Чума теней. Книга вторая. Часть первая "Ни тени стыда"

ПРОЛОГ

Вот она предо мной, Долина Смертной Тени. Вижу я зло, но не вижу Зла, ибо не знаю страха.

Благословенна вера моя в Свет, вера моя в Добро, вера моя в Справедливость.

Вера со мной, кого убоюсь я?

Вера моя — скала моя, благословенна вовек. Только благодаря ей знают руки мои битву, сердце моё войну.

Вот она предо мной Долина Смертной Тени. И нет пути назад. А был бы, для меня бы его не было.

Ибо вижу пред собой зло, но не вижу Зла.

Их сотня, их тысяча, их тьма, а я один. Но я здесь победитель, ибо со мной вера в Свет.

Что такое страх? Химера, призрак, странная и нелепая выдумка маловерных.

Сколько воинов предо мной на пути? Сотня, тысяча, тьма... ни одного. Нет во мне страха. Это не Зло привело своих воинов мне на погибель, это судьба приготовила мне трапезу из врагов моих.

Сколько чудовищ копошится в тумане на моём пути? Сотня, тысяча, тьма... ни одного. Нет во мне страха. Это не Зло привело своих чудовищ мне на погибель, это судьба приготовила мне трапезу из смертей их.

И даже если доведётся мне пройти Долиной Смертной Тени, не убоюсь зла, ибо со мной вера моя в Свет, надёжа и опора моя.

Вот предо мной...

Глава первая. После всего, что произошло.

Чума теней. Книга вторая.

Часть 1.

Ни тени стыда.

Глава первая.

После всего, что произошло.

Никто не верил, что свадьба состоится после всего, что произошло. После той крови, которая пролилась в городе, после исчезновения (пусть Бочонок бабушке своей рассказывает сказки, будто кроха уехала к источникам поправить здоровье) малышки Лу, о котором все говорили не иначе, как об убийстве, но поди докажи.

Никто не верил, что свадьба состоится, когда такое происходит на границе Блейрона. Тут речь не то что о том, кто будет новым герцогом, а о сохранении вообще герцогства.

Но Ловило Золотой Бочонок оказался ещё циничней, чем о нём говорили. Поэтому в положенный срок прямо под траурные флаги на улицы вытащили столы для голытьбы и заполнили хлебом и мисками с похлёбкой, а в большом доме, стоявшем в отдалении от остального Купеческого квартала, для избранных выставили самые изысканные деликатесы.

Впрочем, нашлись и те, кто усмотрел патриотические мотивы в поступке купца. Чем скорее он женится, тем скорее жена получит герцогскую цепь, и у страны в этот сложный для неё момент появится хоть какой-то правитель.

Уже прибыли все приглашённые, включая саму мать-герцогиню. Лишь нового начальника Герцогова Ока не наблюдалось. Охранитель города, принявший этот пост у самого Воина Чести, проигнорировать приглашение имел более чем веские причины, но личного характера. Найти официальный уважительный повод отказаться — ему было нелегко.

В спорах, придёт или нет Найрус, и текло время.

* * *

Её было практически невозможно застать врасплох. Звук самых тихих человеческих шагов — настоящий топот для уха, что слышит, как подкрадывается волк и дышит в засаде рысь. Но любым силам есть предел. Она была так измотана путешествием и переживаниями, что проснулась только, когда мужчина подошёл на расстояние вытянутой руки.

Мгновение, и женщина уже на ногах. Привычно тянется к луку, но хватает воздух.

— Не твоё?

Мужчина засмеялся и помахал луком в воздухе, словно дразня женщину. Женщина нахмурилась и сняла с пояса охотничий нож.

— У меня фальчион, дорогуша. Он намного длиннее. Так что, бесполезно. Ну, что? Ложись обратно на плащ и сымай одёжи. Сейчас посмотрим, лесная дива, какова ты на ощупь.

Ах, как жаль, что она отпустила верного Вэра на охоту. Сейчас бы его клыки очень пригодились.

Мужчина опять засмеялся, а затем положил на землю лук, вернул в ножны фальчион, и сказал дружелюбным тоном:

— Что, испугалась? Да успокойся, красавица, не будет насилия. Брык Хохотун не из тех, кто обижает девушек, хоть и грешный человек. Ну... просто у меня характер такой. Не мог удержаться от шутки. Как твоё имя-прозвище, откуда ты? Говорю с тобой на Едином, а не на блейронском, потому что принял за лесную эльфийку. Да вот, гляжу, уши у тебя наши, человеческие...

Женщина насторожённо взяла лук. Ножа из второй руки так и не выпустила.

— Ну, будет тебе, будет уже, красавица. Не смотри зверем, отпусти обиду. В этом лесу сейчас живут праведно. Новый король Тропы суров на расправу со всеми, кто творит обиды девушкам, старикам, и детям, особенно сироткам. Ну, что? Так и будешь молчать? Если глухонемая, кивни хоть.

Женщина медленно убрала нож и сказала:

— Да, лучше на Едином. За эльфийку? Спасибо за комплимент. Неужели так молодо выгляжу?

— Ну, больше двадцати шести бы не дал.

— Мне тридцать. А эльфийкам... они всегда выглядят на семнадцать, не знал?

— Нет, конечно. Я ж эльфов только на картинке видел.

— А магов?

— Ну, а магов совсем недавно встречал.

Женщина выронила лук и зашаталась. Мужчина подхватил её под руку, чтобы она не упала. И тут же был отброшен назад. В руке женщины снова блестел нож.

— Красавица, да прекрати ты чуть что за железку хвататься! Ну, хороший я парень, хороший. А был бы плохой, в ватаге бы не задержался. Не с нынешним королём Тропы.

— В ватаге? Ты... разбойник?

— Ну, как разбойник. Скорее на побегушках у разбойников.

— Тебе четвёртый десяток. Не староват ли для побегушек?

— Ну, так, а что делать, если боец из меня не ахти, вор совсем никакой, а в мирную жизнь ходу уже нет обратного. Я вообще честный. Другой бы наплёл с три короба, чтоб красавице показаться, мол, герой, мол, семерых одним ударом. А Хохотун с самого начала за правду. Хотя, что я? Вот, с контрабандистами шли тут с неделю назад, а, может, дней десять, точнее не помню, двое ребятишек. Так они, говорят, вообще врать не умеют. Чудные такие...

— И волосы у них очень светлые...

— Верно. Откуда знаешь?

— Да уж знаю. Значит, не весь народ Теней перебили... кто-то уцелел... Так что ты там говорил про магов?

— Э, красавица, так не пойдёт. Давай по-человечески представимся, поедим, у меня в сумке кое-что завалялось, а там и вопросы задавай.

Хохотун сел на расстеленный плащ, подавая пример женщине, вынул из сумки ржаную лепёшку, сыр и зелёный лук, бережно достал завёрнутый в тряпицу комок соли.

— Негусто, — вздохнула женщина и достала из своей сумки ещё тёплый кусок жареной оленины, съедобные коренья, несколько коробов с сушёной ягодой, короб с жареными грибами...

— Да у нас тут пир намечается! — воскликнул Хохотун. — Извини, винца не захватил.

— Я не пью вина. Только эль.

Путники принялись обедать, запивая еду ключевой водой из фляг. Хохотун довольно неуклюже, но в целом мило пытался ухаживать за сотрапезницей. Женщина с едва заметной улыбкой принимала знаки внимания.

— Так как твоё имя-то, красавица? — повторил вопрос Хохотун, протягивая женщине чистый платок обтереть губы

— Меня зовут Хмаи. В честь отца. Хма мужская разновидность этого имени.

— И это всё? Кто ты, откуда? Одета как охотница.

— Ну, раз одета, как охотница, то и считай за охотницу. А ты лучше о себе расскажи.

— Что? Заинтересовал?

— Возможно.

Хохотун начал свою историю простого крестьянина, чьи ссоры с богатым соседом однажды перешли грань законности. Хмаи слушала вполуха. Он искала по кустам Вэра — что-то он долго.

-...Как бы весь сказ. Так я и оказался в ночной армии. А куда ещё?

— Ну, например, ты мог выпросить крепостной надел у какого-нибудь рыцаря, он бы за тебя заступился. И в моей стране, да и во всём мире, наверное, большая часть крестьян получает защиту господ в обмен на оброк или барщину. Чем ты лучше других?

— Э, да разве вынесет душа на чужой землице-то работать, когда счастье свою обрабатывать знал? Ну, подруга по несчастью, а теперь давай думать, как дальше быть.

— По какому несчастью? Я не жгла ничьих угодий в отместку за то, что оттяпали в суде последнюю землю.

— Ну, кто ж знал, что он там пьяный среди репок лежит, успех отмечает! Благодарил бы, дурень, что живой остался. Нет же, под покушение на убийство подвёл, скотина! А друзья мы по несчастью потому как оба заблудились.

— Я? Я заблудилась?!

Женщина захохотала.

— Ладно. Давай, собирайся. Выведу тебя к своим. А по дороге про магов расскажешь.

Теперь настал черёд хохотать Хохотуну.

— Насмешила. Смотри какой лес дремучий. Как солнце увидишь, определишь, где север, а где юг? Да и, думаешь, я помню, с какой стороны шёл?

— Ну, ты же шёл, а не летел по воздуху. Значит, оставил следы. Вот по ним и вернёшься.

Женщина стряхнула крошки с колен, и подошла к краю полянки. Хохотун, кряхтя и посмеиваясь, убирал остатки трапезы.

— Ну, что, красавица? Нашла мои следы?

— А чего их искать? Вот они.

Брык подошёл к Хмаи, набросил ей на плечи её плащ, и недоумённо посмотрел на землю.

— Где?

— Да, вот, трава примята.

— Где она примята? Она вся ровная.

Хмаи закатила глаза, словно бы Хохотун смотрел при ней в открытую книгу и спрашивал, где буквы.

— Пошли, горе-поджигатель. Верь мне, я знаю толк в следопытстве.

— Угу. Я тебе поверю, а ты заведёшь по самоуверенности в Буреломные Дали или Гнилые Болота. Есть здесь такие места....

— Знаю, я только что с Гнилых Болот, хотя и была мысль пройти Буреломными Далями.

— Да ты в своём ли уме, красавица? Места гиблые. Туда если попал, всё, навеки пропал. Ни тропиночки.

— Тропиночка всегда найдётся, если хорошо искать.

Хмаи пошла по лесу быстро и уверенно. Чтобы увидеть следы Хохотуна ей даже не надо было наклоняться. Хохотун семенил сзади и пытался навести мосты в плане личного.

-...Вот и думаю, а не составишь ли ты компанию, такая одинокая, другому одинокому? В блуде жить не будем, у нас тут и священник есть, обвенчает.

— Прости, но я уже венчана. И муж мой оказался таким мерзавцем, что отбил на много лет охоту любить и быть любимой. После всего, что со мной произошло... в общем, даже не предлагай.

Хохотун растерялся, но ненадолго.

— И что? Вечно что ли из-за одного скота одной бедовать? У меня, если хочешь знать, тоже был неприятный опыт по части женитьбы. И ничего, в монахи не записался. Наш священник парень славный, хоть по пьяни и горяч на руку, за это его и выперли из церкви. Хочешь развестись? Разведёт за хорошее вино и закуску. Ну, так что? Станешь моей подругой?

— Нет.

— Да почему?

— Ты мне не нравишься. Неужели непонятно?

— И что? Разве это причина? Мужчина я справный, добрый, никогда не обижу. А понравиться всегда успею.

— Замри.

— Что?

— Замри! Вэр, свои, свои!

Пёс, громадный волкодав северной масти, сбил бывшего крестьянина на землю, но вонзить клыки в горло не успел — Хмаи вовремя окликнула. Отпустив Хохотуна, он начал ластится к ногам хозяйки. Хозяйка с тревогой заметила, что на его боках кровь.

— Так вот чего ты задержался! С кем же поцапался? Местные волки обидели?.. Забери меня лесные духи! Росомаха! Не поделил убитого зверя? Не стыдно? Тебе уже одиннадцать лет, пожилой, хоть и крепкий мужчина, а всё как мальчишка готов зарубиться по пустякам с первым встречным.

Эти длинные раны от когтей росомахи нельзя было спутать ни с чем. К счастью, Вэр то ли одержал победу, то ли вовремя ретировался, поняв, что силы неравны, и лекарская помощь требовалась по минимуму.

— Хороший у тебя пёс, красавица, — Брык показал, что совсем не таит обиды на Вэра. — А он чистых кровей или...

— Или. Четверть волка.

— А погладить можно?

— Попробуй, если не жалко руку.

Хохотун засмеялся и предложил продолжить путь. Предупреждая новую волну его крестьянского флирта, Хмаи напомнила, что была мысль обсудить в дороге магов, которых он видел.

-...И вообще, ты уверен, что это были маги? Знаешь, сколько шарлатанов ходит под их личиной?

— Да какое там шарлатанство! Ни один арбалет в цель не попал. А уж как он начальника поста поднял над землёй. Трое их было. Чёрный, серый и белый.

Хмаи остановилась и сглотнула ком.

— Скажи... а не было ли с ними... ребёнка... мальчика лет одиннадцати-двенадцати?

— Я не видел, издалека стоял. А вот начальник поста сказал, что да, был.

Следопытка опёрлась на лук, у неё подгибались колени.

— Расскажи подробней.

— Жуткое зрелище. Сколько злодейств видел почтенный офицер ночной армии, но чтоб такое... В тесной клетке как зверь сидит, прутья грызёт, видно свихнулся в заключении. Прямо среди трупов птиц разных и крыс, и играется ими, словно в солдатики. Вокруг трупья уже мухи летают, а ему хоть бы хны.

Хмаи выпустила лук и села на траву. Брык, не замечая, какое впечатление его рассказ производит на женщину, рассуждал:

— Вот зачем магам сподобилось так над малышом издеваться? То ли месть его родителям, то ли готовят в жертву принести, дабы силы тёмного колдовства получить. Наш начальник сказал, что головы не пожалеет, но освободит мальца. Да так и сложил голову. Говорят, в столице его мёртвым нашли.

— Скажи... а... не появлялся ли в столице... какой-то жестокий убийца? Не из ваших, ночных.

— Ну, до Тропы слухи-то не сразу доходят. Вроде появился, Безжалостным прозвали. Всех убивал, без разбора. И детей, и девушек, и даже собак. Да как появился, так и пропал. Говорят, ночная стража его по-тихому пристрелила.

— Пристрелила?!

Хмаи внезапно закрыла лицо руками и зарыдала. Хохотун сел рядом и обнял её за плечи. Вэр зарычал, но Хохотун не обратил внимания.

— Красавица... да успокойся, красавица! Если тебя так расстраивают рассказы о всяких убийствах, чего ж расспрашивала? И вообще, зря я тебя сватал, получается. Жене ночного солдата надо привычной к жестокости быть. Особенно с новым королём Тропы. Он малый справедливый, но на расправу скор. Так легко людей жизни лишает, что у многих бывалых, не то что у меня, на сердце нехорошо. Если он решил, у него бесполезно пощады просить. Вот, говорят, недавно взяли на ножи караван одного купчика. А с ним дочка его ехала. Ну, трое разбойничков и решили её попортить. Так король Тропы лично им потом головы снёс, а после досыпать обеденный сон ушёл. Представь себе, красавица, так и ушёл, досыпать обеденный сон. Забери меня нечисть! Да что ж я опять про убийства! Ты ж такая ранимая!

— Всё в порядке, — сказала Хмаи, утирая слёзы. — Я не ранимая. А почему плакала... ну... ну, неважно. Так, значит, просто говорят? Никто трупа Безжалостного не видел?

— А, понял, чего переживаешь, красавица. Думаешь, Безжалостный в леса подался? Да не бойся ты. Вон, какой у тебя страж суровый, а если волкодав не справится, я-то на что? Я, поверь, за тебя, любого в капусту порублю!

Хохотун вскочил на ноги и, попытавшись резко вынуть фальчион из ножен, потерял его в траве. Хмаи с трудом удержалась от улыбки. Это было очень смешно, но обижать мужчину, трогательного в своём желании защищать, даже едва умея обращаться с оружием, малознакомую женщину, ей не хотелось.

* * *

— Ребята! После всего, что мы пережили, вы мои друзья на всю жизнь!

Блич обнял каждого мальчика и пообещал, что они скоро увидятся.

Лу прощалась с меньшим благодушием. Она успела поссориться с бандой в обед, когда выяснилось, что добавки никто не получит. В ответ на упрёки мальчики предложили ей самой пойти на рыбалку, самой сготовить всё, что поймает, и уж там хоть объедайся. Малышка Лу фыркнула, что рыбалка это развлечение плебеев. Мальчики спросили кто такие плебеи. Оказалось, Лу и сама не знала точного значения слова.

Прежде чем уйти, Блич решил избавить баржу от трупа главаря Бесов — соседа, объективно, для банды мальчишек неприятного. И обнаружил, что нож убийцы торчит там же. На нём висели лоскутки кожи — Ставрог в конвульсиях освободил руку; но самого Ставрога нигде не было. Сколько Блич ни нырял, ни заглядывал в самые потайные уголки баржи, никаких следов.

Вода была тёплая, но Блича трясло, как от холода, когда он закончил поиски. Мальчик вспоминал светящуюся маску с рогами, и думал, а маска ли это была? А вдруг Ставрог настоящий демон?

— Как? Как он мог выжить?! У него кончался воздух, я слышал.

— Блич, успокойся! Если б он выжил, тотчас бы напал. Его труп просто вынесло течением. Или водяной утащил.

Доводы мальчишек казались разумными. И всё равно Блич настаивал, чтобы ребята покинули баржу и больше никогда не возвращались. Один шанс из тысячи, пусть из ста тысяч, что убийца выжил... он вернётся сюда в поисках Блича, и не найдя, отыграется на других детях.

Но Банда Баржи отказалась.

— Пойми, Блич. Это уже не просто наш дом... это наша страна! Мы отреклись от подданства герцога. Мы теперь сами по себе. И хороши мы будем, если предадим свою страну при первой же опасности.

— Хватит говорить, как дети! Пора взрослеть! Это...

Блич хотел сказать, что это не их страна, а всего лишь старая баржа. Что они могут сколько угодно кричать о своей независимости, но всё равно река будет принадлежать герцогу. Что всё это глупые игры, а им, если убийца каким-то чудом спасся, грозит самая настоящая, не игрушечная смерть.

Это была правда, а он никогда не лгал. Но правда взрослых, а какое он имел право тянуть ребятню прежде срока в мир тех, от кого они видели только насилие и оскорбления?

И тут Блич понял главное преимущество своего подросткового возраста. Когда можно без лицемерия жить и по правде взрослых, и не разрывать окончательно связи с миром, где тёмные драконы дружат с летучими крысами, а для основания собственной страны достаточно одного желания.

Игра? Конечно. Но не как замена жизни, а просто другой способ жить.

— Простите мне, друзья, мои эмоции. Вы правы, свою страну надо защищать до последнего бойца. Благословите вашего рыцаря на поход в дом дяди. Обещаю вас навещать, оставаться до конца верным вассальной клятве Республике Баржи. Быть надёжным охранителем её рубежей.

Блич очень хотел поскорей узнать причины пожара на Купеческом мосту, и имел ли отношение шум боя к его дому, но уйти, не выполнив долга, Рыцаря Бежевая Сорочка, не имел права. Он отправил тень в дозор, а сам занялся поиском слабых мест в обороне баржи и решений для их устранения.

Когда тень подслушала разговоры зевак, её владелец чуть не упал в реку.

— Дядя... бедный дядя... Фейли... сестрёнка!

После таких новостей хотелось не просто бежать, а лететь домой — принять посильное участие в войне против ночной армии, придумать вместе с профессором план освобождения родных, но... но Бличу теперь было небезопасно показываться на улицах.

Ибо...

— Бред! Это же полный бред! — отказывался верить Блич в то, что узнал, прочитав теневым зрением (блейронский текст дублировался Единым) свежие листки на стенах. — Хорошо, хоть Око Герцога не имеет касательства к этим идиотским обвинениям.

Блич не узнал печать розыскной службы короля Лана, но из текста понял, кто же поспешил записать его в страшные преступники.

* * *

— ...Вы же понимаете, что это бред?

— Я не понимаю, для чего вам их выгораживать?

— Вы что, всерьёз верите, что восемнадцатилетний паренёк и его помощник на три года младше вдвоём одолели банду из тринадцати человек... а потом ещё и порубили нескольких королевских рыцарей?

— Рыцари были без доспехов. И потом, насколько мне известно, первый — сын великого воина, а второй, вспомните рассказы свидетелей о чуде с тенью, знался с колдовством.

— Эти рассказы чушь!

— А вещественные доказательства?

Оппонент связал воедино разорванный поясок, и он обернулся огромной змеёй, к счастью, мёртвой. Это было так неожиданно, что Найрус поневоле вскрикнул, чем уронил свой и без того невысокий статус в глазах обвинителя Блича и Ти.

— Вот и вся разгадка тайны, которая повергла в ступор провинциального сыщика, но не вызвала затруднений у расследователя из Королевского Ока.

Столица герцогства была немногим меньше столицы королевства, но господин Шибер Шул, видимо, всё, что лежит за границами королевского лёна, считал провинцией. Найрус работал в Герцоговом Оке чуть больше недели, прибыл в страну чуть больше месяца назад, и даже официально не принял подданство Блейрона, но возмущался высокомерным шовинизмом гостя, словно родился на берегах Блейры.

Происшествие в доме Ловило и так упало снегом на голову, а тут ещё этот гад выполз гадюкой из конского черепа и впился всеми зубами. Лучший друг и воспитанница в плену у девяти садистов; Блич (как? Как у несносного ребёнка это получается?!) опять умудрился пропасть на ровном месте; несчастный бесёнок не может принимать пищу, благодаря безответственному поступку своего отца; Чума теней, оказывается, может мутировать в форму, заразную для магов; архив исследований таинственно пропал — меньше всего Найрусу с таким грузом проблем хотелось ещё и ввязываться в застарелый конфликт между сыщиками короля и стражей его — де-юре вассалов, а де-факто самостоятельных правителей. Но и позволить осквернять светлое имя Блича, он права не имел. Как и оставлять кузена Ти на растерзание этому выскочке.

— Я хорошо знаком с арестованным юношей. И второго мальчика узнал по описанию. Ти не мог совершить преступления, а Блич тем более. Он не колдун, и не сын ведьмы. Артефакт мог принадлежать кому-то из бандитов, а трюк с тенью скорее всего, выдумка свидетелей — я б вообще им не доверял, столько здоровых мужиков и сидели по своим норам...

— Они утверждают, что подонок Блич их заворожил своим колдовством.

— По крайней мере два приживальщика, я заметил, не успели сменить штаны. Принюхайтесь и узнаете истинную причину, почему они не защищали дом.

— У меня всё в порядке с обонянием. А вы какое имеете право над ними насмехаться? Последствия колдовства вызывают порой самые неприятные реакции организма. На вас бы кинули такое заклятие, я бы посмотрел. Заклятие сильнейшее! Ведь несчастным почудилось, что малышка Лу дома, и бандиты пытаются её убить. Но я уже беседовал с гонцом Ловило, Лу просто уехала лечить лишний вес.

— Да какие к тёмным драконам заклятия! Говорите, у вас всё в порядке с обонянием? А со слухом как? Вы что не слышали, как я сказал, что знаю Блича. Он самый добрый мальчик, которого можно представить. Он не может никого убить.

— Как давно знаете? И откуда? Арестованного, понятно, он сын вашего начальника, а Блич кто вам?

Найрус хотел выпалить всю правду, но осёкся. Нет, чем меньше знает Шибер Шул, тем лучше. Похоже, ему неизвестно, что мальчик, который гостил у Ловило, приходится родственником арестованному юноше — Ти быстро сориентировался и ничего такого не выболтал. Мы тоже не будем особо трепать языком.

Не придумав, что ответить, Найрус воспользовался старым проверенным способом уйти от вопроса — перевести тему.

— Именно, сыном моего начальника! Вы в курсе, что произошло сегодня ночью? Аркабейрам Гуллейн в плену у бандитов, дом его пытались взять штурмом, племянница его похищена. И у вас хватает совести арестовывать сына Гуллейна и предъявлять нелепые обвинения в такой трагичный момент?!

— Что вы говорите! Я слышал, что где-то за Купеческим мостом случилась большая драка, но без подробностей. Мм... надо подумать, не связаны ли эти события. Например, если ты преданный слуга атаманов, который годами прятался под личиной их ярого врага, то идеальный способ, почуяв слежку, уйти к своим — это сымитировать собственное пленение.

У Найруса поплыли красные пятна перед глазами. Броситься, придушить собственноручно за такие слова. Хотя, зачем самому? Дать удовольствиеподонку лицезреть, как тебя избивают его два рыцаря? Нет, лучше скомандовать стражникам. С Найрусом шесть человек, одно слово и...

И что дальше? Расхлёбывать горькую кашу, которой закончится убийство королевского расследователя?

Нет, с этой тварью надо сражаться другими методами.

— И да, судя по всему, мальчишка ничего не знает про папу и кузину, — с нахальной улыбкой рассуждал вслух Шибер. — Надо будет затронуть тему при втором допросе.

Найрус мысленно выругался. Хотел замолчать одну информацию, в итоге выдал другую, и гад тут же её использовал в свою пользу. Тенир и так под арестом по ложному обвинению и переживает, что с Бличем, куда он опять пропал, чтобы ещё его добивать рассказом о ночном побоище.

Найрус посмотрел на тех, кого захватил, когда его вызвали в дом Ловило. Герцогово Око было настолько обескровлено ночным боем, что профессор взял простых бойцов ночной стражи. Чем они ему помощники, если не в драке? Никого с опытом следствия, а тем более, конфликта с недобросовестным расследователем.

Возьми себя в руки, профессор! Ты сделаешь его! Да, у слизняка огромный опыт по части лживого следствия, но ты умнее. Ты прочёл больше книг, чем, наверное, всё Королевское Око, так неужели не совладаешь с его посланником?

— И да. Я ничего ещё не знаю толком о нападении на дом Аркабейрама Гуллейна, но мне известно, что Гуллейн не смог расследовать убийства, которые творил маньяк по кличке Безжалостный.

— Расследование завершено.

— И чем, позвольте полюбопытствовать?

— Безжалостный... эээ... ликвидирован... труп упал в реку, и его унесло течением. Кто он — осталось неузнанным, но что он мёртв — нет никаких сомнений.

— О, узнаю эту манеру провинциальных сыщиков скрывать собственные провалы! А чего ж течением? Чего ж злой некромант не украл из-под самого носа? А я вам скажу вот что, этот ваш Блич, скорее всего, и есть Безжалостный!

— Господин Шибер... вы или полный подонок, или ведёте какую-то тёмную игру... или просто сумасшедший. Определённо, сумасшедший. Я вам как врач говорю.

— Так вы были раньше врачом? О, узнаю эту неподражаемую манеру провинциальных сыщиков тащить кого угодно под своё знамя. А мы ещё удивляемся дилетантству ваших расследований. Кому завтра выдадут форму в Блейроне и поручат работу сыщика? Бродягам с помойки или девочкам из трактира?

— Нет, вы точно идиот! Вы сами же мне в самом начале помянули, мол, приживальщики клянутся, что Блич фактически был пленником дочки Ловило. У него алиби из двадцати трёх свидетелей, если со слугами, то ещё больше.

— Думаете, для того, кто знает колдовство, проблема заворожить глаза и скрыть своё отсутствие? И кто из нас идиот?

Это было как состязаться со змеёй в гибкости или с гиеной в глубине укуса. Шибер Шул имел не просто опыт, а огромный опыт по части передёргивать, перевирать, переворачивать и использовать в свою пользу. Что бы ни сказал профессор, всё в итоге оборачивалось против него.

Как много бы отдал Найрус за союзника в этой войне. Знающего повадки подобных тварей. Был бы рядом старина Гулле, уж задали бы Шулу вдвоём жару. Жаль, что не успел подружиться с кем-то ещё из расследователей.

И словно откликаясь на молитвы Найруса, появился очень крепкий старик в одежде, под которой чувствовалась кольчуга. На мужчине не было ливреи стражника, но форменные ножны поясного меча, ясно говорили, что, по крайней мере в прошлом, этот человек имел непосредственное отношение к войне с ночной армией. Дополняла вооружение острая дага, заткнутая прямо за пояс без ножен.

Почтенный возраст вошедшего Найрус определил только по состоянию кожи и глубоким морщинам. В короткой стрижке блестело совсем немного седых волос, а пышные усы на широком лице иней старости не тронул совсем.

— Найрус, это вы же? Меня зовут Невилл Гласс, я ветеран столичной стражи. Уволен на пансион в прошлом году по старости. Мой друг, Воин Чести, в самом начале вашей службы попросил прийти к вам на помощь, как только в этом будет нужда. И сегодня, когда старина Гулле... уверен, именно такой момент.

— Так-так-так, — ядовито прошептал склизкой внешности мужчина в форме Королевского Ока. — Посторонний на месте преступления. Узнаю безалаберность провинциальных сыщиков.

— Узнаю манеру королевских расследователей невнимательно изучать документы, — будничным тоном, без тени неприязни, но глазами выдав истинное отношение к королевским сыщикам, сказал ветеран. — Согласно параграфу тридцать шесть соглашения между четырьмя герцогствами, графством Дирвинд и королевством Лан о разграничении полномочий, определять, кто в расследовании посторонний, является прерогативой местного расследователя.

— Если дело инициировано им. Но дело об убийстве в доме Ловило инициировано Королевским Оком.

— На каком, интересно, основании?

— Убиты королевские рыцари из числа друзей принца Лара! И непонятно где сам принц? Если это не дело Королевского Ока, то я единорог и питаюсь сеном!

— Не льстите себе. Отпилить один рог козлу, это не значит, сделать его единорогом. Ведите дело о пропавшем принце в своё удовольствие и питайтесь хоть собственным навозом, на здоровье. Но Безжалостный — прерогатива местных сыщиков.

— Найрус сказал, что дело закрыто.

— Ну, я чутка постоял за колонной, послушал... Вы сообщили такие интересные новости... Думаю, святая обязанность Найруса возобновить следствие. Благодарим за помощь.

Слизняк был раздавлен и унижен. Мужчина, так умело использовавший в свою пользу всё, что говорит собеседник, был бит в той же манере.

Найрус с благодарностью посмотрел на Невилла и почувствовал прилив сил.

— Долг платежом красен. Раз нам так помогло Око Короля, то пришла пора раскрыться пошире и Оку Герцога. Сейчас я, его начальник, докажу, что следствие с первых шагов взяло неверный след. Тот, кого вы назначили подозреваемым, всего лишь случайный свидетель.

Не забывая сдабривать свою речь обилием специальной медицинской лексики, чтобы слизняк сполна почувствовал себя дураком, Найрус осмотрел трупы и восстановил картину, что два рыцаря, зачем-то маскировавшиеся под молодых купцов, перебили Бесов Ставрога, но и сами пали в схватке. Безо всяких третьих сил.

— Но мы застали мальчишку добивающим последнего из кавалеров саблей в спину!

— Господин Шул! Я понял причину вашего хорошего обоняния! Это компенсация потери других чувств. Я уже убедился, что вы надорвали на работе слух, теперь ясно, что и зрение у вас не ахти. Вы вообще заглядывали в раневой канал? Саблю не выдёргивали рывком, как освобождают оружие после убийства, а вытаскивали осторожно. Отсюда делаем вывод, что мальчик пытался спасти мужчину, он ещё дышал. О, что мы видим! Да это же подобие корпии из чьего-то рукава. Какой предусмотрительный убийца! Зажал рану, чтобы человек не истёк кровью, когда вынимал саблю!

— И всё равно... у меня... у меня нет оснований отпускать юношу. Там ещё труп. Парню истыкали спину крестьянским ножом, — убийца обронил оружие, — и сбросили с крыши. Ни кавалеры, ни бандиты крестьянских ножей не используют. И да, у мальчишки свежая рана.

— И она от какого оружия? Точно от сабель бандитов или рыцарей? Вы опять не осматривали раневой канал? И, кстати, что говорит сам юноша?

— Он вообще отказывается говорить без присутствия защитника.

— Это его право.

— Не совсем. Я могу ещё три дня не допускать защитника в интересах следствия. И в тот же срок у меня есть право применить пытку.

Ага. Применишь. Одно дело — арестовать сына Воина Чести, другое — пытать. Да тюрьму снесут, а тебя в землю втопчут. И потом, мать-герцогиня просто не допустит такого унижения герцогских свобод.

Впрочем, насколько Шибер бесшабашный в этом отношении? Не будем рисковать.

Перед внутренним взором Найруса запрыгали строчки законов, знанием которых в своё время он так поразил Воина Чести.

— Ой, господин Шул. Вряд ли получится. Мы не можем предоставить вам пыточную. Как-то последние пять лет в столице обходились без устарелых методов, и Воин Чести велел передать помещение под другие нужды. Нам нужно не меньше недели, чтобы оборудовать всё заново.

— Ладно. Будем пытать без специального помещения. Я найду способ.

Шибер засмеялся и как-то своеобразно щёлкнул пальцами. Невилл изменился в лице, когда увидел этот жест. Профессор сделал себе пометку в голове, спросить, в чём причина, когда они останутся наедине, и продолжил разбивать королевского расследователя.

— Извиняюсь, не выйдет. Вы можете применять только пытки из устава, только в специальном помещении и только инструментами, которые предоставляю вам я. Пока предоставить нечего.

Шибер опять щёлкнул пальцами в странной манере (Невилл нахмурил лоб, словно пытался что-то вспомнить) и сказал:

— Я попробую обойти это правило, обратившись непосредственно к герцогу, или, если его отсутствие затянется, к матери-герцогине. Всё-таки принц крови похищен или, возможно, убит. Любые препятствия следствию могут быть расценены как покровительство преступникам. А это уже как расписаться в предательстве династии своего сеньора. Господа рыцари, выведите заключённого и отведите в самую сырую камеру. Позаботьтесь, чтобы он сидел в большой компании, и сокамерники знали его родословную. Быть может, после столкновения с той горячей любовью, которую испытывают каторжане к сыновьям стражников, щенок станет сговорчивей.

Рыцари вывели кузена Ти в кандалах. Юноша сохранял делавшее ему честь спокойствие.

— А вот и нет, никаких сырых камер, — помотал головой профессор. — Вы вольны арестовать кого угодно, но в какой камере он будет сидеть, по закону решаем мы. У нас, как назло, свободна только одна. Одиночная. С хорошим светом, кроватью и письменным столом.

Кузен Ти улыбнулся, чем вывел из себя Шибера. Он дал пощёчину юноше, как привык поступать с арестованными. Но это не был обычный арестованный.

Спасибо за повод, — успел подумать Найрус. Он никогда не занимался кулачным боем, но обладал знанием уязвимых точек на человеке и солидным весом, который худо-бедно, но умел вкладывать в единственный удар. Для серьёзных конфликтов этого было мало, но поставить на место одного слизняка хватило с избытком.

Шибер упал на спину, вопя и закрывая ладонями сломанный нос, профессор похлопал по плечу кузена Ти, тряся второй рукой, чтобы унять боль в костяшках, кузен Ти поднял большой палец в знак одобрения.

Рыцари опустили забрала и схватились за оружие, но реакция человека, которому они годились в сыновья, если не во внуки, оказалась быстрее.

— В ножны меч, малыш, в ножны меч! Иначе твой приятель если не помрёт, так лишиться глаза. Его не жалеешь, себя пожалей. Против шести алебард твои железки не помогут.

Назвать дорогие, намного дороже тех, которые носят самые богатые рыцари Блейрона, латы железками — неслыханная наглость. Но Невилл был прав. С одним алебардщиком у рыцаря королевства ещё был шанс, но против шести — нет. А его приятеля ветеран ночной стражи держал в заложниках, вставив кинжал в прорезь забрала.

— А ты, парень, не дёргайся. Если думаешь, что кольца гарды помешают даге дойти до твоего мозга, то это будет последняя мысль в твоей глупой башке!

Рыцарь впервые столкнулся с кинжалом, специально созданным для фехтования, но что им можно добить латника не хуже, чем старым добрым квилоном, догадывался, поэтому оставил попытки к сопротивлению. Была бы при Невилле разновидность даги под названием дагасса (копьеобразный клинок с гранями по каждой голомени), он мог бы угрожать заложнику не только через щель забрала, но и, используя слабые места доспеха.

— Вы совсем свихнулись? Нападать на посланников короля! — крикнул Шибер, силясь остановить кровь.

— Никакого нападения, — хладнокровно ответил Найрус. — Мы лишь защищали, причём в интересах не своего, а королевского следствия, основного подозреваемого. Это наша обязанность. В законе написано «от любого нападения», без уточнений, что у расследователей особые права.

Профессор довершил триумф, осмотрев рану юноши, и признав, что она настолько опасна (на самом деле ерундовая), что заключённого необходимо направить не в тюрьму, а в лазарет. И да, кандалы способствуют ухудшению его здоровья, придётся снять.

— Тебе это даром не пройдёт, лекаришка! — сказал на прощание Шибер и велел рыцарям седлать лошадей.

Но и здесь его ждала неприятность. Рыцарские кобылы оказались каждым копытом ну очень похожи на лошадей, числившихся в недавних преступлениях банды конокрадов, и Герцогово Око было вынуждено наложить арест до выяснения обстоятельств.

Обгоняя на резвой карете бредущих пешком королевских рыцарей и королевского сыщика, Найрус напомнил, что расселение коллег тоже в его компетенции. И он вынужден сообщить о выселении из служебной гостиницы в связи со срочным ремонтом, но обещает подыскать что-нибудь на конюшне.

— А вот здесь ты лишку хватил, — сделал порицание Невилл, когда сыплющий проклятьями Шибер остался далеко позади. — Теперь ты не просто дал ему понять, кто здесь хозяин, а кто гость, а сделал своим личным врагом.

— Словно его сломанный нос нас навечно не поссорил, — засомневался профессор.

— Удары по самолюбию, в отличие от ударов по морде, не забываются. И утереть нос и дать по носу — нормально в наших играх с королевскими сыщиками, но гостиницы лишать... ты нарушил негласный кодекс.

Некоторое время они ехали молча. Первым нарушил паузу кузен Ти.

— Бедный папа... Бедная Фейли... я всё слышал... там тонкие стены.

Больше говорить он не мог, как и делать равнодушный вид. Ти закрыл наполнившиеся влагой глаза.

Найрус не стал его утешать. Он понял, за лучшее сейчас будет просто оставить юношу в покое.

У Купеческого моста профессор предложил Невиллу немного пройтись. Карета повезла кузена Ти в лазарет, Найрус проводил её задумчивым взглядом, а потом крепко пожал руку ветерану столичной стражи и признался, что без его помощи не справился бы с Шибером. Как хорошо, что у Гулле есть такие друзья.

— Я... я дал маху, назвав себя его другом — смутился Невилл. — Когда-то мы, и, правда, дружили. Я был наставником Гулле. Но потом... наши взгляды в методах следствия разошлись... Я соврал, меня уволили не по старости. Мне шестьдесят два, но в рубке на мечах и камехте равных Невиллу во всём Герцоговом Оке отыщется от силы человек шесть. Я... я... в общем, если Гулле по праву заслужил прозвище Воин Чести, то меня так никто не назовёт. Каторжане звали меня «Невилл Тяжёлая Рука». Почему?.. Возможно, как-нибудь поймёте, Найрус.

— Но... Гулле же вас попросил...

— Да ничего он не просил. Так, заходил в день, когда вас нанял, проведать, поговорить. А уж я сам, как услышал, что его взяли атаманы, счёл личным долгом предложить свои услуги.

Профессора так и подмывало узнать подробности, где именно разошлись в методологии следствия старые знакомые, но он понимал, что сейчас не стоит об этом говорить. Поэтому Найрус заговорил о деле.

— Что вы думаете...

— Можно на ты.

— Что ты думаешь об этом слизняке?

— Думаю, он ведёт свою игру, очень и очень тёмную. Главное, он не случайно оказался в Блейроне. Шибер целенаправленно хотел найти принца Лара.

— Зачем?

— Что и любопытно. Принц Лар самый младший из четырёх братьев. Ему не светит престол. Он неинтересная фигура для любителей самых изощрённых интриг. К счастью, у Лара, как я слышал, нет по этому поводу никаких порушенных амбиций. Он ведёт жизнь, полную приключений, инкогнито передвигаясь по королевству и путешествуя по миру. И до сего момента всем, даже родным братьям и отцу было наплевать, где он и что с ним. И вдруг... внимание самого королевского расследователя...

— Кстати, ты как-то поменялся в лице, когда Шибер защёлкал пальцами. По особенному защёлкал, у меня так, например, суставы не гнутся.

— Да. Я уверен, что никогда раньше не видел этого человека, но подобный жест мне очень знаком. Только не могу вспомнить почему. Пойми, я уже немолод.

— Хорошо. Надеюсь, когда мы освободим Гулле, вы снова подружитесь.

— Вряд ли... после всего, что между нами произошло... встретиться, поговорить без особой неприязни, но и без прежней симпатии — это да. А дружить...

— Поживём-увидим. И спасибо тебе ещё раз, Тяжёлая Рука.

* * *

— Спасибо вам, славные граждане Республики Баржи!

— Вернёшь доблестью на полях сражений, Рыцарь Бежевая Сорочка!

Мальчишки засмеялись.

Рисковать быть арестованным, добираясь незнакомыми улицами, не пришлось — парни довезли на плоту до самого Купеческого моста. Теперь всего двадцать минут пешком или десять бегом, и дом дяди.

Какое маленькое расстояние. И как долго он не может его преодолеть. Если уж и сейчас что-то помешает... Бличу точно пора задуматься, а не переводится ли его имя как Счастливчик.

— Подождии! Я не могууу так быстро!

Блич, готовый плеваться от досады, вернулся за малышкой Лу. Нет, насчёт двадцати минут пешком с такой супругой, он, конечно, сильно преувеличил.

— Малышка Лу, ты можешь хоть немного ускориться?

— Не ори на жену! Силы Света, и этому человеку я отдала лучшие годы жизни!

— Хватит цитировать ни к месту разговоры мамы с папой! Какие годы, ты в своём уме? Мы женаты меньше одного дня!

— Да с тобой один день за десять лет считается. Я для него ничего не жалею, а он меня две минуты подождать не может. Хорош муженёк!

— Вообще-то я вне закона сейчас, а ты вообще уехала лечиться от лишнего веса, как говорили в таверне. Забыла? Что будет, если тебя встретят соглядатаи отца, а меня люди, алчущие награды за поимку убийцы? И, правда, не понимаешь?

В поисках сознательных подданных, готовых поймать преступника, Блич с тревогой оглядывался по сторонам, пока тень разведывала дорогу впереди. О том, что нападения случаются не только с фронта и с флангов, но ещё и с тыла, он вспомнил, только когда несколько рук схватили за одежду — кто-то подкрался к нему сзади.

Блич почти застонал.

Опять! Практически, у самого родного дома. Да уж. Воистину Счастливчик!

Четверо парней из ночной армии (понял по татуировкам) притащили Блича и малышку Лу к берегу. Блич несколько раз пытался вырваться, но держали его крепко. Лу вздумала было кричать, но ей показали нож, и желание звать на помощь пропало. Увы, плот ребятни, на чью поддержку Блич рассчитывал, уже уплыл.

Бандиты усадили подростка и девочку в лодку и поплыли в сторону, противоположную Республике Баржи.

Блич безо всяких объяснений понял, что его выцепили как племянника Воина Чести. Он решил не сопротивляться, потому что хотел оказаться вместе с Фейли и дядей. А уж там втроём придумают план побега. Вот только надо будет, как причалят, выдать условие, чтобы освободили малышку Лу.

Но бандиты понятия не имели о том, чей он племянник. Они приняли его совсем за другого полёта птицу.

— Ну, я, конечно, знал, что новый король Тропы лихая голова, и что в команде у него тоже одни лихачи, но ты, паренёк, и, правда, всех переплюнул. Это ж такое бесстрашие — бродить возле дома Воина Чести. Да ещё с дурманом на кармане!

Блич и так ничего не понимал, а второй бандит, перечитав сорванное со стены объявление, ещё больше запутал.

— Волос — светлый, глаз — голубой, возраст — юный, взгляд — честный... Приметы сходятся. Уважение, браток! Такое уважение! По курьерским делам в столицу прибыл, а бандитская душа не удержалась и на разбой повела. И в чей дом! Самого Золотого Бочонка!

— Только зря ты на это дело ещё и стражева щёнка подписал. Никогда не выйдет из стражниковой крови путного бандита, — высказал своё мнение третий бандит и с тревогой спросил: — Надеюсь, ты ему хоть руку не жал? Кодекс праведного не замарал?

— А ещё и банду Ставрога почти в одиночку перерубил! — восхищался четвёртый солдат ночной армии. — Говорят, богатство не поделили. Бесов вдвоём... Ты герой, браток! Настоящий герой! Хотя, конечно, народу лишнего покрошил немало на прошлой неделе. Так вот, кем был Безжалостный! Даже страшно представить, если малолетки Тропы на такие подвиги горазды, то какой дикости от взросляка ждать! А чего тебя такого крутого в курьеры определили? Ну, понятно, в наказание за какие-то грехи перед обществом.

До Блича начало доходить. В объявлениях, где его с кузеном назначили преступником, ответственным за побоище в доме Золотого Бочонка и за преступления какого-то Безжалостного, нигде не было сказано, что Блич родственник Ти. Вот только почему они его ещё и считают обладателем какого-то дурмана?

— А хорошо вы придумали! А мы-то, без дурмана уже который день — ломает нас. Всё ждём парня в одном ботинке. А он, оказывается, вон где бродит. Почему в условленное место не пришёл? Что? Засаду стражи просёк? Я так и думал.

Умей Блич врать, он бы охотно согласился, что да, великий вор и гений поединков. Придумал бы что-то про дурман, куда его дел. И использовал бы авторитет, какой приобрёл у бандитов, чтобы узнать, где атаманы держат Фейли и дядю. Но Блич не мог говорить неправды. Поэтому на вопрос «где дурман?» просто промолчал.

— Э, браток. Ну... чего ты? Я понимаю, не по твоему высокому чину курьерские дела, но раз уж подписался, так давай. Видишь знак? Я дурман у тебя принять должен. Не томи. Знаешь, сколько праведных каторжан ломает? Всё ждали поставок Тропы, да у вас там коронация и все дела.

Блич молчал. Ах, был бы на его месте кузен Ти!

Надо попробовать соврать. Хотя бы раз! Ради дяди и сестры!

Но стоило только подумать об этой мерзости, как язык сам собой наливался свинцом, а ноги делались ватными. Будущая ложь казалась убийством самого себя.

А даже если убийством? Что он, слабак пожертвовать собой во имя родных?

Но нет. Горло перекрывает рвота перед первым же лживым словом.

— Э, браток? Чего, укачало? Ну, давай, давай, только за борт смотри, чтоб не перевесило. К берегу, парни, к берегу! Безжалостному плохо.

Мальчика, который лишился одного ботинка, чтобы унять девчачью истерику, приняли за бандитского курьера по этой примете. И какой-то псих-сыщик назначил убийцей, державшим в страхе весь город. Его, самого, наверное, миролюбивого подростка в мире.

Всё это было бы очень смешно, не будь так плачевно.

А что если представить, что это всё игра? Как с Республикой Баржи и её преданным Рыцарем Бежевая Сорочка.

Но ничего не получалось. Блич сам себе не мог объяснить, почему, но он ясно и чётко понимал, что с кузеном Ти и с мальчишками Баржи игра была правдой. Он, действительно, был драконом и, действительно, рыцарем Республики в тот момент, оставаясь при этом обычным мальчиком-тенью. А здесь... нет, ложь. Обыкновенная ложь, если он подтвердит, что Безжалостный, перед этими четырьмя бандитами.

— Слушай...я понимаю, ты боец славный, и кто мы против тебя? Но есть же простое уважение. Не зарывайся, браток.

И вдруг самый нервный бандит сорвал с пояса тесак и завизжал:

— Да мне плевать, кто он и как дерётся! Мне не жить, если сегодня не приму дурмана! У меня выхода нет!

У бандита выступила на губах самая настоящая пена. Блич пожалел, что побрезговал вооружиться ножом Ставрога. Впрочем, даже с мечом у него было бы мало шансов. Люди, которых ломает жажда дурмана, обладают силой оборотня и неистовством росомахи.

Глава вторая. Дурные предчувствия.

Первым, кого Найрус встретил во дворе дома Воина Чести, был Герт. Мальчишка, так и не ложивший с ночной битвы, вооружившись учебным мечом и самодельным щитом, истово тренировался. Он отрабатывал на фехтовальном столбе по кругу три приёма: укол из-за щита, блок щитом с контратакой, и атаку с помощью щита кувырком. Последний приём был очень сложным: атакующий нырял, прикрываясь щитом от возможного удара сверху, в ноги противника, переворачиваясь, тут же выпрямлялся и бил всей плоскостью щита. Столб трясся после каждого такого действия.

— Всё правильно, стражник!— оценил технику фехтовальщик Пера с повязкой на ноге. — Можешь сделать перерыв. Форму ты усвоил, и я поражён, как быстро — верно, способности врождённые. Можешь отрабатывать дальше без меня.

— Способности вряд ли, у меня нет предков-воинов. Но есть очень хороший стимул. — Герт похлопал по Знаку Тени, который нарисовал углём на столбе. — И я совсем не устал.

— Так, не хорохорься, парень. Я уже успел и поспать, и поесть и повязку сменить, а ты всё кружишься возле столба.

— Вы сказали, я должен научиться этим ударом выбивать столб из земли.

— Так это дело не одного дня. Полгода хотя бы тренировок.

— У меня нет полугода.

Герт продолжил отработку, а фехтовальщик только покачал головой. Заметив Найруса, он улыбнулся и сказал, показав на мальчишку:

— Упрямство юности, господин офицер. Скорее стену переспоришь.

— Все мы такими были, — вздохнул профессор. — Когда менял повязку, кровотечение не возобновилось?

— Нет, хвала Свету! Мальчишка меня, как вы ушли, начал осаждать вопросами, можно ли за несколько дней подготовиться к битве с опытным поединщиком. Я посоветовал не распыляться на множество приёмов, а наработать два-три.

— А ещё вы сказали, что чем рискованнее атака, тем меньше её ждут, — дополнил Герт, сделав паузу, чтобы выпить немного воды из фляги и перевести дыхание. — И что любого противника можно удивить.

— Ага, — вмешался в разговор Невилл. — И тогда ты, мальчик... вспомнил, что никогда не видел, чтобы твой враг бился со щитом?

— Именно! — Герт улыбнулся Невиллу так, как только один боец может улыбнуться другому бойцу. — Хотя, он и намекал, что был на войне, что воспитывался рыцарем.

— Если он и знает бой со щитом, но давно не применял. И очень давно с ним не сталкивался, — продолжил фехтовальщик. — Его стезя, как я понял, убийства, нападения с целью убийства и смертные поединки. На этом пути часто встречаешь вооружённых мечом, но сложно в наше время встретить человека, который носит по городу щит. Даже вы, стражники, отказались от щитов, правда, когда вам короткие копья сменили на алебарды.

— У братьев-фехтовальщиков с этим убийцей-мечником похожий путь, не в обиду будет сказано, — вежливо заметил Невилл. — Именно поэтому я удивлён, откуда ты знаешь бой со щитом, и даже взялся обучать ему.

— Да, ты прав. Я профессионал уличных клинков, а не военных битв, но ты явно никогда не был на тренировочном дворе братства. Мы изучаем любое фехтование. Просто не всякое потом оттачиваем.

Разговор, чувствовалось, начинает доставать фехтовальщика. Но Невилл словно не замечал этого.

— И, тем не менее, я никогда не видел в Блейроне вольного фехтовальщика со щитом, а вот сам пару лет побыл сержантом в знамени одного почтенного сеньора. Давно было, ещё до стражи. И даже в войне поучаствовал. И замена копий на алебарды в страже произошла на моих глазах. Поэтому есть пара... не то, чтобы замечаний, а вопросов.

Невилл одолжил у Герта щит. Пока старик возился с креплениями, подгоняя их под свою руку, едва ли не вдвое толще, чем у подростка, фехтовальщик Пера, уязвлённый сомнениями в своих познаниях, напомнил, что этот приём требует кувырка. В его возрасте, пусть он и здоровенный, как боров, кувырки не самое полезное занятие.

— Спасибо за беспокойство, господин фехтовальщик. Не скрою, мои колени не скажут мне спасибо, а в ушах будет шуметь. Но думаю, от пары-тройки кувырков я не умру. Итак, кувырком ты имеешь возможность сблизиться с более далёкого расстояния, чем шагом или выпадом. Но... но мне не нравится завершение приёма. Не проще ли будет...

Невилл довольно резво для своих лет кувырнулся и, не вставая, обозначил удар по ногам.

— Или уколоть в пах, — продолжил перебирать версии Тяжёлая Рука. — Или, пусть встать, но с уколом, а не ударом щитом?

Фехтовальщик покачал головой, встал с плаща, прихрамывая, подошёл к Невиллу и показал наглядно, чем вариант братства Пера лучше. Свои действия он сопровождал подробным рассказом.

— Конечно, проще всего ему отпрыгнуть, ну, тогда всё понятно: сход провален, переходим к следующему. Поэтому сразу рассматриваем другие действия. От его удара сверху тебя до определённой степени прикрывает при правильном входе щит. Но он может понять, что ты атакуешь ноги и поступить так.... Видишь, как я делаю мечом? Дальше. Хорошо, ты встаёшь с уколом. И? Если колоть из-за щита, пропадает энергия кувырка, ты притормаживаешь, чтобы обрести равновесие. Если делать полноценный глубокий укол, ты раскрываешься. А мой вариант... Первое, ты работаешь с непривычной дистанции, где вход обычно делают выпадом, а не кувырком. Второе, с акробатических входов ты не можешь выходить с прицельным ударом. Твой укол будет, по сути, наобум. А неприцельные удары лучше бить большой плоскостью по большим площадям. И, наконец, здесь неважно в латах противник или нет. Ты его просто сносишь. При правильном исполнении субчик падает, ломая себе кости. Как вариант, просто оглушён, есть возможность или взять в плен или добить. Всё понятно?

Невилл немного помолчал, а потом признал:

— Да. Отличный приём, хоть и не для моих лет. Ты великолепный боец.

— А ты просто невероятный старик, — ответил похвалой на похвалу фехтовальщик. — Выносливость возраст не пощадил, но силушка и скорость, чувствуется, остались. Готов забиться на любую сумму, что ты крутишь одноручным восьмёрку быстрее половины наших, и можешь развалить чучело с первого удара.

— А я готов спорить, что ты не одного и даже не двоих бандитов прикончил этой ночью.

— Четверых. Впервые видел такие доспехи, с цепями на наплечниках. Кстати, эффективная штука, чуть не потерял клинок, случайно за них зацепившись.

— Это была Атаманова Гвардия. С ними сложно биться. Дай что ли лапу, герой.

Ветеран-стражник и фехтовальщик с чувством пожали друг другу руки. Первый после нескольких кувырков подряд покраснел, как варёный рак, у второго открылось кровотечение, но оба выглядели счастливыми и довольными.

Найрус всплеснул руками.

— Как дети, честное слово, как дети! Невилл, я дам тебе сейчас одно снадобье, поможет с давлением и уймёт сердце. А вы, господин фехтовальщик, идите сюда, придётся менять вам повязку.

Пока Найрус занимался раной фехтовальщика, Герт уменьшил крепления щита и возобновил тренировки. Закончив с перевязкой, профессор заметил измученный вид мальчишки, и сказал, что если он по своей воле не прекратит себя истязать, то сделает это по приказу начальства. Герт словно не услышал. Повторяя как заклинание «За Фейли! За мастера Гулле!», он долбил последний приём. Найрус уже намеревался попросить Невилла заставить силой подростка сделать перерыв, как вдруг раздался треск, и столб пошатнулся. Воодушевлённый успехом мальчик издал яростный крик и повторил удар щитом на выходе с кувырка. И... столб вылетел из земли.

Герт поднял руки в упоении триумфом и упал на колени.

— Ты меня ещё будешь жалеть... ты себя пожалей, проклятый мечник!

А затем мальчик со стоном схватился за голову.

— Это не от усталости, Герт! — сурово крикнул Найрус, осмотрев мальчика. — Ты ещё не отошёл от сотрясения мозга, которое получил ночью. Ты вообще в своём уме, так рисковать здоровьем? Как я, дурак старый, сразу не понял! Столб не гнётся! И ты сотрясаешь его ударами, и он тебя.

— А я ему говорил о специальном шлеме для отработки таких приёмов, но он лишь отмахнулся. Поверить не могу... — в тоне фехтовальщика появилось глубокое уважение. — В первый же день тренировок выбить столб. Ты и, правда, горишь желанием убить этого человека.

Найрус поднял Герта и отвёл вместе с Невиллом в дом, где помог раздеться, уложил в кровать, дал снадобий, положенных в подобных случаях, и сказал, что на три дня ему прописывает постельный режим. Не как врач, а как командир. Если Герт ослушается, то получит взыскание по всей форме.

— Но Фейли... Фейли в плену, а я буду в кровати лежать и ничего не делать?

— Лежать и восстанавливаться перед главным боем за неё! — топнул ногой Найрус.

— А будет ли главный бой? Может её уже и мастера Гулле...

Герт всхлипнул. Но Невилл легко его успокоил. По дороге от Купеческого моста Найрус успел ввести в курс дела, поэтому ветеран знал о чувствах мальчика к племяннице Воина Чести

— Нет, дядя ещё жив, а твоей любимой пока не причинили никакого вреда. О любом насилии над ней уже бы писали на стенах. Не на Едином или блейронском, а на особом символическом языке ночной армии. А голову Гулле подбросили бы нам для устрашения. Вначале Воина Чести попытаются склонить к сотрудничеству или, хотя бы, выведать какие-нибудь секреты. Нынешние атаманы последние твари, гораздо хуже тех, которых я когда-то сажал за решётку или приводил на виселицу, но, поверь, они не дураки. Получить в свои руки предводителя Герцогова Ока только для того, чтобы убить, а его племянницу подвергнуть насилию... Это всё равно, что поймать золотую рыбку — слышал такую сказку? — только ради наваристой ухи.

Герт спросил Невилла, как его имя, сказал спасибо, повернулся на бок и, пару раз всхлипнув, заснул. Профессор и ветеран вышли в коридор, где сновали туда-сюда бойцы Герцогова Ока, на время превратившиеся в ремонтных рабочих. На добровольных началах, без приказа. А другие бойцы заканчивали для них обед на кухне. Найрус попросил накормить Невилла, а сам пошёл проведать, как там Морэ и Лигер Барьер. В тайны бесов и народа Теней профессор ветерана решил не посвящать, представив Олэ простым маньяком на службе у атаманов.

Морэ всё так же лежал недвижно и просил есть. Ещё он звал Фейли, — девочку, которая несколько дней заменяла мать, — а родного отца даже не вспоминал. Найрус проверил пульс и температуру и, убедившись, что мальчик хоть и страдает, но ещё далёк от смертного одра, громко пожелал Олэ всех несчастий и пошёл искать Лигера.

Серый маг пребывал в отчаянии. Он истратил всю ману, которая успела вернуться, но ничего не добился.

— Вы понимаете, чтобы найти архив магией, мне нужен хоть какой-то листок из него.

— Вы маг или охотничья собака? — фыркнул профессор.

— Давайте обойдёмся без ёрничанья, раз уж начали сотрудничать. Я пытался протянуть ниточку поиска от ваших перьев и чернильницы, но только зря потратил ману. Вероятно, это совсем новая чернильница и неиспользованные перья. С их помощью вы не успели написать ни строки.

— Верно.

Лигер начал нервно теребить несуществующую бороду.

— Успокойтесь, господин колдун. Мы, первый в истории пример союзничества учёных и магов, обязательно найдём выход, даже если не отыщем архив. Много всего я знаю на память.

— Но не эту же книгу! Скажите, что там хотя бы примерно было?

— Я прочёл только вступление и первую главу и ничего не понял, кроме того, что Чума теней уже посещала человечество.

— Что?!

Маг чуть не подпрыгнул от такой новости. Учёный его понимал. Сам испытывал схожие эмоции, даже отказывался верить, что правильно дешифровал язык.

— Это было задолго до завоевания Долины Теней и... и не уверен, но вроде как даже Долины Теней не существовало. Люди-тени жили свободно среди нас. И никто не слышал об их Чуме до одного дня.

— Какого именно? Что спровоцировало первую вспышку эпидемии?

— Этого я не понял, но раз человечество выжило... просилась версия, что Чума сама собой начинается и прекращается циклами с промежутком в сотни или тысяч лет. Но предположение, сразу скажу, из головы — никаких подтверждений. И да, в первую пандемию народ Теней люди так же задумали истребить, увидев в этом самый лёгкий способ избавиться от угрозы. И были так же наказаны Бешенством теней.

— Странно, что об этих событиях нет ничего в книгах магов. Наши архивы полнее, чем человеческие. И мы не искажаем историю, в отличие от ваших летописцев, по велению королей. Кроме одного единственного случая, но... это было исключение и для вашей же пользы.

Маг сделал несколько шагов по комнате, приглаживая несуществующую бороду, постоял, подумал, и спросил:

— Вы не запомнили примерную дату? Если меньше, чем три тысячи лет назад, я бы мог попытаться отыскать среди наших свидетелей тех событий. А даже если и раньше! Можно по такому случаю унизиться и попросить освежить память кого-то из перворожденных.

— Нет, я не понял точной даты, но понял, что это было очень давно. В нашей памяти ничего не сохранилось о тех событиях, а вот в традициях народа Теней содержатся воспоминания. Люди-тени почти не путешествовали, и мой папа, когда посещал Долину, разговаривал с друзьями так, чтобы тени не пересекались. Да, что папа! Я половину, наверное, первых восемнадцати лет жизни, провёл в Долине. И помню, как один раз хотел обнять друга, с которым не виделся всё лето, а отец отругал. Нельзя, чтобы пересекались наши тени, и всё тут. Но когда друг отпустил свою тень, я обнял его так, что аж кости захрустели!

Найрус улыбнулся. Вспоминать Долину Теней ему было приятно.

— Теперь мне ещё больше хочется отыскать эту книгу! — воскликнул Лигер. — Уверен, там и есть ключ, который запрёт этот ящик Пандоры!

— Мы займёмся поисками книги. Но позже. Вначале надо решить кучу других проблем.

— Но мой брат...

— Ваш брат протянет не меньше полугода. А Фейли и Воина Чести мы или освободим в ближайшую неделю, или им конец.

Маг хотел что-то возразить, но передумал и согласился с Найрусом. И спросил, что же ему теперь делать.

— Отдохнуть денёк, ночь была жаркая. А потом... Лигер, я помогу вам, но вначале вы поможете мне с ночной армией.

— Что? Но я...

— Вы не дали нам выпустить беса. Из-за вас Фейли и мой друг в плену!

Найрус понимал, что, даже выпустив Морэ, они бы не выиграли сражение, раз атаку возглавлял его отец. Но давить на чувство вины казалось единственным способом заставить мага расширить сотрудничество.

— Зачем вам маги? — как-то растерянно сказал Лигер. — В ваших руках мощь столичной стражи и Герцогова Ока!

— Герцогово Око сильно пострадало, а прочая стража годится только для самых простых задач. И потом, рядовым стражникам нельзя доверять, среди них могут оказаться и шпионы атаманов — Гулле только в Око лично отбирал людей. Когда придёт момент решающей схватки, нам очень пригодится ваш белый, с мечом, видимо, волшебным.

— Не волшебным, а магическим.

— А есть разница?

— Огромная. Это как назвать заговорённый клинок зачарованным. Нет, хуже! Назвать демонический клинок стихийным.

— Хорошо. Обещаю подучить вашу терминологию, но сейчас не акцентируйте внимание на мелочах. Я запомнил главное. Белый он боевой маг. А бой нам предстоит суровый. Но вначале нужно отыскать логово Девяти. Кстати, скорее всего... как мне в голову не пришло! Да, бумаги там! Где ж им ещё быть?

Профессор хлопнул себя по лбу от досады. Лигер потребовал объяснений. Найрус извинился за нерасторопность и выдал простую логическую цепочку. Пропажу обнаружили утром после нападения бандитов. Кто взял, как не бандиты?

— Но зачем?

— Да ни зачем! Пока основная масса билась, не щадя живота своего, пара трусов под шумок пыталась поживиться. Опытному вору нет никакого труда найти, где в доме тайник. А там какие-то бумаги на непонятном языке — да, я шифровал записи, так что даже если бы ваши угрозы сработали, то вы бы всё равно ничего не прочли. И много схем и карт. Что решает вор?

— Что это карты кладов с сокровищами! А зашифрованные тексты — пояснения к картам!

— Вы правы, Лигер. Найдём, где укрывается ночная армия, отыщем и вора. И поможет нам... я знаю, что в город вошли три мага. Один в чёрной накидке. Чёрные маги ведь хорошие некроманты?

— Не все. Наш некромант так себе, хоть и получил стараниями родни высшую категорию. Например, недавно от него труп сбежал. Какой спрос? — сопляк ещё. И сейчас ранен.

— Но скоро же поправится? Я велел отвезти трупы бандитов в ледник. Если бы ваш мальчик смог их оживить и учинить допрос. Парни так разошлись, что добивали раненых. Так что у нас только мёртвые свидетели. Заставьте их говорить!

Лигер сел за стол и попросил самого крепкого вина. У Найруса засосало под ложечкой. Лицо серого мага не обещало немедленной помощи.

Выпив кружку, Лигер пообещал подумать.

— Чего тут думать! — чуть не ударил мага профессор.

— Покончить с преступностью, ведь вы же не оставите атаманов в живых после такого, в большом городе — это благое дело, но серьёзное вмешательство в ваш мир. Вы же знаете, что маги живут своей жизнью, люди — своей. В этом благо для обеих рас.

— Да что за лукавство! Вам перечислить сколько раз маги вмешивались только на моей памяти в людские дела?

— Эти вопросы решались на самом высоком уровне. И... назовите хоть один случай, чтобы вмешательство кончилось хорошо?

— Вижу, с Серой фракцией я общего языка не найду. Хорошо, поговорю сам с белым магом.

— Ошибаетесь, он первым бросится в бой, если вам будет угрожать какое-то чудовище. Больше, он уже бился несколько раз с чудовищами, угрожавшими людям. Но война людей с людьми — это дело людей. Белая фракция даже радикальней в подобных вопросах, чем Серая. Мы-то допускаем вмешательство в обмен на какие-то блага и привилегии, а белые... они неподкупны.

— Да какая к тёмным драконам война! Что вы несёте? Это не война, а обычная борьба с преступностью.

Бесполезно. Лигер не был дураком, а Найрус сам не верил в то, что только что сказал.

— Забываете? Я был свидетелем атаки на ваш дом. Это война. Я никогда не был на войне, но то, что я видел, война самая настоящая.

— Лигер, бумаги, которые у бандитов, могут спасти вашего брата!

— Но вы же сами говорили, что многое помните наизусть. И что расшифрованная книга вряд ли поможет. Вмешаться в войну людей с людьми? Без разрешения муниципалиев? На свой страх и риск? Я... я должен очень серьёзно подумать. Приходите через дня два или три в гостиницу, я сообщу вам решение. И пока, прошу, ни слова моим спутникам про моего чумного брата.

Лигер поклонился, тяжело вздохнул и направился к выходу. Профессор догнал его и дал пару бойцов в провожатые. Всё-таки он сейчас без маны, совсем беззащитен. Серый маг сказал «спасибо!», но сроков рассмотрения сложного вопроса не сократил.

Профессор вернулся в комнату и упал на подушки. Чтобы продолжить логически мыслить, он должен был хоть немного поспать.

Сон пришёл тяжёлый. Профессору снился Блич и какое-то чудовище. Мальчик со смехом спешил нырнуть в клыкастую пасть, принимая её за озеро в окружении скал. Найрус пытался предупредить об опасности, но Лигер Барьер вылез из темноты, кинул заклятие Немоты и укоризненно сказал:

— Нельзя вмешиваться. Это его жизнь. Его выбор. Только с разрешения муниципалиев!

Найрус проснулся в холодном поту и с трудом поднялся с кровати. Вид захлопывающейся над мальчиком пасти чудовища не шёл из головы. Что это? Дурные предчувствия или просто муки совести, что за целый день нашёл время для вопросов связанных с архивом и кузеном Ти, дядей Гулле и девочкой-тенью, даже для того, чтобы проверить, как переносит голод бесёнок, а по поиску Блича так ничего и не решил.

А ведь с мальчишкой ситуация обстояла, если рассудить здраво, чем-то гораздо хуже, чем с Фейли и Гулле. Те, хотя бы ясно где: в логове у атаманов. Найдёшь логово, отыщутся и пленники. А где искать Блича — опять оставалось только гадать.

Найрус поклялся допросить самым пристрастным образом владельца дома, где мальчика видели последний раз. И плевать, что он самый богатый человек в стране. Если Найрусу только покажется, что Ловило лжёт, Золотому Бочонку несдобровать.

* * *

— Что я вижу! Угрожать детям?! Никакого стыда! Вы праведные каторжане или кто? Совесть у вас есть, или продали стражникам на портянки?

Кем бы ни был старик, вставший между бесноватым любителем дурмана и Бличем, он был безумно храбр. На его поясе не замечалось никакого оружия.

И, тем не менее, бандиты старика испугались. Даже парня с пеной на губах прекратило ломать, а в глазах появилась осмысленность.

— Но Смотритель... этот мальчик...

И прежде чем он успел договорить, в его спину вонзился метко брошенный нож.

— Как ты смел, гнида, перечить Смотрителю?! Простите нас! И в мыслях не было перечить Смотрителю! Да будут благословенны дни его!

Блич от удивления чуть рот не открыл. Парни с грозными татуировками расстелились перед одетым чуть ли не в рубище стариком, раскинув руки и ноги, упёршись лицами в грязь, не смея головы поднять, пока Смотритель не разрешит.

