Дмитрий Корсак

Бог не играет в кости

0

Над Атлантикой занималось раннее утро. Настолько раннее, что небо на востоке еще не успело окраситься розовым, за иллюминаторами разливалась густая, плотная чернота. Внизу, под «брюхом» самолета, темно-серые облака рваными клочьями укрывали океан, и лайнер словно парил над огромной пушистой шкурой спящего зверя.

Пассажиры чартерного рейса Буэнос-Айрес — Лондон дремали, вольготно развалившись в удобных кожаных креслах. Их не интересовали ни внезапно загоревшееся табло «пристегнуть ремни», ни резкий крен самолета, за которым последовал отчетливый нырок вниз. Две стюардессы, быстро пробежав по салону, умело застегнули спящим ремни и заняли свои места. Лайнер стремительно снижался.

Если сказать, что несколько человек в разных уголках мира, пристально наблюдавших за этим рейсом на экранах гражданских радаров и военных радиолокационных станций, были обеспокоены, — значит, сильно приуменьшить действительность. Они находились в смятении. Первым забил тревогу Лондон. Как только лайнер начал терять высоту, диспетчер вызвал командира, но борт молчал. Диспетчер снова и снова пытался связаться с самолетом, его взволнованный голос срывался на визгливые обертона, но все было напрасно — лайнер по-прежнему безмолвствовал.

Через несколько минут самолет проткнул слой облаков, внизу показались яркие световые кляксы — это были острова Нормандского архипелага. Затем борт пропал с радаров.

И вот тут-то все и завертелось…

I

— Вы не в моем вкусе.

Я с сомнением окинула взглядом его начинающую оплывать коренастую фигуру, нависающий над брючным ремнем живот, потертый плащ и заметила:

— Вы не в моем тоже.

— А это не имеет никакого значения, — усмехнулся он. — Ваше начальство могло бы более ответственно подойти к подбору кадров. Когда я согласился на участие в операции российского агента, то не предполагал, что окажусь в затруднительном положении. Все знают, что я предпочитаю высоких мулаток. В крайнем случае, брюнеток. И что теперь прикажете делать?

Он неприязненно оглядел меня.

Да, я никоим образом не похожа на высокую мулатку, а совсем наоборот — блондинка среднего роста. Придется ему с этим смириться. Мне же придется смириться с тем, что на этот раз в партнеры достался старый ворчливый брюзга. Что может быть хуже?

Вступать в спор мне не хотелось, поэтому я просто сказала:

— В России проблемы с высокими мулатками, а в нашем отделе их вообще нет. А если спросят — придумаете что-нибудь остроумное.

— Например? — прищурился он.

— Это в вашем, а не моем досье написано о чувстве юмора.

Он хмыкнул, но промолчал. Недовольная мина все еще не сошла с его потрепанной годами физиономии.

По-моему, начальство в лице полковника Ремезова или попросту шефа и так сделало почти невозможное, подготовив операцию всего за несколько часов. Сейчас был вечер, я стояла в аэропорту Шарль-де-Голль и пыталась казаться любезной с моим партнером в совместной операции российских и аргентинских спецслужб. Получалось у меня плохо.

Нда… Начало моей первой самостоятельной зарубежной операции вряд ли можно назвать удачным.

Еще утром я ни сном, ни духом не ведала, что придется отправляться за границу. И отправляться, скорее всего, надолго. Где-то в глубине души меня точил червь сомнения, что я не справлюсь, — не такой уж я и опытный сотрудник. Меня беспокоило, что операция готовилась на скорую руку, и мы вполне могли упустить какую-нибудь мелочь, которая наверняка даст о себе знать в самый неподходящий момент. Мне бы сейчас не помешало уверенное плечо опытного коллеги, да мудрые, успокаивающие слова с его стороны. Но нет — приходится выслушивать брюзжание.

Начиналось же все это так…

— Анна, зайди ко мне.

Шеф как всегда был лаконичен. Однако что-то в его голосе заставило меня вскочить со стула, выключить компьютер, убрать бумаги в сейф и быстрым шагом направиться в кабинет начальства.

— Садись, — приказал полковник.

Сквозь приоткрытые шторы в комнату осторожно вползало хмурое московское утро. Оно ничем не напоминало настоящее зимнее утро, каким его описал гений русской поэзии. Снег ни разу так и не выпал, хотя зима уже стояла на пороге — на календаре было 23 ноября. Пару раз снег пытался укутать столицу белым пушистым платком, но будто стыдясь своего порыва, тут же оборачивался слякотью и грязными лужами. Солнце хандрило. Словно простуженный больной, оно укрылось толстым серым одеялом из туч и надолго пропало. И хотя теория глобального потепления была окончательно развенчана, глядя в окно, мне начинало казаться, что в чем-то она была права — ноябрьские морозы остались лишь в воспоминаниях.

Такая погода действовала угнетающе. Народ боролся с сонливостью и вместо того чтобы наращивать ВВП и поднимать экономику страны думал о летнем отдыхе и жарких странах. И я отнюдь не являлась исключением. А оттого что в кабинете шефа царил полумрак, едва разгоняемый невнятным светом настольной лампы, хандра наваливалась все сильнее.

Я села в предложенное кресло и вопросительно уставилась на начальство. Однако полковник не торопился начинать разговор, он задумчиво прохаживался возле окна, изредка окидывая меня сложным взглядом. На мгновение мне даже показалось, что сейчас он вздохнет и скажет «ладно, иди работай». И шеф действительно вздохнул, только сказал совсем другое.

— Два часа назад, а если точнее, — Ремезов взглянул на свои наручные часы, — два часа и пятнадцать минут, возле побережья Нормандских островов потерпел крушение самолет. Чартерный рейс Буэнос-Айрес — Лондон. Если бы это был обычный рейс, то СМИ уже давно трубили о происшествии, но рейс обычным не был.

Шеф сделал паузу, чтобы я прониклась важностью момента.

— Пока информация не просочилась в прессу, — продолжил он, усаживаясь за стол. — И, полагаю, заинтересованные лица сделают все возможное, чтобы и дальше средства массой информации находились в неведении.

Вряд ли дело в технической неисправности самолета или ошибке пилота, раз эта катастрофа заинтересовала наш отдел, — подумала я и приготовилась слушать дальше.

Полковник словно уловил мои сомнения.

— Был ли это теракт, неисправность или что-то иное — неизвестно, — сказал он и тут же поправился: — Пока неизвестно. Борт просто пропал с радаров. Самолет принадлежит частному лицу, это Airbus A319CJ. Если ты не в курсе, A319CJ — это дальнемагистральный пассажирский самолет повышенной комфортабельности, вмещает до сорока человек. К настоящему моменту получить список пассажиров и экипажа нам не удалось. Мы не знаем, выжил ли кто в авиакатастрофе. Как, впрочем, не знаем, была ли сама авиакатастрофа. К этой минуте спасатели только начали работу.

Ремезов замолчал, и на секунду мне опять показалось, что сейчас он закроет свой ноутбук и отправит меня обратно, но он лишь включил проектор. На белом экране возникла физиономия мужчины, лучшие годы которого остались далеко позади. Очень неприятная физиономия, надо сказать. Неопрятно подстриженные седые волосы, обвисшие, словно у бульдога щеки, двойной… нет, даже тройной подбородок, мешки под глазами и густые брови, нависшие над маленькими колючими глазками.

— Мне нужно знать, летел ли этот человек на упавшем самолете.

— Кто он? — спросила я, вглядываясь в мелькающие на экране фотографии.

Неприятный тип с портфелем в руках садится в «бентли». Неприятный тип входит в здание Стандарт Чартер Банка. Неприятный тип с бокалом шампанского на приеме в Букингемском дворце беседует с другими столь же неприятными типами. Он же в ресторане с открытым ртом ковыряется в паэлье. Симпатий этот персонаж у меня не вызвал, а я привыкла доверять своей интуиции, особенно первому впечатлению. Жизнь не раз убеждала меня: именно первое впечатление оказывается самым верным.

— Эстебан Мударра, самый влиятельный человек в Латинской Америке, откуда он протянул свои щупальца и на другие континенты. Его боятся все — олигархи, политики, королевский особы. Это его настоящее имя, но им он пользуется крайне редко. Особенно, если хочет сохранить в тайне свои перемещения, — прозвучал голос шефа. — Сейчас именно такой случай, так что, скорее всего, на этом рейсе сеньор Мударра был зарегистрирован под другой фамилией. Если вообще был там.

Полковник сделал паузу, затем продолжил инструктаж:

— Мударра занимается торговлей конфиденциальной информацией на очень высоком уровне. Продажа научно-технических, военных, экономических секретов — самые невинные из его шалостей. А чтобы ты понимала, с какой акулой мы имеем дело, замечу, что это он приложил руку ко всем крупным банкротствам, слияниям и политическим скандалам последних десяти — пятнадцати лет. К примеру, банкротство Lehman Brothers — его рук дело. Он организовал слив информации, после которого произошел обвал акций… Впрочем, к нам это не относится. Идем дальше. Клиентами Мударры являются главы правительств и королевские семьи, владельцы банков и транснациональных корпораций. А так как сейчас информация стала самым дорогим товаром, то и этот господин является одним из самых богатых и влиятельных людей на планете. Его холдинг включает инвестиционный фонд, карманный банк, занимающийся движением его средств, информационно-аналитическое агентство и юридическую фирму. Юристы, которыми он окружил себя, столь же умелы, сколь и беспринципны, его охрана набрана из элитных спецназовцев и отъявленных головорезов, работавших на мафию, пятьдесят на пятьдесят. Но это еще не все.

Шеф замялся. Я крайне редко видела полковника в замешательстве, обычно это происходило в одном случае — когда дело касалось президента или нашего правительства. Видя затруднения начальства, мне так и хотелось сказать: «Антон Владимирович, не надо меня жалеть, говорите уж как есть. Я большая девочка и не верю ни в Деда Мороза, ни в мудрое и непогрешимое правительство, радеющее за всех нас». Но шеф и сам решил не церемониться со мной.

Я ожидала откровений об оффшорных шалостях наших олигархов или высокопоставленных чиновников, но шеф заговорил о другом.

— Мударра владеет также и крупнейшей в мире букмекерской конторой, принимающей ставки не только на спортивные, но и на мировые политические события. И это не банальные «Клинтон против Трампа» или «пойдет ли Путин еще на один срок». И даже не игрища с продажей «Роснефти». Это намного серьезнее.

— В ближайшем универсаме от моего дома обосновался такой же букмекер от политики, только доморощенный. Принимает ставки на развал ЕС и кого назначат виновным за сбитый над Украиной Боинг.

Зря я это сказала. Ремезов недовольно поджал губы и уставился на меня. Такими глазами учителя смотрят на непоседливых выскочек.

— Простите, но я действительно не понимаю…

— Сейчас поймешь. Внутри этой общедоступной букмекерской конторы скрыта еще одна «лавка» — для крайне узкого, избранного круга. И ставками там служат не только деньги. Вернее, совсем не деньги, а обязательства королевских особ, глав правительств, президентов, шейхов…

— И что сейчас со ставками? — жадно спросила я. — Обнаружилось нечто интересное?

Вот шеф и подобрался к главному.

— Обнаружилось. И много. Крайне много. Аляска и Фолкленды, английский трон и арктические шельфы, не разработанные нефтяные месторождения в Иране, архипелаги «Мир» и «Вселенная» в Дубаи, технология клонирования…

— Но кто может поставить Аляску? Или трон? — растерялась я. Такого я совсем не ожидала.

— Тот, кто ими владеет.

— Наши тоже… — осторожно начала я. — Э-э… приложили свою руку?

Полковник промолчал, только скривился. Но по его сердито-брезгливой мине и так было понятно: наши элиты там тоже отметились.

— Считаете, кто-то передумал насчет ставки и решил убрать мега-барыгу, подстроив катастрофу?

Шеф не торопился с ответом. Он откинулся на спинку кресла и посмотрел в окно. Как будто бы верхушки голых деревьев или серые тучи знали подсказку.

— Я допускаю такую возможность, хотя это не моя версия, так считают некоторые наши аналитики. Вообще эта катастрофа довольно странная.

Последнее слово в устах Ремезова прозвучало как ругательство.

— Я не понимаю, что происходит! — вдруг рявкнул он. — Мировые элиты разом ополоумели и бросились играть на тотализаторе, проигрывая последние портки? Откуда взялась эта повальная игровая зависимость? Откуда это самоубийственное желание отдаться в руки фортуне?

Шеф поднялся, рывком отодвинул кресло и подошел к окну. Давно я не видела его в таком взвинченном состоянии. Можно сколько угодно строить версии, что именно вывело полковника из себя, но все сходилось на том, что его торопили с результатом там, где торопиться не следовало. Будучи крайне осторожным и щепетильным человеком, Ремезов никогда не начинал операцию пока не был уверен в ее стопроцентном успехе. Сейчас же с момента крушения прошло всего два часа, а он уже проводит инструктаж агента. Не скрывая при этом, что не до конца разобрался в ситуации. Значит, приказ пришел с самого верха. С такого верха, что Ремезов мог только взять под козырек и звучно стукнуть каблуками.

— С этим рейсом многое непонятно, кое-что перекликается с уже имеющейся у нас информацией, кое-что, наоборот, противоречит нашим данным, но для тебя все это сейчас не важно.

Полковник вернулся в кресло. Он принял решение и теперь отдавал четкие приказы:

— У тебя три задачи. Первая — найти доказательства смерти Мударры. Опознать его нетрудно, у него есть отличительная особенность — татуировка на левом предплечье в виде распятого Иисуса Христа. Фото посмотришь позже. Наряду с его многочисленными недостатками Мударра является… или являлся еще и на удивление ревностным католиком. Вторая — нам нужны документы, которые он вез с собой. За портфелем Мударры наверняка будет объявлена настоящая охота, и мы не можем допустить, чтобы определенные документы и обязательства попали в чужие руки.

Ага! Вот и разгадка, почему мы ломимся вперед — в забеге участвуют соперники.

— И третья — мне нужны глаза и уши в расследовании этой катастрофы. Сдается мне, кроме Мударры и его тотализатора там кроется что-то еще.

Шеф смотрел мне прямо в глаза, словно хотел донести до меня значимость порученного мне дела. Внешне он выглядел абсолютно спокойным, но я слишком хорошо знала полковника, чтобы понимать: ситуация крайне серьезна. Сейчас он напоминал мне старого матерого пса, почуявшего запах добычи, но пока еще не взявшего след. И вместо того чтобы с громким лаем нестись во все четыре лапы, как это сделала бы молодая собака, он молча принюхивался и, сужая круги, незаметно приближался к трофею. И никакая плохая погода, никакая зимняя хандра не были ему не помехой.

— Работать будешь в паре с Хавьером Эрнандесом — нашим коллегой из Аргентины. Они давно следят за Мударрой.

— И что у них на этого Мударру накопилось?

— Тебе весь список зачитать? — хмыкнул шеф. — Укрывательство доходов, уклонение от налогов, шантаж, подкуп государственных чиновников, разглашение секретной информации, связи с преступным миром — это только то, о чем они говорят вслух. Вопросы?

— Насколько я могу доверять этому Эрнандесу?

— В обычных пределах. Аргентинцы нам скормили байку о том, что Мударра был связан с высокопоставленными чиновниками из Буэнос-Айреса и в Лондон он вез компромат на коррупционеров. В Аргентине сейчас действительно проходят повсеместные чистки, их новый президент имеет личные счеты с преступностью и продажной полицией. В 1991 году он сам был похищен и провел две недели в руках мафии, пока его не выкупили за шесть миллионов долларов. Мы же со своей стороны снабдили их историей, якобы являющейся продолжением дела с четырьмястами килограммами наркотиками в российском посольстве. В том деле действительно одна из ниточек тянулась к Мударре, аргентинским спецслужбам об этом известно лучше всех.

— А на самом деле?

— Аргентине, как и нам, нужен портфель Мударры, и хотя наши интересы не должны конфликтовать, все равно держи ухо востро. Если на начальном этапе расследования вы будете играть на одной половине поля, то на финишной прямой командная игра может превратиться в личное первенство. Учти это. Я знаю Хавьера. Не близко, но знаю. Он не самый приятный человек в общении и не самый лучший агент в Аргентине, просто из всех специалистов, работающих по Мударре, Эрнандес оказался ближе всего к Нормандии. Твоему присутствию он вряд ли обрадуется, так как любит работать один. Поменьше реагируй на его брюзжание и все будет в порядке.

— Почему я?

Еще полгода назад я не задала бы этот вопрос, а шеф не ответил бы на него, но сейчас многое изменилось.

— По двум причинам. Во-первых, в мужском коллективе — а расследовать катастрофу будут исключительно мужчины — тебя вряд ли воспримут всерьез. В глазах окружающих ты будешь выглядеть всего лишь симпатичной девушкой — помощницей аргентинского следователя, который взял тебя с собой лишь затем, чтобы не скучать по вечерам в одиночестве. За Эрнандесом водится такое. И именно такой образ тебе и нужно создать. Во-вторых, тот факт, что тебя не воспримут всерьез, развяжет тебе руки, и ты сможешь сделать гораздо больше, чем любой агент мужского пола. Ну а теперь отправляйся домой, самолет в Париж вылетает в 17–30. Леонид подготовит тебе всю информацию, Светлана уже занимается твоими документами и реквизитом.

Из кабинета Ремезова я вышла более задумчивой, чем входила в него. Раз информационную поддержку операции обеспечивает сам Леонид Ганич, значит, интуиция меня не обманула и положение действительно серьезнее некуда. Ибо в нашем отделе много замечательных сотрудников, но гений всего один — Ганич.

Наш отдел занимает особое положение в структуре спецслужб Российской Федерации: никто не знает, чем мы занимаемся. Многие думают, что мы защищаем интеллектуальную собственность. Те, кто так не думает, считают, что мы разоблачаем козни прохиндеев, стремящихся дискредитировать элиты страны. Еще есть версия, что мы застряли посередине между «Секретными материалами» и «Черным списком». Короче, заняты теми делами, которые серьезные отделы гос. безопасности рады спихнуть на чьи-то, по их мнению, более узкие плечи. За что нас уничижительно прозвали «чудным» отделом.

Да, на нас действительно «спихивают» особые операции. Только не «чудные», а такие, с которыми другие отделы справиться не в состоянии. Разве что суперсекретный спецотдел «Рубеж». О наших операциях не пишет пресса, более того, они даже не попадут в спецархивы. Эти дела останутся намертво погребенными в головах их участников и, поверьте мне на слово, вряд ли кому-то захочется вытаскивать их наружу. У меня, например, нет ни малейшего желания вспоминать подробности дела Снежной королевы и Андрея Крылова.

Однако, в отличие от «Рубежа», настолько засекреченного, что он существует исключительно в виде слухов, мы на виду. Где умный человек прячет лист? Правильно, в лесу. Так и мы. Информации по нашему отделу много. Настолько много, что разобраться в ней даже человеку, свободно плавающему в бюрократических водах российских спецслужб, совсем нелегко. По одним документам мы проходим как подразделение ФСБ, по другим относимся к ГРУ, по третьим вообще принадлежим МВД. Покопается такой исследователь, да и плюнет — ибо концов в этой бюрократии не сыскать.

Приказы полковник Ремезов получает с самого верха. С какого именно? Мне тоже хочется знать, хотя это и не столь важно. Честно говоря, иногда мне вообще кажется, что шеф абсолютно свободен в принятии решений и только в исключительных случаях подчиняется приказам. В таких, как сегодня.

Для простого же обывателя мы и вовсе не существуем. Для жителей столицы, прогуливающихся по набережной реки Москвы, старое, но недавно отреставрированное кирпичное здание бывшего завода некоего сибирского купца с незапоминающейся фамилией выглядит как самое заурядное государственное учреждение. Таких ничем не примечательных строений в форме лежащей на боку буквы П хватает в старой Москве. Вытянутые окна первого этажа всегда забраны решетками, а широкая двустворчатая дверь главного входа, выходящая на набережную, всегда закрыта.

Попасть в здание можно только со двора, наполовину занятого легковушками и микроавтобусами всех мастей. Над проходной висит видавшая виды камера, но даже непосвященному человеку ясно, что она не работает. За входными дверями в дальнем конце небольшого холла виднеется лестница. Сам холл посередине поделен металлическим ограждением — этаким Рубиконом, над которым властвует пост охраны — массивная будка с вечно дремлющим пожилым сторожем.

На первый взгляд, это самое обыкновенное учреждение, полное старых дев и не вписавшихся в рынок клерков, лентяйничающих за государственный счет по мнению москвичей. Мало ли таких «контор» с невнятной аббревиатурой над входом в центре Москвы? К ним давно привыкли и перестали обращать на них внимание. И невдомек несведущему человеку, что множество современных миниатюрных камер передают информацию на настоящий, скрытый от постороннего взгляда пост с вооруженной охраной. А в недрах экс-заводика теперь прячутся современный аналитический центр, оснащенный мощнейшими компьютерами, криминалистическая лаборатория, высокотехнологичный медицинский центр и два тренажерных зала. Под крышей, на чердаке, расположились центры связи и компьютерного моделирования, в подвале — стрельбище, оружейный склад и два полигона, где нас гоняют дважды в неделю. Даже аналитиков.

Работать у Ремезова — большая честь. Шеф лично отбирает кандидатов, приглядываясь к ним не один год. Но лишь попав в отдел, мы понимаем, насколько серьезное и интересное дело нам доверено.

Для меня до сих пор остается загадкой, что в свое время полковник Ремезов сумел разглядеть в худенькой четверокурснице технического университета. Но разглядел. Ибо сначала мне предложили пройти двухгодичное обучение в специализированной академии, а затем пригласили в отдел.

Я нисколько не слукавлю, если скажу, что отдел, руководимый полковником Ремезовым, представляет собой удивительное образование. Каждый из его сотрудников отличается высоким интеллектом, отменной физической формой и устойчивой психикой. И каждый имеет свою «фишку» — какое-либо редкое умение или выдающуюся особенность. Среди нас есть аналитики-интеллектуалы, способные разобраться в любой, даже самой запутанной проблеме, отличные психологи и даже гипнологи, компьютерные спецы, общающиеся «на ты» с любой техникой, мастера перевоплощений, актерским способностям которых могли бы позавидовать заслуженные артисты столичных театров. Умело тасуя нас, словно карточную колоду, шеф всегда может собрать отличную команду, способную решить любую задачу. Вместе мы можем все. Ну или почти все.

Я говорю «мы», хотя все вышесказанное относится к моей персоне в наименьшей степени. Я еще многому учусь, но очень надеюсь, что когда-нибудь и меня назовут элитой служб безопасности страны. Как Светлану Михайлову и Леонида Ганича, занятых подготовкой нынешней операции. Они действительно редкие умницы и знатоки своего дела.

Светлана — психолог. Но не только. Она разрабатывает профиль — новую личность — для каждого сотрудника отдела, которому предстоит работа под прикрытием: биографию, несуществующих друзей и родственников, видимость деятельности в соц. сетях, привычки и особенности, делающие придуманную личину реалистичной. Учитывается каждая мелочь. Профиль всегда подготавливается заранее. Бывали случаи, когда агент так ни разу и не воспользовался им. Но иначе нельзя. Вот, к примеру, как сейчас — разве можно было подготовить документы, придумать правдивую биографию, сделать массу других неотложных вещей всего за несколько часов? А если вдруг кто-то решит меня проверить? За то время, которым мы располагали, можно было лишь внести небольшие уточнения, добавить последние штрихи и расставить акценты, как, например, мой новый гардероб, который Светлана собрала с большим мастерством.

Именно она снаряжала меня сегодня в дорогу. Ее усилиями из Анны Уманской, старшего лейтенанта ФСБ, я превратилась в Анну Шнайдер — внештатного сотрудника Интерпола, немку с чешскими корнями и весьма легкомысленным характером.

Почему так сложно? Для мирового сообщества крушение аргентинского самолета никоим боком не касалось нашей страны, у России в этом деле не было и не могло быть своих интересов. И российский специалист никак не мог попасть в комиссию по расследованию катастрофы. А если бы таковое вдруг случилось, то сей факт неминуемо насторожил все спецслужбы мира и вызвал нервный срыв у конспирологов.

Леонид Ганич, о котором я уже упоминала, — компьютерный гений. Да-да, самый настоящий гений. Если нужно найти и проанализировать какую-либо информацию, то лучше него никого нет. Был такой антрополог, который по одной косточке мог воссоздать облик животного или человека. Ганич же способен практически из ничего — из пары строк, вскользь упомянутых где-то на просторах интернета, собрать полную картину события или выдать «на гора» исчерпывающую характеристику разрабатываемого объекта. А уж такая ерунда как «закрытый доступ», «пароль», «защита информации» для него просто не существовуют. Сегодня ему удалось за короткий срок собрать информацию на всех членов комиссии по расследованию крушения, в том числе, и на моего аргентинского напарника, рядом с которым я сейчас стояла.

Хавьер Эрнандес, 52 года, родился в Буэнос-Айресе, где и проживал в настоящий момент. Пять лет в вооруженных силах Аргентины, затем Национальная школа разведки, после которой и по сегодняшний день служба в Федеральном разведывательном агентстве. В его досье говорилось о спецоперациях, в которых участвовал майор Эрнандес и названия которых мне ничего не сказали, о его личных качествах, таких как неподкупность и отвага. Однако там же можно было прочесть и о натянутых отношениях с коллегами, о трех разводах, поводом к которым послужила неискоренимая тяга к тем самым высоким мулаткам. Но главным источником проблем все же являлся его желчный характер, который я начинала постигать на своей шкуре стоя в зале чартерных перевозок Парижского аэропорта.

Вот и сейчас окинув недовольным взглядом мой жилет из чернобурки, модные сапоги на высоких каблуках и весьма солидный «Самсонит», он ехидно осведомился:

— Надеюсь, вы не собираетесь в этом виде завтра выходить в море?

— Нет, у меня есть пуховик от «Фенди», — гордо сказала я, чем удосужилась безнадежного взмаха руки в свой адрес.

Отлично! Вот он и попался. Сработал стереотип. Конечно, в моем чемодане лежали теплая канадская парка для морских путешествий и отличные туристические ботинки, но я решила немного похулиганить. Увидев невысокую блондинку, мужчины, привыкшие недооценивать женщин, моментально навешивают на нее ярлык «безнадежной дурочки». А если она еще и откроет рот, подтвердив первоначальное мнение, то проба будет поставлено навечно. Ну что ж, сеньор Эрнандес, с таким клеймом работать мне будет гораздо проще.

Мой партнер обреченно вздохнул и проговорил:

— У нас осталась пара часов до отлета. Надо ввести вас в курс дела, чтобы избежать неловких моментов. Здесь есть небольшое кафе. Пойдемте.

С этими словами он направился размашистым шагом к столикам впереди. Полы расстегнутого плаща развевались, словно крылья, и он походил на неряшливую серую летучую мышь.

Я двинулась следом. Мы шли по безлюдному залу ожидания, ощетинившемуся длинными рядами пустых кресел. Справа от нас скучали без покупателей магазины. Слева за огромным панорамным окном в ожидании клиентов выстроились самолеты для частных поездок. Отсюда, по сравнению с гигантскими пассажирскими лайнерами, стоявшими неподалеку, эти «мотыльки» выглядели совсем игрушечными и сиротливыми. Где-то среди этих малышек притаилась и наша «Цессна», которая вскоре перенесет нас на Джерси.

— Во-первых, никто не должен знать о моей или вашей принадлежности к спецслужбам, — принялся поучать меня Эрнандес, едва мы уселись за столик. — Особенно это касается вас. Для всех я — следователь, направленный организацией, отвечающей за безопасность полетов, для расследования катастрофы. Я представляю страну вылета, то есть Аргентину. Вы — моя помощница. Повторите легенду. Итак, где и как мы познакомились?

Внутри я негодовала. Да он, похоже, меня не за блондинку, а за полную идиотку держит! Но ничего подобного, естественно, вслух я не произнесла и лишь покорно ответила на вопросы.

— Во-вторых, никакой фамильярности, обращайтесь ко мне только сеньор Эрнандес, — не успокаивался мой новый партнер. — Даже если рядом никого нет. Стены тоже имеют уши. В-третьих, я не ношу галстуки, джинсы и кроссовки. Принципиально. Если я попрошу кофе, то принесите двойной эспрессо без сахара. Из спиртного — Джек Дэниелс, Чивас Регал, Баллантайнз. Не выношу коньяк, как, кстати, и запах духов. Учтите это! Пиво пью любое, кроме бельгийского… Запоминайте, запоминайте. Я не ем рыбу. У меня аллергия на арахис и мед…

Аргентинец долго наставлял меня. Мы подробно обсудили будущую совместную работу. Сверили все мелочи. Придумали несуществующее дело, с которым он находился в Европе и потому так быстро смог приехать в Париж. На самом деле Эрнандес был в Лондоне и занимался как раз делами Мударры. Не упустили и наше «внезапное взаимное увлечение», не афишируемое на службе и якобы ставшее главной причиной моего появления в этом расследовании.

— Ладно, — наконец смилостивился Эрнандес. — Сделаем перерыв, потом продолжим.

В этот момент у него зазвонил сотовый.

— Плохо. Очень плохо, — мрачно заметил аргентинец, закончив разговор. — Вы совсем не готовы, но нам пора. Изволил прибыть наш инженер. Мы вылетаем.

II

— Ненавижу футбол!

— Простите, вы что-то сказали? С вами все в порядке?

Неужели она это произнесла вслух?

Женщина в форме полицейского участливо наклонилась к Валерии.

В порядке?

Валерия с удивлением пробует эти слова на вкус.

Да, наверное, в порядке. Если не считать того, что она в своем лучшем пальто цвета ванильного мороженого сидит на грязном ящике в загаженном дворе ночного клуба. Слева от нее распространяющие зловоние мусорные баки, справа труп. На ногах итальянские лодочки, а прямо под ногами увядшие цветы, гниющие объедки, использованные шприцы, пустые бутылки и прочая дрянь.

Картина настолько сюрреалистична, что Валерия начинает смеяться и никак не может остановиться. На глазах выступают слезы.

Следователь внимательно смотрит на нее. Конечно, она думает, что у бедняжки началась истерика. Она опять склоняется к Валерии, на этот раз осторожно приобняв за плечи.

— Вам плохо? Может быть, позвать врача? — мягко спрашивает она.

— Врача?

Откуда здесь врач?

Валерия с удивлением оглядывается вокруг — нет здесь никакого врача. Или эта женщина из полиции имеет в виду того толстого самодовольного судмедэксперта, который, тяжело опустившись на колено, копошится возле трупа?

— Нет, спасибо, ваш «врач» мне пока не нужен, я еще жива. К тому же я сама врач, — говорит Валерия, немного успокоившись, но женщина ей не верит. В ее глазах читается сомнение.

— Я работаю в больнице Святой Марии, — уточняет Валерия.

— А, у профессора Барахтера, — расцветает улыбкой следователь. — Конечно-конечно.

И жизнерадостно добавляет:

— Раз можете шутить, то все в порядке.

Толстяк тем временем с трудом распрямляется, срывает с рук перчатки и поспешно подходит к дамам.

— Я закончил, можете забирать труп. Признаков насильственной смерти не обнаружено. Подробности и причина смерти будут позднее, после вскрытия. Возможно, наркоман, передозировка. На правой руке в районе локтевого сгиба имеются следы от инъекций, — скороговоркой вываливает он информацию.

Следователь внимательно слушает, кивая.

— Я уехал, еще один вызов. ВИП, — торопливо бросает судмедэксперт, направляясь к своей машине.

Безмозглый осел! — ругается про себя Валерия.

Ну какой же этот бедолага наркоман! Уж она-то за два года работы в наркологической клинике насмотрелась и на «дороги» от уколов, и на самих наркоманов. Только полный идиот и невежда может спутать этого молодого человека с рельефной мускулатурой и отличной кожей, покрытой свежим загаром, с бледными и изможденными заморышами-наркоманами! Когда Валерия обнаружила парня сидящим на загаженном дворе, ни единая мысль о наркотиках не закралась в ее голову. А пока проверяла пульс, глядя на бычью шею и тренированные бицепсы, лишь утвердилась в своем мнении. Если бы ее спросили, кто этот несчастный, она бы уверенно сказала: спортсмен. Да-да, именно профессиональный спортсмен, а не перекачанный в спортзале пижон. Только ведь спрашивали не ее, а этого надутого, самоуверенного осла.

Мысль о профессиональном спорте потянула за собой другую, о сегодняшней встрече, на которую Валерия безбожно опоздала. Надо же было позвонить! Какая же она дура, совсем забыла предупредить.

Валерия нашарила в кармане пальто смартфон и набрала знакомый номер. Послышались длинные гудки, потом включился автоответчик.

— Давид, прости меня, но случилось непредвиденное, я все расскажу, когда приеду. Надеюсь, меня здесь не сильно задержат. Извини еще раз, — на едином дыхании выпалила она.

Тем временем во двор въехала спецмашина, и два апатичных санитара в синих рабочих куртках принялись укладывать тело в мешок. С головы трупа свалилась бумажная корона и упала на землю.

К Валерии вновь подошла женщина из полиции.

— Вы пришли в себя? Можете подробно для протокола рассказать, что здесь обнаружили?

— Да, — кивнула Валерия. — Конечно. Только сначала позвоню.

Извинившись, она вновь набрала номер Давида. И вновь услышала длинные гудки и автоответчик.

Куда же он подевался? Они ведь договорились встретиться у него дома… Неожиданная тренировка? Да нет, как тренировка может быть неожиданной? Просто дуется и не берет трубку? Тоже вряд ли, это совсем на него не похоже…

Следователь нетерпеливо поглядывала на Валерию. Она с сожалением убрала телефон в карман и задумалась, с чего же начать.

…Ночное дежурство в больнице закончилось как обычно в восемь утра.

Валерия сменила врачебный халат и мягкие балетки на красивое платье и туфли, поправила прическу и достала косметику. Сегодня ей предстоял трудный разговор, и она хотела чувствовать себя уверенно. Поэтому и черное платье от Теда Бейкера, и новая стрижка, делавшая ее мягкие черты тверже, и «Ангел и демон» от Живанши. Если кто-то вам скажет, что женщине, решившей порвать с любовником, не нужна при этом поддержка в виде красивого платья, не слушайте его.

Зеркало отразило симпатичную молодую женщину с необычными волосами медного оттенка. Ее можно было бы назвать красивой, если бы не затаившаяся в глазах растерянность, да пухлые губы, придававшие лицу чуть детское и слегка обиженное выражение.

После зеркала Валерия направилась к окну. В больничном дворе, прямо у дверей приемного покоя стояли три «скорых» и суетились врачи. Она видела, как санитары бережно достали носилки, слишком большие для детского тельца, укрытого теплым одеялом. Машина быстро отъехала и ее место тут же заняла вторая «скорая». Опять суета, еще одни носилки, еще один бережно укрытый одеялом маленький пациент и еще одна трагедия.

Валерия прислушалась, не раздастся ли в коридоре быстрый топот, срывающийся на бег. Нет, было тихо. Больше всего ей сейчас хотелось, чтобы открылась дверь ординаторской, и запыхавшийся от быстрой ходьбы голос произнес «Валерия Александровна, как хорошо, что вы еще не ушли! Нам срочно нужна ваша помощь!». Но кроме детского смеха зв дыерью по-прежнему не слышалось ни единого звука.

Большая стрелка настенных часов успела отмотать половину круга, а Валерия так и стояла возле окна, не решаясь двинуться с места.

Ты же уже все решила для себя, так почему же ты медлишь? — спрашивала она себя и не находила ответа.

Из задумчивости ее вывела мелодия мобильника, на экране высветилась надпись «Давид». Валерия смотрела на эти пять букв и никак не могла решиться нажать на кнопку. Включился автоответчик, сообщавший ее голосом, что доктор Иваненко не может ответить на вызов, а вслед за ним раздался голос Давида. С сильным испанским акцентом он произнес: «Лера, я жду тебя. Очень. У меня есть много, чтобы сказать друг другу».

Опять он неправильно построил фразу, машинально отметила Валерия, наконец, оторвавшись от окна. Нужно ехать. Что-то в интонациях Давида сказало ей, что тянуть дальше с объяснением нельзя.

Дорога от больницы до дома Давида занимала чуть больше часа, и Валерия рассчитывала оказаться у него в начале одиннадцатого. В машине она еще раз попыталась прокрутить в голове возможный сценарий разговора. Ее доводы остались прежними, и главным из них была разница в возрасте — ей тридцать два, ему двадцать два.

«Мне все равно, я люблю тебя», — скажет он как обычно.

«Через десять лет я буду старухой», — возразит она.

«Я не позволю», — ответит он.

«У нас нет будущего, через год заканчивается твой контракт с местным клубом», — произнесет она.

«Я могу продлить его», — откликнется он.

«Ты давно перерос этот клуб, тебя наперебой зазывают „Реал“, „Атлетико“, „Барселона“», — заспорит она.

«Если ты не захочешь поехать со мной в Испанию, я останусь здесь, ты для меня важнее», — ответит он.

«Нет, я не хочу, чтобы из-за меня страдала твоя карьера», — вновь возразит она.

«Я люблю тебя и хочу быть с тобой, — скажет он. — И еще я люблю футбол. Я не хочу выбирать между вами».

Давид Алонсо был, что называется, золотым мальчиком испанского футбола. Он вырос в пригороде Севильи в небогатой семье. Отец — садовник, мать — медсестра, кроме Давида в семье подрастали еще трое детей — старший брат Рауль, да младшие сестренки-близняшки.

Уже в три года Давид с интересом наблюдал за игрой Рауля и его друзей на школьном футбольном поле — с вечно занятыми родителями малыш почти всегда оставался на попечении старшего брата. Через пару-тройку лет, несмотря на нежный возраст, Давид уже бегал вместе с братом по футбольному полю. Друзья Рауля охотно приняли малыша в команду — ну и что, что ему всего шесть, зато он может в одиночку обвести защитников и аккуратно положить мяч в «девятку». Удар у шестилетнего Давида был, что называется, поставленным — сильным и хитро подкрученным. И это притом, что с мальчуганом никто и никогда серьезно не занимался.

В школе Давид учился спустя рукава, при каждом удобном случае срываясь с уроков на стадион. А лучшим подарком на день рождения для него стал футбольный мяч, ибо за год предыдущий успевал превратиться в лохмотья.

В восемь лет отец привел Давида в детскую футбольную команду. А в двенадцать юный футболист стал объектом первой трансферной кампании в своей жизни — его купила «Севилья».

В «Севилье» мальчик провел пять лет, с каждым годом поднимаясь на одну ступеньку футбольной лестницы — от игрока юношеской команды до нападающего «номер один» основного состава.

Все прочили Давиду Алонсо блестящие перспективы в «Барселоне» или «Реале», и когда два года назад из этих клубов поступили предложения, то никто не сомневался в будущем футболиста. Для «красно-белых» настало время расстаться с талантливым спортсменом — он явно перерос уровень провинциальной «Севильи». Болельщики лишь гадали, кому из заклятых противников испанского футбола Давид отдаст предпочтение — «каталонцам» или «меренгам». И когда в гонку за нападающим внезапно включился никому неизвестный в Европе российский клуб, все только посмеялись: мало ли курьезов случается на трансферном рынке. Однако смех вскоре сменился недоумением, а потом и возмущением — Алонсо подписал трехлетний контракт с русскими.

Кто только не спрашивал Давида о его странном выборе, но футболист лишь загадочно улыбался. СМИ выдвинули версию о всесильной русской мафии, державшей в тисках яйца президента «Севильи». Эксперты судачили о том, сколько же миллионов русские заплатили игроку, что он поставил крест на собственной карьере. Обиженные испанские болельщики поговаривали, что фанатом Алонсо является сам Путин, но ответить на свой же вопрос, почему же тогда Давид прошел мимо «Зенита», не смогли. А самые отмороженные злоязычники, не сговариваясь, решили: Давид сбежал в Россию от женитьбы на забеременевшей «мисс Испания». Но как бы там ни было, все два года, что Алонсо играл в Российском чемпионате, он выглядел вполне довольным. Давая интервью, Давид утверждал, что игра в российском клубе — это весьма полезный для него опыт, а Россия — замечательная страна, в которой он чувствует себя как дома. Вопреки мрачным прогнозам спортивных обозревателей, игрок не только не потерялся на мировом футбольном небосклоне, наоборот, он даже прибавил в мастерстве. Так что сейчас, когда до конца контракта осталось чуть меньше года, предложения от ведущих европейских клубов не заставили себя ждать.

Обычно подобные разговоры, возникающие в последнее время между Давидом и Валерией, не заканчивались ничем.

«Ты просто трусиха, ты боишься, что через пару лет он тебя бросит, — по-отечески журил Валерию ее шеф, профессор Барахтер. — Ты боишься будущих страданий, которые еще не наступили, и, возможно, не наступят никогда. Или ты просто не любишь его».

«Выходи за него замуж, срочно рожай ребенка — давно пора, — советовала Валерии ее подруга Дина, гораздо более практичная, чем профессор, мать троих детей. — А если он потом сбежит, то и черт с ним»…

Конечно, ничего подобного Валерия не стала говорить следователю. Она начала свой рассказ с того момента, как задумалась за рулем автомобиля и не заметила, что под колеса ее машины бросилось нечто рыжее.

«Я даже не поняла, кот это или собака, заметила только рыжую масть и мелькнувший хвост», — оправдывалась Валерия.

Она нажала на тормоз, выкрутила руль, прижимаясь к обочине, и выскочила из машины. Животного нигде не было видно, крови тоже.

Но ведь оно было!

Валерия в замешательстве озиралась вокруг. Она находилась в центре Волжанска, в старом квартале. Ее окружали старинные невысокие здания, тесно прижавшиеся друг к другу. На фасаде слева переливалась огнями яркая вывеска популярного в городе ночного клуба, здание справа поделили между собой обувной магазин и турфирма. И вдруг в переулке между этими двумя домами промелькнула рыжая спинка. Валерия бросилась за ней следом.

— Я не поняла, зачем вы пошли за котом? — перебила ее следователь.

— Но как же… — растерялась Валерия. — А если животному нужна была помощь?

Женщина удивленно передернула плечами и попросила рассказывать дальше.

Собственно, это оказался даже не переулок, а просто проем между домами, который вел на задний двор клуба и заканчивался тупиком. Валерия добежала до его конца и остановилась перед глухой стеной с одинокой запертой дверью.

Она вновь растерянно оглянулась по сторонам.

Куда же подевался кот?

Ага! Вот он.

В глубине двора на крышке зеленого мусорного бака сидел огромный рыжий котяра и с ухмылкой смотрел на Валерию. Она подошла поближе и протянула к коту руку. Тот мявкнул, широко открыв пасть, выгнул спину и, легко спрыгнув, исчез за дверью подсобки. Он, похоже, был в полном порядке.

Рядом с дверью неровной стопкой громоздились пластиковые ящики. Пара переполненных мусорных баков распространяла зловоние, к которому примешивался запах застарелого пива и мочи.

Валерия осторожно переступила с ноги на ногу, под туфлями хрустнуло стекло, тонкий каблук провалился во что-то мягкое. И тут она заметила рядом с баками мужчину. Он сидел на земле, прислонившись спиной к стене. Ноги вытянуты вперед, руки безвольно сложены на коленях, голова склонилась на грудь. Вокруг его ног были набросаны увядшие цветы. Много цветов. Но больше всего Валерию поразила бумажная корона из «Бургеркинга» на его голове. Та самая, которую так любят надевать дети.

Валерия осторожно подошла к сидящему человеку.

Мужчина не двигался.

Молодой, лет двадцать пять. Белобрысая косая челка, длинный прямой нос, квадратная челюсть. Выражение лица спокойное, глаза прикрыты, но Валерия была уверена, что он мертв. Она приложила руку к его шее, пытаясь нащупать пульс. Холодная. Машинально обратила внимание, что парень одет совсем не по погоде — в джинсы и рубашку с расстегнутым воротом и засученными рукавами, открывавшую крепкую шею и мускулистые руки. Холодновато для конца ноября. «Ральф Лорен» — похожая рубашка есть у Давида. Модные дорогие ботинки на ногах. По привычке кинула профессиональный взгляд на вены и кожу. Чистая, загорелая, вены в порядке, только на сгибе левого локтя пара еле заметных точек от инъекций и небольшое характерное пятно. Похожий след на некоторое время остается у пациентов больницы после процедуры, разработанной профессором Барахтером.

— Спасибо, — поблагодарила Валерию следователь. — Сможете в ближайшие дни подойти подписать протокол? Конечно, лучше бы не затягивать, но в принципе торопиться некуда, раз криминала нет.

Валерия кивнула и побежала к своей машине.

III

Аккуратная белоснежная «Сессна» поджидала нас на взлетном поле, все пассажиры кроме меня и моего нового напарника уже находились на борту. Пилоты готовились к взлету, и Эрнандес, не тратя время даром, принялся знакомить меня с членами комиссии.

Первой я предстала пред строгие очи главы комиссии по расследованию катастрофы — важного и немногословного представителя МАК господина Франческо Гримани из Швейцарии, для обширного зада которого требовалось как минимум два стандартных места. Он милостиво кивнул мне и легко сжал мою руку. Улыбчивый судмедэксперт Рафаэль Демоль послал мне воздушный поцелуй и радостно заметил, что мой приход украсил салон самолета. Он уже добрался до запасов спиртного на борту и теперь поглощал их с завидной скоростью. Инженер Airbus Франсуа Гранже из Тулузы скользнул по мне безумным взглядом и вновь зарылся в свои схемы и чертежи. Его подчиненные удостоили меня лишь вялого кивка. В самолете не оказалось ни представителей «Британских авиалиний», ни Хитроу. По словам Эрнандеса, и те, и другие должны встретить нас в аэропорту острова Джерси.

Знакомясь с каждым из присутствующих, я вспоминала слова Ганича. В моей голове так и звучал его голос.

— Слушай, Уманская, ой простите, фройляйн Шнайдер. Слушай внимательно, понимай правильно и запоминай надолго, — как и всегда Ганич начал со своей любимой цитаты. — Гримани — типичный чиновник, держащийся за свое кресло. Но достаточно въедливый и неглупый. Карьерист до мозга костей. Если то, чем он занят, сможет продвинуть его в пищевой цепочке наверх, то он и сам будет землю рыть, и для остальных кнут припасет. В МАК работает давно, на хорошем счету. Не выносит, когда подчиненные ему противоречат и указывают на ошибки. В связях со спецслужбами не замечен. Аристократ из влиятельного венецианского рода. Женат, две взрослые дочери, трое внуков.

Судмедэксперт и инженер с точки зрения Ганича выглядели чуть интереснее. Демоль в свои сорок три имел законченный медицинский факультет университета Декарта и пятилетний опыт работы хирургом в больнице «Фернан Видаль», после чего переквалифицировался в патологоанатома. Его коньком было исследование тел, получивших повреждения при крушении транспортных средств. Он часто консультировал автомобильные компании, клиенты которых судились с производителем из-за порвавшегося ремня безопасности или неисправности рулевого управления. Принимал участие в расследовании авиапроисшествий — в основном крушений вертолетов и небольших частных самолетов. Но был в его практике и звездный час — расследование катастрофы над Средиземным морем, когда погибли все сто пятьдесят пассажиров Боинга-737. Труженик, но звезд с неба не хватает. Имеет проблемы с принятием решений, особенно в стрессовых ситуациях с дефицитом времени, именно поэтому и не смог работать в неотложке.

Биография тридцатидевятилетнего инженера почти точь-в-точь повторяла жизненные вехи судмедэксперта, с той лишь разницей, что он не резал трупы, а искал технические неисправности. Сначала технический вуз, затем несколько лет работы инженером в проектном отделе, после чего последовал перевод в отдел, занимающийся расследованием катастроф и происшествий, в которых подозрение падало на проектную недоработку или техническую неисправность самолета. В нашей комиссии Гранже числился старшим следователем-экспертом в технической области.

Оба не отличались тщеславием, не стремились к высоким постам и зарплатам, оба не желали взваливать ответственность на свои плечи ни в работе, ни в личной жизни. Наверное, поэтому личная жизнь у обоих и не сложилась. Демоль находился в перманентном поиске своей идеальной половинки, а Гранже тяжело переживал второй развод. И оба были под подозрением у Ганича как возможные сотрудники спецслужб. Ибо Демоль пару раз выступал судмедэкспертом при расследовании загадочных смертей агентов французской разведки, а Гранже приходился шурином сотруднику БНД[1].

Однако, насколько инженер и судмедэксперт имели схожие судьбы, настолько они различались внешне. Говорливый живчик, любитель вина и женщин Демоль выглядел типичным представителем южного средиземноморского типа — маленький, темноволосый и круглолицый. А высокий, бледный Гранже с вытянутой физиономией вечно недовольного жизнью брюзги больше походил на флегматичного северянина с Балтики, чем на коренного француза.

Безынтересным офисным планктоном Ганич окрестил представителей Хитроу, ожидающих нас в аэропорту Джерси. Зато гораздо любопытнее с его точки зрения выглядел пилот «Британских авиалиний» Эдвард Холланд, приглашенный в качестве эксперта. И если мне и предстояло столкнуться с агентом МИб — а в том, что это произойдет, наш гений нисколько не сомневался — то в этом плане пилот выглядел намного перспективнее остальных членов комиссии. Но знакомство с британцами было еще впереди.

Мы уселись на свободные места.

— Какие новости? — осведомился Эрнандес у Гримани.

— Уточнили время и более-менее локализовали место падения, — неторопливо произнес толстяк. — Только пятно от разлившегося топлива и мелкие обломки оказались совсем не в том месте, где их предполагали найти. Мы считали, что самолет потерпел крушение возле северо-западного побережья Гернси, именно туда и отправили спасателей, но они ничего не обнаружили. Ближе к вечеру обломки нашлись в четырех километрах от северного побережья Джерси.

— Течением отнесло?

— Возможно.

Гернси, Джерси… Еще несколько часов назад я даже не подозревала о существовании острова Гернси, что касается Джерси, то кроме названия память не выдала ничего. Впрочем, три с половиной часа, которые потребовались мне, чтобы добраться до Парижа, основательно расширили мой кругозор.

Итак, мой путь лежал на Нормандский архипелаг, в состав которого и входили оба упомянутых выше острова. На протяжении столетий Джерси — небольшой островок возле северного побережья Франции — оставался камнем преткновения между двумя враждующими державами с обоих берегов Ла-Манша, пока окончательно не прибился к Британии. От нее Джерси унаследовал правый руль и футы с милями, а от своего южного соседа получил названия городов и улиц, совершенно нечитаемых без знания французского языка.

Долгое время Джерси являлся передней линией обороны Британии от нападения с юга. О его «оборонном» статусе напоминали сохранившиеся до наших дней средневековые крепости, да россыпь башен мартело по берегам острова, в свое время защищавших Джерси от войск Наполеона. Вторая мировая застроила остров многочисленными бункерами и фортификационными сооружениями, изрыла толщи скал подземными туннелями.

Во все времена Джерси привлекал «джентльменов удачи». Поначалу это были обыкновенные пираты, на смену которым пришли банкиры и инвесторы, притянутые магическим словом «оффшор».

Сегодня, если верить Интернету, остров являлся излюбленным местом туристов. Яркие фотографии демонстрировали утопающие в зелени долины и укромные бухты, манили протянувшимися на многие мили песчаными пляжами, старинными замками, уютными отелями и морскими деликатесами. Однако все это великолепие снималось летом. И, думалось мне, вряд ли в конце ноября там будет столь же красиво и комфортно, как на этих снимках.

— Причины падения? — продолжал тем временем свои расспросы Эрнандес.

Гримани недовольно поджал губы:

— Очевидцы говорили о вспышке в небе, возможно, был взрыв.

— Теракт или неисправность?

— Воздержусь пока от чего-то определенного.

— Но какая-то версия все же у вас есть? — не отставал мой напарник.

Гримани опять недовольно поморщился.

— Какие могут быть версии? Я вам не гадалка. Вот прибудем на место, тогда и поговорим о версиях, — в сердцах буркнул он.

И чтобы смягчить впечатление о своей бестактности, добавил:

— Все очень и очень медленно. Даже на получение полного списка пассажиров и экипажа — казалось бы, что может быть проще, — потребовалось несколько часов. И что в результате они нам прислали? Только фамилии! В Аргентине все так медленно работают или только в аэропорту Эсейса? Бардак у вас там творится, сеньор Эрнандес.

А Гримани-то не так прост, подумалось мне. Загладить бестактность претензией — не у каждого получится. Впрочем, аргентинец оставил колкость без внимания.

— Что спасатели? Есть выжившие? — упорствовал он.

— Амиго, какие выжившие, о чем ты? — с удивление в голосе повернулся к нему Демоль. — Упасть с такой высоты в воду все равно, что грохнуться на бетонную плиту. И не думай.

Гримани расстелил на столике подробную карту Нормандских островов и вместе с Эрнандесом, голова к голове, склонился над ней. Мне удалось расслышать лишь отдельные фразы: «он не отклонялся с курса?», «что с погодными условиями?», «когда в последний раз самолет выходил на связь?», «насколько опытны пилоты?».

Я отвернулась к окну.

Самолет летел низко. Внизу раскинулась россыпь огней — желтых, оранжевых, голубых. Они собирались в большие яркие пятна, вытягивались в линии, закручивались в спирали, образовывали замысловатые световые кляксы. Только сверху можно было видеть, насколько плотно населена старушка-Европа. Затем внезапно наступил черный провал — мы летели над морем. Вскоре «Сессна» вздрогнула и пошла на снижение, а спустя совсем немного времени она уже лихо подпрыгивала по бетонному покрытию аэродрома. Еще пара минут, и самолетик затормозил, почти уткнувшись носом в стеклянные двери ярко освещенного невысокого здания терминала.

Стюард откинул трап, и я вышла на свежий воздух.

Беспроглядная темень и лютый холод — вот мои первые впечатления о «туристическом рае». Влажность в воздухе такая, что кажется, будто бы идет дождь. И хотя термометр на здании аэропорта показывал +9, по моим ощущениям было все -9. С моря дул холодный пронизывающий ветер, залезающий ледяными ладонями ко мне под меховой жилет. Пахло солью, водорослями, устрицами и еще чем-то неуловимым, свойственным только этому месту.

Как же холодно!

Я попыталась плотнее закутаться в свою чернобурку (все-таки эти жилеты — красивая, но совершенно бесполезная роскошь) и быстрым шагом двинулась к зданию.

Встречала нас целая делегация, возглавляемая маленьким, но очень важным человечком, оказавшимся начальником местного аэропорта, мистером Финчем. Раздувшись от собственной значимости (в кои-то веки на Джерси произошло нечто интересное!), он уже готовился попасть на страницы лондонских газет. Но в то же время было видно — он испытывал страх. Ведь в его спокойный, крошечный мирок ворвалось событие с большой буквы.

Рядом с Финчем переминались с ноги на ногу известные мне по фото одинаково неприметные эксперты из Хитроу — их фамилии заглушил порыв ветра — и незнакомые местные чиновники. Но намного больше меня заинтересовали оставшиеся члены комитета по встрече: щеголеватый и самоуверенный пилот «Британских авиалиний», «назначенный» Ганичем на роль Джеймса Бонда в нашем расследовании, и высокий усталый человек в теплой парке, о котором Ганич упомянуть забыл.

Холодный ветер быстро свернул приветственные речи, и мы всей гурьбой двинулись в дальний конец терминала — местные власти от щедрот там выделили комиссии конференц-зал. Проходя по безлюдным залам аэропорта, я удивлялась, куда подевались пассажиры — по пути нам встретилась лишь пара подростков, пытающихся «уболтать» автомат на бутылку пепси. Ясность внесло большое электронное табло: на все, и без того немногочисленные рейсы в расписании, оно отвечало одним словом — «canceled[2]».

— Может быть, вы хотите отдохнуть с дороги? — суетился начальник аэропорта, пока члены комиссии рассаживались за большим овальным столом конференц-зала. — Может, отложим на завтра?

— Давайте уже начнем, — устало кривясь, проворчал Гримани.

Стандартный офисный стул оказался мал для его обширного зада, и толстяк хотел поскорее завершить свои мучения.

Все, кроме мужчины в парке, выжидающе застыли своих местах, лишь его мощная фигура осталась подпирать стену возле двери. Тоже мне, рыцари круглого стола, — хмыкнула я про себя, разглядывая членов комиссии, сидящих плотным кружком.

Слово взял начальник аэропорта. Витиевато начав с того, как он рад видеть всех нас на Джерси, Финч перешел к трагическим обстоятельствам, которые, к его величайшему сожалению, помешают нам оценить по достоинству… Что именно — мы так и не узнали, ибо высокий незнакомец оторвался от стены и совсем непочтительно отстранил докладчика.

— Моя фамилия Рэналф, — просто сказал он. — Я руковожу спасателями, но в виду того, что спасать некого, завтра утром мы начнем работы по поднятию на поверхность тел и обломков.

— Почему не сейчас? — недовольно осведомился Гримани.

— Ночь, — коротко ответил спасатель. — Водолазы начнут работу с рассветом. Пока что нам удалось локализовать место падения и собрать с поверхности кое-какую мелочь. Утром должно подойти второе спасательное судно с оборудованием для подъема крупных обломков с глубины.

Рэналф подошел к висящей на стене карте и ткнул пальцем прямо в обколотый красными кнопками кружок.

— Вот в этом секторе находятся обломки, лежат на глубине около шестидесяти метров. Самолет при падении раскололся на две части, хвост находится западнее, вот здесь, а фюзеляж находится здесь, — и Рэналф с силой всадил в карту еще пару кнопок.

— Вы можете сказать, самолет распался в воздухе или от удара о воду? — подал голос Гранже.

— Обломки занимают большую площадь, так что, скорее всего, распался в воздухе. Достанем, пусть эксперты смотрят.

— Черные ящики обнаружены? — продолжал допытываться инженер.

— Пока нет.

— Так, что еще? — осведомился Гримани.

— Сводка погоды, — подал голос начальник аэропорта, доставая из папки лист бумаги.

— И что скажете?

В диалог вступил Холланд. Придвинув распечатку к себе, он быстро пробежал ее глазами.

— Я бы сказал, что метеоусловия упрекнуть не в чем, — пожал плечами пилот. — Ветер небольшой. На эшелоне вообще не должен быть заметен.

— Переговоры с диспетчером? — спросил Гримани.

— Все в норме. Отказов техники или иных проблем не было, — быстро ответил начальник аэропорта.

— Данные о предполетной подготовке аэропорт Эсейса предоставил?

— Нет, насколько я знаю, — не сразу ответил Финч.

— Ну как так можно работать! — Гримани плаксиво взмахнул руками.

И тут все заговорили разом, шумя и перекрикивая друг друга. И сколько я не напрягала слух, пытаясь разобраться в сказанном, поняла лишь то, что пока никто ничего не знает.

— Я бы хотел посмотреть списки пассажиров и экипажа, — вдруг подал голос Эрнандес. — Они-то точно поступили.

Начальник аэропорта протянул лист бумаги.

— Тридцать пять пассажиров и пять человек экипажа, — сказал он.

Аргентинец вцепился в лист обеими руками. Я придвинулась к нему и быстро пробежала текст глазами. Никакого Эстебана Мударры там, конечно же, не было. Но никто и не обещал, что будет легко.

Эрнандес с разочарованием на лице уже готовился отложить список, но потом вдруг опять придвинул его к себе. Он буквально пожирал глазами листок, но мне все эти Эсекели Феррейры и Бернабе Маджиолы не говорили ничего.

— Интернет под боком? — вдруг тихо спросил Эрнандес.

— Да, — ответила я, вытаскивая смартфон.

— Ну-ка поищи мне Серхио Руджери.

— Это кто-то известный? — осведомилась я, пытаясь совладать с кнопками. И тут же с удивлением ответила себе:

— Игрок сборной Аргентины, клуб «Монументаль», Аргентина.

— Габриэль Вальдес?

— Игрок сборной Аргентины, клуб «Монументаль», Аргентина. Играет под именем Габриэль.

— Фелипе Сантос?

— Настоящее имя Гато, игрока сборной Бразилии, клуб «Монументаль», Аргентина.

— Посмотри остальных пассажиров, — тихо велел мне Эрнандес.

От волнения он даже на «ты» перешел, от чего меня категорически предостерегал.

Через несколько минут перед нами лежал список из двадцати двух футболистов. Шестнадцать из них играли в «Монументале», остальные шестеро в других командах Аргентины, Бразилии, Уругвая и Чили. Среди пассажиров также значились тренер «Монументаля» и четыре персонажа, идентифицированные нами как руководство клуба и обслуживающий персонал команды.

— Итак, двадцать два футболиста, — задумчиво проворчал Эрнандес. — Но что они собирались делать в Лондоне?

Я быстро просмотрела оставшихся пассажиров. Из них Интернет мог сообщить только о троих, к футболу все трое отношения не имели. Двое являлись членами совета директоров крупной транснациональной корпорации, людьми непубличными, но все же какие-никакие данные о них просочились в сеть, третий же был видным аргентинским юристом. Ну что ж, отправлю список Ганичу, это по его части.

— Монументаль, Монументаль… — тем временем удивленно бормотал Эрнандес. — Всегда был весьма посредственным клубом. За каким дьяволом их понесло в Лондон в самолете Мударры?

Пока мы с Эрнандесом занимались списком, совещание успело поставить точку. Глава комиссии со страдальческим видом отбыл в персональном автомобиле с водителем, местные разъехались самостоятельно, а остальных микроавтобус отвез в отель Pomme D'or в Сент-Хелиере — столице и единственном населенном пункте Джерси, более-менее напоминающем город. Отель я сразу же окрестила «Помидором».

Едва переступив порог «Помидора», Демоль предложил выпить за знакомство. Эрнандес и троица из Хитроу горячо поддержали эту идею. Гримани, окатив выпивох недовольным взглядом, предупредил, что завтра не потерпит никаких опозданий, и отправился спать. Рэндалф тоже отказался, сославшись на завтрашнее погружение.

Выходить на холод не хотелось никому, поэтому компания оккупировала отельный бар.

— Надеюсь, вы не откажете нам? — подошел ко мне улыбающийся судмедэксперт.

— Почему бы и нет, — решилась я после некоторого раздумья.

Все равно придется выстраивать отношения с коллегами, так почему бы не начать прямо сейчас?

Мы сдвинули два стола и заказали местный эль и бутылку скотча. После первой пинты скованная поначалу атмосфера разрядилась, а когда подошла к концу вторая, все уже были лучшими друзьями. Да, именно так. Друзья и коллеги до той поры, пока не нашелся портфель Мударры. Это потом мы будем готовы перегрызть горло друг другу, выполняя задание государств, пославших нас сюда. Сейчас же Демоль обнимался со всеми британцами поочередно, Эрнандес рассказывал пошлые анекдоты, и даже анемичный, словно вампир, Гранже немного порозовел и игриво мне подмигивал.

К этому времени персонал гостиницы уже кидал в нашу сторону косые взгляды. Нам стало обидно. Демоль попытался поговорить по душам с барменом, но тот вызвал охрану отеля.

— Где же ваше хваленое джерсийское радушие?! — кричал порядком надравшийся судмедэксперт.

Но и на этот раз его не поняли и пригрозили вызвать полицию. Демоль обиделся окончательно.

— Вот вам! — орал он, отвешивая неприличные жесты в сторону барной стойки.

В знак протеста компания дала зарок больше никогда не пить в этом негостеприимном баре и нацелилась на продолжение веселья в ближайшем к отелю пабе. К этому времени холод уже никого не пугал.

Ничего интересного про катастрофу за все время попойки я не узнала, а слушать дальше старые байки и мужское бахвальство, равно как и выходить на холод мне не хотелось. Тем более что давно пора отчитаться шефу.

Попрощавшись с загулявшими коллегами, я направилась к лестнице. Ковровые дорожки приглушали мои шаги, и уже свернув в коридор, ведущий к моему новому жилищу, я резко затормозила. Из приоткрытой двери одного из номеров выглядывала необъятная корма господина Гримани, который по всем моим прикидкам должен был досматривать десятый сон. Медленно пятясь задом в коридор, он непрестанно кланялся и бормотал «да, сэр», «будет сделано, сэр», «всенепременно, сэр». Оставалось только каблуками прищелкнуть от усердия, но толстяк был в домашних тапочках.

Дверь захлопнулась, и Гримани с явным облегчением на лице привалился к стене. Несколько минут он растирал левую часть груди, а затем, пошатываясь, двинулся по коридору к себе, так и не заметив меня.

Интересно, кто же напугал нашего грозного начальника?

Я сделала пару шагов назад и неслышно спустилась в лобби, где заказала мартини и чашку чая. Чай я неспешно выпила, хотя класть в заварочный чайник пакетик — это моветон, тем более для острова с давними британскими традициями. Спустя полчаса я решила, что времени прошло достаточно, и отправилась обратно наверх. По пути мне вспомнилась дама с лисой из «Семнадцати мгновений весны». Я хмыкнула, расстегнула пару верхних пуговиц на блузке и сняла свой меховой жилет. Чернобурку я держала так, чтобы она, подпрыгивая, волочилась за мной по ступеням, другая моя рука была занята бокалом с мартини. В таком виде я и предстала перед интересующей меня дверью.

— Хави, открой это я, — я осторожно поскреблась в дверь, из которой полчаса назад вышел Гримани.

В номере было тихо. Я постучала громче.

— Сеньор Эрнандес, не заставляйте даму стоять под дверью!

Тихо. Я сильно пнула дверь ногой.

— Хавьер! Открой немедленно!

Наконец за дверью послышались шаги, щелкнул замок, и передо мной предстала настороженная физиономия нашего летного эксперта.

— А где Хавьер? — глупо спросила я, изображая барышню, хлебнувшую лишнего.

Холланд окинул меня сложным взглядом, затем подозрение в его глазах цвета векового льда сменилось пониманием, и он усмехнулся:

— Вы перепутали, милая леди, господин Эрнандес в другом номере.

Я прикрыла глаза и выпустила свой жилет.

— Давайте-ка, я провожу вас, — сказал он, забирая у меня из рук бокал.

Кто же ты такой на самом деле? — думала я, безвольно повиснув на локте британца.

IV

Валерия ехала так быстро, как только могла. В машине она еще раз попыталась связаться с Давидом. Увы, опять безуспешно. Наверное, вызвали в клуб, решила она. Ну что ж, она может и пождать, ключи от квартиры у нее есть.

По дороге Валерия думала о мертвом парне. Он никак не выходил у нее из головы. От чего же он умер? Что бы там не говорил судмедэксперт, это не передозировка. Видела она мертвых наркоманов — ничего похожего. Конечно, сейчас много всякой дряни появилось, но весь врачебный опыт Валерии вкупе с интуицией противился скороспелому заключению эксперта.

Вскоре старые извилистые улицы центра города сменились просторными проспектами спальных окраин. Чуть позже обычные городские высотки уступили место небольшому элитному микрорайону с ухоженными новостройками, частными спортивными клубами и дорогими торговыми центрами. Здесь и обитал Давид.

Валерия затормозила возле новенькой многоэтажки с огромными застекленными террасами, выскочила из машины и бросилась к подъезду, который почему-то оказался незапертым. Скоростной лифт поднял ее на нужный этаж. Уже нашаривая в сумочке ключи, она шагнула в холл…

Но почему квартира Давида открыта? Почему в холле незнакомые люди? Почему соседка Давида — в обычное время нагловатая и самоуверенная девица — пугливо жмется к своим дверям?

— Что вообще происходит? — с этими словами Валерия перешагнула порог дома своего друга.

— Стоп! — решительно остановил ее усталый человек в помятом костюме. — Вы кто такая?

За его спиной Валерия с удивлением заметила незнакомых людей, бесцеремонно вышагивающих по жилищу Давида, потом ее взгляд зацепился за знакомую коренастую фигуру судмедэксперта. Только теперь он был одет по всем правилам криминалистики — в бахилах и голубом одноразовом комбинезоне.

— Давид?.. Что здесь произошло? Что?..

Валерия не заметила, как вцепилась в руку стоявшего рядом мужчины.

Большинство людей в ее положении немедленно бросились бы внутрь квартиры, но она принадлежала к тем немногочисленным трусишкам, которые застывают на месте от ужаса. Вот и сейчас она замерла от страха, почти перестав дышать.

— Пойдемте со мной.

Мужчина осторожно повлек ее в недра квартиры. Усадив Валерию в кресло в кабинете Давида, он примостился на краешке письменного стола и впился в нее острым взглядом.

— Следственный комитет, майор Николаев, — представился «мятый костюм». — Вы были знакомы с Давидом Алонсо?

— Да, но что случилось?

Валерия чувствовала себя полностью потерянной.

— Он мертв.

Следователь оказался столь же бестактным, сколь и лаконичным.

— Но… Как?.. Почему?..

Глупый вопрос героини женских сериалов вырвался сам собой, еще до того как Валерия успела осознать его. Но майор, похоже, привык иметь дело с обескураженными тяжелым известием женщинами, поэтому спокойно ответил:

— Мы пока не знаем, что произошло. Пожалуйста, назовите себя.

