Руслан Агишев

Адский договор: Переиграть Петра 1

1. Начало

Его сложно было чем-то удивить, заставить сорваться. Друзья часто говорили, что Димона, как свои звали Дмитрия Сушкова, просто нереально вывести из себя. Кого-то бесили банальные подколы, кого-то — злые насмешки, кого-то — прямые оскорбления. Его же ничего не трогало. Он совершенно спокойно, не обращая ни на что внимания, всегда гнул свою линию. В школе на спор даже по углям как-то прошелся. Поговаривали, ни единого звука при этом не издал. Мясо на ступнях едва не до костей прогорело, а ему хоть бы хны. Рычал только, как зверь.

Отмечали эти черты и во время его службы в армии: «выдержан, характер спокойный и волевой, склонен к самоанализу и четкому планированию». Младшему сержанту Сушкову доверяли самые ответственные задания, требовавшие не только исполнительности, но и известной доли изворотливости. Командир части знал: если нужно сопровождающего для упертого и недовольного проверяющего генерала во время инспекции, то лучшей кандидатуры, чем Дмитрий Сушков, не найти. Тот без единой эмоции на лице выслушает все оскорбления звездного инспектора, вытерпит все его наезды, выставив, в итоге, свою часть в самом наилучшем виде. Настоящая палочка выручалочка.

На гражданке его невероятная выдержка и умение все доводить до логического конца тоже пришлись к месту. Кому не понравится такой работник? Каждый начальник, у кого он работал, держался за него руками и ногами. Едва не плакал, когда тот приносил заявление об уходе. Сулили ему «золотые горы»: обещали повышение заработной платы, оплату проезда и питания, лучшие условия труда и т. д. и т. п. Только без толку. Если Дмитрий что-то решал, то пёр вперед, как танк.

Лишь однажды его фантастическая выдержка дала брешь. Хотя, какую к черту брешь? Рассыпалась, истлела, ничего после себя не оставив. Случилось это, когда Дмитрий услышал про неоперабельную раковую опухоль, что обнаружили у его маленькой дочки.

Тот проклятый день намертво врезался в его память. Застыл высеченной в камне картинкой. Едва в голове всплывали те воспоминания, как жуткий холод сковывал тело. С силой ухало сердце, отдаваясь громким стуком в висках. Подкашивались ноги. Дыхание сбивалось настолько, что воздух казался жидким металлом и с трудом втягивался носом. Появлялось жуткое желание выйти на балкон, перелезть через перила и прыгнуть, чтобы прекратить терзающую его сердце и душу боль.

В тот миг он просто опустился на колени перед внезапно постаревшей женой и по-звериному завыл. Наверное, так воет волчица или медведица, когда теряет своего детеныша в капкане охотника. Выл дико, вымещая в этом жутком звуке свое бессилие, ярость и горе.

Следующие пол года он не жил, а существовал. Если у взрослого эта проклятая болезнь проявляется не сразу, то у ребенка все иначе. Его дочурка начала угасать на глаза. Так чахнет растение, которое с яркого солнечного цвета переносят в темный подвал. Экстренные медицинские процедуры не помогали, лишь отсрочив неизбежное.

Девочка быстро теряла вес, превращаясь в маленький скелетик. Детская кожа стала напоминать старинный пергамент по виду и ощущению. Она уже почти перестала вставать. Хотела, но сил не было подняться. Мало ела, считай и не ела толком.

Жуткое, невыносимое ощущение стоящего на краю пропасти преследовало его днём и ночью. Днём, пропадая то на одной, то второй работе, парень ещё как-то терпел, стараясь погрузится в трудовые заботы с головой. На какое-то время его отпускало. Хуже всего было вечером, когда он возвращался домой. Пытался что-то съесть, не чувствуя вкуса, и потом шел к кроватке дочери. Брал исхудавшую до состояния мощей ладошку девочки и начинал с ней говорить. Что-то спрашивал, о чем-то рассказывал, стараясь вызвать на восковом лице хоть какое-то подобие эмоций. Иногда удавалось, она даже пыталась улыбаться. Только от этого оскала умирающего ребенка становилось еще хуже.

Ночью, когда лекарства начинали действовать и дочь ненадолго впадала в забытье, Дмитрий закрывался в ванной и рыдал, точнее пытался это сделать. Не получалось больше. Раздавались лишь странные сухие хрипы умирающего человека, как ни странно, дававшие небольшую разрядку.

В тот день, который послужил началом долгой истории, он не выдержал и потянулся за бутылкой, надеясь, что спирт хотя бы на немного заглушит его боль. Первое время ничего не выходило. Водка лилась, как вода, не оказывая никакого эффекта. Стакан за стаканом, стакан за стаканом опрокидывал в рот. Без толку!

Опьянение наступило неожиданно. Раз, и его, словно кувалдой, по мозгам ударили.

— Что же ты, сука, девчонку гнобишь? Сидишь там и ни хера ничего не делаешь? — мутный взгляд скользил по верхнему углу кухни, где была полка с образами. Силуэты святых расплывались, превращаясь в нечто страшное. Жуткая обида рвалась из его груди. Хотелось вскочить на ноги, сорвать с полки иконы и топтать их ногами, пока на полу останутся лишь клочки. — Молимся мало? Просим может плохо? — шипел парень, с трудом держась за столом. — Или плохие мы? Рылом для счастья не вышли? — выдавливал он из себя страшные вопросы. — Зачем… Она же вот… Ничего и никому… Что она сделала?

После очередного стакана его свалило на пол.

— … Помоги ей… Слышишь меня? Помоги, — уже не проклинал, а просил парень. Извиваясь, как каракатица он тянул руки куда-то вверх, надеясь, что его услышат. — Ничего никогда не просил… А сейчас прошу… Помоги… Все сделаю… — хрипел Дмитрий, оставляя на ламинате борозды от ногтей. Ногти, вонзаясь в дерево, ломались. Тянулись кровавые следы. Только боли совсем не чувствовал, словно все умерло внутри него. — Душу продам, если нужно…

С этого момента и начался отсчет той истории, о которой никто и никогда не узнает… За исключением может быть Вас.

2. Договор с тем, у кого нет имени

Дмитрий открыл глаза и с удивлением стал оглядываться по сторонам. Находился в каком-то помещении: четыре бетонные стены светло-серого цвета, белый потолок и пол под ногами из темной плитки. Свет из плафона над головой лился на обычный стол из коричневой полированной фанеры, около которого стояли два стула со спинками. На одном из них он и сидел.

— Где это я? — вырвался у него вопрос, на который не было ответа. Парень пытался его найти в своей памяти, но так и не находил. Последнее, что он помнил, было ламинатом на полу его квартиры, где он отрубился.

Не получив ответа на свой вопрос, он снова стал осматриваться. Вдруг что-то упустил из виду и это что-то «откроет ему глаза». На первый взгляд все было совершенно обычным — стены, потолок, пол, материал стола и стульев. Ничего странного не было и в его одежде: просторная футболка с белым принтом на груди, разношенные синие джинсы и кроссовки на ногах.

— Ничего не понимаю… Может случилось чего и меня забрали в отделение? — предположил он, подумав, что находится в полиции. Слишком уж все вокруг было какое-то стандартное, рафинированное, словно отштампованное по единому образцу. Такое, пожалуй, бывает либо в больнице, либо в полиции. — Совсем ничего не помню. Как отрезало.

Снова и снова он пытался что-то вспомнить. Без толку. В голове клубился какой-то туман, настоящая завеса, за которой ничего не просматривалось.

— А если это больница? Вдруг доч… — ощущение ужаса нахлынуло на него с такой силой, что его качнуло вместе со стулом. Чудом не свалился на пол, со всей силы вцепившись в край стола.

В этот момент дверь в комнату открылась, и на пороге появился худощавый мужчина. Был он ничем не выдающегося вида, как все окружающее: среднего роста, обычного телосложения — не худ, не толст, лицо чуть продолговатое без усов и бороды. Лицо ничем не запоминающееся. Такого встретишь где-нибудь на улице, мазнешь по его лицу взглядом и через минуту забудешь. Ничего в памяти не останется.

Мужчина улыбнулся одними губами и, расстегнув нижнюю пуговицу синего костюма, сел на стул. Сложив руки в замок, положил их на стол. Сам же откинулся на спинку.

— Ну? — первым прервал молчание Дмитрий, буравя взглядом сидевшего напротив. Тот тоже его рассматривал. Правда, делал это иначе: взгляд его синих глаз был расслаблен и абсолютно спокоен. Кажется, даже где-то внутри них пряталась легкая смешинка. — Ты еще кто?

— Я… — наконец, заговорил мужчина, не отводя глаз. Голос его оказался глубоким, звучным. Речь звучала правильно, словно ставилась опытным мастером. — Это очень хороший вопрос. Если говорить честно, то у меня нет собственного имени. Однако, благодаря стараниям вашего племени, оно у меня появилось.

Дмитрий, затаив дыхание, слушал. С первых же слов этого человека, он понял, что происходит что-то странное. И с каждой новой секундой это ощущение усиливалось все больше и больше.

— Вы дали мне сотни имен, — усмехнулся мужчина. — А может быть и тысячи. В последнее время я уже сбился со счета… Первые иудеи звали меня Сатаной, Властелином Огня и принцем Ада…

На мгновение у Сушкова потемнело в глазах.

— … Жители Ниппура[1] называли Адрамелех Разрушитель и высекали мои статуи из желтого песчаника. Они мне, кстати, никогда не нравились, — скривился мужчина, качая головой. — В Ханаане[2] моим именем было Баальберит, человекоподобное существо с бычьими рогами. Для воинов Куша[3] я был Кимерисом, их покровителем в виде черной пантеры, передвигавшейся на задних лапах. В стране Нихон[4] меня нарекли Эмма-О. Какое-то глупое имя, на мой взгляд, — вновь на губах мелькнула кривая улыбка. — Люди Ченочтитлана[5] поклонялись мне, называя Миктианом. Думали, что я великий подземный зверь… Думаю, хватит перечислять. Ведь, ты уже понял, кто я такой.

Дмитрий заставил себя кивнуть. Вроде, получилось. По крайней мере, дьявол кивок вернул.

— Кстати, тебя мой внешний вид не смущает? — вдруг спросил дьявол, описав правой рукой нечто похожее на круг. — Думал, тебе будет так удобнее. Или нет? Личин много.

В комнате вдруг дунуло неимоверной жарой и серой, а на месте мужчины в пиджаке появилось человекоподобное существо из двигавшегося огня. Конечности, туловище и голова — все это было заключено в пламя.

— Нет, наверное, — прогудело оно, превращаясь обратно в мужчину. — Хорошо, не буду ходить вокруг да около. Ты сделал мне предложение, я его принял. Что? Уже не помнишь?

Парень, словно выброшенная на сушу рыба, широко раскрывал рот, силясь что-то произнести. Никак не получалось. Все звуки в груди застревали, никак не желая выходить наружу.

— Напомню.

Взмах руки, и над стол в овале облачной дымки возникла картинка. Парень узнал себя, пьяного вусмерть, валявшегося на полу и что-то яростно бормотавшего. Звуки его голоса стали громче, пока, наконец, он не стал различать отдельные слова.

— … Душу продам, если нужно… — особенно отчетливо прозвучало фраза.

Дьявол снова махнул рукой. Все исчезло. В комнате вновь остались лишь они одни — человек и дьявол.

— Итак, договор заключен, — под зазвучавшие фанфары загремел голос Дьявола. — Твое условие — жизнь дочери. А теперь выслушай мое условие…

Дмитрий подался вперед, не веря своим ушам. На его глазах творилось что-то совершенно невообразимое: Дьявол, повелитель Ада, дает ему надежду на жизнь его дочери. Что могло быть более невероятнее?

— Справишься, твоя дочь будет жить. Не справишься, будешь смотреть, как она гниет заживо. Сделаю так, что ее агония будет так долго, сколько ты сможешь выдержать, — глаза Дьявола сверкнули золото. — Поможешь мне в одном деле. Люблю, я знаешь, побиться об заклад. А что? У меня тоже есть свои слабости, — развел руками Дьявол, на мгновение лишись своего налета сверхъестественности и чужеродности и представ почти человеком. Правда, ощущение это сразу же растаяло, как первый выпавший снег. — Слушай внимательно.

И Дьявол начал свой рассказ.

— В 1687 и 1689 годах русская армия во главе с князем Голицыным предпримет два похода на Крымское ханство. Оба раза цели командования не будут достигнуты. Позже самого командующего и покровительствующую ему царевну-регента Софью Алексеевну станут обвинять во всех бедах — больших людских и материальных потерях, удар по авторитету монархии, любовной связи и т. д. и т. п. Итогом станет государственный переворот и воцарение на престоле царя Петра, позже получившего наименование Великий. С этого момента Россия пошла по совсем другому пути, — тут во взгляде Дьявола появилась хитринка. — Я недавно кое с кем поспорил, что падение Крымского ханствакардинально изменит историю, а претворить это в жизнь можно усилиями одного даже самого маленького человека.

Внимательно слушавший, Дмитрий пока еще ничего толком не понимал. О чем тот, вообще, толкует? К чему ему все эти исторические россказни? Про какое-то ханство рассказывает, про какого-то Голицына. Зачем ему это знать? Скажи просто, что нужно сделать.

— Через несколько минут я отправлю тебя в прошлое, в 1686 г. в личину худородного мелкопоместного дворянина Дмитрия Кобылина. За год до смотра поместного войска и начала первого Крымского похода ты должен подготовиться. Делай что хочешь, но именно ты должен изменить итог походов. Сделаешь, считай первое задание исполнил. Будет твоей дочери небольшое послабление. Ну?

Вставший в горле ком, парень проглотил. Медленно поднялся со стула и оперся руками на стол, наклонившись к Великому Искусителю.

— Отправляй. Все сделаю… Хана раскатаю, как асфальтовым катком. И любого другого в дугу сверну…

Некоторое время рассматривавший его дьявол, вдруг рассмеялся.

— Не торопись так, хотя такая целеустремленно мне нравится. Поэтому будет тебе небольшой бонус, — Дьявол на некоторое время замолчал, видимо, задумавшись, что подарить. Наконец, придумал. Губы расплылись в ехидной улыбке. — Пусть ты сможешь превращать воду в вино… Ха-ха-ха-ха! — заржал он. — Думаю, тот, с кем я поспорил, это оценит. Ха-ха-ха-ха!

У парня тут же сильно зачесались руки. Словно тысячи маленьких иголочек одновременно воткнулись в его кожу. Зуд медленно нарастал, становясь все более и более нестерпимы. К счастью, это продолжалось не долго.

— Готово, человек. Теперь своими собственными руками ты сможешь превращать обычную воду в вино. Насколько сильна будет эта способность, не скажу. Время и место покажет. Где-то ты будешь сильнее, где-то твои сил хватит едва ли на бочку с колодезной водой. Словом, сам разберешься, — махнул рукой Дьявол. Выглядел он исключительно довольным. Видимо, спор много для него значил. — Смотри, не подведи меня. Иначе, пожалеешь.

Твердо сжав губы, парень кивнул. На кону для него стояло слишком многое, чтобы отступать. Оставалось идти только вперед, что, собственно, Дмитрий и собирался делать.

— Хорошо… Тогда пошел! — Дьявол хмыкнул и громко хлопнул в ладони.

Свет погас! Человека окружила темнота! Инфернальная, плотная, напоминающая мягкое одеяло. Его окутало со всех сторон, полностью лишая чувства пространства и времени. Сам он съежился до состояния точки, до размера молекула или даже атома.

Вдруг все перевернулось.

Резкий свет ударил по его глазам! Ноги завязли в какой-то отвратительно вонявшей жиже, цветом и запахом напомнившей деревенский навоз. Правое плечо чем-то так сильно сдавило, что он потерял равновесие и начал падать.

— А-а-а-а-а! Святы Божи! Покойника держите! — ударил по ушам сильный женский визг. — А-а-а-а!

Парень свалился мешком, прямо лицом зарывшись в вонючую грязь. Рядом, поднимая навозную волну, упала тяжелая дубовая домовина, из которой вывалился покойник.

[1] Ниппур — священный город в Южной Месопотамии, где находился храм главного бога Шумеров — Энлиля.

[2] Ханаан — в древности Финикия, в библейские времени — страна, простиравшаяся от излучины Евфрата и до берега Средиземного моря.

[3] Куш — древнее царство, существовашее в северной части территории современного Судана с 8 века до н. э. по 4 век н. э.

[4] Нихон — местное название Японии.

[5] Ченочтитлан — атцтекское город-государство, существовавшее на месте современного Мехико в 14–16 веках.

[1] Ниппур — священный город в Южной Месопотамии, где находился храм главного бога Шумеров — Энлиля.

[2] Ханаан — в древности Финикия, в библейские времени — страна, простиравшаяся от излучины Евфрата и до берега Средиземного моря.

[3] Куш — древнее царство, существовашее в северной части территории современного Судана с 8 века до н. э. по 4 век н. э.

[4] Нихон — местное название Японии.

[5] Ченочтитлан — атцтекское город-государство, существовавшее на месте современного Мехико в 14–16 веках.

3. Прямо сказать — стартовые условия не очень

Мордой в самое дерьмо!

Со всего размаха впечатался в зловонную жижу! Пожалуй, ни что другое более точно бы и не описало ту задницу, в которую попал Дмитрий.

— Няпутевый, как есть няпутевый. Батьку спроводить на тот свет и то ня может, — ворчала какая-то женщина, кутавшаяся в тряпье невообразимого вида. Под стать и выглядела — ведьма ведьмой. Косматые, нечесеные волосы свисали с головы грязными колтунами. Лицо все покрыто гнойными цыпками с оспинами. Руки, что выглядывали из рукавов дранной холщовой хламиды, были сплошь черными от въевшейся грязи. — Тьфу ты Гошподи… Няпутевый.

Сам же Дмитрий, сплевывая грязь, поднялся и встал на корточки. После принялся вертеть головой по сторонам, пытаясь понять, куда его отправил Дьявол. Первое, что бросалось в глаза, была кривая улочка небольшой деревушки, состоявшей из полутора десятка то ли домов, то ли полуземлянок. Замшелые, сплошь покрытые зеленым мхом, срубы изб вросли в землю. Еще пару лет и совсем исчезнут, оставив на белом свете лишь покосившиеся крыши, крытые гнилой соломой. О жуткой нищете, царившей здесь, говорил и внешний вид людей, что стояли вокруг. Небольшая толпа крестьян, среди которых были и мужики, и бабы, выглядели, словно погорельцы, после пожара вдобавок утопили в реки все оставшиеся у них вещи. На скособоченных фигурах с лицами землистого цвета висели, где ветхие армяки, где рваные рубахи, где, вообще, ничего надето не было кроме худых портов. Лапти-то не у всех были! Большая часть босыми ногами месила весеннюю грязь.

— Подымайся, сынок, — вдруг кто-то окликнул Дмитрий сбоку. Память сразу же откликнулась узнаванием, а в теле стало растекаться тепло. Видно, родной, близкий человек позвал его. — Потерпи немного. Знаю, что тяжко. Вот отца твоего, Александра, раба Божьего, проводим в последний путь. После же отдохнем.

Рядом стояла невысокая женщина в платке и темном платье, когда-то знававшем лучшие времена. Видно было, что ткань хорошая, только стираная-перестиранная. Узкое лицо, на котором выделялись большие покрасневшие глаза, еще хранило остатки былой красоты. Греческий нос, высокие скулы, четко очерченная линия губ с припухшими губами, и сейчас приковывали взгляд. Раньше же их обладательница, наверняка, сражала мужчин наповал лишь одним мимолётным взглядом.

— Вставай, горе ты мое луковое, — тянула к нему руку мать. Сейчас Дмитрий это знал совершенно точно. Ему помогала подняться на ноги его мама, Екатерина Андреевна Кобылина, что сейчас вместе со всеми провожала в последний путь своего мужа.

В памяти Дмитрия возникло знание и том, что батя его, Алексей Кобылин, последний год лихоманкой мучился. Прицепилась к нему проклятущая болезнь еще во время последнего похода на крымчака. Как вернулся воин домой, сразу же обезножил. Стал лежма лежать, к постели прикованный. Каждую ночь его судороги скручивали, хрипы в груди душили, вздохнуть не давали. И чего только супруга не делала, все было без толку. Припарки ставила, разными дедовскими отварами поила, знахарей и бабок-ведуний к нему водила. Даже вызвала из города иноземного дохтура. Целых три рейхсталера серебром этому нехристю отдала за горстку пилюль и баночку вонючей микстуры. Тоже не помогло.

Остальное Дмитрий додумал уже в дороге на кладбище, когда вместе с остальными помогал нести тяжелую дубовую домовину. Получалось, что именно продолжительная тяжелая болезнь отца, мелкопоместного дворянина, окончательно разорила их и без того хилое поместье. На пропитание и лечение мать спустила все, что было скоплено и привезено с войны в качестве добычи. Ничего ценного толком и не осталось кроме отцовского оружия и старого боевого коня, с которыми теперь он, новик поместной сотни, вместо отца должен был через год явиться на смотр.

— Совсем нихера нет. Гол, как сокол.

Парень с горечью оглядывал с кладбищенского пригорка свою деревушку. Покосившиеся избенки, пронзительно вопившие о безнадежной нищете, так никуда и не делись. Возле некоторых из них копошились сгорбленные крестьяне: кто чинил прохудившуюся крышу, кто подпирал оглоблей покосившийся сарай, кто собирал молодую весеннюю травку для похлебки. Еще с пяток мужиков с раннего утра ушли на озеро рыбачить. Глядишь полведерка карасей притащат, ушицу можно будет сварить. Только вряд ли с уловом придут. С их снастями — крючками из костей и корней, веревками из гнилых нитей — разве что наловишь. Пусто это.

А когда-то, как Дмитрию удалось узнать из своей «местной» памяти, сельцо было хоть и малое, но доброе. Жило здесь двадцать или тридцать крепких семей, которые и бортничали, и рожь сеяли, и зверя всякого били, и даже болотной рудой промышляли. Тогда дворянин Кобылин только-только привез молодую супругу на новое место, что было пожаловано ему за службу. Начали обживаться здесь: дом поставили, хозяйство наладили. С первого похода воин привез добычи и полон, а супружница подарила ему к этому времени дочку с сыном. Казалось бы, нужно было жить и радоваться. Только не случилось этого.

Живший у них в соседях, помещик, жадный до ужаса Федор Скуратов, глаза на их деревеньку положил. Раз и два он пытался купить ее у Кобылина. Сулил серебро, обещал со службой помочь. Без толку. Больно прикипел воин душой к этим местам. Супруга его тоже никуда уезжать не хотела. С той поры Скуратов и затаил на них злобы. Стал пакостить, благо был до этого дела большой охотник. То воеводе в город кляузу напишет, то заезжих купцов от соседа хитростью отвадит, то чужих крестьян до полусмерти излупцует. Как отце Дмитрия слег от лихоманки, вообще, худо стало. Скуратов сюда стал, как к себе домой ездить. По-хозяйски, во главе целого десятка военных воинов по этим землям приедет. Пугать начинает каким-то долгом, что он когда-то в незапамятные времена Кобылину дал. Про несусветные суммы вещает…

— Задница, б…ь! Вельзевул, твою мать, ты куда меня забросил⁈ Еще бы рабом для полного счастья сделал…

Сидел Дмитрий на бугорке свеженасыпанной могилы и загибал пальцы, считая свои первоочередные проблемы. Номер раз: на дворе весна, на носу посевная, а пахать не на чем и сажать нечего. Если на это махнуть рукой, то потом можно будет с голоду ноги протянуть. Зерно для посадки сейчас, перед посевной, выйдет поистине золотым, а денег для его покупки нет от слова «совсем». Из коней для пахоты имеется только боевой жеребец, который совсем не приучен к сохе. Проблема номер два: его крестьяне, да и они с матерью не доедают. Можно даже сказать, что голодают. Что это за еда пустая похлебка с травой и корешками, а иногда с парой дохлых рыбок? Про мясо уж и не вспоминали. Забыли, как выглядит и как пахнет. Время сейчас голодное: в лесу еще ничего не выросло, не созрело, зверье после зимы исхудавшее и осторожное. Продукты оставалось лишь купить, на что снова требовались средства. Деньгу нужны были и для оплаты мифического долга Скуратову, который уже совсем обнаглел. Грозился оставшихся крестьян забрать в счет уплаты долга. Словом, замкнутый круг получался, где одно увязывалось с другим, то — с третьим, а последнее — с первым.

Сидел на могиле в раздумьях, пока не замерз. Значит, пора было возвращаться. Сиди — не сиди, дела сами собой решаться не будут.

— Давай, сынок, тятьку твово и мово мужа помянем, — уже дома сели они за стол с немудреной едой: тюрей в большой миске, подгнившей репой кусками, пучками дикого лука, вчерашним куском личинки и маленьким караваем хлеба из последних запасов муки. Собственно, большего-то у них не было. Почитай и это было за счастье. Голодного весне было. — Я вина, что осталось с последнего похода мужа, а ты водички. Успеешь ещё зелена вина пить, — подвинула неказистую глиняную кружку. Мол, тебе это.

Парень, тяжело вздыхая от всего этого окружающего мира, поднял кружку и залпом опрокину в рот. Тут же едва с лавки не слетел! Рот и горло полыхнуло огнем! Какая к черту вода, спиртяга галимая! Причем градусов восемьдесят — девяносто не меньше.

— Ты что, сынок? Не в то горло попало али водица не свежая? — всплеснула руками женщина, видя отхаркивающегся сына. — Добрая ведь водичка была. Машка поутру на ключ ходила. Я сама пила.

Дмитрий же, широко открыв обожжённый рот, пытался продышаться, напоминая брошенную на землю рыбу. В голове же крутились самые разные ругательства, которыми он по-всякому поминал Дьявола. По всему выходило, что этот рогатый посмеялся над ним. Пообещал одно, дал другое. Что, выходит, способность его толком слушать не будет? На какой хрен тогда это ему нужно?

— Горе ты моё луковое… Непутёвый… Водички-то выпить не можешь… Все у тебя вкривь и вкось, — причитала тем временем женщина, ещё прикладываясь к бокалу с вином. Потом с печалью смотрела на образа. — Что же нам таперича делать? С голову помирать, сложив руки, али на паперть идтить? Совсем ведь житья не стало. Что же так, Господи? То засуха и земля не радит, то лихоманка привяжется, то соседушка со своим паскудством… — вздыхала женщина, жалуясь на свою судьбу. — Эх, судьбинушка моя горькая…

Смотреть на убивающуюся женщину, было невыносимо. Бедная женщина вытерпела за эти месяцы столько, сколько не каждому здоровому мужику выпадает. Дмитрий терпел, сколько мог, пока его не прорвало.

— Матушка, матушка, — он схватил ее ладони и крепко сжал их в своих. А голосу придал столько уверенности, сколько мог. — Все обязательно изменится. Слышишь меня? Все обязательно изменится. Я клянусь тебе всеми святыми, что ты не будешь больше голодать. Я… Я все исправлю.

Екатерина Андреевна удивленно вскинула брови. Видимо, не ожидала такого порыва от непутевого сына. Все время был телок телком, от которого лишнего слова не дождешься. Она в ответ тепло улыбнулась. Протянула руку и, как в детстве, взъерошила волосы на его макушке.

— Я достану деньги, — с этими словами он выскочил из избы на улицу.

В его голове уже созрел план, как заработать начальный капитал для старта. Память реципиента, услышанное от матери и додуманное самим быстро сложились в довольно четкий и стройный план по решению одной из самых насущных на этот момент проблем — проблемы с продовольствием. Раздобыть продукты решил самым немудренным и, главное, простым способом — продать алкоголь. В принципе, все казалось понятным и ничего не обещало проблем: превратил воду в нечто алкогольное и пьющееся, отвез это в ближайший кабак (про их существование узнал в доме) и продал. Решил — сделал.

— Михайло, запрягая лошадь! В телегу бочку положи, — ища взглядом одного из боевых холопов[1] отца, что последние лет пять сопровождал его в походах. Михайло, крупный бородатый детина лет сорока, в этот момент сидел на завалинке и, щурясь от удовольствия, подставлял лицо весеннему солнцу. — Давай, давай, поднимайся! Засветло до города добраться нужно!

Тот и не думая вставать, недоуменно посмотрел на него. Мол, какая лошадь? Какая бочка? И, в конце концов, какой город? Чего там делать? У них все равно везти на рынок нечего, а для покупок нет денег. Все эти вопросы он очень талантливо и изобразил на лице.

— В пути расскажу, — Михайло даже ухом не повел, продолжая греться в солнечных лучах. — Ладно, ладно, уговорил. Есть у меня кое-что для тебя. Есть, говорю, выпить, — мужик сразу же оживился: глаза заблестели, кадык забегал.

Выпить он был силен. Как подсказывала Дмитрию память, Михайло пил страшно, запойно. В кабаке пропивал все, что у него было: деньги, одежду, сапоги. Даже оружие закладывал кабатчику, за что не раз был нещадно бит своим хозяином.

— Не вру. От батьки осталось бутылочка. Тебе отдам, если поможешь в одном деле, — уговаривал его Дмитрий, прекрасно понимая, что без напарника в его деле не обойтись. Сам он был еще слишком юн. Чуть позже, когда немного заматереет, можно будет действовать самостоятельно. — Ну? Так напою, что самого себя забудешь. Батькино вино просто амброзия. Запросто с ног сшибает, — мужик уже на ноги вскочил, жадным взглядом обшаривая одежду парня. — Сначала дело…

Через час скрипучая телега с водруженной на нее двадцативедерной бочкой и тянувшая все это доходного вида лошадка уже двигались в сторону уездного городка, где Дмитрий намеревался «заработать свой первый миллион». В бочке пока была самая обычная вода, в городе должная превратиться в нечто алкогольное.

— Держи, как и договаривались, — Дмитрий зачерпнул из бочки кувшином воды и принюхался к мгновенно изменившейся жидкости. Тянуло откровенной сивухой, напоминавшей очень и очень плохой самогон. Способность, дарованная ему Дьяволом, сделала очередной финт: вместо хорошего вина получился плохой самогон. — И как? — Михайла, жадно присосавшись к кувшину, мычал что-то одобрительное.

Самогон ему явно пришелся по вкусу. Опустошив кувшин, он пришел в благодушное настроение, чем Дмитрий сразу же воспользовался. Решил, пока есть возможность, расспросить Михайлу о смотре поместного войска, который должен был состояться через год. Для его понимания текущей ситуации ему очень не хватало знаний, подробностей, словом. А кто, как не Михайла, боевой холоп и участник военных походов, сможет рассказать ему обо всем лучше. Только он. Не маму же расспрашивать о бронях, пистолях и схватках.

— … Пустое, господине. Ни в жисть тебе не собраться, — с первых же слов огорошил его Михайла новой проблемой. Оказывалось, смотр поместного войска был не просто формальностью, а очень и очень серьезным делом. — С поместья ты должон выставить цельных четырех оружных и конных воинов в бронях. Только нет у нас ничего. В последнем походе, когда батьку твого лихоманка схватила, почти добычи не взяли. Зато двух холопов потеряли с бронями и оружьем. Исчо мой жеребец захромал и таперича для боя он совсем не годен…

Загибавший пальцы парень мысленно охреневал. Обрушившийся на него вал проблем лишь ширился, совсем не думая уменьшаться или ослабевать. Получалось, к следующему годы ему, как наследнику поместья, нужно явиться на смотр поместного войска вооруженным, в броне и на коне. Вдобавок, с ним должно было быть четыре вооруженных боевых холопа на конях. Нужно было купить, как минимум, трех хороших коней, три более или менее пригодных нагрудника со шлемами, пики, сабли. Не помешал бы и хороший пистоль, а лучше два. В целом, за все это нужно было заплатить просто какую-то несусветную сумму!

— … Коли же не явишься на смотр или воев своих не представишь согласно государевой росписи, то поместье отберут, — продолжал рассказывать Михайла, время от времени кидая многообещающие взгляды на бочку. Взгляды были такими, что с легкостью прожгли бы дерево, если бы смогли. — Можно мне еще кувшинчик, а то в горле пересохло. Пожалуйста… — сморщил он умоляющую мину на лице. Только Дмитрий был непреклонен. — Лучше, господине, самому в разрядный приказ явиться и сказать, что по малолетству и оскудению не можешь служить.

Парень покачал головой. То, что предлагал его холоп, ему никак не подходило. Дмитрию, наоборот, нужно было обязательно попасть на поместный смотр, чтобы потом отправиться в поход. Иначе Дьявол расторгнет договор.

— Не бойся, Михайла. Прорвемся, — пробурчал Дмитрий, хлопая товарища по плечу. — Только бухать бросай! Что, что, — передразнил он его. — Пить горькую, говорю, бросай! И меня держись, тогда не пропадешь.

За разговорами дорога пролетела быстро. Бока только синяками покрылись от колдобин, что во множестве покрывали дорогу.

— Пошлину, господине, платить придется, — вдруг огорошил Михайла при подъезде к раскрытым воротам, что находились в невысокой квадратной башне уездного городка. Кивнул на бочку в телеге и выразительно потер пальцами. — Двойную пошлину — за проезд и за торговлю.

Дмитрий даже присвистнул от удивления. Еще ничего заработать не успел, а уже тратить начал. Он полез было за пазуху своего овчинного полушубка, где в тряпочке у него хранилось несколько медных полушек, но остановился.

— Хрен им, — пробурчал парень, делая «морду кирпичом». И, вообще, горделиво привстал, сидя на передке телеги. Мол, не бродяга какой-то едет, а дворянин со своим боевым холопом. Ты, Михайла, сиди смирно и рот закрой! Я буду говорить.

Под башней, выстроенной из внушительных обожжённых дубовых бревен, им перегородили дорогу пара городовых стражников, кряжистых дядек в потрепанных тигеляях с плохо чищенными железными пластинами, кое-где нашитыми на груди. С шерстяными шапками вместо шлемов на головах, с дубинами в руках и кислыми немытыми рожами, они больше напоминали бандитов «с большой дороги». Первый из них, почесывая выпиравшееся брюхо, выразительно вытянул вперед руку и потряс ею.

— Две полушки, — протянул он, презрительно окинув взглядом их старую телегу и тяжело дышавшую конягу. — Что в бочке? — второй, не дожидаясь ответа, уже тянулся руками к крышке. Сильным ударом вышиб деревяшку и едва не всей башкой залез внутрь. — Чаво там?

— Тьфу! Вода! — недовольно бросил второй и тут же удостоился удивленного взгляда Михайлы. Ведь, он точно знал, что там было. До сих пор облизывался, вспоминая вкус того поила, которым его потчевали. — Дурни, воду в город везут! Ха-ха-ха! Еще был земли или навоза набрали! Все лучше было бы…

Тут-то знаменитая выдержка парня и дала трещину. Такое его зло взяло, что просто держись. Дмитрий резко встал и с места огрел ржущего стражника плетью. Что надо получился удар. Тот аж задницей в лужу брякнулся, разбрызгивая в разные стороны грязь.

Не давай никому опомнится, парень спрыгнул с телеги и, выпятив вперед грудь, «буром попер» на второго стражника. С глаз едва молнии не метал, так «накрутил себя». Ведь, эти уроды не знают, с кем связались. Да, самим Дьяволом накоротке общается! Что ему эти два барахольщика⁈

— Ты, козявка земляная, с кого пошлину требуешь⁈ — во все горло гаркнул Дмитрий. Получилось звучно, внушительно, словно от большого начальника исходило. — Совсем ослеп⁈ — остолбеневший стражник, никак не ожидавший такого напора от простых с виду путников, начал пятиться назад. — Не видишь, кто стоит перед тобой?

В таком деле главное напор и уверенность в себе и своих словах. Чтобы все это «перло» от человека так, словно жар от хорошо растопленной печки. Чтобы этот посыл на подкорке ощущался. Тогда и результат будет.

— Ты, червяк в шапке, самого Дмитрия Алексеевича Кобылина, дворянина, члена поместной сотни, остановил и деньги с него требуешь. Мой батька кровь за государя нашего и веру православную проливал, а ты тут в это время штаны протирал, — уже не сдерживаясь, орал парень. Ошарашенные стражники уже и не рады были, что остановили их. — Уж не выше государя ли себя ставишь⁈ Он меня за воина и дворянина почитает, а ты жалким крестьянином считаешь⁈

А вот это уже было очень серьезно. Обвинение в неуважении или того хуже в оскорблении особы великого государя почти равнялось доказательству. Дмитрий где-то и когда-то читал, что за такое можно было без всяких разговоров на дыбе оказаться. Пока будут разбираться, если будут, из обвиняемого все жилы вытянут и все сустав переломают. Иди потом доказывай, ищи правду.

Оба стражника, переглянувшись, мигом повалились на колени и заголосили. Просили не губить их, дурней, что бельма свои толком с утра не открыли еще. Про малых деток кричали, обещали за него Бога всю жизнь молить, и т. д. и т. п.

Грозно сверкнув глазами напоследок, Дмитрий залез в телегу и кивнул холопу. После в полном молчании, хотя вокруг уже столпилось десятков пять простого люда, покатили в город. Себе же в уме парень сделал зарубку про этот случай. Больно уж интересный инструмент влияния на людей получался, если к нему с умом подходить.

— … Ты, головка… куды смотрел? Так и головы можно лишиться… — донеслись до Дмитрия обрывки ругани стражников. Вроде бы дело и до драки дошло: начали за космы друг друга таскать, да рожи бить. — С такого чоловика пошлину драть… С пьяну что ли? Опять вчерась кабаке всю ночь гулеванил… В рожу твою свинячью бы плюнуть… Что? Ах ты, сучья отрыжка, плюнуть?

Удовлетворенно хмыкнув, парень засвистел что-то веселое. Дело вроде бы начало налаживаться: деньги сохранил, харизму «прокачал», авторитет свой повысил.

Немало позабавили его и изумленные, а в чем-то даже настороженные, взгляды Михайлы. Его боевой холоп выглядел ни мало, ни много потрясенным, что прекрасно читалось на его лице. На его глазах, сын покойного хозяина, Митька Непутевый, два слова связать не могущий, отчудил такое, что впору было бежать в церкву и свечку ставить во здравие. Где это было видано, чтобы так городовую стражу отчитывали и пошлину за проезд не платили? А как он лаялся на оружных воев! Глаза огнем горели, орел орлом. Сразу же его батька, покойный Александр Филиппович вспоминался. Тот тоже бывало в броне, с саблей и на коне настоящим орлов выглядел. Неужто Господь вразумил Митрия Александровича…

Все это Дмитрий на лице своего холопа читал невооруженным взглядом. Больно уж ярко его эмоции проявлялись. Не надо было быть никаких физиономистом, чтобы «читать» Михайлу.

— Дале куда ехать, Митрий Алексеевич? — Дмитрий едва не заржал, отметив, как изменилось к нему отношение со стороны боевого холопа после этого небольшого концерта.

— Давай, правь, к ближайшему кабаку, что попроще. Выгодное дело у меня к кабатчику есть, — усмехаясь, проговорил парень, неопределенно взмахнув рукой.

Холоп кивнул и уверенно направил коняку в одну из кривых улочек. Сразу было видно, что эта дорога «старому» выпивохе очень хорошо знакома. Видать, немало здесь покуролесил, погулял.

— Вот, господине, — телега остановилась возле довольно большой избы. Неопрятный, совсем без окон, кабак прятался в самой дальней части проулка. Весенняя распутица превратила эту часть улицы в непролазное болото, местами кое-как прикрытое дубовыми досками. Ходить здесь нужно было с особой осторожностью, если не желаешь с головой нырнуть в грязную жижу. — Кабатчик Емелька Кривой здесь кабак держит. Пройдоха знатный, самого Сатану вокруг пальца обведет… А зачем, Митрий Алексеевич, он нам нужон? В бочке же вода. Нежто обмануть его хочешь?

Холоп решил, что кабатчику решили «кинуть» и вместо вина всучить ему воды. Он тут же замахал руками. Мол, даже думать не надо об этом. За кабатчиком непростые люди приглядывают, могут после за обман спросить.

— Хватить балаболить. Быстро иди за своим Емелькой. Скажешь ему, что есть отличное поило, и пусть готовит звонку монету, — улыбнулся Дмитрий, кивая на избу. Оттуда, как раз, выкинули какое-то бесчувственное тело, что, поднимая брызги, ухнуло в самую грязь. — Давай, давай, шевели батонами! Время деньги. Нам нужно до ночи из города убраться. Лучше в лесу переночуем…

Вот тут его план, казавшийся раньше цельным и реальным, дал трещину. Как выяснилось, Дмитрия подвела специфика времени и вопроса. Не оказалось у него под рукой грамотного информатора. Михайла больше по верхам горазд был хватать, поэтому на роль советчика на особые темы годился не очень. Получалось, что Дмитрий пытался продать суперэксклюзивный товар первому встречному кабатчику, не оговорив предварительно условий, цены. Словом, показал себя простаков, не знающим местных реалий. И это вышло ему боком…

Появившийся кабатчик оказался весьма колоритным дядькой. Внушительных статей, с выпиравшим из под расстегнутого полушубка пузом. По правой щеке тянулся глубокий, давнишний шрам, перекосивший все лицо. Казалось, что кабатчик постоянно недобро прищуривается и готовится воткнуть тебе в брюхо ножичек. Под стать внешности был и голос — неприятный, скрипучий и откровенно наглый.

— Чаво надоть? — что-то жуя, пробурчал Емелька Кривой, бросая неопределенные взгляды то на парнишку, то на стоявшую в телегу бочку. Явно не понимал, что от него нужно. — В долг не дам, — сразу же добавил кабатчик. Похоже, подумал, что в долг пришли просить.

Дмитрий смерил взглядом кабатчика и после недолгого молчания заговорил. В двух — трех словах объяснил, что к нему пришли не просители с паперти, а серьезные люди с хорошим предложением. Мол, они ему бочку с вином, а тот им денег.

— Вино просто амброзия. Такого нигде больше не найдешь. Его лишь на стол самим боярам ставить нужно, — расхваливал Дмитрий свой товар, мысленно молясь, чтобы его способность сейчас не подвела. — Михайло зачерпни-ка кувшинчик и мне подай.

Михайло с широко раскрытыми от удивления глазами полез к бочке. Видно было, что никак в толк не возьмет, откуда в бочке вино возьмется. Он же сам туда воду наливал из ручья.

Черпанул и тут же повел носом. В кувшине была вода, никаким вином не пахло. Холоп дрожащими руками протянул кувшин парню.

— Чудо, а не вино, — Дмитрий, едва коснувшись руками глиняных стенок, понял, что способность сработала, как надо. Его нос учуял восхитительный аромат, показавшийся ему поразительно знакомым.

Он поднес кувшин к лицу и снова вздохнул. Плескавшееся внутри вино рубиново-красного цвета пахло безумно пахло фруктами. Улавливались сочные оттенки пряной вишни, винограда и лакрицы.

— Итальянское Mezzanella Amandorlato… — прошептал он, узнавая одно из своих самых любимых вин. В свое время попробовал его на юге Италии и сразу же влюбился.

С недоверием на лице принял кувшин и кабатчик, сразу же присосавшийся к нему. Оторвался с трудом, едва не допив все полностью.

— Откуда? — хрипло проговорил он, с плохо скрываемой жадностью пожирая глазами бочку. Такого вина он никогда не пробовал. Даже то, что втридорога привозили заморские купцы из Испании, не стояло рядом. У кабатчика даже слов не находилось, чтоб описать вкус. В голове крутилось лишь одно: огромная сумма серебра, что он готовился выручить за такое вино у одного боярина. — Я заплачу… Много, очень много.

Дмитрий, улыбаясь, вытянул руку, словно нищий на паперти. Мол, плати за товар прежде.

Емелька Кривой тут же унесся в кабак.

— Михайла, рот закрой! Быстро забей крышку на место! Сильнее бей, чтобы не открыть сразу, — начал командовать Дмитрий, почувствовав какой-то беспокойство. Кто знает этого пройдоху кабатчика. Вдруг решит что-нибудь нехорошее сделать. — Сам бронь одень и саблю приготовь. Давай, давай, черт косорукий, — сам тоже накинул на себя отцову кольчугу. Пусть большая и дырявая, но это была хоть какая-то защита от холодного оружия. — Идет…

Подошедший кабатчик передал ему холщовый мешочек с чем-то позвякивающим. После кивнул пришедшим вместе с ним мордоворотам, которые тут же начали стаскивать бочку с телеги.

— Эй! Что это за херня⁈ — Дмитрий возмущенно тряс мелочью, высыпанной из мешочка. Даже навскидку, было не больше полтины серебром и медью. Сумма, конечно, большая по этим временам, но совсем не равная стоимости бочки вина. Тут должно было быть не меньше пяти рублей, минимум. Ведь, предлагался товар, которого даже в мире еще не было. — Обмануть меня решил, харя кривая?

Заржавший кабатчик уже отходил к своим людям, что тащили бочку.

— Убирайся, паря, отсюда подобру — поздорову, пока бока тебе не намяли, — издевательски скалил зубы Емелька. Его аж распирало от радости, что сумел обмануть очередного простофилю и неплохо нажиться на этом. — А то сейчас кликну стражу и скажу, что ты вор и обманщик.

Провожая кабатчика ненавидящим взглядом, парень резко вскинул руку в известном всем жесте. Мол, Земля круглая, свидемся еще.

— Михайла, залазь и правь из города. Нечего нам здесь делать. Только к другим воротам давай…

Уже обустраиваясь в лесу у костра, Дмитрий подвел итог своему первому дню в этом новом мире. Получалось, на троечку с плюсом, «если по честноку». Сильно поспешил он со своим первым выездом «в люди». По-хорошему не так нужно было действовать, иначе. Следовало, первоначально все продумать, взвесить, провести тщательную разведку. Цены, в конце концов, узнать хотя бы попробовал. Или в разные кабаки попробовал «удочку закинуть». Он же сразу же поперся напролом. Вот и получил по носу щелчок.

— Ничего, ничего, Димон… Дальше пойдет лучше. Должно пойти… Михайла, пропустить стаканчик нет желания? Сейчас тебя таким коньячком угощу, ум отъешь. Только помалкивай. Слышал что-нибудь про Хенесси? Ха-ха-ха! Это не ангела так зовут, дурень! Хенесси — это, мой друг, вершина коньячного искусства. Держи… Б…ь, залпом-то зачем⁈ Это смаковать нужно.

[1] Боевой холоп — вооруженные слуги, занимавшие промежуточное положение между крестьянами и дворянами. Составлял вооруженную охрану землевладельцев.

4. Начинаю работать

Утром, пока в казане доходила духовитая ушица, Дмитрий «подбивал бабки». Разложил на куске ткани разнокалиберные монетки, вынутые из мешочка кабатчика, и прикидывал, много это или мало.

— Ну и что мне с этим богатством делать? Сразу покупать, б…ь, яхту с дворцом или ещё подкрепить немного? — размышлял парень, перебирая медные и серебряные монетки. — Хрен знает, сколько это… Михайло!

Тот, ковырявшийся у костра, зевал так, что едва челюсть не сворачивал. Видно, после вчерашней кружки с коньяком ещё не отойдет никак.

— Чичас, господине, — пробурчал он, с охами подбираясь ближе. Присел рядом и долго шевелил губами, что-то бормоча про себя. — Почти два рублев счёл я. То вроде немало, а вроде и мало.

Недовольно засопев, Дмитрий хмыкнул. Давал понять, что недоволен.

— Коли кто по плотницкому делу горазд, тот монет 30 копеек заработать. Дьяк в приказе уже цельный рубль получает, — перечислял холоп, загибая толстые грязные пальцы. — За пять десятков яиц или куру отдай 3 копейки, а за ведро пива уже 10 копеек готовь. А за водку, ироды, столько дерут, что и сказать страшно. Совсем уже не выпить честному чоловику…

Сам же хитро смотрел на Дмитрия, явно намекая на опохмел. Мол, здоровье бы поправить немного, то совсем невмоготу.

— Избу ставить собираешься, то уже рублем не обойдешься. Готовь поболе, — обиженно заговорил Михайла, видя, что на его просьбу не обращают никакого внимания. — Про оружие и воинские припасы и говорить нечего. Зело дорогие.

Тот что-то ещё бурчал, рассказывая о дорогом пороховом зелье, о безбожно высокой стоимости брони, о скопидомных кузнецах. Слушать все это уже было лишним, поэтому парень углубился в свои мысли, которые выходили совсем не радостными. Получалось, что всей их вчерашней добычи едва хватало на зуб.

— И как тут, твою мать, революцию делать? — в сердцах прошипел парень, вскакивая на ноги.

— Ась, Митрий Ляксеич? — недоуменно повел носом Михайла, услышав непонятное слово.

— Да, сиди ты, — махнул на него рукой Дмитрий.

Его положение получалось очень незавидным. Можно даже сказать безвыходным. Откуда он возьмет средства на свои планы? Нужно продовольствие, чтобы прокормить себя и своих людей. Нужны собственно, новые люди, желательно с боевым опытом, чтобы защититься от обнаглевших соседей. Нужны, в конце концов, деньги на экипировку для поместного смотра. В чем и с чем он туда пойдет? В отцовой дырявой кольчуге и с его мечом, который едва поднимает?

Выходов виделось немного, и все они были не самые простые. Дела можно было поправить способами, известными уже не одно тысячелетие: войной или каким-нибудь преступным или путем — разбоем, например; находкой клада или любых других сокровищ; женитьбой и взятием богатого приданного. Самым перспективным и безопасным из этого виделась, как это ни странно, женитьба.

— Интересно, есть в этом городе невесты? — невесело рассмеялся он, вспоминая бессмертный фильм про стулья и сокровища в них. — Как говориться, кому и кобыла невеста… Может попробовать? Невесту для него наверняка уже подобрали. Здесь с этим легко и просто, с младенчества могут обручить.

Только поразмыслив еще немного, Дмитрий отказался от этой мысли. При внешней суете, толку выходило мало. Ну, женится он и что дальше? Кого сможет взять? С его сегодняшним положением, если кто и согласиться за него пойти, то только вдова какая-нибудь с ворохом детишек или бесприданница. Как ему потом все это разгребать⁈ Лопата сломается!

— Клад копать тоже не вариант. Как говориться, чтобы что-то выкопать, это нужно сначала закопать… Значит, остается пойти по кривой дорожке, — заключил парень, возвращаясь к костру. — Слышь, Михайла. Расскажи-ка мне все про нашего соседа. Как его там… Скуратов, кажется. Давай, выкладывай!

Тот какое-то время чесал затылок, то и дело бросая на Дмитрия странные взгляды. Черт его знает, что у него на уме.

— Нежто с ним судиться удумали? Зря то, Митрий Лексеич. Совсем не гожее дело. Пропащее, — тут же посмурнел холоп, решив, что Дмитрий судиться со своим соседом Федором Скуратовым задумал. — Тобе же в приказе слушать толком не станут. Мал ты еще супротив такого, как Скуратов идти. У того дружки, да родственнички в городе и самой Москве сидя. Вмиг дело сотряпают, да землицу отберут. Самого же в Сибирь на каторгу определят, к чухонцам…

Дмитрий в ответ молчал, и не думаю разубеждать его. Пусть Михайла думает, что хочет. Сейчас, главное, информацией разжиться.

— … Федор Скуратов прежде в большой силе был. Сказывают, что в Москве обретался при дворне самого великого государя Алексея Михайловича. После замятни одной впал в немилость и здесь оказался, в трех сотнях верст от столицы, — холоп начал выкладывать про Скуратова. — Много разного добра с собой привез: мебель, ткани, жеребцов заморских, всякие вина, серебро, золото. Отстроился здесь. Цельные хоромы отстроил, в каких и князю не зазорно жить будет. За пять лет, что обретается тута, все окрестные земли прибрал к себе. У кого добром взял, кого выжил, а кто просто пропали вместе с семьями… На наш вот угол свой глаз тоже положил. Как твой батюшка ослабел и слег, совсем совесть потерял. Всю зиму, почитай, гад, наши земли разорял. То лес его люди рубят, то рыбачат в наших озерах, то своими конями посевы вытаптывают. Совсем жилья не стало, — махнул он рукой. — Матушка ваша к нему ездила по зиме. Спрашивала, по что тот такие дела творит. Он же, ирод, в лицо смелся. Похвалялся род Кобылиных, вообще, выжить с этих земель. Чтобы, мол, даже духу нашего здесь не было… Антихрист настоящий! Вдову с парнейкой со своей земли гнать удумал. Если бы хозяин жив был, то вмиг бы его огорошил.

Присвистнув, парень подкину дровишек в костер. Рассказ явно затягивался и сулил не еще не один час отдыха.

— Сколько с ним людей? — перебил Дмитрий, видя, что холопа начало нести куда-то в «не ту степь». — Давай, коротко и по делу.

— Так… ентот, — задумался Михайла, запрокинув голову и начиная рассматривать верхушки сосен. — Много у няго людишек-то, Митрий Ляксандрович. Очень много. Боевых холопов два десятка почти или чуть поболе. Разной дворни за четыре десятка. Если же еще простых мужиков соберет, то и вовсе цельная сотня окажется.

От подобной математики Дмитрию стало совсем невесело. Отряд в сотню штыков ему совсем не по зубам в сегодняшнем положении. Честно говоря, ему и десять бойцов не одолеть, если Скуратов вздумает бросить их в штурм на его деревушку. Они ни в жизнь не отобьются. И чем, вообще? Кольями и дубинами? У них на всю деревушку были батин меч, копье и сабля Михайлы, лук со стрелами второго боевого холопа. У нищих крестьян не была даже железного топора. Смешно сказать, каменным пользовались, ибо железные не по карману.

— … А безобразничать по нашим землям пускает только свово наивернейшего слугу, Прошку, что Медведем за свою силищу прозывается. Тот с девятью дружками, почитай, всю зиму по нашим лесам рыскал. Всю дичь нам распугал… Пару раз даже наших мужиков из леса выгнал. Кричал, что скоро всё их тут будет, а мы по миру пойдем.

Видно было, что у Михайлы сильно «чесались» кулаки. Так и перло из него желание «разобраться». Даже ерзать на месте начал. Такому дай возможность, в бараний рог любого скрутит, если до этого не пристрелят.

Пока Михайла возбуждённо махал кулаком и грозил Скуратова божьими карами, Дмитрий мучительно размышлял. То, что придется заняться разбоем, он уже понял и скрепя сердцем принял. Сейчас же пытался придумать, как ему привлечь к своим планам своего холопа. Ведь, другого такого подходящего кадра у него просто не был под рукой. Михайла, вообще, по всем параметрам подходил на роль сообщника-единомышленника: служил у отца и был, соответственно, своим, имел подходящие навыки, наконец, крупным и здоровым был.

Осенило парня тогда, когда Михайла уже выдыхаться начал. Ругательства иссякли, напор утих. Проголодался, похоже.

Дмитрий решил свой главный козырь разыграть — способность превращать воду в алкоголь. Открыться воину и сразу же намекнуть, а кто, мол, такое умеет. Должен же сообразить.

— … Ты, Михайла, давно ли в церкви был? Давно ли проповедь батюшки слушал? — ошарашил он его, выпучившего глаза от удивления. Явно не ожидал такой смены темы разговора. Только что ведь о помещике Скуратове речь вели, а тут про церковь заговорили. К чему бы это? — Дай-ка, мне кружку с водой. Покажу кое-что.

Ничего не понимающий, Михайла плеснул воды из кувшина в кружку и подал ему. Дмитрий же, сделав лицо максимально одухотворённым, всплеснул рукой и громко подул на воду.

— Пригуби, — отдал кружку обратно. Пока держал, парень почувствовал, как потянуло чем-то ягодно-алкогольным. Напомнило ликер какой-то, название которого совсем из головы вылетело. — Ну, как?

Рябое лицо у холопа, словно резиновая маска, с легкостью исполнило все возможные гримасы: и любопытство, и неверие, и шок, и страх. Державшая кружку, рука задрожала, расплескивая ликер из кружки.

— Что сие за чудо? Никогда такого чуда не пивал. Крепче самой крепкой медовухи, слаще бессмерменского щербета, — разинул он рот от удивления, смотря то на кружку, то на Дмитрия. — Як же так? Откуда? Митрий Ляксеич, ты же руками…

И тут до него доходит вся мистичность ситуации. У него затряслись губы, глаза едва не вылезали из орбит. Михайла с ужасом уставился на руки парня, которыми тот продолжал делать какие-то пассы.

— Дошло, наконец? Вспомнил, кто превращает воду в вино? — холоп при этих словах побледнел, как смерть. Здоровый детина, а того гляди сейчас в обморок брякнется. — Эй, родной, ты чего? — Дмитрий скривился. Понял, что переборщил со своим спектаклем. — Давай, давай, дыши глубже! — несколько раз с силой хлестанул ладонью по рябой щеке мужика. — Дыши! Никаких обмороков!

Едва у Михайлы в глазах появилась осмысленность, как он тут же брякнулся на колени. Прямо в костер рухнул.

— Привел Господь чудо великое лицезреть! — заголосил он, неистово осеняя себя крестом. С какой-то бешенной скоростью металась его рука от плеча к плечу, от плеча ко лбу и обратно. — Благодать великая! Як Господь воду в вино обращает…

Потеряв терпение, парень со всей силы зарядил ему в лоб. У того аж башка назад отлетела. «С копыт брякнулся» назад. Глаза бешенные стали. Похоже, клиент окончательно созрел.

— В глаза мне смотри! В глаза, говорю! — прямо в лицо заорал ему Дмитрий. — Посланник я! Оттуда! — энергично затыкал указательным пальцем в небо. — Уразумел⁈ Переполнилась земля русская горем и злобой. Вот меня и прислали.

Холоп едва не задохнулся от шока. Заревел медведем и бросился Дмитрию в ноги, пытаясь их поцеловать.

— Б…ь! Успокойся! — опять пришлось Михайлу кулаком ткнуть. Чуть руку не отбил о его чугунный лоб.

К полудню, когда солнце поднялось в зенит, все вроде устаканилось. Михайла уже перестал икать и при каждом взгляде на него падать на колени. Почти успокоился.

— … Будешь меня во всем слушаться и делать все, что я тебе скажу, — вводил Дмитрий в курс дела своего первого подопечного, который поможет ему выполнить задание дьявола. — Ни в чем мне не перечить… Главное помни, что мы делаем очень важное дело и за каждым нашим шагом смотрит Он! Ты теперь ни мало ни много, а Его и мой воин.

Воодушевленный детина вытянулся во весь рот, одернул тигеляй с нашитыми на него металлическими пластинами, и по-собачьи закивал головой.

Дмитрий окинул его строгим взглядом и приложил палец ко рту. Мол, спокойно. А у самого в этот момент на душе кошки скребли. Ведь, обманул бедолагу. Получается совсем не Тому он служит, про кого думает.

— А теперь у нас есть работа. Он сказал, что Федор Скуратов великий грешник и уже давно зажился на белом свете, — заговорщическим тоном заговорил парень, вставая в позу великого пророка и вскидывая руку перед собой. — Ну и что, пощиплем грешника?

Операцию по первоначальному накоплению капитала Дмитрий отложил на пару дней. Следовало прежде приготовиться и осмотреться.

Те неполные два рубля, что они заработали за вино, на городском базаре обменяли на продовольствие — сало, рожь, репу, кое-каких круп, соль. С последним, вообще, была самая настоящая беда. Дмитрий, когда узнал, сколько стоит соль, за голову даже схватился. На какое-то время мысль возникла, добычей и продажей соли заняться.

С телегой, полной продуктов, они на второй день возвратились в родное село. Екатерина Кобылина, мама Дмитрия, даже прослезилась при виде привезенного. К образам кинулась истово молиться начала, Господа благодарить за сына. После крепко обняла его, расцеловала и добытчиком назвала. Мол, весь в батьку родненького пошел, такой же добытчик.