Кто он? Святой местной церкви? Или жрец какого-нибудь особо почитаемого у ночной армии культа?

— Чтоб духу вашего через минуту здесь не было!

Когда лодка с бандитами уплыла, старик пощупал пульс у дурманщика с ножом в спине, и, убедившись, что он мёртв, покачал головой и горько произнёс:

— Мне хватило бы и простого извинения. Убивать товарища не было необходимости. Что вы творите, дети мои, что вы творите?

Затем старик, которого бандиты называли Смотритель, обернулся к Бличу, и приветливая улыбка озарила его лицо.

— Ну, мальчик, я тебя спас от большой беды. Паренька ломало. В такие моменты любители дурмана очень опасны. Я живу недалеко. Приглашаю тебя и твою спутницу ко мне. Она твоя сестрёнка, да?

— Ты чего, старый? — малышка Лу показала кольцо. — Я ему жена.

Добрый старик засмеялся. Блич одёрнул жену за платье и шепнул, что она ведёт себя по-хамски. Девочка надула губы и пообещала, что теперь она слова не скажет. Блич попытался своей вежливостью компенсировать её манеры. Он в самых красивых выражениях поблагодарил за помощь, но отказался от приглашения. Объяснил, что они очень спешат, их родственники попали в беду.

— И что? Если вы не опоздаете на пару часов, им это поможет?

Блич честно ответил, что, скорее всего, нет. Вряд ли они вообще смогут помочь им без помощи взрослых.

— И теперь, когда мы это выяснили, ты... как тебя?

— Блич. Меня зовут Блич.

— Так вот, Блич. И ты по-прежнему считаешь, что отказаться отобедать с тем, кто спас тебе жизнь, это хорошая идея?

Блича покоробило, как и любого бы на его месте, что старик попрекает услугой, которую только что оказал, тем более, по собственному капризу — ни о чём Блич не просил и даже не звал на помощь. Но с аргументом, что это будет невежливо, не мог не согласиться.

— Я не задержу вас надолго. Тем более, у меня дома для тебя и твоей спутницы, возможно, найдётся по целой паре башмаков.

Старик, его звали Бий, действительно жил совсем недалеко, в двухэтажном деревянном доме. Поднимаясь по лестнице, малышка Лу шепнула, что Бий очень ей не нравится. Он плохой, он неприлично посмотрел на Блича, когда тот наклонился выдернуть колючку из босой ноги. Блич попросил объяснить, как взгляд может быть неприличным и напомнил, что она обещалась больше ни слова не произнести. Малышка Лу ответила, что он дурак.

Бий жил очень просто, даже аскетично, комнату его вполне можно было назвать каморкой. В доме было много квартир, но все они, по непонятным причинам пустовали.

Огромное количество предметов религиозной тематики подтвердило мысли Блича, что старик считается у каторжан за святого.

Обед был простым, но сытным. Малышка Лу как всегда потребовала добавки. Бий засмеялся и сказал, что чревоугодие не способствует духовности, и привёл пару цитат из священных книг. Кроху не впечатлило. Она послала старику взгляд, который ясно говорил, что теперь они враги на всю жизнь.

Бий попросил подростка рассказать о себе. Обида, что старик попрекнул своим подвигом, отпустила, и сейчас Бличу Бий казался доброжелательным и умным человеком. Он почувствовал к нему странное доверие, и начал рассказ с того, что он не человек, а представитель иной расы. Кратко описав народ Теней, правда, без упоминания Чумы, он сразу перешёл к объявлениям на столбах и стенах, и как его приняли сразу и за какого-то маньяка и за курьера по дурману. И виной последнего — башмак. Башмак, который снял с ноги и утопил просто, чтоб поддержать одну девочку.

Старик смеялся до слёз.

— Нет, мальчик.... Так влипнуть... Это надо было умудриться... И именно ты попался, когда они собрались опознать курьера по одному башмаку! Ха-ха-ха!

Бий смеялся над Бличем, но без издевательства, без злобы. Бличу это понравилось. Он почувствовал к Бию ещё большее доверие и рассказал о других своих бедах. И радости его не было предела, когда выяснилось, что старик употребит весь свой авторитет перед ночной армией на то, чтобы мальчик получил обратно своих родственников.

Затем поступило предложение принять ванну, пока Бий ищет подходящую обувь. Блич после двадцати ныряний мягко говоря, не чувствовал себя грязным, но решил не обижать радушного хозяина отказом.

Когда подросток закончил и уже вытирался полотенцем, он почувствовал на себе какой-то взгляд. Резко обернувшись, увидел Бия.

Сразу вспомнилось замечание крохи, что старик посмотрел неприлично, когда он наклонился. В сердце зашевелились какие-то очень неприятные, но ещё не осознаваемые, не конкретные подозрения. Но Бий легко их развеял.

— Извини моё любопытство. Просто ты сказал, что не человек. А я вот гляжу и... не вижу совсем никаких отличий. Кроме разве что грудной клетки... она достаточно широка.

— Нет, грудная клетка у меня такая от любви к плаванию. Я могу вам показать пару трюков с тенью, чтоб вы поняли лучше, чем мы отличаемся. А ещё у нас другого размера и формы сердце, немного иное кровообращение, нам сложнее жить без сладкого, чем вам, говорят, мы совсем не тлеем после смерти, и мы легче вашего переносим некоторые яды.

— И лекарства на вас тоже...

— Нет, насчёт лекарств мы с людьми в одной лодке.

— То есть, любые снадобья от желудочных до снотворных?

— Зачем вы спрашиваете? Разве я выгляжу больным?

Бий замахал руками и рассыпался в извинениях. Сказал, что просто у него стариковская привычка в любой теме касаться болезней. Что поделаешь, возраст. Блич искренне посочувствовал.

— Мальчик, я... осмелился выбросить твою одежду. Она роскошная, но пришла в полную негодность от ночных погонь и драк, о которых ты рассказывал. Разве что сорочка уцелела, её я бросил в стиральную корзину.

— Но как же...

— В одной из квартир на первом этаже, вот ключи, полно одежды и башмаков. Бери что хочешь.

— Спасибо. Я заплачу вам, когда...

— Обижаешь, Блич. Какая плата? Священные книги велят нам помогать ближнему своему просто так. Как оденешься, обсудим, чем тебе помочь с родичами. У меня есть пара идей.

В гардеробной, действительно оказался полный набор одежды самых разных оттенков и самого изысканного кроя. Блич выбрал несколько вещей белого и лазоревого цвета и стал их примерять перед большим зеркалом. Его застигла за этим занятием малышка Лу.

— К тёмным драконам такую бестактность! — возмутился, Блич, возвращая полотенце на бёдра. — Тебя стучаться не учили?

— Что за секреты? Там выросло что-то новое с того дня, когда я тебя впервые встретила, любитель купаться? — хихикнула наглая девочка, и это вышло у неё настолько гадко, что Блич решил поставить жену в угол, если подобное повториться.

— Лу... ты... ты...

— Я твоя супруга, если забыл. Супруги могут видеть друг друга голыми. Это нормально.

— Лу, да «ты» и «нормально» — это вообще несовместимые понятия!

Малышка Лу не ответила, а стала внимательно изучать гардероб, чем дала возможность Бличу одеться. Результаты осмотра ввергли кроху в ещё большее уныние.

— Блич, нам надо отсюда бежать.

— Ты в своём уме? Добрый старик мало того, что спас мне жизнь, так ещё и пообещал, что поможет вызволить дядю и Фейли.

— Да ничего он не поможет! Ты совсем не замечаешь странного?

— Постоянно! С тех пор, как познакомился с тобой, странно — это мой мир.

— Ты совсем дурак? Посмотри сколько здесь одежды!

— Ну, примерно четверть твоего гардероба. И только его летней половины.

— Да ты слепой, что ли, не видишь, что здесь Бию ничего не налезет? Он высокий человек, хоть и ходит, сгорбившись. И фасон, посмотри. Это всё модные у мальчишек фасоны! Старика засмеют, если он такое наденет. Откуда у него столько мальчиковой одежды, если он живёт один?

— И что? Может, к нему часто приезжают в гости внуки.

— Как можно быть таким глупым! Это мне или тебе шесть лет? Он плохой, Блич, я уверена. Ну, почему ты отличаешь драгоценные камни от подделок, но ничего не понимаешь в людях!

— Это ты меня будешь учить разбираться в людях? После того, как никто из друзей не встал на твою защиту? Он хороший, Лу, не спорь.

Малышка воздела руки к небу и запричитала с до противного взрослой интонацией:

— За что? Силы Света, за что? Ну, почему у всех нормальные мужья, а мне достался какой-то осёл?! Непроходимый болван! Круглый дурак!

— Нормально? — Бличу стало так обидно, что он чуть было не выписал крохе нагоняй. — Значит, ты меня обманом заставила выйти за тебя замуж, а я же теперь тебе ещё и достался? Ещё скажи, на голову свалился! Знаешь, что, малышка Лу? Я, конечно, понимаю, господин Бий тебе в душу плюнул, когда не дал набить пузо до разрыва пупка, как ты привыкла. Но это не повод выдумывать про него небылицы.

У двери в каморку малышка Лу упала на колени и пустила слезу.

— Блич, Бличик, Бличушка, Бличчи. Любимый. Самый-самый лучший. Давай скорей убежим. С тобой может произойти что-то очень-очень плохое. Я это чувствую. Женским сердцем чувствую.

Первая часть речи была очень трогательной. Если бы малышка Лу этим и ограничилась, Блич бы пожалел её и поддался капризу. Но вот это «женским сердцем» настолько диким слышалось из уст маленькой девочки, что Блич взъярился. Он схватил малышку Лу за руку и затащил, не без труда, в гардеробную. Там поставил перед зеркалом и сказал:

— Лу, опомнись! Наш брак ненастоящий! Каким женским сердцем? Посмотри на себя. Какая ты к тёмным драконам женщина?! Ты де-во-чка. Очень маленькая девочка. А я уже не маленький. Мне уже шестнадцатый, вдумайся, год! Я практически взрослый. И Бий тоже взрослый. И мы сейчас будем как два взрослых обсуждать взрослые проблемы: план освобождения моего дяди и моей сестры. План, как вернуть мне доброе имя и помочь кузену Ти, которого, кстати, обвиняют в убийстве убийц, которых твой папа нанял. А ты всё это время будешь, как и положено капризным маленьким девочкам, стоять в углу и думать над своим поведением!

Для верности Блич запер гардеробную. Лу тут же принялась ломиться в дверь.

— Я же велел стоять в углу! Ослушалась? Неделю без сладкого! То есть, без прогулок, то есть.... В общем, ты будешь ещё сильнее наказана!

Блич шёл по лестнице, заткнув уши, чтобы не слышать визгов жены.

— Бличик, прости меня! Давай просто убежим! Обещаю тебя всегда слушаться! Обещаю не капризничать! Обещаю, что никогда не буду больше скандалить из-за еды! Обещаю вообще больше не есть! Никогда не есть, только убежим! Бличчи, скажи, что сделать, чтоб ты убежал? Какова цена вопроса?

В каморке эти реплики были ещё слышны, но уже так, что не разберёшь слов. Блич извинился за кроху, объяснил, что у неё просто было дурное воспитание. Он за несколько дней с мисс Каприз нервов больше, чем за всю прошлую жизнь потратил.

— Нервы хорошо успокаивает молодое вино. Пропустишь кружечку?

— Ну... давайте. Только половину кружки. Я почти не пью и поэтому чувствителен к хмелю.

Старик налил вина и спросил Блича, как ему одежда и башмаки. Блич сказал, что ботинки не жмут, а одежда весьма неплохая.

— Ну, да, тебе идёт. Ты вообще очень красивый молодой человек. Тебе когда-нибудь это говорили?

— Постоянно. А в детстве... стыжусь признаться, но мы никогда не врём... в общем, меня иногда принимали за сестру Фейли, а не за брата. И ещё порицали родителей, чего это они девочку старшую да наряжают в мужское.

— Занимательная история. Но у тебя в кружке хмельное стынет.

Блич выпил предложенное вино и начал излагать подробности, которые узнала тень из разговоров обывателей о ночной битве. Но уже через две минуты начал сбиваться.

— Что ж у вас за вино крепкое... Голова кружится... Ой... чуть не упал... да я, похоже, едва на ногах стою.

— Тебе надо прилечь. Прилечь и всё пройдёт.

Старик помог Бличу добраться до кровати.

— Не помогает... всё плывёт... я... кажется я засыпаю.

— Да, мальчик, засыпаешь. Пусть первый раз для тебя всё будет во сне. Не настолько болезненно.

— Что первый раз будет?

Старик вместо ответа очень глубоко задышал. Это было последнее, что Блич слышал перед тем как выйти из реальности. А последнее, что почувствовал, как дрожащие пальцы борются с застёжками на его одежде.

— Силы Света, как же он красив! Лучший экземпляр в коллекции! И после того, как сама судьба посылает тебе таких птенчиков, всякие недоумки навроде Ставрога ещё будут заверять, что чудо молитвы самообман, а священные книги набор сказок! Спокойно, Бий, он проспит не меньше сорока минут, полно времени. И будь нежным, хотя родственник поганого стражника этого не заслужил.

Глава третья. Счастливый случай.

Как ни горел Найрус желанием допросить Солбара немедленно в связи с побегом Олэ Меченосца, а Ловило в связи с побоищем в его доме, он понимал, что придётся отложить всё до утра. Когда профессор очнулся от кошмаров, на часах пробило восемь. Вызывать на допрос таких важных лиц в такой поздний час — это открытый вызов, а готов ли к нему Найрус? Но Солбар сам напросился на разговор. Гонец прислал Найрусу приглашение отужинать во дворце в десять вечера. И хотя приглашение было подписано матерью-герцогиней, гонец был из людей Солбара. Найрус сказал, что обязательно явится, но не уточнил (не надо раньше времени нервировать женщину), что не один.

Невилла профессор нашёл у Герта. Мальчик спал сном младенца, а ветеран стражи искал, где бы оставить подарки, точнее, один подарок. Первый из даров, щит-экю с металлическим умбоном, Невилл пристроил в коридоре, ибо лак на рисунке ещё не высох. Так как мальчик не был знатного рода, то не имел право носить герб, поэтому на щите красовалась эмблема Герцогова Ока. А вторым подарком, который Невилл думал оставить уже в комнате, являлось новое оружие.

По форме это был стандартный одноручный меч, использовавшийся копейщиками и стражниками (вся разница, что поясники последних, с уходом щитов из обязательного боекомплекта, имеют более развитую гарду), но в таком исполнении, что лишь слепой причислил бы его к стандартному. Когда ветеран извлёк клинок из ножен похвастаться, даже Найрус, не разбиравшийся в оружии, понял по отделке рукояти, богатой крестовине и красивому рисунку (мудрый змий с одной стороны, и закат в горах — с другой), что перед ним очень дорогая вещь. За рисунком лезвие играло воронёными оттенками с лёгкой примесью багрянца.

— Это «закат гор», самый дорогой вид гномской стали, — объяснил цвет клинка Невилл. — Разумеется, сработано тоже мастером-гномом. И, поверь, стоило огромных усилий, чтобы гном согласился на рисунок и разрешил заключить клинок в красивую рукоять. Ни один оружейник нашей расы не сравниться с эльфийскими и гномскими. Так вот, эльфийские мечи узнаёшь издалека: они изобилуют украшательскими элементами, благо эльфийская сталь невиданно лёгкая, и мастера, не боясь за боевые качества оружия, могут навешивать массу дополнительных деталей для форса. А ещё делать, не нарушая баланса, настолько широкие лезвия, что там помещаются батальные картины и длиннющие изречения. Гномы даже простеньких рисунков травлением не уважают. Они считают: хороший меч, секира, палаш красивы сами по себе. Но... но, забери меня нечисть лесная, это же подарок на восемнадцатилетие! Он должен радовать глаз.

— А рисунок... это руны?

— Нет. Руны похожи на буквы неведомого алфавита. И рунное оружие гномы не выставляют на продажу. В этом клинке нет никаких колдовских сил. Да и быть не может — я и так, мягко говоря, не святой, а уж губить душу окончательно, покупая колдовские вещи, мне нет резона. Но рубит и колет он на порядок лучше любого человеческого меча. Кстати, вот тебе, господин учёный, ещё познавательный факт: эльфийские клинки чуть забористей в уколах, гномские — в рубке. Последний плюс, меч очень тяжело испортить — заточка, практически, вечная. Ну, просто, прелесть, а не подарок! Мне бы такой в одной заварушке сорок лет назад...

— Сколько ты заплатил за это чудо? И кому там восемнадцать исполнялось?

— Восемнадцать лет назад у меня родился внук. Сразу начал копить, откладывать с жалования. И вот, наконец, чуть добавив с пенсии, купил ему в подарок. Послал в Форкассию, он там учится, снял с его счёта медную монетку, чтоб всё было по правилам.

— Ооо! Он поступил у тебя аж в Форкасский Университет, мою альма-матер? Умный мальчик.

— Ага. Но только если б к уму прилагалось... хоть какое-то уважение к старшим!

Ветеран резко замолчал. Потом набрался духа, чтобы признаться в унижении, которое испытал, и выложил всё, как есть.

— Ты не поверишь. На днях мне привозят этот меч из Форкассии обратно. Упаковка даже не вскрыта. И письмо от внука. «с подобными идиотскими подарками больше не беспокоить». Так и написал «идиотскими».

— Ну, так оставь себе.

— Замучаешься переделывать рукоять.

Ветеран показал свою могучую ладонь, чтобы профессор оценил, что она шире, чем у обычных людей. Впрочем, он заметил это ещё когда жал ему руку — собственная показалась детской

— Пусть лучше гномский меч станет сюрпризом для Герта. Уж он-то не вернёт мне его со словами «идиотский подарок». Хотя... кто знает? Иногда я совсем не понимаю этого поколения. Здесь мы с Гулле схожи. У него тоже проблемный ребёнок, кстати, с моим дружил раньше. Поэтому пусть подарок будет от неизвестного человека. Чтобы не знал, кому вернуть. Нельзя оскорблять такой клинок отказом дважды.

— Не вернёт. Только даст тебе медную монетку, как велит обычай. Мальчик просто одержим идеей убить Олэ.

— Тем более, ему клинок нужнее. Как я понял, Олэ настоящий мастер боя, и его меч работы великого оружейника. Но человека. В прямом столкновении гномского меча и человеческого, человеческий всегда ломается.

Профессор засмеялся, представив реакцию охотника.

— Боюсь, что в таком случае Олэ загрызёт Герта зубами. Меч ему безумно дорог.

— Опаснее и ближе в реальности, что Олэ сразу распознает гномью сталь и просто не допустит столкновения клинков. С его фехтовальными навыками не составит труда. Тем более, он носит... мм...

— Меч войны, рыцарская разновидность.

— Что рыцарские, что наёмнические мечи войны полуторные. То есть длиннее наших — Гулле на весь отряд один пользовался бастардом. Но для Герта... пусть и одноручный, но работы гнома — хоть какой-то шанс. Особенно в паре со щитом.

Герт зашевелился во сне. Безмятежное выражение на его лице исчезло. Ему снился бой. Губы скривил праведный гнев, а зубы скрежетали от ненависти. И это скрежет не предвещал ничего хорошего Олэ Меченосцу.

Невилл и Найрус покинули дом Воина Чести. Перед тем, как отправиться во дворец, они зашли в головное здание стражи, Найрус должен был подписать бумаги и поставить печать: официально вернуть ветерана в строй. Там они встретили дежурного расследователя, которому Найрус велел отложить все дела и ехать в дом Ловило, произвести изыскания по поиску Блича. Здесь же он узнал, что королевский сыщик уже покинул, как ему было велено, служебную гостиницу и скрылся в неизвестном направлении вместе с двумя рыцарями.

— Вот, ещё один плохой момент в твоём решении добить Шибера выселением, — проворчал Невилл. — Теперь он не под присмотром. Где сейчас и что задумал — никому неизвестно.

Потом они посетили оружейную. Невилл настаивал, чтобы Найрус вооружился чем-то посерьёзнее, чем кинжал, и облачился хоть в какую-то броню. К счастью, на складе нашёлся из конфискованной контрабанды кожаный барракадский доспех, который не сковывал движений немолодому профессору. А в качестве оружия профессор выбрал всё из того же конфиската заморский гостинец, баркульский эсток.

Выбор ветеран не одобрил.

— Эсток предназначен только для уколов, их техника требует большего навыка, чем рубка.

— Но я слышал, он лучшее оружие в битве с латником. Всё путешествие маньяк не носил даже кольчуги, но сейчас у него полные латы...

— Найрус! Пока ты доберёшься до своего безумного мечника, тебе может встретиться огромное число других противников. Большая часть ночных солдат не носят никаких доспехов. Таскать неудобный меч только ради одного врага... это не лучший выход, особенно, когда против вас целая...

Ветеран сделал паузу и закрыл глаза, собираясь с мыслями. Затем открыл, проверил, не бродит ли возле оружейки кто-то из рядовых стражников, затворил двери и поведал неприятную истину:

— Выброси из головы личные счёты с этим маньяком и думай глобально. Говорят, у вас, у учёных, это неплохо получается. Ты, видимо, плохо представляешь, что за каша заварилась. Речь идёт не о том, чтобы спасти старину Гулле, а о том, чтобы выжить страже вообще. Мосты сожжены — события прошли точку невозврата. Атаманы пошли в ва-банк, и мы вынуждены тоже играть по максимальной ставке.

— Поясни, — попросил профессор, хотя уже и сам начинал обо всём догадываться.

— Если мы допустим смерть Гулле и его племянницы, то всё, ночная армия почувствует безнаказанность, и нас утопят в крови. Я тебя не стал на ночь глядя расстраивать, но завтра тебе предстоит подписать много прошений об увольнении. Стражники бегут и их можно понять. Чего стоит наша жизнь, справедливый вопрос, если можно напасть на дом самого Воина Чести? Они увольняются и уезжают из столицы вместе с семьями. Это последний бой, и стража уже проиграла его в душах своих. Тот, кто остался, не верит в победу, — вспомни, как вяло собирался в дом Ловило дежурный расследователь, — а, значит, не проявит рвения, чтобы за него потом не ответить перед победителем. Только передовой отряд стражи, Око, будет биться до конца, потому что наш счёт с атаманами не оплатит никакое раскаяние. Но в Оке осталось... Сколько именно осталось?

— С вычетом командировочных, тех кто на заданиях, и в отпуске по ранению.... Чуть больше шестидесяти человек.

— А ты знаешь, сколько сейчас в городе бандитов? Каждый из атаманов привёз не меньше двадцати только гвардейцев.

— И в столице постоянно функционирует около полусотни банд, не меньше дюжины человек в каждой, — с тоской вспомнил служебные документы Найрус.

— Прибавь к этому банды, которые приехали с других городов поработать на свадьбе: массовые гуляния — разгул для воров. И, самое неприятное, прибавь Тропу. Сколько банд скрывается в лесах, у нас нет даже приблизительных сведений! И ещё по Тропе в любой момент может прийти подкрепление с Ярн-Геронда и других крупных городов, хотя у атаманов и так сил больше, чем достаточно!

Огоньки боевого азарта в глазах ветерана потухли угольками отчаяния, когда он вспомнил о последнем факте. В его голосе зазвучали нотки обречённости.

— Я тебе так скажу... если какой-нибудь счастливый случай не поссорит Тропу и атаманов, то по нам уже можно заказывать панихиду. Я не очень люблю всякие службы, но сегодня час простоял на коленях в церкви... Толку никакого — что небу молитвы великого грешника? Но без помощи провидения нам никак, поэтому попытаться должен был. Не для себя — мне помирать уже не страшно, пожил, а единственный внук в Форкассии. А для старины Гулле, для боевых товарищей. Для идиота-обывателя, он же пальцем не пошевелит помочь, но первым взвоет, когда стража проиграет. На рыцарстве победа атаманов не скажется, эти миры традиционно не пересекаются. Купцы? Ну, станут платить побольше дань. А вот жизни ремесленника или чомпи не пожелаешь и врагу, когда Герцогово Око прекратит существование. Полбеды, что победят атаманы. Главный ужас, что победят именно эти атаманы. Все, как один, законченные садисты. Мне приходилось допрашивать девочек, переживших Ночь Девяти. Я, много повидавший мужик, прокусил кулак, когда впервые услышал подробности.

Ветеран показал до сих пор заметные шрамы от собственных зубов на кулаке.

— Старик в сером был даже больше прав, чем думает, — пробормотал Найрус. — Война. Не просто война. Тотальная война. До последнего бойца.

Невилл не понял, о чём говорит Найрус, но не стал переспрашивать, а продолжил мрачные предсказания:

— В день смерти Гулле за нами начнут охоту. Нас будут убивать спящими, причём и уволившихся бойцов, вырезать вместе с семьями, нападать средь бела дня. Не только бандиты, многие обыватели присоединяться к охоте, чтобы выслужиться перед атаманами.

Дав время Найрусу нарисовать в воображении эту страшную картину, ветеран раскрыл, почему и для противника данный бой последний.

— Атаманам отступить — тоже подписать себе приговор. Если мы добьёмся освобождения Гулле, от атаманов начнут разбегаться люди. В их лживый Кодекс Праведного Каторжанина перестанут верить даже последние кретины. Кончится всё тем, что нам принесут головы Девяти на большом блюде и будут ползать в ногах, чтобы мы приняли дары. Преступность в городе исчезнет, во всяком случае, в прежней форме. Кражи и бытовые убийства останутся, а организованные поборы и разбой прикажут долго жить.

Старый стражник вцепился в нашейник ближайших лат, словно бы перед ним стоял один из атаманов. Полный ненависти он вдавливал побелевшие пальцы в сталь, и Найрус со смесью восхищения и страха готов был поклясться, что сталь немного поддалась, словно бы перед тисками.

— Поэтому прочь сантименты! — буквально зарычал ветеран. — Старина Гулле слишком распустил атаманов своим благородством, и мы имеем то, что имеем. Он святой человек, но здесь не до святости. Клянусь, ночная армия пожалеет, что я снова в деле! Они не ценили такого противника как Воин Чести, так, значит, заслужили, чтобы их взяла за горло Тяжёлая Рука. Видишь, какой расклад. А ты переживать из-за одного мечника.

Невилл отпустил нашейник и смочил из фляги пересохшее горло. Обречённость и отчаяние исчезли. Ветеран снова горел азартом предстоящей схватки и верил в победу. Для этой веры не было никаких оснований, но любая вера по природе своей иррациональна.

Найрус вначале думал, что Гулле и Невилл разошлись в вопросах можно ли брать взятки. Но рассказ о том, как стражник восемнадцать лет копил на гномский меч, дал понять, что он чист от подобных грехов.

И что-то было во взгляде Невилла, когда он пообещал напомнить атаманам, что и враг врагу рознь, и какого-то было неплохо и ценить, что больше Найрус не сомневался, в чём именно не нашли согласия два офицера.

Ну, что ж, всё правильно. Когда не ценишь милосердия Воина Чести, по законам справедливости к тебе приходит не знающая пощады Тяжёлая Рука.

— Невилл... я не из личной мести. Олэ единственный в ночной армии разбирается в тактике и стратегии. Если б не его выдумки и личный пример, штурма бы не вышло.

С этим доводом Невилл согласился.

— Говоришь, он в латах? Прекрасно, прибереги для его стального зада клевец. Это что-то вроде боевого топора, здесь его нет, но можешь купить сам, он недорогой.

— Не стоит беспокоиться, я не бедный человек. И у вас есть банк, где я могу снять деньги.

— Не суть. Удары клевцом проще, чем эстоком, и я научу, как носить его, чтобы он не мешался ни кинжалу, ни основному клинку, а в качестве основного клинка я рекомендую... хм... возьми из конфиската фальчион. Он достаточно лёгок для начинающего бойца, но эффективен.

— А нельзя ли... подобрать... всё-таки другое оружие... просто... я знаю, что фальчион очень популярен у ночной армии.

Невилл пытался это скрыть, но всё равно по тону чувствовалось, что начальник начал его раздражать.

— И что? Ты знаешь, у ночной армии популярно есть мясо; мне, как, питаться капустой и морковкой, чтоб нас не путали?

— И всё же... Я ничего не понимаю в оружии, но слышал, что у вас, людей войны и людей боя, популярно поверье, будто меч выбирает хозяина, а не хозяин меч. Ну, вот, считай, что меня этот фальчион выбрать не хочет. Противны мы друг другу

Невилл выпустил воздух из лёгких и скрестил руки на груди.

— Хорошо. Тогда найди себе меч по душе сам. Но только не эсток.

Найрус прошёлся по конфискованным клинкам, пробуя каждый на вес, и, наконец, остался доволен одним экземпляром.

— Вот клинок по мне. Достаточно лёгкий. Очень удобный. Я беру его.

— А знаешь, почему он такой лёгкий? — опять остался недоволен ветеран. — Потому что как раз рассчитан на таких обывателей, как ты. Этот меч пришёл к нам из вольных городов, где нет подданных, но есть граждане. Он позволяет гордому обывателю чувствовать себя немного рыцарем, но именно что немного. Ни одни мечи так быстро не ломаются, как гражданские. И кость им разрубить нереально. Возьми лучше заокеанскую новинку, скьявону, — Невилл показал на меч с корзинчатой гардой. — Да, его гарда ограничивает подвижность кисти в фехтовании, но ты и так не будешь применять сложных ударов. Тебе важнее, что она отлично закрывает пальцы. Думаю, со временем такие мечи, точнее, палаши вытеснят в страже, пикинёрах и прочих бойцах, воюющих без щита, привычные нам клинки.

— Я не вижу смысла продолжать спор, — сказал Найрус, прилаживая ножны гражданского меча к поясной перевязи. — Ты не видел, как я пробовал твой палаш? Он для меня слишком тяжёл.

Невилл покачал головой и спросил Найруса, насколько он религиозен. Найрус ответил, что верит в Свет и победу Света, но его не устраивают догматы ни одного из существующих культа.

— Ну... тогда, может, будет интересно... в маленьком домике позади таверны «Боевой молот» на Оружейной улице можно найти одного человека. Нейк Шанс. Его так зовут потому, что он продаёт дополнительные шансы победить. Особенно актуально для тех, чьё оружие слабое, как у тебя, хотя и сильный клинок приятно сделать ещё сильнее. Если не боишься погубить душу, можешь приобресть у Нейка заговор на меч. Товар проверенный, утверждают мои информаторы, у него свои каналы связи с магическими городами. Но только однократного действия, максимум трёхкратного.

— Лишняя информация. Я не очень разбираюсь в колдовстве, но даже мне известно, что есть заговоры на орков, троллей, оборотней, вампиров, огров, гоблинов, нечисть, демонов... а наши противники люди. Ужасные, мерзкие, но люди.

— И всё-таки я бы на твоём месте поговорил с Нейком. Этот рынок динамично развивается. Каждый год маги и волшебники придумывают всё новые заговоры. Возможно, какую-то новинку оценишь и ты.

Найрус уже понял, что поговорит с Нейком. Не с целью купить заговор, а чтобы узнать кое-что о магах: как с ними общаться, как убеждать — уж господин Шанс должен досконально знать натуру своих поставщиков. Но Невиллу знать о том, что Найрус якшается с магами, пока не следовало.

Они сели в карету и поехали во дворец матери-герцогини, надеясь, не опоздать.

А Найрус вдруг вспомнил о Герте, мысленно сравнил его с Бличем, и с грустью признал, что в плане приспособленности к жизни сравнение не в пользу воспитанника. Герт физически крепче Блича, но ненамного. Тем не менее, он, можно быть уверенным, не пропадёт один в большом городе. Не позволит себя втянуть ни в какую авантюру, будет достаточно груб с трактирщиком и достаточно мягок с прислугой, где надо проявит силу, где надо — уступчивость. Даже если подарить ему слабость Блича — неспособность обманывать, Герт всё равно будет сильнее.

И профессор с болью понял, что он и только он виновник того, что сейчас за Блича приходится справедливо переживать, как не пришлось бы переживать за Герта. Пять лет он был с Бличем постоянно, всегда был готов прийти на помощь... и, как и многие родители и опекуны подростков, упустил момент, когда мальчик должен учиться самостоятельности. Пусть по шажку в день, но ходить своими ногами и принимать свои решения. Он не научил его драться и искать самому ночлег, договариваться и настаивать на своём. Вместо того чтобы научить ребёнка быть победителем, оставаясь собой, пять лет он безуспешно пытался его заставить изменить себе, освоив ложь.

Герт большую часть времени провёл в посёлке, Блич — пять лет в странствиях. Жизненный опыт мальчика-тени был в сотни раз больше, чем опыт его сверстника из семьи горшечников. Но только на поверку. На деле, это был в основном опыт Найруса, а не его воспитанников.

Жгучий стыд переполнил душу, когда Найрусу пришли мысли, а ради детей ли он перешёл все грани в опеке? Быть может, из своего эгоизма. Потому что в гиперзаботе растворял собственные жизненные кризисы.

И вот теперь, Блич, что бы там с ним ни происходило, вынужден ускоренно проходить курс вхождения во взрослость, который нормальные дети осваивают постепенно. Может, он никак не дойдёт до дома потому, что такой невезучий... а, может, просто судьба каждый раз возвращает назад — мальчик-тень, ты ещё не прошёл обучения, не всё усвоил.

И ещё Найрус понял, что он в чём-то такой же Блич. Начал карьеру расследователя, но шёл не своими ногами, а с оглядкой вначале на Гулле и Райнеса, а сейчас на Невилла.

Профессор твёрдо решил, что оставит ветерана в приёмной, а в столовой с Солбаром и матерью-герцогиней переговорит один. Может, они и раздавят его, более опытные в интригах, но это будет его личный опыт и его личный бой.

— Блич, бедняга, дай тебе Свет пройти свой путь без потерь... да и мне тоже, — тихо прошептал он, глядя на мелькающие в окошечке кареты виды ночного города.

* * *

Первое, что почувствовал Блич, когда пришёл в себя, это резкий запах крови. Голова болела, в ушах шумело, а шея саднила. Одежда на груди была разорвана.

Блич со стоном приподнялся на локтях и увидел прямо перед собой мрачного парня в рубахе с закатанными рукавами, забрызганного кровью с головы до ног. В крови был и фальчион, на который парень опирался и тяжело дышал, словно только что закончил тяжёлую работу. Приглядевшись, Блич заметил на лезвии множество зазубрин и какие-то налипшие куски.

Парень поднял глаза и улыбнулся.

— Хвала Свету, очнулся браток. Блич, как ты?

Этот похожий на мясника, отработавшего неделю без выходных на бойне, человек знал Блича. Откуда?

Улыбка делала его залитое кровью лицо ещё более страшным, а сил защищаться подросток не чувствовал: ноги и руки с трудом слушались. К счастью, он в том доме, где сироту не дадут в обиду.

В поисках доброго старика, которого почитает ночная армия, Блич повернул голову вправо, но увидел только стену с пятнами крови. Кровь была и на потолке, и на полу, и на священных книгах и на прочих церковных предметах. Подросток повернул голову влево и увидеть ничего не успел. Волчьим прыжком парень оказался возле него и прижал к кровати.

— Не смотри туда! Не смотри, братец Блич! Там... не для твоих глаз зрелище, — умолял мясник, не давая Бличу встать.

— Пустите меня, пустите! — вопил Блич, напрасно силясь вырваться. — Бий, на помощь! Господин Бий, где вы?

— Смотритель Бий в том углу, — не стал темнить парень. — Точнее, то, что от него осталось. Там очень мало что осталось. Там даже стене досталось, наверное, на пол-локтя прорубил. Поэтому и прошу, не смотри туда.

Мальчик ещё ничего не понимал. Но то, что его заступника и человека, который мог бы спасти дядю и сестру, уже нет в живых, догадался. И виновник — этот странный мясник, откуда-то знающий Блича. И он ничего не может сделать ему, не может даже оттолкнуть пропахшее кровью тело, потому что руки совсем не слушаются.

Не зря мудрые говорят, что самый страшный гнев — это гнев бессилия. Блич заплакал. Парень неожиданно прижал его к груди как родного брата и похлопал по спине.

— Плачь, если хочется, не держи в себе. Всё правильно. Помнишь, как ты красиво сказал? А чего стесняться. Бабы плачут. Парни. Дети. А не плачет только слабый.

И тут Блич вспомнил человека, которого не узнал сразу в обличье забрызганного кровью мясника.

— Виклор Волк? Вожак Тропы?

— Вожак? Бери выше! Теперь король Волк, вот татуировка.

Виклор отпустил Блича и распахнул рубаху, показывая свежую татуировку короля Тропы.

— Но для тебя, запомни раз и навсегда, просто Викки. Так меня звала мама, так я себя называть разрешаю только своему названному брату, Секретарю. И теперь право говорить мне «Викки» и у тебя. Ты меня прямо с коронации дёрнул своим посланием, в курсе? И, клянусь, это первый день, когда Волк так долго брал след. Ты на ровном месте пропал!

В словах Виклора слышалось столько участия, что Блич сразу прекратил его бояться. Шум в ушах понемногу проходил, головная боль тоже, в руках исчезла слабость. Подросток опять захотел посмотреть влево, Виклор опять не дал и так настойчиво, что сразу же пропала охота совершить то же самое с помощью тени.

— Говорю же, не надо туда смотреть! Я ведь обещал, что намотаю кишки любого твоего обидчика на клинок. Ну, а Виклор Волк всегда держит слово. Но что меня так разнесёт, сам не ожидал. Ты спал где-то полчаса. И полчаса я не мог остановиться. Фальчион придётся сменить, этому уже нереально вернуть заточку.

— Но за что?.. Бий... он хороший...

— Хороший? Ха, я был уверен, что он вообще святой. Когда следы привели к Смотрителю, я вздохнул облегчённо, и решил пропустить кружечку-другую крепкого в ближайшей таверне, а уж потом тебя забрать. Но... услышал визг девчонки и пришлось вламываться в дом.

— Визг девчонки?

— Да, она сейчас внизу, я вначале оглушил Бия и, как мог, помог ей, а уже потом вернулся и... и руки теперь едва подымаются, а фальчион на выброс.

— Что с ней?

— Сейчас всё сам увидишь. Силы Света, опоздай я минуты на две, было бы поздно.

— Он бы меня убил? Я бы умер?

— Хуже чем убил. Умер бы для меня и для всех, кто живёт по Кодексу Праведных. Я бы всё равно рассчитался с Бием за тебя, но не смог бы уже так обнять, не смог пожать руку.

Блич ещё не до конца понимал Викки, но уже уяснил, что Смотритель Бий был совсем не таким бескорыстным добряком, какого из себя корчил, и получил по заслугам.

Они спустились на первый этаж. В зеркале коридора Блич увидел, что кровь Смотрителя попала и на него — Волк махал фальчионом от души. И ещё мальчик понял, почему саднила шея — большой засос.

— Послушай, Виклор...

— Я же попросил?

— Извини, забыл. Викки, скажи прямо, что со мной хотел сделать Бий?

Виклору было неприятно говорить на эту тему. Суровый убийца прятал глаза, словно стеснительный мальчик из монастыря.

— Ну, что ты как маленький? Неужели не понял?

— Что. Он. Хотел. Со мной. Сделать?

Объяснить мотивы, руководствуясь которыми Бий разорвал одежду Бличу на груди, устав возиться с застёжками, и собрался расстёгивать пояс, когда его застигнул врасплох король Тропы, оказалось нелёгким делом. Все глаголы, обозначающие это действие, в словарном запасе выросшего на улице парня были из уголовного арго или из числа блейронских ругательств. Блич не был знаком на должном уровне ни с первым, ни со вторым, а понять из контекста у него не хватало цинизма. Наконец, полностью перейдя на Единый, Викки с трудом, но вспомнил одно приличное слово в адрес неприличных намерений старого каторжника. И Блич поначалу решил, что просто Волк так плохо знает Единый или что выражается фигурально.

-...Так если это не фигура речи... Силы Света... Что за ерунда! Я же не девушка. Я юноша, я парень... как меня... — Блич был в ужасе — Как такое вообще возможно?!

— Поверь, возможно. Каким манером, надеюсь, сам догадаешься. Уволь посвящать в подробности.

На Блича было жалко смотреть. Какая подлость! — думал он о Смотрителе. — Спящего, доверившегося тебе...

Спящего? В глазах мальчика опять сверкнули бритвы

— И ты... ты бы не стал подавать мне руки? Презирал бы, даже зная, что я не мог сопротивляться? Что был под снотворным.

— Да. Так положено по нашему кодексу.

— Ты... ты... Я не буду тебя называть Викки. Никогда. Король Волк. Только так.

На покрытом запёкшейся кровью лице Виклора появилось сожаление, словно от него отвернулся родной брат.

Когда Блич зашёл в гардеробную (дверь была выломана — девочка вкладывала весь немалый вес в удары) и увидел, что сделал с малышкой Лу старик Бий, то застыл в проходе. За его спиной Виклор рассказывал, как это произошло:

— Не знаю, кто тебе эта толстушка, но ты ей очень дорог. И у девочки сердце льва. Она, видимо, как могла пыталась защитить тебя. Одна штанина у старика была разорвана и на ноге виднелись укусы. Когда я ворвался, он возился с твоим поясом, при этом топтал ей лицо каблуком. Это был настоящий кошмар. Он просто топтал ей лицо. Я промыл малой раны и дал один корешок, унимающий боль, но клонящий в сон. Она проспит долго, придётся тащить на спине.

Блич рванул к изуродованной девочке и обнял её. Рыдания сдавили ему грудь, а боль сожаления грызла сердце.

— Малышка Лу, прости меня, пожалуйста! Прости, что не послушал тебя, а посмеялся над твоими страхами. Что поставил в угол. Это меня надо ставить в угол! Ты права! Я болван, осёл и олень, а ты... ты... У тебя, Волк прав, сердце льва и добрая душа.

Блич ещё хотел сказать очень много. Что не позволит ей остаться такой. Что Найрус отличный хирург и сможет поправить лицо. А если нет... он найдёт каких-нибудь магов и будет умолять о помощи. Но поток слёз не дал договорить.

— Жалко девчонку. Похоже, Бий повредил ей кости лица. Как она теперь мужа найдёт, когда вырастет?

Слёзы мгновенно высохли. Блич бросил на Виклора горящий взгляд и сказал непонятную ему фразу:

— У неё... у неё уже есть муж.

Глава четвёртая. Идеалы и жизнь.

Находиться в доме, где только что убили человека, — пусть за дело, но таким жестоким способом, — было неприятно, но Волк не мог не дождаться Секретаря, а Блич, к стыду своему, боялся остаться без его защиты.

Где-то минут десять бандит и мальчик словно не замечали друг друга. Блич жалостливо смотрел на изуродованную девочку, а Волк глядел в потолок и ковырял ножом пол. Затем сказал, что приближается темнота, и зажёг светильник.

Некоторое время они опять сидели молча, а потом Виклор спросил, где здесь умывальня.

— Мне надо смыть кровь. А сменить одежду, к счастью, проблем не составит: волчий жилет я догадался снять, а под низ тряпок здесь немеряно. Кстати, тебе тоже не помешает умыться. Я не подумал накрыть тебя покрывалом, прости.

Блич рассказал, где умывальня, но не двинулся с места, когда Волк пригласил идти с ним.

— Ты чего, брат?

— Ну... вначале ты... потом я.

— Успокойся, Блич. Я нормальный парень. Я даже в тюрьме не опустился до подобных выкрутасов и никому не разрешал никого так наказывать, даже за долги по игре.

Блич понимал, что очень обижает Волка, но ничего не мог с собой поделать. Перед глазами всё стояла картина, как Бий изучает его наготу. Теперь Блич знал зачем.

— Я верю... просто... извини, король Волк... но я, наверное, долго не смогу обнажаться спокойно перед собратьями по полу. Я даже с дядей Гулле или Найрусом, наверное, в баню не стану ходить, хотя очень её люблю.

— Дядей Гулле... А как полное имя?

— Аркабейрам. Гулле это от фамилии Гуллейн.

— Гуллейн. Прям, как у Воина Чести.

— Так я и есть племянник Воина Чести.

Волк отшатнулся так, как отшатнулся бы Блич, выяснись, что собеседник друг теневых охотников.

— Ну, король Волк, — с вызовом спросил подросток, — теперь не станешь подавать мне руки? Как велит ваш дурацкий кодекс.

По лицу Волка было видно, что в нём борются какие-то два противоположных желания. Затем складка на переносице разгладилась, а губы тронула улыбка.

— Братец Блич, слушай, сын за отца не отвечает, а племянник за дядю тем более. Ты ж сам не носишь ливреи стражника? Тогда какие проблемы? Мало ли у кого какие отцы, дяди или деды. Жизнь она, браток, очень изменчива. Вот возьми Секретаря. Ты знаешь, кто был его дед? Не поверишь, хранитель герцогской библиотеки. Престиж, оклад в полторы тысячи золотых, дом как дворец. А вот внук, представь себе, со мной вместе по приютам, чердакам, подвалам да каталажкам скитался. Поэтому вот тебе моя рука, и пошли умываться. Дави в себе страхи в зародыше, а мне не дави нервы своей неприветливостью. Я, чего скрывать, убил уйму людей и стражников. Я убиваю легко и не страдаю после совестью, потому что никогда не поднимаю оружия, если не уверен, что человек виновен. Но...

Виклор сделал паузу, и Блич вдруг заметил, что у казавшегося непробиваемым бандита дрожат колени.

— Но впервые я убивал не мгновенно. Полчаса мой фальчион, задевая потолок, летал над его телом. И, по крайней мере, первые десять минут Бий точно был ещё жив. Я не жалею о своём поступке. И мне было легко это сделать. Но нелегко... нелегко жить теперь с тем, что я это сделал.

Блич пожал протянутую руку и обнял разбойника.

— Извини меня, король Волк... то есть, Викки.

В умывальной комнате Блич поставил себе греться на железную печку полный чан. А Викки, как выяснилось, мог умываться ледяной водой, не чувствуя дискомфорта.

Мышечной массой Виклор был близок Олэ, но только его мышцы были как-то иначе распределены по телу. Он, действительно, напоминал молодого, но уже матёрого волка, которому сбрили шерсть и научили ходить на задних лапах.

С откровенностью мальчика-тени Блич спросил:

— А ты случаем, не оборотень? Хотя бы на четверть?

Виклор засмеялся и попросил принести брошенную рядом с волчьим жилетом дорожную сумку. Когда мальчик принёс, по пути захватив свою именную сорочку из корзины для белья (нечего оставлять подарок тёти в проклятом месте), Виклор достал оттуда заточенную серебряную ложку и чиркнул себя по руке. Ничего не произошло. Блич поспешил извиниться. Виклор сказал, что не стоит.

— Все, поверь, все спрашивают. Половина банды, наверное, так и считает. Да, я могу быть не просто жестоким, а по-звериному жестоким. Да, я люблю волков и вообще зверей. Да, я могу есть сырое мясо и умываться ледяной водой. Но нет. Имел бы я способности оборотня, нашёл бы им лучшее применение, чем разбой. Я — человек. Клятва каторжанина! — Волк сделал знамение каторги, без которого клятва недействительна. — Такой же человек, как и ты, Блич, только с испорченной душой.

— Твоя душа не такая испорченная, как ты считаешь, а я не человек, — открыл Блич.

На лице Виклора появилось виноватое выражение.

— Слушай, будет тебе. То, что твой дядя стражник, печальный факт, я б вообще повесился, узнав такое про родственника. Но это ничего не значит. Ты всё равно человек.

— Да нет, Викки. Я и, вправду, не человек. Не фигурально. Наверное, поэтому я ещё долго обречён то принимать сволочь наподобие старого Бия за благородного спасителя, то подписывать невыгодные себе документы. Это не одна только наивность, просто я не понимаю до конца людей. Очень легко обмануть того, кто тебя не понимает.

И пока Викки смывал кровь с татуированной кожи (здесь Волк знал, в отличие от многих офицеров ночной армии, меру, наколок было всего пять: «Сиротская Доля» между большим и указательным пальцем, «Король Тропы» на груди, знаки вожака и разбойного ремесла на предплечье, и волчий оскал на плече с надписью «кровавым» шрифтом «Я прав»), Блич рассказал, кто он такой и каким манером оказался в столице Блейрона. Не забыл упомянуть и о Чуме теней.

— ...Так что, я — Угроза.

— И что? Я тоже угроза. Ты мне теперь как брат. Парни Тропы они в моей стае. А остальные... извини, подвинься. Не оставляйте при мне дорогих вещей — я их украду. Не оставляйте двери не запертыми — я этим воспользуюсь. Не ходите дорогами герцогства, не заплатив мне дань — я не из позёрства ношу символ разбоя на руке. Я не трону ваших девок — мне это неправедно. Я не причиню обиды вашим старикам и детям — мне это не праведно. Но ваши карманы я обчищу, стоит вам только отвернуться, ваши сундуки обязаны опустеть, если моей банде не хватает денег. И горе вам, если осмелитесь их защищать.

Виклор вытерся полотенцем, обвязал его вокруг бёдер и помог Бличу наполнить ванну из вскипевшего чана. Разбавив горячую воду холодной, мальчик скинул окровавленную одежду, сел в ванну и закрыл глаза.

Король Тропы, — подумал он — это большой человек среди бандитов. Может, почти такой же, как погибший Смотритель. Эх, была не была!

Блич открыл глаза и попросил Виклора совета, как избавиться от обвинения в убийствах, и помощи в освобождении Фейли и Гулле.

— Ну, про Воина Чести можешь даже не спрашивать. Да, понимаю, он твой родной дядя, да, ты его очень любишь, но стражники должны дохнуть. Даже такие благородные, как он. Всё. Не обсуждается. Трава должна расти, солнце светить, а стражники дохнуть. А насчёт сестрицы.... Эх, браток, — Виклор тяжело вздохнул. — Твои бы слова, но до того, как я взялся за фальчион. Ты верно совсем не понимаешь, что такое убить Смотрителя. Нам бы теперь самим спасти свои шкуры, не то, чтобы чего-то просить у Девяти атаманов.

— А Безжалостный? Мой дядя в плену, некому доказать мою невиновность, а без неё нет возврата в мирную жизнь.

Блич не знал, что Герцогово Око теперь возглавляет хорошо знакомый и любимый учёный широкого профиля.

Волк пожал плечами и сказал, что всё, чем может помочь, это повторно пригласить в свою банду. Взяв на себя преступления Безжалостного, он будет пользоваться авторитетом с первых же шагов по разбойной тропе, даже дурное впечатление, которое произвёл своими слезами на нескольких бандитов, померкнет перед подвигами великого убийцы. Блич напомнил, что не врёт. Волк сказал, что врать не надо, надо просто не так яростно отрицать.

Блич закончил омовение, вытерся, надел сорочку, и они вернулись в гардеробную, где мальчик легко себе нашёл новую одежду, а вот на Волка ничего не налезало. Пришлось думать, где старик прятал свой второй комплект одежды. В нём король разбойников стал похож на монаха, вышвырнутого из монастыря за пьянство. Блич даже засмеялся. Впрочем, когда Виклор закатал рукава балахона, натянул свои высокие сапоги, стерев с них кровь, и надел волчий жилет, грозный облик вернулся.

Волчьим жилетом Виклор называл кожаный доспех-безрукавку со стальными вставками в области сердца, почек, селезёнки и печени. С внешней стороны доспех был обит волчьей шерстью. К нему цеплялся капюшон с громадной волчьей головой без нижней челюсти. Этого могучего волка Виклор не убивал, а нашёл раненым в лесу, пытался выходить, но безуспешно. Голова служила не только устрашающим украшением, но и в качестве шлема. Виклор открыл, что изнутри череп обит железом и покрыт ещё раз шерстью для амортизации.

Укрепив на бёдрах дорогой разбойничий пояс, Викки окончательно перестал быть похожим на монаха.

На поясе Виклор носил только четыре ножа для метания, три ножа разной длины и ширины лезвия предназначались для ближнего боя. В двух, тесаке и медвежьем ноже, мальчик-тень признал весовую сталь. На вопрос, что это такое, Блич ответил, что это такой редкий вид стали, секрет изготовления уже утерян, называется так потому, что воткнув куда-то клинок, на нём можно подвесить груз очень большого веса, и нож не сломается.

— Ты отдал большие деньги за эти ножи?

— Да, нет. Получил в подарок на коронацию, даже в бою ещё не успел опробовать. Слушай... а как ты это делаешь?

— Долго объяснять. Но я могу узнать металл со всеми примесями, просто подержав в руке. Иногда достаточно взгляда.

— Чудесный вы народ, люди-тени. Эти, как их, охотники редкостные ублюдки, раз не понимают этого. Не знаю как ты, но я ужасно есть хочу. Давай поищем, в какой из квартир у него столовая.

К огорчению Волка, ничего похожего на мясо они не нашли,— видимо старик держал пост после праздника Святого Гло, — пришлось довольствоваться фруктами и кашей.

Когда Блич и Волк заканчивали трапезу, входная дверь громко скрипнула. Викки схватил тесак и приготовился к худшему. Но, к счастью, на сегодня Смотритель никому не назначил.

Это был Секретарь — худой парень чуть моложе Виклора, с писчим пером за ухом, пальцами в чернилах и маленькими очками на переносице.

— Викки! — с ходу набросился он на короля Тропы. — Ты кретин или как? Почему я вижу тебя внутри, а не снаружи, как договаривались? Мало того, что припёрся в дом Смотрителя без приглашения, так ещё и не покинул его до наступления темноты?

Секретарь прислушался, и, не услышав голоса Смотрителя сверху, решил, что он спит, и можно по-тихому решить все вопросы в спокойной обстановке.

— Кстати, ты нашёл своего сопливого поэта?

— У меня нет соплей, во всяком случае, сейчас — сказал Блич, выйдя из тени и протягивая руку. — Блич, тот самый пропавший поэт.

— Секретарь, — пожав руку, представился друг Волка. — Просто Секретарь.

— Почему?

— Потому что не нашлось ещё никого, кто бы произнёс настоящее имя без ошибок.

Секретарь достал из сумки несколько листов бумаги со схемами и надписями, и начал отчитываться Виклору о проделанной работе.

— Итак. Насчёт поставок дурмана. Моя идея с однобашмачными курьерами провалилась. Среди бедноты уйма ходит только в одном башмаке. Знаешь, сколько сегодня народу приняли за курьеров Тропы? Надо придумывать другие опознавательные знаки. И скорей, скорей возобновлять поставки в полном объёме. Процентов пятнадцать бандитов города сидит на дурмане, и их уже ломает. Что касается твоего требования покончить с дурманом в школах и приютах... Понимаешь, всё не так просто. Мы с тобой росли на улице, так что видели, на что способны дети под дурманом, — преступления, которые взрослым и не снились, — но сейчас необходимо уйти с радикальных позиций и поискать компромисс. Когда познакомлюсь с атаманами ближе, пойму, как и кого можно перетянуть на нашу сторону, тогда и будем качать права. Разделяй и властвуй, как завещали Древнейшие. Теперь насчёт новых лазов в город взамен накрытых стражей. Не нужны новые. Нужно просто грамотно распределить грузопоток на старых. Например, если открыть новую базу, — я подыскал местечко, вот в этом лесу, — и объединить вот эту и эту тропу, — видишь пунктирную линию? — то весь север страны оказывается связан со столицей в единую транспортную систему с логистическим плечом всего в двести часов! Неплохо, дружище? Конечно, неплохо. Теперь о проценте Тропы за контрабанду заокеанских тканей...

— Ты нашёл, где Мык заново открыл своё дело? — перебил друга Волк.

— Да, не поверишь, это всего полквартала отсюда.

— Хорошо. Вначале идём туда.

— Погоди, Викки. Там вся его банда. Да, тебе не терпится сломать ему хребет, но давай завтра? Соберём всех наших, кто в городе, и уже тогда заявимся. Точнее, я и так знаю, где сейчас все наши, но как бы неловко их срывать с праздника.

— Завтра ни одного из наших не должно быть в городе, — мрачно сказал Виклор. — Больше. Ты уже сегодня должен их увести в лес. Намечается крупная свара — людям Тропы опасно находится внутри городских стен.

— Что за свара? Опять твои шуточки? Ладно. Сделаю вид, что купился. Пошли. Но вначале мы должны попрощаться со Смотрителем.

— Иди, если хочешь, прощайся.

Секретарь ушёл наверх. Через минуту раздался его крик. Через три минуты вернулся он сам.

Стерев следы рвоты с губ, Секретарь сотворил дрожащей рукой знамение Света и спросил что он только что видел.

— Смотрителя. Не узнал? Просто я ему сделал небольшую хирургическую операцию по изменению внешности. Да видно переборщил с глубиной надреза.

Секретарь схватил короля Тропы за грудки.

— Скажи, что это шутка! Что Смотритель где-то на приёме у атаманов, а ты купил фарша, требухи, обрезков всякого мяса, обломков костей, пинту-другую бычьей крови и придумал разыграть старого друга.

Король Тропы молчал. И Секретарь понял, что никакой шутки здесь нет.

Парня снова вырвало. Потом он сел на пол и застонал, обхватив голову руками.

— Как мне это развидеть? Как?! В мясо! Просто в мясо! В куски! В мелкие куски!.. Стоп! В мелкие куски? В этом наше спасение! Похожим способом убивает Белый Призрак.

Секретарь вскочил с пола, но радость на его лице погасили холодные слова Волка:

— Не прокатит, братец. Белый Призрак оставил послание в Купеческом квартале, что ушёл навеки на покой. Просил прощения за свои убийства.

Секретарь потрогал стены, постучал по полу.

— Можно поджечь дом. Он деревянный! Пусть думают, что старик сам себя спалил, когда...

— Не будет поджога. Огонь может перекинуться на соседние дома.

— И что? Ты себя с Воином Чести спутал? Ты не охранитель города, а враг обывателя, бандит и разбойник.

— Поджога не будет. Точка. Мало того, я оставлю знак Волка на стене и брошу волчью шерсть около трупа... около того, что мы условимся называть трупом.

Секретарь ударил донышком кулака в стену.

— Зачем, Викки, забери тебя болотная нечисть, зачем?!

Викки тоже ударил кулаком в стену, но не донышком, а костяшками, и от этого удара дерево треснуло, а с потолка осыпалась штукатурка.

— Неужели неясно? Чтоб не подумали на других! Чтобы не пострадал невиновный!

Секретарь зашёлся истерическим смехом. Пришлось Викки и Бличу приводить его пощёчинами в чувство.

— Ха-ха-ха, убить Смотрителя! Самого Смотрителя! Нас ничто не спасёт. Нам конец, Викки. Хотя, почему нам? Тебе! Тебе и этому горе-поэту. А меня здесь нет. Всё. Больше мы не друзья и не братья. У тебя своя жизнь, у меня своя.

Секретарь убежал. Виклора это совсем не расстроило.

Из часов вылезла кукушка и прокуковала время. Блич вздрогнул и сжался. Виклор сказал:

— Засекай, через десять минут вернётся. И чего ты так боишься обычных часов с кукушкой?

— Есть причина... мне с детства казалось, что она отсчитывает нам жизнь... Как вестник смерти... Глупо, знаю. Но ничего поделать с собой не могу.

Секретарь явился через девять минут. И с порога вцепился Волку в горло обеими руками. Волк не сопротивлялся.

— Почему?! — визжал Секретарь, пытаясь придушить названного брата. — Почему из-за твоей выходки должен пострадать я?! Мне всего двадцать четыре! Я хочу жить, урод, понимаешь, жить! А выжить после того, как убил Смотрителя, невозможно! Ни тому, кто убил, ни тому, кто его покрывал. А я буду тебя покрывать! Ты знал, убийца помешанный, что я буду тебя покрывать и всё равно сделал это! Ненавижу тебя, гад, ненавижу!

Волк на глазах слабел. Блич хотел вмешаться, но Виклор жестом попросил этого не делать. И в тот момент, когда, казалось, сейчас парень распрощается с жизнью, Секретарь резко его отпустил, дождавшись, когда Виклор восстановит дыхание, сел рядом и задал один вопрос:

— За что? Всё, что делает Смотритель, священно, ты же знаешь Кодекс Праведного лучше меня.

— Вот не хватило фантазии увидеть священное, когда он пытался стянуть штаны со спящего мальчишки.

— Почему ты сразу подумал плохое? Может... он просто помогал ему раздеться? Ну, перебрал парень.

— Ага. А дышал Бий так тяжело от его перегара. А слюну ронял из сочувствия. А засос поставил исключительно из отеческих чувств... Братец, я вначале оглушил Смотрителя. Когда он пришёл в себя, то и не думал ничего отрицать. Был уверен, что это его право. Требовал, чтоб я оставил золото за нападение, и ушёл, не мешал ему, так сказать, внедрять каторжную культуру среди юношей.

Секретарь тяжело вздохнул и закатил глаза.

— Ладно. Оставляй свои знаки, и рвём когти. Я побегу предупредить наших. К счастью, вылавливать их по городу не придётся, они сейчас все в одном кабаке, празднуют день рождения Кирка Скупщика. А ты давай сразу из города.

— Не сразу. Есть одно незаконченное дело.

Парень в очках ударил Волка в челюсть, но Волк легко перехватил удар.

— Придурок с волчьей шапкой! Только не говори, что собрался рассчитаться с Мыком напоследок.

— Что поделаешь? Я обещал ему сломать хребет, если возьмётся за старое, а Волк выполняет обещания. Встречаемся у ворот парка Совы.

Через пять минут они покинули дом, и тут Волк дёрнулся всем телом и повернул обратно.

— Э, король Придурок? Чего ты там ещё забыл? Свой портрет намалевать, чтоб уж точно не спутали, чьих рук дело? Я как бы не против, но есть проблема: ты рисовать не умеешь.

— Я... я останусь и дождусь кого-нибудь... Идите одни.

Секретарь подскочил к Виклору и схватил за плечи.

— Что с тобой, друг? Тебе нехорошо?

— Нет... просто... просто...

Виклор прислонился к стене, а потом тяжело сполз на пол. Его лицо было искажено страшной гримасой. Он словно пытался заплакать, но настолько разучился это делать, что ничего не выходило, сколько ни тужься.

— Тебе легко, ты никогда не верил в Кодекс. А я ведь, действительно, гордился, что праведный каторжанин. Смотрители были для меня, как святые. И вот теперь... Меня вдруг осенило... Пришло в голову... В общем, смысл дальше трепыхаться? Где опора, братец? Я разочаровался, Сермл... Сирмр... Тьфу! Из каких нечистых книг твой отец взял твоё чудное имя? Даже в такой момент, я не могу к тебе обратиться по-человечески, вынужден называть по кличке.

Виклор вымученно улыбнулся. Глаза его были полны горечи. Секретарь, сняв очки, устало протёр переносицу, собрался надеть обратно, но передумал, и, положив в карман, присел возле названного брата. Выдержав короткую паузу, он заговорил с неожиданными исповедальными интонациями. Словно вместе с очками снял с себя какую-то маску.

— Разочаровался он... скажет тоже. Не надо очаровываться было. Думаешь, тебе легко? Я, например полжизни, ровно полжизни, с двенадцати лет разочаровываюсь. Каждый день я читаю по книге, и в каждой нахожу недостатки, с которыми не могу мириться, а, бывает, что и вся книга дрянь. Хоть свою пиши. Месяц назад исполнилась дюжина лет, как я прочёл последнюю интересную книгу. Сейчас уже и не вспомню про что. Помню, что захватывающе. Ощущения помню. Она меня сильно изменила. В хорошем изменила плане... Там ещё парень был на обложке, разбойник, на тебя похож. Помнишь, как познакомились? Детская каталажка, ночь на Летнюю Гарвиду. Я всё мучил, а нет ли у тебя старшего брата, и не позировал ли он художникам обложек?.. А ты подумал, что я чокнутый и требовал, чтобы пересадили в другую камеру.

— Конечно помню, — ностальгическим тоном произнёс Волк. — Меня взяли за кражу хлеба, тебя за кражу книги. Я уже укладывал взросляков в камехте, ты был ещё ребёнком. И тем не менее, с тобой в камере я испытал страх. Да-да, ты напугал четырнадцатилетнего Волка. Я был уверен, что ты помешанный.

— Так вот, — продолжил рассуждать про книги Секретарь, — я так и не прочёл ничего интереснее, а романа того даже сюжет забыл. И что? Живу же. И ты живи. Не ради себя, так ради своей стаи — ты же хороший вожак, сам знаешь. Ради меня — я с тоски без тебя сдохну. Ради этого поэта белобрысого большеглазого — он же не от мира сего, сразу видно. Чтоб не попадал в истории, рядом должен быть постоянно кто-то не такой наивный. Кто-то поциничнее. Позлее. Или, вот, вспомнился момент, правда из какого романа не помню, там такой же сидел горемыка, сокрушался, а потом пошёл домой и рраз, там его женщина, о которой всю жизнь мечтал, ждала. А вдруг и тебя в лесу ждёт сейчас идеальная девушка из твоих снов? Мужественная, стойкая, не капризная, вкусно готовит, не ревнует к банде и так же сильно, как ты любит, зверей. А?

— Ну, ты, сказочник, — покачал головой Виклор.

— Сказки, кстати, взрослым нужны так же сильно как детям, — не обиделся Секретарь. — И хороших книг среди сказок почему-то больше всего, поверь книгочею. В общем, вот тебе рецепт от всех болезней душевных: когда не помогают книги — влюбляйся, когда устал от любви — читай.

Виклор саркастически улыбнулся и тихо похлопал в ладоши. Секретарь схватил его за шею и начал натирать темя кулаком.

— Вставай, Виклор Волк! Вставай, король Волк! Уходи к болотной нечисти слюнтяй и нюня! Возвращайся скорей тот славный Викки, которого я знаю и люблю!

Виклор легко вырвался и пружинящим прыжком вскочил на ноги. Его лицу опять вернулась суровость, движениям — уверенность, мышцам — спящая ярость. Никто бы не поверил, расскажи Блич, что видел Викки иным: разочарованным, сломленным, опустившим руки. Нет, кто угодно, но не король Волк.

Глава пятая. Друзья или враги?

Ну, же, соберись, тряпка, спроси прямо, зачем пригласили, — напрасно заставлял себя Найрус. Уже подавали десерт, но никто так и не заговорил о цели встречи. Обсудили нападение на дом Воина Чести — мать-герцогиня искренне выразила сочувствие, Солбар — сквозь зубы. Поговорили о Безжалостном — пришлось рассказывать заново версию с упавшим в реку трупом. Помянули какие-то мелкие правовые вопросы. Но каждая из сторон понимала, что это лишь затянувшееся предисловие.

— Что вам известно? — внезапно перешла к делу мать-герцогиня.

— О чём? — отложив в сторону мороженое и утерев рот салфеткой, осторожно спросил Найрус.

— Обо всём, — мягко улыбнувшись, сказала женщина.

— А смысл мне рассказывать?

— Приобрести друзей. Или... хотя бы не нажить врагов.

По слухам, она была ещё детородна, хотя ей и было далеко за сорок. Какая-то часть прежней красоты сохранилась, и сейчас всё её обаяние было направлено на нового начальника Герцогова Ока. Но профессор не поддался чарам.

— Спасибо за ужин. Я пойду. Господин Солбар, требую вас завтра к себе на допрос. Вы не имели права выводить опасного преступника из Башни Смертников. А учитывая, что он после этого сбежал...

— Не надо никуда идти, — каким-то неуместно беспечным тоном сказал Солбар. — Я вам сейчас скажу. Сбежал он, ударив меня в челюсть, можете осмотреть её, и убедиться, что драка была. Сыграл эффект неожиданности и моя самоуверенность. А заполучить Олэ хотели его собратья по охоте на теней, одного из которых я нанял убить мужчину-тень, Воина Чести.

Всё, что Найрус собирался выложить в окружении верных бойцов как главный козырь на допросе, Солбар сообщил сам. И это произошло на его территории, во дворце полном только ему и матери-герцогине преданных воинов.

Профессор не знал, радоваться или огорчаться, что оставил Невилла играть в шахматы с лакеем в приёмной. С одной стороны — Невилл бы узнал секрет, что Воин Чести не человек, с другой — если Солбар захочет убить Найруса, то что сделает Найрус один?

Но ничего не произошло. Солбар не захлопал в ладоши, в столовую не ворвались рыцари. Они были по-прежнему втроём и только втроём, даже слуг мать-герцогиня незаметно отпустила.

— От ночной армии офицеры ночной стражи не возвращаются живыми. Можно считать, что ваш друг уже мёртв, поверьте, мне жаль. И вот теперь, нам самое время налаживать отношения с новым начальником Ока, — сказала герцогиня; наклонив голову вбок и подперев рукой, она с любопытством разглядывала Найруса.

— Не согласен, что он мёртв. И если вы дадите каких-то рыцарей...

— Исключено, — перебила мать-герцогиня. — Ночная армия живёт своей жизнью, знатное сословие — своей. Вы знаете политику государства.

— Государыня. Как можно быть настолько слеп... недальновидной? Преступность уже дошла до масштабов, когда у атаманов целые армии под началом. Люди, которые не участвуют в разбоях, в грабеже, а используются исключительно для уличных сражений. Пока они угрожают обывателю, потом они начнут угрожать государству.

— Потом не случится, Найрус. Атаманы негодяи, но знают грань, которую нельзя переходить.

— Грабежи, поборы, кражи, убийства, разбой... каждый день в стражу поступает столько жалоб, что один расследователь ведёт двадцать дел. Это разве не «перейти грань»?

Мать-герцогиня вздохнула и посмотрела на Солбара. Солбар сочувствующе зацокал. Они словно совещались без слов о Найрусе, не понимали, как он не осознаёт очевидных вещей.

— Мне рекомендовали вас, как учёного широкого профиля. Скажите, входит ли наука о хозяйствовании, экономика, в список ваших интересов?

— Мне интересны все науки, хотя эта не самая любимая.

