Е. Л. Шень

Королевы Нью-Йорка

E. L. Shen

The Queens of New York

© Дина Ключарева, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. Popcorn Books, 2024

Copyright © 2023 by E. L. Shen

«Палочкам-выручалочкам» – моим королевам Нью-Йорка.

А еще маме, Диане и бабушке – мысленно всегда с вами

Июнь

1

Джиа

Чтобы сделать идеальный дамплинг[1], нужны три элемента: тесто, мясной фарш и вода.

Ариэль – тесто: хрупкая основа, с ее помощью из ничего можно сотворить нечто прекрасное.

Эверет – фарш: крепкая, аппетитная, с перчинкой.

А я? Пожалуй, я – вода: та, благодаря кому все держатся вместе.

Желтые буквы вывески «Дамплинги у Ли» облупились и выцвели (папа все собирается их перекрасить), но в кухне кипит жизнь. Всю стойку занимают кунжутные шарики – они вот-вот отправятся во фритюрницу, – а вспотевшие повара пытаются пробудить от спячки сотни замороженных ча шау бао[2].

За столиком у окна зевает Ариэль.

– В самолете поспишь, – легонько хлопнув ее по голове, говорит Эверет.

Ариэль показывает ей язык и со шлепком стряхивает с ложки фарш на тоненький кружок теста.

– Дамплинги мои не порть, – делаю замечание я.

– Не твои, а твоих родителей, – поправляет Эверет. Она обводит рукой нашу внушительную линию сборки. – Фактически мы бесплатная рабочая сила, так что не занудствуй тут.

Я нарочито закатываю глаза, но сердце у меня сжимается. Я буду скучать по всему этому. По шедеврально слепленным утренним дамплингам и неторопливым поездкам на велосипедах по парку Флашинг-Медоус. По Эверет, рисующей аниме-героев и тихо напевающей что-то себе под нос. По возможности болеть за Ариэль, которая уничтожает оппонентов на дебатах, и подбадривать Эверет на всех ее мюзиклах. И по ночам, когда мы в спальных мешках сбивались в кучку и отключались рядом с недоеденной пиццей и использованными тканевыми масками.

Мы познакомились еще семилетками, когда в толстых зимних куртках и меховых наушниках бодро скакали на ежегодном праздновании Лунного Нового года в Квинс. В те времена все было просто: наши родители работали волонтерами, поэтому мы попали на территорию до начала мероприятия и со свистом носились мимо еще закрытых магазинчиков, взрывая хлопушки с конфетти, пока папа не наорал на нас. Начался парад, и мы, задрав головы, завороженно глазели на огромного красного дракона, которого несли по улицам местные жители, и вокруг творилось нечто волшебное. Спустя десять лет то волшебство никуда не делось – оно так и живет в нашем городе и в нашей дружбе. Эверет учится в престижной частной школе на Манхэттене, Ариэль, естественно, в лучшей государственной школе Квинс, поэтому во время учебного года мы видимся только по выходным.

Ну а летом… Лето для нас – особенное время. Каждое лето только для нас.

Так оно было, разумеется, до тех пор, пока обе подруги не решили меня бросить.

Мне хотелось бы обидеться на них, но я не обижена. Эверет воплощает в жизнь мечту: завтра она улетит в Огайо, где будет петь в элитном театральном институте до помутнения рассудка. А как же Ариэль? Что ж, ей, наверное, нужно побыть вдали отсюда. После происшествия с Беа она отгораживалась домашкой, «Нетфликсом» и бесконечным количеством непрочитанных сообщений. Однако усилия ее, видимо, не пропали даром, поскольку она закончила последний школьный год экстерном и получила грант на обучение в Университете Бристона в Калифорнии. Занятия начинаются в конце августа, но родители отправляют ее туда сегодня, чтобы она успела пройти двухмесячный курс подготовки к колледжу. Хотелось бы и мне улететь с ней вместе к берегам Сан-Франциско, но я вынуждена торчать дома, помогая маме и папе в ресторане, пока в Квинс не рассеется духота, а листья на деревьях не сменят настроение на осеннее.

Эверет, словно прочитав мои мысли, толкает меня в плечо, не отрываясь от лепки дамплингов. Мы вытягиваем шеи и смотрим на Ариэль, которая прекратила раскладывать фарш по тесту и сидит, уставившись в окно остекленелым взглядом. Лучи восходящего солнца тонкими мазками ложатся на ее бледные щеки. Я знаю: пусть она и здесь, с нами, но мыслями находится где-то далеко.

Эверет рисует на рассыпанной муке вопросительный знак – так начинается наша ежедневная игра «Чья очередь тормошить Ариэль?». Я мотаю головой, и Эверет уступает. Положив готовый дамплинг на блюдо, она покашливает.

– Гм, детка, ты как там?

Ариэль резко поворачивается к нам и тут же хватает кружок теста.

– Ой, – говорит она, – простите, что торможу работу конвейера.

Улыбка у нее кукольная, как у пластиковой Барби, – это выражение лица она привычно принимает с прошлой осени.

Ресторан медленно наполняется солнечным светом. Семьдесят пять дамплингов выстроились в ровные ряды, как маленькие лодочки, что готовы отплыть вместе с Ариэль в Тихий океан.

– Знаешь, – шепотом говорю я и тянусь через стол к ее запястью, – Беа гордилась бы тобой.

Но Ариэль на меня не смотрит.

– Да, – говорит она и вдруг резко выпрямляется. – Миссис Ли, у нас тут все готово!

Из подсобки выходит мама: на ней кашемировый свитер и бежевые слаксы, завивка длиной до плеч. Она хостес и старается всегда одеваться в деловом стиле, даже если это подразумевает, что ей приходится каждый день надевать единственный приличный свитер. Купить еще один – это lang fei[3]. Деньги нужны для того, чтобы платить по счетам. Изобилие, всегда говорит мама, это всего лишь сон.

Глядя на наши дамплинги, она одобрительно кивает.

– Неплохо. Может, когда-нибудь и вы здесь будете работать.

Она шутит, но краска заливает мне шею, уши горят. Я знаю, что это и есть мое будущее. Но не будущее Ариэль или Эверет.

Ариэль обтирает руки тканевой салфеткой и пододвигает блюда к маме.

– О другом мы и не мечтаем, миссис Ли.

Ариэль бросает взгляд на телефон, а потом, поджав губы, поднимает голову и смотрит на нас.

– Тебе пора, да? – спрашиваю я.

Ариэль кивает и выбирается из-за стола. Эверет уже всхлипывает, слезы тихо сбегают к подбородку. Мы шагаем к выходу, мама бросается за салфетками и протягивает их, смятые, Эверет. Она ненавидит плач даже больше, чем прощания.

– Удачи тебе в Калифорнии, Ариэль, – говорит она и уходит в подсобку с полными подносами дамплингов.

Я нагибаюсь и выкатываю из-под стойки три больших чемодана.

– Будем все время переписываться и устраивать видеосозвоны, – обещает Ариэль. – И электронные письма друг другу слать.

– О-о, письма, – восторгается Эверет. – Типа мы такие старомодные и переписываемся по-настоящему. Мне нравится эта идея.

– Окей, – говорю я. – Каждый день?

– Ариэль в тот же день на сообщения не отвечает, даже когда она дома. – Эверет шмыгает носом, а потом, осознав смысл сказанного, нервно сглатывает.

Но Ариэль, похоже, ничего не заметила.

– Эй, – смеется она, – я вообще-то стараюсь.

– Раз в неделю, – предлагаю я.

– Окей, – соглашаются девчонки, – раз в неделю.

Эверет обхватывает Ариэль за талию, сжимает ее хрупкую фигурку в объятиях.

– Спасите, меня душат!

Хватка Эверет не ослабевает.

– Ходи там за нас на свидания с красавчиками, ладно?

– О, само собой. Забью на учебу ради парней.

– Моя девочка.

Мы выходим на улицу, прячемся от летней жары в тени козырька. Флашинг[4] просыпается. Весь квартал увешан вывесками на китайском. Мистер Женг снимает с тележки стеклянный колпак, под которым обнаруживаются соленый пудинг из тофу и сладкое соевое молоко. Утренний воздух наполняется вонью старых паропроводных труб и сигаретным дымом.

Ариэль вызывает такси, и через пару минут к нам подлетает блестящий седан. Она запихивает чемоданы в багажник и обнимает нас на прощание.

– Два месяца, – говорит она, – а потом мы снова будем вместе.

Кажется, что это целая жизнь – и в то же время совсем недолго. Эверет кладет голову мне на плечо, и мы всё машем, машем, пока машина Ариэль не превращается в точку на горизонте.

А потом пропадает совсем.

2

Джиа

Если я что-то и знаю об Эверет Хоанг – это то, что она ненавидит духоту. Поэтому мы отпираем замки на великах и педалируем прочь от гудящих вентиляторов ресторана в ледяное благо охлаждаемого кондиционерами дома Эверет.

Ехать недалеко, через парк, но город при этом меняется на глазах. Когда мы доезжаем до главной парковой аллеи, я притормаживаю, чтобы полюбоваться на Унисферу[5] – массивный стальной глобус, вокруг которого носятся скейтеры и сопливые карапузы. Он в буквальном смысле стоит на границе двух миров, отделяя голодные суетные улицы Чайнатауна, где сгорбленные старушки набивают скрипучие тележки пластиковыми бутылками, от роскошных тюдоровских особняков района Форест-Хилс-Гарденс, где газоны утыканы автоматическими поливалками, а мусорные баки скрыты от глаз.

Эверет мчит туда во весь опор, одной рукой держит руль, другой обмахивается меню доставки, прихваченным со стойки ресторана. Парк сменяется улицами – всюду раскаленные черепичные крыши, вдоль дорог высятся деревья, – мы на месте. Эверет расстегивает шлем и приглаживает тонкие прядки, выбившиеся из французских косичек, в которые уложены ее волосы.

– Боже, – говорит она, оглядывая свой кроп-топ, – придется еще раз в душ сходить.

Мы завозим велосипеды в гараж, затем минуем прихожую. Несмотря на то что я уже бывала дома у Эверет примерно пятьсот раз, меня всегда накрывает чувством, будто я туристка в королевском дворце. Особняк для Хоангов оформлял дизайнер интерьера, поэтому изнутри тот напоминает чуть более элегантную современную версию дома мистера Бингли из «Гордости и предубеждения». Колонны обрамляют дверные проемы, на полу – персидские ковры, под потолком – хрустальные люстры. Эркерные окна выходят в сад, где садовник – манжеты у него в кайме грязи – корпит над кустом гортензий. Он бросает на меня взгляд и по-доброму улыбается, будто мы знакомы, будто мы с ним друзья и принадлежим одному миру.

Эверет вслед за лабрадудлем Уоткинсом заходит в гостиную и плюхается на диван, закинув одну ногу на подлокотник.

– Ариэль ведь справится, да? – спрашивает она, пока я, погладив ковер, устраиваюсь у ее ног. Уоткинс ложится мне на колени, подставляет брюшко – почеши.

– Не знаю, – без прикрас отвечаю я. – Надеюсь, что да.

– Ну, она все равно нам не расскажет, даже если не справится. – Эверет запрокидывает голову и протяжно вздыхает.

Каждый день мы обсуждаем одно и то же: Ариэль ведет себя отстраненно, Ариэль не реагирует на сообщения, Ариэль где-то глубоко в себе. Но теперь она по-настоящему далеко, и мы ничего не можем с этим сделать. Я спихиваю Уоткинса с себя и залезаю на диван поближе к Эверет.

– Выше нос, – говорю я. – Подумай о завтрашнем дне.

Эверет расплывается в улыбке и садится прямо.

– Джиа, это будет так классно. В первый день объявят название постановки, и у меня такое чувство, что это будет какая-то реально, ну, знаешь, эмоциональная и резонансная история. Типа «Кабаре». Или «Рэгтайма». О-о-о, или может, это будет что-то концептуальное вроде «Мы едем, едем, едем».

– Или «Звуков музыки»[6].

Эверет кидает в меня подушкой, и я визжу, когда та прилетает мне в лицо. Эверет ненавидит «Звуки музыки», потому что ненавидит все – как она это называет – приторное и примитивное. Зато может годами разглагольствовать о символизме костюма гориллы в «Кабаре» или замысловатых поучениях об искусстве и жертвенности в «Воскресенье в парке с Джорджем»[7] (да, она все уши мне об этом прожужжала, и я запомнила). По ее версии, мюзиклы – не просто истории о том, как двое влюбились друг в друга. Это истории о смысле жизни.

– Повеселишься там от души, – сказала я. – Со всеми этими кукурузными зарослями.

– И всеми этими парнями. – Эверет поигрывает бровями.

– Да ты ни за что с театралами встречаться не будешь, Эверет.

Она открывает рот, чтобы остроумно парировать, но молчит – ведь я права. Эверет давно мечтает о бойфренде, но среди друзей-театралов у нее преобладают девчонки, а остальные не вылезают из драм, и ей не хочется с такими встречаться. В девятом классе у нее был парень, Ричи, но их отношения продлились недолго: пару раз пообжимались, три раза сходили после школы в «Старбакс», а потом расстались. При этом Эверет хочется, чтобы нынешнее лето стало ее летом – непременно с пылким мимолетным романом с каким-нибудь загорелым юным фермером из Монтаны или очаровательным хипстером из Орегона. Я буквально вижу, как она прямо сейчас фантазирует об этом, глядя в сад и бездумно поглаживая Уоткинса.

– Джиа?

– Что?

Эверет улыбается собственным мыслям.

– Это будет лучшее лето на свете.

Я не выдерживаю. Зависть щиплет меня изнутри, струится по венам. Я утыкаюсь взглядом в пол, туда, где между носков торчат ворсинки ковра. Эверет тут же пододвигается, кладет голову мне на плечо.

– Прости, – говорит она, – бестактно вышло.

– Нет. – Я мотаю головой. – У тебя и будет лучшее лето на свете. Это я просто хандрю.

– Джиа Ли? Которая хандрит? Совершенно немыслимо. – Эверет целует меня в лоб и ложится обратно.

Вот только я действительно хандрю. Будь папа здесь, он бы сказал: «Зависть все равно что песчинка в глазу». Это одна из его любимых древних китайских пословиц. Он ежедневно твердил ее, когда я рыдала из-за того, что не могла поехать с классом в Бостон. Все мои мысли были заняты черными ставнями в доме Пола Ревира[8] и Банкер-Хиллским монументом[9], фотки с которыми мои одноклассники будут выкладывать в «Снэпчат», сплетнями до поздней ночи в гостиничных кроватях и кино в автобусных телевизорах, которое никто не хотел смотреть, но все втайне им наслаждались. Папа сказал, что обо всем этом я могу прочесть и в «Википедии» и что деньги на поездку нужны нам для оплаты ренты за следующий месяц. «Помни, что важно на самом деле», – предостерег он меня.

Я вдыхаю аромат дорогого парфюма и гортензий и стараюсь помнить. Важно, что Паркинсон у бабули становится все более выраженным и она нуждается в моей помощи. Если она упадет или забудет принять лекарства, я никогда себя не прощу. И Сиси всего шесть, она любит играть в «классики», подбирает мусор с пола в метро и вопит, если я целых пять минут не обращаю на нее внимания. Этим летом мне будет чем заняться. Мне нужно выполнить свое предназначение. Таков гениальный план моих родителей: я получу диплом младшего специалиста за два года в колледже, перейму у мамы с папой все основы руководства рестораном и в конце концов приму бразды правления, а они выйдут на пенсию. Мое будущее хрустально прозрачно, как люстры в доме Хоангов.

Мы с Эверет некоторое время сидим молча – только мы, Уоткинс и тихий шорох кондиционера. Родители Эверет на работе, старшие братья – в колледже, проходят летние интернатуры, поэтому в доме царят умиротворение и тишина. Может быть, ничего не изменится и мы сможем просидеть так всегда.

Я наклоняюсь к Уоткинсу – даю ему облизать ладонь, пахнущую зеленым луком, – но тут Эверет отталкивает меня и показывает в сторону вестибюля.

– Фургон с мороженым, – говорит она, и до меня тоже доносится его веселая мелодия. Сначала она звучит в отдалении, потом все ближе и ближе.

Эверет хватает меня за руку и, практически сдернув с дивана, тащит к выходу из дома. Мы скользим по паркету, как конькобежцы по льду. Эверет на ходу сгребает несколько долларовых банкнот из жестянки на столике возле двери и сбегает вниз по крыльцу, торопит меня – не отставай.

Я пыхчу ей в спину. Что Эверет любит больше всего – помимо театра? Мороженое.

Мы достигаем дороги как раз в тот момент, когда у обочины останавливается фургон – бело-голубой, с классическим логотипом «Мистера Мороженки» в виде сахарного рожка: можно подумать, это некий местный деликатес, а не разбавленное молоко с сахаром ценой в три доллара. Форест-Хилс-Гарденс – единственный в округе Квинс район, где фургон с мороженым сам приезжает к твоему дому. Чтобы наградить себя лакомством после долгой многолюдной смены в ресторане, проведенной за выпеканием шаобинов и разливанием улуна[10], нужно пройти два квартала и пересечь оживленный перекресток.

За мороженым явились не только мы с Эверет. Кудрявый парнишка вручает малышу, стоящему рядом, розовый рожок.

Парнишка и малыш разворачиваются. Мы подбегаем, Эверет машет им рукой.

– О, привет! – Она вытаскивает меня из-за собственной спины. – Джиа, познакомься с моими новыми соседями. – Эверет выставляет руку в сторону малыша, чей рот перепачкан клубничным мороженым. – Масуд Аббуд.

Я вслед за ней перевожу взгляд на брата Масуда – высокого, с невероятными серыми глазами.

– И Акил Аббуд.

Акил опускает глаза, затем смотрит на меня и широко улыбается. Внутри у меня все гудит, словно улей. Не то чтобы я никогда не видела симпатичных парней. Более того, я видела множество симпатяг в районе Эверет, рассекающих по улицам в поло пастельных оттенков и шортах цвета хаки. Впрочем, это скорее типаж Эверет, а не мой.

– Джиа. Джиа Ли. Приятно познакомиться. – Я сажусь на корточки перед Масудом – струйки талого мороженого капают ему на футболку. – Вкусно?

Масуд улыбается.

– Фку-у-у-уфно.

Акил закатывает глаза.

– Надеюсь, оно стоит этих пятен.

Масуд скачет вокруг нас, вынуждая меня сделать шаг вперед.

Я качаю головой.

– Понимаю. Моей сестренке шесть. Та еще заноза в одном месте.

– Она прелесть, – встревает Эверет.

– Прелестная заноза в одном месте.

Акил смеется, и я вижу, как подпрыгивают мышцы у него под футболкой. Улей жужжит у меня в горле, хоть я и пытаюсь затолкать его поглубже.

– Масуду пять, – говорит Акил, а его братишка с довольным видом поглощает свой рожок. – И мороженое он просто обожает.

– Прямо как Эверет.

Эверет гримасничает, складывает руки на груди.

– Обхохочешься. – Она подходит к мороженщику. – Один шоколадный рожок, пожалуйста.

Братик Акила убегает все дальше и дальше от нас, сворачивает в тупик.

– Пойду-ка я за ним, пожалуй. – Акил тяжко вздыхает, ворошит свои кудри. – Рад знакомству, Джиа. Увидимся, Эверет.

Я наблюдаю, как новый сосед Эверет загоняет братишку в затянутый плющом большой кирпичный дом. Такие бывают в сказках. Красивый дом для красивого парнишки.

Эверет берет меня под руку и ухмыляется, поедая свое шоколадное мороженое.

– Может, и твое лето будет не таким уж отстойным. – Она подмигивает.

Я качаю головой, тяну ее обратно к подъездной дорожке.

– Понятия не имею, о чем ты.

Но улей по-прежнему гудит.

От кого: arielunderthesea_29@gmail.com 17:03

Кому:

everetthoang24601@gmail.com; jialee@leedumplinghouse.com

Тема: Мир кроксов

Дорогие Джиа и Эверет,

Вы же гордитесь мной, правда? Я прислала сообщение, когда приземлилась, и вот теперь пишу вам письмо. В тот же самый день, ни больше ни меньше. Видимо, начинаю новую жизнь. Вот она я, в Сан-Франциско – и желаю сообщить, что тут холод собачий. В середине июня. Типа, холодно даже в теплом пальто. А еще я тут веду счет и насчитала на улицах уже пять парней в кроксах. Это ненормально. Спасите. Скучаю по вам обеим.

Целую,

Ариэль

3

Ариэль

Я знаю одно: в Сан-Франциско скучно и холодно. Дома здесь серые. Умма и аппа[11] уже забросали меня сообщениями. Хотят созвониться позже. Между «Как прошел полет?» и «Ты голодная? Сходи и купи себе сэндвич, оплати его дебетовой картой, если кафетерий закрыт» виднеется сообщение, которое я стараюсь не замечать: «Мы так тобой гордимся».

На женщине за стойкой администратора неоново-зеленая рубашка и бейдж на золотистом шнурке. Я вспоминаю, что это фирменные цвета учебного заведения. Университет Бристона. Место, где я проведу это лето и последующие четыре года. Холодный серый Сан-Франциско – это надолго. Ура.

Эверет и Джиа, небось, предаются безделью, объедаются мороженым перед завтрашним полетом Эверет. Я бы пожертвовала чем угодно, чтобы оказаться сейчас с ними в Квинс, пусть даже там воняет мочой, мусором и крысиным пометом. В крайнем случае, можно было бы запихнуть девчонок в мой чемодан, чтобы хоть капельку скрасить вот это все.

Выиграв грант на обучение, я старательно изображала радость. Притворялась прежней Ариэль. Той, что придирчиво выбирала рамочки для почетных грамот из школы и не могла решить, что купить для кубков победительницы дебатов – шкаф-витрину или обычный стеллаж. И выбрала витрину. Сейчас мне хочется разбить ее бейсбольной битой. Я отправляю умме и аппе сообщение «все хорошо, заселяюсь» и выключаю телефон.

– Привет! Вы у нас на курсе подготовки? – Женщина за стойкой чрезмерно жизнерадостна. Она широко улыбается, и я вижу, что зубы у нее в прозрачных пластиковых скобах.

Волосы у меня слишком длинные и падают на стойку. Я затыкаю их обратно за воротник рубашки и киваю.

– Здорово, – говорит администратор. И достает папку с пятью сотнями ламинированных страниц. – Как вас зовут?

– Ариэль. – Я рассматриваю облупившийся лак у себя на ногтях. – Ким.

Женщина за стойкой листает страницы с невероятным рвением – можно подумать, что где-то промеж них спрятан выписанный на ее имя чек на миллион долларов. Наконец она доходит до «К».

– Чудесно. Можно ваши документы?

Я выуживаю из рюкзака кожаный бумажник. Беа подарила его мне в день своего отъезда в Южную Корею. Больше года назад. Стоял март, слякотный и морозный, худшее время для путешествий. Мы были в кухне, умма и аппа с ней не разговаривали, и я была расстроена. Помню, как стояла, облокотившись на гранитную поверхность кухонного островка, и как попугай талдычила, что она не прикладывает достаточно усилий. Что она добилась бы большего, если бы постаралась. Что ей не обязательно бросать Америку. Бросать нас.

В свете ярких кухонных ламп веснушчатое лицо Беа казалось землистым – в отсутствие привычного макияжа. Она поморщилась от моих нравоучений, будто я обожгла ее раскаленной сковородой, а не сказала правду в лицо. Ну, или то, что считала правдой. Затем Беа достала из кармана куртки бумажник. В середине того была выгравирована маленькая золотистая пчелка. Беа сказала, что купила его на блошином рынке. Это тебе в память обо мне, сказала она, чтобы ты меня не забыла. Стиснула мне плечо и добавила, что скоро вернется.

Мои водительские права со стуком падают на пол. Женщина за стойкой тут же опускается на четвереньки. Поднимает карточку и сверяет фотографию с моим лицом. Ослепительно улыбается. Пластиковые скобы блестят в дневном свете, что льется в окно.

– О, да вы одна из наших абитуриенток! – восклицает администратор. – Вижу, что вы записались на наш престижный научно-технологический летний курс. Просто чудесно. Родители наверняка вами очень гордятся. – Она разве что за щеки меня не щиплет, как тетушки в церкви.

– Спасибо, – говорю я.

И, сунув права обратно в бумажник, кидаю его в рюкзак. Тот приземляется с гулким стуком. Женщина за стойкой что-то вещает о летнем размещении в общежитии, расписании и ключах. Но у меня в мыслях только веснушчатое лицо сестры. Ее плечи, сникшие, когда она поволокла чемодан к двери. Оглянулась ли она перед выходом? Готова поспорить, что да. Надеюсь, что да.

Я пытаюсь сосредоточиться на тонком, щебечущем голоске женщины за стойкой. Когда она наконец заканчивает свою речь, я отхожу и долго плетусь по кампусу. Большинство студентов уехали на все лето, поэтому вокруг только подобные мне подготовишки. Девчонки, словно гигантские светлячки, сбились в кучку под фонарем. До меня доносится их галдеж – они обсуждают предстоящую гостевую лекцию об основополагающем вкладе Розалинд Франклин[12] в исследования ДНК. Видимо, мои однокурсницы с научной программы. В жизни не видела, чтобы разговоры о ДНК сплачивали людей. Разве только пацанов в школьном научно-исследовательском клубе – но это люди, которые плюются друг в друга бумажными шариками и перешучиваются о чем-то своем, чего мне не понять.

Кто-то вопит «Берегись!», и надо мной пролетает футбольный мяч. И приземляется в траву прямо у меня за спиной. Надо бы пнуть его обратно, но я этого не делаю. Только считаю собственные шаги и повторяю себе под нос слово «амигдала». Это моя любимая область мозга. Сконцентрировавшись, я могу представить, как в ней затухают все до единого рецепторы страха, и меня отпустит. Амигдала. Слоги застревают в горле.

Когда я дохожу до общежития, в голове почти не остается мыслей о Беа. О том, что она мертва.

От кого: everetthoang24601@gmail.com 10:16

Кому:

arielunderthesea_29@gmail.com; jialee@leedumplinghouse.com

Тема: На шаг ближе к БРОДВЕЮ

Моим лучшим подругам навсегда-всегда-превсегда,

Ариэль!!! Я так рада, что ты добралась до Сан-Франа. И да, оч горжусь тобой – И письмо, И сообщение. Ты заслуживаешь награды.

Но к тем парням в кроксах, конечно, есть вопросики. Это трагедия, и ты должна привить им нормальный вкус – даже не обсуждается. Проведи им спецкурс по нью-йоркскому стилю, подруга!!! А ты, Джиа, присмотри там за всем в наше отсутствие. Может, за компанию с Акилом???? (Краткое содержание предыдущих серий для Ариэль: речь о моем новом соседе, в которого Джиа ну ТОЧНО влюбилась, 900 %.)

Короче, я официально добралась к черту на рога в Огайо!!! Кажется, вместо бойфренда у меня тут будет кукуруза. Куплю себе соломенную шляпу и заживу тут счастливо с мужем-фермером, хехехе. Но если серьезно – настал мой час БЛИСТАТЬ. Не волнуйтесь, я про вас не забуду, даже когда разбогатею и прославлюсь.

Обожаю,

Эверет

4

Эверет

Когда в журналах читаешь интервью с успешными актерами, которые зашибают миллионы и придирчиво выбирают роли, они всегда рассказывают о каком-то переломном моменте в жизни – о том, как в семнадцать лет повстречали какого-то обалденного наставника и пару будущих легенд, и два года спустя – БАМ. Они новые люди. Новые звезды. В общем, у меня будет та же история. И это лето станет моим Обалденно-Офигенным Семнадцатым Летом.

Ну, может, не в этот самый момент, когда я в общественном туалете пытаюсь осушить подмышки бумажными полотенцами. Джиа ведь предупреждала меня, какая дикая тут жара. Серьезно, в Огайо вообще знают о существовании кондиционеров? Здесь, видимо, любят, когда раскаленный несвежий воздух фигачит тебе в лицо весь день. Да чтоб я еще хоть раз вышла в эту влажную духоту, где на лицо сразу садится сто пятьсот комаров! Я опускаю руки под струю прохладной воды и ополаскиваю лицо. Это место надо переименовать в Главное Болото Земли.

Пофиг. Я делаю глубокий вдох и смотрю в зеркало на собственный бейдж: большими печатными буквами на нем написано ЭВЕРЕТ ХОАНГ, а чуть ниже – Колледж искусств Люшеса Брауна. На самом деле в имени ошибка – написано было ЭВЕРЕТ ХАНГ, но я стащила со стойки в приемной маркер и втиснула букву «о» куда надо.

Во Флашинге одни Хоанги. Есть Хоанги, которые держат забегаловку с фо[13] в торговом центре – они вечно заговаривают со мной на вьетнамском и смеются, когда я напоминаю им, что знаю только один язык – английский. Еще есть близнецы Хоанги, которые сидят впереди меня на математике. И сотни других Хоангов, чьи имена красуются на каждом углу, на табелях посещаемости и футбольных джерси.

Ну и что, что в Огайо сделали ошибку в моем имени? Это значит, что я такая одна. Здесь я – единственная Эверет Хоанг, которую вам следует знать.

Девчонка с помадой цвета фуксии на губах распахивает дверь в туалет. Поправляет бретельку топа и, прищурившись, читает имя у меня на бейдже.

– Эверет? Из комнаты 202В?

Я бросаю взгляд на размокший информационный буклет в луже у раковины.

– Ага.

– Меня зовут Валери. Я твоя соседка по комнате!

Она подскакивает ко мне, и я оказываюсь в облаке цветочных духов и пышных кудрей. Приветственно обнимаю ее, надеясь, что она не соприкоснется с моими липкими подмышками. Рассмотрев лицо в обрамлении волос, я понимаю, что моя новая соседка – буквально ожившая картинка из глянцевого журнала, как если бы у Элль Вудс[14] и доброй ведьмы Глинды была дочь, которая решила провести лето в актерском лагере. Она не из тех девиц, каких видишь в супермаркетах Квинс: в черных брюках и черной косухе, они не отлипают от телефонов и вполголоса что-то вещают о корпоративной культуре. Дивный, прекрасный край, как сказал бы Аладдин.

Валери выпускает меня из объятий.

– Я так рада! – верещу я. – Правда, должна предупредить: я уже заняла кровать у окна.

– Ничего страшного, мне нравится быть ближе к выходу. Ближе к парням. – Она смеется и дважды подмигивает мне.

Я понимаю, что мы отлично поладим.

Мы вместе выходим из туалета, покидаем общагу и отправляемся в лекторий, где Абель Пирс наконец-то огласит название шоу (окей, с тех пор как мы прибыли в лагерь, прошли всего час и двадцать минут, но кажется, будто минула вечность). По пути туда мы рассказываем друг другу, откуда приехали (Валери – из Южной Дакоты, что звучит безумно – кто вообще живет в Южной Дакоте?), со скольких лет начали ставить голос (обе с двенадцати, и я осуждаю людей, которые портят себе голоса, начав нагружать связки раньше этого возраста), какой у нас самый любимый вид танца (чечетка) и самый нелюбимый (балет; спасибо, конечно, но я как-нибудь обойдусь без тандю пять дней в неделю) и какие у нас догадки насчет выбранного мюзикла – хотя обе мы понятия не имеем, что нас ждет. Мошкара все глодает меня, но я смахиваю ее и вбираю окружающие виды: бескрайние желтые поля вдали, образуемые высокими деревьями арки и гигантские каменные здания. Кто бы мог подумать, что городок Черти-Где, штат Огайо, выглядит как заколдованный лес? Поверить не могу, что некоторые учатся здесь в пансионате и живут в этом волшебном пузыре круглый год. Желтые такси и автомобильные сигнализации наверняка кажутся им давно забытыми объектами из прошлого.

Дойдя до лектория, мы взбираемся по бесконечной лестнице и в конце концов натыкаемся на толпу студентов, галдящую громче, чем мошкара на улице.

Мы с Валери садимся на первые же подвернувшиеся места. Она садится с краю, и я оказываюсь рядом с каким-то противным парнем. Стоп. Перекалибровка. Противный незнакомец вообще-то ужасно хорош собой – у него миленькие ямочки на щеках и лазурные глаза, в которых я стопудово могла бы утонуть. Он поворачивается ко мне и улыбается. Я натянуто улыбаюсь ему в ответ, надеясь, что пот со взмокшего лба не струится по лицу. Ну и что, что Джиа говорит, мол, я никогда не встречаюсь с театралами? Отличный момент, чтобы сломать этот шаблон.

Впрочем, надолго сосредоточиться на Знойном Незнакомце мне не удается, потому что на сцену поднимается мужчина. Я узнаю Абеля Пирса еще до того, как он произносит хоть слово, – это лицо вплоть до последней морщинки я запомнила по брошюре лагеря. Прочистив горло, он берет микрофон.

Подобно любому широко известному в узких кругах режиссеру, Абель Пирс произносит длинный, исполненный самодовольства монолог, делая драматические паузы и бросая в зал пронзительные взгляды. Он вещает и вещает о том, что в колледже Люшеса Брауна одна из лучших в стране летних музыкально-театральных программ, что все мы прошли очень строгий отбор и должны за отведенное нам здесь время обогатить умы и души. Заканчивает речь он объявлением, что эта программа создана для того, чтобы раздвигать границы, готовить для театрального мира свежую кровь и взращивать новое поколение бродвейских актеров, и звучит это просто супер, потому что я – мастер раздвигать границы (в девятом классе я, на минуточку, сыграла главную роль Бобби в гендерно-инвертированной версии «Компании»[15], и не стесняюсь нацепить кружевной корсет и шпильки, если того требует роль) и, разумеется, создана для Бродвея. Сам преподаватель драматического искусства из моей школы написал об этом в рекомендательном письме для «Люшеса Брауна».

Однако в тот момент, когда его речь уже, казалось бы, должна завершиться, Абель Пирс начинает перечислять бродвейских композиторов, с которыми знаком (да-да, ужасно круто, что ему как-то раз довелось выпить кофе с Лином Мануэлем Мирандой), и, клянусь, длится это просто вечность, но в конце концов он ВСЕ-ТАКИ говорит:

– Не сомневаюсь, что всем вам не терпится узнать, какой мюзикл мы ставим этим летом.

И я, и Знойный Незнакомец резко подаемся вперед. Валери грызет ногти. Абель Пирс улыбается, как злодей из супергеройского фильма, который вот-вот признается в серии шокирующих убийств.

– Что ж, давайте поступим вот как: вместо того чтобы раскрыть название, я вам его включу.

Он достает из кармана телефон, показательно скроллит, затем подносит его к микрофону. Динамики взрываются оглушительным многоголосым припевом, сопровождает который невероятно пронзительное соло – похоже на Саттон Фостер[16], но я не уверена. Аудитория в исступлении. Девчонки, сидящие впереди, резко откидывают волосы назад, едва не хлестнув ими мне по лицу. Валери визжит, а Знойный Незнакомец закидывает руки на спинку своего кресла и тихо подпевает. Я же тупо сижу и пытаюсь понять, что это за шоу. Музыка кажется знакомой, будто я слышала что-то такое, когда мне было шесть лет и я включала бродвейские песни на старом айфоне брата.

Абель Пирс снова прочищает горло, и зал затихает.

– Добро пожаловать в тысяча девятьсот двадцать второй! – провозглашает он. – Для тех, кто не опознал музыку, – этим летом мы ставим единственную и неповторимую «Весьма современную Милли»[17].

Валери вскакивает с места, словно Абель Пирс – Бейонсе, а сама она – одинокая леди. Девицы с длинными волосами вновь опасно хлещут своим оружием, вынуждая меня пригнуться. Сложившись пополам, я мысленно повторяю: «Весьма современная Милли». Ну конечно, это тот самый популярный в шестидесятых мюзикл с Джули Эндрюс. Я почти ничего о нем не знаю, за исключением того, что это вроде как комедия – совсем не моя тема, если только Абель Пирс не решит превратить ее во нечто остроактуальное и классное, сродни реанимированному на Бродвее в 2019 году мюзиклу «Оклахома!». Что он, скорее всего, и сделает. Недаром ведь пару минут назад заявил, что его самая первая цель – раздвигать границы.

К тому же, судя по музыке, ясно, что в этой постановке будет много песен и танцев – и то, и другое я отношу к своим выраженным талантам. Уставившись на засохшую жвачку, прилепленную на спинку кресла передо мной, я смотрю в никуда. И уже представляю, как в ягодной помаде и платье-чарльстон, с блестящими локонами раскланиваюсь в ответ на стоячие овации. Зрители будут кричать мне: «На бис!», и я удивлюсь: «Серьезно? Ну, если вы настаиваете!», а потом затяну то, что орут во всю глотку девчонки, сидящие впереди. Критики «Нью-Йорк-Таймс» напишут нечто вроде: «Пусть это и не Бродвей, нельзя не отметить выдающийся актерский состав, звездой которого является даровитая мисс Эверет Хоанг!»

Я дотрагиваюсь до смазавшейся буквы «о» на бейдже и вскидываю голову, надеясь, что не врежусь ею в деревянное сидение. Кем бы ты ни была, Милли, твоя роль будет моей.

5

Джиа

Эверет завалила нас сообщениями – не сосчитать, сколько их уже пришло. Телефон то и дело вспыхивает: на экране эмодзи, подробности о каком-то мюзикле, о котором я в жизни не слыхивала, и о парне, которого Эверет, предсказуемо, считает даром богов с Олимпа. Я улыбаюсь, глядя на все эти сообщения – кажется, будто они затапливают нашу кухню радостью. И являют собой яркий контраст с принадлежащими Сиси рабочими тетрадями по математике, которыми завален кухонный стол: смазанные каракули на страницах – единственное, что она написала за последние несколько часов. Зато у нее хорошо выходят фигурки оригами. Пока я корплю над ее тетрадями, Сиси, устроившись в раскладном кресле, мастерит бумажных птичек из листочков с примерами по сложению и вычитанию.

Я шумно вздыхаю – челка взлетает. Поверить не могу, что этим летом мама с папой заставляют меня заниматься с Сиси математикой – можно подумать, мой скудный набор извилин внезапно превратит ее в гения. Родители никогда не признаются в этом, но я знаю, что они возлагают на нее большие надежды – на их второй шанс, их протеже, на ту, что станет гордостью нашего рода, окончив Гарвард и устроившись на хорошо оплачиваемую работу в «Гугл».

Я упираюсь подбородком в стол. Заниматься с Сиси должна Ариэль, а не я. Бросаю взгляд на телефон. Ариэль так и не ответила на наши сообщения – после эсэмэски о прибытии и письма вслед она пропала в краю Кроксов и Эйнштейнов из Кремниевой долины. Я не представляю, что у Ариэль на уме, когда от нее нет ни слуху, ни духу. Может, она наслаждается жизнью, катаясь в трамваях мимо домиков в викторианском стиле, и ей совсем не до нас. А может, она в своей темнице имени Беа, в той стальной клетке, о которой никогда не рассказывает. Я пишу сообщение Эверет.

Есть новости от А?

Едва я нажимаю «Отправить», как Эверет отвечает:

Неа.

Мама говорит, что мне не следует донимать Ариэль, что нет никакого смысла обсуждать Беа, что покойников нужно оставить в покое. Поклон отвесили, благовония сожгли – и на этом все, горе заперто в гробу, которому место в плодородной почве под покровом молодой травы. Травой Ариэль, кажется, пока не покрылась.

– Джи-джи, смотри!

Сиси вскидывает на меня шоколадные глаза-бусины, птичка оригами у нее во рту. Сиси выплевывает ее.

– Мы летим!

Я вздыхаю. С математикой она не справится, даже если ее жизни будет грозить опасность, но вот бумагу складывать ей удается действительно хорошо.

Я выбираюсь из-за стола, сгребаю Сиси в объятия, кружу по кухне, как бумажную птичку. Тяжеловата она стала. Но мне все равно нравится, как она хохочет, когда мы ныряем к кафелю на полу и закладываем вираж в сторону гостиной. Я опускаю ее на ковер, и она катается по нему, икая от смеха.

– Ай-яй, чем вы тут заняты?

Я поднимаю голову – мама с хмурым видом пытается захлопнуть входную дверь. На ней приличный свитер, рукава закатаны до локтей, волосы завиты. Из-за двери тянутся запахи кунжутного масла и соевого соуса, разлетаются по всей квартире с ее тонкими стенами.

Мама кладет сумку на стол и скрещивает руки на груди.

– Что-то не похоже на математику.

Сиси, тут же умолкнув, неуклюже отползает обратно в кухню, старательно прячась под стульями.

– Я тебя вижу.

Сестренка хватает свою бумажную птичку и хихикает. Мама цокает языком и уходит в гостиную. Юбка измята, укладка распустилась, поникла. Несмотря на мамины усилия, входная дверь распахивает пасть словно в зевке – за ней виднеется коридор с заляпанным ковролином и щербатыми бурыми стенами. Этажом ниже папа выкрикивает заказы и пересчитывает выручку, несмотря на то что обеденный наплыв давно схлынул, а до ужина еще далеко. За столиками сидят только пожилые китайцы, которые по ложечке вливают себе в чай спиртное, наблюдая, как их жены разгадывают кроссворды и снимают шкурки с апельсинов. Папа никогда таких не выставляет. Дух родины – так он про них говорит.

Мама кладет ноги на журнальный столик. Сиси выбирается из-под стульев и устраивается у нее под крылышком. Мама, пусть и делает вид, что сердится, притягивает сестренку к себе и целует в макушку.

– А где бабуля? – спрашивает она.

– Дремлет.

В этом состоянии она сейчас проводит большую часть дня – спит, свернувшись клубочком, в их с Сиси комнате, ее ходунки стоят рядом, приставлены к тумбочке. Бабуля живет с нами с начала лета – с тех пор как ее состояние из-за Паркинсона заметно ухудшилось и папа решил, что его матери жить одной в студии в Чайнатауне больше не безопасно. Мы с мамой и папой по очереди за ней присматриваем: вливаем по ложечке яичный суп ей в рот, провожаем до туалета и купаем раз в несколько часов. Папа старается брать большую часть забот о бабуле на себя, но поскольку медицинские счета за ее лечение высоки, а официанты ждут повышения зарплаты, он проводит все свободное время в ресторане, то и дело выгребая деньги из кассы и пересчитывая каждый доллар.

Мама включает телевизор и находит тот единственный канал, где показывают новости на северокитайском. Я пытаюсь беззвучно вытащить альбом для рисования и карандаши из тайника в стеллаже. Но мама все слышит.

– Иди, – говорит она, не сводя глаз с телевизора. Сиси уснула у нее на коленях.

– Серьезно?

– Вернись домой к ужину.

Я сую карандаши в карман шорт и пулей вылетаю из дома, пока мама не передумала.

Я отстегиваю велик и еду вниз по Сорок первой авеню в сливочно-желтом потоке солнечного света. Мимо проносятся машины, старушка в кислотно-розовой дутой куртке отшатывается, когда я закладываю поворот вдоль тротуара. Притормаживаю возле Унисферы и устраиваюсь на одной из скамеек, окружающих металлическую скульптуру. Здесь царствуют голуби – они клюют крошки у меня под ногами, а рядом раскатывают скейтеры. Я достаю альбом из корзинки велосипеда и открываю на странице с начатым рисунком Итати Утиха. Это мой любимый персонаж в «Наруто»[18]. Его ухмылка вышла отлично, но вот глубоко посаженные рубиновые глаза и длинная неровная стрижка никак мне не удаются. А я хочу, чтобы получилось идеально. Хочу передать, что он не просто злодей, а что за его паршивыми поступками стоит всего лишь отчаянное желание защитить свою деревню. Набросав контур волос, я перехожу к глазам – в которых сквозит мука, стоицизм.

– Эй!

Я вскидываюсь от неожиданности, плечи подскакивают, альбом падает на гравийную дорожку. Чужие руки поднимают мои рисунки. Я веду взглядом по рукам, по плечам, по телу и наконец вижу лицо. Акил. Смотрит на меня. Протягивает мне альбом.

– Блин, – говорит он. – Прости, пожалуйста. Я не хотел тебя напугать. Я тут просто, кхм, район исследую.

Я разглаживаю рубашку и стараюсь не пялиться на его шею, по которой градом катится пот.

– Ой, – отвечаю я, – то есть ничего страшного. Ты, э-э, на пробежку вышел?

Акил утирает футболкой лицо.

– Нет, – смеется он, – я занимаюсь так называемым городским пешим туризмом.

– Городским пешим туризмом?

– Да, это типа как обычный пеший туризм, только в городе.

– Ну то есть… просто гуляешь?

Он мотает головой, ворошит свои кудри.

– Идти надо быстрее, чем обычно. Сложно объяснить. Я занимаюсь этим, когда нервничаю. Мама говорит, что эндорфины помогают справиться с тревогой. Нужно просто выпустить это из себя, понимаешь? – У него по шее расползается румянец. – Прости, сам не знаю, зачем тебе это все затираю.

– Да нет, все путем.

Я смотрю на свой альбом у Акила в руках, а он тем временем перешагивает через мой велик и садится рядом на скамейку. Мы как две точки в тени огромной металлической планеты.

Колено у Акила дрожит, ступня отбивает ритм по бетону. Я открываю рот, чтобы что-нибудь сказать, но не нахожу слов. Впрочем, это и неважно, потому что Акил разглядывает мой рисунок, его нос в считаных дюймах от начатых глаз Утихи.

– Вау, вот это кайф. – Он склоняет голову вбок. – У тебя необычный стиль.

Я заливаюсь краской.

– Это из аниме.

– Аниме?

– Да, типа мультяшный персонаж. Но не из детских мультиков, понимаешь? Это персонаж из моего любимого японского мультсериала. Ничего особенного.

– Ну, – заявляет Акил, бережно вручая мне альбом, – выглядит офигенно.

Он широко улыбается, и я невольно улыбаюсь в ответ.

– Итак, – я осторожно подбираю слова, – почему же ты нервничаешь? В смысле, можешь и не рассказывать. Ну, если только сам не хочешь.

Акил пожимает плечами.

– Да знаешь, ничего такого. Новый район. Новая школа. В Чикаго я часто без дела слонялся, и родителям это не нравилось. Они говорят, что здесь я должен вести себя как следует. Ну, не знаю. Они считают, что я странный.

– На мой взгляд, совершенно нормальный.

– О, благодарю покорно, – отвечает он и отвешивает мне глубокий поклон. Забыв, что сидит, а не стоит, он заваливается вперед.

– Окей, – смеюсь я, – может, и не совсем нормальный.

Акил садится на место и нарочито отряхивает футболку. Вечерний свет солнца становится дымчатым, приглушенно-янтарным. Обычно я с парнями не общаюсь. Но здесь, под Унисферой, в компании Акила и голубей, разговор течет сам собой, легко.

– В какую школу идешь?

Акил морщит нос.

– В местечко под названием «Академия Фэрроу». Слышала о такой?

У меня внутри все сжимается. Конечно, слышала. В памяти тут же всплывает постыдный момент из прошлого октября: девчонки с акриловыми ногтями кривят губы, накрашенные блеском, моя лучшая подруга выталкивает их из ресторана.

– Да, – говорю я, – Эверет там учится.

Голос меня подводит, и Акил это замечает.

– Так себе школа? Ужасная? Там все противные? Потому что, знаешь, у меня возникло нехорошее предчувствие, когда родители увидели ее место в рейтинге и настояли… – Он замолкает. – Прости, опять меня занесло.

– Нет. – Я растягиваю рот в ободряющей улыбке. – Там классно. И Эверет там будет, так что ты придешь туда уже с подружкой в обойме.

Акил прищуривается, но в расспросы не вдается.

– Ладно, – говорит он, – как скажешь.

Мне не терпится сменить тему. Поэтому мы обсуждаем его друзей из Чикаго и как они прикалывались над тамошними учителями. Я рассказываю Акилу обо всех тайных произведениях искусства, что прячутся в переулках и закоулочках Нью-Йорка: о манге на перекрестках, о граффити под мостами, даже о каракулях, которые некоторые рисуют на вагонах метро. Он рассказывает мне, что его семья перебралась сюда, потому что его мама теперь заведует хирургическим отделением в Нью-Йоркском Пресвитерианском госпитале в Квинс. Я представляю ее лицо на одном из тех плакатов, которыми увешаны стены больницы: ослепительная улыбка, дорогой белый халат, металлический скальпель в руке. Когда Акил спрашивает, чем занимаются мои родители, я отвечаю, что у них свое дело, и стараюсь не думать о тех девчонках из Фэрроу в шифоновых блузах с рюкзаками «Гуччи».

Акил рассказывает, кем хочет стать, когда вырастет. Учителем английского, историком или политиком – но только не скользким типом, а нормальным. Когда он спрашивает, кем хочу стать я, в ответ я говорю лишь «пока не решила», хотя перед глазами, конечно, плещутся моря соевого соуса и масла для фритюрницы.

Вскоре небо окрашивается в рыжевато-розовый цвет, и голуби разлетаются, отправляясь на поиски ночлега.

– Мне, кажется, пора домой, – говорю я, встаю и складываю носком подножку велосипеда.

– Ага, мне тоже. Опаздывать нельзя, иначе босс меня прибьет.

– Родители?

– Нет, – отвечает Акил, – Масуд.

Я улыбаюсь.

– Ах да, конечно.

Убираю альбом в корзинку велосипеда и ставлю ногу на педаль. Ребра ноют от смеха и продолжительной болтовни.

Акил берется за руль моего велика.

– Погоди. Давай номерами обменяемся. На случай… Ну, знаешь, если вдруг тебе захочется заняться городским пешим туризмом.

Он закусывает губу, глаза сверкают. У меня в голове Эверет отплясывает победный танец – она всегда так делает, когда оказывается права. Может, и твое лето будет не таким уж отстойным. Может. А может, это просто случайность и весь оставшийся июнь пройдет совершенно уныло.

И все же я достаю телефон и протягиваю его Акилу. Тот вбивает цифры и возвращает девайс.

– Супер. До скорого, Джиа.

– До скорого.

Я уезжаю восвояси, а мир, кажется, вертится все быстрее и быстрее. Я знаю, что путь Акила лежит в противоположную сторону, к затянутому плющом дому, родителям-хирургам и девчонкам с безупречным маникюром и подобающими дизайнерскими сумками. Как знаю и то, куда лежит мой путь.

Я сую телефон в карман и не отваживаюсь оглянуться.

Групповой чат в мессенджере

Ариэль:

Привет

Эверет:

О господи боже. Она жива!!!

Ариэль:

Да всего-то три дня прошло

Эверет:

Ага но ты видела, что я познакомилась с САМЫМ ЗНОЙНЫМ ПАРНЕМ НА СВЕТЕ

Ариэль:

Он реально самый знойный парень на свете или просто похож на Гарри Стайлза

Эверет:

ВАУ ПОЛЕГЧЕ

Джиа:

Ариэль! Привет! Мы за тебя переживали

Ариэль:

Ну мы девчонки как моя мама ;)

Эверет:

Дадада давай рассказывай про Калифорнию

Ариэль:

Тут норм

Эверет:

Просто «норм»? Как занятия? Ты уже изобрела лекарство от рака??

Ариэль:

Это научно-технологический курс, а не мединститут, Э. К тому же ты знаешь, что меня только психология интересует

Эверет:

Ну тогда можешь чей-нибудь МОЗГ исцелить

Джиа:

Да! Лучший будущий психиатр на всем свете!

Ариэль:

Хах, нет. Ладно, хватит обо мне.

Хочу узнать, как у вас там дела. Как там лагерь, Э – если не считать самого знойного парня в мире?

Эверет:

Офигенно! Мне оч нравится

Джиа:

Класс! Весьма современная Милли, да? Это хороший мюзикл?

Эверет:

Вроде да! Музыка приятная! Сюжет, правда, немного не алло, но это норм, думаю, его адаптируют. Как в Фэрроу, когда мы в десятом классе Карусель ставили

Джиа:

В каком смысле не алло?

Ариэль:

Слишком много танцев

Эверет:

Отстой

Ариэль:

Но у тебя с танцами все отлично ;)

Эверет:

Ой да я там на прослушивании дам ЖАРУ

Джиа:

Да, уделай там всех!!! Оно когда?

Эверет:

Через неделю, не раньше

Ариэль:

Держи нас в курсе :)

Эверет:

Кншн!!! Мне пора, щас урок чечетки, но я вам потом напишу! И Ариэль, ты обязана отвечать нам почаще, спасибо-пожалуйста!!!

Ариэль:

Хорошо, хорошо. Я вас тоже люблю

Джиа:

Всем виртуальные обнимашки, целую

6

Ариэль

Когда на телефоне в пятый раз высвечивается видеозвонок от уммы и аппы, я понимаю, что пора бы им ответить. Прошло пять дней с тех пор, как начался мой подготовительный курс. Все это время я отделывалась от них изящными отговорками вроде «Все здорово!» и «Очень занята! Вся в НАУКЕ». Но умма не даст мне пропасть надолго. Нельзя допустить, чтобы я пошла по стопам Беа.

Я нажимаю «Ответить». Внезапно они передо мной: тычутся носами в экран, на заднем плане наша гостиная. Я так хорошо знаю этот дом. Мне даже видеть его не нужно. Диван. Денежное дерево. А на подоконнике – обрамленное семейное фото: я, Беа, умма и аппа. Отдыхаем на Багамах. На умме широкополая соломенная шляпа – чтобы защитить фарфоровую кожу от солнца. Беа в бикини. Рот приоткрыт – она смеется. После ее смерти аппа убрал фотографию за штору, чтобы то и дело не натыкаться на нее взглядом.

И вот они яростно машут мне, будто стоят на палубе круизного корабля, а я – на берегу, где они давно не были. Слишком много радости. Как будто только что из Диснейленда.

– Ариэль! Ответила наконец!

Аппа поправляет очки, чтобы получше меня рассмотреть. Умма разглядывает комнату общежития, которая виднеется у меня за головой. Я натянуто улыбаюсь.

– Привет, умма, аппа, я по вам соскучилась.

– Мы тоже соскучились, – говорит аппа.

Умма задает два десятка стандартных вопросов. Как занятия? Как Сан-Франциско? Подружилась с кем-нибудь? Хорошо питаешься? Как там еда в столовой? Отправить тебе ветчины из Квинс?

Я прилежно отвечаю на все. Делаю все задания. У меня все хорошо. Все просто супер. Еда вкусная, и занятия интересные; мне очень повезло сюда попасть. Спасибо.

Родители довольны моими ответами. Умма переходит к рассказу о том, как им живется в Квинс: что там происходит в банке, что аппа наступил в собачью какашку и обувь пришлось отмывать целую вечность, и что тетя Шарлотта так и не прислала открытку с благодарностью за груши, которые мы отправили ей в подарок на день рождения – нехорошо с ее стороны, согласись? Я соглашаюсь: очень нехорошо. Вот это да. Папа говорит: да у тети Шарлотты уже маразм начался. Не требуйте от нее многого.

Умма настойчиво требует показать ей комнату, а потом желает знать, почему я ничем ее не украсила. Говорит, что похоже на бомбоубежище. Что, когда в августе начнется основная учеба, она приедет и наведет здесь такой уют, что все девчонки захотят красить ногти только у меня в комнате. Я не хочу красить ногти с девчонками из Бристона. Хочу есть дамплинги с Эверет и Джиа, пересматривать «Маленьких женщин» и хохотать над Эверет, которая наизусть повторяет монолог Тедди, когда тот делает предложение Джо. Хочу свернуться клубочком под одеялом, лежать, вслушиваясь в собственное дыхание, и вообще ни с кем не разговаривать.

В конце концов я сообщаю умме и аппе, что мне пора на занятия, – и не вру. Через пять минут у меня возрастная психология.

– Я вас люблю, – говорю я.

Умма обнимает сама себя.

– Обнимашки на расстоянии.

На секунду у меня перехватывает дух. Чисто рефлекторно. Я прогоняю это ощущение. Нажимаю «отбой».

Занятие будет на другом конце кампуса, поэтому я закидываю рюкзак на плечо и сбегаю по лестнице. Здания здесь серые, на улице по-прежнему холодно, но если забраться на вершину холма, можно увидеть тросы фуникулера и домики пастельных оттенков. Если прищуриться, можно даже разглядеть мост Золотые ворота. На второй ознакомительный день старшие по общежитию поехали туда с группой студентов. День, видимо, был очень ветреный, потому что у трех девчонок шарфы унесло в океан, но никто, похоже, не расстроился, потому что все наделали красивых фоток для инстаграма[19]. Я не поехала. Вместо этого натянула две толстовки и отправилась валяться на Большой лужайке[20]. Я провела там несколько часов, разглядывая пальмы и гадая, как они выживают в такую погоду.

Судя по всему, это решение было ошибочным. Экскурсия к Золотым воротам оказалась поворотным моментом в процессе формирования компаний среди участников летнего курса. Я захожу в аудиторию и вижу, что девчонки, лишившиеся шарфов, сплетничают в одном уголке, парни – любители-фрисби заняли последний ряд, а мегаботаны – те, что увлечены наукой, как никто на свете, – плотно набились в первый ряд. Прошло меньше недели, а я уже превратилась в одиночку. На телефон приходит уведомление. Джиа прислала фотку сестренки – та раскрасила фломастерами лицо. Я коротко улыбаюсь. После занятия я исполню дружеский долг. Отвечу на ее сообщение.

Я сажусь с краю. Преподает психологию семидесятипятилетняя леди с седыми волосами, скрученными в два пучка, как у принцессы Леи. У нее остренький нос и безупречная осанка. Выглядит она как человек, который спит на голой доске и обогревает дом, кипятя на плите воду.

Профессор Пучки-как-у-Леи приглушает свет, и мы на сорок пять минут погружаемся в лекцию об описанных Эриком Эриксоном стадиях психологического развития, о которых я узнала еще прошлым летом, когда мы с Джиа и Эверет отправились в поход по острову Рузвельта и устроили пикник на задворках полуразрушенного изолятора для больных оспой. Эверет сочла местечко стремным, а Джиа увлеклась поисками кошачьего заповедника. Я же залюбовалась фигурными окнами и мрачными каменными стенами. Было чувство, что это здание застряло в другой эпохе. В тот день мы провели на острове несколько часов. Джиа рисовала героев аниме. Эверет читала биографию Стивена Сондхайма. Обе посмеялись надо мной, когда я открыла «Осколки детских травм». Раньше это была моя любимая книга. Если зажмурюсь, я могу вспомнить все то лето целиком. Каждую его секунду, омытую бабл-ти и нью-йоркским дождем. Мой мир до того, как случилась беда.