— Ничего, матушка, ничего, прорвемся… Не плачь. Теперь все будет хорошо, — успокаивал ее сын. Видел, что многого натерпелась за этот год бедняжка: муж мучился от болезни, хозяйство в упадке, сосед с земли согнать хочет. Как только слабая женщина все это вытерпела и не сломалась. — Все будет хорошо, матушка. Все отольются твои слезы. За каждую слезинку спрошу…

Видно, женщина что-то такое страшное почувствовала в его голосе. Рыдания прекратились, а она испуганно заглянула в его глаза:

— Ты что это такое говоришь, сынок? Али задумал что? Брось это… Сказано ведь: не судись с богатым, не борись с сильным. Все равно виноватым останешься. Лучше Господу нашему молиться, чтобы помог.

— Хорошо, матушка, хорошо, — пробурчал он, отводя глаза.

Конечно, Дмитрий все сделал по-своему. Уже этой ночью они с Михайлой ушли в лес. Предстояло начать операцию по приструнению излишне обнаглевшего соседа.

— … В лоб этого урода не взять. Мы же не рота со средствами усиления, чтобы укрепленную усадьбу штурмом брать. Так ведь Михайла? — тот согласно кивнул. Не дурак, понимал, что им двоим ничего и не светило в открытой схватке. — Нужно постепенно работать. Издалека начнем… Возьми-ка, вот эти пару кувшинов и получше оберни в тряпки. Не дай бог разобьем…

Пару часов назад, когда все спали, Дмитрий снова экспериментировал со своей способностью. Пытался понять, как ей управлять и почему всякий раз получается какая-то белиберда. Намучился, аж голова заболела, но так толком и не разобрался. В стоявших перед ним крынках с водой, приготовленных для эксперимента, появлялась то чистейшая водка, то слабенькое пиво, то откровенна сивуха. Никак ему не удавалось взять момент превращения под контроль. В конце концом, разозлившись, парень выдал такое, что и сам удивился. В корчаге с водой, приготовленной кем-то из дворни для стирки белья, появился самый натуральный бензин. Причем, судя по характерному запаху, высокооктановый.

— Для начала мы устроим небольшую диверсию…

Сказано — сделано. Пробравшись к усадьбе помещика Скуратова, широко раскинувшемуся на излучине реки бревенчатому терему с высокой крышей и резным петушком на самой ее верхушке, они бросили пару самодельных коктейлей молотова в сторону каких-то сараев на отшибе. Едва заполыхало дали оттуда деру в лес.

— А теперь займемся постановкой фейков, мой средневековый друг, — потирая руки от предвкушения очередного спектакля, говорил Дмитрий. — Сегодня будем с тобой изображать зеленых братьев из Шервудского леса.

— Ась? Про что, Митрий Ляксеич, гутаришь, в толк никак не возьму? Нет у меня никакого брата Федора, — недоумевал Михайла, настороженно косясь на своего господина.

— Говорю, разбойниками сейчас переоденемся и немного местных крестьян попугаем. Нужно от себя подозрение отвести. Пусть Федька Скуратов думает, что в лесу завелись какие-то беглые крестьяне, что разбоем промышляют, — раскрыл свой план Дмитрий. — Что встал? Пошли реквизит готовить. Сейчас лыка надерем, веток нарубим, и будем маски и чучела делать. Будем десятка два головорезов изображать. Так пугать будем, что из своих портков выпрыгивать станут, обсираться и маму звать.

Михайла понятливо ухмыльнулся. Правда, тут же спросил:

— А зачем им вашу матушку звать?

К исходу дня в две руки они сделали двенадцать полноразмерных человекоподобных чучел в самых разных позах. Приделали к ним дубины, палки, самодельные луки. Двоим Дмитрий даже правдоподобные макеты мушкетов смастерил. Из палки выстругал ложе и ствол, который после прокоптил на огне. С десяти шагов от настоящего ружья не отличишь.

— Пожалуй, хватит, — остановил парень Михайлу, вошедшего в раж. Тому это дело так понравилось, что уже третий меч заканчивал вырезать. Почти полутораметровую хрень сделал. Для великана, видимо. — Хватит, говорю. Местным этого за глаза… Сегодня отдыхаем, а завтра на дело пойдем.

5. Не все так просто, как казалось

Думный боярин Михаил Петрович Воротынский, возглавлявший Разбойный приказ, был весьма примечательной фигурой. Имевший свое мнение по каждому вопросу и не боявшийся его высказывать самой государыне царевне Софье, он слыл чрезвычайно резким человеком, очень жёсткого нрава и скорым на расправу. Поговаривали, что чем-то неугодившие ему люди, быстро пропадали, словно из никогда и не было. Ладно бы это касалось обычных «черных» людишек ещё ничего. Им сам Господь заповедовал в страданиях и страхе жить. Но в казематах Разбойного приказа ведь исчезали и большие люди — приказные дьяки, городовые воеводы и даже некоторые бояре.

Внешне выглядел боярин подстать идущей о нем славе. Весьма дородный, внушительных статей. Его брюхо всегда прежде него самого в комнату входило. Глаза, когда гневался, выкатывались из глазниц, гром и молнии метать начинали. Того и гляди как дикий зверь, на людей бросаться начнет. Может и правду про него говорят, что своих обидчиков голыми руками рвать любит. Но разве может такое Господь допустить?

Сегодня ждал он в гости своего старого друга, Федора Скуратова, с которым ещё при покойном государе Алексее Михайловиче сильно дружен был. Вроде бы даже его племяшка за младшего сына Скуратова вышла. А родная кровь не водица, как известно, крепче веревок держит.

Вот кстати о сам Скуратов пожаловал. Не испугался начавшейся распутицы. Ведь еще пару дней такого тепла и дороги совсем пропадут. Грязь непролазная начнется.

— А! Дорогой друже! Великая радость в дом! Совсем забыл обо мне! — радостно закричал Вортынский, едва только в воротах появился Скуратов, верхом на черном жеребце, и в окружении своих людей. Со всех сторон уже бросились слуги помогать гостям. — Проходи, проходи!

Скуратов грузно слез с коня. Размашисто перекрестился и пошел к хозяину.

— Вчерась только, Федор, мне такого вина раздобыли, что ни в сказке сказать, ни пером описать, — обнявшись со Скуратовым, стал рассказывать Воротынский, кивая на большую дубовую бочку у крыльца дома. — Я из кувшинчика для пробы пару глотков сделал и чуть не обомлел. Скажу тебе, даже у самой государыни такого не пробовал…

Вдруг он развернулся к бочку.

— А ну-ка, моему лепшему другу, этого божественного нектара налейте! Где мой кубок? Тот, что из самой Гишпании привезли, тамошним государем дарованный! — крикнул Воротынский, повелительно указывая на бочку. Кто-то из слуг уже бежал с огромным, едва ли не литровым, серебряным кубком, украшенным крупными опалами. — Лейте! До краев лейте! Пусть попробует сего вина! Никогда такого еще не пробовал! Мне шепнули, что несусветные деньги за него уплачены.

Из бочки уже выбили крышку и зачерпнули оттуда кубком, который тут же супружница боярина на белом ручнике поднесла гостю. Тот в этот миг едва не светился от удовольствия. А как же⁈ Такое великое уважение ему оказали! Сам глава Разбойного приказа, почитай правая рука государыни, его чаркой вина жаловал. Воистину великая честь! Завтра же о сем по всей Москве разговаривать будут. К тому же и самому Скуратову уважения прибавиться от других, что услышат о таком.

Взяв кубок, Скуратов преувеличенно уважительно поклонился. Мол, ценю и благодарю, друже. После сделал глубокий глоток и тут же едва не выронил кубок.

— Хр-р-р, — захрипел гость, сплевывая простую воду. В серебряном кубке, который ему только что с такой помпой преподнесли, была самая обыкновенная родниковая вода. — Тьфу! Тьфу!

В тут же повисшей во дворе тишине бледный, как смерть, Скуратов поднял кубок над головой и с силой его шмякнул прямо о землю. Не смог от стерпеть такого надругательства над своей чести, да еще от лучшего друга. Надо было такое придумать, при всех преподнести ему простой воды, выдав его за вино. Худшего оскорбления даже в голову прийти не может.

— Что же ты, боярин, так меня невзлюбил? Как шавку подзаборную на посмешище реши меня выставить? Воды мне простой налил вместо вина, — с сильной обидой в голосе говорил Скуратов, уставившись на хозяина дома. Воротынский же никак не мог взять в толку, что происходит. Он же пробовал это вина у кабатчика, что ему в особом кувшинчике отпить дал. Не дурак же он в самом деле, без пробы товар брать. — Не по чести это, не по людски, Михаил Петрович.

— Что… — боярин, с диким изумлением оглядывая двор, пошел к бочке. Оттолкнул какого-то служку, что услужливо пытался помочь ему зачерпнуть из бочки содержимого. Так со злости пнул холопа, что тот вверх тормашками полетел.

Громко глотнул из кружки, самолично опущенной им в бочку.

— А-а-а-а! — вдруг заревел он. Набычился, словно бодать кого-то собрался. Кружка вылетела из его руки и с хрустом глиняных осколков разлетелась о стену дома. — А-а-а! Стенька! Витька! Прошка! — кричал, зовя наивернейших холопов. Те, у него всегда по особым поручениям хаживали. — Кривого Емельку, кабатчика, сукина сына, немедля ко мне привести! Чтобы мигом! Коней возьмите! Под мои очи, этого стервеца! Обмануть меня решил! Подлюга! Плетьми до костей хлестать буду! — бушевал боярин, размахивая руками, как ветряная мельница лопастями. — Самолично… До костей, чтобы мясо лоскутами слезало! Апосля в подвалах сгною…

И тот и другой успокоились лишь тогда, когда выпили по чарке крепкой медовухи. Супружница Воротынского, женщина пожившая и все понимающая, быстро сообразила принести из подвала старого меда и подать обоим. Те, сверкая глазищами друг на друга, опрокинули по чарке, крякнули и словно под копирку губы рукавами кафтанов вытерли. После чарки на стол поставили и требовательно пристукнули ими о дерево. Мол, еще по одной нужно.

Вскоре уже виниться друг перед другом начали. Обида начала растворяться в крепком меде, вперед полезли старые воспоминания, извинения.

— Прости меня, друже. Все бес меня попутал. Я же к тобе, как брату старшому, — стучал по столу кулаком Скуратов. Того и гляди обниматься полезет, чтобы выразить свои братские чувства. — Сердце аж болит, — со всей силы рванул на своей груди кафтан, тот аж пуговицами выстрелил. — Совсем дураком стал…

Не отставал от него и Воротынский, чувствовавший за собой не меньшую вину. Не мог он себе простить, что невольно нанес старому другу такую сильную обиду. Ведь, и за меньшее могли злобу затаить и убивцев подослать. Нехорошо это, плохо.

— И я перед тобой повиниться хочу. Негоже было так делать, — гундосил боярин. — Я ведь, все проверил. Самолично попробовал. Кабатчик собака кувшин принес, сказал, что из этой бочки наливал. Паскудина! Все душу у него наизнанку выверну! Падаль такая! — поливал он кабатчика последними словами. — Скажи, что нужно. Все тобе сделаю. За мою обиду великую все исполню.

Скуратов сначала замотал головой. Мол, не нужно ему ничего, все есть. Только вдруг остановился.

— А есть у меня до тебя просьбишка, Михаил Петрович. Ведь и ехал до тебя для этого, чтобы поговорить с тобой, — подсел он ближе к хозяину дома. — Хотел до твоей милости обратиться. Ты ведь сам глава Разбойного приказа.

Воротынский при этих словах решительно отодвинул от себя чарку и блюдо с исходящим паром мясом.

— Говори… — мотнул он головой и хмеля в глазах, как не бывало. — Может, кто обиду тебе или твоей семье нанес. Али кто из соседей на земли твои зарится. Чем смогу, тем и помогу.

Гость тоже убрал руки от чарки. И так много выпили, а дело слишком серьезным было. Скуратов не стал «тянуть быка за рога», а сразу в лоб начал.

— … Совсем меня лихие людишки одолели. Спасу от них никакого нету, — жаловался он, хмуря лицо. — Никогда не было раньше, сейчас же цельная шайка завелась. Все моих людишек запугали. Те, вообще, перестали в лес ходить. Холопов в бронях с ружьями и пиками приходится с ними пускать, а то большой расход получается. Третьего дни, вообще, чуть мой дом не сожгли. Ночью, когда все спали, запалили один из сараюшков, где у меня брюква хранилась. Еле-еле остальное спасли.

Рассказывал про то, что душегубы совсем от него торговцев отвадили. Оттого у него много припасов пропало, что хотел продать. В убытки великие его ввели. Правда, это не помешало ему положить на стол увесистый мешочек с серебряными талерами. Мол, для доброго дела не жалко.

Много чего другого рассказывал гость, отчего лицо Воротынского все больше и больше вытягивалось. Ведь совсем недавно он самолично государыне царевне Софье рассказывал, что почти не осталось на Руси-матушке разбойников и душегубцев. Похвалялся, что очень многих извел, на кол посадил и в подвалах сгноил. Государыня за то изволила его похвалить и пожаловать его саблей булатной с самого Индейского царства[1]. Теперь же, выходило, что обманывал он саму государыню. За такое вряд ли погладят по головке…

— Вот, что сделаем Федор, — решительно произнес боярин, принеся из другой светелки пергамент, гусиное перо и чернила. — Самолично отпишу про твою просьбу главе стрелецкого приказа. Попрошу, чтобы немедля, послал на твои земли стрельцов. Пусть они там все вверх дном перевернут, а душегубов этих доставят под мои очи.

Почти пять десятков стрельцов с пушками пообещал Скуратову боярин, что по тем временам считалось более чем серьезной силой. Лесных разбойников обычно гоняли существенно меньшие отряды — десяток, может два десятка стрельцов.

— Еще вот что, Михаил Петрович, — оказалось, у Скуратова была еще одна просьба, которую он и не преминул высказать. — Есть у меня соседушка один. Худородный дворянчик, у которого в амбаре мышь на аркане повесилась. Ни рожи, ни кожи. Только землица у него уж больно хороша: все растет, лес густой, в озерах железной руды много. Мне бы оно очень хорошо подошло. Поместье бы округлилось.

Воротынский понимающе хмыкнул. Рядовая ситуация. Кому не хочется землицы к своему поместью прибавить? Лесок с речкой отхватить? Всем хочется. Это понимание их и сближало.

— Кто таков хоть? — кивнул головой боярин, берясь за гусиное перо. Следовало записать имя, а то за день столько всего наслушаешься, что многое забывать начинаешь. А может и возраст уже сказывается, чай не мальчик уже. Почти шесть десятков годков ему уже. Вот Воротынский и завел такую привычку все самое важное записывать. Он даже гордился этим. Мол, грамотный. — Как его звать?

Услышав имя дворянина Кобылина, боярин пожевал губы. Вспоминал, что за род такой, где само поместье располагается. Не вспомнил. Значит, действительно, род был худой, незнатный. С такими и говорить нечего.

— Сделаем, Федор. Все сделаем в лучшем виде. Придумаем что-нибудь. Говоришь, юнец там и вдовица. Тогда, считай, дело вовсе решеное, — успокоено проговорил хозяин дома. — Придумаем что-нибудь. Впервой что ли… Юнцу уже сколь? Новик уже поди. Значит, после смерти отца должен прийти на поместный смотр с оружием и боевыми холопами. Где он на все это гроши возьмет? Тут чуть ли полсотни рублем потребно, — усмехнулся Воротынский. — Коли хозяйство у них дырявое, значит, взять деньги неоткуда будет. Словом, после поместно смотра поместье отберем. Я словечко скажу, чтобы тебе отдали…

Напрягшийся было, Скуратов тут же расцвел. Подождать, конечно, придется немного: может до полгода, а может поболе. Кто этого юнца с его матушкой знает? Вдруг решат все сами отдать. Тем более он уже предлагал их землицу выкупить.

— Добро, Михаил Петрович. По гроб жизни благодарен буду, — сидя поклонился гость. Подтянул к себе кувшин с медовухой и разлил по чаркам: себе и хозяину. — Давай, друже, выпьем за тебя. Пусть сильна будет твоя рука, пусть удача с тобой останется и Господь одаривает своими милостями.

Все внимательно и важно выслушав, хозяин тоже поклонился. Ответное уважение выказал. С таким нельзя было шутить, коли пожелание от чистого сердца шло.

— И тебе тоже желаю всех благ, — ответил Воротынский, поднимая чарку вслед за гостем. — Нет у меня больше столь лепшего друга, как ты. Давай с тобой обнимемся…

Выпили, крепко обнялись и троекратно расцеловались. После, повернувшись к красному углу с образами, осенили себя крестами. Мол, чтобы Господь хорошее дело с землицей благословил.

… Воротынский, конечно, помочь с военным отрядом пообещал, письмо в Стрелецкий приказ написал. Только там тоже не дураки сидели. Пришлось, Скуратову и туда поминок[2] занести. Почитай, почти двадцать рублей серебром отдал.

За всеми делами удалось лишь на третий день из столицы выехать. Целой шумной кавалькадой скакали. Впереди два его холопа в бронях со стягом. Позади он сам на черном жеребце в ярко начищенной кольчуге и золоченом шлеме. Подле него по правую руку стрелецкий полусотник, высокий воин в ярко-красном кафтане и с бердышом. Позади них скакал весь стрелецкий отряд, все пять десятков бравых молодцов: мордатые, косая сажень в плечах, с ружьями на плечах, шапки малиновые залихватски на бок сдвинуты, песню голосят. За последней парой воинов две лошади целую пушку везут. Знатно расщедрился стрелецкий голова. Повозки и телеги с их дороги прочь уходят. Люди сразу же шапки снимают с голов и кланяться начинают. Не иначе думаю, какой знатный боярин едет к себе домой.

Скуратов, восседая на жеребце, лишь в бороду посмеивается и по сторонам важно посматривает. Мол, прочь, чернь, с дороги. Большой человек едет, не чета вам.

В душе же довольство, что все задуманное исполнил: и стрелецкий отряд выпросил, и про поместье Кобылиных договорился. Хорошо, получалось. Во всех его начинаниях Господь благоволит. Значит, особый он, Федор Скуратов, человек, Божьей милостью осененный. По правде поступает.

Мыслью уже начал планы на новую землицу строить. На следующий год еще одно поле прикажет распахать, чтобы все его рожью засеять. Рожь ведь всегда в цене. Ее потом монастырю продаст. С местным игуменом уже договорился. Тот все возьмет по хорошей цене. А не возьмет, заезжим торговцам продаст. Лесок, что у Кобылиных под боком, пожалуй, не будет трогать. Больно уж для охоты он хороший. Запретит крестьянами туда нос казать. Сам будет там зверя промышлять. Может даже кто-нибудь из дорогих гостей пожелает там поохотиться.

— Господине, сказать хотел, — тут, нарушая всю идиллию, к нему наклонился полусотник и негромко произнес. — У нас ведь порохового зелья кот наплакал. Ведь, уже полгода денег на зелье казна не платит. Почитай, и стрелять-то нечем, — он выразительно потряс здоровенным ружьем, притороченным к седлу. — Может, у тебя разживемся? Совсем немного нужно зелья. По четверть фунта на брата. Тогда так лиходеев шуганем, что по всей округе слышно будет. Только, чтобы хорошее зелье было, не отсыревшее…

Скривившийся Скуратов нехотя кивнул. Мол, даст немного. Было у него три или четыре бочонка с отличным французским порохом припрятано на «черный» день. Видимо, придется немного этим голодранцам дать.

— Вот же, голова, брехун… Похвалялся, что отряд даст со всеми припасами, — забурчал недовольно Скуратов, негромко, правда. Кто знает, вдруг, полусотник донесет кому-нибудь про его речи. Плохое тогда случится может. — Нужно с этим потолковать. Пару рубликов ему кинуть, чтобы рот за замке держал и лишний раз не разевал. Ничего… Дома прикажу баньку истопить, стол накрыть, да Дуньку-дуру ему подложить в постель. Как шелковый станет…

Скуратов искоса посмотрел на полусотника, который уже отъехал чуть в сторону и о чем-то разговаривал со своими людьми. Вроде, человек, как человек. Можно, значит, с ним договориться…

[1] Индейское царство — так, как правило, называлась Индия в России до Петра Великого.

[2] Поминок — подарок, в данном контексте взятка.

6. Поворот

К борьбе с Воротынским Дмитрий, чего греха таить, подошёл по всем правилам современного военного искусства со всем его богатым багажом грязных и просто отвратительных технологий. Страх в его руках превратился в искусный инструмент такой силы, до который было далеко и ружьям и пушкам вместе взятым.

В течении недели он вместе с Михайлов, своим холопом, парализовали жизнь почти целой округи, площадью в уезд и населением под три тысячи человек. Жителей местных сел так запугали своими выходками, что те даже по дорогам ездить перестали. Между сёлами, если и ездили обозы, то по два или три десятка повозок с кучей вооруженного народа. Помещики, особенно мелкие, вообще, старались не вылазить из своих усадеб, спрятавшись за частоколом и паля из ружей на каждый подозрительный шум.

— … Ты, Михайла, побольше болотных гнилушек на свой маскхалат сыпь, чтобы ночью все на тебе огнями сверкало. Знаешь, как в темноте страшно, когда из леса на тебя черная в огнях образина смотрит. В портки быстро наложишь, — учил Дмитрий напарника перед очередным псевдонападением на одно из сел. На маскировочный халат из рыболовной сети и всякого тряпья щедро сыпал блестевшие в темноте гнилушек для эффекта. Обязательно крепили рожки на шапках, от которых люди, особенно подвыпившие, сразу замертво падали. — Это у тебя больно большие рога получаются. Ты теперь олень, Михайла! Ха-ха-ха! — громко заржал над понятной только ему шуткой. Недоумевающему же холопу сказал, чтобы тот поменьше рожки сделал. — Чуть ножом подрежь… И еще, лицо не забудь грязью измазать, чтобы оно темным было и ночью не отсвечивало.

После первых вылазок — ночью и днем — Михайла, как-то быстро втянулся. Если сначала относился ко всему этого с опаской и настороженностью, то теперь просто исходил энтузиазмом. Правда, все его порывы, в конечном, итоге сводились к одному — к изъятию у сельчан или торговцев алкоголя всего и в любом виде.

— Ну, господине, целую же повозку бочонков везут. Смотри, одни монахи только. Таких соплей перешибить можно, — канючил он за плечом Дмитрия, когда они сидели в засаде у торгового тракта и увидели первый монастырский обоз. По весенней грязи лошади-доходяги с трудом тащили шесть повозок, в одной из которых, действительно, виднелись небольшие бочки. — Шагнем их, как следует. Апосля же вон ту повозку в лес умыкнем. Там же медовуха или брага, всем своим нутром чую, — холоп все порывался вскочить на ноги из их неглубокого окопчика и броситься на обозников. — Ухнем пару раз, саблями свистнем, они сразу все побросают.

Дмитрию пришлось его ногой пнуть за излишнюю резвость. Не хватало еще днем разбойничать. Под вечер еще куда ни шло.

— Ты, дубина стоеросовая, на небо посмотри. Солнце еще стоит. Тут все видно, как на ладони. Вмиг опознают, — прошипел парень на него. — Сиди и не отсвечивая. Запоминая лучше, кто, куда и чего везет. На будущее пригодится… Кстати, напомни-ка, чего мы там за седьмицу «нахомячили»?

Обиженное лицо Михайлы тут же просветлело. Еще бы не радоваться. В лесном схроне у них столько было товару свалено, что челюсть могла отпасть от удивления. Только пальцы загибая, когда считать начнешь.

— … Так, Митрий Ляксандрыч, много, всего и не счесть. Одних отрезов с тканью только пяток штук взяли, — довольно проговорил холоп, наконец, отрывая взгляд от вожделенного обоза. — Копченной дичины почти целый воз. Две бочки соленых грибов. Столько же большущих осетров. Вот такенные были, — как заправский рыбак, Михайла начал руками показывать размер каждой рыбины. Учитывая, что детина он был немаленький, рыбины тоже получались просто чудовищными. Где-то за полтора метра смело выходило[1]. — Зерна взяли десяток мешков по три пуда каждый. Маслица и меда по восемь ведер…

Дмитрий же, то и дело косясь на торговый тракт, мысленно потирал руки. Пока все шло по его плану. Пугая жителей местной округи, он медленно пополнял свои продовольственные запасы. Получалось даже немного подкармливать своих крестьян, особенно семейных или с хворыми детьми. Каждые несколько дней раздавал таким семьям продуктовые пайки — мешки с крупой, парой килограммов копченой птицы, несколькими горстями сушеных грибов, по кувшинчику меда и по фунту сушеных сухарей. Всякий раз при такой раздаче громко говорим, что за все это нужно благодарить местного игумена. Мол, тот, услышав про голод и бескормицу, дал ему в долг немного денег. Те тут же принимались яростно креститься, многие вставали на колени, руки старались поцеловать.

— Ладно, хватит. Ясно, что набрали уже лишнего. Столько и не нужно, — Дмитрий махнул рукой в сторону разошедшегося Михайлы. Тот так разошелся, что уже перешел в своем перечислении к всякого рода захваченным шмоткам: тулупам, портам, шапкам, сапогам. — Ты, кстати, узнавал про Скуратова? Как он там, не готовит новый поход по нашу душу?

Вопрос был далеко не праздным. Разведка в их деле была наиглавнейшим делом. У Михайлы, как раз, из родового села Скуратова была бабенка знакомая. Вдовая с дитем жила в избенке. Вот он и хаживал к ней с гостинцами. Мальца подкармливал, ее обхаживал. Мир и согласие, как говориться. У нее-то он и все выспрашивал про барина: чем тот занимается, куда собирается, сколько у него боевых холопов, есть ли пушки и ружья.

— А то получится, как в прошлый раз, — вздохнул Дмитрий, вспоминая одну из не самых удачных вылазок на «большую дорогу».

Это было, кажется, на второй или третий день, как они затеяли свои разбойничьи нападения. Все у них получалось: крестьяне бежали при виде них, одетых в бандитские наряды; обозники бросали свое имущество. Решив, что им море по колено, они расслабились. Скуратов же в этот самый день решил навести порядок на своих землях. Собрал всех своих боевых холопов, дворню, мужиков из села. Вышло у него под шесть десятков человек, вооруженных и ружьями, и пистолями, и саблями, и дубинами, и кольями. И начала вся эта орава гонять Дмитрия с Михайлой вдоль торгового тракта, как бешеных лис. Едва живьем не взяли. Если бы не Дмитрий с перепуга не превратили небольшое озерцо за сними в спирт и не поджег его, взяли бы их «тепленькими». Потом почти сутки в бане отлеживались, и царапины с ушибами зализывали.

Многое из будущего успел Дмитрий провернуть, пока пугал местных. Вспомнил как-то про собаку Баскервиль. Решил «замутить» и такое. Еле-еле уговорил Михайлу поймать пару барбосов из соседних сел. Вдвоем их обрядили в сбрую с рогами и крыльями, морду и туловище раскрасили гнилушками с болота. Последние, содержащие немного фосфора, создали просто безумный антураж. Получилось из обычного дворового кабыздоха невероятное существо с полуметровыми светящимися клыками, с короткими крыльями. Увидишь ночью такое, сразу же готов гроб. Очень страшно получилось.

Пару дней назад выпустили они обоих псов, устроив просто безумный переполох. В селе случилось самое настоящее сумасшествие: визжали бабы, носились, как угорелые мужики с топорами и вилами, кто-то стрелял из ружья. Орали про сатану, про демонов и духов.

На утро выяснилось, что пока гремел весь этот переполох, сгорело три избы и два сарая, пропала корова, двух мужиков затоптали и одна девка была обрюхачена. Про брюхо до сих пор на демонов кивают.

К счастью, сегодня все прошло нормально. Взять, ничего не взяли. Просто попугали немного на дороге. Попалась им пара бродяг, что сразу же наутек пустились, едва их в маскхалатах увидели. Затем до чертиков напугали какого-то молодого парня, что с рыбалки возвращался.

Возвращаясь домой после этого, Дмитрий улыбался. Все шло, как нужно. Скоро Скуратова можно будет «голыми руками брать». В его родовом селе среди крестьян самая настоящая паника. Уже третий крестовый ход вокруг села проводят. Ходят кругами между домами, с хоругвями, крестами, поют православные гимны. Среди помещичьей дворни тоже сказывают неспокойно. Появились слухи, что все последние напасти оттого напали на село, что их помещик Федор Кобылин великий грешник. Поговаривали даже, что он в старых богов верует. И многие верили в эти слухи, готовясь бежать, куда глаза бежать. Даже сельский священник, сидевший раньше тише воды ниже травы, так осмелел, что стал обличать барина. Мол, замаливать нужно грехи и новую церкву строить.

— Еще пару дней село Кобылина и само поместье немного помаринуем. Как раз полная луна на небе будет. Слышишь, Михайла⁈ — тот, идя от него чуть в стороне, заинтересованно повернулся. — Говорю, выть готовься по-волчьи. Оборотней будем изображать. Умеешь выть-то? Только так выть нужно, чтобы кровь в жилах стыла.

Холоп усмехнулся и вдруг, как завоет. Протяжный, леденящий душу, вой прорезал ранний вечер, далеко-далеко раздаваясь в округе. Сразу стихли лишние звуки. Лесное зверье, только что своими звуками наполнявшие лес, затихли.

— Ни хера себе! Откуда такое умение? — удивился Дмитрий. — Жуткова-то получается… особенно под вечер. Представляю, что будет, когда настанет глубокая ночь. Люди дома с лавок будут падать.

— Дык, могем немного, — скромно ухмыльнулся холоп, неопределенно качнув головой. Мол, на свете живет долго, и много разного нахватался у добрых людей. — Э-э-э… господине, может седни с устатку того крепкого вина разрешишь принять? Этого… что конским прозывается. Третьего дни угощал.

У парня удивленно поползли вверх брови. Это какой еще конской брагой он его раньше угощал? Никак он не мог взять в толк. Что за конская брага⁈ Медовуха что ли⁈

— Подожди-ка, ты про коньяк говоришь? — наконец, осенило Дмитрия, про какой напиток идет речь. Услышав знакомое название, Михайла закивал головой. — Хорошо, дружише. Обещать не буду. Попробуем, что у нас сегодня получится… Хорошо, говорю. И не делай такое страдальческое выражение лица! Сказал, значит, будет. Вопрос только в том, что получится.

С его способностью, которой его наделил Дьявол, по-прежнему, творилось что-то непонятное. Никак ему не удавалось к этому всего верный ключик подобрать. Разброс в напитках получался просто неимоверно широким. Некоторые названия получившихся напитков, что чудесным образом всплывали у него в мозгу, он даже выговаривал с трудом.

— Ладно, ладно… Не нуди под ухом. Осталось немного воды? — Михайло, едва в обморок от радости не свалился. Знал, собачий сын, что обычно следовало за этим словами. Мигом подставил кувшин, в котором плескалось немного питьевой воды — их запаса на прошлую вылазку. — Только учти, коньяк может и не получится… И гляди у меня, не спейся! Начнешь фортеля выкидывать, прокляну, — здесь пришлось на Михайлу глянуть фирменным «дьявольским» взглядом, то есть посильнее выпучить глаза. На того это особенное действие оказывала. Холоп сразу же вытягивался по стойке смирно, словно на военном смотре, и едва дышал.

Подержав немного в руках кувшин, Дмитрий попытался представить самое обыкновенное пиво. Чтобы было немного горьковатое, светлое и не слишком забористое. Такое обычно литрами потягивать можно, сидя у телевизора и наблюдая за игрой какой-нибудь футбольной команды.

— Надеюсь, получилось, — пробормотал он, встряхивая кувшин в руках. К сожалению, из него потянуло чем-то совершенно незнакомым, совсем не напоминающим запах пива. — Хм… — вскоре в голове (спасибо, Дьяволу) всплыло название. — Ого-го… Чудо-чудесное. Б-52!

Перед глазами появился большой прозрачный немного запотевший бокал, содержимое которого состояло из трех слоев — трех ликеров — кофейный ликер, сливочный ликер и крепкий апельсиновый ликер.

— Держи…

Михайла, сглатывая появившийся в горле ком, жадно схватил кувшин. С предвкушением принюхался к незнакомому запаху, исходящему от содержимого.

— Не пойму чяго-то… Вроде сладко и щекочет что-то, — бормотал холоп, пытаясь описать свои ощущения.

— Пробуй уже… сомелье бородатый!

Кувшин сразу же запрокинулся.

— О! — округлились глаза холопа. Выпить залпом коктейль Б-52 весьма непростое дело, особенно для того, кто не приучен к крепким алкогольным напиткам. Михайла, ведь, при всей его тяге к хмельному пил больше слабенькое вино и пиво. Крепкий мед ему не был по карману. Здесь же почти тридцать градусов! — Ух! Как борть с пчелами в рот ухнуть, а потом ржи туда бадейку кинуть. Сверху слив забродивших положить… Уф! Чуть пузо не вывернуло наизнанку.

Почти всю оставшуюся дорогу Михайла выспрашивал, что за чудо он только что пробовал. Успокоился лишь тогда, когда показалось их сельцо с покосившимися избенками.

— Митрий Ляксеич, гляньте! Приехал кто-то! Важные люди, видно, — Михайла уже кого-то высмотрел у околицы.

Через полсотни шагов казалось, у барского дома, Дмитрий тоже заметил что-то странное. У изгороди стояли трое всадников в красных кафтанах с притороченными у седла ружьями. На поясах сабли.

— Ба, стрельцы, — ахнул холоп и затрясся самым натуральным образом. — Нежто, все прознали про наши дела⁈ Как же так, господине⁈ На дыбе теперь вздернут, апосля в кандалы.

Дмитрий резко развернулся к своему холопу и с силой взял его за грудки. Притянул к себе и несколько раз встряхнул так, чтобы зубы клацали.

— Молчать, харя! Молчи! Все нормально! — шикнул он на Михайлу. — Заткни пасть! Я все решу…

Выяснилось, что стрельцы прибыли не по их душу. Вопрос был совершенно в другом.

Правда, у Дмитрия был опасения. А если сейчас возьмут их под «белые ручки» и в подвалы Разбойного приказа потащат. Вдруг, они все узнали. Может кто-нибудь видел, как они разбойничали.

К счастью, все обошлось на этот раз.

— Матушка, что случилось? — вскрикнул Дмитрий, едва вошел в избу. Екатерина Кобылина сидела на лавке вся расхристанная, бледная, едва дышала. — Что с тобой?

В избе у стола стояло двое — мордатый стрелец в теплом красном камзоле с позументами и мужчина с недовольным лицом в богатом платье.

— Что тут происходит? — еще раз спросил Дмитрий, смотря только на маму. — Мама?

— Они… Сынок… Вот… сказывают, что продавать надо нашу землицу Скуратову, — пролепетала женщина, испуганно косясь на высокого стрелецкого полусотника. — От самого государя приехали…

Дмитрий недовольно засопел, встав в середине избы. Ему было все ясно, как божий день. Сосед Скуратов, скотина, решил подключить государственный ресурс, притащив сюда стрельцов. Думал, что стрелецкий полусотник сможет надавить на бедную женщину, и она все продаст. Рейдеры, уроды!

— А ну, пошли к черту! — рявкнул Дмитрий во весь голос. Подскочил к печке и вытащил из укромного места батин мушкетон — здоровенный пистоль-дробовик. — Мы дворяне! Никто у нас землю не может отобрать! Сам государь нам ее даровал за службу!

Пистоль охренительного калибра уставился в сторону незваных гостей. А решительный вид взъерошенного Дмитрия не оставлял никаких сомнений, что тот готов спустить курок.

— Валите отсюда! Свинцом накормлю, подавитесь! — рыкнул он, водя пистолем из стороны в сторону. — И передайте Скуратову, что хрен ему в рыло, а не нашу землицу! Еще увижу кого-нибудь, мочить буду…

Спровадив незваных гостей, Дмитрий подскочил к матери. Та все еще полулежала на лавке с совершенно непонимающим видом.

— … Все у нас заберут, сынок. Сказали, из самого Стрелецкого приказа приехали, чтобы на наше поместье посмотреть, — женщина пыталась что-то объяснить, но у нее получалось невнятно и не очень понятно. — Мол, ты мал еще и не осилишь ратной службы. Может, даже погибнешь там. Лучше, сказывал стрелецкий полусотник, отдать нашу землицу, а самим в однодворцы пойти.

Еще Кобылина рассказала, что Скуратов целую сотню стрельцов вызвал из Москвы. Вроде как хотел разбойников извести из местных лесов.

— Его сын похвалялся, что стрельцы теперь будут все повеления Скуратова выполнять. Все, что ни скажет, будут делать.

Дмитрий задумчиво кивал, слушая рассказ матери. Все эти новости ему нужно было обстоятельно обдумать. Слишком уже далеко идущими они были.

— … Хорошо, мам. Ты теперь отдохни немного. Полежи, полежи… Все будет хорошо, — успокаивал он женщину, укладывая ее на лавку и накрывая шерстяным одеялом. — Я же пока воздухом подышу…

Захватив с собой воды, Дмитрий уселся на завалинке. Не глядя, несколько раз провел над небольшим кувшином рукой.

— Пивка бы сейчас, — тяжело вздохнул парень, принюхиваясь к содержимому кувшину. — Неужели? — пахло, вроде, пивом. Хорошим, ядреным пивом. — Получилось, похоже…Ого. Нормальный пивас! — удовлетворенно прошептал Дмитрий, с удовольствием отхлебывая из кувшина.

Едва кувшин опустел, мозги пришли немного в норму. Начала складываться картинка.

— Скуратов, падла, стрельцов решил подтянуть. Это очень, очень плохо, — шептал он, выпивая остатки пива. — Еще на маму наехал. Значит, отступать не намерен. Дожимать будет…

Становилось ясно, что Скуратов ему не по зубам. Слишком большой рыбой оказался. Такого детскими игрушками в виде разных пугалок не проймешь.

— Получается, я его не просчитал. Ошибся, значит, — недовольно протянул парень. — Что же теперь делать?

Чтобы спокойно развиваться, становиться сильнее, ему нужно было спокойное место. Хорошие стартовые условия, чтобы двигаться вперед.

— Один я точно не справлюсь, — размышлял Дмитрий. — Все это время я сильно ошибался. Одному здесь не выжить, ничего не добиться. А вот с покровителем, я могу хорошо стартануть и многое поменять.

В этот момент его взгляд, бродивший по противоположной стене, замер. Он остановился на углу с образами — двумя старинными закопченными иконами, заботливо укрытыми вышитом ручником.

— Точно… — в голове возникла совершенно ясная мысль. Вообще, было удивительно, почему эта мысль ему раньше не пришла в голову.

Ведь в этом мире была еще одна сила, которая по влиянию и могущество могла поспорить с властью Московских государей. Вот с этой силой нужно было дружить. Странно, что он не подумал об этом раньше?

— Надо будет с Михайло завтра потолковать… — буркнул он, слезая с завалинки.

— О чем, господине? — из темноты вдруг вышел холоп. Оказалось, он все время оттирался где-то рядом. — О чем со мной погутарить хочешь?

— Рожа бородатая, напугал, — с облегчением выдохнул Дмитрий, едва крестить не начав. — Скажи-ка мне, какой монастырь находится ближе всего? Свято-Никольский, говоришь. Как думаешь, нужен там кагор? — холоп, особо не раздумывая, кивнул. Мол, в кагоре всегда великая нужда в церквях. Хороший настоятель кагор с руками оторвет. Только откуда хороший церковный кагор взять? Дорогой очень. — Кстати, сколько у нас бочек?

Идея пойти под руку церкви казалось ему все более и более удачной.

[1] Осетров возили в Москву с низовьев Волги.

7. А вот и выпала ему новая дорога

… Все это и привело его к обители, где он думал найти себе и своим планам покровителя.

— А почему нет? Церковь сейчас на подъёме. Царевна Софья, говорят, богомольна, к святым отцам с благоговением относится, совета у них спрашивает и к ним прислушивается. С такой крышкой мне сам черт не страшен, — выдал это парень и тут же замолчал, понимая какую несуразность сморозил. Действительно, получалось парадоксально. Выполняя поручение Врага Человеческого, он обращается к помощи Святой Церкви. В голове не должно укладываться, а у него укладывалось. — Надеюсь, с таким подарком-подношением, как у меня, примут…

Он обернулся назад, где на телеге лежали, заботливо укутанные соломой, два бочонка. В два раза больше ехало на второй телеге, где лошадью правил Михайла.

— Примут, как не принять. Обязательно примут с таким кагором, — убеждал он сам себя. — Такого напитка ещё лет сто приготовить не смогут. Как распробуют, ещё умолять меня будут.

Позади него донеся то ли хрип, то ли всхлип. Михайла, походу, снова за свое взялся. Это здоровенный «лось», честное слово, как ребенок себя вел: всю дорогу канючил, на мозги капал, просил ещё немного «накапать» ему. Охал и ахал, что никогда такого нектара ещё не пробовал. Вкус, аромат, чудо, бормотал он снова и снова.

— Михайла, б…ь, хватит худеть! Сколько можно⁈ Договорились же с тобой… — рявкнул он, даже не оборачиваясь.

На какое-то время все затихло. Слышалось лишь поскрипывание колес старых телег и стук копыт. Когда же в далеко показались отливающие серебром липовые макушки обители, холоп «снова завел свою шарманку». Даже пуще прежнего «скулить» начал.

— Митрий Ляксеич, хоть капельку! Крохотульку! — зудел Михайла, телега которого оказалась почти вровень. — Мочи нету больше терпеть. Хучь в петлю лезь.

Словно укушенный за срамное место, Дмитрий подскочил на месте и одним махом спрыгнул с телеги. Гигантским прыжком перелетел на соседнюю телегу и схватил за грудки Михайлу.

— Как же ты меня достал, алкаш сраный! Ты же мне всю операцию завалишь! — холоп трясся в его руках, как ватная кукла. — Ты, паскудина, мне что обещал⁈ Что? Попробуешь и успокоишься! А в итоге⁈

И так переживая за все происходящее, парень пришел в такое неистовство, что кровь из носа пошла. У него бывало уже такое несколько раз. В той жизни говорили, что все дело в сосудах.

— Я тебе, б…ь….

И тут до парня доходит, что Михалу почему-то колотит от страха. Этот крупный мужик сильно трясся и пытался закопаться в солому по самую макушку. Плескавшееся в его глазах чувство страхом даже язык отказывался называть.

— Э-э, аника-воин, чего с тобой, — Дмитрий брезгливо отодвинулся, когда почувствовал запах мочи. Михайла обмочился от ужаса. — Мать твою за ногу, что это еще такое происходит⁈ Б…ь, перед самым монастырем!

Со стоном Дмитрий провел рукой по лицу и… уставился на свою ладонь.

— Ни хера себе, — только и смог выдохнуть он.

Мотая головой, парень перевалился через край телеги и пошел к обочине дороги, вдоль которой тянулась большая лужа. Упал на колени и стал с диким чувством всматриваться в свое отражение.

— Б…ь, что еще за… — на его лице была размазана кровь темно-синего цвета. — Черт… черт… Падла рогатая, что ты со мной сделал? Ты же говорил, что я могу только с водой работать! Я прекрасно это помню. Или подожди… Неужели ты имел ввиду жидкость? — мелькнула в голове догадка. — Похоже на правду.

Честное слово, при этой мысли Дмитрий испытал просто неземное облегчение. Он ведь почти поверил, что Сатана превратил его в какого-нибудь демона. У того хватит дури и желания на такую шутку.

Парень окунулся головой в лужу и тщательно смыл с лица все намеки на синюю кровь. После этого с решительным видом подошел к телеге, где до сих пор прятался в соломе холоп. Кажется, даже поскуливал от страха.

— Ты, сучья отрыжка, понял теперь, кто я⁈ — рыкнул на него Дмитрий, наклоняясь вперед. Чуть даже оскалился, показывая передние резцы. — Понял, спрашиваю?

Тот с такой силой замахал головой, что, казалось, сейчас она у него оторвется.

— Ты… Ты… архангел Гавриил, главный христовый воитель, — пролепетал Михайла, закрывая лицо руками. — Сказано в библии, что у него руда[1] такая…

Мгновенно «оседлав тему», Дмитрий жестко ткнул указательным пальцем в грудь холопа. Тот аж отшатнулся, хотя, казалось бы, уже и некуда было.

— Вот и хорошо, что понял. Теперь сиди в телеге и не отсвечивай! — добавив в голос кровавой хрипотцы, проговорил парень. — После получишь свое… — последнее прозвучало так, словно он пообещал его после испепелить небесным огнем, а не выпивки поставить. Бедняга еще раз обмочился. Как бы еще умом в добавок не тронулся. — Успокойся, я тебе говорю! Спо-кой-но! По губам читай. Никто тебя не тронет, если себя вести будешь нормально. Понял меня⁈ Все с тобой будет хорошо. Награжу даже за службу.

Тот вроде отходить от ужаса начал. Даже порозовел немного, а то лицо цветом напоминало серый кладбищенский мрамор.

— Вот, вот, — похвалил его парень. — Дыши. Будет тебе награда от архангела Гавриила.

За этими разборками лошадки спокойно дотянули обе телеги до ворот монастыря Свято-Николаевского мужского монастыря. Мощные белокаменные стены как-то неожиданно возникли перед ними, нависнув над головами мощной каменной громадиной. Еще больше усиливали ощущение силы, массивности и громадины здоровенные железные створки ворот с просто гигантскими набалдашниками клепок. Такие двери точно не сковырнешь с наскока. Тут тараном долить и долбить до скончания века.

— Э! Чаво надоть в святой обители? — прямо над их головами вдруг раздался дребезжащий старческий голос. Сверху из небольшого окошечка торчала голова в монашеском клобуке и строго смотрела на них серыми водянистыми глазами. — Ну? Что лаетесь тама? Тута святая обитель, монаси служат Господу. Тута никака лаяться нельзя. Господь накажет, — старик внушительно показал пальцем в сторону неба. И было столько в его голосе убежденности, что верилось. — Ась?

Потоптавшись немного и собираясь с мыслями, Дмитрий добродушно улыбнулся и помахал рукой.

— Извини, батя, если что не так. Я новик Дмитрий Кобылин с делом до игумена. Вот вино в дар для обители везу, — услышав про вино, старик сразу же «возбудился». Длинной жидкой бороденкой, иногда называемой козлиной, затряс и тут же исчез из окошка. Вскоре за железными воротами послышались шаркающие шаги и скрежет железного засова. Открывал, походу. — Что же ты, паря, сразу не сказал про вино. Для обители это первейшее дело. Причащаться надоть, а то на причастии такое дают… Эх…

Пока телеги проезжали мимо него, старик-монах успел любовно коснуться едва ли не каждой бочки. Погладил, постучал осторожно, явно проверяя уровень налитого. Чувствовалась хозяйственная жилка местного завхоза. Позже оказалось, что Дмитрий не ошибся. Старик, действительно, оказался келарем, заведовавшим всем монастырским хозяйством.

— Вона тама ставь. Куда, дурында, прешь⁈ Туда дадоть, а не туда! — недовольно закричал монах, когда лошадь потащила первую телегу к дверям в колокольню. — Бельми-то разуй. Туды правь. Во! Я пока побегу за батюшкой игуменом.

И, правда, побежал. Подхватив низ рясы, припустил в сторону приземистого здания, откуда слышался какой-то шум. Видимо, боялся, чтобы Дмитрий назад не увез свое вино.

— Не да Бог, игуменом здесь какой-нибудь пенек с глазами окажется. От такого толку-то не будет. Против Скуратова не вытянет. Нужен авторитетный, жесткий, — переживал парень, вышагивая вдоль телеги. Ведь, от этого шага очень многое для него зависело. Он пришел сюда искать не просто покровителя для себя, а и союзника. Церковь сейчас могла ему очень сильно помочь. Может, чем Бог не шутит, даже попасть к царевне Софье. — Кто знает… Вдруг, попаду в советники самой государыне? Тогда можно будет таких дел наворотить, что Сатана охренее…

И тут Дмитрий понимает, что за его спиной кто-то стоит и негромко покашливает. Видимо, привлекая внимание. Он резко разворачивается и замирает на месте.

— Доброе утро, отрок. Я игумен Дионисий, — прозвучал спокойный ровный голос, принадлежавший невысокому худому мужчине в возрасте. — Что тебя привело в святую обитель? — жесткий взгляд остановился на парне, едва «не разбирая» его на части.

Лицо у игумена было запоминающееся. Вытянутое, со впалыми щеками. Нос с характерной горбинкой. Губы тонкие, плотно сжатые. Сразу чувствовалось, человек, стоявший перед Дмитрием, немногословный, сдержанный, а может и скрытный. С таким нужно «держать ухо востро».

— Кобылин я, Дмитрий, батюшка. Поместье мое, что батюшке за службу дадено, на Изюм-реке стоит, — игумен молча кивнул. Мол, понял, где это. — Батюшка мой недавно душу Богу отдал. После себя оставил вино, что в походе «на копье взял»[2], — делая максимально возможное простецкое выражение лица, парень показал рукой на повозки за своей спиной. — На благое дело передать хочу. Хорошее вино. Гишпанское, сказывают. Вот, спробуйте, батюшка.

По знаку Михайла тут же принес небольшой кувшинчик, запечатанный сверху восковой крышкой-блямбой. То, что это вино обязательно понравиться игумену, у Дмитрия и капли сомнения не было. Он самолично пробовал то, во что вчера превратил воду. Получился просто феноменальный кагор.

— Мне-то вино ни к чему. Как говорится, In vino feritas[3], — козырнул Дмитрий одной единственной латинской фразой, которую знал. О том, что вино есть дикость, им много раз напоминал на срочной службе сержант, когда они «на рогах» возвращались из увольнения.

Игумен, только что взявший в руку кувшин, удивленно вскинул голову. Явно не ожидал в этой глуши услышать латинскую речь от какого-то неотесанного юнца. Вновь принялся его пристально рассматривать. Только теперь в его взгляде появилось, что похожее на живой интерес.

— Язык знаешь? — спросил монах, внимательно следя за выражением лица парня.

— Нет, — с сожалением в голосе ответил Дмитрий, разводя руками. — Батюшка просто часто повторял. Услышал у кого-то в сотне. Бывало примет чарку и начнет это повторять. Я ведь поначалу думал, лается он так. Оказалось, предупреждал меня о вреде пьянства.

Игумен качнул головой, то ли соглашаясь с этим, то ли думая о чем-то своем.

— А что еще знаешь, отрок? — вдруг спросил игумен, отдавая кувшин старому монаху.

Услышав этот вопрос, парень едва не заорал от радости. Это же был тот самый шанс, которого он ждал! Игумен-то заинтересовался им. Осталось лишь не разочаровать его и заинтересовать чем-то особенным. Неужели не получится⁈

— Знаю, батюшка. Считаю очень хорошо. Не встречал еще, кто лучше меня считает, — для начала «закинул удочку» Дмитрий, приосанившись. Мол, я лучший, а если не веришь, проверь. Игумен, естественно, «заглотнул наживку».

— Хм, — ответил игумен. — Сочти тогда, отрок, вот что… — от недоверчивого тона, парень напрягся, ожидая, что сейчас последует. — В семи домах обитает по семь кошаков-мышеловов, каждый из коих съедает по семь мышей. Сколь мышей съедают кошаки?

Загадку парень сразу же узнал. В своё время слышал десятки ее вариацией, где еще были съеденные мышами колоски, зернышки в этих колосках. Словом, ничего здесь сложного не было. Главное, быстро и без ошибок в уме совершить все эти вычисления.

— Значит… В семи домах обитает сорок девять кошаков. Разорение просто для хозяев, — вслух проговаривал он решение, чтобы не окончательно не шокировать игумена своими способностями. Пусть видит, как он вычисляет. — Кошаки, получается, съедают всего… 343 мыши. Все!

У игумена ни один мускул на лице не дрогнул. Хотя чувствовалось, что сильно удивлен такой скорости счета. Насколько помнил Дмитрий из какой-то передачи, счет сейчас был мало развит. Считали долго, трудно, с большими промежуточными вычислениями. Для решения небольшой задачки могли пол книжки исписать. Техники, облегчающие подсчет, были неизвестны от слова «совсем».

Постояв несколько мгновений, игумен кивнул. Видимо, приглашал за собой следовать. Не говоря ни слова, развернулся и пошел в сторону приземистого здания.

Проследовав за ним, Дмитрий оказался в просторном помещении с полками, заставленными книгами в толстенных переплетах. Некоторые из книг, на которые упал его взгляд, было сложно руками обхватить, настолько крупные они были.

С первых минут, как оказался здесь, даже «потерялся немного». Ведь в свое время он пытался продажей антиквариата заниматься и примерно представлял себе стоимость средневековых книг. Стоимость того, что находилось на полках, даже подсчитать было сложно. Только на первый взгляд сумма набирала шесть нулей, а может даже и все семь.

Забыв для чего он сюда пришел, парень подошел к полках и начал перебирать корешки книг. Некоторые вытаскивал, любовался кожаным переплетом, инкрустированным малахитовыми камнями, жемчугом, серебряными символами. Кое-какие книги даже открывал, испытывая самое настоящее благоговение перед содержимым. Это было безумное по силе ощущение, с легкостью выбившее его из колеи.

Его о чем-то спрашивали, он что-то отвечал. Некоторые вопросы пропускал мимо ушей, задумавшись над очередной книгой.

— … Говоришь, земля круглая, значит. Уж не ляха Коперника ли читал? — допытывался у него Дионисий. — Или Галилео Галилея?

На этом прозвучавшем имени, известном едва ли не каждому школьнику, Дмитрий «очнулся». Словно какой-то тревожный звоночек сработал. Откуда было простому игумены знать о трудах Коперника или Галилео Галилея? Местные монахи не отличались особой образованностью. Разбирали немного по-гречески, да и ладно. Большая часть, вообще, плохо ориентировалась в библейских событиях. Игумен Дионисий же сильно выбивался из этого ряда, что не могло не настораживать.

Едва не прикусивший свой длинный язык, Дмитрий начал мучительно вспоминать, что он успел рассказать. Вспоминались какие-то крохи, хотя их разговор длился явно немало. Игумен, похоже, имел очень большой опыт в такого рода беседах-допросах, когда мягко, ненавязчиво у человека выпытывается информация.

Парень думал и одновременно мысленно молился, чтобы от волнения снова кровь из носа не пошла. Не дай Бог, при этом его способность сработает. Поэтому Дмитрий даже бочком встал, скособочившись, чтобы можно было сразу же лицо отвернуть.

— Весьма великие познание, отрок. Я признаться даже свое учение в семинарии Афона вспомнил, — с удивление в голосе говорил Дионисий, выжидательно посматривая на своего гостя. — Очень любопытно, откуда сие взялось….

И тут Дмитрия осенило. Что он «сиськи мнет»? Все же просто, как «пять копеек»! Он же провернул нечто такое с вином, сказав, что это батя с войны привез. Здесь же тоже самое.

— Дык это… Батюшка все мне рассказывал, как с государевых походов возвращался: про далекие страны с латинянами и греками, про чудные города, про разные военные механизмы, — начал выдавать он свою версию, согласно которой его отец, Алексей Кобылин, обычный дворянин, научил его быстрому счету, рассказал о гелиоцентрической теории, о македонской фаланге, о военных метательных машинах и еще о сотне других необычных вещей. А что было теперь терять⁈ Надо все на батю валить! Ему теперь все равно. Пусть будет крайним. — Я же поначалу думал, что он мне разные сказки рассказывает. Смеялся, что весело. Батюшка тогда всегда злиться изволил начинать.

Пока игумен это все осмысливал и ходи за травяным отваром, Дмитрий продолжал укреплять эту версию событий все новыми и новым «фактами».

— … Батюшка, даже меня книжки мне из похода привозил с красивыми картинками. Вот такенной ширины, — парень раздвинул руки в стороны, показывая, какой примерно была книга. — Сказал, что у какого-то латинянин в бою взял. Красивая была, страсть. Много-много там было картинок. Только пришлось, когда голодать начали, продать эту книгу, — загоревшийся было в глазах игумена огонек интереса, тут же погас. — Еще на базаре я слышал…

Пришлось, еще выдумать какого-то странника, что встретился ему на рынке и рассказал про разные необычные исторические факты. А почему бы и нет? Как говорится, не веришь, проверь, докажи! Иди, ищи этого странника на просторах матушки-России.

Пока Дмитрий пытался придумать еще что-то для оправдания своего многознания, игумен Дионисий думал совершенно о другом. Священник увидел Дмитрии свой шанс вырваться из этого захолустья. Представитель старинного греческого рода, прибывший когда-то в Москву по приглашению самого патриарха Филарета, сегодня прозябал в этом маленьком монастыре. Доходов здесь мало, паства жадная и необразованная, перспектив никаких. Он же жаждал иного — нового сана, высоких разговоров, признания своей учености и т. д. Все это можно было получить только в Москве, где по слухам царевна Софья очень благоволила к образованным священнослужителям. Здесь-то и мог помочь этот новик…

— Вот что хочу тебе сказать отрок, — торжественно начал игумен, придав своей лицу важное выражение. Руки касались креста, правая нога чуть выдвинута вперед. — Твоя ученость поразила меня. Думаю, что не место тебе здесь. Такой талант нужен там, в Москве, чтобы приносить пользу Отечеству.

Чуть убавив пафоса в голосе и сменив позу на менее величественную, Дионисий продолжил уже по-деловому:

— В Москве год как уже открыта Славяно-греко-латинская академия. Сама матушка-государыня покровительствует ей. Желает, чтобы самые разумные отроки со всей Руси там учились, еще больше набирались учености, — до Дмитрия начинало доходить, к чему вел свою речь игумен. — Я напишу письмо ректору академии. Он мой давний знакомец. Все там подробно распишу, что и как. Приедешь, передашь письмо, а после не зевай… Как устроишься там, в силу войдешь, не забудешь чай о скромном игумене Дионисии?

Вот тебе и скромный игумен! Дмитрий в восхищении покачал головой. Силен, чертяка! А что тут думать? Естественно, «надо брать»! Дружба с таким человеком много стоит.

— Коли поможешь, батюшка Дионисий, вечно буду Богу за твое здоровье молить. Все стану рассказывать о твоей милости и доброте. И сам желаю учиться, больше разного интересного узнавать, — совершенно искренне говорил парень. Ведь, это в полной мере соответствовало его планам. Правда, оставалась одна загвоздка, которая прозывалась Федором Скуратовым. — Только батюшка Дионисий за матушку свою переживаю. Одна она здесь остается, а соседушка наш, Федор Скуратов, на наши земли зарится. Уже несколько раз извести грозился. Лаялся сильно и срамно. Обещал, убивцев подослать к матушке.

От душа Дмитрий вылил грязи на помещика. Вскользь даже упоминул про старых богов, которым Скуратов кладет втихаря тризны. И судя по загоревшим глазам игумена, его удар достиг цели. Помещику явно придется несладко.

Его же ждет Славяно-греко-латинская академия, школа и средневековый университет в одном флаконе, где обучались знатнейшие отпрыски России.

[1] Руда — кровь.

[2] На копье взять — взять добычу в бою

[3] In vino feritas — в вине дикость

8. Я москвичЪ

Отправиться покорять столицу уже и в это время оказалось довольно непростым делом. Едва об этом услышала Екатерина Кобылина, мама Дмитрия, закатила такой скандал, что стены их хибары заходили ходуном. Заламывая руки, она стенала «горючими» слезами. Мол, что там забыла ее кровиночка? Пропадет ведь ее маленький сынулька в чужом городе, сгинет «за просто так», погибнет от козней злых людей. Лучше бы здесь оставался с матерью: жил бы себе спокойно, добра наживал.