— Тогда вы должны понимать, что мой сын... смерть которого, открою вам тайну, скоро официально подтвердят... мой сын усилил Око и отдал под начало легендарному воину, намереваясь совсем покончить с организованной преступностью. В этом был интерес его друзей, купцов. Купцам необходимо, чтобы развивалась новая форма хозяйствования — мануфактуры, и росло новое сословие — чомпи. Но развитие города ослабляет деревню, а с ней и прежнюю опору власти — рыцарство. Получив герцогскую цепь, я верну рыцарям их привилегии. То, что я скажу далее, прозвучит зловеще, но экономика тесно связана с политикой, а политика, вы должны знать, самая мерзкая наука. Так вот, атаманы останавливают развитие города и способствуют оттоку народа обратно, в деревню, в этом благо, я считаю, для страны.

— А деревенские дома разбойники не грабят! — с пафосом воскликнул Солбар. — Ибо там власть благородных всадников.

А всадники берут такой оброк за свою защиту, что он немногим меньше поборов бандитов, — подумал Найрус, — одни грабители не хотят связываться с другими.

— Позволю с вами не согласиться, государыня. Мануфактуры более передовая форма хозяйства, чем ремесленное производство. Вы обязательно будете отставать в развитии от других стран.

— Вы увлекаетесь историей?

— О, да, королевская наука!

— Тогда вам должно быть известно, сколько примеров в истории, когда развитая держава униженно платила дань дикарям-кочевникам, которые просто умели воевать. В грядущих войнах будут побеждать те, у кого сильнее рыцари. Регулярная армия моего сына — это химера. Полные латы, особенно их новая разновидность, которую поэты почему-то обозвали готическими, выдерживают прямое попадание эльрихольского большого лука.

— Но пикинёры и алебардщики...

— Да что ты знаешь о пикинёрах и алебардщиках, и вообще о войнах, умник из хлева, челядская кровь! — вспылил Солбар. — Я был на войне, я видел, как это происходит. Когда мои собратья по сословию ведут себя, как, простите, матушка-герцогиня, последние кретины, да, поле боя за челядью с пиками. Но если война идёт по уму, простолюдская пехота проигрывает.

— Господин Солбар, я попросил бы вас соблюдать приличия! — в Найрусе проснулась гордость. — Я не челядская кровь, а начальник Герцогова Ока, и у меня есть право сажать в тюрьму самого знатного рыцаря. Тем более повод вы мне сами дали.

— От этого твоя кровь не станет благороднее, — с насмешкой ответил Солбар.

— Прошу простить мне заносчивость моего... знакомого, — поспешила извиниться перед профессором мать-герцогиня и потребовала сделать то же самое Солбара.

Солбар, к удивлению Найруса, действительно, извинился. Сослался на то, что пропустил сильный удар от Олэ Меченосца, и, вероятно, такая несдержанность его последствия, ведь профессор же в курсе, что травмы головы дают знать о себе порой не один день.

Найрус понял, что сейчас самое время высказать в глаза, что им выгодна победа атаманов и последующая резня стражи, как событие, которое помешает свадебным торжествам Ловило, но что-то его заставило промолчать.

Настала томительная пауза.

— Вы верите, что мы с Солбаром не имеем отношения к произошёдшему с Воином Чести? — резко нарушила её мать-герцогиня.

— Я знаю, что без Олэ Меченосца, которого выпустил Солбар, пленение Гулле бы не случилось, — дал уклончивый ответ начальник Ока.

— Уважаемый Найрус, вам недостаточно моей клятвы, что это произошло случайно? — с лёгкой обидой произнесла женщина.

— Я понятия не имел, что у Олэ такие сильные счёты к моему врагу, я хотел убить Гуллейна, но руками другого теневого охотника, — добавил Солбар. — И, предупреждая вопросы, я не знаю, зачем Олэ был нужен соратникам по охоте на теней.

— Беседа не продуктивна, — сменила наклон головы и руку мать-герцогиня. — Мы слишком много говорим о покойниках. Воина Чести, как это ни печально, — поверьте, в отличие от Солбара, я Гуллейну, всегда симпатизировала, — атаманы не оставят в живых. Давайте обсуждать того, кого ещё можно спасти. Его сына, например, который вам очень дорог, и его племянницу.

Что у Гулле есть ещё и племянник они не знают, — мелькнуло в голове у Найруса.

— Мне очень жаль девочку. И я готова ссудить любую сумму, если бандиты согласятся на выкуп. И похлопотать за Гуллейна младшего, если Шибер — вы же с ним уже встречались? — будет настаивать на его виновности. Сразу говорю, даже понятия не имею, с чего это королевский расследователь свалился нам на голову, и какие у него планы. Кстати, вы только что рассказали, что Безжалостный мёртв. И, надо же, сегодня Шибер развешивает листовки, что Безжалостный жив.

— И да, что он пятнадцатилетний мальчик, — засмеялся профессор — Это полный бред.

Смех вышел слегка неуверенным — некстати вспомнилось, что на самом деле Безжалостным был мальчик на четыре года младше Блича.

— А то, что среди пострадавших рыцари принца Лара тоже бред? Кстати, у вас есть догадки, зачем Шибер шёл по его следу? Четвёртый брат в семье никогда не дождётся престола.

Опять настала долгая пауза. И опять первой из неё вышла мать-герцогиня.

— Подытожим. Мальчику угрожает королевский расследователь. Здесь я могу помочь своим влиянием. Девочку спасти из плена деньгами. И, наконец, вы. Когда ночная армия выставит голову Гуллейна на всеобщее обозрение, в городе начнётся, скорее всего, резня стражников. Но ни один погромщик не осмелится зайти в мой дворец. Переждав резню, вы сможете набрать новую стражу и заниматься прежней работой. С поправкой на новые условия — расширившуюся власть атаманов.

— Добавлю, — поднял указательный палец Солбар, — что охотники ушли, но вернутся с подкреплением. Им зачем-то нужен ваш мечник. Позарез нужен. Получив его, они опять вернутся. Уже за детьми народа Теней. И вот здесь... Лидер группы меня хорошо знает. Я легко приведу его в ловушку. Они все погибнут, думаю, мы оба знаем, что это за мерзкие люди, жалеть их не стоит. А дорогие вам дети опять будут спасены.

Найрус с одной стороны был безумно рад, что Солбар предлагает помощь в борьбе с теневыми охотниками, с другой — поразило, как легко он предаёт тех, кого думал использовать.

— И что вы от меня за всё это хотите? — перешёл к цене вопроса Найрус.

— Дружбы, простой дружбы. Если бы вы по-дружески доказали то, о чём и так болтает весь город. Что Ловило умертвил дочку за наследство купчихи. Но опомнился и понял, что дал маху. Ведь жениться ему, пока траур, нельзя. Поэтому Ловило объявил, что девочка просто уехала.

— Ловить убийц мой долг, госпожа герцогиня. Причём здесь дружба?

— А Шибер Шул... было бы очень по-дружески помочь понять его мотивы. А ещё лучше выжить из герцогства — не нужен он здесь.

— У нас был конфликт. Он теперь мой личный враг. Я его посажу в лужу и без дружеских просьб. И ещё он угрожает сыну моего начальника и моему... одному абсолютно невиновному мальчику.

— Это значит, что между нами дружба?

— Мы ещё ничего не решили по господину Солбару. После его признания у меня есть право аресто...

— Какое признание? — напустил на лицо невинную улыбку рыцарь. — Это была просто шутка.

— Да, господин Найрус, он пошутил. А вот обещание поддержать любой суммой освобождение девочки — это не шутка. Солбар, оставьте нас с начальником Ока наедине.

Солбар нехотя вышел.

И тогда мать-герцогиня, смиренно сложив руки на коленях, задала неожиданный вопрос:

— Найрус, скажите честно, вы считаете меня чудовищем?

Профессор растерялся. Это не ускользнуло от женщины.

— Говорите прямо. Клянусь Светом, ваши слова не вызовут никаких для вас дурных последствий.

Профессор по-прежнему молчал. Он не знал, что это: разговор по душам или провокация? Тон и глаза женщины кричали, что первое, но всё, что о ней успел узнать Найрус, говорило в пользу второй версии.

— Не считайте меня чудовищем, профессор. В юности я сделала много зла, но начало положили герцоги Блейрона. Меня выдали замуж в пятнадцать без моей воли. Мой муж знал, что я не люблю его, но не отказался, как положено рыцарю, от моей руки.

И ты считаешь это достаточным основанием, чтобы убить его руками собственного отца? — спросил Найрус, разумеется, про себя. — А по мне это тебя никак не оправдывает.

— Не подумайте, я не считаю, будто это моё оправдание, — словно прочла его мысли мать-герцогиня. — Но... но...

Женщина опустила голову и приложила сложенные ладони ко рту. Она хотела сказать очень много и одновременно не говорить ничего.

— Но детей я спасу. Не знаю, искупит ли это мои прошлые грехи... Но в освобождении малышки можете рассчитывать на любые суммы, а юноше я устрою побег из тюрьмы, если королевский сыщик окажется успешнее вас. Больше. Я никому ничего не скажу, и Солбар тоже будет молчать об их напасти, Чуме теней.

— Так вы знаете про Чуму...

— Да. И, признаюсь, лет двадцать назад я бы умертвила детей во благо страны и для своего спокойствия. Но сегодня уже не могу отдать такого приказа.... Как понимаю, если дети будут регулярно проверять свою тень, эпидемии можно избежать?

— Скажем так, максимально снизить риск.

— Так тому и быть, когда я надену герцогскую цепь, народу Теней под ваши, конечно, гарантии, не будет в Блейроне никаких преследований. Если за пять лет с Воином Чести не случилось никакой Чумы, то, может, всё не так страшно?

Профессор упал перед герцогиней на колени. Если раньше он и считал её чудовищем, то сейчас сменил своё мнение.

— Благословенна ваша доброта, госпожа! Если бы вы знали, как давно и эти дети и многие другие из народа Теней ищут страну, где чувствовали бы себя в безопасности.

— Значит ли это, что мы друзья?

— Мы почти ими стали. Просто будьте доброй до конца. Поймите, даже если я найду логово атаманов, то какими силами мне его брать? Дайте рыцарей для битвы! Вы ангел спасения для двоих детей, но больше полусотни бойцов Ока, возможно, с семьями...

— Увы. Я не могу спасти всех. Да и какие у меня рыцари, пока я не обладательница герцогской цепи? Вот у Солбара, хоть он не имеет никакого титула, в знамени тридцать благородных латников, плюс сотня сержантов. И сколько-то там легковооруженных воинов. Но заставить его освобождать Воина Чести даже мне не по силам. Смиритесь, профессор. Гуллейна убьют, стражу вырежут. Но вы и дорогие вам ребятишки будете спасены. И, даю слово, народ Теней найдёт в моём герцогстве надёжный приют.

— А Солбар? Его отношение к Чуме?

— С Солбаром просто. Он не верит в Чуму теней вообще. Считает её выдумкой охотников, чтобы иметь всякие блага в странах Угрозы. Так мы друзья?

— Не враги, — встав с колен, после долгого раздумья сказал профессор.

Женщина взяла его руку и очень эмоционально пожала.

— А, может, вы и правы, Найрус. Чомпи и купцы, пусть я их и не люблю, тоже мои будущие подданные. Может, и, правда, стоит атаманов приструнить, хоть раз поступить как человек, а не как политик? Но любые решения я могу принимать, только получив реальную власть. Герцогово Око, — его я не могу спасти, как бы ни хотела, — станет последней жертвой. После я не допущу сделок с совестью. Сказать по правде, я желаю больше не заполучить власть, а чтобы её не получили мои враги. А истинные желания: немного простого женского счастья. Я люблю Солбара и ещё успею родить ему ребёнка, плюс... у меня... вам пока рано знать... но, поверьте... один грех прошлого... он снят с моей души... самый главный грех... После такого... появляются новые силы жить... жить не так, как раньше. Веруя в Свет, а не в политическую выгоду!

Женщина, не в силах больше совладать с эмоциями, убежала, но не к Солбару, а в тайные покои, где долго плакала, обняв безучастного сына. Затем встала перед ним на колени и в который раз уже попросила прощения. Но мужчина смотрел в стену бессмысленным взором и молчал.

— Ничего... Я найду лучших врачей — они спасут твой разум. И всё теперь будет по-другому, сыночек, совсем по-другому. А пока... не можешь сказать, так хотя бы кивни, дай какой-то знак, что ты прощаешь меня. Ту холодную и циничную тварь, которой я была.

И не дождавшись никакой реакции, обняла его ноги и снова зарыдала.

В таком виде и застал её Солбар.

— Он... он не прощает меня...

— Я же говорю, что он слабоумный. Встаньте, моя госпожа, встаньте, пол холодный!

— Не более холодный, чем его руки. Ты заметил, какие у него холодные руки? Это... это идёт хлад из его сердца. Хлад презрения ко мне.

Солбар рывком поднял женщину и обнял.

— Возница... он, наверняка, навещал его в приюте и всё рассказал. О моём приказе... как щенка... в речке... Подлый, подлый человек! Зачем кому-то открывать такое про родную мать?

— Уверен, он так и сделал, — не стал спорить Солбар. — За это и поплатился.

Наревевшись, женщина спросила своего рыцаря, а пригласил ли он Найруса отночевать во дворце? — время, всё-таки, позднее. Солбар заверил, что да, но начальник Ока сослался, что с ним его лучший боец и ему ничего не страшно.

* * *

Пока они шли от дворца до кареты, Найрус рассказал главные новости, не поминая, разумеется, про народ Теней и их Чуму, и Невилл быстро разрушил надежды, что Фейли спасена.

— Забудь. Деньги герцогини не помогут. Атаманы всюду ищут выгоду, но когда касается девочки-девственницы, им сносит голову. Был случай, банкир Лапило предлагал им... страшно даже произносить вслух такую сумму... дай шепну на ушко...

Сумма действительно оказалась сумасшедшей.

— Правда?! — всё, что мог Найрус, это переспросить — не верилось, что у кого-то вообще водятся такие деньги.

Но даже такой громкий звон злата не заглушил голоса плоти — несчастная девочка всё равно увидела Ночь Девяти.

— ...Только Ракка Безбородый, хоть и бешенный ублюдок в драке, но не привязан к мерзкому обычаю, старается его по возможности избежать. Остальные уже не один год сидят, как на дурмане, на этом удовольствии.

— Да как у тебя язык повернулся назвать подобное удовольствием!

— Для них — удовольствие. Я сильно сомневаюсь, что они вообще способны теперь заниматься этим с женщиной нормальных лет и только вдвоём, как обычные люди.

— Фейли.... А что если... они уже сегодня....

— Нет, Найрус, нет. Первое, Ночь Девяти никогда не устраивают сразу. Жертву постепенно к ней готовят: рассказывают, что ждёт, наслаждаются её страхом, мучают ожиданием. Второе, Гулле не пойдёт с ними на контакт, если хоть волос упадёт с головы девчонки. От него, вспомни, что я говорил Герту, им нужен подробный рассказ о работе стражи. Эта вещь посильнее выкупа, который они не взяли у Лапило. От этих сведений может зависеть их жизнь — такой ставкой они не готовы рискнуть даже ради плотских утех. И я бы на месте Воина Чести молился умереть от пыток. Получив что нужно, они не просто убьют Гулле, а заставят смотреть на Ночь Девяти.

— Мрази! Мрааази!

Профессор ускорил шаг, чтобы хоть немного успокоиться, и обогнал Невилла.

Он был так взбешён, что сел в карету, даже не посмотрев, что она четырёхместная, а не шестиместная, эмблема нарисована криво, а у кучера и сидящего рядом с ним на козлах воина нет ливрей стражи.

— Найрус, назад! Это лову...

Но кучер уже взмахнул хлыстом, и лошади рванули с места в карьер. Найрус попытался выскочить на ходу, но двое сильных мужчин не дали этого сделать.

Стремительно удаляясь от задыхающегося на бегу ветерана, фальшивая карета стражи несла начальника Ока навстречу неизвестности.

* * *

Виклор завершил своё важное дело очень быстро. Он просто спустился, отодвинув охранника (мужчина узнал Виклора и не рискнул связываться), в подвал, подошёл к бандиту по имени Мык, заправиле заведения, и без предисловий сломал ему хребет об колено. Как и обещал. После чего бросил мёртвое тело в яму, где медведь отбивался от трёх волков на потеху публике.

Банда Мыка схватилась за ножи и топоры, да и зрители были недовольны. Но Виклор одним движением расстегнул волчий жилет, вторым распахнул балахон и показал статусную татуировку.

— Кто хочет пойти против Тропы? Против всей Тропы, парни? То-то же. Зверям залечить раны и выпустить на волю. А следующему, кто задумает устроить подобное, я откручу голову. И сами видели, король Волк всегда выполняет обещания.

Бандиты Мыка не сразу уступили дорогу. Они понимали, что Волк на чужой территории. Что звериная травля не входит в список грешных занятий по Кодексу Праведных Каторжан, наоборот, древнее и уважаемое среди ночной армии развлечение. И у банды Мыка был влиятельный покровитель: атаман Бэй. Убили бы они сейчас Волка, на сходке бы это признали правильным поступком. И их было пятнадцать, а он был один. Но уж слишком тяжёлым становился взгляд у короля Тропы, когда он хотел добиться своего. Под этим взглядом, казалось, могут гнуться железные колонны.

И бандиты расступились, позволяя королю Волку уйти.

Шепча молитвы, чтобы останки Смотрителя как можно дольше никто не обнаружил, обливаясь потом под тяжестью малышки Лу, Блич пришёл вместе с Виклором к парку с каменной совой у ворот. И здесь мальчик вспомнил, что говорила Эрет на крыше, и попросил Волка зайти в один дом.

— ...О чём речь, братец? Конечно, тебе важно знать, выжила ли девушка в той рубке. И единственная тётя тоже не последний человек в жизни.

* * *

— Ну, что, сыщик? Будем дружить или враждовать?

Ловило нагло улыбался. Найрус не выдержал и плюнул ему в лицо. Ловило с улыбкой стёр платком плевок и залепил в ответ пощёчину. Его люди, два мечника со знаками победителей больших фехтовальных состязаний на груди, не дали Найрусу уклониться.

Де юре пощёчина, а де факто оплеуха — во рту стало солёно от крови.

— Нервный ты мужик для своих почтенных лет. Ужин со старушкой так взбудоражил? Успокойся, тебе не светит. На её дряблые телеса уже есть претендент, не в курсе? Полщеки тебе оба уха отгрызёт, если только сунешься к бабке в постель. Ну, ладно. Посмеялись и будет. Давай к делу. Два вопроса. Какого ты осмелился сомневаться, что моя дочь уехала на воды? Вообще, чего соваться тебе, зелёной тле, в дело, которое ведёт сам королевский сыщик? И что ты делал в доме моих врагов? Это второй вопрос.

— Мне кажется, господин Ловило, — Найрус старался отвечать с достоинством, но голос против воли дрожал, — вы что-то п-путаете. Я начальник Герцогова Ока, а не вы. Я должен вам задавать воп-просы.

Ловило залепил вторую пощёчину, и братья-фехтовальщики опять не дали ни уклониться, ни поставить блок.

Никогда Найрус не знал такого унижения. Ему, офицеру лучшего отряда ночной стражи, и учёному широкого профиля, одному из умнейших людей континента, раздаёт пощёчины, как нашкодившей прислуге, мужчина, который до удачной женитьбы просто подметал дворы. Как Найрус хотел дать негодяю сдачи. Но его держали профессионально — любая попытка вырваться лишь отдавала болью в суставах.

— Ой, начальник Герцогова Ока! А давно ли ты им стал? Дай напомню, с утра. И уже столько гонора! Ты себя, мужик, Воином Чести не воображай. Ты — не он. Не того полёта птица, чтоб гадить мне на темя. Ловило тебя самого в нужнике искупает, если захочет. Кстати, хорошая идея. Это так, чтоб ты не думал, что пощёчинами всё и ограничиться. Ну, что? Готов отвечать на вопросы?

Найруса испугали угрозы Ловило — чувствовалось, они реальны. Но всё равно профессор повторил, что допрашивать здесь имеет право только один человек: начальник Герцогова Ока.

— А, понял, тебе жарко, и ты хочешь искупаться, — Ловило засмеялся и крикнул кучеру: — Эй, сворачивай к гостинице «Любимый гость». Там самый глубокий нужник в городе.

Найрус вздрогнул. «Любимый гость»! Где живут три мага. Это тебе на руку, старый ты, пройдоха. Лигер не даст в обиду того, от чьих знаний зависит жизнь его брата. Да и Заревингер производит впечатление мужчины, который не любит стоять в стороне, когда попрана справедливость.

Но избавление пришло раньше. И не имело касательства к магии.

Карета резко затормозила. Следом послышалась перепалка.

— Ты куда прёшь, дедуля? Тебе чего, жить надоело?

— Щенок... да я за тебя воевал!

— Кого ты лечишь? За надел земельный ты воевал и привилегии сержантские! Слезь с лошади, пьянчуга, и иди домой пешком. Разобьёшься.

— Да я твою морду разобью.

— Угомонись, дед! А то угомоним.

Следом раздался звук удара, чей-то вопль, и спокойный голос:

— Эй, бойцы, у меня ваш собрат в заложниках. Выходим тихо и без лишних движений.

Ловило и его телохранители вышли из кареты, волоча за собой Найруса, и обомлели, увидев Невилла. Он стоял возле гнедой лошади и держал кинжал у горла оглушённого фехтовальщика. Боец, маскировавшийся под кучера, пытался остановить кровь из раны на лбу.

— Ты какого позволил старику вас избить? — налетел на раненого, вместо того, чтоб выразить сочувствие, Ловило. — Я вам такие деньги для чего плачу?! Братья-фехтовальщики, вы что, купили себе все победы на состязаниях?

— Любого можно застать врасплох! — крикнул фехтовальщик с залитым кровью лицом.

Он рассказал, как всё произошло. Старик вынырнул на лошади из-за поворота и стал грубить. Они были уверены, что это обычный пьяница, вспомнивший молодость в конных сержантах. И тут, дед ударил одного из них, не вынимая ножен, по голове, и вмиг обнажил меч, задев лоб второму на козлах.

— Отпустите моего начальника или ваш собрат умрёт, — потребовал у фехтовальщиков Невилл.

— А как тебе такой вариант? — усмехнулся фехтовальщик, удерживающий Найруса, и упёр ему кинжал в грудь.

— Ты погубишь и себя и товарища — хладнокровно произнёс Невилл — Я вскочу на лошадь, она резвая — отобрал у дозорного сержанта знамени Солбара. На карете вы меня не догоните. И ты ответишь за убийство начальника Ока.

— Я вытащу тебя из любой тюрьмы, — попытался успокоить засомневавшегося фехтовальщика Ловило. — И не забывай, ты у меня на контракте.

Но по выражению лица было понятно: мастер меча не верит, что Ловило настолько порядочен, что готов вызволять своих бойцов из застенков. Но и так просто не выполнить контракт мужчина не мог.

Невилл сменил тактику.

— Судя по щекам Найруса, ты, Ловило, решил сразу распустить руки. Глупо, проще было развязать мошну. Новый начальник, как я слышал, не Воин Чести, с ним можно устроить дружбу.

Найрус хотел было оскорбиться за намёк о взятке, но перехватил взгляд Невилла и понял, что это игра. А вот Ловило с радостью поверил, что всё сведётся к любимым деньгам.

— Ну, давно бы так. Я ж откуда знал, что с вами можно подружиться? А сколько стоит такая дружба?

— Отпусти фехтовальщиков. Соображай, чем рискуем, обсуждая такое при свидетелях.

Впрочем, Ловило и сам понимал, что вопросы подкупа не терпят лишних ушей. Он приказал бойцам, забрав раненого, идти пешком к ближайшей таверне и ждать его там.

Когда они ушли, Ловило в той же грубоватой манере извинился перед Найрусом и повторил вопрос, сколько стоит дружба с элитным отрядом. И тут Найрус увидел, за что каторжане прозвали Невилла Тяжёлая Рука.

Уже первый удар отправил Ловило в нокаут, но Невилл успел всадить в толстую морду ещё два, пока Золотой Бочонок падал. Минуты три Ловило приходил в себя, а Невилл распрягал карету. Потом, не давая купцу подняться, со всего маху ткнул мыском сапога под ребра.

От удара Ловило скатился в сточную канаву. А Тяжёлая Рука толкнул карету, и она покатилась задними колёсами туда же.

— Ааа, что ты делаешь?!

— Я? — ничего. Меня вообще не было рядом, когда с тобой произошёл этот несчастный случай. Каждый год в столице под колёсами карет и телег гибнет не меньше тридцати человек, в основном, пьяных. Так что, такая смерть никого не удивит. Возница неосторожно сдал назад, или поставить камень позади колеса забыл — потом разберёмся.

— Невилл, что это, забери тебя демоны, такое?! — профессор не мог не вмешаться.

Найруса настолько поразила спокойная жестокость коллеги по отношению к купцу, что он забыл, как пятнадцать минут назад этот человек давал ему пощёчины и выражал намерения утопить в нечистотах.

Прижатый колёсами Ловило испытывал, должно быть, страшную боль и дикий страх, что сейчас Невилл прекратит удерживать карету, и она всей тяжестью обрушиться на него.

— Спокойно, старина Найрус, я знаю, что делаю, — бросил в сторону начальника ветеран и холодно улыбнулся.

— Ты не посмеешь! — кричал, напрасно пытаясь отодвинуть колёса, Ловило. — Тебе отомстят!

— Кто? — демоническим голосом поинтересовался Невилл. — Преданные друзья, любимые родственники? За тебя некому мстить, Ловило. Ты один.

— Герцог мой друг!

— Герцог мёртв, мы оба знаем. А теперь быстро, купчик, ты убил свою дочь?

— Клянусь Святым Гавером и Святым Гло, она жива! Ну, сам подумай, стражник! Её убийством я бы сорвал себе свадьбу, там траур не меньше сорока дней! А я и так задержался!

— Второй вопрос, зачем ты поддерживаешь Шибера Шула?

— Следователя короля? Я с ним не поддерживаю никаких...

Невилл чуть-чуть ослабил хват, и карета продвинулась на полдюйма вниз, заставив Ловило закричать ещё сильнее.

— Ааа! Как больно! Почему ты мне не веришь?

Вместо ответа Невилл, перенеся тяжесть кареты на одну руку (Ловило потерял год жизни за этот миг), бросил в канаву ворох листов.

— Награда за башку Блича, которого он назначил Безжалостным, выросла до десяти тысяч. Я знаю возможности королевских сыщиков. Это твои деньги, гнида!

— Я не знаю, ничего не знаю о нём! Просто назло герцогине поддержал, он ей не нравится!

— Последний вопрос. Где Блич?

— Чтоб у меня причиндалы отсохли, если знаю! Его удерживал в плену не я, а малышка. Я ему велел покинуть дом. Есть свидетели! Он ушёл из дома! Ушёл ещё до полуночи!

— Найрус! Помоги втянуть карету!

Вдвоём они вкатили карету на мостовую. Потом Невилл сел на землю и громко задышал — хоть он был и могучий мужчина, но немолодому сердцу подобные упражнения не давались легко, — а Найрус бросился помогать Ловило.

К счастью, жировая прослойка смягчила давление: кости не сломались.

— Что ты делаешь? — прошептал Ловило. — Ты пытаешься мне помочь, когда я...

— Ты за это уже поплатился, — перебил Найрус. — А помогать раненым — мой долг. Я вначале врач, а потом уже сыщик. В общем, тебе надо отлежаться. Дня три.

— Да не переживай, купчик, до свадьбы заживёт, — сказал Невилл, всё ещё пытаясь отдышаться, и захохотал.

— Невилл, ты стражник или кто? Тебе совсем не стыдно? — крикнул Найрус.

— Ничуть, — честно ответил ветеран стражи, — Веришь или не веришь, ни тени стыда.

Найрус помог сесть Ловило на козлы, и, пока профессор запрягал лошадей, Золотой Бочонок разразился длинным монологом:

— Найрус, прошу, не считай меня чудовищем. Если бы та клевета, будто я убил дочь за наследство... Если б она была правдой... Ты не знаешь Лу. Она — ужас. Её развлечения — больные игры, её сердце не знает сострадания. Она говорит, как мать, выглядит как мать, и вырастет тоже как мать. А мать её была... Моя жена была жутким человеком. Плевки в слуг были её любимой забавой. Я не такой плохой. Прошу, стань моим другом, а не Солбара и его старухи. Их политика отбросит нас на сотни лет назад. Будущее за капиталом, а не за аристократией. Ты же умный мужик, должен понимать такие вещи. И у нас есть общий враг. Атаманы... да, я плачу им дань, но я их ненавижу. Когда стану герцогом... то есть, мужем молодой герцогини, атаманам конец, клянусь. Города начнут дышать свободной грудью, и деревня, кормилица рыцарства, перестанет чувствовать себя королевой. Мне нужен будет такой человек, как ты, покончить с атаманами, но не раньше, чем на мой супруге окажется герцогская цепь. И ещё...

Ловило сделал паузу и попросил подойти Найруса, чтобы сказать ему это, глядя в глаза.

— Твой Блич... я и, правда, понятия не имею где он. Но что я точно знаю, хотя видел его пару раз всего, что он славный парень и достойный человек. Если ты его учитель, то можешь им гордиться.

И уже когда карета отъезжала, добавил:

— Нет, я не чудовище. Он, твой подчинённый, вот он чудовище.

И хлестнул лошадей.

Когда Ловило уехал, Найрус налетел на Невилла с обвинениями в аморальности, но Невилл перебил, не дослушав.

— Хватит! Сыт по горло проповедями! Ещё при Гулле обожрался! Он тронул стражника, значит, должен поплатиться, по закону или нет — без разницы. Неважно, насколько он знатен или сколько у него денег. Но стражника тронуть он не имеет права! Не переживай, Ловило никому не скажет, чтоб не ронять авторитет. Наврёт, что с кареты упал. И будет теперь тебя уважать.

— А тебе будет мстить. Сколько у него денег...

— Нет, Найрус, плохо ты знаешь людей. Теперь думая обо мне, неважно в каком контексте, он будет вспоминать боль в рёбрах и страх лежать под каретой, готовой обрушить на тебя весь вес. Мысли о мести не исключение, поэтому Ловило станет их избегать. А теперь помоги мне подняться. И ты не мальчик, но я всё-таки официально старик.

Кряхтя, как самый настоящий древний дед, Невилл поднялся с помощью Найруса и похлопал его по плечу.

— Вылезай, мужик, из своего королевства грёз, где можно оставаться чистым, борясь с грязью. Добро пожаловать в реальную жизнь.

* * *

«Королевство грёз» располагалось в доме, который, как понял Блич из объяснений привратницы, миловидной девушки в голубом платье, продажные снимали вскладчину у смотрителя парка. И пройти туда оказалось непросто.

— ...И последнее. Увы, у нас правило. Мужчина не может попасть внутрь. Только девушки и мальчики до двенадцати лет. Мы и так из милосердия сделали прошлой ночью исключение для двух кавалеров. Но один пребывал в беспамятстве из-за сильной кровопотери, а второй... в одной старой битве он получил очень неприятную рану. В общем, мы решили, что можем его пропустить.

— Хорошо, мы уходим.

Блич не мог поверить, что грозный Волк так легко сдаётся.

— А что ты хочешь? Чтобы я им угрожал знаком Тропы? Или остался в анекдотах о драке короля Волка с продажными девушками? Бесполезно. Чего ты так переживаешь? Слышал же, тётя до сих пор в беспамятстве, а Эрет жива, но сейчас отсутствует. Пошли к воротам, ждать Секретаря. И подумаем, что я буду говорить про тебя Тропе. Малышку Лу, привратница права, лучше оставить у продажных. Они её выходят и укроют от новых убийц.

Блич уже решил, что пойдёт с Виклором в лес. Там он, может, и найдёт людей, которые согласятся поспособствовать освобождению пленников Девяти. А здесь и родных не выручит, и сам сядет за решётку. Найрус мог помочь хотя бы советом, но как до него добраться, когда за твою голову дают тысячу золотых?

Знай Блич, что Найрус стал сыщиком; что возглавил Герцогово Око; что Герцогово Око не обязано подчиняться королевским расследователям, то просто бы сдался любому из стражников. Но ничего это не было Бличу известно, поэтому покинуть столицу казалось единственным верным.

— ...Но прежде я должен повидать, хоть кого-то из родных! Я хотя бы поглажу тётины руки, посижу рядом. Проверю, должный ли ей оказывают уход.

Привратница задумалась.

— Мальчик... я, кажется, знаю, как тебе помочь. Ты милый, это плюс. Подойди ближе, разреши осмотреть лицо.... Хм... Пушка не вижу, а я думала ты старше... а, нет, просто он у тебя настолько светлый... Его увидит только человек с оком следопыта, но на всякий случай я тебе его срежу бритвой. Теперь отойди. Эх, бёдра слишком узки, а грудная клетка наоборот... но если подобрать интересное платье...

— Платье? — хором переспросили Виклор и Блич.

Но привратница уже захлопнула двери. Через три минуты она вернулась с красивым, хоть и не далеко не новым, зелёным платьем.

— Да ты что, девонька, совсем чокнулась, предлагать такое унижение моему названному брату?! — крикнул Волк и сделал угрожающее движение.

Привратница не испугалась и достала стилет.

— Милая девушка, вы не поможете мне одеться? Как вы, девчонки, в это облачаетесь самостоятельно! Это же сложнее, чем рыцарские доспехи!

Волк схватил мальчика за плечо и не дал просунуть ногу в платье.

— Братец... так нельзя....

— Да я уже и сам вижу, что надо через верх надевать.

— Да нет... так вообще нельзя! Это не праведно. Это не каторжно.

— Да что страшного случиться? Актёры-мужчины иногда играют на сцене женские роли.

— И ни один праведный каторжанин не подаст таким мужчинам руки. Даже не назовёт их мужчинами.

Блич вырвался от Виклора и отбежал с платьем на несколько шагов.

— Хватит нести ерунду, Волк! Жизнь — это не каторга, каторжная праведность в ней неуместна. Надеть женское платье, чтобы повидать единственную тётю или ради сильной роли в спектакле, не значит стать женщиной! Это простой маскарад!

Волк скрипнул зубами и положил руку на нож.

— Не смей, Блич! Я тебя нарёк названным братом, а не названной сестрой.

— Ну, так отрекись из-за такой мелочи! Или зарежь, чего зря рукоятку теребить!

Привратница приготовилась вмешаться, но Блич сделал жест, что не надо. Сами разберёмся.

Виклор подошёл вплотную к Бличу. Его лицо дышало злобой. На лице Блича, напротив, светилась добрая улыбка.

— Викки, ну, ты же сам сказал, что разочаровался в вашем дурацком Кодексе Праведных Каторжан. Так дальше следующая стадия, отрекайся от него.

— Лучше я от тебя отрекусь, девонька. Не смей меня больше называть Викки. Для тебя я король Волк. Навсегда. Прощай, белобрысая дурочка, живи дальше, как знаешь. Можешь оставаться здесь — продажные, думаю, найдут тебе клиентов. И, это, того, прости, что помешал вам со стариком Бием. Испортил все шуры-муры.

Это было мерзко. Это было подло. И больно. Очень больно.

Титаническим усилием воли Блич не заплакал. Он знал, что слёзы вызовут новый поток унижений.

Будь на месте Волка кто угодно, да хоть сам герцог, Блич бы бросился на обидчика с кулаками. Плевать, что там дальше, тюрьма или смерть, всё одно лучше, чем сносить такие намёки, жить дальше с памятью, что ничего сволочи не сделал.

Но конкретно эта сволочь спасла его от ещё большей сволочи — седовласого сластолюбца. И всё, что мог ему сделать Блич, это послать свой легендарный острый взгляд.

Но глаза-бритвы напоролись на щит цинизма, и Виклор Волк ушёл.

Блич, наконец, дал волю слезам, а, проплакавшись, начал переодеваться девочкой.

Глава шестая. Королевство грёз.

Блич ожидал увидеть что угодно, но только не это. Десятка три девушек и женщин в небогатых, но ладных и очень, очень скромных платьях сидели при свечах, и внимали небольшому оркестру из детей разного пола семи-одиннадцати лет. Одна девочка выводила аккомпанемент на клавесине, две помогали ей блокфлейтами, а мальчик с шалюмо довершал работу духовых. Ещё один мальчик извлекал звуки из колёсной лиры.

Дети очень старались, но периодически не попадали в такт. В отличие от центрального человека в оркестре, темноволосого мальчугана лет восьми. Он играл на виоле и играл великолепно. Не «для своих лет» великолепно, а просто великолепно.

Привратница отвлекла двух девушек, чтобы они отнесли малышку Лу в одну из комнат, и там позаботились о ней, усадила Блича на свободный стул и ушла, а Блич на несколько минут пропал для всего мира, растворившись в чудесной мелодии, которую легко и изящно выводил маленький виолист.

Когда музыка затихла, он с искренним восхищением присоединился к аплодисментам. Виолист очень галантно поклонился слушателям, пообещал в конце часа порадовать ещё одним шедевром, и превратился в обычного ребёнка, то есть, побежал вместе с остальными оркестрантами играть в специальный детский угол, точнее, похромал — одна нога малыша была заметно короче другой. Там их уже давно ждал десяток ребят помладше.

Только клавесинистка осталась у инструмента. По её лицу было видно, что она очень ревнует успех виолиста, и явно собралась его превзойти.

Под звуки её этюдов, девушки вернулись к столикам. Здесь они играли в карты, кости (благородные, не трактирные варианты этой игры, при этом в качестве ставок использовались не деньги, а стопочки пуговиц), в игры с фишками: «лиса и гуси» и «девять пляшущих парней».

Шахмат, любовь к которым Бличу привил Найрус, не было, видимо, они казались девушкам слишком сложными.

Матери оркестрантов сидели отдельно. Они занимались вышиванием. Время от времени кто-то из малышей подбегал с каким-то вопросом к этому столику, и, получив вместе с ответом конфету, бежал обратно в детский угол.

Когда Блич прислушался к разговорам, то ещё раз не поверил, что среди продажных — ни одного грубого слова или выражения. А уж содержание бесед и вовсе шокировало.

— Как ваш замок, милая Джет? Строится?

— Да, любезная Лейни. Но стройка едва продвигается. Зодчий за такое жалование мог бы и больше времени уделять работе. Намного больше.

— Простите, что вмешиваюсь, дорогие подруги, но мне кажется, что этот негодяй просто пользуется мягкостью твоего характера. Я советую уволить его и взять одного мастера по моей протекции. Наш замок построен двадцать лет назад. Но вокруг донжона, которому уже семь веков. Он так выбивался из архитектурного ансамбля своей суровой древностью...И этот кудесник, представьте, всего за месяц перестроил донжон так, что любо-дорого.

— Ах, я бы воспользовалась без раздумий вашим предложением, но тогда мой горе-зодчий на что будет кормить семью?

— Как вы добры, милая Джет! Как вы добры!

И все разговоры в подобном стиле. Обсуждение несуществующих замков и мужей: герцогов, баронов, графов, просто знатных рыцарей. Но ни у одной не было даже обручального кольца.

Явно не купавшиеся в роскоши девушки то сетовали, что объелись деликатесами, то переживали, подойдёт ли рубиновое колье к шитому золоту платью; рассуждали о сортах вина, которое явно не пили, и думали, в какой банк положить огромные суммы под процент; перебирали названия лавок модной одежды и вспоминали время сшибок на ристалище, и, чудо, каждая успела побыть Королевой Турнира.

Они сумасшедшие, — с ужасом думал Блич, — все до единой. Эта такая шутка Эрет, направить меня в приют для сумасбродок.

Несколько раз мальчика, одетого девочкой, пытались пригласить за один из столиков, задавали кучу вопросов, от того, кто так обкорнал и за какие грехи, до простых и человеческих: как твоё имя, малышка, откуда ты.

Блич молчал, и девушки, спустя какое-то время от него отставали с одинаковым жестом — касание шеи и понимающий кивок.

Подросток догадался, что они намекают на саднящий засос, и думают, что новенькая ещё не отошла от потрясения после встречи с мерзким клиентом. Но вслух никто продажной не назвал. Все обращались к Бличу не просто как к даме, а как к знатной даме.

И тут появилась, наконец, Эрет. Её было сложно узнать в этом не оставлявшем места для развратных мыслей платье. Она походила не на ту Эрет, которую Блич знал, а словно бы это была её сестра, только недавно вышедшая из монастыря в свет.

— О, любезная Эрет, как мы вас давно ждали! За нашим столиком партия не идёт без вашего участия. Что же вас так задержало?

— Милые мои подруги, я принимала гостей из заграницы. Короля Эльсиндаха, и его большую свиту. Они переплыли океан, и это был мой долг оказать приём равный величию нашего славного рода.

Блич готов был заплакать. И она тоже... возможно, это сумасшествие заразно. Какая-то инфекция, которая поражает мозг... Силы Света, он тоже может заразиться!

Блич смочил платок в декоративном фонтанчике и приложил к носу, но быстро понял, что если здесь и, правда, заразный воздух, он уже получил свою порцию.

— Что, красавица, скучаешь?

Голос был мужским. Блич обернулся и увидел человека в сорочке и в купеческих штанах, но с осанкой аристократа. Есть у него золотые шпоры или нет было неясно — на ногах молодого (примерно возраст Виклора Волка) мужчины были тапочки, а не сапоги. Он передвигался маленькими шажками, опираясь на костыль, а одну руку держал на перевязи.

— Вам вредно ходить. Раны могут открыться, — попытался остановить парня мужчина лет пятидесяти с тонким голосом и безбородым лицом.

Этот человек походил на его слугу, но тоже держал осанку аристократа. На его боку висела дорогая сабля, а одна рука точно так же была на перевязи.

Оба недавно пережили тяжёлый бой. И Блич догадался, что это выжившие в сече кавалеры Эрет — она привела их сюда лечить раны.

Сердце кольнула ревность — мальчик знал, какими методами Эрет убеждает помочь. Он смотрел на губы парня и думал, как они целовали тело его возлюбленной; смотрел на его волосы, и представлял, как Эрет перебирала их между пальцев, шепча слова страсти; и краска злости заливала его лицо.

Но раненый истолковал всё по-своему.

— Какие краски, какой влажный взгляд! Красотка... да ты в меня никак влюбилась!

Он взял запястье Блича и, улыбаясь, погладил. Блич выдернул руку, парня это не обидело.

— Да ты ещё и скромница! Наверное, сегодня был первый клиент. Вот почему ты такая тихая, испуганная. Но только зря скрываешь, что я тебе неинтересен. О, как ты вспотела!

Разумеется, Блич вспотел, но не от волнения, а потому что напялил платье прямо на мужскую одежду.

— Сколько тебе? Лет шестнадцать, не больше. Кто тебя так жестоко обстриг? Это настоящее преступление состригать волосы такого чудесного цвета... никогда не видел, они светлее светлого. Какой негодяй изуродовал своими зубами твою шею? У тебя самая чудесная кожа, какую я встречал... Какого ты народа? Никогда не видел такое лицо... Стой, понял! Тебя остригли, потому что заставляют работать с дамами, а не с мужчинами.

— Что? — нарушил молчание Блич. — Разве такое возможно?!

Два потрясения за одну ночь. Вначале Виклор Волк открыл, что не все мужчины любят женщин, теперь Блич узнал, что и среди женщин встречаются оригиналки.

Парень с костылём засмеялся.

— Вот и голосок прорезался. Под стать коже и волосам, правда, немного низковатый, но тебе это только добавляет шарма. Красотка... что ты скажешь, если я открою, что в тебя влюбился с первого взгляда и готов сделать своей женой?

Смешливых интонаций в голосе не слышалось. Он был серьёзен. Это заметил и его спутник с голосом евнуха.

— Ваше высоче... господин, это опрометчивый шаг. Одно дело — спать с продажными, другое...

— Ой, вот ты, прямо, много после той неудачной стрелы, понимаешь, с кем лучше спать, а с кем... Прости, что напомнил. А чем она может быть плохой женой? Общественное осуждение? Плевал я на него. Это братья вынуждены были жениться не на тех, кого любят, а на тех, с кем выгоден политический союз. А я свободен в своём выборе.

— Да вы её знаете три минуты.

— Я, прости, что опять тебе причиняю боль, имел связь с несколькими сотнями женщин к своим двадцати пяти годам. Уж, поверь, чтобы понять, что передо мной именно та девушка, с которой готов обвенчаться, мне достаточно не то, что минуты, а одного взгляда.

— Вы не можете со мной обвенчаться, — сказал Блич, будучи уверен, что если этот флирт продлиться ещё пару минут, он провалится под землю от стыда и смущения. — И, ваш друг или слуга прав. Вы меня совсем не знаете. Боюсь, вы будет очень разочарованы, когда узнаете обо мне всю правду. Очень-очень разочарованы!

Блич легко поклонился и побежал. Тут же споткнулся, запутавшись в юбках (силы Света! Девчонки, вы как в этом ходите?), рывком поднялся, и ушёл, стараясь не оглядываться.

— Ну, ходит она, конечно, как мужланка, — вздохнул кавалер, проводив Блича взглядом. — Больше. Как настоящий мужик. Никогда не видел у девушки такой тяжёлой походки. И... Силы Света, да это же первый случай, когда великий план соблазнения не сработал! Ты здесь не причём, ты играл свою роль на отлично. Она просто не поддалась. Первая не поддалась. Она прелесть!

— Да зачем вам, чтобы они вас любили? — не выдержал воин, уволившийся с любовных войн. — Вы же можете просто заплатить!

— Ты не понимаешь? Если им платить, они не целуются. А без поцелуев это уже так... чистая механика. Кстати, ты узнавал, можно ли вернуть тебе мужское магией?

— Некогда, — ответил мрачно евнух. — Всё сопровождаю одно скучающее высочество в путешествиях.

— Это было последнее, я нагулялся, и, действительно женюсь, — в голосе парня слышалась уже не наигранная решимость.

— Вы не шутите?

— Нет, не шучу. Она отказала мне... Первая не поддалась... Ты разве не видишь, что меня это перевернуло?

— Да у этой курицы стриженой даже ущипнуть не за что!

— Не смей так говорить о ней! У неё нет пышных форм, но есть то, чего не сыщешь у других. Её надо и, правда, добиваться. Решено, она уедет со мной.

— Ваши братья будут в ужасе... ваш отец будет в ужасе.. вы станете притчей во языцех... принц, женатый на продажной девке!

— Я стану примером для остальных, дубина. Я создам прецедент борьбы с предрассудками. Только сумасшедший посчитает их профессию почётной, но я против того, чтобы на них ставили клеймо и отказывали в праве всё забыть и вернуться к нормальной жизни. Всё, господин Умр, славный рыцарь, не смейте больше меня переубеждать.

— Но принц Лар...

— Именно. Я принц, а вы мой вассал, а не нянька.

Умр хотел сказать в ответ что-то гневное, но присмотрелся, чем занята короткостриженная красотка, и не смог удержаться от иронии.

— Боюсь, что её испуг по поводу девушек, которые только дружат с мужчинами, был таким же наигранным, как ваши сказки о любви с первого взгляда.

Принц Лар посмотрел на целующихся за колонной Эрет и Блича, и его лицо скривило от обиды.

— Ах так... ну... ну, так даже интересней... Эрет, ты славная девушка, но я побеждал соперников и посильнее. На ристалище любви со мной никто не смеет ломать копья. Я отобью у тебя её и приведу к алтарю. Но это будет потом, а сейчас... сейчас проводи меня наверх, я должен отлежатся, пережить унижение. Эй, девушки! Пошлите кого-то за вином. Всем вина, самого дорогого, за мой счёт! Сам принц Лар угощает вас.

«Графини», «баронессы» и «герцогини» оценили жест мужчины, который решил поддержать их игру и назвался принцем. Что он на самом деле королевских кровей — им и в голову не приходило.

А что это именно игра, Эрет, нацеловавшись, пыталась убедить за колонной Блича.

— Солнце моё, да никто не сошёл с ума. Не надо никого спасать. Это нам необходимо, понимаешь! Хотя бы пару раз в неделю пожить той жизнью, которой никогда не будет, хотя, бывают и счастливицы. Там, за этими стенами, мы дно общества, презираемы всеми, кроме совсем немногих, настоящих людей, которые знают сочувствие, знают настоящую человечность. Здесь мы другие. Здесь наше «Королевство Грёз». Понимаешь?

Блич ничего не ответил. Но он, действительно, начинал понимать.

Мальчик вспомнил Республику Баржи, а потом, почему-то фразу Секретаря, что взрослым, иногда сказки нужнее, чем детям. Не только сказки. Игры тоже.

— Эрет, я должен повидать тётю...

— Вначале ты должен увидеть меня голой.

— Что?

— Я больше не могу ждать, любимый, да и смысла нет. Ты хотел первый раз романтично, так романтики здесь хоть задницей кушай. Тихо, красиво, в окне деревья шумят, а внизу, вон, даже клавесин играет — в комнате будет слышно.

— Если честно, мне понравилась больше виола. Малыш великолепен! Кто его учил?

— Никто! Сам выучился. Кстати, мы тут не только играем в знатных дам. В «Королевстве Грёз» есть и практические стороны. Например, здесь мы воспитываем детей. Ни в одном дворе наших малышей не примут, другие дети будут избивать их и унижать.

— Не может быть...

— Может. Дети повторяют родителей. Если ребёнок слышит целыми днями грязные слова о какой-то женщине, как, думаешь, он будет относиться к её сыну или дочери? На клавесине играет малышка Ла. Её отец утонул в реке, злые родичи завладели домом и вышвырнули малышку с матерью на улицу. Чтобы прокормить кроху, мать стала одной из нас. Левой рукой Ла иногда промахивается по клавишам, заметил? Однажды ей надоели унижения и кличка «дочь трактирной», и Ла взбунтовалась. В отместку детвора отколошматила всем двором. Так сильно, что пришлось вставлять стеклянный глаз. Теперь Ла живёт в «Королевстве грёз».

— Кошмар!

— Не кошмар. Жизнь, как она есть. А Валли Хромоножка вообще не должен был родиться. Врачи-палачи не дают девушкам борделей рожать. Мать Валли так хотела ребёнка, что скрыла беременность. Она дотянула до очень позднего срока. Но врача-палача это не остановило. Доктор Шанкр, известная среди наших мразь. Он начал делать... есть такая вещь, солевой... когда от плода пытаются избавиться с помощью соляного раствора... Валли всё равно родился, но калекой. И он тоже успел узнать, что такое «сын продажной». Только в «Королевстве грёз» наши дети растут, не зная преследований.

— Наш ребёнок так жить не будет! Он не будет нуждаться в «Королевстве грёз»! Я найду как его защитить!

Эрет грустно вздохнула и с жалостью посмотрела на голубоглазого мальчика, остававшегося мужчиной и в женском платье. Ласково взъерошила его волосы, а потом прижала к груди.

— Блич, что ты несёшь? Какие «наши дети»? Не нужна тебе такая, как я, забудь. Ищи себе нормальную девушку, когда разведёшься с этой своей, супружкой из колыбельки, а меня тебе рано или поздно придётся забыть.

— Никогда. Я люблю тебя. Очень сильно люблю, — глухо сказал Блич.

— Я тебя тоже люблю. И именно поэтому хочу тебе порядочную девушку. Но первый опыт ты получишь со мной. Никому этого не уступлю.

Они прошли в одну из комнат и приоткрыли окно, чтобы был слышен шёпот листвы. Эрет обвила руками шею Блича, и подарила самый свой главный поцелуй из богатой коллекции «любви губами». Подросток чуть не умер от счастья, но Эрет дала понять, что в этой пьесе ещё далеко до финала. С помощью Блича она легко освободилась от платья и сорочки, и Блич пожалел, что приглушил пламя светильника — настолько красивой ему показалась девушка.

Но, видимо, не зря когда-то Эрет иронически интересовалась, а не «Счастливчик» ли переводится его имя.

— ...Нечисть лесная! Да как можно было так напутать с обычным платьем?!

— Извини уж, Эрет, у меня совсем не было опыта. У вас столько всяких застёжек.

— Ладно, не дуй губы. Сейчас ещё раз попробую... Нет, ты поясом плотно зацепился за ткань! Дурацкая мужская привычка носить широкие пояса с кучей всяких железок! И надо ж было додуматься одевать женское прямо на мужское.

— Один раз я оставил свою одежду без присмотра, и, в итоге, стал женатым человеком. Ааа, Эрет, мне больно!

— Всё. Штаны на тебе сидят, как влитые. Только платье резать. Хотя, не вариант — как я тебя тогда обратно выведу?

— Всё. Оставь, Эрет. Мне ещё больно после твоего пыла, и я уже больше не хочу.

— Но твоё тело говорит...

— Душой не хочу, не телом.

Подростку было очень стыдно. Он чувствовал себя полным дураком и, одновременно, умирал от страсти — неприятное сочетание.

Блич хотел было извиниться перед Эрет, но тут увидел их обоих в зеркале и засмеялся. Эрет странно посмотрела на него, потом в зеркало, и захохотала. И, правда, сцена из комедии.

— Блич, мой милый Блич, ты, конечно, не обижайся, в жизни ещё тот победитель, — сказала Эрет, встав с колен и надев сорочку, — но я бы тебя не променяла на сотню успешных и удачливых.

Она завернулась в покрывало и села в скучающую позу.

— Ну, чем займёмся?

— Наверное... я пойду к тёте.

— Она всё ещё в беспамятстве. Не торопись.

— Ну... тогда не знаю... Слушай, а у вас есть шахматы?

Эрет, казалось, сейчас станет плохо от смеха. Но смеялась она искренне и по-доброму, поэтому Блича это не задевало.

— Я сейчас умру... Блич, это.. это неподражаемо... я думала ты предложишь... просто можно кое-чем развлечься и не раздеваясь, а ты... ты с девушкой собрался играть в шахматы.

Эрет утёрла слёзы, которые выступили от смеха, поцеловала Блича и предложила одну популярную у продажных игру.

— Называется «Секрет». Я свой ход уже сделала, показала тебе свой секретный поцелуй. А ты... что ты можешь показать секретного?

Блич задумался.

— Я тебе покажу одну секретную позу.

Не замечая, как похотливо блеснули глаза Эрет, подросток начал возиться с двумя подушками и одеялом.

— Ну... — ничего не поняла Эрет. — И какое в этом дополнительное удовольствие? Ты в какой книге, господин, теоретик любви, прочёл эту идиотскую позу?

— Какая любовь? Эрет... ясно же... это идеальная поза для чтения. Чтения книг. И ты... назвала её идиотской...

Блич убрал ноги с куля из одеяла и поднялся. Вот теперь он был обижен, по-настоящему обижен.

Эрет стало стыдно. Она всё ещё не понимала, в чём удовольствие читать, раскинув руки, сильнее, чем читать сидя. Больше. Она вообще не понимала удовольствия читать. Но сердцем чувствовала, что Блич очень гордился этой своей выдумкой.

— Прости... вот, ещё одна причина, почему нам нужно друг друга забыть.

— Давай... потом поговорим об этом. Мне пора. Замажь следы на шее.

— Хорошо, а ты расскажешь, стеснялась спросить, кто тебе это поставил.

Пришлось рассказать. В конце Эрет заплакала и обняла его.

— Блич, милый... я передумала... мы не должны расставаться. Ты не приспособлен к жизни в нашем мире, раз попадаешь в такие истории. Оставайся в «Королевстве грёз». Живут же здесь другие дети и ничего.

— Нет, Эрет. Я не могу здесь жить. Я уже... не совсем ребёнок. Не бойся за меня. Я не буду приспосабливаться. Я научусь выживать в вашем мире, оставаясь собой.

Блич ушёл к тёте и малышке Лу. Тётя была, действительно, в беспамятстве. Блич сидел рядом, гладил её руки, и вымаливал прощения за беспокойство, которое причинил. Потом попросил у продажных перо, чернила и бумагу.

Я вас всех очень люблю. Простите меня.

И немного подумав, приписал:

И знайте, я не убийца. Я не Безжалостный.

И подпись.

Письмо жене вышло гораздо длиннее. Блич благодарил Лу за мужество, называл самой лучшей женой, обещал вернуться с кучей игрушек. И ещё строго-настрого запретил покидать «Королевство грёз», пока она не услышит, что её папа сел в тюрьму, это может быть опасно.

Но прежде, чем Блич покинул приют продажных, он стал свидетелем одного неприятного события.

* * *

Любому человеку было бы здесь находиться не по себе, но не хирургу, привыкшему к виду крови.

В преддверии свадьбы город был переполнен людьми. Людьми, которые не придерживались веры жёлтых людей, которая запрещает есть мясо, и даже не слышали о такой религии. Поэтому бойни работали круглосуточно.

Мясники не осмелились перечить начальнику Герцогова Ока, но всё равно смотрели осуждающе, когда он положил на окровавленный пол исхудалого мальчонку и велел продолжать забой, не обращая на него внимание. Пришлось наплести басен, что это не ребёнок, а замаскировавшийся с помощью ведьмовского колдовства преступник. И что только так можно вернуть ему истинный облик.

Найрус не рассчитывал, что Морэ выйдет из оцепенения, но, быть может, убийства, которые происходят так близко, да ещё в таком количестве, не позволят бесёнку умереть с голоду. А вдруг он сможет перетянуть в свои мышцы и сердце хоть что-то из чужих смертей? Теоретически должно было сработать.

Олэ, жестокий Олэ, как же ты мог? Родного сына. Я не готов сделать выбор, не готов... да как ты не понимаешь, тварь, что уже сделал этот выбор! Но только вместо быстрой смерти подарил бесёнку медленную и мучительную.

Найрус знал, что начнёт день с визита к Нейку Шансу, но... бумажку с каким текстом он у него будет просить на случай новой встречи с Олэ Меченосцем? Заговор от подонков, от мразей? Нет такой расы. Это просто люди. Такие же, как и все, только намного хуже.

Как, как он мог так обмануться в этом человеке, поверить, что...

И профессор вдруг вспомнил, как Олэ пощадил детей в трактире; какое мужество проявил, защищая их от бойцов Кукушонка; камехт, с которого охотник ушёл едва живой; а с какой лёгкостью тратил он на Блича и Фейли деньги, которые там заработал...

И как бы ни ненавидел Найрус Олэ Меченосца за всё, чему был виновник этот человек, он с тоской понимал, что даже если и есть секретный заговор против полных мразей и законченных подонков, то на особенный урон в битве с нетипичным охотником можно не рассчитывать.

Что-то ускользало в характере мечника. Что-то очень важное, делавшее его в одной ситуации негодяем, в другой благородным и честным человеком.

Найруса кольнуло знакомое чувство досады. С Чумой теней уже не один год профессора преследовало ощущение, что он бродит где-то совсем рядом, буквально в полушаге от разгадки. И здесь то же самое. Вот что-то поймёшь такое в Олэ Меченосце, и всё. Ты знаешь, чего от него ждать, понимаешь, хороший он, в самой своей сути, или там, внутри, само первозданное зло.

— И даже если доведётся мне пройти Долиной Смертной Тени, не убоюсь я зла,— очень медленно произнёс учёный, вспомнив строчку из книги, так интересовавшей Лигера.

Найрус не понимал, что данный текст мог значить, но если прямой призыв не боятся зла, то у начальника Герцогова Ока с этим были большие проблемы. И больше всего Найрус боялся того зла, которое чувствовал в собственной душе.

Один раз он чуть не дал ему волю, да кузен Ти вовремя повис на руках. Что было бы, поддайся Найрус злости и сломай меловой куб с Чумой теней... Лучше не думать. Город бы погиб точно. Целиком. С детьми, хотя и ходили неподтверждённые слухи, что совсем младенцев Чума не трогает, и беременными женщинами. Могло погибнуть и королевство Фаэтон. А быть может, именно с этой вспышки эпидемии начался бы конец человечества.

И не только человечества. Чума мутирует. Есть уже первый заболевший маг. И кто доподлинно знает, что творится за меловыми валами в вымерших королевствах. К каким жутким формам придёт Чума теней, бурля и беснуясь в этом искусственном резервуаре.

Найрус вспомнил всех людей, — не охотников, с ними бы не сдюжил, — а простых фанатиков, которым вскрыл горло скальпелем, пытаясь последний раз встретиться с родными Блича. Он успел услышать просьбу его отца позаботиться о малышах, и пообещал сделать это. Он увидел последние минуты его матери и успел дать ей ту же клятву.

А потом... Найрус стыдился того, что произошло потом.

Как наяву предстала картина. Сохнущая на прутьях одежда, пытающиеся согреться возле костра (хвала Свету, папа научил Блича добывать огонь без кремня и огнива) ребятишки. Оба вымотаны долгим плаванием, но ещё больше страхом и ожиданием.

— Блич, мне страшно. Их нет, почему их никого так долго нет? Их всех убили.

— Нет, Фейли... даже если всех... Найруса не должны были тронуть. Найрус человек. И очень хороший человек.

— Ну, что, заждались, дети? — крикнул Найрус, выйдя из кустов. — Скорее одевайтесь и в лодку. Все ваши вещи я набил в рюкзаки. Про своё тоже не забыл. Не пропадём.

— Папа! Мама! Бабуля с дедулей! Они живы?

— Потом, дети, потом.

В лодке Фейли сразу же заснула, а Блич приставал с вопросами. Поняв, что сегодня Найрус ничего не расскажет про родителей, он пытался узнать хотя бы, а где учёный так долго был. Почему сразу не пришёл в условленное место. Его ранили? Он пробивался с боем?

Найрус уклонялся от ответов и старался не смотреть в сторону Блича. И, наконец, не выдержал и открыл правду:

— Да, я собирался вас бросить! Что? Доволен?! А что ты хотел? Я убил много фанатиков, но когда увидел, как рубятся охотники, струсил. А потом вспомнил... кафедра, лаборатории, престиж, достаток, положение в обществе... и лишиться всего этого... Стать вечным скитальцем даже ради вас с Фейли... Что смотришь? Не смей так смотреть! Я же в итоге здесь, а не в Университете. А мои сомнения — это мои сомнения! Это вам легко, проклятому народу Теней, вы не предаёте, потому что такими родились, а нам приходиться идти к чистоте через грязь. Не чью-то чужую, а свою собственную!

Блич хотел что-то сказать, но профессор вовремя заметил бегущего по берегу мужчину-тень и преследующего его знаменитыми прыжками в полсотни футов пятидесятника. Он сбил Блича на дно лодки и накрыл вместе с Фейли плащом.

Охотник убил мужчину теневой саблей и встал на корточки. Мерзко захихикал, щёлкнув по отрубленной голове, и Найрус узнал его. Сволочь, зарубившая мать ребятишек, прежде надругавшись над ней. Профессор пытался спасти женщине жизнь, но рана была слишком глубока. Отец Блича и Фейли тоже пал от руки этого пятидесятника.

Охотник выпрямился, посмотрел на реку и сразу заметил одинокую лодку. Разделавшись с мамой Блича и Фейли, пятидесятник ушёл, не оборачиваясь, поэтому не мог узнать профессора, пытавшегося помочь раненой, но всё равно рисковать не стоило.

— Смерть народу Теней! Стой, Чума теней! Во имя человечества! — вынужден был крикнуть Найрус и для убедительности зааплодировал. — Отличный удар, дружище! Я, как зритель, был в полном восторге.

Пятидесятник улыбнулся и отсалютовал оружием.

Найрус, когда пятидесятник скрылся, снял с детей плащ и... оба ребёнка уже спали.

Блич никогда не вспоминал этот разговор, и Найрус очень надеялся, что он про него забыл. Или, проснувшись, принял за страшный сон.

Невилл своим появлением напомнил профессору очень важную вещь. Что он тоже не святой. И полный боли за Гулле и Фейли, и ненависти к ночной армии, ведь готов был действовать примерно так же. В голове уже носились планы пыток, какие опытный хирург может применить к заключённым, чтобы навели на логово атаманов.

И вот появился Невилл и показал, как это выглядит со стороны. И Найрус уже больше не собирался переходить все грани ради самых праведных дел. И знал, что обязательно постарается остановить в бесчинствах Невилла.

Время до рассвета ещё оставалось. Он мог оставить Морэ и уйти отсыпаться домой. Но... но лучше уж здесь. Да, среди кошмара работающей бойни. Всё одно лучше, чем в доме, который не смог уберечь.

Найрус заснул. Брызги крови иногда попадали ему на лицо, но он не просыпался. Лишь бормотал:

— И даже если доведётся мне пройти Долиной Смертной Тени... даже если доведётся... пройти... Долиной Смертной Тени...

Бойня была настоящим царством смерти. Смерть витала здесь повсюду.

— Фейли, — прошептал бесёнок, и пальцы на его руках начали подрагивать, а щёки розоветь.

Маленькими глоточками, через чужие убийства, но мальчик пил эту смерть. Смерть, которая ему давала жизнь.

— Нет... не погибель моя... это просто судьба... приготовила мне трапезу... трапезу из врагов моих, — продолжал цитировать во сне Найрус древнюю книгу.

* * *

Связанного мужчину с мешком на голове привели два юноши — один в фартуке кожевника, второй с воровским поясом, подросшие сыновья продажных. Когда они стянули мешок, Блич увидел некрасивое лицо, перекошенное от злобы.

— Всё. Он ваш, — сказали парни, тепло попрощались с теми женщинами, которые были их матерями, сказали «до свидания» остальным и ушли.

— Эй, шкуры продажные! — с вызовом крикнул мужчина. — Что-то хотите мне сказать?

— Господин Серре Чернеш, основатель движения «Нравственность», вы ли это или мы ошиблись? — ледяным тоном спросила привратница.

— Да, это я. Ломаем жизни — рушим судьбы. Кто-то против?

Он засмеялся.

— Чернеш, ваше движение, мы знаем, находит девушек, которые раньше были одними из нас, и рассказывает правду об их прошлом мужьям. Ваше ли движение ещё и соблазняет честных девушек вступить на наш путь? Обещая за одну ночь немыслимые богатства, а потом, когда девушка соблазняется, вы публикуете согласие с её подписью на всех столбах.

— Спасибо за напоминание о моих подвигах.

— Вы и, правда, считаете это подвигами?

— Конечно. Мир погряз в безнравственности! Порядочные девушки остались только в дворянских семьях, а женщин простолюдья захватила философия продажных. Думаете, я вас боюсь? Ха, много будет чести, чтобы я боялся продажных шкур! Нет, мы никому не позволим вести себя безнравственно! Мы сломаем всем вам жизнь!

Одна из девушек не выдержала и ударила мужчину в пах. Мужчина упал, девушка вцепилась ему в волосы и зашипела:

— Мне всего девятнадцать, гнидёныш, а я уже никогда не смогу родить после врачей борделя. Три года назад вы предложили мне бриллиант размером с кулак! Я устояла перед золотом, но бриллиант... и всё, все дороги закрыты. Только в продажные. Навсегда. Да, я поддалась! Я оступилась! Но ты разве сам никогда не оступался? От моего греха кто-то умер? Так какое ты имел право уничтожать мою жизнь?!

Мужчина попытался встать, но получил в затылок каблуком от другой девушки.

— Мой маленький брат умирал от болезни! Я молила Свет о любой возможности его спасти. И тут вы... в итоге денег нет, брат умирает, а я опозорена. И только одна дорога. В продажные. Да, это плохо спать за деньги даже ради маленького брата. Но я никого не убила, так какое ты имел право уничтожать мою жизнь?!

Жертвами движения «Нравственность» оказались шесть девушек. Они били Серре ногами, грубо ругаясь, словно и не изображали только что графинь и баронесс, и рассказывали свои истории. Где стоило один раз оступиться, и суд моралистов приговорил страдать вечно.

«...кто-то умер? Так какое ты имел право уничтожать мою жизнь?!..» звучало рефреном в их обвинениях.

Наконец, настал черёд главного преступления Серре Чернеша.

-...Но вы всё равно открыли графу правду. Позаботились предоставить все доказательства. И граф зарубил в гневе женщину мечом и их маленького сына, ибо не верил, что мальчик от него. А потом... потом повесился сам. Их старшая дочь сошла с ума и умерла от нервной горячки. Его мать не перенесла всего этого и умерла от сердца. А лучший друг, напившись с горя, затеял драку, убил троих, и был казнён мечом правосудия. Младший брат вашей жертвы, когда понял, на какие деньги его сестра когда-то выучила, выпил яда. Итого, — привратница подняла ладони, растопырив пальцы, — десять смертей. И все на вашей совести. Вам... вам совсем не стыдно?

— Ой, вот только от тех, кто спит за деньги, я не слушал про стыд, — опять засмеялся Чернеш. — Пусть стыдится продажная, которая столько лет обманывала графскую семью, а не тот, кто вскрыл её обман!

Всё это было так чудовищно, что Блич отказывался верить, что мужчина сознательно ломал жизнь абсолютно незнакомого человека, ломал просто так, из собственного удовольствия и извращённого чувства справедливости. Быть может, на нём какой-то обет? И он был просто вынужден или молчать или говорить как есть.

— Вам задали этот вопрос? Граф подошёл к вам и задал этот вопрос?

— Шкура стриженая, ты чего городишь? У графа не было никаких подозрений... Задал вопрос... Да я месяц добивался внимания графа, чтобы всё ему рассказать. Дважды он даже слушать не захотел. Только на третий получилось попасть к нему на приём.

— И вы... вам что... кто-то платит за это?

— Шкура мыслит как шкура. Не всё в этом мире решается за деньги. Нет, мы несём нравственность в массы абсолютно бескорыстно.

— То есть... вы... вы тратили своё собственное время, свои личные деньги... и всё это для того... чтобы уничтожать жизни ничего вам плохого не сделавших, абсолютно незнакомых девушек?!

С большим трудом, но Блич, как ему казалось, научился понимать людей. Видеть или хотя бы предполагать мотивы даже последних подонков этой расы. В каморке Бия вся его стройная система дала сильный крен, а сейчас и вовсе полетела в тартарары. Блич опять вернулся к тому, с чего начал. Страшный, чудовищный в своей злобе мир, и не понимающий его мальчик-тень. И самое зловещее: абсолютная бессмысленность этой злобы. Незнакомых людей... совсем незнакомых... не святых, но и не творивших убийства и насилие... своё время, свои деньги и всё только ради того, чтоб другому не было счастья?

