. Положила дочь в кроватку, ухватила Валентину за плечи и заставила поднять глаза.

– Мам, что не так? Почему ты сердишься?

– Да не сержусь я, Олюшка! Не так ты все поняла. Плохо мне…

– Сердце?! Почему ты молчала?! Сейчас я! Скорую…

– Да не надо мне ничего этого! Перестань! Я не хочу, чтобы вы уезжали! Что я тут буду делать одна? Без тебя, без детей? Волком выть? Вы – моя жизнь! Пока вы рядом, я дышу. А не будет вас рядом? И что мне тогда делать?

Ольга растерялась.

– А почему ты раньше молчала?!

– Боялась, что Игорь против будет…

– Мам, ну ты даешь! Да мы не переехали еще только потому, что он в твою комнату никак обои не мог выбрать. Все ему не те! Дом уже давно готов, только твоя комната и папина остались! Куда мы без тебя? Я думала, что ты на выходные приезжать будешь, а если так дело обстоит, то собирайся! Чего ты стоишь? Наши вещи почти собраны, остались только твои!

Проводив мужа на вахту, Ольга порхала птичкой, организовывая долгожданный переезд. Душа ее пела и все, за что бы она ни бралась – спорилось. И не мешали этому ни бессонные ночи, ни капризы Сони, у которой вылез первый зуб и вот-вот должен был прорезаться второй, ни проблемы с новой мебелью, которую обещали привезти еще неделю назад, но задержали. И даже то, что ей пришлось переступить порог нового дома самой, а не за руку с мужем.

Все это были мелочи, а главным было то, что Ольга была просто счастлива. И секрет этого счастья был прост и понятен.

Ведь что человеку для счастья надо? Чтобы дом был – большой и крепкий. Чтобы близкие рядом – живы и здоровы. Пусть и относительно… Пусть! Были бы рядом… А еще нужно, наверное, чтобы те, кого ты любишь, просыпались по утрам с той же молитвой, что и ты. Коротенькой такой, простой, но вмещающей в себя целый мир:

– Спасибо тебе, Господи, за то, что имею! И пусть те, кого я люблю, будут счастливы…

Отец

– Маришка, держись крепче!

Ольга потерла замерзший нос варежкой и вытянула руки, страхуя дочку. Маринка была настолько бесстрашной, что приходилось ходить за ней хвостом по площадке, не позволяя себе отвлечься ни на секунду.

Руки девочки все-таки соскользнули с перекладины, и Оля, рассмеявшись, приняла в объятия дочь:

– Почти получилось!

– Мам, я сама!

– А кто тебе мешает? Вперед!

Ольга подсадила дочь, позволив снова уцепиться за перекладины детского комплекса, и тут услышала за спиной тихое:

– Оленька…

Голос был совершенно незнакомый, но в этом тихом зове было столько странного, что Ольга вздрогнула, крепче вцепившись в комбинезон дочери, прижала к себе брыкнувшуюся Маришку и только после этого обернулась.

Человек, стоявший в нескольких шагах от детского комплекса, был Ольге незнаком так же, как и его голос.

– Вы это мне?

Оля вдруг испугалась. Чего, сама не знала. Противные мурашки табунчиками разбежались от макушки до кончиков пальцев, как когда-то в детстве. Ольга всегда до чертиков боялась выходить к доске или выступать на публике, предпочитая отсиживаться в уголке и наблюдать за другими. И, когда выпадала ее очередь отвечать урок или рассказывать стихотворение на празднике, веселая компания тем самых мурашек тут же напоминала ей: «Ага! Порезвимся! Держись! Сейчас будет щекотно и страшненько!».

Вот и сейчас Ольге было щекотно и, нет, не страшненько, а по-настоящему страшно.

Человек, который разглядывал ее так пристально и жадно, был очень странным.

Настолько, что Ольга поставила дочь на землю и закрыла собой, сама не ведая, зачем ей это понадобилось.

– Ты Оля? Ольга Евгеньевна Самойлова?

– Титова.

Ольга удивленно подняла брови. Девичьей фамилией матери ее не называли никогда. Она носила фамилию отца. При замужестве сменила, конечно, но до сих пор по привычке на прямой вопрос называла сначала прежнюю фамилию.

– Значит, мама твоя вышла все-таки замуж?

И только тут Ольга чуть успокоилась.

Что это она? Это просто какой-то мужчина. Возможно, знакомый мамы, который разыскивает ее.

– Конечно. Очень давно. Я не очень понимаю. А вы кто?

– Я – твой отец, Оленька…

Слова упали между ними, и Ольга потеряла на миг дыхание.

Кто?!

– Да. Твой отец. Ты прости меня, что я так поздно появился в твоей жизни. Для этого были свои причины. История моя долгая, но я постараюсь тебе все объяснить. Ты только дослушай меня, пожалуйста. Не убегай. Мы с твоей мамой любили друг друга. Но знаешь, как это бывает… Поссорились, разбежались на время, а потом она сказала, что ждет ребенка. Я не поверил ей тогда сразу. А мама твоя обиделась. У меня были веские причины сомневаться в своем отцовстве. Мы жили в разных городах. Встречались лишь изредка. У каждого была своя жизнь. Работа, друзья… Мы никак не могли решить, где будем вить свое гнездо. Спорили, прикидывали, как будет лучше. У меня была хорошая работа, а у твоей мамы – больные родители, за которыми нужен был уход. Мы были связаны по рукам и ногам нашими обязательствами, хотя и хотели быть вместе. Я приезжал, когда мог. И потому точно знал, что по срокам что-то не совпадает. Мама моя, которая тогда еще была жива, посчитав, подтвердила мои опасения. Не могло быть так, чтобы мама родила тебя на неделю позже срока! Бабушка твоя, моя мать, была гинекологом, а потому знала, о чем говорит. Я ей поверил. И верил бы дальше, если бы не увидел твое фото. Ты так на нее похожа… На мою маму… Одно лицо просто! Не нужна никакая экспертиза и прочие глупости… Как же жаль, что я раньше не догадался поискать информацию о вас с мамой в социальных сетях… Зато теперь я здесь! Понимаю, что поздно объявился. Знаешь, пришло, наверное, мое время подводить итоги. А жизнь сложилась совсем не так, как я хотел. Дважды я был женат, но детей так и не нажил. И теперь страшно шагнуть за порог. Ведь понимаю, что ничего после себя хорошего не оставил. Только ты в этом мире мое продолжение. Оленька! Вот… Но что же ты молчишь? Ты не рада меня видеть?

Ольга словно застыла в этом мгновении, которое длилось и длилось, несмотря на ее желание заорать как можно громче, чтобы разорвать тот полог тишины, который повис сейчас над детской площадкой. Она не слышала ни детских голосов, ни переклички знакомых мамочек, которые, минуя калитку в ограде детской площадки, здоровались с подругами, отпускали ладошки своих малышей и напутствовали их неизменным:

– Не балуйся!

Не слышала и голоса своей дочери, которая теребила ее за штанину теплого комбинезона:

– Мам! Пойдем! На качели пойдем!

Зато Ольга вдруг очень хорошо поняла сейчас смысл выражения «ударили пыльным мешком по голове». Она почувствовала всю тяжесть этого удара и даже увидела пылинки, которые разлетались сейчас вокруг нее, насмешливо поблескивая на солнышке и соперничая со снежинками, что кружили вокруг в тихом танце.

Единственная мысль, которая билась сейчас у нее в голове, была по-детски простой и незамысловатой: «Только бы мама с папой не узнали!»

С тех пор, как Ольга с мужем достроили дом, родители жили с ними, помогая с внуками.

Правда, теперь приходилось нянчить только Маришку, ведь остальные уже подросли и в няньках не нуждались.

Ольга невольно улыбнулась. Да уж! Странно выглядело бы, если бы семнадцатилетний Вадим или пятнадцатилетняя Вероника вдруг топнули бы ножкой, как Маришка, требуя маминого внимания и попросились бы на качели.

Старших детей Ольга видела теперь только вечерами, когда у тех заканчивался забег по спортивным секциям и репетиторам. Они вваливались в прихожую, шумные, румяные с мороза и наполненные желанием поделиться сразу всеми новостями дня.

И Оля спроваживала Маришку к бабушке и деду, чтобы уделить время старшим.

Номер этот проходил не всегда, ведь нахальная девица с именем, данным ей дедом, была так похожа на море, в честь которого оно было получено. Такая же капризная, сильная, непредсказуемая. Она могла быть тише воды ниже травы, плющом обвившись вокруг матери и слушая, о чем рассказывают брат и сестра. А могла залезть на колени к Вадиму, ухватить его за уши, заставив смотреть только на нее, и целовать в нос до тех пор, пока с превеликой любовью обслюнявленный братец не начинал со смехом отбиваться от этого урагана страстей.

С Вероникой этот номер не проходил, но Маришка и не пыталась его повторить, зная суровый нрав своей сестры. К Нике она пристраивалась «под крылышко», усаживаясь рядом на маленьком диванчике, стоявшем на просторной Ольгиной кухне.

– Обнять! – Маришка тянула к себе руку сестры и тут же получала то, чего так желала.

– Что, солнце? Соскучилась? – Ника целовала растрепанную макушку. – Я тоже! Неси расческу!

Только сестре Маришка позволяла делать себе прически и терпеливо сносила даже ненавистные разноцветные резиночки, которыми Ника перехватывала кончики крошечных пока косичек.

– Смотри, какая ты красивая!

Маленькое зеркальце, врученное сестрой, занимало Маришку на какое-то время, и Ольга получала долгожданную возможность поговорить со старшей дочерью.

Единственный, на кого Маришка была готова сменять общение с братом и сестрой, был дед.

Отца своего Ольга, как и все ее домочадцы, любила так, что описать это чувство словами не смогла бы, даже если бы захотела.

Не было на свете человека, который был бы ей настолько близок, кроме, разумеется, мамы.

– Ольча! Я тебе банку малинового варенья заныкал! Маменька сегодня наварила. Сказала, что на зиму, и убрала все в кладовку. Говорит, что это детям. А ты не дети, что ли?

– Пап! Спасибо! – Ольга шмыгала носом, пытаясь не расплакаться.

Что еще надо сорокапятилетней женщине, обремененной тремя детьми, большим просторным домом, юридической фирмой, поднятой ею с нуля, и двумя котами?

Ничего особенного.

Просто чтобы кто-то назвал ее маленькой, выдал бы банку любимого варенья и большую ложку. А потом сидел бы рядом, слушая о том, как прошел день, и балдел от того, что ты ешь это самое варенье…

Сколько Ольга себя помнила, так было всегда.

Руки отца в детстве, теплые и надежные… Когда летишь под потолок, счастливо визжа и даже не зажмуриваясь от страха, потому что точно знаешь, что тебя поймают.

Его укоризненный взгляд, когда ты тихонько, стараясь не звякнуть ключами и шепотом уговаривая замок щелкать потише, открываешь входную дверь, возвращаясь со свидания, и подпрыгиваешь от страха, обнаружив отца, сидящим в прихожей на низенькой скамеечке, которую он сделал когда-то для тебя.

– Оль, позвонить-то можно было? Мама с ума сходит…

И его утешающее ворчание, когда он уводил маму, готовую ругать тебя до утра, в спальню, напоминая:

– Сама молодая была? Была! Ну и чего ты теперь? Все хорошо с ней! Она умная девочка! Бед не натворит!

И первый опыт за рулем, когда ты, вылупив глаза, жмешь на педаль и где-то далеко, краешком сознания, ловишь отцовский насмешливый вопль:

– Ольча, забор!

И испуганный крик мамы… И хохот отца, который, отстегнув ремень, вываливается из машины:

– Лучший водитель Юга России! Олька, с тебя новая фара! Мать, борща нам! И покрепче! Стресс надо снять!

И сияющие от радости глаза, когда ты потрясаешь перед носом родителей первым полученным дипломом.

– Папка! Мы справились!

– Ты справилась, умница наша! Ты…

И скупые слезы, когда ты стоишь в свадебном платье перед ним, спрашивая, все ли в порядке, и подпрыгивая от волнения.

– Доча, лучше всех! Разве может быть кто-то красивее моей Ольчи? Нет! Тише ты! Не скачи и не реви! Тушь потечет…

И добродушное:

– Дайте деду внука! Вот оно – мое счастье! Третье…

– Пап!

– А что? Первое – мама, второе – ты, а третье – вот оно! Счастливый я человек, Ольча!

И нежность у кроватки внучки:

– Малюсенькая такая… Оль, а мне страшно…

– Пап, чего ты боишься?

– Я буду хорошим дедом?

– Лучшим! Можешь у Вадима спросить, какой ты.

– Он – парень! С ним проще…

И восторженный вопль подросшей Вероники:

– Дед! Смотри, какая рыба!

И крошечный пескарь, бьющийся в детских ладошках, превращается чуть ли не в акулу.

– Ничего себе! Вадим, смотри, какую рыбищу твоя сестрица поймала! Да еще и вытащила сама! Ай, молодец!

И крупная ссора с мужем из-за чьего-то глупого злого звонка. Непонятного и наполненного таким ядом, что жить не хотелось.

И снова отцовское:

– Не руби с плеча! Разберись сначала! Мало, что ли, завистников по миру ходит? Слишком лакомый вы кусок для таких, дочь. Семья хорошая, дети, благополучие. Кому-то это поперек горла, видимо. Вот и накапали тебе. А ты душу-то прибери. Да подумай головой, а не сердцем. Кому это надо и зачем. А потом сядь с мужем спокойно и поговори по-человечески. Если виноват – скажет. Такое не утаишь. А если – нет… Дочь, ты столько лет с ним прожила! Разве можно вот так сразу взять и поверить навету? Самой-то не стыдно? То-то же! Разберись. А если все так и есть, как тебе сказали, тогда я сам с ним поговорю.

– Пап, а может ты…

– Нет! – жестко и наотрез. – Вы между собой для начала должны сами разобраться. Так надо! Так правильно, дочь. Ведь вы поругаетесь, потом помиритесь, а заноза в сердце у нас с мамой останется. А как жить дальше с таким грузом? В этом вопросе чем меньше знают родители, тем крепче спят. Обиду, нанесенную ребенку, простить всегда сложнее, чем ту, что тебе самому нанесли. Понимаешь? Вот и действуй сама для начала. А я рядом. Не одна ты, Ольча! Даже не думай!

И страшная ночь под палатой реанимации, где еле дышал Вадим, борясь с пневмонией.

– Пап, я боюсь…

И снова крепкие руки, дарящие надежду на то, что не улетишь ты в ту пропасть отчаяния, что разверзлась под твоими ногами.

– Не смей! Все будет хорошо! Даже не думай о плохом! Он все чувствует! Держи его, дочка! Держи! Молитвой своей держи! Нет ее сильнее, материнской-то…

И счастливые, полные нежности глаза мамы:

– Леня, ну куда столько роз?!

– Так юбилей же!

– Никогда мне таких букетов не дарили… Роскошный!

– Виноват! Исправлюсь!

И тихий стук в дверь, почти неслышный из-за плача Маришки:

– Давай ее мне!

– Пап…

– Иди спать, Ольча! Я сам! Мы справимся с этой барышней. Подумаешь, зуб!

И затихает на руках деда горланящая полночи напролет малышка.

– Папка, ты – волшебник! Как ты это делаешь?

– Не знаю. А это важно? Иди! Спокойной ночи, девочка моя…

И Маришкино первое протяжное:

– Деда!

И счастье, солнечным зайчиком скачущее по дому, вслед за гордым:

– Заговорила!

И разрисованные под хохот мамы разноцветными красками усы, которые Маришка не даст деду смыть сразу, а потом будет легонько трогать пальчиком так и не отмывшуюся на краешках седых волосков бирюзу.

– Красиво…

И лежащая на папином плече голова мамы, уснувшей с Маришкой на руках у тихо бормочущего телевизора.

– Тише, дочка! Не буди их! Я потом доставлю по местам этих сонь. Посмотри, какие они красивые…

И неохотное:

– Ольча, что-то мотор у меня шалит. Надо бы показаться кому-нибудь. Кардиолог нужен. Только матери не говори! Волноваться будет!

И ворчливое:

– Да пью я ваши таблетки! Что я глупый, что ли? У меня еще вон сколько дел! Маришку замуж выдам, правнуков дождусь, а потом можно и итоги подводить…

Итоги…

Ольга словно очнулась.

Кто этот человек, стоявший перед ней и так настойчиво требующий ответа?!

– Извините, но вы ошиблись! У меня есть отец.

– Но, Оленька…

– Вы плохо слышите? Простите, я не знала. Могу и громче. У меня есть отец! А вы ошиблись. Я не ваша дочь!

Подруги Ольги удивленно обернутся, Маришка захлопает в ладоши, услышав, как мама кричит на всю площадку, а потом потянет ее за руку:

– Пойдем, мам! Скоро деда придет! Он меня на качелях покатает! Высоко!

И Ольга кивнет:

– Пойдем!

И день снова станет светлым.

А эпизод со странным мужчиной, который укоризненно покачает головой, глядя ей вслед, останется в прошлом, уже не волнуя Ольгу.

Ерунда какая! Отец…

Есть у нее папа! И всегда был. И имя его Ольга носит с гордостью, потому что нельзя не гордиться тем, кто так тебя любит…

А что там у мамы по молодости случилось – так это ее дело. И спрашивать Ольга у нее ни о чем не будет. Зачем? Все точки в этом романе уже давно расставлены по своим местам, а для волнений найдутся другие поводы.

И барышня, которая раскинув руки, рванет навстречу невысокому крепкому мужчине с седыми, припорошенными снежинками, усами, будет самым весомым из них:

– Деда!

– Ольча, а чего у нее шапка набекрень и ухо торчит куда не надо? А ты почему без варежек? Непорядок! На минуту вас оставить нельзя, девицы! Маришка, айда на качели!

Отец покачает головой, натянет капюшон Маринке, поправив шапку, и погрозит пальцем Ольге.

– Варежки надень! Вот так! И чего ты стоишь? Тебе особое приглашение нужно? Пойдем! Я и тебя покатаю!

– Пап!

– Я за него! Кто сказал, что большим девочкам нельзя на качели? Еще как можно! Да ладно тебе! Не оглядывайся! Живи, Ольча! И радуйся жизни! Ведь когда ты рада, то и мне хорошо! Айда!

И Ольга подожмет ноги, взлетит над землей и завизжит, совсем как Маришка:

– Выше! Еще выше, папка!

– Страшно тебе?

– Нет!

Приоритеты

– Женя, прости… Нужно еще раз все взвесить и подумать, как нам…

– Что?! Как нам что? «Решить этот вопрос»? Так, кажется, ты всегда говоришь, когда нужно принимать сложные решения? Почему, Дима? Почему вообще ты сейчас говоришь об этом?

– Потому, что это…

– Дорого? Ты это хотел сказать?

– Да! Нет! Женя! Дай мне объяснить!

– Я не хочу ничего слушать! Уходи…

Евгения стиснула край стола и попробовала подняться на ноги. Не получилось. Коленки предательски дрогнули, и она сделала вид, что просто подвинулась на жестком неудобном стуле. В квартире бабушки ее мужа, Димы, вся мебель почему-то была такой. Угловатой, массивной, неудобной.

– Что бы ты понимала! Это антиквариат! – грозила ей пальцем Жанна Семеновна, бабушка Дмитрия.

Перстень на указательном пальце Жанны оказывался перед носом у Жени. Глаза Евгении съезжались в кучу, и она в который раз удивлялась тому, насколько крупным был камень в оправе. Даже не верилось, что он драгоценный.

– Что смотришь? Красиво? Сама знаю, что красиво! Можешь не отвечать! Только пока не облизывайся! Все будет твоим в свое время. Все! Кроме этого кольца. С ним меня проводят туда, откуда возврата нет. Я так хочу! Это подарок. От человека, который сломал мне жизнь.

Женя молча часто кивала, соглашаясь и предвкушая очередную историю.

Жанна редко, но выдавала подробности своей бурной молодости, наполненной такими страстями, что никаким сценаристам мыльных опер даже не снились подобные сюжеты.

– Что ты как гусыня головой трясешь? Сделай мне кофе! Твой! Вкусный, с пенкой! И слушай!

Женя хватала турку и начинала колдовать у плиты, поминутно вздрагивая, когда возгласы Жанны пугали ее. Та всегда была несколько эмоциональна, плетя кружево очередной истории.

– Мне было девятнадцать. Самый сок! Тощая, амбициозная, мечтающая о лучших партиях. Балет для меня был тогда всем! Не нужна была ни семья, которой у меня и не было толком, ни кавалеры, от которых отбоя не было, ни подруги, которых в балете нет и быть не может, если ты хочешь чего-то добиться, а уж тем более метишь в примы. Ну так вот! Мать моя жила своей жизнью, сплавив меня в училище, а отцу я была неинтересна. Я была тогда в этом уверена. Почему – не спрашивай. Много было причин, главная из которых – «мама так сказала». Твердила мне, что он хотел сына. И получил его, правда, от другой женщины. Моя мать категорически отказывалась рожать второго ребенка. Фигуру портить не хотела. Отец ждал-ждал, пока мать одумается, а потом махнул рукой на все эти закидоны и ушел к любовнице. В этой женщине было минимум килограмм сто живого веса, бездна обаяния, и она подарила ему то, чего он так долго ждал – надежду. На то, что род не прервется. Для отца это было важно. Он очень гордился своими корнями, хотя никогда их не афишировал. В то время нельзя было говорить, что ты «из дворян». Чревато это было! Вот он и молчал. Мне же втихаря показывал портреты прапрабабки и прадеда, которые пылились в кладовке, свернутые в трубочку и засунутые в старый сапог. Сапог был почему-то один, и я долго гадала, куда делся второй, пока отец не рассказал, что в этих сапогах его дед отправился воевать за белых, потерял ногу и стал красным, поняв, что власть окончательно поменялась, а семью спасать как-то надо. Мой папа был тогда младенцем, и его мать, моя бабушка, буквально выживала в Москве, куда сбежала из родного Петербурга. Она жила после свадьбы с родителями, в родном своем доме на Фонтанке, ожидая возвращения мужа. Но ее мать и отца увели однажды ночью куда-то и больше они не вернулись. Моя прабабка успела спрятать дочь в каморку за кухней, сунув ей в руки младенца и приказав не отнимать его от груди, пока не уйдут те, кто обыскивал соседскую квартиру. А потом добровольно пошла за ворвавшимися в дом матросами, как волчица, уводя от логова тех, кто посмел прийти за ее детьми…

– Как страшно… – Женя ставила крошечную фарфоровую чашечку с кофе перед Жанной и садилась рядом. – А дальше?!

– Дальше… Дальше был ад… Бабушка пробиралась в Москву, где жила ее тетка, пешком, с ребенком на руках. Помня наказ своей матери, никому не говорила, кто она. Представлялась белошвейкой. О том, что она пережила, пока дошла до дома тетушки, бабушка рассказала мне лишь раз. Был повод. Тебе рассказывать не буду. Я все записала в дневник. Когда меня не станет – прочтете. Одно могу сказать – женщина, если она настоящая женщина, пойдет на все, чтобы ее ребенок выжил. Эту истину я усвоила очень хорошо. И ты помни! Нет у нас другого предназначения, чем дать новую жизнь и сохранить ее. Все остальное – чушь и блажь! Поверь, я это точно знаю!

Женя, конечно, в этом вопросе согласна до конца с Жанной не была, но молчала, понимая, что с ней делятся сейчас самым сокровенным. Тем, что никому чужому никогда бы не рассказали и не доверили.

– А что было потом?

– Потом… Трудно было. Очень трудно. Даже когда муж вернулся. Князь, повеса, любимчик дам, он был одноног и сломлен всем тем, что увидел и испытал. Первая радость от встречи с родными прошла и наступило отчаяние. Впрочем, бабушка быстро вернула его из ямы, которую он рыл своей душе, на грешную землю.

– Как?!

– Выгнала его к чертовой матери! Ей нечем было кормить сына, не говоря уже о том, чтобы покупать выпивку тому, кого она, конечно, еще любила, но уже переставала узнавать.

– Помогло?

– Да. Удивительно, но это сработало. Скорее всего он просто испугался полного одиночества, ведь кроме жены и сына на всем белом свете у него никого не осталось. Поэтому он вернулся. Не сразу. Сначала научился сапожничать, шить обувь, а потом пришел к ней и лег на землю, прося простить его. На коленях стоять не мог…

– Она простила?

– Да. Говорю же – любила! И выживать как-то надо было…

– Их не тронули?

– В тридцатые? Нет. Бабушка оказалась умнее, чем те, кто мог это сделать. Продала втихаря остатки драгоценностей, которые зашила в ее лиф когда-то мама, предвидя, что пригодятся, и сменила документы. Умельцев хватало. Она взяла другую фамилию, сменила имена себе, мужу и сыну. А потом объявила, что решила переехать. Заставила деда и свою тетку перебраться на Кавказ. Это и спасло. У семьи было другое место жительства, другая биография и их просто не нашли. Они долго жили в Кисловодске, а потом вернулись в Москву. Тетушки на тот момент уже не было, и с ее уходом оборвалась та единственная связь с прошлым, что еще оставалась. Папа мой той, иной, жизни, уже не знал.