Дмитрий же в этот момент стоял рядом и удивлялся. Где она интересно тут маленького детинушку видела? А спокойствие? Рядом Скуратов, как волк, рыщет. Он не то что добро, жизнь отнимет.

— Не беспокойся, матушка. Все будет хорошо. Никуда я в Москве не скину. За мной будет сам Феофан Прокопович приглядывать. Большой человек, глава Славяно-греко-латинской академии! — успокаивая маму, Дмитрий внушительно поднял палец вверх. Ещё из-за пазухи свёрнутый пергамент достал и потряс им в воздухе. — Вот! Письмо у меня к нему от игумена Дионисия. Просит присмотреть за сироткой, помочь, чем можно.

Кобылина тут же примолкла. Слезы быстро платочком промокнула и на сына выжидательно уставилась. Мол, продолжай рассказывать. Игумена, ведь, она сильно уважала. Божьим человеком называла, постоянно к его ручке прикладывалась на празднике и на исповедь только к нему ходила.

— … Вот я и говорю, матушка, что все будет хорошо. А тут поминок тебе небольшой от отца Дионисия, — с этими словами Дмитрий положил на стол перед матерью маленький свёрток с позвякающим содержимым. Развязал и торжественно выложил оттуда горстку медных монеток. В самом низу в свете свечи сверкнули и пара серебряных монеток. — Целых полтора рублей, матушка. Хватит вам протянуть пару месяцев до тепла. А там я ещё пришлю.

Конечно, лукавил парень. Ничего игумен ей не присылал. Жаден, да и беден в добавок. Приход малолюдный, доходов от прихожан мало. На прокорм только и хватает. Все эти деньги он достал из своей награбленной кубышки. Мог бы и гораздо больше, только это вызвала бы серьезные подозрения. Вопросы бы пошли никому не нужные: как, зачем и почему. Версия с отцом Дионисием мгновенно бы посыпалась. А ему этого совсем не нужно было

— Спрячь показа образа. Потом Михайле отдашь. Он знает, что нужно делать. Продукты купит, людей наймет для починки крыши. Вон, совсем прохудилась, — кивнул он на отверстие над головой и продолжил. — Не забудь! Если что-то нужно, сразу же иди к Михайле. Он все решит…

Еще бы не решил. Дмитрий по возвращению домой еще раз серьезно с ним поговорил. Как говорится, так настращал, что и самому страшно стало. Холоп окончательно впечатлился. Несколько раз даже пытался назвать его святейшим Гавриилом. Чуть всю легенду не поломал.

— Про помещика Скуратова тоже не беспокойся. Отец Дионисий пообещал приструнить его, — добавил было парень, как Кобылина охватила голову руками и ударилась в плачь. Он аж чуть с лавки не брякнулся от неожиданности. С чего бы это она так⁈

Та снова заголосила, только уже про другое.

— Как же моя кровиночка подросла, выросла. Совсем большой стал ее сынулька, в плечах косая сажень, руки, как деревца. Совсем на батюшку покойника поход стал, — всхлипывала она, то и дело текущие по лицу утирая слезы. — Вытянулся, мой ясный соколик, как светлая березка! Скоро уже и невесту искать станет…

Еле-еле Дмитрий сумел вырваться из дома. Провожала его Кобылина, словно на всю жизнь: с иконами, слезами, всеми домочадцами с многочисленными лобызаниями. Смех и грех, но не остались в стороне и животные. Худая с выпирающими боками темная буренка, что была у них одна на все деревушка, вышла на околицу и громко мычала. Почуяв какое-то движение, выскочили псы и затянули свой лай. Михайла, что смотрел на такое поведение животных с открытым ртом, едва изгородь не своротил от удивления.

— Матушка, да не нужно мне там столько барахла, — с ужасом Дмитрий смотрел на многочисленные узелки, корзинки и плетенки, которые все тащили и тащили из дома крестьяне. Кобылина лишь ножкой топала. Мол, все там пригодится: и еще крепкий дедушкин овчинный тулуп, и теплая заячья шапка, и валенки (ну и что дырявые), и липовое лукошко с сушеными грибами (чтобы было что пожевать), и холщовые порты батюшкины. — Я же столько у не увезу. Конь не выдержит от такой тяжести.

Вроде удалось ее уговорить, не класть все это в телегу. Сели с Михайлой, который должен был до города проводить, и поехали.

В пути, чтобы холоп не косился на него со священным трепетом, сделал ему целый кувшин мордовской позы. Этот слабенький сладкий алкогольный напиток, больше напоминавший девчачий коктейль, вряд ли бы сильно «ударил ему по шарам». Напряжение бы чуть снял только.

Сам же парень погрузился в глубокие и тревожные размышления. «По чесноку», у него наступал один из самых ответственных этапов его плана. Учеба в Славяно-греко-латинской академии была для него отличным шансом закрепиться в Москве для следующего рывка вперед. Если ему удастся обратить на себя внимание сильных мира сего и пробиться на верх, разобраться с заданием Сатаны было бы гораздо легче. Вопрос оставался лишь в том, как все это было сделать?

— … Я ведь там никто. Дырка от бублика, по-хорошему. В деревне новик, дворянин, а там таких пруд пруди. В академии же, вообще, буду, как бедный родственник, — еле слышно бормотал Дмитрий, лениво поглядывая по сторонам. От всплывавших трудностей, ей Богу, даже подумывал повернуть назад. В деревне, хоть стены были родными, свои люди за спиной. В Москве же один будет, как перст. — Там нужно будет очень резко «стартовать», иначе затопчут. Все надо решить в течение нескольких месяцев. Блицкриг, мать его…

Снова перед ним «встал» вопрос о заработке начального капитала. Тех денег, что им с Михайлой удалось заработать, было «кот на плакал». Выходило, примерно пять или шесть рублей, большую часть из которых пришлось оставить дома. В Москву взял только рубль с мелочью, чего для осуществления его планов явно не хватало.

— Опять браться за маску и топор? — перебирал Дмитрий варианты «зашибить деньгу», начав с самого понятного и простого. Правда, тут же отбросил это, признав этот способ малоэффективным и крайне опасным для него. — Глупость… «Бомбить» жителей в подворотнях — это бред. Никто сейчас с пачкой бумажных денег не ходит. Да и бумажных денег сейчас нет. Грабить же дома еще большая глупость. Быстро схватят и руки отрубят «за здорово живешь».

Грабеж, как способ заработка, в этом мире уже был прочно освоен без него. Мелочью промышляли душегубы с городского дна, крупняком занимались дворяне и бояре. Последние, конечно, облекали все это в рамки закона. Как, например, поступал помещик Скуратов, решивший «отжать» их собственное поместье с землями. Ну а самым крупным грабителем, пожалуй, было государство, плотно обложившее налогами все и вся: бортничество, кораблестроение, торговлю, земледелие, самогоноварение, добычу железа, солеварение и т. д. и т. п. Словом, найти свою нищу здесь было очень сложно, если, вообще, возможно.

— А деньги мне, по любому, нужны, — почесывал затылок парень, развалившись в соломе на телеге. — Чувствую, денег нужно будет немерено…

После долго размышления отказался он и от другого способа, с которого уже пытался начинать зарабатывать — от продажи спиртного. Казалось бы, самая легкая в его положении возможность быстро получить большие деньги. Только не тут-то было! Отдавая игумену бочки с кагором, он одновременно осторожно навел справки обо всем этом деле. Выходила совсем невеселая история. Не так давно по поводу незаконного производства и продажи вина и водки здесь созвали целый Земский собор или Государственную Думу, если по меркам его бывшего мира. Больше месяца заседали по такой «горячей» теме, из-за которой Москву несколько раз захлестывали настоящие «питейные» бунты. Постановили, ввести уголовную ответственность за производство и продажу алкоголя и назначить следующие наказания: штраф, битье кнутом и батогами, тюремное заключение. Вдобавок, решили наказывать и тех, кто покупал «градусную» продукцию. Их называли «питухи»[1], которых по закону разрешалось пытать для получения информации о средневековых бутлегерах.

— Нихерово, короче. Сатана, б…ь, подкузьмил… Наградил способностью, за которую сначала плетьми отхлещут, а потом в тюрягу отправят, — недовольно пыхтел Дмитрий, ворочаясь с одного бока телеги на другой. Дорога, по мере приближения к столице, окончательно превратилась в болото, что совсем не прибавляло настроения. — Козел рогатый! На, мол, дружище тебе способность, пользуйся. Шутник, мать его…

Выходило, что промышленное самогоноварение тоже было не для него. Что же тогда? Что он, вообще, умел такого, что можно было быстро и легко сейчас монетизировать⁈

От избытка невысказанных чувств Дмитрий даже деревянную слегу борта с такой силой лягнул, что Михайла, повернувшись, на него очень укоризненно посмотрел. Что, что же вы такое творите, господин хороший? А еще дворянин…

— В печали, господине? Может сами хлебнете? Больно уж вино хорошо, — Михайла похлопал по полупустому кувшину, что притерся к его бедру. — Говорите, поза называется? Хороша поза.

Дмитрий покачал головой. Рано ему еще пить. Да и голова сейчас нужна ясная и свежая. До приезда в Москву ему нужно было уже иметь более или менее четкий план или хотя бы его часть. На месте размышлять может быть уже поздно.

— Ты на дорогу смотри, Шумахер… — буркнул парень, видя, как холоп все порывается повернуться и передать ему кувшин с самогонкой. — Свалимся в какой-нибудь овраг еще.

— Не бойтесь, господине. Все будет хорошо. А что за сие Шумахер? По церковному, чаю, что-нибудь? — прицепился он к незнакомому слову. — А по мне хоть горшком называйте, лишь кормите и наливайте… Ха-ха-ха, — рассмеялся Михайла и так громко залихватски свистнул, что их лошаденка испуганно дернулась. — Ха-ха-ха, — одной рукой удерживая вожжи, он схватил кувшин и от души приложился к нему. — Ха-ха-ха.

Сразу было видно, что человек счастлив. А почему бы и нет? Войны нет, крыша над головой есть, кормят до сыта, поят до пьяна. Вдобавок, его господин, сам архангел Гавриил. Как тут не радоваться жизни⁈

— Потише, черт усатый, — рявкнул Дмитрий на рассвестившегося холопа. Хватит свистеть и так денег с гулькин нос.

— С гулькин? А что за Гулька такой? Уж не с нашей ли деревни Гулька Сивый, что бабу свою так оприхо… — снова «завел было свою пластинку» Михайла, как парень на него зло шикнул. Тот, чувствуя, что хватанул лишнего, сразу же заткнулся. — Все, все, молчу…

На хорошую мысль его натолкнуло, как это ни странно, одно происшествие, что с ними приключилось на дороге. У какой-то развилки они пытались разъехаться с торговым фургоном, который своей тушей закрыл большую часть дороги — не пройти, не проехать. Дорога сплошная грязь и болото, отчего сбоку фургон не объехать. Михайла, конечно, попытался, но едва в кювет не улетел. Часть барахла вместе с Михайлой с телеги ввалились. Вдобавок, на парня опрокинулся кувшин с остатками самогонки.

— Б…ь! Вонять теперь будет, как от бухаря какого-то, — фырнкул Дмитрий, чувствуя как «благоухает». — Что же ты, баран, наделал? У меня же запасной одежды нет. Помыться тут негде, одеколона тоже…

И тут его осенило! Одеколон, а точнее духи! Это же была гениальная идея! Ведь, что такое духи? Духи — это, прежде всего, спирт!

— А-а-а! — Дмитрий издал громкий восторженный вопль. Сдерживаться не было никаких сил. — Михайла, б…ь! Ты гений! Слышишь⁈ Ты настоящий гений! — ничего не понимающий, Михайла удивленно дергал головой. Он-то ждал гневного ора, оплеух, а тут его хвалят. — Тебя же поить вином нужно до пьяна за это! Стой, стой! Позже, — холоп было оживился, заслышав про вино, но сник, увидел грозное выражение лица у господина.

Идея казалась решением всех его проблем. Ничего похожего на реальные духи в стране сейчас просто физически не было от слова «совсем». Россия здесь не просто пахла, а воняла лошадиным или человеческим потом, чесноком и луком. Последним, вообще, некоторые специально натирались, чтобы разные насекомые не кусали. Чтобы перебить неприятные запахи очень состоятельные люди использовали благовония — восточные ароматные масла и приправы, которые стоили просто немыслимых денег. Бояре, некоторые дворяне с их вторыми половинками источали аромат миндаля, мускатного ореха, корицы, кориандра, шафрана, ванили и… меда. Другого здесь совсем не знали.

Словом, простор для деятельности был безграничным. С его способностью делать спирт и знанием о духах из будущего, можно было деньги не столько лопатой грести, сколько настоящими камазами возить. К тому же это было не запрещено, а, значит, разрешено.

Осталось только понять, точно ли он знает, как эти самые духи делать. Хотя, кто смотрел фильм «Парфюмер» или читал одноименную книгу, может и не задаваться таким вопросом. Там максимально подробно, с леденящими душу подробностями, изложено, как, из чего и с помощью чего производить основу для духов. Нужно было, по факту, лишь три вещи — спирт, с которым проблем в принципе не было, выжимка из пахучих цветов и некий животный ингредиент, мускус. С последним была небольшая проблема. Насколько Дмитрий помнил, ее получали из железы кита и какого-то нашего животного.

— С китом задница, если не ехать в Архангельск. А вот со вторым животным… — парень задумался, путаясь вспомнить, что это было за животное. В уме почему-то крутилось слово пыжик. — Пыжик, пыжик… Б…ь, при чем тут пыжик⁈ Хорек что ли так называется? Пыжик, пыжик. Черт! Шапки из пыжика, пыжиковые шапки! Бобровые шапки! Вспомнил! Бобер!

Неисповедимы те извилистые пути, которые проходит мысль, прежде чем оформиться в нечто стоящее. То самое животное, из железы которого добывался мускус для духов, было самым обыкновенным бобром.

— Михайла! — заорал он, вскакивая и распугивая ворон на деревьях.

— Ась? — мигом отозвался тот, прибирая вожжи и заставляя лошадку сбавить ход.

— Бобры здесь есть?

— Где? — не сразу понял вопроса Дмитрий, с недоумением посматривая на лесок и видневшуюся возле него деревеньку из десятка избенок. — Дык… Речку смотреть надоть.

— Бобры, говорю, нужны. Штук пяток, для начала. Есть такие охотники? — он был ' не в зуб ногой' в этой теме. Вполне возможно, что его холоп что-то знал.

— Коли нужно, найдем Митрий Ляксеич, — кивнул тот, оказавшийся просто кладезем информации. — Есть людишки, которые и ловлей, и разведением бобров занимаются. Бобровники прозываются. Токмо дорогова-то. Они ведь на шубы очень хороши, а боровая струю от ломоты в спине хорошо помогает. Вот помню, как ваш батюшка энтой самой бобровой струей мазался, когда спиной в походе маялся. Там ведь ждать никто не буде…

Под негромкое бормотания Михайлы, становилось ясно, что вопрос с добычей бобров решить можно. Нужно найти специальных ловцов и дать им задаток, после чего половина дела была сделана.

Вскоре они уже въезжали в Москву, виду которой Дмитрий, надо признаться, довольно сильно удивился. Он, конечно, не ожидал увидеть грандиозных башен Москва-сити и чего-то подобного, возведенного на средневековый лад. Тем не менее, думал и внутренне ждал чего особого, впечатляющего и захватывающего дух. Скорее всего, воображение парня было «испорчено» воспоминаниями из его заграничных поездок по старинным германским городкам с рыцарскими замками и средневековыми домишками. Видно, подсознательно и здесь ждал примерно такого же — каменных домов с черепичными крышами, кованых решеток, брусчатки под ногами, мушкетеров с огромными шляпами и со шпагами. Только ничего из этого он здесь так и не увидел.

— Б…ь, походу, я «Властелина колец» пересмотрел… Гондорский Минас-Тирит ищу, что ли, — всплыло в голове название эпического города-крепости Гондора. Дмитрий растерянно вертел головой по сторонам, привыкая к виду средневековой Москвы.

Встретила столица его по-особому — свистом и матерками возниц, ядреными запахами навоза и свежевыпеченного хлеба, грязными брызгами и многочисленных зловонных луж. Словно застроенную хаотично, Москву пересекало большое число узких, кривых улочек, ведущих от одной боярской усадьбы к другой. Богатство одним соседствовало с нищетой и безысходностью других. Здесь проезжаешь мимо роскошного двухэтажного деревянного терема с резными воротами, украшенными бронзовыми набойками; там — возле покосившегося, почти вросшего в землю, дома с провалившейся крышей. Всадники в богатых собольих шубах, с оружием в золоте и самоцветах обгоняли сгорбленных стариков и старых в ветхом тряпье, высокие кареты с мордастыми слугами на запятках теснили старенькие крестьянские повозки. Собственно, все, как и всегда. Ничего не менялось.

— Давай-ка, Михайла, правь вон к тем колокольням. Чую, это и есть тот самый Заиконоспасский мужской монастырь, где академия располагается, — Дмитрий заприметил характерную узнаваемую колокольню, которую ему подробно описал игумен Дионисий. Мол, сразу ее узнаешь, как увидишь. Она, после Собора Покровов Пресвятой Богородицы, самая красивая во всем городе. — Кстати, не забыл, о чем мы договаривались? Чтобы язык на замке! Иначе в геене огненной… — побледневший Михайла тут же ожесточенно закивал головой.

На территорию монастыря въехать не дали. Двое крупных монахов в черных рясах так зыркнули, что отпало всякое желание спорить с ними. Парень проверил письмо за пазухой и, нагрузившись своими пожитками, пошел в сторону массивного двухэтажного здания из белого камня, стоявшего в стороне от высокой колокольни. Быстро пересекземляную площадь, кое-где прикрытую деревянными плашками, и оказался перед широким крыльцом.

Сделать он успел лишь пару шагов по ступенькам. Нагруженный вещами, Дмитрий вперед-то особо не смотрел. Больше под ноги глядел, чтобы не упасть.

— Пшёл с дороги! — презрительно рявкнул кто-то ломающимся баском перед его ухом. Тут же Дмитрий так пнули, что он вместе со всем своим барахлом отправился в полет.

Парень даже сообразить ничего не успел, как с головой плюхнулся в глубокую лужу с холодной грязной жижей. Бр-р-р! Мерзость! Отплевываясь, он не сразу смог встать. Ноги все время скользили.

На крыльце, глядя на него, заливалась весьма колоритная компания. В центре, выставив вперёд ногу в сафьяновом сапоге, горделиво застыл свиноподобный юнец с парой подбородков и свисающими румяными щеками. Одет богато, по самой последней польской моде. По обе стороны, угодливо оглядываясь на него, хихикали двое прихлебателей, одетых по скромнее. Довольные, пальцами тыкали в Дмитрия, обзывали. Чисто шавки, которых пнуть не жалко.

— Гы-гы-гы. Чистый наш хряк, — раздавался громкий басок. — Хи-хи-хи. Как ты его знатно пнул! Он аж харю скрючил! — слышалось мерзкое шакалье хихиханье. — Гы-гы-гы. Грязи похлебай, прежде чем сюды лезть! — толстяк даже за пузо схватился, так ему было смешно. — Гы-гы-гы. Куда ты со своим свинным рылом лезешь⁈ Пошел прочь отседа, пока не спустился. А то… — юнец смешно надул щеки.

Рассмотрев во всей красе все это, Дмитрий поднялся на ноги. Медленно утерся рукавом и картинно сплюнул. После угрожающе буркнул в сторону толстяка:

— А то что… лопнешь? И все дерьмом вокруг забрызгаешь.

Побагровевший толстяк уже раскрыл рот для ответа, как кого-то важного увидел. Клацнул зубами и многообещающе посмотрел на Дмитрия. После развернулся и скрылся внутри.

[1] Питух — согласно Соборному Уложению 1649 г. (25 глава, «Указ о кормчах»), покупавший незаконно произведенную или сбываемую алкогольную продукцию. По всей видимости, слово образовано от слова «питие».

9. Начинаю действовать

-//-//-

Государыня Софья Алексеевна поднялась со своего места и, взяв с невысокого столика серебряный кувшин, наполнила два кубка. По комнате тут же поплыл чудесный цветочный аромат вина, привезенного из далекой солнечной Испании.

— Попробуй этого вина, милый друг, — голос был у нее низкий грудной с бархатистыми нотками, совсем не скрывающий, а даже вытаскивающий наружу, ее женского томления и нерастраченного желания. С любовным блеском в глаза она смотрела на сидевшего рядом дородного мужчину в богатом на аглицкий манер камзоле, ворот которого был оторочен соболиным мехом. — Из Гишпании, Васенька, привезли. Жаль, что последний бочонок остался. Очень уж мне это вино по нраву пришлось. Никогда раньше такого не пробовала. Испей из кубка.

Под ее взглядом мужчина взял кубок и чуть пригубил вино. Удивленно качнул головой: вино явно пришлось ему по вкусу. Он сделал уже глубокий глоток.

— Хорош ведь? — улыбнулась Софья, не сводя с него глаз.

Любила она его, что не было не для кого секретом. Уже немолодой боярин Василий Васильевич Голицын тоже отвечал ей взаимностью, хотя понимал, что никогда не сможет сочетаться с ней законным браком. Ведь она была царской крови.

— Хорошо. Чистая амброзия, Софьюшка. Такое вино и пьют божьи ангелы на небесах. Ведь одного из них я сейчас и вижу перед собой, — он наклонился вперед и заключил ее ладонь в свои. Женская ладошка затрепетала, как пойманная пташка, и вскоре затихла. — Ангел мой, я очень по тебе соскучился. Почти седьмицу не видел тебе. Ты все в делах, в заботах, аки пчелка. Тяжко мне не видеть тебя так долго… — Голицын опустился на колени и обнял ее за ноги.

Крупное, некрасивое лицо Софьи порозовело, в глазах появился блеск. Свободной рукой она коснулась головы своего гостя и зарылась пальцами в курчавые волосы.

— Потерпи, дружок. Забот много государственных. С академией тоже не все ладно, — улыбалась она, тоже опускаясь на пол, где и расположилась рядом с Голицыным. Продолжала касаться его волос, нежно проводя пальцами по лбу, щекам. — Еще Нарышкины никак не успокоятся, все братца Петьку на трон прочат, — посмурнела она, вспомнив про угрозу своему правлению. — Среди бояр и стрельцов воду мутят. Сказывают, что не место бабе на троне. Мол, плохая я государыня, слабая и жалостливая… Помнится мне, у тебя какая-то думка была, как мне силу свою показать и трон упрочить.

С тяжелым вздохом она подвинулась ближе к мужчине и положила голову ему на плечо.

— Есть одна задумка, Софья. Нужна войной на крымчака пойти. Помнишь, в прошлом месяце посол ляхов про это говорил. Мол, вся Европа против османа поднялась. Много грошей нам предлагали, чтобы мы походом на Крымское ханство пошли, — приобняв ее, развивал Голицын свою мысль. — Таким походом ты и свою силу всем боярам явишь. Покажешь, что настоящая государыня.

Софья Алексеевна вздрогнула, услышав про войну. Повернула к нему свое бледное лицо.

— Осилим ли? Ведь там рядом османы. Сразу за крымчаков вступятся, — обеспокоилась она.

Голицын еще крепче обнял ее, успокаивая тем самым. Вообще, мужчина являл собой саму уверенность. Расправил плечи, уголки рта раздвинулись в снисходительной улыбке.

— Осилим, моя голубка. Османы сейчас с ляхами и франками будут заняты. Вся армия у них там, с пушками и кораблями. На нас никого и не останется, — уверенным голосом говорил он. — Обязательно с крымчаком справиться. Сам во главе армии встану, — царевна тихо ахнула при этих словах и обеспокоенно вцепилась в его ворот. — Не бойся, Софьюшка. С победой вернусь, и тебе послабление будет. Глядишь, может с Божьей помощью, после и обвенчаемся…

Долго они еще так разговаривали-говорили, миловались. Слышался уверенный голос Голицына, воркующий голосок Софью, звуки поцелуев.

После, когда подошло время полдничать и за дверьми опочивальни стали чаще раздаваться тихие шаги личной служанки государыни, Софья начала вставать с пола. Не сразу, правда, получилось. В спине то и дело простреливало.

-//-//-

Дмитрий, виновато потупив голову, стоял перед ректором академии, высоким худым мужчиной лет сорока — сорока пяти, одетым в потрепанную и многократно стиранную монашескую рясу темного цвета. Ректор, Софроний Лихуд, был выходцем из греков, внешним видом, правда, совсем не напоминая классического жителя Пелопонес с его характерным профилем, прямым носом и тяжелым подбородком. Лицо его было «лошадиным», вытянутым, с невыразительными тусклыми глазами, оживавшими лишь тогда, когда речь заходила о математике.

— Хм… Что же ты, вьюнош, ведешь себя с таким непотребством? — держа в руке письмо от игумена Дионисия, укоризненно качал головой ректор. Глаза его так и сверлили Дмитрия, с одежду которого стекала грязная жижа. — Пришел знаний и мудрости набираться, а творишь такое. Нагрубил своему будущему товарищу по учебе, лаялся на него непотребными словами, испачкал свое платье. Нехорошо.

Знатный косяк! Дмитрий еще ниже опустил голову, чтобы не было видно его искаженного злостью лица. Он бы сейчас того толстяка, что его толкнул в грязь, голыми бы руками разорвал. Останки же после истоптал ногами в жижу.

— А, знаешь, кого ты обидел? — вдруг спросил грек. Дмитрий, подняв голову, отрицательно покачал головой. Откуда было ему знать. Ведь, он здесь первый день и этого ученика, вообще, первый раз видел. — Вижу, правду рекешь. То, старшой сынок боярина Михаила Петровича Воротынского, самого главы Разбойного приказа, — Лихуд внушительно поднял палец к небу. Мол, почувствуй значимость.

Дмитрий, правда, почувствовал. Хреновая новость! Нажить себе на пустом месте такого врага, это нужно было постараться. Сына самого главы Разбойного приказа по матери обложил!

— Ты бы, вьюнош, пошел и повинился. Скажешь, так мол и так, не со зла такие непотребные слова сказал, — принялся его учить ректор, видимо, не желавший иметь в стенах академии конфликтов. Действительно, зачем ему разборки между учениками? Здоровья и настроения это никому не прибавит. — Поклонишься лишний раз, спина, чай, не отвалится. Не хочешь? Гордость сие в тебе говорит. Негоже то для христианина, тем паче для незнатного вьяноша…

Да он и сам понимал, что ему сейчас эта разборка никак не нужна. Только мешать будет в осуществлении его планов. Только и другое обстоятельство Дмитрий понимал: простым поклоном и банальными извинениями тут не отделаешься. Сынок Воротынского, судя по его виду и настрою, был той еще тварью. Такой «все соки выпьет», «гнобить» будет так, что руки на себя наложишь. Есть такие уроды, которые просто наслаждаются чужими унижениями и страданиями. Их «хлебом не корми, дай поиздеваться». Наконец, нельзя было забываться, что Дмитрий был, пусть и незнатным, но дворянином. Прилюдное покаяние для него сейчас было унижением.

— Нет, батюшка, — выдавил из себя Дмитрий, когда замолчал ректор. — Не виноват я. Ни кого я не обзывал. Лжа все это. Наоборот, передо мной должны извиниться. Меня толкнули. Платье мое испачкали. Сами видите.

Лихуд укоризненно качнул головой, а после махнул рукой. Мол, как знаешь.

— Хорошо. В письме, мой друг, пишет, что ты знатно числа слагаешь. Никто, мол, так не умеет. Быстрым разумом прозывал тебя. Так ли сие? — в глазах грека появился откровенный интерес и, Дмитрию показалось, недоверие.

Парень в ответ кивнул и скромно улыбнулся, словно говоря — «умею».

— Очень сие хорошо. Счет и математика приводит разум в порядок и помогает мыслить, говорили древние философы. Поспрашиваю тебя? — усмехнулся грек. Видно было, что Лихуд не верил Дмитрию и хотел разоблачить его. — Скажи-ка мне, вьюнош. Сколь будет, коли к двум дюжинам прибавить еще две дюжины.

Дмитрий тут же, ни секунды не думая, ответил, чем вызвал удивление грека.

— Хорошо. Раздели-ка мне три сотни и шесть десятков на три части, — задал Лихуд еще одну задачку, похоже, для местных второклассников.

Сразу же получил ответ и на этот вопрос, что уже раззадорило ректора академии. Совсем он не привык к таким скоростям в счете, которые говорили либо о большом опыте, либо о значительном таланте к математике. Дмитрий его все больше и больше удивлял.

— Хм… Вижу, простые задачки тебе, как орешки белочке. А по плечу ли тебе вот эта задача, — с вызовом проговорил грек. — Один человек-пьяница выпивает бочонок кваса за две седьмицы, а вместе со своей жинкой он выпивает такой же бочонок за 10 ден. За сколько дней его жинка выпьет бочонок одна?[1]

Услышав задачу, Дмитрий чуть не заржал. Решение было не особо сложным. Все такого рода задачи решались по одной схеме. Нужно было найти самое близкое число, которое делилось и на 14, и на 10. Это 140. Значит, за 140 дней человек выпьет 10 бочонков кваса, а вместе с женой — 14 бочонков. Значит, за 140 дней жена выпьет 14–10 = 4 бочонка кваса. Тогда один бочонок кваса она выпьет за 140 ÷ 4 = 35 дней.

Конечно, пришлось почти на пять — шесть минут выпасть из реальности. С блокнотом и ручкой для наглядности он бы справился за минуту, не позже.

— Тридцать пять дней, батюшка, — ответил Дмитрий.

У ректора академии в этот момент был такой вид, который можно было описать лишь одним словом — «охренеть». Он аж глаза выпучил, того гляди, из орбит вылезут.

Он уже открыл рот, чтобы еще что-то спросить, но его прервали. Подошедший из-за спины монах спросил про квашеную капусту, которая в кадушке портиться начала. Потом зашел разговор про репу и морковь, которые сильно мыши погрызли. Словом, хозяйственные дела.

Дмитрию велено было идти в монастырскую баню, которую еще утром топили, чтобы отмыться и себя в порядок привести. На учение он должен был прийти на следующий день. Определили его в самый низший класс, который здесь назывался «инфирма» или «слабый» с греческого языка. Как понял Дмитрий из разговоров, ему почти четыре года предстояло учиться в первом класса, изучая только языки — латинский, греческий, арифметику, грамматику, историю и катехизис.

— … Нет у меня четырех лет, чтобы местный диплом получить. По-хорошему, у меня и года даже нет, — бормотал он, рыща по огромному монастырскому подворью в поисках бани. — Надо срочно активизироваться… Вопрос, правда, с чего начать.

С этой же мыслью он вышел из бани и пошел в город. Прежде чем думать о великом — о знакомстве с «сильными мира сего» и организации похода в Крым, следовало озаботиться самым насущными, а именно жилья и еды. Конкретно сейчас, ему был нужен какой-то угол, куда можно было приткнуться на время обучения. Желательно, чтобы этот угол был не сильно дорогим и с вменяемым хозяином. Ему совсем не улыбалось жить в притоне, где за хорошие крепкие порты могут прирезать. Узнать о жилье можно было в местном аналоге сети интернет — рынке, что раскинулся на территории Китай-города.

— Б…ь, какой же здесь рассадник заразы! Куда только местный санэпидемнадзор смотрит? — ворчал себе под нос Дмитрия, пробираясь мимо гниющих внутренностей какого-то животного, источавшего неимоверное зловоние. Совсем рядом, буквально в паре шагов, с лотка торговал пирожками совершенно невозмутимый мужичок с бородой лопатой. Пирожки, кстати сказать, выглядели весьма аппетитно — румяные, с корочкой. Так и просились в руки. — Слышь, земляк, почем пирог?

Тот смерил парня недоуменным взглядом. Явно пытался понять, почему его назвали земляком. Может они и правда были земляками и проживали на одной улице.

— Э-э-э… Полушка за пирог капустой. За две полушки пирог с мясом отдам, — наконец, ответил торговец, так и узнав парня. — Бери с мясом. Сытым весь день будешь.

Покосившись на валявшую гнилую требуху, Дмитрий покачал головой. Про себя добавил, что с таких мясных пирогов скорее можно было диарею заработать, чем сытость. Кто знает этого капиталиста с бородой, где и какое он брал мясо. Лучше с капустой взять.

— С капустой давай, — кинул ему парень полушку, крошечную с пол ногтя монетку. Обратно получил здоровенный, с две ладони пирог, в который тут же вцепился зубами. — Вкушно, — прошамкал он забитым ртом. — Шпашибо, жемляк.

Около часа он наворачивал круги по базару, проходя то по мясному концу, то кузнечному, то по ряду с тканями. Глазел с открытым ртом на продавцов и покупателей, изображая из себя глупого деревенщину. Задавал вопросы про цены, про здоровье, про свободный угол, где бы можно было приткнуться «бедному сироте». Внимательно вслушивался в звучавшие разговоры. Сейчас все могло пригодиться.

— Пшел отсюда прочь! Ворюга! Ходют тут, а потом прут все подряд, — наорали на него с ряда, где торговали дорогими тканями. Даже плетью разок хлестнули, чтобы близко не подходил. — Чичас пса спустю!

Про жилье Дмитрий так ничего и не узнал. Зато кое-что придумал по поводу своего бизнес-проекта с духами. Решил завести себе на рынке небольшой прилавок, посадить туда какого-нибудь продавца с нерусским лицом, который будет выдавать себя за гостя с далекого Востока, торговца великой редкостью на этой земле — невиданными ароматами.

— Сто процентов, эта тема зайдет. У нас всегда на все иностранные падки. Здесь тоже наживку проглотят с такой силой, что удочку вырвут, — бормотал парень, продолжая бродить по окраинным рядам рынка. — Осталось только найти подходящего актера, который согласится сыграть какого-нибудь араба с Востока… Хм… Например, вот такого… Б…ь! Азиат! Может этого…

Дмитрий едва не споткнулся о какого-то бродягу с нерусскими чертами лица, который сидел, по-восточному скрестив ноги. На седой голове старика была намотана какая-то плотная ткань, напоминавшая чалму. В руках были видны четки.

— Кейте… Бик кэйте… Эх, нэк белай булдэ? — до слуха Дмитрия донеслось негромкое бормотание старика. Сначала речь бродяги показалась ему незнакомой. Потом, прислушавшись, он стал разбирать отдельные слова и целые предложения. — Нэк былай кэйте?[2]

Остановившись, парень присел рядом со стариком и еще раз прислушался к его невнятному бормотанию.

— … Ни хазер шляргя? Бельмим…[3]

Парень узнал язык, на котором говорил старик. Это был татарский. Он немного разбирал его. Понимал с пятого на десятое слово. Судя по бормотанию старика, тот только сегодня похоронил сына и остался один с маленьким внуком на руках. Сына, мелкого коробейника, остановили на дороге и, убив, забрали весь товар. Теперь со старика требовали большие деньги, которые ссудили его сына на закупку товаров.

— … Ни шляргя? Акча юг, ашарга юг… Кэйте кешлялр киляляр… Окралар[4]

До Дмитрия сразу же дошло, что лучшего варианта для своего продавца ему просто не найти. У старика был смуглый цвет лица, довольно узкие глаза, нос с горбинкой. Словом, готовый нерусский.

Он быстро добежал до торговца пирогами и купил пару штук с капустой. После сразу же вернулся.

— Слышь, батя, возьми. Попробуй пироги. Вкусные… Черт, как сказать по-татарски? Слушай! Аша, эти! Аша! Якше аш![5] — с трудом вспомнил он подходящие слова. — Акча кирякме![6]

Вздрогнувший от чужого голоса, старик поднял голову. Долго смотрел на пирог, который ему протягивали.

— Бери, батя, — Дмитрий совал ему в руки пироги. — Поешь.

Наконец, взял и, отломив небольшой кусочек, положил его в рот. Медленно разжевал и с видимым удовольствием проглотил. После уже начал с жадностью откусывать от пирога кусок за куском. Видно, что был сильно голоден.

— Поговорить нужно, батя. Хочешь заработать? — Дмитрий вытащил мешочек с медяками из-за пазухи и выразительно потряс им. — Нужно лишь немного поиграть…

Старик на удивление быстро согласился. Его ничуть не удивило предложение выдать себя за торговца с Востока. Он даже согласился свой дом предоставить для нужд Дмитрия, который решил ради сохранения тайны именно там развернуть производство одеколона и духов. Вдобавок, можно было там и жить.

Жилье оказалось, правда, не очень. Небольшая курная избенка, пять на пять шагов. Над головой вместо потолка, сразу же виднелась соломенная крыша. Рядом стоял покосившийся сараюшко, который Дмитрий и решил сделать своей базой.

— Будешь сыт, обут и одет, батя. Внука своего на ноги поставишь. Только слушай меня внимательно. Делай именно так, как я говорю, — вводил парень старика в курс дела, усевшись возле невысокого стола в избе. — Сделаем из тебя восточного торговца, у которого очень редкий и необычный товар — ароматы из далеких земель. Снимем на рынке небольшой угол, наймем какого-нибудь здорового детину для охраны, подумаем насчет рекламы. Не понимаешь? Ничего, сейчас все «разжую»…

Понял тот не с первого и не со второго раза. Главное, что понял.

Сильно удивился, что найдутся люди, которые станут платить за «хороший» запах. Даже смеяться начал. Мол, глупость какая-то. Ведь, запах человеку Господом дан и нельзя его прятать от других. Дмитрий тоже посмеялся, правда, не вместе с ним, а над ним. Бедняга даже не догадывался, какой бешеной популярностью будет пользоваться его товар.

— Кхе… — развеселившийся старик, вдруг закряхтел и схватился за спину. Видано, в спину вступило.

— Болит? — посочувствовал Дмитрий, в свое время и сам страдавший от похожей боли. Ну-ка, приляг на скамью. Сейчас тебе спиртовую повязку сделаем. Ложись, ложись. Сейчас узнаешь, что это такое.

Решил ткань спиртом намочить и на спину ему положить, чтобы там мышцы немного разогрело. По своему опыту знал, что все обезболивающие мази на этом эффекте работают.

Подержал немного старый кувшин в руках. Когда же носом почувствовал спиртовой запах, обильно пролил на широкую полоску ткани. Ее и положил старику на смуглую спину. Сверху накрыл каким-то тряпьем.

— Ой! — вздрогнул татарин, когда почувствовал, как по спине пошла горячая волна. — Хорошо… Ряхмять, малы[7]…

Улыбаясь, Дмитрий кивнул. Помог человеку и хорошо.

После в голове мелькнула мысль: а не заняться ли ему производством и продажей вдобавок медицинской продукции. Ведь у нее огромный потребительский рынок.

— А что бы и нет? Спирта хоть залейся. Можно настойки бочками клепать. Главное, рекламу хорошую создать. Придумать какой-нибудь звучный слоган. После нанять пацанов, чтобы они бегали по столице и выкрикивали мою рекламу…

[1] Задача взята из реального учебника Ф. Магницкого «Арифметика» от 1701 г.

[2] Плохо… Очень плохо… Почему так произошло?… Почему так случилось?

[3] Что теперь делать? Не знаю…

[4] Что делать? Денег нет, есть нечего… Плохие люди приходят… Ругаются

[5] Ешь, отец! Ешь! Хорошая еда!

[6] Денег не нужно!

[7] Спасибо, парень

10. Пошла веселуха

-//-//-

В сторону Китай-городе катилась карета. Явно французской работы, в чем убеждали и слишком плавный изгиб дуг у основания, и излишняя вычурность накладных украшений из красного и черного дерева, и более высокий порожек. Сопровождали ее аж шестеро верховых стрельцов, с важным видом поглядывавших на расступающихся перед ними прохожих.

— Хозяин, — к дверце с козлов перегнулся возница, мордатый парень с неприятным лицом. Одетый в добротный армяк, с дорогим ножиков за поясом и наглым взглядом, он явно не был простым слугой. — Шумят что-то впереди. Уж не чернь ли буянит. Можа в переулок свернем, а после через Яшкин овраг проведем?

Из окошка кареты высунулась крупная голова в боярской бархатной шапке с крупными жемчугом по ее краям.

— И что? Боярин Воротынский воров и голытьбу испугался? Ты что говоришь такое, пес? — рявкнул Михаил Петрович на своего личного слугу. По краю окошка настойчиво постучал ствол богато украшенного пистоля: боярин явно требовал ехать вперед. — Трогай, а плетьми прикажу приголубить. А вы в оба глядайте! Чуть что саблями рубите! Быдло только этого и страшится…

Стрельцы в ответ понимающе кивнули. Потянулись к рукоятям сабель, проверяя легко ли они выходят из ножен.

— С Богом, волчья сыть! — криво усмехнулся Воротынский, всегда бывший не робкого десятка. Что ему были волнения черни, коли он в одиночку на целый десяток осман выходил. Тьфу и растереть! А ежели смерть, то и ее с честью примет. — Гони! Гони!

Хлестко ударил кнут по крупу одной из лошадей, тут же жалобно заржавшей. Карета резко дернулась и понеслась, стуча колесами по вывернутой брусчатке.

Когда же оказались у первых базарных рядом, то их взглядам предстала удивительная картина, не очень похожая на волнения городской бедноты. Конечно, все шумело, бурлило, кому-то со смаком били морду.

— … Ах ты, сукин сын, поервой меня лезешь! На, получай! — хрипел кто-то из-за людских спин. Явно один из дерущихся. — Мы, Зарайские, всегда выше вас стояли! Ваши деды и прадеды нашим ноги мыли и навоз убирали…

— Что⁈ Козолуп ты драный! Это мы попервой вас завсегда были! — в ответ возмущенно орал другой, похоже, соперник первого. — Пошел прочь от товара! Я первый яго увидал!

Вокруг громко кричали, подбадривая дерущихся. Драка тут была, а не восстание, дошло, наконец, до Воротынского! Кажется, двое купчин какой-то товар не поделили. Бывает, усмехнулся боярин.

— Так… — хотел было уже сказать, чтобы ехали дальше, как передумал. Решил посмотреть, что это за товар такой. Все-таки не каждый день купцы дерутся. — Стенька, пошли, поглядим.

Слуга прыжком слетел с козлов и, выхватив, деревянную дубинку, пошел вперед, в сторону толпы. По бокам от боярина встали спешившиеся стрельцы. Таким клином, раздвигающим толпу, они и вышли к двум дерущимся.

— Стоять! Стоять, вашу мать! — грозно крикнул Воротынский, решив, прекратить готовящееся смертоубийство. Распалившиеся драчуны уже за ножами потянулись. Не дай Господь в дело их пустят. — Стенька! Вежи этих подлецов! Потом в холодной пусть посидят пару ден, чтобы впредь умнее были. Ну, собаки!

Рукоятками бердышей стрельцы быстро навели порядок. Пару раз по хребтине двинули, и все успокоилось. Стенька еще своей дубиной кое-кому для вразумления добавил. А что, ему не жалко.

— Из-за чего тут… — Воротынский огляделся по сторонам. Толпа, и не думавшая расходится, внимательно следила за ним. — Ну⁈ Или кто на дыбу захотел? — люди колыхнулись назад. Кто-то вытянул руку в сторону небольшой навеса, что стоял в пяти — шести шагах отсюда.

Вперед выскочил низенький плюгавенький мужичок с помятым картузом на грязной голове и начал низко кланятся.

— Надежа боярин, я все знаю, видел. Я все покажу, — он удивительным образом умудрялся и низко кланяться и одновременно заглядывать по-собачьи в глаза боярину. Видимо, сказывалась долгая практика. — Там все! Вона! Невиданный товар! Купчики, как яго углядели и распробовали, так и в них, словно бес вселился. Морды красные стали, лаяться пошли. А после в драку полезли.

Нахмурившись, Михаил Петрович повернулся в сторону навеса, за которым стояла какая-то странная Боярин недоуменно сдвинул брови, ни чего не понимая. Продавец, старик с раскосыми глазами, был одет в какое-то платье, напоминающее то, что носят в жарких странах. Это был длинный свободный балахон, без какого бы тони было намека на талию, пояс. На голове находилось некое подобие чалмы, особым образом свернутое длинное полотно. Руки старик непрестанно перебирали четки из крупных черных камней.

— Хм… — Воротынский подошел к самому прилавку, продолжая внимательно разглядывать старика. Много повидавший гостей из чужих стран, он никак не мог понять, откуда этот продавец прибыл в Москву. Чалма намекала на страну у Хвалынского моря, длинное платье из темной парчи — на османскую Порту. Четки из черного дерева могли прибыть только из египетского бейлика. — Чем торгуешь, гость[1]?

Старик, лицо которого казалось вырезанным из камня, молча поклонился, и поднял с прилавка широкий кусок ткани. Внизу оказались маленькие, с детский кулачок, бутылочки или даже кувшинчики из непрозрачного зеленого стекла, сверху закрытые пробками и залитые сургучом.

— Что сие? — начал терять терпение боярин, тыкая толстым пальцем в прилавок.

Опять ничего не говоря, продавец откуда-то вытащил початый бутылек и осторожно поднес к лицу Воротынского. Тот хотел было отшатнуться. Кто знает чем могли в лицо ткнуть.

— Ну-ка, ближе, — дрогнул голос боярина. Его ноздрей коснулся чудесный цветочный аромат. Казалось, он был огромном поле, заполненном самыми разными цветущими цветами. Хотелось снова и снова вдыхать этот аромат, наслаждаться им, «купаться» в нем. Он с трудом оторвался от бутылька. — Что сие за благость такая? Словно Боженька в душу почеломкал. Вся дурнота мигом прошла.

Он повел носом и поморщился. Зловонные запахи базара вновь начали возвращаться, отступив на какой-то миг.

— Откуда привез ароматные масла? — догадавшись, быстро спросил Воротынский. Конечно, это были масла, что везут с Востока. Он и сам не раз брал себе и своей супруге. Только те почему-то было по слабее запахом. Разводили, наверное, водой, собаки. Шкуру бы с них спустить. — От осман? С Персии? А-а! С Индии, вестимо, — старик, наконец, кивнул.

Воротынский наклонил вперед и глубоко вдохнул, надеясь снова почувствовать тот чудесный аромат. После оперся руками на прилавок.

— Слушай, чужеземец. Я боярин Воротынский. Вся Москва меня знает, — внушительно начал он, подбоченясь и выставив вперед живот. — Весь товар мне продашь. Не обижу. Много, очень много получишь. Все, что будет, сразу же мне вези. Слышишь меня? Все возьму.

Старик щурил узкие глаза и кивал.

Воротынский же мысленно потирал руки, понимая, что з атакой подарок к своим именинам государыня ему простит любое прегрешение. Последних же у него, как и любого другого, было немало.

-//-//-

Еще учиться толком не начал, а его уже привлекли к работе. На третий или четвертый день, как он начал в Славяно-греко-латинскую академию ходить, ему уже послушание дали, словно настоящему монаху. Оказалось, здесь порядок монастырский такой. По словам ректора академии, ученики должны и земными трудами заниматься, а не только «грызть» гранит науки.

Во время работы в монастырском хозяйстве с ним приключилась довольно занимательная история. Хотя, правильнее даже сказать, курьезная. Понадобилось ему во время уборки территории отлучиться по малой нужде. Забежал он быстро в закуток, что находился между монастырской овчарней и конюшней. Думал здесь по быстрому все свои дела сделать и вернуться к работе. Только развязал шнурок и приспустил порты, как в голову ему пришла, глупейшая, как поначалу показалось, мысль.

— С этой способностью я же готовый огнеметчик! Вот тебе и супер оружие для войны с крымчаками! Ха-ха-ха! — из стороны в стороны водил «оружием», словно уже обрушивал на врагом зажигательную смесь. — Бред какой-то! Встали напротив друг друга два войска — русское и крымско-турецкое. Тут я вперед вышел со спущенными портками и готовым «оружием» в руках. Поднес свечку и как начал… Ха-ха-ха-ха!

Парень едва не свалился с ног от напавшего на него дикого ржания. Хрипел, сопел, пытался кусать губы, но сумасшедшая картина с голозадым огнеметчиком никак не выходила из его головы. В его мыслях фигура с интересным «оружием» с немыслимой беспощадностью жгла орды крымских воинов, превращала в пепел их крепости и укрепления, уничтожала османский флот. Успел даже представить, как за его ратные подвиги ему на грудь лично государыня Софья вешает только что утвержденный орден «Ссаного енерала». На реверсе ордена располагался он во всей красе…

— Вот же, б…ь, отлучился называется по нужде. Что за бред в бошку лезет? — качал Дмитрий головой, когда немного успокоился и перестал задыхаться от ржания. У него аж скулы стало сводить. — Проблем что ли мало?

Проблем же хватало. Один сынок Воротынского чего стоил. Этот толстяк, недавнюю их стычку воспринявший неимоверным унижением для своей «боярской чести», буквально преследовал парня. Вместе со своими прихлебателями — двумя крепкими оболтусами — не давал ему прохода в школе: подстерегал у школьных келий, пытался столкнуть с одной из многочисленных лестниц, норовил напакостить во дворе. Дмитрию, не будь дураком, держался, стараясь не раздувать конфликт. Проблема с великовозрастным болваном, сынком очень важного здесь человека, могла серьезно помешать его планам.

— Мать твою! — фыркнувший парень едва успел пригнуться, когда увидел летящий в его сторону комок. Пролетело мимо и шмякнулось в стороне. Оказалось, кто-то кинул в него слегка подсохшей коровьей лепешкой. — Вот же уроды!

Возле коровника маячили три довольных рожи с палками, которыми, похоже, и кидали в него навоз. Точно. Толстяк снова подцепил здоровенную лепешку и с силой замахнулся палкой, но кусок навоза сорвался и упал на соседа. Тот тут же начал отряхивать испачканную одежду, что-то жалобно вереща.

— Отведал говнеца? — ехидно крикнул Дмитрий, сопровождая вопрос обидным жестом. — Если мало, то у коровы под хвостом еще пощупай. Чай, не откажет.

Полаялись, конечно, немного, пока не пришел надзиравший над ними монах. Схимник, весьма суровый дядька, одним своим видом все прекратил. Даже слова не сказал. Только зыркнул на них пронзительным взглядом из под седых бровей, сразу же у них мороз по коже пошел. Такого разве не послушаешь, если только от одного взгляда душа в пятки уходит.

— Все, все, — парень примирительно развел руками, показывая, что все понял. — Я уже работаю, — схватился за метлу и продолжил подметать монастырский двор.

Метла была здоровенной: ручка едва ли не два метра, прутьев огромный пучок. Такую не каждый мужик использовать сможет. Видно, был тут монах-богатырь, который под себя этот инструмент делал.

Хотя, вскоре Дмитрий приноровился мести. Нужно было не сильно загребать. Замахнулся и чуть ручкой двинул, еще замахнулся и снова двинул. Так, понемногу, дело и пошло.

Пока мел, не переставал размышлять о своем положении, которое, если честно, было немного «мутноватым». Учеба в академии, сначала показавшаяся ему трамплином для прыжка «под очи государыни», оказалась весьма нудным и совершенно бесполезным занятием. Подумать только, почти весь световой день его и еще двадцать таких же «гвариков, заставляли зубрить сначала латинские слова, затем греческие. 'Вбивали» в них знание грамматики, которая казалась «темным» лесом. Ни о каких современных педагогических технологиях, облегчающих обучение, здесь и слыхом не слыхивали. Единственным и главным инструментом, побуждающим к учебе, здесь были розги, про которые ко второму дню учебы парень уже мог написать целый трактат: какие прутья самые гибкие, как и сколько их нужно вымачивать, сколько соли кидать в раствор, как лучше стегать и многое другое.

— Не-е-ет, — чертыхался он, продолжая мести двор. Местный учебный процесс приводил его в настоящее уныние. — Это я тут буду целых четыре года стихи учить? Тонны церковных гимнов на старославянском заучивать? Зачем? На какой, значит-ца, хрен мне все это?

Реальная дичь. Прямого выхода на государыню эа все это время он так и не увидел. А часики-то неумолимо тикали! Он же ни на шаг не приблизился к своей цели.

— Может на прямую попробовать? Чего огород городить? Подойду к ректору и скажу, что я гений, что учеба эта мне ни к чему. После на экзамене такое выдам, что все ахнут. Возьмут меня под белые ручки и поведут к царице. Та же, увидев меня, скажет — «das ist fantastisch!. Komm zu mir».

Государыня, которую он никогда в глаза не видел, почему-то представилась рыхлой лебедой бабищей с огромной, просто выдающейся грудью. Она в одном тесном халатике (откуда в этом времени халатик? — спросит внимательный читатель и будет абсолютно прав), через который просвечивали все ее прелести, возлежала на диване и призывно махала рукой. Причем, делал это с такой неимоверной женственностью, что все на теле дыбом вставало. Хотелось, как, почуявшему текущую сучку, кобелю все бросить и задрав хвост бежать к царице.

— Мать вашу, мальчик-то созрел, — брякнул Дмитрий от таких фантазий в голове и почему-то покраснел, как варёный рак. — Совсем крыша едет. Царицу в пеньюаре представил. Хоть стой, хоть падай… Б…ь, как будто проблем больше нет.

Словно реагируя на эти слова, бугорок спереди на штанах еще подрос. Мужавшее тело переполняли гормоны, и оно определенно хотело… бабу. Свое коварное дело делали и воспоминания взрослого «Я» Дмитрия, которые наполняли эротические образы излишне яркими красками: звуками, ощущениями и прикосновениями.

— Как же не вовремя все это. Ой, Димон, не вовремя, — застонал он, чуть не выронив из рук метлу. С гормонами здесь и сейчас бороться было крайне сложно. К «веселым вдовам» не пойдешь. Не было на Руси официальных борделей. Да и страх нарваться на какую-нибудь срамную болезнь и сгнить заживо останавливал. Купить чью-то конкретную любовь вряд ли позволили бы финансы, которые «пока еще пели романсы». Оставалось только идти легальным путем — жениться, что «похерило» бы все его планы. — Надо скорее активизироваться с моими делами. Чую, дальше будет только хуже…

Под эти разговоры с самим собой, Дмитрий не заметил, как и выполнил послушание. Часть двора, примыкавшая к монастырской едальне или столовой, оказалась полностью подметенной.

— А теперь надо возвращаться к занятиям. Как раз колокол ударил, — положив в сарай метлу, парень направился в сторону учебных келий, куда уже бежали другие ученики. — Сейчас, кажется, география будет. Отец Гавриил за преподавателя будет. Опять, будет «пургу гнать» про твердые небеса с сидящими на облаках ангелами и адские ямы за океаном… Черт, быстрее бы все закончилось. У меня там дел немерено…

До конца занятий Дмитрий еле дотерпел. Сидел на лавке, как голой задницей на раскаленной сковородке: вертелся, чесался. Быстрее хотелось вернуться к своему маленькому бизнесу, на который он возлагал очень большие надежды.

— … Эй, нищеброд, ходи и оглядывайся, — раздавался откуда-то сбоку противный шепот сынка Воротынского. Толстяк все никак не прекращал своих попыток достать парня. — Кликну моих гайдуков и они с тебя шкуру с живого спустят. Я же сольцой буду сыпать, чтобы ты, гад, знал, перед кем кланяться нужно…

Парень даже ухом не повел. Эти угрозы уже порядком ему надоели. Толстяка он уже раскусил. Записной трус. Храбрый только тогда, когда за его спиной толпа слуг стоит с оружием.

— … Поклонись мне в ножки, тогда прощу… Сапоги поцелуешь, на коленях поползаешь… Коли же упрямиться станешь, с живого не слезу, — ни как не мог успокоиться толстяк, которого, видимо, зло брало, что на него внимания не обращают. — Оглох что ли?

В шею Дмитрию прилетел камушек, черканувший его до крови. Парень почувствовал, как кровавая струйка скользнула по шее и устремилась за воротник.

Больно. Дмитрий зашипел, прикрыв рукой шею. Едва стерпел, чтобы не вскочить с места.

— Поцарапался, нищерод, — издевательски засмеялся боярыч, когда занятия, наконец, закончились и их распустили по домам. Стоя в окружении своих прихлебателей, он кривлялся, показывая, как кидал камни. — К лекарю сходи, чтобы тебя полечили. Ха-ха-ха, — ломающимся баском его поддержали оба прихлебателя. — Ха-ха-ха. Откуда у нищеброда деньги на лекаря? Поплюй лучше туда. Ха-ха-ха! Лучше…

Уже вышедший было из учебной кельи, Дмитрий резко развернулся и, сделав два быстрых шага, смачно харкнул в толстяка. Ювелирно попал. Харкотиной прямо в глаз залепил!

— А-а-а-а! — толстяк вдруг согнулся пополам и начал дико тереть место, куда попала слюна. Верещал визгливо, по-бабьи. Рядом непонимающе топтались мордастые прихлебатели. Ничего понять не могли. Чего так орать-то? Слюна ведь, вода, считай. — А-а-а-а! Жгет! Жгет! А-а-а-а-а! Больно! А-а-а-а-а!

Свалился на деревянный пол и начал кататься по нему, не переставая визжать при этом.

У Дмитрия при этой картине тоже удивленно вытянулось лицо. Даже подумал, не переигрывает ли толстяк.

— Что это еще за херня? — недоуменно пробормотал парень, смотря, как визжит и вертится от боли тушка ученика. — Это же слюна… Хм… Вроде, слюна…

Увидев, что все внимание досталось орущему толстяку и на Дмитрия никто не смотрит, парень незаметно подошел к окну и плюнул на пол. Слюна, оказавшаяся странного оранжево-желтого цвета, коснулась потертой дубовой доски и… В этом месте дерево зашипело, словно сюда попала царская водка[2]!

— Вот же, б…ь! Да, ты, вообще, охренел, Сатана… Сначала кровь превратилась в синею незамерзайку, потом моча — в спирт, теперь вот еще слюна — в царскую водку.

В некоторой прострации Дмитрий выбрался из монастыря и пошел в сторону Китай-города, где находился его новый дом. В себя пришел в каком-то темном переулке, перекрытом в трех стороны высоченными воротами. Ни единого огонька вокруг не горело. Темно, хот глаза выколи.

— Черт, куда это я забрался… О, прохожий. Эй, земляк! Как к Яшкиной яме выйт…

Но за спиной вдруг выросла крупная фигура. Дохнуло тошнотворной смесью гнили, чеснока и пота.

Хрясть! Дмитрия так по голове врезали, что в глазах искры появились. Ноги тут же подогнулись и он мешком осел на землю.

— Этот вроде. Если кабатчику другого притащим, он с нас бошки снимет… Живой, ади пришиб? Не дай Бог пришиб…

[1] Гость — так могли называть иноземного купца, особенно из восточных стран.

[2] Царская водка — смесь концентрированных азотных и соляных кислот.

11. И что теперь?

-//-//-

Пробуждение было просто адски ужасным. Голова раскалывалась на части, которые никак не удавалось собрать во единое. Где-то в затылке одновременно и стучало, и сверлили, и скрипело, сливаясь в отвратительно болезненный звук. Ужас!

Никак не хотели открываться глаза. Залеплены что ли чем-то. Надо протереть попробовать. Опа! Руки, похоже, связаны.

— … Паля, гдядь-ко, шаволится! — откуда-то сверху до Дмитрия донёсся радостный шепелявый возглас. — А, говоришь, зашиб. Видишь, не зашиб! Гы-гы! — довольно забормотал голос.

Сразу же Дмитрия начали тормошить. Воровали с одного бока на другой. Видно, проверить хотели, живой он или нет.