— Зачем? Зачем? Что с вашей расой? — не замечая ничего вокруг, Блич смотрел в пустоту и тёр с силой виски. — Ведь сказано же во всех добрых книгах: если хоть мизинчик торчит из болота, хватай, помоги выбраться... а здесь... он даже не толкает в болото, он роет его сам, наполняет трясиной и приглашает пройтись.

— А эта стриженая у вас что, дурочка? — насмешливо спросил Чернеш и загоготал.

Помогла вернуться Бличу в реальность Эрет. Она просто поцеловала его и прижала к себе. Мальчик припал щекой к её высокой груди, как к святыне. Тепло девичьего тела согрело закоченевшую душу, и подросток улыбнулся.

Они просто разные, эти люди. Мы тоже разные, но не настолько. Люди разные совсем-совсем. Есть такие, как эта мразь, которой нет оправданий. А есть такие, как Эрет.

— Фу! Как вам не стыдно! Девочка с девочкой милуется! Ну, ничего, добьём шкур, возьмёмся и за таких как вы оригиналок. Всех научим нравственности!

— Ни слова о нравственности! — вспылила привратница. — На нас много грехов, а у кого их нет, но на большинстве нет крови. А на тебе кровь десяти человек! И сотни покалеченных жизней. Ты не увидишь рассвета, Чернеш, так что, зря скалишься.

Кажется, до Чернеша дошло, что избиением не ограничиться. И тут он заметил одно лицо мужского пола, и решил, что в нём спасение.

— Сударь! Не знаю кто вы, но вы мужчина, как и я, и неужели вы дадите этим продажным...

— Не смей! — перебил принц Лар, брезгливо скривив губы. — Не смей называть себя мужчиной. Ты выбрал в противники женщин, и воевал с ними с неистовством взбесившейся росомахи. Как по мне, так ты не мужчина. Я — слушать музыку. Мне даже противно смотреть на тебя. Бедный граф... что будет с его страной, когда это новость... Лучше не думать.

Принц, прихрамывая, ушёл. За ним потянулись девушки. Остались только те шесть, которым движение «Нравственность» изуродовало жизнь. Привратница увела Блича и Эрет в свою пристройку и там общими усилиями они избавили мальчика от платья.

— Мог бы и разорвать, я бы не обиделась. Всё равно хотела от него избавиться — там что-то с застёжками, его сложно снимать. Оно дармовое — по карману потеря не ударит.

Блич грустно вздохнул, Эрет развела руками.

— Те девушки... они увидят меня... поймут, что Эрет нарушила правила, привела своего парня.

— Ой, мальчик. Им сейчас не до этого, — махнула рукой привратница и зачем-то сложила в платок несколько кастетов, щипцы, хирургическую пилу и садовые ножницы.

Она улыбалась, словно собиралась на бал, но глаза её жестоко блестели.

— Мы тут закончим одну беседу о нравственности и бесстыдстве. Прошу тебя, мальчик, не оглядывайся, не смотри, что мы будем делать.

Блич охотно поверил, что ему не стоит этого видеть, и, поцеловав Эрет, убежал, не оглядываясь.

Привратница вышла к девушкам, и они стали обнажаться. Чернеш сразу осклабился.

— Шкуры они и есть шкуры. Ругались, плевались, а потом всё равно потекли. Ладно, порадую вас. Развязывайте.

— Не мечтай. Это будет для тебя ночь большой боли, но не боли удовольствия, — сказала привратница, тоже сняв платье и сорочку. — Просто мы не купаемся в роскоши, как мнится таким вот ханжам. У нас мало одежды, а кровь тяжело отстирывается.

Она стала раздавать содержимое платка. Чернеш попятился.

— Жаль, что не успел... протолкнуть закон Очищения. Но ничего, за мной придут другие.

Девушки заинтересовались, что за закон. Чернеш со смелостью обречённого поведал, что его организация хотела предложить герцогу принять правило пожизненной стерилизации с помощью колдовства, оплату услуг волшебников возьмёт на себя «Нравственность», всех продажных и ещё нескольких категорий подданных.

— Ничего личного, мои милые шкурки. Просто надо улучшать человеческую породу. Только достойные люди достойны иметь потомство. А если пьяный нищий оседлает пьяную шкуру, то какую пользу обществу принесёт получившийся ублюдок?

— Что?! — хором крикнули девушки.

Они подтащили Чернеша к стене и заставили слушать звук виолы — Хромоножка начал новый концерт, в этот раз сольный.

— Ты слышишь, как играет сын продажной и нищего пьяницы? Слышишь?! Найди сына порядочной женщины и уважаемого человека, который так хорошо знает виолу!

Звуки были, действительно, чарующие, и даже такой злодей, как Чернеш не мог не прочувствовать этого.

— Как?! Сын... сын такой... как вы....

И тогда, это было видно по его лицу, к Чернешу пришло запоздалое... нет, ещё не раскаяние, но уже сомнение в собственной правоте, уверенности, что есть порядочные люди, которым можно всё, и безнравственные, с которыми можно всё. С этого сомнения у подобных моралистов начинается дорога к очищению. Но только времени пройти этот путь Чернешу уже никто не собирался давать.

Кастет по рёбрам заставил Чернеша упасть на колени, а затем садовые ножницы сомкнулись на его ухе.

— Ааа!

Девушки заткнули ему рот кляпом, чтобы он не испугал детей, не привлёк их внимание к окнам, и продолжили наказание.

Чернеш умирал медленно и мучительно. Умирал очень некрасиво под самую красивую мелодию, которую только можно извлечь из виолы.

Когда трава под окнами побурела, а Чернеш затих, привратница свистом позвала бродячих собак, обитавших в парке, и они набросились на изуродованное тело.

А девушки, смыв кровь, оделись, и вернулись в «Королевство грёз». И, словно ничего и не произошло, играли в карты и обсуждали изысканным языком архитектуру несуществующих замков и выдуманные приёмы у королей.

Глава седьмая. Весь мир идёт на меня войной!

Ночь ещё не кончилась. У ворот парка Блич наткнулся на Виклора и Секретаря. Сказать, что он был удивлён, значит, ничего не сказать. Виклор вёл себя как ни в чём не бывало, словно ни с кем и не ссорился пару часов назад.

— Братец Блич, в таких башмаках не походишь по лесу. Вот тебе шикарные разбойничьи сапоги, как раз на твою ножку. Не украл. Один юнец вышел из стаи, когда Секретарь стал звать обратно в лес, решил попробовать себя в мирной жизни. И сапоги, новые совсем, попросил отдать кому из новичков.

— А когда ты попадёшь в лес, — дополнил Секретарь, — у нас есть чудо-портной. Он сошьёт тебе куртку вольного стрелка — самый лучший фасон из всей разбойничьей одежды!

— И да, куртка вольного стрелка зелёного цвета, но для тебя сошьют из лазоревого и белого, — подняв указательный палец к небу, сказал король Волк. — Видишь, ты всего один раз обмолвился, что любишь эти цвета, а я не забыл.

— А под курткой ты будешь носить, — продолжал соблазнять жизнью в лесу его друг, — Ну... попробуй угадать что? Эльфийскую кольчугу! Самую настоящую эльфийскую кольчугу! Никакие стрелы и арбалетные снаряды не страшны! Единственный экземпляр не то, что в герцогстве, во всём королевстве!

— Она у нас уже года два, но носить некому, — добавил подробностей Виклор. — Всем или мала, а что хотите, эльфы не только мордой, но и телосложением подростки, или по рангу не положено. Мы решили её оставить, если найдётся мальчик, который будет достоин титула принца Тропы... ну, после того, как я стану королём Тропы. И вот, я стал королём... И ты ещё не понял, кто станет принцем Тропы?

— А какой принца Тропы ждёт меч, ох, какой меч! — заохал второй зазывала, явно не знавший, что Блич при желании может сделать своей тенью из самого дешёвого клинка самое страшное оружие. — Настоящий зачарованный клинок! Не спрашивай, каких трудов стоило его похитить у мага. Путешествующего эльфа ограбить было значительно проще. Ты слышал, поэт? Зачарованный клинок! Ты хоть понимаешь, что это такое? Сам король Тропы ходит с простым фальчионом и в кожанке со стальными вставками. А принц облачится в эльфийскую кольчугу и повесит на пояс зачарованный меч!

Блич больше не мог это слушать. Он зло засмеялся и сказал:

— Хватит, паяцы! Что вы со мной, как с маленьким? На твою ножку... Мне шестнадцатый год, у меня давно не ножка, а нога! Нет, вы ещё конфетами меня заманите, а?

Секретарь смущённо спрятал за спину какой-то кулёк. Виклор вернул в свою сумку высокие сапоги, шагнул вперёд и взял Блича за руку.

— Братец, у нас мало времени. Всё сказанное — чистая правда. Меч ни разу не был в деле, мы его берегли на продажу, кольчуга, это не сказки про металл эльфов, выдерживает арбалет с десяти шагов — мы проверяли.

— Подарите всё это другому юноше! — вырвавшись, крикнул Блич. — Более достойному. Который не будет вас позорить, переодеваясь в женское платье.

— А я не видел, как ты переодеваешься в женское платье, — спокойно сказал Виклор. — Значит, для меня ты не нарушал Кодекса. Слепая масть не катит.

— А если я скажу, что, действительно переодевался?

— А я тебе не поверю, — без особых усилий выкрутился Волк. — Моё вольное право.

— Я никогда не лгу, король дураков!

— А мне никогда не лжёт сердце каторжанина. И оно не верит тому, чего не видели глаза.

Блич опять засмеялся, ещё злее, чем первый раз, решительно повернулся к королю Волку спиной и пошёл в направлении, где, как ему думалось, был Купеческий мост.

Через две минуты мальчик обернулся. Зазывали из лесных отрядов ночной армии не отставали.

— Чего вам надо?

— Это тебе чего надо? Сдохнуть? — Виклор помахал каким-то листком. — Награду за твою башку королевский расследователь увеличил в десять раз. Те, старые листки, уже сорвали бойцы Ока, не знаю, по чьему приказу. А новые неизвестные люди клеили сегодня с полуночи. Ты понимаешь? За меня, самого Волка, живого или мёртвого, и то больше пяти тысяч никогда не давали, а за твой котелок вдвое больше! Тут последний тюфяк вообразит себя охотником за головами. Ты обречён, если останешься в городе.

— Ага. Как в одной старинной балладе поётся: если продан ты кому-то с потрохами ни за грош, нет надёжнее приюта, скройся в лес, не пропадёшь, — блеснул знанием разбойничьей поэзии Секретарь.

— Да уж лучше сдохнуть, чем жить в одном лесу с вашей сладкой парочкой! — огрызнулся Блич, даже не подозревая, сколько оскорбительных коннотаций содержится в этой фразе для живущих каторжно, и ускорился.

Виклор обогнал его и перегородил дорогу. Вынул нож. Блич отступил на шаг. Виклор протянул нож рукояткой вперёд.

— Хватит, Блич! Если я кого-то назвал братом. Не братком, а братцем, братом, это навсегда. И ты второй человек, которого я удостоил подобного обращения. Да, братья иногда ссорятся, порой даже отрекаются друг от друга в запале. Но это не настоящее отречение, это просто гневные слова. У тебя же есть брат двоюродный. Ты же с ним ссорился?

— Так? Никогда! Ти такое не скажет. Чего ты мне нож тычешь?

— За морем есть земля, которая называется Орда. Там живёт народ орки, не слышал? Так вот, однажды я встретил одного необычного орка, проповедника очень странный веры, он маскировался под очень высокого человека и так путешествовал. Я в итоге остался ему кое-что должен, но это не беда, ему должен, такое ощущение, весь мир. Его тело было покрыто шрамами, а речи мудры даже с точки зрения Секретаря...

— Быстрее!

— У орков, он рассказал, есть обычай «извинение воина». Ты даёшь тому, кого несправедливо обидел, нож, и он волен или оставить тебе лёгкий порез или вонзить клинок прямо в сердце. Я прошу тебя...

— Да иди ты со своими сказками!

Мальчик выбил нож у короля разбойников и попытался обойти его. Ничего не вышло.

— Блич... я не могу оставить тебя здесь на верную погибель. Я и сам рискую. За тебя объявлена награда королевским сыщиком, а меня — долг чести убить любому каторжанину. Труп Бия уже нашли. Мои парни пробились с боем. Почти все выходы перекрыты. Остался один. Но и там в любой момент могут поставить засаду. И тогда только через ворота, мостя дорогу трупами стражников. Но у стражников алебарды.

Блич решил, что раз ему не дают пройти, сменить тактику. Он демонстративно сел на землю и обхватил колени. Как мог показывал, что он лучше просидит здесь всю жизнь, чем сделает хоть шаг в их компании.

— Блич... если ты разрешишь тебя спасти, увести из города... Я... я даю клятву каторжанина, настоящую клятву, поверни голову, я делаю знамение каторги... что верну тебе сестру. Дядю — нет? Режь меня, убивай, но буду стоять на своём: трава должна расти, солнце светить, стражники дохнуть. Я от них вдоволь натерпелся ещё подростком, так что, никогда не поверю, будто есть среди них люди. А сестрицу верну.

— Соглашайся, поэт, — добавил Секретарь. — Как там в той же песне... Все, кто загнан, неприкаян только в вольный лес бегут. Кто ты здесь? Беглец и изгой. Одинокий и беззащитный. Пойдёшь к родным? — там ждёт засада. Не пойдёшь — тем более, обречён. А в лесу ты будешь принцем Тропы, почитаемым и уважаемым разбойником по кличке Безжалостный. С зачарованным оружием и собственной армией. И спасти хотя бы сестру лучше, чем не спасти вообще никого.

Блич скрипнул зубами так громко, что испугал белку на ближайшем дереве. Проклятие. Они ещё шантажировать сестрой будут! Да, он меня спас, но есть же предел!

Мальчишка вскочил и ударил навязавшегося в братья парня. А затем начал в бешенстве душить. Не как Секретарь, пальцами, а как научился ещё маленьким у кузена Ти. Прыгнув на спину, заправив ноги, обхватив горло локтем, изолировав одну руку.

— Сволочь! Ты знаешь, как меня оскорбил? Знаешь, как мне противно гадать, где он меня успел потрогать? Знаешь, как досадно понимать, что я сам пришёл к нему в лапы? Знаешь... Что ты вообще знаешь, кроме своего идиотского кодекса?! Неправедно ему! Нашли праведника! Один ханжа девчонок губит, второй, праведник, с сотней трупов на совести, маскарадом тыкать будет! Куда ни плюнь, в святого попадёшь! Достали!

Виклор не делал даже попытки освободиться, а Секретарь даже попытки помочь. Вместо этого он наклонился над названным братом и, не заботясь, слышны ли его сентенции на фоне криков Блича, назидательно подняв палец, разглагольствовал:

— Вот видишь. Второй у тебя появился брат и ведёт себя точно так же, как и первый. Значит, причина не во мне, а в тебе! Если первый брат душит за шею, и второй брат душит за шею, значит, причина не в братьях, а в шее. Точнее, той дурной башке, которую она носит.

Блич почувствовал, что разбойник обмякает, и, испугавшись, снял удушение. Когда Виклор пришёл в себя, мальчик согласился его простить.

Путь к тайному ходу превратился в опасное приключение. На каждой третьей стене уже красовался перечёркнутый знак короля Тропы и знак Смотрителя в чёрном квадрате.

Если и попадался в столь поздний час путник, то из солдат ночной армии, все в чёрных одеждах — траур по Бию. И каждый с фанатичным воплем «На ножи убийцу Смотрителя!» стремился убить мужчину в волчьем жилете. Выбросив затупившийся фальчион, Виклор бился, вооружившись тесаком и дагой, а Секретарь взял на себя роль метателя ножей. Когда у парня закончились свои клинки (вынимать из тел времени не было), он взялся за ножи с пояса Викки.

В перерывах между схватками, Виклор объяснял, прямо на бегу, свои нынешние взаимоотношения с каторжанским кодексом.

-...Да, я понял, что там — сплошное лицемерие. Но всё равно буду жить по этому Кодексу. Пока не выработал свой собственный или не нашёл подходящую мне мораль где-то ещё. Пойми, Блич. Таким как я, лучше жить по несовершенным, плохим правилам, чем остаться хотя бы на день без них. Я страшный человек, поверь, действительно, страшный. Знаешь, какое я прозвище носил до Волка? Прирождённый Убийца! Так что, не стоит делать меня ещё опаснее для окружающих, оставив хотя бы на день без жизненного стержня.

То, что навязавшийся в братья парень страшный человек, у Блича и так сомнений не было. А сейчас он в этом только ещё раз убедился.

Король Волк убивал легко и просто, а там, где ранил, не добивал только потому, что торопился. И, главное, Виклора совершенно не смущал факт, сколько народа хотели его смерти.

Однажды Блич услышал одну балладу. Её железный ритм на всю жизнь впечатался в сердце, а рефрен он иногда повторял как заклинание. Подросток был уверен, что эту песню написал не человек, а его соплеменник. Тот, кто навеки лишён своего собственного мира, а в мире людей каждый рассвет вынужден воспринимать как вызов на бой. Ибо этот мир не принимает тебя. И тебе, миролюбивому и доброму, не понимающему самого понятия война, приходится защищаться.

Весь мир идёт на меня войной, — тоскливо повторял припев гениальной песни Блич, скитаясь между городами и странами. Весь мир идёт на меня войной, — шептал, вынужденный ночевать с профессором и сестрой прямо на улице, потому что в одной из гостиниц притаился охотник. Весь мир идёт на меня войной, — горько констатировал, вспоминая бойню в Фаэтоне, когда не все люди приняли участие в избиении общины Теней, но только один единственный встал на их защиту.

Да, Найрус всегда был с ними. Но, как учит физика, очень малым расстоянием можно пренебречь и назвать его точкой. Относительно того сколько людей было готово встать на их с сестрой защиту, а сколько — разорвать, растерзать на части, узнав правду про Чуму... да, они были совсем одни, а против них воевал весь мир.

И вот сейчас на его глазах Виклору Волку объявил войну его, Волка, мир. Мир преступников. И Волк не похоже, чтобы пребывал в панике.

Чем-то он походил на Олэ Меченосца в этом отношении. Хотя, нет, Олэ именно наслаждался моментом «один против всех», испытывал непонятную эйфорию, вступая в схватку, неважно ментальную или на клинках, с толпой, а Волк просто не боялся этой битвы. Не боялся встать, выйти из ряда вон и, повернувшись к толпе лицом, обнажить оружие.

Он бился без боевого безумия, в которое впал Олэ в бое в гроте. Его глаза излучали жестокость, но жестокость эта была более спокойной, рациональной что ли. Просто таков закон природы. Каждой собаке пастухом положена палка и обязательно кость. Волкам природой положены зубы и злость. И сейчас эти зубы в виде двух ножей всего лишь выполняли свою работу.

На предпоследнем перекрёстке на них напали три человека в траурной одежде, но без татуировок. Убив их, Виклор Волк пояснил:

— Сочувствующие. Те, кто не преступник, но подражает преступникам, восхищается подвигами ночной армии. Смерть Смотрителя для них такая же трагедия.

Мальчик попросил дать ему возможность провести разведку тенью. Результат поверг в уныние.

— Вход в ваш тайный лаз уже перекрыт. Там... их человек двадцать. У всех топоры и палицы, у кого-то копья. Мы опоздали.

— Ой, да ладно! — махнул рукой Виклор. — Что мы? Главное, что мальчик-девочка тётушкины руки успел погладить!

Блич закусил губу, но Виклор уже говорил извиняющимся тоном:

— Не обижайся, брат. Чутка сбросил напряг, не думаю, что для тебя смертельно. А теперь к стене.

Когда они оказались возле крепостной стены, Виклор сменил дагу на медвежий нож и сказал, подбросив его на ладони:

— Весовая сталь, говоришь?

А затем подпрыгнул и вонзил нож между камней. Повисел, пробуя, держит ли клинок, и крикнул Бличу и Секретарю:

— А ну, цепляйся за меня, братья!

— Ты сумасшедший, Викки! — ударив себя по щекам, взвизгнул Секретарь. — Ты, действительно, думаешь, вскарабкаться таким манером на стену и не уронить нас?

— Ты очень худой, а он вообще ещё мальчик. Я легко выдержу вас обоих, главное друг друга не спихните.

Это был безумный план, но времени на раздумья не осталось.

— Он здесь! Убийцу Смотрителя на ножи! На ножи убийцу Смотрителя!

Не дожидаясь когда на крики сочувствующего примчатся бандиты, Блич и Секретарь запрыгнули названному брату на спину.

Бличу было очень страшно. Одна ошибка Волка и им конец. Порыв сильного ветра и им конец. Да ещё Секретарь без перерыва причитает, что они обречены, и будь проклят день, когда он познакомился с сумасшедшим Викки.

Но порыва ветра не случилось, а Волка словно вела сама судьба. А уж силы разбойному королю было не занимать. Он тащил на себе подростка и взрослого парня не без напряжения, но и без лишнего пота.

Перед самыми зубцами стены Блич сполз к сапогам Волка. Ощущение, что сейчас он разобьётся, пронзило душу. Мальчик закричал и замахал ногами, заставив Виклора раскачиваться.

— Сапоги! Я держусь только за твои сапоги! Сейчас они с тебя слетят!

— Успокойся, Блич! — крикнул, плотно вцепившийся в спину короля Тропы Секретарь. Он, наконец-то прекратил причитать, потому что увидел зубцы и поверил, что всё получится.— Это разбойничьи сапоги! Они крепятся ремнями на колене и бедре и не сползают!

— На ножи! За Смотрителя на ножи!

Блич повернул голову. Городская окраина раскачивалась перед его глазами вправо-влево, заставляя голову кружиться, а тошноту подступать к горлу. У него была не лучшая точка обзора, но что с разных сторон к стене стекаются бойцы ночной армии, он заметил.

Много, очень много бойцов.

Весь мир идёт на меня войной — Воистину!

— Братишка, поднажми! — от Секретаря тоже не ускользнуло, сколько народа жаждет их смерти. — Они помешались!

Люди, подбегая к стене, лезли друг на друга. Нижние, не выдерживая веса верхних, падали и ломали кости. Остальных это не смущало, они карабкались уже по трупам.

Ни одна армия мира не штурмует с такой яростью и презрением к собственной жизни стены вражеского города, как солдаты ночной армии вели приступ стены, по которой уходил от их мести убийца святого по каторжному кодексу человека.

Но легко сказать: поднажми. Теперь, когда Блич держался за ноги, Виклор не мог упираться ими в стену. То есть, ему нужно было совершить немыслимое: подтянуть на одних руках свой вес плюс ещё два человека. Это было слишком даже для короля Волка. Какое там подтягиваться! — он и удерживал-то названных братьев сейчас с трудом.

— Секретарь! Вставай мне на плечи и цепляйся за зубцы!

— Нет... я не смогу!

— Секретаааарь! Я уже не могу вас держааать!

Делать то, что требует названный брат. Больше ничего не оставалось Секретарю, как бы он ни боялся разбиться. Оказавшись на стене, он подал руку Волку, помогая забраться ему самому и втащить Блича. Несколько бандитов взобрались следом. Но их встретили алебарды стражников.

— Вернись на спину, Секретарь! — крикнул Волк, обхватив сзади одного стражника.

Секретарь выполнил приказание, и Волк, не отпуская ошеломлённого неожиданным нападением бойца, завалился на бок и упал за внешнюю сторону стены.

Ошарашенный Блич остался один. Без оружия. На стене, где вовсю кипит бой между стражей и обезумевшими бандитами.

— Братец, прыгай! Клянусь, я тебя поймаю!

Блич посмотрел вниз. Целый и невредимый Викки размахивал руками, а Секретарь бежал к лесу, свистом призывая разбойников Тропы, если они где-то рядом, на помощь.

— Прыгай!

Блич вцепился обеими руками в зубец. Прыгать? Туда? Вниз? — Безумие! Нет, ни за что на свете!

Но когда рядом высекла искры из камня алебарда, Блич всё-таки прыгнул.

Казалось он падал бесконечно долго. А потом внезапно всё стало ускоряться, ускоряться и с воплем, сделавшем бы честь и болотной выпи, Блич приземлился в руки названного брата.

Виклор рухнул под его тяжестью, но тут же вскочил, поставил мальчика на землю и, показав в сторону леса, крикнул:

— Бежим!

Но Блич вначале должен был решить один важный вопрос. Он увидел алебардщика, принявшего на себя столкновение с землёй и тяжесть ускорившихся в свободном падении двух тел, и понял, как Викки и Секретарь выжили.

— Не жалей. Это был стражник!

— Это был человек! Живой человек! Никогда больше не смей убивать людей, даже стражников, без причины! Только обороняясь! Только защищаясь! Я не сойду с места, пока ты не дашь такую клятву.

Виклор не дал клятву, а дал поддых, взял «на мельницу» и побежал к лесу.

Несколько бандитов спрыгнули со стены. Большинство погибли, но двое каким-то чудом выжили и даже не сломали ноги.

— На ножи убийцу Смотрителя! За Смотрителя на ножи!

Волк ускорился. Бандиты не отставали. Первый метательный нож уже просвистел над ухом Блича. А следом одна за другой над вторым ухом просвистели две стрелы.

Короля Тропы встречал передовой отряд его подданных. Семеро воинов с лошадьми и мулами. И молодая женщина в одежде следопытки, с луком в руках и волкодавом у ног.

— Спасибо за помощь, красавица, — опустив Блича на землю, галантно сказал король Волк. — Давно в нашей стае? О, славный пёс! Любишь животных?

Женщина кивнула.

Безо всяких церемоний, уверенный, что ему не осмелятся отказать, Виклор обнял следопытку за талию и подарил поцелуй. Волкодав оскалился. Виклор показал ему большой палец, мол, всё в порядке.

— Что за свара? — поинтересовался старший отряда, отвлекая короля от поцелуя.

— Смотритель Бий, хранитель праведных традиций, совсем не праведно приставал к мальчикам. То есть не по приговору каторжного суда, а только из собственных греховных пристрастий. Пришлось немного проучить его.

— Насколько немного?

— На шесть футов в длину и на десять футов вглубь. Хотя, если честно, там и хоронить особо нечего. Так что, против меня теперь весь преступный мир.

— Их мир. А здесь, в лесу, твой мир, Виклор. И он тебе войны не объявлял.

— Спасибо, друзья! Спасибо за верность!

А потом настала очередь представить новичка банды.

— Мой названный брат Блич. Может, помнишь, мы его в город вели. Но тогда Блич играл нюню, а в городе сбросил маску и раскрылся во всей красе. Он очень молод, но в преступном ремесле уже гранд-мастер. Дерзкий, как молодой волк. Выставил всего с одним помощником домишко самого Ловило. Знает себе цену. Когда бандиты Ставрога решили поживиться его трудами, перерубил их всех. Не боится никакой драки. Слышали про Безжалостного? Который четверых арбалетчиков на меч взял. Так вот, это Блич был. Правда, на него ещё всякого греховного навешали, что детей убивает, девушек, стариков, собак, но это уж ночной стражи клевета. Все мы знаем, как они такие дела обделывают.

— Да это же готовый принц Тропы! — всплеснул руками старший.

— А я про что? — довольно засмеялся Виклор. — А вы ещё кольчугу жалели, что не продали. Говорил же, достойный найдётся.

— Я никого не убивал! — оскорблённый обвинениями крикнул Блич. — Я не Безжалостный и вообще не разбойник! Никогда не украл даже яблока! Ко всем этим делам не имею отношения!

Старший отряда пустил старческую слезу умиления, а остальные бойцы одобрительно закивали.

Праведно ведёт себя молодой. В пример многим старикам праведно. Скромность — первая добродетель видных каторжан.

Блич закрыл лицо руками. Вначале муж шестилетней девочки, теперь принц разбойников. Ничего себе расклады! Куда он ещё вляпается?

Глава восьмая. На ножи атаманов!

Зря, зря Найрус не снял ливрею стражи, когда шёл к Нейку. Невилл не со зла не предупредил, просто думал, что это само собой разумеющиеся вещи.

— ...Да какие заговоры, господин начальник! Оклеветали, оклеветали Нейка враги. В жизни ничем запрещённым не торговал, контактов ни с какими ведунами не имел. У меня дедушка, чтоб вы знали, священником был. Двоюродный. Недолго. Не суть. В общем, не там ищите.

Напрасно Найрус выкладывал всё новые и новые золотые на стол. Нейк не верил, что начальник Ока пришёл по личному делу, а не сварганить уголовное.

Поняв, что Нейк тёртый калач, Найрус начал собирать золото обратно в мешочек.

— И только из личного любопытства, господин начальник... вы так легко швыряетесь золотом... вам стали так много выдавать на нужды специальных операций?

— Дурак, нет никакой операции. Мне, действительно, для самого себя нужны заговоры на меч. Это мои личные деньги. Я положил их когда-то на счёт отделения банка в Фаэтоне, и вот сегодня снял в том же банке, но в вашем отделении.

Найрус показал Нейку бумагу из банка. Нейк присвистнул.

— А это вы в Фаэтоне столько заработали? Эх, ну, почему я не фаэтонский стражник? Сейчас бы в золотой карете ездил вокруг собственного замка. Или всё-таки, немножко нечисты были на руку?

— Я стражник недавно. А до этого был учёным. Может, слышал о такой вещице, как Фаэт-сироп? Помогает при бронхите и ещё десятке заболеваний. Вот, с патента и накапало.

— Это отличная вещь! Вы гениальный учёный.

— Я неудачник, как учёный. Фаэт-сироп разрабатывался как лекарство от другой болезни, намного более страшной, и оказался провальным проектом. Да, денег принёс, но...

— Но я весь в вашем распоряжении! — неожиданно подобрел Нейк Шанс. — Вот только закройте поплотнее двери. Дело, сами понимаете, не самое законное.

Нейк сходил куда-то, вероятно, открывать тайник, и вернулся с ворохом свитков.

— Пергамент? — удивился Найрус. — А почему не бумага? Какой век на дворе, в курсе?

— Бумага не держит заговор, сгорает, — засмеялся Нейк. — Как же вы мало знаете о колдовстве. Только пергамент, и то приготовленный особым способом.

— Каким именно?

— Не стоит вам знать, — отвёл глаза господин Шанс. — Итак, для начала, инструктаж. Заговоры пишут не на простых языках, а не неизвестных людям. Видите, с обратной стороны каждого свитка прикреплена бумажка с моей транскрипцией? Транскрипция несовершенна, поэтому всегда есть риск, что заговор не сработает или будет наложен частично. Убеждение, что заговор — это колдовство, которое может сотворить каждый, просто миф. Чтобы уверенно пользоваться заговорами, надо долго изучать один из языков, на котором они пишутся. К счастью, я использую достаточно простой в произношении. Шанвит. Слышали?

— Слышал ли я? Да для меня общеизвестный Шанвит, как для тебя Единый! Я дешифровал Храмовый Шанвит. В одном университете хранятся исследования.

— Что? Вы мало того, что отличный врач, так ещё и лингвист? Я сообщу знакомым магам, что Храмовый Шанвит дешифрован. Нет, вы точно гений, если не в медицине, то в лингвистике.

— Не спорьте, здесь я тоже неудачник. Я дешифровал пять забытых языков, но так и не смог найти ответ на свой вопрос в древних книгах. С произношением проблем не возникнет. Дальше.

— Дальше — о силе заговора. Заговоры от магов более длительного действия, до полусуток, но ощутимо дороже, заговоры волшебников эффективны не больше часа. О том, сколько раз можно читать один заговор. Я работаю только с заговорами на три раза.

— Суеверие?

— Если бы. Работать с заговорами большей кратности применения опасно. Мной могут заинтересоваться в Пелинорге... а я не хочу, чтобы мной интересовались в Пелинорге. Собственно, как это работает. Берём простой и самый распространенный заговор, на живых мертвецов.

— Почему распространенный? Некроманты так любят жить среди людей?

— Мертвец может восстать из могилы и без некроманта. Например, произошёл мощный выброс магической энергии чёрного спектра, она какое-то время бродила по свету, пока не натолкнулась на свежее тело. Часто такое происходит после смерти или серьёзного ранения колдуна, давно работающего с чёрной магией. И тогда оживает случайный труп. Веришь-нет, но говорят, сегодня на Рогне видели одного. Бродит по берегу, одержим убийством какого-то мальчика. На месте мальца я б купание разлюбил навечно — одержимые самые опасные из всех живых мертвецов.

— Похоже на глупую байку. Скорее всего, бродяги отпугивают народ от берега.

— Может, и так. Но в город, говорят, зашли три мага. Сообщите им эту информацию. А вообще, река самая дурное место в плане активных покойников. Например, вы знаете, что водяные тоже смертны? По счастью, умирают очень редко, но в ночь смерти все утопленники выходят на берег и... начинается. Вы бывали в западной части города? Там есть Тухлый Пруд, скверное место. Дело замалчивают, но в архивах стражи должно что-то сохраниться. У меня улетело в ту ночь двадцать два заговора. Сам верховный священник замаливал грех бойцов, которые вынуждены были сделать своё оружие колдовским.

— И что? Вот люди прямо так осведомлены, как происходит смерть водяного, и у вас каждый день берут на нож некромантов?

— На самом деле эти заговоры чаще всего берут как бы на всякий случай. Просто люди... очень боятся мертвецов. А теперь демонстрация, она бесплатна.

Нейк Шанс достал два абсолютно одинаковых гражданских меча. Развернул свиток с заговором и нараспев прочитал текст. Один из клинков задрожал, и на его поверхности проступили мерцающие буквы, а сам свиток сгорел и исчез — заговор был однократный.

— Слушай, — спросил Найрус. — А если запомнить на память заговор и читать уже без свитка?

— Не поможет. С исчезновением свитка перестаёт работать и текст заговора. Слова никогда не повторяются.

Затем Нейк взял в одну руку заговорённый меч, в другую — обычный, и пригласил Найруса в подвал, предупредив, что его там ждёт не самое приятное зрелище. Не обманул.

— ...Нейк, ты ненормальный! Держать столько мертвяков... и потом, откуда они у тебя?

— Это простые собаки и крысы. Все на особых цепях. Побег исключён. А на ком мне ещё демонстрировать заговоры, как не на живых мертвецах? Я бы мог связаться с кем-то из вампиров и попросить инициировать собак в кровососы, но это не лучше мертвяков. И потом сразу явятся Алые Чистильщики — служба вампирская по истреблению несанкционированных инициаций, и мне несдобровать. А живые мертвецы... да, неважно, откуда они у меня!

Нейк выбрал одну из беснующихся четвероногих нежитей и ударил обычным мечом. Собака никак не среагировала. Тогда Нейк ударил заговорённым. От собаки-нежити пошёл дым, а в ране запылал огонь. Ещё несколько взмахов, и собака умерла второй раз, уже окончательно.

По лицу Найруса Нейк понял, что клиент очень впечатлён демонстрацией. Выведя профессора из подвала, Шанс спросил, что же ему нужно. Найрус постарался объяснить.

Нейк помотал головой.

— Нет, профессор. Если заговоры против магов запрещены, то заговоры против людей просто технически невозможны, неосуществимы даже в теории. Хотя... мм... говорите, он носит латы?

— В последнее время.

— Полные белые латы? Это важно.

— Да.

Нейк достал из потайного кармана на груди маленький свиток.

— Товар от волшебника, а не от мага, поэтому хватит только на три раза по часу. Невозможны заговоры против людей, но недавно появились свитки на всякую амуницию. Это заговор на полные латы. Учтите, при столкновении с бригантиной, кольчугой или кожаным доспехом, как у вас, характеристики меча останутся прежними. А вот латы заговорённый клинок прорубит легко, как и всё под ними. Но только... мой совет...

Нейк замялся. Найрус попросил его говорить прямо.

— Для вас любой заговор пустая трата денег. Понимаете... заговор не улучшит ваших навыков боя, только увеличит урон. А как вы носите меч... сразу ясно, вы не фехтовальщик.

— Без тебя разберусь — нахмурился Найрус. — Держи деньги. Всё? Мы в расчете?

— Не совсем — Нейк взял со стола один из заговоров на нежить и вручил Найрусу. — Это в подарок от фирмы. Просто больше подарить нечего. Увы. Ну, может, продадите кому-то.

Найрус поинтересовался в честь чего такая щедрость. Выяснилось, лекарство Найруса спасло племяннице Нейка жизнь.

Начальник Герцогова Ока попросил Нейка, если он, действительно, хочет помочь, рассказать, как переманивать магов на свою сторону.

Ответ Нейка Шанса очень удивил профессора.

— Что?.. Так прямо и...

— Да, маги сами по себе скрытны, но ценят, когда люди им говорят правду, когда с ними откровенны и не юлят. Самую страшную, но правду. И, поверьте, маг будет к вам очень расположен после этого.

* * *

Судилище Гавера. Место, где запрещено проливать кровь. Священная скала, на которой один из самых почитаемых среди преступников святой провёл тридцать лет в молитвах обо всех отверженных.

Перед скалой находилась большая площадка, а внутри — небольшая пещера. На площадке конфликтующие вожаки сходились для переговоров, а в пещере жили Стрелки Гавера — сумасшедшие сектанты, готовые перебить весь мир во имя миролюбия, если только кровь прольётся у священной скалы.

Сюда пришли Девять атаманов, получив вызов Тропы, сюда пришёл и король Тропы вместе с лесными вожаками, когда атаманы согласились на вызов ответить.

Как ни велик был соблазн на такой удобной для боя площадке решить вопрос кровью, приходилось решать переговорами. Стрелки Гавера с лицами, скрытыми масками, натянув луки, следили за исполнением правил.

Все вожаки были знакомы атаманам, кроме одного. Впрочем, зная лесной устав, можно было понять, что это не вожак банды, а принц Тропы — редкий титул, вручается от силы раз в поколение.

С принцем Тропы было связано несколько обычаев и поверий. Его появление считалось добрым знаком, что во всех делах у разбойников будет удача, что Тропа в каждом из начинаний станет успешнее Города.

Любому видному каторжанину считается дурным тоном придерживаться роскоши в облачении, но не принцу Тропы. Принца Тропа обязана облачить в лучшее. Что и было сделано.

На мальчике ладно сидела удивительной красоты куртка фасона «вольный стрелок» лазоревого и белого цветов с короткими рукавами. На предплечьях, в разрезе куртки и ниже её подола блестела эльфийская кольчуга. За спиной развевался зелёный плащ знатного кроя. Шею обволакивал тонкий шарф (им принц Тропы прикрывал следы страсти Смотрителя). На голове сверкала самая настоящая корона с драгоценными камнями. Разбойный пояс также был со вставками из драгоценных камней и шит золотом, правда, ножи там висели самые обычные.

Кроме ножей (четыре для метания, один для ближнего боя) подросток вооружился охотничьим луком и мечом, вокруг которого клубился зеленоватый искрящийся дым. По этим клубам можно было легко понять: меч зачарован магами или волшебниками. То есть, является греховным предметом. С обвинений в нечестивстве и начали сходку атаманы.

— Разбойники Тропы! — воскликнул с пафосом Верховный атаман. — Да сгорят ваши леса, да сгорите заживо в этом пламени вы со всем скарбом! Мало вам, вы оскорбили само небо, когда позволили Волку загрызть Смотрителя,так вы ещё и вашему принцу вручили колдовское оружие. Если хотите сохранить хоть немного нашего уважения, вначале выбросьте нечестивый меч, а потом и поговорим.

— Слушай, мужик, если у тебя в штанах зудит, ты веточку сломай и успокойся, а от нашего меча отстань, не по чину тебе такие железки, — просто, без пафоса ответил Виклор Волк, и столько иронии было в его голосе, что не только захохотали вожаки Тропы, но и невозмутимые сектанты — кое-кто хихикнул. — И не визжи, как поросёнок резаный, а то песок уже изо всех щелей сыплется, а туда же! Голосишь, будто монахиня у сатира в лапах.

Новый взрыв хохота дал понять атаманам, что по их правилам здесь играть не будут. Никакого лицемерия и цитат из священных книг. Простой, земной разговор на интересующую обе стороны тему.

— Зачем звали? Мы не видим убийцу Смотрителя, избитым, связанным и готовым к расплате. И почему он ёрничает над нами, вместо того, чтобы с плачем проклинать день, когда поднял руку на святое?

— Потому что святости ни на медный грош не было в покойном Смотрителе! Столица посвятила в Смотрители мерзавца Бия по ошибке, и Тропа всего лишь эту ошибку исправила.

И король Волк рассказал, за что убил Смотрителя, без упоминания, кто именно был жертвой домогательств, чтобы не ронять авторитет Блича. А Блич набросил капюшон и опустил голову, отчасти опасаясь, что кто-то из атаманов по необычному цвету волос и лицу поймёт, что он родственник пленной девочки, отчасти чтобы скрыть краску стыда.

— И что? — не дёрнул ни мускулом Верховный. — Для тебя было секретом, что иногда такое происходит на каторге и в тюрьмах?

— Происходит по приговору каторжного суда, а не по воле одного человека! — крикнул Виклор.

— Смотритель выше нас всех. Он один заменяет собой целый суд. Раз хотел снять с мальчика штаны, значит, по определению было за что наказать. Значит, не праведно жил малец, вот и пришёл час расплаты.

— Он сам признался, что на мальчике нет никаких грехов. Что просто он ему очень понравился. Клятва каторжанина.

Король Волк совершил знамение каторги, причём левой рукой, что делалось только в исключительных случаях. Считалось, что нарушившего такую клятву, ждут несчастья до конца жизни и превращение в крысу после смерти.

— И что? Если мальчику была дорога честь, чего ж он не сопротивлялся?

— Вынь жёлуди из ушей. Бий его обманом опоил, я тебе что толкую?

— А кто заставлял пить вино с незнакомым человеком? Кто заставлял принимать еду? Ты что, не знаешь великий закон каторги «не верь, не бойся, не проси»? Он поверил Бию, хотя Бий ему разве родственник? Испугался отказаться от ужина, показаться невежливым, и поплатился. Просил о помощи, самого Смотрителя беспокоил своими ничтожными проблемами... Смотритель имел право его наказать.

Как Бличу хотелось зарубить атамана зачарованным мечом за все эти слова. Но он сдерживался, зная, что в противном случае Стрелки Гавера убьют не только его, но и всех вожаков Тропы.

Чтобы хоть как-то успокоиться, Блич дал себе слово бить в будущем по морде каждого, от кого услышит эту людоедскую фразу — позывной подонков. Ибо нормальному человеку свойственно всё делать наоборот: верить в людей, просить людей и бояться обидеть людей.

Дискуссия была недолгой. Атаманы прояснили свою позицию. Тропа спасется, только выдав короля. Если король желает Тропе блага, то сдастся на милость атаманам сам. Но из любопытства Верховный захотел услышать требования Волка. И чуть не потерял сознание от неслыханной наглости.

— Что? Я не ослышался? Ты звал нас не умолять о прощении, а требовать освободить девочку? Поганую родственницу поганого стражника?

— Да, и дать Гуллейну право на поединок. Солнце должно светить, трава расти, а стражники дохнуть. Но негоже тому, кто никогда не избивал задержанных и не вешал на них лишние преступления, помирать в застенке, пусть умрёт, как человек. Я убью его в честной схватке. И да, уточняю. Девочку вы должны освободить целой и невредимой. Если найду хоть синяк, каждому отрежу по пальцу. А если она потеряет девственность, вы потеряете причиндалы.

— Это ты сошёл с ума или мне это всё снится? Король Тропы хлопочет за стражникову поросль?

— Я хлопочу за справедливость. Тропа уже давно недовольна вами. Вы живёте не праведно. Вы понастроили себе дворцов и накопили богатства. Вы грабите даже сирот. Вы продаёте дурман в школах и организовали бордели с детьми. Насильник был всегда самым презираемым человеком на каторге. С вашей помощью он стал на один уровень с честными ворами и вольными стрелками. Вы держите через подставных лиц конторы, где ростовщики наживаются на горе нуждающихся. Вы готовы за купеческие деньги убивать и женщин и стариков, мешающих получить наследство или оформить сделку. Вы обложили данью не только богатеев, но и ремесленные кварталы. Вы врываетесь в бараки чомпи и избиваете их, заставляя работать за низкую зарплату. Вы пригреваете людей, от которых бы отвернулись и демоны. Невинный ребёнок, пусть племянница поганого стражника, но всё равно ребёнок, всего лишь стал последней каплей.

Некоторое время атаманы переваривали услышанное, затем Ракка Безбородый пришёл в ярость и схватился за топор. Стрелки Гавера едва не спустили тетиву, к счастью семеро атаманов с нервами покрепче скрутили, правда, не без труда горячего юношу.

— Нельзя проливать кровь у Скалы Гавера, — шипели они.

— Пустите меня к нему! — бесновался Ракка. — Вы что, не видите, эта тварь над нами издевается!

И в чём Виклор Волк был неподражаем, так это говорить серьёзным тоном оскорбительную нелепицу, отчего она ещё больше веселила слушателей.

— И, смотрите, до чего вы довели беднягу Ракку! Ракка, я понимаю твои чувства, но от правды не убежишь. Смотритель, действительно, хотел тебе изменить с другим мальчиком. Но не расстраивайся, у тебя ещё целых восемь старших товарищей, которые с радостью заменят безвременно почившего Бия.

Ракка застонал от унижения и начал расписывать, что сделает с Виклором, когда доберётся до него, но все угрозы потонули в хохоте вожаков Тропы. Когда раскаты смеха затихли, Ракка успокоился, а Верховный атаман обдумал, что сказать.

— Значит, ты собрался учить нас, что праведно, что не праведно. А ты знаешь, что травля зверей, которую ты изжил в Блейроне, это древняя забава, которую одобряет Кодекс Праведного Каторжанина? Будешь учить нас Кодексу? Ты, убийца, для которого отнять жизнь, всё равно, что высморкаться! Ты убиваешь без приговора каторжного суда, по своей воле и хотению. Это праведно?! Давай позовём из соседней страны Смотрителя, и организуем суд. Выставим наши дела против твоих, где будет больше праведности?

Виклор Волк ответил не сразу. Его можно было понять. Всю разбойную жизнь он шёл к этим словам.

— Я — король Волк. Мне плевать, кто думает, что это праведно. Я, — Виклор ткнул себя в грудь большим пальцем, — решил, что это неправедно. И я — прав!

С этими словами он в два движения обнажился до пояса и показал татуировку с оскалом волка и соответствующей надписью.

Вожаки Тропы зазвенели оружием, одобряя смелость короля.

— И если атаманы со мной не согласны, то с этой минуты Тропа объявляет войну Столице! Я, король Волк, объявляю войну Столице. На ножи атаманов!

Виклор бросил перед Верховным атаманом нож, испачканный в ритуальной крови, прежде постелив плащ, чтобы ни капли её не осквернило священного места. Следом настал черёд Блича.

— Я, Блич, принц Тропы, прозванным моими подданными Безжалостным, объявляю войну Столице. На ножи атаманов!

Третьим вступил в войну вечный спутник разбойника по кличке Волк.

— Я, человек, чьё имя невозможно произнести, секретарь моего друга и брата Виклора, объявляю войну Столице. На ножи атаманов!

А дальше вожаки Тропы стали бросать окровавленные ножи перед ошарашенным Верховным.

— Дикие Кабаны не отступят от короля Волка, не отступят от его принца! Война Столице — на ножи атаманов!

— Банда Чёрной Речки не отступит от короля Волка, не отступит от его принца! Война Столице — на ножи атаманов!

— Ивовые Луки не отступят от короля Волка, не отступят от его принца! Война Столице — на ножи атаманов!

— Секачи Бора не отступят от короля Волка, не отступят от его принца! Война Столице — на ножи атаманов!

— Рыжие Рыси не отступят от короля Волка, не отступят от его принца! Война Столице — на ножи атаманов!

И так шестьдесят семь раз — ни одна банда Тропы не осталась в стороне от большой свары.

Когда последний вожак бросил перед Верховным символ бандитской войны, Виклор развернулся к лесу и протяжно завыл. Над самой высокой сосной взметнулся перечеркнутый символ столицы. А следом гул сотен голосов возвестил, что лес полон людей.

— Война Столице! — рявкнул король Волк.

— На ножи атаманов! — ответил лес.

Пожалуй, среди атаманства только безумный Ракка не испытывал в этот момент страха. Вожаки стали уходить в лес. Король, принц и Секретарь ждали решения атаманов, сдадутся они или примут вызов.

— Виклор, не глупи, — сказал Верховный, стараясь не выдавать тревоги, но взгляд против воли косил в сторону развевающегося над сосной знамени. — Отзови идиотское требование, уйми народ, и, быть может, мы договоримся. Заплатишь нормальную виру, мы тебя и простим.

— Что? Штаны намочил? — засмеялся Волк.

— Ты точно дурак! Хорошо, в лесах у тебя много людей, и все тебе преданны. Но в городах всё равно больше. А когда в соседних странах станет известно, что ты убил Смотрителя, оттуда пойдут большие отряды рассчитаться с тобой.

Король Волк смеялся минуты три. Наконец, прокашлявшись, сказал:

— Слушай, а ты забавный старик! Объясни дураку, молодому несчастному дураку, объясни ты, седовласый и мудрый, КАК узнают в соседних странах и городах, что Столица осаждена Тропой, и что я убил Смотрителя? Как вы передадите весточку, когда все дороги в наших руках?

Сказать Верховному было нечего. Это был сильный ход со стороны короля Волка.

— Соглашайтесь отдать девочку, чтобы не потерять свои жизни. Победа будет за нами. К вам не придёт дурман, и ваши зависимые полезут на стены. К вам не придёт контрабанда — полетит отлаженный сбыт. Вы в кулаке у нас, атаманы.

Король Волк был прав. Но пойти на попятный бандиты города не могли. Ведь они уже прошли точку невозврата в конфликте с Герцоговым Оком.

И как ни хотел Верховный решить дело миром, он вынужден был крикнуть:

— Война Тропе — на ножи короля Волка!

* * *

Блич тренировался возле тех же самых скал, где незадолго до встречи с атаманами Тропа нарекла его своим принцем.

Сотни людей толпились внизу, а король Волк стоял на скале рядом с Бличем и расписывал ужасы, которые творят атаманы. Рассказывал, как Смотрители из хранителей традиций превратились в прихвостней Девяти. Напоминал Тропе обо всех обидах: несправедливые проценты, хамское отношение, отказ городов в любой маломальской помощи.

-...Мы молчали, мы терпели, старый король боялся идти против Столицы. И я бы один не осмелился. Но сегодня с нами Блич Безжалостный. Вы знаете лесные предания о принце Тропы. И будет ему меньше восемнадцати! Бличу пятнадцать. И будет он силён в драке! Вот! — король Волк бросил в толпу ворох листовок с печатью Королевского Ока. — Читайте, как он перебил банду Бесов! И будет он силён в воровстве! Читайте! Парень выставил дом, который охраняют сильнее, чем дворец герцога.

Блич не выдержал, оттолкнул Волка, и закричал:

— Я не убийца! Я не вор! Я не Безжалостный! Это не мои преступления!

И восхищённый голос из толпы напомнил последнее условие для потенциального принца:

— И будет он скромен не по годам, как положено видному каторжанину! Будет отрицать все подвиги!

Толпа заревела, и под громогласные аплодисменты король Тропы водрузил корону (принцу было не по статусу делать татуировки) на голову мальчика.

— Веди нас, король Волк! Веди нас, принц Безжалостный!

Они верили в рассказы о том, что когда у короля Тропы появляется принц, Тропа непобедима, и готовы были пойти против всего мира, если только эти двое позовут.

Опьянённый властью Волк раздавал толпе салюты и призывал делать то же самое Блича.

— А ты не хотел идти, братец. Целая армия! Они пойдут за нами в огонь и воду. Эх, братец, атаманы — это самое начало. Мы с тобой такие дела творить будем!

— Не будем, — замотал головой Блич, — я сложу с себя корону, когда покончим с атаманами, и я докажу, что не Безжалостный.

— Да брось! Неужели после такого, — Волк обвёл рукой беснующуюся от восторга, повторяющую как заклинание их имена, толпу, — вернёшься к обычной жизни?

Блич промолчал. Волк увёл его со скалы туда, где потише, положил ему руки на плечи и, заглянув в глаза, то ли задал вопрос, то ли рассказал о собственных чувствах:

— Ну, хорошо же, братец Блич? Ну, скажи, что хорошо! Внизу — твоя собственная армия, впереди — великая война. А дальше... дух захватывает. Победив атаманов, мы станем легендами мира каторжников. Перед нами откроется столько дорог... Ну, что может быть лучше этого?

— Ты, действительно, хочешь, чтобы я ответил?

— Да, конечно.

— Светильник с запахом имбиря, часы с фаянсовым котёнком, и куча сладостей от любимой тёти, обязательно там, где ты привык, чтоб только протянуть руку. Друг семьи, работающий внизу, в лаборатории над гениальными изобретениями; родной дядя, посапывающий у камина; кузен, изображающий из себя невесть кого, но в душе добрый и заботливый; и, конечно, сестра, которой уже четырнадцать, но иногда на неё нападает заплести тебе ленточки в волосы.

— Ты бредишь! — Виклор выглядел растерянным. — Лучше чем гнаться и догнать, добиваться и не отступать, вести людей на великие подвиги и остаться в легендах? Не может быть, чтобы ты, действительно, так думал!

— Ты забываешь, братик Викки. Я никогда не лгу.

Что-то словно надломилось в Виклоре Волке. Разочарованный и несчастный он вернулся на скалу, принимать поклонение подданных, но уже без прежнего энтузиазма.

Через час, когда все формальности объявления войны были улажены, Блич спросил Секретаря, почему атаманы не привели вожаков, а решили вопрос лично.

— Ну... мм... у них там что-то вроде абсолютной монархии, а у нас конституционная.

По возвращению к скалам, ставшим их стоянкой, Блич попросил женщину, которая положила двух бандитов города двумя стрелами, помочь ему освежить навык стрельбы из лука. Зачарованное оружие он уже испробовал на тренировочной кукле. Меч рубил как обычный хороший клинок, но оставлял часть таинственного зелёного дыма (собственно и есть чары) на сколе. Через несколько секунд скол начинал крошиться и расширяться. Как понял Блич, то же самое произойдёт и с раной. Сразу стала понятна тактика: нанести любую рану и отскочить, пусть чары добивают.

Блич когда-то умел стрелять из лука, и с помощью женщины-следопытки легко вспомнил всё, что нужно вспомнить. Женщину звали Хмаи, она говорила на Едином с акцентом, который Блич слышал только один раз, от Олэ Меченосца. Мальчика так и подмывало спросить, а не знакомы ли они с Олэ, но он боялся показаться невежливым.

Уже настала ночь, но Блич продолжал, осветив мишень факелами, тренироваться. Он знал, что впереди большая война. Что как бы ни претили убийства, ему придётся много убивать. И ради Фейли и дяди он обязан делать это на должном уровне.

Только когда глаза стали слипаться настолько, что мажешь мимо мишени, не то, что не попадаешь в её центр, Блич упал на лежанку из хвороста, положив колчан в свою тень, и накрылся плащом. Когда Хмаи подошла к нему и погладила по голове, он уже спал.

— Прости меня, мальчик-тень. Если б ты знал, как я виновата перед твоим народом.

Затем она подошла к костру, возле которого Волк боролся с её волкодавом. Они явно понравились друг другу.

Свистом отогнав Вэра, Хмаи обняла сзади Волка. Волк громко выдохнул, но убрал её ладони. Сел у костра, начал ворошить его палкой. Хмаи села рядом и непонимающе уставилась на Виклора.

— Не буду скрывать, ты мне очень нравишься, девушка.

— Хмаи. Меня зовут Хмаи.

— И я тебе, вижу, нравлюсь.

— Не то слово. Я впервые сегодня буду с мужчиной за десять лет.

— Если и будешь, то не со мной. Может, я в тебя даже влюбился, не люблю лукавства, Хмаи, но ты, я узнал, нравишься Хохотуну. Да он в тебя влюблён, скажем прямо.

— И что? Хохотун смешной, но непривлекательный. В нём нет мужества и силы, как у тебя. Он не мой герой.

— Он из моей стаи. Самый её, быть может, бесполезный человек. Но... он в стае.

— Мы всё равно с ним не будем вместе.

— А это неважно. Важно, что если мы будем вместе, я причиню ему боль. А я не причиняю боль товарищам.

Хмаи с грустью посмотрела на Виклора. Виклор постарался ей улыбнуться.

— Но это не навсегда, Хмаи. Подожди, когда Хохотун разлюбит тебя, и тогда я тебе отдам сторицей за все дни ожидания.

Хмаи помотала головой.

— Я не буду ждать. Мне нужно идти в город.

— Никто с Тропы не может идти в город.

— У меня там важное дело.

— А у нас большая война.

— Ваша война, я не разбойница Тропы.

— Спасая меня и Блича, ты убила двух бандитов города. Значит, теперь с нами в одной лодке. Я не отпущу тебя. Ты... мы почти не знаем друг друга, но я очень не хочу, чтобы ты погибла.

Хмаи посмотрела куда-то в сторону. Она словно размышляла говорить или нет какую-то тайну Виклору.

— Если я найду Безжалостного, со мной ничего не случится. Он мне не причинит вреда и любого убьёт в мою защиту.

— Что ты несёшь? Чего его искать? Ты сегодня с Безжалостным полночи стрелы пускала.

— Нет, он не Безжалостный. Я знаю народ Блича. Они никогда не лгут.

— А ты не соврёшь, если я спрошу, кто ты настоящему Безжалостному? Хохотун говорил, что ты замужем...

— Да, замужем. За истинным чудовищем, которое, к счастью, не видела десять лет. Но это не Безжалостный. Неважно, кто он мне, важно, что он меня не тронет. Я ушла в свою палатку. Если поймёшь, что переборщил с благородством, я тебя там жду.

Хмаи ушла. Волк сглотнул слюну и медленно пошёл за ней. Но у самой палатки взял себя в руки и вернулся к костру. Походил вокруг, потом вышел на скалу и те из бандитов, кто ещё не спал, приветствовали пьяными голосами своего монарха.

— Слава Волку! Слава королю Тропы!

Волк помахал им рукой и вернулся. Что-то не шло из сердца. Он подбежал к Секретарю, делавшему выписки возле самого дальнего костра, вырвал книгу и стал трясти его за плечи.

— Ведь хорошо же, Секретарь? Ну, скажи, что хорошо! Слава, подвиги, восторги толпы... ну, хорошо же?

— Очень, — мрачно ответил Секретарь, — очень хорошо. А теперь верни фолиант.

Волк нехотя вернул книгу и полюбопытствовал, что Секретарь делает.

— Готовлю конспект нашему юному полководцу, — продолжая работу, ответил Секретарь. — Эх, я бы лучше справился, но за мной они не пойдут. За ним — да. Он им внушает, я тебе скажу, больший страх, чем ты. Блич ведёт себя как добрый и милый мальчик, но они уверены, что он хладнокровный убийца. Такой диссонанс способен кого угодно ввергнуть в ужас.

— Думаешь, знания по тактике пригодятся?

— Надеюсь, что нет. План взять столицу измором великолепен. Но... возможности уличных боёв исключать нельзя. И да, ещё, возможная вылазка атаманов в лес. Тоже надо учитывать. У них, дружище, гвардейцы. В броне и воевать умеют. А у нас даже кольчуга редкость — город нас обирал годами, пока старый король язык в одном месте держал.

— Ладно, не буду мешать.

Король Волк отошёл к опушке леса и там, в одиночестве, долго смотрел на луну, шепча:

— Ну, хорошо же, Викки? Ну, хорошо!

* * *

Невилл радовался этой уличной живописи так, как дети не радуются подаркам на день рождения.

— Ты понимаешь, что это значит? Перечёркнутый знак Тропы! Теперь я точно знаю, там что-то или кто-то есть... Моя молитва была услышана. Случай, чтоб Тропа и Столица поссорились, настал. Я не знаю, кто кому объявил войну, Тропа атаманам или атаманы Тропе, но, король Тропы убил Смотрителя страны, так что... скорее всего, по этому случаю заваруха. Это наш шанс, Найрус! Настоящий шанс!

— Я тебя понял. Как хорошо, что я постоянно ношу с собой чернила и бумагу.

Тем же вечером на улицах города появились объявления на Едином и на блейронском.

Дорогие мрази, ублюдки и подонки — солдаты и офицеры ночной армии, специально уточняю, чтобы ростовщики не подумали, что опять к ним обращаются. Герцогово Око в лице своего нового начальника, меня, объявляет вам ультиматум. К вечеру завтрашнего дня мой друг Аркабейрам Гуллейн, известный вам как Воин Чести, должен быть у себя дома целый и без следов пыток, и его племянница Фейли той же девицей, не знавшей мужчины, которой вы её забрали. Кроме того, я был бы вам весьма признателен, если бы вы вернули мне бумаги, которые, есть сильное подозрение, украдены вами в момент недолгого пребывания в нашем доме.

Если этого не произойдёт, Герцогово Око уничтожит вас. Одумайтесь, ребят. Вас ждёт не просто война, а война на истребление. Тотальный террор!

P/ S Конспект для всех, кому читать лень. Вам конец. Просто конец, если не вернёте Гулле и Фейли. Все, кто не хочет умереть, отступите от атаманов.

P/ F Моя правая рука тяжёлая. Очень Тяжёлая Рука.

Для убедительности на языке уличной живописи и татуировок была сделана приписка. Примерный смысл этих знаков был:

Террор до победы — на ножи атаманов!

Глава девятая. Дорога террора.

— ...Нет, Клинвер, нет! Мало того, что истреблять народ Теней слишком жестоко, так ещё и не решает проблему, точнее, дарит вместо неё другую.

И Найрус напомнил некроманту, — готовому, если б не раны, бежать на родину, сообщить жуткую новость, что Чума теней мутировала до формы опасной для магов, — о бесах-убийцах. У него, как учёного, нет сомнений: Бешенство теней будет поражать и потомков магов, принявших участие в охоте на светловласый народ. И если вспомнить, каких бед способен натворить бес-человек... то даже в страшном сне лучше не видеть, к каким последствиям приведёт появление беса-мага.

— ...Не забывайте. Все заклинания боевой магии, которые вы осваиваете годами, а какие-то столетиями, он будет знать в совершенстве с самого пробуждения Бешенства — окончание грудного возраста. А возможно.... Поймите, нам знакома реакция природы на уничтожение этого народа мечом, кинжалом, голыми руками, а где-то их даже сжигали на кострах, но ни разу... ни разу ни один мужчина или женщина-тень не были убиты магией. Возможно, природа среагирует на убийства через колдовство чем-то... чем-то посерьёзней Бешенства теней.

— Но это что-то... оно же будет поражать сыновей и дочерей только охотников-магов? — нехотя попытался оспорить доводы профессора Клинвер. — Можно создать особые отряды из добровольных аскетов: никаких контактов с женщинами, никакого потомства.

— Охотникам-людям не удалось подобное, одно свидетельство живёт в доме Воина Чести, — вспомнил Морэ Найрус.

— Ну, а мы сумеем! — Клинвер сделал настолько эмоциональный жест, что чуть не сполз с кровати. — В нас больше ответственности! Маги — не люди.

— Именно, маги не люди. Незапланированный ребёнок. Маги живут в десятки раз дольше. Там фактор случайности гораздо острее.

— А если маги-охотники будут сами себя добровольно стерелизовывать чарами?

— А вы уверены, что когда очень захочется, они не сумеют себе всё вернуть другими заклинаниями? И опять фактор случайности, например, ошибка с заклятием. А может произойти ещё и так. Ненависть к народу Теней, когда захлестнёт магов, как поразила королевства Угрозы, она... Солидная часть бесов, особенно их первая волна, как я понимаю, это дети не охотников, а людей, которые просто поддались панике. А теперь представьте, что маг, который не входит в отряд ваших аскетов, случайно встретил кого-то из Теней, и страх заставил кинуть огненный шар.

— Ну, уж, нервы магов по определению крепче человеческих. Я, например, с пяти лет вожусь с мертвецами.

Найрус грустно улыбнулся и напомнил решившему вступиться за честь расы некроманту, то, с чего начал речь, как он выведал истинные цели экспедиции у Лигера.

— Нет. Вам тоже ведом страх. Я сам видел.

— Но не боевым магам! — вмешался в разговор Заревингер.

Он говорил с трудом, чувствовалось, идея геноцида народа Теней ему нравится ещё меньше Клинвера, но белый маг пока не видит иного выхода.

— Господин Найрус... Ваши мысли об убийствах магией.... Всего лишь предположения. Возможно. Вы постоянно говорите «возможно».

— Да, это предположения. Но предположения учёного, которых с младых ногтей в науке. А сейчас я вас ещё больше напугаю. Итак. Победа охотников. Последний из народа Теней погиб. И? Думаете, это конец?

Чёрный и белый маг почти одновременно кивнули.

— Да ничего подобного! Природа для чего-то защищает народ Теней! Или тот мудрец небесный, о ком любят говорить в церкви.... Я не знаю, я не очень разбираюсь в религии. Но я разбираюсь в законах природы. Пока мы их не понимаем, она кажется нам хаосом. И лишь потом нам открывается, что в природе по большей части царит гармония, баланс, биологическое равновесие. Народ Теней не пришелец из иных миров, как, например, какие-то чудовища, за которыми ведут охоту в том числе и белые маги.

Заревингер дёрнул плечом при этих словах. Найрус понимал почему. Лигер говорил, что его спутник в белой накидке уже бился с чудовищами из тёмных миров. И не только Лигер. Разговор с Нейком не закончился на призыве держать себя с магами открыто.

— Если не истребить пришельца — беда, — продолжил Найрус. — Наш мир не рассчитан на таких чудовищ, для них нет здесь пищевой ниши. А народ Теней... часть нашего мира! Если они существуют столько времени, значит, давно вписаны со всеми своими напастями в общую канву мироздания!

— Вы точно ничего не путаете? — поморщился то ли от боли в ранах, то ли от аргументов профессора чёрный маг. — Канва мироздания, часть нашего мира... ведь, получается, в конечном итоге, они грозят гибелью всему живому в нашем мире. Исчезновению самого понятия жизнь.

Найрус очень хотел соврать что-то красивое, но вспомнил совет Нейка Шанса и решил идти до конца в сторону честности и открытости. Как бы им гордились сейчас Блич и Фейли с их природной верой в то, что это единственная правильная дорога.

— Да, грозят, но в наших силах, уверен... Больше! Нам просто предначертано законами биологического равновесия... или Волей Света, силой Создателя... как угодно назовите... предначертано эту угрозу остановить. Но не карательными мерами! А найти иной выход! Лекарство или способ предупреждать болезнь. Они же и сами не знают причину, почему их тень становится чумной, не понимают, когда это происходит! Люди выжили много лет назад, не перебив светловласый народ, значит, справимся и сейчас!

Найрус ещё раз, с новыми подробностями, рассказал о пропавшей книге.

— Вернёмся к моменту, когда последний из народа Теней скончался. Я не зря обещал вас напугать. Так вот, если природа так яростно отзывается на их убийства, то какой будет реакция на полное истребление? А вдруг в наказание нам придёт такое зло, от которого уже нельзя будет найти лекарство?! А что если, — голая гипотеза, но всё же, — функция народа Теней, что они своим существованием, опасным, очень опасным существованием, сами того не подозревая, сдерживают приход чего-то более жуткого? Пример. Я был в жарких странах. Там держат дома таких зверьков, мангустов. Жить с мангустом — это риск быть случайно укушенным им. Но жить без мангуста... это значит, пустить в свой дом змей. Змеями кишат жаркие страны.

Профессор вытер платком со лба пот, словно наяву переместился в пышущую жаром страну змей и мангустов. На самом деле он просто очень сильно нервничал. Найрус играл по самой высокой ставке. Если его красноречие не произведёт впечатления, всё, можно считать народ Теней вымершим. И Найрус будет главный виновник. С одним охотником его иллюзии насчёт своего дара убеждения уже обернулись бедой.

— На первый взгляд это замкнутый круг, где нас в любом случае ждёт смерть. Или от Чумы теней или от потомков палачей целой расы. Но знаете, как не проиграть в беге по кругу?.. Не входить в круг! Мы отринем террор и пойдём путём человечности... я не знаю аналог этого слова для магов... но вы же меня понимаете?

Конечно, они понимали его. Особенно, Заревингер. Нейк Шанс вспомнил этого мага, продолжив делиться знаниями о колдовской расе.

— Моё мнение, — сказал продавец заговоров, когда они уже вышли на улицу, — могу и ошибаться. Многие отмечают у магов снисходительное отношение к людям, высокомерие. Да, это есть. Но... но вспомни сколько живут на планете маги, а сколько люди? Сколько веков живёт каждый отдельный маг, а сколько человек? О серых и чёрных не скажу, но колдуны в белых накидках, думаю, относятся к нам как к детям. И мы ведь, действительно, относительно их века — дети.

Нейк остановился. С печальным прищуром человека, который потерял шанс завести семью, всмотрелся в детей, которые играли во дворе.

— Они не понимают нас, не принимают в свои беседы, смеются над нами, не вмешиваются в наши войны — мол, дети сами разберутся... но если что-то серьёзное, то....

Какой-то пьяница заорал на малышей, что они ему мешают спать и замахнулся палкой. Найрус хотел арестовать на пару дней мужчину, но Нейк разобрался народным методом.

Отбросив сломанную о спину пьянчуги палку, он утешил, подарив медную монетку, малыша, которому больше всех досталось. Найрус осмотрев плечо мальчишки, сказал, что ничего страшного, простой ушиб.

Через сотню шагов Нейк снова заговорил о магах.