Женя сидела, замерев на краешке стула и открыв рот. У нее всегда было очень богатое воображение, и мама не раз ругала ее за то, что Женя погружалась с головой в свои мысли и фантазии, переставая слышать то, что ей говорили. Но только не сейчас! Она представляла, конечно, то, как все происходило, и буквально видела перед собой худенькую светловолосую женщину, чей портрет видела однажды в старом фотоальбоме. Коротко остриженные волосы, смешная шляпка и чинно сложенные руки в светлых перчатках. Воплощение силы и стойкости. Маленький мальчик, стоявший рядом, был совершенно на нее не похож, но даже на фото было видно, насколько он связан с матерью. Фотограф или не заметил, или решил не обращать внимания, и мальчишка так и остался стоять, вытаращив глаза в камеру, как велели, и держась двумя пальцами за материнскую юбку. Этот трогательный жест и то, как сжимал он осторожно складку ткани, боясь отпустить хоть на мгновение, сказали Жене о многом. И именно глядя на эту фотографию, она впервые подумала о том, каким будет ее ребенок. Если будет…

Жанна, допив кофе, отставила чашку в сторону и потянулась.

– Совсем старая стала. Надо к станку!

– А дальше?! – Женя умоляюще сложила руки, прося продолжения рассказа. – Вы обещали рассказать про перстень!

– Ой, да о чем там рассказывать?! – Жанна поморщилась. – Ошибки юности, прошедшей и пустой…

– Ну, пожалуйста!

– Ладно. Бог с тобой! Когда-то надо и выговориться. Слушай. Мой отец женился достаточно поздно. Сама понимаешь, не до того ему было. Время страшное. Но все когда-то меняется. Не может быть плохо всегда! Все проходит. Все меняется. Он дошел до самого Берлина и вернулся домой почти невредимым. Работал следователем. И искал.

– Кого?

– Женя, что за глупые вопросы?! Я думала, что ты меня понимаешь!

– Ее?

– Да! Свою половину, конечно! Думаешь, это так легко? Найти человека, с которым захочешь построить отношения. О, нет! Это самое сложное, что только могла придумать жизнь… Папа мой, несмотря на всю тщательность, с которой он подошел к этому вопросу, с задачей не справился. Выбор его оказался крайне неудачным. Моя мать была, безусловно, красива и умна. Могла дать фору любому профессору. Знала три языка, умела быть светской, обаятельной и приятной всем и каждому, но при этом совершенно не умела главного.

– Чего же?

– Любить! Не знаю, почему, но от природы в ней не было заложено этого умения. Ты удивляешься сейчас, что вот так говорю о своей матери? Но это чистая правда. И я не осуждаю ее за это неумение. Просто ей не было этого дано. Она не любила отца, когда выходила за него замуж, а потом не любила меня. Заботилась, старалась сделать все, чтобы нам было удобно и комфортно, но не умела проявлять свои чувства. Более того, не считала нужным это делать. Когда я по малолетству, насмотревшись на детей во дворе, подбегала к ней, чтобы обнять и поцеловать, она просто отстраняла меня. «Жанночка, не сейчас!»… Я слышала эти слова слишком часто. Дети упрямы. Они готовы добиваться своего любыми путями до тех пор, пока не получат желаемое. И я пыталась снова и снова. Но все впустую. А потом увидела как-то, как мать вот так же отстранила от себя отца. «Не сейчас!». И только тогда я поняла – дело не во мне. Просто она такая. Ей все это не нужно. А значит, не нужна я. Вот почему, когда меня отобрали для занятий балетом, я с радостью согласилась уйти в общежитие. Так случилось, что мы жили рядом и я могла ходить на занятия из дома хотя бы первое время. Дозволено это было не всем, но можно было договориться. Я отказалась. Мне чудилось, что я освобождаю свою мать как заколдованную принцессу из сказки. Не будет меня – не будет хлопот. И она снова будет счастлива. Будет улыбаться. Странно, правда? Ребенок, о котором не думали как об объекте любви, сам любит настолько, чтобы положить свою свободу на алтарь этой самой любви, которую так искал и ждал… Это ведь ужасно?

– Не думаю. – Женя впервые возразила. – Я думаю, что в этом есть что-то прекрасное… Пусть и с оттенком горечи…

– Ты права! Мне помогло это понять кое-что.

– Что же?

– Что не всегда любовь – понятие взаимное. И это правда. После случившегося я начала чувствовать музыку так, как не могла ее понять маленькая девочка. Педагоги удивлялись, восторгались моим умением услышать то, что другим детям было недоступно, а я только выше поднимала свой нос. Чтобы не плакать… Не реветь, когда видела, как соседка по комнате прячет маленькую плитку шоколада, принесенную матерью. Нам было нельзя, но все равно родители таскали сладости, пытаясь хоть так компенсировать свое отсутствие рядом. Мне никто ничего не носил. Бабушки и деда давно уже не было в живых, отец по непонятным мне тогда причинам, перестал вообще появляться на горизонте, а мать словно вычеркнула меня из списка своих текущих дел. Пристроена и ладно!

– А почему отец с вами не общался?

– Я узнала об этом слишком поздно. Меня душила обида, я не хотела его видеть. Послала ему приглашение на свой дебют только потому, что подруга настояла. А он пришел. Топтался в сторонке. Мял в руках тощий букет из трех чуть увядших роз. Но не ушел. Дождался. А потом, не поднимая глаз, просил прощения.

– За что?

– А за то, что поверил моей матери, когда она сказала, что я не его ребенок!

– Господи, зачем?! – Женя, вскочив с места, заметалась по кухне, грохнула на пол турку, расплескав по светлому мрамору плитки безобразные пятна кофейной гущи, и разревелась, не в силах сдержать эмоций.

– Вытри…

Жанна отвернулась, не объясняя, что имела в виду. То ли слезы Жени, то ли коричневую жижу на полу. Она терпеливо выждала, когда Евгения наведет порядок, а потом встала к плите.

– Моя очередь варить кофе. А ты сиди и слушай! Завела меня… Теперь лучше не останавливаться. А то опять давление подскочит.

– Зачем она это сделала? – Женя сидела, опустив плечи и глядя на подсыхающий пол.

– Не знаю. Я никогда у нее не спрашивала. Не считала нужным. Если человек творит такое – оправданий ему нет и быть не может. Понимаешь? Так зачем тогда о чем-то спрашивать? Смысл? Растравить себе душу еще больше? И кому от этого будет хорошо? Не мне – это уж точно! Прощать я не умела. Не была научена. Некому было преподать урок. Впервые я что-то поняла об этой науке, когда увидела отца с этими несчастными чахлыми розами в дрожащих от напряжения руках. И это у него! У того, на чьем счету было больше раскрытых дел, чем у любого другого следователя в Москве… Мне казалось, что он никогда и ничего не боялся. А выяснилось, что это не так. Он сам потом признался, что самый острый, животный страх познал именно тогда, когда я повернулась к нему, выпроводив из гримерки поклонников. Боялся, что я и его попрошу на выход…

– Вы этого не сделали?

– Нет. Мне тоже нужна была опора. Хоть какая-нибудь. Любая! На тот момент все уже было плохо. И спасти меня мог только он.

– Почему?

– А вот поэтому! – перстень сверкнул на вытянутой руке Жанны, и она чуть было не упустила кофе, который выплеснулся из турки, заливая плиту. – Ах, ты! Что за напасть такая!

Напиток получился настолько крепким, что Женя удивленно моргнула, но промолчала, осторожно касаясь пальцами тонкого фарфора.

– Я была «нужна»…

– Кому?

– Знаешь ли ты, что такое номенклатура, Евгения? Не в философском смысле, конечно. А в том, который вкладывали в это понятие в те годы, когда я танцевала, пробивая себе путь в примы?

– Нет, наверное.

– И хорошо! Слава Богу, что тебе никогда не придется столкнуться с человеком, который это понятие поставит на службу себе так, что никто и ничто в этом мире больше не будет ему указом. Тот, кто надел мне на палец это кольцо, был как раз таким. Он захотел меня и получил, несмотря ни на что.

– Вы не могли ему отказать?

– Нет. Он был страшным человеком. Не считался ни с кем, кроме своих покровителей. А те были столь высоко, что просить защиты на том Олимпе было сродни мифу. Нет, он не применял ко мне насилия, если ты об этом подумала. Этого не было. Он играл со мной. Как кот играет с мышью. Приходит такой момент в этих играх, когда мышь просто теряет волю и лежит без сил, а кот торжествует над ней, понимая, что никуда она уже не денется, потому что полностью в его власти. Вот только мышь бывает иногда хитрее кота. Притворившись обессиленной, она вдруг вскакивает и бежит. А наигравшийся кот может и упустить свою добычу. Так и случилось со мной. Мне удалось удрать. Правда, стоило мне это немало. Я потеряла все в Москве. Пришлось уехать. Но отец помог. Искупая свою вину, он сделал все, чтобы я смогла устроиться на новом месте. Да, театр был скромнее и главных ролей я больше не имела. Да и вообще пришлось сделать большой перерыв. Но тот человек так никогда и не узнал, что у меня родился сын. Мой отец провернул тот же трюк, что в свое время его мать. Я перестала носить фамилию, под которой моя семья жила долгие годы, и взяла ту, что принадлежала отцу по праву рождения. Конечно, это не могло бы остановить моего преследователя, если бы он задался целью найти меня, но, думаю, на тот момент у кота уже появилась новая мышь и ему стало не до меня. На память о случившемся мне остался сын, шкатулка с навязанными подарками, которые я, впрочем, распродала и заменила на более скромные украшения, но те, что выбрала сама. И это вот кольцо.

– Зачем вы его носите? Ведь оно…

– Напоминает мне о боли? Да. Так и есть. И я этого хочу. Хочу помнить о том, что было. Ведь это моя жизнь. И ничего из нее не выкинешь. А еще я ношу его как памятку о том, что мне пришлось пройти, чтобы научиться любить. Научиться уважать свои решения и отвечать за них. Мой сын не просился на свет. Я сама решила, что он будет жить, а не исчезнет в результате вмешательства, которое могло бы, конечно, сильно упростить мою жизнь. Я приняла это решение, но осуществить его оказалось сложнее, чем я думала. Мало родить ребенка, Женя. Нужно еще и дать ему многое. И в первую очередь то, чего я не имела сама…

– Любовь…

– Именно. Не только заботу и время. А то, без чего жизнь невозможна. То, без чего она ломается, переходя ту грань, за которой стираются границы и цинизм, равнодушие и своеволие правят балом. Я таких танцев больше не хотела.

– Как вы справлялись? Одна. С ребенком на руках…

– А кто тебе сказал, что я была одна? Нет. Отец бросил все и приехал ко мне, перебравшись с семьей туда, где я нашла пристанище. И у меня наконец-то появилась мать. Да, не родная, но это ничего не значило. Оксана… Моя мачеха. Мать моего брата. Она стала для меня той поддержкой и опорой, которой я никогда до этого не имела.

– Даже так?

– Именно так! Она была удивительная. Никогда не спрашивала ни о чем. Надо – не надо… Просто приходила и помогала. Сидела с ребенком, готовила еду, присматривала за мной. Я нуждалась в этом. Это сейчас все знают модное слово «депрессия». А тогда… Это было сродни приговору. Не было ее! И быть не могло! А иначе ты становился «неправильным». Чуть позже пришло время, когда никому и ни до кого уже не было дела. Но на тот момент Оксана стала для меня целительной силой. Выслушивала, скупо делилась советами, когда я просила, и очень сильно меня жалела. Как мне этого не хватало! Вот этой простой бабьей жалости! Когда тебя, пусть и уже взрослую, прижимают к груди, как ребенка, гладят по голове и твердят снова и снова, что все будет хорошо… Настаивают на том, что я сильная и со всем справлюсь, в тот момент, когда сил нет и взять их, кажется, больше неоткуда… И ты восстаешь, как феникс из пепла, просто потому, что рядом есть те, кто в тебя верит. Кто по-настоящему хочет, чтобы все у тебя еще было… И жизнь, и счастье, и любовь… Оксана не была врачом. Она ничего не смыслила в психиатрии. Она была поваром. Хорошим таким, высшей марки. Умела приготовить что угодно и из чего угодно. И умела править душу. Когда она поняла, что мне совсем плохо, то оставила болевшего ангиной сына на отца, вручила ему в довесок моего сына-младенца, которому едва исполнился год, взяла отпуск и увезла меня на море. И там просто не трогала меня первую неделю. Ходила на цыпочках рядом, приносила какую-то еду. Кормила чуть не с ложки. И ждала. А я спала. Как сурок. Перепутав день с ночью и не помня уже – где я, кто я… Моей реальностью стали ее руки и голос, который тихо шептал что-то, успокаивая и даря надежду. Неделю спустя я проснулась и поняла, что мне чуть легче. И тогда она взялась за меня всерьез. Поднимала с утра пораньше. Загоняла в море, заставляя плавать до изнеможения. Снова кормила и уводила меня в горы. Мы шагали и шагали, меряя километры каких-то тропинок, ведомых только местным, и я поражалась, откуда в этой женщине столько сил… Я же видела, как ей тяжело. С ее весом и комплекцией полдня ходить почти без остановки было сложно. Даже я, с моей подготовкой, едва доползала до кровати к вечеру, отказываясь есть и мечтая только вытянуть ноги и уснуть. А Оксана что-то готовила, снова кормила меня и слушала, слушала… А я, кажется впервые в жизни, открыла кому-то душу. Это меня и спасло. Домой я вернулась совершенно другим человеком. И именно тогда поняла, что сын для меня – это не ноша. Не может быть ношей тот, кого ты любишь, понимаешь? Он был моей наградой за все, что мне пришлось вынести.

– Это Оксана вас надоумила?

– Нет. Я сама додумалась. Она вообще больше молчала, понимая, что для того, чтобы понять себя, иногда нужно просто сказать вслух обо всем, что тебя тревожит. И неважно, как это произойдет. Найдется ли человек, который тебя выслушает, или это будет выкопанная в чистом поле ямка, в которую ты прокричишь обо всем, что тебя беспокоит и о чем болит твоя душа… Неважно, кто или что станет этой ямкой, понимаешь? Она просто нужна. Как воздух. Всегда и всем. Потому что помогает понять – кто ты и чего хочешь от этой жизни. Идти дальше или окончить свой путь в той точке, которую сам себе определил. Рядом с Оксаной я поняла, что эта точка не в моей власти. Я не могу ею распоряжаться. Не имею права. Да, о моем ребенке теперь было кому позаботиться. Его не бросили бы, воспитали, любили бы от всего сердца. Но рядом с ним не было бы меня. А его не было бы рядом со мной… Понимаешь?

На тот момент Женя не понимала еще ничего. Она была молода, счастлива и наполнена тем светом, который дается в награду за любовь. А Женя очень любила своего мужа. Любила до такой степени, что согласилась на все его условия, когда Дима предложил ей выйти за него замуж. Не посмотрела на разницу в возрасте и отложила в сторонку все свои планы на жизнь. Разве могли они сравниться с тем, что ее ожидало?

Родители, которым Женя, жмурясь от восторга, рассказывала о будущей свадьбе, переглядывались и пытались по очереди поговорить с ней. Но она никого не слушала.

– Мамочка, я ведь люблю его…

Это позже она поняла, что мало мечтать просыпаться в одной постели рядом с тем, кто заслонил собой весь мир. Что семейная жизнь вовсе не похожа на сказку. И даже если тебя увезли в роскошный замок на белом коне, не факт, что твое будущее будет там прекрасным и удивительным. И розовые очки, такие милые и удобные, придется снять и убрать в очечник, чтобы не изломать ненароком в сердцах.

Проблемы начались почти сразу, как только они переехали в большую квартиру, которую Дмитрию оставила бабушка.

Сама Жанна Семеновна давно уже жила в квартире своего отца. Он ушел вслед за любимой женой, не продержавшись без нее даже пары месяцев. Просто угас как свеча, твердя, что бесконечно скучает по той, что подарила его душе столько света. Его сын, брат Жанны, давно жил в другом городе, имел хорошую должность и собственный дом, а потому претендовать на квартиру родителей не стал. Отписал все сестре и лишь изредка наведывался в гости, чтобы провести половину отпуска с той, которая, как и его мать когда-то, умела слушать.

Поначалу Евгения только радовалась тому, что они с Дмитрием живут сами по себе, в большой просторной квартире в центре города. Она часами колдовала на кухне, стараясь приготовить мужу что-то вкусное и вспоминая мамины уроки, которые частенько прогуливала, считая, что есть вещи поинтереснее, чем правильно сваренный борщ.

Впрочем, Дмитрий все эти старания ценил поскольку-постольку. Жену, он, конечно, любил, но мечтал о том дне, когда в гулких пустых комнатах затопочут маленькие ножки и он, вслед за своими друзьями, сможет гордо назвать себя отцом.

Но судьба распорядилась по-своему.

Женя страдала, виня во всем себя, а Дмитрий мрачнел все больше и больше. Маленькая трещинка, появившаяся между ними тогда, когда очередной врач вскользь произнес: «Проблемы. Что ж. Это бывает. Я бы посоветовал вашей жене заняться своим здоровьем всерьез. Могу дать контакты своего коллеги. Очень хороший специалист!», грозила перерасти в пропасть.

Но Жанна, которая наблюдала за всем происходящим со стороны, решила все же вмешаться. И сделала это так вовремя, что Женя даже ахнуть не успела, как оказалась в большой квартире не с мужем, а с его бабушкой.

– Дима пока поживет у меня. Пусть подумает над своим поведением. А ты подумаешь, стоит ли тебе прощать этого болвана! Ты посмотри! Детей ему много! А чего он ожидал от этой процедуры? Ведь предупреждали врачи, что, возможно, приживется не один эмбрион! Не реви! Слезами тут не поможешь! Да и вообще! Чего ты плачешь-то? Сама подумай. Двойня! Сразу! Это же прекрасно! Они всегда будут вместе, всегда рядом… Оксана мечтала о двойне. Даже пыталась забеременеть еще раз после того как родила моего братца, но ничего не вышло. И она так страдала от этого… А тебе – дано! Так бери и радуйся!

– Не могу! – Женя размазывала слезы по лицу и икала так, что отзывался дрожью стол, на который она опиралась ладонями. Теплая столешница из темного мореного дуба, которая раньше так не нравилась Жене, дарила хоть какую-то надежность в зыбком мире.

Еще вчера она была счастливой женой и думала, что станет такой же счастливой матерью…

Шесть лет походов по врачам. Горькая правда и тяжелый период рядом с Димой, когда выяснилось, что детей у них не будет вовсе не по ее вине. Три проведенных подряд процедуры, которые раз за разом отнимали надежду на то, что они когда-то станут родителями. И вот, наконец, успех! И на тебе! Все рухнуло в одночасье, не оставив даже маленького просвета и надежды на то, что что-то еще может наладиться…

– Девочка… – тонкие руки обняли ее за плечи, и Женя уткнулась в пахнущий французскими духами шелковый шарфик, которым дополнила свой строгий костюм Жанна. – Успокойся! Вам нужно поговорить. Но не сейчас. Ты знаешь Диму. Он никогда не стал бы тебя огорчать попусту. И если поднял эту тему, значит что-то не так? Причину знаешь?

– Нет.

– А почему не спросила?

Женя недоуменно уставилась на Жанну.

– Не знаю… Разозлилась очень! Как он посмел! Это же наши дети! Мои и его! А он…

– А что он? Что он сказал или сделал? Предложил убрать один из…

– Нет! – Женя только сейчас начала понимать, какую глупость совершила. Ведь Жанна была права – Дима не предлагал ей что-то делать. Он просто хотел ей что-то сказать, а она отказалась его слушать.

– Ох, дети! – Жанна вздохнула и покачала головой. – Вроде не молоденькие уже, а все еще не научились главному.

– Чему? – Женя искала глазами телефон, чувствуя, как нарастает внутри паника.

– Слышать друг друга. Что ты побледнела вся? Сядь! И успокойся! Я сама!

Разговор с внуком получился у Жанны очень коротким. Задав всего один вопрос, она ругнулась, тут же хлопнув себя по губам ладонью, отложила в сторону телефон и шикнула на Женю:

– Не ерзай! Едет уже. Эх, вы! Родители… Я понимаю – гормоны и все такое. Но можно же было дать ему договорить? Женя, Женя… Работу он потерял. Уволили его. Фирму расформировали. Придется искать что-то другое.

Женя обмякла на стуле, чувствуя, как пульсирует в висках, и глядя, как Жанна стаскивает с пальца свое знаменитое кольцо.

– На! – камень сверкнул в свете люстры, и Женя снова налюбовалась на искорки, которые зажглись в глубине кристалла.

– Зачем?

– Этого хватит и на приданое для малышей, и на роды, и на все прочее. Да еще и останется. Продержитесь, пока Димка работу новую не найдет.

– А как же…

– Девочка моя, мне он больше не нужен. Все свои уроки я уже усвоила. Теперь твоя очередь. И вот тебе первый! Нет ничего такого, с чем невозможно было бы расстаться ради тех, кого любишь. Если ты хоть на минуту задумаешься и начнешь взвешивать «за» и «против», знай, что ты – медь звенящая. Глупая и бесполезная. Какой и я была когда-то. До тех пор, пока не поняла, что такое любовь…

– И что же вы поняли?

– Это умение давать, не прося ничего взамен. Но если тебе дают что-то в ответ – бери с благодарностью и радуйся! Радуйся тому, что имеешь, и береги то, что тебе дано. Не пытайся прогнать от себя любовь, озаботившись сиюминутными проблемами. Отмахнись от нее раз, другой, третий, и она уйдет. Не захочет быть там, где ее не хотят. А ведь ничего не может быть важнее того, чтобы видеть любовь вокруг. Ничего, понимаешь? Я вот поняла. И скоро у меня появятся еще два маленьких родных человека. И разве какие-то безделушки стоят этой радости? Можешь не отвечать. Вопрос этот – риторический. Учись расставлять приоритеты. У тебя получится. А теперь попей водички и вставай. Будем ужин готовить. У меня в холодильнике шаром покати, да и вряд ли бы Дима ел что-то. Я видела, в каком он был состоянии. Поэтому миритесь! А я вас кормить буду!

И вечером, после ухода Жанны, Евгения будет долго держать в руках перстень, глядя, как играет свет на гранях камня, а потом спрячет его в шкатулку и пойдет в спальню. Скинув тапочки, она примостится под бок к мужу и с облегчением улыбнется, когда тот вздохнет во сне и обнимет ее, прижимая к себе бережно и нежно. И глядя, как разглаживаются морщины на лбу мужа, Женя поймет и выучит вдруг второй урок из собственной книги жизни. Нет и не может быть таких проблем, которые нельзя было бы решить вдвоем. Но лишь в том случае, когда есть желание искать эти решения вместе, а не в одиночку.

И это будет первым, чему она научит своих дочерей, когда они появятся на свет. И маленькая Жанна будет смотреть во все глаза на большую, слушая очередную сказку, а крошечная Оксана уснет на руках прабабушки, крепко вцепившись в ее палец, где все еще будет виден след от кольца, которое больше никогда и никому не напомнит о плохом.

Противоядие

– Вениамин! Что это?!

Мария осторожно сжала наманикюренными пальчиками шкирку шипящего полосатого комка, принесенного сыном, и приспустила с носа очки в дорогой оправе.

– Это кот, мамочка…

– Вижу, что не собака! Откуда в нашем доме это недоразумение? А ну! Тигр на минималках! Перестань шипеть, пока я не занялась твоим воспитанием!

Мария говорила тихо и даже не очень-то строго, но котенок послушался. Вениамин чуть не рассмеялся, глядя на его реакцию. Кот перестал шипеть и повис безвольной тряпочкой, подобрав под себя лапки и куцый хвостик.

– Вот так! Теперь ты мне куда больше нравишься. – Мария покрутила котенка, разглядывая свалившееся на ее рано поседевшую голову счастье, и вздохнула. – Не сколько кота, сколько блошек. Веник, нужно заняться ребенком! Пока его не съели окончательно!

Вениамин, услышав от мамы свое домашнее имя, понял, что буря прошла стороной, и осторожно перехватил свое сокровище, найденное у подвала соседнего дома.

– Дорогой мой, ты же понимаешь, что этого гамена нужно будет воспитывать?

– Да, мама.

– И, если с твоим воспитанием я еще как-то справляюсь, то на него сил моих уже не хватит. Это ты тоже, надеюсь, понимаешь?

– Да, мама.

– Прекрасно! Бульон на плите. Думаю, от домашней курицы этот заморыш не откажется. Сначала покорми его, а потом уже все остальное. Мальчишки всегда голодные. И не важно, с хвостом они или без.

Мать потянулась было поправить прическу, но тут же отдернула руку и направилась в ванную – смыть с пальцев романтику помоек, по которым, по ее представлениям, обретался кот, а Вениамин прижал к себе полосатый комочек своего счастья и потопал на кухню.

– Веня, руки!

Грозный окрик матери настиг его уже у плиты, и мальчишка невольно улыбнулся.

Она не меняется… Такая же строгая, ироничная, но без тени улыбки… Родная…

Как же он по ней скучал!

Котенок чуть пискнул в руках Веника, когда тот сжал его слишком сильно. Мальчик чуть расслабился и погладил найденыша.

– Прости! Я просто так по маме соскучился!

Кот сказанного, конечно, не понял, но голос снова подал, и Вениамин засуетился. Что это он, право слово?! Ребенок же голоден!

Мама, как всегда, права. И пусть ему пришлось на несколько лет забыть о ее приподнятой брови, которая могла сказать о ситуации все и еще чуть-чуть одним движением, отсекающим мгновенно любые вопросы и лишние подробности, Вениамин точно знал – мама его любит.

Откуда в нем была эта уверенность? Он и сам не знал.

Бабушка твердила, что мать его бросила и решила заняться своей личной жизнью, но Веник ей не верил. Как ни пытались ему запретить любить ту, чьи ладони он помнил, а голос слышал, засыпая, успехом эти усилия не увенчались.

– Ты ей не нужен! – бабушка сердито стучала ложкой о край сковороды, что-то готовя, а Вениамин слышал в этом стуке совсем другой звук.