— Точно, очнулся. Слышишь, Голуба? Хватит дрыхнуть. Пора подниматься. Не желаете ли винца отведать или в баньку пожаловать? — кто-то ехидничал. — Открывай зенки-то! Чичас хозяин вертаться будет. У него до тебя шибко важное дело. Гы-гы-гы! Готовься. Может душеньку прежде облегчить? Грехов-то, поди, не мало? Не мысли, толком скажи. Санька ведь не такой добрый будет…

Несмотря на хреновое самочувствие, Дмитрий пытался «прокачать» ситуацию. Выходило паршиво, конечно, но кое-что явно получалось. Становилось ясным, что участь его незавидна. Попал он не к обычным душегубам, которым все равно кого грабить. Искали именно его, что наводило на очень нехорошие мысли.

— О, вот и хозяин шкандыбает! — радостно прогудел недавний голос. Послышалось, как кто-то ходит, что-то двигает. К двери, кажется, идёт. — Готовься, Голуба! Кабатчик зело злой…

Спина у Дмитрия мигом взмокла. До него, наконец, дошло, к кому в руки он попал. Это же люди того самого кабатчика, которому он продал воду, заместо первостатейного вина. Конечно, сначала парня обманула, а уже потом он. Только разве от этого сейчас легче⁈ Не скажешь же об этом, когда тебя будут резать на кусочки! Вот же, б…ь, попал, так попал.

От ощущения неминуемо надвигающейся катастрофу, Дмитрий мигом про боль забыл. Словно волшебной палочкой махнули и вся ломота, слабость и тошнота прошла. Как огурчик стал. Башка так заработала, что «пар пошел». Вот что страх смерти делает.

— Ну? Нежто спымали? — рядом явно появился кто-то новый. Голос, жесткий с угрожающей хрипотцой, показался удивительно знакомым. Похоже, появился кабатчик собственной персоной. — Радость-то какая! Прямо Христово Воскресенье, братцы! Порадовали вы меня, очень порадовали. Я прямо возликовал, — его голос прямо сочился ненавистью. — Что же вы ему его поганые глазки не протерли от крови? Протрите, протрите! Пусть все видит, пока еще видит. А то ведь скоро и не будет их. Гы-гы-гы!

На парня кто-то опрокинул ушат с холодной водой, отчего глаза удалось открыть.

— Открыл глазки, Голуба, — прямо перед лицом парня появилась щербатая харя, с проваленным носом, видно, от какой-то срамной болезни. — Хозяин! Открыл!

С этими словами парня грубо схватили и поставили на ноги. После с такой силой зарядили в живот, что у Дмитрия дыхание перехватило. Задыхаясь он на колени свалился и застонал, открывая рот.

Коварный оказался удар. Живот просто разрывался от боли, которая никак не хотела проходить. Чувствовался у бившего опыт подлых драк.

— Посадите его на лавку, а то низко смотреть. Хочу неспеша полюбоваться на этого хитрована, что решил меня надуть. Ты, скотина, с кем решил побороться? Со мной? Слышите, робяты? — кабатчик подсел к парню ближе, поигрывая в руках ножичком-финкой. Ловко вертел. Остро наточенный клинок прямо порхал вокруг его правой руки, из стороны в стороны, из стороны в сторону. Любо-дорого смотреть. Правда, сильно пугало то, что этот ножичек того и гляди будет по назначению использоваться. — Я же Емельян Кабатчик, еще меня Живодер прозывают. Не слышал еще? Не знаешь, поди, почему…

Разминавший тем временем связанные руки, Дмитрий мотнул головой. Откуда ему было про каждую мразь этого города знать? Конечно, ничего не знал про этого урода. Да и какая разница, какую ему дали кличку⁈ Ясно же, что никто его живым отсюда не выпустит. На кусочки разрежут и закопают в лесу. А умирать, б…ь, совсем не хотелось! Не для этого он с Сатаной договор заключал.

— Что молчишь? В раннюю встречу, помниться, хорошо лаялся, пасть так разевал, что далеко слышно было. А чичас помалкиваешь, — щерился Кабатчик так, что его кривой шлам на щеке покраснел и растянулся, сделавшись еще больше. — Может пощекотать тобе ножичком?

Дмитрий все равно продолжал молчать. А, собственно, о чем было говорить? Он лихорадочно искал выход из этой западни. Мозг предлагал один вариант за другим, но тут же отвергал их. Как на грех, его секретное оружие было совершенно бесполезным. Плюнуть он не мог — в голове был страшнейший сушняк, помочиться тоже не выходило — не хотелось просто.

— Давай, сказывай. Больно мне интересно, откель ты такое знатное вино взял, что в кувшинчике было? Ну? У купцов что ли стырил? Мыкитка, пни-ка яго, чтобы голос появился

Радостно гогоча, к нему подошел щербатый бандит и от души пнул, попав по ноге. Чуть, падла, ногу не сломал. Хотя хрустнуло сильно, может и сломал.

— Надумал, сукин сын? Я ведь, падаль, чуть жизни из-за тебя не лишился. Бочку твою повез самому боярину Воротынскому. Думал, таким подарком поклониться, чтобы заручиться его милостью. Он же приказал мне плетей дать, — кабатчик поморщился, с гримасой боли потирая свой бок. Похоже, туда тоже ему «прилетело». — А ведь мог и совсем жизни лишить. Еле-еле упросил его. Много грошей обещал… Так что поиздержался я. А ты должен мне. Говори, откуда вино?

Подвинулся еще ближе. Схватил парня за волосы и потянул голову назад, обнажая его шею. Клинок финки коснулся шее и медленно заходил из стороны в сторону: туда-сюда, туда — сюда.

— Говори, иначе как хряка зарежу, — зашипел Емелька Кривой, брызгая вонючей слюной.

Все, похоже. Дмитрий замер, едва дыша. Кабатчику достаточно было одного движения, чтобы перерезать ему горло.

И тут ему на глаза попалась свечка, стоявшая на глиняной тарелочке. Обыкновенная сальная свеча, каких много: немного скособоченная, оплывшая, почти огарок. Еще час с небольшим и свеча полностью растает. Стоявшая на столе, рядышком, она и виделась ему спасением.

Сердце у парня забилось, как сумасшедшее. Нашелся выход! Он почти спасен! Нужна лишь вода, с помощью которой все вокруг зальет огнем!

— Кхе… Кхе… — прохрипел парень, с трудов выталкивая из осипшего пересохшего горла слова. — Скажу… Все скажу… Вино есть… Много хорошего вина из Испании. Батька из похода привез. Целая бочка. Ведер десять… Слышишь?

Клинок, холодивший шею, исчез. Емелька Кривой заинтересованно глядел его в глаза, правда, далеко не убирая ножик.

— Ну? — буркнул кабатчик в нетерпении.

Раскашлявшись, парень не сразу ответил.

— Воды дай… Горло пересохло. Говорить совсем не могу, — просипел Дмитрий, кивая на деревянное водой, что стояло в стороне на лавке. — Пить, говорю, дай.

Кабатчик кивнул щербатому, что стоял рядом. Тот быстро принес большую кружку воды и стал поить Дмитрия.

— Хватит. Потом еще получишь, — в раздражении буркнул Кабатчик. — Говори… Чего щеки надул?

Набравшие полные щеки воды, Дмитрий резко качнулся в бок, чтобы свеча оказалась между ним и врагом. Никто даже среагировать не успел, как он с силой выплюнул то, что у него было во рту.

Широко разлетающиеся брызги чистейшего медицинского спирта полетели в сторону свечи, достигнув которой тут же обернулись ярким огненным веером. Капельки жидкого огня попали на стол, лавку, покрытый грязной соломой пол, закопченную стену. Часть вспыхнувшего спирта облепила Кривого, от неожиданности свалившегося с лавки на спину.

— А-а-а-а! Воды! Воды! — истошным голосом вопил Кабатчик, на глазах превращавшийся в живой факел. — Мыкитка, воды лей! Воды!

Куда там. Какая к черту вода? Внутренности прокопченной избушки мигом занялись. Пересохшие доски стола, лавки, вонючие тряпки вспыхивали, как порох. А тушить человека, облитого горящим спиртом, вообще, гиблое дело. Тут шуба смогла бы помочь, но кто о ней в этот момент думал.

Дмитрий, набрав в грудь воздуха, вскочил с места и бросился к выходу. По пути сбил неповоротливого Мыкитку и башкой снес дверь.

-//-//-

Небольшая светелка погружена в полумрак. Горит лишь пара крошечных свечек, от которых больше копоти и чада, чем света.

У стены на узком ложе, покрытом пуховой периной, лежит неподвижное тело юноши, едва прикрытое толстым покрывалом. Черты его лица заострились, как бывает при тяжёлой болезни. Дыхание еле ощущалось.

Вдруг скрипнула дверь, из-за которой выглянула маленькая головка в платке. Девица, хитрым выражением лица напоминавшая любопытную лисичку, внимательно оглядела комнату и, убедившись в отсутствии посторонних, прошмыгнула внутрь.

Аленка, младшая и любимая дочка боярина Никиты Афанасьевича Нарышкина, что приходился старшим братом супруге покойного государя Алексея Михайловича, на цыпочках подобралась к больному и стала вслушиваться в его дыхание. Время от времени наклонялась к нему и осторожно протирала чужой лоб влажным платочком.

Вдруг юноша тяжело вздохнул.

Аленка вздрогнула. Девичье сердце взволнованно забилось. Неужели сейчас очнется? Боженька, Боженька, а она вся растрепанная!

Девица тут же начала судорожно приглаживать вырвавшийся из-за платка русый локон. Когда же непослушная прядь волос скрылась, она начала с силой тереть свои щеки, усыпанные веснушками. Как же она их ненавидела! Чего только Аленка не делала с ними: прикладывала листок подорожника, натирала огуречным соком, даже пудрой осыпала. Все без толку!

Терла щеки, а сама глаза косила на лежанку. Не дай Бог очнется, а она этого не заметит.

В этот момент дверь в светелку снова распахнулась и на пороге появилась крупная фигура Никиты Афанасьевича. Низенький полный, он напоминал плотный боровичок с большой шляпкой.

— Опять ты здесь, ягоза! Так и знал! Совсем ополоумела, девка! Сколько раз тебе говорил, что негоже к чужому в светелку входить, — сверкнул боярин глазами, уперев руки в бока. Дочь тут же насупилась и упрямо отвернулась. — Не сопи! Снова глаза на мокром месте. Не плачь, говорю! Эх…

Подойдя, хотел обнять дочь, но та вырвалась и убежала из комнаты.

— Совсем, девка, голову потеряла, — пробурчал боярин, плюя на пол с досады. — И чего она в этом нашла? Ни рожи, ни кожи. Тьфу! И что я, старый дурак, этого погорельца на улице подобрал⁉ Грехи замолить решил что ли? Ехали себе на вечернюю службу и ехали бы. Чего остановились…

Посетовав еще немного на свою оплошность, он тоже вышел из светелки. Дел еще было невпроворот. А с его Аленкой ничего не случится. Перебесится и успокоится.

— Эх, доча, доча… Как супружницы не стало, совсем от рук отбилась. Седьмицу назад вон учиться удумала, — качал головой боярин, выходя из светелки и идя по темному переходу в свою опочивальню. — Надо же, девка и науки. Кхе-кхе, — издал он еле слышный смешок в густую бороду. — Таперечиа вон босоту привечать начала… Надоть разузнать, что это за вьюнош. Можа и не погорелец вовсе, а какой-нибудь боярыч? При таком пожаре и немудрено вовсе… Завтрева посмотрим…

Стоявшая в этот момент за тяжелой портьерой, Аленка вела себя тише мышки и слышала каждое слово отца. Едва тяжелые шаги мужчины затихли, она показалась из своего укрытия.

— Ничего я и не отбилась от рук, — тихо фыркнула она, вспоминая слова отца. — Просто не по-христиански людину на улице бросать… Може он в пожаре пострадал или того хуже, на него душегубы напали… — прошептала это и зарделась, как маковый цвет. — Пойду посмотрю.

В светелки, где лежал юноша, по-прежнему было тихо. Она подошла к постели и присела на край лавочки. Посидела немного. Когда же ей стал скучно, вытащила из укромного уголка в комнате небольшую книжку — евангелие, что ей еще матушка подарила на именины. Принялась читать, иногда перелистывая страницы, которые ей было особенно хорошо знакомы. В некоторых местах, наоборот, надолго замирала, шевелила губами, вслух повторяя понравившиеся слова.

— Какие же гадкие люди бывают. Как же они так могли? Ведь Иисус говорил же, что он сын Господа. Почему они все равно его мучили? — она смешно насупила брови. Девица искренне не понимала, почему герои ее истории так плохо поступали. — Зачем?

Евангелие было ее самой любимой книгой. Читала и перечитывала много и много раз. Переписанная греческими священниками, приглашенными в Москву, она содержала очень много душещипательных отступлений от канона, которые чрезвычайно сильно нравились Аленке. Она буквально смаковала фразы про «кроткий юношеский взор», «пылающее любовью к Богу сердце», «восторженные слезы» и другую сентиментальную и нравоучительную дребедень. Правда, выбора-то у нее в книгах особо и не было. В библиотеке отца книг-то особо и не было: Библия, ещё одно Евангелие и ветхий завет. Собственно, вот и все книги.

— Ой, — в какой-то момент она отозвалась от истории про странствия Иисуса и повернулась к лежащему юноше. — Божечки! — всплеснула Аленка руками, роняя книгу на пол. — Что же такое…

По бледному лицу юноши, что их семья подобрала вчера на дороге у горящей улицы, катились слезы. От уголков глаз, по подбородку и до самого подбородка протянулись две кровавые дорожки. У впечатлительной девицы сердце в пятки ушло и ножки подгибаться начали от такой картины.

Аленка, сама не замечая как, начала шмыгать носом. Божечки!!! Она же увидела кровавые слезу, как у Христа! Божечки родненький! Кровью плачет! Исстрадался, значит, так, что мочи больше не было в душе все это держать. И ведь Христос тоже так страдал, что его слезы кровью оборачивались.

Правда, невдомек было девке, что никакая это ни кровь. По щекам стекал обыкновенный коктейль «Кровавая Мери»…

— Ой, глаза открыл… Ой!

Вьюнош смотрел на нее голубыми-голубыми глазами, в которых плескалась лишь боль и недоумение.

— Кто ты… Где я… — пробормотал он. — Я живой ещё? На земле? Или уже меня забрали… Сатана, падла, не успокоишься никак? — зрачки его глаза были совершенно неподвижны. — Гм…

Девица от этих слов едва сознание не потеряла. Глаза ее расширились от удивления и совершенно безумных догадок, переполнявших голову. Божечки, как он страдает! Слезу даже кровь исходят. Неужели, так его сам Враг Человеческий терзает⁈

Девичий рот приоткрылся в испуге. Вспомнились недавно прочитанные истории из евангелия, где Сын Божий и Дьявол боролись друг с другом за спасение человеческих душ. Как раз в одной такой истории рассказывалось о молодом человек из почтенной благовоспитанной семьи торговцев зерном, за душу которого боролись Христос и Сатана. Читая трогательные описания мучения юноши — его слезы, страдания и внутреннюю борьбу — Аленка пролила много слез, часто заливая им всю подушку на своем ложе. Она и представить себе не могла, что сможет встретить такого юношу воочию.

— … Не-е-е, похоже я уже в раю, если такие создания окружают меня, — юношеский взгляд, наконец, упал на девицу, тут же смущенно опустившей глаза к полу. — Ангел…

Он явно еще что-то хотел добавить. Уже открыл рот, но со стороны двери раздался грозный женский голос:

— Ну-ка, иди отседа! Неча тобе здеся делать! Батюшка опять заругает, коли увидит, — в светелке оказалась женщина поистине монументальных богатырских пропорций. Ростом высокая, в кости широкая, бедра и груди руками не обхватишь, — настоящая русская красавица с черной толстой косой. Кормилица схватила Аленку за руку и вытолкала ее из комнаты. Сама же вернулась обратно. — Очнулся, мил человек? Что это у тебя с лицом? Кровью что ли харкал? Или носом шла? Дай-ка вытру.

Она быстро вытерла юноше лицо тряпицей.

— Смотри у меня, коли моей кровиночке будешь голову кружить! — женщина, сложив мощные руки на внушительной груди, угрожающе покачала головой. Мол, не послушаешь доброго совета, пожалеешь. — Смирно себя веди, пока батюшка Никита Афанасьевич судьбу твою решать будет. Завтрева, как от сестрицы своей из дворца вернется, так и будет про тобе думать. Сам ночне сказывал про то.

-//-//-

Дверь за женщиной закрылась и комната окончательно погрузилась во мрак. Дмитрий же, у которого сна не было ни в одном глазу, лежал и думать, рассматривая темноту.

— … Вот же женщина. Настоящая бабина! Бабища, б…ь! Груди с арбуз каждая. Бицепс больше моего бедра. Такая, как приголубит, так приголубит, — присвистнул парень, впечатленный внушительной статью женщины. Правда, через несколько минут он уже думал о совершенно другом. — … Черт, попал, называется, из огня да в полумя… Если я правильно, «секу» местную политическую кухню, то батя этой кареглазой красавицы, Алены, кажется, является старшим братом бывшей царицы Натальи Кирилловны Нарышкиной. Матушка будущего императора Петра Алексеевича, а пока еще сопливого Петруши, сейчас живет, как затворница. Получается, ждет, когда ее сын подрастет, чтобы занять Российский престол. Заговор, б…ь, намечается! Как пить дать! И, царевна Софья, не будь дура, попытается не допустить этого… Мать вашу, как же все это не вовремя и не кстати!

С досады даже ногой спинку кровати лягнул. Толку, конечно, никакого, но легкое удовлетворение получил. Хоть пар чуть-чуть спустил.

— Правильно говоря: бойся своих желаний! Б…ь, хотел ускорить события? Вот они и ускорились! Сначала чуть выпотрошили, как цыпленка. Потом опальный заговорщик, которого того и гляди и к ногтю прижмут, меня подобрал. Сатана, что ли подкузьмил⁈ — сокрушался Дмитрий, путаясь выработать новый план по выполнению договора с Дьяволом. — Чем выше я буду взбираться, тем скорее мне придется определяться, за кого быть — за царевну Софью или за будущего императора Петра Великого.

Выбирать все равно придется. Не нужно было обольщаться. Радикально повлиять на результат Крымского похода он мог лишь в союзе с какой-то из этих двух сил. Плюсы и минусы были и в первом, и во втором случае. Союз с царевной Софьей обещал скорую организацию похода, но гарантировал разгром. Сотрудничество с родными будущего императора Петра Алексеевича, напротив, обещало победу над крымчаками, но в очень отдаленном будущем. Дмитрию же нужна была победа и обязательно в течении этого года.

— Задница, короче. Классическая задница, полная дерьма. Ума не приложу, как из нее выбираться… Кхе-кхе… — горло, вдобавок, было сухое, вылетавшие слова терлись друга о друга, словно наждачная бумага. По крайней мере, ощущение было очень похожее. — Пить охота… Оставляли вроде бы воды.

Он потянулся к стене, где на сундуке, как он помнил, должен был стоять кувшин. Правда, тут же отдернул руку, словно обжегся обо что-то горячее.

— Хм… Б…ь, опять! — его ноздей консулся очень знакомый запах домашнего вина из полевых ягод. Этот сильный, чрезвычайно густой ягодный аромат, вдруг заполнивший комнату, сложно было не узнать. — Как⁈

Парень живо схватил кувшин и сделал большой глоток. Домашнее ягодное вино, сомнение не было! В той жизни он увлекался виноделием и никак не мог спутать то, что попробовал.

— Ничего не понимаю… Я же не дотронулся до кувшина. Прекрасно помню, что не касался его… Как же так? Ведь, моя способность проявляется лишь тогда, когда я касаюсь какого-то сосуда или самой воды. Всегда было именно так и никак иначе… Неужели от Рогатого мне еще один подарок перепал. Знатный подгон, нечего сказать.

Получалось, он мог воздействовать на воду на расстоянии. Правда, пока непонятно, какое должно было быть при этом расстояние.

12. Решился… Теперь оставалось только на педаль газа давить

На третий день пребывания Дмитрия у Нарышкиных «нарисовалась» пара весьма специфических проблем. И, честно говоря, он даже не знал, как их воспринимать: печалиться или, наоборот, радоваться. Столь странное, противоречивое восприятие проблем было вызвано их неоднозначным содержанием.

Первая, и наверное, самая главная, проблема заключалась в дочке боярина Нарышкина, которая себе такого про Дмитрия напридумывала, что с него можно было смело икону писать. Похоже, она, как сильно впечатлительная и склонная к мистицизму особа, решила, что их раненный гость какой-то страдалец за веру, юродивый в квадрате, борющийся со страшными демонами.

Хотя, ничего в этом удивительного не было, если вспомнить, в каком состоянии парень попал к Нарышкиным. Ведь, вся эта история напоминала классический бразильский сериал, круто сваренный на средневековый московский манер! ОНА, наследница знатного боярского рода, увидела ЕГО, молодого героя-страдальца! Весь в крови, кусающий губы от крови, ОН умирал на ЕЕ руках! До этого ЕЕ никто здесь не понимал! А ей ведь хотелось чего-то высокого, романтичного! И как в такой ситуации не приключиться love-истории!

Парень, как-то в «пол уха» слышал, что Аленка про него своему отцу рассказывала. Нужно сказать прямо: фантазии девицы можно было позавидовать. Дмитрий в ее рассказе представал настоящим героем — отчаянным, храбрым, безрассудным и, конечно, молодым. Выходило, что парень обязательно был знатного происхождения, в огне спасал кого-то из близких. Мол, такого человека они просто обязаны были выходить и поставить на ноги.

Аленка, как кошка влюбилась в него, правда, сама не понимая этого. В любую свободную минутку старалась оказаться где-то рядом с его комнатой. Застынет в каком-нибудь углу каменной статуей, упрет в него свой взгляд и сопит негромко.

Парень же такому вниманию был не особо рад. Скажем больше: старался сторониться Аленки. Не дурак, понимал, что совсем не в его интересах «подкатывать» к боярской дочке. Сейчас за такое мигом отрежут все, что торчит, и скормят отрезанное собакам. Гормоны же унять можно и другим способом: служанки и горничные только и ждут, чтобы на них внимание обратили. Только глазом подмигни, сразу же прибегут. Такое время, такие нравы.

Вторая проблема и, вовсе, курьезной была! Как-то вечером Дмитрий почувствовал, что пьянеть на глазах начал. С каждой секундой его шатало все больше и больше, глаза в кучку собирались и ноги подкашивались. Хотелось свалится на ложе и отрубиться.

— Б…ь, как? Только что же ни в одном глазу был! Ни капли во рту не было! Откуда, вашу мать? — язык его еще слушался, хотя некоторые слова давались ему с особым трудом. Шатаясь, Дмитрий передвигался вдоль стены, осторожно ставя ногу на освободившееся место. — Ого-го, накрывает капитально! Как же это так случилось?

Позже, когда парень протрезвел, и смог нормального соображать, до него дошло вся соль ситуации.

— Я же, мать его, настоящий самогонный аппарат в ботах! Сатана, падла, ты что делаешь⁈ Какого хрена во мне спирт появляется⁈ Я что теперь — вечно пьяный и молодой?

Реальная «дичь» получалась! Способность превращать воду в спиртосодержащую жидкость снова вела себя так, как ей хотелось! Подумать только — обычная вода в его желудке стала алкоголем! Поэтому его неожиданно и скрутило!

— Как же все это некстати. Мне что теперь, все время настороже быть⁈ Может и воду, вообще, не пить⁈ — естественно, все эти вопросы остались без ответов. Дьявол, скотина, был явно не склонен к общению. Наделал дел, а тут разгребай за ним. — Лучше бы ничего и не дарил! Такая способность еще и боком выйдет…

Склоняя Дьявола по всякому, Дмитрий вдруг подумал об одной вещи, которая тут же ему подняла настроение.

— … Ха-ха-ха-ха! Я, дурак, всякие военные прибамбасы ищу, придумываю! Я сам, как оружие! Огнедышащий, б…ь, дракон! Со всех щелей могу зажигательной смесью плевать — спереди и сзади, сверху и снизу! Змей Горыныч, б…ь! Я ходячая тяжелая огнеметная система «Буратина»! Всегда готов к бою! Штаны снял, и пол войска сжег! Ха-ха-ха!

Он только представил, как со спущенными штанами выходит к вражескому войску, и его тут же скрутило от дикого хохота. Дичайшая картина выходила! Настоящий сюрреализм! Двумя руками держит инструмент, из которого в сторону противника хлещет струя огня!

Ржал так, что на пол упал и кататься по нему начал. От шума в светлицу тут же вбежал кто-то из дворни — то ли дворовая девка, то ли бабка-кормилица. Увидела валявшегося на полу Дмитрия и сразу же вой подняла. Так голосила, что весь дом на ноги подняла.

— Ой, падучая! Падучая! Матушки! Падучила замучила! — кричала женщина, выбегая из светлицы. Топот поднялся, стук по полу и ступенькам. Какие-то люди стали бегать туда и сюда. — Ой, мамочки! Падучая!

Через пару минут в светлицу влетела Аленка с выпученными глазами. Смотрит на парня, как телок на мамку. Того даже дрожь пробрала.

— Ой! Так юродивый же он! — та женщина все никак успокоиться не могла. Руками махала, глазами сверкала. — Гляньте, юродивый!

Вот так, Дмитрий еще стал и юродивым. Почетно, конечно. Ведь, юродивый — это не «местный дурачок», а человек «не от мира сего», близкий к Богу. Такого человека никто не трогал. Бояре, и даже сам царь, опасались трогать юродивых, как находящихся под защитой Господа. Говорят, даже сам царя Иван, прозванный Грозным, не связывался с теми, кто был отмечен Господом.

Дмитрий даже слова против сказать не успел, как этот слух о молодом юродивом начал жить своей жизнью. Аленка, дуреха, свою лепту тоже внесла. Своей кормилице рассказала «по секрету», что их гость пару дней назад кровавыми слезами плакал. Мол, демоны его душу рвали, а он с ними боролся. Кормилица, слушала все это, охала и ахала. После сама пошла про то рассказывать: сначала шепнула поварихе, потом ткачихе, затем богомольным бабкам у церкви. Вскоре, в дом Нарышкиных повадились гости ходить, чтобы на юродивого мальца хоть одним глазком поглядеть. Приходят, встанут у приоткрытой двери и смотрят на него воловьими глазами. Одна дура-бабка, вообще, медяки ему совать в руку начала. Помолись, говорит, за меня Господу. И смех, и грех…

— … Интересно получается, — после одной такой встречи разговаривал Дмитрий сам собой, обдумывая происходящее. — Ведь даже не думал, что так могло получиться. Охренеть! Красота! Я же теперь в авторитете у всякого богомольного люда… Может мне для поддержания имиджа полусвятого воду в красное вино превратить, как Христос? И после начать пророчить — про крымчаков, про поход? — пришла ему в голову очередная мысль. Но после недолгого размышления, он оставил эту мысль. — Чего это я? Нельзя так светиться. Не дай Бог, за какого-нибудь колдуна примут. На костре, б…ь, сожгут… Тут нужно в оба глядеть, чтобы впросак не попасть.

Однако, образ юродивого и божьего человека, за которого его теперь начали принимать, ему все же помог. Дмитрий, когда начал на ноги вставать, смог по всему поместью свободно ходить. Никто ему слова против даже сказать не решался. Ходил, куда хотел: в амбары залазил, в хозяйскую часовенку захаживал, около конюшни отирался.

Парень, видя такое к нему отношение, еще больше «туману напускал». Делал особенно загадочное лицо, когда по двору ходил. Увидев какого-нибудь слугу или горничную девку, тут же начинал руками махать, словно кого-то от себя отгонял. Руками машет, а сам в этот момент что-то невнятное бормочет — обычно какую-нибудь «галимую» попсу. Заметил, что самое жуткое впечатление на дворню производили почему-то песни Киркорова.

— … Цвет настроения — черный, — бывало заводил он эту тягомотину, и люди, заслышав его завывания, начинали истово креститься и прятаться по углам. Тот же, кто не успевал сбежать с его пути, вжимался в стену и тихо-тихо трясся. — Черны-ы-ы-ы-ый! — с такого воя и самому становилось не по себе. — Ы-ы-ы-ый!

Его способность, вдобавок, сюрпризы приносила. Бродит, бывало, по закоулкам поместья, никого не трогает, высматривает что-нибудь интересное. Вдруг, его начинает «накрывать»: чувствует, что пьянеет. Естественно, у него и походка меняется, и на смех пробивает, и прикалываться хочется. Иногда даже боксировать с тенью начинал с «пьяных глаз». Со стороны такое особенно жутко смотрелось. Дворня потом целыми вечерами обсуждала, как Митька-юродивый с «Диаволом на кулачках дрался, за вихры его таскал». Как-то вечером один из холопов, здоровый дядька с пудовыми кулаками, набрался смелости и подошел к нему. Спросил дрожащим голосом, а силен ли Враг Человеческий на кулачках биться? Дмитрий, как раз будучи под хмельком, такого ему наговорил, что тот аж рот раскрыл. Мол, Сатана здоровый, как бык. Шею не обхватишь, грудь колесом, рога острые, руки и ноги с бревно толщиной. Такого только хитростью победить можно. Сатана, балаболил он, подслеповат немного. Пока черт будет глаза щурить, ты, советовал Дмитрий, резко садись и хватай его за волосатые яйца. Дергай к низу со всей силы, а потом по глазам его, падлу, бей… С той поры здоровяк сильно его зауважал.

— … Б…ь, страна непуганых детей, — закатил глаза Дмитрий, как «навешал лапшу» очередному простофиле. — Рай для мошенников. Тут языком можно на каменные хоромы намолотить… или на плаху… Не дай Бог!

Почти седьмицу так Дмитрий «чудил»: отсыпался, отъедался, шутки шутил. Между делом пытался планы строить, как ему дальше быть. Все никак решиться не мог, на кого ему ставить: на царевну Софью или Нарышкиных, родню будущего Петра Великого. Ведь оба варианта были плохими, так как не позволяли ему исполнить договор с дьяволом.

Но в один прекрасный день случилось то, что помогло Дмитрию, наконец, определиться. Произошло вот что.

Парень вечером, как обычно, вышел побродить по поместью. К его удивлению, вокруг все бурлило. Дворня «на ушах стояла»: носилась, как угорелая, новое и чистое на себя надели. Двор метлами так мели, что пыль столбом стояла. Оказалось, батя Аленки сегодня встречал свою сестру, матушку Петра Алексеевича, будущего Российского императора.

Узнав об этом, Дмитрий тут же «сделал стойку»: он должен, «кровь из носа», узнать, о чем будет разговор. Нутром чуял, что узнает что-то очень интересное и нужное. Ведь, встречались матушка и дядя будущего императора, который мог и не стать правителем.

— Здесь явно пахнет заговором, — хищно улыбнулся Дмитрий, пробираясь по полутемному коридору. — Наталья Кирилловна, не будь дура, обязательно будет против царевны Софьи «топить». Скорее всего, специально пришла к брату, чтобы он ей помог переворот «замутить».

С этой мыслью парень прошмыгнул в большую комнату, где боярин всегда гостей принимал, и «затихарился» в закутке у русской печи. Ждать пришлось не долго. Ноги даже затечь не успели.

— Проходи, сестрица, — вскоре послышался густой бархатный голос Нарышкина, троекратно поцеловавшего сестру. — Не часто ты меня балуешь своим вниманием. Как твое здоровьице? Все ли хорошо?

— И тебе поздорову, братец. Да вот, тяжко, братец, — с тяжелым вздохом отвечала Наталья Кирилловна, обладавшей мягким грудным голосом. — Нонче совсем тяжко было. Спать плохо, в голове бухает…

— Погода, видать, сестрица, — утвердительно кивал боярин.

Долго еще они жаловались друг другу на болезни, на неласковую походу. Дмитрий, честно говоря, даже зевать начал от этой болтовни. Одно и тоже бубнят. Переливают из пустое в порожнее. Уже стоять было тяжело: ему тут в углу не присесть, не прилечь. К счастью, их разговор свернул в другую сторону.

— По Петруше, сестрица, соскучился, — с грустью говорил боярин. — Совсем уже взрослый стал. Вытянулся. Батюшку своего, покойного государя, живо напоминает…

— Да, братец. Большенький он уже стал. Только беспокойный сильно, — женщина махнула рукой. Мол, и не спрашивай. — На месте совсем не сидит. Бегает и бегает, как дворовый. Совсем степенства в нем нет. С голытьбой водится стал. С утра и до ночи пропадает то в кузне, то конюшне, то в оружейной, — она опять махнула рукой. Полные губы скривила. Видно было, что недовольна. — Совсем от рук отбился. Не знаю, что с ним и делать. Как и не государь вовсе…

— Не дело для будущего государя с дворней возиться, — тоже сокрушался боярин, качая головой. — Не гоже. Государю править потребно только, а не по улицам бегать.

В какой-то момент Наталья Кирилловна всплакнула. Вынула шелковый платочек, расшитый яркими золотистыми петушками, и начала вытирать слезы.

— ….Что ты заладил, братец, государь да государь? Сам же знаешь, что пока еще никакой он не государь, — продолжала вытирать слезы, что никак не прекращались. — Все Сонька-дура в своих руках держит. Все она, гадина подколодная! Совсем стыд потеряла! С Васькой Голицыным запирается в палатах и непотребство творит! Людишки сказывают, что хочет она ребеночка зачать. Слышишь, братец? Мол, коли от Васьки будет у нее ребеночек, то станет она полновластной государыней.

Нарышкин наклонился вперед. Брови у него сдвинулись. Высокий лоб морщины прорезали.

— Чует мое сердце, что теперь решила она извести сначала меня, а потом Петрушу, — уже и платок ей не помогал. Плечи бедной женщины сотрясались от рыданий. — Изведет, Сонька-стерва! Чувствую, изведет. Подсыплет яду, а может уже и подсыпала… Вчерась, вона квас сильно у меня горчил. Нехорошо даже стало. А третьего дня от пирогов с потрохами нехорошо стало. Скушала-то всего ничего, а совсем худо было… Точно, змея подколодная, отравит.

Наталья Кирилловна упала на руки брата и забилась в рыданиях. Сама себя так накрутила, что ей жутко стало. Показалось, что вот-вот ее, правда, отравят.

— … Что ты такое говоришь? — успокаивал сестру боярин. — Сонька трусиха! Васька Голицын тоже побоится руку на Петрушу поднять. Господь за такое покарает…

Он еще долго убеждал в том, что никто не посмеет отравить ее и сына. Мол, Петр Алексеевич всегда на глазах. Никто чужой и подойти к нему не сможет. Еда тоже вся проверяется. Каждое кушанье сначала особый человек из дворни пробует, а затем ближние люди из свиты. Только потом сама Наталья Кирилловна кушать изволила.

Рыдания, бормотания и причитания прервались лишь тогда, когда слуги на стол начали кушанья нести. Пахнуло разнообразными ароматами, от которых слюна сама собой выделяться стала. Дмитрий тут же сглотнул вставший в горле ком и со всей силы ущипнул себя за руку, чтобы не отвлекаться от размышлений.

— Почти готовый заговор… Их только немного подтолкнуть нужно. Самую крохотульку, — шептал парень, и так и эдак «пережевывая» в голове только что услышанный разговор. Он все более склонялся к тому, что персоны Наталья Кирилловны и ее сына Петра Алексеевича более всего удобны для его планов. Если он сможет помочь им прийти к власти, сможет в какой-то степени надеяться на благосклонное к себе отношение. От царевны Софьи такого ждать не приходилось. Ведь у нее все и так уже было. — И как же?

Под отвлекающие звуки весьма обильного застолья — смачное чавканье, сытое рыганье, хруст разгрызаемых костей и тому подобное — парень пытался собрать воедино всю доступную ему информацию о Петре Алексеевиче, его матери и царевне-регенте Софье. Пока все это ему виделось сложным мозаичным пазлом, к которого было начало и конец, но не было содержания.

— … Банальный переворот ни с того ни сего не происходит. Нужны соответствующие условия — ситуация, люди, финансы и много чего еще другого. Пока все это не очень наблюдается, — прикидывал он имеющееся и необходимое для воцарения на престоле юного Петра Алексеевича. — Скажем больше, ни хера пока нет. Военной силы нет. Все стрельцы под Софьей ходят. Чтобы перекупить их любовь и внимание, нужны немалые средства. Поддержки среди боярства тоже не особо заметно. Те выжидают. Наконец, никого законного повода для свержения регента не было. Ведь Петр еще «сынок». Пятнадцать лет! До его совершеннолетия царевну Софью даже пальцем тронуть нельзя. Вот, если бы Петруша немного повзрослел как-нибудь… Хм… В паспорте же пару лет ему не впишешь. Да и паспорта нет… Женить бы Петрушу[1]…

А вот тут у него пазл и сложился. В голове, словно чертик из табакерки, выскочило слово «эмансипация», которое и подтолкнуло его мыслительный процесс. Получился эдакий смачный интеллектуальный пинок. Раз, и дело пошло!

— Женить на какой-нибудь дурочке, чтобы тихо-тихо серой мышкой сидела и рта не раскрывала. Мало ли сейчас захудалых дворянских родов, — у Дмитрия загорелись глаза, что происходило всякий раз, когда ему удавалось распутать какую-нибудь необычную загадку. Была у него такая страсть — загадки и головоломки разгадывать. — После этого Петр свет-Алексеевич автоматом становился дееспособным со всеми причитающими.

Он еще некоторое время сидел и «обгладывал» эту идею. Получалось очень даже хорошо. Царевич женится и предъявляется свои права на престол. Софье волей неволей придется как-то на это реагировать: или уходить, или сражаться. Судя по всему, добром царевна Софья не уйдет. А, значит, он сможет «половить в мутной воде свою рыбку». Глядишь что-то и выгорит.

— Так… Теперь пора устраивать концерт по заявкам трудящихся, — парень многозначительно фыркнул и потер руки. — Вижу, братец с сестричкой все свои шансы прожрут и пропьют. Этих товарищей толкать нужно, чтобы они зашевелились.

План его был прост и незамысловат. Слава юродивого, то есть божьего человека, которая «гуляла» по поместью, должна была сейчас сыграть в его пользу. Ведь, в этом времени любое слово юродивого почиталось особо. Некоторые даже считали, что так с обычными людьми говорит сам Господь. Почему бы этим не воспользоваться⁈

Дмитрий выдохнул воздух, набираясь решимости, чтобы начать «свое представление». Адреналин наполнял его кровь, быстро приводя парня в нужную кондицию. Едва кровь начала стучать в висках, он начал.

— Ай, люли-люли! Ай люли-люли! — рявкнул парень максимально гнусавым голосом, выпрыгивая из своего убежища прямо к столу с кушаньями. Боярин с сестрой от такого эффектного появления едва с лавок не свалились. Сам Нарышкин еще сдержал порыв, а Наталья Кирилловна все же не удержалась и испуганно взвизгнула. —

— Кушали — кушали и дитятю скушали!

Ай, люли-люли, ай, люли-люли!

Софка на перине почивает, а дитяте под лавкой горевает!

Ай, люли-люли, ай, люли-люли!

Кушали — кушали и дитятю скушали!

Ай, люли-люли, ай, люли-люли!

Дитяте подрасти бы, да на трон взойти бы!

Лихо выделывая коленца, словно укуренный на дискотеке, Дмитрий несколько раз прошелся вдоль стола. Судя по охреневшим лицам брата и сестры эффект был достигнут. Следовало, явно, поднажать.

— Возрастом мал, зато корнем велик!

Ай, люли-люли, ай, люли-люли!

Кушали — кушали и дитятю скушали!

Ай, люли-люли, ай, люли-люли!

Ему кралю найти, да на трон взойти…

Темнеющий лицом от гнева, боярин резко вскочил с места и замахнулся тяжелым серебряным кубком, чтобы кинуть в скачущего козликом парня. Еще пара мгновений и массивный снаряд бы отправился в полет. Только Наталья Кирилловна почему-то схватила брата за рукав камзола и сильно дернула к себе.

От неожиданности Нарышкин опешил. Обернулся к сестре, которая тут же начала ему что-то горячо шептать. Видимо, до женщины уже дошел более чем призрачный намек Дмитрия, который он коряво замаскировал в частушки.

Лицо у Нарышкина на глазах поменялось. Только что было искаженным, злым. И, вдруг, подобрело: морщины разгладились, глаза заблестели, борода торчком встала. До него тоже, видимо, дошло.

— Подь сюды! Подь, подь! Не бойси! — махнул он рукой Дмитрию, который замер у печки. Готовился, уже стрекача дать. Вдруг, боярин окажется тугодумом и решит наказать его. — Подь, говорю, сюды. Кубком тебя жалую!

Довольный Нарышкин протянул ему тяжелый, почти на кило, серебряный кубок.

— Что ты там еще рёк? Повтори-ка…

Схватив кубок, парень опустил голову, словно кланялся. Правда, он больше усмешку прятал, чем выражал благодарность. Ведь, его неуклюжая провокация достигла своей цели. Теперь все должно было ускориться.

— Давай, а мы с боярыней послушаем… божье слово.

Дмитрий и «дал стране угля» так, что еще не родившийся Стаханов застонал от зависти.

[1] В реальной истории женитьба Петра Алексеевича на мало кому известной Евдокии Лопухиной задумывалась с этой же целью. Таким образом, он становился совершеннолетним, и потребность в регенте полностью отпадала.

13. Нажал на педальку

Перед царевной Софьей склонился в поклоне гоф-маршал Польши и чрезвычайный посол Речи Посполитой Кшиштов Гжимултовский. Это был высокий статный мужчина с благородной проседью в висках, аккуратной бородкой и невероятно тяжёлым взглядом. В каждом его движении сквозила знаменитая шляхтеческая гордость, вскормленная многими поколениями благородных предков. Все здесь для него были быдлом, его холопами, которых он на смерть запарывал на конюшне за малейшую провинность. Даже царевна Софья была для него не государыней, а всего лишь очередной девкой, передком выбившейся на самый верх.

— Каков есть ваш ответ? Заключение мира между нами возможно лишь тогда, когда русское войско двинется на крымчака, — его губа с презрением топырилась к низу. Видно было, как ему неприятно говорить с этими людьми. — Я больше не иметь время ждать. Что ответить мой король?

Стоявший рядом с троном, дородный мужчина в боярской шубе наклонился к царевне и что-то ей прошептал. Та недовольно поджала губы. Видно, что не очень было ей по душе то, что предлагалось.

— Передай королю и Великому Сейму… — царевна сделала паузу, во время которой в палатах стояла мертвая тишина. Уже она повернула голову к своему ближнику. — Завтра я объявляю сбор поместного войск для похода на крымское ханство. С Божьей помощью через три месяца первые сотни отправятся к Перекопу.

Посол Гжимултовский поклонился.

— Это очень правильное решение, Ваше Высочество.

-//-//-

В этой комнатушке, расположенной в самой подклети, боярин Никифоров держал кое-какие товары, о которых не принято кричать на улице. Слишком велик соблазн для лихих людей может случится. Кто удержится, коли услышит, что у боярина Никифорова в обычной подклети хранится такое. Это почти сотня рулонов самой настоящей андулазийской парчи, целых три вазы в локоть из цветного стекла с острова Мурано, связка мечей из индийского булата. Про серебряные гривны и золотые монеты и говорить нечего. Почти целый двухведерный бочонок в углу зарыт. Хватит и ему, и детям, и их внукам.

Вот в этом месте, куда всем был ход заказан, он и вел опасный разговор со своей сестрой, матушкой царевича Петра. Не дай Бог, кто раньше времени об их беседе прознает, быть беде: сестрицу в монастырь, племеша Петрушу отравят, а его просто на плаху отправят.

— … А ведь дело юродивый говорит, сестрица. Мы Петрушу одним махом оженим на какой-нибудь дурехе из слабенького рода, чтобы почитала нашу доброту. Апосля Соньке на порог покажем. Пусть с царских палат убирается, — предлагал боярин своей сестре то, что можно было назвать «мягким» переворотом.

Наталья Кирилловна задумчиво крутила тонкий черный локон, выбившийся из под ее платка. Видно было, что побаивалась она всего этого. Не понимала она все эти закулисные игр, а поэтому и страшилась.

— А на ком? — подняла она глаза на брата. Ведь выбор невесты для царевича Петра был очень важным и непростым делом. Родственники невесты после венчания станут царскими ближниками и будут претендовать на свою долю царского пирога.

Тот усмехнулся, прекрасно понимая ее мысли. Только Никифоров был далеко не прост, как казался. У него уже был готов ответ на этот вопрос.

— У Лопухина дочка подросла. Почти племяшка погодка. Девка смирная, без гонора. Сделает все, что ей скажут, — улыбался Никифоров, довольный, что удалось неплохо обстряпать это непростое дело. — Самого Лопухина тоже знаю. Крепко мне обязан. Супротив меня ни единого слова не скажет. Також патриарх горой за нового государя встанет. Что думаешь, сестрица?

Женщина в нерешительности молчала. Страх ее никак не оставлял. Как говорится, и хочется и колется.

— Ты что сестрица⁈ — очень натурально испугался боярин, всем своим видом показывая, насколько он за нее переживает. Натуральный актер! — Ты же с нашим Петрушей по лезвию ножа ходишь! Каждый день к Господу уйти можете… Отравят ведь мальчонку, как пса безродного, и бросят в канаву… Дворня уже поговаривает, что возле племяшки всякие разные людишки крутятся. Чувствую, неспроста все это творится.

Хитрец прекрасно знал свою сестру, которая не страшилась смерти. А в случае угрозы своему ребенку живо превращалась в разъярённую фурию, что сейчас и случилось.

— … Я эту змею подколодную сама задушу, — зашипела женщина, сверкая глазами. — Вот этими самыми пальцами ей поганые глазенки выцарапаю…

Словом, «закрутилось» дело. Уже этим вечером к дворянину Лопухину из городка Верхотурье, где тот тихо-мирно воеводствовал, отправился гонец с неожиданным известием. Его дочку сватал сам царевич Петр.

-//-//-

Городок Верхотурье давно уже спал непробудным сном глубинки. Погрузился в полную тишину и высокий терем местного воеводы Лопухина, который, напротив, ещё только собирался почивать. Дел по воеводской службе было слишком много. Всего за день и не успеть.

Только воевода Илларион Авраамович поднял ногу, чтобы опустить ее на первую ступеньку лестницы, как с улицы донёсся сильный грохот. Кто-то на ночь глядя так молотил по воротам, что они ходуном ходили. Того и гляди развалятся.

— Кого это ещё черти несут? — пробурчал воевода, нашаривая один из пистолей. Добротный огнебой знатного калибра, что ещё его батька после стычки с ляхами на границе привез. Из такого пальнешь, двух всадников зараз положишь. — Митька! Стенька! — крикнул он своих боевых холопов, что всегда трудными ходили подле его персоны. — Все сюды! Оружными, живо! Дом оборонять будем!

Вскоре перед трясущимися от ударов воротами уже стояло около полутора десятка дворни во главе с самим воеводой, вооруженным саблей и пистолем. От факелов во дворе было светло, как днём.

— А ну прочь от ворот, собака! Не уймешься, попотчуем тебя добрым свинцом и железом! — громким голосом крикнул Лопухин, угрожающе взмахивая саблей. Рядом с ним встали двое его боевых холопов с бердышами в руках, готовые их сразу же пустить в дело. — А ну парни, отворяй ворота! Сейчас из пистоля пальну!

Едва ворота распахнулись, как из-за них показался всадник в соболиной шубе и высокой боярской шапке. За ним из темноты выходил целый отряд под два десятка рыл в кольчугах и с саблями наголо. Сразу видно, важный человек прибыл к дому воеводы. Такой в дверь мог стучать не только руками, но и из пушки пальнуть мог. Одно слово, важный человек.

— Что горло дерешь? Не узнал что ли, кто к тебе приехал? — криво усмехнулся гость.

Побледневший Лопухин тут же опустил пистоль и бросился к стремени боярина. Конечно, он узнал гостя. Боярин Никифоров то был, что его на это место поставил и покровительством одаривал все это время.

— Милостивец, прости! Обознался, я, дурень, по темноте, — Лопухин помог гостю спуститься, уважительно придерживая его за локоть. — Какая радость такого гостя встречать. Эй, вы там, накрывайте столы! Живо! Вино гишпанское из погреба…

Но опустившаяся ему на плечо, рука гостя заставила его замолчать.

— Еще успеем отпраздновать. Дочка где? — вдруг ошарашил Лопухина боярин Нарышкин. Воевода ошарашенно захлопал глазами, ничего не понимая. Зачем ему его дочурка Евдокия? Боярин женат уже давно, а в баловства замечен не был. — Что рот разинул? Дочка, спрашиваю, где? За царевича Петра Алексеевича сватать твою Евдокию приехал.

-//-//-

У Покровского собора на паперти сидел бродяга в равнине невообразимой ветхости, из под которой проглядывали массивные кольца железной цепи. Босые ноги его покрывали бурые струпья, плотными корками напоминавшие бугристую кожу заморского гада. Юродивый глуповато улыбался, поглядывая по сторонам. Что-то бормотал в пол голоса, иногда махал руками, словно прогонял кого-то невидимого. Юродивый, одним словом.

Пройдет мимо почтенная матрона с корзинкой — бросит ему грошик. Пробежит служанка с богатого дома — положит юродивому кусок пирога али пареную репу. Сухая старушка остановится и крестить начнет. А как же иначе? Юродивый ведь не простой человек, он к Господу приближен. За его страдания Господь и одарил своей милостью — творить благодатную молитву, что сразу же воспаряет к небесам. Пожалеешь такого человечка, дашь ему грошик, глядишь и зачтется тебе это благое дело на Небесах.

Велико же могло быть удивление всех этих людей, коли они смогли бы услышать, что бормочет юродивый. Совсем не были похожи его бормотания на святую молитву. Слишком уж странными были слова.

— … Скоро уже рвануть должно. По всем признакам «подметное» письмо уже дошло до стрелецкого полковника. Тот, не семи пядей во лбу, кажется, поэтому и должен поверить в мою липу…

Замаскировавшийся под настоящего юродивого, Дмитрий уже давно сидел у Покровского собора. Ждал удобного момента, чтобы начать второй этап своего плана по возведению на престол царевича Петра Алексеевича.

Первым этапом он уже подбросил стрелецкому полковнику, поставленному над полутысячей московских стрельцов, одно письмо весьма неприятного содержания. Самое смешное, что парню особо и придумывать ничего не пришлось. Просто собрал в одном месте те слухи, что носились в воздухе и красиво их расписал.

— … Должен, обязательно должен клюнуть, — негромко шептал Дмитрий, характерно покачиваясь из стороны в сторону. Выходила натуральная диковина, заставлявшая прохожих шептаться и осенять себя крёстным знаменем. — Ведь все болтают, что царевна Софья хочет распустить стрельцов по домам. Мол, обленились совсем, домами и хозяйством обзавелись, воевать не хотят, на саму государыню с высока подглядывают… Я, считай, и не придумывал совсем. Ну так, самую малость приукрасил.

Вспомнив, что он написал в письме, Дмитрий довольно засмеялся. И, правда, занятно получилось. Указал в письме, что задумала царевна Софья заменить стрельцов на полки нового строя с иноземными полковниками во главе. Главное, к правде близко. В Москве уже целый полк такой был, с которым вечно стрельцы лаялись и по кабакам дрались.

— … Пора, похоже, начинать. Я сейчас волну на Красной площади пущу, а потом, глядишь, и стрельцы бучу поднимут, — тряхнул головой Дмитрий, медленно поднимаясь на ноги. — Ну, с Богом…

Встал, высоко подпрыгнул и вдруг резко замахал руками. После заходил по паперти, словно кочет. То подпрыгнет, то выгнется всем телом, то головой станет мазать. Чистый драчливый кочет!

— Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку! — заорал парень невероятно пронзительным голосом. Ковылявшая рядом бабка с клюкой даже подпрыгнула от неожиданности, а, опомнившись, начала истово крестится. Испуганные воплем парня, десятки воронов сорвались с крыш и с карканьем стали кружиться над площадью. Мрачноватый, словом, антураж получался. А Дмитрий и не думал останавливаться, вновь принимаясь за свое. — Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку!

Останавливались привлеченные криками люди. Ржали лошади, псы принимались лаять, выть.

— Не лезть свинье со своим рылом в калачный ряд, не ставить там свои порядки! В хлеву ей сидеть, в грязи валяться и похрюкивать!

Начал он с пословиц и поговорок, намекая на известные обстоятельства. А как же иначе? Не орать же напрямую, что не место бабе на троне, что подле мужа ей сидеть нужно и голову лишний раз не поднимать. Сейчас за такое, впрочем, как и всегда, мигом головы можно было лишиться. Не успеешь оглянуться, как уже «шить» статью будут об оскорблении царской чести и руки заламывать. Тут с этим быстро.

— Не место гусю на шестке рядом петухом и курами! Лапками он должен по земле-матушке топать и деток-гусяток своих одерживать! Кочету же следует на самом верху шестке сидеть и оттуда гордо на других взирать! Петя-Петя-Петушок, ждёт тебя вскоре твой шесток! Где ты, Петя, бродишь, где ты, Петя, ходишь? Иди скорей…

После многократного упоминания имени «Петя», да ещё с особенным ударением, всем стало ясно, о чем он ведёт речь. Тут семи пядей во лбу не нужно было иметь, чтобы узнать царевича Петра и его историю.

— А коли не придёшь на шесток, быть во всем дворе беде великой, страшной! Быть хладу и мору, врага приходу…

Накрутив себя, Дмитрий подскочи к недалеко стоящей бочке с водой и с силой хлопнул по ней.

От сильного хлопка многоведерная бочка затряслась, возница с огромным черпаком от неожиданности на задницу свалился.

— С верою в Господа говорю, что кровь по земле литься будет, коли кочет свое место не займет.

Крикнув это, Дмитрий со всей дури ударил с ноги по крану у бочки. Про себя же в это самое мгновение истово молился, чтобы способность сработала, как надо. Не дай Бог, что-то опять не так пойдет. Никак не нужны сейчас эти приколы Сатаны. Ведь собственная башка на кону.

Парень закрыл глаза и опустился мешком на каменную брусчатку.

— Ах! — по многосотенной толпе пошла волна. Хотя, какая там волна? Многоголосное цунами из сотен мужских и женских, детских и старческих голосов. — А-а-а-а-а! — кто-то всхлипывать даже начал, а кто-то истерически во весь голос рыдать. — А-а-а-а-а!

Осторожно открыв глаза, Дмитрий вздрогнул всем телом. Увиденное до печенок потрясало своей сюрреалистичностью.

Из бочки мощным фонтаном хлестала красная-красная жидкость, заливавшая все вокруг. И толстобрюхего купца с искаженным от ужаса лицом, и бледную, как смерть, молодицу, и визжащую от страха красномордую бабищу. Всем по полной досталось — с головы до ног залило

— Кровь, кровь, — побежал испуганный шепот. — Как в пророчестве юродивого… Видно, правду, рек… Быть беде, быть беде… Нужно к патриарху идить и просить его о скорейшем воцарении царевича… Пусть тоже скажет свое слово. Пусть укажет нам путь.

В этот момент, упавший на брусчатку, купец начал водить носом у своих рук. Принюхается и что-то шепчет, затем снова принюхается и опять что-то бормочет. Наконец, догадался лизнуть. Тут же посветлел лицом.

— Наливочка, мати, мои… — вырвалось у него. Мужик выхватил у возницы черпак и подставил его под красный поток. После мигом опрокинул его внутрь. — Наливочка, люди, настоящая, как матушка делала! Уф, ядрёная, — провел он по мокрой бороде. — Чудо, люди! Настоящее чудо! Как у Господа… — ахнул купчина, с испугом уставившись на юродивого.

Через мгновение толпа уже выбивала краны у других бочек, что водовозы привезли на рынок. Над площадью стал подниматься тяжёлый алкогольно-спиртовой угар.

Уже к этому вечеру столицу охватили беспорядки. Набежавшая на площадь, беднота упилась разнообразным спиртом до поросячьего визга. Малая часть в блевотине и дерьме валилась прямо там, возле бочек, большая часть устремилась в богатые кварталы. Вооруженные кольями, топорами и самодельными копьями, городское дно вламывалось в каждую мало-мальски приличную усадьбу.

Заполыхали бревенчатые терема, из которых с визами выбегали женщины и дети. Богатый скарб летел прямо на землю, навоз. Вокруг всего этого метались орущие люди и пытались что-то урвать себе.

Вызванные земскими головами московских концов — Китая, Земляного города, купеческих слободок, стрельцы почему-то мешали. Закрылись у себя в слободках, перегородили улочки засеками из повозок и стали там с ружьями и пистолетами. Чуть видят кого, сразу палить из всех стволов начинают. А из усадьбы стрелецкого полковника, к тому же, слышались пьяные вопли, ругань и проклятья. Сказывали, что полковник в одном исполняем по своему двору бегал и кулаком грозил в сторону царских палат. Из пистолей стрелял по разным сторонам…

На Кукуе, где иноземцы живут, тоже все позакрывали. Офицеры, коих из других стран пригласили, к семьям на Кукуй возвратились с оружием. Пушки вроде даже у ворот выставили. Кукуй и раньше никого не жаловал. Сейчас совсем плохо стало. Не пройти, не проехать. Только покажешься на дороге, сразу же потчуют свинцом.

Случилось то, что и должно было произойти. К царским палатам, защищаемым редкой цепью солдат нового строя — новобранцев-мушкетеров, подошла многосотенная толпа. Подогретые спиртом, они орали на все лады проклятья царевне-девице, размахивали разнообразным оружием, напирали на бледных мушкетёров.

Не менее бурные события развивались и в самих палатах, где собрались две самые могущественные боярские группировки — Милославские и Нарышкины. Первые сгрудились вокруг бледной, как смерть царевны Софьи, искусавшей в кровь свои полные губы. Вторые, прижавшись к западной стене хором, окружали царевича Петра. Словно две стаи злобных псов, они скалились друг на друга, наскакивали и пытались укусить.

— … Царевича Петра хотим на царство! Истинную кровь Романовых на трон! — орал мордатый с густой окладистой бородой молодой боярин. Махал пудовыми кулаками в сторону своих супротивников — Милославских, задирался, как сопливый пацан.

Не отставали и с той стороны.

— Государыня Софья Алексеевна — истинная царевна! Не нужен нам сопляк от Нарышкиных! Мы сами все смогем… — хрипел худой, как палка, старик в тяжёлой собольей шубе. Его высокая шапка сбилась набекрень, из под нее выбилась мокрая от пота седая прядь волос.

Ни та ни другая сторона не желала уступать, понимая, чем ей будет грозить выигрыш противников. Все знали друг друга, как облупленных. И кто бы ни пришел к власти, оппозиции грозила в лучшем случае опала, а в худшем случае — тяжёлая и мучительная смерть.

Явно нужен был кто-то третий, кто бы смог, если не примирить, то хотя бы успокоить обе стороны. И этим третьим стал патриарх Московский и всея Руси и северных стран Иаким.

Патриарх Иаким, обряженный в свое праздничное облачение и оттого выглядевший ещё более внушительно, стоял ровно посередине от двух враждующих боярских групп. Их лаянье он слушал с брезгливым выражением на лице, то темнея, то, наоборот, бледнея. Чувствовалось, что, будь его воля, разогнал бы всех здесь «сраной» метлой, а то и плетьми. Горяч был патриарх, не сдержан, ни перед кем головы не гнувший, что, собственно, он и показал.