— Я не коренной блейронец. На своей родине встречал как-то одного мага по прозвищу Клинок Гнева. Скажу тебе, опасный мужик — лучше не беси. Те, кто видели колдуна в бешенстве, вспоминали его, распивая эль в таверне, как последнюю сволочь. А я слушал их рассказы и мотал головой. Потому что помнил его не в приступе гнева, а обессиленным после битвы с чудовищем, которое жгло посевы и жрало крестьян. Мародёры ограбили мага, и ещё избили, прямо раненого, не могущего ответить. За что? А с досады. У мага совсем не оказалось денег, а меч, который надеялись продать... никто из мародёров не смог даже оторвать от земли. Да, магическое оружие-то, оказывается подвластно лишь предназначенному владельцу. Так вот, я бы на его месте после такого возненавидел весь наш род. А этот мужчина... через год в той же деревне появился сын убитого монстра. И вновь летали огненные шары, и вновь магический меч пил кровь чудовища...

— Это Заревингер! Он в городе! — радостно воскликнул Найрус. — Сказать, где он остановился?

— Нет, — печально вздохнул Нейк. — Не стоит. Я... я... думаешь, откуда я знаю такие подробности истории про мародёров?

Профессор молчал, но по его лицу было видно всё, что он теперь об этом человеке думает.

— Мы все не святые, Найрус. Не смотри так. Я уже давно расплатился за тот грех. Нет, Клинок Гнева не помнит меня, я был в маске. Мне просто стыдно ему смотреть в глаза.

И вот теперь, в маленьком номере гостиницы «Любимый гость» Найрус стоял перед тем, кто смог проявить человечность, даже будучи магом, нашёл в себе силы простить и забыть, и думал, как закончить разговор так, чтобы Заревингер опять показал свои лучшие качества.

— Я опускаюсь перед вами на колени. Я в ваших руках. У меня есть и личная причина желать этой расе выживания. Я люблю народ Теней, когда-то я любил одну жен... Я с малых лет дружу с ними. И... в общем, вы не только подпишите приговор целой расе, если сообщите в Пелинорг или родной магический город... но и мне. Я доверился вам, я был чист перед вами, как на исповеди. И отдаюсь целиком вашей воле.

Заревингера не нужно было больше уговаривать. Белый маг помог профессору подняться и сказал, что как бы ему ни был противен Лигер, он всё равно не сообщит муниципалиями о его чумном брате. И дал клятву своей и чужой маной.

Сложнее оказалось с чёрным магом. Клинвер долго мялся с ответом, теребил одеяло, менял позы.

— Не нравится мне... очень не нравится эта идея... но я... я тоже соглашусь. Ради Лигера. Конечно, жизнь мне спасла Крапивная Рубашка, но магия старика не дала стать калекой.

Настал черёд второй части плана. Чем конкретно могут помочь маги. Найрус, помня о неудачном опыте с Лигером, даже не заикался, чтобы колдуны приняли участие в битве с атаманами. Нет, никакого сражения. Просто поиск их логова. Где, несомненно, не только Гулле и Фейли, но и архив исследований.

Хотя, рассказ о зверствах Девяти произвёл впечатление.

— Ублюдки! — крикнул Заревингер и, отвернувшись, сделал долгую паузу, чтобы остыть от гнева. — Вот, ещё одна причина, почему наши расы так плохо контактируют, — сказал он, успокоившись. — У магов есть суд, но нет преступности. Преступности в вашем понимании. Среди нас есть негодяи, есть сволочи, есть чернокнижники, которые пустили в душу Тьму. Но я не слышал ни разу... например, о магах-разбойниках. Из того, что я знаю о народе Теней, им тяжело понять саму идею войны. Выше нашего понимания идея преступности. Во всяком случае у магов Белой фракции, не в обиду тебе лично, Клинвер.

Боевой маг задумчиво положил руку на меч и повернулся к Найрусу.

— Профессор... вы... вы уверены, что вам хватит сил в битве с атаманами?

Заревингер не сказал ничего личного, но интонацией, позой, мимикой открывался Найрусу так же, как до этого Найрус Заревингеру. Он готов был обречь себя на разбирательство Магического Трибунала, на муки совести, правильно ли поступил, вмешавшись в «ссоры одних детей с другими». Если только Найрус позовёт. Но глазами боевой маг просил этого не делать.

— Ещё не знаю как, у меня чуть больше полусотни бойцов, но я найду способ навалять уродам и без огненных шаров и магического клинка. Только поиск, белый маг, только поиск.

Заревингер взглядом выразил Найрусу признательность и убрал руку с меча.

Дверь скрипнула. На пороге появился Лигер. Увидев Найруса здесь, он чуть было не схватился за сердце, но узнав, что Клинвер и Заревингер не будут сдавать чумного мага и не покинут экспедицию, заплакал как ребёнок от счастья.

* * *

— ...Ну же, господин маг!.. Неужели опять не выйдет?

Во дворе головного здания стражи Лигер пытался повторить то же заклинание, что с чернильницей и перьями, вот только в качестве объектов теперь выступало оружие бандитов. Но каждый раз нить поиска вела в ледник с трупами. Чтобы протянуть её в логово атаманов, нужна была вещь того, кто с ними ушёл, а не пал на поле сражения. Лигер надеялся, кто-то что-то обронил, покидая дом Гулле. Но нет. Правда, один фальчион привёл в сточную канаву, где нашли умершего с перепоя татуированного мужика, а забывшего в доме Воина Чести топор другого мужчину обнаружили в леднике, но не стражи, а в центральном городском, куда свезли трупы погибших в ночь смерти Смотрителя.

Оставив Лигера продолжать попытки, Найрус обошёл здание, чтобы узнать, как дела у Заревингера. Клинок Гнева сразу признался, что не силён ни в какой магии, кроме боевой, но одно заклинание Поиска помнит.

Найрус плохо понял суть, но метафорически это звучало так: колдун спросит у солнца, где оно последний раз видело атаманов (пришлось найти в архивах стражи точные портреты).

Увы, и у Заревингера успехов не намечалось. Ещё немного поколдовав впустую, Клинок Гнева сказал, что должен срочно встретиться с Клинвером. Возможно, чёрный маг сможет со стороны оценить, что он делает не так.

Найрус показал ледник стражи, но Клинок Гнева настоял, что они с Клинвером должны поговорить наедине — без посторонних слушать, как такой молодой маг отчитывает за ошибки, будет не так унизительно.

В леднике Клинвер, чихая, сетовал, что с его ранами ему ещё и суставы не хватало застудить «для полного счастья», и пил горячий чай. Судя по тому, что мертвецы лишь дёргали руками и ногами, чёрного мага тоже подстерегла неудача.

— О, Заревингер, друг! Чаю?

Клинвер поднялся, чтобы лично поприветствовать белого мага. Но белый маг вместо того, чтобы пожать руку, выбил костыли. Падение отозвалось болью в ранах, и Клинвер закричал.

— Дружище, ты чего?! — в голосе некроманта слышалась обида.

— Мертвые крысы тебе друзья! — в гневе сказал Заревингер и не дал Клинверу подняться, наступив на грудь ногой.

— Ого. Новый подвиг Белой фракции — бить раненых?

— Такие как ты... не заслуживают благородства.

— Ты знаешь, я слышал от людей, что это глупая фраза. Один рыцарь сказал, что благородство оно или есть постоянно, безо всяких «тот не заслуживает», «этот не заслуживает», или его никогда не было. А теперь говори, что произошло.

— Что произошло? У тебя ещё есть наглость спрашивать?! Ко мне уже давно должна была вернуться хотя бы часть маны, но колодец по-прежнему пуст!

— Ну, может, стоит себя вести немного иначе? Бабушка меня маленького пугала, что мана покидает колдунов, которые плохо себя ведут.

Словно и не было никакой дружбы и братания. Вновь чёрный маг и белый ненавидели один другого. Но уважение, какое испытывают все отмеченные печатью мужества, к хладнокровию перед угрозами, пробилось в душу Заревингера даже сквозь гнев.

Заметив, что Клинвер не тушуется даже в такой ситуации, белый маг убрал ногу с груди, а руку с меча и помог некроманту подняться.

— А извинения?

— Перебьёшься! Быстро рассказывай: как умудрился поставить на меня Паразита в момент передачи маны?

— Никакого секрета здесь нет. Всего лишь поджимаешь большой палец.

— Почему я не заметил?

— Я тебя отвлёк своей блистательной улыбкой.

Чёрный маг улыбнулся. Заревингер больше не мог на него злиться. Он махнул рукой, сел за столик и попытался подогреть себе чай заклинанием.

— К Тьме твои шутки! Нет маны даже чай вскипятить!

— Ну, извини. Это было до того, как мы стали друзьями. Я тебя тогда знал только с неприятной стороны.

— Положим, я тебе верю. Но почему ты не исправился сразу, как мы зарыли топор войны?

— А вот тут проблема. Я знаю, как колдовать Паразита незаметно, но ещё не успел выучить как снимать, чтоб жертва не прочухала. А признаться лично, что на тебе мой Паразит... Извини, опасался. Ты, как успел сам заметить, далеко не образец спокойствия.

Заревингер закатил глаза.

— Ты ребёнок, Клинвер, ты просто безответственный ребёнок... Тебе вообще в голову не приходило, что рано или поздно я всё равно догадаюсь?

Белый маг протянул ладонь для рукопожатия и попросил прощения. Но на просьбу снять Паразита Клинвер замялся, а потом попросил дать слово ничего не рассказывать Лигеру, иначе, точно исключит из экспедиции и отправит скучать домой.

— В общем, у меня нет маны не то, что снять заклятие, а... сам видишь. Мертвяки едва шевелятся. Виселицу и прочие удушки ещё могу колдовать. А прочее...

— Это из-за ран?

— И да, и нет. Кровопотеря меня ослабила. Но даже с этими силами я бы заставил хоть на три минуты мертвеца подняться. Нет, после ранения... боюсь, я породил... породил одержимого.

— Я не разбираюсь в сортах некромантского дерьма, прости за грубость. Что за одержимый?

Клинвер рассказал, что когда маг, долго работавший с некромантскими заклятиями, получает ранение, то часть маны высвобождается и летает несколько дней, обычно вдоль реки. Если на реке происходит в этот срок насильственная смерть, магическое облако порождает нежить класса «одержимый».

Чаще всего одержимые гибнут в первые же минуты естественным путём. Река сжигает их, словно огонь — давний договор то ли с элементалиями воды, то ли с водяными, то ли с какой-то подводной нечистью. Он пропустил эти уроки в школе, точнее не помнит. Чтобы случился полноценный одержимый, или в первые полчаса его должен кто-то выловить из воды, или смерть должна произойти на берегу.

-...Так вот, этот одержимый и пьёт сейчас через мои раны мою ману для поддержания формы. Когда раны зарубцуются, лавочка закроется... или не закроется, но в таком случае всё совсем плохо — если перестанет хватать маны, он выпьет из меня жизнь... а может через Паразита и из тебя...

— А можно без «может»?!

— Я точнее не помню.

— Дай угадаю, господин некромант высшей категории. Ты прогулял этот урок в школе?

— Можно не так ядовито? У меня был сложный подростковый период.

— Почему был? По-моему, продолжается.

— Мы собираемся состязаться в подначках или решать проблему? В чём подлость, я не могу почувствовать одержимого, только он меня прекрасно чувствует. То есть, где он, я не знаю. Скорее всего, бродит туда-сюда по берегу.

— Город стоит на левом берегу Блейры. И через него текут три её притока, один судоходный. Можно более точные координаты для поиска?

— Нет. И... стоит ли тебе, дружище? Данный мертвяк самая опасная форма нежити после личей. Теоретически одержимый исчезнет сам, когда успокоит свою одержимость — убьёт убийцу. В принципе, это будет справедливо. Не думаю, что там в роли убийцы какая-то милая девушка или какому-нибудь доброму мальчику Свет даровал силу отбиться от разбойника. Нет. Скорее всего, один урод утопил другого, так пусть и получит своё. Тебе незачем рисковать жизнью.

— Нет, Клинвер. Это магов рук дело, и магам исправлять ситуацию, — белый маг вздохнул и сокрушённо покачал головой. — Сколько же бед мы уже принесли этому городу, Клинвер. Вначале бес, теперь... одержимый.

Но призыв «посовеститься вместе» прошёл мимо ушей чёрного мага.

— Беса выпустили не мы, а один из людей. Одержимый возник из трупа человека, убитого человеком. И после того, как меня ранил человек. Пусть, я сам виноват, а она настолько красива, что я её уже простил и... будешь смеяться, ещё бы раз хотел встретить... всё равно. Не переноси всю вину на нас.

Заревингер решил, что отправится на поиск одержимого, как только будет возможность тактично улизнуть от поисков архива. Случай такой скоро представился.

Найрус привёл магов в тюрьму, где в допросной сидел видный бандит Лам по кличке Паук. Лицо Лама было изуродовано вчерашней встречей с Невиллом Тяжёлая Рука.

Найрус помнил, как говорил с Невиллом после этого. Как угрожал уволить немедленно из Ока, если подобное повторится. Как Невилл опять защищал свою позицию. Как не сдал её, когда Найрус выяснил, что избиты ещё и стражники, за деньги Ловило отогнавшие свою карету, тем позволив купцу устроить ловушку.

А потом они вышли на улицу, увидели знак войны между Столицей и Тропой, и уже почти уволенный Невилл чуть ли не в ноги упал с просьбой оставить его — он поверил как никогда в победу и не хотел упускать возможности приложить к ней свою «тяжёлую руку».

Найрус воспользовался моментом, чтобы взять клятву ничего отныне не предпринимать без ведома начальства, доверять своему руководителю.

— Пожалуйста, без лишнего насилия, — попросил Найрус магов. — Рядовых стражников в логово приводят с закрытыми глазами. Вожаков, нам кажется, нет. Может... просто прочтёте его мысли?

— Первое, — сказал Лигер, — у меня нет столько маны. Второе, это надо было делать до избиения. Сейчас на его мыслях блок боли. Я его не взломаю, тут нужен специалист именно по магии Разума. И третье... подобные процедуры опасны для психики людей. Так что, не самый гуманный метод.

Найрус, оставив на время магов, попытался добиться правды от Паука методами психологического воздействия и получил только пару плевков.

— Ничего ты от меня не добьёшься! Даже если Тяжёлая Рука не заставил поступить неправедно, чего стоишь ты, тюфяк? Да хоть на куски режь — Паук не отречётся от атаманов! Когда закончится чехарда с цепью герцога, меня всё равно повесят, так вот, знание, что Воин Чести подох, — да, до тюрьмы дошли слухи, — а его племянницу проведут через Ночь Девяти, согреет мне душу перед смертью.

Паук с глумливым смехом открыл Найрусу такие моменты группового насилия, что он, забыв клятвы не добиваться правды грязными методами, чуть было не начал резать его кинжалом.

— Идиот! Заткнись немедленно! Мы подарим тебе жизнь, если...

— На что мне жизнь с клеймом неправедного? Нет уж, лучше умереть честно, на виселице, чем как крыса с ножом в спине за предательство. Тебе этого никогда не понять, тюфяк!

Пошли новые плевки и перечисления испытаний, которые предстоят Фейли. И Найрус сдался.

— Колдуны, он ваш. Любыми методами.

Белый и серый маг посмотрели на Клинвера. Клинвер тяжело вздохнул.

— Опять на чёрных магах вся чёрная работа.

Вид ковыляющего на костылях, всего в бинтах колдуна вызвал у арестованного вожака просто гомерический приступ хохота.

— Тюфяк... ты нашёл, конечно, кому сдать допрос! А-ха-ха! Что сделаешь, калека? Упадёшь на колени и попросишь «пожалуйста»?

Но чем ближе подходил Клинвер, тем меньше веселья оставалось у Паука. Лицо чёрного мага было бесстрастным, но это пугало больше, чем ярость Невилла или гнев начальника Ока.

Несмотря на потери, которые Клинвер нёс ежесекундно от существования одержимого, ему удалось набросить краткосрочную Виселицу. Потом Паук рухнул на пол, Клинвер встал на колени и приложил руку к его груди.

Паук дёрнулся и стал глотать ртом воздух.

— Что это? — спросил Найрус.

— Сердечное удушение. Увы, тоже короткое. Я не могу... с такими ранами колдовать долго. Можешь снять часть маны с меча, Заревингер?

Но Заревингер уже вышел, хлопнув дверью и ругаясь, что он не будет участвовать в пытках и позорить белую накидку. На улице колдун тут же поймал карету, доехал до истока Рогны и оттуда начал поиски одержимого.

Тем временем, в допросной продолжался поиск маны для пыток.

— Тогда с магического шара, господин Лигер. Совсем немного. Можно?

— Мана с магических предметов не годится для заклинаний некромантии. Я думал ты хоть в ней специалист.

— Для оживления мертвецов нет, для Могильного Глаза сойдёт. Да, я, действительно, специалист.

Клинвер не был уверен, может ли одержимый забирать через него ману ещё и с магических предметов, но очень надеялся, что нет.

Когда Клинвер вторично коснулся, зарядившись от шара для общения на расстоянии, груди вожака, Паук забился, как в конвульсиях, а затем резко застыл. Глаза его были вытаращены, а дыхание участилось.

На лице казалось бы несгибаемого бандита проступило выражение самого настоящего ужаса. Того, чего не смог добиться Тяжёлая Рука дюжиной ударов, Клинвер вызвал одним лёгким касанием.

— Что ты делаешь?

— Всё в порядке, Найрус, ему ничего не угрожает, кроме потери некоторых иллюзий. Я просто показываю все ужасы смерти. Он был уверен, что знает о смерти всё. Но всего не знают даже некроманты.

Когда Клинвер убрал руку, Паук походил не на грозного бандита, а скорее на запуганного насмерть ребёнка, как-то попавшего в тело сорокалетнего мужчины.

— Ты хочешь, чтобы это повторилось? — ледяным голосом спросил чёрный маг.

— Нет, — слабым, как у умирающего, голосом ответил бандит.

— Ты всё ещё стремишься по ту сторону? Считаешь, что лучше умереть, чем предать атаманов?

— Нет... что угодно, лишь бы ещё пожить... не попадать... по ту сторону.

— Тогда рассказывай.

Увы. Вожаков тоже вели к логову с завязанными глазами. Лишь атаманы и гвардейцы знали вход, а единственный пленный гвардеец — вожак, захваченный Гулле в гроте, — уже погиб, ввязавшись в драку с другим заключённым. А Пауку всё, что было известно, что это какое-то подземелье с множеством коридоров.

— Архив утерян навеки, — пессимистично заявил Лигер. — В городе тысячи достаточно больших зданий, чтобы скрыть подвал любой глубины и разветвлённости. Можно только исключить Речной квартал, там почва не позволяет.

Найруса покоробило, что все печали об архиве, а Воин Чести — погибай вместе с племянницей; но он сдержался — времени на упрёки не было.

— Не соглашусь.

Найрус пригласил магов вернуться обратно в головное здание. В карете профессор развернул карту города и окрестностей.

— Понимаете... Гулле мог прислать из плена свою тень. Но он этого не сделал. И Фейли не сделала. Какой вывод? Там есть мел! Много мела! И слова бандита о коридорах под землёй натолкнули на мысль... — Найрус ткнул в место на карте. — Здесь была раньше меловая пещера. Потом её засыпало. О ней забыли. Видимо, атаманы прорыли туда ход с города и.... Вот почему стража так долго и безуспешно искала логово. Оно было не в городе, а за городом.

— Хм, — сказал Лигер, — а в городе ходят слухи, что лесные бандиты объявили войну городским. В таком случае, лесным не позавидуешь. Атаманы у них в тылу.

— Нет, — отрезал Найрус. — Хода в лес, уверен, не существует, иначе Тропа его бы давно вычислила, только в город. Тут скорее ирония в том, что по всей логике Тропа начнёт брать город измором. И атаманам дополнительная досада — чувствовать, что те, кто перерезал контрабанду и дурман, ходят.... Ну, вот буквально у них над головой. Тут... скорее ассоциация, как если бы ты попал в очень глубокий нужник, выбраться не можешь, криков не слышно, а кто-то сверху всё ходит и ходит... по большой нужде ходит.

Оба мага странно изменились в лице. Найрус предположил, что такой грубый юмор режет им ухо, и пообещал себе впредь стараться шутить поизящнее.

— Ну, что? Можно атаманов брать?

— Нет, Клинвер. Начнём мы раскопки в лесу — атаманы успеют уйти

— Но искать ход из города это как иголку в стоге сена!

— Кстати, с помощью магнита или ножниц найти иголку в стоге сена достаточно просто, — профессор довольно засмеялся. — Наука, ребята, наука, — и, спохватившись, добавил: — Впрочем, и магию я тоже теперь очень уважаю.

Карета остановилась, и её пассажиры практически сразу же наткнулись на Шибера Шула и его рыцарей.

— Как это прикажете понимать?! — кричал королевский сыщик, размахивая объявлением о терроре. — Убивать, пусть бандитов, но без суда и следствия! Да кем вы себя возомнили?!

— Как это прикажешь понимать? Да кем ты себя возомнил?! Убивать своих, забыв про суд и следствие! — оттолкнув Шибера, Найрус побежал к Невиллу, скучающему возле другой кареты и трупа с раздавленным черепом.

Судя по значку на ливрее, это был дежурный расследователь, от которого Ловило и узнал, с кем ужинает в десять вечера начальник Герцогова Ока.

— Мы собирались его просто уволить! Ты... ты мразь, Невилл! Это уже не избиение, это банальное убийство!

— Это несчастный случай, — равнодушно ответил офицер по кличке Тяжёлая Рука. — Менял заднее колесо и... видимо небо наказало за предательство.

Найрус закрыл глаза и громко выдохнул.

— Пойми, Найрус, дружище. Нельзя спускать такое! Предательство... Если будем спускать такое...

— Я тебе поверил... но тебя не исправишь! — сказал Найрус, подняв веки и сверкнув очами. — Сними ливрею. Ты уволен без права на восстановление.

— Найрус! Мы же вдвоём писали объявление... политика террора.

— Мы писали, чтобы только запугать бандитов! Чтобы дать понять... забыл? И террора по отношению к ночным солдатам, а не оступившимся своим. Ливрею сними. Немедля!

— Что? Ты на поворотах-то лошадей придержи. Без меня тебя бы раздавил этот слизняк, — Невилл сделал красноречивый кивок в сторону сразу забывшего про объявление сыщика. — Борясь с грязью, нельзя не испачкаться!

— Немедленно снимай ливрею.

— Успокойся, профессор. Подумаешь, одним предателем стало меньше. Тем более, я не причём, это несчастный случай.

— Форму — на склад! Живо!

Невилл скрестил руки на груди и сменил тон на угрожающий.

— А, можно немного больше уважения к человеку, который себя всего страже отдал? Ты — без пяти минут неделя, как стражник. И будешь со мной в таком тоне разговаривать? Мало того, что тюфяк, так ещё и неблагодарный. Кто твою поганую жизнь спас, а? Видно мало тебе пощёчин купчик надавал.

Найрус не был специалистом в пощёчинах. Поэтому от его ладони во рту у Невилла не стало солёно, и даже щека лишь слегка покраснела.

Впрочем, когда до пожилого стражника дошло, что да, при всех и кто? — тюфяк позорный! — буквально за несколько секунд у него побагровело всё лицо. Свидетели из числа рядовой стражи замерли, ожидая худшего. Более расторопные бойцы Ока взяли наизготовку алебарды.

Но ничего не случилось. Невилл не обнажил меч, а стянул ливрею, бросил её под ноги Найрусу и ушёл, не сказав ни слова.

* * *

На этом берегу Рогны если кто и был чем одержим, то пьянством. Несколько раз белому магу приходилось пускать в ход кулаки — не бить же хмельных задир магическим оружием.

Старожил реки, — плешивый мужчинка, правивший новой (только с верфи!) большой лодкой, — на расспросы об ожившем мертвеце вообще рассмеялся и так убедительно рассказал о том, что на этих берегах, если забыть про пьяниц, тихо, как в полночной церкви, что Заревингер уже начал сомневаться в существовании одержимого. А уж не разыграл ли его некромант?

— Чем плохая ставка сапоги? Это хорошие сапоги! Да чтоб я сдох, если плохие!

Но охрана игорного дома была непреклонна. Проигравший всё, кроме обуви и одежды, мужчина сплюнул, натянул обратно сапоги, вернул на них золотые шпоры и пообещал, что когда вернётся отыгрываться, то на последней ставке закроет игорный дом.

— ...И тогда ты, бугай, будешь у меня мыть полы в нужниках. Да-да, полы в нужниках, не будь я Кай Велестос из рода Велестос!

Плешивый лодочник и белый маг вместе посмеялись над жертвой азарта, но Заревингера веселье отпустило, когда он понял, кого нежданно встретил.

Белый маг положил руку на меч, который уже отозвался на его гнев знакомым гудением. К Тьме всех одержимых мертвецов всех берегов всех рек мира! Сейчас Заревингера Зируса интересовала только одна нежить.

— Ну, шут рукокрылый, сейчас ты сполна заплатишь за Коричневую фракцию!

— Да я за самого себя заплатить не могу, какая уж тут фракция! — раздражённо махнув рукой, сказал Кай, и вдруг задумался. — Хм, фракция? Коричневая фракция? Ааа! Коричневая фракция!

Кай понял, что за маг несётся на него с обнажённым клинком, но вместо извинений Заревингер услышал:

— Прости, что сразу не признал, приятель. А я-то думаю, откуда запашком потянуло. А это, оказывается, аромат истинной магии!

— Порублю, кровосос! В капусту порублю!

Кай припустил от Заревингера, на бегу отпуская остроты о туалете гостиницы «Любимый гость». И когда боевой маг его почти настиг, обернулся летучей мышью.

Сколько бы отдал сейчас Заревингер за капельку маны, чтоб догнать рукокрылого шута огненным шаром. Но ману пил Клинвер через Паразита, а у Клинвера некий неведомый мертвец, поэтому только и оставалось, что продолжить пешее преследование.

Как только маг и вампир скрылись из виду, плешивый лодочник прекратил смеяться. На его лице появилось выражение человека, измученного каким-то долгим страхом.

Парусина на дне лодки зашевелилась, и из-под неё вылез человек с обожжёнными руками и шеей. Лицо его скрывала жуткая маска рогатого демона.

— Он ушёл?

— Да... ушёл.

— Молодец, что не сдал, Байки.

— Служить вам мне в радость, господин Ставрог.

— Не смеши, Байки. Какое «в радость»? Ты потерял десять лет жизни за те несколько дней, пока я живу в твоей лодке.

Слово «живу» было неправильным в отношении главаря Бесов. Это существование называется словом «небытие» или «посмертие». Но Байки Рыбак не был специалистом в некромантии, чтобы поправить Ставрога. Он был обычным пройдохой, который выловил труп в дорогих штанах в надежде, что в карманах найдётся, чем поживиться. И стал рабом живого мертвеца.

— Проклятый белобрысый нищёнок! — пустил слезу ненависти Байки Рыбак, он уже знал, кто подарил реке труп, не желавший упокоения. — Все мои беды из-за тебя! Вначале сгорела лодка, потом стражники в каталажке гноили, а теперь... Хозяин, можно я его сам убью, когда он нам попадётся?

Ставрог схватил Байки за шиворот и сказал, обдавая лицо могильным смрадом:

— С ума сошёл? Если он умрёт, просто умрёт, то я тоже превращусь в просто труп. Мысли некроманта открываются мне урывками, но я смог прочесть знания о своей сущности. И дух мой.... Я был уверен, что души нет. Смеялся над религией, один раз, даже помочился в церкви. Совершил насилие над монахиней и избил её за то, что громко кричала. Но сейчас я знаю, что душа не выдумка священников.

Ставрог отпустил Байки и добавил мягче, насколько вообще уместны подобные сравнения относительно тона мертвеца, который говорит не выпуская из лёгких воздух, а вступая во взаимодействие с маной некроманта:

— Поэтому пойми, мой дорогой раб...— Ставрог сделал паузу, и если б лодочник не был озабочен собственным страхом, то услышал бы ужас, который пропитал следующие слова хозяина. — А, значит, и остальное правда. Мне нельзя с моими грехами туда, Байки. Нельзя по ту сторону.

Ставрог трясущейся рукой достал флягу с вином, но вспомнив, что теперь ему этот способ успокоиться недоступен, в бешенстве выбросил её в реку.

— Нет, мы будем долго пытать мальчишку, а умереть не дадим. Пока мне не откроется в голове Клинвера, как делать живых мертвяков. Сделав мальца таким, я смогу его вечно мучить, и никогда не умру второй раз, успокоив свою одержимость. А пока что... пока что я недоволен тобой Байки. Я просил купить саблю для боя. А ты опять принёс железку, годную только наказывать непослушных рабов.

Байки взвизгнул, когда Ставрог полоснул ему легонько саблей по спине. Лодочник приносил, каждый раз платя всё больше денег, всё новые кривые клинки, но одержимому не понравился ни один.

— В идеале было бы найти мою любимую саблю на берегу... но её уже кто-то подобрал. Последний раз, Байки. Если сам не разбираешься в клинках, найми специалиста. Как можно было с первого раза не понять, что такое елмань? Как можно было взять такого дрянного качества сталь?!

— Я рыбак, а не воин, — скулел от обиды и боли Байки.

— Последний раз тебя прощаю. Ты уйдёшь и вернёшься с новой саблей, на этот раз отличной. И ты вернёшься. Обязательно, вернёшься. Душа есть, Байки, и твоя давно в моих руках.

* * *

Шибер Шул не спрашивал ветерана стражи, как он его нашёл. Если у человека опыт расследователя почти в сорок лет, подобные вопросы только рассмешат.

— Я пришёл дать показания на арестованного сына Воина Чести. И рассказать о тех его преступлениях, которые ещё неизвестны правосудию.

Шибер хищно улыбнулся. Лицо Невилла было бесстрастным, но королевский сыщик знал, что у него на душе творится.

— Ваши условия, Невилл?

— Можно на ты. Всего лишь одно. Суд Одного Дня. И казнь. Сразу же.

— Он ведь сын твоего друга...

— Бывшего друга. И он парень, который дорог Найрусу.

Шибер не спрашивал, в чём причина такой ненависти. Когда тебе на склоне лет после четырёх десятилетий достойной службы дают пощёчину на глазах множества свидетелей, подобные вопросы только бесят.

— Увы... Суд Одного Дня...

— Королевский расследователь вправе провести эту процедуру сам. В отсутствие герцога.

— Если его поддерживает первый или второй офицер местной стражи. Найрус тебя уволил.

Невилл зловеще захохотал.

— Тюфяк заставил меня снять ливрею, но, думаю, забыл подписать бумагу о моём увольнении. Официально я всё ещё старший офицер. Второй после тюфяка.

Шибер Шул повторил свой неподражаемый щелчок пальцами и засмеялся. А мстительный стражник продолжал делать королевские подарки королевскому расследователю.

— Мало того, я обещаю привести под петлю Блича по кличке Безжалостный. Мне известно, где он скрывается, и я знаю, как его выманить в город. Был бы благодарен, чтобы их казнили в один день.

— А мальчишка-то тебе чем насолил?

— Он воспитанник Найруса, — открыл Тяжёлая Рука. — Какая-то мистика. Все, кто дорог Найрусу, скоро начнут умирать.

— И впрямь, мистика, — сказал Шибер.

И опять засмеялся.

— И уж святое дело найти юридическую зацепку, обязывающую начальника Герцогова Ока присутствовать на казни. Ты слышал, Шибер?

Да уж, чем страшнее человек, тем более жуткие формы принимает его месть.

Глава десятая. Казнь.

Когда дорогу перегородило упавшее дерево, караван не растерялся, а сразу ощетинился мечами фехтовальщиков братства Святого Кагула и копьями купеческих слуг.

— Ну, лесная братия! — в задоре перебрасывая саблю из руки в руку, крикнул молодой купец в отделанной золотом кольчуге. — Вылезай на битву, коли жизни не жалко! Напасть на караван, над которым знамя Святого Кагула! Подобная дерзость должна быть наказана!

Он был уверен, что разбойники дорого заплатят. Зря что ли так потерял в чистом барыше, заключив годовой контракт с братьями Кагула. Фургоны, обитые изнутри железом, позволяли выдержать обстрел, а уж в рукопашной с вольными фехтовальщиками вольным стрелкам ловить нечего.

— Никакого разбоя, браток! Никакого разбоя! — предводитель банды Секачей Бора вышел с белым флагом. — Мир караванам, мир купцам! Простой разговор!

Он выглядел жутко: широкий мужик в кожаном панцире, вооружённый секирой, и, конечно, отличительный знак и Секачей Бора, и Секачей Заболотья и Секачей Просеки — ритуальные загнутые клыки, прикреплённые на медный начелюстник. Многие сделали знамение Света. Но не фехтовальщики Кагула, этих парней напугать требовалось что-то посерьёзней.

Вожак положил секиру на землю в знак добрых намерений.

— Никакой чужой крови — у нас тут своя война.

И коротко изложил свои требования. Купец нехотя согласился — благоразумие перевесило азарт подраться.

Свист, и на дорогу выскочил десяток Секачей Бора. Они внимательно осмотрели каждого караванщика и задержались на двух мужчинах и одном подростке.

— Купец, ты ж их недавно нанял?

— Вчера. А что? Показались славными работниками.

Вожак Секачей Бора покачал головой, а потом разорвал рубаху на груди одного из мужчин.

— А я смотрю, на работничках-то печать предыдущий купец оставил.

— И что? — гордо выставив татуированную грудь, спросил мужчина. — Да, воровал, да, был на каторге. Но теперь хочу честно жить и трудиться.

— А почему тогда не перечеркнул наколку? Или не наколол Раскаяние? Забыл правила? Обыскать.

Разумеется, нашлись послания от атаманов с рассказом об убийстве Смотрителя и войне с Тропой. И тогда караванщики впервые увидели казнь, как это выглядит у ночной армии. Двое держали мужчину на земле, а вожак ногой вбил нож в сердце. Так же казнили и второго гонца, дав время помолиться. Третьего, юнца лет шестнадцати с татуировками «Сиротская Доля» (которую он пытался скрыть перевязав руку, якобы натёр стамеской) и «Каретный Вор», пожалели, решили проводить до стен и вернуть в столицу, но засомневались, не казнят ли его атаманы за проваленное задание.

— Э, специалист по каретам — редкая профессия. В городе, я знаю, кареты уже предпочитают грабить или брать на разбой, чем работать по воровскому ремеслу: как бы ошибся каретой, и крадёшь кошелёк, пока вышвыривают. У нас твои знания пропадут, мы только разбоем живём. Но если встанешь на Тропу, останешься жив.

— Нет, лучше казни меня, вожак — смело ответил юноша, — я не предаю своих.

— Да это они тебя предали, дурак, послали на верную гибель, — засмеялся предводитель Секачей Бора. — Ладно, покажем тебя королю Волку. Может, вправит мозги, объяснит, что почём. Он тоже сирота и тоже не сразу попал на Тропу, а очень долго бандитствовал в городе. А сейчас, смотри, и в следопытстве дока и натуру любого зверя понимает, словно родился в сторожке лесника.

Затем вожак сделал внушение купцу, что надо всегда смотреть есть ли татуировки у человека, прежде чем брать на работу. И предложил, разумеется, не бесплатно, пусть сумма и символическая, обыскать караван, не спрятали ли послания эти субчики в товар. Убедившись, что ничего такого купец не везёт, вожак приказал Секачам Бора оттащить упавшее дерево, чтобы фургоны могли ехать дальше.

В то же самое время на северном тракте его братья, Секачи Заболотья, приканчивали последних бандитов, которые вздумали всю ватагу выдать за купеческий караван. Причину их смелости можно было легко понять: многие сражались даже с отрубленной рукой или ногой, не чувствуя боли. Дурманщики.

Такова была ситуация на официальных дорогах, а уж что творилось на тайных — уже четвёртое утро люди Волка доставали из волчьих ям и прочих ловушек трупы тех, кто думал пронести послание атаманов по Тропе.

К вечеру атаманы собрались на совещание. Верховный тряс отчётами о падении прибыли, о драках между своими за последние запасы дурмана.

— Формально измор идёт всего четвёртый день. Но на деле... они с коронации нам ничего не присылали! Всё летит в никуда благодаря королю Волку! Чуда не случится — они плотно перекрыли тайные тропы и хорошо контролируют главные дороги. Вопрос с королём Волком надо решать немедленно.

Начался спор, что лучше, организовать вылазку, или заманить в город и устроить уличное сражение. Но у Верховного, знавшего лучше всех Кодекс Праведного Каторжанина, было особое предложение.

-...И, главное, другой бы ещё отказался, но не король Волк. Его погубит собственная гордость!

* * *

Процедура не просто так называлась Суд Одного Дня. Всё завершилось даже не в один день, а в пару часов.

Свидетели опознали преступника, но вышла заминка с Ловило. Вначале он согласился, что это Блич, но когда узнал, что парню грозит, отрёкся от своих показаний. В закрытом для посторонних глаз кабинете у купца состоялся с Шибером Шулом серьёзный разговор.

— Зачем вам его смерть?

— Господин Ловило, вы же сами хотели, чтобы муж вашей...

— А теперь не хочу. Господин Шибер, сколько?

— Не понимаю вас.

— Всё вы понимаете. Сколько? Перед вами самый богатый человек в стране, не забывайте.

Шибер неприятно щёлкнул пальцами и напомнил купцу о его сложностях с наследством.

— Вы уже давно израсходовали лимит, на который имели право как опекун Лу. Даже свадьба отчасти сделана в кредит, в расчете на миллионы старухи. Не спрашивайте, откуда я знаю. Всё-таки сыщик моя профессия. Для страны да, вы самый богатый человек. Но не для того, кто знает истину. А истина в том, что пока не устранён Блич и не подтверждена кончина малышки Лу, вы человек, живущий в долг. Ступайте, господин Ловило, не мешайте делать вас первым богачом герцогства.

Тогда купец попросил пару минут наедине с Бличем. Шибер неохотно согласился.

— Блич, ты считаешь меня чудовищем, но, поверь, я сам ужасаюсь тому, на что пошёл ради денег. С Бесами Ставрога... да, это был перебор. И я буду сутками молиться, чтобы мне простился этот грех. Дай клятву, тебе можно верить, что будешь распорядителем денег жены только формально, и, купеческое тебе слово, новых покушений на Лу не случится. Тебе будет легко исполнить клятву, ты равнодушен к богатству, я уже понял. Соглашайся, и я тебя спасу. Я займу такую сумму под наследство, что слизняк не устоит.

Но светловолосый мальчик промолчал и только отвернулся.

О казни не было объявлено заранее, поэтому возле виселицы успели собраться лишь десятка три зевак, приживальщики дома Ловило (не собирались пропускать, как задёргается в петле ненавистный мальчик) и какое-то количество стражи. Никто из стражников не подходил к Невиллу Глассу, и все смотрели на него с ненавистью и презрением. Невилла это похоже ничуть не смущало. С громким смехом он снова и снова пересказывал Шиберу Шулу, как узнал, где скрывается Блич, и в какую нелепую ловушку паренёк попался.

Так как на виселице было три места, то, чтобы не пустовала петля, Шибер Шул воспользовался Судом Одного Дня ещё для одного человека — Невилл посоветовал Лама Паука, вожака недавно разгромленной банды.

Тенира вывели первым. Он бросил горящий взгляд на виселицу и напомнил, чей он сын и чьи привилегии наследует. Пришлось тащить для юноши плаху и меч правосудия, и искать, чью бы голову засунуть в освободившуюся петлю.

Шибер выбрал претендента наугад. Им оказался мужчина по прозвищу Соловей. Копейщик герцога. Взял отпуск по ранению. Приехал в столицу. Зарубил одного человека и ранил второго. Якобы спасая девушку от насилия. Но девушку обнаружить не удалось, Соловей, когда его поймали стражники, был пьян, и бормотал чушь про какой-то грешный круг, из которого надо вырваться, а вот раненый им мужчина наоборот, трезв, и, главное: и убитый и пострадавший являлись добропорядочными людьми, детьми уважаемого ростовщика, а Соловей, выяснилось, попал в армию герцога, скрыв прошлое солдата ночной армии. Кого признали виновным, можно и не спрашивать.

Соловей взошёл на эшафот смиренной походкой кающегося грешника. Совсем иначе вёл себя Паук. Никто не ожидал такого малодушия от — ладно бы простого бандита — от вожака. Паук пытался вырваться, плевался, визжал, что ему была обещана жизнь в обмен на какое-то сотрудничество, и плакал, как младенец, рассказывая, почему боится умирать.

-...Я не хочу в могилу! Что угодно, но не в могилу! Я видел... видел все ужасы могилы!

С огромным трудом стражники довели его до эшафота и просунули ему голову в петлю.

Последним показался светловолосый мальчик с пронзительным взглядом. Когда на него надели петлю, он только улыбнулся кузену Ти. Кузен Ти ответил такой же улыбкой. Перед смертью братья пытались приободрить друг друга.

— Малой... я тебя знаю... ты ушёл с тем мечником... Так вот в итоге, где ты оказался...

Соловей закусил губу и поднял голову к небу.

— Я его мечтал спасти от Смотрителя, а ты решил наказать виселицей. Эй, может, это не я запутался в грехах, а кто-то там наверху не такой мудрый и добрый, как в рассказах матушки и проповедях священников? Ничего. Скоро встретимся и узнаем. Скоро я. Предстану.

— Вы колдуны? Обвинитель говорил. Так спасите чарами себя и нас! — плаксиво умолял Паук, и, не получив ответа, обрушил на детей кучу ругательств.

— Оставь их, — заступился Соловей. — Мы осуждены справедливо, потому что достойное по делам нашим приняли. А дети... посмотри на них. Ясно же, что ни первый ни второй ничего худого не сделал, — и добавил, обращаясь уже к детям: — Помяните меня, когда придёте в царствие Света. Заступитесь за грешника.

— Истинно говорю тебе, — сказал кто-то из детей, Соловей закрыл глаза и не увидел, кто именно, — ныне же увидишь со мной небо.

А может, дети и промолчали, просто у Соловья перед лицом смерти начались видения.

Всё уже было готово, но казнь не начиналась. Стражники стали зло перешёптываться. Невилл отвёл Шибера в сторонку и посоветовал не ждать Найруса. Да, он же и предложил, чтобы детей казнили на его глазах, но у стражи могут в любой момент сдать нервы, и тогда его парочку рыцарей просто сметут, а приговорённых освободят.

Шибер уже думал поступить, как советует Невилл, но тут взмыленные лошади принесли карету Герцогова Ока, и оттуда выскочил Найрус. Следом подъехала карета матери-герцогини.

— Я успел... успел! Матушка-герцогиня! Вы видите... видите, что творится за беззаконие? Привет, Блич. Наконец-то, увиделись! Ти, милый Ти, не бойся, ничего не будет.

— О, вас я тоже узнал! — засмеялся Соловей. — Спасибо, лекарь! Три дня назад снял лубки. Перелом зарос, рука как новая. На тот свет уйду здоровеньким.

Найрус не ответил. Он не узнал человека, которому чинил сломанную кость.

— Я попросила бы вас, господин Шул, дать объяснения, — сурово начала мать-герцогиня. Что за самоуправство в моём...

— Никакого самоуправства. Процедура называется «Суд Одного Дня». Всё по закону. И, увы, ни у кого нет права отмены решения моего и второго офицера после Найруса.

— Какого второго офицера?! — в бешенстве крикнул Найрус. — Этого что ли старикашку? Так я его уволил.

— Странно, — пожал плечами Невилл. — Я смотрел бумаги... ты ничего не подписывал.

Шибер коротко рассказал матери-герцогине о юридических аспектах своих действий.

Женщина побледнела. Начальник Ока, забыв о приличиях, схватил её за руку.

— Матушка-герцогиня, он ничего не сможет сделать, если вы отдадите приказ. У него только два рыцаря и один ренегат из наших. Только дайте приказ. Вы же собирались быть доброй.

— Это.... Это открытый конфликт с королём. Нет... я... я не готова. Бедные мальчики... Найрус, мне, правда, очень жаль, но я... я умываю руки.

И мать-герцогиня, смахивая на бегу слёзы, поспешила в свою карету. Найрус издал яростный крик и обратился к страже.

— Слушай мою команду! Я немедля приказываю вам...

— Нет!!! — крикнули почти хором кузен Ти и, наконец, нарушивший своё молчание Блич.

Тенир напомнил Найрусу, что Шибер только этого и ждёт. Но он не позволит учителю губить себя — у него ещё столько открытий впереди.

— Да-да, уходи обратно в науку, даже для провинциального сыщика у тебя слабовата закваска, — сказал Шибер и встал на колени рядом с плахой. — Маленькая слабость, мальчик. Люблю, когда на меня летят брызги крови. Кстати, осужденному на смерть положен последний глоток воды.

Шибер протянул флягу, но тенир не стал пить. По запаху он понял, что там уксус и с ненавистью посмотрел на любителя пошутить над приговорёнными.

— Может, скажешь что-нибудь на прощание... ну, что у вас там невинно осужденных принято? Да, я знаю, что ты умираешь без вины. Ну, там, в руки твои предаю дух свой! Или, о, Свет, зачем ты меня оставил!

Опять тенир не ответил и только добавил ненависти во взгляд. Шибера это лишь развеселило.

— А, понял, понял, о чём ты думаешь. Лелеешь планы каким-то чудом спастись и рассчитаться со мной. Но чудеса случаются только в сказках. А суровая реальность для тебя в том, что ты связан и безоружен.

— Мне не нужно оружие, — тихо произнёс кузен Ти. — Я сам — оружие.

И ударил головой Шибера в лицо.

Мало что сравниться по болевым ощущениям, когда в недавно сломанный нос прилетает новая плюха. Королевский сыщик, забыв обо всём, покатился по эшафоту, а кузен Ти ногой в печень заставил палача согнуться вдвое, и, не теряя времени, начал тереть верёвки о его меч.

Стража застыла, застыли рыцари, замерла у кареты мать-герцогиня, словно окаменел потрясённый в хорошем смысле слова Найрус, и лишь ренегат Герцогова Ока не растерялся.

— Идиоты в латах! Шул с дерьмом съест, если птенец упорхнёт!

Обычно рыцари не прощают таких слов простолюдью, но тут было явно не до сословных предрассудков.

К огорчению тех немногих, кто болел за победу правосудия, а не справедливости, когда бойцы Шула вступили на эшафот, кузен Ти уже освободил руки.

Меч палача куётся не для битв, но длиннее и заметно тяжелее рыцарских поясных мечей, чем тенир и воспользовался. Ти отвлек внимание первого латника ударом в голову, а дальше — будь это одноручник, он бы отскочил от стальной пластины, а с мечом правосудия Ти подбил ноги, словно шестом или древком копья. Затем в два схода заставил второго противника отступить, а потом эшафот кончился, латник оступился и полетел вниз. Тенир тут же развернулся и оглушил сильным ударом по шлему успевшего подняться на одно колено рыцаря — ударь сильнее, мог бы и прорубить сталь.

Сын Воина Чести знал искусство поединка, как никакой другой юноша.

Ещё один взмах меча правосудия, и Блич свободен от петли.

— Нас! Нас тоже спаси! — завизжал Паук, и тенир со снисходительной улыбкой откликнулся на его просьбу.

— Побег! Это побег! — наконец, пришёл в себя Шибер. — Вы стража или кто? Хватайте беглых преступников!

Но стража не двигалась с места. А мать-герцогиня начала аплодировать. Её аплодисменты поддержали все присутствующие, даже симпатии зевак были на стороне беглецов, даже приживальщикам Ловило стало стыдно, что чуть не погибли невиновные.

Невилл, наконец, добрался до эшафота, но десятки рук схватили его и не дали вступить в бой.

Уводя остальных беглецов, тенир помчался к самому высокому из ближайших зданий. Там он обнял Блича и прижался к стене. Через несколько мгновений они были уже на крыше.

— Вот это да! — вырвалось у светловолосого мальчика. — И давно ты так умеешь?

Кузен Ти не ответил — некогда. Ему надо было ещё втащить на крышу остальных товарищей по несчастью.

— Ну, что? — с задорным смехом сказал он, когда рядом с Бличем оказался Соловей. — Я же обещал, что ты увидишь со мной небо. Вот оно, небо, отсюда рукой подать, — и снова засмеялся.

Тем временем, Невилл, наконец, вырвался от стражи, отобрал у зеваки с эмблемой одного арбалетного сообщества оружие и побежал к зданию, на крыше которого кузен Ти освобождал от пут своих спутников.

— Берегись, мальчишки! — крикнул, падая на живот, Соловей.

— Чего беречься? Стражники — никудышные стрелки, поверь сыну стражника.

Но то ли во времена Невилла ситуация обстояла по-иному, то ли ветерану просто повезло, но ему получилось ранить одного из беглецов.

— Говоришь, никудышные стрелки? — простонал Блич, держась за плечо.

— Прости меня, брат. Но нет времени, займемся раной потом, — с виноватым видом произнёс тенир. — Уходим по крышам. Придётся перепрыгивать с одной на другую.

И они побежали. Перезарядив арбалет, Невилл хотел начать преследование, но к нему уже подоспела стража и начальник Герцогова Ока.

— Господин Невилл, немедля вернитесь!

— И на каком основании ты, тюфяк, мне приказываешь?

— На основании того, что вы, вот досада, всё ещё мой офицер. Я не подписал бумагу о вашем увольнении.

* * *

Возле дома Воина Чести Найруса встретила несчастная Инге. Она показала письмо Блича и спросила, где он, что вообще происходит.

Найрус не знал с чего начать и начал с того, что произошло с её мужем и Фейли. Женщина, только отошедшая от сильного потрясения, чуть опять не упала в обморок. К счастью, у Найруса нашлись в сумке снадобья, помогающие в таких случаях. Он довёл её до дверей, и тут его ждал ещё один старый знакомый.

— Профессор, сколько лет, сколько зим! Ха-ха-ха, что ж не обнимите друга? В последнюю нашу встречу вы так и бросились в мои объятия. Под порывом ваших дружеских чувств я аж в озеро упал.

Олэ! С его навыками преследования и знанием ремесёл ночной армии можно и не спрашивать, как он прошёл мимо оцепления.

Хохочущее лицо мечника плясало перед глазами Найруса, как виденье из кошмарного сна. Профессор почувствовал острую нужду в тех снадобьях, которые дал только что Инге.

— Господин Найрус. Вас, как начальника Герцогова Ока, ищет одна женщина...

— О, какая встреча! Найрус, если это вы, отойдите! Отойдите, не мешайте целиться! Ну, здравствуй, муженёк!

Стражники, которые привели женщину, целившуюся в Олэ из лука, попятились назад, обнажая мечи. Её спутники, мужчина с крестьянским лицом и большой волкодав, один со второй попытки вынул фальчион из ножен и вышел вперёд, второй просто зарычал.

— Э... ты, муж? Ты же муж красавицы? Не смей её больше обижать. А то Брык... Брык тебе...

— Хохотун, это наше семейное дело! Уйди куда-нибудь, чтоб не задело стрелой! Будь проклят час, когда дала слабину и разрешила за собой увязаться!

— Нет, красавица, это дело наше, мужское. Слышь ты... как тебя? Давай это... отойдём что ли, поговорим по-мужски?

Найрус, отвлёкшись целиком на женщину, не успел заметить, какую первую реакцию произвело её появление на Олэ. Но сейчас Олэ смеялся. И этот смех ничего хорошего не предвещал храброму мужчине с фальчионом.

— Ха-ха-ха! По-мужски? Со мной? Ты?! Ха-ха-ха. Меч-то хотя бы возьми нормальным хватом, боец из хлева. Так вот, кто теперь согревает твоё ложе, Хмаи? Ну, просто настоящий мужчина, орёл! Знатный воин, великий поединщик! Я весь трепещу от угроз твоего любовника.

— Он мне не любовник, — процедила лучница, сильнее натягивая тетиву, — просто порядочный человек. В твоём мире таких нет, в моём они ещё встречаются.

Неизвестно чем бы всё это закончилось, если бы не появившийся из тени бледный мужчина, босой, в одних штанах и сорочке, к которой как-то умудрился прицепить золотые шпоры. Он расставил руки и встал между конфликтующими сторонами.

— Друзья, прошу! Никаких больше необдуманных слов! Никаких необдуманных поступков! Перестрелять и перерубить друг друга вы всегда успеете. Но вначале, может, всё-таки поговорим?

— Кай! Проклятый Кай! Я тебя всё-таки догнал! Ну, молись, а, впрочем, небо всё равно не слышит молитвы нежити!

Оборванный, грязный, вымотанный многодневной погоней и ненавистью, Заревингер шатающейся походкой приближался к вампиру, и пытался перекричать гул собственного оружия — Клинок Гнева, казалось, готов был взорваться от переполнивших белого мага чувств.

Но Каю опять повезло. За двадцать шагов до жертвы у Заревингера иссяк запас сил. Он упал, выпустив меч, и потерял сознание.

— Ну, а теперь, когда Коричневая фракция самоустранилась, может, наконец, поговорим, друзья?

Глава одиннадцатая. Достоинство.

У них был наготове запас самых глумливых шуток и самых грязных оскорблений – атаманы запретили пока распускать руки, но уж языкам бандиты, которым выпала честь пленить Воина Чести, думали дать волю. Всё забылось, когда Аркабейрам Гуллейн вошёл в круг солдат и офицеров ночной армии. Они ожидали увидеть отчаянно храбрящегося мужчину с печатью обречённости на лице, но увидели спокойный взгляд, уверенную походку, парадную форму и начищенные до блеска сапоги.

Всем своим видом Воин Чести показывал, что он их не боится. Не боится на самом деле, а не накручивает браваду, борясь с подступающим страхом. А ещё от него невидимыми, но хорошо ощущаемыми волнами исходило достоинство. С большой буквы Достоинство.

Забыв, что перед ними враг, пытки которого и мучительную смерть видели годами в сладких снах, бандиты расступались перед начальником Герцогова Ока, словно перед строгим инспектором, старались принимать позы, при которых незаметны дыры на одежде, прятали за спиной грязные руки.

Наконец, Воин Чести остановился перед Олэ Меченосцем в рыцарских доспехах и атаманом Раккой в окружении шестерых гвардейцев.

Олэ поднял забрало, и Воин Чести его узнал.

- А, чудовище! Наконец-то ты среди своих! Когда уже сделаешь татуировку и присягнёшь законам каторги?

Олэ сделал три шага вперёд и сказал так, чтобы его слышал только Гулле.

- Я не бандит. Они лишь средство на пути к цели.

- К какой цели?

- Разделаться с тобой, как часть цели истребить твой народ. Второй поединок будет в латах.

- Да хоть нагишом. Второго поединка не будет. Я пришёл к атаманам, а не к тебе. Так что… ты здесь, а не они всего лишь средство на пути к цели.

- Ты трус, Гулле!

В последнюю фразу Олэ вложил слишком много пафоса. Гулле грустно улыбнулся.

- Мы оба знаем, что это неправда. Олэ, беру назад свои слова про чудовище. Ты не чудовище. Ты просто больной человек. Очень несчастный и очень больной. У тебя там сын от голода умирает, а ты кто из нас сильнее озаботился.

- Не смей поминать Морэ!

- Смею. Ты дал ему жизнь, и не смог нести за неё ответственность. Вот ты настоящий трус, мечник. И мы оба знаем, что это правда.

Ярость захлестнула тугой волной каждую клеточку в теле Олэ. Он сразу забыл, что намеревался сразить Воина Чести в честном поединке, что иначе не сможет погасить жгучую досаду от первого поражения. Олэ, не обращая внимания, что Гулле совсем без брони, а он в полном белом доспехе, ударил его.

Будь на месте Воина Чести любой другой боец, охотник бы снёс ему голову стальным кулаком. Но Гулле успел уклониться и бросил Меченосца на землю, используя инерцию его собственного удара.

Бандиты тут же стащили Воина Чести с поверженного латника.

- Я опять оказался сильнее тебя! Я всегда буду сильнее тебя! – кричал Гулле, не делая попытки вырваться. – И, знаешь, в чём наше отличие? Мне на это плевать! Одолей ты меня в первом поединке, а тебя срази кто угодно, да хоть Найрус, я бы ни капли не расстроился! Ты знаешь мой народ, мы не лжём. Даю слово, мне очень приятно побеждать, но я не воспринимаю так болезненно поражения. Я спокойно принимаю факт, что всегда будет кто-то сильнее меня! Смирись с этим, и ты и станешь хоть немного счастливее.

* * *

Никто бы не подумал, что Гулле пленник. Да, рядом постоянно находились восемь гвардейцев при всей амуниции. Но они выглядели скорее его телохранителями, чем конвоем.

Богатый яствами стол и роскошная постель, певец с гитерном, услаждавший слух, нашлись даже какие-то книги, но Гулле не обольщался. Он знал, что изысканность обращения в первые дни плена – это такой психологический приём, тем страшнее покажутся пытки в последующие. А что пытки будут, он перестал сомневаться, когда пришёл проведать здоровье (а на самом деле убедиться насколько он крепок, какие испытания выдержит) доктор Шанкр – штатный палач нерождённых в одном борделе, которого Гулле пытался посадить, да влиятельные покровители наняли опытного защитника.

Мужчина несколько раз отсылал свою тень выйти к Найрусу или, хотя бы, найти Фейли, но здесь, несмотря на капитальные меры, которые приняли атаманы во избежание новых обвалов, всё ещё встречалось слишком много участков с открытым мелом, чтобы дозор был эффективен.

При искусственном освещении и под слоем земли, совершенно терялось ощущение времени. Гулле казалось, что прошёл один или два дня, но это с равным успехом могли быть и три, и четыре.

Наконец, Воин Чести получил приглашение на приём.

Главная зала атаманского логова дала бы фору многим комнатам дворца герцога по части убранства. Но в этой роскоши не было красоты. Никто не заботился, вешая заморские ткани на стены, подходят ли они по цвету коврам на полу. Мраморные статуи стояли в самых неподходящих для этого местах, золото и драгоценности были просто свалены в кучи. За столом, способным приютить не меньше сотни едоков, сидели всего девять человек. Разодетые в шелка и золото, но с чёрной, как воды омута, душой.

Только один Ракка был в простой одежде, лишь нацепил на руку золотой браслет.

- Приветствуем нашего достославного врага, но, надеемся, в будущем друга, Аркабейрама Гуллейна, великого Воина Чести! – подняв полный вина кубок, с пафосом воскликнул Верховный Бэй.

Впрочем, нарушать Кодекс Праведного Каторжанина атаманы не стали. Гулле усадили не за один стол с собой, а за маленький столик, стоявший так, чтобы пленник мог, не отвлекаясь от трапезы, общаться с пленителями глаза в глаза.

- Фейли. Никакого разговора, пока не увижу её, – не терпящим возражений тоном потребовал Воин Чести.

Атаманы ждали этих слов. Звонок колокольчика, и две девушки с татуировками воровок выводят Фейли из коридора.

- Дядя Гулле!

Девочка бросилась к дяде и он, не сдерживая слёз, её обнял.

- Тебя били? Над тобой совершали насилие? Тебе причиняли боль?

Получив на все вопросы ответ «нет», Гулле успокоился.

- Били, причиняли боль… Да за кого вы нас держите! – возмутился Атаман Барей Борода.

- За тех, кто придумал Ночь Девяти, – ответил Гулле, не отпуская племянницу.

- А что такое Ночь Девяти? – спросила, хлопая большими ресницами девочка-тень.

- То, что никогда с тобой не случится, если твой дядя будет благоразумным человеком, – дал туманный ответ на наивный вопрос Верховный Бэй. – А теперь вернись к себе в комнату. Проводите ребёнка. Сейчас время взрослых разговоров.

- Пожалуйста, не делайте моему дяде ничего плохого! – попросила Фейли на прощание.

- Мы этого не собираемся. Нам просто нужно очень по-взрослому поговорить, – заверил Верховный.

Она ушла. Гулле спросил, о чём же пойдёт разговор. Атаманы предложили вначале перекусить.

Гулле заставил себя есть, он знал, что впереди, возможно, пытка голодом, поэтому ему нужно запастись сил.

Трапеза была тоже психологическим приёмом. Она давала негодяям возможность тонко намекнуть на серьёзность намерений насчёт Фейли. Между едой, атаманы громким шёпотом обсуждали достоинства пленницы: нежность кожи, пышность волос, блеск голубых глаз и тонкие черты лица. Затем настал черёд настолько сальных од её фигуре и девственности, что мужчина-тень с трудом удерживался от того, чтобы не броситься на скабрезников с голыми кулаками. Ракка Безбородый на этой части представления покинул под предлогом больного зуба залу. Неистовый убийца с трудом переваривал обычай группового насилия, хоть и угрожал этим Найрусу, когда брал его воспитанницу в плен.

Набив желудки, атаманы стали держать речь. Точнее, один атаман, старый Бэй. Он повёл издалека, описал самые громкие преступления Воина Чести перед Девятью. Вспомнил, что любого из них Аркабейрам хотя бы раз арестовывал.

- …И по всей логике, мы сейчас должны с вами не делить трапезу, а смотреть ваши пытки. Но нет. Мы приняли вас по-королевски. Говорят, Воин Чести никогда не лжёт. Достойно ли вас потчевали?

- Да. Я сытно ел, и обращение было на уровне.

- Почему, Аркабейрам? Да потому, что мы умеем прощать обиды и забывать зло. Думаете, я сейчас стану пугать вас муками и угрожать племяннице?

- Да.

- А вот и нет. Я сумею убедить вас играть на нашей стороне одними доводами разума. Если бы вы знали, как я вас уважаю, Гуллейн. Будь вы каторжником, я бы сложил с себя атаманство и передал вам.

- Но я не каторжник. Я стражник. Я играю на другой стороне.

- Вы на той стороне, где интересы страны. Потому что умный человек и патриот герцогства, хотя и родились за его пределами.

- Я патриот людей, а не страны. Людям Блейрона я взялся служить пять лет назад, а не государству Блейрон. Только на этих условиях Воин Чести согласился принять Око Герцога.

- Тем не менее, люди эти живут в государстве.

- Смешно слышать от человека, который живёт в банде.

- Может, вы всё-таки дадите мне сказать до конца?

- Хорошо, говорите.

- Вы знаете, что сейчас происходит в стране. Купцы и рыцари готовы перегрызть друг другу глотку за то, чьё сословие станет правящим. Ловило – главная надежда первых. Вот только дураки не понимают, что торговому сословию впору кричать «караул!» в случае победы этого игрока. Ловило не интересуют интересы купечества, его заботят нужды исключительного одного купца. Самого себя, то есть. Он задавит конкуренцию, создаст монополию, если совместит власть денег с властью герцогской цепи. Солбар и матушка-герцогиня обещают рыцарям возвращение привилегий. Но только рыцарству невдомёк, что лишиться права умирать на турнирах очень скромная плата за отмену обязанности умирать на войне. И ещё, ни одна сторона не уступит другой без боя. И страдать будут кто? Простые люди: чомпи, ремесленники, крестьяне. Вы же знаете биографию каждого из нас. Мы никто не родились в купеческих домах или рыцарских замках. Люди от народа, как и вы, Гуллейн.

- Тем больше вам позора грабить этот народ.

- Это вынужденная мера. Как иначе подняться из грязи?.. Позднее, в учебниках обновлённого Блейрона эту пору назовут… мм…

Атаман прервал разговор, чтобы найти выписку, которую оставшийся для Гулле неизвестным умник сделал из серьёзной книги.

- А, вот! Эпоха первоначального накопления капитала. Если бы вы знали, какие богатства скоплены в этих стенах. Мы давно подумываем покончить с грабежами, разбоями и вымогательством и жить только за счёт производства. Торговля, лишь как придаток промышленности, а не как сейчас у купеческого сословия, с точностью до наоборот. Если правильно вложить деньги Девяти, то страна станет самой передовой в королевстве, а там, дальше, и весь континент будем нам завидовать. Мы дождёмся, когда купцы и рыцари ослабят друг друга и явимся третьей силой. Это случится не сразу. Придётся подождать три-четыре года. Накопить силы – Атамановы Гвардейцы только первые ласточки, дальше, мы создадим армию не хуже, чем у герцога. Подготовить толковый план захвата власти. И во всём этом нам будет сложно обойтись без своего офицера в страже. Мы отпустим вас, Гуллейн, вместе с племянницей. И вы станете нашим другом, хотя для всех вы будете оставаться нашим врагом. Мы верим вашему слову, и только в качестве символических гарантий просим назвать имена всех работающих под прикрытием – в столице их нет, но по другим городам они есть. Просим открыть важнейшие пароли и дать нам время использовать их с пользой. И, конечно, вы должны раскрыть шифр Герцогова Ока. Какие секреты между друзьями? Перехваченной документации у нас навалом, но только как её прочесть?.. Ну, Гуллейн, вы согласны?

- Нет.

- Но почему? Упрямство или есть аргументы?

- Аргументы. Первое, я не верю, что вы сможете вести честное производство. Вы привыкли решать дела, как бандиты, и будете решать, как бандиты. Второе, агенты, которых я сдам, погибнут. А я не хочу их смертей. И, конечно, немало жизней унесёт и информация насчёт паролей и шифра.

- Как нехорошо, Гуллейн. Как нехорошо… Ну, всё-таки подумайте один день. Кстати, о Ночи Девяти. Ваша племянница пожелала узнать, что это такое. Думаю, наша святая обязанность удовлетворить любопытство ребёнка. С сегодняшней ночи ей начнут рассказывать со всеми подробностями.

Гуллейн как мог постарался не выдать эмоций. Лишь промолвил:

- Если хоть один волос упадёт с головы Фейли, я замолкну для вас навеки. Вы знаете, что слово я всегда держу.

Гуллейна увели, чтобы привести на следующий день. Воин Чести опять ответил отказом.

- Ах, как жаль… как жаль… поверьте, мне, действительно, очень жаль.

Верховный Бэй ломал пальцы и качал головой. Гуллейн спокойно ждал перемены в отношении.

Короткий кивок, и к Гулле подошли четыре бандита. Треск ткани, и на пол полетел один орден, потом второй.

Гулле оставался спокоен. Это стало раздражать экзекутора. Осторожно, точно примеряясь, он отвесил Воину Чести пощёчину. Воин Чести не шелохнулся. Осмелев, бандит ударил сильнее. Жертва мужественно приняла и это испытание. Уверившись в собственной безнаказанности, бандит загоготал и смачно щёлкнул Гулле по носу, а дальше всё заняло не больше пяти секунд.

Пять секунд, и отрубленная кисть экзекутора лежит на полу, владелец фальчиона, которым это сделал Гулле, хрипит от удара в кадык, один его товарищ убегает, зажимая вспоротый живот, другой поливает все вокруг кровью из вспоротого горла.

Гвардейцы выдвинулись в сторону Воина Чести, подняв палицы. Воин Чести стал выписывать фальчионом такие фехтовальные фигуры и с такой скоростью, что бронированные бойцы поневоле замедлили шаг.

Но у Верховного были методы унять боевой пыл Аркабейрама Гуллейна.

- Гулле, или ты сейчас положишь оружие и дашь себя связать, или Фейли конец.

Когда Воин Чести оказался связан, Бэй махнул платком, и десятка два мужчин и девушек-воровок налетели на него. Они срывали с пленника награды, рвали одежду, плевались, драли за волосы, царапали, били кулаками, а когда Воин Чести упал, принялись его остервенело топтать.

- Назад! – крикнул Бэй, и толпа послушно отступила.

Воин Чести не без труда поднялся. Его лицо было в крови, а от парадной формы остались клочья.

- Вот видите, к чему вы нас принуждаете? – с казавшимся искренним огорчением сказал Верховный Бэй. – А если… очень бы не хотелось, но вы вынуждаете… если мы начнём не с ваших мук, а с Фейли?

- На этом наше общение закончиться.

- Да, вы правы. Там последний довод, его надо беречь. Подумайте ещё раз, Гуллейн. Это самое начало.

- Тут нечего думать. Мой народ не умеет предавать.

- Доктор Шанкр, он ваш.

Когда Гуллейна увели в компании довольного врача-палача, в залу вошёл Олэ Меченосец.

- Господа, почему не выполняете моё условие? Вы обещали Гуллейну право на поединок.

Атаманы засмеялись и послали Ракку, сдружившегося со Смертником, разъяснить ситуацию.

- Понимаешь, браток, – сказал Ракка, отведя мечника в сторонку. – Ситуация чутка поменялась. Заметил, трупы вынесли? Гуллейн парней положил, мы едва моргнуть успели. Ты что, серьёзно хочешь, чтобы мы добровольно вручили ему меч и позволили одеться в латы? Да он нам тут бойню устроит часа на два. Я, поверь, сам хотел его убить, да непременно один на один, а тут глянул и понял: не сдюжу.

- Я – сдюжу, – холодным голосом ответил мечник. – Мне нужен ещё поединок.

- Ну, мало ли что кому нужно. Воля атаманов, что никакого поединка не будет. И баста. Тебе… это… того… большое уважение… ну, и всё. Возвращай латы братве, и… в общем… проводят тебя.

- Так вы что… использовали меня что ли?

- Жизнь она такая. Все кого-то используют.

- Хорошо, я уйду. Но заберу с собой Фейли. Не бойся, стражникова поросль умрёт.

- Э, нет. На малую у стариков большие планы. Меня, честно, воротит от этого, но… старикам нравится, и мне приходится тоже участвовать. Через силу, закрыв глаза, но участвовать. Иногда получается придумать, как уклониться. А иногда нет.

Услышав, что ждёт девочку-тень, Меченосец нахмурился и сжал рукоять меча до хруста в костяшках.

- Передашь старикам, Смертник требует, чтобы Фейли избежала их похоти. Если хотят, пусть убьют её, но без пыток и насилия.

Ракка грустно вздохнул.

