Книга 2. Бич Божий. Крест и полумесяц

Пролог

Позвольте представиться. Каримов Ринат Альбертович, собственной персоной. Не толст, не худ, обычен словом. Почти сорок четыре полных года, пролетевших едва ли не одним мгновением. По профессии дорос до главного инженера в Казанском научном центре Российской Академии наук. По мере сил и возможностей помогал родным, друзьям и знакомым, за что пользовался уважением. Семьей был не обижен. С супругой жили душа в душу, любили детей и они отвечали взаимностью. Только все рухнуло в один момент, словно ничего этого прежде и не было. Казавшаяся обычной простудой, болезнь сожрала за несколько суток.

Лежа в медицинской палате и слушая мерное шипение аппарата ИВЛ, я вспоминал прошлое. В моей памяти гуляли десятки разных воспоминаний, близких моему сердцу. Подобно легчайшему пуху они спрессовывались в единый концентрат, ставший последним итогом моей жизни. Вспоминал нежное прикосновение материнских рук, грубоватый голос отца, терпкий аромат волос супруги и смешные кривляние детей, расплывавшиеся и становившиеся едва осязаемыми. Всплывали хаотичные образы старого деревенского дома у высокой сосны, рыбацких снастей, приборной панели какого-то автомобиля.

Третий и самый сильный приступ случился поздней ночью. Один за другим отказывали органы. Мелькали белые халаты врачей в реанимационной, коловших ему лекарства. Поздно. Смерть не обмануть, билась в голове мысль. Все имеет свое начало и свой конец.

Но вселенский порядок дал сбой и я получил еще один шанс прожить жизнь в новом теле и новом времени. Зачем? Почему? Кто стал дарителем? Сейчас эти вопросы совсем не имели никакого значения. Главное, я вновь мог дышать полной грудь, ходить на своих ногах. Правда, было одно «НО». Я стал тем, кем на южной окраине России долгое время пугали детей; кто пытался полумесяцем и саблей строить рай на земле. Здесь я имам Шамиль по прозванию «Бич Божий». И теперь только от меня зависит, по какому путидальше пойдут объединенный моей волей горцы и наступавшая на Кавказ Россия.

Глава 1

Расшибить лоб о закрытые ворота

Доходный дом мадам Бурановой, что располагался на центральной улице города Тифлиса и был по карману лишь весьма и весьма состоятельным господам, в последнее время не принимал гостей. Ведь каждому, и уважаемому купцу первой гильдии исамому последнему босяку в городе, было хорошо известно, какая персона снимала здесь апартаменты.

Если же вы, по дурости своей или по какой другой причине еще не слышали о сем, то любой горожанин с превеликим удовольствием расскажет о господине инженере Каримове. После этой фразы говоривший с придыханием обязательно добавлял, что сия особа приближена к самому императору, дай Господь ему долгих лет жизни. Угостив рассказчика кружкой другой пива можно было даже посмотреть на некоторые диковинные изобретения сего господина. Конечно, зависело все от толщины вашего кошелька. К примеру за такую не превеликую сумму, как пятачок, вас по городу водить особо не станут. Покажут только дом портного Исака, который теперь обшивает самых первых людей Тифлиса. Скажут, мол, именно здесь лежит починенная инженером чудодейственная портняжная машинка, что цельные платья одним моментом шьет.

А вот за полтину или рубль вас по всему городу с извозчиком прокатят. С ветерком и кружечкой холодного пива с раками. Пока изволите закусывать вам все обстоятельно расскажут и покажут. В одном месте про дивные летающие шары поведают, что китайскими фонариками прозываются и в воздухе маленькими звездочками сверкают. Чудное зрелище, особенно в ночную темень, сказывают. От многих болезней даже помогает. Говорят, когда господин инженер запускал китайские фонарики, в Тифлисе аж шесть рожениц благополучно разрешились от бремени, трое хромых излечились от хромоты, а один слепой от рождений обрел зрение. Можно, конечно, рукой махнуть, но люди просто так говорить не будут. В другом месте у высоченной деревянной вышки извозчика остановят. Расскажут вам, что сия вавилонская башня причальной мачтой прозывается и служит для приема воздушных шаров. Рассказчик при этом непременно будет надувать щеки, пучить глаза, описывая диковинный воздушный корабль. Мол, пошло на него чуть ли не тысяча локтей шелковой ткани. На паруса некоторых кораблей меньше уходит. Поднимался воздушный шар высоко-высоко в небо, прямо под самые облака, где господь Бог и ангелы восседают. Сказывают, что после полета господина инженера сам архимандрит к себе на разговор приглашал. Вестимо, про ангелом спрашивал.

С той поры поблизости от доходного дома мадам Бурановой завсегда городовой ходит. Важный, с усищами, днем и ночью зыркает на проходящих мимо. Дворнику каждый раз внушение делает, чтобы тот чище подметал. Не дай Господь, кто-нибудь из ребятишек свару какую-нибудь затеет под окнами доходного дома и потревожит покой господин инженера. Такой босяк тут же ножнами получал. Хорошо, когда по ляжкам получал. Не так больно было. Если же по шее или голове, то можно было и кровянку схлопотать. Рвение такое к своей службе, поговаривают, у городового не с проста возникло. Мол, господин инженер, ему обещал перед полицмейстером словечко замолвить. Вот тот теперь и старается. Только доподлинно об этом никто не скажет.

Сегодня же городовой, стоя у доходного дома, был сам не свой. Дерганный какой-то, бледный. Ногами шоркает туда-сюда, рукоять сабли лапает. В растерянности, значит.

— Исчо что ли? — удивленно пробормотал он, когда из-за угла вывернул половой Сенька из соседнего трактира с увесистой корзинкой. — Опять, чорт рябой, горькую несешь господину инженеру? — тот кивнул и проскользнул мимо него в дверь.

Со вчерашнего вечера это была уже третья корзина со снедью и водкой. Запил видно, господин инженер. Совсем худо, сердечному. Столько водки не каждый грузчик осилит. А те рожи такие, что ведрами лакать горькую могут. Им, вообще, ни в одном глазу не будет. Господин инженер же господский человек. По нему сразу видно, что барин. Разве такому столько выпить, сколько Сенька, гад, носит?

Видимо, эти мысли городового были таинственным образом услышаны. Вдруг раздался звон разбитого стекла и из окна второго этажа вылетела бутылка зеленого стекла. За нею полетел и стакан с пузатым графином.

— Допился, сердешный, — размашисто перекрестился городовой, глядя в разбитое окно. — Как бы чего не случилось… Надо поглядеть, хоть одним глазком. Ведь такой большой человек. К самому его императорскому величеству вхож…

Он решительно распахнул дверь и вошел внутрь. Там на первом этаже его встретила хозяйка мадам Буранова, жгучая брюнетка, весьма и весьма внушительных статей, на которые, честно сказать, городовой не раз и не два заглядывался. Вот и сейчас, крякнув в свои усищи, он приосанился и с прищуром осмотрел хозяйку доходного дома.

— Как хорошо, что вы пришли, — запричитала она тут же. — Вы, Евстахий Аполинариевич, уже посмотрите, что там. Цельную ночь пьет. То посуду бьет, то молчит, то вдруг чудные песни петь начинает. Как затянет песню про какого-то черного ворона, аж на душе тошно становиться. Посмотрите уж…

Поправив ножны с саблей, городовой начал подниматься на второй этаж. Не особо, правда, идти хотелось. Кошки на душе скребли, как не хотелось. Но сзади, держась за его рукав, шла и сама мадам Буранова. Поэтому приходилось соответствовать роли бесстрашного рыцаря, роль которого он с удовольствием на себя примерил.

Уже в коридоре до него стали доноситься слова весьма необычной песни, которую он никогда ранее не слышал.

-…Черный ворон, что ты вьёшся,

Над моею головой!

Ты добычи не дождешься,

Черный ворон, я — не твой… — красиво выводил грудной мужской голос, в котором слышалась дичайшая тоска по чему-то далекому.

— Что ты когти, да распускаешь?

Что ты песнь свою поешь?

Коль добычу себе чаешь,

За то весточку снесешь…

Едва песня затихла, как замерший городовой осторожно двинулся вперед. Мадам не отставала от него, по-прежнему крепко цепляясь за его рукав.

Вдруг постоялец затянул следующую песню, еще более печальную.

— Не для меня придет весна,

Не для меня Буг разойдется,

И сердце радостно забьется,

В восторге чувств не для меня!

Не для меня, красой цветя,

Алина встретит в поле лето;

Не слышать мне ее привета,

Она вздохнет — не для меня!

— Прямо душу всю выматывает, — всхлипнула мадам Буранова.

Городовой кивнул, прильнув к двери инженера, из которой доносились уже не слова песни, а нечто другое.

— Зачем же так? Я к нему, значит, со всей душой. Все на блюдечке принес. По полочкам разложил, что хорошего и плохого ждет вас всех, дуболомов. А он, хозяин всей земли с усиками, что? Ничего, б…ь! Прожектером назвал, которому, видите ли, на ярмарках нужно выступать! Еще бы пальцем у виска покрутил, я бы точно тогда охренел. Да за такую инфу, что я ему слил, на Западе бы золотом с головы до пят осыпали, памятник бы еще при жизни поставили. А этот помазанник, блин, божий.

В голосе инженера слышалась нешуточная обида.

— Я настоящий инсайд про будущее сливаю, про войну почти со всей Европой и Османской империей талдычу… Про доморощенных революционеров, что будут чиновников и царей пачками валить, тоже рассказывал.

Городовой, прильнувший к щелке в двери, только услышал фразу про цареубийство и тут же отпрянул назад. Слишком уж политически страшные вещи тут начали звучать. Видно, постоялец мадам очень важный человек раз позволяет себе такие речи. Может даже личный секретарь самого императора. Большей должности полицейский себе даже представить не смог. Кого другого за такие речи сразу бы в Сибирь закатали с медведями играться в салки.

Он резко повернулся к мадам и, грозно сдвинув брови, показал ей на лестницу. Та испуганно кивнула и посеменила спускаться на первый этаж, где уже с ней и случился разговор.

— Важного господина инженера не беспокоить. У его двери не подходить, пока он сам не позовет, — важно вещал городовой, то и дело поднимая глаза к потолку. — Это очень важный господин, вхожий к его императорскому величеству. Не трогать и не беспокоить, а не то…

Мадам голову в плечики вжала и стала похожа на беззащитного серого котейку, которую тут же захотелось потискать. Гнавший эти мысли, городовой чуть приобнял ее за плечи и что-то зашептал ей на ушко, отчего то сразу же заалело.

А что, наш таинственный постоялец, бывший в одном лице и вхожей к императору персоной, и устроившим знатный переполох в городе инженером, и самим имамов Шамилем, и, наконец, пришельцем из будущего? Ничего. Он продолжал валяться на диване и пьяно жаловаться на свою несчастливую долю. В халате на голое тело, постоялец брал со стола очередную бумагу с какими-то записями и, скомкав ее, бросал в корзину от продуктов. К этому времени в ней уже скопилось изрядное количество бумажных комочков.

— Посмотрите, каков гусь, оказался! Не верит он, видите ли, в перенос во времени. В предсказания по картам, значит, верит, а здесь нет. Б…ь, по кофейной жиже еще бы погадал?

С хрустом скомкал чертеж паровой машины с невиданным для этого времени высоким КПД и бросил его на пол.

— Ну, ладно, в будущее не поверил. Я это еще могу принять. Тоже может быть на его месте послал бы такого человека на три веселых буквы. Но, какого хрена, он во мне имама Шамиля не признал? И что я без бороды и без шашки? Я же ему весь расклад выложил по Кавказу. Гоблин, б…ь!

Его ощутимо развязало с пары стаканов сивушной водки. Для человека, который ни разу в жизни не пробовал напитка такой крепости, этого оказалось весьма и весьма много. Опьянение достигло такой стадии, когда пьющим овладевает беспричинная злость на все и всех. Все вокруг видится исключительно в черных тонах. Вспоминается лишь самое плохое и мерзкое. Хочется на ком-то выплеснуть накопившуюся злость.

— Ладно, гусь лапчатый, сочтемся. Не хочешь по-хорошему и по-доброму замириться, сделаем это по плохому. Не нравится мир на границе по обоюдному согласию, будет мир по моим условиям. Поглядим тогда, как запоешь… Великим воителем себя возомнил? Думаешь весь Кавказ сможешь одной левой прихлопнуть? Ха-ха, глубоко ошибаешься! Надорвешься! Я ведь могу тебе для остроты ощущений в стране пару восстаний устроить. У пшеков, например. Те только и ждут, чтобы снова за ружья взяться…

От переполнявших его чувств, Тимур с силой ударил по стоявшему рядом столику. Тонконогое деревянное создание взбрыкнуло и развалилось.

— Эх, Рассея-матушка, что же у нас за правители такие? Что ни царь, то самодур! Ни хрена никто не хочет головой думать, словно это какой-то орган постыдный! Или может думать вредно? Вдолбил, понимаешь, себе в голову, что все знает лучше всех. Гений, блин! Все вокруг черви навозные, а он один на белом коне! Супермен, б…ь, из рода Романовых!

Подобно морской волне, накатывающейся на берег, опьянение в один момент смыло из его головы осторожность и бдительность. Из него полезло такое, что на трезвую голову он даже думать не стал — про дурость императора и его окружения, про безмозглость местных чиновников и т. д. Другим последствием выпитой сивухи из трактира стала охватившая его странная потребность в движении. Ему вдруг жутко захотелось что-то сделать такое, чтобы все изменить, что-то кому-то доказать. Поселившийся в голове сумбур, невысказанные желания и проявившиеся обиды смешались в чрезвычайно бодрящий коктейль, который со всей силы ударил его по мозгам.

— Нельзя же просто так валяться на диване⁈ Нужно что-то делать! Часики тикают, как сумасшедшие! Так… Где мой блокнот? Где мой чертов блокнот, я спрашиваю? А, вот же он.

Искомая толстая тетрадка в черном переплете из телячьей кожи с медными застежками выглядывала из под складок покрывала.

— Пора писать план завоевания мира, — без тени сомнения на лице произнес Тимур, выискивая глазами валявшуюся где-то чернильницу-непроливайку. — Империю буду строить. Звездную, блин. Во главе с лордом… Черт. С императором, конечно же.

Язык заплетался и никак не хотел выдавать связные между собой звуки. Однако писать-то он еще способен был. Тимур улыбнулся и взял перо. Рождавшиеся в голове образы и мысли срочно просились на бумагу и казались ему стройными и совершенно логичными. Не было даже намека на их бредовость. Напротив, он был уверен в том, что его замыслы довольно легко воплотимы в жизнь.

В его затуманенном алкоголем сознании уже бешенными темпами развивалась его собственная империя. Да что там империя, бери выше, цивилизация, раскинувшаяся на весь Кавказ! В горах, на перекрестках удобных дрог росли, как на дрожах, аулы-города с удивительной архитектурой. К небу тянулись сотни высоченных каменных башен, соединенных между собой ажурными крытыми переходами. На флагштоках, торчавших из остроконечных крыш, развивались яркие знамена нового государства. Близлежащие горы, опоясывающие города, были буквально изрыты многочисленными тоннелями, по которым сновали тысячи людей, сотни повозок. В прибрежных портах было тесно от парусных и паровых судов, коптящих небо черным дымом. По мосткам, перекинутым на них, то и дело сновали грузчики с мешками, ящиками и кувшинами, которые тут же попадали в руки купцов. На здешних рынках и базарах можно было найти товары со всего мира. На граница, протянувшихся по горным предгорьям, высились монолиты крепостей, вставших надежными стражами. На плацах маршировали сотни солдат с диковинными многозарядными ружьями. В крепостных казематах прятались многоствольные артиллерийские орудия, выпускавших снаряды с особо разрушительной начинкой. На крепостями пари громадные сигары аэростатов, попиравших небо своими двухсотметровыми телами…

Скрипевшее перо едва ли не порхало по бумаге, переводя бредовые фантазии мозга в стройный язык цифр и алгебраических формул. Словно маленькие мурашики появлялись плотные ряды расчетов материалов для строительства небоскребов, дорог, артиллерийских и ружейных орудий. Тщательными движениями вырисовывались чертежи удивительных механизмов и устройств, в которых местный житель вряд ли увидел бы что-нибудь удобоваримое. Скорее всего, просто бы махнул рукой и тоже обозвал автора несусветным прожектером, у которого ветер гуляет в голове. Действительно, откуда обычный человек мог знать, что, например, эта курьезная повозка с набалдашником является прототипом грозной боевой сухопутной машины, названной непонятным английским словом «танк». Или, что могло прийти в голову, при виде чертежа сигарообразной болванки с необычным хвостовым оперением, поставленной на направляющую установку? А вот пришелец из XX или XXI веков в нарисованных чертежах с легкостью бы опознал много чего интересного и необычного: блочную системы, червячную передачу, винты и болты, патрон, пистолет и автомат, установку залпового огня, ракету, и т. д.

Утреннее отрезвление не принесло ему облегчения. Овладевшая им идея модернизации имамата и насильственного замирения с Россией, за ночь еще более окрепла и превратилась в навязчивую. Со всклоченными со сна волосами и помятым лицом, Тимур вскочил с места и бросился к столу, который был завален толстым слоем вырванных из блокнота листов.

— Ого-го, — неопределенно мычал Тимур, перебирая одну бумажку за другой. — Я по-пьяни целую программы наваял… Ни хрена себе, я мыслитель. Хм… А, вроде, ничего…

Он задумался, вчитываясь в свои каракули. Написанное, к его удивлению, оказалось довольно любопытным сочинением на тему «как обустроить Кавказ». Содержащиеся в нем мысли виделись очень свежими, смелыми и, как ни странно, перспективными.

— Смотри-ка, как я тут завернул. Очень и очень неплохо, — задержался Тимур над одним из блокнотных листков. — Значит, наукограды строить предлагаю. Школы строить. Учителей и мастеровых завозить. Хм, Щамиль-Петр Алексеевич… А вот это интересно. Организовать металлургический центр. Ставить плотины на горных речках и вырабатывать электричество. Подтянуть ученых. Здесь отливать пушки, конструировать новое оружие. Смотри-ка, даже Жюля Верна вспомнил с его Стальградом, где производили артиллерийские орудия всех видов и мастей. Планы прямо наполеоновские.

На одном из чертежей он задержался дольше. Здесь была изображена плотина в разрезе. Нарисован простейший генератор, от которого во все стороны тянулись провода. Все казалось довольно простым и понятным. Он же инженер-практик. Неужели не сможет собрать самый простенький генератор? Конечно, будет много ручной работы: медные провода тянуть, изготовить якорь, отлить части ротора. Но он точно справится.

— И про оружие успел написать. Что же я такое пил? Эликсир гениальности что-ли? Нарисовал патрон, пистолет и автомат в разрезе. Линии ровные, тонкие. Рука совсем не дрожала?

Еще попался листок с рисунком, напоминающим диаграмму: прямоугольники, черточки, линии, стрелочки.

— Ба, SWOT-анализ всего Кавказа⁈ Не фига себе, я дал жару. Посмотрим, что тут у нас… Важное геополитическое положение, мостик между Европой и Азией, выход на Каспийское и Черное море. Со всем этим глупо спорить, — кивал он, соглашаясь с написанным им же самим. — Преимущественно горный край, что повышает оборонительный потенциал региона. Хм, я по пьянке чертовски умный… Другой плюс кавказского региона — это полезные ископаемые: нефть, уголь, торф, черная руда. Еще что-то есть по торговле…

От всего прочитанного у него медленно вставали дыбом волосы. За несколько часов вечера и ночи он каким-то удивительным образом смог разработать целую программу по модернизации всего региона. Каждый шаг был тщательно расписан и последовательно раскрыт в описании и примерах.

На последнем листке, верх которого был украшен пятью восклицательным знаками, расположились первые шаги, которые он должен был сделать в самое ближайшее время.

—…Массовая вербовка специалистов — мастеров, учителей, офицеров-артиллеристов, строителей, и т. д… Закупка инструментов и оборудования для строительства мануфактур, разработки месторождений полезных ископаемых, — в задумчивости Тимур вертел этот листок перед лицом. — Заманчивое предложение, конечно. Стереть с лица императора презрительную улыбку много стоит, если честно…

Непростой выбор стоял перед ним. Оставить все без изменения или попробовать рискнуть? Если он примет решение ввязаться в борьбу с целой империей, то дороги назад уже физически не будет. Стоит ли рисковать при таком раскладе⁈ В первом случае все снова, как в той реальности, пойдет своим путем: продолжающиеся восстания на Кавказе, непрестанные набеги на российский юг, концентрация на Кавказе мощной российской военной группировки и окончательный разгром имамата. Печальный итог ждал и Россию, которой предстояло пройти через целую череду трагичных и страшных событий: революции, войны, кризисы. В другом случае предстояла громаднейшая работа, результаты которой далеко не сразу будут видны.

— Видимо, придется положиться на волю случая, — от его утренней решительности не осталось и следа.

Пребывая в сомнениях, Тимур взял из кошелька потертую серебрушку в полтину номиналом.

— Выпадет решка — снова уйду в гору тихо и мирно царствовать. На мой век войн хватит. Если же двуглавый орел упадет, то, значит, судьба…

Грустно улыбаясь, Тимур подбросил вверх монету. Совершив несколько оборотов, та упала на подставленную ладонь. Он не стал сразу смотреть. Немного помедлил. Через несколько секунд опустил глаза и…

— Твою-то мать… — лежавшая на ладони монетка красовалась гордым профилем орла. — Судьба.

Не надо думать, что окончательное решение Тимур полностью отдал на откуп фортуны. Это было бы слишком просто и… глупо. Он же, хорошо «пожемканный» жизнью,давно перестал полагаться на волю случая.

С зажатой в ладони монеткой, он оделся, привел себя в порядок и пошел бродить по Тифлису, который в те времена, благодаря своему приграничному положению, притягивал к себе путешественников и торгующих людей со всей Российской империии близлежащих стран. Здесь можно было встретить и путешествующих чиновников из самого Петербурга, важных, в плащах дорого сукна и с тростями из красного дерева; носатых закупщиков меда и воска из Ирана; калик перехожих с тощими котомками откуда-нибудь из под Костромы; горе мыкающих искателей лучшей жизни из Тверской губернии. Все они встречались в Тифлисе со своими радостными и трагичными историями, которые и приготовился услышать Тимур. Ведь глас народа — это и есть глас Божий.

Слоняясь по трактирам и кабакам, он расспрашивал знающих людей о самых разных вопросах, которые могли возникнуть после его согласия. С мелкими торговцами он разговаривал о ценах на всякую хозяйственную мелочь — молотки, зубила, лопаты, гвозди, клещи и т. д. С купчинами по крупнее вел разговор немного о другом: о сверлильных и точильных станках, о мельничное хозяйстве, об оптовых поставках железных криц и т. д. встречался с богомольцами, что приходили поклонницам мощам местных святых. За кружкой ароматного чая спрашивал из о жилье-былье в матушке России, об урожае, о нехватки земли, о тяжкой доле крестьянина. Те, же с благодарностью принимая угощение, все рассказывали ему, как на духу. Всю грязь выкладывали: и о каждодневной пустой похлебке, и о хлебе с лебедой, и о злых барских забавах, и о мрущих от голода детишках.

Не поленился подойти к извозчикам, которые, подобно, современным таксистам, были просто бесценным кладезем самой разной информации. За рубль на водку они сразу же прониклись к такому важному и щедрому господину доверием и искренней благодарностью. Стали, перебивая друг друга, вываливать на Тимура такой ворох сведений, что впору было захлебнуться и утонуть. Пришлось разошедшимся мастерам кнута и овса дать еше рубль, чтобы они говорил медленнее и разборчивее. Зря он это сделал. Увидев сверкнувший серебряк, те воспылали еще большим энтузиазмом. Разговоры полились с еще большей силой. Рассказывали о сотне самых разных вещей, совсем не связанных друг с другом.

—…Можа про Петьку Кривого, что вчерась утоп в нашей речке-грязнушке, расказать? Конечна, дурак-дураком был, и пил безбожно, но иконы писал знатные. Бывало посмотришь на такой лик и такая стыдоба за грехи приходит, что мочи никакой нет…

— Ха, дурная башка! Думаешь, барину есть интерес про твово Петьку слухать⁈Яму про другое потребно знать. Такому господину лучше про других господ рассказать. Во, к примеру, намедни про помещицу Гусакову такое рассказали… Мол, муж ейный со службы возвращается, а у нее в комнатке кучер сидит и панталоны держит. Он в крик, в драку, а она, на честном глазу, говорит, что в завязках панталон запуталась. Кучер, здоровенная детина с огроменным елдаком, ей вроде как помогает… Ха-ха-ха, елдаком ей помогает…

— Что ты заладил про елдак энтот⁈ Лучше про послушайте, что мне седни поведали. Подвозил я, значит-ца, одного охфицера. Важный такой был, весь из себя павлин. А не знаешь ли ты, милейший, где тутова можно крепостных продать. Мол, тятенька ему имение два десятка крестьян завещал, а ему срочно деньги понадобились для богоугодного дела. Ха-ха-ха, знамо, что за богоугодное дело! Ха-ха-ха! В картишки, поди, изволил проиграть. Али обрюхатил кого и таперича повитуху помалчаливее ищет. Повидали мы тут таких много, что про богоугодные дела сначала лепетали. Потом же стрелялись, когда все узнавали про растрату полковой казны.

— Эх, тютя! Карточный долг. Тьфу и растереть! Я вот тут про таких барышень прознал, что просто пальчики оближешь. Красивишные все. Кожа белая, как мел. Сиська во какенные, ладонями не обхватишь. С афедрона аж тебя самого не видно. К таким сходишь разок и света белого больше увидишь. Могу и про адресок сказать. Только мамка у них злючая сильно. Все наперед гроши испрашивает. Как ни приду, говорю ей, дуре. Мол, к тебе справный мужик приходит, а не забулдыга како-то. Отдам я тебе эти гроши, как дело сделаю. Дать адресок-то?

— Не слушай, барин, энтого пенька с ушами! Знаем мы про этих девочек! Коровищи, как есть! Еще и срамные болезни от них подхватить можно. К ним господа-то и не ходят. Им других мадамов подавай… Я вот, барин, про что рассказать хочу. Тут помещик один недавно разорился. Гутарят, скоро землю и скарб весь с молотка пойдут. А там такая кузня и мельница, что нигде такое не встретишь. Дядька мой там ковалем обретается. Руки просто золотые. Что хошь, скует. Надоть пистоль, сделает. Надоть повозку, будет. Все могет…

— А про Анисия Мефодьевича, что писарем в военной конторе служит, слыхивали чего? Раз не слыхивали, тогда помалкивайте. Сказывают, взяли его подбелу рученьки полицейские. При нем нашли и грошей немерено, и бонбы разные. Сицилист, вроде какой-то. Что за зверь энто, антиресно? Может из хлыстов али скопцов? Или еще какой-то безбожник. Счас много таких развелось. В кого пальцем не ткни, тот в православный храм и дорогу забыл. Тьфу, ты, грехи наши великаи! В геене огненной все гореть будет…

С трудом Тимур от извозчиков отвязался. Те еще с полверсты за ним ехали и всякие разные истории рассказывали. Затем долго с ним прощались, про его щедрость говорили. Насилу ушел.

Пара дней таких походов по городу и ему окончательно стало ясно, что написанные им ночью планы не столь уж фантастичны, как казались сразу. Несмотря на кажущуюся монолитность и силу, Российскую империю в этот момент довольно сильно лихорадило. Конечно, император еще блистал среди европейских монархов, еще живы были победу русского оружия над Наполеоном, еще османы не смели высоко поднимать голову и старались гадить лишь исподтишка. Однако запах гнили будущей разрухи, экономических неурядиц и военных катастроф уже просачивался наружу. Сельское хозяйство, игравшее важнейшую роль в экономике страны, пребывало на уровне средневековых времен. Крестьяне нередко пахали на себе, вместо плугов повсеместно использовали сохи с обожженными для большей твердости наконечниками, собранный урожай зерна в лучшем случае превышал сам-3. О техническим совершенных сельскохозяйственных орудиях и машинах никто и слыхивать не слыхивал. На богатых помещиках, что закупали такого рода машины и пытались их внедрять в хозяйство, смотрели на еретиков, отступивших от православной веры. Странные механизмы считали наказанием божьим и всячески пытались их повредить. Из-за отсталой агрокультуры в стране каждый семь — восемь лет случались опустошительные неурожаи, приводившие к голоду в сельскохозяйственных районах. В селах начинали заготавливать лебеду, мужчины уходили на промыслы, а детей отпускали христарадничать, чтобы не помереть с голоду. Все равно за голодные годы погосты у сел и деревень пополнялись десятками новых могли. От голода умирали целые семьи. Случались страшные находки в виде обглоданных человеческих костей. Наводнившие города беглецы из сел шли на заводы и мануфактуры, в подсобники в хозяйства. Побойчее становились бродягами и начинали промышлять воровством и разбоем. Бабы и девки зарабатывали более привычным путем, продавая себя состоятельным господам.

Начавшийся промышленный переворот еще больше ухудшил положение простого люда. Растущие, как грибы после дождя, заводики выжимали из своих работников все соки, после выбрасывая на обочину жизни калек и мертвецов. Бывшим крестьянами приходилось трудится в адских условиях труда семь дней неделю по пятнадцать — семнадцать часов в сутки. С нищенской платы с них брали многочисленные штрафы за все мыслимые и немыслимые нарушения — опоздал, закурил, пререкался с мастером, не так посмотрел на хозяина, и т. д. В хозяйских магазинах с них драли втридорога за мясо с душком и рыбу с плесенью, гнилую ткань, муку с червями. О медицинской помощи на таком производстве можно было, вообще, забыть. Работники, как огня, боялись местных докторов, что все болезни предпочитали лечить громадными дозами касторки и рыбьего жира. Многие неделями ходили с переломами и рваными ранами, боясь даже заикнуться о травме.

Не все хорошо было и в армии. Большинство генералов жили еще понятиями наполеоновских воин — «пуля дура — штык молодец», «наступление лучше оборону», «бабы еще мужиков нарожают», «врага шапками закидаем», и т. д. Потрясая блестящими орденами и тяжелым золотым шитьем своих мундиров, они постоянно вспоминали Бородино, Березину, французский поход. На деле же ситуация была аховая. Катастрофически не хватало казарм для расквартированных войск. Нередко воинские подразделения ютились в грязных халупах и землянках, который зимой мгновенно превращались в стылые норы. От антисанитарии и плохого медицинского обслуживания солдаты мерли, как мухи. Каждый год более семидесяти штата полков и бригад болело и лежало в лежку. Каждый десятый не мог пережить лазарет.

Никудышным было обмундирование, рассчитанное скорее на парады, чем на военные действия. Однобортные мундиры и тонкие панталоны совсем не защищали от ветра и стужи. Кожаные каски рассыхались на солнце и норовили слететь с головы. В войсках при первой же возможности каски заменяли на фуражки или папахи, как на Кавказе.

Большинство солдат было вооружено ружьями с кремневыми замками, бившими на 200 — 300 шагов. Штуцеров насчитывались единицы и их роль в военных действиях была ничтожной. Учебных стрельб практически не велось. По военным регламентам на каждого солдата отпускалось лишь шесть патрон в год, что делало учебы, в принципе, бессмысленной. В полках же повсеместно с радостью отчитывались об экономии пороха. Мол, что толку тратить драгоценные патроны на бессмысленную стрельбу нижними чинами. Войны же никакой нет. А если наступит война и придет враг на русскую землю, вот тогда мы всем покажем.

В военном искусстве господствовало «линейное учение», принесшее российской армии неисчислимые беды и многие десятки тысяч убитых. Царило повальное увлечение стройным движением войск на поле боя. От солдат требовалось наступление на врага строгими ровными линиями, с шагов в ногу, с картинной походкой. О россыпном строю, вообще, требовалось забыть, как страшный сон. Строго каралось любое отступление от такого линейного шаблона, который совершенно игнорировал гибкое перестроение войск и массированный огонь противника. Насаждалась мирно-парадная тактика наступления с красивой нарядной формой, показной шагистикой и строгими рядами подразделений.

Раздумывая над всем этим, Тимур видел, что у него есть довольно неплохие шансы на осуществление своих задумок. Сейчас у него был довольно большой запас средств, когда экспроприированных у работорговца хана Джавада и его приспешников; укрепленное самой природой место размером с целое государство; многочисленные залежи природных ископаемых; верящий в него народ. Под боком находился просто неисчерпаемый ресурс для вербовки разных мастеров и закупки целых заводов. Плати деньги и готовься принимать караваны переселенцев и подводы с агрегатами и механизмами. Можно было практически задарма выкупать опытных ремесленников у помещиков, опутанных долгами; подбирать имущество, инструменты и материалы на закладных аукционах. В остальном же годами имитировать вялотекущую войну на южных границах Российской империи. А под эту самую войну просить у бритов и османов все, что душа пожелает. Открываются просто великолепные перспективы. Желая утопить своего исконного врага, и первый лорд адмиралтейства в Великобритании, и Великий диван в Османской империи смогут дать такое, о чем в другое время даже мечтать нельзя. Хочешь пушки — получи, надо ружья — бери, нужда в специалистах — привезем, оголодал — накормим. Ты, «глюпый горец», только с русскими сражайся и не давай им спокойно жить (заодно и себе). Словом у него были просто великолепные стартовые возможности.

С этого дня история пошла другим путем, конец которого вряд ли был кому-то известен…

За хлопотами по закупке разного оборудования и вербовке переселенцев незаметно пролетела неделя, затем вторая. Взятые с собой наличные ассигнации разлетались, как листья по ветру. За короткое время сам и с помощью доверенных лиц потратил просто гигантскую суммы в полторы сотни тысяч рублей. Скорее всего третью неделю Тимур тоже провел бы в бесконечных разъездах и переговорах. Из нужного ему оборудования было закуплено, дай Бог, если треть из необходимого. Требовалось больше реактивов, измерительных инструментов, книг по различным научным дисциплинам, кузнечных наборов и т. д. С большим хрустом шла вербовка переселенцев для его кавказских наукоградов, которые должны были стать центрами по отработке новых технологий и производства современных видов вооружения. Крайне мало было учителей, мастеров, которые соглашались даже за большие деньги отправляться в неведомые дали. Тем более вербовщики, что работали на Тимура, крайне туманно рассказывали о землях для переселения. Нельзя же было кричать на каждом углу, что именно здесь идет запись желающих переселится на Кавказ.

Однако активную деятельность по закупке оборудования и вербовке мастеров ему все же вскоре пришлось свернуть. До него дошли известия о том, что на Кавказскую военную линию вновь началась набеги горцев. После длительного перерыва, многочисленные горские отряды едва ли не каждые два — три дня стали пробовать «на зуб» приграничные крепостицы и селения.

Хуже было другое. Начали поговаривать о странной замятне у горцев. Появлявшиеся слухи были один чуднее другого, что совсем не веселило Тимура. Одни рассказывали о зверском убийстве имама Шамиля своей же собственной женой Патимат, другие — о недавно состоявшемся поединке между вождем горцев и его старинным недругом ханом Джавадом, третьи — о заключении имамов Шамилем военного союза с Османской империей.

Последней каплей, подтолкнувшей его к скорейшему возвращению домой, стал случай, произошедший с ним в один из дней. Тогда он в одной из купеческих лавок Тифлиса ждал хозяина, чтобы переговорить о заказанном землемерном инструменте. Хозяин задерживался и Тимуру пришлось маяться от скуки, разглядывая скудный ассортимент товаров на прилавке. В какой-то момент внутрь вошло двое покупателей — весьма дородных мужчин в партикулярном платье, что-то горячо обсуждающих.

— Вот тебе крест, Осип Маркович. Собственными ушами слышал от господина полковника про то. Сказал, что замирения с горцами остались одни рожки и ножки. Они злы теперь, как сто чертей и хотят православной крови, — размашисто перекрестился мордатый господин с большой родинкой на щеке. — Таперича цены на продукты взлетят. Понимаешь меня, Осип Маркович? — подмигнул он заговорщически своему товарищу. — По всей Кавказской линии цена в рост пойдет. Такой барыш можно заработать, что страшно подумать. Коли успеем все по сегодняшней цене скупить, то хорошо заработаем.

У второго тоже глаза загорелись. Видимо, уже предвкушал, сколько сможет заработать со своим компаньоном. А что, нехитрое дело. Пока никто про новую угрозу от горцев не знает, они со своими капиталами на корню в округе всю муку и скот скупят. Когда же первые набеги начнутся и торговцы перестанут караваны вдоль линии отправлять, цен-то и поползут в верх. Тогда за ржаной черствый хлебушек можно будет спросить, как за первосортный каравай белого. Все равно купят. Ведь без хлебушка-то никак.

— А Шамиль-то, походу помер. Сказывают лихоманка его забрала, оттого, мол, и замятня у них такая началась. Видать, теперь, начнется…

Остальной разговор о ценах, подводах и торговых маршрутах Тимур уже не слушал. Он хлопнул дверью лавки и вылетел на улицу. Следовало срочно возвращаться домой. По всей видимости в его отсутствии Джавад решил попробовать на прочность выстроенную им системы власти. Не дай Господь у него что-то получиться. Тогда медным тазом накроются все его планы.

— Джавад, скотина… Попадись ты мне только. Землю жрать будешь.

Глава 2

Поехали

Весьма занимательная картина наблюдалась в это утро при въезде в Тифлис. Под Карачакской горой, которую огибала одна из местных речушек, был разбит целый табор из десятков разномастных крестьянских телег и повозок с устроенными поверх ними шатрами и шалашами из разноцветных тряпок. Вокруг с воплями бегали ребятишки обоего пола, одетые во всякое тряпье, чинно вышагивали от речки девки и бабы с ведрами, вели неспешные разговоры пропахшие махоркой мужики. Если прислушаться к последним, то можно было узнать весьма интересные вещи, которые, правда, лишь раззадорят ваше любопытство.

—…Ты, Митька, бабе своей лучее про то расскажи. Обчеству про то нечего говорить. Вишь тоже, удумал про какого-то американа, что хочет град основать и людей к себе позвал со всей Рассеи-матушки! Где твой американ? Нетути! — с запалом ярился пузатый мужик в коротком тулупчике, из под которого выглядывала синяя сатиновая рубаха. — Я вам, други, так скажу. Не какой не американ нас сюды позвал. Это кто-то из государевых людей сообразил, а можа и он Сам,- он выразительно ткнул заскорузлым пальцем с черным ногтем в небо, что, видимо, должно намекать на известную всем персону с императорской короной. — Решили они на границе с бессерменами добрый поселок построить, чтобы их уму разуму поучить. Они ведь кхто⁈ — пузан подбоченясь с превосходством оглядел остальных мужиков, что сидели вокруг костра. — Заблудшие овцы, что Христа не знают и в свово Мухамадку верят. Их вразумить надобно. Только солдат не пошлешь, а то те мигом войну учинят. Остаемся токмо мы, работяги. Разве работный человек по рукам не стукнет с таким же человеком?

Некоторое время у костра висела тишина, во время которой мужики сосредоточенно поглядывали друг на друга и на костер с висевшем на треноге казаном. Словам, видимо, нужные подбирали.

— Что толку судить да рядить? — вдруг заговорил высокий мужик с нечесанной косматой головой, весь разговор сидевшие с угрюмым недовольным лицом. — Кака разница, кхто нас сюды позвал? Токмо жрать нам больше нечаго! Последнее зерно варим. Соли самые крохи остались. Да и даденных грошей почти не осталось. Так и по миру пойдем…

Сидевшие тут же закивали головами, полностью с ним соглашаясь. Дела у переселенцев, что соблазнились на заманчивые рассказы вербовщиков о свободной земле на границе, шли, прямо сказать, плохо. Все средства, которые им передал вербовщик, они потратили на длинный и тяжелый переход. Шутка ли, пройти больше пяти сотен верст. Оголодали в пути, истрепались, кое у кого лошаденки пали от бескормицы. Сюда прибыли, а никто их не ждет.

— Тятька, тятька! — с громким воплем к угрюмому мужику подлетел юркий мальчишка в латанном-перелатаном армяке, на котором живом места не было, и лаптях. — Тама барин приехав. Коняга справная, а сам грозный с вот такенной бородищей. А мне сахарок дал… Скусный!

Мужики тут же развернулись туда, куда указывал пальчик мальчишки. Не каждый день к ним бары жаловали. С хорошим не придут, а плохого у них и без того было хоть отбавляй.

Со стороны Тифлиса по дороге, правда, шел барин, держа черного жеребца за поводья. Высокий, бородатый, по-господски одетый, он смотрелся чужероднопо сравнению с ними. Уверенной походкой подошел, вытащил из внутреннего кармана серебряную папиросницу и, раскрыв ее, предложил желающим закурить.

— Поздорову братцы! — громко поздоровался он, внимательно оглядывая стоящих мужиков. — Вижу, прибыли без всяких задержек. То я вас позвал на новое место жительства. Мои слова о свободной земле вам передали. Зовут меня Ринат Каримов. Инженер я с богатыми капиталами. Желаю построить город новомодный, чтобы все в нем было по уму. Перед вами, как перед Богом, говорю. Коли пойдете за мной и будете во всем слушать, то забудете про голод, холод и бедность. А пока вот вам гостинец от меня на поддержку штанов.

Барин усмехнулся и показал рукой на медленно приближавшиеся к ним три тяжело груженные повозки, которые тащили крупные битюги.

— Зерно, картофель, репу, капусту и морковь вам привез. Пару коровьих и бараньих туш еще. Мужикам водочкой побаловаться. Что встали? Разгрузить надо.

Нерешительно переглянувшись, мужики пошли к телегам. Там, и правда, виднелись пухлые мешки с зерном, капустные качаны, морковь в берестяных корзинах. На следующей повозке лежали остро пахнущие кровью туши животных. У мужиков, что последний раз мясо на прошлое рождество в похлебке видели, аж руки задрожали. При виде бочонка с характерным сивушным запахом, вообще, в глазах потемнело. Это за что им такая милость привалила? Грошей-то у них совсем не осталось. Неужто совсем забесплатно.

Обеспечив продовольствием эту партию будущих переселенцев его «собственного рая на земле» или государства справедливости (утопия, конечно, но попытаться стоит), Ринат направился к следующему лагерю, что был разбит другой группой в паре верст отсюда. Там, в отличие от первых, были не только разорившиеся крестьяне, снявшиеся с мест в поисках лучшей доли, но и почти десяток мастеровых с уральских заводов. Те, когда их стал штрафами прижимать новый хозяин, плюнули на все и, забрав семьи, отправились на юг, где их и перехватили эмиссары Рината.

— Мастеровые это хорошо, а то у меня оборудования закуплено почти на пол тысячи рублей, — удовлетворенно хмыкнул он, пуская коня вскачь. — Глядишь, и наладим какую-никакую промышленную революцию в отдельно взятом регионе.

По его прикидкам на следующей недели начнет прибывать оборудование, для которого нужно было приготовить временный лагерь весьма немалых размеров. Парой соток земли тут явно не отделаешься. Готовиться следовало по-взрослому: договориться об аренде довольно большого куска земли, поставить мало-мальские подходящие времянки для людей и вещей. Просто так все закупленное в грязь не свалишь, ибо оно стоило охренительных денег. Оборудования же было, мама не горюй — токарные, шлифовальные и сверлильные станки в количестве двадцати двух штук и в разной степени сохранности; пять или шесть посредственных кузниц со всем барахлом, выкупленных по случаю у проштрафившихся помещиков; столько жемельниц, которых оставалось лишь собрать и запустить. И все это нужно было принять, разгрузить, складировать и, в конце концов, наладить охрану, чтобы местные не растащили по винтику. Просто неподъемный фронт работ, учитывая его скорый отъезд.

— Ну, Джавад, падла! — рычал он, похлестывая жеребца плеткой. — Хорошо подкузьмил. И момент какой выбрал подходящий, скотина хитровыделанная… — в чувствах выдавал еще более соленые коленца, но их тут же уносил ветер.

Всю тяжесть, свалившихся на него проблем, Ринат ощутил лишь ближе к вечеру этого дня, когда прибыл в свои апартаменты. Перед ним встал просто гигантский ком вопросов, требующих немедленного решения — оборудование долговременного лагеря для переселенцев и оборудования, управление всем этим прибывающим лагерем, охрана имущества, улетающие с катастрофической скоростью финансы, определившийся живой интерес местной власти к его столь бурной деятельности. Последнее, как оказалось, по возможным последствиям могло оказаться опаснее всего остального. Задаваемые некоторыми городскими и военными чинами из местных вопросы не просто тревожили, но и даже откровенно пугали. Мол, а что это у вас, господин инженер Каримов, такая странная активность нарисовалась? Людишек из старорусских губерний вербуете, покупаете продовольствие, разное оборудование. А откуда у вас средств столько? Уже не замышляете ли что-то против нашего государя? Словом со всем этим нужно было срочно что-то решать, прежде чем отбыть в горы и там улаживать дела с Джавадом.

Как известно разгребать ворох проблем, лучше всего постепенно. Нужно выстроить все по порядку от самого сложного к самому простому и начать тупо работать по каждому пункту. В верху списка у него были любопытные вопросы от власти, которая никак не могла решить для себя, как ей относиться к нему. С одной стороны, он весьма известная персона в городе. Вхож в дом наместника и дома многих знатных жителей города. С ним почтительно здоровается и купеческое сословие, ценящие его предпринимательскую жилку. Военные тоже от него без ума от его всякого рода придумок, что весьма существенно облегчили им жизнь. К тому же господина инженера принимал сам государь-император, бывший в Тифлисе с визитом. С другой стороны эта персона для местной власти была очень и очень непонятная или мутная, как принято говорить в некоторых кругах. Появился он в городе неожиданно, никаких рекомендательных писем при нем не было. А вот весьма значительные средства были, что настораживало.

— Видимо пришло выложить пару козырей, — пробормотал он, готовя выходной сюртук. — Иначе схарчат и не подавятся… Кстати где тут мой блокнотс грехами наших богатеньких и важных буратин?

Первый свои визит он готовился нанести к главному полицейскому городу, полицмейстеру подполковнику Ляхову. Персона эта была сама по себе никчемушная, несмотря на занимаемый серьезный пост. Пил он безбожно, поэтому властная верхушка вертела им так, как ей заблагорассудится. Лично Ринату он пока ничего плохого не сделал. Намеков от него даже не поступало. Однако другие вполне могли скомандовать ему «фас» и тогда начнутся серьезные проблемы. Лучше подумать обо всем этом сейчас и обезопасить себя заранее.

Как человек по-инженерному предусмотрительный, Ринат и не думал прекращать свое занятие по сбору всяким компрометирующих сведений о сильных мира сего. Напротив, находясь в городе, он развернулся еще более масштабно. Как человеку незнатному с одной стороны и персоне, удостоенной встреч с императором, с другой стороны, он мог встречаться с совершенно разными людьми. С ним свободно разговаривали дворяне, купцы, священник, кучеры и даже «деловые». Всякий, почему-то, видел в нем свойского парня, не погруженного в местно болото и которого, соответственно, можно не принимать в своих раскладах. Поэтому его импровизированная картотека пополнялась очень и очень быстро такими сведениями, за которые многие могли просто напросто удавить в темном переулке.

Содержались в его картотеке и досье на полицмейстера подполковника Ляхова, который, как выяснилось, имел весьма странные пристрастия. По сообщениям кое-каких лиц, Ляхов предпочитал те же самые развлечения, что и жители уничтоженного Божьим гневом города Содома. Содомит, словом, он был. Пользуясь должностью и положением, склонял к этому противному человеческой природе занятию подростов и юношей. Были у него, конечно, и другие грешки, которые можно было озвучить в случае его несогласия сотрудничать.

Наш герой прибыл к зданию, где располагалось полицейское управление, на коляске. Одетый с иголочки, с необычной тростью с серебряной рукояткой, он был весьма узнаваемой фигурой в городе. Полицейский, крупный парень с выпяченным животом, при виде Рината мгновенно подобрался и рявкнул что-то приветственное.

Кабинет подполковника оказался на втором этаже. В небольшой приемнойтолпилось почти полтора десятка просителей. Ждали второй час, пока Ляхов изволит откушать и начать принять. Потели, волновались, шепотом переговаривались друг с другом.

Ринат вошел в комнату, громко стуча каблуками. Взгляды сидевших тут же скрестились на нем. Удивленно привстал молоденький полицейский с прилизанной прической со своего места, чтобы рассмотреть по-лучше столь важного гостя.

— У себя? — Каримов кивнул на дверь плотно закрытого кабинета и, не дожидаясь ответа, схватился за дверную ручку.

Никто не успел ничего понять, как он оказался внутри довольно большого помещения. Здесь царил полумрак. Окна были неплотно зашторены, едва пропуская свет. В воздухе висело тяжелое алкогольное амбре, от которого едва глаза не щипало. Судя по откинувшейся на спинку кресла туше в мундире, полицмейстер изволил отдыхать после хорошо проведенного вечера. Плотное тело, с трудом обряженное в полицейский мундир, издавало продолжительные рулады храпа. Красноватое лицо покрылось потом, привлекая к себе крупных зеленоватых мух. С такого зрелища было только картины писать и тут же их сжигать, чтобы не травмировать чуткой людской психики.

— Работничек, б…ь, — прошептал Ринат, подходя к столу ближе. — Целый стол важных бумаг, а он храпака дает вместо работы. А это у нас что еще такое?Прелюбопытнейше…

Его внимание привлекло одно письмо, на котором были жирно подчеркнуты некоторые предложения. Кто-то явно хотел что-то выделить, отчего некоторые фразы вольно-невольно бросались в глаза.

— Ха… Очень прелюбопытнейше… Оказывается, я очень удачно зашел. На меня уже анонимки пишут. Предлагают в Сибирь загорать отправить, уроды, — побежал он глазами по строкам текста письма, внимательно вчитываясь в особо удачные перлы. — Смотри, как написано… Не могет быть у честанго чиловека таких средствов. Просим пораспрошать сего господина о сем. Может статься, что он вор и мошенник… Вот же черти! Под меня тут, оказывается, полным ходом копают.

Несколько минут Ринат молчал, раздумывая, как ему поступить. Можно было попробовать вежливо и с обхождением, доходчиво вразумляя полицмейстеру все выгоды сотрудничества. Или поступить жестко и напористо. Размышлял он не долго. Такую породу людей, ярким представителем которой был Ляхов, он знал неплохо. Встречал не раз и в той и в этой жизни. Это были весьма недалекие, но деятельные и хваткие люди, которые перли по своей дороге с напористостью танка. Вежливость и доброжелательность, компромисс и диалог они совсем не воспринимали, считая слабостью. С ними можно было решить вопрос только двумя способами: нагнав страху или дав хорошую мзды. У каждого из вариантов были свои плюсы и свои минусы.

— Бабло лучше не тратить. Этот возьмет и опять свое гнуть будет, — скривился Ринат, беря в руки один из лежавших на столе толстых фолиантов с документами. — Значит, остается, первый вариант.

Размахнувшись, он со свей возможной силой хлопнул папкой по столу. Удар был таким, что большая часть листков разлетелась по кабинету. Бронзовая чернильница, вообще, кувырком улетела в сторону окна, только чудо не высадив стекло. Проняло и полицмейстера, который сильно вздрогнул и, замычав, попытался встать с кресла. Толстыми лапищами начал лапать застежку мундира, стараясь привести себя в порядок. Видимо, приснилось какое-то начальство.

— Гм… гм… Ты⁈ — недоуменно-недовольно прохрипел Ляхов, когда его утопленные в глазницах глазки разглядели виновника этого переполоха. — Гм…

Чуть ли не минуту полицмейстер вертел головой, осматривая беспорядок на столе. Похоже, пытался сообразить, что, вообще, происходило в его кабинете.Наконец, какая-то картинка сложилась у него в голове. Он выпрямился, тяжело положил руки на поверхность стола и грозно посмотрел на гостя.

— Сгною… — начал было повышать голос он, как Ринат еще раз, но уже кулаком, стукнул по столешнице.

После подошел ближе и прямо в лицо Ляхову прошипел:

— Ты, пропитая морда, на кого зенки свои пялишь? Совсем страх потерял⁈ — Ринат сделал морду кирпичом. — Не знаешь, кто перед тобой стоит⁈ — в глазах Ляхова, по-прежнему, царило полное недоумение. — Может и нашего государя-императора не знаешь?

Подполковник вновь потянулся застегивать застежки на вороте. Лицо побагровело, налилось дурной кровью. Казалось, ткни его пальцем в щеку и тут же наружу рванет кровь.

— Я, Каримов Ринат Альбертович, доверенное лицо нашего государя-императора в вашем городишке! Слышишь меня⁈ — буравил его глазами Ринат, смотря ровно в переносицу, отчего его взгляд оставлял странное пронизывающее ощущение. — Сам Его Величество справлялся у меня, как обстоят дела в городе, кто толково, а кто плохо службу свою справляет.

Ляхов захрипел. Принялся судорожно освобождать только что застегнутый ворот. Ему явно подурнело. Психологическое давление наложилось на 'старые дрожжи, явив собой просто катастрофический коктейль.

— А ты что тут развел? Пьянство, Содом и Гоморру⁈

От этого полицмейстера аж скрючило. Ноги задрожали, подогнулись. Полицейская туша сама рухнула в кресло.

— Ты же все возможные законы, государственные и христианские, нарушил! По тебе Сибирь плачет! Понимаешь? Горючими слезами, обливаясь, плачет…

Ринат продолжал давить. С таким человеком сложно перегнуть палку. Его сломать или раздавить очень сложно. Это неваляшка! Он в дерьме с ног до головы измажется, по полной нахлебается, но все равно вылезет и свое продолжит делать. Поэтому пугать можно и нужно было.

— Я уже депешу Его Величеству готовлю, чтобы вас всех скопом на каторгу отправить. Слышишь? В Сибирь, к медведям, снег убирать лопатами, — не сдерживаясь орал Каримов, на уже бледного, как смерть, полицмейстера. — А вот если словом и делом решишь искупить свою вину, то…

Подвешенная перед его носом морковка тут же сработала. Несмотря на пропитый мозг, полицмейстер на удивление быстро соображал.

— Искуплю! Искуплю, — с невиданным для такой туши проворством, Ляхов бросился на колени; стоявший на пути внушительный стол аж в сторону отлетел. — Благодетель, милостивец, не губи. Все искуплю! Верой и правдой! Я для государя-императора все сделаю! Христом Богом клянусь, — осенил себя таким размашистым крестом, что не каждый сможет. — Просто бес попутал…

Удовлетворенно хмыкнув, Ринат мысленно улыбнулся. Вот тебе и первый серьезный результат от тщательно сконструированного образа очень важного господина, имеющего выход на самого государя-императора. С помощью сотен деталей — характерных оговорок на встречах, уверенного поведения, таинственных недомолвок, инсайдерской информации из будущего и другого — ему удалось многих в городе убедить, что он выполняет какое-то особое государственное поручение.

Он еще некоторое время любовался зрелищем ползающего по паркету полицмейстера и пытавшегося ухватить его за сапог.

— Смотри у меня, если обмануть самого государя вздумаешь. Мертвым позавидуешь. Сам себя с превеликой радостью жизни лишишь, — тот от страха лишь икал и глазами хлопал. — Будешь в Тифлисе моей правой рукой. Ты теперь око государево и за всеми должен иметь пригляд. Не смотри на чины и звания. Должен про всякого знать, чем тот дышит, сколько доходов имеет, какие политические взгляды имеет. Но главное вот что. Замыслил государь заселить южную границу. Возвести там много крепких крепостей…

Тут Ринат дал волю своей фантазией. По его словам Николай I втайне начал готовиться к войне с Турцией, для чего решил укрепить границу. По всей южной окраине империи должны будут возведены сотни мелких и десяток крупных поселений, в которых станут крепкие гарнизоны. Из внутренних губерний в Тифлис будут приходить обозы с переселенцами, оборудованием и всяким разным скарбом для новых сел, деревень и крепостей. Позже все это пойдет дальше вдоль границы.

От грандиозности замыслов, к которым было дозволено приобщиться полицмейстеру, у него натуральным образом глаза на лоб полезли. Он растерянно шмыгал носом, не зная, как и реагировать на такое.

—…Тебе же надлежит все это сохранить в секрете и обеспечить безопасность переселенцев и самих обозов, — Ринат ткнул пальцем в сторону бледного, как мел, Ляхова. — Понял меня, полицейская твоя душонка⁈ Если эе кто будет сильно интересоваться этими делами, то отвечать только одно — «Дела особой государственной важности, коим государь-император оказывают большую протекцию».

Напугав и инструктировав Ляхова до невозможности, Каримов вышел из его кабинета. За ним семенил, почтительно открывая перед ним двери, шел сам подполковник, чего никогда свет не видывал.

Следом он нанес несколько коротких визитов знакомым дворянам и купцам средней руки, которым рассказал лишь части этой истории. Здесь тоже было поручение особой государственной важности, внимание государя-императора, возможные волнения за чертой границы.

— Вот и хватит, — с облегчением выдохнул Ринат, выйдя из очередного купеческого дома по поздний вечер. — Легенда запущена и даст мне некоторое время. Сейчас этому пройдохе-портному последние поручения дам и можно отправляться в путь.

Тот самый портной, еврей Исаак, с которого началось его знакомство с Тифлисом, уже ждал его в апартаментах. Теперь это был уже не тот забитый мужичок с вечно жалостливым выражением лица и протянутой рукой, что встретился Ринату впервые. Сейчас в комнате уже стоял совершенно другой человек. Одетый с претензией на богатство, сияющий от сытости и довольства, Исаак то и дело вытаскивал золотые часы на крупного плетения цепочке и с видимым удовольствием осматривал их. Едва только он увидел входящего Рината, как чуть не выскочил из себя, желая выразить свою радость и почтение. Прекрасно понимал, пройдоха, кому был обязан преображением своей жизни.

—…Ваше превосходительство, я сразу же пришел, — акции Рината в глазах Исаака росли просто с неимоверной быстротой, судя по его новому обращению. — Как я могу отказать в просьбе своему благодетелю. Никак и никогда!

Что на это сказать? Приятно иметь дело с понятливым человеком, помнящим добро. Ринат сел за стол и показал гостю на соседний стул. Им предстояло поговорить.

— Исаак, слушай меня внимательно. Очень внимательно. Ты человек понятливый, с деловой хваткой, поэтому я тебя и выбрал, — еврей, почуяв серьезный разговор, сразу же подобрался, как бойцовый пес перед прыжком. — Как ты знаешь, человек я не простой и вхож к самому, — Ринат выразительно поднял взгляд к потолку, отчего у Исаака тут же вспотела спина. — Скоро здесь закрутятся серьезные дела и мне станет нужен свой человек в этих местах. На границе неспокойно, наши соседи со всех сторон точат зубы. Государь же, не желая ждать незваных гостей, решил загодя подготовится к их встрече.

История про строительство укрепленных селений и крепостей на южной границе была рассказа в очередной раз, вновь вызвав должный эффект. Впечатленный Исаак сидел пришибленный и дышал мелко-мелко. Его воображение рисовала золотые горы, по которым он порхал, как бабочка вместе со своей ненаглядной Ханей.

—…Я знаю, что ваши живут по всей военной кавказской линии. Держитесь вы крепко друз за друга, что моим планам будет лишь на руку, — продолжал Ринат. — Ты должен будет наладить эффективную схему по переправке переселенцев и грузов вдоль военной линии до пункта, который я укажу отдельно. Понимаешь суть задачи? Через тебя будут проходить большое число людей, скота, материалов, которые нужно без сучка и задоринки переправлять дальше… за очень хорошие деньги.

Перед лицом Исаака он выразительно потер указательным и большим пальцами, что сразу же вылечило окаменевшее состояние последнего. Почуяв перспективы, тот оживился. Глаза заблестели. Руки по привычке полезли в кармашек за золотыми часами, трогая которые он быстро приходил в себя. Казалось, золото придавало ему, как легендарным королям древности, силу.

Было ясно, что со всеми потрохами с ним. Что он, дурак, в самом деле отказывать от такого многообещающего проекта? Дураком Исаак никогда не был и явно не собирался им становится. Судя по забегавшим глазам, он уже начал прикидывать, как ему можно будет выполнить поручение. Ведь проводка большого числа людей и грузов вдоль кавказской военной линии была весьма и весьма сложным и опасным делом. Придется ежедневно решать самые разные вопросы: от снабжения продуктами, организации ночлега и до помощи в защите от казаков. Однако с риском возрастала и награда. А Исаак, как достойный сын еврейского народа, умел хорошо взвешивать и то, и другое.

Словом, они ударили по рукам. Теперь одной проблемой у Рината стало меньше. Нужно было приступать к решению следующей — хан Джавад. Этот неугомонный недорезанный оппозиционер и не думал сидеть сложа руки, развив просто удивительно бурную активность. Его эмиссары буквально наводнили Кавказ. Разодетые в дорогие одежды, накинутые поверх начищенных кольчуг и доспехов, они важно ездили по аулам и рассказывали о милостивом и щедром господине — хане Джаваде, который хочет установить на землях горцев старинные обычаи и традиции. Жить по законам предков, призывали эмиссары. За праздничными столами они поднимали кубки за здоровье храбрейшего из храбрейших, хана Джавада. Хвалились богато украшенным оружием перед теми, у кого не было и простенького пистолета или дедовского ружья. Показывали красиво вышитые рубахи и шептали про жадных до удовольствий невольниц, ждущих их дома. У юношей, что еще не был ни в одном набеге, загорались глаза жаждой приключений, наживы и похоти. Разве мужское сердце не забьется сильнее при виде смертоносной красоты булатного клинка, скупых украшений старинного пистолета? Еще как забьется. Так стучать начнет, что может из груди выскочить.

Эти же посланцы хана Джавада распространяли и слухи об имаме Шамиле.Разное говорили, плохое и очень плохое, презрительное и оскорбительное. Как говориться, что-нибудь и прилипнет. Рассказывали о сговоре имама с русскими, о его предательстве своей веры и принятии им православия, о его трусости, о его гибели, в конец концов. В одно люди верили, в другое не верили, в третье плевались. Однако слухи ширились, бежали впереди них к следующему селению, затем к следующему.

Первые результаты «хорошей» работы вездесущего хана Джавада, Ринат почувствовал на своей шкуре уже на второй день пути. Его, имама Шамиля, попытался ограбить какой-то полуголый грязный горец, спустившийся на дорогу прямо со скалы. Чумазый, пропахший дымом костра и жира, он неожиданно спрыгнул перед конем Рината и направил на него здоровенный карамультук. Дуло у древнего ружья было такого калибра, что в него запросто можно было два пальца засунуть. Это же за тридцать миллиметров! У некоторых немецких танков в 1941-ом году калибр орудий равнялся лишь 20 мм., а здесь 30 мм.

— Стой, кяфир! Отдавай все, — на ломанном русском языке прорычал он, потрясая ружьем. — Ружье, саблю, кинжал, пистолет, — перечислял он, жадным взглядом высматривая каждый новый предмет. — Еще есть что? Кошелек давай. Черкеску снимай! Сапоги тоже.

Тут было совсем не до смеха. В ружье горца было, наверное, столько свинцового дроба, что выстрели он, всадника вместе с лошадью просто смело бы с дороги. Ведь некоторое имуществом можно было снять и с бездыханного тела.

С вздохом Ринат снял с плеча ружье и осторожно подал ему. Тут его взгляд остановился на ружье горца, точнее его курковой части. Бог мой! Ружье же фитильное было! А кончик фитиля не тлел, в чем сложно было ошибиться. Характерный запах сгорающего пороха сразу же ощущался. Получается, его пугали. На понт брали, как распоследнего штафирку[1] и олуха!

Протягивая свое ружье прикладом вперед, Ринат вдруг резко дернул его вперед. Сильный удар окованной металлом частью приклада чуть челюсть не свернул незадачливому грабителю. Хорошо, он еще немного придержал ружье. А то бы точно пробил голову.

От удара горец сразу же свалился с ног. Тут же, промычав что-то воинственное,попытался встать. Глаза в кучку. Ноги дрожат. Удалось лишь сесть, а не встать.

— Кто ты такой, мил человек? — Ринат слез с коня и присел рядом с неудавшимся грабителем. — Какого рода? Разве не слышал, что имам Шамиль запретил горцам в набеги на русские земли ходить?

Тот несколько минут шипел что-то невразумительное. Глазами вертел. Пытался до своего ружья дотянуться, да все без толку.

— Нет больше нашего имама. Прибрал его Аллах к себе, — наконец, заговорил горец. — Теперь любой может в набег пойти. А ты сам кто такой?

Ринат ответил не сразу. Не каждый день о своей гибели узнаешь. Прислушался к себе. Может он умер, но еще не знает об этом. После с чувством громко рассмеялся в лицо грабителю.

— Ложь. Посмотри на меня! — он внезапно перешел на чеченский и щедро добавил в свой голос металла. — Говоришь о моей смерти, несчастный? Разуй свои глаза! — во взгляде горца появилось недоумение, тут же сменившееся страхом. — Во имя Аллаха, Милостевого и Милосердного! Хвала Аллаху, Господу Миров, Милостевому и Милосердному… — Ринат начал громко читать открывающую Коран суру «Аль-Фатиха», не растягивая, а четко чеканя каждое слово. — Ты, жалкий червяк, что творишь⁈ Я вам какой наказ оставлял⁈ Людей грабить? Может убивать⁈ Может Господь наш тебе такое повелел⁈

До грабителя начало доходить, на кого он посмел напасть. Он поднял руку на самого имама Шамиля, избранника Аллаха! Он оскорбил его своим неверием!Заскулив, стал отползать назад. Лишь бы только не встречаться со пронизывающим взглядом имама.

Признаться, на Рината что-то сильно накатило. Наверное сказалась безумная обстановка последних дней, когда он носился, как белка в колесе, пытаясь разобраться с десятком проблем одновременно. Его аж трясти начало от возмущения и ярости. Он, понимаешь, пашет, как раб на галерах (привет, ВВП). Жилы рвет, чтобы мир на Кавказ принести, чтобы детей и женщин как скот не продавали, чтобы они резать друг друга перестали.

До боли возмутило. Ведь этот оборванец, не один такой, решивший снова выйти на большую дорогу. Получается, все его прошлые усилия напрасны? Значит, снова будет литься кровь, вновь смуглые будут резать светловолосых? А для чего? Чтобы опять кто-то барыш с этого имел⁈ У Рината от этих мыслей в глаза потемнело. Так захотелось по скулящей роже грабителя врезать, что сил просто никаких не было сопротивляться. С трудом себя пересилил.

— Вставай. Свое барахло собирай, домой поедем, — тяжело выдыхая воздух, проговорил Ринат, пиная лежавшего. — Вставай, вставай, не скули. Вон в том курджуме[2] у меня запасная одежда. Себе возьми.

Не верящими глазами горец вытаскивал из мешка поношенные, но еще крепкие штаны, теплую шерстяную рубаху, пару стоптанных сапог. Быстро сорвав свое рванье, он переоделся и тут же рухнул на колени. Срывая голос, загнусил.

— Господин, господин, за что мне все это? Я ведь хотел ограбить тебя и убить. Я плохой мусульманин. Пророка поминаю лишь тогда, когда мне совсем худо. Да, меня резать нужно, как паршивую овцу! — катался в пыли горец. — Ибрагим плохой! Святого человека хотел убить! Плохой! Возьми нож, господин! Возьми! — он вытащил откуда-то остро заточенный кусок металла с обмотанной тканью рукоятью и протянул Ринату. — Возьми, господин! Режь Ибрагиму шею! — задрал подбородок к небу так, что обнажился грязный кадык на шее.

Медленно подойдя к нему, Ринат начал его поднимать. На него он уже не злился. Ярость, словно морская волна, накатила и схлынула, оставив после себя лишь опустошенность. Что было срываться на этого бедолагу? Он не враг ему. Он симптом той болезни, что поразила этот чертов мир. Бороться нужно не с этим доведенным до нищеты голодранцем, а с причиной всего этого. Корень зла нужно победить.

— Поднимайся… Как там тебя? Ибрагим? Вставай, Ибрагим! — несколько раз настойчиво позвал он валявшегося на земле горца. — Нас ждут серьезные и угодную Аллаху дела. Ты мне нужен. Ты нужен Господу.

Неподвижное тело горца дрогнуло. Через мгновение тот поднялся и повернулся к нему. Боже мой, что было с его лицом и глазами. Можно ли было описать словами то робкое дуновение надежды, которое исходило от него? Очень и очень сложно. Он смотрел так, словно перед ним открылись врата в Рай и его зовут пройти через них. В глазах было и неверие, и надежда, и страх. Все смешалось здесь.

Встретившись с этим взглядом, Ринат понял, что, похоже, обрел еще одного последователя. На него смотрел ярый неофит, поверивший в избранность имама Шамиля всей душой. Прикажи ему сейчас шагнуть в пропасть и он сделает это без единой тени сомнения на лице. На его губах будет играть улыбка. Как же иначе, ведь ему приказал сам имам Шамиль.

Все это и многое другое прочитал Ринат в глазах Ибрагима и… испугался.Ведь возле его ног лежала сила, с которой не справятся сабли, ружья и пушки. Это совершенно искренняя вера в его правоту, в его право определять жизнь и смерть других. Почти божественная сила оказывалась в его руках. Осталось лишь правильно ей распорядится.

С новым попутчиком путь назад оказался гораздо короче. В прошлый раз Ринат пробирался почти шестеро суток. В этот раз к тайнику со своей одеждой они добрались за неполные четверо суток. Чуть отдохнув, они снова отправились в путь, в родовое селение Шамиля.

В пути Ибрагим продолжал рассказывать Ринату о том, что происходило после его исчезновения. Получалось, что построенное им государство начало рассыпаться едва ли не сразу после его ухода. Назначенные им наибы почти сразу же затеяли свару, выясняя, кто важнее и имеет больше прав. В паре случаев дело дошло даже до стрельбы и поножовщины. Не все гладко было и среди рядовых горцев, вступивших в ряды его личной армии — мюридов. Им постоянно нужен был контакт со своим имамом, который был их знаменем. Его должны были видеть каждый день, слышать его проповеди, следовать за ним повсюду. Он для них был единственным авторитетом, которому следовало повиноваться. Иных они просто не признавали, что постепенно привело к вяло текущей анархии среди них.

Следы этой неопределенности были повсюду. Их встречали каменные завалы на перевалах и горных тропах, глубокие ямы с острыми кольями на дне, закрытые ворота селений. В воздухе царила настороженность и ожидание чего-то страшного. Несколько раз их даже обстреляли, видимо приняв за кого-то другого.

Спокойно вздохнуть они смогли лишь у ворот родового села. Здесь им точно ничто, и никто не угрожало.

— Он вернулся! Люди, он вернулся! — вдруг прорезал горный воздух чей-то радостный вопль. — Вернулся, вернулся, — уже скандировали десятки голосов. — Вернулся, вернулся, — к крикам присоединялись новые голоса.

Его узнали, облегченно выдохнул Ринат и приветственно покачал рукой.

Сразу же после благодарственного намаза он собрал старейшин и руководителей своих отрядов. После разговора со старейшинами селений, которые остались ему верны, выяснились несколько вещей, которые, по-хорошему, сводили на нет все добрые начинания Рината. Он делал ставку на беднейшую и многочисленную часть горцев — мелких ремесленников, кузнецов, земледельцев, скотоводов, купцов, которые тащили на себе «мирную» экономику Кавказа. Думал, мощными вливаниями денег и технологий, раскрутить местную экономику и поднять средний уровень жизни. При этом из его внимания совершенно ушла меньшая, но наиболее активная часть горского населения, которая буквально жила войной и получала с нее доход. Запрещая набеги на русские селения и укрепления, Ринат подрубал на корню всю их финансовую базу, ничего не предлагая взамен. Ему казалось, что его религиозный авторитет, как духовного лидера, сгладит все неровности. Зря казалось, как выяснилось.

Партия войны обиды не простила. Все запомнила и затаилась. Когда же настал удачный момент, нанесла свой удар. Едва хан Джавад поднял голову и вылез из своего убежища, со всего Кавказа к нему потянулись отчаянные абреки. Потирая руки и проклиная мир, они вспоминали старые добрые времена, когда можно было, ни на кого не оглядываясь, пойти в набег на русских. Причмокивая губами, рассказывали друг другу о покорной красоте русских наложниц, которая так ценилась у османских работорговцев; о хорошем оружии воинов белого царя, которое им сейчас очень бы даже пригодилось.