— Валерия Иваненко.

— Как вы вошли в дом?

Валерия положила на стол связку ключей, которую все еще сжимала в руке.

— У меня есть ключи, но подъезд был открыт.

— В каких отношениях вы были с Давидом Алонсо?

— В деловых, дружеских, близких, интимных…

— Именно в таком порядке?

— Что?

— Ладно, неважно. Давно?

— Что давно?

— Давно вы знакомы?

Валерия никак не могла сосредоточиться на вопросах следователя. Сознание словно бы раздвоилось. Одна половина — рациональная — воспринимала слова и была готова ответить, но другая, эмоциональная, превратила ее в растерянную и испуганную дуреху.

Следователь был вынужден повторить свой вопрос.

— Два года.

…Они познакомились два года назад в центре профессора Барахтера. Нет, не в детской больнице, а в медико-спортивном центре.

Все знают профессора как руководителя детского онкологического центра при больнице Святой Марии, создателя уникальной методики, излечивающей практически все формы онкологии. Считается, что Барахтер долгие годы посвятил созданию лекарства от рака. Журналисты сочинили массу сентиментальных историй о том, как будучи еще студентом медицинского вуза, Барахтер видел невыносимые страдания онкологических больных и понимал, что современные средства борьбы с раком, такие как хирургия, радиологический метод и медикаментозная терапия не способны победить болезнь. Именно тогда он и дал себе слово найти чудо-лекарство. Все свои силы, весь свой талант будущий профессор направил на создание новой методики. И спустя годы упорных исследований, наконец, достиг успеха. Уже первые результаты были ошеломляющими — 94 % излечившихся. Мировое признание, предложения от ведущих медицинских центров, Нобелевская премия в самой ближайшей перспективе, но… Профессор от всего отказался, мотивируя тем, что методика нуждается в доработке и проверке временем.

Все это происходило восемь лет назад, и с тех пор ситуация не сдвинулась ни на йоту. Методика так и осталась экспериментальной и кроме больницы Святой Марии в Волжанске — небольшом провинциальном городке Центральной России, который даже в свои лучшие годы так и не смог прорваться в города-миллионники — больше нигде не применялась. Но больница Волжанска не могла принять всех желающих, она и так была переполнена. Несчастные родители осаждали слезливыми петициями всевозможные инстанции, натыкаясь на недвусмысленные отказы, сводящиеся к одному: профессор все еще не готов пустить метод в большое плавание. Однако лишь единицы знали истинное положение вещей — дело было вовсе не в доработке, а в футболистах, ибо помимо больницы Святой Марии Барахтер руководил еще и частным медико-спортивным центром. И Валерия была в числе этих немногих посвященных.

Немногочисленные журналисты, случайно пронюхавшие об этом центре, писали о том, как спустя некоторое время после создания методики профессор обнаружил интересный побочный эффект — метод оказывал благоприятное влияние на спортсменов, в частности, футболистов. Увеличивал выносливость, помогал быстрее восстановиться после матча, да и вообще показывал поистине фантастические результаты. Игроки, побывавшие в руках Барахтера, были меньше подвержены травмам, легче переносили боль, стали психологически устойчивее, были больше нацелены на успех. Создавалось впечатление, что футболисты не только становились быстрее, сильнее, выносливее, но даже умнее — лучше видели рисунок игры, лучше взаимодействовали друг с другом. И еще один интересный момент: чем моложе были футболисты, к которым применялась разработанная Барахтером методика, тем значительнее оказывались их результаты и дольше карьера.

Однако, как это часто случается в жизни, в реальности все было наоборот, и красивая сказка, сочиненная представителями древнейшей профессии, существовала лишь на бумаге. Ну, разве что Барахтер действительно создал уникальную методику. Только разрабатывал он ее исключительно для повышения индивидуальных характеристик профессиональных футболистов, а онкологические больные появились уже потом, в качестве подопытного материала для апробирования методики, когда совершенно случайно обнаружилось, что с помощью исследований профессора можно лечить и рак. Безнадежно больные дети и их несчастные родители, цепляющиеся за любую соломинку, — попробуйте найти лучших кандидатов для испытания чего-то нового.

И кому, как не Валерии знать об этом. Ведь она с профессором уже семь лет. Почти столько же, сколько сам Барахтер работал в больнице Волжанска.

Что-то особенное углядел профессор девять лет назад в обычной выпускнице медвуза. Были студенты умнее и талантливее Валерии, были и более работоспособные, и более мотивированные, но Барахтер выбрал именно ее.

Сначала она писала диплом под руководством профессора, затем проходила у него интернатуру, а потом вдруг, вместо того чтобы принять приглашение стать в клинику, Валерия выбрала наркологический центр. Но два года работы среди наркоманов настолько измучили молодого врача, что повторное приглашение она приняла тотчас и с большой радостью. А вскоре для Валерии нашлось местечко и в только что открывшемся частном и полусекретном медико-спортивном центре. В этом центре Валерия и познакомилась с Давидом.

Молодой улыбчивый двадцатилетний игрок появился в центре Барахтера два года назад.

«Восходящая звезда испанского футбола», — именно так охарактеризовал Давида профессор и с обычным для себя самомнением добавил: «А через пару лет я сделаю из него величайшего игрока мира». Да, скромность никогда не являлась его отличительной чертой…

Но, конечно, всего этого Валерия не стала рассказывать следователю, ограничившись лишь скупым «два года».

— Алонсо ждал вас сегодня?

— Да, вчера по телефону мы договорились о встрече.

— А сегодня вы связывались с ним?

— Н-нет… Но он оставил мне сообщение где-то в половине девятого…

— Что он сказал? Какой у него был голос? — резко перебил ее следователь.

— Обычный, я ничего не заметила.

— Ладно. Продолжайте.

— Затем я пыталась несколько раз связаться с ним, но безуспешно. Дело в том, что я должна была приехать в начале одиннадцатого, но так уж вышло, что я опоздала.

— Почему? — живо спросил следователь.

— Видите ли… — замялась Валерия.

Как в двух словах можно рассказать об утреннем происшествии? Да и кто поверит? Помощь неожиданно подоспела, откуда не ждали: в кабинет заглянул судмедэксперт.

— Мы закончили, — бросил он следователю, показавшись в дверях кабинет, и тут же удивленно воззрился на Валерию: — Оппаньки!..

Затем, время от времени кидая на Валерию косые взгляды, толстяк поведал следователю об утреннем инциденте.

— Да, трудное у вас выдалось утро, — дежурно посетовал Николаев. — Простите, но я вынужден задать еще несколько вопросов. У Давида были неприятности в последнее время? Кто-нибудь мог желать ему смерти? Ему угрожали?

Ответить на все эти вопросы Валерии было несложно:

— Нет, нет и нет.

— Его что-нибудь беспокоило?

И на этот вопрос ответ был столь же категоричным.

— Как у него складывались отношения в команде?

— Я не сильно интересовалась его карьерой и не вникала в его профессиональную жизнь, — пожала плечами Валерия.

— Но все же, какие-то мельком оброненные слова, какие-то упоминания… Наверняка, у вас хотя бы интуитивно должно было сложиться определенное впечатление. Никогда не поверю, что женщина не почувствует состояние любимого мужчины, — не сдавался следователь.

— Все было в порядке.

— А со здоровьем?

Если раньше Валерия старалась быть вежливой и отвечать откровенно — все понятно, человек работает, пытается докопаться до причины случившегося, и не его вина, что при этом ему приходится быть бесцеремонным, но последний вопрос вывел ее из себя.

— Вы сами-то как думаете? — вспылила она. — Если бы у Давида были проблемы со здоровьем, то кто бы стал держать его в команде и тем более приглашать в сборную?

— Ну, мало ли что, я не знаю…

— А если не знаете, то нечего глупости городить! — с возмущением отрезала она. — Подробнейшие медосмотры дважды в год во время пауз в чемпионате — этого мало? Был бы хоть малейший намек на проблемы — обязательно обнаружили бы!

Следователь едва заметно пожал плечами, словно говоря: всякое может быть, и продолжил расспросы.

— Вы не в курсе, он ждал кого-нибудь кроме вас?

— Вряд ли, — ответила Валерия, немного успокоившись. — Мы собирались серьезно поговорить о наших взаимоотношениях, третий тут был бы лишним.

— С кем из его близких я могу пообщаться в ближайшее время?

— Родственники Давида живут в Испании, где-то в пригороде Севильи. Близких друзей в команде у него нет. Приятели, да, были. Можете поговорить с Морисом, Павлом, Андреем…

— Морис Лебёф, Павел Янишевский? — уточнил он.

— Да… Но если уж зашел вопрос о друге, то Давид всегда говорил, что его самый близкий друг — это Диего Салинас, они вместе учились в спортивной школе, вместе начинали в «Севилье». Сейчас он, кажется, в Англии в «Арсенале».

Вопросам следователя не было конца. Валерия понимала, что происходит. Пользуясь ее состоянием, Николаев пытается вытащить из нее как можно больше информации, ибо сейчас, будучи растерянной и подавленной, она не способна контролировать себя. Потом, когда пройдет шок, она не скажет и половины того, что сможет наговорить сегодня. Одно слово — профессионал. Циничный и бездушный.

— Господин Алонсо был ведь богатым человеком? — продолжал допытываться следователь. — Дома хранились какие-нибудь ценности? Крупные суммы денег?

— Нет, — подумав, ответила Валерия. — Насколько я знаю, все свои средства Давид хранит в банке. Давид всегда расплачивался картой, даже за мелкие покупки. Ценности… Телевизор — это ценность? Часы «Улисс Нардин» — ценность? Картина на стене, подаренная Олегом Целковым, — ценность?

— Простите, но я вынужден задать еще один вопрос. Не хочу показаться вам бесчувственным грубияном, но… скажите… э-э-э… Сексуальная ориентация господина Алонсо никогда не вызывала у вас вопросов?

— Я не понимаю, — устало произнесла Валерия. — У меня сейчас нет ни желания, ни сил разгадывать загадки и пытаться понять, к чему вы клоните. Говорите прямо.

Следователь встал с кресла и подошел к двери.

— Криминалисты закончили? — крикнул он.

— Да, — ответил ему голос из гостиной.

— Пойдемте, — поманил он Валерию. — Только предупреждаю, зрелище не для слабонервных.

Они вошли в гостиную, обустроенную Давидом под домашний кинотеатр. Огромный плазменный экран у стены, мягкий угловой диван с высокими профессиональными стереоколонками по бокам. Давид, одетый в белый полупрозрачный пеньюар, сидел в самом центре дивана. Это был тот самый пеньюар, который он подарил Валерии, и в котором она так ему нравилась. Накинутая на голову перелина полностью скрывала его лицо. Полы пеньюара внизу разошлись, открывая голые, поросшие темными волосами ноги.

Зачем он его надел? Глупость какая-то…

На коленях Давид держал раскрытый журнал. Казалось, смерть застала его в момент чтения. Темно-красные зерна разломанного граната на небольшом низеньком столике перед ним довершали эту странную картину, придавая ей трагический, кровавый подтекст.

Откуда в доме взялись гранаты? Давид не любил их и никогда не покупал…

Следователь осторожно дотронулся до плеча Валерии.

— Теперь попрошу вас пройти по квартире и посмотреть, не пропало ли что из вещей.

Валерия обвела взглядом гостиную — вроде бы все на месте. Однако, какая-то деталь выбивалась из привычной картины, казалось неправильной. Валерия покрутилась по сторонам, несколько раз обошла комнату и с досадой направилась к двери — она так и не поняла, где скрывалась ошибка.

В спальне на тумбочке на своем обычном месте лежали часы Давида. Ноутбук, айфон — все было на месте. Одежда привычно висела на вешалках и лежала на своих полках. Валерия зашла в кабинет, открыла ящик стола — медали Давида тоже на месте. Опять вернулась в гостиную, ненадолго задержалась возле золотой статуэтки — подарка арабского шейха, не один год мечтающего заполучить Давида в свой клуб.

А это что?..

— Ну, как?

Вопрос майора застал ее врасплох. Валерия машинально сунула удививший ее предмет в карман пальто и протянула Николаеву маленькую коробочку, обтянутую кожей ярко-красного цвета с золотистым вензелем на крышке.

— Вроде ничего не пропало, а кое-что даже появилось, — печально заметила она.

Следователь осторожно приоткрыл коробочку. Ярко сверкнул бриллиант, ему деликатно вторила платина — на алом шелке лежало кольцо, удивительно красивое и изящное, как умеют делать только итальянские ювелиры.

Валерия смотрела на это роскошное кольцо, и чувствовала, как сжимается сердце, а на глаза наворачиваются слезы. Даже тертый-перетертый, повидавший всякое в жизни следователь почувствовал себя неловко. Неуклюже переминаясь с ноги на ногу, он не знал, что сказать. Казалось, кольцо жжет ему ладонь, но он так и держал его в руках, словно не зная, что с ним делать.

Валерия вдруг сообразила, что до сих пор не задала мучивший ее вопрос:

— Скажите, как вы узнали о смерти Давида? Кто вас вызвал?

Следователь обрадовался возможности завершить неловкую паузу. Он закрыл коробочку и поставил ее обратно.

— В котором часу вас ждал господин Алонсо? Где-то в десять — половине одиннадцатого? Вчера вечером он заказал букет цветов на утро. Сегодня в девять часов утра курьер созвонился с ним и подъехал… э-э… — следователь сверился со своими записями, — где-то в девять сорок — девять сорок пять. На вызов домофона никто не ответил, но подъезд оказался не заперт. Поднявшись на нужный этаж, курьер обнаружил, что дверь в квартиру клиента приоткрыта. Примерно в это же время открытую дверь обнаружила и соседка Алонсо, собиравшаяся по своим делам в город. Затем они вместе позвонили в полицию.

Следователь помолчал, затем добавил:

— Можете на него посмотреть. Букет, я имею в виду. Скорее всего, цветы, как и кольцо, предназначались вам, но отдать их я не имею права.

Валерия прошла на кухню. Щуплый молодой человек, почти подросток, жался к обеденному столу. Худое треугольное личико, жидкие волосы, забранные сзади в крысиный хвостик. И острые, внимательные глазенки, поглядывавшие на нее из-за огромной копны белых роз. На столе кроме букета стояла любимая кружка Давида со смешной надписью, подаренная ему в прошлом году болельщиками. Парень хоть и сидел сиротинушкой, но испуганным не выглядел. Валерия перехватила его взгляд, мельком брошенный на нее, ни страха, ни любопытства в нем не было.

Валерия потянулась к цветам и, сама не понимая зачем, вытащила одну розу. Никитин, уже было дернувшийся к ней, отступил назад.

— Георгий, — крикнул он в недра огромной квартиры. — Отвези девушку домой.

— Спасибо, я сама, — поблагодарила Валерия.

— Вам сейчас не стоит садиться за руль.

Что-то человеческое впервые проклюнуло сквозь закаменевший фасад майора.

— Нет, я лучше сама.

Ну как им объяснить, что сейчас ей хочется как можно скорее остаться одной!

Лицо следователя утратило участливость и сделалось непроницаемым, как в начале разговора.

— Как угодно, — коротко сказал он. — Скорее всего, мы с вами скоро встретимся. И еще. Если соберетесь покинуть город, обязательно предупредите.

V

Я стояла, вцепившись обеими руками в поручень. Впрочем, стояла — это, пожалуй, не совсем верное слово, ноги мои подкашивались и разъезжались по скользкой палубе. Судно качало так, что мой желудок в любую минуту готовился вывернуться наизнанку. Я ошалело покрутила головой, поймав как сочувствующие, так и насмешливые мужские взгляды.

Ну что ж, тебе удалось выглядеть полной блондинкой в их глазах, можешь гордиться собой, мысленно поздравила я себя.

Очередная волна подцепила суденышко и грубо скинула вниз. Меня вновь обдало солеными брызгами, и я еще сильнее вцепилась в поручень. Поэтому прозвучавший за моей спиной мужской голос выглядел полной издевкой:

— Спокойное сегодня море, даже заявленных трех баллов не видно. Два, не больше.

— Твоя правда! — согласился другой. — Не зря Рэналф так рано своих ребят вывел, работы на глубине пока разрешены. После обеда волнение наверняка усилится.

И уже обращаясь ко мне, заметил:

— Милая девушка, может, вы лучше в рубку пройдете? Там тепло. Давайте я вам помогу.

Сильная мужская рука легко подхватила меня за локоть.

В рубке помимо капитана, лихо крутившего штурвал, дремал закутанный с головой в отороченную енотом парку человек. Вздрогнув от порыва студеного воздуха, ворвавшегося вслед за мной, он поднял голову, и я узнала одного из представителей Хитроу. Как там его? Джеймс?.. Джон?.. Дональд?..

Разве можно отправлять в одно место трех похожих, словно братья, людей, да еще с такими именами?!

Джеймс-Джон-Дональд приоткрыл один глаз из-под своего енота и удивленно пробормотал:

— Какой же гад твой шеф, девочка, если отправил тебя сюда. Сам, небось, в отеле в тепле сидит.

И, покачав головой, добавил:

— Впрочем, мой шеф тоже гад.

Гад или не гад Эрнандес, я не знала. Зато знала точно, что сейчас он отнюдь не сидит в тепле. В эти минуты аргентинец, как и я, изображал из себя опытного морского волка. Только не на маленьком утлом суденышке, швыряемом каждой двухбалльной волной, а на солидном многофункциональном спасательном судне, для которого два балла ровным счетом ничего не значат. Там занимались серьезной работой — пытаясь достать со дна крупные обломки, мы же собирали мусор, плавающий на поверхности.

Я уселась напротив Джона или Джеймса или Дональда. Он вновь задремал, уронив голову на грудь, а я от нечего делать принялась обдумывать утренний разговор с Ганичем.

— Привет, Уманская, я обязан тебе бессонной ночью, но было интересно. Слушай внимательно, понимай правильно и запоминай надолго, — как всегда наш гений начал разговор со своей любимой цитаты. — Итак, для начала пять человек, которых ты вчера не смогла идентифицировать. Двое не заслуживают нашего внимания, и мы их пока опустим, это наемники-телохранители, хотя и очень высокого ранга. Еще двое — это герцог Албемарл и баронет Хезилридж. Не слышала о таких? Немудрено. Эти имена не треплют СМИ, они не мелькают в Интернете, не имеют порядкового номера в «Форбс», не значатся в правлении ни одной транснациональной корпорации. Но, тем не менее, занимая скромные должности советников банков и корпораций, эти двое остаются одними из самых влиятельных людей мира.

— Мировая закулиса? — задала я вопрос.

— Нет, не думаю. Чуток пониже, уровень нашего кремлевского Серого Кардинала. Ну и, наконец, пятый — некто Хулио Гонсалес. Личность вымышленная, аргентинские коллеги пробили данные. Так что по остаточному принципу этот сеньор Гонсалес и есть твой клиент. Не хотел, жучара, палить свою поездку, но от нас так просто не скроешься.

— А что говорят данные с камер аэропорта Буэнос-Айреса?

— Просили передать, что похож, — хихикнул Ганич.

— Это все? — спросила я.

— В общем-то, да, — Леонид замялся, но сразу же поправил себя. — Непосредственно по делу все, но тут такие любопытные тараканы полезли, что я не удержался и копнул глубже.

Когда Ганич копает глубже, это всегда интересно.

— Выкладывай.

— Уманская, ты как к футболу относишься?

— Я? Никак. Не играю, не хожу на стадион, не встречаюсь с футболистами.

— Тогда придется начинать от Адама, — вздохнул гений. — Футбол — это такая игра, когда надо забить мяч в ворота соперника ногами или любой частью тела, только не руками. Футболистов на поле двадцать два, по одиннадцать от каждой команды. В команде есть вратарь, этот тот парень, что стоит в воротах. Каждый из полевых игроков — тех, что бегают по полю, — также имеет свое амплуа, правда, не настолько ярко выраженное, как у вратаря. Это защитники — обычно два центральных и два крайних, полузащитники — центральный, опорный, два крайних, нападающие…

— Все это я и в Википедии могла прочесть, — фыркнула я. — Давай дальше.

— Я тут посмотрел летевших на рейсе футболистов. Двадцать два человека, ровно на два состава. Шестнадцать человек из «Монументаля» — считай, костяк команды, шесть из других команд, можно сказать, для точечного усиления. Чтобы тебе было понятнее — на места более слабых игроков «Монументаля» были взяты сильные игроки из других команд. И не просто сильные игроки, а настоящие звезды! Все вместе двадцать два футболиста образуют два полноценных состава. Причем, для игры по системе 4-1-4-1. Именно так последний год играет «Монументаль».

— Разве так можно? — удивилась я. — Брать игроков из других команд? Что это за турнир такой?

— Нет, конечно же, нельзя. Но вряд ли футболисты летели на официальный турнир, тем более, что никаких игр с участием «Монументаля» в ближайшие дни в Англии не намечается. Я проверил. Когда планируется какая-то игра, пусть даже товарищеская или иная встреча вне официальных турниров, как, например, недавний благотворительный Матч мира, проводимый Ватиканом, то всегда можно найти информацию о ней. Здесь же ничего подобного.

— А с чего ты взял, что они летели играть в футбол? Может, они в рекламе сниматься собирались. Или просто решили все вместе попить чайку на Пикадилли, — хмыкнула я.

— Может, — согласился Ганич. — Может, и чайку, только я все же склоняюсь к мысли, что они собирались играть в футбол. Я тут пару-тройку часов поиграл в футбольный менеджер, так даже тупая программа согласна со мной — на этом рейсе летели лучшие футболисты Южной Америки в оптимальном составе под руководством одного из лучших тренеров мира. Если бы, к примеру, мне велели собрать команду мечты и дали полную свободу, вернее, ограничили бы Южной Америкой, то я бы все сделал точно так же: взял нынешний «Монументаль» и точечно усилил его. Так что теперь мне безумно интересно, что это за несостоявшийся матч и кто предполагался в соперники.

Ганич перевел дух и взлохматил и без того растрепанную копну волос.

— А еще мне безумно интересно, каким боком здесь оказались английские аристократы и твой аргентинский жучара, — добавил он. — Это не те люди, которые «вписались» в чужой чартер в последнюю минуту. И не те, которые согласились бы «подбросить» до Лондона футболистов. Я вот думаю, а не связана ли букмекерская контора Мударры с этим непонятным матчем?

— Тогда было бы неплохо разузнать, что это за матч, — заметила я.

— Работаю над этим, но результатов пока нет, — вздохнул гений.

— Кстати, на кого оформлен чартер и чей это самолет?

— На некий инвестиционный фонд, который входит в тот же холдинг, что и компания-владелец «Монументаля». А холдинг, в свою очередь, входит в ТНК, которой принадлежат банки и фирмы, где в поте лица трудятся советниками герцог Албемарл и баронет Хезилридж и та парочка директоров, которую ты идентифицировала еще вчера. Туда же ведут ниточки и от холдинга Мударры.

Ганич замолчал.

— У тебя все? — спросила я.

— В принципе все.

Однако его протяжные интонации сказали обратное. Далеко не все. Да и сам гений скривился, словно раздумывая, посвятить ли меня в сокровенные тайны или обойдусь. Затем нехотя добавил:

— С этим «Монументалем» что-то не чисто. Я тут кое-где порылся на его счет…

Когда Ганич говорит «порылся», то это означает, что он вломился туда, куда его ни за что бы не пустили, и основательно там пошуровал.

— Все предыдущие года своего существования «Монументаль» был весьма и весьма посредственным клубом, плетущимся в хвосте «Примеры», — начал Леонид. — Ни денег, ни спонсоров, ни именитых игроков. Но в последние два года ситуация изменилась коренным образом. Словно «Монументаль» вытащил счастливый билет или нашел волшебную лампу с джинном. Два года назад клуб покупает некая вновь созданная компания. Название тебе ничего не скажет. Это ширма, за которой скрываются очень и очень солидные люди. Кончик этой веревочки ведет в Лондон-сити, как раз к той ТНК, о которой мы говорили ранее. Первым делом новые хозяева строят базу, стадион, нанимают высококвалифицированный персонал, в том числе создают целый научный институт из медиков, аналитиков, психологов, программистов…

— А последние зачем? — перебила я.

— Ну ты даешь, Уманская! Для оптимального подбора игроков, определения тактики, анализа противника, ведения предсезонной подготовки. Да для всего! Сейчас без компьютерной симуляции никуда, даже в футболе. Есть такая компьютерная игра «FIFA», когда ты можешь купить команду и посмотреть, что у тебя получится. В жизни делают также, только на более серьезном уровне.

— Понятно, давай дальше.

— Во-вторых, они берут тренера с большой буквы, который умеет строить сильные команды, команды-победители, знает толк в управлении игроками и очень силен в плане психологии. К тому же он великолепный тактик и верит в научные методы. При нем игроки стали не только выкладываться на поле по полной программе, они начали жечь. За тренером потянулись хорошие игроки. Нет, не просто хорошие, а выдающиеся! Можно сказать, что руководство клуба сняло все сливки в Южной Америки, пройдясь частым гребнем по местным чемпионатам. Но и это еще не все. Здесь есть интересный нюанс, который заставляет задуматься о том, какова была истинная цель проекта под названием «Монументаль».

— Но… Разве это не очевидно?

— Нет, потому что это отнюдь не получение прибыли. Сейчас поймешь, о чем я. Современный футбол во многом сродни шоу-бизнесу — зрелищность, громкие имена, толпы зрителей, огромные деньги, вкладываемые в него, и еще большие, извлекаемые оттуда. Именно поэтому солидные футбольные клубы как, например, «Реал», «Барселона» или «Челси» предпочитают покупать именитых игроков. Это как Сергей Лазарев всегда будет предпочтительнее неизвестного Васи Пупкина, даже если этот Вася поет лучше. Поэтому клубы зачастую покупают игрока пусть и худшего со спортивной точки зрения, но зато раскрученного, фотогеничного, с имиджем и какой-нибудь запоминающейся фишкой. Как Криштиану Роналду, например. Ведь говно, а не футболист, прости меня за грубое слово. «Барселона» с Месси — это исключение из правил, когда берется никому не известный, маленький, невзрачный, пусть и гениальный игрок. И «Монументаль» пошел по пути исключений, одних только исключений. Клуб подбирал игроков исключительно по спортивному принципу, жертвуя всем остальным.

— Но, может, у них просто нет денег на раскрученных игроков? Тот же Роналду не всем по карману.

— Не-е-ет, — ухмыльнулся Ганич. — Деньги у них есть. И много. Заплатили же они отступные за Руджери, когда «Арсенал» не захотел его продавать. Совершенно конские, безумные отступные. Просто им нужен был в качестве левого вингера именно Руджери и никто другой. Игроков, в одиночку закрывающих всю бровку и успевающих отрабатывать в обороне, не так уж и мало, но Руджери лучше всех вписывался в тренерскую схему «Монументаля». Или возьмем трансфер Гато. За сумму, в которую этот игрок обошелся «Монументалю», можно было взять более опытного, более раскрученного, более фотогеничного Херарда Пике. Но они взяли Гато, потому что им нужен был Гато.

— И что это означает?

— А то, что некто за год сколотил воистину непобедимую команду. И теперь эта команда лежит на дне моря. Я не верю в такие случайности.

— Любопытно. Ты молодец, — похвалила я Ганича. — Копай дальше…

От размышлений меня отвлек порыв холодного ветра и голос капитана.

— Мы возвращаемся, — сказал он. — Нашли первое тело. Наверху приказали немедленно отвезти его на берег, не дожидаясь конца дня.

Я вышла на палубу. Соленый ветер вновь обжег мне лицо. Крепко держась руками за все то, за что можно было ухватиться, я подобралась к распростертому на палубе телу. Морская вода и рыбы уже начали свою разрушительную работу, но и в таком виде мне было понятно: это не мой клиент — слишком молод. Скорее всего, кто-нибудь из футболистов или обслуживающего персонала. Кожа на кистях рук и стопах набухла и побелела. На груди виднелись сильные повреждения и ожоги, на одной ноге в нескольких местах была перебита кость и нога болталась перекрученной кровавой тряпкой, удерживаемая лишь кусками кожи и обрывками одежды.

Труп уже начали упаковывать в мешок, а я все смотрела на тело. Что-то не отпускало меня, какая-то шероховатость, какая-то неправильность колючей занозой засела в голове, но я так и не поняла, в чем было дело. Я не могу похвастаться, что видела много трупов за свою карьеру, но этот определенно заставил насторожиться мою интуицию. Я украдкой достала смартфон и быстро сделала фото.

На берегу тело отправили в морг, прямо в обтянутые хирургическими перчатками руки мучившегося похмельем Рафаэля Демоля, а меня вместе с Джоном-Джеймсом-Дональдом и собранным мусором отправили в аэропорт.

Власти острова расщедрились и освободили большой авиационный ангар для найденных обломков и вещей пассажиров. Часть ангара была застелена полиэтиленом, на который и предполагалось выкладывать вещи. Несколько сдвинутых столов у стены предназначались для документов и ценностей. Пока что ангар был абсолютно пуст, если не считать скучающего в одиночестве Эдварда Холланда. Наш эксперт в темно-синей форме пилота «Британских авиалиний», заложив руки за спину, внимательно изучал подробную карту Нормандских островов на стене ангара.

Что он здесь забыл? Неужели мешки разбирать пришел?

Привезенные нами вещи должны были лечь в основу расследования по идентификации личностей погибших. И мне вместе с Эрнандесом предстояло возглавить этот процесс. Вернее, пока что мне одной, потому что мой партнер все еще бороздил Атлантический океан.

Наши помощники из местной полиции и французской военной базы вывалили принесенные мешки и коробки на пол и взялись за дело. Здесь были журналы и пакеты, куски поролона и обломки пластика, сумки, обрывки одежды, одинокий кроссовок и прочая мелочь, не принятая морем и исторгнутая им на поверхность. Многие вещи были тронуты огнем, особенно пострадала бумага. Некоторые чемоданы выглядели так, будто бы их кромсали когтями черти, но в то же время другие вещи находились в безупречном состоянии.

Я смотрела на груду предметов, и думала о том, как много бессловесные вещи могут рассказать о своих хозяевах. Проводя месяцы, а то и годы, рядом со своим владельцем, вещи перенимают характер и особенности человека, впитывают его чувства и впечатления. Очеловечиваются, одним словом. Вот, например, дорожная сумка. Она побывала вместе со своим хозяином во многих городах и странах, видела его уставшим и измотанным, и сама чувствовала себя потрепанной и старой. Радовалась вместе с ним, жаждала, как и он, новых впечатлений, и при этом лоснилась и сияла как новая. Каждый такой предмет — это память о человеке. И не важно, что это — сумка, одинокий кроссовок или книга. Я подошла поближе и подняла сумку…

Нет, это не тот случай. Как и кроссовок. Вещи оказались абсолютно новыми. У сумки наплечный ремень до сих пор был скреплен скотчем с логотипом фабрики, а с кроссовка даже не сняли фирменные наклейки. Я бросила их обратно.

На отдельный стол полицейские отложили стопку паспортов в полиэтиленовом пакете. Это были документы футболистов.

— Почему они в пакете? — удивилась я.

Мне ответили, что в таком виде их нашли. Будто бы специально кто-то собрал их вместе. Странно, конечно, но, может, у спортсменов так принято?

Холланд тем времен закончил изучать карту и подошел ко мне. Пилот лучился обаянием.

— Как вы себя чувствуете, Анна?

— Спасибо, все в порядке, — улыбнулась я. — Извините меня за вчерашнее, мне очень неловко, обычно я так не напиваюсь в первый рабочий день.

— Никаких проблем.

— Еще раз простите, — расшаркалась я до противности к самой себе.

Холланд кивнул и принялся разглядывать найденные вещи. Поднял с пола и полистал книгу, повертел в руках бейсболку и не спеша направился к столу, где мои помощники уже разложили документы и всякую мелочь. Мне хорошо было видно его лицо. Взгляд англичанина рассеянно блуждал по поверхности стола, но вдруг пилот резко изменился в лице. Вальяжность сменилась сосредоточенностью, сложные чувства исказили его правильные черты.

Осторожно, будто бы собираясь прикоснуться к ядовитой змее, он протянул руку и взял со стола небольшую коробочку. По крайней мере, издалека эта вещь выглядела как коробочка. Так же осторожно раскрыл ее и надолго застыл, не в силах оторвать взгляд от содержимого.

Что же он там увидел, если так испугался? Или мне только показалось, что он испугался? Кто знает, какие воспоминания пришли к нему в этот момент, какие демоны возникли из небытия…

Нет, не показалось. Интуиция и на этот раз не подвела меня.

Рука Холланда, уже было тянувшаяся к карману, застыла на месте. Ну еще бы — ведь я с грохотом уронила тяжелый пластиковый контейнер на пол.

Англичанин вздрогнул, положил предмет обратно и, не прощаясь, быстрым шагом вышел из ангара.

Я едва дождалась его ухода. Опрометью ринувшись к столу, я нашла эту вещицу и осторожно взяла в руки.

Нет, это была не коробочка, а скорее маленькая изящная шкатулка тонкой работы и удивительной красоты, закрывающаяся на хитроумную защелку. В шкатулке находилась колода Таро. Вернее, не полная колода, а лишь несколько карт, все с очень красивыми, по настоящему завораживающими миниатюрами. Чувствовалось, что к ним приложил руку великий мастер. От рисунков невозможно было оторвать взгляд, их хотелось рассматривать снова и снова, подмечая мелкие детали и восхищаясь изяществом линий и талантом их создателя. Но только не сейчас. Сейчас на это у меня не было времени. Сделав усилие над собой, я закрыла шкатулку. А вместе с захлопнувшейся крышкой ко мне вернулась и способность рассуждать трезво.

А ведь она совсем сухая и без малейших признаков, что провела сутки в море, — сказала мне моя вернувшаяся наблюдательность.

Тогда как она попала в коробки с вещдоками? — спросила логика.

И почему она так напугала нашего эксперта? — вступила в диалог интуиция.

Ша! — оборвала я всех троих. — Потом разберемся.

Я опустила шкатулку в карман.

Конечно, не хорошо красть вещдоки. Но я не крала, а просто позаимствовала на время.

К вечеру все настолько вымотались, что решили перенести совещание на утро. Сил у членов комиссии осталось разве что на поход в паб. Отправились все, кроме куда-то запропастившегося Эрнандеса и сильно утомившегося за день Гримани. И чем это наш толстяк занимался весь день, что так устал? Ни в море, ни в аэропорту его не видели…

На этот раз даже Рэндалф с Холландом решили составить нам компанию, чему я была несказанно рада. Первый вызывал во мне любопытство как мужчина. Какая девушка останется равнодушной к суровому обаянию морского волка? А ко второму постепенно просыпался профессиональный интерес. Поглядывая на пилота, я уже не сказала бы, что днем его что-то испугало. Разве что сейчас он казался чуть менее самоуверенным и чуть более угрюмым, чем вчера. Иначе выглядел и Демоль. Наш судмедэксперт порядком подрастерял свою природную веселость и пребывал в задумчивом, если не плохом настроении.

Мы уселись за стол и заказали бутылку скотча. Все настолько продрогли за день, что вопрос о холодном пиве не поднимался. Я попросила сделать мне глинтвейн и попыталась закутаться в свой меховой жилет. Пора, наверное, заканчивать с этим «гламуром» и переходить на теплую куртку. Думаю, я уже всем доказала свою «блондинистость».

Ко мне подсел Рэналф. Черт, как же его зовут?.. Такое интересное имя… А, вспомнила, Киран! От спасателя пахло морем, соляркой и тем едва уловимым духом Джерси, который я ощутила в первый вечер на острове.

— Как вам сегодняшний выход в море? — спросил Рэналф. Он был серьезен, хотя глаза его улыбались.

— Нормально, — ответила я. — Не могу похвастаться, что мне это понравилось, и я превратилась в морского волка, но я не жалуюсь. Если надо, повторю без проблем.

Он одобрительно кивнул.

Спиртное уже начало действовать, люди за столом мало-помалу взбодрились. Как и вчера, разговоры постепенно перетекали от обсуждения сегодняшних событий к старым байкам. Рэналф рассказывал о старинном кладе золотых и серебряных монет почти в тонну весом, найденном на Джерси несколько лет назад. Джеймс и Джон из Хитроу внимали ему, открыв рот, Дональд же куда-то запропастился. Или это были Джон и Дональд, а запропастился Джеймс? Не знаю. Слишком уж они похожи. Спасатель говорил увлеченно — даже Гранже заслушался, перестав копаться в своих схемах, отложив планшет. Но я слушала в пол уха, исподтишка наблюдая за Холландом и Рафаэлем Демолем. Да, похоже, обоих явно что-то если не тяготит, то заботит уж точно.

Я уже почти придумала, как начать разговор с Демолем, Холланда я решила пока не трогать, но тут в паб ввалился Эрнандес. Выглядел он изрядно помятым и уставшим. Небритые щеки ввалились, редкие мокрые волосы прилипли ко лбу, на парке засохли соляные разводы от морской воды.

Быстро найдя глазами судмедэксперта, аргентинец устремился прямо к нему. Наклонившись к самому уху Демоля, Эрнандес что-то быстро проговорил и отошел к барной стойке. Через некоторое время к стойке понуро поплелся француз. А следом за ним направилась и я. Не могла же я остаться в стороне, когда затевалось нечто интересное.

— Что показало вскрытие? — спрашивал Эрнандес, наливая французу виски.

— Э-э-э, амиго… — тянул Демоль. — Я еще не подготовил отчет. Надо многое проверить… Провести дополнительные исследования, анализы…

Я заняла свободный стул рядом со своим напарником.

— Меня не интересует отчет, — твердо произнес Эрнандес. На меня он не обратил никакого внимания. — Ты заметил что-нибудь необычное?

— Трудно сказать, амиго, — замялся Демоль, косясь в мою сторону. — Я не уверен…

— При ней можно. Говори, даже если не уверен. Давай, давай, не тяни.

С этими словами Эрнандес пододвинул французу наполненный стакан.

И Демоль, поощряемый виски и беззастенчиво подгоняемый аргентинцем, сломался и начал рассказывать.

…Когда Демоль появился в городском морге Сент-Хелиера, местный патологоанатом уже приступил к вскрытию. Ничто в его действиях не заставило парижского судмедэксперта усомниться в профессионализме нормандца, и француз на правах гостя решил какое-то время не вмешиваться.

Патологоанатом начал с внешнего осмотра тела. Кожа и одежда несчастного пассажира сильно обгорели, на теле виднелись многочисленные химические ожоги. В основном они были заметны на спине, поэтому патологоанатом решил, что ожоги возникли из-за разлитого в воде топлива и получены уже после смерти. Рафаэль с ним согласился: ему не раз приходилось видеть, как топливо разъедает спины плавающих на поверхности тел. Зато ожоги на груди и руках были совершенно другого типа. И хотя нормандец не обратил на это внимания, Демоль из профессиональной вежливости не собирался указывать тому на ошибку. Он решил исследовать их позже, самостоятельно.

— Что за ожоги? О чем они говорят? — нетерпеливо перебил француза Эрнандес.

Демоль поморщился.

— Делать какие-либо выводы несколько преждевременно, одного тела для этого явно недостаточно, — раздраженно буркнул он и принялся рассказывать дальше.

Патологоанатом сделал длинный разрез и приступил к осмотру внутренних органов. У пострадавшего обнаружилась массивная внутренняя травма — именно так эта кровавая каша из обломков костей и поврежденных тканей называется официально. Сломанные ребра, проткнутое легкое, поврежденная печень — все типичные моменты при ударе о воду были налицо.

Как утверждает статистика, в авиакатастрофах после сильного удара о поверхность воды у 99 % жертв бывают сломаны ребра, у 88 % порваны легкие, а у 73 % происходит разрыв аорты. Разрыв аорты имелся и у товарища, лежащего на столе морга. И именно с этим разрывом и была связана первая странность. Аорта — самый большой кровеносный сосуд, который отвечает за циркуляцию крови. После разрыва сердце еще некоторое время продолжает биться и выплевывает кровь в тело, пусть и пару секунд всего. Но и этой пары секунд вполне хватает, чтобы вызвать обильное внутреннее кровотечение. В данном случае такового не наблюдалось. Менее опытный патологоанатом оставил бы эту несуразность без внимания, но Демолю, посвятившему расследованиям авиакатастроф последние семь лет своей профессиональной жизни, она сразу же бросилась в глаза.

Кроме того, когда в самолете происходит взрыв или пожар, то воздух обжигает и наполняется токсичным дымом, исходящим от горящей обшивки самолета. У пассажиров при этом обязательно обнаруживаются сильные повреждения легких. Пожар в самолете был, на это указывали ожоги на груди и руках, а также поднятые из воды обгорелые предметы. Тогда почему у трупа нет характерных повреждений легких?

Были и другие нюансы, выглядевшие не совсем типично для данной катастрофы…

Демоль замолчал.

— И какие выводы? — не отставал от него Эрнандес.

— Какие? Да никаких! Вот когда придут результаты анализов, когда будут найдены остальные тела, тогда и можно будет говорить о выводах. Амиго, здесь нет и не может быть единой общепринятой картины. Падение о воду с такой высоты плюс травмы, полученные от разрушения самолета, могут давать очень широкий разброс. Я буду выглядеть полным идиотом, если начну делать «выводы» на основании того, что мне что-то не понравилось или показалось!

Эрнандес схватил Демоля за плечи и развернул к себе.

— А если я скажу тебе, что этого человека не было на борту самолета? — прошипел он патологоанатому прямо в лицо. — После этого ты тоже скажешь, что тебе что-то показалось?

Я слушала, затаив дыхание. Демоль побледнел и попытался вырваться из цепких пальцев аргентинца, но это ему не удалось.

— Куда ты клонишь?

— Я никуда не клоню, я хочу знать, кого мы выловили, как он попал в океан и от чего умер. Так что не будь идиотом.

— Да отпустите же меня, наконец! — плаксиво взвыл Демоль.

Эрнандес разжал пальцы.

— Я не знаю, что вы хотите от меня услышать. Сейчас я не могу ответить ни на один вопрос. Да, этот человек мог умереть вследствие падения самолета. Но он мог умереть и от других причин, и не обязательно вчера утром. Сутки в море — очень большой срок, чтобы стереть следы… Поэтому я и говорю, что нужны дополнительные исследования… Спектральный анализ, гистология глубоких тканей бронхов, легких, почек. Ты это хотел услышать, амиго?

Эрнандес молча развернулся и направился к выходу. Демоль проводил его тяжелым взглядом, затем потянулся к бутылке и налил себе второй стакан.

Ему же плохо будет утром, — с жалостью глядя на пьянеющего прямо на глазах судмедэксперта, думала я. Вот и верь всяким досье. Эрнандес, значившийся в досье выпивохой, трезв как огурчик, а трезвенник на бумаге Рафаэль Демоль напивается в стельку второй день подряд.

Я вышла из паба. Моего партнера уже и след простыл. Да и какой он партнер, если ведет свою игру. Поеживаясь от холода, я застегнула до верха свой жилет и двинулась в отель докладывать шефу о прожитом дне.

VI

Валерия совершенно не помнила, как добралась до своей квартиры.

Она дома?!

Валерия сообразила об этом лишь тогда, когда обнаружила себя сидящей в пальто на диване. Она машинально разделась, согрела чайник и заварила чай, о котором тут же забыла. Голода она не испытывала, хотя с самого раннего утра ничего не ела. Она вообще не испытывала никаких чувств. Единственное, чего ей сейчас хотелось, — чтобы сегодняшнего утра попросту не было. Но ведь так не бывает… Нельзя повернуть время вспять, нельзя стереть, вычеркнуть из реальности то, что уже произошло. Зато можно попытаться все забыть, пусть и на время. Свернуться калачиком, словно маленький испуганный зверек, и постараться выбросить из головы смерть Давида. Позже она все обдумает и поплачет. Много позже, не сейчас. Сейчас ее глаза были сухи, а она сама отказывалась принять эту боль.

Женщина достала из шкафчика блистер с таблетками. Положила одну в рот. Затем, немного подумав, добавила вторую.

Она редко принимала снотворное, лишь в самые горькие дни, когда уходил кто-то из ее маленьких пациентов. Это всегда было тяжело, особенно ночью, когда она в десятый… Да что там в десятый, в сотый раз перебирала в памяти свои решения и искала, где поступила неправильно. А утром, чувствуя себя измученной и полностью опустошенной, опять шла на работу.

Глядя на ее изнуренный вид и черные круги под глазами, профессор выговаривал ей:

— Так нельзя, ты изведешь себя. Научись абстрагироваться от смерти.

— Но как?

— Не знаю. У каждого свой метод. А пока не научишься — вот.

И профессор написал название легкого успокоительного со снотворным эффектом.

В последние годы Валерия уже почти не прибегала к помощи лекарства — научилась сдерживать свои чувства, да и смерти в больнице практически сошли на нет, но таблетки держала на всякий черный случай. Вот он и пришел…

Разбудили Валерию громкие крики снаружи, перемежаемые оглушительными руладами автомобильной сигнализации.

— Если немедленно не прекратишь, вызову полицию! — ревел мужской голос за окном.

Сосед-пенсионер. Бывший оперный певец, его зычный бас ни с кем не перепутаешь.

Вскоре к соседским крикам добавились глухие удары, звон битого стекла и невнятные женские вопли. Опять взвыла сигнализация. Ее вопль отдавался тупой болью в затылке. Несколько минут Валерии понадобились на то, чтобы понять — надрывается ее «Форд».

Валерия с трудом спустила ноги с постели — все-таки две таблетки снотворного сделали свое дело — и с удивлением воззрилась на свои голые ступни. Надо же — она даже переоделась в пижаму. Она нашарила на полу тапочки, тяжело поднялась, опираясь на спинку кровати, накинула поверх пижамы пальто и вышла во двор. Порыв холодного ночного ветра тут же заставил ее поднять воротник пальто.

На машину Валерии обрушилась еще пара камней. «Форд» качнулся и словно живое существо издал жалобный вопль, взывая к своей хозяйке.

Длинноногое, тощее лохматое создание в песцовой шубе, еле удерживаясь на подламывающихся каблуках, выковыривало камни из японского садика, любовно обустроенного пенсионеркой из соседнего коттеджа, и с пьяными воплями швыряло в автомобиль Валерии. Машина жалобно сотрясалась.

С криками «это тебе, гадина» беснующаяся девица метнула очередной булыжник. Боковое стекло «Форда» рассыпалось мелким крошевом. Вновь завопила сигнализация.

— Вызвать полицию? — азартно спросил подоспевший с бейсбольной битой бывший певец. Он был в теплом велюровом халате и шлепках на босу ногу, но выглядел при этом очень воинственно.

— Нет. Я сама разберусь, — ответила Валерия.

Поеживаясь от холода, она подошла к девице.

— Не подходи ко мне! — завизжала та, сжав камень в руках.

— Светлана, ну зачем ты так? — устало проговорила Валерия. — Ночь же, люди спят, они-то в чем виноваты?

— Это ты виновата! Ты! — вдруг зарыдала девица, впав в истерику. — Ты никогда не любила его!

Она выронила камень себе под ноги и опустилась на асфальт, обхватив голову руками. И вдруг заскулила как раненый зверек, спрятав голову в коленях. Ночной фонарь выхватил из темноты рваные колготки и испачканную землей шубу.

— Нужна помощь? — опять подал голос сосед.

— Мы сами разберемся, — покачала головой Валерия.

— Ты опять ей все простишь? — возмутился пенсионер. — Она же уже не первый раз!

Да, не первый. Год назад, когда Давид окончательно порвал отношения с длинноногой моделью по имени Светлана, та, справедливо рассудив, что просто так супермоделей не бросают, ринулась на поиски разлучницы. Каково же было ее удивление, когда она увидела обыкновенную «врачиху», к тому же старше Давида на десять лет.

Когда ее удивление прошло, Светлана решила, что столь же скоро пройдет и блажь Давида, и уже через неделю, самое долгое месяц, предатель приползет к ней на коленях. Она гордо удалилась и принялась ждать. Но прошел, месяц, второй, третий… Давид, с которым Светлана время от времени встречалась в клубах, выглядел счастливым и даже попытался по старой памяти устроить ее судьбу — познакомить с каким-то недоумком из своей команды. Этого простить она уже не смогла. Но устроенный ею грандиозный скандал лишь отдалил Давида. Он перестал с ней разговаривать, даже занес ее номер телефона в «черный список». Тогда она решила поговорить с «докторшей». По-своему, по-женски. Светлана подкараулила Валерию вечером после работы на больничной стоянке. Но оттаскать за волосы соперницу получилось — на помощь «врачихе» подоспели родители больных детей и охрана.

Все следующие месяцы Светлана наблюдала за отношениями пары что называется «из кустов», на расстоянии. В последние недели перед смертью Давид казался задумчивым, даже телевизионные комментаторы отметили, что куда-то пропала его знаменитая задорная улыбка. Поначалу Светлана обрадовалась — значит, не все гладко у голубков. И если Давид бросит свою «старушку», то куда ему идти за утешением как не к ней? Но иллюзии быстро развеялись, ибо действительность оказалось совсем иной. По словам Мориса, приятеля Давида, это Давид опасался, что Валерия его оставит, и сильно страдал от этого. Оставить не оставила, но до смерти довела. Стерва.

— Идите спать, — сказал Валерия соседу.

Вышло немного грубовато, но сейчас ей было не до сантиментов.

Пенсионер с сомнением оглядел заливающуюся пьяными слезами девицу, но покорно отправился в дом. На полпути оглянулся и крикнул:

— Вэл, если тебе понадобится машина, можешь взять моего «жука». Все равно без дела стоит.

Валерия кивнула соседу и с сомнением посмотрела на гордость гламурных журналов, раскачивающуюся на холодном асфальте. Что же с ней делать? И хотя ее «ауди» с открытыми настежь дверями была припаркована тут же, но не пускать же ее за руль в таком состоянии.

Валерия вернулась в дом, вызвала такси и вновь вышла во двор.

Стало еще холоднее. Валерия запахнула пальто и опустила руки в карманы. Ладонь коснулась гладкого и чуть скользкого на ощупь прямоугольника. Что это? Визитка?

Она с удивлением достала кусок глянцевого картона. В тусклом свете ночных фонарей она смутно различила изображение. Вроде женщина в длинном платье, на обороте вообще что-то непонятное…

Приехавшее такси отвлекло женщину от рисунка. Она помогла водителю уложить на заднее сидение впавшую в апатию супермодель — буйная стадия сменилась полным безразличием и упадком сил, назвала адрес и пошла к себе.

Дома Валерия положила карту на кухонный стол — да, это оказалась именно карта, только не банковская, как вначале она подумала, — и заварила себе крепкий чай. Она не спешила брать карту в руки, оставила ее посередине стола и долго смотрела на кусок картона.

Странный завораживающий рисунок, выполненный двумя цветами, белым и пурпурным, вызывал тревожные и манящие чувства одновременно, вроде гравюр Эшера. Восьмерка в виде тянущихся в бесконечность лестниц… Хотя нет, скорее это был знак бесконечности, который причудливо извивался порождая причудливые оптические иллюзии — переходы из двумерного в трехмерное пространство, пурпурного в белое, одних замысловатых символов в другие.

Она перевернула карту. И буйство красок сразу заиграло на белой столешнице. На обороте карты — хотя, скорее, оборотной стороной как раз являлась та, двухцветная, — была изображена сидящая женщина в ниспадающей до пола белой одежде. Ее лицо прикрывала вуаль, на коленях лежал старинный манускрипт. За спиной женщины виднелась пара колон, черная справа и белая слева, между которыми росли деревья с крупными багровыми плодами. Внизу карты стояла римская цифра «два».

Валерия с изумлением смотрела на рисунок. Она никак не могла определить ни эпоху, к которой он относился, ни стиль и технику изображения. Ничего подобного прежде ей не доводилось видеть. В равной степени его можно было отнести к самым древним изображениям, вроде рисунков на стенах Египетских храмов, и самым современным, выполненным в модном нынче стиле на стыке гиперреализма с анахронизмом. Но в тоже время она чувствовала, что неправа.

Этот удивительный рисунок будил фантазию и рождал мысли о реальности изображенного мира. И когда эти мысли полностью овладели Валерией, воображение начало раскручивать пространство, достраивать нарисованный мир, создавать новые детали и сочинять его историю. Мир, которого не было и никогда не будет в реальности. Который существует только в мыслях его творца. И чем дольше она смотрела на этот рисунок, тем больший мир пробуждался к жизни. Она вздохнула и в изнеможении откинулась на спинку стула.

Но откуда этот необычный рисунок в доме Давида? Конечно, эта карта могла не иметь никакого отношения к трагедии, но сам факт появления такого странного предмета в доме Давида в день его смерти заставлял пристальнее приглядеться к ней.

Валерия включила ноутбук и набрала в поисковике «карта» и «II». Уже в одной из первых ссылок она обнаружила описание старших арканов Таро и, в частности, Второго аркана, который назывался «Верховная жрица». Щелчок мыши и на экране возникла череда карт. Да, та же сидящая женщина со свитком на коленях, но насколько проще, примитивнее были эти рисунки!

А при чем здесь вообще Таро? Это же вроде карты для гадания… Или нет?..

Валерия открыла первую ссылку и начала читать.

«Карты Таро — колода из 78 карт, в наши дни используется преимущественно для гадания.

С происхождением карт Таро связано множество легенд. Но, как полагает большинство современных исследователей, карты Таро появились в Италии в начале XV столетия. Дошедшие до нас колоды тех времен представляют собой роскошные карты ручной работы, выполненные для аристократии.

Карты типичной колоды Таро делятся на две большие группы.

Старшие арканы — 22 карты. Каждая из этих карт имеет свой оригинальный рисунок и уникальное название. Порядок следования карт и наименования в различных вариантах колоды Таро могут несколько отличаться.

Младшие арканы — 56 карт. Младшие арканы состоят из четырех мастей — Посохов, Мечей, Кубков и Пентаклей, по 14 карт в каждой масти. Каждая масть содержит Туза, Двойку, Тройку и так далее до Десятки, за которой идут „придворные“ карты — Паж (Валет), Рыцарь (Всадник), Королева, Король. Положение Туза в ряду младших арканов определяется лишь принятым соглашением, он может стоять как в начале последовательности (то есть считаться, по сути, Единицей соответствующей масти), так и после Короля (то есть считаться старшей из фигурных карт). В современных гадальных практиках, использующих колоду Таро, чаще применяется первый вариант.

В соответствии с эзотерическими представлениями в картах Таро присутствует герметическая, гностическая или каббалистическая символика.

В зависимости от использованной стилистики различные знаменитые колоды получили следующие имена.

Египетское Таро — колода в стиле Древнего Египта.

Марсельское Таро — колода в стиле Франции XVII века.

Таро Висконти — Сфорца — самая старая из известных колод, создана в XV веке, называется по имени заказчиков. Изображения старших арканов выполнены в стиле итальянского Ренессанса.

Таро Райдер — Уэйт — колода нарисована в начале XX века, самая популярная иконография, оставившая множество клонов. Названа по фамилиям первого издателя Уильяма Райдера и автора дизайна Артура Уэйта. Художница — Памела Колман-Смит. В этой колоде младшие арканы впервые получили не только обозначения мастей и номинала, но и осмысленные сюжетные рисунки.

Таро Тота — колода, созданная Алистером Кроули и художницей-египтологом Фридой Харрис. Отличается более современным стилем исполнения и чрезвычайно богатой эзотерической символикой.

В XX веке, особенно в его второй половине, появилось множество „новых“ дизайнов колоды Таро, так что сейчас затруднительно не только перечислить все варианты, но даже назвать их точное число. Значительная их часть является вариациями на тему одной из классических колод, в основном Таро Райдера — Уэйта, но встречаются и довольно оригинальные тематические дизайны».

Один сайт, посвященный Таро, сменялся другим, от многочисленных изображений уже начинало рябить в глазах, однако ничего похожего на гениальный рисунок, найденной в квартире Давида, Валерия так и не обнаружила. Отчаявшись, она сфотографировала карту и выложила изображение на форуме, показавшемся ей наиболее серьезным, сопроводив картинку вопросом «Кто знает, что это за колода?».

За окном светало. И хотя было еще совсем рано, она вызвала такси и отправилась в клинику.

Больница встретила ее тишиной и безлюдными коридорами, освещенными лишь лампой сестринского поста.

Валерия осторожно двинулась к своему кабинету, старательно обходя едва различимые в темноте стыки линолеума. Не хватало еще зацепиться за край каблуком, с грохотом рухнуть посреди коридора и напугать детей. Они и без того спят плохо. Мысль о «своих детях» — именно так она называла маленьких пациентов — заставила ее замедлить шаг и аккуратно приоткрыть дверь в палату.

Как же здесь тесно! Кровати так плотно придвинуты друг к другу, что между ними оставался лишь узкий проход, в который с трудом протискивался взрослый человек. Но никто не жаловался, ибо попасть в эту клинику считалось огромным везением. Тесноту пережить можно, все можно перетерпеть, когда на кону стоит жизнь и здоровье.

Валерия поправила сбившиеся одеяла, подобрала с пола упавшие игрушки — многие спали с плюшевыми медведями и зайцами. Эти мягкие, меховые «друзья» служили для маленьких пациентов тем небольшим островком любви и спокойствия, которого они были лишены здесь, особенно ночью, когда отсутствовали родители.

В кабинете Валерия включила и опробовала аппаратуру, приготовила одноразовые простыни, перчатки, пересчитала шприцы и капельницы. Проверила шкаф с лекарствами. Конечно, все это должна делать сестра, но простые и привычные действия помогали хоть на время забыть о смерти Давида.

За этим занятием ее и застало личное сообщение с форума. Некто под ником Universum21 интересовался, откуда у Валерии изображение карты Таро и что именно она хочет узнать о нем. Она ответила, что карта принадлежит другу, а лично ее интересует все, связанное с этой колодой и данной картой в частности, ибо никакой информации в Интернете она не нашла.

Ответ пришел мгновенно, как будто бы невидимый собеседник ждал его. «Эта колода — настоящий раритет, она в ходу у крайне узкого круга лиц, — писал он. — Колода никогда не издавалась и никогда не поступала в продажу. В мире такой колодой владеют несколько десятков человек, и никто из них по своей воле не расстанется с ней. Эти карты никак не могли попасть в руки случайного человека».

«Не колода, а всего лишь одна карта», — поправила Валерия.

На этот раз собеседнику потребовалось больше времени для ответа. Для начала он попросил убрать фото с сайта. «Не стоит выставлять карту на всеобщее обозрение», — написал он, а затем отметил, что сейчас в Волжанске находится некая княгиня — большой знаток Таро и особенно редких колод. «Это необыкновенная удача, так как княгиня редко бывает в России, и она готова проконсультировать вас», — добавил он. Внизу был приписан телефон и рекомендация прямо сейчас позвонить и договориться о встрече.

Валерия поблагодарила неведомого благодетеля за участие, но звонить не спешила — время для звонка незнакомому человеку было не самым подходящим. Позже, — сказала она себе и занялась разборкой медицинских карт. В стопке не хватало карты маленького Яниса. В сестринской ее тоже не было. Значит, забыли в кабинете Барахтера, профессор вчера их просматривал, — решила она.

Обычно Барахтер появлялся в больнице довольно рано. Вот и сейчас его кабинет уже был открыт, хотя и пуст. Настольная лампа освещала разложенные на письменном столе бумаги, в углу на вешалке темнело пальто.

Она перебрала стопку карт на тумбочке у дверей, где обычно их оставляли медсестры. Карты Яниса здесь не было. Тогда она перешла к столу, за которым, собственно, и работал профессор. Кипа медицинских журналов, пара монографий на английском, письма, визитки, приглашения, сваленные в одну беспорядочную кучу. Какой же он все-таки неаккуратный! Может, под журналами? Она пододвинула журналы, и лист бумаги, лежавший сверху, плавно спланировал на пол. Валерия подняла его. Взгляд уцепился за знакомое имя — Давид Алонсо. Это был предварительный отчет о вскрытие. Но зачем он Барахтеру?

Валерия быстро пробежала глазами заключение: «смерть наступила от острой коронарной недостаточности, приведшей к остановке сердца», и начала читать с начала. Однако пространный текст не давал ответа на вопрос, почему сердце молодого и здорового спортсмена вдруг перестало работать, судмедэксперт так и не смог дать однозначный ответ о причинах трагедии. Что это было — убийство, самоубийство или несчастный случай — он не знал. До прихода результатов углубленных генетических исследований и токсикологических анализов рассматривались все три версии.

Но для чего этот еще не завершенный отчет профессору? Неужели Барахтер опасается, что его метод вызывает столь сильные негативные побочные эффекты, как остановка сердца? Нет, глупость какая! Методика профессора как раз предотвращала все отрицательные последствия большого спорта.

Да, случаи, когда футболисты умирали прямо во время игры или на тренировке из-за проблем с сердцем, отнюдь не редкость. Валерия хоть сейчас могла привести множество подобных историй, ибо медико-спортивный центр Барахтера подробнейше изучал подобные происшествия.

25 января 2004 года, 19-й тур Суперлиги Португалии, «Бенфика» играет с «Виторией». На 59-й минуте матча тренер «Бенфики» выпустил на поле 24-летнего венгерского нападающего Миклоша Фехера. На 90-й минуте Фехер отличился результативным пасом, а дальше произошло то, что потрясло до глубины души зрителей многотысячного стадиона. Фехер был предупрежден желтой карточкой за попытку срыва атаки. Он улыбнулся, сделал два шага вперед и внезапно упал на газон. Когда другой игрок подошел к нему, Миклош уже не дышал. Медики пытались реанимировать спортсмена. Многие игроки, вытирая слезы, молились, стоя на коленях прямо на поле, чтобы Всевышний помог несчастному венгру. Казалось, Бог услышал мольбы игроков и болельщиков. После первой остановки сердца врачам удалось его запустить, однако в машине «скорой помощи», мчавшейся в госпиталь, сердце футболиста вновь отказалось работать. И вновь врачи справились. Но после третьей остановки, уже в больнице, медицина оказалась бессильной. Как оказалось, игрока сгубило врожденное заболевание сердца — гипертрофическая кардиомиопатия.

4 августа 2004 года 29-летний Арно Схап, игрок голландского «Хилверсума», после получаса игры упал на поле и потерял сознание. Попытки медиков привести его в сознание оказались тщетными, спортсмен скончался в машине скорой помощи. Как позже показало вскрытие, 29-летний футболист умер от сердечного приступа.

25 августа 2007 года во время матча с «Реалом» игрок «Севильи» Антонио Пуэрта почувствовал боли в сердце. Антонио смог сам покинуть поле, но в раздевалке с ним случился еще один приступ, после которого он немедленно был доставлен в больницу. Там его состояние ухудшилось, и 28 августа Антонио скончался. Ему было всего 22 года.

14 апреля 2012 года на 31‑й минуте матча «Пескара» — «Ливорно» 25-летний полузащитник гостей Пьермарио Морозини падает неподалеку от штрафной площадки соперника. Пьермарио наверняка понимает, что дело плохо, но все равно встает и пытается бежать в атаку. Вновь падает. И снова встает, чтобы упасть уже окончательно. Он перенес три сердечных приступа подряд. Медицинский персонал стадиона пытался оказать игроку первую помощь — делал искусственное дыхание и массаж сердца. Более того. На игре присутствовал главный кардиолог госпиталя Пескары профессор Палоскиа, который сразу же выбежал на поле и руководил реанимационными мероприятиями. Но все усилия врачей оказались напрасными. По несчастливому стечению обстоятельств въезд на стадион перегородил автомобиль дорожной полиции, стюардам пришлось разбить стекло, чтобы его отогнать. Из-за этого автомобиля машина «скорой помощи» не смогла сразу попасть на стадион. Возможно, именно эта задержка и сыграла роковую роль. В машине «скорой» спортсмена удалось привести в сознание. В госпитале футболисту установили кардиостимулятор. Полтора часа врачи пытались спасти его жизнь, но все оказалось напрасно. Патологоанатомы не смогли установить точную причину смерти. Выдвигались разные версии, но в итоге судебно-медицинская экспертиза указала причиной смерти наследственное заболевание сердца — аритмогенную кардиомиопатию.

6 мая 2016 года полузащитник бухарестского «Динамо» Патрик Экенг упал в обморок во время матча с «Вииторулом» в чемпионате Румынии. 26-летний футболист вышел на замену на 63-й минуте игры, а спустя шесть минут потерял сознание. Футболист был срочно госпитализирован. У Экенга случился кардиогенный шок, характеризующийся неадекватным кровообращением жизненно важных органов. Врачи смогли нащупать пульс игрока и на две минуты восстановили сердцебиение, однако он так и не пришел в сознание за полтора часа, что был в больнице, где вскоре и умер. Его жизнь пытались спасти десять врачей.

Таких случаев было множество. Причиной смерти становился либо допинг, либо полученная ранее травма — удар в грудь, вызвавший сотрясение сердца, либо врожденные заболевания сердечно-сосудистой системы, вовремя нераспознанные врачами. Свою долю негатива привносил и сильнейший стресс, полученный в предшествующие приступу 30 минут. Но обычно имело место сочетание нескольких негативных факторов. Так, к примеру, сильное эмоциональное возбуждение (а как без него игроку на поле?) при врожденной патологии сердца и сосудов приводило к возникновению спазма коронарных артерий и тромбоза вплоть до острого инфаркта. Ишемический очаг или инфаркт миокарда сопровождаются болью и чувством страха, что в свою очередь усугубляло стресс. Круг замыкался. Дальше — тяжелая аритмия, фибрилляция желудочков или асистолия и смерть.

Не стоило забывать и о непомерных нагрузках, получаемых спортсменами во время игр и тренировок. В современном футболе игроки за время матча пробегают не меньше семи, а то и десяти километров, иначе скажут, что игрок слабо отработал и выложился не полностью. Но ведь возможности человеческого организма не беспредельны. Даже при здоровом сердце подобные нагрузки вкупе с допингом могут привести к смерти. Валерии приходилось читать исследование, посвященное смертям восемнадцати- и двадцатичетырехлетних футболистов из-за внезапной остановки сердца во время тренировки. Коронарные артерии спортсменов были абсолютно здоровы, тромбов не было. Зато у обоих были найдены следы анаболических стероидов.

Однако все эти случаи никоим образом не помогали объяснить смерть Давида, ибо метод профессора Барахтера полностью снимал проблемы большого спорта и выводил возможности спортсмена на совершенно другой уровень. А уж Давид и допинг — это просто ерунда. Зачем ему какой-то допинг, если в его распоряжении были препараты Барахтера? Нет, мысли о допинге надо выкинуть из головы. Как, впрочем, и мысли о какой-то неведомой патологии, пропущенной врачами.

Валерия отложила листок как раз вовремя — через порог кабинета шагнул профессор.

Барахтер разменял седьмой десяток. Внешне он походил на Альберта Эйнштейна, чем очень гордился и всячески старался это сходство подчеркнуть. Та же пышная седая шевелюра, открывающая высокий лоб, та же щеточка усов, над которой задорно блестели умные и хитрые глаза гения и пройдохи. И, как бывает с любым гением, мотивы его поступков нередко оставались понятными только ему одному.

Валерия часто задавалась вопросом, почему профессор выбрал Волжанск — ничем не примечательный городок в центре России, когда его наперебой зазывали Нью-Йорк и Мельбурн, Женева и Токио. Не хотел уезжать за границу? Но ведь тогда оставалась Москва, с ее грандиозными возможностями, как в плане новых исследований, так и финансовой выгоды. И футбольных команд в Москве было предостаточно — «Спартак», ЦСКА, «Локомотив»… Хотя в последнее время большой футбол пришел и в Волжанск. Не известно, стараниями ли профессора или просто звезды так сложились на небе, но в последний год местная футбольная команда рвала на клочья не только москвичей с питерским «Зенитом», но и европейских грандов.

— Леруси, дорогая, — профессор раскрыл объятия, прижав ее к своему до хруста накрахмаленному халату. — Прими мои соболезнования, я так тебе сочувствую. Если хочешь, можешь взять несколько дней.

— Спасибо, не нужно. На работе проще не думать о…

Валерия замялась, она никак не могла подобрать подходящий эпитет к смерти Давида.

— Как хочешь, как хочешь, дорогая, но если вдруг передумаешь — мое предложение будет в силе. Но ты что-то искала?

В глазах профессора мелькнула подозрительность или ей это только показалось?

— Да, я искала карту Яниса Великовского, вы ее вчера просматривали.

— Хм, — профессор задумчиво потер подбородок. — Да, вчера я ее видел. Но куда же ей деться? Найдется. Обязательно найдется, не волнуйся.

И слегка приобняв Валерию за плечи, повлек ее к выходу.

У себя Валерия тяжело опустилась в кресло. Сомнения навалились разом, грызя и терзая душу. Неужели она пропустила заболевание? — корила она себя. Но как? Давид никогда не жаловался. Ни на здоровье вообще, ни на боли в груди в частности.