— … Смердите, как в хлеву! — со всей силы ударил он посохом по полу, заставляя всех отшатнуться в разные стороны. Кое-кто даже в стенку вжался, испугавшись грозного лика патриарха. Не удивительно. Высокая, мощная фигура, от которой буквально сквозило яростью и гневом, казалась самим архангелом Гавриилом, пришедшим за душами грешников. — Что вы творите? Словно псы набросились друг на друга! Вы же все одного корня! Что же вы грызетесь, как иноземцы!

На патриарха, словно вдохновение снизошло в эти мгновения. Глазами он метал молнии, словом разил, не хуже булатного меча. Досталось и Милославским и Нарышкиным в равной доле. Никого своим гневом не обделил.

В конце концов, старик нашел весьма необычный выход из создавшегося непростого положения. Чтобы удовлетворить чаяния обеих сторон предложил ввести в Боярскую Думу ввести равное число бояр от каждого рода с правом вета на любое решение. Не забыл Иаким и себя, тоже войдя в состав Думы и становясь полноценной третий силой, придавшей равновесие всему триумвирата. Царевна Софья же оставалась регентом до восемнадцатилетия царевича Петра.

— … Ну, братья и сестры, согласны? — в тоне его даже намека не было на какой-то иной ответ, кроме утвердительного.

Все молчали. Царевна Софья кривила напудренное лицо и мяла в руках шелковый платок. Ее фаворит, боярин Голицын, молча кивал своим мыслям. С другой стороны, насупились Нарышкины, тоже хотевшие совсем не этого. Но разве иное не было хуже? Ведь, не договорись они сейчас, Москву охватят погромы и многие из них могут лишиться и всего скарба и самой жизни.

Первым понял все это Голицын, быстро наклонивший к царевне Софье и что-то ей зашептавший на ушко. Следом нечто похожее сделал и боярин Нарышкин, заговорили со своей сестрой Натальей Кирилловной, матушкой царевича Петра.

— Мы со…

— Мы согласны…

Почти одновременно произнесли царевна Софья и Наталья Кирилловна.

-//-//-

В это утро Дмитрий, уже благополучно сменивший личину юродивого, со всех ног несся на занятия. Проспал все сроки подъёма. Вчера почти всю ночь старика-татарина, что играл роль торговца с востока и «барыжил» его духами, инструктировал. Давал ему подробные ЦУ, как и чем торговать в ближайшие дни. Показывал новые ароматы, которые изготовил днём — лавандовые, ромашечные, зверобойные, мятные и другие. Рассказал про некоторые маркетинговые приемы из будущего — про продукцию для очень и не очень обеспеченных, про дешёвый товар за покупку дорого, про эксклюзивный товар, про скидки уважаемым клиентам. Короче, пытался обучить старика парочке-другой приемов «раскручивания» клиентов на дополнительные покупки.

— Куда прешь? — за этими мыслями о своем стартапе Дмитрий не заметил, как со всего размаху влетел кому-то в спину. А раздавшийся следом мерзкий наглый голос сразу же подсказал ему, в кого он ударился. — Ты? Сучий сын! — заорал боярский сынок, брызгая слюнями. Казалось, ещё немного, и он бросится на Дмитрия с кулаками. — Опять меня ударил⁈ Ну-ка, держите его! — крикнул он своим прихлебателям — мордастым парням с глуповатыми рожами. — Сейчас я его измордую!

С оглушительным воплем Дмитрий бросился на них, стараясь коснутьсярукой. Одного корпусом бортанул, второго по ноге зарядил. Правда, и сам отхватил: так по башке дали, что она, как колокол, загудела.

— Хр-р-р-р, — почти одновременно пьяно захрипели оба прихлебателя, начиная фонтанировать блевотиной. Мерзкая зеленоватая жидкость залила все вокруг — их одежду, стены коридора, пол и даже на потолок чуть-чуть попало. — А-а-а-а, как же плохо, — блевали, не переставая. Все лилось, как из шланга, — А-а-а-а-а.

В их крови оказалась просто ударная доза алкоголя. В доли мгновения по ним пошла настоящая опьяняющая волна, свалившая их с ног.

— Забери своих подружек, — Дмитрий остановился у стены и с ухмылкой уставился на боярского сынка. Тот шалело ворочал глазами, ничего не понимая. Прямо подле ног в луже своей блевотины валялись двое его прихлебателей, вяло шевелившие руками и ногами. — И ещё прибери за ними. Что зенки лупишь? Видишь, сколько тут блевотины. Рубаху свою сниму и вытри…

К этим словам ещё и издевательски засмеялся. Боярский сынок так от обиды покраснел, что страшно за него стало. Не дай Бог, этого свиноту сейчас Кондратий хватит. Потом от говна не отмоешься. Ведь батя его не хрен с горы, а целый генерал МВД, а может и выше, по будущим меркам.

— Ладно, ладно, не пыжься. У этих быков все равно против меня никаких шансов не было, — широко улыбнулся Дмитрий. От переполнявших его эмоций ещё и пошутить решил. А почему бы и нет? Больно уж у толстяка рожа была в этот момент охреневшей. Чай хуже не станет. — Я ведь Святой… Злой Святой! Могу так сделать, что срать будешь целыми днями. Или, как они, блевать будешь не переставая. Ух! — пуганул он толстяка головой, словно прыгнуть собирался.

Бедный боярский сынок так резво рванул по коридору, что мне своей тушей входную дверь и кубарем покатился по лестнице. На последней ступеньке его подбросило и отправило в зловонную лужу, в которой совсем недавно побывал и сам Дмитрий.

— Один — один, — ухмыльнулся парень, разворачиваясь и идя прочь. Ведь, он, по-прежнему, опаздывал на учёбу.

К своему удивлению, за пару шагов до учебной кельи он наткнулся на забитый учениками коридор. Старшекурсники, в основном, стояли так, что между ними и худому было не протиснуться.

Что-то явно случилось. На его памяти никогда столько учеников зараз не собирали. Вот тебе и задачка. Дмитрий уже хотел было спросить у кого-нибудь про причину собрания, но раздался строгий голос ректора академии

— Уноты славной Славяно-Греко-Латинской академии, сегодня ко мне обратились царевна-регент Софья Алексеевна и царевич Петр Алексеевич, — Дмитрий вжался в каменную стену. Сердце его что-то холодном накрыло. Верный знак, что скоро в его жизни произойдут какие-то важные изменения. — Сказано мне было, что для государства Российского потребны образованные и преданные юноши, чтобы писать историю нашего Отечества. Скоро православное воинство отправиться в поход на Крымское ханство, что наказать злодеев за века набегов на наши земли, за тысячи и тысячи загубленных православных душ… Все старшие курсы пойдут, чтобы запечатлеть на века вечные славные деяния русского воинства под предводительством боярина Василия-свет Голицына…

Дмитрий неосознанно пополз по стенке к полу, куда и уселся на задницу. Услышанное оказалось весьма и весьма кстати, ибо полностью соответствовало его планам. Ему осталось лишь попасть в списки старшекурсников.

— … Б…ь! Подумать только, на реальную войну собираюсь, — мелькнула в голове мысль, едва не вызвавшая у него истеричный хохот. — Не откосить, а наоборот… Я просто красавец!

Попасть в списки оказалось довольно просто. Всей такого рода документацией в академии занимался лишь один человек — монах Алепсий, обладавший потрясающе ровным и красивым почерком. Дмитрий как-то раз видел одну бумажку, написанной его рукой. Чистая каллиграфия! Идеально ровные ряды, буковка к буковке, восхитительные завитушки, придававшие тексту какую-то сказочность. Словом, писать список мог только он.

Почти час Дмитрий опирался у дверей кельи Алепсия, выжидая удобного момента. Когда же он настал, юркнул внутрь и быстро коснулся руки монаха

— Уф, — только и успел пробормотать тот, оседая на пол кельи.

Парень осторожно уложил его возле ложа, прикрыл суконным плащом и уселся за стол, где лежал заветный свиток.

— Ну, с Богом, — задержал Дмитрий дыхание, как снайперы перед выстрелом, чтобы рука не дрожала. — Поехали…

И поехал! Через десять — пятнадцать минут пыхтения ему всё-таки удалось подписать свое имя и фамилию — Дмитрий, сын дворянина Михайлы Кобылина — под 71-м номером.

Смахнув на пергамен песка, чтобы чернила высохли быстрее, он выскочил из кельи. Одним махом пронесся по длинному коридору и оказался в административной части монастыря, где в данный момент и нажился приказной дьяк от власти.

— На, передай, скажи, что Алепсий список написал, — Дмитрий поймал за рукав какого-то ученика и внушительным тоном заговорил с ним. Лицо при этом состроил такое, как у большого начальника. Бедный ученик даже подумать об отказе не посмел. Схватил пергамент и поклонился. Мол, все исполню в лучшем виде, господин. — Беги, беги.

-//-//-

Вдоль пологого берега Волги на юг тянулась длинная лента русского войска. Сотни и сотни всадников в разномастном вооружении скакали плотным потоком. Время от времени часть спускалась к реке, чтобы напоить своих коней. Потом с гиканьем мчались обратно в строй.

Со стороны воинство казалось бурлящей горной рекой, несущей свои воды по бесконечным каменным валунам. Оно то разделялось на несколько потоков на очередном каменном валуне, то снова соединялось в единое целое.

Вблизи цельный образ войска разрушался, и перед глазами наблюдателя представала совсем другая картина. Кого только здесь не было. Бок о бок здесь двигались и обособленные отряды крупных бояр со своей челядью (поварами, ловчими, портными, гуляющими девками); и кучковавшиеся вместе худородные дворяне с кое-каким вооружением; и стройные колонны солдат нового строя с единообразным вооружением и обмундированием; и крупные отряды служилых татар и казанцев на необычных мохнатых лошадях и с вооружением кочевников; и лесная мордва с марийцами. Все они постоянно ругались, задирались, иногда и скрещивали оружие.

— Ну, вот ты и в армии, браток… В армии… — негромко напевал Дмитрий, качаясь, сидя на неказистом кауром коньке. Плелся он в самом конце нижегородского поместного полка боярина Скуратова, куда, собственно, и был приписан в качестве помощника полкового писаря. До писаря ему ещё было расти и расти, ибо должность эта была весьма «хлебной». — Это юность в сапогах, а у некоторых в лаптях.

Правда, вся эта его веселость была напускной. Дмитрий, будь его воля, начал бы материться во весь голос. Пожалуй, это бы лучше отражало размер той задницы, в которой он продолжал оставаться.

Ведь, став участником похода на Крым, он ни на йоту не приблизился к своей конечной цели. Скорее даже наоборот, она стала ещё более недостижимой, чем раньше. Месяц назад парень ещё мог тешить себя надеждой, что у него все получится, то сейчас, вообще, никакой уверенности не было.

— У них тут реальная задница! Как вообще можно так воевать? — начал бурчать Дмитрий, когда на него нашло в очередной раз. — Это же полнейшая неразбериха и очковтирательство помноженные на охрененных размеров русский авось…

Являясь помощником полкового писаря, естественно, он сунул нос во всю более или менее важную документации по полку. Более того был в курсе всех слухов, которые крутились возле местного воеводы. Словом, Дмитрий обладал самыми свежими и полными сведениями о самом полке и частично об армии. И все реально говорило о заднице!

— Везде же сплошное враньё!

Это, действительно, было одной из самых главных проблем похода. Врали все, начиная с самого ни и заканчивая самым верхом. Так, он стал свидетелем того, как составлялось составления донесение о наличии личного состава в полку. Тогда у него просто челюсть к полу отпала от удивления. Такого откровенного вранья парень, вообще, ещё не встречал. Писарь брал цифры просто с головы, даже не заморачиваясь их выяснением на местах. Когда же Дмитрий указал ему на это, то в ответ получил сакраментальную фразу: начальство лучше знает. Позже, когда эту писульку увидел сам полковой воевода, цифры магическим образом ещё подросли. Ибо, по словам боярина, их полк должен быть не хуже чем у других.

— Б…ь, вот так и во всем! Одна ложь цепляет другую и погоняет третью! И, главное ведь, понимают, что врут, но даже не пытаются остановиться.

Обратное получалось тогда, когда нужно было что-то попросить у вышестоящего начальства. Здесь начиналось такое попрошайничество и слёзные просьбы, что у парня уши вяли. Клянчили все, что только могли: продовольствие, порох, свинец для пуль, и даже самые обычные подковы. Из донесений вырисовывалась просто необыкновенная картина, как полк героически преодолевает все трудности во славу Отечества и Господа. Воевода всякий раз приказывал писарю все больше и больше накручивать эмоций и страданий. Мол, только так и можно получить желаемое, пусть и в самом минимальном объеме. В противном случае, вообще, ничего не дадут. Скажут, раз в ножки не кланяешься и слезами не исходить, значит, ничего тебе и не нужно. Вот она, правда жизни!

— И как тут можно победить? Как? Ведь полковые воеводы не только врали напропалую начальству, но и они ещё и истово враждовали друг с другом.

Такая вражда была самым настоящим бедствием и проявлялась буквально во всем — в том, кто первым переправится через реку; кто займет лучшее место для привала; кто сядет за столом ближе к главному воеводе; кто заслужит большей похвалы… Б…ь, как дети!

— О какой тут победе можно говорить? Нас же в хвост и гриву разобьют! Только людей зря положим… Уродство, б…ь! Они даже не представляют, что там их ждёт. Как на драку в соседнее село собираются…

Это ощущение неминуемого поражения буквально душило его. Ведь разгром русского войска означал, что он провалил задание Дьявола, и его дочь умрет в мучениях.

— Что же ты, падла, мне другую способность не дал? На какой хрен мне тут вино или спирт? — бушевал Дмитрий, на привале отойдя подальше в лес. — Лучше бы я огнем жечь мог. Или бурю вызывал… А тут, б…ь, самогонщика из меня сделал! Иди, мол, теперь мир завоюй!

14. Пытаюсь изобрести вундерваффе. Хреновато…

По мере приближения к южных границам все ярче проявились следы опасного соседства с Крымским ханством, промышлявшим грабежом и работорговлей. Чаще встречались укрепленные городки и поселки, окруженные частоколом стен и высокими земляными рвами. Непроходимыми укреплениями тянулись многокилометровые засечные черты — глубокие рвы, поросшие подрубленными в разные стороны деревьями. Крошечные хутора и деревушки здесь прятались в самой лесной чащобе, где тебя не найдет никакой враг. Земли, конечно, мало, зато живой останешься.

От придорожных сел, редко где сохранились остовы домов и сараев. Везде их встречали остатки пожарищ, порубленные скелеты стариков и старух. Бывалые воины, что шли в передовых сотнях, рассказывали, что старый люд крымчаки сразу саблями рубили. Зачем, мол, на них воду и еду тратить? Все равно не перенесут тяжелую дорогу к Перекопу. Мужчин тут же на месте заковывали в кандалы, которые целыми связками возили на крупах своих мохноногих лошадок. Кандалы бренчали, издавая печальный, словно похоронный, колокольный звон. Горевали, видно, о тяжкой судьбе уведенных в полон русских людях.

— … Девок же не ссильничают, — рассказывал на одном из привалов грузный рябой холоп с обвисшими усами, сидя на сильно вонючей кошме. — Крымчак не дурень, знает, что за нетронутую девку магометяне хорошую цену дадут на рынке. Сказывают, что за нетронутую девку-малолетку можно аж трех хороших коней взять, что к боевому седлу приучены. Если же кто, не утерпит, то его плетьми секут до крови, — сидевшие возле костра люди удивленно качали головами. — Баб же ссильничают, а бывает и мужиков… Да, да, мужиков тоже. У них ведь так заведено с исстари. За женку калым нужно большой отдать. Оттого много их ходит не женатыми. А естество ведь своего требует. Вот они и занимаются непотребством, — с отвращением сплюнул холоп на землю. Мол, даже не знаю, как их земля носит.

Дмитрий тоже не сдержался и харкнул. Настоящая гадость. Вроде бы все понятно и объяснимо, но все равно в душе паршивое чувство. Представить даже противно. Сплюнул с еще большим отвращением. П…ы, б…ь!

— Вы бы, братки, о другом думали. Задница, чай, портками прикрыта, — холоп с хрустом в теле потянулся и вдруг заговорил о другом. — Я ведь здесь был уже не раз. Скоро степь пойдет. Вот тогда настоящая погибель начнется, — все сидевшие рядом напряженно вытянули шеи, ловя каждое его слово. — Совсем худо здесь летом. Источников, почитай, что и нет. Речушек, раз — два и обчелся. Колодца крымчаки сами травят и закапывают. Как-то мы здесь семь дён верхами шли без единой капли воды. Только свое и пили, что в бурдюках взяли, — мужичок почесал вывалившееся из под потной рубай рубахи брюхо и махнул рукой. Мол, даже рассказывать тошно, как плохо было. — Если же они по степи красного петуха пустят, то, вообще, пиши пропало…

Дальше разглагольствования холопа Дмитрий слушать не стал. Собственно, все и так было понятно, к чему ему готовиться. Чувствовалось, что ждала и его, и все русское войско охрененная задница: засуха, пожары, дым, и постоянные обстрелы стрелами со стороны крымчаков.

— Вот теперь, Димон, и пришло время пошевелить мозгами, — пробормотал он, пробравшись в тихое местечко. Здесь, у заросшего камышом болотистого берега речушки, никого не было. Слишком уж комары тут злые были. Ему же такое место было очень даже кстати. — Нужен план.

… Долго так сидел. Даже дрожать начал от ночной сырости. От речушки ещё в добавок холодом тянуло, как из трубы. Уже зуб на зуб перестал попадать.

— Так и воспаление лёгких подхватить можно. А при современном уровне медицины — это гарантированный каюк! — пробурчал парень, кутаясь в овчинный армяк. Он вроде ты и теплый, с мехом, но несуразно сшитый какой-то. Между пуговицами расстояние аршинное и там свободно ветер гуляет. Рукава широкие, тоже тепло совсем не держат. Вспомнишь тут пуховик из синтепоне добрым словом. Пластик, вроде, а все щели отпусками прикрыты. — Ликерчик для сугрева сейчас бы не помешал.

Он мечтательно причмокнул губами, вспоминая лимонный ликер из Италии — лимончеллу. На языке тут же появился знакомый сладковато-кислый привкус.

— Чего это я парюсь? Речка же рядом! — ухмыльнулся Дмитрий, складывая ладони лодочкой и щедро зачерпывая воду. Моментально поплыл запах лимона. Слюна аж с языка закапала, как у бешенного пса. — Вот это дело!

Пару глоточков принял. Сразу же тепло по груди расплываться стало. Ещё сделал щедрый глоток — совсем хорошо стало. Пришлось даже армяк распахнуть, так жарко стало. Прилег на мягкую траву, комары от ликерного духа в лесу попрятались. Лепота, словом!

— Хорошо… Лягухи только орут, как сумасшедшие. Спариваются что ли? — поморщился он. Ор, и правда, стоял дикий. — Черти! Так и будут орать, пока их не разгонишь, — потянулся за камнем, но передумал. Вспомнил, как в босоногом детстве, жаб через соломинку надувал. Ликер в желудке тут же отреагировал теплотой. Мол, давай, прикольно ведь. — Сейчас…

Попотеть, конечно, пришлось. Шустрые заразы были.

Вскоре небольшой затон перед берегом был покрыт десятком с лишним надувных зеленых шариков с забавно шевелящимися лапками. Жабий ор после этого, как отрезало. Ни единого крика. Видно, остальные лягухи сильно впечатлились увиденным. Вот что чудодейственная сила примера творит. Как говорится, лучше один раз в рожу дать, чем тридцать раз этим угрожать.

После еще одной стопки, точнее ладошки с ликером, потянуло уже на эксперименты. Захотелось чего-то эдакого.

— Хм… А если спиртику внутрь добавить?

Одна из надутых лягушек чуть дернулась и перестала шевелиться. Вся жидкость — кровь, вода, содержащиеся в плоти, превратилась в чистейший медицинский спирт. Такой крепости спирт мог, честно говоря, от одной мысли вспыхнуть. Правда, здесь пришлось немного поработать огнивом с кресалом.

Едва успел отбросить зеленое тельце, как оно с громким хлопком рвануло.

— Гринпис, конечно, не одобрит такие граната. Только где он, этот самый Гринпис⁈ Нет его, а враг есть! Значит, стоит попробовать…

Зуд изобретательства захватил его с макушкой. Мысль про живодерство, конечно, мелькнула в голове, но быстро сошла на «нет». Жизнь вокруг была такая, что про издевательство над животными и говорить было смешно. Тут людей заживо сжигали, на кол детей сажали. По обочинам дорог много таких жутких «украшений» встречалось. Иногда сплошные частоколы с крошечными сморщенными трупиками стояли. А тут разговор вести про болотных жаб… Смешно!

— Водички внутрь немного добавлю, а потом все это спиртиком залакирую, — шептал парень, вылавливая из затона очередную зеленую, пузатую жертву и готовя новую соломинку. — Будет небольшой ядрен-батон.

Сказано-сделано. Выловил, через соломинку забулькал внутрь воды, которая через мгновение обратилась в спирт. Осталось лишь огнивом поработать.

— Ну…

Баах! Знатно хлопнуло! Весь берег речушки осветило, словно осветительная бомба шарахнула.

— Б…ь! — Дмитрий осторожно стер с лица зеленую слизь, какие-то ошметки плоти. Коснулся волос, которые дыбом стояли. — Черт побери, так и глаз запросто лишиться можно. Короче, зачетные гранаты. Еще лучше всю эту смесь в кувшин залить и воском запечатать, а сверху крошечную дырочку проткнуть какой-нибудь спицей.

Фантазия, подогретая ликером, заработала на полную мощь. Воображение рисовало телеги, полные глиняных кувшинов с огненной смесью. Подходи, бери, чиркая огнивом и кидай во врага. Запросто целое море огня можно создать.

— По-хорошему, можно и огнемет забабахать. А если поднатужиться и целую огнеметную систему. Почему нет? — Дмитрий представил, как десяток катапульты запускает в небо здоровенные, литров под пятьдесят, кувшины со спиртом. Те, слегка охваченные огнем, взлетают и на самом верху эффектно взрываются, осыпая врага настоящим градом горящих осколков. Одновременно, красивая и страшная картина получалась. — Спирта у меня завались. Только пальцами щелкай. Хоть сценаристу соображу.

Между делом он подпалил еще одну водоплавающую бедолагу. Накаченная спиртов лягуха медленно дрейфовала в сторону противоположного дерева, где под плакучей ивой с грохотом и взорвалась. Дерево, и так подгнившее изнутри, жалобно заскрипело от такого надругательства. Наклонилось и ствол с хрустом распался на две половинки.

— Ого-го, — фыркнул парень и покачал головой. Гранаты-то оказались той системы. —

Ближе к полуночи алкогольный дурман вроде бы начал рассеиваться. Дмитрий потянулся к реке, чтобы еще набрать воды. На полпути остановился.

— Чего это я ладонью черпаю, как голодранец? Чай, не первобытно-общинный строй на дворе. Сейчас мигом кружку сообразим, — парень быстро огляделся по сторонам. Как раз в паре шагов от него росла береза, с которой можно было надрать коры для кружки.

Немного пошатываясь, он подошел к стволу дерева. Ножом сделал пару надрезом и одним махом сорвал целый рулон бересты. Свернуть его в виде кулька было делом несколько минут. Чуть помучившись, Дмитрий сварганил вполне себе пристойную кружку с крючком-ручкой, из которой можно было себе спокойно пить.

— Не чешский хрусталь, конечно, но тоже достойно, — похвалил он сам себя. — Подожди-ка, а ведь береста отличный материал для…

Ту до него доходит, что из пластов бересты выйдут отличный трубы-корпуса для… РАКЕТ! Ведь даже делать ничего не нужно. Ножом сделал пару надрезов, свернул в трубочку, и самопальный Калибр готов.

— Б…ь, — выдал парень ошарашенно очередное ругательство. Не материться в такие мгновения было просто невозможно. Мат сам лез, ни у кого разрешения не спрашивая. — Я тут мучаюсь, придумываю, глиняные гранаты изобретаю, а решение под рукой.

Не откладывая дела в «долгий ящик», Дмитрий метнулся к следующей березе и, как угорелый, начал драть лыко. От бедных стволов берез только лоскуты летели в разные стороны.

На берегу, куда он присел со своим богатством — четырьмя большими полотнами бересты, начал творить. Свернул полотно в трубу. Края промазал смолой из сосны и крепко сжал на пару минут. Сверху еще пару хомутов сделал из той же самой бересты. Универсальный материал, нечего сказать!

— Вот с донышком придется помучиться. Здесь нужно как-то сопло сделать… Хм, задачка.

В конце концов, придумал. Как говориться, русскому человеку все по плечу, если ему сильно «приспичит». Донышко сплошным сделал, но в нем кончиком ножа наделал с десяток тонких проколов. Через них спирт будет не литься струей, а еле-еле просачиваться. Словом, именно это и нужно.

Из двух плоских камней, поставленных на попа, сделал направляющую, чтобы повысить точность полета. Не забыл и про хвостовое оперение, вырезанное из той же самой бересты. Осталось только ножом нацарапать какую-нибудь подходящую моменту надпись, «Подарок хану», например. Собственно, это и сделал.

— Ну, с Богом, — рука сама потянулась крестное знамение сделать. Момент, ведь, нешуточный. Практически ракету в Космос запускает. — Где тут огниво? Бросил куда-то…

Чертыхаясь, стал лазить на четвереньках и искать огниво, оброненное где-то. В темноте не видно толком ничего. От лунного света не очень-то разгуляешься. Наконец, нашел. Ногой на него наступил.

— Давай, давай, родимая, — после энергичного стучания куском кремния по кресалу донышко у ракеты благополучно вспыхнуло. — И что?

Несколько мгновений ничего не происходило. Дмитрий чуть с дуру к ракете не пошел, чтобы проверить. К счастью, замешкался. Бог, видно, помог.

У ракеты уже весь зад полыхал, когда огонь пробрался внутрь. Оглушительно хлопнуло по ушам, парень кубарем полетел назад в кусты, что его и спасло от ожогов. Самопальная ракета с воем рванула вперед и, не пролетев и сотни метров, рванула, осветив пол неба ослепительно яркой вспышкой. После этого еще пару минут по небу медленно парили крошечные огоньки горящей бересты, напоминавшие летающие сами по себе звездочки. Красиво…

Парень же тем временем медленно выполз из кустов, куда его забросило. Оглохший, он снова и снова открывал рот. Совсем не помогало. В ушах стояло какое-то ровное гудение.

— Так себе Калибр, если честно, — загундел парень себе под нос. Он явно ожидал увидеть что-то более грандиозное. — Пожалуй даже, не Фау-2! Какая-то говнометная ракета получилась… Может корпус усилить нужно? Из двух слоев бересты сделать? Крепче будет. Еще хвост и направляющую станину сварганит?

Крепко держа нож, решил уже снова к дереву идти за новым куском бересты. Только на пол пути замер. Скоро уже должно было светать, а с такими экспериментами спешить не стоило. Хуже только сделаешь. Лучше следующей ночью попробовать. Тем более не обязательно все самому делать. Можно за пару медяков нанять пацанов из какой-нибудь острога, что по дороге встретиться. Пусть они и наготовят ему бересты.

— Так и сделаю, — прошептал он, пряча нож в ножны. Затем, подтянув портки (спадали, зараза, без нормального ремня), пошел к лагерю.

… На следующее утро к этому самому берегу, где Дмитрий проводил свои эксперименты, спустилась пара воинов из поместной конницы с ведрами. Коней напоить хотели, а то здесь берег был обрывистый. Едва они увидели разворошенный берег, то мигом побледнели. С обеих сторон речушки берега были густо заляпаны зеленовато-бурой слизью, оставшейся от разорвавшихся жаб. В песке виднелись многочисленные воронки-подпалины. Ива с той стороны речушки, вообще, неведомой силой была расщеплена на две части.

Воины быстро переглянулись и, побросав ведра, ломанулись прямо через густые кусты обратно. Нечего было здесь «ловить»! Видно же было, что тут нечистая сила разгулялась. Человек бы так «ни в жисть» не смог.

С этими мыслями они и умчались восвояси. И уже через несколько часов вся передовая сотня, что двигалась первой, уже знала, что к речушке ходу нету. Там земля нечистого. Лучше эту землю обойти сторону, что все и делали. Воду набирали и коней поили за десяток верст выше по течению. Никто не хотел во время похода с нечистым встречаться.

— Ведьмина свадьба там была. Вот тебе крест, не вру, — живо рассказывал один из воинов об увиденном. У самого глаза так блестели, что поневоле верить начнет. — Весь берег разворошен. Кострища кругом. Точно дьявольское варево варили. Ведь на ведьминой свадьбе это самое первейшее дело. Мне еще бабка рассказывала, что как-то одним глазком видела, как его варили…

Кругом уже сгрудились люди, с жадностью слушавшие «байку». Похоже, многие верили рассказчику, хотя нес тот откровенный бред. Про сушенных червей и жаб, про кровь непорченных девиц рассказывал. Не забыл и про удушенных младенцев упомянуть.

— … Помяните мое слово, — продолжал вещать воин. — Где-то в окрестности младенец пропал, а то и два. Мальчишку скорее всего выкрали. Мальчишки, бабка рассказывала, самые хорошие для ведьминого зелья.

— Ты пасть-то закрой. Раззявил, как на базаре. Чай в походе, — наконец, из толпы вылез десятник и грубо заткнул рассказчика. Нечего было в такое время народ баламутить. О службе думать надо, а не про ведь «лясы точить». — Седлайте лошадей. Отправляться скоро. Воевода скоро здесь будет. Передок разведать нужно…

Сам же Дмитрий в этот момент был в обозе, где живо торговался с одним дедком. Парень решил заранее пару телег прикупить, чтобы потом было куда ракеты или гранаты складывать. Поэтому и телеги ему нужны были добротные с крепкими бортам и днищем, чтобы ценное содержимое прикрыть от любопытных глаз и загребущих рук. Дедок же ни в какую не шел навстречу.

— … Неть! Сказано тобе, неть! Что ты непоняток какой? — бурчал старик, невозмутимо почесывая густую бороденку на очередное предложение Дмитрия. Парень уже выдыхаться начал, честно говоря. — Мабуть тялеги самим пригодятся, чтобы богачества сховать. Гутарят, что крымчак богато добра нажил — золото и серебро. Вот его и буду в тялеги складывать…

Чертов старик «стоял на смерть». Ни уговоры, ни угрозы не помогали. Тогда парень решил выложить свой главный козырь.

— А царской водки, дедушка, не желаешь отведать? — хитро подмигнул ему Дмитрий. Одновременно погладил себя по животу. Мол, это просто неземное блаженство. Только ангелы на небе и сам царь-батюшка такое питье пьют. — Как?

В первое же мгновение парень понял, что не прогадал. У старика тут же кадык задергался. Туда — сюда, туда — сюда стал ходить. Видно, что выбить был горазд.

— Царская водка? Что сие за чудо? — оживился дед, едва не падая с телеги. — Не слыхивал.

Дмитрий снисходительно ухмыльнулся и махнул рукой. Лицо при этом еще соответствующее сделал. Со стороны сразу стало ясно, что не простой он человек.

— Так откуда тебе, дедушка, про царскую водку знать. Не для простого она люда. Даже не все бояре про нее знают. А уж пробовали ее только самые — самые… — после этих слов старик уже слюной исходить стал. Жутко ему захотелось этой самой водки попробовать. — Вот в царских палатах ее пьют. Сладкая и крепкая. Чудо, а не водка. Чай, попробовать хочешь?

Дед энергично закивал головой, сотрясая воздух своей бороденкой. Конечно, желал попробовать. Если есть шанс испить царской водки, как его можно упускать.

— Хм… Я ведь, дедушка, писарем при нашем воеводе службу несу. За столом ему прислуживаю. Однажды, к нашему воеводе сам наиглавнейший воевода боярин Василий Голицын пожаловал. Тот ведь при государыне Софье обретается, часто в царских палатах бывает, — начал рассказывать таинственным голосомДмитрий, в ярких красках рисуя перед стариком картинку. — С собой привез боярин той самой царской водки… Пробовали, а после ее сильно хвалили. Сказывали, что сильно сладка и крепка.

Дедок даже причмокнул при этих словах губами. Больно запали ему в душу слова про «сладость и крепость». Отметив это, Дмитрий выразительно похлопал по груди. За пазухой у него лежала кожаная фляга с водой.

— Я вот немного отлил себе, — парень вытащил небольшую флягу и протянул ее деду. Нутром чувствовал, что содержимое же изменилось. — Открой…

Потянуло умопомрачительным ароматом, в котором парень тут же угадал французский коньяк хорошей выдержки. Была у него в своей время слабость — любил пригубить такой алкоголь. Послевкусие от него изумительное, мягкий, ароматный. Последствия щадящие. Словом, здесь — это настоящая царская водка.

Дедок тут же запрокинул фляжку и начал с неимоверной быстротой поглощать коньяк. Все четверть литра высосал и даже не поморщился. Только с блаженством глаза закатил. Еще немного и песню затянет.

— Слышь, старый, живой? Как там с телегой? — тут же затормошил его Дмитрий. — Давай хотя бы одну, но с большими широкими бортами.

Один глаз у старика открылся и с удивлением уставился на парня. Мол, кто ты еще такой? Что за зверь? Дмитрия едва пот не прошиб: решил, что у деда от крепкого коньяка последнюю память отшибло. К счастью, обошлось.

— Ту забирай, паря. Вона с карей лошаденкой. Два рублика всяго… — покопавшись за пазухой, Дмитрий отдал две серебряные монетки с изображением какого-то немецкого рыцаря. — Благодарствую.

Ничего не ответив, парень пошел к своей покупке. Дел и так было не в проворот. Следовало еще все тщательно обдумать. Вчера, по пьяному делу изготовление ракет виделось плевым делом. Сейчас же все представало в несколько ином свете.

— Что-то я сильно размечтался. Мне ведь вода все равно нужна будет. А где в степи я ее найду? Крымчаки будут колодцы засыпать, источники травить… Хотя мне какая разница? Сделаю спирт из отравленной воды. Еще лучше гореть станет.

15. Тучи сгущаются

Письмо боярина Василия Голицына государыне царевне-регенту Софье Алексеевне.

'Доброго тебе здравия, орлица моя, Софьюшка. Вот уже, почитай, цельных восемь седьмиц не видел твоих ясных очей, не слышал твое журчащего голоса, не касался твоих шелковистых волос. Истомилась весь, как и словами не описать. Мочи нет, как тебя видеть хочется.

Каждый день вспоминаю тебя, когда прикасаюсь к груди, где у самого моего сердца хранится твой локон волос. Знаю, что оборонит он меня от любой опасности: и от басурманской стрелы, и от вражьего умысла. Касаюсь локона и становиться на моей душе хорошо. Тепло разливается в груди, словно нахожусь я подле тебя, душа моя.

…В сем месте моего послания буду томить тебя скучными подробностями нашего похода на крымчака. Ибо ты государыня и должна будешь держать ответ перед боярами в Думе и своими завистниками.

Все спрашивателям, Софьшка, ответствуй, что русское воинство идет на врага своим чередом. По городкам и острогам, что стоят на засечных линиях, принимаем новых воев — и конных, и пеших. Идут к нам и самовольные охотники из разоренных деревень, что хотят с крымчаком поквитаться. Почитая, вся Русь встает. Большая сила собирается. Даст Бог, прихлопнем басурман, как таракашек-букашек. Мокрого места от них не останется.

Из степи доходят до нас тревожные вести, что крымчаки хотят траву жечь и источники с колодцами травить и засыпать. Токмо нет у меня веры таким вестям. Ведь крымчак не дурень, и не станет степь поджигать, лишая своих коней пропитания. Как после он будет свои табуны кормить? Так я всем рассказчикам этих небылиц и сказал, душа моя! Разумею, что крымский хан будет нас со войском у Перекопа поджидать и станет силой мериться. Селим II гордый и не станет искать нечистой победы.

… В крайних строках моего послания, душа моя, хочу поведать тебе кое о чем диковинном. Знаю, что большая ты, Софья, охотница до всяких странностей и диковинных историй. Неспроста ведь у себя по большим праздникам собираешь всяких богомольных бабок, юродивых и калик-перехожих, чтобы про странности всякие послушать. Случилось у нас в пути пара таких случаев, которым не грех подивиться.

В первом разе, как раз на Ивана Капустника, цельную ночь что-то у одной речушки шумело, рычало и гремело. Сильное зарево на все небо видно было. Людишки по утру ходили туда, ни единой живой души не нашли. Рассказывали, что весь берег был перепахан. Везде кострища, всякой мелкой птицы и зверья побито много было. Батюшка, что при войске обретается, сказал про чертей. Мол, ночами черти загулы устраивают. В войске же слух пошел про ведьмин шабаш…'.

-//-//-

День клонился к концу. Огромный солнечный диск оранжевого цвета завис над раскаленной степью, вот-вот собираясь нырнуть за горизонт. С десяток стреноженных невзрачных лошадок медленно бродили по склону оврага, выискивая ртами пучок не высохшей зеленой травки.

— … Ахметка, за лошадьми лучше смотри. Проспишь волка, прямо здесь в степи и останешься. Лошадь для воина это вся его жизнь, — важно вещал крупный смуглый крымчак, полулежа у догоравшего костра на мягкой кошме. Перед ним на корточках сидел невысокий юноша, жадно ловящий каждое слово бывалого воина. — Настоящий воин, как говорил мой отец, его отец и его отец, лишь два раза чувствует ногами землю. Первый раз когда, когда после рождения его ставят на землю. А второй раз после смерти, когда находит в земле покой. Все остальное время воин проводит на коне…

У юнца округлились от удивления глаза. Поерзав, он не стерпел и спросил:

— Абзи[1], как так, все время на коне? Вообще, не слезать?

Ему, конечно, хотелось стать великим воином, быть богатым и известным, чтобы в каждом селении тебя встречали с почетом, усаживали на белую кошму и подносили пиалу с кумысом и отрезали самый жирный кусок жареной баранины. Только он хотел и другого — бегать по траве, плавать на перегонки с товарищами по речке, видеться с одной девчонкой из соседнего селения… Как же все это делать на коне?

— Настоящий воин все может делать на коне, — с важным видом повторил воин, поглаживая свою жидкую бороденку. Между делом кивнул юнцу на почти потухший костер. Мол, почему не следишь. Еще принеси сухих кизяков, чтобы запас был. Им ведь всю ночь здесь сидеть, сторожить русских. — Даже девок охаживать с коня нужно. Только так мужская сила будет крепнуть. Тогда неутомим будешь в этом деле, как хороший жеребец будешь… — оскалился крымчак, показывая жестами, что имел ввиду. — Одни сыновья после того рождаться будут. На земле же жены тебе девок приносить станут.

После этих слов воин сплюнул, вспомни, что у него самого одни дочери в семье были.

— Ничего, Ахметка. Скоро урус обратно в его леса погоним, покажу тебе, как девок с коня охаживать нужно. Чай не пробовал еще бабью сладость? — ухмыльнулся дядя, кивая покрасневшему подростку. — Вижу, что не пробовал. Научу. Уруские бабы хороши. Белые, полные, с густыми волосами… и пахнут травами. Ах, — причмокнул он губами, вспоминая что-то, только ему известное. И судя по довольному выражению лица, воспоминания эти были довольно сладостными. — Не то что наши девки — костлявые, маленькие, черные и пропахшие дымом и жиром. Тьфу! — вновь сплюнул. — Найдем тебе самую… — руками крымчак начал описывать в воздухе нечто гитарообразное с большими бедрами и мощной грудью.

В этот момент из степи донеслось тихое, еле слышное, ржание лошадей. Оба тут же вскочили и начали шустро тушить костер. Похоже, началось. Русские к реке вышли.

— Ахметка, скачи к Туруп-баю. Передай, что русские у реки. Я же начну степь жечь…

-//-//-

Огромные клубы иссиня-черного дыма заволокли весь горизонт. Они ползли по над горящей степью, затем подхватывались сухим ветром и уже поднимались к самому небу. Дышалось с трудом уже за пять — шесть верст. После каждого глотка воздуха нападал такой сильный кашель, что хотелось выплюнуть свои легкие вместе с остальными внутренностями.

— Ни хера себе встреча! — присвистнул Дмитрий, привставая на стременах, чтобы осмотреться по сторонам. Везде, куда только падал его взгляд, стоял плотный черный дым, через который с трудом проглядывалось солнце. Казалось, посреди дня на землю опустилась самая настоящая тьма. Многие даже креститься начали. — Жуткова-то.

Оказалось, их тут уже давно ждали и хорошо приготовились. Кое-где на той стороне реки были видны небольшие группы всадников, скакавшие по берегу с горящими факелами и поджигавшие сухую травы. Та мгновенно занималась, с треском начиная испускать чадящий дым.

— Ну, Димон, ты и попал в переделку, — его настроение, и так бывшее не самым радостным, вообще, упало «ниже плинтуса». Шансы на удачное выполнение миссии таяли просто на глазах. — Точно задница… Не прибавить, ни убавить. Как тут наступать? Темно, как в ж…е у негра.

Похожие мысли, как оказалось, обуревали и воевод, возглавлявших русские полки. На общем сборе, где Дмитрий скромненько сидел с гусиным пером в руке, все, как один, высказались за «осторожность». Мол, не следует лезть в горящие крымские степи очертя голову без разведки. Нужно немного выждать, дать войскам отдохнуть после тяжелого перехода, подумать о запасах воды. Только главный воевода Голицын уперся, настаивая на немедленно выступлении к Перекопу.

— … Все мы роту[2] давали, что крымчака будем бить не жалея себя, что отомстим за разоренные русские земли и угнанных в рабство православных. А сейчас? В кусты⁈ — с пафосом восклицал Василия Голицын, стоя перед воеводами. — Враг перед нами, за речкой! Нужно лишь перейти реку и догнать его! Что же вы братья? Огонь скоро утихнет и не будет нам преградой. Коней напоем и вперед пойдем. Некуда будет от нас крымчаку деться…

Недовольно сопевшие воеводы молчали. А что тут было говорить? Все понимали, чего так Голицын в бой рвется. Хочет для государыни Софьи Алексеевны победу вырвать к басурман и победителем к ней прийти. Нарышкиных, родственников царевича Петра к тому же опасается. Если же он разобьет крымского хана, то ему никакие Нарышкины не будут страшны. Они ему слова не скажут, ибо настоящий герой, тысячи православных душ от полона спас.

— Что на степи бояться? Тут через каждый дневной переход источники или колодцы. До одного места дойдем и передохнем, после до следующего места пойдем. Так крымчака и до самого Перекопа погоним, где ему и деваться некуда будет, — Голицын, ни дня не воевавший, явно почувствовал себя великим полководцем. Рассуждал резво, самоуверенно. По его разумению, крымский хан скоро сам к ним на поклон придет. Мол, деваться ему все равно некуда. Ведь, его главный союзник, Османская порта, занят в войне с европейскими странами. Одному же тягаться с Россией крымчаку будет не с руки. — Нужно только чуть — чуть надавить на хана, чтобы из немного юшка[3] брызнула. Вот мы и надавим на хана.

Кто-то из бояр все-таки не выдержал. С лавки встал лысый грузный мужчина в блестящим нагруднике, из под которого выглядывала тонкого плетения кольчуга. Осмотрел всех собравшихся исподлобья, словно приценивался, как всех саблей по сподручнее порубить.

— Я, братья, супротив свое слово скажу, — скрипучим голосом начал боярин, оглаживая стоявшую торчком бороду. — Не след нам за реку сразу идти. Всех воев потеряем. Басурмане добре воюют. Коняги у них быстрые, легкие. Будут вокруг нас кружить и стрелами осыпать, наши силы выматывая. Час за часом, день за днем по нам по нам будут из луков стрелять. Пока мы из мушкета по крымчаку пальнем, он успеет десяток, а то и полтора стрел в нас в ответ выпустить. Какая-нибудь одна цель и найдет.

Боярин, видно опытный воин, предлагал дельные вещи. Прежде всего, по его мысли, следовало возле реки разбить лагерь и возвести вокруг него хорошие укрепления. Лучше бы построить целый военный городок, от которого понемногу и начинать двигаться в глубь территории Крыма. Шаг за шагом, шаг за шагом, пока крымский хан не решиться им сражение дать.

— … Сделаем так, то и войско сохраним, и славу себе сыщем, — закончил рассказ боярин, тяжело плюхнулся на лавку. Тут же и остальные одобрительно зашумели. Никому не хотелось бездарно умирать от вражеской сабли или кинжала.

Только разве главного воеводу разве свернешь с его пути. Уперся тот, как баран и талдычит одно и тоже. Мол, стоять около вражеских земель и не атаковать есть настоящее порушение воинской чести. Следует немедленно идти вперед.

Совсем Голицын «удила закусил». Думает не поход будет, а легкая прогулка.

— Что вы языками пустое болтаете⁈ Не будет никогда крымчак источникитравить и закапывать! Ему здесь жить… — распалялся он, когда услышал про возможное отравление колодцев в степи. — Что потом пить будет? Тут других колодцев совсем нет! Вода святая для них. Берегут они ее пуще золота. О какой еще потраве говорить? Пустое это все.

Сидевший же в уголке Дмитрий мысленно за головы хватался. Боже, каких только дураков русская земля не рожает! Вроде бы с виду умный человек, грамотный, несколько иностранных языков знает, а в «сказки» верит.

Последнюю попытку предпринял запорожский полковник, весьма внушительных статей гетман с длинными седыми усами. В ярко алых штанах, широкой белой рубахе, за пояс которой была заткнута гетманская булава, он выглядел настоящим казаком — бесшабашным рубакой, бывалым воином.

— Сгнием там все, коли за речку пойдем, — сразу же «рубанул он с плеча правду-матку». Его здоровенная ручища со свистом разрезала воздух, когда он махнул ею. — Ты погляди воевода. Там воды не мае, дров не мае. Обоз у нас небольшой, с собой все не заберем. Також с пожженой степи коням есть нечего будет. Как воевать станем?

Голицын, которого снова «макнули» в его же безграмотность, побагровел. Шрам, протянувшийся через все лицо, дурной кровью налился, того гляди кровью брызнет. Страшен сделался воевода. Едва сдерживался, чтобы за саблю или пистоль не схватиться. Ведь стрельнет, не раздумывая. Сдержался, все-таки. Унял гнев.

— Коли страшно тебе полковник, уходи. К мамке под юбку иди, — прошипел воевода, глядя на меняющегося в лице казака. Ужасным было оскорбление. Равного себе и за меньшее саблями рубили. — Что молчишь? Мне тут трусы не нужны. Коли же не трус ты, полковник, то первым завтра пойдешь на ту сторону. Возьмешь с собой верную сотню и переправишься на ту сторону, чтобы крымчака подальше от берега отогнать. После же и мы двинемся.

На этом совещание и закончилось. Воеводы с хмурыми лицами отправились к своим полкам готовиться. Завтрашний день обещал быть жарким, если не хуже.

Дмитрий тоже не стал терять время, которого и так оставалось «всего ничего». Вприпрыжку понесся к обозу, где вместе с общим обозным имуществом примостились и его две телеги с «сюрпризами». Нутром чувствовал, что завтра все это может пригодиться.

— Завтра может случиться большой бум-барабум. Крымчаки, не будь дураки, ударят по тем, кто будет переправляться. В неразберихе можно многих перетопить. Если же повезет, вообще, войско уполовинить, — бормотал Дмитрий, шаря по телегам и осматривая длинные берестяные тубусы-ракеты и пузатые кувшины-гранаты. Все это оружие, заботливо переложенное соломой и накрытое шкурами, грело душу и дарило хоть какую-то надежду на успех этого безнадежного мероприятия. — Хоть испугать крымчаков немного, чтобы нашим шанс дать. Ночью бы по лагерю запустить десятка два таких ракет, чтобы они в портки со страха навалили. Потом вдарить посильнее. Вот тебе победа и в кармане… С Голицыным, правда, проблема. Этот ведь напролом пойдет. Плевал он на хитрости. Дуболом, б…ь!

Он приподнял одну из шкур на телеге и любовно погладил плотно сложенные берестяные корпуса самодельных ракет. Торчавшие пучки соломы вытащил и заново аккуратно протыкал ими пространство между ракетами. Тряска для них была крайне опасной. Скажем больше, смертельно опасной. Ведь, внутри каждой из них, наряду со спиртовым топливом находилось примерно пол литра одной любопытной этанолосодержащей жидкости, под замысловатым наименованием этиленгликольдинитрат или по простому ЭГДН. Познакомил его с этой взрывоопасной гадостью друг детства, что в 90-ые годы «работал» на одну из местных банд в качестве взрывотехника. При том все в округе думали, что тот, ботанистого типа худой паренек в огромных роговых очках, студент одного из московских вузов, отличник, ни в коем случае не озорник. Мухи не обидит, говорили про него бабульки в подъезде. Мух-то друган Дмитрия, правда, не обижал, а вот людей запросто. Повернутый на химии, особенно связанной с изготовлением самых разнообразных видов взрывчатки, он мог соорудить взрывное устройство буквально «на коленке» из самых обычных средств, что были дома или в сарае. Его бомбы были твердые и жидкие, с часовым механизмом и без, с радиоподрывом. Однажды изготовил взрывчатую жидкость, залил ее в бутылку шампанского, аккуратно закупорил, пробрался в ресторан и самолично преподнес ее одному из местных авторитетов, которого заказали конкуренты. В итоге та бутылка так рванула, что от ресторана остались одни лишь стены, с которых и криминалисты и соскребали остатки главного бандита и его подручных.

— Эх, Витамин, Витамин, — прошептал Дмитрий, вспоминая его прозвище. Витамином того прозвали за патологическую любовь к таблеткам, которые тот глотал едва ли не горстями. Все хвастался, что у него луженный желудок, способный переварить любую химию. — Представляешь, вот и твои истории под пивас пригодились. Значит, запомнилось кое-что из твоих баек. Как говорится, хорошее не запомнишь, а дерьмо само в памяти отложится.

Этот этиленгликольдинитрат, вязкую чуть маслянистую жидкость с немного спиртовых запахом, Дмитрий получил, когда в очередной раз экспериментировал на одном из привалов. Без экспериментов было никак, ибо надеяться ему было больше не на что. Ведь, русское войско уверенно шло к своему поражению. К бабке не ходи…

Помнится, тогда, копаясь в своей памяти, он и вспомнил про это необычное взрывчатое вещество, про которое Витамин нередко вспоминал на пьяных посиделках. Хвастался, что двести — триста граммов этой дряни могло до основания разрушить пятиэтажку. Как-то раз даже принес в литровой банке показать. У Дмитрия тогда реально волосы на всем теле дыбом встали. Весь хмель из башки мигом выбило, едва он увидел, как в банке плещется что-то темное.

Оказалось, Витамин не преувеличивал. Штука на самом деле внушала уважение. Когда Дмитрий пару капель налили в дупло векового дуба и бросил туда тлеющую щепку, то даже отбежать не успел. За спиной оглушительно хлопнуло и, подняв его тушу, отбросило метров на шесть — семь. После такого полета пришлось «набодяжить» себе коньяку и пить его пока не отпустило.

— Кстати, не принять ли мне чуть-чуть чего-нибудь, а то каждый день по краю хожу, — он со вздохом окинул взглядом тяжело груженную телегу. Ведь свои эксперименты он не оставлял даже сейчас, стараясь приготовить как можно больше смертельных «сюрпризов». — Не спиться бы только раньше времени… Хотя, чего бояться? С таким воеводой умереть от пьянства мне явно не грозит.

Вытащил из-за пазухи кожаную фляжку, представил во рту терпкий вкус грузинского вина и открыл крышку. Потянуло другим — чачей, кажется. Выходит, снова способность чудить начала.

— Лишь бы в нужный момент не подвела меня, — буркнул Дмитрий и сделал большой глоток. Правда, сразу же поперхнулся. Крепковата для него чача оказалась. — Тьфу! Б…ь! Не в то горло пошла!

Отплевываясь, он похлопал по повозке и пошел к реке. Хотел немного посидеть на берегу. Ведь завтра уже могло и не представиться такой возможности. Кто знает, что их ждало с той стороны реки? Крымчаки со стрелами? Смерть от жажды или от ран? Может смерть от пожара? Словом, хорошего там точно не могло быть.

— Эх, Димон, за тебя, — парень сделал небольшой глоток, помня недавний опыт. Получилось лучше. Чача огненной струей рухнула в желудок, обжигая все на своем пути. Чуть позже с опьянением пришел легкий пофигизм и странная уверенность в благополучном исходе похода. — Да… пошли они к черту! Узкоглазые, б…ь, уроды! — язык у него немного заплетался, но это парня совсем не смущало. Беседовал все равно лишь сам с собой. Перед кем было красоваться. — Испугать меня решили⁈ Меня⁈ Я, мать вашу, с сатаной ручкался, рожу его рогатую рядом видел! С вами что ли не справлюсь⁈

Еще один глоток чачи явно был лишним. Его развезло так, что ноги начали отказывать. В голову полезли какие-то безумные апокалиптические мысли, которые он тут же решил воплотить в жизнь.

— … Я же вас, уродов, сам поджарю… Черт, что-то мои ноженьки не идут, — Дмитрий попытался встать, но не получилось. Ноги не слушались: подгибались, тряслись. Пришлось встать на четвереньки и ползти так. — Не верите? — воспаленное алкоголем сознание с кем-то продолжало вести активную беседу. Он даже время от времени пытался жестикулировать, словно что-то объяснить на пальцах пытался. — А я докажу… Докажу, всем докажу… Вона река… Рядом… Сейчас в спиртик ее превращу, а потом красного петуха пущу… Вот тогда и посмотрим. Чай речка и до вас течет. Весь Крым спалю к едрене фене! Ха-ха-ха.

С пьяным хохотом его фигура кувыркнулась с крутого берега и полетела прямо в речную воду. Из воды долгое время раздавалось энергичное барахтание, невнятные пьяные вопли, сильные хлопки руками и ногами, продолжавшиеся, правда, не долго.

— Ну… Уф… — лежа на спине, Дмитрий лягал ногами воздух, словно пытался оттолкнуться от него. — Совсем упарился…

От места, где он валялся шел, тянуло тяжелым спиртовым запахом, голова от которого казалось мутной, неподъемной и совершенно чужой.

— Сейчас, б…ь, сейчас… Я вам устрою… — невнятные бормотания то усиливались, то, наоборот, затихали. — Где мое огниво? Вот же черт… Где огниво? Я еще раз спрашиваю, где мое огниво? — через полузакрытые глаза парень следил, как его руки шарятся на поясе, где обычно висел особый мешочек с огнивом, набором для розжига огня. — Найду и подожгу. Всех поджарю… Будет, мать вашу, первый крымский макдональдс. А вот и он!

Наконец, искомый мешочек был обнаружен и раскрыт. Дрожащие руки начали чиркать по кресалу, стараясь выбить искру.

[1] Абзи — старший (уважительно обращение)

[2] Рота — клятва

[3] Юшка — кровь

16. Победа?

Гуго Карпини Авиньонский. История об удивительном путешествии купца Гуго Авиньонского, рассказанная им самим в назиданием своим потомкам.

'… В краю варваров Таврики, кои, как и проклятые сарацины, поклоняются Магомету, я стал свидетелем ужасного по своей силе явления, что по своей глупости принял за армагадегон и наступление последних дней нашей грешной земли. В тот день, когда все добропорядочные христиане за исключением восточных схизматиков, празднуют день Святого Николая, я был на берегах реки и любовался закатом солнца. Песок сверкал подобно серебру, прогревшаяся за жаркий день вода омывала мои ноги. Я уже предчувствовал вечернюю чашку чая, к которому пристрастился за время своего путешествия.

Покидая речной берег, я наклонился к воде, чтобы чуть смочить лицо и охладиться. Ибо проклятая жара не спадала здесь до самого вечера и лишь у воды можно было найти временное облегчение. Коснувшись речной глади, к своему несказанному в удивлению я почувствовал тяжёлый запах крепкого вина, который шел едва ли не ото всюду. Но откуда? Магометянам же запрещено пить вино. Неужели мне напекло голову и мне стали являться видения, думал я со страхом.

Лишь через какое-то время я понял, что запах шел от воды. Святая Дева Мария! Я всмотрелся в окружающие воды и обомлел от страха — цвет воды изменился, по всей речной глади плавали мертвые рыбы! Запах крепкого вина ещё больше усилился. Пот пробил меня, подогнулись ноги, губы сами собой стали шептать слова святой молитвы.

Однако самое страшное было ещё впереди. То, что ожидало меня, не могло присниться и в страшном сне.

В один момент небо заволокло тучами. Со всех сторон дохнуло неимоверным жаром, словно сейчас был не закат, а самый полдень. В лицо ударил смрад гари, от которого едва можно было дышать.

В ужасе я заметался по берегу, не зная, что предпринять. Слава Господу нашему Иисусу Христу, что направил мои стопы к рыбацким лодкам, что лежали в отдалении у хижин. С невиданной для себя скоростью понесся к ним, желая найти там укрытие. Словно пес, я стал копать песок, чтобы залезть внутрь своего укрытия.

Уже оказавшись внутри, я бросил взгляд назад и тут же ужаснулся. С севера по реке несся огненный вал, с ревом пожиравший все на своем пути — лодки, плоты, купеческие ладьи, бросавшихся в воду людей. Армагеддон, пришел армагеддон, твердил я себе, стараясь поглубже зарыться в песок. Никогда не испытывал я такого ужаса, что сейчас поселился в моей душе. Даже в смрадных лесах Индии, где живут язычники и поклоняются богомерзкой Кали, я не так боялся и верил, что Господь спасет меня.

Не знаю, сколько времени я провел под лодкой. Счет времени был потерян. Я лишь без усталимолился, прося Господа помиловать мою грешную душу. Когда же Господь укрепил мою решимость, я со словами молитвы выбрался из своего укрытия.

Весь берег, что прежде был покрыт рыбацкими хижинами и причалами с купеческими кораблями, стал черным от сажи. У самой воды песок спекся и стал напоминать камень. Повсюду лежали погибшие в страшных мучениях люди — рыбачки, матросы, купцы, бродяги. Воистину Господь наш милостив к своим чадам и грозен к отступникам. И лежавшие вокруг магометане свидетельствовали о то, что каждого неверующего настигнет кара Господа.

После узнал я, что подобное бедствие постигло почти все земли по течению реки. Поднявшийся на водой огонь уничтожил множество речных селений, кораблей и людей…'.

-//-//-

Стоявший у тлеющей жаровни с углям, Голицын внимательно слушал одного из десятников, который только что вернулся с того берега. Принесенные известия были настолько невероятными, что слушать их сидя не было никакой возможности. Оттого воевода в нетерпении и вышагивал из одного конца шатра в другой.

— … Вот тебе крест, воевода! — десятник, высокий воин с чумазым лицом, перепачканным сажей, размашисто перекрестился. Мол, не было ни слова лжи в его речах, а одна только правда. — С робятами почти на тридцать верст во все стороны проскакали. Одна великая гарь кругом, смрад сильный от конских и людских трупов…

От внезапно скрутившего его кашля, мужчина перегнулся пополам. Кашлял сильно, долго, едва внутренности свои не выхаркивая. Видно, нелегко ему дался поход на тот берег. Досыта надышался гари.

— … Много там крымчаков полегло, воевода, — продолжил он, когда смог отдышаться. — Считали мы, считали, да со счета сбились. У одного три тьмы вышло, у другого — все пять, а третий — вовсе, грамоту не разумеет… Еще повозок без счета погорело со всеми припасами. Внутри них находили горелое зерно, расколотые кувшины от масла, остатки вяленного мяса. Видно, привезенные с собой припасы там были. Ничаво другого, воевода, больше не приметили.