Восемь стадий развития по Эрику Эриксону:

Младенчество: кроха учится доверять матери.

Раннее детство: малыш познает основы взаимодействия с окружением.

Дошкольный возраст: у ребенка развивается целеустремленность.

Школьный возраст: ребенок обретает социальные, физические и академические навыки.

Профессор Пучки-как-у-Леи говорит:

– Стадия пятая: юность. Подросток переходит из детства во взрослость. Познает собственную индивидуальность.

На экране нарисованный младенец растет до тех пор, пока не превращается в подростка с лицом необъятного размера. Я пытаюсь сосредоточиться на странном меняющемся ребенке, но стоит моргнуть, как перед глазами возникает другой образ. Беа. Семилетняя Беа, которая настаивает, что «уши кролика» – это самый лучший способ завязывать шнурки. Ее сногсшибательное выступление на школьном концерте – она вопит песню «Скейтер-бой» Аврил Лавин, а я от стыда прячу лицо в толстовке. Тот момент, когда она покрасила прядь волос в неоново-синий, но тут же струхнула и смыла все в раковине. Тот вечер, когда учитель Беа позвонил умме и аппе и сообщил, что она завалила математику и ей придется ходить в школу летом, иначе аттестата Беа не видать. Та ночь, когда я пыталась подтянуть ее, не понимая, почему до нее не доходит, и она психанула и сбежала из дома. Та сцена: родители кричат на Беа в кухне, а я прилежно пишу эссе по английскому этажом выше. Отговорка для всех, что сестра «учится за рубежом», в то время как Беа скрывалась у имо[21] в Пусане. Видеосозвон с Беа за день до Чхусока[22]: она отказывается возвращаться домой, пока умма и аппа неодобрительно цокают языками и односложно отвечают, когда она им звонит.

Профессор Пучки-как-у-Леи показывает следующий слайд. Парни-любители-фрисби прыскают при виде картинки из фотобанка, на которой изображен шестнадцатилетний эмо с кривой ухмылочкой.

– Переходный возраст характеризуется склонностью рисковать, – говорит профессор Пучки-как-у-Леи. – Неспособностью всерьез воспринимать опасность. Это следствие незрелости префронтальной коры мозга. – Она показывает на нас. – Вашим мозгам еще расти и расти.

Я опускаю взгляд на пустую тетрадь. Когда нам позвонили, я так и не смогла представить Беа в той прозрачной воде, с рукой, протянутой к небу. Я вообще не могла ее представить. Могла думать лишь о том, как понтонная лодка перевернулась брюхом вверх, словно выброшенный на берег кит. О ее безликих друзьях, стоящих на коленях в соленом песке.

Умма и аппа улетели в Пусан и пробыли там две недели. Вернулись с мертвым телом и без ответов. Сказали только: «С Беа произошел несчастный случай на воде. Она была неосмотрительна. Не следовало нам ее отпускать». А потом мы ее похоронили. Умма спала, пока не пришло время выйти на работу. Аппа повторял «спасибо вам большое», когда тетушки из церкви подходили и всхлипывая выражали свое сочувствие, а потом за спиной у него шептали «какой скандал!». В общем, о смерти сестры я узнала из корейских новостей и от имо, которая знала не больше, чем сообщали в новостных заметках. Я решила связаться с друзьями Беа, но не нашла их номеров. И никто не позвонил сам. Ни один из них.

Внезапно включается свет. Профессор Пучки-как-у-Леи сообщает, что на следующей неделе у нас экзамен, но переживать из-за этого не стоит, лучше насладиться выходными. На субботу запланирована поездка на Рыбацкую пристань, где можно полюбоваться тюленями, спящими и загорающими на мостках. После этого одна из тех девчонок-с-шарфами устраивает у себя в комнате тусовку. Она выложила объявление в групповой чат – то есть, технически, я тоже приглашена и мне следует сходить. Заведи подруг. Блистай на уроках. Мы так тобой гордимся. Будь Беа здесь, она бы нарядилась в черный топ на тонких лямках и джинсы бойфренда. Она бы нашла общий язык и с девчонками-с-шарфами, и с парнями-любителями-фрисби, и с мегаботанами. Рассказала бы им историю о том, как однажды во время благословения пукнула и случайно испачкала трусы, из-за чего на церковный обед ей пришлось идти без исподнего. Все бы захохотали. Все были бы от нее без ума.

От кого: jialee@leedumplinghouse.com 12:24

Кому:

arielunderthesea_29@gmail.com; everetthoang24601@gmail.com

Тема: Ваша подружка по вам соскучилась

Эверет и Ариэль,

Поверить не могу, что вы забыли про меня на целую неделю! Надеюсь, оно того стоило. Шучу, конечно, – вы же знаете, как я горжусь вами обеими. Уже похвалилась вашими достижениями в ресторане, когда пошли вопросы, куда вы запропастились. И я такая: вы что, не знаете, где сейчас мои гениальные подружки? Так что вы буквально знаменитости.

Дома ничего особенного не происходит. В ресторане вечно битком, так что я либо там, либо с бабулей и Сиси. Мелкая на стенку лезет от скуки и ужасно меня раздражает, поэтому вчера я поехала с ней и бабулей в зоопарк. У Сиси новое увлечение – морские львы. Мы реально сорок пять минут простояли около клетки с ними. Она дала имя каждому. И теперь убеждена, что нам по силам уговорить маму с папой приютить льва в качестве питомца. Говорит, что можно надуть детский бассейн, поставить его в гостиной и поселить в нем льва. Над этой идеей даже бабуля посмеялась. Лично мне больше нравятся коровы. Они пушистее.

Больше рассказывать буквально не о чем. Ах да, я столкнулась в парке с Акилом, соседом Эверет. Несмотря на то что Эверет утверждает, что я «влюбилась в него на 900 %», там нет и одного процента влюбленности. Он просто симпатичный, вот и все. Мы обсудили искусство.

Скучаю по вам обеим и с нетерпением жду от вас какие-нибудь дикие истории. Аж дыхание затаила…

Целую,

Джиа

7

Эверет

– Эв, ты готова?

Когда хочешь потусоваться вечером в центре, идешь в «Косую кошку» – единственный бар в Квинс, куда пускают подростков (впрочем, спиртного вам не нальют), а родителям говоришь, что ночуешь у подружки. Или садишься на седьмую линию в сторону Манхэттена, едешь, вслушиваясь в грохот поезда по мосту, и запахиваешь поплотнее объемное шерстяное пальто, воображая себя героиней «Сплетницы»[23]. А когда хочешь потусоваться в Огайо – рассекаешь по бесконечным полям с кукурузой и пытаешься вспомнить, чему тебя учили на курсах герлскаутов.

У Валери сна ни в одном глазу. Что впечатляет, поскольку на ней накладные ресницы длиной до бровей. Я все еще сижу на кровати в нашей комнате и скроллю письмо Джиа. Больше рассказывать не о чем? Вот уж брехня. Впрочем, допросить ее мне придется позже, потому что Валери машет у меня перед носом лакированной сумочкой.

– Эввввв, прием!..

Никто, кроме братьев, Ариэль и Джиа, не зовет меня Эв, но Валери, видимо, подразумевает нечто вроде «мы уже хорошо знакомы и можем обращаться друг к другу по прозвищу», поэтому я воспринимаю это как комплимент. Убираю телефон в карман и разглаживаю кружевной кроп-топ – почти непрозрачный.

– Я готова.

Про кукурузное поле я не шутила. Длиной оно примерно две мили, а мы на каблуках. Нужно было выйти пораньше, вместе с остальными, но мне пришлось созвониться с моим братом, Шоном, который что-то там вещал про какую-то яхту, а Валери проторчала в ванной комнате девяносто пять минут.

Ростки кукурузы выше нас. Всю дорогу мы изображаем Элли и Тотошку, идущих по дороге из желтого кирпича (я – Элли, Валери – Тотошка, а как еще?), и вопим песни из фильма. Правда, Тотошка-Валери не в духе, поскольку горюет, что на вечеринке не будет спиртного. Это ведь одобренная лагерем «вечеринка» для новичков – иными словами, совершенно безопасная тусовка под присмотром взрослых, после которой никому не придется промывать желудок или делать тест на беременность, и уж точно никто не падет здесь жертвой театральных идолов Огайо. Мне не привыкать. Теоретически, и в «Косую кошку» можно было бы пронести спиртное, но Джиа вечно опасается, что умрет от алкогольного отравления, а Ариэль куда больше интересует бильярд. А я? Я хожу туда ради джаза, кабаре и танцев. Сомневаюсь, что на сегодняшней вечеринке будет хоть саксофон.

Когда мы наконец добираемся до места назначения, Валери тут же устремляется к Софии и Рэй, печально известным своей манерой хлестать волосами. Она машет мне – пойдем, но я не спешу к ней присоединяться. Хочу оценить расстановку сил. В центре – костер и столик со шпажками и зефиром, который положено жарить в огне, чем я бы с удовольствием и занялась, не толпись вокруг пламени народу как на Таймс-сквер. Также хочу отметить, что здесь не дают мороженого – а должны бы. Пломбир с вафельной крошкой в сахарном рожке – просто необходимость при такой-то влажности.

Короли караоке, также известные как самый ненавистный сорт людей для Ариэль (да и для меня, честно говоря, тоже), тусуются возле колонок. И буквально нон-стоп поют песни из мюзиклов. Поют слаженным хором. Поймите меня правильно, я люблю музыкальные представления, но это уж слишком. Вожатые прячутся за кустами в дальнем правом углу и, вероятно, обмениваются свежими сплетнями. Не думаю, что вписалась бы в их скромную компанию.

И тут я замечаю его. Знойного Незнакомца. У ведра со льдом. Я несколько дней проторчала в репетиционной, совместных занятий танцами или актерским мастерством у нас нет, и сейчас я впервые вижу его с ознакомительного дня. Все такой же знойный, каким мне и запомнился. По-серферски волнистые волосы. Свободная футболка. Ямочки на щеках – просто десять из десяти. Похоже, он как раз заканчивает беседу – вот и мой шанс. Пора идти ва-банк, Эверет.

Смазав запястья духами-карандашом, я непринужденно огибаю ведро со льдом. Меня так и подмывает пошутить про воду – тупо и дико банально, но я сдерживаю порыв. И просто улыбаюсь.

– Привет.

Знойный Незнакомец переводит взгляд со своего стакана с яблочным соком на меня и ухмыляется. Он показывает на тропинку сквозь кукурузное поле, по которой я сюда пришла.

– Я заметил тебя там, как ты всех до единого измеряешь взглядом. Ты, случайно, не актерский скаут?

Я делаю шажок в его сторону. Что ж, Ямочки. Я в игре.

– Отбираю лучших. Но в этом углу меня никто не впечатлил.

Он ахает от притворного изумления.

– Серьезно? Станцевать для тебя чечетку? Прочитать рэп? Спеть на разрыв «Великанов в небесах»?[24]

– Однозначно спеть «Великанов в небесах». Задай жару королям караоке. – Я киваю в сторону группки, которая успела переключиться на «Мамму Мию».

Знойный Незнакомец качает головой.

– Бр-р-р, я, пожалуй, пас.

– Черт. Такой потенциал – и коту под хвост.

– Придется впечатлить тебя в другой раз.

Я поворачиваюсь к нему, пытаясь сдержать расползающуюся на лице улыбку.

– Эверет.

– Чейни.

Он неловко жмет мне руку, будто мы на собеседовании, и мы смеемся.

Чейни явно мой типаж, и, судя по тому, что он опустил стакан и изучает меня, я тоже в его вкусе. Впечатлилась бы даже Ариэль.

– И откуда же ты, Эверет?

– Из Нью-Йорка. А ты?

– Из Мэриленда. – Чейни смотрит на меня исподлобья. – А до этого где жила?

– О, я провела всю жизнь в Квинс. Уроженка Нью-Йорка чистой воды. – Я перебрасываю косы через плечо, демонстрируя тонюсенькие лямки обтягивающего топа.

– Мило, но я имел в виду, откуда ты на самом деле? Типа, твои родители. Или бабушка с дедушкой. Твоя семья.

Какая ему разница, откуда мои дедушка с бабушкой? Они уже мертвы, а когда были живы, мы почти не общались, потому что они не говорили по-английски и вечно отчитывали родителей за то, что растят нас слишком западными по духу. Но Чейни явно на меня запал, и вблизи он еще симпатичнее, так что я заталкиваю сомнения подальше.

– Родители тоже родились в Нью-Йорке. А дедушка с бабушкой иммигрировали из Ханоя.

Чейни вскидывает кулаки в победном жесте.

– Ага, так и знал! – Он сияет. – Из тебя выйдет отличная Ким в «Мисс Сайгон»[25].

Он произносит это с таким жаром, что я ему верю, несмотря на то что он даже не видел, как я танцую и пою. У Ким есть невероятные сольные номера. Но сам по себе персонаж довольно проблематичный. Вся эта пьеса, по сути, экзотизирует вьетнамских женщин и войну во Вьетнаме в целом. Я сковыриваю с ногтей лак. Может, Чейни не знает никого родом из Вьетнама. Я вот тоже никого из Мэриленда не знаю. Ближайшим соприкосновением с этим штатом стала поездка на фестиваль цветения вишни в столице[26], где Мэдисон флиртовала с кем-то из Сильвер-Спринг. Мэриленд – это, наверное, бесконечные ряды пригородных домишек и парочка нарядных центральных улиц.

– Из кого бы вышла отличная Ким? – спрашивает Валери.

София и Рэй тоже подходят и вплотную ко мне.

– Эверет, – отвечает Чейни. – Согласись?

– Однозначно, – соглашается Валери. – Мне хотелось бы сыграть Эллен оттуда же, но у меня слишком высокий голос.

– О-о, ты когда-нибудь участвовала в постановке «Магазинчика ужасов»[27], Вал? Так и вижу тебя в роли Одри.

Девчонки наперебой рассказывают, кого мечтают сыграть, и от их щебета ошалевает даже Чейни. Специально для меня он закатывает глаза, словно у нас есть общий секрет. И я снова, как дура, улыбаюсь во весь рот.

Разговор сворачивает к обсуждению «Весьма современной Милли». София и Рэй обсуждают чечеточные номера, а Валери разливается в похвалах великим женским ролям в этой постановке. Мы пляшем вокруг да около того факта, что обе хотим сыграть Милли. Хористки на главную роль точно не тянут.

– Милли я оставлю вам, – говорит София, все-таки затрагивая избегаемую нами тему. – Я хочу роль миссис Мирс.

– О-о, – тянет Валери с заметным облегчением в голосе, – для этой роли ты то что надо. Я прямо вижу, как классно тебе будет в кимоно.

– Кимоно? – переспрашиваю я. – А почему она должна быть в кимоно?

София тяжко вздыхает, воланы на ее блузке цвета миндальных пирожных вспархивают от движения воздуха.

– Потому что она притворяется азиаткой. Ты же читала краткое содержание?

Читала, конечно. Я изучила все, я могу перечислить по именам всех до последней квартиранток отеля «Присцилла» (к слову, последнюю зовут Этель). Но миссис Мирс притворяется китаянкой, а китайцы не носят кимоно. Вся эта роль вообще довольно странная. Из того, что я поняла: миссис Мирс в этой истории антагонистка, которая, притворяясь пожилой китаянкой, заправляет женским пансионом. Но позже выясняется – сюрприз! – что она белая дама, которая обманом заманивает девушек в сексуальное рабство. Мюзикл вышел в две тысячи втором, но, кажется, сюжет истории так и не освежали с момента выхода в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом фильма-первоисточника.

Девицы, хлещущие волосами, успели перейти к обсуждению худших певцов в лагере, но я не могу выбросить из головы мысль о миссис Мирс.

– Все-таки странная она злодейка, – говорю я. – В смысле, миссис Мирс. Она говорит с неестественным китайским акцентом и, по сути, ведет торговлю белыми рабами.

Валери осекается на полуслове, ее розовые губы застывают в форме колечка.

– Это же для смеха, – говорит она. – К тому же все происходит в ревущие двадцатые, так что вполне достоверно.

В двадцатые годы прошлого столетия белые женщины притворялись китаянками и участвовали в работорговле, отправляя юных американок «на Восток»? Я что, пропустила важнейшую главу в истории Америки?

Я не сдаюсь.

– Но на дворе-то двадцать первый век, – спорю я, вспомнив приветственную речь Абеля Пирса о раздвигании границ и подготовке свежей крови для театрального мира. – Готова поспорить, что Абель перепишет сюжет.

– Наверное. – Валери пожимает плечами.

Девчонки возвращаются к обсуждению худших певцов в лагере (мы к ним, разумеется, не относимся), и Чейни бросает, что глазастая Аннализа Дюэн не способна тянуть ноты – по слухам, она попала сюда благодаря тому, что ее двоюродный брат – Тимоти Шаламэ.

Я вспоминаю, как гремел из динамиков голос Абеля, как он вещал про модернизацию театра, вспоминаю стильный сайт Колледжа искусств Люшеса Брауна с набранным курсивом слоганом: Сегодня в Огайо, завтра на Бродвее. Пирс ведь не просто так выбрал этот мюзикл. Его не ставили с премьеры на Бродвее в две тысячи втором – возможно, это и станет начало перерождения «Весьма современной Милли». Может быть, Абель вгляделся в миссис Мирс, в Милли, в актеров, которых собрал тут, посреди кукурузных полей Огайо, и подумал: «Мы станем вдохновением для следующего поколения. Мы вдохнем в ревущие двадцатые новую жизнь». Наверняка у него есть куча друзей-продюсеров, которые приедут на показ, впечатлятся новой постановкой и вручат хотя бы парочке из нас карточки актерского профсоюза.

Вечером нужно будет перечитать пометки, которые я сделала, и при следующей встрече обсудить с Абелем мои идеи. Как-никак, я в этом прокачана – школа, где я учусь, Фэрроу, не раз ставила модернизированные старые шоу. И сейчас у меня есть возможность применить свои таланты на сцене побольше. Как я и обещала Джиа перед отъездом в лагерь. Как я и обещала самой себе.

В огне что-то трещит, и я возвращаюсь в реальность. Рукав Чейни касается моего плеча – я покрываюсь мурашками. Мошкара, к счастью, больше меня не глодает, и пламя костра словно обряжает нас в золото. Какая восхитительная ночь.

От кого: arielunderthesea_29@gmail.com 01:53

Кому:

jialee@leedumplinghouse.com; everetthoang24601@gmail.com

[Без темы]

Д и Э,

Я не отправлю это письмо. Не хочу, чтобы вы волновались. Правда, я, наверное, в любом случае напрягла вас, потому что всю неделю не отвечала на ваши сообщения.

Теоретически, в Бристоне классно. Пальмы, океаны, вечеринки. Все студенты в Калифорнии на чилле. Все дружелюбные. Вчера в столовой пара девчонок попытались завести со мной разговор. Но меня это бесит. Бесит вообще все. Меня тошнит при виде гигантских плакатов Бристона. Иногда я хватаюсь за телефон, чтобы написать вам, как мне плохо. Но у вас там все так классно с театрами, парнями и городами, и я не хочу портить вам настроение. Ужасно не хочу. Поэтому ничего не рассказываю. Не хочу ломать вам кайф.

Иногда я гадаю, как бы сюда вписалась Би. У нее был дар – в отличие от меня. Она бы завела тонну друзей. Помните, как ее провозгласили королевой выпускного, хотя она чуть ли не полгода учебы пропустила? А потом дала нам примерить свою перевязь и корону? Ее пластиковая тиара так тебе шла, Эверет. А ты, Джиа, все переживала, что порвешь перевязь. Можно подумать, Беа было до этого какое-то дело. Она обожала, когда примеряли ее вещи. Так она чувствовала себя нужной.

Я тут слышала, что в «Квинс Академи» больше никого на выпускных не коронуют. Видимо, традиция умерла вместе с Би. Оно и к лучшему.

Ариэль

8

Ариэль

Я удаляю письмо. Меня бросает в пот. Вспыхивает экран телефона – два часа ночи. Пятьдесят три непрочитанных сообщения от Эверет и Джиа. Опять пропадаешь? Ариэль? познакомилась с кем-то, закрутила роман и начала новую жизнь? Ха-ха-ха. Серьезно – алло! Я отключаю уведомления.

Ночную потливость обычно вызывают скачки гормонов. Менопауза. Низкий сахар в крови. Гиперактивная щитовидка. Перегрев. Худший вариант: лейкемия. Лимфома. Я знаю, что не страдаю ничем из этого списка. В комнате зябко, как на улице за окном. И все же пот стекает по шее и вдоль хребта.

В детстве у нас с Беа была одна комната на двоих. И кровать-чердак – у нее верхний этаж, у меня нижний. Беа вечно отключалась на диване после марафона мультсериала «Аватар: Легенда об Аанге». Аппа сгребал ее в охапку прямо в коконе из одеяла. Потом забирался по лестнице на второй этаж кровати и укладывал ее в постель. Беа никогда не просыпалась. Более того, ей было свойственно храпеть. Я постоянно просыпалась из-за этого посреди ночи. Как-то раз храп был такой громкий, что я решила, будто у нас под окном лает собака. Но нет – это была всего лишь Беа, невоздержанная даже во сне. И я просто лежала и прислушивалась к ней. К ее дыханию надо мной. Когда Би засыпала, мы словно менялись ролями. Она становилась младшей сестрой, а я – старшей. Ее защитницей.

Будь Беа здесь, она бы сказала, что я никогда ее ни от чего не защищала. Когда мне было двенадцать, а ей пятнадцать, мы переехали в дом побольше. У нас появились отдельные комнаты. Отдельные жизни. Пока она утопала в своей, я полировала победные трофеи.

Я проверяю собственный пульс. Сто двенадцать ударов в минуту. Можно позвонить умме и аппе, но они решат, что со мной что-то случилось. Заставят меня устроить видеосозвон с пастором Кваном. Пастор Кван – кореец среднего возраста с андеркатом[28], но родители уверены, что он напрямую общается с Богом. На следующий день после смерти Беа он пришел к нам домой и процитировал: «И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло»[29]. Умма взглянул на пастора с таким благоговением, словно тот пару секунд назад не прочитал самый заезженный на свете отрывок из Библии. У меня под глазами залегли сизые круги. Мама сказала: «Пойми, Ари-я, тебе нельзя столько плакать. Ты расстроишь сестру».

Можно созвониться по видео с Эверет и Джиа. Но тогда придется слишком много всего объяснять. А я им даже письмо отправить не в силах.

Поэтому я делаю то, что пообещала не делать.

Ответив на звонок, имо утомленно стонет.

– Ариэль, тебе разве спать не пора?

– Пора.

Имо изучает мое лицо в окружении темноты. Позади нее облако мутного света. В Южной Корее, в Пусане, шесть вечера. Золотой час.

– Мне не спится.

– Это я уже поняла.

– Покажи, пожалуйста.

Имо качает головой. Она выглядит точно как умма, когда так делает. Красная помада, румяные щеки, сморщенный лоб. Но на этом сходства заканчиваются. Имо и умма, может, и сестры, но они совершенно не похожи.

– Ладно, – сдается она. И закутывается в шаль. – Делаю это исключительно из любви к тебе, Ариэль.

Имо плетется в гостиную. Картинка вздрагивает, когда она отодвигает в сторону балконную дверь.

В кадре мелькают ее босые ноги на каменном полу. Имо идет вперед, ее телефон – в считаных дюймах от перил балкона. Она поднимает объектив, и вот же он.

Океан.

Море, в котором плавала Беа. Вода, в которой она погибла.

Я дышу в ритме волн, накатывающих на берег. Это несложно. Это мне по силам. Чувствую, как замедляется сердцебиение. Возможно, Беа лежит под землей в Квинс, но прямо сейчас она рядом. Мы вновь становимся малышками, оказывается вместе на этом берегу. Всего лишь на миг.

9

Эверет

– Я ее прибью.

Джиа вздыхает у меня на экране телефона, пытается проморгаться в утренней пыли и смоге Нью-Йорка.

– Прошло всего десять дней. Ариэль наверняка по уши в занятиях. И пока она не отвечает на звонки, прибить ты ее все равно не сможешь.

– Одиннадцать дней, – поправляю я Джиа. – И ты неправа. Я могу слетать в Калифорнию, велеть ей прочесть сообщения, а потом уже прибить.

Я пристраиваю Джиа на батарею в коридоре и наклоняюсь, чтобы подтянуть ремешки на сценических туфлях. После потогонной, жутко изнурительной танцевальной тренировки «Люшес Браун» идет на обед – все, кроме меня. У меня есть важные дела.

Разыскать Ариэль и велеть ей отвечать на чертовы сообщения.

Подкараулить Абеля Пирса – где бы он ни отсиживался.

Выжить королей караоке из захваченных ими репетиционных, чтобы я смогла потренироваться в пении перед грядущим на следующей неделе прослушиванием.

Застежка цепляется за носок, и пятно от пота на кофте с завязками расползается до легинсов. Окей, возможно, в первый пункт лучше поставить «Привести себя в порядок».

– Эв, – звенит голос Джиа. – У тебя все хорошо?

Я раздраженно вздыхаю, натягиваю потуже и застегиваю ремешок туфель. Как у меня может быть «все хорошо», если я понятия не имею, где Ариэль, затусила ли она с каким-то классным парнем из колледжа или ее съела акула? Джиа сказала бы, что второй вариант статистически маловероятен, но ей-то откуда знать? Беа ведь утонула – такого не ожидал никто.

Словно прочитав мои мысли, Джиа садится прямо и заправляет волосы за уши.

– Мы не можем заставить Ариэль поговорить с нами, если она сама к этому не готова. Эта часть года для нее тяжелое время.

– Для нее любая часть года – тяжелое время.

– Эверет.

Я отмахиваюсь от Джиа, как от мухи.

– Да-да, знаю я все.

Она одаривает меня своей фирменной улыбочкой психотерапевта. Такой же, как в тот раз, когда в четвертом классе я разозлилась на миссис Каллахан за то, что та выделила мне в пьесе роль дерева номер три. С тем же выражением она посмотрела на меня, когда я чуть не прибила Ариэль, которая собралась пораньше уйти с праздника в честь моего пятнадцатилетия, потому что ей нужно было посидеть над научно-исследовательским проектом (на следующий день ей типа нужно было презентовать его судейской команде – но какая разница?). Джиа обладает волшебным даром приводить меня в чувство и в целом обычно права.

Я встаю, пластинки с отвергнутыми песнями для прослушивания шуршат у меня в рюкзаке.

– Я просто хочу, чтобы она знала, что мы рядом. Что мы любим ее.

– Она знает, Эв. – Джиа закусывает губу. – Она же буквально гений. Думаю, она и так понимает, что лучшие подружки переживают за нее.

Я стону. Ирония в том, что Ариэль и правда гений. В десятом классе она ни больше ни меньше получила награду «Гений будущего». Учителя придумали эту категорию специально для Ариэль – после того как она показала лучшие результаты по всем предметам, от математики до флагбола[30] (кто бы мог подумать, что у нее такой мощный бросок? Она реально умеет все!). На церемонии награждения мистер и миссис Ким сидели в первом ряду – сидели с настолько прямыми спинами, что казалось, будто кто-то приложил им к позвоночникам линейки. После этого они сводили нас в ресторанчик, где можно было жарить мясо прямо за столом. Ариэль была в восторге, пожирала свинину с такой жадностью, словно ела в последний раз, а золотая грамота в рамочке поблескивала на сидении рядом с ней. Даже Беа позвонила из Пусана – видеозвонок продлился пару минут, выглядела она как всегда стильно, но никому, кажется, не было до этого дела. Миссис Ким отвлеклась, потянувшись к Ариэль, чтобы погладить ее по руке, и чуть не окунула манжету в жирный бульон. Тогда я этого не знала, но тот раз оказался последним, когда я видела Беа живой. Когда слышала ее голос. Надо было пообщаться с ней подольше, расспросить про корейских дизайнеров, узнать, успела ли она столкнуться на улице с Хеном Бином[31]. Но я думала лишь о том, что моя собственная мать ни за что не погладила бы мою ладонь, знай она о риске поставить жирное пятно на рукав. Жест любви – ничто в сравнении с блузкой от «Баленсиага».

Каблуки стучат по кафельному полу коридора, Абеля Пирса нигде не видать. Вчера вечером я изучила все, что успела накопать о «Весьма современной Милли». Я почитала про миссис Мирс, испытала кринж, посмотрев на «Ютьюбе» видео, где старшеклассники изображают китайский акцент, закатила глаза, увидев нелепых приспешников героини. Придумала несколько способов освежить шоу, сделать его интереснее, менее проблематичным. Постаралась заучить список этих идей, чтобы быть готовой презентовать их так, как Ариэль заучивает аргументы перед дебатами.

Я верчусь в разные стороны, высматривая неуловимого бородатого режиссера. Джиа в телефоне укачивает.

– Меня стошнит, если ты будешь продолжать в том же духе, – предупреждает она.

– Ой, прости.

Я замираю, вдыхаю влажный, пахнущий потом и старой кожей воздух.

– Мне пора. Обещай, что сразу напишешь мне, если Ариэль позвонит тебе первой, ладно?

– Само собой, – говорит Джиа. – Не переживай.

Мы обе знаем, что я все равно буду переживать. Я шлю ей воздушные поцелуи, пока она не завершает звонок и не переносится обратно в Квинс.

И я остаюсь одна в зловещей тишине танцевального зала. Валери и хлещущие волосами девицы наверняка уже на лужайке, наслаждаются солнышком и едят отвратительную пасту из буфета. Интересно, чем занят Чейни? Может, репетирует песню для прослушивания или отрабатывает ту танцевальную связку. (Просто поразительно, насколько плохо он танцует. Видимо, не всем актерам по силам тройное комбо.) А может, он внизу, в баскетбольной форме «Террапинс»[32]: из-под шорт виднеются крепкие мускулы его ног, а из-под джерси – полоска поджарого пресса над резинкой. А я тут тебя жду, скажет он. Как насчет того, чтобы сбежать отсюда? Сгоняем на почтамт или в единственный дайнер на Мейн-стрит? И я, разумеется, соглашусь, и он скажет, что я чудесная актриса и что нас несомненно выберут на роли Милли и Джимми, потому что мы созданы…

Мои фантазии вмиг рассеиваются, когда в дверном оконце мелькает чья-то седина. Абель Пирс. Попался.

Я расправляю закатанные повыше легинсы и затягиваю кофту на завязках потуже, чтобы из выреза не вываливалась грудь. Мысленно повторяю свою речь. Привет, мистер Пирс. (Обратиться к нему «мистер Пирс»? Или «Абель»? Как так вышло, что с начала занятий я ни разу не слышала, как к нему обращаются другие ученики?) Меня зовут Эверет Хоанг. Да, это я из Академии Фэрроу, вы наверное слышали о моем выступлении в роли Джо в прошлогодней постановке «Маленьких женщин»? Лучший друг Нейтана Лейна и по совместительству бывший бродвейский хореограф в отзыве для местной газеты назвал мое исполнение «завораживающим». О да, я упоминала об этом в своем эссе для поступления в Колледж Люшеса Брауна. В общем, я тут хотела с вами кое-что обсудить…

– Мисс Хоанг? Вы ли это?

То есть он знает, как меня зовут. Абель Пирс откидывается на спинку своего офисного кресла, очки съезжают на кончик носа. Он смотрит на меня в окошко и машет: заходи. Ты отважная талантливая актриса, Эверет. Так мне вчера по телефону сказала Джиа. Пора показать, на что я способна.

– Привет, – начинаю я. – Я, э-э, не хотела вас отвлекать.

– Кроме вас сюда никто не заходил, – отвечает Пирс и, крутанувшись в кресле, берет потрепанный томик со стола позади него. – Здесь только я и «Заметки о театральном искусстве». И я не против отвлечься.

Абель склоняет голову набок и рассматривает взъерошенный хвост у меня на голове и поплывший макияж.

– Чем могу быть полезен?

У меня чувство, будто все идеи покидают меня одна за другой. Я прямо-таки вижу, как они спархивают вниз с высокого-высокого обрыва.

– Ну, вообще-то я хотела поговорить с вами про «Весьма современную Милли», – говорю я.

– Ах, кто же не хочет? Если вы намерены подкупить меня, чтобы заполучить главную роль, боюсь, у вас ничего не выйдет.

Он смеется над собственной шуткой и смахивает крошки со своей клетчатой рубашки. Да, очень смешно, Абель Пирс. Вам следует подумать о карьере стендапера. Я переступаю с одной ноги в сценических туфлях на другую.

– Никаких подкупов, не волнуйтесь, – отвечаю я с натужным смешком. – Я тут просто размышляла об истории этого мюзикла.

– Об истории? – переспрашивает Абель.

– Ага. Вы и без меня об этом, наверное, задумывались, но мюзикл был написан довольно давно, и мне хотелось бы обсудить с вами, как осовременить…

– Он был написан в две тысячи втором, – поправив очки, перебивает меня Абель Пирс. – Не так уж и давно.

– Все так, – соглашаюсь я, стараясь не выдать, как удивлена прохладце в его голосе, – но написан он по мотивам фильма тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года. Да и две тысячи второй довольно…

– Осовременить каким образом? – спрашивает Абель. – Разбавить подростковым сленгом? Чтобы Милли сказала: «Йо, я тут иду вообще-то, бро», когда столкнется с Джимми?

Господи, все это настолько не в кассу. Что шутка, что сленг. Видимо, об азиатских персонажах этого мюзикла Абель все-таки не задумывался. А может, и наоборот – это просто я непонятно объясняю.

– Я, э-э, имела в виду скорее образы персонажей. Вот, например, миссис Мирс – карикатурный персонаж из-за сильного китайского акцента…

– Это для комического эффекта. Она и должна быть из ряда вон.

Решимость тоже покидает меня, идеи стремительно несутся в бездну. Если бы он хоть раз дал мне договорить, мы бы друг друга поняли, я уверена. Режиссеры в Фэрроу обожали, когда я приносила свои предложения, и всегда поддерживали инициативу что-нибудь изменить, сделать по-новому.

– Это я понимаю, – осторожно говорю я, – и миссис Мирс действительно очень смешная. Но меня волнует, как ее образ будет воспринят, ну, скажем, современной аудиторией. И ее приспешники – Чин Хо и Бун Фу? Слегка стереотипные со своим ломаным английским. Не знаю, все они кажутся какими-то картонными. Я… У меня просто есть пара идей, как сделать их более убедительными. Если вы не против, я бы с удовольствием поделилась ими с вами.

Абель Пирс не отвечает, а я не в силах поднять на него взгляд, боюсь прочесть в его лице что-то не то. Я понимаю, что взбесила его этим разговором. И если за годы участия в мюзиклах я что и поняла, так это то, что взбешенный режиссер не возьмет тебя на главную роль. Какой бы талантливой ты ни была.

У меня есть примерно три минуты, чтобы все исправить.

– К примеру, – неторопливо начинаю я, – в песнях миссис Мирс есть пара строк, которые мы могли бы немного изменить, добавить сатиры, понимаете? И, думаю, мы могли бы намекнуть зрителям, что работорговля в Восточной Азии не так уж развита. Потому что ничего подобного, конечно, не было. И мы могли бы прояснить, что занимается этим… Только миссис Мирс. Или пытается заниматься. А насчет Чин Хо и Бун Фу – думаю, мы могли бы подправить пару их реплик, чтобы их мечты выглядели правдоподобнее. – Я делаю паузу. – Надеюсь, я понятно все объяснила.

Абель Пирс встает, офисное кресло откатывается назад и врезается в стол. Я наконец смотрю ему в лицо, но выражение на том нечитаемое.

– Все это звучит интересно, мисс Хоанг, – говорит он. – Может, пришлете мне свои идеи на электронную почту, а я их потом просмотрю?

– Правда?

– Конечно. Люшес Браун – ломающая границы образовательная программа, созданная для того, чтобы театральная молодежь проявляла себя. Чтобы вы выходили отсюда более сильными. Более мудрыми. Более опытными актерами.

Я киваю, слова «проявляла себя» и «более опытные актеры» крутятся у меня в голове.

– И этот мюзикл покажет, готовы ли вы проявиться, – продолжает Абель Пирс. – Но я знаю, – он делает шаг ко мне, его внушительная фигура нависает надо мной, – что любой здешний опыт принесет вам пользу.

Договорив, театральный режиссер заводит руку мне за спину и нажимает на ручку двери. Та распахивается.

– А теперь, если позволите, я бы хотел прочесть еще одну главу, прежде чем вы, хулиганье, завалитесь обратно в класс. Буду ждать от вас письма.

– Да, – выдавливаю я – воздуха не хватает, несмотря на то что я даже не шевельнулась. – Сейчас же отправлю. Спасибо, э-м-м, Абель. Мистер Пирс.

– Можно просто Абель. До встречи, мисс Хоанг.

– Пока.

Я ухожу, стук каблуков гулко отдается в пустом коридоре. Что ж, этот разговор прошел не совсем так, как ожидалось, но я добилась своего, так? Как добиваюсь всегда. Абель Пирс выслушал мои идеи и действительно готов их обдумать. Я считаю, что это успех. Более того, он назвал программу «ломающей границы». И, может, он впечатлился тем, что я обратилась к нему напрямую. Определенно очко в мою пользу. Я расправляю складки резинки, удерживающей мой неприлично пышный хвост. Жаль, что Ариэль здесь нет. Она бы помогла мне написать безупречное письмо. Она – самый умный человек, которого я знаю.

Жаль, что она столько всего пропускает.

10

Джиа

Моя комната, может, и невелика, но солнечный свет заползает во все щелочки и окрашивает мне ноги медовой глазурью. В такой летний полдень, как сегодня, кажется, что все не так уж плохо. На миг все исчезает: и радиомолчание со стороны Ариэль, и обиженные угрозы Эверет, даже моя собственная тревога, сдавившая все внутренности, как слишком тугая шнуровка. Сунув телефон и скетчбук под мышку, я открываю окно и, пригнувшись, вылезаю на площадку пожарной лестницы. Устраиваюсь поудобнее на ребристой металлической поверхности и разглядываю мир.

Маму бесит, что я сюда выбираюсь. Говорит, это слишком опасно – если оступлюсь, то могу провалиться между полом и перилами и упасть на горы мусора недельной давности, что громоздятся у ресторана. Но мне плевать. Это мое любимое местечко. К тому же мое падение смягчат засохшие булочки с пастой из красных бобов и картонные упаковки от яиц.

Комната, где живут бабуля и Сиси, больше, но их окно выходит на кирпичную стену. С пожарной лестницы открывается вид на презираемый родителями новый ресторанный комплекс – зато деревья перед ним аккуратно подстрижены, а мощеный дворик каждую ночь подметают уборщики и выглядит он всегда безупречно. Через дорогу мистер Са в майке курит сигару у себя на балконе, облокотившись на сложенные стопкой пластиковые садовые кресла. Иногда он машет мне, и я машу ему в ответ.

Если бы я рисовала свой район в стиле аниме, то изобразила бы пузатых китайцев, курящих на балконах, чуть ниже – владельцев ресторанчиков и официантов в фартуках, а между нами – огромные стеклянные многоэтажки, населенные парами в легинсах для йоги и толстовках с воротником на молнии. И тут случился бы взрыв. Одному персонажу из небоскреба и одному с кухни пришлось бы объединить силы и спасти мир – и заодно, конечно, влюбиться друг в друга. И во Флашинге, Квинс, все изменилось бы до неузнаваемости. Я прячу колени под свою свободную футболку. Моя жизнь никогда не изменится до неузнаваемости.

На телефон приходит уведомление, и я оживляюсь, надеясь, что это Ариэль пишет, что все у нее хорошо. Но это не она. На экране отображается новое имя.

Привет, Джиа, это Акил!!!

Энтузиазм в этих восклицательных знаках бросается в глаза, тело охватывает щекотка, будто я погрузилась в газированный лимонад. Я стараюсь не выронить телефон – Акил набирает сообщение.

Мама говорит, что около ботсада сегодня фермерский рынок, а я обожаю свежие фрукты и овощи. Ты там, наверное, уже бывала, но может, все-таки проведешь мне экскурсию? Обещаю вести себя как приличный турист ;)

Я озадаченно разглядываю подмигивающий смайл, хлопаю глазами и все смотрю на него. В горле пересыхает. Часть меня жаждет немедленно расплавиться на этом самом месте. Но другая часть – более отважная, как сказала бы Эверет, – представляет меня через пятнадцать минут, в голубом летнем платье в цветочек и сандалиях на тонких ремешках, шагающей навстречу парню с самой обаятельной улыбкой, какую я видела в жизни.

Я натягиваю футболку на лицо. Он будто знает, что походы на фермерский рынок – мое любимейшее летнее занятие. У меня никогда нет денег покупать что-либо, но я обожаю сидеть на скамейке посреди букетов в пленке и витрин с пирожными, зарисовывая спелые помидоры, пышные круассаны, детей в колясках и лавочников, которые всегда угощают меня выпечкой, словно знают, что та мне не по карману. Могу сидеть там и рисовать, рисовать, пока не занемеют ладони.

Я заношу руку над телефоном. Мама с папой внизу в ресторане, бабуля спит, Сиси тоже давно не слышно. Может, даже получится улизнуть без лишнего шума. Но повода сходить на фермерский рынок у меня нет – весомого точно, – и я не могу просить у мамы деньги, когда кассы наполовину пусты, а официанты ворчат из-за чаевых. Что скажет Акил, когда его сумка заполнится ремесленным хлебом и арбузами, а я в свою не положу ничего?

– Ай-яй, Джиа, что же ты делаешь?

Мама врывается ко мне в комнату, руки скрещены на груди, на плече – кухонная тряпка. Она открывает окно и высовывается наружу.

– Сколько раз мне повторять, а? – Она тянет меня за локоть, я наполовину здесь, наполовину там. – Здесь же все на одном честном слове держится. Ты можешь пострадать.

Маме удается схватить меня за обе руки, я перекидываю ноги через подоконник и, снова оказавшись у себя в комнате, падаю на пол.

– Я цела, – сообщаю я.

Мама качает головой.

– Я заглянула сюда сказать, что ушла на перерыв пораньше. И могу присмотреть за бабулей и твоей сестрой.

– Правда? – спрашиваю я, не в силах скрыть восторг, что бурлит у меня внутри.

– Правда-правда, – говорит мама, скривившись при виде моей смятой пижамы. – Можешь даже не отпрашиваться. Я знаю, куда ты собралась. У тебя есть час. Один час, ясно? А потом – домой. Иначе я на смену опоздаю.

– Один час, – повторяю я, – хорошо.

Должно быть, это судьба. Я скидываю футболку и надеваю то самое нежно-голубое платье, пока мама не передумала и не заставила меня остаться с Сиси, которая все разрисовывает себе лицо фломастерами. Схватив скетчбук и рюкзак, я пулей вылетаю из комнаты в коридор. Вслед мне шлепают мамины сланцы.

– Куда ты с такой скоростью помчалась? – спрашивает мама. – В Китай?

– Да просто на фермерский рынок, – бурчу я в ответ, набирая сообщение Акилу и не особенно задумываясь о том, что говорю. – Порисую там всякое.

В доказательство своим словам я показываю маме скетчбук и выхожу из дома, пока она не услышала в моем голосе виноватую нотку.

Я решаю пройтись до ботсада пешком, а не ехать на велосипеде. В спину припекает, тележки с продуктами, которые волокут по тротуару старушки-китаянки, пиликают, как музыкальные автоматы. Я – экскурсовод Акила. Буду трещать без остановки, чтобы он не заметил, что я ничего не покупаю. Покажу ему свои любимые уголки фермерского рынка и поведаю историю о том, как семейства Ву и Гонзалезов устроили потасовку из-за последних двух персиков. Расспрошу его о пранках, которые они с его лучшим другом Луисом устраивали учителям, и поспорю о том, какой вид искусства самый классный. Будем хохотать, пока не истечет мой час.

Подходя к рынку, я замечаю его – реального Акила из плоти и крови. Его губы шевелятся, и поначалу мне кажется, что он обращается ко мне. Но тут до меня доходит, что его корпус повернут в другую сторону, носки обуви направлены к человеку, которого скрывает ствол большого клена. И это не один человек, а несколько: кучка девиц в драных джинсовых шортах и шелковых майках смеются над тем, что он им рассказывает. Девиц я узнаю по их акриловым ногтям и темным очкам «Прада». Это девчонки из Фэрроу. Бывшие подруги Эверет.

Я опускаюсь на корточки за почтовым ящиком и прислоняюсь спиной к раскаленному металлу. Одно за другим набегают воспоминания. Хруст рыжих листьев возле ресторана и задорные сообщения Эверет. Ей не терпелось сводить подружек в наш ресторанчик. Она неделями только об этом и разговаривала. Уверяла, что они придут в восторг от нежных дамплингов в бульоне и воздушных булочек со свининой. Отец одной из них заведует ресторанной рубрикой в «Нью-Йорк Таймс», так что если девчонки побывают в ресторане, может, и «Таймс» захочет сделать материал или взять у нас интервью. Отличная выйдет реклама.

Эверет с подружками объявились вечером вторника: клетчатые форменные юбки, высокие гольфы в рубчик. Я встречала гостей, а Сиси путалась у меня под ногами и дергала за штанины, потому что это казалось ей смешным. Ресторан был заполнен наполовину, что неплохо для будней, но родителей такое, конечно, не устраивало. Дверь распахнулась, и внутрь впорхнула Эверет в рубашке, завязанной под грудью так, чтобы виднелся пупок. Вслед за ней зашли подружки, которым она объявила, что это ее любимый ресторан. Они оценивающе рассматривали заведение, а я наблюдала за их лицами как в кино: замедленное движение, крупные планы. Началось все с наморщенного носика, брезгливого взгляда на облезлые красные диваны, нажатия лофера на ковролин. Затем один из наших завсегдатаев, мистер Цянг, – у него из ушей торчали волосы, и видел он не дальше фута от собственного носа, – сплюнул жвачку в фарфоровую чашку. О господи, прошептала одна из девчонок, достаточно громко, чтобы услышали мы с Сиси. Сестренка даже отвлеклась от проказ. Ко мне подошла Эверет. Это моя лучшая подруга, сказала она, Джиа Ли. Фифы из Фэрроу уставились на меня без всякого выражения, будто не могли вообразить дружбу между девчонкой в заляпанной жиром одежде и будущей звездой Бродвея.

После этого я провела их к столу. Девицы попробовали жареные дамплинги – обгрызли уголки у полумесяцев, – а затем выбрались из-за стола. Глаза Эверет сверкнули, но она ничего им не сказала. Прошла осень, улицы затопила слякотная зима. Фотки школьной клики все реже появлялись в социальных сетях Эверет. К концу одиннадцатого класса те девчонки окончательно пропали из галереи у нее в телефоне. О том случае мы больше не вспоминали.

Когда я выхожу из-за почтового ящика, Акил замечает меня и радостно машет рукой. Он один. Девицы в шелковых майках и с напомаженными губами куда-то пропали, растворились в очереди у кассы ботсада. В кои-то веки я радуюсь, что живу в большом городе. Торопливо пригладив челку, я лавирую между колясками и велосипедами, пока не оказываюсь лицом к лицу с Акилом Аббудом. Он расплывается в такой счастливой улыбке, что у меня вспыхивают щеки. Мы обнимаемся – теплая кожа, худые руки, – неловкий бессловесный диалог: «Так можно? Ты этого хочешь?» Локоть Акила задевает край скетчбука, и я задвигаю воспоминания о ресторане подальше.

– Готов к экскурсии? – спрашиваю я.

Акил берет меня под руку.

– Еще как готов.

Групповой чат в мессенджере

Ариэль:

Привет, девчонки, простите, что пропала.

Эверет:

НУ НАДО ЖЕ КТО ЯВИЛСЯ

Ариэль:

Ладно, это я заслужила.

Джиа:

Ариэль! У тебя все хорошо? Мы тут переживаем немного

Ариэль:

Да, все хорошо. Просто учеба сплошняком была на этой неделе.

Джиа:

Вот видишь, Эверет, я же тебе говорила, что ей там в Бристоне вздохнуть некогда!

Эверет:

Угу

Ариэль:

Правда, извините за доставленное беспокойство

Джиа:

О, все норм. Как твоя учеба?

Эверет:

И, что куда важнее, как там ВЕЧЕРИНКИ? Познакомилась с симпатичными парнями? Завела новых подруг? Нашла нам ЗАМЕНУ?

Ариэль:

Во-первых, вы совершенно незаменимы

Эверет:

Это само собой

Ариэль:

Во-вторых, вечеринки + парни + Ариэль = дохлый номер

Эверет:

ЗАНУДА

Ариэль:

Ваша штатная кайфоломщица

Эверет:

Эххххххххх

Ариэль:

Ой ладно, как вы там сами? Как там дела с мюзиклом, Эверет? Джиа, как там Акил? Вы с ним еще встречались?..;)

Эверет:

Дела отлично! Режиссер попросил меня прислать ему на электронку идеи, как осовременить мюзикл, и вчера вечером я их ему отправила 🙂 А завтра уже прослушивание! Я сейчас в репетиционной

Джиа:

Оооо, удачи!

Ариэль:

Все будет супер! Ты звезда!

Эверет:

Спасибо, спасибо! И ДА ДЖИА как там Акил?? Нужны ПОДРОБНОСТИ

Джиа:

Вообще-то вчера мы ходили на фермерский рынок

Эверет:

??????!!!!!

Ариэль:

С этого места поподробнее.

Джиа:

Да ничего особенного! Он сказал, что никогда там не был, и попросил показать, где там что

Эверет:

АГА КОНЕЕЕЧНО никакие ЭКСКУРСИИ по фермерским рынкам парней не интересуют!!! ОН НА ТЕБЯ ЗАПАЛ

Ариэль:

Тут не поспоришь.

Эверет:

ГОВОРИЛА ЖЕ

Джиа:

Да мы просто гуляли и болтали :) Ничего такого.

Эверет:

Не хватает подробностей

Джиа:

Ну, можем попозже видеосозвон устроить, и я расскажу вам больше, хехе

Эверет:

Я за!! Завтра вечером?? В восемь вечера по Нью-Йорку? Ариэль-то ждать???

Ариэль:

Да-да! Я в деле.

Эверет:

Запишите-ка это кровью, мисс

Ариэль:

Что за средневековые повадки?

Джиа:

Уговор, завтра вечером :) И, Ариэль, если у тебя не получится, просто предупреди нас ♥

Эверет:

Не предлагай ей путь к отходу.

Ариэль:

Прямо сейчас пишу кровью «В ПЯТЬ ВЕЧЕРА ПО ТИХООКЕАНСКОМУ ВРЕМЕНИ»

Эверет:

Молодец!!! А я тут пока спою ТИЛИ-ТИЛИ-ТЕСТО

Ариэль:

ЖЕНИХ И НЕВЕСТА

Джиа:

Ненавижу вас

Эверет:

Хех

11

Эверет

Что мы говорим себе перед прослушиванием:

У тебя все получится.

Даже если ты всей душой радеешь за интерсекциональный феминизм и надеешься, что все претендующие на роль Милли девчонки выступят наилучшим образом, в данный конкретный момент своей жизни ты готова УДЕЛАТЬ ИХ ВСЕХ. Эта роль – твоя.

Какие там слова? Я сама поведу свой марширующий оркестр, сама буду бить в барабан[33]. В барабан ведь, да? Точно?

Эмоции – это главное! Ты – Барбра Стрейзанд, а Барбра Стрейзанд – ты. ПРОДЕМОНСТРИРУЙ ЭМОЦИИ ИЛИ УМРИ.

Так, стоп – у тебя что, помада на зубах?

– Валери Джонсон? Твой выход.

Валери стискивает мою руку с такой силой, что я опасаюсь, как бы она не выжала ее досуха. Валери вскакивает с места и отправляется вслед за Страшной Леди с Планшетом в зал для прослушиваний – красное платье-чарльстон колышется в такт ее шагам.

Я нервничаю. Два десятка толпящихся в коридоре девчонок, конечно же, тоже в платьях-чарльстон, разномастных перчатках и фальшивых жемчугах. Мне невдомек, как всем им пришло в голову, что надо взять с собой в летний лагерь наряд в стиле 1920-х.

Самое подходящее, что у меня нашлось, это бледно-голубое платье, которое мама купила мне в «Блумингдейл» прошлой весной. Помню, расщедрилась она так, потому что пропустила мой дебют в роли Салли Боулс в «Кабаре». Они с папой были в командировке, которая «неожиданно затянулась». Они владеют сетью свадебных бутиков, в которую входят три магазина в Квинс, Атланте и Лос-Анджелесе. Но тут маме предложили открыться в Лондоне, бизнес процветал, поэтому ей пришлось превратить сеть в международную, и вскоре бутики «Лилиан» появились в Лондоне, Париже и Милане. Для родителей Огайо – какое-то непонятное захолустье, и упоминают они его лишь мимоходом, когда заговаривают зубы деловым партнерам. Когда я отправила им сообщение о том, что доехала, папа ответил: «Здорово, котик!» – и не написал ни слова, поскольку твердо настроен стать родителем года. Зато Ариэль и Джиа прислали мне сегодня утром триста сообщений с пожеланиями удачи – в компенсацию за радиомолчание родителей.

Аккомпаниатор начинает играть вступительные аккорды, и я, хоть мне и не следовало бы подслушивать, напрягаю слух, когда Валери запевает под бодрую мелодию. Она исполняет первый куплет «Сгодится все»[34], который до нее спела уже натурально половина собравшихся здесь девчонок. Поет она неплохо, но не гениально. Высокие ноты не вытягивает, но справляется довольно хорошо. Я бы оценила это на уверенные шесть из десяти.

Кто-то похлопывает меня по плечу, я, вздрогнув, оборачиваюсь – передо мной Чейни. Волосы приглажены немыслимым количеством геля. Как трогательно, что он прикладывает столько усилий, чтобы вписаться в ревущие двадцатые.

– Прости, что напугал тебя, Милли Диллмаунт, – говорит он.

– Пока еще не Милли.

– Ну, мне бы не хотелось играть Джимми в паре с кем-то помимо тебя.

Вот же льстец.

Дверь распахивается, и оттуда появляется Валери с гордой улыбкой на лице. Я показываю ей большие пальцы, но она меня не замечает, отвлекшись на хлещущих волосами девиц, что тут же окружают ее, как стайка гиен.

– Эверет Хоанг. Твоя очередь.

Кажется, меня сейчас стошнит.

Чейни легонько касается моей щеки.

– Ни пуха.

Зал для прослушиваний – это старый класс с паркетным полом, который скрипит, когда по нему идешь. У окна стоит длинный стол со стульями. Мужчины (и единственная женщина), бледнолицые донельзя, в очках с проволочной оправой, смотрят на меня пустыми взглядами – можно подумать, что в Огайо их затащили силой: «Если не отберешь актеров для этого подросткового мюзикла, я тебя пристрелю». В самом центре сидит Абель Пирс. Он изучает меня с тем же насмешливым любопытством, что и вчера у себя в кабинете. У меня до сих пор перед глазами его горделиво раздутая грудь и круглые очки в золотой оправе, сползшие на кончик носа. Интересно, прочитал ли он мое письмо? Здешний опыт принесет вам пользу, пообещал он. Если мне суждено быть Милли, я ей стану.

– Добрый день! – жизнерадостно приветствую я всех.

– Добрый день, мисс Хоанг. – Тон у Абеля ровный и серьезный. – Что вы нам сегодня споете?

Я неловко пытаюсь раскрыть папку, и та с шлепком приземляется на пол. Скривившись, я поднимаю ее и красивым жестом протягиваю пианисту. Давай, Эверет, соберись. Закрыв глаза, я представляю, что за окном Ариэль и Джиа с помпонами чирлидеров и плакатами, на которых написано: «Выше нос, все получится! Покажи Абелю Пирсу, на что способна!» Я приосаниваюсь.

– Я спою последний куплет «Не порть мне праздник» из «Смешной девчонки»[35].

– Чудесно. Приступайте.

Пианист ударяет по клавишам, звучат первые аккорды. Я представляю, что это фанфары.

Когда я открываю рот, я перестаю быть Эверет Хоанг. Я – Фанни Прайс. Когда я пою «приготовься, дружок, ведь я иду за тобой», я в это верю. Ведь я иду за ней, я заполучу роль Милли Диллмаунт. Грудная клетка расширяется. Легкие вибрируют. Я пропеваю тот последний «парад», тяну ноту так высоко, что та, пронзительная как стрела, взмывает над режиссерским жюри и отражается от потолка.

Мы с пианистом триумфально заканчиваем в унисон.

Жюри рукоплещет. Мне впервые аплодируют на прослушивании. Улыбка расползается по лицу до самых ушей. Я. Просто. Огонь.

– Великолепно, – говорит Абель, кивает и что-то быстро записывает. – Отличная работа.

– Спасибо.

Воображаемые Ариэль и Джиа с довольным выдохом падают в траву. Перед тем как уйти, я им подмигиваю.

Так ли необходимо платье-чарльстон, чтобы победить на прослушивании? Так и вижу Абеля Пирса: он поглаживает бородку, поворачивается к своим ошарашенным коллегам, потерявшим дар речи, и говорит:

Вау, ну дает Эверет Хоанг. Десять из десяти.

12

Ариэль

Бетани Барнс стоит у порога моей комнаты с упаковкой пива в одной руке и бутылкой вина в другой.

Она улыбается, и зубы у нее белоснежные, как в рекламе тех отбеливающих полосок «Крест». Бетани указывает бутылкой на дверь чуть дальше по коридору.

– Мы сегодня устраиваем тусовку. Комната 8С. В десять вечера.

Утром у нас был экзамен – логично, что все сегодня отмечают. Я должна быть польщена, что меня пригласили. Испытывать облегчение. Во время вчерашнего созвона Эверет и Джиа убеждали меня почаще ходить на вечеринки. Повеселись там, сказали они.