Теперь уже становилось абсолютно ясно, что просто так выкорчевать войну из жил горцев не удастся. Может быть со временем, но не сейчас. Этой части тех, кто десятилетиями ходил в набеги и не мыслил для себя иной жизни, Ринат в лице имама Шамиля ничего не дал и, даже не пообещал. Нужно было оставить какой-то канал для выплеска этой первобытной энергии Кавказа.

Огромной ошибкой было и то, что он Ринат не учел резкое падение доходов крупных работорговцев. Выступив резко против этой деятельности, по сути ломал экономический уклад целых поколений горцев, у которых вся жизнь была заточена именно на добычу и продажу рабов.

—…Война наша суть, господин, — оглаживая бороду говорил один из старейшин и остальные, соглашаясь, дружно закивали. — Так жили наши отцы и деды, отцы наших отцов и дедов, их отцы и их отцы. В этом наша сила… Мы воины и наши сыновья воины, и их сыновья будут воинами. По-другому здесь не выжить.

Во время разговора старейшин Ринат продолжал молчать, лихорадочно обдумывая создавшуюся ситуацию. Кавказ начинал реально полыхать огнем восстаний, грозя похерить все, что ему удалось достичь за прошедшее время. Ерзая на мягкая шкуре, он чувствовал себя пожарным, которые тушил один пожар за другим, но все равно не успевал остановиться распространение огня. Нужно было срочно придумать что-то радикальное, пока не начнут действовать его «мирные» проекты. Со временем, когда жизнь на Кавказе станет сытнее, завертится экономика и в его новых школах подрастут новые кадры, произойдет поворот. Сейчас же не учитывать фактор войны просто физически невозможно.

Только Ринат осознавал и другое. Как никто из живущих в этом времени, он понимал, что долго такая анархия на южных границах Российской империи не продлиться. Десятилетие и чуть больше она потерпит, поеживаясь почешет зудящие от уколов бока и, собравшись с силами, прихлопнет Кавказ вместе со всеми ханами, беками, свободой и гордостью. Ничего не разбирая жахнет со всей силы и ничего больше не останется. Кому от этого будет проще и легче? Сатане, что радуется каждой войне и вербует во время них новых воин для последнего сражения⁈Наверное, но точно не простому горцу и русскому солдату.

— Хорошо… — вдруг подал голос Ринат после продолжительно молчания. — Если воинам нужна война, набеги и добыча, значит, нужно все это дать им.

На нем тут же скрестились удивленные взгляды. Как же так, недоумевали старейшины и его друзья? Ведь совсем недавно их имам был категорически против этого.

— Османов или персов будем воевать. Они чай будут по-богаче русских лапотников. До них тут рукой подать. Знаете каков жирный османский и персидский гусь?

Надо было видеть ту степень изумления, которая была нарисована на лицах сидевших. Пожалуй слово «охренеть» наиболее точно передавало их состояние и, главное, ощущение в этот самый момент. Ведь он предлагал нападать на осман, то есть на Османскую империю. Для них это было немыслимо. Османы далеко, а русские под самым боком. Османы — единоверцы, а русские — кяфиры. С Персией тоже не все так просто. Как, вообще, можно на турок или персов войной идти?

— Чего тут сомневаться? Живут они близко. С гор только нужно спуститься и окажешься у них. У границ наших земель сразу десяток крупных торговых городов находится. Добыча просто на земле лежит. Подходи и бери ее, — продолжал излагать свой план Ринат. — У русских по границе находится одна голытьба да казаки с ружьями. Зачем в бою с ними гробить наших сыновей? Кому от этого будет лучше? Хотите добычи, так вот вам добыча! Спуститесь с гор и берите ее голыми руками!

Ответов ему было молчание. Сложно, видимо, было старейшинам столь быстро переварить все это. Такие вопросы требовали неспешного разговора, долгой игры в молчанку.

— Я сам лично поведу первый отряд за добычей, когда хан Джавад получит по заслугам. Думаю, немало воинов откликнуться на мой призыв, — в заключении произнес Ринат, подталкивая старейшин хоть к какой-то реакции. — Но сначала разберемся с этой собакой.

[1] Штафирка — штатский, невоенный, человек. Употребляется с презрительным оттенком.

[2] Курджум — мешок средних размеров с лямкой, применявшийся в ряде азиатских стран для переноски вещей наподобие современного рюкзака.

Глава 3

Не говори Богу о своих планах, чтобы не рассмешить его

Родовой аул имама Шамиля после того, как он объявил карательный поход против клятвопреступника и убийцы хана Джавада, напоминал собой разворошенный палкой муравейник. И без того довольно крупное селение, сейчас выросло еще больше. По самым скромным подсчетам численность его населения увеличилась в два, а то и три раза. Внутри крепостной стены и за ее пределами раскидывались все новые и новые шатры, в которых селились прибывающие воины. Каждый день селение принимало двадцать — тридцать мюридов. Иногда прибывали и более крупные отряды, численностью в сто и более штыков, которых нужно было устроить, поставить на довольствие и пристроить к делу. Много сотенная орава здоровых мужиков с оружием и бурящим в крови адреналином не могла сидеть на одном месте и долго оставаться без дела. Все эти и многие другие вопросы требовалось решать незамедлительно, иначе нарастающий хаосу мог всех и вся захлестнуть с головой. Словом, было отчего болеть голове и у самом имама, и у его ближайших сподвижников.

—…Что в это сложного? Нужно было всего лишь обустроить отхожие места! Засрут же все вокруг, прости Господи, — с самого утра уже рычал Ринат, когда после утреннего намаза наведался с инспекцией в импровизированный военный лагерь возле селения. — Что, так не делают? Что, не по старине⁈ Одну большую канаву для дерьма тебе предки запрещают вырыть⁈ Это какие-такие предки⁈ Вообще, что ли с ума по сходили!

Один из наибов, звероватого вида горец в косматой папахе, в ответ лишь вращал глазами. Он совершенно искренне не понимал, зачем его воинам нужно копать еще какую-то длинную яму. Для чего? В старину такого никто не делал. Горцы веками ходили в набеги «воевать» своих врагов и справляли нужду, где и как придется. Вообще, многое из тех военных новшеств, что предлагал Ринат, встречалось, если не в штуки, то с выражением крайнего недоумения. Зачем, часто звучал вопрос. Для чего идти на какие-то странные ухищрения, которые в добавок выглядят нечестными, «бабскими» и не достойными настоящего воина⁈ Мы всегда справлялись без всех этих уловок, утверждали несогласные. Главное, добраться до врага и «схлестнутся» с ним лицом к лицу…

— Что тут сложного? Отрядил рыл пятьдесят — шестьдесят копать за пределами лагеря длинную узкую. После обязал всех справлять нужду именно там, а не в каком-то другом месте. Ведь начали уже к реке ходить! Б…ь! А ниже по течению женщины белье стирают… Вон, уже собрался кто-то. К реке потопал, — наиб, похоже, все равно не понимал; Ринат тяжело вздохну и махнул рукой на него. — Короче, я сказал, нужно выкопать и ходить только туда. Не дай Господь, не сделаете… — он выразительно мотнул головой, намекая на серьезные последствия.

Едва горец в окружении десятка своих товарищей ушел, громко и недовольно обсуждая приказ, Ринат уже забыл про него. Ибо «на горизонте нарисовалась» новая проблема.

— Господин, я выяснил, что здесь, вообще, дозорных нет. В патрули ходят только люди из нашего селения, — подойдя ближе, сообщил ему Ахмед, его помощник и порученец. — Эти не хотят. Говорят, все равно чужих здесь нет. Боятся же лишь бабы…

Вот тут уже у Рината конкретно взыграло ретивое. Нежелание и даже непонимание нужности оборудования общего сортира для большого числа людей он еще мог каким-то образом понять и объяснить. Просто редко собираются такие многочисленные отряды и нет нужды в специальных отхожих местах. Но игнорирование караульной службы он просто физически не мог оставить без внимания.

— Ни хр… тут девки пляшут, если снизу посмотреть. Ахмед! Мухой за всеми наибами! Пусть тащат свои задницы в мой шатер! Бегом! Бегом! — заорал Ринат на опешившего порученца, который явно не ожидал такой реакции. — Дети гор, вашу м… Воевать они, значит, хотят, а все остальное побоку…

Встревоженные наибы, бывшие одновременно и гражданскими руководителями крупных селений и воеводами ополчений из них, прибежали довольно быстро. Судя по взмыленному виду и красным лицам некоторых, кое-кто, видимо, подумал, что на них или напали или еще собираются напасть. Собравшиеся обступили Рината с недоуменными лицами. Объяснений ждали. И тот их не разочаровал.

«Вставил пистон» просто грандиозных размеров, конечно фигурально выражаясь. Другими словами вряд ли можно было проиллюстрировать тот накал эмоций, что ощущался в тот момент в шатре. Давай волю свою гневу, Ринат высказал им все, что думал о дисциплине в отрядах мюридов.

—… Как же вы смеете называться мюридами⁈ Куда вам исполнять волю Господа нашего, если вы не слушаете наказов своего наставника и шейха⁈ Мюрид — это терпеливый путник, который на пути к Аллаху тщательно, не выказывая нетерпения и гордости, исполняет все предписания. Вы же, б…ь, анархисты! — значение вырвавшегося у него в запале слова они вряд ли поняли, однако общий негативный посыл определенно дошел до каждого. — Почему в лагере перед выступлением такой бардак⁈ Почему не разобрались с распределением продуктов? Снова каждый питается, как может и где может? Почему нет дозорных? Нас же тут всех с голыми задницами схватят! Ночью ворвутся в лагерь и вырежут всех, как кур! Что, словно было решить с очередностью караулов⁈

Он, конечно, еще распылялся и дальше. Громко, ярко и образно. Только одними воплями и наскоками всех проблем было не решить. Здесь требовалась постоянная и неустанная работа по каждому из направлений: боевая и физическая подготовка, организация передвижения отрядом, обустройство лагеря и караульной службы.

Всеми этими вопроса, поток которых не уменьшался, а становился лишь больше, приходилось заниматься с утра и до самой глубокой ночи. Иногда ему начинало казаться, что ворох проблем вот-вот погребет его под собой, раздавит вместе с папахой, черкеской, шашкой и ружьем.

Ближе к дате выступления Ринат начал осознавать, что приготовиться, как следует, ему все равно не удастся. Собираемое войско, несмотря на уйму потраченных сил и вложенных ресурсов, все еще напоминало даже не ополчение, а разношерстное сборище охотников и крестьян. Вооружен был, кто во что горазд: одно ружье на троих-двоих, одна более или менее современная винтовка русского или английского образца на десятерых. Не все были конными. У некоторых было плохо с одеждой. Про защиту — панцири, кольчуги, наручи, даже говорить было нечего.

Время, просто катастрофически не хватало на то, чтобы привести его войско в более или менее приемлемый вид. Приходилось, идти на Джавада с тем, что имелось. Медлить дальше было не просто опасно, а смерти подобно. Если верить стекавшимся к нему со всего Кавказа слухам, то враг с каждым днем становился все сильнее и сильнее. Рассказывали, что южные селения начинают признавать его, а не Шамиля, имамом всего Кавказа. Еще хуже тревожнее были известия о том, что Джаваду удалось договориться с османами и, кажется, с англичанами о поставках оружия и пороха. Последнее, в случае истинности, могло в корне поменять всю ситуацию. Поэтому нужно было спешить…

—…Выступаем завтра, братья, — на вечерней трапезе озвучил Ринат и едва не оглох от поднявшейся волны громких приветственных криков.

Кричали мужчины, старики, подростки и даже дети. В общий гул голосов вплетались гортанные выкрики, угрозы своим врагам, похвальбы своей храбростью. И только где-то на самых задворках еле слышалось тихое скуление женщин, словно чувствовавших смерть и раны своих близких.

Ринат огладил бороду и покачал головой, обводя взглядом не утихавших людей. Что тут было сказать? Это была их стихия — первобытная, жестокая, по своему красивая и справедливая. Здесь царствовало право сильнейшего и храбрейшего веками и тысячелетиями с тех пор, как древний человек в этих местах смог убить пещерного медведя. По другому дети гор просто не могли, не умели и, наверное, не хотели. Многие из них просто жили войной, которая была и источником пленников, денег, дорогого оружия и, главное, славы. И как они могли не радоваться новому походу? Ведь теперь нищие станут богачами, холостые обретут красивых и ласковых дев, безоружные раздобудут себе дорогие ружья и шашки. Странствующие ашуги (певцы и сказители легенд) сложат об их подвигах песни и будут петь их в разных селениях. Раз можно было этому не радоваться?

На утро, когда Ринат во главе своих ближников выехал из-за стен аула, его взгляду открылось волнующее сердце каждого мужчины зрелище. На широкой равнине, зеленое пространство которой было зажато между горными пиками, собрались в полной боевой готовности сотни и сотни воинов. В полном молчании, угрюмые, сверкая взглядами из под косматых шапок, они ловили взглядом каждое движение своего имама, который вскоре поведет их в бой.

— Братья! Аллах велик! Аллах всемогущ! Аллах есть суть и начало всего! Но просит нас лишь смирить свою гордыню! Смиримся, братья, перед его волей! Ибо он знает то, что нам недоступно! — вскинул перед собой руки Ринат. — Господь все может простить: ложь, кражу и даже убийство невиновного. Но никогда не простит…

Сейчас здесь не было никакого Рината Каримова, жителя Казани XXI века. В это мгновение перед сотнями людей стоял имам Шамиль, непререкаемый авторитет и лидер народов Кавказа, каждое слово которого имело силу закона. Загорелый, высокий, затянутый в черкеску кипельно белого цвета, он словно выходил из самого солнца, которой медленно поднималось за его спиной.

— Предательства Его! Оно самый страшный грех. Не прощаемый никогда! Адские муки ждут того, кто предал Аллаха и впал в ширх (идолопоклонничества) — его громкий голос разносился далеко-далеко, достигал горных порогов, отталкивался от них и возвращался обратно. — Сегодня мы с вами не просто воины, не просто мужчины, не просто дети великого Кавказа! Сегодня мы мстители, которым Аллах дал право спрашивать. И мы спросим с каждого, кто предал Его! Первым и наиглавнейшим клятвопреступником является Джавад! Эта змея в человеческом обличие поклоняется самому страшному и ненасытному идолу, который только может существовать. Этот идол неимоверно могущественен и с легкостью пленяет многие легковерные души… Джавад поклоняется мамоне! Золотому тельцу! Оно заменило ему Аллаха, мать с отцом, жену с детьми и родину…

Когда первые воины, десяток за десятком, десяток за десятком, начали выезжать из долины, то это зрелище напомнило Ринату бурлящее течение горной реки. Серый людской поток постепенно втягивался в узкое горлышко перевала, откуда широко разливался в очередной долине. Ржали кони, что-то воинственное выкрикивали рядовые горцы, часто повторялось имя Господа. Это была настоящая силища, понимал он. Ведь под его началом собралось больше двух тысяч всадников, почти десяток горных пушек. Что мог ему противопоставить Джавад? Жалкие огрызки, собранные из отрядов его сторонников. Словом, ничего. Хотя дальнейшие события показали, что он очень глубоко ошибался.

Первые тревожные звоночки зазвенели еще в пути. Многие встреченные селения оказывались пустынными. Там, где раньше было многолюдно, сейчас гулял ветер и выли волки. Иногда в саклях находили одиноких стариков и старух, у которых никого не было на этом свете. В таком случае Ринат всегда слышал одно и то же: «приходили люди Джавада и забирали с собой мужчин и женщин». Джавад оставлял после себя «выжженную пустыню», явно стараясь лишить своих врагов припасов и подкрепления.

— Много ли воинов выставлял этот аул? — задумчиво спросил Ринат у одного из наибов, что был родом из очередного, встретившегося им на пути селения.

Тот ответил. Путем нехитрых подсчетов получалось, что после насильственной или полу насильственной мобилизации Джавад мог дополнительно рассчитывать почти на тысячу «штыков». В добавок, у него были верные сторонники, что с нетерпением ждали его возвращения. Кто теперь сможет сказать, сколько воинов у Джавада? Полторы тысячи, две или может все три тысячи человек? Любая из этих цифр грозила Ринату весьма существенными неприятностями. Ведь его враг находился в обороне, а им приходилось наступать.

Однако всю глубину своих просчетов Ринат осознал гораздо позже, когда вместе со своим сборным воинством подступил к родовому селу Джавада, которое когда-то уже покорялось имаму. Сейчас же его взгляду предстало нечто совершенно невообразимое. Втиснутый между двумя высокими горами довольно большой аул выглядел первоклассной крепостью даже по меркам начала XX в. Старинные каменные стены селения, возведенные предками местных жителей не одно столетие назад, выглядели очень внушительно. Старые проломы заделаны, осыпавшиеся места восстановлены. Где на пол метра, а где и на целый метр, подросла их высота. Над селением возвышались десятки мощных сторожевых башен, из бойниц которых выглядывали не только ружья, но и стволы орудий мелкого калибра.

По словам пойманного местного жителя работы по восстановлению укреплений начались в селение сразу же, как вернулся хан Джавад. Тот не жалел денег на наем рабочих, мастеров. Щедро оплачивал привезенные материалы. Видели здесь и европейских военных архитекторов, кажется, из англичан, которые руководили возведением пушечных бастионов. Говорят, когда сам Джавад увидел получившееся, то воскликнул, что сам Аллах не видел более мощной крепости. Своему же врагу — имаму Шамилю, он посулил разгром под стенами селения и позорный плен, после которого состоится суд.

— Вот тебе и победа малой кровью и на чужой территории, — растерянно пробухтел Ринат где-то услышанную фразу, правда, тут же заткнулся; вокруг него постоянно находились люди, которые очень внимательно прислушивались ко всему, что он вольно или невольно произносил.

Как оказалось позже, его странная фраза все же была услышана и не менее странным образом интерпретирована. Вскоре по воинству пошел слух, что имам обещал взять эту сильную крепость малой кровью. Мол, здесь на чужой территории, ему будет помогать сам Аллах. Вот после такого и не следи за своим языком…

— Ну и как теперь этот орешек разгрызть? — уже громче (а чего теперь таиться-то?) произнес Ринат, поворачиваясь к своим людям. — Можем и зубы поломать… И как тогда?

Когда не знаешь, как поступить, нужно или ничего не делать, или спросить совета. Первый вариант был, как говорится, был не вариант. Время играло в пользу хана Джавада. С каждым новым днем он становился все сильнее и сильнее. Оставалось спросить совета, что, собственно, Ринат и сделал.

— Братья, думать будем, как к Джаваду в гости заявится без шума и пыли, — задумчиво проговорил он, внимательно оглядывая своих ближников. — Если в лоб ударить, по все здесь ляжем. До крепости просто так не дойти. А дойдешь, в стену упрешься, где опять смерть ждет… Что думаете?

Чего только Ринат не услышал в ответ на свой вопрос. Одни говорили по делу, другие несли откровенный бред. Некоторые, вообще, предлагали такое, что «уши вяли». Таким хотелось в лицо кулаком «зарядить», а потом долго пинать ногами. Сдерживался, естественно.

-…Поединок, господин! — заявил, перебивая всех, Ильгиз, высоченный наиб из большого аула Хой. — Нужно вызвать Джавада на поединок. Пусть эта крыса выйдет и сразится у всех на виду. Как только люди увидят его страх, то крепость падет сама.

Выдав это, мужчина подбоченился и с видимым превосходством посмотрел на остальных.Мол, никто из вас о таком не подумал, а он, молодец, догадался.

-…Выждать лучше, — проговорил его сосед, старик с обветренной, словно дубленной, кожей лица; опытный, как старый волк, он даже не посмотрел в сторону Ильгиза. — Там сейчас очень много людей собралось. В этом и сила Джавада, и его слабость, одновременно, — старый задумчиво огладил длинную седую бороду. — Не думаю, что они готовились к долгой осаде. Я знаю Джавада. Он не воин, он торгаш. Джавад собрал много воинов, а об остальном не подумал. Подождем, и он сам нам откроет ворота… Может месяц, может два…

Заманчивое и очень здравое предложение. Только не было у них столько времени.

-…Дерьмом стены и ворота аула измазать надо. Пусть жители знают, что трусы они, а не воины, — не унимался Ильгиз, выдавая очередную идею; главное делал он это с абсолютно искренней уверенностью в своей правоте. — Я сам это сделаю, если боитесь.

Горец ухмыльнулся, показывая крупные желтоватые зубы. Высокий, плотный. Такой с легкостью вскочит в седло и мигом «долетит» до крепостной стены. Вряд ли его успеют подстрелить. Только нужно ли кому-то такое безрассудное геройство? Кто знает? Может и нужно…

В этот момент Ринату подумалось, что сидевших в крепости все равно нужно было чем-то отвлечь. Может поручить этим заняться Ильгизу? Сразу видно, кровь в нем играет. Подвигов хочется до зарезу. Вот пусть погеройствует, пока они нормальный план разработают.

— Ильгиз! — Ринат повысил голос, привлекая внимание собравшихся наибов. — Хочешь поединка, иди…

Услышав это, горец ощерился. Чистый волк в предвкушении добычи… Вскинул голову. Ноздри раздулись, шумно вздыхая воздух. Быстро поклонился и буквально выбежал из шатра.

— А мы продолжим, — к удивлению остальных, Ринат не вышел следом. — Нужно все досконально продумать. Джавад, может и неопытен в военном деле, но наверняка имеет хороших советников, которые ему обязательно помогут… Уважаемый Махмуд правильно сказал, что Джавад, прежде всего, торгаш. Может сыграть на этом?

В этот самый момент с улицы начали раздаваться выстрелы. Один, второй, третий, четвертый. Звучали громкие гортанные выкрики. Слышался топот бегущих людей. Предчувствуя нехорошее, Ринат выбежал вслед за остальными, сразу же покинувшими шатер.

— Видели это⁈ Видели, трусливые шайтаны⁈ Там я вас видел! И трусливого Джавада там видел! — где-то совсем рядом раздавался очень знакомый голос. — Выходите! Трусы! Вот он я! Жду вас, чтобы сразиться!

Ринат с трудом пробирался через плотную толпу своих воинов, которые стояли на самом краю лагеря, в трехстах — четырехстах метрах от стен селения. Когда он вышел из-за спины очередного воина и увидел источник поднявшегося шума, то встал, как вкопанный. Сложно было даже сказать, замер больше от удивления, или от растерянности.

— Нравится⁈ А так⁈ — в полусотне шагов от него лицом к крепости стоял Ильгиз и орал во все горло. —

Однако, внимание привлекали отнюдь не его оскорбительные выкрики. Поражали его действия! Этот горец, не дождавшись ответа на свой вызов, взял и снял штаны. После повернулся спиной к аулу и выставил в его сторону оголившийся зад. Естественно, каждое свое движение он громкими воплями комментировал. Ясно и доступно объяснял каждому из жителей аула, кто они и куда им нужно идти.

Признаться, с такой весьма креативной агитацией Ринат еще здесь не встречался. Это показалось ему настолько смешным, что он громко засмеялся, постукивая себя руками. Его поддержали рядом стоявшие. Через несколько мгновений, когда до задних рядов дошел весь комизм ситуации, уже самым натуральным образом ржало все воинство. Захлебываясь, срывая косматые шапки, утирая слезы, смеялись, как в последний раз.

Чувствуя поддержку, Ильгиз распалялся еще больше. Принялся кривляться. Проявлял все большую и большую выдумку в оскорблениях. Жестами описывал такие замысловатые фигуры, что едва не подпрыгивал на месте.

Постояв тут еще некоторое время, Ринат собрался возвращаться в шатер. «Ловить» здесь больше нечего было, а нерешенных дел оставался вагон и маленькая тележка. Он развернулся и…

— Господин… — рядом стоявший горец почтительно коснулся его за рукав и махнул рукой в сторону крепости. — Смотрите.

Ринат повернулся обратно. Приложил ладонь ко лбу, чтобы защитить глаза от слепящего солнца, и стал вглядываться в сторону селения. Там, кажется, намечалось какое-то шевеление. Несколько темных фигурок сновали по крепостной стене, размахивали руками и ружьями. Стрелять что ли в возмутителя спокойствия собрались? Вдруг одна из фигурок спрыгнула со стены и быстро пошла в их сторону.

— Это что еще за герой? — вырвалось у Рината при виде быстро вышагивавшего горца. — Вот же его припекло-то…

Тот едва не бежал в их сторону. Что-то воинственно выкрикивал. Размахивал ружьем, порывался вытащить шашку из ножен. Ильгиз, едва его увидев, подтянул штаны и сразу же бросился ему на встречу. Правду говорят, кому война, а кому и мать родна.

Некоторое время поединщики стояли друг напротив друга и выясняли подноготную своего противника. Биться сразу же, без соблюдения писаных и неписаных традиций, было поручение всех обычаев войны. Ведь поединок, особенно на глазах, тысяч соплеменников был не просто обычной дракой. Совсем нет. Это было особое событие, которое останется в истории народа на очень долгое время. Свидетели поединка и с той с той и с другой стороны внимательно следили за каждым произнесенные словом, каждым движением поедищников, чтобы потом рассказать об этом другим. К таким событиям привязывали свои личные даты, начинали отсчитывать время. Рассказывая о чем-то могли сказать так. Это случилось через год, как на поединке Хочбар из Беноя застрелил Хамзу из Гурмыза. Или моя лошадь пала в том самом ущелье, где Хочбар Беноев бился и победил Хамзу Гурмызского. Все это обязывало соблюдать правила, особенно, если поединок шел между единоверцами-соплеменниками.

—…Я Ильгиз из рода… Мои предки больше трёх веков живут в ауле… В двадцати двух поединках бился я и во всех них вышел победителем. Каждая победа — это серебряная насечка на моем ружье, — кричал Илгиз, потрясая ружьём; почти каждое его слово встречалось громкими торжествующим криками с стороны лагеря. — Сегодня я сделаю ещё одну насечку…

—…Мое имя… оев… Я из рода… известного доблестью своих сынов и дочерей, — кричал в ответ поединщик Джавада. — Никто из моих предков ни разу не показывал спины врагам…

До Рината доносились обрывки фраз и слов. Остальное уносилось сильным ветром. Только ничего и не расслышал. Остальные, напротив, прекрасно все разобрали. Имя поединщика, судя по всему, им было очень даже прекрасно.

— Байсангур… Это сам Байсангур… Беноевский… — доносилось со всех сторон. — Байсангур.

Кажется, опешил даже сам Ильгиз, никак не ожидавший в соперники такого прославленного воина. Сильно удивлен был и Ринат, сразу же узнавший это имя. Любой, кто хоть раз был в Чечне и интересовался героическим народным эпосом, обязательно слышал легенду о Байсангуре Беноевском[1]. Во времена Кавказской войны его слава, если не превосходила славу имама Шамиля, то как минимум, соответствовала ей. О его безрассудной храбрости и неимоверной стойкости слагали настоящие легенды. За честь встретиться с ним почитали и свои, и чужие. История гласит, что даже сам великий Пирогов, оперировавший попавшего в плен Байсангура, восторгался его мужеством. Во время ампутации ноги тот не издал ни звука.

— Как же он оказался у этого ублюдка Джавада? — прошептал он, внимательно рассматривая знаменитого горца. — Это скала, настоящий камень… Моральный авторитет, б…ь… Что он делает на той стороне?

Пока все это проносились в голове Рината, началась схватка. Все закончилось, практически не начавшись, за какие-то секунды. Наверное, столько и должен длиться настоящий поединок между двумя великими воинами. Без всяких картинных поз, пафосных речей, красивых жестов и приемов. Тут все просто и совершенно, как сама смерть.

Они одновременно вскинули уже заряженные ружья. Прогремели выстрелы. Кто-то из рядом стоявших с Ринатом с руганью пригнулся, когда рядом просвистела пуля.

Вот ружья уже отброшены в стороны. Оба противника молниеносно выхватили шашки и бросились друг на друга. Не было никакого смертоносного танца, широких рубленных ударов. Раздался лишь свист и горцы отпрянул друг от друга. Ильгиз баюкал руку, а Байсангур зажимал рану на бедре. Казалось, ничего страшного и сейчас все начнется заново. Однако, Беноевский, сделав несколько неуверенных шагов, вдруг свалился на землю. Его противник тут же торжествующе взревел и подскочил к своему поверженному врагу. В руках кинжал, на лице звериная улыбка.

— Зарежет же, придурок. Стоять, б…ь! Стоять, Ильгиз! — рявкнул Ринат и рванул со всей дури к месту поединка. — Стой, дурак! Оставь его!

Несся, как ветер, а в голове билось лишь одно: «зарежет будущего национального героя Кавказа, а повесят все на меня». Мелькала мысль и про другое. Хорошо бы такого на свою сторону перетянуть. Ведь в реальной истории он воевал под началом имама Шамиля и буквально боготворил его. Значит, все можно вернуть взад.

— Стой! Да, стой, тебе говорят! — коршуном он налетел на сидевшего на корточках Ильгиза и пинком отправил его на землю. — Отойди!

Так и не выпустив из рук кинжал, Ильгиз сидел на заднице и, выпучив глаза от удивления, таращился на своего имама. Ринат же начал быстро тормошить лежавшего Байсангура, осматривая его раны.

-…Так… Что тут у нас? Резанная рана, вроде, — задрал полу черкески и сразу же наткнулся на окровавленную ткань. — Мать твою! Кровищи-то сколько! Артерию вскрыл, рубака хренов! Ремень давай! Ремень! Быстро! Кровь остановить надо!

Ничего не понимающий, Ильгиз стянул ремень ибросил его Ринату. Тот схватил на лету тяжелый кожаный шнур и мигом перехватил бедро горца.

— Ты, смотри, дуба не дай, — ухмыльнулся он, когда встретился взглядом с Байсангуром. — Или уже к райским гуриям собрался? Не торопись. Нам еще Кавказ строить. Слабых защищать, гордых смирять… — горец шевелил губами, что-то явно хотел сказать, но сил не было. — Молчи, молчи. На ноги тебя поставим, тогда и поговорим.

Ринат свистнул своих людей и показал на Байсангура рукой. Мол, тащите его в обоз.

Только потерявшего сознание горца положили на импровизированные носилки, со стороны крепости тут же донесся негодующий вопль. Громкий, яростный, обещающий все десять казней египетских разом. Видимо, о плохом, о страшном они подумали, когда их поединщика стали с поля уносить. Может решили, что его, раненного, пытать будут. Кто знает, что могло им в голову прийти?

— Вот же, б…ь! — вырвалось у Рината.

Ворота крепости вдруг настежь распахнулись, и оттуда широким потоком «полилась» конница. Десяток за десятком, десяток за десятком, во весь опор неслись всадники, размахивая ружья и шашками. Развивались черкески, кривились рты.

— Атака! Атака! — заорал вне себя Ринат, «стартанувший» в сторону лагеря. — В ружье, сукины дети! Огонь! Огонь!

Он бежал, спотыкался. Падал, вскакивал, снова бежал. Над головой свистели пули. Собравшись с силами, Ринат побежал, как в последний раз. За несколько шагов до границы своего лагеря его что-то с силой ударило в плечо. Развернуло и кинуло на землю.

— Обходят! С гор идут! Стреляют! — уже теряя сознание, он услышал новые вопли. — Где шейх?

[1] Байсангур Беноевский — чеченский полководец времен Большой Кавказской войны. Командовал крупным отрядов повстанцев. Во время сражений потерял глаз, руку, ногу, но продолжал участвовать в боях. Соратники привязывали его к коню веревками, чтобы он мог вести бой.

Хватит сиськи мять и плакаться в жилетку. Работать нужно…

Уши словно ватой забиты. Совсем ничего слышно не было. Вдобавок постоянно трясло, что-то твердое снизу то и дело кололо его под лопатку, отчего это самое место жутко хотелось почесать. С каждой секундой желание становилось все более и более невыносимым, едва с ума его не сводя. Он даже представлять начал, как ногтями в кровь раздирал это место. Боже, как же ему сильно хотелось почесаться.

—…один. Господин. Муж мой, очнись, — сквозь полудремотное состояние проникал нежный женский голос, казавшийся очень знакомым. — Господин мой.

Еще не затих нежный голос, как его губ коснулась глиняная чаша с влажным ободом. Ринат тут же прильнул к ней, жадно выхлебывая необыкновенно холодную, сводящую зубы воду. Эта вода с горных источников, сразу же подумалось ему. Никакая другая вода не имела такого вкуса и не могла так освежать.

— Господи, это я. Твоя жена, Патимат, — снова раздался голос, в котором ясна слышалась одновременно и боль, и нежность. — Тебе лучше? Мой господин, тебе еще подать воду?

Ему, наконец-то, удалось раскрыть веки. Правда, их тут же пришлось закрыть. Слишком уж ярким был солнечный свет, причинявший едва не физические страдания ослабевшим глазам. Лишь, когда его заслонили его от солнца, ему удалось широко раскрыть глаза.

— Ты очнулся! Слава Аллаху! — радостно вскрикнула молодая горянка, вспыхнувшее лицо которой выглядывала из узорчатого капюшона. — Всемогущий услышал наши молитвы… Почтенный Хаджи, господин очнулся! — девушка повернула повернулась назад и кого-то окликнула. — Нужно всем рассказать эту радостную весть!

— Хой! — тут же откликнулся чей-то грубый голос. — Аллах милостив и всемогущ!

Ринат попытался приподняться, чтобы оглядеться по сторонам. Не получилось. Слишком слаб еще был. Любое его движение сразу же отдавалось резкой болью в спине, отчего снова пришлось улечься в солому. Хотя кое-что заметить ему все же удалось. Он находился в повозке, которая медленно двигалась по узкой горной дороге. С одной стороны, возвышалась крутая каменная стена из серого гранита, а с другой стороны виднелся обрыв. По сей видимости, его везли в родное селение. Больно уж места были знакомые.

— Патимат, — еле слышным голосом позвал он жену, которая сразу же наклонилась к нему; его тут же обдало приятным ароматом розового масла. — Позови кого-нибудь… Хочу знать, что происходит.

Та быстро кивнула и моментально исчезла с повозки, чего он даже заметить не успел. Гибкая фигурка, закутанная в плащ, уже бежала к группе всадников, что, не желая мешать стуком копыт имаму, держались в некотором отдалении.

Ринат со вздохом закрыл глаза. Солнце вновь светило прямо ему в лицо.

Вскоре он услышал топот копыт. Кто-то залез на повозку и осторожно коснулся его рукава.

— Господин, я привела Имрана-эфенди, — Патимат помогла Ринату немного приподняться, подложив ему под голову свернутый плащ.

Рядом с повозкой, держа в поводу черного жеребца, шел высокий горец в выцветшей и запыленной черкеске, в котором Ринат узнал наиба одного из северных селений. Еще не старый, крепкий, он ступал мягко, словно не шел, а подкрадывался к чуткому хищнику. Честно говоря, он и сам напоминал хищника своей гибкой, поджарой фигурой. Во взгляде горела готовность в сей же момент вскочить на коня и с шашкой в руке броситься в безнадежную атаку.

— Слава Аллаху, ты жив, господин, — наиб тут же склонился перед имамом. — Это великая радость для мюридов. Сегодня же они вознесут Господу свои благодарственные молитвы, — он сложил руки в молитвенном жесте. — Спрашивай, господин.

— Что с крепостью? — негромко спросил Ринат, кивая ему в ответ.

— Нас прогнали от крепости, господин, — на покрасневшем от ветра лице горца играли желваки. — Джавад, эта хитрая собака, держал в ущелье часть своих людей с новыми ружьями, которые ему дали проклятые инглизи[1]. Ты был тысячу раз прав, господин, когда говорил про нашу беспечность.

Горец с яростью скинул мохнатую шапку и с силой провел по бритой голове рукой.

— Мы сами своими руками отдали Джаваду свою победу, — едва не застонал Имран, клацая зубами. — Мы подвели тебя, господин. Ты обещал взять аул и схватить проклятого клятвопреступника, а мы тебя подвели… — виновато качал он головой. — Мы неразумные щенки, что недостойны твоей мудрости. Прости нас, господин, прости…

Поморщившись при виде этого зрелища, Ринат требовательно постучал по деревянному борту повозки, привлекая к себе внимание. Не время было каяться. Поздно, если честно. Лучше было делом заняться, о чем, собственно, и Ринат и заявил.

—… Проследи, чтобы никто из раненных мюридов не остался без должной помощи. Каждый должен быть обиходен. Передай, что никто из них не останется без помощи и не будет брошен. Милостью Господа, мы всем поможем. Каждый из них получит по серебряному рублю, как только мы возвратимся домой, — негромко говорил Ринат, неотрывно смотря прямо в глаза наибу. — Погибших следует похоронить, как подобает истинному мусульманину. Умершие за веру не должны быть брошены. Еще вот что… Объяви, что на следующем привале я буду говорить со всеми. Иди.

Горец быстро кивнул и, вскочив на жеребца, ускакал. Ринат же со вздохом облегчения откинулся на импровизированную подушку и задумался над своим положением. Последнее, казалось, мягко говоря угрожающим. С одной стороны, воинство Рината потеряло совсем немного бойцов. Если верить Имрану, то убитых насчитали лишь неполных три десятка человек. Раненных разной степени тяжести было побольше. Примерно пять десятков, что тоже не сахар. Правда, пришлось оставить почти все свои артиллерийские орудия. С другой стороны, время работало на Джавада. Эта победа существенно повышала его авторитет как воителя и в некоторой степени подтверждала его претензии на власть над Кавказом. Мол, Всевышний воинской удачей явил всем истинного имама правоверных Чечни и Дагестана. Каждый следующий день теперь будет работать на него, добавляя ему все новых и новых сторонников. В добавок, сражение будет обрастать такими фантастическими подробностями и легендами, что скоро впору будет волосы на себя рвать и голову посыпать пеплом. Словом, нельзя было ни единой секунды терять.

До очередного привала было еще далеко, поэтому ему удалось более или менее привести в порядок свои мысли. В принципе, случившееся было объективно обусловлено. Их обязательно должны были разбить у родового селения Джавада, чему было несколько объяснений. Во-первых, сыграла свою роль страшная спешка. Ринату банально время не хватило, чтобы привести в порядок свое разношерстное воинство. Его так долго не было здесь, что мюриды снова скатились к анархии. Дала сбой и выстроенная им система административного управления иммаматом. Без верховного надзора назначенные им наибы начали в своих районах так своевольничать, что местные жители взвыли от неудовольствия. В одном месте какие-то новые подати появились, в другом — судили неправедно, не по обычаю, в третьем — землю не давали, в четвертом — все это сразу вместе взятое. Наконец, верхом безответственности и непрофессионализма оказался и сам «карательный» поход на Джавада. Всех их, включая самого Рината, поразила самая настоящая беспечность. В воинстве, начиная с самого последнего мюрида и заканчивая наибами, царили шапкозакидательские настроения. Мол, с нами теперь имам Шамиль и никто не сможет устоять перед тем, кто благословлен Аллахом. Джавад, между делом времени совсем не терял. Этот хитровыделанный хан связался с османами и восстановил работорговлю. С Кавказа в Крым и Стамбул широкой рекой снова потекли рабы, а назад самое разнообразное оружие и боеприпасы. Отметились и англичане, поставившие ему свои ружья и порох. Обо всем этом Ринат, к своему сожалению, узнал крайне поздно.

— Вот такая получается тряхомудия. Джавад, конченный… — буркнул он себе под нос, не замечая прикорнувшей сбоку от него Патимат.

Та, толком не расслышав сказанное, тут же встрепенулась:

— Что, мой муж? Вода кончилась? Принести питье?

Махнул на нее рукой. Мол, успокойся и дремли дальше. Не в питье дело.

Для решения проблемы под названием «Джавад, сукин сын», начинать ему следовало с самого начала, то есть с тренировок своего воинства, с разведки и секретного ноу-хау. Если с первыми двумя, в принципе, все было ясно, то с третьим ясности особой не было.

— Аул превратили в настоящую крепость. Такой орешек и в мое-то время разгрызть было не просто. Сейчас же, пожалуй, и невозможно, — бормотал Ринат, вспоминая укрепленное селение. — Аул находиться на возвышении и обнесен почти трехметровой каменной стеной. Стрелки и орудия с высоких башен контролируют всю прилегающую местность. Там все, как на ладони. Ни кусточка, ни деревца. Спрятаться негде, от слова совсем. В добавок, есть еще ров… Тут точно без секретного вундерваффе не справиться. Неужели после окончания славного КИСИ[2], я ничего замутить не смогу? Смогу, обязательно смогу…

Время за столько непростыми а, подчас, и зубодробительными мыслями пролетело незаметно. Казалось, только что Ринат разговаривал с Имраном, и вот уже наступает вечерний привал. Мюриды, закончив обихаживать лошадей, начали подтягиваться к его повозке. Наслышанные о проповеди имама, они заблаговременно занимали лучшие места, откуда можно было видеть своего кумира.

Вскоре небольшая долина, втиснутая между двумя горными отрогами, заполнилась людьми, повозками, лошадьми. Между группками заалели огоньки костров, к небу потянулись струйки дыма. Солнце постепенно спускалось по склону одной из гор, и скоро должно было исчезнуть из виду. Пора было начинать.

—… Братья! — немного оклемавшийся Ринат встал перед костром, чтобы его освещенную фигуру было хорошо видно даже с окраин лагеря. — Вижу сомнение в ваших глазах. Вам будоражат вопросы: почему так случилось?, как там могло получиться?, почему клятвопреступник Джавад устоял? Эти и многие другие вопросы гложут вас, как дикий зверь, не давая вздохнуть. У некоторых сомнение пошло ещё дальше. Вы стали сомневаться…

Люди застыли, боясь пошевелиться. Ни одна из проповедей их имама ещё так не начиналась. В ней не было никаких яростных призывов, никаких клятв. Она была другой. Заставляла их виновато прятать глаза, скрипеть зубами от стыда.

—…А вдруг что-то лет не так. Вдруг мы не так сильны. Вдруг мы в чем-то ошибаемся… Вы начали оглядываться, смотреть на своих товарищей, искать причину нашего бегства, — голос Рината постепенно набирал силу и мощь, начиная разноситься по все долине. — Только в одно место вы забыли заглянуть… — Ринат сделал внушительную паузу, давая мюридам самим найти ответ. — В самих себя! Вы смотрели на самих себя, братья⁈ Может быть, дело в вашей вере⁈ Верите ли вы истово? Что смотрите? Вера, ведь, не только молитвы, но и дело! Вы подтвердили свою веру делом?

Мюриды непонимающе вертели головами. Что им говорили? Почему их обвиняют? Разве они не верят во Всевышнего? Верят!

— Мы все возгордились, братья! Мы слишком уверовали в себя, в свою силу! Сила и правда только у Всевышнего, только с ним! — едва не кричал Ринат. — Забыли про это?

Поймав вдохновение, он забыл про боль и ломоту в теле. Жадно слушавшим его людям, рассказывал о вере, о ее наполнении. Призывал доказывать свою веру не пустыми словами, а реальным делом.

-…Как можно было забыть о воинских упражнениях? О дисциплине? Кто вы, воины Аллаха или банда разбойников? Почему вы делом не доказываете свою веру? Почему?

Они должны были понять главное. Вера для них — это покорность, исполнительность, дисциплина, порядок. Никакой вольницы не должно было быть. Четкое исполнение приказов во всем и везде. Сказали прыгать, нужно прыгать. Сказали копать, значит нужно копать.

—… Запомните, Всевышний неимоверно милостив в своем величии. Он дал нам понять и осознать наши ошибки. Дает нам возможность исправиться, — теперь Ринат давал своим людям возможность увидеть выход из сложившегося положения.

Мол, смотрите, что теперь нужно делать…

Заведенный своей же речью, Ринат так и не смог уснуть этой ночью. Сначала долго сидел у затухающего костра и вслушивался в звуки спящего лагеря, затем бродил вдоль горы и любовался звездным небом. В кристально чистом воздухе гор звезды казались особенно крупными и многочисленными. Казалось, на иссиня черном шелковом полотне кто-то разбросал сотни и сотни ограненных алмазов, которые теперь заманчиво и сверкали. Хотелось, запрокинув голову, вечно смотреть на них.

— Господин… — из этого созерцательного состояния его вырвал еле слышный шепот, раздавшийся из-за спины. — Спросить хочу… — к нему прижалась гибкая фигурка супруги; голос у нее звучал тихо-тихо, как журчал лесной ручеек. — А зачем Всевышний создал звезды? — она спросила и тут же испуганно ойкнула, испугавшись самого вопроса.

Ринат повернулся к ней. Паунат робко улыбалась, смотря на него влажными и полными обожания глазами. Руки сами собой потянулись к ней. Коснулись ее узких плеч, скользнули к тонкой шее и нырнули в шелковый водопад волос. Она была чудом, которого он совсем не достоин. За бесконечной беготней, сражениями он совсем забыл о ней.

Широко улыбнувшись, Ринат наклонился к ее маленькому ушку и горячо зашептал.

— Только Всевышний мог создать величайшее в мире сокровище, — Паунат в предвкушении раскрыла свой ротик. — Это сокровище ты, моя маленькая…

Даже в ночной темноте было заметно, как она зарделась. Бедняжка, видно, совсем ее не баловали комплементами. Дыхание сбилось, плечи задрожали. Она таяла в его объятиях, как ледышка в горячих ладонях.

— Сможешь ли ты простить меня за мою сухость? За грубость и невнимание? Я полный глупец, если не замечал твоей красоты, — Паунат тут же спрятала свое лицо у него на груди. — Да, да, глупец. Ты мое сокровище, частичка моей души…

Море нежности затопило его. В его объятиях, словно попавшая в силки пташка, трепетала самая прекрасная женщина на свете. Разве мог он в этот момент думать о чем-то ином, кроме нее⁈ К черту Джавада! К черту его аул, набитый турецким и английским оружием! Сегодня, вообще, все пусть идет к черту!

…Конечно, потом ему пришлось ей рассказать о звездах. Опьяненный магической красотой ночи и столь близкой и манящей женской сладостью, Ринат и «дал дрозда». Пожалуй, больше в прямом, чем в переносном смысле. То и дело задирая голову к сверкающему небосводу, рассказывал ей о бесконечно далеких звездах, которые, на самом деле, достигают огромнейших размеров. Необъятных миллионов верст шары, что плывут тысячелетиями в чернильной бесконечности космоса. Одни похожи на наше родное солнце, что дарит Земле жизнь и согревает ее от смертельного холода. Другие звезды состоят из постоянно двигающихся газов, похожих на тот, что выходит из некоторых расщелин. Третьи, вообще, не то и не се.

Охающая то ли от удивления, то ли от восторга и любопытства, Паунат начинала с еще большим восхищением смотреть на него. Ведь ее супруг рассказывал ей такие вещи, что никто не знает на этой земле, лишь один Господь. Конечно, только Всемогущий, что их создал. Значит, Аллах и рассказал ее супруга об этом. Ее сердце наполнялось искренним трепетанием. Казалось, прикажи он ей броситься с высокой скалы вниз, и она без тени сомнения на лице исполнит это.

Этот ее взгляд еще больше заводил Рината, на которого с еще большей силой нападало вдохновение. Вспоминания школьные и вузовские лекции по физике и астрономии, он с жаром описывал ей далекие миры. В ярких и живых красках перед ней представали фантастические миры, от красоты и необычности которых начинала кружиться голова.

-…А разве может быть целый мир изо льда? — ахала женщина, закрывая рот ладонью; это было настолько женственно и притягательно, что он начинал целовать эту ладошку, которую тут же прятали в складках платья.

— Всевышний бесконечно велик в своем могуществе. Моя маленькая, посмотри вокруг, — он чуть разжал объятия и очертил головой полукруг. — Горы, ущелья, ледники, реки, облака. Видишь, как все гармонично, естественно и связано друг с другом. А сколько такого еще окружает нас? Великое и великое множество. Мы даже не можем все это осознать. Нам просто не под силу это. Только ему, Господу миров, под силу сотворить все это.

Рассказывал ей про планеты, где царят бесконечные раскаленные ветра, и ничто живое не может существовать. Перед его взоров всплывала Венера с ее дикими смерчами и сумасшедшей температурой. Вспоминал про целиком каменные планеты, где совсем нет почву и невозможно дышать.

— И там совсем — совсем никого нет? — большие черные глаза с любопытством смотрели на него. — Ничего ничегошеньки?

Ринат тихо-тихо рассмеялся. Ему вдруг вспомнился давнишний фильм про пришельцев, поставленный по произведению Герберта Уэлса «Война миров». Паунат тут же спросила, почему он засмеялся. Пристала, как банный лист, никак не отцепиться. Как тут не рассказать, когда на тебя смотрят такие глаза и сопят при этом красивым носиком? Пришлось ей рассказать, правда, сославшись на какие-то древние времена. Мол, в старину, которую уже никто и не помнит, прилетали к ним на землю зеленные черти и жгли всех подряд яркими огоньками со своих кораблей. Родина тех чертей находилась на далекой — далекой звезде, где было очень и очень жарко…

Рассказал и забыл. Не подумал тогда, что такие рассказы могут оказаться слишком сильными для нежной и не подготовленной психики местных жителей. Это у людей XXI века психика настолько расшатанная и гибкая, что им «все до лампочки»: и рассказы про вампиров, и про призраком, и про демонов, и про пришельцев. Они после таких фильмов и рассказов и спят нормально, и едят спокойно. Им все нипочем, как горох об стенку.

В случае с Паунат же было все иначе. Рассказ Ринат совсем не прошел бесследно. Она себе такого напридумала, что голова кругом шла. К тому же еще своими мыслями поделилась со своими соседками, которые, в свою очередь, разнесли вести о зеленых человечках с адскими фонариками по всему селению. За несколько дней эта история обросла невиданными подробностями. Правда, Ринат об этом еще не знал…

Следующее утро началось с новостей, к счастью, хороших.

Еще только начинало рассветать, как над ним вдруг появилось заспанное личико Паунат, обрамленное спутанными волосами. Она шепотом сказал, что снаружи дома кто-то есть. Тут же, словно в подтверждение ее слов, в дверь кто-то негромко постучал. Стук был робкий, тихий и даже немного боязливый. Еще через мгновение раздался детский голосок:

— Господин, господин, — тихий-тихий, еле слышный был голос. — Это Али, господин, — не дождавшись на свои слова никакой реакции, незнакомый голос продолжил. — Ты показывал мне, как делать крылья, чтобы парить в небесах, как ангелы…

Разобравшая шепот, Паунат тут же испуганно икнула. Вряд ли она до этого слышала, что человек может летать, как ангел. Ринат же вспомнил, кому принадлежал этот голосок. Это Али, один из спасенных им сирот. В своем время сюда было много привезено никому ненужных сирот из других селений. Здесь их пристраивали по семьям и по распоряжению имама начинали усиленно заниматься с ними воинскими и иными науками. Со временем из этих волчат должны были вырасти те, кто поведет Кавказ дальше. А этому самому Али и неполному десятку таких же любознательных мальчишек и одной девчонке Ринат однажды показал дельтаплан из бамбуковых палочек и шелка. Кажется, он даже позволил мастерить что-то похожее, дав немного шелка.

Неужели из этой детской шалости могло что-то получиться? А если получилось? Ринат, жадно поцеловав Паунат, начал подниматься с постели. Та, едва не повиснув на нем, помогала ему одеваться. Уже перед дверью она вложила ему в руку небольшую горбушку хлеба с остро пахнувшим куском сыра. Мол, угости мальчонку. Мальчишки ведь вечно хотят есть.

— Али, — произнес Ринат, когда из открытой двери появилась худая фигурка мальчишки лет тринадцати — четырнадцати; его толи смуглое, толи чумазое лицо уставилось на него с благоговением. — Заявился, что ни свет ни заря. Значит, что-то у вас получилось.

Тот яростно закивал. Когда же остановился, начал усиленно принюхиваться. Явно почувствовал запах сыра, который ему тут же и был вручен. Пацан не стал ждать момента и сразу же вцепился в подаренное. И сыр и хлеб исчезли с у него во рту с потрясающей быстротой.

— Все получилось, господин, — пытался он рассказывать с забитым ртом. — Я же даже летать пробовал. На старую башню залазил и оттуда прыгал вниз. Ух! Прямо на полверсты летел. И дальше бы полетел. Только старый Давыд меня поймал и хворостиной отхлестал. Больно очень… Еще Аюб, дурак, хотел полетать. Дрался со мной. Только я его поборол…

Много еще чего наслушался Ринат, пока они шли к краю села, где возвышались к небу древние сторожевые башни рода. Внутри одной из них ребятня и устроила свое секретное место, где занималась строительством своего дельтаплана.

— Довел, Сусанин, — усмехнулся Ринат, когда его привели к небольшой норе, что вела в башню. — Теперь показывай, что там наизобретали. Глядишь, пригодиться для дела.

Оказалось, мальчишки сделали очень немало. В первые мгновения у Рината даже челюсть начала отвисать вниз от увиденного. Прямо на утоптанной земле у каменной стены лежал дельтаплан. Уродец, конечно, по сравнению с современными. Только на безрыбье и рак рыба.

Ринат быстро присел рядом. Потрогал каждую деталь, каждое соединение. Крепко вязали. Ничего не шаталось, не дергалось. В пазах бамбуковые палки сидели, как влитые. Шелк натянут так, что звенел. Хорошо мальчишки постарались.

— Нормально, вроде. Говоришь, летает? — пацан опять кивнул, заглядывая в его глаза; одобрения, похоже, ждал. — Хорошо… А еще кто-нибудь из твоих товарищей может также? Другие пробовали летать? Сможете пяток таких крыльев сделать?

Эта с виду несерьезная поделка вдруг заинтересовала его. Может штука, сделанная, как говориться, из говна и палок, поможет ему попугать Джавада? А что? У аула Джавада есть одна скала, с которой можно на дельтаплане спуститься и пару взрывпакетов сбросить. Неплохо? Толку, конечно, мало от самодельных гранат. Здесь больше пропагандистский эффект сыграет свою роль.

Загрузив подрастающих волчат работой и выдав им денег на расходы, Ринат двинулся обратно в аул. Предстояло приводить в порядок свою армию, которая за время его отсутствия изрядно распустилась. Словом, дел было по горло.

[1] Инглизи — искаженное арабское слово, означающий англичанин или английский

[2] КИСИ — аббревиатура, расшифровывается как Казанский инженерно-строительный институт

Нет таких крепостей, которых боятся советские инженеры

После отступления от родового аула Джавада, больше похожего на бегство, Ринат много, очень много думал об этом. В голове крутились самые разные вопросы: почему все случилось именно так?, где он ошибся?, как Джаваду удалось одолеть его воинство?, что, в конце концов, теперь делать?, как с ним справиться? Ведь, воинство хана Джавада еще недавно было полностью разбито, сам он бежал к османам, вся его сокровищница разграблена. Вдобавок, о нем по всему Кавказу пошла такая дурная слава, что редкий горец мог бы пойти за него воевать. Как же произошло то, что произошло?

— А какая, собственно, разница? Может дело в моей самонадеянности, неопытности, непоследовательности или еще в чем-то? Меня просто щелкнули по носу… — бормотал Ринат, идя к центру селения и раскланиваясь по пути с теми, кто попадался ему на встречу. — Ткнули носом в мою глупость… Получается, меня подловили на моей же прямолинейности и тупой упрямости. Короче, я слишком предсказуем…

Его самым банальным образом «просчитали». Вот так-то! Он со злостью сплюнул, смачно чертыхнулся. Это получилось так неожиданно, что шедший ему навстречу молодой горец оступился и тут же растянулся на земле. Видимо, посчитал, что имам шепчет слова святой молитвы или гоняет шайтанов. Ринат же, разговаривая сам с собой, пошел дальше.

Было ясно, что, действуя в реалиях этого времени, ему было не переиграть своих врагов. Сейчас был Джавад, после которого появятся другие — новый Джавад, другие претенденты на власть над горцами, излишне ретивые русские офицеры и тд. Шаблонное мышление стало его ахиллесовой пятой. Поэтому переиграть врагов и закончить вечную войну на Кавказе, можно было лишь выйдя за пределы шаблона.

— А не попробовать ли мне инженерный подход? Инженер я или хрен собачий? — задумчиво проговорил он, останавливаясь прямо посреди улицы и глядя куда-то вдаль; его охрана то же остановилась, не приближаясь к нему и не желая мешать его размышлениям. — Представим это в виде задачи… Обычная задача, решение которой требует творческого подхода… Попробуем ТРИЗ[1]. В свое время меня это выручало… Задача, мать ее…

На какое-то мгновение ему вдруг подумалось, что эта задача неподъемна. Именно так! То, что он задумал, просто охренительная по своим масштабам и последствиям задача! Чтобы повернуть естественный порядок вещей на другой путь, нужно было быть, как минимум титаном во всех смыслах этого слова. Ведь история не похожа на детский паровозик, который можно снять с игрушечной железной дороги и катать его уже по поверхности стола. История — это многотонный локомотив, величиной с самый настоящий дом. И он решил, что сможет изменить направление его движения. Да? В самом деле?

Помусолив эту мысль и выдоив ее до логического конца, Ринат вдруг заржал. Едва не навзрыд, с силой, громко. В какой-то момент пришлось даже схватиться за угол какой-то сакли, чтобы не свалиться от охватившей его слабости.

Когда его отпустило, и истерика прошла (пожалуй, это была именно истерика), он почувствовал, что кто-то его придерживал за локти. Повернулся и сквозь выступившие на глазах слезы увидел одного из своих охранников, глядевшего на него с явной тревогой на лице.

— Нормально, нормально, брат, — успокаивающее похлопал он его по плечу. — Все нормально… Просто чертей своих гоняю, — криво усмехнулся он.

Сказал это и сразу же пожалел о случайно вырвавшихся словах. Бородатое лицо горца так перекосило от ужаса, что Ринату самому страшно стало. Мужчина отпрянул от него и сразу же схватился за кинжал, который, впрочем, так и не вытащил из ножен.

— Нормально, говорю… — вновь повторил Ринат, уже понимая, что своими словами «родил» о себе самом новую легенду. — Только, никому не надо об этом рассказывать, — и «надавил» взглядом на молодого мужчину, отчего тот звучно сглотнул комок в горле и испуганно кивнул. — Вот и хорошо… А теперь вернемся к нашим баранам…

Бедный горец снова кивнул. На всякий случай, кивнул, так и не поняв, о каких еще баранах вдруг заговорил имам. Может он решил принести очистительную жертву во имя избавления от шайтанов? Мужчина тут же вжал голову в плечи и с тревогой осмотрелся по сторонам. Зачем только упомянул этих порождений Иблиса? Всякий ведь знает, что даже мысленное их поминаний равнозначно их призыву. Правая рука его привычно потянулась к рукояти кинжала, левая же крепко схватилась за небольшой мешочек у пояса, где был зашит кусочек пергамента со святыми словами их Корана.

Ринат, не ведая о столь мучительных метаниях своего телохранителя, уже был у колодца, что находился в самом центре селения. Остановился у небольшого, чуть возвышавшегося над землей срубы, воды попить. От всех этих размышлений в горле пересохло. Наклонился, вода сверкнула почти у самой поверхности.

— Хороша водица, — выдохнул он, прильнув в медной посудине с грубой клепанной ручкой. — Аж зубы ломит…

Рука чуть дрогнула и недопитое вылилось прямо на пыльную землю, облив его сапоги. Ринат опустил глаза на мокрую штанину и замер. Вылившаяся на землю вода навела его на очень необычную мысль.

— Прямо, как потоп, — пробормотал он, снова зачерпывая воду и вновь выливая ее на землю. — Такой мощный, все сметающий на своем пути потоп…

Поток воды подхватывал мелкие щепки, какие-то соломинки, небольшое серые перышко и нес все это дальше. Это напоминало уменьшенный в миллионы раз потоп библейского масштаба, во время которого вода равняла с землей города и поселки, затапливая целые страны.

-…Здесь тоже нужно нечто такое. Что-то библейского масштаба… Чтобы все поняли, кто прав, а кто не прав, — шептал он, продолжая сидеть на корточках возле колодца-арыка. — Именно так… Своеобразный перст Бога…

В голове возникали грандиозные картины разрушенных вражеских селений, вызванных рукотворными потопами, селями, каменными обвалами. Он представлял, как над резиденцией Джавада летают дельтапланы, и подростки с них бросают пакеты дымовой и удушающей смесью. Внизу в этот момент корчатся от боли и задыхаются люди, они бросают ружья и сабли. Еще Ринат видел самого хана Джавада, который ползет в удушливом дыму и падает без сил у ног победителя. Страшная в своей силе и жестокости картина, предвещавшая скорое наступление нового века с его невиданными по разрушительной силе войнами. И именно он, пришелец из будущего, несет все это, прикрываясь красивыми словами и громко говоря о правде, справедливости и милосердии. Как все это похоже на его будущее…

— Боже, что это я, в самом деле… — Ринат покачнулся и, потеряв равновесие, схватился за замшелое бревно. — Ей Богу урод какой-то… Это же люди, мои люди… с которыми я хочу строить совсем другой мир…

Странно, очень странно выглядело все это со стороны. Заросший бородой до самых бровей горец весьма и весьма сурового вида в бурке сидел на корточках у арыка и что-то шептал, время от времени начиная поливать землю перед собой водой. Таинственно, наводило на очень необычные мысли. Охранник имама, видимо вообразивший невесть что, отгонял от Рината шедших мимо односельчан. Любого, кто желал поприветствовать имама лично, парень тут же останавливал и начинал ему что-то горячо втолковывать. Последний тут же возводил руки к небу и быстро уходил прочь. Уже позже Ринат узнал, что он, оказывается, просил у Аллаха богатого урожая для своих людей.

— Нельзя же так… Должен быть другой путь, — никак не мог успокоиться он.

Это не был приступ нытья или непонятной жалости к самому себе. Просто Ринат со всей ясностью осознал, что он пытается бороться с жестокостями этого мира и несправедливостью этого общества еще большей, просто нечеловеческой жестокостью. Это ли он хотел на самом деле? Точно ли приведет этот путь к новому миру на Кавказе и, вообще, в одной большой стране? Неужели ему придется раз за разом топить все в крови — сначала в горской, затем в русской, еще позже — в английской, турецкой или немецкой? Ведь тем самым он замыкает круг вселенского насилия, делая его, поистине, бесконечным.

— Хера вам всем! — буркнул Ринат, резко поднимаясь на ноги. — Б…ь, здоровенного хера… Советский инженер и так вас всех научит Родину любить — и горцев, и дворян, и крестьян, и князей, и императоров. Хватит крови.

Следующие несколько дней Ринат развил такую бурную деятельность по подготовке нового похода, что многие из его окружения не раз поминали бранными словами Джавада. Мол, из-за этой скотины имам потерял покой, заставляя круглыми сутками напролет заниматься воинскими упражнениями, готовить припасы,

Широкая равнина за селением теперь весь световой день была заполнена сотнями мюридов, которыми в поте лица отрабатывали упражнения на групповую сплоченность и дисциплину. Поделённая на десятки, конная лава совершала многократные единообразные перестроение под надзором наибов, которым Ринат передал свое видение результата. Итогом должно было стать более или менее четкое выполнение приказов рядовыми мюридами в бою. Нужно было заставить горцев забыть об индивидуальном бое, который был одновременно их и сильной, и слабой сторонами. Каждый должен понять, что он частичка одного большого организма — святого воинства имама Шамиля и, соответственно, действовать, как часть единого целого. Нужно было забыть об анархизме, яром индивидуализме в сражении… К сожалению, слишком мало было времени для этого. Считай, совсем и не было времени…

С северной стены селения все это время «кучковались» около пяти десятков особенно крепких мужчин, с литыми кулаками и косой саженью в плечах. Отбирая их, Ринат говорил, что именно они будут первыми штурмовать стены аула Джавада. Едва прозвучали эти слова, завязалась такая куча мала, что впору было за голову хвататься. Ор поднялся до небес. Горцы начали выяснять, кто самый храбрый, кто достоин первым ворваться в крепость. Зазвучали первые оскорбления и вызовы померяться силами. Кто-то уже успел съездить по лицу и получить в ответ. Еле-еле удалось все это утихомирить. Ринат в процессе этого так орал, что голос сорвал. Когда же слов и аргументов не осталось, чего уж греха таить, и сам пару носов своротил.

Отобранным в число штурмовиков, Ринат лично подобрал экипировку. Заставил снять здоровенные мохнатые бурки, величественно выглядевшие, но стеснявшие движение. Вместо них каждый получил короткие, примерно до пояса, полушубок-фуфайку, в которой было удобно и бой вести, и лазить по лестнице. Под верхней одеждой у штурмовиков были кольчуги. У кого не было, получили самодельные пластины кованного железа для защиты груди. Из оружия у них были длинные 60-сантиметровые кинжалы и по четыре пистолета. Последние крепились в специальную нагрудную перевязь, которые за несколько дней сшили женщины в нужно количестве. Пистолеты пришлось собирать почти по всему войску. Больно уже дорогим было такое оружие.

Импровизированным штабом для него стала здоровенная палатка, установленная в стороне от селения. Отсюда открывался прекрасный вид на тренирующиеся войска, часами носящиеся по равнине, как лоси. Именно сюда он время от времени вызывал своих наибов, тренировавших сотни, и давал им ЦУ, что тоже редко происходило спокойно. Иногда из палатки такое слышалось, что «уши вяли».

-…Ты, муфлон бородатый, совсем глухой⁈ Тебе чего было сказано⁈ Сначала нападение, а потом ложное отступление! — ревел Ринат на одного из наибов, который никак не мог взять в толк, почему он должен отступать, а не нападать. — Ложное, б…ь, отступление! Это специально делается, чтобы выманить противника из крепости, а потом ударить по нему!

Через час он кричал уже на другого, что был еще более далек от понимания военного искусства.

-…Ты почему своего соседа не поддержал? Атака же шла на вашем фланге. Видел ведь, что ему во фланг заходят, — кричал Ринат, видя искреннее недоумение своего наиба. — Что ты говоришь? Что? Одному больше чести? Б…ь! Вас же всех по одному перещелкают! Сколько раз повторять нужно, что действовать только во взаимодействии! Только во взаимодействии! Козерог ушастый! Чего не понятного в моих словах⁈

Потом пришел черед третьего наиба, который не хотел признать полезность рассыпного строя. Выкатив глаза из глазниц, уперся, как баран. Мол, никогда настоящий сын гор не будет кланяться пулям. Он смело пойдет на врага с обнаженной в руке саблей. И пусть Аллах рассудит, жить ему или нет. Вот как с такими воевать? Ему же результат нужен, а не красивая смерть, о которой будут слагать легенды.

-…Заткни рот! Умнее Всевышнего себя считаешь⁈ Не нужна ему твоя смерть! Понял, гоблин лохматый⁈ — напирал он на хмурившегося наиба. — Конная лава должна быть разреженной! Там же стрелков на стене тьма! Еще пушки на башнях! Совсем что ли не дотумкиваешь⁈ Постреляют вас, как кроликов!

И такое было почти с каждым из его наибов. Все были истые храбрецы, готовые с одной шашкой выйти на десятерых мужчин с ружьями. Дети гор боялись лишь того, чтобы их не заподозрили в страхе. Именно это заставляло их карабкаться на самые высокие скалы, бросаться в ледяные потоки горных рек, объезжать самых диких жеребцов. Проблема возникала лишь тогда, когда нужно было действовать вместе, осмотрительно и не торопясь. Тогда начинался разброд и шатание, мерение заслугами. А кому это сейчас нужно было?

Здесь же, в палатке, у него был сооружен большой макет селения хана Джавада с башнями, саклями, окруженными стенами. Все было выполнено с максимальным приближением к действительности. Стены были изготовлены из небольших камешков, крыши хижин — из пучков соломы, деревья — из веточек. Кто-то даже фигурки стрелков и всадников выточил из дерева. С особым мастерством были вырезаны горцы в папахах, целившиеся в невидимого врага.

Собственно, именно на этом макете, Ринат и гонял своих людей. Ему нужно было, чтобы каждый из командиров сотен досконально знал свою зону ответственности. Когда придет нужный момент, никто из них не должен был думать, сомневаться или делать выбор. Наиб должен был лишь действовать и только действовать так, как было задумано. Никакой импровизации и махновщины!

-…Твой участок Ахтям — это южная часть стены. Атакуешь именно сюда, — наставлял он главного над своей тяжелой конницей, горцев на крепких жеребцах и экипированных в доспехи и кольчугу. — Действуешь, исключительно по сигналу. Запомни, только по сигналу! От тебя будет зависеть, возьмем мы эту крепость или нет. Всевышний смотрит на тебя и твоих воинов. Ясно?

Звероподобный горец, больше похожий на вставшего на задние лапы медведя, сверкнул глазами. Орел! Самый настоящий орел! Такой выбросит ружье с шашкой и с голыми руками на врага бросится. А если руки отрубят, зубами грызть будет.

Эти же самые слова про важное направление и про особую ответственность Ринат говорил и следующему наибу, который тоже раздувался от гордости. А как иначе⁈ Ведь ему одному имам Шамиль доверил взять крепость отступника веры — хана Джавада. Такое Ринат проворачивал снова и снова, пока всех наибов не убедил в своей избранности.

Правда, ни один из наибов, не смотря на частые и продолжительные беседы с имамом Шамилем, не знал всего плана. Ни у кого не было полной картины. Хотя ничего странного в этом не было. Ринат, давно уже распрощавшись с наивностью, рассуждал так: кто-нибудь из моего ближнего круга обязательно «барабанит». Глупо было думать, что никто не соблазнился на английские, османские или даже русские посылы. Как говорится, осел, нагруженный мешком с золотом, откроет любые двери. А зачем помогать своим врагам? Перебьются…

Час Х наступил неожиданно для всех — и для своих, и для чужих. Ринат с самого утра объявил отрядам мюридов, выстроившимся в долине для очередной тренировки, о начале похода. Воздух тут же начали сотрясать яростные вопли. Клинки взлетели в небо, заблестев в лучах солнца. Стали раздаваться выстрелы.

— Время нашего гнева пришло, братья! Теперь мы готовы воздать отступнику за все его дела! Пусть Джавад познает нашу силу! Аллах Акбар! — взревел Ринат, вскидывая руку с обнаженной шашкой. — Аллах Акбар!

Долина вновь взорвалась восторженными криками.

Уже через час воинство начало покидать долину. Сотня за сотней всадники втягивались в бутылочное горлышко, зажатое между двумя скалами, и исчезали. Следом непрерывной чередой шли крытые повозки, многие из которых жалобно скрипели под своим весом. Замыкал походную колонну с десяток телег, груженных двадцатилитровыми дубовыми бочками.

К селению хана Джавада войско добралось на четвертые сутки пути, явившегося для многих весьма непростым испытанием. На перевалах была потеряна часть обоза. В пропасть сорвалось несколько телег с продовольствием и воинскими припасами. С десяток воинов вместе с лошадьми унесло бурным потоком при переправе через реку.

Встретили их не больно ласково, надо сказать. Едва передовая сотня показалась у селения, как с самых высоких сторожевых башен прогремел мощный пушечный залп. Трех и пятифунтовые чугунные ядра почти у самых копыт лошадей глубоко вспороли землю. Следом со стен грянул ружейный залп, за ним — оскорбительные вопли.

— Ждали, падлы, — пробурчал Ринат, дергая за поводья и заставляя своего жеребца остановиться. — Стоять! Лагерь разобьем здесь, — привставая в стременах, он махнул рукой в сторону небольшого возвышения прямо напротив селения.

От его отмашки все в миг забурлило. Зря что ли столько тренировались. Походная колонна прямо на глазах начала распадаться на десятки ручейков, которые под зычные крики своих наибов быстро превращались в небольшие укрепленные островки. Смешались телеги и повозки, окружая деревянной стеной спешившихся всадников. Вскоре перед селением раскинулся обширный лагерь, ощетинившийся ружьями и пушками.

— С Богом, — ухмыльнулся Ринат, кивая барабанщику-мальчишке.

Юнец, надувшийся от собственной важности, сразу же исполнил звонкую и тревожную дробь, с которой и началось претворение первой и, пожалуй, одной из самых важных частей плана. Для самого себя Ринат назвал это красиво и витиевато — «Тревожащее беспокойство или доведение до сумасшествия».