- Смертник… браток… ну… чего ты городишь-то? Какое «требует»? Кто ты, а кто они, чтобы тебе что-то требовать? Здесь у нас армия, браток, настоящая армия, даром, что ночная. А ты один. Давай, сдавай латы, и топай к гвардейцам, они тебе глаза завяжут и к выходу. Потом ещё немного по городу поводят в таком виде, ну, чтоб не запомнил дорогу… сам знаешь. Иди скорей, а то, чую, найдёшь ты проблем сейчас на свою голову.

Олэ положил руку на плечо Ракки и с чувством сказал:

- Мы с тобой сражались бок обок. Поэтому совет. Если твои старшие товарищи не передумают этого делать с Фейли, просто… не вставай у меня на пути, когда я вернусь!

И не дав Ракке ничего ответить, Олэ ушёл сдавать латы. Прежде чем он покинул логово, его ждало неожиданное послание. Гонец принёс атаманам дары от желающего подружиться с ними мужчины. В качестве главного подарка выступало изысканное вино, которое уже проверили на людях и зверях – нет, не отравлено.

И этот же человек интересовался, не покинул ли ещё ночную армию парень по кличке Смертник. Узнав, что он как раз собирается, гонец передал ему письмо. Очень короткое.

Так ты у нас теперь Смертник… Узнал о твоих «подвигах». Повесился с горя, да забыл, что дышать не умею. Стыдно за тебя, друг. Такую компанию испортил. Не ищи меня, я сам тебя найду. Поброди ночью по центру города. Надо поговорить, очень серьёзно поговорить.

Кай.

Оставив атаманов дегустировать вино Кая (что за чушь? Зачем вампир хочет подружиться? бандиты, формально, очень религиозны и не примут в друзья нежить), Олэ дал себя увести к выходу.

-…Славное вино, ой, славное! Кстати, надо бы размяться перед Ночью Девяти, братья-атаманы, а? Приведите какую-нибудь девку из заложниц!

Но ничего не получилось. У всех атаманов, кроме Ракки, не пившего вина вообще, что-то произошло с мужской силой. Она ушла, не сказав, когда вернётся.

- Этот… как его… Кай… он… подсыпал что-то в вино! Не яд, но поганое снадобье от томлений плоти! Да этот шут-самоубийца хоть понимает, кого вздумал разыграть? Он оставил свой адрес, назвался настоящим именем, и… и всё равно осмелился над нами посмеяться! Да что эта тварь, так сдохнуть мечтает?!

Что Кай Велестос уже давно формально мёртв, атаманы даже не предполагали.

Глава двенадцатая. В бой!

— ...Это безумие, Викки, настоящее безумие. Молчишь? Хорошо, я сам. Эй, атаманы, мы отказываемся! Это издевательство над великим искусством блейронского камехта! И плевок в лицо нашим предкам, что придумали его законы!

— Придержи лошадей на поворотах, очкарик. Законы соблюдены. Король Волк принял вызов атаманов на судебный камехт, и атаманы выходят в круг.

— Почему не по одному?

— Потому что вызов был не на девяти разных листах, а на одном. Поставив печать Волка, твой названный брат подписался на поединок со всеми подписавшими вызов, и на их уже усмотрение «один на один» или «один против всех».

— Ну, так и выходите один на один. Вы мужчины или кто? Так и поступайте по-мужски!

— Мы и поступаем. Воздаём уважение бойцовским талантам короля Тропы. Мы не собираемся унижать Виклора поединком один на один.

Верховный Бэй захохотал. Ему вторили бандиты города, все, кто поместился в зале поединков. С Виклором была только его банда, — двадцать шесть бойцов, больше допустить в своё логово атаманы не разрешили, — и её возмущение утонуло в гоготе толпы.

Секретарь, дождавшись когда смолкнет и гогот и его эхо, предпринял последнюю попытку получить честный камехт.

— Друзья, ну... мы же оказали вам такое уважение. Прислали виру за убитого Смотрителя, аж семьдесят бочек самого дорогого вина! Бэй, не скромничай, ты же истинный знаток, — о твоём искусстве разбираться в благородных напитках ходят легенды! — ты понимаешь, что это вино дороже золота того же веса. Давайте проведём восемь нормальных поединков один на один. А когда Волк их выиграет, вы освободите девчонку, и мы... мы вместе разопьём в знак вечной дружбы между Тропой и Столицей пару этих бочек!

— От твоей лести у меня на ушах патока. Как у вас оказалось это вино, и что ещё утаила из контрабанды Тропа, мы после поговорим. Ха! Разопьём, конечно, но без твоего участия. Что-то мне подсказывает, что Виклор не выиграет этот камехт, и девочку ждёт Ночь Девяти. Хотя... королю Тропы ещё не поздно отказаться от поединка, признать свою неправоту. Давай, Волк. Для начала попроси прощения на коленях, потом будем думать.

Больше король Волк не мог молчать.

— Стоять на коленях перед мужиками — привычка вашего Ракки, ещё раз соболезнования, что пришил его любимого Смотрителя. Горячо любимого. Вплоть до царапин на спине.

Ракка готов был броситься к Волку с топором, но на его пути встал Барей Борода.

— Законы камехта священны даже для нас! Подожди несколько минут, сейчас он за всё заплатит. Поверь, убивать голыми руками намного приятнее. Главное, не вырывайся вперёд, мы должны сблизиться с ним одновременно.

Ракка пересилил злобу, отбросил топор, и, раздевшись до пояса, стал разминаться.

-Нет, не откажусь, — продолжил король Волк. — Лучше погибну в камехте я, чем во время вашей вылазки мои ребята. А вы себе же сделали хуже, воспользовавшись лазейкой в правилах. Я шёл в круг вас только покалечить, а войду убивать.

Секретарь хотел что-то сказать, но Викки властным взглядом заставил замереть слова на его устах. Затем он повернулся к атаманам, уже готовым к бою, сделал шаг вперёд, и в два движения избавился от волчьего жилета и рубахи.

Утробный рык заставил зрителей притихнуть. С трудом верилось, что на камехт вышел не оборотень. Ничего людского не было в этих звуках.

Приняв самую низкую стойку из основных, известных в блейронском камехте, Виклор стал ещё больше напоминать готового рвать и метать настоящего, просто слегка очеловечившегося волка.

Верховный, в силу почтенного возраста, не выходил на арену, хотя и подписал вызов, но даже ему стало не по себе.

— Он совсем не боится, — шепнул старик самому, как он считал, башковитому из товарищей, Барею Бороде. — Он или безумец или боец, которому нет равных.

— Да хоть и первое и второе вместе. Нас восемь против одного, — не разделил его опасений Борода.

— Бережёного Свет бережёт, — продолжал сомневаться Верховный. — Может, всё-таки стоит плюнуть на все законы и просто перебить их? Раз они сами позволили завести себя в логово.

— Нет, камехт в Блейроне больше чем камехт. Стадо должно уважать нас, чтобы быть с нами до конца. Неприятности с Тропой — не последняя головная боль. Убийца из Форкассии, видимо, погиб вместе со всеми, в гроте, но это не значит, что форкасские атаманы оставили затею отобрать наш рынок.

Сильнее Бороды в победе малой кровью над Виклором был уверен только атаман Запада, Рент Хряк, в прошлом знаменитый боец камехтов, и даже предложил:

— Эй, волчара, а где твой волчонок? Так уж и быть, разрешаем принцу поддержать короля в драке.

Викки не ответил. А Рент, внимательно осмотрев банду, которую привёл Волк, понял, что сморозил глупость. Блич не мог поддержать даже морально — он не пришёл по каким-то причинам болеть за названного брата.

Распорядитель камехта напомнил, кто с кем будет биться, и какова ставка: с одной стороны — свобода девочки по имени Фейли, с другой — признание Тропой своего поражения и выполнения всех условий атаманства. В любом случае, этот камехт должен был закончить войну, а потому распорядитель не стал медлить со словами:

— В бой!

Атаманы начали медленно приближаться к королю Волку. Никто, кроме Ракки и Рента, не выглядел бойцом: одутлые лица, пивные животы, ленивые движения. Но их было восемь.

Король Волк казался живым воплощением духа боя: пружинистые мышцы, затаённая ярость, готовность биться до конца во взгляде. Но он был один.

Если бы на этом камехте принимались ставки, во всём мире вряд ли бы нашёлся человек, согласный рискнуть в надежде на победу Виклора хотя бы медным грошиком. Даже в глазах парня с очками, самого преданного вассала короля Тропы, читалась обречённость.

Шагов за двадцать до Виклора, Безбородый забыл, что условился с Бородой не вырываться вперёд. Уж слишком много накопилось между острым языком Волка и гордостью молодого атамана, чтобы оплачивать счета в общей очереди. Издав дикий вопль, Ракка бросился на ненавистного противника.

Викки распрямился, подныривая под его кулак и выбрасывая навстречу свой. Две силы, — атаки Безбородого и удара Волка — слились в одну, и мозг Ракки ударился о стенки черепа.

Ракка рухнул под ноги поздно подоспевших на подмогу товарищей, а Виклор, отпрыгнув, насмешливо прокричал:

— Как вы воспитываете молодёжь, атаманы? Ещё не закончился траур по Смотрителю, а Ракка уже бросается на других мужчин! Верность любимым не в почёте у городских? Атаман Войт, твоей сестры уроки?

Войт не сразу получил в атаманство большой, но малонаселённый южный Блейрон, он начинал бандитскую жизнь в столице, как покровитель уличных продажных. Враги ли распустили слух, что первой девочкой, которую Войт сдавал для утех, была родная сестра, или это чудовищная правда — никто доподлинно не знал. Но что атаман Юга приходит в бешенство от разговоров на эту тему, секретом не было.

Для Войта попытка разделаться с Виклором первей остальных, закончилась плачевнее, чем для Ракки. Король Тропы не пробил ему нокаут, а перебил кадык.

— Я же сказал, что войду в круг вас убивать, а не калечить, — констатировал факт Виклор.

Банда Волка зазвенела оружием в знак поддержки. А бандиты атаманов наоборот, приумолкли.

— Больше не смейте атаковать поодиночке, — шептал Борода товарищам. — Никаких поодиночке!

— Будем лясы точить или биться? — потребовал продолжения король Волк. — Эх, какой камехт! Жаль, братец Блич не видит.

* * *

Вначале их долго водили с завязанными глазами по городу, потом спустили в какое-то подземелье. Путь был неблизким — от количества поворотов ребят стало подташнивать. Паук словно почувствовал это и подбодрил:

— Всё в порядке, волчата. Обычное дело — безопасность, забери меня тёмный дракон! Не бойтесь, атаманы примут вас в общество. За тобой, Блич, такие громкие преступления, а за тебя, паренёк, я же поклялся, замолвлю словечко. Что ты сын стражника не значит, что ты не станешь хорошим бандитом. Сердце у тебя наше, закваска воровская. Если согласен, действительно, отречься от отца, то без проблем.

— Я же сказал, — раздражённым голосом ответил кузен Ти, — я отрекаюсь не только от него, но и от всего мира так называемых честных людей. Гроша не стоит их честность после того, что сегодня произошло.

— Ти, послушай... ну, что ты говоришь? Мне страшно тебя слушать... Это чудовищно!

— Заткнись, Блич! Даже если я зарежу отца, чтоб окончательно перейти в преступники, это наше с ним дело.

— Силы Света! — вмешался в разговор Соловей. — Да как тебе в голову могло прийти зарезать того, кто жизнь дал?!

— Ты ничего не знаешь! Для него так будет лучше! Он — лишний со своей честностью в этом лживом мире!

Коридоры казались бесконечными. Особенно, если слушать, как сын делиться такими планами насчёт отца. Соловей ещё раз пожалел, что для него всё не закончилось там, на виселице.

* * *

«Королевство грёз» готовилось ко сну. Лишь за парой столиков шла игра в «лису и гуси», остальные девушки разошлись по комнатам. А в комнате, где жил принц Лар и его верный вассал Умр, происходила весьма странная сцена. Принц жеманно ходил перед рыцарем, опираясь на костыль, а рыцарь только качал головой и закатывал глаза.

— Хвала Свету, никто не видит этой дикой сцены и не слышит этих безумных слов! Я думал, что уже привык вас стыдиться, но высочество умеет удивлять.

— Не умничай. Скажи по-человечески, получается ли у меня женственная походка? Разве не видишь, я потерял покой и сон из-за той стриженной? Разве не понимаешь, что отбить у Эрет эту оригиналку, можно только, если она почувствует в мужчине что-то женственное?

— Откуда мне понимать? У меня нет ни одной оригиналки в знакомых.

— Я твой сюзерен, я приказываю тебе ответить только на мой вопрос.

— Забудьте о шашнях с продажными, умоляю! Неужели, после истории с графом...

— Повторяю. Я хочу услышать от тебя ответ только на один вопрос.

— Женственная походка? Принц, да как я могу понять, когда вы с костылём?

— Прояви фантазию.

Умр хотел ответить что-то едкое, но отвлёкся на шум в распахнутом окне. Положил здоровую руку на саблю и встал со стула.

— Мой принц... вы слышали?

— Да, листва шумит. Ничего преступного. Когда дует ветер, листья, представь себе, шумят.

— Да нет же! Словно щелчок... Пожалуй... я закрою окно.

— Не смей. Мне жарко.

Но верный вассал оставил эту реплику без ответа. Он подошёл закрыть окно, но зашатался, схватился за шею и упал.

— Умр? Что за шутки? Решил меня разыграть? Не смешно, Умр.

Принц доковылял до застывшего на полу тела, и, перевернув костылём, убедился что Умр не разыгрывает его. Из шеи рыцаря торчал дротик длиной с ладонь.

— Что за...

Получив того же вида дротик в ту же точку на шее, принц Лар осел на пол.

С дерева, залезающего своими ветками чуть ли не в дом, в комнату спрыгнул королевский сыщик Шибер Шул. Он снял с правой ладони приспособление для метания маленьких дротиков и щёлкнул пальцами.

— Ну, всё. Задание выполнено. Ох, и долго же пришлось за вами гоняться, высочество.

Мужчина наклонился проверить пульс, убедиться, что жертвы мертвы, и забрать отравленные дротики.

Того, что дальше произойдёт, Шибер даже не предполагал. Дверца большого шкафа открылась, оттуда выскочил Невилл Гласс с обнажённым мечом и одним ударом лишил сыщика-убийцу кисти правой руки.

— Всё, гнида! Больше мы никогда не услышим этих мерзких щелчков!

— Ааа! На помощь! Во имя короля, на помощь!

Невилл толкнул, ещё не понявшего, кто его атаковал и почему, Шибера к стене и крикнул:

— Ваше высочество и господин Умр! Окажите ему помощь! Я — вниз, остановить рыцарей!

Как только он ушёл, Умр «ожил» и помог подняться принцу. У Шибера глаза полезли на лоб. Словно забыв о страшной боли, о крови, которая хлестала из культи, он шептал:

— Как... как... вы же...

— Нет, мы не умерли, предатель династии! Умр, я попробую предотвратить драку.

Идея принца не вызвала энтузиазма у его спутника.

— Ваше высочество! У меня лишь правая здорова, я не смогу перетянуть культю один.

— И пёс с ним! Жизнь подонка ничего не стоит, в отличие от рыцарской.

И, не слушая возражений вассала, Лар последовал за Невиллом.

Девушки были готовы к тому, что может произойти, поэтому, когда, выломав дверь, в помещение влетели два рыцаря в полных латах и натолкнулись на ветерана стражи, молча разбежались по углам, давая возможность мужчинам разобраться.

Рыцари кинулись в бой с особенной яростью. Они ещё не понимали, почему Невилл вернулся на сторону Герцогова Ока, но помнили, как этот старик с лёгкостью достойной молодых унизил их воинское мастерство, и очень хотели поквитаться. В прекрасных латах и с отличными мечами, взяв для верности щиты — в доме Ловило ветеран застал рыцарей врасплох, но здесь имел мало шансов. Как они думали.

Опрокинув большой стол, Невилл упёрся в него плечом, и, толкая получившийся «щит», побежал на латников. Первому удалось отпрыгнуть, второй оказался припечатан к стене.

Двумя ударами, которые Невилл с трудом принял на меч, успевший отпрыгнуть рыцарь отогнал ветерана и помог освободиться товарищу. Дальнейшее не сулило ничего хорошего старому стражнику, но тут на лестнице появился принц Лар.

— Мечи в ножны, рыцари короля! Я — его младший сын, ваш принц, Лар!

Рыцари застыли. Принц очень редко показывался на родине, поэтому многие стали забывать, как он выглядит.

— Да-да, клянусь святым Гло, это именно принц Лар, собственной персоной! — подтвердил Невилл. — А негодяй, которому вы подчинялись, предатель династии.

Случись конфликт до схватки на эшафоте, всё бы кончилось миром. Но опозоренные дважды — стычкой со стариком и публичным поражением от мальчишки, латники просто не хотели верить в любой тезис, который предотвратит кровопролитие, отнимет возможность доказать самим себе кое-что.

— Да где вы видели принца в купеческих штанах? И ещё среди продажных девок. Самозванец!

А дальше они совершили самую главную и последнюю ошибку в своей жизни. Разделились. Один бросился к тому, кого обозвал самозванцем, второй остался разделаться со старым стражником.

Невилл показал удар в голову и пошёл на сближение, уронив на ходу меч и выхватив из-за спины незамеченный противником короткий клевец.

— Стой! Убить сына своего сюзерена — жуткое преступление! Не бери на душу грех! Обернись на меня, хватит и одной смерти на сегодня!

Рыцарь, уже готовый зарубить Лара, обернулся и увидел своего товарища лежащим на полу и ветерана, вынимающего, упираясь ногой, клевец из шлема — слегка погнутого после схватки с кузеном Ти. Сняв щит с руки трупа, Невилл попытался надеть его, и, убедившись, что крепления и здесь слишком малы, повесил на плечевой ремень, а клевец взял двумя руками — с острия-клюва капала густая кровь.

Жаждущий отомстить за смерть товарища латник не услышал призыва к благоразумию. Он сбежал с лестницы и вступил в бой с Невиллом. Приняв в третьем сходе клевец в щит, рыцарь обезоружил ветерана, и ему пришлось с кинжалом искать спасение в ближнем бою. Но как ни был силён Невилл, противник был сильнее, да ещё и моложе больше, чем в два раза. Без особых усилий он сбил старика на пол и поднял меч, чтобы добить, но умер сам от удара принца.

Отбросив костыль, превозмогая боль, Лар добежал до поединщиков и вонзил саблю в щель забрала.

Рана на ноге открылась. Заливая штаны кровью, Лар упал вслед за убитым рыцарем. Невилл помочь ему не мог, потому что едва дышал — бой вышел короткий, но слишком мощный для мужчины его лет. Но девушки, вынырнув из-за колонн, без страха бросились с заготовленными корпиями к раненому.

Через двадцать минут принц Лар со свежей повязкой сидел на кровати и презрительно смотрел на притихшего Шибера с перебинтованной культей вместо правого кулака. Невилл и Умр сидели по обе стороны от предателя династии и всем своим видом показывали, что готовы отрубить и вторую руку, если только он попытается выкинуть что-то скверное.

Скрипнула дверь. Девушки принесли вина и хлеба. Они выглядели смущёнными. Понятное дело, не каждый день, больше — не каждое столетие, в приют продажных заходит самый настоящий принц крови, а не выдуманный при игре в Грёзы.

Затем поглядеть на принца захотели дети, особенно свирепствовала одна девочка с забинтованным лицом, говорила, что она уже взрослая, и тыкала каким-то кольцом на пальце. Привратнице пришлось применить немного силы, чтобы её увести.

— Ну, — начал допрос принц Лар, отхлебнув вина из бутылки, — господин Шибер, как вы всё это объясните?

— А как вы объясните, что ещё живы? — с суеверным страхом пробормотал калека.

— Я объясню, — с довольной улыбкой проговорил Невилл. — Когда сорок лет ловишь ночных солдат, поневоле освоишь кое-какие их навыки. Пара дружеских объятий, и вот уже в вашем кармане вместо отравленных дротиков обычные. На всякий случай в качестве защиты — кусок выдубленной кожи, покрашенный в телесный цвет. Спасибо, ваше высочество, за то, что хорошо сыграли свою роль. И вам, Умр, тоже благодарность.

Краска досады залила лицо Шибера. А Невилл ещё не закончил.

— Запомни, никогда, никогда Невилл Гласс не предаст своих. Что, слизняк? Развесил уши, поверил в простую как дважды два подставу? Впрочем, я в твоём возрасте тоже мог попасться. Опыт — сын ошибок. Двадцать лет назад я шёл по следу Тихого Убийцы, а, в итоге, не мальчик, а уже опытный стражник, угодил в его ловушку. Это щёлк... я вспомнил! Перед каждым твоим ударом... мне долго они снились в кошмарах. Но я не помнил лица... и как я мог его помнить? Вы были в маске — да, теперь мы снова на вы. Вы, пытали, Шибер, тогда я не знал вашего имени, не ради каких-то секретных сведений, а только из удовольствия. К счастью, бойцы Ока сумели меня освободить. А Тихому Убийце удалось улизнуть. И вот, спустя двадцать лет... на вас ливрея королевского сыщика. Силы Света!.. Неисповедимы пути твои...

— И что? — прошипел Шибер. — Из бывших воров и убийц выходят прекрасные расследователи. Половина Королевского Ока имела криминальное прошлое.

— Ну, а мы тут в Блейроне люди тёмные, живём по старинке. Поэтому просвещённой политики короля не понимаем. Думаю, тот, кто к вам обратился, знал о вашем прошлом. Что заставляет предположить, что это очень влиятельный человек. Ну, а теперь вы рассказывайте. Советую, не злить меня молчанием. Ради того, чтобы вас поймать с поличным, я, возможно, пропустил самое важное событие в истории ночной стражи Блейрона. Сегодня с Девятью атаманами будет покончено. Последняя битва. Или мы их или они нас. А я тут торчу с одним слизняком... Сами понимаете, в каком я настроении. А ещё я вам должен одну пытку. Желаете немедля получить причитающееся?

— Что именно вы хотите знать? — не стал играть в стоика Тихий Убийца.

— Не изображайте дурачка, — отвесив подзатыльник, от которого у Шибера звякнула челюсть, произнёс Невилл. — Вы прекрасно понимаете, что мы хотим знать. Вы шли по следу принца Лара с одной единственной целью. Ликвидация. Кто заказал его высочество? Какой в этом прок? — Лар не имеет врагов и не претендует на престол. Даже в теории не может претендовать — у него трое старших братьев и ещё живой отец.

— Идёт игра. Очень большая игра. Вам, принц, не сочтите за обиду, всё равно не жить. Слишком крупные сделаны ставки.

— Я задал чёткий вопрос и хочу услышать чёткий ответ! — рявкнул Невилл и нажал на дважды сломанный нос Шибера пальцами. Переждав его крик, всадил в печень кулак и пнул по почкам упавшему.

— Я попросил бы вас!.. — возмутился принц.

— Не просите! — отрезал ветеран. — Иначе не умею. И не считаю нужным переучиваться.

И тут Шибер показал, как сильно его недооценили, когда решили, что калеку не обязательно связывать. С кошачьей ловкостью, однорукий вскочил на ноги, отбросил Невилла пинком в грудь, не дал себя схватить Умру и сиганул в окно. Зацепился в полёте за ветку дерева, и, повисев, спрыгнул на землю.

Лет двадцать назад Невилл бы, не раздумывая, за ним последовал, а сейчас не рискнул прыгать. Проклиная годы, он сбежал по лестнице и выскочил на улицу. Прислушался, с какой стороны хрустит гравий, и бросился в погоню.

Он бежал по ночному парку с мечом наизготовку и проклинал себя за беспечность. Такая блестящая многоходовая комбинация (спектакль с пощёчиной и переодетым в стражника трупом бандита — спектакль с предательством — рискованнейший спектакль с казнью Ти) рушилась из-за одной нелепой ошибки.

Ради этого он пропускает последний бой против армии Девяти? Чтобы вновь упустить Шибера Тихого Убийцу Шула?

* * *

— Атаманы заняты. Они примут вас после одного состязания. Пока можете утолить голод и жажду — всё на столе, — сказали гвардейцы и оставили Паука и парней, за которых он поручился, в гостевой комнате.

— Не гони тоску, ребятишки! Думаю, вас не отвергнут. Я не последний человек в обществе, чтобы атаманам было чхать на моё мнение.

Паук хотел сказать ещё пару ободряющих слов кандидатам в ночную армию, как вдруг заметил изменения, которые с ними произошли, и попятился в страхе. А Соловей начал вслух молиться и делать знамения Света.

Мальчики переглянулись и поняли, что там, в гостинице «Любимый гость», у серого мага Лигера Барьера закончилась мана поддерживать Иллюзию. Очень профессиональную Иллюзию (к счастью, у профессора завалялся рисунок с портретом Блича), но имеющую определённый срок действия, как и все заклятия.

Вместо Блича, о котором ни Невилл, ни Найрус, никто в ночной страже как не имел, так и продолжал не иметь никакого понятия где он и что с ним, перед каторжниками стоял подросток с совсем другим лицом, одетый в ливрею стражника поверх добротной кольчуги. На его плече висел щит-экю с торчащим в эмблеме Герцогова Ока арбалетным болтом, а в правой руке ждал боя потрясающей красоты меч гномской работы. Цвет волос нельзя было понять из-за шлема-шишака, но к гадалке не ходи, там и близко нет того удивительного оттенка, который отличает народ Теней.

Кузен Ти остался кузеном Ти, только теперь на нём тоже звенела кольчуга, плюс безрукавка-бригантина, наплечники, налокотники и полунаручи и на предплечье и на верхнюю часть руки. Шлемом тенир то ли пренебрёг, то ли обронил в беге по крышам. Кроме меча правосудия сын Воина Чести вооружился двумя кинжалами. Тень тенир отпустил, как только услышал скрип двери, и понял, что впереди вход в логово, поэтому Паук и Соловей гадали, кто он: просто колдун или вампир.

Герт снял щит с плечевого ремня и надел на левую руку. Кузен Ти положил меч и сделал шаг к Соловью и Пауку.

— Не пугайтесь. Это простое и честное колдовство. Всё, что ты видел, Паук, было представлением, чтобы ты привёл нас в логово врага. Я, сын Воина Чести, пришёл сюда спасти жизнь своему отцу, а не отречься от него. Спасти свою кузину Фейли. Покончить раз и навсегда с атаманами. У тебя есть выбор: или умереть сейчас — предупредить атаманов я тебе не дам. Или идти с нами и смыть кровью грехи прошлого в битве за справедливость. Или... сиди здесь и жди, чья возьмёт.

— Конечно, сидеть и ждать! К нечисти тебя, мальчик, к нечисти атаманов! Ничто меня не заставит рисковать жизнью! После того, что показал чёрный колдун.

Тенир легонько кивнул и обратился к Соловью.

— С нами ты или с ним? Да, ночная армия твои...

— К Тьме ночную армию.

— Что?

— Я сказал, к тёмной маме ночную армию! Какова ваша конечная цель? Чем всё закончиться?

Кузен Ти прищурил глаз и открыл правду:

— В этих катакомбах скрывается порядка тысячи бандитов. В идеале к утру должно быть порядка тысячи трупов.

Тенир выждал, давая возможность Соловью оценить масштабность и дерзость замысла, и добавил таким тоном, словно бы извинялся за его жестокость:

— Да, я знаю, что не на всех ночных солдатах есть кровь, но мы предупредили на всех столбах, что точка невозврата пройдена, дальше — война на истребление; дали время всем, в ком ещё сохранилась порядочность, отойти в сторону. Вынужденно дали больше времени, чем собирались — наш маг копил несколько дней ману для Иллюзии. И тем менее.

— Тех, на ком нет крови, не допускают в логово Девяти, успокойся, мальчик, — открыл Соловей. — Если найдёшь мне какое-то оружие, я с вами. Коли подохну, знаю за что.

— Первое же, которое добуду в бою, твоё, — улыбнулся кузен Ти.

Юноша наклонился поднять меч, потом передумал и подошёл к Герту. Положил ему на плечи руки и сказал проникновенным голосом:

— Герт, прости мне, пожалуйста, что тебе наговорил... ну, помнишь? Про щеночка и прочее. Ты классный парень и будешь отличным мужем для Фейли, лучшего и представить нельзя. Когда у вас родятся дети, помни, они будут не людьми и не народом Теней. Они будут тенирами, как я. Утешь их, когда они поймут, что их тень не закаляет предметы. Научи не использовать этот дар во зло, когда научатся взлетать на крыши и скалы, и прочим интересным трюкам. Пусть они будут не такими как я, лживыми и заносчивыми, а возьмут лучшее от двух народов.

Столько искренней теплоты и настоящего покаяния чувствовалось в этих словах, что у Герта невольно навернулась слеза. Отбросив щит и вернув в ножны меч, он крепко обнял тенира и дал честное слово, что давно на него не злится. А с Бличем у него тоже поначалу отношения не складывались.

— Кстати, о Бличе. Если я не выживу в бою, пообещай его найти.

Парни расцепили объятия. Кузен Ти поднял меч, положил на плечо и предупредил, чтобы Герт берёг шкуру, не лез на рожон.

— ...Основную работу должен выполнить мой меч. Не спорь. Я лучше дерусь, и я... открою тебе секрет. Я уже убивал людей.

— Я тоже, — сказал Герт, подобрав щит.

— Я слышал о твоих подвигах на крыше. Нет, братик... ты не против же, если я тебя так буду называть? Всё равно ты станешь моим родственником, когда женишься на Фейли. Так вот, братик, то, что было у тебя на крыше, и как убивал я — огромная разница. Мне будет легче. Намного легче.

— Я постараюсь беречь себя. Но не ценой твоей жизни. И не тогда, когда повстречаю Олэ Меченосца. Даже не спорь, кузен Ти, он мой.

— Это тот урод, который возглавлял штурм моего дома? Нет, Герт. Олэ убью я.

— Мальчики...

Кузен Ти и Герт обернулись и увидели, что Соловей уже вооружился, правда, ножкой от стула.

— Я знаю Олэ. И он умрёт от моей руки. С него всё... всё началось.

Кузен Ти покачал головой. Сильно же наследил в жизни этот человек, если у него столько кровников.

— Хорошо. Пусть его убьёт первый, кому он попадётся на глаза. Ну, ночная армия, ночь вашей ликвидации объявляется открытой!

Кузен Ти без страха покинул комнату и сразу же наткнулся на группу из трёх бандитов. Коридоры между помещениями логова были намного шире и выше того, который вёл из города, поэтому можно было работать мечом, не боясь задеть стен или потолка. Не дав врагам ни секунды обнажить оружие, юноша разрубил голову до нижней челюсти первому, мыском обуви в пах заставил упасть второго, и, войдя в ближний бой, пронзил грудь кинжалом третьему. Вернул кинжал в ножны, вернулся к первому трупу, и, упираясь ногой, освободил меч из тисков черепа. Тем временем Соловей добил ушибленного в пах и снял с его пояса фальчион.

Герт не ревновал, что обошлось без его участия. Больше тысячи бандитов — на гномский меч хватит.

И вдруг...

— Ти! Ты слышал, Ти? Голос Блича! Где-то совсем близко!

— Да, я тоже слышал... но... откуда раздаются звуки? И как сюда попал?

* * *

Блич был уверен, что слышал голоса Герта и кузена Ти, но так как никакого логического обоснования, что они здесь делают, голова не находила, мальчик решил, что имеет дело с обычными для пещер слуховыми галлюцинациями.

Он заметно нервничал. Ему нужно было сегодня не только убивать самому, что не вызывало никакой радости, а только тоску, но и вести в бой небольшую армию.

Только две бочки из семидесяти, — самые верхние, которые дегустировали при приёмке товара, — содержали, действительно, вино. В остальных сидели вооружённые до зубов бандиты Тропы и Блич.

Сейчас, выбравшись наружу, они готовы были ринуться за своим командиром в любое пекло. То, что в этой роли выступал пятнадцатилетний мальчик, разбойников не смущало. Для них он был не просто мальчиком, а принцем Тропы, не знающим страха и пощады убийцей по кличке Безжалостный.

Было решено от каждой банды отобрать в этот специальный отряд по одному бойцу, самому ловкому, самому умелому. Но так как в любой банде все эти достоинства в основном за вожаком, офицеры лесной армии не стали отсиживаться за спинами солдат.

Отряд специального назначения из одних офицеров, — думал Блич, подбирая им название, — офицерский спецназ что ли?

Это были не просто бандиты, а главари бандитов — люди, привыкшие повелевать, а не подчиняться. Тем не менее, Блича на тренировках они слушались беспрекословно. Мальчик знал из выписки, подготовленной Секретарём, что полководец должен принимать этот факт, как нечто естественное и само собой разумеющееся, но против воли чувствовал смущение и дискомфорт.

— Стройся!

Одно короткое слово, и шестьдесят семь мужчин занимают послушно свои места в строю. Прямо магия какая-то.

— Никто не знает, кроме атаманов и преданной им гвардии точного плана логова, но Волк помнит, что склад очень близко от арены. Сейчас идём туда, но не вмешиваемся, пока атаманы не предпримут что-нибудь из ряда вон выходящее. При условии честного камехта, даже если короля убивают, мы держим оружие при себе, он просил. Мы здесь не нанести подлый удар, мы — простая страховка на случай подлости других. Никто не должен атаковать без моего приказа... пожалуйста.

Убрав за спину колчан с теневыми стрелами и обнажив зачарованный меч, принц Тропы поправил корону (она раздражала, но Секретарь настоял, чтобы Блич для пущего авторитета её не снимал), обвёл взглядом этих людей, готовых за него умереть и подумал, правильно ли поступил, не наделав им теневых клинков. В Логово съехалось около тысячи бандитов. Словно этого мало, есть сведения, что сегодня атаманы примут в ночную армию не меньше сотни сочувствующих, потрясённых смертью Смотрителя.

Но Викки и Секретарь проявили редкостное единодушие в данном вопросе.

— Ты пойми, что с теневым оружием... наделав его в таком количестве, ты уже не сможешь, братец Блич, отболтаться от всяких слухов. А слухи дойдут до охотников! — беспокоился за названного брата Викки.

— А ты знаешь, что будет, если это оружие попадёт в плохие руки? — беспокоился за человечество Секретарь. — Да даже в нашей банде... многие праведные каторжане, получив такой соблазн, станут ужас что творить. Нет. Мы не имеем права. Теневой клинок — оружие не массового производства. Жаль, что тень поверх чар не наложишь. А то бы ты себя вооружил ещё лучше. Но только себя.

* * *

-...Кай, как можно быть таким безответственным! Это уже ни в какие ворота! Теневой меч, на минуточку, не какая-нибудь там шпилька или булавка. Спокойно, Найрус, спокойно. Выдохни. Ну... да, самое страшное на планете оружие в залоге у ломбардщика... Тёмные драконы! Самое страшное оружие и в залоге у обычного ломбардщика!

— Не у обычного, а у самого Перка Принципа. Все они мрази, но Перк мразь с принципами. Я вас заверяю, меч там месяцами может валяться, Перк его никому не продаст, будет ждать, когда я выкуплю. Ножны дешёвые, Перк в жизни не догадается, что там внутри скрывается не просто клинок, а клинок особенный... Ну, легли кости скверно! Ну, я виноват что ли?

— А кто, как не вы, Кай?! Вы сели играть в азартную игру с абсолютно случайным выигрышем. Так кого винить?

Профессор махнул рукой на вампира и занялся Заревингером, Брыком и Морэ. Белый маг сопел на кровати, бормоча во сне угрозы шуту рукокрылому, а Морэ, которого выхаживала Инге, наконец, прекратило трясти. Мальчик стал жертвой конфликта родителей — распространенная в наше время напасть.

Хмаи Поцелуем Матери сняла с него Поцелуй Отца и накормила, дав убить курицу. Как она плакала от радости, когда услышала, что теперь он умеет говорить, какие слова благодарности возносила светловласому народу. Но узнав, что здесь, в доме, спит один из магов, похитивших мальчика, когда она не согласилась отдать его за деньги, выхватила нож, и пришлось Найрусу просить бойцов Ока вмешаться. Пока они держали Хмаи, её муж наложил на Морэ новый Поцелуй Отца.

— Я люблю его не меньше тебя, но он Угроза! Такая же как народ Теней! Почему ты оставила его в живых? Ты дала клятву его убить!

— Нет, сволочь! Это ты вырвал из меня эту клятву! А потом сбежал! Как трус!

— Я ушёл спасать мир от Чумы теней, дура несчастная! Её народ покинул королевство. Когда добыча уходит из одного леса, волк ищет её в другом.

Несколько раз Хмаи и Олэ прорывались к Морэ, и тогда мальчик то впадал в оцепенение, то вставал на ноги. Последний поцелуй Олэ закончился тем, что Морэ забился в судорогах. Тогда Найрус приказал унести мальчика в комнату Инге, запереть и не пускать к нему никого из родителей.

Хмаи и Олэ опять начали поносить друг друга, а потом женщина ударила мужа. Нож, впрочем, лишь оцарапал шею — рефлексы у Олэ остались будь здоров. Меченосец выбил оружие из рук жены, как показалось её ухажёру, очень грубо. Но на повторное требование выйти и поговорить по-мужски, охотник просто ударил Брыка Хохотуна.

И вот сейчас Найрус разбирался с последствиями этого удара.

— И чего ты полез в чужую семью? Дай сменю компресс.

— Как я, лекарь?

— Глаз видит, скула не свёрнута, сечка тоже вроде неглубокая и шрама не останется.

— Он там больше рук не распускает? Никому не позволю обидеть красавицу!

Найрус промолчал. Не хотел расстраивать влюблённого крестьянина тем, что увидел, когда вернулся через час к оставшимся наедине супругам.

Нет, одежда не смята — ничего не произошло. Но и скандала уже не было. Олэ и Хмаи сидели на окне, близко друг к другу, и смотрели на луну. Найрус невольно подслушал их диалог — под флюидами бурных чувств нечеловеческая бдительность следопытки и охотника притупилась. Они говорили на родном для них языке, но время от времени сбивались по привычке странников на Единый, поэтому Найрус понял не всё, но понял главное.

-...Да, ни одного мужчины. За все десять лет. Но я уже не люблю тебя. Я люблю другого.

— Нет, не верю. Только не этот обормот с крестьянскими манерами!

— Он хороший, не смей его оскорблять. Но, конечно, не он. Другой. Сильный, мужественный, с капелькой зверя в душе, хоть и без крови оборотня в жилах. И тоже меня любит.

— Вы давно знакомы?

— Мы почти не знаем друг друга. Но разве нужно много времени, чтобы понять, что человек твоя судьба? Даже Вэр его принял с первого раза.

— Так тот пёс — это Вэр? Ровесник Морэ. Помнишь, когда я принёс тебе этого щеночка?

Олэ медленно взял в свою руку ладонь Хмаи. Хмаи не сопротивлялась.

— Зачем ты предложила всё начать сначала? Зачем тебе жертвовать своим счастьем и счастьем парня с капелькой зверя в душе?

— Ты тоже пожертвовал своим счастьем.

— Я — другое. Я сделал это ради человечества.

— Я тоже. Я хочу избавить человечество от того Олэ, который есть, и вернуть того, которого знала. Уйдём в лес, будем жить втроем: я, ты и Морэ.

— А охота на теней?

— Обойдётся без тебя. Хватит мстить им за свою мать.

— А Бешенство Морэ?

— Мы ни на шаг не отойдём от него и будем всё контролировать. Ты можешь для кого угодно притворяться циником, но я вижу, что ты устал от бесконечных убийств — загнал себя, как не загоняют лошадь. Ты истребил в себе человечность во имя человечества. Но я посажу новые всходы, согрею женским теплом, и они взойдут среди домашнего уюта. Я встречала одного интересного мальчика в лесу. Он думает, что жизнь всегда прекрасна, пока кто-то помнит про тебя всякие важные мелочи. Так вот, Олэ, я помню, почему ты ненавидишь бороду, всегда стараешься быть гладко выбрит. Глупая, но забавная история. И я помню до последней подробности.

Олэ задумался. Хмаи поцеловала его в шею, прямо в царапину, которую оставила.

— Больше никогда не смей причинять вред Морэ. Иначе я вспомню, что есть и другой способ избавить мир от того Олэ, которого я не люблю, — она похлопала по рукоятке ножа. — Не жертвуя своей жизнью и счастьем короля разбойников. Правда, прежнего Олэ этим не вернёшь, но у любых методов свои недостатки. Кстати, ты не хочешь узнать, что сейчас с твоим приёмным отцом?

— Он был мне не приёмным отцом, а просто опекуном и учителем.

Лицу Олэ вернулась суровость. Он сошёл с подоконника, а в дверях столкнулся с не успевшим убежать Найрусом.

— Господин учёный. Если хоть кто-то узнаёт об этом разговоре, или вы сами мне его вспомните. Вы умрёте. Медленно. Обещаю.

Поэтому, как ни зудело узнать, принял ли Меченосец предложение оставить охоту ради тихой жизни с женой и сыном-бесом, профессор, посещая его после визита к Брыку, этого не спросил.

— Как мой сын? — поинтересовался Олэ, закрепляя на бедре ещё один ремень.

— Судороги прошли. На нём снова оцепенение. Поцелуй Отца для мальчиков-бесов сильнее Поцелуя Матери. Боюсь, что Хмаи уже не сможет его снять. Только ты.

— Хорошо, подумаю об этом, когда вернёмся с битвы, — сказал Олэ, вставляя в получившееся крепление кинжал.

— Когда вернёмся? Олэ! Бесёнок может в одиночку решить проблему атаманов. Просто запусти его в логово, закрой дверь и заказывай тысячу гробов. Тебе не жалко тех, кто может погибнуть в сегодняшнем бою?

— А вам не жалко этого горшечника, который тоже сейчас в логове?

— С ним кузен Ти. Я тебе рассказывал. Да, тениры существуют.

— Хорошо, а всяких заложниц? Там постоянно несколько десятков пленных девушек. И, наконец, могут быть выходы, о которых не знают даже атаманы, но бесёнок их почувствует. Бесы находят выход из любого лабиринта, вы не знали? Они идут на голос жизни. В тех коридорах очень легко заблудиться. Морэ оторвался от меня, вышел другим выходом и... всё. Мы опять выпустили на волю беса. А главное...

Олэ сделал паузу и закрепил последний клинок. Теперь он походил на ходячую рекламу лавки ножей и кинжалов. Ни одного для метания, все для ближнего боя — на поясе, на бёдрах, на груди, на коленных ремнях и за сапогами. Всего Олэ нёс на себе десятка три коротких клинков.

— Меч, профессор, вы понесёте лично, и бросите мне, как только закончатся узкие коридоры.

— Не отвлекайся, Олэ. Что главное? Что?

Охотник тяжело вздохнул.

— Бес не неуязвим. Тем более, бесёнок. Я в смятении, Найрус. Я не хочу, чтобы он жил, но и очень боюсь, что он умрёт.

— Какое «умрёт»? Опомнись, Меченосец!

— Кому-то из бандитов может повезти... вот просто повезло, и всё, у меня нет сына. Чем дольше я думаю о нём, тем сильнее люблю его и ненавижу себя. Это ваша война, а не моего малыша. Скажи спасибо, что от нашей семьи хотя бы я в ней участвую.

— Тебе — спасибо?!

Найрус схватил Олэ за грудки так, что ножи на его теле зазвенели.

— За что тебе сказать спасибо?! За то, что помог взять штурмом этот дом? За то, что помог пленить мою воспитанницу? За то, что благодаря тебе мой друг сейчас у своих врагов?

Олэ жестоко улыбнулся и без труда отцепил руки Найруса.

— Это события прошлого. А в настоящем я спасаю жизнь твоему другу и воспитаннице.

— Чтобы в будущем убить их!

— Не убить, а получить право на поединок с Гулле. В латах, как я настаивал. Атаманы не выполнили главное условие и дорого заплатят за вероломство. А насчёт Фейли мы договорились. Пусть решает правитель, когда он, наконец, у этой страны появится.

— Я передумал.... Ты нам не нужен... Я арестую тебя... Мы справимся сами...

— Не справитесь. Да, вы придумали этот план без меня, но только со мной он осуществится.

— С чего ты взял?

— Коридоры очень извилистые. Вы проплутаете в них до утра, привлечёте внимание, звякая сталью, дадите время подготовить вам встречу. К тому сроку ваши посланцы, тенир и горшечник, уже будут мертвы. Воин Чести тоже. А Фейли? Кай вывел своим подарком атаманов из строя как мужчин, но надолго ли?

— И почему ты уверен, что...

— Потому что я не простой человек. Я был разведчиком на войне, и Хмаи научила меня многим секретам следопытов. Я запомнил все повороты и понял, какие были ложными, чтобы запутать, а какие настоящими. Я проведу вас очень быстро.

— Почему мы должны тебе верить? А если ты приведёшь нас в ловушку?

— Может, и приведу. А ты мне и не веришь. Ты веришь Каю.

Да, это Кай. Кай, которому пришлось и самому объясняться за внезапное исчезновение, убедил профессора поверить Олэ и принять его помощь. Они говорили почти двадцать минут. Вампир блистал красноречием и убедительной аргументацией, а у Найруса словно корова языком слизала образование, только клокотали эмоции. А когда эмоции иссякли, Найрус поверил Каю. Просто поверил. Было это ошибкой или нет — выяснится очень скоро.

— Кай не сказал, о чём вы говорили, когда он тебя нашёл.

— И я не скажу. Но разговор был длинным.

Профессор понял, что дальше смысла беседовать нет, и вышел во двор. Здесь его ждали шестьдесят три бойца Герцогова Ока и девятнадцать, включая двух грандмастеров, фехтовальщиков Пера — все, кто сейчас свободен в этом братстве от заказов. Каждый из братьев Пера пришёл биться бесплатно, хотя Найрус и мог выбить оплату их услуг. Простую стражу не привлекали (рискованно, там могут быть шпионы Девяти), кроме одного расследователя. Того, который продал Найруса Ловило, и вот теперь готовился кровью искупить вину. Найрус передал ему меч Олэ, сказал, что он будет идти сразу за охотником.

Затем, Найрус напомнил, в каком порядке они двигаются. Вначале — бойцы Ока, с кинжалами наизготовку. Как только коридоры расширяться — они берут алебарды, когда дело дойдёт до больших помещений — делают перегруппировку, и выпускают вперёд братьев-фехтовальщиков.

Осталось напутственное слово. Оно было коротким.

— Друзья, не мы начали эту войну. Не мы перешли в ней все грани. Дороги назад нет. Либо мы их, либо они нас. Да благословит Свет тех, кто прав, в этой битве.

Теперь оставалось только дождаться тени кузена Ти.

* * *

Невилл догнал Шибера уже за парком. Ой, нелегко далась эта погоня мужчине чуть за шестьдесят. Но словно некий злой дух хранил Тихого Убийцу.

Невилла сбили с ног, а когда он поднялся, Шибера опять след простыл. Везде сновали люди с факелами, а церкви били в колокола.

— Что случилось? — спросил Невилл.

— Как что? Ну, ты, дед, как с луны свалился! — зло ответил мужчина со шрамом на губе и нагрудным значком конного сержанта, разумеется (новый герцог уничтожил институт сержантерии) в отставке. — Война началась.

— А, так вы всё знаете, — облегчённо вздохнул Невилл. — Нет, сегодня война с атаманами наоборот закончиться.

— Да причём здесь атаманы?! Ты пьяный что ли? — ощерился бывший сержант-конник. — С Биффором война. С герцогством Биффор. Надоело Биффору войска столько времени у своих границ терпеть. Нервы не выдержали. Когда до короля дойдёт и верховных священников, Биффору конец, во всяком случае, его герцогу. Без объявления войны, без уведомления короля. Да такой наглости лет двести не было! Нашим бы только продержаться, пока гонцы до его величества и его святейшества доскачут.

— И что, держатся?

— А я почём знаю?

Невилл рассказал, что тоже тянул лямку сержанта у одного сеньора, назвал знамя и годы службы. Пожалел, что рано ушёл, не дослужился до земельного надела, сокрушался, что новая армия только пропивать жалование горазда, порядка, как во времена рыцарских знамён на поле битвы, нет. Приём удался. Собеседник осклабился.

— Ну... люди говорят, пока держатся. Урон, конечно, сильный понесли. Коннетабль то ли ранен, то ли уже на том свете. Но стоят, держат границу. Сложно, конечно, нашим без рыцарей. Хорошо хоть обороняются, а не наступают. В обороне копейщики повесомей, чем в наступлении.

У Невилла вдруг появилось чёткое ощущение, что и битва на восточной границе часть чьей-то сложной комбинации.

— Игра, идёт большая игра, — задумчиво повторил он слова Шибера Шула.

Глава тринадцатая. Решающая ночь.

Уже перевалило за полночь. Напряжение, которое царило у дома Воина Чести, достигло пика. И вот, когда уже, казалось, нет сил ждать, Найрус заметил в условленном месте машущую рукой тень кузена Ти.

— Пора.

В церквях звенели колокола, а по улице носились толпы людей с факелами. Все кричали про какую-то войну, но о том, что происходит на границе, забылось, когда народ увидел выдвинувшуюся от дома Воина Чести процессию.

Бойцы Ока шли в парадной форме. Мечи братьев-фехтовальщиков были начищены до блеска. Чуть в отдалении держался, ведя на верёвке каторжника с татуировками любителя насилия над женщинами, бледный мужчина с золотыми шпорами на сапогах. Возглавлял процессию суровый человек с безумным взглядом. Всё тело его было в креплениях для ножей, и в каждом — прямо без ножен острый клинок, а тень казалась неестественно длинной — это тень кузена Ти зацепилась за тень Олэ и теперь вела маленькую армию.

Колокола продолжали звенеть, а люди молча расступались перед идущими на смертный бой мужчинами.

Никто не спрашивал цель, с какой предводитель Ока вывел своих подчинённых ночью, но почти каждый о ней догадался.

У самого входа в логово (он прятался в маленькой конторе одного ростовщика), процессию догнал на реквизированной у кого-то лошади Невилл.

— Успел! Хвала Свету, успел! Не простил бы себе, что такое пропускаю!

Он сошёл с лошади. Найрус спросил, что с Шибером. Невилл покаялся, что упустил его, и пообещал подробности потом.

— Дружище... ты выдержал страшную погоню. Ты до сих пор тяжело дышишь. Я боюсь за твоё сердце.

— Бойся за него, Найрус, если я пропущу битву. Вот тогда оно точно прекратит биться.

Первыми в контору вломились Кай и Олэ. Кай в три счёта порубил ростовщика и его двух охранников одолженным у Герцогова Ока мечом и бросил на трупы листок с рекламой кредитных услуг.

— Глупо называть клиента гостем, всегда желанным. Отдельный вампир может это посчитать за приглашение в дом. Олэ, выжди минуту. Возможно, ростовщик оживёт. Я не шутил, когда говорил, что этим делом обожает заниматься разная нечисть и нежить.

Но ничего не произошло. Ростовщик оказался человеком. Да, иногда и люди обдирают людей.

Тогда Кай попросил каторжника вручить ему приглашение в логово.

Ничего не понимающий каторжник пролепетал, что разрешает посетить приют бандитов. Это были его последние слова. Попросив Олэ отвернуться, вампир вскрыл каторжнику горло и напился его крови.

Олэ отодвинул шкаф, на который показывала тень тенира, и обнаружил тот самый потайной вход, который годами не могли сыскать стражники. Ключей не понадобилось, ничего выламывать тоже не пришлось. Дверь в виде тонкого железного листа надо было просто сдвинуть в сторону, словно штору. Единственное что, пришлось попотеть — железо прилипло к кирпичам. Потом Кай, пошатываясь от эйфории, вошёл внутрь и применил способности, какие даёт свежая кровь, чтобы пройти сквозь стену, не заморачиваясь с извилистыми коридорами. Перед этим напомнил:

— Как договаривались. Я — искать Фейли и этого, как его, Воина Чести. Наверное, сначала Фейли, потому что Воин Чести я не знаю, как выглядит. А вы просто убиваете всех подряд. Удачи, Меченосец! Надеюсь, наш разговор не прошёл для тебя даром. Ничего не хочешь сказать мне на дорожку, друг?

— Кай, у них нет заговорённой стали и осиновых кольев, но в помещениях много факелов. Поняв, что ты вампир, они могут просто сжечь тебя. Их там больше тысячи. Подумай ещё раз, стоит ли идти одному.

— Фейли мой друг. Значит, она стоит не только моей жизни, которой всё равно нет, но и посмертия. Четвёртый урок дружбы, Олэ. Когда речь идёт о друзьях, то даже не стоит такой вопрос, как «стоит ли?». Одиночка, проходящий сквозь стены, найдёт пленницу быстрее медлительного отряда.

Когда вампир скрылся, Олэ вышел к Найрусу и сказал, что можно начинать.

Коридор был настолько узким, что больше, чем по двое в нём идти было невозможно. Олэ шёл впереди один. У идущего следом расследователя было секретное задание: заколоть охотника его же мечом, если он приведёт в ловушку.

Но профессор зря сомневался в Олэ.

Первый же встретившийся бандит погиб мгновенно — кинжал пронзил ему сердце. Не тратя время на то, чтобы извлечь оружие, застрявшее в рёбрах, Олэ снял с бедра следующий кинжал и продолжил вести бойцов Ока.

* * *

Только на фоне Рента Хряка стало ясно, что Викки никогда ни у кого не учился драться профессионально. Он знал неплохо кулачную часть камехта, хорошо бил локтями и ладонями, хуже — ногами, редко — головой, но в борьбе Волк ничего толком не умел. Раз за разом под гул довольной толпы атаман Запада припечатывал Викки об арену и отходил, давая возможность товарищам поработать ногами. Пришедший в себя Ракка хотел присоединиться к избиению, но Верховный настоял, чтобы Безбородый не вмешивался — хватит с тебя, мальчик, на сегодня.

— Викки, дружище, братишка! — Секретарь чуть не плакал, видя кровь на лице названного брата и кровоподтёки по всему торсу. — Вставай! Покажи им силу Волка! Рви дистанцию! Заставь их снова разделиться!

Атаман Запада опять обхватил Волка поперёк тела, но чуть замешкался с броском, и Волк, ударив головой назад, сумел освободиться. Атамана шатнуло. Это был единственный шанс Викки, и он его не упустил. Тяжёлый локоть врезался в висок Рента Хряка, и второй из Девяти стал трупом.

На несколько секунд Викки скрылся под месящей его толпой, но затем атаманы стали отлетать один за другим.

Словно духи леса сумели, наконец, пробиться в подземелье и передали свою силу королю его троп. С рыком волка, с яростью росомахи Викки раздавал удары, силе которых позавидовал бы и медведь, уклонялся с проворством рыси от кулаков противника, был стремительней горностая в атаке и хитрее лисы в обороне. Когда он сделал паузу, чтобы стереть кровь, выяснилось, что его лицо пострадало меньше, чем лица атаманов. Виклор много принял на тело, но голову успевал прикрыть. А вот атаманов, каждого, шатало от пропущенных ударов в челюсть; кровь из множества сечек заливала их опухшие от синяков лица; у одного был сломан нос, а Борода уже выползал из круга, пугая зрителей в первых рядах вытаращенным левым глазом (Виклор сломал ему орбитальную кость).

Викки поднял руки и несколько раз сжал и разжал кулаки, показывая атаманам, что его костяшки разбиты и опухли, но переломов он не получил.

И атаманы дрогнули. Позор, унижения, стыд — плевать, лишь бы больше не стоять в камехте с этим неистовым бойцом.

Бандиты столицы пристыжено молчали, а бандиты Тропы шумно праздновали победу.

— Слава королю Волку! Да здравствует король Волк!

Сняв очки, Секретарь смахнул слезу и улыбнулся:

— Я верил в тебя, братишка.

Король Волк не был доволен результатом. Его ещё не покинул азарт боя. Он хотел продолжения. Но даже пинки и оскорбления не заставили атаманов прервать свой позорный бег.

— Ну, куда же вы, грозные атаманы? Потеха только началась! Ну, ещё один сход, ещё пару клинчей! Умоляю. Что за спешка? Опаздываете в театр? Забыли сдать книгу в библиотеку? Спешите утешить от поражения мальчика Ракку? Не стыдно? У Ракки ещё траур по любимому не закончился, а вы его уже тянете в болото разврата! Ну, хорошо, ваши с ним шуры-муры, вам и решать. Но зачем все сразу? Ракке хватит и одного-двух, остальные могут продолжать драться. Ну, не такой же ваш мальчик ненасытный!

Ракка готов был вернуться в круг, заставить Волка замолчать, но у Верховного Бэя имелся на случай форс-мажора свой план.

Отряд пращников уже давно ждал своего часа.

Это был немыслимый поступок для Блейрона — нарушать условия камехта. Не просто камехта, а камехта судебного, где победа благословлена Светом, а поражение предопределено Судьбой.

Но Верховный не думал, как эта подлость отразиться на его статусе в будущем, ему важно было решить проблему короля Волка в настоящем. Вот только король Волк слишком хорошо знал характер атаманов, чтобы не предусмотреть страховки от вероломства.

Пращники успели убить лишь одного человека и повредить лица двоим, как из другого коридора выскочил отряд вожаков Тропы во главе с принцем Бличем, и мальчик получил первую возможность испытать в бою теневые стрелы.

Он сделал их двух видов. Большую часть — второй закалки, и меньшую — третьей. Сейчас настал черёд большой части

Первая же стрела сразила сразу двух пращников и застряла в стене. Вторая только одного — пращники встали цепью.

А дальше зрители, размахивая оружием, опрокидывая скамьи, высыпали на арену. Но бойцы Блича уже подобрали то, что захватили для них бандиты Виклора, спрятав в снопах пшеницы — вот вам, атаманы, а не оброк.

— Лес копий! — крикнул Блич, и его отряд, пропустив за спины банду Волка, ощетинился копьями и рогатинами.

Король Волк забежал за «лес копий» последним, на ходу застёгивая жилет и закрепляя разбойный пояс.

— Рад, что ты успел вовремя, братик Блич!

— Рад, что тебя не убили, братик Викки!

Больше времени на приветствия не было. Толпа бандитов Столицы врезалась в строй вожаков Тропы, и начался серьёзный бой.

Бойцы Блича никогда не бились со щитом и не были мастерами копейного боя, но строй держать за пару дней более-менее научились, поэтому выстояли даже меньшим числом. Только в одном месте неприятелю получилось прорвать оборону, но их встретил, сжимая в правой руке новенький, только из кузни фальчион, а в левой дагу, сам король Тропы, наводящий ужас в своём волчьем шлеме. Он прикончил всех противников очень быстро, а сомкнувшийся заново строй принял на себя новую атаку.

Блич стоял на живой пирамиде из четырёх бойцов и стрельбой разреживал толпу. Он мог бить и с высоты своего роста, навесом, но тогда бы терялся бонус теневой стрелы — поражать сразу нескольких противников.

Выбирая нужный угол, Блич выпускал стрелу за стрелой, и каждая не застревала в теле, а проходила дальше, поражая следующего бойца, потом следующего, пока не врезалась в пол.

— Атаманы, Блич! — запоздало пришло в голову Волку. — Они сейчас дадут драпака!.. Сади по ним!

Блич уже и сам догадался, но его навык стрельбы ещё не был так хорош, чтобы поражать прицельно на таком расстоянии. Как и предчувствовал Виклор, бросив своих людей, атаманы трусливо скрылись в самом дальнем коридоре. Один только Ракка подобрал топор и решил поддержать бойцов столицы личным примером.

— На ножи короля Волка! На ножи принца Безжалостного! — кричали атаковавшие.

— Война Столице — на ножи атаманов! — подбадривали себя воины Тропы.

Ножевым боем пока что и не пахло, но это была традиционная в языке ночной армии форма для призывов к расправе.

Всё-таки двух дней для тренировок мало — строй Тропы начал трещать сразу в нескольких местах под напором Столицы, а многие уже лишились копий.

— Врассыпную! — скомандовал Блич и спрыгнул со своей живой пирамиды.

Строй рассыпался, и бой распался на множество поединков.

Король Волк чувствовал в такой сваре себя, как рыба в воде. Насаживая людей на дагу и рубя наотмашь фальчионом, он пёр черёз толпу, как лось через чапыжник, а навстречу ему, расталкивая мешавшихся, шёл Ракка Безбородый, и огоньки безумия в его глазах уже давно обернулись неистовым пожаром.

— Король Волк! Иди сюда, трус! Я порублю тебя на отбивные и накормлю ими твоих названных братьев. Ты мне ответишь за каждое оскорбление, клоп лесной!

— И чего ты так взъярился, Ракка? — успевал отвечать атаману между убийствами Волк. — Если у тебя не бывали шуры-муры с Бием, что ж ты так неравнодушен к моим шуткам? Или правда глаза колет?

— Выколоть тебе глаза? Хорошая идея! Подожди, Волк! Не спеши умирать под чужими топорами! Я уже спешу к тебе.

— Спешит он ко мне... Да не в моём ты вкусе, Ракка, успокойся! Мы в лесу по старинке живём — мужчина с женщиной. Оригиналы и оригиналки — это городские выдумки.

Топоры и фальчионы, сабли и полусабли, тесаки и кинжалы, все виды ножей пили кровь уже по всей арене, а дубины, палицы, булавы и кастеты ломали кости. Прямым мечом здесь был вооружён только один боец, и бандиты столицы терпели от него самый большой урон.

Блич работал в команде с вожаками Секачей. Наносил, не глядя, несколько поверхностных ран всем, кого мог достать, и уходил за широкие спины трёх вожаков с клыками на начелюстниках. Чары через несколько секунд расширяли и углубляли раны, и противники падали, истекая кровью.

Блича это зрелище пугало, и он старался смотреть рассеянным взглядом, из-за чего пропустил пару ножей под рёбра и несколько топоров по спине. Но эльфийская броня выдержала, а её владелец словно и не заметил ударов.

Вопреки поверию, кольчуги Перворожденных хоть и держат любые стрелы, но их можно прорубить и даже легче, чем человеческие латы, но только если этого не произошло, тело не получает никакого урона наподобие кровоподтёков или сломанных костей, даже если это был тяжёлый топор, даже если на тебе не было гамбезона.

После двенадцатого трупа с ненормально широкой раной, вокруг Блича и его трёх соратников словно образовался невидимый круг, в который никто не решался зайти. Но внезапно нашёлся один смелый. Одетый в чёрную кольчугу мужчина со шрамом на лбу вызвал принца Тропы один на один.

— Хватит прятаться за спинами Секачей, трусливый щенок! Дерись по-мужски! Я, Чёрный Гент, предводитель банды Чёрных Разбойников, покажу тебе, что такое сила Столицы!

Они уже обговаривали данный вопрос с Секретарём и решили не вестись на провокации. Это не состязалки, это война. Он, не имевший серьёзных навыков фехтования, но с серьёзным оружием в руке, выбрал самую удобную для себя тактику — здесь неуместны вопросы чести и бесчестья. Но уж слишком много насмешки было в этом голосе. И ещё, у Блича вдруг родилось ощущение, что если он не примет сейчас вызов, то не только этот бой, а всю жизнь будет отсиживаться за чьими-то спинами.

— Не вмешиваться! Один на один.

Первый же удар убедил Блича, что на свойстве расширять раны колдовская сила его оружия заканчивается — он не прорубил кольчугу. Надо бить посильнее в следующий раз — подумал мальчик, и с трудом уклонился от топора.

Противник явно знал оружейные техники лучше. Блича спасало только то, что он был ловчее и быстрее — эльфийская кольчуга почти ничего не весит. Несколько ударов его защита выдержала, и он опять не почувствовал их силы. Но когда стальные кольца после очередного столкновения с топором разошлись, Блича словно ожгло, а плечо где-то там, в глубине, заныло. На удивление это только придало сил. Мальчик словно почувствовал заново своё тело, ощутил, как он, Блич, дорог самому себе, как не хочет умереть, как мерзок и неприятен тот, кто вздумал у него отнять жизнь. И само собой пришло решение.

Блич нанёс удар по оружию противника — не разрубил древко, но сделал скол, который через несколько секунд расширился, дерево затрещало, и не поддерживаемое ничем лезвие упало на пол. Чёрный Гент схватился за кинжал, но Блич быстрее вошёл в ближний бой, где оглушил противника навершием меча и, добавив удар коленом, оформил нокаут до конца.

Блич оглядел поле битвы. Сложно было сказать, за кем успех. Бросалось в глаза, что столичных бандитов погибло намного больше, но и Тропа успела пострадать. Ивовым Лукам, Рыжим Рысям и ещё примерно двум десяткам банд придётся выбирать себе новых вожаков, а ватага Волка сильно поредела. Сам Волк, наконец-то, достиг Ракки.

Уклоняясь от чудовищных ударов топора, Виклор порхал вкруг противника, стараясь достать его фальчионом. Несколько раз ему это удалось, но обезумевший атаман не чувствовал боли.

— Волк! Блич! Парни! Кто-нибудь!!!

Секретарь с трудом отбивался своим фальчином, принимая часть ударов на подобранный щит, сразу от трёх противников, и ещё двое — судя по чёрным кольчугам, парни поверженного Бличем вожака — спешили к ним присоединиться.

Как ни мечтал Волк разделаться с бесившим его молодым атаманом, рисковать ради этого жизнью названного брата он не мог.

— Куда ты, король Волк? Вернись, трус! Мы ещё не закончили!

— Закончим потом, маленький. Я не старик Бий, это вы с ним всегда заканчивали вместе.

Ракка бросился в погоню за Волком, снеся по дороге голову вожаку банды Чёрной Речки и разрубив грудь вожаку Скальных Крыс. Вынуть застрявший в рёбрах топор Ракка не успел. Молодого атамана атаковал главарь Диких Кабанов — Ракка вынужден был встречать его с ножом в руке.

Блич и Волк достигли Секретаря почти одновременно. Блич подрезал одному из чёрных кольчужников ногу, ранил в лицо второго и побежал, не оборачиваясь, чтобы не видеть того, что дальше произойдёт. Двоих противников убил Виклор, третий попытался уйти, но пал под палицей вожака Секачей Бора.

— Волк, надо что-то делать! Мы проиграем! — крикнул в отчаянии Секретарь, тыча в коридор, из которого к бандитам столицы спешило подкрепление. — У нас совсем нет резерва. В отличие от них.

— Мы не можем проиграть! — рявкнул король Волк. — Скажи, братишка Блич.

— Зачем ты так, Викки? Ты же знаешь, я не могу лгать.

Но, приглядевшись, Блич понял, что рано повесил голову. Это было не подкрепление. Бойцы не бежали помочь товарищам в бою. Они просто бежали. Когда из коридора показались их преследователи, мальчик чуть не подпрыгнул от радости.

Их было всего трое, но они обратили в бегство не меньше тридцати человек — эффект неожиданности. И двоих героев Блич прекрасно знал.

— Ти, кузен Ти! Герт, я здесь!

Тенир и юный стражник тоже узнали его. Прорубив себе дорогу в толпе бандитов столицы, ребята, наконец, встретились. Соловей отошёл в сторонку, чтобы не мешать проявлению чувств.

— Блич, сволочь! Больше никогда не смей пропадать! Да чтоб тебя... Никогда не смей! Я тебя так поколочу, если ещё раз пропадёшь! Из-под земли достану и поколочу!

— Кузен Ти, колоти сколько хочешь! Хочешь, прямо сейчас поколоти!

— Сейчас не стану, лучше придушу в объятиях до смерти!

Герт смущённо кашлянул. Блич и кузен Ти прекратили обниматься и посмотрели на него.

— Друг, прости меня! — опустив голову, сказал Герт. — Я не уберёг Фейли!

— Не смей себя винить! Я уверен, ты сделал всё, что мог! Дай я тебя тоже обниму!

Мальчик-тень обнял друга с не меньшим радушием, чем двоюродного брата. А потом кузен Ти заметил, что Блич очень возмужал за эти дни.

— И кто тебя так красиво разодел? Ого, да на тебе корона!

— Не смущай. Прямо уж и разодел! Красивей, чем твоя мама для меня всё равно никто не шьёт. А здесь портной разбойников старался. А корона?.. Я — их принц. Они с нами. Пришли освободить Фейли.

— Что?! — воскликнул Герт. — Ты принц разбойников?..

— Разбойники бьют разбойников, чтобы спасти племянницу стражника?! — не поверил кузен Ти.

— Долго объяснять, — не стал вдаваться в подробности Блич. — В общем, все, на ком зелёная одежда или знак Тропы, наши.

— Мда, братик-тень, — задумчиво сказал кузен Ти. — Надеюсь, Герцогово Око это поймёт.

— Зачем здесь Герцогово Око? — настороженно спросил Виклор, подойдя к ребятам.

Паника бойцов, которых выгнал из коридора отряд кузена Ти, передалась остальным, и бандиты Столицы бежали, унося раненых, в том числе и залитого кровью несчастного Ракку — парень прямо с носилок безуспешно требовал короля Волка продолжить бой. Тропа могла перевести дух и посчитать потери.

— Зачем здесь Око? Вообще-то здесь их начальник в плену, — удивился вопросу кузен Ти.

— Меч палача — оружие мразей, — сделал замечание про клинок тенира Волк.

— Правда? А мне папа тоже самое говорил про фальчионы — спутники бандитов и наёмничьей саранчи.

Блич не дал конфликту развиться. Грубо отчитав названного брата за наезды на двоюродного, он объяснил, что они сейчас в одной лодке.

— Если сюда идёт Око, то нам не стоит рисковать жизнью в незнакомых коридорах. Лучше дождаться новой атаки здесь. Из скамей соорудим баррикады. Я соберу, какие найду, теневые стрелы, а если что, ещё один колчан остался нетронутый. Мы отвлечём на себя значительные силы, дав возможность Оку нанести основной удар.

— Всё это хорошо, — сказал Волк, косясь на эмблему Ока на щите Герта так, словно через неё открывался портал в мир демонов и тёмных драконов. — Только пусть этот мальчик стоит на баррикаде минимум за тридцать шагов от меня. Никто не скажет про короля Волка, что он бился бок обок со стражником.

— Викки! — возмутился Блич. — Ты опять?