По четвергам Бетани с девчонками устраивают морковные обеды. По неведомой причине они сходят с ума по корнеплодам – оттуда и название. Девчонки жуют, хрустят морковными палочками и задают друг другу вопросы о биологии мозга. Присоединиться к ним может каждый. Иногда я прохожу мимо, когда они обедают, и Бетани машет мне рукой. Она действительно очень приятный человек. Эверет настаивает, чтобы я дружила с такими девчонками.

Бетани вглядывается в мое лицо. Я растягиваю губы в улыбке Чеширского кота. Я игривая и общительная. Я люблю тусоваться.

– Спасибо, – говорю я, – приду обязательно. Что-нибудь принести?

Глупый вопрос, потому что принести мне нечего. Как же быть? Стащить печенье из столовой? Это установка, которую вбили в меня мама с папой. Всегда приноси подарок, когда идешь в гости. Хорошие манеры – ключ к успеху.

Бетани смеется.

– О нет, у нас всего достаточно. – Она поднимает руки с выпивкой. – Намутила у одного из старшекурсников, который не уехал на лето.

Иногда я забываю, что в сентябре стану полноправной студенткой Бристона. А однажды – и старшекурсницей. Когда я получила официальное письмо о зачислении, умма сразу же прикрепила его к холодильнику. Чтобы освободить для него место, ей пришлось снять мои старые табели. Это письмо заслужило просторный металлический фон. Оно стало кульминацией всех моих усилий, всех школьных достижений. Именно об этом я мечтала столько месяцев назад. А теперь не понимаю, что здесь делаю.

Если бы Беа узнала про Бристон, она бы скрестила руки на груди и сказала: «Мир колледжем не ограничивается, знаешь ли». А потом начала бы перечислять знаменитых бизнесменов, которые либо бросили университет, либо вообще им пренебрегли. Беа всегда говорила, что пойдет тем же путем. Она надеялась, что ее каким-то образом заметят на Нью-Йоркской неделе моды, а потом она прославится и запустит собственную линию одежды. Она не silmang[36], каким считают ее умма и аппа. Она докажет, что родители ошибаются.

Бетани поворачивается, собираясь заглянуть в следующую по коридору комнату. Я так долго молчала, что она, видимо, решила, что я с прибабахом.

– Супер, – выдавливаю я со всей бодростью, на какую способна, – увидимся вечером.

И закрываю дверь, пока не успела облажаться еще сильнее.

Натянув толстовку, я сворачиваюсь в клубок и накрываюсь пледом. До тусовки у Бетани еще целых два часа. Можно созвониться с Эверет и Джиа и провести это время за выбором идеального сетчатого кроп-топа и джинсов бойфренда. Можно накрасить губы вишневым блеском, а ресницы – так редко используемой тушью. Можно включить самые модные хиты и начать вечер еще у себя в комнате.

Вместо этого я скроллю ленты соцсетей. Открываю пакетик «Читос», который упаковали для меня умма с аппой. Оранжевая пыль забивается под ногти.

Последняя фотография, выложенная Беа, – она в неоново-фиолетовых огнях ночного клуба в Пусане. Я помню ее. Лицо Беа наполовину во тьме. Она смотрит в сторону, на кого-то из друзей, ухмыляется, как будто это спонтанный снимок – но я-то знаю, что нет. Видно, что лямки черного топа впиваются ей в шею.

Беа не вылезала из инстаграма[37]. Если бы вы фолловили ее, вам бы казалось, что вы хорошо ее знаете – даже если это не так. Все время тусуется, модно одета, улыбается на пляже, икры в песке. Вы бы и не подумали, что не имеете ни малейшего представления о ее жизни.

Как-то раз Беа позвонила мне из Пусана без предупреждения. До того мы не разговаривали несколько недель. Как-никак, я была послушной девочкой. Если родители отвернулись от нее, то и я должна.

Она была пьяна. В четыре утра по корейскому времени. Похвалилась, что вернулась домой так поздно, потому что заключила с кем-то некую секретную бизнес-сделку. Имо куда-то уехала на все выходные вместе со своим книжным клубом, поэтому сестра была вольна тусоваться, сколько ей вздумается. Я сказала Беа, что приличные люди не заключают бизнес-сделки в четыре утра. Но она лишь посмеялась. Сказала, что собирались разойтись еще в одиннадцать, но было слишком весело. Мы придумали нечто волшебное, сказала она. Даже ее друзья впечатлились. И что же они, спросила я, не удосужились проводить ее до дома? Эти так называемые друзья? Неужели их не волнует, что по городу могут шастать маньяки? Меня такие мысли одолевали всякий раз, когда Беа тайком сбегала из дома. Сестра поджала губы и заявила: «Да ты ни черта не понимаешь», и сказано это было язвительным тоном. В тот день мы говорили с ней в последний раз.

Теперь я то и дело обещаю себе, что не буду больше заглядывать в ее инстаграм, а потом все равно возвращаюсь в ее святилище, как зависимая. То фото все еще там. Как и все остальные – все та же пара друзей на фоне клуба, океана, модных кварталов. Haejinloveslife и Carl_Kisses. Я думала о том, чтобы им написать. Спросить, почему они бросили мою сестру погибать в открытом море. Почему ни разу не позвонили, не написали, не прислали сообщения. Да ты ни черта не понимаешь. Эти люди провели с моей сестрой последние полтора года ее жизни. Я хочу узнать, что знают они.

Я по локоть в «Читос». Кладу телефон на кровать и прикрываю глаза на минутку, но проходят часы. Просыпаюсь я в десять тридцать. Бетани с подружками уже гуляют. Сквозь дверь до меня доносятся ухающие биты колонки и приглушенный смех. Я не спеша натягиваю джинсы и темно-синее бюстье – то, купить которое меня заставила Эверет, когда мы с ней ходили на сэмпл-сейл. Спасибо Эверет, что сподвигает меня покупать только нарядные вещи.

Поразительно, как тинейджеры способны набиваться по пятьдесят человек в одну комнатушку в общаге. Удивляет и то, что дежурная по общежитию не прикрыла эту лавочку. Бетани лавирует в толпе. Следит за тем, чтобы каждому достались и выпивка, и собеседник. А еще подводит людей к «бару» – облезлому письменному столу, на котором стоят пивные банки и гигантская ваза с загадочным красным пуншем. Один из парней-любителей-фрисби зачерпывает из вазы собственной кепкой.

Заметив меня, Бетани машет. Я видела статистику: пять процентов окончивших подготовительные курсы Бристона становятся стипендиатами Фулбрайта. Бетани умница и умеет заводить полезные связи. Ей успех гарантирован. Я наливаю себе пива в красный пластиковый стакан, чтобы не стоять с пустыми руками.

Все общаются. Если не общаются, то танцуют. Вернее, просто покачиваются, потому что в комнате битком. Я стою позади одной из девчонок с шарфами. Она болтает с другой девчонкой, на футболке которой написано «От оговорок по Фрейду никто не затрахован». Я, не сдержавшись, прыскаю. Другая Ариэль купила бы эту футболку в черном цвете и ездила бы в ней на дебаты, пока умма не сказала бы ей, что такое приличные люди не носят.

Несмотря на гремящую музыку, девчонка с футболкой по Фрейду слышит мой смешок. Она оборачивается и улыбается. Девчонка с шарфом делает шаг в сторону. Они впускают меня в кружок. Впускают меня в свой круг.

– Привет, – говорю я, – меня зовут Ариэль.

Девчонка с шарфом салютует мне стаканом.

– Сара.

– А я Сими.

Они обсуждали Эксплораториум. Это музей, в который они ездили на прошлой неделе, там куча всяких занятий и выставок на научные темы. Сими больше всего понравился биологический стенд о близнецах.

– Это, грубо говоря, такая мозаика, где перемешаны фрагменты лиц близнецов, – объясняет она, – что интересно, потому что они, хоть и ужасно похожи друг на друга, обладают собственными отличительными чертами.

– И правда очень интересно, – соглашаюсь я.

Сара радостно вздыхает. Делает глоток пива.

– Ну не классно ли, что мы можем обсуждать такие темы?

Она взмахивает ладонью с оранжевыми ногтями в мою сторону.

– Типа, я вижу, что тебе по-настоящему интересна тема близнецов с биологической точки зрения – в отличие от моих родителей, которые говорят: «Как мило, Сара» и переводят разговор на что-то скучное, вроде работы.

Я пожимаю плечами. Я без конца что-то рассказываю про науку Джиа и Эверет. И они всегда внимательно слушают. Эверет была в экстазе, когда я все уши им прожужжала про оральную, анальную и фаллическую стадии по Фрейду. Скорее всего потому, что ей нравилось произносить слово «фаллическая».

Сими рассказывает про своего четырнадцатилетнего брата, который выходит из комнаты, когда она упоминает в разговоре свой научно-исследовательский проект.

– Господи, да, – говорит Сара, вскидывая свой стакан с напитком. – Как-то раз я показала сестре фотографию мыши, над которой я проводила опыты, и она сказала, что ее сейчас стошнит.

Девчонки смеются, и я смеюсь с ними. У нас свой клуб для тех, у кого большие мозги и захватывающие исследования. Я делаю глоток пива, и оно кажется освежающим. Я внутри круга. Я – девчонка с голыми плечами, которая хихикает с подружками.

– Бр-р, братья и сестры, – говорит Сими. И обращается ко мне: – У тебя есть кто?

Я давлюсь пивом. Сими и Сара пристально смотрят на меня, пока я пытаюсь прокашляться. Лицо горит.

– Все хорошо?

Я киваю, несмотря на то что все еще не могу говорить. В комнате становится невыносимо. Ощущение собственного тела невыносимо. Я неосознанно поднимаю руку в жесте «Стоп, хватит, прошу, никаких больше вопросов». Сими и Сара отступают. Я оказываюсь за пределами круга.

Я мотаю головой. Наконец, обретя дар речи, я говорю:

– Простите, я, пожалуй, схожу к себе в комнату, водички глотну.

Сара сочувственно улыбается.

– Конечно.

Музыка пульсирует в висках. Я пробираюсь сквозь толпу вокруг стола с бир-понгом[38]. Девчонки о чем-то шепчутся, сидя на полу. Кепки в разводах пунша, липкие от пива дверные ручки.

Наконец-то я снаружи. Преодолев коридор, я отпираю дверь комнаты и падаю на кровать. Делаю глубокий вдох.

Сара и Сими – приятные девчонки. Острые на язык. У них на уме эксперименты и гипотезы. Они из моего племени.

Но в то же время нет. И здесь мне не место. Это не мой университет.

С каждой минутой я все четче это осознаю.

Я не на своем месте.

От кого: everetthoang24601@gmail.com 11:36

Кому:

arielunderthesea_29@gmail.com; jialee@leedumplinghouse.com

Тема: Новости о прослушивании!!!

ЛЕДИ, ЛЕДИ, ЛЕДИ,

Я пришла сообщить вам, что потрясла всех во время прослушивания. Просто шансов остальным не оставила. Мне даже аплодировали в конце! Мы все думали, что сегодня объявят дату повторного прослушивания, но Абель Пирс сказал, что «решение было принято единодушно» и повторное прослушивание не потребуется. РЕШЕНИЕ ПРИНЯТО ЕДИНОДУШНО. Не сомневаюсь, что они единодушно решили отдать роль Милли Диллмаунт мне.

К слову о Милли, наш дражайший режиссер так и не ответил на мое письмо. Наверное, суперзанят вышеупомянутым отбором актеров и репетицией хореографии. Абель говорит, что нам сообщат, как распределили роли, уже после репетиции, чтобы мы были «сосредоточены на происходящем». Думаю, он просто хочется убедиться, что мы потянем нагрузку, потому что в мюзикле полно чечетки. А еще он велел нам «мыслить нестандартно», потому что, цитирую, «В нашей постановке “Милли” это потребуется не раз». Так чтоооо, может, он все-таки прочитал мое письмо? Я, между прочим, подала кучу великолепных идей. Он, наверное, просто выбрать не может.

В ожидании, когда огласят актерский состав, я тут тусуюсь с Чейни. Отличный способ отвлечься. И да, Ариэль, прежде чем ты опять перейдешь к своим шуточкам, это тот самый чел, который похож на Гарри Стайлза. Но не сильно. Этот симпатичнее ;) И во время прослушивания он реально ПОГЛАДИЛ МЕНЯ ПО ЩЕКЕ. ПОГЛАДИЛ, говорю вам. Если уж это не доказательство, что он на меня запал, то я не знаю, что еще. Буду держать вас в курсе развития событий.

Обнимаюююю,

Эверет

13

Джиа

– Как думаешь, – спрашивает Акил, поднося к лицу картинку с ехидно ухмыляющимся Тогусой[39], – похож я на этого чела?

И старательно изображает его: ерошит кудри, чтобы те сбились на лбу, и делает ужасно свирепое лицо. Меня смешат ямочки у него на щеках и сутулая осанка.

– Если честно, – говорю я, – ты выглядишь так, будто у тебя запор.

– Какая дерзость! – пихнув меня, восклицает Акил. От одного лишь соприкосновения с его кожей у меня перехватывает дух. Я опускаю глаза и притворяюсь, что крайне заинтересована комиксами, что раскиданы по кафельному полу.

Меня очень удивило, что Акил согласился прийти – что он захотел прийти во «Дворец манги». Это мой любимый магазинчик с мангой – втиснутый в скопление ресторанчиков и сувенирных лавок, он кроется в подвале маникюрного салона. Полки в тесных коридорах забиты бесконечными рядами пестрых корешков, а витрина заполнена играми и экшн-фигурками в блестящих пластиковых упаковках. В глубине магазина сидят на ковре и рубятся в «Югио!»[40]. Мистер Кимура разрешает им часами торчать здесь. Это часть культурного кода – как и старики, что сидят подолгу у нас в ресторане, потягивая чай.

Я должна быть дома ровно через восемнадцать минут. Бабуле нужно попасть к врачу, и мама с папой хотят сходить вместе с ней, поэтому мне придется пару часов поработать хостес в ресторане. Если мне повезет, Сиси все это время просидит под тележкой с димсамами, играя со своими Барби, а потом там же и уснет. Я украдкой смотрю время на телефоне – семнадцать минут, сообщений нет. Никто не требует, чтобы я немедленно вернулась домой.

Акил отвлекается от чернильного лица Тогусы.

– Ты как? – спрашивает он. – Тебе пора?

Страничка манги рассекает мне палец, противная царапина на подушечке набухает кровью. Я сжимаю ладонь в кулак, и кровь растекается по складкам кожи. Акил хмурится, и я не могу понять, что именно его заботит – моя царапина или то, что я каждые пять минут смотрю на часы в телефоне.

– Пока нет, – отвечаю я. – Мне просто… Просто мне потом кое-куда надо.

– Куда?

Слишком расплывчатый ответ, знаю, но он сам сорвался с губ. На вопрос «куда?» ответить легко – я могла бы сказать «в Чайнатаун», где тележки с паровыми булочками и уткой в соусе хойсин, а очередь гостей тянется от стойки хостес до переулка между рестораном и мини-маркетом. Но потом вспоминаю девчонок из Фэрроу, их поджатые губы, брезгливые взгляды и отодвинутое в сторону блюдо с дамплингами. Интересно, думаю я, родители Акила тоже увидят во мне лишь девчонку в грязном фартуке, которая ходит в обычную школу и все ее будущее ограничивается стенами семейной забегаловки? В Фэрроу – это широкие деревянные лестницы и благотворительные вечера, где среди лотов – каникулы на Карибах и билеты на бродвейские шоу. Здешние выпускники поступают в университеты Лиги плюща, элитные либеральные колледжи или престижные художественные училища, если они талантливы, как Эверет. Я не чета будущим однокашникам Акила. А может, я не чета и самому Акилу.

Поэтому я отвечаю ему:

– В ресторан. Родители решили сводить нас с Сиси на ранний ужин.

Удивительно, как легко выходит соврать и как быстро грудь сковывает чувством вины.

Акил не замечает подвоха.

– А-а, – говорит он, – класс.

Он бросает книгу на ковер и растягивается на животе, его подбородок упирается в щеку Тогусы.

Я вдыхаю терпкий, волшебный запах старых книг и японских конфет. У меня есть еще несколько минут, и все остальное незначимо. Акил здесь, со мной, не в Фэрроу. Я проползаю вперед вдоль стеллажа, перебираю мангу на нижней полке и достаю выпуск «Стального алхимика».

– Моя любимая серия, – поясняю я Акилу, садясь рядом с ним. – У меня с собой, кстати, есть рисунок с Уинри Рокбелл. – Я достаю из рюкзака скетчбук и, полистав его, нахожу страницу, где изображена Уинри – глазастая, в своей фирменной зеленой бандане.

Акил осторожно обводит пальцем контур ее лица.

– Расскажи мне, кто она.

Я невольно расплываюсь в улыбке. Даже Ариэль и Эверет теряют интерес, когда я увлекаюсь рассказом об аниме. Я объясняю Акилу, что Уинри обожает механику, запах машинного масла – что она, по сути, гениальный конструктор и способна за считаные секунды собрать протез. У нее крутой нрав, но она добрая, упертая и одержимая своим делом; она из тех девчонок, что производят впечатление на других, что бы ни делали. И самое классное, что она обычный человек. У нее нет никаких суперсил – в отличие от большинства персонажей манги.

– Она офигенная, – все рассказываю я. – Стремится к своим мечтам, даже если придумала их спонтанно. Как-то раз она приняла у женщины роды. Целого ребенка приняла!

Тут до меня доходит, что я перегнула палку с подробностями, и лицо заливается румянцем – я приглаживаю челку к зардевшемуся лбу.

– Извини, я просто ужасно ее люблю. – Я вздыхаю. – Если бы я могла стать кем угодно в мире, то стала бы ей.

Акил с любопытством смотрит на меня.

– И что тебе мешает?

– В каком смысле «мешает»?

– Стать ей.

Я закатываю глаза.

– Ага, я просто возьму и волшебным образом без особых усилий овладею умением изготавливать протезы и принимать роды.

– Ну, уж не без особых усилий. – Акил встает и принимается расхаживать вокруг меня. – Но ты вполне можешь стать такой же умелой, как она. У тебя уже и фундамент для этого готов. У тебя крутой нрав, и ты добрая. Нужно просто остальные навыки прокачать.

Я морщу нос, и Акил хватает меня за руку и тащит по ковру.

– У меня ссадины будут, – смеюсь я.

Но Акил меня не слушает.

– Да ладно тебе, Джиа. Ты можешь стать кем захочешь. Например, хирургом – хотя, честно говоря, я бы не рекомендовал. Или всемирно известной художницей, поскольку у тебя явно талант к рисованию. Или даже, блин, механиком!

Он перечисляет разные профессии, поочередно принимая уморительные позы. Чем громче я смеюсь, тем больше распаляется Акил. Он восклицает: «Психологом!» и изображает, что садится на невидимый диван с блокнотом. А, присев, заваливается назад.

– Акил, стой…

Акил врезается спиной в стеллаж, и его футболка задирается. Десятки книг слетают с полок и приземляются на пол с громкими шлепками. Моя Уинри оказывается погребена под горой смятой манги.

– О боже, – тонким голосом произносит Акил.

Ребята, игравшие в «Югио!», поправляют очки и глазеют нас из другого угла магазина. Пацан в поло, из которого явно вырос, качает головой.

– Мистер Кимура вас прибьет.

Акил вновь принимается расхаживать кругами – на сей раз по другой причине.

– О боже, – твердит он. – Блин, блин, блин, блин, блин.

Я поднимаюсь с пола и осторожно переступаю через книжные завалы.

– Эй, – говорю я ему – у него даже воротник взмок, – все нормально. Я все соберу.

И наклоняюсь, но Акил отпихивает меня в сторону.

– Нет, – заявляет он, – это мне разгребать. Мне правда очень, очень жаль. Это твой любимый магазин, а я тут взял и устроил цирк. Мама всегда так говорит – что я устраиваю цирк. Прости меня.

Он начинает торопливо подбирать книги и громоздить томики один на другой.

– Я не знаю, в каком порядке их складывать. По алфавиту? Или по жанру? Блин, половина вообще на японском. Окей, ладно, я просто…

– Акил. – Я кладу ладони ему на плечи и крепко их сжимаю. – Все в порядке. Ничего страшного.

Наконец Акил замирает, стопка книг подрагивает у него в руках. Глаза на мокром месте. Я кивком указываю на мистера Кимуру – он прижимает телефон к уху плечом и даже не догадывается о произошедшем.

– Смотри, он ничего не заметил.

Акил смотрит туда же, куда и я: мистер Кимура громко сообщает жене, что на ужин хочет торикацу. В магазинчике тихо – слышны только его голос и шорох игральных карт. Акил уже не такой бледный и дышит спокойнее.

– Тебе легче? – шепотом спрашиваю я.

Акил кивает.

– Да, – отвечает он, – прости. Иногда я просто… паникую.

И смущенно опускает взгляд на охапку манги, которую все еще держит.

– Не волнуйся, все хорошо, – говорю я.

– Ладно, – шепотом соглашается он.

– Ладно.

Я инстинктивно дотрагиваюсь до его манжеты. Мы стоим так близко друг к другу, что я чую запах его солнцезащитного крема и вижу россыпь веснушек на носу. Акил кладет свою ладонь поверх моей. На один невозможный миг я задумываюсь: может, он меня поцелует? Если да, то будет ли это странно? Или чудесно? В последний раз я целовалась в средней школе – с Харви Миллером, когда мы играли в «бутылочку». Едва ли это считается. Надо было подготовиться – потренироваться с подушкой или посмотреть дурацкие туториалы, которые мне вечно навязывает Эверет. Можно было бы сделать выводы на основе нашего совместного времяпрепровождения: Акил настаивал на походе на фермерский рынок, купил мне упаковку помидорок черри, по первому же зову примчался во «Дворец манги». Тишина проедает дыру мне в сердце. Эверет и Ариэль были правы. Возможно, я и правда нравлюсь этому смешному красивому мальчишке. Я. Никто по имени Джиа Ли.

И тут он делает шаг назад. Кладет книги на пол.

– Уже почти полпятого. Тебе же пора, да?

– Ой, точно, – вспоминаю я – из-за всех этих книг я забыла о времени.

– Пойдем, я тебя провожу.

Когда мы выходим на улицу, над стеклянной дверью звенит колокольчик.

– Я тебе напишу, когда буду дома, – говорит Акил.

– Окей, – откликаюсь я, едва понимая, что происходит.

Локоны падают Акилу на лоб, и он резко втягивает воздух, будто собирается что-то сказать. Но в итоге просто машет мне на прощание и возвращается в магазин. Я оцепенело стою посреди улицы, жалея, что не обладаю отвагой Уинри.

В следующий раз, обещаю я ей. В следующий раз я буду смелее.

От кого: arielunderthesea_29@gmail.com 14:48

Кому:

jialee@leedumplinghouse.com; everetthoang24601@gmail.com

Тема: Я соскучилась ♥

Д и Э,

Отправляю вам письмо, чтобы вы перестали спамить меня сообщениями. Хаха. Ужасно по вам соскучилась. Настолько, что готова лепить по 1000 дамплингов каждый день с пяти утра до конца жизни, если вы там тоже будете. Да, я серьезно. Джиа, передай родителям, пусть готовят для меня рабочий контракт.

Сегодня на практическом занятии по психологии мы полтора часа наблюдали за группой детсадовцев через непрозрачное стекло. Технически, мы проводили эксперимент, выполняемый путем наблюдения за распределением гендерных ролей в играх, но на самом деле мы просто смотрели, как они катаются по полу и кидаются куклами. Я им почти позавидовала – дико, да? Хочу быть малышкой. Не думать ни о чем, кроме выбора игрушки. У них такая простая жизнь. И счастливая.

В общем, теперь я хочу знать, как у вас дела. Эверет, мне не терпится узнать результаты прослушивания. Напиши, ответил ли Абель на твое письмо. И Джиа, то загадочное сообщение про Акила и магазин манги требует пояснений! Жду полного отчета обо всем произошедшем.

Целую,

Ариэль

14

Эверет

Позапрошлым летом мои придурочные братья ни с того ни с сего арендовали частный самолет и заставили пилота-студента доставить нас из Нью-Йорка на Бермудские острова. Звучит это, конечно, изумительно, но на деле оказалось адски страшно. Мы втроем втиснулись на два кожаных сидения, парни залили пивом весь ковер, меня укачало, и я обблевала свои белые кеды «Сен Лоран». Поскольку братья мои те еще трусы, они позвонили маме с папой, как только мы приземлились, и родители, естественно, приказали нам немедленно лететь назад. Так что все мои впечатления от Бермудов – это пара пальм, раскачивающихся над летным полем. Потрясающе.

Прошлым летом на Арубе Итан и Шон уговорили меня понырять вместе с ними с наполовину заполненным аквалангом. Я, конечно, увидела тонну рыбы и, предположительно, обломки древнего легендарного корабля, но при этом чуть не погибла. Поверьте на слово, всплывать к поверхности с пустым баллоном, в протекающих очках – это удовольствие ниже среднего. Парни ржали как ненормальные. Сказали, что такое приключение я запомню навсегда. Что этот опыт станет самым захватывающим эпизодом в моей жизни.

И, как обычно, ошиблись. Перелет на Бермуды – далеко не самое захватывающее приключение в моей жизни. Риск утонуть во время ныряния – тоже совсем не захватывающая история.

Самое увлекательное свое приключение я проживаю прямо сейчас. Мчусь наперегонки с сорока пятью нервными подростками по тропинке шириной в три фута, которая ведет к большому кирпичному зданию. Что там, в этом здании? О, всего лишь очень-очень пугающий листок бумаги. Список с актерским составом мюзикла.

На Валери юбка в пайетках, которые отражают лучи вечернего солнца и слепят меня, поэтому я отстаю. А нужно держаться наравне со стаей.

– Можешь пойти слева? – прошу я Валери.

Но она лишь пихает меня в плечо и, перекрикивая толпу, орет:

– ЧТО?

– Сдвинься влево, – повторяю я, – будешь в тени меня.

Валери как вкопанная останавливается посреди дороги, от чего девчонки, которые мчатся следом, валятся на нас, как домино. Со всех сторон вопят. Хуже, чем на концерте-реюнионе с песнями из «Злой»[41].

– Эверет, – говорит Валери, – я тебя обожаю, но стоять в твоей тени не собираюсь.

– Да нет. – Я хватаю Валери за голову и твержу ей прямо в ухо: – Я имела в виду, что твои пайетки – ПАЙЕТКИ – блестят на солнце и слепят меня. Можешь просто пойти слева? Нет, СЛЕВА… И тогда мы… Прекрати толкать меня, София, я ИДУ… Пойдем быстрее. Понимаешь?

Ничего она не понимает.

Я решила, что те, кто отвечает за подбор актеров, – еще большие любители драмы, чем студенты. Обычно список актеров вывешивается рано утром или посреди ночи, и студенты подходят взглянуть на него по мере того, как проснутся. Но нет, Абель Пирс взял и отправил нам в пять вечера письмо с сообщением, что двери театра откроются ни раньше, ни позже, а ровно в шесть. На часах пять пятьдесят девять. Готова поспорить, режиссерская команда сейчас подглядывает за нами в окно и хихикает.

Первая волна полных надежды подростков прорывается сквозь двойные двери и рассеивается по вестибюлю. Я оглядываюсь. Чейни плетется в хвосте толпы, что движется за мной, он как минимум в двадцати футах от замыкающих процессию девчонок. Хорошо, наверное, когда не сомневаешься, что взял главную роль. В этой постановке всего шесть мужских персонажей, и Чейни поет намного лучше остальных парней. Небось, спокоен как удав, идет и ухмыляется, наблюдая, как мы мчим со всех ног. Это ужасно раздражает и в то же время ужасно сексуально.

Мы с Валери наконец-то оказываемся внутри. Саранча роится вокруг листа со списком. Я беру Валери за руку и начинаю прокладывать путь сквозь толпу.

Поначалу я ничего не могу различить. А потом – София стоит вцепившись мне в плечи, Валери упирается подбородком мне в макушку – все-таки вижу. Черным по белому посередине листа.

ЧИН ХО – ЭВЕРЕТ ХОАНГ.

Чин. Хо.

Чин Хо – один из двух приспешников миссис Мирс, которые помогают ей заманивать белых девушек в рабство.

Чин Хо – китаец.

Чин Хо едва способен связать по-английски пару слов – и те звучат ломано и нелепо.

Чин Хо – не Милли Диллмаунт.

Валери бросается за меня с объятиями, и я задыхаюсь в ее кудрях и духах из магазина «Для душа и души».

– Я – МИЛЛИ! – визжит она.

И скачет как ненормальная, а все девчонки резко оборачиваются к ней, словно только что узнали: Валери – королева Волшебной страны мюзиклов, и все они – ее прислужницы. Я снова смотрю на лист. Там так и написано.

МИЛЛИ ДИЛЛМАУНТ – ВАЛЕРИ ДЖОНСОН.

ДЖИММИ СМИТ – ЧЕЙНИ УИТАКЕР ЭЛДРИЧ.

– Поздравляю, – выдавливаю я, а в голове гудит. Осматриваю вестибюль в поисках Абеля Пирса. Бородатого мужчину в толпе девчонок-подростков должно быть не трудно заметить.

Но Абеля Пирса, как любого мудрого режиссера, нигде не видать. Наверное, сидит у себя в кабинете. Я пробираюсь мимо хлещущих волосами девиц, королей караоке к хвосту толпы. Там Чейни, с бездумным видом разглядывает потолок. Заметив меня, он машет рукой.

– Ну что, теперь можно звать тебя Милли?

Я ничего не отвечаю. Просто иду вперед по коридору, пытаясь вспомнить, который из одинаковых кабинетов принадлежит Абелю. А потом вижу его самого. Мужчину вдалеке, который сидит в своем вращающемся кресле.

Я сплевываю волос Валери и стучусь в дверь. Абель Пирс машет мне: заходи.

– И снова здравствуйте. Немного нечестно с вашей стороны не дать мне спрятаться как следует, мисс Хоанг.

– Да вы всегда в одном и том же месте прячетесь, – отвечаю я, старательно изображая, что вовсе не запыхалась на пути сюда.

Абель Пирс качает головой и усмехается себе под нос.

– Чем могу вам помочь на сей раз?

Мне стоило бы подготовить что-то типа речи, как в прошлый раз. Но внутри только крутится: «Я не Милли Диллмаунт. Я не Милли Диллмаунт. Я не Милли Диллмаунт».

Поэтому я говорю первое, что приходит на ум:

– Я видела список с актерским составом. Там написано, что я – Чин Хо.

Абель выгибает бровь.

– Все верно.

Хорошо справляешься, Эверет. Пятерка с плюсом тебе. Капли пота из подмышек сбегают вниз по телу. Я прижимаю локти к бокам, пытаясь их остановить.

– Э-м-м, да, – говорю я. – Окей. Я просто… Я думала, мое прослушивание… Мне нужно было сделать что-то иначе?

«Чтобы получить роль Милли», – хочется добавить мне, но оба мы знаем, что вслух я такое не скажу. На прослушивании я выступила просто отлично. Лучше, чем когда-либо, если уж честно. Пела чисто, прекрасно брала высокие ноты, заполняла голосом комнату, как и учила меня преподавательница по голосу. Я видела его лицо. Видела лица их всех. Неужели мне почудилось, что они были впечатлены? Неужели я где-то дала петуха?

Абель Пирс подается вперед, его клетчатая рубашка сминается на поясе.

– Эверет, вы получили ту роль, которая вам подходит, – говорит он. – И вам стоило бы этому радоваться.

Он считает, что мне подходит роль китайца-приспешника в аляпистом красном жакете и конической шляпе, который поет об американской мечте на смеси паршивого английского и китайского. Я вдруг вспоминаю, что он так и не ответил на мое письмо со списком моих идей насчет образов Чин Хо, Бун Фу и миссис Мирс, письмо, озаглавленное «Мысли на тему американцев с азиатскими корнями», будто это школьное эссе, а не короткое послание режиссеру в летнем лагере.

– Вы получили мое письмо? – спрашиваю я. – С моими идеями? О которых мы говорили в прошлый раз, помните?..

– Помню.

Я оживляюсь.

– Здорово. Насчет миссис Мирс, Чин Хо с Бун Фу и прочего – как вы думаете…

– У вас были хорошие идеи, мисс Хоанг. Мне импонирует ваше неравнодушие. Но я все же предпочту сохранить дух истории, который близок к тому, что был создан Диком Сканланом и Ричардом Моррисом.

– Ага, – только и способна ответить я. Такое чувство, будто на грудь мне только что приземлилось огромное пианино. – Ясно.

Надо было послушать Ариэль. Вчера она ответила на звонок (вот это поворот), и мы проговорили минут десять, и Ариэль предложила мне напомнить о своем письме. Велела написать некое элегантное объяснение, почему мюзикл нуждается в переосмыслении. Сказала, чтобы я продавила свои идеи. Но мне никогда прежде не приходилось продавливать свои идеи с мисс Геринджер – ни тогда, когда мы ставили «Компанию», ни с «Кабаре», ни даже с «Каруселью»[42]. Как бы Ариэль поступила сейчас?

Я с трудом подбираю слова.

– Просто… Чин Хо – китаец. Я не говорю ни на путунхуа, ни на кантонском. Понимаете, у меня вьетнамские корни. И я просто, ну, не уверена, смогу ли убедительно сыграть эту роль.

И тут Абель Пирс поднимается с места и скрещивает руки на груди.

– Мисс Хоанг, – говорит он, – вы предпочли бы выступать в кордебалете?

Кажется, я сейчас рассыплюсь на тысячу кусочков и усею весь пол у него в кабинете.

– О нет, я, конечно, очень благодарна за роль – правда, спасибо. Я просто…

– Чудесно. – Пирс выходит из-за стола и открывает передо мной дверь. Меня накрывает мощным дежавю. – Тогда поздравляю. Пойдите, отпразднуйте это с остальными актерами.

И так я вновь оказываюсь в коридоре и застываю там, не способная сдвинуться с места. Как в игре «Морская фигура, замри!» во время занятия по импровизации – только здесь я играю в нее одна.

Постепенно меня отпускает. Я – не Милли. Через пять недель вместо платья Милли я надену атласный жакет в ненастоящих китайских иероглифах из пошивочной мастерской и прилажу на лицо усы, которые наверняка остались с прошлогодней постановки «Продавцов новостей»[43]. Притворюсь, что говорю на чужом азиатском языке, хотя не знаю даже собственного.

Я вновь и вновь, как сцену из кино, проигрываю в голове реакцию Абеля – скрещенные на груди руки, уклончивый ответ, мое письмо, которое наверняка отправилось в «корзину». Теперь все понятно. Абель Пирс и не планировал использовать мои идеи. Он с самого начала не собирался ничего менять.

И тут меня накрывает ужасным осознанием. Вернувшись домой, я не смогу показать Джиа запись со спектаклем и напотчевать ее рассказами о том, почему тут повела себя так, а не иначе. Каково ей будет при виде лучшей подруги, которая изображает жалкого китайца? Что, если мы будем смотреть запись у нее дома и в этот момент в комнату войдут ее родители и подумают: «Что за жуткие подружки у моей дочери?» И это будет вполне справедливо.

К глазам подступают слезы, и я утираю их. Вот ведь плакса.

Вернувшись к списку, я обнаруживаю, что все уже разошлись – оно и к лучшему, если честно. Мне хочется порадоваться за Валери, но прямо сейчас я предпочту обойтись без ее счастливых воплей и хороводов с хлещущими волосами девицами во дворе театра. Да, актерство – моя любовь, но все же не до такой степени.

По пути обратно в общагу меня окутывает духотой. Зачем я притащилась в Огайо? Это мир мошкары и кукурузы, а не девушек, подобных Эверет Хоанг. Мое место – в Линкольн-центре, где, переходя дорогу на Шестьдесят Шестой, тебе улыбаются балерины из «Джульярда», где режиссеры густо подводят глаза и носят броские серьги, где нет стариков-пустозвонов и соседок из Южной Дакоты, ворующих у тебя роли.

О, Эви, моя примадонна, говорила мама всякий раз, когда я заходилась такими громкими рыданиями, что будила соседей, или изрисовывала стены восковыми мелками. Что имелось в виду: прекрати истерику, успокойся, веди себя как взрослая.

Нужно вести себя как взрослая. Мне уже семнадцать лет. Поднимаясь на свой третий этаж, я стараюсь не думать о том, как на высокой ноте у Валери сорвался голос и что она теперь будет целовать Чейни вместо меня; о том, как я была уверена, что роль достанется мне. Не сомневалась ни секунды.

– Ты пришла! – Не успеваю я и шага сделать в комнату, как ко мне бросается Валери.

Всюду люди. Сидят у меня на кровати. Поют из шкафа «Забудь этого парня». Окна запотели, в стаканах спиртное.

– Время-то всего шесть часов! – кричу я Валери, которая вовсю хлещет выпивку. – Еще и солнце не село.

– Да брось, Эв, мы же празднуем! – Она одаривает улыбкой и кружит вокруг меня в танце.

– Где ты выпивку достала?

– Да просто коменданта подкупила. – Валери подмигивает мне и манит к себе Чейни. – Мой главный герой!

И со смехом бросается к нему на грудь. Чейни аккуратно отодвигает ее в сторону и берет с тумбочки две рюмки.

– Кажется, тебе нужно выпить, Хоанг.

– Да неужто?

– Да. – Чейни обхватывает меня за талию свободной рукой и притягивает к себе. – Обязательно.

Валери забирается на мою кровать прямо в кроссовках и скачет на ней, распевая: «Дай мне, дай мне»[44].

Я закрываю глаза и опрокидываю рюмку в себя.

Групповой чат в мессенджере

Эверет:

Эййййййй девчонки я вам говорила как вас люблю

Эверет:

хехе это из песни

Эверет:

из песни же да?

Эверет:

аа НЕТ, я вас люблю, любовь еще быть может!!! вот оно

Эверет:

короче я не люблю никого КРОМЕ ВАС

Эверет:

правдааа

Эверет:

милли отстой мужики отстой родители отстой

Эверет:

ВЫ ЛУЧШЕ ВСЕХ

Эверет:

вы дарите мне счастье когда вокруг сено

Эверет:

то есть не сено

Эверет:

должно быть другое слово но это лучше

Эверет:

СЕРО

Эверет:

вау я королева стихов

Джиа:

Привет, о боже! У тебя все хорошо?

Эверет:

О чем ты ваще у меня все зашибись

Ариэль:

Эверет, ты пьяна. Хочешь, созвонимся?

Эверет:

У МЕНЯ СЕ КЛАССНО

Ариэль:

У тебя сейчас точно не все классно.

Джиа:

Ты не получила роль Милли??? Ох, мне так жаль, Эверет

Эверет:

Я ЧИН ХО

Ариэль:

Кто такой Чин Хо?

Эверет:

ГОВНА

Джиа:

??

Эверет:

КУСОК

Ариэль:

Ох, все понятно.

Джиа:

Абель ответил на твое письмо?

Эверет:

ХАХАХАХАХАХА

Ариэль:

Восприму это за «нет». Эв, пойди воды попей

Эверет:

водки

Джиа:

Нет, хватит водки

Ариэль:

Да, это так себе идея.

Джиа:

Найди пустой стакан и налей в него воды, Эверет

Ариэль:

Да, поддерживаю

Джиа:

Эверет??

Ариэль:

Ты тут?

15

Ариэль

Даже через зернистый экран телефона я вижу, как блевотина Эверет кружится в стоке. Сама Эверет кое-как примостила нас к бутылке со средством для умывания, и теперь нам открывается мутный вид на ее французские косички и желтые разводы в унитазе. Джиа старательно сдерживает рвотные позывы. Она по уши закутана в плед.

– Вот, молодец, – говорит она, – избавь свой организм от этой гадости.

Мне хочется потрогать кожу Эверет. Убедиться, что та не синюшная и не слишком бледная. Что Эверет не холодно. Что ей не нужно в больницу. На экране телефона она кажется нормальной, но судить так все равно сложно. Кто-то с той вечеринки должен был за ней присмотреть. Например Чейни, который сумел влить в нее пять рюмок, но, видимо, не удосужился разгрести последствия.

Эверет наживает кнопку смыва и упирается лбом в стульчак.

– Уф-ф, – стонет она, – голова сейчас просто лопнет.

– Рядом с тобой бутылка воды, Эв, – инструктирует ее Джиа. – Слева от тебя. Нет, с другого лева. Вот, умница.

Я бросаю на Джиа благодарный взгляд. У этой девчонки терпения не меньше, чем у самого доброго воспитателя детсада.

Мы наблюдаем за Эверет: она возится с крышкой бутылки, крутит ее туда-сюда и наконец заливает воду в приоткрытый рот. Жидкость течет по подбородку. Эверет сглатывает и делает еще попытку.

С Беа такое тоже бывало. В обнимку с унитазом. Майка в пятнах от текилы и сока неизвестного происхождения. Она хлебала воду и сплевывала ее. Когда Беа училась в старшей школе, у меня был целый алгоритм действий. Я дожидалась момента, когда щелкнет входная дверь. Сбрасывала одеяло, на цыпочках спускалась в прихожую и затаскивала сестру в ванную, стараясь не разбудить при этом умму и аппу. После того как Беа исторгала из себя все, что могла, я как собаке закладывала ей в рот «Адвил»[45] и заставляла запить его стаканом воды из-под крана. Я знала, какие из ее салфеток для снятия макияжа дорогие и какими можно отереть потекшую тушь с ее щек. Когда Беа в конце концов заползала в постель, я не упускала возможность отчитать ее, пусть и знала, что она уже почти спит. Мне непременно нужно было оставить за собой последнее слово. Нужно было напомнить, что ей следует вести себя лучше – как я.

– Ариэль, у тебя все нормально?

Голос Джиа звучит добро, но устало. Я вижу ее в голубом отсвете экрана – лоб нахмурен.

– Ой, – отвечаю я, – да. Прости.

Я перевожу взгляд на Эверет, которая зевает и тянется к штанге для полотенец. Кажется, она уже не такая бледная.

– О чем ты там задумалась? – спрашивает Джиа. – Ты как будто отлетела куда-то.

– Ни о чем, – говорю я, а потом, вспомнив свое так и не отправленное письмо, взволнованные сообщения от девчонок, замолкаю. – Вообще-то о Беа.

Джиа понимающе улыбается.

– Она тоже умела повеселиться, да ведь?

Да. По крайней мере, мне так кажется. С той вечеринки у Бетани я вновь и вновь заглядываю в инстаграм[46] Беа. Раньше я открывала его раз в неделю, но теперь ловлю себя на том, что всматриваюсь в застывшее лицо сестры несколько раз в день. Изучаю топ в цветочек на завязках, которого не видела среди ее вещей. Приближаю фото, где Haejinloveslife непринужденно обнимает ее за талию. И то, где после ночного загула голова Би покоится на коленях у Carl_Kisses. В мозгу вспыхивает воспоминание о нашем последнем разговоре. То, каким едким стал ее тон, как глаза превратились в щелочки. Да ты ни черта не понимаешь. Чего я не понимаю, Беа? Что ты скрывала?

Эверет чем-то гремит и поднимается на ноги. Ее немного покачивает, но она, сжимая в руке бутылку с водой, все же выпрямляется. Берет телефон с импровизированной подставки в виде флакона со средством для умывания.

– Я скучаю по Беа, – заявляет Эверет – это ее первая связная фраза за весь вечер.

Спотыкаясь, она выходит из ванной и плетется к своей комнате в общаге. Мы смотрим, как она открывает дверь и падает в кровать. Постель шуршит – Эверет переворачивается на спину.

Теперь я слышу только дыхание Джиа. Ночные шорохи. Место, где должна быть Беа, город, из которого она бежала. Она повеселилась будь здоров, но мне бы хотелось, чтобы ей досталось больше веселья. Я бы отдала все свои награды и стипендии, лишь бы соскребать ее с пола день за днем, пока мы обе не превратимся в морщинистых тетушек в пластиковых козырьках.

– Беа, – сквозь сон печально вздыхает Эверет.

– Да, – шепчу я. – Я тоже по ней скучаю.

16

Джиа

В последний день июня Чайнатаун переполняется людьми. К ларьку с бао с уткой и тележке мистера Жанга тянутся длиннющие очереди, которые сливаются друг с другом. Мейн-стрит кишит студентами, которые разъезжаются по домам на время летних каникул, туристами, что делают заказы на неуверенном английском, и местными жителями с авоськами, набитыми замороженными дамплингами. Над городом поднимается марево, исходящее из вентиляционных шахт, и покрывает кожу влажной пленкой конденсата.

Маму с папой все это не смущает. Они загоняют внутрь клиентов, как свиней на скотобойню, заталкивают их за столики с диванами и наспех расставленные раскладные столы, втиснутые между огромными вентиляторами и кухней.

Я все еще зеваю после бессонной ночи, проведенной за видеозвонком с беспомощной Эверет. Когда я тихонько спускаюсь в кухню, чтобы взбодрить себя кофе и яичной тарталеткой[47], папа вручает мне стопку меню и показывает на семью с тремя орущими детьми.

– Отнеси им меню, – приказывает он.

– Но мне надо обратно. Я присматриваю за Сиси и бабулей, – возражаю я, а голова идет кругом, потому что в ресторан заходит еще одна компания из пяти человек.

Папы уже нет рядом – он пробирается к кухне сквозь столпотворение.

– Десять минут. – Он бросает на меня взгляд. – Чтобы твой ресторан был успешен.

Я не упускаю ни слова. Твой ресторан. Не его, не мамин.

Меня хватает за локоть Дженис, одна из десятка официанток, которых принудили здесь работать родственники: ее дядя – повар у нас на кухне.

– Твой папа сегодня в режиме босса, – хихикает она.

Я стону.

– По шкале от одного до пяти? Где пять – просто кошмар.

– Сто. А еще ведь даже не полдень.

Дженис огибает лоток с шумаи[48], а я, прижав меню к толстовке, направляюсь к орущим детям. У их родителей обреченный вид. Отец залипает в телефон.

– Добро пожаловать в ресторан дамплингов «У Ли», – говорю я с профессиональной доброжелательностью официантки, раздаю меню и притворяюсь, будто стекла вовсе не вибрируют от крика детишек.

Отец не отрывает взгляда от экрана, его жена принимается изучать меню. Кто-то в подсобке ругается по-кантонски, и до меня доносится перепалка на повышенных тонах, за которой следует пронзительный вопль. Я понимаю, что это мама, еще до того, как замечаю мелькание ее блузки за кухонной занавеской.

– Простите, – бросаю я и пробираюсь между блюдами с димсамами и чайниками, из которых плещет чай.

Добравшись до занавески, я оттягиваю ее и заглядываю в кухню. Мама расхаживает туда-сюда перед толпой официантов. Лиззи, старший повар в смене, манит меня внутрь: зайди, чтобы клиенты не видели. Не успеваю я спросить, что тут происходит, как она оказывается рядом и жарко шепчет мне на ухо:

– Сломалась.

– Что сломалось?

А потом сама все вижу: папа лежит на полу под промышленной пароваркой для димсамов и тычет палочкой ей в дно. В кухне висит облако кисловатого пара. Официанты и повара сгрудились вокруг папы.

Я качаю головой.

– Не понимаю, – говорю я. – Она же только что работала. У нас там столько еды на очереди. Куча народу в зале. Как она могла взять и сломаться?

Знаю, я задаю очевидные вопросы, на которые нет ответов, поэтому мне никто не отвечает. Папа все тычет палочкой в дно пароварки, словно где-то там есть кнопка, которая заставит машину заработать вновь. Мама прекращает расхаживать взад и вперед и начинает кричать, переходя с путунхуа на кантонский, и я едва ее понимаю. Я стараюсь успокоить ее, но она как безумная тычет пальцем в свой мобильник.

– Звони ремонтнику, – настаивает мама, и ее английский звучит ломано, словно она забыла половину алфавита. С ней всегда так, когда она нервничает.

– И что мне ему сказать? – Я силюсь понять, как описать тщетные папины попытки вернуть пароварку к жизни с помощью палочки.

Мама сует телефон мне под нос.

– Ремонт-ник, – она все тычет пальцем в экран.

Как любая дочь иммигрантов и будущая владелица ресторана, я повинуюсь. Пока Бинг оттирает растительное масло с брюк, а Дженис носится между кухней и залом с ни о чем не подозревающими гостями, я торопливо забиваю в Гугл «мастер по ремонту Квинс». Вскоре выясняется, что промышленную технику чинит один человек на весь район. Я набираю номер, и на звонок отвечает скрипучий, усталый мужской голос.

– Центр ремонта «Фьюжн», – говорит мастер. – Чем могу помочь?

Я вспоминаю, до чего ненавижу говорить по телефону. Но родители выжидающе смотрят на меня – в окруженных морщинками папиных глазах светится надежда, что ему не придется до скончания веков торчать под днищем сломанной пароварки, мама стоит, сложив ладони у груди, и безмолвно молится, чтобы ремонт не обошелся в целое состояние. Я стараюсь говорить так, чтобы в моем голосе не проступал испытываемый мной ужас.

– У нас сломалась промышленная пароварка для димсамов, – начинаю я. – Не знаю, как это произошло, но теперь в ней, кажется, не включается газ.

Мужчина из центра ремонта «Фьюжн» задает мне несколько вопросов о резервуарах для воды и нагревательных трубах. Папа отвечает по-кантонски, я, будто военный корреспондент, перевожу его слова на английский. Я слушаю, как мастер лопочет о температурных датчиках, газоотводах и горелках. И в конце концов вычленяю слова, которые понимаю: Маловероятно. Вероятно, починка не поможет. Новая пароварка.

– Нет, – повторяю я, – нет-нет-нет. Нам это не по карману.

Мама щиплет меня за локоть. Она ненавидит, когда я говорю другим, что нам что-то не по карману, даже если это правда. Папа жестом велит мне продолжать разговор.

– Во сколько это нам обойдется? – спрашиваю я.

Мужчина из центра ремонта откашливается.

– Ну, есть хорошая новость: мы можем связать вас напрямую с отделом продаж, и вам не придется искать технику самим. Но если работа вашего ресторана завязана на этом агрегате, то это обойдется примерно в восемь тысяч долларов.

– Восемь. Тысяч. Долларов?!

В кухне тут же поднимается гвалт, подошвы лоферов скрипят по плитке, со всех сторон верещат на китайском.

– Да, – подтверждает мужчина на том конце линии. – Соединить вас с отделом продаж?

Я беспомощно смотрю на родителей. Восемь тысяч долларов – это больше трех месяцев арендной платы. Это врачебные консультации для бабули, зарплаты сотрудников и куча денег, которой я не видела ни разу в жизни за все свои семнадцать лет. Но без пароварки от ресторана почти ничего не останется. Димсамы – это больше половины нашего меню. Я слышу, как за стенами кухни скрипят колеса передвижных лотков. Скоро у нас закончатся яичные тарталетки, ло май гай[49] и дамплинги, и нам придется на входе разворачивать посетителей.

Папа выбирается из-под пароварки, помогая себе палочками, и поднимается на ноги. Он подзывает нас с мамой к себе, и мы заходим в холодильную комнату.

– Подождете пять минут? – спрашиваю я у работника центра ремонта «Фьюжн». – Я не вешаю трубку.

– Конечно, – говорит он. – Подожду.

Я нажимаю «Отключить звук» и вслед за родителями захожу в холодильную комнату. Мы никогда здесь не бываем, особенно все вместе. Холодильная комната – для замороженных продуктов и официантов-подростков, которые тайком пробираются сюда пообжиматься. Я так и вижу, как все сотрудники льнут к двери, когда та захлопывается за нами.

– Пароварка жизненно важна, – шепчет папа. – Без нее у нас, считай, нет ресторана.

Мама соглашается. Они обсуждают банковские счета, переводы и прочие взрослые дела. Поначалу я гадаю, зачем я вообще здесь, но потом до меня доходит: я унаследую этот ресторан. И должна участвовать в принятии решений. Наконец родители поворачиваются ко мне с мрачными лицами.

– Это тяжелое решение, – говорит папа, – но без жертв не обойтись.

– Что такое? – спрашиваю я. – Чем мы должны пожертвовать?

Мама с жалостью смотрит на меня, словно я только познаю истинное устройство мира.

– Работниками, – говорит она. – Нам придется уволить несколько человек.

Июль

17

Эверет

Я переписываюсь с Джиа, которая рассказывает нам с Ариэль о катастрофе с пароваркой в ресторане, и тут меня в плечо толкает Рэй.

– Так-так-так, кто это у нас тут, неужто сама королева шотов? – хихикает она.

Возможно, я и правда немного перепила прошлой ночью. Если перебрать веселый хоровод воспоминаний, смутно всплывают разные эпизоды: я блюю в мусорное ведро, я танцую на комоде и ору: «Отсоси, Абель Пирс!» Гордиться тут нечем. Но, послушайте, на дворе новый день, и сегодня все-таки первый день репетиций. Начну с чистого листа. Буду тупо игнорировать все эти шепотки, вроде «Эверет у нас знает, как гульнуть от всей души» и «о господи, она в этой же футболке была в пятницу? Как ей удалось рвоту отстирать?» (Молния: это не та же футболка – у меня есть несколько похожих остромодных топов.)

– Ты была просто умора, – выразительно произносит Рэй, будто подражая Реджине Джордж из «Дрянных девчонок».

– Ясно-понятно.

Я перебрасываю хвост через плечо, спускаюсь по лестнице и устраиваюсь рядом с любимым парнишкой, у которого такие симпатичные ямочки на щеках. К счастью, он даже не думает напоминать мне о моих пьяных выходках.

– Классно выглядишь, Хоанг, – шепчет Чейни.

Я торжествующе улыбаюсь самой себе. Значит, он заметил. На мне любимый сиреневый топ-труба и черные легинсы. Через несколько недель мне предстоит вырядиться в китайца из 1922 года, придуманного белым мужчиной из 1967 года, но по крайней мере сейчас можно одеться во что-то сексуальное. Что я, на секундочку, умею прекрасно.

Не менее прекрасно мне удается сохранять позитивный настрой и не падать духом. И в том, и в другом я планирую сегодня преуспеть. После того как похмелье отпустило (спасибо благословенным тако из столовой), я поняла, что все еще могу все исправить. Да, я не Милли Диллмаунт, и это отстой, но приехала я сюда, чтобы научиться новому и вырасти в феноменальную актрису – и мне это все еще по плечу. Ну, допустим, не захотел Абель прочесть мое письмо. Но он ведь не знает, каковы мои идеи в воплощении. Я могу раздвинуть собственные границы и в роли Чин Хо. Вчера ночью я перечитала свои наметки и придумала новые фишки для этого героя – надеюсь, они вызовут у Джиа гордость. Я решила, что буду в этой роли настолько ослепительна, что Абелю не останется ничего иного, кроме как изменить мнение и впечатлиться моим талантом. И когда-нибудь, в день, когда я получу «Тони» в категории «Лучшая женская роль в мюзикле», Абель прищурится, глядя в древний телик в своем Огайо, и скажет: «Она и раньше была весьма талантлива и мыслила прогрессивно, эта Эверет Хоанг!»

Абель Пирс и женщина, которая была на прослушиваниях, вместе выходят на сцену – блестящий деревянный помост с занавесом и прожекторами. В кончиках пальцев покалывает. Это не какая-нибудь импровизированная кривая платформа в пыльном сарае (привет, театральный лагерь в средней школе) или скучный актовый зал в школе, сплошь черкаши от обуви и скрипучие сиденья. Это высшая лига.

Абель складывает руки у груди и обводит взглядом ряды мечтающих стать звездами Бродвея.

– Добро пожаловать в Нью-Йорк двадцатых.

Все смеются и восторженно перешептываются. Дико смешно, что я покинула реальный Нью-Йорк, чтобы проторчать все лето в фальшивом. Как бы я ни любила театр, я успела соскучиться по поездам на седьмой линии, электричкам на Лонг-Айленде, пикникам на острове Рузвельт и ночевкам у меня в гостиной. Я скучаю по Ариэль, вещающей о психологии, и Джиа, увлеченно рисующей парней из аниме. Будь я дома, встретилась бы с Ариэль и нашла ей отличного психотерапевта или еще какого-нибудь специалиста, помогающего пережить утрату. Помогла бы Джиа в ресторане, поскольку теперь ей в буквальном смысле приходится работать за троих, подобрала бы для нее наряды для свиданий с Акилом (она пока не называет их свиданиями, но все мы знаем, что это они и есть). Но нет. Я в Огайо. В одном из лучших театральных институтов в Америке. На женщине рядом с Абелем кеды из прошлогодней коллекции. Она спускается со сцены с большой картонной коробкой в руках и шагает по проходу в глубь зала.

– Это Кайла, ваш музыкальный руководитель, – представляет ее Абель Пирс. – Добрейший человек – но если будете фальшивить, она вас прибьет.

Все довольно хохочут, но Чейни лишь ухмыляется и качает головой. Ему, с его идеально поставленным голосом, опасаться нечего.

Кайла вынимает из коробки стопку брошюр со сценарием в блестящих переплетах. Покалывание в пальцах распространяется по рукам и доходит до шеи. Нет ничего более завораживающего, чем новый сценарий, который только и ждет, когда ты разметишь его хайлайтером, подчеркнешь нужные реплики и напишешь важные слова: Выход на авансцену слева, на 25 такт.

– На ближайшие несколько недель они – ваши, – говорит Абель. – Ваши детишки. Скажем так, ваши серебряные башмачки. Потеряете их – и Канзаса вам больше не видать.

Никто уже не обращает внимания на его шуточки и угрозы. Мы слишком заняты: пристально следим, как Кайла передает Валери сценарий из коробки. Моя соседка по комнате, конечно же, сидит в первом ряду, окруженная свитой из девиц, хлещущих хвостами. Она достает карандаш и тут же начинает что-то писать. Небось, триста тридцать пять раз обводит «Милли Диллмаунт».