Только что успокоившийся лагерь вдруг взорвался громкими криками. Из-за повозок вырвались завывавшие всадники, размахивавшие над головами клинками. Волна за волной вырывались воины на волю и тут же пускали своих коней вскачь. Такими же воплями вкупе с громкими залпами выстрелов им отвечали противники со стен и башен, которые в эти моменты окутывались густыми клубами белого дыма.

Казалось, начался тот самый штурм, которого так жаждали и атакующие, и обороняющие. Вот-вот от ружейных залпов начнут валиться кони, горцы. Польется кровь. Кому-то повезет, и свинцовая пуля минует его. Он доберется до стен селения, но падет на землю уже здесь…

Только вдруг все закончилось, так и не начавшись. Конная лава внезапно начала заворачивать. Только что улюлюкавшие горцы поворачивали коней назад, чтобы опять укрыться в лагере.

— Почти на пятерку сделали, — оценивающе прищурил глаза Ринат, внимательно следя за ложной атакой своих войск на крепость. — Сейчас подождем, чтобы защитники портки сменили, и снова их шуганем. Пусть немного помучаются… Пару дней их так помучить, чтобы даже садиться боялись, чтобы стоя засыпали, чтобы ружья из рук падали.

Именно в этом и состояла первая часть его плана. После таких частых атак, которые должны были делать не более десятой части его войска, гарнизон крепости еле бы стоял на ногах, устал и потерял всякую осторожность. Следовало лишь довести его до кондиции.

— Ну, что выдохнули немного? — ухмыльнулся Ринат, после примерно часовой передышки между так называемыми атаками. — Тогда начнем заново…

Эта карусель с небольшими перерывами продолжалась почти до самой ночи. Когда же стемнело, воина имама закидали стены крепости кувшинами с нефтью и порохом. Что тут началось! То тут, то там начали расцветать огненный цветки взрывов. Переполошившиеся защитники начали палить из ружей и пушек во все стороны. Им почудилось, что сейчас уж точно враг полезет на стены.

— Хрен вы поспите, — улыбался Ринат, глядя, как беснуются на стенах люди. — Отлить не отойдете… Ночь длинная, коктейлей Молотова хватает.

[1] ТРИЗ — теория решения изобретательских задач, набор методов решения технических задач и усовершенствования технических систем.

Карфаген пал

Раннее утро. Солнце еще только-только готовилось выглянуть из-за отрогов гор, седых от снежных на них шапок. На последнем этаже сторожевой башни, прозванной «Серый клык», семеро горцев исполняли утренний намаз.

-… Аллаху Акбар, — совершил поясной поклон седобородый грузный мужчина, одетый с кичливой роскошью. — Субхана-Раббияль-азыйм…

Следом за ханом склонились и остальные наибы, его ближайшие сподвижники. Творение молитвы особое состояние. Подтверждением этому были сосредоточенные, погруженные в себя лица мужчин. Они возносили святые слова к небу, прося у Всевышнего победы над врагом, удачливости в сражении. А чего еще было испрашивать у Аллаха детям гор? Они, плоть от плоти этих суровых своей красотой мест, как и их отцы, деды и их деды, столетиями желали одного и того же — воинской славы и всеобщего признания своей удачливости.

Джавад не был исключением. За свои пять десятков лет живший в этих местах полновластным властителем, он страстно желал вернуть эти времена. На много верст отсюда никто и слова против него сказать не мог. Его караваны с крутобедрыми и черноокими черкешенками, молоденькими русскими мальчиками с волосами цвета спелой пшеницы отправлялись на десятки рабских рынков Османской порты. Назад же караванщики везли великолепные английские ружья, первосортный порох, золото и серебро, что оседало в глубоких ханских подвалах. И самое главное, в его руках была власть — почти безграничная! На этих землях он был господин всему и всего. В его воле было казнить и миловать любого. Только все это теперь было в прошлом благодаря проклятому Шамилю.

У него даже в глазах потемнело от накрывшей его ненависти. Скрипнув зубами, Джавад потянулся к рукояти кинжала. Как же ему хотелось в этот момент воткнуть дедовский клинок в брюхо своего врага…

— Аллах… — вдруг с ужасом прошептал заросший бородой по самые глаза горец, что вскочил на ноги и с выпученными глазами тыкал пальцем узкую бойницу. — Хан! Ифриты[1]! Это ифриты!

Все, кто был в комнате и молился, тут же схватились за ружья и кинжалы. Сам Джавад уже был у бойницы и вглядывался в нее.

— Что это такое? — потрясенно пробормотал хан, трясущимися руками поднимая ружье и направляя ствол куда-то наружу. — За мной пришли? За мною… — голос его снизился до шепота. — Н-е-ет… Не-е-ет, — тянул он слова.

Ружье в руках ходило ходуном и никак не хотело стрелять. Джавад жал на курок, но механизм не срабатывал. Казалось, нечто, увиденное им, препятствовало этому.

— А-а-а-а! — заорал он, по пояс забравшись в бойницу. — Прочь! Прочь!

А со стороны гор, прямо с первыми солнечными лучами, летели невиданные здесь черные создания. Раскинув выкрашенные в черный цвет крылья, дьявольскими созданиями они кругами парили над аулом, словно искали очередную заблудшую душу.

Баах! Наконец, ружье в руках Джавада выстрелило! Бах! Стрельнул кто-то из его наибов из другой бойницы! Остальные судорожно заряжали ружья.

— Господин, раскрылись врата ада⁈ Всевышний прогневался на нас?

В угол забился молодой парнишка в щегольской черкеске и, в испуге вращал глазами, что то шептал. Молитву, скорее всего. Не маму же звал.

Раздавалась стрельба и с улицы. В ауле, словно в разворошенном муравейнике, по улочкам бегали люди, размахивали руками, хватались за голову. Некоторые падали на колени и начинали истово молить Всевышнего забрать ифритов обратно.

С неба то и дело что-то падало. Небольшие холщовые мешочки ударялись о землю и разрывались, окутываясь серым облаком. Те, кому не повезло оказаться рядом, тут же заходились в хриплое кашле и начинали тереть глаза руками. Смесь муки и перца оказалась страшным оружием.

Стены крепости опустели. Люди прятались от дьявольских созданий. Никто не желал попасть к ним в лапы.

— Шамиль идёт! На стены! — воздух вдруг прорезал яростный вопль. — Все на стены! На стены! Быстрее!

Едва не выронив ружье, Джавад сразу же ринулся к другой бойнице, откуда открывался вид на долину перед крепостью. Высунулся по пояс и едва не вывалился наружу от увиденного.

— Проклятье… — сквозь зубы пробормотал он.

Долина была затянута густым белым дымом, тянувшимся от многочисленных костром. Из белой пелены то тут то там выползали странные безлошадные высокие повозки, крытые черненным металлом. Медленно ползущие, колесами они глубоко продавливали землю. Казалось, на землю выползли гигантские черные жуки, больше напоминавшие созданий Ада, а не творения людских рук.

С одной башни раздался пушечный выстрел и ядро полетело в сторону наступающего врага. Промах! Чугунный шар вспахал землю в нескольких шагах от первой повозки. Грянул еще один выстрел, окутав соседнюю башню пороховым облаком. Снова промах! Ядро перелетело через повозку!

Начали стрелять вернувшиеся на стены горцы. Их свинцовые пули забарабанили по металлическим листам железных повозок, не оказывая никакого видимого эффекта.

Зашипевший змеей, Джавад несся по лестнице на крышу башни, где стояло только что стрелявшее орудие. Возле древней пушки суетился высокий англичанин в светлом френче, благим матом оравший на седого горца с банником в руках. Тот от проклятий, сыпавшихся на его голову, и не знал что делать: то ли хвататься за кинжал и бежать резать гяуру горло, то ли начинать банить ствол орудия. Раздухарившийся томми, уже занес руку, чтобы ударить замешкавшегося горца, как на крыше показался Джавад.

— Ты, сын шакала, что мне обещал⁈ — с налитыми кровью глазами, хан тут же набросился на англичанина. — Кто клялся, что эта скотина даже шага сделать не сможет⁈ А это что⁈ За что я плачу тебе и твоим людям золото⁈

Хрясть! Джавад со всей силы сунул кулаком в нос остолбеневшему англичанину. Во все стороны брызнула кровь! Белобрысый томми тут же с воем согнулся.

— А ну, поднимайся, гяур! Брюхо вскрою! — орал Джавад, размахивая кинжалом перед лицом англичанина. — Что это такое⁈

Сверху было прекрасно видно, как черные железные жуки медленно ползли аулу. До крепостной стены оставалось не более полусотни шагов. Еще немного, и они окажутся в мертвой зоне.

—… Сэр, сэр, господин Дшавед, — коверкая имя хана разбитыми в кровь зубами, говорил англичанин. — Это всего лишь телеги, на которые положили железные листы. Я же вам рассказывал, что у нас… в Гранд Флит есть железные корабли. Тут тоже самое… Не надо боятся. Главное попасть по ним из орудия.

Джавад с дикими глазами вырвал у горца банник и начал с яростью прочищать ствол орудия. Закончив, забил внутрь пушки удвоенный пороховой заряд и туда же отправил чугунное ядро.

— Клянусь Всевышним, если сейчас твой выстрел не будет точным, я отправлю тебя в ад, — заорал хан, пиная англичанина к орудию. — Алла… — клинок кинжала взлетел в воздух и завис над головой томми.

Побледнев, как смерть, тот принялся судорожно наводить пушку на цель. Вены на руках вздулись. Лицо побагровело, того и гляди его удар хватит. Хотя жить захочешь и не так напряжешься.

— Готово, сэр, — англичанин бросил взгляд на хана, который повелительно рубанул рукой воздух. — С Богом…

Бахнуло с таким оглушающим звуком, что заложило уши. Томми с открытым ртом уже стоил у стены и с напряжением вглядывался вдаль.

— Есть! Попал! Попал! — вдруг радостно закричал он, едва не свешиваясь со стены. — Вон! Попал!

Всевышний явно не оставил сегодня его своей милостью. Пятифунтовое ядро попало точно в цель — в самую первую повозку, которая уже почти добралась до стены. С сильным грохотом деревянный фургон, обшитый железом, разлетелся в клочья. В стороны разбросало находившихся внутри людей.

— Во! Есть! Еще, еще, давай! — заорал Джавад, выхватывая из-за пояса складную подзорную трубу. — Вон еще один! Давай, давай! — тыкал он кинжалом в сторону ворот крепости.

Сам схватив ружье, бросился вниз по лестнице. Ему казалось, что он снова ухватил удачу за хвост. Осталось, лишь чуть-чуть поднажать и все закончится. Он раскатает в блин своего врага и снова станет самовластным властителем Чечни и Дагестана. Такая жизнь тогда начнется…

— Что встали? За мной! — несся хан по лестнице, выкрикивая своих людей. — Эти бабы хотели нас обмануть! Всевышний открыл мне глаза! Все за мной! Пустим им кровь!

Выскочив на улицу, Джавада оказался в самом центре переполоха. Голосили какие-то женщины у дверей хижин. Несколько мужчин корчились прямо на земле и судорожно растирали глаза. Другие целили ружьями в небо, где время от времени мелькали темные тени. Кто-то постоянно орал о приближающемся конце света, об ифритах и адского пламени.

С размаху Джавад пнул какого-то стоявшего на коленях горца и бросился к крепостной стене, из-за которой нарастал громкий шум. Нужно было видеть, что там еще придумал хитрый Шамиль.

Те полсотни шагов, что отделяли его от ближайшего участка каменной стены, он со своими людьми преодолел одним махом и уже через несколько мгновений был на самом верху.

— Что застыли? Стреляйте! Стреляйте! — сразу же заорал хан, на топившихся у бруствера растерянных горцев. — Нет там никаких ифритов! Это обычные люди! У них такая же, как и у вас кровь! Стреляйте! За стеной просто повозки!

Вытащив из-за пояса ногайку, он начал хлестать ей по людям. Кожаный хлыст со свистом резал воздух, попадая по спинам, головам, рукам.

В этот момент из густой пелены дыма, тянувшегося к небу от валявшихся на поле вязанок мокрого хвороста, вылетел небольшой, объятый пламенем, бочонок и с треском ударился о стену. По сторонам тут же разлетелись брызги горящей сырой нефти с порохом. Жадной пожиравшее камень пламя казалось живым существом. Оно медленно ползло к людям, чадило черным дымом и распространяло вокруг смрад.

Второй бочонок, правда, еще меньше размеров, прилетел чуть дальше. Упал в трех десятках шагов от них, прямо на готовящееся к выстрелу орудие. Древняя турецкая пушка с лежавшими рядом с ней запасами пороха и ядер рванула с такой силой, у Джавада заложило уши. Человек десять артиллеристов и стрелков, стоявших там, как корова языком слизала.

Следом упал ещё бочонок, рванувший с оглушительным грохотом. Горящая нефть полилась по камням, все затянуло черным дымом. Кричали сгоревшие заживо люди, рвались снаряженные патроны. Настоящий филиал ада на земле!

Поднявшийся с колен, Джавад перегнулся через бруствер. Дым в долине медленно рассеивался, обнажая то, что ещё недавно так скрывал. Взгляд хана сразу же выцепил необычные конструкции из дерева, которые враг, пользуясь дымной завесой, подтащил ближе.

— Катапульты? — удивлённо пробормотал, растирая копоть на лице. — Это же римские катапульты…

Конечно, он узнал эти метательные боевые машины. Ещё обучаясь в медресе Стамбула, он читал про них в сочинениях Плиния, Цезаря. Тогда это казалось невообразимой древностью. Действительно, какой был толк от катапульт тогда, когда на поле боя господствовала артиллерия и ружья. Жизнь же приподнесла очередной сюрприз, макнув зарвавшегося воителя в коричневую дурно пахнущую субстанцию.

— Катапульты…

Древняя метательная машина оказалась эффективнее своего дальнего потомка — пушки. Она быстрее заряжалась, была более точна в стрельбе и позволяла стрелять навесом. Джавад с искаженным лицом повернулся к стоявшей рядом пушке на здоровенном лафете. Эта тяжеленная махина, которую было и впятером не сдвинуть с места, словно смеялась над ним. Мол, косорукие, даже стрелять толком не можете.

Вновь повернувшись в сторону врага, хан зашипел от ярости. Железные повозки, по которым так больше никто и не попал из орудий аула, оказались на расстоянии одного броска от крепости.

— Аллах помоги нам, — прошептал он, с силой вцепившись в кинжал. — Кто знает, что этот хитроумное отродье еще там придумало…

А придумано было немало. Обшитые металлом повозки оказались полны сюрпризов.

Не добравшись до крепости, они вдруг остановились в паре десятков шагов от стены. Через мгновение у них откинулись борта и оттуда хлынули воины. Подхватив здоровенную лестницу, связанную из длинных слег, они что есть силы рванули к крепостной стене.

— К стене! Все к стене! — понеслось среди защитников, ринувшихся к брустверу. — Быстрее!

Джавад схватил свое ружье и начал судорожно жать на курок. Не сразу до него дошло, что оно было разряжено. Тогда из-за пояса выхватил пистолет и, перегнувшись через бруствер, пальнул в бежавших к стене горцев. Начали стрелять и остальные. Из ружей, пистолетов, кто-то даже достал старый дедовский лук.

Вдруг прямо перед носом хана по стене что-то сильно ударило и появилась верхушка лестницы. Здоровенные концы двух слег вылезли почти на метр. Следом показался здоровенный широкоплечий горец, топорик в руках которого казался детской игрушкой, а не смертельным оружием. Его тело защищал кольчуга с зерцалами на груди, голову — шлем с высоким шишаком. На руках красовались поручи с витиеватой гравировкой. Едва увидев перед собой Джавада, тот взревел и бросился на него.

— Господин! — кричал кто-то сбоку, пытаясь закрыть собой Джавада; грохотали ружья и пистолеты. — Стреляйте же! Стреляйте в него!

Куда там! Размахивавший по сторонам топором, горец выставил вперед небольшой щит, на который и пришлась большая часть пуль. Клепанное в три — четыре слоя и напоминавшее слоеный пирог железо щита прекрасно держало мягкие свинцовые пули. Этого горца из специально созданной имамом Шамилем тяжелой «штурмовой» роты, вообще, сложно было чем-то остановить. Шашкой рубить тоже бесполезно. Кольчуга двойного плетения с толстыми зерцалами, наручи и поножи, шлем на голове с легкостью держали почти любой удар. Лицо же «штурмовика» прикрывала железная «личина»-маска. По-всей видимости, его только кузнечным молотом нужно было долбить.

— Аллах Акбар! — на облаченного в кольчугу и доспехи горца уже бросились с шашками, пробую изрубить его. — Руби его, братья!

А на стену уже лезли другие. Такие же крупные, высокие. Другие просто не смогли бы носить столь тяжелое защитное вооружение.

С первых же шагов «штурмовики» выхватывали из нагрудной перевязи пистолеты и разряжали их в толпу защитников. Один пистолет за другим, один за другим. Кое у кого их, вообще, было с десяток — пять с одной стороны, пять с другой стороны. После бросали разряженное оружие и с топором в одной руки и щитом в другой неслись на защитников.

Вскоре стало ясно, что стену было не удержать. Кое-где защитники еще держались и сумели прижать нападавших к каменному брустверу. Но это были единичные успехи.

— Все в башни! Быстрее! — громко крикнул хан, взмахивая рукой. — Там укроемся!

Он еще надеялся отсидеться в этих старинных каменных цитаделях, в которых был укрыты большие запасы пороха, продовольствия и оружия. Заняв оборону, там можно было неделями отбивать атаки врага. За это время многое чего могло случится.

Джавад только повернулся к лестнице, как прямо на его голову с неба свалился увесистый мешочек с мукой и перцем. Глаза его закатились. На подкосившихся ногах он успел сделать лишь несколько шагов, как без чувств свалился на камень. А с высоты летел торжествующий детский крик.

— Попал! Попал! Я попал…

Очнулся Джавад уже глубокой ночью, когда на него щедро вылили несколько ведер обжигающе холодной воды. Часть ее попала в нос и рот, заставив его отфыркиваться и заходиться в хриплом кашле.

— Где я? Проклятье, где я? — мотал «чугунной» головой хан, не понимая, где находится. — Отвечайте, а не то велю сечь…

Только в этот момент прямо перед ним появилось довольной и ухмыляющееся лицо его заклятого врага — имама Шамиля. Бородатой лицо молодого мужчины презрительно скалило зубы.

— Очнулся, наконец, болезный? Все самое интересное проспал. Поднимите его и усадите ближе к костру. Пусть согреется, а то дуба даст, — крикнул кому-то имам и Джавада рванули за шкирку. — Что глазами лупишь? Удивил я тебя, вижу. Посмотри-ка на моих ангелов.

Сказано это было таким будничным тоном, что Джавада пот прошиб. Он стрельнул глазами в ту сторону, куда показывал его враг и увидел нечто темное и непонятное на фоне костра. Вдруг это пятно чем-то хлопнуло и перед ними предстал человек, совсем мальчишка, за спиной которого распластались черные лохмотья крыльев.

— Это мои ангелы! — с гордостью произнес имама, показывая на остальных мальчишек и одну девочку, сияющих чумазыми лицами. — Знатно они вас напугали! Говорят, твои люди так портки пачкали, что теперь и не отстирать их.

Джавад злобно скрипнул зубами. Было от чего злиться. Его, взрослого мужчины, воина, напугали какие-то молокососы с крашенными тряпками за спинами. О, Аллах, какое бесчестие! Ведь об этом теперь буду говорить по всему Кавказу. Мол, хан Джавад принял босоногих сопляков за настоящих ифритов из ада. Боже, какой позор!

— Ладно, не куксись… Кое-кто из моих людей тоже поначалу на колени падал и начинал молиться, — рассмеялся имам, прекрасно понимая чувства своего врага. — Это всего лишь наука. Слышал, наверное, о ней? — вновь довольно оскалился Шамиль, говоря какие-то мало понятные вещи. — Книжки надо читать! Книжки, а не жрать и пить в три горла! Эх, и чего тебе, дурню, мирно не живется? Ведь не старый еще и понимать должен…

Имама внезапно погрустнел. Улыбка пропала. Он тоже сел ближе к костру, оказавшись от своего врага на расстоянии вытянутой руки.

—…Чего на родную землю всякую шваль тащищь? Думал, я не узнаю о твоих шашнях с турками и англичанами? — негромко выговаривал он, время поворачивая голову к Джаваду и смотря на него укоризненным взглядом. — Ты же уродов сюда тащишь! Они все тут скупят на корню, а остальное разграбят. Неужели не понимаешь⁈ Великих друзей нашел? Думал, они тебе оружие, порох и пушки от большой любви везут? Столько лет, а мозгов с бабий ноготок!

Замолчав, имам Шамиль некоторое время красноречиво молчал. Чувствовалось, что он не знал, как теперь поступить с врагом. Отсюда были и эти «почти по душам» разговоры. Джавада явно хотели переубедить. По крайней мере, пытались это сделать.

— Мы же вдвоем такого здесь можем наворотить, что мама не горюй. Кавказ через пару десятков лет так взлететь может, что все с ним считаться будут, — снова заговорил имам, видимо не оставив своих попыток. — Слышал, чай, что уже успел сделать? — сидевший рядом, имам начал загибать пальцы. — Я дал многим горцам работу, чтобы прокормить свои семьи. Во всех моих крупных селениях уже есть мельницы. Скоро поставим и в остальных. С ними сможем молоть и муку, и порох. Я привез новые семена, разрешил распахивать общинные земли. Так избавимся от голода. Десятки моих посланцев бродят по южным губерниям страны Белого царя и вербуют ремесленников и хлебопашцев. Уже пришло четыре каравана с первыми переселенцами. Это и кузнецы, и шорники, и пекари, и бондари и многие другие. Ко мне бегут русские солдаты и даже офицеры, особенно из поляков, которые уже тренируют моих воинов. Скоро о них можно будет с легкостью все зубы обломать. А ты что делаешь⁈ — вдруг с резкостью спросил имам.

А Джавад, что все это время копил гневные слова и придумывал все новые и новые оскорбления, так и не смог ничего ответить. Все придуманное почему-то застряло у него в горле. Он сопел и молчал. Слишком странно, а иногда и страшно, звучали слова имама Шамиля. Тот говорил так, словно читал проповедь.

— Что молчишь? Не понимаешь, к чему все идет? — от спокойной печали не осталось и следа. Голос имам стал резким и жестким, обвиняющим. — Нас всех раздавят, как новорожденных котят колесами повозки. Может и получится убежать куда-нибудь в Порту, а может и нет. А кому мы там нужны? Или надеешься на свои богатства! Дурень! Обдерут, как липку! О себе только думаешь! Какой же ты к черту хан⁈ Вон, мои мальчишки или та девчонка, больше на правителя похожи, чем ты! Они о людях думают, о своих близких, о селении… Тьфу.

Имам резко вскочил на ноги, заставляя Джавада отшатнуться.

— Словом, даю тебе сроку сутки, чтобы обдумать мои слова, — жестким тоном сказал он. — Потом…

[1] Ифриты — мифологическое существо из арабской культурной традиции, сильный, злобный и чрезвычайно хитрый вид джинов.

Собирание земель и… людей

Дюжий казачина привстал на стременах и стал напряженно всматриваться в заснеженные предгорья, за которыми уже была земля непримиримых горцев. Тут надо было ухо востро держать. Чуть оплошаешь и все, амба! Поминай, как звали человека: свинцом приголубят или в полон возьмут.

Запахнув серый бешмет, мужчина со вздохом опустился в седло. Огладив густую с проседью бороду, старшина вытащил из-за пазухи трубку с обгрызенным чубуком и начал тщательно набивать ее душистым табаком. Брал небольшую понюшку из матерчатого кисета с вышивкой и плотно вдавливал в трубку. Делал это он по-мужски основательно, словно и не торопился ни куда.

— Тихо ли, Михайло Игнатьич? — из-за деревьев, куда вела узка дорога, вышел другой казак, молодой безусый парень с красным обветренным лицом, ведя в поводу вороного жеребца. Казак нет-нет да с опаской поглядывал в сторону возвышавшихся гор, хотя и делал вид, что ему совсем не страшно. — А то обозные уже плешь мне проели. Гутарят, что пора дальше едтить. Мол, людишки устали и засветло до места добраться нужно.

Старшина Карпов, что подрядился с казаками своего десятка провести обоз с переселенцами через Кавказскую линию, молча продолжил набивать трубку табаком. Словно ничего и не слышал. Из небольшой кожаной сумки, что была приторочена к седлу, достал кресало с огнивом.

— Тихо пока, Егорий, — после долгого молчания выдал старшина. Дохнул ядреным запахом табака-самосада. — А может и лжа то. В горах всегда в оба глаза глядеть надо. Тут за каждым камнем смертушка поджидать может. Всего и не разглядишь… — он выпустил густой клуб дыма. — Абрек воин отчаянный, смерти совсем не боится. Против десятерых выйти может. Вот помнится, как с его благородием майором Лесковым на свободную охоту хаживали…

Егор с разогревшими глазами застыл на месте. Сейчас он услышит одну из тех историй о похождениях славных пластунов Апшеронского полка, что бывало за доброй чаркой рассказывал старшина Карпов. Только не случилось молодому казаку послушать очередную историю. Помешали им.

— Господин старшина, а почто стоим? — со стороны прятавшего в лесу обоза подходил кряжистый мужик в тулупе на распашку. С бобровой шапкой в руке к ним пожаловал старший обоза, Порфирий Григорьевич Полухин, которого переселенцы еще в начале пути, в Тифлисе, главным над собой назначили. Человек, надо сказать, непростой, упрямый, въедливый до нельзя. Как клещ вцепиться может. — Кони остынут скоро. Рогожей пока укрыли. Поспешать до места надо. Холодает також…

Скривившись старшина тяжело вздохнул, что не укрылось от обозного.

— Сам знаю, что надо идти… Выкурю и двинем дальше. Своим пока скажи, что близко уже, — повеселевший Полухин довольно крякнул в ответ и, развернувшись, двинул обратно. — Егорка? — позвал старшина молодого. — Как до тех камней дойдем, в хвост обоза иди. Услышишь выстрелы али какую другую заваруху, сразу уходи. Не мешкай. Чувствую, неспокойно здеся. Напасть могут, — негромко поучал он Егора, что уже был в седле. — Я твоей матушке обещал, что в целости домой вернешься. Рожу-то не отворачивай! Хватит еще и на твою долю славы. Успеешь повоевать. Понял? А сейчас махни-ка до той вершины. Осмотрись. Только в оба гляди.

Угрюмо кивнув, молодой казак тронул поводья. Всхрапнувший жеребец пошел вперед.

Предчувствия старшину не обманули. Все случилось, как начало смеркаться. Длинное тело обоза из десятков тяжело груженных телег и повозок втянулось в горы. Люди уже давно не разговаривали, молча, с опаской поглядывая по сторонам. Неуловимо давили нависшие над дорогой скалы, отбивавшие всю охоту раскрывать рот и, вообще, издавать хоть какой-то звук. Если нужда какая возникала, обозные уже не кричали, как на равнине, а махали снятой с головы шапкой. Остальные тоже больше шепотом разговаривали.

— А ну стой, урус! — в общей тишине вдруг прозвучал, словно выстрелил, громкий насмешливый гортанный голос.

Из-за белой скалы, где дорога резко виляла, выходил высокий зрелый мужчина, весь вид которого являл собой образец классического горца-воина, свободного разбойника, не боявшегося никого и ничего. Его щегольская черкеска из серой шерсти, перетянутая богатым поясом, подчеркивала выдающуюся ширину его плеч, необыкновенную силу длинных рук. С плеч до самой земли спадала широкая бурка из валеной белой шерсти.

— Зачем идешь в горы, урус? — с широкой улыбкой на лице горец медленно шел к Карпову, что подтянул к себе ружье и исподлобья оглядывал соседнюю горы. — Смерти ищешь? Смотрю, не с пустыми руками идешь, — мужчина показал рукой на застывший в страхе обоз. — Это хорошо, что не с пустыми руками пришел. Мне и моим братьям много чего нужно: и ружья, и порох, и зерно. А про женщин не забыл? Ведь в горах ночами холодно без женской ласки…

Затравленно озиравший по сторонам, старшина заметил еще абреков. Человек семь — восемь, выглядевшие сущими оборванцами, в отличии от своего предводителя. Одетые в пропахшие потом и дымом овчину, рванные полушубки, они кровожадно щелкали зубами, тыкали в переселенцев допотопными пороховыми карамультуками. Жадно оглядывали полные припасов телеги и повозки. Увидев трясущихся женщин, тут же начинали скалить зубы и хлопать себя руками по бедрам.

— Не трогай ружье, казак. Не надо. Убери руку, — не переставай улыбаться качал головой горец. — Подумай о своей жене, о детях. Уходи домой. Я отпускаю тебя. Иди, или.

Казак медленно убрал руку с ружья. Опытному воину все было ясно, как божий день. У них не было ни шанса. С их стороны только два воина — он, старшина Карпов с ружьем и пистолем, да его племяш с ружьем. Обозных людишек можно, вообще, в расчет не брать. Какие из них вояки? Обычные крестьяне, ремесленники, да торговые люди. Им курицу-то зарезать грех, а здесь на человека руку поднять нужно. Абреков, почитай, десять разбойных рож. Десятого, худого как жердь парня, он сразу и не приметил. Все вооружены ружьями, пусть и старыми. Как с такими сражаться? Только дернешься, как к Господу отправиться душа православная.

Старшина резко обернулся назад. Племяш может хоть уцелеет. Сестре, матери его, ведь обещал, что парень назад вернется. Крест на том целовал.

— Беги, дурень. Коню ногами в бока и поминай, как звали… — шевелил губами казак, выцепив взглядом вдалеке высокую фигуру всадника. — Беги, а то поздно будет.

Поздно. Не смог, да и не пытался, сбежать казак. Молодой, смерти еще не видел. Был бы поопытней, уже бы несся вскачь по дороге и со всей силы коня нахлёстывал плеткой. Этот же, напротив, даже за шашку схватиться успел. Почти из ножен вытащил. Видимо, хотел ближних абреков срубить, да дядьке на помощь поспешить. Только зря за шашку схватился.

Из-за скалы неожиданно выпрыгнул звероподобный смуглый горец и со всей силы огрел молодого казака сучковатой дубиной. От удара парня словно ветром с седла сдуло. Кулем свалился на камни и затих там. Жив — не жив остался, кто знает. Таки ударом можно было запросто череп раскроить.

— Вот и все, — прошептал Карпов, смотря на подходящего к нему одутловатого абрека с кривым шрамом через все лицо. От злорадной ухмылки у того аж все лицо перекосилось, превратившись в отталкивающую харю. — Как кур во щи попали…

И остальные так подумали. В обозе тут же заголосили бабы, своим бабьим нутром чувствуя, что сейчас ссильничать будут. Что постарше, стали дочек собою закрывать. Малышню под рогожу в повозки засовывали с головой. Может, хоть там спрячутся.

Мужики все у повозок и телег столбами стояли. С хмурными лицами крестились, в свои густые бороды молитвы и проклятья шептали. Никто из них даже дернуться не пытался. Стояли и молча смотрели на приближавшихся разбойников.

А те, чувствуя страх своих жертв, еще громче гоготали. Уже открыто глумились над ними. С одного из обозных чумазый абрек с хохотом сорвал добротный овчинный тулуп и тут же на себя напялил, так и не сняв свою рванину. Второй, что шел чуть дальше, у трясущегося мужичка заячью шапку снял.

Какая-то молодка завизжала в середке обоза. Крупная, в телесах. Ее аж двое повалить пытались. Та не давалась, по мордам их хлестала, глаза старалась выцарапать. Кричать не переставала, сердечная. Абреки раздухарились, одежду с молодки срывать начали. Глаза похотью сверкали. Друг друга отталкивать начали, заспорив, кто первый девицей пользоваться станет.

Вдруг раздался громкий выстрел и одного из горцев отбросило на телегу. Второй, возившийся с завязками штанов, мигом скорчился у деревянного колеса с ружьем в руках. Про девку и думать забыл. Глазами хлопает, по сторонам зыркает. Понять пытается, откуда смерть на него смотрит.

— А ну, ша, разбойники! — разнеслось над горами. Тяжелый мужской голос, громким эхом отразившийся от скал, подавлял.

Теперь все поменялось. Уже абреки, оставшиеся девять человек, со страхом всматривались в окружавшие их горы, не понимая откуда придет неизвестный враг. Сгрудились спина к спине с ружьями наготове. Их предводитель только остался на месте, даже позу не поменяв. Так и стоял, руки уперев в бока, горделиво подбоченясь. Истинный абрек, скиталец, дитя гор, что с него взять.

— Арслан, собака, сколько раз я тебе говорил, что нельзя на моих дорогах разбойничать⁈ Все люди на в этих местах под моей защитой, — гремел голос над горами, становясь лишь сильнее и сильнее.

От этих слов абрек посмурнел. Что там посмурнел, горбиться начал. Видимо, узнал того, кто говорил. Его люди, вообще, трястись начали и поскуливать, как бродячие псы при виде страшного хищника. Кто-то даже ружье бросил подальше от себя. Ногами шашку и кинжал начал топтать. Мол, безоружен я, не надо меня трогать. Видимо, с тем, кому принадлежал этот грозный голос, совсем шутить не стоило.

— Плохо, что не понимаешь ты, Арслан, добрых слов. Видно, мои слова доходят до тебя туго.

По едва заметной тропке, видной только жителю гор, спускался человек. Крупный, с косой саженью в плечах, мужчина ловко пробирался между мощных валунов и острых гранитных пальцев, кому другому грозящих переломать ноги.

От простого горца его отличала лишь большая кипельно белая чалма, напоминавшая массивный шлем средневекового воителя. Посвященному это должно было о многом рассказать. Чалма — знак хаджи, человека, совершившего святой хадж, посетившего Каабу, колыбель Ислама. Лишь тот, кто прошел родными местами Пророка и поклонился великим святыням, достоин был носить чалму. Осуществив хадж, один из столпов Ислама, хаджи становился непререкаемым авторитетов для остальных. К его советам прислушивались, его мнением дорожили.

— Все знают, что этих людей я сам пригласил. Тебе ли не знать, что они мои гости, — Арслан медленно отступал назад по мере того, как приближался незнакомец. Сейчас абрек выглядел совсем другим человеком. Куда только делись его горделивый, снисходительный взгляд, презрительная улыбка во весь рот? Ничего этого не было! Как корова языком слизала. — Плохо это, Арслан, очень плохо. Что теперь люди в горах подумают? Скажут, что нет больше веры слову имама Шамиля. Пустослов он, — с гор, действительно, спустился имам Шамиль, тот, чью имя гремело в этих и других местах подобно гласу Всевышнего. С быстротой тонконого ахалтекинца вперед него летела грозная слава, заставлявшая друзей еще больше уважать его, а врагов скрипеть зубами от злости. Чего только не рассказывали про него в аулах, шалашах и землянках. Говорили, что осенен он мудростью самого Пророка, наделившего его невиданными способностями к счеты, разным наукам; что получил имам от Всевышнего не одну, как все, а целых семь жизней; что способен он летать подобно птице. Много еще чего поговаривали… — Плохо…

Имам с молниеносной быстротой выхватил из-за пояса пистолет и выстрелил в абрека. Тот даже среагировать не успел. Тяжелая свинцовая пуля с силой ударила его в грудь, опрокидывая на спину.

С разных сторон к обозу уже спускались люди имама Шамиля, которых не спутаешь, при встрече. Крепкие, в кольчугах или легких кирасах, перевитых перевязями с пистолетами, они быстро брали на прицел каждого из разбойников. Пинками выгоняли их из под телег, тащили за шиворот и бросали в кучу.

— Поздорову, Михайло Игнатьич, — к удивлению обозных людей, еще не успевших отойти от шока, грозный горец подошел к казаку и обнялся с ним. — Звиняй меня. Немного не успел я на наше место встречи. Дела в соседнем ауле задержали. Школу осматривал, учеников об учении выспрашивал.

Давно уже спешившийся, старшина кивал его словам и мысленно осенял себя святым крестом. Он, видит Бог, уже и с жизнью простился, и у жинки с детками прощения попросил. Думал, больше с ними не увидится. А дело вона как повернулось…

— Всех привел, как и договаривались, — солидно прогудел Карпов, окидывая взглядом разгалдевшийся обоз. — Как будто самолично отбирал. Никакой голытьбы нет. Справные хозяева, что лучшей жизни ищут. Любого возьми… — он выцепил взглядом старшего над обозом, что перед горами подходил к нему. — К примеру, Порфирий Григорьевич Полухин торговец каких еще поискать. Ушлый, через игольное ушко пролезет, коли где прибыль почует. Хочет с турками торговлишкой заняться. Самолично мне рассказывал в пути…

Обозный, словно почуяв, что про него зашла речь, подбоченился. Боровую шапку на голове поправил. Вытащенным из-за пазухи костяным гребешком начал растрепанную бороду расчесывать.

— С ним двое сыновей со снохами пришли, да дочка. Почитай цельное торговое компанейство, — весело хмыкнул в усы казак. — А тама вон Николка Зиновьев у телеги лежит. По башке, правда, получил, но вроде жив. Энтот, вообще, на первом нашенском стимботе «Елизавета» вахтеным подвизался. Весь движитель тама облазил. Дельный парнишка…

Старшина хотел было еще рассказать о десятке студиозов, что в Тефлисе нанял. Так мол и так, по твоей просьбе выискал самых лучших учителей по русской речи, математической цифири, истории и егорафии (последнюю науку казак назвал по свойски, как привык). Только имам Шамиль почему-то не стал его слушать. С задумчивым видом к тому парнишке пошел, о котором Карпов только что упомянул.

— Жив, герой? — имам присел около Зиновьева, молодого парня с окровавленной головой, близ которого суматошно суетилась молодуха весьма знатных статей. — Ничего, оклемаешься. Видел, как ты на разбойников бросился. Герой, как есть герой. Не каждый бы так сделал. Ради красавицы небось старался.

Девка, что влажной тряпкой стирала с его лица кровь, тут же зарделась, как маковый цвет. Судя по бросаемым на парня обожаемым взглядам, без чувств здесь точно не обошлось.

— Ты вот мне что скажи, правда, на пароходе «Елизавета» служил? — у имама даже голос почему-то дрогнул, когда он этот стимбот как-то странно назвал. — Говорят, с паровой машиной даже знаком?

Тот осторожно кивнул. Правда, тут же мучительно поморщился. Разбитая голова, видно, болела нещадно.

— Точно разбираешься? Паровая машина ведь не телега с четырьмя колесами и сеном на ней, — имама почему-то сильно заинтересовало то, что Николка работал на пароходе.

Парень дернул рукой.

— Разумею, господине. Цельных семь годков на сем стимботе отходил по реке Неве сначала юнгой, апосля вахтенным. Под конец всей машинерией занимался, — негромко пробормотал Зиновьев. — Все своими руками там облазил, кажный болт мне, как родной стал. Сам господин инженер Чарьз Берд, что ту машинерию сделал, меня выделял. Сказывал, что талант у меня к машинам…

Разулыбавшись каким-то своим мыслям, имам Шамиль одобрительно хмыкнул. По душе ему пришелся парень. Видно, что рукастый, с головой, грамотный к тому же. Такому любое дело поручить можно.

— Добро. Будешь у меня танк изобретать, — выдал неожиданно предводитель горцев, легонько потрепав раненного за руку. — Начальником завода станешь, а после бронетанковый корпус возглавишь, — с широкой улыбкой продолжил имам. — Согласен? Не тушуйся, герой. Заработную плату тебе положу. На дом и жену хватит, — парень непроизвольно посмотрел на сидевшую рядом с ним девушку. — Думай пока… А я еще со старшиной покалякую.

Поднявшись на ноги, имам пошел к казаку, что о чем-то беседовал с главой обоза.

— Хороших людей привел, Михайло Игнатьич, очень хороших. Благодарствую за труды. Надеюсь, следующие будут не хуже. Мне ведь много людей еще потребно, — имам протянул казаку пергаментный сверток, аккуратно перетянутый тонкой бечевкой. Судя по толщине свертка ассигнаций там было не мало. — Сколько еще грошей надо будет, скажешь. Не скупись, плати всем сколь потребно. Чтобы моим обозам ни единого препятствия не было. Чтобы у людей кормежка и одежка хорошей были.

— Уразумел, — старшина благодарно кивнул и засунул сверток за пазуху. — Все сделаем, как надо. На каждой заставе у меня свои людишки есть. Предупреждены про обозы. В станицах продукты приготовлены. Ковали ждут, вдруг коней подковать нужно будет или тележные колеса починять придется. Только, друже…

Для Карпова имам Шамиль кунаком был. Другом, по русски говоря. Месяц назад свела их судьба на кривой горной дороге. Казак, будучи тогда в сторожевом разъезде, своего коня потерял. Со всех сторон подступали к нему горцы-кровники, которые с него кровью спросить хотели. Если бы тогда имам Шамиль не перекупил долг крови, лежать бы ему в сырой земле или на османских галерах невольником плавать. С той поры они дружбу и водили.

—…Еще раз скажи мне, не сшибку ли новую с нами затеваешь? Не задумал ли с новой силой обрушиться на военную кавказскую линию? — не раз уже Карпов то так, то эдак задавал этот вопрос, страшась стать иудой и виновником смерти своих товарищей-казаков. — Лучше скажи мне сразу. Не могу я против своих пойти. Понимаешь, не могу, — казачина рванул на шее тесный ворот платья, обнажая волосатую грудь. — Поклянись по своей магометанской вере, чтобы успокоение моей душе было.

… Этот обоз из тридцати шести повозок и телег был уже третьим, которым казачий старшина Карпов проводил из тифлиских пределов через кавказскую военную линию в земли имамата. Хоженой дорожка стала. Знакомой для проводников и обозников, которые уже не тряслись от страха при каждом шорохе, а важно объясняли рассказывали остальным про глубокие ущелья, про бездонные горные озера, про далекие аулы. В каждой казачьей станице, через которую проходил такой обоз с переселенцами, уже никто не провожал их плачем и не принимался истово крестить, пугая собственных детишек. Понимали станичники, что не на смерть люди едут, а новой лучшей жизни ищут. Многие из казаков сами в горных аулах, что склонили голову перед имамом Шамилем, были. Много чего диковинного рассказывали, во что и не верилось. Сказывали, что в глубине гор есть целое русское селение, где живут почти все православные по своим обычаям и традициям. Землицу пашут, коров и овец разводят, ремеслом занимаются. Никого им препону и притеснений нет от местных. Даже церковь поставили со звонницей.

Правда, под хмельком и с глазу на глаз, местные про другое рассказывали. Мол, место там хорошее, но иногда дела странные творятся. В горах видят людей, что как ангелы парят в облаках. В пещерах, откуда уголь и земляной жир добывают, страшные вододейственные машины стоят и целыми днями работают. Иногда, сказывали станичники, в горах слышались страшные взрывы. Часами что-то грохотало, словно Всевышний гневался на людской род за их грехи. После кто по-смелей ходил в горы и видел, как на месте непроходимых ущелий появялись дороги…

Строить большое нужно с малого…

В родовом селении имама Шамиля намечался большой той. Еще со вчерашнего дня прибывали гости — и пешем, и конным ходом, с подарками и дарами. Селились по родным и кунакам. Кому же места не хватило, то шатры разбивали прямо в долине у селения. Благо шатров было вдоволь. Имам своим гостям, да хранит его Всевышний, даже ладные железные печурки выдал с чудным именем «буржуйка». С такой штукой никакой мороз не страшен. Кинул в нее пару полешек или кизяков, которых в достатке, сразу жарко в шатре становится, как в летний полдень.

С самого раннего утра в центре аула возле мечети шумно и многолюдно. Сколачиваются длинные столы, рядом прилаживают лавки. Женщины мечутся с посудой. Мужчины суетятся возле больших казанов, в которых томится ароматный плов, жирная похлебка из баранины. На стол несут завернутый в чистую серую холстину овечий сыр, душистые караваи хлеба, молок в кувшинах.

Рядом стоят, опершись на посохи и клюки, седобородый аксакалы. Кутаясь в лохматые бурки, довольно окидывают взглядом сельчан, готовящихся к празднеству. Душа радуется от такого зрелища: с радостными криками бегают ребятишки, готовится праздничная еда, ведется неспешная беседа. Что еще нужно старому человеку?

Радовался и Ринат, что в окружении своих телохранителей вышагивал к мечети. Сегодня большой день, будут чествовать первых выпускников его новых мяктебе[1], специальных школ для будущих управленцев. Больше года здесь, в его родовом селении, обучали собранных со всего Кавказа ребятишек, отобранных его наибами за сообразительность, любознательность и не зашоренность. В особую программу входили и традиционные предметы — богословие или основы религии, чтение, письмо и счет, и необычные, о которых здесь раньше и слыхать особо не слыхивали. Это география, основы физики и химии, экономика и немного военного дела, которые большей частью преподавал сам Ринат или специально нанятые им учителя.

Конечно, пока это всего лишь безусые мальчишки с восторженными взглядами (еще бы, они учились у самого имама Шамиля, меча Пророка и заступника мусульман!). Только пройдет еще немного времени, и они станут совсем другими. Наберутся опыта, терпения и знаний. Главное, проникнутся духом единого Кавказа, общего дома для всех, независимо от тейпа, разреза глаз, цвета кожи и даже вероисповедания. Увидят преимущества и блага мирной жизни. После пойдут нести слово об этом по всему Кавказу. Они станут его словом этому миру, словом о новой жизни. Чем Бог не шутит, а может он, в конце концов, даже решиться написать свое Евангелие, как это делали пророки Христа. Будет и у него свое Слово о Боге…

С такими мыслями, от которых захватывал дух и, буквально, вырастали крылья за спиной, Ринат подошел к огромной толпе, собравшейся возле мечети.

— Мусульмане! Люди гор! Братья! — он воздел руки так, словно хотел осенить их благодатью Всевышнего.

Для него эти слова не были пустыми, произнесенными красоты ради. Все было гораздо серьезнее. Созданная им школа, как и почти десяток в других селениях, была предвестником изменений, о которых вряд ли кто-нибудь из присутствующих мог даже подумать. Отобранные по разным селениям мальчишки получили за неполный год настоящий концентрат практических знаний из целого ряда наук — природоведения, физики, химии, экономики, истории и т. д. и со временем должны были стать зачинателями новых направлений в экономике, военном искусстве, промышленности. По крайней мере, Ринат надеялся, что у него хватит времени воспитать этих мальчишек в нужном ключе и подтолкнуть их к чему-то большему, чем к искусству резать друг другу глотки и красть у соседнего рода овец и лошадей.

Уже сейчас некоторые из его учеников подавали большие надежды своими знаниями, любознательностью и смелостью мысли. Взять хотя бы четырнадцатилетнего Али, которому Ринат когда-то показал свой самодельный дельтаплан, точнее уродца из бамбуковых палок и китайского шелка. Этот худой, как палка, пацан уже сейчас мастерил такие «летающие крылья», что поневоле задумаешься о создании своей бомбардировочной или десантной малой авиации. Естественно, с оговорками. Пару дней назад Али сам додумался до новой конструкции хвоста у дельтаплана, что существенно повысило устойчивость всей конструкции в воздухе. Более того у него уже появилось собственное понимание восходящих и нисходящих потоков воздуха, которые позволяли пилоту часами кружить над одной точкой. А вечно чумазый Рассул, что придумал водолазный колокол? Пусть, этой устройство известно еще с античности. Но он-то сам придумал его, чтобы поднимать с озер упавшие туда вещи. Были и другие ученики, которые прекрасно считали в уме, могли запоминать огромный объем информации, обладали чудесным голосом, имели потрясающую склонность к лицедейству и подражательству. Все они были его не ограненными алмазами, достоянием его имамата! Все они были лишь началом больше…

—… Наша сила не количестве дальнобойных ружей и мощных пушках! Наше богатство не в накопленных золотых дирхемах, не в несметных табунах быстрых жеребцов и бесчисленных отарах овец! — сотни людей, вытягивая шеи вперед, ловили каждое слово своего имама. — Наша сила и богатство в них, братья! — указательными пальцами обеих рук Ринат ткнул в сторону стоявших у стен мечети учеников. Притихшие, смущенные и даже немного испуганные таким скоплением людей, те напоминали каменных статуй своей неподвижностью. А когда имам в их сторону показал, то они, вообще, в ступор впали. — В детях!

Ринат медленно шел перед людьми, завороженно следившими за каждым его движением. Ведь сейчас он не просто разговаривал с ними, а проповедовал, то есть нес слово Божье, слово от Бога. Отсюда были и раскрытые рты, и каменные позы, и остекленевшие глаза.

— Наши дети сменят нас, когда наши члены ослабеют от старческой немощи. Возьмут ружье и шашку, пойдут защищать родное селение от врага. Подадут чашку с водой, когда мы сляжем от ран. Прочитают над нами Джаназу в тот миг, когда Всевышний призовет нас к себе.

Он не убеждал их, что дети великая ценность. Нет, тысячу раз нет. Отношение к детям здесь и без того было особым. Ребенок на Кавказе никогда не считался обузой или тяжестью. Даже в самые страшные периоды свой истории в этом крае с радостью встречали каждый детский крик новорожденного малыша, считая его знаком Господа.

Ринан только лишь напоминал им об этом. Каждый из собравшихся должен вновь проникнуться с тем, что дети нового мира — их будущее, опора и полноценные помощники.

Правда, он не говорил о другой стороне медали. Зачем было смущать людей своими планами, в которых детям отводилась роль его первых помощников, проводников воли и прогресса. Пройдет каких-то несколько лет, а может и меньше, как эти молодые волчата тринадцати — восемнадцати лет наберутся опыта, знаний, проникнуться его идеями и станут его последователями с потрохами. Они уже сейчас отличались от своих же сверстников тем, что были менее зашорены, обладали большим кругозором и невиданными здесь знаниями. Может это и звучало утопией, но советский опыт говорил ему совсем о другом. Именно Советам в его прошлом удалось с помощью мощнейшей системы образования и воспитания подготовить такую молодежь, что за пару десятков лет вытащила страну из вонючего средневековья прямо в технологический капитализм, с вариациями правда.

— Эти школы только начало. Скоро новые мяктебя появятся в каждом ауле, в каждом горном кишлаке, где все наши малыши найдут себе занятие по нраву. Одни превратятся в отважных воинов, что скоро вырастят в удачливых курбаши[2], предводителей собственных отрядов. Вторые станут почтенными хафизами[3] и муфассирами[4], знающими и толкующими священный Коран. Третьи пойдут по стезе ашугов[5] и станут разносить по селениям новости о новой жизни. Четвертых ждет судьба ученого человека, достойного славы аль-Хорезми, Ибн Сины, Ибн Зуха и других. Вот такой судьбы я желаю нашим детям! Не голода, страха, холода и крови, а счастья в просвещении и послушании. Ибо, сказано пророком, да хранит его Всевышний: лучшее, что может дать родитель своему ребенку, так это хорошее воспитание…

Он много говорил в тот день красивых и правильных слов, которыми рисовал перед горцами яркую картину будущего светлого мира. Переводя свои мечтания, на простой язык, рассказывал о богатых селениях, о тучных отарах овец, о многочисленных храбрых воинах, о прекрасных девах. Когда Ринат переводил дух, перед горцами выступали его ученики, демонстрировавшие свои успехи в учебе. Под громкую ритмичную музыку богато одетые мальчишки искусно танцевали зажигательные танцы, звонкими голосами пели старинные баллады об отважных героях. Проникновенно читали аяты священного Корана, вызывая умиление у стариков и женщин. Изюминкой стало огненное представление с фейерверками, огненными стрелами взлетавшими в небо и расцветавшими там разноцветными цветами. Напоследок Ринат запустил в небо десятки китайских фонариков, тоже выдав их за творение своих учеников. Надо было видеть шокированные лица горцев. Бледнели даже закаленные воины, которые с кинжалом не боялись выходить против горного медведя.

Самое особенное приберег он на окончание этого дня. Знал, что толпа всегда ждет чудес. Готова поверить во что угодно сказочное. Ей только нужно дать намек на него. О божественной благодати мечтает богомолец. Ждёт слова Божьего или видения его лика монах в келии. Даже сам царь царей готов склонится перед божественным светом. Ему тоже нужно было чудо, лучше два или даже три. Люди должны были знать и рассказывать о том, что имам Шамиль избран Всевышним, чтобы нести людям его слово. А раз чудо не торопилась явиться, значит нужно было его поторопить.

Обо всем этом Ринат уже не раз задумывался, понимая что ему обязательно нужен лишний туз в рукаве в виде чего-то особенного. Как и всегда на помощь к нему пришли прошлый опыт и инженерные знания. Оказалось, классический советский технарь знал много такого, что при должной сноровке могло запросто сойти за самое настоящее чудо.

Перво-наперво Ринат решил показать местным одну из кар египетских, конечно в простейшем ее варианте — кровавые реки. Рассудил он так. Раз в Египте это вызвало шок и трепет, значит и для средневекового Кавказа сгодится. Тем более и подходящий повод подвернулся. Дело было в том, что его одолели ходатаи за судьбу хана Джавада. К нему приходили седобородые аксакалы, главы тейпов северной Чечни и Дагестана, долго рассказывали о старинном ханском роде, о славных предках Джавада — великих воителях-вайнахах. Говорил, что негоже лишать жизни такого уважаемого всеми человека, как хан Джавад. Мол, он всего лишь оступился, но уже раскаялся и готов служить делу Всевышнего всеми силами. Засылали османских купцов, с которыми раньше работал хан. Те тоже рассыпались в благодарных эпитетах в отношении Джавада. Называли его великим торговцем, принесшим Кавказу процветание и благосостояние. Клялись Аллахом, что не будет больше у имама более верного помощника, чем Джавад. Словом, Ринат решил проучить своего кровника, заодно показав местным великое чудо.

Все случилось в тот же день, когда в селение праздновали первых выпускников его особой школы. Время и место было самое подходящее — много гостей со всех концов Кавказа и подходящее настроение. Нужно было лишь грамотно этим всем воспользоваться, что и не преминул сделать Ринат.

-…Клянусь Всевышним, клянусь своими детьми, клянусь всеми своими предками, — расхристанный Джават стоял на берегу реки в простых полотняных штанах и серой широкой рубахе, спадавшей чуть ниже колен. Берег со стороны селения был полон людьми, которые во все глаза следили за разворачивавшимся древним обычаем примирения двух кровников. Тут же был и Ринат, одетый точно также — в простые хлопковые порты и длинную рубаху. Ни у него, ни у Джавада не было ничего железного: ружей, пистолетов, шашек и кинжалов. На подернутой снегом траве лежали снятые серебряные кольца, цепи. — Нет больше в моем сердце к тебе, брат Шамиль, ненависти. Все, что было между нами, пусть будет смыто водой, как и не было ничего.

Высказав это, Джавад замолчал. Теперь пришла очередь имама. Ведь обряд примирения требовал участия обоих кровников, которые при участии старейшин забывали обо всех обидах между ними.

— В моем сердце тоже нет ненависти, — заговорил Ринат, только почему-то забыв добавить слово «брат». Хотя почему забыл? Специально не произнес. Язык не поворачивался. Ясно же было, как божий день, что Джавад ни капельки не раскаялся. Он, как бык, будет переть до самого конца и никогда не остановится. Такой даже перед стопами самого Господа будет изворачиваться, лгать и строить новые коварные планы.

Оставалось последнее и обряд считался завершенным. Бывшие кровники должны были зайти в текущую воду, которая, считалось, уносила в прошлое все самое ужасное — оскорбления, увечья и кровь.

— Все, что было между нами, пусть будет смыто водой, как и не было ничего, — закончил Ринат и первым пошел к реке.

Шаг и его ноги погрузились в ледяную ноябрьскую воду горной речки. Следом в воду ступил Джавад.

Стоявшая на берегу толпа выдохнула. Сковавшее ее напряжение отступило. Ведь самое страшное было позади. Примирение почти состоялось. Так думал все, точнее почти все. Ринат думал иначе. В этот самый момент он, сдерживая дрожь в теле, стоял в паре шагов от Джавада и смотрел на его ноги.

— Люди! Люди! Смотрите! — вдруг взревел Ринат с таким видом, словно увидел что-то неимоверно ужасное. — Люди-и-и!

Толпа ринулась к воде. Сотни и сотни людей ошарашено замерли на берегу. На их лицах застыла печать дикого удивления. Они не сразу осознали, что видели их глаза. Ведь такого не могло быть, потому что не могло быть.

Джавад тоже не сразу понял, почему люди ринулись в его сторону. Несколько мгновений он вертел головой, пока не посмотрел себе под ноги. Господи! Что это такое?

— Бисмилля ирахман иррахим… — губы Джавада зашептали привычные слова, которые для него уже давно стали формальными.

От его ног растекалась кровь. А чем еще могла быть это буро-красная жидкость, окрасившая речные воды? Это кровь! Мужчина побледнел. Затрясся, как банной лист. Неужели это знак? Так Господь указывает на его ложь?

Ноги у него подкосились. Джвад рухнул на колени, погружаясь в воду по пояс. Вода вновь окрасилась красным. На десятки метров от хана потянулись буро-красные хвосты.

— Ты лжешь Джавад… Даже Всевышний, что славен великим терпением, не мог смолчать, — обличающе гремел голос имама, а глаза метали молнии.

Лицо его кривилось, словно от великой печали. Правда, не печаль это была. Это был тщательно сдерживаемый смех. Ведь не было никакой крови! Не было никакого знака свыше! А был всего лишь порошок из высушенного корня марены красильной, многолетнего травянистого растения из семейства Мареновых, которое знахарками издавна использовалось в лекарственных целях. Еще из этого порошка получали превосходный краситель. Ему пришлось всего лишь зашить несколько сот грамм этого порошка в края штанин и пояс штанов, а после отдать их Джаваду для обряда. Не мог же хан предстать перед людьми в залитой кровью и мочой одежде⁈ Словом, ничего сложного. Эффект же такой, что впору было в актеры податься.

Выпрямившийся Ринат резко вскинул обличающий палец в сторону Джавада. По его знаку к хану тут же подбежали дюжие охранники и уволокли его обратно в подземную темницу, где ему и было место. Пусть еще посидит, пока не выдаст все свои секреты. Ринату много чего нужно было: и карты тайных троп контрабандистов, и имена османских торговцев, и схроны с золотом и серебром. Джавад десятилетиями строил свою империю, которой грех было не воспользоваться.

— Все это видели⁈ Всевышний видит, что я хотел примирения. Я хотел назвать его своим братом и открыть перед ним сердцем. Только Джавад не захотел этого. Затаил он на меня и на вас, братья, Зло…

Теперь никто из сторонников Джавада и не рыпнется. Бог, как бы это ни звучало, сказал свое слово. А кто пойдет против Всевышнего?

-//-//-

Невысокий человек в потрёпанной армяке, штанах и видавших виды лаптях неторопливо шагал по тракту. За спиной спрятался тощий сидор со скудными припасами, что давали в дороге добрые люди: подсохшая хлеба краюха, пара темны луковиц, да прошлогодний шматочек сала с душком. От борова было мало. Такое добрый хозяин сам есть не будет. Работникам скормит или вот таким божьим странникам отдаст, чтобы его в церквях да монастырях поминали. А он Минька и такому куску рад. Когда в мороз брюхо от голода сводить начинает и пустой кости обрадуется. Сальце же в такую погоду и тепло костям придае…

— Эй, паря! — от мыслей его неожиданно отвлёк раздавшийся со спины крик. — Сидай сюды, пока я добрый!

Минька обернулся, сразу сделав жалостливое и плаксивое лицо. Знал, что такого и жалеть гораздо, и подать денежку готовы. Ему же ох как копеечка лишняя не помешает. Что там копеечка, если хлеба в запас дадут и то великая радость.

Его догоняла телега, запряженная бодро перебирающей копыта конягой. На горке соломы с вожжами сидел мужичок в накинутом на плече тулупе. Весь такой развеселый. Бороденка торчок торчит. Лыбится, щеря беззубый рот. Хотя нет, пара зубов всё-таки было.

Минька прищурился. Что за странный возница ему в пути попался? Ведь лыбу драть без причины, Бога только гневить. А этот лыбится. Уж не хмельной ли? Точно, хмельной! Вон и четверть из соломы торчит. Ай-да мужичок, ай-да сукин сын! Едет и хмельное попивает.

— Сидай рядом! Что зенками зыркаещь? Ни полушки не возьму с тебя, не боись… Попутчик мне нужен для дороги. Повеселишь меня всякими разными разговорами, вот тебе и плата будет. Кто сам таков будешь?

В раз повеселел Минька. Почитай, теперь не пехом шагать будет, а как всамделишный барин поедет. Может еще и горькой немного перепадет. Чуть-чуть для сугрева.

— Минька я, Гришки Горшечника сын, что в Малых Сандушках Пензенской губернии обитает, — поудобнее уселся в соломе Минька и начал рассказывать. Сам же нет-нет да и на четверть поглядывает. Поглядывает скромно, вроде ненароком, чтобы хозяин чего лишнего не подумал. — Сызмальства я по монастырям обитаюсь. Имеют такую склонность. Батюшка, видя, что учение мне не впрок, благословил меня на хожение по святым местам. Почитай, с одиннадцати годков уже хожу. Божьей милостью все монастыри в округе обошел. Сейчас к стольному граду иду одной чудодейственной иконе поклониться…

Хотел было он про ту икону рассказать, чтобы возница тоже той святостью проникся. Только тот махнул рукой на его рассказ. Мол, мы люди земные по земле-матушке ножками ходим. Далече нам до святости-то.

—…Ты калика-перехожий, обшит кожей, лучше поведай о чудесах каких. А про святые места в какой другой раз…

Проговорив этом, возница нашарил рукой бутыль и, вытащив ее, смачно к ней приложился. Рядом тут же поплыл тяжелый сивушный запах. Принюхавшийся Минька тут же сглотнул вставший в горле ком, а его рот наполнился слюной. Тоже горькую, ее окаянную, захотелось хотя бы глоточек.

— Что поведать? Может про Сеньку Кривого, у якого намедни буренка отелилась телком с бельмами на глазах? Али о Марьюшке-ведунье с Маскино, что руками всякую боль снимает? — растерянно перебирал он услышанные им в пути истории, выбирая что-нибудь позаковыристее. Все истории были как истории. Выбрать-то было не из чего. — Хоть скажи про что желаешь услышать? Много чего я видел, а еще больше, о чем слышал от добрых людей…

Возница, уже бывший под хорошим хмельком, вновь неопределенно махнул рукой. Мол, сам выбирай, что хочешь. Только о святых местах не смей снова начинать.

— Во! Есть одна чудная история! — вдруг осенило Миньку, вспомнившего одну занимательную вещь, что слышал он на Макарьевской ярмарке. — Поведаю про землю на далеком магометанском Кавказе, где живут православные без всякого притеснения, в почете и довольстве. Сказывают, со всей Рассеи оттудова гонцы едут. Ищут новых людишек для волной жизни.

Возница, что до этого ехал с рассеянной и довольной харей, аж перекосился в лице. Развернулся к нему с бешенными глазами.

— Як так для волной жизни⁈ У распроклятых магомитян⁈ Они же в Христа не веруют! Креста не кладут! Надоть таких гонцов сразу в кандалы, чтобы другим не повадно было, — ярился он, вращая глазами. Его возбуждение передалось и кобыле, что, вообразив невесть что, прибавила ходу. — Там же и церквы нету! Як так⁈ Надо же, у магометян…

Довольный произведенным эффектом, Минька улыбался. Мол, все так и есть, как рассказал.

— Еще сказывают, что более всего магометянские начальники ждут ремесленных людишек — ковалей, портных, горшечников, разных дел мастеров, — возница едва ли не на каждое слово парнишки качал головой и ахал от удивления. — Еще гутарят про знатные подъемные, что ихний голова — то ли Мамай то ли Шамай — дает всем семейным — чуть ли не по десять рублев. В каменную хату селит, что саклей прозывается, — от последнего известия про бесплатную хату, которую на Кавказе предоставляли семейным переселенцам, возница, вообще, чуть с телеги не свалился. Лицо его в таком удивлении перекосилось, что фраза «от удивления харя треснет» оказалась очень близка к правде. — Так и есть. Вот тебе крест, что цельный дом им дают.

Видя такое внимание, Минька продолжил с еще большим жаром. Истории рассказывать он любил. Людям радость, а ему лишняя миска похлебки со стопкой. Что бы добрых людей позабавить⁈

— А землица там хоть и мало, но добрая она. Много зерна родит, коли с душой пахать. Зверья також видимо-невидимо в горах обитает: зайцев, волков много. Медведи даже встречаются.

Много еще чего Минька успел рассказать такого диковинного, что потом пошло гулять по торговой дороге от славного города Нижний Новгород и до столицы. Прохожие, купчины, крестьяне, выпивохи-пропойцы и другой люд простой и не очень передавали из уст в уста чудные рассказы про диковинные селения на далеком Кавказе у магометян, где вольно и хлебосольно живет православный люд. Многие людишки, что хлебом с квасом перебивались думали об этом. Головы ломали, а почто другим людям так повезло, а им нет. Что они хуже что ли⁈ Все ведь под Богом ходят. Не попытать ли счастья и им на чужбине? Не с проста ведь люди сказывают такие истории про волю и богатство. Значит, что-то есть…

[1] Мяктебе — в реальной истории именно так называлась начальная мусульманская школа для мальчиков, где им давали прежде всего начальные богословские знания — чтение Корана, знание некоторых молитвы, иногда арабское письмо.

[2] Курбаши –наименование предводителя достаточно крупного военного отряда.

[3] Хафиз — знающий Коран наизусть.

[4] Муфассир — толкователь Корана, особая и очень почтенная профессия человека, разъясняющего непонятные обычному человеку аяты и отдельные выражения Корана.

[5] Ашуги — певцы-сказители у кавказских народов, пользовавшиеся особой популярностью у простого народа. Исполняли, как правило, эпические и героические баллады.

ДЖЕКПОТ! Теперь заживем

За столом сидел полноватый мужчина и медленно протирал белой тряпочкой стекла пенсне. Делал это тщательно, что говорило о немалой сноровке: поплевывал на стеклышки, после усердно растирал и внимательно рассматривая на солнце получившее. Когда результат его удовлетворил, водрузил пенсне на нос. Тяжело вздохнул и вынул из нагрудного кармашка кургузого сюртучка небольшой конверт, который положил на зеленое сукно стола.

— Яша, Яша, опять станешь делать мне больно. Эх, — мял он толстыми пальцами конверт, никак не решаясь его вскрыть. — Сарочка, как воду, пьет сердечные капли. Ночами в подушку рыдает…

В гостиную то и дело заглядывала пышнотелая женщина, но после сердитого окрика тут же плотно закрывала дверь. Но через некоторое время все повторялось. Сара Гертензон конечно же узнала на полученном сегодня письме почерк своего сына, которого в начале года муж со скандалом выгнал из дома.

— Если снова проигрался в карты и просишь за свой долг… — надорвал конверт и извлек оттуда листок, покрытый убористым неразборчивым почерком. Мойша Гертензон недовольно причмокнул. Яша, которого он спал и видел помощником в своей лавке, так и не научился красивому письму. А именно это умение, как известно, отличает воспитанного и ответственного молодого человека, достойного возглавить свое собственное дело в их непростом городе. — Так…

Гертензон в очередной раз шикнул на жену, чье обеспокоенное лицо высунулось из-за полураскрытой двери. Затем поправив песне, приступил к чтению. Признаться, из письма ожидал узнать то же, что и всегда. Мол, так и так, дорогой отец, я пал жертвой жестоких обстоятельств и вынужден снова взывать к вашей милости — вышлите мне немножко денег. По крайней мере, именно эта просьба, выраженная в цветастых выражениях, всякий раз звучала в прошлых письмах от сына.

— Хм… Желаю здравствовать Вам, дорогой и безмерно уважаемый мною папенька! Пишет Ваш непутевый сын, Яков Гертензон. Прошу прощения, что столь долгое время не писал Вам. Произошло это по причине поистине необычайных обстоятельств, — негромко читал мужчина, водя пальцем вдоль пляшущих строк. — Ну вот! Опять про необычайные обстоятельства разговор завел! — вспыхнул он, как порох. — Снова гроши просить станет.

Готовящаяся скомкать письмо рука замерла. Взгляд Гертензона вдруг зацепился за нечто любопытное в послании от сына.

— Любопытно… Судьба улыбнулась мне, дорогой папенька, когда я уже совсем отчаялся… Прибыв в Тифлис, я обратился к дядюшке, почтенному Исааку Абрамовичу, о котором вы часто мне рассказывали. Вы, папенька, даже представить себе не можете, каким большим и важным человек он стал. Он, единственный во всем Тифлисе, владеет чудесной самошейной машинкой, которая сама шьет любое платье. К нему очереди выстраиваются из самых известных и богатых персон города. Еще сказывают, что Исаак Абрамович обшивает самого господина инженера Каримова. Вы верно уже слышали про сего господина, которого здесь называют оком самого государя-императора, — у мужчины зачесался кончик носа, что случалось не часто, а лишь наступлении чего-то эдакого странно. Именно это в данный момент, по все видимости, и происходило. В письме зашел разговор о высочайшей особе, что не могло не волновать. — Ой-вей, Яша, Яша. Держался бы ты подальше от таких важных господ. От них нашему брату никогда и не было хорошего…

Горестно повздыхав немного, Гертензон снова взялся за письмо. Была у него такая, известная всем привычка: при каком-нибудь новом деле или необычном известии прежде «поплакаться», посетовать на судьбу-злодейку.

-…Дядюшка был так любезен, что познакомил меня с господином инженером. Посоветовал держаться сего великодушного господина, ибо с ним обязательно можно сделать большой гешефт… Гешефт, хм, — несколько раз мужчина повторил это слово, будившего в его душе нечто приятное и близкое. Кажется, впервые за много лет ему в голову пришла мысль, что из его непутевого сына может получится что-то эдакое. — Господин инженер оказался человеком выдающихся способностей и качеств, коих я нигде и никогда не встречал. Ни жестом, ни словом он не дал мне понять, что я еврей и по сему неприятен ему.

Гертензон вновь отложил письмо в сторону и задумался. Слишком странные известия содержались в письме, что он пытался «переварить», но у него никак не получалось.

-…Испытав меня на предмет гимназитических знаний, господин инженер предложил заняться мне одним делом. Вы, папенька, даже представить себе не можете, что это была за дело. Я должен буду за весьма хорошую плату выискивать и присылать господину инженеру людей, которые известны чем-то необычным. Особенно его интересовали разные механикусы, мастерившие всякого рода машины. За известие о таком мастеровом мне обещано пятьдесят рублев ассигнациями, а за вербовку его — исчо пятьдесят рублев. Поэтому папенька обращаюсь к вашей помощи. Нет ли у вас на примете таких людей? А помните папенька был на Привозе гой один, который похвалялся, что смастерил многозарядное ружье?

-//-//-

Суджукская лагуна глубоко вдавалась в берег, в трех-четырех верстах образую уютную, скрытую от глаз, лагуну. Со стороны берега стеной стояли вековые сосны, через которые не пройти ни конному, ни пешему. Отсюда в горы вела лишь одна тропа, петлявшая между исполинскими валунами и скальными пальцами.

У берега лениво покачивалось на волнах небольшое одномачтовое судно, тна котором не было ни единой души. С берега, где виднелся шалаш из веток, поднимался легкий дымок, тянулся пряной запах немудренной похлебки. С виток свисали сушившиеся порты и рубаха.

Странный лагерь. Для рыбаков не сезон. Сезон бурь только начался. Не каждый капитан в такое время отваживался в море выходить. На контрабандистов тоже не похоже. Больших городов в округе сроду не было. На сотни верст кругом одни нищие адыги, разбойник на разбойнике и разбойником погоняет. Негде и некому товар было сбывать. Лагерь в лагуне скорее работорговцы устроили. Самое место для них — укромное, спокойное, с моря и с земли не каждый лагерь увидит…

Тем временем на берег вышел весьма колоритный персонаж. Низенький, поперек себя шире, турок в толстом стеганом халате, из-под которого лезло дряблое волосатое пузо. Его короткие кривые ноги в красных шароварах заканчивались мягкими сафьяновыми сапогами тонкой выделки. Все это венчала необычайно большая голова с лицом, изрытом оспой.