– Слышишь, сынок? Это колокола. И они говорят…

Колокольный звон, плывущий над старинным русским городком, так и остался для Вениамина синонимом счастья.

Ему – пять. В городе – осень. И новенькие резиновые сапожки, которые мама разрешила надеть на прогулку, топчут золото, усыпавшее дорожки старого парка. Мамина рука, такая теплая, нежная, сжимает его озябшие пальцы. И ему совершенно не хочется вырваться и куда-то бежать. А хочется стоять рядом с мамой, закинув голову к небу, и слушать колокольный звон, в котором и впрямь слышатся слова. Какие-то важные, нужные, особенные… И кажется, что вот-вот, и он поймет, что хотят сказать ему колокола. Но тут появляется бабушка и волшебство рассеивается, а остается только колючее:

– Все? Нагулялась? Довольно! Мальчику пора отдыхать!

Венику хочется закричать, протестуя, но он этого не делает. Ведь теплая ладонь снова ласково сжимает его пальцы, а потом отпускает их. И мама садится на корточки, чтобы заглянуть ему в глаза.

– Иди, мой хороший! Бабушка уже соскучилась. А я скоро опять приеду! И мы будем слушать колокола с тобой.

Он кивает, и сухие, совсем не такие ласковые, как у мамы, пальцы хватают его за руку и куда-то тянут. Ему хочется крикнуть, чтобы они отпустили его и не мешали, но он этого не делает. И вовсе не потому, что боится бабушку. Есть другая причина. Мама сказала, что придет снова и этого вполне достаточно, чтобы он верил – скоро он снова ее увидит.

Это сейчас Веник понимает, что их встречи с матерью были редки в то время. Бабушка вела дневник и тщательно записывала туда подробности каждой из них. И, помимо этих подробностей, там были записи о ее чувствах и мыслях, и, читая эту старую тетрадь в глупой розовой обложке, он не переставал удивляться, сколько может быть в человеке невысказанной боли, злости и разочарования. Это сквозило в каждом слове, в каждой строке. Даже точки, которые бабушка ставила в конце некоторых предложений, отчаянно втыкая ручку в бумагу так, что оставались крошечные дырочки, говорили лишь об одном – о всепоглощающей, страшной в своей нелогичности, ненависти.

Бабушкину тетрадь Веник нашел совершенно случайно. И даже маме не сказал об этом сразу. Правда, вовсе не потому, что не хотел. Просто отвлекся на что-то, а потом не сразу вспомнил о странной находке. А после, начав читать, уже не смог оторваться, хоть и понимал, что, наверное, поступает не совсем правильно. Да, бабушки уже не было и запретить ему никто не мог, но что-то подсказывало, что читать вот так то, что написано было лишь для себя, не стоит.

Но как ему было удержаться?! Ведь эта тетрадь наконец-то открывала ему завесу тайны, которую и мама, и бабушка то и дело задергивали перед его носом, не желая объяснять даже самых, казалось, простых вещей.

Почему он живет не с мамой, а с бабушкой? Почему последняя так лютует каждый раз, когда мать приезжает проведать его? Почему эти две женщины «держат лицо», не оскорбляя друг друга открыто, хотя он отлично видит, что бабушка едва сдерживается, чтобы не накричать на маму, а та смотрит с жалостью и молчит в ответ на все шпильки, которые отпускаются в ее сторону?

«Сегодня снова приезжала Мария. Хочется кричать и гнать ее в шею, но я не могу. Мальчик ждет ее. Стоит у окна и отказывается даже от любимого лакомства – мороженого. Я набила морозилку этой гадостью, от которой у него сразу разболится горло, в надежде, что смогу его отвлечь и заставить забыть ее, но он упорствует! Характер! Ее характер! А должен быть отца! Неужели от моего сына не осталось ничего и этот мальчик лишь продолжение той, что стала причиной моего одиночества и несчастья?!»

«Сегодня не спала всю ночь. Мальчик плачет. Ждет ее. Требует, чтобы она вернулась. Этого не будет! Я не желаю видеть эту женщину! Пусть сгинет она и никогда больше не появляется в его жизни! Он должен забыть ее! Должен! Я так хочу! Это будет высшей справедливостью, которую вершить буду я, а не кем-то придуманные силы, которые не имеют никакой власти над действительностью. Если бы существовали они, разве осталась бы жива она?! Нет! Жив был бы тот, кто достоин этой жизни, а не это никчемное существо, вся польза которого лишь в том, что она родила ребенка! Где взять мне уверенность, что этот мальчишка мой внук? В нем нет ровным счетом ничего от моего мальчика! Все в этом ребенке – она! Ее взгляд, ее жесты, ее упрямство! Терпения мне! Терпения и сил, коих уже не осталось! Ребенка она не получит!»

«Она устроилась на работу! Кто взял эту бездарность и что доверил ей?! Она же абсолютно бесполезна! Надеюсь, что у нее не сложится ничего и ее просто вышвырнут с волчьим билетом! Нельзя допустить, чтобы у нее все получилось! Иначе она заберет ребенка! Я вообще не понимаю, почему она не сделала этого до сих пор?! Ведь прав она не лишена и прекрасно знает, что ни сил, ни желания у меня бегать сейчас по инстанциям просто нет! Но я сделаю это! Обязательно сделаю, как только чуть успокоюсь. Ведь идти туда надо с холодной головой. Если кто-то поймет, что я ненавижу ее, то будут вопросы. А мальчик ждет… Зачем она ему?! Не понимаю!»

«Сегодня хороший день… Да, мне сказали, что времени осталось всего ничего, но это ведь хорошо! Скоро я увижу своего мальчика и смогу успокоиться… А если там ничего нет? Если все эти домыслы о новой жизни за чертой пустое? Что ж… Тогда тоже неплохо. Ведь в этом случае меня ждет забвение. Полное, безграничное, безболезненное… Хотя, я хотела бы, чтобы все-таки было хоть что-то… Это дает мне надежду. Врач приказал привести дела в порядок. Знал бы он… Единственное дело, которое мне нужно решить, касается мальчишки. О, как он кричит! Что-то просит, что-то требует… Пусть замолчит! Такой же неуемный, как и его мать! Она снова звонила. Просила разрешения на встречу. Я не хочу ее видеть! Она! Она должна была остаться в той горящей машине! Не мой сын, а она! Ну почему так несправедлива жизнь?!»

«Я думала… Много и о многом. Теперь я почти не сплю. Мне говорили, что это будет непросто. Но что они знают о настоящей боли, эти смешные люди?! Разве понимают они, как страшно остаться в одиночестве и выть по ночам, призывая избавление? Я так люблю своего мальчика… Я до сих пор вижу его перед собой и слышу его голос… Вчера ребенок пришел ко мне в комнату и спросил, почему я плачу. И, пожалуй, впервые я увидела, как он похож на моего сына… Что ж, пусть будет так! Пусть останется его продолжение в этом мире! И я буду знать, что мой мальчик не сгинул бесследно…»

«Она приехала… Настаивает на том, чтобы остаться здесь, со мной. Я не хочу! Но и сил спорить с ней не имею… Мне противно, когда она прикасается ко мне. Ее голос. Ее руки. Ее ядовитые слова! Она меня жалеет! Не сметь! Пусть даже не думает о том, что мне нужна ее жалость! Она здесь лишь потому, что ребенка надо с кем-то оставить!»

«Ненавижу ее! Она заявила, что понимает мои чувства, как мать, и именно поэтому оставила у меня ребенка! Да как она смеет! Как ей только в голову это пришло?! Я никогда даже намека не давала о том, о чем я думала тогда! Она не может знать, на что я решилась! Откуда?! А если это действительно так, и она догадалась, то каких сил стоило ей оставить у меня мальчика?! Она что, ненормальная?! Или все-таки… Нет! Даже мысли этой допускать я не стану! Она недостойна моего прощения!»

«Писать мне уже сложно. Руки сводит от боли так, что карандаш иногда впивается в ладонь. Мальчик садится рядом, берет мои пальцы и греет их своим дыханием. Это странно, но мне становится легче… Она говорит, что в этом он похож на отца. Такой же ласковый… Это так! Мой сын был очень добрым… Как мало в этом мире доброты! Как тяжело она дается… Она смотрит на меня, и я понимаю, что совсем не добра. Ведь никогда не смогла бы вот так… Ушла бы, забыла и вычеркнула все, что связывало! Без оглядки и сожаления! А она молчит и терпит! Зачем?!»

«Как сложно все… И прошлое, и настоящее… Я все еще не хочу ее видеть и слышать, но ненависть… Ушла? А разве так бывает?!»

«Мальчик мой приходил сегодня… Я видела его, но не смогла коснуться. Он стоял рядом так долго, что я успела разглядеть каждую черточку, вплоть до родинки на щеке. Такая же была у его отца… Такая же у ребенка… Какое странное имя они дали ему… Вениамин. Счастливый сын… При чем тут счастье?»

«Я поняла… Счастье дается не каждому и на какое-то время. Для кого-то оно долгое, а для кого-то это лишь миг, озаренный теплом и светом. Мой свет давно ушел от меня, но тепло, дарованное им, осталось. И ребенок, который смотрит на меня глазами моего мальчика, вобрал в себя это тепло и продолжит дарить его этому миру. И пусть оно будет… Мне уже не успеть простить себя за то, что сделано. И она понимает куда больше, чем я могла бы представить. Откуда в ней эта мудрость? Откуда столько понимания жизненных процессов и силы, дарованной женщине? Как почувствовала она, что силу эту я утратила в тот же миг, как не стало моей души? Ведь ее свет еще так мал, что больше похож на светлячка, чем на огонь, способный осветить дорогу… Я не скажу ей ничего. Потому, что слова – это лишь звук. А то, что знает она – куда больше. Я оставляю ребенка в надежных руках…»

«Я смогла… Никогда и никакие слова не давались мне так тяжело… Но я успела. Простит ли она меня? Ведь это так сложно… Прощать…»

Больше в тетрадке ничего не было, и, закрыв ее, Веник долго не мог прийти в себя после того, что узнал. И маме рассказать о прочитанном смог далеко не сразу.

– Ты не должен был читать это.

– Я знаю.

– Но ты имеешь право знать. Это и твоя история.

– Мама, а ты простила ее?

– Мне нечего было прощать ей. Неужели ты так ничего и не понял?

– Кажется, понял…

– Тогда просто помни о том, что она тебя любила. Ты не забудешь те слова, что написаны здесь. Как, впрочем, не забудешь и то, что было сказано, и то, что ты успел услышать. Но я хочу, чтобы ты понял еще кое-что. Когда человеку достаются такие испытания, он в безумии своем иногда не понимает, что творит. Это как яд. Он отравляет душу и не дает помнить и понимать себя. Для кого-то время становится лекарством, для кого-то – новое начало, а кто-то так и остается один на один со своей болью и не понимает, как жить дальше. И тогда нужно хоть что-то! То, что удержит на плаву, даст хоть какую-то надежду…

– Я удержал ее?

– Да, сын. Ты это сделал. Больше тебе скажу. Именно ты заставил ее вспомнить, кто она такая. А ты ведь не помнишь ее другой.

– А она была иной?

– Да, сын. Она когда-то любила меня. Я это знаю. Пусть недолго, но я видела в ней тот же свет, что был в твоем отце.

– Я похож на него?

– Очень! В тебе этот свет сияет так ярко, что иногда становится больно глазам.

– Мам, а что такое этот свет?

На этот вопрос мать Вениамину не ответила. Обняла, как когда-то в детстве, баюкая и утешая, и запела, зашептала старую колыбельную, которую Веник почти забыл.

«А котики серые,

А хвостики белые,

По улицам бегали,

По улицам бегали,

Сон да дрему сбирали…»

– Мам?

– Это любовь, сын. Универсальное противоядие для души…

Тетрадь Веник отдал матери, попросив сохранить.

А через неделю принес домой котенка, еще не зная, разрешит ли мама его оставить. Бабушка животных не любила, а на его просьбу завести кота всегда отнекивалась.

– Еще всякой заразы в доме не хватало!

Мама же даже обрадовалась…

Вымыла котенка, отвезла его к ветеринару и, лишь убедившись, что тот ничем не болен, разрешила хвостатому путешествовать по всей квартире.

И через несколько лет, когда маленький лохматый комок превратится в большого солидного кота, Мария охнет, пытаясь вытащить его из дорожной сумки сына.

– Какой же ты тяжелый! Раскормила тебя на свою голову! Тебе туда нельзя, малыш! Мы будем ждать Веню дома!

Кот сердито отряхнется, всем своим видом давая понять, что думает по поводу запретов и женской логики. А потом все-таки потрется о ноги Марии, утешая и успокаивая ее.

– Да, знаю я. И плакать не буду! Нельзя провожать слезами солдата. Ты прав!

И Вениамин, прощаясь, обнимет и мать, и кота, шепча:

– Я вернусь…

А потом невольно рассмеется, когда те почти одинаково фыркнут, и Мария сурово двинет бровью:

– А кто тут в этом сомневается?!

Серафима

– Здравствуй, Иван!

Старуха, сидящая на завалинке, прикрыла ладонью глаза от солнца и улыбнулась беззубым ртом.

– Живой…

– Здравствуй, бабка Марья! И ты, я гляжу, еще небо коптишь? Помирать-то собираешься, аль нет?

– Нет, милок! Куда уж! Коль такую беду перетоптала, так поживу еще!

Иван скинул с плеча вещмешок, обнял старуху, расцеловав ее в обе щеки, и присел рядом.

– Рассказывай! Что тут без меня деялось?

– Ох, милай! Столько всего, что и не упомнишь… Да, может, и не надо оно? Память ведь такая баба. Дурная… Что плохое помнит, а хорошее запрячет в свой сундук так, что искать будешь – не найдешь. Почему так? Кто знает… Мамонька моя говорила, что все беды людские от того, что памяти нет. Помнили бы про хорошее – кто помог кому, словом приветил или делом пособил, вот и было бы иначе все. А так… Я вот тебя мальчонком помню. Как бегал, озоровал по садам. Грушу, которую еще батюшка мой сажал, изломал, паршивец! А потом прибёг ко мне и прощения попросил. Мамка тогда отправила тебя или как?

– Сам…

– За то и ценю! Не за то, что ты мне потом огород полоть помогал все лето, а за то, что совесть поимел. Милее этого ничего на свете нет. Была бы совесть у всех да у каждого, э-э-э, милай! Как бы хорошо мы тогда жили! Чего ты мнешься? Кури, если хочется. Разговор у нас с тобой долгий будет. Много воды утекло, с тех пор как ты на фронт-то подался. Про что-то ты уж знаешь, а про что-то я тебе расскажу. Чтобы ты понял, как тебе дальше жизнь свою вершить. Ошибиться-то, Ванечка, просто. А вот правильное решение принять – это сердце иметь надо. Кто-то скажет, что и головы для этого хватит, а я тебе скажу – нет. Мало. Потому как человек не только головой живет. Ум – это, конечно, хорошо, да только толку от него, коль сердце пустое. И никого оно не любит, никого не жалеет. Какая уж тут жизнь? Нет ее и быть не может. Потому, что жизнь любовью дышит. Где есть она, любовь-то, там и дыхание. Знаешь поди?

– Да…

Голос Ивана был глух и почти неслышен. Он знал, о чем сейчас говорит Мария Афанасьевна. Нечем ему дышать было, когда получил он письмо от соседей, в котором те описывали, как погибла жена его, Стеша.

Когда пришли в деревню те, для кого чужая жизнь ничего не значила, Стеша с другими бабами по избам попрятались. Зачем гусей дразнить? Авось, да обойдется. Вот только партизанам без хлеба шибко худо зимой. И так холодно и конца да края этой напасти не видать, а тут еще и голод. Какие запасы были – все подъели, и пришлось бабам в деревне что-то решать.

А что тут придумаешь? Пока судить да рядить будут – кто-то от голода помрет. А это же не дело! Вот и затеялись они запасы партизанские пополнить.

Да какая-то осечка вышла. Может предал кто, а может следили за ними. А только пришли к Стеше в дом… Выволокли ее на снег, с ночи нетронутый, под родными окнами, да и порешили… Другим в назидание…

Всего ничего прошло после этого. Даже недели не минуло, а уже погнали наши эту нечисть дальше, да только поздно было.

Иван о том узнал нескоро. Больше месяца писем из дома не было. А потом пришло коротенькое письмецо от соседки. Так, мол, и так. Дети одни остались.

Как не сорвался тогда, как не кинулся? Нельзя было… Кто ж его отпустит? Зубы сцепил и дальше пошел. Гнал и гнал тех, кто столько горя принес на его родную землю, до самого Берлина. И как только можно стало, рванул домой. Спешил, как только мог. Знал, что его ждут.

– Где дети мои, бабка Марья? Все так же, у Симы?

– У нее! – кивнула старуха и глянула на Ивана. – Помнишь Симу-то?

– Да как не помнить. С малолетства ведь знались.

– Знались… Знал ты ее, да не ведал, Ванечка. Она твоих детей сберегла. Их ведь чуть с матушкой рядом не положили. Лютовали эти нехристи тут шибко. Так Сима не побоялась. Кинулась. Младшего твоего, Васятку, из люльки вытащила, старших ухватила, да собой и закрыла. Сначала меня, говорит! Почернела вся, как туча грозовая. Я такой страсти никогда и не видала, сколько живу на свете! Ровно выросла она разом до неба. Стоит и аж светится вся! А эти что ж… Они может так и сделали бы, да только тут офицер подошел. Холеный такой, важный. На Симу посмотрел, ногу ее убогую приметил, да и махнул рукой – нечего, мол. Вот так дело было. Помнишь, как охали все, когда Сима родилась? Говорили, что счастья девке не видать с таким уродством. А оно, вишь, как обернулось? Не только ее счастье то самое уберегло, но и еще три души невинных.

– А потом? – Иван растер между пальцами остатки самокрутки, которую так и не раскурил за время разговора.

– А потом она детвору твою к себе забрала. Уж не знаю, как бы она с ними справилась, да только опомнились люди. Помогать стали. Кто краюху тащит, кто – молока кружку. Сладили. Только с Васей беда была. Болел он очень. Мы уж думали, что за мамкой вслед уйдет. Да только Сима услыхала, что на станции поезд стоит санитарный. Скрутилась, меня позвала, чтобы я за детьми приглядела, и ушла. В ночь. Через наши леса. А до станции-то почитай три часа ходу. Как она туда дохромала? Не знаю. Про то, Ваня, только Господь Бог знает. Он, видать, ей и силы давал. Я знаю, вы теперь шибко умные стали. Говорите, что нет Его, да только я-то подольше на свете живу и всякое повидала. И вот что я тебе скажу. Все Им движется да существует. И не спорь со мной! Не могла Сима успеть к поезду. Никак не могла. А вот поди ж ты! Успела. И не просто успела, а уговорила врача, чтобы он Васю посмотрел. Что уж там случилось на станции, я не знаю, а только задержали поезд почти на сутки. Приказ какой им там вышел, что ли… И врач успел приехать. Сима ему руки целовала, провожая, а он осерчал так-то, надулся, думала – закричит, заругается. Ан нет! Обнял он ее и плачет. Сколько я, говорит, людей не встречал разных, а таких, как ты – мало. Росиночка ты моя, говорит, светлая душа… Распрощался и уехал, а Васятка через неделю уже на ножки поднялся. Выходила его Сима. Что смотришь на меня? Спросить что хочешь?

– Хочу. – Иван ковырнул сапогом землю и, не поднимая глаз, заговорил. – Я, Мария Афанасьевна, тоже много чего повидал. И хорошего, и плохого. Жизнь ценить научился. И чужую, и свою. Но мне до тебя далеко. Вот и спрошу у тебя, а ты мне ответишь. Только говори без утайки, вот как есть. Что мне теперь делать?

– А то ты не знаешь!

– Знаю. Да боюсь. Смогу ли я полюбить ее так, как она меня любит? Смогу ли дать ей то, чего ждет?

– Понял, значит, все про Симу. Это хорошо. Я все гадала, хватит ли у тебя сердца, чтобы понять, или совсем оно там, на проклятой этой войне, очерствело. Что сказать мне тебе? Что девка по тебе сохнет еще с той поры, как вы в школу вместе бегали? Что сидела у тебя на свадьбе ни жива ни мертва, понимая, что жизнь ее мимо проходит? Что детей твоих любит больше жизни своей, потому что они твои? Так про то ты и сам все уже знаешь. Я тебе другое скажу. Если ты боишься, что счастья ей дать не сможешь, значит близко оно. Рядом стоит. Только руку протяни, и оно пойдет за вами, научит как жить надо. А про то, что хроменькая она – забудь. Красивее девки и на свете нет. Мы ведь как? Что глазу видно, то и ладно. А в душу заглянуть – тут одного зрения мало. Ты по краешку вот прошелся и углядел, какое сокровище там скрыто. А шагни подальше, открой засовы, которые она сама на свою любовь понавешала, и удивишься, сколько там всего тебе достанется. Стеша твоя хорошая женщина была. Любила тебя. Жила как дышала. Наследство после себя вон какое оставила! Сходи на кладбище, поклонись ей за все и на небо глянь для порядка. Твое дело теперь какое? То наследство сберечь. И одному тебе тут никак не справиться. Стеша это получше тебя понимала. Потому и взяла с Серафимы слово, перед тем как тесто на те хлеба творить, что ежели что с ней случится – детей не бросать. Хоть и знала, что та тебя любит без памяти. А вот доверила… Не всяк мужик такое поймет.

– Почему?

– Да потому, что детишкам мамка нужна. Маленькие они еще и все в тебя – ласковые как телята. Приголубь, пожалей и глядишь, что подсолнушки твои развернулись к тому, кто пригрел. У Симы этого тепла – еще на десяток хватит. Стеша это видела. И знала, что дети твои ее матерью назовут, если судьба так распорядится. Они и зовут. Два года уж как. А ты сейчас явишься да ту, что им мамку заменила, прогонишь от них? Ладно ли это будет?

– Нет!

– Вот и я так думаю. А потому – ступай-ка ты, Иван Алексеич. Хватит тут со мной лясы точить. Ждут ведь тебя дома-то! А как обживешься, попривыкнешь – милости прошу! Только помни! Ежели ты Симу обидишь – никто из соседей тебе руки не подаст. Лучше уж сразу тогда собирайся и уезжай отсель. Разумеешь?

Иван встал, оправил гимнастерку, а потом расцеловал бабу Марью в обе щеки так крепко, что она зарделась, будто молоденькая.

– Спасибо тебе за науку и за доброе слово!

– Охальник! – Марья Афанасьевна засмеялась, поправила платок и махнула рукой. – Иди ужо! И дай Бог тебе и семье твоей!

Она долго еще сидела на завалинке, подставляя солнышку то одну щеку, то другую. А то сушило слезы, лаская каждую морщинку. И Марии Афанасьевне не нужно было идти за Иваном, чтобы увидеть, как он откроет дверь и войдет в горницу, ища глазами ребятишек. Как Сима от неожиданности вывернет на пол полный чугунок каши, разревется как маленькая, а потом спрячется за печку, не зная, как смотреть в глаза тому, кого так ждала. Как завторят ей дети, глядя на отца, которого не видели так давно, что уже успели и позабыть. Как шагнет Иван к той, что ждала его все эти годы, обнимет крепко, суша слезы поцелуями, и скажет:

– Ну что ж ты плачешь, глупая? Вот он я! Живой. И ты – живая. И дети живее всех живых! Вон как голосят! Всю деревню уж на уши поставили! Будем жить, Сима!

И эхом откликнется ему та, что о жизни этой давно уже все поняла:

– Будем жить!

Танцы с бубнами

– Да, мама. Я поняла. И яблоки. Да, конечно, не такие, как в прошлый раз. Да, понимаю разницу. Я услышала. Извини, меня начальник вызывает. Нет, я тебя не обманываю. Конечно, ты для меня важнее всех не свете! Разумеется. Потому что я на работе, мама. Нет, работа не важнее. Да, я слышу…

Разговор, который Галина вела по телефону в небольшой комнате отдыха офиса фирмы, торгующей детскими игрушками, был не предназначен для чужих ушей. Но, как это часто бывает, в момент наибольшего накала, когда на Галю посыпались привычные уже обвинения в пренебрежении дочерними обязанностями, на пороге появилась Светочка.

На самом деле Светлану Владимировну Костикову Светочкой мог назвать только человек, который ее давно и хорошо знал. Ибо как можно окрестить таким уменьшительно-ласкательным именем гору?

А Светочка была именно горой. Причем во всех смыслах.

Ее было много! Нет, не так.

Очень много!

Света была как поэма. Высокий слог и монументальность. Ростом с хорошего баскетболиста, она была так обширна, что люди, впервые увидевшие ее, просто теряли дар речи. Обретали они его снова далеко не сразу, потому что вслед за удивлением от внешнего вида Светланы приходило понимание того, насколько этот человек уникален. Для того, чтобы это понять, стоило пообщаться с ней хотя бы пару минут. Светочка обладала такой невероятной харизмой, что не попасть под ее обаяние было просто невозможно. И даже самый отъявленный критик не решался выдать ей совет по поводу здоровья или лишнего веса, который у Светочки был вовсе и не лишним.

– Толстая? Конечно! Я – толстая! Это плохо? Мой дорогой, это ваше мнение. У меня оно иное. Вы ведь не станете спорить с тем, что каждый индивидуум имеет право на свое собственное мнение? Мое звучит примерно так: кому что не нравится во мне – все в сад! По-моему, доходчиво? Вам так не кажется?

Человек, со Светочкой не знакомый, мог бы подумать не весть что, услышав эту фразу, но, если его звезды сходились особо удачно в тот день, когда Светочка изволила гневаться, то у него были все шансы попасть в ее сад.