Ну еще бы! — вступила в диалог другая, более рациональная часть Валерии. — Настоящий мужчина разве станет жаловаться на здоровье любимой женщине?

Но если у него было больное сердце, то почему же обследования ничего не показали? — не сдавалась первая Валерия. — Кардиомониторинг дважды в год, обычный и под нагрузкой. Уж второй-то должен был выявить признаки заболевания!

Ты сама знаешь, как проводят эти обследования, — парировала вторая Валерия. — Смотрят сквозь пальцы, потому как уверены, что у спортсмена не может быть больного сердца. А вот как ты проморгала — это другой вопрос. Ведь ты была рядом. Какой же тогда ты врач?

На глазах выступили слезы.

Если сердце Давида было в порядке, значит, все еще хуже, — безжалостно добивала ее логика. — Значит, он покончил с собой. Неужели ты смогла оказаться до такой степени эгоистичной и невнимательной, чтобы не заметить депрессию? Настолько тяжелую, что он отважился свести счеты с жизнью. Что же ты за человек такой!

Две тяжелые капли выкатились из глаз Валерии и упали на стол.

А если это изощренное убийство? Существует масса препаратов, способных вызвать остановку сердца! — уцепилась она за последнюю соломинку.

Ну да, конечно, — усмехнулась логика. — Сначала сделали инъекцию так, что он ничего не заметил и не стал сопротивляться, потом надели женский пеньюар… Не смешно. Придумай что-нибудь поумнее.

В этих раздумьях и застал ее профессор, принесший карту Яниса. Выслушав сомнения, он поцеловал свою протеже в макушку и легко сказал:

— Не бери в голову, дорогая. Хотя действительно, какой влюбленный мужчина признается в тяжелой болезни или других серьезных проблемах. К тому же, насколько я знаю, в последнее время у вас не все ладилось, так что могла и депрессия развиться. А, может, тебе доказать что-то хотел, но не рассчитал. Повторяю — не бери в голову и не вини себя. И еще. Мое предложение взять несколько дней и отдохнуть в силе. В любое время, как только захочешь.

Пока Валерия изводила себя рефлексией, больница постепенно просыпалась. По коридорам поплыли запахи свежесваренной каши, в палатах зазвучали детские голоса и смех. Самые шустрые уже выскочили из палат и вовсю носились по длинным больничным коридорам, где их отлавливали и загоняли обратно медсестры.

Валерия распрямилась. Пора начинать осмотр. Надо взять себя в руки, нельзя в таком виде показываться детям. Им и так не легко, а тут еще и она совсем расклеилась. Соберись, сказала она себе.

Она вытерла глаза, плеснула холодной воды на лицо, собрала свои густые, с медным отливом волосы в пучок и надела светло-оранжевый халат — дети боялись белого цвета. Постаралась натянуть на лицо обычное приветливое выражение и отправилась к своим пациентам.

Сначала самые маленькие. Потом самые тяжелые, которые поступили недавно и от которых отказались остальные клиники. Затем выздоравливающие. И в самом конце палата, где лежала Яна. Эту палату Валерия всегда оставляла на конец обхода, чтобы подольше побыть с девочкой. Чем-то ее привлекала эта малышка.

Яне было семь лет, и почти всю свою недолгую жизнь девочка сражалась с тяжелыми недугами, которые ополчились на кроху с самого рождения. Началось все с заражения крови в роддоме, а заканчивалось (и уже закончилось бы, если бы не профессор со своей методикой, оттягивающей страшный финал) неоперабельной злокачественной опухолью. Родители уже бросили бороться за жизнь ребенка, смирившись с, как им казалось, неизбежным. Валерия вспомнила поникшего, вечно усталого отца Яны и измученную, похожую на забитого и загнанного в угол зверька, мать. Для них все уже было кончено, они только ждали — когда. Даже профессор Барахтер со своим ошеломляющим успехом не сумел изменить их настрой, тем более что результаты его лечения в отношении Яны выглядели не особо обнадеживающе. Зато малышка не сдавалась, она мужественно переносила и свой недуг, и болезненные манипуляции врачей. Она хотела жить и, глядя в ее глаза, врачи удивлялись их недетской твердости и силе.

Яна была совсем не похожа на своих родителей. Глядя на нее, можно было подвергнуть сомнению теорию о наследственности. Валерия даже подумывала, что девочка не родная дочь своим родителям. Но нет — бумаги из роддома говорили иное.

— Доброе утро! — радостно поприветствовала детей Валерия, открывая дверь в палату. — Как спалось? Какие сны вы сегодня видели? Уже позавтракали?

— На завтрак была овсяная каша, фу, — надула губы Рита.

— Фу не фу, а слопала целую тарелку, — улыбнулась медсестра.

— А мне снилась сегодня елка и Новый год! — крикнула Маша. — И я каталась на санках!

— А я видела во сне маму и папу!

Дети наперебой рассказывали о своих снах, соревнуясь за внимание доктора.

— Здравствуйте, Валерия Александровна! — навстречу врачу шагнула красивая женщина в бриллиантовых сережках и кашемировом свитере. — Я бы хотела переговорить с вами отдельно насчет моей дочери.

— Конечно, — кивнула Валерия. — Чуть позже.

Естественно, жена олигарха чувствовала себя в этой убогой, переполненной больнице не лучшим образом. Она не привыкла ни к тесноте, ни к спартанским условиям, но поделать ничего не могла. Никакие миллионы и высокое положение ее мужа не могли гарантировать ей исключительное положение. Они здесь вообще ничего не значили. Ведь пока Барахтер единолично владел методикой, эта больница была единственным местом, где могли спасти обреченных.

— Я хотела вас спросить…

Валерия слушала ее, краем глаза наблюдая за Яной. Девочка одной рукой что-то быстро набирала на телефоне, к другой руке тянулась трубка от капельницы. Вот Яна заметила, что на нее смотрят, улыбнулась, губы ее шевельнулись, но Валерия была слишком далеко, чтобы расслышать, что сказала малышка. Тогда девочка осторожно встала с кровати и двинулась в сторону врача, таща за собой штатив капельницы. Она поравнялась с тумбочкой, на которой лежала роскошная сумка олигархини, зацепилась за свисающую ручку и грохнулась на пол, попутно свалив сумку. По старому линолеуму веером разлетелись банковские карты, рядом с ними упала пара открыток или приглашений, помада в золотистом тюбике закатилась под кровать. Последним тяжело плюхнулся на пол розовый айфон новейшей модели.

Яна в смущении застыла на месте.

— Извините ее, она не нарочно, — быстро сказала Валерия и бросилась собирать выпавшие вещи.

Карта Сбербанка, карта HSBC, карта Deutsche Bank…

— Что это такое?

Наверное, ее голос дрогнул. Валерия держала в руке открытку, на которой извивались пурпурные и белые лестницы, сплетаясь в бесконечность, как на «рубашке» карты Таро.

— Это приглашение на приватный футбольный матч. Для крайне узкого круга зрителей. Почему оно вас заинтересовало? — удивилась олигархиня, забирая открытку.

— Я уже видела этот рисунок. Вчера…

— Да? — еще больше удивилась женщина и смерила врача заинтересованным взглядом. — Никогда бы не подумала, что вы принадлежите к…

Она внезапно осеклась и быстро спрятала приглашение в сумку, но не настолько быстро, чтобы Валерия не смогла рассмотреть дату.

Кстати, она ведь так и не позвонила княгине или графине, ну той самой, которую рекомендовал некий Universum21.

VII

День начался с совещания в конференц-зале «Помидора». Гримани протрубил большой сбор, даже не дав нам толком позавтракать. Я как раз закончила с одной чашкой кофе и уже подумывала заказать вторую, но вместо кофе получила «сори, мисс, вас просят срочно пройти в конференц-зал».

С чего это мы изменили место дислокации? — удивилась я, с сожалением поднимаясь из-за стола. — Нашему председателю лень тащить свой толстый зад в аэропорт? Или в отеле кресла шире?

В конференц-зал я вошла последней, мои коллеги с недовольными и невыспавшимися лицами уже рассаживались за столом. Присутствовали все, кроме куда-то запропастившихся Эрнандеса и Джона. Наконец-то я научилась различать этих ДДД из Хитроу.

Джеймс был самым маленьким и самым добродушным из этой троицы, это он сейчас копается в бумагах. С вечно недовольным окружающими и жизнью вообще Дональдом я вчера совершила морской вояж. А отсутствовал похожий на хорька Джон — наименее симпатичный член этой троицы.

Инженер клевал носом, Демоль сразу же потянулся к бутылке с холодной водой — он явно мучился похмельем и головной болью. Под глазами судмедэксперта залегли темные круги, заметные даже на его смуглой коже. Похоже, вчера он все-таки сильно перебрал. Холланд по-прежнему выглядел задумчивым и молчаливым, мысли его витали где-то очень далеко от нашего совещания. Рэналф же в отличие от других свое недовольство высказывал прямо, без обиняков.

— Я сейчас должен быть не здесь, а в море. Там от меня гораздо больше пользы, — с раздражением говорил спасатель.

— Вы и будете в море, только через пару часов, — важно выпрямившись в кресле, заявил Гримани. — Итак, начинаем. Эрнандеса нет, не будем его ждать. Господин Гранже, прошу вас покороче, только самую суть. Кстати, это ко всем относится. У нас сегодня много дел.

Ну раз покороче, значит, придется тут скучать весь день, уныло подумала я устраиваясь поудобнее. И с чего это вдруг на нашего толстяка с утра пораньше напала такая жажда деятельности? Не иначе кто-то свыше дал ему животворящего пинка.

Инженер вскочил, схватив ворох бумаг, но Гримани милостиво махнул рукой:

— Можете с места.

Ничего нового господин Гранже нам не поведал. Борт по меркам авиации был почти что новым — всего пять лет в эксплуатации. Серьезных поломок и отказов оборудования за это время зафиксировано не было. Еще раз были запрошены результаты предполетного осмотра в аэропорту Буэнос-Айреса, но и тут все оказалось в порядке. Так что никаких новых версий о причинах трагедии у нашего инженера не появилось. Он был готов поверить во что угодно, только не в техническую неисправность. И уж тем более не в заводской брак или ошибку конструкции.

— А что бизнес-исполнение? — с возмущением вскинулся инженер на неосторожную реплику Гримани. — Это всего лишь означает, что кресел в салоне меньше, и кожа на них лучше. Конструктивно же борт — полная копия обычного серийного аэробуса.

Следующим слово взял Дональд из Хитроу. Он вооружился указкой и подошел к карте Нормадских островов. Говорил англичанин долго и нудно, но при этом умудрился не сказать ничего нового. Рейс был хоть и чартерным, но летел по обычному маршруту Буэнос-Айрес — Лондон. Вылетел вовремя. Во время полета на борту нештатных ситуаций зафиксировано не было. Последний раз командир выходил на связь, когда лайнер пересек воздушное пространство Великобритании. Однако Дональд обратил внимание на одну странность.

— Вот точка, в которой наши радары в последний раз зафиксировали борт, — он нарисовал маркером жирную точку в Атлантике неподалеку от острова Гернси. — Она полностью соответствует расчетному курсу. Затем самолет исчез с гражданских радаров, а это могло произойти только в двух случаях: либо борт здесь снизился настолько, что радары его не могли фиксировать, либо кто-то намеренно выключил транспондер. Сделать это можно только изнутри самолета, что, как вы знаете, категорически запрещено. Если бы борт потерпел крушение в этой точке, то и обломки самолета и тела должны были бы находиться поблизости. Но их нашли южнее, около Джерси. Вот здесь.

Дональд отметил новую точку и продолжил.

— Я смоделировал ситуацию. Учитывая высоту, скорость полета, ветер, подводные течения и прочие параметры, обломки никак не могли оказаться в том месте, в котором они оказались. Значит, самолет, оставаясь невидимым для наших радаров, какое-то время летел с выключенным транспондером. Все это время его могли наблюдать военные, так как точность военных радиолокационных станций значительно выше. Мы послали запросы, но… вы же знаете…

— Интересно, интересно, — подался вперед Гримани. — И как вы все это объясняете?

— Пока никак, — пожал плечами Дональд. — Надо дождаться бортовых самописцев.

— Мистер Рэналф, как обстоят дела с поиском самописцев?

— Если бы я был в море, обстояли бы лучше, — отрезал спасатель.

— Мы все делаем одно дело, не надо изображать из себя незаменимого. У вас есть, что сказать по существу?

— По существу только то, что поиск черных ящиков — процесс не быстрый. И оттого что я буду просиживать штаны рядом с вами, быстрее он не станет.

Гримани поморщился и перевел разговор на другую тему.

— Что у нас с пилотами?

— Опытные и квалифицированные, с достаточным количеством часов налета на этом типе воздушного судна, — отчеканил оторвавшийся от своих бумаг Джеймс.

— У вас все «опытные и квалифицированные», — передразнил его Гримани. — А что скажет наш судмедэксперт? Мистер Демоль, вы там спите? Просыпайтесь, друг мой, и поведайте нам, что показало вчерашнее вскрытие.

Демоль нехотя достал из папки лист бумаги и монотонным голосом пробубнил о том, что результаты экспертизы еще не готовы. Внутренние повреждения можно квалифицировать как следствие удара о воду, внешние получены от обломков техники. И ни слова о вчерашних подозрениях.

Похоже, ничего интересного я здесь не узнаю.

Я посмотрела в окно. Начинался прилив. Небольшие суда качались на волнах, в отдалении распускала паруса белоснежная яхта. Площадь перед отелем выглядела опустевшей — холодно. Лишь со стороны причала к отелю торопливо приближался одинокий человек. Приглядевшись, я узнала Джона. Сейчас как раз время прихода утреннего парома из Гернси. Интересно, что ему там понадобилось ночью?..

— Тело опознали?

Я не сразу поняла, что вопрос адресован мне.

— Пока нет, — ответила я.

Мне совсем не хотелось делиться вчерашними откровениями Эрнандеса и информацией, полученной ночью от Ганича.

— Кстати, почему я не получил вчера отчет о работе со свидетелями?

И это вопрос опять почему-то предназначался мне.

— Абсолютно не в курсе, — удивленно пожала плечами я.

— Разве вы здесь не для того, чтобы заниматься свидетелями? Я полагал, что вы здесь именно для этой цели, — недовольно поджал губы Гримани.

— Мисс Шнайдер вчера занималась вещдоками в аэропорту, — вступился за меня Джеймс. — Рапорты полицейских просматривал Эрнандес.

— И где они сейчас? — брюзгливо пробурчал Гримани. — Я имею в виду Эрнандеса и рапорты.

Я достала мобильник и набрала номер Хавьера. Его телефон был выключен.

Все смотрели на меня, и мне вновь пришлось повторить:

— Я не в курсе.

— Как только он объявится, пусть немедленно доложит мне, — приказал Гримани. — Это никуда не годится! Прошло два дня, а у меня нет показаний очевидцев. Так работать нельзя! Я не потерплю такого отношения к делу! Это всех касается!

Распалив себя, Гримани зло уставился в мою сторону.

— А вы, раз ваш коллега где-то прохлаждается, наконец-то займитесь делом. И больше никаких «не в курсе»!

Он еще раз обвел присутствующих грозным взглядом и объявил:

— Совещание закончено. Завтра утром в это же время.

Я подошла к Демолю. Француз выглядел еще более удрученным, чем вчера.

— Как ваши дополнительные исследования? Есть результаты? — спросила я.

Он кинул на меня затравленный взгляд, всем своим видом показывая «не трогайте меня», быстро промямлил «нет, не готовы» и шмыгнул к двери.

— Если вы в порт, я могу подвезти вас. Или у вас другие планы?

Рэналф. Увы, не вовремя.

— Другие, — вздохнула я. — Надо разобраться с ворохом бумаг.

— Тогда удачи и до вечера.

Конференц-зал опустел. Я взяла пухлую папку с полицейскими рапортами и направилась в бар «Помидора». Заказав вожделенную чашку кофе, я разложила бумаги на столе.

Все рапорты были написаны словно под копирку сухим и казенным языком, лишь размеры описываемого события колебались от нуля до бесконечности. Вспышка в небе — о ней говорили исключительно все — варьировалась от незаметной «игрушечной хлопушки» до огромного зарева размером в небосклон, время падения — плюс-минус утро, само падение — от почти мгновенного вертикального пикирования в океан до длительного хождения кругами вокруг аэропорта, район падения — плюс-минус пол Европы. В углу каждого просмотренного рапорта стояла мелкая закорючка, подтверждающая тот факт, что Эрнадес эту страницу видел. И лишь один из них удостоился большего — на нем стояла надпись «проверить» с тремя восклицательными знаками. Это был рассказ некоего Питера Харпера. Номер мобильника не значился, а по указанному городскому телефону мне никто не ответил. Придется заняться его поисками. Кроме того, меня немного беспокоило молчание Эрнандеса. Я еще раз набрала номер Хавьера, и вновь приятный женский голос сообщил мне о выключенном аппарате.

Я собрала бумаги и направилась в лобби.

Услужливый молодой человек за стойкой ресепшена охотно написал мне названия и адреса нескольких пабов, где я могла бы найти наблюдательного мистера Харпера и других очевидцев, а также адрес кондитерской, в которой любят посплетничать местные кумушки. Поразмыслив, я решила начать с кондитерской — наверняка джерсийские домохозяйки осведомлены лучше мужской половины островитян, подумала я. Я надела теплую куртку и ботинки — чернобурка сыграла свою роль и могла отправиться на вешалку — и покинула отель.

Говорят, летом на Джерси многолюдно, но сейчас меня встретила пустая площадь перед отелем. Лишь одинокая молодая пара на скамейке целовалась взасос. И не холодно же им, скривилась я, глядя на их объятия.

Машину я решила не брать — до любого из названных заведений легко добраться ногами.

Оказываясь в незнакомом месте, я всегда старалась больше ходить пешком. Из окна автомобиля невозможно узнать город. Только отмерив шагами километры городских улиц, только прикоснувшись к зданиям города, вдохнув его запахи, можно понять его, а значит и его жителей. Вот и сейчас, думалось мне, прошагав по улицам Сент-Хелиера, я лучше пойму людей, живущих здесь. Я подняла повыше воротник и решительно направилась вперед через площадь Освобождения в сторону эспланады.

Меня окружал типичный провинциальный британский городок. Мощеные камнем узкие улочки, невысокие аккуратные домики с магазинчиками на первом этаже, рестораны с осиротевшими на зиму террасами. Слева на холме возвышалась белоснежная крыша спортивного центра, устроенного прямо в старинном форте. С минуту я любовалась местной достопримечательностью — памятником, посвященным освобождению Джерси от фашистских захватчиков. По замыслу скульптора стремящееся вверх знамя должно было придать скульптуре динамику и особый настрой, но у меня возникла совсем другая ассоциация. Мне казалось, что знамя вырвалось из рук державших его людей и что было сил улепетывало с Джерси.

По пути я купила пару газет — местную и «Таймс». В обеих ни слова о крушении. Вот так вот — весь остров видел событие, но если об этом не написано в газетах, то его вроде как и не было.

С моря дул пронизывающий ветер, раздраженно кричали чайки. Начавшийся отлив обнажил дно, оставив за собой лишь небольшие лужицы с клочками грязно-зеленых водорослей. Зрелище катеров, лодок, небольших яхт, валяющихся на песке, показалось мне необычным и где-то даже забавным. Но долго я не выдержала — очень уж холодно — и свернула вглубь города, где от ветра защищали ряды домов.

Проплутав немного, я оказалась на главной торговой улице. Редкие туристы, которых неуемное любопытство занесло в эту продуваемую всеми ветрами глухомань, с интересом поглядывали на витрины. «Маркс и Спенсер», «Тед Бейкер», «Лора Эшли», множество ювелирных и сувенирных лавок, закрытых в непогоду. Но меня интересовали вовсе не расхожие туристические тропы, а невзрачная боковая улочка неподалеку.

Вот и она. Вместе с кондитерской. Я плотоядно уставилась на яркую витрину с итальянскими и французскими пирожными, украшенными желе и кусочками шоколада. Если я здесь ничего не узнаю, то хоть полакомлюсь, хмыкнула я про себя. Однако меня ждало разочарование, причем, двойное. Я уже собралась потянуть за дверную ручку, но тут мой взгляд упал на название — оно было совсем другим. Нужное же мне кафе располагалось по соседству. В это мрачное и холодное заведение с неудобными стульями и скудным ассортиментом по своей воле я бы не зашла никогда! Но пришлось. И не просто зайти, а еще и провести битый час в этом «склепе» от кулинарии с сухими и невкусными кексами, слушая пустую болтовню местных домохозяек.

Точно таким же — пустым и малосъедобным — оказался мой визит в ближайший к кондитерской паб. Повезло мне лишь в третьем месте.

— Да говорю же тебе, это был самолет! Большой. Какой большой? Откуда я знаю, какой! Просто большой. Больше, чем те, которые летают на Гернси и в Лондон, — говорил высокий худощавый старик в теплом твидовом пиджаке. При этом он настолько яростно жестикулировал пивной кружкой, что пена выплескивалась на стол и скептично поглядывавшего на него пожилого очкарика в синей ветровке.

Не считая меня и этой странноватой пары, других посетителей в маленьком пабе не было. Я заказала кофе и кивнула в сторону рассказчика:

— Кто это?

Бермен засмеялся и, заговорщицки наклонившись ко мне, прошептал:

— Это Питер Харпер, наша местная знаменитость. В прошлом журналист «Гардиан», а ныне пенсионер и местный сумасшедший. Все сенсацию ищет, а сейчас так и подавно. Раньше писал про секту педофилов на острове, возглавляемую королевской семьей, потом переключился на всемирный заговор, теперь вот упавший самолет дал лишний повод его фантазиям.

Бармен отлучился ненадолго и вернулся с чашечкой ароматного кофе.

— Скучно ему у нас в Сент-Хелиере, — пробормотал он, сдабривая кофе капелькой «Драмбуи». — Второй день рассказывает, что самолет вовсе не утонул, а приземлился на Гернси. Конспиролог, мать его.

Я улыбнулась, но на самом деле мне было совсем невесело. Для большинства людей само слово «конспирология» сродни ругательству, а ее адепты — нечто вроде городских сумасшедших. Но кому, как не мне, знать, что многие из теорий этих «помешанных» являются правдой. Более того. Действительность, приоткрывшаяся мне полгода назад, оказалась намного страшнее, чем мог представить себе самый изощренный конспиролог. Если бы раньше, до событий полугодовой давности, некто рассказал мне про Снежную королеву и ее свиту, то я бы тоже покрутила пальцем у виска и пожелала рассказчику попробовать себя в написании фантастических романов. Но трагедия, случившаяся этим летом в Москве, заставила меня в корне пересмотреть свои взгляды.

Я попробовала кофе — вкусно, и вновь прислушалась к словам старика.

— И вот еще что, — рассказывал он. — В тот день аэропорт Гернси был закрыт, и вдруг приземляется самолет. Нет, сам я не видел, мне рассказал Джимми. Нет, он не был на острове, он был в море у западного берега Гернси. Да-да, и вот этот огромный самолет пролетает прямо у него над головой, очень низко пролетает, и приземляется в аэропорту.

— Это какой Джимми? — спрашивал очкарик. — Гордон? Так он соврет и не покраснеет!

— Нет, не Гордон, — резко махнул своей кружкой Питер. На столе образовалась очередная пивная лужица. — Салливан.

— Что они пьют? — спросила я бармена.

— «Мэри Энн», местное пиво. Но если хотите угостить их, лучше возьмите виски.

С этими словами бармен снял с полки бутыль и вопросительно посмотрел на меня. Я кивнула и направилась к старикам.

— Можно? — спросила я. — Я угощаю.

Дождавшись осторожного кивка, я уселась за столик. Бармен шустро расставил стаканы.

— Простите, я слышала ваш разговор, вы громко говорили, — непринужденно начала я. — Мне стало очень интересно. Расскажите подробно, что видел ваш друг?

— Туристка? — не слишком дружелюбно осведомился бывший журналист.

— Не совсем, — ответила я, выкладывая на стол свои документы.

— Значит, следователь из комиссии, — присвистнул он. В глазах его притаился смех. — Серьезные люди. Только я все уже рассказал, что знал. Подробности надо спрашивать у Джимми.

— Давайте спросим, я и его угощу.

— Далековато ему ехать за угощением, — усмехнулся Питер. — С самого Гернси.

— Хорошо, звоните своему Джимми, я приеду на Гернси. Только объясните, как его найти.

Питер, наконец, поставил свою кружку на стол и окинул меня внимательным взглядом.

— Вы серьезно?

— Что?

— Собираетесь в Сент-Питер-Порт?

— Серьезнее некуда.

Широким жестом он вскинул левую руку, посмотрел на часы и с грохотом отодвинул стул, на котором сидел.

— Тогда поторопимся. Паром скоро отойдет.

— Может, как-нибудь по-другому? — спросила я, чувствуя, как мой желудок от одной только мысли, что снова придется выходить в море, поднимается кверху.

— Нет, — решительно заявил журналист. — Паром — самый лучший и быстрый способ добраться до соседнего острова. Тем более, что самолеты все еще не летают.

Опасалась я совершено напрасно. Судно уверенно держалось на воде, качка нисколько не чувствовалась, и мой желудок благодарно успокоился.

Питер сразу же рванул в бар на втором этаже парома, а я прилипла к окну. Скалистые берега, изрезанные песчаными бухтами, остались позади. Судно резво бежало вперед, оставляя за собой широкий белый след пены.

Не прошло и часа, как раздался пронзительный гудок и паром сбавил ход. Мимо окна медленно проплыли маяк и доки, затем показалась безлюдная набережная, плотно застроенная невысокими, как и на Джерси, домами. Из-за облаков выглянуло солнце, хотя на востоке уже начинало темнеть, и окатило золотыми предзакатными лучами замок Корнет. Если бы я была туристом, то непременно бы запечатлела эту красоту на фото. Но туристом я не была.

— Подплываем, — объявил Харпер.

Выглядел он повеселевшим. Не знаю, что больше изменило его настроение — выпивка или возможность оказаться кому-то полезным.

Мы вышли на берег. Второй остров Нормандского архипелага, на который ступила моя нога, был очень похож на первый. Те же опрятные светлые домики, тесно прижавшиеся друг к другу. Забавные стекла с застывшей каплей «под старину». Старые, мощеные выщербленным гранитом улочки. В подобных местах мне всегда казалось, будто время остановилось, а огромные мегаполисы с небоскребами, полеты в космос и третий сезон «Твин Пикса» — это всего лишь плод нашей фантазии. На Джерси вечером теплилась какая-никакая жизнь, но вечерний Гернси был на удивление тих и безлюден. И если на набережной нам еще встретилась пара припозднившихся пешеходов, то, углубившись в извилистые улицы Сент-Питер-Порта, мы очутились в абсолютно вымершем городе.

Джимми мы нашли в пабе — близнеце того заведения, в котором я познакомилась с Питером. Он оказался широкоплечим рыжебородым гигантом с удивительно покладистым характером и добродушным нравом. Харпер скомканной скороговоркой представил меня и сразу же направился к стройке за очередной порцией выпивки. Которой за день? Я тоже изрядно продрогла и решила попробовать местный глинтвейн.

Завязалась беседа.

— Значит, вы видели падение? — обратилась я к Джимми.

— Нет.

— Но вы же сами говорили Питеру?

— Нет, не говорил. Я не видел, как самолет падал. Я видел, как самолет приземлился в аэропорту Гернси.

— И что же здесь необычного?

Неужели я вытянула пустышку? Эх, Питер, Питер…

— Во-первых, аэропорт Гернси был закрыт в этот день, а это очень странно.

— Почему странно? Возможно, погода не позволяла…

— Потому что на Джерси аэропорт работал, его закрыли уже после известия о катастрофе. Погода на островах одинаковая. Во-вторых, это был не обычный рейсовый самолет из тех, что каждый день приземляются на острове, он был больше, как раз размером с А319. В-третьих, самолет заходил на полосу с непривычной стороны. В-четвертых, приземлился он аккурат в то время, которое потом назовут временем крушения.

— Но ведь это мог быть и другой самолет? Мало ли какие самолеты садятся в аэропорту?

— Нет, не мог. Я всю жизнь живу на Гернси, сорок лет здесь рыбачу, и сорок лет над моей головой пролетают самолеты.

— Он на память может процитировать расписание и определить модель самолета в небе, — встрял в разговор бывший журналист.

— Прямо знаток!

Мои подколки нисколько не раздражали Джимми. Попивая свой эль, он украдкой улыбался в усы. Похоже, происходящее его забавляло. Питер же, наоборот, сильно волновался и норовил влезть в разговор к месту и не к месту. Старого журналиста обижало, что я подвергаю сомнению слова его приятеля — «самого честного человека во всей Нормандии».

— Но как вы разглядели самолет? Ведь было темно, и вы могли ошибиться? — допытывалась я.

— У меня хорошее зрение.

— Ладно. Допустим, самолет сел. И что дальше? Где он?

— Понятия не имею, — пожал гигантскими плечами Джимми. — Может, уже улетел.

— Нет, я так не думаю, — опять влез в разговор Харпер. — Я сверялся с флайтрадаром, ни один самолет не взлетал с Гернси за эти дни.

— Тогда это легко проверить, — сказала я. — Он должен стоять на стоянке или как это называется.

Питер с сомнением покачал головой:

— Вряд ли самолет оставили на виду. Я думаю, его спрятали.

— Куда? — удивилась я. — Это какого же размера должно быть сооружение, в которое можно загнать аэробус? В аэропорту есть что-нибудь подобное?

— Есть, — кивнул Джимми. — Ангар для ремонта самолетов. Метров восемьдесят в длину будет.

Я решительно поднялась:

— Поехали.

Питер, торопливо опрокинул в себя последние капли и не по годам резво вскочил на ноги. Джимми же продолжал лениво тянуть пиво.

— Так вас и пустят в этот ангар, — хмыкнул он.

— Пустят, — уверенно сказала я, доставая свое удостоверение.

Джимми огромным глотком прикончил кружку и выпрямился во весь свой гигантский рост.

— Начальник аэропорта занят, — окатив ледяным взглядом нашу компанию, сухо отчеканила секретарь — чопорная дама, словно сошедшая со страниц романов о викторианской Англии.

— Мы не задержим его надолго, только зададим пару вопросов, — попросила я.

— У мистера Уотсона нет времени отвечать на глупые вопросы журналистов. Тем более по несколько раз, — отрезала секретарь и поверх очков укоризненно воззрилась на Питера. Тот несколько смутился.

— Я не журналист, — сказала я.

Уже в который раз за сегодняшний день мне пришлось достать удостоверение.

— И если начальник аэропорта не захочет разговаривать со мной сейчас, то ему придется разговаривать завтра утром с главой комиссии. Потому что я обязательно доведу до сведения господина Гримани, что ваш мистер Уотсон не идет на сотрудничество и препятствует расследованию.

Моя угроза оказала поистине волшебное действие: уже через минуту мы с Питером Харпером — Джимми остался в своем пикапе — сидели в кабинете мистера Уотсона. Сам хозяин кабинета чем-то неуловимо напоминал начальника аэропорта Джерси Финча — такой же испуганный человечек, старающийся казаться значительнее, чем есть. Я даже на мгновение задумалась, а не родственники ли они.

— Итак, чему обязан? — недовольно пробурчал Уотсон.

В двух словах я пересказала историю Джимми.

Начальник аэропорта снял очки и принялся протирать стекла. Старая уловка — потянуть время, когда не знаешь, что ответить. Наконец он принял решение. Водрузив очки на нос, он побагровел и обрушился на меня с Питером:

— Вы вновь явились ко мне с этой глупостью? Мистер Харпер, вчера я уже объяснил вам: ваш друг ошибся. Затем мне пришлось сделать это еще два раза — уже членам комиссии. Один из них вообще заявился ко мне домой поздним вечером, почти ночью, когда я уже собирался ложиться спать! А теперь приходите вы, угрожаете и говорите, что я препятствую расследованию?

Я покосилась на Питера: мог бы и сказать, что однажды уже прорывался в этот кабинет. Журналист же хоть и выглядел сконфуженным, но гордо дернул подбородком.

— Членам комиссии? Позвольте полюбопытствовать, кто же это был? — поинтересовалась я.

— Пожалуйста.

Уотсон вытащил из ящика стола две визитки и широким жестом бросил их передо мной.

Хавьер Эрнандес и Джон Смит, — прочитала я. И если с первым было еще понятно, то откуда о самолете узнал хорек Джон?

— Эти джентльмены ведут свою линию расследования, а я занимаюсь непосредственно опросом местных жителей, — нашлась я. — И если где-то мы с ними пересекаемся, то расследование от этого только выиграет. Итак, что вы можете сказать?

— Тоже что и им. Это глупость, которую транслирует мистер Бывший-журналист-в-погоне-за-сенсацией.

— Значит, никакого самолета не было?

— Не было.

— А что у вас находится в авиационном ангаре?

— Запчасти, ремонтная техника, не используемые авиационные трапы. Много чего, как не связанного со случившейся трагедией.

Уотсон хотел казаться спокойным, и это наверняка удалось ему, если бы на моем месте был обычный человек. Но по тому, как дернулся его левый глаз, как напряглась спина, и судорожно сжались пальцы, я поняла сразу: он что-то скрывает и кого-то боится. Только вот «что» и «кого»? Его страхи вполне могли не иметь отношения к нашему расследованию. Сдал, например, ангар местным фермерам под картошку, деньги положил себе в карман и трясется теперь. Но ведь могли и иметь. Надо обязательно проверить. Только осторожно, чтобы не вспугнуть.

— А если я попрошу открыть ангар?

— Пожалуйста, ключ у старшего смены. Сейчас договорюсь.

Уотсон набрал номер, подождал некоторое время, а потом с деланным сожалением заметил:

— Не берет трубку.

Но как же он при этом боялся! Даже лысина вспотела.

— Ладно, не нужно. Спасибо и до свидания, — сказала я поднимаясь.

Питер нехотя поплелся за мной.

— Почему вы ушли? — накинулся он на меня, догоняя в коридоре.

Журналист никак не хотел смириться с нашим поражением.

— Потому что здесь нам ловить нечего. Сделаем небольшой круг и вернемся к машине через взлетную полосу.

Питер надулся и замолчал, по пути он не проронил ни слова. И лишь оказавшись рядом с пикапом, расстроенно заявил Джимми:

— Она думает, что ты врешь.

— Милая барышня, — Джимми даже не пытался скрыть обиду в голосе. Наконец-то он утратил свою невозмутимость. — Можете думать что угодно, только я за свои слова отвечаю. И глазам своим пока еще доверяю полностью. Раз я сказал, что самолет садился на остров, значит, так оно и было.

— Вот и посмотрим на него своими глазами, — заявила я, залезая в пикап. Делиться своими планами и сомнениями под начинающимся дождиком мне совсем не хотелось. — Поехали, поговорим в более приятном месте.

— Значит, вы считаете, что его запугали? — спрашивал меня Питер спустя полчаса.

Мы сидели вдвоем в единственном на Гернси пабе, работающим допоздна. Джимми умчался по моим поручениям.

— Да, — ответила я. — Если самолет приземлился, то это не могло произойти без участия начальника аэропорта, диспетчера и прочих служащих. Они не могли не быть в курсе происходящего. А если запугали его, то запугали и остальных. С нами никто не станет разговаривать. А если и станут, то правды не скажут. Поэтому я и предлагаю вернуться ночью и самим посмотреть, что хранится в этом ангаре. Как я понимаю, других мест на острове, где можно было бы спрятать самолет, нет?

Питер кивнул, соглашаясь со мной.

— Надо выждать часа два минимум, — сказал он.

— Тогда расскажите что-нибудь, чтобы скоротать время. Наверняка вы знаете много любопытного, — попросила я.

Он на минуту задумался, глаза его затуманились от воспоминаний.

— Я расскажу, как оказался на Джерси, — неспешно начал он. — Еще несколько лет назад на острове был закон, согласно которому подданство Джерси можно было получить, лишь прожив на острове двадцать лет. Сейчас срок скостили до тринадцати лет. А недвижимость можно было приобрести, прожив не менее десяти лет. Исключения делались только для тех, кто сумел доказать свою крайнюю необходимость островитянам. Я получил подданство, прожив на острове четыре года. Затем юридически чужой, но очень близкий и дорогой для меня человек, оставил мне в наследство дом. Но началось все с журналистского расследования.

Когда я занялся этим делом, то первое, что я услышал, было: «Проблема не в том, что у нас не хватило улик. Просто следствие дошло до того момента, когда нас предупредили, что мы должны его прекратить. Это тот случай, когда тебе говорят: избавься от всего и никогда не вспоминай об этом». Эти слова сказал мне тогда, в 2004 году, детектив в Лондоне, занимавшийся расследованием насилий над детьми, совершенных членами Кабинета министров, судьями, приближенными к королевской семье и другими высокопоставленными европейскими персонами. Все они брали детей «в аренду» из приютов и насиловали их. Дело было закрыто, а сам детектив отправлен в отставку. Он предупредил меня. И я отдавал себе отчет: если продолжу задавать вопросы, то под угрозой будет не только моя карьера, но и моя жизнь. Я не отступил. Я начал свое расследование, сначала в Лондоне, а потом здесь, на Джерси.

Однако началась эта история не в 2004-м, а гораздо раньше, в далеком 1981-м. Именно тогда член парламента Джеффри Диккенс сделал заявление о сети педофилов, включающей в себя «громкие имена» — людей, обличенных властью и имеющих значительное влияние в Великобритании. За несколько лет он собрал солидное досье на высокопоставленных преступников и обещал разоблачить их. Диккенса начали запугивать и угрожать расправой, ему пришлось отступить. Собранные Диккенсом документы широкой огласки не получили и будучи переданы в Скотланд-Ярд, где-то затерялись.

Реанимировали это дело заявления потерпевших, которые набрались мужества и сообщили о давних преступлениях. На этот раз среди заявивших о насилии были не только жители Лондона, но и жители Джерси и Северного Уэльса. На Джерси в деле фигурировали сорок подозреваемых и более двухсот вероятных жертв. Отмахнуться от такого количества потерпевших и отказать в возбуждении дела власти уже не могли. Началось расследование. И я горд тем, что в этом есть и моя заслуга. Я встречался и разговаривал с людьми. Многие не хотели ворошить старое, они потратили годы на то, чтобы все забыть. Они не хотели вытаскивать на всеобщее обозрение историю своего унижения. Другие боялись, потому как их могущественные насильники были еще живы. Были и те, кто все простил. Да, нашлись и такие. Но я никак не мог смириться с тем, что преступники не понесли наказание, поэтому убеждал и уговаривал людей. И, конечно же, писал разоблачительные статьи.

Я никогда не забуду женщину по имени Тина. Это она оставила мне свой дом на Джерси после своей смерти в 2010 году. Поначалу Тина не хотела участвовать в разоблачении педофилов, потому что стыдилась своего прошлого. Мы много говорили о происшедшем в ее детстве, я старался убедить Тину в том, что ей не в чем упрекнуть себя, стыдиться должны те, кто творил с ней эту гнусность. Старался убедить ее заявить на них — преступники непременно должны были понести наказание. Никто не знает, каких трудов мне стоило уговорить ее изменить свою точку зрения. Под моим влиянием Тина дала интервью на телевидении, где рассказала о своих насильниках: «Они были чудовищами, и я хочу, чтобы все об этом знали. Мне повезло, по крайней мере, я выжила, в отличие от других детей», — сказала она. Дальше, уже не стесняясь, Тина открыто говорила о том, как в детстве ее приводили в тайную комнату в подвале приюта. Она помнила свечи, начертанную на полу пентаграмму, взрослых людей в длинных мантиях и в масках. Ее били, насиловали и заставляли принимать участие в сатанинских ритуалах. А спустя многие годы, став взрослой, она узнала своих насильников на экране телевизора.

Надо сказать, не все жители острова были согласны со мной. Одни называли меня героем, другие — искателем сенсаций. Мне говорили, что своей деятельностью я провоцирую раскол среди жителей острова. Я стал получать письма с угрозами. Поползли слухи, что я алкоголик и сумасшедший. Раскололось общество и в отношении жертв насилия. Кто-то сочувствовал жертвам, а кто-то называл их искателями легких денег, жаждущими компенсаций за свои выдуманные мучения.

Но как бы там ни было, в 2008 году дело возобновили. Расследовались преступления, совершенные в двух детских домах: Haut de la Garenne в Сент-Мартине, Джерси и Bryn Estyn Boys Home в Рексеме, Северный Уэльс, оказавшихся в эпицентре скандала, связанного с жестоким обращением с детьми. Детей из детского дома Bryn Estyn Boys Home в Рексеме вывозили на вечеринки, устраиваемые властьимущими, где их подвергали жестокому сексуальному насилию. Ситуация на Джерси была еще хуже, так как на острове не действовали нормы Евросоюза и дети были абсолютно бесправны. К слову, эти нормы и сейчас не действуют, во многих отношениях Нормандские острова до сих пор живут во времена средневековья.

Вы видели здание бывшего приюта Haut de la Garenne в Сент-Мартине? Это мрачное строение из черного камня в четырех милях от Сент-Хелиера — настоящая копия трансильванского замка графа Дракулы, только в миниатюре. Первоначально здесь содержали детей бедняков — это было нечто вроде ремесленного училища. Затем заведение стало исправительным домом, где детей били розгами и сажали в одиночные камеры. Оккупировав остров, немцы устроили в Haut de la Garenne сигнальную станцию. После войны в комплексе открылся приют. Долгое время здесь совершались самые гнусные преступления над детьми. Вспоминая о приюте, бывшие воспитанники рассказывали о «темном подземелье», где им приходилось терпеть насилие и пытки. Тех, кто пытался сопротивляться, убивали.

Следователи нашли четыре подвальных помещения, в каждом из которых жертвы подвергались жестоким наказаниям. Криминалисты обследовали здание и с помощью собак-ищеек обнаружили потайные комнаты с кирпичной кладкой, предназначенных для «наказаний». Во время раскопок сыщики нашли кандалы и другие орудия пыток. Был долгий и тяжелый процесс, но в тюрьму отправились лишь пешки. Высокопоставленным преступникам и на этот раз удалось избежать наказания. Через год вышла моя книга. Больше я ничего не мог сделать…

— Вы очень ее любили? — спросила я.

Глаза Питера увлажнились.

— Да, — просто сказал он. — До самой ее смерти. С тех пор я живу один в доме Тины. Думал, что смогу вернуться в Лондон, но не вышло, Джерси меня не отпустил.

Через два с половиной часа мы стояли возле громадного металлического ангара, к которому пристроились старые авиационные трапы, заправщики, багажные тележки. Ярко-освещенное здание терминала осталось в стороне, здесь же было тихо и темно.

Нечего было думать, чтобы открыть тяжелые стальные двери, выходящие прямо на взлетное поле. Мы выждали несколько минут — проверить, не заметили ли нас — и осторожно двинулись в обход. Второй вход в ангар обнаружился сбоку, в конце длинной стены, однако двустворчатая дверь высотой в человеческий рост оказалась закрытой на кодовый замок. Для пущей надежности сквозь дверные ручки была пропущена железная цепь, заканчивающаяся уже другим замком — навесным.

— Ваш выход, — тихо попросила я Джимми.

Джимми поставил большую спортивную сумку на землю, внутри тихо брякнули инструменты, покопался в ней и выудил большой гвоздодер.

— Поступим по-простому, — сказал он.

Деликатно — насколько это вообще мог сделать человек его комплекции — отодвинул меня от двери, снял куртку и просунул гвоздодер сквозь дужку замка. Мышцы на его спине напряглись. Сзади тяжело сопел Питер, как будто бы это он, а не его приятель, вскрывал ангар. Раздался короткий звяк и замок шлепнулся на землю.

— Это было несложно, — усмехнулся гигант — Теперь ты, девочка.

Ха! Замок, код на котором не меняли несколько лет, не меньше! Мне хватило полминуты.

Осторожно потянув за ручку, мы приоткрыли дверь, но войти нам не удалось. Прямо перед нами, загораживая проход, вздымались здоровенные деревянные щиты.

— А-а-а… — застонал Питер. — Это декорации с праздника города. Похоже, Уотсон, мелкий жулик, действительно сдал ангар и положил деньги себе в карман.

В его голосе звучало разочарование.

Я принюхалась. Чем это пахнет? Свежей краской?

Свет моего фонарика проник в щель и затерялся в пустоте — за преградой явно было пустое пространство. Я пошатала щит. Нет, с места его мне не сдвинуть.

— Может, я попробую?

Джимми отстранил меня и всем своим немалым весом навалился на фанеру. Но даже он сумел сдвинуть щит лишь на несколько сантиметров, что-то тяжелое с той стороны плотно прижимало фанеру к двери. Дмимми навалился еще раз. Питер пытался ему помочь, но больше мешал. Вскоре общими усилиями нам удалось еще немного расширить проход.

Я сбросила рюкзак и куртку. С трудом, но все-таки щель пропустила меня, и я просочилась внутрь. Мужчины остались ждать снаружи. Внутри запах краски чувствовался сильнее. Щиты с яркими рисунками и крупными надписями подпирала тяжелая металлическая конструкция, похожая на строительные леса. Я осторожно двинулась вперед, подсвечивая путь фонариком. Мои шаги гулко отдавались по цементному полу.

Сначала мне показалось, что ангар пуст. Но потом луч света выхватил белые обводы фюзеляжа. Да, это был А319, как и упавший самолет. Только белый с синим хвостом, а не белый с длинной красной полосой, как пропавший аэробус.

В противоположном от входа углу громоздились бочки с краской, большие пластиковые канистры, шланги с малярными пистолетами на концах, груды полиэтиленовой пленки. Настоящая мастерская по покраске самолетов. Я двинулась в ту сторону.

Стоп. А это что за большое темное пятно на полу?

Я нагнулась. Похоже на засохшую кровь. Банки раскиданы, столы сдвинуты, как будто бы здесь кто-то отчаянно сражался, защищая свою жизнь. Я посветила вокруг, приглядываясь, и луч фонарика вырвал из темноты предмет, который я никак не ожидала здесь найти.

Далее я действовала четко по инструкции шефа, сверяя каждый свой шаг с советами и рекомендациями Ганича.

— Нашли что-нибудь?

Питер нетерпеливо переминался с ноги на ногу, когда я появилась из ангара.

— Нашла. Самолет, но не тот. Там «Эмбрайер», а не «Аэробус». Наверное, где-то купили, а теперь перекрашивают в свою ливрею.

Врать я не люблю, но инструкции полковника Ремезова были абсолютно жесткими и недвусмысленными — никому ничего не говорить.

— Вы уверены? — разочарованно подался вперед Питер.

— Вот фото.

Я предъявила свой смартфон. Ганичу понадобилось всего три минуты, чтобы залить на мой телефон пару снимков лайнера местных авиалиний в темном ангаре.

VIII

Валерии все же пришлось воспользоваться предложением соседа и взять его «жука». Сейчас этот малютка бодро катил по загородному шоссе в противоположную от Волжанска сторону, в небольшой старинный городок, по сути пригород, считавшийся прибежищем старой интеллигенции, заслуженных работников искусства и университетской профессуры. Молодежь и люди амбициозные обходили его стороной, находя скучным и безынтересным, а предприниматели, сколько не старались, не могли усмотреть здесь никаких перспектив для своего бизнеса.

Притаившиеся за высокими деревьями небольшие дома начала прошлого века, пара церквушек, спокойные, малолюдные улочки. Тишина и уют. Единственной достопримечательностью городка был огромный старинный парк с бывшим графским дворцом — ныне музеем. Летом жители Волжанска приезжали сюда искупаться в озере и подышать чистым воздухом, зимой же это место выглядело почти вымершим.

Вилла княгини располагалась в коттеджном поселке на берегу озера, возведенном русской аристократией еще в позапрошлом веке и перестроенном заново в веке нынешнем. Слева виднелись золотящиеся в скупом зимнем солнце церковные купола, справа сквозь голые ветви деревьев просвечивал зеленовато-голубой фасад музея.

Добралась Валерия легко — секретарь княгини, с которым она разговаривала по телефону, объяснил все довольно подробно и доходчиво.

По дороге Валерия почему-то вспомнила Яну. Она вообще часто вспоминала эту девочку. Вот и сейчас ей захотелось освежить в памяти разговор с малышкой, состоявшийся перед самым уходом.

— Вы уже уходите? — спросила девочка.

Она вошла в кабинет Валерии и по-свойски расположилась на кушетке, поджав ноги. Широко раскрытые глазенки пытливо разглядывали доктора.

— Да, — ответила Валерия, ласково погладив ее по голове. — Мне надо съездить в одно место.

— Вы сегодня какая-то грустная.

— Умер мой друг.

— Он был старый? Он долго болел?

— Нет, ни то, ни другое. Он был молодым и здоровым, по крайней мере, я думала, что он здоровый, но он умер. И теперь мне очень горько, что я, будучи врачом, не заметила его болезни.

Валерии казалось, что сейчас она расплачется от жалости к себе.

— Раз вы ничего не заметили, значит, никакой болезни не было, — категорично заявила кроха. — Вы хороший врач, вы обязательно увидели бы, если бы он был болен.

— Тогда еще хуже, — вздохнула Валерия. — Значит, он добровольно ушел из жизни, а я не заметила, что ему плохо.

— Но он же был вашим другом! Вы обязательно увидели бы, что ему плохо, вы же любили его. Вы чуткая и добрая!

— Спасибо, зайка. Если бы все действительно было так…

— А все так и есть, как я говорю, вы только верьте мне.

Яна говорила по-взрослому твердо, и эта уверенность передалась Валерии. Странно, но разговор с ребенком вселил в Валерию убежденность, что малышка права. А значит, не было ни внезапной смерти, ни самоубийства…

Изящная двухэтажная вилла с ажурной ковкой наверняка летом утопала в зелени, сейчас же здание хорошо просматривалось даже издалека. Разглядывая виллу, Валерия отметила, что здание отлично гармонирует с соседствующим рядом бывшим дворцом — ныне музеем. Хороший архитектор попался княгине — никакого китча, никакой вычурности напоказ. Тонкий вкус, мастерство и свой, неповторимый стиль.

Валерию встретил молодой, немногословный и какой-то безликий человек с изысканными манерами, оказавшийся тем самым секретарем, с которым она договаривалась о встрече. Он провел ее по мощеной гранитной плиткой дорожке к дому, открыл входную дверь и помог снять пальто. Затем, извинившись, попросил подождать в библиотеке — княгиня еще не освободилась, предыдущая встреча заняла больше времени, чем планировалось.

В отличие от многих современных домов, где библиотекой могут назвать любое помещение с парой книг, а хоть бы и без книг вовсе, комната, в которую вошла Валерия, являлась библиотекой в прямом смысле этого слова. Все стены немаленького зала от пола до потолка занимали стеллажи из красного дерева, уставленные книгами. Возле окна пристроился письменный стол с ноутбуком и бронзовой настольной лампой. Рядом два больших и уютных кресла, в которых приятно свернуться калачиком с интересным романом.

Валерия с интересом прошлась вдоль книжных шкафов, разглядывая корешки книг. В основном старинные, в тяжелых кожаных переплетах. Многие изданы до революции и почему-то на французском языке… Ах да, ей же сказали, что княгиня из старых русских аристократов, к тому же наполовину француженка… Взгляд зацепился за собрания сочинений русских классиков — Пушкина, Лермонтова, Достоевского. За ними шли Дюма и Гюго на французском, Гете на немецком, Шекспир, Киплинг и Фаулз на английском.

Следующий шкаф ее удивил — астрология, магия, оккультизм и все это отнюдь не в современном популярном изложение. Блаватская и Фулканелли, Агриппа Нотесгеймский и Парацельс, Валентин Андреа и Гурджиев — какие имена. Она перешла к другой стене — здесь «жили» философы и историки — Платон и Плутарх, Монтень и Ницше, Мигель Серрано и Жан Парвулеско… Два последних имени — это вообще кто? Опять пошли древние фолианты. Засмотревшись на них, Валерия не заметила, как в библиотеку стремительно вошел совсем юный — лет шестнадцати — молодой человек.

— Уходите, немедленно уходите, п-пока еще есть в-возможность! — громко прошептал он, заикаясь от волнения.

— Но почему? Я же только пришла… — удивилась Валерия.

— Вы не з-знаете, во что ввязываетесь, это очень оп-пасно!

Парень был сильно возбужден.

Валерия с любопытством рассматривала визитера. Нескладная долговязая фигура, незнакомая с тренажерным залом, светлые волосы с рыжеватым отливом, непокорными вихрами торчащие во все стороны, в голубых глазах испуг и неподдельная тревога. Она ничего не успела ответить ему, потому что в библиотеку вошла хозяйка дома. Высокая, статная, с горделивой осанкой человека, привыкшего повелевать всеми без исключения. Аристократические черты лица, даже в преклонном возрасте носившие следы былой красоты, абсолютно белые волосы, забранные в плотный пучок на затылке, шерстяной костюм от Шанель. И яркие, умные, молодые глаза. Глядя на нее, хотелось склониться в книксене и с придыханием промолвить «ваше высочество».

— Простите моего внука, он не в себе, — промолвила княгиня.

Одного легкого движения ее брови хватило, чтобы парень понуро опустил голову и незаметно испарился из библиотеки.

— Прошу.

Тщательно выверенный жест руки, украшенной старинным перстнем, указал Валерии на кресло. Княгиня степенно опустилась на его близнеца.

— Итак, вы сказали моему секретарю, что у вас есть необычная колода Таро, — она не спрашивала, она утверждала. — Прежде чем начать разговор, мне бы хотелось на нее взглянуть.

— Всего лишь одна карта, — поправила Валерия, доставая карту из сумочки.

Княгиня надела очки и осторожно взяла карту. Какие у нее тонкие и изящные пальцы, машинально отметила Валерия.

Неспешно рассмотрев карту, княгиня отложила ее на стол и перевела взгляд на Валерию:

— Откуда она у вас?

В ее взгляде читались напряжение и даже взволнованность. Аристократы умеют сдерживать свои чувства в любой ситуации, но сейчас самообладание давалось княгине с большим трудом.

— Карта была в квартире моего друга, но он никогда не интересовался Таро. Это ведь Таро? Я хотела бы знать, что это за карта, в чем ее уникальность, какое отношение она может иметь к моему другу. Ничего похожего на эту карту в Интернете я не нашла.

— А что говорит ваш друг?

— Ничего. Он мертв.

Княгиня задумчиво сняла очки.

— Пожалуй, вам стоит рассказать все подробно.

Валерия мысленно пожала плечами. Собственно, что я теряю? — спросила она себя и, рассудив, что ничего, поведала о смерти Давида.

— Если это было убийство, а чем дальше, тем больше я склоняюсь к этой версии, то что хотел сказать убийца, оставляя в квартире эту карту? Если это знак — то что он означает? Если послание — то кому?

— Можете называть меня Ольга Андреевна, — смилостивилась княгиня, демонстрируя тем самым, что оценила откровенность Валерии. — И вы полагаете, что поймете мотив убийцы и сможете его найти, если получите информацию о карте?

Валерия кивнула.

— Этот человек был так дорог вам, что вы в одиночку решились на крестовый поход?

Валерия не знала, что ответить. Когда Давид был жив, она хотела расстаться с ним, а теперь, когда он умер, чувствовала, что непременно должна что-то сделать. Абсолютно не осознавая, что именно. Но княгиня поняла ее смятение и без слов.

— Вы вступаете на опасную тропу, эти поиски могут плохо кончиться для вас, — заявила она. — А если вы ничего не достигнете? Если это путь приведет вас в никуда?

— Но я хотя бы попытаюсь… Поймите, я не могу сидеть сложа руки и ничего не делать…

Княгиня встала с кресла. Двигалась она медленно, словно раздумывая, стоит ли продолжать разговор дальше. Наконец она подошла к стеллажам и сняла с полки толстый фолиант. Осторожно положила книгу на стол, легко прикоснулась рукой к кожаному переплету и нежно погладила его, прежде чем раскрыть. Пролистала страницы, нашла нужную и пододвинула книгу к Валерии.

Перед Валерией предстал знакомый рисунок переплетающейся бесконечности.

— Это рисунок гениального русского художника прошлого века. Его имя вам ничего не скажет, — тихо сказала княгиня. — Он пробовал себя во многих стилях — классицизм и сюрререализм, анахронизм и гиперреализм. В какой-то мере он и является родоначальником некоторых их этих стилей, равно как и манеры, в которой работал Эшер. Они были знакомы, можно сказать, даже дружны. Эшер перенял стиль и манеру этого художника, но смог лишь отдаленно приблизиться к гениальным творениям.

Княгиня перевернула еще несколько страниц и показала Валерии другой рисунок:

— А вот и интересующее вас изображение.

Да, это действительно была та самая карта.

— Данная колода Таро не имеет названия, она никогда не издавалась и, тем более, никогда не поступала в продажу, — проговорила княгиня. — Она неизвестна ни коллекционерам, ни знатокам Таро, ни профессиональным предсказателям. Этих колод в мире не так уж и много… Вернее, не колод — художник не успел нарисовать полную колоду, он создал всего лишь рисунки Старших арканов. Он нарисовал эти двадцать два рисунка по просьбе одной женщины. Он не хотел браться за эту работу, но не смог отказать ей.

— А известны люди, которым принадлежат эти карты?

— Даже если вы выясните имена владельцев карт, не думаю, что они захотят общаться на эту тему с вами, полицией или кем бы то ни было.

Едва заметная ироническая улыбка тронула губы княгини.

— А что означает римская цифра II? И вообще что означает эта карта?

— Это Второй из Старших арканов Таро, он называется «Верховная жрица». Карта символизирует тайное знание, которое иногда называют оккультной наукой и тайной церковью. «Ее одежды — лишь лучистый покров света. Важно видеть в этом свете не полноценную манифестацию Вечного Духа, но некую вуаль, что этот дух окутывает… Она — та идея, что скрывается за всякой формой». Это сказал Алистер Кроули — «enfant terrible» оккультной сцены прошлого столетия. Не случайно на лицо жрицы наброшена вуаль, а формы ее тела теряются в свободных струящихся одеждах. Свиток, который она держит в руках, символизирует высший закон и знание. Некоторые части свитка прикрыты одеждой — это означает, что не все знание доступно человечеству, существует его тайная, эзотерическая часть. Разрезанные плоды граната — это те самые крупицы знаний. Две колонны за ее спиной, одна из которых черная, другая — белая, это колонны, которые стояли в притворе храма Соломона. Отсюда и еще одно название карты — «Врата святилища»…

— Погодите, — с волнением остановила ее Валерия. — Я только сейчас поняла, почему Давид был так странно одет — в женский полупрозрачный пеньюар. Убийца устроил этот чудовищный перфоманс, смертельную инсценировку. И лицо у Давида было накрыто капюшоном, словно вуалью, и разрезанный гранат опять же лежал перед ним на столе! Журнал на коленях — это же свиток с тайными знаниями! А колонны… Я только сейчас поняла, что в комнате было неправильным… Колонки от домашнего кинотеатра! Одна из них была развернута обратной стороной, черной! Так что в действительности получалось, как на рисунке, правая колонка — светлая, а левая — темная. Я раньше думала, что домработница могла случайно развернуть колонку, когда мыла пол… Но теперь все сходится!

Возбуждение Валерии передалось княгине, ее аристократическая невозмутимость пропала, уступив место неподдельному интересу и волнению. Она захлопнула альбом и встала с дивана.

— Я благодарна вам за визит. Но сейчас мне необходимо предпринять некоторые действия, связанные с полученной информацией, — сказала она.

— Еще минуту, пожалуйста, — взмолилась Валерия, понимая, что другого случая у нее может и не быть. — Но почему именно Таро? Почему Старшие арканы? В чем их особенность?

Княгиня прошлась по комнату, ласково коснулась рукой корешков древних книг.

— Таро как система сформировалась в глубокой древности, — наконец проговорила она, вновь усаживаясь в кресло. — Некоторые знатоки полагают, что колыбелью Таро был Древний Египет, другие считают, что оно пришло к нам от умерших цивилизаций Древней Индии, более радикальные исследователи отодвигают родину Таро в Атлантиду. На самом деле, эта система — ровесница человечества, и существует она столько, сколько существует человечек, ибо в ней сосредоточена вся мудрость этого мира.

Спокойный тихий голос княгини завораживающе действовал на Валерию. Ей казалось, что информация, минуя сознание, откладывается прямо в глубинах ее души. И в то же время поднимает из этих глубин знания, которые там находились всегда, вызывая их к жизни и вынося на поверхность. Все, что рассказывала княгиня, когда-то давно было известно Валерии, только покрыто той самой вуалью забвения.

— Колода Таро состоит из 78 карт. 22 Старших аркана и 56 Младших арканов. Иногда их называют Большие и Малые тайны. Младшие арканы описывают историю человечества, это события, люди, идеи, из которых и состоит жизнь людей. Впоследствии, слегка видоизменившись, эти карты образовали обыкновенную игральную колоду, ту самую, которую используют для игры в «дурака».

Княгиня вынула из ящика стола колоду карт, умело перетасовала ее, отделила Старшие арканы и принялась раскладывать остальные карты по четырем мастям в четыре столбика, попутно продолжая свой рассказ.

— Четыре масти Таро — посохи, мечи, пентакли и кубки — в игральных картах превратились в четыре игральные масти — трефы, пики, бубны и червы. Географически четыре масти символизируют четыре начальные точки, откуда начало развиваться человечество. Собственно, неверно говорить, что это было единое человечество, правильнее сказать: четыре разных типа, четыре расы, каждая со своим набором качеств, сильных и слабых. Четыре различные цивилизации. Четыре миропроекта. Два из них имеют активное начало — это черный цвет масти, экспансивный тип цивилизации, два — пассивное, красный цвет и, соответственно, инертный тип цивилизации. К примеру, миропроект, символическим выражением которого являются посохи или трефы, отправной точкой имел север Русской равнины.

— А остальные? — жадно спросила Валерия.

— Пентакли — Центральная Африка, мечи — Центральная Америка, кубки — Тибет. Цифровые карты от туза до десятки — это срез социума, либо символическое восхождение как всего человечества, так и отдельной души. Фигурные карты — Пажи, Рыцари, Королевы и Короли — это власть, система управления человечеством. Пажи — низовой уровень власти, который имеет множество проявлений, в том числе и финансовый. В современном мире это банки и корпорации. Рыцари, задача которых защита миропроекта, — это военные образования и силовые структуры. Удел Королев — идеология и религия. И, наконец, Короли — это, собственно, навершие пирамиды власти в человеческом обществе, уровень принятия решений, та самая сакральная власть, данная свыше. Это императоры и королевские дома. А вот интересный момент — туз.

Глаза княгини лукаво блеснули.

— С одной стороны, туз — это одиночка, человек как он есть, оставленный один на один со своими способностями, желаниями, умениями, тревогами и проблемами. На первый взгляд — самый низовой уровень в колоде и самая незначительная карта. Казалось бы, в играх его должны бить все остальные карты, начиная от двойки и заканчивая Королем. Но нет. Игры, даже игра в «дурака», были придуманы мудрыми людьми отнюдь не для праздного времяпрепровождения. Игры могут многое рассказать о человечестве и о человеке. Итак, единица или туз.

С этими словами княгиня осторожно отделила тузы — первые карты в каждом из столбиков.

— Если вы хоть раз играли в карты, то должны помнить, что туз бьет все карты своей масти, даже короля.

И княгиня накрыла тузами королей.

— А козырной туз способен справиться со всеми Младшими арканами, — добавила Валерия.

Ольга Андреевна кивнула.

— Как вы думаете, что это означает? — спросила она.

— Что герой-одиночка может победить систему?

— Совершенно верно, — княгиня кивнула во второй раз.

— А Старшие арканы?

— Старшие арканы — это надчеловеческая система управления. Это символы, принципы, функции, абстракции. Это те самые боги, о которых всегда грезили люди и о которых слагали мифы и легенды. Еще совсем недавно по меркам истории Старшие арканы были ведомы только посвященным, но сейчас все изменилось, тайные знания выходят наружу, чтобы в следующем витке спирали истории опять уйти в глубину. Старшие арканы — это 22 иерофанта, управляющие миром.

Княгиня взяла в руки отложенные ранее карты.

— В нашей Вселенной все дуально, все сущее имеет пару: есть свет и тьма, жара и холод, жизнь и смерть. Так и со Старшими арканами, каждый из них имеет пару, кроме двух — нулевого и последнего.

Княгиня разложила карты в два ряда, одну под другой, но так, что первая карта — Нулевой аркан «Шут» и последняя — 21-й аркан «Мир» остались в одиночестве.

— Вот, к примеру, третий аркан «Императрица» — карта, являющаяся символом жизни и плодородия. Ее антипод тринадцатый аркан «Смерть», название этой карты, я думаю, не нуждается в комментариях. Или другой пример — шестой аркан «Влюбленные» — символ надежд и возможностей. Антипод этой карты шестнадцатый аркан «Башня». Посмотрите на рисунок, он сам говорит за себя — разрушенная ударом молнии башня, падающие со стен люди. Что это как не крушение всех надежд? И так будет с любой из этих пар.

Валерия потянулась к столу и взяла в руки две карты.

— Антипод второго аркана — двенадцатый, «Повешенный». Что это означает?

Княгиня подошла к стеллажу, достала книгу, нашла нужную страницу и прочитала: «Заброшенная дорога вьется от края до края, все следы на ней занесены песком. Солнце опускается к горизонту, огненный диск только что коснулся вершины холма и кажется огромной, искрящейся, только что пролитой лужей крови. На фоне этого кровавого диска резко выделяется темная фигура. Два обуглившихся ствола дерева, некогда сожженные молнией, с шестью коротко обрубленными сучьями на каждом из них, поддерживают жердь в виде перекладины, на которой висит привязанный за левую ногу Повешенный. Правая нога его заложена за левую так, что они образуют крест. Руки его связаны за спиной. Он еще жив. Кто он? Мученик, принесенный в жертву? Или предатель, наказанный за преступление?» Посмотрите, вместо двух колонн здесь мертвые, обгорелые стволы деревьев. Вместо входа в святилище — дорога из ниоткуда в никуда. Вместо свитка — выпавшие из котомки монеты. Откуда у него эти деньги? Может, это плата за предательство?

Княгиня закрыла книгу.

— Если «Верховная жрица» означает стремление к тайным знаниям и допуск к ним, то «Повешенный», наоборот, выступает символом отказа от эзотерической информации, либо использования полученных знаний в корыстных интересах. Вы удовлетворены?

— К сожалению, я пока не понимаю, как это может помочь мне, — задумчиво покачала головой Валерия. — Сейчас у меня смутное чувство, что, копаясь в символике Таро, я нисколько не приближаюсь к цели.

— Я предупреждала вас: дорога, на которую вы вступили, может оказаться дорогой в никуда, как на двенадцатом аркане. Вы случайно оказались в центре чужой и очень опасной игры. Вы не знаете ни правил, ни игроков, ни фигур. Эта карта Таро и убийство вашего несчастного друга — это послание не вам, а тому, кто олицетворяет эту карту на земле. Кто-то развязал войну и сделал свой ход. Это не ваша война. Пока не ваша. Но если вы продолжите свое расследование, то вам придется принять чью-то сторону.

Валерия непонимающе посмотрела на нее:

— Сторону?

— Сейчас мои слова ничего не значат для вас, но если вы не бросите это дело, то рано или поздно вам придется о них вспомнить.

Княгиня встала с кресла, демонстрируя тем самым, что время аудиенции вышло.

— Мой внук не всегда ясно мыслит и склонен к необдуманным суждениям, но в данном случае я с ним согласна, — сказала она на прощание. — Оставьте это дело, некоторые тайны лучше не раскапывать. Не пытайтесь заглянуть в бездну.

— Иначе бездна заглянет в меня? — усмехнулась Валерия. — Пусть это и не моя война, но этой был мой друг.

Княгиня окинула ее долгим взглядом и, наклонив голову в знак прощания, вышла из комнаты.

Уже садясь в «жука» Валерия сообразила, что так и не спросила ее про пригласительный билет на футбольный матч, но возвращаться было неудобно.

IX

— Здравствуй, папа, — сказала я по-немецки.

Звонок смартфона застал меня в лобби отеля. Было раннее утро, и я только что вернулась с Гернси. Рэналф, уже направлявшийся в мою сторону с едва заметной улыбкой на лице, резко затормозил, а Джон… Да это точно был Джон, Джеймс ниже ростом и с бакенбардами, деликатно отошел в сторону. Но не настолько далеко, чтобы не слышать мой разговор по телефону. Почему они здесь, когда один должен быть в море, а второй в аэропорту?

— Ну, здравствуй, дочка, — хмыкнул в трубку полковник Ремезов. — Я так понимаю, что рядом чьи-то уши?

Хмык получился усталым. Значит, не я одна провела бессонную ночь. А раз он позвонил сам, то события пошли вразнос, и разговор предстоял серьезный. Мне же больше всего сейчас хотелось свалиться на кровать, обняв подушку, а не вести трудные разговоры, требующие свежей головы.