Я проглатываю ехидное замечание, что вертится на языке, и напоминаю себе, что женщины должны поддерживать других женщин, даже если те украли у вас роль, которую вы хотели и, если уж честно, заслужили. Вонзая ногти в легинсы, я повторяю про себя: Ты здесь, чтобы учиться новому. Ты здесь, чтобы стать лучше. Когда Кайла передает мне мой сценарий, я улыбаюсь во весь рот – я самый счастливый Чин Хо на всем белом свете.

Кайла объявляет, что сейчас у нас будет читка, но песни мы прочтем как стихи, поскольку мелодии еще не выучили.

Валери нарочито громко вздыхает – так, чтобы услышал весь зал.

– Я могу свои спеть, – сценическим шепотом произносит она. – Я знаю их все.

Да ладно. Все здесь знают песни Валери. Даже осветители, сидящие в будке. Тряхнув хвостом, я переключаю внимание на Чейни, который листает свой сценарий и подчеркивает «Джимми» с аккуратностью, намекающей на то, что он мастер на все руки. Наши взгляды встречаются.

– Жаль, что у Джимми и Чин Хо нет любовных сцен, – говорит Чейни.

Моя улыбка шире, чем у Суини Тодда, когда миссис Ловетт продает первый пирог, начиненный человечиной. Если что-то и способно меня взбодрить, то это Чейни и его добрые-предобрые слова.

Мюзикл начинается с того, что розовощекая Милли несется по улицам Нью-Йорка, распевая во всю глотку о том, как восхитителен этот город. Валери, хоть и следует инструкциям Кайлы и прочитывает свои реплики, а не поет их, ускоряется в конце каждой строки, будто читает рэп в «Гамильтоне»[50]. Когда ее соло завершается, мы дружно кричим: «Бейте в барабаны!» Чейни кладет руку на спинку моего сидения. Девчонки, хлещущие хвостами, нараспев читают: «Сегодня все только начинается», и хор их голосов эхом разносится по залу. Может, дело в ладони Чейни, что касается моей кожи, а может, и в звонких согласных, вибрирующих в воздухе, но у меня такое чувство, будто внутри разгорается пожар. Мира снаружи больше нет. Есть только мы в этой комнате, в унисон читающие стихи. Меня переполняет жизненная сила, я способна пробить потолок. Обожаю это чувство. С ним хочется жить. Песня наконец завершается, и все аплодируют.

Абель откашливается, чтобы утихомирить нас. Читка сценария продолжается. Как и ожидалось, из Валери выходит очень энергичная Милли, а Чейни учтив и очарователен, как и всегда. Я вообще ни капельки не таю от восхищения, когда он непринужденно шутит: «Детка, ты – мой нью-йоркский кошмар».

Я листаю сценарий, пытаюсь найти страницу, на которой появляется Чин Хо, и вдруг в зале раздается очень громкий голос с очень сильным акцентом. Это София, которая читает первую реплику миссис Мирс: «Грусна быть одна в этой мире». Звучит так, будто она камней в рот набрала. Я изучила миссис Мирс вдоль и поперек, но, наблюдая, как София коверкает язык, испытываю желание зарезаться. Она делает акцент (довольно паршивый) на словах «балшая дружная симья». Девчонки на галерке хихикают. Но я почему-то знаю, что смеются они вовсе не над чудовищным интонированием Софии. Они смеются, потому что им кажется, что она хороша. Потому что она и должна быть смехотворной злодейкой. Я вслушиваюсь в нарочито ломаный говор Софии, пока ее голос не превращается для меня в скрежет вилки по тарелке.

– Эверет? Твоя реплика, – подсказывает Чейни.

Весь зал смотрит на меня. Черт. Я так задумалась, что пропустила собственную сцену. Я быстро просматриваю страницу. Чин Хо должен учить миссис Мирс путунхуа. В прачечной, разумеется. Я вдыхаю спертый воздух. У тебя все получится, Эверет Хоанг. Покажи им, на что способна.

– Фо-он, – бодро читаю я.

– Фонг, – повторяет София.

– Мо-оу.

– Мох.

– Иа-ан.

– Фонг мох ян для мисс Дороти! – восклицает София.

Справа сноска с переводом: Доставка еды в номер для мисс Дороти. Моя роль – ходячий гугл-словарь для белой леди, притворяющейся азиаткой. Я делаю глубокий вдох и вспоминаю видеоролики, которые утром посмотрела на «Ютьюбе», и собственные наметки. Пришло время наделить Чин Хо самостоятельностью, придать ему правдоподобности. Я смотрю на Абеля Пирса. Он поглаживает бороду и наблюдает за мной с абсолютно непроницаемым выражением лица.

Я произношу с явным отвращением:

– Мне не нравится эта женщина.

Абель Пирс поднимает ладонь.

– Постойте, – перебивает он меня, – читайте то, что написано слева. Не справа. Произнесите это на китайском. – Последнее слово он произносит с таким нажимом, что изо рта летят брызги слюны.

– Я знаю, что там написано, – торопливо отвечаю я, – но я подумала, что на самом деле Чин Хо говорит с Бун Фу на смеси китайского и английского. Он прожил здесь уже пару лет, так что успел ассимилироваться.

Я серьезно: к большинству людей новый язык «прилипает» довольно быстро, особенно если им приходится постоянно на нем разговаривать. Родители Джиа говорят на почти безупречном английском. Я открываю рот, чтобы все это объяснить, но голос Абеля Пирса оглашает зал прежде, чем я успеваю издать хоть звук.

– Мисс Хоанг, – повторяет он, на сей раз резче, – мне импонирует ваше стремление наделить вашего персонажа предысторией, но вам следует читать то, что написано в сценарии.

– Ну, я…

– Это то, что написали Ричард Моррим и Дик Сканлан. Вы хотите подвергнуть сомнению их творчество?

Внимание всего зала сосредоточено на мне, словно я сижу в луче невидимого прожектора. Уставился даже Чейни – и вовсе не с тем выражением, какое хотелось бы видеть. Сердце стучит громче, чем звучит голос режиссера. Это обсуждение пошло совсем не в ту сторону. Более того, его вообще не должно было случиться. Я должна была впечатлить его. Поразить до глубины души.

Я собираюсь с силами и смотрю на Абеля со своего места в четвертом ряду – кажется, будто его фигура вновь нависает надо мной. Вид у него такой же, как и тогда в кабинете, когда он развернулся в своем кресле на колесиках и едко процедил угрозу: Вы предпочли бы выступать в кордебалете?

Теперь мне понятно, что для него будет легче легкого претворить эту угрозу в жизнь: снять меня с роли, найти замену – особенно после сцены, которую я тут устроила. И допустить подобного нельзя. Не уверена, что после такого найду в себе силы снова войти в этот зал.

– Нет, – сипло отвечаю я, – конечно, нет. Авторам виднее.

– Вот именно. Так что извольте стать Чин Хо. Таким, каким его создали.

Парень, который играет Бун Фу, второго китайца-приспешника, сверлит меня взглядом из-под курчавой рыжей челки и очков в черепаховой оправе. Он явно доволен, что ему досталась роль второстепенного персонажа. Благодарен – какой бы следовало быть и мне.

Я киваю и смотрю в сценарий. Я была так занята анализом личности Чин Хо, что мне даже в голову не пришло спросить у Джиа, как произносятся простейшие слова на путунхуа. А наверное стоило бы. Хорошая актриса так бы и сделала. Подготовилась бы.

Я прикрываю глаза и начинаю:

– Гу-у-ук. Да-а-ак. Ку-у-и. Ху ту йи-им.

Бун Фу отвечает мне. Она умеет вести дела.

– И-и-и. Ха-а-ак. Са-а-ам, – тяну я.

Абель качает головой.

– С чувством, мисс Хоанг.

У меня слова застревают во рту. В зале стоит полная тишина.

– Давай, Эв, – шепчет Чейни – от него пахнет мятной жвачкой. – Покажи им свою китайскую волю.

Вьетнамскую, хочется сказать мне. Ты уже забыл, как сказал, что из меня выйдет отличная Ким в «Мисс Сайгон»?

Но на меня смотрит Абель, Кайла стоит с каменным лицом, и Валери драматическим жестом зажала рот. Деваться некуда.

– Йу го мей гок мун хай гам го, фат йун зо син гу сен гоа.

Рот будто патокой склеило. Моя речь звучит точно так же, как у Софии и рыжеволосого Бун Фу – идеальный ломаный китайский суржик.

– Вот, – восклицает Абель Пирс, – можете ведь!

Чейни пихает меня в плечо, словно мы приятели-футболисты. В его восприятии я только что забила гол. Я опускаю взгляд на сценарий и перечитываю перевод.

Если это и есть американская мечта, разбудите меня, когда все закончится.

18

Джиа

Четвертое июля в Нью-Йорке – это мини-фейерверки, народные гуляния в каждом квартале и хот-доги на гриле на каждом перекрестке. Для семьи Ли это любимый день лета. Не из-за народных гуляний или нашей любви к Америке, а потому, что наш ресторан – единственное на всю округу работающее заведение. Мы не закрываемся в праздники. А делаем тройную выручку за день.

В этот День независимости родители мечтают сделать четырехкратную выручку. Они продлили часы работы ресторана до поздней ночи, чтобы туристы и пьяные подростки могли зайти перекусить после фейерверков. Сократив количество работников на четверть, чтобы оплатить новую пароварку, мама с папой буквально не выходят из ресторана. Нет больше обеденных перерывов, нет горячих ванночек для ног, нет слащавых китайских мыльных опер. А для меня никакого больше рисования в парке, никакого залипания в комиксы в магазинчике мистера Кимуры. Никакого Акила. Я только наспех перебрасываюсь с ним сообщениями, пока разогреваю суп для бабули, и смотрю глупые видео в «Тиктоке», которые он присылает мне перед сном.

В памяти все всплывает лицо Дженис, когда ей объявили об увольнении. Не то чтобы она мечтала здесь работать. Но все мы вынуждены помогать родителям платить за жилье. Мы – девчонки из Чайнатауна; мы знаем, чего от нас ждут. Мама говорит, что, если следующие несколько недель у нас будет хорошая выручка, мы сможем снова взять на работу тех, кого уволили. Но пока что наши счета к оплате не заканчиваются.

Я пишу Эверет и Ариэль с вопросом, есть ли у них планы на четвертое июля, но отвечает только Эверет. Никаких, пишет она, буду репетировать реплики. Созвонимся позже, ок? Ариэль не отвечает вообще.

– Джи-джи, смотри, я американский флаг!

Я выбираюсь из-под пледов на диване – Сиси скачет между кухней и гостиной, лицо разрисовано красным и синим фломастерами.

– О боже, – выдыхаю я, когда она с визгом запрыгивает ко мне на руки.

Бабуля – ее ходунки с сиденьем стоят в паре дюймов от телевизора – с большим интересом разглядывает сестренку.

– Весьма патриотично, – заявляет бабуля.

Сиси взрывается смехом, скатывается с дивана и распевает «Я американский флаг!». Я слезаю с дивана и сгребаю ее в охапку, будто она огромный круассан. Пухлые разноцветные щечки Сиси вызывают невероятное умиление, пусть даже сама она – сущее наказание.

– Мама с папой нас прибьют, – говорю я ей.

Я поднимаюсь с пола и, перебросив сестру через плечо, тащу ее в ванную. Всю дорогу Сиси хохочет. Интересно, станет ли она поспокойнее, когда ей исполнится семь?

Из крана течет ржавая коричневая вода – такое случается настолько часто, что дежурный по зданию бросил попытки как-то исправить это дело. Если просто оставить воду включенной, через пару минут она становится прозрачной. Пока мы ждем, Сиси, усевшись по-турецки на крышке унитаза, начинает перечислять имена президентов. Я озадаченно смотрю на нее. В школе ее этому точно не учили. Может, она и правда так гениальна, как надеются наши родители.

Я оттираю ее лицо влажной туалетной бумагой, и синие разводы растекаются у нее под носом. Оттенок напоминает бирюзовую краску, которой я обожаю делать обводку на скетчах с Конохой – она буквально оживляет это скрытое селение из «Наруто». Живи я в Конохе, мне не пришлось бы проводить четвертое июля в попытках отмыть сестричкино лицо от фломастеров. Не пришлось бы врать Акилу, где я пропадаю изо дня в день. Не пришлось бы подслушивать ссоры родителей под дверью их спальни или тревожиться о том, какой будет моя жизнь, когда я закончу двухгодичный колледж. Мистер Са в майке, душный запах застарелого кунжутного масла – все это станет похоже на сон, превратится в воспоминания о жизни, давно оставшейся в прошлом.

– Сестричка, – перебивает мои мысли Сиси, – тебе кто-то пишет.

Я бросаю взгляд на телефон, лежащий на краю раковины. Тот вспыхивает, и поначалу я думаю, что это Ариэль наконец-то ответила на мои сообщения. Но на экране высвечивается имя Акила. Я быстро открываю сообщение.

Привет, занята? Если нет, приходи к Сити-филд!![51]

Салют просто ВОСТОРГ

Я не могу. Знаю, что не могу. Но потом вспоминаю папины слова, которые он произнес аккурат перед тем, как сломалась пароварка, – когда заставил меня идти обслуживать столики. Чтобы твой ресторан был успешен. Сломавшаяся пароварка – это цветочки; краска на стенах потрескалась и облезает, пол пожелтел и покрылся пятнами, воки доживают последние дни. Как только я получу диплом колледжа, нескончаемые счета и грязные тарелки превратятся в мое бремя, которое мне предстоит нести, пока я не провалюсь в долговую яму.

И долги, возможно, начнут набегать даже раньше, чем я думаю. Если сегодня мы не выручим достаточно денег, мама с папой ни за что не позволят мне выйти из дома, и я проторчу здесь до самого конца каникул, и Акил потеряет ко мне весь интерес. Такое чувство, будто я стою на путях в метро, а будущее на всех парах несется ко мне и превращает меня в лепешку, крошит кости своими скрипящими колесами.

Я кладу телефон в карман и пристально смотрю на сестренку, уставшую от стирания фломастеров с лица.

– Идем, – говорю я и тяну ее обратно в гостиную.

Тяжело вздохнув, она плюхается на диван, глаза у нее слипаются. Бабуля так и сидит на своих ходунках и с довольным видом смотрит телевизор, на экране которого фейерверки рассыпаются в пиксельное конфетти. У меня дрожат руки.

– Бабуля, – вкрадчиво говорю я, присаживаясь рядом с ее ходунками, – ты ведь сможешь побыть одна, если я отойду на двадцать минут и сразу же вернусь?

Бабушка улыбается.

– Конечно, Джиа. Со мной все будет хорошо. – Она накрывает мою ладонь своей. – До скорого.

Я крепко обнимаю бабулю, стараясь не раздавить ее хрупкие плечи.

– До скорого.

Я пишу Акилу, велю Сиси вести себя смирно и бегу вниз по лестнице, чтобы не успеть передумать.

Ветер дует в спину, пока я изо всех сил выжимаю педали велосипеда. Ночь освещают бенгальские огни, витрины торгового центра и бумбоксы со светомузыкой возле лавки травника, из которых несется рэп. Даже мистер Жанг, давно увезший свой лоток с улицы, сидит на балконе и чистит апельсин, притопывая в такт музыке. Флашинг – район иммигрантов, празднующих день Америки, в которую они отчаянно вцепились всем, чем только смогли.

Я еду по Рузвельт-авеню – по тротуару, потому что дорога запружена спешащими автомобилями и такси. Пара человек недовольно кричит на меня, когда я их огибаю, но мне все равно. Все мысли заняты тем, что ждет меня за мостом, – тем, кто меня там ждет.

Я доезжаю до «Сити-филд» – вокруг стадиона образовалась кайма из раскладных кресел и подстилок для пикника. После игр «Метс»[52] команда всегда устраивает грандиозное фейерверк-шоу. Если встать прямо под стеной стадиона и запрокинуть голову, вид открывается просто отличный. Я здесь впервые – обычно мы с Эверет и Ариэль, запасшись попкорном, смотрим по телевизору, как салюты «Мэйси» разрываются над Ист-Ривер.

Но сегодня все иначе. Эверет и Ариэль здесь нет. Вместо них – Акил, в бейсболке и неоновых кедах, машет мне рукой. Пристегивая велик, я понимаю, что на мне все еще потрепанные джинсовые шорты и пижамная кофта. Челка торчит во все стороны, волосы наверняка ужасно смяты шлемом. Но Акил, похоже, ничего этого не замечает. Я подхожу к нему, и он заключает меня в объятия. Мало-помалу мысли о будущем утекают куда-то вглубь.

– Ты успела! – кричит Акил и выпускает меня – вокруг ревет толпа и гремят салюты.

В небе рассыпаются золотые блестки, у нас над головами реют сине-красные стяги. Я изучаю профиль Акила – выразительный и аккуратный. Он как открытая книга. У меня взмокают ладони.

– Вообще-то, – начинаю я, – я еле-еле сюда успела.

– Да?

– Да, на Рузвельт столько народа, что меня чуть не затоптали. – Я улыбаюсь – меня смешит собственное преувеличение. – Я едва не погибла.

Акил делает шаг ко мне. Его футболка соприкасается с моей грудью.

– Что ж, я очень-очень рад, что ты осталась в живых.

Сердце колотится громче, чем взрываются фейерверки над нами. У него тоже – я это чувствую. Я знаю, что это он – тот самый момент, крошечный пузырь времени, который кажется нереальным: по лицу Акила бегают огни стадиона, он стоит так близко. Бережно, робко он кладет руку мне на поясницу.

– Потому что ты мне нравишься, Джиа Ли.

Лицо у Акила горит, глаза распахнуты, он нервничает. Кажется, нас обоих сейчас стошнит.

Будь смелее, шепчет Уинри Рокбелл. Я думаю о наших ночных переписках, о его руке, обхватывающей мою талию, о жужжании улья внутри. Думаю о том, чего мне хочется, – о тех мечтах на пожарной лестнице и фантазиях о стеклянной башне. И делаю то, что пообещала Уинри и самой себе.

Я склоняюсь к Акилу и вижу каждую веснушку у него на щеках. А потом он склоняется ко мне.

Его губы на вкус как фруктовый лед. Я едва соображаю. Едва дышу. Мы отстраняемся друг от друга, и я разглядываю его идеальные длинные ресницы. Лоб Акила упирается в мой.

И в этот момент второй раз за этот вечер в кармане у меня вспыхивает телефон. Поначалу мне не хочется шевелиться, но сообщения приходят и приходят, и это замечает даже Акил.

– Прости, – хрипло говорю я и торопливо вынимаю телефон из кармана.

И вижу сообщение от папы. И от мамы. И еще одно от папы.

Джиа, где ты

Джиа, быстро домой

Не знаю, куда ты ушла, но вернись домой сейчас же

Бабуля упала. Скорая уже едет.

19

Ариэль

Беа повсюду. Сидит на пустом месте в хвосте аудитории и жует жвачку. Покачивается в такт музыке во дворе. Неодобрительно качает головой, когда я избегаю Сими и Сару в буфете. Ходит за мной по пятам. Или я за ней. Не могу понять, кто за кем.

Галлюцинации – это произведения мозга, которые не имеют отношения к реальности. Иногда их вызывает смерть близкого. К трети, а то и половине вдов являются их покойные мужья. Но моя сестра – не галлюцинация. Она не стоит передо мной. Она меня поглощает. Беспомощно бьет руками под перевернувшимся понтоном. Ее вытаскивают на берег, плавки бикини сползают с бедер. Она лежит там, а все мы кричим: «Безответственная!»

– Пюре будешь доедать?

Эрик, один из парней-любителей-фрисби, не сводит глаз с моей полной тарелки. В честь Дня независимости в буфете день американской кухни. Хот-доги. Гамбургеры. Макаронный салат. Водянистое картофельное пюре. Я пододвигаю к Эрику весь свой поднос.

– Угощайся.

– Ка-а-айф. – Эрик ставит мой поднос на свой и возвращается к приятелям.

Я тереблю салфетницу. Когда Беа было тринадцать лет, она уговорила родителей купить бенгальские огни. Мама с папой опасались, что она доиграется до ожогов рук. Но если к чему у Беа имелся талант, так это к уговариванию. Она была чудовищно настойчива. И родители сдались. У нас был чудесный вечер – мы стояли на крыльце и размахивали бенгальскими огнями. Позже приехали Джиа и Эверет – их подвезли родители. Мы кружились на тротуаре, как светлячки. В кои-то веки радовались и Беа, и мама с папой. Это было чудо четвертого июля.

Сегодня вечером будущих первокурсников везут на Рыбацкую пристань смотреть салют. Руководство прознало о пьянке в прошлую поездку, поэтому на сей раз перед посадкой в автобус у всех досмотрят сумки. Спиртное запрещено. Удивительно, но никого это, кажется, не расстраивает. Все в предвкушении. Я слышу, как Бетани рассказывает девчонкам, что будут танцы и живое выступление группы. Беа была бы в восторге. Она всегда первой выходила на танцпол. Королева изящных движений и танцевальных композиций из «Тиктока».

Беа сидит у витражного окна, качает головой и пожирает сочный гамбургер.

Тебе здесь не место.

Тогда где? Где мое место?

Тело сестры принимает позы, в которых я его запомнила. Грудь выпирает из обтягивающего коктейльного платья с открытыми плечами. Губы сомкнуты для воздушного поцелуя, который она шлет Haejinloveslife. Хрупкие ладони, которыми она пододвинула ко мне тот бумажник. Ее облик складывается, как у персонажа видеоигры, которого нужно собрать по частям. Ехидная ухмылка из того видеозвонка сменяется гримасой обиды. Боли.

Да ты ни черта не понимаешь.

Я вскакиваю с места. Ножки стола скрежещут, и все парни-любители-фрисби оборачиваются в мою сторону. Но мне не до них. Я хватаю рюкзак и вылетаю из буфета.

Возможно, у меня повредились лобные доли. Я растеряла все свои навыки критического мышления. Я уже слышу, как умма и аппа орут: «Ари-я, не будь такой безответственной!» Беа говорит: «Найди меня».

Во дворе я перехожу на бег. Небо низкое и серое. Я останавливаюсь возле общаги, открываю на телефоне мессенджер и нахожу среди контактов имо. Долго идут гудки. Наконец тетя отвечает на звонок. Она всегда отвечает на звонки.

– Ариэль, я сейчас не дома. Я не могу показать тебе океан.

Имо в модной кофейне с монстерами в горшках и мраморными столиками. В Пусане десять утра. Здесь она проводит большую часть рабочего дня.

– Я не за этим звоню.

Позади нее люди начинают выстраиваться в очередь вдоль стойки бара. Я слышу, как они галдят на корейском. Все такие жизнерадостные. Кажется, будто они на другой планете.

Имо хмурится.

– У тебя все хорошо? А у родителей? Что-то случилось?

– Нет, все целы. – Я делаю паузу. – Но кое-что случилось.

Имо выпрямляется, сводит брови.

– Что?

– У тебя ведь все еще свободна одна комната? Ты ведь ничего с ней еще не сделала?

У имо свой техностартап с чисто женским коллективом. Она работает из кофейни и из дома, но держит в уме мысль об офисе, который понадобится, если она наймет больше людей. Она подумывала превратить в офис комнату Беа, когда та съедет. Но потом Беа не стало.

– Да, свободна. – Имо прищуривает густо накрашенные глаза. – К чему эти вопросы? Ариэль, ты ведь не задумала что-то нехорошее?

Я поднимаюсь в свою комнату в общаге. На экране передо мной встревоженное лицо имо.

– Не нехорошее. А необходимое.

– Ох, Ариэль…

Я останавливаюсь у дверей. Отставляю руку, чтобы имо хорошо меня видела. Чтобы видела, насколько серьезно я настроена. В каком я отчаянии.

– Пожалуйста, – прошу я, – просто скажи, что ты не против.

Имо трет виски.

– Ты ставишь меня в непростое положение. Твоя мать и так на меня злится.

– Ты ни в чем не виновата.

– Это я знаю, но она моя сестра, и я не могу подвергнуть еще одну ее дочь…

– Пожалуйста, – повторяю я, – пожалуйста. Умоляю.

Найди меня. Найди меня. Найди меня.

К глазам подступают слезы. У имо подавленный вид. Она никогда не видела, как я плачу.

– Мне это очень нужно, – говорю я.

Имо закусывает губу. Оглядывается.

И, наконец, шепчет:

– Ладно. Напиши мне, когда и во сколько.

И нажимает «отбой». Впервые за все лето я чувствую, что все в моих силах.

Зайдя в комнату, я пишу Джиа и Эверет письмо, которое хотела отправить еще несколько недель назад. Пишу то, что не отваживалась написать прежде. Обе сейчас заняты и не ответят сразу же, что меня абсолютно устраивает. Пусть наслаждаются праздником. Эверет по уши в своем мюзикле. А Джиа с Сиси и бабулей. Девчонки прочтут мое письмо завтра, когда я уже буду в пути и они никак не смогут мне помешать. Пальцы зависают над телефоном – над контактами уммы и аппы. Ари-я, звучат их голоса у меня в ушах, а как же Бристон? Мы так разочарованы. Не твори глупостей. Но голос Беа заглушает их голоса. Она кричит. Найди меня. Я отключаю телефон и кидаю чемодан на кровать.

Вот что я знаю:

Десять месяцев назад Беа утонула в Пусане (Южная Корея).

Ее секреты умерли вместе с ней.

У меня на банковском счету есть ровно две тысячи триста долларов, заработанных репетиторством для детишек с Верхнего Ист-Сайда.

Сегодня я полечу в Пусан.

И выясню, что случилось с моей сестрой.

От кого: arielunderthesea_29@gmail.com 18:33

Кому:

jialee@leedumplinghouse.com; everetthoang24601@gmail.com

Тема: Важное

Д и Э,

Иногда я чувствую себя настолько потерянно, что даже не понимаю, где нахожусь. Вот как это выглядит. Каждое утро я просыпаюсь. Смотрю на пальмы. И на стремную мебель в общаге. На старые важные здания за окном. Но на самом деле меня здесь нет. Я ничего не чувствую. И живу в этом состоянии уже довольно долго. Слишком долго. И кажется, жила в нем, даже дома, рядом с вами, когда лепила дамплинги, каталась на велике и ела пиццу. Такое чувство, будто я выпадаю из реальности. Понимаете, о чем я?

Но я нашла решение. Ну, может, не решение, а выход. Или вход. Я все проигрываю в голове последний разговор с Беа. Она сказала, что заключила бизнес-сделку. Секретную. Не знаю, она почти не бывала у тети дома, но я не думаю, что она только делала, что шастала по клубам. А может, и шастала. Вот что меня бесит. Я ничего не знаю. Моя сестра – незнакомка. Я даже толком не знаю, как она умерла.

Поэтому я хочу все выяснить. Все-превсе. Завтра утром я вылетаю в Южную Корею. А именно в Пусан. Жить буду у имо. Мы обо всем договорились. Я знаю, что это самое безумное, что вы слышали в своей жизни, и знаю, что родители меня заживо сожрут, но просто поверьте в меня. Это то, что я должна сделать.

Я вас очень люблю, девчонки, и, честно говоря, мне дико страшно вот так вот честно все писать. Возможно, не прямо сейчас, но однажды вы обязательно поймете, зачем мне все это. Напишу вам, когда приземлюсь.

Целую,

Ариэль

20

Джиа

В терапевтическом отделении Нью-Йоркского Пресвитерианского госпиталя все стерильное и бежевое, но вид отсюда открывается красивый. Сквозь небольшую рощицу можно различить рядок аккуратных таунхаусов – редкость для Квинс. Если бы жители тех домишек могли выглянуть в окна и посмотреть, что происходит на десятом этаже госпиталя, они бы увидели мирно спящую старушку. Но не увидели бы орущих на меня маму с папой.

Вчера вечером они слишком переживали за бабулю и не стали поднимать крик. Все мы ужасно устали, и сил хватало лишь на то, чтобы смотреть на бабулину хрупкую фигурку в больничной койке, закутанную в колючие одеяла и вязаный плед, который я захватила из дома. За те двадцать минут, на протяжении которых я смотрела салюты вместе с Акилом, бабуля решила разогреть в микроволновке остатки тофу. Ковыляя из гостиной в кухню, она поскользнулась на плитке, упала и ушибла таз. К счастью, она ничего не сломала. Но ей все равно нужны обезболивающие, и несколько недель придется провести в стационаре. Когда бабуля не спит, медсестры закармливают ее яблочным пюре, пока она не осоловеет. Папа вполголоса совещается по телефону со страховой, и я краем уха слышу, как мама говорит Лиззи, что мы не сможем никого нанять обратно еще неделю точно. И виновата в этом я.

– Это ты виновата. – Мама вторит моим мыслям, возвышаясь надо мной, съежившейся в больничном кресле.

– Знаю, – говорю я, – прости.

Но маме плевать на мои извинения.

– Дела и так обстоят неважно, – продолжает она, – а ты все усугубила. Мы доверяли тебе. А ты сбежала, не предупредив ни звонком, ни сообщением. Я думала, ты уже повзрослела. Стала юной леди. Но ты все еще дитя. Подвергла опасности бабушку и…

– Ну ладно тебе, – перебивает маму папа и кладет ладонь ей на поясницу, – она же не специально.

Мама смотрит на мужа так, будто знать его не знает. Темные круги у нее под глазами словно углубляются до самых щек.

– Это ведь твоя мать, – говорит она папе, – и Джиа несла за нее ответственность.

– Все мы несем за нее ответственность. Вся семья.

Отец садится на корточки, и мы оказываемся лицом к лицу, как будто мне снова восемь лет и он учит меня пользоваться ножом для чистки фруктов. Рубашка у папы измята – свидетельство того, что он много часов не переодевался и просидел без движения. Ночью мы с мамой по очереди спали в сдвинутых креслах, а папа не отходил от бабушки – смотрел, как ее грудь в больничной сорочке поднимается и опадает с каждым вздохом.

– Ты поступила нехорошо, – тихо говорит папа, – но это просто несчастный случай. Бабуля на тебя не сердится. Она тебя любит.

Мама презрительно фыркает.

– Конечно любит. Как и все мы. Но речь не об этом.

– Такое могло произойти когда угодно, – не соглашается папа. – У нас нет возможности ни на секунду не спускать с бабули глаз.

Бабулины веки подрагивают, словно ей снится кошмар. Мама не обращает внимания на папино замечание и скрещивает руки на груди.

– Ну так поведай нам, – говорит она, – где же ты была прошлым вечером?

Я ждала этого вопроса с того момента, когда отъехала от «Сити-филд», прочь от поцелуя, фейерверков и бабочек, тщетно старающихся повернуть время вспять. Я мысленно просчитала все возможные исходы этого разговора и пришла к выводу: правда будет хуже. Наврать родителям с три короба – единственный приемлемый вариант, который к тому же позволит мне обойтись без упоминания Акила. Как бы сильно он мне ни нравился – а он мне нравится, очень! – при воспоминаниях о его добром недоумевающем взгляде, его звонках, на которые я так и не ответила, скрипе колес велосипеда, на котором я от него умчала, хочется провалиться в черную бездну, что разверзлась у меня внутри. Я даже не прикасаюсь к телефону, хоть и знаю, что́ увижу: не меньше чем полдюжины сообщений от него с вопросами, на которые у меня нет ответов.

– Мира Мехта позвонила, – бурчу я. – Попросила помочь с нашим летним проектом.

– Мехта? Ты про тех Мехта, что в ресторан к нам ходят?

Да, семейство Мехта мои родители любят. Мира с родителями каждое воскресенье приходят поесть димсамов. Иногда она машет мне и улыбается, словно мы подруги, хотя в школе заговаривает со мной, только когда забывает карандаш в кабинете английского. Я рассказываю родителям, что нам с Мирой досталось совместное задание по биологии на каникулы и что у нее случилась беда с диорамой про легкие и ей понадобилась моя срочная помощь. Я сказала, что подойду на двадцать минут и сразу обратно. Отчасти это правда: по биологии нам действительно задали сделать диораму, но я свою еще даже не начала в надежде, что Ариэль мне поможет. Мира наверняка объединилась с Брэдом Армстронгом, который играет в футбол и вечно шутит, что однажды разбогатеет, как Дэвид Бэкхем, и купит ей «Ламборгини».

Выслушав мою хитровыдуманную историю, мама лишь вздыхает – это максимальная степень прощения, которая мне сегодня светит.

– Я поняла, как так вышло, – говорит она, – но в следующий раз, когда Мире или кому-то еще понадобится твоя помощь, попроси их прийти в ресторан. Или хотя бы нас предупреди, чтобы я или папа могли подняться домой на несколько минут.

Я киваю, слезы капают на футболку.

– Прости, – повторяю я. Мне хотелось бы попросить прощения и у бабули, но мне невыносимо видеть ее в больничной койке.

Мама смягчается.

– Долгий был день. Иди-ка домой. Умойся. Мы с папой скоро приедем.

Я стираю слезы с подбородка, беру с подоконника куртку и телефон. Коридоры выглядят шире, чем казались вчера вечером, когда вокруг были только медсестры и ночное небо. Навстречу идет врач в полосатых штанах и белоснежном халате – она улыбается мне, когда проходит мимо. На ум сразу приходит мама Акила, с которой я так и не познакомилась – и теперь вряд ли уже познакомлюсь. На губах все еще чувствуется его поцелуй.

Впервые за несколько часов я с опаской смотрю на телефон. Но вижу вовсе не имя Акила. А имя Эверет. Не меньше десятка звонков и голосовых сообщений от нее. Отмотав уведомления, я вижу письмо от Ариэль. Немедленно открываю его, но прежде чем я успеваю вчитаться, телефон звонит.

– Алло?

В динамик пробивается голос Эверет, резкий и взволнованный.

– С Ариэль ЧП, – выдыхает она. – Мы ей нужны.

Групповой чат в мессенджере

Эверет:

О боже Ариэль ты онлайн!!! Как ты? Все хорошо? Нормально приземлилась?

Ариэль:

Привет, девчонки. Да, все окей. Простите, что заставила поволноваться. Опять.

Джиа:

Не извиняйся. Мы просто рады, что ты на связи! Где ты?

Ариэль:

На пересадке в Сеуле. Просто хотела сказать, я понимаю, что вчерашнее письмо – тот еще сюрприз. Надеюсь, вы из-за него не психанули. Я просто хотела честно все вам рассказать.

Джиа:

Ариэль, можешь ничего не объяснять! Вообще не парься. Мы реально просто рады, что ты смогла нам довериться

Эверет:

Ага ну честно говоря мы знали что тебе суперсложно и оч переживали но не оч понимали что делать так что спасибо что открылась и мы постараемся поддержать тебя как сможем ♥️♥️♥️

Джиа:

Согласна с Эверет. Мы тебя очень любим

Ариэль:

Уфф, я из-за вас сейчас разревусь в аэропорту.

Эверет:

Девчонка улетает в Корею, рыдает в аэропорту из-за того, что у нее такие подруги классные, – ну прям кино какое-то уже

Ариэль:

Ахаха, да, из Квинс прямиком на «Нетфликс»

Эверет:

Сечешь ;)

Джиа: Твои родители в курсе? А Бристон?

Ариэль:

К сожалению, в курсе

Эверет:

Ууу, все очень плохо???

Ариэль:

Ну, Бристон – это учебное заведение, им в целом пофигу. А вот умма и аппа – другое дело.

Эверет:

О нееееет

Джиа:

Ну, если тебе будет от этого легче, я теперь тоже в клубе плохих дочерей :(

Эверет:

ДЖИА??? ПЛОХАЯ ДОЧЬ? Невозможно. Что случилось?

Джиа:

Я кое-что натворила. Акил позвал меня смотреть салюты, и я подумала, что ничего не случится, если я на двадцать минут оставлю бабулю и Сиси вдвоем. Но потом бабуля решила прогуляться до кухни за едой и упала.

Ариэль:

О боже. Сочувствую, Джиа. Она цела?

Джиа:

Цела. Переломов нет. Но ей придется несколько недель провести в стационаре.

Эверет:

Слава богу. Но ты давай не проклинай себя!!! Ты же не могла знать, что такое случится :(

Джиа:

Да. Угу. Мне просто ужасно стыдно.

И мама с папой тоже, конечно, не в восторге

Ариэль:

Слушай, Эв, кажется, это для тебя работка – толкать речи для родителей о прощении провинившихся детей

Эверет:

УФФФФ это же ты у нас звезда дебатов, Ариэль

Ариэль:

брррр

Джиа:

Не переживайте за меня. В общем, Ариэль, что бы там ни говорили твои родители, я считаю, что эта поездка пойдет тебе на пользу ♥

Эверет:

Полностью согласна! А ЕЩЕ ты теперь официально главная бунтарка в нашей компании и самая крутая из всех. Мы преклоняемся

Джиа:

Наша королева :)

Ариэль:

Люблю вас обеих до бесконечности

Эверет:

А мы тебя!!!

Джиа:

♥

21

Эверет

– Давайте с начала!

Наш хореограф – неоновая лента на голове, бирюзовый лак на ногтях – стоит перед зеркалом от пола до потолка и прилагает все силы, чтобы не передушить бездарных танцоров, выстроившихся позади него.

Я бы его винить не стала. Шести парням из кордебалета предстоит провести на сцене всего сорок пять секунд, прежде чем выйдут девушки. Но они даже под угрозой смерти не способны станцевать простой «квадрат». В письмах о зачислении в «Колледж Люшеса Брауна» Абель Пирс писал, что конкуренция на место здесь так высока, что принимают только тех, кто представляет собой «талант в кубе», то есть умеет петь, танцевать и обладает актерским даром. Что до этих парней – они представляли собой талант в нулевой степени. Иэн Элмстед уже столько раз запутался в собственных ногах, что я начала опасаться, как бы он не расквасил себе лицо или не выбил зубы. В танцевальной студии пахнет потными ногами и унижением.

К счастью, Гарфилд, наш хореограф, разрешил мне участвовать в открывающем номере – для того пришлось довольно долго умолять и завалить комплиментами его спортивную форму. Я сказала ему, что Чин Хо не появляется на сцене до третьего акта и у меня будет масса времени между сценами с моим участием. Чего я не сказала, так это того, что мне нужно хоть где-то применить свои таланты, раз уж я вынуждена играть жуткую роль, которая даже чечетки не подразумевает. Кажется, Гарфилд меня понял. Я сижу по-турецки, прислоняясь к стене, сценарий валяется рядом со сценическими туфлями. Надо мной хореограф испускает стон разочарования.

– Ну, это ведь правда не так уж сложно, – вздыхает он, глядя, как парни спотыкаются друг об друга. – Буквально два шассе и смена ноги. Проще некуда.

Иэн утирает нос майкой.

– Это вам проще некуда, – бурчит он.

Валери, сидящая у противоположной стены, ловит мой взгляд и, кивнув на парней, закатывает глаза. Я улыбаюсь в ответ, но лицо будто залили ботоксом. Мы уже несколько дней толком не общались. Валери постоянно занята – то репетирует сцены Милли, то попивает молочные коктейли в окружении девиц, хлещущих волосами, – и не замечает, что я все это время чахну у нас в комнате над сценарием и пытаюсь выговорить «о, плелесць, да-а-гая!» со всей благодарностью в голосе, на какую способна. Ни за что на свете мне не хочется еще раз пережить сцену публичного унижения в исполнении Абеля Пирса. Спасибо, конечно, но меня уже достаточно раз окунули в помои за одну неделю.

Кроме того, я хочу понять, почему авторы выписали Чин Хо именно таким. Я хочу понять самого Чин Хо. Да, я не в восторге от его сильного китайского акцента, от манеры скакать по сцене, но мне вроде как понятны его мечты. Он хочет выбраться из работоргового кружка миссис Мирс и… Жениться на белой леди, с которой едва перемолвился парой слов. Окей, ладно, этого мне не понять. Но у меня тоже есть мечты. Я должна верить, что эта роль – важный этап на моем пути. Что где-то здесь я обрету ценные навыки, которые помогут построить мне карьеру на Бродвее.

Я опускаю взгляд на сценарий и печально вздыхаю. Всякий раз, стоит мне только подумать, что я наконец поняла Чин Хо, авторы наделяют его какой-нибудь эдакой репликой – выставляют на посмешище его влюбленность в мисс Дороти и ограниченный набор английских слов, которым он владеет. Я задаюсь вопросом: почему этот мюзикл продолжают ставить столько лет подряд? Что за актеры-азиаты соглашаются надеть шляпу-конус и изобразить нарочитый приторный акцент? Или, хуже того, что за белые актеры на это соглашаются? Я дотрагиваюсь пальцем до выделенного маркером имени моего персонажа: Чин Хо. Ариэль, будь она здесь, устроила бы мне экскурс в историю стереотипных персонажей в театральных постановках, потому что она в буквальном смысле знает всё.

Надеюсь, она знает, что делает, там, на другом краю света. Я все думаю о том, что она написала в том письме: я выпадаю из реальности. Видимо, вот что с ней случалось, когда она отключалась на середине разговора, переставала отвечать на сообщения или перемещалась куда-то, где дозваться ее было невозможно. Меня все это так огорчало. Хотелось, чтобы все у нее было хорошо. Чтобы она была счастлива. Джиа говорит, что сейчас нам, возможно, и не стоит ждать, что у Ариэль все наладится или она, более того, станет счастлива, – и это не страшно, это нормально, и то, что Ариэль сама это понимает и хочет докопаться до правды о Би, – все это хорошо. Джиа права, как всегда. Я вообще не понимаю, как ей хватает сил проявлять столько мудрости. Ей явно хватает хлопот с рестораном, с бабулей, с Акилом, с которым она, судя по всему, уже ЦЕЛОВАЛАСЬ, но обсуждать это не хочет. Мне хочется рассказать Абелю Пирсу, что ее история – настоящая история иммигранта. История моей лучшей подруги и ее семьи – не дешевка и не набор ходульных персонажей. Я захлопываю брошюру со сценарием. Чин Хо я поняла достаточно.

Наконец Гарфилд вызывает девчонок. Поднимаясь, я решаю насладиться этим моментом свободы. Затягиваю ремешки сценических туфель и быстро занимаю место в центре зала. Хореограф поставил меня в первый ряд, вероятно, потому что я невысокая, но я воспринимаю это как возможность продемонстрировать ему, на что способна. Продемонстрировать всем, на что я способна.

– Переходим к танцевальному номеру. Я знаю, вы его только что разучили, поэтому не переживайте, если собьетесь. Просто постарайтесь как следует и помните: РУКИ. Ваши руки не для скуки! Поехали: пять, шесть, семь, восемь…

Я подготавливаюсь. И тут начинает играть музыка. Мое отражение в зеркале движется в такт аккордам пианино, звукам духового оркестра и гулкого стука каблуков по полу. В это время никого не существует. Ни Абеля. Ни девиц, хлещущих волосами. Ни даже Чейни. Песня подходит к кульминации, я кружусь, и с каждым пируэтом и па мое тело перемещается по залу плавно, как река. Я замираю только в тот момент, когда Валери оказывается в центре сцены, готовая затянуть свое финальное соло во вступительном номере.

– Так, стоп! – кричит Гарфилд, и все мы, запыхавшиеся, застываем.

Хореограф обводит взглядом зал, и я не могу понять, что у него на уме: то ли он хочет устроить нам взбучку, то ли расцеловать нас.

– Эверет, – говорит он, и внимание всего зала вмиг сосредотачивается на мне.

О боже, что на этот раз?

– Великолепно. Просто превосходно. Все – берите с нее пример, ясно?

Серьезно? Я прилагаю все свои силы, чтобы сдержаться и не заорать «я же вам говорила!». Хочется раз пятьсот подряд прокрутить колесо. И, возможно, мне показалось, но, клянусь, кто-то на галерке поаплодировал. И тут Гарфилд сообщает, что мы можем передохнуть минуточку, и парни тут же бросаются к питьевому фонтану, и все вокруг начинают галдеть. Но я не трогаюсь с места, стою и смотрю на свое отражение. Замечаю движение бежевых сценических туфель – Валери подходит ко мне и щиплет за локоть.

– Поздравляю, детка, – шепчет она, – ты просто супер.

На секунду мы будто переносимся в ту ванную комнату, где познакомились и моментально подружились.

– Спасибо, – отвечаю я.

Может, Гарфилд, отчитываясь Абелю, расскажет ему, как здорово я проявила себя сегодня на репетиции. И Абель так впечатлится, что позволит мне выступить и в других номерах, например в «Забудь этого парня», что было бы круто, ведь там сплошная чечетка. Или, что было бы даже круче, Гарфилд может назначить меня своей помощницей. Знаю, для этого поздновато, но я могла бы с легкостью взять на себя эту роль, и…

– Эверет? – В голосе Гарфилда слышится прохладца, нетерпение.

Я отхожу от зеркала.

– Абель ждет тебя и Бун Фу, – говорит он и кивает в сторону Райана, – в театре.

– Но мы же еще не закончили с этим номером, – возражаю я. – Нам еще надо конец отрепетировать.

Гарфилд пожимает плечами. Делает глоток воды из бутылки. Капли сбегают по подбородку и падают на футболку.

– Труба зовет.

Райан уже торопливо шагает к выходу, ему не терпится убраться подальше от шассе и «квадратов». Валери снова с Рэй и Софией, они сидят на полу, вытянув ноги, и над чем-то хихикают.

Я подбираю с пола свою сумку и плетусь вслед за Райаном; придется помучиться, продираясь сквозь записанный латиницей путунхуа, и сказать мисс Дороти, что я ее люблю – это одна из по пальцам считанных реплик, что я произношу на английском за все шоу. Вот уж точно – труба зовет.

22

Ариэль

Первым делом я чую запах рыбы. Груды угря на уличных витринах. Вдоль палаток развешана скумбрия – каждая на своем крючке. Карпы где-то в океане. А потом я слышу жужжание моторок. Где-то вдали, на понтонах, смеются девушки вроде Беа в рашгардах и темных очках. Трубят морские суда, подбираясь к берегу вместе с приливом. «Так вот чего ты хочешь? – визжала мама в телефон. – Уничтожить себя?» Я стояла посреди международного аэропорта Кимхэ, пыталась купить новую сим-карту. Вот только мама все кричала, а продавцу нужен был мой телефон. Поэтому я сказала маме, что она все драматизирует. А потом нажала «отбой».

Но сейчас, в окружении моторок, погубивших сестру, я думаю, что, может быть, и правда хочу себя уничтожить. Не такая уж это чудовищная идея.

Таксист, привезший меня, давно уехал. У входа в многоэтажку имо остались только я и мои чемоданы. Я запрокидываю голову и смотрю на стеклянное здание. Высокое, претенциозное – напоминает тетю. Полную противоположность моей матери.

В последний раз мы приезжали сюда на похороны дедушки. Мне было шесть лет. Беа – восемь. Я едва его знала. Он был сдержанным, очень организованным и никогда не бывал в Штатах. Когда-то водил грузовые суда. И зарабатывал на этом кучу денег. Отправил и маму, и имо получать высшее образование в Америке. Вот только имо вернулась. А потом вернулась и Беа. А теперь, похоже, и я.

Найди меня.

Я звоню в домофон. Имо явно дежурила под дверью, поскольку она сразу впускает меня.

Я захожу в вестибюль и тут же вспоминаю, как чисто в тетином здании. Внутри все похоже на образец дома из каталога. Нет ни черных мусорных пакетов, ни крыс, ни слабого запаха мочи, что тянется с улицы. Я чумазая девчонка из Квинс, попавшая в блестящий новенький мир. От меня пахнет аэропортом и заветрившимся сыром.

В лифте я вспоминаю все свои грехи. Пастор Кван сказал бы, что у меня их немало. Начиная с Бристона. Там не очень обрадовались, когда я взяла и уехала. Вы ведь помните, что у вас есть грант на полный курс обучения? Да, еще как помню. Я сказала, что мне нужно в длительный академический отпуск по медицинским причинам. И мама с папой подтвердили это по телефону. Мы, может, и христиане, но, когда речь заходит о нашей репутации, врать мы совершенно не гнушаемся. Последняя надежда мамы с папой – что я вернусь в Калифорнию осенью. И снова стану прилежной, образцовой студенткой Ариэль Ким.

Лифт издает звонок, и тетя распахивает дверь квартиры. На часах восемь тридцать утра, и на ней уже красная помада с безупречно выведенным контуром.

– Ох, Ариэль, моя Ариэль, – говорит она. А потом обнимает меня.

Мы заходим в прихожую. Мне столько всего хочется сказать. Прости меня. Спасибо. Я знаю, что тебе эти хлопоты ни к чему. Я такая же безответственная, как Беа? Или еще хуже?

Но вместо этого я говорю:

– Твой дом – просто фантастика.

Имо торжествующе улыбается.

– Добро пожаловать в рай.

В квартире ни соринки. Всюду оттенки белого и персикового. С потолка свисают растения. Мраморные столешницы и жидкое мыло в брендовых флаконах. Но раем это место делает нечто иное. Это океан – он заполняет все окна и стены. Серо-голубой и бескрайний.

Имо вкатывает мои чемоданы в комнату в дальнем конце коридора. Над кроватью – стена океана. В углу виднеется краешек острова.

– Это твоя комната, – говорит тетя. Но я вижу лишь комнату Беа. Место, где она прожила целый год. Я буду спать на том же матрасе. Положу вещи в те же ящики. И пойду по ее следам. Я докопаюсь до правды.

– Имо, – говорю я, – ты знакома с друзьями Беа? У тебя есть их номера?

Имо поджимает губы и принимается распаковывать мои чемоданы, словно я какое-то дитя.

– Ариэль, ты же только что прилетела. Может, отдохнешь? Или поешь? Я варила рамен.

Я кладу ладони поверх ее рук – те еще держат язычок молнии на чемодане.

– Спасибо, имо, – говорю я. – Может, посплю немного.

Имо замирает, будто хочет что-то сказать, но затем молча уходит обратно в кухню. Я закрываю дверь. Я измотана, но мне легче. Если дотронуться до окна, можно буквально ощутить течение океана. Можно представить, что от подушек и простыней пахнет духами Беа. Я достаю телефон и пишу в мессенджер Эверет и Джиа, что я на месте. Джиа тут же отвечает россыпью смайликов. Береги себя, пишет она. Это дежурная фраза, но обе мы понимаем, что она имеет в виду на самом деле. Не погибни, как Беа. Не потеряй саму себя.

Телефон начинает жужжать. Это умма – звонит мне в восьмой раз за последние двадцать шесть часов.

– Алло?

– Полагаю, ты уже у тети, – говорит умма. Ни приветствия. Ни любезностей. Ее слова звучат отрывисто и глухо.

– Да.

Судя по эхо, умма расхаживает по ванной – единственной комнате, где ей можно отвечать на звонки. Что она делает довольно редко. Я должна вести себя как профессионал, а личные звонки – это непрофессионально, говорила она мне, когда я жаловалась, что до нее не дозвониться. В последний раз она ответила на мой звонок, будучи на работе, когда я решила сообщить ей результат выпускного экзамена. Отметка была «отлично». Мы обе так радовались.

Ее шаги ускоряются. Поэтому я говорю:

– Мне жаль. Правда жаль.

Умма фыркает – так громко, что в динамике шуршит.

– Жаль тебе, да? Тогда вернешься в Калифорнию?

Я знаю, что мой ответ не придется ей по вкусу.

– Так я и думала.

В динамике на секунду воцаряется молчание – небывалое дело. Умма всегда что-то говорит – всегда задает вопросы, выпытывает подробности: Ты встречаешься с тем мальчиком с научного проекта? Эверет водит тебя по разгульным вечеринкам? Мне позвонить ее матери? Родители Джиа сердятся, что ты объедаешься у них бесплатно? Нам надо что-нибудь для них приготовить. Хотя кулинар из твоего аппы так себе. Только опозоримся. Ариэль, ты меня слушаешь?

Я различаю ее злость в том, как она сопит, как потрескивают помехи на линии. А потом слышу:

– Я так в тебе разочарована, Ари-я.

Моя мать – боец, а я – ее боксерская груша. Она вопит, а я прислоняюсь к бетонной стене.

– По-моему, это несправедливо. Я здесь ради Беа. Я здесь, чтобы…

– Твоей сестры больше нет. Что ты можешь узнать там, в Пусане? Ничего. Все в прошлом.

– Все в прошлом? Да как ты можешь так говорить?

Как насчет всех тех ужинов, за которыми я умоляла родителей рассказать мне, что именно произошло – как Беа упала в воду, как вода забурлила, почему девчонки на лодке оказались так далеко от нее? Как насчет поминок, когда имо хотела сесть за наш стол, но они посадили ее с престарелыми тетушками из церкви, будто мы какая-то школьная клика, а она – отщепенка? Как насчет того, что умма не произнесла ни единого доброго слова о Беа с тех пор, как та умерла?

– Ты же вроде умная девчонка, Ариэль. Поступила в Бристон на год раньше срока. Окончила школу с лучшим результатом в классе. У тебя впереди блестящее будущее. – Мама произносит это так, будто напоминает все эти факты самой себе, а не мне.

– Знаю, но я…

– В церкви новости вмиг разлетаются. Ты хоть об этом подумала? Этим летом мы с твоим аппой – главная тема слухов. Одна дочь погибла, вторая явно сошла с ума.

– Я не сошла с ума. И это в любом случае некорректно. Сумасшествие и ментальные заболевания…

– Ой, ты мне тут лекцию по психологии, что ли, прочитать собралась? Тебе-то откуда знать? Ты же с курсов сбежала. Ничегошеньки ты не знаешь.

Мама взрывается. Шрапнель врезается мне в грудь.

– Умма, – говорю я, – просто прекрати.

Но она не прекращает. Она только начала. И произносит свои слова едким шепотом.

– Ты такая же непутевая, как твоя сестра, – говорит мама, – и если ты погибнешь в океане, то только по своей собственной вине.

А потом линия отключается. Я тону в ее словах. Телефон дзинькает. Мессенджер бодро интересуется: Как вы оцените качество связи? И предлагает пять звезд. Я выбираю все пять. Качество отличное. Я услышала все, что должна была, – четко и ясно.

23

Джиа

– Твоя бабушка прекрасно идет на поправку, – говорит физиотерапевт Наоми, отодвигая невидимый занавес и демонстрируя мне, как бабуля важно шагает по тренажеру.

Сиси – благодарная публика – хлопает в ладоши. Обычно мы с сестренкой сидим в жестких креслах возле кабинета физиотерапии и прислушиваемся к бабулиным шагам, Сиси в это время играет в игры на моем телефоне. Но сегодня Наоми захотела показать нам, как продвинулась бабуля.

Мы уже неделю приходим сюда каждый день. Мама с папой не могут приезжать на реабилитацию во второй половине дня, поэтому роль взрослого исполняю я: делаю пометки, слежу, чтобы Сиси ничего не сломала, и стараюсь не плакать при виде того, как бабуля ковыляет домой, припадая на ушибленную ногу. При том что сама бабуля бодра и благодушна.

Ей очень нравится Наоми, и бабуля широко улыбается, услышав от нее «прекрасно», и треплет ее по щеке, будто та – ее третья внучка.

– Это мой модельный подиум, – довольно сообщает бабуля и отходит от беговой дорожки, толкая ходунки в сторону резиновых фитболов.

Бабулины мешковатые штаны подрагивают с каждым ее шагом. Я не дышу, переживаю, что она упадет – на сей раз у меня на глазах – и распластается на полу: колени выгнуты под каким-нибудь жутким углом, руки тщетно ищут опору. Но потом я вспоминаю, что Наоми в считаных дюймах от нее. Не спускает глаз с бабулиных морщинистых ладоней, вцепившихся в ручки ходунков. Когда бабуля преодолевает половину пути, я замечаю, что шагает она ровнее, увереннее. Она уже не так горбится и припадает на одну ногу, как всего пару дней назад. Спина у нее почти прямая.

Бабуля доходит до финиша и легонько пинает фитбол.

– Подиум пройден! – восклицает она.

Я смеюсь. Наверняка она от Наоми это слово услышала.

– Чудесно. Еще пара-тройка занятий, и вы будете как новенькая. Как до происшествия.

До происшествия. Персонал больницы все чаще повторяет эту фразу – напоминание, что было время, когда бабуля нормально передвигалась сама и нам не приходилось волноваться из-за ушибов, растяжений и счетов. Теперь же бабушке каждый шаг дается с трудом. И причина тому – не «происшествие», а я, ее внучка.

В горле набухает комок. Я пялюсь в телефон и сдерживаю слезы. Но отсмотреть уведомления – это, конечно, ужасная идея. Всюду мелькает имя Акила. Поначалу его сообщения были вежливыми, неуверенными. Привет, я здорово провел время вчера вечером; приветики, как ты? Затем: я скоро в парк, хочешь со мной? Вчера дошло до: у тебя все хорошо?

Иногда я подумываю ему ответить. Ночью, когда над Квинс висит хмурое темное небо и мелькают фары авто, мои руки зависают над клавиатурой. Я представляю, как мы снова встречаемся в парке, магазине комиксов или кафе, которое Акил так любит, – «У Полины», где играет китчевая французская музыка и стоят бархатные красные стулья, напоминающие ему о Париже. Но потом я вспоминаю бабулю, которой неудобно сидеть в инвалидном кресле, но после пятнадцати минут ходьбы ноги у нее отказывают. Думаю о родителях, которые шлют мне сообщения каждые двадцать минут, дабы убедиться, что я там, где и обещала быть. Смотрю на стерильные больничные стены и на клюющую носом сестренку, которая способна уснуть даже в больничном кресле. Вспоминаю о собственном будущем. Меня ждут палочки и фартук. Это моя судьба.

Снова вспыхивает экран. Опять Акил:

Ты на меня злишься?

Выдержка покидает меня. На ресницах набухают слезы, которые я так старательно сдерживала. Тело каменеет. Наоми переводит взгляд с фитбола на меня, морщит лоб. В складках кожи пролегают тени.

– Джиа, – тихо говорит она, – может, выйдешь свежим воздухом подышать? На минуточку?

Бабуля сидит в инвалидном кресле, все еще переводит дух. Сиси окончательно вырубилась, ее крошечные кроссовки в блестках втиснуты между подлокотником и сидением кресла. Мне нельзя спускать с них глаз. Нельзя допустить, чтобы с ними опять что-нибудь случилось.

– Не волнуйся. – Наоми улыбается. – Я буду здесь. Просто выйди на пять минуточек. Тебе нужна передышка.