Настоящий, не придуманный, тщательно лелеемый и оберегаемый от посторонних. Выражение «Мой дом – моя крепость!» было для Светочки не фигурой речи. Оно было смыслом и целью ее жизни. И люди, которым она открывала калитку своего сада, небольшого, сплошь заросшего цветами, или дверь своего дома, такого теплого и уютного, уже никогда не забывал того времени, которое ему позволяли провести там. Те, кто удостоен был подобной чести, как правило, становились Светочкиными друзьями и, даже если обстоятельства менялись и продолжать общение было сложно, неизменно получали минимум одно письмо в месяц от нее, в котором было столько внимания и заботы, что невольно вспоминался и маленький столик под старой вишней, и розы, огромные и прекрасные, как сама Светочка, и вкуснейший чай с клубничным вареньем и каким-то особенным медом, и хозяйка сада, внимательно слушавшая и дышащая в такт с гостем.

Светочка умела делать мир вокруг себя красивым. Редкое качество, доступное далеко не всем, для нее было настолько же естественным, как способность мыслить.

Обладавшая безупречным вкусом, она слыла иконой стиля и иногда снисходила до того, чтобы выдать какой-нибудь ценный совет, способный преобразить женщину так, что оставалось только диву даваться.

– Светочка, тебе нужно было бы быть модельером или стилистом! Представляешь, сколько женщин ты могла бы осчастливить?!

– Увольте меня от этого! Угодить женщине?! Невозможно! И вообще! Мне милее цифры. Они не капризничают и всегда благодарны, если к ним по-хорошему. Вот! У меня снова сошелся баланс! Ну прелесть же! А вы говорите…

В кабинете, где трудилась бухгалтерия, Светочка занимала самый большой стол. На свое рабочее место по утрам Светочка прибывала согласно расписанию минута в минуту и трубила на весь отдел:

– Девоньки, я вас люблю!

«Девоньки», самой молодой из которых была как раз Галя, ведь ей не так давно исполнилось тридцать, немедленно расцветали улыбками и наперебой начинали спрашивать, как прошел Светочкин вечер накануне.

– Ой, мои хорошие, это была песня! Причем, в прямом смысле этого слова! Мы ходили в караоке! Представляете? И я там пела! Вот так!

Светочка вставала в позу, поднимала свою великолепную ручку и начинала петь.

– Вдоль по Питерской…

Где-то далеко, на складе, что-то падало. Из приемной директора прибегала Оленька, гроза конторы и бессменный секретарь фирмы на протяжении вот уже двадцати лет, а грузчики во дворе замирали от восторга, слушая отменно поставленный, мощный, как иерихонская труба, голос Светочки.

Сорвав заслуженные овации, Светочка изящно кланялась, ухватив двумя пальчиками юбку, больше похожую на шатер, и просила:

– Девочки, кофе! Всю ночь не спала!

Ответственной за вожделенный напиток обычно назначалась Оленька, ведь ее редкий талант сварить настоящий турецкий кофе в условиях, приближенных к походным, был известен всем и каждому в конторе. Пять лет назад, когда фирма наконец выбралась из долгов и кредитов и старый офис, больше похожий на сарайчик для содержания коз, был сменен на просторное помещение с примыкающими к нему складами, Оленька удивила всех, сварив после переезда на обычной старенькой электрической плитке, непонятно как затесавшейся среди коробок с бумагами, такой напиток, что владелец конторы, Сергей Васильевич, крякнул от удовольствия, дегустируя тягучее ароматное волшебство:

– Оля! Зачем нам кофемашина?! Нет! Я передумал! Покупать ее мы не будем, если ты не против! Вот такой кофе я хочу пить каждое утро! А почему ты раньше его не варила?

Оля, дернув точеным плечиком, на этот вопрос отвечать отказалась, но с тех пор так повелось, что чашечка кофе из ее рук считалась высшей наградой в конторе. Причем, кому выдать эту награду, Ольга решала сама. Это мог быть сам шеф или простой грузчик, который, держа двумя пальцами крошечную фарфоровую чашечку из оберегаемого Олей сервиза, купленного специально для таких случаев, благоговейно вздыхал:

– Спасибо, Оленька!

И эта фамильярность прощалась ему, хотя обычно Ольгу иначе как по имени-отчеству никто не называл.

Единственным человеком в конторе, которому Ольга кофе варила каждый день и без всяких просьб, была Светочка. Никто не знал, почему у Ольги в таком почете главный бухгалтер, но догадывались, что за этим скрывается какая-то тайна.

У всех, кто попадал под Светочкино обаяние, была такая тайна и свой повод для того, чтобы любить эту женщину.

Светочка была «ямкой». Той самой, волшебной, в которую пошептал, а то и покричал, чтобы освободить свою душу от лишнего, а потом закопал, прихлопнул ладошкой сверху и забыл, где эта ямка находится.

О свойстве Светочки выслушать и тут же закрыть на замок то, о чем ей было рассказано, знали в конторе все. Кто-то пользовался ее большим сердцем, доверяя свои проблемы, а кто-то осуждал, считая, что личное должно оставаться личным.

К последним относилась и Галина. Она искренне не понимала очереди под дверями бухгалтерии в обеденный перерыв и удивленно смотрела на товарок, которые наперебой старались привлечь к себе внимание Светочки.

– Зачем это все, Ольга Михайловна? – недоуменно вопрошала Галина.

– Не знаю, Галина. Видите ли, у всех, наверное, есть такие вопросы и проблемы, с которыми не пойдешь к родным, близким или друзьям. Это тот круг, который всегда с тобой и никуда от него не денешься, если, конечно, не уехать на Северный Полюс и не жить там с белыми мишками, предпочтя их людям. Но подобное, как правило, недоступно, а потому Светочка идеальный вариант для того, чтобы, не портя отношения со своими близкими, высказаться и не бояться быть осмеянным или осужденным за то, что посмел жаловаться.

– Это понятно. Но ей-то это зачем? Я не понимаю. Чужие проблемы, жалобы, хлопоты… Своих мало?

– Не спрашивайте меня об этом, Галя. Я не смогу ответить на этот вопрос. Спросите лучше у Светланы. Зачем искать ответ где-то, если он рядом с вами ходит?

Смысл в совете Ольги, конечно же, был, но вот воспользоваться им Галина не спешила. Она вообще мало с кем общалась, кроме мамы, предпочитая одиночество, которое не было ей мило, но к которому, за долгие годы детства и юности, привыкла настолько, что считала своим образом жизни.

Общаться с «другими» Галине не советовала мама. Зачем? Есть же та, что ближе всех и поймет всегда лучше, чем кто бы то ни было.

Маму Галя привыкла слушаться. Да и как иначе? Ведь так надо! И никакие другие варианты невозможны…

Чуть ли не с рождения Галинка знала – мама всегда права. Если мама не права, значит, нужно срочно вспомнить пункт первый правил этого мира. А мир маленькой Галочки заключался в маленькой двухкомнатной квартирке в старой пятиэтажке, одну комнату которой занимали они с мамой. Вторая, большая, принадлежала бабушке.

Бабушку маленькая Галя боялась больше, чем Бабу-Ягу из сказки. Почему? А все просто. Бабушка Галю не любила. И Га́лину маму не любила тоже. Она вообще никого на свете не любила, кроме своего сына, который стал Га́́линым папой, а потом ушел из семьи куда глаза глядят и больше никогда не давал о себе знать, напрочь забыв о том, что у него есть мама и малолетняя дочь. Почему так случилось? Об этом Галя не знала долгие годы.

Пока в свой пятнадцатый день рождения не встретила у подъезда странного человека в смешной кепке. Человек этот показался Галине смутно знакомым, но о том, что это ее отец она догадалась только тогда, когда он, сунув ей в руку маленькую коробочку, чуть не бегом поспешил прочь, не оборачиваясь и не отвечая на вопросы очнувшейся Гали. Почему-то побежать за ним она не смогла. Коленки вдруг задрожали, руки опустились, и Галя только крепче сжала нежданный подарок, боясь уронить коробочку в грязь, и крикнула, срываясь на фальцет и не узнавая свой голос:

– А вы кто?!

Ей не ответили, но она и сама поняла, кто только что вернулся вдруг из прошлого, чтобы хотя бы так показать, что отец у нее все же когда-то был.

В коробочке, которую Галя решилась открыть, только как следует заперев за собой дверь ванной, лежали маленькие золотые сережки. Крошечные камешки в тусклом свете блеснули вдруг ярко и живо, но Галя в тот момент не поняла, что это значит. Показывать серьги маме и бабушке она не стала. Тихонько утащила в ванную своего старого облезлого медведя и, осторожно распоров шов на его пузе, спрятала коробочку туда, напоследок еще раз полюбовавшись на подарок отца.

Стук в дверь ванной заставил ее вздрогнуть, и она чуть не выронила Потапыча, уколов себе палец иголкой.

– Галина, что там делаешь?!

– Ничего! Я сейчас, мам!

– Иди ужинать! Бабушка недовольна!

Наскоро делая крупные стежки, Галя шмыгнула носом. Конечно! Бабушка всегда недовольна. Сколько Галя себя помнит – столько и недовольна. Порядком в доме, пенсией, Галиной, ее матерью… Да всем на свете! Ее недовольство было неотъемлемой составляющей Галочкиной жизни. Сладкой душной патокой это недовольство заливало все вокруг, и Галина, когда-то давно вычитавшая в какой-то книжке, что эта патока отвратительно пахнет, словно чувствовала этот запах, точно зная, какой он, хотя никогда в реальности с ним не встречалась.

Совершенно невыносимо стало чуть позже. Галя уже училась в институте, когда бабушка слегла и жизнь мамы превратилась в сущий кошмар.

– Марина…

Тягучий вопль, казалось, не смолкал ни днем, ни ночью. Мать стала похожа на тень, ухаживая за той, что без конца твердила о своем благородстве и доброте. Как же! Она ведь приютила совершенно постороннюю женщину с ребенком. Дала кров и стол. Внучка? А что внучка? Возможно, что она вовсе и не родная. Мало ли от кого женщина может родить ребенка?! Свечку ведь никто не держал! А Галя совершенно не похожа на своего предполагаемого отца, и потому Марина должна быть безмерно благодарна бывшей свекрови за то, что непонятно чей ребенок носит фамилию такого рода и имеет право гордиться ею.

Род у бабушки был какой-то именитый, но Галя, сколько ни старалась, так и не получила ответа на вопрос, а чем, собственно, были так знамениты ее предки.

– То, что это твои предки, бабка надвое сказала! Вот и не спрашивай меня ни о чем! Поди! Поди! Нечего тут!

Бабушка недовольно морщилась, прогоняя от себя любопытную Галинку. Впрочем, уговаривать девочку уйти не было никакой необходимости. Природное любопытство под суровым, недовольным взглядом серых, таких же, как у нее самой, глаз испарялось мгновенно, и Галя мечтала только об одном – оказаться подальше от этой комнаты с вечно занавешенными тяжелыми шторами окнами и затхлым, непонятно почему, ведь форточки в доме всегда были приоткрыты, воздухом.

Став старше, Галина не раз спрашивала мать, почему та не ушла из дома бабушки, ведь даже ребенку было понятно, что жить там было просто невыносимо. На что получала неизменный ответ:

– А куда идти, Галя? На вокзал?

Почему надо было идти именно на вокзал, Галина не понимала, пока, ожидая поезда, который должен был отвезти их с матерью на море, не увидела однажды странную семью, которая, волоча за собой маленьких детей, тащила чьи-то чемоданы. Глава семейства, перебивая жену, радостно рассказывал на весь перрон о том, как здорово живется им на вокзале, а Галина обмерла от страха, на мгновение представив себе, что на месте этих людей могли бы быть они с матерью.

Почему-то эта мысль так испугала ее, что уже в поезде девочке стало не по себе и мать, пытаясь сбить температуру, которая резко поднялась у Галины, долго ворчала, сетуя на то, что отпуск теперь может быть совершенно испорчен.

Галя на нее тогда ничуть не обиделась. Еще бы! Те две недели, которые они с матерью проводили в маленьком курортном городке на берегу Азовского моря, были лучшими за весь год. Это было время, которое принадлежало только им двоим. И только в эти дни Галина видела маму такой, какой она должна была бы быть в своем возрасте. Молодой, красивой, беззаботной. Глядя, как мать помогает хозяйке домика, где они обычно останавливались, срезать поспевший виноград, Галина удивленно открывала рот и замирала, не веря своим глазам. Где та уставшая, словно наполовину стертая ластиком серая мышка, в которую превращалась мать дома? Кто эта женщина в легком светлом сарафане с распущенными по плечам волосами и яркой помадой на губах? Почему она смеется и поет? Разве так можно? Ведь бабушка будет ругаться! Ах, да… Бабушки же здесь нет! А эта женщина, которая кормит Галю с ладони прозрачным светлым виноградом, – мама…

После прихода отца, который больше не появлялся, Галина молчала до очередной поездки на море и только там решилась рассказать матери о том, что случилось. Показала ей сережки и спросила, что с ними делать.

– Носи, Галинка. Вот прямо сейчас надень и носи. Хоть какая-то память тебе от отца. Только, когда домой вернемся, бабушке не показывай. Не надо… Рассердится…

– Мам, а почему вы с папой разошлись?

– Прости, но я не хочу говорить на эту тему. Причин было много и ни одной. Я любила его… Но он выбрал другую жизнь. И я не могу винить его за это. И ты не смей. Все очень сложно, Галочка. Не спрашивай меня ни о чем. Не нужно это все тебе.

Именно воспоминания о той маме, которая могла бы быть, дай ей свободу обстоятельства, помогали Галине понимать ее. Она прощала матери придирки и ставший со временем невыносимым характер. Иногда в голосе звонившей ей сто раз на дню матери Галя отчетливо слышала давно забытые интонации бабушки. И ей казалось, что вот-вот и раздастся протяжное:

– Галя…

И жизнь Галины остановится, как остановилась когда-то жизнь ее мамы. Колесо повернется, пойдет новый отсчет, и все будет ровным счетом так же, как уже было когда-то. Две недели свободы у моря и ад на земле после до следующего отпуска… И изменить это, скорее всего, будет невозможно…

Галя все еще крутила в руках телефон, отвернувшись к окну и борясь с желанием закричать как можно громче, проклиная все яблоки на свете, когда Светочка просто подошла к ней и встала рядом, глядя во двор, где вовсю сновали грузчики, готовившие новую отправку.

– Совсем плохо?

Вопрос был простым и ответа требовал тоже простого. Галина, первым порывом которой было нагрубить этой странной женщине, всюду сующей свой нос, почему-то вздрогнула и, неожиданно для самой себя, кивнула.

– Плохо…

– Какие планы на вечер?

– Никаких… У меня уже давно никаких планов. Маме продукты отвезу и свободна…

– У нас сегодня посиделки. Приезжай.

– Спасибо, конечно, но…

– Там никого чужих не будет. Все свои. Оля, девчонки, шеф обещал с женой приехать. Я сварила варенье. Будем дегустировать. А мой муж печет свой фирменный пирог с абрикосами. Ты такого никогда не пробовала, поверь. В общем, возражения не принимаются! Я тебя жду! Адрес пришлю. Все! Разговор окончен! Я пошла трудиться!

Светочка поплыла в коридор, а Галина вздохнула. Никуда она не поедет, конечно. Что за глупости! Зачем ей все это надо?!

Ответа на этот вопрос она так и не нашла, но, чем ближе был вечер, тем больше она беспокоилась.

Странное чувство не давало ей покоя. Она вдруг поняла, что давным-давно уже нигде не была. В театр они с мамой не ходили, в кино – редко, а такое понятие как «сходить в гости» вообще отсутствовало в их жизни. К кому ходить, если друзей нет? Галя, еще учась в институте, познакомилась с парнем и даже начала встречаться с ним, мечтая о том, что границы их с мамой крошечного мирка, который так и не стал больше после ухода бабушки, все-таки раздвинутся и станут шире. Гале иногда казалось, что та сладкая патока, которая заливала когда-то их квартиру, тягуче, медленно плескаясь под самым потолком, не ушла до конца и нет-нет да и растекается противно пахнущими лужицами то здесь, то там, продолжая отравлять им с матерью жизнь.

Но никаких перемен так и не случилось. Выбор Гали мама не приняла. Особо не возражала, но плакала по углам, точно зная, что дочь это видит. Могла ли Галина так огорчить ту, что вырастила ее? Нет…

С парнем тем Галя рассталась довольно скоро и после этого в дом уже больше никого не водила. Да и вообще стала сторониться людей, с головой уйдя в работу и мечтая только об одном – заработать денег и съехать от мамы.

Какое-то время спустя ей это удалось. Она сняла маленькую квартирку недалеко от офиса и решила, что теперь ее жизнь пойдет по-новому.

Но и этого не случилось…

Все так же по вечерам она ехала к матери, чтобы привезти ей яблоки нужного сорта и выслушать все, что та думала о дочери. Выходила Галина от мамы совершенно опустошенной и, добравшись до дома, не находила в себе сил даже приготовить простой ужин. Открывала холодильник, застывшим взглядом смотрела на полки и ничего не видела. А потом, закрыв дверцу, брала с красивого стеклянного блюда, которое купила первым в свой новый дом, яблоко и грызла его, тщательно пережевывая каждый кусочек.

Яблоки Галя ненавидела…

Вечером Галина отвезла продукты матери, но слушать ее впервые не стала.

– Прости, мама, я спешу.

– Куда это?! – Марина, которая только что возмущенно вещала о том, что нормальных фруктов в Москве не найти ни за любовь, ни за деньги, вдруг притихла и с каким-то странным выражением лица посмотрела на дочь.

– Меня пригласили в гости.

– Кто?

– Коллега, мам.

– Мужчина…

– Нет, мам. Это женщина. Наша Светочка. Я тебе о ней рассказывала.

– Ну что ж. Иди. Только думай о том, что говоришь. Тебе с этими людьми еще работать. Ты же не хочешь, чтобы они тебя начали жалеть?

– Конечно, нет…

Галина наскоро коснулась губами щеки матери и вылетела за дверь. Остановилась она только на следующем лестничном пролете. Постояла, глотая слезы и ругая себя за слабохарактерность, а потом потерла глаза и подняла подбородок повыше.

– Прости, мама…

К дому Светланы Галя подъехала позже всех. Знакомые машины ровным рядком стояли у ворот, а из двора неслась музыка и такие запахи, что Галина невольно сглотнула слюну и полностью отказалась от идеи сбежать.

– Галинка! Девочки, двигайтесь! А хотя… Нет! Пойдем! Поможешь мне на кухне! – Светочка, в просторном балахоне нежно – голубого цвета, такая теплая и домашняя, приобняла Галину и увела ее в дом от веселой компании, которая в ожидании шашлыка играла в какую-то странную, но очень азартную настольную игру.

– Знакомься! Это мой муж. Павел Иванович.

Галина невольно моргнула раз, потом другой и чуть было не рассмеялась.

Муж? Кто муж?! Вот этот странный маленький человечек в забавном ярком фартуке, вынимающий из духовки противень с румяным пирогом? Да он же Светочке даже до подмышки не достанет…

Человечек выпрямился, поставил противень на подставку и стянул с рук рукавицы-прихватки.

– Будем знакомы! Светочка мне вас очень хвалила. Правда, что вы любите Шопена?

Галина не придумала ничего лучше, чем кивнуть.

– Правда…

– У меня есть потрясающие записи! Если хотите, я могу с вами поделиться. Но это потом. У нас весь вечер впереди. Светочка, шашлык уже, наверное, готов. Мы вас ждем!

Это было сказано, но не исполнено. В тот вечер гости хозяйку дома так и не дождались. В дальней беседке Светочкиного сада ее муж тихо и без лишних вопросов накрыл маленький стол, принес чай, шашлык и тарелки с салатом и пирогом, а потом так же молча ушел развлекать гостей.

Светочка слушала, а Галя, впервые за долгие годы, говорила…

Странно, но почему-то именно сейчас ей этого хотелось так, как никогда ранее. Все, что накопилось, словно давно созревший нарыв, вдруг вылилось в сумбуре слез и каких-то отрывочных, понятных только ей самой, фраз. Она говорила и говорила, глотая окончания слов, и то и дело выбивая дробь зубами по краю стакана, который протянула ей Светлана. И с каждым словом, с каждой слезинкой Галине становилось чуть легче. Она не знала, как это объяснить, но остановиться уже не могла. Ухватив Светлану за теплую мягкую руку, она говорила, закрыв глаза и не давая себе остановиться, уже понимая, что этого сейчас делать просто нельзя.

А Светочке, похоже, не нужно было ничего объяснять. Она слушала, задавала какие-то вопросы и снова слушала, до тех пор, пока ни слез, ни слов у Гали уже не осталось. И, когда тишина, наконец, воцарилась в беседке, Светочка просто притянула к себе Галину, обняла ее, баюкая, словно ребенка, и спросила:

– Да уж… Танцы с бубнами… С отцом больше не виделась?

– Нет… Я даже не знаю, жив ли он…

– А хотела бы его увидеть?

Вопрос застал Галину врасплох.

– Не знаю…

Светочка протянула Гале салфетку и протрубила:

– Павел Иванович! Ты мне нужен!

Муж Светочки появился словно из воздуха, и скоро Галина уже перестала понимать, что происходит. Ее умыли, чуть ни силком накормили шашлыком и, вручив с собой пару кусочков вкуснейшего пирога, отправили домой, обещав перезвонить утром.

А на следующий день она едва успела проснуться, как Светочка прислала ей сообщение с адресом.

«Сама решай».

Как оказалось, муж Светочки, скромный, хлебосольный, совершенно не похожий на супермена, работал ни много ни мало следователем. И поэтому адрес отца Галины нашелся быстро и без особых проблем.

Раздумывать долго она не стала. После вечера, проведенного в доме Светланы и Павла, Галина вдруг поняла, что отчаянно хочет, чтобы и у нее было вот так же… Дом, сад, друзья, вопящие от восторга, потому что кто-то выиграл и нужно за него порадоваться, вкусное варенье и чай по вечерам… А еще… Чтобы мама сидела рядом и улыбалась как когда-то давно в том маленьком домике на берегу Азовского моря…

И пусть это была всего лишь мечта, но Галина вдруг осознала, что совершенно не готова отныне откладывать ее на потом. Ведь это самое «потом» может никогда и не наступить, если не сделать хоть что-то для того, чтобы оно все-таки случилось…

Отгулы на работе ей дали легко, и она первым же рейсом улетела в далекий Владивосток, где жил теперь ее отец.

А спустя три года в маленькой церквушке недалеко от дома Светочки раздался заливистый детский смех и батюшка, который крестил дочь Галины, невольно хохотнул вслед за малышкой, которую держал на руках.

– Принимайте! Другие дети ревут, а эта хохочет! Чудо Божье!

Большие Светочкины руки потянулись к ребенку и под купол улетело:

– А петь она будет точно лучше меня!

Стоящие в церкви расцвели улыбками, поглядывая на счастливых родителей.

А мать Галины, шепнув что-то мужу на ухо, шагнула к дочери, чтобы обнять.

– Счастье какое, Галочка… Я так рада… И так боюсь его спугнуть…

– Счастье, мамочка. И не нужно его бояться! Мы с тобой норму по этой дисциплине перевыполнили на годы вперед. Давай будем помнить об этом, хорошо?

И эхом прозвучало.

– Хорошо…

Тараканы

Тараканы в Машкиной голове плясали джигу. Веселенькую такую, зажигательную.

Крутили лапками «фонарики» и выдавали «два притопа, три прихлопа» в такт музыке, звучавшей в Машкиной голове все громче.

Нет, вообще, они у Машки были смирные. Тихие, скромные, породистые. Уж чего-чего, а последнего им хватало. Маша над их генетикой трудилась долго и со вкусом. Своей-то изначально было маловато.

Бабушка всегда говорила Машке, что тараканы – дело хорошее. Если они в голове у человека есть, то значит личность он точно неординарная. С огоньком, так сказать. А таким и жить на свете веселее, и окружающим не скучно. Маловато ведь драйва в повседневности.

Про драйв – это не Машка придумала. Это бабуля у нее была продвинутая. Словечки там всякие модные и прочая ерундистика. В свои восемьдесят с хвостиком бабушка была еще вполне себе ничего! Активная.

Правда, Машке она, строго говоря, была вовсе не бабушкой, а прабабушкой. Но кому эти «пра-» сдались, если бабули уже давно на свете нет, а прабабуля ее заменила в полном объеме. Такое тоже бывает. Так что все эти вот «пра-» – пустое. Лишние подробности.

Бабульку свою Машка любила. Да и как иначе-то? Ближе человека у нее просто не было. Мама не в счет!

Мать у Машки была… Не бывает таких! Вот! И умная, и красивая, и вообще директор! И не чего-нибудь там, а школы. Правда, не той, в которой Машка училась. И на том спасибо! Бабуле опять-таки. Именно она настояла, чтобы мать Машку отдала в другую школу, а не устроила в свою.

– Зачем ребенку твои проблемы?

– В смысле?

– Да в коромысле! Там она будет обычным ребенком, а тут – твоей дочкой. Не порть девочке репутацию! Она ей еще пригодится. Потерять – ничего не стоит, а вот приобрести… Да что я тебе объясняю?! Не маленькая уже!

Бабушка с мамой всегда разговаривала без обиняков. Выдавала все как есть, потому что считала, что так правильно. Как оно было на самом деле, Машка сказать не могла, но результат видела. Бабуля воспитывала маму с пятилетнего возраста. С тех самых пор, как не стало ее матери, прабабулиной дочки. О том, что с нею случилось, Машка узнала далеко не сразу. Вспоминать об этом не любили ни бабушка, ни мама.