— Да, папочка.

— Ну, раз ты не одна, то поговорим потом. Будь осторожна, дело принимает плохой оборот.

«Плохой», равно как и «хороший», настолько редко звучало из уст полковника и настолько отличалось от общепринятых значений этих слов, что мне стало понятно — ситуация вышла из-под контроля.

— Папа, я тебе вечером позвоню. Хорошо?

— Ладно, отключаюсь, — пробурчал шеф.

— До свидания, я тебя тоже целую.

Я опустила мобильник в карман и уже собиралась прошмыгнуть в сторону лестницы. Не вышло.

— Звонок из дома? — поинтересовался подходивший ко мне Рэналф.

— Отец, — лаконично ответила я. — Интересуется, как у меня дела.

— А как, кстати, у вас дела? Вы сегодня ранняя пташка. С самого утра на ногах. Я видел, как вы утром шли от порта.

Врать не имело смысла.

— Ночевала на Гернси. Поехала поговорить со свидетелем и не рассчитала время. Вернуться удалось лишь на утреннем пароме.

— Бедняжка! Где же вы провели ночь?

— Меня приютила хозяйка бара.

— Но почему ваш патрон не занимается этим сам, а посылает вас? Да еще и на ночь глядя? Хотя Нормандские острова и считаются одним из самых спокойных и безопасных мест в Европе, но все же ночные прогулки по Гернси — не лучшее занятие для молодой девушки.

Рэналф приветливо улыбался мне, но в его серых глазах застыл немой вопрос: что же ты, голубушка, делала ночью на Гернси? Вместо ответа я решила перевести стрелки:

— А вы почему не в море?

— Сегодня море обойдется без меня, и на берегу достаточно дел. К сожалению, насколько неотложных, настолько и малоприятных. Надеюсь, хоть свидетель стоящий был?

Я изобразила досаду.

— Какое там стоящий! Местный выпивоха. Рассказывал о попытке какого-то самолета приземлиться в аэропорту Гернси. Но как только мы начали подробно разбирать, что именно и когда он видел, то этот тип быстро пошел на попятную и признал, что ошибся. Ха, ошибся! Хотя, впрочем, вполне мог принять одно за другое. С того места, где он ловил рыбу, ему действительно могло почудиться, будто бы самолет шел на посадку, когда тот падал.

Спасатель с интересом смотрел на меня, а я не могла отвести глаз от его куртки, на которой не хватало одной пуговицы. Сейчас эта пуговица лежала в моем кармане, а найдена она была на полу того самого авиационного ангара, который я обследовала ночью.

Рэналф не уходил, как будто бы хотел что-то сказать и не решался. Или это мне только казалось? Его «до вечера» прозвучало неуверенно и вопросительно.

Я попрощалась и поднялась к себе.

Нет, я не страдаю паранойей, я просто хорошо обученный и от природы внимательный человек. Поэтому сейчас я твердо могла сказать: в моем номере кто-то побывал. И явно не горничная, зашедшая застелить кровать и протереть пыль на комоде. Копались в моем чемодане, моих вещах в шкафу, пытались заглянуть в мой компьютер. Последнее им, конечно, не удалось, ведь компьютером занимался Ганич.

Я запила таблетку аспирина, растянулась на кровати — как же я устала! — и набрала шефа.

— Можете говорить.

— Положение серьезнее, чем мы думали, — голос шефа звучал глухо. — Леонид потом перешлет тебе подробную информацию, а я вкратце обрисую ситуацию, как мы ее понимаем. Некто провернул по-настоящему авантюрную операцию, нам пока удалось лишь в общих чертах восстановить ее хронологию. Итак, по порядку. Два месяца назад на Кипре регистрируется предприятие на подставных лиц под названием Guernési Tex Group. Месяц назад оно покупает старый А319 у SouthAfricanAirways и примерно в это же время арендует в Нанте ангар, где перекрашивает этот самолет. Новая ливрея не принадлежит ни одной авиакомпании, это нечто незатейливое — просто белый самолет с синим хвостом. Таким его видят окружающие, так он выглядит на спутниковых снимках. Но мы-то знаем, что красную полосу и надпись всегда можно закрыть от любопытствующих глаз белой клеящей пленкой. Равно как другой пленкой очень просто сымитировать и синий хвост. Согласно информации, полученной со спутника, четыре дня назад этот самолет еще стоял в ангаре, а два дня назад его там уже не было. Мы полагаем, что сейчас этот самолет лежит на дне Атлантического океана возле Джерси, изображая аргентинский аэробус. Три дня назад ранним утром он вылетел из аэропорта Нанта с выключенным транспондером и по чьей-то злой воле рухнул в океан.

— Но пилоты…

— Не думаю, что там были пилоты. Современные лайнеры допускают дистанционное управление и позволяют взлетать на автопилоте.

— А что с самолетом на Гернси?

— Это аргентинский аэробус. Тот, который якобы разбился. Сейчас он выглядит как самолет, принадлежащий Guernési Tex Group. Они перекрасили самолет и заменили бортовой номер на фюзеляже, но не учли, что каждая деталь снабжена уникальной технической биркой, которая указывается в техпаспорте. В частности, такие номера есть на стойках шасси, что подтвердили твои вчерашние снимки, — на них номера аргентинского борта. Далее. Труп, выловленный вами в море. Мы не знаем, кем был этот человек, его до сих пор не опознали, зато знаем наверняка, кем он не был: пассажиром аргентинского рейса. И таких неизвестных, скорее всего, вы выловите еще немало — вряд ли из моргов северной Франции пропало только одно тело.

— Но ведь в каждом самолете есть бортовые самописцы — черные ящики? Их же так просто не заменить! Что, если обман раскроется? Пусть не сейчас, через какое-то время…

— Да, так просто их не заменить, — повторил мои слова шеф. — А что, после каждой катастрофы находят черные ящики? Или будучи найдены, они всегда в рабочем состоянии? Я более чем уверен, что тот, кто все это провернул, вполне способен сделать так, что никакие черные ящики в расследовании не всплывут.

— Но на другом самолете, который сейчас на Герси, они наверняка стоят. И рано или поздно кто-нибудь да заметит, что черные ящики принадлежат другому лайнеру.

— И что? Борт был нужен только для одной операции. Никто не собирается дальше эксплуатировать этот самолет. Я уверен в этом.

— Но какова цель всей это аферы с подменой самолетов? Почему так сложно?

— Потому что это не был обычный теракт, иначе самолет просто взорвали бы. И если бы хотели уничтожить сеньора Мударру вместе с его документами, то сделали бы это гораздо проще. Но не сделали. Почему?

Шеф предлагал пораскинуть мозгами мне. После бессонной ночи.

— Боялись потерять груз? — неуверенно спросила я. — К примеру, те же документы. Или кто-то из пассажиров нужен был живым. Или и то, и другое.

— Вероятно.

— Только такую операцию невозможно провернуть без своего человека на борту и без содействия аэропорта Гернси.

— И тут я с тобой согласен. По крайней мере, начальник аэропорта, диспетчер, обслуживающий персонал взлетной полосы наверняка были в курсе. Равно как и кто-то из экипажа.

— Может, мне еще раз съездить на Гернси? Может быть, пассажиров и экипаж до сих пор держат на острове?

— Не думаю, что это хорошая идея. Ты уже разворошила это осиное гнездо, тревожить их дальше опасно. Эрнандес ведь до сих пор не объявился. К тому же документы Мударры в любом случае в их руках. Как и он сам. Живы ли остальные пассажиры? Сомневаюсь. Вряд ли люди, провернувшие такую дерзкую и циничную операцию, окажутся настолько мягкотелыми. Здесь надо действовать очень осторожно. Не нравится мне все это.

В голосе шефа прорезалась злость.

— Я не понимаю, чьих это рук дело! — с раздражением рявкнул он.

— Но вы же сами говорили, что интерес к документам Мударры кроме нас с аргентинцами проявят и спецслужбы других стран, — осторожно промямлила я. — Надо выяснить, кому еще, кроме нас и Аргентины, они могут быть интересны.

— Да кому угодно! — в сердцах воскликнул шеф. — Только это не спецслужбы. Не их почерк. Я сам ни за что не стал бы проводить столь рискованную… безрассудную операцию с подменой самолета и более чем уверен, на этот шаг не пойдет ни одна госструктура. Чтобы захватить Мударру вместе с его портфелем только сумасшедший авантюрист станет ронять в океан самолет. Его могли взять в Аргентине, прямо в аэропорту. Я не понимаю, не чувствую противника и поэтому мне тревожно.

Шеф недовольно фыркнул и закончил разговор словами:

— Меня не покидает ощущение, что мы что-то не учитываем. Однако работать придется с тем, что есть. В этом деле присутствует нечто странное — какая-то наглость пополам с детскостью, а это опасное сочетание. Так что не рискуй.

Есть, Антон Владимирович, рисковать не будем, будем работать с тем, что есть.

Последнюю реплику я произнесла про себя и отправилась в душ.

Считается, что прием ванны — лучшее время для фантазий и великих идей. Принимая ванну, Архимед изобрел свой закон. Лежа в ванне Бенжамин Франклин разрабатывал конституцию Америки, а Агата Кристи писала свои лучшие детективы. Даже такое совсем неромантическое устройство как банкомат, и то было придумано в душе. Романы с конституцией я писать не собиралась, временем расслабляться в ванне не располагала, так что пришлось мне, как и изобретателю банкомата Шеперду-Баррону, ограничиться душем. И мысль в мою голову пришла столь же простая и утилитарная как банкомат. Но прежде чем браться за ее реализацию, стоило подкрепиться.

Я замоталась в полотенце и прошла в комнату. Пискнул мобильник — это пришли результаты по Рэналфу. Я просила Ганича еще раз покопаться в биографии спасателя. Я не стала говорить Леониду про мою находку в ангаре, просто сослалась на предчувствие. Хотя оно как раз было на стороне спасателя, это факты были против него. Если Рэналф принадлежал к спецслужбам и работал под прикрытием, а я в этом уже не сомневалась, то это прикрытие было настолько тщательно подготовлено, что даже наш гений с первого раза не сумел ничего обнаружить. Неужели МИб настолько хороши? Но кроме фактов была еще и женская интуиция. А вот она Рэналфу симпатизировала. И вообще. Если бы сейчас мне пришлось делать ставки, кто главный злодей в нашей компании, то на спасателя я бы поставила в последнюю очередь.

Я натянула джинсы и веселенькую блузку, подкрасила лицо и отправилась в ресторан.

Время я выбрала не самое удачное — завтрак уже закончился, а до обеда было еще далеко, поэтому в зале я оказалась единственным посетителем. Местный повар соорудил мне омлет с овощами, а официант принес кофе и десерт. Быстро расправившись с омлетом, я придвинула к себе чашку. Самое время заняться делами. Я открыла сообщение Ганича и принялась читать.

Итак. Киран Рэналф, 38 лет, родился в Абердине, Шотландия. Происходит из небогатой семьи, ведущей свое начало от рода или, для Шотландии правильнее будет сказать, клана Дугласов — клана солдат, мятежников и националистов. Среди предков Рэналфа, писал Ганич, обнаружилось столько аристократов со славным прошлым, что даже английская королева могла бы лопнуть от зависти.

Ага, значит шотландец, подумала я. Так вот откуда светло-серые глаза, рыжеватые волосы, спокойная уверенность и крепко сбитая фигура, вызывающая ощущение силы и выносливости. И в довесок ко всему этому полный мешок гордости за родные холмы.

Университет Стратклайда, факультет электроники. Затем служба на военно-морской базе «Клайд» — главной военно-морской базе Шотландии. Сначала на атомной ракетной подводной лодке типа «Вэнгард», затем на лодке «Астьют», являющейся, по словам Ганича, одной из наиболее передовых субмарин в мире. Имеет награды. Два года назад вышел в отставку и начал работать в морской поисково-спасательной службе Великобритании. Не женат.

На этом факты заканчивались, начиналась лирика. Хорошо образован, умен, честен, отважен, надежен. По своим убеждениям ярый, но не воинствующий националист. Здесь Ганич опять не удержался и вставил от себя ремарку. «Прямо рыцарь без страха и упрека, настоящий герой романов Вальтера Скотта и Стивенсона, я бы на твоем месте, Уманская, уже начинал бояться», — приписал он, снабдив фразу саркастическим смешком. Я мысленно показала Ганичу кулак и вернулась к чтению.

Никакой связи со спецслужбами Великобритании Леонид не обнаружил. Вернее, не обнаружил прямой связи — агентом спецслужб Рэналф не был. За это наш информационный гений ручался головой. Однако, руку на отсечение, что шотландца не задействовали разово, играя на его националистических чувствах, давать отказался. Тем более, что среди знакомых Рэналфа нашелся-таки агент шотландского крыла МИб со столь же радикальными взглядами. Вывод же мне следовало сделать такой: хотя ничего и не обнаружено, но осмотрительность не помешает.

Ну вот, еще и Ганич советует мне быть осторожной.

Я заказала вторую чашку кофе и приступила к исполнению идеи, посетившей меня в душе.

Зайти через сайт аэропорта Гернси в отдел кадров оказалось проще, чем я думала. Проверить, кто в день крушения был на рабочем месте, тоже оказалось не сложно. Итак, диспетчер, техник, служба безопасности — все тут, красавчики, передо мной вместе с фотографиями, выбирай любого. После некоторых раздумий я выбрала диспетчера Йена Эванса. Его простоватая физиономия с оттопыренными ушами показалась мне наиболее перспективной. Я набрала его номер — мобильник выключен. Тогда я позвонила ему домой.

— С вами говорит секретарь председателя комиссии по расследованию крушения, — деловитой скороговоркой выпалила я. — Нам нужен мистер Эванс. Срочно.

— Но ведь он к вам поехал, — удивился на той стороне настороженный женский голос. — Вы же на Джерси?

— Когда поехал?

— Да вот этим паромом и поехал, минут через пятнадцать должен причалить.

— Спасибо. Просто ваш муж выключил мобильник, и мы не смогли подтвердить встречу.

— Да… Но вы же сами, или с кем он там договаривался, специально предупредили, чтобы он выключил телефон, — опять удивилась женщина. — Все должно было остаться, как там… слово забыла…

— Конфиденциально? — подсказала я.

— Да, точно, слово какое-то заковыристое.

Я вызвала на экран расписание паромов — до прибытия действительно оставалось пятнадцать минут, и опрометью бросилась в номер.

Вы думаете, только модницы периодически страдают от типично женской проблемы «нечего надеть»? Нет, агенты под прикрытием тоже. Я быстро скинула блузку и натянула теплый свитер. Меховой жилет, мозоливший мне глаза на вешалке, был забракован сразу. Парка с пушистым воротником после некоторого раздумья отправилась вслед за жилетом. А вот двусторонняя стеганая куртка с вязаной шапочкой в данном случае были просто незаменимы. Сейчас я натянула куртку светлой стороной наверх, но при желании ее можно было вывернуть темно-синим верхом наружу. Быстро распихала по карманам телефон и мелочь, после секундного раздумья сунула туда же травматику и бросилась бежать.

Пересекая площадь, я заметила в окне отельного бара Холланда с газетой в руках и чашкой чая на столе. Похоже, затонувший самолет сегодня вообще никого не волнует.

Добравшись до причала, я выбрала укромное место, где меня никто не мог заметить, и принялась наблюдать. С парома потянулись первые пассажиры. А вот и мистер диспетчер. Крутит головой во все стороны, делая при этом независимый вид. Однако, что-то не заметно, чтобы его кто-то встречал.

Тем временем диспетчер, заложив руки в карманы, направился к автобусной остановке. Я последовала за ним, стараясь держаться на расстоянии.

Он сел в автобус. Я тоже. Через несколько остановок он вышел. И я вместе с ним. Мы направились вверх по узенькой улочке, он впереди, я на пару десятков метров сзади. Остановился. Опять крутит башкой во все стороны, но меня не замечает. Неужели таким образом он пытается обнаружить слежку? Господи, ну что за шпионские игры… Миссия невыполнима, фу…

Дома по обеим сторонам улочки постепенно расступились, и передо мной открылся настоящий сельский пейзаж. Под ногами шуршит опавшая листва, но невысокие деревья и пышные кустарники хорошо прикрывают меня от Эванса. Улица, превратившись в проселочную дорогу, переваливает через холм и опускается к океану. Справа внизу бухта с пустынным песчаным пляжем, слева холм, поросший вереском и низким колючим кустарником.

Я притормозила, потому что и Эванс сбавил шаг. Остановился, достал сигареты и закурил, глядя вниз на водную гладь. Сомневается, идти или не идти? Холодный ветер треплет его волосы, надувает на спине куртку. Но вот последняя затяжка, сигарета отброшена, и диспетчер направляется в сторону старого заброшенного форта. Место открытое, поэтому даю ему фору. Вижу, как он скрывается за поворотом и бегу следом.

Неровные каменные ступени, ведущие наверх к форту, огибают склон. Эванс уже на самом верху. Прыгая через ступени, мчусь следом. Если он вдруг повернет назад или оглянется, то неминуемо заметит меня. Но он не оглядывается, он отодвигает железную сетку, закрывающую проход, поднимается по полуразвалившейся каменной лестнице и скрывается за дверью.

Быстро бегу за ним. Осторожно приоткрываю тяжелую дверь, опасаясь скрипа, и заглядываю внутрь. Откуда-то снизу доносится разговор. Стараясь не шуметь, на цыпочках, прижимаясь к стене, двигаюсь в их сторону.

Лестница вниз. Медленно спускаюсь и прячусь в нише рядом с входом в каморку, откуда слышны голоса.

— Вы принесли деньги? — спрашивает Йен.

— Да.

— Покажите.

Слышится шуршание, как будто бы кто-то разворачивает пакет. Затем вновь раздается голос Эванса:

— Начальник аэропорта спросил, не хочу ли я заработать. Я, конечно же, хотел. Кому не нужны деньги! Вы знаете, сколько нам платят? А какие налоги сейчас?.. Ладно, ладно, продолжаю. Нужно было принять самолет, затем уничтожить все следы, как будто бы его не было на Гернси. И забыть об этом.

— Что с пассажирами и экипажем? Они живы?

Голос знакомый, только я никак не могу понять чей.

— Не знаю.

— Не лги. Что с ними сделали?

— Честно, не знаю, — в голосе Эванса чувствуются плаксивые нотки. — Я их не видел. Когда самолет сел, то его загнали на самую дальнюю стоянку. Ее плохо видно из моего окна. Я только знаю, что самолет сразу же взяли под охрану Адам и Сэмми из службы безопасности. Они сами, без помощи техников, подгоняли трап. Потом из самолета вышли двое, по-моему, это были стюардессы. Девушки прошли в терминал. Затем в самолет поднялся Адам. А спустя некоторое время самолет закатили в ангар.

— Дальше.

— А дальше все. Пришел начальник аэропорта, сунул мне деньги и велел сматываться.

— Кто-нибудь еще спрашивал об этом самолете?

— Не-а, никто.

Я осторожно выглянула из-за двери. В каморке находились двое мужчин. Одним из них был Йен Эванс, вторым оказался Киран Рэналф. Спасатель мерил шагами маленькую клетушку и недовольно тер подбородок.

Мне показалось, что сзади я ощутила дуновение воздуха. Рэналф вдруг быстро обернулся, и в следующее мгновение я встретилась с ним глазами.

По моему телу прошла тягучая волна, время растянулось и все дальнейшие события произошли, словно в замедленной съемке.

Рэналф разворачивается и бросается в мою сторону. Его лицо перекошено от гнева, глаза широко распахнуты. Я выхватываю пистолет и стреляю в него. Глядя, как он оседает на пол, я успеваю удивиться, откуда столько ненависти в его глазах, и тут же сама падаю рядом — на голову мне обрушивается сокрушительный удар. Пока сознание не покинуло меня, понимаю, что в помещении появился новый персонаж. Лежа на полу, смутно вижу, как ко мне приближаются черные брюки и темно-коричневые ботинки с лакированными вставками. Запоздало понимаю, что Рэналф кинулся вовсе не на меня, но промелькнувшее раскаяние не успевает укорениться в гаснущем сознании и меркнет вместе с ним.

Я пришла в себя на полу, руки и ноги крепко связаны. Нечего и думать о том, чтобы встать на ноги. Вот если бы можно было опереться о стену… Извиваясь, как червяк, я поползла к стене. Каждое движение отдается тупой болью в затылке, правое ухо горит, дергающее ноет ключица. Хорошо, если обошлось без перелома. Сквозь накрывающую глаза пелену, я смутно заметила в другом углу каморки Рэналфа, он все еще без сознания, но хоть не связан как я. А посередине на полу в луже крови распростерто тело Йена Эванса.

Следующий проблеск сознания — кто-то пытается меня связать. Ну, уж нет!

— Не д-дергайтесь, — говорит незнакомый голос. — Я п-пытаюсь развязать вас, а вы затягиваете узлы.

Да точно, я же уже была связана. Вернувшаяся вместе с сознанием боль в руках и ногах напомнила об этом.

— Я п-перережу веревки, если вы п-пообещаете, что не будете драться.

Я кивнула. Ощутила на мгновение прикосновение к коже холодного лезвия и вот — руки свободны.

— Спокойно, я сейчас п-пережу веревки на ногах.

На четвереньках — ноги пока еще плохо держат — я доползла до стены и привалилась к ней спиной. Отсюда мне хорошо видно моего спасителя. Лет шестнадцать, не больше, по-юношески нескладная долговязая фигура, русые волосы спутанной влажной копной свисают на лоб.

— Ты кто? — спрашиваю я, оглядывая помещение. У стены по-прежнему лежит Рэналф — все-таки ему сильно досталось, а посереди — нет, мне это не привиделось, — распростертый Йен.

— А есть разница? Т-тогда называйте меня Алексом.

— Он жив?

— Который из двух? Тот, что у стены жив, а тот, что посередине, нет.

— Это ты меня оглушил?

— Нет, что вы, — смущается он. — Зачем? Да я бы и не смог.

Смотрю на его ноги. Нет, не он. Гад, что врезал мне, был в черных брюках и темных ботинках, а Алекс в линялых джинсах и ярких кроссовках.

— Зря вы влезли в это дело? — между тем бормочет он.

— Какое дело?

— С самолетом.

— Ты что-то знаешь про самолет?

Он опять смущается и вновь начинает заикаться:

— С-собственно, я п-пытаюсь исправить то, что еще можно исправить, — говорит он. — Мне очень не хочется, чтобы кто-нибудь п-пострадал.

— А разве никто не пострадал?

— Кроме диспетчера никто.

— Что с Эрнандесом? Он жив?

— А это кто?

Искреннее недоумение на самой честной физиономии в мире. Так сыграть невозможно. И мне в ответ не хочется врать. Не люблю врать детям. Умею, конечно, но не люблю.

— Следователь из Аргентины, — говорю я правду. Почти правду. — Он пропал два дня назад. В ангаре лужа крови на полу. Думаю, его.

— А… — тянет Алекс. — Нет, про него ничего не знаю.

— И тут ты тоже не при чем? — показываю на распростертое тело Йена.

Алекс молча качает головой. Ладно, пощупаем другую тему.

— Что ты там говорил про самолет?

— Не лезьте в это дело, это очень опасно, но скоро все закончится, — просит он. И, помолчав, тихо добавляет: — Возможно не так, как мне хотелось бы, но закончится.

В этот момент в каморке раздается стон. Рэналф. Пока я разглядывала шотландца, Алекс успел улизнуть.

Рэналф кряхтит, отплевывается, и сквозь зубы тихо ругается. Наверное, по-шотландски. По крайней мере, таких слов в английском языке я не знаю. Наконец ему удается привалиться спиной к стене. Он удивленно смотрит сначала на пистолет в моих руках, затем переводит взгляд на меня.

— С ума сошла? — бормочет он уже по-английски. Язык еще плохо слушается его. — Я же тебе не враг, дуреха.

— Эрнандесу ты тоже не враг? — рявкаю я.

— Причем тут Эрнандес? — удивляется он.

Не убирая пистолет, я лезу левой рукой в карман, достаю пуговицу и кидаю ее ему под ноги.

— Нашла рядом с лужей крови в ангаре, — отвечаю на его недоуменный взгляд.

— А, — тянет он, пытаясь усесться поудобнее. — Да, я был на Гернси, но Эрнадеса не видел. Его там уже не было.

— На меня зачем бросился?

— Дуреха, — почти ласково повторяет он, — я же тебя защитить хотел. Когда он на тебя кинулся.

— Кто он?

— Смит.

Я удивленно моргаю. Серый, невзрачный хорек Джон. Может, Рэналф лжет? И никакого Джона здесь не было? Но ведь кто-то же был. В черных брюках и лакированных ботинках. Да и какой интерес ему врать мне?

Видя мое замешательство, Рэналф отвечает на мой невысказанный вопрос:

— Анна, я все расскажу, только давай сначала уберемся отсюда. Сдается мне, не просто так этот хорек здесь мизансцену устроил.

Через полчаса мы сидели в машине Рэналфа в нескольких километрах от форта. Нам обоим уже лучше. В мой затылок больше не заколачивают гвозди — помогла таблетка обезболивающего, нашедшаяся в бардачке джипа, зато по-прежнему при малейшем движении отдает тупой болью плечо. Пока Киран покупает воду, салфетки и лед в маленькой лавчонке, я успеваю позвонить шефу и рассказать о последних событиях. А еще успеваю спросить про шотландца.

Вернувшись, Рэналф со знанием дела осмотрел мою несчастную голову и ухо, промыл рану и сообщил радостную весть:

— Тебе повезло, даже зашивать не придется. Поболит, конечно, какое-то время.

Он глядел на меня выжидающе, потягивая из горлышка минералку, но я молчала. Единственное, что я могла сказать ему, это:

— Спасибо.

Не дождавшись от меня ничего более содержательного, ему пришлось раскрыть карты.

— Я не спрашиваю тебя, кого ты представляешь, возможно, Аргентину, как и Эрнандес, возможно, чьи-то другие интересы, — произнес он, передавая мне мешок со льдом. — Но в том, что ты имеешь отношение к спецслужбам, я не сомневаюсь.

Делать удивленные глаза и наивное выражение лица бесполезно. Да и не нужно. Поэтому я просто приложила лед к шишке на голове. Ухо чертовски саднит, но им я займусь в отеле.

— Надеюсь, пока я покупал воду, тебе хватило времени получить соответствующие инструкции? А еще я надеюсь, что наши интересы если не совпадают, то не противоречат друг другу. По крайней мере, с Эрнандесом у нас конфликта интересов не возникло. У нас была договоренность, что каждый отдает другому то, зачем тот сюда приехал.

Я не произнесла ни слова, поэтому говорить опять приходится ему.

— Я не спрашиваю, какие именно из документов Мударры тебе нужны. Я уважаю конфиденциальность другого государства. Поэтому я предлагаю тебе то же, что и Эрнандесу: мы играем на одной половине поля.

Пищит мой смартфон — пришло сообщение от Ганича: «Рэналф работает на спецслужбы Шотландии. Да, юридически таковых нет, но фактически Шотландия играет в свою игру независимо от Англии. Шеф согласен на сотрудничество».

— Подтвердили? — спрашивает он.

Врать бесполезно. Я киваю.

— Ну? Значит, мы договорились?

— Это ты убил Эрнандеса?

Киран укоризненно смотрит на меня и вздыхает. Так смотрят на упрямых детей, продолжающих капризничать, когда взрослые уже все решили за них.

— Хавьер позвонил мне ночью позавчера, часа в два, — говорит он. — Сказал, что нашел нечто интересное на Гернси в авиационном ангаре и попросил приехать, а заодно забрать его с острова. Я был в порту Гернси около четырех утра. Телефон его не отвечал. Еще полчаса у меня ушло на то, чтобы добраться до аэропорта. Возле ангара я опять попытался с ним связаться по сотовому и опять безуспешно. Тогда я пролез в ангар, боковой вход Эрнандес оставил открытым. Эрнандеса там уже не было. И, видимо, пока шарился между железными конструкциями, зацепился полой куртки. Ну?

Я киваю и задаю новый вопрос:

— Что тебе надо от Мударры?

Он морщится, и нехотя ворчит:

— Все старо, как мир. Шотландский чертополох, которому всегда доставалось меньше ухода, решил взять реванш у английской розы.

Рэналф начинает рассказывать о перипетиях англо-шотландских отношений, борьбе за престол, войнах, убийствах, коварных обманах, подкупах, подложных документах, тянущихся аж с XIII века. На меня вываливается безумное количество грязи и скелетов из шкафов — даже для такого старого дома с привидениями, как туманный Альбион, это явный перебор.

Все было выставлено на свет и свалено в одну большую и неприглядную кучу. Многое крутилось вокруг сомнительного права на престол Виндзоров. И дело было даже не в найденных останках несчастного Ричарда III.[3] И не в более позднем адюльтере, в результате которого на свет появилась будущая королева Виктория[4], «осчастливившая» почти все монаршие династии Европы геном гемофилии, доказательства которого лежали в портфеле Мударры. Там находились далеко идущие совместные планы Виндзоров с Гитлером, грандиозные финансовые аферы и не менее грандиозные оргии, по сравнению с которыми шалости «Четвергового клуба» герцога Эдинбургского выглядели невинной забавой. Лежали там и доказательства убийства принцессы Дианы и других, менее значимых фигур. Так или иначе, обнародование всех этих фактов, собранных вместе, вполне могло пошатнуть трон под Виндзорами и пройтись лавиной по многим высокопоставленным лицам. Эти документы могли положить начало не только грандиозному политическому скандалу, но и долгой войне за престол, неминуемой после смерти королевы, — ведь кандидатов на освободившийся трон будет множество.

Именно сейчас, когда здоровье королевы пошатнулось, когда Евросоюз разваливается на части, а мир стоит на пороге очередного переформатирования, и наступил момент истины — когда стоит помахать краешком этих документов перед чьим-то задранным кверху носом. Именно сейчас для Шотландии открылась наилучшая возможность… нет, не обрести независимость, а поставить на престол «своего» монарха, или, по крайней мере, при помощи этих документов держать будущего главу Великобритании на коротком поводке. А если учесть, что в портфеле Мударры на каждого из вероятных кандидатов на престол содержался убийственный компромат, то поставленная задача вовсе не выглядела невыполнимой.

Что касалось компромата, то его было предостаточно, начиная от старого порнографического архива с пикантными фотографиями супруга Елизаветы герцога Эдинбургского, некогда добытого русским разведчиком Евгением Ивановым. Материала подобного рода хватало и на других высокопоставленных особ, значительно моложе, а значит, и гораздо перспективнее с точки зрения политического шантажа.

Рассказывает Рэналф и о Джоне Смите — сотруднике МИб, охотившемся за этими документами, которого проморгал Ганич. Ох, и стыдно же Леониду будет сегодня!

Я слушаю молча. Если Киран надеется на ответную откровенность с моей стороны, то он просчитался. Я вовсе не собираюсь делиться с ним информацией, которую поведал мне шеф в то серое московское утро. И которая до сих пор не выходит у меня из головы…

Основная цель политики любой страны — выжить и преуспеть, говорил Ремезов. В мире множество противоположных тенденций, течений, возможностей. Умело лавируя между ними, государство всегда может выбрать лучшее. Не лучшее вообще, а наиболее подходящее для себя в данный момент. И насколько хорошо оно справится с этой задачей, настолько окажется успешным в настоящее время и сможет развиваться дальше.

Страны, не влияющие на ситуацию, плывущие по течению, не выживают. Это аксиома. Особенно хорошо это заметно во времена кризисов. А кризисы, к сожалению, в современном мире возникают все чаще. Политический, финансовый, социальный, общественно-исторический, культурный, научный… Пальцев двух рук не хватит, чтобы их перечислить. Успешность страны зависит от умения использовать внешние и внутренние факторы, пусть даже и негативные, себе во благо. Именно поэтому большая ответственность лежит на верхушке управления государств — политиках. Умение собирать факты, анализировать, применять их — в этом и состоит искусство управления государством.

Возьмем на нашу историю. Не только России, а целого мира. Всегда ли мы можем сказать, что каждое действие руководителей государств было направлено на процветание и развитие? Нет. Часто ли эти действия совпадали с желаниями и чаяниями народа? Нет. Всегда ли учитывали интересы соседей? Нет.

Более того, многие решения политиков просто необъяснимы с точки зрения здравого смысла. И дело тут не в личности «наверху». Во-первых, там дураков нет, даже если это потомственный монарх, получивший трон по наследству, на котором, как пишут историки, отдохнули гены. Пишут потому, что им надо как-то объяснять необъяснимое. Во-вторых, даже если вдруг наверху и окажется дурак, то глобальные решения принимаются не одним человеком.

Невозможно объяснить и многие исторические события. Никак. Войны, возникающие из ничего. Кризисы на пустом месте. Ну, разве что глава государства сошел с ума и принял решение во вред своей стране. И никто при этом не схватил его за руку. Конечно, когда событие уже произошло, изощренный человеческий мозг способен подобрать вменяемое объяснение. Другое дело, что это объяснение не будет соответствовать действительности.

Примеры? Да сколько угодно.

1453 года, осада турками Константинополя. Кто-то из горожан забыл запереть входные ворота, через которые захватчики пробрались внутрь. Бред? Но это исторический факт. Так, самый богатый город Европы, выстоявший перед натиском арабов, берберов, болгар, пал из-за случайной забывчивости простого стражника. Жителей города жестоко убили или продали в рабство, а император Константин XI был казнен.

В 1788 году во время битвы за Карансебеш австрийская армия раскололась на два лагеря, попойка перешла в драку, кто-то пустил ложный слух о прибытие турков, началась заваруха, Сражение закончилось тем, что по ошибке австрийцы победили себя самих. Ну не идиоты ли? Турки, против которых они должны были воевать, прибыли на место сражения спустя два дня и обнаружили там десять тысяч убитых и умирающих австрийских воинов.

Голландцы, открывшие Австралию на сто лет раньше англичан, почему-то проигнорировали континент, оставив его англичанам. Новый материк оказался им не нужен?

1867 год, продажа Аляски за семь миллионов долларов, нарушившая принцип, которым руководствовались все русские императоры: «Где однажды был поднят русский флаг, опускаться он больше не должен». Говорят, экономические интересы возобладали над геополитическими, но так ли это на самом деле?

Николай II. Мог ведь в зародыше задавить революцию, но не сделал этого. Да и был ли тот странный мятеж революцией?

Михаил Горбачев. Распад СССР и сдача всех позиций в Восточной Европе.

Ну а сейчас? Что творится на Украине, в Сирии, в Африке? Санкции эти глупые, введенные Евросоюзом и подрывающие экономику самой же Европы. Беженцы, которым руководители европейских стран радостно открыли двери, и которые теперь расшатывают стабильность этих стран и вызывают гнев местного населения. Получается, что правительство действуют во вред управляемому им государству?

Не замечать этого невозможно, поэтому и возникают разного рода теории. О роли личности в истории. О большой доле неопределенности, включая периоды хаотического поведения, в социальных системах. Тьфу. Нет места теориям там, где правят человеческая глупость, лень и предательство.

А ведь все лежит на поверхности. Никто ничего и не скрывает. Нам не раз прямо указывали, что политика — это шахматная доска. Не раз называли политику Большой игрой. В этом-то все и дело. Политики не управляют миром, они им играют. Только не в шахматы, а в карты. На деньги, на территории, природные богатства, людские ресурсы. Выигрывают, проигрывают, затем отыгрываются, вновь проигрывают… А гарантом того, что никто никого не обманет выступает крупье. В его руках сосредоточены все сделанные ставки.

Аляска — это был проигрыш. Николай II вообще проиграл все, что имел.

Возвращение Крыма — выигрыш.

Говорят, время ускорилось, мир усложнился. Нет, просто играть стали чаще.

И вот теперь, когда крупье приказал долго жить, за его портфелем со ставками началась настоящая охота…

Но ничего этого я не рассказываю Кирану, я просто молчу. Рэналф выжидающе смотрит на меня.

— По рукам? — спрашивает он.

— Ну что ж, — говорю я. — Работаем вместе, пока не найдем документы. Если вообще их найдем.

Одно мне ясно: Рэналф нам не враг. Может, и не товарищ, но не враг точно. А поддержка союзника, пусть и временного, мне сейчас не помешает.

— Отлично! — искренне радуется шотландец. — Когда документы окажутся в наших руках, я передам тебе ту часть, за которой тебя сюда послали, остальное оставлю себе.

— У меня есть встречное предложение, — спокойно возражаю я. — Когда документы окажутся в наших руках, то я передам тебе ту часть, за которой тебя сюда послали, а остальное оставлю себе.

Он смеется.

— Ну, ты и нахалка! А не кажется ли тебе, что мы делим шкуру неубитого медведя? — спрашивает Киран подмигивая.

И только спустя минуту я понимаю, что слово «медведь» он произнес по-русски.

X

— Дело закрыто, — устало проговорил майор Николаев, протягивая Валерии протокол на подпись. Выглядел он замотанным и невыспавшимся, под глазами залегли черные круги.

— Как закрыто? — опешила она.

— За отсутствием состава преступления. Самоубийство.

— Погодите… Почему самоубийство?.. Этого не может быть…

Во взгляде следователя появилась усталая обреченность. Наверняка сегодня он очень рано поднялся, а может быть, и не ложился вовсе, — подумала Валерия. — А тут она со своим глупым кудахтаньем. Так она все испортит, надо говорить серьезнее, с аргументами, доводами.

— А как же утренний звонок? Я же разговаривала с ним… Как же странная одежда? Давид не мог напялить это на себя добровольно и в здравом уме. Накануне у него было хорошее настроение, да и вообще у него все в жизни хорошо, он строил планы на будущее. В «Барселону» вот приглашали… Друзья Давида мне сегодня подтвердили… Не было у него никаких суицидальных настроений.

Утром, до визита в следственный комитет, Валерия заехала на спортивную базу футбольного клуба. И хотя она уже почти уверовала, что Давида убили, но все-таки решила поговорить с Морисом и Андреем. Конечно, близкими друзьями Давида они не были — так, коллеги на футбольном поле, не более, но настроение своего партнера знать могли.

Вездесущие журналисты уже пронюхали о смерти футбольной звезды, поэтому рядом с воротами базы дежурили два микроавтобуса от конкурирующих новостных телеканалов, а у забора наряду с малолетними фанатами обоих полов болталось несколько журналистов из прессы.

Валерия оставила «жука» в стороне от толпы и набрала номер Андрея.

— Привет, — ответил футболист. — Подходи к воротам, я сейчас выйду.

Хм, подходи к воротам…

Валерия опасливо двинулась к ограде. Две пигалицы школьного возраста с густо накрашенными глазами с иронией покосились на нее.

— Эй, мамаша, не старовата ли ты, чтобы автографы собирать? Или ты мамаша кого-нибудь из детской команды? Так ты поляну перепутала, малыши на другой базе тренируются, — фыркнула та, что повыше. Обе захихикали, довольные собой.

Валерия шарахнулась от девиц в сторону и угодила в руки телевизионного журналиста.

— Простите, вы кого-то ждете? — атаковал ее молодой парень в жилете с логотипом местного телеканала.

— Да, жду, — коротко ответила Валерия. Вступать в разговоры ей совсем не хотелось.

— Ваше лицо мне кажется знакомым, — не отставал парень. — Мы где-то пересекались? На стадионе? В клубе?

— Нет.

— Погодите-погодите, у меня отличная зрительная память, я точно вас видел с кем-то из футболистов. Сейчас-сейчас… Йес! Вы были вместе с Давидом Алонсо две недели назад в клубе после игры с «Зенитом»!

— Нет.

— Как нет? Я же помню! И на вручении кубка вы вместе были! Я не мог перепутать!

Вышедший Андрей бесцеремонно отодвинул и журналиста, и ринувшихся к нему фанаток, взял Валерию за локоть и провел на территорию базы.

В центральном холле неловко переминались с ноги на ногу игроки команды. Рядом с Валерией они явно испытывали неловкость, словно чувствуя свою вину за происшедшее, хотя ни в чем не были виноваты. Сами они, конечно, ни за что не начали бы этот разговор, но пренебречь ее просьбой не смогли.

Запинаясь через слово и стараясь не смотреть ей в глаза, совместными усилиями футболисты решили, что Давид не мог покончить с собой. Потому что никогда не говорил о смерти. Потому что думал о будущем. Потому что его карьера складывалось очень удачно, он не только был лидером команды, но и имел множество предложений от других, более именитых клубов. И потому что серьезно подумывал о женитьбе. Да что там говорить, Алонсо был красив, здоров, богат и востребован. Его жизнь была стабильной и замечательной. Настолько стабильной, что он даже строил планы на то время, когда закончит с футболом.

Разве самоубийцы строят планы на будущее? Ответ очевиден. И вот теперь люди, совершенно не знавшие Давида, говорят ей обратное.

Валерия сердито уставилась на следователя.

— Хорошее настроение накануне, говорите? Друзья сказали? — теперь в голосе следователя слышался неприкрытый сарказм. — А я вот сегодня утром дозвонился до Диего Салинаса, единственного друга Давида Алонса, по вашим словам. Все остальные — просто приятели. Это вы мне так сказали. Так господин Салинас поведал мне о том, что Алонсо последнее время находился в подавленном настроении, так как боялся, что возлюбленная его бросит. Это ведь про вас, не так ли?

— Да, но… — растерялась Валерия.

— Вот вам и объяснение вашего пеньюара на нем. Видимо, хотел вам что-то доказать.

— Но я же слышала его голос почти перед самой его смертью! Я не могла не почувствовать, что он собирается покончить с собой!

— Значит, не почувствовали.

— Нет, вы не понимаете…

— И что же я не понимаю? Да, звонок был, мы проверили. Довольно короткий. Но этого времени ему вполне хватило бы, чтобы сказать вам о своих намерениях свести счеты с жизнью.

— Глупости! Не было у Давида никаких намерений!

— Это вы так говорите, — усмехнулся следователь. — А на самом деле могло быть и по-другому.

— Вы мне не верите? Вы считаете, что я лгу?

— Я же не присутствовал при этом разговоре, знаю о нем только с ваших слов. Но факты с вами не согласны. Посмотрите на ситуацию со стороны. Человек через полчаса после разговора по телефону кончает с жизнью. Для чего он вам позвонил? В кино пригласить?

— Но…

— То-то и оно. И даже если он прямо не озвучил свои намерения, то наверняка мысли его в данный момент носили суицидальный характер. Вы же, отрицая очевидное, подсознательно стремитесь абстрагироваться от этой трагедии, снять с себя вину за самоубийство своего друга.

Валерия потрясенно молчала. Нет, она по-прежнему считала, что Давид не мог покончить с собой, но теперь, после слов майора, она чувствовала, что начинает терять над собой контроль. Следователь с интересом наблюдал за ней.

— Вы не понимаете… — горячо начала она, но Николаев ее перебил.

— Да все я понимаю, — он устало махнул рукой. — Хотя не исключено, что Алонсо вовсе не собирался сводить счеты с жизнью, а просто хотел вас попугать, но не рассчитал дозу.

— Какую еще дозу? Кстати, если вы говорите о самоубийстве, то каким образом он покончил с собой? И что показали результаты токсикологического анализа?

— А зачем нам проводить дорогостоящий токсикологический анализ, когда и так все ясно? Вскрытие показало, что это было самоубийство. Дело в том, что в крови Алонсо…

— Что вы обнаружили? — подалась вперед Валерия.

— В том-то и дело, что ничего. На теле Алонсо нет признаков насилия, значит, он принял препарат добровольно.

— И какой же это был препарат? — Валерия почувствовала себя увереннее. Медицина и фармакология — это ее поле, здесь она компетентна. — Наверняка не в форме таблеток, ибо иначе их следы должны остаться в желудке? А если была инъекция, то где шприц? Где упаковка, ампула? Вы нашли их?

— Нет, не нашли. Вы думаете, каждый самоубийца оставляет после себя на видном месте пустой блистер или ампулу со шприцом? Отнюдь. Что касается отсутствия следов препарата в крови, то у нас есть заключение судмедэксперта о скорости выведения соответствующих препаратов из организма.

Валерия разочарованно покачала головой — майор казался непрошибаемым.

— Но неужели вас ничего не насторожило в это деле? — раздосадованно спросила она. — А как же сломанный замок на дверях подъезда, неработающие камеры? В элитном-то районе?

— Хм… поначалу да, насторожило. Но, как выяснилось, выведенные из строя камеры утром в день смерти Давида Алонсо — простое совпадение. Такое уже бывало в этом районе. Подростки.

— Надо же, как вовремя, — съязвила Валерия.

Николаев вяло пожал плечами, показывая этим, что всякое может быть, уж он-то за время службы и не на такие совпадения насмотрелся.

— А где же предсмертная записка? Он же должен был оставить записку! — Валерия уцепилась за последнюю соломинку.

— Да что вы! — вновь махнул рукой следователь. — Далеко не каждый, решившийся свести счеты с жизнью, пишет записку.

И добавил авторитетно:

— Уж нам-то это известно.

Уверенность следователя вновь породила сомнения Валерии.

— Но… — начала она и осеклась.

Бессмысленно начинать разговор о найденной карте Таро, следователь ведь ничего о ней не знает. Да и вряд ли воспримет всерьез — подумаешь, какая-то карточка, мало ли где Давид мог найти этот клочок картона. А вот устроить Валерии взбучку за то, что взяла улики с места преступления, он вполне в состоянии. Хотя сам же и уверял ее, что никакого преступления не было…

От размышлений Валерию отвлек укоризненный голос майора:

— Валерия Александровна, вы меня совсем не слушаете!

— Да, простите.

— Я говорил вам о том, что семья господина Алонсо не приедет в Россию, они обратились к местному адвокату, чтобы тот организовал перевозку тела на родину и оформил все юридические моменты. Если вам нужно что-то забрать из квартиры, я так понимаю, у вас остались там какие-то вещи, то вот его визитка, — с этими словами майор протянул Валерии карточку с золотистыми буквами. — У меня к вам все. Кстати, вас просили зайти в кабинет 202, подписать ваши показания по другому делу.

Валерия забрала визитную карточку, на которой витиеватым шрифтом было начертано «Могилевский Валерий Моисеевич, адвокат».

— И не затягивайте с этим, — порекомендовал следователь на прощание.

Кабинет 202 оказался братом-близнецом предыдущего, разве что на подоконнике стояли цветы в горшках, да стопка бумаг на столе выглядела аккуратнее. Валерию встретила женщина-следователь, та самая, с которой она познакомилась сидя на ящике в загаженном дворе ночного клуба.

— Прочитайте и подпишите здесь и здесь, — женщина протянула Валерии пару листков бумаги.

— Что с тем парнем? — спросила Валерия, ставят подпись.

— Сердце. Выпил, покурил, плюс громкая музыка. И так целую ночь, — лаконично ответила следователь.

— А что вскрытие?

— А что вскрытие? — словами Валерии ответила ей хозяйка кабинета. — В крови алкоголь и никотин, в заключении — внезапная остановка сердца. Если простыми словами, без медицинских терминов — не рассчитал парень свои силы, развлекаясь.

— Известно, кто он?

— Увы, нет. Никто не искал человека с такими данными. Мы объявили его в розыск, но пока безрезультатно.

Женщина поморщилась, и Валерия ее хорошо понимала — никто не хочет взваливать себе на плечи потенциальный «висяк».

Валерия попрощалась и вышла. Она чувствовала себя если не обманутой, то, по крайней мере, разочарованной. Перед визитом в Следственный комитет у нее еще теплилась надежда, что майор сможет отнестись к делу неформально и найти какие-то зацепки, но сейчас свет в конце тоннеля померк. Увы, она слишком идеализировала органы правопорядка. Но оказалось, что для них проще все списать на самоубийство и закрыть дело, чем искать мотивы, собирать информацию, проводить дорогостоящие экспертизы, и все это без гарантии на успех.

Задумавшись, Валерия не заметила, как прошла на целый квартал дальше того места, где припарковала соседского «жука». Она вернулась и села в машину. Куда теперь? Она чувствовала себя одинокой и беспомощной. Хватит ли у нее сил в одиночку распутать это дело? Но бросить его она тоже не могла.

Валерия шмыгнула носом, отгоняя набегавшие на глаза слезы, и взялась за телефон.

Адвокат Могилевский поджидал ее возле дома Давида. Почему-то Валерия сразу решила, что этот невысокий, плотный человек в очках и сером костюме, выглядывавшем из-под распахнутого пальто, именно тот, кто ей нужен. Водрузив большой портфель из крокодиловой кожи на капот черного BMW, он недовольно поглядывал по сторонам.

Уже по первым словам адвоката Валерия поставила на нем клеймо — самовлюбленный и мелочный зануда. Вместо ответного приветствия, он демонстративно задрал манжет и взглянул на дорогие часы, хотя после назначенного времени прошло всего четыре минуты. Затем последовала отповедь:

— Если вы не цените чужое время, то, я надеюсь, хотя бы проявите уважение к чужой собственности и наследникам покойного. Несмотря на то, что семья господина Алонсо выказала по отношению к вам большую щедрость и позволила забрать все, что посчитаете нужным, я полагаю своим долгом напомнить вам следующее. А — вы не являетесь наследницей господина Алонса. Б…

Валерия молча прошла в подъезд. Адвокат поспешил за ней следом, продолжая бубнить.

— Что именно вы собираетесь взять? — набросился на нее Могилевский, ревниво косясь на сумку в руках Валерии, едва они перешагнули порог квартиры Давида.

— Свои вещи.

— Но как я узнаю, что данная вещь принадлежит вам?

— Это ваши проблемы, — пожала плечами Валерия, подходя к шкафу. — Дайте мне полчаса.

Валерия побросала в большую дорожную сумку свою одежду. В основном это были вечерние платья — так уж получалось, что на светские мероприятия они отправлялись из квартиры Давида, именно поэтому все нарядные туалеты хранились в его шкафу. За платьями в сумку отправились и туфли на шпильках, подаренные Давидом и надеваемые исключительно по его просьбе. Все время, пока Валерия копалась в шкафу, адвокат ревниво следил за ней. Шкатулка с драгоценностями, вынутая Валерий из ящика трюмо, вызвала у него настоящий припадок. Словно коршун, он ринулся к ней и трясущимися руками выхватил шкатулку:

— Не трогайте! Оставьте! Я должен составить опись и согласовать ее с наследниками господина Алонсо. Что если эти вещи принадлежали господину Давиду? — заволновался адвокат.

Он отодвинул шкатулку подальше от Валерии и принялся лихорадочно тыкать толстыми пальцами в экран телефона. Валерия, невзирая на убийственные взгляды адвоката, подошла к шкатулке и открыла ее.

— Вы думаете, это принадлежало господину Давиду? — с иронией в голосе спросила она, демонстрируя Могилевскому яркое ожерелье из муранского стекла. — Или этот браслет с цветочным орнаментом?

— Не знаю, не сбивайте меня, — буркнул адвокат и, отойдя в сторону, как будто бы она могла подслушать, уже совсем другим тоном — деловым, четким и исключительно вежливым, заговорил в трубку по-английски.

Валерия неторопливо перебирала вещи в шкатулке. Да, это были подарки Давида. Он часто преподносил ей украшения, однако по-настоящему дорогих вещей здесь почти не было. Разве что кольцо с изумрудом, да аляповатое колье из белого золота, которые Валерия не любила и надевала исключительно по просьбе друга. Их она отложила отдельно — для наследников господина Давида.

Вновь взяла в руки ожерелье из муранского стекла, и украшение радостно отозвалось на прикосновение хозяйки, заиграло множеством красок, весело рассыпалось янтарными искрами, но, словно почувствовав печаль хозяйки, сменило ликующее мерцание на деликатные шелковистые переливы всевозможных оттенков черного. На глаза Валерии опять навернулись слезы. Это ожерелье они купили в Венеции.

Весной, после последнего матча Лиги Европы, на который Давид взял Валерию с собой, они решили пару дней отдохнуть в Италии. Переехали из Милана в Венецию и целых два дня были заняты собой и красотами старого города. Бродили по улицам, ели в уютных полупустых ресторанчиках, заглядывали в маленькие церквушки, не удостоившиеся упоминания в путеводителе. И были очень счастливы.

Однажды ноги вынесли их на небольшую улочку с ювелирными мастерскими и антикварными магазинчиками. Ожерелье, выставленное в окне, поразило Валерию, заставив буквально застыть на месте. Старый хозяин лавчонки без слов открыл витрину и достал именно то украшение, которое так заворожило Валерию. «Сеньорита, оно ожидало именно вас», — торжественно сказал старик. Понятно, что эти слова он говорил каждому потенциальному клиенту, но сейчас Валерия поверила старику. А иначе как он узнал, что она смотрела на это ожерелье? Там было множество других украшений, гораздо ярче, дороже, эффектнее. Но венецианец будто бы прочитал ее мысли. «Это ожерелье сделал старый мастер с Мурано, сейчас так уже не умеют, — сказал он. — Это ваша вещь, она как будто бы сделана специально для вас».

Давид, немного знавший итальянский и переводивший Валерии, с удивлением присвистнул, едва ожерелье коснулось ее шеи: «А ведь старый пройдоха прав! Оно действительно тебе очень идет».

Валерия украдкой смахнула слезы, пока не вернулся адвокат. Не стоит этому бесчувственному мухомору их видеть, он все равно не поймет.

Голос адвоката застал ее врасплох:

— Господин Алонсо, брат и наследник господина Алонсо, был так добр, что разрешил вам забрать из квартиры все, что вы захотите, но я должен составить опись вещей в шкатулке. Это ценности, и я отвечаю…

Валерия передернула плечами — ей было все равно, за что отвечает или не отвечает этот крючкотвор в костюме. Она молча отправилась в гостиную, где в кресле «жил» игрушечный лисенок — первый знак внимания Давида. Собственно, этого лисенка, да ожерелье из муранского стекла она и хотела взять на память.

— Вы и игрушку тоже заберете? — догнал ее голос адвоката.

— Да, это подарок, — сказал Валерия. — Лисенок — единственная вещь, которую я действительно хотела бы оставить себе на память о Давиде…

— Разве? — на этот раз в тоне Могилевского прозвучало неприкрытое ехидство.

Адвокат презрительно смотрел на нее, словно говоря, неужели ты настолько мелочна, что даже эту дешевую игрушку готова прихватить с собой, оправдываясь при этом сочиненной на ходу ложью.

И зачем только она разоткровенничалась!

— Вы не верите, что этот зверек мой? Вы думаете, господин Алонсо вечерами после футбольных матчей и тренировок играл с лисенком?

Могилевский желчно фыркнул, чем окончательно разозлил Валерию. Поначалу она не думала забирать кольцо с бриллиантом, но теперь демонстративно раскрыла коробочку и вынула кольцо.

— Можете включить и его в свою опись. Видите, здесь написано «Валерии, с любовью». Это тоже моя вещь!

С этими словами она надела кольцо на палец, застегнула свою сумку и направилась в кабинет. Могилевский по пятам следовал за ней.

Валерия включила ноутбук и собралась уже вставить флэшку, но адвокат заволновался пуще прежнего.

— Нет, нет и нет! — в ужасе замахал он руками.

— Но я не забираю ноутбук, я только хочу переписать кое-какие файлы. Дело в том, что я иногда работала на этом ноутбуке, писала статьи, здесь содержится нужная мне информация, ссылки…

— Как я узнаю, что данная информация принадлежит вам? — занудствовал адвокат. — Может быть, она вовсе не ваша. Может, вы сейчас скачаете нечто конфиденциальное, приватные фотографии, а потом…

Валерия с возмущенным видом развернула экран к Могилевскому:

— Видите здесь директорию «Валерия»?

Она щелкнула мышкой, и на экране появился текст.

— Новые методы лечения онкологических заболеваний у детей. Иваненко В.А. Прочли заголовок? Иваненко В.А. — это я. Где здесь приватные фотографии? Или вы думаете, что это писал господин Алонсо? Нет? Ну так и не мешайте!

Надутый и оскорбленный адвокат вынужденно отступил. Он отошел к дверям кабинета, демонстрируя всем своим видом, что как юрист он уважает конфиденциальность информации, но как адвокат не потерпит ущемления прав своего клиента.

Конечно, в какой-то степени она лукавила. Статьи действительно были, только уже давно изданные. На самом деле Валерия искала электронный адрес Диего — друга Давида. Если уж кто и мог знать о последних планах и настроениях Давида, так только он. И его контакты хранились в этом ноутбуке.

Дождавшись, когда бдительность адвоката притупится, Валерия быстро застучала по клавишам. В двух словах она описала смерть Давида и свои подозрения на ее счет и просила Диего связаться с ней в самое ближайшее время. Письмо было отправлено. Валерия подхватила свою потяжелевшую сумку и двинулась к выходу, мысленно показав адвокату… нет, не средний палец, как собиралась поначалу, а всего лишь бриллиант на безымянном.

На вечер в больнице были назначены процедуры у выздоравливающих. Трое подростков толкались и хихикали на обтянутом искусственной кожей диванчике в коридоре, рядом с ними успокаивали малышей две молодые мамы.

Как всегда — первыми малыши, чтобы не волновать мам. Валерия действовала быстро, но бережно. За годы работы ее движения дошли до автоматизма, руки научились причинять минимальную боль, а сострадание позволило чувствовать малейшие изменения в состоянии маленького пациента.

Закончив с процедурами, Валерия провела последний тест-анализ и с удовлетворением заметила, что болезнь отступила у всех пятерых. Она очень любила этот момент, ведь именно в эти минуты она чувствовала себя нужной как никогда. Улыбнувшись напоследок, Валерия выключила аппаратуру, убрала инструменты и препараты и перешла в дальний угол кабинета, где за небольшой ширмой притаился ее личный уголок.

Больница затихала. Посетители отправились по дома, пациенты разбрелись по палатам. Детский смех звучал все реже — даже самые активные и неугомонные уставали к концу дня. К вечеру тишину больничных коридоров нарушали лишь шаркающие шаги дежурного врача, да изредка пробегала дежурная сестра.

Валерия заполнила медкарты и отложила их на край стола — дежурный врач утром заберет, сварила себе кофе и, немного помедлив, вошла на сайт судебно-медицинской экспертизы Волжанска. Ее статус врача ведущей клиники города давал ей доступ к заключениям патологоанатомов и результатам вскрытия. Пробежав глазами по заголовкам, она нашла отчет о вскрытии тела Давида Алонсо.

Щелчок мышки вывел на экран текст. Валерия сразу же заглянула в конец страницы, где значилась причина смерти, а потом начала читать подробно. Закончив чтение, она в задумчивости откинулась на спинку рабочего кресла. Казалось бы, отчет составлен грамотно, придраться не к чему. Если бы не одно но, абсолютно отрицавшее его истинность. Вчера она видела совершенно другое заключение патологоанатома, в котором рассматривались все три версии гибели Давида, в котором было место сомнениям. Сейчас от того отчета не осталось ничего: судмедэксперт уверенно указывал на самоубийство. О дополнительных исследованиях также больше не упоминались, будто они и не предполагались. А это, в свою очередь означало, что и результатов дополнительных анализов ждать не стоит.

Следуя интуиции, Валерия открыла еще один отчет — вскрытие неизвестного, умершего в один день с Давидом. Диагноз тот же — острая коронарная недостаточность, вызвавшая остановку сердца, но причина остановки была иной — прием алкоголя и легких наркотиков. Только вот фишка в том, что концентрация алкоголя в крови, указанная в отчете, считалась крайне невысокой и привести к смерти такого здоровяка никак не могла. Как врач, она была в этом абсолютно уверена.

Осторожный скребущий звук — словно котенок пытался открыть дверь — оторвал Валерию от тягостных мыслей.

— Заходи, — сказала она.

— Можно с вами посидеть? В палате ску-у-учно.

На пороге стояла Яна, неловко переминаясь с ноги на ногу в своей розовой пижамке с котенком. Еще не совсем отросшие после традиционного лечения волосы смешными непокорными вихрами торчали в разные стороны. На лице малышки застыла лукавая улыбка.

Девочка привычно устроилась на кушетке. Она внимательно наблюдала, как Валерия включает чайник, наливает в кружку кипяток, бросает в нее пакетик «Липтона» с клубничным ароматом — специально держит этот сорт чая для таких вот гостей, достает коробку с печеньем.

— Вы сегодня задумчивая, — говорит Яна, надкусывая печенье. — Что-то случилось?

— Взрослые дела, вникать в которые для выздоравливающего детского организма совсем не полезно, — отшучивается Валерия.

— Может, и не полезно, зато интересно. Гораздо интереснее, чем смотреть глупые ролики на Ютубе. Или болтать в чате. Или разглядывать фотографии котиков, чем заняты все в нашей палате.

Яна шумно отхлебывает из кружки, как это иногда делают дети, и продолжает:

— Да и дети иногда могут увидеть во взрослых делах то, что взрослым незаметно. Мы в отличие от вас мыслим свежо и нестандартно, без шаблонов.

— Ого, оказывается, какие слова ты знаешь! — удивилась Валерия.

— Мы знаем и понимаем намного больше, чем вы считаете. Я не конкретно вас имею в виду, а вообще взрослых. Многое, что вам кажется непонятным, мы видим яснее и четче. Те дела, которые вы считаете трудными, для нас могут оказаться пустяками. Вот сейчас я вижу, что вас что-то сильно тревожит. Расскажите.

— Помнишь, я говорила о друге, который умер?

Яна кивает, пожирая Валерию глазами. И столько неподдельного интереса светилось во взгляде девочке, что она не заметила, как пересказала ей весь сегодняшний день.

— Я думаю, вам надо взять отпуск и заняться этим делом, — решительно говорит Яна.

Валерия неуверенно качает головой.

— Вы должны во всем разобраться, иначе потом всю жизнь будете корить себя. И вы обязательно разберетесь и накажете виновных.

В словах девочки звучит такая твердость, невольно передающаяся взрослой женщине, что та наконец решается.

— Да, я так и сделаю, — говорит Валерия. — А сейчас уже очень поздно и тебе нужно спать.

Яна кивнула и слезла с кушетки. Уже выходя из кабинета, она оглянулась и спросила:

— Можно, я иногда буду вам звонить?

— Конечно, если тебе будет нужна моя помощь, — улыбнулась Валерия.

— Это тебе будет нужна моя помощь, — тихо проговорила девочка. Так тихо, что женщина ее не услышала.

XI

Меня разбудил стук в дверь, прозвучавший оглушительными раскатами в темноте номера. Я открыла глаза и прислушалась. Стук повторился. Столь бесцеремонно стучат лишь ревнивые жены, да представители власти — любой, вплоть до уборщиц.

Я нацепила отельный халат и начала длительные поиски тапок. Опять этот стук!

— Сейчас, сейчас, айн момент, — пробормотала я, пытаясь сообразить, где в номере располагается выключатель.

Удары в дверь превратились неуемную барабанную дробь. А вместе с ней раздался и столь же нетерпеливый голос главы нашей комиссии:

— Мисс Шнайдер, немедленно откройте. К вам полиция.

Чертыхнувшись, я босиком направилась к двери.

Я не ошиблась. В коридоре действительно загораживал проход своей необъятной тушей, спеленатой в дорогой бархатный халат, Франческо Гримани. По бокам к нему жались двое худосочных местных полицейских.

— Простите, что разбудили, — выглянув из-за широкой спины швейцарца, сказал один из стражей порядка. — Но нам необходимо задать вам пару вопросов.

И хотя его слова прозвучали как извинение, тон был совсем не деликатный.

Я посторонилась, пропуская нежданных гостей. Мельком глянула на часы — не поздно ли для визита, но оказалось, что сейчас всего восемь вечера.

Гримани по-хозяйски направился к креслу, я заняла место на кровати, первый из полицейских завладел единственным стулом в комнате, второму же ничего не оставалось, как подпирать собой стену. Он и приступил к вопросам.

— Когда вы в последний раз видели Хавьера Эрнандеса?

— Два дня назад вечером в пабе.

Гримани при этом поджал губы и укоризненно покачал головой.

— У вас была назначена встреча? О чем вы говорили?

Три пары глаз с нескрываемым любопытством уставились на меня.

— Никто ничего не назначал. Идея пойти в бар возникла спонтанно за ужином, кто первый предложил — я уже не помню, кажется, Демоль. Это наш судмедэксперт. Кроме меня в пабе были все сотрудники комиссии, разве что начальство проигнорировало наше бордальеро, — тут я недвусмысленно скосила глаза в сторону швейцарца. — Эрнандес подошел позже всех. О чем говорили? О расследовании, конечно. Делились тем, что успели сделать за день. Гипотезы строили, версии обсуждали.

Полицейские переглянулись, видимо, толстяк наплел им с три короба обо мне с Эрнандесом.

— И что было потом?

— Потом Эрнандес ушел, а я отправилась спать.

— Одна? — подался вперед Гримани.

— Что одна? — не поняла я.

— Ну… спать… одна?

— Вы мое алиби проверяете или вам просто любопытно? — не утерпев, съязвила я.

— Вам виднее, нужно ли вам алиби, — не остался в долгу Гримани.

Он набрал в грудь воздуха и уже собрался ввернуть нечто особо язвительное, но его перебил полицейский:

— Мисс Шнайдер, каким вам показался Эрнандес?

— Усталым. Как и все мы. Целый день на корабле — это не штаны в отеле протирать.

Я вновь бросила взгляд в сторону главы комиссии, вальяжно развалившегося в моем кресле.

— Вы были удивлены, что ваш начальник пропал? Он ведь — ваше непосредственное начальство, я не путаю? Вы пытались с ним связаться?

— Конечно, пыталась. На следующее утро, когда он не появился на совещании. Еще пару раз позже. Но телефон был выключен. Только насчет непосредственного начальства вы не совсем правы. Эрнандес по отношению ко мне может считаться скорее старшим коллегой.

— А вы не выглядели удивленной в то утро, — не преминул вставить свои «пять копеек» Гримани. Его маленькие злобные глазки впились в меня словно осы.

— Это потому что я была невыспавшейся, — парировала я. — Вы и сейчас наверняка гадаете, почему я совсем не удивлена вашему приходу, хотя и должна. А это не так, я как раз удивлена. Кстати, раз вы здесь, то наверняка есть какие-то новости?

— Да, есть. К сожалению, неутешительные, — ответил полицейский и продолжил, но уже более скорбным тоном: — Сегодня утром на побережье острова Гернси нашли труп, выброшенный морем. Выстрел в упор. Смерть наступила примерно двое суток назад. Труп уже опознали, это Хавьер Эрнандес. Видимо, в тот день после посещения паба он отправился на Гернси. Паромы ночью не ходят, но он каким-то образом попал на остров. Сейчас наши коллеги опрашивают владельцев судов.

— И судя по тому, что труп был сброшен в воду в таком месте, откуда море всегда возвращает свои «подарки», то сделал это явно не моряк и не уроженец Нормандских островов — местные прекрасно разбираются в особенностях морских течений. Местный житель наверняка выбрал бы другой способ избавиться от тела или по крайне мере другое побережье, — добавил второй полицейский.

Он замялся, подбирая слова и, наконец, промямлил приличествующее случаю:

— Приношу вам свои соболезнования, у вас ведь… Как сказал мистер Гримани, вы давно и тесно работали вместе, были близки…

Выдавив это, он натянул на физиономию сочувствующую мину.

Изобразив негодование, я уставилась на Гримани — ну что за старая сплетница, не умеющая держать язык за зубами.

— Вас ввели в заблуждение, — отчеканила я, не отрывая пристального взгляда от толстяка. — Как я уже сказала, мы с мистером Эрнандесом коллеги и не более того.

Я встала с постели, показывая, что разговор закончен, но визитеры были со мной не согласны.

— Постарайтесь припомнить, — не сдавался первый полицейский. — Позавчера вечером мистер Эрнандес не делился ближайшими планами? Не говорил, что собирался делать дальше? Ночью? Утром?

— Нет, — покачала я головой. — Но вы можете поговорить еще и с Рэналфом, Демолем, Холландом, представителями Хитроу, спасателями. Все они, кроме мистера Гримани, — я выделила голосом фамилию, — присутствовали тогда в пабе. Возможно, они что-то запомнили.

Полицейские опять незаметно переглянулись между собой и, наконец, один произнес:

— Мисс Шнайдер, благодарю вас от имени полиции острова Джерси.

Я попрощалась с гостями, не обращая внимания на злобные взгляды Гримани, и закрыла дверь.

Самое время привести себя и свои мысли в порядок. Я умылась и принялась соображать, как лучше составить задание для Ганича. Отправив сообщение, я с удивлением увидела на экране лохматую физиономию. Оказывается, Леонид еще работал, хотя в Москве время перевалило за десять.

Визит полиции его не удивил.

— Рано или поздно это должно было произойти, — сказал он. — Но вот МИб изрядно лопухнулось, выбросив тело в море.

— Почему ты считаешь, что это МИб? — спросила я.