— Юсуф-эфенди, шорпа готова, — рядом с замершем на берегу турком словно из ниоткуда возникла худая фигура, угодливо склонившаяся перед ним в поклоне. Изогнувшийся слуга ловил взглядом каждое движение господина, опасаясь проморгать его реакцию.

Турок же и не думал спешить. С чувством почесал рыхлый живот, колыхавшийся от каждого его движения. Повернулся и тут же скривился. Поклон слуги показался ему недостаточно низким, а поза — почтительной. Размахнулся и с хеканьем пнул, отправив того на песок. Слуга жалобно завыл и на коленях пополз к ногам своего господина.

— Тьфу! — презрительно харкнул Юсуф и махнул рукой. Ползающего человека словно ветром сдуло. Только что был, а через мгновение уже никого не было. — Совсем страх потерял, ишачий помет. На колени ему лень встать…

Была бы его воля, все бы перед ним ниц падали — матросы, слуги, чиновники в порту. Только, нельзя: опасно это. Не дай Всевышний, донесет кто-нибудь, что купец Юсуф заставляет себе не по статусу почести оказывать. Ведь он лишь эфенди[1], не бей[2] или тем более паша[3]. Перед последним и на колени встать можно, а иногда и нужно. Может и он, Юсуф-эфенди, когда-нибудь сподобиться стать пашой. Обязательно, станет. Еще доставит на рынок пару десятков рабов и купит себе настоящий фирман Повелителя[4], дарующий ему титул паши.

От этой мысли его губы растянулись в широкой улыбке. В голове начали возникать яркие картины весьма соблазнительного будущего, которое заставляло его причмокивать толстыми губами и закатывать глаза. За несколько минут, пока все это проносилось в его голове, Юсуф успел увидеть немало волнительных образов: колыхавшиеся прелести восхитительной Ази-Биби, танцовщицы-эфиопки из заведения Кривого Мустафы; новый каменный дом, расположившийся на Золотой улице рядом с домами знатнейших семей Истамбула; третий бочонок с золотыми монетами, заботливо опущенный им в подвал; падавшие перед ним на колени люди, судорожно возносящие ему хвалу. Все это, даст Всевышний, у него скоро будет.

В развалку Юсуф пошел к костру, где ему уже было приготовлено место из сложенных друг на друга толстых стеганных одеял. Здесь же на невысоком деревянном столике, больше напоминавшем широкий поднос с ножками, исходила ароматным запахом большая миска с варенной телятиной. Крупные куски мяса плавали в желтом жире, густо усыпанном черными перцем. Усевшись, Юсуф тут же запустил толстые пальцы в миску, выбирая самый большой кусок. Хорошенько макнул его в жир и стал смачно грызть.

Глядя на него, запустили в большой казан и остальные — четверо крепких мужчин, потрепанной одеждой и хмурыми рожами больше напоминавшими разбойников, чем сопровождающих честного купца. Слуга же, сидевший на корточках сбоку, довольствовался лишь кидаемыми ему изредка объедками. Ловко поймав не до конца разгрызенную кость, он всякий раз принимался бормотать благодарности. Одновременно не переставал голодными глазами следить за новым куском мяса, что исчезал в рту его господина.

— Слышь, Мустафа, — звучно рыгнув после очередного куска телятины, Юсуф обратился к плотному сбитому турку с рыжей бородой, что, закончив есть, протирал свой ложку концом пояса. — Думаешь, караван сегодня ждать? Ведь пошли уже пятые сутки, как мы здесь торчим. Еще немного и штормы разыграются так, что на нашем каике уже не выйти в море, — турок кивнул на хмурящееся небо, на горизонте смыкавшегося со свинцовой поверхностью волнующегося моря.

Ложка исчезла за голенищем сапога Мустафы, тоже бросившегося тревожный взгляд на море. Вопрос был не из праздных. С каждым днем, что они здесь стояли лагерем, шансы на благополучное возвращение домой с живым товаром становились все более и более призрачными. Море становилось все более беспокойным. С самого утра поднимался ветер, почти не стихавший до вечера. Гуляли высокие волны. Слава Аллаху, плохая погода мешала и неверным. Эти проклятые кяфиры[5] в последнее время совсем распоясались. Патрульные корабли русских наводнили побережье, совсем не страшась флота великого султана. При виде их, честных торговцев, неверные сразу же бросаются в погоню и приходят в настоящее неистовство, когда в трюме находят живой товар. Часто приходится избавляться от пленников прямо в море, отправляя их за борт, пока русский патруль висит на хвосте. Правда, люди поговаривают, что таких купцов вместе со всей командой русские моряки закрывали на судне и затапливали живьем[6].

— Думаю, Юсуф-эфенди, караван прибудет сегодня, крайний срок- завтра. Хан Джавад никогда не упустит возможность заработать. Он прекрасно знает, что скоро зима и новые караваны еще не скоро удастся отправить в путь, — усмехнулся Мустафа, выразительно сложив ладонь лодочкой, словно удерживая кошель с монетами. — Отправлю-ка, я человека на ту гору. Пусть последит за тропой и предупредит, если что. Карим!

От пустеющего казана тут же оторвался крупный парень с откровенно крысиным лицом, из-за чего и носил соответствующее прозвище. Выпучил маленькие, глубоко сидевшие глаза.

— Лезь на верх, где вчера сидел. Если что увидишь, подашь сигнал, — бросил Мустафа. Парень с сожалением посмотрел на мясо, что еще оставалось в казане. Явно доесть хотел. Пришлось на него прикрикнуть, чтобы собирался быстрее.

…Долгожданное известие пришло лишь к вечеру, когда начало темнеть. Случилось это так.

Сильный свист внезапно прорезал воздух. Фигурка часового, с берега казавшаяся крошечной, отчаянно замахал руками. Выскочивший из шалаша, Юсуф с облегчением выдохнул. Наконец-то, идут. Слава Всевышнему, дождался все-таки. Признаться, бродила шальная мыслишка, что Джавад испугается и никакого каравана с рабами больше не будет. А тот не подвел.

— Эй, собачий корм, мяса пожарь! Дорогие гости идут! — прикрикнул турок на заметавшегося у костра слугу. Сам же натянул на лицо широкую улыбку и пошел к началу тропы.

С горы спускался караван. Длинная лента из десятков людей и навьюченных лошадей извивалась между каменными валунами, почти теряясь между ними. В лучах заходящего солнца нет-нет да и сверкал метал ружья или кинжала, помечая охрану.

Юсуф закрыл ладонью солнце, вглядываясь в сторону гор. Слишком уж большой был караван. Он ждал десяток, не больше. Тут же было гораздо больше — три, а может и все четыре десятка. Неужели Джавад расстарался и прислал больше рабов.

— Хм, а говорил, что туго с рабами… Интересно, каких больше? Если белокурых, то хорошо можно заработать, — бормотал турок, гадаю, сколько и каких женщин было в караване на этот раз. — Белые сегодня в цене. Хорошую цену можно взять, — причмокнул он от предвкушения. — Горянки тоже хороши. Дикие, непокорные, с ножом бросаются. Таких приручать нужно…

На какое-то время Юсуф погрузился в размышления о достоинствах своих будущих пленниц. Русские женщины, конечно, хороши — мягкие, податливые, покорные, готовые на все для своего хозяина. У них красивые густые волосы, цвета спелой пшеницы, в которые так славно завернуться после любовных утех. Знающие люди сказывают, что если такую пленницу хорошо «воспитать», то лучшей женщины и не найти. Как собака верная будет. Лучше аскера служить будет. Черкешенка же другое. Дикая, как барс. Непокорная, глаза готова выцарапать. Если нетронутая, то за нее безумную цену можно спросить. Не зря же у Великого столько черкешенок в серале[7].

— Юсуф-эфенди! — донесся встревоженный голос Мустафы. Задумавшийся Юсуф не ответил. Пришлось снова звать. — Юсуф-эфенди! Что-то не так! Юсуф-эфе… Хр-р-р.

Юсуф развернулся и… встал, как вкопанный. Медведеобразной Мустафа с застывшем на лице удивлением медленно оседал на землю. Из его груди торчала рукоять метального кинжала. В десятке шагов от них стоял высокий мужчина в приталенной черкеске и большой белой чалме на голове. Рука его была характерно вытянута вперед. Видимо, это именно он метнул тот нож.

— Ты что здесь, пес, делаешь? — высокий одним рывком преодолел разделявшее их расстояние и схватил за грудки турка. Его кривившееся лицо пылало от гнева. — Совсем берега попытал⁈ Все же знают, что я запретил торговать рабами на этих землях! Ты меня слышишь, плесень⁈ — турка так тряхнуло, что зубы клацнули и во рту появился привкус крови. — Я же тебя в землю живьем закопаю, тварь! Мохнатого золота захотел?

В глазах горца такое бешенство плескалось, что Юсуф затрясся. Ногами задрыгал. Слезу пускать начал, правда, для вида. Соображал, как из всего этого выбраться. Ведь он и не из таких передряг выбирался. Не зря же его прозвали Юсуф Счастливчик.

— Что вы, эфенди⁈ Я обычный купец! Честный торговец. Шкурками торгую, — плаксиво бормотал турок, рыдая самым натуральным образом. — На жизнь зарабатываю. Как еще семью кормить, эфенди? — пытался он вскидывать руки. — Я честный торговец. Любой про то скажет. Эфенди, подожди…

Куда там. Никто его вопли даже слушать не стал. Горец свалил его на землю и за шкирку потащил к костру, возле которого лежали сваленные в кучку кандалы и куски веревок. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понимать, для чего все это готовилось.

— Честный торговец, говоришь⁈ Ты, падла, людьми торгуешь! — Юсуфа башкой ткнули в железные кандалы, разбивая все лицо в кровь. В добавок, ногами с силой прошлись по его ребрам. — Кандалы видишь, кусок дерьма? Видишь, тварь⁈ — Юсуф, шепелявя разбитыми губами, пытался что-то ответить, но новый удар снова бросил его на землю. — Придется ответить. Сейчас законопатим тебя и твоих уродов в каюте и отправим на дно твое корыто. Знаешь, что потом будет?

Искаженное ненавистью лицо горца приблизилось к Юсуфу вплотную. Он пытался отшатнуться, но не мог.

— Каик начнет медленно тонуть. Доски подогнаны хорошо и воду не будут пропускать. Поначалу… — зловещим тоном рассказывал горец. — В какой-то момент, когда глубина станет приличной, все вокруг тебя начнет, трещать, скрипеть. Вода давить будет так, что даже доски из хорошо выдержанной сосны ничего поделать не смогут. Появятся первые потеки. Потом через щели заструятся струйки, — он рассказывал так, словно все это на себе прочувствовал. У Юсуфа мурашки по спине побежали, как он представил, что с ним может случится. — И вы, как скорпионы в банке, начнете пожирать друг друга. Раз оружия с вами не будет, значит, будете зубами рвать друг другу глотку.

Подвывая от ужаса, Юсуф пустил себе вонючую струйку под ноги. Он совсем не хотел так умирать. Вообще, не хотел умирать.

Развернулся и вцепился в ногу горцу, начав покрывать ее поцелуями. Одновременно, ревел белугой. Умолял пощадить, обещал все отдать до самого последнего медяка.

— Озолочу, эфенди… Два бочонка с золотом отдам… На золоте пить и есть станешь… Лучших рабынь тебе достану, — слюнявил он сапоги горца. — Ни у кого таких не будет… Даже у султана… Кожа белая-белая… Шелк…

Сильный удар сапогом отбросил его на песок к самой воде, где его тут же подхватили. Подняли за руки и ноги и бросили на каик к остальным. Чувствуя скорую гибель, Юсуф завизжал еще сильнее.

— Эфенди! Эфенди! Пощади! Все отдам! Слышишь, все имущество отдам! Жену, дочь отдам! Все забирай! — кричал он во все горло, цепляясь в борта корабля. — Эфенди! Эфенди! Про дочь знаю… про дочь урус-паши знаю! Самого большего на Кавказе урус-паши! Все тебе скажу! Твоя пленница будет! Ее отец все, что хочешь сделает! Про дочь Вельяминова… — тут кто-то ударил его веслом по голове, погружая в беспамятство.

На берегу у костра в этот момент состоялся довольно любопытный разговор, от которого бы Юсуф точно воспрял духом.

-… Слышал Асланбек? Мне не послышалось? Этот кусок дерьма назвал имя Вельяминова?

— Слышал имам. Ты не ошибся.

— Это что же получается… Где-то здесь держат дочку его высокопревосходительства генерал-лейтенанта Вельяминова, командующими русскими войсками всей Кавказской военной линией. Ни хера себе, джекпот выпал! Асланбек, ты понимаешь, что это означает⁈

— Понимаю, господин.

— Не-а, ты не понимаешь. Теперь мы такое сможем замутить, что…

[1] Эфенди — в Османское империи обращение к мужчинам более высокого статуса.

[2] Бей — первоначально таким образом назывались правители мелких племенных союзов, отрядов, Османской империи представителей важных и знатных семей.

[3] Паша — в Османской империи высокопоставленный чиновник или офицер. Титул мог быть пожалован лишь султаном и не передавался по наследству.

[4] Фирман — указ султана Османской империи. В данном контексте имеется ввиду султанский указ о даровании титула паши. Покупка титула в тот период не представляла особой проблемы. Стоимость подобного фирмана колебалась от 5 до 10 тыс. рублей и соответствовала средней цене 8 или 11 красивых белых невольниц.

[5] Кяфир — отрицающий Бога, язычник, в мусульманской традиции так называли неверного, в частности, русских.

[6] В реальной истории капитаны патрульных русских кораблей приказывали поступать именно так с теми, кто убивал пленников. Известны более тринадцати документально подтверждённых случаев, когда команду рабовладельческого суда закрывали в одной из кают, а в трюме корабля проделывали отверстие. Затапливать старались на больших глубинах, чтобы у команды не было ни шанса выбраться на поверхность моря.

[7] Сераль — в странах Востока дворец правителя. В данном контексте имеется ввиду женская половина дворца султана, его гарем.

Кажется он ухватил Бога за бороду

-//-//-

Малый рабочий кабинет императора был залит ярким солнечным светом. Вокруг глухих стен тянулись узкие шкафы, заполненные книгами. В самом центре комнаты поперек друг другу стояли два огромных письменных стола, к которым были придвинуты коричневые полированные стулья карельской березы.

Во всем — в расстановке мебели, лежавших на столах и шкафах предметах — проглядывал удивительный, даже болезненный, порядок: ничего не валялось, все было выровнено по струнке, каждая вещь находилась на своем месте.

У большого окна неподвижно стоял сам хозяин кабинета, высокий широкоплечий человек, затянутый в темный мундир без эполет. Руки сложены на груди, задумчивый взгляд устремлен куда-то в сторону высокого шпиля Адмиралтейства.

— Хорошо, очень хорошо, — негромко повторял Николай Павлович, продолжая смотреть в окно. — Пока все идет хорошо.

Мыслями император был за сотни верст отсюда — в Османской Порте, султан которой несколько месяцев назад попросил помощи у России. В письме «слезно» молил своего «царственного брата» прислать военную эскадру для обуздания наместника Египта паши Мехмет-Али, поднявшего восстание против султана. Николай Павлович всеми руками ухватился за эту возможность укрепить влияние империи на землях старинного врага[1]. Уже через неделю к Стамбулу вышла целая эскадра — 4 линкора, 3 фрегата, корвет и бриг — под командованием контр-адмирала М. П. Лазарева. Еще две эскадры с сорокатысячным десантом формировалась на рейде.

— Очень хорошо…

До исполнения вековой мечты целой череды русских царей и российских императоров, грезивших об окончательной безопасности южных границ страны, оставался крохотный шаг. Именно он, Николай I, одиннадцатый император Всероссийский, мог встать обеими ногами на черноморских проливах и навсегда выкинуть из Османской Порты своих извечных соперников — англичан и французов.

Из глубокой задумчивости его вывел настойчивый стук в дверь. Видимо, стучали уже не раз и не два. Император бросил еще один взгляд на Адмиралтейство и громко хлопнул в ладони, давая знак стучавшему.

— Ваше Величество, — в кабинет вошел полноватый мужчина среднего роста с красной кожаной папкой в руках. Судя по красному лицу, статс-секретарь императора был довольно сильно взволнован, что недвусмысленно и давал понять. — Только что прибыл посол султана Османской Порты Абдул-паша Хамид с чрезвычайным посланием. Несколько дней назад на османские крепости Суджук-кале, Сухум-кале, Темрюк и Хумкала были совершены нападения горцев. Крепости разрушены до основания, — статс-секретарь растерянно развел руками.

И император его прекрасно понимал. Две крепости из четырех обладали первоклассными, даже по европейским меркам, фортификационными укреплениями. Мощные каменные стены толщиной до трех метров тянулись на многие километры. На бастионах и опорных редутах стояли многотонные пушки поистине исполинского калибра, метавшие ядра под сотню килограмм весом. В недавней войне с Османской Портой ему несколько раз клали на стол планы военных операций, имевших целю взятие этих опорных турецких пунктов. Всякий раз, скрепя сердцем, он был вынужден их отклонять из-за опасения больших потерь в живой силе.

— Ну? — Николай Павлович видел, что статс-секретарь еще что-то хотел сказать.

— Горцы были не одни, Ваше Величество. Посол утверждает, что они спустились не с гор, а прибыли на русских военных кораблях, — произнес статс-секретарь совершенно ошеломительные вещи.

У императора от удивления вытянулось лицо. Ведь такого просто не могло быть. Только он, российский император, мог отдать флоту приказ действовать против турок. Только не было никакого приказа. Наоборот, сейчас у них с Османской Портой был не просто мир, а настоящий союз, который мог перерасти в нечто большее.

— Горцы шли в бой, выкрикивая имя имама Шамиля…

-//-//-

Недавняя операция, всколыхнувшая не только весь Кавказ, но и всю северную часть Османской Порты, почти не готовилась. Честно говоря, даже ее идея родилась спонтанно. Конечно, для укрепления своего имиджа «великого» военноначальника Ринат задумывался о «небольшой и победоносной» войне и даже рассказывал своим людям о богатствах городов Персии и Порты, но всерьез план такого похода пока не рассматривал. Слишком много у него было других, не менее важных, проблем, решение которых нельзя было откладывать ни на неделю. По крайней мере, именно так он думал.

Только судьба в очередной раз решила посмеяться над ним, показав свой лихой и непредсказуемый нрав. Она словно говорила ему: ты можешь думать все, что хочешь, но делать, в конечном итоге, будешь по-моему… Случилось то, что хан Джавад, недавний его самый грозный и непримиримый противник, разговорился, прямо так «запел соловьем». После устроенного Ринатом «божьего» гнева, когда одежда Джавада во время ритуала примирения окрасилась красным, от хана отвернулись все его сторонники. Даже его тейп прилюдно отказался от него, назвав Джавады выродком и клятвопреступником. Теперь дальнейшая судьба пленника, его жизнь и честь, целиком и полностью зависела от Рината. Поэтому хан пошел «на разговор», выложив столько всего, что впору было хвататься за голову.

Кое-что оказалось особенно «вкусным». Оказалось, что на территории большей части Кавказа, особенно его южной, западной и восточной части, раскинулась обширная сеть торговых агентов хана Джавада, занимавшихся торговлей рабами. Эти купцы, часто скрывавшиеся за личиной обычных торговцев скотиной, часто не брезговали и захватом пленников из соседних аулов. Они выкупали должников и их семьи, рабов, отдавая особое предпочтение молодым девочкам и мальчикам.

Ринат ахнул, когда узнал, насколько велико был число этих агентов, насколько хитро была устроена система тайных убежищ и далеко протянулась сеть скрытых троп работорговцев. С помощью всего этого Джаваду до самых последних дней удавалось переправлять на рынки Османской Порты до двух тысяч пленников в год. По самым скромным подсчетам это соответствовало полтора миллионам полновесных имперских серебряных рублей или половина процента государственного бюджета всего Российского государства. Фантастические доходы, шедшие почти целиком в руки всего лишь одного человека. Величайшее чудо, что Джавад физически не успел все эти финансы обратить в оружие и направить его против своего противника.

Словом, после этого сам Бог велел нанести по всей этой шайке удар. Как говориться, сложилась возможность совместить приятное (экспроприировать огромные ценности, расправиться с потенциальными заговорщиками) с полезным (искоренить под корень всю эту рабовладельческую мерзость и освободить сотни молодых и здоровых мужчин и женщин, детей).

Решаясь для начала немного пощипать работорговцев, Ринат даже представить не мог, во что выльется его небольшой поход. Думал, немного порезвится со своими людьми, покажет себя перед ними, освободит десяток пленников. Оказалось, же все иначе.

Во время разгрома одного из многих лагерей ловцов Ринат узнал, что на побережье Кавказа в турецких крепостях скопилось множество пленников. Их со дня на день должны были переправить на материковую Порту. Счёт шел на дни. К тому же стало известно, что в руки работорговцев попала младшая дочь самого командующего Кавказской линией Вельяминова. Можно ли было упускать такой козырь из рук? Пусть и такой колючий козырь. Естественно, ответ «нет». За возможность дружбы с таким человеком нужно было хвататься руками и ногами.

И Ринат «дал» жару. Заставил людей из своего отряда связаться со всеми своими кулаками из числа русских военных. Ему был нужен выход на самого Вельяминова. Кулачество сработало, как нельзя лучше. За неполные сутки он вышел сначала на казачьего сотника одного из охранных полков, через него на полкового командира. Последний помог поговорить с капитаном из штаба Кавказской военной линии, который уже и передал письмо Шамиля командующему с интересным предложением. Ринат особо не мудрствовал: предложил спасти его дочь и всех, кто подвернётся под руку. От Вельяминова нужно было лишь договориться с капитанами парочки кораблей Черноморской эскадры, что патрулировала побережье Крыма. Расчет был незамысловат и точен: атаковать крепости с гор глупо, лучше сделать это смотря. Туда постоянно, и днём и ночью, прибывают сотни суденышек с пленными, которых ждут с распростёртыми объятиями местные перекупщики. Стать ими на время — дело плевое. Русские моряки же должны были в нужный момент оказать огневую поддержку.

Все получилось, как нельзя лучше, что в очередной раз доказало — иной, на коленке сделанный план, в сотни раз лучше месяцами вымученного. Вельяминов шепнул словечек своему двоюродному брату, командующему Черноморской эскадрой, и через пару дней два русских сорокапушечных фрегата «случайно» отклонились от традиционного маршрута патрулирования. Ещё через сутки у одной приметной скалы они приняли на борт почти пять сотен вооруженных до зубов горцев и к ночи подошли к первой крепости. В итоге, каждый из османских портов-городов, живущих за счет работорговли, был взял едва ли не «со спущенными штанами». Освобождено больше двухсот пленников, большей частью молодых черкешенок, русских мальчиков и девочек, приготовленных к отправке на невольничьи рынки Стамбула. Нашлось десятка два русских солдат и даже четверо моряков, обманом захваченных в одном из селений. Попутно, куда уж без этого, нападавшие немного потрясли и османских купцов, а точнее их мощну. Натрясли весьма прилично: захваченное серебро едва уместилось в переметных сумках на двадцати лошадях. Командиры обоих русских кораблей, которым тоже знатно перепало, после этого так долго трясли руку имаму Шамилю, словно он был их лучшим другом или даже родственником. Главной же ценностью стала дочь Вельяминова, белокурая девица с огромными глазами, предназначенная, по слухам, в гарем самого султана. После этого осталось передать дочь безутешному отцу.

Собственно, именно этим сейчас Ринат и занимался. В сопровождении небольшого отряда он неторопливо двигался на встречу с генерал-лейтенантом Вельяминовым.

Две группы всадников встретились на развилке трех дорог, который давно уже служил и у горцев, и русских местом обмена пленниками. Здесь проходили и встречи кунаков, и заклятых врагов, и даже разворачивалась торговля разными мелочами — железными иголками, нитками и другими заводскими изделиями, столь нужными для горского быта.

От каждого из отрядов отделилось по всаднику, которые поскакали на встречу друг другу. Приблизившись, смерили один другого взглядами, затем негромко обговорили условия встречи «первых» лиц. Когда их разговор затянулся из-за излишней горячности обоих посланников, Ринат плюнул на все и тронул поводья. Решил сам ехать. Не хватало еще, чтобы из-за каких-то молодых дураков, не наигравшихся еще в войну, все сорвалось.

Едва его жеребец пересек четверть пути, разделявших оба отряда, как из-за спины раздался негромкий женский вскрик.

— Папа! — по припорошенной снегом земле бежала невысокая девушка в одежде знатной горянки. Развивался подол широкого верхнего платья, богато отделанный серебряной вышивкой. То взлетали вверх, то опускались вниз рукава с манжетами, украшенными причудливой растительной вышивкой. Тонко звенели массивные украшения из монет, в большом числе крепившимися к широкому поясу девушки. — Папа! Папа!

Всадник, что медленно двигался навстречу Ринату, вдруг стремительно рванул вперед. За какие-то мгновения вороная русского командующего оказалась в десятке шагов от бегущей девушки. Сам он уже был на земле. Все это произошло так быстро, что и опомниться никто не успел

— Папа, папа, папа, — не переставая повторять, всхлипывала девица. Вцепившись в отца, она никак не хотела его отпускать. Тот, обнимая в ответ, что-то тихо шептал. — Папа…

Когда же чуть успокоившуюся девицу увели, Ринат смог получше рассмотреть генерал-лейтенанта Вельяминова, того, с кем он связывал немало своих будущих планов. Это был весьма высокий, крепкий мужчина с резкими чертами лицами и довольно жестким взглядом. Крупный, выдающий нос, намекавший о грузинских корнях генерала, напоминал клюв хищной птицы. Движения, жесты имел порывистые, размашистые, словно пытается нанести удар или, наоборот, отбить таковой. Было видно невооруженным глазом, что он никому не привык уступать и во всяком вопросе имел свое мнение.

Вельяминов подошел к Ринату вплотную, оказавшись на расстоянии вытянутой руки. Некоторое время молча стоял и сверлил его взглядом, который мог обещать что-угодно — и хорошее, и плохое. Наконец, он вскинул голову и протянул руку.

— Сударь, — негромко начал командующий. — Вы спасли мою дочь от самого страшного, что могло ее ожидать — от бесчестия. Я никогда этого не забуду.

Ринат молча кинул, крепко пожав протянутую руку. На лице его во время этого не дрогнул ни один мускул, хотя внутри него все ликовало. Рукопожатие было знаком признания, отношения, как к человеку своего уровня. В этом времени поприветствовать таким образом особу, занимающую должность командующего Кавказской военной линией, мог весьма и весьма ограниченный круг лиц.

-…Думал, уже не увижу ее. Супруга, вообще, слегла, — тяжело ему давался этот разговор. Ширились паузы между словами. Видно, правда, уже успел похоронить дочь. — Даже об этом думать стал, — мужчина горько усмехнулся и кивнул на пистолет, притороченный в кобуре к седлу. —… Хм, господин имам… Думаю, вы чего-то хотели попросить, — замолчал и выжидательное посмотрел на Рината. Мол, давай, проси, чего хочешь, раз такое случилось.

Именно такое мнение и читалось на лице Вельяминова. Правда, Ринат и тут смог его удивить.

— Нам ничего не нужно от вас, господин генерал-лейтенант. Ничего… — усмехнулся Ринат, разводя руками. — Ничего, кроме вашей дружбы. Я не шучу. Дружба между нами — это залог дружбы между нашими народами.

Его слова были чистой правдой. Договоренности с Вельяминовым должны были обеспечить Кавказу пусть временный, но мир. Прекращение военных действий позволило бы вывезти с территории России абсолютно легально и новых ремесленников, ученых, военных, и станки, оборудование. Эту мысль Ринат и постарался донести до генерал-лейтенанта.

—… Я не хочу войны и мой народ не хочет войны, — ответом ему был скептический взгляд. Мол, не надо ему рассказывать сказки о том, что горцы желают мира. Кавказ всегда воевал и будет всегда воевать. — Везде есть те, кому по душе воевать, а не жить мирно. Такие люди есть у нас и у вас. Разве не так? Или я не прав⁈ — Вельяминов молчал. Сказанное было правдой и возразить на это было нечего. — Горцы воюют по двум причинам — таковы традиции, во-первых, и от безнадеги, во-вторых. Оставим пока традиции в покое. А по второму, господин генерал-лейтенант… На Кавказе земля такая, что жрать бывает нечего — голый камень, ничего не растет толком. Понимаешь? От голода детей в рабство продают. А тут еще тебе говорят: хочешь хорошего коня, дорогое оружие, горячую жену, отними, напади, убей. Как тут устоять? Поэтому пацаны берут дедовские шашки и идут на большую дорогу или в соседний аул, чтобы барахлом разжиться, — в глазах военного, кажется, начало появляться что-то похожее на понимание. Хотя, может Ринату это и показалось. — Если я дам людям возможность заработать на кусок хлеба, то все может измениться…

Вряд ли генерал-лейтенант Вельяминов проникся этими мыслями. Ведь он был человеком своей эпохи, бравым военным, приближенной к императору особой, взращенной долгой историей войны с горцами. Скорее всего, командующий увидел в этой договоренности возможность хоть на какое-то время снизить потери среди своих войск. Мол, поприжмет немного своих Шамиль и то хорошо.

— Старшина Карпов, ко мне! — позвал Вельяминов одного из своих людей. Через несколько секунд к ним подскочил дюжий казак с проседью в бороде, в котором Ринат к своему удивлению узнал одного из своих кунаков, посредников по переправке на Кавказ переселенцев. — Михайло Игнатьич, поможешь с людьми и скарбом. Будет тебе от меня на то особая бумага… — казак и Ринат понимающе переглянулись. Теперь их маленькое дело могло стать не просто большим, а поистине гигантским для общей пользы.

Со следующей недели, особенно после установления санного пути, поток грузов из внутренней России превратился из маленького ручейка в полноводный поток. В горы уходили санные караваны с людьми, продуктами и оборудованием. Сельчане ехали целыми семьями, иногда даже деревнями. С собой везли все, подчас и разобранные по бревнам срубы домов и часовен. Назад переправлялись небольшие мешочки или сундучки с серебряными монетами для оплаты труда посредников, зазывал, организаторов переселенческих центров, военных и других.

Выросший в разы поток переселенцев принес столько самых разных проблем, что Ринат даже начал подумывать, а стоила ли овчинка выделки? Может и не стоило затевать все это… Прибывавшие в горы люди и животные требовали хоть какого-то обустройства. В снегу же их не оставишь. С трудом, но он справился с этим: одних разместили в аулах, других — в горных пещерах, третьих — во сколоченных на скорую руку бараках и шалашах. Удалось решить и вопрос с продовольствием. За серебро торговцы с радостью везли все, что надо. Сложнее оказалось с вспыхивавшими то там, то тут протестами некоторых из местных, недовольных таким нашествием чужаков. В конечном итоге, Ринат справился и с этим. Помогла тянувшая за ним слава великого воителя и удачливого воина, о подвигах которого легенды складывали. Сказители и певцы на всех праздниках с большим успехом исполняли хвалебные оды имаму Шамилю, непобедимому воину. Любой горец знал, что мюриды Шамиля одеваются богаче некоторых беков и ханов, имеют самое лучшее оружие и самых красивых жен. Как с таким имиджем не справиться с навалившимися проблемами? Словом, очередной приступ малодушия проходил, и он с новой силой бросался на решение все новых и новых появляющихся проблем.

… К приближавшемуся новому году Ринат уже смог подвести некоторый итог своим успехам. Было, конечно, не густо. Силиконовую долину на Кавказе построить не удалось, промышленную революцию устроить тоже не получилось. Зато вышло нечто другое. Примерно в трех десятках самых крупных аулов появились вполне современные водяные мельницы, приводившие в движении станки. Рядом построены кузницы, в которых выделывали разнообразный сельскохозяйственный инвентарь. Были расширены школы при мечетях, в которых делался упор на естественно-научных и технических предметах. В горы отправились первые геологические экспедиции, правда, из недоучившихся студентов, успевших тем не менее уже обнаружить неплохие залежи каменного угля, нефти и железной руды. На землях, прежде принадлежавших знатным бекам, появились общинные участки для выращивания хлеба, овощей. Помимо этого, Ринат успел сделать еще кое-что, о чем знали не многие. На своих родовых селениях в одной труднодоступной долине основал совершенно новое селение, куда поселил часть самых квалифицированных ремесленников из России. Пока это еще были три десятка бревенчатых барака с парочкой мельниц и кузницей, охранявшихся самыми преданными мюридами. Но вскоре здесь будут делать то, чего и в помине не должно было быть. Тут настоящее должно было превратиться в будущее…

[1] В реальной истории в августе 1832 г. наместник турецкого султана в Египте — паша Мехмет-Али — поднял восстание и потребовал отделения от Турции Египта, Сирии и некоторых приморских городов. Не располагая достаточными силами, султан обратился за помощью к Англии и Франции. Те не ответили. Император Николай 1, напротив, выслал к Стамбулу три военные эскадры.

Все меняется, все течет…

-//-//

183… год. Одесский уезд. Местечко Покровское.

С улицы непрерывной чередой раздавались ружейные выстрелы, то и дело прерываемые яростными людскими воплями. Слышался громкий топот: десятки и десятки людей бежали по улице и выкрикивали проклятья евреям. Дребезжали и со звоном разлетались стеклянные витрины, с хрустом ломались деревянные ставни и двери.

— Ратуйте, православные! Бей проклятых жидов! Они Христа продали, продадут и нас! — словно оглашенный вопил, какой-то мужской визгливый мужской голос. — Бей антихристов! Громи выродков!

Снова загрохотали ружейные выстрелы. Истошно кричал мальчонка, схваченный погромщиками. Дюжие бородачи рукоятками метел молотили двух студентов с кудрявыми пейсами, которых пытались заползти под телегу. Их вытаскивали оттуда за ноги и снова принимались избивать.

— Жги из змеиное кобло! Керосин, керосин тащи! Вона туды лей! — орали на разные голоса. — Эй! Еще жиденок! Плетью его, плетью!

Страшен был охвативший жителей городка угар. Пущенный кем-то слух о том, что русского мальчишку евреи принесли в жертву своему Богу, быстро распространился среди городского дна и превратил простых людей в осатаневших от ярости зверей. Они набрасывались на своих соседей с топорами и молотками, врывались в еврейские торговые лавки и забивали до смерти продавцов, поджигали синагоги. По узким извилистым улочкам носились орущие толпы, искавшие всех мало-мальски похожих на евреев.

Городская полиция никак не вмешивалась в беспорядки, даже не пытаясь остановить погромы. Кое-где полицейские, особенно рядовые, даже принимали участие в грабежах еврейских домов и лавок. С ревом, размахивая шашками и револьверами, они срывали замки, вскрывали двери, а после врывались внутрь и хватили товары. Оттуда уже выбегали нагруженные тюками тканей, шпульками ниток, коробами со всякой всячиной.

В это самое время в одном из домов забаррикадировалась семья ювелира Гертензона. Глава семьи, Мойша Гертензон, вооружившись английским ружьем, дежурил у окна, загороженного массивным комодом. Настороженно вглядываясь в щелку, то и дело ахал и охал от увиденного. Глядя на него тихонько вскрикивали и остальные члены семьи, что выглядывали из полураскрытой крышки погреба.

— Мойша, уйди от окна за ради Бога, — едва не рыдала пышнотелая Сара, утирая слезы шелковым платочком. — Увидют же. Иди к нам быстрее.

Тот отмахивался от нее, словно от надоедливого насекомого, не забывая напряженно всматриваясь в окошко. Рука его все это время крепко сжимала здоровенное ружье.

Когда звуки погрома на улице начали стихать, мужчина осторожно отполз от окна. Прислонился к стене и с облегчение выдохнул. Кажется, им удалось пережить этот проклятый день. Их не сожгли заживо в своем доме, как Абрамовичей; не забили деревянными палками, как достопочтенного раби Якова Эйзенбета и его супругу Ири; не сбросили в реку их деток, как у пекаря Моше Файбошевича и других. Значит, Яхве им сегодня благоволил. Только что будет завтра? Будет ли он также благосклонен завтра?

Долго сидел в такой позе ювелир. Его лицо кривилось. Лоб бороздили морщины. Сжимались кулаки. Думал о том, а не Яхве ли ему подавал сегодня сигнал. Вдруг руками этих нечестивцев Бог говорил его, что засиделся он на этом месте и ему пора отправляться в путь — туда, где никто не будет называть их жидами и ненавидеть за другую веру.

— Сара… Сара, где ты там? Куда ты положила письмо нашего мальчика? — вдруг Мойша повернулся к жене, что продолжала настороженно выглядывать из погреба. — Быстро неси его сюда! Быстро, быстро! Что встала? Хочу еще раз почитать, что он писал про то особенное место…

Ничего не понимавшая Сара долго суетилась, пока искала письмо сына. Наконец, надорванный конверт был найден и передан Мойше, который резко его схватил и начал бормотать.

— Где же это было? Проклятье! Где-то здесь должно быть… Вот, вот это м место, — натянув очки, он, наконец-то нашел нужное место в письме. —… Это удивительное место, отец. Здесь никому нет никакого дела, какими молитвами ты славишь Бога, какая прическа у тебя на голове или какую еду ты ешь. Здесь всякому человеку рады. Особенно ихний правитель радуется приезды того, кто хорошо знает свое дело. Такой мастер, как ты, отец, был бы здесь в особом почете…

-//-//-

Старинное селение Ночх-Кела располагалось на правом берегу Шаро-Аргуна в бассейне притока Келойахк, берущего начало с хребта Хиндолайм. В его центре тянулись к небу стройные стены сторожевых башен, соединенных массивной стеной с узкими бойницами. Совсем рядом теснились, прилепившись друг к другу, десятки неприветливых домов, часть которых врезались в скалы. Между ними змеились крутые дороги, на которых едва протиснется арба.

Веками здесь ничего не менялось. Казалось, что само время остановилось в стенах низкорослых каменных кибиток и узких извилистых тропок, глубоких горных пещерах. Деды сельчан, их деды и их деды жили в строгом соответствии с древнейшими традициями и обычаями, в которых с легкостью узнавалось влияние монгольских, половецких племен, прослеживались древнеперсидские и даже праарийские следы. Убеленные сединами аксакалы даже с гордостью рассказывал о том, что все они, живущие здесь, являются потомками самого сирийского шахиншаха Сайд-Али-аш-Шами. Мол, кровь этого великого воителя древности, прозванного Горным львом, течет и в их мужчин жилах, делая их храбрыми и сильными, как хищный зверь. Их женщины и девы, подобно мифическим амазонкам, не уступают своей храбростью мужчинами и всегда готовы взять в руки оружие, чтобы защитить свою семью и дом.

Эти и многие другие мысли роились сейчас в голове невысокого крепкого мужчины в черном шерстяном плаще, из-под которого выглядывал потрепанный османский халат и шаровары. Покрытое южным загаром лицо незнакомца выражало глубокую задумчивость.

— Дом… Сподобил все-таки Всевышний еще раз увидеть родные места, — он бросал жадные взгляды по сторонам, останавливаясь глазами то на приметной белой скале, то на толстой раскидистой акации. — Как же давно я здесь не был… Эх…

Вача по прозвищу Волк давно уже не был на родине. Больше двух десятков лет назад он, тогда еще молодой парнишка с бурлящей в жилах кровью, ушел в поход «за зипунами». С отрядом таких же, как и он, дерзких, бесшабашных врывались в селения османов на побережье, брали на абордаж купеческие суденышки, грабили караваны. Насытившись грабежами, они шли в крупные города, где с шумом спускали кровавые деньги. Только все, когда-то заканчивается: растаял отряд, сгинули товарищи-разбойники, не осталось за душой монет. Все возвращалось на круги своя. Возвращался домой и Вача, правда, постаревший, израненный. Из всего имущества у него и остались лишь рваный халат, английское ружье и дамасская шашка.

— Вот, Волк, ты и вернулся домой, — тяжело вздохнул горец. Глубокие морщины прорезали лоб. Лицо исказила гримаса. — Дом… — душили противоречивые чувства, комом вставшие в горле.

Уже показались макушки старинных башен, одна из которых принадлежала его роду. Еще босоногим мальчишкой он излазил ее вдоль и поперек, представляя себя храбрым защитником селения из далекого прошлого. Кривая палка в его руках превращалась в дальнобойное ружье, а далекие валуны — в головы наступающих врагов. Скоро дорога вильнет, и Вача увидит первые кибитки родного селения.

В этот момент в горах что-то загрохотало. Гулкие раскаты начали гулять между скалами, то забираясь в глубокие ущелья, то взбираясь на высокие горные пики. Вача тут же бросился к обочине дороги и привалился к огромному валуну. В его руках само собой оказалось ружье, которым он сейчас и выцеливал врага.

— Откуда здесь пушки? Ведь стреляли… — шептал горец сквозь зубы, дергаясь по сторонам. — Неужели кяфиры добрались и сюда? А это еще кто…

Услышав цоканье копыт, Вача приготовился стрелять.

Из-за поворота показалась худая, одни ребра, кляча, запряженная в небольшую арбу. В повозке горкой лежал черные, сверкавшие на солнце куски каменного угля, здесь прозывавшегося горючем камнем.

Только взгляд горца привлекло не это. Позади арбы шло… О, мой Бог! Прямо за повозкой брело существо, лишь внешне напоминавшее человека. Его лицо, ладони, вся одежда были иссини черного цвета. Во время своих странствий Вача, конечно, видел мавров и привык к ним, но здесь было нечто совершенно иное.

— Иблис… — с ужасом клацнул зубами горец, пытаясь удержать ружье дрожащими руками. — Это иблис.

Дернул за курок, и воздух сотряс выстрел. Не дожидаясь пока рассеется пороховое облако, он бросился в атаку с выхваченной шашкой в руке. Сейчас адское создание отведает священной дамасской стали.

— Биссмилляхи Рахмани Рахим[1]… — заорал он во все горло, размахивая клинком.

Не успев сделать и трех шагов, Вача налетел на сильный удар в лицо. Хрясть! Со всей силы ему влупили какой-то дубиной, отчего у горца выбило дух и бросило на спину.

Вача, обливаясь кровью, пытался вскочить на ноги, но у него ничего не получилось.

— Что же за дерьмо такое? Опять стреляют. Каждый день одно и то же, каждый божие день, — к своему удивлению Вача услышал человеческий голос, правда, очень рассерженный. Но откуда у иблиса человеческий голос⁈ Это же адское создание! — Знают же, что здесь теперь шахта, уголь возят. Что за олухи⁈ Никакой я не иблис! — черное лицо со сверкающими белками глаз вплотную приблизилось к горцу. — Я шахтер! Слышишь, ишак и сын ишака⁈ А черный, потому что там мыться негде. Вот, вот, смотри! Человек я!

До Вачи, наконец, стало доходить, что никого иблиса не было и в помине. Человек, которого он принял за существо из ада, был с головы и до ног осыпан угольной пылью, которая была буквально везде: в морщинах лица, в волосах, въелась в губы и складки одежды.

— Все, хватит! Свяжу тебе, дурака, и сдам туда, куда надо, — зло бормотал человек, быстро связывая руки и ноги Вачи сыромятными ремнями. После с хеканьем закинул неподвижное тело на гору угля, и хлестнул конягу плеткой. — Давай, родимая, пошли. Нам еще две повозки привезти нужно до вечера, а то норму не выполним.

Обалдевший от происходящего Вача лишь молча на все это смотрел. Голова в этот момент разрывалась не только от боли, но и от многочисленных вопросов: зачем этому человеку столько горючего камня?, кто такие «шахтеры»?, почему стреляют пушки?.

— Вон и милиция скачет… Слово-то какое чудное — «милиция». Откуда только имам их берет. Всевышний, наверное, нашептывает. Вона сколько всего нового придумал, — черный горец разговаривал сам с собой, время от времени подгоняя лошаденку. — Взять хотя бы горячую воду в мяктябе. Никогда такого не видел. Дергаешь за железку, а из трубы течет горячая вода. А купальня⁈ Нигде такой большой купальни нет, а у нас есть! Слышишь, абрек? — погонщик, наконец,соизволил обратиться к своему Ваче. — Видел где-нибудь купальни? Молчишь. В нашей купальне есть большое озеро с горячей водой. Бассейн называется. Есть особая пещера, где можно хлестать себя метелками. Наш имам говорит, что от такого хлестанья у человека прибавляется здоровье.

Вача продолжал молчать. А что ему еще оставалось делать? Нечего было сказать. Да, и жизнь его приучила лишний раз рот не открывать. Себе дороже могло выйти. Сейчас нужно молчать и смотреть во всей глаза. Собственно, именно это он и делал в настоящий момент.

А посмотреть, честно говоря, была на что. Над самым крайним домом поднималась высокая каменная башенка, из которой тянулся черный-черный дым. Такие же клубы дыма поднимались над домом в другом конце селения. Вача встревоженно задергался. Неужели пожар? Только никакого волнения, беготни людей, криков не было и в помине.

С другой стороны возвышалось нечто, что показалось Ваче совсем уж невероятным. Между парой каменный домиков какой-то полупрозрачный шалаш, от которого отражались лучи солнца. Вача, разглядывая эту странную постройку, изогнулся аж до хруста в спине, что не осталось незамеченным со стороны погонщика.

— Что вскинулся? Увидел нашу стекляшку? В глаза, наверное, сверкает? Такое, говорят, только в городе у Белого царя есть и больше ни у кого, — засмеялся шахтер. — Это те-п-ли-ца… — по слогам он выговорил незнакомое слово. — О-тап-ли-ва… Тьфу! Тепло там, как в горячем источнике. Сынишка мой там истопником обретается, — с гордостью говорил он. — А сверкает стекло! Слышал про стекло? Откуда. Ха-ха-ха, — засмеялся горец, махнув на пленника рукой. — Это как камень, но через него все видно. Кое-кто даже говорит, что это окаменевшие слезы грешников.

У Вачи сам собой рот открылся. Слишком уж о невероятных вещах ему рассказывали. Он опытный человек, поездивший по светы, многое повидавший. Видел стекло в домах богатых осман. Только очень обеспеченные турки могли себе позволить застеклить все окна своего дома. Остальные довольствовались крохотными осколками темного, с пузырьками стекла, совсем не похожими на то, что увидел здесь. Как-то даже ему удалось подержать такой осколок в руках. Поговаривали, что стекло в пол человеческого роста и толщиной в полтора вершка стоило около двадцати золотых лир. Просто несусветные деньги.

— Ха, это еще не все, — словоохотливый горец, видя любопытство своего пленника, продолжал с удовольствием рассказывать. — Сынок говорил, что в этой те-п-ли-це, — слово «теплица» ему почему-то давалось с трудом, и всякая раз он спотыкался на нем. — Растут даже османские фрукты — персики, мандарины, бананы! — с видимым восхищением перечислял тот и даже причмокивал при этом. Видно, не довелось ему еще попробовать эти чудесные заморские плоды. Что головой качаешь? Не веришь? А это…

Шахтер начал копаться в своей наплечной сумке, пропитанной, как и все остальное, плотной угольной пылью. Через несколько мгновений в его руке оказалось нечто продолговатое и зеленное, что он тут же протянул пленнику.

— Видишь? Это огурец! У нас вырос. Сын домой принес. Сказал, всем работникам дали. Мол, имам называет это ви-та-ми-тна-ми, — тыкал он огурцом в рот Ваче. — Кусай, кусай, чтобы не говорил потом, что я вру. Кусай, говорю!

Однако попробовать диковинного овоща Ваче так и не удалось. Их окружил небольшой отряд всадников, двое из которых тут же вытащили из повозки горца и поставили его перед командиром.

— Абзи[2], салам, — рослый парень со странными полосками синей ткани, пришитыми к плечам его черкески. — Снова в тебя стреляли? — погонщик развел руками. Мол, есть такое. — Прости, абзи. Мы недоглядели. Местные уже все про тебя знают. Сами на шахте работают. Это чужой человек.

Он так тряхнул Вачу, что у того зубы клацнули. После близко к нему наклонился. Длинный шрам, протянувшийся через всю его щеку, налился дурной кровью и резко выделился на обветренном лице. Недобро смотрели глаза. Такого обманывать, себе дороже. Зарежет, не моргнув глазом.

— Я Аслан Худжиев, по милости имама Шамиля сотник милицейского ополчения на этих землях. А кто таков? Что забыл в нашем селении? И почему стрелял в Куреш-абзине, — резко вылетали у него слова. Взгляд стал еще подозрительнее, а правая рука опустилась на рукоять пистолета. — Уж не лихой ли ты человек? Или следить за нами, выведывать наши секреты? — тут уже и остальные члены отряда потянулись к оружию. Разбойник или лихой человек — это одно, а лазутчик — это совершенно другое, во сто крат худшее и опаснее. Ведь, за ним мог прийти более многочисленный и опасный враг. — Отвечай!

Насупившийся Вача и не думал открывать рот. Заговорить он всегда успеет. Нужно было что-то для себя выгадать, прежде чем все выкладывать. Знающий человек всегда ценнее того, кто ничего не знает.

— Не будешь, значит, говорить, — неопределенно хмыкнул сотник, прищурившись. — Зря ты так. Рассказал бы, может и отпустили. Сейчас же в зиндан кинем, чтобы голову немного проветрил и посговорчивее стал. Понял, малы? Не балуй, смотри… Ну! — прикрикнул он на пленника, втаскивая его на круп своего жеребца.

В селение они влетели под громкий аккомпанемент мальчишеских голосов, как раз выходивших из мяктебя при мечети. Разновозрастная ребятня кричала на разные голоса, тыча во всадников пальцами.

— Чужак! Шпион! Шпион! — кто-то даже камень запустил в пленника. — Лазутчик!

Вачу скинули с жеребца и поставили лицом к собиравшейся толпе. Худжиев, выразительно помахивая пистолетом, обошел вокруг пленника. После повернулся к людям.

— Люди, кто знает этого человека? Может кто-нибудь видел его раньше? — крикнул Аслан, показывая на пленника. — Он стрелял в Куреш-абзине, в после что-то вынюхивал здесь. Может про наше жилье-былье узнать что хотел. Знает его кто-нибудь? А ты выпрямись. Выпрямись, сказал! Что сгорбился?

Столпившиеся люди молча разглядывали мужчину. Подслеповато щурились старики с кривыми клюкам и в руках, качали головами свободные от службы и работы воины, шепталась пацанва. Никто не мог узнать в Ваче местного. Слишком уж много прошло времени. Да и как в нем было узнать того угловатого худощавого юношу, что много-много лет назад ушел из селения пытать воинского счастья? Никак! Разве только мама, что его выносила, могла бы узнать сына. Только не было уже ее в живых.

— Кто-нибудь узнал этого человека? Ну? Никто, значит. Тогда пусть в яме посидит, — Аслан уже было развернулся, как кто-то из собравшихся привлек его внимание. — Лейла? — удивился он при виде медленно приближавшейся женщины в темном платье и платке. Высокая с гордо поднятой головой, она не шла, а плыла подобно белой лебеди. — Что тебе Лейла?

Она словно не слышала его. С окаменевшим, ничего не выражающим, лицом женщина шла к пленнику, с которым тоже происходило что-то очень странное.

— Лейла… — едва слышно шептал Вача, чувствуя, как у него подкашиваются ноги. На спине выступил липкий пот. Накатило странное, уже данным давно забытое чувство. — Неужели это ты… Лейла, ты…

Слова застревали в его горле. Он снова и снова пытался произнести ее имя, но у него ничего не получалось. Господи, это же она! Его маленькая Лейла, его тростиночка. Ручки тоненькие, сама худенькая, глаза только огромные. Маленькая. Казалось, коснёшься ее пальчиком, и она растает или ветром ее сдует.

— Посмотри мне в глаза, воин, — в голосе женщины звучала сталь, а взгляд словно пронзал насквозь. Такую не согнуть, сломать если только. — Вача… — все-таки голос дрогнул. Она тоже узнала того, кому доверяла свои тайны и делилась своими мечтами в далеком-далеком детстве. — Ты все-таки возвратился, как и обещал… Как же ты долго шел.

Никого больше вокруг них не существовало: ни жителей, ни подозрительного сотника милиции, ни галчат-мальчишек. Остались лишь одни они, как и два десятка лет назад. Давно-давно, точно так же, как и сейчас, они стояли вдвоем и молча смотрели друг на друга. Потом начали одновременно говорить, быстро-быстро, захлебываясь и перебивая друг друга. Тоненькие девичьи пальчики тонули в ладонях парнишки. Она клялась, что дождется; он обещал, что обязательно вернется с богатым калымом и возьмет ее в жены.

— Да, Лейла, я вернулся, — грустно улыбнулся воин, скользя глазами по столь милым его сердцу чертам лица. — Только пришел с пустыми руками. Что было, не хранил; все спускал до самого последнего акче. Только клинок из дамасской стали остался. Вот и все мое богатство. А ты как?

Женщина в ответ тоже улыбнулась. Правда, в ее глазах так и сквозило печалью и тоской. Очень нелегко было сначала распрощаться со своим прошлым, а потом вновь встретиться с ним лицом к лицу.

— Одна я, Вача. Отец с матерью давно уже ушли к Всевышнему…

Едва она замолчала, как у воина вспыхнули надеждой глаза. Неужели она все это время ждала его. Вача боялся поверить в эту мысль.

Но долго этот разговор продолжаться не мог. Ведь они были не одни. Вокруг них стояли десятки человек.

-…Лейла! Лейла! — едва не кричал Аслан Худжиев, путаясь достучаться до женщины. — Ты узнала его?

Та развернулась и вытянула руку в сторону связанного пленника.

— Это Вача Шатоев из тейпа Сатой. Его семья и все предки веками жили в нашем ауле, — громко проговорила она. — Северную башню построил его тейп еще тысячу лет назад.

По толпе жителей пошла волна. Старики, стоявшие спереди, подались вперед, желая лучше рассмотреть пленника. Зашептались женщины, закрытые платками головы которых выглядывали из толпы.

Наконец, Вачу узнали. Стали раздаваться гортанные голоса, в пленника начали тыкать пальцами. Кто-то вспоминал его отца, деда, деда его деда. Заспорили о древности рода.

— Как так свой? — недоуменно пробормотал Аслан, развязывая руки пленника. — И что теперь, совсем отпускать?

В этот момент за его спиной раздалось негромкое покашливание. Тут же вокруг них стихли все звуки: ни шептали, ни кричали, ни сопели. Кажется, люди даже дыхание затаили.

Из-за спины Аслана вышел высокий человек в темной строгой черкеске, голову которого украшала большая кипельно белая чалма. Взгляды людей скрестились на нем, словно он был источников всего сущего для них.

— Шамиль… Шамиль… Шамиль… — побежал между ними восторженный шепоток. — Имам Шамиль…

Имам взмахнул руками, привлекая к себе внимание.

— Не надо шуметь братья. Сейчас во всем разберемся. А вы расходитесь, расходитесь. Дел у нас невпроворот, — имам остановился рядом с Вачей, и смерил его взглядом. — Поговорим.

Имам Шамиль, не оборачиваясь, двинулся в сторону того самого стеклянного дома, который называли иноземным словом «теплица». Следом держался Вача.

— Много я о тебе слышал, Вача. Разное рассказывают… Мол, храбрый ты до безумия; в сражении в тебя, словно страшный дух вселяется. Рубишься так, что враги от тебя шарахаются, — Вача, слушая, хмурился. Правда это была. Едва в его руке оказывалось оружие, на него накатывалось самое настоящее безумие. В таком состоянии он ни своих, ни чужих не различал. Любой под удар его клинка попасть мог. — Еще говорят, что ты никогда не предаешь. Верный, как пес. Видно, поэтому и гол, как сокол. Так?

Вача опустил голову. Что тут скрывать? Кому давал он клятву, того и держался. Только такое не сильно в почете в его ремесле. Большое богатство любит изворотливых и хитрых. С верными и твердолобыми деньгам совсем не по пути.

— Хватит по свету шастать Вача. Бродишь, как неприкаянный, а у самого ни кола, ни двора. Что ты там ищешь, воин? Свободы, богатств или может смерти? Что молчишь? Здесь твоя судьба, твой дом и твоя семья, — глубокий голос имама успокаивал, внушал доверие и уверенность. Этот голос хотелось слушать и слушать. — Ты здесь должен быть… на земле своих предков.

Тяжело вздохнув, Вача остановился. До стеклянного дома оставалась всего пара шагов.

Он поднял голову к небу, затянутому свинцовыми облаками. Задержал взгляд на верхушках скал, потом — на массивных сторожевых башнях. Все здесь было таким родным, пусть и чуть подзабытым, что сжималось сердце. Вача почувствовал, как накопившееся за долгие годы напряжение готовилось вырваться наружу. Господи, как же он соскучился по всем этим местам.

— Эх, Вача шляешься на чужбине. Все и всех позабыл… Ты лучше посмотри, как все здесь поменялось. Пошли со мной. Посмотришь своими собственными глазами.

Имам открыл стеклянную дверь теплицы и пропустил вперед бывшего пленника.

— Это теплица, стеклянный дом для выращивания овощей и фруктов, Вача. Уже больше двух десятков таких теплиц построено в соседних селениях. Совсем скоро на столе в каждой сакле будут свежие овощи. Дети станут меньше болеть, — имам махнул рукой на аккуратно подвязанные огуречные плети, богато усыпанные зелеными плодами. Рядом тянулись к верху метровые кусты томатов, украшенные аппетитными красными шарами. — Попробуй, Вача! Сорви и попробуй! Это помидор.

Вача нерешительно сорвал небольшой томат, осторожно, с опаской, надкусил его. Потом еще раз. На лице появилась робкая улыбка. Вкусно оказалось.

— Это лишь начало, Вача. Скоро все станет по-другому. Люди совсем забудут о голоде. Бездомные абреки перестанут грабить караваны. Торговцы людьми забуду дорогу на Кавказ, — с жаром продолжал имам Шамиль, увлекая Вачу из теплицы наружу. — Ты со мной?

Тот замер, не зная что ответить. Но встретив взгляд Лейлы, по-прежнему, стоявшей у мечети, решительно кивнул.

— Поговаривают, что у османов ты фейерверками занимался. Так? — Вача опять кивнул. — Есть у меня, как раз для тебя одно дело. Слышал, что-нибудь про ракеты?

[1] Биссмилляхи Рахмани Рахим — басмала, фраза, с которой начинается каждая мусульманская молитва.

[2] Абзи — уважительное обращение к старшему.

Дела житейские, рабочие

-//-//-

Деревянный молоточек с силой ударил по столу, сотрясая его поверхность. Когда шумное разноголосье в зале суда стихло, молоточек был отложен в сторону. Затем судья, тряхнув тщательно припудренными светлыми кудрями парика, поднялся.

— Родион Михайлович Котельников, учительствующий в 1-ой тифлиской мужской гимназии, обвиняется в распространении вредных измышлений против законом установленных властей и власти Его императорского Величества, — с важностью начал вещать он, и громкий голос его гулко разносился под высокими сводами зала. — В соответствие с Уложением о наказаниях уголовных и преступлениях лишается всех прав состояния и ссылается на каторжную работу на заводы на 4 года.

Едва прозвучало последнее слово, Котельников, высокий нескладный парень со спутанными черными волосами, опал на стуле. Из него словно стержень вынули. Он непонимающе мотал головой, что-то бормотал невнятное.

— Подымайся паря, — хлопнул его по плечу волосатой лапищей усатый солдат, вставший рядом. — Не куксись, малохольный. Сделал дело, должон таперича ответить, — он поднял парня за шкирку, как кутенка, и поставил его на ноги. — Стой! Сто, тобе говорят, — солдат опять тряхнул Котельникова, все норовившего свалиться на стул. — А таперича пошли. Чай, остальные кандальники заждались уже.

Бедолага же его не слышал. В его голове все это время снова и снова прокручивались недавние события, приведшие к сегодняшней трагедии. Перед глазами стояло бешенное лицо начальника гимназии Георгия Поликарповича Добролюбова, отца его ненаглядной Сашеньки, оравшего что-то совершенно невообразимое. На Родиона летели слюни, его кляли последними словами, которые заставили покраснеть от стыда и портового грузчика. А он еще надеялся на благоразумие Добролюбова, что сможет убедить его дать согласие на брак со своей дочерью. Господи, каким же глупцом он был! Думал, что сможет быть рядом со своим ангелочком, Сашенькой. Строил какие-то планы, воздушные замки, в которых кружился в стремительном вальсе вместе с ней. У него даже хватило решимости и мозгов высказать все это ее отцу, который уже на следующий день настрочил в полицейское управление донос. В анонимной бумаге незамысловато описал, что Родион Колесников распространяет на уроках в гимназии вольнодумные мысли, помышляет нехорошее против государственных устоев и даже хулит самого Государя-императора. После этого все и началось.

… Толком пришел в себя Родион лишь в пересыльной тюрьме. Когда с его глаз спала пелена отчаяния, в нос ударила тошнотворная вонь. Камера десять на десять метров была переполнена самым разным людом: уголовники в душегрейках на голое тело, проворовавшиеся чиновники мелкой руки, полный дьякон с красным испитым лицом, десяток крестьян и трое звероватых горцев, ни слова не понимающих по-русски. Все вокруг галдело, шумело, скалилось. Кому-то с хеканьем били рожу, кого-то пытались разуть. Где-то у стены сидела фигура в позе орла и с чувством испражнялась.

-… Ты мя, рванина, на понт не замай! Я такое нутром чую, — на свободном пятачке у окна ревел синий от наколок мужичок с провалившимся от сифилиса носом. — Сымай чувяки! И другой хабар гони! А не то мигом харю лоскутами порежу.

До самой ночи парень так и не присел. Забился в самый угол камеры и старался ни на кого не смотреть. Не дай Бог, какой-нибудь уголовник его заметит. Лишь когда гомон утих и все кое-как расположились на полу, задремал и он.

На следующий день их подняли в самую рань. Мороз стоял такой, что не спасали ни рваные шубейки, ни обмотки из вонючих одеял. Выстроившиеся возле стены кандальники перетаптывались, подпрыгивали на месте и постукивали себя руками по бокам. Дрожавший, как и остальные, Родион слышал, как стоявший в паре шагов от него, грязный старик пророчески бормотал:

— Как есть сдохнем, прости Господи… Не от холода, так от голода сдохнем.

Парня от таких слов затрясло еще больше. Умирать он совсем не хотел.

— Эй, висельники! — в этот самый момент перед ними появился дюжий казачий урядник в мохнатой папахе и с ногайкой в руке. Ухмыляясь в щербатый рот, он шел вдоль строя и поигрывал плеточкой. Строй кандальников тут же затих. Никто не желал получить по роже плеткой. — Хто тута грамотный? В разных науках силен? Али по мастеровой части?

Строй даже не шелохнулся. Будущие каторжники и дыхнуть лишний раз побаивались. Кто знает, на кой черт, этому казачине грамотеи и мастеровые? Может еще хуже станет. Кто провел в местной тюрьме хоть один день, напрочь терял веру в доброту государева человека.

— Тьфу! — с презрением урядник сплюнул себе под ноги. — Душегубы одни да христопродавцы!

Тут Котельников, холодея от страха, сделал шаг вперед. Решил, что лучше уж здесь в неизвестность вязаться, чем идти за тысячу верст в Сибирь и сгинуть на местных заводах.

— Ты⁈ — недоверчиво хмыкнул казак, обходя парня. — Спытать треба. А скажи-ка мне, земля на что похожа: на катроплю али згурец?

— На картошку, конечно. Наша планета ведь шар, точнее геоид, — дрожащим голосом ответил бывший учитель мужской гимназии.

— Верно, — с удивлением проговорил казак, засовывая ногайку за пояс. — Со мной пойдешь. Абреков учить будешь. Ха-ха-ха… — залихватски заржал он. Родиону же почудилось в его смехе, что странное, почти мефистофельское. Казалось, перед ним стоял не обычный урядник, а сам дьявол, с которым только что Родион заключил какую-то сделку. Время показало, что эти ощущения были не так уж и далеко от реальности.

-//-//-

Внушительная кавалькада всадников втянулась в узкое ущелье, отвесные стены которого вздымались на многие десятки метров в высоту. Скакавший в самой середке, Ринат время от времени вскидывал голову и с тревогой всматривался в нависшие над ними свинцовые тучи, вот-вот готовые разразиться бурей. Не дай Всевышний, если непогода их застанет в пути. Такого даже злейшему врагу не пожелаешь. Здесь такие ветры гуляют, что не каждый жеребец может устоять на ногах. А после ледяных дождей или мокрого снега, люди в считанные часы насмерть замерзают, превращаясь в ледяные статуи.

— Надо прибавить шаг, господин, — рядом с ним поравнялся здоровенный детина, фигурой напоминавший матерого медведя. Ахмед, его давний помощник и порученец, был предан ему, как пес, считая имама новым воплощением Пророка на земле. Ринат же, как бы это кощунственно не звучало, не стал его переубеждать. Верит человек, значит, такова его потребность и воля Аллаха. Кто он такой, чтобы идти против веры. — Чую, скоро начнется. Еще несколько часов и пойдет снег. После поднимется сильный ветер, — ежась в плотный овечий плащ, он махнул рукой в сторону узкого, почти бутылочного горлышка, ущелья, видневшегося впереди. — Можно и вернуться. Пока еще можно. Успеваем выйти из ущелья.

Ринат качнул головой. Возвращаться в родной аул им нельзя. Если непогода перекроет перевал, то в южную часть Чечни уже не попасть. Пока выпадет снег, пока пройдут сильные метели и установится тропа, пройдет больше месяца. Это слишком долго. В той области расположены почти все его особые производства, оставлять которые без надзора так долго было просто опасно.

Долина Хой на юге Чечни, куда они и направлялись, столетия назад была частью великого шелкового пути. Через здешние перевалы веками шли караваны с драгоценным шелком, хлопком, непревзойдённым индийским булатом и арабскими скакунами. Именно здесь, в трех рядом расположенных аулах, Ринат и расположил то, что в другом времени называли секретными военными производствами — три пороховые мельницы с английскими сушильнями и барабанами для помола, мастерскую по производству и испытанию ракет. Отдельно от всех, в старинных пещерах, превращенных в основательно укрепленные лаборатории, проводились испытания воздушных шаров, дельтапланов и парашютов. Тут же одну из каморок занимал русский ружейный мастер из Тулы, которого с неимоверным трудом удалось уговорить приехать на Кавказ. Ему самому и его родне в империи было отвалено столько монет и ассигнаций, что со знающим человеком апоплексический удар запросто мог приключиться. Причина интереса к этому внешне нелюдимому сухонькому мужичку была весьма прозаична: туляк изобрел первый в России, а по всей видимости и в мире, револьвер. Словом, оставлять все этой хозяйство без присмотра никак нельзя было.

Честно говоря, была и еще одна причина, заставлявшего его так рваться на юг Чечни. Связана она была, как это ни странно, совсем не с войной и разнообразными военными придумками, которым Ринат посвящал в последние месяцы слишком много времени. Дело было в том, что у него не так давно появилась одна очень интересная и довольно перспективная идея, претворение в жизнь которой могло существенно упрочить его положение не только на Кавказе, но и в империи. Его авторитет и влияние, вообще, могли взлететь до небес, если все получится. Он решил издавать газету с броским названием «Голос Кавказа», сделав ее своим рупором, инструментом своего влияния на противника. Даже со своим не очень хорошим знанием истории, Ринат понимал, что сражаться с русскими на равных у него чисто физически не получится. Русская армия с кровавой легкостью переварит все его горные крепости, уничтожит или рассеет тысячи отважных воинов, расселит аулы с непримиримым населением. Сражаться же со Словом врагам будет гораздо сложнее. Слово, особенно грамотное и сказанное в нужное время, может сделать очень и очень многое. Например, врага способно превратить в друга.

С этими, бурлящими в голове мыслями, Ринат и двигался вперед. Непогода усиливалась. Все чаще приходилось понукать упрямившегося жеребца, который все норовил встать, как вкопанный, или, вообще, лечь на землю. Гнедой явно чуял приближавшуюся метель. Мысль повернуть назад уже не казалась парню такой уж плохой. Ведь упрямство могло и до беды довести. Стоило ли гневить Господа и, не смотря на все предупреждающие знаки, упрямо идти вперед.

В этот момент, вырывая его из глубоких раздумий, в высоте раздался пронзительно громкий свист. Скакавшие рядом горцы, предчувствуя страшное, мигом окружили имама. Ощетинившись готовыми к стрельбе, ружьями начали выискивать врага. Ведь ничего другого, кроме как нападение, такой свист претворять не мог. Так любили свистеть разбойники-абреки, кружа вокруг обреченного купеческого каравана и наводя на торговцев невообразимый ужас.

Только ничего вокруг не было: ни спереди, ни позади. С боков враг тоже не мог спрятаться, потому что там возвышались отвесные скалы.

— Наверху! Он наверху! — наконец, кто-то из всадников догадался посмотреть наверх. Метрах в двадцати над ними виднелась маленькая фигурка дельтапланериста, каким-то чудом сумевшего приземлиться на крошечной ровной площадке. Мальчонка-пилот отчаянно махал им красным флажком, полотно которого своим трепыханием напоминало пламя костра. — Это вестник! Вестник, господин! Смотрите! Он бросил послание! Ловите сверток, братья! Быстрее, быстрее! Его сносит…

Поднявший голову, Ринат замахал рукой в ответ, а после приложил ладонь ко лбу. Мол, благодарю за послание, маленький вестник. Пилот после этого знака не стал медлить: маленькая фигурка натянула на спину узкое крыло-треугольник, шагнуло с обрыва и тут же, поймав воздушный поток, взмыла в небо.

Таких отчаянных сорванцов-дельтапланеристов, прозванных за бесшабашную храбрость аравахами[1], было уже больше десятка. Фанатично полюбившие полет на своих хрупких крыльях, они стали вестниками Рината, сотрудниками его фельдъегерской службы, исполнявшие личные поручения имама. Каждый из них имел нашитого на груди и правом плече красного сокола. Некоторые вдобавок делали себе такие же татуировки на одной из щек, клянясь тем самым в своей любви к небу. Это был символ особого статуса, делавшего их фактически неприкасаемыми. Пилот мог попросить помощи у любого горца, знатного или незнатного, всадника или пешего, лезгина или чеченца, мог взять все, что ему нужно. Никто не мог отказать ему под страхом смертной казни. Попытавшие это сделать (естественно, были и такие) умерли, сброшенные со скал. После смерти третьего или четвертого олуха, не желавшего соблюдать закон, все встало на свои места. Вестников стали обходить стороной, стараясь даже не смотреть на них. При их появлении затихали ссоры, драки и даже поединки, чего раньше и в помине не было. В песнях бродячих поэтов-ашугов этих мальчишек и стали впервые называть арвахами, считая их духами давно умерших предков. Мол, именно по этой причине в них не было страха перед высотой и так сильна страсть к небу.

— Это послание, господин, — за переднюю луку седла Рината ухватился один из горцев. В руке мужчина держал небольшой холщовый сверток, тщательно перетянутый веревкой.

Со скрученной жилой, несколько раз обмотанной вокруг свертка, пришлось изрядно помучиться. Узел оказался настолько запутанным, что без ножа было и не обойтись.

— Посмотрим, что тут у нас… хм… в эсемеске. Ха-ха, — негромко хохотнул Ринат, едва ему в голову пришло это сравнение. -… А вот это уже хорошо.

Он привстал на стременах и махнул рукой, привлекая к себе внимание.

— Братья! — крикнул он. — Вестник говорит, что на вершине перевала погода хорошая. Еще версту или две пройти, чтобы обогнать непогоду.

Горцы оживились. Известие оказалось очень кстати. Ветер в ущелье становился все сильнее. С ног еще не сбивал, но идти уже мешал. Все сильнее упрямились лошади. Всадники уже думали, что ночевать придется прямо здесь.

— Поехали… — улыбнулся Ринат, пришпоривая гнедого. За ним двинулись и остальные.

В послании было еще кое-что, что вряд ли бы заинтересовало его людей. Они, скорее всего, даже не поняли бы ничего в тех закорючках. Ринату же сообщение показалось очень даже любопытным.

Покачиваясь в седле, он снова и снова доставал небольшой листок желтоватой бумаги и вчитывался во вторую часть послания, написанного до ужаса корявым почерком.