– Случайность, Машенька. Глупая случайность. Сосулька… Чья-то халатность, не почищенная вовремя крыша, и цена этому – одна человеческая жизнь. Хорошо еще, что одна! Мама твоя рядом топала. Не оттолкнула бы ее Манечка, и осталась бы я совсем одна.

– Бабуленька, а случайность может вот так с любым человеком?

– Соврать тебе?

– Нет!

– С кем угодно! С тобой, со мной, с папой Римским. С любым человеком, Машуня. Но это не повод для того, чтобы ее бояться.

– А для чего тогда это повод?

– Для того, чтобы жить! Каждую минуточку жить так, словно она может быть последней! Дать себе и этому миру что-то такое… Или – нет! Даже вот этакое! Чего никто и никогда не давал! Дать, взамен ничего не прося, столько, сколько сможешь и успеешь, для того, чтобы сделать этот самый мир лучше, честнее, красивее. Светлее, Маш! Тьмы в нем и так хватает. Без нашего присутствия.

– Бабуль, это только сказать легко. А сделать – сложно. Я знаю.

– И очень хорошо, что знаешь! Значит, в правильном направлении мыслишь! Значит, твои тараканы умненькие растут.

– Кто растет?! Бабуля, фу! При чем тут тараканы?!

Насекомых Машка не любила. Нет, всяких там бабочек и пчелок – пожалуйста! Они даже миленькие. А вот это диво с лапками вызывало у нее стойкое омерзение.

– А-а-а! Бабуленька! Таракан!

– Не трожь его! У него могут быть дети! – бабуля ловко прихлопывала пришельца тапкой и хищно оглядывалась. – Больше не видала?

– Нет! Бабуленька! Ты же сказала, что у него дети!

– Ага! И мне интересно, где?!

Начиналась глобальная уборка, и Машка понимала – детям несчастного таракана тоже не жить.

Уже после, став старше, она поняла – бабушка ее жалела. Потому что понимала, вопить Машка умеет громко, а вот с действиями у нее сложновато. Пока соберется что-то сделать – у таракана внуки появятся.

Об этой отличительной особенности Машки знали все – от бабуленьки до тренеров по спортивной гимнастике.

– Вашей девочке надо заниматься чем-то другим. Она гибкая, все данные есть, но очень медленно думает. А это может быть опасно тогда, когда необходимо принять решение быстро. Подумайте, пожалуйста!

– Подумаю! – сказала бабушка и отвела Машу в шахматный кружок.

Кружок был отличный. Тут никто Машку не подгонял. Ей давали думать сколько влезет, да еще и хвалили за это. Разве не прелесть? Стоит ли говорить, что здесь Мария задержалась надолго.

Бабушка ее успехами очень гордилась. Кубок с очередных соревнований всегда несла в руках и так, чтобы все соседи видели.

– Манечка, ты у меня звезда!

– Бабуленька, ты меня пугаешь!

– Почему?!

– А я помню, как ты маме говорила, что звезданутым счастья не видать. Так что я звездой быть не хочу! Не-не-не! Не надо мне такой радости!

– Ты все не так поняла!

– А ты объясни! Я же ребенок!

Бабушка объясняла. Всегда. На любой Машкин вопрос она отвечала с чувством, с толком, с расстановкой. Правда, не всегда так, как хотелось бы маме Маши.

– Ба! Ты что там опять Машке наговорила?! Она у меня сегодня спросила, что значит: «в подоле принесла». Зачем эта информация ребенку? Ей тринадцать, бабуленька!

– А почему нет? Дети сейчас очень ранние. Ты бы у Машки спросила, что у них в классе творится. Там такие романы и страсти, что я чувствую себя институткой. А ведь трижды замужем была! И выясняется, что ничего об этой жизни не знаю!

– Мне Маша ничего такого не рассказывала…

– А ты не спрашивала. Пора бы уже понять, что мы все такие. Смирновы, что тут еще скажешь… Смирно и тихой сапой по жизни, а в голове такие тараканы канкан танцуют, что мама не горюй! Поговори с ребенком. И не волнуйся! Я ничего такого Машке не сказала. Все по делу. Проскочила фраза, а она, вишь, запомнила. Умненькая девочка и память хорошая.

– Ба, что мне с ее умом делать? Слишком уж странные она вопросы порой задает. Как мне с ней разговаривать?

– А как я с тобой говорила. Помнишь?

– Ты никогда и ничего от меня не скрывала. Всегда выкладывала все как есть. Кстати, а почему?

– Да потому, что от жизни затрещины потом получать побольнее будет. Лучше я Маше сейчас расскажу все как есть, чем она по граблям потом плясать будет. Понимаешь? Ты, вот, подготовленная вроде была, а, поди ж ты, родила Машку в девятнадцать. Да без мужа. Что хорошего?

– Ба!

– Да не бузи ты! Все я понимаю! И про любовь, и про то, что не знала ты ничего о семье Машкиного папашки. Бог с ним! Ничего хорошего от своего обмана он не получил, а нам Манечка досталась. Плохо только, что ты одна. Вот это меня волнует! Молодая, умная, красивая, а личной жизни нет. Плохо это, Лизок!

– Бабуленька, не начинай!

– Не буду! Если ты перестанешь на воду дуть и за ум возьмешься. Одна ошибка – не повод ставить крест на себе.

– А я и не ставлю! И Машка моя – не ошибка!

– А я и не ее так назвала, а твое «люблю-не могу»! Помнишь, как ты из дома ушла? Я тебя тогда две недели по всему городу искала.

– Помню… А, когда нашла, слова мне плохого не сказала. Привезла свой пирог с капустой и сделала вид, что ничего не было. Ни ссоры, ни моей истерики. Бабуль, а я тебя люблю…

– Знаю! Не мешай мне воспитывать нашего ребенка!

– Не буду…

Мама Машкина свое счастье все-таки нашла. Маше тогда едва исполнилось шестнадцать. Почти год Елизавета встречалась со своим избранником, не решаясь рассказать родным о том, что нашла человека, с которым хочет построить что-то большее, чем просто встречи по выходным.

Разоблачила ее Маша, случайно увидев в кафе, куда пришла с друзьями. Девчонки так и не поняли, почему она вдруг развернулась и рванула на выход. Мама ее не заметила. Она сидела за столиком с каким-то незнакомцем, который держал ее за руку, и улыбалась. И эта улыбка была какой-то странной, особенной. Машка никогда не видела, чтобы мама от улыбки преображалась, молодея на глазах почти до неузнаваемости. Именно в тот момент Машка впервые поняла – а мама-то у нее еще очень даже! И, если в первые минуты реакция на увиденное была отнюдь не позитивной, то по дороге к дому Маша кое-что для себя поняла.

– Бабуленька, ты знала?

– Что у мамы кто-то есть? Да, догадывалась.

– Я не хочу ей мешать…

– Так не мешай. В чем проблема?

– А если он ее обидит?

Бабушка Маши, которая лепила пельмени на кухне в тот момент, когда внучка ворвалась туда, запыхавшаяся и растерянная, отряхнула руки и притянула к себе девочку.

– Кто ж ему позволит? Наша Лиза не одна. Есть кому заступиться.

Маша не стала спорить. Бабушка знала, о чем говорит. Это сейчас она милая старушка, которая лепит пельмешки и жалеет растерянную внучку. А когда-то была следователем. И не абы каким. Двух серийных вычислила и поймала. Так что у нее не только тараканы правильно пляшут! А еще и связи остались, и ученики до сих пор дорогу не забыли. Маша была уверена, бабушка уже сейчас знает о мамином избраннике куда больше, чем рассказывает. И если на ее лбу нет знакомой морщинки, которая появлялась лишь тогда, когда дела шли не так, как хотелось бы, то с маминым выбором все в порядке. Вот только… Принять его будет все-таки сложно… Маша была не готова отдать кому-то ту, что была дороже жизни для нее.

Впрочем, отдавать все-таки пришлось. Андрей Борисович, как звали избранника мамы, пришел к ним в дом вскоре после случая в кафе. И не просто так, а свататься. И Маше пришлось дать свое согласие на брак мамы с этим человеком. Ведь в том, как он говорил о своей любви, не было фальши. И семейная складочка на лбу у мамы, точно такая же, как у бабули, к которой Маша давно привыкла, куда-то пропала вдруг. И такая мама Маше очень нравилась.

С ревностью пришлось бороться все-таки долго. Маша старалась не показывать своего недовольства, но получалось, откровенно говоря, неважно. Особенно после того, как на свет появился Машкин братец. Мама расцвела еще больше, а Машка высказала бабушке все, что думает по этому поводу.

– А плохо мы тебя воспитали, деточка! Пороли мало! – бабушка рассердилась не на шутку.

– Бабуль, ты чего?!

– А ничего! Не думала я, что ты такая эгоистка! Когда к матери отказалась переезжать, я решила было, что ты мешать не хочешь. Молодожены ведь, все дела. Оценила! Думала, что ты совсем взрослая стала, раз такие вещи понимать научилась правильно. А оказалось, что я ошиблась! Посрамила ты меня, что и говорить! Старею…

– Ба! Ты о чем вообще?! Я же не против! Просто мне…

– Обидно? Что теперь мама будет не тебе внимание уделять, а этому мальчишке? Маш, ты хоть поняла, что случилось? Ты теперь не одна! Ни я, ни мама не вечные. Мало ли, как в жизни бывает… А теперь мне не страшно. С этой стороны посмотреть на проблему не пробовала?

– Пробовала! – огрызнулась Маша. – Только…

– Все равно сложно?

– Да! Ба, ну почему я такая неправильная?!

– Нормальная ты! Нечего на себя наговаривать! Просто привыкла к тому, что мама вся твоя и для тебя только. А теперь придется ее с кем-то делить. Так?

– Наверное…

– Так не дели! В чем проблема-то?

– Как это?

– А вот так! Тебе это надо? Вот и будь рядом с мамой! Она тебе только спасибо скажет!

– Я не хочу жить с ними.

– А никто и не требует от тебя этого. После учебы забеги на минутку, освободи маме руки, помоги, и получишь свою порцию и любви, и внимания. Брать, Машка, дело не хитрое. А вот отдать что-то в ответ – посложнее будет. А любовь… Она вся про это. Чем больше отдашь, тем больше в ответ получишь. Так это работает. Или ты сомневаешься, что мама тебя любит?

– Нет!

– Ну и приструни уже своих тараканов! Еще год-другой и ты сама замуж выйдешь и матерью станешь. Взрослеть пора, Манечка. Или тебе заняться нечем?

Вот это было совершенно не в тему. Занятий у Маши было хоть отбавляй! И поступать надо, и учиться, и… Денис у нее тогда уже появился. Правда, не в качестве парня. О, нет! Тогда Маша с долговязым занудой из параллельного класса была «в контрах».

Впервые столкнулись они перед торжественной линейкой первого сентября. Маша, вся такая нарядная, спешила в кабинет завуча, чтобы забрать сценарий мероприятия, которое должна была вести, и споткнулась на лестнице. Шлепнулась, потянула ногу и получила в спину:

– Осторожнее надо! – очкарик из параллельного, имени которого Маша тогда и не знала, настолько он был незаметным и тихим, подобрал ее сумку и протянул руку.

– Да что ты! Правда? Помог бы лучше!

– А я что делаю? Ты не логична.

Маша тогда почему-то вскипела от возмущения.

Нет, вы посмотрите на него, люди добрые! Она тут валяется, вся такая вывихнутая и корчится о боли! А он?!

Руку помощника Маша оттолкнула, поднялась кое-как сама и похромала в кабинет к добрейшей Людмиле Аркадьевне.

– Машенька, что случилось?!

– Ничего страшного. Под ноги смотреть надо.

– Нужно в медпункт! Срочно!

– Не волнуйтесь, Людмила Аркадьевна, я потом схожу.

– Когда – потом?! Маша, это же не шутки!

Денис, который так и шел следом за Машей, заглянул в кабинет, пристроил на стул ее сумку и спросил:

– Тебя доставить?

– Куда еще?!

– К медсестре. Пусть посмотрит, что у тебя с ногой. Возможен вывих.

– Иди ты… Куда шел! Вот! Сама разберусь! – Маша сама себя не узнавала, но этот парень ее почему-то раздражал.

Денис пожал плечами и вышел, а Людмила Аркадьевна неодобрительно покачала головой.

– Машенька, зачем ты так? Денис – прекрасный мальчик! Отличник! Гордость школы! Собирается стать врачом, как и ты. Что вы не поделили?

– Ничего… – буркнула Маша, но галочку на всякий случай поставила себе.

Врачом, значит, хочет стать? Ну-ну!

О выборе профессии Маша никогда особо не задумывалась. Ведь лечить детей – это такое сложное и важное дело! Как раз для нее! Легких путей Маша никогда не искала, да и, откровенно говоря, не любила. Чем сложнее задачка – тем интереснее ее решать!

А задачки Машка и ее тараканы очень уважали. Особенно те, что позаковыристее. Такой была, например, задачка с мамой и Алешкой. Братец Маше достался весьма интересный. Горластый, своенравный, но очень ласковый. Ее узнавать начал довольно быстро и устраивал маме скандалы, когда Маша долго не появлялась на горизонте. Теперь в просторной квартире отчима у Маши была своя комната и она частенько стала оставаться там на выходных, чтобы помочь маме с ребенком.

На деле же все было совсем не так. Помогала Маша себе.

Беря на руки брата, она понимала, что ей чего-то не хватает. Непоседливого мальчишку, который уже научился хватать ее за волосы и за нос, Маша, безусловно, любила. Но признаться себе в этом было почему-то сложно. И помочь здесь не могли ни бабушкины советы, ни мамины мягкие намеки на то, что Маша хорошая девочка и справится со своими внутренними проблемами.

Проблемы не просто были. Они копились как снежный ком, и Машины тараканы радостно праздновали появление очередного заскока, которые множились почему-то в геометрической прогрессии. А потому Маше пришлось работать над собой. И если с братом все сошло на нет довольно быстро, ведь трудно не любить того, кто тебя обожает, то над остальным пришлось потрудиться.

Именно из-за Алешки Маша задумалась, правильно ли выбрала себе профессию.

– Ба, если я детей не люблю, то мне нельзя к ним! Понимаешь?

– А с чего ты взяла, что ты их всем скопом не любишь?

– Не знаю… – Маша растерялась.

– Загоняешь, Мария.

– Возможно. Но это же повод задуматься? А если я буду злой?

– Радуешь!

– Чем это?

– Серьезным подходом к вопросу. Маша, злому врачу рядом с детьми делать нечего. Ты права. А потому тебе надо как можно скорее разобраться в себе.

– Как?!

– Подумаю.

В фантазии бабушки Машка не сомневалась, но задумка ее была, мягко сказать, несколько странной. Она отправила внучку на «стажировку».

– Семья там большая. Детей мал мала меньше. И все егозливые до невозможности. Если с ними справишься – смело можно дальше, куда задумала.

– Бабуль, а откуда ты их знаешь?

Бабушка ответила не сразу. Налила себе воды, постояла у окна, о чем-то думая, а потом все-таки рассказала Маше все как есть.

– Они – моя ошибка, Машенька. Может быть, самая большая в жизни. Верочка, мать семейства, пришла когда-то с заявлением на своего отчима. Утверждала, что он порешил ее маму. Женщина пропала и найти ее не могли почти три месяца. Трое детей, младшему из которых был всего годик. Там разница между детишками большая. Верочка старшая. Так вот, отчим ее утверждал, что мать Веры загуляла. С ней такое случалось и раньше. Пропадала на несколько недель, а потом возвращалась, как ни в чем не бывало. Иногда одна, иногда с новым младенцем в перспективе. Из троих ее детей от отчима Веры был только средний мальчик, да и то не факт.

– Почему же этот мужчина с ней жил? Если она ему изменяла?

– А кто их разберет? В каждой избушке свои погремушки. Разбираться я стала только после того, как отчим на Верочку напал.

– Как это?! – Маша ахнула.

– А вот так. Замену жене надумал заполучить. Вере тогда уже семнадцать стукнуло, вот он и разохотился. Заявил ей, что мать мы все равно никогда не найдем, а если Вера будет и дальше кляузы на него кропать, он ее туда же отправит. Куда туда – не уточнил, разумеется. Вера от него отбилась. Младший брат помог. Он как сообразил, что с отцом что-то не то творится, караулил прям ее. По ночам истерил, требовал, чтобы она в детской спала. За руку держал. Мальчишка с особенностями, и отец его жалел, а потому не спорил. Только как волчара вокруг Веры ходил, караулил. А ей деваться некуда было. Со стороны матери родни никакой, заступиться некому было. Пришлось самой. Она с мальчиком встречалась. Школьная любовь, ничего серьезного. Но мальчишечка оказался молодцом. Родителей подключил. А они у него люди с большой буквы. Вмешались. Мама этого парня такая же въедливая, как и я. До верхов дошла, но заставила принять заявление у девчонки и проверку провести. А там уже дело техники. Нашли мы и мать Верочки, и еще двоих… Причем, одна из этих женщин… В общем, отреагируй вовремя мы на заявление Веры, эта женщина была бы жива…

– Ты поэтому сказала, что это твоя ошибка?

– Да, детка. Отчим Веры страшным человеком оказался. И она об этом знала, а достучаться ни до кого не смогла. Не помогли бы ей родители того паренька, так и гулял бы этот волчара на воле до сих пор. И неизвестно, сколько бы еще дел натворить успел. Правда, наказания он так и не понес.

– Почему это?!

– Сам себе приговор вынес. Понимал, что его ждет.

– А Вера?

– А что Вера? Вера – молодец! Братьев воспитала. Один инженером работает, а другой – военным стал. И своих детишек нарожала в количестве аж трех штук. Теперь вот внуки пошли, а дети у Веры все работающие. Ей рук не хватает на всю детвору. Говорила, что няню в помощь ищет. Я после того, как отчима ее не стало, следила за ней. И сама не поняла, как оказалась в роли подруги. Какая из меня подруга, если у нас такая разница в возрасте? А вот поди ж ты… Мне до той мудрости, какая в этой женщине живет, никогда не дорасти, Манечка. Вот поэтому я тебя к ней и отправляю. Поможешь ей с малышами, а заодно для себя поймешь – каково это, с чужими-то детишками.

Школу эту, бабушкой придуманную, Маша прошла с честью. С Верой общий язык нашла быстро, а ребятня… Именно с ними Маша впервые отчетливо поняла, что профессию выбрала правильно. А потому налегла на учебу и принялась готовиться к поступлению.

В университет она прошла. Баллов ей хватило, но Маша была недовольна своим результатом. Могло ведь быть и лучше.

И каково же было ее удивление, когда в коридоре университета, в первый же день новой своей жизни, она столкнулась с Денисом.

– О, и ты здесь.

Спокойный тон с ноткой удивления Машку из себя вывел, конечно, сразу.

– Я-то здесь! А ты что тут делаешь?

– Учусь.

В том, что Денис немногословен и терпеть не может тратить впустую слова, Маша убедилась намного позже. Еще почти год она фыркала, встречая его в коридорах и кафе неподалеку, где собирались студенты. Денис на ее косые взгляды внимания не обращал. Кивал как давней знакомой, но и только.

Разглядел он Машу после того, как она подключилась к волонтерской группе, которая навещала детей, оставшихся без попечения родителей в отделении областной больницы.

Маша пыталась нацепить на себя дурацкий рыжий парик клоуна, готовясь к представлению перед детворой, когда знакомый уже голос с ленцой протянул за ее спиной:

– Нет, вот тебя я здесь увидеть точно не ожидал. Ты заблудилась?

В тот день детвора покатывалась со смеху, глядя на проделки двух клоунов, даже не подозревая, какие страсти кипят между этими двумя. А Маша, отвешивая пинки своему соведущему, вдруг поняла, что почему-то больше не сердится на этого парня. Денис охотно катал на спине ребятишек, хохотал с ними вместе, скручивая из воздушных шариков какие-то фигурки, и от души обнимал всякого, кто подходил к нему, даже если об этом его не просили.

А после того, как представление было окончено, Денис замешкался на минутку, а потом протянул Маше цветок, который скрутил из оставшихся шариков.

– Держи! Ты – молодчина! Приятно было с тобой поработать!

– Спасибо… – Маша приняла цветок.

– Ты домой? Или позволишь угостить тебя кофе?

– И чего ты такой вредный? – Маша задумчиво покрутила в руках цветочек и улыбнулась. – Позволю!

– Тогда идем. Я знаю неплохую кофейню неподалеку. Только времени у меня всего час.

– Почему?

– Потом у меня ученик.

– Кто?!

– Я репетитором подрабатываю.

Так Маша узнала, что Денис живет вдвоем с мамой и подрабатывает, чтобы ей помочь. А еще чуть позже узнала, что тараканы, которые живут в голове у Дениса, совершенно точно одной породы с ее собственными. И это стало решающим фактором в их отношениях. Ведь бабушка всегда твердила Машке:

– Цени тех, с кем у тебя тараканы одной породы. Таких людей не так уж и много на этой планете. И если тебе повезло и такой человек встретился на твоем пути – хватайся за него руками, ногами и зубами. Мало ли, вдруг он один такой!

– Ба, а тебе такие люди встречались?

– Конечно! Все три мои мужа были знатными любителями моих породистых таракашек. И свои у них были весьма неплохи.

– Так почему же ты тогда с ними расставалась? Чего тебе не жилось?

– Хороший вопрос… Маш, можно я пока тебе на него отвечать не буду?

– Почему?

– Чтобы не смущать твоих тараканов. Пусть у них будет собственный опыт в этом вопросе. Одно могу сказать точно – разводилась я вовсе не из-за отсутствия любви или непонимания. И ты знаешь, что со всеми своими мужьями я осталась в прекрасных отношениях. А это говорит лишь о том, что мы все хорошие люди. Просто по каким-то причинам не срослось. Вот ты подрастешь, и когда-нибудь я расскажу тебе, как дело было. Но не сейчас. Понимаешь, почему?

– Кажется, да.

– Вот и ладненько! А Денис мне твой понравился. Хороший мальчик! Почти как ты.

– Почему почти?

– Потому что он лучше.

– Ба!

– А что я? Это факт! Ведь он тебя терпит!

– Ну, бабуленька! Ладно-ладно! Я тебе все припомню!

– Да ради Бога! Предложение-то уже сделал?

– Нет еще.

– Ну так готовься! Насколько я его разобрала, тебе это грозит вот-вот. Маш, а ты как к нему относишься?

– Кажется, люблю…

– Вот и ладненько! Теперь можно и тапки готовить.

– Бабушка!

– Я за нее! Что ты так переполошилась? А еще медик! Вечных не бывает, детка. Но я туда не тороплюсь, уж поверь! Вот увижу ваших детей, тогда и собираться буду.

– Каких еще детей, ба?! Мы даже не женаты!

– Ну так будете! Тоже мне проблема!

И вот теперь Машкины тараканы плясали джигу…

А все потому, что бабушка оказалась права. И предложение Денис Маше сделал. По всем правилам. С кольцом и прочими подробностями.

И мама ревела как маленькая, когда он надел Машке на палец это колечко, а бабушка хлопала в ладоши, напрочь забыв про свой артрит. И Вера, которая прибыла на помолвку со всем своим многочисленным семейством, тоже наревелась от души, а потом шепнула Машке:

– Хороший человек, Манечка! Не потеряй его!

– А не получится, тетя Вера. Даже если захочу.

– Почему ты так уверена?

– А у нас с ним таракашки одной породы. Бабушка говорит, что таких людей терять нельзя. Мало ли, вдруг больше не найду такого уникального?

– А, вон ты о чем! – Вера рассмеялась и потом вдруг сделала рукой тот самый «фонарик», который только что представляла Маша, прислушиваясь к пляске у себя в голове. – Тогда в нашем полку точно прибыло! Поздравляю, подруга! Теперь я за тебя совершенно спокойна! Пойду!

– Куда это?

– Как куда? Бабушку твою обниму. А потом Дениса! Ты права, с такими людьми нам точно по пути!

Фифа

– Ишь, вырядилась! Нормальные-то люди, как положено, утром на работу идут, а эта?! Куда по нашей грязюке в белых штанах?!

– Так она ж пешком не ходит! Все на этой своей машине! Автобус целый!

– Да скажи спасибо, что она одета! Ты видала, что у нее на шее?

– Нет. А что там?

– Татуировка! Вот что! Кто такое делает?! Как сидевшая, ей Богу! Молодая еще, а уже такая битая! Что мать бы ее сказала, если бы увидела?! Эх, нет догляда – потерянная душа…

Лавочка у подъезда загудела, глядя вслед Юле.

А чего бы языки не почесать, если сумки с продуктами стоят уже у ног, а домой идти неохота, потому что там ничего, кроме рутины, не ждет? Хоть выдохнуть, а то все одно и то же… Дети большие или маленькие, готовка, уборка… И радости уже никакой, кроме редких праздников, потому как, где ее взять, эту самую радость? Простым людям она доступна не так уж и часто. Все больше заботами перебиваются и думками, как детей накормить да помочь, если нужда есть. Как внукам гостинчик принести и отвести душу, целуя теплые макушки. Только и счастья, что в них… маленьких… Да и то не у всех. Вон, Григорьевне дети заявили, чтобы внуков и не ждала, потому как нынче рожать не модно. А модно по курортам летать, прости Господи, да не заботиться ни о чем. Как у них только это получается?! Тоже, наверное, вроде Юльки этой, Наташкиной дочки.

И была же, вроде, нормальная деваха! В школу бегала, училась хорошо, здоровалась вежливо. А теперь что?! Как матери не стало, так совсем себя блюсти перестала. Болтается где-то целыми днями. Не работает. Добро бы еще училась, так – нет! Дочка Ивановны говорила, будто совсем уж непотребным делом Юлька-то занялась! Татуировки делает! Салон, вроде как, открыла свой. Это в какие же ворота?!