— А кто? — вскинулся Ганич. — Смит знал о самолете, был ночью на Гернси, ты же сама утром видела, как он выходил с парома. Еще, конечно, знал Рэналф, только ему убивать Эрнандеса совсем уж незачем. Кстати, аргентинцы признались: Хавьер действительно за нашей спиной договорился с шотландцем.

Впрочем, судьба несчастного Эрнандеса Леонида занимала мало, гораздо больше его интересовали футболисты, летевшие на самолете. О них он и заговорил. Оказалось, все последние дни наш гений не вылезал из Интернета и соцсетей. Но вопросы, остававшиеся без ответа, лишь множились. Почему до сих пор нет официальной информации о катастрофе? Почему в СМИ нет истерии по погибшим футболистам? Почему молчат безутешные родственники и сам «Монументаль»?

— Катастрофу засекретили из-за Мударры и его документов, — выдвинула я предположение.

— Ладно, — соглашается Ганич, хотя всем своим видом демонстрирует обратное. — Пусть. Пусть зажали рот и наступили на яйца СМИ. Но родственники-то должны волноваться! Должны хотя бы поинтересоваться, куда это запропастился кормилец и поилец семьи, что даже телефон не отвечает, а они почему-то не волнуются. Должны хотя бы в соцсетях между собой шушукаться, но даже этого почему-то не происходит. Любовницы по клубам и вечеринкам таскаются, жены как ни в чем не бывало заказывают тур в Париж на всю семью. И пропавшего мужа в том числе. Они что, не в курсе, что их благоверные далеко не в порядке? А тут еще самоубийство Давида Алонсо у себя в квартире в Волжанске и отравление Милана Джукича в аэропорту Домодедово.

— А это кто такие?

— Ну, ты даешь, Уманская!

И Ганич завел долгий разговор о том, насколько я ограниченная и как мне не стыдно не знать Давида Алонсо и Милана Джукича, ибо это игроки настолько высокого уровня, что вообще не понятно, какого дьявола они делают в нашем убогом чемпионате. Вот, к примеру, Джукич — это центральный защитник, который не только выигрывает весь «воздух», но и снимает все мячи с ноги…

— И? — перебила я гения.

Зная Леонида не один год, я никак не ожидала встретить в его лице футбольного фаната.

— Я думаю, между смертями футболистов в России и гибелью «Монументаля» есть связь.

— И? — нетерпеливо повторила я.

От этого моего двойного «и» Ганич сразу сник и заявил, что он, конечно же, составил аналитическую записку и доложил шефу, но шеф никак не прореагировал. В словах Леонида чувствовалась плохо скрываемая обида на такое невнимание со стороны руководства. Надо же! Я думала, наш гений не будет знать куда от стыда глаза деть за то, что проворонил хорька Джона из МИб, а он еще и обижается.

Я никак не прокомментировала обиду Ганича, сейчас мне было не до этого, я просто спросила:

— Что с моей просьбой насчет карт Таро?

— Времени не было ими заняться вплотную…

— Это потому что один футбол на уме! — негодующе перебила я его.

— …Но такой колоды я не нашел, — завершил свою мысль гений. — Был тут, правда, один интересный момент: кто-то выложил на одном из профильных форумов фото карты — второй аркан, но потом быстро его убрал. Один в один с картой из твоей колоды.

— Проверь еще, — попросила я. — Это важно. Холланд в лице переменился, когда увидел эти карты.

— Мало ли… — пожал плечами Леонид. — Может, у него к Таро что-то личное. Я вот тоже, как вижу тарелку с манной кашей, так тоже в лице меняюсь. Меня сразу блевать тянет — еще с детского сада ненавижу ее.

И вдруг, взорвавшись, рявкнул:

— Да и причем тут какие-то карты?! Надо не Таро заниматься, а футболистами! Я просмотрел камеры из Домодедово…

— Послушай, гений! — оборвала я Леонида. — Соберись и не отвлекайся. Футболисты к нам не имеют никакого отношения.

— Вот и ты мне не веришь, — вновь обиделся Ганич. — А кое-кто считает это дело интересным.

— Кто «кое-кто»? — передразнила я его.

— Я тут посоветовался с одним нашим общим знакомым…

— Вот что, — резко бросила я. — Сделай мне к утру следующее. Найди все места сначала на Гернси, а потом на Джерси, где можно было бы спрятать на некоторое время сорок человек.

Леонид вздохнул.

— Сделаю, — коротко сказал он и отключился.

Его кислая физиономия исчезла с экрана, наш гений явно был оскорблен моим невниманием к его конспирологическим теориям. Но мне сейчас не до коспирологии. Коспирология хороша на сытый желудок и при наличии массы свободного времени. Но временем я сейчас не располагала, да и после визита полицейских на меня вдруг накатил дикий аппетит. Я взглянула на часы — единственная возможность получить поздний ужин, а вместе с ним и последние новости — это прямо сейчас отправиться в паб. Я вынула из шкафа джинсы и свой меховой жилет — побуду за ужином блондинкой в мехах. На глаза мне попалась шкатулка с картами Таро, спрятанная в шкафу.

Подчиняясь невольному импульсу, я открыла ее и разложила карты на столе. Все-таки удивительный человек создал их. Интересно, кто он? Вот и еще одна тайна, ожидающая разгадки. Обязательно займусь ей, когда будет время. Волевым усилием возвращаюсь к действительности, отгоняя наваждение. И чего я напустилась на Ганича? У каждого из нас есть свои «тараканы» в голове: у него — футбол, у меня — Таро. Но сейчас все это придется на время отложить, ибо, скорее всего, ни то, ни другое не имеет никакого отношения к нашему делу.

Я натянула сапоги и свой меховой жилет и спустилась вниз. На стойке ресепшена любезный молодой человек быстро оформил мне машину. «Пежо 4008» — полноприводный, компактный и надежный — именно то, что мне нужно в ближайшие пару дней. Уже через полчаса моя новая «лошадка» будет ждать меня на парковке отеля. Я застегнула молнию до подбородка и вышла на улицу.

В пабе, как и ожидалось, комиссия в полном составе, за исключением покинувшего наш мир Эрнандеса и уже наверняка уплывшего в мир сновидений Гримани. Похоже, все идет к тому, что скоро этот небольшой бар рядом с отелем станет штаб-квартирой нашего расследования. Если уже не стал.

Рэналф, завидев меня, радостно замахал руками, приглашая за свой стол, где уже несколько человек из команды спасателей отдавали должное местному пиву. Демоль, бросив настороженный взгляд, сразу же отвернулся. Инженер меня попросту не заметил — слишком уж увлеченно рассказывает что-то остальным. Зато я поймала на себе заинтересованный взгляд Холланда, губы которого тронула еле заметная улыбка.

Паб гудел, словно разбуженный улей. Мне в голову даже пришла мысль, что печальная новость о незавидной судьбе Эрнандеса уже докатилась до нашей команды, но оказывается, что люди попросту обсуждали сегодняшний день. Похоже, я многое пропустила: спасатели подняли со дна моря часть фюзеляжа и несколько фрагментов тел. Так что у судмедэксперта и инженера сегодня наверняка было много работы.

Я попосилась их в сторону. Гранже, возбужденно чертя руками в воздухе, рассказывает о сегодняшних находках. Он явно воодушевлен и нацелен на работу, значит, БНД пока не в курсе подмены нашей «птички». Демоль, наоборот, молчалив. Он мрачно смотрит на большую кружку пива, как будто бы хочет сдвинуть ее взглядом. Ясно, уже успел набраться. Ну и угораздило же французов связаться с выпивохой!

Официант принес мой заказ — овощи на гриле, куриное филе и кофе. Много кофе. Пиво я не люблю, а сейчас мне нужна еще и ясная голова — как-никак, я на работе. А откуда взяться ясности после капитального недосыпа? Конечно, я подремала несколько часов, но для меня это катастрофически мало. Я длинно зевнула, прикрыв ладошкой рот, и выжидающе посмотрела на Кирана. В конце концов, это он пригласил меня за свой стол, а затем прогнал всех своих коллег под предлогом, что хочет остаться с дамой наедине. Мне же он заявил, что нам надо обсудить нечто конфиденциальное и выработать совместный план действий. Ох уж эта секретность!

— Ну, что будем делать с Джоном? — спрашивает он.

Я пожимаю плечами:

— Я ничего, ты — не знаю.

На счет хорька из МИб я получила четкие инструкции шефа — не трогать, не провоцировать и соблюдать осторожность. «Конечно, мы не в первый раз сталкиваемся с МИб, — сказал шеф. — И не раз надирали задницы их джеймсам бондам, но сейчас не время отвечать на провокации. В исключительных случаях разрешаю действовать по своему усмотрению». Какую ситуацию считать «исключительным случаем», шеф предусмотрительно не указал.

— А что вообще думаешь делать дальше? — не отстает от меня Рэналф.

И вновь мои плечи сами ползут вверх.

— Пока размышляю.

— О чем именно размышляешь? Есть у нас шансы найти документы?

Вместо ответа я кашляю — не знаю, что там с документами, но тот, кто насыпал столько перца в куриное филе, явно задумал диверсию.

На самом деле думать мне не о чем. В моих планах вернуться в номер, открыть на компьютере подробную карту Нормандских островов и наметить маршрут на завтра. Ганич наверняка уже прислал список укромных мест, где можно укрыть от посторонних глаз сорок человек. Почему-то я была уверена, что пассажиры рейса до сих пор находятся если не на самом Гернси, то на каком-нибудь ближайшем острове. Перевозить такую ораву дальше слишком рискованно. А то, что они живы, так об этом, пусть и несколько иносказательно, поведал мне мой новый знакомец Алекс.

Делиться своими планами с Рэналфом я не собиралась, равно как и рассказывать о встрече с парнем. Но вот почему я не рассказала о мальчишке шефу и Ганичу, для меня оставалось загадкой. Очередная прихоть женской интуиции, не иначе.

Я вздрагиваю — слышится звон битого стекла, грохот падающей мебели, а затем наш судмедэксперт ревет раненым бизоном:

— Хватит! Я профессионал! Я не позволю надо мной насмехаться! Эта катастрофа — глумление над здравым смыслом, это…

Демоль с кулаками набросился на появившегося в пабе Джона. Надо же, оказывается и судмедэсперт имел на хорька зуб! На стороне француза была внезапность и толика везения. Ему удалось повалить британца на пол и пару раз сильно приложить по физиономии. Но затем навыки спецагента взяли верх, и судмедэксперт был повержен.

Рэналф большим глотком расправился со своей кружкой и заметил:

— Кажется, МИб довыделывалось. Дождешься?

На его лице написано радостное предвкушение, в глазах азарт. Я молча киваю.

Шотландец поднялся, похлопал рукой по столу, как бы столбя за собой место, затем, разминая кисти рук, двинулся навстречу Смиту, которого удерживало несколько человек. Проходя мимо, он что-то тихо сказал англичанину и вышел на улицу. Тот, стряхнув удерживающие руки, направился следом. Еще несколько человек вышли вслед за ними. Мне тоже интересно, что там будет происходить, и я уже почти решилась подняться с места, но к моему столику подошел Холланд. Вот уж кого эта англо-французская борьба с шотландским подтекстом совсем не волновала, так нашего пилота.

— Разрешите?

— Пожалуйста.

— Вас сегодня не было видно ни на судне, ни в аэропорту.

— Весь день писала отчет для начальства.

— А мне казалось, что я видел вас утром. Вы спешили на пристань. Неужели я перепутал?

— Нет, не перепутали. Я действительно ходила встречать паром из Гернси. Должен был прибыть свидетель.

Холланд с плохо скрываемым любопытством разглядывает меня, как будто перед ним неведомая зверушка.

— И как? Прибыл?

— К сожалению, нет.

— У вас ссадина на ухе.

Надо же, заметил. Наблюдательный тип. Как я не старалась прикрыть ее волосами, но вышло не совсем удачно.

— Наверное, позавчера на корабле ударилась.

Он с сомнением качает головой:

— Вряд ли, совсем свежая. И довольно серьезная. Стоило бы показаться доктору.

От дальнейших расспросов Холланда меня отвлекает оживление в зале — в пабе появился Киран. Выглядит шотландец очень довольным. Своим торжествующим видом он напоминает уличного кота, отвоевавшего двор с помойкой у соперника. Следом за ним входят радостно гогочущие спасатели. Издалека Рэналф кидает на нас с Холландом сложные взгляды. В них множество вопросов, подозрительность, желание немедленно придти на помощь. Его прищуренные глаза так и говорят: «Что хочет от тебя этот лондонский хлыщ? Отшей его побыстрее!»

Я едва заметно качаю головой. Киран в ответ пожимает плечами и усаживается за стол своих коллег.

— Вы отлично говорите по-английски, практически без акцента, но я так и не понял, откуда вы, Анна?

К такому повороту разговора я всегда готова. Разбуди меня посреди ночи — без запинки выдам домашнюю заготовку. Вот и сейчас я непринужденно называю маленький городок на границе Германии и Чехии.

— Смотрю я на вас и удивляюсь, как такая молодая и красивая девушка угодила в эту передрягу? — не успокаивается Холланд. — За какие провинности вы здесь оказались, прекрасное дитя?

Я настораживаюсь. Британец абсолютно трезв, хотя старательно демонстрирует бесцеремонность выпившего человека.

— Звезды так сложились, а может обстоятельства, мистер «Британские авиалинии».

— Какие именно обстоятельства? — не отстает он.

Вот ведь прилип! Я вздыхаю про себя и выдаю другую заготовку, придуманную вместе с Эрнандесом в Парижском аэропорту.

— И все же я не понимаю, зачем он притащил вас сюда? — не сдается британец.

Рэналф издалека вновь посылает мне недвусмысленный взгляд. Не примешается ли тут к тревоге за меня — его нового партнера — обычное мужское соперничество? Конечно, я не самая лакомая кость для сильного пола, но здесь, «на безрыбье», и я сойду за прекрасную принцессу.

Пожалуй, с Холланда хватит. Мне хочется поставить точку в этом разговоре, и я уже готова произнести прощальные слова и откланяться, но беседа завершается независимо от моего желания.

Из недр пиджака Холланда раздается мелодия, он извиняется и отвечает на звонок. На холеной физиономии пилота появляется удивление, которое он даже не пытается скрыть.

— Хорошо, — говорит он в трубку. — Прямо сейчас? Уже в аэропорту? Хорошо. Я выезжаю.

Холланд опять извиняется, говоря, что должен немедленно уйти — неожиданно приехал старый знакомый. Я вижу, что мыслями он уже далеко от меня. Конечно, этот знакомый, если он вообще есть, может и не иметь отношения к нашему делу, но мне почему-то кажется что имеет.

Идея возникает сама собой. Я встаю и двигаюсь в сторону туалета, но при этом обхожу соседние столики таким образом, что путь мой пролегает как раз мимо вешалки с темно-синим кашемировым пальто Холланда. Одно неуловимое движение, и в кармане пальто лежит включенный и настроенный на мой мобильник «жучок». В моем жилете скрыто много подобных сюрпризов. Одна проблема — дальность «жучка» невелика, так что если я хочу что-то услышать, мне придется тоже тащиться в аэропорт. И при этом надеяться, что Холланд не оставит пальто в машине.

Выждав немного после ухода британца, я покидаю паб. Вижу, как Холланд открывает заднюю дверь припаркованного возле паба автомобиля. Это такси, так что, скорее всего, мой план сработает. Я быстро бегу к парковке «Помидора». Где-то здесь меня дожидается моя новая «лошадка».

Машина Холланда резво трогается с места и движется в сторону аэропорта. Я запрыгиваю в «Пежо» и на некотором расстоянии следую за ним. Хорошая у меня «лошадка», послушная, только руль не на месте.

По пути меня догоняют запоздалые сомнения — может, это что-то личное? Он так стремительно сорвался, словно с близким человеком случилась беда. К простому знакомому не несутся по первому зову. Может, дело в женщине? Может, все может… Но не поворачивать же назад.

Такси останавливается у стеклянных дверей аэропорта и пилот, небрежно перебросив пальто через руку, быстрым шагом направляется в здание терминала. Поплутав по парковке, я пристраиваю «Пежо» за микроавтобусом и бегу к дверям. Скорее всего, «жучок» дотянется и до парковки, но я сгораю от любопытства, мне очень хочется посмотреть на человека, который пробил брешь в невозмутимом и самоуверенном Холланде.

Я вхожу в здание терминала и сразу же делаю несколько шагов в сторону высокого рекламного плаката, благо их в этом маленьком зале понаставлено во множестве. За ним меня никто не увидит.

Авиасообщение с Джерси не открыто до сих пор, но для «Эмбраера», одиноко скучающего на взлетном поле, сделали исключение. Его белоснежный корпус прекрасно виден в ярких лучах прожектора за огромным панорамным окном. Что же это за пассажир, ради которого нарушили запрет и открыли аэропорт?

Ага, а вот и он! Вернее, она.

Из своего убежища я замечаю, как Холланд целует руку высокой статной женщине. Ей немало лет, об этом говорят и белоснежные волосы, забранные в тугой пучок на затылке, и морщины на лице. Но меня сразу же покорила ее подтянутая фигура и горделивая осанка. Такой прямой спине и отточенности движений могли бы позавидовать даже балерины Большого театра.

В моих наушниках звучат приветствия, дежурные и довольно холодные, с обеих сторон чувствуется некоторая натянутость. Так не встречают близких людей. Но с другой стороны, на деловые контакты эта встреча тоже не похожа.

Холланд с прилетевшей дамой направляются в сторону конференц-зала, где мы провели наше первое совещание. За ними на почтительном расстоянии следует молодой человек в очках. Сын? Внук? Вряд ли. Скорее, секретарь.

Я осторожно следую за ними, стараясь держаться на расстоянии. По пути забредаю в небольшое кафе, где и разворачиваю временный штаб.

— Сколько же мы не виделись? — звучит в моих наушниках женский голос.

В нем слышится едва уловимый славянский акцент. Любой другой человек в безупречном оксфордском английском гостьи ни за что не распознал бы его, но мое ухо натренировано на такие нюансы.

— Десять лет, — отвечает Холланд. — Вернее, девять лет и восемь месяцев. Как Алекс?

— Хорошо.

— Какой он? — не отступает Холланд. — Чем интересуется? Что любит? Какое место вы ему уготовили? Ему ведь уже шестнадцать.

В его голосе чувствуются мягкость и теплота.

— Я регулярно высылаю вам отчеты, как мы и договаривались.

— Зачем вы так, Ольга Андреевна.

Теперь голос Холланда полон разочарования и печали.

— Я бы все отдал на свете, чтобы мой сын был со мной.

— Вы заключили соглашение.

— Да, заключил, и ни разу не нарушил ваши условия, княгиня. Я ни разу не приблизился к сыну.

— И тем не менее, вы прекрасно осведомлены о жизни Алесио. И не надо отрицать очевидное, вокруг нас постоянно крутятся ваши соглядатаи.

— А я и не отрицаю. Если у меня нет возможности видеться с сыном из-за ваших запретов, то это единственное, что мне остается делать. Но, мне кажется, сюда вас привело отнюдь не желание побеседовать со мной об Алексе. Итак?

В разговоре возникла долгая пауза. Настолько долгая, что я даже забеспокоилась — не отказал ли передатчик. Но тут в наушниках раздался голос княгини:

— Эдвард, пора это прекратить. Убито пятеро наших игроков. За всю историю игры никто и никогда не опускался до такой низости. Я прошу вас, остановите это.

Холланд смеется, но в его смехе не чувствуется веселья.

— Теперь вы меня просите… Помните, как шестнадцать лет назад я просил вас? Умолял, валялся в ногах, готов был все бросить, ради… Но вы были непреклонны. И спустя четыре года, когда погибла Ольга, я вновь просил и умолял вас. И опять вы не снизошли до моих просьб. Помните, что я тогда сказал вам? Настанет тот день, когда вы сами придете ко мне. И что вы мне ответили?

В разговоре опять повисло молчание.

— Княгиня, сослаться на забывчивость не получится, я прекрасно осведомлен о вашем здоровье. Память у вас как у двадцатилетней.

Голос княгини сух, она говорит медленно, но твердо, чеканя каждое слово:

— Я ответила: никогда не настанет тот день, чтобы я обратилась с просьбой к другой стороне. Я ошиблась. Я признаю это. Такой день настал. Я прошу вас прекратить убийства. Это низко и недостойно даже вас. Раньше понятие о чести было присуще и вашей стороне. Вы могли пойти на любые подлости, на любое коварство, любую жестокость, но только не в отношении игры. Неужели вы настолько потеряли веру в себя, что унизились до устранения игроков?

Теперь и в голосе Холланда прорезался металл:

— Не пристало вашей стороне говорить о чести, после того как вы уронили в воды Атлантики самолет, на котором были все двадцать два наших игрока.

Опять долгая пауза. Затем:

— Мы непричастны к этой аварии. Это не может быть случайностью?

Холланд опять невесело смеется:

— Случайность? Припомните хоть одну случайность за долгие тысячи лет, что существует игра. Нет, это была не случайность, это злой умысел. Чей именно — догадаться не сложно. Вы лучше меня знаете, что обычным людям такое не под силу.

— Если вы остановите ваших убийц, я разрешу вам видеться с сыном.

Теперь в голосе британца звучит презрение:

— Вы меня покупаете?

— Если вы не готовы остановить своих соратников исходя из принципов честного соперничества, то я предлагаю вам сделку.

— Мне некого останавливать, мы не убиваем ваших игроков. Нам это не нужно, мы и без этого уверены в своей победе.

В голосе княгини прорезалось волнение:

— Эдвард, поклянитесь сыном.

— Ну что за мелодраматические глупости, — ворчит пилот.

— И тем не менее.

— Ладно, клянусь жизнью сына, я не причастен к гибели ваших игроков, равно как ничего не знаю о том или тех, кто стоит за этими смертями. Ну, теперь вы довольны? Вы верите мне?

— Да, потому что на такое кощунство не способны даже вы. Со своей стороны заявляю, что мы не причастны к трагедии с самолетом.

В разговоре вновь повисает пауза. Затем Холланд медленно и с некоторым удивлением в голосе говорит:

— Я был абсолютно уверен, что это вы постарались. Конечно, не лично вы, княгиня, а верхняя десятка. Мы пытались «считать» информацию о крушении, но нам это не удалось. Она закрыта для нас. Но, как вы знаете, такое бывает только в том случае, если ее закроете вы.

— Или хозяин игры, — эти три слова княгиня произносит очень медленно, делая большие паузы.

— Но не думаете же вы…

— После сегодняшнего разговора с вами я уже не знаю, что думать…

XII

— Диего, — позвала Валерия. — Вы здесь?

Она сделала несколько шагов вперед. Стук каблуков гулко прокатился по мраморным плитам.

Никого.

Валерия застыла на месте, беспомощно оглядываясь по сторонам. Пара тусклых настенных ламп едва разгоняла полумрак в зале, и лишь вода в бассейне, подсвеченная снизу, ярко голубела в центре, рисуя причудливые узоры на стенах и играя отблесками на потолке. Валерия сделала еще пару шагов, и вновь ей ответил лишь стук ее каблуков.

Может, она неправильно поняла?..

Диего позвонил вчера вечером, когда Валерия уже собиралась домой. Только разговор получился довольно странным. Представившись, он сказал «ты мне писала» и надолго замолчал. Валерии ничего не оставалось делать, как вслух повторить свое письмо. Ее разговорный английский был не настолько хорош, чтобы передать все нюансы и тонкие моменты, иногда она замолкала, пытаясь вспомнить нужное слово, иногда приходилось говорить простыми предложениями, сильно упрощающими и не всегда верно передающими мысль.

— В тот вечер, когда Давид нас познакомил, на тебе было красивое платье, я на него опрокинул бокал и до сих пор не извинился, — неожиданно заявил Диего.

— О чем ты? — удивилась Валерия. — Мы познакомились осенью, возле стадиона, я была в пальто. И было это утром, а не вечером. И ты на меня никогда не опрокидывал никаких бокалов. С тобой все в порядке?

— Прости, — ответил Диего. Даже на расстоянии Валерия почувствовала в его голосе облегчение. — Я просто хотел убедиться, что ты — это ты. Последние дни вокруг меня творится нечто странное, за мной следят. Мне кажется, кто-то покушался на мою жизнь. Или я действительно чудом спасся, или стал настоящим параноиком и меня пора сдать в психушку.

Диего нервно усмехнулся и предложил:

— Давай встретимся завтра в отеле. Я прилечу ранним утром, днем у меня процедуры в центре Барахтера, а в девять утра я буду свободен.

Без пяти девять Валерия шагнула в приветливо распахнувшиеся стеклянные двери отеля. Небольшой по величине, но по-настоящему шикарный отель в самой тихой и респектабельной части Волжанска славился конфиденциальностью и высочайшим сервисом. Здесь любили останавливаться уставшие от внимания поклонников знаменитости или просто богатые и влиятельные люди, которых не отпугивала стоимость номера размером со среднюю месячную зарплату в городе, зато привлекали комфорт и умение хранить тайны.

До отеля Валерия добралась на трамвае, «жука» она оставила владельцу — бывший оперный певец намеревался проведать внуков. Правда, от остановки пришлось изрядно прошагать пешком. Хорошо хоть прекратился мокрый снег, шедший всю ночь, а то выглядела бы она сейчас как мокрая курица посреди дворца.

Небольшой холл на первый взгляд не поражал роскошью. Лишь спустя некоторое время становилось понятно, что мрамор — это настоящий мрамор, а не керамогранит, диван обтянут натуральной кожей высочайшей выделки, люстры выполнены из хрусталя, а не имитирующих его стекляшек. Да и портье, приветствовавший Валерию, выглядел так, как будто бы закончил дипкорпус.

— Доброе утро, мадам. Господин Диего сейчас в бассейне. Он просил вас подождать в розовой гостиной. Я провожу вас.

Портье вышел из-за стойки и широким жестом пропустил Валерию вперед. Они пересекли холл, прошли мимо закрытых в утренние часы бутиков с подсвеченными витринами — Валерия мимоходом отметила, что в одной из витрин отсутствовали манекены, а вещи были просто свалены в кучу — и углубились в коридор, который привел их в другой холл, значительно меньших размеров. Слева за стеклянной стеной виднелся тренажерный зал, прямо впереди находился вход в СПА-зону, а справа за закрытой дверью и располагалась та самая розовая гостиная.

— Прошу.

Валерия оказалась в небольшой и очень приятной комнате розоватых тонов. Мягкий диван, пара уютных кресел и небольшой столик, накрытый на три персоны.

Она удивленно посмотрела на портье.

— Да, — кивнул тот. — Ожидается еще один гость, но чуть позже.

— Но где же сам Диего?

Едва уловимый взгляд портье указал в сторону СПА.

— Мне даны указания, если вы или второй гость придете раньше, чем господин Диего закончит водные процедуры, извиниться от его имени и попросить подождать здесь. Угощайтесь, пожалуйста. Если вам что-то понадобиться, вы можете вызвать меня по телефону, набрав 22.

Он поклонился и вышел.

Валерия уселась в кресло. В помещении было жарко, она расстегнула куртку и стянула с шеи шарф. Налила себе стакан сока — абрикосовый. Профессор всегда рекомендовал его своим пациентам. Оригинальные дизайнерские часы на стене уже показывали пятнадцать минут десятого, но ни Диего, ни его второй гость так и не появились. Валерия съела бутерброд, дождалась, когда минутная стрелка установится на цифру «5» и вышла в холл.

Сколько же можно ждать?

Она заглянула в тренажерный зал — пусто, раздевалка рядом с ним заперта. Ей ничего не оставалось, как толкнуть дверь, ведущую в бассейн.

И вот теперь она в одиночестве озирается в полутьме.

— Диего! — еще раз позвала она.

За окнами только начинало светать. Мощности небольших настенных светильников явно не хватало для такого солидного помещения. В полутьме смутно проступали очертания каких-то растений в кадках, шезлонги, расставленные вдоль кромки воды. Валерия нащупала выключатель и нажала на клавишу. С громким щелчком вспыхнули лампы на потолке, и перед глазами предстала ужасающая картина.

Сначала Валерии показалось, что на противоположной стороне бассейна находятся три человека. И лишь приглядевшись, она поняла, что это не люди, а манекены. Слева голая разнузданная брюнетка протягивала руки к средней фигуре, а справа блондинка, стыдливо прикрывшись, отворачивалась от… Валерия подошла поближе. Нет, средняя фигура не была манекеном. На шезлонге с перекрещенными на груди руками, словно отгораживаясь от обеих дам, сидел Диего Салинас. Из раны на груди вытекала кровь, казавшаяся в сумраке зарождающегося утра черной. Тонкая темная струйка вилась по мраморным плитам пола, стекая в бассейн.

Валерия кинулась к Диего. Пульса не было. Заглянула в глаза — зрачки расширены. Он умер совсем недавно, только что. Даже вода из бассейна на теле не успела обсохнуть. Вокруг голых ступней натекла лужа, и, смешавшись с кровью, образовала багровые разводы на полу.

А это что?

Она наклонилась и подняла с пола карту Таро. VI аркан «Влюбленные». На оборотной стороне карты все так же змеился символ бесконечности, порождая странные иллюзии, а с лицевой стороны на Валерию смотрела троица — молодой мужчина со скрещенными на груди руками и две девушки — скромница-блондинка и ветреная брюнетка — по обе стороны от него.

Какая-то тень быстро метнулась к стене.

— Кто здесь! Стой! — крикнула Валерия и бросилась следом.

Темная фигура в толстовке с накинутым на голову капюшоном уже поравнялась с задней дверью бассейна, но вдруг остановилась и развернулась в ее сторону.

— Это вы? — спросил человек срывающимся юношеским голосом. — Зачем вы здесь?

Голос был знакомым. Не этот ли торопливый испуганный голос предупреждал ее позавчера?

Парень откинул капюшон. Да, это был внук княгини, который «не в себе» по ее словам.

— Это ты убил Диего? — спросила Валерия.

Страха не было. Хотя она и отдавала себе отчет, что сейчас вполне может разговаривать с убийцей.

— Нет, к-конечно, нет! — заволновался парень. — Я х-хотел их остановить, но опоздал…

— Кого их? Ты знаешь, кто это сделал?

Парень кивнул. По крайней мере, Валерии показалось, что он едва заметно наклонил голову.

— Кто? — вопрос вырвался еще до того, как она осознала его.

— Нет, — на этот раз парень резко мотнул головой из стороны в сторону. — Не лезьте в это дело. Еще не поздно, у вас еще есть выбор.

И он перевел взгляд на карту в ее руке.

Вдруг со стороны холла, раздался удивленный свист и мужской голос произнес:

— Песец смердящий! Да что здесь творится?

Валерия быстро оглянулась назад. В дверях стоял высокий темноволосый мужчина в черной кожаной куртке. Пока Валерия разглядывала нового персонажа, внезапно появившегося на сцене этого театра абсурда, Алесио — так, кажется, звали парня — метнулся к другой двери и скрылся за ней.

— Да стой же ты, мать твою! — выругалась Валерия и припустила следом.

Но каблуки вкупе с сидячей работой явно проигрывали молодости и кроссовкам. Остановившись метрах в пятистах от отеля, Валерия с трудом втягивала в себя морозный воздух. Легкие горели.

— Бедный Диего, — догнал ее вскоре мужской голос. — Надеюсь, это не вы с молодым человеком устроили ту кровавую инсталляцию в бассейне?

— Вы идиот? — хотела рявкнуть Валерия, но вместо окрика у нее получился лишь хриплый шепот, перешедший в долгий кашель.

— Да не волнуйтесь вы так, я пошутил.

Валерия зло глянула на шутника — нашел время.

— Надо вернуться и вызвать полицию, — сказала она, отдышавшись.

— И? — прищурился он. — Вам охота давать показания, отвечать на идиотские вопросы, оправдываться, опровергая глупые домыслы недалеких людей… Вы потеряете время, которое сможете потратить с большей пользой.

— Какой же?

— Хотя бы попытаться разобраться в том, что здесь происходит.

— Пятый день пытаюсь разобраться…

— Вдвоем будет проще. Впрочем, вам решать.

С этими словами мужчина развернулся и направился в противоположную от отеля сторону. Долго раздумывать Валерия не стала.

— Подождите, — крикнула она ему в след. — Кто вы?

Мужчина вернулся и подошел к ней. Засунув руку во внутренний карман куртки, он извлек карту Таро.

— Я тоже хочу разобраться в том, что происходит. Ну? Если идете со мной, то надо торопиться.

На коленях Валерии лежали три карты: II аркан «Верховная жрица», VI аркан «Влюбленные» и IX аркан «Отшельник», а сама она сидела в джипе Егора, припаркованном довольно далеко от отеля. Именно так — Егор — представился ей парень в кожаной куртке.

Валерию опять начала колотить дрожь. Ей казалось, что она попала в какой-то дурной триллер, из которого никак не может выбраться. Словно она была «не здесь и сейчас», ее как будто вырвали из этого мира и впихнули в другой, фальшивый и ненастоящий. Все вокруг было нереальным, да и было ли вообще? К горлу подкатила тошнота, онемели пальцы рук, спина покрылась холодным липким потом. Где-то очень глубоко внутри себя она понимала, что это ее сознание, столкнувшись с непомерной для себя, по настоящему тяжелой, мучительной ситуацией, отказывалось принимать действительность, но поделать с собой ничего не могла.

Егор потратил много сил, чтобы унять первый приступ паники, накрывший Валерию возле отеля. Будучи врачом, она сталкивалась со смертью, вид крови никак не мог ее испугать, но третья смерть, дикая и нелепая, да еще за такое короткое время выбила ее из колеи. К такому она была не готова. Валерия не помнила, как рыдала, опустившись на холодную, мокрую землю парка. Как Егор нес ее на руках к машине. Как потихоньку отпаивал водой, тихо и размеренно произнося успокаивающие, гипнотизирующие слова.

Справился он и на этот раз. Благодаря его усилиям, Валерия настолько успокоилась, что более или менее связно смогла рассказать свою историю и теперь ждала ответной откровенности от него.

— Кто и когда? — глухо спросила она, беря в руки карту «Отшельник».

Пальцы все еще дрожали. От этого казалось, что старик с посохом и зажженным фонарем в руках, изображенный на куске картона, медленно бредет вперед, освещая себе путь.

— Милан Джукич, игрок ЦСКА, лучший центральный защитник российского чемпионата, да и мира, пожалуй. Умер от отравления пять дней назад в Домодедово, прямо в аэропорту. Собирался в Волжанск в центр профессора Барахтера, — сказал Егор и перешел к подробностям.

Милан Джукич родился в небольшом голландском городке Тилбурге в сербской семье двадцать шесть лет назад. Родители Милана никогда не думали о футбольной карьере сына и на его игры с мячом поглядывали искоса. Не сильно изменилась их позиция и когда Милана заметили скауты футбольной академии «Аякса». Отец даже не посчитал своим долгом ответить на приглашение из академии, он хотел, чтобы сын получил «нормальную» профессию. И лишь благодаря настойчивости, проявленной одним из скаутов академии, Милан оказался в числе ее студентов. Академия развила и отточила талант Милана, дальше карьера мальчика шла только по восходящей. Уже в шестнадцать лет парня купила немецкая «Боруссия». Три года он набирался мастерства в Юношеской лиге УЕФА, после чего на талантливого защитника обратил внимание «Манчестер Юнайтед». После четырех лет игры в английском чемпионате Милан вернулся в Германию — от предложения, сделанного «Баварией», молодой футболист отказаться не смог, равно как и «Манчестер Юнайтед» не смог отказаться от предложенной суммы трансфера. А два года назад совершенно неожиданно для мирового футбола Джукич принял предложение ЦСКА. Сказать, что этот трансфер вызвал скандал, значит, преуменьшить действительность. Это был настоящий взрыв. Чего только не писали газеты, каких только интервью не давали околоспортивные всезнайки. Но сам игрок помалкивал, отделываясь короткими фразами.

Вопреки всеобщему мнению, что теперь Джукич будет только деградировать как футболист и его карьера покатится под откос, Милан удивлял игрой и физической формой. В хорошем смысле, конечно.

В последние месяцы журналисты начали поговаривать о переходе Милана в немецкий чемпионат, и это, скорее всего, было правдой, ибо и сам футболист не скрывал, что вскоре сменит команду. Однако, сделать это теперь ему не удастся. Вечером пять дней назад он потерял сознание в аэропорту Домодедово. Прошел регистрацию, досмотр, затем выпил кофе в баре аэропорта и отправился в зал ожидания. Минут десять сидел в кресле, растирая левую половину груди, хлебнул воды из купленной здесь же, в аэропорту, бутылки, а потом упал на пол.

Камера наблюдения запечатлела суету вокруг упавшего, людей, сновавших вокруг тела. Половина из них пыталась как-то помочь, зато другая половина снимала трагедию на камеры. А когда полиция, наконец, разогнала зевак, то рядом с телом нашли трость, больше похожую на старинный посох, и зажженный фонарь. Откуда они взялись, кто их оставил — не известно.

Валерия тяжело дышала, пытаясь переварить услышанное.

— Давайте подытожим, — сказал Егор, когда она вновь успокоилась. — Первая по времени смерть — Джукич, затем Давид Алонсо, если, конечно, считать эту смерть насильственной…

Валерия зло взглянула на него.

— Да я нисколько не сомневаюсь в ваших словах, не надо на меня так смотреть, — фыркнул Егор. — Но хотелось бы знать, как он или они выбирает жертвы?

— Как-как? Не знаю — как! Надо ехать на виллу княгини поговорить с ее внуком. Он сказал, что знает, кто расправляется с футболистами.

Растерянность Валерии прошла и теперь она чувствовала прилив сил. Она жаждала немедленных действий, порывалась куда-то бежать и что-то делать. Что именно — она плохо представляла, но сидеть на месте не могла. Странно, это на нее совсем непохоже. Да и после приступа по всем медицинским канонам она должна была лежать пластом, испытывая сонливость и апатию, а тут совсем наоборот.

— Сначала позвоните, — сказал Егор.

Валерия набрала номер, по которому договаривалась о встрече с секретарем, но разговора не получилось.

— Это Валерия. Я была у вас позавчера. Я бы хотела поговорить с Алесио, внуком Ольги Андреевны, — сказала она.

— Господина Алесио нет дома.

— Тогда с Ольгой Андреевной.

— Ее высочество в данный момент не может подойти. Я передам ей, что вы звонили, — ответил секретарь и отключился.

Выругавшись сквозь зубы, Валерия была вынуждена закончить разговор.

— Надо ехать, — упрямо сказала она.

— Куда? Даже если мы сейчас поедем к этой вашей княгине, с нами не только не будут разговаривать, нам просто не откроют дверь. Давайте оставим их на какое-то время и попробуем разобраться сами.

Валерия недовольно промолчала.

— Итак, о чем мы можем говорить с большей долей вероятности? — продолжал Егор. Он явно взял дело в свои руки. — Во-первых, перед нами серия. Три трупа — первым был Милан Джукич, за ним Давид Алонсо и сегодня Диего Салинас. Убийца… Давайте пока для простоты будем считать, что это один человек. Итак, убийца присвоил своим жертвам карты — второй, девятый и шестой арканы. По какому признаку?

— А что их вообще объединяет, кроме того, что они футболисты? — подала голос Валерия.

— Давид посещал центр Барахтера? — подумав, спросил Егор. — Диего сказал мне по телефону, что приехал к профессору.

— Да, мы там и познакомились. А вскоре, вернее, уже сегодня у него был назначен усиленный курс. Обычно такой курс длится три дня и проводится перед самым ответственным матчем сезона.

— Диего тоже сказал, что приедет на три дня. И Милан, насколько я знаю, собирался в Волжанск всего на несколько дней, не больше. Так что с изрядной долей уверенности мы можем сказать, что все они должны были пройти этот усиленный курс.

— Да, возможно. Что еще?

— Давид не рассказывал о Милане? Они были знакомы?

— Не помню, — задумчиво протянула Валерия. — С Диего они дружили очень давно, еще в Испании играли в одной команде, потом здесь, у нас, пока Диего полгода назад не перешел в «Арсенал».

Пока Валерия делилась своими воспоминаниями, Егор что-то быстро искал в интернете.

— Джукич с Салинасом вместе играли в «Баварии», которой тогда руководил Фогель. Да-да, тот самый Дитрих Фогель, тренирующий команду Волжанска. Но, похоже, с Алонсо Милан знаком не был, — наконец, произнес он. — Так что общим моментом для наших игроков являются лишь тренер Фогель, да центр профессора Барахтера. Ну, с кого начинаем — с профессора или тренера?

— Лучше с профессора, — подумав, ответила Валерия. — Он сейчас как раз должен быть в своем центре. Только что мы ему скажем?

— Ничего. Пока ничего. Для начала посмотрим документы. И если я прав, то мы вполне сможем узнать имена других потенциальных жертв, если таковой курс назначен еще кому-то. Поехали?

— Поехали, — кивнула Валерия. — Но перед этим я хочу знать, кто вы такой и каким образом здесь оказались.

Егор усмехнулся.

— Давайте считать, что я такое же заинтересованное в этом деле лицо, как и вы. Но в отличие от вас у меня чуть больше возможностей его распутать.

Егор остался в машине, а Валерия направилась в медико-спортивный центр.

— Валерия Александровна! — удивилась девушка в регистратуре центра. — А мне сказали, что вас сегодня не будет.

— Я ненадолго, надо кое-что уточнить. Профессор у себя? — деловой скороговоркой протараторила Валерия, желая поскорее от нее избавиться.

— Нет, его еще нет, но скоро должен придти.

Валерия кивнула и быстро прошла в кабинет. Она включила компьютер, загрузила базу данных и нашла карту Давида. Со вчерашнего числа футболисту был назначен трехдневный курс, как и Милану Джукичу с Диего Салинасом.

Она вызвала строку поиска и набрала кодовый номер этого курса. Компьютер выдал двадцать с лишним фамилий. Быстро пробежав глазами по фотографиям, она надолго задержалась возле одной из них. Белобрысая косая челка, длинный прямой нос, квадратная челюсть. Да, именно на этого парня ей указал рыжий кот в загаженном дворе ночного клуба. Франк Хольм из «Баварии».

Данные отправились на печать. Только бы успеть до прихода профессора! Ей почему-то не хотелось посвящать Барахтера в свое расследование.

Принтер не торопился, неспешно выплевывая страницу за страницей. Он еле успел выдать последний лист, как дверь открылась, и на пороге возник профессор Барахтер собственной персоной. Как всегда импозантный, в безупречно белом халате. Профессор широко улыбался, однако лоб его перечеркивали глубокие складки, а в морщинах вокруг глаз притаилась если не тревога, то нечто похожее на озабоченность. Тот, кто давно знал профессора, наверняка заметил бы, что Барахтера тяготят какие-то проблемы.

— Леруси, дорогая, зачем ты здесь? — удивился профессор, входя в кабинет. — Мне сказали, что ты взяла пару дней.

— Да, взяла, но мне хотелось кое-что уточнить.

Профессор бросил выразительный взгляд на карту Давида в ее руках.

— Девочка моя, не трави себя. Его уже не вернешь. Ты плохо выглядишь, тебе надо отдохнуть.

— Вы правы, — покорно выдавила Валерия. Меньше всего ей хотелось выслушивать наставления профессора. — Я сейчас уйду, только распечатаю статью из последнего «Нейчера».

— Да-да, конечно, — рассеянно проронил профессор.

Мысли его явно уже витали очень далеко от Валерии. Он вынул из сейфа пару склянок и, не попрощавшись, вышел.

Валерия облегченно вздохнула, сгребла распечатки и засунула их поглубже в сумку. Через несколько минут всю эту пачку бумаги она вывалила на колени Егору. «Читай», — сказала она. Себе Валерия оставила только медкарту Давида. Быстро пролистала ее, внимательно просматривая результаты медицинских осмотров за два года. С особым тщанием проглядела данные последнего обследования. Здоровье, и сердце в частности, у Давида было отменным. С такими анализами хоть сейчас в космос, — шутил иногда профессор.

— Ты что-то сказал? — спросила Валерия, услышав голос Егора.

— Я говорю, что здесь футболистов аккурат на две команды — основной состав и дублирующий. С таким набором игроков можно играть по схемам 4-3-3 или 4-2-3-1. Так сейчас играет ваша команда, и именно так играла «Бавария» при Фогеле. Смотри, восемь защитников, причем, четверо из них центральные, а еще четверо по краям. Два опорника…

— Ты разбираешься в футболе?

— В футболе, воспитании детей и управлении государством в нашей стране разбираются все, — хмыкнул Егор.

— Ты еще не все знаешь.

Валерия отобрала у Егора пачку распечаток и нашла карту Франка Хольма.

— Этот парень тоже мертв, причем, умер в один день с Давидом. Заключение патологоанатома — остановка сердца, но без криминала, несчастный случай. Считается, с дурью и алкоголем перебрал. Только не верю я в такой несчастный случай. И тогда не верила, когда его труп нашла, а сейчас еще меньше.

И она рассказала о том утреннем происшествии, с которого и начались ее мытарства.

— Один нюанс, — добавила она. — Возле этого парня не было никакой карты Таро.

Егор задумался на секунду, потом спросил:

— А бумажник, часы, телефон при нем были?

Валерия нахмурила лоб, пытаясь вспомнить. Карманы она точно не осматривала, но вот насчет часов… Ей вспомнилась светлая полоска на загорелой руке, какая обычно остается от ремешка или браслета.

— Так я и думал, — ухмыльнулся Егор.

— Что думал?

— Скоро узнаешь. Когда проверим мое предположение. Ну, поехали? Или тебя домой подбросить?

Валерия энергично затрясла головой — только не домой. Уж лучше с ним, чем домой. Дома придется как-то убивать время. Но время — это еще полбеды, а вот как заставить себя не думать обо всех этих смертях, она не знала.

Егор остановил машину прямо у входа в ночной клуб. День едва перевалил за вторую половину, так что клуб встретил их запертой стеклянной дверью. Егор безуспешно дернул дверную ручку раз, затем другой, а затем отнюдь не деликатно забарабанил в стекло.

— Чего шумишь?

Щелкнув, дверь приоткрылась, и в образовавшийся проем выглянула половина сонной физиономии. Вторая половина не помещалась в щель.

— Проверка, — скучным голосом пробурчал Егор, сунув в лицо охраннику раскрытые «корочки».

Щель расширилась, и физиономия показалась полностью. Она принадлежала здоровенному детине в темном костюме, едва сходившемуся на его бочкообразной груди. Здоровяк приблизил лицо к документу и вчитался в текст — Валерия видела, как шевелятся его губы — затем нехотя посторонился.

— Где персонал? Мигранты есть? — все такой же вальяжной скороговоркой пробубнил Егор, входя в помещение. Валерия потянулась следом.

— Э-э-э… Подождите, пожалуйста, сейчас я вызову менеджера, — наконец проспулся охранник.

— Времени нет на «подождите», — осадил его Егор. — Веди меня, вечерняя звезда…

Они пересекли пустынный холл и двинулись в сторону кухни, служившей одновременно и складом. На кухне пара таджиков неторопливо переставляла коробки со спиртным, черноволосая девушка с раскосыми глазами протирала бокалы, повар — то ли кореец, то ли бурят — гремел сковородками и кастрюлями.

— Стр-ройся! Р-равняйсь! Смир-р-рно! — гаркнул Егор. — Паспорта, разрешение на работу и регистрацию пр-р-риготовить!

Четверка работников, побросав свои дела, боязливо уставилась на него. Затем дружно, как по команде, перевела испуганные глаза на человека в сером костюме, направляющегося к ним торопливой походкой.

— Нарушаем-с! — весело объявил Егор «серому костюму». — Сейчас составим акт.

— Погодите, ну зачем же так, — заволновался подоспевший «костюм». За его спиной горой возвышался тот самый охранник. — Мы всегда сможем договориться. Мы же всегда договаривались раньше…

— Ситуация в стране изменилась. Неужели не слышали? Наша доблестная Дума издала новый закон — больше никаких договоренностей, — еще веселее заявил Егор.

И, хмыкнув, спросил:

— Не слишком ли хорошо вы платите?

Глазами он показал на «Радо», смотревшиеся на тощем запястье таджика инородным телом.

— Вот у меня таких часов нет, и, скорее всего, никогда не будет, — грустно заметил Егор.

Теперь его голос звучал нарочито тоскливо.

— Да что вы, что вы! — в ужасе замахал руками менеджер. — Это же подделка, такие на базаре триста рублей стоят. Да и не покупал он их, скорее всего… Наверняка кто-то дал. Скажи ему, что ты молчишь! — менеджер ткнул таджика в бок.

Тот как затравленный зверек, не отрываясь, глядел на Егора. В темных глазах притаилась вселенская тоска и покорность судьбе.

— Так, так, так, — пропел Егор голосом опереточного злодея. — Па-а-апрашу!

И он протянул руку.

Таджик обреченно расстегнул браслет и вложил «Радо» в протянутую ладонь. Егор повертел часы в руках, внимательно осмотрел обратную сторону, с умным видом поковырял ногтем стекло и скомандовал:

— Всем очистить помещение кроме тебя!

Указательный палец уперся прямо в грудь совсем потерявшегося от страха таджика.

— Тебя как зовут? — спросил Егор, когда все разошлись.

— Темур, начальник.

— Ну, рассказывай, Темур, — приказал Егор.

— Что? — испуганно промямлил тот. — Что рассказывать?

— Рассказывай, как убивал, как часы с трупа снимал, как бумажник забирал.

— Я никого не убивал, начальник! — в ужасе отшатнулся таджик. — Он уже мертвый был. Вот.

Он сунул руку в карман своих пузырящихся на коленях штанов и выудил бумажник.

— Только часть денег я уже потратил, отослал в Ходжент. Моим детям они нужнее, чем мертвому. Не надо в тюрьму, начальник.

Темур сокрушенно опустил голову.

Егор вытряхнул содержимое бумажника на стол и выбрал карту Таро.

— А это где было? Ведь не в бумажнике же?

— Нет, не в бумажнике, — подтвердил таджик. — Эта картинка лежала у него под ногами. Красивая картинка, хороший человек рисовал, добрый. Вот как ты прямо, начальник.

— Но-но, не подлизывайся, — машинально рыкнул Егор, забирая карту. — Ладно, иди и не воруй больше.

К машине они вернулись другим путем — через тот самый проулок, по которому Валерия бежала за рыжим котом.

— Держи.

Егор протянул карту Валерии.

— Третий аркан «Императрица». Похоже было?

— Да, похоже, — ответила Валерия, разглядывая карту.

Художник изобразил сидящую в окружении цветов женщину с короной на голове — точь-в-точь, как несчастный футболист с картонной короной на заднем дворе клуба.

— Куда теперь? — спросил Егор, поворачивая ключ зажигания.

— Не знаю, — покачала головой Валерия.

На нее внезапно навалилась усталость. Сейчас ей хотелось лишь одного — свернуться калачиком, накрыться с головой теплым одеялом и обо всем забыть. Хотя бы ненадолго.

Егор внимательно посмотрел на нее и тихо произнес:

— Давай-ка я тебя отвезу домой.

— Нет, — вдруг очнувшись, засуетилась Валерия. — Поехали в Следственный комитет. Надо все рассказать. Передать список с именами.

— Не думаю, что это хорошая идея.

— Но мы же не можем молчать! Ведь убийца не остановится! Он убьет и остальных! Надо обязательно предупредить полицию, иначе следующий труп будет уже на нашей совести!

Лицо Егора закаменело.

— Если ты сейчас отправишься в «органы», тебя тут же задержат в качестве подозреваемой. В отеле уже работает следственная группа, я уверен в этом, и им наверняка сообщили твои приметы.

— Но я ни в чем не виновата!

— Пока они разберутся, год пройдет, — фыркнул Егор. — Если вообще разберутся.

И, глядя на расстроенное лицо Валерии, добавил:

— Ладно, сделаем так. Я позвоню им и отправлю документы по электронной почте, а ты не высовывайся.

— Но почему ты?

— Потому что меня в отеле никто не видел.

Они ехали молча. Валерия устало откинулась на спинку сидения и прикрыла глаза. Открыть их заставили начавшиеся по радио местные новости.

СМИ уже были в курсе происшествия. Журналисты наперебой кричали о трагической смерти знаменитого футболиста, смакуя кровавые подробности. В отеле, как и предполагал Егор, работали следователи. Однако, удалось узнать и нечто новое: убийца оставил не один, как думали они, а три трупа — перед тем как убить Диего, он расправился с двумя его телохранителями. Затем аккуратно сложил тела бодигардов в угол, чтобы они не мешали его будущей инсталляции, и только потом занялся футболистом.

Убийство знаменитости переполошило весь город, жители — от домохозяек до губернатора — жаждали поимки преступника, их гневные реплики не умолкали в эфире. И следствие рыло землю, торопясь отрапортовать, что у них есть первый подозреваемый. Вернее, подозреваемая.

Проезд к дому Валерии перегораживали полицейский автомобиль с мигалкой и черный Mercedes-Benz с номерами Следственного комитета. Егор, не снижая скорости, проехал мимо. «Быстро они сложили два и два», — сквозь зубы проворчал он.

— Мой дом! — встрепенулась Валерия.

— Нельзя! — гаркнул Егор.

— Надо выйти и все объяснить!

— Не сейчас. Потом, когда все закончится.

— Но…

— Не волнуйся, все уладится, — сказал он уже мягче. — А теперь попробуем найти тебе безопасное пристанище на ночь.

Егор остановился на центральной площади возле высокого, многолюдного отеля. Оставив Валерию в машине, он направился к главному входу.

Сквозь затемненные стекла джипа Валерия, оставаясь невидимой, разглядывала людей. Праздные туристы, глазевшие по сторонам. Группка с бейджиками, курившая на улице, явно приехавшая на какую-то конференцию. Вот из отеля выпорхнула целая стайка суетливых китайцев. Сбившись в плотную кучку, они испуганно осматривались по сторонам в ожидании гида. Разномастные такси — белые, красные, желтые — поочередно подъезжали к отелю. Люди, чемоданы, носильщики, суета… Да, пожалуй, здесь действительно можно затеряться.

На Валерию вдруг накатила жалость к себе. Оказаться бездомной, разыскиваемой полицией, подозреваемой в убийстве — о таком ужасе она и помыслить не могла. Как страшно изменила ее жизнь встреча с рыжим котом. Она украдкой смахнула слезы и постаралась взять себя в руки. Ей совсем не хотелось, чтобы Егор застал ее жалкой и зареванной.

— Ну все, номер люкс к вашим услугам, мадам, — весело заявил Егор, вернувшись в машину. — Шарф на голову, глаза вниз, держись за моей спиной. Идем.

Валерия послушно надела на голову шарф, взяла сумку, в которой находилось все, чем она теперь располагала, и вышла из машины.

— Ты голодна? Заказать что-нибудь из еды? — спросил он, когда они оказались в номере.

— Нет, ничего не нужно, — ответила Валерия, оглядываясь по сторонам.

Номер был шикарным — большая гостиная с мягкой мебелью и «плазмой» на тумбе перед диваном. За приоткрытой дверью, ведущей во вторую комнату, виднелась огромная двуспальная кровать.

— Выпей тогда хоть это, — сказал он, протягивая ей стакан сока.

Валерия послушно выпила сок, отметив странный привкус напитка.

— Ну а теперь самое время отдохнуть, тебе надо выспаться.

— Я не хочу спать, да и не усну я, — вяло запротестовала она и осеклась, ощутив, как тяжелеют веки и голова опускается на грудь. Сквозь туман, заволакивающий сознание, она чувствовала, как ее куда-то ведут, снимают сапоги, укладывают и накрывают чем-то теплым и мягким.

Тяжелые думы наконец оставили ее. Как же хорошо ни о чем не думать!

Это была последняя мысль Валерии перед тем, как она провалилась в глубокий сон.

XIII

Утренний паром перенес меня с Джерси на его северного соседа — остров Гернси. Я плавно съехала с пирса и повернула на юг. «Пежо» резво бежал по набережной. С одной стороны от меня выстроилась шеренга разномастных трехэтажных домиков, с другой мачтами редких зимой судов щетинилась гавань. Непривычный для меня руль справа требовал повышенного внимания, но с этими трудностями я уж как-нибудь справлюсь.

Путь мой лежал в замок Корнет.

Вчера я поставила Ганичу задачу найти на Гернси место, где можно было бы спрятать пассажиров аэробуса. Сегодня утром он прислал результаты поисков, а вместе с ними еще раз подтвердил, что с момента приземления «разбившегося» рейса ни один самолет не взлетал с острова. Насчет крупных судов, покинувших остров в прошедшие дни, Леонид высказался менее уверенно. Конечно, дважды в день с острова отправляюся паромы, но кто рискнет везти пленников на пароме?

Я отправила Ганичу короткое «спасибо», на которое тут же получила следующую ремарку: «Уманская, ты гонишь! Пассажиры давно мертвы, ты ничего не найдешь, их телами наверняка распорядился кто-то поумнее убийцы Эрнандеса». Что тут можно ответить?

Я бы и сама так думала, если бы не Алекс. Но как я могу рассказать ведущему аналитику тотдела и почти что гению о каком-то Алексе? Он же меня на смех подымет — поверить какому-то мальчишке! К тому же я и сама уже начала сомневаться в существовании парня — все-таки Джон сильно приложил меня по голове. Нет, у меня оставался только один выход — все проверить самой, а потом либо горделиво похвастаться результатом, либо поджать хвост и обо всем забыть.

Впрочем, нужно учесть еще один тонкий момент. Наверняка тот, кто затеял аферу с подменой самолетов, уже завладел документами Мударры — а иначе зачем все это? — и давно вывез их с острова. И если я не смогу добыть документы, за которыми меня послали, то, может, старый пройдоха в какой-то степени заменит их? Если он еще жив, конечно.

Номером первым в моем списке значился замок Корнет. Когда-то давно на маленьком островке, отделенном от Гернси проливом, стояла крепость, призванная защитить Сент-Питер-Порт — столицу острова — с моря. Сейчас здесь находился музей. И не один. Если вдруг предположить, что экспозиции закрыты на зиму, то в пустых залах вполне могли бы разместиться пассажиры аэробуса. С этими мыслями я и подъехала к замку.

Увы, моя догадка не сработала. Музеи открыты, туристы, хоть и немногочисленные в это время года, свободно блуждают во дворе и лазают по стенам, заглядывая во все щели. Для очистки совести я купила билет и прогулялась по залам. Меня ждало разочарование — спрятать здесь пассажиров было невозможно.

А где вообще можно укрыть от посторонних глаз сорок человек? Так, чтобы никто не заподозрил? В отель их не поселишь. В жилой дом тоже — обязательно кто-нибудь из соседей да полюбопытствует, что за табор приехал. Только куда-то в безлюдное место. Наиболее перспективным в этом плане выглядело западное побережье Гернси, где еще со времен второй мировой войны остались башни и форты, до которых зимой любопытствующий турист наверняка не доберется. И которые находятся неподалеку от аэропорта — не верю я, что пассажиров потащили на другой конец острова.

В музее замка Корнет я краем уха зацепила экскурсию, рассказывающую о немецких укреплениях на Нормандском архипелаге. Я уже собиралась уйти, но рассказ гида из Франции, сопровождающего свою группу, настолько отличался от обычной псевдо-исторической жвачки, предлагаемой туристам, что я дослушала его до конца.

…Вторая мировая началась для Гернси в июне 1940 года, на следующий день после вступления в войну Италии. Именно в этот день британские бомбардировщики, взлетевшие с Гернси, ударили по Генуе и Турину.

Смириться с базой дальней авиации противника у себя под боком немцы никак не могли. Для начала самолеты Люфтваффе совершили на Гернси налет, разбомбив в порту Сент-Питер-Порта пять грузовиков с помидорами. Затем для большей надежности было принято решение оккупировать остров. Однако немцы не знали, что англичане к этому моменту уже эвакуировали свои войска с Нормандских островов, чтобы усилить ими оборону Британии, — вторжение ожидалось со дня на день.

Ранее, когда в 1940 году немцы вторглись во Францию, вице-губернатор Джерси обращался к правительству Великобритании с вопросом, каким образом Великобритания намеревается защитить Нормандские острова, так как именно она по договору между странами отвечала за их защиту. Ответ был короток и категоричен: «никак». Решение о сдаче островов было принято, войска и военная техника в спешке вывезены, а жители предоставлены сами себе. Кто-то успел эвакуироваться (в первую очередь это были граждане Великобритании), но большинство нет. Старожилы островов до сих пор обижены на Лондон, который сначала втянул их в войну, а затем «бросил» на произвол судьбы.

Итак, 28 июня 1940 года немцы начали бомбить острова. После трех дней бомбежки пилот немецкого самолета-разведчика облетел военный аэродром Гернси и, не встретив сопротивления, приземлился на острове. Прогулявшись вокруг аэродрома, летчик понял, что ни одного британского солдата на Гернси нет, и объявил жителям, что отныне остров принадлежит Германии. Жителям был предъявлен ультиматум. Им предлагалось сдаться и в ночь на 1 июля вывесить белые флаги на зданиях. Так началась немецкая оккупация Нормандских островов, которая закончилась лишь 9 мая 1945 года.

Впрочем, немцы вели себя скромно, вежливо и ничем не досаждали местному населению. Разве что заменили дорожное движение с левостороннего на правостороннее.

Все пять лет, что длилась война, флаг Великобритании и флаг с изображением свастики дружно реяли над Нормандскими островами. Местная администрация продолжала работать на своих местах, на улицах поддерживали порядок британские полисмены в своих знаменитых шлемах, а население островов, включая детей, добровольно охраняло немецкие аэродромы, с которых взлетали самолеты, бомбившие Лондон. Генеральный атторней (фактически прокурор) острова Гернси гордился своими гражданами за поддержание порядка на острове и выражал благодарность немецким оккупантам за лояльность по отношению к британским подданным…

Но не все вписались в новую счастливую жизнь, многим не повезло. И прежде всего не повезло славянам. На островах были построены концентрационные лагеря. За годы войны в эти лагеря попали около шести тысяч человек, более семисот из них погибли от непосильного труда, болезней и издевательств. Впрочем, об этом местные жители предпочитают не вспоминать. Как не вспоминает об этом и Великобритания. Более того, после войны Англия наложила табу на тему сотрудничества британцев на Нормандских островах с Третьим рейхом. Как говорится, если никто не помнит, значит, ничего и не было.

Экскурсанты перешли в следующие залы, где рассказывалось о системе оборонительных сооружений на Гернси, и я двинулась вслед за ними.

Через полгода после высадки немцы принялись за сооружение береговых батарей, вошедших в систему Атлантического вала. Первые батареи были построены уже к маю 1941 года, а к лету 1944-го острова оказались буквально утыканы различными фортами, бункерами, постами наблюдения, постами управления огнем, соединенными между собой подземными туннелями, словно ходы муравейника. Некоторые бункеры оказались встроены прямо в скалы, другие, в основном наблюдательные, своим видом напоминали старые башни мартело. И чем только дизайн этих небольших круглых башен, во множестве строившихся в начале XIX века по берегам владений Великобритании, привлекал Гитлера? Меня же, в отличие от величайшего преступника XX века, интересовали крупные форты и бункеры, в которых можно было укрыться от посторонних глаз. Наиболее перспективной с этой точки зрения, конечно, выглядела батарея «Мирус» вместе со своим подземным бункером.

Судьба этой батареи, носившей первоначальное название «Нина», была достойна приключенческого романа. И если бы я умела писать книги, то наверняка изложила бы ее на бумаге.

Мощные орудия, служившие оснащением батареи «Нина», были изготовлены в 1914 году в Санкт-Петербурге на Обуховском заводе и установлены на линкоре «Император Александр III». В ноябре 1920-го генерал Врангель угнал из Крыма в Константинополь целую армаду кораблей, среди которых оказался и этот линкор. Но перед угоном ловкач в генеральских погонах умудрился продать суда Франции. А вот зачем Франция их купила — до сих пор является большой загадкой. Только что закончилась Первая мировая война, и Франция не нуждалась в боевых кораблях, наоборот, она сокращала свои военно-морские силы.

Русские боевые корабли французы разместили в порту Бизерта в Тунисе. Там они ржавели долгие годы, постепенно превращаясь в металлолом, пока в 1928 году с них не сняли орудия, а сами корабли отправили на лом.

С началом Финской войны французы перепродали орудия «Александра III» финнам. В январе 1940-го орудия были погружены на финские суда «Джульетту», «Карл Эрик» и «Нину», направлявшиеся в Норвегию. «Джульетта» и «Карл Эрик» благополучно добрались до цели, а «Нина» оказалась захваченной немецкими десантниками. Тут уже на орудия наложил лапу концерн Круппа, позднее спроектировавший и изготовивший для них новые снаряды и заряды.

Решение о строительстве береговой батареи на острове Гернси было принято на совещании у Гитлера осенью 1940 г. Первоначально батарея называлась «Нина» — в честь судна, на котором прибыли орудия, а затем ее переименовали в «Мирус» по фамилии погибшего немецкого офицера. Эта батарея доставляла много хлопот судоходству союзников, так как перекрывала огнем почти половину западной части пролива Ла-Манш. В итоге союзники боялись приближаться к Нормандским островам, о которых в британских штабах ходили страшные легенды.

После войны власти Нормандских островов решили снести батарею и даже приступили к разделке пушек на металлолом, но уничтожить массивные бетонные конструкции островитянам оказалось не под силу. А может, не очень и хотелось. Так что значительная часть сооружений сохранилась до наших дней.

По документам, пересланным мне Ганичем, батарея «Мирус» занимала обширные помещения под землей. Во времена войны в них располагались склады, командный пункт, помещение личного состава, комната офицеров и многое другое. По моим прикидкам более чем достаточно, чтобы спрятать пассажиров пропавшего аэробуса. Оставалось только найти вход в бункер.

Я выезжаю из Сент-Питер-Порта и кружу по узким улочкам Гернси. Путь мой лежит на запад. По Форест-роуд я доезжаю до аэропорта, сворачиваю на Нью-роуд и по улице Прево направляюсь к Смотровой башне МР5 — именно так она обозначена на карте. Это ближайшая башня к аэропорту, с нее я и начну.

Машину я оставила на маленькой и абсолютно пустой стоянке и поднялась по склону холма наверх к башне. Проржавевшая железная дверь заперта и наглухо забита досками. Площадка вокруг башни поросла пожухлой травой и вереском, вездесущий и непритязательный мох добрался даже до потемневших от времени бетонных плит, устоявших перед обстрелом союзников. Уже давно здесь никого не было, только ветер и запустение.

Путь мой лежит к следующему холму и следующей смотровой башне. Но и тут меня ждут лишь пустынные скалы, поросшие мхом и колючим кустарником. Порывы ветра треплют мои волосы и рвут куртку, волны с оглушающим грохотом бьются внизу о скалы, донося до моего лица солоноватый привкус моря. Здесь тоже никого нет, лишь потревоженные моим визитом чайки с недовольными криками парят над моей головой.

Куда дальше?

Я смотрю вниз на остров, на раскинувшиеся под холмом поля, укутанные на зиму полиэтиленовой пленкой, и разбросанные между полей редкие маленькие фермы и сельские церквушки. Вся небогатая зимняя жизнь Гернси осталась в главном, а по мне так и единственном, более-менее похожим на настоящий, городе острова — Сент-Питер-Порте. Я вновь спускаюсь к своему «Пежо» и двигаюсь на север в сторону мыса Плеймонт. На очереди еще одна башня, из которой, как значится в документах, и начинался наиболее широкий и максимально задействованный немцами подземный туннель к самому большому бункеру Гернси.

Здесь еще сильнее завывает ветер, а волны еще яростнее неистовствуют внизу. Вокруг башни разросся колючий кустарник. Тропинка приводит меня к выкрашенной зеленой краской двери из ветхих, рассохшихся досок. Дверь старая, а замок на ней новый. Ничего сложного — справлялась я и не с такими замками.

Внутри холодно, но хотя бы нет ветра. Летом наверняка эту башню туристы не обходят вниманием, так как отсюда можно осмотреть окрестности в перископ и здесь можно потрогать старое немецкое оружие. Вывеска на стене сообщает о пяти уровнях башни — все наземные, но я ей не верю. Наверняка где-то есть вход на подземный этаж, о котором сообщают старые документы.

Плотнее застегнув воротник куртки, я вновь выхожу на ветер и принимаюсь накручивать круги вокруг башни, внимательно осматривая стены. Мои усилия вознаграждены — в зарослях кустов скрыта еще одна дверь. Рядом с ней свежая колея от тяжелой машины. А еще земля примята многочисленными следами ног. Здесь явно были люди. Много людей.

Я продираюсь сквозь колючки и дергаю ручку двери. Закрыто.

Кто бы сомневался!

Сбиваю замок и вхожу в небольшое темное и сырое помещение, из которого начинается лестница вниз. Держась за старый ржавый поручень, тянущийся вдоль стены, осторожно ставлю ногу на первую, с выщербинами и сколами, ступеньку.