— Не стоит волноваться, разбойник, — улыбнувшись, произнёс Герт. — Я пойду в коридоры искать Фейли.

— Я с тобой! — выразил готовность кузен Ти.

— Тогда я тоже! — присоединился к его порыву Блич.

— Нет, — Герт помотал головой. — Твой меч, Ти, нужнее здесь. А ты, Блич, у них вроде за командира. Ты не можешь бросить свою армию.

— Герт, у меня есть одна идея, — вмешался в разговор Соловей, снимая с убитого бандита моток верёвки.

Герт всё понял и протянул руки, чтоб Соловей его связал, выдав за пленного стражника.

— А ты кто и почему помогаешь нам? — поинтересовался Блич.

— Тот, кому надоело таскать на своей душе столько грехов. Надеюсь, сегодняшняя ночь искупит всё, — дал таинственный ответ Соловей.

* * *

-...Им конец! Им всем конец! У нас больше тысячи бойцов, а их — горсть. Король Волк потерял разум, ввязавшись в бой с такой малой ватагой. Сволочь! Как он нас провёл! Как маленьких!

Что атаманы первыми не проявили особой щепетильности в вопросах чести, Верховный не вспоминал. Сейчас решался вопрос: послать на арену, добить бойцов Виклора, обычные банды или пустить в бой гвардейцев. Мнения разделились.

— Око! Око идёт сюда с братьями-фехтовальщиками! — прервал дискуссию истошный вопль. — Смертник ведёт их! Он с ними!

Известие, которое пришло из первых зал, казалось настолько невероятным, что вначале атаманы решили: гонец под дурманом. И лишь убедившись, что его зрачки нормальных размеров, они поняли, это правда.

— Сколько их?

— Сотня или около того.

— Хорошо. Иди, отдохни, ты славно послужил праведному обществу.

Передав заботам девушек-воровок падающего от усталости мужчину, Верховный атаман взял командование на себя — чем тревожней обстановка, тем меньше игр в демократию.

— Вожак Лунт, набери сотни две человек, добавь к ним гвардейцев покойных атаманов и встреть Герцогово Око в тренировочной зале. Вожак Роб, выбери из моего резерва двадцать гвардейцев, набери банд, чтоб вместе получилась сотня, и добей Виклора и Блича, раздави лесных клопов. Остальным — в главную залу. Будем посылать оттуда резервы тому отряду, которому они нужнее.

— Бесполезно.

Верховный атаман посмотрел на автора печальной реплики и поднял брови в изумлении — вот уж от кого он точно не ожидал пессимизма.

— Что ты сказал, почтенный Борода?

— Бесполезно, Верховный!

Барей Борода говорил со злобой обречённого. Это конец — никаких сомнений. Плевать, что Столица в большинстве — стражники и лесные всё равно выиграют. Потому что их командиры верят в победу.

— ...А я сломлен камехтом. Остальные — тоже. Один ты бодрячок-старичок, потому что в нём не участвовал. Знаешь, что надо сделать прямо сейчас? Испортить им победу! Послать кого-то убить Воина Чести, если он сам уже не подох. А нам — взять у докторишки каких-нибудь капель, снять мужское бессилие... Чёртов Кай Велестос и его подарки!.. И устроить... самую зверскую Ночь Девяти, точнее, уже Пяти этой белобрысой. По полной программе провести не получится, ну, сколько успеем.

— Успокойся, Борода. Всё будет хорошо. Когда отпразднуем победу, тогда и устроим девочке полную программу.

— Ты что, глухой?

Атаман Востока схватил Верховного за рубаху.

— Не будет победы! Мы проиграли. Иди в главную залу, играйся там в солдатиков, сколько влезет, а я беру остальных, и мы играем с девочкой во взрослые игры. Есть у меня в запасе одна забава... Помню, как испытал её в Зимнюю Гарвиду на одной продажной в Ярн-Геронде. Она очень не хотела, но бордельер заставил. Девочка торговала телом с младых ногтей. Была уверена, что знает о тёмной стороне плотских забав всё. Я заставил её удивиться. Клянусь, прожжённая шкура рыдала в три ручья и кричала, что не может с этим жить, что повеситься. Теперь представь, реакцию этой недотроги?

Верховный не стал спорить. Он ушёл в головную залу, а Борода подождал Ракку с поля боя, и, не дождавшись, увёл оставшихся атаманов в комнату для забав, велев привести туда доктора Шанкра и племянницу Воина Чести.

Глава четырнадцатая. Ужасный конец.

Для отряда почти в сотню бойцов они продвигались очень быстро. Бандитов, которые группами по двое-трое-четверо появлялись в коридоре, Олэ убивал раньше, чем кто-либо успевал достать оружие. Он очень экономил время, не тратя его то, чтобы вынуть застрявший меж костей нож или кинжал.

И, вот, наконец, первая зала. Приёмная. В ней — около двадцати человек. Поймав брошенный ему меч, Олэ бросился в атаку. Одна отрубленная голова и две руки покатились по полу, когда бандиты пришли в себя и схватились за оружие. Но огибая Олэ, в бой уже шли люди Найруса. Меньше минуты понадобилось им, чтобы заколоть и порубить алебардами всех противников. Кроме одного. Олэ попытался его догнать, но жажда жизни у беглеца оказалась сильнее охотничьих инстинктов преследователя.

— Всё. Он предупредит остальных, — печально констатировал Олэ. — Лёгкая дорога закончилась.

В следующем помещении их уже ждали. Большая и просторная зала с кучей святых предметов и татуированным священником. Комната посвящений.

Не меньше сотни свежеиспечённых бандитов готовились делом доказать верность Кодексу Праведного Каторжанина. Большинство ещё не успели одеться, как ночные солдаты. Они были в фартуках кожевников и кузнецов, плотников и столяров, куртках грузчиков и форме чомпи. Несколько одевались по моде принятой у поэтов. Один являлся известным исполнителем песен под аккомпанемент гитерна.

Да, понятия праведных каторжан — это тоже своего рода чума. Духовная чума, которая, если вовремя не запретить песни и книги, прославляющие борьбу честных воров против позорных стражников, захватывает всё новые и новые слои нормального общества, заставляя слышать позывной подонков «не верь, не бойся, не проси» даже среди творческих людей.

Найрус вначале не понял, что это новые бандиты, а не группа заложников.

— Вы свободны! — крикнул он. — Мы, Герцогово Око, явились истребить атаманов и покончить с ночной армией!

— Вонючие стражники! — процедил известный певец, берясь за дубину.

— За атаманов на ножи! На ножи чёртову стражу! — взвизгнул молодой поэт и достал кинжал

Бойцы Ока пропустили вперёд братьев-фехтовальщиков, и началось сражение, больше напоминающее бойню — сочувствующие явно не метили в первые ратники. Всего за три минуты все они, кто не догадался сбежать, были мертвы или искалечены. Потрясённый Найрус ходил среди отрубленных конечностей и дёргающихся в конвульсиях тел и шептал:

— Зачем? Из-за романтики? Это же грабить и воровать... воровать и грабить... да какая здесь может быть романтика!

— Для начальника стражи вы слишком большой нюня, вам не говорили? — злым голосом сказал Меченосец. — Не тратим время, идём дальше. Если они убьют Воина Чести, я не получу свой поединок. Если успеют испортить Фейли... мне будет грустнее жить.

* * *

Баррикады держались. Бандиты Столицы наступали волна за волной, но баррикады держались.

Кузен Ти едва дышал и чувствовал, как болят плечи. Меч правосудия вопреки слухам, оказался хорошо сбалансированным — когда человек дёргается на плахе, приходится порой в последний момент изменить полёт клинка, чтобы срубить голову одним ударом. Но слишком тяжёлым для юноши, не готовившегося специально ни в палачи, ни в трабанты, ни в охрану знамени — ни в одну из профессий, где нужно долго махать большим клинком. А психику угнетало отсутствие возможности колоть — эту технику тенир знал чуть лучше рубки. Ти уже давно подумывал сменить меч шириной чуть ли не в ладонь, но без намёка на остриё, на какую-нибудь трофейную саблю, но возможное появление бронированных бойцов его останавливало.

— Неплохо дерёшься, сын стражника! — похвалил Волк, распоров грудь очередному бандиту атаманства, взобравшемуся на баррикаду. — Ты же сын стражника?

Кузен Ти ему не ответил — и так устал, как собака, ещё тратить дыхалку на разговоры.

Из коридора показались гвардейцы — не зря беспокоился.

Но насчёт элитного отряда у Блича и Волка имелся особый план. И второй тип теневых стрел.

— Эй, бронированные задницы! — Бличу было очень непривычно так ругаться, но Викки настаивал, мол, иначе не сработает. — Что? Боитесь дерьмо вывалиться от страха? Да ладно, у вас же на мордах написано «чистильщики нужников». Не привыкать к запаху. Пёс с вами! Я — отлить. Без меня рубку не начинайте.

И, сбежав с баррикады, скрылся в небольшом коридоре, о существовании которого Виклор, помнивший его, рассказал заранее.

Гвардейцы, забыв приказ командира, рванули за наглым мальчишкой — все, кроме четверых самых сознательных.

— Блич, братишка! — со всей силы, чтобы было слышно сквозь стены, крикнул Волк. — Пли!

Только первый гвардеец успел забежать в коридор, второй уже свалился, пронзённый вылетевшей из стены теневой стрелой, которая полетела дальше, проткнула нескольких обычных бандитов и улетела в соседнюю стену.

Блич пробежался по коридору, расстреливая гвардейцев и тех, кто толпился за ними прямо сквозь толстый слой камней и мела. Он садил наугад, но был уверен, что в такой толкучке многие стрелы найдут цель. И он знал, что никто не осмелиться за ним последовать после такой демонстрации теневых стрел третьей закалки. Сразив последним выстрелом единственного, кто успел влететь в коридор, он спокойно вернулся той же дорогой, взбежал на баррикаду и оценил итог. Треть гвардии убита или выведена из строя — неплохо. И тут же помрачнел. Используй он теневое зрение (вдоль стены тянулась целая полоса без открытого мела), то перебил бы гвардейцев полностью. Но не всегда хорошие мысли приходят в голову вовремя.

— Всё. Не могу больше!

Кузен Ти, повредив мощным ударом бригантину, заставил упасть одного гвардейца, затем отрубил руку (кольчуга не помогла) второму, но дальше его плечи потребовали перерыва. Выронив меч правосудия, тенир сполз с баррикады.

Передохнув, он вернулся в бой с оружием полегче — фальчионом для обычных бандитов, дубинкой для бронированных. А Волк, убедившись, что его клинки гвардейцам урона не наносят, просто вырвал одну скамью из баррикады и стал биться ей.

— Второй атаки стальных задниц мы не выдержим! — посчитав потери, заключил Виклор через двадцать минут. — Не думал, что это когда-нибудь скажу, но... Нечисть лесная, долго ещё ждать стражников?!

Блич старался не думать, что будет дальше. У него не осталось ни одной теневой стрелы.

* * *

Вторая большая свара случилась в тренировочной зале. Завидев гвардейцев, братья-фехтовальщики уступили дорогу людям Найруса (алебарды — это страшный сон любых доспешных бойцов). Но и легкой пехоты ночной армии здесь было предостаточно, поэтому нашлась работа и мастерам меча.

Найрус, верный принципам науки «всё поверять опытом», истратил первый заряд свитка, и чуть не поплатился жизнью за страсть к эмпирике. Как и предупреждал Нейк, заговорённый на полные латы меч не причинил никакого вреда бригантине. Больше — он сломался от удара по ней. Профессор бы погиб, не прикрой его тот, кому дали возможность искупить кровью предательство. Крови парень не пролил, но всё искупил — удар, предназначавшийся голове Найруса, размозжил плечо расследователю.

Не давая времени доспешнику второй раз замахнуться палицей, подоспевший на помощь Невилл подрубил ему колено мечом и вонзил дагу в шею. Его клевец застрял в бригантине другого гвардейца, поэтому ветеран стражи вынужден был сражаться менее эффективным против доспешных противников оружием, компенсируя его недостатки кабаньей силой и опытом поединков.

Невилл отправил в задние ряды раненого, помог подняться Найрусу, отвлёкся, чтобы насадить на длинный клинок бандита с двумя тесаками и добить коротким, и сказал:

— А я предупреждал насчёт гражданских мечей! Эй, грандмастеры Пера! Командир Ока в опасности!

Два известных фехтовальщика едва успели. Ещё бы пара секунд, и Найруса с Невиллом смяла толпа из нескольких гвардейцев и десятка машущих топорами и дубинами рядовых ночной армии.

Три меча спели свою кровавую песню, и Найрус оказался среди дюжины изрубленных трупов, а два грандмастера Пера и Невилл Гласс, прикрывая его справа, слева и спереди, ждали новых атак.

— А парень с рыцарским бастардом неплохо рубиться, хоть и не по нашей технике. Найрус, он не состоит ни в каком братстве? Думаю, после битвы пригласить в наше.

Найрус промолчал. Врать не хотелось, а рассказывать правду, что этот парень и латник, убивший роковой ночью нескольких собратьев грандмастера — одно лицо, значило затеять ненужный конфликт.

Похвала именитого фехтовальщика была заслуженной — Олэ превзошёл самого себя. Ни на пустыре, ни в гроте, ни в доме Воина Чести он не показал и половины того, что демонстрировал сейчас. Оторвавшись и от бойцов Ока и от братьев Пера, охотник сражался в самой гуще совершенно один. Не раз и не два его пытались убить со спины, но Олэ успевал повернуться и ударить первым. Он работал круговыми движениями, нанося одним ударом сразу несколько ран сразу нескольким противникам; пинками отбрасывал тех, кто прорывался на ближнюю дистанцию; разбивал навершием и крестовиной головы тем, кто пытался войти в захват. Если Олэ оказывался на полу, то только затем, чтобы подрубить несколько ног, если подпрыгивал, то чтобы усилить укол.

Так Меченосец сражался с лёгкой пехотой ночной армии, но и доспешникам ему было что показать. Один гвардеец пал, сражённый приёмом «полумеч»; второму охотник проломил череп сквозь шлем тренировочной куклой; третьего снёс, провернувшись на «руке» деревянного человека (бойцовский манекен), ударом обеих ног в грудь, и тут же добил, вонзив меч в лицо.

Но вскоре врагов стало столь много, что Олэ вынужден был отойти к своим.

В зале уже было тяжело ступить, чтобы не споткнуться об чей-то труп или отрубленную конечность. А немногочисленное свободное от мёртвых тел и их деталей пространство стало скользким от крови. Кровь превратила нарядную форму бойцов Ока и праздничное облачение вольных фехтовальщиков в бурую безобразную одежду. Кровь была везде — на лицах, на оружии, на стенах. Одной фразой: жертвоприношение богам войны вышло на славу. Но битва была далека от завершения — бандиты Столицы всё прибывали и прибывали. На смену тем, кого похоронила тренировочная зала, коридоры выплёвывали новые и новые отряды, и, казалось, нет им конца.

Об алебардах речь уже и не шла — хватило бы места мечом взмахнуть, а затем настал черёд такой тесноты, когда только нож или кинжал, крайний случай — кастет, помогут в сваре.

Эта фаза боя принесла наибольшие потери людям Найруса — короткими клинками ночные бойцы сражаются лучше ночной стражи. Лишь хорошая защита (бригантины поверх кольчуг) помешала бандитам вырезать Герцогово Око полностью. И охотник Олэ.

Вернув меч в ножны, он взялся за оставшиеся у него ножи. Битва с толпой заводила, придавала сил — в ножевой сваре Олэ один перебил людей едва ли не столько же, сколько всё Око целиком.

— Бочонок, к счастью, не золотой! — крикнул Найрус. — Настало его время!

Непосвящённый мог бы решить, что начальник Ока свихнулся — собрался распивать эль в такое время. Но Невилл был посвящён во все планы Найруса касаемо сражения, поэтому понял, о чём речь.

Учёный широкого профиля заставил бы себя сожрать все свои дипломы, если бы не придумал, как привлечь научные знания к последней битве с атаманами. В бочонке плескался не эль, а горючая смесь наподобие той, которой византы сжигают корабли противника. Только с улучшениями профессора Найруса.

Невилл бросил через спины своих, в самую середину толпы врагов бочонок с зажжённым фитилём, и в такой тесноте горючая смесь произвела страшный эффект. Бочонок взорвался прямо над головами бандитов, и превратил часть из них в живые факелы, часть — в свихнувшихся от паники сумасбродов. Через пять минут зала опустела.

— Куда? — спросил Найрус, показывая на многочисленные коридоры.

— Я не знаю, где они их держат, — честно ответил Меченосец. — Давайте попробуем посмотреть комнаты возле арены. Они любят на ней травить дикими зверями пленников. Быть может, и ваши неподалёку? Склады опять же, гостевая.

— Да, гостевая! Там нас должны дожидаться Герт и кузен Ти. Вот только дурные предчувствия, что мальчишки вместо того, чтоб отсиживаться до нашего появления, как было условлено, полезли в бой.

Отправив назад (профессор отмечал светящейся краской нужные повороты) всех серьёзно раненых, Найрус посчитал, сколько народа осталось с вычетом ещё и убитых. Сорок семь бойцов Ока и четырнадцать фехтовальщиков. Недурно, если учесть, что трупами бандитов здесь буквально всё завалено. Очень скверно, если вспомнить, какие силы у атаманов ещё оставались в резерве.

Возле гостевой, действительно, нашлась комната с заложницами. Найрус отправил девушек с одним бойцом, не дав им времени даже сказать спасибо. И, как он и думал, в гостевой комнате не оказалось ни Герта, ни кузена Ти. Паук не смог внятно объяснить, куда они отправились. Забившись под скамью, он кричал про ужасы смерти и клялся, что не вылезет оттуда, пока всё не закончится.

— Они не люди, они посланцы лесной нечисти! — донеслось из коридоров. — Их невозможно убить! Виклор Волк точно оборотень, а Блич Безжалостный демон!

Сердце профессора ускорило ритм.

Блич... может, другой Блич? Нет, не может быть другой. В этой стране не носят таких имён.

Полный неясных предчувствий Найрус повёл свой отряд в направлении обратном тому, куда бандиты, говорившие о Бличе, несли своих раненых. И через пару поворотов увидел, кто был причиной их панических настроений.

— Хватит крови! Мы сильнее, хоть нас и меньше, и сюда идёт Око! Сложите оружие и сдавайтесь!

Голос Блича легко узнавался даже искажённый эхом подземелья и сквозь шум битвы.

— Блич... Мальчик мой... Сынок!

Профессор впервые называл мальчика сыном не только в мыслях своих, но, увы, мальчик его не слышал. Он был занят переговорами с бандитами — неудачными, судя по следующей реплике.

— Закрой пасть, Блич Безжалостный! Ребят, поднажми, они уже почти пали! Какое Око, ты о чём?

— Всевидящее око! Возмездия за грехи! — крикнул Найрус, выводя отряд на арену.

Зря бандиты отказались от предложения сдаться. Зажатые с двух сторон разбойниками Тропы и бойцами Найруса, они были обречены на поражение. Через пятнадцать минут профессор наконец-то смог обнять воспитанника, которого уже давно считал за родного сына. Разомкнув объятия и стерев слёзы, учёный посмотрел на сияющего от радости мальчика и... и не узнал его. Не из-за роскошной одежды, тем более что она успела потерять лоск за время долгой битвы. Нет. В парне что-то изменилось на другом уровне.

Во взгляде, в выражении лица читался всё тот же Блич, которого Найрус давно знал и любил. Но больше за данного подростка не надо было так отчаянно беспокоиться, переживать, что он не приспособлен к жизни. И от этой мысли на душе его воспитателя и опекуна было так светло, так радостно, и, одновременно, немножко грустно.

— Мой брат опять обнимается со стражником. Теперь уже с офицером! Выколи мне глаза, Секретарь! Или хотя бы один глаз! — искренне сокрушался Виклор Волк.

— В этом нет нужды Викки. Ты и так слепой. Смотришь в упор, но видишь только то, что хочешь.

Секретарь смотрел на сцену встречи профессора и его воспитанника с тем щемящим чувством, которое участь тех, кто уже давно растерял любимых учителей и воспитателей.

— Мечи в ножны! Это свои! Свои, клянусь!

Крики кузена Ти заставили Найруса и Блича отложить все тёплые слова и признания. Главным сейчас было предотвратить назревавший конфликт.

* * *

Борода был знатоком науки мучений. Он знал, что ожидание мерзости приносит не меньше мук, чем сама мерзость, даже когда оно совсем короткое. Три-пять минут, пока не начнёт действовать снадобье доктора Шанкра.

Правда, девочка оказалась ещё более невинной, чем атаманы думали. Пришлось объяснять дважды. Лишь тогда до Фейли дошло.

Голубые глаза расширились, а губы задрожали. Бедной девочке уже успели рассказать про Ночь Девяти, но не о дополнении в её программу от атамана Бороды.

— Как? Со мной?.. Это невозможно!.. Так нельзя... Вы пошутили же?

Похоже вела себя и та черноволосая в Ярн-Геронде, вся разница, что поняла соль предстоящего издевательства с первого раза. Но даже со своим опытом в борделе, отказывалась верить, что ради больной похоти можно так растоптать человеческое достоинство. Кричала «Я же человек, я живой человек, со мной так нельзя!». Борода всю ночь доказывал, что атаманам всё можно, а она не человек, а кусок мяса.

— Это шутка? — повторила вопрос Фейли.

Вместо ответа Борода отодрал лоскут от платья жертвы и толкнул следующему атаману. Тот со смехом оторвал ещё один лоскут и толкнул Фейли дальше.

Круг обнажения — прелюдия к основному действию.

Но последняя в истории Ночь Девяти мало того, что проводилась атаманами не в полном составе, так ещё и закончилась, не успев толком начаться.

— Господа, ну, разве так ухаживают за девушками? Кто вас таким манерам научил? Вас жестоко обманули, с девушками так не обращаются. Фейли, накинь мой плащ.

— Мастер Кай! Как вы...

— Потом вопросы, потом.

Один из атаманов ползал по полу, плача от боли, и держась за причиндалы, Фейли торопилась завернуться в плащ, а бледный мужчина потирал кулак. Он словно вырос из стены, чем ошарашил обидчиков девушки. Когда шок прошёл, Борода вонзил короткий клинок в спину нежданного заступника.

Кай отшвырнул Барея, как котёнка, и, проявив ненормальную для человека гибкость, вытащил кинжал. Посмеявшись, сел, скрестив ноги, на ложе, которое приготовили для Фейли, сцепил пальцы в замок и упёр в подбородок.

Лицо вампира приняло выражение глубокой задумчивости.

На атаманов, пытающихся его убить тесаками и фальчионами, Кай обращал внимания не больше, чем на мух. После десятой или одиннадцатой попытки, атаманы, наконец, поняли, что имеют дело не с человеком, а с одной из мистических сущностей, и застыли, с ужасом ожидая, что будет дальше.

— Ты знаешь, Фейли? — не выходя из позы задумчивости, промолвил Кай. — Я понял почему их раса так много выдумывает про нас, вампиров. Это защитная реакция. Чтобы не признавать неприятный факт. Что человек порой ведёт себя не просто мерзко, а особенно мерзко. И, в чём ужас ситуации, продолжает оставаться человеком. Легче возвести напраслину на вампиров или сочинять сказки об оборотнях, чем искоренять зло среди себя. Заглянуть внутрь своего общества и человеческого нутра, и понять, почему и как рождается такое зло, как эти атаманы.

— Мы не воюем с вампирами — дрожащим голосом сообщил Борода.

— Вы воюете с девушками, — сменил задумчивую позу Кай. — Мало того, вы воюете с совсем юными девушками. И, наконец, самая ваша жуткая ошибка. Вы воюете с девушками, которых я выбрал в друзья. А те, кто обижают моих друзей... Их участь плачевна. Впрочем, если вас утешит, я бы счёл за честь забрать ваши жизни, даже если бы Фейли была совсем незнакомой девчонкой.

— Но, господин вампир...

— Заткнись, придурок. Ты мешаешь мне выбирать для тебя смерть. Задал задачку! Я знаю сто восемьдесят шесть способов отнять у человека жизнь, но ни один не нахожу достаточно мучительным конкретно для вашей весёлой компании.

И вдруг взгляд ироничного вампира стал очень жестоким. Барей Борода и его друзья и сами были плохими людьми, и повидали в жизни немало бессердечности — да одно знакомство с Виклором Волком отнимающим жизнь с лёгкостью, с какой разве что сморкаются, чего стоит. Но такого взгляда они никогда не встречали. Здесь читалась именно нечеловеческая — больше, неземная, абсолютно потусторонняя жестокость. И напугала она не только атаманов.

— Мастер Кай... Вы... Я вас боюсь. Вы сейчас стали совсем другим... Даже в бою на пустыре вы таким не были. От вас так и веет... — Фейли сделала паузу, подбирая слова, — бесчеловечностью.

— Милая Фейли, так я же и не человек. И сейчас эти господа узнают, что в рассказах о зверствах вампиров правда. Не выпить кровь, намного страшнее. Выйди в коридор, я сам себя ненавижу после такого. К счастью, я очень редко встречаю тех, кто такое заслуживает.

Атаманы, словно загипнотизированные взглядом вампира, не смели пошевелиться и готовились безропотно принять свой ужасный конец.

Но тут в комнату ворвались Соловей и Герт.

— Любимая! Я здесь! Я... я нашёл тебя. Прости, что не уберёг.

Соловей разрезал верёвки на сыне горшечника, и он бросился обнимать девушку. Заметив, что она в плаще, а на полу обрывки её платья, Герт побагровел.

— Фейли, я... я...

— Нет, Герт. Ты успел. Мастер Кай не дал им... не дал ничего сделать.

— Спасибо вам, мастер Кай! Вы спасли мою любимую, я ваш...

— Ты мой друг, — не дал произнести слово «должник» Кай. — И этим всё сказано.

Жестокость ушла с лица Кая так же внезапно, как появилась. Теперь на нём была добрая и чуть грустная улыбка.

— Я вижу, у вас, двоих, всё серьёзно. Рад, очень рад. Переживал за вас, если такой глагол уместен для нежити. Пятый урок дружбы, — передашь Олэ, если встретишь раньше меня, — за друзей надо уметь радоваться.

— Я передам ему только клинок в сердце. Вы просто не знаете, что этот подонок...

— Знаю. Всё знаю. И ещё знаю про него то, что не знает больше никто. Я сумел разговорить Олэ. Он был со мной откровенен, как на исповеди. Меченосец сейчас идёт сюда, возглавляя бойцов Ока. И режет ночную армию с тем же энтузиазмом, с каким ей служил.

— Но мастер Кай!

— Герт! Ненавижу такое общение между друзьями, но ты сам хотел сказать, что мой должник. Прошу тебя, моего друга, в уплату этого долга пощадить, когда встретишь, другого моего друга.

Герт долго молчал, потом переглянулся с Фейли и медленно произнёс слова обещания.

— Теперь об атаманах. Ты, верно, хочешь их сам убить в поединке?

— Да, конечно!

— Я сделаю это гораздо более мучительным способом. Вам, людям, неподвластны эти способы казни.

— Пусть атаманов мучают уже после смерти по всем грехам. А я... я должен просто отправить их по ту сторону. Именно я.

— Понял. Дальше не говори. Ты должен доказать девушке, что больше подобное не повторится. Что ты всегда сумеешь её защитить. Похвально.

Вампир встал, повернул к атаманам насмешливые глаза, и, погладив подбородок, сказал:

— Знаете, старые ублюдки. А в этом есть что-то символическое. И для вас очень унизительное, что тех, кто держал в страхе всю страну, отправит по ту сторону ребёнок. — и добавил, повернувшись к Герту: — Удачного боя, друг. Я пошёл искать Воина Чести.

Как только вампир ушёл, атаманы схватили фальчионы и тесаки. Соловей выразил желание помочь, но Герт отказался. Борода узнал Соловья и обратился к его совести праведного каторжанина. Соловей лишь засмеялся.

— Я решил сменить совесть каторжанина на простую, человеческую. Что, Борода? Помнишь, как ты мне говорил, что я упустил возможность ставить условия? Так вот. Надо было соглашаться на мои условия.

Схватка вышла короткой. Как бы это ни было унизительно для атаманов, и для страны, которая столько лет ползала перед ними на коленях, их, действительно, убил ребёнок. Только одному Бороде получилось, пусть с серьёзной раной, но ускользнуть. Герт бросился было за ним вдогонку, но Соловей и Фейли убедили, что это слишком опасно.

Соловей опять связал Герта, связал Фейли и повёл под видом двух пленников, оставив изрубленные тела остывать среди луж крови и обломков фальчионов — ни один человеческий клинок не устоит против гномского меча.

* * *

Одно дело — объяснить стражникам и разбойникам, что сейчас у них общий враг, а, значит, они не должны убивать друг друга. Совсем другое — заставить взаимодействовать.

— ...Лесными духами клянусь, тупой стражник, надо восстановить баррикаду, дождаться их и перебить! Ваша нежить — пусть небо вас накажет за то, что якшаетесь с вампирами! — сама нас найдёт, когда отыщет пленников.

— Мразь каторжная, конечно, ты их спасать не спешишь. Кто они тебе? А мне Воин Чести друг!

— Язык прикуси, Тяжёлая Рука. Не ищи приключений на свой старый зад.

— Ты мне угрожать вздумал, волчонок?

Найрус и Блич вынуждены были вклиниться между Невиллом и Виклором, чтобы не дать им разодраться. В напрасных спорах пережигалось драгоценное время. Надеясь найти человека, который мог бы найти консенсус, Найрус обратился к Секретарю.

— Юноша, у вас манеры и облик образованного человека. Вы не можете не понимать, что без резервов принимать здесь новый бой — безумие. Что он не соглашается с нами просто назло.

— Понимаю.

— Так объясните Волку!

— Это невозможно. На старину Викки... как бы вам объяснить... мм... напало! Вот напало на него и всё. Сам святой Гавер сейчас лично спустится с небес и скажет «Викки, да ты неправ!» — Викки пошлёт его на все известные направления.

Олэ стоял позади всех, не обнаруживая пока своего присутствия Бличу, и с тревогой глядел на провалы коридоров — из любого могли показаться новые отряды ночной армии. Но показался только вампир Кай. Лицо его было печальным.

— Уходите. Уходите все — они сейчас пойдут из главной залы всей армадой. Вам не выстоять.

— Э, а как же папа и сестрёнка? — спросил, предчувствуя дурное, кузен Ти.

— Как же дядя и Фейли? — закусил губу, чтобы не заплакать, Блич.

— Старина Гулле... до того, как я попросил прощения.... Нет! — на Невилла было жалко смотреть.

А у Найруса просто не было слов, чтобы выразить, что на сердце.

— Фейли жива, здорова и не испытала насилия, — уточнил ситуацию Кай. — А тот, кого вы называете Воин Чести... Только друзья и родственники. И ты, Олэ. О, Блич, рад тебя видеть, и запрещаю спрашивать, почему Олэ не в Башне Смертников. Найрус, не надо таких взглядов. Да, и мечник тоже. Такова воля Воина Чести. Последняя, как понимаю, воля.

* * *

Возле камеры, где Воин Чести содержался с другими особыми пленными, уже успела выплакать море слёз Фейли. Её ухажёр и сам готов был удариться в плач, но держался, чтобы успокоить любимую. Соловей же, задумавшись, смотрел в пустоту, и даже не заметил, как, в компании крепкого старика, толстоватого мужчины, рослого юноши и красивого мальчика появился мечник, со ссоры с которым для него всё началось.

Гулле стоял на коленях, наполовину обнажённый, спиной ко всем. На нём живого места не было — палачи работали на совесть. Лужи крови расползались по полу.

Все сокамерники Гуллейна и три палача были мертвы. Не просто мёртвы — трупов не осталось, вместо них клубились сгустки тумана. Полторы дюжины теней, меняя ежесекундно форму, носились по стенам.

— Чума! — хором воскликнули Найрус, Олэ, Блич и кузен Ти.

Да, это была она, Чума теней. Олэ попятился. Гулле услышал звук его шагов, но не обернулся.

— Кто там сдал назад? Готов спорить, Олэ. Успокойся. Перед камерой большой участок открытого мела. Он не смогут его преодолеть, пока не соберутся в волну. Кто ещё пришёл? Назовитесь.

— Твой сын.

— Твой племянник.

— Найрус, твой друг.

— Невилл, твой... бывший друг.

Найрусу пришлось дать старому бойцу сердечные снадобья, чтобы он не скончался тут же от душевного волнения.

— Гулле... Что они с тобой...

— Да так, слегка попортили шкуру и здоровье. Ты видишь, что творят тени? Я сам не вижу, потому что у меня теперь нет глаз... но каким-то образом их сейчас чувствую. Так вот, Невилл, когда вы думали, что я шутил, что не человек...

— Я знаю, Гулле. Всё давно знаю. И про Чуму теней тоже. Я умею собирать информацию.

— Знаешь, и не воспользовался этим даже когда...

— Своих не сдаём. Будь ты хоть нежить или оборотень, ты, прежде всего, стражник. И потом, я был уверен, что прав, но недавно убедился, что тот парень, действительно, оговорил себя под моими ударами. Всё справедливо. Спасибо, что только уволил, а не посадил. Я заслужил решётку, а, может, и смерть. Это я дерьмо, а не ты благодушный безумец!

Спина Гулле судорожно дёрнулась. Сохранись у него глаза, они бы, наверняка, были сейчас полны слёз, как и у запоздало раскаявшегося «плохого стражника».

— Гулле, я... я не уйду... я останусь с тобой. Я...

— Не смей! Езжай в Форкассию. Это приказ. Там у тебя внук. Поживи ради него, старик.

— Он меня презирает. Я ему не нужен.

— Невилл, Невилл. Ты же старше меня. Как не понимаешь, что чем громче подросток кричит родным, что ему никто не нужен, тем больше хочет, чтобы все были рядом?

— Ты прощаешь меня, Гулле? Прощаешь грязь, которую тебе высказал в тот день?

— Простил тем же вечером. Народ Теней не умеет долго злиться.

Герт и Фейли, видимо, уже получили последние наставления от умирающего стражника, поэтому настал черёд попрощаться Бличу. Он подошёл к решётке, встал на колени, просунул между прутьев руки. Дядя, не оборачиваясь, взял его ладонь в свою.

— Блич... наконец-то, ты нашёлся. Больше не теряйся. Жаль, что не успею послушать историю твоих приключений. Но... я чувствую сердцем, что они пошли тебе на пользу. О, мозоль от меча — признак настоящего мужчины... Книги... я тебе купил кое-какие книги... Найрус скажет, где забрать. Ты самый лучший племянник. Прости, что не уберёг твоих родителей и бабушку с дедушкой!

— Я не считаю тебя в этом виноватым, — роняя слёзы, сказал Блич. — ты был самым лучшим в мире дядей!

— Спасибо, мальчик. Береги себя и сестру.

Кузен Ти не захотел прощаться через решётку. Он вообще не хотел прощаться. Бормоча «мы тебя спасём», «ты будешь жить», юноша разбил замок мечом правосудия, которым заново вооружился, словно предчувствуя ситуацию, и влетел в камеру. Гулле вынужден был согнуться в дугу и закрыться руками, чтобы спрятать лицо.

— Нет, дурак! Нет! — стуча кулаком по полу, кричал мужчина-тень. — Я не хочу, чтобы ты запомнил меня таким! Не смей смотреть! Они освежевали мне лицо! Не смотри, умоляю!

Тенир сбавил пыл и отошёл к решётке. Глаза его были полны ужаса, боли и жалости. Гулле выпрямился, уверенный, что своенравный сын в этот раз не ослушается отцовской воли.

— Папа... папочка... Мы спасём тебя. Найрус отличный врач.

— Думаешь, я сам не хотел бы ещё пожить? Раны слишком серьёзны. Вся кровь, которая вокруг, моя. Я ещё жив и говорю с вами только из-за ужасных снадобий, которые заставил принять доктор Шанкр, чтобы я не потерял сознание. Чтобы чувствовал боль до конца.

Тенир сдался лишь тогда, когда Найрус скорбным голосом сообщил, что спасти его отца им не удастся. Гулле вообще уже должен был быть мёртв с такими ранами.

— Папуля... Дорогой.... Ну, что ж так-то? Что ж так!

— Мало времени, сыночек. Храни маму. Передай, что я её очень люблю. И помни. Ты сын Воина Чести, наследуешь все его привилегии и славу. Никогда не чванься первым, и не запятнай второго. Я тебе дарю свой меч. Это отличное оружие. Пусть оно в твоих руках служит только добру. Больше никогда не позволяй своей жажде справедливости превратится в тупую злобу. Ты понимаешь, о чём я. Быть беспощадным не нужно много подвига. Уметь прощать... да, это сила. И прости, что не был рядом, когда был больше всего нужен.

— Ты тоже меня прости... за всё прости.

— Я счастлив, что у меня такой сын. И мне не за что тебя прощать в этот час.

Кузен Ти со слезами вышел из камеры. Воин Чести перебил Найруса на полуслове.

— Найрус, не надо! Мы с тобой хорошо попрощались во дворе моего дома! Только добавлю, что хватит тосковать по той женщине, найди себе кого-то, женись и заведи детей. Сейчас о деле. О Чуме теней. Я разгадал одну из её тайн, понял момент, когда мы... становимся Угрозой.

Олэ весь вытянулся — он ждал услышать это не меньше Найруса.

— То, что моей Чуме не понадобилось много дней, чтобы созреть, надеюсь, ты понимаешь, что здесь никакого чуда нет.

— Да. Семь дней условный срок. Известно два случая отделения тени в считанные часы. Ты... получается, третий. И первый достоверно подтверждённый.

Воин Чести помолчал, собираясь с силами, и заговорил очень быстро, боясь не успеть:

— Они пытали меня. На глазах других пленников, чтобы дать им урок. Я выдержал всё, даже когда содрали кожу с лица. Они достали из рукава последний козырь: сказали, что идут издеваться над Фейли. И я сдался... я начал говорить... Я не мог предавать Фейли и не мог предавать товарищей, поэтому предал себя. Я лгал, надеясь выиграть время, нужное им на проверку. Придуманные пароли, несуществующие явки и агенты... Как это больно — лгать. Люди и тениры, где берёте силы, выдерживать подобные мучения ежедневно? Даже, когда они взялись за лицо, было легче. Получив, что надо, они засмеялись и сказали, что всё равно будут мучить Фейли, причём при мне. Я смог извернуться и выдавить себе глаза, чтобы не переживать такой муки. А потом я услышал крики, почуял холод и понял.... Такое ведь тоже бывало?

— Да, четыре случая в истории. Ты пятый. Когда чумная тень зарождалась волной. Гулле, почему ты, думаешь, другие не могли понять, как стали Угрозой?

— Думаю, этот момент лжи или предательства, который принимает в себя тень, перерождаясь в Чуму... Он столь чудовищен для нашей природы... что событие стирается из памяти. Я помню, как мой мозг силился выйти из реальности. Но снадобье доктора Шанкра удержало.

Найрус взвыл от досады — столько лет изучая болезнь, он мог догадаться об этом сам, вывести логически. И ему стало страшно от понимания, что пытаясь выучить воспитанников лгать, он, получается, толкал их породить новую эпидемию.

— Олэ! Проклятый мечник! Ты слышал? Мы сами виноваты в их Чуме! Народ Теней никогда не солжёт и не предаст по своей воле! Только люди могут заставить их лгать! Ты слышал, Олэ?! Достаточно просто не доводить их до момента, когда они вынуждены брать наш любимый грех, ложь! Передай охотникам, что проблема решена!

— Не решена, Найрус, — печально возразил Воин Чести. — Их мир таков, что рано или поздно самому святому приходится солгать, покривить душой, поступиться идеалами. Ложь вшита в самую сердцевину их цивилизации. Лицемерие — основа их права. Притворство —неотъемлемый элемент их быта. Они построили своё общество так, что в нём нет выбора между добром и злом, а только между злом большим и меньшим. Народ Теней обречён разносить Чуму в таком обществе, и Чума разлетается быстрее, чем их общество может меняться. А потому ищи лекарство, Найрус! Продолжай искать лекарство! Проблема не решена! Не решена!!!

Гулле не беспричинно перешёл на крик. Боль стала просто невыносимой.

— Тени могут собраться в новую волну в любой момент! Я чувствую! Не знаю как, у меня нет не только глаз, но и теневого зрения... но чувствую. Бегите, атаманам и их армии конец и без вас! И замуруйте вход! Я не хочу сгубить город, который так долго хранил!

По поведению обезумевших теней и без слов Гулле было понятно, что до появления волны осталось совсем немного.

— Олэ! Помни, что ты не чудовище, а просто человек с больной душой! Лечи её, пока не поздно! Да, у нас не будет нового поединка, но поверь, не это трагедия!

Воин Чести с трудом встал и прислонился спиной к решётке.

— Нет, Аркабейрам Гуллейн Воин Чести не умрёт на коленях. И он не умрёт от пыток! Он, единственный простолюдин, который имеет право быть казнённым мечом, требует оказать ему такую честь Олэ Меченосца. Если можешь достать меня, не задевая чумной зоны, убей! Убей, прошу! От меча, но не от пыток! Все, кроме него, уйдите! Я не хочу, чтобы вы это видели.

Все послушно вышли, утирая слёзы, только Соловей не плакал, а продолжал пребывать в странном непонятном состоянии. Олэ Меченосец остался наедине с Воином Чести. Через две минуты охотник нагнал спутников. На его ножнах зияла свежая зарубка. Фейли зарыдала на груди у Герта, Блич и кузен Ти на плечах Найруса, а Найрус держался за спину сгорбившегося понурого Невилла, чтобы не упасть. Охотнику же словно провернули через мясорубку душу. Никто не смотрел на него, каждый был погружён в свою скорбь, поэтому некому было оценить, какие перемены произошли с Олэ Меченосцем. Полное следов нервного потрясения лицо, щемящий влажный взгляд, в котором читалось то, чему очень сложно найти точное описание, поэтому люди зовут это просто: человечность.

Она была подобно первому, ещё робкому огоньку в промёрзшем камине. Олэ как никогда был нужен сейчас рядом кто-то, кто бы прикрыл этот огонёк от ветра повседневного цинизма, дал ему пищу, позволил разгореться. Но спутники шли, не оборачиваясь. И огонёк стал гаснуть, пока не потух совсем. Когда из бокового коридора налетела шайка бандитов, Олэ уже был тем Олэ, которого они хорошо знали, а не тем, каким он мог бы стать.

Меченосец убил этих бандитов так же легко, как предыдущих.

Встретив своих людей, Найрус даже не стал ничего объяснять, они и так всё поняли.

— Наш отряд осиротел, — с грустью выразил общее мнение один из бойцов.

— Мужик был славный человек, хоть и стражник, — пересилив себя, признал правду король Волк.

Он словно испытывал вину перед покойным, что так жаждал его убить. Поэтому вызвался прикрывать отход в одиночку.

Они отступали, кровь и трупы указывали им обратную дорогу. Виклор Волк шёл последним и сражался с передовыми частями той армады, которую Верховный Бэй бросил в наступление, но, получалось, что в преследование. А Найрус совсем забыл о том архиве, ради которого маги согласились помочь. Плевать. Друг, лучший друг умер, армия врага наступает на пятки, а где-то рядом зарождается чумная волна — не до бумажек, даже таких ценных!

— Герт, ты куда?

— Фейли, прости. Но они сейчас его убьют! Он едва держится!

Герт встал в арьергард рядом с Волком израненным, уже волочащим одну ногу, а левая рука Викки висела как плеть — всё последствия ударов дубинами.

— Не стой рядом, щенок! Никогда Волк не будет биться бок обок со стражником!

Пустые переживания — стихия боя разделила их сама. Герт убивал гномским мечом рядовых ночной армии, а Волка догнал Ракка Безбородый. Его повязки пропитались кровью, сил поднять топор уже не было, но молодой атаман собрался прикончить врага даже ценой своей жизни.

— Куда ты, Волк? У нас с тобой одно незаконченное дело! — крикнул Ракка, чуть не проткнув тесаком (спасла стальная вставка на волчьем жилете) короля Тропы.

— Опять ты? Ракка, да ты не влюбился ли в меня? Вот жизнь пошла — куда ни плюнь, в оригинала или оригиналку попадёшь. Вымрем так скоро с вашей оригинальностью! — пошутил Волк, нанеся ему новую рану дагой.

Раненые бойцы Ока, как выяснилось, дожидались в коридоре — беспокоились за судьбу битвы.

— Не толпимся! Бегом!

— Атаманы, господин Найрус?

— Хуже, намного хуже!

Схватка между королём Волком и молодым атаманом закончилась для обоих плачевно. Сломав тесак о волчий шлем, Ракка ударил Волка кулаком, а Волк, падая, подрубил ему ногу. Оба уже не имели сил подняться. Какой-то парень с дубиной подбежал добить лесного разбойника, но этого не дал сделать Герт. Заколов дубиньера, и убедившись, что новых противников пока не предвидится, мальчик вложил меч в ножны, повесил щит на плечо и стал вытаскивать Виклора с поля битвы.

— Брось меня, тварь! Пусти! Никогда Волка не спасёт стражник! Не позволю себя спасти стражнику!

Это зрелище, — разбойник лупит юного стражника здоровой рукой, а стражник всё равно продолжает его спасать, — выглядело бы комичным, кабы не звон оружия приближающихся преследователей.

— Викки, ты идиот?! — проорал Секретарь.

— Викки, ты свихнулся?! — переиначил его вопрос Блич.

Увы, названный брат не слушал увещеваний, а сменить Герта на должности спасателя они не могли — их уже несло инерцией толпы по коридору, где и двое с трудом разминутся.

— Герт, ты уволен! — решил проблему Найрус.

Викки сразу прекратил сопротивляться своему спасению.

— Куда ты, король Волк? Мы ещё не закончили...

Оставляя кровавый след, Ракка, полз и пытался схватить Виклора за сапог.

— Да что ж ты так привязался ко мне, Безбородый?! Прекрати преследовать, пойми, я не последний парень в этом мире. Их полно, и все красивее меня!

Когда уже половина бойцов покинула логово атаманов, оставшиеся чуть не оглохли от диких криков.

— Волна идёт! — почти одновременно констатировали Найрус и Олэ.

Да, это была чумная волна. Она неслась от залы к зале, заполняла коридоры, погружала всё логово в темноту, убивала людей десятками и сотнями, тут же вбирала в себя их тени и катилась дальше. От неё не было спасения, она не слышала мольбы о пощаде. И знали бы бандиты, что сами себе уготовили такой ужасный конец, заставив солгать невиданными пытками своего давнего противника.

Воин Чести пусть после смерти, но сдержал городу, чьим охранителем был, клятву избавить его от ночной армии.

* * *

Барей Борода и доктор Шанкр выжили. Они сумели забиться в какую-то щель, и теряющая силу волна прошла мимо. Дрожа от страха, атаман Востока и врач-палач не смели выглянуть в коридор. Им было ничего неизвестно про Чуму теней, но они чувствовали, что там — смерть.

— О, старый знакомый! И судя по ране, меч Герта тебя задел. А кто с тобой? Неважно. Думаю, в таком милом месте просто нет невиновных.

Насвистывая весёлую песенку, вампир протиснулся в нишу, где укрывались Борода и Шанкр, и похлопал каждого по плечу.

— Вы — моя надежда выбраться отсюда. Получив свежую кровь, я снова начну проходить сквозь стены. Но это будет потом. А вначале — маленькое приключение в страну диких мучений. Я слышал, атаман Востока мнит себя большим специалистом в этом вопросе. Так вот, тебя жестоко обманули, Барей. Ты — не самый большой специалист.

Шанкр и Борода в ужасе завизжали, но бежать было некуда.

— Ты знаешь, Борода. Поделюсь, напоследок. А я ведь самый большой противник смертной казни. Никогда не устану доказывать, что люди, вручая государству право лишать самого мерзкого человека жизни, низводят само понятие «человеческая жизнь» до уровня... неприемлемого уровня. Поверь нежити, жизнь — это бесценный дар. Смертная казнь расчеловечивает общество, а, значит, люди должны от неё отказать, но...

В глазах Барея и Шанкра блеснула надежда, которую Кай быстро погасил.

— Но... но я-то уже не человек. Мне нет смысла бояться расчеловечевания.

Настала такая тишина, что слышно было, как в коридорах шуршат осмелевшие крысы. На лице Кая сверкала всё та же беззаботная улыбка, но взгляд уже был другим. Замогильным. Безжалостным. Нечеловечески безжалостным.

— Господа, сейчас вы познакомитесь с одним навыком вампиров, который столь ужасен, что о нём боятся даже рассказывать в книгах. Я себя буду долго ненавидеть после этого, но если вы умрёте здесь относительно лёгкой смертью от голода, вначале пожрав один другого, возненавижу ещё больше. То, что мы пьём кровь, ещё не самое в нас страшное.

Лицо вампира начало меняться. Кожа на скулах натянулась, глаза сделались белыми, нижняя челюсть выступила вперёд, а клыки вылезли. Пальцы скрючились и из них полезли когти. За спиной словно загорелось неземное пламя.

Через несколько секунд жуткий вопль покатился зловещим эхом по коридорам вымершего логова. Среди скрюченных трупов из клубящегося тумана и бесновавшихся в безуспешных поисках новых жертв чумных теней.

Глава пятнадцатая. Когда тебе плохо.

Когда забрезжил рассвет, возле домика ростовщика собралось столько народа, что кому-то пришлось лезть на крышу, дабы не погибнуть в давке. Все ждали одного. Кто первым выйдет из дома: торжествующие бандиты или победившее Герцогово Око? От этого зависело, чья власть, ночной стражи или ночной армии, с наступлением темноты будет царить в городе. А, может, и по всей стране.

Два десятка девушек ничего не могли объяснить, только ревели и вспоминали ужасы плена. Толпе стало ясно: чтобы что-то понять, надо дождаться мужчин.

Первыми показались раненые. Все — в форме бойцов Ока. Затем начали выводить раненых людей в разбойных сапогах и с татуировками.

Толпа ничего не понимала, и только расступалась, чтобы освободить выжившим в бою пространство.

То, что происходило дальше, ещё больше запутало народ.

Бойцы Ока, фехтовальщики Пера и разбойники всё прибывали и прибывали. Прибывали вперемешку. Таща и своих и чужих раненых на плечах.

Предпоследними на мостовую выкатились, избивая друг друга не пострадавшими конечностями, два истекающих кровью бандита.

Некоторое время они пугали толпу, продолжая эту жуткую драку, затем оба одновременно лишились сил.

И тут выбежал начальник Герцогова Ока и закричал, что есть мочи:

— Строительный раствор! Всё золото мира за строительный раствор!

Ещё более недоумевая, толпа загудела. Но, по счастью, буквально напротив строился жилой дом, и там нашлось всё, что нужно.

Найрус скрылся за дверью с раствором и мастерком. Затем из домика ростовщика послышалась громкая перепалка:

— Вот твой раствор, безумный мечник! Но я тебе говорю, как образованный человек, там и без этого железо прилипло. Есть такой закон физический, что...

— Бережёного Свет бережёт. Я видел, чем всё может закончиться! Вы не видели, а я видел!

— Забываешь, мы оба слышали крики умирающих бандитов, мы оба стояли у камеры Гулле...

— Это всё цветочки по сравнению с тем, что испытал малышом я. Когда зараза на моих глазах пожирала целый город. Всё баронство, где я родился, погибло! Всё полностью!

В дом побежали несколько бойцов помогать начинающим каменщикам.

Через пять минут они вернулись, перепачканные в растворе, вместе с каким-то мечником. А начальник Герцогова Ока потребовал:

— Доски, гвозди, молоток!

И это требование Найруса было выполнено. Пока Меченосец приколачивал доски, Найрус попросил чёрную краску. Когда её принесли, он нарисовал международный знак запрета на дверях — под страхом смертной казни в интересах государства теперь никто не мог зайти в этот дом.

Толпа по-прежнему ничего не понимала. Что за суета с раствором? О какой заразе идёт речь? А, главное, кто же победил? Выживших и со стороны разбойников и со стороны Закона было примерно поровну.

Бойцы Ока и братья-фехтовальщики тяжело дышали, а на лицах у них читалась нечеловеческая усталость. От нарядного вида, с которым они шли на битву с атаманами, не осталось и следа. Пот и кровь, кровь и пот. Война — не такая красивая штука, как поют менестрели.

Не лучше выглядели и разбойники. И вдруг... и они, и бойцы Ока словно только сейчас осознали себя среди врагов.

Как рукой смахнуло усталость — все, кто мог стоять на ногах, встали на ноги и взялись за оружие.

— Стоять! Я, ваш принц, приказываю вам, никаких драк!

— Клинки в ножны! Это приказ вашего начальника!

Найрус и Блич с трудом, но предотвратили кровопролитие.

— Уходите, — сказал Блич уцелевшим воинам Тропы. — Уходите, и... заберите вашу... Я возвращаю корону принца. Мне... простите меня, пожалуйста, но мне это не нужно.

Блич снял корону и бережно передал вожаку Секачей Бора.

Он поступал правильно. И знал это. Но почему-то ему стыдно было глядеть разбойникам в глаза, а в душе что-то щемило.

Секач Бора ткнул пальцем в сторону короля Волка и прочих тяжелораненых. Блич помотал головой.

— Нет, вы их не заберёте. Они не выживут в лесу. Им нужен лазарет. Вылечив, мы вернём их на Тропу. Обещаю.

Опустив головы, разбойники понуро пошли по улице, и примолкшая толпа расступалась, освобождая им дорогу.

Невилл окунул кисть в ведро с чёрной краской и по очереди нарисовал на стене заколоченного дома символы девяти атаманств. Затем перечеркнул один символ, потом второй, третий...

Толпа заревела от восторга. Ночная стража уничтожила ночную армию, во всяком случае, её городскую часть. Всё. Можно не трястись, что к тебе залезет вор; не бояться, что твоя дочка приглянется садистам, мечтающим о новой Ночи Девяти; не откладывать деньги на поборы; гулять по ночам без опаски схлопотать нож в спину или топором по голове. Конец безумиям дурманщиков! Прощайте, разбои и грабежи! Скучать не будем.

Конечно, всё это временно, ибо человеческие пороки вечны. Мыслители планеты пока не придумали общество, где семенам мерзости никогда не дают взойти в пышные всходы, поэтому рано или поздно появятся новые атаманы. Но они, помня о судьбе прежних, будут блюсти грань.

И, главное, это случится не скоро. Вначале — передышка. Долгая передышка, за которую можно вырастить детей и самому побыть счастливым.

Невилл собирался перечеркнуть символ последнего атаманства, как вдруг, Ракка задёргался.

— Стражу на ножи! Тропу на ножи! Слава атаманам! — бормотал парень, похожий на медицинское пособие по изучению раневых каналов.

Он дёргал руками и ногами, мотал головой и, видимо, даже не понимал, где находится и что происходит. А вот толпа поняла всё, что нужно: это и есть последний уцелевший атаман.

— Разорвать лошадьми!

— Поднять на кол!

— Насыпать в раны соли! Нет, напустить муравьев!

— Утопить сволочь в нужнике!

— Сжечь живьём!

— Содрать кожу! Да, содрать кожу!

Последнее предложение нежданно проявивших себя фанатов мучительных казней нашло самый горячий отклик у толпы. Десятки рук потянулись к молодому атаману. Уж сейчас он ответит за всё.

— А ну быстро на три шага от задержанного.

Начальник Герцогова Ока сказал очень тихо, но никакой крик не мог подействовать на толпу сильнее.

Люди отошли ровно на три шага. Найрус приблизился к атаману, чтобы казнить, но не такой жуткой смертью, какая пришлась по душе толпе.

Казалось немыслимым, что с таким количеством ран человек мог ещё жить. Кровь из самой страшной, на груди, выливалась при каждом вдохе. Ребёнку бы сейчас хватило сил добить последнего преступника из шайки, наводившей ужас на страну. И, как это ни странно, Ракка сам сейчас напоминал Найрусу, принявшему в своей жизни больше тридцати родов, включая рождение Фейли и Блича, только что рождённого ребёнка — судорожное дыхание, рефлекторные движения, кровь по всему телу, а, главное, состояние полной беззащитности.

Напомнил всем этим, а ещё той отчаянной жаждой жить в каждом члене, какая бывает лишь у тех, кто или только вышел на свет из утробы или уже стоит на краю могилы.

Найрус присел на корточки возле Ракки, и с этого расстояния даже под кровавой маской увидел то, на что не успел обратить внимания за короткие секунды их первой встречи. Насколько молод последний атаман. Здоровый как бык, бешенный в драке, как загнанная в угол крыса, разрубающий людей топором чуть ли не до пояса, но, ведь, ненамного старше кузена Ти. Как он вообще в такие годы дослужился до собственного атаманства?

— Ааа! — закричал Ракка и снова провалился в забытье.

И его крик настолько напоминал первый выдох новорожденного, что снова ворох ассоциаций.

И не было похожего вовек и больше уж не будет никогда, рождается на свете человек, рождается ещё одна мечта, — вспомнилась профессору песня из одного спектакля о благородстве и торжестве добра. Найрус не любил эту пьесу за наивность, а Гулле, наоборот, обожал, и говорил, что пока таких на сцене меньшинство, люди обречены страдать друг от друга.

Какой же была твоя мечта, мальчик Ракка? Неужели ты всегда мечтал убивать и грабить?

И профессор убрал кинжал и достал из сумки всё необходимое медику.

Да, он не добил Ракку Безбородого, а спасал ему жизнь. Может, Ракка этого и не заслужил. Не его, Найруса, дело. Бой закончен. И Найрус уже не воин, а врач, а уж тем более не палач и судья.

Рядом, Блич, вспоминая всё, чему учился у Найруса в плане лекарства, мешал уйти по ту сторону названному брату. Секретарь и Герт ему помогали.

Народ безмолвствовал. Он понимал, что ему сейчас дают какой-то урок, но какой именно — ещё мало кто осознавал.

— Хватит глазеть! Тащите в лазарет раненых! Всех раненых!

Невилл тем временем написал имя охранителя города на второй стене и взял в чёрную рамку.

Толпа сразу же поняла, кто заплатил главную цену, чтобы они жили намного спокойней, чем раньше.

За считанные часы в городе не осталось ни одного человека без чёрной повязки. Чёрные флаги висели всюду. Во всех церквях началась заупокойная служба. Имя Воина Чести писали на каждой стене.

А потом начали появляться цветы. Их было очень много. Домик ростовщика буквально скрылся под ними. Весь двор дома Воина Чести был заставлен цветами, и несчастная Инге стояла среди них на коленях и плакала, плакала, плакала, пока её не увели Фейли и Хмаи.

Всех мальчиков, кто родился в этот день, назвали Аркабейрам, а девочек Гуллейна.

Это был по-настоящему народный траур. По-настоящему народная скорбь.

* * *

Когда Ракка очнулся, на улице уже была глубокая ночь, причём вторых суток после боя. Он попытался встать, но тут же завопил от боли по всему телу.

— Спасибо, поспали! — раздался тяжёлый вздох на соседней койке. — Мальчику Ракке опять приснились объятия покойного Смотрителя.

Ракка с трудом повернул голову и увидел всего перебинтованного Виклора Волка.

— Да как ты...

— А чего ты хотел? Мы самые серьёзно раненые, для нас отдельная палата. А чтоб не подрались, Секретарь взялся следить за нами, ни на минуту не отлучаясь. Вон его стул.

— А почему там никого нет?

— Наверное, потому, что мой названный брат «образец ответственности».

Некоторое время они лежали молча, потом Виклор сказал:

— Я тут подушку придавлю чутка, сон хороший недосмотрел. Мне как, сковородку в штаны класть, или ты даёшь клятву каторжанина — никаких поползновений?

Волк засмеялся, выплёвывая кровь, рискуя, что швы разойдутся, очередной своей шутке на одну и ту же тему. Ракка с невероятным трудом сел, поднял кулак, но не впечатал его в ненавистную физиономию, а просто сказал «Да пошёл ты», лёг обратно, и, демонстративно повернулся на бок, но, застонав от боли, снова лёг на спину.

Опять настала тишина.

— Ракка...

— Что, Волк? Ещё не надоело?

— Ты хорошо дерёшься. Ты первый, кто меня так сильно отделал. Уважение, браток!

Ракка посмотрел на Виклора не поверил глазам. Волк приглашал к рукопожатию. Пыхтя, Безбородый дотянулся и пожал руку.

— Как думаешь, мы скоро встанем на ноги?

— Не знаю, Волк. Ты мне пару костей сломал, судя по лубкам.

— А вот у меня, доктор сказал, только сильные ушибы и трещина. Лесная кость покрепче городской будет.

И снова тишина, нарушаемая только глухими стонами из соседних палат, да пением птиц за окном.

— Я мужик, Виклор, — неожиданно сказал Ракка, рассматривая безучастно потолок. — Настоящий мужик.

— Успокойся, Ракка. Я знаю.

Ракка словно не слышал его, словно говорил с самим собой.

— У меня есть девушка, и даже ребёнок. Всего годик. Мальчик. Уже бегает. Очень далеко отсюда. В одном посёлке на севере.

— Атаманам и Смотрителям неправедно иметь семью и детей. Одна из причин, почему ушёл на Тропу — не хотел остаться один под старости лет.

— Знаю. Именно поэтому я их прячу от общества. Это моя страшная тайна.

— Спасибо за доверие. Я... я не выдам.

— Да можешь выдать. Мне плевать. Уже плевать.

А потом Ракка закрыл глаза и произнёс очень тихо:

— Мне было всего двенадцать.

— Чего «двенадцать»?

— Когда это произошло.

— Что «это»?

— Я ничего не понимал. Я был запуганным робким мальчиком с улицы. Здоровенным для своих лет. Но всё равно не посмел сопротивляться.

— Ничего не понимаю.

— Всё ты понимаешь. Думаешь, по чьей протекции я стал верховодить ещё ребёнком, и сейчас, в девятнадцать, уже атаман? Это была... ха, компенсация, забота вроде. Каждый раз, когда я рубил кого-то топором или брался за нож, я представлял его. А какая мука сидеть рядом с ним на приёмах и праздниках в логове, делать вид, что ничего не было. А какая пытка участвовать в Ночи Девяти. Когда единственный понимаешь, что она испытывает, но всё равно.... Спасибо, что убил Смотрителя. У меня, как камень с души — надеюсь, ночные кошмары прекратятся.

Если бы Ракка открыл глаза и повернул голову, то увидел бы самое искреннее раскаяние. Волк был просто пришиблен этой новостью из прошлого последнего атамана. Стыд буквально сжигал его.

— Прости, Ракка... я даже не догадывался... я наугад бил, просто, чтоб обидеть... Если б знал... никогда бы так не шутил. Клятва каторжанина.

— Да иди ты со своими клятвами! И ты, и все каторжники мира! Ой, да ты же пожал мне руку... Всё, теперь ты опозорён, можешь бежать топиться.

Ракка засмеялся, но зашёлся кровью и вынужден был оборвать смех.

— Да я и так утоплюсь, — равнодушно сказал король Волк. — Я перебинтован стражником. Мне спасли жизнь в лазарете стражников. Хуже уже быть не может. Небо, за что?

Ракка каким-то чудом встал, дохромал до окна и сел на подоконник. Задумчиво посмотрев на луну, послушав птиц, втянув ноздрями ночную прохладу через приоткрытое окно, он вдруг повернулся к собрату по тяжёлым ранениям и спросил:

— А у тебя не было никогда чувства, что ты... будто заново родился?

— Ты под дурманом?

— Дурак, ты, Волк. Они отправят меня на виселицу, когда вылечат. Сейчас охраны нет — с такими ранами не сбежишь, а потом её здесь поставят. Но если б меня простили... Там, в посёлке, никто не знает, кто я такой. Думают, паренёк из купцов, поэтому много в разъездах. Легко было скрыть — это очень закрытая община. Никаких контактов с внешним миром. Они беглецы из каких-то далёких стран. У них я мог бы спрятаться от мира, которому... причинил столько зла.

Дверь скрипнула. Появился молодой боец Ока с перевязанным лбом (след бандитского ножа) и зашитой щекой (память об ударе кастетом). Правая нога парня была в лубках — подарок палицы гвардейца. Приходилось идти на костылях.

— Приплыли! — всплеснул руками Волк. — Мало того, что меня лечат в лазарете стражи, так ещё и стражника подселяют в палату. Вы, стражева поросль, питаетесь что ли унижениями, как вампиры кровью?

Молодой боец покачал головой и тихо сказал:

— Викки... это я, Рагорт. Не помнишь? Я тоже тебя не сразу узнал.

— Кто тебе дал право называть меня «Викки»? Какой-такой к тёмной маме Рагорт? — спросил Виклор агрессивно, но, посмотрев внимательней на вошедшего, сменил тон. — Стой!.. Рагорт, который...

— Да-да. Твой сосед. Сын твоих соседей.

— Силы Света, сколько лет, сколько зим!

В душевном порыве Виклор хотел обнять гостя из прошлого, того славного прошлого, когда у него был дом, точнее, квартира в чужом доме, а, значит, были соседи. Была мама и папа. Был какой-то выбор, который отняла улица.

Но в последний момент вспомнил, что перед ним стражник, и отдёрнул руки. Вышло настолько резко, что Рагорту положено было обидится.

— Рагорт... прости, я...

— Да нормально. Я же знаю, что вашим нельзя сидеть с нами за одним столом и всё такое.

Да, нельзя. Трава должна расти, солнце светить, а стражники дохнуть. Так учил кодекс, которым Виклор Волк жил ровно половину своей молодой жизни. Но как следовать его правилам, когда в передовом отряде стражи оказался не чужой человек, а парень, с которым всё детство провёл бок обок?

— Славные были времена... Мы были не разлей вода, хоть ты был и младше меня на два года, как Секретарь.

— Нет, на три. А кто такой Секретарь?

— Да, неважно. Эх, было времечко. Помнишь, как сбежали без разрешения на рыбалку? В ночь на Летнюю Гарвиду?

— Спрашиваешь? Мы ещё спорили, а чей отец сильнее всыпал. А помнишь армию Виклора? Все бродячие собаки улицы ходили за тобой. Ты кормил их, сам не доедая, а они выполняли все твои приказы. Теперь-то признаюсь. Я думал, что ты колдун, и повелеваешь ими с помощью чар!

— Шутишь?

— Клянусь Святым Гло! Даже носил одно время оберег от тебя.

— Ну, ты даёшь! А помнишь слепого лодочника? Где он сейчас, что с ним?

— Его убил один маньяк. Безжалостным звали. Печально. Старик был добрым. Кстати, у вас в банде был парень, которого звали...

— Нет, это другой Безжалостный. Настоящего Безжалостного...

— Да, я слышал, Найрус подстрелил. Слушай, а помнишь, как уже на Зимнюю Гарвиду мы с тобой...

Воспоминаний было много. Шалости, забавы, приключения — всё, без чего немыслимо детство.

— Слушай... Викки, а ты не думал никогда завязать? — неожиданно спросил Рагорт, когда поток воспоминаний не то, что иссяк, а стал слабее. — Если да, то сейчас самое время.

— Завязать? Кто? Я?! Вот насмешил!

— Только не рассказывай сказки, мол, у меня сердце каторжанина, воровская судьба. Я не помню, чтобы хоть кто-то предсказывал тебе путь в ночную армию. Просто так повернулось... так может... стоит сделать обратный поворот?

— Забудь, Рагорт. Ну, что ты глупости говоришь?

Неожиданно в разговор вмешался Ракка Безбородый. Он подтвердил, что Рагорт говорит не глупости, а говорит дело.

— И ты туда же? Вы сговорились что ли? Что?! Что я буду делать в вашей честной жизни? Папа не был ремесленником — ничему не научил. Грузить суда на Блейре, как он? Чтобы так же закончить? Сдохнуть под свалившимся тюком, и чтоб потом моя жена умерла с горя, а сын оказался на улице? Я ничего не умею, кроме разбоя, и я привык убивать. Выхода нет!

— Выход всегда есть! — не согласился Рагорт. — Ты можешь стать солдатом.

— Нет, моя вольная душа не терпит начальников.

— Зато очень любит зверей, — не сдавался друг детства. — Следопыт? Или лесник — уж ты-то браконьеров будешь в кулаке держать!

— Дрессировщик, — внёс свою лепту в обсуждение Ракка. — А в столице королевства, говорят, из бывших бандитов лепят неплохую стражу.

Предложение пойти в стражники заставило Виклора искать, чем бы можно в Ракку запустить. Увы, ничего тяжелее подушки не нашлось.

— Да идите вы все! Оба идите! Я — король Волк! Я — король Тропы! Атаманы разгромлены, но Тропа ещё живёт! Мне хорошо быть тем, кто я есть! Хорошо!

— Викки, Ты понимаешь, что набравшись сил, Око, — Рагорту было тяжело это говорить. — Око оно... Око пойдёт против Тропы. То есть, и против тебя... я не хочу идти против тебя.

Друзья детства старались не смотреть друг другу в глаза. Рагорт взялся за костыли и сказал на прощание:

— И, запомни, Викки. Я хороший стражник. Я не бью задержанных, не подбрасываю улики.

— Я тоже... хороший разбойник. Я не чиню обид женщинам, старикам и детям. Всё. Уходи, дружище... Хотя, стой, вернись. Дай лапу-то на прощание.

Рагорт помедлил отвечать на рукопожатие.

— Викки... если ты остаёшься на их стороне... То тебе нельзя. Неправедно, как вы говорите.

— Не праведно не прощаться по-человечески с друзьями. И к нечисти болотной кодекс, который учит людей обратному!

Они пожали друг другу руки, потом не выдержали и обнялись.