Ее голос звучит так умиротворяюще, так убедительно. Не успеваю я опомниться, как ноги сами несут меня по коридору, заводят в лифт. В вестибюле автоматические двери разъезжаются в стороны, и я оказываюсь в окружении влажного июльского воздуха под внушительным металлическим навесом. Скамеек здесь нет, так что я просто стою, вдыхаю выхлопные газы импровизированной парковки и назойливый шлейф антисептика из больницы.

Рядом стоит женщина в белом халате и костюмных брюках и, зажав телефон между ухом и плечом, ест злаковый батончик. Она говорит человеку на другом конце линии, что у нее есть всего пять минут, поэтому все детали насчет благотворительного вечера нужно согласовать прямо сейчас. Из-под навеса разлетаются слова «тихий аукцион» и «бегонии». Они напоминают мне о том, что обсуждают родители Эверет, когда я ночую у них и их разговоры доносятся с кухни. Я бросаю взгляд на бейдж, прикрепленный к халату женщины. Первая строка: доктор Амелия. Вторая строка: Аббуд. В рту соленый привкус слез. Присмотревшись, я замечаю, что форма носа у нее та же, что и у Акила. Даже скопления веснушек на щеках в тех же самых местах.

Это его мать, новый главврач хирургического отделения, та, из-за кого семья Акила сюда переехала. Женщина, с которой я уже не надеялась познакомиться. Я так близка к ней и так близка к Акилу – зажимаю все его сообщения в ладони. Если бы Эверет и Ариэль были здесь, они бы сказали: утри слезы и пойди представься доктору Аббуд. С виду она добрая. Может, она пригласит меня на ужин, и я буду есть пирожные с ее родными, трогать ступнями пушистые персидские ковры и обсуждать искусство и исследования в области хирургии. Если она спросит, где я живу, возможно, я отвечу ей правду.

– Отлично, – говорит мама Акила человеку на другом конце линии. – Увидимся завтра в восемь. Да, хорошо. Хорошо, пока. – Она нажимает «отбой», сминает обертку от батончика и бросает ее в мусорный бак.

Я жду, когда она уйдет обратно внутрь, но она не двигается с места. Меня она тоже не замечает. Если заговорить с ней сейчас, то с чего начать? Здравствуйте, вы меня не знаете, но мне нравится ваш сын – более того, я с ним уже целовалась. Он вам об этом рассказывал? О стадионе, ночном небе, салютах, взмывающих в вышину? Упоминал, что я взяла и исчезла? Мне жаль, что я его обидела. Но если бы он узнал, почему я так поступила, если бы узнал, что за ложь я скрываю, ему бы разонравилась девушка, с которой он целовался. Он не стал бы впустую тратить на нее свое лето.

Доктор Аббуд разминает плечи. Я передумала: вряд ли она пригласит меня на ужин. Вряд ли я вообще ей понравлюсь.

Я миную разъезжающиеся двери и захожу в вестибюль. Бабуля и Сиси, наверное, меня уже потеряли. Мне нужно к ним.

От кого: everetthoang24601@gmail.com 11:55

Кому:

jialee@leedumplinghouse.com; arielunderthesea_29@gmail.com

Тема: Я по вам соскучилась и хочу тайяки[53]

Дорогие Ариэль и Джиа,

Мы давно не созванивались и не переписывались, так что я решила пойти старым добрым путем и отправить вам письмо. В общем, я по вам соскучилась. Ариэль, та фотка с океаном очень красивая, но полноценную экскурсию не заменит! Пришли нам больше фотографий, когда пойдешь исследовать округу. И Джиа, я так рада, что твоей бабушке уже лучше. И как дела с Акилом? Я знаю, что после салютов все было не очень, но уверена, что вы, голубки, сумеете наладить отношения!

Хотелось бы мне быть рядом, девчонки. Может, у тети Ариэль найдется еще комнатка? Ха-ха. Если серьезно, я знаю, что мне очень повезло попасть сюда, но каждый раз, когда я читаю реплики Чин Хо или слышу, как София или Райан ломают языки об китайский акцент, меня буквально тошнит. И еще иногда что-то странное происходит: когда я читаю свои реплики со сцены, но мне кажется, что я на самом деле не здесь, представляете? В смысле, я слышу, как произношу слова, но в голове при этом ничего не происходит. Не то чтобы я в эти моменты не собрана или думаю о чем-то еще, просто в мозгу как будто белый шум. Как будто кондиционер на всю мощь включили.

Слава богу, хотя бы Абель меня больше не критикует. Возможно, мне все-таки удастся выбить из него приличную рекомендацию, когда я буду подаваться в театральные колледжи этой осенью. Ну, и Чейни меня тут тоже развлекает. Вчера вечером он выдернул меня из-за стола и позвал сходить с ним за мороженым за пять минут до закрытия столовой. Мороженое было так себе, но ВСЕ РАВНО. Это было мило.

Блин, теперь есть хочется. Когда все будем в Квинс, мы просто обязаны сходить за тайяки и купить те маленькие вафельные рожки в форме рыбок. И матчу. Ням.

Давайте созвонимся на днях, ладно?

Люблю вааааас,

Эверет

24

Ариэль

«Меокча» – стоящий над обрывом маленький ресторанчик с едва заметным входом, где подают токпокки[54]. Отсюда открывается вид на скалистую береговую линию. Сидя на пластиковых стульях, можно слушать океан. Это любимое место Беа и ее любимая еда. Когда мы устраивали созвоны по видео, она подхватывала палочками шелковистые рисовые брусочки и подносила их к камере.

– Это, – заявляла она, – лучшие токпокки, которые я ела в жизни.

И вот она я, тщетно иду по ее следам. Надеюсь найти здесь подсказки о том, из чего состояла ее здешняя жизнь. Я уже побывала на рынке Кукче, где Беа покупала смешные сумочки и брелоки, которые вечно обещала отправить мне, но так ни разу и не отправила. Я прошла по мосту Намхан и очутилась в районе Анам-донг. Постояла на пляже, зарывшись ступнями в песок, и попыталась представить, что слышу ее смех. «Меокча» – последняя точка моего маршрута. Больше мне идти некуда. Йондогу – крошечный ку[55] на южной окраине Пусана, не предназначенный для туристов и девчонок, блуждающих по следам погибших сестер. Он создан для рыбы и причалов. Для гор и отбойного течения такой силы, что оно способно затянуть юную девушку глубоко под воду.

Я попыталась найти и Haejinloveslife с Carl_Kisses. Я писала им в личку инстаграма[56], но аккаунты у них закрытые, и мои сообщения отправлялись прямиком в папку с запросами от незнакомцев. Я пыталась выпытать у имо номера друзей Беа, но тетя сказала, что у нее их нет. Да и умма и аппа ими со мной сейчас точно не поделятся. Особенно после того, как умма сменила тон на ледяной, а аппа пригрозил опустошить мой банковский счет.

Так что деваться мне некуда, и я стою перед скучающей женщиной среднего возраста, от которой пахнет вареными яйцами и лапшой. Она раздраженно спрашивает по-корейски, что я буду заказывать.

Мама настояла, чтобы мы занимались корейским при церкви – раз в неделю после воскресной службы. И я, и Беа ходили туда со второго по восьмой класс. Беа научилась говорить бегло. Это единственное ее достижение, которым гордились родители. В контрольных работах она не делала ни ошибки. В корейской школе нам оценок не ставили, поэтому умма сама подрисовывала красным фломастером отметки «отлично». И прикрепляла листы с контрольными на холодильник, между моими тестами по естественным наукам и почетными грамотами.

А вот я в языках не сильна. Пусть я и понимаю, что говорит кассирша, мой собственный ответ звучит так, будто кит, подавившись, плюется солью. Женщина хлопает глазами.

– Скажите по-английски, – велит она, явно раздраженная моим американским акцентом при вполне корейской внешности.

Я пристыженно повинуюсь. Она жестом указывает мне: садись, и несмотря на то, что в ресторане пусто, я выбираю угловой столик возле окна. Приносят мое токпокки в одноразовой миске из фольги. Рисовые колбаски усыпаны колечками зеленого лука и утопают в остром рыжем соусе. Я подхватываю один брусочек и подношу его к камере – прямо как Беа. Глотаю – горло словно обжигает сладким огнем. Вкус не такой, как у того токпокки, что мы едим в Нью-Йорке. Отличается даже от того, который аппа готовил нам, когда мы были маленькими. Ему никогда не удавался соус. Язык горит. Поэтому Беа здесь так нравилось? Потому что так она чувствовала себя живой?

Входная дверь распахивается. Рука с палочками замирает на полпути. Вошедшая девушка выглядит точно как Беа. Осветленные рыжеватые пряди. Коралловый купальный костюм. Сияющие скулы – наверняка у нее десятиступенчатая система ухода за кожей, как у любой уважающей себя кореянки. В потертостях шорт просвечивает кожа, когда она идет.

Замирание – это нейробиологическая реакция. Парасимпатическая нервная система берет верх. Но если сделать несколько глубоких вдохов, то можно очухаться. Я втягиваю горячий, пахнущий рыбой воздух. Мое тело снова принадлежит мне. Присмотревшись к девушке, я понимаю, что она вообще не похожа на Беа. Скулы у нее выше, а нос тоньше. А еще у нее на губах светло-розовый блеск – Беа никогда бы таким не накрасилась. Сестра всегда экспериментировала с яркими цветами и крупными серьгами. Она обожала, когда незнакомцы оборачивались и пялились на нее.

А потом до меня доходит еще кое-что – нечто куда более важное. Я знаю эту девушку. Я видела ее на фотках у Беа – в неоновых огнях на вечеринке в Хэундэгу. Видела ее в корейских новостных заметках – стоящую на пляже с окаменелым лицом.

Возможно, пастор Кван все-таки был прав насчет чудес. Потому что передо мной стоит Haejinloveslife. Настоящая. Во плоти.

Я наблюдаю, как она облокачивается на стойку и делает заказ на безупречном корейском. Она не похожа на человека, способного дать лучшей подруге утонуть посреди океана. На ту, что не позвонит и даже не напишет «простите». Но внешность обманчива. На занятиях по изучению Библии миссис Юн твердила нам, что у дьявола не обязательно должны быть красные рога и бородка. Сатана умеет менять облик.

Джиа и Эверет заявили бы, что воспринимать Хаджин как дьявола – это вряд ли хорошая идея. Если я спугну ее, она откажется со мной общаться. Скроется в своей раковине, как моллюск. И тогда окажется, что я проделала путь в пять тысяч шестьсот двадцать семь миль впустую.

Я пытаюсь представить, как бы повела себя Джиа, и осторожно дотрагиваюсь до плеча Хаджин, когда она тянется за салфетками. Она такая высокая, что мне приходится встать на цыпочки. Хаджин резко оборачивается. В такой близи я различаю капли воды у нее на ресницах.

– Привет, – говорю я, – ты Хаджин?

– А кто спрашивает?

Она британка. Из богатой части Англии.

– Я Ариэль Ким. – Я медлю. – Сестра Беа.

Хаджин роняет салфетку на пол.

– Вау, – говорит она. – То есть блин.

Мы разглядываем друг друга. А потом меня начинает нести. Я рассказываю, как бросила Калифорнию, чтобы приехать сюда. Что сейчас вообще-то должна быть на подготовительных курсах. Что родители, скорее всего, прибьют меня, когда я вернусь в Нью-Йорк. Кассирша бросает на Хаджин взгляд исподлобья, в котором читается: у этой американки совсем крыша поехала.

Хаджин выставляет ладонь, будто она судья, а я подзащитная. Я осекаюсь на середине предложения.

– Ты себе так аневризму заработаешь, – говорит она.

Мне хочется сказать ей, что нет, я знаю, как устроены аневризмы, и от разговоров с незнакомыми людьми они не возникают. Это невозможно с научной точки зрения. Но Хаджин уже отвернулась к стойке. Она берет свою миску с токпокки и идет к моему столику – к тому, возле которого стоит стул с повешенной на спинку холщовой сумкой. Когда она садится, до меня доходит, что на ней обтягивающий комбинезон, а гидрокостюм торчит из рюкзака. Эверет мечтала, чтобы в Сан-Франциско я познакомилась с каким-нибудь симпатичным серфером. Что ж, вместо серфера я познакомилась с серфершей.

– Поверить не могу, что ты здесь, – говорит Хаджин и добавляет: – Поверить не могу, что ты меня нашла.

Меня накрывает мыслью о ее проступках. То есть она не хотела, чтобы ее нашли. Не собиралась звонить моим родным, узнавать, как у нас дела, выражать соболезнования. Мне хочется спросить: как ты могла называть Беа подругой, если ее смерть тебя не задела? Я засовываю ладони под бедра, чтобы перестать нервно сжимать их. Даже если я не способна быть спокойной и любезной, как Джиа, надо сделать вид, что все нормально. Надо сыграть роль, как Эверет. Изобразить дружелюбие.

– Это случайно вышло, – признаюсь я. – Беа говорила, что часто здесь бывает.

– Да. – Хаджин улыбается. – Здесь мы и познакомились. – Она причмокивает соусом. – Знаешь, ты на нее похожа. Только она была куда более…

– Эффектная.

Хаджин мотает головой.

– Нет, не эффектная.

Она бдительна и тактична с сестрой погибшей подруги, с которой только что познакомилась.

– Экстравагантная, – подсказываю я.

Хаджин улыбается.

– Да, экстравагантная.

Я гоняю колечки зеленого лука по миске. Есть больше не хочется. Рисовые колбаски прилипают ко дну. Нужно было заранее подготовить вопросы. Не могу же я начать с Моя сестра что-то скрывала? Потому что у меня было такое ощущение. И почему ты позволила ей умереть?

Перед дебатами я готовила для себя карточки. Сотни карточек. Заучивала их наизусть. Репетировала речь перед зеркалом. К тому моменту, когда приходила пора выйти к микрофону, я становилась другим человеком. Гордой, пробивной Ариэль. С набором стрел в колчане, готовой сделать меткий выстрел, когда противник ожидает этого меньше всего. Но сейчас мой колчан пуст.

Хаджин выпрямляется.

– Ну так, – говорит она, – за всю твою речь ты ни разу не упомянула, зачем именно сюда явилась. – И перебрасывает мокрые волосы за плечо.

Я отвечаю не сразу, и Хаджин подается вперед.

– С твоей имо ничего ведь не случилось? Она не заболела?

С чего бы ей переживать за имо, если она даже за Беа не переживала? Изображай дружелюбие, напоминаю я себе.

– Нет, – успокаиваю я Хаджин, – у имо все хорошо.

– Фух. – Она откидывается на спинку стула. – Было бы паршиво.

– Я здесь, потому что… – Слова застревают в глотке. Будь это настоящие дебаты, у меня были бы готовы контраргументы.

Хаджин сосредоточила на мне все свое внимание.

– Потому что я просто чувствую, что должна быть здесь. Ради Би. И ради имо, конечно.

Неубедительная отговорка. Но лицо Хаджин смягчается.

– Да, – шепчет она, – понимаю.

Она встает и закидывает рюкзак на плечо. Я опускаю взгляд на ее миску. Та уже пуста. В моей полно соуса.

– Пойду поймаю волну-другую, пока их совсем не раздуло, – говорит Хаджин.

Погоди, хочется закричать мне. Куда ты собралась? Ты ведь только что пришла. Я только нашла тебя. Но ноги уже несут ее к двери. И тут она оборачивается.

– Дай телефон.

– Что?

Она качает головой, будто мои вопросы ее утомили.

– Просто дай.

Я выуживаю телефон из рюкзака и протягиваю ей. Хаджин свайпает экран – там написано «Сделать экстренный звонок» – и вбивает свой номер в свободное поле.

– Сделай скриншот, – велит она мне, – а потом пришли мне сообщение со своим именем.

И возвращает мне телефон.

– Мы же не друзья, – буркаю я.

Хаджин прищуривается. Все шло хорошо, но теперь я все испортила. Но тут она улыбается.

– Окей, – говорит девушка, – мы не друзья. Но ты только приехала. Тебе нужен гид.

Сказав это, она уходит. Я провожаю ее взглядом, пока она не исчезает за расписанной муралами лестницей. Я, может, и похожа на Беа внешне, но Хаджин такая же, как она. Всегда спешит. Полна загадок. Вечно провоцирует тебя шагнуть дальше, хотя бы чуть-чуть, – если осмелишься.

25

Эверет

У Валери пищевое отравление. Я знаю, потому что утром проснулась от странных звуков – она блевала в мусорное ведро. Видимо, тошнота подкатила так стремительно, что Валери не успела в общественный туалет, и это, конечно, та еще радость, поскольку наше мусорное ведро – это пластиковый контейнер размером всего девять на двенадцать дюймов. Из-за нее провоняла вся комната, остатки гамбургера перепачкали ковер, и Валери проплакала все утро. Я принесла ей из буфета куриную лапшу, но она оказалась столь же ненатуральной и сомнительной, как и паршивый гамбургер, съеденный ею накануне. Валери едва притронулась к супу. Поскольку мы находимся вдали от цивилизации, никакой другой еды здесь нет. Теоретически, я могла бы насобирать в полях кукурузы, но сомневаюсь, что фермерам Огайо или Валери это придется по вкусу.

На репетиции все без конца спрашивают меня, как она. Я отвечаю, что Валери – единственная пациентка медпункта, поэтому ее обслуживают по высшему разряду, но никто мою шутку не ценит. Более того, Рэй начинает искренне всхлипывать, но Кайла велит ей не разводить тут трагедию и вернуться на свое место. Похоже, наш музыкальный руководитель построже, чем я думала.

Меж тем Абель Пирс даже не заметил отсутствия Валери. Он увлеченно перешептывается с Гарфилдом возле лестницы. Мы должны сделать разводку для второго акта, сцен номер два, три и четыре. В первой Джимми и Милли наконец-то признаются друг другу в любви и миленько поют дуэтом. Следующая сцена – очередной ужасный выход Чин Хо, где они с Бун Фу рыдая зовут мамотьку. Затем идет сцена с кордебалетом в джазовом клубе двадцатых. Вчера Абель сказал, что сегодня утром все должны быть на репетиции, потому что, как следует потрудившись и сосредоточившись, мы сможем «расквитаться с этой частью за пару часов» и пораньше уйти на обед. А еще он отметил, что нам нужно «брать пример с коллег по сцене». С учетом того, что они с Гарфилдом все никак не договорятся, Валери где-то блюет, а Рэй на грани истерики, пораньше уйти на обед сегодня вряд ли получится.

Я стекаю с комковатого кресла в зрительном зале, и до меня доносится голос Софии, сидящей в четырех рядах от меня, – она повторяет реплики с одной из девчонок из кордебалета.

– Грусна быть адной в этам мире! – вопит она. – Фу, акцент у меня не тот. Должно пожестче звучать, понимаешь?

Девчонка из кордебалета согласно угукает. Я накрываю лицо сценарием, чтобы никто не заметил, как я закатываю глаза. Но после того как София коверкает еще одну реплику, я не выдерживаю и оборачиваюсь – вдали кривится ее рот. Мне хочется поступить как Валери – заблевать все в пределах видимости.

Абель Пирс все еще переговаривается вполголоса возле лестницы. Одет он, как обычно, в выглаженную рубашку «шотландку» и костюмные брюки, но крутым профессионалом мне больше не кажется. Скорее, напоминает поддельного Санту. Угроза режиссера все еще звучит у меня в голове: вы предпочли бы выступать в кордебалете? Продиравшись несколько недель через хреново выписанные реплики, растянув рот в десятке-другом фальшивых улыбок, я, честно говоря, уже не считаю этот вариант таким уж плохим. Возможно, на заднем плане мне было бы куда веселее – я бы оттанцевала себе все ноги, не переживая ни о чем другом. Но тогда кому достанется моя роль? Рэй? Еще одной загорелой белой девчонке, которая не погнушается рыдать на ломаном китайском и бегать по прачечной? Нет, я не могу этого допустить. Смотреть, как кто-то другой позорится в этой роли, было бы куда хуже.

И тут наконец Абель Пирс хлопает Гарфилда по плечу и, вернувшись на сцену, обращается к актерам:

– Так, ребята, давайте уже начнем.

Разве это не мы его пятнадцать минут ждали?

– Сначала проведем расстановку для второй сцены второго акта, – говорит он. – Милли и Джимми, выйдите на сцену.

– Эм-м, – подает голос Рэй и вскидывает руку, – Милли тут нет. У Валери пищевое отравление.

Знаете, возможно, это самое умное, что когда-либо говорила Рэй. Не успев собраться с мыслями, я вскакиваю с места – мое сидение гулко ударяется в спинку.

– Я могу выйти! – выкрикиваю я с чрезмерным энтузиазмом. – Я могу подменить Валери. Мы с ней соседки по комнате, и я могу сделать заметки и всё ей передать, когда она поправится.

Настойчивость, звучащая в моем в голосе, поражает меня саму – как, видимо, и Абеля, потому что он некоторое время хранит молчание, только поглаживает бороду. Давай, поддельный Санта, побалуй меня хоть одним подарочком. А потом я снова займусь тем, чем должна.

– Ладно, – говорит он, – хорошо.

– Правда? – Верится с трудом.

– Да, правда. – Он машет Чейни, который, наверное, сидит в своем пустом заднем ряду и посмеивается, наблюдая за всей этой сценой. – Вы оба – поднимитесь сюда. Сейчас все быстренько решим.

Ноги несут меня на авансцену – кажется, что я не всхожу, а взлетаю на нее. На других девчонок я даже не оглядываюсь – те, скорее всего, дуются из-за того, что я успела вызваться раньше них. Смотрю только на красавчика Чейни, который вальяжно шагает по проходу и наконец занимает место рядом со мной. Он ухмыляется, демонстрируя свои фирменные ямочки. Аромат одеколона «Акс» резко устремляется в мои легкие.

– Ну и ну, – говорит Чейни, – нам все-таки досталась любовная сцена.

– Они в ней даже не целуются, – напоминаю я ему.

Чейни театрально вздыхает.

– Туше.

Абель надевает очки, до того висевшие на цепочке у него на шее, и останавливается позади нас. Он начинает с серии указаний по сценическому движению, которые я прилежно записываю в блокнот. Затем объясняет, что движет нашими персонажами.

– Итак, на этом этапе истории Милли расстроена, потому что осознает свои чувства к Джимми, но думает, что он встречается с Дороти. Когда он забирается в окно ее офиса, она ведет себя раздраженно, но лишь потому, что испытывает ревность. Понятно?

– Понятно, – откликаюсь я.

– А Джимми только что понял, что влюблен в Милли. Он привык считать себя искушенным ньюйоркцем, но сейчас у него в голове полный сыр-бор. Он пытается разобраться, что это за новое чувство такое.

– Отлично, – говорит Чейни. – С Эв сыграть такое будет проще простого.

Я уже говорила, что Чейни Уитакер Элдрич – самый обворожительный парень на планете? Благослови его боженька за то, что он не дает мне двинуться умом все эти недели.

Абель зажимает переносицу так, будто его уже изрядно утомило существование на свете подростков.

– Займите свои места, и давайте разок прогоним сцену.

Я подхожу к Чейни, стоящему у ненастоящего окна, притворяюсь сердитой и расстроенной из-за того, что ни в любви, ни на работе у меня не ладится. Затем я сержусь еще сильнее, в лоб спрашиваю его, что он делал вчера вечером в комнате у Дороти, и смущаюсь, когда он признается, что запутался в своих чувствах. Чейни сводит брови и смотрит вдаль, признаваясь, как я ему нравлюсь. То есть Милли. Он такой хорошенький, когда волнуется, – пусть даже это всего лишь игра. А потом Чейни заводит песню – начало нашего дуэта.

– Стоп, – вмешивается Абель, – давайте без песен. Кайла их с вами еще не отрепетировала. Давайте сейчас просто проговорим музыкальные номера.

Чейни хмурится, разочарованный тем, что ему не удалось продемонстрировать свой талант. И я его не виню. Поет он великолепно.

– А сейчас, – говорит Абель, – я хочу, чтобы во время песни Джимми спустился с подоконника и пошел по кабинету Милли. И, Эверет, ты должна пятиться, пока Чейни идет к тебе. И помните: вы наконец-то признаётесь друг другу в любви, поэтому голоса должны зазвучать ближе к крещендо. К концу ваши лица должны быть в дюйме друг от друга. За секунду до вашего поцелуя мистер Грейдон опустит занавес.

Я знаю, что поддельный Санта просто хочет придать сцене с этими персонажами сексуальное напряжение, но, не знай его толком, могла бы подумать, что он втайне шипит нас как настоящую парочку. Чеверет. Эвейни. Хоангич. Уитоанг. С именем Чейни слишком много вариантов.

– Мисс Хоанг! Вы готовы? – Абель Пирс поправляет воротничок и бросает на меня взгляд, в котором читается: «Давай, не налажай тут».

Я киваю и готовлюсь изобразить безумную влюбленность. Я думала, что проговаривать тексты песен будет странно, но с Чейни это несложно. Его слова насыщены обожанием, когда он произносит «как только я встретил тебя». Я отвечаю добрыми, перекликающимися с его фразами, в которых звучит невинное, захватывающее дух признание. Не успеваю я опомниться, как Чейни оказывается так близко ко мне, что я могу рассмотреть ямочки у него на щеках во всех подробностях.

– Тишина, – говорит Абель, когда девчонки из кордебалета, сидящие в партере, начинают хихикать. Я и забыла, что они там.

Отвернувшись от Чейни, я бросаю взгляд на Абеля, переживая, что он сейчас скажет, что мы перегнули палку. Наверняка опять отчитает меня при всех. Но вместо этого Пирс начинает аплодировать. Настолько громко, что актеры невольно к нему присоединяются. Я подавляю желание сделать поклон.

– Прекрасно справились, ребята. Отличная химия. И, мисс Хоанг, из вас вышла замечательная дублерша.

Я не ослышалась? Он сказал «дублерша»?

– Не забудьте передать Валери разводку, – напоминает мне Абель.

– Не забуду, – обещаю я, но духовой оркестр, играющий победный марш у меня внутри, заглушает все. Я едва разбираю его слова, когда режиссер поворачивается к залу и сообщает, что у нас перерыв на десять минут.

Ряды внезапно пустеют, поскольку все дружно убегают к автоматам со снеками, установленным на первом этаже. Это единственная доступная здесь еда не из столовой, и, если честно, зачастую она вкуснее. Но мне плевать на просроченные «Читос». В легких гудит саксофон. Абель Пирс умеет быть вонючкой, но он только что сказал, что я замечательная. Замечательная дублерша. И он сказал это на глазах у всех – готова поспорить, что актеры сейчас это обсуждают. Так и вижу: Рэй и София сплетничают с остальными девчонками, поедая чипсы «Лэйз», Райан переваривает шок от того, что его партнерша по сцене оказалась круче, чем он думал. Эта Эверет Хоанг невероятно талантлива. Мы ее недооценивали. Даже не думали, что она на такое способна. Но она прирожденная звезда Бродвея. Я оборачиваюсь – оказывается, Чейни все еще стоит рядом. Он делает шаг ко мне, легонько касается рукой моего бедра.

– Ты в курсе, что ты – самая ослепительная Милли на свете?

Я подступаю к нему, и мы вновь оказываемся нос к носу, как и пару минут назад.

– Да, – отвечаю я, – в курсе.

– Очень жаль, что ее играешь не ты. Потому что тогда мы могли бы поцеловаться по-настоящему.

Он проводит ладонью по моей щеке. Кажется, я забыла, как дышать. В последний раз он прикасался к моему лицу на прослушивании, когда мы и знакомы толком не были. Но сейчас он руку не убирает. Это прикосновение что-то значит. Офигеть. Это даже лучше, чем когда Ричи набросился на меня с поцелуями на втором этаже «Старбакса». Это случилось в прошлом году в период самоподготовки к экзаменам – только тогда нам разрешали покидать школу, – и я помню, какой взрослой, какой живой чувствовала себя в тот момент.

Чейни обводит взглядом зал, проверяя, все ли ушли. Убедившись, что наблюдает за нами только сотня пустых кресел, он снова обращает внимание на меня и мои губы.

– Может, в мюзикле ты меня поцеловать и не можешь, – говорю я, – зато можешь поцеловать прямо сейчас.

Чейни смеется.

– Что ж, ты явно та, кто знает, чего хочет.

– Вот такая она я.

И тут он, наконец, делает то, о чем я прошу. Целует меня.

Групповой чат в мессенджере

Джиа:

Привет, подруги :) Эверет, прости, что не ответила на твое письмо. Как у тебя дела? Как там дела с Милли?

Ариэль:

Да, судя по всему, дела там не очень. У тебя все хорошо? Скажи, если нам нужно кому-нибудь навалять.

Джиа:

Точно. Только я вряд ли смогу кому-то врезать даже под угрозой собственной жизни, но, может, Ариэль сумеет?

Ариэль:

Ох, вот уж хз

Эверет:

Привет девчонки!! Не волнуйтесь. У меня сегодня все прям отлично :):):)

Ариэль:

Вау, сколько смайликов

Эверет:

ОЧЕНЬ довольных смайликов! Потому что, если вкратце, Валери отравилась и не смогла прийти на репетицию, и угадайте, кто подменил ее в роли Милли?

Ариэль:

Идина Мензел?[57]

Джиа:

Очень впечатляет, как ты с ходу назвала имя бродвейской актрисы

Эверет:

Хаха, очень смешно. Нет. Я. И я выступила так хорошо, что даже самый бесящий режиссер на свете сказал, что я классная! Более того, Абель назначил меня дублершей Милли!!!

Джиа:

Огого, вот это класс. Поздравляю, Эверет!!!

Эверет:

Спасибоооо! И это еще не самое интересное. После репетиции мы с Чейни поцеловались!!!! Это было идеально. И волшебно. А потом он проводил меня до общаги и поцеловал еще раз, и это было еще идеальнее и волшебнее

Джиа:

Ну наконец-то!

Ариэль:

Вот это неожиданность. Ха-ха. Я рада за тебя

Эверет:

Да! Сегодня был ОТЛИЧНЫЙ день. Такое чувство, будто меня наконец разглядели, понимаете? Увидели, чего я стою. Я тут подумала – возможно, ради этого все и затевалось. Ради того, чтобы я разобралась, как показать себя с лучшей стороны даже в паршивом мюзикле ггг

Джиа:

Да ты и так лучшая – во всем. Но с другой стороны, даже не знаю. Разве нужно это доказывать?

Ариэль:

Да, согласна. Ты классная, и работа в театре не должна приносить тебе огорчения или заставлять себя чувствовать недостойной – начнем с этого.

Эверет:

Ооо спасибо девчонки ♥ Я понимаю, о чем вы, но еще у меня такое чувство, что теперь все будет иначе! У меня хорошее предчувствие после этой репетиции

Ариэль:

Хорошо, как скажешь

Эверет:

Кстати, Джиа, К СЛОВУ о парнях, как там моя любимая пара Флашинга?

Джиа:

Кхм. Ее не существует.

Эверет:

Что??? Я думала, ты хотела поговорить с Акилом

Джиа:

Хотела. Но я просто не могу.

Эверет:

ДЖИА он же СОХНЕТ по тебе, нельзя его так игнорировать

Ариэль:

Поддерживаю

Джиа:

Я знаю, но понадобится столько всего объяснять :( И, если честно, мне нужно сосредоточить внимание на бабуле. Завтра ее выписывают из стационара, поэтому мне опять придется сидеть с ней все время

Эверет:

Ох блин :(

Джиа:

Все нормально! Я рада, что она вернется домой

Ариэль:

Обними ее за нас

Джиа:

Хорошо! Кстати, Ариэль, я только что поняла – в Корее сейчас шесть утра, да? Мы тебя разбудили?

Ариэль:

Ой, ха-ха, не переживайте. Я всегда просыпаюсь рано, потому что у меня все еще джетлаг. Кажется, мой режим сна испорчен навсегда.

Эверет:

Ну в ТАКОМ СЛУЧАЕ мы должны воспользоваться этим моментом и устроить видеосозвон

Джиа:

Давайте!

Ариэль: Я уже звоню ♥

26

Ариэль

– Добро пожаловать в самую туристическую точку Пусана, – говорит Хаджин.

Она отступает на шаг и разводит руками, будто мы стоим перед каким-то полотном. В реальности же мы у крутого спуска, откуда открывается вид на пастельные домики и канатную дорогу. Старушки в соломенных шляпах и девушки, которые фотографируются для соцсетей, усеивают улицы, как брызги зубной пасты зеркало.

– Вау, – говорю я, – как красиво.

Хаджин торжествующе улыбается. Сегодня утром она прислала мне сообщение: Окей, мы, может, и не друзья, но позволь мне все-таки показать тебе город. Зайду за тобой в 12? Я выждала двадцать минут, затем «нехотя» согласилась. Как будто она угодила прямиком в мою ловушку.

Хаджин явилась в вестибюль тетиного дома в одном коралловом комбинезоне. На сей раз без купального костюма. Пока мы шли к метро, я думала, что она ведет себя так мило только потому, что чувствует себя виноватой. И, наверное, хочет таким образом искупить свои грехи. Но Хаджин держалась совсем не как человек, которого мучают угрызения совести. В поезде она бесконечно щебетала о летних курсах, на которые записалась. По описанию они были куда интереснее, чем мои в Бристоне. Похоже, Хаджин изучает морскую биологию, о чем Беа никогда не упоминала. Она рассказывала только о вечеринках, которые они посещали, и парнях, с которыми они переписывались.

На станции Тхосон я познакомилась с последним участником трио – Carl_Kisses. Его зовут Карл Адебайо, и он наполовину кореец, наполовину нигериец, который раскатывает по миру, работая моделью. Увидев нас, он накинулся на меня с теплыми объятиями, как будто мы с ним лучшие друзья. В реальности он выглядит так же восхитительно, как и на фотках в инстаграме[58]. Я изобразила безмятежное неведение, чтобы он не догадался, что я уже несколько месяцев слежу за его жизнью онлайн. Мы сели в микроавтобус, и Карл рассказал мне, как они все познакомились.

– Старомодным образом, – сообщила Хаджин.

Карл сдвинул вперед поясную сумку, что висит у него на спине.

– Волшебным образом, – поправил он.

И рассказал про розовый флаер с рынка Чагальчхи с приглашением на вечер-знакомство для новоприбывших в Пусан. Карл переживал, что это сутенерская уловка, но все равно пошел. Там, в том самом модном кафе, откуда работает имо, он познакомился с Хаджин. Та сказала, что сделала флаер, поскольку «несмотря на то, что говорят, мол, в универе заводишь друзей на всю жизнь, британцы не торопятся сближаться с первым встречным». А потом она познакомилась с Беа в «Меокче». Остальное – уже история.

– Это была судьба! – заявил Карл, когда мы вошли в культурную деревню Камчхон.

Я всегда думала, что Беа с друзьями познакомились в мерцании дискобола, ошалелые от клюквенной водки и танцев под Дуа Липу. Но нет. Увлекательная жизнь Беа состояла не только из ночных загулов и коротких звонков домой.

На смотровой площадке над пестрой деревней я замечаю, как Хаджин утаскивает у Карла темные очки и притворяется, будто хочет швырнуть их вниз. Карл вопит и отнимает у нее очки. Он был вместе с Беа, когда она погибла. Так же, как и с Хаджин в «Меокче», я пытаюсь представить, как он равнодушно уходит прочь. Не дежурит в больнице. Не звонит в день ее погребения в Квинс. Друзья обнимаются после притворной потасовки. Они выглядят безобидными, как птенчики.

На смотровой площадке становится людно, поэтому мы уходим по лестнице вниз. И оказываемся на нижнем уровне, среди мятно-зеленых домишек и лотков с уличной едой.

– Миледи, – говорит Хаджин и, взяв меня за руку, шагает по деревне вперед, – пришло время вам совершить гран-тур. Карл, окажешь любезность?

Карл кланяется и целует мне руку.

– С удовольствием. Для начала, – говорит он, показывая на гриль, где жарятся оладьи из батата с креветками, – нам нужно заправиться.

Он заказывает три порции. Завернув хрустящий кружок в салфетку, Карл вручает его мне.

– Ешь, дорогая, – командует он, и я повинуюсь.

На вкус как рай, о котором так любит вещать в церкви пастор Кван. Интересно, Беа эти оладьи тоже нравились? Хотелось ли ей быть поближе к морю и хрусткой соли? Мне хочется добавки, но Карл и Хаджин уже тащат меня к муралам. Это мелкие изображения пятнистых рыбок, которые складываются в одну большую узорчатую рыбу. Потертые ступени, которые раскрашены под книжные корешки. Я представляю, как Джиа сидит где-то здесь в уголке и увлеченно отрисовывает скулы Итачи Учихи. Как-нибудь я ее сюда приведу.

Карл рассказывает, что когда-то в этой деревне жили беженцы, хлынувшие сюда после Корейской войны. Так себе было местечко. Но в две тысячи седьмом (в две тысячи девятом, поправляет Хаджин) правительство решило превратить этот район в художественное поселение.

– И теперь это мекка для творческих людей, – поясняет Хаджин.

Я удивлена, что она так много знает. Ее ноги в сандалиях уверенно прокладывают путь сквозь толпы американских туристов.

– Для мечтателей и добряков! – восклицает Карл.

У меня в голове местные жители преображаются в женщин в шалях с бахромой с палитрами в руках. Хаджин останавливается.

– И для твоей сестры.

Я поднимаю взгляд. Мы стоим на пороге небольшого бутика. Внутри женщины перебирают сумочки, сшитые из лоскутков.

– Для моей сестры? – хрипло переспрашиваю я.

Мой голос заглушает звяканье стеклянных бусин и шорох сдвигаемых вешалок. Хаджин грызет ноготь. Я не ожидала, что друзья Беа начнут так скоро выдавать ее секреты. Я не дышу, Хаджин переглядывается с Карлом.

– Вот почему я тебя сюда привела, – говорит она и сцепляет указательный палец с мизинцем, будто сама себе дает обещание. – Беа над кое-чем работала. Хотела сделать вам сюрприз. Но поскольку она…

– Поскольку она сама тебе показать этого не может, мы решили сделать это за нее, – заканчивает Карл.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не рухнуть к ногам выходящей из магазинчика пары. Ты ведь этого и хотела, напоминаю я себе. За этим ты сюда и явилась. Но все происходит так быстро, столько всего сразу. Что за сюрприз готовила сестра? Что, если она связалась с дурными людьми? В голове всплывают немыслимые сценарии: Беа продавала наркотики, Беа была скрытой алкоголичкой и ступила на путь трезвости, у нее был тайный бойфренд и она хотела сбежать с ним в какую-то далекую страну. Теперь мне придется искать ее следы в Сибири.

Мы отходим от бутика и сворачиваем в переулок. На веревке, протянутой между домами, сохнет белье.

– Беа вдохновляло это место, – говорит Хаджин и жестом обводит стены вокруг, – и Камчхон, и твой дедушка. Он ведь моряком был, да?

Я киваю и пытаюсь мысленно сложить из сказанного Хаджин понятную мне историю. В последний раз мы приезжали в Пусан на дедушкины похороны. Помню, как Беа стояла по щиколотку в океанской воде и отказывалась выходить, несмотря на мольбы мамы с папой. Не могу его тут оставить, сказала она.

– Ей нравилось здешнее море, – продолжает Хаджин, – и цвета домиков в Камчхоне. И она решила создать коллекцию украшений. Из экологически безвредных материалов, из выдувного стекла, в основном пастельных оттенков.

Карл разглаживает свою футболку.

– Она долго изучала тему. Разузнала некоторые хитрости, закупила материалы у местных. Очень находчивая девушка.

Хаджин смеется.

– Она своим обаянием могла бы и бетонную стену растопить. Жители этой деревни были очарованы ею.

У меня на глазах Беа превращается в девушку, которая снует по Камчхону с блокнотиком и пушистой ручкой, перешучивается с продавщицей сумочек и пускает слезу от рассказа часовщика о прошлом. Она всегда была как бенгальский огонь, зажигала сердца всюду, где бы ни оказалась. И до сих пор зажигает. Даже после смерти. Я вижу, как воспоминания о ней затапливают Хаджин, которая смотрит куда-то вдаль. Она теребит свой браслет дружбы.

– Много она успела сделать? – шепотом спрашиваю я.

– Пару прототипов. И она заключила сделку с хозяином одной из здешних лавок. – Хаджин улыбается. – У нее были планы. Она хотела запустить вебсайт. Закупить рекламу, расширить географию до Нью-Йорка. Ну, знаешь, все и сразу.

Значит, моя сестра все-таки не торговала наркотиками. У нее не было тайного бойфренда. И когда во время видеозвонка она упомянула бизнес-сделку, именно ее она и имела в виду. Все проясняется.

За неделю до отъезда Беа в Корею они с уммой сильно поругались. Я сидела в гостиной, ела «Доритос» и притворялась, что не слышу, как они кричат друг на друга в кухне. Я добьюсь успеха, бросила Беа, с колледжем или без него. В этот миг я смотрела в пакет с рыжими чипсами, но живо представила, как умма закатывает глаза. Как презрительно фыркает. Ответ нашей матери был колким, резал по живому. Единственное, чего ты добьешься, – это бездарно потратишь свою жизнь.

После этого Беа в гневе выскочила из дома. Втопила педаль газа в пол и умчалась в какой-то уединенный уголок Квинс. Я за ней не последовала. Не позвонила ей. За ужином мама с папой жаловались, как с ней сложно, и я сидела там и поддакивала им: «да, очень сложно», а потом разговор перешел к другим темам, вроде моих исследовательских проектов и предстоящих дебатов. Беа вернулась только ранним утром, когда аппе уже пора было выезжать на работу. До самого отъезда в Пусан она не разговаривала с уммой. Теперь я понимаю: она старалась доказать, что может добиться чего-то за пределами маминых ожиданий. Хотела продемонстрировать умме, что та неправа. Вот только когда они с мамой встретились в следующий раз, Беа уже была в мешке для перевозки трупа.

Мне хочется спросить: если у сестры были такие далеко идущие планы, если она собиралась запустить свою линию украшений, то почему не рассказала мне? Почему не объявляла о заключенных сделках с гордостью, как это делали мои родители всякий раз, когда я выигрывала какую-нибудь дурацкую награду? Я звонила ей каждую неделю. Смотрела на ее нечеткое смеющееся лицо в окошке видеочата.

Но потом я вспоминаю все то, о чем никогда не спрашивала. Все разговоры, которые не воспринимала всерьез, потому что считала их пьяным бахвальством. Я не думала, что моя сестра на что-то способна. Я не верила в нее.

Я упираюсь рукой в стену домика в переулке. Беа наверное считала, что если ей удастся выстроить бизнес, открыть свою точку в Нижнем Ист-Сайде, заманить туда родителей и впечатлить их количеством покупателей и объемом выручки, то у ее младшей сестры появится повод для гордости. Я добьюсь успеха.

– Где сейчас прототипы? – спрашиваю я. – Можно мне их увидеть?

Кто-то берет меня под руку. Это Карл.

– Да. Они у меня дома. Хочешь, съездим ко мне и посмотрим?

У него ласковый голос. Понятно, что они подготовились к этому моменту. Я кошусь на Карла в его сливочной дизайнерской футболке и очках-авиаторах, поднятых на лоб. Хаджин закусила губу. Они нервничают. Хотят меня умаслить. Хотят умаслить Беа.

Найди меня.

– Хорошо, – отвечаю я, – да, хочу.

И мы гуськом, как школьники, выходим из переулка. Пастельно-розовые дома кажутся больше. Мы храним молчание – слышны только стук ножей мясника и мешанина двух языков – корейского и английского. Беа полюбились эти звуки? Обомлела ли она при виде пастельных домиков? Навернулись ли у нее слезы рядом с муралами?

Мы возвращаемся на остановку микроавтобуса. Хаджин устало вздыхает. Карл разминает плечи. Такое чувство, словно мы побывали под заклятием Беа, провалились в ее личный маленький мирок. И теперь очутились на свободе.

– Что ж, – говорит Карл и снова берет меня под руку, – из меня вышел довольно классный гид, согласись?

Хаджин стряхивает с груди крошки оладий.

– Гениальный. Да, Ариэль?

Микроавтобус подъезжает к остановке. Дверцы распахиваются. Хаджин и Карл поднимаются внутрь. До меня доходит, что́ они сделали. Их откровения никак не отрицают их вины. Но передо мной возникает образ сестры – ее планы, ее бескрайнее, оборвавшееся будущее. Я захожу в автобус вслед за ее друзьями.

– Да, – говорю я, – гениальный.

27

Джиа

Поход в Ботанический сад Квинс – наша первая семейная вылазка за очень долгое время. Папа сменил дежурную улыбку ресторатора и строгие брюки на бейсболку с логотипом «Нью-Йорк Янкис»[59] и свободную футболку. Мама опускает пониже соломенный козырек, чтобы защитить лицо от солнца, и пускается вдогонку за Сиси. А я шагаю рядом с бабулей, только что вышедшей из стационара; она идет по брусчатке мелкими шажками, но шажками уверенными. Нам нужен выходной, заявил вчера папа, когда мы ехали из больницы домой. Выходных у нас не было с Рождества. Я сижу на заднем сиденье и жду, что мама сейчас начнет ругать его по-кантонски, закричит, что ни при каких обстоятельствах мы не можем оставить ресторан без присмотра – особенно когда мы только что снова взяли на работу всех уволенных и пароварка еще такая новая, что можно увидеть в металлических стенках собственное отражение. Но мама просто устало склонила голову к окну пассажирского места и пробормотала, что согласна. Даже Сиси ничего не сказала, только в пятнадцатый раз подряд промурлыкала навязчивую песенку из любимого мультика. Отсутствие бурной реакции оказалось самым полновесным «да», какое только можно было вообразить. Поэтому папа отменил все сегодняшние дела, назначил Лиззи старшей в ресторане и, когда утро немного разгулялось, отвез нас всех в ботсад.

И вот Сиси бежит по тропинке между цветочными клумбами, вдоль зарослей сирени, цветущей по периметру сада. Папа ловит ее, забрасывает себе на плечо, и она неудержимо хохочет.

– Моя обезьянка, – говорит он. Папа не называл ее так с тех пор, как она была карапузом.

Когда мне было шесть лет – до того как родилась Сиси, умер дедуля и заболела бабуля, – мы все время ходили в ботсад. Бизнес тогда процветал – деньги сыпались на нас как конфетти, их было так много, что пришлось завести вторую кассу. Прохладными весенними днями мы играли в «классики» на Вишневой аллее, изредка останавливаясь поглазеть, как с неба падают розовые и белые лепестки. Бабуля всегда брала с собой шерстяной свитер и упаковывала меня в него, даже если на улице было почти двадцать градусов тепла, а от напрыгавшейся меня едва ли не шел пар. После прогулки в ботсаду дедуля с бабулей приводили меня обратно в ресторан пообедать, и дедуля сбегал покурить на заднем крыльце с кем-нибудь из поваров, а бабуля прихлебывала бульон от лапши и ворчала, что знает о его ночных вылазках и что вся их одежда пропахла сигаретами.

Тогдашняя жизнь кажется мне простой. Никто не заикался о том, кому придется управлять рестораном, когда родители состарятся, и кем я буду, когда вырасту. Никаких парней, в которых влюбляешься, а потом врешь им и игнорируешь их. Десять лет безмятежности.

Бабуля дотрагивается до моей ноги.

– Идем, деточка, – говорит она и торопится вслед за остальными. Но тщетно: Сиси уже превратилась в хохочущую точку на горизонте.

Я убираю с бабулиного лица взлохмаченные ветром волосы.

– Не спеши, – напоминаю я ей. – Тебе велели не перегружать себя.

– Да-да, – отзывается бабуля.

Мы останавливаемся возле скамейки и паркуем ходунки сбоку. Бабуля набрала несколько недостающих фунтов, и в ее лицо вернулись краски, но на ней по-прежнему три слоя одежды, и она ежится, когда налетает ветер. Я снимаю джинсовую куртку и укрываю бабуле колени, чтобы она не мерзла.

– Моя золотая внученька, – говорит она.

Это не так, точно вам говорю. Но спорить в выходной с семидесятивосьмилетней старушкой нет смысла. Вместо этого я наслаждаюсь тишиной и живописными видами. Деревья высоченные и невозможно зеленые, похожи на воинов, что защищают цветочных малышей. Осенью они пожелтеют, и я буду ходить из школы, пиная листья в стороны. Эверет будет приходить в ресторан в своих гольфах и клетчатой форменной юбке, и мы будем есть дамплинги и устраивать видеозвонки с Ариэль в Сан-Франциско. А потом Эверет подаст заявление в колледж и наверняка поступит на какой-нибудь престижный театральный курс. Надеюсь, она не очень далеко уедет. Бабуля тычет меня в плечо.

– Откуда это у тебя? – спрашивает она, разглядывая мою футболку.

Я и забыла, что́ на мне сегодня надето. Все остальные кофты были в корзине с бельем – вот почему я натянула эту мятую футболку. На ней написано Городской колледж Нью-Йорка; она досталась мне на презентации учебных программ в мае. Я пропустила обед, чтобы туда успеть. Директор расставил в спортзале столы, накрытые крахмальными белыми скатертями, с табличками, на которых были написаны названия университетов. Мои одноклассники обошли все столы, собирая подарочные брелоки, флаеры и брендированные пластиковые бутылки для воды. Я же прямиком направилась к столам училищ, в одно из которых мне надлежало поступить. Но от училищ с двухлетними программами было всего три представителя, и никаких подарков и сувениров они не раздавали – только анкеты, чтобы подписаться на их рассылки. Поэтому я подошла к столу Хантерского колледжа, затем – к столу Городского колледжа Нью-Йорка и оказалась в хвосте толпы людей с рюкзаками, слушавших, как представители приемной комиссии рассказывают о проходных баллах и вступительных эссе. Потом я каким-то образом очутилась в первом ряду, и женщина в брючном костюме спросила, какие предметы мне интересны. Искусство, вырвалось у меня, она улыбнулась и тут же принялась рассказывать мне о дипломных программах по изобразительному искусству, цифровому дизайну и истории искусства. Я ушла оттуда с футболкой, каталогом факультета искусств и буклетом о приемной кампании, на обложке которого красовались ребята в очках и модных шапках. Каталог и буклет я спрятала на дно нижнего ящика комода, под теплые свитеры, чтобы мама с папой его не нашли.

– С презентации учебных программ, – отвечаю я бабуле, – представительница колледжа подарила. Бесплатно, конечно. Не то чтобы я туда собиралась. Просто подумала, ну, знаешь… бесплатная футболка.

Бабушка, пусть и не способная отличить один американский университет от другого, замечает, как тяжело мне дается этот рассказ. Она опять тычет мне в руку, на сей раз с удивительной силой.

– Бабуля! – восклицаю я.

– Если ты хочешь заниматься чем-то другим, так и сделай.

Я нервно чешу запястья.

– Я там, где и хочу быть, бабуля.

– Я не об этом. Я про жизнь. Ты молодая. Ты веселиться должна. – Она запрокидывает голову и любуется пухлыми летними облаками. – Я в свое время о-го-го повеселилась.

– Бабуль, – смеюсь я.

– Правду говорю! Знаешь, пятидесятые были непростым временем. Нам пришлось бежать с Тайваня. Когда мы добрались сюда, мы нуждались в празднике. Иначе мы бы все время горевали по тому, что оставили дома.

Бабуля много рассказывала мне о своем детстве. Она родилась в самом начале войны, и ей с братьями и сестрами приходилось прятаться в самодельных бункерах и сидеть там часами, опасаясь бомбежек. Она ходила в школу, расположенную в заброшенном торговом центре, и занималась при свечах, а весь ужин ее составлял стаканчик арахиса. Но она никогда не рассказывала мне про Тайвань в подробностях, лишь упоминала, что это было хорошее время, пузырь счастья, который лопнул, когда ей пришлось вернуться в Китай к родителям. Бабуля теребит мою куртку, которой укрыты ее колени.

– Мы с твоей тетей Лулой только и делали, что по вечеринкам ходили, – говорит она. – Парни чего только не покупали, чтобы привлечь наше внимание. Ожерелья. Золотые браслеты. Кольца с рубинами.

– Вау, ты, наверное, тогда та еще кокетка была, – шучу я.

– О, еще какая.

Ветер кружит цветочные лепестки, и мы обе хихикаем. Бабуля гладит меня по щеке своей маленькой мягкой ладонью. Вчера вечером я сделала ей массаж рук и ступней с увлажняющим кремом, чтобы кожа у нее не трескалась. Тонкий слой крема остается у меня на щеке.

– Я хочу, чтобы и у тебя это было, девочка моя, – говорит бабуля. – Хочу, чтобы у тебя было больше всего.

– Что ты имеешь в виду?

– Радость. – Она кивает в сторону надписи на моей футболке. – Увлекательное будущее.

Я не могу смотреть ей в глаза. На ум сразу приходит Акил во «Дворце манги», который восторженно вопит, сообщает играющим в «Югио!» пацанам и всему магазинчику, что я могу стать кем захочу, хоть реальной Уинри Рокбелл, и сражаться в битвах, и спасать человечество. Я так по нему скучаю, что больно физически.

К нам подбегает Сиси, оборки на платье в горох клубятся вокруг колен.

– Сестричка! – кричит она.

Я проглатываю бабулины слова и усаживаю сестренку к себе на руки. Подходят мама с папой.

– Твоя сестра слишком быстро бегает, – говорит мама, утирая лоб бумажным платочком. – Мы уже целый круг пробежали.

Сиси лупит ножками меня в бедра, и я опускаю ее на землю.

– Я голодная, – ноет она. – Можно нам пиццу?

Пицца – любимый перекус моей семьи, когда мы вместе куда-то выбираемся. Нет ничего лучше, чем пузырящийся сыр и соус на подложке из пышного теста. Особенно если стоит это всего два доллара.

– Ладно, чудище, – говорит папа. – Пусть будет пицца.

В ботсаду, может, и красиво, но по ту сторону ограды мимо семей с колясками в пластиковых чехлах и сумками с арбузами снуют машины и велосипедисты. Сиси набегалась и устала, поэтому цепляется за бабулины ходунки и чирикает о том, как ей не терпится пойти в первый класс.

– В первом классе есть математика, – напоминаю я ей.

Сиси, взмахнув хвостиками, оборачивается.

– Тссс, сейчас я говорю, сестричка.

Такая маленькая и уже такая важная. Возможно, это ей стоит перенять бразды правления рестораном. Возможно, у меня все-таки случится будущее, которого желает мне бабуля. Мы проходим под металлическим мостом, сверху бодряще гудят машины. Впереди показывается киоск с пиццей, и сестра вновь переходит на бег, а за ней и родители.

Я бросаю взгляд на телефон. Ариэль прислала нам фотку: пастельные домики с плоскими нежно-голубыми крышами. Красиво в Пусане. Потрясающе, пишу я. С нетерпением жду подробностей.

Я тоже, пишет Эверет. А потом от нее приходит еще одно сообщение, уже адресованное лично мне.

Привет, набирает она, не хотела тебе это показывать, но НЕ показать тоже не могу

Я останавливаюсь на тротуаре, мы с бабулей ждем, когда сменится сигнал светофора.

Что? – печатаю я. Что такое?

Наверное, ерунда, отвечает Эверет.

Скажи уже, Эв

Она присылает мне фотку. Это скриншот из инстаграма[60], на нем Акил за обедом в незнакомом мне заведении. При виде его широкой улыбки и ниспадающих на лоб темных кудрей у меня перехватывает дыхание. А потом я замечаю второго человека на снимке: девушку, с которой он сидит почти щека к щеке; у нее сияющая кожа и самодовольная улыбка. Это та самая девчонка с фермерского рынка, из школы Эверет, та, что пришла к нам в ресторан, попробовала пару дамплингов и скривилась от отвращения. Они держатся как друзья. Или, возможно, – эта мысль мне невыносима – даже нечто большее.

На светофоре сменяется сигнал – возникает пиксельный шагающий человечек: пора перейти дорогу. Иди, говорю я себе, иди, иди, иди.

28

Эверет

Джиа говорит, совершенно нормально, что у Акила есть друзья, или подруги, или кто там еще и что она сама не общалась с ним уже несколько недель и винить его ни в чем не может, но я знаю, что она расстроена. Мне правда не хотелось показывать ей ту фотку, но я посчитала, что это мой долг. Кодекс Лучшей Подруги.

Мэдисон, конечно, догадывалась, что ее ухмылочка меня взбесит. Наверняка выложила ту фотку, чтобы показать, какая она дружелюбная, как легко сошлась с новеньким, раз уж мы с ней больше не дружим (что ее вина – она ужасно грубо и некрасиво повела себя в ресторане «У Ли», и мне до сих пор не хочется упоминать об этом при Джиа, вынуждая ее вновь пережить тот момент). И, конечно же, они с Акилом сходили в «Энзино», привычную забегаловку ребят из Фэрроу – вот неоновые огни подсвечивают ее новенькое платье от «Диор». Мэдисон, скорее всего, хотела показать ему свой любимый столик. Вот вернусь в Нью-Йорк и в школу и сразу же сообщу Мэдисон Поллак все, что об этом думаю. Пускай она, со своими платьями «Диор», сторис в инстаграме[61] и «Теслой», которую водить толком не умеет, отправляется прямиком в…

– Вау, обалденно выглядишь.

На пороге моей комнаты внезапно возникает Чейни, похожий на модель в своих строгих брюках и свежевыглаженной рубашке. Я так увлеклась перепиской с Джиа, что ненадолго забыла: сегодня вечером мы с Чейни вместе идем на ежегодные летние танцы «Люшеса Брауна». Я прячу телефон в сумочку. Мой кавалер здесь, и все остальное отодвигается на задний план.

– Спасибо.

Я улыбаюсь, поправляя красное обтягивающее платье, которое просто идеально ложится на мои формы. Должна согласиться с Чейни: я и правда выгляжу обалденно. Платье и рубиновая помада отлично сочетаются с ниспадающими локонами и черными босоножками со стразами, которые я купила на распродаже в Сохо. Мы с Чейни – буквально эталонная пара звезд, готовых унести все награды «Тони».