Лестница остается позади, и я вхожу в бетонный туннель, который ведет меня вглубь острова. Прежде чем потеряться во мраке, луч фонарика выхватывает из темноты почерневшие стены, обломки камней под ногами и тянущийся во мрак коридор. Капает вода, пахнет землей и еще чем-то неуловимо-затхлым. Осторожно ступая, я бреду вперед, подсвечивая себе дорогу фонариком. Под землей трудно оценивать расстояние, но меня этому учили. По моим подсчетам я прошла около полукилометра, прежде чем обнаружила в стене проем.

Узкий коридор вывел меня в большое помещение. Да, здесь вполне хватило бы места для сорока человек. В углу свалены пустые пластиковые бутылки, пивные банки и смятые обертки от чипсов. В другом углу валяется пара спальников и старый матрас, рядом с которым набросаны окурки. Нелепые надписи и граффити на стенах. Но даже если бы всего этого не было, то и тогда я смогла бы уверенно сказать: еще пару дней назад здесь были люди, но, к сожалению, не те, которых я ищу.

Я возвращаюсь в большой туннель и бреду дальше. Затхлый воздух, запах гниения, сырость и плесень на стенах. Под ногами появляются камни, чем дальше — тем больше, а еще через пару десятков метров я упираюсь в старый завал.

Все, дальше тупик. Больше тут делать нечего, надо возвращаться.

В машине я пытаюсь привести мысли в порядок — на самом деле, конечно, отогреваюсь. Чашка горячего чая из термоса дает мне время подумать. Ее как раз хватает на то, чтобы принять решение: прежде чем отправиться в последнее интересующее меня место на острове, нужно поговорить с жителями ближайших к аэропорту домов. Я сверяюсь с картой — от авиационного ангара вглубь острова ведет всего одна дорога, за первым поворотом которой компьютер нарисовал пару фермерских домов. Вот они-то мне и нужны.

Я проскакиваю поворот, дальше дорога петляет между полями, на которых пасутся рыжие гернсийские коровы. Коровы — это хорошо, их надо доить. И если мои невеликие познания в сельском хозяйстве меня не подводят, то делают это рано утром, именно тогда, когда на остров приземлился самолет. Так что шанс есть.

Выхожу из машины и оглядываю небольшой домик из темного нормандского гранита. Сарай, парники, сад-огород. Пахнет скошенной травой и навозом. Из ворот фермы навстречу мне выскакивает рыжая дворняга и, громко гавкнув, приветливо вертит хвостом. Вслед за ней появляется хозяйка в высоких резиновых сапогах и куртке, чем-то неуловимо напоминающей деревенский ватник. Круглое приветливое лицо сплошь усыпано веснушками.

Пес крутится рядом, намекая на ласку. Чешу псину за ухом и пытаюсь навести хозяйку на разговор.

— Пять дней назад, в то утро, когда самолет потерпел крушение, не видели ли вы неподалеку людей? Не одиночных туристов, а гораздо больше, целую группу? — спрашиваю я.

— Нет, — отвечает она, отгоняя пса.

— Машин больших поблизости не было? Может, проезжал кто-то со стороны аэропорта?

— Да, был автобус. Я еще удивилась, чего это он так рано разъезжает.

— С пассажирами?

Фермерша молчит, задумавшись на мгновение, затем говорит:

— А не знаю, он без света шел.

— И куда шел?

Она пожимает плечами.

— Откуда же мне знать? По этой дороге обычно направляются либо к центру острова, либо в порт.

Я благодарю фермершу и возвращаюсь к своему «Пежо». С разочарованием оглядываю просторы Гернси. Осталось только одно место, но и оно, скорее всего, не оправдает моих надежд. Мне очень не хочется возвращаться в Сент-Хелиер не солоно хлебавши, но что еще я могу сделать на этом острове, я не представляю. Впрочем, можно кое с кем побеседовать. Хотя бы вот с тем мотоциклистом на черной «Ямахе», который сейчас делает вид, будто осматривает колесо. Он уже встречался мне сегодня на мысе Плеймонт.

Конечно, со временем издержки нашей профессии дают себя знать, и у некоторых моих коллег встречается легкая паранойя, но мне еще далеко до нее. Слежку или повышенный интерес к своей персоне я распознаю практически со стопроцентной достоверностью.

Как ни в чем не бывало, сажусь в «Пежо» и трогаюсь с места — пусть считает, что я ничего не заметила. Поплутав по узким Гернскийским улочкам, я направляюсь в местечко Лес Воксбелетс, по крайней мере, на моей карте написаны именно эти буквы. «Ямаха» на почтительном расстоянии следует за мной. Перед поворотом я резко прибавляю скорость, сворачиваю и прячу машину за домом с пышным кустарником. Быстро выхожу из машины и, оставаясь незаметной, пробираюсь к изгибу улицы. Из своего укрытия я вижу, как мотоциклист останавливается и с недоумением оглядывается по сторонам.

Значит, не показалось.

Тем временем преследователь слезает с мотоцикла и направляется к ближайшему дому.

Едва он показывается из-за угла, я проворно хватаю его руку и заламываю за спину.

— Ты что-то потерял?

Он пытается вырваться, но я держу крепко.

— Зачем ты за мной следишь?

— Я ни за кем не слежу, — отвечает очень злой и очень тонкий голосок. И при этом совершенно не испуганный.

— А мне показалось, что следишь, — настаиваю я. — Ты вообще кто?

— А тебе какая разница «кто»? Кто надо!

Она меня совсем не боится. Я отпускаю ее руку и дергаю застежку серебристого шлема.

Шлем остается в моих руках. Темные волосы рассыпаются по плечам, зеленые глазищи обрушивают на меня молнии. Девица злобно ругается по-французски. Лет шестнадцать, не больше, — думаю я, рассматривая свою преследовательницу.

— Отпусти, мне ехать надо, — шипит она. — Ты бы тут не шастала в одиночку, мало ли кто встретится.

И, выхватив шлем из моих рук, насмешливо добавляет:

— У тебя телефон звонит, ответь.

Мой телефон действительно оглашает окрестности жалобными призывами — пришла смс-ка от Ганича.

«Как успехи?» — читаю я.

«Пока никак, — набираю ответ. — Хочу еще проверить Немецкий военный госпиталь, хотя, скорее всего, и там будет глухо. Думаю, их вывезли с Гернси в то же утро».

«Проверь, — соглашается Ганич. — Но я все равно не верю, что они живы».

И через полминуты присылает еще одно сообщение:

«У нас минус еще один футболист. Убит. И, что характерно, в том же городе, где умер Диего Алонсо».

В какой-то степени я понимаю Леонида. Действительно, довольно трудно представить, как сорок, по большей части здоровых и молодых мужиков, безропотно выйдут из самолета и смиренно примутся таскаться с острова на остров без малейшей попытки сопротивления. Но только на первый взгляд. Я с ходу могу привести массу сценариев, как можно заставить людей добровольно подчиниться похитителям. К примеру, заявить пассажирам самолета, что за ланчем всех их накормили клафути с ядом. Очень редким и очень ядовитым ядом. И если каждые двадцать четыре часа им не делать укол, то все они уже через сутки неминуемо отправятся в мир иной. А затем, когда они как следует испугаются, «повесить морковку перед носом»: если они будут вести себя спокойно и выполнять все требования, то через некоторое время их отпустят, предварительно снабдив противоядием, нейтрализующим яд уже окончательно. Ну и кто, спрашивается, захочет рисковать жизнью и сбегать? Даже если вся эта история с ядом фантазия чистой воды.

Несчастные парни, думаю я про футболистов, угораздило же их оказаться в самолете, перевозившим секретные документы. Интересно, кто же это провернул столь дерзкую операцию? Моссад? ЦРУ? Немцы? Нет, точно не немцы. Они сейчас в лице Гранже ковыряются в обломках на дне Атлантики…

Прогулка по острову вызвала у меня дикий аппетит, поэтому, встретив по пути небольшое бистро, я обрадовалась ему как родному.

Посетителей в заведении было немного: кроме меня лишь пара пенсионеров дремала над своими кружками с элем, да бельгийские туристы сражались с солидными порциями свиных ребрышек с картофелем — гордостью местных фермеров.

Невольно я прислушалась к разговору туристов. Сначала мне показалось, что бельгийцы недовольны обедом — так громко они возмущались, но потом выяснилось, что их негодование вызвано закрытием того самого музея, в который я и собиралась.

Ага! Мое внутреннее «я» сразу же сделало стойку.

Доедала я свой обед с возросшим нетерпением.

* * *

Возмущены были не только бельгийские туристы, но и англичане, голландцы, поляки, японцы и даже чудом оказавшиеся здесь двое русских. Все они недоуменно топтались на заасфальтированной площадке перед наглухо закрытой дверью. Небольшая табличка, наскоро прилепленная к воротам, приносила им свои извинения от имени администрации музея.

Музей назывался «Военные туннели Гернси» или «Немецкий подземный госпиталь». Как сообщала вывеска, представлял он собой обширный подземный комплекс, построенный во время германской оккупации острова. Почти семь тысяч квадратных метров внутри скалы были взорваны, выдолблены, высверлены и вырыты руками узников концлагерей. Использовался по назначению этот госпиталь всего три месяца летом 1944 года. И это после трех с лишним лет строительства! Когда стало ясно, что сырая и влажная атмосфера туннелей не способствует выздоровлению больных, все операции были перенесены «наверх».

После войны многокилометровая система тоннелей, состоявшая из палат, операционных, лабораторий, врачебных кабинетов и складов превратилась в музей — как память об оккупации острова. И вот теперь этот уникальный комплекс туннелей без объяснения причин оказался недоступен туристам.

Недовольный ропот звучал на французском, японском, польском и русском языках. Я выбрала момент, когда туристы, в последний раз обиженно взглянув на забранную решеткой дверь в толще скалы, разошлись, и резво бросилась к воротам. Всего полминуты у меня ушла на то, чтобы справиться с замком. На этих островах я скоро превращусь в матерого медвежатника, — мелькнула запоздалая мысль.

Прикрыв за собой ворота, я быстро прошмыгнула в длинный туннель, освещенный редкими потолочными лампами.

Госпиталь оставлял жуткое впечатление. Длинные мрачные коридоры, низкие давящие своды над головой, ржавые подтеки на стенах. По потолку и стенам змеятся кабели, закрепленные почерневшими от времени железными скобами. И ко всему этому еще и тяжелая атмосфера, в которой повинны не только влажность и духота. Здесь умирали десятками, если не сотнями, не могло это пройти просто так, не оставив следов. Эти стены впитали страх, боль, ужас.

Я двигаюсь вдоль плохо отшлифованных блоков от одного светового пятна к другому — редкие лампы под потолком не в состоянии охватить весь туннель. Звук моих шагов отдается гулким эхом.

Туннель сворачивает в сторону, сворачиваю и я вместе с ним. Справа чернеют провалы — это проемы, ведущие в палаты. Я поочередно заглядываю в каждую из них, но везде пусто — лишь сломанные старые кровати, да одинокий тусклый фонарь над дверью. Ненадолго останавливаюсь перед входом в операционную. Здесь только фильмы ужасов снимать. Про маньяков. Высокий железный операционный стол, над которым нависает старая покореженная лампа, на столике разложены хирургические инструменты.

Поежившись, я направляюсь к выходу. Вообще-то я не робкого десятка, да и обучена психологической устойчивости, но вид этих старых медицинских инструментов сумел доконать и меня, подняв из глубин души какой-то древний первобытный страх, заставивший меня убыстрять шаги и нервно оглядываться по сторонам.

Свернув на следующей развилке направо, я останавливаюсь и делаю глубокий вдох, стараясь подольше задержать воздух в легких. Еще раз. Вдох — выдох. Уже лучше, уже можно двигаться дальше.

Длинный коридор вновь резко сверачивает и выводит меня в дальнюю, наименее обжитую часть комплекса, где находится множество недостроенных туннелей.

Проходя мимо очередного недостроя, я с удивлением замечаю, что в мою сторону направляются вооруженные люди. Вздрагиваю от неожиданности и отступаю назад.

Фу!

Это всего лишь инсталляция с манекенами, вооруженными бутафорскими автоматами и лопатами.

Ну нельзя же так с посетителями!

Вновь останавливаюсь, облегченно перевожу дух и слышу осторожные шаги за спиной.

Я резко разворачиваюсь. В туннеле стоит Джон. На его лице играет зловещая улыбка, в руке появляется пистолет. Настоящий, не бутафорский. И что самое плохое — дуло направлено прямо мне в грудь.

В голове мелькают идеи она хуже другой. Кинуться в боковой проход? Но он вряд ли выведет меня наружу, скорее всего, там тупик. Подпустить хорька поближе и броситься прямо на него? И получить пулю. Да и не так глуп этот Джон, чтобы подпустить меня к себе. Попытаться заговорить зубы? Вряд ли получится. В МИб и сами мастера зубы заговаривать.

Джон ухмыляется и язвит:

— Не ожидал тебя здесь увидеть.

А что он ожидал? Что я до сих пор валяюсь связанной в заброшенном на зиму форте рядом с трупом диспетчера? Или, по его мнению, я сейчас должна размазывать сопли в полицейском участке, крича «не виноватая я, он сам пришел!»? Вообще, то, что Джон начал разговор, — это хороший признак. Если бы он хотел убить меня, давно бы выстрелил. Без лишних вопросов. Это только в фильмах, прежде чем стрелять, герои ведут длинные диалоги. В жизни не так.

— Ты откуда? — спрашивает Джон. — BND? AFI[5]?

Я фыркаю, хотя мне совершенно не смешно.

— Брось рюкзак, подними руки и выйди на свет, чтобы я тебя видел, — командует хорек.

Делаю, как он велит: поднимаю руки, отступаю на несколько шагов назад и встаю в круг света.

И тут я замечаю появившуюся в конце туннеля тень. Тень делает мне успокаивающий знак и осторожно продвигается вперед. Я узнаю Рэналфа. В руках у шотландца старый немецкий автомат. Откуда? Отобрал по пути у манекена?

Киран тихо подкрадывается сзади к Джону и, размахнувшись, сильно бьет его прикладом. Тот молча валится на пол, пистолет летит к моим ногам.

Я быстро хватаю оружие и наставляю на хорька. Но тот уже не собирается нападать, скорчившись, он остается лежать на каменном полу. Мне очень хочется пнуть его под ребра, но я сдерживаю себя.

— Как ты здесь оказался? — спрашиваю я Кирана.

— Могла бы сначала и поблагодарить, — ворчит он, но затем все же отвечает на мой вопрос: — Следил за этим хорьком.

Рэналф взваливает Джона на плечо и несет в операционную. Я тащусь следом. Свалив тело на операционный стол, Киран привязывает его ремнями.

— Что ты собираешься с ним делать? Резекцию прямой кишки?

— Потолковать, как очухается. Но тебе это лучше не видеть.

XIV

Сон был тревожным. Валерия несколько раз поднимала голову с подушки и роняла обратно. Однажды ей показалось, что зазвонил мобильник. Звонок был долгим, упорным, кому-то она сильно понадобилась, но, обведя слипающимися глазами теряющуюся в полутьме комнату, Валерия так и не смогла понять, откуда раздавалась мелодия.

В другой раз ее разбудила чья-то рука, настойчиво трясшая за плечо.

— Просыпайся, — сказал мужской голос.

Голос казался смутно знакомым, где-то она его уже слышала, причем, совсем недавно.

Валерия не сразу сообразила, что от нее хотят. Мысли путались, переплетаясь с остатками сновидений, не позволяя понять, где сон, а где реальность. Она села на постели, не открывая глаз. В следующую секунду сильные руки рывком поставили ее на ноги, и тот же голос сказал более нетерпеливо:

— Лера, проснись. Нам нужно уходить, кто-то вызвал полицию.

Мысль о полиции окончательно разбудила Валерию.

— Что случилось? — испуганно пробормотала она, распахивая глаза.

Ее окружал полумрак спальни. В большом настенном зеркале над туалетным столиком отражалась широкая кровать, на которой она терла глаза. Тусклый свет торшера, пробиваясь из гостиной сквозь неплотно закрытую дверь, выхватывал из темноты черный мужской силуэт у окна. Егор, — вспомнила она, как зовут ее вчерашнего знакомца, — оставаясь невидимым снаружи, стоял возле неплотно задернутой полупрозрачной шторы. Не поворачиваясь, он поманил Валерию к себе.

Она подошла и выглянула в окно из-за его спины.

Ей открылась центральная площадь Волжанска, безлюдная ночью. И теперь на эту площадь лихо выкатывали две полицейские машины «при исполнении» — с завывающей сиреной и проблесковыми маячками на крыше. За ними степенно следовала пара черных «мерседесов».

— Думаю, по твою душу, — с досадой проговорил Егор. — Откуда они только узнали? Номер я записал на себя. В отель тебя провел ювелирно, ни одна камера не должна была засечь.

Валерия вспомнила, как он велел ей накинуть шарф на волосы, наклонить голову вниз и держаться за его спиной.

— Персонал тебя не видел, — продолжал рассуждать сам с собой Егор. — Ты никому не звонила из номера?

— Нет, — удивленно сказала Валерия. — Я вообще ничего не помню, даже то, как мы здесь оказались. Все в голове перепуталось… И сейчас ноги ватные, голова словно соломой набита…

— Такое бывает. Я рассчитывал пробыть здесь до утра, никак не думал, что придется тебя будить. На вот, держи, — он протянул ей блистер с таблетками. — Скоро станет получше.

Валерия покорно приняла лекарство.

— Нам надо собираться.

Она покорно кивнула, но что надо делать, сообразить не могла.

Егор окинул ее критическим взглядом и решительно направился в ванную комнату. Вернулся он с белыми махровыми халатами и полотенцем. Затем впихнул ее прямо так, как она была — в джинсах и водолазке, в отельный халат, на голове из полотенца соорудил чалму. Под ноги бросил белые тапочки с логотипом отеля:

— Надевай. Закатай джинсы, чтобы не торчали из-под халата. Если кто спросит по дороге, у нас ночной вип-сеанс в СПА.

— Разве такие бывают?

— А хрен его знает, что там бывает, но не будут же они проверять. Все, выходим.

Приоткрыв дверь, Егор осторожно выглянул в коридор и, похватив Валерию под локоть, повлек ее в сторону «черной» лестницы. Маскарад оказался лишним — по пути им никто не встретился. В маленьком служебном холле первого этажа он стянул с Валерии ее маскировку и бросил «камуфляж» в тележку с грязным бельем, стоявшую тут же.

— Переодевайся, — Егор протянул Валерии ее куртку и сапоги. — Шарф на голову. Волосы надо прикрыть, цвет слишком приметный.

Валерия покорно следовала всем его приказам.

— Идем быстро, не отставай.

Они прошмыгнули через открытое пространство — Валерия заметила стойку ресепшена, рядом с которой суетились мужчины в полицейской форме, — и углубились в коридор, который привел их к невзрачной двери. Дверь вывела беглецов на угол площади далеко позади главного входа в отель.

Быстрым шагом Егор двинулся вперед по улице, таща ее под руку. На первом же повороте он свернул в проулок и остановиля возле старого, раскидистого дуба. Холодный порыв ночного ветра освежил лицо и заставил Валерию поплотнее закутаться в шарф.

— Стой здесь, я пригоню машину.

Валерия осторожно выглянула из-за ствола дерева. На площади перед отелем перемигивались яркими огнями полицейские машины, нарушая покой ночного города. Около отеля выстраивали оцепление.

Она видела, как на пути к автостоянке полицейские тормознули Егора. Как он, широко размахивая руками, показывает на свой джип, припаркованный на площади, затем на часы и что-то возмущенно говорит. Валерия настолько загляделась на эту картину, что не заметила, как вышла из своего укрытия, прямо под свет уличного фонаря.

Вот уж сюрприз для полиции! Картина «Не ждали». Появись на пустынной улице ночного города Хищник или Чужой собственной персоной, то и они произвели бы меньший фурор.

Двое полицейских, словно не веря своему счастью, недоуменно переглянулись между собой и рысцой бросились к ней, хватаясь за кобуру. А она застыла на месте, не понимая, что ей делать дальше, и лишь наблюдала, как Егор резко выхватил у полицейского свои документы, предварительно заехав локтем ему в лицо, запрыгнул в джип и рванул к ней.

— Залезай, — крикнул он, распахивая дверцу.

Кварталы Волжанска пролетали за окном, сменяя друг друга. Егор остановил джип лишь оказавшись в новом спальном районе, подальше от центра города. Шум сирен затих где-то вдалеке — значит, им удалось оторваться от погони.

— Жаль, придется бросить машину, — с сожалением пробормотал Егор и повернулся в Валерии. На его красивом лице были написаны раздражение и досада.

— Ну? Какого черта? А заодно расскажи, как они на тебя вышли?

Валерия с удивлением отметила, что туман в голове рассеялся, и она залилась краской, вспомнив, что вчера в полусне отправила таки смс-ку женщине-следователю вместе со списком футболистов.

Но как они узнали? Откуда?

Егор фыркнул: нет ничего проще, чем засечь в городе чей-то мобильник.

— Я же просил тебя не звонить, не писать и вообще не общаться ни с кем, — сердито проговорил он. — Получается, даже в таком простом деле я не могу на тебя положиться? Так как я могу доверять тебе?

Валерия испытывала двоякое чувство. С одной стороны, она действительно нарушила свое обещание. Но если посмотреть на ее поступок по-другому, то она ведь сделала доброе дело — сообщила полиции о потенциальных жертвах. Теперь они в безопасности. Все это она и выложила Егору.

— Ты действительно думаешь, что полиция способна обеспечить кому-то безопасность? И что после твоего сообщения она предпримет какие-то меры? — в голосе Егора звучало столько скепсиса, что червь сомнений невольно поселился в ее душе. — Песец смердящий, какая наивность! Единственное, чего ты добилась своим глупым демаршем, — дала знать, где находишься.

— Но ведь полиция должна… — неуверенно начала Валерия.

— Ничего она тебе не должна, — с горечью проговорил Егор. — Она, наоборот, искать тебя должна. И как можно скорее. Ориентировки на тебя по всему Волжанску вышли. Если Салинаса не смогли уберечь двое профессиональных телохранителей в отеле, напичканном видеокамерами и секьюрити, то, как думаешь, остальным смогут помочь обычные провинциальные полицейские? Да и не будут они никого охранять.

Валерия недоверчиво смотрела на него. В тусклом свете салона автомобиля зрачки Егора светились как у хищника.

— Ладно.

Он перегнулся на заднее сидение и вынул из своей сумки пачку листов.

— Выбирай. По телефону или подъедем?

Валерия вынула карту Андрея и взяла протянутый Егором мобильник.

— Андрей, прости, пожалуйста, что разбудила. Да, это Валерия. Ты сегодня проходил процедуры в центре? А сейчас ты где? Дома? Тебя охраняет полиция? Ну, как же… Давида убили три дня назад, Диего убили сегодня утром, ты тоже в опасности…

Валерия чувствовала, что собеседник не воспринимает ее всерьез, и заговорила совсем уж сбивчиво:

— Потому что твое имя есть в списке профессора, потому что тебе тоже назначен курс процедур… Вас должна охранять полиция. Нет, я не сошла с ума…

— Ну? — насмешливо спросил Егор.

Валерия с минуту собиралась с мыслями, а затем упрямо набрала другой номер. Теперь голос ее звучал уверенно и деловито:

— Доброй ночи, господин Штольц. Вас беспокоят из центра профессора Барахтера. Приношу свои извинения за поздний звонок. В каком отеле вы остановились? Вам не слишком досаждает местная полиция? Совсем нет? Вы уверены, что в отеле нет полицейских? Дело в том, что сегодня утром в городе был убит Диего Салинас и мы беспокоимся…

Валерия опустила мобильник.

— Повесил трубку. Но ведь они в опасности! Надо же что-то делать!

— И? Как ты себе это представляешь? Двоих ты уже попыталась предупредить, и что из этого вышло? Тебя просто не стали слушать. А Салинас, если помнишь, не только знал об угрозе, но и двух профессиональных бодигардов при себе держал. И каков результат? Полиция, даже если бы и решила вмешаться, была бы здесь бессильна.

Валерия опустила голову. Она испытывала огромное разочарование и усталость. Вся тяжесть последних дней разом навалилась на нее, слезы подступили к горлу. Она чувствовала себя жертвой огромной несправедливости. Разве она могла когда-нибудь подумать, что жизнь подставит ей такую подножку. Егор тоже молчал, не торопя ее, давая время прийти в себя.

— И что дальше? — наконец спросила она.

— Дальше? Если ты говоришь о себе, то дальше у тебя два варианта. Первый — мы действуем сообща, пытаясь распутать этот клубок. Но в этом случае ты мне подчиняешься беспрекословно. Скажу, землю грызть — грызи. Скажу, ложись — падай на землю. Падай быстро, вжимайся плотно. Если тебе это не подходит, то я сейчас отвезу тебя куда скажешь.

Он замолчал, испытующе глядя на нее. Однако ответить она не успела. Лишь вздрогнула, когда раздался тихое гудение и Егор, сделав предупреждающий жест рукой, вытащил из кармана мобильник.

— Здравствуй, Леонид, — поприветствовал он звонившего. — Да, я занялся этим делом. Да, меня интересуют непонятки с футболистами. Да, и за рубежом тоже.

В салоне джипа надолго повисло молчание. Егор внимательно слушал своего собеседника. Наконец он произнес:

— Спасибо, Леонид. Значит, на Джерси? Думаешь, эти дела пересекаются? Случаются и не такие совпадения, сам знаешь. Если появится что-то новое, держи меня в курсе. Спасибо еще раз. Отбой. Ну?

Последнее относилось уже к Валерии.

— Вопрос можно, пока я не начала грызть землю? Вот зачем тебе, такому крутому, я? Зачем ты тут со мной уже добрые полчаса душещипательные беседы ведешь? Зачем рисковал, выводя из отеля? Зачем вообще с собой потащил?

Егор смотрел на нее и молчал. При этом у него было такое выражение лица, какое бывает у самой Валерии, когда ее спрашивают о состоянии здоровья пациента, и она не хочет лгать. Но и сказать правду не может.

— Затем, что ты первый человек, которому удалось дальше всех продвинуться в этом деле, — нехотя говорит он и тут же поправляет себя. — Вернее, второй. Затем, что только у тебя есть выход на людей, которые в курсе происходящего. И эти люди, если и откроют рот, то, скорее всего, говорить будут только с тобой.

— А кто первый?

— Первая, — поправляет Егор.

При этом на его лице промелькнула слабая улыбка, а в глазах появилось нечто похожее на нежность. Появилось всего на долю секунды и тут же уступило место обычной серьезности с легким налетом иронии.

— Ну и к тому же, — тут глаза Егора лукаво сверкнули. — У тебя есть прелюбопытнейший благодетель. Или ангел-хранитель.

— Это как? — удивилась Валерия.

— Я все жду, когда же ты спросишь, как я узнал о приезде полиции.

Валерия не понимающе подняла брови.

— Ты не слишком наблюдательна, хотя в этом, возможно, виновато снотворное. Если бы ты была не под воздействием препаратов, то наверняка обратила бы внимание, что полиция к отелю приехала гораздо позже, чем я об этом узнал.

И Егор рассказал о том, как около одиннадцати вечера вдруг настойчиво зазвонил мобильник Валерии. Хотя он прекрасно помнил, что выключил сотовый сразу после того, как уложил Валерию. Номер не определялся и Егор не стал отвечать. А спустя минуту зазвонил городской телефон в отеле. На это раз Егор решил взять трубку. Неизвестный велел им срочно убираться из отеля, так как полиция уже выехала за Валерией.

— Есть варианты, кто нас предупредил? Кто-то настолько информированный, что знал не только планы полиции, но и где тебя искать. Второе, уверяю тебя, сделать было совсем непросто.

Он пытливо смотрит на Валерию, но она лишь неопределенно пожимает плечами.

— Может, кто-нибудь в полиции?.. — неуверенно начинает она. — Ты же сам сказал, что они по номеру телефона могут вычислить, где он находится.

— Возможно, что и из полиции, — уклончиво ответил Егор, хотя по всему было видно, что он совсем не верит в это предположение.

— Ну, что ты решила?

— Я с тобой, — кивает она.

— На моих условиях?

— Да.

— Больше никакой самодеятельности?

— Да.

— Хорошо. Кстати, я не сказал самое интересное: голос, предупредивший нас, напоминал детский.

Он еще раз вопросительно посмотрел на Валерию, и, не дождавшись от нее ответа, произнес:

— Ну а теперь мне нужно подумать и кое-что сделать. В частности, попробовать отыграть назад ту охоту на тебя, которую открыли полицейские. Чтобы не терять времени, можешь еще раз просмотреть медкарты, кто лучше тебя в них разберется. Чем черт не шутит, вдруг заметишь что-то новое.

Валерия покорно перебралась на заднее сидение и взялась за распечатки. И хотя она не думала, что сможет найти что-нибудь интересное, все равно послушно пролистывала и просматривала бумаги. Подробнейший анамнез, результаты обследований, многочисленные анализы, даже генетический профиль, содержащий все потенциальные болячки когда-либо грозящие игрокам. Футболистов, можно сказать, разобрали даже не на органы, а на молекулы. Были здесь и сведения о процедурах, назначенных и лично контролируемых профессором. После каждого курса вновь шли подробнейшие обследования и анализы. Так, как Барахтер следил за своими подопечными, не следили и за первыми космонавтами страны. Пропустить даже малейший намек на заболевание врачи никак не могли.

Да, она оказалась права: ничего нового из этих бумаг она не узнала.

А где могла бы узнать?

Валерия задумалась.

Конечно, первым делом стоило бы взять за жабры Алесио. Мальчишка наверняка что-то знает. Или, по крайней мере, что-то видел. Неплохо было бы поговорить и с княгиней. Только абсолютная дура может считать, что в том разговоре княгиня была полностью откровенна. Кроме того, Валерию не оставляла мысль, что она забыла о чем-то важном. Валерия покопалась в событиях сегодняшнего дня — нет, вроде ничего не упустила. Может быть, вчера? Или еще раньше?.. Бесполезно…

Она устало вздохнула.

После смерти Давида прошло всего несколько суток, но как же давно это было! События последних дней отдалились, казались нереальными, смешались в единый безумный ком потерь и страданий. Трупы, убийства, загадочные карты Таро, бегство от полиции, таинственный попутчик — все это было настолько далеко от привычной и размеренной жизни провинциального врача, что выглядело сошедшим со страниц приключенческого романа. Вот и сейчас Валерии казалось, будто этот джип, эти бумаги в ее руках, красавец в черной кожаной куртке на переднем сидении существуют только в ее воображении. Ничего этого на самом деле нет! Но откуда тогда столько горечи внутри?

Валерия вновь вздохнула и откинулась на спинку сидения.

С заднего сидения ей был хорошо виден профиль Егора. Он что-то искал в телефоне, быстро набирал сообщение, хмурился. Один раз даже тихо выругался — Валерия услышала его любимое «песец смердящий», процеженное сквозь зубы.

Темная челка падала ему на лоб, Егор привычным движением отбрасывал ее назад. Тусклый свет выхватывал из темноты прямой нос, твердый подбородок, подчеркивал высокие скулы. Хорош, даже очень. Давид тоже был красив. Гламурные журналы стояли в очередь, чтобы заполучить его в качестве модели. Только Давид был мальчишкой, на которого неожиданно свалились слава и большие деньги. Увлеченным, добрым, избалованным, иногда глупым мальчишкой. Егор совсем другой. В нем чувствовалась сила и надежность. Есть ли у нее шанс? Она знает его всего один день. Оказывается, этого вполне достаточно, чтобы влюбиться.

Валерия со злостью отложила стопку бумаг.

Ну, ты и стерва! — вдруг разозлилась она себе. Всего пять дней назад потеряла одного мужчину и уже засматриваешься на другого. Это подло, неправильно, некрасиво по отношению к Давиду.

Но ведь Давид мертв, и ты все равно хотела его бросить, — ответила другая половинка Валерии.

Да, хотела. Но именно теперь, когда его нет, почему-то это и выглядело предательством.

Егор закончил с телефоном и обернулся к Валерии. И хотя на его губах гуляла легкая улыбка, как будто бы он прочитал ее мысли, в глазах поселились досада и разочарование. Валерия смутилась, покраснела и от этого сбилась на скороговорку.

— Я просмотрела медкарты, но не нашла ничего интересного… Зато подумала, что надо обязательно поговорить с княгиней и ее внуком.

— Да, я тоже об этом думал. Княгини в городе сейчас нет, будет завтра утром, а внучок от нас так припустил, что, думаю, мы не скоро его отыщем. Теперь другое, главное. В Волжанске объявлен план-перехват. Кого-то ты сильно разозлила. И этот кто-то очень хочет твою голову… — Егор задумчиво потер подбородок. — Хотя, может, и не разозлила, а просто ты с их точки зрения самая простая возможность отчитаться наверху, показав результат в громком деле. Но как бы там ни было, полиция сейчас поставлена под ружье, все ищут тебя, начиная от начальника управления уголовного розыска Волжанска и заканчивая последним мышонком в архиве. Я кое-что предпринял, и вся эта суета будет отыграна обратно, но колеса бюрократической машины вертятся медленно. Придется тебя куда-нибудь спрятать. Ненадолго, всего на сутки или двое, пока не отменят перехват или не найдут настоящего убийцу. Есть варианты?

Валерия покачала головой. Родители гостят у старшей сестры в Красноярске, другие родственники разбросаны по разным городам необъятной Родины. Подруги… Нет у нее особых подруг. Таких, которым можно было бы доверять настолько, чтобы спрятаться от полиции. Дина, конечно, должна помочь, но…

— Песец смердящий! — выругался Егор. — Неужели совсем никого? Но я не могу сейчас таскать тебя с собой! Даже если я быстро поменяю машину, то все равно мы рискуем.

— Может, к профессору? Если ему все рассказать?.. — жалобно пискнула Валерия и тут же мысленно хлопнула себя по лбу — вспомнила!

Она совсем позабыла о приглашении на матч, выпавшем из сумки жены олигарха. Как же она могла упустить такой важный момент!

— Интересно, — присвистнул Егор, выслушав ее рассказ. — Получается, дело в каком-то матче, который состоится уже послезавтра. И ставки настолько высоки, что некто решился на убийство игроков. Не завидую Анне.

— Кто такая Анна?

— Анна — это Анна.

Ясно. В переводе со взрослого — «не твоего ума дела».

— И что мы будем делать теперь? — спросила Валерия несколько обиженно.

Егор потыкал пальцем в телефон и объявил:

— Возьмем за жабры и пощекочем мягкое брюхо твоему профессору, а заодно постараемся пристроить тебя на ночлег.

Он подмигнул, повернул ключ зажигания, и джип тронулся с места.

Избегая центральных улиц и пробираясь к цели окольными путями, они добрались до загородного двухэтажного коттеджа.

— Звони. Голос жалобный, но просьба настойчивая, — сказал Егор.

Через десять минут незваные гости сидели в кабинете профессора. Сам хозяин дома в теплом шерстяном жилете и мягких домашних брюках растерянно переводил взгляд с Валерии на Егора.

— Леруси, дорогая, я сожалею, что так вышло. Конечно, я предоставлю тебе кров, пока эти варвары в погонах не успокоятся. Думаю, скоро все выяснится. Эта свистопляска продлится максимум дня два, не больше.

— Почему вы так решили? — подался вперед Егор.

— Я так понимаю, молодой человек из органов? — спросил он Валерию, игнорируя заданный вопрос.

— Правильно понимаете, — ответил за нее Егор. — Пришло время излить душу. Рассказывайте, профессор. С самого начала.

Профессор окинул Егора сложным взглядом и вдруг покорно качнул седой шевелюрой:

— Видимо, действительно пора.

…Барахтер никогда не был гениальным ученым. Еще в университете он понял, что великим ему не стать. Как и то, что Нобелевская премия в этой жизни пройдет мимо него. Но он был трудолюбив, настойчив, неплохо ладил с коллегами, имел хорошую память и логический склад ума. А это не так уж и мало для успеха. Окончив университет, свежеиспеченный физиолог год прокантовался на кафедре в ассистентах, подрабатывая написанием курсовиков и дипломов, и смиренно ждал открытия финансирования своей темы. Его интересовала возможность высвобождения скрытых резервов организма.

Информация о том, что человек не полностью использует свой природный потенциал, не являлась секретом ни для кого. Давно было известно, что скрытые возможности человеческого организма резко активизируются при сильном стрессе и помогают выжить в ситуациях, кажущихся безнадежными. Барахтер собирал информацию о таких историях. В его картотеке были случаи, когда женщина, боясь за жизнь своего ребенка, подняла легковой автомобиль, словно тот не имел веса, когда чинивший самолет летчик, испугавшись белого медведя, запрыгнул на крыло, и многие другие. В стрессовом состоянии люди без устали пробегали огромные расстояния, прыгали на невообразимую высоту, поднимали громадные тяжести и совершали другие невероятные поступки. Все эти случаи свидетельствовали о том, что организм обычных нетренированных людей в условиях крайней необходимости ведет себя иначе — откуда-то возникают неведомые силы и умения. Откуда? Как вызвать их в обычной обстановке? Как заставить организм работать на сверхрежиме по заказу? — именно эти вопросы волновали молодого ученого. Почему одни люди в момент опасности могут их использовать, а другие нет? Почему уникальные возможности человека заблокированы природой? А еще — как восстановить силы после сверхнапряжения?

Барахтер полагал, что к проблеме надо подходить комплексно — препараты, физиотерапия, суггестия. Он готов был экспериментировать и использовать любые возможности. Он находил и обследовал людей, переживших подобные эпизоды в своей жизни, подробно расспрашивал их о том состоянии. С интересом изучал древние китайские трактаты и йогические практики. Не гнушался опытом шаманов, даже ездил на Алтай и в Бурятию. И смиренно ждал, когда же ему позволят заниматься тем, что для него было интереснее всего в жизни.

Однако в страну пришли голодные девяностые, сводить концы с концами получалось все труднее, материальная база лаборатории становилась хуже и хуже. Финансирование урезали даже близящимся к завершению проектам, так что об открытие новых не стоило даже думать. А вскоре вообще стало не до науки, и ученые подались по всему миру кто куда.

Так Барахтер оказался в Израиле — дальние родственники подсобили. Но и в университете Тель-Авива его тема оказалась на положении Золушки. Правда, за четыре года работы удалось написать несколько неплохих статей и побывать на двух серьезных конференциях. Его заметили и предложили место в исследовательском центре Дании. Вскоре последовал первый грант. За ним второй. Затем собственная лаборатория и возможность заниматься тем, что ему интересно.

Но первые достижения оказались не столь значительными, как хотелось работодателям Барахтера и ему самому. Тут уже пригодилось одно из достоинств ученого — не опускать руки, а сжав зубы работать дальше, подгоняя себя и вселяя надежду в подчиненных. И вдруг — это уже потом Барахтер понял, что его вели и плавно подводили к результату, помогая во всем, — произошел прорыв. Из каких-то кулуарных разговоров, из подброшенной публикации чьей-то услужливой рукой, из приглашения на конференцию, где был прочитан доклад, серьезно сдвинувший исследования ученого, из молодых талантливых подчиненных и сформировалась та критическая масса, которая привела к успеху. Но настоящий прорыв наступил после конференции в Токио, вернее, после перелета в Токио. Место Барахтера оказалось рядом со старым ученым из Аргентины, после разговора с которым в голове профессора наконец-то сформировалась стройная концепция. Но сколько потом не искал Барахтер этого ученого, так и не смог найти.

Как только идея полностью оформилась в голове профессора, из тени вышел и неизвестный благодетель, все эти годы незримо опекавший его. Им оказался некий фонд, филиалы которого и подкармливали Барахтера грантами. Ученому предложили переехать в Россию, в провинциальный Волжанск, где он получал возможность отточить и отшлифовать свою методику в предоставленном ему отделении больницы, а затем и свой собственный медицинский центр.

А еще спустя пару лет благодетели приоткрыли лицо, озвучив свои истинные цели — им была нужна непобедимая команда футболистов всего на одну игру. И эта игра должна состояться уже послезавтра.

— Что же это за игра такая, подготовка к которой заняла почти четверть века? — удивился Егор.

— Молодой человек, — усмехнулся профессор. — Этот вопрос я задавал себе последние семь лет, после того, как узнал истинную цель своих работодателей. Но, несмотря на все мои старания, узнал я немного.

Некие, не просто богатые и обличенные властью люди, а люди очень богатые и очень влиятельные время от времени устраивают футбольные матчи. Наверняка, нечасто, раз подготовка к матчу заняла столько лет. Почему эта игра так важна для них, профессор так и не понял. Было ли это простой блажью элит или от исхода матча зависело нечто важное в мире — неизвестно. Собственно, никто не потрудился пролить свет на этот невысказанный им вопрос. Однако по каким-то крупицам, намекам и косвенным сведениям профессору удалось кое-как собрать единую картину.

В мире существуют две влиятельные группы. Нет, они не находятся в состоянии войны, но и не сотрудничают. Они что-то вроде конкурентов или, вернее, антагонистов. У них разные взгляды на развитие Земли и человечества, разные методы управления и влияния, разная идеология. Да и сами они разные. Время от времени они устраивают футбольный матч, отбирая для него лучших игроков планеты, и придают этой игре огромное значение. Та группа, на которую работал профессор, долгое время оставалась в проигрыше и теперь жаждала реванша.

— И что же это за люди? — с интересом спросила молчавшая до этого Валерия. — Вы можете назвать какое-нибудь имя или это тайна?

— Я общался только с одним из них… вернее, с одной. Это княгиня Ольга Андреевна.

При этих словах во взгляде Егора промелькнуло нечто похожее на азарт хищника, почуявшего добычу. Такие глаза становятся у волка, вышедшего на охоту.

— Кстати, твоя подопечная без тебя совсем зачахла, — помолчав, неожиданно заметил профессор. — Прямо не знаю, что с ней делать. Сегодня вечером вдруг резко началось ухудшение. Я назначил, — тут он произнес длинный фармакологический термин, и Валерии стало ясно, что это конец — Барахтер опустил руки.

Она закусила губу и уставилась в окно — ну вот и еще один неожиданный удар под дых. Дети не должны умирать, это неправильно!

— Забавный момент, — добавил ученый. — Когда я сегодня осматривал ее, она попросила передать тебе привет. Я сказал, что вряд ли смогу это сделать. На что она мне ответила, что если не получится сегодня, то завтра я обязательно увижусь с тобой. Вот.

Барахтер посмотрел на настенные часы.

— Завтра уже наступило.

XV

— Они на Сарке! — рычит мобильник голосом шефа.

Такой голос у полковника бывает лишь в предвкушении финала, когда наше расследование выходит на финишную прямую.

— Пришли снимки со спутника. Ранним утром пять дней назад в порту Сент-Питер-порта останавливался сейнер, и на него из автобуса пересела большая группа людей. Некоторых даже удалось опознать по фото. Это наши клиенты. Твоя фермерша была права.

— Значит, Сарк?

— Сарк. Вернее, не совсем Сарк, скорее Бреку. Это небольшой островок рядом с Сарком. К сожалению, спутник вышел из зоны видимости в тот момент, когда судно подходило к острову. Ганич пытался отследить сейнер по радару, но судно шло с выключенным передатчиком. Однако моделирование курса уверенно указало на Бреку. Так что твой выход, девочка. Леонид вскоре перешлет тебе возможные варианты, где могут находиться люди. Хотя выбирать там особо не из чего — размер острова не позволит.

Охотничий азарт шефа передался мне, а вместе с азартом пришли новые силы и нетерпение. И хотя время перевалило уже за полночь, действовать надо было быстро, прямо сейчас, пока еще темно и пока не пронюхали конкуренты.

— Не рискуй, будь осторожна, — напутствовал меня полковник. — Как только найдешь пассажиров, тут же дай знать. Сама ничего не предпринимай.

Я заверила шефа, что рисковать не буду. Мы всегда это обещаем полковнику, но не всегда сдерживаем обещание. Дойти до финиша и остановиться в ожидании подкрепления? Все сделать и в самом конце отойти в сторону, пропустив финал? Даже имея прямой приказ, бывает трудно удержать себя.

Ладно, на месте разберемся, успокаиваю я себя, влезая в джинсы. За джинсами последовали теплые ботинки и парка. Теперь быстро собрать рюкзак, не забыв бросить в него травматику.

Я осторожно приоткрыла дверь. Стараясь ступать как можно тише, направилась к лестнице, спустилась на этаж ниже, где располагался номер Кирана, и чуть не запнулась за чьи-то ноги. В коридоре, привалившись спиной к стене и крепко сжимая в руке наполовину опустевшую бутыль виски, дремал Рафаэль Демоль.

— Эй! — растолкала я судмедэксперта. — Зачем ты так напился?

Он приоткрыл один глаз и посмотрел на меня снизу вверх.

— Я устал, я больше не могу, — пробормотал он, роняя голову на грудь.

— Вставай, отведу тебя в номер.

Я схватила бедолагу за руку. Демоль честно пытался подняться, но ноги лишь скользили по натертому паркету. Виски выплескивалось на брюки и на пол. Наконец ему удалось встать на четвереньки. Постояв в такой позе несколько секунд, он вновь тяжело опустился на пол.

— Я запутался. Этому скажи то, тому не говори это. Шпионы, мать их, — бормочет француз, щедро пересыпая свой монолог всевозможными «мерде» и «ле кон». — У меня нет ответов на их вопросы. Лучше уж пить.

— На какие еще вопросы?

— Кавр… карв… каверзные, — выговаривает он с третьей попытки.

— Что еще за каверзные вопросы?

— П-почему трупы со дна несвежие. Целый самолет несвежих трупов, — бормочет он, пьяно хихикая. — Этот самолет подрывает мой афт… автр… авторитет. Вот. Трупы не летают на самолетах. У них нет прас… псасп… паспорта, им билет не продадут.

Демоль закрывает глаза и всхрапывает.

Экак тебя ж развезло, подумала я. Но не оставлять же его здесь.

Я нашарила в его кармане ключ от номера. С трудом поставила тело на подгибающиеся ноги, я попыталась закинуть его руку себе на плечи. Бутылку при этом он так и не выпустил. Только взглянул на нее и пробурчал:

— Я не позволю, чтобы мне угрожали. Я профессионал!

— Кто тебе угрожал?

— Хорек этот из МИб, — тихо пробормотал Демоль и вдруг взвыл дурным голосом.

— Не могу я больше пить эту гадость! Почему здесь не подают нормальный бренди? Не отличный, не хороший, а хотя бы простой арманьяк. Здесь нет коньяка! Нет бренди! Только пиво, виски и прочая дрянь! — размахивая бутылкой, из которой на ковровую дорожку льется янтарный ручей, орет Демоль.

— Да тише ты, — шикнула я на него. — Весь отель перебудишь.

Он лукаво глянул на меня и пьяно погрозил мне пальцем:

— А вот ты их не боишься. Твоего патрона убили, а ты их все равно не боишься…

— Кого их?

Демоль приложил палец к губам и прошипел «тс-с-с». При этом он, наконец, выронил свою бутылку, и та с грохотом покатилась вниз по лестнице, оставляя на ковровой дорожке темные разводы. Француз проводил ее пьяным взглядом и попытался опять свалиться на пол.

— Ну уж нет! — заявила я, ставя его на ноги.

Наконец мне удалось закинуть его руку себе на плечи, и, бормоча немецкие ругательства сквозь зубы — хотя очень хотелось приложить его по-русски, я поволокла повисшего на мне беспомощным тюком судмедэксперта по коридору.

Смотреть в таком положении я могла только себе под ноги. Возле одной из дверей мой взгляд зацепился за чьи-то замшевые тапочки, выше которых начинались пижамные брюки. Еще выше брюки терялись под полами бархатного халата. Все, дальше было не видно. Но и этого мне вполне хватило, чтобы понять: пьяные вопли судмедэксперта разбудили главу нашей комиссии.

Пыхтя от натуги, я протащила свою ношу мимо Гримани и ввалилась в номер Демоля. У меня не было ни малейшего сомнения, что толстяк проводил нас самым укоризненным взглядом, на который только был способен.

Я сгрузила тело на кровать и уселась рядом.

Уф, ну и тяжел же он!

Отдышавшись, я осторожно приоткрыла дверь и, убедившись, что путь свободен, выскользнула в коридор.

Направилась я прямо к номеру Кирана. Хотя шотландец и не ответил на мой телефонный звонок, но портье убедил меня, что мистер Рэналф у себя в номере.

— Киран, открой, — тихонько поскреблась я в дверь.

Тишина.

— Киран, это Анна, — стукнула я посильнее.

Тишина.

Я позвонила ему с мобильника. Длинные гудки. Вот соня, — зло подумала я. Что же делать? Стучать сильнее — так я сделаю то, что не удалось Демолю, — перебужу весь отель. Но Рэналф нужен мне! Вернее, не он сам, а его судно.

Чертыхаясь, я потопталась возле его двери, затем вновь попробовала позвонить. И вновь мне ответили длинные гудки. Черт! У человека есть возможность получить желаемое, обогнав конкурентов, а он спит!

— Рэналф, открой немедленно! — заорала я, выходя из терпения, и со злостью пнула дверь.

Щелкнул замок, только не от нужной мне двери. В коридор вновь вывалилась туша, запеленутая в яркий бархатный халат. Скорбно изогнув брови и поджав губы, глава комиссии демонстративно поднял руку и посмотрел на часы.

— Ваше поведение, мисс Шнайдер, переходит все границы! Это недопустимо! — зашипел в мою сторону Гримани. — Сначала вы напиваетесь вместе с нашим судмедэкспертом, затем ночью врываетесь в номер другого мужчины. Вы позорите…

— Моя личная жизнь вас не касается, — буркнула я и со всей силой пнула дверь.

Отступать мне было некуда, я срочно нуждалась в плавсредстве. Что при этом будет думать о моих моральных устоях какой-то толстяк, волновало меня меньше всего.

Гримани задохнулся от возмущения. Он вытаращил глаза и силился выдавить из себя какие-то особые слова, причитающиеся случаю, но придумать ничего не мог. От мучений его избавил еще один дверной щелчок.

В коридоре показался Холланд. Окинув нас насмешливым взглядом, он повернулся к пылающему праведным гневом швейцарцу.

— Ну что вы напустились на девушку, мон шер, — добродушно хмыкнул он и продекламировал:

Грехи людей пересчитать ты так усердно рвёшься?

С своих начни, и до чужих едва ли доберешься[6].

Гримани недовольно пождал губы, но противоречить Холланду не посмел. Еще раз окатив меня негодующим взглядом толстяк ушел к себе.

В этот момент, наконец, приоткрылась нужная мне дверь и в проеме показалась заспанная физиономия Рэналфа.

— Что же вы девушку под дверью держите? — насмешливо протянул Холланд. — Если бы ко мне девушки с такой страстью рвались, я бы уж точно не спал.

Холланд улыбался, всем своим видом показывая, что разделяет комичность ситуации, но глаза его при этом оставались серьезными и внимательными. А еще я заметила, что на нем джинсы и теплый свитер, а на ногах надеты такие же теплые туристические ботинки, как и у меня. Разве так одевается человек, готовясь отойти ко сну?

Я втолкнула недоумевающего спасателя в комнату.

— Мне нужно твое судно. Срочно.

Киран сонно моргал, глядя на меня, не понимая, чего я от него хочу. Я прогнала его в душ и включила чайник. Кофе в номере паршивый, но сейчас сгодится и такой.

* * *

Спустя час мы уже находились на борту спасательного судна, которое держало курс на Бреку — маленький островок рядом с Сарком — островком побольше к северу от Джерси.

Собственно, Сарков два. Большой Сарк соединен с Малым узким скалистым перешейком. Ганич охарактеризовал острова двумя словами «пердь и глушь», не уточнив, правда, кто есть кто.

К своему удивлению, через некоторое время я обратила внимание, что меня совсем не тошнит.

— Адреналин, — пожал плечами Рэналф. — Бывает.

Он давно проснулся и теперь походил на терьера, взявшего след. Неужели я выгляжу так же?

К этому моменту я уже изучила большую часть присланной Ганичем информации. Оказалось, эти, довольно необычные острова, не знали транспорта, местные жители тут передвигались как в старину — в конных экипажах. Да и вообще, жизнь здесь остановилась еще лет двести назад, когда и было построено большинство домов Сарка. Единственное серьезное событие за то время произошло лишь в 2008 году — почти сегодня по меркам истории, когда Сарк, имевший своего правителя и являвшийся последним феодальным государством Европы, под нажимом ЕС превратился в полноценную демократию. И случилось это после прихода на этот островок средневековья (в прямом смысле этого слова) больших денег в лице британских миллиардеров братьев-близнецов Баркли — владельцев четвертого по размеру банка Соединенного Королевства Barclays PLC, газеты «Дэйли Телеграф» и нескольких отелей в Лондоне.

Все началось еще в 1993 году, когда братья-миллиардеры купили у Сарка за 2,3 млн фунтов островок Бреку, входящий в его юрисдикцию. Вскоре братья узнали, что согласно законам острова они должны заплатить еще тринадцать процентов от этих двух с лишним миллионов сеньору Сарка господину Бомонту. Конечно, после такой информации братья загорелись желанием сместить феодальный режим, заменив его демократией. Они подали иск на Сарк в Европейский суд по правам человека и развернули кампанию по борьбе с этим архаичным и несправедливым режимом. Более того. Миллиардеры отказались от дальнейших инвестиций в остров и моментально свернули все свои коммерческие проекты. В итоге около ста из шестисот жителей Сарка в одночасье лишились работы. Островитяне, конечно, ожидали от демократии перемен, но явно не таких.

Когда все успокоилось, братья отреставрировали, а фактически заново возвели на Бреку огромный средневековый замок в готическом стиле. Этот замок меня интересовал в первую очередь.

Мы бросили якорь поблизости от Бреку, пересели в шлюпку и двинулись к острову. Однако Рэналф направил лодку не к причалу, а медленно повел ее вдоль берега.

— Там может быть охрана, — громко крикнул он мне, стараясь перекрыть шум мотора.

Высадились мы, можно сказать, на скалы. Вверху на холме виднелись остроконечные башни замка, окруженные стеной. Рэналф затащил лодку на берег, и мы, цепляясь за вереск, полезли вверх по склону. Вскоре вереск сменился кустарником и невысокими деревьями. Если у замка была охрана, то в густой чащобе заметить нас они никак не могли.

Простейший способ преодолеть препятствие — это перелезть через него, — в свое время говорил мне инструктор, и я была согласна с ним. Тем более, что перелезть через стену этого замка оказалось совсем нетрудно — с одного края она упиралась в склон холма, и ветви деревьев, росших на холме, практически нависали над ней.

На втором этаже в нескольких окнах горел свет. Хозяева замка по заверениям Ганича сейчас были в Лондоне, но вряд ли пленников держали в хозяйских покоях, скорее, там находится кто-то из обслуги. Большой двор с аккуратно подстриженным газоном подсвечивали прожектора, края же его терялись во тьме. Чтобы пробраться в замок, нам предстояло преодолеть большое открытое пространство. Слишком большое и слишком освещенное в конце пути.

Оказавшись за стеной, я вопросительно посмотрела на Рэналфа.

— Ждем, — еле слышно ответил он.

Прошла минута, десять, но территория замка так и оставалась абсолютно безлюдной, сколько бы мы не напрягали зрение.

— Разделимся? — так же тихо спросил Рэналф.

— Да.

Парадный вход обрамляли две лестницы, украшенные скульптурами. Но врываться в замок по парадной лестнице — на такую наглость я была не способна.

— Ближайший угол, дверь внизу, — шепнул мне Киран. — Беги по счету три.

Я кивнула.

— Раз, два, три.

Я припустила что было мочи, пригибаясь к траве. И вот я уже стою, вжавшись спиной в деревянную поверхность двери. Мой демарш не вызвал ни вопля сирены, ни лихорадочно обшаривающих окружающие просторы лучей прожекторов, ни высыпавшего во двор целого взвода охраны, хотя морально я была готова к такому. Со своего места я смутно различала темную фигуру Рэналфа, слившуюся со стеной. Он поднимает руку, показывая, что все в порядке. Но если бы я не знала, что там кто-то есть, то и не заметила бы.

Следующий этап — подвал. Еще на корабле мы подробно изучили присланные Ганичем планы этажей замка. Там было все — огромные парадные залы, анфилады комнат, широкие лестницы, спальни, кабинеты, библиотеки… Но все они не представляли для нас интереса. Вообразить, чтобы пассажиров разместили в интерьерах замка, я не могла. А вот подвал, имеющий весьма солидные размеры, вполне годился для этой цели.

Быстро справившись с дверным запором, я оказалась внутри. Мы не просчитались, дверь действительно вела в подвал. Я вывела на экран смартфона план, включила фонарик и направилась вперед.

* * *

Они сидели на полу плотной унылой стайкой. В основном здесь были молодые лица, испуганное, страдальческое выражение которых говорило о том, что они впервые в жизни попали в подобный переплет. Некоторые храбрились, стараясь выглядеть мужественно, другие, наоборот, совсем упали духом. Мне было немного жаль этих поникших юных миллионеров. Избалованных деньгами, обласканных вниманием, но не привыкших к ответственности и самостоятельности. И до сих пор ни разу не столкнувшихся в своей жизни с серьезными проблемами. Были здесь и люди постарше, которые воспринимали происходящее гораздо спокойнее. Темноволосый толстяк с седыми бровями и тройным подбородком вообще смотрелся этакой невозмутимой буддистской статуей. Портфель с документами, больше похожий на плоский сейф, все еще находился при нем.

Я достала смартфон, чтобы отправить сообщение Рэналфу, — надо было решить, как поступить дальше. Мне казалось, шотландец предложит забрать портфель по-тихому и лишь потом сообщить в правоохранительные органы о найденных пассажирах, но я сомневалась, что мы сможем провернуть дело «по-тихому». Вряд ли наше появление эти бедолаги воспримут молча, а шум нам сейчас был ни к чему. Может, все же дождаться подкрепления? Хотя вместо подкрепления мы вполне могли дождаться конкурентов.

— Не б-бойтесь, — прошептал взволнованный голос у меня за спиной. — Это я, Алекс.

Я резко развернулась и направила на него луч света. Он был все в той же куртке и ярких кроссовках, что и в заброшенном на зиму форте, где я подслушивала разговор Кирана с диспетчером.

Прикрыв лицо, парень отмахнулся от луча моего фонарика:

— Не н-надо светить в глаза.

— Что ты тут делаешь?

Он не ответил, зато спокойный женский голос откуда-то сбоку, куда не добивал свет, спокойно произнес: «Подними руки». После чего послышался звук взводимого курка.

Я метнулась в сторону с линии огня, хотя и была уверена, что стрелять она не станет — если бы меня хотели убить, то сделали бы это сразу. Я ринулась к двери — заперта. И думать нечего, что в такой ситуации я сумею ее открыть.

Щелкнул выключатель, и в подвале зажегся свет.

Передо мной стояла моя давнишняя знакомая мотоциклистка с пистолетом, направленным прямо мне в грудь. Краем глаза я ухватила, что сбоку ко мне приближались еще двое человек. Такие же молодые ребята, как и Алекс. В руках оружие, вид решительный.

Я молча подняла руки. Это только в боевиках главный герой легко расправляется с тремя вооруженными противниками, я на такое не способна.

— Так и думала, что от тебя еще будут неприятности, — с досадой фыркнула девица. — Рюкзак на пол, телефон тоже. Быстро.

Мне ничего не оставалось, как подчиниться. Она стояла слишком далеко от меня, чтобы я могла вырвать пистолет из ее рук. Да и взгляд у девахи был нехороший. Так смотрят люди, поставившие на карту все, дошедшие до предела и готовые переступить черту. С такими лучше не шутить. Ладно, посмотрим, как будут развиваться события дальше.

— Руки вперед, — последовал еще один приказ.

Я протянула руки. Пластиковые наручники больно стянули запястья.

— Теперь иди к остальным.

Подгоняемая сзади дулом пистолета, я направилась в большое полутемное помещение к пассажирам аэробуса. Выбрала место так, чтобы видеть не только входной проем, но и максимум пространства за ним, и уселась на пол. Почти сорок пар глаз с интересом уставились на меня.

В коридоре показался Алекс.

— Я говорила тебе, что она нам все испортит, — злобно набросилась на него темноволосая девчонка. — Надо было ее пристрелить тогда, на Гернси. А все твое слюнтяйство.

— Нет, никто не должен пострадать, — твердо заявил он. — Иначе чем мы будет отличаться от тех, других?

— Только снова не начинай, а? — закатила глаза деваха. — Надоело. Мы уже сотню раз обсуждали это. И если раньше я была согласна с тобой, то сейчас обстоятельства изменились.

— Все равно, — упрямо ответил он.

— А если эта привела с собой полицию или кого похуже?

Кивок в мою сторону.

— Эй, ты одна? — крикнула мне девица.

— Одна.

— И почему я тебе не верю, — медленно процедила она, пристально глядя мне в глаза. И это был не вопрос.

Я пожала плечами.

Оставалась надежда на Рэналфа. Что шотландец не только найдет пленников и поймет, что я попалась, но и сумеет выбраться с острова, а значит, сможет вызвать подмогу. Но надеждам моим суждено было рассыпаться карточным домиком. Где-то в недрах подвала раздался шум, а спустя некоторое время показался Киран со связанными за спиной руками. Выглядел он не лучшим образом — по виску струится кровь, куртка разорвана.

Рэналфа усадили в дальний от меня угол. Он виновато взглянул на меня и отвернулся. Вновь сникли и футболисты. В подвале повисла тишина.

Ко мне подошел Алекс, молча уселся на пол рядом и виновато скосил глаза на мои стянутые руки.

— Простите нас, но пока мы не может отпустить ни вас, ни вашего друга. Зря вы вмешались. Мы никому не хотели причинить вреда. И я надеюсь, что так и будет до самого конца.

— Уже причинили.

Он недоуменно посмотрел на меня.

— Разве похищение почти сорока человек, имитация авиакатастрофы — это не вред?

— Нет, если на кону стоит судьба человечества, — сказал он уверенно. — Если бы вы могли изменить жизнь целой планеты к лучшему, разве вы стали бы думать о неудобствах нескольких человек?

Я чуть не застонала. О, сколько пафоса! Сколько юношеского максимализма! Хотя кто в шестнадцать лет не хотел перевернуть мир? Хотели все, не у всех была точка опоры. Только объяснять это мальчишке бесполезно. Никакие секретные документы, никакие тайны правительств, скрытые от народа или, наоборот, вывернутые на всеобщее обозрение, не изменят нашу действительность. Это понимание приходит лишь с годами, набитыми шишками и пережитыми разочарованиями.

— Судьба человечества? — хмыкнула я. — Ну-ну, расскажи-ка мне, что стоит на кону?

— Вы и сами знаете, иначе не сидели бы здесь, — совсем по-детски огрызнулся он.

— Ну, я-то, как и мой партнер, здесь сидим потому, что у нас работа такая. А вот почему страдают молодые ребята, футболисты? Вам нужны документы? Так вот они, — я кивнула на стоящий рядом с дремлющим Мударрой кейс. — Берите и документы, и их владельца в придачу, но отпустите всех остальных.

Парень удивленно уставился на меня.

— Какие еще документы? — удивленно спросил он.

Теперь и я перестала понимать, что здесь происходит. Я уже почти собралась с мыслями, чтобы задать следующий вопрос, но меня остановили звуки выстрелов. Я почувствовала, как напрягся Алекс. Он внимательно вслушивался, но больше никто не стрелял, потом перевел взгляд на меня.

— С вами еще кто-то был?

Я уже открыла рот, чтобы сказать «нет», но из глубин подвала послышались тяжелые мужские шаги, и в помещении появился Холланд.

Алекс поднялся на ноги, лицо его исказили сложные чувства. Ненависть, глубокое разочарование, детская обида. Целая смесь эмоций, сменяя одна другую, пронеслась на его лице.

— К-как вы м-могли? — с трудом выговорил он.

Эти слова были адресованы мне. Губы его дрожали, заикался он сильнее обычного.

— Мне к-казалось, в-вы х-хорошой человек, в-вы на нашей стороне, а в-вы с ними, — и он вновь перевел полный ненависти взгляд на Холланда.

Так смотрят на кровного врага.

Холланд тоже, не отрываясь, смотрел на Алекса. Глаза его удивленно расширились, и я почти видела, как в мозгу англичанина кипит нешуточная работа, складывающая мозаику разрозненных событий в единую целостную картину. И хотя этот процесс занял всего пару секунд, мне показалось, что длился он целую вечность. Затем британец изумленно пробормотал «так вот кто за всем этим стоит!», лицо его при этом тоже скривилось, словно он усмирял сильные эмоции, как будто бы сдерживал рвущиеся наружу слезы и одновременно очень сильно хотел улыбнуться. Быстрым шагом он направился к мальчику. Я решила, что сейчас он его ударит, но Холланд заключил парня в крепкие объятия. Алекс безуспешно попытался вырваться. Они так и остались стоять, прижавшись друг к другу, под недоумевающие взгляды присутствующих.

Наконец, Холланд отстранился от парня, оглядел его и сказал:

— Как же давно я мечтал об этом.

Алекс молчал. Он был ошеломлен. Настолько, что больше не пытался избавиться от крепких объятий незнакомого мужчины. Его взгляд блуждал по комнате и остановился на мне.

— Это твой отец, — тихо сказала я, вспомнив разговор в аэропорту.

— Да, — подтвердил Холланд. — Ты мой сын, и теперь я тебя никуда не отпущу.

Он с сожалением отстранился от Алекса и направился в мою сторону. Резким движением перерезал пластик и освободил мои руки.

Пока я наблюдала сцену в духе индийских мелодрам, в помещении многое изменилось. Люди, пришедшие вместе с Холландом, освобождали пленников. А наши тюремщики, наоборот, были связаны и разоружены.

— Как вы здесь оказались? Вы следили за мной? — спросила я Холланда, растирая запястье.

— У тебя был слишком уж заговорщицкий вид, — усмехнулся он. — И я решил, что ты точно что-то обнаружила. Я подозревал о том, что пассажиры живы. МИб пару дней назад сообщило мне о перекрашенном самолете. Мы перерыли оба острова — Джерси и Гернси, искали в Нормандии и Бретани. Уже подумывали о том, чтобы начать поиски в Бельгии и на севере Германии. Но то, что пассажиры аэробуса могут быть на Бреку, никому из нас в голову не пришло.

Он перевел взгляд на Алекса:

— Блестящая идея, учитывая, что хозяева острова играют за нас.

К Холланду подошел один из его спутников.

— Как наша команда? — спросил его англичанин.

— В норме, — ответил мужчина. — Слегка испуганы, но в остальном в порядке.

— Хорошо, — одобрил Холланд. — Грузи их на судно, вызывай на Джерси самолет и вези в Лондон. Надеюсь, суток им хватит, чтобы придти в себя.

Мужчина поклонился:

— Слушаюсь, милорд. Что делать с остальными?

Холланд на мгновение задумался.

— С остальными… Малолетних разбойников я возьму с собой. Предстоит непростой разговор с противной стороной, и они будут веским аргументом, подкрепляющим мои доводы. Что касается нашего брокера, то не пора ли ему подыскать замену?

— А эти? — мужчина кивнул на меня с Алексом.

— Они свободны. Как и мистер Шотландская Разведка.

С этими словами Холланд подошел к Мударре, забрал кейс и передал его мне.

— Заслужила, — просто сказал он.

— Вы так легко отдаете мне документы? — удивилась я. — Но каков же ваш интерес в этом деле? Разве вы не их искали?

— Нет.

Посмеиваясь, Холланд показал на футболистов:

— Вот мой интерес. Равно как и данный молодой человек учинил все это безобразие с упавшим самолетом тоже ради них.

— Объяснить не хотите?

Не отрывая взгляд от Алекса, англичанин заметил:

— Прежде всего, мне надо многое объяснить сыну. Если хочешь, можешь присоединиться к нам. Приглашаю тебя стать моей гостьей. Как ты относишься к футболу?

— К футболу? Никак. Не люблю, не играю, не встречаюсь с футболистами.

— Тем не менее, приглашаю тебя на футбольный матч, — усмехнулся он. — У тебя есть выбор. Можешь забрать все документы или поделиться ими со своим шотландским другом. Можешь отправиться в Москву, а можешь удостоиться редкой для обычного смертного чести быть моей гостьей. Выбирай.

Я колебалась.

— Сколько у меня времени?

— Мы с Алексом вылетаем на Джерси через час, когда будет доставлен вертолет.

— Кто вам сказал, что я полечу с вами? — проворчал Алекс.

— Никто. Ты тоже можешь делать все, что захочешь. Можешь остаться здесь. Мы можем переправить тебя на Джерси. Но неужели тебе совсем не хочется познакомиться со мной?

Алекс, насупившись, молчал.

— Все равно вы не перетащите меня на свою сторону.

— Я и не собираюсь этого делать.

Холланд ушел. Алекс задумчиво бродил по опустевшему подвалу, а я подошла к Кирану.

— Как насчет того, чтобы получить ту часть документов, за которой тебя сюда послали?