Чуть помолчав, Голицын махнул рукой на бронзовый кубок с вином, что стоял на сундуке. Десятник в ответ непонимающе вытаращил глаза.

— Кубком тебя жалую за службу, — уже в нетерпении махнул в его сторону воевода. Воин понимающе оскалился. О таком два раза просить не нужно. Схватил кубок и был таков.

Воевода же вновь начал вышагивать по шатру. От таких известий усидеть на месте никак нельзя было. Уже третий отряд проносил с той стороны похожие вести: кругом сплошная гарь, не единой живой души и тысячи мертвяков.

— Что же происходит такое? Неужели сама стихия на нашей стороне? — в очередной раз безответно вопрошал он воздух и, естественно, не получал никакого ответа. — Ни единого крымчака с той стороны…

Он никак не мог поверить в услышанное. Думал, что вот-вот в шатер ворвется еще один гонец и скажет о иное. Ведь, было собрано огромное войско почти в девяносто тысяч душ с гигантским обозом. Все, в том числе он, ждали кровавых столкновений с отрядами крымчаков, тяжелых боев, убитых и раненных. А ничего этого и в помине не было! Словно Господь смилостивился над ними и покарал своей дланью всех нечестивцев.

— Коли правда все это, то нельзя медлить. Нужно вперед идти, к Перекопу, где их сильная крепость стоит. Возьмем, значит, будет нам слава великая, — наконец, отбросил Голицын все сомнения. Похоже, ему предоставился тот шанс, который выпадает лишь один раз за всю жизнь. Нельзя, никак нельзя, его упустить. — Решено.

-//-//-

По черному-черному от сгоревшей травы берегу шли двое русских воинов и тащили волоком третьего. Когда они останавливались, чтобы перевести дух, то начинали отвешивать тумаки своей ноше. Правда, тот, лежавший на земле мешком, почти никак на это не реагировал. Лишь изредка что-то пьяно мычал и пытался махнуть рукой.

— Паскуда! Чуть всех нас не спалил! Гаденышь! Кузя, его огниво сховал? Воеводе показать потребно будет, — утирая пот, говорил один, коренастый воин в старенькой, видавшей виды кольчуге и дедовском шлеме. Голос был простуженный, хриплый. То и дело шмыгал носом и утирал сопли, размазывая при этом по лицу грязь и сажу. — Отхватишь тапереча плетей от души, паскудина! На! — он несколько раз от души приложился ногой по бесчувственному телу. — Чуть в домовину нас всех не вогнал!

— Постой, постой! — дернул его за рукав второй воин, на крупном теле которого едва не трещал по швам потрепанный тигеляй. — До смерти забьешь! Вдруг воевода его поспрашать захочет? Может тут измена? Это же государево дело получается, — от этих слов тут же дохнуло подземными казематами в пыточной и дыбой. С государевой изменой шутить нельзя было. В миг окажешься в пыточной. Первый воин тут же отпрянул от своей жертвы. — То-то же… Это понимать нужно. Принесем, все расскажем, как дело обстояло. Пусть воевода и решает. А наше дело маленькое…

Отдышались, подхватили тело и потащили дальше в лагерь. Перед стражей, что стояла у шатра главного воеводы, они начали голосить. Мол, злодея-поджигателя поймали.

— Хватит орать, как оглашенные! Сюды его волоките, — воевода на мгновение выглянул из шатра и махнул рукой. После снова исчез за тяжелым пологом шатра.

Оба воина подхватили свою ношу и потащили ее внутрь, где сбросили прямо на земляной пол. Сидевший в полумраке, Голицыи вопросительно уставился на них. Мол, рассказывайте все обстоятельно.

— Мы же с вечера в дозоре были с северной стороны, откуда огонь-то пошел. Я спереди шел, а Кузька позади меня, — начал косноязычно рассказывать первый, кряжистый, похожий на медведя воин. — Гляжу на берег, а там кто-то есть! Шевелиться и бормочет! Я Кузьке машу рукой туда! Мол, смотри, лазутчик! А там вона кто…

Воин ногой пнул лежавшего на земле парня, который тут же разразился странной, явно оскорбительной, тирадой.

— Ты, редиска огородная, отвянь от меня! Петух гамбургский, иди кукарекуй лучше! — начал бросаться тот непонятными хулительными словами. — Я, б…ь, один за всех вас воюю! Спите тут, а я жгу эту нечисть! Что моргалы на меня лупите⁈

Парнишка, в котором Голицын к своему удивлению узнал одного из своих писарей, был вдребезги пьян. То и дело пытался подняться на ноги, но это у него никак не удавалось. Конечности никак не хотели его слушаться: скользили по земле, выгибались под немыслимыми углами, словно ватные.

— Я, я все поджёг! И что? Если бы не я, вас всех бы уже сегодня ночью смыло с этого берега! Что, ее так⁈ Не прав⁈

Парню, наконец, удалось подняться. Шатаясь, и раскачиваясь, словно моряк после кругосветки, он сделал пару шагов вперёд.

— Вы же ни хрена не делаете! Упёрлись, как бараны, и претесь вперёд. Думаете, крымчак в штаны навалил и по горам попрятался⁈ Ха-ха-ха! — издевательски заржал, широко раскрывая рот. — Вас же бы всех раскатали! Я, именно я, спас все ваши задницы! Да! Спас задницы! Особенно твою!

К несказанному удивлению Голицына палец писаря описал несколько кругов и застыл прямо в направлении него. Недвусмысленно, по-хозяйски, застыл, как «перст вопиющего справедливости». Воевода, в первое мгновение, даже хотел обернуться, чтобы поглядеть, а не стоит ли кто-то за ним.

— Что? Именно так, спас! — в шатре опустилась тишина. Воины, едва до них дошло содержание разговора, тут же ветошью прикинулись. От таких разговоров про «больших» людей ничего хорошего не жди. Простого человека мигом в «холодную» определят. — Сам посуди…

Голицын, глядя на вальяжную и совершенно спокойную фигуру какого-то там писаришки, несколько раз ущипнул себя за руку. Ибо с трудом верил в реальность происходящего. С ним, фаворитом государыни Софьи, никто еще так не разговаривал. И только любопытство останавливало его от того, чтобы в этот же миг не позвать стражу. Слишком уж странным было поведение самого обычного писаря. А за каждой такой странностью, был он уверен, что-то обязательно стояло. И не ошибся…

— Не сжег бы я крымчака, он бы точно тебе по сусалам надавал. Хорошенько так надавал, с кровянкой. Разбить бы, конечно, не разбил, но людишек потерял бы очень много. Еще про жару и отравленные колодцы с источниками не забудь, — загибал пальцы писарь. — И вернулся бы ты в Москвы с такими делами… Чувствуешь что бы сказал? Все бы припомнили, ничего не забыли.

У воеводы во время всего этого монолога лицо меняло цвета — с мраморно бледного на пурпурный.

— Сказали бы, что пол армии положил, а ничего не добился. Горе-воевода, на улицах стали бы болтать. Мол, русскую кровушку не пожалел, — продолжал вещать парень. — Досталось бы и государыне Софье.

Один из воинов начал медленно оседать на пол. Чувств, похоже, лишился. Решил, бедолага, что при заговоре присутствует. Не лучше и второй выглядел. Того и гляди тоже в обморок брякнется. А что, кому охота живьем кожи лишиться или под четвертование попасть⁈ Ведь за участие в заговоре именно такие наказания и полагались.

— Нарышкины живо бы ее подвинули, а может и того хуже… — парень, глядя прямо в глаза Голицыну, сделал характерное движение ногой, словно давал кому-то пинка. — А тебя… тебя…

В этот момент писаря, будто пустым мешком ударило. Речь совсем бессвязной стала, словно целый кувшин крепкого хмельного разом выпил.

Ик! — громко икнул, и потеряв равновесие, вновь повалился на землю. — Ик! Что-то меня снова накрывает не по-детски… — речь его стала невнятной, превращаясь в никому не понятное бормотание. — Сатана, твою мать, опять твой подарок… Я теперь, что самогонный аппарат на ножках? Сам из себя самопал гнать буду⁈

Писарь начал возиться, снова пытаясь подняться на ноги. Никак не получалось. Вдруг бросал свои попытки встать и начинал хлестать себя по щекам. Явно хотел в сознание прийти. Куда там? Все становилось лишь хуже и хуже.

— … Б…ь, в говнищу! В полную говнищу! — фыркал парень, разговаривая сам с собой и уже ни на кого не обращая внимания. — Чертова способность! На хрена она нужна, если я не могу ею управлять! На хрена, я вас спрашиваю!.. Черт, мне совсем худо! Вертолеты, кругом вертолеты!

Он резко согнулся и отрубился, раскорячившись на добрую половину шатра.

В шатре после этого еще некоторое время стояла мертвая тишина. Воевода молчал, воины тоже не издавали ни звука.

— Ты пошел прочь! — наконец, Голицын встрепенулся. Ткнул пальцем сначала в одного, а затем в другого. — Ты! Живо ведро воды принес! Ну?

Первый коренастый воин живо исчез, словно его и не было. Второй, окинув напоследок лежавшего писаря взглядом, последовал за ним. Правда, вскоре вернулся с ведром, полным воды.

— Вон! — сверкая глазами, заорал на него Голицын.

Тот со страху запутался в полах шатра и аж кубарем выкатился наружу.

Оставшись один, воевода подошел к лежавшему телу и на некоторое время застыл рядом с ним. Размышлял: сразу ему писаря на плаху отправить или сначала расспросить его. Душившая его злость настаивала на первом, а осторожность и спрятавшийся глубоко внутри него страха — на втором. Ведь, парнишка-то почти во всем прав был. Себе Голицын лукавить не хотел. Глупо было отрицать те слова.

— Повременим тогда, — протянул мужчина, поглаживая бороду. — На плаху всегда отправить успеем. Говорить сначала будем. Больно уж чудные речи он ведет для худородного юнца. Не подсыл ли какой? Вдруг кто из бояр своего человека или даже отпрыска в писари устроил для пригляда за мной? Юнец же крепкой медовухи упился и начал языком трясти, где и как попало… Могло и так быть.

Размышляя, он взял ведро и с размаха опрокинул его на бесчувственное тело. Следом еще пару пинков добавил для протрезвления.

— Гм… Кто еще там… Я сейчас… — тело вроде зашевелилось. Даже какие-то звуки начало издавать. Удовлетворенно хмыкнув, Голицын еще пару раз ударил. — … Вот я сейчас… Уйди! Прочь! Дай поспать…

Теряя терпение, воевода наклонился и, схватив тело за грудки, начал его с силой трясти. Ему непременно надо было узнать все, что было в голове этого непонятного юнца. Он был готов даже собственноручно вытрясти это из него. Ведь, пьяные бредни этого писаря казались очень даже правдоподобными, что особенно пугало.

— Просыпайся, сукин сын! Немедля, просыпайся! — начал отвешивать парню такие плюхи, что, того и гляди, голова оторвется. Кажется, это возымело свой эффект — писарь уже мычал не так мутно и непонятно, какие-то осмысленные фразы начали проскальзывать в его бормотании. — Что ты там рассказывал? Про меня, про государыню? Откуда знаешь? Кто надоумил? Нарышкины⁈ Салтыковы? Захарьины? Или может ляхи? Или того хуже, фрязины[1]? Быстро отвечай!

Писарь таращил на него глаза, в которых с трудом угадывалось сознание.

— … Ты… Голицын. Да, точно, Голицын, — сфокусировав взгляд на лице воеводы, наконец, начал говорить паренек. — Что ты орешь на меня? Не видишь, я немного выпил. Черт, не сам выпил, а так получилось… Не ори на меня! Тебе все равно кирдык! Что, слова такого не знаешь⁈ Значит, капец, каюк, амбец, писец… Русский язык что ли забыл⁈ Учился плохо?

Злой, как черт, Голицын тряхнул писаря в очередной раз. У того аж зубы клацнули от такого.

— Б…ь, больно… Короче, без победы вернешься, всю жизнь поломаешь. Враги так выть начнут про это, что ничего сделать не сможешь. На тебя всех собак повесят: и гибель русских солдат, и потерю богатого обоза, и само поражение. Обвинят одновременно и в предательстве, и глупости. Через тебя достанется и государыне Софья, что за тебя поручилась перед Боярской Думой, — трезвеющий на глазах писарь начал такое выкладывать, что впору было за голову хвататься. А лучше самому хватать саблю с пистолем и на лицом белом коне лететь на врага. Самолично врага в капусту рубить, из пистолета стрелять. — И как только с трона ее «попросят», тебе тоже все припомнят. Все грязное белье вытащат, в век не отмоешься. В самом же конце могут и голову отрубить, — писарь резко рубанул краем ладони по своей шее. Мол, именно так все и будет.

— Не веришь? Вижу, что не веришь. Не сомневайся, все именно так и будет. Вспомни, сколько у тебя и государыни Софьь врагов? По-хорошему, все вас ненавидят. Даже, Милославшие, что ее рода, тоже ничего хорошего все равно о вас не скажут. Одну только грязь лить станут.

— Хочешь всем своим завистникам рты закрыть и положение свое при дворе упрочить, вернись победителем. Раздолби это Крымское ханство в кровь и дерьмо, чтобы там и камня целого не осталось. Тогда тебя по-другому встретить.

Столь длинная тирада явно далась писарю не просто. На лбу пот выступил, в дыхании отдышка появилась. В какой-то момент он замолчал.

Голицын же отошел к столику, где у него стоял кувшин с вином. Ему сейчас срочно нужно было хмельного, чтобы хоть как-то услышанное переварить. Все казалось правдой, но личность рассказчика при этом вызывала очень большие вопросы…

Воевода налил себе гишпанского сладкого вина в кубок и опрокинул содержимое в себя. С жаркой волной, пошедшей от хмельного по телу, пришла в его голову одна необычная мысль. А не от лукавого ли все это? Обычный юнец, к которого молоко на губах не просохло, вдруг начал говорить о государственных секретах. К тому же приписывает себя уничтожение войска крымского хана. Неужели это происки Дьявола⁈

Достав крестик, Голицын пошел к писарю.

— Соверши крестное знамение и прочти символ вер… — бросил он было, но замолчал. Парнишка вновь лежал без чувств. — Хм… Это еще что такое? Свят, свят, свят! — вдруг зашептал боярин, начиная быстро-быстро креститься. Правая рука совершала неимоверное быстрые привычные движения, снова и снова совершая крестное знамение. — Кровь из глаз сочится…

Его спина мигом покрылась холодным потом. Щека задергалась. Ведь, только что Нечистого поминал, а тут такое случилось. Поневоле испугаешься.

— Так и есть, кровью из глаз истекает…

Писарь, словно великий библейский святой в руках язычников, действительно плакал кровавыми слезами. От глаз и вниз пролегли две кроваво-красные дорожки, оканчивавшие крохотными красными капельками.

— Что это такое? Господи…

Он осторожно встал на колени и наклонился вперед, желая все внимательно рассмотреть. Ведь, чудо на его глазах творилось. Настоящее чудо, о котором только в житиях святых рассказывается!

— Кровь…

Наклонился еще немного и вдруг замер. Почувствовал отчетливый запах вина, которое так любил. Пахло терпким невероятно сладким вином из солнечной Испании, вкус и аромат которого ему были прекрасно знакомы. Ошибиться он никак не мог.

Голицын недоуменно тряхнул головой. Запах становился все сильнее и сильнее.

— Ничего не понимаю, — принюхивается он, пытаясь понять, откуда идет такой сильный аромат. — Это же от…

Не веря внезапно появившейся у него мысли, боярин касается одной из кровавых дорожек на лице писаря. Затем подносит палец, кончик которого был чуть измаран красным, к носу.

— Вино? Это же вино! — круглыми от удивления глазами он смотрит вниз и ничего не может понять. — Как же так? Подожди-ка… Одежда… Она тоже в вине!

Лежавший парнишка был едва ли не пропитан королевским испанским вином, небольшая бутылочка которого продавалась на весь золота. В вине были его волосы, одежда, сапоги… Все в вине…

— Господи… Господи… — ошеломленно забормотал Голицын, медленно отползая в другой конец шатра. — Что это? Почему это? Откуда…

Пятясь спиной вперед, он случайно задевает бронзовую тревогу с медным тазом, в котором была налита вода для умывания. С грохотом таз падает, и его содержимое опрокидывается на самого воеводу. От неожиданности тот вздрогнул, замирая на месте.

— А… — ахнул, с ужасом смотря на свою одежду. Камзол, чулки, рубаха были окрашены красным. — Вино… Господи, здесь тоже вино…

Мечущий по сторонам взгляд вновь падает на валявшегося без чувств писаря и замирает на нем.

— Ты! Это же ты! Это сделал ты! — в его взгляде что-то изменилось.

[1] Фрязины — католики

17. Ни хрена не закончено! Готовь еще большую дубину, ибо врагом стало еще больше

Небольшое монастырское сельцо Красная Слободка расположилось на холме Старая Падь и своими краями потихоньку сползало в сторону рядом протекающей речушки, у которой и названия-то не было. Местные ее так и звали — речка, речушка или бестолковка, от того что толку от нее никакого не было: мельницу не поставить из слабого течения, скотину на водопой не загнать по причине крутых берегов, из рыбы водились одни только огольцы с палец. Вода, правда, в ней была необыкновенно чистая, сладкая и холодная. Старики рассказывали, что где-то из под земли ключи били.

В этот день где-то около полудни приметили мальчишки на ее берегу незнакомца. Высокий, крепкий, с огненной рыжей шевелюрой. За спиной висела тяжелая котомка, из которой бронь и сабля торчали. Стал лагерем у реки, костерок разжег, котел с похлебкой подвесил.

В сельце люд сразу же всполошился, у дома старосты собраться начал. Бабы охали и ахали, перешептываясь. Мужики переглядывались и затылки почесывали, не зная, что предпринять. Кто знает, что от незнакомца ждать? Может это какой-нибудь лихой человек, у которого в соседнем лесу полный выводок сотоварищей с оружием? Не послать ли на помощь в монастырь к игумену гонца?

Шумели-шумели, рядили-рядили почти час. Решили, в конце концов, пойти всем обществом к речке и посмотреть на незнакомца. К счастью, пустыми оказались все их подозрения и страхи. То был Сашка Мельников, однодворец с Рязанщины, возвращавшийся пораненным с войны. Крымчака бил, руку сильно поранил, да боевого коня лишился. Сейчас вот домой возвращался.

Решили тогда мужики приветить земляка. Чай, русский воин, не бродяга какой-то, за веру православную пострадал. Надо такого всем миром встретить и отблагодарить, хоть слабенькой брагой и неказистой деревенской закуской. Вот они и расстарались для воина, отблагодарившего их долгим рассказом о страшных крымчаках, жестоких схватках и невиданно чуде…

— … Ведь из меня всегда плохой был христианин. Да, да, плохой, чего лукавить. В церкву ходил редко, на исповеди, почитай, уже десять годков не был, — рассказывал воин со странным умиротворенным выражением на лице. Казалось, все его невзгоды в этом мире уже остались позади. Он спокойно, с доброй улыбкой, смотрел на сельчан, возбужденно толпившихся вокруг него и ловивших каждое его слово. — Что уж говорить, молиться уже забыл как… Только Господь милостив, всем нам свою благодать явил, — начал он повышать голос, заставляя сельчан испуганно креститься. — Послал он нам своего посланника, святого человека…

Какая-то рябая баба, что все ерзала на своей широченной заднице на пеньке и то и дело вздыхал, громко охнула. Бледная, как смерть, она вся, как-то согнулась, съёжилась. Испугалась видно.

— Когда безбожные агоряне[1] стали нас окружать со всех сторон, степь стали жечь вокруг нас, никакого у нас уже питья не стало, явился к нам Он! Взмахнул Он рукам белыми и сжег все крымское войско вместе с воинами, лошадьми, повозками и лодками! По его воле вся великая река огнем занялась! На сотни верст ни единого крымчака не осталось.

Молодухи тут же стали прижимать своих деток к груди, словно от какой опасности прятали. Мужики и те от таких слов вздрагивали.

— И думаю я, что не обычный святой то был, — вдруг понизил он свой голос до таинственного шепота. Посмотрел при этом настороженно по сторонам, словно опасался чего-то. — Многие про то говорить стали… Он говорил чудно и мог воду в вино превращать. Не простой то святой человек. Это сам Иисус Христос…

Тут уже рябая баба не выдержала. Испустив тихий вскрик, свалилась в беспамятстве. Слаба, значит, нервически оказалась.

-//-//-

Дмитрий открыл глаза и тихо застонал. Голова страшно гудела. Казалось, даже слышал это гудение, отдававшееся во всем теле. Проклятая вчерашняя чача оказалась слишком крепкой, а может и плохой.

— Б…ь, из выпивки всего мира «наколдовал» себе хреновой чачи⁈ Дерьмо! Правду говорят, сапожник без сапог, — руками парень осторожно коснулся висков и начал их медленно и нежно массировать. Кто знает, вдруг поможет? Один раз как-то легче стало после такого массажа. — Нет бы дорогого коньяку набодяжил или хороший водки… Черт, где это я? Куда это меня занесло?

Только сейчас, когда в глазах перестало двоиться и троиться, Дмитрий заметил вокруг незнакомые предметы — крупную железную жаровню с тлеющими углями, пару высоких бронзовых подсвечников, деревянное кресло. Под ним было широкое высокое ложе, покрытое тяжелыми медвежьими шкурами. В изголовье подушка с вышитыми на ней узорами. Ничего из этого и близко знакомо ему не было.

— Богато, слишком богато. Что-то стремно мне, — шептал он, оглядываясь по сторонам и ища хоть что-то, что могло прояснить ситуацию. — Жратва еще, — его взгляд упал на небольшой столик, буквально ломившийся от съестных припасов. Ломти хлебного каравая, соты меда, куски жареной дичи, домашний сыр, какая-то зелень, плошка с молоком — многое из этого в походе он, вообще, ни разу не видел. — Очень мне это не нравиться. Так много хорошего, практика показывает, приводит обычно к плохому. Что же происходит?

В голове, по прежнему, сильно гудело. Ни одной дельной мысли не шло. В памяти тоже зияла прореха просто охренительных размеров. Из вчерашнего он помнил только собственно начало свой попойки — момент первого и, кажется, второго глотка чачи. Еще отчетливо помнил желание пойти к реке. Напиться, наверное, хотел. Чачу запить. Остальные же события словно стертыми оказались. Совсем ничего не было.

— А что-то ведь произошло… Не сам же я пришел сюда и забрался в чью-то кровать. А вдруг сейчас придет медведь и спросит, а кто спал в моей кровати… Б…ь, а если я, правда, сам сюда приперся? — во всем теле вдруг похолодело. Головная боль моментом куда-то спряталась, словно и не болело ничего. Пот даже прошиб. — Как говориться, хата богатая и хозяин, скорее всего, важный человек. В таком шатре какой-нибудь сотник обитать точно не будет. Не по чину. Боярское или воеводское обиталище.

От этой мысли стало еще хуже. Ведь за самовольное проникновение в боярский шатер могли запросто руки и ноги отрубить. Обвинят в воровстве чего-нибудь и на плаху потащат. Здесь, мать его, по хлеще, чем Дикий Запад. Там негром вешали без суда и следствия, а здесь простой люд четвертовали.

— Идет кто-то… — снаружи послышались чьи-то шаги. Явно кто-то направлялся к шатру. Сейчас все и проясниться.

Дмитрий решил притвориться спящим. Вдруг пронесет как-нибудь. В шкуры быстро завернулся и затих.

— Кхе-кхе, — прокашлял негромко мальчишечьей голос в дальней части шатра. Следом появился худой, как жердь, паренек с вытаращенными глазами и всклоченной прической, держащий в руках поднос. — Кхе-кхе… Господин, — голос его был испуганный, едва слышный. Он вроде бы и спрашивал, но так, чтобы никого не потревожить. Голову на тонкой цыплячьей шее тянул вперед, смотря в сторону лежавшего без движения Дмитрия. — Господин, — еще раз, еще тише, позвал он.

Так и не дождавшись ответа, мальчишка начал шебуршиться около столика с яствами. Заменял одни продукты на другие. Убрал остывшее и холодное мясо, поставил вместо него пыщащее жаром и только что приготовленное. Забрал молоко, вместо которого поставил стакан с каким-то отваром. Заменил чёрствый хлеб. Еще поставил на стол, кажется, фрукты.

Назад уходил также, как и пришел. Осторожно пятился, внимательно следя за ложем и лежащей на нем фигурой.

Едва мальчишка скрылся за полой шатра, как снаружи тут же послышались голоса.

— Ну?

— Что там?

— Как он? Очнулся уже?

— Видел что-нибудь? Что он сказал?

Мальчишечий голос на фоне всех этих голосов был едва слышен и не сильно разборчив. Он что-то лепетал в ответ. Мол, все было тихо и спокойно. Он ничего не слышал. Припасы на столе заменил и сразу же вышел.

— Понятно… — разочарованно протянуло несколько голосов. Явно ждали каких-то особенных подробностей.

— Так, видно, что умаялся за вчера сердешный… Знамо ли дело, целую степь сжечь, — чуть громче остальных прозвучала очень странная фраза. Дмитрий сразу же навострил уши. Кажется, сейчас все должно и проясниться. — У святых тоже силы не бесконечны. Это вам не пиво с вином хлестать, а божественную силу миру являть. Понимать нужно… То особая божественная сила. Господь нам через сие свою милость явил, спася от крымчака. А то сейчас бы многие из нас воронов кормили.

— Як мы ничего… Вот молчим… — кто-то пытался что-то пролепетать в своей оправдание.

Привставший на ложе, Дмитрий с силой почесал затылок. Несколько раз даже пристукнул по голове. Ничего не помогало. В памяти о вчерашнем, по-прежнему, было совершенно пусто.

— Божья благодать, сжег, крымчаки, святой… Бред какой-то! Я-то каким-то здесь боком⁈ — недоумевал парень. — Что я, значит, сделал эдакое…

В размышлениях его взгляд случайно упал на столик с едой и во рту тут же начала выделяться слюна. Жутко захотелось пить. Еда, впрочем, тоже совсем не вызывала отвращения. Можно было что-то «пожевать». И он пожевал!

После первых двух смачных глотков травяного отвара на него вдруг напал сильный жор. Заставленный яствами ствол оказался очень даже кстати. Еда тут же стала исчезать в его рту со скоростью, удивившей и его самого.

Когда же он, сыто икая, отвалился от стола и по-барски разлегся на ложе, в шатер вошел воевода Василия Голицын, командующий всеми здесь находящими русскими войсками, самый главный короче. Боярин молча прошел к креслу и сел в него. Затем налил себе полный кубок вина и опрокинул его в рот.

— Хм…Я не знаю, кто ты. Воду в вино умеешь превращать. Может ты колдун, может святой, а может и сам Иисус Христос, как воины говорят, — заговорил он после затянувшегося молчания. Шок уже давно прошел. Сейчас в его взгляде, устремленном на парня, было любопытство и ничего более. Голицын видел в нем лишь диковинный инструмент. — Главное, передовые войска крымчака ты поджарил, как дичь в очаге. Сегодня вернулись с того берега воины и много чего рассказали. Почти пять десятков тысяч крымчаков во главе с ихним пашой Сулейманом отправил ты к ихнему богу — Аллаху. Теперь дорога к Перекопу свободна. Никого между этой крепость и нами нет. А оттуда и до самой ханской столицы Бахчисарая рукой подать.

Сидевший Дмитрий тут же весь подобрался, как хищник перед броском. До него вдруг дошло, что все закончилось! Он ВЫПОЛНИЛ задание Дьявола! Если крымское войско было разбито, значит, договор с его стороны исполнен! Волна восторга тут же затопила его с головы и до пят. Ведь все закончилось! Его дочь выздоровеет! И он вернется назад, домой! Все, все! Больше никакого этого дерьма не будет: ни бесконечной крови, ни свороченных шей и отрубленных голов, ни бесконечного оружия, ни диких нравов! Главное, он скоро увидит свою дочь полностью здоровой!

Парень даже оглядываться начал. Ведь что-то случиться должно теперь. Его как-то должны назад отправить. Дьявол, черт тебя бери! Чего ты ждешь⁈ Договор же исполнен! Он посмотрел наверх, но там виднелась лишь ткань шатра. Ничего больше.

— … Значит, ничего нам не мешает Перекоп под свою руку взять. А после можно и самого крымского хана за волосатую сиську пощупать, — … между тем Голицын продолжал то ли размышлять, то ли советоваться. Хотя последнее маловероятно. — После твоего вчерашнего действа в войске все воевать рвутся. Даже самый последний служка в походной воинской церкви воинские песни поет и грозится крымчака саблей располовинить. С такой верой запросто крымчака в море опрокинем и домой с победой вернемся…

Дмитрий, только что в мыслях уже бывший дома, икнул даже от удивления. Если бы был на ногах, с ног бы, наверное, свалился. Это что за херня⁈ Что он такое бормочет? Победа же! Поход закончился! Крымчаку дали по зубам и выгнали с наших южных границ! Другие же задачи никто не ставил!

Голицын тем временем себе еще вина в кубок налил и начал его медленно цедить. Между глотками продолжал развивать свою мысль о продолжении похода, строя не просто воздушный замок, а целую воздушную вселенную.

— … Возьмем Перекоп и станем там лагерем, чтобы войско немного отдохнуло. Казачков вперед пошлем обстановку разведать, — качал воевода головой. Все ему казалось теперь простым и понятным, словно в солдатики играл: сюда двинул одну фигуру, туда — вторую, всадника с пушками — в третье место. — В такой крепости можно будет даже от османского войска отбиться, коли султан помочь крымчакам решит. Пушек и порохового зелья у нас много. Вот так-то…

Дмитрий, слушая всю эту болтовню, скрипел зубами от злости. Теперь было ясно, почему Дьявол его не забирал обратно. Оказывается, поход не закончен. Все только начиналось. Голицын, падла, почуял запах победы и решил поиграть в Наполеона. Большой ублюдок! Валил бы обратно, ведь получил, что хотел! Победа есть, что тебе еще нужно? Подавишься ведь!

— Назад нужно возвращаться. Немедленно, и никаких гвоздей, — недовольно произнес парень, дождавшись, когда Голицын замолчит. — В Крыму нас с дерьмом смешают. Там еще войск до черта осталось. А если турецкий султан помощь пришлет? Там плыть пол дня. Пошлет тысяч пятьдесят янычар и нам сразу же кисло станет. Нужно возвращаться…

Кубок, что держал в руке боярин, дрогнул и превратился в смятую железяку. Мощи у Голицына было немерено. А злость, которой он сейчас был переполнен, лишь прибавляла ему силы.

Смятый кубок с грохотом улетел куда-то в конец шатра. Воевода встал и медленно подошел к Дмитрию.

— Слышишь, ты, святой… хм… колдун. Никуда мы не уйдем. Мне нужна настоящая победа. Я возьму этот проклятый Перекоп, даже если мне придется положить все войско в чертовых степях, — Голицын явно закусил удила. Боярин хотел триумфа, настоящего, грандиозного. До безумия влюбленный в царевну Софью, хотел возвратиться к своей государыне триумфатором и кинуть к ее ногам плоды своей победы. Ради этого готов был пожертвовать не только войсками, но и своей жизнью. — Ты или мне в этом поможешь, или здесь сгинешь.

Словно по волшебству в его руке появился богато изукрашенный пистоль. Зрачок ствола довольно крупного калибра глядел Дмитрию прямо в лицо. С такого расстояния, реши боярин нажать на курок, в парне моментально появиться весьма внушительная дыра.

— Будешь служить мне колдун, — заключил Голицын, тряхнув пистолем. — И будешь доволен наградой.

-//-//-

Царские палаты были полны людей. Рядом на совершенно одинаковых узорчатых тронах сидели двое соправителей — царевна Софья и царевич Петр. Перед ними у стен стояли две группы бояр, волками глядевших друг на друга. Одни «стояли» за Нарышкиных, а другие — за Милославских. После недавних событий между ними установилось перемирие, что, впрочем, не мешало им переругиваться.

— Царевна Софья Алексеевна, царевич Петр Алексеевич, — в пяти — шести шагах от первого и второго тронов стоял посеревший от усталости гонец, едва державшийся на ногах. В его руках была грамота, которую он только начал читать. — Воевода боярин Василий Голицын сообщает радостные вести. Божьей милостью разбили крымское войско во главе с пашей Сулейманом.

Царевна Софья удовлетворенно улыбнулась. Такая победа Голицына еще более упрочила ее положение. Теперь никто не упрекнет ее в женской глупости и отсутствии государственной прозорливости. Ведь по ее настойчивому требованию Боярская Дума назначила боярина Голицына главным воеводой русского войска.

— Воевода испрашивает высочайшего дозволения идти войной дальше. Хочет боярин Перекоп брать, а после иди на Бахчисарай, — закончил читать грамоту гонец.

Среди бояр же после слов о Бахчисарае наметилось шевеление. Некоторые даже переспрашивать у соседей начали, не послышалось ли им это. Ведь еще никогда русские войска не заходили так далеко на земли своего давнего врага, который десятилетиями разорял земли еще Московского княжества. У многих тут же ретивое взыграло. Повоевать захотелось.

— Что тут думать? И дальше воевать крымчака нужно…

— Разрушить Перекоп до самого последнего камня. Все сжечь.

— Как мы страдали, пусть и они похлебают…

— А коли османы полезут, им тоже юшку пустить.

Что про бояр говорить, если и у самого царевича Петра Алексеевича глаза огнем горели. Подросток едва не подпрыгивал на троне от возбуждения. Дай ему волю, прямо сейчас бы вскочил на коня и поскакал крымчака воевать. Мальчишка, что и говорить…

Когда в палатах стало особенно шумно, царевна Софья подняла руку вверх, призывая к тишине.

— Что Боярская Дума скажет? Должны ли мы дать свое дозволение воеводе Голицыну идти дальше? — раздвинула она губы в улыбке. Ответ на вопрос и так был понятен. Что из Милославские, что Нарышкинские, все новых побед желали. Глядишь, кому-нибудь из них после победы новые земли там пожалуют. Явно многих эта мысль грела.

-//-//-

Оказалось, все только начиналось. Поход против Крымского ханства продолжался, а, значит, и договор с Дьяволом действовал, со всеми отсюда вытекающими.

[1] Агоряне — в этот период расхожее наименование магометян и иных южных неправославных народов

18. Сейчас… сейчас, как размахнусь, как вдарю

В огромном походном шатре из чистого индийского шелка, баснословной стоимости, на застеленном коврами полу сидел по-турецки мужчина, одетый роскошные восточные одежды. Плотная туника, густо покрытая золотой вышивкой, облегала его туловище, спадая к коленям и закрывая их. Парчовые шаровары прятались в сафьяновых сапогах с серебряными набойками. По правую его руку лежали украшенные драгоценными опалами изогнутые ножны клинка, по левую руку — нагайка с ручкой из черного дерева.

Возраст Селим Герая, правителя Крымского хана, уже давно перешагнул возраст пророка, пусть будет благословенно его имя. Однако, несмотря на преклонные годы, он был довольно бодр и поражал силой своих членов. По-прежнему, как и в былые годы, с легкостью вскакивал на своего жеребца и сразу же кидал его в галоп. На охоте играючи бил птицу стрелой, выпущенной из тугого лука. Не забывал навещать и своих многочисленных жен, которые и в походе следовали за ним. Те, как рассказывают вездесущие служанки, с гордостью хвастались друг перед другом неутомимостью хана, его подарками.

— Хм… — сейчас же Селим Герай молча сидел и медленно раскачивался, напоминая собой взбешенную и готовую к броску пустынную кобру. Тяжелое, с присвистом дыхание, вырывалось из его рта. Рука нервно поглаживала рукоять сабли, чуть вынутой из ножен. — Я слушаю… Внимательно слушаю, — зашипел он в полной тишине, что давно уже висела в, забитом людьми, шатре.

Прямо перед ним, склонившись до самой земли, лежал молодой крымчак. Многие из стоявших позади воинов знали его. Его звали Али Хасан-бей, самый молодой тысячник крымского хана, его любимец и родственник по одной из жен. Неустанный покоритель женских сердец и владелец целого табуна из арабских скакунов. Именно ему было доверено встретить и разбить войско наглого и извечного врага ханства — Московского царства. Селим Герай, испытывая к нему особую приязнь, даже отдал по его начало целую тысячу янычар, подарок самого турецкого султана.

Но, разве можно было узнать некогда блестящего красавца с гордым взглядом воина в этом оборванце с затравленно трясущимися членами? Могла ли быть Али Хасаном эта подвывающая от страха развалина? И тем не менее это был именно он.

— Ну? — рука правителя дернулась сильнее и потащила из ножен клинок. От этого звука крымчак, лежавший ниц, вздрогнул всем телом и завыл ещё сильнее. — Не испытывай мое терпение, Али. Я жду правды…

По знаку хана кто-то из воинов, застывших у очага, со всей силы стегнул лежавшего нагайкой, раздирая его халат в тряпки.

— … Мой хан… Мой хан… Пощади… Клянусь Всевышним, я сказал чистую правду, — прохрипел бывший тысячник, вскидывая обожженные до черноты руки. — Там были иблисы[1]…Я не вру, мой хан! Только дьявольские иблисы способны сотворить такое… Река, вся река, вода горели, словно были из самого сухого хвороста или лучшего порохового порошка. Даже песок по берегу обжигал огнем. Подойти было невозможно… Мои воины бросали раскалившиеся доспехи, сабли. Только ничего не помогало…

Он протягивал вперед руки с глубокими ожогами. Задирал на коленях остатки шаровал и показывал черные проплешины на ногах.

— Огонь был везде… Некоторые отчаявшиеся глупцы пытались бросаться в глубину, но сразу же выскакивали. За мгновения они превращались в обугленные головешки, — по закопченному лицу мужчины катились капли слез. — Все, все сгорели… Воины, повозки, лошади… Я бросился к своему скакуну… Я стегал его камчой, стегал, что было мочи… Он понесся, как ветер, а я его все стегали стегал… — слезы нескончаемым поток лились из его глаз. — Стегал, пока он не упал.

Селим Герая поднялся на ноги. Подошел к рыдающему тысячнику и с нескрываемым презрением посмотрел на него. Точно такие же взгляды бросали и остальные воины, что стояли вокруг. Для всех них он уже умер. Настоящий воин так себя не может вести. Он не может рыдать, как женщина. Его удел сражения, его пищи — кровь врагов. И смерть настоящий воин встречает, как и подобает, с радостным хохотом, что убил великое множество врагов и сможет с честью встретиться с создателем.

— Ты шакал! — смачно харкнул правитель, на валявшегося в ногах крымчака. С силой пнул, переворачивая того на спину. — Ты позор всех нас! Бросил своих воинов, испугался врага и не смог встретить смерть так, как подобает настоящему воину! — вновь с презрение плюнул. — Но стократ хуже другое. Ты, собачий сын, прячешь свой стыд и страх за ложью! У тебя даже нет смелости признаться в своем страхе! Твои воины погибли от твоей собственной глупости! Не смог даже поджечь степь, как следует! Сами сгорели от своего же пожара. И теперь рассказываешь мне о джинах⁈

Для него, глубоко верующего человека, все было ясным, как день. Его молодой ставленник, которому он доверял, как самому себе, оказался лишь лжецом и напыщенным болваном, не способным даже правильно пустить огонь по степной траве. Такому не место среди воинов великого ханства.

— Хотя бы пусть умрет, как подобает степному воину, — бросил Селим Герай своим воинам, тут же схватившим лежавшего мужчину за шкирку и потащившим его к выходу. Там ему сломают хребет и живого бросят в степь, чтобы ночные хищники довершили начатое. Именно так наказывал трусов и глупцов еще великий потрясатель Вселенной, сам Темутджин.

-//-//-

У холма по тропе, протоптанным бесчисленными гуртами овец, устало брела босоногая женщина. Ее плечо оттягивала холщовая сумка, тянувшая тело к земле. Время от времени он нагибалась и поднимала очередной высохший кизяк, чтобы положить его в суму. Рядом топтался чумазый малыш, крепко цеплявшийся за край ее туники и с гуканьем тянувший куда-то в сторону.

— Не шали, Керай. Маме и так тяжело, — она ласково потрепала сына по лохматой темной шевелюре и тяжело опустилась не землю. Устала пока собирала кизяки. — Тоже устал? — малыш плюхнулся на попку рядом с ней и черными глазенками уставился на нее. — Вот, держи, — покопавшись в кармане безрукавки, она достала подсохший кусочек подсоленного хлеба и протянула ему. — Знала, что канючить будешь, — тот сразу же вцепился ручонка в хлеб и тут же начал им хрустеть. — Кушай, кушай… Будешь сильным, как твой папа… Скоро прогонит злых русских и принесет нам много-много подарков. Хочешь подарки? — малыш грыз корочку, никак не реагируя на ее слова. Кусок подсоленного хлеба для голодного мальчишки был сейчас самым лучшим подарком. — … Обещал пригнать двух или даже трех рабов. Будут работать… Еще привезет парчи, шелка… Серебряные браслеты, — женщина уже не смотрела на сына. Ее взгляд был устремлен куда-то вдаль, в сторону холмов, откуда, как ей думалось, и должен был прийти с богатой добычей, ее муж, десятник ханского войска. — И больше никогда не буду собирать эти проклятые кизяки…

Очнулась от волшебных и сладких дум она лишь тогда, когда уставший сидеть и замерзший малыш начал шебуршится. Женщина со вздохом поднялась на ноги, взвалила суму и побрела обратно к своему кочевью.

Уже вечером, когда солнце скрылось за холмами и стало холодать, она спряталась в своем закутке шатра. Здесь, отгороженная от остальной мужской части холщовым покрывалом, спала она с детьми.

— Апа, расскажешь про великого змея? — рядом с ней в шкурах зашевелился Борат, младший сын ее сестры. — Ты обещала.

— Расскажи, мам, — тоненьким голоском заскулил и ее средненький Марух. Тот уже второй день кашлял, отчего у него совсем пропадал голос.

Тут же у самого края шатра поднялись еще две темные головки. Сверкнули жадным любопытством глазенки. Женщина улыбнулась и кивнула. Эти теперь не отстанут. Так и будут канючить, пока не сделаешь. Видно, придется рассказать.

— Идите ближе ко мне, чтобы эни[2] не услышала. А то снова ругаться будет, — прошептала она, махая рукой. К ней под бочок тут же юркнул Марух, самый хитрый и быстрый. Не успевший, Борат тут же обиженно толкнул того в бок. — Не толкайтесь. Итак,…

И полилась неспешная история про великого огненного змея Яртугана, живущего глубоко под землей и выползающего на поверхность лишь по зову великих колдунов. Женщина умела сплетала старинные легенды, обрывки воинских рассказов и баек в длинное полотно красивой сказки, которой так не хватало в ее жизни. Здесь было все, о чем бедняжка мечтала, о чем вздыхала долгими одинокими ночами: роскошные одежды, золотые браслеты на руках и ногах, ночные ласки мужа, вкусные угощения, услужливые служанки. Для мальчишек же, что внимательно ее слушали, здесь было свое: грозный непобедимый змей, испускавший из своей пасти жаркое пламя; страшный колдун, повелевающий змеем и, конечно, храбрый воин-крымчак, одолевающий и змея, и колдуна.

И невдомек было детишкам, да и самой женщине, что выдумывала все эти истории, что всего в сотне верст отсюда, вот-вот появиться этот самый змей… или почти змей.

-//-//-

Дмитрий осторожно высунул голову из шатра и огляделся.

— Б…ь, сидят, как сычит, — буркнул, заметив две неизменные, уже давно ему приевшиеся, фигуры своих то ли стражей, то ли надсмотрщиков. Как говориться, с какой колокольни на них смотреть. — Мне, что теперь и посрать под присмотром ходить? Может подтирать тоже будете? — раздраженно выдал он в их сторону. По правде сказать, последнее он не то что бы крикнул, скорее произнес.

Отвернул полу шатра и, отойдя на пару шагов в сторону, демонстративно справил прямо здесь малую нужду. Ибо достало уже.

— Дожил, мать его. До зека повысили! — в шатре распалялся парень, метаясь по шатру. Казалось бы уже почти сутки прошли с последнего разговора с Голицыным, а он все никак не мог прийти в себя. — И это спасибо такое, бородатый сэр… извините, хэр? Васятко, твою мать, ты что творишь?

Странно, если бы он не возмущался: не орал и не буянил. Воевода после последних событий, напридумывав себе там чего-то в голове, решил, что «вытащил счастливый билет». Мол, теперь он, Голицын, не только крымский форпост Перекоп возьмет, но и на сам Бахчисарай, столицу всего ханства, двинет. Больной на всю голову придурок! Ты колдун, сказал он Дмитрию, теперь подо мной ходить будешь и каждое мое слово, как Господне слово, исполнять будешь. А чтобы в голову дурные мысли не лезли, решил приставить к парню двух мордоворотов с бычьими шеями и пудовыми кулаками.

— Реально ведь, как зэк! Сюда не ходи, туда не ходи, это не делай! Упаси тебя Бог, с кем-нибудь разговаривать! — раздраженно передразнивал он поучения Голицына, которыми тот регулярно пичкал парня. — Ведь чего удумал: вынь ему да положь на блюдечке Перекоп. Там, б…ь, крепость с толстенными стенами и гарнизон с пушками, который спит и видит, как бы в нас стрельнуть. Чем я его завоюю? Слюнями что ли плеваться буду? — при этих словах у него что-то в голове «щелкнуло», вроде как идея какая-то интересная пришла, но он еще был сильно раздражен и благополучно упустил ее.

Немного «выпустив пар» и придя в себя, Дмитрий уже стал по-другому смотреть на произошедшее. Даже нашел нечто хорошее для себя в таком положении. Мол, «золотая клетка» — это не так уж и плохо: хорошая еда, уход, безопасность, особое отношение со стороны начальства. Если раньше ему нужно было извращаться, чтобы достать что-то для своих изобретений, то теперь все должно было быть совершенно иначе. В таких условиях можно и покумекать над вопросами.

— Надо мозгами пошевелить. Должно быть такое решение, чтобы и Голицыну помочь и себя не обидеть. Хотя, пока цели у нас полностью совпадают — разбить крымского хана, — рассуждал он, усевшись на шкуре на поле. Рядом на небольшом столике лежало то, что ему прислали от стола воеводы: половину жареной утки (жесткая, как подметка сапога), две пареные репы, кувшин с квасом и небольшой каравай с хлебом. Пару дней назад такое пиршество ему и не снилось. — Сначала откушаем, чем Бог послал, точнее воевода, а потом будем кумекать…

И надо сказать перерыв на обед ему явно пошел на пользу. Едва парень отвалился от столика и сытно рыгнул, как давнишняя идея-мысль вновь посетила его.

— Нечего думать, будем делать огнемет… Нет, огнеметный танк! Точно! Крепкую повозку обошьем щитами. Дно у повозки сделаем с отверстиями для ног экипажа, который будет толкать ее и стрелять. А баллон… — на баллоне парень споткнулся. С корпусом танка проблем не было. Крепких повозок в обозе русского войска было хоть пруд пруди. Как раз недавно он и встречал такую — высокая, фургонного типа, здоровенные толстые колеса. Обвешай ее щитами и сразу в бой.

— Что же с баллоном делать? — очередной вопрос улетел в пустоту. Понимания не было. Взглядом он стал бродить по внутренней обстановке. Вдруг, что-то натолкнет его на нужную мысль. Такое с ним уже не раз бывало. Как сказали бы вездесущие новомодные коучи позитивного мышления — ты сам притягиваешь к себе нужные вещь. — Не видать… Тьфу! Правильно, я дома всю эту макулатуры в мусорку выбросил. Пишут всякую херню. Представь в голове и это появиться, — елейным голоском передразнил он какого-то телевизионного шоумена из своей недавней жизни. — На завод бы лучше шли работать. Больше бы пользы было.

И тут, словно специально, жизнь преподносит ему сюрприз! На глаза попадается мех с вином, что вчера принес с собой Голицын. Обычный мягкий сосуд, сшитый специальным швов из кожи и веками используемыйдля хранения жидкости. В голове тут же выстроились ассоциативные цепочки: мех для вина — мех в кузнице — пульверизатор для цветов. Получалось, он нашел искомое! Если такой сосуд совместить с самым обычным мехом, что используется в кузнице для надува кислорода в печи, то могло получиться некое подобие огнемета! Мех будет создавать избыточное давление, а горючая жидкость — с большой скоростью струей вырываться наружу.

— Вот тебе и позитивное мышление, б…ь! Работает что ли⁈ — выражение лица у него было немного растерянным. Больно уж все «в руку» оказалось. Он думал о решении проблемы и тут, словно по мановению волшебной палочки, оно нашлось. — Надо срочно попробовать.

С этими словами Дмитрий, как метеор, вылетел из шатра и понесся в сторону обоза. Такая уж у него была натура: если втемяшилась в голову какая-то идея, значит, нужно ее срочно воплотить в жизнь.

Напуганная егоповедением, охрана рванула из ножен сабли и сорвалась с места за ним. За потерю колдуна воевода им обещал головы оторвать, поэтому бежали они по-настоящему.

Не меньший переполох вызвал Дмитрий и у обозников, что тихо-мирно распивали какую-то бормотуху на берегу реку. Кажется, даже до песен дошли, до стадии — «ты меня уважаешь? А ты?». И в этот самый момент к ним подлетает взмыленный парень с выпученными глазами. Те спьяну тут же решили, что крымчаки напали. Побросали кувшины, схватились за оружие. Кто-то, кого ноги не держали, вообще, в костер свалились. Переполох, словом, знатный случился.

— Какой фургон самый крепкий? Чтобы оси свежие были и колеса новые? Ну? Что глаза пучите, как с похмелья⁈ — заорал парень, подбегая то к одному, то к другому из них. Хватал за грудки, тряс, плевался слюнями. — Какой фургон лучше всего⁈

Когда же все успокоились и во всем разобрались, то обозники на парня с кулаками полезли. Мол, из-за тебя дурня они все медовуху на землю пролили. Заодно и протрезвели от страха. Считай, все без толку извели. Теперь заново нужно пить начинать. Пришлось их вразумлять с помощью охраны, которая и рада была «кулаки почесать» об чьи-то глупые головы. Всего лишь пары ударов хватило, чтобы мозги особо рьяных обозников на место вправить.

— … Вон-вон, господине! Значит-ца, тутошний фургон зело крепкий! Сам посуди, господине, все здесь из дуба, менено только в прошлом месяце. Почитай и не ездил, вовсе, — держась за наливающийся синевой глаз услужливо кланялся Дмитрия полный мужичок в овчинном полушубке и шапке-треухе. Весьма колоритный персонаж, чем-то смахивающий на сказочного Емелю. Такой же, видимо, раздолбай. Пока по шее не получит, ни за что не «почешется». — Верх тоже зело крепкий. Бей топором — ничаво не порубишь!

Фургон, который ему расхваливали, Дмитрий тоже приглянулся. Хорошо был, видно, даже невооруженным глазом. Все подогнано, ничего не торчало и не скрипело, доски массивные, мощные, много железных скоб и гвоздей. Последнее особенно много говорило тому, кто был в теме. В условиях нехватки и дороговизны метала, большое число железных частей говорило о богатстве владельца. Каркас верха высокий и позволял внутри спрятать и настоящую гаубицу, а не то что самопальный огнемет. Словом, ему полностью подходило.

— Так… Именем Союза Советских… Да, шутку здесь явно не оценят, — фыркнул парень, видя каменное непробиваемое лицо обозника. На таком хоть «кол чещи», его это никак не тронет. — Короче, по слову воеводы, реквизирую этот фургон!

Обозник, только что бывший смирным, вдруг взъерепенился. Вцепился, как сторожевой пес, в деревянную боковину фургона. Никак отпускать не хотел.

— Не губи, господине! Не губи, Христом Богом молю! Меня сгубишь, малые детки без кормильца останутся! У меня же цельных пять штуков в избе сидят! — дурным голосом заголосил мужичок, крепко держась за борт. — То же не мое! Боярин Вельяминов наказал за фургоном крепкий пригляд иметь! Хочет на нем в бою добытое домой везти!

Встречал Вельяминова Дмитрий. Серьезный человек: нравом крут, на расправу скор. Поговаривали, что кузница, что поранил его любимого скакуна, собственными ручищами до смерти забил. Руки у него, действительно, были мощные, крупные, на волосатые кувалды похожие. Такими человека изувечить — раз плюнуть.

— Не голоси. Хватит, говорю! — рявкнул на обозника парень, которые все равно «хотел» именно этот фургон. Тот, как нельзя лучше, подходил для его целей. Искать другой такой не было никакого желания. — Не бойся. Боярину скажешь, что по слову воеводы Василия Голицына забрали его фургон! Будет недоволен, пусть идет и жалуется в лигу сексуальных реформ. Ясно?

Шутку вновь не оценили. Обозник, суля по всему, из последнего лишь пару слов понял — жаловаться и идти. Остальное было для него «темным лесом».

Из-за всех этих нудных вещей, непонятных разговоров, он кучу времени потерял. Лишь к вечеру удалось перевезти свою добычу к шатру и начать ее покрывать щитами, которых ему охранники нанесли целую кучу.

Получалось, конечно, неказисто, по-деревенски. Все торчало, шевелилось, дребезжало. Приходилось чуть ли не по десятку здоровенных кованных гвоздей вколачивать в один щит, который лишь после этогокрепко становился на место. Будь у него возможность, Дмитрий бы еще железными прутками все это опоясал, но их не было, к сожалению.

— На соплях, конечно… Ничего, Димон, ничего. Главное, чтобы танковая броня стрелы держала и удар пушечных ядер по касательной. В лоб они все равно не попадут. Артиллеристы у крымчака откровенно хреновые, — парень критично поглядывал на фургон, одна сторона которого была покрыта плотной стеной щитом. Медные и бронзовые умбоны щитов ярко блестели в лучах заходящего солнца, создавая впечатление шкуры какого-то диковинного зверя. — Пойдет… Должно пойти. Не зря же я тут «рубаху на груди рву».

О самой важной части супер оружия пришлось уже думать глубокой ночью, когда не спали лишь часовые у костров. Для изготовления огнемета из кожи нужен был специалист, ночью найти которого было нереально. Поэтому парень пока рисовал мысленную схему использования нового оружия.

— Хрен знает… Супер оружие из этого, конечно, слабовато. Скорее попугать… Вот если бы авиабомбу с напалмом сделать. Один раз жахнул по городской площади Перекопа и город сам ворота откроет.

Тактика применения огнеметного танка пока вырисовывалась очень своеобразная, чему способствовала целая куча причин. Во-первых, у фургона, приводимого в движение мускульной силой экипажа, мобильность получалась никакой. Скорость вряд ли станет выше скорости идущего человека, а это слишком мало. Во-вторых, дистанция уверенного поражения огненной струи незначительна. По его прикидкам может получиться два десятка метров, максимум. Старинное фитильное ружье времен Колумба стреляло дальше.

Поэтому, из-за низкой мобильности и невысокой дальнобойности бороться танком против пехоты это пустой номер. Пехота и конница с лёгкостью уйдут их зоны поражения, обойдут с тыла и нападут оттуда. Танк пригодится лишь при штурме крепости. Огнеметом можно сжечь к черту ворота, поджарить защитников на стенах. Наконец, в нем можно спрятать с десяток воинов из штурмовой группы.

— Это хорошо, Димон, очень хорошо… Только что-то совсем про ракеты забыл. Целую повозку наштамповал и забыл. Нехорошо

Ухмыльнулся при этих словах. Действительно, некрасиво. Мучился, делал. Наконец, зачем добру пропадать? Надо и ракеты пустить в дело.

— А ведь мощные штуки вышли, — бормотал он, вспоминая их первое испытание. — Сам, честно говоря, не ожидал. Воронки почти по десятку метров оставались. Таким взрывом можно и башню с землёй сравнять…

По его прикидкам внутри можно было разместить не больше шести ракет и два десятка гранат. Не так уж и мало, учитывая какая взрывчатка внутри них находилась. Взрывчатая гадость из 21 века давала такую мощь, какую этот мир и время даже вообразить себе не могли.

— Ну, Васятка Голицын такую штуку завтра сварганю, что охренеешь! Плакать от радости будешь… Или от ужаса. Короче, посмотрим, как вести себя будешь…

[1] Иблис — в исламской религиозной традиции джин. Изначально, благодаря своему усердию, был приближен к Господу. Позднее из-за своей гордыне был низвергнут с неба и стал предводительствовать дьявольскими существами. Неимоверно сильное магическое существо.

[2] Эни — мама, здесь — свекровь.

19. Вдарил б…ь, аж искры из глаз полетели. И моих глаз тоже!

Дмитрий в неизменном сопровождении двух увешанных оружием мордоворотов рассматривал крепость, оседлавшую пару холмов и крепко-крепко перекрывшую проход в долину. Тот самый грозный Перекоп, которым его недавно пугали выглядел, честно говоря слабовата. Взгляд парня скользил по низким глинобитным стенам, квадратным приземистым башням и расползающемуся валу. На стенах виднелись редкие воины, угрожающе размахивавшие оружием. Рядом с воротами гарцевала полусотня всадников.

— Если это и есть Перекоп, то мои дела явно лучше, чем я думал, — бормотал парень, не скрывая своей радости. — Или может ничего не понимаю в этом деле…

В голову ему вдруг пришла одна мысль, от которой тут же испортилось настроение. Ведь, на самом деле крепость представляла собой весьма непростой орешек, об который с лёгкостью можно было обломать все зубы. Просто его взгляд, жителя другого времени, был сильно избалован видами грандиозных замков и крепостей. Чего только стоили исполинские стены и башни легендарного Министириса, от одного вида которых захватывал дух. В памяти крепко сидели и образы других сказочных и реально существующих, что сильно искажало его восприятие. Может все дело именно в этом?

— Эй, двое из ларца! — Дмитрий решил спросить у местных. Те должны были точно знать, насколько сильны оборонительные сооружения Перекопа. — Что про это скажете? Оглохли что ли? Крепость сильная или на раз возьмем?

— Э-э… господине, — неуверенно начал первый, рыжий детина с конопушками во все лицо. Он был явно посообразительнее, чем второй. Тому лишь бы подраться с кем-то. Кулаки чесать любил, чего не отнять. Головой же соображать не любил, предоставляя эту обязанность своему товарищу. — Дык, это как посмотреть.

Он скосил на Дмитрия опасливый взгляд. Побаивался, чего греха таить. Видно, боярин Голицын им такого наговорил, что парень теперь казался маленьким монстром. Отсюда и обращение «господине», низкие поклоны. Как говориться, лучше поклониться, спина не отвалиться, а то вдруг в жабу превратят.

— Крепостица, конечно, неказиста, неухожена. Ров вона давно не обновляли, края все обвалились. Вал тоже старый. Кое-где на стенах трещины, — рыжий сопровождал свою речь тычками указательного пальца. — Токмо все это мелочи. Нам и этого с лихвой хватит, чтобы кровушкой знатно умыться. Коли у них огнебои на стенах, то с тараном к воротам будет сложно подобраться. Лучники тоже спать не будут, многих повыбивают. А как подберемся к стенам, то снова встанем. Лестницы нужны. Мычай, не птицы, крыльев не имаем. А где тута дерево взять для лестниц? С собой тока везти.

Воин обвел руками совершенно пустынные степи и скорчил выразительную гримасу. Мол, иди найди хоть одну доску, а мы посмотрим, как тебе это удастся.