Чейни переплетает свои пальцы с моими, мы выходим из общаги и шагаем в сторону танцзала. Который на самом деле представляет собой просто деревянный амбар на окраине кампуса с алкотестером на входе, поскольку в администрации прознали о неудавшейся пьянке актерского состава. Впрочем, мне плевать, что это будет за вечеринка. Мы можем хоть коров подоить в своих нарядах, и я все равно буду счастлива. Важно то, что самый знойный парень на планете держит меня за руку. Джимми и Милли (в исполнении дублерши) – дуэт века.

Когда мы приходим в танцзал, там уже битком. Я ожидала, что все заметят наше прибытие, но народ увлеченно танцует. Поэтому я сама обвожу взглядом помещение. Преподаватели постарались и подвесили к потолку гирлянды. На раскладном пластиковом столе стоят ваза с пуншем и с десяток упаковок магазинного печенья с шоколадной крошкой, а Райан поедает чипсы со сметаной и луком прямо из большого пакета. Чейни тащит меня в середину амбара, где Валери и девицы, хлещущие волосами, танцуют под незнакомую мне песню. Мой кавалер обхватывает меня за талию.

– Привет, – говорит он.

– И тебе привет.

Наши носы соприкасаются. Я вижу, как на лбу у него набухают капли пота. Господи, будь это кино, из нынешнего момента вышел бы отличный кадр для плаката. Лучшая подростковая мелодрама, которую вы когда-либо видели. Его губы вот-вот встретятся с моими губами, и тут…

– О-о-о, Джимми и Чин Хо влюби-и-ились друг в друга!

София дышит чипсами мне в лицо, ее кружевные рукава царапают мне кожу. Валери тянет ее за локоть, и они обе неловко отшатываются от нас.

– О боже, – говорит она, – оставь их в покое.

София сдается и, хихикая, ковыляет к столу со снеками. Но момент уже испорчен. Дэнни, парню, который играет Тревора Грейдона-третьего, кажется, будто он умеет танцевать брейк-данс, что заводит пару девчонок, и они тут же вызывают его на танцевальный поединок. Тяжко вздохнув, я прижимаюсь к Чейни, чтобы освободить пространство для толпы. Валери подмигивает мне. Я рада, что мы снова дружим и что Валери не бесит мой неофициальный статус ее дублерши. Более того, она, возможно, даже под впечатлением от меня – после того как я наконец-то получила шанс продемонстрировать всем свой талант. Может, Рэй и София пересказали ей в подробностях, каковы мои невероятные актерские способности.

Начинает играть «Мамма Мия», и все приходят в неистовство. И вовремя, потому что Дэнни чуть не подвернул лодыжку со своим брейк-дансом. Танцпол заполняется людьми, и девчонки прекращают свои неуклюжие пируэты. Райан бросает недоеденные чипсы и радостно скачет вдоль периметра. Чейни раскручивает меня к центру танцпола, а потом драматично «роняет». Я смеюсь, и меня совсем не смущает, что волосы метут грязный пол амбара. Вокруг светящиеся гирлянды, ржаво-красные стены, и кажется, будто мы в романтической комедии, действие которой происходит в небольшом городке. Мы покачиваемся, кружимся и дурачимся, изображая то садовый шланг, то поистине жуткого бегуна. Вот каким должно быть лето. Вот о чем я мечтала тогда с Джиа, лежа на диване в Квинс.

Песня заканчивается – я взмокла от пота, умираю и хочу есть, поэтому волоку Чейни к столу со снеками, где мы запасаемся печеньем, прежде чем выйти в ночное марево Огайо. Пара девчонок бросаются к стогам сена. Мы с Чейни стоим в высокой траве, над нами висит полная луна. Я скидываю босоножки на каблуках, а он, немного повоевав с упаковкой, презентует мне печенье с апломбом официанта мишленовского ресторана.

– Мадам, – говорит он.

– Ай-яй-яй, – подначиваю я своего кавалера, – ты же их сейчас уронишь.

И набиваю печеньем рот, освобождая Чейни от необходимости его держать. Боже, как же мне хотелось есть. Тот, кто сгонял за печеньем в магазин, что находится натурально в часе езды отсюда, настоящий святой. Я не ела подобной вкуснятины с тех пор, как вышла из самолета, где пассажирам первого класса на десерт подали чизкейк.

Рэй, София и Валери останавливаются рядом с нами в траве. София прихлебывает пунш и шепотом сообщает, что Гаррет и Олбани, кажется, замутили, в ответ на что я киваю и притворяюсь, что сказать мне об этом нечего, хотя на самом деле у меня просто слишком много печенья во рту, чтобы говорить. Окей, возможно, я переусердствовала с десертом. Я торопливо жую, чтобы поведать всем, что на самом деле Олбани мутит с Мэрайей, а Гаррет просто уныло, безответно влюблен. Но не успеваю я включиться в сплетни, как Рэй принимается теребить мои волосы. Накручивает один из локонов на палец.

– Эй, – произношу я, обводя взглядом ее измятое платье и потемневшие от пунша губы. Она попала сюда, значит, в крови у нее нет алкоголя и она не может быть пьяна. Но почему тогда ведет себя так, будто уже навеселе?

Рэй так и не выпускает мой локон.

– Ты, – говорит она и тычет меня в грудь другой рукой, – похожа на прелестную гейшу.

Я закашливаюсь, печенье царапает горло.

– Что?

– Ну, знаешь, как в том фильме. В старом. Как там он назывался?

София прыскает.

– «Мемуары гейши»?

– О да! Точно. – Она широко улыбается, будто ждет благодарности за комплимент.

Я лишь недоуменно хлопаю глазами. Чем это я похожа на гейшу? Красным платьем? Помадой? Тоналка слишком светлая? Рэй хоть знает, кто такие гейши? У меня будто дежавю с той ночи у костра, когда София впервые произнесла имя миссис Мирс, и Валери пошутила, что ей очень пойдет кимоно. Вот только сегодня языки пламени лижут меня изнутри. На сей раз я говорю вслух то, о чем думаю.

– Гейши – японки, – сообщаю я ей. – А я не японка.

Парировать явно не получилось, потому что Рэй лишь смеется и отпускает мою прядь.

– Я тебя умоляю, – вмешивается София, – это же комплимент.

Чейни приобнимает меня за поясницу, и я жду: вот сейчас он объяснит им, что к чему.

Но он просто целует меня в лоб и говорит:

– Да, Эв. Ты – моя обалденная гейша.

Он что, серьезно? По его фирменной ухмылочке и тому, как его ладонь сползает с поясницы мне на задницу, сразу и не поймешь. Платье кажется слишком тесным. Воздух липкий и душный, и я открываю рот, чтобы что-нибудь возразить, но не могу подобрать слов. Валери, все это время хранившая молчание, стряхивает с себя крошки от печенья и оглядывается на танцпол.

– О господи, – восклицает она, – кажется, они медляк включили!

Все бегут обратно в амбар, чтобы отыскать своих кавалеров. Из колонок несется воркование певца, но я не могу разобрать ни слова. Только стою, зарывшись пальцами ног в сухую траву и землю, вдыхаю запах сена и слушаю приглушенные смешки. Бросив взгляд на амбар, я вижу, как Рэй верещит от радости, и гирлянды высвечивают их с Софией макушки, словно они ангелы, а не девчонки, которые о культуре слыхом не слыхивали.

Сегодня действительно повторение ночи у костра. Я такая идиотка. Ничего не изменилось с тех пор, как я прибыла в колледж Люшеса Брауна. Ни «Весьма современная Милли», ни Абель, ни мнение актерского состава обо мне, ни даже Чейни, который умудрился затащить меня обратно в амбар, на танцпол. Он кладет мои безвольные руки себе на плечи.

– Кажется, – говорит он приторным голосом, – нас в прошлый раз прервали в самый неподходящий момент.

И тянется к моим губам, но я вовремя уворачиваюсь, и поцелуй приземляется в щеку.

– О-ой, – тяну я, – ну все же смотрят.

Что далеко не так. Рэй, София и Валери буянят на танцполе, а остальные либо тусуются у стола со снеками, либо танцуют медляк со своими кавалерами или подружками, обретенными в лагере. Десять минут назад я бы сама повисла на Чейни – и все, включайте финальные титры. Но сейчас? Я не хочу быть героиней его романа.

Я хочу к Ариэль и Джиа. Всякий раз, когда я затаскивала их на дискотеки в восьмом классе, мы притворялись, будто снимаемся в клипе, и выразительно дули губки на воображаемую камеру, пока взрослые не начинали интересоваться, хорошо ли мы себя чувствуем. Однажды Джиа сбросила туфли на крошечных каблуках и буквально попыталась сесть на шпагат посреди паркета. Ариэль кричала, что Джиа порвет колготки, и я помню только, что хохотала как ненормальная, и пресс у меня потом болел несколько дней. То были лучшие вечеринки, лучшие дни.

Чейни смотрит на меня томным взглядом, явно намеренный подступиться еще раз. Его жадные обветренные губы прижимаются к моим, и на сей раз у меня нет сил сопротивляться. Я закрываю глаза и представляю, что я в банкетном зале «Хайятта» вместе с подружками, бока болят от смеха, и мы пляшем до упаду.

Джиа и Ариэль были правы. То, что я дублерша Милли, что я танцую лучше всех в труппе или что я, возможно, девушка Чейни, не имеет никакого значения. Для всех в Колледже театрального искусства имени Люшеса Брауна я всегда буду Чин Хо. Всегда буду гейшей.

29

Ариэль

– Вот эта, – говорит Хаджин и тычет пальцем в название песни на ламинированном листочке в папке. Под фиолетовыми и синими огнями светомузыки ее лак то и дело меняет оттенок.

Я мотаю головой.

– Нет. Абсолютно точно нет.

Карл выпячивает нижнюю губу и ноет в микрофон:

– Пожалуйста. Пожалуйста-препожалуйста!

Караоке-кафе в районе Кымджон – маленькие и пестрые, втиснутые между продуктовыми магазинами и маникюрными салонами. Здешние поаляпистее, чем их собратья в манхэттенском Кореатауне. Раньше мы отмечали там дни рождения Эверет. Она всегда выбирала песни из мюзиклов, а Джиа пела что-нибудь из «Спайс Гелз». Хаджин говорит, что нельзя побывать в Корее и не спеть в правильном караоке. Поэтому она сюда меня затащила. В соседние номера набиваются толпы студентов. До меня доносятся тихое пение и звон рюмок с соджу[62].

Всю эту неделю я провела с друзьями Беа. Мы побывали в торговом квартале Нампо и поели кебабов. Прошли пешком от дома имо до самого Хэундэгу. Я сказала, что не смогу ходить с ними по клубам и барам, потому что я еще несовершеннолетняя, но удивительным образом их это ничуть не покоробило. Вместо вечеринок мы гуляли по городу и отдавались ритмам музыки. Иногда мне становилось так весело, что я забывала, чем провинились Хаджин и Карл. Забывала, что существуют такие места, как Сан-Франциско, Бристон и дом.

Эверет и Джиа считают, что мне пора узнать правду о гибели Беа. Но каждый раз, когда я хочу завести об этом речь, перед глазами встает тонущая сестра. Ее украшения. Браслеты из ракушек. Ожерелья из голубого стекла. Карл передал их мне на хранение. Я знаю, что хочу узнать. Но не могу подобрать слов.

Карл делает такие большие щенячьи глаза, что те, кажется, сейчас уползут за пределы лба.

– Если ты это споешь, – говорит он, – я дам тебе десять тысяч вон.

– Ты и так должен мне десять тысяч вон за этот номер, – сообщаю я ему.

– Ладно, я добавлю десять тысяч вон сверху.

Я качаю головой.

– У меня ужасный корейский.

Начинает играть синтезатор, музыка стремительно ускоряется. На экране мигает обратный отсчет.

– Упс, – произносит Хаджин.

Я рычу и беру микрофон. Карл хлопает в ладоши, а Хаджин начинает танцевать так, будто она в клубе. Интересно, думаю я, ходила ли с ними сюда Беа? Дома мы в караоке даже не заглядывали. Я даже не знаю, какие песни она любила. Кей-поп, как Хаджин? Или предпочитала что-то более слащавое и американское вроде «Не прекращай верить» или «Милая Кэролайн»[63]?

Я не понимаю половины слов в песне Со Чан-хи «Слезы», но все равно кричу их во всю глотку. Пою я чудовищно. Эверет сказала бы, что у меня нет опоры в дыхании. Завтра, наверное, голос сядет. Если бы меня услышали корейцы, то подвергли бы публичному осуждению. Но Карл обнимает меня за плечи, а Хаджин кружится по комнате. Дойдя до высоких нот, я вытягиваю их как могу, и ребята заходятся аплодисментами. Впервые за много месяцев я чувствую на лице улыбку. Кожа вокруг рта растянута и зудит. Я готова пробыть в этой комнатушке вечность.

Как только песня заканчивается, у меня в сумке звонит телефон. Я возвращаю микрофон Карлу.

– Я на минутку, – говорю я, – а ты давай приготовь десять тысяч вон к моему возвращению.

Карл невинно хлопает ресницами.

– Запиши на мой счет, дорогуша.

Я выбираюсь из номера в вестибюль караоке-бара. Заведение все еще набито пусанскими студентками в теннисных юбках и кожаных куртках. Дверь распахивается, и лицо овевает свежим ночным воздухом. Я выхожу на улицу. Даже снаружи до меня доносится приглушенный веселый галдеж. Я отвечаю на звонок, не посмотрев на имя звонящего.

– Алло?

– Ариэль. – Голос уммы звучит сурово, но спокойно. Фаза крика, которая длилась всю прошлую неделю, видимо, закончилась.

– О, привет, умма, – говорю я. – В Нью-Йорке же совсем рано.

Мама игнорирует мое замечание. На заднем плане покашливает аппа, будто хочет предупредить меня, что он тоже рядом, но разговор будет вести мама.

– Нам с аппой надо поговорить с тобой, – говорит умма.

Я представляю, как они сидят в столовой: телефон на громкой связи, идеальные осанки, стопки бумаг с планами по всему столу, у каждой заголовок «Как спасти Ариэль от бесчестья». Если прервать звонок, они все равно перезвонят, только еще сильнее рассердятся. Поэтому я делаю глубокий вдох.

– Ладно, – соглашаюсь я, – о чем?

Из динамика раздается шуршание бумаг. Видимо, я была права.

– Я позвонила в Бристон, и они сказали, что ты можешь приступить к учебе двадцать шестого августа, как и планировалось. Но тебе нужно будет еще раз пройти вводный курс по естественным наукам, поскольку подготовительные курсы ты бросила. – Умма делает паузу, чтобы я успела испытать прилив чувства вины. – И если ты не будешь справляться, тебе нужно будет взять репетитора. Внучка тетушки Мими уже передала мне контакты нескольких – ну, знаешь, тех, кто закончил Бристон, а потом Гарвардскую медицинскую школу. Может, ты и выпустилась на год раньше срока, Ари-я, но ты не знаешь всего на свете.

Я начинаю понимать, что чувствовала Беа, хочется сказать мне. Но тогда умма просто начнет кричать. Поэтому я киваю.

– Угу.

Это не согласие, но и не возражение. Но маме этого достаточно.

– Мы не можем заставить тебя приехать домой, – признает она, – если ты не вернешься в Квинс к первому августа, мы с аппой будем вынуждены использовать свои отпускные и прилететь за тобой. И затащить тебя в самолет силой, если понадобится, Ари-я.

Все равно что сказать: о, мы совершенно точно вас не арестуем. Просто наденем на вас наручники, засунем в полицейскую машину и отвезем в «обезьянник». Родители хоть на определенную дату согласились. Поначалу умма настаивала, чтобы я немедленно прилетела домой. Сейчас же, командовала она во время каждого нашего разговора, сейчас же сядь на ближайший рейс. Но мы обе знали, что я никуда не полечу. Нужно собрать вещи. Имо должна отвезти меня в аэропорт. Океан должен меня оплакать.

Я реагирую очередным «угу». Аппа тяжко вздыхает.

– Ариэль, – говорит он, – мы так устали. Ты в Корее уже две недели. Мы даем тебе время до конца месяца. Это довольно щедрый подарок.

Аппа всегда был тем, кто отвечает в семье за рассудительность. Он любит геометрию. Верит в транзитивность. Если есть «икс», значит, есть и «игрек». Если мы дадим Ариэль немного времени, она сама захочет вернуться домой. Пойдет в колледж, и все будет чудесненько. Мы выкинем весь этот кавардак из памяти.

Когда-то я играла в то же самое с сестрой. Если я не расскажу аппе и умме, что Беа втихаря выскользнула из дома в два часа ночи, она будет мне доверять. Если она будет мне доверять, я смогу убедить ее прислушаться к родителям. Смогу убедить ее побольше учиться и поменьше тусоваться. Помогу ей с домашкой по физике. Запишу ее в Академию Хана. Смогу вылепить из нее собственного клона.

В этом мы с аппой похожи. Оба выдвигаем разумные аргументы в пользу того, что никогда не произойдет.

– Ари-я? – зовет мама. – Ты меня слушаешь?

– Да, умма. – Я рассматриваю свои туфли – танкетки с открытым мыском, которые мне одолжила Хаджин.

– Так ты согласна вернуться домой к первому числу?

Кто-то в вестибюле визжит от смеха. Кучка парней начинает орать песню BTS[64].

– Кто там, Ариэль? – спрашивает аппа. – Ты где?

Я знаю, что мама анализирует все окружающие меня звуки.

– Ты гуляешь, – заключает она и добавляет с едким нажимом: – По вечеринкам шляешься.

– Не шляюсь я нигде.

– Мне знакомы эти звуки.

Я не понимаю, о чем она. А потом до меня доходит: она имеет в виду их разговоры с Беа. Короткие и злые. Прямо как этот наш разговор. Я слышу, как ножки стула уммы скрежещут по полу, когда она встает из-за стола.

– Твоя имо устроила тебе развлечение, – продолжает мама, – конечно, это ведь в ее духе. Моя сестра никогда не была способна просто сесть и заняться делом, да? Ей обязательно нужно развлекаться.

У меня горят щеки. Имо почти никуда меня не водит. Иногда мы с ней ходим в ресторан и едим холодные сашими за уличным столиком. Она ни о чем меня не расспрашивает и не запрещает общаться с Хаджин и Карлом. Только гладит по голове и перестилает постель. Разрешает одалживать у нее помаду и просит предупреждать, когда я поеду домой.

– Я не с имо, – повысив голос, сплевываю я.

И тут же понимаю, что совершила ошибку. У меня внутри все сжимается от повисшей на том конце линии тишины.

– С кем ты там? – шипит мать. – Отвечай. Отвечай сейчас же.

– Ни с кем, – хрипло отвечаю я.

– Явно не одна.

– Не делай глупостей, – добавляет аппа.

Голоса родителей смешиваются.

– Ты уезжаешь в Южную Корею, – говорит мама – уже в пятый раз с тех пор, как я улетела. Обычно в этом месте она осекается, опасаясь того, что может у нее вырваться. Но на сей раз она продолжает: – И ты шляешься по вечеринкам, и врешь, и пререкаешься. Ты превращаешься в какую-то чужую девочку. Ты прямо как…

Договорить у нее не выходит. И я это понимаю. Поэтому заканчиваю за нее:

– Как Беа, – говорю я. – Прямо как Беа.

Я поджимаю пальцы в туфлях Хаджин. На перекрестке рычит мотоцикл, кто-то радостно верещит, где-то вдали, но ближе, чем когда-либо, – в Кымджоне ревет океан.

– Вы ни черта не знаете о ней, – говорю я родителям. – Да и откуда? Вы даже не интересовались, чем она живет. Как и я. Но Беа здесь творила чудесные вещи. Она…

– Прекрати, – кричит мать, – просто прекрати!

– Умма, я…

– Ариэль. – Тихий голос аппы дрожит. – Хватит.

Я никогда так не разговаривала с родителями. Я ни с кем так не разговаривала. Хотелось бы мне все объяснить. Хотелось бы передать все, что я думаю, прямиком в Америку. Но я лишь делаю резкий вздох и стараюсь успокоить пульс.

– Простите, – говорю я. – Мне пора.

Умма всхлипывает.

– Я скучаю по прежней Ариэль, – шепчет мама. – Она бы никогда так не поступила.

Умма права. Прежняя Ариэль – та, с наградами, почетными грамотами и хорошими отметками, – добилась всего, о чем мечтали умма и аппа. Она была послушной. Счастливой. И позволила сестре сесть в самолет и улететь в Южную Корею. Позволила той биться в воде, беспомощно размахивать руками и кричать. Неважно, что там сделали или не сделали Хаджин и Карл. Это я позволила Беа утонуть.

От кого: arielunderthesea_29@gmail.com 1:12

Кому:

everetthoang24601@gmail.com; jialee@leedumplinghouse.com

Тема: Ночные мысли

Э и Д,

У вас бывает чувство, что все вокруг рушится, хотя на самом деле оно складывается воедино? Я все лучше узнаю Хаджин и Карла. Мне хочется их ненавидеть. У меня был план. Я была готова задать им вопросы в лоб, когда придет время. Но они так добры ко мне. Я понимаю, почему они нравились Беа. Я вижу, как они были дружны.

Чем дольше я тут, тем меньше мне хочется уезжать. Родители поставили мне срок. Первое августа. Это скорее требование. Но мне еще столько всего хочется узнать о Беа. Ее украшения – это только начало. А еще я очень полюбила Пусан. Наверное потому, что здесь не воняет, как в Нью-Йорке. Я не вернусь, пока не буду готова. Дам вам знать, когда это произойдет.

Люблю вас до скончания времен.

Целую,

Ариэль

30

Джиа

Я пробегаю пальцами по первой строке письма Ариэль. У вас бывает чувство, что все вокруг рушится, хотя на самом деле оно складывается воедино? Бабуля в гостиной, чавкает зеленой фасолью и внимает каждому слову крикливой мыльной оперы. Во второй половине дня мы с ней вместе делаем упражнения, назначенные физиотерапевтом, а потом выходим погулять с Сиси. Нежимся в теплых солнечных лучах и смотрим, как соседские собаки играют в парке. Все работники вернулись в ресторан, поэтому мама снова может позволить себе часовые перерывы на обед. Она парит уставшие ноги в горячей воде и так неспешно чистит апельсины, что слышно, как потрескивает шкурка.

Мне же хочется зарыться в одеяла. Если я буду долго смотреть на узоры пледа, возможно, перед глазами перестанет вставать лицо Акила. Его лицо рядом с лицом Мэдисон в желтых неоновых лучах забегаловки. Мне должно быть все равно. Он может общаться с кем хочет. Я перекатываюсь по постели и представляю, как удаляю эту фотографию из альбома в телефоне, – но, конечно, этого не сделаю.

Я уже несколько дней не бывала нигде, кроме парка. Стены в квартире темные и в пятнах, и я замечаю, что обои отходят в местах стыка с потолком. Играет бесконечная мелодия из титров мыльной оперы – визгливая скрипка, звуки которой проникают даже в дальние уголки дома. Когда бабуля засыпает, а Сиси прекращает беситься, я открываю скетчбук и перерисовываю лицо Итачи Учихи, заполняю углем его радужки, пока те не становятся похожи на черные дыры.

И тут, в четыре часа пополудни, я слышу, как в двери проворачиваются мамины ключи. Я пулей выскакиваю из комнаты, стягиваю толстовку, не глядя бросаю ее на ковер. Все затекло и ноет, кости, кажется, торчат сквозь футболку. Мне нужно отсюда выбраться. Непременно нужно.

– Мам, – начинаю я и, путаясь в собственных ногах, ковыляю по коридору, – отпустишь меня минут на тридцать? Хотя бы на двадцать. Прокатиться на велике. Я недалеко. Мне просто нужно…

Дойдя до кухни, я обнаруживаю, что мама не одна. Позади нее стоит женщина в узорчатой медицинской форме и резиновых сабо, которые скрипят об плитку, когда она их снимает. На маме не приличный свитер. А льняное платье и бодрая улыбка.

– Джиа, – говорит она и опускает сумочку на стул, – знакомься: это Даника.

Женщина в медицинской форме протягивает руку, и я ее пожимаю.

– Привет, – здороваюсь я.

– Рада знакомству, – отвечает она.

У Даники безупречная осанка и деловитое рукопожатие. Она тут же ставит свои сумки на стол. Она выглядит слишком профессионально для нашей квартирки во Флашинге, заваленной кастрюлями и сковородками и пропитавшейся запахом вяленой свинины.

– До конца лета Даника будет помогать бабуле пару дней в неделю, – поясняет мама, – а когда начнется учебный год, она будет приходить каждый день.

А потом она уводит Данику в гостиную, где бабуля дремлет под бормотание телевизора. Мама осторожно будит свекровь, и бабуля открывает глаза.

Я наблюдаю, как мама повторяет все то же для бабули, и Даника укрывает бабулины ноги вязаным пледом с дивана. Дом заполняется словами «туалет», «в любое время» и «физиотерапия». Бабуля с интересом разглядывает форму Даники и улыбается.

– Такая нарядная! – восклицает она.

Даника смеется.

– Это просто рабочая форма.

Они заводят беседу, а мама тем временем возвращается в кухню и набирает в серебристый чайник воду из-под крана. Включает конфорку и насыпает листовой чай в три чашки. Я стою у плиты. И ничего не понимаю. Две недели назад родители психовали из-за больничных счетов, стационара и страховки, а теперь у нас дома медицинский работник – терпеливо кивает бабуле, пока та во всех подробностях пересказывает ей свою любимую мыльную оперу.

– Мам, – шепотом говорю я ей на ухо, чтобы Даника с бабулей меня не услышали, – разве мы можем себе это позволить?

Мама затягивает мешочек с листовым чаем. И не поднимает глаз.

– Мы с твоим папой все обсудили, – говорит она, – и решили, что без этого не обойтись. С деньгами разберемся. Об этом не волнуйся.

Она поворачивается ко мне – на лбу, в уголках глаз тонкие сухие морщинки.

– Ты должна плотно заняться учебой. А через пару лет – рестораном. Нам следовало принять это решение еще несколько месяцев назад.

Я безмолвно киваю. Значит, они с папой все спланировали. Наверное, они правы. Я не смогу одновременно присматривать за бабулей и управлять рестораном. Нужно подготовиться к будущему. Мама поддевает мой подбородок.

– Выглядишь усталой, – шепотом говорит она. – Иди. Вернись через часик.

Я мигом вылетаю из дома. Педали велика скрипят под кроссовками. Очередь к лотку с уткой заполняет велодорожку, голодные покупатели вдыхают горячий полуденный воздух и запах шкворчащих овощей. Я подумываю сделать остановку во Флашинг-Медоус, но колеса несут меня дальше, мимо скейтеров, карапузов и лоснящейся зелени парка. На перекрестке Аскан и Остин подземный переход выводит меня на другую сторону улицы. Велосипед понимает, куда едет, раньше меня самой.

Форест-Хилс-Гарденс выглядит так же, как и месяц назад. Вдоль кварталов стоят изящные фонари, чей-то золотистый ретривер исчезает в заросшей плющом арке ворот. Трава аккуратно подстрижена, дети в полосатых футболках бегают в тупике под брызгами поливалок. Я ни разу не бывала здесь без Эверет. Я жду, когда кто-нибудь покосится на меня или скажет, что я не отсюда. Но этого не происходит. Пожилой мужчина в соломенной панаме читает на крыльце, мимо меня пробегает женщина в спортивных шортах. Я инстинктивно останавливаюсь возле дома Эверет и гадаю, дома ли ее братья и в будке ли Уоткинс. А потом разворачиваюсь и смотрю на дом через дорогу.

Вот и он сам. Играет на лужайке с младшим братом. Я не ожидала застать его дома. Масуд бегает по траве, Акил улыбается – своей широкой скромной улыбкой, по которой я так соскучилась. Я снимаю велошлем. Челка прилипла ко лбу, ноги в волдырях от укусов мошкары. Я выгляжу как черт-те что. Надо бы поехать домой, принять душ и вернуться сюда позже. Но потом вспоминаю про Ариэль, которая с легкостью могла бы взять билет до Нью-Йорка и вернуться в родные места – в прохладные бетонные джунгли, где нет океанов, тайн и погибших сестер. Но она выбирает остаться там. У меня перехватывает дух, когда мы с Акилом встречаемся взглядами. Он резко выпрямляется. Я паркую велосипед возле дома Эверет и нервно иду к нему.

– Привет, – говорю я.

– Привет, – отвечает Акил. Он посматривает на Масуда, который роется в земле и бросает комки на вымощенную брусчаткой тропинку. – Дружок, – кричит он братишке, – не делай так.

Я неловко мнусь на месте, пока Акил подбирает брата с земли и переносит его на крыльцо.

– Иди дома поиграй, – велит он Масуду, и тот послушно исчезает за дверью. И мы остаемся вдвоем. Пыльца садится на рукав футболки Акила, и я борюсь с желанием стряхнуть ее.

– Давненько не виделись, – буркаю я – ну надо же такие идиотские слова выбрать.

Акил вымученно улыбается.

– Да, – отвечает он и, будто на секунду задумавшись, повторяет: – Да-а.

Такой он мальчишка рядом с этим огромным домом. Интересно, что за вид открывается из его комнаты. Может, на бассейн или на цветущий сад, как у Эверет, – сплошь розовые розы да шипы. Может, он устраивает вечеринки на заднем дворе с Мэдисон Поллак и другими девчонками, жарит бургеры на гриле, хрустит начос и болтает с ними о предметах, которые выбрал на следующий год. Акил скрещивает руки на груди и подходит ближе.

– Ну так, – говорит он, – что там у тебя стряслось?

Я переступаю с ноги на ногу.

– Я… Не понимаю, о чем ты.

– Все ты понимаешь. – Акил презрительно усмехается, качает головой. – Я тебе миллион сообщений отправил. Если я тебе не нравлюсь, могла бы так и сказать. Я бы это пережил.

Он умолкает, а я не знаю, что на это ответить. Но тут Акил продолжает:

– Ладно, не пережил бы – я бы очень расстроился, но хоть получил бы какой-то ответ. Ответы – это очень важно, понимаешь?

Взгляд Акила бегает по моему лицу, но в упор он на меня не смотрит.

– Мы же… мы же целовались, – добавляет он, – и я той ночью пошел домой, ну, типа, в полном восторге, и я думал, что ты тоже рада. В смысле, мне показалось, что ты рада, но если нет, ты могла хоть на звонок ответить. Или на сообщение. Да хоть ролик для «Тиктока» снять. Мне хватило бы любой реакции.

Мне кажется, что он сейчас заплачет. Его лицо искажено жуткой гримасой обиды. И я его добиваю – сама не знаю зачем.

– Да все ты пережил, – слышу я собственные слова. – У тебя вон Мэдисон есть.

Акил наконец смотрит мне в глаза, недоуменно склонив голову, будто я пришелец.

– Мэдисон? А Мэдисон какое ко всему этому имеет отношение?

– Забей.

Дурацкая была идея. Я борюсь с желанием броситься к велосипеду, и уехать прочь, и ехать, пока не стемнеет, и в магазинах не погасят витрины, и я смогу видеть собственное отражение в стекле.

– Нет, правда. – Акил подступает ближе. – Расскажи.

– Это ерунда. Серьезно. Мне пора домой.

И тут Акил прищуривается и зажимает переносицу.

– Ну конечно, – цедит он, – ничего ты мне не скажешь. Как всегда.

Как всегда. От этих колючих слов щиплет язык. Мне хочется рассказать ему, что, пока он изучал город, я изучала интерьер больницы, мысленно уговаривая бабулю поправиться. Наблюдала, как бабуля шаркает по линолеуму на неверных ногах, как она старается вернуть силы, которых лишилась – из-за меня, из-за нас. Я предпочла салюты и поцелуи с Акилом бабушкиному здоровью. Знаю, она уже в норме, но Джиа из будущего так рисковать не будет. Слишком высока цена.

– Ты ничего обо мне не знаешь, – огрызаюсь я. – Вообще ничего.

Акил вскидывает руки. Те проделывают круг, как мельничные лопасти.

– Может, и не знаю, – соглашается он, – но хочу узнать. Как ты не поймешь, Джиа? Я все лето только этого и хотел.

Я задыхаюсь. Мамин перерыв почти закончился, и она будет ждать моего возвращения. Сиси залезет мне на руки и будет ныть, пока я не соглашусь наряжать вместе с ней кукол. И надо платить по счетам, ресторан все еще до конца не оправился, и мое место там, а не здесь.

– Мне пора, – повторяю я.

И убегаю с его подъездной дорожки – под подошвами хрустит гравий. Достигнув велосипеда, я нахлобучиваю шлем и убираю подножку. Я слышу, как Акил зовет меня, но не оглядываюсь. Только кручу педали с такой силой, что начинают болеть ноги, и попутный ветер несет меня домой.

31

Эверет

– Выглядишь идеально.

«Идеально» – не то слово, которое я выбрала бы для описания надетого на мне колючего жакета из синего атласа или шапки-докер с узорами в виде драконов, нахлобученной мне на макушку. «Позорно» подошло бы куда больше. «Фальшиво» тоже. «Ариэль была бы в ужасе» – вот еще вариант до кучи.

Костюмерша Джули подводит меня за плечи к ростовому зеркалу, чтобы мы могли насладиться видом этого убожества во всей его полноте. Такое чувство, будто в рукавах ползают постельные клопы или жужжат мошки, которые упорно поедают мою плоть.

Джули в блаженном неведении.

– Я использовала этот костюм для последней «Милли», над которой работала, и, честно скажу, меня поражает, что у моих Чин Хо одни и те же габариты. Какова вероятность, а? Наверное, это судьба.

Она посылает воздушный поцелуй потолку гримерки, будто это театральные боги благословили нас дешевыми мешковатыми костюмами с вроде как азиатскими мотивами. Я вымученно улыбаюсь ей. Всю неделю я только так и улыбаюсь. Например, когда Чейни вчера за ужином поцеловал меня в лоб. Или когда Рэй спросила меня, живу ли я в «азиатской части Нью-Йорка». Ариэль в Корее носит украшения мертвой сестры и старается быть сильной, Джиа мечется между рестораном, Акилом и больной бабулей, а я способна лишь улыбаться по команде и пытаться забыть, что здешний театр интересует только цвет моей кожи.

Я поправляю жакет, думая о том, что за Чин Хо носили его до меня. Были ли то ребята вроде Райана, которые не задумываясь согласились на роль китайца? Или они тоже испытывали раздвоение личности всякий раз, когда приподнимали шапку в драконах, лакействуя перед злобной миссис Мирс? Болела ли у них душа, когда они задумывались о своих друзьях, о самих себе и тех проблемах, с которыми сталкиваются реальные Чин Хо? Те, кого писатели в полосатых костюмах с сигарой в зубах никогда не смогли бы понять?

Из динамика гримерки звучит голос Абеля – он объявляет перерыв на двадцать минут. Джули находит свою сумку, роется в ней и достает ключи.

– О, слава богу, – говорит она, – умираю с голоду. Эв, повесь костюм обратно на плечики, ладно? Там есть вешалка с твоим именем.

Я молча киваю, и она выпархивает из комнаты, позвякивая ключами на ходу. Я торопливо расстегиваю жакет.

Через три недели в эту гримерку (стены здесь противного желтого цвета мочи) набьются актеры и актрисы в платьях-чарльстон с бахромой, а их лица будут покрыты толстым слоем белого грима. Джейкоб в пиджаке, усыпанном крошками «Доритос» (вообще-то есть в костюмах запрещено), наверняка развалится на диване, а Валери наденет парик с короткой прямой челкой и преобразится в точную копию Саттон Фостер из ревущих двадцатых. Места в зале заполнятся родителями и людьми со всего Огайо (театральные постановки «Люшеса Брауна» – здесь главное событие лета), которые во время антракта будут хрустеть дорогущими снеками. Помреж объявит, что до начала пять минут, и все мы торопливо пожмем друг другу руки, чтобы не сглазить успех. Всеобщая суета перед выходом на сцену – не похожая ни на что коллективная эйфория, лучше эффект, чем от травы, от которой я закашлялась на той роковой вечеринке с актерами. Это ощущение мы запомним на многие годы.

Вот только мне, застывшей в спортивном топе и коричневых брюках, вообще не хочется ничего запоминать. Я предпочла бы полностью забыть это лето. Возможно, Ариэль сумеет приложить свои научные познания, стереть мне память и откатить меня к той версии Эверет, которая делала по пятьсот фоток в костюмах, потому что ей нравилось притворяться кем-то другим, которая рыдала после каждого спектакля, потому что тосковала по неописуемой магии театра.

Я снимаю брюки и натягиваю легинсы и футболку. Подхватив костюм, я возвращаюсь в зал, где сбоку от входа стоят рейлы с одеждой. Вокруг них теснится толпа, все высматривают свои костюмы и аксессуары. Подойдя поближе, я замечаю подрагивающую спину Валери – она, зажав руками рот, пытается сдержать смешок. Она отходит вправо, и я вижу, кто в этой толпе.

Рэй в красном шелковом жакете Бун Фу, который ей велик. София, у которой палочки воткнуты в прическу как рога, а глаза растянуты в стороны с помощью черной подводки. И Чейни в шапке-докере, идентичной той, что у меня в руках.

– Американская мечтаааа! – визжит София, задыхаясь от смеха, и подводка плывет, растекается по ее лицу. – Иди сюда, тебе тоже нарисую.

Я оцепенело наблюдаю, как она подводит черным карандашом глаза Чейни. Абель Пирс, облокотившись на пианино, что-то обсуждает с Кайлой и, похоже, не замечает, что происходит на периферии.

Я робот Эверет. Я бесчувственная Эверет. Но в конце концов меня отпускает.

– Это что еще за херня?!

Мой голос эхом разносится по залу, и все оборачиваются ко мне. Я быстро шагаю по проходу, пока не оказываюсь в двух футах от перемазанного подводкой лица Рэй.

– По-вашему, это смешно? – Мой голос звучит все громче. – По-вашему, быть расистскими ублюдками – это классно?

Абель Пирс отрывается от пианино и стремительно направляется ко мне, скрестив на груди руки.

– Мисс Хоанг, – говорит он, – подобное поведение недопустимо.

Прежняя Эверет немедленно оробела бы от этого замечания, от того, что в очередной раз получила выволочку на глазах у всех. Но с меня хватит – больше Абелю Пирсу ничего не сойдет с рук.

– Нет, – ядовито бросаю я, – вот это недопустимо.

Мне еще столько всего хочется сказать: о том, что Абель лжет, что постановка идиотская, что эти костюмы – пародия на китайскую культуру, что все актеры ужасны и что идея приехать в этот театр изначально была огромной ошибкой. Слишком много времени у меня ушло на то, чтобы это признать.

– Вы – отстой, – рявкаю я. – Все вы – отстой.

Я разворачиваюсь и шагаю к выходу, но Чейни хватает меня за запястье. Рука у него холодная и жесткая.

– Эв, – говорит он, – да расслабься ты. Мы же просто прикалываемся. Не психуй из-за ерунды.

– Пошел ты нахер, – отвечаю я. И бросаю свой костюм ему под ноги.

– Мисс Хоанг.

– И вы тоже идите нахер. Нахер весь этот лагерь.

София обхватывает себя, будто получила смертельную рану. Глаза Валери наполняются слезами.

Отлично, думаю я, отлично, отлично, отлично. Пусть запомнят этот момент. Пусть запомнят огорчение, стыд и страх. Пусть возненавидят себя – так же, как и я.

– Эверет. – Абель Пирс выступает вперед. – Имейте в виду, будут приняты дисциплинарные меры.

Я демонически хохочу. Так чувствовал себя Суини Тодд? Поэтому он начал резать и рубить в фарш всех своих обидчиков?

– Да кого это волнует? – чуть ли не визжу я. – Хватит с меня этой шарашки.

Я подхожу к выходу и распахиваю двери.

– Эверет, постой! – кричит мне вслед Валери.

Но фальшивое сочувствие соседки по комнате мне уже не поможет. Я отпускаю двери, и они с грохотом захлопываются.

От кого: everetthoang24601@gmail.com 10:01

Кому:

jialee@leedumplinghouse.com; arielunderthesea_29@gmail.com

Тема: Срочно

Мои самые лучшие и настоящие подруги,

Я уезжаю из Огайо. Все ужасно, и все вокруг уроды, и я больше не могу это терпеть, просто не могу. Вы меня предупреждали, и вы оказались правы. Чейни – мудак, и вся эта шарашка – сраный рассадник расизма, и все это время я пыталась с этим примириться. Но с меня хватит.

Прямо сейчас я пакую вещи и стараюсь закончить с этим как можно быстрее, потому что мне названивают из совета директоров, чтобы организовать «обсуждение», и это, конечно, просто полная ***НЯ. Я не хочу ничего обсуждать с Абелем Пирсом и его приспешниками, потому что он просто скажет: «Мисс Хоанг, держите себя в руках» или еще какую-нибудь снисходительную фигню. В общем, они не могут заставить меня участвовать в обсуждениях, потому что это НЕ школа, и я завтра же сажусь в самолет!!!!

Итан только что окончил интернатуру, и я заставила его подписать для меня справку об освобождении от занятий. Я наорала на него, чтобы он приехал в Ла-Гуардию и встретил меня, и, думаю, он понял, что происходит что-то нехорошее, поскольку даже не стал со мной спорить и сказал, что, конечно, приедет. Шок, ага.

Люблю вас обеих и позвоню вам, когда приземлюсь. А пока что пойду обжираться мороженым.

Обнимаю крепко-крепко,

Эверет

32

Ариэль

Я открываю письмо Эверет под мигающей вывеской гриль-бара на пляже Кваналли. Когда я закрываю глаза, под веками плывут огоньки, и до меня доносится шлепанье сумок и кошельков по бедрам. Звучит как Таймс-сквер. Но потом до меня доходит, что все говорят по-корейски. И если отойти на пятьдесят футов вправо, я окажусь на песчаной отмели, в паре шагов от океана. Я на пляже, хотя подружки ждут меня дома.

Эверет, наверное, было очень тяжело уезжать из Огайо. Видимо, ее довели до ручки. Она ни разу за всю жизнь не пропустила выступление. Вышла на сцену, даже когда всю ночь перед этим промучилась изжогой. Даже когда Ричи во время антракта прислал сообщение, что бросает ее.

Встреча со своим страхом лицом к лицу – это ключевой момент психологического развития. Когда вы боитесь чего-то, ваша амигдала убеждает вас, что это ядерный гриб от бомбы, способной уничтожить мир. Но если присмотреться, это оказывается всего лишь туча. Собирается дождь – вот и все. Эверет уже встретилась со своими страхами. Я смотрю на вывеску гриль-бара. Пришло время мне встретиться с моими.

Хаджин и Карл стоят под навесом возле витрины. Карл показывает нам телефон – на экране высвечивается фотография молодого корейца с острыми скулами и глянцевой ухмылкой.

– Что думаете? – спрашивает Карл. – Симпатичный или не очень?

Хаджин тыкает носом в экран.

– Симпатичный. Даже слишком. Настораживающе симпатичный.

Карл разворачивает экран ко мне.

– Ариэль?

Я пристально изучаю фото.

– Кто это?

Приятели Беа липнут друг к дружке, как сиамские близнецы.

– Чел, который нравится Карлу, – объясняет Хаджин. – Они в одном модельном агентстве числятся.

– Роскошно. Он живет в Пусане?

– В Сеуле, – сообщает Карл, – но это всего… Сколько там, три часа на экспрессе? – Он хлопает ресницами. – Буквально в соседнем доме.

Карл целует глянцевое фото незнакомца, Хаджин закатывает глаза.

– Ох, любовь моя, – вздыхает она, – такой ты безнадежный романтик.

Ее лучший друг воздевает руки к небу, случайно задевая чью-то макушку.

– Все, что вам нужно, это любовь! – заявляет он, и девушки с модными сумочками оборачиваются на него, а мы с Хаджин хихикаем.

Будь здесь Беа, она бы организовала для Карла и скуластого парня свидание: идиллический парк, плед для пикника, вино и сыр. Беа обожала удачные «совпадения» и счастливые концы. Она любила все на свете романтические комедии, от «Когда Гарри встретил Салли» до «Безумно богатых азиатов», и игнорировала мои замечания, что предсказуемые повороты сюжета – это скучно и шаблонно. Когда ей было пятнадцать, она решила, что в девятом классе судьба сведет ее с красивым парнем. Согласно плану, они с этим вымышленным парнем должны были повстречаться четыре года, а потом пожениться. Предполагалось, что свадьбу они отметят на вилле на юге Франции. Мне была уготована роль подружки невесты в пудрово-розовом платье – возражения не принимались. Позже Беа осознала, что ни один из парней в Квинс даже близко не подходит под определение «красивый». Ей пришлось довольствоваться Джастином, с которым у нее совпадали занятия по физре, – тот изменял всем своим девушкам и далеко не раз получал положительные результаты анализов на ЗППП.

Океан бьется в берег. Каждая волна воскрешает воспоминания. Аппа, утешающий в столовой маму, которая отгородилась от меня резкими словами, что ранят, как колючая проволока. Эверет и Джиа, которые волнуются и гадают, когда же я вернусь домой. Сестра, которая тщетно борется в воде со стремительно утекающим временем. Найди меня.

Я втягиваю соленый воздух и аромат туалетной воды Карла.

– Почему вы не позвонили?

Оба вскидываются как марионетки. Карл переглядывается с Хаджин, затем переводит взгляд на меня.

– Когда не позвонили? – уточняет он.

– Вы знаете когда. – Мой голос звучит тверже, чем я ожидала. – Когда Беа погибла. Когда наши родители вернулись в Квинс. Вы ни разу не позвонили. Почему?

Хаджин выгибает брови, словно понятия не имеет, о чем я говорю. Но я не позволю ей изображать замешательство. Особенно после того, как мы столько времени провели вместе, притворяясь, что мы друзья.

– Ариэль, – говорит она, теребя отворот своих шорт, – пойдем присядем.

– Нет. Я хочу поговорить об этом сейчас. Здесь.

– Мы поговорим, обещаю, – отвечает Хаджин, – но, прошу тебя, давай сначала сядем.

Карл уже сорвался с места, ему не терпится уйти от этого разговора. У меня нет выбора. Поэтому мы спускаемся по лестнице к отмели. Мои шлепки цепляются за стыки между досками. Мы садимся на песок – Хаджин с одной стороны, Карл с другой. Наконец Хаджин решается.

– Ариэль, – говорит она, – мы хотели позвонить.

– Хотеть – не то же самое, что сделать.

Меня удивляет горечь в собственном голосе. Я неделями держала ее внутри, но теперь она звучит по-детски. К счастью, уже темно, и Хаджин и Карл не увидят, что на глазах у меня слезы.

Хаджин качает головой.

– Нет, мы правда хотели позвонить. Но мы не могли. Нам не позволили. Я… Я полагаю, родители ничего тебе не рассказали.

– О чем?

«О чем» – это вопрос, который девушка задает бойфренду перед тем, как он сообщает ей, что уже пять лет тайно женат на другой. Вопрос, который детектив задает своему брату, готовому признаться в убийстве. Я не дышу.

– Твои родители запретили нам связываться с ними, – тихо говорит Карл, – и с тобой. В больнице они четко дали нам понять, что нам нельзя общаться с вашей семьей. Даже с твоей имо.

– Вот, э-э, почему я так удивилась, когда ты представилась мне в «Меокче», – объясняет Хаджин. – Я думала, ты знаешь о запрете на любые контакты. Но ты… Ты так хотела общаться. Поэтому я сказала Карлу, что родители, видимо, дали тебе на это разрешение.

– Да, но теперь, зная, что родители были против твоей поездки в Корею в принципе, мне очевидно, что они не давали тебе такого разрешения. Но мы так давно хотели с тобой познакомиться. И рассказать тебе про Беа, – говорит Карл.

– А еще нам очень нравится проводить с тобой время. – Хаджин робко улыбается. – Так что вот они мы. Снова огорчаем твоих родителей.

В голове гудит сразу несколько слов: родители, запрет, нельзя, разрешение, Беа. Я вскакиваю с места. Принимаюсь расхаживать взад и вперед.

– Я не понимаю, – говорю я. – Вообще не понимаю. Зачем умме и аппе так поступать? Что такого?..

Я застываю. Умма, склонившаяся над раковиной, в окружении чемоданов, только что с самолета из Кореи. Все мои вопросы: кто, где, как, Беа, хочу ее видеть. Как резко мотнулась мамина голова, когда она отрицательно ею качнула. Безответственно, сказала она мне, Беа повела себя безответственно. Аппа в кабинете, тычущий мне в лицо бланками заявлений на стипендию, его безмолвный приказ: Добейся того, чего не добилась твоя сестра. Как я не догадалась? Как я проглядела все эти кусочки мозаики?

Родители видели то, что хотели видеть. Я вижу то, что находится передо мной. Темные круги, набухшие под глазами Хаджин. У нее на запястье браслет дружбы, подаренный Беа. Лоб Карла прорезан глубокой морщиной, похожей на молнию.

Я снова сажусь. Друзья придвигаются ближе.

– Расскажите мне о том дне, когда она умерла, – прошу я. – С самого начала.

Они кивают. И начинают рассказывать.

Это случилось за три дня до дня рождения Карла. Беа уговорила профессионального фотографа сделать рекламные снимки ее украшений. У Хаджин только начались занятия. Им было что отметить. Аренда понтонной лодки обошлась недешево. Но это был последний солнечный день сентября. Беа набила сумку-холодильник сэндвичами и разбудила друзей пораньше. Они почти два часа добирались до пляжа Сончонг, где туристов не много, а вода бирюзовая. На них были спасательные жилеты. Они встали на якорь в полумиле от берега, как и полагалось по правилам.

После обеда, когда подошло время ехать домой, Хаджин и Карл захотели напоследок окунуться еще раз. Они застегнули спасательные жилеты – в отличие от Беа, которая решила остаться на лодке и доесть свой сэндвич. Ей хотелось полежать на солнышке, позагорать, полакомиться деликатесным мясом.

Течение усилилось. Поднялись волны. Большие, не пригодные для серфинга. Опасные для лодки. Понтон перевернулся. Хаджин и Карл закричали, в глаза им попала соль. Они слышали, что люди на берегу тоже подняли шум. Они пытались отыскать Беа, но не смогли ее разглядеть, не смогли понырять, потому море швыряло их в разные стороны. Поэтому они поплыли к берегу. Надеясь, что там она их и ждет. Что она умелая пловчиха – просто лямки бикини запутались, и все. Что она скажет: вот и приключение нам на память. Но Беа на пляже не оказалось. Она была там же, где и лодка, билась за жизнь, погружаясь в глубокую синеву. Береговой патруль вытащил ее только через полчаса, когда волны улеглись, а океан сделал вид, что ничего, кроме водорослей, на дне не держит. Но было уже поздно.

– Замолчите, – прошу я, – просто замолчите.

Я взбегаю по лестнице, спотыкаюсь и падаю на локти и колени, обтянутые джинсами. Перед глазами у меня только песок и Беа. Мертвая Беа. Всюду Беа. В новостных заметках писали: На восемнадцатилетней девушке не было спасательного жилета. Родители говорили: Твоя сестра поступила глупо. Никто не сказал: Беа просто наслаждалась перекусом, радовалась жизни. Она была как последний шоколадный круассан из коробки с пирожными. Как зонт, предложенный вам незнакомцем, когда вдруг пошел дождь. Как розовая краска для волос в унылый воскресный день. Она была той, кто предупредит, что у вас в зубах застрял шпинат или вы забыли снять ценник с футболки. Она была творческой натурой, мечтательницей. Она была моей сестрой.

Ко мне подходят Карл и Хаджин. Рядом с витринами магазинов и жилыми высотками мы как три муравья.

– Это был ужасный несчастный случай, – говорит Карл. – Такого сильного течения здесь несколько лет не бывало.

Я чувствую шеей их дыхание. Чья-то слеза падает мне на футболку.

Хаджин всхлипывает.

– Мне так жаль, Ариэль.

Я испытываю желание сказать ребятам, что мне тоже жаль – что я так долго им не доверяла. Что упустила столько времени. Но я просто оборачиваюсь и обнимаю Карла и Хаджин. И мы плачем вместе.

33

Джиа

Во Флашинге стоит прекрасный летний день. Обычно конец июля – это невыносимо душные дни, которые перетекают в полные мошкары ночи. Но в одиннадцать утра на крыльце ресторанчика «У Ли» ветерок овевает мне лицо, и мимо плывут облака, похожие на гигантские зефирины. Хотелось бы этим наслаждаться. Сиси в подсобке с Лиззи, которая великодушно учит ее готовить заварной крем. Бабуля с Даникой на приеме у врача. Мама с папой в ресторане – мама за стойкой хостес, папа на кухне. Никому сегодня не требуется моя помощь. Наконец-то я свободна. И, что еще лучше, Эверет уже покинула Огайо, летит где-то над Пенсильванией и вот-вот вернется домой. Мне хочется выжать из нее всю обиду – всю до последней капельки, но я знаю, что это невозможно. Как и Ариэль, Эверет должна заново отстроить свой мир.

В ожидании подруги я могла бы сходить в парк или «Дворец манги». Могла бы заглянуть в секонд-хенд за углом и отыскать себе там пару джинсов до того, как в магазине начнется суета перед новым учебным годом. Но вместо этого просто сижу на пороге и каждые пять минут вынимаю телефон, проверяя, не написал ли мне Акил. В ушах все звенит мой голос, когда я рявкнула на него: Ты ничего обо мне не знаешь!

Но хочу узнать, ответил тогда он. Хочет. Он хочет.

Мистер Жанг, хозяин тележки по соседству с лотком с утиными бао, упаковывает последние джиан дуи – мягкие кунжутные шарики. Он простоял за этой тележкой двадцать лет – как почти все лоточники в Чайнатауне. Эти люди знают меня всю жизнь. Родители рассказывали, что, когда я была малышкой, соседи постоянно приносили для меня подарочки: вязаные шапки-клубнички, пустышки, оставшиеся от их детей, красные конверты, набитые сладостями, и плюшевых зверей. Через двенадцать лет то же повторилось и с Сиси, пусть все соседи и превратились в согбенных стариков, которые ходят с палочками и не всегда способны подняться на три лестничных пролета.

Мистер Жанг утирает тряпкой лоб и улыбается мне. Он редко распродает все джиан дуи в такой ранний час.

– Хорошее утро, – подтверждает он. – Много денег заработал.

– Да, – киваю я, – здорово.

Несмотря на то что мы с мистером Жангом в основном ограничиваемся приветствиями и машем друг другу через дорогу, он сразу замечает надлом у меня в голосе.

– Поди сюда, – положив тряпку, зовет он и манит меня к тележке.

Нужно слушаться старших. Поэтому я отряхиваю уличную пыль с шорт и плетусь к нему. Подойдя к тележке, я вижу пирожки, сочащиеся красной бобовой начинкой, и чувствую сладкий запах жареного теста.

– Выбирай, – говорит мистер Жанг и обводит рукой оставшуюся выпечку.

Я мотаю головой.

– Я не взяла с собой денег.

Мистер Жанг фыркает.

– Для тебя, моя Джиа, – бесплатно.

Моя Джиа. Я все еще пухлая малышка в шапке-клубничке, хоть мне уже семнадцать. Жаль, нельзя обнять мистера Жанга так, чтобы это не вышло неловко. Я боюсь, что буду плакать, если уеду отсюда, хоть мне ужасно этого хочется.

Мистер Жанг сует мне щипцы, и я крепко сжимаю их в руке. Я останавливаю выбор на миндальном печенье и, прежде чем вгрызться в него, ощупываю его хрусткие края. Рассыпчатое тесто и горячая жирная начинка тают во рту.

– М-м-м, – мычу я, – вкуснятина.

Мистер Жанг расплывается в улыбке.

– Это первое, что я научился готовить.

– Правда? В Нью-Йорке?

– Нет, – отвечает он, – на Тайване. – Он смотрит куда-то вдаль, словно вспоминает молодые годы. – Мы сбежали от революции. Прямо как твоя бабуля. Мне тогда восемнадцать исполнилось, что ли. В Китае почти не было еды, и я был худой как палка. Тайванцы, наверное, приняли меня за какое-то животное.

Я кое-что слышала о жизнях наших соседей до Чайнатауна, но ничего не знаю про мистера Жанга. Как можно бесшумнее откусывая от печенья, я облокачиваюсь на тележку.

– В Тайване были такие вещи, как мука и сахар, – рассказывает мистер Жанг, передвигая выпечку на прилавке, чтобы заполнить опустевшие места. – И они продавались без распределения. Я с трудом верил глазам. Я устроился на работу в продуктовый магазин и после смены возвращал все заработанное в кассу. Закончив работу, я обедал и сразу же принимался печь. Нашел в библиотеке кулинарную книгу и готовил по ней, страница за страницей.

Он с удовольствием предается воспоминаниям о своих ночных кулинарных экспериментах. У них есть что-то общее с моими скетчбуками, от корки до корки заполненными аниме-персонажами, – бывает так, что ночь сменяется ранним утром, а мой карандаш все рисует и никак не может остановиться.

– Я научился хорошо печь, – говорит мистер Жанг. И теребит завязки фартука. – Хотел открыть свою пекарню в Тайбэе. Но отец сказал, в Америке возможностей больше. И так я приехал сюда. И опять начал с нуля. Здесь я даже за кассой не стоял. Мел полы.

Папа всегда говорит, что, работая в ресторане, я должна быть благодарна за возможность встречать посетителей и раздавать меню. Наверное, в такие моменты он думает о мистере Жанге и собственном прошлом. Когда родители только переехали в Америку, они устроились посудомойщиками в популярную забегаловку в Чайнатауне. Мама забеременела, когда они зарабатывали около семи долларов в час и жили в однушке с еще четырьмя людьми. Поэтому папа поступил в вечернюю школу и получил сертификат работника сферы обслуживания, а мама работала, пока у нее воды не отошли, вылившись прямо на ковер ресторана.

У всех в нашем квартале схожие истории – каждый чем-то пожертвовал. Все эти люди приехали в страну, языка которой не знали, где их ученые степени ничего не значили и где их дразнили и плевали в них из-за акцента и узких глаз. За долгие годы здесь они выстроили себе дома – как тот, которого я так стыжусь, что не могу даже рассказать о нем парню с соседней улицы. Я доедаю печенье.