-…Мавр ищет встречи… — шевелил губами Ринат, разбирая затейливую арабскую вязь. — Насколько помню, мавром я называл лишь одного человека. Это Пушкин. Неужели Александр-свет Сергеевич прислушался к моим предсказаниям? Хм, получается поверил, раз еще жив. По всей видимости, пришел за другими предсказаниями. Любопытный, значит. А это мне на руку…

Встреча с великим поэтом, к мнению которого в империи прислушивался цвет дворянства, многие образованные люди из других сословий, могла сильно помочь в его планах. Ведь Пушкин — человек эмоциональный, порывистый, остро переживавший несправедливость и жестокость. Кто, как не он, сможет наиболее красиво, доходчиво и талантливо подать идею мира с Кавказом⁈ Пусть поработает голубем мира, тем, который с зеленой веточкой.

Как некстати, вспомнилась Ринату повесть «Кавказский пленник», что еще в школьное время произвела на него очень большое впечатление. Зачитанную до дыр книжку школьником он повсюду носил с собой. На переменах смаковал приключения героев повести: вместе с офицерами ходил в атаку на непокорных горцев, сопереживал попавшим в плен, восхищался храбростью абреков.

— Интересно, написал уже Пушкин своего «Кавказского пленника»[2]? Вряд ли. Он же тут толком ничего и не видел, — размышлял Ринат, пытаясь выстроить схему своего разговора с великим поэтом. — Талантливо ведь написал, сукин сын. Красиво, живо… Значит, и в этой истории нужно написать эту повесть! Только нужно немного подправить ее содержание. Добавим больше дружбы между народами! Изобразим эдакое побратимство, где русский офицер, рубаха-парень, стоит горой за чеченца-абрека. Первого оболгал гнусный и бесчестный командир полка, второй пришел на помощь своему кунаку в трудную минуту… Не забыть еще про любовную линию. Читателю это хорошо зайдет…

Его фантазия уже работала на полную мощность, нисколько не завися от его «Я». Главные герои начали жить своей собственной жизнью, сражаясь, пируя, влюбляясь и ненавидя. В разворачивавшейся на его глазах истории не было полутонов и бледных красок. Наоборот, все характеры выписаны четко, ярко и выпукло: положительные герои — исключительно честны, храбры до безумия и справедливы, отрицательные герои — трусливы и гнусны характером, отвратительны обликом. Разве не вызовут они у читателя эмоций?

— Кстати, нужно будет подумать, как все это подсказать нашему светилу. Вдруг, он решить писать о чем-нибудь другом… Стоп! А чего это я дуркую? — тут Ринат, хитро улыбнувшись, непроизвольно дернул поводья. Жеребец недовольно заржал и остановился. — Надо так ему и сказать. Мол, дорогой Александр Сергеевич, в наших горах недавно произошел такой исключительно выразительный случай, что грех не рассказать о нем. И только ваш талант способен поведать об этом случае своим поклонникам так, чтобы у них задрожало сердце. Неужели его не зацепит? Зацепит, обязательно зацепит. Пушкин не был бы Пушкиным, чтобы пройти мимо такой истории. К тому же эту историю ему расскажет сам ужасный имам Шамиль… Ха-ха-ха-ха, — от души рассмеялся он, едва только представил себе удивленное лицо поэта с загоревшими глазами. — Ха-ха-ха-ха.

Слово за словом, мысль за мыслью, перевал и был пройден. Свинцовые тучи, нависшие над всадниками, отступили, сменившись редкими нитками рваных облаков. Еще через пару верст над их головами уже светило яркое солнце.

Дальнейшая дорога протекала уже без происшествий и больше напоминала прогулку. Потеплело, дул легкий ветерок, под копытами коней журчали задорные ручейки. Лошади, чувствую близость жилья и, соответственно, отдыха, сами собой перешли на рысь. Оживились и всадники.

Их встретили еще на дальних подступах к селению, когда они уже предчувствовали теплый кров и горячую пищу. Перед всадниками, словно из-под земли, появились вооруженные ружьями люди в глухих капюшонах, полностью закрывавших лица. В это же мгновение позади них с хрустом свалилось дерево, перекрывая путь назад. Западня, была первая мысль, к счастью оказавшаяся ложной.

— Господин, надеюсь, вы довольны, как мы позаботились об охране нашего селения? — вперед вышел статный горец и, сняв капюшон, поклонился. С облегчением Ринат узнал в нем одного из своих наибов, оставленных здесь за старшего. — Мы сделали все, о чем вы говорили в прошлый раз… Вас заметили наши наблюдатели еще в ущелье, откуда и вели до этого самого места. Здесь и здесь у нас отрыты капониры, в которых можно с легкостью спрятать до двух десятков воинов…

Незваных врагов ждали и другие сюрпризы на подступах к селению с военными секретами. Наиб начал было с гордостью рассказывать и о них, но Ринат его остановил. И он, и его люди сильно устали после тяжелого пути и желали согреться и отдохнуть.

-…Простите меня, господин, — сокрушенно закачал головой горец, едва не стуча себя по голове. — Гордость затуманила мне голову. Я лишь хотел похвастаться своей работой, чтобы заслужить вашу похвалу, — Ринат в ответ понимающе улыбнулся. Мол, как не понять такое желание. — Я все приготовил. Давно уже поспела общинная мыльня. Женщины приготовили отвар с травами и веники с туей, которые вы любите…

Ринат от души хлопнул его по плечу. Жаркая баня после такой дороги была очень даже кстати.

— Баня, братья! Кто хочет погреть кости с дороги⁈ — радостно закричал он, оборачиваясь к своим людям. Ответом ему был восторженный рев. Кто в здравом уме откажется от того, чтобы посидеть у жарко натопленной печи. — Тогда, что мы ждем?

Мыльни или бани по-простому были его особым проектом, который не просто здесь приживался. Непростые условия жизни в горах — большая скученность, мало места, высокая стоимость топлива и т. д.- совсем не способствовали, а скорее препятствовали развитию бань. Местные летом мылись в реках, в горных горячих источниках. Зимой грели воду в больших казанах, которую затем и использовали по назначению, моясь в вырытых землянках или прямо в домах. У знати, конечно, были свои мыльни, сделанные с размахом и роскошью. Только они были скорее исключением, чем правилом.

По его прямому распоряжению в каждом селе должна быть построена общественная мыльня и установлены специальные мужские и женские дня для помывки. Посещение бань становилось обязательным правилом, возведенным едва ли не в культ. В установлении всего этого ему сильно помогли мусульманские нормы, которые прямо предписывали верующему содержать свое тело в чистоте. Именно этим Ринат и тыкал в лицо тем, кто пытался сопротивляться обязательному посещению общественных мылен. Такого смельчака он обычно ставил перед собой и начинал «воспитывать»:

— Ты, ослиная отрыжка, кем себя возомнил? Святым человеком? Великим праведником? А может самим пророком, да будет с ним милость Всевышнего⁈ Хочешь в собственном дерьме утонуть⁈ Тони! Хлебай его полной мерой! Только сначала вали из селения, чтобы духу твоего здесь не было! Ты, каменная башка, хочешь всех своих соседей и родных извести⁈ Да? Что зенки вылупил⁈ Именно так! Не знал, что от грязи все болезни? Сам пророк это говорил…

Именно так Ринат и «ломал» старые и опасные привычки. В редких его проповедях или наставлениях, с которыми он выступал перед своими мюридами, не звучала тема чистоты — духовной и телесной. До каждого, даже самого темного, старался донести, что вера — это в том числе и забота о своем теле…

Не забывал он подтверждать свои слова и действием. В каждом селении, куда отправлялся, обязательно старался посетить баню. Правда, иногда такие его походы в мыльню изрядно шокировали местных горцев. Однажды, даже все закончилось сильной стрельбой, в которой к счастью никто не пострадал. Дело было в том, что Ринат прямо из парилки решил броситься в снежный сугроб. Мороз же в тот момент был такой, что плевок на лету замерзал. Вот парень и не сдержался, когда в сугроб прыгнул. Такой дурниной заорал, что пол аула сбежалось. Он же ни на кого внимания не обращал. Катался в снегу, брыкался, кувыркался. Словом вел себя, как ненормальный или, что хуже, одержимый духами. Чуть дело тогда страшным не закончилось…

[1] Арвахи — добрые духи, иногда так называли духов умерших предков.

[2] Автор знает, что повесть «Кавказский пленник» написал Л. Н. Толстой, а поэму «Кавказский пленник» — А. С. Пушкин. По авторской задумке главный герой спутал два эти произведения, приписав творение одного писателя перу другого. Стоит заметить, что в некоторой степени это неудивительно. Повесть написана очень простым, сдержанным и максимально понятным языком, лишенных всяких украшательств и психологических мудрствований.

Работаю…

-//-//-

Было уже довольно поздно. На улицы Трира опустилась темнота, которую с трудом разгоняли тусклые газовые фонари. Запоздавшие бюргеры, то и дело оглядываясь по сторонам, спешили домой. Шалили тут богатенькие отпрыски из местных: то добрый сюртук с кого снимут и в пыли извазякуют, то в вонючую речку с головой макнут. Служанкам, да горничным подолы задирали. Совсем проходу не стало.

— Карл, дружище, погляди какая курочка, — присвистнул от восхищения долговязый юнец с прилизанной шевелюрой, кивая своему товарищу на жмущуюся к деревянным воротам девичью фигурку. — Какие булочки… есть за что ухватиться.

Второй, высокий чернявый парень в добротном костюме буржуа, только что опорожнявший свой желудок у канавы, выпрямился. Его взгляд, выцепивший девушку, тут же замаслился.

— Хороша, Дитрих. Очень хороша, старина, — зацокал Карл языком, вытирая блевотину рукавом. Встал, пошатываясь. Все-таки пива он сегодня изрядно принял. В голове шумело, в ногах чувствовалась слабость. — Надо обязательно попробовать такие аппетитные булочки. Неужели она нам откажет в такой малой просьбе? — приосанился парень с довольной улыбкой.

И вот уже оба, покачиваясь и отпуская сальные ухмылки, направились в сторону девицы, которая при виде их испуганно вскрикнула и попыталась убежать. Куда там. Даже в подпитии парни легко ее догнали и загнали в какой-то глухой двор.

— Господа, что же вы пугаете бедную девушку? Не подходите ко мне, а то я буду кричать, — дрожал голос бедной девушки, пятившейся к каменной стене дома. Взглядом, полным отчаяния, она окидывала плотно закрытые окна и двери, уже и не надеясь на помощь. Конечно, эти трусы будут сидеть как мыши, даже не думая выйти. — Господа…

Оба великовозрастных оболтуса громко загоготали. Что им она сделает? Ничего! Сейчас они с ней хорошо развлекутся, как и с другими, что им попадались до нее. Ведь сладкая курочка! Пухленькая, кругленькая, так в руки и просится.

— Что у нас тут? Юбок-то сколько напялила, до сладкого не добраться, — фыркал Карл, жадно сдирая с пищавшей девушки платье. То, конечно, пыталась что-то сделать: шипела, царапалась, размахивала кулачками. Только второй юнец все это время крепко прижимал ее руки. — Ножки, ножки, Дитрих! Посмотри! — раздался треск ткани, и в темноте блеснуло обнаженное бедро. Девушка вскрикнула и судорожно забилась. — Держи ее лучше, Дитрих! Я никак не приноровлю…

Жадно сопевший парень начал спускать штаны, как сзади его кто-то с силой ударил, отправляя в недолгое забытье. Когда же Карл очнулся, и продрал глаза, то обнаружил себя в весьма интересном положении. С завязанными руками, он сидел прямо на брусчатке в том же самом дворе, где был только крепкий незнакомец в черном одеянии. Девушка и его друг с гимназии, Дитрих, пропали, словно их и не было, вовсе.

— Кто вы сударь? Немедленно развяжите меня! Вы знаете, кто я? — храбрился Карл, пытаясь напугать незнакомца. Тот же лишь негромко хмыкал в ответ, не выказывая и тени беспокойства. Стоял, как скала, скрестив руки на груди. — Мой отец дружен с самим бургомистром. Он только шепнет ему…

Скаливший зубы человек в черном резко наклонился.

— Тебя зовут Карл. Твое настоящее имя Мозес Мордехай Леви, что ты скрываешь от всех своих друзей и знакомых, — от услышанного Карл похолодел. Свое еврейское происхождение он довольно успешно скрывал. Поменял имя, фамилию. Прилюдно даже выказывал антисемитские взгляды. — Учишься на последнем курсе гимназии. Вечерами вместе со своими друзьями измываешься над припозднившимися гуляками. Особенно любишь измываться над женщинами, более всего предпочитая юных девиц. Я ничего не забыл?

Парень, засопев, дернулся, пытаясь вскочить на ноги и толкнуть незнакомца. Не вышло ничего. Тот оказался настороже, сразу же съездив Карла по морде. После начал яро того месить сапогами, успокоившись лишь тогда, когда усталость стала брать свое.

— Кстати, — едва отдышавшись, проговорил незнакомец. — Тебе просили передать привет… Сейчас… Слово в слово нужно, — пока парень булькал кровью, тот рылся в кармане. Наконец, в руке незнакомца оказался небольшой клочок бумаги, текст с которого он и начал зачитывать. — Карл Маркс, как человек, ты подонок. Как философ, дерьмо. Лучше иди в судейские чиновники, как твой отец. Не послушаешься, вернусь и глаз на ж… натяну.

-//-//-

Бывший дом купца первой гильдии Макарова, что находился на самой соборной площади Тифлиса, был ярко освещен. В окнах второго этажа добротного каменного дома виднелись фигуры людей, сновавшие вдоль окон.

— Сарочка, вечерять пора. Чем нас потчевать будут? — в предвкушении Исаак оглядывал богато сервированный стол. В самом центре красовалась яркая фарфоровая супница, вокруг которой словно утятки возле мамы-кряквы стояли глубокие тарелки. Была красиво разложена розоватая ветчина с прослойки жира, аккуратно нарезанный домашний сыр. Чуть дальше взгляд падал на соленые грибочки, огурчики. — Душа моя, ты про курочку не забыла? Я же просил тебя… А, вижу-вижу. Не забыла.

При виде спрятавшегося за супницей жареного цыплёнка он расплылся в улыбке. Не забыла супружница. Приготовила, как он любит… Вот, как жизнь повернулась. Еще недавно ему пустого супчика было за счастье похлебать. Бывало вечерять всей семьей приходилось пустым квасом и краюхой хлеба. Сейчас же вона как: уже от ветчины с наваристыми щами рожу кривит. Нехорошо то; только Бога гневить.

Взгляд Исаака оторвался от накрытого стола и прошелся по богатому убранству большой комнаты. И правда, чего он дурака валяет⁈ Жизни радоваться нужно! Из своего тесного угла, из самой настоящей норы переехал в такой роскошный каменный дом. Целых два этажа сейчас занимают. Больше десятка комнат: для них с супружницей, для деток, столовая, рабочий кабинет, библиотека. Есть и для слуг особая комнатушка. Под первым этажом располагается большой подвал с разными припасами. Словом, живи и радуйся! Рот у него тут же расплылся в широкой улыбке…

В этот момент в дверь столовой горничная забежала. Дышит, как загнанная. Лица на ней нет. Сказать что-то пытается, да никак не получается.

— Ты чего Глашка? Разбила что? — удивленно спросил Исаак, не понимавший такого беспокойства горничной. Чего еще могло под вечер случиться? Пожар может где-нибудь начался? Или смертоубийство какое случилось? — Ну? Что в рот воды набрала? Пришел кто?

Та яростно закивала, начав тыкать рукой в сторону двери. Оттуда, действительно, начали раздаваться чьи-то громкие шаги. Кто-то, стуча сапогами, поднимался по лестнице на второй этаж.

— Кто еще там идет… Посмотрим, посмотрим, — грозно сдвинув брови, недовольно заворчал Исаак. Что еще за наглость такая, без приглашения в его дом приходить⁈ Он теперь не голодранец какой-то с одними рваными портами, а уважаемый в Тифлисе человек. С ним теперь и купцы первой гильдии считают не зазорным поручкаться. Потому что понимание имеют, что он, Исаак, с очень большими и важными господами знакомство имеет. Одно только знакомство с господином инжинером Каримовым, порученцем самого государя-императора, чего стоит… — Кто там еще? — громко прикрикнул он, на открывавшуюся дверь в столовую.

В комнату вошел высоченный, поперек себя шире, горец. Чистый абрек! Черной бородищей лицо заросло, одни только злые глазища сверкают. Зубами щелкает, словно дикий зверь, и бормочет что-то непонятное, страшное. В одной руке большой ружье держит, в другой — шашку в ножнах.

Исаак прямо обмер. Задрожал весь, ноги обмякли, того и гляди под себя сходит. Сразу же про Господа Бога вспомнил, губы сами собой молитву шептать начали. А как иначе? Сейчас ведь убивать будут! С такой роже только резать и приходят. Боженьки мои, хоть деток бы пожалел…

— Ба, Исаак, трусливая твоя душонка! В портки уже поди напрудил! — из-за спины абрека вышел второй горец, ростом поменьше, в котором портной к своей радости узнал партнера — инженера Каримова. — Что же своего товарища не встречаешь⁈ Мы с дороги устали. Считай, целый день верхом были.

Хозяин дома тут же развил бурную деятельность. Отослал супругу с детьми на первый этаж, чтобы глаза не мозолили во время важного разговора. А то, что таковой обязательно будет, Исаак был полностью уверен. Просто так партнер ни за что бы ни приехал, устроив такой маскарад. Значит, будет что-то важное. Собственно, чутье его не обмануло.

-… Вопрос у меня к тебе есть, дружище, — насытившись, Каримов отодвинул от себя тарелку и откинулся на спинку стула. Вытер рот вышитым искусной вязью платком и внимательно посмотрел на притихшего еврея. — Хочешь быть очень богатым? Очень богатым, — повторил гость еще раз, подчеркивая важность сказанного. — Ну?

У Исаака снова руки задрожали. Ведь не шутит господин инженер. По глазам видно, что правду говорит. Значит, действительно, большие деньги предлагает.

— Вижу, что согласен. Да, и какой еврей от богатства откажется? Никакой! Тем более оно само в руки идет. Ха-ха-ха, — громко засмеялся инженер, вытащив из своей котомки пухлую пачку каких-то листков. — Короче, Исаак, будешь ты у нас банкиром. Не таращи так глаза! Будешь владельцем и директором 1-го Тифлиского общественного банка с капиталом в полмиллиона рублей.

Из ослабевших рук Исаака выпала металлическая вилка и со звоном ударилась о фарфоровую тарелку. Чуть придя в себя, он тут же бухнулся на колени.

— Не подведу, господин. Видит Бог, не подведу, — истово забормотал бывший портной, пребывая в состоянии искренней благодарности. Цифра в полмиллиона рублей полностью ошеломило его. Он даже вообразить себе не мог эту сумму. Совсем уж запредельной представлялась ему должность директора банка. Слова «1-ый Тифлиский общественный банк» звучали для него самой настоящей музыкой, от которой воспарять в облака хотелось. — Отслужу, господин. Каждую копейку отслужу. Несумлевайтесь, господин. Верным псом буду. За вас и ваших деток молиться буду.

Едва только Исаак принялся еще громче голосить, как вздрогнул от громкого звука. Каримов со всей силы хлопнул по столу кулаком.

— Хватит, скулит! Вставай и садись! Слушать будешь! — еврей вскочил с такой живой резвостью, которую сложно было от него ожидать. Быстро сел на стул и щенячьими глазами стал смотреть на гостя. — Пока ты тут сладко ел, я с документами поработал. Здесь устав нового банка и другие учредительные документы. Держи! За ночь нужно все до самой последней бумажки изучить. На зубок, Исаак! Очень внимательно! Здесь все расписано максимально подробно.

Исаак живо схватил документы и тут же принялся изучать их, с головой погрузившись в хитросплетение юридических формулировок. С каждым прочитанным предложением оставшиеся волосы на его плешивой макушке резко встали дыбом. В документах содержалась тщательно разработанная структура банка, капиталом и амбициозными целями претендовавшего, как минимум, на место в первой пятерке.

-…Отдельно я расписал источники банковских капиталов. Приложены гарантийные письма от трех купцов первой гильдии и двух офицеров, — до Исаака с трудом доходил голос его партнера, который все это время о чем-то рассказывал. — Завтра с утра пойдешь к городскому главе и будешь ходатайствовать о регистрации городского общественного банка. Ни о чем не беспокойся. Я тоже пару визитов нанесу, чтобы напомнить местным про себя… Кстати, надо до ночи наш золотой запас в подвале разместить. Что рот разинул? Я уже все привез: в мешках и котомках золото и серебро. Закрой, говорю, рот. Пока у тебя сложим, а после будем нормальный дом искать. Может даже строить придется специальное здание для банка.

Идея про свой частный банк родилась не на пустом месте, а стала, как это ни смешно, следствием быстрого и сильного роста его влияния. Его интересы стали так далеко простираться, что резко потребовалась возможность безналичного расчёта. Не могли же его люди, оплачивая особые услуги, по всей Российской империи возить с собой мешки с серебром и золотом. Это было и глупо, и опасно. Свой банк, как и позволял, все устроить, как можно лучше. Он получил возможность легализовать свои немалые капиталы, заимел длинный рычаг влияния на территории почти всей империи для реализации своих планов.

Планов, если честно, у Рината было настоящее громадье. В самое ближайшее время, как только 1-ый Тифлиский общественный банк пройдет официальную регистрацию, он запланировал продолжить масштабную закупку продовольствия, а именно зерна. Предвидя наступление непростых времен, старался как можно быстрее сделать запасы хлеба. Одновременно должна была активизироваться его политика по привлечению переселенцев. Его вербовщики уже направились во все крупные города империи, особенно нацелившись на Поволжье, где проблема перенаселения и малоземелья была особенно острой. По городкам, поселкам и селам десяткам и бродили обычные мужчины и женщины средних лет, которые простым доступным языком рассказывали о земле обетованной на самом юге. Там, «проповедовали» они, край суровый, но совершенно свободный, без господи и начальников. Эти же самые вербовщики опытным взглядом высматривали особых, выделявшихся каким-нибудь необычным умением, людей — знатных плотников и гончаров, умелых печников, хороших следопытов-охотников и других. Ведь Ринат лично обещал им дополнительную плату за каждого такого человека.

Собственный банк, который Ринат планировал и дальше накачивать награбленными у осман ценностями, должен был помочь также в покупке новых технологий. Правда, говорить о полноценных новых технологиях было еще рановато. Их толком-то и не было еще. Для них требовалось сначала производственную базу подготовить, чем он активно и занимался. Уже начал переговоры о покупке целых мануфактур. Через знакомых купцов и офицеров-кунаков прослышал про разорившихся помещиков в Туле и Самаре, владевших небольшими производствами самоваров. Списался с ними и начал потихоньку о сумме договариваться. Одновременно на Урале присмотрел пару горно-рудных заводиков, занимавшихся производством всякой железной всячиной. Мало, конечно. Хотелось бы большего. Да и Москва не сразу строилась, успокаивал себя Ринат. Ему лишь нужно было на ноги встать, а потом можно было и шире развернуться.

На самое утро он и его партнер, Исаак, разбежались по своим делам. Бывший портной, одевшись в свое самое лучшее платье и получив бодрящую накачку от Рината, понесся на прием к городскому главе. Под мышкой у того была толстая папка с учредительными документами нового банка и небольшой учительский саквояж. Тяжесть у последнего, набитого золотыми турецкими монетами, была весьма внушительной. Как говориться, подношение еще никто не отменял.

Ринату же тоже предстояло дело. Заявим со всей ответственностью, что предстоящее дело занимало не малое место в его планах. Сейчас он должен был встретиться с купцом первой гильдии Айрапетом Аветисовым, одним из богатейших купцов Тифлиса. Поговаривали, что Айрапет был связан с известными армянскими княжескими родами и активно помогал им своими капиталами. Последнее Ринату было только на руку. Именно такой опытный, имеющий вес, купец и нужен был ему. Главное, чтобы тот был способен свой интерес увидеть.

— А вот сейчас и поглядим, что это за купчина, — Ринат в личине инженера Каримова, гладко выбритый, надушенный и одетый по последней петербургской моде, сильно постучал в массивную деревянную дверь. Купеческий дом, на крыльце которого он стоял, выглядел богато, красиво и солидно. Каменный, с большими окнами, с изящной колоннадой, всем своим внушал почтение к капиталам его владельца. — Что они там заснули что ли?

Вскоре выскочившая на крыльцо миловидная девушка в белом накрахмаленном переднике и миленьком чепчике впустила его внутрь. Звонким щебечущим голоском просила его немного подождать. Мол, хозяин вот-вот спуститься. А пока не присядет ли уважаемый господин вот на эту софу?

Купец не заставил себя долго ждать. Через минут десять со второго этажа начал спускаться кто-то довольно тяжелый. Деревянные ступеньки жалобно скрипели, словно жалуясь на вес идущего.

— Доброе утро. Если не ошибаюсь, господин Каримов, — хозяин дома спустился и предстал перед Ринатом во всей красоте: весьма дородный, крупный, с выдающимся вперед носом и жгучими черными глазами. Роскошные тщательно расчесанные бакенбарды придавали его лицу внушительное и строгое выражение. Такому хотелось верить, ибо не было в нем ничего суетливого и легковесного. — Весьма наслышан о вас. Только вон никак не довелось с вами встретиться. Прошу вас, прошу в гостиную.

Доброжелательно улыбавшийся Ринат вежливо кланялся, выказывая уважение хозяину дома. Чай с него не убудет лишний раз поклониться, если для дела полезно. Дело-то у него серьезное и взаимовыгодное.

— Смею предполагать, что вас ко мне привело какое-то важное дело. А как иначе? Разве порученец самого государя-императора мог просто так по-свойски заглянуть к бедному купцу? — услышав такой спич от Аветисова, Ринат едва не заржал. Это он-то бедный купец⁈ Этот армянин только по самым скромным подсчетам «стоил» почти 5, а может и все десять миллионов рублей. А слова про порученца императора его уже давно не удивляли. Слухи о его связях с императорским двором множились с дикой скоростью и приобретали просто чудовищные формы. Не так давно местные договорились до того, что он, инженер Каримов, является внебрачным сыном покойного императора Александра I и, соответственно, кузеном нынешнего императора. — Может сигару? Или немного аперитива?

Ринат отрицательно покачал головой.

— Вы деловой человек, иначе не достигли бы всего этого, — сразу же «взял быка за рога» Ринат, обводя окружающую их роскошную обстановку руками. Чувствуя, что сейчас начнется серьезный разговор, купец весь подобрался. — Поэтому не буду тянуть кота за все подробности, — Аветисов, не смотря на напряженность, улыбнулся, чего его гость и добивался. Во всем должна быть мера, в серьезности тоже. Поэтому немного разрядить обстановку не помешает. — Мне нужен торговый партнер, которому я хочу предложить эксклюзивные товары. Товаров в таком качестве и в таком количестве вам больше никто не сможет предложить.

Армянин весь превратился в слух, начиная напоминать одно большое и чрезвычайно волосатое ухо.

— Предлагаю настоящий шелк любого цвета и метража. Сколько нужно будет, столько и привезу, — у купца тут же глаза округлились. Шелк сегодня был не просто эксклюзивным, а очень эксклюзивным товаром. Его привозили в России такими окольными путями, что его цена вырастала до небес. Тем более частые войны с Османской портой еще больше поднимали цены на этот товар. — А качество у шелка такое, что и словами не описать! Вот, например…

Ринат вытащил из портфеля заранее приготовленный кусок великолепного шелка ярко золотистого цвета, который был взят, как трофей, у османских работорговцев. Лежа на столе, шелк напоминал живое существо. Он сползал с поверхности стола, переливался разными оттенками золотого, сверкал яркими бликами. У купца даже руки задрожали от такого зрелища. Весь шелк, что он видел до этого, даже в подметки не годился этому.

— И это ведь не все, мой друг, — Ринат себе позволил некоторую фамильярность, чувствуя, что «контакт есть». Купец явно попал на крючок, что было совсем не удивительно. Ведь, показанный ему товар был поистине первоклассным. — А что вы скажете об этом?

С видом великого иллюзиониста-мага Ринат вытащил из своего кожаного портфеля небольшую чайную пару из фарфора. Едва это изящное изделие светло-голубого цвета, расписанное золотыми драконами, оказалось на поверхности стола, армянин перестал дышать. Из него, казалось, все кости вынули.

— Святые угодники… Исусе Христе… — залепетал Аветисов, судорожно цапая себя за нос. Видимо, своим глазам не верил. — Настоящий китайский фарфор… Как же такую красоту удалось достать? Нам же такое дерьмо привозят, что и смотреть страшно.

Все. Купец точно «поплыл». Теперь это стало уже особенно ясно. Его можно было брать голыми руками.

Следующие несколько часов они проявили в особо яростном споре об условиях будущего партнерства. Аветисов оказался достойным сыном армянского народа, цепляясь буквально в каждую букву договора. Настоящий бойцовский пес, на которого не повлиял ни возраст, ни сильно лишний вес. Они ругались, громко орали друг на друга, размахивали руками, плевались, стучали кулаками по столу. Никто не уступал ни на йоту! Армянин, почуяв сумасшедшую выгоду, хотел, ни много ни мало, половину всей прибыли и совершенно эксклюзивное право на продажу такого рода товара. Ринат же был не готов столько отдавать этому хапуге.

— Это же несусветные деньги! — Ринат очертил рукой круг вокруг себя, показывая, насколько большой могла быть прибыль. — Половина всей прибыли! Ведь этот товар могу достать только я и никто другой!

— И что, мой друг? — не сдавался купец, тряся носом, багрово-красным от постоянного его почесывания. Он то и дело вставал из-за стола и патетически взмахивал руками, словно призывая Господа в свидетели своего терпения. — А как же мои затраты⁈ Я же тоже должен вложиться: в охрану, в склады, в магазины, в перевозку. Вы же меня по миру пустите!

В какой-то момент, когда все это стало переходить всякие границы, Ринат уже хотел согласиться на условия армянина. Только он вовремя заметил, как хитро блеснули глаза Аветисова. Тут же стало ясно, уступать было нельзя. Иначе можно было потерять всякое уважение. Как ему будут доверять, если он не блюдет свою выгоду⁈

Лишь к вечеру, когда Ринат самым натуральным образом взмок в своем дорогом костюме, закончилось это испытание. Красные от пережитого, со сверкающими глазами, они пожали друг другу руки и подписали оба экземпляра договора.

— Уже через неделю жди первые поставки, — перед уходом произнес Ринат, пряча свой экземпляр договора в портфель. — Сначала привезут шелк. Думаю, будет десять — двенадцать тюков шелка. Посмотришь на качество, покажешь родным и знакомым. Тоже пусть поглядят. Еще через пару дней привезут вторую партию — уже тюков сорок-пятьдесят. Связь будем держать через Исаака… А теперь вынужден откланяться. Я и так слишком долго пользовался вашим гостеприимством.

Едва вышел на улицу, Ринат глубоко вздохнул и только после этого с чувством сплюнул.

— Ну, купчина, настоящий зверь, просто всю душу вынул! Торговаться с таким просто смерть… Эх, все планы мне нарушил. Думал, за пару часов с ним разберусь и пойду дальше… Ночь почти уже. Дятел, б…ь! — в сердцах буркнул Ринат, явно намекая на выдающийся нос-клюв армянина.

Дело было в том, что ближе к полудню завтрашнего дня ему нужно быть примерно в пятидесяти верстах отсюда. Как ему сообщили доброжелатели, именно в тех местах завтра будет прогуливаться один человек, с которым ему нужно было обязательно поговорить.

—… Вот же, Саня Пушкин, сукин сын, с яйцами оказался! Снова на Кавказ приехал. А говорили, что способен только смешные и язвительные стишки писать. Красавец… Нужно с ним обязательно покалякать. Такой человек нам нужен.

Ринат прибавил шаг. Нужно было быстрее попасть к своим людям, чтобы начать подготовку к «спектаклю». Встречу с Пушкиным следовало обставить по всем правилам театрального искусства: с искусными актерами, грамотной речью, продуманным сюжетом и, естественно, с декорациями. Только так можно было произвести на поэта нужное впечатление и настроить его на нужную для него волну.

—…Пушкин, насколько мне рассказывали, довольно впечатлительная натура. Собственно, поэт, а они все такие. Словом, будем давить на эмоции, — бормотал он, прокручивая в голове многочисленные задумки. Суть спектакля была совершенно проста: русский офицер спасся от диких абреков с помощью своего кунака-горца. Все герои у него уже были мобилизованы и «заряжены» на действия. На роль одного из главных героев — попавшего в плен русского офицера — нашел одного поручика, честного, лихого малого, сильно проигравшегося в карту. Уплатив долг, Ринат договорился с ним о помощи. Мол, нужно разыграть одного гражданского штафирку, который жизни не знает. Небольшой спектакль ему показать, словом. — Мы вдвоем с раненным офицером будем во весь опор скакать, убегая от диких абреков. В конце концов, спасемся и, совершенно случайно, окажемся в непосредственной близости от Александра Сергеевича Пушкина. Посмотрим, что из этого всего выйдет…

Вышло. Мы с Пашкой, а точнее с Павлом Ивановичем Комариным, поручиком одного из полков, дали стране такого угля, что сам Стаханов бы обзавидывался! Весь спектакль прошел в лучших голливудских традициях.

…Едва наблюдатель дал сигнал, махнув небольшим белым флажком, как Ринат стеганул своего жеребца.

— Держись, Пашка, крепче! — перекрикивая ветер, кричал Ринат сидевшему за его спиной офицеру. Тот в ответ тоже что-то крикнул, но ветер унес его слова. — Понесла-а-а-ась, б…ь!

Черный жеребец с двумя седокам стрелой несся по горной дороге. За ними на расстоянии версты во весь опор скакало десятка два всадников, размахивавшие шашками. Слышались гортанные выкрики, стрельба из ружей.

— Пашка, тоже пали из пистолетов! Пали, говорю, черт лохматый, чтобы натуральнее было! — орал Ринат, не оборачиваясь назад. — Стреляй, стреляй, нас скоро видно будет!

Гонка с преследованием вышла на загляденье: стрельба, белые клубы порохового дыма, взмыленные лошади, страшные крики. Создавалось полное впечатление, что непокорённые абреки вот-вот настигнут бедных беглецов.

— Почти добрались! А теперь ори, Пашка! Ори говорю, что есть силы! Пусть нас все услышат! — пинал Ринат локтем седока сзади. Сейчас начиналась кульминация спектакля. Примерно в двух верстах от них виднелось двое всадников — казак в папахе и штатский в гражданском костюме.

Чем ближе оказывался Пушкин со своим спутником, тем лучше и реалистичнее играл Ринат. Стегал плетью своего жеребца, выкрикивал оскорбления, махал саблей. Выглядел героем, непобедимым и божественным Ахиллесом, не меньше.

Когда же они приблизились, Ринат заставил коня встать на дыбы, словно тот чего-то испугался. Оба наездника кубарем полетели вниз, но тут же поднялись и начали яростно отстреливаться. делали залп из ружей, перезаряжались и снова стреляли. Орали, как безумные.

— Мы спасены, — закричали они, едва преследователи повернули обратно. Начали обниматься, словно только что избежали смертельной опасности. — Спасены, спасены!

Потом повернувшийся Ринат «совершенно случайно» замечает стоявшие у скалы Пушкина и казака с ружьём наизготовку. Так и началась вторая часть марлезонского балета.

Поэт в своем сюртуке, коротком плаще и длинном цилиндре, который все время придерживал рукой, выглядел совсем растерянным. То и дело пытался оглянуться, видимо абреков опасаясь.

— Сударь, сударь… Что с вами случилось? — подошёл он к Пашке, вроде как без сил упавшему на камни. — Вас преследовали?

Ринат незаметно подмигнул офицеру. Мол, начинай рассказывать сказку про свое избавление из страшного плена, про горца-кунака, ставшему ему братом, погоню и жестоких преследователей.

… Красивая история получилась. Паша под конец так раздухарился, что даже кое-что от себя добавил. Ввел, так сказать, любовную линию. Поведал про красавицу черноволосую горянку Беллу, что влюбилась в него без памяти и пыталась спасти его от неминуемой любви. Похоже, вдохновение офицер черпал из своего то ли удавшегося, то ли, наоборот, неудавшегося любовного опыта. Больно уж живая, натуральная история у него выходила. Точно с кого-то близкого списывал. Так живо страдания влюблегных описывал, что слушавший казак даже расчувствовался. Мол, больно жалостливо его благородие рассказывает, слезу даже прошибает у простого человека. Чесно говоря, Ринат тоже едва не прослезился от рассказанного.

— В это мой кунак, друг, почти брат, — Пашку пришлось осторожно толкнуть локтем, чтобы он про свою любовь забыл и вспомнил про своего кунака, спасшего ему жизнь. — Храбрее его, я ни одного человека не видел. Один с шашкой против десятерых выйдет, с десятком — против сотни…

Естественно, при этих словах Ринат подбоченился. Он же герой! Великий герой, почти потрясатель этих гор.

После этого свести с Пушкиным знакомство было не сложным. Тот его в гриме и не узнал вовсе, приняв за простого горца.

Просто о жизни

-//-//-

По припорошенной грязным снегом брусчатке медленно катил весьма необыкновенный фаэтон. Тянула его флегматичного вида каурая лошадка, неторопливо перебиравшая копытами. Никуда не спешил видимо и пассажир, с меланхоличным видом кутавшийся в медвежью шубу. Скользил пустым, ничего не выражавшим взглядом, по двухэтажным зданиям дворянского собрания, присутственных мест. Хмыкал при виде свешавших по своим надобностям мелких служек: секретарей, письмоводителем и разнообразных помощников.

Ерофею Полуэктовичу Сундукову, и правда, особо спешить некуда было. Дворянин, уже весьма давно вышедший в отставку, владелец приличного поместья и почти тысячи крепостных душ, жил в свое удовольствие и посвящал все свое свободное время (которого, смею заметить, у него было более чем прилично) своим интересам, кои были крайне оригинальными. Сундуков считал себя весьма современной особой, даже немного либерального склада ума, мечтавший облагодетельствовать свое отечество и, чем Бог не шутит, все человечество. Руководствуясь сими благими мыслями, Ерофей Полуэктович выписывал все возможные европейские технические журналы и книги, с коими любил устроиться после обеда за рюмкой любимой домашней наливкой и неспешно предаваться занятию ничегонеделания.

Наткнувшись на очередной проект какого-нибудь немецкого, как правило, изобретателя тут же начинал бурно его воплощать в жизнь. В поместье сей же час поднималась настоящая буря: он громко требовал досок и гвоздей (иного материала для изобретения Сундуков не признавал), дворня судорожно носилась с охапками того и другого, его супруга хваталась за голову и начинала искать свой сердечные капли. Обычно к полудню его сей благородный порыв угасал и возбужденного изобретателя усаживали полдничать. За разными яствами он и думать забывал о своем занятии, по крайней мере, пока вновь не брался за журнал. Словом, пустобрех и прожектер был Сундуков, о чем прекрасно знала вся округа и над чем посмеивалась в своем кругу.

Только сегодня все было иначе. Сундуку предоставился шанс уязвить всех своих недоброжелателей, насмешников и просто тех, кто в него не верил. Недавно ему попала в руки одно новая газетенка со странным наименованием «Слово Кавказа», где он и наткнулся на объявление о продаже новомодных экипажей. Там красочно расписывались их прелести: невиданное удобство и комфорт, обустройство различных приспособлений для пассажиров, простор и крепость конструкций. Ерофей Поуэктович буквально смаковал, гревшие его душу, слова о «необыкновенно мягком ходе за счет современных английских рессор», о «встроенном баре из красного дерева для благородных напитков», о «обзорном стеклянном потолке, из которого можно любоваться звездами и небом», о «закаленном стекле», о «шинах из заморского каучука», и т. д. Не успев перелистнуть очередную газетную страницу, он решил — «всенепременнейше беру».

Вот, собственно, Сундуков сейчас и катался по единственной мощенной улице их уездного городка. Проедется в одну сторону, затем развернется и поедет в другую сторону. За те два с лишним часа, что он разъезжал, к нему подошли засвидетельствовать свое почтение больше двух десятков персон. Здесь были и самые разные судейские со своим начальником, и сам полицмейстер, и с уездной канцелярии всякая мелочь. И все они, самодовольно отмечал Ерофей Полуэктович,едва ли не глазами пожирали его фаэтон…

-//-//-

Вечер опустился на славный Моздок, крепкой стеной вставший на Северном Кавказе. Небольшой кусочек солнца еще висел над горной цепью, что возвышалась на горизонте, но лучи его уже не доставали до центра крепости.

В военном лагере царила легкая вечерняя суета, впрочем не имевшая никакой серьезной причины для этого. Все шло своим чередом: сменялись солдатские караулы, с сторожевого поиска возвращались одни охотничье команды и уходили другие, горели костры с висевшими над ними казанами с похлебкой. Офицеры к этому времени уже собрались в большой палатке с навесом перед ней, где изволили заниматься привычным времяпровождением: игрой в карты, дегустацией вин и настоек, разговорами.

—… Такая краля, скажу я вам господа! — рассказывал с восхищением поручик Красовский, записной бретер и повеса. Его рассказы о неизменных победах над женских полом были непременной частью едва ли не каждого такого вечера. Оставалось только восхищаться его поистине богатырскому здоровью. Ведь, даже нехитрый подсчет давал почти сотню девиц и женщин, которые. Судя по его словам, подарили ему свою благосклонность. Если же кто-то выказывал сомнение в его победах, то поручик едва не на дыбы вставал от возмущения. Как так, кто-то изволил сомневаться в его способностях! — Сочная! Иного слова даже нашим стихоплетам не подобрать для сей красоты.

Поручик еще долго расписывал прелести неизвестной красавицы. Справедливости ради, стоит сказать, что за грани приличия он так и не перешел. Все время балансировал на грани.

— Кстати, господа, если уж зашел разговор о стихоплетах, — дождавшись небольшой паузы, в разговор вступил сосед Красовского. Стройный штабс-капитан отсалютовал остальным бокалом красного вина, который держал в руке. — Намедни в нашей крепости был один. Пушкин. Думаю, многие слышали про господина Пушкина. Он пописывает стихи, которые некоторые дамы находят весьма и весьма достойными. Представляете, сей господин рассказал очень занимательную историю про… И кого бы вы думали? Про имама Шамиля…

Заинтригованные офицеры повернулись в его сторону. Даже раскидывавшие пульку перестали что-то громко обсуждать, услышав имя грозного воителя. К штабс-капитану медленно потянулись офицеры.

— Право слово, я сначала даже не поверил господину Пушкину. Подумал, что словам штафирки никакой веры нет. Представляете, господа, он сказал, что виделся и разговаривал с самим Шамилем, — сразу зашел с козырей рассказчик, с довольным видом оглядывая остальных. — Тот ему рассказывал о поистине невообразимых вещах.

Сейчас вокруг рассказчика собрались уже все без исключения офицеры. Надо признать, господа офицеры во всей времена были преизрядными сплетниками. Как бы они не обижались на эти слова, но сомневаться в них не приходилось. Достаточно было оказаться в любом офицерском собрании, чтобы в этом убедиться.

—…Мол, Кавказ уже совсем не тот, что был прежде. Имам теперь железной рукой правит в тех местах. Всю вольницу поприжал. Абреков на дорогах вроде и днем с огнем не сыщешь, — продолжал рассказывать он, получая в ответ недоверчивые ухмылки. Мол, рассказывай небылицы дальше, а мы посмотрим… — Еще господин Пушкин сказал, что в горских аулах теперь большие изменения. Представляете, бани появились⁈

Кто-то, стоявший позади всех, не выдержал и громко расхохотался. Тут же его поддержал еще один, затем еще один. Действительно, смешно. Откуда у горцев могут взяться бани⁈ Как-то еще сам Плиний произнес, что бани (естественно древний историк имел ввиду знаменитые римские бани) являются одним из главных признаков цивилизации…

— Настоящие бани! Уверяю вас, господа. Собственными ушами это слышал… Еще имам Шамиль воспитывает глубоко в горах крылатых воинов. Прошу вас, господа! Не смейтесь! За что получил, за то и продаю…

— Брехло эта твоя штафирка! — тут же прилетело в ответ откуда-то из группы офицеров. — Какие еще к черту летающие люди⁈ Господину Пушкину чем рассказывать такие небылицы, нужно лучше следить за своей супругой. Может тоже улететь. Слышали господа по его супругу?

-//-//-

С некоторых пор Ринат взял себе за правило раз в неделю садиться за письменный стол и излагать на бумаге какое-нибудь знание из будущего. После придав этому всему благообразное содержание, вкладывал в конверт и отправлял какому-нибудь крупному купцу или крупному чиновнику по своему усмотрению. Он не очень-то верил в эффективность этого занятия, но считал его необходимым. Если вдруг с ним что-то случиться, то какие-то ростки прогресса могли сохраниться и прорасти. Как говориться, кто знает. Может какой-нибудь предприимчивый купчина воспользуется его знаниями и создаст целую торговую империю…

На прошлой неделе, например, почти половину дня расписывал рецепты всяких разных кулинарных блюд из будущего. Получилось почти двадцать больших листов, на которых удалось разместить больше двух сотен разнообразных рецептов. К его собственному удивлению в памяти у него много чего такого сохранилось. Например, Ринат записал рецепт, казалось бы, самой обыкновенной булочки с изюмом, история появления которой между тем была самая что ни на есть необычная. Ему как-то еще супруга рассказывала, вычитав где-то эту анекдотическую историю. Где-то в последних годах девятнадцатого столетия градоначальником Москвы был генерал-губернатор Закраевский, человек очень вспыльчивый и мстительный. Каждое свое утро на рабочем месте он начинал с чаепития в прикуску со свежими сайками от одного московского булочника, некого Филипова. В один такой день, откусив сайку, градоначальник обнаружил там запеченного таракана. В общем-то, обычная история. Но Закраевский пришел в настоящее бешенство, потребовал немедленно привести к себе булочника. Тот же, когда его привели под грозные очи чиновника, обмер и от страха сказал, что в сайке не таракан, а самый обыкновенный изюм. После этого схватил со стола этот злополучный кусок и быстро съел его. Градоначальник сделал вид, что поверил ему. Филиппов же, вернувшись, бросился печь сайки с изюмом, которые у москвичей быстро приобрели невиданную популярность. Постепенно такие же булочки стали печь и остальные булочники.

Описал в своих записках Ринат и рецепт классического сливочного мороженного, упомянув про ручной миксер, вафельные стаканчики, особые фруктовые добавки и специальную деревянную палочку-ложечку. Не забыл он про фруктовый лед, который в детстве ему до безумия нравился. Ничего сложного в его производстве не было. Выгоды же и пользы могло принести очень и очень много.

Не забыл и про рецепт майонеза, вкус которого очень долго преследовал его в этом мире. В сущности, ведь ничего сложного здесь не было: взбитые желтки, горчица, соль, сахар, перец, растительное или оливковое масло. Соус, без всякого сомнения, должен был произвести здесь настоящий фурор.

На этой недели, когда у него выдалось свободное время, Ринат решил рассказать о медицине. По поводу адресата, если честно, у него и сомнений не возникло. Если и писать о чем-то подобном, то только Пирогову, имя которого уже сейчас гремело по империи.

Казалось бы, о чем бывший главный инженер по технике безопасности академии наук Татарстана мог рассказать будущему светилу российской медицины. Получалось, мог и немало. Служба в советской армии и опыт инженера дали ему такие знания, опыт и навыки, что можно было только удивляться.

-… Так, про первую помощь при поражениях током писать глупо, ибо электрического тока еще нет. Вроде бы… — рассуждал Ринат, застыв с пером в руке. Про это-то как раз он мог многое рассказать. Бывала пара таких случаев на его опыте. — Подожди-ка, про гипс нужно написать! Про гипсовую повязку для фиксации переломов! Ведь здесь этого еще не знают!

Рука его быстро-быстро начала порхать по бумажному листу. Следовало, все записать, пока ничего не забылось. Мысленно, Ринат вспоминал, как однажды ему самому накладывали гипсовую повязку на руку. В памяти возникла картинка с неглубоким тазиком, где находился приготовленный гипсовый раствор в сметанной консистенции. Даже почувствовал, как его кожи касается влажная марлевая ткань…

Закончив с описанием гипсовой повязки при лечении переломов, он решил написать еще кое-что. В какой-то степени оно тоже касалось медицины, и, чем Бог не шутит, могло пригодится.

— Нужно Пирогову обязательно написать про то, что хорошее настроение способствует выздоровлению. Пусть займется исследованием этого вопроса! Возьмет для эксперимента какую-нибудь общественную больницу, приведет туда музыкантов, фокусников, рассказчиков анекдотов. Неужто сейчас не найти фигляров⁈ Сто пудов, этих трепачей и сейчас полным-полно! — Ринат живо представил, как в общественную лечебницу при каком-нибудь обществе призрения в Санкт-Петербурге придут бородатые мужики с балалайками и затянут «песняка». Умора будет! Кругом лежат, сидят и стоят больные и выздоравливающие, а между ними мордастый детина или цыган в алой рубахе лихо отплясывает с задорными выкриками. Неужели плохо? — Обязательно водить по лечебницам цыган! И тем заработок, и лежачим радость.

Ему тут же вспомнился один голливудский фильм с Робином Уильямсом, где герой идею веселить пациентов, вообще, возвел в максимуму врачебной профессии. Фильм, кажется, назывался «Целитель Адамс». Врач, которого играл Уильямс, переодевался в веселого клоуна и ходил в таком наряде к детям с онкологическими заболеваниями. Рассказывал им веселые истории, стрелял из хлопушек, приносил разные подарки. Надо было видеть, как при этом светились от счастья лица детей. Особенно запомнился Ринату один эпизод из фильма, без всякого преувеличения, выбивший из него слезу. В хосписе, где герой Уильямса навещал больных в костюме клоуна, ему встретилась бабуля с очень необычной мечтой всей ее жизни. Оказалось, она с самого детства мечтала искупаться в бассейне, полном вермишели. Этот образ преследовал ее долгие-долгие годы, пока, наконец, мечта не исполнилась. Кадры, где пожилая женщина с счастливым смехом ныряет в вермишель, намертво врезались в память Ринату.

— Короче, нечего сиськи мять! Нужно про все это рассказать Пирогову. Малый он сообразительный и талантливый, как показала история. Поэтому должен ухватиться за мою идею всеми руками и ногами, — Ринат сгреб только что исписанные листки и начал их аккуратно запихивать в большой конверт из плотной серой бумаги. — Кстати, самому бы тоже этим заняться…

Заклеив конверт, он написал на нем большими печатными буквами «Пирогов» и отложил в стопку, где лежал с десяток точно таких же конвертов. Всех их нужно будет как-нибудь переправить на ту сторону и вручить адресатам.

— Кажется, с письмами я на сегодня разобрался. Палец аж затек, — Ринат с усмешкой посмотрел на правую руку, залитую чернилами. Так и не привык писать гусиным пером. Все время ломал эту импровизированную ручку, ставил уродливые кляксы, отчего тут же приходил в сильное неудовольствием. Столько бумаги испортил, что просто ужас. А с бумагой здесь совсем не просто, ибо на деревьях она не растет и в супермаркетах не продается. — Теперь и о наших делах скорбных можно покалялкать… Черт побери, а почему о скорбных⁈ Наоборот, о хороших… — разговаривал он сам с собой, выходя из своего кабинета.

Дело в том, что не так давно ему в голову пришла мысль организовать на своих землях соревнования. Правильнее даже сказать, Игры! Или лучше назватьолимпийские Игры! Естественно, все это будет проходить с кавказским колоритом. Вчерашнюю ночь он как раз и посвятил этому вопросу, обложившись бумагой, чернилами, кружкой с крепким чаем и бутербродами. Лишь к утру более или менее начала вырисовываться сама концепция Игр с местом проведения, правилами, дисциплинами.

—… Само олимпийское перемирие свяжем с кавказским гостеприимством, куначеством и, естественно, с Исламом. Все должны увидеть, что гость по Корану особа священная и неприкосновенная, — размышлял Ринат. Идея про олимпийское перемирие, вообще, показалась ему гениальной, так как идеально накладывалась на явление куначества. Со временем могло вырасти в нечто большее — в спортивное братство. Кто знает? Может сегодняшние сопернике в Играх, завтра станут товарищами? Все могло быть в нашем изменчивом мире. — Стоп! Тогда нужно послать приглашение и на ту сторону…

А вот это уже было очень серьезно. Идея пригласить на Игры русскую сторону во время фактической войны попахивала чем-то грандиозным, что не сразу и осознавалось. Такое нужно было немного переварить, чтобы получилось что-то хорошее.

— Пусть и те и другие вместе по соревнуются. Скачки устроим, борьбу, стрельбу по мишеням. Можно, наконец, посоревноваться в поедании хот-догов… Черт, котлет лучше, — мысль ему казалась все интереснее и интереснее. К тому же она очень хорошо укладывалась в его планы по примирению сторон. Эти Игры могли иметь очень и очень далеко идущие последствия. — Пусть посмотрят друг на друга. Может увидят, что они одинаковые, что ничем не отличаются друг от друга: как говориться, руки, ноги, а посередине гвоздик или… ха-ха-ха… гвоздь, гвоздище… Ладно, не будет откладывать дело в «долгий ящик».

Время сейчас для проведения таких игр было самое что ни на есть подходящее. На границе с русскими крепостями уже довольно давно установилось никем не санкционированное перемирие. Имам поприжал горскую вольницу, направив самым непримиримых из мюридов в сторону Османской империи, точнее ее причерноморских селений. Там, не в пример русским крепостям, было чем поживиться. Веками живущие на торговле рабами османские городки скопили такое количество ценностей, что лошадей не хватало все это добро вывозить. А с русского солдата или казака из станицы чего было взять? Шашку, ружье и коня только. Взамен, могли еще пристрелить. В добавок, со многими офицерами с той стороны удалось наладить неофициальную торговлю всякими разными товарами. С помощью них через границу предприимчивые горцы гнали целые караваны с индийскими тканями, изделиями из булата, английский порох, фрукты, и т. д. Назад русские пропускали обозы с переселенцами, продукцией заводов и другими полезными вещами. Словом, почва очень подходила для такого мероприятия.

-//-//-

С самого утра в Ольгинском укреплении, небольшой крепостице на передней линии, творилось что-то невообразимое. За каменными стенами, возле редутов, на площади у дома начальника крепости царила суета: все суматошно бегали, что-то носили, мели и чистили, протяжно ржали жеребцы и лаяли псы. Сам начальник капитан Заболоцкий с красным от волнения лицом гарцевал на конец у главных ворот укрепления и внимательно всматривался уходящую в даль дорогу, откуда должен был появиться кортеж самого командующего генерал-лейтенант Вельяминова.

Конечно, Заболоцкому по дружбе сообщили, что визит будет обычным и не связанным с какими-то взысканиями или иными неприятными последствиями. Мол, командующий просто решил начать свой очередной объезд линии укреплений именно с Ольгинска. Только офицер все равно дико переживал. Весь его опыт долгой службы говорил, что от начальства ничего хорошего ждать не стоит. Все равно оно чем-то останется недовольным.

— Идуть! Идуть, господин капитан! — раздался истошный вопль откуда-то сзади. Капитан резко развернулся и увидел, как от старых ворот скачет во весь опор казак и машет своей мохнатой папахой. — По старой дороге идуть…

Заболоцкий с шумом выдохнул воздух. Провели, сукину дети. Как чуял, что случится какая-то пакость. Точно командующий явился не с добром. Неужели какая-то гнида ему рассказала про его небольшой гешефт с горцами? Про обозы с людьми?

— Что встали? Всем строится! Б…ь! Метлы спрячьте сначала! Черт! А дерьмо, что не убрали перед домом⁈ — закричал капитан, направляя коня к старым воротам. — Запорю, вашу мать…

К счастью, командующий приехал не карать. Поездка, действительно, была самой обычной, ознакомительной. Ольгинское укрепление было лишь промежуточной точкой на пути к Тифлису. Приезд же с необычной стороны стал следствием самого обыкновенного оползня, что завалил одну из дорог. Вот русскому отряду и пришлось выбрать для себя другой путь.

… Генерал-лейтенант Вельяминов въехал в наспех открытые ворота первым. За ним уже внутрь крепостицы попали и остальные. С высоты своего крупного жеребца мужчина оглядел выстроившийся гарнизон. От его взгляда не ускользнули и валявшиеся за строем метлы, и перевернутая в спешке повозка между домами, и несколько куч конского навоза у казармы. Его брови грозно сдвинулись. Сейчас должна была разразиться гроза, от которой всем должно было быть тошно.

Притихли тянувшиеся во фрунт солдаты и казаки, застыли офицеры. Едва дышал и сам капитан Заболоцкий, уже затылком чувствовавший скорые неприятности.

— Хм… Что? Струхнули, сучьи дети⁈ А? — вдруг рассмеялся Вельяминов. Повернулся к своей свите, словно приглашая и их повеселиться. Те, правда, тоже улыбнулись. — Не боись, солдатики! Казачки мои! Крепко службу служите и будет вам моя благодарность!

От сердца сразу же отлегло. По строя пошло оживление. Командующий изволит шутить. Значит, гроза миновала. Выдохнул и капитан, которого во время всего этого едва кондратий не хватанул.

К обеду от недавнего напряжение уже ничего не осталось. Генерал-лейтенант находился в хорошем расположении духа. С удовольствием попробовал местных кушаний, которые приготовил к его приезду один из отрядных поваров. Даже высказал тому благодарность. Очень уж ему понравились одно блюдо, под названием горский шашлык. Отметил необыкновенную сочность и духовитость жаренного мяса. Капитан Заболоцкий тут же рассказал подходящую для этого случая историю о том, как возникло это название. Мол, сам имам Шамиль придумал так жарить мясо. Своим особым фирманом тот будто бы установил, как готовить рассол для вымачивания мяса, сколько там его держать, резать мясо и на что его насаживать. Командующему после обеда были презентованы специальные стальные спицы, называемые шампурами, для готовки этого самого блюда.

Все остались довольны. Повару от Вельяминова был подарен рубль на водку. Заболоцкому было высказано обещание подумать над его переводом поближе к ставке, что было уже немалой наградой для офицера на границе. В добавок капитану удалось и неплохо заработать. Едва обед закончился, как к нему валом повалили прибывший офицеры. Всех интересовал рецепт нового блюда и, конечно, сами шампура. Им тут же было обещано к утру изготовить целую партию таких новомодных спиц и написать сам рецепт. За небольшую сумму, конечно…

К вечеру же случился один случай, который еще долго после этого вспоминали.

Когда в крепости на сторожевых валах зажглись костры, у основных ворот раздалось несколько выстрелов. Караульный кого-то заметил и поднял тревогу. Оказалось, со стороны гор к ним скакал одинокий всадник с небольшим клочком белой ткани на обнаженной шашке. Горец, а это был именно он, медленно ехал по дороге и не выказывал никакой агрессии.

— Парламентер, кажись, вашбродь! — крикнул один из караульных, молоденький безусый солдат с пикой у руках. — К вам вести?

Спешившегося горца вскоре привели к высокому каменному зданию, в котором обычно обитал начальник укрепления, а сегодня сам командующий.

Несколько больших костров освещали довольно высокую фигуру крепкого мужчины в темной черкесе, опоясанной узким поясом с многочисленными серебряными насечками. Богато украшены были и ножны, из которых вытащили кинжал. Сам горец высоко задрал подбородок и с вызовом смотрел на генерал-лейтенанта, стоявшего в паре шагов от него.

— Я Арслан, правая рука великого имама Шамиля. Его именем говорю тебе главный урус, — при этих словах многие из офицеров непроизвольно схватились за клинки. Слишком уж неуважительно прозвучало обращение к командующему. — Имам Шамиль, голос и меч Пророка, да пошлет ему Аллах свою милость, в месяц полной луны объявляет начало Великих соревнований. Зовет на них всех батыров для борьбы, метких стрелков, лучших наездников, чтобы они показали свою удаль и храбрость. Обещает мир, кто прибудет на земли Кавказа…

Замолчав, горец протянул в сторону генерал-лейтенанта большой коверт, который тут же был взят ординарцем командующего.

Вельяминов вскрыл конверт и углубился в чтение. Письмо от имама Шамиля, адресованное, что удивительно, именно ему, было весьма любопытным. Имам Шамиль ни мало ни много организовывал в горах Кавказа Олимпийские игры, которые не проводились уже более тысячи лет.

—…Послушайте, господа, что нам пишут. Это будут первые в нашей истории Олимпийские игры, должные послужить миру и процветанию народов и государств. В них могут принять участие в желающие, которым ни в чем не будет чиниться препятствий… — Вельяминов не сдержался и стал зачитывать вслух некоторые, показавшиеся ему неимоверными, места из письма. — За каждое из трех призовых мест участник получить от Господа благословение, а от меня золотой или серебряный подарок. Самому лучшему стрелку из ружья будет вручена золотая ваза, весом в тридцать пять испанских унций…

Один из офицеров, стоявший почти у самого костра, ахнул и непроизвольно шагнул вперед, угодив в самое пламя. Едва не вспыхнул. Приз почти в килограмм золота никого не оставил равнодушным. Даже солдаты с казаками зашевелились, удивленно вытягивая головы в стороны командующего. Про испанские унции они, конечно, особо ничего не поняли. Но по реакции господ офицеров сообразили, что вес у кубка должен быть очень существенным.

—… Признаться, господа, я удивлен. Вот еще зачитаю вам одно любопытное… — Вельяминов кашлянул, прочищая голос, и продолжил. — Занявшему первое место в любом из видом соревнований, я, имам Шамиль, дарую именем Всевышнего нашего, дарую право свободного прохода через горские земли. С победителя не будет взиматься пошли и плат, в каждом нашем селении он найдет прибежище и защиты, — на некоторое время он замолчал. — Интересно, господа, а есть ли среди вас охотники испытать свою храбрость и воинское счастье…

Задал ли он вопрос или предложение было не очень понятно. Только со стороны офицеров в сей же момент началось бурление, закончившееся громкой перепалкой. Охотников оказалось довольно много. Пожалуй, все офицеры, как местные, так и пришедшие с командующим, пожелали принять участие в соревновании. Со стороны рядового состава раздавались точно такие же возгласы.

Удивленно вскинувший голову, командующий насчитал больше трех десятков поднятых рук. Пора было хвататься за голову, подумал он. Ведь, когда о содержании письма станет известно в других крепостях и укреплениях, разразиться самая настоящая буря. Можно было даже не сомневаться, что охотников посоревноваться с горцами и сами собой будет поистине неимоверное число.

— Что тут сказать… — задумчиво протянул Вельяминов, пытаясь сформулировать свою мысль, засевшую в голове. — А не опростоволоситесь? Не посрамите Россию-матушку? — абсолютно серьезно спросил он, оглядывая застывший гарнизон. — Ведь в детские игры зовут играть. С той стороны серьезных поединщиков выставят. Вытянете?

Слишком заметен для других…

-//-//-

Статья в английской газете «Таймс» за 24 ноября 183… года

«Удивительное событие в варварском крае»

«…Эсквайер Этнони Хантингтон из Дублина, путешествующий по торговым делам по странам Востока, сотрудничает с нашей газетой, пересылая попутными пакетботами свои путевые записки. Нашим читателям в каждом номере мы всякий раз предлагаем некоторые, заинтересовавшие нас, выдержки».

'… В этом варварском крае, где царят свободные нравы, и жители живут подобно зверям, я стал свидетелем удивительного события, которое там назвали Олимпийскими играми. Почти на неделю там прекратились сражения между горскими отрядами и войсками русского царя Николая. Не стреляло ни одно ружье, ни одна пушка.

… Горцы и русские солдаты, которые еще недавно стреляли и резали друг друга, сейчас соревновались в разных упражнениях, что показались мне очень необычными и занимательными. На Играх соревновались в стрельбе из ружей и пистолетов, в гонках на скакунах, в схватках на кулаках, в поднятие каменных валунов. Особенно интересным показалось мне соревнование, названное странным словом «джи-ги-тов-ка».

… Я был поражен, когда увидел то, чем награждали победителей соревнований. Сильнейшему борцу, самому меткому стрелку, лучшему наезднику были вручены золотые кубки, вес которых превышал четыре с половиной фунта. Мне даже удалось подержать один из таких призов. Уверяю вас, господа, это необыкновенное чувство, когда держишь в руках столько чистейшего золота. Это же стоимость целого поместья под самим Лондоном…'.

-//-//-

Игры, названные Кавказскими играми, прошли хорошо. Как бы сейчас сказали, прошли на высшем уровне.

Вельяминов, командующий войсками империи на Кавказской линии, долго не думал, прежде чем дать согласие. Видимо, увидел в этом возможность продлить и дальше стихийным образом установившийся мир на границе. Кому хочется терять своих людей и «получать за это по шапке»? Никому! Вот и он хотел, чтобы это перемирие на границе продержалось, как можно дольше.

Выбрали место близ Тифлиса, чтобы было и не нашим, и не вашим. На широкой равнине, зажатой между горами и лесом, проигранные с окрестных станиц казаки срубили двух, а кое-где и трехярусные трибуны. Поставили три крепких сруба с мощными ставнями и толстыми дверьми, куда, как в «холодную», думали сажать провинившихся в чем-то. Ведь обязательно должна была найтись какая-нибудь паршивая овца, которая или напьется, или передерется с кем-нибудь в кровь, или стырит что-то у товарищей.

Договорились по поводу судей, в число которых поровну вошли горские старейшины и русские офицеры в немолодых годах. Последнее судейское слово, понятным образом, оставалось за двумя командующими — Вельяминовыми и им, имамом Шамилем. Как иначе? Они здесь аки пятиглавый Змей Горыныч: и за ВАДа[1], из МОК[2], и за ГАНОК[3], и за САС[4], и за НОК[5].

Перед самым началом, когда равнина оказалась заполненной сотнями и сотнями людей, Ринат «толкнул» речь:

— Сегодня здесь собрались люди гор и люди равнин, без страха и ненависти глядя друг другу в глаза. Вы, рождённые в крошечных аулах Чечни, и вы, появившиеся на свет в деревушках Новгородчины, отринули вражду, чтобы явить этому миру пример несгибаемого воинского духа, истовой веры в себя и своих братьев…

Он говорил о том, что тут же находило отклик в сердцах настоящих воинов — о воинском братстве, о чести, о ярости боя, о горечи поражения. Вспоминал имена национальных героев, известных своими героическими поступками. Причем, в едином ключе упоминал и горцев, и русских, что, похоже, шокировал и тех, и других.

—… Вы первые, кто переступил через свою ненависть и злобу, кто решил победить своего врага не сталью и свинцом, а своей силой, волей и упорством… Всевышний сказал: истинно мужественный человек тот, кто идет против своих страстей. Разве не про вас это сказано? Про тебя, тебя, тебя и тебя. Про вас всех, — гремел сильный голос Рината, обращавшегося к каждому из стоявших на равнине людей. — На вас смотрят и восхищаются великие герои древности: вайнах Идиг, что вместе со своим отрядом целых двенадцать лет держал оборону на горе Тембулоста против монгольских орд; резанец Евпатий Коловрат, тоже сражавшийся с монголами и наводивший на них ужас… Наши предки, боровшиеся против единого врага и громившие его «в хвост и гриву», даже не догадывались, что через шесть сотен лет их предки сойдутся в кровавой битве…

Удивленно переглядывались русские, шептались кавказцы. Никто из них не знал того, о чем рассказывал имам Шамиль. Длящаяся вражда, временами сменявшаяся открытой войной, давно уже стала частью их жизни. Другого они просто не знали.

Конечно, Ринат был совершенно далек от мысли, что его слова тут же кардинально все изменят. Глупо была даже думать об этом. Но его усилия, направленные на замирение, могли стать теми зернами, которые со временем дали бы дали крепкие ростки. Он лишь пытался подтолкнуть мир к… миру.

-… Это состязание войдет в историю. Его будут воспевать самые талантливые акыны, о победителях-батырах сложат хвалебные песни, которые зазвучат в каждой кибитке, в каждой сакле, в каждом доме. Босоногие мальчишки станут бредить вашими победами, юные девы и зрелые матроны будут мокнуть при виде вас. Слышите меня? — не мог Ринат в своей речи обойти и дамскую тему. До каждого должно было дойти, что на участников Игр теперь будут вешаться все особы женского пола. — Вы уже герои…

О безопасности, конечно, подумали. Создали два специальных внушительных отряда по полсотни сабель в каждом, которые патрулировали каждый свой участок. Они должны были специальными палками-дубинками вразумлять тех, кто пытался «буянить». Помимо этого каждый из собравшихся поклялся именем Всевышнего, что не нападет на кого бы то ни было во время Игр. Горцы клялись Аллахом, русские — Христом.

К сожалению, все эти меры не помогли избежать всех неприятностей. Самых разных эксцессов случилось более чем достаточно. Достаточно было вспомнить грандиозную драку почти сотни человек, завязавшейся после соревнования по стрельбе из ружья. Вышедшие в финал станичник из казаков и наиб из одного известного дагестанского тейпа поспорили о первенстве. Один настаивал на том, что его пуля попала точно в отверстие, оставленное пулей соперника. Второй в это не верил. Естественно, выражались они, не стесняясь в выражениях. Крыли друг друга на чем свет стоит. Через минуту словесная схватка перешла в натуральную драку, в которую тут же ввязались товарищи с обеих сторон. Пока разнимали это побоище, столько челюстей свернули, что просто жуть. Руки-ноги поломали, носы посварачивали. Успокоили, все-таки. Зачинщикам по мордам надавали и лишили право участвовать в Играх.

Помимо таких эксцессов, к счастью не успевших перерасти в неуправляемые схватки, случались и довольно курьезные происшествия. Участником одного из таких стал и сам Ринат. А произошло вот что…

— Вот это рубятся. Хм… Зверско бьются, — Ринат обратил внимание на одну из отборочных схваток борцов. На утоптанной, промерзлой почве сошлись в яростном рубилове двое. С одной стороны, на противника наступал крупный медведеобразный блондин с разбитым в кровь лицом. Сплевывая на снег кровь, солдат с хеканьем наносил размашистые удары, от которых едва не гудел воздух. С другой стороны, ни на шаг не отступал горилоподобный горец, обнаженный торс которого был густо заросшим черным курчавым волосом. От неимоверно широких плеч тянулись к русскому длинные сильные руки, готовые сжать так, что хрустнут кости. Он рычал что-то невнятное, выкрикивал какие-то возгласы.

Впечатленный ожесточением, которое охватило обоих соперников, Ринат пошел ближе. Оба борца уже не боролись, а сражались, стараясь уничтожить друг друга. Осыпали мощными ударами, кидали один другого на землю. Кулаки с чавканьем рвали плоть, во все стороны летели капли крови. Создавалось полное ощущение, что и тот, и другой находились под действием какого-то препарата.

— Б…ь, они же укуренные оба! — наконец, дошло до Рината. Прозрение наступило тогда, когда у одного из борцов пошла изо рта пена, и он с рычанием набросился на своего противника. — Разнимите же их! Мать вашу! Растащите их к черту! Бегом, бегом! Б…ь!

Еле-еле разняли. На одного накинулся с десяток, на второго — столько же. Борцы, как звери рычали. Тянулись друг к другу, ногтями царапали землю.

— Палок обоим! Только так, ваше превосходительство, и никак иначе! — обращался Ринат к Вельяминову, который с удивлением наблюдал за корчащимися борцами. — Чтобы всю дурь из них выйти!

В итоге, выяснилось очень любопытное. И русак, и горец перед боем кое-что приняли: первый, родом из Сибири, — прожевал пару корок сушеных мухоморов, второй, выходец с Порты, — проглотил шарик опия-сырца.

— Мать-то вашу, и здесь с допингом беда! Какой к черту Родченков⁈ Какие информаторы? Мы и сами дураки! Сами справимся!– разорялся Ринат, отобрав у одного из русских солдат увесистую дубинку и начав осыпать борцов ударами. — Уроды, б…ь!

Успокоившись, предложил Вельяминову обоих бросить в «холодную». Пусть два дурака проспятся, придут в сознание. Может дойдет до них, в чем оба провинились.

Командующий русскими войсками на Кавказе с ним согласился. Только прежде дал приказ «всыпать и тому, и другому горячих», то есть шпицрутенов.