Рыжий еще что-то рассказывал, правда, Дмитрий его уже особо и не слушал. Того, что уже услышал, было более чем достаточно. Вывод один: несмотря на внешний «слабенький» вид, недооценивать Перекоп не стоило. Для своего времени, да еще усиленный артиллерией, он представлял собой довольно крепкий оборонительный пункт на пути в исконно крымские земли.

— Господине, воевода тебя кличет. Поспешать надо, а то он осерчает, — из задумчивости парня вывел тревожный голос одного из охранников. — Сидай на коня.

Бросив последний взгляд на крепость, Дмитрий взобрался на своего конягу и пришпорил его. Скотина, получив удар шпорами, тут же повернула в его сторону морду с огромными жалостливыми глазами, полными слез. Сделала несколько шагов и захромала. Мол, что ты делаешь изверг? Не видишь, что я охромел! Сразу же захотелось спрыгнуть на землю и идти пешком, лишь бы не видеть этих глаз.

— Не верь, господине! — буркнул оказавшийся рядом рыжий, неожиданно резко ткнувший коняге сапогом в зубы. — Больно ты жалостливый, а коняга то особо чует и пользуется тем. В морду ей дайте, а после плеткой по брюху, чтобы не баловала.

Сработало. Бедный жеребец, получив плеткой, тут же ожил и понесся вскачь. За пару минут домчал его до шатра воеводы.

— Явился, — буркнул ему Голицын, даже не поднимая головы. Сидел за столом и корпел над какими-то бумагами. Вид у него был не очень радостным. Видно, пришли какие-то нехорошие вести. — Садись рядом. Видел крепость? Что думаешь? Осилим? — и не давая ему ответить, сразу же продолжил. — Поспешать нужно. Вести пришли, что Порта крымчаку на помощь войско шлет. Проклятье! Как все не вовремя! Ляхи же обещали, что османы ни единого воина не смогут дать. Кругом одна лжа…

Словом, угрожающая складывалась ситуация, с каждым днем становившаяся еще хуже и хуже. Русская армия действовала в безводной степи, в которой хозяйничали крымчаки. К самому Перекопу «на всех порах» спешила армия во главе с крымским ханом, а где-то на побережье скоро должны были высадиться подкрепления с янычарами и знаменитыми османскими пушками. Можно было запросто оказаться среди двух огней, отхвати и от этих, и от этих.

— Добудь мне Перекоп, колдун! Как воздух, он сейчас нам нужен. Там можно передохнуть, с силами собраться и самому хану по зубам дать, — угрожающе произнес Голицын, смерив парня взглядом, не обещающим ничего хорошего. — Сроку даю тебе день, чтобы все продумать. А после все расскажешь… Сделаешь — не обижу милостью, а не сделаешь, колдун, — на себя пеняй… Слышал, кстати, как в просвещенных европах с колдунами поступают? — напоследок добавил воевода, посмотревшего с нехорошим прищуром. — На костре сжигают. Мы-то милость от Господа имеем, не то что эти фрязины. Просто голову отрубим.

Что и говорить, мотивировать воевода умеет. Если бы Дмитрия так мотивировали на его прошлой работе, то он бы выдавал не сто, а все двести процентов эффективности. Или директора фирмы бы «замочил». Одно из двух…

— Будем думать, — философски произнес Дмитрий, вновь усаживаясь на на недавний пригорок. Отсюда крепость была как на ладони. Даже ее внутренняя часть довольно неплохо просматривалась. — Интересно, отсюда мои ракеты достанут крепость или нет?

Он уже даже представил, как ночную темень прорежут яркие огни от его ракет, как станут раздаваться мощные взрывы в местах попадания, как в ужасе будет метаться между домами и стенами враг. К сожалению, эти фантазии не имели ничего общего с реальностью. Далековато здесь было до крепости.

— Жаль, очень жаль, — протянул парень, никак не желая отказываться от своей идеи. Больно уж все красиво укладывалось в схему: дал пару ракетных залпов с холма и принимай ключи от города. — Тогда придется заводить огнеметный танк. Черт, не хотелось бы, конечно, раньше времени его светить. А с другой стороны, нужно ведь и проверить, как все работает. Глядишь, что-нибудь отвалится в процессе или, не дай Бог, рванет…

Даже представлять не хотелось, что могло случиться в последнем случае. Ведь в крытом фургоне, превращенном в средневековый танк, должны были хранится серьезные запасы зажигательной жидкости. Пока он думал о паре бочек примерно по сотне литров. Если все это бабахнет, то в этих местах может случиться локальный Армагеддон.

В итоге, Дмитрий решил не тянуть. План, главная идея которого была в атаке танка на ворота крепости, воеводе пришелся по вкусу. Он лично пришел полюбоваться на это чудо техники, полностью снаряженное и готовое к бою. Походил вокруг, заглянул внутрь, несколько раз даже постучал по закрепленным на бортах щитам рукоятью сабли. Живо интересовался огненным оружием, который почему-то называл не иначе, как греческий огонь.

— Покажи-ка, еще раз колдун свой оНгемет или как там его ты прозываешь, — попросил Голицын, когда устал кружить вокруг фургона. — Пусть и остальные воины полюбуются на сие грозное оружие, что дано православному воинству Господом для победы над проклятыми магометянами.

— Может не надо? — Дмитрий еще не показывал силу нового оружия при всех. Опасался, что не все его нормально воспримут. Кто местных знает? У многих психика такова, что летающего змея могут принять за чертей и поколотить за такие шутки. А тут стрелять будет из огнемета, тем более особой мощности. —

— Шустрее! — Голицын грозно сдвинул брови и топнул ногой. Мол, не тебе, смерд, мне перечить.

Пожав плечами, Дмитрий полез внутрь. Как говориться, я предупреждал.

Пролез между двумя бочками и уселся в деревянное креслице водителя, оббитое старым овчинным тулупом для амортизации. Позвоночников не напасешься на голых досках сидеть.

— А ну-ка отошли от передка! — крикнул он в смотровое окошко. Обступившая танк толпа чуть дрогнула. Никто толком не понимал что делать. — По сторонам разошлись, говорю! Бегом, вашу мать! — уже теряя терпение заорал Дмитрий. — Сожгу к едрене фене! Ну?

Для острастки он завел самодельный ревун, мегафон из бересты, куда нагнетал воздух через небольшие меха. Словом, здоровенную дудку сделал. Голос получился очень низкий, вибрирующий. Ученый бы сказали, что звук стремится к ультразвуку. Как услышишь, сразу же дрожь пробивает и «дно вышибает». Портки только успевай снимать.

— У-у-у-у-у-у-у! — заревел ревун. Дмитрий для верности еще раз нажал на меха, чтобы побольше воздуха пошло. — У-у-у-у-у!

Хорошо пошло. У самого даже уши заложило. Оставалось только пожалеть тех, кто ближе к фургону стоял.

— А теперь бахнем, — рявкнул он, давая приказ сам себе. Стал энергично нажимать на рукоять мехов, нагнетая воздух в кожаный сосуд, где хранился рабочий запас спирта. Через несколько минут, когда кожаная емкость надулась, как резиновый шарик, дернул специальный рычажок, открывающий крышку. Вонючая спиртовая струя тут же ударила из трубки, что торчала из переда фургона. Оставалось только поджечь все это. — Б…ь, упаришься! Где эта береста? Мать его, а кресало?

Зажег специальный кусок бересты на длинной палке и бросил его через окошко в спирт. После снова бросился нагнетать воздух в сосуд. Как белка в колесе крутился, взмок до самых потаенных мест и выдохся.

Снаружи же ревела здоровенная струя пламени, бившая почти два десятка метров. Во все стороны летел огненные брызги горящего спирта, падаю на людей, сухую траву, другие повозки.

— Охренеть! — заорал Дмитрий, когда выглянул в смотровое окошко. Прямо перед фургоном поднималась стена пламени, от загоревшей сухой травы. — Б…ь! Тушить надо!

Вылетел из фургона, как ядро из пушки, и едва не ослеп и оглох. Кругом раздавались дикие вопли, все сверкало. Мимо носились люди, кони. Кого-то повалили на землю и он орал, как резанный.

К счастью, пожар удалось потушить. Еле-еле успели. Еще бы немного и пламя было не удержать. Именно в этом месте, как на грех, сухая трава была особенно густой. Тут не то что спички зажигать нельзя, тут даже пукать не рекомендуется.

— Как же ты такое удумал, колдун? Это же как сатанинский огненный меч. Огнем плещется, жаром жарит, — рядом с парнем прямо на травы повалился воевода. Мокрый, в саже и грязи, тоже пожар помогал тушить.

— Как, как… С божьей помощью, естественно, — а что ему было еще ответить. Не скажешь же, что с помощью науки. Такое сейчас не особо было в почете. Вон алхимиков, что сегодняшнюю науку двигали вперед, считали за приспешников дьявола. Мол, они постоянно что-то жгут, травы и камешки разные собирают. Непременно, для дьявольского колдовства. — Только переборщил малость… А еще воевода есть ракеты. Тоже хорошая штука.

Дмитрия почему-то потянуло на откровенность. От пережитого стресса, наверное. Или спиртовыми парами передышал. Внутри фургона такой духан стоял, словно в крошечной комнатки общаги целый курс экватор праздновал.

— Может бахнем? Разок? — услышав этот вопрос, Голицын даже попятился. В лице переменился, закрестился, как сумасшедший. — Ну, нет, так нет. Я же только спросил…

Словом, новое оружие признано грозным и годным для дела. Эффект от одного его испытания уже сам за себя говорил. Считай пол войска с перекошенными харями до сих пор ходили, а вторая половина в реке после всего этого портки стирала. А что будет с защитники крепости, когда они на себе испытают мощь огнеметного танка?

— Кликнем охотников[1], что тебя сопровождать будут. Как ворота откроешь, так и конница пойдет, — инструктировал парня Голицын. — А не получится, не обессудь.

Чего тут говорить, все — как всегда. Ты все сделай сам, а мы придем и воспользуемся результатами твоих усилий. Если же не получится, то будешь отвечать. Со вздохом, Дмитрий кивнул.

— Иди, готовь свою дьявольскую машинерию. Сейчас людей пришлю, что толкать сие чудо будут, — бросил воевода напоследок.

С таким напутствием Дмитрий полез в фургон. Распахнул пошире окошко, чтобы хоть немного проветрить. Помогало не очень. Сифонило, похоже, отовсюду: из бочек и из кожаной емкости. Спиртом пахло так, что уже хотелось песни начать горланить. А что будет с началом боя? В пляс пойдут все, кто тут есть?

— Ну, робяты, взялись! — за двигатель в танке отвечали шестеро крупных мужиков, что по отмашке своего десятника дружно взялись за ручки и начали толкать фургон в сторону крепости. — Поддай, поддай мальца! Исчо!

Тяжелая повозка медленно начала набирать скорость. Позади нее слышался топот многочисленных копыт. Похоже немало добровольцев вызвалось поддержать их атаку.

— Исчо! Поддай! Быстрее! Что як улитки⁈ Ягорка, не отлынивай! — орал десятник, весь красный от пота. — Сейчас крымчак наведет на нас огнебой и отправит всех нас к святому Петру! Поддай!

Дорога пошла под уклон и фургон покатился быстрее. Пожалуй, даже слишком быстро. Все вокруг жалобно трещало, скрипело. Того и гляди, развалится.

— Вашу мать, притормаживать начинайте! Убьемся о ворота, к черту! — заорал Дмитрий, когда стены крепости начали угрожающе быстро приближаться. — Тормозите, уроды! Разобьемся…

Куда там! Не было в фургоне такого механизма, как тормоз. Эти морды еще разогнали его так, что инерция даже не думала гасить скорость, а лишь ее разгоняла.

За сотню метров до ворот Дмитрий понял, что наступает полный п…ц! И если сейчас чего-то не предпринять, то его песенка спета!

— Прыгайте! Прыгайте, вашу мать! Вон! — не оборачиваясь, рявкнул парень. — Бегом, бегом!

Чтобы все было не напрасно, ему оставалось лишь одно: превратить свой несостоявшийся танк в джихад-мобиль. Пулемета или ПТРКа, конечно, на его верхушке не было, но жидкой взрывчатки было более чем достаточно.

— Я вам, б…ь, покажу! Даешь, Крым! — от паров спирта крышу у него окончательно сорвало. Страх испарился вместе с остатками здравого смысла. — Даешь, Севастополь! Врагу не сдается наш гордый варяг… Варяг, б…ь!

Из темноты южной ночь вырастали освещенные стены крепости, на которых метался встревоженный враг. В фургон пускали стрелы, стреляли из мушкетов. Кажется, даже оглушительно бабахнуло из пушки.

Ему же оставалось лишь зажечь запал, чтобы при столкновении с воротами все рвануло. Только тряска в взбесившемся фургоне была такой, что у парня все летело из рук. В добавок, от опьянения в глаза все двоилось, а нередко и троилось.

— Огонь! Огонь, вашу мать! Артиллеристы, Сталин дал приказ! Огонь из тысяч батарей… — из глубин памяти вырвались строчки давно уже забытой песни. Пьяный вусмерть он просто орал про каких-то артиллеристов, не понимая, кто это или что это. — Огонь! За наших матерей! Огонь! О!

Наконец, ему случайно удалось попасть схватить кусок кремня и хорошенько ударить по кресалу. Вырвавшийся сноп искр попал какую-то проспиртованную ветошь и все тут же вспыхнуло.

— А-а-а-а-а! — с нечеловеческим ревом парень проломился через борт фургона, выбив башкой один из расшатавшихся щитов. — А-а-а-а-а-а! — чудом не втемяшился в каменный палец и улетел прямо в полусухой ров, воткнувшись в вонючее болото. — Тьфу! Тьфу!

Отплевываясь от грязи, забившей рот, поднял голову и тут же снова нырнул в грязь. Прямо над ним, где находилась надвратная башня, оглушительно рвануло. Глинобитное строение вспухло, словно собранное из игрушечных кубиков, и осколками кирпичей полетело во всей стороны. Взлетел в воздух и остатки кованных ворот, раскуроченные невиданной силой. Остатки горящего спирта, вырвавшегося из бочек, растекались по улочкам крепости. Лопались от сильного жара глиняные кирпичи, поднимая в воздух все новые и новые осколки.

У стоявших прямо напротив ворот пушек, готовых встретить неприятеля, стал взрываться пороховой запас, который защитники специально перенесли из арсенала. Плотно набитые порохом холщовые мешочки вспыхивали один за другим, раскидывая тяжеленные ядра и орудия, как обычные кегли. Артиллеристы даже бежать дернуться не успели. Кто не сгорел, того размазало по железом по земле.

А к крепости уже во весь опор неслись всадники со стягами, с которых смотрело строгое лицо Иисуса Христа. К Перекопу подходила русская армия.

— Варяг… Тьфу! Тьфу! — из рва наверх медленно карабкался Дмитрий. — Варяг, — опьянение его еще никак не отпускало. В глазах по прежнему все расплывалось. Одни предметы казались другими. — Не сдается врагу… Черт, а где все?

Когда же он смог выбраться на дорогу и встать, то его чуть свои же не зарезали. Грязного, в тине, горланящего что-то непонятно, казаки приняли за турка или крымчака. Чуть шашками не порубали. Хорошо крестик на груди заметили, что сверкнул на теле.

Ему повезло в очередной раз.

-//-//-

Воевода тронул поводья и черный жеребец медленно пошел по дороге. Конь уже давно приноровился к хозяину. Знал, что сейчас, когда человек молчит и погружен в себя, торопиться не нужно. Поэтому и шел неторопливо, медленно перебирая копытами.

Голицын же жадно всматривался в лежавшую перед ним некогда грозную крепость. Сейчас, с заревами от пожаров, с разрушенной башней и воротами, она напоминала распятую насильниками девку, безгласную, неподвижную, валявшуюся в пыли и разорванной одежде.

— Кто же ты такой? — шептал он тихо-тихо. В его голове бродили очень странные мысли, некоторые из которых он даже побаивался озвучивать вслух. — Может ты и не колдун, вовсе, а сам дьявол⁈ Разве магия способна на такое?

Голицын, дитя этого мира, еще не знал, как может быть разрушителен человеческий гений и все еще считал человека слабой пародией Бога. Лишь время показало, что он и множество других горько ошибались. Человек, а не дикий зверь с клыками, не разрушительные стихии, оказался самым страшным на земле существом и, похоже, явлением.

— Не ошибся ли я, пожав ему руку? Может свернуть ему шею, пока еще не поздно? — будоражили его сомнения. Он снова и снова спрашивал себя, но ответ к нему так и не приходил. Обращался и Богу, но тот тоже молчал. Видно, придется решать ему самому.

В конце концов, внутри него победил маленький человечек, эгоистичный, себе на уме, старавшийся думать сначала о земном, а лишь потом о вечном. Польза от этого странного юнца показалась ему значительной. Неразумно было отказываться от такого из-за одного лишь страха.

— Сверну я ему шею, а что дальше? Что делать с войском крымского хана? А с янычарами султана? С чем их встречать? С голой задницей? — с каждым новым вопросом он все больше и больше склонялся к мысли, оставить все на своих местах. Пусть колдун, по-прежнему, служит ему, пока совсем не останется врагов. А потом он посмотрит, что делать. — Решено.

Проговорив это, нетерпеливо коснулся конских боков шпорами. Жеребец, заржав, сразу же пустился вскачь. Видно, и ему надоело плестись, захотелось размять мышцы.

-//-//-

Ерема Скудников, казачий сотник, спрыгнул с коня и устало присел у источника. Жутко хотелось пить. Жутко намаялся вместе со своими казачками пока тушили пожар.

Схватил большой медный черпак, лежавший на камне, и зачерпнул по-полной. Тут же приложился к нему и сделал большой глоток.

— Кхе-кхе-кхе! Тьфу! Тьфу! Уф! — вдруг отбросил он черпак в сторону и глубоко задышал, пытаясь избавиться от «огня» во рту. — Кхе-кхе-кхе! — кашель душил так, что говорить было сложно. — Что это такое? Хмельное? Откуда? Целый источник…

Не веря себе, казак наклонился к арыку и зачерпнул ладонью воды. От нее, и правда, шел характерный острый запах. Это был первач, тяжелый, смрадный, полный нефильтрованных примесей. От такого на утро голова голова так трещала, что легче ее было отрезать, чем боль терпеть.

А к утру выяснилось и другое. Все три источника крепости, откуда гарнизон брал воду для питья, оказались полны хмельной жидкости. Главное, в каждом колодце разное питье было. В одном, что находился ближе всех к воротам, был первач. Второй до самых краев полнился красного сладкого вина, что бояре за золото из-за чужеземных стран везли. В третьем же колодце медовуха выливалась через край.

… Получалось, способность, дарованная дьяволом, выдала очередной фортель. Она стала значительно сильнее, постепенно видоизменяясь и превращаясь в нечто совершенно новое. Правда, сам Дмитрий об этом и не догадывался, лежа в беспамятстве в одном из сараев.

[1] Охотники — добровольцы.

20. Жесть пошла

Полуденное солнце находилось в зените. Опустившуюся на землю жару еще больше усиливал тяжелый влажный ветер, обжигавший незакрытые одеждой участки тела горчим воздухом.

Менир Халид, капудан-паша, так называемой «Серебряной», османской эскадры, всем своим грузным телом облокотился на резные поручни своего флагманского фрегата «Селим султан Великолепный» и с нескрываемым удовольствием наблюдал за разгрузкой турецкой пехоты. Девять крупнобрюхих посудин, застывших на мелководье крымского берега, снова и снова исторгали из своих бездонных трюмов толпы янычар. Крупные, рослые, большей частью блондины, они совсем не походили на местных турок. Правду, похоже, говорили, что большая часть этих грозных воинов, наводивших ужас своей свирепостью на врагов, были когда-то проданными в рабство русскими мальчишками или родившимися здесь от русских матерей. Получается, снова пришло время русским сражаться с русскими.

— Якше, биг якше[1], — довольно щерил рот с гнилыми зубами капудан-паша, почесывая лоснящееся брюхо. Роскошные телеса откормленного турка с трудом сдерживали полы дорогого парчового халата, увешанного толстыми золотыми цепями, знаками внимания от самого султана. — Якше…

Ровные квадраты строящейся пехоты радовали его взор, вновь напоминая, какая грозная сила находилась под его началом. На транспортниках в Крым приплыло почти пятьдесят тысяч отборных янычар, собранных с гарнизонов Малой Азии, Египта, Палестины. Повоевавшие и вкусившие кровь, они были особенно грозным противником для любого, кто посмеет им бросить вызов. Этот корпус первоначально должен был направиться в Европу, чтобы помочь находившимся там турецким войскам окончательно разгромить европейскую коалицию. С этой целью корпусу янычар были преданы и две тысячи легкой кавалерии и громадный артиллерийский парк.

Правда, перед самым отплытием, капудан-паша получил султанский фирман с приказом по пути помочь союзнику — крымскому хану. Янычарский корпус должен был высадиться на южном берегу Крыма и ударить по войскам русского воеводы Голицына. Одновременно у Перекопа его должна была поддержать конница самого крымского хана. После этого нужно было продолжить путь. Ведь, самое судьба военной кампании решалась не в этом пустынном захолустье, а на полях Речи Посполитой. Именно там капудан-паша должен был поставить кровавую и жирную точку в этой войне, на вечно сохранив за Портой ее европейские владения. Крым же был всего лишь легкой прогулкой, отдыхом перед серьезной битвой…

Он недовольно оглядел безжизненные просторы выгоревшей на солнце степи. С недовольной миной перегнулся и смачно харкнул. Правда, тут же зашептал про себя слова молитвы, ограждающей от несчастий. Никогда нельзя обижать море, а плевок оно могло понять именно так. Моряки женарод суеверный.

Причина его неудовольствия и, собственно, плохого, настроения, была незатейлива и всем на флагмане хорошо известно. Капудан-паше султан обещал после разгрома европейской коалиции земли под его поместье и пару богатых торговых городов в Польше или Венгрии. Вот Хамид и рвался в бой. Здесь же, в Крыму, никакой добычи, кроме кроме сотни другой старых мушкетов и пушек, его не ждало. Вот он и злился.

— Почему нас никто не встречает? Где ханские посланники? — вдруг он грозно нахмурил брови, обернувшись к своим офицерам. Те, почтительно склонившись, уважительно ловили каждое его слово. Еще бы не выкажешь уважение, капудан-паша запомнит и при случае сведет счеты с непокорным выскочкой. — Выслать конные отряды на север и восток. Привести мне этих олухов, сумевших и у себя дома заблудиться! Бегом! — пара офицеров с кривыми саблями тут же испарились. Через мгновение уже неслись к гарцевавшим на берегу всадникам.

Капудан-паша проводил обоих взглядом, отмечая, с каким рвением они бросились исполнять его приказание. Только придраться было не к чему. Оба турка бежали по корабельным сходням так, что сшибли то ли троих то ли четверых матросов по пути.

Халид, удовлетворенно хрюкнув, отвел взгляд. Пока отряды всадников будут искать посланцев крымского хана, можно и откушать. Живот тут же издал булькающую трель, видимо, полностью поддерживая эту идею. Он громко хлопнул в ладони. Не прошло и пяти минут, как на кормовой рубке фрегата под шелковым навесом, прикрывавшим от палящего солнца, появился круглой стол. К нему сразу же нескончаемым поток потянулись слуги с разнокалиберными тарелками, подносами, чашками, плошками, фужерами, в которых все шипело, шкварчило, булькало. Угощения и яства громоздились, словно египетские пирамиды, заставляя желудок сжиматься в довольном предвкушении.

Почуявший запах ароматного жаркого, капудан-паша повернулся к столу. Глаза его жадно сверкнули. Что тут говорить, Чревоугодие было его особой страстью, не уступавшей даже плотским наслаждениям.

— Рябчика! — его толстый палец с нанизанными перстнями ткнулся в крайне блюдо с гордо стоявшим жаренным рябчиком, которого повар мастерски украсил перьями. Кушанье тут же с глубоким поклоном подал лысый эфиоп, личный слуга Халида.

Следующие минуты слышалось лишь жадное животное чавканье, хруст разгрызаемых костей, довольное причмокивание и продолжительная отрыжка. Господин изволил жрать, то есть заниматься любимым делом.

Едва начала наступать стадия легкого насыщения, когда вроде бы сын, но можно еще что-то съесть, нечто привлекло его внимание. Халид оторвался от очередной тарелки, смачно облизал лоснящиеся от жира пальцы и повернулся к корабельным сходням. Двое янычар по ним кого-то тащили.

— Розовой воды! — буркнул он и тут же окунул руки в глубокую плошку с ароматной водой, что услужливо держал эфиоп. — Что это еще за оборванец? — недоуменно спросил турок, тыча пальцем в брошенного к его ногам скрюченного человека. — Будете каждого нищего ко мне таскать? Я кого приказал доставить? Посланников крымского хана! А этому убогому дайте десять плетей и выбросьте!

Лежащий человек что-то заскулил и, вытащив из своих лохмотьев сильно обожженные руки, потянулся к турку. Халид, едва взглянув на это, отшатнулся. Мерзко и жутко выглядело. Как живая падаль. Смердело, воняло.

— … Господин,… господин… — засипел человек. Покрытое багровыми струпьями горло, видимо, сильно болело. Рот у бродяги сильно кривился. — Господин… Это я… Я бек Улу Мухаммад… племянник хана Герая… Я должен был вас встретить.

А вот это уже было интересно. Капудан-паша встряхнулся. Повелительно махнул рукой в сторону стола, чтобы его убрали. Дело было прежде всего.

— Ну, говори, — он опустился в кресло.

Янычары подхватили лежавшего человека и помогли ему сесть на палубу. Кто-то дал ему в руки кубок с водой, которую тот тут же жадно выпил. Точно также залпом выхлебал и второй кубок. Лишь после этого у него появилась более или менее связная речь.

— … Я бек Улу Мухаммад и должен был встретить славное воинство великого султана. Мой отряд в две сотни копий с богатыми припасами трое суток ждал на побережье. Еще вчера мы стояли вон там… — он с трудом приподнялся и вытянул обезображенную руку в сторону возвышавшегося на севере холма. — И готовили встречу, достойную посланника великого султана…

С тяжелым вздохом крымчак обессиленно рухнул. Тело совсем не держало его.

— Русские пришли поздней ночью… Только сначала появился Он, — голос неузнаваемо изменился. Сипение сменилось булькающими хрипами. В устремленных вдаль холмов глазах заплескался животный страх. Он жутко чего-то боялся. — Он пришел прямо из темноты… Подошел к самой страже и крикнул, чтобы мы бросили оружие… Услышав это, я и мои люди начали хохотать. На нас, словно нашло какое-то безумие. Подумать только, в наш лагерь пришел какой-то оборванец и стал нам угрожать смертью, — крымчак попытался засмеяться. Не получилось. Закашлял кровью. Пришлось даже звать лекаря, чтобы он остановил кровь. — Я приказал, как следует, проучить наглеца. Дать ему палок, что бы мясо со спины лоскутами слезло. А то, что останется, скормить бродячим псам…

Капудан-паша, отхлебнув охлаждающего отвара, одобрительно кивнул. Мол, правильно. Только он бы вместо палок взял плети с кошками на концах. От палок быстро умирают. Плетьми же умелый мастер может должно держать человека в сознании. Еще очень помогает вразумлять того, кого наказывают, крепкий соленый раствор, которым время от времени смачивают плети или плещут на раны. Очень хорошее средство.

Рукой же махнул, чтобы рассказчик продолжал. История, сначала показавшаяся занимательной, совсем перестала ему нравиться.

— … Наш палач уже готовился, разжигая жаровню и гремя своим железом, как все началось, — крымчак вскинул голову. На черном, обезображенном глубокими ожогами, лице ярко вспыхнули карие глаза, из которых катились слезы. Жутко смотрелось: сверкающие капли медленно пробирались по бугристой багрово-черной коже. Аж дрожь пробирала. — Его схватили и повели ко мне… Кажется, даже немного пощекотали кинжалом перед этим… Совсем юнец, соплей перешибить можно. Мои нукеры клинки держали у его шеи, едва горло ему не вскрывая. А он улыбался…

Слезы продолжали течь по лицу крымчака, оставляя за собой влажные дорожки.

— А потом он махнул рукой… Просто махнул, — крымчак вздрогнул, съежившись и спрятав руки на груди. Даже воспоминания вызывали у него дикий страх, панику. — И люди начали падать. Они падали один за другим, один за другим! Господин, я сам это видел. Сам! Своими собственными глазами! — он подполз к самым ногам капудан-паши, по собачьи заглядывая в его глаза. — Здоровые крепкие воины, что запросто унесут на своих плечах двух взрослых баранов, валились без чувств и начинали пускать слюни. Словно перепились вонючей ракией. Везде шел этот запах… Везде… Я и сейчас его чувствую, господин, — словно клещ, вцепился в сафьяновый сапог капудан-паши. — А потом лежавшие люди начали вспыхивать. Один, второй, третий, четвертый. Над ними появлялся голубой огонь и с треском начинал пожирать их плоть.

Паша брезгливо стряхнул его с ноги. Не хватало еще испачкать драгоценный сафьян, инкрустированный жемчугом и опалами.

Встретившись взглядом с одним из ближайших аскеров-офицеров кивнул головой. Ему все уже было ясно. Жаль только время потратил, выслуживая бредни спятившего оборванца! Сразу нужно было гнать его с глаз долой! Перепил ракии и свалился башкой в костер, а теперь рассказывает сказки про иблиса. Нет никакой нечисти, есть только кровь, золото и клинок. Они все и решают.

— Господин! Господин! Еще! Еще! — взвизгнул обожженный человек, когда его схватила за шкирку. — Он сказал, что нужно бояться воды! Господин! Он сказал мне: бойся воды! Воды, господин, воды…

Его вопли еще раздавались, когда аскеры тащили тело по сходням на берег. Там уже пара янычар приняла крымчака и стала живо охаживать его древками копий, что-то возбужденно крича при этом. Смачные удары с чавканьем рвали человеческую плоть, разбрызгивая вокруг кровь и куски мяса. Вскоре от него осталось лишь обезображенное тело, что неопрятной кучей валялось у полосы прибоя.

Наблюдавший за этой экзекуцией, капудан-паша удовлетворенно хмыкнул. Так и надо поступать с трусами и дураками. В мире и так их много. Нужно освободить место для достойнейших, что благодаря своим способностям возвысились над многими. Турок приосанился, явно относя себя к когорте достойнейших.

Взор его затуманился. В голове появилась о еще большем возвышении. После разгрома европейских рыцарей великий султан обязательно возвысит его, дав то, на что он так долго смотрел с вожделением. Это обязательно случится: посох великого кади, главного судью Благословенной Порты, станет его собственностью. Жизнь и богатства миллионов людей, в том числе и его врагов, окажутся в его руках. Ибо слово великого кади есть слово великого султана и закон для всех османских подданных.

Стали возникать сладостные картины, завораживавшие и заставлявшие подрагивать его естество. Тогда-то проклятый Карим-паша, повелитель сирийского виалета, приползет к нему на брюхе и будет умолять не трогать его. Жирная тварь! Пожалел свою малолетнюю потаскуху дочь! Орал, что та никогда не возляжет с ним, так как еще не знала мужчин! Ха, не знала! Все они потаскухи! Если не лежала, то думала об этом… Приползет на коленях, рыдать будет, притащит дочь. А он…

Что он собирался сделать с очаровательной Фатимой, капудан-паша не успел представить. Его снова отвлекли.

— Лазутчик! Лазутчик! Лазутчика поймали! — громко неслось от скачущих во весь опор всадников. Возвращался один из отрядов, у командира которого виднелось тело у седла. — Пропустите! Пропустите!

И вот уже на палубе стоял высокий янычар и хлестал по щекам пленного, приводя его в сознание. От сильных ударов того трясло, как сломанную куклу. Наконец, связанное тело ожило.

— Турок… — негромко проговорил пленник, с любопытством уставившись на пашу. — Прикажи своим людям сложить оружие.

За его спиной послышался возмущенный ропот. Стоявшие там офицеры флота заклацали клинками сабель, явно готовые нашинковать говорившего на лоскуты.

— Сложите оружие. Садитесь начали корабли и валите отсюда, — размеренно, без единой эмоции в голосе, словно неживое существо, повторял пленник. — Не искушайте свою судьбу. Уплывайте прочь.

Капудан-паша чуть привстал с кресла. Явно удивленный столь странным поведением пойманного. Какая-то блоха, жалкий таракан смеет ему что-то приказывать⁈ Это же вощь! Бледный юнец, с которым справится даже самый последний юнга на его флоте, открывает свой рот⁈ Что тут, во имя святых, происходит⁈

Первым его порывом было выхватить свой, богато украшенный, клинок и самому изрубить наглеца. Даже потянулся к рукояти, но затем передумал. Почему-то вспомнился недавний крымчак, что около часа назад на этом же месте нес какую-то очень похожую белиберду. Разве это совпадение? Двое сумасшедших вместе и на одном месте. Очень странно. Не верилось ему в такие совпадения и странности.

— Уходите! — повторив свой призыв еще раз, паренек многообещающе улыбнулся. Правда, что-то нехорошо стало от этой улыбки. Поднятая вверх губа обнажила белые резцы, больше напомнившие клыки зверя. — Или бойтесь воды… То, что всегда питало жизнь, станет для вас ядом… Не боитесь? А зря… Вода ведь везде — за бортом вашего могучего корабля, в вашей крови, ваших телах. Ха-ха, и даже в том воздухе, которым вы дышите! Представляете⁈ Даже в воздухе есть вода!

Наблюдавший за всем этим, капудан-паша так и не смог что-то понять в том бреде, что нес пленник. Он честно пытался сделать это, но не мог. Значит, стоило обратиться к старым добрым методам, которые всегда помогали разговорить человека.

— Мбана! — позвал он эфиопа, который тут же с готовностью оскалился. Выходец из центральной Африки, негр был мастером в такого рода делах. Мучил людей с особым удовольствием, явно получая иезуитское наслаждение. Поговаривали даже, что иногда он не брезговал и человеческим мясом. Мол, в его племени многие были каннибалами. — Пусть этот шакал все расскажет.

Эфиоп скалил большие белые зубы так, что казалось они вывалятся из его рта. Крупные, заточенные на манер кинжалов, они напоминали акульи зубы, вот-вот готовые вцепиться в человеческую плоть. В руке поигрывал небольшим кремневым скребком, напоминающим небольшой ножик с широким лезвием. Это было его любимое орудие труда, которым у него очень мастерски получалось пластовать человека на ломти. Один раз он даже смог срезать с еще живого и бьющегося в судорогах человека кожаную полоску длиной в двадцать семь локтей. Очень уже тогда его хозяин удивился этому.

— Пусть только не сдохнет раньше срока, — бросил капудан-паша эфиопу в спину. Не хватало еще, чтобы этот сопливый наглец так быстро сбежал на небеса. Пусть сначала все расскажет, а заодно, хорошенько, помучается.

Едва не пуская слюни от возбуждения, эфиоп сильно закивал головой. Конечно, он все сделает. Громко причмокнул губами при этом. От крутившихся в его голове мыслей-картинок, едва не подпрыгивал на месте…

У Мбаны еще никто раньше времени не уходил в край Вечной воды…

Мбана все сделает, как надо…

Мбана умелый мастер…

Мбана сделает так, что потом остается много сладкого-сладкого мяса… Очень нежного, которое нужно лишь немного подсолить… Его даже жарить не нужно… Только глупые белые люди жарят мясо, которое начинает пахнуть дымом… Мясо должно пахнуть мясом, только тогда в нем сохраняется живой дух — Каамбе, который наполняет все члены силами…

Мбана уже давно такого не пробовал… Лишь старое, жесткое мясо ел… Невкусное, нехорошее… В нем совсем мало Каамбе, от него никакого толку…

До стоявшего у парапета парнишки скалящийся негр не дошел каких-то двух шагов. Ноги его вдруг подогнулись, затряслись, и он рухнул на палубу. Здоровенное тело начало извиваться, мощные руки и ноги стали извиваться и завязываться в немыслимые узлы.

— А-а-а-а-а! — дико заорал негр. — А-а-а-а-а-а!

Кровь, лимфа, вода, все жидкости в его теле, в доли секунды стали ядовитым денатуратом. Резкая шоковая волна боли обрушилась буквально на каждую клетку его тела, превращая мучения в самоистязания. А мощное сильное сердце, продолжая трепыхаться, никак не давало ему загнуться от шока.

Он извивался так, что кости трещали. Кожа рвалась, как гнилые тряпки на теле человека. Из мышц, органов сочилась мерзкого зеленоватого цвета жидкость, денатурат.

Потрепыхался еще немного и затих, распространяя вокруг себя невероятное зловоние.

На палубу фрегата опустилась мертвая тишина. Десятки фигур — офицеры, слухи, матросы и сам капудан-паша — застыли на месте от удивления, широко раскрытыми глазами таращась на труп эфиопа.

Первыми, как это ни странно, очнулись матросы, что висели на рее. С громким поминанием Пророка они стали прыгать в море. Жавшиеся к стенах слуги ломанулись следом за ними.

— Что вы смотрите? Убейте его! — закричал побледневший, как смерть Хамид. До него, наконец, дошло, что недавний крымчак говорил истинную правду, а не нес какой-то бред сумасшедшего. Значит, перед ним стоял не человек, а сам иблис! — Убейте! — рукой потянулся за саблей, но дрожащая кисть никак не могла ухватиться за рукоять клинка. — Убейте… Убейте…

На его глазах рухнули двое крепких аскеров в сверкающих серебром кирасах, бросившихся на дьявола с обнаженными саблями. Истошно заорав, они начали корчиться на палубе. Дергали руками, беспорядочно рубили саблями.

Также не смог ничего сделать третий офицер, пытавшийся выстрелить в пленника из пистоля. Спрятавшись за мощной мачтой, он только потянул оружие в сторону врага, как начал заваливаться на бок. Из его рта хлынула зеленая жидкость, от которое начало распространяться зловоние.

Свалились с ног и слуги, что не успели покинуть корабль. Кто-то пытался спрятаться в трюме, но его и там настигла невидимая и страшная смерть. Предсмертные вопли раздавались и оттуда. Нигде было не спрятаться.

— Кто ты? Кто ты? — посиневшими от страха губами бормотал капудан-паша, вжимая свою тушу в дверь капитанской каюты. — Иблис? Тогда уйди прочь! У меня есть… частичка самого пророка… Вот! Вот! — дрожащими руками турок вытащил крупную золотую цепь с шее, на которой висело кожаный мешочек, бэтю[2]. — От самого пророка… зуб… Из Медины… Я заплатил три пуда золота… Нет, два… Прочь, иблис!

Чудовище, что только выглядело человеческим юнцом, вдруг остановилось, словно, действительно, испугалось мощей Пророка. Даже начало поднимать руки, пытаясь закрыться от святости, что должна была исходить от святыни. Турок даже успел обрадоваться, как…

— Ха-ха-ха-ха! — парнишка перегнулся и начал ржать, едва не всхлипывая. — Ха-ха-ха! Верующий, б…ь! Мощами пугать вздумал⁈ Ха-ха-ха-ха! Зуб пророка Мухаммада⁈ А почему не ухо или язык⁈ Чего только зуб⁈ Денег что ли не хватило, кусок говна⁈ Не могу больше… Уроды и уродское время…

Турок ничего не понимал. Частичка Пророка же должна была помочь. Чудовище даже начало пугаться. Что же такое случилось⁈ Почему⁈ О, Аллах, что это? Его взгляд упал на внезапно похолодевшие пальцы рук. Аллах! Что со мной⁈

— Нет… Нет… — зашептал он, поднося к глазам руки, на которых вены стали проступать синим вены. Медленно синий цвет поднимался по его рукам все выше и выше. Выше поднимался и холод, сопровождавшийся сильной болью.

Иблис подошел к нему вплотную и резким движением сорвал цепочку с частицей Пророка. После кинул ее под ноги и с ожесточением растоптал.

— Не веришь — не носи, тварь! Лучше почувствуй, как по твоим жилам начинает течь тормозная жидкость, — со злорадством заговорило чудовище, кивая на руки турка. — Тормозуха — знатная штука, хочу тебе сказать. От нее у тебя скоро глаза на лоб полезут, органы будут выскакивать. Главное, же боль будет такая, что сам свое тело рвать будешь… Кстати, пока не сдох, понаблюдай, что теперь будет с твоими людьми.

Трясущийся капудан-паша медленно повернулся к берегу, на котором расположился лагерь с янычарами. У первых палаток начиналось какое-то шевеление. Стали раздаваться первые нечеловеческие крики, началась истошная стрельба. Сходившие с ума воины, кровь которых медленно превращалась в ядовитый денатурат, на глазах сходили с ума от дикой боли. Хватали сабли и начинали резать себя и товарищей. Стреляли во все стороны. Кто-то с воплями понесся в море, надеясь, что морская вода сможет унять его боль.

Нечто подобное творилось и на море, где на якорях стояли транспортные корабли. С них раздавались не менее истошные вопли. Матросы гроздьями свисали с мачт, а затем бросались вниз и разбивались насмерть. Другие прыгали за борт. Кто-то пытался укрыться в трюме.

Из-за охватившего флот безумия на одном из кораблей вспыхнул огонь. Чуть позже, добравшись до крюйт-камеры, он воспламенил хранящийся там порох. Рвануло так, что горящими частями корабля накрыло все остальные суда. Досталось и флагману, на который с неба обрушились многочисленные горящие деревяшки.

А посреди всего этого ада стоял и улыбался юнец. Устало протирая лицо рукавом, он что-то бормотал:

— … Кстати, а где у нас старина крымский хан? Пока жив этот урод задание все равно не зачтут…

[1] Якше, биг якше — хорошо, очень хорошо

[2] Бэтю — обычно мешочек, где хранится исламский артефакт — слова из священного Корана, иная святыня. Аналог христианской ладанки.

21. Наука — наше все

Ровная, как доска, степь раскинулась в десятки верст в обе стороны. Ни горки, ни деревца, не за что было зацепиться глазу. В воздух стоял тяжелый удушающий смрад, в котором многое смешалось: и вонь дерьма, и сладковатый запах жареной человеческой плоти, и горький дым сгоревшей травы. Повсюду, куда бы ни падал взгляд, плотным слоем лежали скрюченные обгоревшие тела воинов, черные, как смоль туши лошадей. Огромное кладбище непогребенных…

Прямо по телам брели двое — крупный, кряжистый с черными, как смоль, волосами и невысокий, худой — дядя и племянник, служившие обозниками в русском войске. Через плечо у каждого была перекинута сума, куда они складывали свои находки-трофеи.

— Дай Господь здоровья батюшке воеводе. Не забывает и про нас, простых обозников, — мужчина оторвал взгляд от очередного покойника, больше напоминавшего кусок жаркого на вертеле, чем человеческое тело. — Понимает, что и нам с войны нужно немного добычу привезти. Правда, взять-то тут особо и нечего. Все в головешки превратилось… Племяш, нашел чаво? — крикнул он в сторону юноши лет шестнадцати-семнадцати, что палкой переворачивал здоровенный труп. — Похвастаешься родному дядьке? У мине вона совсем пусто. Слезы одни… Надо было нам на северное поле идтить, где янычары лежат. Вот тама, сказывают людишки, добычи осталось видимо-невидимо.

Лукавил дядька. Здесь он неплохо прибарахлился. С покойников осман хорошо вещичек собрал: не золото, конечно, но серебришко и медяков добыл. Османских акче примерно с полдесятка нашел, что на русский манер будет рублей пять. Дома корову с телком можно будет купить, добротный дом справить. А еще столько покойников на поле оставалось, что дух захватывал. Так что нечего ему Бога гневить, хорошую добычу взял.

— Взял малехо дядько Гнат, — тут же отозвался его племянник, вытаскивая из-за пазухи небольшой мешочек с чем-то звенящим. — Цепочка светлая! Исчо два перстенька! О! Дядько, пистоль исчо есть! — парнишка резко нагнулся и с радостным видом потянул из-под обгоревшего тряпья массивный пистоль с серебряными насечками. Хороший трофей. Такой на рынке с руками оторвут. — Пистоль! У миня теперича пистоль будет!

Мужчина резво подскочил к нему и вырвал из его рук находку. Племянник тут же обиженно вскинул голову. Мол, отдай назад! Мое ведь!

— Не гунди, племяш! Ни к чему тобе такой пистоль. Кто из больших людей увидит, все равно себе заберет. У меня же сохранней будет. Домой возвернемся, продам, и тобе что-нибудь перепадет, — парнишка скорчил удивлённое лицо, не поняв слова про «что-нибудь». Ведь, пистолет его, а, значит, и вес деньги его. — Мне тоже доля положена. А ты как думал? Я за тобой присматриваю, кормлю, защищаю. Матушке твоей обещал. Вот за то малую деньгу возьму… Ладно, хватит балакать. Ни одной годной брони исчо не нашли! У рок от нашего сотника на день таков: одна бронь ала кольчужка с двоих воев. Дальше искать надо…

Племянника не нужно было упрашивать. Он уже выискивал глазами труп османа побогаче. Хотя среди гари и сажи искать трофеи было не просто.

— А для чаво кольчужки и брони искать?

— Дурень что ли? Посмотри, как наши вои одеты. Почитай, у каждого пятого не кольчуга, а суконный тигеляй с конским волосом изнутри. Воевода же все доспехи и кольчуги соберет у осман и государыне поднесет. Мол, для русского воинства собрал.

Дядя с племянником бродили почти до самого заката солнца. Уже темнеть начало, мужчина кряхтеть начал.

— Хватит, племяш! В лагерь пора. Урок сделали. Две кольчуги с бархатцами добыли, — махнул рукой дядя, вскидывая на плечо тяжелую суму. Не мало весили кольчуги. Пусть горелые, прокопченные, с виду неказистые. Но их немного песочком почистить, тряпочкой потереть, сразу серебром сверкать начнет. — Ружью брось! Не годное! Ложе разбито, ствол погнут. Нет от него никакого толка. По слову воеводы и копейки за такое не дадут.

Так, тяжело нагруженные, они и побрели к русскому лагерю. До ночи нужно было сдать добычу наказным людям, свое разобрать по закуткам, наконец, повечерять тоже.

Пока шли к лагерю, разговаривали. Дядя все уму-разуму племянника учил, военные хитрости и премудрости передавал, опытом делился. Ведь, не первый это у него уже поход был. А вьюнош совсем зеленый, только в этом годы и стал новиком.

— … Эх, Кузька, не видывал еще ты настоящей-то войны. Помниться в прошлом годе тоже на крымчаков ходили, — горестно вздыхая, ударился в воспоминания воин. — Тогда совсем беда была. Пить нечего, еда в сухое горло не лезет, кони все пали от безводицы. Крымчаки возле нас цельными днями кружат и стрелы пускают. Цельные дни, Кузька! Пустят по десятку стрел и скачут обратно, а на их место другие прискачут. А ты сидишь и не знаешь, когда твоя стрела прилетит. Вот тогда меня и нашла стрела, — он почесал предплечье, старя рана на котором до сих пор еще ныла. В непогоду же совсем плохо становилось. Ни взять ничего, не поднять нельзя было. Руку тогда на веревочку подвязывал и так ходил… — А нонче не война, название одно. Плюнуть и растереть. Праздник один. То цельный день в лагере сидим и от врага ховаемся, то ходим и с трупов добычу собираем. Ни тебе серьезной драки, ни стрел и пуль. Прелесть одна так воевать… А все почему⁈ — мужик понизил голос и таинственно улыбнулся. После, когда племянник начал уже приплясывать от нетерпения, важно поднял корявый палец вверх и продолжил. — Все потому, что послал нам Господь святого человека…

У Кузьмы даже челюсть отвисла при таких словах. Много он про того чудного человека, что в лагере у них жил, слышал. И колдуном его называли, и ведуном, и магом, и даже самим врагом человеческим. А вот святым человеком его еще никто не называл.

— Как же так, дядько Гнат? Он же человеков видимо-невидимо пожег! — юноша в подтверждение своих слов даже пнул по очередному угольно черному телу, что подвернулось ему под ногу. — Тут же цельная тьма грехов будет. Такое и не отмолишь. Да вона… батюшка Лексей сказывал, что большой грех на том человеке лежит.

Дядька в ответ закряхтел. Засмеялся, значит. Такой уж него смех был — скрипучий, словно старая арба несмазанной едет.

— Дурень ты, Кузьяка, как есть дурень! Вроде вырос уже. Орясина целая. Уд вона, как у жеребца, скоро женихаться станешь. В голове же, как были опилки, так и остались, — мужичок выразительно постучал по своей голове. — Нежто не понимаешь? Святой он человек! Конечно святой! Погляди, кто на поле лежит? Кто тама? — рукой он обвел степь, покрытую плотным слоем обгоревших трупов людей и лошадей. Кто знает, сколько там лежало. На глазок, вроде, тысяч пятьдесят будет. Может и больше. — Скажу тебе! То басурмане, что в неправильного Бога веруют! То нехристи! Если бы не Святой Митюшенька (люди уже и имя Дмитрию ласково сократили), то никого бы из нас в живых не было. Тебя бы, дурня, тоже не было! Мать бы убивалась, что ее родную кровиночку в степях загубили. Мы же христианские души. Получается, Святой Митюшенька многие тысячи православных душ спас от тяжкой смерти. Святой он! Понял! Не тебе, сопливому дурню, на него хулу возводить!

Кузьма уже давно был не рад, что такое говорил. Голову виновато опустил, глаза прятал и ни звука не издавал.

Честно говоря, он тоже что-то эдакое про того человека думал. Больно уж странная и таинственная то фигура была. Куда бы не шел, рядом с ним всегда двое сильных воинов в хороших бронях и оружием было. Только люди сказывали, что ни к чему ему была охрана. Мол, он и сам очень сильный воин и любого может на землю повергнуть. Ему даже меч или копье в руки брать не нужно. А зачем, если у него из рук жаркий огонь летит и все сжигает.

— Прости меня, дурня, дядька Гнат, — вытер он сопливый нос рукавом. — Я же не думал…

— Не думал, он. А надо бы! Тебе бы побольше головенкой шевелить нужно. Чай она не только для шапки нужна, — укоризненно проговорил дядька, в голосе которого уже и злости не было. Отходчив был, да и племянника по-отечески любил, заботился. Даже когда бранился на него, то быстро после того отходил. — Мы все тута должны каждый день ему молиться за свое спасение. Ибо током благодаря ему и живем. Так сгинули бы давно. Вот и заруби себе то на носу… А про батюшку Лексея я вот, что скажу, — в конце добавил он про воинского священника, слава о котором, скажем так, шла не очень добрая. Большой трус он был и пьяница. — Ему бы плетей дать хороших по толстой заднице, чтобы добрых людей не хулил. Где он был, когда крымчак к нашему лагерю подходил? Знамо где — под повозкой лежал, прятался.

У самого лагеря, как на грех, они батюшку Алексея и встретили. Тот, внушительный статей священник, с большим медным крестом на выпирающем пузе, стоял и громко ругался. Видно было, что хорошо уже принял. Нос сизого цвета, речь немного не связная, руками машет невпопад. Рядом же с ним стоял тот самый юноша, о котором только что дядя с племянником речь вели.

Кузьма, как его увидел, так сразу и глубокий поклон отвесил. Не поленился, низко поклонился, рукой до самой земли достал. Так, наверное, только боярам кланяются. Выпрямился и вдобавок шапку снял, словно в церковь вошел и перед святыми иконами встал.

Святой Митюшенька его заметил, улыбнулся и кивнул. Поздоровался, значит. После вскинул руку в сторону батюшки Лексея и тот совсем окосел. Пьяно сопеть начал, слюни пускать. На землю повалился без чувств. Упился, сердечный.

— Ты чего это мне кланяешься? Я не король-император, не боярин-воевода, — ухмыльнулся парнишка, подходя вплотную к Кузьме. Оба мордастых воина с грозными минами в этот момент за самой его спиной стояли и по сторонам поглядывали. Вдруг, враг подбирается. — Что за почет такой?

Кузьма же, не будь дураком, скажи про то, что, мол, за святость его благодарит, за жизнь свою. Все ему рассказал, что от своего дядьки слышал. Тот при этом молчал, лишь местами начиная широко улыбаться.

— Ну вы, фантазеры, братцы, — присвистнул святой, едва сдерживаясь, чтобы не засмеяться. — Так скоро додумаетесь, что я сам Христос!

Сказал это и осекся. Больно уж выразительными стали в этот момент лица у окружающих его людей — вытянутые, глаза выпученные, губы сжатые. Люди ведь сейчас такие, что всему верят. Теперь еще болтать начнут, что святой сам признался в своем божественном происхождении.

— Так! Забыли о том, что я только что сказал! Забыли, говорю! — бесполезно. То, что он сказал, крепко-накрепко застряло в их головах. Точно теперь болтать начнут. — Черт с вами… А тебя, дружище, как зовут? Кузька, говоришь? Хорошо! Слушай, есть у меня для тебя одна работенка. Хочешь со мной повоевать? Деньгами не обижу, еда с воеводского стола, медали и награды. Домой настоящим героем придешь. Девки так любить будут, что сам от них бегать станешь. Ну?

Кузьма рот даже раскрыл от такого предложения. Едва от восторга не задохнулся.

— Чего молчишь? Счастью своему не веришь что ли? Награду обещаю! Будет тебе медаль! Подожди. Медалей, вроде, сейчас нет. Тогда сам сделаю из серебра! Точно героем станешь! — святой хлопнул Кузьму по плечу. — Готов?

А чего спрашивать? Дядька вон знаки так яростно руками машет, что сейчас взлетит. Быть при святом почетно и прибыльно. К тому же питаться будет с воеводского стола. Хорошо. Покушать Кузьма очень любил. Точно соглашаться нужно.

— Чудесно, Кузьма. Только вопрос к тебе один есть, — святой немного наклонился и негромко спросил. — Высоты боишься? На деревья лазил?

Парнишка кивнул. Конечно, лазил. На самую верхотуру лазил. Высоты он совсем не боится. Вообще, ничего не боится. Хотя, врет немного. Плавать Кузьма боялся.

— Отлично. Тогда будешь первым в мире летчиком! Не пугайся, дружище. Летчик — это очень хорошее слово, не ругательное слово. Быть летчиком — это очень полезно, — святой начал рассказывать про какого-то непонятного летчика. — Поглядим, что для тебя будет лучше. Может сообразим пароплан, может дельтаплан. Посмотрим… Не бойся. Известным станешь. Точно девки на шею вешаться станут.

Кузьма потянулся вперед. Еще про девок послушать хотел. Он ведь даже в новики пошел из-за одной такой дивчины. Понравиться ей хотел. Думал, в походе добычу возьмет, ей красивый платочек купит и серебряной колечко. Может тогда взгляд ее огромных карих глаз остановится на нем.

-//-//-

В походном шатре за богато накрытым столом шумно перекусывал польский король Ян Собеский со своими ближними воеводами. После целого дня скачки по полям и лесным местечкам аппетит разыгрался так, что живот к ребрам клеился. Вот и набросились на еду. Тем более, ранним утром им снова предстоял весьма утомительный переход, почти сутки в седле. Иначе к Вене, осажденной, громадным войском турок, просто не успеть…

Жаркое, огромная туша вепря, зажаренная целиком, только костями сверкало. От нее отрывались целые ломти мяса и тут же проглатывались, почти не жуя. С хрустом исчезал во рту лук, репа, зачерствевший хлеб. Все это запивалось просто гигантским количеством пива и вина. Бочонок с первым и бутыли со вторым стояли тут же. Двое походных слуг едва успевали наливать. То и дело слышалось, как недовольные воеводы громко стучали по столу пустыми кружками, требуя их снова наполнить.

Когда же осоловевшие люди оторвались от стола, король громко сытно рыгнул. Махнул рукой, подзывая к себе своего слугу. Тот, невысокий, плотный мужчина с пройдошистым лицом, мигом оказался рядом. Поклонился и застыл в шаге от него. Мол, чего изволите, хозяин.

— А расскажи-ка нам Янек какую-нибудь историю! Знаю, что ты, зараза, мастак на такие вещи, — с этими словами король Собеский откинулся на спинку походного трона и милостиво качнул головой. Мол, давай, развлекая хозяина и его гостей. — Только не про твоего знакомого Вольчека, кривого мельника, и его глупую женушку! Мне истории про них уже поперек горло! — он выразительно рубанул по своей шее, показывая, насколько достали его эти два персонажа.

Гости, помня эти много раз звучавшие истории и уже набившие оскомину, поддержали своего короля возгласами.

Слуга тут же низко поклонился, разведя руки в стороны. Как говориться, желание короля — закон для его слуги.

— Сегодня, Ваше Величество и ясновельможные панове, я поведаю вам о чудесную историю, что произошла в сотнях верст отсюда. Там, на землях проклятого крымского хана, один ксендз, что обретался в москальском войске воеводы Василия Голицына, видел чудо чудное, диво дивное. В тех степях москали заставили его поклясться, что ни единой душе на нашей грешной земле не расскажет он ни единого слова. Пугали его страшными карами, ужасными пытками. Пришлось бедному ксендзу дать такую клятву.

Вступление у слуги оказалось довольно продолжительным. Король и воеводы уже начали терять терпение. Слуга говорил уже довольного много времени, а так ничего конкретного и не сказал. Кто-то за столом уже начал в нетерпении стучать кружкой по столу. Мол, жалкая твой душонка, давай рассказывай дальше.

— Встретил я сего ксендза прошлым вечером, когда мы проезжали через тот маленький городок с большой таверной. Сидел святой отец с кружкой чистой родниковой воды и горевал, что лишены москальские схизматики католических костелов и не могут преклонить колено перед правильными иконами, — услышав про кружку с чистой родниковой водой, все за столом понимающе ухмыльнулись. Знали, что многие святые отцы родниковую воду видели только при рождении. После же одно вино дули. — Пожалел я его и плеснул ему немного вино, а того с тяжелого пути развезло. Тогда-то он и поведал мне ту чудесную историю, — слуга выдержал небольшую паузу, «подвешивая в воздухе интригу». Но, заметив на королевском лице недовольную мину, продолжил. — Появился у москалей великий колдун большой магической силы. Было ему тысячу лет отроду, а выглядел только как безбородый отрок. Может насылать он на врагов жаркий огонь, что тысячи их сжигает. Самое же удивительное, что в его сила дать человеку крылья. Своими собственными глазами ксендз видел, как колдун дал простому белобрысому новику большие крылья и тот воспарил, как ангел.

За столом воцарилась мертвая тишина. Про яства все и думать забыли. Картина с летающим человеком так и повисла перед их глазами.

— Слышал ксендз от людишек, что колдун обещал дать воеводе Голицыну тысячу таких крыльев. Мол, станут они на крымчака с воздуха нападать и стрелами в него пулять…

-//-//-

Испытывать первый в истории человечества пароплан (по крайней мере парень так думал), Дмитрий решил в дали от остального войска. Нечего было простым воинам про такое знать. Зачем раньше времени будоражить средневековье? И так уже нехорошие разговоры про него ходили среди воинов. Священник тоже косились. Хорошо, что воевода Голицын его прикрывает. А не дай Бог, его не станет⁈ Его с дерьмом съедят!

— Сейчас попробуем… В принципе, в Крыму я и летал на пароплане. Правда, случится это всего лишь через какие-то полторы тысячи лет, — бормотал он себе под нос, одевая снарягу. Нужно было в оба смотреть, чтобы не угробить самого же себя в первом полете. — Все, кажется, на месте. Разгрузка, ремни. Стропы не скручены, сложены ровно. Ветерок подходящий…

Позади него на земле был аккуратно растянут специальный парашют-крыло, одну сторону которого оба мордоворота-охранника поддерживали на весу. От него самого тянулась веревка к лошади, на которой сидел его ученик — Кузьма.