Когда несколько лет назад отец Юлькин объявился, все думали, что девку на путь истинный наставит. Надоумит, как жить надо. А что вышло? Купил ей машину эту страшную, которая полдвора занимает, да и уехал, бросив девчонку на произвол судьбы. А она-то молоденькая еще совсем! Только-только двадцать сравнялось. Как можно такую девочку просто так оставить?! А ну как в дом кого-нибудь не того приведет? И что тогда? Потеряет и квартиру, что от матери осталась, и машину эту чертову, которая всем покоя не дает.

О! Поехала! Куда? Зачем?! Кто ее знает! Даже не оглянулась! Фифа! Как есть фифа! В белых штанах…

Юле о претензиях соседок и чужих измышлениях думать было некогда, да и не зачем. Своих проблем хватало. Вот и сегодня у нее весь день расписан поминутно. Столько дел, что хочется, чтобы в сутках времени было хоть на пару часов больше! Мама всегда говорила, что она, Юлька, правильно использовать время свое не умеет, но обязательно должна научиться.

– Юля, от этого очень многое зависит! Кто-то мечется как потерянный и ничегошеньки не успевает. Жалуется, ноет, что ничего не получается. Завидует тем, у кого все получается. А рецепт-то этой удачи очень прост. Человек, который со временем своим дружит, успеет многое, если не все.

– И как с ним дружить, мам?

– Не обижай его. Не трать попусту. Реши, что для тебя важно в этой жизни и удели этому столько времени, сколько сочтешь нужным. Оставь немножко не только на дела, но и на отдых или развлечения. Это тоже очень важно. Не может человек только нужными делами заниматься. Иногда необходимо и отдохнуть, и подурачиться. Если совсем это убрать, то рано или поздно тебе плохо станет.

– Почему?

– Ты же не железная! Загонишь себя и что потом? И кому от этого хорошо? Тебе? Нет. Уставшая, недовольная, злая… А так ведь и будет, доченька. Если у человека отдыха нет, он страдать начинает. И глупости все это, когда говорят, что надо думать только о деле! Дел всегда полно. Переделаешь эти – найдутся другие. Но и отдыхать без конца тоже неправильно. Закиснешь и себя потеряешь. А потому определи, сколько тебе на отдых времени понадобится, и не превышай этот лимит. Увидишь, что это хорошо, когда у тебя все по полочкам… И мне спокойнее будет…

Мамины советы Юля, конечно, помнила, но вот следовать им получалось с трудом. Она даже ежедневник себе завела, но и это не всегда помогало. А что сделаешь, если все дела нужные и все своей очереди ждать не хотят? Вот и сегодня у нее три лекции, а она только на одну успевает, потому что два клиента записались на сегодня именно к ней и к Кате заехать надо. А где Катя, там и Саша. И это точно не на пять минут. А потом к Артему заглянуть и помочь вещи собрать… И с новенькими пообщаться надо, ведь выезжать на следующей неделе, а она даже имен их пока не знает. Успеть бы все…

Пробка, в которой Юля застряла, чуть подалась, и девушка нажала на газ. Машина откликнулась мгновенно, мягко и нежно, словно утешая. Не дрейфь, мол, все успеем! Не зря же меня хозяин тебе отдал? Как раз для того, чтобы время твое драгоценное сберечь.

Юля легонько погладила руль.

– Спасибо тебе, папа!

Скажи ей кто-нибудь еще пару лет назад, что она будет благодарить отца, Юля рассмеялась бы в лицо этому человеку. Отца своего она ненавидела почти столько, сколько себя помнила.

Нет, мама никогда ей слова плохого про него не сказала. Напротив, рассказывала, какой он умный, и без конца повторяла, что Юлька вся в него.

Только вот Юля никак не могла понять, как такой умный человек мог бросить своего ребенка в пеленках и удрать так далеко, что ни разу про дочь и не вспомнил.

Так она думала много лет и злость на того, кто должен был быть рядом, оберегать и любить, копилась, отравляя душу.

В детском саду Юля сидела на стульчике в углу нарядно украшенного зала и злилась, когда девочки на утреннике танцевали с папами. У нее партнера не было, и это почему-то было настолько обидно, что она даже реветь не могла. Смотрела совершенно сухими глазами на танцующих и не разрешала себе отвернуться.

В школе, когда ее обижали, молча стискивала зубы и давала сдачи, с завистью глядя на тех девчонок, кто чуть что кричал: «Я папе скажу! Он тебе устроит!».

А перед окончанием школы вдрызг разругалась со своей лучшей подружкой Настей, когда та, при обсуждении куда и как поступать, небрежно бросила:

– Папа сказал, что я могу выбирать любой вуз. Он все оплатит, если сама не пройду. А если все-таки поступлю, то машину мне купит на сэкономленные деньги.

С Настей Юля дружила лет с трех, но именно в этот момент поняла, что дружбе пришел конец.

Это была не зависть. Что-то другое. Скорее жгучая, невыносимая обида. Настя ведь знала о Юльке все и даже больше. Знала, конечно, и о том, как Юля мечтает о том, чтобы у нее был отец… И, почему-то, никогда не упускала возможность уколоть ее этим знанием…

А вообще, Юля никогда и никому не завидовала. Зачем? Они с мамой живут не хуже, чем другие. Даже заграницу отдыхать ездили, не говоря уже о модных тряпочках или хорошем телефоне, подаренном Юльке мамой на шестнадцатилетие.

Этот подарок стал не самым важным в тот праздничный день. Юля еще крутила в руках красивую коробочку, когда на пороге ее комнаты появился тот, кого она так мечтала увидеть хотя бы раз.

Скандал она тогда закатила страшный… Ругалась, кричала, плакала… Не обращала внимания на маму, которая пыталась ее успокоить. Отталкивала мамины руки и кричала, брызгая слюной ей в лицо:

– Ты – предательница! Зачем он здесь?! Я не хочу его видеть!

Откуда ей было знать, что у мамы уже на руках результаты обследования и скоро их жизнь замрет на мгновение в какой-то невыносимо высокой точке вершины их так долго выстраиваемого бытия, темной и мрачной, как антрацит, а потом стремительно сорвется с этой горы, увлекая за собой лавиной все больше тех камней, которые казались основанием, крепким и надежным… И не станет больше ничего основательного и прочного. Под ногами будто разольется болото из малинового киселя, который так ненавидела Юля в детстве. И эта противная субстанция будет медленно, как в дурном сне, затягивать их будущее в себя все быстрее и быстрее, пока надежды уже совсем не останется, а мама не возьмет Юлю за руку, требуя выслушать.

– Это я виновата, Юля! В нашем с отцом разрыве, в том, что не дала ему общаться с тобой… Я, понимаешь? Меня и вини!

– Почему? – Мамины пальцы были холодными и твердыми, но Юля не решалась вырвать руку, понимая, что вот-вот узнает, наконец, почему ей нужно было сидеть в углу все эти годы, гадая, где же отец, вместо того, чтобы расти в полной семье.

– Я была обижена…

– На что? Мама, ответь?! На что можно обидеться так, чтобы отнять у меня… отца…

– Я расскажу. А ты слушай. Только не перебивай. Говорить мне тяжело…

И Юля узнала…

И о том, как поженились родители, будучи еще совсем молодыми и не очень-то умными. И о том, что мама носила ее, бесконечно выслушивая упреки со стороны сразу двух семей – своей и мужа.

Юлю не ждали. Ее никто в семье не хотел. Она была досадной помехой, сломавшей планы сразу двух сторон, а родители ее оказались виноваты в этом. Карьера отца не состоялась, так как он вынужден был бросить учебу, чтобы обеспечивать семью. Мать Юли, оформив академический отпуск, так и не восстановилась в университете после рождения ребенка, и это стало еще одним поводом для упреков. Взаимные претензии, копившаяся обида, недовольство и как основной триггер – рождение девочки, а не мальчика, и вот уже Юлькина мать едет к тетке, согласившейся принять ее с ребенком, а отец даже не знает, что дочь больше не увидит.

– Он искал тебя. Писал мне, звонил… Но я сказала, что ты не его дочь…

– Господи, мама! Зачем?!

– Мне столько раз твердили об этом, что я решила – пусть! Хотят так – будет так!

– Кто твердил? Кто хотел?!

– Все… Юля, прости… Не могу больше об этом… Я понимаю, что все это звучит сейчас очень глупо, но на тот момент мне казалось, что я поступаю правильно. Я не хотела, чтобы хоть кто-то мог посметь сказать тебе то, что выслушивала я… Ребенок не должен расти в ненависти! Я защищала тебя… Как могла, как умела… Это сейчас я понимаю, что все сделала не так, а тогда… Мне казалось, что все верно… Все правильно…

Юля, вырвав все-таки свою руку из рук матери, отошла к окну и изо всех сил ударила кулаком по подоконнику. Единственный горшок с разросшимся Юлькиным кактусом, подаренным когда-то Настей, подпрыгнул, и Юля уставилась на черные крупинки грунта, которые усеяли светлую, гладкую поверхность подоконника. И каждая и них показалась вдруг ей теми словами, которые только что произносила мама… Р-р-раз! И грязно вокруг! И уборку делать надо… И грязь эту так просто не убрать, ведь она потянется за тряпкой, оставляя следы, и нужно будет хорошенько постараться, чтобы убрать ее всю…

Тряпку Юля принесла. И грязь с подоконника была убрана. А потом Юля села у кровати матери, совсем как в детстве, с совершенно сухими глазами, и приказала:

– Рассказывай! Все. И только правду. Не ври мне больше, поняла?

– Не буду…

Вот так Юля и узнала, как на самом деле обстояли дела. И, хотя вопросов у нее осталось больше, чем ответов, которые она все-таки получила, пришло понимание того, что жизнь, наверное, все-таки странная штука. Сегодня ты знаешь одно и все тебе ясно, просто и понятно, а завтра информации станет чуть больше, и весь твой хрустальный, тщательно отмытый, уютный мирок, который ты себе придумала, вдруг пойдет некрасивыми кривыми трещинами. И придется что-то с этим делать. Вот только что? Никто тебе не скажет. Это ты решать будешь сама…

Юля так до сих пор и не поняла, простила ли она маму за то, что случилось. Наверное, да… Хотя полной уверенности в этом не было.

Одно Юля знала точно – она благодарна маме за то, что та все-таки не промолчала и рассказала ей обо всем. А может быть и не обо всем… Девушка точно знала, что самое главное осталось за закрытыми дверями маминой спальни в тихих ночных бдениях, в руках отца, который держал истончившиеся запястья мамы, когда обезболивающие переставали действовать, в его скупых слезах, которые не раз видела Юля, хотя он и старался скрыть их от нее.

О том, что было сказано там, без нее, Юля никогда отца не спрашивала. Не хотела бередить.

Да и не до того ей было. Им предстояло научиться жить вместе, ведь оставлять ее на тетку отец отказался наотрез.

– Я уеду. Как только ты скажешь. Но после того, как тебе исполнится хотя бы восемнадцать. А пока постараюсь не отсвечивать.

– Нет уж! Тебя и так не видно и не слышно было столько лет! Совсем уже… Отсвечивай, пожалуйста! Я так хочу! Папа…

Наталья, мать Юли, вместо заявленных врачами нескольких месяцев, продержалась почти два года. И, несмотря на то, что это время было очень тяжелым и далось всем непросто, Юля могла с уверенностью сказать – оно было самым счастливым и самым горьким в ее жизни. Ей до истерики было обидно, что время, такое безжалостное и строгое, отмерило им на троих так мало…

Именно тогда она начала рисовать.

Почему не делала этого раньше? Она и сама не знала. Черкала иногда что-то в старых альбомах или на полях школьных тетрадей, но не думала о том, чтобы заняться этим всерьез.

– Слушай, а неплохо!

Отец, увидев как-то ее «художества», удивленно присвистнул.

– Смотри!

Он стянул футболку, и Юля ахнула. На спине отца красовалась цветная татуировка такой красоты, что ее «мазня» показалась детскими картинками, наспех нарисованными надкусанным детским мелком на обоях.

– Друг мой делал. Хочешь, договорюсь с ним? Посмотрит на то, как ты рисуешь? А может и обучать возьмется.

– Хочу!

Никто из соседей даже не заметил, что Юля уехала. Почти год она прожила с отцом в Москве, постигая азы мастерства, а потом все-таки решила вернуться в родной город.

– Домой хочу, пап…

Отец ее, как ни странно, понял. Не стал отговаривать или убеждать остаться в столице. Попросил только задержаться на пару недель и куда-то уехал. А, когда вернулся, помог собрать вещи и, выгрузив в квартире дочери перемотанные скотчем коробки, положил на кухонный стол ключи от своей машины.

– Вот… Она теперь твоя. А еще – это.

Папка с документами легла рядом с ключами, и Юля удивленно подняла брови:

– Что это?

– А это, дочь, твой салон. Я продал свою квартиру и купил тебе помещение в центре города. Маленькое, конечно, но, насколько я понимаю, слишком большое и ни к чему? Лешка, учитель твой, помог заказать оборудование. Скоро все доставят. Работай, дочь. И учись. Профессия у тебя, конечно, уже есть, но образование все-таки получить надо. Одной школы мало. Понимаешь?

Юля слушала и не верила своим ушам. Даже когда все уже было готово и она полюбовалась на свою первую работу на новом месте, выслушав массу комплиментов от бородатого соседа Костика, который подался в байкеры, несмотря на возражения жены, поверить в то, что ее жизнь налаживается, Юля все еще не могла.

Отец помог ей обустроить все, проследил за ремонтом и организовал грамотную рекламу салону, а потом собрал свои вещи.

– Куда ты?!

– К родителям, Юль. Там все сложно, и я там сейчас нужен. Но ты же знаешь, да?

– Знаю… Ты со мной… Но, пап! Я не хочу так… Хочу, чтобы ты остался…

– Знаю, малыш, но надо ехать…

Проводив отца, Юля с головой ушла в учебу и в работу. Клиентов хватало, и ей пришлось нанять сразу двух помощников, чтобы успевать и то, и другое.

Именно в этот период бесконечной гонки, когда Юля никак не могла разложить по полочкам свой график, она и познакомилась с Катей.

Молодая, хорошо одетая женщина вошла в салон ближе к вечеру, когда Юля уже с раздражением поглядывала на часы, ожидая опаздывающего клиента.

– Простите… А можно мне поговорить с мастером?

Юля, оторвавшись от монитора ноутбука и тетрадей с лекциями, по которым пыталась подготовиться к очередному коллоквиуму, кивнула:

– Можно. Я – мастер.

– Девочка, мне не до шуток. Позовешь взрослых?

Вот тут Юля уже внимательнее глянула на ту, что стояла перед ней.

Женщина не выглядела хорошо, как это поначалу показалось Юле. Да, одежда дорогая и стрижка пусть и не свежая, но сделана у хорошего мастера, а в остальном… Отсутствие макияжа и мешки под глазами, небрежно остриженные короткие ногти без всяких признаков маникюра, и тоска во взгляде… Эта тоска была старой Юлиной знакомой, и потому она просто встала, подошла к стеллажу с альбомами и выбрала свой.

– Вот. Это мои работы. Если устроит – рассказывайте, что хотите сделать.

– Имя… Вот здесь…

Женщина закатала рукав свободного свитера и повернула руку ладонью кверху.

– На руке… Чтобы я могла его видеть все время…

Видимо, на этом ее выдержка и закончилась. Юля, глядя, как незнакомка закусила губу и задрала голову кверху, чтобы прогнать слезы, молча прошла к двери и щелкнула замком как раз в тот момент, когда у салона припарковалась машина опоздавшего почти на час клиента по записи.

– Садитесь! – опуская жалюзи, скомандовала Юля. – Будет…

– Больно? Я знаю.

Женщина устроилась в кресле и выдала последнее на этот вечер слово:

– Саша…

Спрашивать Юля ни о чем не стала. О человеке, носившем это имя, она узнала через два дня, когда столкнулась случайно с незнакомкой у областной больницы, куда приехала навестить тетю.

– Вы?

– Я. Спасибо…

– Не за что. Мне нравится. Красиво получилось.

– Да. Очень… Саше понравилось…

– А он…

– Она. Моя дочь.

Женщина посмотрела на Юлю как-то странно, потянула вдруг руку и представилась:

– Катя.

– Юля.

– Хотите, я познакомлю вас с Сашкой?

Юля не задумалась даже не мгновение, еще не зная, что эта встреча перевернет всю ее жизнь.

– Хочу!

Маленькая девочка в странных очках, с перемотанным лейкопластырем стеклом, покорила Юлю мгновенно. Без всякого стеснения она ухватила девушку за руку и потянула за собой, тыча пальцем куда-то вверх:

– У тебя орехи есть? А семечки? Что, вообще ничего?! Чем же ты тогда белок кормить будешь?

– Каких белок?

– Таких! С хвостами! Их тут в парке знаешь сколько?! Мы с мамой их почти каждый день ищем! Она говорит, что я им столько орехов скормила, что они скоро с веток падать начнут, потому что толстые станут!

– Не начнут. Они прыгают все время и потому не потолстеют.

– Да? – девочка с сомнением глянула на Юлю и рассмеялась. – А ты – умная!

– Не. Не очень.

– Почему?

– Потому что учусь еще.

– А-а-а. Понятно. Ой, я забыла!

Девочка очень серьезно протянула ладошку Юле и представилась.

– Александра Николаевна Лебедева.

– Красиво… – Юля осторожно пожала детскую ручонку, стараясь не задеть приклеенную пластырем «бабочку». – Юлия Андреевна Плотникова.

– Вот теперь мы знакомы!

Детский смех колокольчиком зазвенел под соснами больничного парка, и Юля увидела, как посветлело на мгновение лицо Кати.

В следующий раз на встречу с новыми знакомыми Юля приехала уже с полными карманами орешков…

О том, как продвигается лечение Саши, Катя рассказала Юле не сразу. Они, познакомившись ближе, будто шагнули на тонкий лед у берега и потихоньку зашагали по нему, ступая не спеша и осторожно, стремясь не нарушить то хрупкое доверие, которое установилось между ними.

– Сделать что-то можно?

– Да. Это не приговор. Уже нет. – Катя грела руки о чашку с чаем в кафе у салона. – Когда я пришла к тебе в тот вечер, мне сказали, что шансов почти никаких.

– Ясно…

– А потом приехал новый хирург. Артем Сергеевич… И сказал, что это еще не все…

– А вот тут не понимаю. Почему ты плачешь тогда? Катя! Ведь это же хорошо!

– Вчера Сашу прооперировали. Она в реанимации пока… А меня выгнали оттуда… Сказали, чтобы пришла завтра… Мне страшно, Юль… Так страшно, как никогда в жизни не было… И поделиться этим страхом мне совершенно не с кем.

– Ты одна? А где отец Саши?

– Ушел от нас еще до ее рождения. Я ведь не белая и не пушистая, Юль. И Сашку я родила для себя, просто использовав того, кого сочла достойным стать ее отцом… Я его не любила, понимаешь? И он об этом знал… Точнее, узнал, когда я ждала ребенка. Поэтому его в нашей жизни и нет… Понимаешь?

– Не особо, но это неважно. Что было, то прошло. И есть Саша…

– Да, есть…

– Не смей! Есть и будет! А ты не имеешь права!

– На что?

– На то, чтобы опустить руки и сдаться! Слышишь?! – Юля почему-то почти кричала. – Глянь на свои руки! Тебе плохо видно? Мне кажется, я выбрала нужные цвета, чтобы надпись была хорошо видна. – Юля ухватила за запястье Катю, выворачивая ей руку. – Ты должна… Нет! Ты просто обязана сделать так, чтобы имя твоей дочери не осталось только памятью, написанной мной, поняла?!

– Не кричи, пожалуйста… Я слышу…

– А если слышишь, то прекращай ныть! Это ничего тебе не даст! Дело надо делать!

Катя ревела, словно ребенок, не поднимая глаз на Юлю, а та, каким-то десятым чувством понимая, что пришел тот самый момент перелома, не мешала ей, строгим взглядом прогнав сунувшихся было к столику официантов.

– Воды принесите, пожалуйста.

Тот вечер и ночь они провели в салоне Юли. Говорили, молчали, плакали, смеялись… А утром Юля усадила теперь уже подругу в машину и отвезла ее в больницу.

– Я пойду с тобой.

– А у тебя есть время?

– Катя, ты совсем странная… – Юля вздохнула и полезла в свой необъемный рюкзак. Порывшись там, она протянула Кате расческу. – На! Причешись! А то ребенок тебя испугается!

С Сашей все обошлось. Руки Артема, которого Юля уже через месяц стала называть просто по имени, сотворили чудо.

– А скоро я смогу белочек увидеть? – грустная Саша сидела на кровати в своей палате и вредничала.

– Скоро! Вот выпишут тебя, и мы поедем в Москву с Юлей. Там, знаешь, сколько белок в парках?!

– Зачем?

– Что зачем?

– Поедем в Москву?

– Потому, что так надо, солнышко. Операцию тебе сделали, но это же еще не все. Теперь нужно научить твои глазки видеть как следует. А это лучше сделать в Москве. Дядя Леша, друг Юли, уже договорился, и тебя примут там на реабилитацию.

– На ре… что? Нет! Не говори! Я у Юли потом спрошу!

Саше уже было неинтересно все, что скажет мама. Ведь странное длинное слово, похоже, означало только одно. Они поедут с Юлей на большой машине далеко, и это, совершенно точно, будет весело. Потому что все что угодно будет веселее, чем эта унылая палата, серый осенний день за окном и грустившие под дождем деревья, на которых не было видно ни одной белочки…

– Мам!

– А?

– А Артем с нами поедет?

– Нет. У него работы много! И, Саша, я уже говорила тебе, что нельзя называть взрослого человека просто по имени!

– Мне можно!

– Это еще почему?

– Потому что он мою Юлю любит! – Сашка рассмеялась, когда Катя от удивления раскрыла рот.

– Болтушка! Ты с чего это взяла?!

– А разве не видно? Мам! Ну ты как маленькая! И Юля такая же! Я ей говорю, а она не верит! – Саша совсем по-взрослому покачала головой, и Катя удивилась в который раз тому, как много видят и понимают дети.

Не заметить чувства Артема к Юле, которая приходила навестить Сашу, было сложно. Но почем-то эти двое таили их даже от себя самих. Церемонно раскланивались при встрече, вели чуть ли не светскую беседу о природе, погоде и Сашкином здоровье, а потом расходились в разные стороны, не решаясь сделать первый шаг.

Они общались, конечно, и после отъезда Кати с дочкой. Юля, отправив их в Москву, поняла, что может это сделать не только для Саши, но и для других детей. Алексей ее идею поддержал, обещая всяческое содействие, и скоро Артем уже провожал своих маленьких пациентов одного за другим, глядя, как усаживает их в большую черную машину хрупкая девушка с изящной татуировкой на шее.

– Удобно тебе? А маме? Ну и хорошо! Поехали!

Редко кто из подопечных Юли выбирал поезд в качестве способа передвижения, и ее машина стала настоящим домом на колесах, где было все, что может пригодиться в дороге, начиная с влажных салфеток и заканчивая большим планшетом, на котором малышня смотрела мультики в дороге.

Артем, не решаясь спросить, зачем она это делает, молча восхищался Юлей, но о своих чувствах молчал. И Юля молчала тоже. Первый шаг так и не был сделан.

И кто знает, сделали бы они его вообще, если бы не Саша, которая, вернувшись после реабилитации, уговорила мать съездить в больницу.

– Зачем, Саша?

– Хочу Артему что-то сказать.

– Что?!

– Мама, ну как ты не понимаешь! Я же ему сказать хочу!

– А мне?

– А тебе – потом!

Артем к желанию Саши отнесся со всей серьезностью.

– Хорошо. Давай поговорим.

Катя смотрела, как жестикулирует дочь, что-то объясняя Артему, и гадала, что же так растревожило ее девочку. А ответ был прост.

– Почему ты ей не скажешь?

– Кому и что, Саша?

– Юле. О том, что она тебе нравится.

– Это сложно…

– Что тут сложного? Вот вы, взрослые, странные! Ты же ей тоже нравишься!

– Я заметил.

– Тогда почему молчишь?

– Сашка, ну как тебе это объяснить… У меня ни кола ни двора. Я снимаю маленькую комнату недалеко от больницы и пройдет еще немало времени, прежде чем я смогу позволить себе нормальное жилье. А Юля… У нее все в порядке. Я же видел, на какой машине она приезжает.

– И что?

– А то, что парень должен что-то предложить своей девушке, понимаешь?

– А что, разве любви мало? – Саша с интересом разглядывала Артема. – Мало, да?

– Иногда ее просто недостаточно…

Саша дальше слушать не стала. Она дернула Артема за полу халата, заставляя нагнуться, и шепнула ему на ухо то, что заставило врача прыснуть от смеха и погрозить ей пальцем:

– Не безобразничай!

– А как тебя еще назвать?! Ладно, я пошла!

Ухватив Катю за руку, Саша заторопила мать:

– Поехали!

– Куда?!

– К Юле!

– Саша! Она работает!

– Ничего страшного! Она будет рада меня видеть!

Кате ничего не оставалось, кроме того, чтобы рассмеяться и вызвать такси.

С Юлей Саша тоже провела беседу. И результат не заставил себя ждать.

Закрывая вечером салон, Юля была полна решимости. Если уж маленькая девочка увидела то, что она сама от себя скрывала, то, может, пора перестать терять время?

Артема она заметила не сразу. Темная, долговязая, такая знакомая фигура шагнула ей навстречу, и истинной музыкой прозвучало простое:

– Привет!