Часа нам с Рэналфом вполне хватило, чтобы разобрать содержимое кейса. Как и предполагал шеф, в портфеле находились обязательства глав государств и иных высокопоставленных особ, послужившие ставками на футбольном матче. Не буду говорить, что потеряла бы наша страна, если бы ее ставка проиграла. И как бледно бы мы выглядели, попади эти обязательства в руки англичан, немцев или кого-то еще. Мы заканчивали дележку документов, когда к нам подошел Холланд.

— Что ты решила?

— Я принимаю ваше приглашение. Куда мы летим?

— В Санкт-Петербург.

XVI

И вновь Валерия сидела в старинном кресле на вилле княгини. По-прежнему ее окружали книги. Множество книг — знающие себе цену солидные тома в кожаных переплетах, строгие шеренги собраний сочинений, древние, потрепанные временем фолианты высотой в две книжные полки, которым из-за уважения к возрасту уступили лучшие места, современные художественные альбомы, горделиво выставляющие напоказ яркие краски и дорогую глянцевую бумагу. На столике перед Валерией стояла изящная фарфоровая чашка с крепким ароматным чаем. Вторая чашка предназначалась Егору, примостившемуся на полу. От специально принесенного для него кресла он почему-то отказался.

Валерия с любопытством скосила глаза на своего партнера — интересно, как он чувствует себя в доме человека, обличенного такой властью?.. А может и не человека вовсе… Ведь это они даже не к Путину в Кремль на чай заглянули, это намного круче. И намного страшнее. Если бы не тот, первый визит, когда Валерия не имела представления, с кем разговаривает, она сейчас и рта бы раскрыть не смела. Зато Егор казался спокойным, как будто чаевничать с представительницей самой верхушки власти было для него обычным делом.

Утром, когда Валерия без особой надежды позвонила секретарю княгини, она вовсе не рассчитывала на скорый прием. Валерия готовилась просить, убеждать и отстаивать. Однако все произошло на удивление быстро: «Приезжайте, Ольга Андреевна вас ждет. Да, вас обоих». Затем пришлось отразить натиск Егора, который собирался отправиться один.

— Это опасно, — убеждал он Валерию. — Тебе лучше остаться у профессора. Хоть я и поменял машину, при выезде из города нас могут остановить для проверки.

Валерия, не соглашалась, упрямо качая головой. Она чувствовала, что должна встретиться с княгиней. Она жаждала объяснений, и княгиня была единственным человеком, который мог их дать.

— А вдруг без меня она не станет с тобой разговаривать? — выдвинула Валерия убийственный аргумент.

Профессор, наблюдая их перепалку, тяжело вздохнул — он знал, какой неуступчивой и упрямой может быть его помощница. И знал, чем больше на нее давить, тем больше она станет упираться.

В конце концов, Егор сдался, и они отправились в дорогу.

На этот раз княгиня выглядела утомленной, сейчас ей можно было дать очень много лет. Она сидела в кресле, глубоко задумавшись. Плечи ее поникли, некогда горделивая осанка, которая так восхитила Валерию в первый визит, уступила обычной расслабленной позе немолодого усталого человека. Проявились доселе незаметные вертикальные морщины возле губ, в глубоко запавших глазах притаилась неуверенность. Похоже, она провела трудную и бессонную ночь.

Было еще одно отличие от предыдущей встречи: прямо напротив княгини восседал Егор, пожирая ее глазами и пытаясь вызвать на откровенный разговор. Вот и сейчас с изрядной долей бесцеремонности он поинтересовался:

— Почему вы согласились поговорить с нами?

Княгиня оторвалась от тягостных дум, окинула своего гостя внимательным взглядом и с едва заметной усмешкой произнесла:

— Потому что враг моего врага — почти что друг. Не так ли, господин Ракитин? А нам сейчас как никогда нужны союзники.

Егор с волнением подался вперед:

— Вы хотите сказать, что есть сила, способная противостоять улью по главе с его королевой?

— Да, есть.

— Но почему же тогда…

— Почему мы долгие годы прятались в тени? Почему никак не проявляли себя? Это вы хотите сказать?

— Да.

— Мы сами виноваты в случившемся, это старая история. Старая и долгая. Но, видимо, настало время извлечь ее на свет божий. Тем более, что она непосредственно связана с нашими сегодняшними проблемами. И без Таро нам здесь не обойтись.

Княгиня тяжело поднялась и вышла из библиотеки. Вернулась она с изящной шкатулкой, по крышке которой переливался багровыми оттенками знак бесконечности.

— В ваш прошлый визит, — обратилась она к Валерии, — мы говорили о том, что Таро — это символический срез иерархической структуры земной цивилизации, а Старшие арканы — описание надчеловеческой системы управления.

Валерия взволнованно кивнула.

Ольга Андреевна открыла шкатулку. В ней, как и предполагала Валерия, находились старшие арканы Таро. Княгиня достала карты, но не спешила раскладывать их на столе, так и держала в руках, нежно поглаживая глянцевый картон.

— Эта цивилизационная модель называлась экспертно-тандемной системой управления, — наконец произнесла она. — В упрощенном и купированном виде она часто применялась в древности. Последние отголоски этой системы встречались в Древнем Египте, в так называемый период «до объединения», когда существовали одиннадцать иерофантов Юга и одиннадцать иерофантов Севера. Хотя никакого объединения, вернее, правильнее будет сказать, разъединения не было, что бы там не говорили египтологи. Они ничего не поняли в структуре управления Древнего Египта — он всегда был единым государством. Итак, одиннадцать иерофантов Юга и одиннадцать иерофантов Севера…

Княгиня, задумавшись, вновь ушла в себя.

— Иерофанты. Знакомый термин, только никак не могу вспомнить, кто это такие, — подала голос Валерия, чтобы вывести княгиню из оцепенения. — Правители? Жрецы?

— В Древней Греции так называли верховного жреца Элевсинских мистерий, что в переводе буквально означало «знающий будущее», — ответила княгиня. — И хотя в эпоху античности в этот термин вкладывался несколько иной смысл, чем в Древнем Египте, но именно это название прижилось наилучшим образом. Как, впрочем, и почти все, пришедшее к нам из Эллады… Но я отвлеклась… Итак, каждая из двух групп состояла из десяти равных по значению иерофантов и одного главного, то есть было не одиннадцать иерофантов, а десять плюс один. Решение внутри «десятки» принималось прямым голосованием. Если голоса экспертов распределялись поровну, то одиннадцатый, главный, иерофант своей властью мог поддержать одно из двух мнений. Если обе «десятки» в итоге принимали одинаковое решение, то оно считалось верным. Если решения «десяток» не совпадали, то главным иерофантам надлежало выработать третий вариант, лучше двух прежних. Это действительно был тандем, обе десятки работали в интересах одной страны.

— Но ведь эта система существовала и до Древнего Египта, не так ли? — заметил Егор.

— Да. И в своем первоначальном виде она выглядела несколько иначе.

С этими словами княгиня принялась раскладывать карты.

— Нулевой аркан — Шут, он символизирует человечество. Уже по номеру можно сказать, что этот аркан находится в самом низу иерархии.

На стол легла первая карта.

Валерия подалась вперед, разглядывая рисунок. Молодой человек с темно-рыжей шевелюрой и маленькой котомкой в руках, в которой были сложены все его пожитки, стоял на краю пропасти, вглядываясь в даль. Художнику удалось передать сложные чувства, испытываемые юношей: любопытство, нетерпение и в то же время страх перед неизведанным. В руке он держал белую розу, солнце светило ему в спину. Возле его ног крутился большой рыжий кот — то ли верный спутник, то ли, наоборот, тварь, собиравшаяся столкнуть его в пропасть. С похожего кота начались неприятности Валерии..

— Не стоит обижаться на название, — заметила княгиня. — Это не оценка умственных способностей, манеры поведения или моральных качеств человечества. Это всего лишь констатация факта. Человечеству в целом и каждому человеку в отдельности предстоит пройти долгий путь. Предстоит разобраться в себе, понять свой мир и мироздание в целом. И когда этот путь будет пройден, тогда человек сам станет в состоянии творить миры. Станет двадцать первым арканом, но уже в другом, своем мире. Творец нашего мира — это двадцать первый аркан, который носит название Мир или Вселенная.

Еще одна карта легла на стол, но не рядом с первой, а на весьма солидном расстоянии от нее. На этой карте была изображена девушка в центре венка. Венец — делу конец, вспомнила вдруг Валерия. Бесконечная спираль завершилась кругом…

— Между этими двумя арканами двадцать карт — две «десятки» иерофантов, о которых мы уже говорили, — между тем продолжала княгиня.

— Иерофанты — это люди?

— И да, и нет. Это символы, принципы, функции, абстракции. Но в то же время они воплощены в реальные личности, соответственно, как и любой человек, имеют характеры, привязанности, увлечения. Раньше сказали бы — боги. Древние боги были ведь очень разными. Жестокими и милосердными, коварными и добросердечными, ревнивыми и любвеобильными. Все зависело от того, на какой душевный материал накладывалась информационная матрица аркана. Личностные особенности и человеческая психология никуда не исчезали. Более того, приобретали порой гротескные черты. Достаточно вспомнить греческий Олимп — вот уж настоящее скопище дурных характеров с девиантным поведением. Так что иерофанты — это больше чем люди.

Княгиня принялась выкладывать оставшиеся карты в два ряда, продолжая рассказывать.

— Каждый иерофант полностью компетентен в своей области. И во всем, что касается его зоны компетентности, он правомочен принимать решения самостоятельно. Голосование нужно лишь для глобальных вопросов, которые выходят за пределы компетентности одного эксперта, затрагивают несколько сфер. Принцип тот же, что и в Египте. Так же были две десятки — Верхняя и Нижняя, Севера и Юга, Красная и Белая. Наверняка вы обратили внимание, что оборотная сторона карт использует всего два цвета — красный, вернее, багровый и белый.

На столе к этому времени карты уже лежали в виде следующей схемы:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

0 21

11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

— Однако по сравнению с Египетским вариантом были и различия. Если голоса внутри «десятки» делились поровну, то решающим считался голос либо нулевого, либо двадцать первого аркана. Шут и Мир — человечество и его творец — в отличие от главных иерофантов Египта не приписаны жестко к определенной «десятке». Они могут менять свое положение и при решении различных вопросов либо присоединять свой голос к мнению какой-либо «десятки», либо, наоборот, блокировать ее вердикт. Допустим, обе «десятки» проголосовали «за», нулевой и двадцать первый арканы мнение поддержали. В этом случае решение считается принятым. Это значит, что человечество и творец нашего мира действуют согласованно, хотят одного и того же, между ними нет противоречий, они занимают одну позицию. Это истинное, гармоничное состояние мира. Схематично такое единство выглядит как знак бесконечности. Именно он и изображен на оборотной стороне карт. Символ бесконечности встречается во многих философским и мистических учениях. Это Уроборос — змея, пожирающая свой хвост, символ бессмертия и мудрости. Это и восьмерка, называемая иногда числом Бога. Не случайно почти во всех мировых религиях этому числу уделялось особое внимание.

С этими словами княгиня соединила вместе две карты — нулевой и последний арканы, остальные же выложила в форме «восьмерки».

5 6

4 7

3 8

2 9

1 10

0 21

11 20

12 19

13 18

14 17

15 16

— Если «десятки» разошлись во мнениях и при этом нулевой и двадцать первый арканы также не смогли придти к единому решению, то эта ситуация означала, что нужно искать третий вариант, удовлетворяющий и человечество, и его творца. Такая система казалась совершенной, она проработала без сбоев довольно долго.

— Но? — подал голос Егор.

— Да, было и но. Произошло это довольно давно. Однажды человечество и творец не смогли придти к единому мнению, но вопрос казался столь незначительным, что решение выбрали простой жеребьевкой. Это стало огромной ошибкой. С тех пор все пошло вразнос. Хотя поначалу казалось, что все идет отлично. Настолько отлично, что жребий из разовой меры превратился в постоянную.

Княгиня замолчала, взгляд ее устремился вдаль, за окно, за верхушки деревьев и сияющие на солнце купола церкви. Валерия покосилась на Егора, но тот тоже в мыслях витал где-то далеко.

— И что же произошло дальше? — спросила Валерия, чтобы прервать эту затянувшуюся паузу.

— Все чаще важные решения принимались путем жеребьевки. Творец постепенно терял интерес к своему детищу и все меньше времени уделял внимания своему проекту под названием Земля. В конце концов, управление выродилось сначала в ритуал, где в качестве жребия выступал шар, а затем и в игру этим шаром. Так что иерофанты не управляют Земным шаром, они играют им. Мнения «десяток» расходились уже не по конкретным вопросам, различия становились глубинными, концептуальными. «Верхняя десятка» или «десятка Севера» стояла за то, что человечество по-прежнему нуждается в мудром руководстве и неустанной опеке. Они полагали, что род людской еще слишком молод, чтобы принимать решения и двигаться самостоятельно. Они готовы были и дальше вести его за руку, отводя подальше от края пропасти. «Десятка Юга», наоборот, всегда являлась приверженцем большей самостоятельности людей, а затем и вовсе пришла к выводу, что человечество нужно отпустить в свободное плавание. Они считали, что достаточно сохранить иллюзию управления и создать определенные условия для человечества, чтобы оно развивалось. Как оказалось, под условиями они понимали хаос и анархию.

— «Десятка Юга» — это?.. — перебил княгиню Егор.

— Это ряд с одиннадцатого по двадцатый арканы.

— А где ваше место? — Егор кивнул на разложенные на столе карты.

Княгиня взяла второй аркан «Верховная жрица» и грустно улыбнулась Валерии:

— Верховная жрица. Несчастный Давид был моей креатурой.

Она почти с нежностью посмотрела на Валерию:

— Да, я знала о том, что он любит вас…

— Все что вы рассказываете очень интересно, но причем здесь убийства футболистов? — вновь поторопил княгиню Егор.

— Терпение, сейчас я подойду к этому. Я уже говорила, что довериться жребию было большой ошибкой, но мы совершили и другой промах — мы согласились на игру. Это произошло довольно давно, человеческая история уже не помнит этого события.

Княгиня опять замолчала. Было видно, что рассказ дается ей с большим трудом. Воспоминания о своих просчетах — не самое приятное занятие, а уж рассказывать о них другим и вовсе не просто. Даже если ты принадлежишь к правителям мира.

— Итак, различия между десятками стали настолько глубокими, что для человечества и планеты наши разногласия превратились в серьезную проблему. Для всех было бы лучше на определенный, более или менее длительный период отдать управление в одни руки. По крайне мере, хоть в этом вопросе мы достигли понимания. Конечно, можно было управлять по очереди, но это был не наш путь, — княгиня саркастически рассмеялась. — Мы придумали игру и договорились, что победившая команда получает карт-бланш на весь период до следующей игры. Игры проводятся редко, и наша «десятка» уже довольно давно не побеждала. Поэтому довольно долгий период Земля находится в руках «десятки Юга». Войны, расслоение общества, религиозный фанатизм, отсутствие смысла и цели существования, невежество и деградация — вот куда они завели человечество.

Ольга Андреевна задохнулась. Негодование и ненависть были написаны на ее лице.

— Игра состоится через два дня, — сказала она, справившись со своими чувствами. — Если мы не победим в ней и не наведем порядок на земле, то до следующей игры человечество может не дожить. Послезавтра нам никак нельзя проиграть.

— Подождите, — остановила княгиню Валерия. — Я не понимаю… Но если вы не хотите играть, то ведь можно же и не играть?

— Не получится. Победа была у другой команды, а, значит, сейчас они диктуют правила. И они игру прекращать не собираются. Вы же знаете, что в футболе происходит с командой, не явившейся на игру. Ей присуждают техническое поражение. Так что если мы хотим переломить ситуацию, то у нас существует единственная возможность — играть и выиграть. А потом навести порядок на Земле, упразднив систему, созданную нашими противниками.

— Но ведь творец может прекратить все это? — не сдавалась Валерия. — Вы же сами говорили про главного иерофанта, который может наложить вето на решение «десятки».

— Увы, если бы все было так просто… Творец и человечество действительно обладают таким правом и могли бы своей властью изменить решение, но не сегодня. Человечество полностью в руках «Нижней десятки», оно запугано, оболванено, оно вообще не знает о том, что имеет право голоса. Что же касается творца… Здесь все сложнее.

Княгиня опять замолчала. Она встала и прошлась по библиотеке, осторожно прикасаясь к корешкам книг, словно ища у них поддержку. Было видно, что она в затруднении, как оказывается в затруднении человек, который не хочет говорить, но в то же время не может и промолчать. Наконец, она произнесла через силу:

— Намерения творца в какой-то мере остаются загадкой даже для нас. Даже по сравнению с иерофантами он — существо более высокого плана. Поэтому мне трудно выносить суждения о том, почему он действует так, а не иначе. Среди иерофантов нет единого мнения на этот счет. Некоторые полагают, что он не против игры, другие считают, что он потерял интерес к человечеству и махнул на него рукой. Есть и такие, кто думает, что творец желал бы вернуть ситуацию в старое русло, но по какой-то причине, недоступной нашему понимаю, не в силах это сделать. Как бы там ни было, у нас только один вариант — играть и выиграть.

— У вас совсем никаких шансов выиграть? — спросил Егор.

— Мы тщательно готовились к этому матчу, мы сделали футбол любимой игрой человечества, мы поставили на службу футболу науку, мы отточили тактику и стратегию. Мы вырастили множество прекрасных спортсменов, чтобы было из кого выбирать…

— Давно хотел спросить, — перебил княгиню Егор, — как вы выбираете игроков? Не может так случиться, что и ваша «десятка», и другая обратят внимание на одного и того же игрока? Что тогда? Опять жребий? Будете играть уже на игрока?

— Нет, такого не произойдет никогда. В древности мы четко оговорили участки земной поверхности, откуда будет происходить набор игроков. Раньше они были разделены какой-то естественной преградой, например, рекой или высокими горами. Сейчас, когда реки и горы перестали являться естественной преградой, мы просто поделили земной шар пополам по экватору. Мы берем игроков, родившихся в северном полушарии, наши противники — в южном. Поэтому, как бы нам не нравились Месси или Неймар, это не наши люди.

— Простите, я перебил вас. Продолжайте, пожалуйста.

— Команда давно сыграна и укомплектована, есть единая тактика и стратегия, Барахтер поработал над физическими параметрами и вот…

Княгиня с горечью убирала карты по одной, называя имена:

— Милан Джукич, Томас Янг, Франк Хольм, Давид Алонсо, Марк Шимановски, Диего Салинас. На сегодняшний день уже семеро. Это очень много. Непозволительно много. Они убили почти всех ведущих игроков основного состава.

— Но вы же можете заменить их другими футболистами?

— Можем. Но… Месси тоже можно заменить на Кардону, только это будет уже совсем другой футбол. Никогда раньше «десятка Юга» не опускалась до того, чтобы уничтожать игроков соперника.

— Неужели за всю, как я понял, крайне долгую историю существования игры такого не было?

— Никогда.

— Но почему же сейчас они вдруг решились на такой шаг?

— Возможно, чувствуют свою слабость и не хотят проигрывать, — горько заметила княгиня. — Хотя здесь есть один странный момент.

И вновь Валерия видела, что Ольга Андреевна испытывает затруднения. Видимо, Егор наступил на еще одну больную мозоль.

— Два дня назад у меня состоялся разговор с иерофантом «нижней десятки»…

— Так вы общаетесь? — удивленно перебил княгиню Егор.

— Нет, мы не поддерживаем отношения, это был исключительный случай…

— Не с королевой, случайно? — не успокаивался Егор.

— Нет, если для вас это так важно. Так вот мой визави поклялся, что «десятка Юга» не причастна к убийствам наших игроков.

— И вы поверили ему?

На лице Егора заиграла саркастическая улыбка.

— Не знаю, — устало произнесла княгиня. — Я уже ничего не знаю. Думаю, он был искренен.

Она утомленно провела рукой по лицу и неторопливо, словно нехотя, добавила:

— Была в этом разговоре еще одна странность. Он упрекнул нашу десятку в уничтожении их команды. Потерпел крушение самолет, и вину за это происшествие он почему-то возложил на нас. Конечно, я понимаю, что с его точки зрения мы — заинтересованная сторона, но мы этого не делали.

— Погодите-ка, — Егор в волнении даже привстал на ноги. — Не о рейсе Буэнос-Айрес — Лондон, потерпевшем крушение над Нормандскими островами, идет речь?

— Да, о нем, но мы к этой авиакатастрофе не имеем никакого отношения.

— Все, что я знаю о «мировой закулисе», указывает на то, что ее представители владеют способностью считывать информацию с более высоких планов, — уверенно произнес Егор. — Более того, это утверждал… нет, не один из иерофантов, а некий кремлевский серый кардинал, работающий на «закулису»…

— Майер?

— Да, он. Значит, они должны знать, что вы непричастны к этой катастрофе. Но они почему-то этого не знают и обвиняют вас. И ваша «десятка» наверняка обладает этими способностями. Так почему же вы до сих пор гадаете, кто убивает ваших игроков? В чем же дело?

— Да, такие способности у нас есть, — ответила княгиня. В ее голосе чувствовалась сомнения и тяжесть последних дней. — Но только не тогда, когда дело касается игры. Мы договорились не применять их во время подготовки к игре и самой игры.

Валерия слушала этот разговор, и ее не покидало ощущение, что она попала в какой-то странный, призрачный мир, наполненный магическими символами, а реальный мир — прочный и надежный — остался где-то там, в другой жизни, закончившейся со смертью Давида. Ей казалось, будто бы она вступила на зыбкую, рассыпающуюся под ее ногами, поверхность. Все вокруг выглядело нереальным. Она полностью потеряла ориентацию и не понимала, ни что произойдет в следующую минуту, ни что ей делать дальше. Не случится ли так, что следующий шаг опрокинет ее в пропасть?

Однако Егор, похоже, не испытывал дискомфорта. Чувствовалось, что все это для него далеко не в новинку. Кто же он все-таки такой? Представитель спецслужб? Рыцарь плаща и кинжала? Или тоже состоит в каком-то тайном ордене? — думала она, поглядывая на своего партнера. Ну ладно, Егор. Он может быть интересен иерофантам. Но почему княгиня тратит время на нее, Валерию? Самого обыкновенного врача, каких тысячи? Только ли из-за близости к Давиду и работы у профессора Барахтера? Больше ничего примечательного за ней не водилось.

Пока Валерия размышляла, Егор продолжал терроризировать княгиню вопросами.

— Мне вот любопытно, — наседал он, — как вы, обладая столь огромной мощью, допустили, чтобы с вашими игроками так легко расправились?

— Мы даже подумать не могли, что кто-то отважится на убийство. За все время существования игры, а это, поверьте, очень длительный срок, такого не было. Сейчас все игроки находятся под охраной.

— Но почему так поздно? Неужели смерть Джукича в аэропорту не насторожила вас?

Княгиня едва заметно поморщилась, словно этот вопрос был ей неприятен, но все равно ответила:

— К сожалению, не насторожила. Видите ли, наверное, мы в какой-то степени растеряли хватку, считая себя неуязвимыми. С другой стороны, мы не настолько тесно общаемся друг с другом, чтобы обмениваться информацией. Девятый аркан, Отшельник, чьим игроком был Джукич, посчитал отравление в аэропорту нелепой случайностью и никому ничего не сказал. До визита Валерии Александровны я полагала, что Давид покончил с собой из-за их разрыва. О смерти Джукича и Хольма я узнала гораздо позднее. Третий аркан, Императрица, в течение нескольких дней не была в курсе, что ее игрок уже не готовится к матчу, а лежит в холодильнике городского морга. Собственно, лишь благодаря уверенности Валерии Александровны в убийстве ее возлюбленного я забеспокоилась сама и начала выяснять, как обстоят дела у моих партнеров в «десятке».

— И второй вопрос: зачем вы тратите время на разговоры с нами?

Княгиня уже собралась ответить, но в кабинет стремительно вошел секретарь и что-то тихо прошептал ей на ухо. Что-то крайне неприятное.

— Пойдемте, — княгиня резко встала и поманила гостей за собой.

Они направились в гостиную, где на большом телевизионном кране шли последние новости. В клубах дыма к обочине приткнулся автобус футбольного клуба Волжанска. Рядом с ним суетились пожарные и полицейские. Подпустив волнение в голос, диктор рассказывал о нескольких взрывах и вероятном теракте.

Княгиня побледнела и тяжело опустилась на диван.

— Этого я боялась больше всего, — шепотом произнесла она.

XVII

Спустя час после отплытия с Бреку я уже пересаживалась в частный самолет Холланда. Мой чемодан был любезно собран и доставлен в аэропорт, меховой жилет аккуратно свернут и убран в чехол, для ноутбука также нашлась дорожная сумка с логотипом отеля. Всякая мелочевка из ящиков стола оказалась заботливо упакованной в пакет. В нем я обнаружила и шкатулку с картами Таро.

Аэропорт Джерси больше не выглядел заброшенным и безлюдным. Сейчас здесь кипела жизнь, залы наполнились звуками, запахами, а сам аэропорт напоминал гудящий пчелиный улей. В ровные ряды кресел, словно в соты, уселись пассажирами, между ними деловыми рабочими пчелами сновали работники терминала. Появились и самолеты. И не только следующие регулярными рейсами. Десять минут назад мы проводили борт на Лондон с футболистами и их похитителями, готовился к взлету и личный «Гольфстрим» Холланда.

Алекс, мрачно глядя прямо перед собой, поднялся в самолет. Обижен на весь мир, но это пройдет. Холланд улаживал последние предполетные формальности. А меня ожидало прощание с Кираном.

Мы стояли на взлетном поле, впереди ярко сияла огнями посадочная полоса, сзади светилось здание терминала. Шотландец выглядел довольным. Из внутреннего кармана его расстегнутой куртки выглядывал ворох документов. Знал бы кто, что собой представляют эти небрежно свернутые в трубку листы бумаги! Точно такой же ворох, но потолще, лежал в моем рюкзаке. Несмотря на кровоподтек, физиономия Рэналфа сияла. Он крепко обнял меня и чмокнул в щеку.

— Удачи, — сказал Киран отстраняясь. — Надеюсь, когда-нибудь еще поработать вместе. Ты хороший партнер, Анна, такое сейчас встречается нечасто.

— И тебе счастливо, — ответила я и заторопилась к трапу, так как Холланд уже демонстративно стучал пальцем по циферблату своих наручных часов.

Салон самолета поражал сдержанной роскошью — панели темного дерева, светлые кожаные сидения, явно не рассчитанные на людей, полночи ползавших на животе по холмам острова, а затем собравших на себя всю пыль, накопившуюся в подвале замка. Я сняла грязную парку, но даже будучи скромно повешенной в углу, она все равно выглядела диссонансом в этом, словно сошедшем с рекламных буклетов, оплоте чистоты и комфорта.

Второй пилот окинул меня настороженным взглядом и легко наклонил голову в знак приветствия. Интересно, что ему наговорил про меня Холланд? Сам же владелец самолета заглянул в салон, по-хозяйски окинул взглядом помещение и заявил:

— Мы вылетаем. Полчаса я буду занят, а потом зайду к вам, нам надо поговорить. Еда и напитки в баре, там же кофеварка, угощайтесь. Стюардессы у меня нет, так что хозяйничайте сами. Если что-то будет нужно, нажмите копку «кабина пилотов».

Холланд вернулся в кабину.

Неужели он сам собирается управлять самолетом, не доверяя второму пилоту? Хотя я прекрасно понимала британца. Еще бы, ведь у него такой ценный пассажир на борту — собственный сын, которого, если я не ошибаюсь, он не видел более десяти лет.

Вибрация в салоне усилилась, взвыли моторы, и «Гольфстим» резво побежал по полосе. Пару раз грохнули на стыках колеса, меня легко вдавило в сидение, и мы оторвались от земли. Самолет поднимался плавно, не проваливаясь и не дергаясь, как это часто бывает на взлете. Что ни говори, но Холланд оказался отличным пилотом. Вскоре затихли, сбавив обороты моторы, мы легли на курс. Огни Джерси — холодного и не слишком гостеприимного острова — остались далеко внизу, мы держали путь на восток.

Я подошла к бару. Покопалась среди разномастных бутылок и остановила свой выбор на пакете сока.

— Ты что будешь? — спросила я Алекса.

Парень, уткнувшись в иллюминатор, не проронил ни звука. Ну что ж, раз на беседу он не настроен, приставать с расспросами не имеет смысла, хотя мне было бы интересно поболтать с ним. Мое любопытство вполне может подождать. Я молча поставила на маленький столик рядом с его креслом банку кока-колы и уселась на свое место.

Нашарив в рюкзаке документы Мударры, я занялась чтением. На Бреку нам с Рэналфом не представилась возможность подробно изучить их, времени оставалось лишь на то, чтобы проглядеть бумаги по диагонали и поделить их.

Первый лист — номера оффшорных счетов с указанием их владельцев, «Газпром», «Роснефть», акции, облигации… Как же это скучно… Следующие страницы попытались убедить меня в том, что никакого расстрела царской семьи не было, семья спокойно проживала в Финляндии. Дело старое, и стоит ли его ворошить — большой вопрос, но поумерить амбиции чрезмерно энергичных «монарших» особ эти документы вполне могли. Я пролистнула дальше. Документы на Аляску. Оказывается, она все еще наша. Следующий лист… О, нет! Опять счета, цифры, юридические формулировки. Продираться сквозь это запутанное крючкотворство у меня не было ни желания, ни времени. Я перевернула несколько страниц. А вот это интересно! Я вынула телефон и сделала фото — с этой информацией надо разбираться вдумчиво, в спокойной обстановке.

Мое занятие прервал вошедший в салон Холланд.

— У тебя наверняка накопилась масса вопросов, — говорит он мне, хотя смотрит на сына. — Мы располагаем примерно часом времени, пока самолет не войдет в воздушное пространство России.

— Да, конечно, — быстро соглашаюсь я, убирая бумаги.

У меня действительно множество вопросов. К тому же я не прочь подыграть ему, чтобы как-то растормошить Алекса.

— Вы отличный летчик, — замечаю я. — И при этом, как я поняла, имеете отношение к «мировой закулисе». Как это можно совмещать?

— Легко, — смеется он, выбирая кресло, откуда хорошо видно лицо Алекса. — Пилотирование — это хобби, любимое занятие, а «мировая закулиса», как ты ее называешь…

Он задумался, подбирая слова.

— Назовем это судьбой, уготованной мне с рождения. Рождение в «семье» не оставило мне выбора.

— Расскажите о себе, — прошу я.

Но вместо этого он заводит разговор о «мировой закулисе». И рассказ свой начинает с самого начала — со дня творения. Он говорит о двух десятках иерофантов, которые изначально были разделены творцом на две группы, об их различиях, превратившихся со временем в непримиримые противоречия. И я понимаю, что просчиталась: он не имеет отношение к «мировой закулисе», а самая что ни на есть «закулиса». Или иерофант в его терминологии.

— По отношению к человечеству и Земле «десятки» можно сравнить с родителями, — говорит Холланд. — Нас двое, мы оба любим Землю, оба хотим для нее лучшего будущего, но у нас разные взгляды на воспитание «ребенка». Мы считаем, что человечество выросло. Оно сейчас как неуживчивый и колючий подросток, жаждущий самостоятельности. Любое давление, любое ограничение он воспринимает в штыки. Он жаждет свободы, считает, что все знает сам и прекрасно может идти по жизни без помощи взрослых. Более того, взрослые кажутся ему ненужным ограничителем и досадной помехой для его планов. Поэтому мы и дали человечеству максимум свободы. Конечно, в этом случае вы — люди — набьете не одну шишку и наделаете глупостей, но это будут ваши шишки и ваши глупости. «Верхняя десятка» — наоборот, сторонники твердой руки и тотального контроля за всем и вся. Они словно заботливая нянька стремятся крепко ухватить за руку и не отпускать от себя, контролируя каждый шаг. Вы задохнетесь в их тесных объятиях. А если станете рваться наружу, то вас будет ждать публичная порка или другое наказание.

Дальше Холланд рассказывает о предстоящем футбольном матче и о том, что стоит на кону. Он обращается ко мне, но время от времени окидывает Алекса внимательным взглядом. Тот же, наоборот, старательно делает вид, что все это ему совсем не интересно. Слишком старательно.

— За всю историю существования игры никто и никогда не покушался на игроков, это первый случай. Мы были уверены, что за крушением самолета стоит «Верхняя десятка», — в завершении говорит Холланд. — Они очень давно не выигрывали и мечтали взять реванш. Но то, что за всем этим стоят дети, мы даже не могли помыслить.

Холланд качает головой, словно до сих пор не может поверить в то, что только что мне сказал.

— Как вам пришла в голову идея спрятать наших игроков? — обращается он к сыну.

Алекс по-прежнему, насупившись, молчит.

— Ладно, — заканчивает беседу Холланд, вставая. — Пора за штурвал.

И хотя голос его звучит бодро, я вижу, что он расстроен. Впрочем, мне кажется, британец не настолько глуп, чтобы рассчитывать за часовой разговор наладить отношения с сыном.

Я достаю шкатулку с картами Таро.

— Это, видимо, предназначалось вам, — говорю я, протягивая шкатулку Холланду.

Он кивает, но отказывается:

— Оставь себе на память.

Санкт-Петербург встретил нас непривычной для конца ноября оттепелью. Хмурое, затянутое облаками, как и почти всегда в Питере небо, но по сравнению с Джерси здесь гораздо теплее.

— Это еще что, — подмигивает мне Холланд. — Завтра вообще солнце выйдет.

Я вижу, как к нашему самолету направляется целый комитет по встрече во главе с полковником Ремезовым. Нетерпение шефа настолько сильно бросается в глаза, что я сразу же вынимаю из рюкзака бумаги и отдаю ему.

— Здесь все, — говорю я. — Вернее, почти все за исключением небольшой части, которая отправится в Шотландию. Но там только материалы, касающиеся Виндзоров и внутренних англо-шотландских разборок.

Во взгляде шефа проскакивает сожаление.

— Я не могла, мы договорились, — оправдываюсь я.

— Все правильно, — соглашается он. — Молодец, справилась.

Мой багаж выгружен. Холланд ждет меня, опираясь на приоткрытую дверь черного «Мерседеса». Машинально отмечаю, что мальчишка стоит рядом с отцом, но при этом хранит настолько независимый вид, что я невольно улыбаюсь.

— Ты с нами или?.. — спрашивает Холланд. Он демонстративно не замечает полковника. — Решай быстрее.

Я вопросительно смотрю на шефа. Все-таки до тех пор, пока он не объявит операцию законченной, человек я подневольный.

Полковник думает.

— Ладно, — наконец нехотя цедит он не разжимая губ. — Если хочешь, можешь остаться, я не возражаю. Будем считать, что ты в краткосрочном отпуске.

Всем своим видом шеф показывает: где, как и с кем я проведу следующие пару дней его совсем не волнует. Как будто бы мне действительно предлагается провести уикенд в Питере, любуясь красотами города. Но я-то хорошо знаю полковника. Его выдает азарт, притаившийся в уголках глаз. Глубоко внутри себя он сейчас от радости пляшет качучу, что его сотруднице удалось сблизиться с представителем «мировой закулисы». Ведь до сегодняшнего дня единственным мостиком к этим всемогущим властителям мира являлся кремлевский «серый кардинал» и бывший однокашник полковника по фамилии Маейр. Тип желчный и малоприятный, и при этом являющийся всего-навсего наемным работником «закулисы». А тут такая удача!

И наверняка по прошествии этой пары дней писать — не переписать мне отчеты, ибо каждая мелочь будет рассмотрена под микроскопом, взвешена, уточнена и запечатана в личный сейф полковника.

Черный «Мерседес» выносит нас на окружную дорогу. Холланд с переднего сидения поворачивается назад ко мне.

— Куда тебя поселить? Выбирай — отель рядом с Невским проспектом или вилла на Крестовском острове? Хотя этот остров и находится в центре Санкт-Петербурга, но все же…

— Спасибо, я в курсе, что из себя представляет Крестовский остров, — прерываю я Холланда. — Я родилась в Петербурге, как раз недалеко от этого острова. В детстве часто гуляла там с родителями.

— Вот как? — брови Холланда изумленно поползли вверх.

Похоже, мне удалось удивить его. И хотя Холланд по-прежнему улыбается, взгляд его при этом становится каким-то странным. Не могу прочесть, что кроется в нем, — какие-то очень сложные чувства и эмоции. Тем более что длится это непонятное состояние всего лишь секунду, и Холланд вновь становится невозмутимым и чуть ироничным британцем.

— Ну, так куда?

— Лучше, конечно, на Невский, — прошу я.

— Я тоже хочу на Невский, — встревает Алекс.

— Я рассчитывал, что ты поживешь у меня, — с сожалением говорит ему Холланд. — Но воля твоя.

Машина сворачивает с окружной и двигается к центру по Московскому проспекту. Холланд больше не пристает к нам с расспросами. Алекс молча смотрит в окно, всем своим видом показывая, что не намерен поддерживать беседу. И мне ничего не остается, как прикрыть глаза и ненадолго расслабиться.

Почувствовав, что мы остановились, я с усилием выплыла из дремы.

«Мерседес» стоял перед типичным питерским зданием центра города, оказавшимся отелем, а резво подскочившие носильщики уже вытаскивали из багажника мой чемодан. Я схватила свой ноутбук и направилась следом за Холландом. Алекс понуро потащился за мной.

Холланд опять сумел меня удивить. Уже который раз за последний день. И умением пилотировать, и отношением к сыну, и вот сейчас, когда лично подошел к стойке ресепшена и занялся нашим устройством в отеле. Мог ведь кому-то из своих подчиненных поручить это дело, тем более что у него в подчинении весь земной шар.

Я глянула на большие настенные часы в холле, попросила портье разбудить меня через четыре часа и направилась в номер. Ну что тут сказать: шикарно, конечно. А как еще могло быть? Но интерьеры будем рассматривать потом, а сейчас спать.

Меня разбудил осторожный стук в дверь.

— Да! — крикнула я. — Войдите!

На пороге появилась аккуратная горничная с подносом в руках. Букетик цветов в изящной вазочке, кофе, апельсиновый сок, какая-то красиво разложенная по маленьким тарелочкам снедь.

— Entschuldigen Sie… — говорит она на хорошем немецком. — Brunch[7].

— Я не заказывала, — удивленно отвечаю по-русски.

— О, простите, — улыбается девчушка, ставя поднос мне на кровать. — Это комплимент от отеля. Вы просили разбудить вас через четыре часа. Они истекли.

Девушка кланяется и отступает на пару шагов.

— Меня зовут Катя. Если вам что-нибудь будет нужно, наберите номер вашей комнаты, и я тотчас приду. Еще меня попросили передать вам, что на ваш номер открыт неограниченный кредит. А господин Холланд просил передать вам конверт. Он на подносе, рядом с приветственным письмом генерального менеджера.

Да, на подносе действительно лежал конверт с платиновой картой банка, название которого мне ничего не сказало, оформленной на имя Анны Шнайдер, приглашение на завтрашний матч, а также пропуск на стадион на утреннюю тренировку.

Девчушка исчезает за дверью, а я понимаю, что мне нравится быть гостьей «Нижней десятки» или как они там себя называют.

За окном уже начинает смеркаться, а я отдаю должное «комплименту» на подносе. Вкусно!

С Холландом и остальными иерофантами я увижусь завтра утром на стадионе. К этому времени неплохо было бы сформулировать в голове вопросы и продумать свое поведение. Хоть шеф и назвал эти два дня отпуском, но на самом деле какой же это отпуск. Мне предстояла работа, серьезная и ответственная, как никогда. Советоваться с полковником бесполезно, «мировая закулиса» для него такая же тайна за семью печатями, что и для меня, если еще не больше.

Итак, мне надо подумать, а думается мне лучше всего на свежем воздухе.

Я натягиваю джинсы, достаю из чехла свой жилет из чернобурки, с сомнением смотрю на него с минуту и убираю обратно. Твое задание закончено, — говорю я себе, — так кому же ты собираешься пускать пыль в глаза? Да и холодно вечером. Я надеваю куртку и выхожу на улицу.

Я неплохо знаю Питер, хотя родители и увезли меня в Москву в девять лет — отец получил новую должность. Но Петербург все равно остался моим родным городом с особым отношением к нему. И у него особое отношение ко мне, а иначе зачем бы он каждые пару-тройку лет тянул меня к себе?

«Родился в Петербурге», как и раньше «родился в Ленинграде» — это некое клеймо, диагноз на всю жизнь. Как бы дальше не сложилась судьба человека, какими бы чертами характера он не обладал, куда бы жизнь не забросила его потом, детство, проведенное в Петербурге, всегда оставляет отпечаток на всю жизнь. Вот и я. Слишком чувствительная, слишком бескомпромиссная, слишком доверчивая — именно так воспринимают меня окружающие. Приходилось слышать и о снобизме, элитарности, склонности к рефлексии. Не самая лестная характеристика, если ты работаешь в спецслужбах. Встречалась я и с мнением о собственной некотируемости. Ты прямо как не москвичка, — нередко говорили мне. — Если хочешь добиться успеха, надо быть энергичнее, деятельнее, честолюбивее, нужно уметь работать локтями, иначе будешь отброшена на обочину жизни. Но я не умею локтями. И почти двадцать лет вне Питера ничего не смогли с этим поделать. Я до сих пор говорю «поребрик» и «парадная», и до сих пор ощущаю магическую силу болотистых берегов Невы.

Я сворачиваю на Невский. Похолодало. Неужели мы привезли с собой стужу Нормандских островов? Я бреду мимо Казанского собора, оставляя позади Дом книги, всегда казавшийся мне инородным телом в городе. За ним в глубине двора желтеет здание Петеркирхе с ангелом на крыше. Пересекаю Мойку и через Арку Главного штаба выхожу на подсвеченную прожекторами Дворцовую площадь. Здесь холод чувствуется еще сильнее, и я жалею, что не смогла надеть парку.

Именно здесь мне приходит в голову первый вопрос, который я хочу задать Холланду: чья больная фантазия выбрала для игры Санкт-Петербург? Преддверие зимы — не самое удачное время для футбола в Питере.

Я останавливаюсь возле Александрийского столпа и никак не могу решить — то ли двигаться дальше к Неве, то ли повернуть обратно. Мощный прожектор с крыши Главного штаба выхватывает из темноты фигурку ангела. Я обхожу колонну и снизу пытаюсь заглянуть в глаза ангела, но он… вернее, она, как всегда, отводит взгляд. И тут я замечаю, что у меня есть попутчик — в нескольких метрах от меня стоит Алекс. Он выглядит замерзшим и растерянным.

— Привет, — говорю я. — Гуляешь?

Алекс косится в мою сторону и молчит. Похоже, все еще дуется.

— Я поворачиваю обратно. Холодно.

Он еще больше насупился и, наконец, исподлобья взглянул на меня.

Ага, сейчас начнется следующая стадия, подумала я, когда обиженный ребенок больше не может носить в себе обиду и жаждет излить ее на виновника своих бед. Или на того, кто окажется рядом.

— Зачем вы его привели на Бреку? — наконец спрашивает он. — Вы хотите, чтобы они опять победили, и все это продолжалось дальше?

— Кого его? И что именно должно продолжаться дальше? — уточняю я.

— Будто сами не знаете, — бормочет он.

— Не знаю, друг мой. Но, может, ты мне объяснишь? Пойдем куда-нибудь в тепло, там все и расскажешь. Развеем сомнения друг друга.

Он неопределенно пожимает плечами, что я расцениваю как согласие. Я беру его под руку, и мы направляемся в сторону Невского.

— Давай сразу расставим точки над «и» чтобы между нами не было недоразумений, — говорю я по дороге. — На Джерси я… да и все мы кроме твоего отца искали документы, которые вез с собой Эстебан Мударра. Такой неприятный тип с тремя подбородками, помнишь?

Алекс кивает.

— Про ваши футбольные матчи я понятия не имела. Если бы ты не сказал мне тогда, что все пассажиры живы, я до сих пор копалась бы на дне Атлантики, как и твой отец.

— Получается, что я сам привел вас и…

Он так и не может назвать Холланда отцом, но и по фамилии называть не хочет.

— …И всех остальных заинтересованных лиц к игрокам?

— И да, и нет. После того, как мы нашли на Гернси самолет, я уже начала сомневаться, что пассажиры погибли.

Мы заходим в первый же попавшуийся на нашем пути фаст-фуд — я даже не обратила внимания на название заведения, все они, в принципе, одинаковы. Несколько касс, в каждую некрупная очередь, большой зал плотно заставлен столиками, на стене пара телевизоров транслирует футбол без звука. Посетителей много, в основном молодежь, зашедшая по-быстрому перехватить что-нибудь немудреное. Вследствие специфики работы мне нередко приходится бывать в подобных заведениях, но Алекс? Я с интересом наблюдаю за парнем. Нормально — ест свой гамбургер с непонятной котлетой внутри и даже не морщится.

— Твой отец сказал, что эта игра существует очень давно? — спрашиваю я, чтобы как-то завязать разговор. — Откуда футболу взяться в древнем мире? Разве это не современный вид спорта? Мне казалось, что ему от силы лет сто?

— Современному футболу действительно около ста пятидесяти лет, но игра, похожая на него, была всегда и везде, — не прекращая жевать, отвечает Алекс. — Немного менялись правила, но неизменным оставались поле, подобие ворот, две команды по одиннадцаь игроков в каждой и мяч, который надо забить в ворота противника. Аналоги этой игры в разное время появлялись повсюду — в Древнем Египте, в Китае, в Южной Америке, в Древней Греции. Чтобы специально не готовить команды к своей игре, иерофанты занимались популяризацией игры у местного населения. А после Матча с большой буквы этот псевдофутбол уже отправлялся в самостоятельное плавание.

Он вытирает пальцы, берет второй бургер и рассказывает дальше.

В Древнем Китае, например, эта игра была нечто вроде боевой подготовки воинов Поднебесной и называлась чжу кэ. Поле было меньше современного, воротами служили пара вкопанных в землю бамбуковых палок с натянутой между ними сеткой, в которые нужно было попасть мячом. Зрителей было немного — всего лишь император, а сам матч проводился в день его рождения перед дворцом. Победителей награждали цветами, а проигравших публично избивали палками.

В доколумбовой Америке игра с каучуковым мячом появилась задолго до аналогичной придумки в Китае, где-то во втором тысячелетии до нашей эры. Толтеки, а затем майя называли ее пок-а-ток, ацтеки — тлачтли. Во всех крупных храмовых городах находились свои площадки для игры в мяч. Самые большие из них достигали в длину сташестидесяти метров, «ворота» в виде кольца возвышались на высоте в девять метров. Как и в современном футболе, поля окружали трибуны. Игрокам запрещалось брать мяч в руки, они могли направлять его только локтями, бедрами или другими частями тела. Попасть в «ворота» было очень трудно. Но если игрок попадал в кольцо, он имел право требовать себе в качестве награды одежду и драгоценности присутствующих на игре зрителей. Проигравшая команда расставалась с жизнью.

В средние века в футбол играли почти по всей Европе. В Англии, например, на рыночных площадях и улицах мяч гоняла толпа, состоящая из нескольких десятков человек. Правил не существовало, как и препятствий для игроков. Палатки, рыночные лотки, повозки, случайных прохожих — игроки все сносили на своем пути. В ход шли пинки, толчки, подножки. Приезжие, заставшие это зрелище, недоумевали: «Если англичане называют это игрой, то, что же они называют дракой?!»…

Я пью невкусный кофе и с интересом поглядываю на Алекса. Он рассказывает о древнем футболе и попутно с аппетитом жует свой бутерброд. Забавно, вот уже не думала, что заведения подобного рода окажутся привычными для парня. Мне вообще очень нравился этот мальчишка. По нему совсем не скажешь, что он сын и внук самых влиятельных персон на планете. И как же смешно по сравнению с ним выглядят дети наших местных князьков и прочих нуворишей, кичащиеся своим положением.

Следующие слова Алекса застали меня врасплох:

— Вам, похоже, скучно?

— Прости, задумалась. Скажи лучше, почему для нынешней игры выбрали Санкт-Петербург? Случайный выбор?

— Ни в коем разе, — Алекс энергично трясет головой. — Обычно игры проходят в городах, расположенных на тридцатом меридиане. Несколько раз играли в Китае и Америке, но потом опять вернулись на «тридцатку». Китайскому футболу явно не хватило зрелищности, игра получилась академически совершенной и невообразимо скучной, а американские игроки оказались слишком непредсказуемыми и чрезмерно кровожадными — вместо матча устраивали кровавую резню, забыв про игру. Конечно, столкновения на поле, кровь, рукопашная в какой-то мере добавляли матчам пикантности, но футбол толтеков и прочих мезоамериканцев выглядел уже явным перебором, превратившись в жестокую, бесчеловечную потасовку. Так что «тридцатка» подходила лучше всего. Игры так и двигались на север, снизу вверх, если смотреть на карту. Например, чуть больше двух тысяч лет назад играли в Александрии. Еще раньше — в Фивах, до этого в Напате и Мероэ.

— Почему именно тридцатый?

— Здесь больше всего суши. К тому же это единственный меридиан, проходящий через четыре части света (Европа, Азия, Африка, Антарктида). Есть еще и эзотерический смысл, но долго рассказывать. Надо?

— Пожалуй, нет. На север, говоришь, двигались? Значит, следующая игра будет проходить в Лапландии или придется строить стадион прямо в Баренцевом море?

— К тому времени технологии шагнут далеко, так что сделают что-нибудь парящее над морем, если, конечно, сама игра останется к этому времени, — замечает Алекс и с сомнением глядит в сторону стойки. Затем бормочет, вставая:

— Что-то я не наелся.

Я отставляю в сторону бурду, почему-то называемую здесь «кофе», и прошу купить мне бутылку воды. Алекс становится в хвост небольшой очереди, а я, пока мой собеседник отсутствует, смотрю в окно, за которым торопливо пробегают петербуржцы и вальяжно прогуливаются, глазея по сторонам, приезжие. Я думаю о городе.

Если Санкт-Петербург построили специально для завтрашней игры, а я поняла Алекса именно так, то это многое объясняет. Уникальность северной столицы, ее особое очарование, непохожесть ни на один город мира и в то же время сходство со всеми великими столицами сразу. Для одних Петербург являлся городом мечты, лучшим и единственным, для других, наоборот, гибельным и страшным разрушителем стремлений и сокровенных желаний. Его называли самым красивым, самым неформальным, самым своеобразным, городом с самым тяжелым характером и самой странной судьбой. Слошь «самый». Это слово слишком часто употреблялось по отношению к Петербургу. Как и «предумышленный». Впрочем, как я теперь понимаю, вполне заслуженно…

Вернувшись, Алекс ставит передо мной бутылку с водой и отвлекает от мыслей о моем родном городе.

— Эту игру иерофанты придумали очень давно, менялись лишь правила и время между матчами. Игры проводятся чаще, потому что жизнь становится все быстрее, — рассказывает он, усаживаясь поудобнее и разворачивая очередной бутерброд.

— Но если игра существовала в древности — я сейчас говорю не вообще о футболе, а об Игре с большой буквы, той, которую разыгрывают иерофанты, то почему же не осталось никаких исторических свидетельств о таком важном событии? — задаю я мучающий меня вопрос.

— Во-первых, простым смертным ни к чему знать об этом. А во-вторых, почему не осталось? Осталось и много. Это интерпретация событий хромает. Историки находят свидетельства, документы, переводят их, только ничего не понимают. Вот, например, вы наверняка слышали о Северном и Южном Египте, о разных коронах, которые носили фараоны этих земель, о войне между ними. На самом деле никакой войны не было, а была игра — примерно четыре тысячи лет назад, «десятка Юга» набирала игроков в Нубии, а «десятка Севера» — в Египте. Чтобы как-то различать игроков команд — они играли почти обнаженными — на головы им надели шапки. Не додумались тогда еще до футболок с номерами. «Десятка Юга» играла в белых шапках, игроки «десятки Севера» — в красных. А историки пишут о войне Севера и Юга, Верхнего и Нижнего Египта, о белой и красной коронах фараонов и недоумевают, почему не сохранилось ни одного экземпляра этих корон.

Видя изумление, написанное на моей физиономии, Алекс пожимает плечами:

— Чего вы удивляетесь? Прочитайте репортаж с любого современно матча — будто сводки с боев. Сплошь «борьба», «удар», «прорыв», «поражение», «победа». Присутствующие на матче тысячи болельщиков у наших историков легко превращаются в многотысячные армии противников… Хотя в какой-то степени так и было — редкая игра обходилась без послематчевых драк.

— Ответь еще на один вопрос. Вам так хотелось победить, что вы отважились на похищение игроков? — меняю я тему разговора.

— Ага, — невнятно бормочет Алекс с набитым ртом. — А что было делать? Смотреть на бездействие иерофантов? Ждать, когда наши опять все сольют? В Южной Америке очень сильные футболисты, так что шансов на выигрыш у наших немного. Иерофанты не могут ничего предпринять, потому что связаны договором, но у нас-то руки развязаны. Вот мы и решили слегка изменить расстановку сил в нашу пользу.

Алекс вздыхает и добавляет:

— К сожалению, не только мы. «Нижняя десятка» плотно взялась за наших игроков, они тоже решили помочь своим иерофантам. Они убили уже семерых наших игроков. Я их видел, там, в отеле, когда они убили Диего, это были мои ровесники, такие же дети, внуки и прочие родственники иерофантов. Пытался с ними поговорить, но…

Он оборвал фразу на середине и замолчал.

— Не находишь странным, что одинаковые мысли одновременно пришли в головы совершенно не связанных друг с другом людей?

— Да, я думал об этом.

— И?

— И ничего. Я не знаю.

— Но на что вы рассчитывали? Ведь «Нижняя десятка» может набрать других игроков. Правилами же это не возбраняется?

— Ага. Но этих они два года готовили, а те будут сырыми и несыгранными. У нас появился бы шанс. Причем, реальный. Только с тех пор я уже не уверен, что хочу выигрыша наших. Мне кажется, пора вообще все это прекратить…

Алекс вдруг замолкает на полуслове и с изменившимся лицом, не отрываясь, смотрит на экран телевизора. Футбол закончился, начались новости. Звука нет, но и без звука все понятно — где-то произошел теракт. Покореженный автобус приткнулся к обочине, дым, разбитые стекла на дороге, скорые, полиция, толпа зевак, фотографирующих происшествие. Сколько пострадавших — неизвестно. Как и что именно произошло.

— Это автобус наших футболистов, — с помертвевшим лицом шепчет Алекс. — Если футболисты пострадали, то теперь у наших нет шансов. Абсолютно.

Он говорит что-то еще, но я не слушаю его, я с удивлением смотрю на экран, где Егор невозмутимо беседует с полицейскими.

XVIII

Сквозь дым на экране телевизора Валерия с трудом разглядела клубный автобус, приткнувшийся к обочине дороги. Стекла выбиты, передняя дверь покорежена, шины с правой стороны превратились в лохмотья.

Егор, впившись глазами в экран телевизора, быстро спросил:

— Где это произошло?

Секретарь назвал адрес неподалеку от базы футбольного клуба.

— Там только одна дорога. Куда бы они не направлялись, этот поворот автобусу было не миновать. Самое уязвимое место в пути, — добавил он.

— Это конец, — глухо произнесла Ольга Андреевна. — Мы раздавлены, уничтожены.

Княгиня выглядела больной и сильно постаревшей, ее взгляд лихорадочно метался от секретаря к Егору, словно ища помощи. Трагическое известие в один миг подкосило ее. И куда только подевался величавый облик? Но что было хуже всего, она теряла самообладание — вскочила, заламывая руки и порываясь бежать, но сразу же тяжело опустилась обратно на диван.

Насколько все изменчиво в нашем мире, удивленно подумала Валерия. Совсем недавно эта женщина казалась ей могущественным существом, лишенным страстей и эмоций, верхом самообладания, а теперь превратилась в обычную испуганную старуху. Егор же, наоборот, действовал собранно. Не отрывая взгляд от экрана, он задавал секретарю лаконичные, четкие вопросы. Затем коротко бросил княгине:

— Я поехал.

— Да, поезжайте туда, господин Ракитин. Поезжайте. Там от вас больше пользы, — тяжело, с придыханием проговорила она. — Может, еще удастся кого-то спасти. Команда ехала в аэропорт, они должны были вылететь в Санкт-Петербург. Они должны попасть на игру, иначе…

И княгиня прикрыла глаза, тягостно откинувшись на диванные подушки.

— Я с тобой! — вскочила Валерия.

— Тебе лучше остаться здесь, там может быть опасно.

— Нет!

Это «нет» прозвучало одновременно решительно и умоляюще. Егор понял: чтобы он не сказал сейчас, Валерия все равно отправится следом. Поэтому он просто кивнул и быстро направился к выходу.

Дорога до места трагедии оказалась недолгой. Метров за пятьсот до пострадавшего автобуса проезжую часть перегородил автомобиль ДПС, недвусмысленно намекая на исключительность ситуации. Суетливый постовой в ярко-желтом бронежилете торопливо заворачивал всех проезжающих обратно. В его действиях не было привычной высокомерной ленцы. Значит, дело серьезное, отметила Валерия. Вот и сейчас он рысью припустил к их машине, энергично вертя жезлом и требуя остановиться.

Егор притормозил и, приспустив стекло, показал удостоверение. Постовой внимательно изучил «корочки» и уважительно козырнув, пропустил их вперед.

Они проехали мимо большой ярко-красной пожарной машины, мимо двух автомобилей полиции и фургона с логотипом местного телевизионного канала. Навстречу пронеслись пара «скорых», надрывно завывая сиреной. Наверняка, к нам повезли, решила Валерия, проводив машины сочувствующим взглядом. Третья «скорая» дежурила возле пострадавшего автобуса.

В воздухе все еще разило дымом, к которому примешивался запах пороха и какой-то неприятной химии. Обычно так пахнет после взрыва петарды. Пожар, если он и был, уже удалось ликвидировать. Пожарные, неспешно переговариваясь, сматывали толстые брезентовые рукава. Полиция, оцепив пострадавший автобус, отгоняла любопытствующих, неведомым образом прорвавшихся через первый заслон.

Сам автобус, неуклюже скособочившись, прижался к краю дороги, оторванная дверь криво болталась на погнутом кронштейне, приоткрывая покореженные ступени. Выбитые взрывом стекла разлетелись на мелкие осколки и теперь хрустели под ногами.

На фоне этого прискорбного зрелища корреспондент телевизионного канала что-то бодро вещал в эфир.

Стервятники, — ругнулась про себя Валерия.

Стайкой испуганных птенцов жались друг к другу футболисты. Они недоуменно переговаривались между собой, кидая время от времени робкие взгляды на тренера и полицейских. К игрокам правдами и неправдами пытались пробиться журналисты, которых вежливо, но непреклонно теснила в сторону служба безопасности футбольного клуба. Выглядели бодигарды, как и их подопечные, не лучшим образом. Но если растерянность и испуг спортсменов был понятен и простителен, то телохранители не имели права на малодушие. Да, действительно подрастеряли иерофанты хватку, раз даже не смогли обеспечить безопасность и организовать нормальную охрану для команды, подумала Валерия.

Егор сразу же вошел в роль. Похоже, участие в подобных событиях для него было не в новинку. Безошибочно вычленив из группы полицейских главного, он быстро завязал разговор. Уже через пару минут полицейские уважительно расступились, пропуская его к месту трагедии. Егор обошел автобус по периметру, улегся на асфальт, чтобы осмотреть его днище, зачем-то поднялся на ступеньку и заглянул в салон, а потом решительно направился в сторону пострадавших. Валерия проскользнула следом, старательно намотав шарф на волосы. Впрочем, ее персона здесь не интересовала никого.

Разговор с футболистами оказался кратким. Растерянные парни, как и водитель автобуса с заклеенным пластырем лбом, ничего толкового вспомнить не смогли. Самый длинный и связный рассказ принадлежал Андрею.

«Мы свернули на главную дорогу, а затем прогремел взрыв. Вокруг был дым, пахло порохом. Автобус повело в сторону. На голову мне посыпались осколки. Если бы не куртка, я бы наверняка порезался. Я сидел посередине, недалеко от двери. Видел, как ее сорвало с петель. Видел кровь на лице Павла. Потом мы все легли на пол. Я не понимал, что происходит», — вот и все, что смог выудить из парня Егор.

Следующим на очереди у Егора были эксперты антитеррористического отдела. Женщина в перчатках и спецодежде продолжала возиться с каким-то оборудованием, похоже, брала пробы грунта или что-то в это роде, поэтому Егор направился к молодому невысокому мужчине в очках.

— Пока только предварительные результаты, — услышала Валерия слова эксперта, сказанные извиняющимся тоном.

— Конечно, я понимаю, — спокойно ответил Егор.

— Автобус чист. Было три закладки в придорожных кустах по ходу следования транспорта.

— Тип взрывчатого вещества?

— Пока не определен.

— Устройства?

— Самодельные, естественно. Но весьма неплохо сработанные — разбирался в вопросе, стервец. Или имел хороших консультантов. Взорваны дистанционно.

— Получается, знали, когда команда поедет, наблюдали за ними и взорвали, — задумчиво проговорил Егор.

— Возможно, и сейчас наблюдают, затесавшись в толпу, — эксперт мотнул головой в сторону зевак, сдерживаемых полицией. — Они это любят.

— Предположения есть, откуда взорвали?

— Смотри сам. Отрезок дороги от базы футбольного клуба до поворота довольно пустынный, с одной стороны забор, за которым пустырь, на котором еще не начато строительство. С другой стороны и вовсе только что посаженный парк с голыми кустами и редкими прутиками молодых деревьев. Любой человек здесь будет выглядеть как на ладони. Зато дальше пара новостроек и отель. Мы думаем, он действовал оттуда. Скорее всего, из отеля, — расстояние оптимальное. Если еще дальше, то необходимо более серьезное дистанционное устройство, такое дома на коленке уже не склепаешь.

— Да, похоже, — задумчиво потер подбородок Егор и покосился на жавшуюся к нему Валерию.

Утром она не захотела остаться с Барахтером, а потом не осталась с княгиней, чувствуя себя в присутствии Егора намного спокойнее, пусть за ней и охотилась вся полиция Волжанска. Бедняга, хмыкнул про себя Егор, угодила в переплет, но пока держится, не раскисает.

Однако Валерия не только не раскисала, спрятавшись за спины Егора и сотрудника ФСБ, она внимательно разглядывала толпу. Затем вдруг резко потащила Егора за рукав в сторону.

— Ну? В чем дело?

— Только не оборачивайся и не смотри на зевак, — заговорщицким шепотом начала она. — Потом, когда я закончу говорить…

— Можешь не объяснять. Дальше.

— В толпе в первом ряду ближе к машине полиции стоит высокий парень в светло-серой куртке. Чем-то он отличается от остальных, смотрит по-другому, что ли… Не знаю…

— Угу, спасибо, — перебил ее Егор и направился, рассеянно вертя по дороге головой, к молодому, слегка испуганному свалившейся на него ответственностью, следователю ФСБ.

Быстрый взгляд мазнул по толпе зевак, и даже самые внимательные люди не заметили бы, что человек в серой куртке был моментально выделен, срисован и запомнен.

Егор перекинулся со следователем парой слов и направился к машине. Валерия побежала за ним.

— Мы уезжаем? — удивленно спросила она, догоняя Егора.

— Мы наблюдаем, — ответил он, усаживаясь за руль.

Оставаясь невидимой за тонированными стеклами джипа, Валерия внимательно разглядывала толпу. Да, определенно мужчина в серой куртке выделялся. Он смотрел внимательно, с интересом, но не было на его лице той жажды сенсации, того нескрываемого любопытства, которое объединяло людей, толпящихся здесь. Он как будто бы понимал, что здесь происходит, и знал, что произойдет дальше. А еще она обратила внимание на молодого человека, почти мальчика. Где-то она видела это худое треугольное личико, крысиный хвостик и пристальный взгляд, только никак не могла вспомнить где.

Вскоре к толпе направились трое полицейских, началась обыкновенная рутина — опрос свидетелей, проверка документов, запись показаний, передача видео, снятых на телефоны.

— Ага!

В голосе Егора чувствовался неподдельный азарт.

Парень в серой куртке незаметно отступил назад, за спины людей, и направился по улице в сторону жилого квартала.

— Поехали за ним! — нетерпеливо выкрикнула Валерия.

— Терпение. Выждем, чтобы не вспугнуть.

Дождавшись, когда парень войдет в отель, Егор повернул ключ зажигания и рванул следом.

Персонал и постояльцы отеля уже были в курсе происшедшего. Стайка самых любопытных выпорхнула на улицу и с любопытством топталась на тротуаре, поглядывая на дорогу, остальные прилипли к огромным окнам лобби, испуганно переговариваясь между собой. Служащим отеля передалась нервозность посетителей, они тоже с беспокойством поглядывали по сторонам, вздрагивая при малейшем стуке дверей.

Егор показал портье удостоверение и фото на своем смартфоне. И когда только он успел снять этого человека? Ведь Валерия внимательно наблюдала за ним и не помнила, чтобы он фотографировал Серую Куртку. Портье уверенно кивнул, махнул рукой в сторону ресторана и принялся копаться в своем компьютере. Через минуту он еще раз твердо кивнул и произнес несколько слов.

В дверях отеля показался молодой следователь в сопровождение трех мужчин неприметной внешности и пары полицейских. После короткого совещания с Егором, полицейские заняли позицию возле входа в отель, следователь с одним из своих коллег направился к лифтам, третий мужчина из их компании двинулся в сторону лестницы.

— Ни во что не вмешивайся, сиди тихо, — приказал Егор Валерии.

Сам он расслабленной походкой двинулся в ресторан. Следом за ним с видом голодного командировочного потянулся последний фсбшник.

Валерия, поначалу смиренно сидевшая в кресле, вдруг ощутила пристальный взгляд, направленный на нее.

Полицейский! Неужели узнал?

Не отрывая от Валерии взгляда, тот что-то пробурчал в рацию, дождался ответа и неторопливо двинулся в ее сторону. Она заметалась внутри, и не придумав ничего лучше, торопливо бросилась в ресторан.

— Там полицейский! Он меня узнал! — с волнением прошептала она, усаживаясь за столик Егора. — Что мне делать?

Егор улыбался, но его взгляд был готов испепелить Валерию.

За соседним столом, как ни в чем не бывало, мужчина в серой куртке с аппетитом резал бифштекс. За другим столиком, ближе ко второму выходу, сосредоточенно уставившись в тарелку, наворачивал солянку фсбшник.

Валерия виновато залилась краской. Да, она виновата, сейчас по ее вине может сорваться задержание, но что ей-то было делать? Бежать на улицу? Сдаться?

Остаться с княгиней, подсказало ее второе «я».

— Сиди спокойно, — недовольно буркнул Егор и направился к дверям, в которых уже показался полицейский.

Только бы его не заметил человек в куртке! — молила Валерия. Но чуда не произошло — именно в эту секунду Серая Куртка поднял глаза и уперся взглядом во входящего в зал человека в форме. Это был взгляд кролика, смотрящего на удава, которому все стало ясно.

Дальнейшая маскировка не имела смысла. Егор, показав стражу закона удостоверение, на пару с ним двинулся к подозреваемому. Парень вскочил, словно испуганный заяц заметался между столиками и бросился к другому выходу, но был молниеносно перехвачен фсбшником. Заломив руки за спину, тот швырнул парня лицом вниз на стол. Сбившаяся скатерть потянула вниз салфетки и фужеры, недоеденная солянка расплескалась на стол, столовые приборы звонко рассыпались по полу.

— Ну, пойдем к тебе в номер, побеседуем по душам, — сказал подошедший к ним Егор.

Фсбшник рывком поднял подозреваемого и, с сожалением последний раз окинув взглядом опустевшую наполовину тарелку, потащил парня к выходу. Егор двинулся следом.

— Сиди здесь! Я за тобой вернусь, — небрежно бросил он Валерии, проходя мимо столика. Теплоты в его голосе больше не чувствовалось.

Она судорожно втянула носом воздух, стараясь сдержаться, чтобы не всхлипнуть. Она не виновата, что на нее свалилось столько проблем за последние дни. Начавшись встречей с рыжим котом, неприятности, словно катящийся снежный ком, цепляли за собой одна другую.

И в то же время ее второе «я» с ней не соглашалось. Конечно, виновата, — шептало оно. — Если бы ты тогда не задержалась в больнице, если бы не струсила в то утро, то, возможно, события сложились бы иначе. Рыжий кот кинулся бы под другую машину, ты не нашла бы труп на заднем дворе клуба, не застала бы кровавую сцену в бассейне, не скрывалась бы сейчас от полиции. Но, главное, Давид сейчас, скорее всего, был бы жив.

Сплошное «бы», возразила ему Валерия.

Егор вернулся часа через полтора. Заказал кофе и устало откинулся на спинку стула. Валерия не торопила его с рассказом, понимала, что не права и уже во второй раз нарушила свое обещание.