– Мистер Жанг, – говорю я, – смотрите, чего вы достигли. Вы создали нечто чудесное.

Мистер Жанг смеется.

– Это же просто тележка.

Но мы оба понимаем, что это нечто гораздо большее. Подходит очередная кучка покупателей, и мистер Жанг начинает принимать заказы и торопливо упаковывать сладости. Я тихонько отхожу от тележки и снова устраиваюсь на ступеньке у ресторана. От бетона чешутся ноги, гудение машин смешивается со стуком ножей и лопаток, которыми орудуют за стоящими вокруг лотками с уличной едой.

Я столько времени провела, стыдясь своего района и принадлежности к нему. Мне не хотелось рассказывать о жизни в Чайнатауне Акилу и иногда не хочется даже думать о ней. Куда проще жить чужом мире, притворяясь его частью. Но я не могу больше притворяться. Руки дрожат, когда я достаю телефон, чтобы написать сообщение Акилу.

Привет, набираю я, прости за вчера. Я хочу все объяснить. Если ты не занят, может, придешь? Я у ресторана «Дамплинги у Ли». Это возле торгового центра в Чайнатауне.

И нажимаю «Отправить». И жду. Проходит десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Я подумываю зайти внутрь и понаблюдать, как Сиси наполняет корзиночки желтым заварным кремом, чем занималась и я в свои шесть лет. Но мне не хочется уходить с бордюра. Я не хочу разминуться с Акилом. Проходит полчаса, и я заключаю, что он, наверное, занят, а телефон у него где-то глубоко в кармане джинсов. Или, говорит мой внутренний голос, он в тебе разочаровался. Я пытаюсь затолкать эту мысль поглубже, пока она меня не изъела.

Я уже готова сдаться и вернуться в ресторан, когда ко мне вдруг подъезжает велосипед, а на нем – человек в неоновом шлеме. Акил останавливается, футболка облепила грудь, по шее бежит струйка пота.

– Прости, – выдыхает он, – я сразу поехал сюда и забыл ответить на сообщение.

– А-а, – говорю я. – Привет.

– Привет.

Все как вчера, но иначе. Акил пристегивает велик к парковочной раме, и я отодвигаюсь, чтобы он мог сесть рядом. Акил разглядывает старушек, возвращающихся с тай-чи, в козырьках от солнца и с ковриками для йоги в руках, мистера Жанга с его обветренным лицом и седеющей шевелюрой, вывеску у нас над головами.

– Так классно, – говорит он, – я еще не был в Чайнатауне. Папа сказал, что надо как-нибудь сходить поесть димсамов, но мы пока не успели за ними выбраться. В первую очередь потому, что он все время в командировках, а мамы вообще не бывает дома до десяти вечера, поэтому я не знаю, когда у нас получится сходить. Может, в ближайшие каникулы. Это когда? В Рождество? Вау. – Акил смущенно косится на меня. – Прости. Опять меня занесло.

– Все нормально. – Я улыбаюсь. – Ты так делаешь, когда нервничаешь.

– Уф-ф. – Он улыбается мне в ответ. – Мой секрет раскрыт.

Я обхватываю сама себя, ладони прячутся под мышками.

– Все хорошо, – говорю я. – Я тоже нервничаю.

Акил оттягивает ворот футболки. Я набираю в грудь воздух.

– Я хотела встретиться с тобой здесь, потому что… Ну… Я тут живу. Это наш семейный ресторан. – Я показываю на окна второго этажа. – Вон там – наша квартира. Родители рассчитывают, что я возьму управление на себя, когда повзрослею. Не уверена, что хочу этого, но выбора у меня, кажется, нет.

Акил ничего не говорит, и я не в силах на него посмотреть, поэтому разглядываю китайские иероглифы на растяжке над Мейн-стрит.

– Всякий раз, когда мне приходилось убегать, я нужна была в ресторане. Или бабуле, за которой я ухаживаю, потому что у нее Паркинсон. Я хотела тебе рассказать, но я… Просто не могла. Наверное, мне было стыдно. Я знаю, что это не та жизнь, к которой ты привык.

Мимо нас проносится мотоцикл, и рев мотора нарушает ход моих мыслей. Когда загорается другой сигнал светофора и мотоцикл отъезжает, я нахожу в себе смелость встретиться с Акилом взглядами.

Его плечи поникли, но в лице нет ни злости, ни отвращения, ни печали.

– Прости, – говорит он.

Я мотаю головой.

– Что? Нет. Это я тут пытаюсь извиниться. За то, что отморозилась, и за то, что не была честна. Потому что ты нравишься мне, Акил. Только не говори Эверет, иначе она будет годами надо мной насмехаться, но это так – очень нравишься. Ты очень мне нравишься.

Лицо Акила светлеет, веснушки на переносице расползаются в стороны, когда он расплывается в счастливой улыбке.

– Правда?

– Правда.

– И ты мне нравишься, – говорит он, – очень. Но я серьезно – прости. Я не хочу вызывать у тебя чувство, что тебе нельзя рассказывать мне о своей жизни, потому что мы живем в разных условиях. И еще у тебя этим летом было столько хлопот, а я так переживал из-за новой школы и нового района, что даже не додумался поинтересоваться, что у тебя там происходит. – Акил чешет затылок. – Вот, кстати, почему я тусовался тогда с Мэдисон. Наши мамы вместе состоят в группе Фэрроу на фейсбуке[65], и моя мама предложила встретиться с Мэдисон и другими ребятами, потому что знает, как я боюсь заводить друзей. Я вроде как догадался, что ты вчера имела в виду.

– А-а, – киваю я, – теперь понятно. – Но лицо меня, как обычно, выдает.

– Она тебе не нравится, – смеется Акил.

– Ну… Не совсем.

Ветер ворошит мне волосы, они падают на лицо, и у меня чувство, будто я смотрю сквозь жалюзи: передо мной фрагменты наших колен, бутылки с острым соусом, которым поливают бао с уткой, наших сандалий, горстки опавших цветочных лепестков.

Акил осторожно накрывает своей ладонью мою.

– Может, нам стоит начать все заново?

Я переворачиваю ладонь, и наши пальцы переплетаются.

– Давай.

Я рассказываю ему о родителях – о том, что им пришлось преодолеть, чтобы добиться всего этого, о том, чего они ждут от меня, когда я окончу школу. Рассказываю о Мэдисон и неприятной ситуации, что случилась прошлой осенью. Рассказываю о том, как бабуля упала, когда мы были у «Сити-филд», об угрызениях совести, которые меня заели. О буклетах приемной комиссии, которые лежат в нижнем ящике комода, о каменных зданиях и разрисованных партах, из которых состоят мои мечты. Я впервые говорю об этом вслух: что я хочу чего-то другого. Хочу поступить в колледж, не зная, как дальше сложится моя жизнь.

Все это время Акил кивает и задает вопросы, стараясь не перебивать мой рассказ. К тому моменту, когда я заканчиваю, его руки уже обвивают меня – человеческое гнездо в этом городе голубей.

– Спасибо, – говорит он, – что все это мне рассказываешь. Ужасно обидно за твою бабулю, но я рад, что она поправляется. И я надеюсь, что в будущем ты сможешь без дискомфорта рассказывать мне всякое такое. Я ведь хочу поддерживать тебя, понимаешь?

Я улыбаюсь.

– Знаю, – говорю я – и действительно так думаю.

Акил высвобождает ноги, сплетенные с моими.

– А еще, – вздыхает он, – я не знал о том случае с Мэдисон. Пожалуй, таких друзей я в Фэрроу заводить не буду.

– Ну, ты не списывай ее со счетов. Может, она изменилась. – Я так точно. – Значит, ты не ненавидишь меня?

Акил ухмыляется.

– Кажется, я десять минут назад довольно четко об этом высказался.

Мы одновременно склоняемся друг к другу. Его губы мягкие и прохладные – какими я их и запомнила. От него все так же пахнет солнцезащитным кремом и шоколадом.

Я отстраняюсь, радуясь, что толпа покупателей заслонила нас от мистера Жанга. Так и представляю, как он шпионит за нами из-за своей тележки, а потом ковыляет к родителям и сообщает им новость: Джиа целовалась с каким-то мальчиком на крыльце ресторана. Я предпочла бы дожить до начала учебного года.

– А знаешь, – говорит Акил, – ты могла бы попробовать поговорить с родителями.

– Э-э, не думаю, что это приведет к чему-то хорошему.

– Может, да, а может, нет. – Акил пожимает плечами. – Но ты ведь так и будешь страдать, если не попробуешь? Невозможно притворяться всю жизнь. Ты просто будешь несчастна. Так что я думаю, тебе стоит честно им во всем признаться – а заодно и самой себе.

– Вау, – смеюсь я, – когда это ты успел стать таким мудрым?

Акил поигрывает бровями.

– Надо мне запустить подкаст: Акил Аббуд спасает планету: один хороший совет в неделю.

– Ага, – соглашаюсь я и хлопаю его по ноге, – но над названием мы еще поработаем.

Толпа снова редеет, на улице почти никого нет, кроме лоточников, замешкавшихся покупателей и голубей, клюющих крошки под колесами тележек. Акил разглаживает футболку.

– Я тоже должен кое в чем признаться, – говорит он. – Я получил твое сообщение в самый разгар праздника – мой младший братишка сегодня отмечает день рождения у нас на заднем дворе. И я, типа, сбежал. Мама была не против – говорит, она любит романтическое кино и все такое, – но мне нужно успеть обратно, пока не разрезали торт, иначе на кусочки разрежут меня.

– О боже. – Я представляю малыша Масуда в окружении семилеток, которые нетерпеливо поглядывают на огромный глазурованный торт. – Да, конечно. Беги. Позже спишемся.

Акил поднимается с крыльца и пятится, провожая меня взглядом. Дойдя до края тротуара, он берется за руль велосипеда.

– Знаешь, – говорит Акил, – ты вмещаешь в себе столько всего[66], Джиа.

– Вау, да мы еще и в литературе разбираемся. Ты явно не сидел без дела этим летом.

– Летний список чтения, – робко поясняет он. – Но я серьезно. Я так считаю. В тебе столько всего. Неважно, станешь ты хозяйкой ресторана или президентом Соединенных Штатов, – ты особенная. И так будет всегда.

Мне хочется думать, что Акил шутит, но лицо у него абсолютно искреннее. Я заправляю волосы за уши, а он перекидывает ногу через раму велосипеда.

– Не пропадай, – говорит Акил.

– Ладно, – отвечаю я столь же серьезно.

Он отпирает замок и отчаливает – колеса закладывают вираж за угол. Листья торжествующе шуршат на ветру, и я чувствую их вибрацию во всем теле.

34

Эверет

Что может быть лучше театра? Или недобойфренда-засранца? Прогулка в летний день, скажете вы? Ванна с пеной? Отличный ромком? Бррр. Неправильный ответ.

Лучше всего на свете – моя родная кроватка. А еще моя подушка и плед, в который я могу завернуться целиком вместе с мороженым, если бы оно у меня было – а его нет, – поэтому мне придется довольствоваться шоколадными каплями, оставшимися с тех времен, когда папа готовил клубнику в шоколаде для коктейльной вечеринки Лилиан. Когда Итан привез меня из аэропорта домой, я бросила чемоданы в прихожей и приползла сюда. Прошел уже час, а я так и лежу. Я отправила сообщение Джиа, но она ответила, что помогает с чем-то маме в ресторане и скоро приедет ко мне. Ну и ладно. Все на свете чем-то заняты – поют счастливые песенки в лучах прожектора, нарядившись в сверкающие пошлые костюмы. Ни один из моих друзей из лагеря не прислал мне и сообщения. Ладно, это неправда: Валери спросила: «Как ты?», но я не ответила, и между нами опять установилось радиомолчание. Чейни, Рэй, София? Ни словечка. Ни извинений, ни «вау, какой я ужасный бойфренд/друг/человек». Даже Уоткинсу наплевать на мое горе. Пару минут назад он облизал мне лицо, и я решила, что он так ласкается и старается утешить меня, но оказалось, что ему просто хотелось шоколада. Что ж, у меня для тебя новость, дружок. Если ты наешься шоколада, то начнешь блевать, тебя пронесет и тебе будет очень паршиво, и вот тогда – добро пожаловать в клуб.

Итан врывается ко мне в комнату в трениках и растянутой футболке – он ушел с друзьями на игру, как только мы вернулись домой. Брат отрывается от телефона и вбирает мой жалкий вид.

– Йоу, – говорит он, – сюрприз: к тебе гости.

Я сажусь. Наверное, Джиа наконец приехала. Но когда Итан открывает дверь шире, в комнату заходит вовсе не Джиа. А моя мать.

Я роняю шоколадные капли, и они рассыпаются по всей постели.

– Мам?

Она выглядит эффектно, как всегда: голубой тренчкот и чулки, несмотря на то что на улице миллион градусов жары. Мама снимает темные очки модели «кошачий глаз» и поднимает с ковра шоколадную каплю, скатившуюся с постели.

– Эви, – говорит она, – что с тобой стряслось?

Я пожимаю плечами.

– Не знаю. Моя жизнь разбита вдребезги, и меня, вероятно, ненавидит весь штат Огайо.

– Ах вот что, – отвечает мама, – моя маленькая примадонна в своем духе.

Итан, до сих пор маячащий в дверях, качает головой и уходит к себе в комнату. Его способность игнорировать меня – пожалуй, лучшее его качество. Шон на это не способен, поэтому все время мутузит меня по плечу. Хорошо, что второй мой брат сейчас в Лос-Анджелесе, претворяет в жизнь мечту, работая интерном в техностартапе.

Я откатываюсь в сторону, чтобы маме было где сесть, но она так и стоит рядом, с серьезным видом собирает шоколадные капли и ссыпает их обратно в контейнер.

– Ты же вроде сейчас в Атланте должна быть? – спрашиваю я.

Мама улыбается уголками губ.

– Да, но я вернулась пораньше, когда узнала о случившемся. Итан сообщил мне. А потом позвонили из «Люшеса Брауна», но я им сказала, что твое обучение уже оплачено полностью, так что пусть не жалуются. А еще тот, с кем я общалась, был ужасно груб и снисходителен, и я не стала сдерживаться в выражениях.

Я улыбаюсь во весь рот. Мама умеет быть по-настоящему крутой. Мне не верится, что она прилетела с другого конца восточного побережья, чтобы просто полюбоваться на дочь в ворохе одеял, которые усыпаны чем-то похожим на какашки. Это почти компенсирует все те мюзиклы, которые она пропустила, потому что у нее были дела. Мама подходит ко мне и приглаживает разлохматившиеся волосы. Она так делала, еще когда я была совсем мелкой, – успокаивала меня, когда я вопила из-за того, что не получила желаемое. Но сегодня все иначе. Я, конечно, в восторге, что мама здесь, но погладить меня по голове недостаточно, чтобы исправить то, что происходит в «Люшесе Брауне» – и вообще в театральном мире, если уж на то пошло.

– Завтра я встречаюсь с папой в Париже, – говорит мама. – У нас будет пара мероприятий в магазине, и мы должны посетить один банкет. Улетаю завтра утром. Хочешь со мной?

– Куда? В Париж?

– Да. Тебе надо взбодриться. Поедим багеты, сходим в Лувр, на шопинг. – Мама дотрагивается до моего подбородка алым ногтем. – Ну, знаешь, стандартный набор.

Это очень соблазнительное предложение. Хлеб и сыр бри идут в списке моей любимой еды сразу после мороженого, и, готова поспорить, я смогу подобрать себе в «золотом треугольнике»[67] пару туфель и новую сумочку. Но мысли о турбулентности, папе в наушниках, бесконечно обсуждающем сделки по телефону, и маме, повторяющей «о, Эви, моя примадонна», не вызывают во мне особого энтузиазма. И несмотря на то что из Огайо я бежала, больше мне никуда мчать не хочется.

– Звучит приятно, – говорю я, – но я, пожалуй, немного побуду дома. Досмотрю пропущенные эпизоды сериалов. Напомню Уоткинсу, кто его любимый член семьи.

Мама смеется.

– Хорошо, как хочешь. Тогда я вернусь через две недели, ладно? Когда все эти собрания закончатся, мы с тобой серьезно обо всем поговорим.

Мама никогда в жизни не предлагала мне о чем-либо серьезно поговорить. Я притягиваю ее к себе и обнимаю, сминая свежевыглаженные рукава тренчкота.

Она гладит меня по голове.

– Я тебя люблю, Эви.

– И я тебя, мам.

И тут в дверь опять кто-то стучит.

– Привет, – доносится из коридора, – это Джиа. Можно войти?

Наконец-то она здесь.

– Конечно, – отвечаю я.

Джиа неуклюже вваливается в комнату, потому что у нее в руках примерно пятнадцать пакетов. Веснушек на щеках больше, чем когда-либо, кожа загорела под беспощадным нью-йоркским солнцем.

– Здравствуйте, миссис Хоанг, – здоровается она с мамой, и та, махнув, исчезает в коридоре. Джиа поворачивается ко мне. – Прости, что опоздала. Я поговорила с Акилом, потом мама попросила меня подежурить за стойкой хостес пару минут, потому что Сиси расхулиганилась, но те минуты превратились в час, и я в конце концов сказала ей, что мне надо идти, и, к моему удивлению, она меня отпустила. В общем, вот она я.

Я в жизни не слышала, чтобы она так тараторила. Пока я перевариваю ее слова, она раскладывает пакеты на ковре.

– Погоди-ка. Ты поговорила с Акилом? Вы наконец помирились? – Я закидываю ее вопросами.

Джиа улыбается во весь рот.

– Да, у нас все отлично. Но я не хочу о своих делах разговаривать. Давай о твоих поговорим.

Она вытаскивает из пакетов бесчисленные ведерки с мороженым, картонные миски и пластиковые ложки и примерно сотню салфеток. Я изучаю ассортимент. Вот вишня с карамелью, вот мятное с шоколадной крошкой, а вот двойная карамель с шоколадом – все, что я люблю.

– Я подумала, что ты захочешь всего понемногу, – объясняет Джиа, снимая крышки с ведерок, – но упор сделала на шоколад, конечно. И это не только от меня. Ариэль оплатила большую часть. Она очень грустит, что сейчас не с нами.

На глаза наворачиваются слезы. Кажется, у меня лучшие подружки на всем белом свете. Джиа передает мне миску, куда положила по шарику каждого вкуса. Вишня и шоколад тают во рту – идеальный союз вязкой сладости.

– Знаешь, – говорю я, – ты ведь могла бы миски у нас на кухне взять. У нас их полно.

– Ой, нет. – Джиа мотает головой. – Ваши слишком дорогие. Вдруг я их разобью?

Если уж честно, наш сервиз был расписан вручную в Марокко, и я понимаю ее опасения.

Джиа аккуратно кладет себе в миску шарик двойной карамели и, сдвинув мои ноги в сторону, уютно устраивается в изножье кровати. Но если ей кажется, что она таким образом освободила место для себя, она заблуждается. Как только она ставит свою миску, я обхватываю ее, и мы в обнимку валимся на постель.

– Уф-ф, – выдыхает Джиа. – Это в честь чего?

Я всхлипываю ей в плечо.

– Просто соскучилась по тебе, вот и все. Пять недель не видеться с лучшей подругой – это слишком.

Джиа гладит меня по косичкам.

– Я тоже соскучилась. Даже не представляешь как. – Она взбивает подушку и садится спиной к стене, скрестив ноги по-турецки. – Как ты?

Я обвожу рукой усыпанную шоколадными каплями постель и собственные треники, от которых несет аэропортом.

– Восхитительно, как видишь.

Но я знаю, что этим ответом Джиа не удовлетворится. Будь на ее месте Ариэль, она отправила бы меня в душ и велела обсохнуть, а потом уже разговаривать. Но Джиа не такая. Она просидит с вами несколько часов, пока ей не настанет пора возвращаться домой, и все это время будет аккуратно убеждать вас рассказать, что вы на самом деле чувствуете. Джиа Ли – королева мягкой настойчивости.

– Мне жаль, что в Огайо было так ужасно, – говорит она.

Я переворачиваюсь на живот, щека расплющивается на упругом матрасе из пены «с эффектом памяти».

– Не просто ужасно. Они там все… – Я с трудом подбираю слова. – Расисты. Просто заурядные расисты. И самое дикое, что они об этом не подозревают. Серьезно. Представь: они названивают мне с жалобами на нарушение дисциплины, не сознавая, что их самих надо подвергнуть сраному дисциплинарному взысканию!

Джиа кивает.

– Даже представить не могу, каково это.

– Тебе и не стоит.

– Ты можешь с этим что-то сделать? Сказать что-нибудь эдакое, что вынудит их, я не знаю, прозреть?

Тонкий пух, растущий вдоль кромки волос, облепил мне лоб. Я переворачиваюсь на спину, и слипшиеся волоски отстают, торчат, как листья на ветке.

– Сомневаюсь. В смысле, там даже режиссер та еще задница, поэтому совет директоров, который управляет лагерем, скорее всего, еще хуже. Честно говоря, задумавшись сейчас об этом, я сама не понимаю, зачем вообще на все это согласилась.

– Что ты имеешь в виду?

Я вскакиваю, катаю в ладонях крышку от ведерка с мороженым, как будто это фрисби.

– Ну, типа, я понимала, что это отстой. Что все это фигня собачья. И сказала об этом Абелю. Попросила его кое-что изменить. И он меня тупо проигнорировал. Потом, когда получила роль Чин Хо, я попросила его еще раз, но он пригрозил, что поставит меня в кордебалет, а мне так хотелось сыграть в этом мюзикле, что я решила прикусить язык. И потерпеть. Я говорила на ломаном китайском. Слушала, как Рэй по-идиотски изображает «азиатский» акцент. Я буквально жила и дышала одним только театром, и цена подобного меня не волновала. – Я запрокидываю голову и смотрю в потолок. – О, и я вроде как влюбилась в полного придурка. Короче, напринимала я великолепных решений. Так что, знаешь, может, я сама во всем и виновата.

Джиа прищуривается.

– Ни в чем ты не виновата. Эверет, даже не думай…

– Нет, – перебиваю я ее, – весь этот лагерь и мюзикл – одна большая ошибка. Мне стоило бы проявить смелость. И гораздо раньше.

Я перевожу взгляд на свою красивую, умную, отзывчивую подругу – она сидит у меня на кровати в окружении упаковок с мороженым. Я глотаю слезы и отворачиваюсь к окну.

– Чин Хо – это набор дурацких стереотипов. Ужасно унизительная роль. И она навела меня на мысли о тебе, о том, что пришлось пережить твоим родным и любым другим бедствующим иммигрантам, и что все это просто… Издевка над подобным опытом. И мне не удавалось осознать это сполна – по крайней мере, до сегодняшнего дня. – Я с усилием выдыхаю. – Прости меня.

Джиа молчит. А потом слезает с кровати и подходит ко мне. Ее рука прикасается к моей толстовке.

– Эй, – говорит она. – Все хорошо.

– Не хорошо, – шепчу я, – но теперь я это понимаю. Правда понимаю.

– Я знаю, – произносит Джиа.

Она чмокает меня в щеку, и мы вместе смотрим на тупик в конце нашей улицы. Дети гоняют на велосипедах, хохочут где-то в тени деревьев. Когда я была в четвертом классе, я тоже так делала. У меня был ярко-розовый самокат с моторчиком и кисточками на ручках – подарок на день рождения, которым я без конца щеголяла перед Джиа и Ариэль. После уроков я носилась мимо знака «стоп» и во все горло орала песню «Намного лучше» из «Блондинки в законе», хотя это совсем не та песня, которую ребенку стоило бы распевать на улице. В школьном альбоме за третий класс под моим портретом стоит подпись: «Я стану бродвейской актрисой!» Я умоляла родителей нанять фотографа и сделать мне снимки крупным планом, чтобы я смогла сходить на прослушивание для «Матильды». На второй этап прослушивания меня не пригласили, и папа из жалости купил мне билет на мастер-класс в студии «Перл»[68], чтобы я попробовала «завести знакомства» и как-нибудь вписаться на следующее прослушивание. В то время воплощать мечты в жизнь было нетрудно. Достаточно было как следует отрепетировать роль, взять сотню-другую уроков по танцам и познакомиться с миллионом людей – и все получалось. Такая вот формула успеха. Тогда я еще ничего не знала о проблематичных мюзиклах, игнорирующих тебя режиссерах, фальшивых друзьях, насмехавшихся над тобой, и парнях, которых не интересовали твои чувства. Я прижимаю одну ладонь к стеклу, второй все еще держу крышку от ведерка с мороженым.

– Если и в настоящем театре все устроено так же, – говорю я то ли Джиа, то ли самой себе, – то как мне тогда быть?

– Ой, брось, – отвечает Джиа. – Я уверена, что в других местах лучше. В Фэрроу ты звезда.

– Это ведь Фэрроу, – не унимаюсь я. – Это старшая школа. Просто пузырь. Вот «Люшес Браун» – это вроде как высшая лига.

Я сдавливаю картонную крышечку ладонями, и та деформируется.

– Теперь я уже не знаю, стоит ли мне вообще думать о сцене, – признаюсь я. – Не знаю, там ли мое место.

Джиа разворачивает меня лицом к себе. Кладет ладони мне на щеки – липкие, противные после самолета.

– Значит так, Эверет Хоанг, – говорит она требовательным тоном Ариэль, – если кому и есть место в театре – так это тебе. Поэтому сейчас ты съешь еще немного мороженого, а потом я расскажу тебе, какой у меня план.

Она подводит меня обратно к кровати.

– Ешь, – приказывает она с такой настойчивостью, что я немедленно, не смея возражать, принимаюсь поглощать вишню с карамелью. Мороженое немного остужает мой мозг.

Как только я приканчиваю мороженое, Джиа заявляет:

– Даю тебе ровно одну неделю на купание в жалости к самой себе.

Я морщу нос.

– А потом? Я брошу театр и внезапно захочу пойти в инженеры?

– Нет, глупышка. Потом мы что-нибудь сделаем. Выступим против системы.

– Против системы, – повторяю я.

– Ты сказала, что проблема была не в одном человеке, – говорит Джиа. – А в нескольких. Это ментальность. И нам нужно эту ментальность побороть.

– Окей, но борьба с ментальностью, кажется, та еще задачка.

Джиа бросает в меня подушкой и чуть не попадает в мою драгоценную миску, полную розовой теперь уже жижи.

– Ладно, – сдаюсь я, – будем бороться с системой. И в чем заключается план?

Джиа забирает у меня растаявшее мороженое и выбрасывает его в мусорный пакет, который, разумеется, принесла с собой. Но после этого печально ссутуливается.

– Ну… Конкретного плана у меня пока нет, – признается она, – но я что-нибудь придумаю. Вот почему нам нужна Ариэль.

Я воздеваю руки к потолку.

– О, всемогущая Ариэль, мы нуждаемся в твоей мудрости!

– И в твоих презентациях в «Пауэрпойнте»!

Мы изображаем рыдания, но все заканчивается рыданиями от смеха, и мы катаемся по постели среди подушек и шоколадных капель.

Когда мы умолкаем, чтобы отдышаться, Джиа вновь становится серьезной.

– Эверет, ты звезда, – говорит она, – и никто этого у тебя отнять не сможет.

Я робко улыбаюсь и кладу голову ей на плечо. Мне так хочется ей верить.

35

Ариэль

Океан сегодня синий как никогда. Из окна своей комнаты я наблюдаю, как вздымаются и опадают волны. Пеной бурлят на песке и уползают восвояси. Сегодня они не свирепые. Совсем не кровожадные.

Хаджин и Карл звонят мне раз в пару часов, проверяют, как я. Они как две стороны одной медали. Карл со своими рассказами о чудаковатом фотографе и влюбленном визажисте, которых он только что повстречал на масштабной съемке в Осаке. Хаджин с ее попытками создать женский серф-клуб. Она хочет, чтобы я вступила туда, но я слишком занята: изучаю пастельные украшения сестры, разложенные в ряд у меня на постели. Я предлагаю подписать созданную Хаджин петицию.

В дверь стучат.

– Можно.

Заходит имо – у нее в руке дымящаяся чашка с традиционным корейским чаем и золотистая коробка под мышкой.

– Ариэль, – говорит она, – как дела?

Сегодня утром имо уже задавала мне этот вопрос, когда мы завтракали яичницей и фруктами. Я знаю, что тетя переживает. Каждый день она слышит, как я плачу. После того вечера на пляже слезы все текут и текут.

Я убираю ожерелья и браслеты в мешочек.

– Все хорошо, – отвечаю я и принимаю у тети горячий чай, – спасибо.

Корейский чай гораздо слаще американского. У него насыщенный вкус. Я сижу на кровати, а имо ставит коробку на мой письменный стол. Она поворачивает кресло, чтобы сесть лицом ко мне, у нее за спиной океан.

– Где Хаджин и Карл? – спрашивает она.

– Гуляют. – Я пожимаю плечами.

– Ясно.

Имо теребит серебряные кольца на средних пальцах. Ее взгляд направлен в пол. Я слышала ее ночные разговоры с уммой и аппой. Ее шепот во тьме. Вот и все. Сейчас она скажет, что мне пора домой. Скажет, что уже созвонилась с родителями и забронировала мне билет.

Но тетя говорит другое.

– Я хочу рассказать тебе одну историю.

Лицо у нее каменное. Красная помада в уголках губ стерлась.

– Какую? – спрашиваю я, отпивая чай.

Имо кашляет в шифоновый рукав.

– О твоей матери, – отвечает она.

– Я не хочу слушать истории об умме.

Я и так знаю все, что нужно. Она выбросила мою сестру за борт, как тухлую рыбу, отдала ее акулам на съедение. А потом они с аппой нарисовали идиллический портрет нашей новой семьи, в которой нет места страсти, приключениям и девушкам, которые не хотят жить в заданных рамках.

– Прошу тебя, Ариэль. – Голос у тети точно как у мамы. Только добрее, не такой злобный.

Имо без всяких возражений позволила мне прожить у нее в квартире несколько месяцев. Не запрещала мне слоняться по незнакомому городу и всегда ждала меня дома с тарелкой жареной рыбы и кимчи. Я смотрю на синеву – ту, что у нее за спиной. Я стольким ей обязана.

– Ладно, – соглашаюсь я.

– Спасибо.

Я ожидаю, что имо заговорит о каком-то из их телефонных звонков, но она рассказывает мне о корейском национальном конкурсе правописания по английскому. Умма о нем упоминала. Она любит хвалиться своим хорошим английским. Она очень быстро выучила его еще в Корее. Видимо, такие хорошие отметки у меня благодаря ее генам.

Имо рассказывает, что однажды они с мамой обе получили возможность поучаствовать в конкурсе. Имо было десять. Умме – двенадцать. На протяжении двух лет умма значилась действующим чемпионом школы по правописанию. Зимой, за год до того, ее чуть не отправили в Сеул на национальную олимпиаду. Бабушка с дедушкой гордились способностями уммы к английскому. Пригодятся для жизни в Америке, говорили они. Такое достижение поможет ей попасть в Гарвард. У имо с правописанием было куда хуже. Зато амбиций – хоть отбавляй.

– Как у Беа, – говорит имо.

Всегда готовая показать, на что способна, имо зазубрила гигантский список слов и поразила бабушку с дедушкой тем, что выиграла конкурс по правописанию среди одноклассников. Это означало, что им с уммой предстоит соревноваться друг с другом. Их родители думали, что имо просто повезло – чего сама имо не отрицает. Врожденной грамотностью, как у уммы, она не обладала. Не заучивала латинские корни по словарю. Но в ней жил азарт. Такой мощный, что она все уши прожужжала умме. Имо повторяла слова, пока они с мамой обе не вырубились в своих одинаковых кроватях.

В день конкурса имо и умма побеждали в раунде за раундом, безошибочно называя буквы в таких словах, как «ментоловый», «великодушие» и «аэробика». Конкуренты отваливались один за другим. К финалу остались только умма и имо. Две сестры, которым предстояло побороться за выход в следующий тур в Кванджу[69].

– Сначала был мой ход, – рассказывает имо. – Мне досталось слово «саботаж».

Она назвала буквы: с-а-б-а-т-а-ж вместо с-а-б-о. И вылетела бы. Если бы только мама не ошиблась в каком-нибудь слове. Тогда у имо появился бы еще один шанс.

Умма вытянула слово «недобросовестный». Имо упала духом. Она видела это слово в списке. Бабушка с дедушкой тоже. Они приосанились, предвкушая победу старшей дочери. Вот только умма бросила взгляд на сестру. И сделала ошибку. Даже не одну. Имо испытала шок.

– Но времени задумываться об этом у меня не было, – объясняет она. – Подошла моя очередь называть буквы в следующем слове.

Слово было «сотейник». Имо нигде не ошиблась. Она села на свое место, и на подиум вышла умма. Если она назовет буквы в слове правильно, конкурс продолжится. Ей выпало слово «отчуждение». Классический случай с приставкой от—, о чем умма, конечно, знала. Но буквы назвала иначе: о-ч-у-ж-д-е-н-и-е. И проиграла. А моя тетя – выиграла.

– Я поверить в это не могла, – рассказывает имо. – Меня до глубины души поразило, что Сери взяла и отказалась от чего-то подобного. У нее была возможность попасть на национальную олимпиаду.

Но умма просто обняла мою тетю и отдала победу ей.

На региональном этапе имо вылетела на втором же слове – «затенение». Ей пришлось проторчать там еще два часа, наблюдая, как другие дети спотыкаются в словах, которые ее сестра могла бы назвать безошибочно, даже разбуди вы ее среди ночи.

– Это было ужасно, – говорит имо, – для нас обеих.

Она печально вздыхает, и океанский бриз вторит ей.

– В общем, мораль такая: мама приняла дурацкое решение, – заключаю я.

– Нет. – Имо качает головой. – Мораль в том, что Сери так печется за своих близких, что ради их успеха пожертвует всем. Даже самой собой.

– Не всегда, – возражаю я.

Имо замолкает. Переводит взгляд на мешочек с украшениями, что лежит в складках пледа.

– Ариэль, она лишь хотела, чтобы вы с сестрой были счастливы. Она бы жизнь ради этого отдала.

– Вообще-то успех и счастье – не одно и то же.

– Нет, – соглашается тетя, – но ее вырастили с такой установкой. Так учили ее наши родители. Да что там – так нас и церковь учит. И когда Беа приехала сюда, презрев все труды твоей матери, Сери решила, что потерпела провал. И когда Беа… Когда она…

– Когда она умерла, – подсказываю я.

– Да, – тихо говорит имо, – когда она умерла, твоя мама только утвердилась в этом мнении. Что это их с аппой провал, как родителей. Для нее стало невыносимо думать или говорить об этом. Слишком мучительно.

– Но Беа вовсе не провал, – говорю я.

– Конечно нет, – соглашается тетя. – Но у нее уже не будет ни работы, ни семьи – ничего из того, о чем она мечтала. – Имо кладет ладони мне на колени. – Неужели ты не понимаешь, Ариэль? Этого не должно было произойти. Ни с твоими родителями, ни с кем из нас.

Ее голос надламывается. Мне невыносимо видеть ее в таком состоянии. Поэтому я ставлю чашку с чаем на тумбочку и крепко, отчаянно обнимаю тетю. От нее пахнет духами, историей и моей матерью. Она выпускает меня и отворачивается к письменному столу. Берет оттуда золотистую коробку и протягивает ее мне.

– Держи, – говорит она.

Я послушно беру коробку. Она тяжелее, чем я думала. Бортики прогибаются под моими пальцами. Я снимаю крышку.

Первое, что я вижу, – это браслет. С узором в виде стрел, сплетенный из красного, желтого и оранжевого мулине. Такой же, как у Хаджин, только менее заношенный. Кроме браслета в коробке обнаруживаются разные мелочи: темно-синяя резинка для волос, желтый стикер с почерком сестры: яйца, молоко, рыба.

– Я нашла эти вещи в ящике комода, когда прибиралась здесь перед твоим приездом, – объясняет имо. – Я хотела отдать их тебе, но в подходящий момент. И, кажется, он наступил.

Я один за другим выкладываю предметы на кровать. Похоже на маленький музей имени Беа. На дне коробки я нахожу визитку с адресом «Меокчи». Имо улыбается.

– Любимое кафе Беа.

– Знаю. – Я улыбаюсь. – Я там токпокки ела.

Тетя разглаживает свою юбку-карандаш и наклоняется вперед, чтобы взглянуть поближе.

– Знаешь, как-то раз она попыталась уговорить шеф-повара поделиться с ней рецептом. Притащила меня с собой в надежде подать это под соусом «бизнес-возможности». – Имо смеется. – Сестра твоя – та еще предпринимательница.

Я думаю об украшениях из стекла, что лежат в мешочке рядом. Каждое утро я вынимаю из него ожерелья и браслеты и раскладываю их на кровати. А по вечерам, когда возвращаюсь домой, убираю их обратно – по одному, чтобы цепочки не спутались. Мне хочется большего. Хочется выложить их на музейные витрины и показать работу Беа всему Пусану.

Я кладу визитку рядом со стикером. На дне коробки лежит еще что-то. В темноте не разберешь. Прикоснувшись к предмету, я понимаю, что это фотография. Поднеся ее к свету, я вижу лица. Умма – с фарфоровой кожей, в широкополой соломенной шляпе. Аппа – в поло и шортах защитного цвета, с рукой на плече у мамы. Сестра – в бикини, смеется. И я – в черных шортах и черной футболке, из-под которой торчат завязки от купальника. В моей неуверенной улыбке проглядывают облегчение и радость. Мы всей семьей прилетели на Бермуды. Мы добрались – в целости и сохранности.

Я не знала, что у Беа есть дубликат этой фотографии, что она хранила его все эти годы, хотя такой же снимок в рамке стоит у нас на подоконнике рядом с денежным деревом. Он значит для нее не меньше, чем браслет дружбы и острый токпокки. Она скучала по родителям, пусть даже они с ней общаться не желали. И как бы сильно они на нее не злились, они тоже по ней скучали. И любили ее. И до сих пор любят.

С приезда сюда я нашла столько частичек нее. Я нахожу их в каждом переулке, в горах и прибое. Имо не обязательно меня о чем-то просить. Я кладу фотографию на кровать и закрываю коробку.

– Ладно, – говорю я. – Дашь мне минутку?

Имо улыбается.

– С радостью.

Она выходит из комнаты и осторожно прикрывает за собой дверь.

Я открываю мессенджер и звоню умме. Она отвечает после первого же гудка.

– Ари-я, – говорит она.

– Привет, умма, – говорю я. – Я еду домой.

От кого: arielunderthesea_29@gmail.com 11:35

Кому:

everetthoang24601@gmail.com; jialee@leedumplinghouse.com

Тема: Важная новость

Э и Д,

Время пришло. Я уезжаю из Пусана. Но не волнуйтесь – никто меня не заставляет это делать. Кажется, я просто поняла, что мне нужно побыть дома до конца лета. С уммой и аппой. И с вами. К тому же, я так поняла, Эверет нужно поставить на место кое-каких придурков из театра. Я в вашем распоряжении.

Вернусь в Квинс первого числа. Давайте сразу в ресторане встретимся? Джиа, предупреди маму, что мстители соберутся, чтобы налепить дамплингов 🙂

Скоро увидимся,

Ариэль

От кого: jialee@leedumplinghouse.com 22:40

Кому:

arielunderthesea_29@gmail.com; everetthoang24601@gmail.com

Тема: Ура!!!

Дорогая Ариэль,

Для нас с Эверет это лучшая новость дня. Мы в буквальном смысле скачем от радости у нее на кровати. Нам не терпится увидеть тебя, обнять и осыпать тебя дамплингами и оладьями.

Обнимаем нашу любимую путешественницу, и мягкой тебе посадки!

С любовью,

Джиа

От кого: everetthoang24601@gmail.com 22:43

Кому:

arielunderthesea_29@gmail.com; jialee@leedumplinghouse.com

Тема: ОРУ ОТ РАДОСТИ

Ариэль,

НАКОНЕЦ-ТО. НАШ ГЕНИЙ ВОЗВРАЩАЕТСЯ ДОМОЙ.

Целую,

Эверет

P. S. Надеюсь, с «Пауэрпойнтом» ты все еще дружишь.

36

Эверет

– Йоу, кроме шуток, – говорит Итан. – Почему Эбби с ума сходит по Генри, хотя он конченый дебил?

С нетерпением дожидаясь возвращения Ариэль, я коротаю время за просмотром «Одержимости» – вычурной, но жутко увлекательной юридической драмы. Итан развалился в кресле с откидывающейся спинкой, а Уоткинс дремлет на полу возле дивана, изредка открывая один глаз и проверяя, на месте ли пять почти опустевших упаковок печенья «Орео», что лежат на журнальном столике. Сегодня утром я технично выставила брата из гостиной (вопреки всеобщему мнению, телек существует не только для видеоигр), чтобы досмотреть пропущенные эпизоды сериала об Эбби Клирвотер и ее бурной личной жизни. Разумеется, она влюблена в своего коллегу и соперника по имени Генри, который, само собой, обаятелен, дико сексуален и возмутительно хитер. И, конечно, конечно же, ее лучший друг Грег тайно влюблен в Эбби и мог бы сделать ей предложение руки и сердца прямо сейчас, если бы это хоть сколько-то ее интересовало. Сериал просто высший класс.

Итан занудствовал пятнадцать минут, но потом все же плюхнулся в кресло и с тех пор с него не вставал. А что до меня? Я наслаждаюсь своим коконом из пледа и комбинацией «треники плюс “Орео”». Зачем думать о своих проблемах, если можно отвлечься на проблемы Эбби?

Я слизываю начинку с «Орео» и всем коконом поворачиваюсь к Итану.

– Он не дебил, – поясняю я. – Он просто амбициозный чел. А еще у них с Эбби офигенная химия.

Итан показывает обеими руками на телевизор.

– Слушай, он же в буквальном смысле только что присвоил ее заслуги себе! Это какая-то нездоровая фигня.

Ладно, справедливости ради, Генри действительно стоит перед старшими партнерами и презентует улики по делу, которое увел у Эбби. Наша героиня съеживается в дальнем углу зала, будто прямо в разгар собрания ее сбил грузовик с прицепом.

– Э-э, ну, может, он потом искупит свою вину?

Итан качает головой.

– Не-е, ты что, такое не искупишь. Он просто козлина. Она должна бросить его и сойтись с Грегом.

Я ухмыляюсь, жуя «Орео».

– А я-то думала, тебе совсем не интересно.

Итан лягает меня в икру с такой силой, что нога врезается в журнальный столик.

– Что за фигня. – Я хватаюсь за ушибленную ногу. – Я ж могла сломать что-то.

Мой брат-злодей потягивается в кресле.

– Знаешь, Эв, вы с Эбби в чем-то похожи. Ужасно бесите, закатываете истерики, влюбляетесь в хрен знает кого.

– Ты еще забыл, что мы амбициозны, гениальны, эмпатичны, красивы, с отличным вкусом…

Итан хрюкает от смеха, и меня подмывает пнуть его в ответ, но я сдерживаюсь. Не хочу вступать в бой с братом, раз уж до конца второго сезона осталось всего семь минут. Было время, когда я воплощала в себе все лучшие качества Эбби (и, согласитесь, с любителями закатывать истерику скучно не бывает). Но сейчас, когда я плотно закутана в плед и напоминаю видом капкейк, – не уверена.

По крайней мере, письма из «Люшеса Брауна» прекратились. И сегодня утром Джиа прислала мне сообщение с текстом нашего разноса, также известного как «несуществующий-Пауэрпойнт-потому-что-мы-так-его-и-не-собрали». И что мне с ним делать: распечатать и отправить Абелю Пирсу с его приспешниками? Организовать с ними видеозвонок и зачитать им текст вслух? Ага, конечно. В общем, когда Ариэль приедет домой, я обращусь к ней за экспертным мнением. Поверить не могу, что через пару дней обе мои лучшие подруги будут здесь. Слава богу.

– О, начинается.

Я выныриваю из мрачных мыслей о театре и обнаруживаю, что Эбби Клирвотер стоит посреди зала – единственная женщина в окружении мужчин в скучных черных костюмах. В небоскребах на фоне кадра вспыхивает и гаснет свет. Итан потирает руки, и оба мы подаемся вперед. Это моя работа, а не Генри, заявляет Эбби. Она выхватывает лазерную указку у своего то-ли-противника-то-ли-любовника, и рассказывает об уликах в мельчайших подробностях, и даже опровергает кое-какую ерунду, с которой напутал Генри, презентуя свой не такой уж безупречный отчет. Она спокойна, уверена в себе и собранна, у старших партнеров – глаза на лбу и отвисшие челюсти, и Эбби наслаждается произведенным эффектом.

– Вот крутышка, – бормочет Итан, и партнеры с ним соглашаются.

Они благодарят Эбби за проделанную работу и, прежде чем покинуть зал, устраивают Генри вежливую, но ощутимую выволочку. В комнате остаются лишь Генри и Эбби – наконец-то наедине (впрочем, их видит весь офис – стены-то стеклянные). Разругаются ли они? Набросятся ли друг на друга с поцелуями? С этими сериалами не угадаешь. Но Клирвотер просто открывает дверь и уходит к себе в кабинет. Она даже не оглядывается на Генри, и камера берет крупный план на его виноватое лицо. Эбби не интересуют его оправдания. Она предъявила улики, и этого вполне достаточно. Теперь пусть он сам разбирается.

Я выпрямляюсь. Кажется, Итан в кои-то веки прав. Может, мы с Эбби и правда похожи. Абель Пирс и его говнюки уже высказались. Теперь пришел мой черед. Я так резко скидываю с себя плед, что вместе с ним задирается толстовка.

– Эй, – говорит Итан, – все норм?

Но мне не до него. Я нахожу среди диванных подушек телефон – под аватарами Ариэль и Джиа горят зеленые точки.

«Пауэрпойнт» отменяется, пишу я. Я знаю, что делать.

Волоча за собой плед, я поднимаюсь по лестнице к себе в комнату, которая, увы, сама себя не прибрала. По всему полу валяются миски из-под мороженого и использованные салфетки, письменный стол усыпан засохшими листьями, потому что о растениях я забочусь плохо и давно не поливала свой сциндапсус. Я заглядываю под кровать, за комод, в темные уголки гардероба.

– Ага!

Ноутбук находится во внутреннем отсеке рюкзака, который я злобно швырнула в угол, вернувшись из лагеря. Я смахиваю с него пыль и устраиваюсь за письменным столом, что стоит у окна. Дети снова играют в тупике. Если напрячься, я могу представить там и себя – девочку с французскими косичками, которая едет на самокате с кисточками и распевает песни. Я открываю электронную почту, пальцы дрожат над клавиатурой. Я знаю, что должна это сделать. Ради Эбби Клирвотер. Ради Ариэль и Джиа. Ради десятилетней Эверет. Ради Эверет, которой я хочу быть. И начинаю печатать.

Совету директоров Колледжа театрального искусства имени Люшеса Брауна:

Знаю, вы давно ждете от меня ответа, поэтому, пожалуй, еще раз представлюсь. Меня зовут Эверет Хоанг. Напомню, где вы слышали мое имя: девушка, с криками покинувшая репетицию неделю назад, – это я. Не могу назвать тот момент образцом достойного поведения – не стоило мне посылать всех нахер, и за это я приношу извинения.

Но за собственную злость я извиняться не буду. Я была в восторге, когда приехала в Огайо. Представьте ситуацию: Барбра Стрейзанд предложила вам выступить у нее на разогреве в Карнеги-холле – примерно в таком же восторге. Все, чего мне хотелось, – это чему-то научиться и выступить на одной сцене с талантливейшими актерами Америки, c теми, что однажды превратятся в моих коллег по Бродвею. Я была готова на все ради того, чтобы стать прекрасной актрисой, и сейчас я понимаю, что это рвение, видимо, затмило мой здравый смысл.

Со временем я поняла, что в Колледже театрального искусства имени Люшеса Брауна – и под этим я подразумеваю руководство, помощников режиссера, актеров, сценарий, костюмы и непосредственно вас самих – пестуется атмосфера расизма и враждебности. Да, натурального, блин, расизма. Позвольте перечислить, в чем именно:

«Весьма современная Милли» – мюзикл, проблематичный во всех возможных смыслах. Миссис Мирс, главная злодейка истории, – белая женщина, которая притворяется китаянкой и переправляет белых девушек в рабство на Востоке. Это создает впечатление, будто Азия – это место, где рабство в норме вещей, что является грубым и ни на чем не основанным домыслом. А еще в этом мюзикле белая актриса – откровенная карикатура на человека азиатского происхождения, что абсолютно – неужели вы не понимаете, насколько это ненормально? А ее приспешники? Во-первых, вы даже не удосужились подобрать китайцев на роли «приспешников», а во-вторых, эти персонажи укрепляют стереотипные представления об иммигрантах из Китая. Среди них не только прачки с плохим английским. Вы могли бы выбрать для постановки другой мюзикл или переписать этот так, чтобы правильно сместить акценты. В конце концов, вы ведь создали эту программу, чтобы «раздвигать границы», о чем в первый же день так вдохновенно вещал Абель Пирс.

Я много раз доносила свои опасения на этот счет до Абеля Пирса и других актеров. И никто ко мне не прислушался. Более того, режиссер прямым текстом отказался использовать мои предложения, после чего пригрозил отправить меня в кордебалет, если меня «не устраивает эта роль». В это же самое время актеры неоднократно отпускали невежественные, проникнутые расизмом оскорбления в мой адрес, которые я старалась пропускать мимо ушей, чего делать не следовало. В общем и целом, среда, которую вы там создали, тлетворна.

Вы наняли полностью белый коллектив и полностью белый актерский состав. Вас не волнует, что вышеупомянутые белые актеры изображают дурные стереотипы. И, когда речь зашла обо мне, вы даже не обратили внимания на то, как я талантлива. Я могла хоть десять раз расшибиться в лепешку на том прослушивании и репетициях. Моя судьба была предрешена еще до того. Вас интересовало только мое лицо. Форма моих глаз. Для вас я просто азиатское тело, которое можно втиснуть в роль Чин Хо. Задача выполнена.

Возможно, вы отправите это письмо в мусорную корзину и отмахнетесь от меня, как от какого-то раздражающего подростка, но прежде чем вы это сделаете, прошу вас, прочтите все это еще раз с самого начала. Подумайте о том, что могли бы улучшить – например, уделять внимание этническому разнообразию среди актеров и выбирать более содержательные мюзиклы.

Как сказала бы Милли, пора стать весьма современными. Это не так уж сложно. Я прошу вас сделать усилие.

С уважением,

Эверет Хоанг

37

Джиа

Стиснутая с двух сторон лучшей подругой и бойфрендом, я устраиваюсь поудобнее на раскаленной металлической скамье и складываю ноги по-турецки, а Эверет тем временем зачитывает письмо, которое отправила в Колледж театрального искусства имени Люшеса Брауна. Я представляю, как при упоминании каждого вопроса или цитаты прожектор высвечивает очередного члена совета директоров, прячущегося на сцене. Акил внимательно слушает, уперев локти в колени, а ладони – в подбородок. Если в Огайо Эверет не хватало благодарной публики, то здесь ее предостаточно.

Тротуар перед «Дамплингами у Ли» усеян следами присохшей жвачки. Сиси сидит на крыльце и строит глазки посетителям, которые умиляются ее щербатой улыбке и охапке кукол. Сестренка, сама того не зная, работает эмблемой ресторана, бабуля спит наверху, а родители жонглируют меню и горами тарелок с обжаренным во фритюре тофу.

Эверет, закончив чтение, вскакивает с крыльца и отвешивает поклон. Мы хлопаем в ладоши, и даже Сиси – которая, к счастью, думает, что Акил – просто сосед Эверет, и потому не задает лишних вопросов, – вместо аплодисментов топает ножками по бетону.

– Вот это класс, – восхищается Акил.

– Я очень тобой горжусь, – сообщаю я подруге.

Эверет расплывается в улыбке, колечко в носу блестит на солнце.

– Тебе придется послушать его еще разок, когда вернется Ариэль.

– С радостью.

Через двадцать четыре часа наша компания наконец-то снова будет в сборе. Электронные письма, сообщения и переписку в мессенджере заменят пледы, сложенные друг на друга ноги и уже пятый по счету просмотр «Всем парням, которых я любила»[70]. В оставшиеся четыре недели лета мы втиснем столько же полночных сражений в «Клуэдо»[71] (Ариэль всегда выигрывает) и велосипедных прогулок по району. Мы будем помнить, что, когда ветер переменится, Эверет вернется на сцену, а Ариэль – в Калифорнию, к пальмам. От предвкушения, радости и тоски у меня зудят ступни.

Две девушки в «мартенсах» и коротких легких платьях машут Сиси и заходят в ресторан – нас обдает потоком холодного кондиционированного воздуха.

Я тереблю серьги.

– Тебе еще не ответили?

Эверет качает головой.

– Нет, – говорит она. – Уф-ф. А вдруг они так и не ответят?

– Да всего ведь один день прошел, – обнадеживаю я ее.

Акил подается вперед.

– Да, и даже если они не ответят, ты в буквальном смысле размазала их по стенке. Это дорогого стоит.

– Ага. – Эверет запускает руку в волосы. – Наверное.

Я знаю, как сильно Эверет хочет перемен. Меня до сих пор греет изнутри то, что она сказала на прошлой неделе у себя в комнате: теперь я это понимаю, правда понимаю. Эверет всегда будет бороться за правое дело – хоть в театре, хоть в компании невоспитанных девиц, презрительно задирающих носы у нас в ресторане. Она всегда будет мечтать о лучшем, более справедливом мире. Я тоже. Я нерешительно вытаскиваю рюкзак из-под скамьи. И достаю из него десяток рекламных буклетов колледжей, которые все это время прятала в нижнем ящике комода. Эверет разглядывает стопку глянцевых брошюр у меня в руках.

– Готова? – спрашивает она.

Я нервно кусаю губы.

– Насколько это возможно.

– Ты справишься, – уверяет Акил и ободряюще сжимает мне кисть.

Надеюсь. Окончательно этот план у меня сложился только прошлой ночью. Мы с Эверет обсудили все по телефону, когда родители, Сиси и бабуля уже дрыхли без задних ног. И она, и Акил пришли для моральной поддержки. Я кошусь на сестренку, которая как ни в чем не бывало играет с куклами в грязи непонятного происхождения.

И тут дверь ресторана распахивается. На крыльце возникают мои родители, у которых вновь появилась возможность брать перерывы по пятницам, поскольку Лиззи повысили со старшей в смене до шеф-повара. Мама стряхивает сырой от влажности свитер. Стиснув брошюры, я смотрю на Сиси – та, отбросив кукол, вцепляется грязными пальчиками в папины штанины.

– Ого, – удивляется папа, – не знал, что вы здесь.

– Здравствуйте, мистер и миссис Ли. – Эверет приветственно машет им. – Давно мы с вами не виделись.

Мама косится на брошюры, потом на Акила.

– Мы тоже рады тебя видеть. Как было в лагере?

– Если честно, могло бы быть и получше.

Но мама ее не слушает. Она неторопливо спускается с крыльца, не сводя взгляда с Акила.

– Мы знакомы?

Прежде чем он успевает открыть рот, я торопливо вставляю:

– Нет. Это сосед Эверет, он недавно переехал в Квинс, и мы показываем ему Чайнатаун.

По сути, это правдивая ложь. И Акил знает, что я пока не готова знакомить родителей со своим парнем – нельзя вываливать на них столько сюрпризов сразу. Папа разглядывает пестрые обложки с названиями колледжей: Дженезио, Хантерский, Леманский, Городской колледж Нью-Йорка. Если бы я могла прямо сейчас просочиться в щели канализационного люка, я бы это сделала.

Папа стряхивает Сиси с ноги и показывает на брошюры:

– Это что такое?

Я нервно сглатываю.

– Гм. Это то, о чем я хотела с вами поговорить.

– И на этой ноте, – оживляется Эверет – она вскакивает со скамьи и чуть не отрывает Акилу руку, – мы, пожалуй, пойдем. Нам нужно… Уоткинса покормить. Ну все, пока!

Вся моя семья провожает их взглядами: Акил плетется за Эверет, как пес на поводке.

– Пойдем наверх, – сухо предлагает папа, – и все обсудим?

Я киваю. Сунув стопку брошюр под мышку и закинув рюкзак на плечо, я захожу вслед за родителями и сестренкой в дверь черного хода и поднимаюсь в квартиру. Как только мы заходим домой, Сиси убегает в гостиную. Из бабулиной комнаты выходит Даника – заметив наши напряженные лица, она берет ключи, сумку и мудро выскальзывает в коридор.

Родители выдвигают стулья из-за кухонного стола. Я раскладываю перед ними брошюры, словно это игральные карты и мы просто играем очередной кон. Если бы еще только руки так не дрожали.

– В общем, – начинаю я, представляя, что читаю сценарий, который мы с Эверет сочинили накануне, – я хочу сказать вам, что очень люблю наш ресторан. И наш район люблю, и ту жизнь, которую вы здесь построили для нас с Сиси. Но я все лето об этом думала, и я… В общем, я не уверена, хочу ли такого будущего. То есть остаться тут. Я изучила разные варианты. И я хочу… Хочу…

Дыши, Джиа, дыши. Я думаю об Акиле на велосипеде, о вере, которой светились его глаза, когда он на меня смотрел. Ты вмещаешь в себе столько всего. Я вдыхаю затхлый запах квартиры и глянцевой бумаги.

– Я не хочу поступать в училище. Я хочу отучиться четыре года в настоящем колледже.

– Джиа…

– Четыре года в государственном университете. Там, где я смогу получить грант на весь срок обучения. Я изучила вопрос, и теперь почти в любом колледже штата можно учиться бесплатно. Если я правильно заполню все заявления, то, думаю, смогу даже претендовать на общежитие и довольствие. – Я глажу корешки брошюр. – Все это – просто возможные варианты, но я хочу попробовать.

Пару секунд, которые, кажется, растягиваются на пару часов, родители хранят молчание. Наконец мама берет слово.