-//-//-

Вот и сейчас он засиделся в своем рабочем кабинете Зимнего дворца до самой глубокой ночи. Александровна Федоровна, его супруга, уже три раза изволила посылать за ним, напоминая о позднем времени. Всякий раз личная служанка императрицы возвращалась с одним и тем же ответом — «государственные дела требуют моего присутствия».

Только упорство, нередко переходящее в упрямство, позволяло ему так много работать. Изучая записки и донесения, император нередко оставался за столом десять и более часов к ряду, при этом тщательно изучая каждый документ.

— Весьма любопытная бумага, — Николай Павлович никак не мог оторваться от довольной толстой пачки листов — донесения от Бенкендорфа, начальника Третьего Отделения Его Императорского Величества канцелярии. Глава высшего органа политического сыска очень ответственно подошел к поручению императора и подготовил пространный отчет о неких странных, происходящих в империи, событиях. В пачке было ровно сто двадцать шесть листов, заполненных четким убористым почерком. — Александр Христофорович превосходно поработал.

Не так давно до Николая Павловича стали доходить слухи о неких письмах, которые приходили на адреса известных в империи людей — купцов, ворочающих немалыми капиталами; промышленников, владельцев заводов и производств; стряпчих, занимавшихся громкими делами; ученых и лиц от искусства. Содержание писем, которые удалось обнаружить и доставить под его очи, вызывало у императора то искреннее недоумение, то улыбку, а то и тревожное беспокойство. В одном, на семи листах было написано про самые разные кушанья: как готовить, что класть, с чем есть. В другом письме рассказывалось про чудный способ быстрого строительства — «бетонирование». В третьем, четвертом и других письмах можно было прочесть про новые лекарства, необычные средства передвижения, странные игры.

После первого прочтения у императора осталось очень противоречивое чувство. То ли все это написал настоящий мудрец семи пядей во лбу, то ли таким образом баловались десятка два студиозов-оболтусов. Слишком уж много тут было самых разношерстных сведений из далеких друг от друга сфер жизни. Разве под силу было одному человеку знать так много? Только Господу нашему известно все, но никак не слабому человеку.

— Нужно непременно посмотреть на этих особ… Всенепременнейше, — Николай Павлович уже окончательно уверился, что заинтересовавшие его письма были делом рук большой группы людей. Оставалось теперь выяснить цель этих странных действий. Ведь у каждого поступка есть цель, его оправдывающая, в этом император был особо уверен. — Пусть Александр Христофорович еще потрудится, и разыщет мне этих людей.

В его голове вдруг появилась мысль, от которой его бросило в дрожь. Могло так статься, что письма с таким странным содержимым рассылались неслучайно, а с опасным для государственных устоев умыслом. Ведь зараза либерального свободомыслия, что гуляет по Европам, уже проникла и в его Отечество. Вдруг кто-то желает посеять в умах и головах известных лиц империи ростки беспокойства и неуверенности.

— Нужно обязательно изъять все подобные письма. Пусть Александр Христофорович со своими жандармами озаботится, — император быстро чиркал пером, делая заметки в своем блокноте. Перечень поручений уже был довольно приличен. Главе Третьего Отделения придется изрядно потрудиться, разыскивая и письма и их авторов. — Все поднять на уши. Перво-наперво пусть проверят университеты. В них вся зараза…

Только заботило его еще кое-что, в чем он не хотел признаваться. Даже мысль о том давил с особым усердием. Дело было в том, что некоторые из писем были… Как это сказать правильнее? Очень напоминали пророческие по своему содержанию и полунамекам. Николай Павлович был несколько склонен к мистике, поэтому с особым вниманием относился к такому. Например, в пятом по счеты письме, изъятом у некого Тотлебена, учащегося Санкт-Петербургского инженерного училища, адресату настоятельно советовалось развивать в империи минное дело. Мол, минное искусство в сочетании со знанием фортификации поможет ему в будущем.

Какова может быть цель всего этого? Для чего распространяются письма со столь странным содержанием? За ради шутки⁈ Но и у шутки должна иметься цель, как ни говори. Только не видел за ней император ничего. Не верил, словом, в шутку. Слишком серьезно здесь все выглядело.

К слову, вчера он обращался для консультации к профессорам Академии Наук. Спрашивал у светил российской и мировой науки, просил оценить серьезность содержания писем. Те, ознакомившись лишь с малым числом посланий, повели себя, как весьма не адекватные создания. То принимались пучить щеки и насмешливо хмыкать, то, напротив, махали руками и в восхищении кивали головами. К примеру, прочитав письмо, адресованное врачу Пирогову, они совершенно искренне посмеялись над словами о неких маленьких живых организмах, что вызывают человеческие болезни. Мол, только полный профан и неуч мог написать такое. А вот предложение соединить Белое море и Онежское озеро, имеющее выход к Балтийскому морю, оценили очень серьезно. Хвалили, говоря о стратегическом значении такой постройки — военном и экономическом значении.

Словом, цель писем оставалась для императора тайной за семью печатями. Он бы еще понял, если бы автор был движим жаждой наживы и хотел просто на просто продать некие ценные сведения. Некоторые из писем на взгляд Николая Павловича, действительно, представляли собой особую ценность для империи, за что он сам был бы готов заплатить весьма значительную цену. Здесь же адресаты получали все безвозмездно. Перед ними не ставили никаких условий.

— А ведь еще не все письма доставлены… Одному только Господу известно, что есть в других письмах, — рассуждал император, просматривая свои записи в блокноте. В заметках, сделанных ранее, он уже высказывал такое опасение. Ведь автор мог писать и нечто, представляющее ценность для воинского состояния государства. А вдруг такое попадется в руки врагов империи за рубежом? Они же с радостью воспользуются новым знанием, чтобы нанеси удар по России. — Кто же ты такой? Может провидец? Брат, упокой Господь его душу, предупреждал его, что на Руси есть такие старцы, которые могут прозревать будущее…

Перед глазами, словно наяву, возник образ умершего брата, покойного императора Александра I, предупреждавшего его о грядущих великих победах и великих бедах. Просил позаботиться о российском народе, что вручал ему на царствование. Николай Павлович вздрогнул и мотнул головой, испугавшись чересчур реального видения. Видно, слишком засиделся он за бумагами. Почитай, уже глубокая ночь, а он все сидит.

Император встал из-за стола и с хрустом потянулся. Затекшее тело тут же отозвалось истомой. Правда, устал. Не железный чай, как говорит супружница. Улыбнувшись, мужчина направился к выходу из кабинета.

— Ваше, императорское величество, — уже у двери его встретил осторожный стук, за которым в кабинет протиснулась сухопарая фигура его бессменного стаст-секретаря, Танеева. — Прошу меня извинить за беспокойство… С Военной Кавказской линии только что доставлен пакет. Чрезвычайно серьезно, ваше императорское величество.

Хозяин кабинета тяжело вздохнул. Понимал, что отдых ему сегодня уже не светит. Лицо Танеева, всегда отличавшегося открытостью чувств, было чересчур серьезным. Значит, дело не терпит промедления.

— Что там у тебя, Александр Сергеевич? — сделав над собой усилие, император еще на какое-то время отогнал от себя усталость. Он был снова готов к работе. — Неужели горцы снова зашевелились? Чай у Вельяминова силенок достаточно, чтобы вновь хорошенько им наподдать. Или чего другое случилось? Давай, — красноречивое молчание статс-секретаря говорило о многом.

Пакет перешел в его руки. С хрустом надорвав его, достал письмо и сразу же углубился в чтение.

— Хм… Даже не знаю, что на это сказать, — задумчиво произнес император после долгого молчания. Он сложи руки за спиной и прошел к окну, за которым уже начало рассветать. Довольно долго находился в таком состоянии, ничего не говоря, ни шевелясь. Застыл в раздумьях. Такое с ним бывало, когда проблема оказывалась весьма непростой и не имеющей однозначного решения. — Какой-то цирк… с конями получается. Чтобы генерал-лейтенант Вельяминов предал интересы империи, не верится, право слово… Скорее я поверю в свое умение мазать картины, — живопись, как известно, он едва ли не презирал. Считал малодостойным занятием. — Только изложенные здесь обстоятельства весьма красноречивы.

Покачав головой, снова поднес к глазам донесение одного из высших сановников, что находился при ставке генерал-лейтенанта Вельяминова и был, по существу, оком императора. Сообщалось о том, что командующий военной кавказской линией нарушил присягу Отечеству, вступив в договоренности с заклятым врагом России имамом Шамилем. Указывалось, как минимум, на их три личные встречи, что выглядело совершенно возмутительным. Как высшее военное лицо на Кавказе могло встречаться с тем, кто сражается против империи?

Николай Павлович на секунду отвлекся, с силой растерев переносицу. Вдруг появилась головная боль, становившаяся все сильнее и сильнее.

В заключении донесения приводился и вовсе возмутительный случай, который ничем иным, как предательством, нельзя было и назвать. Генерал-лейтенант Вельяминов устроил совместно с имамом Шамилем самые настоящие игрища, в которых участвовали и горцы, и русские солдаты. Как такое, вообще, было возможно?

— Dasistfantastisch! — совершенно непроизвольно император перешел на немецкий язык, что было знаком его глубокого изумления. Сказывалось, его обрывочное образование, когда юного великого князя готовили к роли просто военного, а не правителя великой империи. — Они там сошли с ума… Какие еще олимпийские игры? — он даже повернулся к Танееву, словно пытаясь в его лице найти хоть какой-то ответ на свой риторический вопрос. — Александр Сергеевич, что это такое? Надо же Олимпийские игры…

По мере чтения заключительно куска донесения, его удивление становилось все более впечатляющим. Там сообщались такие вещи, которые просто не укладывались в его голове.

[1] ВАД — всемирное антидопинговое агентство

[2] МОК — международный олимпийский комитет

[3] ГАНОК — генеральная ассоциация международных олимпийских комитетов

[4] САС — спортивный арбитражный суд

[5] НОК — национальный олимпийский комитет

Новое путешествие, новые заботы

-//-//-

В этой части самого северного селения Дагестана возвышалась приметная сторожевая башня, сложенная из серого камня. За характерный цвет и расположение на самой окраине аула, словно в ожидании нападения, ее прозвали Волчьей башней. За долгие столетия ее стены повидали многое: и отряды монгольских воинов в необычных мохнатых шапках, и тяжелую персидскую пехоту с диковинными широкими клинками, и османских мамелюков. Но события этого осеннего утра здесь еще не случались.

-… Анвар, любимый, мне страшно, — две фигуры — миниатюрная девичья и высокая мужская, застывшие в объятиях друг у друга у самого края вершины башни, казались единым целым. Ее глаза набухли слезами, нежными пальчики с силой цеплялись в крепкие плечи горца. — Я очень боюсь, мой хороший…

— Не бойся, любимая, — Анвар, высокий широкоплечий горец, упрямо тряхнул гривой черных волос. Наклонился к ней и горячо зашептал в скрытое в волосах нежное ушко. — Не надо бояться… Закрой глаза, любимая… Мы сделаем лишь один шаг… Лейла, всего лишь один шаг… Всевышний с радостью примет наши души. Помнишь, что сказано в Святой книге?

Черные девичьи глаза с надеждой смотрели в лицо своего возлюбленного.

— Мы попадем в рай, Лейла… Возьми мою руку, — он схватил ее пальчики и прижал к своим губам. — Ничего не бойся! Я обязательно найду тебя там. Слышишь меня? Мы вечно будем вместе… И никто, никто не сможет разлучиться нас.

С этими словами Анвар повернулся, и бросил ненавидящий взгляд в сторону земли, где у самого подножия башни друг напротив друга застыли две многочисленные группы людей. Почти все взрослые мужчины двух враждующих родов с дикой злобой смотрели друг на друга, сжимая в руках кинжалы и ружья. А что еще можно было прочитать в их глазах? Ведь длящаяся уже больше ста лет вражда, начавшаяся из-за случайно застреленного чужого барана, крепко накрепко связала кровью два некогда дружных рода. Почти век они убивали друг друга: резали, стреляли, душили и топили…

За ненавистью кровники ничего не видели. Слишком глубоко в их сердцах поселилась злоба. И когда Всевышний подал им знак, они оказались глухи и слепы. Случилось невероятное: юный Анвар влюбился в красавицу Лейлу, а она ответила ему взаимностью. Как и родственникам, им суждено было ненавидеть друг друга. Но между ними родилась любовь, которую не смог принять ни один, ни второй род. Поэтому у них не осталось иного выхода, как уйти к Всевышнему.

— Не бойся, я с тобой, — улыбнулся он, пожирая глазами возлюбленную.

— Не буду бояться, — еле слышно ответила она.

Оба одновременно сделали шаг и поднялись на узкий парапет башни. Обнявшиеся фигуры застыли на самом краю. Казалось, это ангелы, что вот-вот раскинут крылья и воспарят к небесам.

Осталось сделать еще один шаг. Совсем небольшой, с пол локтя. А за краем башни распахнула свою пасть бездна, жадно взиравшая из глубины.

— Не бойся…

— Не боюсь…

Они качнулись, готовясь шагнуть вперед.

Вдруг воздух прорезал громкий крик. Затем раздался еще один крик, в котором сквозило сильное удивление.

Вздрогнувшие Анвар и Лейла посмотрели в небо, где между свинцовыми тучами кружил белый треугольник дельтаплана.

— Это вестник! Смотрите! Вестник! — горцы тыкали пальцами в парящую в небе фигурку. — Вон! Вон! Он что кинул! Смотрите! Летит!

Небольшой сверток был пойман кем-то из горцев. Оказавшееся внутри послание было тут же прочитано.

— В аул едет посланник имама Шамиля! — громко закричал седобородый старик, потрясая свитком. — Его волей с этого дня да не обнажится ни один клинок! Слышите? — это он уже обращался к мужчинам чужого рода, что стояли с другой стороны башни. Те даже и не думали говорить что-то против. Крутой нрав имама Шамиля хорошо знали даже в этих землях, где еще держались старых законов. Все слышали, как мюриды имама поступали с теми, кто не принимал новый закон. — Перемирие…

К вечеру в аул прибыл посланник, тут же принявший заходить в каждый дом и записывать в специальную книгу сведения о семье.

Так началась первая кавказская перепись, случайным образом спасшая двух юных влюбленных…

-//-//-

Исполинская скала, местными прозываемая Ак таув или Белая гора, наползала на перевал, серовато-белой массой нависая над узкой дорогой. Когда-то, давным-давно здесь ходили караваны с драгоценным шелком, душистыми специями. Мрачные камни наполнялись ржанием лошадей, ревом верблюдов и руганью их погонщиков. Ещё с тех времён здесь белели десятки раздавленных и разгрызенных черепов животных, да и людей тоже. Но после сильного землетрясения, случившегося больше семидесяти лет и стершего с лица земли не одно селение в округе, дорога оказалась погребена тысячами тонн камня. С тех пор редкий охотник появлялся в этих местах. Тем более удивительно было встретить здесь людей.

…Двое закутанных в широкополые плащи мужчин с трудом карабкались в гору. Северный ветер с силой бросал им в лицо ледяную и каменную крошку, пытаясь их сбросить со скалы в пропасть.

— Сахиб[1], я, кажется, вижу пещеру, — пытался перекричать ветер шедший первым высокий худой путник, тыча в сторону едва видневшегося в метель темного пятна на горе. Второй повернулся в его сторону и тоже стал вглядываться в ту сторону. Метель становилась все сильнее, и укрытие было бы очень кстати. — Здесь совсем близко.

Темное пятно, и правда, оказалось входом в пещеру. Им двоим, едва хватило там места. В своей заиндевевшей одежде скорчились у самой стены, прижавшись спина к спине.

— У нас ничего не осталось? — кивая на небольшую котомку, тихо спросил тот, кого назвали сахибом.

— Давно уже ничего нет, сахиб, — вывернутая на изнанку котомка стала ему ответом.

Сахиб тяжело вздохнул. В такую погоду, да еще без еды, они могут не пережить следующей ночи. Плохо. Очень плохо. И какого черта, он согласился на это задание. Видно, на этот раз госпожа удача отвернулась от него.

…В «другой жизни» этого человека звали сэр Арчибальд Велингтон II Стюарт, чиновник по особым поручениям, состоящий при Первом лорде Адмиралтейства. Весьма и весьма богатый господин, владеющий роскошным домом в Лондоне и большим поместьем в его предместье. Ему же принадлежал доходный дом, квартиры которого сдавались достойным господам для проживания и встреч. Изрядный доход приносили также земельные владения в новой Англии. Все это приносило ему почти семьсот тысяч фунтов стерлингов годового дохода, просто гигантская сумма по тем временам, ставящая его в ряд богатейших семей соединенного королевства.

Авантюрный склад ума и адреналиновая зависимость делали его человеком, идеально подходящим для организации и проведения весьма деликатных мероприятий в самых разных странах. В интересах британской короны сэр Велингтон II объехал добрую половину мира, успев побывать в трех десятках стран, о некоторых из которых европейцы даже не слышали. Прекрасно владея огнестрельным оружием, великолепно фехтуя и метая ножи, зная больше двадцати языков, он с легкостью устранял неугодные короне фигуры. Казалось, не было такого задание, которое агент не смог бы выполнить. Так думали все в его окружении, и даже сам Арчибальд. Выходит, ошибались.

— Эй⁈ — его зубы выбивали трель, не в силах остановиться. Он все еще никак не мог согреться. — Эй, готти[2], помнишь, какое пекло бывает у Калиманджаро? Настоящее адское пекло. Такой сильной жары я больше нигде не видел.

Готтентот, уже больше пяти лет сопровождавший англичанина, ничего не ответил. Хотя, зачем что-то говорить? Всем было известно, что представители этого племени прекрасно переносили жаркий климат на своей родине и даже внешне поминали высохшую на солнце рыбу. А вот мерзнуть они не любили.

— Потерпи, старина, немного. Выполним это задание, и отправимся обратно. Куплю тебе большое поместье в саванне, построишь здоровенный дом. Наконец, женишься, — англичанин попытался засмеяться, но замерзшие губы издали лишь бульканье. Тогда он коснулся его локтем. Мол, потерпи, дружище. — Возьмешь женщину с охренной кормой. Видел я таких. Вдвоем руками не обхватишь эту задницу. Тебе ведь такие нравятся, готти? Готти, черт тебя дери? Хватит молчать. Я же с тобой разговариваю.

Спина товарища ощущалась куском льда.

— Готти… — англичанин повернулся. Опущенное к груди лицо готтентота цветом напоминало серый камень. — Святая Дева Мария…

Прошептав нечто похожее на молитву, мужчина поднялся. Ему нужно было идти дальше. Цель была уже близка.

— Чертово задание… оно сведет меня в могилу, — бурчал он, выбираясь из пещеры. Метель уже затихла. Ей на смену пришел мороз, пробиравший до самых костей. Думал, что холоднее просто не может быть. Оказалось, может. — Этот проклятый имам со своими секретами… Варварская страна, которая никогда не станет цивилизованной… Ничего-ничего, сапог английского пехотинца ступит и сюда, — замерзающий англичанин уже с трудом различал, где вокруг него была реальность, а где его собственные видения. — Доброй английской сталью, пушками мы наведем здесь порядок. Я лично…

Что он хотел сделать лично, мужчина сказать так и не успел. Поскользнулся на неровном камне и кубарем полетел вниз.

У подножия скалы едва шевелящееся тело уже ждали. Трое угрюмых горцев сноровисто замотали его в толстую лохматую бурку и, перекинув через круп коня, повезли по узкой тропе на юг.

Растрясенный во время перехода по горной тропе, англичанин очнулся тогда, когда они начали спускаться в небольшую долину. Он приподнялся, повернул голову и обмер.

— Что это такое?

Его глазам предстала совершенно фантастичная картина. Лежащая внизу уютная долина, миль семь в ширину и миль двенадцать в длину, была наполнена бесчисленным числом огоньков. Он даже не пытался сосчитать их число. Сотни, тысячи, десятки тысяч маленьких холодных огоньков. Казалось, сюда спустились все светлячки, которые есть на белом свете.

В дальней части долины творилось, и вовсе, необъяснимое. Ночную темноту здесь разрезали толстые снопы света. Как было возможно д такой степени приручить огонь, чтобы он светил таким странным образом? Что за колдовство здесь происходит? С немым вопросом англичанин повернулся в сторону своих конвоиров, что вышагивали с совершенно невозмутимым видом. Для них в этой картине не было ничего чудесного.

Когда же они со скал ступили на землю, что англичанин окончательно впал в ступор. Вдоль тропинки, по которой они шли, стояли прозрачные стеклянные бутыли, в которых в английских тавернах подают добрый эль. Здесь же, каким-то невероятным способом, в бутыль удалось заключить крошечный огонек. Он даже замешкался, чтобы рассмотреть это диво лучше. А если там была всего лишь сальная свечка.

— Не свеча… — прошептал мужчина, чувствуя холодок в груди. Ему вдруг стало не по себе. Какими еще страшными возможностями могли обладать те, кто сумел заключить огонь в стекло? Подумать об этом даже страшно.

Рядом с ним кто-то встал. Темная фигура из-за бурки казалась еще больше, чем есть на самом деле.

— Это штука, старина Бонд, называется электрическая лампочка. Конечно, она еще чумурудная, но свои задачи выполняет на все сто процентов. А вон там, у северных склонов долины, находится мастерская по производству динамита. Уж не за этим ли ты сюда пришел? — у англичанина ёкнуло в сердце. До него, наконец, дошло, что за человек в белой чалме стоял на расстоянии вытянутой руки от него. — Интересно, а какой номер у тебя? 006? 008? Или тоже 009? А?

Сэр Велингтон, чиновник по особым поручениям британского адмиралтейства, не понимал, чего от него хотят. Какой еще номер? Почему его называют каким-то Бондом⁈ Может, его с кем-то спутали, и ему удастся сыграть на этом? Вдруг, он вновь сумеет выпутаться из этой передряги.

— Арслан! — к человеку в белой чалме тут же подскочил один из конвоиров и склонился в поклоне. — Поговори с ним. Я должен знать про него все. Пусть все подробно напишет — кто, что, куда и зачем. Ты понял меня? Этот хитрый сукин сын должен рассказать все, что знает. Мне нужны явки, пароли. Все, словом.

-//-//-

Последние несколько дней Ринат не находил себе места. Почти не спал ночью. Толком не ел. Пары глотков воды, куска козьего сыра и краюхи хлеба ему хватало на целый день. Стал раздражительным. То и дело срывался на окружающих. По собственным ощущениям, об него сейчас можно было спички зажигать, настолько велико было его напряжение.

Ему было хорошо знакомо такое состояние. В той жизни оно не раз его выручало, предупреждая о наступлении чего-то плохого. На него словно что-то накатывало и ждало удобного момента, чтобы разразиться подсказкой. Это напоминало тягучее предгрозовое состояние природы, когда небо, воздух и сама земля пропитывались ожиданием скорого взрыва.

— Все слишком хорошо… Все крутится, вертится, как хорошо отлаженный механизм: на границе некое подобие мира, с русскими «мутим» бизнес, в горы непрерывным потоком идут караваны с хлебом, скотом и людьми, какая-никакая промышленность появилась. Свою оборонку начали строить, как ни говори… Мюриды делом заняты — осман-работорговцев за волосатое вымя щупают. Денежку в дом приносят. Все хорошо. Они тренируются, славу выслуживают и серебро зарабатывают…

В такие моменты, когда Ринат не понимал, что ему хочет подсказать провидение, помогало холодный анализ ситуации. Ему нужно было просто все «разложить по полочкам». События, факты, явления, процессы — все это следовало выцепить из своей памяти, оценить по степени важности и «положить в нужную кучку». В какой-то момент анализа наступало озарение: в голове возникала некая картинка — ответ.

Этим анализом он сейчас и пытался заниматься. С самого утра заперся в своем кабинете. Всем — супруге, детям, секретарю — крепко-накрепко запретил беспокоить его. В сердцах крикнул после очередного стука, что входить к нему можно лишь тогда, когда небо начнет падать на землю. За дверью это восприняли, как предсказание скорого Армагеддона от святого имама. Такой поднялся переполох, вой до небес, что пришлось выйти наружу и всех успокаивать. Видит Бог, святые люди, если верят всему, что им говорят.

—… Короче, одна благодать кругом. Почему же меня так колбасит?

Тогда Ринат решил посмотреть на сове положение с чужой стороны — со стороны русских и, например, европейцев.

— Первое, вчера недоделанного Джеймса Бонда поймали. Второе, таких хитровыделанных шпионов на моих секретных объектах уже с десяток поймали. Лезут туда, словно им медом намазано. А это означает, что слухи о различных чудесных новинках уже расползлись по свету, — Ринат скривился, прекрасно понимая, чем это может ему грозить. Внимание к техническим сюрпризам ему было совсем ни к чему. — Б…ь, как же они обо всем узнают⁈ Тут же все перекрыто! С электричеством работают неграмотные, бутылки, будущие лампочки, привозят совершенно чужие люди. Кругом ходят патрули. Немых что ли нанимать⁈

Ему, действительно, было чего скрывать от своих врагов, да и от друзей тоже. Генераторы на запрудах, проводное электричество, генераторы Тесла и лампы накаливания были еще цветочками. Они пока еще не имели прямого выхода на войну. А были еще и ягодки, информация о которых засекречена.

— Не дай Всевышний раньше времени о динамите узнают, — Ринат даже с укоризной посмотрел в потолок, а точнее в небо. В его взгляде явно читалась претензия. Мол, Господи, как же так⁈ Изобретаю ради мира, а ты мне палки в колеса ставишь. — Уроды… Как тараканы, везде пролезут. Мне же динамит и самому нужен.

С англичан, с завидным упорством посылавших к нему своих агентов, он перешел к северному соседу, с которым тоже было не все спокойно.

—… Зуб даю, как говорится, что Коля Павлович рано или поздно обо мне вспомнит. Так не могло продолжаться бесконечно. Обязательно вспомнит. Призовет к себе местных генералов и адмиралов и спросит: как там война продвигается? Мол, какого лешего все спокойно? Где победные реляции? Где пленные горцы? Где завоеванные земли? Выньте и покажьте! — Ринат даже представил себя императором, что «песочил» свой генеральный штаб. — Мол, где все это? Что у вас там за курорт⁈ Что за игры в мяч?

Размышляя обо всем этом, он был не так уж и далек от истины. Император, действительно, уже не раз и не два задумывался об этом. Генерал-лейтенанта Вельяминова, командующего Кавказской военной линией, правда, еще не вызывал в Санкт-Петербург. Но дело это не хитрое.

— Думаю, надо заканчивать всю эту катавасию, как можно скорее. С империей нужно мириться, без вариантов. Дальше будет только хуже…

Ринат помнил, что война с Европой не за горами. Через какой-то десяток лет, если ничего не изменилось, на юге империи будет очень жарко. На Россию наваляться сразу три ее извечных врага — Османская Порта, Великобритания и Франция. Не будет хватать только Германии, которой, к счастью, тогда еще и в помине не было. К этому времени, если он хотел выжить, нужно было быть подле императора. Или, чем Бог не шутит, быть самим сидеть на его троне…

— Словом, нечего сиськи мять. Занятие приятное, но выхлопа ноль… Нужно поговорить с императором по душам. Главное, предъявить ему железобетонные доказательства того, что со мной лучше дружить, чем воевать.

Вот и задача перед ним нарисовалась. Ему нужна была встреча с первым лицом империи. Обязательно наедине, без лишних ушей, чтобы информация не ушла к врагам. На этот раз Николай Павлович должен был ему поверить, иначе все пойдет прахом.

— Похоже, у меня намечается новое путешествие… И, кажется, я знаю куда мне надо ехать.

К исходу этого дня план начерно был сверстан. Ринату показалось, что получилось все очень даже неплохо.

— Про столицу даже думать не стоит. Мысль о том, чтобы добраться до императора в Санкт-Петербурге, просто несусветная глупость, — изобретенным карандашом чиркал он по бумаге, оттачивая пункты плана. Оставалось еще много мелочей, над которыми следовало хорошенько подумать. Собственно, последним он и занимался. — Любой из дворцов — это настоящий проходной двор. Там всегда куча народа. Застать здесь императора физически невозможно. Попробовать его перехватить где-то на улице тоже не вариант. Для этого нужна четкая и свежая информация из первых рук… Нужно совершенно иное. Нужно такое место, где бы он был совершенно один и желательно без всякого оружия…

Естественно, сразу же пришел на ум императорский сортир. Не мог же император ходить туда в сопровождении целой толпы? Едва Ринат представил себе, как подсовывает присевшему Николаю I запечатанный пакет с важными сведениями, как его тут же пробило на хохот. Слишком уже безумная картина получалась.

— Ересь какая-то лезет, — пробормотал он, когда немного успокоился. Было ясно, что дворец никак не подходил для его планов. — Если серьезно, то где человек остается совершенно один? В спальне, например. Б…ь, в постель к нему что ли лезть⁈

В конце концов, единственно верный вариант был найден. Ринату вспомнилось, что в России была, как минимум, одна православная обитель, которую посещали три последних российских императора. А где еще, как не на исповеди, человек оставался один? Ответ очевиден.

— Был я там в свое время… Далекова-то, конечно. Но сейчас земля мерзлая, немного снежком припорошена. Меняя лошадей можно добраться до места за недельку с небольшим… По слухам, богомолье скоро начнется, а, значит, можно успеть.

В этот раз он решил взять с собой помощника. Ехать предстояло с довольно ценными вещами, для охраны которых могли потребоваться еще одни крепкие руки. Особо он не раздумывал над кандидатурой, выбрав когда-то спасенного им от кровной мести здоровенного лакца. Весом под центнер и ростов под два метра, горец поклялся тогда, что будет его рабом. Раб ему, правда, не нужен, а вот друг очень даже пригодится.

— С этого дня, Наиль, ты немой. Все слышишь, понимаешь, но говорить не можешь. Иначе из-за твоего акцента нас обоих пристрелят. При этом ты станешь татарином, — инструктировал он сидевшего напротив него горца. Было видно, как у того от удивления волосы на голове шевелились. Если нужно с кем-то подраться на кулаках или на саблях, то он даже раздумывать не станет. Запросто сделает. А вот притворяться кем-то другим, актерствовать, ему было совсем в новинку. Чувствовалось, что не привык обманывать и притворяться. Характер не тот. — И кулаками прекращай махать по поводу и без повода. Понял меня⁈ Драться, если я разрешу. По-другому никак! — бородатое лицо сразу же погрустнело, как у ребенка, у которого отняли любимую игрушку. — Не куксись, старина. Подозреваю, что кулаки твои будет обо что почесать. Отребья на дорогах хватает. Может так случиться, что на тебя и будет вся надежда… Кстати, на дорогу нам бы документами разжиться. Как говориться, без бумажки, ты какаш… Тьфу, букашка! Хотя первый вариант тоже очень близок к сути.

Быстр собравшись, Ринат пошел в сторону одного дома, что стоял особняком от всех. По дороге к нему пришлось пересечь два полноценных поста с охраной, которые каждого сверлили грозными взглядами. Службу бдили.

В неприметном домике, спрятавшемся за развесистыми ивами, проживал довольно любопытный персонаж, о котором в долине ходили самые разные слухи. Одни поговаривали, что тот старичок, божий одуванчик, известный душегуб и разбойник, что на покой вышел, и грехи теперь замаливает. Мол, для этого здесь и охраны столько. Другие утверждали, что тот сильный колдун и рассказывает обо всех своих секретах имаму Шамилю. Третьи рассказывали про то, что это очень знатный пленник, чуть ли не дядя самого императора. Смешно, что никто из окружающих даже близко не подошел к разгадке тайны.

— О, Вашество, доброго вам вечерка. Пришли, значит-ца, старика на ночь глядя проведать, — у избушки Рината встретил сгорбленный мужичок с густой окладистой бородой. В овчинном тулупе, настоящих валенках, мешковатых штанах и шапке-треухе, он мирно сидел на завалинке и любовался костерком, что горел рядом. — Спешу, доложить, что сегодняшний урок выполнил. Почитай, сотен на шесть сегодня «блинов напек», — морщинки на его лбу казались живыми: то собирались в кучу, то вновь расходились в сторону. При этом выражение его лица было с особой хитрецой. Чувствовалось, что старик не так прост, как старается казаться. С таким нужно было ухо востро держать. Не успеешь оглянуться, как окажешься в проигравших. — Али по иному какому вопросу?

Этот безобидный с виду старикан был представителем одной из древнейших в мире профессий и обошелся Ринаты в гигантскую сумму в сто двадцать рублей серебром. Григорий Алтынов, по прозвищу Алтын, как можно было понять, изготавливал поддельные деньги. Как хороший ювелир, наловчился такие серебряные и золотые монеты делать, что от настоящих не отличишь. Иногда, как говориться для души, делал даже бумажные ассигнации. А попался совершенно случайно, когда спьяну в трактире начал хвалится своим талантом. Мол, все тут сявки подзаборные, а он настоящий воровской король, потому что у самого императора ворует.

— Как живется Гриша? Жалоб нет? Не обижают? С кормежкой все хорошо? — Ринат сел рядом. Вопросы старика пока оставил без ответа, начав задавать свои собственные. — Это хорошо, что хорошо. Сытый человек и работает хорошо.

— Як в раю тута живу, Вашество, — старик раззявил в улыбке рот. — Шамовка хорошая. Выпить приносят. Бабу бы исчо…

Ринат еще поболтал с ним, а потом приступил к главному.

-…Через пару дней приготовь мне ассигнаций. Пусть помельче будут и потрепанные. Не мне тебя учить, — старик кивал на каждое слово имама. Все сделает в лучшем виде. С его изделиями и в самой столице жить можно. — Еще документы нужны на двух человек. Сделаешь три разных комплекта. Я вот тут все расписал: на кого, сколько и чего… Не подведи, старый!

[1] Сахиб — почтительное название европейца в колониальной Индии, а также форма обращения к нему мусульманам-индийцам.

[2] Готти — сокращенное наименование представителя народности готтентот в Северной Африки.

Все ближе и ближе развязка

-//-//-

Суета, царившая все сегодняшнее утро во дворце и доставлявшая слугам немалое беспокойство, имела весьма прозаическое объяснение — императорская фамилия собиралась на традиционное ежегодное богомолье, в своем кругу нередко называвшееся большим. Ибо в отличие от малого богомолья, совершаемого по десятку с лишним ближних к столице храмов, состояло в довольно утомительной и долгой поездке в одну из волжских губерний. Подумать только, в пути императорской чете с их многочисленными слугами, охранной и приближенными нужно было отмахать почти тысячу верст, пересечь больше десятка больших и малых рек и речушек, посетить пять или шесть губернских городов. Неслучайно, супруга императора Николая Павловича называло это путешествие не иначе, как божьим испытанием, посланным за ее грехи. Правда, император, слыша это, всякий раз изволил гневаться. Ведь, поездка эта была им весьма ценима, можно даже сказать сродни путешествию к святым местам. Ибо была последним наказом его горячо любимого брата, усопшего императора Александра Павловича, которого он почитал как отца.

— Тронемся, господа. Желаю пока верхом быть, — император с нескрываемым неудовольствием обвел взглядом многочисленный хвост из самых разных повозок и карте, вытянувшихся на дворцовой площади. Вскочил на белого жеребца и во главе отряда кирасир поехал вдоль по проспекту. — При выезде из города подождем остальных.

Он махнул рукой супруге, которая в окружении детей, фрейлин и слуг только спускалась по мраморной лестнице. Та, давно уже привыкшая к таким прогулкам супруга, улыбнулась. Не сдержался и Николай Павлович, губы которого тоже раздвинулись в улыбке. Не сухарь же он был, в самом деле, а наоборот. Обожал ее так, словно и не было этих прожитых вместе десятилетий, словно только недавно с ней познакомились. Ведь совсем не изменилась. Казалось, была все такой же милой сердцу очаровательной девчонкой, характером и исходящим светом напоминая спустившегося с небес ангела…

— Ваше Величество! — вдруг удивленный голос секретаря грубо прервал приятные мысли императора. — Смотрите! Вон там! Там, за шпилем! Это какой-то шар! Черт побери…

Желая уже высказать неудовольствие своему секретарю, барону Васильчикову, за его совершенно неуместное «чертыхание», император немедленно повернулся в сторону Петропавловского собора.

— Что вы себе позволяет… — только слова тут же застряли в его горле, не желая выходить оттуда из охватившего Николая Павловича крайнего удивления. Более того, вольно повела себя и императорская челюсть, начав движение вниз. Отчего его лицо приобрело исключительно ошарашенный вид. — Господи Боже мой! Святые угодники! Где это? На пирсе, кажется. Проедемте туда, господа.

Многочисленная кавалькада блестящих кирасир во главе с самим императором немедленно поскакала в сторону пирса, где над силуэтами роскошных мраморных дворцов возвышалась громадина многометрового воздушного шара. Его покрытие из шелка ярко-красного цвета казалось гигантским неземным цветком, расцветающим согласно божьему провидению посреди покрытых снегом проспектов Санкт-Петербурга.

Чем ближе они подъезжали, тем громче становилися сонм изумлённых до невозможности голосов.

— Господи, спаси и сохрани!

---Как же так? Ведь самим Господом так заведено. Не может человек в небе парить, акт птаха…

— Антихрист то! Яго это проделки! Вижу, как есть! Истинну вам, братья и сестры, глаголю!

— Расшибется, ребя! Вот вам крест, расшибется! Прямо в коровью лепешку расшибется!

Вся немаленькая площадь у Невы была забита людьми. Яблоку негде было упасть. Благородные господа, разночинцы, ремесленники, крестьяне в рамках, солдаты из петербургского гарнизона, нищие, все с удивлением глазели на рвущееся в небо красное чудо.

Огромный воздушный шар с прикрепленной внизу ажурной плетёной гондолой распологался почти у самой кромки воды. Возле него стояло больше десятка дюжих мужиков в одних нательных рубахах и с матерками тянули за канаты шар к земле. Сам же воздухоплаватель, худощавый мужчина средних лет с необыкновенно воодушевленный лицом, вещал с какого-то каменного постамента рядом.

—… Это только начало, господа! Начало новой эры в развитии человечества! Да, да, вы не ослышались, господа! Новая эра началась сегодня! Скоро Российское воздухоплавательное общество имени архангела Гавриила, кое я имею честь возглавлять, приступит к коммерческому производству воздушных шаров! Ещё немного, и каждый неравнодушный человек в нашем государстве сможет подняться в небо…

Карие глаза мужчины горели настоящим безумием. Вообще, вся фигура воздухоплавателя являла собой классический образ первопроходца-фанатика, который шел вперед не обращая внимание ни на какие препятствия. Горделивая поза с выпяченной вперёд грудью. Непокрытая голова с развивающимися на ветру волосами. Широкие, размашистые жесты. И главное, его лицо, источающие непоколебимую уверенность в себе и своих словах.

— Отделения нашего общества уже созданы в Москве, Казани, Нижнем Новгороде. Сотни людей по все России жертвую деньги на развитие воздухоплавательного движения… — яростно жестикулировал он, смотря над толпой куда-то вверх, в сторону солнца. Видимо перед его глазами стояла та самая грандиозная цель, о которой он с таким жаром рассказывал. Может видел армады пассажирских воздушных кораблей, которые бороздили бескрайние просторы его родин. Может представлял себе гигантские военные корабли, висевшие высоко в небе и наводящие на врага ужас одним своим видом. — Господа, вступайте в Российское воздухоплавательное общество! Будьте первыми!

Прокричав последний лозунг, мужчина натянул на глаза странного вида очки-маску и залез в гондолу. По взмаху его руки, мужики начали медленно травить канаты, заставляя воздушный шар, словно огромного доисторического зверя, медленно вставать на дыбы.

Если бы в толпе был кто-то посмышленее и не настолько охвачен всеобщими эмоциями, то, наверное, обратил бы внимание на странный короб за спиной воздухоплавателя — первый в истории этого мира парашют…

-//-//-

По схваченной морозом дороге катила странная карета. Чуть шире чем обычная, была немного массивнее, брутальней что ли. Выделялись массивные двери с непонятными прорезями в них. Захочешь, не попадешь внутрь. Стекла закрыты плотными металлическими ставнями. Из задней части кареты, где обычно располагалась сундуки с поклажей, выглядывала труба, из которой тянулся дымок. Видимо, предпочитавшие комфорт пассажиры растопили печурку, чтобы согреться.

— Наиль, томози. Привал. Нужно немного ноги размять, а то совсем ходить разучимся, — прокричал Ринат, выглядывая из открытого окна своей новой кареты-вездехода. На последнее, по крайней мере, намекали чрезвычайно широкий металлические колеса, оббитые заморским каучуком для мягкости хода. С этой же целью были сделаны особые рессоры, напоминавшие те, что использовались на советских машинах. — Что глаза выпучил? Пошутил я про то, что ходить разучимся…

Пряча улыбку, Ринат спрыгнул с еще едущей кареты и с чувством потянулся. Тело, и правда, сильно затекло, отчего хотелось хоть какого-то движения. Шутка ли, сто отмахали за раз, не меньше.

— Кстати, старина, ты не забыл, кто мы сегодня? — здоровенный горец, распрягавший на время привала лошадей, тут же повернул к нему недоуменное лицо. Признаться, у Наиля были проблемы с запоминанием многочисленных личин, которые они то и дело меняли в пути. Еще пару дней назад они были путешествующими по России, вчера барином со своим слугой, сегодня инженером Каримовым со своим помощником- Напоминаю. Я инженер Каримов, следую из Тифлиса в славный город Нижний Новгород по торговым надобностям. Прикупить хочу кое-какие железяки на местном железоделательном заводике. Ты же, татарин Наиль, мой немой слуга, что с рождения был ко мне приставлен. Ясно?

Тот закивал. Правда, на лице его было крупными буквами «написано»: как же меня «задолбали» все эти игры в шпионов. Только вслух ничего не высказал, продолжая играть роль немного слуги.

Ринат же, удовлетворенно хмыкнув, пошел осматривать карету. За сто с лишним верст пути с ней могло, что угодно случиться. Им же еще предстояло ехать и ехать. С этими мыслями он пошел вдоль кареты, время от времени нагибаясь и заглядывая вниз.

— Хм… Средневековый хаммер показал себя на удивление хорошо. Ничего, вроде, не гремит, не стучит и не отваливается, — он несколько раз с силой пнул ногой выступающие части подвески. Рессоры, что крепились чуть дальше, мягко откликнулись на удар, быстро гася его силу и заставляя карету чуть качнуться. — И колеса, кажется, в порядке… Не зря, значит, за каучук такие бешенные деньги отдал. Да уж, точно. Зато задница без синяков от кочек.

Широкие колеса, обтянутые плотными пластами каучука, смотрелись, конечно, довольно странно для этого времени, нередко вызывая недоуменный смех. Только свою функцию выполняли более чем отлично.

— Бойницы тоже на месте… — обратил внимание и на небольшие прорези-отверстия в дверях, сделанные с целью стрельбы в нападавших. К счастью, никакие разбойники не покушались на их жизни и имущество, что не могло не радовать. Вообще-то, сама карета представляла собой едва ли не танк, все жизненные части которого были прикрыты листами металла. Тяжело, правда, но зато безопасно. — Хм… Дует только.

Из новинок в карете еще располагалась портативная печка, которая не только обогревала, но использовалась для приготовления пищи. И первое и второе очень сильно выручало в почти зимнем путешествии. Ноябрьские ночи оказались на удивление морозными.

Такая карета весьма выделялась среди остальных, постоянно привлекая к себе внимание своим внешним видом. Ничего хорошего в такой заметности не было. Однако Ринату пришлось пожертвовать этим, чтобы повысить защищенность. Слишком уж много нужного он перевозил внутри. Не дай Бог что-нибудь попадет к посторонним людям.

— О! Похлебка уже дошла! Слышишь, дружище? Вытаскивай тарелки, сейчас есть будем, — услышав это, горец сразу оживился. Не дурак был пожрать, как говориться. Хотя в дороге у Рината тоже частенько разыгрывался такой аппетит, что мама не горюй.

Вскоре они уже, стуча ложками по тарелкам, уминали каждый свою порцию наваристой похлебки. Приготовленная прямо на ходу, она оказалась просто объеденье. За какие-то минуты они буквально ополовинили полуведерный казан.

— Хорошо… — выдохнул Ринат, первым отваливаясь на спинку раскладного стула. Отложил тарелку и вытащил толстый блокнот с планами на ближайшее время. На это путешествие он наметил столько дел, что многие из них пришлось записать. — Что у нас тут по плану первым идет? — Наиль подумав, что спрашивают его, недоуменно посмотрел на Рината. Даже с сожалением оторвался от еды, решив, что его сейчас куда-то пошлю. — Сиди, сиди, — со смехом махнул на него Ринат. — Это я не тебе. Себе. Чапай сейчас думать будет.

— У? — вопросительно прогудел горец, явно интересуясь на счет персоны этого самого Чапая. Слишком уж часто эта присказка в последние дни мелькала у Рината.

От поездки Ринат ждал не только разговор с императором и, собственно, какой-то договор, но и кое-что другое. Думал и уже начал воплощать в жизнь эти думы, что в дороге удастся наладить связи с местными купцами. У него был избыток эксклюзивного товара — чай, кофе, самые разные специи, ткани, Булат, которые ждали своего покупателя с деньгами. Взамен же ему требовалось много хлеба, особенно, пшеницы. Земля Кавказа была малопригодна для товарного земледелия. Ему же нужно было кормить растущее, как на дрожжах, население.

Некоторые связи Ринат уже сумел наладить. В паре небольших городков по дороге удалось договориться о первых караванах с зерном, крупой и кое-какие скотом. Ударили с купцами по рукам, с вручением небольшого задатка. Чтобы у тех даже мысли обмануть не возникло, вроде как случайно засветил липовое письмо из императорской канцелярии. Мол, не голотьба он и не мошенник, а один из поставщиков ко двору Его Императорского величества. Всякий раз документ срабатывал на все сто процентов, вызывая ступор и немое восхищение. Купцы, не будь дураками прекрасно понимали, что означает быть поставщиком Его Императорского величества.

Таким макаром Ринат уже успел договорился с шестью купцами средней руки. Те обязались в течении месяца доставить в Тифлис почти две тысячи тонн разного товара, преимущественно, продовольствия. С последним во время разговора с одним из купцов случился довольно необычный случай, которые едва не привел к их разоблачению.

Случилось следующее. В одном из небольших поволжских городков купец, крупный рыжий детина, больше напоминавший вставшего на дыбы медведя, чем человека, предложил отметить только что заключенную сделку. Отказываться от этого предложения явных причин не было. Причем купец сильно настаивал, применяя при этом почти весь арсенал характерных фраз: от «ты меня не уважаешь», «брезгуешь моим угощением» и до «никто еще не уходил от Прохора Кузьмича Баптеева несолоно хлебавшим». Русское гостеприимство, конечно, «страшная штука», но пришлось соглашаться. Правда, Ринат сразу же сослался на, данный им в святой обители, обет не пить, пока паломничество не совершит.

За накрытым столом, который ломился от всевозможных блюд и угощений, как водится, полились самые разные разговоры. Правда, в основном про женщин. Купчина, и не отстававшие от него товарищи, «травили» такие байки, что «уши вяли». С каждой минутой разговоров число женщин, побежденных ими на любовном фронте, множилось едва ли не в геометрической прогрессии. Среди «бабского племени», с которыми успели потешиться купцы, были и крестьянки, и купчихи, и разночинки, и дворянки. Самое интересное случилось в конце застолья. Прохор так расчувствовался, что громогласно заявил: для такого хорошего человека, как его торговый гость, ему никакого подарка не жалко. Мол, раз ему нужны продукты для «голодающих людишек» в Тифлиской губернии, то он расстарается и даст даром почти тридцать пудов копченного сала. После этих слов, Ринат едва со стула не свалился. Удержался, но сильно затрясся при этом от тщательно сдерживаемого хохота. Мысль о том, чтобы привезти на Кавказ столько копченного сала, приводила его в самое настоящее шоковое состояние.

Никакие попытки отказаться не проходили. Пытался, все без столку. Купчина лишь приходил в большую ярость. Мол, зачем Ринат оскорбляет честного человека, что от чистого сердца помочь желает. Тряс нательным крестом и снятым с полки образом Николая Угодника. И глядя в налитые кровью глаза этого рыжего здоровяка, Ринат понимал, что придется брать это проклятое сало, чего бы это ему не стоило. К счастью, он вовремя вспомнил, что на Кавказе его ждут не только мусульмане, но и православные. Последних, стоит сказать, накопилось уже немалое количество.

— И смех, и грех, если честно, — хохотнул Ринат, вспоминая все это. Разговаривая сам с собой, он углубился в лес. Оправиться нужно было. Сытная похлебка, которую он похлебал от души, весьма недвусмысленно давала о себе знать. — Где тут местечко по уютнее? Туалетной бумаги бы еще двухслойной где-нибудь найти… Кстати, а почему бы не производить туалетную бумагу. Правда, сегодняшняя бумага твердая и больше похожа на наждачную. Но, думаю, с технологией будет не сложно разобраться. Помучатся, конечно, придется, пока на выходе получится что-то стоящее. Зато потом можно будет на это изделие такой ценник поставить, что по карману будет только самым и самым знатным. А что? Будут брать, что ветер свистеть будет! С грамотно проведенной рекламной компанией всякий захочет подтираться новым продуктом. Можно даже пару шуток запустить. Мол, умный и достойный подтирается новомодным изделие «из самого Парижу», а глупый и нищеброд — ходит с грязной задницей или пользуется лопухом. Ха-ха-ха-ха! Отличная идея…

Сделал на выбранной полянке все свои дела. Повернулся было, чтобы назад идти, как в голову ему неожиданно прилетел сильный удар. Свет в глазах тут же и погас.

Очнувшись, Ринат обнаружил себя привязанным спиной к дереву, прямо напротив своей кареты. Рядом еще горел костер с стоявшим на треноге казаном, к которому пристроились пара косматых детин весьма разбойного вида. Немытые, нечесанные, в каком-то старом тряпье, они шумно хлебали похлебку, время от времени таща прямо из нее руками куски мяса. Чавканье стояло такое, словно хищник пожирал свою добычу.

— Ба, барин, очнулси. Гы-гы-гы, — глумливо оскалился третий разбойник, выбираясь из кареты. Этот мужчина среднего роста с перебитым носом и криво подстриженной бородкой был явно главарем, о чем говорила и довольно добротный полушубок с крепким наборным поясом, и хорошие теплые шаровары, и почти новые кожаные сапоги. За поясом торчал настоящий кремневый пистоль, украшенный золотыми насечками. Ко всему к этому Ринат разглядел торчавшую у него из-за голенища сапога рукоятку кинжала с небольшим рубином. — Как почивать изволили, барин? Гы-гы-гы — к его ржанию присоединились и те двое, что сидели у казана. — Мягко ли было? Не болела ли головушка? — на этом вопросе Ринат поморщился. Голова, и правда немилосердно болела. Почти раскалывалась от удара. Все это не скрылось от главаря, вызвав у него очередной приступ издевательского хохота. — Гы-гы-гы-гы!

Разбойник вскрыл заднюю часть кареты, где лежало их припасы, дорожные вещи, и начал потрошить сундуки и чемоданы. Хуже всего было то, что главарь добрался и до увесистого коричневого саквояжа из телячьей кожи. Здесь Ринат хранил самое важное: дорожную казны и чертежи со своими изобретениями. Бумаги с чертежами сразу полетели на грязный снег. Следом отправилась его записная книжка. Толстую пачку ассигнаций, что появилась из заднего кармашка саквояжа, тут же была спрятана разбойником на своей груди. Мешочки с монетами же ему пришлось показать остальным, вызвав у них бурный восторг. Добрых минут пять — шесть как черти скакали возле кареты, распевая всякие похабные песни.

— Порадовал ты нас, барин. Таперича мы будем, как сам амператор жить, — дыхнул на него непередаваемой вонью из рта, подошедший ближе главарь. Вблизи стало особенно заметно, насколько отталкивающим было у него лицо. Вдобавок к перебитому носу Ринат разглядел и плохо заживший ожог на лбу от клейма, что был прикрыт спутанными сальными волосами. По щеке от уха и до уголка рта протянулся грубый шрам. Словом, харя была еще та. В темноте увидишь, с сухими штанами вряд ли останешься. — Про свово служку не желаешь спросить? Эта паскудина троих наших из ватаги заломала пока скрутили. Здоровый телок сказался. Где только такого взял. Пришлось его дубиной приголубить. Ничаго, барин. Сичас и яго, и тобе в одну яму закопаем. Будете рядышком лежать.

Остальные двое разбойников уже подходили ближе, недвусмысленно поигрывая ножичками.Никаких сомнений не было, что эти с легкостью их закопают живьем. От этой мысли Ринат весь холодным потом покрылся. Честно говоря, умирать прямо сейчас совсем не входило в его планы. Дел еще было столько, что не переделать.

— Слушай, работник ножа и топора, — просящим голосом окликнул он главаря. В голову Рината пришла спасительная мысль. Если повезет, то они могли спастись. Если же дело не выгорит, то и думать не чего было. — Курнуть бы мне напоследок. Сколько себя помню курю. Перед смертушкой тоже до жути хочу покурить. Уважь.

Главарь не долго раздумывал. Видно, что-то человеческое все же шевельнулось в его груди, а может еще поиздеваться хотел.

— Тут вот на груди папиросы лежат. Хорошие, дорогие. Самые душистые, с самого американского города Вашингтона привез. Такие только сам император и его свита курят, — нахваливал Ринат то, что у него хранилось за пазухой. Лежала в кармане на груди лакированная коробка, действительно, напоминавшая большой портсигар. Открыв ее можно было обнаружить цилиндры из плотной прессованной бумаги, который запросто можно было принять за гаванские сигары. Даже запах от них шел необычный, немного дурманящий. Только никакие это были не папиросы, и не сигары. В коробке Ринат хранилдинамитные шашки с небольшим зарядом, которые планировал презентовать кое-кому из купцов, в качестве товара. — Развязали бы меня, а том коробку-то не достать. Папиросы помнем.

Подошедший ближе детина похлопал Рината по полушубку. Убедился, что за пазухой точно что-то есть. После махнул рукой своим подельникам. Мол, развязывай его.

— Смотри, барин, не балуй. Я тебя в миг из пистоля застрелю. Мои тоже спать не будут. Ножами, как капусту накрошат, — хмыкнул главарь, вытаскивая у Рината из кармана коробку. Открыл и с любопытством уставился на бумажные цилиндры. Понюхал даже. Видно было что понравилось. Зажмурился даже от удовольствии. — Ручонки свои не тяни. Лучше за этим смотри, — стукнул он по руке другого разбойника, что потянулся к коробке. — Не с твоим рылом поперек батьки лезть. Сам спервой спробую.

Напряженно следя за главарем Ринат вновь вспотел. Кажется, сапоги даже промокли, с такой силой его прошиб пот.

Разбойник тем временем взял одну папиросину и, держа перед собой, стал у ее конца кресалом искру выбивать. Помучившись, решил от костра прикурить. Нагнулся.

Ринат сделал крошечный шажок назад и приготовился падать на землю. У динамитной шашки, по причине ее небольшого размера, не было длинного бикфордова шнура. Крошечного хвостика, который прятался за бумагой, хватало лишь на две — три секунды горения. После неминуемо раздавался взрыв.

Едва конец папиросины зажегся, главарь потащил ее в рот. Ощерился, видимо, ожидая наступление неземного удовольствия. Рядом встали оставшиеся двое разбойников, тоже уставившиеся на папиросину.

Баах! Взрыв раздался совершенно неожиданно. Яркая вспышка! Ринат едва успел отпрыгнуть.

— Мать моя женщина… — выдохнул Ринат, отплевываясь от земли. Начал протирать глаза, забитые какой-то дрянью. Поднес руки к лицу и вздрогнул. На ладонях виднелась кровь, кусочки кожи и мозгов, которыми был покрыт его полушубок. — Охренительная папиросина… Курнуть и сдохнуть…

Встал на ноги и огляделся.

Главарь валялся, раскинув руки и ноги. От его кудлатой головы остались лишь кровавые ошметки. Лицо, как корова слизала. Знатно посекло и остальных. Разбойники без глаз остались и с сильными ожогами на все лицо.

— Покурили, черт побери, — Ринат мотнул головой, прогоняя боль. — Кстати, как там Наиль? Не дай Всевышний его кончили?Наиль! — шатаясь, он пошел к карете. — Наиль! Наиль! — уже кричал во весь голос.

Вдруг ему послушалось какое-то невнятное мычание. Вроде из леса доносилось.

— Живой, чертяка! Живой! — обрадовался Ринат, найдя связанного горца под корнями дерева. Видимо, хотел здесь его и закопать. — Смотрю, успел ты повеселиться. Вон сколько разбойников отметелил, — развязывая товарища, он кивал на валявшиеся рядом тела разбойников. — Что мычишь-то? Говори. Сейчас можно… Б…ь, встали на привал называется. А ведь нас предупреждали, что на дороге шалить могут.

Интересно, что недавно они проезжали крупное торговое село, которое называлось Шатковские ворота или просто Шатки. В трактире, где они останавливались, поведали, что столь необычное название связано со словом «шататься». Мол, в старые времена в здешних лесах было очень много шатунов-разбойников, лихих людей словом. Они сбивались в большие ватаги, нападая на села и даже маленькие города. Не боялись ни медведя, ни черта. Сюда и солдаты не совались.

— Шатки, мать вашу… Ржал ведь, не верил, — почесывал Ринат большую шику на голове. — Ладно. Прошло, главное, без особых последствий. Живы и, слава Всевышнему, — горец, напротив, неопределенно мотнул головой. Видимо, хотел еще подраться. Не насытился.

К сожалению, последствия были. Выяснилось, они лишились всех своих ассигнаций. Взрыв динамитной шашки превратил пачку бумажных ассигнаций, которые главарь разбойников успел спрятаться на своей груди, в кровавое месиво. Нечего было и думать, чтобы отмыть все это. «Липовые» деньги такого бы точно не выдержали.

— Без бабла нас оставили, Наиль, — с тяжелым вздохом Ринат хлопнул горца по плечу. Показал вытащенную окровавленную пачку рваной бумаги и бросил ее на землю. — Этим теперь даже не подтереться… У нас, конечно, осталось еще золото и серебро. Только светить металл не очень разумно. Да и нет у нас столько наличку, чтобы с новыми купцами договариваться.

Как эти ни странно, но перед Ринатом замаячила перспектива нехватки капиталов. Для его планов, по-прежнему, требовались немалые деньги. Возвращаться обратно не имело смысла. По слухам, император со своим семейством уже отправились на богомолье. Опаздывать он просто не мог.

— Похоже, придется что-то думать… А не воспользоваться ли опытом идейного борца за денежные знаки Остапа-Сулеймана- Берта-Мария-Бендер-бея и поднять баблишка?

Прогоняя в памяти и соответствующую прочитанную книгу, и просмотренный фильм, Ринат не нашел ничего подходящего к его случаю. Остап Бендер «жил» и «творил» в совершенно особое время — время НЭПа, времени разгула частной торговли и зарождения советского общества. Только в той безумной мешанине правил, законов и обычаев можно было провернуть все то, о чем говорил этот безусловно талантливый мошенник. Сейчас было совсем другое время.

— Да… Время сейчас совсем другое, — задумчиво протянул Ринат. Крутящиеся в голове мысли совсем не мешали ему убираться. Вместе с Наилем они приводили место привала в порядок: избавлялись от трупов, кусок тел, чужих пожитков. — Тут бы другое сработало. Например, как в «Ревизоре»…

Тут в голове словно лампочка загорелась. Ведь «Ревизор» был написан Гоголем не на пустом месте. Имели место множество реальных событий, где мошенники «дурачили» голову горожанам, местным чиновникам и даже некоторым столичным людям. Так, история сохранила имя некого Платона Волкова, который в мае 1829 г. приехал в город Устюжны и стал выдавать себя важную столичную персону. Носил модный французский фрак и цилиндр, упоминал известные фамилии в дружеском ключе. Мол, дружен с ними, общаюсь, вместе совершаем променад. Намекал, что является полномочным агентом III отделения Его Императорской канцелярии. Пугал своими важными знакомствами местного городничьего, который принимал его в своем доме, как лучшего гостя. Волков назанимал огромные суммы денег и, одолжив у городничьего лучшую пару лошадей, отбыл в Санкт-Петербург. Словом, Ринату ничего и придумывать не нужно было. К тому же, у него в загашнике хранилось немало интересных документов с поддельными подписями столичных чиновников. Разве только удостоверения помощника императора Николая I не было.

— Решено. В следующем городе попробуем повеселиться… На встречу с императором вроде успеваю.

К нам приехал ревизор, вроде

-//-//-

Сложно сказать с чего началась та цепь событий, что привела в итоге к рождению удивительной истории и впоследствии привлекла внимание знаменитого писателя. Сейчас остаётся лишь гадать об этом, чем собственно неустанно и занимается десятки и десятки исследователей творчества Н. В. Гоголя. За последние почти полтора столетия было высказано немыслимое число предположений, даже простое перечисление которых может занять не один час. Позволим себе рассказать лишь об одном из них, который сочли достойным для вашего внимания. Расскажем про недоросля Митяйку Ерофеева, сына коллежского асессора Ерофеева Игната Федоровича. Сам Ерофеев-старший был достойным во всех отношениях человеком: степенным, имел достойный заработок, любил раскладывать пасьянс и даже иногда позволял себе фрондирующие речи про сегодняшнюю действительность. Сынок же его к своим почти двадцати пяти годам все недорослем числился, отчего с отчеством никакого наименования не получил. Всякий его Митяйкой или Митькой кликал. В добавок учиться толком не выучился. Какое бы ему поручение не дали, все без толку. Одно расстройство выходит.

В тот день, о котором пойдет речь, Митяйка, как собственно, и всегда, шатался по единственной мощеной городской улице и занимался единственным занятием, которое особенно любил — фантазировал. Встанет бывало у магазина готового платья господина Карпова и станет представлять, как зайдет туда и прикажет подать ему наилучший сюртук английского сукна. К нему непременно купит цилиндр с высокой тульей, чтобы было, один в один, как у одного заезжего петербургского чиновника. Оденется с иголочки и начнет фланировать по главной площади, где изволит прогуливаться одна прехорошенькая девица.

Или застынет почти на час у стеклянной витрины парикмахерской, где выставлены самые разные парики. Глазеет, представляя завитые власы на своей голове. И так, и эдак повернется. Пятерней пригладит челку, затем ее взлохматит…

Сегодня же предаться мечтаниям у него не случилось. Отвлек его один весьма примечательный экипаж, большой с диковинными широкими колесами, что остановился у салона мадам Бузони с женским платьем. Из кареты, едва он встала, вышел не менее удивительный господин, одетый в длинный до пят черный сюртук со стоячим воротником. Его цилиндр был столь высок, что Митяйка ни разу и не видел. В руках, затянутые в черные кожаные перчатки, держал трость и нечто, напоминавшее плотницкий метр.

Сей господин внимательно посмотрел на витрину салона и, недовольно качая головой, начал производить весьма странные манипуляции. Сначала шагами, словно циркулем, измерил ширину магазина. Затем разложив измерительный инструмент, начал прикладывать его к двери салона. Каждое свое движение он заканчивал тем, что доставал из внутреннего кармана сюртука записную книжку и что-то туда записывал. Такое продолжалось ровно до тех пор, как дверь салона вдруг распахнулась и оттуда буквально выпорхнула сама мадам Бузони, дородная светловолосая женщина средних лет с чуть испуганным лицом.

—…Сударь? Что вы себе… — делая вид, что прогуливается, Митяйка сделал несколько шагов по улице. Бочком-бочком он, прижимаясь к каменной стене дома, он подвинулся еще ближе. — Из самой столицы? Правила обустройства витрин? Как же так? Мне сие совсем не известно… Целая комиссия за этим наблюдает…

У недоросля даже челюсть стала отвисать к мостовой. Неужели, к ним в город приехал важный господин из самого Санкт-Петербурга с особой тайной миссией.

— С проверкой! — ахнул Митяйка, закрывая широко раскрытый рот ладонями. От пришедшей ему в голову мысли он едва не задохнулся. — Из самого Санкт-Петербурга! Никто же о сем и знать не знает, и слышать не слыхивал… — вытянув язык от напряжения, парнишка стал красться дальше. Очень ему уж хотелось услышать, о чем говорят мадам Бузони и столичный господин. Вдруг намечается что-то важное. — А если это от губернатора или даже от столичного полицейского чина? Может расследовать что-нибудь…

Тут же стали вспоминаться прочитанные им в великом множестве дешевые французские романы, в которых, словно под копирку, рассказывалось то о важных тайных агентах, то о смелых военных. Начитавшись этого чтива, Митяйка даже подумывал пойти или в военные чины, или в полицейские. Правда, проголодавшись, он обычно забывал про свои желания.

—… Ведь неспроста он мерил мостовую и все записывал в свою книжку. Вот бы посмотреть, что там такое написано, — гадал он, прижимаясь к выступающему углу и пожирая глазами черный экипаж. Именно в такой карете, от вида которой сжималось в тревоге сердце, и должен был путешествовать тайный агент из столицы или важный государственный чиновник. По крайней мере, именно так ему сейчас и представлялось. — Подожди-постой-ка, а ведь вечор той недели тута почтовая карета перевернулась. Все письма ветром раскидало. Уже не по тому ли к нам черный господин прибыл? Надо все папеньке рассказать…

С этой мыслью недоросль развернулся и припустил по улице. Бежал, а сам в уме все повторял свою догадку, чтобы не забыть и все в точности рассказать. Правда, когда на месте оказался, рассказанная им история уже приобрела поистине фантастические черты.

-//-//-

Из кареты Ринат вышел в образе, сразу давая понять — прибыла очень, просто очень, важная персона. Его крепкую фигуру, как перчатка, плотно облекал длинный черный сюртук со стоячим воротником аля-Нео или Джона Престона, клирика Тетраграмматона. Диковинный здесь покрой верхнего платья выгодно подчеркивал талию, выгодную ширину плеч. Вишенкой на торте этого немыслимого для стороннего наблюдателя образа явились круглые черные очки.

— Хм… Лед тронулся, господа присяжные заседатели, — пробормотал он знаменитую фразу. Одновременно вытянул из кармана портняжный складной метр и пошел в сторону стеклянной витрины, где стояли манекены с роскошными женскими платьями. Растянул метр и начал с деловым видом делать замеры. Время от времени отрывался, вытаскивал небольшую записную книжку, куда записывал какую-то белиберду. Словом, делал чрезвычайно деловой и решительный вид человека, который выполнял какое-то очень важное дело. — А вот и первый зритель. Значит, нужно еще добавить красок.

Заметил полного великовозрастного балбеса, что с круглыми от удивления глазами внимательно следил за действиями инженера. Специально для этого зрителя Ринат начал мерить магазин своими шагами. Сначала прошел в одну сторону, затем в другую. Демонстративно записал что-то в записную книжку.

Через некоторое время впечатленный балбес, выпучив глаза, резко развернулся и понесся куда-то вдоль улицы.

— Боже, как конфетку у ребенка отобрать, — рассмеялся он, провожая бегуна насмешливым взглядом. — А вот и второй зритель… а может даже участник нашего спектакля… О! Какая соблазнительная мадама. Хозяйка салона, видимо.

Из салона вышла фигуристая женщина средних лет, с беспокойством смотревшая на складной метр в руках Рината. Пухленькая, с немалой статью, казалась сдобной булочкой, которую так и хотелось надкусить.

— Сударь, что вы такое делаете? — хлопала она ресницами.

— Хм, — внушительно прогудел Ринат, махнув перед ее лицом сложенной бумагой с крупным двуглавым орлом. Такой гербовой бумаги он имел в избытке. — Разве вы не слышали о распоряжении для всех городских магистратов, — добавил в голос больше строгости. Нахмурил брови. — Длина фасада строго определена распоряжением и не должна отличаться ни на йоту. За нарушение полагается строгое наказание.

Женщина испуганно ёкнула, схватившись за сердце. Правда, с такой грудью, как у нее, сердце она вряд ли почувствовала бы.

— Давайте пройдем внутрь салона. Нужно осмотреться, — не давая ей опомниться, Ринат открыл дверь. Ошеломленная женщина переступила через порог. Следом прошел и он сам.

… Вечером этого же дня, заселившись в самую лучшую гостиницу города, Ринат подвел итог первого акта своего спектакля. Получалось, очень даже неплохо. За неполный день он навел такого шороху, что город буквально бурлил от возбуждения, любопытства и страха. Нанес пару визитов владельцам салонов-магазинов, произведя так странные замеры витрин и фасадов. Говорил с ними полунамеками, которые вносили больше неразберихи, чем что-то прояснили. Часто упоминал какие-то столичные распоряжения, императорские рескрипты и уложения, обязательно используя расплывчатые формулировки. При всем при этом держался важно, с достоинством, смотрел с намеком, некоторые фразы не договаривал, словно не все мог рассказать.

Понимая, что и в гостинице за ним будут внимательно следить, вел себя, как королевская особа в изгнании. На всех смотрел строго, разговаривал через выпяченную губу, через слово вспоминал модные салоны Санкт-Петербурга. Всем и каждому давал понять, что он не простой человек и прибыл сюда с особой миссией. Когда же оставался один в своем номере, то ржал, как сумасшедший.

— В принципе, начало положено. Болото я взбаламутил. Завтра начнется самое интересное, — размышлял он, развалившись в кресле. На столе перед ним лежала записная книжка с только ему понятными записями. — Если верить Наилю, то с самого утра ко мне может нагрянуть то ли полицмейстер, то ли сам городничий…

Горец, которого он захватил с собой, оказался самой настоящей находкой для него. Местные бабы — горничные, служанки, поварихи — едва не пищали от возбуждения, когда он зажимал их в темном уголке. Непонятно было, чего они в нем находили. Весь заросший черной бородищей, больше напоминавший разбойника. Дух от него шел, словно от зверя какого. Голос, вдобавок, грубый, с рычащими обертонами. По-хорошему, от него бежать надо, а девки на шею вешались. Хрен их поймешь.

— И как только этому бородатому Казанове удается такие сведения добывать? — удивлялся Ринат. Ведь именно Наиль после очередного амурного приключения принес ему весть о завтрашнем важном госте. Мол, сам городничий прослышал о госте из столицы и изъявил желание с ним срочно встретиться. — Чем он их берет? Черт…

Через минуту мысль его вновь вернулась к завтрашним событиям. Расслабляться было рано. Встреча с первыми лицами города могла окончиться так, что он сразу же отправиться в кандалах в Туруханский край медведей пасти. Следовало все продумать. У них и мысли не должно было возникнуть, что он мошенник. Ни единого сомнения.

— Прорвемся… Кстати, где там мой «запасной» парашют?

Так он называл золотую табакерку, на крышку которой ещё дома попросил одного из ювелиров прикрепить небольшой портрет императора Николая I. Это небольшая безделушка должна была стать его козырной картой, средством последней надежды, если вдруг что-то пойдет не так. Если честно, он возлагал большие надежды на нее, прекрасно понимая какой эффект могла оказать табакерка на местных. Здесь и сейчас такого рода вещи, украшенные портретом императорской особы, были сродни удостоверению генерала ФСБ или помощника Президента РФ из его реальности, как минимум. Ибо означали монаршую милость.Просто так человек с улицы даже думать не смел наносить монарший портрет куда-либо.

Все самое интересное началось ближе к 10 часам утра, когда Ринат уже давно был на ногах и репетировал разные варианты речи. Видимо, местная власть не особо любила вставать рано или давала возможность выспаться столичному гостю.

Возле его двери вдруг забегали, зашептали, зашебуршались, заскреблись. Среди местных звук, то есть уже знакомых ему, Ринат различал и что-то новенькое: громыхание шпор, ножен сабли. Похоже, гости, которых он так ждал, уже прибыли.

— Эй, человек! Кто там есть? Неси умываться! — громко позвал Ринат, давая понять собравшимся, что уже встал. — И поживее там! У меня сегодня много дел, — добавил он, желая поторопить события. — Я не для этого прибыл из Санкт-Петербурга, чтобы вечно сидеть в этой дыре.

Выждал несколько секунд.