Он молча отхлебнул кофе и сложил из салфетки кораблик.

— Совы — не те, кем они кажутся, — буркнул непонятно и начал рассказывать.

Парень действительно устроил этот взрыв, но оказался не нашим клиентом. В основе его демарша лежала обыкновенная человеческая жадность. Ни о каких иерофантах и предстоящем футбольном матче он понятия не имел, зато рассчитывал разбогатеть, взорвав автобус с футболистами. Десять дней назад этот придурок — иного термина Егор не смог подобрать — взял в кредит десять тысяч евро и всю сумму поставил на проигрыш команды Волжанска в ближайшем матче Лиги УЕФА. В соперники клубу досталась довольно слабая команда из Латвии, так что наша команда считалась безусловным фаворитом. И эта глупая выходка, как ни странно, действительно могла сработать. Гибель основного состава, паника, психологический надлом вполне могли привести к проигрышу — на это и рассчитывал подрывник. Но, к счастью, почти никто не пострадал. Так что парень просчитался.

— Как хорошо, что я обратила на него внимание! — обрадовалась Валерия.

— Да, конечно, но его все равно бы взяли. Хотя и чуть позже. Во-первых, такую крупную ставку накануне трагедии обязательно бы проверили. А во-вторых, этот деятель успел наследить и в отеле. Портье обратил на него внимание вчера днем, когда этот тип устроил скандал. Он ни за что не хотел заселяться в номер с окном на другую сторону, откуда не виден злосчастный поворот, и требовал номер с видом на улицу.

— И что дальше? — спросила Валерия.

— Дальше? Футболисты, как и собирались, отправятся в Санкт-Петербург. Я полечу с ними. А ты можешь ехать домой — тебе уже ничего не грозит, ориентировка на тебя снята.

Валерия грустно опустила голову, чувствуя, как слезы уже подбираются к горлу. Сама виновата, — сказала она себе, вставая.

Она медленно двинулась к выходу, ожидая, что Егор окликнет ее, но он молчал. Толкнула тяжелую стеклянную дверь и вышла на улицу. К отелю подкатил городской автобус, но Валерия осталась стоять на тротуаре. Больше всего ей сейчас хотелось остаться одной, а не толкаться среди людей. Ей казалось, что все будут обращать на нее внимание, на ее несчастный, поникший вид и полные слез глаза. И какая-нибудь добросердечная, но скорее просто любопытная особа непременно полезет со своим «девушка, у вас что-то случилось?».

Валерия медленно брела по улице, отворачивая лицо от редких прохожих, попадающихся навстречу. Не может все так взять и закончиться! Это несправедливо! Нечестно! Так не должно было случиться!

Неожиданно заиграла знакомая мелодия. Телефон? Но ведь она хорошо помнила, что мобильник выключен. И тем не менее из сумки продолжала доноситься музыка. Валерия дернула язычок молнии и нашарила мобильник. Действительно, кто-то хотел с ней поговорить.

— Слушаю, — осторожно сказала она.

— Валерия Александровна, здравствуйте! Как ваши дела? Что-то вы грустная, — послышался в трубке детский голосок.

— Здравствуй, лапочка, — ответила Валерия, стараясь придать голосу жизнерадостные интонации. — Дела мои в порядке, завтра выйду на работу.

— Нет, на работу вы завтра не выйдете, вы поедете в Санкт-Петербург, — уверенно сказала девочка.

Валерия удивилась осведомленности ребенка — наверняка слышала разговор Барахтера, но спорить не стала. Какой смысл разубеждать ребенка сейчас, если завтра они все равно увидятся.

— Лучше расскажи, как ты себя чувствуешь?

— Пару дней я продержусь. Профессор прописал мне новое лекарство, сегодня я чувствую себя гораздо лучше, могу даже отправиться вместе с вами.

Лучше? Странно. Барахтер же вчера говорил, что Яна сильно сдала. Значит, конец уже близок. Такое случалось перед самой кончиной, когда организм уже не тратил силы на борьбу с болезнью, а предоставлял человеку возможность насладиться последними днями на земле. Плюс ко всему поддерживающая терапия. В редких случаях, когда его метод оказывался бессильным, в последние дни Барахтер прописывал ребенку такой ударный химический коктейль, что начинало казаться, будто бы болезнь отступила. Но это было обманчивое впечатление. Да и продержаться на таком снадобье можно было дня три, от силы неделю. Зато какая это была неделя! Увлекательные поездки, мороженое и попкорн с утра до ночи, аттракционы, зоопарк и многое, многое другое, на что обычно у родителей не хватает времени или что считается вредным для ребенка.

Собственные проблемы отступили на второй план. Получается, Барахтер сдался окончательно. Но почему? Пускай лечение и оказалось не настолько эффективным, как хотелось бы, но все же не стоило опускать руки. Еще вчера Валерия рассчитывала, что сможет переубедить профессора, возможно, стоит опробовать новую схему, немного изменив составляющие методики, то теперь, после назначения «лекарства последнего дня», как его называли в клинике, стало окончательно понятно — надежды нет никакой.

Валерия быстро попрощалась с девочкой и набрала номер профессора.

— Почему вы больше не хотите лечить Яну? — набросилась она на старого ученого.

— Леруси, здравствуй, дорогая. Рад тебя слышать. Ольга Андреевна, княгиня, рассказала мне о взрыве…

— Профессор, к черту взрыв! Что произошло с Яной? Три дня назад ее состояние казалось стабильным. Улучшения не наблюдалось, но ведь и не настолько все было плохо, чтобы ставить на ребенке крест!

— Не кипятись, это не мое решение. Я тоже был против, но меня никто не стал слушать. Дело в том…

Сзади по ушам ударил пронзительный звук автомобильного клаксона. Валерия оглянулась. Рядом с ней остановился черный джип. Открылась передняя дверь, из которой выглянул хмурый Егор и коротко бросил:

— Садись.

Собираться впопыхах — что может быть хуже. Даже если едешь всего на пару дней. Обязательно что-нибудь да забудешь.

Валерия быстро покидала в дорожную сумку смену белья, джинсы, какой-то свитер, зубную щетку. Задумчиво посмотрела на косметику. Нужна ли ей будет в Санкт-Петербурге косметика?.. И что брать из верхней одежды? Там же, наверное, холодно…

— Быстрее, мы опаздываем, — подстегнул ее Егор.

— Да-да, — заторопилась она. — Все, я готова.

Она не только уложилась в отведенные ей полчаса, но даже сэкономила им пять минут.

— Паспорт?

— Взяла.

— Тогда пошли.

Егор был мрачен и ограничивался односложными фразами. Его совсем не радовала необходимость и дальше нянчиться с Валерией. Как и сама Валерия, он не понимал, зачем и кому она нужна в Санкт-Петебурге. Как врач? Но ведь там будет профессор Барахтер и врачи футбольного клуба. А если не как врач, то для чего? Валерия же, глядя на его недовольное лицо, недоумевала, почему он передумал и вернулся за ней. Только лишь благодаря личной просьбе Ольги Андреевны? По крайней мере, именно так он объяснил Валерии, почему изменил свое решение. Но ведь он легко мог отказать княгине.

До аэропорта они доехали молча. Егор сосредоточенно крутил руль, выжимая из джипа все, на что тот был способен. Вскоре они свернули на какую-то боковую дорогу. Недолго проплутали между ангаров и складов и остановились у служебного входа, ведущего прямо на взлетную полосу.

— Выходи. Приехали, — вывел ее из задумчивости Егор.

На улице уже стемнело. Черноту взлетного поля прорезали лучи мощных прожекторов.

Их уже ждали. Проверка документов заняла всего минуту, столько же продлился осмотр багажа, за которым последовало приглашение в самолет. Узкий коридор вывел их на взлетное поле, куда-то к самому его краю.

Все пассажиры кроме них с Егором были уже на борту «Цессны». Княгиня, опекаемая секретарем, выглядела значительно лучше.

— Удивительно, но футболисты почти не пострадали. Нам нужно будет заменить только одного защитника, сломавшего руку, — радостно заметила Ольга Андреевна Валерии, направлявшейся к своему месту.

За княгиней расположились профессор Барахтер и двое незнакомых молодых мужчин, по виду охрана. А дальше Валерия увидела Яну.

— Ты как здесь оказалась? — изумленно спросила она девочку.

— Очень хочу посмотреть Петербург и футбол, — улыбнувшись, ответила та.

— Но как ты сюда попала? Где твои родители? Почему?..

— Меня привез профессор. Родители разрешили, — отвечала малышка. — Ольга Андреевна согласна. Вы ведь это хотели спросить?

Валерия слушала девочку и ничего не понимала. А рокот мотора заглушит последнюю фразу ребенка, сказанную почти шепотом:

— Потому что это мой мир и это моя игра.

XIX

— Ты где?

Звонок Ганича поднял меня с постели.

— В отпуске, — недовольно буркнула я сонным голосом.

— Неправильный ответ.

— Тогда в кровати.

— Опять неверно.

— Еще как верно. Ты меня разбудил.

— А где твоя кровать? Ты можешь…

— Послушай, остряк, — перебила я его. — У тебя случайно нет родственника по имени Франческо Гримани? А то этот тип тоже следил за моей нравственностью.

— Уманская, ты не выспалась что ли? На черта мне сдалась твоя нравственность? Меня интересует, где ты сейчас находишься. Я, конечно, и сам мог бы отследить, но все равно тебе звонить собирался… Если ты в Питере, то тут один наш общий знакомый хочет с тобой встретиться. А если ты, к примеру, на вилле у своего британца где-нибудь на Сейшелах или еще где…

— Да в Питере я, в Питере, — буркнула я. — У себя в номере.

Я уже почти проснулась и почти начала соображать.

— К стадиону подъехать сможешь? Он там, в кафе ждет.

Я угукнула и вылезла из постели.

На сборы у меня ушло совсем немного времени. Взглянув на залитый солнцем Петербург — не соврал Холланд — я сначала решила «выгулять» свой шикарный жилет, но этому воспротивилось мое чутье. Оно подвело меня к двусторонней неприметной куртке и удобным туристическим ботинкам. Ты полагаешь, что сегодня мне придется много бегать и прятаться? — спросила я у него. Но интуиция как всегда не ответила, лишь напомнила, что стоит прихватить с собой травматику. Я мысленно пожала плечами, забросила за спину свой рюкзачок и захлопнула дверь. Проскочив мимо ресторанного кафетерия, я втянула умопомрачительные запахи кофе и свежей выпечки — увы, не сейчас — и рысью устремилась к выходу.

Такси, бойко петляя по улицам и улочкам Петербурга и мастерски объезжая пробки и заторы городских магистралей, вынесло меня к новому стадиону.

Эта громадина, похожая на серую, невзрачную летающую тарелку, не вызвала во мне должного восхищения, на которое наверняка рассчитывали строители. Создавалось впечатление, что кто-то просто решил сэкономить на краске. Почему она серая?! — хотелось мне крикнуть архитектору. — Посмотрите на небо! В Питере и так очень много серого цвета! Ну что вам стоило раскрасить ее? Такие ясные, безоблачные дни, как сегодня, в этом городе редкость. Даже сейчас, при ярком солнечном свете, стадион смотрелся унылым тусклым блюдцем. Правы были строители старого Петербурга, расцвечивающие дома в радостные оттенки — желтые, розовые, зеленовато-голубые. Должно же что-то услаждать глаз на фоне бледного неба и дождя, которые здесь присутствуют почти всегда.

Я расплатилась с таксистом и припустила в сторону стадиона.

Знакомая черная кожаная куртка сразу бросилась мне в глаза. Так вот кого Ганич сумел заинтересовать странными смертями футболистов! Как же я сразу не догадалась! Только Егор — отнюдь не та фигура, которая по первому зову отправится расследовать нечто противоестественное. Даже если этот зов исходил от нашего гения. Значит, чем-то это дело зацепило его.

В пустом кафе был занят только один столик. Перед Егором и сидевшей рядом с ним красивой шатенкой стояли чашки с недопитым кофе, а девочка рядом с ними апатично ковыряла ложкой мороженое. Прямо образцовое семейство в выходной день!

Егор поднялся, приветствуя меня. Я видела, что он рад мне, но в то же время в его глазах притаилась настороженность. Почему? Ведь я — это я. Что изменилось за несколько месяцев, что мы не виделись? Может, дело в его спутнице, что сейчас пожирает меня ревнивым взглядом? Сам же Егор остался прежним. По-прежнему очень хорош. И, скорее всего, все так же истово борется с «мировой закулисой», не останавливаясь ни перед чем. Рыцарь без страха и упрека. Тьфу. Что-то я совсем как Ганич заговорила. Это он Рэналфа рыцарем обозвал…

С Егором я столкнулась полгода назад во время поисков Андрея Крылова — моего первого самостоятельного дела, обернувшегося полным провалом. Я нашла парня, но не смогла уберечь. Егор в этом деле выступил моим напарником. Как потом выяснилось, этот высокий темноволосый красавец, оказавшийся рядом со мной в те дни, имел отношение к суперсекретному отделу «Рубеж», неудачная операция которого по устранению Снежной королевы — главы «Нижней десятки» и по сути нынешней правительницы Земли — и положила начало той трагической цепи событий, которая привела к смерти Андрея. Какой же наивной я тогда была! Я считала наш мир далеко не совершенным, но хотя бы ясным и понятным. Я вовсе не подозревала о его тайных сторонах. В последний раз я видела Егора тяжело раненым на полу частной клиники, где Андрей сумел вывести из комы Снежную королеву и где пожертвовал своей жизнью, спасая Егора.

— Ну, здравствуй! — говорит мне темноволосый красавец. Он улыбается, но глаза при этом смотрят внимательно и настороженно. — Антон сказал, тебя представят к награде за удачно проведенную операцию. Поздравляю! Наверху сейчас выдохнули — документы все целы. И даже больше — ты им привезла кучу компромата на «друзей».

— Здравствуй. Я тоже рада тебя видеть.

Я заказала кофе и уселась на свободный стул.

— Анна — Валерия.

Мы с шатенкой обменялись дежурными улыбками.

Кивок в сторону малышки с мороженым:

— А это Яна.

Ловлю на себе взгляд спутницы Егора. Осторожный. Оценивающий. Сравнивающий. Конечно, любые две незнакомые женщины, оказавшись в обществе молодого красивого мужчины, невольно будут проводить параллели друг с другом. Но тут все было намного серьезнее. Мне казалось, что я почти читаю ее мысли.

Оглядев меня с ног до головы и не придя к какому-то определенному мнению, она принялась разбирать меня по частям. Обычные джинсы и куртка — значит, не придает внимание одежде. Хвост вместо прически — собиралась впопыхах. Никакого макияжа… Ну какая женщина, даже сильно опаздывающая на встречу с мужчиной, не потратит еще несколько минут на боевой раскрас? Только если этот мужчина ее совсем не интересует. Коллега и ничего больше, — наверняка успокаивает она себя сейчас.

Да, я права. Настороженное выражение в глазах шатенки постепенно тает, оставляя место для обычной, ни к чему не обязывающей доброжелательности.

— Вот уж не думал, что встречу в твоем лице гостью «закулисы», — тем временем говорит Егор. В его голосе чувствуется горький сарказм.

— Ты не прав. Хоть я и прилетела вместе с Холландом, но сторонником «Нижней десятки» я не являюсь.

Но он меня как будто не слышит.

— Чем же так подкупил тебя этот британец? Что пообещал?

— Ты не слышишь меня, — сказала я жестче. — Я сама по себе. Прошло то время, когда все сказанное я принимала на веру, мне нужно разобраться.

— И когда же ты разберешься? Игра состоится сегодня вечером.

— До вечера еще много времени. Для того, чтобы понять, на чьей я стороне в той запутанной ситуации полгода назад, мне хватило одной ночи. Но, к сожалению, не хватило умения и уверенности в себе, чтобы не допустить гибели Андрея и твоего ранения.

— Мы не можем позволить, чтобы «Нижняя десятка» в очередной раз взяла верх, — в голосе Егора прорезывается металл.

— А я не уверена, что будет правильно, если победит «Верхняя десятка», — возражаю я. — Может статься, что мы попадем из огня да в полымя.

Валерия с интересом наблюдает за мной и Егором. В ее глазах вновь вспыхивает ревность. Теперь уже к нашему общему прошлому. Интересная женщина. Красивая. Но ее портит какое-то детское, обиженно-удивленное выражение лица. Таких, как она, вообще просто обидеть. И такие обычно льнут к сильным людям вроде Егора. Вот и сейчас по тому, как она внимает каждому сказанному им слову, чувствуется преклонение перед сильной личностью.

Попутно я ловлю взгляд девочки, брошенный на меня. Пристальный, внимательный, изучающее-холодный. Дети так не смотрят. Да и люди тоже.

Ух! Ну и разыгралась же у тебя фантазия! — хихикнула я в душе. С такой фантазией только книжки писать. Но все же, откуда у них этот странный ребенок?

Официант принес кофе, и я с радостью утыкаюсь в чашку. Пауза, чтобы привести мысли в порядок, мне нужна как воздух. А то лезет в голову всякая чертовщина.

Я кладу в чашку сахар и неспешно размешиваю его. Эти простые движения в какой-то мере возвращают мне душевное равновесие. Надо же померещиться такому, удивляюсь я себе. Сейчас напротив меня сидит обыкновенная девочка лет семи-восьми. Светлая кофточка в цветочек, заколки с розовыми пони в волосах. Воспитанный ребенок. Наверняка ей скучно в компании взрослых, но она спокойно доедает мороженое, не докучая старшим.

— И что ты собираешься делать?

Вопрос Егора возвращает меня к разговору.

— Слушать, смотреть, анализировать и делать выводы.

Скептически поджав губы, он смотрит на меня.

— Меня тоже многое не устраивает в нашей действительности, — говорю я. — И сегодня вечером, насколько я поняла, будет чуть ли не единственный момент за долгие годы, когда можно кардинально что-то изменить в судьбе человечества. Так?

— Так.

— Холланд…

При упоминании британца Егор недовольно кривится, но я мужественно продолжаю:

— Холланд сравнил две «десятки» иерофантов с родителями человечества, у каждого из которых свой взгляд на воспитание ребенка. По-моему, иерофанты — это не родители, а скорее няньки, гувернеры, наставники, которые забыли о своей главной обязанности — вытирать нам носы, учить, воспитывать и оберегать нас. Пока они спорят друг с другом, деля нас, из «ребенка» может вырасти полный отморозок, испорченный вседозволенностью и безнаказанностью, либо забитое, беспомощное и несамостоятельное существо. Мне не нравится, что делают с нами нынешние правители — «Нижняя десятка». Но если выиграет «Верхняя десятка» — сторонники жесткой руки и тотального контроля — будет не лучше. По другому — да, но вот лучше — вряд ли.

— Она права. «Десятки» заняты только своим соперничеством, они перестали выполнять отведенные им функции. Пора все вернуть обратно. И сейчас единственный момент, когда это можно сделать, — вдруг раздается звонкий детский голосок.

Егор и Валерия озадаченно смотрят на ребенка.

— И как же? — наконец спрашивает он.

— Не допустить сегодняшний матч.

Я уже открываю рот, чтобы узнать, много ли она понимает в том, о чем говорит, но что-то меня останавливает.

Яна отодвигает недоеденное мороженое и начинает рассказывать.

…Это была игра. Обычная игра, наподобие наших компьютерных игр. Сначала определяешь физические константы мира, затем создаешь звезду, потом планетную систему. Потом заселяешь систему живыми организмами, начиная с одноклеточных. Но с самого начала играют немногие, в основном это игроки, которые в игре довольно давно и уже многое испробовали в ней. Их не интересуют проторенные пути, найденные кем-то устойчивые, жизнеспособные комбинации, они желают творить, создать нечто свое, новое, никому кроме них не пришедшее в голову, пробовать невероятные сочетания и запредельные условия. Но таких единицы. Большинство же просто берет уже готовую систему, как правило, класса G, с одной планетой, населенной разумными существами. Почему только одной? Так проще управиться новичку. В игре представлено множество вариантов разумной жизни, но интереснее всего играть за гуманоидов, именно поэтому в вашей Вселенной разумная жизнь в основном представлена людьми.

Игроков привлекают разные вещи. Кому-то интересно следить только за научными открытиями на планете, стремясь как можно быстрее вывести жителей планеты в космос. Кто-то отдает должное войнам, тасуя расы и культуры как игральные карты. Кто-то занимается евгеникой, экспериментируя и изменяя человеческую породу. Кто-то просто создает локальную структуру наподобие тайного ордена или королевской династии и следит за ними на протяжении тысячелетий, оставляя все остальное за бортом своих интересов. Но чем бы ни был занят игрок, ему все равно приходится учитывать массу параметров и отвлекаться на рутинные вещи. К примеру, контролировать численность населения, климат, заботиться о стабильности геологических структур и многое другое. Если бы вы знали, насколько утомительно следить, чтобы всем на планете хватало еды, чтобы правильно работала экосистема, чтобы эпидемии не уничтожили население. А когда наука и вооружение достигают определенного уровня, то приходится постоянно кого-то хватать за руку, чтобы этот кто-то ненароком не уничтожил планету.

Если ты новичок и не можешь сразу сладить с кучей параметров, которые необходимо поддерживать, или просто хочешь избавить себя от этого скучного занятия, то игра позволяет свалить текучку на… Аналогом в вашем мире можно назвать искусственный интеллект. Во многих ваших компьютерных играх разработчики предусмотрели возможность какие-то вещи поставить, что называется, на «автомат». Он будет заниматься рутиной, а игрок может воевать, творить, развлекаться — заниматься тем, что ему интересно. Так и здесь. Этот искусственный интеллект устроен по принципу тандемно-экспертной системы и наделен достаточно большой долей самостоятельности. Слишком большой…

— Подожди, — перебила я девочку. — Ты говоришь о иерофантах? Я считала, что они обыкновенные люди. Ну не совсем обыкновенные, но все же люди…

— И да, и нет. Сочетание человеческого и надчеловеческого в них дало странные результаты. Например, при решении планетарных вопросов они иногда отдают приоритет личному, а не глобальному. Могут проявить неповиновение. В серьезных решениях могут руководствоваться эмоциями. Превалирование личного над всеобщим однажды привело к тому, что они решили довериться жребию. А теперь они просто заняты своим соперничеством. Выиграть — вот что важно для каждого из них сейчас.

— Откуда ты все это знаешь? — спрашивает Егор.

— Знаю, — упрямо говорит она. В ее голосе проскакивает типично детская обида — взрослые не поверили.

— Яночка — особый ребенок, — шепчет мне на ухо Валерия. — К сожалению, она сильно больна. Возможно, болезнь обострила в ней какие-то…

Валерия замолкает, не в силах подобрать подходящий эпитет.

— Ребенок, а не переиграл ли ты в компьютерные игры? — прищурившись, спрашивает Егор.

— По-моему, Яна в последние сутки слишком много слушала взрослые разговоры. Нам надо было быть внимательнее, — опять встревает Валерия.

Я с сомнением смотрю на Валерию, неужели она верит в то, что говорит? Неужели она не догадалась, кто сидит с ней за одним столом?

— А что думает сам игрок, то бишь 21-й аркан о сложившейся ситуации? — спрашиваю я девочку. — Вряд ли его устраивает существующее положение вещей. А если не устраивает, то почему он не прекратит все это?

Ответить она не успевает, ее перебивает громкое объявление о начале открытой тренировки, всех просят пройти в вип-зал.

— Пойдем, — говорит Егор поднимаясь. — Посмотрим на иерофантов во всей их красе.

Мы дружно снимаемся со своих мест и направляется к эскалатору, ведущему наверх. По дороге Яна что-то тихо говорит Валерии и они, сделав нам знак, отходят в сторону. Так что в вип-зале появляемся только мы вдвоем.

Фантазия организаторов матча не продвинулась дальше обычного фуршета. Огромная стеклянная стена позволяет видеть футбольное поле, не вставая из-за столиков. Но сейчас почти все столики пусты. Люди собираются кучками, видимо, не так уж и много у иерофантов возможностей встретиться всем кагалом.

— Шампанское, мадемуазель.

Рядом со мной материализуется официант с подносом. Мне сразу же в голову лезет знаменитое «шампанское по утрам пьют только аристократы и дегенераты». Хмыкаю про себя, ибо к аристократам не отношусь никоим образом, и беру бокал. Вкусно.

Как-то буднично все, приземленно… Не так я себе представляла встречу правителей мира.

Я с интересом рассматриваю повелителей Земли. Какие же они разные! Среди них есть важные седовласые мэтры в дорогих костюмах. Очень красивая женщина восточного типа, чей возраст невозможно определить. Какой-то странный субъект, встреть я его на улице, подумала бы, что он бомжующий художник, слегка не в своем уме. Были и такие, мимо которых я прошла бы, не оглянувшись, настолько серо и заурядно они выглядели. Попутно в толпе замечаю Алекса, который с понурым видом стоит между Ольгой Андреевной и своим отцом. У обоих напряженный вид, похоже, разговор идет на повышенных тонах. Мне жалко мальчишку — хотя оба его родственника, несомненно, любят его, но оба играют им, как иерофанты играют земным шаром.

Затылком чувствую пристальный взгляд. Разворачиваюсь и встречаюсь с бездонными черными глазами на нежном юном личике. Снежная королева. Рядом с ней ее верный паж — тот самый прилизанный голландец, чей выстрел убил Андрея и ранил Егора. На меня вновь накатывает волна воспоминаний, а вместе с ней приходят и сомнения, терзающие меня с того самого дня, когда я отпустила их обоих. И я вновь спрашиваю себя — правильно ли я тогда поступила? Что сделала бы, если бы мне представилась возможность пережить этот момент еще раз? Но, как и раньше, у меня нет ответов.

Пока я пялилась по сторонам и занималась самоедством, Егор куда-то пропал. Оставшись одна, я направилась к огромной застекленной стене.

На поле действительно началась тренировка, но она, похоже, никого из присутствующих не интересует. Две команды — одна в белой, другая в пурпурной форме — лениво трусят по краю поля. Закончив пробежку, футболисты остаются на своих половинах поля и приступают к упражнениям. Может, кому-то и нравится смотреть наклоны и приседания, но только не мне.

Я возвращаюсь в зал и сажусь за свободный столик. Передо мной моментально появляется бокал.

Да я тут сопьюсь!

Алекс, наконец-то в окружении своих сверстников, издалека машет мне рукой. Улыбается. Неужели родственнички сумели договориться? Другая кучка молодежи — скорее всего, имеющая отношение к «Нижней десятке», ревниво косится на них с другого конца зала.

— Вас просят спуститься на трибуну. Я провожу, — раздается вкрадчивый голос у меня за спиной.

Прилизанный.

Догадываюсь, чьим эмиссаром он выступает, поэтому молча встаю и направляюсь вслед за ним к выходу на трибуны. Крыша стадиона закрыта. Здесь тепло, так что я зря накинула на плечи куртку. Невольно возникает мысль — так вот почему в Питере построили стадион с раздвижной крышей. И дело тут вовсе не в многофункциональности арены и чемпионате мира. Стадион строили для сегодняшнего матча и его немногочисленных зрителей. А чтобы они не мерзли в конце ноября и смотрели единственный интересующий их матч с комфортом, установили крышу.

Я спускаюсь вниз, к одиноко сидящей фигурке с недавно отросшими темными волосами и молча усаживаюсь рядом с ней. Футболисты уже закончили с упражнениями и теперь отрабатывают стартовую скорость.

— Я хочу поблагодарить вас, — говорит она.

— За что?

— Я была полностью в ваших руках, но вы не воспользовались этой ситуацией. Я у вас в долгу. И я привыкла оплачивать свои долги.

Прошло то время, когда я гордо отвернулась бы со словами «мне от вас ничего не нужно». Я молча жду, что она скажет дальше, но она тоже молчит, наблюдая, как футболисты отрабатывают удары по мячу. Поэтому следующая фраза принадлежит мне:

— Говорят, в России вы уязвимы, так зачем же вы вновь приехали в Петербург?

Губы Снежной королевы трогает легкая улыбка.

— Да, это так. Санкт-Петербург был гибельным городом для моего аркана во все времена, даже двадцать пять тысяч лет назад, когда на этом месте стояла южная столица ныне погибшей империи. Мне казалось, что у меня достаточно сил, чтобы переломить ситуацию. Юношеская самонадеянность, — усмехается она и добавляет: — Да и разве я могу пропустить сегодняшний матч?

Какое-то время мы сидим молча и смотрим на игроков в белых и пурпурных футболках, которые к этому времени уже начали бить по воротам. Королева провожает внимательным взглядом каждый мяч.

— Команда в хорошей форме, — удовлетворенно отмечает она. — Подумать только, мы уже почти распрощались с игроками и готовились к проигрышу.

— Это команда вашего противника действительно распрощалась с семью игроками, — замечаю я. — И готовиться к проигрышу надо ей.

— Да, скорее всего, Верхняя десятка и на этот раз проиграет.

— Похоже, вас это радует.

— А вас огорчает?

Я дипломатично молчу, но королева не отступает:

— Неужели мы настолько плохо справляемся со своей задачей? Думаете, Верхняя десятка окажется лучше?

— К сожалению, не думаю, — говорю я чистую правду.

— И что же тогда? Как, по-вашему, нам обустроить Землю?

На юном лице играет улыбка заинтересованности. Похоже, ее забавляют мои слова.

— Если бы я знала! — бурчу я. — Только пора бы уже завязать с этим футболом и прекратить вытирать ноги о земной шар.

— А люди с этим согласны?

Королева доверительно наклоняется ко мне.

— Открою маленький секрет, — заговорщицки шепчет она. — У человечества гораздо больше прав на Земле, чем оно полагает. Но изменения снизу в этом мире наступают лишь тогда, когда их хочет большинство людей. Их воля передается нулевому аркану, и уже тот действует от их имени.

— И кто же этот таинственный нулевой аркан? Когда он, наконец, даст знать о себе? И кто выбирает представителя человечества? Или им может стать кто угодно, захотевший этого?

Не стесняясь, я вываливаю ворох вопросов, понимая, что другого такого случая может больше никогда не быть.

— Выбирает сама игра. По каким критериям? Даже для нас они остаются тайной. Единственное, о чем с уверенностью можно сказать, этот человек по своим душевным качествам, умственным способностям, целям, запросам и многим другим параметрам наиболее точно соответствует типичному представителю своего времени. Так было всегда. Но наверняка есть что-то еще, о чем не догадываемся даже мы.

— А если вдруг он так и не объявится до начала игры?

Королева смеется.

— Нет, такого точно не случится. Этот человек непременно окажется на стадионе, возможно, он даже сейчас где-то здесь, только пока не ведает о своей исключительной роли.

Тренировка почти закончена. Футболисты, сгрудившись вокруг своих тренеров, получают последние наставления.

— Пойдемте обратно, — говорит королева, поднимаясь.

Пока мы отсутствовали, в зале что-то произошло. Если бы я оставалась там, то, скорее всего, ничего не заметила бы. Все по-прежнему улыбаются, оживленно беседуют, пьют шампанское. Но я чувствую разницу. Моя обостренная интуиция кричит о разлившемся в воздухе напряжении, словно сейчас произойдет взрыв.

Яна с Валерией тоже здесь. Валерия бела, как мел. Она даже не пытается скрыть свое состояние. Девочка тоже выглядит не лучшим образом. Теперь мне хорошо заметно, что она действительно серьезно больна.

Я не успеваю спросить, в чем дело. Валерия быстро отходит в сторону. Лавируя между группами людей, она вскоре скрывается за чужими спинами.

Почему-то у меня возникает ощущение, что сейчас произойдет нечто непоправимое. Первое мое желание бежать вслед за ней, задержать ее, но девочка крепко берет меня за руку и останавливает.

Проходят долгие минуты. Я вижу, как Валерия подходит к невысокому худощавому парню с волосами, стянутыми в крысиный хвостик, и что-то говорит ему. Тот цинично усмехается в ответ и поворачивается к ней спиной. Это он сделал напрасно, ибо Валерия размахивается и с силой всаживает ему в спину шприц. Ну конечно же! У нее же полная сумка лекарств и шприцов из-за Яны. Только зачем она это сделала?

Парень пытается выдернуть иглу, но рука лишь слегка касается цилиндра. Парень неловко топчется на месте и оседает на пол. Люди расступаются, и на полу остается распростертое тело, над которым с белым, как мел, лицом стоит Валерия.

В зале воцаряется звенящая тишина. Откуда-то выскакивает Егор и бросается к ним. Он быстро наклоняется, прикладывает руку с шее упавшего, затем медленно поднимается, закаменев лицом.

Я оставляю девочку и подхожу к телу.

— Еще жив, — бросает Егор мне и поворачивается к Валерии:

— Песец смердящий, что ты ему вколола?!

Валерия все такая же бледная молча стоит над распростертым телом. Похоже, она никого не слышит.

— Лера, что ты ему вколола? — рявкает Егор, тряся ее плечи.

— То же, что и он Давиду, — шепчет она.

И тут раздаются хлопки, за которыми следует звонкий детский голосок:

— Браво, Валерия Александровна. Я же говорила, что вы найдете и обязательно накажете виновных.

Отталкивая меня, к телу бросается полный, с обширной лысиной и глазами навыкате старик. С трудом нагибаясь, он приподнимает голову парня.

— Николя… — бормочет старик.

И тут раздается спокойный голос.

— Вставай и объясни.

Снежная королева.

Величавой походкой она направляется к лежащему парню и проводит рукой по его лицу и груди. Тот со стоном шевелится, переворачивается на бок и с трудом встает на четвереньки. Затем с помощью старика, шатаясь, поднимается на ноги.

— Я убил семерых футболистов красных, — еле слышно шепчет он, понуро глядя себе под ноги и не решаясь поднять глаза на свою повелительницу. — Мы думали, что «верхние» уничтожили нашу команду.

— Ты знал о договоре? — спрашивает королева.

— Я хотел, чтобы мы выиграли, — бормочет он. — Вы не могли ничего предпринять, так как были связаны договором, но мы… Мы старались ради нашей победы!..

Парень, наконец, отважился бросить на королеву взгляд полный надежды и сомнений, однако раскаяния там не было.

— Знал?

Вопрос звучит как удар хлыста.

— Да.

— Уходи.

Он дергается как от пощечины и бледнеет еще больше.

— Сжальтесь, умоляю, — стонет старик.

— Уходи, — повторяет королева.

Парень, опустив голову, направляется к выходу. Все расступаются перед ним, давая дорогу, как будто бы идет прокаженный.

Снежная королева переводит задумчивый взгляд на Валерию. Я вижу, как напрягся Егор, и судорожно соображаю, что надо как-то напомнить королеве о данном обещании, но не успеваю ничего сказать. Валерия вдруг выходит из ступора, срывается с места и бросается к девочке, которая медленно оседает на пол, заливая хлынувшей из носа кровью светлую кофточку.

XX

Яна лежала на большой двуспальной кровати. Для нас с Егором оставалась гостиная, откуда через приоткрытую дверь виднелась спальня, где Валерия хлопотала вокруг девочки. Стерильная, безликая обстановка квартиры говорила о том, что в ней долгое время никто не жил. Но здесь нашлось все необходимое, чтобы мы смогли протянуть до вечера — до начала матча.

В эту квартиру нас привез Егор. Новый район на берегу Невы с видом на серую тарелку стадиона, плотные ряды многоквартирных высоток-близнецов, в которых никто никого не знает. Как же теперь стало удобно шпионам с их конспиративными квартирами, подумалось мне, можно не опасаться, что какая-то бдительная бабуся из старожилов «сдаст» подозрительного новичка.

В больницу мы не поехали. Так решила самая Яна, и Валерия ее поддержала.

— Бесполезно, — грустно сказала доктор. — Госпитализация ничего не даст. Купировать приступы и поддержать организм я могу где угодно, препараты и инструменты у меня всегда под рукой. Малышке нужно просто немного полежать в спокойной обстановке.

Валерия по-прежнему называла Яну зайкой и малышкой, хотя для меня уже было ясно, кто нас… вернее, кого мы сопровождаем. Она прикрыла за собой дверь спальни и села за стол рядом с нами.

— Ты ничего не хочешь мне сказать? — обращается Егор к нашему доктору.

Видно, что он все еще зол на нее. На меня. На иерофантов.

— Я вспомнила этого парня.

— И что?

Валерия смотрит на нас своими глазищами подбитой лани и слова, уже готовые сорваться языка, застревают у меня в горле. Она грустно вздыхает и начинает рассказывать.

Впервые она увидела его в квартире Давида в день трагедии. Курьер, который принес букет и обнаружил труп, — так представил его следователь. В то утро Валерия была в шоке и не обратила внимания на необычность ситуации. Это потом она сообразила, что было «не так». Какой курьер? Давид никогда не стал бы заказывать цветы через курьера, он всегда выбирал их лично. Да и сам парень показался ей странноватым. Любой другой, оказавшись на его месте, исходил бы любопытством или был напуган. А этот нет. Там, в квартире Давида, он смотрелся сторонним наблюдателем… да, это правильное слово, «курьер» наблюдал, фиксировал и не вмешивался, так как события развивались по его сценарию.

Второй раз Валерия заметила его в толпе зевак, глазеющих на взорванный автобус. Она опять ухватила оценивающий, внимательный взгляд, выбивающийся из толпы зевак, только никак не могла вспомнить, где видела его раньше.

Но когда Валерия столкнулась с ним сегодня в третий в окружении иерофантов — она сразу все поняла. Чувства нахлынули на нее, она вспомнила юного жизнерадостного Давида, и рука сама потянулась к сумке. Нет-нет, она не собиралась убивать его… Хотя, может, и собиралась… Она тогда не могла анализировать свои порывы. Она подошла к нему и спросила «Почему?». Может, если бы он заговорил с ней, все было бы иначе, но он просто смерил ее презрительным взглядом и отвернулся.

Валерия замолкает, ее глаза наполняются слезами, и я начинаю чувствовать себя неловко, как если бы в грязных армейских сапогах прошлась по белоснежному ковру. Егор тоже молчит. Видимо, испытывает схожие чувства.

— Я не поняла один момент, — говорю я, чтобы как-то сгладить неловкость. — Королева отпустила парня, почему же он и его родственники восприняли это так трагически?

— Его изгнали из семьи, — раздается сзади тонкий голосок.

В дверях спальни стоит Яна. Выглядит девочка действительно не лучшим образом. На бледном личике лихорадочно горят глаза. Валерия вскакивает, порываясь бежать к ней, но та делает успокаивающий жест и садится на диван.

— И что? — удивляюсь я. — Не пропадет. Раз он отважился на нарушение старых договоренностей, проявил непокорность, значит, он вполне самостоятелен и сможет прожить без своих высокопоставленных родственников. Обидно, конечно, потому что старался ради них…

— Вы не поняли. Для представителя «мировой закулисы», как вы их называете, нет ничего страшнее, чем оказаться изгнанным из семьи. Потому что это хуже смерти. Это как у птицы отрезать крылья или выкинуть рыбу на берег. Тот, кто родился в семье, обладает бОльшими умениями, знаниями, возможностями, чем обычный человек. Конечно, не такими значительными, как иерофанты, но все же многое перепадает и им. С самого рождения они находятся в привилегированном положении по сравнению с простыми людьми, и опуститься на уровень обычного человечества — для них огромный позор и огромная потеря. Первыми вне семьи пропадают возможности, затем умения и способности, какое-то время сохраняется память о них, затем отлученный постепенно забывает о том, кем был. Остается лишь след, память о былом могуществе, да какие-то отголоски знаний. Образуется пустота, которая заполняется щемящей тоской, ощущением огромной утраты. Этой пустоте невозможно противостоять, ее нечем заполнить, с ней невозможно жить.

— Неужели все так плохо?

— Да, все изгнанные, скорее рано, чем поздно заканчивали жизнь самоубийством. Мне знаком лишь один случай, когда человек прожил довольно долго вне семьи и был доволен своей жизнью. Но то был добровольный уход.

— Ладно, к черту закулису, гнать — не гнать, это их дело, — ворчит Егор. — Нам надо решить, что мы будет делать дальше.

— Мы не должны допустить, чтобы иерофанты провели сегодняшнюю игру, — решительно заявляет Яна. — Если она состоится, то события опять пойдут по кругу, а мне надо вернуть все на исходные позиции. Это можно сделать, только сорвав матч.

— Если ты та, о ком я думаю, то ты можешь и сама сделать это, — говорю я девочке. — Просто прикажи им прекратить игру.

— Нет, — качает головой Яна. — Не выйдет.

Я с удивлением смотрю на нее. Неужели я ошиблась? Мне казалось…

Яна отвечает мне грустным, даже жалким взглядом.

— Нет, Анна, вы правы насчет меня. Только я ничего не могу поделать. Они меня не слушаются.

— И что же теперь будет? — глупо спрашиваю я.

— Может, переведете на нормальный язык? Не все тут горят желанием разгадывать ваши ребусы, — вновь недовольно ворчит Егор.

Похоже, он пока еще не понял, что за личность скрывается в этом маленьком тельце. А если понял, то почему-то валяет дурака.

Яна вздергивает подбородок.

— Я игрок, Двадцать первый аркан, — важно заявляет она. — Или, как меня называют иерофанты, хозяин игры… Только игра сейчас меня не слушается. В моем мире Солнечная система и Земля — это виртуальное игровое пространство, искусственный игровой мир, созданный…

Она сбивается, но быстро берет себя в руки.

— Игрок, иерофанты и человечество ранее были соединены сложными взаимосвязями в единое целое. Теперь эти связи нарушены, среднее звено работает не так, как было задумано, не выполняет свои функции. Иерофанты сейчас словно программа, зациклившаяся сама на себе и не отвечающая на команды. «Программа не отвечает» — вам наверняка приходилось видеть такое сообщение на экране компьютера. Что вы делаете в подобных случаях? Когда игра перестает вас слушаться? Наверняка жмете на кнопку «снять задачу» или перезагружаете компьютер. Нынешняя ситуация очень похожа. Представьте, что ваш компьютер вместо того, чтобы выполнять ваши команды вдруг затеял бесконечную игру в кости. Но я не хочу играть в кости!

— И? — недобро прищуривается Егор.

Но Яна, не обращая на него внимания, продолжает:

— Если мы не допустим сегодняшний матч — отнимем эти самые кости у иерофантов, то порочный круг будет разорван, иерофанты вернутся к своему первоначальному состоянию, а я…

— Значит, наш мир — это игра? Значит, он ненастоящий? Значит, мы ненастоящие? — внезапно перебивает девочку Валерия. Ее голос дрожит.

— Для вас он настоящий, — успокаивает ее девочка. — И вы настоящие.

— Мы же не программа, мы живые! — негодует Валерия, она как будто не слышит ее. — Нажать на «ресет», перезагрузить компьютер — разве по отношению к нам это будет гуманно?

— Ничего с вами не случится, — фыркает Яна. — Вы даже не успеете заметить…

— Ты же должна испытывать чувства к своим творениям! Какой после этого ты создатель!

— Гуманно — не гуманно… Вы когда играете в компьютерную игру, долго думаете, прежде чем перезагрузить неудачную «сэвилку»? — неожиданно сердится девочка. — А если виснет программа, как долго испытываете угрызения совести, прежде чем перезагрузить компьютер? Сочувствуете персонажам игры, когда они гибнут?

— Нельзя сравнивать человечество и программы!

— Почему нельзя? Там мир и тут мир. В чем разница?

— Мы живые. Мы обладаем сознанием, мы чувствуем, думаем. Не верю, что высокоразвитое существо может оказаться настолько жестоким. Мы же твое творение, неужели тебе совсем не жаль нас?

— Жаль. Конечно, жаль. Из-за этой жалости я сейчас и оказалась в таком плачевном положении. Так что сейчас мне больше жаль себя, — отрезала малышка.

И уже мягче добавила:

— Если бы я могла «перезагрузиться» в вашей терминологии, то уже давно бы сделала это, а не сидела тут с вами. Думаете, мне это нравится? Больница, уколы, боль, страдания.

— Все равно, — упрямо качает головой Валерия. — Бог, который не любит свое творение, не достоин быть Богом.

В комнате надолго повисло молчание.

— Но почему ты в таком виде? — спрашиваю я. — Почему ты не можешь привести себя в порядок?

— Бог может сотворить мир, но как только окажется внутри него, то будет вынужден подчиняться законам этого мира, которые сам же и создал, — саркастически замечает Валерия. Ее отношение к девочке явно изменилось в худшую сторону.

Яна кидает в мою сторону полный ненависти взгляд.

— Дурацкий вопрос! Ты что, никогда не играла в компьютерные игры? Нет? Так знай, там не только болеют, там и умереть можно.

И вдруг, срываясь, кричит:

— Я устала, я больше так не могу и не хочу! Раз за разом пытаться исправить… Но с каждым разом все становится только хуже! Я хочу выйти из этой игры! Я больше не играю!

Она совсем по-детски хлюпнула носом. И тут меня озарило. Мы с ней пытаемся разговаривать как с высокоразвитым, зрелым существом, намного превосходящим нас. Но так ли это?

— Тебе сколько лет на самом деле?

— В моем мире время течет не так, невозможно перевести в ваши цифры и понятия, — говорит она, немного успокоившись.

— Ну а если сравнить по аналогии с нашей планетой? У нас ты бы кто была? Взрослый, старик, ребенок, девушка?

Яна недовольно засопела, но потом нехотя буркнула:

— Я в своем возрасте, лет 7, думаю.

Вот вам и ответ. Почему-то считается, что божество, творец, демиург, создатель — это всегда умудренная опытом, зрелая сущность, преисполненная любви ко всем своим творениям. Ха! Получите семилетку с полным набором инфантильности, эгоцентризма и детской жестокости.

Валерия смотрит на девочку так, как будто бы видит ее впервые в жизни. Егор явно сомневается — одна его бровь недоуменно ползет вверх. А я верю ей безоговорочно.

— И какой же выход?

— Не дать этому матчу состояться. Тогда игра вернется к первоначальным установкам, а я, наконец… — тихо, с усилием выдавливает Яна и медленно заваливается набок.

Валерия всполошено вскакивает, хватает девочку на руки и уносит в спальню.

— Ты веришь этому ребенку? — спрашивает Егор, когда мы остаемся вдвоем.

— А что мне остается?

Он ждет объяснений, поэтому я продолжаю:

— Больной ребенок в качестве создателя нашего мира — это настолько неожиданно и безумно, настолько непохоже на все, что выдавала цивилизация на тему творца и творения, что в это действительно можно поверить. Вот если бы объявился обворожительный красавец с рогами и голливудской улыбкой и заявил права на Землю или с облака спустился старец с длинной белой бородой и с криком «покайтесь!» метнул молнию в собор Святого Петра, тогда я бы усомнилась: кто-то наверняка пудрит нам мозги, отрабатывая готовый сценарий.

Егор невесело усмехнулся.

— Думаешь, она говорила искренне? Тогда получается, что она здесь в ловушке.

— Да, мне тоже так кажется, хотя все намного сложнее. Она стала заложником этого мира и не может выбраться отсюда. Вспомни ее слова о попытках раз за разом исправить ситуацию. Если она сейчас умрет, то вскоре опять родится здесь, на земле и будет ждать следующей игры иерофантов. Мне кажется, такое происходило уже не раз. И с каждым разом становилось только хуже — это ее слова. Сил у нее, что ли становится меньше. Вполне возможно, сегодняшний матч — ее единственный шанс. И наш, если мы хотим изменить существующий порядок вещей.

Егор качает головой, как человек, который верит и одновременно не верит в происходящее.

— Я давно занимаюсь «закулисой», но такого представить не мог, — ворчит он. — Мне казалось, что я знаю о них все… ну почти все. Еще неделю назад я и помыслить не мог, что существует равная им противодействующая сила, а оказалось, что она не только существует, но и прекрасно осведомлена обо мне. А сейчас вдруг вынырнул этот малолетний «хозяин»… И получается, что известная картина мира опять превратилась в невразумительный сумбур.

В его голосе чувствуется раздражение.

— Но для нас это мало что меняет, — помолчав, добавляет он. — Если сегодняшний матч — реальная возможность убрать от власти «мировую закулису», то мы просто обязаны попытаться.

— Ты так ненавидишь их? И по-прежнему желаешь смерти их королеве? Мне кажется, альтернатива в лице «Верхней десятки» будет не лучше.

Егор сердито бросает свое любимое «песец смердящий» и надолго замолкает. Я тоже молчу. Что толку приставать с расспросами, когда человек еще ничего не решил для себя.

Мы пьем кофе — на кухне нашлась кофеварка и пакет неожиданно хорошей арабики. Мне даже начало казаться, что сейчас самый обыденный, рядовой день, когда есть время для чашечки кофе и неторопливой беседы. Только вот беседы у нас не получилось.

— Почему ты занялся футболистами? Неужели ты сразу понял, что их смерти связаны с «мировой закулисой»?

— Ты мне льстишь, я умен, но не настолько, — невесело усмехается Егор. — Свою роль сыграли случай и мое неуемное любопытство. Мне «посчастливилось» оказаться в аэропорту в тот самый момент, когда погиб Джукич и, конечно же, эта нелепая смерть заинтересовала меня. А потом появился ваш гений со своим увлечением футболом и своими подозрениями. Но я и помыслить не мог, что окажусь втянутым в такое.

Егор делает большой глоток и, задумавшись, вновь надолго умолкает.

Чтобы оборвать неловкую паузу, я включаю телевизор. Седовласый профессор, горделиво сверкая очками, вещает об уникальном приборе, разработанном в Петербургском физико-техническом институте.

«Эта небольшая коробочка на автономном источнике питания скоро станет незаменимой в горно-добывающей отрасли, — убежденно твердит он, — ибо всего за несколько часов работы она способна разрушить… да что угодно, хоть Гром-камень, хоть здание телестудии, хоть…».

«Когда этот удивительный прибор покажет себя в деле?» — осведомляется журналист.

Профессор мнется и затем невнятно мямлит что-то про побочные эффекты, выражающиеся в негативном влиянии на организм.

Я переключаю канал. Новости. Где-то стреляют, где-то проходят демонстрации и бунты, НАТО опять разразилось угрозами в наш адрес. Американский президент в очередной раз сказал какую-то глупость, наш блондинистый МИД, не сдержавшись, съязвил в ответ. Вмешался чин из ЕС, толком не разобрав в чем дело. Очередной перл выдали наши депутаты…

— Знаешь, в чем-то ты права. Нельзя оставить этот мир совсем без управления свыше. Иначе руководить нами будут эти, — Егор кивает на экран, где ожесточенно спорят Трамп и Тереза Мэй, а из московской телестудии их спор перекрывают истеричные вопли Жириновского. — И некому будет схватить их за руку.

Егор смеется. Я люблю смотреть, как он смеется. Чтобы продлить себе удовольствие и поддержать его шутку, роняю первую промелькнувшую в голове мысль:

— Это еще что! Вот если нашим миром будет управлять далеко не здоровый семилетний ребенок… — смеюсь я и осекаюсь на полуслове, видя, как улыбка медленно сходит с лица Егора.

— И давно это пришло тебе в голову? — вкрадчиво спрашивает он.

— Только что. Но я же пошутила!

Он долго смотрит на меня, а потом медленно и очень тихо говорит:

— Представь на секунду, что этот ужасный ребенок действительно тот, за кого себя выдает. А ты не думала, что вся эта возня с изменением функций иерофантов затеяна кем-то намного умнее нас для того, чтобы не допустить такого вот молокососа к управлению планетой? А? Дети они ведь такие… — Егор делает многозначительную паузу. — Фантазеры. Захочет, чтобы мы тут под водой жили или чтобы у нас вырос хвост, придется ведь отращивать и хвост, и жабры. Просто так, по приколу.

Я теряюсь, не зная, что ответить, а Егор безжалостно добивает меня:

— Дети ведь и любимую игрушку в запальчивости могут сломать… Мало ли что она тут нам излагает, а как окажется у себя, так и сотрет игру к чертовой матери, от обиды за нынешние унижения…

— Но… — начинаю я, и закрываю рот, понимая, что возразить мне нечего.

Это тупик. Мы не можем допустить, чтобы выиграла «мировая закулиса», потому что нам не нравится то, какими мы стали. Мы не можем допустить, чтобы выиграл ее противник, потому что опасаемся того, какими мы будем. Но мы не можем допустить срыва матча, потому что тогда выиграет этот непонятный ребенок, а в этом случае мы вообще можем перестать быть.

— Это тупик, — повторяю я вслух.

Больше всего сейчас мне хочется оказаться вместе с Егором в моем номере отеля, где есть огромная двуспальная кровать и бутылка амонтильядо в баре. И пропади все пропадом. Это самое легкое решение и самое приятное. Но где-то ведь наверняка есть и правильное решение. Поэтому я говорю:

— Надо обязательно рассказать Алексу и Холланду.

Егор, услышав фамилию британца, морщится, но молчит.

— Что рассказать Холланду? — раздается сзади детский голосок.

Я оборачиваюсь назад. В дверях спальни появляется Яна. На диване, облокотившись на подушки, сидит Валерия. Интересно, и давно она там сидит?

— Да вот думаем поговорить с Алексом и его отцом насчет того, чтобы команды не вышли на матч, — непринужденно говорит Егор.

— Алекс, я думаю, будет на нашей стороне, — сообщает девочка.

— Откуда ты знаешь?

— Я уже давно с ним по скайпу общаюсь.

— Я не знала, что вы знакомы, — удивленно смотрит на девочку Валерия.

— А кто, думаете, его надоумил самолет похитить? — сообщает та, явно ожидая похвалы.

— Так, может, ты и противоположную сторону тоже надоумила? — вкрадчиво осведомляется Егор.

— Ну да. Я и с ними тоже разговаривала, — не замечая подвоха, говорит девочка.

— Значит, Давид… Это была твоя идея?..

Голос Валерии дрожит.

— Ну, убивать-то я никого не просила.

Яна, поняв, что ее загнали в угол, краснеет. Валерия молча глотает слезы, но лицо у нее становится каменным.

— Все, я пошел, — вдруг резко засобирался Егор.

Он целует меня в макушку и незаметно шепчет в ухо:

— Пока ничего не предпринимай. Когда что-нибудь придумаю, позвоню. Будь с ними рядом.

Яне опять стало плохо, и она отправилась прилечь. Валерия проводила девочку взглядом, но не тронулась с места. Когда дверь в спальню закрылась, она подошла ко мне.

— Я отлучусь часа на три. Думаю, за это время с ней ничего не случится, — холодно говорит она. — Если не буду успевать, приеду сразу на стадион.

Я остаюсь в одиночестве. Самое время раскинуть мозгами и уложить все по полочкам.

Да, конечно, я бы хотела видеть в иерофантах мудрых учителей и наставников. Это то, чего мы были лишены долгое время. Хотелось бы получать ответы на самые насущные наши вопросы. Хотелось умного совета в те моменты, когда мы не знаем, как поступить. Хотелось уверовать в собственную безопасность — чтобы кто-то схватил за руку размахивающих ядерным оружием местных головорезов или остановил злобного космического хулигана, решившего поколотить маленькое земное человечество, буде он появится. Все. С остальным мы справимся сами. Так что иерофанты нужны, и нужны именно в таком виде. Но что делать с нашим маленьким недужным создателем? Хотя кто сказал, что она — наш создатель?

Я порылась в памяти. Точно. Сама она об этом не говорила, называла себя игроком. Может, она просто обычный ребенок в другом мире, который уселся за компьютер, когда взрослые на минуту вышли из комнаты, и теперь продолжает начатую кем-то игру? Если это вообще игра. Хорошо, если этот кто-то наблюдает за ее действиями и при случае может шлепнуть по детской ручке, чтобы та ненароком не совершила непоправимое. Хорошо, если прав Егор, и наш настоящий создатель сумел обезопасить нас, предусмотрев подобную ситуацию. А если не прав?

Мне вовсе не хочется, чтобы моя жизнь… да что там мелочиться — жизнь на планете зависела от прихоти семилетки. Могу ли я полностью довериться ей? Думаю, нет. Но что я могу сделать? Если не знаешь, что делать, — доверь решение другому, так поступают умные люди. Только кому доверить-то? Кто может решить этот ребус? Неведомый «Шут»? Но я не знаю этого человека и не хочу, чтобы мое будущее определял некто, абсолютно мне незнакомый. Я могла бы довериться Егору. В крайнем случае, Алексу. Но они сейчас наверняка пребывают в таком же смятении, как и я.

Эх…

XXI

Белый лимузин подкатил к самому стадиону. Я помогла выйти Яне. Девочка чувствовала себя не лучшим образом, было видно, что она борется с сильной слабостью и время от времени морщится от боли, но Валерия безучастно взирала на своего пациента. На красивом лице доктора явственно читалось, что теперь ее занимают совсем другие проблемы.

Валерия появилась в самый последний момент, когда лимузин уже стоял под нашими окнами. В руках она держала большую и, по-видимому, довольно увесистую дорожную сумку. С этой сумкой она не рассталась и сейчас, потащив ее ко входу на стадион. Мы с девочкой направились за ней следом.

Яну почтительно сопроводили в специальный зал, где уже собрались все иерофанты. Меня же вежливо, но непреклонно выставили за дверь. Валерия со своей сумкой куда-то затерялась по пути. Егора тоже нигде не было видно. Так что мне оставалось только подпирать стену вблизи заветных дверей, не забывая при этом внимательно поглядывать по сторонам, чтобы не упустить что-либо важное.

Холлы и залы стадиона постепенно заполнялись гостями. Здесь были короли и президенты, банкиры и шейхи, сенаторы и телезвезды. Некоторых я знала в лицо, некоторые были мне незнакомы, но подавляющее большинство присутствующих вызывало ощущение смутного узнавания — где-то когда-то вроде бы видела.

Мимо меня тяжело опираясь на руку младшего внука проковыляла английская королева в неизменной шляпке и с ридикюлем в руках. Сзади нее, перешептываясь и ревниво косясь друг на друга, вышагивали принц Чарльз под руку с Камиллой и остальные Виндзоры. Королева плохо выглядела, да и остальные гости, особенно пожилые, частенько морщились, словно от головной боли. А когда на них никто не смотрел, незаметно растирали левую половину груди. Промелькнула вытянутая физиономия в обрамлении светлых кудряшек популярной английской писательницы. Компанию ей составлял актер, известный в прошлом как «Джеймс Бонд», по всей видимости, с супругой — маленькой бойкой старушенцией. Важно прошествовал мимо меня наш отечественный «Бесогон». Шумно, с придыханием всхлипывая, едва поспевал за ним придворный кремлевский писатель.

Приятный голос на нескольких языках пригласил зрителей пройти на трибуны. Хаотичное доселе движение разделилось на ручейки, которые потянулись к входам.

Глядя на разодетых, раздувающихся от собственной значимости зрителей, мне вдруг стало смешно. Каждый из присутствующих здесь, ну разве что кроме нашей компании, если и бывал когда на футболе, то непременно сидел в ложе на вип-трибуне. Да и бывал-то не ради игры, а ради нужных связей или для того, чтобы лишний раз промелькнуть в телевизоре. Сейчас же вип-трибуна была отдана иерофантам, так что «простым зрителям» придется тсниться на обычных местах. Более того, некоторым из уважаемых людей придется топать на самый верх, откуда мало что видно, или пристраиваться на вираже, считавшемся в среде болельщиков прибежищем футбольных хулиганов.

Ко мне подошел Алекс.

— А я вас везде ищу! — радостно оповестил он меня.

По всему было видно, что у парня хорошее настроение. Неужели сумели родственники найти общий язык? Ну что же, тем лучше для парня.

Алекс кинул понимающий взгляд на закрытую дверь:

— Пойдемте. Не волнуйтесь, отец присмотрит за ней.

По тому, как он произнес это «за ней», у меня не осталось ни малейших сомнений, кого он имел в виду.

Я в последний раз оглянулась по сторонам в поисках Егора или Валерии и уже собралась последовать за Алексом, но меня остановила настойчивая трель мобильника.

Егор. Наконец-то.

— Быстро уходи со стадиона и уводи людей! — рявкнул он.

— Но… Что случилось? — опешила я.

— У нее генератор…

Следующие слова Егора заглушила громкая музыка, предваряющая начало матча.

— Что? — крикнула я в трубку. — Я не слышу тебя!

— Здесь скоро все сложится карточным домиком. Немедленно уходите! — прокричал Егор и отключился.

— Надо уходить, — сказала я Алексу. — Похоже, кто-то решил разрушить стадион, чтобы остановить игру. Как быстрее предупредить людей?

Алекс на секунду задумался, затем, схватив меня за руку, потащил куда-то в сторону.

— Бежим в дикторскую кабину, там есть микрофон, — бросил он по пути.

— Где это?

— Я знаю, я покажу.

Запыхавшись от быстрого бега вверх по лестницам, мы ворвались в небольшую комнатку с сидящим перед монитором человеком. Я узнала народного артиста России, без которого не проходил ни один официальный концерт в Москве.

— Что случилось? — испуганно глядя на нас, спросил потист.

— Надо сделать объявление, чтобы все быстро покинули стадион! — на одном дыхании выпалил Алекс.

— Ребятки, вы что, накурились что ли?

Алекс обиженно запротестовал, а я предъявила свое удостоверение, для пущей надежности подкрепив его вытащенной из рюкзака травматикой.

— Что?… Что случилось?.. — заблеял любимец публики и вдруг со стоном схватился за голову.

Я тоже почувствовала, как виски скрутило пульсирующей болью, к горлу подступила тошнота.

— Некогда! — гаркнул Алекс и схватил микрофон.

— Дамы и господа, немедленно покиньте стадион! Ваша жизнь под угрозой! — громко объявил он. Затем повторил эти же фразы на нескольких языках.

— Все, уходим!

Последние два слова относились уже ко мне и испуганному любимцу публики.

Мы бросились в коридор. К тошноте и головной боли, похоже, добавились слуховые галлюцинации. В ушах стоял какой-то монотонный гул, изредка прерываемый странными звуками, напоминающими отдаленный скрежет металла.

— У тебя все в порядке со слухом? — спросила я Алекса.

— Да, — бросил он мне на ходу. И, поняв, в чем дело, добавил:

— Это стадион скрипит.

Мы выбежали на лестницу. Внизу слышались крики ничего не понимающих людей. Я оперлась рукой о перила и почувствовала легкую вибрацию.

— Это инфразвук, — сказал Алекс. — Я вообще-то в университете на физическом факультете учусь. Только вот где они достали генератор такой мощности?

Бегом мы преодолели лестничный пролет. И тут мне показалось, что лестничные перила слегка повело в сторону. Эскалатор, неспешно двигающийся рядом с нами, конвульсивно дернулся и остановился. А затем я увидела, как черная корявая трещина быстрой змейкой проползла по стене. От нее, словно мгновенно выросшие ветви дерева, отделились другие.

Крики внизу стали громче. Мы бросились к толпе.

— Уходите! Уходите! — вопил Алекс на всех языках, размахивая руками.

Но толпа не нуждалась в наших уговорах. Быстро сообразив, что в здании оставаться опасно, люди устремились к выходам.

Я прижалась к стене, ожидая, когда схлынет людской поток. Надо все же найти Егора и Валерию с девочкой.

Скрежет металлических конструкций становился громче, к головной боли прибавилась муть в глазах — люди и предметы вокруг начинали двоиться и расплываться. Ближайшая ко мне колонна слегка накренилась. Да что там колонна, пол стены изгибались под немыслимым углом, пол вздымался и опадал, образуя волну…

Это обман зрения? Не может быть, чтобы все это происходило на самом деле!

— Уходим! Быстро!

Алекс схватил меня за руку и потащил к выходу.

…Мы сидели на обочине дороги и пытались прийти в себя. Мрачная громада «летающей тарелки» стадиона, подсвеченная прожекторами неустанно круживших над ней вертолетов, медленно сползала в Неву. Никто из нас не ожидал такого финала. Егор, выскочивший одним из последних из гибнущего стадиона, так и не смог ничего исправить.

— Я не нашел генератор, — устало проговорил он.

— Тогда нам только остается ждать, пока иссякнет источник энергии, — заметил Алекс. — А это случится нескоро.

Не смог Егор найти и Валерию с Яной. Как оказалось, последними их видел Холланд. Крепко обнимая сына, британец утратил своеобычную уверенность и судорожно оглядывался по сторонам. Остальные иерофанты так же нервно перешептывались в полном недоумении. Словно потерявшиеся дети, они стояли, разбившись на две кучки.

Холланд тяжело поднялся на ноги.

— Пойду узнаю, может, кто-нибудь что-то понимает в случившемся, ибо я абсолютный пас. Впервые в жизни, — пробормотал он и растерянно пригладил растрепавшиеся волосы.

Порыв холодного ветра заставил меня поднять воротник куртки и сесть поближе к Егору. Он обнял меня и притянул к себе.

Алекс смущенно поерзал на месте, понимая, что оказался третьим лишним, но любопытство победило воспитание, и парень остался, рассчитывая услышать что-нибудь интересное.

— Ты поняла, что произошло? — спросил Егор.

— Только то, что Валерия где-то достала генератор и сорвала игру. У тебя больше информации?

— Не уверен. Но у меня есть версия.

Мы с Алексом превратились в слух. Я видела, с каким жадным любопытством блеснули в темноте глаза парня, и подумала, что и сама наверняка выгляжу так же.

— Наш маленький недужный «хозяин» надоумил молодежь обеих десяток выступить против договора…

— Но сорвать игру ей бы не удалось! — не утерпев, встрял Алекс. — Игра все равно состоялась бы, пусть и с худшими игроками. Какой тогда в этом смысл?

— Она и не думала, что вы сорвете игру. Ее настоящей целью были не вы, а Валерия. Валерия — это «Шут», нулевой аркан. Однако до самого последнего момента наша доктор не подозревала об этом. Зато об этом наверняка знала ее маленькая пациентка, которая все делала для того, чтобы настроить Валерию против обеих групп иерофантов и вызвать отторжение к игре. И здесь ей надо было очень четко соблюсти баланс и не допустить, чтобы Валерия отдала предпочтение какой-то одной из «десяток». Если бы она просто возненавидела «Нижних» за убийство Давида и других футболистов, то вряд ли остановила бы игру. Наоборот, тогда бы она жаждала победы «Верхних». Поэтому тебе и подбросили мысль уничтожить самолет с командой противника. Чтобы вы оказались на одной ступени, стали такими же «плохими». Ведь так было на самом деле?

— Да, так… Но тогда получается, она своего добилась? Игра остановлена, иерофанты теперь вернутся к первоначальному статусу, а она будет управлять нашей планетой?

В голосе Алекса звучало огромное разочарование.

— Не думаю. Я больше чем раньше считаю, что наша маленькая интриганка недооценила человечество в целом и Валерию в частности. Своими интригами она породила ненависть к себе. Я видел лицо Валерии, когда та смотрела на нее. Так что вряд ли Валерия позволит, чтобы события развивались по написанному Яной сценарию. Она стала могущественным иерофантом, вобравшим силу всего человечества, и она на нашей стороне. Мы не знаем ее мысли и намерения. Но хочется верить, что она сумела найти достойный выход из положения. Лучший, чем смог бы найти каждый из нас.

— Можно рассказать отцу?

Егор кивает. Алекс поднимается и уходит в темноту. Мы остаемся вдвоем.

Вот и все. Безобразно-огромная темная туша стадиона закончила свое движение и теперь, сильно накренившись, лежала на берегу Невы. Вдалеке слышались завывания сирен.

Мы молчим, наблюдая, как поисковые прожектора выписывают во тьме гигантские восьмерки. Ох уж это молчание, когда хочется сказать так много, что не знаешь, с чего начать.

— И что дальше? — спрашиваю я, не вытерпев.

— Дальше? Кажется, у кого-то была бутылочка амонтильядо…

Примечания

1

Bundesnachrichtendienst, BND — Федеральная разведывательная служба Германии.

2

Отменен (англ.).

3

В 2012 году учеными были найдены останки короля Англии Ричарда III, погибшего в 1485 году в битве при Босворте. Ричард III являлся последним мужчиной из династии Йорков, правившей Англией триста лет. Со смертью Ричарда закончилась война Алой и Белой розы, а престол Англии заняли Тюдоры. После проведения экспертизы и установления личности, был проведен генетический анализ. У Ричарда не было прямых наследников, и его родственники по мужской линии связаны с ним через потомков Эдуарда III. Было установлено, что все потомки Ричарда III имеют неопровержимое родство с потомками его сестры Анны. Но по мужской линии родства со считающимся общим предком Эдуардом III обнаружено не было. Соответственно, вся династия Тюдоров — Генрих VII, Генрих VIII, Эдуард VI, Мария I и Елизавета I — не имели прав на престол.

4

Некоторые исследователи придерживаются версии, что королева Виктория не являлась родной дочерью Эдуарда, герцога Кентского.

5

Agencia Federal de Inteligencia — Федеральное разведывательное агентство Аргентины.

6

Фридрих Рюккерт, немецкий поэт.

7

Извините… Поздний завтрак. (нем.).

Content

Дмитрий Корсак
Бог не играет в кости

0

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

Примечания