– Я знала, что этим летом с тобой что-то происходило. – Она барабанит пальцами по столу. – Ты так часто уходила гулять, и ресторан тебя, похоже, перестал интересовать.

– Правда? – удивляется папа.

Мама пихает его в бок.

– Ай-яй, ничего ты не замечаешь.

У меня в горле пересыхает, глаза щиплет от подступающих слез. Я так горжусь тем, чего добились родители. Горжусь как никогда. И мне хочется полюбить запах тарелок из промышленной посудомойки, ровные линии выглаженных скатертей. Мне так хочется хотеть такого будущего.

Папа скрещивает руки на груди.

– И чему же ты будешь учиться эти четыре года?

– Может, бизнесу. – Лица родителей тут же светлеют. – Может, чему-то еще. Искусству, литературе или психологии, как Ариэль. Пока не знаю.

– Джиа, – говорит папа, – мы приехали в эту страну, чтобы обеспечить тебе хорошее будущее. Стабильное будущее.

– Я знаю. Просто я… Я хочу сама сделать выбор.

Часы на стене, кажется, тикают все громче и громче. Родители молчат, и мне хочется провалиться сквозь пол.

– Простите, – не выдерживаю я. – Не хотела вас расстраивать.

Мама встает из-за стола. Я переживаю, что она сейчас загонит меня в комнату, но она просто набирает воду в чайник и ставит его на конфорку. И гладит свои локоны, что доходят до середины шеи.

И тихо говорит:

– Понимаю.

– Правда?

Мы с папой разеваем рты, а мама достает кружку из шкафчика. Открывает жестянку с листовым чаем, который год назад прислали нам тетушки из Гуанчжоу, и насыпает ложку чаинок в кружку.

И поворачивается к нам – папа хмурится, я сижу с широко распахнутыми глазами.

– Когда я училась в школе, я хотела стать писательницей, – начинает мама. – И писать на английском. Учителя говорили, что у меня талант. Я думала, что поступлю в американский университет и всему научусь. Хотела стать, как тот мужчина, что пишет все те грустные британские истории. Как Чарльз Диккенс.

Она ставит кружку на стол.

– Но мои родители считали, что девушке негоже увлекаться искусством. Поэтому я пошла изучать финансы, вышла замуж за твоего отца и переехала в Нью-Йорк. К тому времени мы уже погрязли в долгах, и моя мечта – оп! – испарилась.

Я представляю, как в альтернативной вселенной мама работает за тонким серебристым ноутбуком, заполняет страницы абзацами ладного текста на английском. Я представляю ее подобной себе: как она витает в облаках, как делает карандашные наброски для невероятных историй, как ждет чуда, сидя на лестнице пожарного выхода.

– Ты никогда мне об этом не рассказывала, – говорит папа, и нервозность в его голосе уступает место неприкрытому изумлению.

Мама пожимает плечами.

– Все это уже не имеет значения.

Чайник гудит, закипая, а папа разглядывает брошюры, так и лежащие на столе.

– Я думаю, – продолжает мама, – что родители желали для меня лучшего. Хотели, чтобы я могла зарабатывать достаточно, чтобы быть счастливой. Мы тоже для тебя такого хотим. – Она делает паузу. – Но, возможно, есть и другие способы. Иные способы обрести счастье.

Папа качает головой.

– И кто тогда займется рестораном, а? Твоя младшая сестра?

– Ай, Джиа ведь семнадцать. Через два года она все равно еще будет слишком молода. Недостаточно опытна.

Это отнюдь не комплимент, но меня радуют эти слова.

– И у нас пока еще есть Лиззи. Она хороший работник.

Я смотрю на маму – на морщинки в уголках ее усталых темных глаз – и на ошарашенного папу, который пытается увидеть другую женщину на месте своей жены. Чайник закипел и свистит.

Папа кладет перед собой буклет университета Стони-Брук и раскрывает его, разглаживая страницы, липкие от моих рук.

– Лонг-Айленд, – нерешительно произносит он. – Бабуле на пляже понравится.

Кажется, я сейчас лопну.

– Да, точно.

Он изучает еще пяток брошюр – задиристые талисманы спортивных команд, статистика, набранная шрифтом «Комик Санс». Прищурившись, читает подписи мелким шрифтом, а мама в это время заливает кипятком чай.

– Ладно, – говорит папа, – но только колледжи в Нью-Йорке, Джиа. И тебе надо будет обратиться за грантами на обучение, которые ты упоминала.

– За стипендией, финансовой помощью – за всем. Обещаю.

Мои родители – не сентиментальные люди, но я все равно раскидываю руки и бросаюсь к ним. Мы превращаемся в плотный ком объятий и кардиганов.

– Я вас люблю, – говорю я.

– Ай-яй, Джиа. Мы тебя тоже любим.

Август

От кого: arielunderthesea_29@gmail.com 00:05

Кому:

everetthoang24601@gmail.com; jialee@leedumplinghouse.com

Тема: Я дома

Э и Д,

Я в Квинс. Точнее, в аэропорту. Еду домой на такси. Так странно быть здесь. Ночью город такой пустой. Океан тут не услышишь. Только старый добрый Ист-Ривер.

Хаджин и Карл вместе с тетей проводили меня до аэропорта в Пусане. Они любезно выдали мне в путь коробку «Чокопай». Штук десять я съела на пересадке (упс) и парочку оставила вам. Возможно, когда-нибудь мы с вами сможем встретиться с Хаджин и Карлом здесь или в Корее. Думаю, они вам понравятся.

Скорее бы завтра, не терпится вас увидеть. Приду в ресторан к самому открытию. Принесу кучу обнимашек. И гостинцы из Кореи. 🙂

Скоро увидимся,

Ариэль

38

Ариэль

Даже в темноте я различаю дерево на газоне перед нашим домом. Кирпичный фасад. Бензоколонку на углу. Такое чувство, словно я несколько лет не была дома. На мне сумка через плечо, в которой позванивают украшения. Я везу чемодан по подъездной дорожке, и в прихожей включается свет. Умма с аппой дожидаются меня.

Я открываю дверь гаража и прохожу в кладовку. Умма изо всех сил жестикулирует мне: давай, заходи уже, соседей перебудишь. Как только гаражная дверь захлопывается и щелкает замок, мама заключает меня в объятия. Это настолько неожиданно, что я спотыкаюсь об колеса собственного чемодана. Я знаю, что мама сердится на меня. Но теперь у нее есть только одна дочь. И я обнимаю ее в ответ.

Аппа включает свет в гостиной. Я замечаю, что денежное дерево стоит на том же месте, шторы по-прежнему задернуты. Но кое-что изменилось. Фотография теперь на виду. А на ней – моя сестра.

– Хочешь сейчас поесть или позже?

Это первое, что мама всегда спрашивает, когда я или Беа возвращаемся домой. Неважно, провела ты полдня за рулем или пролетела полмира, вопрос всегда тот же: что будешь есть? Сколько свинины тебе положить, чтобы ты нас вспомнила?

Я тру глаза.

– Наверное, позже. Спасибо.

Отец суетится. Взбивает подушки. Передвигает газету с одного конца журнального столика на другой. Я выполнила их приказ. Я вернулась домой. И теперь они растеряны.

Умма сжимает ручку чемодана и разворачивает колеса в сторону коридора.

– Может, в душ сходишь – и спать? – Она гладит меня по свитеру. – Ты, наверное, устала.

Она дает мне возможность сбежать. Несмотря на то что сама не легла, дождалась, пока такси вывернет из-за угла, мама предлагает мне выспаться после Кореи. Поговорим утром. Она вручит мне новое расписание Бристона, и мы забудем о том, что случилось этим летом.

Но в сумке у меня на плече по-прежнему лежат украшения. И воспоминания о Беа все еще свежи. Как она запрокидывает голову, лежа в лодке. Как задорно смеется в универмагах. Как ее персиково-голубые ожерелья блестят на песке. Еще в самолете я подготовила речь – набросала ее на салфетке, пока все вокруг спали. Я пытаюсь вспомнить ее, но чем больше усилий прилагаю, тем меньше мне вспоминается.

– Я знаю, что уже поздно, – наконец решаюсь я, – но я хочу поговорить с вами. Про Пусан. И про Беа.

Аппа переводит взгляд на умму, затем снова на меня. Мама упирает руки в бока.

– Ариэль, – просит она, – не сейчас. Я не хочу ссориться.

– Я тоже не хочу. Десять минут. Десять минут – а потом я пойду в душ и спать.

Родители не отвечают. Мы замираем по разные стороны журнального столика, как ковбои-соперники в вестерне. Умма затягивает пояс на халате. Аппа поправляет на носу очки. Поэтому я делаю первый ход. И сажусь на диван. Когда-то я делала здесь уроки, ела «Читос» и слушала, как ругаются Беа с уммой. Теперь же, залитая мягким светом уличных фонарей, наша гостиная кажется другой планетой.

Я устраиваюсь на диване поудобнее.

– Перед отъездом я поговорила с имо, – начинаю я. – О Беа и о тебе.

Умма фыркает.

– И что она тебе рассказала? Небось, гадости всякие.

– Нет. – Я мотаю головой. – Вообще-то она тебя защищала.

Мама пытается скрыть изумление. Аппа подходит к креслу с откидной спинкой, садится и вытягивает ноги.

– Продолжай, – говорит он.

– Она сказала, вы хотели, чтобы мы с Беа были счастливы.

– Ну конечно хотели, – подтверждает мама.

– Я знаю. И в вашем понимании хорошие отметки, университетское образование и стабильная работа и есть то, что должно принести нам счастье. Я понимаю почему. Я ведь тоже в это верила. Но, думаю, Беа была другой. В Пусане она обрела свое собственное счастье.

– Беа плохо себя вела, – не выдерживает умма.

– Она была темпераментна, – признаю я, – но ведь ей было девятнадцать. Все мы вели себя неважно.

– Ари-я, не надо драматизировать.

– Я не драматизирую. Так и было. Мне не стоило внезапно улетать из Сан-Франциско, даже не предупредив вас. А вы не подпускали ко мне Хаджин и Карла. И вы отгородились от имо. – Я сглатываю болезненный комок в горле. – Я понимаю, вы хотели защитить меня, но мне было очень горько. Беа – ваша дочь, но еще она – моя сестра. Я рада, что побывала в Корее, поскольку выяснилось, что я многого о ней не знала.

Я придвигаюсь к журнальному столику и расстегиваю сумку. Украшения поблескивают в тусклом освещении. Я выкладываю ожерелья и браслеты на столик, словно на витрину.

– Это ее работа. Она говорила Карлу и Хаджин, что вдохновлялась пастельными домиками в деревне Камчхон. И дедушкиным мореплаванием.

Я рассказываю, как Беа обожала океан. Как очаровывала местных жителей, планировала съемки, разрабатывала сайт и мечтала открыть магазины в Южной Корее и в Нью-Йорке.

– Она собиралась вернуться в Нью-Йорк? – спрашивает аппа.

Мама не говорит ничего. Она отводит взгляд от журнального столика и притворяется, что страшно заинтересована темнеющими листьями денежного дерева. Я дотрагиваюсь до подола ее халата.

– Умма, – прошу я, – пожалуйста.

Она сидит не шевелясь. Аппа нерешительно садится на корточки. Проводит рукой по бирюзовым бусинам.

– Все это она сделала? – спрашивает он.

Я киваю, а папа разглядывает стеклянные украшения, словно они способны перенести его в прошлое. Умма не сводит глаз с дерева. Трогает кончики листьев, где зеленое переходит в морщинистое коричневое.

– Ари-я, – шепотом произносит она, – я не могу сейчас на это смотреть.

Впервые за этот вечер она сказала правду. Я встаю. Моя амигдала вопит как пожарная тревога. Организм захлестывает мощным приливом эпинефрина.

– Тогда не смотри, – прошу я, – а просто послушай минуточку.

Умма сжимает руки в кулаки, и я гадаю, как она себя поведет: начнет кричать, уйдет отсюда или отправит меня спать, чтобы все мы, как обычно, наутро забыли о тяжелом разговоре. Но она так и застывает, не двигается с места. Поэтому я продолжаю.

– У Беа были мечты, – рассказываю я. – Не такие, как у нас. Но были. Она любила вечеринки. Танцы. У нее были друзья – настоящие друзья, люди, которые о ней заботились. Она любила пляжи, океан, бикини и солнце. Она хотела быть счастлива и хотела, чтобы вы ею гордились, но не понимала, как достичь и того и другого сразу. Но пыталась.

Умма всхлипывает. В ее глазах набухают слезы. Она пытается их стереть.

– Умма, – говорю я, – не надо. Мы должны оплакивать Беа. Мы должны о ней говорить. Вот то немногое, что осталось у нас от Би. Я хочу отдать ей дань. – Я чувствую, как по шее катятся слезы. – Пожалуйста, прошу тебя.

Наконец она сдается. И наклоняется вплотную к украшениям. Ее рука задевает мою, и я не сразу понимаю, чего она хочет. Мама накрывает своей ладонью мою. Стискивает ее, и я стискиваю ее пальцы в ответ. Так мы и сидим – неполная семья, в темноте, на коленях, перед красками моря.

Аппа подносит ожерелье к свету.

– Очень красиво, – отмечает он, – необычно.

Я киваю. Слезы капают на стол и остаются на нем, как стеклянные бусины. Я уже не знаю, где чьи. Мама склоняет голову к моей.

– Я скучаю по ней, – выдыхает она. – Я так по ней скучаю.

Я крепко обнимаю ее, и она зарывается лицом мне в волосы.

– Знаю, – говорю я. – Я тоже.

Аппа прижимает ожерелье к сердцу. Сестра улыбается из морской глубины. Я здесь, говорит она. Ты меня нашла.

39

Джиа

– Она вернулась! – визжит Эверет.

Мы рывком открываем скрипучую дверь ресторана, и за ней из-под бейсболки нам улыбается Ариэль с охапкой подарков в руках. Она выглядит так же, как раньше: никакой косметики, коротко остриженные ногти, золотые «гвоздики», которые она носит с тех пор, как проколола уши в пятом классе. Но когда Эверет сдавливает в объятиях свою любимую путешественницу, Ариэль почему-то кажется другой. Когда она улыбается, в уголках глаз пролегают морщинки; щеки у нее пухлые и румяные. Я присоединяюсь к обнимашкам, но в конце концов Ариэль отстраняется, тряхнув выгоревшими на солнце волосами.

– Когда в следующий раз решишь выкинуть «Тельму и Луизу», мы поедем с тобой, – заявляет Эверет, усаживая Ариэль вместе с ее гостинцами за ближайший столик.

Ариэль смеется.

– То же самое и тебя касается.

В ресторан стекаются повара, холодильники и фритюрницы, пробуждаясь, начинают гудеть, а Эверет рассказывает нам об Огайо, кукурузе и Чейни, которого успешно заблокировала в четырех соцсетях. В окна сочится солнечный свет, я ухожу в подсобку и возвращаюсь с мисками фарша и кружочками теста для дамплингов. Мама передает мне воду и легонько дотрагивается до моего запястья – едва ощутимо, но ласково.

– Сегодня можешь гулять весь день, – говорит она, – но не допоздна.

Вода расплескивается, когда я тянусь к маме, чтобы обнять ее.

– Осторожно, – строго говорит она, – тебе еще дамплинги лепить. И этот наряд лучше не заливать.

Мама кивает на лавандовое платье, которое я надела: присборенный лиф, прозрачные рукава.

– Я так понимаю, ты сегодня у Эверет ночуешь?

– Да, – подтверждаю я, – но завтра вернусь домой пораньше, чтобы димсамы делать.

– Хм. А твой друг тоже к Эверет идет? Акил?

Мама поворачивается к кондиционеру и подставляет лицо под искусственный ветер – кудри разлетаются в стороны. Слава богу, она не видит, как я краснею.

– Э-э, не думаю. Нет.

Мама пожимает плечами, будто ей все равно.

– Ладно, – говорит она, не отводя лица от потока воздуха. – Иди к девочкам.

Лишившись дара речи, я бреду к нашему столику. Возможно, мама знает больше, чем я думала.

Когда я возвращаюсь, Ариэль и Эверет разглядывают фотографии с рыбного рынка Чагальчхи – громадные карпы разложены на прилавках, как конфеты. Слушая болтовню подруг, я устраиваю линию сборки, а небо тем временем окрашивается в леденцово-оранжевый.

Эверет первая хватает кружок теста, макает пальцы в воду и проводит ими вдоль края.

– Водой нужно смачивать уже после того, как положишь фарш, – сообщает ей Ариэль и показательно выкладывает комок свиного фарша в центр кружочка.

Эверет мотает головой.

– Нет, – возражает она, – сначала вода.

– Вообще-то эксперт у нас Джиа.

Обе выжидающе смотрят на меня.

– Можно и так, и эдак, – говорю я. – Разницы нет.

Эверет недовольно стонет.

– Тебе обязательно всегда быть такой рассудительной?

Я закатываю глаза. Все как прежде. И в то же время все изменилось.

Мы занимаемся сборкой, лепим начиненные свининой кармашки, пока не устают пальцы. И болтаем – обсуждаем письмо Эверет (Абель Пирс с приспешниками так и не ответили) и стоит ли мне звать Акила, поскольку Ариэль не терпится познакомиться с ним (однозначно нет). Когда блюда перед нами заполняются дамплингами, мы относим их на кухню и наблюдаем, как повара опускают их в кипяток.

Ариэль манит нас обратно за столик и поднимает с пола гостинцы.

– Это вам, миледи, – говорит она, вкладывая мне в руки сверток в серебряной бумаге.

Эверет достается небольшая прямоугольная коробочка, и мы обе принимаемся разворачивать упаковку. Эверет вынимает из коробочки розовый шейный платок с узором в виде белых цветов.

– Стопроцентный шелк из Кореи, – сообщает Ариэль, а Эверет ахает и тут же примеряет обновку.

– Современная Одри Хепберн, – заявляю я.

Эверет кривляется: принимает разные позы, надувает губки, упирает руки в бока. Я знаю, что она все еще расстроена из-за Огайо, но мне приятно видеть, как она светится от радости.

– Твой черед, Джиа.

Подруги с предвкушением кивают, а я осторожно отклеиваю скотч и разглаживаю оберточную бумагу.

– Прямо как умма, – хихикает Ариэль, дернув меня за свитер.

– Может, ко второму пришествию Джиа все-таки откроет свой подарок.

– Ха-ха, очень смешно, – ворчу я, но осекаюсь, когда вижу, что внутри.

Передо мной цветные карандаши из черной древесины. Я отгибаю крышку футляра, и карандаши, матовые и гладкие, выскальзывают мне в руку. Я катаю их между ладонями.

– Ого, спасибо.

Ариэль обнимает меня за плечи.

– Это тебе, будешь рисовать самых знойных аниме-парней на свете.

– Не смею ослушаться.

– Таких же знойных, как Акил? – Эверет подмигивает.

– Тихо ты.

В ответ на это Эверет хватает мой телефон и начинает показывать Ариэль фотографии Акила – будто не показала уже пару десятков. Вот наше совместное селфи во Флашинг-Медоус – мы сидим на бордюре под Унисферой, мимо пролетает голубь. Вот Акил во «Дворце манги», изо рта свисает лапша чоу фан[72], которую мы взяли навынос. Вот скриншот из вчерашнего видеозвонка, где он показывает мне большие пальцы – я только что продемонстрировала ему свою подробную таблицу с описанием колледжей.

– Эта – моя любимая. – Ариэль, ухмыляясь, тычет в фото, на котором лицо моего бойфренда искажено от чиха.

Эверет прыскает.

– Акил с самой привлекательной своей стороны.

Дверь кухни распахивается, и оттуда выходит Лиззи с секретным угощением – яичными тарталетками, все еще теплыми и хрустящими. На счет три мы дружно вгрызаемся в них – сладкий нежный крем и горячее сливочное масло. Ариэль заглатывает свою первой и тянется за салфеткой, вытирает ею руки.

– Короче, – говорит она, – я должна вам кое-что рассказать.

– Ты ведь не переезжаешь во Францию? – капризным голосом уточняет Эверет.

– Нет. Хотя, судя по словам твоих родителей, в Париже довольно мило.

– Он того не стоит. Поверь мне.

Я дергаю свою челку.

– Ну так в чем дело?

Ариэль смотрит на нас: у Эверет рот набит тарталеткой, у меня глаза распахнуты от страха.

– Я возвращаюсь в Пусан. В сентябре. И проведу там год.

– Весь год? – вырывается у меня. – А как же Бристон?

– Я перенесла поступление. И приступлю к занятиям следующей осенью. У нас с родителями был очень долгий разговор на эту тему. Кажется, мы этой ночью вообще не спали. – Ариэль нервно смеется. – Они выдвинули кое-какие условия: мне нужно будет пройти пару онлайн-курсов, постоянно звонить им и приезжать домой на праздники, но в целом… Они согласны.

Эверет сидит с отвисшей челюстью, язык – в следах яичного крема.

– Я не собираюсь все время торчать на пляже. Хотя такая возможность, конечно, большой плюс.

Ариэль снимает с запястья браслет. Я впервые вижу его – он прятался под нитяным браслетом с узором в виде зигзагов. Это морское стекло цвета океанской волны на блестящей серебристой цепочке. Ариэль кладет его на стол.

– Вау. Это то, что Беа сделала? – спрашиваю я. – Вживую даже красивее.

Ариэль улыбается. Я представляю пастельные коттеджи, дедушкины корабли в лазурном море, послужившие вдохновением для творчества ее сестры. Кажется, будто Беа с нами, хотя ее здесь нет.

– Я закончу начатое ею, – говорит Ариэль, возвращая браслет на место.

– Откроешь магазин украшений?

– Не сама. С помощью друзей Би и профессионалов в этом деле, с которыми она договорилась в Пусане. Я все запущу – и магазин, и вебсайт, а потом управление перейдет к Хаджин и Карлу. И как знать – может, к тому времени мы уже откроем точку и в Нью-Йорке.

Эверет ахает.

– О боже мой, да ты же настоящая бизнес-леди. Нужно купить тебе костюм.

– Никаких костюмов, – смеется Ариэль. – У нас будет богемный вайб.

Мы смотрим на нее с восхищением. И сразу представляем, как это будет: Ариэль производит в Корее фурор, фотосъемки с моделями, босые ноги в песке. И дух Беа – в каждой бусине, каждой подвеске, каждом браслете. Такое чувство, будто я слышу ее, ощущаю, как ее сильная яркая энергия наполняет нас.

– Я бы не смогла принять это решение без вас, – говорит Ариэль. – Вы поддерживали меня все лето. Знаю, со мной не всегда было легко связаться. – Она закусывает губу. – Но на сей раз будет легче, обещаю. Даже в каком-то смысле проще, поскольку мне все равно придется ночами напролет сидеть за онлайн-занятиями.

Я киваю. По подбородку ползет капля яичного крема. Эверет смаргивает слезы. Всего пару месяцев назад Ариэль сидела за этим же столиком, с нами, но в то же время не здесь, всегда где-то за пределами нашей досягаемости. А теперь она уже почти взрослая. К моим глазам тоже подступают слезы.

– Ну нет, ну что же вы обе плачете. – Ариэль промокает мне глаза своей смятой салфеткой.

– Прости, – говорю я. – Я просто радуюсь за тебя. Думаю, Беа очень гордилась бы тобой.

– У-у-у, – всхлипывает Эверет. – Срочно нужны обнимашки!

И раскидывает руки. Мы обнимаемся втроем, наши тарелки бряцают друг об друга, тарталетки едва не улетают на пол.

Ариэль морщит нос.

– Я вас люблю, девчонки, но вы такие сентиментальные.

– Сентиментальность – наше лучшее качество. – Эверет чмокает в щеку Ариэль, потом меня. – Мои великолепные подруги, мы снова вместе.

– Это стоит отметить, – говорит Ариэль. – Нам нужно устроить что-то особенное. – Она подается вперед, и я киваю, все еще чувствуя на губах сладость, а внутри – мечты цвета океанских волн.

Эверет вскакивает с места, складывает ладони домиком.

– У меня есть отличная идея.

40

Ариэль

Эверет собрала самый изысканный бранч, какой я видела в жизни: джем, сыр бри, багет, печенье в сахарной глазури и штуки, которые я даже не пробовала, – например, инжир и трюфельное масло.

Выйдя из ресторана, мы поехали на велосипедах в «Трейдер Джо» на Метрополитан-авеню. Мы с Джиа тоже хотели зайти, но Эверет настояла, чтобы мы дождались ее на парковке. Сказала, что мы испортим ее концепцию. Пока она в одиночку расхаживала по супермаркету, мы с Джиа отправились в зоомагазин «Пет-ко». Поумилялись над котятами и собачками из приюта, обсудили Акила и Хаджин, искусство и Пусан. Сорок пять минут спустя объявилась Эверет с четырьмя пластиковыми пакетами продуктов и – неожиданно – подстилкой для пикника.

И сейчас она суетится. Расстилает клетчатую подстилку на лужайке Флашинг-Медоус и в центре нее раскладывает угощения: разворачивает сыр, открывает баночки с джемом – создает инстаграмную[73] картинку. Джиа делает снимки – солнце как раз освещает сконы[74] под правильным углом. Мы шутим, что нам стоило бы стать инфлюэнсерами. Джиа будет фотографировать, Эверет – придумывать концепции, а я – следить за статистикой. Пожалуй, я все-таки проектом Беа займусь.

Вчера ночью я не собиралась спрашивать умму с аппой про Корею. Хотела поднять эту тему, когда мы выспимся после слезного разговора. Но аппа все сидел возле журнального столика с ожерельем Беа в руках. На мамином лице играло нечто вроде улыбки – искренней, непривычной и едва ли не счастливой. Поэтому в шесть утра я произнесла вторую часть речи, которую набросала в самолете на салфетке. Я сказала, что хочу отложить поступление и уехать в Пусан на год. Изложила родителям свой план. Дала им слово, что вернусь. И после долгого обсуждения они почему-то поверили мне. Проявили доверие.

Я вдыхаю ароматы выжженной солнцем травы и сливочного бри. Я люблю Пусан, но он никогда не сравнится с летним Нью-Йорком. Всюду пухлые азиатские карапузы и их матери в глухих панамах. Мимо, в опасной близи от нас, то и дело пролетают скейтеры. Над нами нависает Унисфера. Все в этот момент ладно и гладко. Не считая Эверет, которая ожесточенно пилит багет пластиковым ножом.

Джиа разглаживает юбку и наклоняется ко мне – шифоновый рукав задевает мое плечо.

– Она в порядке?

Мы наблюдаем за Эверет с другого конца подстилки, будто мы – аудитория, а она – ярмарочная артистка, которая показывает номера с ножами. Крошки летят во все стороны.

– Эв, – окликаю я ее и дотрагиваюсь до ее плеча, – у тебя все хорошо?

– Давайте я схожу и попрошу где-нибудь нож, – предлагает Джиа. – Может, в каком-нибудь магазине на углу мне его одолжат.

Эверет прекращает пилить. Моя рука все еще у нее на плече. Вид у нее поникший, словно поход в «Трейдер Джо» и сервировка пикника лишили ее всех сил.

– Кажется, я решила, что, если просто отвлекусь на что-то, то легче это переживу, – признается она.

До Джиа доходит быстрее, чем до меня.

– Письмо, – догадывается она. – Тебе так и не ответили, да?

– Не-а.

Нож падает на подстилку, Эверет оставляет в покое багет и подползает к нам. Я скрещиваю ноги, и она ложится мне на колени – косички поверх моих шорт.

– На какой ответ ты надеялась?

Эверет всхлипывает.

– Не знаю… В смысле, они бы… Не признали за собой все свои ошибки и тому подобное. Но хотелось бы получить какую-то обнадеживающую реакцию. Что они делают какие-то шаги в нужном направлении, понимаете?

– Ага, – сочувственно произносит Джиа, – они так усиленно добивались от тебя ответа, но когда ты наконец ответила, тут же отморозились.

– Трусы, – заключаю я.

Они действительно трусы. То, что случилось этим летом с Эверет, – ужасно. И такое, наверное, происходит всюду. Я наклоняюсь вперед, живот упирается в затылок Эверет. Такое точно происходит всюду.

– Эй, – восклицает Эверет.

– Т-с-с, – говорю я. – У меня есть идея.

Эверет сгребает косички и садится лицом ко мне и Джиа.

– Поздновато для презентации в «Пауэрпойнте».

– Есть идея получше, – объясняю я. – Просто выслушайте меня. Мы снимем видео для «Тиктока». Эв, у тебя уже есть там аккаунт, и это супер. Ты расскажешь о том, что случилось в «Люшесе Брауне», покажем твое письмо, а потом, не знаю, добавим какой-то призыв. Можем сделать видео язвительным, но по делу, скорее о театре в целом, чем о «Люшесе Брауне». Так ты сможешь проиллюстрировать реальную проблему системного толка.

Эверет морщится.

– «Тикток»?

– Да ладно тебе, Эв, это же гениально, – говорит Джиа. – Будешь бороться с системой. – Она переводит взгляд на нависающую над нами Унисферу, смотрит куда-то вдаль, и глаза у нее блестят. – Запостим видео, подождем пару часов, а потом бам! Ты завирусишься.

– У кого-то из нас видео хоть раз залетали в реки? – с сомнением спрашивает Эверет.

– М-м, ни у кого, – признаю я.

Джиа опирается на собственные колени.

– Будет прикольно. Устроим им катарсис.

Наша любимая театралка пару минут разглядывает нас, ковыряя траву.

– Ладно, давайте, – соглашается она.

Джиа хлопает по коленям, и крошки снова разлетаются в стороны. Мы приступаем к работе. Мы с Эверет продумываем сценарий, пока Джиа разбирается с вопросами насчет видеосъемки. Потеряв надежду на пластиковый нож, я просто отламываю себе кусок багета. Воздушный и свежий, с ложкой трюфельного масла, он просто тает во рту. Уничтожив весь хлеб и наевшись печеньем, мы восхищаемся работой друг друга. Перед тем как мы начинаем съемку, Эверет с чувством зачитывает монолог. Джиа расправляет клетчатую подстилку и встает на колени, телефон – в ее крепких руках. Я веду отсчет: три, два, один. Когда Эверет заканчивает, я добавляю в видео ее письмо и редактирую склейку. И когда небо становится огненно-рыжим, а среди облаков уже проглядывает луна, я наконец могу нажать «Отправить».

– Готова? – спрашиваю я.

– Я не хочу ждать реакций, – стонет Эверет. – Просто выложи его и разлогинь меня оттуда.

– Но что, если пойдут комменты? – возмущается Джиа. – Или куча лайков?

– Мне плевать.

– Но…

– Да отправь ты его уже! – не выдерживает Эверет.

Парочка скейтеров в шапках и мешковатых штанах с интересом оглядываются на нас. Я нажимаю «Отправить». Эверет пищит и ныряет лицом в подстилку. Джиа накрывает глаза ладонью. Я закрываю «Тикток» и кладу телефон экраном вниз.

– В общем, если мы не хотим проверять реакции, надо на что-то отвлечься. – Я отскребаю Эверет от подстилки. – Что дальше?

41

Эверет

В «Косой кошке» битком, потому что сегодня – последнее кабаре сезона. Расфуфыренные старушки с Манхэттена тянут мужей на танцпол, студенты за угловыми столиками обсуждают, как провели летние каникулы. Мы элегантно опаздываем к началу, поскольку были заняты уничтожением еды у меня дома. Джиа заказывает «Ширли Темпл» и натягивает пониже рукава сногсшибательного сиреневого платья, которое откопала где-то в недрах своего шкафа.

– А ну-ка, девчонки! – Я чокаюсь стаканом с содовой с ее «Ширли Темпл». – За встречу.

– И за бизнес-сделки, – добавляет Джиа.

– И за свержение негодяев, – вставляет Ариэль, салютуя своим лимонадом.

Кабаре стартует в десять, но танцы уже начались. Мисти Кулидж (моя любимая артистка в «Косой кошке») в платье-чарльстон, с багровой помадой на губах, томно напевает «Транжиру»[75], нежно обхватив серебряный микрофон. Братья Джонс – труба и саксофон – заводят толпу своими импровизациями. Несмотря на то что на танцполе сейчас только разведенки, что покачиваются на месте со своими «мохито» в руках, я вытаскиваю подружек в центр деревянной платформы. Мы кружимся, пока не начинаем врезаться друг в друга. Джиа великолепно изображает соло на саксофоне, а мы с Ариэль, сцепившись руками, отплясываем карикатурный чарльстон. Я взмокла, меня переполняют удовольствие и радость и совершенно не заботят ни «Тикток», ни театр, ни мои подмышки, которые стопроцентно уже можно выжимать.

Когда до десяти вечера остается пять минут, пианист, продемонстрировав планшет с листом бумаги и стакан с шариковыми ручками, сообщает в микрофон:

– Смельчаки и мечтающие о Бродвее – пришло ваше время.

И, положив планшет на сцену рядом с микрофоном, пританцовывая возвращается к своему пианино.

Я подхожу к бильярдному столу и залпом выдуваю стакан воды (оказывается, можно реально выдохнуться, пятьдесят раз подряд станцевав «квадрат»). И тут Ариэль тычет меня кием в бок.

– Гм, кажется, они не для этого предназначены, – говорю я.

Ариэль взмахивает кием, будто это волшебная палочка, а не чрезвычайно опасный предмет, вполне способный лишить меня глаза.

– Чего ты ждешь? Впиши свое имя в список.

Джиа с задумчивым видом поигрывает с парой бильярдных шаров, а за спиной у нее кучка студентов, скрестив руки на груди, раздраженно совещается вполголоса.

– Ой, простите, – смущенно говорит она. И кладет шары на стол. – Эверет! Разве ты не хочешь выйти и спеть?

Резонный вопрос. Я никогда не упускаю шанс спеть в «Косой кошке». Как-то раз я даже добыла перчатки и костюм Элизабет Беннет и прочитала «Удовлетворенную»[76] перед полным залом пьяненьких тридцатилетних. Это был поистине эпический момент. Но после фиаско с «Люшесом Брауном» я не спела ни ноты.

Я допиваю последние капли содовой и делаю попытку тихонько смыться. Но Ариэль разворачивает меня к себе – ее влажные руки крепко держат меня за плечи.

– Эй, – говорит она, – что такое?

– Ничего, – быстро отвечаю я, но Ариэль, как обычно, на это не покупается.

Она прищуривается и постукивает пальцем по кончику кия.

– Ты же не дашь тем засранцам из «Люшеса Брауна» встать у тебя на пути, правда?

– Нет, конечно, – отвечаю я, но затем, вспомнив, что моя лучшая подруга – ходячий детектор лжи, добавляю: – Ну… Не знаю.

Я не должна позволить Абелю Пирсу, Чейни, хлещущим волосами девицам и рою мерзких мушек из Огайо стать тем, что помешает мне петь или делать что-то еще. Я сделала что смогла. Я написала письмо, мы сняли тик-ток. Мои лучшие подружки рядом, и мы вместе на танцах, о чем я так мечтала все лето. Но чувство такое, будто все это ничего не стоит. Серьезно – мое письмо, скорее всего, уже кануло в Лету, и бог знает сколько человек посмотрели мое видео. Может, парочка одиннадцатилеток, которые, небось, оставили гаденькие комментарии. Всегда есть какая-нибудь одиннадцатилетка, которая непременно испортит тебе настроение.

Я тереблю подол юбки. Меня гложет одна и та же мысль: тебе здесь не место. И это не изменится. Абель Пирс – один из самых уважаемых известных мне режиссеров. Если он не понимает, в чем проблема, если он не понимает меня, тогда кто поймет?

Ариэль убирает руки и открывает рот, чтобы выдать некий мощный длинный контраргумент, как на дебатах, но тут Джиа нерешительно выступает вперед, зажав телефон между ладонями.

– Эй, – шепотом говорит она, – ты ведь звезда. Да такая звезда, что…

Джиа обменивается многозначительным взглядом с Ариэль.

Меня накрывает острым желанием выхватить у Ариэль кий и хорошенько треснуть Джиа.

– Ты не должна была проверять! – воплю я.

– Это ты не хотела проверять реакции, – кричит Джиа, наворачивая круги вокруг бильярдного стола, поскольку я преследую ее. – Разговора о том, что и мне нельзя, не было!

Те студенты прижигают нас взглядами так, будто мы – худшее, что случалось с Нью-Йорком. Джиа забегает в угол и, упершись руками в колени, пытается отдышаться. Подходит и Ариэль.

– Я не бегунья, – стонет Джиа. – Ты выиграла.

Я пропускаю пальцы сквозь вьющиеся после косичек волосы, львиной гривой ниспадающие мне на футболку.

– Покажи, – требую я. – Нет, погоди, не показывай. Хотя, знаешь…

– Эверет, – перебивает меня Ариэль и тычет экран с «Тиктоком» мне в лицо, – просто взгляни сама.

У меня тридцать тысяч просмотров и десять тысяч лайков – не сказать, что видео прямо уж завирусилось, но цифры приличные. А вот от комментов у меня перехватывает дух. Сотни комментов. Я скроллю их, и кабаре вокруг словно растворяется в ночи.

У меня было то же самое в другом театре!!! Напиши мне

ДЕТКА, сколько у меня таких историй. Спасибо, что не молчишь

Сочувствую, что с тобой так обошлись

Забавно, я как раз просматривала программу «Люшеса Брауна» на следующее лето – я никогда не закрывала сайты с такой скоростью!!

Спасибо, что говоришь об этом, когда остальные молчат

Комментов все больше и больше, они просто не заканчиваются.

– О боже мой, – выдыхаю я.

– Комменты валятся буквально раз в секунду, – говорит Ариэль.

Она права. Мы обновляем страницу, и отображаются новые. Поверить в это не могу. Я перечитываю каждый коммент, стараясь помнить, что все это реальные люди. Начинающие актеры и актрисы, которые прошли через то же самое. Все лето Абель Пирс вынуждал меня чувствовать себя маленькой и глупой. Идеи у меня плохие, истерика – неуместная. Чейни и мои так называемые подруги дразнили или игнорировали меня. Я была ужасно, чудовищно одинока. Но сейчас, когда комменты заполняют весь экран, я понимаю, что не одна. Далеко не одна.

Позже, когда Ариэль и Джиа уснут и бодрствовать останемся только мы с луной над тупиком, где маленькая Эверет каталась на велике и мечтала стать звездой, я отвечу каждому комментатору в «Тиктоке». Может, даже запущу виртуальную группу поддержки или что-то такое. Или даже комитет. Профсоюз. Для подростков такое существует? Как бы там ни было, возможности кажутся бесчисленными.

Я поднимаю голову и натыкаюсь взглядом на гордые красивые лица Джиа и Ариэль. И падаю к ним в объятия.

– Иди и задай всем жару, – говорит Ариэль.

Пианист и планшет все еще на сцене. Я соскучилась по высоким нотам, микрофонам и свету прожекторов. Мне не хватает моих минут славы. Пробравшись сквозь толпу к сцене, я беру ручку. И застываю над планшетом перед тем, как красивым росчерком вписать свое имя в список. Пианист склоняется ко мне, и я шепотом называю ему выбранную песню. Он кивает, перелистывает ноты, а потом встает и обращается к зрителям:

– Встречайте нашу первую исполнительницу, – гремит его голос, а потом пианист поворачивается ко мне. – Прошу.

Зрители аплодируют. Ариэль и Джиа вопят во всю глотку – можно подумать, мы на футбольном матче, а не в кабаре.

Я беру микрофон.

– Привет, – говорю я, – меня зовут Эверет Хоанг.

Звучит вступительный аккорд.

И я начинаю петь.

42

Ариэль

– Боже, – шепотом произносит Джиа, – я и забыла, какой у нее прекрасный голос.

Она права. Я тоже забыла. Эверет тянет низкие ноты. Я сжимаю руку Джиа, и она сжимает мою в ответ.

Беа понравилось бы здесь. Ночи кабаре в «Косой кошке» стали устраивать всего пару лет назад, и ей так и не довелось тут побывать. Так и вижу ее на танкетках, с собранными в хвост волосами, чувственно поющую «Тот, кто позаботится обо мне»[77]. Она всегда хорошо пела, даже когда перегибала палку, подражая Мэрилин Монро.

Мы повзрослели, и Беа наверняка пришла бы в восторг от того, как изменились Эверет и Джиа. Она бы с удовольствием набивала с нами рот пиццей и хвалилась рисунками Джиа всем своим друзьям. По вечерам таскала бы Эверет с собой по кофейням, чтобы забалтывать бариста. По ночам, осоловелая после вечеринок, забиралась бы ко мне в кровать и тихонько сопела в спину.

Я покручиваю браслеты на запястье. Один – из ее прошлого, символ дружбы с Хаджин и Карлом и жизни в Пусане. Другой – из будущего, того, которое создам для нее я.

Я тоскую по ней. Тоскую по тому, чего никогда о ней не узнаю. Тоскую по женщине, которой она не станет. Но я всегда буду возвращаться к ней, даже если ветер переменится и мне захочется в Калифорнию.

Океан имени Беа – он везде, думаю я. И, сжав руку Джиа, вслушиваюсь в музыку.

43

Джиа

После ночи безудержных танцев мы, устроившись на крыльце у Эверет, вытягиваем ноги и наблюдаем, как мотыльки кружат вокруг фонарей. Девчонки ноют, пока наконец не приходит Акил. Они с Эверет принимаются обсуждать новую школу – он кладет голову мне на колени и свешивает ноги над клумбой. Мы меняем тему и обсуждаем все и ничего сразу – корейские сериалы, каким осенью будет Пусан, голубика или клубника, чем линия метро Q лучше линии R. Мимо все реже проезжают такси, сквозь окно видно, как в гостиной дремлет Уоткинс.

Акил зевает.

– Пойду я, пожалуй, – говорит он и, чмокнув меня в губы, встает.

И убегает по подъездной дорожке вниз, на другую сторону улицы, и мы машем друг другу на прощание. Когда за ним закрывается дверь гаража, Ариэль издает смешок.

– Какая прелесть.

– Мерзость, – дразнится Эверет и пихает меня в бок.

Я качаю головой.

– Довольна?

– Очень.

Эверет занимает место Акила, раскладывает волосы у меня на юбке. Заглянув в расстегнутую сумочку, что стоит у меня под ногами, она хмурит лоб.

– У тебя что, – дамплинги в сумке?

– А-а, да, – вспоминаю я.

Я с осторожностью достаю маленький контейнер – к счастью, он все еще цел, – и ставлю его себе на колени. Когда мы уходили из ресторана, мама вручила мне шесть оставшихся дамплингов – для перекуса во время ночевки. Я хотела переложить их в рюкзак к пижаме и зубной щетке, который дожидается меня на диване у Эверет, но, отвлекшись на наши слезы и радости, забыла это сделать.

Ариэль разглядывает светло-коричневые лодочки в пластиковой упаковке.

– Поверить не могу, что ты их с собой в «Косую кошку» взяла.

– Ну, они очень сытные, – пожав плечами, говорю я. – Танцы и поездки на метро выматывают, согласитесь?

Надавив на крышку, я открываю контейнер.

– Принесу палочки, – сообщает Эверет и убегает в дом.

И возвращается с деревянными, которые каждый ресторанчик в Чайнатауне кладет в пакеты с едой навынос.

– Идеально.

Мы истребляем дамплинги один за другим.

Чтобы сделать идеальный дамплинг, нужны три элемента. Ариэль, взмахнув палочками, осторожно сдавливает тесто. Эверет заглатывает фарш, по подбородку течет бульон. Этим летом мы столько всего пережили по отдельности, и впереди осени и зимы, которые принесут нам новые испытания. Но сейчас мы вместе – три королевы Нью-Йорка под небом Флашинга. Я подношу дамплинг ко рту.

Благодарности

Эта книга не увидела бы свет, если бы не множество королев.

Джен Унг, замечательный редактор – спасибо за то, что дала шанс Джиа, Эверет и Ариэль: твое упорство, вдумчивость и способность то и дело бросать мне вызов как писателю и человеку превратили этот роман в то, чем он стал.

Мариэтта Закер, мой непревзойденный агент, – спасибо за то, что всегда болела за меня и поддерживала. Как сказала бы Тина Тернер, ты просто лучше всех.

Огромная благодарность всем сотрудникам Quill Tree и Harper-Collins: Эрин Фитцсиммонс – за изысканный дизайн; Розмари Броснан – за то, что первой открыла мне дверь и не дала ей закрыться; Селине Сан, самой доброй ассистентке; Лизе Калкасоле, Сабрине Аббалле и Пэтти Розати – за то, что рассказывали о «Королевах» всем и каждому; а также Элисон Керр Миллер и Микайле Лоуренс, чья дотошность спасла меня от множества провалов.

Зиао Рон-Ченг – спасибо за совершенно потрясающие иллюстрации.

Спасибо Саре Сук, Изабель Нго и Ванессе Чан за то, что помогли мне правильно расставить все акценты в истории, – я очень ценю ваш вклад и мудрость.

Грейс Кендалл и Лаура Шрайбер – спасибо вам за то, что всегда брали трубку и были самыми мудрыми наставницами, о которых только может мечтать девушка.

Спасибо Эмили Пратт и Кэсси Гонзалес за то, что слушали, как я размышляла над этой книгой вслух, жаловалась на нее, не спала из-за нее. Спасибо, что постоянно уверяли меня, что все будет хорошо. И все мои друзья, которые терпеливо наблюдали за моими экзистенциальными кризисами, связанными с писательством, – я люблю вас.

Друзья по Клубу писателей – у нас получилось! Спасибо вам за то, что поддерживали и подбадривали меня.

И спасибо Харолин Блэквелл за то, что вернула мне веру в театр и дала надежду таким девочкам, как Эверет.

Эйлин и Эмили – мои «палочки-выручалочки» – с чего бы начать? Я дорожу каждым моментом нашей десятилетней дружбы, начиная с видеозвонков и заканчивая вечерами в кино и сплетнями у бассейна. Подобно Джиа, Эверет и Ариэль, вместе мы можем все, даже если находимся далеко друг от друга.

Джек, спасибо тебе за то, что ты вещал о моей книге всем членам семьи, друзьям и книготорговцам. Я счастлива делить с тобой стирку и налоговые декларации.

И, наконец, мои родные, мама, Диана и бабушка – спасибо, что были моими главными помощниками. Вы подбадривали меня, бесстыже хвастались мной и протягивали руку помощи на каждом этапе пути. У меня лучшая семья в мире. Я бесконечно люблю вас.

Папа, я всегда пишу для тебя. Я люблю тебя, скучаю по тебе и надеюсь, что ты мною гордишься.

Примечания

1

Дамплинги – традиционное азиатское блюдо пельменного типа: фарш с овощами в обертке из тонкого теста. Приготовить дамплинги можно разными способами: сварить на пару или в бульоне, обжарить на сковороде. Здесь и далее – прим. пер., если не указано иное.

2

Паровые булочки с начинкой из пряной свинины.

3

Напрасная трата (кит.).

4

Один из старейших районов в Квинс, северо-центральной части Нью-Йорка. Во Флашинге расположен один из крупнейших чайнатаунов в США.

5

Стальная модель земного шара, расположенная в парке Флашинг-Медоус в Квинс. Унисфера была спроектирована ландшафтным архитектором Гилмором Кларком для Всемирной выставки 1964–1965 годов, проводившейся в Нью-Йорке.

6

Классические бродвейские мюзиклы. «Кабаре» – мюзикл Джона Кандера, основанный на пьесе Джона Ван Друтена «Я – камера» (1951), которая, в свою очередь, является сценической адаптацией романа «Прощай, Берлин» Кристофера Ишервуда. Бродвейская премьера мюзикла состоялась в 1966 году. «Рэгтайм» – мюзикл по мотивам одноименного романа Эдгара Лоренса Доктороу 1975 года; премьера на Бродвее состоялась в 1998 году. «Мы едем, едем, едем» – мюзикл Стивена Сондхайма, основанный на одноименной пьесе Джорджа Кауфмана и Мосса Харта 1934 года. Вышел на Бродвее в 1981 году. «Звуки музыки» – мюзикл Ричарда Роджерса и Оскара Хаммерстайна по мотивам автобиографии Марии фон Трапп. Премьера на Бродвее прошла в 1959 году.

7

Мюзикл Стивена Сондхайма, основанный на романе Джеймса Лапина. Дебютировал на Бродвее в 1984 году.

8

Пол Ревир (1734–1818) – уроженец Бостона, американский ремесленник, серебряных дел мастер во втором поколении, ювелир, гравировщик, промышленник и патриот. Один из самых прославленных героев Американской революции.

9

Банкер-Хиллский монумент – памятник, воздвигнутый на месте первого крупного сражения между английскими и американскими войсками, которое произошло на высотах Банкер-Хилл и Бридс-Хилл к северу от Бостона 17 июня 1775 года во время Войны за независимость США.

10

Шаобины – традиционное блюдо китайской кухни: пышные пирожки с сочной мясной начинкой. Улун – сорт полуферментированного китайского зеленого чая.

11

Мама и папа (кор.).

12

Розалинд Франклин (1920–1958) – английский биофизик и ученая-рентгенограф, занималась изучением структуры ДНК.

13

Традиционное блюдо вьетнамской кухни: суп с рисовой лапшой, говяжьим или куриным мясом и свежей зеленью.

14

Главная героиня фильма «Блондинка в законе» (2001) – одетая с иголочки амбициозная девушка, которая поступает на юридический факультет Гарварда вслед за бойфрендом и преуспевает во всех своих начинаниях.

15

Бродвейский мюзикл Стивена Сондхайма, впервые выпущенный в 1970 году, лауреат шести наград «Тони».

16

Американская актриса, певица и танцовщица (род. 1975), наиболее известная по выступлениям в бродвейских мюзиклах; лауреатка двух премий «Тони».

17

Американская музыкальная комедия 1967 года, снятая Джорджем Роем Хиллом, с Джули Эндрюс в главной роли. Бродвейский ремейк мюзикла с Саттон Фостер в роли Милли увидел свет в 2002 году.

18

Манга Масаси Кисимото, экранизированная в 2002 году в виде аниме, которая рассказывает о жизни шумного и непоседливого ниндзя-подростка Наруто Удзумаки, мечтающего достичь всеобщего признания и стать Хокагэ – главой своего селения и сильнейшим ниндзя.

19

Организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

20

Общественный парк на искусственном острове Трежер-Айленд в заливе Сан-Франциско.

21

Тетя (кор.).

22

Чхусок – корейский традиционный праздник. Празднуется 15 числа 8 лунного месяца (обычно выпадает на сентябрь). В Южной Корее Чхусок, а также день до и после него, являются нерабочими. Во время Чхусока корейцы обычно едут к себе на родину для встречи с родственниками.

23

Американская телевизионная драма о жизни подростков Нью-Йорка, основанная на популярной одноименной серии романов писательницы Сесили фон Зигезар.

24

Ария Джека из мюзикла «В лес» (1986) по мотивам сказок братьев Гримм на музыку и слова Стивена Сондхайма.

25

Мюзикл Клода-Мишеля Шенберга и Алена Бублиля по мотивам оперы Джакомо Пуччини «Мадам Баттерфляй». В мюзикле действие перенесено в Сайгон 1970-х годов, во время Вьетнамской войны. Бродвейская премьера состоялась в 1991 году.

26

Локальный праздник цветения вишни, отмечаемый 27 марта в Вашингтоне (округ Колумбия). Традиция идет с 1912 года, когда мэр Токио подарил городу несколько деревьев сакуры в знак развивающейся дружбы между Японией и США. В этот день в Вашингтоне проходят парады, музыкальные шествия и прочие городские гуляния.

27

Рок-мюзикл Алана Менкена и Говарда Ашмана по мотивам одноименной черной комедии Чарльза Гриффита 1960 года. Премьера мюзикла состоялась в 1982 году.

28

Коротко выстриженный нижний слой волос.

29

Откровение 21:4 (рус. син. пер.).

30

Командная игра, бесконтактная версия американского футбола.

31

Звезда южнокорейских сериалов и кино (род. 1982).

32

Мэриленд Террапинс – баскетбольная команда, представляющая Мэрилендский университет в Колледж-Парке в первом баскетбольном мужском дивизионе НАСС.

33

Слова из песни «Не порть мне праздник» (Don't Rain On My Parade) из мюзикла «Смешная девчонка» (1964) с Барброй Стрейзанд в главной роли.

34

Ария главной героини одноименного мюзикла Коула Портера. Премьера мюзикла на Бродвее состоялась в 1934 году.

35

Бродвейский мюзикл Жюля Стайна и Боба Меррила с Барброй Стрейзанд в главной роли, впервые представленный в 1964 году.

36

Разочарование (кор.).

37

Организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

38

Алкогольная игра, в которой игроки бросают мяч для пинг-понга через стол, стремясь попасть им в кружку или стакан с пивом, стоящий на другом конце этого стола.

39

Один из главных героев научно-фантастической манги и аниме «Призрак в доспехах».

40

Карточная игра по мотивам приключенческой манги Кадзуки Такахаси, выходившей с 1996 по 2004 годы.

41

«Злая» – мюзикл Стивена Шварца и Уинни Хольцман, основанный на романе Грегори Магвайера «Злая: Жизнь и приключения Злой Западной Ведьмы». Премьера мюзикла состоялась в 2003 году.

42

Мюзикл Ричарда Роджерса и Оскара Хаммерстайна II, основанный на пьесе венгерского писателя Ференца Молнара «Лилиом». Бродвейская премьера мюзикла прошла в 1945 году.

43

Ретромюзикл 1992 года режиссера Кенни Ортеги о забастовке юных распространителей прессы, адаптированный для Бродвея в 2012 году.

44

«Забудь этого парня», «Дай мне, дай мне» – песни из «Весьма современной Милли».

45

Обезболивающее средство на основе ибупрофена, аналог российского «Нурофена».

46

Организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

47

Традиционный китайский десерт с заварным кремом, схожий по форме и вкусу с португальскими паштел-де-ната.

48

Традиционное блюдо кантонской кухни, разновидность дамплингов.

49

Традиционное блюдо кантонской кухни: клейкий рис на пару с курицей, грибами, яйцом и зеленым луком в соевом соусе.

50

Мюзикл о жизни американского государственного деятеля Александра Гамильтона на либретто, музыку и слова Лина-Мануэля Миранды, лауреат Пулитцеровской премии. Бродвейская премьера состоялась в 2015 году.

51

Бейсбольный стадион, расположенный в парке Флашинг-Медоус в Квинс.

52

«Нью-Йорк Метс» – профессиональный бейсбольный клуб, базируется в Квинс.

53

Японское печенье в форме рыбки. Наиболее популярная начинка – сладкая паста из бобов адзуки. Также используются такие наполнители, как заварной крем, шоколад или сыр, иногда – мясной фарш или колбаса.

54

Традиционное блюдо южнокорейской кухни: отварные колбаски из рисовой муки в жидком остром соусе.

55

Муниципальный район (кор.).

56

Организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

57

Американская актриса театра, кино и телевидения, певица и автор песен. Лауреатка премии «Тони» за роль злой ведьмы в мюзикле «Злая». Озвучила Эльзу в мультфильме «Холодное сердце» (2013).

58

Организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

59

Профессиональный бейсбольный клуб, базирующийся в Бронксе.

60

Организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

61

Организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

62

Традиционный корейский алкогольный напиток крепостью около 20 %.

63

Don't Stop Believin' (1981) – песня американской группы Journey, Sweet Caroline (1969) – песня американского исполнителя Нила Даймонда.

64

Популярнейший южнокорейский бой-бэнд, исполняющий песни в жанре кей-поп.

65

Организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

66

Отсылка к стихотворению американского поэта Уолта Уитмана «Песнь о самом себе» из сборника «Листья травы» (1855).

67

«Золотой треугольник» Парижа – престижный торговый район в центре города, ограниченный Елисейскими полями, авеню Монтень и авеню Георг V. Именно здесь находятся знаменитые универмаги Парижа «Галери Лафайет» (Galerie Lafayette) и «Прентан» (Printemps).

68

Известная студия с залами для репетиций и прослушиваний в центре Манхэттена, Нью-Йорк.

69

Шестой по величине город в Южной Корее в 295 км от Сеула.

70

Романтическая подростковая комедия 2018 года по одноименному бестселлеру Дженни Хан.

71

Настольная игра в жанре детективного расследования.

72

Традиционное блюдо кантонской кухни: рисовая лапша с обжаренным мясом и овощами в пряном соусе.

73

Организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

74

Традиционная британская выпечка: булочки из сладкого песочного теста, обычно подаваемые к чаю.

75

В ориг. Big Spender – песня из мюзикла «Милая Черити» 1966 года, поставленного Бобом Фоссом. Массовую популярность песня обрела после того, как в 1967 году ее исполнила уэльская певица Ширли Бесси.

76

Вокальный номер из мюзикла «Гамильтон», исполняемый одной из главных героинь.

77

В ориг. Someone to Watch Over Me – баллада, написанная Джорджем и Айрой Гершвин для мюзикла «О, Кей!» 1926 года. В разные годы песню также исполняли Фрэнк Синатра, Барбра Стрейзанд, Шинейд О'Коннор, Эми Уайнхаус и др.

Content

Е. Л. Шень
Королевы Нью-Йорка

Июнь

1 Джиа

2 Джиа

3 Ариэль

4 Эверет

5 Джиа

Групповой чат в мессенджере

6 Ариэль

7 Эверет

8 Ариэль

9 Эверет

10 Джиа

Групповой чат в мессенджере

11 Эверет

12 Ариэль

13 Джиа

14 Эверет

Групповой чат в мессенджере

15 Ариэль

16 Джиа

Июль

17 Эверет

18 Джиа

19 Ариэль

20 Джиа

Групповой чат в мессенджере

21 Эверет

22 Ариэль

23 Джиа

24 Ариэль

25 Эверет

Групповой чат в мессенджере

26 Ариэль

27 Джиа

28 Эверет

29 Ариэль

30 Джиа

31 Эверет

32 Ариэль

33 Джиа

34 Эверет

35 Ариэль

36 Эверет

37 Джиа

Август

38 Ариэль

39 Джиа

40 Ариэль

41 Эверет

42 Ариэль

43 Джиа

Благодарности

Примечания