А спустя еще несколько месяцев лавочка во дворе Юлиного дома опять загудела.

– Парня себе завела! Кто такой?! Ничего не понять! Вещи привез, а ничего про него неизвестно! Мало ли! Девчонка одна совсем! Облапошит еще ее!

– Да вроде приличный!

– Ой, Григорьевна, много ты понимаешь! Твои-то с виду тоже приличные, а творят что попало! Сама говорила!

– Надо бы отцу Юлькиному позвонить! Пусть приедет и разберется!

– Так здесь он!

– Да ты что! Когда приехал?

– На днях его видела. Что-то будет, я вам точно говорю!

– И что же?

– А вот увидим!

И они увидели.

И Юлю в белом, совершенно невероятном платье, которое, наконец, позволило всей лавочке разглядеть татуировку на ее спине и заставило ахнуть даже «продвинутую» Григорьевну.

И Артема, который вел свою невесту, исподтишка грозя пальцем хохочущей Сашке, которая только что «продала» ему Юлю и теперь была очень горда собой.

И Катю, которая ревела не переставая, поминутно поправляя фату подруге и отмахиваясь от вопросов.

– Да дай ты мне пореветь от радости, а?! Это же не те слезы… Хорошие…

И странных людей, которые приехали к подъезду Юли с цветами и обнимали девушку так, словно она была им родной.

И никто так и не понял, кто были эти люди.

И почему Юля, перед тем, как сесть в машину, подобрала повыше подол платья и скинула вдруг туфли на высоком каблуке, заявив, что ей нужны кеды, потому что в такой обуви, которую придумали для невест, за руль садиться нельзя.

И почему Артем, легко подхватив свою невесту, усадил ее в машину, а потом сам завязал ей шнурки на кедах, которые притащила из багажника запасливая Катя.

– Все не как у людей! – гудела лавочка, глядя на отъезжающие машины.

– Так фифа же!

– Ага! Фифа и есть!

Экзамен

– Надоело! Хватит! Если ты не прекратишь мне выедать мозг, я вообще ничего сдавать не буду! Просто не пойду на экзамен! Возьму и не приду! Что ты тогда делать будешь?! А?! – София швырнула рюкзак в угол прихожей и стянула с головы шапку.

Мать ничего ей не ответила. Просто покачала головой и ушла на кухню.

Соня скинула куртку и собралась уже было пристроить ее вслед за рюкзаком, но передумала. Открыла шкаф, аккуратно повесила ее на вешалку и вздохнула.

Вот, елки-моталки, опять поругались… И как всегда на пустом месте!

Ну почему маме всегда нужно лезть к ней с расспросами и наставлениями. Что она, маленькая?! Или с головой не дружит?

Да помнит она прекрасно, что сегодня занятия с новым репетитором. И нечего ей об этом твердить каждые полчаса!

Конечно, Соня утрировала. Мать не теребила ее, твердя снова и снова одно и то же. Просто спросила, помнит ли дочь о том, что ее ждет, уже третий по счету в этом году, преподаватель русского и литературы. Но Софию настолько задевало то, что мама ее все еще пытается контролировать, что вспышки гнева стали для нее уже привычкой и проявлялись даже тогда, когда необходимости в них совершенно не было.

Соня вымыла руки и уставилась на себя в зеркало, висевшее над раковиной.

Красотка, что и говорить! Прыщи, курносый папин нос, и матушкины рыжие космы. Сколько раз Соня просила, чтобы мать позволила ей перекраситься! Но та ни в какую! Твердит, что красота – дело наживное, и Соня ей еще спасибо скажет.

Ага! Сейчас! Бежит и падает Соня! Все люди как люди, а она одна как чучело огородное! Косы… Какие, к лешему, косы?! Кто их теперь носит?!

Соня невольно улыбнулась, вспомнив, как расстроилась мама, когда ненавистные косы были острижены почти под корень тупыми детскими ножницами из старого школьного набора для поделок. Других Соня просто не нашла. Зажмурившись, сжала зубы и почти пилила тупыми лезвиями упругие пряди, предвкушая мамино изумленное:

– Сонечка, зачем?!

Да затем! Затем, что надоели все! Раскомандовались! Это ее жизнь и ее правила! И она будет делать так, как ей заблагорассудится!

Все твердят о том, что надо слушаться. А зачем? Зачем ей их устаревшие понятия о жизни?! У нее же своя! Такая, какая им и не снилась! Как они могут понять, чем она дышит, если у них в ее возрасте даже интернета не было?! Как жили-то тогда вообще? Непонятно! И ведь не объяснишь, что теперь все по-другому! Что не нужно никому это дурацкое образование и многочасовое сидение за книжками! Достаточно тыкнуть пальчиком в экран и все, что нужно – три секунды. И вот оно, пожалуйста! Любая информация и в любом объеме! Мать говорит, конечно, что это не так и никакой интернет не научит быть человеком или общаться с людьми, но ей-то откуда это знать? Лучше посмотрела бы какие-нибудь тренинги, как с подростками общаться. Глядишь, и набралась бы ума!

Соня сковырнула корочку с очередного «вулкана» и поморщилась. Хорошо, что мать не видит. Крику было бы! Мама же ее по врачам таскает и твердит, что шрамы потом останутся от этих болячек, а Соне все равно! Ее же будут ценить не за внешность, а за то, что в душе! Как объяснить это родительнице?

О! Слово какое придумалось! Родительница… Родила она Соню и это правда. Но ведь это не устанавливает право собственности на ребенка! Соня не ее вещь! И обращаться с ней так, как это делает мать, точно не стоит!

Соня подмигнула своему отражению.

Что? Съела, мамочка? А нечего было угнетать Сонечку беготней по репетиторам! И профессию юриста сватать тоже не надо было! Она уже сейчас знает куда больше о праве и законах, чем ее родители. Были бы они хоть вполовину так же подкованы, и разводились бы по уму, а не так, как вышло в итоге.

У матери ни гордости, ни амбиций! Мало того, что отец ушел к молодой, бросив надоевшую жену, так еще и имущество разделил так, как захотел, а мать спорить не стала. Да, на Соню записали квартиру, которую бабушка оставила, но это же нормально! А матери что? Алименты на ребенка? И все?! А компенсация за бесцельно прожитые годы? Соне ли не знать, как жили родители последние лет пять? Она же уже не «крошка-Енот», как ее папа называл когда-то! Все видит и все понимает!

Про молчаливую ненависть, которая сквозила в каждом движении матери, ставившей на стол тарелки с ужином… И безразличие в сухой, никому ненужной благодарности отца за приготовленную еду… Про диван в крошечном кабинете, в котором не было места даже для шкафа, а потому отец все равно приходил каждое утро в спальню, чтобы взять свои вещи… Про будильник, который ставила мама, чтобы он не застал ее там, спящую… Про облегчение, которые испытали оба, когда, наконец, Соне исполнилось четырнадцать, и она сама сказала родителям, чтобы они расходились уже и не трепали друг другу нервы. Сколько можно-то?!

Нет, все-таки, взрослые странные! Эти их бесконечные: «мы живем ради тебя!» и «ты – смысл нашей жизни!»

Ложь! От первого до последнего слова! Все люди живут ради себя! И им плевать на всех вокруг! Важны только свои интересы! И пусть кто-то скажет, что это не так! Соня приведет целую кучу примеров, когда это именно так! Даже в том, что касается, якобы, ее интересов, мать с отцом преследуют свои! Она – разменная монета между ними, позволяющая заключать сделки на выгодных условиях.

Взять хотя бы ту квартиру, в которой они сейчас живут с матерью. Тот же дом, в котором они жили раньше, но подъезд другой, и квартира меньше. Была трехкомнатная, а стала «двушка». Да, с ремонтом и хорошей мебелью, но мать выторговала эту квартиру в обмен на чувство вины отца перед Соней. Как же! Ребенок должен жить в приличных условиях! Уходишь строить новую жизнь – сделай так, чтобы у твоей дочери все было! И отец пошел у нее на поводу. Сделал все, как она просила. Да, у Сони здесь большая комната и места куда больше, чем в старой детской, но это не потому, что о ней кто-то заботился, а потому, что родителям нужно было разделить купленную в браке квартиру так, чтобы не ругаться потом долгие годы. И Соня стала хорошим таким бампером между ними…

Соня поморщилась и все-таки взяла с полки баночку с мазью, которую прописал ей врач. Ничего такого! Это вовсе не значит, что мать права! Просто мазь эта действительно помогает. Подсушивает и убирает следы от «вулканчиков» довольно быстро. А Соне сегодня это нужно.

Потому, что вечер… Потому, что крыша…

Крыша появилась в Сониной действительности совсем недавно. Несколько месяцев назад. Тогда Макс, на которого Соня только смотрела издали, даже не представляя, как подойти к самому популярному мальчику в школе, прислал ей сообщение: «Прогуляемся?»

Она вообще решила сначала, что это чья-то злая шутка. Все в классе знали, что она сохнет по Максиму. Посмеивались, конечно, но беззлобно. Ее любили. Ведь Соня никогда не вредничала. Списывать давала по первому требованию и на уроках сама поднимала руку, если знала, что одноклассники не готовы к ответу.

– Селиванова, я тебя на прошлом уроке спрашивала! Что ты руку тянешь?

– Ой, Галина Петровна, там такая тема интересная! Вот вы мне скажите, а Николай Первый был тираном? Его режим можно назвать тоталитарным?

– С чего ты это взяла? – грозная «историчка», которую все боялись как огня, «велась» на Сонину приманку, и класс облегченно выдыхал, понимая, что сегодня опроса не будет.

Поэтому, когда Соня показала сообщение своей «заклятой» подружке Полинке, та фыркнула:

– И? Что ты панику развела?

– Это точно от него?

– Сонь, вот ты странная! Подойди да спроси! Что ты из себя барышню строишь? Мы в каком веке живем?! Девчонки, вон, сами парней на свидания приглашают, а ты спросить боишься, он или не он тебе сообщение прислал!

Соня ничего не ответила Полине. Просто потому что не смогла бы объяснить ту бурю, которая поднялась на душе после того, как буквы перестали прыгать перед глазами и единственное слово в сообщении Макса все-таки обрело смысл.

На условленное место она пришла. И после этого у нее началась какая-то совсем другая жизнь.

Крыша старой заброшенной многоэтажки, давно облюбованная молодежью, конечно, была не самым безопасным местом на свете. Соня это отлично понимала. Но каждый раз, когда Макс брал ее за руку и говорил: «Осторожно! Смотри под ноги!», дыхание у Сони сбивалось и она шла за ним, считая про себя ступеньки.

Считала и прислушивалась к звонкому голоску, который торжествующе звучал внутри:

– Пятнадцать, шестнадцать… Давай! Тридцать две, тридцать три… Чего ты боишься?! Он рядом…

На крыше Максим впервые обнял ее. Без предупреждения и лишних слов. Просто придвинулся ближе, на глазах у всех, и положил ей руку на плечо, словно заявляя: «Это моя девушка!»

Никто не возразил, хотя Соня видела, как нехорошо глянули на нее девчата из параллельного. Максим учился с ними с первого класса, но выбрал почему-то ее, а не кого-то из «своих».

Там же, на крыше, он впервые поцеловал ее…

В тот вечер они остались одни, так как все ушли в кино. Соня тоже хотела посмотреть этот фильм, но, когда Максим легонько сжал ее пальцы и шепнул на ухо, что они сходят в кинотеатр вдвоем и не в этот день, она покорно осталась с ним рядом, уже понимая – вечер будет особенным.

Так и случилось. Соня до сих пор иногда замирала, порой в самый неподходящий момент, и закрыв глаза, слышала его голос:

– Сонь, ты мне нравишься… Очень… Я не умею хорошо говорить, но хочу, чтобы ты знала – лучше тебя я девушки не встречал… Можно, я…

И его теплые губы… Такие ласковые, такие странно-нежные…

Соня снова зажмурилась, ловя это ощущение счастья, но тут в дверь легонько поскреблась мать:

– Сонь, опоздаешь… Обед на столе…

Злость накрыла Софию с головой. Да сколько можно!

Она вылетела из ванной подобно фурии. Лицо ее было примерно таким же, как и на картинке, попавшейся когда-то в сети, где крылатая злая тетка злобно шипела на кого-то за кадром.

– Что тебе надо от меня?! Я все помню! Прекрати меня донимать! Отца уже достала?! Ушел от тебя?! Теперь за меня взялась? Я тоже уйду! К папе! Буду жить с ним! Поняла? Если не прекратишь…

Договорить Соня не успела. Мать вздохнула как-то странно и с размаху влепила ей пощечину.

– Иди! А когда вечером вернешься, не забудь, что у тебя завтра пробник по русскому. Выспаться надо…

Соня опешила. Мама никогда не поднимала на нее руку. Ни разу, за всю Сонину, короткую пока еще, жизнь. И не то, чтобы Соне было так уж обидно. Нет! Сама нарвалась, конечно. Но сам факт того, что мама вдруг перестала терпеть ее выходки, стал для девушки откровением.

Правда, сдаваться без боя – это, конечно, было не в Сонином характере. Рюкзак, куртка, наушники… Дверью хотелось шарахнуть так, чтобы вздрогнул подъезд, но Соня сдержалась. Нечего давать повод думать, что она совсем уж истеричка.

Соня выскочила из подъезда и глянула на часы. Так. Час на дорогу туда-сюда, час у репетитора. Значит, с Максом она сможет встретиться около шести, не раньше. Вот и хорошо! Они посидят на крыше, а мама пусть немного остынет и поволнуется. Ей полезно. Отец давно уже трубку с первого раза не берет на ее звонки, а, значит, у Сони будет время, чтобы поговорить с Максимом. Может, он что посоветует? У Макса родители что надо. В его жизнь не лезут. Он вообще живет сам по себе. Карта своя с лимитом, установленным родителями, лучшие шмотки, но никакого контроля. Говорит, что матери некогда, а отец считает, что шестнадцать – самый возраст для того, чтобы стать взрослым. Позволяет Максиму подрабатывать и подготовку к экзаменам полностью отдал ему на откуп. Считает, что будущее выбирать нужно самому.

Бывают же такие умные люди!

Не то, что ее мама…

Отец позвонил Соне, когда она подходила к дому репетитора.

– Что там у вас опять? Мать говорит, что ты ко мне переезжать собралась?

– Ой, пап! Больше слушай! Зачем мне ваши проблемы? Катя твоя родит не сегодня завтра, а я что делать буду? Младенца вашего нянчить? У меня своих дел полно!

– Ясно. С матерью не ругайся. А то я тебе краник перекрою. Поняла?

– Вот чем ты мне нравишься, пап, так это своей конкретикой. Я услышала!

– Вот и молодец! И прекращай маме нервы мотать. Она этого не заслужила.

В ухо ударили гудки, а Соня насупилась.

Всегда они так! Между собой – война, но там, где дело касается ее дел – заступаются друг за друга так, словно до сих пор вместе. Странно это все! Ох, как странно!

Новый репетитор Соне не понравился. На ее умные рассуждения о фразеологизмах чуть слышно фыркнул и подсунул какую-то книжку, велев прочесть выделенные главы к следующему занятию. Соня поначалу возмутилась, но после пары приведенных преподавателем примеров решила, что лишним это чтение не будет.

Дурочкой ей быть вовсе не хотелось. Макс же умный… Должна она ему соответствовать? Сколько видеороликов пересмотрела Соня про отношения и везде одно и то же: «Девушка должна быть самодостаточна и умна!». Про самодостаточность ей пока рассуждать рано, а вот ум – дело наживное. Так мама говорит, и в этом вопросе она, кажется, права. Смогла же, несмотря ни на что, собрать мозги в кучку и получить-таки диплом, пока ждала возможности развестись.

Мать бросила университет, когда родила Соню. Ушла сначала в академический отпуск, а потом замоталась и решила, что ребенок дороже, чем образование. Соня, пока была маленькая, без конца болела, а бабушек, с которыми можно было бы оставить ее, попросту уже не было. Детский сад пришлось оставить после полугода мучений, так как Соня ходила туда неделю от силы, а потом месяц, а то и больше, сидела дома, болея. Кроме того, ей там не нравилось. Противная каша, вредные дети и отсутствие маминых теплых рук, которые всегда готовы были ее обнять и утешить. Отец даже как-то сказал матери:

– Ты ее не отпускаешь от себя. Она привыкла, что ты всегда рядом. А это неправильно. Потом трудно ребенку будет.

Когда Соня перешла во второй класс, мама договорилась с соседкой, доверив ей забирать Соню с продленки, и вернулась в университет на заочное отделение, а заодно устроилась на работу.

Правильно и сделала. А то сидела бы сейчас, считая копейки и злясь на весь белый свет. А так хоть какое-то дело есть. Пусть и маленькая, а своя фирма, которая занимается оформлением банкетных залов. Соне нравилось то, чем занимается мать. Красиво и так… по-женски, что ли. Хотя… На работе мама переставала быть похожа на тихую, скромную хранительницу домашнего очага. Там она была начальником. Когда она распоряжалась, показывая, как и что делать своим сотрудникам, Соня откровенно любовалась ею. В такие моменты она видела в матери ту силу, которой хотела бы владеть сама.

И все же, материнский контроль – штука страшная. Соня с отцом теперь была совершенно согласна. Это надоедает! Конечно, София приучила мать заходить в детскую исключительно по стуку, а вмешиваться в свои дела не давала особо, но все равно та умудрялась исподтишка контролировать все, что делала дочь. Не угрозами, как это делал обычно отец, а мягким, спокойным:

– Сонь, как у тебя дела? Что сегодня в расписании? Голодная?

Эта забота так донимала Соню, что хотелось взвыть от досады и заорать так, чтобы мама, наконец, услышала:

– Да отстань ты от меня! Я уже взрослая!

Иногда Соня так и делала. Кричала, топала ногами и злилась, что мама ее выходки воспринимает как детские капризы.

Соня спешила с занятий к условленному месту встречи с Максом, мечтая очутиться в его объятиях и забыть хоть на пару часов о родителях, экзаменах и прочей чепухе. Жизнь мимо, а они все о своем! Надоели!

У школьной калитки, где они с Максимом обычно встречались, Соня парня не обнаружила. Она послонялась там немного и решила идти на крышу сама. На звонки Макс не отвечал, а такого раньше не случалось. И Соня заволновалась. Что-то явно было неладно.

Она поднималась по ступенькам и понимала, что ей почему-то страшно. Раньше она пролетала по этим ступенькам, чувствуя тепло крепкой широкой ладони Максима, а теперь каждый шаг давался ей с трудом.

Крыша встретила ее порывом неласкового пока еще, весеннего ветра и тишиной.

Не было ребят. Никого не было…

Соня хотела было уже уйти и даже достала телефон из кармана, чтобы включить фонарик, так как уже темнело. Но пока она возилась с молнией на кармане куртки, что-то шевельнулось на краю крыши и девушка замерла, боясь пошевелиться, и на полувздохе погасила испуганный крик, готовый вырваться у нее, когда она узнала знакомую фигуру.

– Макс…

Парень сидел на самом краю, свесив ноги с парапета и опустив плечи. Соня, которая хоть и знала Максима близко совсем недолго, почему-то в эту минуту отчетливо поняла, что ему безумно больно. Случилось что-то настолько серьезное или даже страшное, что он совсем потерян. Отсюда и эта поза, такая странная, совсем не свойственная парню, который всегда смотрел на мир сверху вниз.

Испуг от того, что вот-вот может случиться непоправимое, придал Соне сил и заставил действовать. Она тихо опустила на ступеньки рюкзак и шагнула на крышу, опасаясь позвать Максима по имени.

– Привет…

Она опустилась рядом на парапет, отделявший крышу от бездны, дна которой уже почти не было видно в стремительно надвигающихся сумерках. Соня не решилась сесть так же, как и Макс. Ее ноги стояли на крыше, а вниз она старалась не смотреть. Высоты Соня боялась с детства, и сама не особо понимала, почему пришла на эту крышу вслед за Максом, подавив в себе этот страх, который раньше не давал ей даже качаться на качелях.

– Привет… – Максим даже головы не повернул в ее сторону, и Соня сама нашла его ладонь и сжала почти ледяные пальцы.

– Ты замерз…

– А? – ее слова заставили-таки парня поднять голову, и глаза Максима, совершенно пустые, так непохожие на те, что привыкла видеть Соня, уставились на нее, пугая и маня одновременно.

Может быть именно в этот момент Соня впервые поняла, что испытывает мама, когда они с ней ругаются и спорят. Это был тот самый животный, выворачивающий душу страх, что не получится достучаться до того, кого любишь…

Именно этот страх узнала Соня в ту минуту, когда рука Максима безвольно лежала в ее руке, такая холодная и будто неживая.

– Ты как?

Соня словно услышала себя со стороны. Ее голос сейчас был так похож на мамин… Те же интонации… Та же просьба, звучащая набатом…

«Скажи мне! Скажи! Что тебя беспокоит?! Откройся! Я же не хочу тебе зла!»

И это сработало.

– Плохо… – Максим отозвался эхом и все-таки сжал легонько ее пальцы. – Я – плохо, Сонь…

– У тебя что-то стряслось.

Соня не спрашивала больше. Она утверждала. И это тоже сработало.

– Да.

– Я могу узнать, что? Понимаю, мы не настолько близки, но, может быть, ты поделишься?

Максим поднял-таки голову и посмотрел на Соню так странно, что девушка невольно вздрогнула.

– Ты считаешь, что мы не близкие люди?

– Нет. Ты меня неправильно понял. Я хотела сказать, что считаю тебя очень близким человеком, но не уверена, что ты относишься ко мне так же.

– Сонь, зачем ты так? У меня, кроме тебя, на всем свете – никого.

Сонино сердце пропустило удар, другой и забилось так часто, что девушке показалось – еще немного, и Максим услышит эти сумасшедшие барабаны, отбивающие какой-то немыслимый ритм – торжествующий, словно сама жизнь.

– Почему – никого? А родители? – Соня ляпнула это, не подумав, все еще пребывая в какой-то странной эйфории от услышанного, но реакция Максима тут же спустила ее с небес на землю.

Парень вздрогнул и замотал головой так, что Соня испуганно ахнула.

– Осторожно!

– Да! Держи меня! А лучше оттолкни! Как они это сделали!

– Кто?!

– Те, кого я считал родителями! Они мне никто! Понимаешь? Никто! Мать сегодня отдала мне документы и решила объяснить, как я появился в их семье. Соня, я приемный! Понимаешь ты?! Приемный! Я им не родной! Я знал! Всегда догадывался! А сегодня понял, что все это время жил не своей жизнью, а чьей-то чужой! Я занял чье-то место, Соня! Понимаешь ты? Не свое, а чужое!

Максим кричал в голос, и Соня вцепилась в его руку, боясь ослабить хватку хоть на мгновение и понимая, что не удержит его, реши он шагнуть туда, куда собирался всего пару минут назад.

В том, что Максим хотел это сделать, Соня почти не сомневалась. Он мог бравировать, играть на публику, но она-то знала – за всем этим маскарадом вовсе не тот супермен, которого видят другие. Вся эта мишура слетала с Максима, когда они были вдвоем, и Соня видела, как нежно и светло в той душе, которая открывалась ей в эти минуты. Ей хотелось тянуться туда, где был этот свет и почему-то становилось мучительно стыдно за свою резкость и злость, которая копилась на родителей и несправедливость жизни.

В чем была эта несправедливость, Соня не смогла бы ответить, даже если бы у нее спросили об этом прямо. И только сейчас она поняла, что все ее попытки отвоевать свою «взрослость» – пустое и никому не нужное занятие. Перед ней сидел сейчас человек, который стал взрослым, осознав, что детство его закончилось здесь и сейчас, но вынести эту ношу он не может, потому что у него попросту нет той поддержки, какая была у нее, несмотря на все то, что происходило между родителями.

– Макс, мне страшно! – Соня сама не заметила, как разревелась, и это заставило Максима немного прийти в себя.

– Эй! Ты чего? – он потянулся к Соне, и та прижалась к нему, обнимая так крепко, как только могла.

– Не надо! Пожалуйста! Не делай этого! Пусть даже они прогнали тебя, я никогда не откажусь от того, что между нами. Слышишь? У меня нет никого дороже тебя, Максим!

– Я не Максим… – голос парня прозвучал так глухо и странно, что Соня невольно подняла глаза, пытаясь сквозь слезы увидеть лицо Макса. – Меня звали иначе.

– Как?

– Алексей. И фамилия у меня была другая.

– Это все неважно! Какая разница-то? Хоть папа Римский! Ты – это ты! Я знаю тебя! И мне совершенно все равно, как тебя зовут! Слышишь?!

– Да… Но это не значит, что всем это будет безразлично… Сонь, что мне делать? Как быть? Куда идти теперь?

– Домой нельзя? Они прогнали тебя?

– Нет. Мать плакала, просила остаться. А отец… Я ударил его…

– Почему?

– Он пытался запереть дверь и не дать мне уйти. Кричал, что я ничего не понимаю…

– А ты? Ты все понял? Все-все? Ты уверен?

– Ты о чем? Что еще тут понимать, Соня?! – Максим снова повысил голос, и Соня услышала, как звенит в нем, словно натянутая до отказа струна, боль.

– Почему они решили сказать тебе об этом именно сейчас?

Ее вопрос прозвучал, и ветер унес его прочь. А Максим снова сжался на краю крыши, пытаясь осмыслить то, к чему вела его Соня.

– Я не знаю… – наконец вырвалось у него, и Соня облегченно вздохнула.

Теперь в голосе Макса не было безнадежности. Там появился вопрос. И она была уверена, что пока он не получит ответ на него, край крыши будет держать его.