* * *

Парень, назвавшийся Секретарём, просто поражал своими познаниями. С ним можно было говорить о чём угодно, что профессор охотно и делал каждый перерыв. А в операционной помощь смышлёного малого оказалась просто неоценимой — порой он превосходил даже Блича и Фейли, хотя не ходил в воспитанниках у медика. В итоге Найрус заключил:

— Послушайте, юноша. Вы человек уникальной памяти и огромной тяги к знаниям. Это преступление с вашим интеллектом тратить его... на логистику бандитских троп. И прочую чушь. Вы легко найдёте себя в нормальном мире. Нет, учёным вы не станете. Но любая другая профессия, требующая умственного труда, вам по силам. Да вам любое имение можно доверить — вы будете идеальным управляющим. Или...я почему-то вижу вас адвокатом. Адвокатом, который станет известен... на весь континент! Просто на весь континент!

Секретарь грустно улыбнулся, потом опустил глаза и начал вертеть кружку с чаем.

— Да, вы попали в бандиты «не по своей воле, а по сиротской доле» — так вроде выражаются разбойники? Но это когда было? А что вас держит сейчас, юноша? — усилил напор Найрус. — Вам же там и поговорить не с кем. Они, ваши друзья, живут совсем другими материями. Вы же просто накинулись на меня, как голодная рысь на мясо, когда почувствовали образованного человека. Я никогда не видел такой тоски по общению... с людьми своего круга.

Секретарь очень долго мялся с ответом. И, наконец, признался:

— Викки. Он без меня пропадёт. Он так любит зверей, — всё, что остаётся от поддержки сироток, отдаёт на борьбу с браконьерами и живодёрами, многих лично насадил на нож, — но и сам как зверь, которому нужен чей-то уход. Викки несчётное число раз спасал мне жизнь. Но и ему без меня конец. Он слишком упрям, слишком прост. Да и будем откровенны, иногда просто глуп. Я не могу его бросить. Он... он мой брат. Так что... пока Викки король Тропы, я его Секретарь. А уж если он остепениться, тогда и я подумаю об адвокатской карьере.

Найрус понял, что разубеждать парня бесполезно, и вернулся к работе врача. Но работы не было. Всяк, кто мог скончаться, скончался; все, кого можно было спасти, были спасены.

— Найрус, всё. В лазарете больше вы не нужны. Двое суток на ногах, спите урывками — сколько можно себя так истязать?

— Нет, юноша. Проверим, что там, в третьей палате.

— То же, что и вчера. Вы должны идти домой. Нормально поспать.

Это была правда. Профессор едва держался на ногах. Но боялся не то, что заснуть, а даже просто остаться без дела. В разговорах с Секретарём и работе на износ мнилось спасение. Каждую паузу, не заполненную этими двумя занятиями, в голову лезли воспоминания. Как впервые увидел Аркабейрама Гуллейна, — девятилетний мальчик новорожденного. Как жалел его, оставшегося без матери в младенчестве. Как мучился от его плача, отвлекался от чтения. И как впервые назвал его другом, когда семилетний Гулле отважно кинулся в драку подростков, вздумавших побить «учёного сухаря». А с какими глазами малыш слушал рассказы о Долине Теней, где жил его отец и бабушка с дедушкой, и куда он не мог попасть, а Найрус бывал каждый год.

Потом — университет. А по возвращению — уже совсем другой Гуллейн. Неунывающий весёлый подросток, с которым теперь можно обсуждать любые темы, без скидок на разницу в возрасте. Сотни просмотренных вместе спектаклей, несчётное множество прочитанных одновременно книг, смешные прозвища, истинный смысл которых понятен только им.

Всё теперь в прошлом. Сам Гулле в прошлом. А что в настоящем? Да ничего хорошего.

Найрус вспомнил, как попрощался с кузеном Ти и Гертом.

* * *

— ...Я скажу Найрусу. Он твой начальник. Он прикажет, и ты останешься.

— Не прикажет. Не останусь. Чтоб спасти Волка, меня уволили из Ока. Ты забыла?

— Не уходи. Ты обещал всегда быть рядом!

— Нет, Фейли. Я обещал тебя всегда защитить. Я и защищаю. Когда они доберутся до столицы, то... в их герцогстве с недавнего времени служат наёмники из-за моря. Баркульские ландскнехты. Это звери, а не люди. Ты знаешь, откуда в Едином слово «бандит»? Банда — это изначально не шайка разбойников, а отряд ландскнехтов. Город, взятый штурмом, отдают банде ландскнехтов на три дня на произвол. Я не могу... не могу допустить в город, где живёшь ты, ландскнехтов.

— Но они же сейчас очень далеко от столицы, Герт!

— Зато очень близко к моему родному посёлку. Там моя мама, я её тоже должен защищать. Я должен всех защищать. Фейли, это моя родина. Если падёт Восточный Барт, то дальше — мой посёлок и деревня моей тёти. Решено, я собираюсь на войну. Блич позаботится о тебе.

Фейли поняла, что заставить Герта поступить иначе невозможно. Мальчик, действительно, переживал за родных и очень любил свою родину.

А вот Найрус всё не терял надежды отговорить от скоропалительного, как он считал, решения кузена Ти.

— ...Это наш долг, Найрус. Со всей страны к востоку двигаются ополченцы. Я не одинок в своём порыве.

— Да пойми! Если там всё хорошо, вы не нужны. Если всё плохо, то вы не поможете. Ну, ты же умный парень, я занимался с тобой, я знаю! Вам нужно дождаться, когда рыцари, наконец, договорятся, кто будет главный, и тогда вливайтесь в их знамёна. А так... без командиров, разрозненными отрядами. Вас просто перебьют!

— Значит, такова наша судьба. Сколько господа будут спорить, выбирать главного? Может, к тому сроку половина Блейрона будет под чужой пятой. Я должен этой стране. Она меня не предавала так, как предал Фаэтон.

— Ти! Здесь большая политика. Эта война... всё очень сложно.

— Нет, всё просто. Они напали. Плевать, в результате провокаций или нет. Но они перешли наши границы. Они на нашей земле.

— Ти! Ну... признайся! Ты же собрался на войну в первую очередь потому, что тебе надо заполнить чем-то пустоту, которую оставила смерть отца. Ты, кстати, видел мать? И тебе не стыдно покидать её в такой момент?

— Очень стыдно. Но папа бы стыдился меня, если б я остался в стороне. Сын Воина Чести не имеет право марать его славу малодушием. С мамой остаётся Фейли и остаётся Блич. Кстати, где он? Я ему хочу кое-что сказать напоследок. А вы уговорите магов нам помочь телепортироваться. Боюсь, пока мы скачем на лошадях, Восточный Барт уже падёт.

* * *

Блич прибыл в приют продажных сам не свой. Полдня он просто лежал, как есть, в пропотевшей одежде, в крови убитых врагов. Свернувшись в калачик, словно маленький ребёнок. Ни с кем не желая разговаривать. Периодически засыпая, и тут же просыпаясь. А потом, внезапно то ли заплакал, то ли завыл от боли и тоски. Это стало сигналом для Эрет. Она вошла и повела его в умывальную комнату.

Эрет раздела мальчика с помощью подруг и избавила от кольчуги. Потом они долго мыли его. Молча, не мешая плакать. Потом завернули в чистые простыни и отнесли на чистую кровать.

Сколько он лежал так, то роняя слёзы, то направив недвижный взгляд в одну точку, неизвестно. А потом у кое-кого закончилось терпение ждать естественного окончания его скорби.

— Привет. Меня зовут Плакучча. Я плачу за других людей. Говорят, тебе нужна моя помощь?

Прячась за кроватью, малышка Лу управляла самодельной (кое-чему выучилась у детей продажных) куклой, напоминающей карикатурную плаксу.

Блич против воли улыбнулся. Кукла замахала руками.

— Нет! Улыбаться нельзя. Только плакать. Улыбаться — это к Улыббе, моей сестре. А я Плакучча, я только плачу.

Но не улыбаться, не умиляться этому представлению Блич не мог. За это Плакучча несколько раз ударила его тряпичным кулаком.

— Ну, о чём надо поплакать, мальчик?

— У меня умер дядя.

— Хороший?

— Самый лучший. И единственный.

Малышка Лу полила водой из графина лицо куклы и положила на столик. Села рядом с мужем, взяла его руку и начала гладить.

— Всё, Блич. Больше не надо плакать. Плакучча плачет за тебя. Она будет плакать лучше тебя. Не делай её работу.

Блич высвободил руку и завернулся в простыню ещё сильнее, так, что остались видны только глаза и нос.

— Лу, ты простила меня?

— За что?

— За то... что не послушал тогда тебя...в угол поставил.

— Давно уж. Нет, ты смешной. Ты целовался с Эрет. Ты мне изменял! А просишь прощения за чушь всякую.

Блич отвернулся. Голос его стал глухим.

— Малышка Лу, я ещё буду много целоваться с Эрет. А, может, и не только целоваться. Начинай меня за это ненавидеть.

— Что... что? Хорошие мужья так не поступают!

Малышка Лу поджала губу, затем подошла к Плакучче и яростно вылила ей на лицо почти весь графин. Сразу успокоилась и вернулась.

— Ладно уж. Буду мудрой женщиной. Гуляй, кобель, только не забывай в семью вернуться.

Спина Блича затряслась от смеха. Слушать без эмоций, как малышка Лу цитирует покойную маму, старательно выводя каждую интонацию, было невозможно.

— Кстати, я тут наших детей нарисовала.

Блич вылез по пояс из простыни и взял рисунок.

— Это что за нашествие головастиков?

— Как тебе не стыдно так говорить о своих будущих детях? Хорошие папы так не поступают!

— Эээ... Малышка Лу, ты же, дочь купца, отлично считаешь. Ты понимаешь, что здесь человек пятьдесят?

— Пятьдесят восемь.

— Ты что... и, правда, рассчитываешь мне в будущем родить пятьдесят восемь детей?

— Шестьдесят три. Здесь нет пятерых. Трое в школе, один болеет, а один наказан.

Блич покачал головой и откинулся на подушки. Лу подсела ближе.

— Тебе ещё грустно?

— Ещё да. Но уже меньше.

— А хочешь я тебе скажу, что ты постельной бог? Тебе станет лучше?

— Не понял...

— Я сама не понимаю. Но когда мама говорила папе, что сегодня он был в постели бог, папа весь день ходил весёлый.

Блич захохотал. Малышка Лу довольно потёрла руки.

— Ну, вот, и тебе тоже весело. Какие же мужики примитивные. Всякой чуши радуетесь. Вот скажи мне, что я в постели богиня. Я вообще не обрадуюсь.

И вдруг внезапно малышка Лу стала очень серьёзной и грустной.

— Блич... я... я теперь страшная?

Каблуки Смотрителя и, правда, повредили малышке Лу лицо. Не так серьёзно, как опасался король Волк, но всё равно путь на конкурс красоты закрыт. Во всяком случае, на детский, что будет с этим лицом, когда Лу начнёт расти, предсказать бы не взялся ни один хирург.

— Нет. Ты не страшная.

— Зачем ты врёшь?

— Ты забыла? Я никогда не вру. Я и в самом деле не считаю тебя страшной.

Тени Блича не грозило стать чумной. Её владелец действительно не мог назвать страшной девчонку, в каждом поступке которой сквозила трогательная забота о нём.

Он успел за эти дни насмотреться на страшных людей. По-настоящему страшных, о которых даже думать жутко. Думать о Лу было легко и приятно. Поэтому неважно, что у неё с лицом. Она — не страшная. А кто скажет обратное — или негодяй, или лжец или пусть попросит у Найруса глазных капель.

— Эй, братик-тень! — в комнату ввалился кузен Ти в тех же доспехах, только очищенных от крови и грязи. На поясе у него висел отцовский меч. — Надо поговорить. Скажи малой, чтоб ушла.

Малышка Лу пробовала было возмущаться, но Блич включил «домашнего тирана» и пришлось крохе ретироваться без споров.

Кузен Ти коротко описал Бличу ситуацию с восточными границами, а затем сказал то, что скрыл от профессора Найруса.

— ...Но и когда война закончиться, я не вернусь домой.

— Почему, Ти? Отец?

— И он тоже. Пока в душе пустота, я не могу думать об учёбе. Вернусь в университет не раньше, чем через пару лет. Но есть и другая причина. Я знаю, в какие королевства ушёл основной поток наших. Это недалеко, но чтоб вышло ещё быстрее, мне, надеюсь, поможет с телепортацией один знакомый волшебник, живёт в Восточном Барте. Я соберу всех тениров, которых найду, и всех из народа Теней, кто поддержит мою идею. А ещё у меня есть по стране небольшое количество знакомых из человеческой расы, кто сочувствует нам. Все боевитые парни, один предупредил о появлении Меченосца. Жаль, что ты поторопился уйти из принцев Тропы. Её отряды тоже бы пригодились.

— Что ты задумал, неугомонный тенир?

И юноша поведал Бличу планы, которые вскрыл отец.

— ...Папе эта идея не нравилась. И я уступил ему. Но я вынужден вернуться к затее. Обстоятельства изменились. Скоро охотники придут сюда. Много охотников.

— Почему?

Кузен Ти посмотрел на Блича с той жалостью, с которой смотрят на людей, не понимающих очевидного.

— Потому что здесь была вспышка Чумы. Пусть Чума заперта, но она есть. Чумную волну видело больше сотни человек. Они будут обсуждать это диво. Обсуждения породят сплетни. Сплетни станут слухами. Слухи дойдут до охотников. И тогда... на севере есть посёлок из наших. Большая община.... Там не должно повториться то же, что в Фаэтоне.

— И не повторится. Расскажем охотникам правду? Что мы открыли тайну Чумы. Просто не суйте нас в свои интриги, не заставляйте врать или предавать, и всё... Чумы не будет.

— Да они даже не станут слушать. И потом, отец был прав — знание причины не решит проблемы. Жить по правде в мире, который стоит на лжи, можно только до определённых границ. В чём проблема общества, которое выстроили люди, что здесь не просто врёшь, а, порой, незаметно для себя. У тебя есть внутренний механизм, мешающий пойти против своей природы... Ну, вспомни, что ты испытываешь на уровне физиологии, когда думаешь о лжи?

Бличу стало дурно, когда он вспомнил. Тошнота. Чугунные мышцы. Боль.

— А теперь представь, из-за какой-то болезни, или под сильными эмоциями этот механизм ослаб. И тогда... ты сам не заметишь, как соврал. И всё. Твоя тень уничтожает города и страны.

— Найрус найдёт лекарство! Я уверен!

— Охотники не будут дожидаться.

— У них пятидесятники!

— А у нас стражи теней — посмотрим чья возьмёт. Должны быть. Я уверен, в какой-то семье да живут излечившиеся бесы. Нет, Блич, не отговаривай, я хорошо подумал. Иного выхода нет. Или мы их, или они нас. Они почти сбросили нас с континента в море. Нам больше некуда отступать, а, значит, пора переходить в наступление. За нами эффект неожиданности, они просто не ждут упреждающего удара. И когда последний лагерь ненавистных охотников вспыхнет в ночи... вот тогда я вернусь в университет, к книгам, и обещаю, больше не прикоснусь к оружию.

Кузен Ти дал понять, что разговор закончен, и попросил Блича присмотреть не только за Инге, но и за Найрусом.

— Стоит ему остаться наедине, он бормочет имя моего папы. Помоги ему, чем можешь, в лазарете. И придумай, как примирить со смертью друга. Ты башковитый, у тебя получится. А когда он отойдёт, передашь письмо от меня. Я там кое в чём признаюсь. В глаза сказать — стыдно.

Через пару часов Блич помогал профессору в лазарете, а кузен Ти и Герт слушали инструкции Заревингера по пользованию порошком возвращения. Возмущаться насчёт ведьминых артефактов было некому — Лигер ушёл с помощью магии в чумное подземелье, искать архив. Он сильно рисковал, ведь Гулле мог породить Чуму не простую, а мутированную, но ради спасения брата готов был пойти и не на такое.

— Просто хорошенько подумайте о том месте, куда вы хотите вернуться. Нужно место, где вы бывали оба раньше.

Родной посёлок Герта и деревня его тёти не подошли, а вот в Восточном Барте кузен Ти оставил следы своих башмаков.

Порошок зашипел, обволакивая синим дымом юных защитников родины.

— Пока, Герт! И тебе пока, братик! — помахала рукой Фейли.

Возлюбленный и кузен улыбнулись в ответ. Потом, тениру пришла в голову мысль:

— И, Герт, так же как и в логове. Не лезь на рожон. Я — всегда впереди. Мой меч выполняет главную работу.

Что ответил горшечник, Заревингер и Фейли услышать не успели. Герои исчезли.

И тут Фейли схватилась за голову.

— Он же идёт на войну! Я обязана... обязана была сделать его мужчиной перед этим. Я дура.

Она убежала к себе в комнату и лежала там до самой темноты. Ночью в её ладони опять возник призрачный платок с непонятными символами — память о чудесном приключении на разрушенном мосту. Она не знала, зачем приходит к ней этот предмет, исчезая по утрам. Иногда ей хотелось спросить, а не одарил ли призрак таким же платком Герта, но каждый раз девочка стеснялась.

* * *

Олэ перешёл на другую сторону улицы, когда увидел Хмаи, ведущую за руку сына. Он не сказал ей, где остановился, и старался избегать с того дня, когда кое-что случилось.

Вернувшись с побоища в логове атаманов, охотник долго сидел с каменным лицом в отведённой ему комнате. Потом пошёл к Хмаи. Не говоря ни слова, прижал к себе и повалил на кровать. Охотник целовал жену как безумный, а она отталкивала его, кричала, что он весь в крови, что отвратителен. Но Олэ не отставал, и через минуту Хмаи, не помня себя, уже отвечала на поцелуи, и срывала с себя одежду.

Охотнику подумалось, что со стороны это, наверное, выглядит ужасно, но через секунду он весь отдался страсти.

Когда всё закончилось, она его увела в умывальню, чтобы смыть следы войны и умыться самой. Прямо там он овладел ей второй раз. А потом третий, опять в спальне.

Утомлённые, они долго лежали плечом к плечу, ладонь в ладонь. Но стоило женщине повернуться набок и попытаться обнять мужа, Олэ выпустил её руку, резко поднялся, оделся, взял оружие и вышел. В дверях он столкнулся с Брыком Хохотуном.

Брык всё понял, но повёл себя мужественно. Стараясь не показывать эмоции, убрал «подарок красавице» за пазуху и ушёл. И лишь в самом конце коридора пнул стену и крикнул:

— Баба! Одно слово — баба!

Сняв Поцелуй Отца с Морэ и взяв клятву с жены никуда не отходить от сына, если рядом нет Фейли или Блича, охотник ушёл, не сказав куда.

На улице его кто-то толкнул в спину. Он обернулся и увидел улыбающегося мужчину с деревянным ножом.

— Вот, оказывается, как тебя легко застать врасплох, если выждать момент! Был бы этот нож стальным, то...

— Чего тебе надо? — раздражено спросил охотник.

— Уже ничего. Я уже всё получил. И по делам, и по словам своим, — таинственно ответил незнакомец. — Я Соловей. Неужели ты совсем меня не помнишь?

Олэ покопался в памяти.

— Нет, не помню.

— Смешно. Я столько жил местью тебе, а ты даже не помнишь меня. Бывает же в жизни. Прощай, мечник. И помни, всегда есть выход. Необязательно бегать по кругу. Разорви свой круг, пока он не обернулся петлёй и не затянулся на шее.

— Чокнутый что ли? — сделал агрессивное движение Олэ. — Или проповедник? Одного, впрочем, поля ягоды.

И не дождавшись ответа, свернул в переулок.

* * *

Найрус не знал, зачем Блич притащил его в театр, и не хотел идти. Но мальчик-тень настаивал.

Убитая горем Инге сидела рядом. Между Фейли и Хмаи (двойная страховка от Бешенства теней) с интересом вертел головой маленький бес. Следующее место пустовало — Блич хотел пригласить и Олэ, но охотник как в Лету канул.

На сцене появился, сильно прихрамывая, нарядный малыш с виолой и не менее нарядная девочка. Для малыша зрительское внимание было привычно, а вот девочка заметно нервничала. Блич подвёл её к клавесину и прошептал, закрепляя зеркало:

— Вот так ты увидишь левые клавиши. А со временем научишься играть, на свои пальцы даже не смотря. Всё будет хорошо, малышка Ла.

Представление не начиналось. Блич ещё кого-то ждал. Наконец, в дверях послышались голоса:

— Секретарь, ты здоров на головушку? Где я, а где музыка? Нашёл, понимаешь, эстета.

— Это просьба братика Блича, я что сделаю?

Короля Волка, чтобы не разошлись швы, пришлось доставить в инвалидном кресле, как и атамана Ракку, как и многих раненых бойцов Ока и разбойников.

Девочка начала первой, тут же сбилась и закрыла лицо руками. Но слушатели не стали смеяться, а подбодрили аплодисментами, и малышка Ла попробовала второй раз. А затем на аккомпанемент клавесина лёгла мелодия виолы, и в зале, казалось, люди даже забыли как дышать.

Валли Хромоножка впервые выступал в настоящем театре и не уронил того доверия, которое ему оказали по просьбе Блича. Он играл не на виоле — нет, он водил смычком по струнам души каждого слушателя. Мягко и нежно, как родная мама. Трепетно и чутко. Деликатно заглядывал мелодией в самые потаённые уголки и оставлял на память золото чистых эмоций.

Инге плакала, вцепившись в плечо Найруса, но это были уже другие слёзы. Не сжигающей сердце скорби, а светлого прощания и окончательного примирения. Найрус гладил её по руке и продолжал думать о Гулле. Но уже не как о покойнике, а как... о том, кто никогда не умрёт в твоём сердце и всегда будет незримо рядом. Фейли испытывала аналогичные эмоции. Думая о чём-то своём и почему-то стесняясь смотреть на Волка, роняла слёзы сожаления Хмаи.

Секретарь, закрыв глаза, отдавался музыке с тем наслаждением, какое доступно лишь понимающему её теорию эстету.

И кто бы мог подумать, что Ракка Безбородый — жестокий и не знающий пощады убийца, участник, пусть и против своей воли групповых насилий над девушками — способен заплакать. Остро ощущая бессмысленность всего, что было раньше, и свою вину перед этим миром, где главная ценность — дети и семья, а главное удовольствие — поход в театр. Которому угрожал семь лет миром, где лихость разбойная мерило всего, а кто выпьет больше и сожрёт, тот и достоин уважения.

И только Волк, несчастный Виклор Волк опять силился заплакать, но не мог, при всём желании не мог, словно сожгло до корней его слёзные железы всё то горе, которое довелось увидеть в жизни.

Когда Валли и малышка Ла закончили концерт, зал буквально взорвался аплодисментами.

— Я же говорил, всё будет хорошо, — шепнул клавесинистке из-за кулис Блич.

Хромоножка не нуждался в поддержке. Он и без того знал, что великолепен в музыке.

И никто не увидел, как с крыши, с которой подсматривал и подслушивал, спустился по пожарной лестнице Олэ Меченосец.

Глава шестнадцатая. Гарантия.

Столб дыма и переполох в лагере противника объяснили защитникам Восточного Барта, почему утро началось не с привычного обстрела из Большой Лу, — так они прозвали главную катапульту противника. И ещё до того, как из тумана показались герои рискованной вылазки, было понятно, кто её совершил.

— Проклятые мальчишки! Я же приказал никому не покидать стены! — рявкнул комендант Самар. — Никакой дисциплины! Опять их выходки.

— Однако каждая приносит неоценимую пользу делу обороны города, — заметил его первый помощник.

— Они — дурной пример, — не согласился Самар. — А если все начнут поступать так же?

— Не начнут. Такой безумной храбростью невозможно заразиться. Подобные смельчаки, как эти двое, рождаются раз в сто лет.

— Ладно, скажи, чтоб готовили арбалеты прикрыть героев.

Мощный залп избавил отважных мальчишек от всех преследовавших ландскнехтов, кроме четверых самых быстрых — по этим боялись стрелять, опасаясь задеть героев.

— Герт, не останавливайся! Я разберусь!

Парень постарше опустил забрало шлема-бацинета с белым плюмажем и, на ходу обнажая полуторник, метнулся к почти нагнавшим его наёмникам.

Манёвр вышел настолько неожиданным, что первый ландскнехт просто налетел грудью на меч. Что не причинило ему вреда (оружие соскользнуло по кирасе), но и счастья не принесло — кузен Ти ударил головой, и наёмник всеми косточками лица ощутил преимущества закрытых шлемов перед открытыми.

Оттолкнув плечом вопящего от боли баркульца, кузен Ти показал его товарищу в чём соль полуторного меча перед коротким кошкодёром, подрубив ногу на безопасном для себя расстоянии. Отбив удар гросс-мессера, он ранил в лицо третьего ландскнехта, развернулся, чтобы встретить зашедшего за спину четвёртого, но того уже приканчивал Герт.

— Я же велел тебе не останавливаться!

— Плевать! Или подохнем вместе или вместе выживем.

— Если второе, напомни, сволочь горшечная, поколотить тебя за ослушание.

Стены заревели, вознося хвалу отважным ребятам на Едином и блейронском. Но восторги стихли, когда из тумана показался отряд конных преследователей. Это были не рыцари, а только сержанты, но тем хуже для героев — сержантские лошади меньше приспособлены для боя, чем дистриэ, но в погоне им нет равных.

К счастью, новый залп из арбалетов сбавил конникам пыл. А герои были уже под стенами.

Кузен Ти хотел подняться привычным ему способом, но Герт вовремя одёрнул — светить теневые способности не стоит даже тенирам-героям. Пришлось воспользоваться сброшенной им верёвочной лестницей.

Как только парни оказались на стене, их чуть не задушили в объятиях и едва не оглушили хвалебными криками. А когда спустились к толпившимся внизу воинам, начали качать, уже третий раз за четыре дня.

— Накажешь их — люди не поймут, — сказал помощник Самару. — Они воодушевляют народ. Это даже важнее, чем то, что Большая Лу замолкла.

И комендант согласился с этим доводом — вместо взыскания повелел выдать героям полста золотых каждому из своего личного кармана.

Выспавшись и поев, в полдень кузен Ти получил возможность ещё раз прославиться. К стенам подъехал латник с золотыми шпорами и начал во имя некой Прекрасной Салливей вызывать рыцарей, которые есть в Восточном Барте, на поединок. Он говорил на биффорском, который понимают без обучения все блейронцы, и ему ответили на блейронском, понятном, как известно, любому биффорцу, что ни одного благородного воина среди них нет. Рыцаря это очень расстроило. Но тут кузен Ти вспомнил, чей он сын.

— Эй, я могу принять твой вызов.

— Из какой ты семьи? Насколько древний твой род?

— Я не благородного происхождения.

— Увы. Тогда мы с тобой можем сразиться только на поле битвы, но не в поединке равных.

— Ты неправ. Моё имя Тирольд Гуллейн, сын Аркабейрама Гуллейна Воина Чести. За великие подвиги в числе прочих привилегий ему даровано королём Фаэтона и подтверждено всеми монархами континента право вызова на поединок и принятия вызовов от рыцарей. Он скончался, сражаясь с ночной армией Блейрона, и я унаследовал все его почётные права.

— Я наслышан о Воине Чести. Скорблю о его кончине и приношу свои соболезнования. И не сочти за оскорбление вопрос, а, правда ли, ты его сын? Тирольд не фаэтское имя и даже не блейронское. Оно эльрихольское, употребляется ещё в Гариуле...

— Всё верно. Папа увлекался эльрихольскими книгами. Даю клятву Светом, что я, действительно, новый Воин Чести. Да и разве кто другой осмелиться бы уничтожить вашу катапульту?

— Так это был ты? Преклоняюсь пред твоей смелостью. А как зовут прекрасную даму, за которую ты будешь биться?

— У меня было несколько девушек, но сейчас я ни в кого не влюблен. Поэтому... пусть это будет или моя мама Инге или моя двоюродная сестра Фейли. И первая и вторая — неземной красоты.

— Но надо выбрать одну. Не против, если Фейли? А то будет некрасиво, если я заставлю тебя признать, что твоя мама не самая красивая.

— Хорошо, условились. Надеюсь, не смутит, что у меня бастард, а у тебя одноручный меч?

— У меня есть щит. И я в полных латах. Это у меня преимущество. Последний вопрос... — голос рыцаря выдал смущение. — Точно ли ты совершеннолетний? Мне кажется, ты очень юн. Я не хочу прослыть пожирателем детей.

— Да, мне уже исполнилось восемнадцать, — кузен Ти старался не показывать, как его задевают подобные вопросы. — А теперь позволь узнать твоё имя и есть ли восемнадцать тебе? Не считай попыткой обидеть, но у меня есть похожие сомнения. Даже искажённый шлемом твой голос производит впечатление... эээ... детского. Клянусь, я впервые слышу такой тонкий голос от взрослого мужчины!

Рыцарь замялся с ответом, и кузену Ти даже показалось, что сейчас он уедет. Но в итоге всадник всё-таки представился.

— Моё имя Глай Лайус из рода Лайус. В подтверждении — герб на моём щите. Мне двадцать два.

Прежде чем кузен Ти спустился биться с обладателем тонкого голоса, его попытался остановить Герт.

— Зачем тебе это? Родине ваше состязание пользы не принесёт. Пустая трата сил. Словно мало мы помахали мечом этой ночью.

— Это ради тебя, друг. Я знал, что из мамы и Фейли он выберет, чтобы я бился за Фейли. Тебе же будет приятно, если рыцарь признает мою кузину самой красивой в мире?

— Конечно, да. Но... не ценой того, чтобы ты жизнью рисковал.

— Это извинение. Мне стыдно, что обозвал тебя утром сволочью горшечной.

Герт всплеснул руками.

— Ой, да подумаешь! Я от папы и похлеще слышал. Причём по сотне раз на дню.

— Так то папа. Он родной.

— Ти... ты мне тоже... тоже теперь родной.

Тенир тепло улыбнулся.

— Спасибо, Герт. Увы, отказаться теперь я не могу, не запятнав чести. А честь эта заработана не мной, а моим отцом.

Под крики болельщиков со стен и переживающих за своего рыцаря биффорцев, два воина сошлись в пешей рубке. И кузен Ти чуть было не пожалел о своей отваге — латник оказался весьма искусен в фехтовании, и преимущество более длинного клинка никак не ощущалось. Затрудняло поединок ещё и то, что юноша, почувствовав странную симпатию к этому учтивому златошпорцу, не хотел его убивать. Он думал только сбить сильным ударом с него шлем, и, приставив меч к горлу, заставить сдаться. Но фехтовальное мастерство рыцаря не давало этого сделать. Пришлось входить в борьбу. Здесь латник оказался не в пример слабее. Кузен Ти довольно легко перевёл его в партер и вышел в позицию, с которой мог угрожать кинжалом в щель забрала.

Единственный оруженосец рыцаря, судя по фигуре, мальчик лет десяти в кольчуге и закрытом шлеме, топнул ногой от досады. Видимо, это было первое поражение его сеньора.

— Сдавайся, Глай! Признавай Фейли самой красивой в мире. И, увы, так как наш поединок происходит в условиях войны, ты отправляешь к нам в плен.

— Плен меня не пугает — смиренно сказал рыцарь. — Но признать Фейли красивее Салливей мне невыносимо.

Тенир оказался в затруднительном положении. Хладнокровия добивать поверженного из-за споров, какая девушка красивее, он не имел, и его пугало подобное в рыцарях.

И тут Глай извернулся и сбросил противника — мальчик-оруженосец зааплодировал, но преждевременно. Тенир взмахнул мечом быстрее, чем рыцарь подобрал свой. Чудовищным по силе ударом юноша сбил с латника шлем и ударил по пышноволосой макушке клинком плашмя. Латник зашатался, но не упал, пришлось добить ударом открытой ладони в подбородок.

— Сегодня не ваш день, биффорцы! — сообщил разочарованным осаждающим кузен Ти и наклонился пощупать пульс на шее у Глая, сдвинув его длинные волосы светло-русого оттенка.

У обладателя тонкого голоса и внешность оказалась не самой взрослой. Мягкий овал лица, полное отсутствие даже намёка на мужскую растительность и возрастную брутализацию.

— И ты, щегол, ещё меня смел спрашивать, есть ли мне восемнадцать?

Впрочем, застарелый сабельный шрам, бегущий через левую бровь и скулу от лба и по всей щеке, позволял предположить, что не смотря на молодость, рыцарь уже успел повоевать.

* * *

Вечерело. Биффорцы, словно и, правду, уверовав, что сегодня не их день, не предприняли ни одной атаки, поэтому ребята могли с чистой душой пройтись по городу.

Наградные от коменданта кузен Ти использовал с пользой. Сложив, с его разрешения, золото Герта со своим, он сумел, наконец, расплатится с оружейником (и даже сдача осталась в дюжину золотых) и забрать предмет, который выковали ему на заказ.

Это был прикреплявшийся к кирасе шлем для турниров «жабья голова», но гораздо красивее, эстетичнее (Ти уже давно лелеял эту идею и принёс оружейнику соответствующий рисунок и чертёж), что сближало его с топфхельмами. Ещё одной особенностью шлема было полное отсутствие смотровых щелей, только крошечные отверстия для вентиляции.

— А кирасу мне обещал подарить отец того парнишки, которого мы спасли позавчера в числе прочих пленников. Ну, или у нашего пленного заберём, вроде как у рыцарей принято отдавать латы победителю. Уверен, я уже достаточно окреп физически, чтобы носить вместо бригантины кирасу со стальной юбкой, как папа. Что вертишь?

— Почему-то этот шлем мне горшок напоминает. Пусть красивый, но всё равно горшок.

— О, наконец-то чем родным для тебя запахло, простой поселковый парнишка.

Они оба засмеялись этой шутке. Затем тенир продолжил расхваливать свою выдумку.

— Я уже пять лет тренируюсь биться вслепую, ориентируясь только на то, что видит моя тень. Думаю, настала пора испытать навык в бою. Этот шлем выдержит удары и клевца и алебарды, и его не собьёшь с головы. Отсутствие смотровых щелей или отверстий... ну, понимаешь, Герт?

— Да, понимаю. Тот огромный рыцарь позавчера казался неуязвимым, но как ловко ты ему вонзил меч в щель забрала.

— Не скромничай. Я имел с ним время повозиться только потому, что ты отсёк пеших сержантов. Вообще, у нас неплохая команда, друг.

Они, действительно, стали настоящими друзьями. Герт в мыслях своих даже немного стыдился перед Бличем, к которому так тянулся, а теперь чувствует себя гораздо комфортней с его двоюродным братом. С тениром мальчика сблизили не только совместные приключения. Гуллейн младший обладал кучей недостатков от заносчивости до вспыльчивости, но именно это и нравилось. Можно было не стесняться собственного несовершенства.

Герт стал намного увереннее в себе, и у него ослабло желание иметь рядом советчика, для которого бы не стоял выбор между меньшим и большим злом, а всегда только между «хорошо» и «плохо». Теперь он сам легко совершал любой выбор, полностью принимая на себя его последствия.

И отныне Герт точно знал, что Блич никогда не будет его понимать так, как он об этом мечтал. Ибо не окажется в ситуации «предать одно, чтобы сохранить другое», а если и окажется, то всё закончиться Чумой теней.

Но тяга осталась, правда, поменяв вектор. Теперь Герт видел всю ранимость сверстника-тени. Да, Блича изменили последние приключения. Он уже мог за себя постоять и лучше разбирался в людях. Но внутри — Герт успел почувствовать за то недолгое время между боем в логове и уходом на войну, когда получилось с ним поговорить, — всё ещё оставался очень уязвим.

Блич бы, наверное, очень обиделся, если бы узнал, но Герт сейчас воспринимал его как младшего брата, даром что они ровесники. И очень хотел по-настоящему с ним сдружиться уже с другой целью — удовлетворить естественную тягу делиться опытом и заботиться.

И уж кузену Ти точно не следовало знать, что его — всегда готового напомнить, что он старше, выше и физически крепче — Герт считал абсолютно равным себе.

Ребята решили свернуть в лазарет, проведать пленного рыцаря. Лекарь встретил их со странной улыбкой.

— Как себя чувствует мой пленник? Не сильно я его пришиб? — спросил кузен Ти.

— Обошлось, хотя таким сильным ударом ты мог и шею сломать. Вообще, ни одна другая девчонка бы на её месте не выдержала.

— Что?! — хором воскликнули ребята. — Какая девчонка?

— Самая крепкая, какую я видел. Вообще, она умоляла не говорить, но я не карась и не окунь задарма молчать. Кошель у неё кто-то украл, а доспехи и оружие она продать отказалась.

Кузен Ти сглотнул слюну. Если известие, что он дрался с девчонкой, выйдет за пределы лазарета, то прощай вся заработанная за эти дни слава.

— У нас есть дюжина золотых. Достаточно?

— Ну... ладно. Клятва Светом, не скажу ни слова. И угомоните её брата, а то я обращусь к коменданту. Щенок хотел убить меня стулом, когда я намекнул, что моё молчание не бесплатное.

Они зашли внутрь и увидели храброго оруженосца, — ему, действительно, было где-то десять лет, — и рыцаря, оказавшегося девушкой.

Она сидела на кровати в одной сорочке, с компрессом на голове. Заметив посетителей, сразу же накрылась покрывалом, но Герт успел заметить, что хоть в ней и чувствуются мышцы, а не рыхлость домашних девушек, но нет никакого мужланства, как можно было бы предположить по лёгкости, с какой она двигалась в полных латах. Сравнив с возлюбленной, к своему стыду он понял, что фигура ратницы ему нравится гораздо больше. В Фейли было ещё очень много девчоночьего, подросткового, а пленница Ти была именно девушкой, уже взрослой, хоть и юной. Только попросив мысленно несколько раз прощения у будущей, как он был уверен, жены, Герт успокоился.

Ничего, через пару лет у Фейли тоже всё, что нужно, достигнет нужных размеров. А может, и не достигнет, может это её врождённый тип женственности... Всё равно он её не бросит, ибо не в фигуре счастье.

Что касается тенира, то меньше всего его заботило, какая у пленницы фигура — он был в гневе.

— Ты что натворила, а? Хоть понимаешь, дура, какой для меня позор драться с девчонкой?!

Маленький оруженосец сделал такое движение, будто хотел вынуть из ножен меч, вспомнил, что меч у него отобрали, как у пленного, и схватил всё тот же стул, которым угрожал лекарю.

— А ну, немедленно, извинись перед принцессой Салливей! Да как ты смеешь в таком тоне общаться с девушкой королевской крови?!

— Ага, принцесса. А я басилевс империи византов. Вон там, на Блейре, мой флот стоит.

— Стой, — тихо сказал Герт. — Она... она не врёт. Ты же Салли, Принцесса со шрамом? «Чьих губ никогда не коснуться другие губы, чьё ложе вечно будет пустым»? О тебе пели менестрели, когда в моей стране рыцари ещё дрались на турнирах.

Девушка кивнула.

— Что за Салли? — нахмурив лоб, спросил кузен Ти. — Что за Принцесса со шрамом?

Герт прозаически пересказал текст баллады о девочке, чью красоту изуродовали убийцы, «подосланные коварным врагом, когда защищая брата, она билась наравне с отцом». И теперь у неё никогда не будет поклонников, она умрёт одна, не зная любви.

— Ааа... я тоже слышал эту историю, — вспомнил кузен Ти. — Всё произошло... лет восемь... хотя, нет, семь лет назад в королевстве Веллей — это государство-анклав на юге Биффора. Их старшая сестра замужем за биффорским герцогом. На короля Веллея, действительно, напали убийцы, застигли его с младшими детьми врасплох. Девочка Салли ранила одного убийцу, но получила страшный шрам.

— А что такое государство-анклав? — захотел повысить свою образованность Герт.

— Государство, территория которого вся окружена территорий другой страны. Веллей располагается на маленьком острове посреди озера, чьи берега принадлежат Биффору. Вся его армия меньше, чем у некоторых наших рыцарей-баннеретов знамёна. Вся территория размером с Купеческий квартал нашей столицы. Даже своего языка нет, пользуются биффорским.

— Не смей унижать мою страну! — оруженосец замахнулся стулом. — Да, наш остров невелик, но род мой и моей сестры древнее, чем вашего короля, а уж, тем более, герцога!

— Ладно, ладно, — поднял руки кузен Ти. — Извиняюсь и перед принцессой и перед её страной. Хотя вопрос, для чего так позорить парня, остаётся открытым.

— Прости меня, славный Тирольд, — пролепетала принцесса. — Я очень виновата перед тобой. Я просто гостила у сестры, когда её муж решил на вас напасть. И придумала выдать себя за одного знакомого рыцаря, с его разрешения, конечно, чтобы добыть славу и...

— И какой раз ты уже под личиной разных рыцарей заставляешь признавать саму себя самой красивой в мире? — перебил тенир.

— Я... я выиграла под разными именами, большинство выдуманные, двенадцать поединков во имя Дамы Сердца.

Кузен Ти присвистнул.

— А что мне ещё делать, славный Тирольд, когда я...

— Не называй меня так. Зови меня Ти, мне так привычнее, или кузен Ти, так меня чаще всего называют.

— Чей кузен?

— Не поверишь, своей кузины и её брата. Ладно. Пошутили и к делу. Так что ты хотела сказать? То есть, что вы хотели сказать, ваше высочество?

— Я хотела сказать, кузен Ти, что для меня это был единственный способ услышать, как кто-то восхищается мной. Кому я нужна с таким шрамом? Была бы я ещё наследницей престола, но его наследует мой старший брат. Возле моей второй сестры, которая ещё не успела выйти замуж, хотя ей уже двадцать два, постоянно кружится столько поклонников. И, скажу по секрету, она уже давно знает, что такое поцелуй. Она просто выбирает так долго из моря ухажёров одного достойного. А мне уже двадцать, и я обречена пугать на её фоне людей и быть героиней печальных баллад. Отец учил меня мечевому бою с младых ногтей, и, по счастью, в нашем доме нашлись подходящие мне латы — наследие прадеда. Я попросила одного оружейника замаскировать их эльфийское происхождение. То есть замазать под человеческую сталь все украшения и характерный блеск.

— Вот видишь! — кузен Ти повернулся к Герту и назидательно поднял палец. — А был бы на моём месте Блич, сразу бы понял, что эти латы не из людских кузниц. Ещё одна ущербность нас, тениров, что мы не обладаем такими талантами насчёт металлов и драгоценных камней, — и, повернувшись к мало что понявшей Салли, попросил: — продолжайте, принцесса.

Принцесса рассказала, как эльфийские латы натолкнули на мысль самой сражаться за себя в поединках во имя Прекрасной Дамы. Ведь если ты не тренировался биться в полных латах с детства, очень тяжело это сделать будучи взрослым. А уж девушке и подавно.

Но, как известно, эльфийская броня намного легче человеческой, почему и стоит сумасшедшие деньги. Не всякий король большой страны может позволить себе полные эльфийские латы. Салли повезло, что когда-то один монарх маленького острова получил их в качестве подарка.

— ...Плюс такие лёгкие латы поможет надеть даже ребёнок. Малыш Ви единственный, кому я могла доверить свой тайный замысел и попросить стать оруженосцем. И вот так уже два года... Правда, впервые я ищу поединки во имя Дамы Сердца на войне. Знала бы, что война такое жестокое дело, не пошла бы. Как себя ведут и биффорские наёмники и ландскнехты с Баркуля... это омерзительно. Они словно соревнуются между собой в дикости, и рыцари ничего не делают, чтобы остановить разгул. Моя сестра замужем за ужасным человеком, раз он воюет такими методами. Даже рада, что в плену. Что война для меня закончена.

Салли хотела сказать ещё кое-что, но тут в палату без стука вошёл комендант, его первый помощник и... городской палач с полной сумкой своих зловещих инструментов.

— Приветствую, новый Воин Чести, и его славный друг. Не могли бы вы покинуть палату? Нам нужно... эээ... побеседовать с пленным.

— Беседуйте сколько влезет, господин комендант, но без человека в красном колпаке. — скрестив руки на груди, сказал кузен Ти. — Никаких допросов, никаких пыток.

Комендант нахмурился. Парочка юных героев определённо начинала его бесить.

— Идёт война, юноша. И если от военнопленного нужны полезные сведения...

— Он не военнопленный. Его не взяли во время битвы, его пленил я, как рыцарь в поединке рыцарей, хоть сам и не рыцарь. По законам и Блейрона и Биффора это исключительно мой пленник. Я вам не разрешаю к нему прикасаться. Даю гарантию своей честью, что он не будет вам вредить.

По лицу Самара побежали багровые пятна — паренёк явно переходил последние рамки. Но помощник что-то прошептал, и мужчина взял себя в руки.

— Хорошо... закон есть закон. Глупо было бы требовать нарушать законы сына стражника. Но отныне никаких вылазок без ведома начальства. Можете поклясться Светом?

Очень неохотно, но Ти и Герт дали такую клятву.

— Прекрасно. Палач, не отставай. Попытаем счастья с пленными наёмниками. Ха-ха-ха, попытаем с палачом счастья! — надеюсь, знакомый писака из Ярн-Геронда оценит каламбур. А ты, Тирольд, помни. Теперь любые вылазки — только согласовав со мной. Если ты новый Воин Чести на деле, а не «молва ошиблась», ты обязан держать слово.

— Я сдержу. И издеваться над наёмниками тоже нет нужды. Скоро мне... мой агент обещал доставить всю информацию о силах противника. Ну, конечно, лучше будет если для общественности... это будет ваш разведчик. Мало ли как воспримут, что Воин Чести имеет своих соглядатаев в стане врага.

Кузен Ти всё равно собирался этой ночью отправить тень на разведку, поэтому не особо лукавил.

Потирая руки, что нашёл управу на своеволие героической парочки, комендант ушёл вместе со своими спутниками. Салли и её брат-оруженосец поспешили выразить признательность кузену Ти за заступничество, но он развеял их иллюзии, что сделал это бескорыстно.

— Когда мы разгромим Биффор, я не вернусь домой, а пойду в южные королевства, собирать армию биться за одно правое дело. С вас, принцесса, хоть сколько-то воинов.

Увы, у принцессы не было ни одного вассала — все рыцари служили её отцу и старшему брату. Она пообещала принять участие в благородной войне лично. Кузен Ти не особо обрадовался.

— Ладно. Мы пошли, принцесса. Выздоравливайте. И извините ещё раз, что так вас сильно приложил. И по макушке, и в бороду... Не считайте за насмешку, на сленге бойцов камехта так подбородок называет.

— О, вот и запахло настоящим блейронцем, даром, что ты родился в Фаэтоне! — улыбнулась принцесса. — Кулачные термины для вас, как второй язык! Ты тоже меня прости, что я поставила пятно на твоей совести, скрыв свой пол... просто... просто...

Принцесса замолчала и приложила пальцы к губам, словно чуть не сболтнула лишнего. Но через секунду махнула рукой и продолжила:

— Ааа, всё равно никто не поймёт, каково это девушке — расти, зная, что никогда перед тобой не встанет на колени рыцарь, никогда не попросит твоей руки. Что ни один мужчина не обнимет твой стан, что никогда твоих губ не коснуться другие губы...

Голос принцессы задрожал, а глаза стали влажными. Чувствовалось, что это боль всей её жизни. Переход от сдержанного мужества к беззащитной женственности получился столь резким, что тенир даже присел на край кровати и в порыве беспокойства взял девушку за руку.

— Никогда... никогда ничьи...

— Успокойтесь, ваше высочество... Ну, что заладили? Вы красивая и милая девушка — атлетичная, но со всеми девичьими достоинствами, не потерявшая ни капли женственности в упражнениях с мечом... Да, я успел, простите великодушно, увидеть, пока вы не натянули покрывало... А шрам?.. Да, что за глупости! Он получен в бою за правое дело. Не могут уродовать шрамы, полученные в благородном бою. Иначе думают только или дураки или подонки, а зачем вам их мнение?

— Вы... вы просто утешаете меня, добрый юноша... не надо... я уже смирилась... просто очень грустно... никогда... ничьи губы...

— Да что вы несёте, ваше высочество! Да что означает «никогда»?

И кузен Ти обхватил ладонями щёки Салли и прижался к её губам губами своими. Закончив поцелуй, встал, учтиво поклонился и развёл руками.

— Ну... видите, как всё просто? А вы прямо заладили, никогда, никогда. Делов-то секунд на пять. И если вам интересно, губы у вас слаще яблочного варенья, и мне будет очень приятно вспоминать этот поцелуй. Я много с кем целовался — мне есть с чем сравнивать.

И ни сказав больше ни слова, кузен Ти оставил ошарашенную Салли и её брата. Следом из палаты выбежал Герт.

— Фигура у неё потрясающая! — вдруг заметил бывший стражник.

— Фейли бы это не понравилось, — открыл очевидное бывший студент.

— Эй, Герт! — вдруг окликнули одного из них.

Герт повернулся и застыл. Перед ним стоял с повязкой на груди его отец.

— Ти... давай... встретимся у главной башни через пару часов... мне... надо здесь кое с кем поговорить.

* * *

Виклор Волк выглядел на удивление счастливым для человека, у которого ещё не зажили все раны. Утром его навещал Брык Хохотун. Зашла речь и о Хмаи. Хохотун сказал, что он не желает даже слышать больше об этой женщине.

Поэтому вечером жену Меченосца отвлекли от общения с сыном (Блич вылечил своей тенью ещё немного Бешенства, и мальчик освоил несколько новых слов) звуки виолы. Выглянув в окно, она видела играющего Валли Хромоножку, а рядом Виклора Волка на костылях. Волк пел любовную песню, хотя, скорее это было больше воем, чем пением, но воем удивительно приятным.

Закончив, влюблённый разбойник отдал деньги музыканту и свистнул из кустов Секретаря, чтоб помог покинуть двор.

Хмаи знала, что это первая и последняя серенада. Волк не романтик, готовый довольствоваться взглядом и вздохами. Он зверь. Благородный и честный, но всё равно зверь. Его душа не может существовать автономно телу. Во второй раз он придёт или взять её, просто, без дальнейших ухаживаний, или получить отказ и уйти. Навсегда. Без шанса вернуть назад.

И Хмаи, в лесу мечтавшая стать с Волком одной парой, теперь страшилась его нового появления. Женщине не хотела отказываться от того, в кого влюбилась с первого взгляда, но и принять волчью страсть уже так просто она не могла.

Опытная следопытка, как бы Олэ ни маскировал свои визиты, каждый раз узнавала о них. Муж приходил раз десять за эти четыре дня. Он сидел возле кровати Морэ, возле её кровати, подсматривал за их с сыном прогулками.

Вернувшись в лазарет, Виклор блаженно растянулся на кровати. Его явно больше не волновало, что он лечится у стражников и «это неправедно».

Ракка всё свободное время посвящал сиденью на подоконнике и слушанью птиц. Уже появилась решётка, а во дворе охранники — верный признак того, что ещё неделя-две, и последний атаман сменит больницу на тюрьму.

И, чувствовалось, эта мысль не даёт Ракке покоя.

— Влюбился? — спросил он, не оборачиваясь, у Волка.

— Возможно, — уклончиво ответил Волк.

А потом засмеялся. Ракка повернул голову, долго смотрел на него, пьяного от счастья, что-то обдумывал, и вдруг потребовал к себе начальника Ока.

Когда прибыл Найрус, Ракка спросил, есть ли шанс избежать виселицы. Найрус честно ответил, что нет, даже с хорошим защитником.

— Пойми... на тебе висит столько преступлений... Ты последний из атаманов.

— А если вы, Найрус, просто посмотрите сквозь пальцы на... предположим, я сбежал, а вы не углядели? Я даю вам слово, что ненавижу каждый день моих семи лет в ночной армии. Клятва каторжанина, я ощущаю себя новым человеком.

Найрус чувствовал, что слышит правду, но не имел право, как новый охранитель города рисковать его безопасностью.

— Ракка, нет. Пойми меня. Ты это говоришь сейчас, может, и сам в это веришь. А что будет потом? Когда эйфория, что выжил после таких ран, пройдёт. Ты точно не возьмёшься за старое? Не начнёшь войну за восстановление атаманств? Где гарантии, юноша?

— Есть гарантии. Зовите татуировщика.

— Атаманам не колют Раскаяние. Я, хоть и недавно в страже, и то знаю. И под пыткой мы не найдём татуировщика, согласного тебя раскаять.

— Я сказал «зовите». Не Раскаяние, другой знак.

Когда Волк узнал, что хочет себе наколоть под глазом Ракка, то захотел его убить.

— Я тебе не позволю, Безбородый! Лучше смерть, пойми! Найрус, не соглашайтесь на его условия. Он сошёл с ума!

С большим трудом несколько стражников вернули короля Волка на кровать. Найрус, когда ему объяснили смысл татуировки, тоже засомневался, уцелел ли рассудок у последнего атамана. Но Ракка говорил спокойно и взвешенно.

— ...Ну, вообще, это правда. По кодексу я должен был получить подобное клеймо ещё семь лет назад, но скрыл свой позор — Волк, спасибо тебе ещё раз за смерть Смотрителя. Значение этой наколки знают лишь каторжане. Только они мне не подадут руки и не примут ничего из моих рук, будут презирать и не считать за мужчину. Вот вам и гарантия, что я не возьмусь за старое. Я рву с миром каторжников, а для нормального мира... это просто наколка.... Нет, может, в будущем и дойдёт до того, что значения каторжных татуировок станут ведомы и нормальному миру... но только после этого он уже перестанет быть нормальным.

Найрус привёл татуировщика. И последний раз спросил Ракку понимает ли он, что делает.

— Презрение людей дна в обмен на любовь самой прекрасной женщины в мире. На возможность растить сына... Да я в жизни не совершал более выгодной сделки!

Через два дня Ракка Безбородый, как гласила объяснительная Найруса, совершил побег из лазарета.

Переждав на тайной квартире ночной стражи шумиху, Ракка покинул в карете с мягкими сиденьями, чтобы не беспокоить раны, столицу. На пересадочной станции несколько мужчин с перечёркнутыми татуировками отказались с ним сесть за один стол и наговорили в его адрес много сальных шуток. Будь Ракка полностью здоров, он бы избил их. А так оставалось только терпеть.

И Ракка готов был терпеть. Потому что он ехал к семье.

* * *

Одно из замечательных следствий дружбы с тениром — это пикники на отвесных скалах или высоченный башнях, куда попадаешь, благодаря его способностям, мгновенно и сидишь, совсем не боясь свалиться — друг тебя спасёт.

С этой башни ребята видели при свете луны все передвижения в лагере биффорцев.

— Похоже, они восстанавливают Большую Лу, — заметил Герт, передавая другу его любимые пироги с яблоками.

— Да ерунда всё это, — махнул рукой кузен Ти и передал Герту кувшин с вишнёвым компотом, Герт предлагал взять вина, но тенир вообще не признавал хмельных напитков. — Конечно, если падёт Восточный Барт, мало не покажется. И твоему посёлку, и на Ярн-Геронд путь открыт. Вот только хоть городок и мал, но даже на него у них мало сил для серьёзного штурма. Основные события сейчас южнее. Там, где армия выматывает биффорцев в оборонительных сражениях. А здесь теперь...

Кузен Ти отложил недоеденный пирог и лёг животом на крышу, пряча лицо. Голос его стал глухим.

— Здесь теперь из-за этой дурацкой клятвы коменданту только скучать в осаде. А мне нужны сражения. Нужны, Герт! Без сражений я начинаю слишком много думать о... Дружище, если б ты знал, как я тебе завидую, что у тебя жив папа! Как вы душевно разговаривали! А я... уже никогда не смогу так со своим поговорить.

Разговор Герта с отцом был и тяжёлым и приятным одновременно. Герт очень расстроился, что папа ранен и очень обрадовался, что рана уже зарубцевалась. Он был счастлив его увидеть, и испытывал стыд и за побег и за погром, заглядывая ему в глаза.

— Прости меня, папа, — начал мальчик беседу.

— Да я не сержусь, — заверил отец. — Я просто не могу понять. За что? Чем круг-то гончарный не угодил? Посуда... хорошая посуда. Всё ж моих трудов плоды.

— Не знаю. Клянусь Светом, не могу объяснить... как-то достало... всё достало.

— Что достало? Тебе разве плохо жилось? Да, не без ругани, но сыт и одет-обут. Мама как могла уют создавала.

— Да хорошо было! Только покинув дом, понял, как дома было хорошо... просто не так... не так, как по мне.

— А как «по тебе»?

— И этого не знаю, папа.

Пока Герт собирался с мыслями, отец рассказал, что вся родня сейчас в Ярн-Геронде. Мама не хотела отпускать в ополчение, пришлось крепко поругаться. Не без гордости поведал, как был ранен в первой же стычке, но успел снести одному ландскнехту голову топором. И, устав от молчания сына, спросил:

— Ну, и как тебе в страже?

— Па, не смотри на эмблему на щите. Я уже не боец Герцогова Ока.

— А ливрея?

— Просто забыл сдать, а начальник не напомнил. Я больше не имею права на её цвета.

— Когда закончиться война, ты можешь вернуться в стражу?

— Могу... свободно могу... Найрус будет рад, но сейчас не уверен, хочу ли.

— Тогда в солдаты? Говорят, ты тут героем стал, сражаешься будь здоров.

— Я просто защищаю свою Родину. Быть солдатом я не хочу.

— Тогда что?

Герт не знал что. Он старался не думать о будущем, не заглядывать дальше пары дней.

— Слушай... а разве горшечник плохое занятие?

— Нет, конечно. Без горшков в быту тяжело, и не боги их людям обжигают. Но...

Герт тяжело вздохнул. Иногда его, признаться, начинало тянуть к отцовскому ремеслу, но он не был уверен, что это зов истинного призвания. Возможно, «стать горшечником» — просто воспоминания о доме, о комфорте, который не ценил, как будто вместе с подростковым возрастом вручили в подарок кривое зеркало, в котором видишь всё привычное в скверном свете, а всё новое и незнакомое в радужном.

— Я подумаю, когда кончится война... и прими мой выбор. Любой выбор, папа. Пожалуйста.

Отец по-доброму рассмеялся и обнял сына за плечи.

— А какой ты стал крепыш в столице-то! Девушка хоть есть?

Герт улыбнулся.

— Больше, пап. Почти что невеста.

— Из хорошей семьи?

— Из замечательной. У неё нет родителей, но есть два брата. Они — мои лучшие друзья.

А потом отец и сын просто сидели молча на ступеньках лазарета и думали каждый о своём.

На башне Герт не удивился, что другу всё известно. Тенир оставил свою тень подслушивать, мальчик заметил, но ничего не сказал.

— Кузен Ти... дружище... Ты мне как брат... Я скорблю вместе с тобой... мастер Гулле... он много сделал для меня. Но надо жить. Жить дальше.

Герт подумал, чем бы утешить ещё кузена Ти, но смог только дать один совет.

— Ты мало спишь... Зря. Сны... иногда они кошмарны, а иногда намного милосердней реальности. Меня бы убила тоска по Фейли, которую едва увидел, и вот надо опять расставаться. И мысли о кончине твоего папы убили бы. Если бы не сны. Никогда мне не снилось столько чудесного, как за эту неделю.

Кузен Ти поднялся, сел, и печальным голосом сообщил, что народ Теней может посылать добрые сны только людям, но не друг другу или тенирам.

— А причём здесь народ Теней?

— А ты что, ещё не заметил, что Фейли успела прицепить к твоей тени свою тень? Чтобы тебе не было так одиноко.

— Чего?! — Герт вскочил на ноги и пролил компот. — И...ты ничего не сказал?

— Я намекал. Ты начинаешь ругаться неприлично — я говорю «Фейли бы это не понравилось». Ты начинаешь рассказывать грязные анекдоты — я говорю «Фейли бы это не одобрила». Но тебя не остановить. Не бойся, на войну с нами её тень не ходила.

— Силы Света! — Герт от волнения чуть не свалился вниз. — И как она без тени... её могут принять за вампира... и, да она ж всё время с Морэ! Он же может её...

— Бесы не убивают ни нас, ни народ Теней, мы их успокаиваем самим своим присутствием. Успокоить можно и без тени, а вот лечить Бешенство только через тень. Увы, к тенирам не относится — наши тени и здесь ущербны. Лечение, как понимаю, взял на себя Блич. А Фейли не выходит без нужды из дома. Но если острая необходимость, одалживает тень у брата.

Тенир сказал таким обыденным тоном про «одалживает тень», словно речь шла о том, чтобы взять на время башмаки или перо для письма.

— И где она сейчас?

— Слева от тебя. Сидит в лунном свете грустная девушка.

Герт повернулся влево и, действительно, увидел тень любимой, принявшей скорбную позу.

— Точно! Привет, Фейли... а, почему ты грустишь? Ой... ты же не можешь говорить через тень. Ти, почему она грустит?

— Действительно, не понимаешь? А кто сегодня телеса принцессы нахваливал?

Мда. Быть молодым человеком девушки-тени надо привыкнуть. Здесь или будь открытым во всём или лучше совсем не встречаться.

— Фейли... да она мне вообще... ну... просто... ну... да я просто так ляпнул! Ти, сволочь! Ещё друг называется! Не мог прямо сказать, без намёков?

Кузен Ти засмеялся, а потом прыгнул на Герта и упал вместе с ним с башни.

Герт закричал, а тенир продолжал смеяться. Лишь в самый последний момент кузен Ти дёрнулся в полёте, ударился об стену, став тенью, мягко соскользнул по ней на землю и отпустил вопящего Герта.

— Грязный тенир! Я предупреждал, больше так не делать! Ты меня опять до смерти напугал! Я тебе морду набью!

— Если догонишь.

Тенир, хихикая, побежал, а когда Герт его настиг, воспользовался своими способностями, чтобы оказаться на крыше одного дома.

Герт угрожал всеми карами, но сам уже успокаивался, и где-то в глубине души был очень рад, что друг больше не грустит.

Когда сын горшечника дал понять, что полностью спокоен, кузен Ти спустился вниз, извинился за грубую шутку и предложил навестить волшебника Хойта.

* * *

-...Хойт, хорош дрыхнуть — родина в опасности!

— Родина пока держится и без меня, дорогой Ти, а я не сплю, а просто отдыхаю.

Парень с лицом меланхолика навскидку лет на пять старше кузена Ти лениво встал с лежанки, зевнул и волшебством призвал кружку воды со столика.

— Хойт... а ты не обнаглел? Я б тебе не переломился, подал водички. Кто обещал ману копить для серии порталов?

— А кто обещал посох? Нормальный посох, из какого дерева я тебе обсказал. — Хойт волшебством вернул кружку обратно и залез под одеяло. — Настоящие и опытные маги чувствуют ману без лишней суеты. А начинающим и волшебникам легче координировать усилия или с помощью посоха или пассов руками.

— Будет тебе посох. И раз уж появилась лишняя мана, может, поможешь Родине? Парочка огненных шаров по коннице или камнепадов ландскнехтам на головы не помешала бы.

— Маги не вмешиваются в войны людей, — ответил Хойт, поворачиваясь набок.

— Какой ты маг? Переколдовал до белой горячки? — возмутился тенир, скидывая с приятеля одеяло. — Ты волшебник. Такой же человек как все, но научившийся пользоваться своей маной и имеющий её запас от рождения высокий.

Хойт попытался вернуть одеяло заклинанием, но Ти держал крепко, а напрягаться Хойту было лень. Он вообще не производил впечатления трудоголика. Скрестив руки, волшебник демонстративно уставился в потолок, но в итоге снизошёл до объяснений.

— Хоть одно самое крошечное вмешательство колдуна, и Блейрону конец. Детишки, вы что, совсем не понимаете, что творится?

— Нет, — ответил кузен Ти, возвращая одеяло. — Мы тупые несчастные подростки, типичные представители убогого поколения. Объясни, мудрый взрослый дядя.

Хойт передумал спать. Он не принял одеяло, а оделся заклинаниями. Волшебник не носил особой одежды, как маги, а выглядел как обычный простолюдин своих лет, не особо богатый, но и явно не нищий.

— Герцог Биффор оскорбил короля и небо, когда начал войну, не уведомив сюзерена и церковь, — монотонным голосом начал объяснять Хойт, полностью одевшись. — Вероломно, и в пост после Святого Гло. Восточному Барту и прочему приграничью лишь бы продержаться. Там, дальше, прибудут войска короля с благословением церкви... в общем, считайте, в Биффоре сменилась династия. И чего такие удивлённые глаза? Ничего секретного я не сообщил. Дети, вам науку о политике в школе совсем не преподают? Ну, Герт, понятно, он поселковый, какая к тёмным драконам школа, а ты, Тирольд, мальчик из большого города.

Герт, действительно, никогда даже не видевший, как выглядит школа, тяжело вздохнул, а студент столичного университета грозно сдвинул брови. Но Хойт продолжал говорить с раздражающей снисходительной интонацией

— Поймите, два дурачка, да хоть с горошину огненный шар и всё, пиши пропало. Блейрон в глазах верховного священника короля из благочестивой жертвы вероломства превращается в недостойного помощи нечестивца.

— Слушай... а может, нам вообще дать себя биффорцам перебить? Аки мучеников за дело Света. Ну, чтоб наверняка угодить господам священникам, — с деланной серьёзностью предложил кузен Ти. — Биффорцы нам по морде, а мы им «Храни вас святой Гло», биффорцы ногой в пах, мы в ответ молимся за них святому Гаверу. А? Хорошая идея?

— Не юродствуй, Ти. На твоего нового дружка это может и производит впечатление, а мне как-то приелось уже. Я сам блейронец, но, извини, здесь всё не так однозначно.

— Они на нашей земле, не мы на их. Что здесь не однозначно?

— То, дорогой Ти, что главный враг, возможно, не там, а у нас, в тылу.

— Ты можешь говорить яснее?

Хойт закатил глаза, выругался и начал творить заклинание. Через несколько секунд они были в каком-то тёмном холодном помещении.

— И куда ты нас завёл, горе-кудесник? — спросил тенир.

— В ледник, где хранится труп коннетабля.

Хойт заставил заклинанием свои ладони светиться, нашёл тело полководца, и, перевернув, показал, что он убит со спины.

— И я проводил колдовскую экспертизу ... нашего главного командира убили клевцом блейронского оружейника.

Всю иронию и сарказм с тенира как ветром сдуло.

— То есть... его убил, прикрывшись суматохой битвы, кто-то из своих? Ты кому-то говорил об этом?

— Конечно, нет. Идёт большая игра, ребятки, ни фига не понимающие в политике. И даже если жизнь коннетабля для главного игрока всего лишь разменная монета, то чего стоит жизнь волшебника Хойта? Знаешь, бессмертие вместе со способностями к волшебству не прилагается. Да и кому сообщить? Матери герцога или его полоумной сестре, которая выходит замуж за купца, позорит династию? Кому из них достанется герцогская цепь, ещё неясно. Нет, ребят, судьба Блейрона вершится не на его границах, а в столице. Здесь-то уже дело решенное. Мы измотали Биффор в оборонительных сражениях, сил штурмовать города у него нет. Королевская армия с благословения верховного священника просто в лепёшку раздавит то, что мы оставили от биффорского войска.

Герт упрямо помотал головой.

— Лично мне ты ничего не доказал. Блейрон моя родина. И сейчас на ней враг. Опасный и жестокий враг — ландскнехты уже вырезали всё население в нескольких деревнях. И я буду бить этого врага, не дожидаясь помощи короля.

— Да кто против-то? Благослови тебя Свет на битву! У меня у самого в пригородах Ярн-Геронда куча родни. Но только, повторяю, главный враг внутри страны. И ты даже не знаешь, кто он. И я не знаю. Я вижу какие-то его ходы, но не понимаю, кто именно сидит за доской и передвигает фигуры. Но, думаю, очень скоро это выяснится. И знаете... кем бы ни был таинственный главный игрок, я уже заранее боюсь его. Со всеми своими колдовскими способностями.

Тенир положил руку Герту на плечо и гордо сказал:

— Самые страшные люди в герцогстве были атаманы. Они мертвы. И убил их мой лучший друг и будущий родственник.

Хойт покачал головой.

— Я уважаю подвиг Герта, но, Ти, я бы предпочёл иметь дело с атаманами, чем с тем, кто стоит за всем, что сейчас происходит в Блейроне... если не за всем, то за очень многим. У атаманов были свои слабости — деньги и молоденькие девочки. У него слабостей нет. Атаманы были не дураки, но у вас же получилось их обмануть? Его обмануть невозможно, за всем этим чувствуется какой-то инфернально изобретательный ум. И, наконец, атаманы с уважением относились друг к другу, в них был силён дух товарищества. Игрок, который скоро выйдет из тени, я уверен, не знает привязанностей вообще. Он просто не умеет любить и дружить. Нет, ребятки. Даю гарантию, главное чудовище всей этой истории ещё не расправило крылья и не показалось на сцене. Мы все, несчастные блейронцы, чувствуем его зловещее дыхание, когда происходит что-то подобное смерти коннетабля, слышим клацанье его зубов, но бесполезно вертеть головой — чудовище надёжно прячется, возможно, где-то за кулисами, а, возможно, под маской хорошего человека. Но близится час, когда все маски будут сброшены, а кулисы распахнутся... и тогда... тогда вы узрите его. Мы все, блейронцы, узрим его. И поймём....

Хойт сглотнул ком, и друзья поняли, что он на самом деле боится того, чьё существование вывел логически, но не осмелился копать глубже.

— Поймём, что есть в мире люди... в сто раз страшнее Девяти атаманов!

Content

Чума теней. Книга вторая. Часть первая "Ни тени стыда"

ПРОЛОГ

Глава первая. После всего, что произошло.

Глава вторая. Дурные предчувствия.

Глава третья. Счастливый случай.

Глава четвёртая. Идеалы и жизнь.

Глава пятая. Друзья или враги?

Глава шестая. Королевство грёз.

Глава седьмая. Весь мир идёт на меня войной!

Глава восьмая. На ножи атаманов!

Глава девятая. Дорога террора.

Глава десятая. Казнь.

Глава одиннадцатая. Достоинство.

Глава двенадцатая. В бой!

Глава тринадцатая. Решающая ночь.

Глава четырнадцатая. Ужасный конец.

Глава пятнадцатая. Когда тебе плохо.

Глава шестнадцатая. Гарантия.