— Ну, кто там ещё скребётся? Кому неймётся? — продолжал он играть роль столичного хлыща и богатого неадекватна, в нетерпении приступивая по полу. За дверью, словно по мановению волшебной палочки, стих весь шум. Правда, откровенная тишина продолжалась недолго. В какой-то момент дверь приоткрылась и через проем робко просунулась кудлатая башка с угодливым лицом. — Это что ещё за чудо? — удивлено выдохнул Ринат, ожидавший кого-то по представительные, в мундире, с саблей, с усищами, в конце концов. Здесь же явно и не пахло дворянином. Максимум лавочник какой-то.

— Ну?

Ринат нетерпеливо хмыкнул, чем сподвигнул просителя, а ни кем иным это чудо просто немного быть, на дальнейшие действия. Тот бочком проснулся в проем и встал у самой двери. Роста небольшого, пузатенький, весь какой-то прилизанный, и, вообще, оставлявший скользкое впечатление.

Гость, угодливо, как бы из под низу заглядывая глаза, начал крошечными шажками приближаться к столу. Едва оказавшись возле него, тут же положил туда плотный сверток из пергаментной коричневой бумаги, обвязанный бечевкой. Словом, «котлету» положил.

— Ваше благород… Ваше Высокопревосходительство, — на секунду запнувшись пузан, быстро исправился. Начал именовать сразу генеральским званием, отчего Ринат непроизвольно расплылся в улыбке. Как говорится, впечатлился, что гость буквально на лету подметки рвал. Отметив улыбку, тот сразу же осмелел. — Вон небольшой презент. Не побрезгуйте, сделайте милость. Всем обчеством пекарей Н-ска собирали, по копеечке, по рублику, — выдавая эту, видимо тщательно отрепетированную речь, мужичок едва ножкой не шаркал. — Со всем к вам уважением, значит-ца. Просим принять.

До Рината не сразу дошло, что ему подсовывали. Взятка! Похоже, местные предприниматели, мелкие лавочники, так впечатлились вчерашним спектаклем, что быстро подсуетились и собрали кузовок с денюжкой.

— Хм… — неопределенно прггудел Ринат, кивая головой. Мол, продолжая, «голубь сизый». Сам же в этот момент диву давался, как все здесь устроено. Он, конечно, рассчитывал на нечто похожее, но чтобы это случилось так быстро, не ожидал. Думал, народ будет еще раскачиваться, проверять его, и только потом понесет подарки. Тут же был настоящий «край непуганных идиотов», которые даже документы боятся спрашивать.

Правда, в голове мелькнула и на некоторое время задержалась мысль о том, что выходит является самым настоящим взяточников или мошенником, как минимум. Подержалась эта мысль, да и испарилась. Что, разве не так он хотел заработать здесь денег? Так, конечно. Поэтому чего теперь «лить крокодиловы слезы»…

— Хорошо, — подал Ринат голос, когда пауза начала затягиваться и в глаза просителя начал появляться страх. Даже придал лицу доброжелательное выражение. Мол, так держать, «товарищи». — Передай обществу пекарей, господин хороший, что мы договорились. Иди-иди, с Богом.

Выпроводив мужичка, Ринат тут же прильнул к двери. Там явно что-то происходило. Напрягая слух, ему удалось расслышать кое-что любопытное.

—…Добёр седни. Все взял.

— И что сказывал? Не станет злобствовать?

— Не-еа. Зубы скалил. Мол, работайте, с Богом…

— А девку представить не приказывал? Ядреную, чтобы с сиьсками…

— Неа, вроде…

Фраза про «ядреную девку с сиськами» едва не скрутила Рината от смеха. С дикими трудом удалось сдержаться, начав глубоко дышать.

Оказывается, взятки давали не только борзыми щенками, как у классика, но и ядреными девками. Как представил себе это, снова согнулся. Девок, особенно таких, каких рисовало ему воображение, он конечно уважал сильно, но сейчас было не до них…

Дверь в номер снова начал открываться. Кто с той стороны усиленно скребся по дереву. Ринат отступил в глубь комнаты и принял внушительную позу. Явно готовился зайти очередной проситель с «котлетой».

— Ваше Высокопревосходительство, — еще никто не появился, а подобострастный голос уже звучал. Слышалось, почти как «Ваше Высокопреосвященство», что не могло не вызывать улыбку. — До вашей милости обращаемся.

На божий свет появился крепкий, плотный, эдакий мужичок-боровичок в длинном камзоле хорошего сукна. Волосы на голове были с четким пробором, волосик к волосику. Сразу было видно, что гость относился к своей прическе с особым трепетом. Лицо рябое, широкое с губами варениками венчал внушительный нос картошкой.

— Знаю вашу доброту и чуткость… — начал нести проситель какую-то чушь. Правда, делал это очень витиевато, с красивыми оборотами и выражениями, что желание дать в рожу, как возникло, так же и пропало. Ведь, видно было, что он старался. — Понеже рады стараться для вашей милости, на благо Отечества и во имя Господа нашего Иисуса Христа…

Добрых минут пять он что-то гундосил себе под нос. При этом немилосердно потел. Пот с него едва не ручьем стекал. Старался, словно мешки таскал. И как на такое усердие не обратить внимание.

—…Мы же красильщики тоже к вам со всем уважением… — с этими словами на поверхности стола оказался еще один бумажный сверток, главное, из точно такой же коричневой бумаги и затянутый такой же бечевкой. Похоже, советовались друг с другом. — Денно и нощно трудимся, как пчелы Христовы…

Обрывая вновь начинавшееся славословие, Ринат выпроводил за дверь и этого. Сам же быстро смахнул сверток в ящик стола, где уже лежал его собрат.

До обеда его номер посетило еще пятеро точно таких же просителей, действовавших словно под копирку: заходили, улыбались, пели дифирамбы, клали «котлету» и быстро уходили. Едва дверь закрылась за последним, Ринат быстро подсчитал добычу. Вышло почти триста рублей, просто астрономическая сумма в его условиях, что не могло не радовать. Однако, этого все же было мало для осуществления его планов на эту поездку. Значит, нужно было играть дальше.

Тем временем события развивались своим чередом. В его дверь вновь то ли постучались, то ли поскреблись. За ней, как выяснилось, оказался не очередной проситель, а хозяин гостиницы.

— Ваше Высокопревосходительство, вышла ошибочка, — сморщил лицо в трагической мине, отчего он стало напоминать пожеванной кожаную тряпку. Всплеснул короткими руками с пальцами-сардельками. — Ваш же номер другой. Совсем другой. Ай-я-яй, как же нехорошо получилось! — едва не плакал от огорчения хозяин. Или он и, правда, гениальный актер, или, действительно, так переживал. — Прошу сюда! Вот соседний номер!

Прятавший усмешку, Ринат молча прошел в соседний номер, оказавшийся не в пример просторнее и уютней. Мебель здесь была новой или почти новой. Шторы чистые, выглаженные. На бумажных обоях даже кое-где проглядывали золотистые цветы.

— Прямо президентский номер, — бросил Ринат, прохаживаясь вдоль мягкой софы. Хозяин гостиницы на его утверждение или вопрос ничего не сказал. Только глазами хлопал. — Номер, говорю, хороший, большой. Давай, тащи сюда мои вещи.

Когда хозяин, словно лось во время гона, умчался, Ринат тихо рассмеялся. Было ясно, как день, что хозяину все рассказали местные лавочники. Естественно, немного, а может и много, приврали. Вот тот и впечатлился. Мол, у него живет очень и очень важная персона, может быть даже «цельный енерал». Как тут не расстараться⁈

Вскоре оказалось, что впечатлен был не только хозяин гостиницы. Новости, словно бешенные лисы, с немыслимой скоростью разносились по всему городу. Дошло и до самых больших лиц, первым из которых «зачесался» полицмейстер.

Этот внушительных статей господин с «буденовскими» усами и огромной саблей в ножнах встретил Рината внизу, куда тот спустился «откушать, чем Бог послал». Сразу же попытался «взять на испуг», проверяя наверное. Нахмурился весь, что даже на мундире отразилось. Усы торчком встали. Ножны с саблей, ордена и всякие побрякушки зазвякали. Бросил грозный взгляд из под густых бровей.

Ринат мысленно ухмыльнулся. Играть в гляделки и пучить глаза он тоже мог, не хуже других, а может даже лучше. Сейчас он этому типу покажет, кто здесь «прыщ на ровном месте».

— А-а! — очень и громко воскликнул Ринат, расплываясь в широкой улыбке при виде полицмейстера. Мол, никого я не боюсь. — Наша доблестная полиция! Как любит говорит, Его Императорское Величество Николай Павлович, наша полиция нас бережет, — сказано это было так, словно говоривший слышал это своими собственными ушами. — Правильно ведь говорит наш император, господин полицмейстер?

Тот, все еще пуча глаза и надувая щеки, вдруг сильно покраснел. Казалось, еще немного и он взорвется, как переспелый помидор. Молча выдохнул и сильно закашлял. Неудивительно! Кто в его положении отреагирует как-то иначе? Ведь так говорить может только очень важная персона, приближенная к самому государю-императору, а может быть и находящаяся в Его Свите! От осознания всего этого полицмейстер начал задыхаться. Ворот мундира стал неимоверно тесным, ошейником врезаясь в горло и душа. Заколотило сердце, как колокола в церкви.

Еще немного, и крякнет.

— Воды, господину полицмейстеру, мать вашу! Быстро! — заорал Ринат на весь трактир. Схватив протянутую кем-то глиняную кружку приложил ее ко рту полицмейстера. Тот тут же начал жадно пить. — Вот и хорошо.

После этой маленькой сценки полицмейстера словно подменили. От грозы преступников и непобедимого воина уже ничего не осталось. Перед Ринатом стоял человек, уже во все поверивший и на все согласный. Взгляд просительный, заглядывающий. Поза едва не кланяющаяся.

— Очень государь-император ценит вашего брата. Даже как-то сказывал, что полиция — есть становой хребет империи и ее защита, — еще «добавил дровишек в костер» Ринат. Полицмейстер, вроде, чуть успокоился. Даже немного приосанился. Мол, ценит нас государь-батюшка. — Нас не успели представить…

Ринат отрекомендовался одной из своих личин, документы на которую ему изготовил старый мастер на Кавказе. Сегодня он потомственным дворянином Григорием Ивановичем Воронцовым, путешествующим по государственной надобности. Специально не стал уточнять, что эта была за государственная надобность. Хорошенько тумана напустил. Как говориться, неведение это лучшая маскировка. Пусть местные жители сами себе придумают, с какой целью он прибыл в их город. К тому же фамилия, свидетельствовавшая о родстве с одним из старейших дворянских родов империи, говорила сама за себя.

— И, что же столь бравого представителя власти сподвигло на приход в мои пенаты? — Ринат решил подтолкнуть полицмейстера. Мол, «ближе к телу, как говорил Ги де Монапассан». —

— Я… э-э-э-э, значит-ца, хожу и надзираю за всем, — залепетал полицмейстер, похоже не зная что ответить. Не скажешь же, что специально пришел проверить, что «сюда за птица прилетела». Вдруг, важный гость на это обидится. — Я… эдак… — снова покраснел. — Надзираю, чтобы, значит-ца, всем приезжим путешественникам было достойно прибывать в наш город. Вот! — наконец, выдал он нечто удобоваримое и понятное. — Хожу и спрашиваю, как живется. Вот так.

Ринат сразу же доброжелательно покачал головой. В глаза припустил понимания и даже немного восхищения. Мол, вот какой достойный и умный полицмейстер служит в городе Н-ске.

— Вот… не желаете ли отобедать? — предложил полицмейстер, за спиной показывая хозяину гостиницы кулак. Видимо, намекал на что-то нехорошее. — Чай, нужно сделать небольшой отдых от трудов. Здесь замечательных рябчиков делают. Прямо ум отъешь…

Ринат вновь качнул головой, показывая, что не против отобедать. Попутно, вспоминая, в какой руке нужно держать вилку и ножик. В конце концов, подхватывая полицмейстера под локоть, шепнул ему, что против всяких церемоний и жеманств. Мол, при дворе устал от всего этого. Поэтому просит общаться запросто.

К вечеру они расстались самыми наилучшими друзьями, какие только могут быть на свете. Полицмейстер уже стал называть его Гришей, обещал своего первого внука этим именем назвать. Звал к себе на именины, на Рождество и Пасху, словом на все возможные праздники.

А в номере Рината ждала огромная, просто исполинская корзина с разнообразными яствами и запиской от самого городничего, в которой его приглашали на обед.

— А вот и главный в этом болоте, — проговорил он, хватая моченое яблоко из корзины и с хрустом его кусая. — Похоже, все предыдущее было разведкой. Меня проверяли: характер, нутро, беру ли взятки, способен ли договариваться и входить в положение. Как только все это выяснили, то на сцену выступил самый главный босс… Хорошо.

На самом дне корзины лежал заветный сверток, только уже из мелованной белой бумаги, обтянутый темной ленточкой. Внутри лежали аккуратно сложенные четыре четвертных кредитных билета, что пришли на место ассигнациям. Считай, еще сотня рублей у него прибавилась.

— Завтра нужно рубить резко капусту, как поговаривают в некоторых местах. После сразу же уезжать, — рассуждал он, строя планы на ближайшее будущее. — Кто знает, вдруг местное начальство решит послать гонца в губернский город и навести справки там о таинственном инспекторе, то есть обо мне? Словом, к этому времени меня здесь уже не должно быть.

С этими мыслями Ринат и уснул.

Утром встал по-раньше. Следовало приготовиться к сегодняшнему визиту.

Сначала переговорил с Наилем, который все это время жил вместе со слугами во флигеле. По его же словам, навел так порядок. Мол, здоровые мужики, а творят какое-то непотребство: целыми днями балду гоняют, пьют, в карты играют. Горец повинился, что пришлось сломать пару рук и ног, свернуть чей-то длинный нос и выбить с десяток зубов. Зато теперь внизу тишь да гладь. Порядок и чистота. К Ринату даже хозяин прибегал и просил одолжить Наиля на пару дней, чтобы кое с кем разобраться.

— Хватит куролесить. Сегодня нужно быть готовыми ко всему, — Наиль при этих словах сразу же нахмурился и с намеком потер один кулак о другой. — Все может быть. Приготовь карету. Собери все наши вещи. После жди меня. Понял? — тот кивнул.

На саму встречу с городничим Ринат пошел во всеоружии. Под сюртук аля-Нео одел один из своих новомодных костюмов. Все выглажено, вычищено, сверкает и благоухает. На пальцах персти с крупными камнями. Такого барахла после грабежа турецких рабовладельческих городов и поселений у него было предостаточно. Османы любили такие яркие побрякушки, что теперь осели в сундуках его резиденции на Кавказе. Захватил он и пару подарков, которые решил выдать за заграничные товары из далекой страны Америка. Для дам приготовил несколько наборов с косметикой собственного изготовления, для мужчин — зажигался и сигары из душистого табака. Захватил и не ошибся, ибо все это, особенно косметика, произвели эффект разорвавшегося снаряда. Так рвануло, что оглушило женским визгом и восхищенными воплями.

— Какой шарман! Какая прелесть! А вот это что такое? Неужели, чтобы красить губы? А для ресниц? Да вы что⁈ Прямо из самой Америки привезли, где много-много абазьян? — со всех стороны сыпались на Рината вопросы от возбужденной до чрезвычайности прекрасной половины. Его обступили, притерли внушительными бюстами к стене дома. Дай им волю, набросились бы на него и заново лишили невинности. — Разве так можно? А разве из сурьмы опасно⁈ Как⁈ Детей не будет⁈ Ах! Ужас! Где же такое чудо можно купить? Скажите-скажите, мы просим! Как говорите? Инженер Каримов! Душечка запиши, а то я сейчас в обморок упаду… Ах!

Под шумок забросил удочку про инженера Каримова, гениального изобретателя и поставщика разных диковинных товаров, у которого можно найти едва ли не все на свете. Позже, когда вернется на Кавказ, решил развернуть целую линию по производству женской косметики. Благо, муки и других ингредиентов было предостаточно. С его знанием будущих женских трендов можно было сразу озолотится. На одном нижнем белье состояние сделать!

— А это зажигался для разведения огня в походных условиях. Для настоящих мужчин. Сам государь-император весьма хорошо отзывался о сем товаре. Сказывают даже, что подумывает поставщику такого товара, инженеру Каримову, желает присвоить звание «поставщик Его Императорского Величества». Да-да, точно вам говорю, — с убежденностью в голосе рассказывал он уже мужчинам, что находились не в меньшем волнении, чем женщины. Зажигалки и папиросы они нашли довольно удобными и желали приобрести. — Скоро, очень скоро будут поставки… Я знаете и сам желают вступить в компаньоны с инженером Каримовым. Именно так. Очень доходное предприятие. Даже могу поспособствовать и вам… На каждые вложенные сто рублей будет выплачено целых триста рублей, — вздох удивления пронесся по мужское половине. — Для тех, же кто дружен с инженером Каримовым, выплаты будут еще выше. Целых пятьсот рублей чистым серебром! — Рината вновь прижали к стене. Правда, прижимали уже не соблазнительно колыхавшимися женскими бюстами, а плотными мужскими животами. — Конечно, господа… Конечно… Только из огромного уважения к вам, господи городничий… и к вам, господин полицмейстер, и… к вам, господин судья, и… к вам, батюшка, и… к вам, господин полковник…

Пачка кредитных билетов, которые Ринат засовывал и засовывал себе за пазуху, уже критично выпирали и вскоре грозили порвать костюм. Пришлось одолжить у хозяев особый ридикюль, в котором доктора носят своим пилюли и клистеры для бумажных денег. Он уже клал в него деньги не глядя. Плотнее прижимал, чтобы больше влезло. Улов оказался просто фантастически большим, огромным.

—… Вы должны понять, господа, что государственные дела не могут ждать! Результатов моей инспекции ждут на самом верху, — в конце торжественного вечера прощался Ринат, выразительно кивая головой в сторону потолка с золоченной лепниной. Мол, там, едва ли не сам государь-император, денно и нощно ждет его с бумагами. Почти судьба империи зависит от него. — Должен спешить! Но, конечно, сообщу там, что в городе Н-ске проживают самые верные и честнейшие сыны Отечества, больше всего на свете радеющие за государственное благо.

Какой-то старичок, одетый в мундир времен наполеоновских войск, даже прослезился при словах о «сынах Отечества». Сильно расчувствовался, принялся выкрикивать здравницу государю-императору, порывался что-то сказать. Соседям пришлось его даже успокаивать.

Провожали его так, как никого раньше. Может только государя-императора встречали и провожали торжественнее и пышнее. Здесь было все, что только моглои не могло было быть. Был сам городничий при полном параде: на белом жеребце, в официальном мундире с орденами, с ярко начищенными и немилосердно воняющими ваксой сапогами. Была его дородная супруга со своими дочерьми, тетками, подругами, разодетые в парадные туалеты. За ними в полном облачении стояли священники с хоругвями и крестами, махавшие кадилами. Рядом торчали солдаты местного гарнизона, пытавшиеся изобразить нечто похожее на торжественный марш. За ними тянулись учащиеся местной семинарии, ломающимися голосками подпевавшие солдатам. Еще было множество городских зевак, собравшихся на бесплатное представление со всей округи. Они глазели, махали руками, ковырялись в носу, кричал «ура».

Правда, фоном всего этого великолепия выступала плохо мощенная площадь с ямами, облупившиеся фасады каменных домов и покосившаяся колокольня деревянной церкви. Словом, все в очередной раз говорило: есть у нас все — деньги, силы и возможности, воли только нет.

Союз креста и полумесяца, союз меча и орала

-//-//-

Карету им пришлось оставить верст за тридцать до места и топать дальше ногами, как и обычным паломникам. Слишком уж приметным был их экипаж, выделяющийся среди местных на дороге, черный ворон среди голубей. Им же сейчас привлекать к себе излишне внимание было смерти подобно.

Поэтому карету загнали в лес свои ходом, насколько это можно было. У огромного развесистого дуба с вывороченным корнем поставили на стоянку, предварительно забросав заранее нарубленными ветками и еловыми лапами. Не Бог весть какая маскировка, но на пару дней должно было сойти. Большего, честно говоря, был и не нужно.

Затем, приведя себя в порядок, отправились в путь к монастырю. Выглядели сейчас Ринат и Наиль, как самые настоящие паломники, калики-перехожие богомольцы, что шли святым местам поклонится и у прозорливый старцев совета спросить. Оба с густыми черными бородищами: горец со своей, а имам с накладной. Одеты в добротное платье: не новое, обтрепаное, но ещё довольно крепкое. В руках толчтые узловатые палки-шестя, за спинами котомки с нехитрым имуществом. Словом, было не отличить от других паломников, что попадались на дороге все чаще. Лишь одно обстоятельство из выделяло: креста они не клали и молитв никаких не шептали на людях.

—…Наиль, слушай внимательно. Здесь каждый встречный поперечный будет на нам волком глядеть, видя, что мы не крестимся и поклоны не кладём. Вопросы станут задавать, может бранится. Поэтому не забывай, что ты не мой. Говорить всегда буду только я, — поучал товарища Ринат, когда над верхушками деревья в показались деревянные маковки церквей и колоколен. — Для ясности запомни: мы дали Богородице обет креста и поклонов не класть, так большие грешники. С войны идём и на наших руках немало крови загубленных душ. Переживаем мол очень сильно и каемся Понял?

Горец, конечно, кивал. Только при этом недоуменно скалил зубы. Мол, чего это переживать, а тем более каяться. Война ведь дело, достойное настоящего мужчины. Сразить своего врага в поединке — это доблесть. Соответственно, чем ты больше убьешь врагов, тем почетнее для тебя. Как можно было этого не понимать? Естественно, Наиль этого не вслух не сказал, но определенно подумал. По лицу было видно.

По мере того, как дорога приближалась к монастырю, людей им встречалось все больше и больше. Кого здесь только не было: мужчины, женщины, старики, старухи, с малыми детьми на руках. Много было увечных, едва ковыляющих, часто останавливающихся перевести дух. Встречались юродствующие, обвешанные пудовыми крестами или цепями. Обогнали одного, что на коленях полз до обители. С привязанными к коленям деревянными дощечками, с вырезанными из дуба колодками в руках он невозмутимо двигался по обочине. Время от времени останавливался и, не отводя глаз от маковки с крестом, начинал неутомимо креститься.

Закончив рассматривать шагавших рядом паломников, Ринат погрузился в свои мысли. Предстояло придумать, каким образом ему остаться наедине с императором. Первые пришедшие на ум идеи — пробраться в помещение для исповедания и спрятаться там, «взять языка» из местных и аккуратно его расспросить — сразу же отметал. Нужно было что-то другое, более простое, стопроцентно гарантирующее результат. Слишком многое сейчас было поставлено на кон. Можно сказать, он шел ва-банк.

В непростых раздумьях он отделился от основной группы паломников и свернул куда-то в бок от деревянной громадины монастыря. Здесь вроде было поменьше суеты, толкотни. Никто не валился на колени, ни голосил молитвы. Самое место, чтобы спокойно подумать.

— И что делать? Когда прибудет император, тут будет не протолкнуть от охраны, свиты и другого люда. Попробуешь сунуться к Николаю, могут прирезать или пристрелить, — размышлял Ринат, свернул на узкую, но хоженую тропку. Наиль так же молча топал сапогами за ним. — Нужен кто-то местный, кто проведет на место и прикроет от ненужных вопросов. Может пробовать себя за какого-нибудь необычного персонажа выдать? Скажем путешественника из далекой Америки или солнечного Перу? Зубы заговаривать я умею, пыль в глаза бросить тоже не проблема.

С досады, что ничего толкового в голову не приходило, парень со всей силы пнул ногой подмерзший каменный ком. Тот с шумом улетел в стену елей и во что-то ударился. Еще Ринату послушался какой-то непонятный звук: то ли бормотание, то ли кряхтение.

Он остановился и раздвинул еловые лапы. В нескольких шагах от него стояла странная фигура. Это был старец в драной шапке, потрепанном полушубке, в обычных портах. Из под полы полушубка выглядывал кусок какой-то железяки, вериги, видимо. Сгорбленный, скособоченный, он копал яму в промерзлой земле то ли мотыгой, то ли кайлом. Тяжело шло, походу. Ударит — остановится, дух переведет. Затем снова ударит.

Ринат смотрел на старца и понять не мог, что за яму тот копает. К чему яма в стороне от монастыря, возле елей? Непонятно!

— Батя, помочь? — решил он подойти. Заняться все равно чем-то нужно было. — Ты посиди пока, покури. Я с товарищем пока за тебя поработаю, — Наиль, что шел позади, уже поднимал с земли еще одно кайло. Молодец. Без слов понимал, что ему нужно было делать. Золото, а не товарищ. — Давай, кайло, говорю.

Старец медленно повернулся к нему. Молча оглядел его с ног и до головы. Взглядом задержался на лице. Долго всматривался, словно изучал каждую его черту.

— Спаси тя Бог, — глубоким грудным голосом проговорил он. На лице, изрезанном глубокими морщинами, появилась добрая светлая улыбка. Кивнул Ринату, словно старому знакомому, которого уже давно знаешь. — Копаю вот канавку[1], где Царица Небесная прошла, когда себе в удел обитель взяла. Здесь, здесь ее ноженьки ходили. Да, ты ведь знаешь сие…

Ринат, хватая протянутое ему кайло, вдруг замер. Вспомнил, наконец. Кайло само собой вырвалось из рук и упал на землю.

— Канавка… — забормотал Ринат, вспоминая одну из своих давних поездок в монастырь. Любопытствовал тогда, прохаживаясь по территории огромного и многолюдного комплекса. Видел вериги Серафима Саровского, его кайло, ветхое простое одеяние. Слышал рассказ гида о чудесах, случившихся при строительстве монастыря: про юную девушку-монахиню, что с легкостью ворочала многокилограмовые камни; про святого старца, что тысячу дней молился и пять лет не выходил из своей кельи; про диких зверей, что из ели из рук старца. Поразила тогда его и канавка, длинная траншея, по которой ежедневно ходили тысячи и тысячи паломников. Считалось, что именно здесь ежедневно проходила сама Богородица. — Получается, ты, Серафим Саровский[2]…

— Да, радость моя[3], — кивнул старец, ласково, по-отечески, смотря на Рината. — Старец Серафиме меня здесь кличат. И ты со своим товарищем можешь меня так звать.

— Только он немой… — попытался было вставить слово Ринат, но был остановлен поднятой рукой старца.

— Не грязни сию святую обитель кривдой. Лучше скажи, что тебя привело сюда? — старец, опершись на кривую клюку, ждал рассказа. — Не таись, путник. Не надо. Знаю, что не просто так ты оказался тут. Чувствую, Божью волю в этом…

Ринат задумался. Надо «скормить» старику что-нибудь удобоваримое. В первый раз что ли? Слепит такую полуправду, что пальчики оближешь. Набрал воздуху в грудь побольше, и… неожиданно для самого себя начал говорить правду.

Одно за другим, слова за слово, тема за темой. Все выложил.

-…Все грядет к катастрофе, отче. Разве сам не видишь? — горячился Ринат, вспоминая события своей молодости в том мире. Сердце обливалось кровью, когда перед глазами возникали картины бандитских разборок, разрушенных заводов, опустевших деревень и сел, нищих стариков и старух на улицах городов. — В селе галимая нищета. Люди рождаются, живут и умирают в дерьме. Детей от голода шатает. Мяса по полгода не видят. Что, вру?

Старик на какой-то момент отвел взгляд. Видно, тоже его проняло.

—… Ты даже не знаешь, что случится, — Ринат начал вытаскивать из дальних уголков своей памяти самые страшные свои воспоминания. — Ты встанешь утром с постели, а в дом вбегают соседи и начинают резать твоих родителей, — вспоминал страшные картины резни в одной из южных республики союза. — Ты визжишь от ужаса, пытаешься спрятаться под кровать. Но тебя находят и за ноги тащат оттуда… А рассказать тебе, как на нашу земли пришли германцы и начали травить наших людей газом, как выцеживали из детей кровь для своих солдат, как делали из их кожи сумочки, а из их косточек расчески и брелоки…

Каменная невозмутимость старца дала трещину.

-… Может хочешь услышать про содомитов и других извращенцев, что кругом расплодились. Нормальным мужиком стало быть не хорошо, не модно…

Часа два он еще рассказывал. Продолжил бы и дальше, но охрипло горло. Сипеть начал.

Когда отдышался, хлебнул теплого травяного отвара, начал просить.

— Я хочу все изменить. Хочу, чтобы нашу землю, наших людей минули грядущие беды… Помоги мне встретиться с императором. Мне нужен лишь шанс, — Ринат был уверен, что сможет убедить Николая I, и эта уверенность сквозила в каждом его слове. — Если поможешь, отче, за неделю тебе твою канавку отрою, — пообещал Ринат. Его с инженерной заточкой мозг уже даже мысленную модель роторного экскаватора построил. Получился, конечно, не шагающий карьерный монстр под тысячу тонн, а небольшой вполне себе пристойный бытовой экскаватор на мускульной силе одного — двух здоровых лбов. — Не сомневайся, отче, все сделаю в лучшем виде. Только кузницу в мое распоряжение предоставишь, кузнецов и железа по больше.

Старец молчал. Несколько раз вздохнул, видимо, что-то для себя решая. Наконец, заговорил.

— Не лжешь. Правду рассказал… — он задержал взгляд на шустро машущем кайлом Наиле. Тот все время их разговора с уханьем вгрызался в хорошо промерзлую землю. Железка в его руке даже звенела, когда вонзалась. Правда, даже его звериной силы удары помогали мало. Тяжело шло. Тут бы костер весь день жечь, чтобы земля оттаяла, а потом ломами хорошенько пройтись. Тогда дело бы пошло быстрее. Кайлом же можно было махать до морковкиного заговенья. — Хорошо, помогу тебе. Встретишься с государем. При мне все ему расскажешь, покажешь, что у тебя есть. Коли у него сомнения будут, на твою сторону встану.

Стоявший в напряжении Ринат тихо выдохнул. Похоже, он сорвал самый настоящий джек-пот. С такой фигурой в союзниках у императора ни шанса ни останется.

— Тогда даю тебе свое благословение на это. Иди к северным воротам. Там наша кузня. Я пока брату келарю поручение дам, — старец махнул рукой в сторону невысокой постройки, видневшейся в северной части монастыря. Сам же, не оглядываясь, направился в колокольню, возвышавшуюся в паре десятком ветров от них.

Ринат тоже не стал терять время, которого и так оставалось слишком мало. Свистнул Наиля. Вместе подхватили свои нехитрые пожитки и пошли в сторону кузницы. Следующие несколько дней им предстояло собрать из «говна и палок» первый в этом мире роторный экскаватор. В том, что это удастся сделать, парень нисколько не сомневался.

Ничего сложного делать он не планировал. Да, честно говоря, и не получилось бы. Основой-рамой должна была стать старая карета, которую он приметил на задворках монастыря. Прикинул, что прочности ее конструкции должно было хватить с запасом для его задумки. На эту раму нужно было посадить «беличье» колесо, призванное стать движителем экскаватора. Копать траншею планировалось колесом-ротором с выступающими из него острыми железными лемехами. Все это должно было приводиться в движение силой одного или двух мужчин, передвигающихся внутри «беличьего» колеса. В целом, ничего сложного не было. Лишь бы железа хватило на скрепляющие детали и режущие части ротора.

В кузнице из уже ждал хмурый кузнец, крупный мужчина в возрасте. Руки сложены на груди, на лице недовольная гримаса. Явно не рад новой работе.

— Чо надоть? Коли подковать — спытать могу, коли чего другое — не, — сразу же пошел в отказ кузнец. С таким тяжко придется. — До буркалами хлопаешь?

Ринат даже рот раскрывать не стал. Лишь повернулся к голову и кивнул на кузнеца. Тот без слов все понял. Скинул сразу же с с плеч котомку и буром попер вперёд.

Следующие пять — десять минут оба здоровяка с чувством мутузили друг друга, только шум стоял и кровь во все стороны летела. Ни один уступать не хотел. Впору было ставки начать делать…

После, конечно, пришлось кузнецу водки поставить, чтобы злобу не затаил и делу мешать не стал. К счастью, тот свойским мужиком оказался, все понял.

— Говори, барин, чаво замыслил. Чем смогу, тем помогу, — после стопки заговорил он. Ещё одну стопку принял, когда чертеж экскаватора увидел. Дьявольской машиной сразу же ее окрестил. Мол, христианской такая штука быть никак не может.

— Ты, орясина, варежку закрой, — прикрикнул на него Ринат. После многозначительно кивнул на монастырь. — Сам старец Серафим эту работу благословим. Тебе-то куда лезть со своим рылом?

Авторитет старца был так высок, что кузнец в лице переменился. Чуть в ноги не бросился. Мол, прости, дурака, за неразумные слова. День и ночь в кузнице стоять буду, если для отче Серафима нужно.

С этого момента дело у них пошло, как надо.

-//-//-

Длинная вереница карет и повозок — императорский кортеж — медленно втягивался на монастырское подворье. Конные кирасиры в отполированных до блеска кирасах и шитой золотом форме разгоняли толпящихся людей, желавших хотя бы одним глазком взглянуть на самого помазанника Божьего. Некоторых, особо рьяно рвущихся вперед, били ножнами по головам, что те освободили проход.

От монастыря к самой большой и богато украшенной карете уже тянулась процессия монахов и монахинь с хоругвями и крестами. Красивые голоса возносили молитвы и осанну императору. Впереди всех, помогая себе кривой клюкой, брела фигура сгорбленного старца, одетая в простое белое одеяние.

— Саша, птичка моя[4], нас уже встречают. Видишь, впереди идет отче Серафим, — Николай Павлович Романов, самодержец Всероссийский вглядывался в окошко кареты и показывал почитаемого всеми старца супруге, которая много слушала о Серафиме, но еще не видела его. Изящная фигурка Александры Федоровны, с накинутым на плечи меховым дорожным капором, тут же вспорхнула со своего места и тоже прильнула к окну. Всю дорогу она расспрашивала Николая про одного из самых известных в России насельников и знаменитых провидцев, отвлекая его от государственных дел. Вот и сейчас все продолжилось вновь. — Пожди, подожди, не так быстро. Про какое предсказание ты говоришь?

Императрица, на какое-то время сделавшись самой обычной женщиной, с блеском в глазах начала ему рассказывать сплетни, что слышала во время их недавней стоянки в городе Н-ске.

— Сказывают, что старец Серафиме несколько дней назад, обличая на проповеди стяжательство и жестокость «больших»[5] людей… — быстр начала говорить императрица, стараясь успеть, пока карета двигалась по территории монастыря.

Старец, по ее словам, предсказал череду больших потрясений для всего мира, должные начаться в самое ближайшее время.

— Начнут пребывать в страхе помазанники божьи в Европе, боясь гнева толп простого люда, — пересказывала она услышанное. — В одних странах дойдет дело до смертоубийства, в других — нет…

Внимательно слушавший ее Николай Павлович, с удивление узнавал в излагаемых предсказаниях кое-что уже случившееся. В 1830 г. в Париже начались массовые манифестации в защиту конституции. Улицы огромного города покрылись баррикадами, по требованию восставших французский король отрекся от престола. Знал император, что помимо Франции начало «пригорать» и в других странах, которые прежде казались совершенно незыблемыми: в Австрии, Пруссии и даже Великобритании. Послы едва ли не в каждых своих донесениях рассказывали о бурлениях на улицах многих столичных европейских городов, о толпах черни с оружием, о восстаниях в армии. Создавалось ощущение медленно занимающегося пожара, который был еще маленьким и не страшным, но в скором времени грозил превратиться в бушующее пламя.

Когда же супруга дошла до предсказания, касающегося России, Николай вздрогнул и остановил ее. Говорить об этом сейчас было не время и не место. Выслушать такие речи лучше от того, кому их приписывают. Он решил, как можно скорее переговорить обо всем этом со старцем. Ведь такие речи, разносимые простым людом по городам и весям, немало смущают народ. Нельзя о таком говорить.

— Нам пора, — проговорил император, когда дверь кареты открылась.

… Едва стихли шумные торжественные литургии и большая часть паломником схлынула, император и старец, наконец-то, остались наедине. Николай взмахом руки отослал подальше своих кирасир, что повсюду его сопровождали. Им было о чем поговорить без лишних ушей.

— Вопросов у тебя много государь-батюшка, — по простому, говорил старец, обращаясь к императору. Того это совсем не коробило, даже наоборот, нравилось. — На все вопросы отвечу. Только сначала нечто диковинное покажу.

Заинтригованный Николай двинулся за старцем, который направился к колокольне. Возле высокого бревенчатого здания остановился, дожидаясь своего гостя.

— Здесь сие, близко, — махнул он рукой, приглашая императора идти в сторону высоких развесистых елей. — Особое там зрелище, государь-батюшка, — из той стороны, куда они направлялись, слышались какие-то странные шумы: металлический лязг, хруст и стук. Вдобавок, слышались сдавленные ругательства, что вводило в еще большее удивление. Воображение императора рисовало многочисленную процессию то ли молотобойцев, то ли кузнецов, то ли бурлаков с цепями.

Хмыкнувший своим мыслям, Николай решительно отодвинул нависшие перед ним густые хвойные лапы и шагнул вперед. Открывшееся перед ним зрелище, действительно, было странным и впечатляющим.

— Глубже, твою медь! Глубже! Вира! Ослеп, что ли⁈ Траншея косо пошла! — встретило его громкое разноголосье. — А вы, олухи? Наддайте еще! Колесо почти остановилось… Б…ь! Да не так быстро! Резцы оторвутся к едрене-матрене!

Шедшие впереди старец замахнулся клюкой и проговорил:

— Не лайтесь в святой обители!

Голоса тут же стихли. Словно отрезало.

Император же пошел вперед, широко раскрытыми глазами рассматривая открывшийся его взору диковинный механизм. Он считал себя образованным: много читал, выписывал разные, в том числе и европейские технические журнал, общался с разными учеными и изобретателями. Не раз и не два рассматривал предложения различных прожектеров, большая часть которых была откровенными сумасшедшими. Словом, имел свое преставление и видение технического прогресса. Здесь же было нечто совершенно потрясающее.

Он тряхнул головой, словно пытался отогнать какое-то видение. На мгновение даже почудилось, что ему это снится.

Механизм, возвышавшийся на три — четыре человеческих роста, казался живым существом, которое, пыхтя и сопя, упорно рыло перед собой землю, раскидывая ее в разные стороны от себя. Впереди тянулась длинная шея из бревна и толстых железных цепей, заставлявших крутиться небольшой ротор-колеса с острыми зубьями. Те с легкостью вгрызались в промерзлую землю, заставляя ее распадаться на маленькие комочки. То, что едва бралось топором, легко поддавалось роторному экскаватору.

В брюхе механизма, в котором угадывался остов кареты, возвышалось медленно крутящееся колеса, внутри которого находился взмокший от пота человек. В сторону Николая даже дохнуло вонючим потом от карабкавшегося по перекладинами человека, закрытого внутри «беличьего колеса». Позади Николай разглядел хвост с противовесом.

Вся эта гремящая, стучащая конструкция была скреплена многочисленными кожаными ремнями, стальными скобами и железными цепями. Из деревянных частей то тут, то там торчали массивные гвозди и штыри.

— Сие прозывается скаватор, что еще древние римляне знали, — очертил рукой механизм старец. — Нужен он для копки земли, чтобы людей поберечь. А вот и тот государь, кто сумел сотворить сие, — монах позвал какого-то человека. — Прошу тебя его внимательно выслушать. Не своей, а Божьей воле, пришел он сюда.

Последнее было сказано так многозначительно, что император вздрогнул. Словом, понимай, как хочешь. Откуда пришел? Зачем пришел? Словно про пророка какого-то сказал.

Кивнув, Николай повернулся в сторону незнакомца, представлявшего весьма примечательное зрелище. Был тот довольно высок, крепок. Одет в темное, спадавшее до самых пят платье-сюртук на манер монашеского одеяния. На глазах круглые черные очки, придававшие его лицу какое-то странное, мистическое выражение.

Незнакомец остановился в паре шагов от императора и поклонился, почему-то приложив руку к сердцу на восточный манер. Затем снял очки.

— Вот мы и снова встретились, самодержец Всероссийский, — торжественно произнес мужчина, черты лица которого оказались Николаю Павловичу удивительно знакомыми. Императору даже не пришлось напрягать память. Нужное имя всплыло само собой. — Пришло время познакомится заново. Я имам Шамиль и тот, кто прибыл из грядущего будущего, — прозвучали безумные по смыслу слова, от которых бросало в дрожь. — Первая наша встреча, к сожалению, окончилась совсем не так, как бы хотелось.

У императора расширись глаза. Сейчас он вспомнил этого человека, которого при первой их встречи воспринял за ловкого мошенника и немного сумасшедшего. Тот выдавал себя то за горского предводителя, то за пришельца из будущего. Показывал ему диковинные поделки, рассказывал о каких-то совершенно невероятных вещах. Конечно, тогда он не поверил ему. Кто в здравом уме поверит в те совершенно безумные вещи? Про войну России с ведущими европейскими странами, про осаду Севастополя, про мировые войны с десятками миллионов погибших, про убийство помазанника Божьего вместе со всей его семьей в России.

— Это ты? — вырвалось у Николая Павловича.

— Я пришел, чтобы еще раз поговорить. Те страшные события, о которых я предупреждал, становятся все ближе и ближе. Европа уже горит. Восстания в Греции, Франции, Австрии и Пруссии. Потом полыхнет в Англии. Мир становится все более и более непредсказуемым. Его уже не удержать в узде, как раньше, — император с легким шоком вслушивался в быструю речь этого человека, в которой то и дело проскальзывали странные и непонятные слова. — Никто не будет готов к тому, что скоро начнется…

На императора начал выливаться настоящий информационный поток, грозивший вскоре захлестнуть его с головой. Он слушал про миллионные армии, про разрушительное оружие, про революционеров-бомбистов, про заговоры государей против своих соседей, про изворотливость и предательство среди ближайшего окружения, про голод в стране. Звучали разные даты и фамилии, страшные примеры людоедства оглодавших до самой последней степени крестьян.

-…Это уже все происходит. Просто никто не хочет замечать очевидно. Что, в России не голодают люди? Голодают! Страшно голодают! Что, в армии порядок? Смешно! Ружья и пушки помнят еще Наполеона, а может и Суворова! Или с техникой все в порядке? А сколько в России пароходов? Два! Всего лишь два — «Николай Первый» и «Александра»! А в Англии уже полторы сотни, из которых три десятка оснащены пушками! Какова протяженность железных дорог? Все еще на конницу надеетесь? Может лучше на лучников тогда…

Император то краснел, то бледнел. Звучавшие слова очень сильно походили на крамольные речи, если не по содержанию, то по смыслу точно. Ведь, смысл их сводился лишь к одному: виновата во всем власть! Николай Павлович едва сдерживался, чтобы не крикнуть своих верных кирасир. Только звучали новые слова, в которых не было ни правды лжи, и он снова темнел лицом.

Еще долго продолжался этот монолог. Прозвучали еще более страшные вещи, от которых стыла кровь в жилах.

—… Если и это тебя не убедило в моих словах, то тогда посмотри туда, — человек, назвавшийся инженером, развернулся на север. Нашел глазами высокий земляной холм, вершина которого была прекрасно видна с территории монастыря. — Там я закопал в землю всего лишь бочку того, что я назвал динамитом.

Император прищурил глаза, всматриваясь в поросший деревьями холм. Благодаря причудливым очертаниям тот напоминал гигантское уснувшее животное. Воображение рисовало его исполинский круп, здоровенную лобастую голову, увенчаю толстыми рогам.

В какой-то момент, когда ожидание начало затягиваться, это случилось.

Раздался оглушительный взрыв! В воздух одномоментно поднялись сотни тонн мерзлой земли, десятки огромных деревьев! Поднялось и разлетелось в разные стороны.

В монастыре сразу же начали раздаваться истошные крики, визги и верещания. Через несколько минут грозно зазвучал колокол, призывавший не понятно к чему. Послышались громкие крики кирасир и свиты, разыскивавшей императора.

— Динамит, говоришь, называется это взрывчатое вещество… Удивительной разрушительной силы, — надо отдать должное, император быстро пришел в себя. Может быть он и испытывал страх, но сейчас на его лице отражалось лишь каменная невозмутимость. — Ты сможешь перевооружить мою армию? Сможешь сделать все то, о чем только что рассказывал? Вернешь проливы, остановишь революцию, построишь заводы и фабрики?

Инженер, в своем черном платье сейчас особенно казавшийся дьяволом-искусителем, внушительно кивнул.

— Тогда… союзник, — произнес самодержец Всероссийский, протягивая руку.

[1] Святая канавка — одна из главных святынь Серафимо-Дивеевского монастыря. Представляет собой траншею с валом, обращенным к монастырю, примерно двухметровой глубины и протяженностью 775 м. В православной традиции считается, что именно по ней Богородица совершает свой ежедневный обход святой обители. От края Святой канавки и до небес простирается незримая стена, которая защищает обитель от злых сил. На момент истории канавка еще не была завершена.

[2] Серафим Саровский — иероманах Саровского монастырял, основатель и покровитель Дивеевской женской обители. Великий православный подвижник и один из наиболее почитаемых монахов Русской православной церкви.

[3] «Радость моя» — именно этими словами старец встречал каждого. В это, как ни в чем другом, проявлялся его главный дар — прощение врагом и безусловная любовь к ближнему.

[4] Птичка — общеизвестный факт: Николай Первый называл свою супругу «птичкой» за хрупкость фигуры и легкость походки.

[5] Большие люди — общеупотребительное в тот период словосочетание, означавшие представителей благородного сословия. Ранее, примерно столетие назад, противопоставлялось меньшим или черным людям, то есть крестьянскому сословию.

Пари

Заключили договор и через неделю по возвращению в столицу едва его же не расторгли. В пылу спора о дальнейшем развитии страны и его приоритетах, Ринат совсем забыл про статус своего собеседника. Прямо взял и брякнул, что сегодняшняя русская армия никуда не годится: слаба вооружением и дисциплиной, неповоротлива и немобильна.

У императора от такого поворота разговора чуть «челюсть не отвисла» до самого пола. Он эту армию годами ходил и лелеял. Смотры едва ли не каждую неделю проводил. Форму красивую утвердил. Гвардия на плачу так шаг чеканит, что красота неописуемая. Все европейские послы слюни пускают, когда смотрят на его гвардейцев. Наконец, почти всю Европу с союзниками к ногтю прижал. Буквально не спит и не ест, как об армии думает. Его же смеют обвинять в развале армии…

Николай Павлович побагровел. Дурная кровь с силой в лицо бросилась. По лицу гневные гримасы забегали, верный признак скорого взрыва. Руки зашуршали по столу, явно в поисках чего-то большого и тяжелого. Кинуть, похоже, собирался.

— Ты… Ты… — начал было он. Весь тон и поза в этот момент обещали бурю, как минимум.

— А проверим? Не прав буду, извинюсь, — вдруг предложил Ринат, огорошивая правителя. Ещё с той жизни прекрасно знал, что спорить в такой момент с «большой шишкой» бесполезно, смысла не имеет. Тот все равно ничего не услышит или не захочет слышать. Лучше бы чем-то огорошить его, сказать или сделать что-то необычное, рвущее привычный шаблон. Это обычно позволяет понизить накал спора. — Ни чего сложного, Ваше Величество. Мы, кажется, даже о чем-то таком уже говорили. Помните? В первую встречу. Объявите тревогу в столице и потребуйте войскам собраться на плацу перед дворцом. Уверяю вас, вы будете очень и очень неприятно удивлены. Думаю, дай Бог, к полудню вы увидите первых солдат на площади. А уж про полки, готовые к бою, я и говорить не буду. За сутки не дождетесь…

К счастью, бури не случилось. Николай Павлович, надо отдать ему должное, проявил просто нечеловеческую выдержку. Кидать ни чем не стал, не орал, не плевался. Вдруг решительно встал с места и, подняв бронзовый колокольчик, резко им затряс. Пронзительная трель развивалась не больше секунды — двух, как на пороге двери в кабинет возникла фигура секретаря.

— Ваше Величество, — наклонил тот голову, ожидая повеления государя.

— Поднимай гвардию! Все столичные полки! — четко и несколько громче, чем обычно, произнес император, взмахом руки подчеркивая свое нетерпение. Секретарь остолбенел, удивленно выпучив глаза. — Какое слово в моем приказе вам непонятно, господин барон? — император набрал воздуха в легкие и заорал. — Война! Отечество в опасности! Поднять по тревоги гвардейские полки в столице! Построиться в походные колонны! С оружием, запасом продовольствия!

Бедный барон так ломанулся, что едва дверной косяк не снес. Топот сапог еще долго отдавался гулкими звуками по длинному коридору.

Ничего не говоря, император встал у большого окна и молча смотрел на площадь, что раскинулась перед дворцом. Видимо, ждал первые проявления объявленной тревоги. Зря это он.

Минуло четверть часа, а ни каких поползновений к чему бы то ни было не замечалось: никто не бегал, никто не кричал, не скакали вестовые. Тишь да гладь.

Еще через полчаса, когда тишина поразительно кричащей, Ринат хмыкнул. Вышло это у него довольно громко и, чего уж тут скрывать, оскорбительно.

— Ваше Величество, — одновременно со стуков в дверь вошел военный министр, граф Татищев. Дядька, без сомнения заслуженный, Суворова Александра Васильевича еще помнивший и воевавший под его началом, но сильно уж возрастной. Ему уже глубоко за восемьдесят было. — Мне изволили сообщить, что нам объявлена война и Отечество в опасности. Я готов, Ваше Величество. Все чудо-богатыри, как один, готовы умереть за государя, православную веру и Отечество, — старик шаркнул ногой и тряхнул ножнами с саблей, отчего него повело в сторону. Если бы Ринат вовремя не среагировал, военный министр мог сейчас загреметь на пол, вместе со всеми своими драгоценными орденами.

Усадив графа на мягкую софу, Ринат выразительно показал императору на него взглядом. Мол, вот и твоя армия! Заслуженная, геройская, всегда готовая к подвигу, но старая, неповоротливая, едва волочившая ноги.

Словно красной тряпкой перед мордой быка махнул. Император как хрястнет по столу кулаком, бумаги, чернильница, перья в разные стороны полетели. Оторопевший военный министр задергался от такого зрелища.

— Где они? Где эти аники-воины? Два часа уже прошло, а никого на плацу нет! — Николай Павлович наседал на старичка, что пытался вжаться в спинку софы. — Где гвардия? Где лейб-гвардии Преображенский полк, лейб-гвардии Московский полк? А лейб-гвардии Семеновский полк где? Спят, гулеванят⁈ — пришел в ярость император, размахивая кулаками. — Где? Идут! Господи, идут! Сделали милость! — император уже стоял у окна. — Сейчас посмотрим на этих красавцев.

Заложив руки за спину, он быстро вышел из кабинета. Следом увязался Ринат, уже понимая, какую картину они сейчас увидят на плацу. Правда, увиденное оказалось еще «чудесатее».

— Столица… — с характерной интонацией протянул Ринат, а затем сплюнул на брусчатку. — Совсем зажрались, черти. Вас бы всем скопом в горы отправить на пару месяцев — под пули, под камни, под дождь и снег…. Элита, б…ь!

На площади собралось около трех или даже четырех сотен гвардейцев, разных полков, стоявших отдельными группами. Взгляд сразу же цеплялся за помятые лица, круги под глазами, царапины или даже синяки. У одного приклад ружья расщеплен, у второго ножны сабли висят почти до самой земли, у третьего штык ружья погнут. Все это больше на банду махновцев походило, чем на элиту русского воинства. Видно, что храбрости, удальства не занимать, а вот дисциплины и порядка почти нет.

Ринат, вдобавок, был готов побиться об заклад, что редкий из собравшихся на площади гвардейцев имел запас патроном, пороха и продовольствия. Скорее всего, побросали в подсумки, что было под рукой, и побежали. Может у кого, вообще, в подсумке бутылка вина с закуской, а не воинские припасы.

К вечеру, конечно, большая часть личного состава полков собралась. Стройные шеренги вытянулись по всей площади, стоявшие гвардейцы боялись лишний раз вздохнуть. Офицеры, чувствуя за собой провинность, вообще, казались каменными статуями.

Отсутствовала почти десятая часть. У большинства не было никаких припасов. На шесть полков было в наличие лишь две артиллерийские батареи с шестью ядрами на ствол.

Вдобавок ко всему этому, по столице поползли слухи о вражеском вторжении. Болтали такое, что волосы дыбом вставали. Мол, английская эскадра уже подходила к петербургским фортам, австрийский корпус обходил город с запада. Естественно. Это вносило еще большую неразбериху в исполнение объявленной государем военной тревоги…

— И что? Что делать? — император был едва не раздавлен. Ведь, это было дело всей его жизни. Именно армия с ее прусским порядком, жёсткой системой наказаний и поощрений, с четким пониманием целей и задач, была его идеалом, в соответствие с которым он стремился выстроить и государство Российское. Это была его мечта, казавшаяся очень и очень близкой, достижимой. А что в итоге? В итоге полнейшая профанация и подражательство, за которыми ничего и не было. — А что же эти скоты? В глаза врали мне, получается. Развалили все, а мне красивые сказки рассказывали?

Ринат грустно кивал. Все так и в это, к сожалению, беда многих государей. Им редко говорят правду, страшась их гнева. Обманывают, приукрашивают, искажают действительность, избегают проблем. У них всегда все гладко, все чисто и хорошо. Реальность же нередко прямо противоположна. Но не говорить же императору об этом. Легче ему всё равно не станет. Здесь нужно лишь отрезвляющее действие, тяжёлая и нудная работа над ошибками. Другого рецепта просто не существует.

— Дашь мне, Ваше Величество, карт-бланш, через полгода получишь такой полк, что армии будет стоить, — Ринат решительно подошёл к императору. Сейчас у него появлялся реальный шанс радикально повлиять на историю своей страны. Начав с армии, что всегда была становым хребтом России, он мог такого наворотить… — Я костьми лягу, чтобы сделать из них лучших солдат в мире. Главное я точно знаю, что нужно делать. Ведь я видел тех, от поступи кого вздрагивал этот мир. Не сомневайся, Ваше Величество, сделаю.

Испытывающе оглядев его, император махнул рукой. Мол, чего уж теперь, бери этот самый карт-бланш и пользуйся им на здоровье.

— Вот, выбирай любого, — Николай Павлович пошел прямо к строю гвардейцев, которые стояли навытяжку. В первого же попавшегося детину, высоченного гвардейца с пройдошистом лицом, резко ткнул пальцем. — Хоть всех бери! Все равно одни пьяницы и гуляки! — кричал император, тыкая в очередного гвардейца. Те аж отшатывались назад, когда императорский палец едва не протыкал их. — Воины кабацкие, трактирные… Тьфу!

Наблюдая это, Ринат страдальчески морщился. Совсем ему это предложение не нравилось. Как можно ему с гвардией работать? Кто он и кто в столичных полках служит? Он бессермен, горец, не дворянин, и, вообще, никто для местного дворянского сообщества! В гвардии же служили сплошь дворяне таких голубых кровей, что голубее нет: бароны, графы и князья. Пока с ними со всеми договоришься, десяток березовых дубин обломаешь об их головы и спины. Словом, гвардия для его планов совсем не годилась.

— Благодарю вас, Ваше Величество. Думаю, начать лучше с самого обычного полка, стоявшего где-нибудь на границе, например, на Кавказской военной линии, — предложил Ринат. Объяснил императору все нюансы про тайну и норов дворян их гвардии, чем сразу же его и убедил. — К тому есть такая идея, что вамобязательно по душе придется. Через полгода проведем смотр, военные игры, на которых посмотрим, чей полк лучше — мой или гвардейский. Как такое?

Император пришел в восторг от этой идеи. Приосанился, оглядел окаменевший строй и громко закричал:

— Слышали, горе-воины? Сроку вам даю полгода! Чтобы за это время не бражничали, не гуляли, а воинскими упражнениями занимались…

Оставшееся до своего отъезда время, Ринат провел с императором. Тот ни на минуту не отпускал его от себя. Обложившись многочисленными блокнотами, листами и книгами, все продолжал и продолжал спрашивать о будущем. Его интересовалось, казалось все на свете: каких лошадей запрягали в армии в будущем, чем кормили в сиротских приютах, как освещали улицы в столице, какие болезни лечат, а какие нет. Несколько раз, когда уставал спрашивать о серьезном и важном, задавал довольно курьезные вопросы: носят ли бабы в России будущего или нет, много ли детей в семьях, наказывают ли за прелюбодеяние. Рассказывая об этой «клубничной» сфере, Ринат чуть увлекся и на эмоциях выдал про новые веяния прогресса в сексуальном просвещении — про сотни гендеров, про трансвеститов, про беременных мужиках и других мерзостях.

— Что? Содомиты правят балом на православных землях? — схватился Николай Павлович за голову. В глазах сверкала ярость, вздымалась грудь от возбужденного дыхания. — Содомию развели? Содом и Гоморра? Бреешь⁈ — драчливым петухом наскочил он на Рината, едва не грудки его хватая. — Не бывать этому! Никогда не бывать!

Сильно взъярился. Раскраснелся, кулаками стал размахивать.

— Что же вы их к ногтю не прижмете⁈ Уд резать нужно под самый корень таким! Самих же в Сибирь! В Сибирь к медведям! — топал он ногами. — Может и православную веру забыли?

От греха подальше, Ринат рта больше не раскрывал. Больше отмалчивался. Не дай Бог, императора от инсайдов будущего кондратий хватит. Запросто ведь может.

—…Чтобы трудилось на благо наших народов легче, — перед прощанием по-доброму улыбнулся Николай Павлович. Они шли в окружении многочисленной свиты, на лицах которой до сих пор не проходило шоковое состояние от последних событий. Ведь, не каждый день со своих должностей летят, как драные коты, десятки генералов, действительных и тайных советников. Это же представители известнейших дворянских фамилий. — Жалую тебя князем Кавказским и полковником лейб-гвардии Семеновского кавалергардского полка. Получай во владение бывший дворец графа Воронцова в Петербурге, — кто-то из свиты при этих словах громко и завистливо вздохнул и что-то уныло пробормотал. Если бы не император, многие высказались бы гораздо жестче, обружив на Рината проклятья.

Уже вечером с ворохом разных верительных документов, что по силе и эффекту больше напоминали мандаты революционного времени, Ринат отправился назад, на Кавказ. Позади его черной кареты в сопровождении скакал целый взвод лейб-гвардии Семеновского кавалергардского полка, который теперь ему полагался по статусу.

— Значит, господин, замириться придется с белым царем? — косясь на столь внушительное сопровождение, спрашивал Наиль. Сам то и дело хватался за рукоять шашки, словно готовился вступить в схватку. — Войне конец?

Ринат кивнул, задумчиво смотря в окно кареты. Видит Бог, он прекрасно понимал своего товарища и сотни таких же горцев, для которых война с русскими была делом всей жизни. Что теперь будет с ними? Что они должны будут делать, как жить дальше? Ведь, горцы — воины и другого они не умеют. Становится крестьянами, кузнецами и охотниками? На все эти вопросы нужно было ответь ясно, четко и однозначно, иначе жди беды.

—…Не беспокойся, дружище, на наш век войн хватит. Вспомнишь ещё мои слова, — успокаивал он горца. — Главное, теперь мы не одни. За нашей спиной легион, Наиль. И мы стали его частью.

Когда беседа сошла на нет, Ринат стал размышлять над тем, что именно ему делать с полком. Вопрос был далеко не праздный. Пока ясного и понятного ответа на нwего он не видел.

Одно было ясно, что придется работать с тем материалом, который есть. Новых супер солдат из ниоткуда родить я не смогу. С материальной базой за шесть месяцев тоже вряд ли что-то можно сделать. Поэтому менять придется прежде всего тактику боевых действий.

Сегодняшняя армия, в том числе и российская, и европейская, и османская, это армии прошлого, застрявшие в 18 веке. Здесь было все: и линейная тактика боя, и низкий уровень взаимодействия родов войск, и устаревшие приемы атаки и нападения, и недооценка индивидуальной самостоятельности бойца и малых групп, и почти полное отсутствие связи.

— И что? Что я предложу нового в тактику? Я Жуков? Рокосовский? Или может Александр, мать его Македонский⁈ Что? Спецназ буду воспитывать? ВДВ рожу, сразу две псковские дивизии?

Ответы были понятны без слов. А вот выход совсем не ясен.

— Или все-таки с вооружением похимичить? Ведь есть наработки.

Он вспомнил про динамит, производство которого уже наладил в одной из своих мастерских на Кавказе. Из него можно было наделать удобных для броска динамитных шашек, скажем так отличных гранат. После мысленно коснулся коктейлей молотова, для которых у него была уже приготовлена зажигательная смесь. Даже быстро набросал простенький ранцевый огнемет. Еще через пару минут в его голове вызрела идея эрзац-танка, бронированной повозки.

Выиграл…

-//-//-

Из трехэтажного здания серого мрамора, расположенного почти в самом начале Фонтанной улицы, вышла моложавая дама в темном кримпленовом платье с накинутой на плечи теплой мантильей. На голове был того же цвета капор со светлой оторочкой, в руках тканая сумочка с причудливой ручкой.

— Доброго утречка, Ефросинья Митрофановна! День-то какой сёдни хороший, — дворник, сухопарый дед с густой бородищей и в светлом фартуке, заискивающе поклонился ей и тут испуганно, словно сам своих слов испугался. Как-то скрючился весь, скособочился, отчего вся его фигура едва ли не вдвое ниже стала. Старческое лицо сморщилось и приобрело настолько жалостливое выражение, что и смотреть было нехорошо.

Дама остановилась и в удивлении взглянула на дворника. Некоторое время презрительно разглядывала его, словно какое-то насекомое. Мол, что это еще такое встретилось на ее пути? Всегда молчало, было тише воды ниже травы, а тут заговорило человеческим голосом.

— Фи, — фыркнула женщина, выражая тем самым все свое отношение к этому неопрятному, взъерошенному деду, что скрючился перед ней в испуге. Правда, сделала она это негромко и холодно сдержано, как, собственно, и приличествует даме в ее положении и статусе. Ведь, она не девка какая-то из мастериц и кухарок, а личная служанка его высокоблагородия графа Камбулатова, второго статс-секретаря самого государя-императора. — Ходют тут…

По ее разумению, следовало бы, вообще, лицам подлого сословия[1] запретить появляться на улицах столицы днем, дабы не портить воздух и вид города своим немытыми рожами. Хотя и с мытыми рожами нечего им здесь делать. Ведь, таких сразу видно: несуразные, нескладные, ни такта ни лоску. Как такими, вообще, уродится можно? Она бы, наверное, лучше сразу на себя руки наложила, если бы такой была. Пусть они днем по домам своим сидят, а ночью выходят и все работы делают. Тогда и воздух в столице будет чище, и окружающий люд благородней.

Покивав этим своим мыслям, Ефросинья Митрофановна свернула с Фонтанки в проулок и пошла в сторону Свято-Никольского храма, что у Строгановского дворца располагался. Путь ее лежал в доходный дом купца Барановского, в апартаменты под нумером 5. Конечно же, шла она туда не для непотребства какого-то, как кто-то мог подумать, услышав про апартаменты. Себя она строго блюла и даже мысли такой не допускала, считаясь дамой благородной и весьма выгодной партией.

Дело, что вело ее сюда, было довольно прозаичным, меркантильным. Скажем просто, виной всему были деньги, весьма неплохие деньги, особенно для незамужней дамы с небольшим приданным. На прошлой недели, когда она возвращалась с рынка (господин граф просто обожал сметану и гневался при ее отсутствии за завтраком. Отчего приходилось с самого утра отправляться за ней), к ней неожиданно подошёл молодой господин интересной внешности. Загорелый,немного смуглый, одетый с иголочки по самой последней моде, иностранец по виду. У нее даже йекнуло что-то в груди от какого-то душевного предчувствия. Правда, выяснилось, другое. Его интересовали не ее прелести (это поначалу ее весьма обидело), а одна господская бумажка, точнее ее содержимое. Целых сто рублей за нее стал давать! Она, не будь дурой, сразу же согласилась. У господина графа на столе куча всяких бумажек. Чай ничего страшного не случится, если она в одну из них заглянет. Одним только глазком.

— Мне та денюжку очень нужна, — страдальчески вздохнула она, вспоминая то очаровательное меховое манто, что недавно видела в салоне мадам Турановской. А ещё там ей очень приглянулось шёлковое платье с белой лентой и рюшечками по подолу. Боже, как же оно ей шло! — Ничего, ничего… Не убудет у него с той бумажка. Посмотрела, и ладно.

Постучавшись в дверь апартаментов с бронзовым нумером пять, женщина поправила выбившийся из капора локон и платочком промокнула глаза.

— Сударыня, вы очаровательны, — открывший дверь, молодой человек тут же приложился к ее ручке. Губы коснулись ее перчатки, донёсся терпкий аомат французского парфюма. В ее груди вновь затрепетали что-то такое, о чем она лишь мечтала долгими ночами. Никто ещё не целовал ее рук так по-особенному. Правда, следующим вопросом незнакомец сразу же разрушил весь ее романтический настрой, вернув в реальный мир. — Принесли?

Та, недовольно поджав губы, обожгла его взглядом, после кивнула. Из сумочки достала свёрнутый в несколько лист гербовой бумаги и протянула его незнакомцу.

— Хм… — задумчиво протянул он, вчитываясь в содержимое. — Вот! Бородинское поле. Преображенский полк встанет на его южной оконечности. Штаб у бывших шевардинских редутов…

-//-//-

Полгода пролетели незаметно, словно мгновения. Вот уже наступил тот день, на который Его Императорским величеством были объявлены маневры российской армии. Высочайшим повелением местом проведения было выбрано историческое для Отечества место — Бородинское поле, где ещё несколько десятков лет назад решалась судьба Российского государства. Сейчас здесь должны были сойтись в поединке два русских полка — один, ведомый прославленным генералом-фельдмаршалом И. Ф. Паскевичем, и второй, возглавляемый известным горским предводителем имамом Шамилем. Шутливая баталия со стрельбой холостыми зарядами из ружей и пушек, с маневрами пехоты и кавалерии, покажет: чье воинское искусство лучше, чье предвидение дальше и чья удача сильнее.

Преображенский пехотный полк, пожалованный в гвардейские еще самим Петром Великим, стоял в торжественных шеренгах с самого раннего утра. Вышколенным самым строгим образом солдаты замерли во весь фрунт[2] с тяжелыми ранцами с припасами и ружьями на правом плече. Идеально ровные ряды пехотинцев в парадных одеждах тянулись от палатки командующего и до самого горизонта. В белых обтягивающих лосинах, в приталенных красных камзолах, в красивых высоких шапках, они, казались настоящим воплощением мужественности, порядка и дисциплины.

Перед передней шеренгой быстро пробежал высокий поручик, совсем юнец. Командир первой роты, он строгим взглядом окидывал своих людей, старавшихся под его взглядом вытянуться еще выше, чтобы быть еще стройнее, чтобы быть еще стройнее.

— Ах ты, скотина! — офицер вдруг остановился около плотного солдата, что покачнулся и едва не упал. Видно, что от долгого стояния тот уже был готов растянуться. — Меня позорить⁉ — размахнувшись, поручик со всей силы ткнул солдату в зубы. Затем еще раз и еще раз. Кровь брызнула из разбитых в кровь губ и носа упавшего солдата. — Быстро встал! Запорю… — пехотинец, стирая кровь платком, с трудом поднялся с колен.

Кипя от возмущения, офицер снова стал вглядываться в своих солдат, подмечая все новые и новые недостатки — у одного пояс криво сидит, у второго патронник слишком низко висит, у третьего рожа слишком глупая. Не сдержавшись, еще одному пехотинцу дал в зубы. Быдло! Не осознает высокой оказанной им чести. Ведь, они поставлены в самую первую шеренгу полка, которая обязательно попадется на глаза Его Императорскому величеству.

Пригрозив напоследок кулаком, поручик юркнул в палатку командующего, где уже шло совещание.

— Можете не сомневаться, господа, все пройдет, как нужно. Этому выскочке будет указано то самое место, которое ему и уготовано, — Паскевич, подбоченясь, оглядел собравшихся вокруг стола с картой офицеров. Здесь были не только высшие чины его полка, но и офицеры из других полков, желавших посмотреть «из самого первого ряда» на само действо. Поговаривали, что некоторые офицеры предлагали весьма и весьма значительные средства, чтобы их перевели в Преображенский пехотный полк именно сейчас. Думали, что государь-император после маневров осыплет полк наградами. Ни у кого из присутствующих не было ни капли сомнения, что через несколько часов в пух и прах разобьют этого выскочку. Разве может какой-то горец, только что спустившийся с гор, противопоставить воинскому гению прославленного полководца⁈ Конечно, нет! Чтобы познать высокое искусство войны не достаточно бегать по горам и нападать исподтишка на караваны. Нужно, как минимум, сразиться с самим Наполеоном и победить его. — Мы ударим на левом фланге, сконцентрировав в кулак всю нашу мощь… — генерал-фельдмаршал ничего нового не придумывал, заимствую у прославленного корсиканца его излюбленную тактику — атаку мощными батальонными группами во фланг противника. — Сначала в колоннах пойдет первый батальон, следом за ним в колоннах пойдет второй батальон.

При современной плотности ружейного огня противник просто физически не успевал выкосить наступающие цепи солдат. С такой тактикой, как правило, выигрывал тот, кто мог в данный момент сражения сосредоточить на одном участке наибольшее число солдат. Именно это и планировал продемонстрировать генерал-фельдмаршал Паскевич.

В этот момент в палатку буквально врывается вестовой и с порога кричит:

— Господа! Его Императорское величество!

Паскевич первым, все остальные за ним, устремляются наружу, где в окружении Свиты их ожидал сам император.

— Иван Федорович, милейший, — доброжелательно поприветствовал Николай Павлович Паскевича. Не слезая с коня, он кивнул остальным офицерам. — Вижу, вы готовы к маневрам. Надеюсь, сегодня увижу всю силу русской гвардии… Не подведите меня, — добавил он так, что многие из офицеров внутренне поежились. — Давайте сигнал к началу маневров!

После этого император тронул поводья. Он, как арбитр, должен был занять место в стороне от боя, на высоком пригорке, где специально для него уже было оборудовано место с жаркой жаровней и навесом.

Оглушительно ухнуло орудие, заряженное холостым зарядом. Это и было сигналом к началу маневров.

Улыбающийся Паскевич вытащил из-за пазухи тонкий батистовый платок с вышитой графской коронкой и приготовился взмахнуть им. Офицеры в напряжении следили за ним, готовые броситься к своим солдатам.

Рука с платком взлетела вверх и… застыла на самом верху. Плотную травяную кочку в шаге у его ног вдруг сильно подбросило в воздух, а из глубины неожиданно открывшейся ямы выскочила плотная фигура в мешковатом комбинезоне. Нападающий кошачьим шагом подскочил к Паскевичу и длинным клинком защекотал ему шею.

— Спокойно, Ваше Высокопревосходительство, спокойно, — хриплым голосом проговорил нападающий. — Держите свою руку по выше. Еще выше, говорю. Спокойно, не дергаетесь.

Еще с десяток точно таких же фигур и мохнатой и мешковатой одежде, больше напоминающих сказочных леших, подскочили к остальным офицерам. Тех, кто пытался схватить за шашки, быстро успокоили короткими ударами в живот. Быстро и эффективно.

— Спокойно, господа офицеры! Вы взяты в плен! Всем понятно⁈ — рявкнул мужчина, державший клинок у шеи генерал-фельдмаршал. — Я имам Шамиль!

Паскевич, до этого что-то пытался недовольно пробормотать, как-то быстро обмяк. Утих возмущенный шепот и у остальных офицеров полка, до которых, наконец, дошло, что воинские маневры закончились, так и не начавшись.

— А, Ваше Величество… — устало проговорил имам Шамиль, отпуская Паскевича и засовывая кинжал в ножны. — Я выиграл пари. Высшее командование полка захвачено специальной диверсионной группой под моим руководством. А солдатики теперь будут стоять на поле и мотать головами, не понимая, что теперь делать.

Николай Павлович, только гнавший коня во весь опор, на ходу спрыгнул на землю. Бледный от бешенства он шел прямо на имама, то и дело другая рукоять сабли. Не нужно было иметь пяти пядей во лбу, чтобы видеть его негодование.