– Хочешь, я пойду с тобой?

– Куда?

– К твоим… Макс, мы пойдем туда вместе, и они расскажут тебе, почему решили открыть тебе правду именно сейчас. А потом, если ты захочешь, мы вернемся сюда. И ты сделаешь то, что хотел. А я не буду тебе мешать.

Удивленный взгляд Максима Соня выдержала. А потом стиснула его руку и потянула парня к себе, моля уйти от края.

– Пойдем!

И Максим развернулся и перекинул ноги на крышу, повинуясь настойчивым рукам Сони. Он сделал шаг, другой, и она обняла его, уводя от края все дальше и заставляя думать о том, что нужно сделать, а не о том, что осталось за спиной.

– Я – слабак…

– Неправда! – Соня возмущенно фыркнула, таща парня за собой к лестнице. – Я вообще двинулась бы, если бы узнала, что родители… Любой бы двинулся! Слышишь?

Соня споткнулась, и Максим подхватил ее, не давая упасть.

– Осторожно!

– Ой, кто бы говорил, а? – Соня сжала его ладонь и включила фонарик. – Идем! У нас много дел!

Этот вечер навсегда останется в их памяти.

Разговор с родителями Максима, тяжелый и такой непростой.

Примирение, которое состоялось-таки, когда Максим узнал, что его настоящий отец вот-вот выйдет из тюрьмы и грозится рассказать сыну о том, что было.

И слезы той, что заменила ему мать, взяв на себя ответственность за крошечного, годовалого мальчишку, который был сыном ее ближайшей подруги, так нелепо и страшно потерявшей жизнь, выбрав не того мужчину.

– Мою маму… Ту маму…

– Да, Максим, это сделал твой отец…

– И теперь он хочет, чтобы я…

– Он хочет встретиться с тобой.

– Я не хочу!

– Мы понимаем. И поэтому решили, что ты должен знать правду. Мы подумали, что будет лучше, если ты узнаешь ее от нас, а не от него. Прости, что пришлось это сделать именно сейчас. Мы думали, что у нас есть еще год-два. Но случилось так, что… его… отпускают раньше.

– Я не хочу его видеть.

– Это твое право. Мы поддержим любое твое решение.

Они говорили и говорили, и Соня поняла, что на крышу они с Максимом больше не вернутся. Ни сегодня, ни в другой день. Что-то сдвинулось, повернулось в их душах, меняя прежнее на новое, а прошлое на будущее.

И когда Соня, уже ближе к полуночи, вернется домой, она отопрет своими ключами входную дверь и, не сняв даже куртку, пройдет на цыпочках на темную кухню, где на своем посту у окна будет стоять мама. И София обнимет ее, прижавшись носом к непокорным кудряшкам на затылке и вдыхая такой знакомый до боли аромат любимых маминых духов. И прозвучит то самое слово, которой подарит новую надежду, убирая ненужное и оставляя главное:

– Прости…

И эхом отзовется та, для которой нет и не будет ничего дороже Сониных дел, забот и печалей:

– И ты меня… Голодная?

– Нет, мам. Спасибо… Знаешь, я, кажется, сегодня сдала экзамен…

– Какой еще экзамен, Сонь? У вас же вроде еще нескоро они?

– Мне кажется, самый главный, мам… Потом расскажу.

– Почему потом?

– Потому что завтра пробник и мне нужно выспаться…

Я увижу своего ребенка!

– Гена, Маринка звонила! Родила Катя! Мальчик! Три двести! Пятьдесят четыре сантиметра!

– Хороший парень получился! Отлично!

– Спрашивает, будешь ли ты крестным? Твоя очередь.

– Конечно! Не вопрос!

Таня поговорила с мужем и, отложив в сторонку телефон, присела на диван в гостиной. Эйфория от хорошей новости постепенно проходила, и в голову полезли мысли о себе, своей семье и своих проблемах.

С Геннадием они прожили вместе почти двадцать пять лет. Совсем чуть-чуть и будут отмечать серебряную свадьбу. Иногда муж шутил, что у них все не как у людей. Как началось все со странного знакомства, так и пошло.

А познакомились они во время пожара.

В тот день Татьяна вернулась с работы в квартиру бабушки, где жила с тех пор, как последней из братьев-сестер переехала в город учиться.

Родители, провожая ее, напутствовали:

– За бабушкой присматривай! Все-таки возраст уже у нее, да и здоровье… помощь нужна!

Таня только отмахнулась. Могли бы и не напоминать! Бабушку она любила и сама давно уже рвалась «под бочок» к той, для которой каждый из внуков был светом и радостью. «Деточек» своих Валентина Николаевна любила всем сердцем. Она никогда не делила – дети… внуки… Какая разница? Все ее. Все «деточки»…

Каждого, кто приезжал в город учиться, она принимала с радостью. А уж младшую внучку, Танюшку, ждала особо. Знала, что не в тягость, а в радость будет девочке жить в ее квартире. Была между ними какая-то особая ниточка, связавшая души крепко-накрепко и заставляющая тянуться друг к другу.

Танюшка, приехав в город, освоилась немного и взялась за дело. Надраила бабушкину квартиру, купила новые занавески, на радость Валентине Николаевне, и заявила:

– Папа денег передал! Поедем тебе новую плиту выбирать! чтобы твои пирожки были еще вкуснее!

Знала бы Таня, чем это обернется!

Валентина Николаевна готовить любила очень. И для себя-то старалась, а уж когда было кого порадовать… Возвращаясь домой из института, Таня всегда знала – бабуля порадует чем-то вкусненьким.

Вот и в тот день Валентина Николаевна, провожая внучку утром, пообещала:

– Новый рецепт опробую! Со старой-то плитой сложно было, а эта сама готовит!

Татьяна кивнула, чмокнула бабушку в щечку и унеслась по своим делам. А когда вернулась…

Открыв дверь, девушка сразу почувствовала, что тянет паленым.

– Ба! Ты где?

В ответ тишина.

Таня кинулась в комнату, где на диване мирно спала бабушка.

Разбудив Валентину Николаевну, она вывела ее на лестничную клетку и вернулась в квартиру. Из кухни уже валил дым, пахло теперь не паленым, а чем-то горелым.

– Барсик! Где ты? Машка?!

Кот и кошка бабушки спрятались так, что даже в маленькой квартирке, где развернуться-то было негде, Таня их найти сразу просто не смогла.

Закрыла нос и рот краем футболки и, откашливаясь, она едва догадалась залезть в маленькую кладовку возле входной двери, где и увидела четыре перепуганных глаза на верхней полке.

– Идите сюда, горемыки!

Схватив кота за шкирку и сунув подмышку кошку, она шагнула к выходу и столкнулась в дверях с пожарным, которому поручили проверить, не остался ли кто-то в квартире.

Таня охнула, испугавшись, но ее приподняли над полом вместе с котами, куда-то понесли и поставили на ноги уже на лестничной клетке.

– Девушка, вы в порядке?

Встрепанная Татьяна, прижимающая к себе орущих и вырывающихся котов, только молча кивнула.

Гена потом говорил жене, что именно в этот момент она его и покорила.

– Представляешь, я в квартиру, где никого уже быть не должно, а оттуда эдакая кикимора, да еще под аккомпанемент кошачьего воя! Ну как тут не влюбиться? – хохотал муж.

Татьяна фыркала в ответ и отвечала:

– На себя бы посмотрел! Леший!

Как потом выяснилось, бабушка поставила готовить жаркое и забыла. Прилегла на минутку, да и заснула. Коты пытались ее разбудить, но то ли совесть Валентины Николаевны была кристально чистой, то ли возраст давал о себе знать, а только спала она днем крепко и спокойно, и разбудить ее можно было только при помощи старенького будильника, который когда-то поднимал ее саму на работу, а детей в детский сад и школу. Его Валентина Николаевна слышала всегда!

Таня, вскоре после своего переезда в город, стала замечать, что с памятью у Валентины Николаевны не совсем ладно. Просила бабушку обратиться к врачу, но та все отрицала, да и провалы были редкими. Кто не забывал, какое число сегодня? Теперь же Танюша поняла, что все серьезнее, чем казалось. Уговорив бабушку пройти обследование, она задумалась о том, как и какими силами сделать ремонт в кухне. К счастью, вся квартира не пострадала, но на кухне нужно было навести порядок. И Таня ломала голову, как это сделать, не беспокоя родных.

А тем же вечером в дверь раздался звонок:

– Здравствуйте! Я – Геннадий. Вы меня помните?

Коты сообразили, кто пришел, быстрее Татьяны. Они вились у ног гостя, так отчаянно мурлыча, что девушке оставалось только рассмеяться:

– Даже если бы я вас не узнала, мне объяснили бы. Я рада вас видеть! Чай не предложу, у нас бардак на кухне, как вы понимаете. Идемте! Я вас с бабушкой познакомлю! Это получше чая будет!

– Кухню покажете для начала?

– Зачем? – Таня удивленно смотрела, как парень стягивает с ног кроссовки.

– Надо!

Молча пожав плечами, она открыла дверь на кухню и замерла, любуясь Геной. Было в нем что-то такое, что заставило сердечко Тани дрогнуть, а потом замурчать в тон сидящим у ног котам.

И уже через месяц, вместе сделав косметический ремонт на бабушкиной кухне, Гена и Таня решили пожениться.

– Теперь точно стоит! – хохотал Гена. – Раз осилили ремонт – уживемся!

После свадьбы, веселой и шумной, они, посоветовавшись с родными, перебрались в двухкомнатную квартиру Гены, забрав с собой Валентину Николаевну.

Татьяна была из большой и очень дружной семьи. Восемь детей – пять сестер и три брата! И все родные не только по крови, но и по духу. Ближе не бывает!

Родители Татьяны смогли не только создать большую семью, но еще и наладить сердце ее так, чтобы всем было рядом и тепло, и хорошо.

Родителей Татьяна потеряла за три года до своей свадьбы. Сначала не стало мамы, а потом и отца.

Это стало ударом для всех.

И семья Тани сплотилась еще больше, пытаясь пережить эту невосполнимую потерю, поддерживая друг друга и не давая впасть в уныние.

Для Гены такие отношения были в новинку. Он не был единственным ребенком в семье, но с братом общался мало. Разница в возрасте сказывалась, ведь тот был на десять лет старше. Да и мать всегда твердила, что Гена брату не товарищ.

– Вы слишком разные, Геночка! Ты маленький. Не приставай!

Родители Гены жили далеко, и он выбирался к ним от силы раз в год, чтобы проведать. После таких визитов долго приходил в себя и думал о том, что хотел бы для себя совсем другую семью.

Ведь никогда в его семье не было теплых отношений. Никогда и никому в голову не приходило спросить: «Как настроение?» Проблемы каждого оставались личными проблемами и никого не волновали. Никому даже в голову не приходило предложить помощь тогда, когда она была так нужна. Уехав учиться, Геннадий лишь изредка получал письма или звонки от мамы, которые начинались и заканчивались жалобами на то, что он ее «забыл, бросил, и вообще, самый неблагодарный сын на свете».

У Тани же в семье сто раз на дню поинтересоваться что да как было в порядке вещей. И стоило кому-то заикнуться, что осень на дворе, настроение паршивое, и что-то где-то не ладится, как тут же на выручку выдвигался целый десант. Кто-то вез домашний тортик, кто-то тщательно выбирал и тащил банку с самым вкусным и любимым компотом, а кто-то, приехав, просто обнимал и говорил:

– Сестренка, не кисни! Вот еще придумала! Все хорошо будет! Я с тобой!

Поначалу Гена просто ошалел от такого количества родственников.

Племянники, племянницы, сестры, братья, их мужья и жены… Даже имен всех он сразу запомнить не смог и выучил постепенно, спустя несколько недель, множество раз переспрашивая, как зовут детей у, посмеивающейся над его памятью, Татьяны.

– Может, тебя с бабулечкой на прием к доктору отправить, Ген? Глядишь и лучше станет с памятью. Она вот детвору никогда не путает, несмотря на проблемы с памятью!

Гена смеялся и, подхватывая на руки очередного племянника, вопрошал:

– Ты кто?

Детвора к его забывчивости относилась с пониманием. На семейных посиделках то и дело кто-то из младших дергал нового дядюшку за штанину и лукаво улыбался:

– А меня помнишь?

Гена грозил пальцем шалуну и начинал перебирать в памяти имена. Их выучить было еще полдела. А вот запомнить, кто кем кому приходится…

Но постепенно он разобрался и неожиданно для самого себя понял, что ему в этой большой, шумной, немного странной семье тоже хорошо. Ведь это здорово, когда тебя ждут по праздникам как самого дорогого гостя! Когда в любой момент придет помощь, стоит только попросить. И иногда эта помощь приходит и без всякого спроса, и никто не спрашивает, хочешь ты ее или нет, ведь всем и так ясно, что она нужна. А еще понял, как приятно твердо знать, что для кого-то ты нужен и важен.

Его удивляло, что «половины» его новых родственников были подчинены раз и навсегда одному, установленному для всех, порядку: «Своих не бросаем!»

– А мы просто умеем себе спутников выбирать! – засмеялась Таня в ответ на его удивление. – У нас все хорошие. Плохие просто не приживутся. Наталка со своим первым мужем развелась, единственная из всех, знаешь почему?

– Нет! Почему?

– А он ей сказал, что она должна забыть про нас. Что теперь ее семья – это он и только. А когда Ната ответила, что так не сможет, ведь мы родные много лет, а его она без году неделю знает, не понял и поднял на нее руку. Ой, что было! Ребята наши тогда ему знатно бока намяли. Наталочка ведь Дашу тогда носила, и он об этом знал.

– Вот… Не мужик!

– Точно! Ни разу! Сколько боли и все той, кого любил… Ведь клялся же! При всех руки ее просил… А Ната ему поверила… Сердце открыла. Вот поэтому, потом, когда уже она Славика своего встретила, целых два года его, бедного, мурыжила. Боялась. Пока старшие братья ей не объяснили, что хватит ерундой страдать. Хороший человек Славик наш! Не обидит…

– А про меня они что тебе сказали?

– У, любопытный какой! – улыбнулась Таня. – Сказали, что годишься. Это если коротко. А еще сказали, что, как честный человек, должен на мне жениться, раз уж спас!

– Оправдал я их ожидания?

– Да на все сто! – Таня обняла мужа. – И их, и мои! Говорю же! Плохие у нас не приживаются!

Прошло несколько лет, и Гена так плотно вошел в эту семью, что уже не представлял свою жизнь другой. Он привык к обилию звонков. Привык к тому, что то и дело кто-то стучал в дверь в выходной день и Татьяна с улыбкой принимала на руки очередного малыша, родителям которого нужно было куда-то срочно по делам.

Дважды уже Гена становился крестным. Дважды крестной становилась и Таня, но вот свои дети у них никак не получались.

Их самая заветная мечта никак не хотела становиться реальностью.

Гена знал, что у Тани диабет и есть другие проблемы со здоровьем. Рожать ей было опасно. Но они еще надеялись.

Не раз ездили в Москву, консультировались у лучших специалистов. Но вердикт был единогласным – нельзя.

– Танюша, давай мы на этом остановимся. Я люблю тебя, нам хорошо вместе. А детей на наш век и так хватит.

Он, обняв жену, качнул коляску, в которой спал Денис, очередной его крестник. Редкий день для Гены и Тани обходился без того, чтобы в их доме не звенели детские голоса и смех. Вот и теперь родители Дениски уехали по делам на несколько дней и оставили малыша у родных.

Татьяна аккуратно сложила детское одеяльце, повесила его на ручку коляски, опустила голову и тихо сказала:

– А я хочу своего ребенка… Нашего… Понимаешь?

– Знаю, Танечка, но что делать, если не дано…

Крепче обняв плакавшую жену, Гена стиснул зубы. Ну почему так?! Чем они виноваты? Ведь могли бы дать малышу и теплый дом, наполненный любовью и светом, и семью, какую еще поискать… Ведь где еще найдешь людей, которые не просто поняли бы, но и поддержали во всем? Разве часто так бывает? Нет! А у них такая семья есть!

Гена помнил, как поначалу, сразу после их с Танюшкой свадьбы, год-два родные еще пошучивали на праздниках, наперебой спрашивая, когда же их в крестные звать будут. Но потом, когда пришло понимание, что все не так просто, на эту тему было наложено строгое табу и никому больше в голову не приходило спросить:

– Что-то долго думаете вы, Гена! Танюшка, когда за малышом пойдете?

Тишина стала подарком от семьи для Гены и Тани. Никто больше не задавал вопросов, стараясь щадить их чувства.

А жизнь шла своим чередом.

Росли в семье дети, радуя своими успехами и делясь неудачами, которые тут же становились общей задачей, требующей немедленного решения для всех. Болели и уходили старшие. Не стало Валентины Николаевны. Ушел следом за ней один из братьев Татьяны.

Двух племянников, оставшихся от него, поднимали всей семьей.

И вот уже шумит-веселится свадьба старшего племянника, Никиты, которого нянчили в свое время и Гена с Таней. Праздник решили организовать в большом родительском доме, где собралась вся семья.

На кухне закипела работа. Суетились женщины, сновали рядом, то и дело утаскивая что-то вкусненькое со стола, дети.

Таня резала овощи, когда один из братьев сунул ей под нос таз с замаринованным для шашлыка мясом:

– Танюшка, как тебе?! Мой фирменный маринад! Чувствуешь запах?

О, да! Запах Татьяна почувствовала! Да так, что только и успела, что отшвырнуть нож и бегом рвануть к выходу.

Женщины на кухне недоуменно переглянулись:

– Да ладно… – Марина, мать Никиты, наскоро вытерла руки о фартук и поспешила вслед за Татьяной.

– Но как же… Ей же нельзя! А возраст?! Ведь не девочка уже! Шутка ли?! Полтинник через год! – загомонили женщины.

– А ну-ка! Тихо! – Елена, старшая из сестер, тоже отложила в сторонку нож. – Не причитать надо, а думать, что делать дальше будем! Где врача взять такого, чтобы справился?

Все притихли.

Гена, заглянувший на кухню через несколько минут, удивленно поднял брови:

– Ничего себе! А где все?

На кухне было пусто.

Зато уже через полчаса нашлись минимум пять врачей, разной степени учености и квалификации. А Татьяну привели в порядок и уложили отдыхать в самой прохладной комнате, где каждые пять минут кто-то появлялся на пороге с вопросом:

– Танюшка, ты как? Что-нибудь хочется тебе?

В итоге, Таня, смеясь, сказала Марине:

– Знала бы, что так со мной носиться будут, сказала бы раньше!

– Танюш, а почему ты молчала? Гена знает?

Таня тут же насупилась:

– Нет. И никто не знает. Я сама ничего не поняла поначалу. Думала, мало ли? Просто разладилось что-то. Все-таки возраст уже, ничего не попишешь. Пошла ко врачу, а там… Сюрприз! Маринка! – Таня взяла за руку невестку. – Я так боюсь! До жути боюсь! До истерики! Не за себя… За него! – Таня положила руку на живот. – И за Генку…

– Так, а ну! Отставить панику! Успокойся! Ты сейчас должна быть спокойна как слон! Нет! Как сто слонов! Доносим и родим! Здорового и крепкого! Нет других вариантов у нас! Все хорошо будет, слышишь? Ленка тебе такого врача нашла, что еще десятерых и выносишь, и родишь!

– Мне одного хотя бы…

В комнату зашел Гена, и Марина вышла во двор.

Подозвав к себе Лену, она зашепталась с ней о чем-то. Та, выслушав внимательно, кивнула, и женщины, поманив за собой остальных, двинулись на кухню, чтобы накрыть уже, наконец, на стол, ведь праздник никто не отменял.

И Никита одобрительно кивнул, когда его невеста, поправив фату, наскоро чмокнула его в щеку и убежала вслед за всеми.

А на следующий день, утром, Таня, закончив обниматься с «белым другом», который стал ее неизменным спутником в последние дни, вздохнула, услышав звонок, и открыла входную дверь.

Открыла и удивленно уставилась на старших племянниц:

– Привет, девчата! А почему вы… Что случилось?

– Здрасьте, теть Тань! Нас мама прислала. Мы быстро! – Светланка, старшая дочка Лены, отбарабанила приветствие и шмыгнула мимо Тани.

А через пять минут по всей квартире словно ураган пронесся. Девчонки снимали занавески, драили полы, загружали стирку.

Таня, открыв рот, наблюдала за ними.

– Что происходит?!

– Тетя Таня, вам нельзя волноваться! Садитесь и отдыхайте! А мы скоренько! Я вам сейчас чайку! Хотите сухарик? Мама передала.

– Хочу… Сухарик… – Таня готова была разреветься.

– Ой, не-не-не! Мама велела следить, чтобы вы не плакали! Нельзя! – Светланка, на ходу подхватив с пола Барсика, потопала на кухню. – Я сейчас!

Через час девочки ушли, оставив после себя идеально убранную квартиру. А сразу после их ухода на Танином пороге нарисовался Никита.

– Привет! – Татьяна подставила щеку для поцелуя и нахмурилась, разглядывая племянника. – А ты почему здесь? Вы же сегодня уезжаете?

– Ага! Вечером самолет. Ася чемоданы собирает. Вот! Это мама передала, чтобы ты не готовила! А я побежал! Ракушку тебе привезу! Будешь слушать море и релаксировать! Держись, тетушка! Ты будешь лучшая мама на свете! После моей, конечно!

Он поставил на пол сумку и помчался вниз по лестнице.

Таня потом так и не смогла вспомнить хоть один день, за весь срок своей непростой беременности, когда бы ей пришлось бы хоть что-то делать по дому. Рядом с ней всегда был кто-то из старших, сменяя друг друга. А младшие бегали в магазин и помогали с уборкой.

И – да. Беременность была сложной. Последние месяцы Татьяна и вовсе провела на сохранении в перинатальном центре. Врачи преувеличенно-бодро твердили, что все будет хорошо. Что она должна верить! И только Ольга Михайловна, тот самый врач, что взялась вести Татьяну по просьбе Елены, откровенно сказала:

– Танечка, ты же все понимаешь. Опасно, сложно, почти невозможно. Но мы с тобой очень постараемся! Я сделаю все, что смогу! Но и ты должна мне помочь?

– Чем?

– Я хочу, чтобы у тебя в голове сейчас не было другой мысли, кроме единственной: «Я увижу своего ребенка! Возьму ее на руки, увижу ее первый зуб, первый шаг, отведу ее в школу, выдам замуж и буду нянчить своих внуков! Я могу! И я это сделаю!» Ты поняла?

Татьяна кивнула.

Теперь она начинала утро с этих слов и твердила их постоянно. Гена спрашивал:

– Что ты там шаманишь? Шепчешь что-то все время…

– Дочку зову.

Осторожно обнимая жену, Гена посмеивался:

– Надеюсь, когда она появится, ее мама будет еще в своем уме.

Таня слабо улыбалась в ответ:

– А я надеюсь, что ее папе чувство юмора никогда не изменит.

И пришел тот самый день…

И в два часа ночи у Маринки зазвонил телефон.

– Началось!

Лена коротко выдав информацию, отбила вызов.

И по всему городу, в разных его концах, зажглись окна.

Они ничем не могли помочь, эти женщины, бодрствующие сейчас у своих окон, стиснув руки и молясь так, как не молились, наверное, никогда в жизни. Они могли только ждать и верить. Верить, что все пройдет хорошо, ведь нельзя иначе…

Роды были очень тяжелыми.

Татьяна, очнувшись от наркоза после операции, первым делом прохрипела:

– Дочь?!

Реанимационная медсестра погладила ее по руке:

– Отличная девочка! Три четыреста, пятьдесят три сантиметра. Вы – молодец! Вы справились… Отдыхайте!

И Таня облегченно вздохнула, на мгновение прикрыв глаза и благодаря небо за радость.

Через сутки ее перевели в палату, и Таня увидела, наконец, свою дочку.

– Валюша! Валентина! Привет! – она тихонько погладила по щечке спящего ребенка.

Телефон ей уже вернули, и Таня, разослав всем первое фото дочки, осторожно встала, чтобы попить воды. Внезапно в глазах у нее потемнело и последнее, что она услышала, был щелчок кнопки вызова, который нажала ее соседка, и испуганное:

– Танечка!

Тромб, как оказалось, уже начавший движение, врачи успели остановить.

А через три недели перед перинатальным центром творилось что-то странное.

Машины подъезжали одна за другой, толпа с шариками и цветами все росла и росла. И, когда на крыльце показались Гена, державший на руках дочку, и Татьяна, грянуло такое: «Ура!», что испуганно шарахнулись в небо голуби, а в окнах показались сначала испуганные, а потом улыбающиеся лица будущих и уже ставших ими мамочек.

Маринка приподняла уголок конверта и, взглянув на племянницу, спросила:

– Ну что? Крестить когда будем?

– Маринка! Имей совесть! Я едва жива осталась, а ты мне такие вопросы задаешь! Подписать себе приговор, выбирая крестных, я пока не готова! – Татьяна засмеялась, обнимая родных и принимая букеты и поздравления.

– Правильно, и думать тут нечего! Эта моя! Следующий – Ленкин, а дальше как пойдет! Хороших людей должно быть много!

Content

Людмила Лаврова
Жила-была Вера. Истории о силе духа, любящих сердцах и билете на счастье

Горошки для Антошки

Жила-была Вера

Хранители

Иваныч

Крестик

Ловец снов

Малевич и кот

Матрёнин дом

Моральный кодекс бабы Мани

Не путай чемоданы, Вася!

Ну, Дед Мороз, погоди!

Олина молитва

Отец

Приоритеты

Противоядие

Серафима

Танцы с бубнами

Тараканы

Фифа

Экзамен

Я увижу своего ребенка!