— Ты… Ты… Это… Это подлость! Настоящая подлость, не достойная истинного воина! — кричал он, даже не пытаясь подбирать слова. — Напал исподтишка, как разбойник и убийца!

Горец же криво улыбался, слушая все эти излияния. Честно говоря, едва сдерживался, чтобы не заржать прямо в лицо императору. Только нельзя было этого делать. Категорически нельзя.

— Убийца? — удивленно развел руками Ринат, прерывая самого императора. — А для чего ведется война, Ваше Императорское величество? Для чего, господа? Что вы молчите? А я скажу! Цель войны, в конечном итоге, всегда убийство! Ликвидация врага! Мы, что должны врага по головке гладить? Подставить другую щеку?

Отвернувшись от императора, Ринат продолжил еще громче:

— Я лишил своего врага командования! В чем я не прав? Враг повержен! Командующий взят в плен! Все! Я выиграл…

Естественно, ему не удалось убедить императора в своей правоте. Николая Первый, сбиваясь, долго пытался что-то объяснить ему. Рассказывал, про какие рыцарские правила, про особое отношение к офицерам, про цивилизованность, про особую миссию на войне.

Ринат слушал все эти россказни и дико хотел в рожу ему плюнуть. А еще лучше кулаком зарядить прямо в рожу. Чистоплюй чертов! Нет на войне никакого рыцарства! Это грязное, тяжелое, пахнущее порохом, потом, дерьмом и кровью, дело! Здесь нужно всегда бить в полную силу! Первым! Не останавливаясь и не сомневаясь, руками и ногами! Зубами грызть…

Словом, император объявил начало новых маневров. Пунцовый Паскевич, бросавший ненавидящие взгляды на Рината, быстрым шагом пошел к своим словам. Ринат со своей группой тоже вскочили на коней, чтобы отправиться на свою часть поля.

— Как бы третий раз не пришлось переигрывать, — напоследок ухмыльнулся он, пришпоривая лошадь.

Уже через час массы войск на Бородинском поле пришли в движение. Паскевич, движимые злостью и желанием оправдаться перед императором, двинул в атаку сразу весь полк. Длинная колонна войск, шеренга за шеренгой, шеренга за шеренгой, шеренга за шеренгой, шли вперед. За пол сотню шагов до врага солдаты Паскевича из первых двух шеренг выставили вперед ружья, приготовившись открыть беглый огонь.

— Огонь! — закричал генерал-фельдмаршал, одновременно махая своим платком. — Огонь! Огонь! — повторяли команды офицеры в колоннах. — Огонь!

Вот-вот голову колонны должно было окутать белое плотное облако порохового дыма. Но шла секунда, вторая, третья, целая минута. Ничего не происходило. У солдат шли одна осечка за другой, одна осечка за другой! Офицеры выхватывали пистолеты и пытались стрелять из них. Щелкал кремниевый боек. Осечка. Осечка. Осечка. Сырой порох не горел.

— Огонь! Я же приказал стрелять! Почему никто не стреляет⁈ — с дикими от удивления глазами метался на пригорке Паскевич. С ошалелым лицом он вырвал у какого-то офицера пистолет из-за пояса и, направив его в сторону врага, нажал на курок. Тоже осечка. — Что? Что это такое?

Офицеры пытались перезарядить свое оружие. Без толку. В подсумках тоже был сырой порох.

А с той стороны поля стреляли. Враг давал один залп за другим, один залп за другим. Выстрелы из ружей сливались в один громоподобный залп, который снова и снова продолжал грохотать.

Все было ясно без слов. Выигрывал тот, кто стрелял. С голыми шашками на ружье войну не выиграть.

— Ваше Высокопревосходительство! — к Паскевичу бежал кто-то из обозных офицеров и махал руками. — Обозные говорят, кто-то весь порох испортил.

Паскевич тихо застонал от бессилия. Хотелось голыми руками разорвать этого проклятого горца, который снова обвел его вокруг пальца.

… А были и другие сюрпризы, которые просто ждали своего часа. Если бы не сработала задумка с сырым порохом, то сыграла бы закладка с особой травкой в полковых запасах воды и вина. Никто бы не умер, но от сильного поноса вряд ли бы смог воевать. Не помогла бы травка, пришлось бы подключать огнеметы — здоровенные трубы с пневматической накачкой горючей жидкости…

[1] Подлое сословие — длительное время бытовавшее устойчивое наименование крепостных крестьян, государственных крестьян, разного рода мастеровых, работных людей и т. д. в Российской империи XVIII — первой половины XIX в.

[2] Вытянуться во фрунт — встать по стойке смирно.

В трудах и заботах

-//-//-

Тишина. Тяжелые шторы на окнах отрезали все шумы с улицы. Небольшой уютный кабинет застыл в полумраке, к потолку с золоченной лепниной медленно поднимались клубы ароматного дыма. Двое с сигарами в руках сидели напротив друг друга и тихо

— Возьмёшься все исправить? — с тяжестью в голосе спросил первый. Видно было, как тяжело ему давался этот разговор. Слова он словно выдавливал из себя. — Сам же сказал, что все нужно менять, иначе великие беды ожидают Россию, русский народ и все окрестные народы.

Горькийсмешок раздался в ответ. Прошло довольно долгое время, прежде чем зазвучала речь второго.

— Тут проблема веками копились. Понимаешь, Вашество, целыми столетиями! С положением крепостных настоящая беда, с промышленностью еще хуже. В сельском хозяйстве, извини за выражение, задница. На крошечных наделах селяне себя даже прокормить не могут. И, говоришь, бери и все исправляй…Ты представляешь, что тогда начнется⁈ Взять даже твою надежду и опору, дворянство. Там же большая часть уже паразиты, которые только жрать, срать и издеваться над людьми умеют. Если что-то и менять, то делать это нужно прежде в каком-то одном месте и желательно с кнутом в руках в виде армии. Хм, вот в диктаторы бы, наверное, пошел. Так ведь не разрешишь…

Говоривший резко замолчал и разве руками, словно извиняясь за свою излишнюю эмоциональность.

Первый, все это время хмурившийся, вдруг рассмеялся. Видно, идея про диктаторство показалась ему особенно смешной. Оттого и развеселился.

— А почему бы и нет⁈ — вдруг огорошил он своего собеседника. У того аж лицо от удивления вытянулось, что еще больше развеселило первого человека. Он даже сигару на стол отложил. — Если для славы России и ее народов нужно диктаторство, будет оно тебе! Наместником станешь на юге! Настоящее диктаторство! Все войска с Военной кавказской линии отдам под твое начало. Сможешь судить всех и каждого по своему разумению, — второй, кажется, даже дышать перестал от удивления. Звучащее ему предложение, казалось, настоящим бредом и, в принципе, не могло существовать. Какой правитель в здравом уме поделиться своей власть⁈ Никакой не должен! — Только не обессудь, потомок, спрошу так, что мало не покажется. За каждую копейку, за каждую погубленную православную душу спрошу…

-//-//-

Указ Его Императорского Величества самодержца Всероссийского и прочая, прочая, прочая…

Мы, самодержец Всероссийский, император Николай Первый повелеваем назначить князя Кавказского имама Шамиля, нашего верного союзника наместником Кавказского наместничества. Наделяем его особливыми полномочиями для скорейшего укрепления и развития территории и блага всех наших подданных… Передаем в его руки суд над всеми поданными наместничества, включая губернаторов, военных комиссаров и предводителей дворянства. Дозволяем проводить расследование государственных и церковных преступлений всеми доступными способами и методам…

-//-//-

К каменному зданию губернского суда с колоннадой из чудесного голубого мрамора подкатила карета в сопровождении восьми конных жандармов. Стремглав подбежавший, слуга в красной ливрее и белых чулках, натянутых поверх узких панталон, бросился открывать дверцу кареты.

— Уф… — с тяжёлым вздохом оттуда вылез чрезвычайно тучный мужчина в судейской тунике и сильно накрахмаленном парике. Он недовольно посмотрел на слугу и вдруг отвесил тому хлесткую пощечину пухлой рукой. — Медлишь, сукин сын. Запорю, коли ещё повторится.

Со страхом в глазах слуга тут же низко поклонился. Ведь, этот точно запорет. Прикажет и даже глазом не моргнет. Не зря свое страшное прозвание среди простого люда получил — Живодер. Слишком часто битье батогами назначал, как наказание по суду. Никого не щадил. Мог и мальчишке-несмышленышу за надкусанную булку хлеба с прилавка десяток ударов дать. Беременным баб тоже не жаловал.

— Совсем службу забросили. Только гулеванить и баб портить можете, — еще раз ударил слугу, на этот раз попав в висок. Того так качнуло, что едва не с ног не свалился. Еле на ногах удержался. — Пошел прочь с глаз моих!

А у лестницы его уже ждали больше десятка человек — секретари, писари и делопроизводители губернского суда, с почтением гнувшие спины. Заведенный судьей ритуал встречи не менялся уже много-много лет. И не дай Бог кого-то из судейских здесь не будет, ему потом не поздоровится.

— Доброго утречка, Ваше Высокопревосходительство! Светлого дня вам, Ваше Высокопревосходительство! Здравия… — на разные голоса запели-заблеяли судейские, стараясь не смотреть в глаза своему начальнику. Больно уж тот этого не любил, считая то ли оскорблением, то ли вызовом. — С самого ранья приехали, совсем себя не бережете! Поберечь себя вам нужно, а вы, Ваше Высокопревосходительство, все в заботах и заботах! Об Отечестве и государственных делах неустанно радеете…

Судья же, зорко высматривавший молчащих, недовольно кивал. Мол, я без вас, черти, знаю, что работаю не жалея себя, что здоровье гроблю на службе Отечеству.

Наконец, он махнул пухлой ручкой с нанизанными на пальцах крупными перстнями, дозволяя прекратить это каждодневное славословие. Судейские к нему тут же подбежали всей гурьбой и, отпихивая друг друга, подхватили судья под локти, помогая ему подниматься по длинной мраморной лестнице.

— Стоять! — вдруг раздался зычный голос, которому сразу же хотелось подчиниться. — Стоять, я сказал! Для глухих говорю?

Кто-то из судейских обернулся, чтобы посмотреть на этого самоуверенного наглеца. А как еще можно было назвать глупца, что смел так кричать при высочайшей особе самого губернского судьи, его высокопревосходительства Победоносцева? Только глупцом и наглецом назвать и можно! Лучше даже смертником! Сейчас только Его Высокопревосходительство повернется…

У самого начала лестницы стояло пятеро всадников, одетых в горские черкески, мохнатые черные папахи и высокие шапки. На поясах изогнутые шашки, а к седлу приторочены длинные ружья. Обликом — бородатые, загорелые — тоже напоминали скорее жителей гор, чем местных.

— Что еще там такое? — недовольно заворчал судья, поворачиваясь всей тушей. — Кому там язык укоротить? А ну позвать сюда жандармов! Пусть спустят шкуру с этих абреков.

Кто-то из судейских вприпрыжку бросился бежать за жандармами, что всегда отирались возле здания губернского суда.

Всадники тем временем спешились, легко спрыгивая со своих коней. Первый, высокий мужчина с жестким волевым лицом, подскочил к судье, который продолжал грозно хмуриться и сверлить глазами наглецов.

— Гражданин губернский судья Евгений Александрович Победоносцев? — требовательно спросил мужчина, держа в руке какой-то список с фамилиями. — Не слышу ответа⁈

Стоящий рядом судейский, неказистый мужичонка с проплешиной на голове и хитрым выражением лица, негромко прошептал:

— Это Его Высокопревосходительство Евгений Александрович Победоносцев, собственной персоной.

Подошедшие сзади казаки оттеснили судейских и крепко схватили судья за руки, отчего тот чуть не задохнулся от возмущения. Затрясся весь, словно холодец. Захрипел, не в силах что-то выдавить из себя.

— Что… Да я вас… Это же… — сипел Победоносцев, пытаясь заорать. — Жандармы…Я губернский судья! — последнее он все же сумел четко выговорить. — Сам император… Губернский судья…

— Знаю, знаю, — скривился в угрожающей ухмылке казак, сминая список в кулаке. — Ты — губернский судья, а еще казнокрад, душегуб и содомит в, добавок! Задавить бы тебя, как клопа, прямо здесь, да закон не позволяет! Ведите его к остальным!

Судейские с такими ошарашенными лицами стояли, что казак не выдержал и рассмеялся. После, прищурив глаза, внимательно на них посмотрел, словно в душу каждому из них заглядывая.

— Смотрите у меня. Я вас, судейские душонки, насквозь вижу. Будете взятки брать, снова приду, — с угрозой проговорил он, показывая пальцем на металлическую бляху с волком у себя на груди. — Капитан Игнатьев, старший оперуполномоченный Департамента общественной безопасности, честь имею, — козырнул он.

Затем вскочил на коня…

-//-//-

В огромном кабинете за столом сидел, обхватив голову руками, смертельно уставший человек. Лицо у наместника Кавказского наместничества и по совместительству правителя Чечни и Дагестана имама Шамиля было, словно у покойника — серо-бледное с желтизной. Ещё больше пугали черные круги под глазами, напоминавшие глубокие провалы под глазами.

— Сдохнуть легче, чем свернуть все это, — тяжело выдохнул он и с силой растер руками лицо.

Ринат в последние недели, как вступил в права наместника огромной территории, чувствовал себя мифическим Сизифом, снова и снова пытавшимся вкатить на высокую гору здоровенный камень. Тот же всякий раз, когда он уже был близок к цели, вырывался и скатывался обратно, попутно разрушая все уже построенное. Большая часть его начинаний в промышленности, сельском хозяйстве, просвещении, науке вязли в каком-то непроходимом болоте из диких традиций, немыслимых обычаев и совершенно непонятных правил. Вроде бы что-то начнет получаться, обязательно случается какая-то неожиданность, от которой все отказывалось обратно.

— Б…ь! Словно кто-то здесь все на тормоз поставил, и время от времени давит на него. — Хм. Это ещё что за чудо такое с охренительным бланшем под глазом?

К его удивлению в самом углу кабинета, примостившись на краешке высокого кресла, сидел насупившийся Ислам, его младший сын, которого вместе с матерью и остальными детьми он забрал в свою новую резиденцию в Тифлисе. Его отпрыск вздыхал также тяжело, как и Ринат, стараясь не поворачиваться к нему лицом. Бочком сидел. Здоровенный синяк под глазом прятал.

— Что случилось? Рассказывай, — Ринат с радостью ухватился за возможность хоть не на долго отвлечься от своих проблем. — Иди, иди, что сидишь бука букой.

Тот с трагичным видом подошёл к столу и начал шмыгать носом. Пришлось приобнять его, чтобы немного приободрить.

—…Изя, гад, стукнул. Я его ногой пнул, а он стукнул рукой, — наконец, начал рассказывать Ислам, то и дело вытирая сопливый нос. — Говорит, что мне обрезали криво… — мальчишка рукой тычет на завязку портов. — И смеётся… Диденко… Ой! Эти, ты чего?

Согнувшийся в этот момент в три погибели, Ринат с трудом сдерживал свое ржание. Затыкал рот, щипал себя за руку, даже губу пытался кусать. С трудом терпел.

— Я его… Я убью его! Возьму твой пистолет и застрелю его, — распалялся маленький горец с горящими от обиды глазами. Руками показывал, как возьмёт пистолет и спустит курок. Даже выстрел озвучил — «пуф, пуф». — И шашкой…

Ринат уже сползал с кресла. Никакие щипки не помогали.

Б…ь! Межнационального конфликта ему вдобавок не хватало! Писюнами мериться вздумали! Сопляки! Оба же обрезанные! Охренеть! Не слышал ещё про такое. Ладно бы мерили у кого больше. А тут ведь с куний волос и того и у другого! Еще геноцид устройте по признаку отрезанности, б…ь! И смех и грех.

Этот случай «сделал» его день и все последовавшее за ним Ринат уже воспринимал гораздо проще, чем до этого. Вообще, на многое он стал немного по-другому смотреть. Похоже, чаще нужно с сыном общаться…

—…Кажется, я понял, в чем дело, — в его голову пришла довольно интересная идея по поводу всего происходящего. — Я же пру, как баран на закрытые ворота. Пытаюсь все тут поставить на дыбы. Привык у себя, когда все на задних лапках бегают. Здесь ничего так не работает.

Это же элементарно, б…ь, Ватсон! Нужно бить по обществу через ЛОМов, лидеров общественного мнения! Тут же без одобрительной отмашки авторитетных людей никто даже не почешется. Кавказское наместничество! Сицилия с ее коза нострой нервно курит в сторонке.

— Так… И где мне искать этих самых авторитетов? Кто-то ведь должен их знать.

Оказалось, знали. Главный полицмейстер Тифлиса, почесав плешивую макушку, с ходу назвал фамилии трех субъектов, находящихся «на карандаше» у полиции и контролировавших «темную» сторону целой губернии. Его торговый партнер, Исак «сдал» старейшину местной еврейской общины, слово которого было законом для большей части местных торговцев и кое-кого из промышленников. А еще были протопоп секты хлыстов, один предводитель дворянства, грузинский князь и «мутный» дедок от старообрядцев, за каждым из которых стояли сотни, а то и тысячи людей.

Всю эту разношерстную братию удалось собрать с превеликим трудом и лишь к поздней ночи. Многих сдергивали с постели, с жен и разного рода дам легкого поведения, с посиделок. От этого почти у всех были весьма испуганные лица. Не иначе решили, что новый наместник решил с арестов начать свое правление.

— Извиняться за столько внезапное приглашение не будут, ибо выполняю государственное повеление, — решительно и громко заговорил Ринат.

Взглядом окинул чуть более десятка, в разной степени одетых, человек, что сидели на стульях и смотрели на него, как зайцы на удава. Мол, уж не «жрать» ли ты нас собрался, мил государь⁈ Ярче всего этот самый вопрос был выражен у еврейского старейшины, видимо уже привыкшего к «беспределу» со стороны власти. Похоже решил, что сейчас его самого и всю его общину в очередной раз «разденут» с помощью чрезвычайных налогов. Нахохлившимся воробьем сидел и плотный купчина, затравленными глазами косившийся по сторонам. Потел так сильно, что тяжелый дух доходил и до Рината. Не в своей тарелке чувствовал себя даже предводитель дворянства, имевшей, по всей видимости, за собой немало грехов. Лишь двое сильно выделялись из всей этой компании — протопоп хлыстов[1] Келий и глава старообрядческой общины отце Гавриил. Первый зыркал на Рината с откровенным недоверием и презрением. Второй же просто сидел с совершенно отрешённым видом, словно простой дедок, на чай зашел. По его виду и не скажешь, что именно он контролировал старообрядческий банк, общинную кассу в 10, а то и 20 миллионов рублей, и щедро спонсировал проекты своих купцов[2].

— Собрал вас здесь, чтобы поговорить о том, как дальше жить будем. Мне от вас помощь нужна…

Ринат не успел договорить, как протопоп Келий, мощный, как кряжистый дуб, дядька лет пятидесяти — пятидесяти пяти, с мощной окладистой бородой, презрительно хмыкнул.

— А что тут говорить, — поднялся хлыстовец, с независимым видом оглядывая окружающих. — Как нам Господь заповедовал жить, мы так и дальше будем. Нечего нам в мирской жизни делать и греховными делами заниматься. Не для того, Господь нас особой святостью наделил…

Судя по настрою, протопоп был совсем не настроен на сотрудничество. Такой может «всю обедню испортить». Другие вон как внимательно смотрят, что дальше будет. Такого не уймешь, остальные по этому примеру пойдут.

— Нечего Господа в наши дела вмешивать. Он лучше знает, что ему нужно, — «надавил» взглядом на протопопа Ринат. — Или ты, Келий, на себя роль Господа примеряешь⁈ Иди-ка, ты вниз, подумай немного.

Ринат дал отмашку одного из своих людей, что стоял в глубине комнаты, словно каменный истукан. Вдобавок, характерно подмигнул: мог, объясни человеку «политику партии».

Одернув плащ, напоминавший сутану, протопоп вышел из комнаты. Следом за ним последовал и один из горцев, что постоянно находился рядом с Ринатом.

— А остальным, кто имеет свой интерес и хочет порадеть за Отечество, я вот что хочу предложить, — он взял со стола двенадцать толстых папок из плотного зеленого картона и выразительно потряс ими. — Здесь большие деньги для вас и людей, которые стоят за вами. Но это еще и гигантские возможности для всей страны стать сильнее, богаче, многолюднее, образованнее и счастливее, в конце концов, — многие заинтересовались. Начали коситься в сторону папок. — А теперь подробнее…

Взяв самую верхнюю папку, он раскрыл.

— Это право на беспошлинную торговлю с Персией всем, чего душа желает. Здесь расценки товаров, маршруты торговых караванов, соображения по охране, предложения по организации сбыта привезенных товаров. Надеюсь, все понимают, что из Персии прямая дорога в Индию. Товары, которые вы привезете оттуда, здесь в России будут на весь золота. Это тысяча процентов дохода по самым скромным подсчетам. Емкость местного рынка просто гигантская.

Тут поднялся купчина, дородный щекастый мужчина в едва не лопающемся на нем пиджаке. Смущенно откашлялся и с хитринкой в голосе спросил:

— А, ваше высокоблагородие, можа ты запамятовал, что только благородные могут иноземной торговлишкой с великими преференциями заниматься. Нам же сирым и убогим, — тут он, явно имея в виду себя, поправил на пальце массивней золотой перстень за громадным рубином. — Обязательно пошлину платить придется…

— Для самых непонятливых еще раз повторяю: будете торговать без пошлин, — нетерпеливо проговорил Ринат, махая рукой в его сторону. — Следующий проект, за который может взяться любой из здесь присутствующих, это военный завод. Нужно будет в самые кратчайшие сроки наладить выпуск военной амуниции — особой формы, рюкзаков, ремней, специальной обуви, патронташи и многое другое. Вся продукция будет в обязательном порядке выкупать казной. У владельца будет гарантированный заказ почти на двести тысяч комплектов всего этого.

У кого-то из сидевших гостей, видимо, прикинувш е го объемы продукции и обороты средств, тут же вырвалось соленое словцо.

— Еще есть заводик попроще, но не менее выгодный. Здесь, — потряс он следующей зеленой папкой. — Производство самой разной домашней продукции — сковородки, кастрюли, кружки, ложки, ведра, фляги, ножницы, вилки и куча всего другого. У вас просто не будет конкурентов от слова совсем. Сейчас этого никто не делает в больших объемах. Владелец получит место под строительство, помощь в строительстве людьми и материалами, государственной заказ, и электричество. Что смотрите? На ваших заводах будет круглосуточно светло. Хоть ночью работайте.

В оставшихся папках было еще много чего такое, отчего у неподготовленного человека могли волосы дыбом встать. Был проект по созданию самого настоящего издательства, выпускавшего особые практикоориентированные журналы для простого люда — про плетение, про гончарное искусство, про виноделие, про бондарное дело, про выращивание овощей, про копчение, про резьбу, про выделку кож, про заготовку лекарственных растений, про засолку припасов, про рисование и еще сотни самых разных ремесел. Издательство должно было выпускать буквально копеечные по стоимости книжечки с такими советами и картинками, чтобы там просто и понятно объяснялись сложные вещи.

-…Это распространение знаний, господа. Этими с виду неказистыми журналами и книжками мы сможем помочь не умереть с голоду тысячам и тысячам крестьян, вложив в их руки инструмент для заработка, — рассказывал Ринат про издательство. — Пусть журнал будет называться «Левша» в честь самого известного русского мастера…

Когда время уже шло к рассвету, Ринат выдохся. Ему казалось, что он сумел донести до своих гостей важность и особую привлекательность таких проектов. Ведь он предлагал очень и очень выгодные вещи, за которые нужно было просто обеими руками хвататься.

К сожалению, не все оценили его задумки.

— А коли кто не хочет ничем таким заниматься? — вдруг откуда-то из глубины комнаты прозвучал вопрос. Кто его задал было непонятно, так как люди недоуменно косились друг на друга.

Ринат многозначительно усмехнулся.

— Кто не желает, пусть уходит…

В этот самый момент за окном раздался истошный матерный вопль. Затем еще один и еще один. Дикие вопли перемежевались ударами хлыста. Явно кого-то пороли. Причем голос наказываемого человека многие, видимо, узнали. Слишком уж характерные были обертоны.

— Только пусть уходит совсем, — продолжил Ринат, когда крики затихли. — Собирает свою семью, близких, своих домашних животных и валит отсюда к черту. Мне здесь такие не нужны.

Решение о таком наказании он уже давно принял. Сидевшие здесь авторитеты местного общества должны были четко понять, что никто с ними «цацкаться» не будет.

[1] Хлысты — одна из старейших внецерковных русских религиозных сект.

[2] Старообрядцев называли идеальными капиталистами. По подсчетам исследователей старообрядчества, как феномена русской истории, более 90 % всех крупных купцов и промышленников России 19 века придерживались «старой» веры или декларировали это. В старообрядческой общине в пределах страны концентрировались огромные средства, которые без процентов выдавались своим купцам и промышленникам на развитие дела. По существу, это были ссуды на крайне выгодных условиях. Старообрядцами были Морозовы, Рябушинские, Демидовы и другие самые известные рода купцов, промышленников и фабрикантов.

Ого-го замахнулся…

-//-//-

Охрип Очечков, староста из села Малые Колобаски, что раскинулось в Закрайском уезде Тифлиской губернии, изрядно удивился, когда поздним вечеров к нему постучались в двери и вошедший нарочный из уезда вручил ему письмо. От самого господина уездного инспектора общественного призрения, Арнольда Евграфовича Зайкина, значит-ца. Не каждый день ему такие господа пишут. Честно говоря, вообще, ни разу не писали. Охрип письма-то почти и не получал, вовсе.

Руки у старосты потом покрылись. Письмо даже выскальзывать начало, все норовила на пол упасть.

— Петька! Петька, сукин сын, быстро подь сюды! — крикнул он сына, который грамоту хорошо разумел. Охрип тоже вроде грамотным числился, и даже некоторые слова мог разобрать. Только читать все равно заставлял сына. — Где тебя, ирода, носит? Спал что ли? Рожа вон вся сонная и опухшая. Всю жизнь проспишь. Я в твои годы и не спал вовсе, потому что батька меня цельными днями спину гнуть заставлял. Ибо понимал, что неслед лениться и бока пролеживать, — сонный и зевающий пацан, что стоял перед ним, кивал каждому слову, даже не думая перечить отцу. Смысла не было. Только себе хуже сделаешь, если рот откроешь. У старосты ведь на все один ответ: хворостину неси и снимай портки. Зад после такого вразумления долго еще огнем горит. Лучше уж помолчать. — На вот, чти мне! Чтобы все, как есть на бумаге! Кажную буковицу! Смотри у меня…

Мальчишка взял протянутое ему письмо и некоторое время внимательно вглядывался в сухой казенный шрифт, совершенно не похожий на рукописное письмо с его витыми завитушками. Здесь каждая буковка была похожа на свою соседку размеров и очертаниями. Глазу приятно было.

-…Всех малоимущих следует посчитать и составить соответствующие списки для последующих действий, — закончил вскоре читать младший Очечков. — Все, батюшка. Более ничаго не писано тута.

Староста же, морща лоб и почёсывая затылок, махнул на него рукой. Мол, поди прочь, зараза. Не мешай умным людям думать. А думы получались очень даже интересные.

— Это что же получатся, все голытьбу переписать нужно? — сам себе он задавал вопрос, снова и снова пытаясь вникнуть в суть документа. Сухие казенные фразы, выхолощенные, как бодливый козел, всегда тяжело ему давались. Не сразу он понимал их. Часто вот так сидел и разбирал каждое слово, стараясь, найти в нем смысл.

-…А на кой черт сие? Чаво же такое? Перепись какая-то. В листы вписывать будут и мужиков и женок. Не к добру это, — чуть подумав Охрип добавил. — А может и к добру. Помнится, гутарили, что безземельных нужно справить на переселение в Сибирь, — вспомнил он услышанный где-то слух. — Нежто, правда, хотят всю голытьбу в Сибирь закатать. Хорошо-то как. Всю эту шушеру отсель спровадить. А то плодятся только, а работать не желают. Вот пусть тама своих деток медведям показывают. Эх, надо поскорее энти самые спички составить. Погодь, лучше и вещи ихние собрать. Нужно братов собрать. Одному не справиться.

До самого утра в селе стоял дикий шум и нам. Орали мужики, визжали бабы кричали малые детишки, захлебывались от лая псы. Бедноту поднимали с постелей и в одних портах гнали на улицу, куда затем выбрасывали их немудреные пожитки. Разгоряченные богатеи и из прихлебатели лупили палками и плетьми тех, кто не хотел выходить из дома. Сам староста для устрашения размахивал старым дедовским ружьем. Мол, всех несогласных постреляет.

Угомонились все лишь к самому утру, когда всю сельскую бедноту согнали в самый центр села. К ним сам староста вышел и важно объявил, что всех отправят в Сибирь на поселение. При этом в руках держал ружью, а его прихлебатели стояли рядышком. Не денешься,словом.

— А вон и власть скачет, — довольно проговорил староста, завидев поднимавшуюся столбом пыль на горизонте. — С телегами едуть. Вестимо, для вам, дураков, все приготовлено.

В село, и правда, въехал целый обоз из телег и сопровождавших их всадников. Скакавший впереди бородатый смуглый горец очень сильно удивился, когда увидел перед собой столько народа.

— Мир и благодать всевышнего, люди, — по горски поздоровался он, приложив правую руку к сердцу. Затем вынув из-за пазухи свернутый вдвое лист бумаги, начал громко читать:

— Я, князь Кавказский наместник Кавказского наместничества, имам Шамиль, именем императора Всероссийского для поддержки безземельных и малоземельных крестьян объявляю выдачу беспроцентных ссуд в виде продуктов, строительных материалов, скотины и иной помощи.

Под взглядами ошарашенных сельчан с повозок сбросили тенты и начали выгружать мешки с зерном, репой, капустой, морковью, крупами. На землю осторожно клали бочонки с маслом.

— Дай сюда! — у старосты отобрали список с фамилиями и прозвищами, который он все это время держал в руках. Горец еще раз внимательно осмотрел ничего не понимающих мужчин и женщин, к которым прижимались испуганные детки. — Итак, кто здесь самый смелый?

Из толпы вдруг вышел невысокий мужичок. Худой, как смерть. Щеки впалые, натруженные руки почти черные от въевшейся грязи. Он стянул с себя видавший виды картуз и с силой шмякнул его о землю.

— А чаво тянуть. Все равно воля хуже няволи. Что здесь с голода пухнуть, что в Сибири, — за ним из толпы вышла и высокая женщина с ребенком на руках. Поклонилась всаднику и тихо встала за спиной мужа. Покорная, готовая ко всему — к жизни и к смерти. — Чаво надоть делать? Митроха я, Савы Силлыча сын.

Горец медленно вел пальцем по списку, ища нужного ему человека. Наконец, палец остановился.

— Вот, Митроха Саввыч Кораблев. Ты? — мужик мрачно кивнул. Мол, я, чего скрывать. — У тебя в семье три живые души. Вижу. Значит, тебе положено следующее. Одна корова. Сюда ведите! — крикнул горец куда-то в сторону обоза. — Цветом пегая, с двумя прямыми рогами. Двухлетка. Отзывается на клику Мурка. Имечко-то какое…

Из-за спины всадника казачок в черкеске вел в поводу буренку, которая невозмутимо что-то жевала. Подошел ближе и передал поводья ошарашенному крестьянину, боявшемуся даже вздохнуть лишний раз.

— Кроме этого твоей семье безвозмездно передается три пуда пшеницы, три пуда ржи, ведро гречи, пол ведра полбы, три литра масла, пуд вяленной рыбы, — с каждым словом гора продуктов у ног крестьянской семьи становилась все выше и выше. — Что стоишь столбом? Сюда подойди. Грамотный? Плохо. Тогда, вот здесь ставь крестик и отпечаток большого пальца. Не в рот, б…ь! В чернила палец макни, а потом сюда приложи…

Тем временем женщина, как была с ребенком, так и упала на колени перед коровой. Медленно подползла к ней, словно к невиданному божеству, и с благоговением обняла. Буренка же, по прежнему, молча жевала, принимая все это с совершенно невозмутимым видом, как будто так и было положено. Мальчишка, что лежал на руках материл, тоже тянул свои ручонки к теплой ноге, от которой пахло вкусным молоком… Жизнь., по-хорошему, пахло для них.

— Кто следующий? Куда, вашу мать? В очередь, в очередь…

-//-//-

Ночи в египетской Александрии жаркие, душные. Ни ветерка не бывает. Хотя если и подует, то все равно принесет с сбой из пустыни обжигающий песок. Непривычному человеку здесь толком и не выспаться нормально. Ляжешь, а через несколько минут будешь весь потный, горячий. Станешь ворочаться с бока на бок. Какой тут сон? В богатых домах по этой причине опочивальни старались располагать рядом с проточными источниками, которые немного снижали температуру.

Именно в такую ночь с одного из торговых судов, прибывших откуда с севера, по канату скользнуло несколько фигур в мешковатых одеждах. Переброси в на берег небольшие котомки, они ловко переправились на берег, где сразу же и растворились в непроглядной темноте.

Когда же месяц снова выглянул из-за непонятно откуда появившейся тучи, то четверо незнакомцев уже были в двух или трех верстах от порта. В сторону верхнего города бежали. Куда еще можно было спешить таким странным и подозрительным людям? Только в квартал с богатыми домами. Не к бедноте же они бежали, в самом деле.

— Али, закидывай кошку, — еле слышно прошептал один из них, широкоплечий крепыш. Стоявший рядом с ним, мужчина в годах с закрытым повязкой лицом, молча кивнул и закинул на высокую каменную стену веревку с крючком на конце.

— Я первый, за мной остальные, — слова едва растаяли, а крепыш уже был на верхушке стены. Несколько секунд напряженно вслушивался в темноту, а потом спрыгнул вниз на ту сторону.

Следом на стену взобрались и остальные. Мягко спрыгнули на землю и присоединились к своему предводителю.

— Это сад наместника Керима. Его псы уже должны были заснуть. Дурман-трава никогда еще не подводила… Никого, кажется. Все спокойно, — шептал он, собрав остальных в кружок. — Книга лежит в небольшой комнатке рядом с его опочивальней. Охранников обычно двое. Тихо заходим, успокаиваем обоих, забираем книгу и уходим. Все ясно?

Темные фигуры синхронно кивнули и друг за другом направились в сторону высокого здания из голубого мрамора, являвшегося малым дворцом наместника Египетского бейлика Великой Порты паши Керима.

Через широкие оконные проемы они проникли в первое помещение. Огляделись и юркнули в следующую комнату. Толстые ковры полностью глушили их шаги, отчего они скользили в темноте словно бесплодные тени.

— Наиб, вот она!- чуть громче, чем должен воскликнул шедший первым, опускаясь на колени. —… Ее касался сам пророк, да хранит его Аллах.

За ним в комнату с неимоверно богатым убранством вошли остальные, тоже опустившиеся на колени и начавшие творить молитву. Лишь закончив, они начали заматывать огромную книгу в плотную темную ткань.

… Лишь ранним утром служанка обнаружила, что пропал рукописный Коран, который, по преданию, был записан первым «праведным» халифом[1] Абу Бакром со слов самого пророка Мухаммада. Это была святыня святынь, из-за которой султан Великой Порты едва не казнил своего родственника, наместника Египетского бейлика.

-//-//

За многочисленными заботами, которыми обернулась его новая должность, Ринат совсем позабыл о главном — о духовных скрепах. Совсем упустил из виду, что он не только наместник Кавказского наместничества, но и имам, глава огромного мусульманского сообщества, которое требовало неусыпного к себе внимания.

—…Разные ведутся в разговоры, — докладывал ему Наиль, его бессметный телохранитель, державшийся связь со всеми наибами Чечни и Дагестана. Он ежедневно отправлял десятки вестников на Кавказ, и столько же встречал обратно. — В дальних аулах поговаривают, что имам Шамиль уже не тот, что он размяк и ведет себя, так как не подобает. Кое-кто даже призывает избрать нового имама, который будет рядом…

Ринат заскрежетал зубами, прекрасно понимая, что конкретного «дал маху». Когда-нибудь это обязательно должно было случиться. Ведь его прямая обязанность не по далеким землям скакать и решать вопросы вселенского бытия, а направлять тех, кто доверился ему.

— Некоторые из наибов, как и при Джаваде, начали слишком «много на себя брать». Братья мне пишут, что много несправедливости стало твориться на Кавказе. Главное, господин, все плохое и страшное делается твоим именем. Поднимаются налоги, забираются недоимки, притеняются права общинников. И всегда поминают тебя. Мол, имам Шамиль знает про то и это одобряет.

Что на это было сказать? Ничего, к сожалению. Так всегда случается. Едва хозяйство осталось без хозяина, его сразу же начали по частям растаскивать.

— Надо возвращаться, господин, — в очередной раз повторил Наиль, укоризненно глядя на имама. — Нельзя усидеть сразу на двух или трех жеребцах, как пытаешься сделать ты…

Ринат на это печально кивнул. Справедливо. Только у русских эта пословица звучала несколько иначе. За двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь.

— Правы, ты, старина. Сто раз прав. Только нельзя мне все рвать сейчас. Только-только все начало крутиться. Если все брошу, то назад уже будет не вернуть, — разрывался он между двумя решениями. Нужно было быть сразу в двух местах и рядиться в разные одежды. Так, извините за выражение, задницу можно было порвать на две части.

Быть имамом для таких людей — это тяжёлый, каждодневный труд, когда каждое твое действие, каждый поступок, любая мысль есть пример для остальных. На тебя ежесекундно устремлены тысячи и тысячи глаз верующих, доверие которых никак нельзя подвести.

— И уйти нельзя, и статься нельзя. Никак, — бормотал он, обхватив голову руками. Безвыходная ситуация складывалась. — Что же делать? Что такое совершить?

Он чувствовал себя былинным богатырём, стоящим на распутье. Только не мог он выбрать что-то одно. Оба варианта были для него жизненно важными.

— Как в плохой сказке… Подвиг нужно совершить, чтобы вырваться из этого замкнутого круга.

Смешно. Даже улыбнулся от такой мысли. Только прошло время сказочных подвигов. Кончились драконы, которых можно было победить отрубание головы. Сегодняшних драконов — жадность, страх, ненависть — доброй сталью не победить. Тут что-то другое нужно.

— Может какой-нибудь праздник попробовать замутить? Всем хорошо: и народу и мне. Только праздников вроде на горизонте не видно… И что? Значит придумать нужно.

В той жизни Ринат много чего подобного повидать успел. Видел и придуманные на коленке тысячелетние юбилеи городов и стран. И участвовал в праздниках-новоделах, которые объявлялись на века. Вместе со всеми поражался великолепной созданной картинкой роскошных праздников.

— Почему бы не придумать что-то такое, что смогло бы на время решить все мои проблемы? Несложно ведь…

Сразу в голову ничего не приходило. Здесь следовало подумать без спешки, неторопливо. Слишком уж тема была деликатная и взрывоопасная. Не дай Бог, что-нибудь на сторону уйдет, тогда пиши пропало.

Во время ночного бодрствования, во время которого было выпито больше трех литров крепчайшего кофе, Ринат все же смог разродиться одной идей, которая даже в первом приближении обещала очень и очень многое.

— Наиль, старина, давай сюда. Что так смотришь? Да, глаза красные, как у вампира! Просто не спал всю ночь, — отвечал Ринат в ответ на удивленный взгляд своего телохранителя. — Садись рядом. Сейчас слушать меня будешь и оценивать все это. Итак, будем делать Кавказ центром мирового ислама. Здесь будут самые лучшие богословские учреждения, самые красивые мечети. И, главное, Наиль. Именно на Кавказе будут находится самые известные святыни Ислама! Хочешь самый древний Коран, который еще руки нашего пророка касались? А желаешь прикоснуться к посоху пророка, которым он помогал себе взбираться на гору Нур? Или хочешь увидеть Его халат? Эй, Наиль? Что с тобой? Мужик, ты чего? Тебе плохо что ли?

Бедный горец, похоже, в ступор впал. У бедняги едва мозги не взорвались от услышанного. Перестарался Ринат видно со своими идеями. Как можно было истово верующему человеку предлагать такое? Мол, нет желания выпить чашечку кофе, а потом поговорить с пророком Мухаммадом? Или не желаешь встретиться с праведным халифом Абу Бакром? При этом говорить нужно совершенно спокойным голосом, словно речь шла о какой-то обыденности.

— Наиль, б…ь! Очнись! — он от души залепил ему пару пощечин. Туша здоровенного горца все равно напоминала набитое ватой чучело человека. Тот все никак не хотел в себя прийти. — Вот же… Что же ты хлипким таким оказался? Рожа здоровенная, а сам поплыл от пары моих слов.

«Достучался» все же до горца.

— Соберись, бляха муха! Нам предстоят великие дела, в прямом смысле этого слова, — ухмыльнулся Ринат. — Пора нам пощупать великого султана за волосатый сосок. Пусть поделиться святынями. Мы, что плохие верующие? Мы тоже хотим настоящие святыни! Короче…

В течение недели были сформированы двенадцать боевых групп, экипированных по последнему слову техники XIX века. Бойцы, владевшие разными языками, получили современное оружие, особую взрывчатку, большие деньги. Главное же, все группы были снабжены подробными сведениям о том, что и где искать.

— Первое — это рукописный метровый Коран, приписываемый руке первого праведного халифа Абу-Бакра. Находится в малом дворце, в личной молельной комнате наместника Египетского бейлика.

Второе — Священное знамя пророка Мухаммада и его парадная мантия. Хранятся в дворце Топкапы в Стамбуле.

Третье — персидский ковер Фатимы, дочери пророка Мухаммада. Последнее место нахождения — это дом хазраджита Карата бен Ульма, потомка сподвижника пророка, в Меддине.

Четвертое — меч пророка Мухаммада и волосы из его бороды. Хранятся у курбаши мединского племени Ахмада бин шейх Мухаммада. По слухам эти святыни день и ночь охраняют четыре огромных кушита, которые могут тигра разорвать голыми руками.

…

[1] «Праведные» халифы — в суннитской традиции титул первых четырех халифов: Абу Бакра, Умара, Усмана и Али, а также должность главы Праведного халифата. Последним называлось огромное государство, оставшееся со времен правления пророка Мухаммада.

Ввязался, бей без жалости

-//-//-

Двое суток назад дилижанс фирмы «Берген и сыновья» выехал из Елисаветополя. Почти семиметровая карета с большими колесами, медленно раскачиваясь на рессорах, катилась от одного населенного пункта к другому, на ночь останавливаясь на придорожных постоялых дворах. Здесь усталые путешественники, если имели средства, могли отдохнуть в отдельной комнате, сытно поужинать и даже заказать жаркую баньку. Если же с деньгами было не очень хорошо, то пассажиру дилижанса можно было прикорнуть прямо в общей комнате вместе с извозчиками, перекусив вчерашними щами и холодной вареной картошкой.

Два пассажира — высокий и худой, явно иностранец, в клетчатом пиджаке и вельветовой кепке, и чуть полноватый, с самодовольным и наглым лицом — как раз, спускались со второго этажа постоялого двора, где в номере хорошо выспались, привели себя в порядок и сейчас спускались позавтракать перед дорогой.

-…Я же говорил, дорогой Питер, что во всем виновато нашей, чисто российское разгильдяйство и расхлябанность, — полноватый мужчина в дорожном костюме, пошитом немного в обтяжку по принятой сейчас моде, шел первым и, зажимая нос, громким голосом что-то вещал. Второй, сухопарый англичанин, с вытянутым лошадиным лицом, слушал его с невозмутимым видом, время от времени кивая головой. Видно было, что этот разговор они вели уже не один день, а на протяжении всей поездки. — Видите, видите. Посмотрите на этого, — пассажир махнул рукой в сторону извозчика, сидевшего за столом и со смаком прихлебывавшего квас из большой кружки. — Он же больше напоминает грязного пса, который лакает из лужи. Право слово, Питер, в такие минуты я остро сожалению, что родился в этой стране, а не в каком-нибудь другом, более цивилизованном мире.

Проговорив это, он с явным чувством превосходства задрал подбородок и прошел к самому углу помещения, где уселся за стол. После вытащил платок из кармана и начал брезгливо на показ протирать поверхность стола. Всем своим видом он показывал, как ему противно здесь находиться.

—…Как же я вам завидую, Питер, что вы можете жить в настоящей европейской стране с высокой культурой и настоящей цивилизаций, — вещал он забитым едой ртом, отчего некоторые слова с трудом различались, и можно было только догадываться об их смысле. Разрывая курочку с поджаристой румяной корочкой он засовывал в рот большие куски и с жадностью давился нежным мясом. Жир стекал по его подбородку и капал прямо на стол. Но он не замечал этого, продолжая говорить. — Вы счастливый человек, Питер. По-настоящему, счастливый… Скоро вернетесь обратно в Лондон, зайдете в уютный паб, пропустите стаканчик настоящего эля. И забудете об этой стране, как страшный сон.

Позавтракав, они направились в дилижанс, который, приняв еще двоих пассажиров, отправился в путь, в Тифлис. В дороге русский не переставал костерить на чем свет стоит местную действительность. Причем делал это с непревзойдённым апломбом и откровенным удовольствием, являя собой тот тип людей, которые находят наслаждение в критике своего и восхвалении всего чужого.

-…Но хуже всего, мой друг, русские дороги! Вы только посмотрите на это убожество! — дилижанс, и правда, немилосердно трясло из стороны в стороны, едва душу из пассажиров не выбивая. На некоторых ямах их подбрасывало так, что даже знаменитая английская невозмутимость давала трещину, заставляя англичанина чертыхаться сквозь зубы. — Знаете, я много раз задавался этим вопросом: почему мы, русские даже нормальные дороги построить не можем? Ведь еще тысячу лет назад римляне уже строили прекрасные дороги, которые в отличном состоянии дошли до нашего времени. И вот к какому выводу я пришел…

Дилижанс в этот момент въехал в очередную яму, взбрыкивая всем корпусом и издавая жалобный скрип рессорами. Скривившийся англичанин от удара прикусил язык, тут же почувствовав во рту железистый вкус крови.

-…Мы, русские, физически не способны к европейскому порядку и дисциплине. Это заложено в нашей крови, в нашей исторической памяти. Неслучайно ведь, мы даже своего государство не смогли построить, — с мазохистской улыбкой разглагольствовал он. — Да, да, Питер, Россию основали и построили немцы…

Он распалялся все больше и больше, выискивая мыслимые и немыслимые недостатки страны и ее народа. Вытаскивал грязные мерзости.

Но в какой-то момент англичанин остановил его. Не говоря ни слова, он приложил палец ко рту. Явно просил своего товарища замолчать.

Русский удивленно уставился на соседа.

— Хм… Что, Питер? Подожди-ка, хм… Ничего не понимаю… — он прислушался к своим ощущениям, пытаясь понять, что происходит. — Нас не трясет! Господи, нас совсем не трясет!

Тряски, к которой никто из них так и не смог привыкнуть за долгие дни путешествия, не было от слова «совсем». Огромный дилижанс двигался так, словно под его колесами был невероятно ровная поверхность.

Тут приоткрылась крошечное окошко над их головами и откуда послышался голос возницы:

— Постоим таперича немного. Чичас таможня. Гумаги смотреть будут

Русский удивлённо фыркнул, вскинул голову англичанин. Какая ещё таможня на границе между губерниями? Она же уже, как две сотни лет исчезла!

Свое удивление и возмущение никто им высказать не дал. Резко открылась дверь дилижанса и на подножке появилась крупная фигура поджарого горца, внимательно оглядевшего салон. Одетый в черкеску дорого сукна, перепоясанный наборным ремнем с серебряными бляжками, и странной нагрудной бляхой с золотым двуглавым орлом, влезший в дилижанс мужчина выглядел очень внушительно.

— Господа-хорошие, добро пожаловать в Кавказское наместничество! — неожиданно громко гаркнул он. Затем похлопал правой рукой по нагрудной бляхе, видимо представляясь. — Старший оперуполномоченный кавказского управления государственной безопасности капитан Дзагоев! Ваши документы? Цель приезда? Предъявляем! На основании чрезвычайного распоряжения его высокопревосходительства князя Кавказского все въезжающие обязаны предъявлять свои документы. Несогласные могут отправляться обратно.

Ничего не понимающие, пассажиры аж опешили от такого напора. Даже неподумали что-то против сказать,возмутиться. Оба, покопавшись в багажных сумках, протянули паспорта. Русский даже какое-то рекомендательное письмо вытащил. Особо впечатлился особо.

— Так, господин Чаадаев, понятно. По торговым, значит-ца, делам едите. — горец козырнул и протянул русскому документы обратно. — А вы господин Бонд репортер газеты Таймс? — англичанин с каменным лицом лишь кивал, не произнося ни слова.- Поданный Англии, выходит, — сказано это было с каким-то не очень хорошим подтекстом, что почувствовали все в салоне. — Тогда вынужден вам сделать объявление. Прошу слушать внимательно, — англичанин почему-то дернулся, словно хотел резко встать. Только усилием воли сдержался и остался на месте. Даже, кажется, позволил себе улыбнуться.Железная выдержка. — Как иностранному поданному, вам запрещено появляться на расстоянии ближе одной версты от следующих учреждений и предприятий — Порохового завода господина Рукавишникова, Тифлиской Химической компании «Оксиген», Опытного конструкторского бюро № 1 г. Тифлиса…

Капитан Дзагоев перечислил еще около десятка предприятий с довольно странными названиями предприятий и организаций, часть наименований которых недвусмысленно говорили об их отношении к химическому, военному производству. Еще более странным было другое, что прозвучало сразу же за перечислением запретных к посещению объектов.

—…За нарушение установленного порядка вы будете выдворены за пределы Российской империи. В случае повторного совершения указанного правонарушения вам грозит тюремное заключение. Короче, в Сибирь закатаем, медведей пасти, — ухмыльнулся горец, показывая крупные чуть желтоватые зубы. — Ничего, ничего, господин Бон. Главное, ни чего не нарушайте, и все будет в порядке. Вас все ясно?

У англичанина почему-то задергалась щека. Этот непроизвольный тик он с трудом унял, энергично растерев это место ладонью.

— Вы все более чем внятно объяснили, — с легким акцентом ответил пассажир, не переставая растирать щеку. Кивнул, и даже попутался улыбнуться. Получился, правда, оскал, а не улыбка. Да и в глазах совсем не чувствовалась доброжелательность.

— Вот и хорошо! — проговорил капитан и с силой стукнул по дерево дилижанса. — Эй там, наверху! Трогай! Все в порядке!

Дверца захлопнулась и карета, дернувшись, начала движение.

Некоторое время пассажиры провели в полном молчании. Переваривали, по всей видимости, только что случившееся.

— Нет! Это все возмутительно! — Чаадаев не выдержал где-то на втором получасе с начала отправления. Он взмахнул рукой, скривил лицо, показывая, насколько сильно оскорблено его чувство собственного достоинство. — Как это все бестактно и оскорбительно! Что он себе позволял⁉ Какое право этот гр… язный горец, вообще, имеет право спрашивать наши документы? — его патетическая речь, явно была обращена к своему товарищу по поездке. — Почему он позволял себе в таком тоне разговаривать?

Со стороны послушать, так ему только что было нанесено смертельное оскорбление. Скорее даже, он перенес невиданное по глубине унижение, за которое виновный должен обязательно заплатить. Об этом Чаадаев, бывший как выяснилось еще немного и юристом, продолжал говорить следующий час поездки.

—…Я напишу прошение господину губернатору… Нет! Я напишу самому государю императору. Да, да! Именно так я сделаю! — он даже позволил себе топнуть ногой, всем своим видом демонстрируя, что его возмущению нет предела. — Этот служака обязательно должен за все заплатить! И извиниться… А как он с вами обращался. Что это, вообще, такое было⁈ Вы поданный великой Британской империи, а он… он… — едва не задыхался от возмущения русский. — Пустое место!

Где-то к обеду дилижанс прибыл в Тифлис, что случилось примерно следующим образом…

Стихло негромкое поскрипывание рессор. Прекратилось успокаивающее укачивание кареты. Она мягко начала тормозить и, наконец, остановилась.

— Прибыть, значит-ца, изволили, — сообщил пассажирам возница через свое крошечное окошко. — Тифлис. Губернский вокзалъ!

Первым с дилижанса спустился Чаадаев, сделавший несколько шагов и тут же вставший, как вкопанный. От неожиданности в него тут же врезался, спускавшийся следом за ним, господин Бонд. Оба, стоя, как каменный столбы. Удивленно вертели головами по сторонам. А смотреть явно было на что…

Туда, откуда они только что прибыли, тянулась широкая, а главное, удивительно ровная дорога из какого-то непонятного черного материала. Англичанин даже присел на корточки и, вытащив дорожный ножичек, попробовал отковырять кусочек дорожного полотна. Последнее у него получилось не сразу.

По края дороги делали глубокие водостоки многочисленные группы людей в необычным полосатых одеждах, которых сторожило несколько всадников с пиками наперевес. Не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы опознать в первых арестантов, довольно шустро занимавшихся копкой ям и кладкой там каменных плит.

Следы масштабных дорожных работ виделись буквально везде. Часть набережной местной речушки уже оделась в гранит, начиная напоминать невские виды. Вдоль нее тянулся широченный проспект, порытый идеально ровным твердым полотном. Аккуратные дорожки окружали двухэтажные каменные особняки центра города. От всего этого Тифлис отчетливо начал напоминать не кавказское захолустье, службу в котором прежде чиновники воспринимали как ссылку, а один из центральных городов России.

Везде сновали извозчики в свежепокрашенных повозках, нарядно одетые горожане и отряды дорожных рабочих с неизменной конвойной охраной.

— Ай, Дева Мария, — вдруг вскрикнул англичанин, сделавший несколько шагов в сторону высокого здания. — Что это такое?

Привлеченный его удивленным, явно шокированным, голосом, подошел и Чаадаев, тоже замерший в полной прострации.

— Господи Боже мой…

В десятке шагов от них, пярмо у стены дома, стояла самая настоящая виселица — толстый, хорошо выкрашенный красной краской столб и перекладиной точно такого же цвета. Сверху в петле свисало тело грузного мужчины в парадном мундире, медали и ордена которого мелко позвякивали при каждом раскачивании трупа.

— Хм, занятно, — первым очнулся от шока господин Бонд, решивший подойти ближе. Его заинтересовала деревянная табличка с надписью, висевшая на повешенном. — Видимо, это преступник. Так… Его Высокопревосходительство граф Карл Георгиевич Нессельроде, главный губернский полицмейстер, приговорен к повешению чрезвычайной судебной тройкой Кавказского наместничества за совершение особо тяжких преступлений: укрывательство убийцы, мздоимство в особо крупных размерах, продажа государственных секретов представителю иностранного государства… Что же тут твориться? Граф Нессельроде, насколько я знаю, был очень крупной фигурой.

Его тон говорил о явном смятении и растерянности господина Бонда. Чувствовалось, как рушились его представления об этом уголке мира. Совсем не этого он ожидал увидеть. Еще в большем смятении находился его спутник. Чаадаев, вообще, был близок к самому натуральному обмороку.

— Как так? Как же так? — как попугай он повторял одно и тоже, не в силах оторвать взгляда от страшной картины с раскачивавшимся трупом в роскошном парадном мундире и золотых с брильянтами орденах.- Я же не сплю…

Еще больше подобных открытий их ожидало на следующей улице, где им встретилось две новых виселицы. Здесь, судя по надписям на таблицах, висели мздоимцы рангом пониже.

—… Действительный тайный советник Евгений Иванович Добролюбов вымогал пятьдесят тысяч рублей для выдачи разрешения на строительства железной дороги, — вслух читал англичанин под очередной виселицей. — Хм, целым пятьдесят тысяч рублей. Очень и очень внушительная сумма.

Действительный тайный советник тоже висел в дорогом костюме — тончайшей выделки фрак, шелковая сорочка, батистовые панталоны, башмаки с серебряными украшениями, во всю грудь тянулась массивная золотая цепь с довольно крупным медальоном.

— Подумать только, целое состояние, — бормотал англичанин. — Если я не ошибаюсь, вот этот камушек может стоить, как хорошее поместье в предместье Лондона, — его взгляд «вцепился» в ограненный алмаз, сверкавший в центре золотого медальона. — Рядом тоже камни неплохие. Странно, что они висят на улице…

Вдруг откуда-то сбоку от него раздался каркающий скрипучий смех. Оказалось, смеялся проходивший мимо старик, одетый по-городскому в немного потрепанный сюртук, штаны и цилиндр.

— Уж извините, господа, что вмешиваюсь в ваш разговор. Просто не смог сдержаться. Вы, как я понимаю, приезжие, — он подошел ближе и стал подслеповато щуриться в их сторону. — Понимаете, никто из местных даже касаться не будет тел, а уж тем более содержимого их карманов. Ведь можно сразу же оказаться в числе вон тех господ, — старик кивнул в сторону одного из отряд строительных рабочих, которые приводили в порядок фасад одного из обветшавших особняков. — Сейчас очень строго с этим. По старому уже не получится. Вот такие дела, господа. А теперь вынужден откланяться. Ждут дела.

Присмиревшие гости отправились вдоль по проспекту, глазея по сторонам. С каждым шагом их взгляду открывалось все больше и больше странных и удивительных вещей, первой из которых оказался магазин самообслуживания. Любой желающий мог зайти в большое помещение магазина, залитое ярким электрическим светом, и набрать в особую тележку все, что ему нужно. После должен подойти к хорошенькой мадемуазель в накрахмаленном передничке и кокетливо сдвинутой на бок шапочке и оплатить свои товары. Совершенно по дикому выглядели и сами товары, на каждом из которых красовалась небольшая табличка с его ценой. Очень удобно, кстати.

Зайдя в магазин, оба гостя надолго задержались там. Они бродили между рядами и с открытыми ртами рассматривали разложенные здесь товары. Некоторые вызывали даже не интерес, а восхищение. Даже выдержанный мистер Бонд купил несколько вещичек — многофункциональный дорожный ножичек с десятком разных приспособлений внутри (ложкой, вилкой, пилочкой, ножницами, отверткой, шилом, штопором и т. д.), небольшой металлический цилиндр с бензином, оказавшийся специальным зажигательным устройством. Чаадаева заинтересовал прилавок с небольшими книжицами, у которых были чрезвычайно яркие обложки. Едва взяв некоторые из них, он тут же надолго «залип» с ними. Брал то «Занимательное повествование о приобретении без особого затруднения богатырской силы у себя дома», то «Искреннее повествование о похождениях ловеласа Дон Жуана», то «Учение о совершенной женской красоте мадам Жюли», то «Обучение искусству жить счастливо и богато господина Караваева». Буковки в книжках были крупные, красовалось много ярких рисунков, которые хотелось снова и снова рассматривать. Многие из книжек были довольно потертыми, видимо пользовались интересом у посетителей магазина.

— Право слово, господи Чаадаев, я удивлен всем этим. Почему вы мне ничего такого не рассказывали? — с явной претензией в голосе спросил англичанин своего товарища. — Мы же исправно вам платим за ваши небольшие услуги. Как вы могли такое просмотреть? Неужели сложно было чиркнуть нам несколько слов и происходящем?

Чадааев лишь разевал рот в ответ. А что ему было ответить? Нечего! Ни о чем таком он и слыхивать не слышал. Про Кавказское наместничество и происходящих там событиях в столице совсем ничего не говорили и не писали в газетах. Казалось, юга и юго-востока России не было.

— Так, я же ничего такого не знал… — растерянно пробормотал он, не выпуская из рук книжицы с необычным названием «Откровение матушки Евгении о том, как призвать на свою сторону удачу». — Ей Богу не знал. Я бы обязательно все написал, Питер.

-//-//-

Пытаясь переломить косность местных и запустить экономику, Ринат разрешил «все» или почти «все». Можно было открывать любые производства, заниматься любой общественной деятельностью, издавать любые газеты, передвигаться в любом направлении, обучаться в любых учебных заведениях, заводить свои учебные заведения, владеть почти любым оружием и т. д. Снял часть сословных ограничений в судах и государственном производстве.

Однако за преступление Закона обещал и карал с особой жестокостью. Ввел правило двух предупреждений, в соответствие с которым применял наказания за административные, то есть не уголовные, преступления. После первого предупреждения к виновному применялись послабления. С ним беседовали, вразумляли, советовали и предупреждали. Если же человек вновь совершал правонарушение, то его наказание удваивалось, а то и утраивалось. Иногда, вообще, переходило в разряд уголовных.

Своим распоряжением учредил уголовные тройки — особые всесловные суды, проводящие заседания по упрощенной процедуре. В число судей входили представители от церкви, дворянства и простого сословия.

Эпилог

Ходынское поле столицы своим многолюдством в этот солнечный день напоминало море, по которому гуляли лёгкие волны. Тысячи и тысячи людей стояли здесь. В праздничных одеждах, с цветами и иконами в руках, они во все глаза смотрели в сторону большого возвышения-трибуны, украшенного яркими тканями и цветами.

— Ринат… — император замялся. — Непривычно звать тебя так. Лучше по-старому… Имам Шамиль, князь Кавказский, сегодня большой день для всех нас. Только сначала позволь поблагодарить тебя за то, что было сделано в наместничестве.

Они больше недели назад приехали из Тифлиса, где Николай Павлович знакомился с произошедшими в наместничестве изменениями. Сказать, что он был удивлен, значит, ничего не сказать. Император во время всего путешествия по городкам наместничества выглядел настоящим сомнамбулой, зомби, который слова сказать не мог, а лишь ошарашенно поворачивал голову из стороны в сторону.

Он словно попал в другой мир после пересечения границы наместничества. Все началось с огромных указателей при въездах в города и селения, где перечислялись название поселения, местная администрация, местоположение ближайшего полицейского и медицинского участков. Возле первого такого указателя Николай Павлович почти час стоял и внимательно вчитывался в текс, который после просил обстоятельно ему объяснить. Мол, для чего такие расходы? Все же и так знают, что и где находится. Рината пришлось потом ему рассказать, что и как.

Едва не убило императора дорожное полотно, которое он увидел при въезде в наместничество. Здесь Николай Павлович, вообще, не пожалел свои белоснежные лосины, опустился на колено и стал трогать ладонями асфальт. Его лицо в этот момент было настолько охреневшим, что к императору тут же бросился его личный врач, барон Штоф, со всеми своими минзурками и порошками.

Его императорское величество ползал и ползал на коленях, щупал и колол асфальтовое покрытие дороги. Все никак не мог понять, что это такое за твердое покрытие. Пришлось, Ринату, скрывая улыбку, вновь все рассказать: и про мелкий щебень с гор, и про естественные битумные озера в Дагестане и Чечне, и про придуманные им грейдеры на конной тяге. Не забыл упомянуть и про систему общественных работ, развернутую на всей территории наместничества. Из тюрем гнали мелких мошенников, воров, казнокрадов, и всякую другую мелочь, которые отрабатывали все свои провинности на строительстве дорог, общественных бань и клозетов. Для пополнения таких производственных отрядов новыми работниками назначил награду за донос о преступлениях. Теперь люди плюнуть лишний раз на улицах боялись, не то что сделать что-то серьезное.

Правда крепко повздорили Ринат с императором, когда последний увидел первог повешенного на центральной улице Тифлиса — целого градоначальника. Тот так и висел, раскачиваясь из стороны в сторону, при полном параде — в мундире, орденах и украшениях..

Тогда Николай Николай Павлович сильно возмутился. Орал, кричал, топал сапогами брызгал слюной, даже тростью кинуть пытался. Мол, как так можно? Да, как он смеет поднимать руку на дворян?

Еле-еле, с большим трудом Ринату удалось все объяснить. Пришлось вытащить наружу все грязное белье которое власть имущие тщательно скрывали и поведать о многочисленных нарушениях закона со стороны чиновников градоуправления. Император круглыми от удивления глазами рассматривал небольшие даггеротипы — предги фотографий, на которых крупные чиновники были засняты в весьма пикантных позах. Затем перебирал финансовые отчёты специальных аудиторов, которые свидетельствовали о крупном воровстве в губернских учреждение. Выходило, что здесь вор сидел на воре и вором погонял остальных. Объем взяток и размер прямых хищений тут был таким, что впору каждого второго вещать на столбе.

Император тогда, выпучив бешеные глаза, выхватил трость и начал хлестать повешенного. С оттягом бил, с яростью, с выкриками, что ордена с трупа сыпались, как перезрелые яблоки.

Но теперь все это уже было в прошлом. Сегодня наступал новый этап. Сегодня Ринат получал в свои руки инструмент, с помощью которого мог влиять на всю страну сразу.

— Сегодня моя дочь Мария обручиться с твоим сыном Джамаллудином, что позволит породниться нашим народам, а также Кавказу и России, — император положил руку на плечо имаму Шамилю. К ним вели двоих деток — стройную тростиночку Марию в белоснежном платье и закрывающей лицо шали и темненького мальчонку-горца, затянутого в щегольскую белую черкеску. — Горы породнятся с равниной. Но главное другое…

Николай Павлович повернулся лицом к имаму и крепко сжал ему плечо

— Главное, что у наших детей теперь будет совершенно другое будущее, — мистическим блеском сверкнули глаза императора. Он по-настоящему, истово, поверил в то, что будущее России можно будет изменить. — Теперь мы растопчем всех наших врагов, как тараканов. Так ведь?

Кивнув, Ринат улыбнулся. Все это, в общих чертах, они уже успели обсудить и не по одному разу. Наметили самые главные опасности, которые ожидали империю в ближайшее время. Теперь оставалось лишь работать, работать долго и кропотливо.

—…Раздавим, Ваше Величество. Сначала пнем, как следует, а потом с хрустом раздавим, — негромко проговорил Ринат, кивая головой. — Только нельзя забывать и про людей. Если простой народ будет сыт, обут и одет, то империя шагнет далеко вперёд… В тех записках, что я вам направлял, написано про то.

Кое-что уже и началось внедряться в хозяйственную жизнь страны, что, правда, не сразу должно было дать свой эффект. Массово открывались низшие ремесленные училища, в которых готовились мастера-техники, прикладники-практики. На учебные площадки завозились новейшие технические машины из Англии, Германии, Швейцарии, Франции, которые потом разбирались до винтика и готовились чертежи для производства в России. Естественно, все начиналось с простейших борон, сеялок и косилок. Но в некоторых училищах уже подступались и к копированию более сложных агрегатов и машин.

Одновременно был дан старт масштабной компании по переселению крестьян из перенаселенных центральных губерний за Урал. В соответствие с Императорским указом таким переселенцам давался весьма существенный начальный капитал — кому деньгами, кому продуктами, а кому и скотиной. По селам и деревням ходили сотни и сотни агитаторов из студентов и разночинцев, подробно, в цифрах и картинках, рассказывающих о о будущей прекрасной жизни на новых землях. Показывали картинки с видами густых лесов, заливных лугов и полноводных рек, полных разнообразной рыбы. Читали рассказы людей, уже переселившихся за Урал и начавших новую жизнь. Соблазняли особо колеблющихся помощью от государства на переселение. Угощали деток разными сладостями. Кто после такого устоит? Конечно, очень редкий человек! Мужики, дымя трубками и почесывая в затылках, собирались вместе и заводили длинные разговоры о новой землице без жадных помещиков, о хуторах без строго присмотра со стороны пристава. Спорили о плодородии новых земель, о высоте травы на заливных лугах. Их жены же стояли в сторонке, как каменные статуи, и жадно слушали, что решать мужики. Ведь переезд на чужбину редко бывает счастливым. Может и здесь не так плохо, думали женщины.

Несколько раз пытались подступиться к решению крестьянского вопроса, оказавшегося на редкость сложным и дурно пахнущим. Суть вопроса была в том, как освободить крестьян от фактического рабства у помещика и наделить первых землёй для прокормления. Требовалась гигантская сумма примерно в 300 млд рублей, которые государство запросто не могло выдать. Освободить же крепостных крестьян без земли, значило облечь их на голод и смерть. Помещики же, почуявшие, что их могут оставить без порток, тоже не желали идти навстречу государству. Вцепились в свое добро, подобно бульдогам.

Пришлось для начала ограничиться половинчатыми мерами. По всей стране создавались многочисленные благотворительные общества, ставившие своей целью сбор средств на выкуп крестьян с землёй. Финансовый ручеек, правда, потек небольшой, но тенденция к его увеличению сильно обнадеживала. Для поддержания такого почина даже сам император и его близкие стали попечителями некоторых благотворительных фондов, что тут же превратило небольшие ручейки пожертвований в полноводные реки. На полученные средства, в том числе, начали строить особые показательный села, где в новые дома и селили выкупленных крестьян. Сюда возили многочисленных гостей, которым показывали пасторальные дома, чисто выметенные прямые улицы, аккуратные ровные заборчики с яркими цветами за ними, тучные стада коров и овец. И это тоже привлекало меценатов, в том числе и зарубежных.

—…Мы точно совсем этим справимся? — наблюдая за церемонией обручения, спросил император. В его голосе слышались нотки неверия. — Слишком уж грозные силы стали против нас.

— Лучше ставить вопрос так — успеем ли мы подготовиться так, как нужно, — ответил Ринат, неопределенно махая рукой. Мол, решимости-то и знаний хватает, а времени — не факт. — Если хотим изменить историю, то нужно будет забыть о жалости и, прежде всего, к самим себе. Придется пахать так, как никогда прежде.

Теперь пришла очередь императора кивать головой. Он прекрасно понимал, о чем говорил пришелец из будущего. Более того, Николай Павлович видел то, что придется делать. Тифлис, столица Кавказского наместничества, стала для него кусочком того будущего, к которому он всегда стремился. Прежде захолустный губернский город с тремя десятками каменных домов и кучей кривых улочек за какие-то полгода превратился в нечто неописуемое. Центр города встретил его каменной брусчаткой, идеально чистыми улицами, необычно яркими вывесками магазинов, мастерских и парикмахерских, необычайно ярким светом электрических уличных фонарей. Казалось, ты попал в совершенно новый мир, в котором не было грязи, бедноты. К центру города прилегали разбитые скверы с уютными каменными беседками, каменными тропинками для неспешных прогулок, античные арки и аккуратно подстриженные декоративные кустарники. Чуть дальше императору показали заложенные корпуса двух реальных училищ для крестьян и разночинцев. Это должны были стать целые учебные кампусы с учебными зданиями, столовыми, спортзалами, мастерскими и общежитиями. Ко всему этому примыкали целые кварталы с длинными бревенчатыми бараками для строителей.

— Мы справимся… Ринат, должны справиться, — несколько раз повторил император, похоже, больше отвечая своим невысказанным мыслям. — Твой мир будет для нас предупреждением, чтобы твое будущее никогда больше не повторилось.

— Не повторится, — повторил за ним Ринат, смотря куда-то вдаль. — С нашим оружием точно не повторится.

P/S. История закончилась. Большое спасибо читателям! К вашим комментариям, по мере возможности и своих скромных сил, старался прислушиваться. Не всегда это удавалось, ибо часто сюжетная линия была уже выстроена, и вносить в нее коррективы не представлялось возможности

Nota bene

С вами был Цокольный этаж(через VPN), на котором есть книги. Ищущий да обрящет!

Понравилась книга?

Наградите автора лайком и донатом:

Книга 2. Бич Божий. Крест и полумесяц

Content

Книга 2. Бич Божий. Крест и полумесяц

Пролог

Глава 1 Расшибить лоб о закрытые ворота

Глава 2 Поехали

Глава 3 Не говори Богу о своих планах, чтобы не рассмешить его

Хватит сиськи мять и плакаться в жилетку. Работать нужно…

Нет таких крепостей, которых боятся советские инженеры

Карфаген пал

Собирание земель и… людей

Строить большое нужно с малого…

ДЖЕКПОТ! Теперь заживем

Кажется он ухватил Бога за бороду

Все меняется, все течет…

Дела житейские, рабочие

Работаю…

Просто о жизни

Слишком заметен для других…

Новое путешествие, новые заботы

Все ближе и ближе развязка

К нам приехал ревизор, вроде

Союз креста и полумесяца, союз меча и орала

Пари

Выиграл…

В трудах и заботах

Ого-го замахнулся…

Ввязался, бей без жалости

Эпилог

Nota bene