— Кузьма! Давай, скачи понемногу. Потихоньку вначале, а после прибавь немного! Понял? — заорал он на парнишку, что огромными глазами смотрел на него с конского седла. — А вы, амбалы! Как купол подпрыгнет отпускайте, а то руки оторвет! Давай! Давай! Поехали…

Кузьма дернул поводья и коняга пошла. Сначала осторожно перебирала копытами, чувствуя тяжесть за спиной. Потом пошла быстрее.

Ветер приподнял купол за спиной Дмитрий и, вдруг, резким рывков дернул вверх. Воздушный поток походу поймал!

— Кузьма, прибавь, твою мать! Ветер пошел!

Парнишка стеганул плетьми конягу и тот «дал стране угля». Обиженно заржал, рванув вперед вскачь.

— Б…ь! Лечу! Даешь рай!

Сильный порыв ветра ударил по нему, подбрасывая летающее крыло на добрых полсотни метров.

— Черт, черт! Канат резать пора! — Дмитрий ножом резанул по веревке, что тянулась вниз к коню. Обрезанный канат полетел вниз, а облегченный пароплан рванул еще выше. — Ура! Ура!

Заметно похолодало. Зубы начали выбивать дробь. Походу, высокова-то он забрался для первого раза. Снижаться пора. Ведь, так можно и в гости к крымчаку попасть.

Дмитрий осторожно потянул на себя одну из строп, загибая крыло вниз. Пароплан сразу же отреагировал, едва не сбросив его вниз. Чуткий, падла, оказался к управлению. Один неверный шаг и каюк!

Все же постепенно приноровился. Стропы стал дергать резкими, но слабыми рывками. По чуть-чуть. Пароплан начал кружить то в одну сторону, то в другую сторону. Красота.

— О! Вон и наш лагерь! Рукой что ли им помахать! Б…ь, что за идея. Они же в штаны навалят, как меня увидят… Проклятье! Увидели… Теперь точно навалят…

Далеко внизу, на поверхности, где раскинулся русский лагерь, началось «броуновское движение». Тысячи воинов, задрав головы, начали носиться по лагерю с дики криками. Многие тащили луки, ружья. Стрелять, походе, собирались.

— Б…ь! Уроды! Куда! Я же свой! Мать вашу…

До него стали доноситься первые выстрелы. Бах! Бах! Бах! Бах!

22. Штурм, мать его

По довольно пологой горной гряде тянулась бесконечно длинная цепочка воинов, ведущих в поводу своих лошадей. Навьюченные доспехами, оружием, запасами продовольствия, четвероногие казались кораблями невиданными горбатыми животными. Кое-где над людьми колыхался стяг с силуэтом аскетичного лица с длинными черными волосами — Христа.

Русское воинство впервые в истории подходило к Бахчисарай, столице ненавистного Крымского ханства. Никогда ещё Москва не была так близка к тому, чтобы уничтожить своего многовекового врага, на совести которого были сотни тысяч загубленных православных душ, тысячи разграбленных деревень и городков.

Воины шли тяжело. Многие впервые видели горы и особенно тяжело переносили горную болезнь. Еле-еле шли, цепляясь за подпруги лошадей. Смотреть на них было страшно: грудь ходуном ходила от нехватки кислорода, пот рекой лил, лица бледные, как смерть. Таким особенно часто приходилось останавливаться и переводить дух. Некоторых, вообще, пришлось оставить в одном из лагере сторожить оставленные повозки, лишние припасы и артиллерийские орудия. Тащить все это через горы было просто физически невозможно.

— Крымчак! Крымчак! — вдруг разнесся над горами пронзительный мальчишеский голос. — С севера! Ратуйте! С севера! Под три сотни!

Воины, двигавшиеся в авангарде русского войска, тут же стали задирать головы к небу, где кружился светлый треугольник — один из десятка первых русских военных дельтапланов. Пилот-разведчик, мальчишка лет тринадцати (старше не брали, слишком тяжелый и хрупкий оказывался дельтаплан), ожесточенно махал рукой в сторону севера, показывая на засевшего в засаде врага.

В последние дни движения русских в горах уже больше десятка таких засад удалось обнаружить. Мелкие отряды врага, хорошо знающие местность, любили занять какую-нибудь высоту над тропой и, выждав момент, начать бешенный обстрел войсковой колонны. Иногда к свинцу присоединялись и кучи камней, которые сбрасывали крымчаки. В первые разы, пока не научились защищаться, потери от таких засад были просто колоссальными. Ведь, тропы, как правило, были очень узкими, на двух — трех человек в ширину. Нередко даже повозка проехать не могла. Тут все было как на ладони, спрятаться было некуда.

Гораздо легче стало, когда в воздух стали регулярно поднимать дельтапланы с первыми подготовленными пилотами, получившими почтительное прозвание ангелы. Те, приноровившись к сложным воздушным потокам в горах, довольно быстро стали обнаруживать такие засады и сбрасывать на них небольшие бомбочки с горючей жидкостью. Пару штук, а больше легкий дельтаплан и не возьмет, кинут, крымчак тут же в панику ударяется, бежать с высоты начинает. Если же особо упрямые курбаши[1] попадались и не хотели с воплями бежать, то пилот ярко-красными флажками вызывал на подмогу еще один дельтаплан, чуть потяжелее. Этих особо языкастые воины уже прозвали архангелами, намекая на более тяжелое вооружение (десяток полукилограмовых кувшинов с ядреной зажигательной смесью). Архангелы за пару пролетов заливали самодельным напалмом почти пять соток земли, превращая в жаренные куски и людей, и лошадей.

— На севере! — не переставая орал разведчик, делая резкий разворот и начиная заходить на боевой курс.

Авнагард же несколько сотен человек, уже наученные горьким опытом, начали на всякий случай занимать оборонительные позиции. Лошадей с припасами вели к скалам, а сами начинали целиться во все мало — мальски подозрительные места.

Через пару минут зазвучали первые выстрелы. Кто-то из воинов заметил какое-то шевеление на скалах и без команды открыл огонь. Его тут же поддержали товарищи. Никто и не думал жалеть патроны или порох, так как сверху вот-вот могло прилететь что-то очень серьезное.

Вскоре над вершиной, откуда грозила опасность, начали подниматься черные клубы дыма и вспыхивать яркие огни. Похоже, разведчик уже избавился от двух своих зажигательных гранат.

Со стороны солнца в ту же сторону поднимался, медленно набирая высоту, дельтаплан с большим размахом крыльев. Казалось, над головами воинов медленно кружит громадная хищная птица, высматривавшая свою добычу. Это впечатление еще больше усиливалось, когда пилот начинал нарезать круги, рассматривая, что твориться на земле. При разворотам махина замирала и словно повисала в воздухе.

— Можно! Можно! — донеслось с неба. Архангел, белобрысый мальчишка яростно замахал зеленым флажком, показывающим, что враг позорно бежал и путь свободен. — Можно!

Сотник, заметив это, опустил ружье и перекрестился. Угроза миновала, а, значит, можно двигаться дальше. Считай, совсем немного осталось до крымского логова. Рукой подать.

Где-то к полудню на расстояние пушечного выстрела к Бахчисараю, столице Крымского ханства, подошла и основная часть русского войска. В предгорьях сгрудилось больше пятидесяти тысяч воинов, половина из которых было безлошадной. Обоза почти не было, весь в лагере остался по ту сторону гор. Артиллерии, вообще, не было. Как город было брать, большой вопрос.

— Ну, бояре, что разумеете? — Голицын, заметно загоревший и осунувшийся, рассматривал крепостные укрепления в подзорную трубу. Позади него полукругом стояли остальные, меньшие, воеводы, тоже не сводившие глаз лежащего внизу города. — Не слышу?

А что тут говорить? Все и так было ясно. Почти весь город, окруженный крепостными стенами, располагался в долине довольно широкой реки, огибавшей город с трех сторон. С воды подобраться к Бахчисараю можно было лишь с помощью кораблей, которым взяться здесь было не от куда. На лодках и плотах там тоже мало навоюешь. Шапками закидают со стен и потопят. Единственный более или менее реальный выход — это штурмовать в лоб, через главные ворота. Там, к сожалению, стена была наиболее высокой и толстой. Ворота охраняли сразу две многоярусные башни с артиллерийскими орудиями. Атаковать такие укрепления без пушек, подкопа или специальных инженерных приспособлений было смерти подобно.

Собственно, воевода это понимал не хуже других. Только деваться ему было уже некуда. Русскому войску, лишенному коней и большей части обоза, своим ходом было просто не отступить. Обратный путь был еще тяжелее, чем путь сюда. Им нужны были богатые припасы, что хранились в городе. Здесь же можно было перевести дух, после чего спокойно возвращаться назад.

— Что де думать-то, батюшка? — один из воевод, молодцеватый боярин, крепкое ладное тело которого было затянуто в ярко блестевшую кольчугу с зерцалами, встал рядом с Голицыным. Боярин Юрьев сразу предложил штурм, наплевав на все опасности. Молодой, горячий, кровь бурлит в жилах. — Нечего рассусоливать. Пока крымчак чаи распивает, мы всей силой и вдарим. Лесок тут есть какой-никакой. Лестниц наделаем. Людишек, конечно, потеряем, так как без такого. Господь чей за ними присмотрит… Коли же будем ждать, может и нехорошее случится. Может кто к крымчаку на выручку придет. Будем тогда, как между молотом и наковальней.

Со спины кто-то тоже нечто подтверждающее гугукнул. Вроде бы как согласен с этими словами и тоже предлагает атаковать, пока не поздно.

— Так-то оно так, — пробормотал Голицын, отрываясь от подзорной трубы и поворачиваясь к боярам. — А коли всю армию положим здесь? Что тогда? Может лучше с крымским ханом договоримся? Ему сейчас не резон выкобениваться. Почитай, мы к его шее нож поставили. Он на все пойдет, все отдаст.

В этом предложении тоже был свой резон. Изначально ведь в Москве никто и не думал, что удастся до Бахчисарая дойти. Думали показаться на краю ханства, повести пару сшибок с крымчаком. Взятие Перекопа тогда, вообще, казалось чем-то нереальным. Все хотели малой кровью выполнить свои обязательства перед Польшей. Получилось же вон как…

— Нечего с Гераем речи примирительные вести. Мы же его за яйца держим. Вдарим посильнее и сея крепость падет, — вновь вперед вылез боярин Юрьев. Раскраснелся весь, распалился, видимо, с кем-то уже и поругаться успел. — А барахло как же? Герай ведь ничего не отдаст. Неужели уйдем несолоно хлебавши?

Долго они так рядили, что делать. Только к вечеру и определились. Решили, что на рассвете, начнется первый штурм.

-//-//-

Комната была погружена в полумрак. Не горели толстые свечи, утопленные в массивные серебряные подсвечники. Высокие окна с фигурными кованными решетками были затянутые старинными шторами с вышитым изысканным рисунком.

В двух рядом стоящих креслах, больше напоминающих царские троны сидели двое. Фигура одного из них здесь, в Риме, была очень хорошо известна. Грузный, с круглым холеным лицом, его преосвященство кардинал Климент сидел с абсолютно прямой спиной, демонстрируя почти военную выправку. Руки, почти скрытые в сутане, свободно лежали на коленях. Смотрел он прямо на своего собеседника, лицо которого было скрыто темной полумаской, весьма обычным делом для желавшего остаться неизвестным.

— Марио, мальчик мой, тебе придется выполнить еще одно мое поручение, — голос у кардинала был глубоким бархатным, очень приятным слуху. Такой голос у мужчин обычно вызывает зависть, а у женщин — дрожание в коленях. — Ты готов?

Фигура его собеседника тут же почтительно склонила голову. Мужчина встал с кресла и опустился на колено, одновременно осторожно беря ладонь кардинала и прикладываясь к ней.

— Ваше преосвященство, вы же знаете, что я готов исполнить все, что вы прикажете. Любой, на кого вы укажите пальцем, умрет. Пусть это будет даже король… — зазвучал восторженный голос, явно принадлежавший довольно молодому человеку.

Если бы этот голос услышал кто-то из местных, то у него не было бы никаких сомнений в личности юноши. Это был один из многочисленных крестных сыновей кардинала, которые принадлежали ему душой и телом. Набираемые в семьях бедняков, они с самого детства воспитывались в специальных сельских монастырях, где в полной аскезе и послушании овладевали воинскими науками. Там же им внушали чувство безусловной преданности к католической вере, воплощением которой для них становился кардинал Климент. Получая от него небольшие подарки на католические праздники, проводя с ним глубокомысленные беседы, они начинали его почитать за живого Бога на земле. С возрастом же кардинал получал в свои руки очень серьезный инструмент для решения практически любых вопросов этом мире. По одному его слову в любую страну Европы могло отправиться больше двух десятков прекрасно подготовленных головорезов, для которых не было ничего святого. Скажут прирезать — прирежут, ослепить — ослепят…

— Я знаю, мой мальчик, знаю, — с особой лаской в голосе проговорил кардинал. Он, по своему, любил своих крестных детей и глубоко скорбел, когда один из них погибал во время очередного тайного задания. — Тебе предстоит непростое задание, сын мой, — юноша, вновь опустившийся в кресло, весь подобрался, словно хищный зверь перед прыжком. — Нужно будет отправиться в далекую Московию, туда, где медведи ходят по улицам и морозы так сильны, что моча сразу же застывает.

В глазах юноши на какое-то мгновение что-то мелькнуло, но сразу же исчезло.

— До меня доходят очень тревожные вести о великой ереси, что поднимает голову на востоке. Меня терзает страх, а не окажется ли она страшнее ариановской[2]… Сказывают, что в Московии объявился молодой отрок, совершающий чудеса, как сам Христос. Ему уже начинают поклонятся и называть воплощением Иисуса Христа, — кардинал начал пересказывать Марио одно из донесений с Востока. Свиток с этим сообщением одного из многочисленных тайных агентов Ватикана у него лежал под рукой, куда он то и дело заглядывал. Нельзя было ничего упустить. Сейчас важна была каждая мелочь. — Пишут, что ликом он сильно напоминает юного Христа. Довольно молод, власы темные длинные, вежлив и добр. Говорит спокойным, проникновенным голосом. Приписывают ему чудо превращения воды в вино.

Марио, сидя напротив него, шепотом повторял все, что ему сообщали. Это был один из приемом по запоминанию информации, которому его обучили в монастыре. Именно с помощью многократного почти медитативного повторения послушникам удавалось в точности запоминать довольно большие тексты.

— Твой путь лежит в Крым, где с Крымским ханом воюет русский воевода Василий Голицын. Именно при нем и обретается сей юноша, — кардинал приступил к конкретным указаниям. — Найдешь его и будешь наблюдать. Если слова о ереси подтвердятся, сделаешь так, чтобы о нем больше никто и ничего не слышал. Главное, помни, Господь следит за каждым твоим шагом, который угоден ему. Ты следуешь истинным путем Господа нашего, совершая особо богоугодное дело.

Юноша вновь опустился на колено и с жаром приложился к руке. Он все сделает, как надо. Найдет этого еретика и будет тщательно следить за ним днем и ночью. И если у него возникнет хотя бы капля сомнений, то ретика ждут страшные пытки.

-//-//-

В горах, в одном из русских лагерей, текла неторопливая обозная жизнь. Разложилась походная кузница со всеми своими инструментами. Жарко горели дрова в горне, скрипел меха, нагнетавшие туда воздух. Стучали молоты.

Ближе к повозкам лежал разбитый дельтаплан, жертва одного из неопытных пилотов. Летательный аппарат сейчас как раз пытались восстановить, подбирая подходящую оглоблю. Тут же бродил огорченный виновник, чумазый малец в толстой войлочной шляпе, напоминающей танкошлем. Диковинной была и его одежда: на ногах порты с толстыми наколенниками, плотная куртка с войлочными вставками для безопасности.

Чуть в стороне Дмитрий, насвистывая какой-то веселый мотив из прошлой жизни (кажется мотив из песни «Нас не догонят» дуэта Тату), копался кузнечными щипцами в диковинном с виду агрегате. Рядом копошились двое крепких угрюмых парней — подмастерьев кузнечных: то же что-то прилаживали, гнули какие-то детали.

— Считай, портативный огнемет системы «На коленке» готов, — хмыкнул парень, наконец, вставив непокорную деталь на свое место. — Вот…

Один из подмастерьев тут же поднял голову и недоуменно огляделся по сторонам. После с удивлением в голосе просил:

— Господине, о какой такой Ленке рекёшь? Не разумею… У нас отродясь Ленок не водилось. Вона Марьюшка-прачка есть, Фроська с Прашкой кухарят… Ленки же не было

Будущий кузнец напряженно смотрел на Дмитрия. Пришлось махнуть на него рукой, чтобы отстал и занялся делом. Мол, не твое дело. Как говориться, барин сказал — заткнуться, значит, нужно заткнуться.

Агрегат, точнее обозванное портативным пулеметом оружие, выглядело и, правда, очень необычно. Скажем больше, выглядел футуристическо для этого времени и места. Представлял собой большой кожаный мех, сосуд для зажигательной смеси, укрепленный на жесткой деревянной раме. С помощью хитроумного давящего устройства сосуд сжимался, что позволяла создать внутри него довольно высокое давление. После чего в нужно было лишь направить огнемет на врага и начать щелкать рычажком ручкой, который одновременно открывал крышку сосуда и выбивал искру из кремния.

Оружие, конечно, получилось так себе: не очень надёжное, довольно опасное для стрелка. Но в таком виде огнемет был довольно большим шагом вперёд по сравнению с теми образцами, что получались у него до этого. Сейчас его использовать было гораздо легче

— Испытать нужно срочно этот средневековый гиперболоид…

К сожалению, сделать это сразу не получилось.

Внезапно, его помощники начали дёргаться и недоуменно оглядываться по сторонам. Шум, вроде бы, какой-то послышался. Или крик, кажется.

Высоко в небе что-то ярко сверкало. Все они задрали головы и пытались рассмотреть искомое. Наконец, удалось: к ним приближался один из разведывательных дельтапланов самой первой серии.

— Господине! Господине! Беда! Господине! Беда! — мелькал красный флажок в руке пилота, а его пронзительный высокий голос едва доносился с высоты. — Беда!

Дельтаплан стал стремительно снижаться. Клюнул носом и рванул к земле. Видимо, пилот решил, как можно скорее, приземлиться, поэтому и решился на такой весьма и весьма рискованный маневр. Запросто можно было разбиться.

— Вот же олух! Куда⁈ Плавнее держи! Плавнее! — Дмитрий подскочил с места, как в задницу ужаленный. Не хватало еще, чтобы один из его пилотов всмятку превратился. — Ремня всыплю! Б…ь! Задирай нос!

Какой там! Мальчишка с визгом заложил вираж и почти погасил скорость. Только материалы не выдержали. «Колхозный» дельтаплан на глазах стал разваливаться: с хрустом отвалилось одно из крыльев, остатки тут же закрутились, как бешенные. Мальчишку-пилота выбросило, словно с помощью катапульты, куда-то в сторону.

— Б…ь! Б…ь! Убился! — заорал Дмитрий, несясь в сторону падения лихого пилота. — Твою-то мать… Живой! Живой! Б…ь! Даже царапин нет…

Из кучи деревянного и шелкового халам, оставшегося от одного из разведывательных малых дельтапланов, на него глядело восторженная мордочка со сверкающими глазами. Доволен, улыбка до ушей. И что с такими делать? Походу, новый дельтаплан давать нужно — тяжеле и с более мощным вооружением.

— Господине! Господине! Подожди! — вскинул руки малец, увидев, как Дмитрий начал доставать ремень. — Беда, господине! Совсем беда! Наших воев же побили! Видимо-невидимо у крепости полегло! Пораненных просто жуть! Воеводу даже в руку стрелой ужалили!

У Дмитрия даже ремень из рук выпал от шока. Ни хера себе девки пляшут, если снизу посмотреть! Как же так получилось⁈ Он же лишь на пару дней их оставил, решил в горах ремонтную базу открыть, кое-что из вооружения «до ума довести». Они там совсем что ли охренели, рукожопы⁈

— Жуть! Все кричат! Пушки, ружья стреляют! — несвязно рассказывал мальчишка. — Наши бегут, а их крымчаки саблями режут у крепости…

Разобраться удалось лишь тогда, когда пилот более или менее успокоился и стал связно говорить. Выяснилось, что никакой катастрофы не случилось, как можно было подумать. По всей видимости, Голицын решил закончить войны одним ударом. На рассвете бросил на штурм ханской резиденции примерно половину всей армии, наступать которой пришлось по узкому перешейку. Едва русские войска прошли половину пути и ступили на длинный мост, как по ним открыли огонь крымские пушки. Пушки стреляли редко, но их низкая скорострельность полностью компенсировалась их огромным количеством. Крымчакам оставалось только подкатывать на прямую наводку все новые и новые уже заряженные орудия. Словом, каменной картечью больше пяти тысяч человек положили. Весь мост и часть рва перед крепостью кровью залили. Крымчаки вдобавок по отступающим еще конницей так ударили, что еще около тысячи воинов положили.

— Вояки, б…ь! Я же Голицына просил немного подождать, — Дмитрий с трудом сдерживался, чтобы при всех не обложить воеводу матом. — Сказал же, отремонтируем пару дельтапланов-бомбардировщиков и вдарим по крепости. Зальем там все на хрен напалмом… Б…ть! Я тут уже победу праздную, а нас там херачат в хвост и гриву…

И такое его зло взяло, что зубами скрипеть начал. Преподнесла называется судьба-злодейка сюрприз: нагнула в самый неожиданный момент и пнула как следует по заднице. Спасибо, только пнула, а могла ведь и кое-что другое сделать.

Охренеть, просто от такого дерьма! Думал, победа уже в кармане, готовился дочку хоть одним глазком увидеть. Сюрприз, однако.

— Таким Макаром нас и разбить могут. Мы у крепости завязнем без подкреплений, без орудий, без пороха, без жратвы, в конце концов. К крымскому же хану помощь по морю подойдёт тем временем. И нас тут продырявят… вместе со всеми моими изобретениями!

С переношенной рожей он и сидел, пугая окружающих. Про него и так слава весьма противоречивая шла. Сейчас, наверное, вообще, подумали, что демоны в него вселились.

Вскочил он. Смачно сплюнул и вверх выкинул обе руки с фигами. Хрен он так просто белый флаг выкинет.

— Народ, сколько у нас архангелов? — крикнул Дмитрий, показывая на тяжёлый дельтаплан. — Шесть или семь? Шесть, значит. Один пока в хлам… Ничего, ничего, нам и этого хватит. Сейчас мы этим уродам барбекю сделаем! Сам полечу! Парни, грузи бомбы!

Подбегает к самому крупному дельтаплану и оттаскивают за шкирку его пилота, мальчишку с наглым взглядом нечёсаными вихрами на голове. Тот аж подпрыгнул от обиды, едва не разревелся. Вот ведь, отморозки малолетние!

— Не реви! Следующим полетишь! Я только гляну. Иди лучше бомбы неси, — хлопнул его по плечу Дмитрий. — Не обману! Когда я своих ангелов и архангелов обманывал? Никогда, — тот, закусив губу, кивнул и побежал вприпрыжку за боезапасом. — Банда ведь настоящая растет… — прошептал ему вслед парень. — С такими пацанами можно таких дел наворотить, что мама не горюй. Прямо ОПГ. И ведь клички уже есть Я — Святой. Есть ангелы — боевики, а есть архангелы — элита… Ха-ха-ха!

Настроение даже чуть улучшилось. Хотя злости еще хватало…

— Братва, все готовы? — закричал он, начинай разбегаться с горки. Поддерживая его дельтаплан бежали еще трое парней, помогая ему набрать нужную скорость. — Поехали-и-и-и-и! И-и-хо!

Тяжелый, зараза, оказался. Пожадничал с бомбами, перегрузил. Нужно было, как обычно, десять класть, а не в два раза больше.

— Жадюга-а-а-а-а-а, — заорал, когда поток воздуха подхватил его и толкнул в спину. Махина дельтаплана встала на крыло. — Б…ь, чуть в штаны не наложил!

С попутным ветром те десять — пятнадцать верст, что отделяли горный лагерь от самой крепости, его маленький воздушный флот отмахал примерно за полчаса. Едва до главных ворот осталось немного, Дмитрий вскинул руку с красным флагом в сторону и резко замахал в сторону ворот, давая сигнал к атаке.

— Банзай! — заорал, как некстати вспомнив фильм про самоубийственные атаки японских камикадзе на американские корабли. — Банзай!

И начал кидать первые кувшины с тлеющимися фитилями.

Один, второй, третий летели вниз.

Сразу же добавил еще партию.

— Кучно пошли, кучно! Давайте парни, давайте!

Сделав разворот, пошел на второй заход. Внизу уже начинало подниматься зарево. Кто-то из пилотов попал так удачно, что занялась солдатская казарма, длинное приземистое здание с крышей из тростника. Часть кувшинов улетела в «молоко», разбившись о каменные стены.

— Ворота, ворота, мать вашу! Ворота зажечь нужно! — орал Дмитрий, тыча флажком в сторону башен. — Черт! Черт!

Остальные начали разворачиваться и возвращаться. Ни у кого, кроме него, не осталось бомб.

— Банзай!

[1] Курбаши — предводитель отряда

[2] Арианство — одна из раннехристанских ересей, возникши в 5 веке и приобретших особую популярность в Византии, а позднее в Европе. Последователи утверждали, что Иисус Христос менее божественен, чем Бог-Отец, ибо создан им. Фактически Иисус объявлялся не полноценной божественной сутью, а Богом с «тварной» сущностью. Ересь пользовалась бешенной популярностью, особенно у простых людей, увидевших в этом свое понимание Христа, как более близкого к ним и понятного человека.

23. Ни конца ни края

Бахчисарай, столица Крымского ханства, сдался на милость победителя. Хотя еще сутки назад, хан и его приближенные, воодушевленные неудачным штурмом русских войск, праздновали победу. На стенах крепости ханская стража яростно размахивала зелеными знаменами, воины со смехом показывали пальцами на десятки валявшихся во рву вражеских тел, шептали проклятья ненавистным урусам. Верные хану люди по всему городу распространяли слухи об идущих на помощь турецких отрядах янычар. Одни называли цифру в десять тысяч опытных воинов, другие — в двадцать, а третьи, вообще, заявляли о целой армии в сто тысяч штыков. Казалось, крепость будет держаться и дальше, отбивая русские атаки с большим уроном для нападающих.

Все изменилось в один момент. Раз и все! Ситуация перевернулась с ног на голову!

В один миг небо над крепостью потемнело. Яркое солнце закрыли огромные небесные птицы, о существовании которых не догадывались даже мудрейшие из улемов[1] и имамов. Первой мыслью многих воинов, вскинувших руки в молитвенных жестах, была мысль о птице Симург, созданной[2] Аллахом для наказания впавших в ересь людей. Многие даже оружие бросили под ноги, чтобы не провоцировать небесных тварей.

Когда же на стенах и башнях крепости начал вспыхивать огонь, который было невозможно ничем затушить, поднялась паника. Одни пытались навести ружья в мифических тварей и выстрелить, другие с воплями падали ниц и отбивали поклоны, третьи просто спрыгивали со стен.

Люди горели, словно измазанные в смоле. С треском, как свечки. Со страшным грохотом взрывались сложенные у орудий запасы пороха. Многокилограммовые бронзовые пушки разлетались по сторонам, словно невесомые кегли. Прыгая по камням летели ядра, разрывая людей на части.

Однако страшнее всего, как потом рассказывали плененные воины, были дикий хохот, который раздавался с небес. Его называли дьявольским, словно принадлежащим самому Сатане. И он-то стал последней каплей. Все, кто его слышал, окончательно валились на землю и выли от ужасного страха. Никто и не помышлял о сопротивлении. А потом рухнули ворота крепости и… внутрь влетели русские всадники, размахивавшие направо и налево острыми шашками и коловшие пиками. Тогда запросили пощады и оставшиеся крымчаки.

Сейчас город напоминал даже не стоявшего на коленях человека со склеенной головой, а валявшуюся на земле расхристанную потаскуху, которую пользовал каждый проходящий мимо.

Главные ворота, носившие гордое название Золотые за множество золоченных клепок на своей поверхности, валялись в стороне. От массивных золотых клепок остались лишь здоровенные дыры. Вырвали и здоровенные петли, посчитав их за золотые.

Над воротными башнями до сих пор клубился удушливый дым. Деревянные перекрытия внутри них до сих продолжали тлеть. Правая башня, где хранилась часть порохового запаса, частично обрушилась, обнажив каменные внутренности.

Ханский дворец, напротив, огонь почти не тронул. Сгорела лишь пристройка для слуг. Остальное осталось в целости.

— Правда, надолго ли? — хмыкнул Дмитрий, наблюдай, как целый отряд под сотню пьяных рыл понесся в сторону парадного входа во дворец. — Эти молодцы разнесут его по бревнышку или по камешку. Ничего не оставят… Ого-го. А эти видно уже отстрелялись.

Из бокового входа уже выбегали другая партия воинов. Боже, махновцы в чистом виде! Расхристанные, бороды торчком, пузо голое! У каждого за плечами по баулу с барахлом!

— Мать его, а это что за цирк такой? — после всех из дворца выбежали замотанные в какие-то пестрые шали женщины. — Бабья-то сколько! Одна, вторая, третья…. Десять, одиннадцать! Сколько их там? Б…ь, гарем! Точняк, гарем! Давай-ка, Димон, зацени! А то задание выполнено. Сатана, мать его рас так, того и гляди обратно отправит…

Гарем он ни разу не видел. Читал об этом в свое время. При этом в художественных книгах все описывалось по-разному: одни авторы писали одно, другие — другое. В письмах путешественников, вообще, содержались всякие байки. Не знаешь, кому и верить. Ему же представлялись некие фантастически красивые девы, собранные со всех концов земли, Мечта мужчины, словом.

Вот и решил посмотреть, а может и не только. Не все же ' мир спасать', можно и о себе подумать.

— Мать моя женщина… Отец — мужчины, — не сделав и десяти шагов, Дмитрий встал, как вкопанный. С этого места он прекрасно рассмотрел, что за гурии[3] вышли из дворца. — Охренеть не встать! Это точно гарем хана? Мать его… ценитель…

В эти секунды подвыпившие воины с горящими глазами как раз и скидывали с визжащих женщин полупрозрачные шали, платки и халаты. Открывалось все то, что под ними пряталось от жадных мужских глаз. А пряталось такое…

— Это что за шоу мамонтов? Я, конечно, уважаю полноту. Как говориться, конституция, аппетит, болезни, но такое… — бормотал себе под нос парень, с удивлением рассматривая открывавшуюся перед ним «красоту». Надеялся, что может следующая женщина, избавившись от покрывала, окажется красоткой. Только зря надеялся. — Роскошные женщины, б…ь, мечта поэта. Под центнер каждая.

В добавок, женщины напоминали классических шарпеев. Местный хан оказался любителем именно такой полноты женского тела, у которого прелести должны были свисать многочисленными складками. Причем, чем больше складок, тем более «красивой» оказывалась очередная супруга. Таким макаром и собирался гарем[4].

Воины же, явно не разделяя женских пристрастий Дмитрия, уже выбирали себе по походной супруге. С руганью и тумаками они делили то одну наложницу, то другую, то третью. Пока, наконец, не осталась одна — невысокая, худощавая, настоящий заморыш по сравнению с остальными.

— Ха, на галчонка похожа, — улыбнулся парень, которому эта деваха явно приглянулась. Супругу его чем-то напоминала. Такая же худенькая, стройная, как дюймовочка. Такую коснуться страшно, из опасения причинить боль. А глазища такие, что нырнешь в них и не вынырнешь. Волосы только были другие. Длинные, до упругой попы. — Салам, красавица! Что рыдаешь? Обидел кто-то?

Девица, и правда, оставшись одна, рыдала так, что слезы ручьями текли. Захлебываясь, с истерическими нотками в голосе.

— Я-а-а-а-а некрасивая… Страшная-а-а-а-а… Даже враги на меня не позарились. Сказали, что они не собаки, чтобы на кости бросаться-а-а-а-а, — ревела та, судя по голосу оказавшаяся родом то ли из под Волги, то ли из под Оки. — Никому я не нужна-а-а-а-а! И Великому [хану] не нужна была. Смеялся, как меня видел. Говорил, что больная, раз такая худая-а-а-а-а… Слуги даже на меня не смотрели. Деньги просили, чтобы лечь со мной. А где я деньги возьму? Все злющая Фатима-апа отбирала-а-а-а-а…

Дмитрий, глядя на нее, недоуменно покачал головой. Совсем деваха головой тронулась, походу, на фоне всего этого. Чего ревет? Про какую такую красоту? Радоваться нужно, что ее никто не трогает! Смеяться и танцевать, что ее разгорячённые мужики стороной обходят! Ведь, давно бы уже разложили прямо на этих камнях. Вот же, дура, баба. Пойми ее…

Улыбнувшись, он наклонился и осторожно приобнял ее. Ту чуть затрепетала в его объятиях, как пойманная птаха. Подняла черную головку и внимательно посмотрела ему в глаза. Чуть всхлипнула и сразу же затихла.

— Не реви, дуреха… Давай, рассказывай в чем сыр-бор? — успокаивающе улыбался Дмитрий, коснувшись ее волос. Они оказались мягкие, волнистые и одуряюще пахнущие каким-то цветочным ароматом. — Говори.

Он опустился на стоявшую рядом скамью и потянул за собой девушку. И впервые за много-много дней ему стало хорошо и спокойно. В душе на какое-то время погасло то сильное и причиняющее ему сильную боль пламя.

— Я же говорю… Некрасивая я, — всхлипывала она, размазывая подведенные хной глаза. От этого ее заплаканная мордашка с обиженной миной стала еще очаровательней. — Все мне говорили, что я не красивая. Я же все делала, чтобы поправиться… Мне Эльвира-ханум говорила, чтобы я ела много-много сдобных булочек, сладкой пахлавы и цветочной нуги. И я ела, много ела. Ела так, что живот болел, — жалуясь, она приподняла накидку. Обнажился аккуратный круглый животик, едва-едва заметный с симпатичным пупком, на котором алел крохотный рубин в серебряной оправе. Кожа атласная, с нежным светлым едва заметным пушком. И так ему захотелось провести по этой коже рукой, что он не выдержал. — Видишь, видишь, какой живот маленький! Совсем крохотный! — она обвиняюще ткнула пальцем в его ладонь, уютно устроившуюся на ее животике. — Я… очень-очень хотела быть похожей на Шивекяр-ханум, главной жены султана Ибрагима. У нас все хотели походить на нее… Знаешь, какая она была?

Дмитрий сделал глупость, отрицательно мотнув головой. Мол, не слышал про эту мадам. И сразу же нарвался на многословный и полный эмоций рассказ о красавице Шивекяр[5], любимице турецкого султана Ибрагима Первого, правившего Османской империей более полувека назад. Эта дама, задавшая образец красоты для османских наложниц на много лет вперед, имела не только чрезвычайно веселый нрав, но и весьма пышные формы. По свидетельству современников, при ее чуть выше среднего росте вес наложницы достигал ста тридцати — ста сорока килограмм. Имела очень характерное прозвище — «кусок сахара».

— Значит, сахарком звали ее… Как интересно, — время от времени вставлял Дмитрий некоторые междометия, поддерживая разговор. Руки же его блуждали в свое удовольствие, исследуя волнующие формы прильнувшей к нему девушки. — Очень интересно.

Когда девушка начала запинаться и устало зевать, Дмитрий решил подыскать более спокойное место. У дворца, разграбление которого еще только набирало силу, продолжать знакомство было не самой хорошей идей.

Он подхватил девушку и, улыбнувшись ей, повел в сторону одного из домов, что стояли чуть в стороне от дворца. Небольшой, двухэтажный, он напоминал крохотный теремок узорчатой каменной резьбой, красивой деревянной дверью.

Стоявший у дверей воин с мешком барахла у ног хотел было его остановить. Пришлось грозно шикнуть на него, чтобы свалил прочь. Репутация страшного колдуна не подвела: воина, словно ветром сдуло, даже мешок с награбленным добром забыл взять.

— Здесь переночуем, а завтра что-нибудь придумаем, — кивнул он на небольшую комнату, в которой все было перевернуто вверх дном. — Все лучше, чем на улице сидеть.

Дмитрий стащил в кучу пару ковров и накидал сверху пышные пуховые подушки, среди которых тут же и устроился. Через некоторое время под бочок к нему прильнула и бывшая ханская наложница. Как кошка долго ворочалась, немного толкалась, словно искала место поудобнее. Наконец, успокоилась и тихо засопела.

— А тебе я нравлюсь? — вдруг тихо спросила она, когда он уже начал подремывать. Ее головка оказалась у него на груди, а зеленые глаза почти у его лица. — Я не уродина?

Покачал головой. Мол, конечно, не уродина. Не поверила, поэтому пришлось подтвердить свои слова.

… Утром Дмитрий проснулся от того, что замерз. Открыл глаза и обнаружил, что его очаровательная соседка стащила на себя все одеяло. С головой в него запуталась, один носик только остался наружу торчать.

Хмыкнув, парень осторожно поцеловал этот носик. Именно так кутаться в одеяло любила и его супруга. Замотается, ничего ему не оставит. Он же когда замерзал, осторожно дул ей на носик или целовал. При этом она смешно морщилась…

Медленно, чтобы ее не потревожить, парень выбрался из импровизированной постели. Быстро оделся и вышел на улицу, где остановил первого же попавшего воина.

— В этом доме спит моя женщина, — высокий бородач понимающе заулыбался во весь свой щербатый рот. Мол, понимаем, господин, и полностью поддерживаем. Сами мы тоже не монахи. — Стой здесь и жди, когда я вернусь. Если с ней что-то случиться, в жабу превращу, — лицо у воина мигом посерело. Слава о Дмитрие в войске такая ходила, что нельзя было не поверить в эту угрозу. Действительно, превратить в жабу и через задницу надует. А еще хуже, если все это сделает наоборот: сначала надует, а потом в жабу превратит. — После надую соломинкой через задницу и в колодец брошу.

Оставив часового у дверей дома, Дмитрий побежал к шатру командующего. Судя по всему, время его в этом мире подходило к концу. Задание Сатаны выполнено, а, значит, пора ему отправлять в свой мир.

— К боярину, — сделав каменное лицо, буркнул он страже у шатра. — Ну…

Внутри был полумрак, поэтому пришлось чуть постоять у входа. Ждал, пока глаза привыкнут.

— Чего встал, колдун? Проходи, вина себе налей. Хорошее вино, гишпанское. Не какая-нибудь кислая гадость, — в самой дальней части шатра в своем любимом кресле полулежал Голицын. Лицо у него почему-то было весьма хмурым, хоты явных причин для этого не наблюдалось. — За тебя хочу выпить, — он поднял кубок, салютуя им парню. — Хоть ты и колдун и не божьего племени, но виктория лишь благодаря тебе случилась. Если бы не твои дьявольские придумки, умылись бы мы здесь кровушкой, как пить дать. За тебя!

Он залпом выпил вино и отбросил кубок от себя.

— Кто-то прогневал тебя боярин? — не выдержал Дмитрий, не понимая причины плохого настроения Голицына. — Виктория, победа же. Ханская столица пала. Крымское ханство покорено. Все закончилось. Тебя теперь в Москве с триумфом встречать будут, как раньше римских императоров.

Голицын чуть шевельнулся, лежа в кресле. Повернул голову в его сторону, и кисло улыбнулся, словно никакой победы и не произошло.

— Ха-ха, — негромко и грустно рассмеялся он. Кажется, даже с издевкой рассмеялся. — В Москве нас скорее не с лавровым венком встречать будут, а с терновым. Вдобавок, еще пики с пушками приготовят.

Насколько Дмитрий понимал, говоря про терновый венок, Голицын намекал на мученскую смерть Иисуса Христа. А тут ему, вообще, стало ничего не понятно. Причем тут терновый венок? Какие к черту пики и пушки в Москве? Голицын же герой! Он Крымское ханство раздавил, самого хана поймал и на цепь посадил! За Голицына теперь во всех церквях должны Богу молиться и осанну петь. Ничего не понятно!

— Ну и рожа у тебя стала, колдун. Страшная и глупая, как смертный грех, — боярин вновь грустно рассмеялся, показывая на парня пальцем. — На, прочти лучше, коли грамотный. Узнаешь тогда, в чем грусть моя…

Он указал на небольшой столик, на котором одиноко лежал свернутый трубочкой пергамент с разломанной сургучной печатью.

— Пергамент… Письмо от… охренеть, — Дмитрий с трудом сдержался, чтобы не выдать во весь голос замысловатую словесную конструкцию. Письмо, оказалось, от самой государыни царевны Софьи. При этом содержание его явно было не для чужих глаз, а сугубо личным.

Пропитанное откровенным отчаянием, оно рассказывало о таком, что у парня начали медленно волосы на голове вставать. При чем это совсем не было таким словесным оборотом. Волосы вставали самым натуральным образом.

Царевна Софья, словно прощалась со своим любимым. Едва ли не каждое слово намекало на это «увидимся ли теперь», «я в полном отчаянии», «уж и не знаю, что теперь и делать», «будет ли судьба ко мне благосклонна», «прости меня за все, ясный мой свет», «будешь ли ты помнить обо мне».

— Ни хера себе, дела творятся. Блядский дом! — все-таки не выдержал парень. Больно уж за живое его взяло то, о чем писала царевна. — Они там совсем что ли оху…и⁈ Время другое найти не могли⁈

Государыня писала, что ее противники, Нарышкины, испугались победы Голицына. Мол, теперь, одержав победу над Крымским ханством он и сама царевна войдут в большую силу. Ее слава у простого люда станет еще большей. Стрельцы и полки нового строя за нее горой будут, как за победительницей. Наконец, церковь после победы над извечным русским врагом станет за нее ратовать. Им же, Нарышкиным, вместе с царевичем Петром и его матерью совсем ничего «светить» не будет при таком раскладе.

— Б…ь, перестраховщики ху-ы! — снова завернул парень, в очередной раз подивившись уровню интриг при царском дворе. Там палец в рот не клади, мигом его откусят по самые плечи. — Неужели, переворот замутить решили? — предположил он, продолжая читать письмо. — Б…ь, точно! Переворот!

Уже в самом конце письма Софья писала, что, как доносили ее соглядатаи, примерно неделя осталась до выступления Нарышкиных. Тут Дмитрий оторвался от пергамента и посмотрел на Голицына.

— Так неделя, получается, уже прошла… Если дорогу учитывать, то уже третья неделя пошла. Это, как минимум, — пробормотал парень, теперь-то понимая причину тоски боярина. Тот фактически получил просьбу о помощи и весточку с прощанием из прошлого, когда ничего уже нельзя было поделать. Совершенно ничего. Даже вскачи он сейчас на самого быстрого коня и лети на восток, то к сроку ему было физически не успеть. Все уже произошло. — Мать твою!

И тут до парня доходит еще одна мысль, от которой у него прямо все внутри похолодело. Очень поганая мысль.

— Это что же выходит… Если путь нам в Москву теперь заказан, то и официально сообщить о триумфально окончании похода мы тоже не сможем⁈ С…а! — Дмитрий, как стоял в у столика, так прямо здесь опустился на землю. Сел, ноги подогнул. Схватил со столика кувшин и прямо из горла сделал большой глоток вина. Затем еще один. — Как же так? Мне что тут навечно оставаться⁈ Боярин⁈ Может, послать все к черту⁈ Построить полки, собрать все дельтапланы, наделать побольше бомб и гранат с горючей жидкостью и двинуть на Москву! Подойти к самым стенам и громко постучаться? Мол, вашу мать, отдавайте нашу государыню! А?

Вино оказалось довольно крепким. В голове зашумело, перед глазами все плыть начало. Правда, соображал еще хорошо. По крайней мере, парень так думал.

— А что сидеть тут и булки мять? Вона задницы какие уже отъели. Я говорю, боярин, нечего сидеть! Вставай! Поднимай полки! — Дмитрий, шатаясь, поднялся на ноги и сделал несколько шагов вперед. — Надо идти на Москву! На Москву! Мы же герои! Понимаешь⁈ Мы победители! Мы их там как клопов прихлопнем! — он даже ногой притопнул на месте, показывая, как сможет это сделать. — Сделаем, боярин. Не сумлевайся… Черт, не сомневайся… Я ведь тут еще кое-что придумал… Я еще не показывал? Нет? Точно? Хм, странно. Я думал, что уже показывал… Как тебе сказать-то… С физика, наверное, стоит начать… Вот смотри, — дрожащими руками он начал в воздухе что-то рисовать. Чертил, чертил какие-то замысловатые формулы. — Уловил? Это же формула воды! Не понял? Ладно…Тогда попробуем вот так… Вот воздух. Он ведь везде… А в нем есть что? — пьяная улыбка расплылась по лицу парня. — Правильно, в воздухе есть вода. Здесь есть много-много крохотных капелек, которые и глазу-то не видны. Понимаешь, теперь к чему я клоню? Это ведь получается боеприпас объемного взрыва, который есть везде! Во! Везде в воздухе есть крохотные капельки воды, которые в любой момент могут стать спиртом или чем-то хуже! И остается только щелкнуть…

Тут парень осел на землю и громко захрапел. Вино, действительно, оказалось крепковато для него.

Голицын же, выслушав всю эту тираду с совершенно каменным лицом, поднялся с кресла. Вид в этот момент он имел донельзя решительный.

— Если уж и колдун рвется в бой, то что мне-то боятся… Я иду, любимая… Потерпи немного. Потерпи еще чуть-чуть. Жив буду, найду тебя… Мертв буду, ждать стану…

[1] Улем — ученый, знаток исламского права.

[2] Симург — мифическая птица в исламской мифологии, созданная Аллахом враждебной людям и обитающая в пустынях Араваии.

[3] Гурии — в Коране райские вечно прекрасные девы, которые станут супругами для праведников в раю

[4] Известный факт, что в султанский гарем не брали худощавых женщин и девушек. Худоба в той или иной степени ассоциировалась с болезнью. Им местные эскулапы нередко приписывали даже бесплодие. Мол, худая, значит не сможет выносить здорового наследника. Полнота же считалась признаком хорошей плодовитости, то есть обещала султану почти гарантированное продолжение династии. При отборе в наложницы особое внимание обращалось на широкие бедра, полные груди и довольно заметный животик. При соблюдении всех этих трех условий шанс попасть в гарем, а значит и обеспечить себе сытую, богатую и счастливую жизнь, повышались многократно.

[5] Шивекяр — армянка, любимая супруга османского султана Ибрагима I, правившего в середине XVII в. Питал особую любовь к женщинам с пышными формами. В гарем отбирались женщины миловидной внешности, весившие не меньше ста килограмм. Шивекяр, считалось, весило около ста шестидесяти килограмм.

24. Неожиданный поворот

Достигнув реки Самарки, русское воинство с облегчение вздохнуло. Наконец-то, засушливые крымские степи с их пересохшими руслами крошечных речушек и выжженной палящим солнцем травой оказались позади. Истомившиеся лошади, особенно запряженные в тяжелые повозки с многочисленным добром, жалобно ржали и рвались к воде. Возчики их распрягали, обтирали и давали немного постоять, чтобы остыть после тяжелого пути. Лишь потом вволю поили холодной водой.

Многие воины с ходу бросались в речные воды, даже не разоблачившись. Лишь скидывали на песчаный берег саблю с ружьем, да пороховой припас. После долго отмокали в воде, не вспоминая и о еде.

К вечеру на правом «родном», что смотрел в сторону Москвы, берегу зажглось множество костров. Воевода дал воинству пару дней, чтобы прийти в себя, привести в порядок прохудившуюся обувь и одежду, начистить воинскую сброю. Чай, с победой домой возвращались, а не с попойки какой-нибудь. Все должно быть справно, чтобы глазу приятно было.

Ближе к ночи, когда все дела были сделаны, а в казанах уже доходила сытная похлебка, пошли разговоры. Воины вспоминали о доме, ждущих их женках и детишках, хвастались друг перед другом взятым у крымчаков добром, делились планами.

— … Как вернуся, братка, знаешь, что сделаю? — у костра, что горел почти у самого берега реки, развалился на теплой кошме коренастый воин. На его плоском веснушчатом лице играла мечтательная улыбка. — Сразу строиться стану. Рядом со своей халупой поставлю справную избу и стану сапоги тачать. Ха-ха, да не сам, конечно! — довольно рассмеялся конопатый, встретив удивленный взгляд соседа — плотного угрюмого мужика с перебитым носом. — Я же у крымчака знатного мастера взял. Прежде хотел было саблей его рубануть. Мол, и так уже богато добра взял. На кой мне черт еще этот чернявый⁈ Он же взмолился, в ноги бросился, умолял его пощадить. Сказывал, что самый известный в Бахчисарае обувных дел мастер. Во!

Рассказчик махнул рукой в стороны своих сапог. Его товарищ, едва взглянув, завистливо покачал головой. Даже при свете костра было видно, что сработал их настоящий мастер. Сидели на ноге, как влитые, в обтяжку. Все швы ровные, кожа мягкая, подошва толстая, особыми гвоздиками подбитая и обильно дегтем от влаги смазанная. Такие сапоги не грех и боярину преподнести в подарок.

— Хороши, — самодовольно заулыбался конопатый, прихлопнув одним сапогом по другому. Мол, смотри, любуйся на мою удачу. — Будут за мои сапоги чистым серебром платить. А коли грошей нема, то проходи мимо. Может даже для самой государыни черевички тачать будем, — размечтался он, любуясь сапогами. — А что? Такие сделаем, что все от зависти падать будут…

Второй воин, явно завидуя, что-то неопределенное буркнул в ответ и махнул рукой. Похоже, сказать хотел что-то такое, что бы стерло улыбку с лица первого. Наконец, нашел.

— Ты бы, Кострома [конопатый родом был с Кострому, за что и получил такое свое прозвище среди товарищей], рано не радовался, — вдруг огорошил он товарища. Вроде и говорил тоном сочувствующим, но подспудно проскальзывали и насмешливые нотки в его голосе. Точно хотел гадость какую-то сказать. — Людишки сказывают, что затеялась в Москве великая буча. Вроде бы лихие люди замыслили нашу государыню трона лишить. Нонче только от нашего писарчука слышал. Он как раз добрую чарку принял, окосел, а у него апосля язык развязался.

У конопатого от удивления аж рот раскрылся. Лицо с оттопыренными ушами стало напоминать лицо ребенка, которому впервые показали, что под кроватью-то на самом деле лежат старые отцовы тапочки, а не страшный монстр.

— Нашу государыню трона лишить? — оторопело повторил он услышанное и замолк. Это же звучало даже, как ересь. Настоящее потрясение основ. Как можно что-то замышлять против государыни, поставленной на российский престол божьи промыслом? — Кто же сей изверг? Уж не ляхи ли?

Его товарищ наклонился вперед и, сделав подозрительное лицо, шепотом ответил:

— Сказывают, бучу подняли Нарышкины… Петьку-царевича хотят царем ставить.

-//-//-

Запорожская сечь — насколько яростные и противоречивые эмоции вызывало это название у врагов Московского царства, сложно даже описать пером. Расположенные в низовьях Днепра и сторожившие речные переправы, военные городки свободных казаков были настоящей костью в горле у крымчаков и осман, называвших Запорожскую Сечь дьявольскими землями. Немало беспокойств доставляли они и Речи Посполитой, прозывавших казаков не иначе, как неистовыми московитами.

В эти дни наиглавнейший Кош, главное военное укрепление Сечи, готовился к большому празднику — к встрече своих братьев-казаков и московской рати с победой над своим извечным врагом — Крымским ханством. Еще пару суток назад прискакал от них гонец с радостным известием о том, что пал Бахчисарай, а сам хан оказался в кандалы закован. В Коше после такого известия до самой глубокой ночи не смолкали оглушительные выстрелы из артиллерийских орудий, ружей и пистолей. Без устали казаки ревели пьяными голосами победные песни.

С самого утра этого дня казаки в крепости готовились к празднику. На площадь у гетманской избы телегами возили дрова и хворост для костров. Сколачивали столы и скамьи, разделывали туши быков и овец, из погребов с воплями вытаскивали бочонки с прохладным пенистым пивом и сладким вином. В корчме уже готовилась здоровенная бадья с крепленной брагой для тех, кто выпить был особенно силен.

Лишь в гетманской избе царила тишина, где за столом с ошалелым лицом сидел перший помощник гетмана Гайдана. На другом конце стола на самом краешке лавки присел писарь, лопоухий парень в платье семинариста, державший в руках пергамент послания.

— Ох, грехи мои тяжкие. За что мне сие, Господи? — сокрушался помощник гетмана, горестно мотавший головой. Его роскошные висячие усы, выделявшиеся на безбородом лице, мотались вслед за головой, словно две метелки. — Что же теперь творить-то? Андрей-ка, прочти еще раз. Можа что другое там писано? Хорошенько прочти, чтобы все буковки заметить! Не одну не забудь! Слышишь меня? А то розгами всю задницу развальцую.

Паренек еле слышно вздохнул при этом. Видимо, не первый раз уже приходилось перечитывать послание. Может в четвертый, а может и в пятый раз читал.

— Сделаю, батька, — тем не менее, с готовностью произнес писарь. Знал, что у батьки Гайдана не забалуешь. Лучше не перечить, а то живо плетей заработаешь. Батька на плети и розги не скупился. — Послание сие писано в городе Москва больше седьмицы назад. Итак…

Он поднес пергамент ближе к глазам, потому что освещение было не очень. Лишь одна свеча на столе горела.

— Пресветлейший и державнейший великий государь и великий князь Петр Алексеевич всея Великия и Малыя и Белыя России самодержец: Московский, Киевский, Владимерский, Новгородский, царь Казанский, царь Астраханский и царь Сибирский, государь Псковский, великий князь Смоленский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятцкий, Болгарский и иных, государь и великий князь Новагорода Низовския земли, Черниговский, Рязанский, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский и всея северныя страны повелитель, и государь Иверския земли, Карталинских и Грузинских царей, и Кабардинские земли, Черкасских и Горских князей и иных многих государств и земель Восточных и Западных и Северных Отчичь и Дедичь и наследник и государь и обладатель, — медленно, по слогам читал писарь, разбирая витиеватый почерк. — Приказываем схватить лихоимца и злодея, помышлявшего на царскую жизнь, Ваську Голицына и заковать его в кандалы. После же под доброй охраной верных людей отправить сего разбойника в Москву. За то будет дадена большая награда.

Не услышав ничего нового, Гайдана аж в голос застонал. Как же так? Что, вообще, происходит? Хотя, пожалуй, на последний вопрос у него был ответ. Прибывший прошлым днем гонец все рассказал, что в Москве происходило и чего в царском послании не было. А в столице неделю назад между тем весьма знатная буча произошла. Нарышкины в Боярской Думе шум подняли, государыню Софью болезной признали и в монастырь оправили. Всех Милославских под это дело в темную пересажали, а их имущество между собой поделили. Теперь, получается, один боярин Голицын остался, что за бывшую государыню Софью встать мог.

— И что же делать теперь? — продолжал сокрушаться Гайдана, задумчиво теребя свои усы. — Выходит нам не победную пирушку готовить нужно, а стражу с кандалами… Как? Там же цельная армия с пушками и ружьями идет? Коли против пойду, меня же самого в кандалы закуют или на дереве вздернут… Ох, грехи мои тяжкие.

В этот самый момент дверь в избу с треском распахнулась и внутрьвлетел мордатый казак в дорогой одежде. Раскрасневшийся, с выпученными глазами, он подлетел к столу и своим внушительным пузом едва не наехал на Гайдану.

— Ты что это творишь, Гайдана⁈ Я тебя спрашиваю? Почто обчеству про послание государя ничего не говоришь⁈ — чувствовалось, что казак очень хорошо умел «переобуваться». Успел уже списать государыню Софью и присягнуть новому государю. Одно слово, гибок без меры. — Я все знаю! Гонец мне все про послание государя рассказал. Нужно скорее казачий круг собирать и сбор нового войска объявлять. Будем лиходея Ваську Голицына ловить…

Помощник гетмана не дал ему договорить. Встал и, сложив руки на груди, с брезгливостью сплюнул прямо под ноги вошедшему казаку. После грозно нахмурил брови.

— Смотрю, Мазепа, быстро ты нашу государыню забыл! И дня не прошло с того дня, как в корчме здравницу ей кричал. Сейчас уже хулу ей творишь, — скривился Гайдана, смерив казака презрительным взглядом. Очень хорошо знал он Мазепу, что за гнутый гривенник мать родную продаст османам. Знатный сребролюбец был. Все грошей и власти хотел. — Желаешь выслужиться и милость у нового государя заработать?

Вздрогнув от неприкрытой ничем правды, Мазепа недовольно оскалился. За рукоять дорогого пистоля схватился, что был за парчовый, красного цвета, пояс засунут. Пузо еще сильнее выпятил, словно им толкнуть хотел. Только то все пустая бравада была. Трусоват он. Скорее сподличает, чем в драку полезет. Словом, мерзкая душонка.

— И желаю! Я верный слуга государя Петра Алексеевича! А ты, вижу, желаешь бунтовщика поддержать⁈ Ваську Голицына схватить не хочешь! — обвиняюще зыркал казак, медленно пятясь к двери. Решил, видно, на площадь бежать и казаков поднимать. — Казачий круг должен про то знать! Слышишь⁈ Не скрыть тебе сие послание от государя!

-//-//-

С десяток всадников взобрались на холм, поросший корявыми березками. Внизу в паре верст отсюда в неглубокой ложбине спрятался небольшой острог, окруженный валом и бревенчатой стеной. С трех стороны торчали невысокие башни с бойницами.

С одной из башен громко хлопнул предупреждающий пушечный выстрел. Рядом потянулся к небу черный-черный дым сторожевого костра. Со стороны леса к острогу уже бежали люди, с тревогой оглядывавшиеся на холм. Что-то кричали. Видно, думали, что крымчаки вновь задумали в набег отправиться.

— Что, колдун, снова свой, русский люд, воевать будем? — оказавшийся рядом с Дмитрием, Голицын скрипнул зубами. Стоявшие за ним ближники тоже недовольно что-то пробухтели. Никому не хотелось против своих, православных биться. С басурманам сам Бог велел воевать, а с своими нехорошо, неправильно. — Что молчишь?

А что говорить тут? Паршиво все это. Дмитрий молча смотрел на крепость, ничего не отвечая.

Вообще, с походом на Москву все сразу не заладилось. Слишком долго Голицын раздумывал, идти ему против нового государя или нет. С одной стороны страстно желал свою любимую защитить, а с другой страшился бунт поднимать.

Только это промедление стоило им инициативы. Новый государь, Петр Алексеевич, а точнее стоявший за ним дядя, опытный царедворец боярин Артамон Матвееич Нарышкин начал действовать молниеносно. Десятки его гонцов с грозными посланиями были отправлены на юг. За неполную неделю, забивая насмерть коней, падая от усталости, они объездили почти все мало мальски крупные города, городки и острога с наказом «не пускать бунтовщика Ваську Голицына, не давать его войскам ни провианта, ни порохового припаса». Тем же, кто сумеет схватить «лиходея», будет от великого государя Петра Алексеевича царская награда и великий почет.

Словом, почти каждый город или острог теперь встречал возвращавшееся из похода войско закрытыми воротами и ощетинившимися ружьями стенами. Невозможно было пополнить продовольствие и порох, починить повозки, узнать последние новости.

Другой серьезной проблемой, постепенно выраставшей до невиданных масштабов, стали брожения в войске. Воины толком не понимали, что происходит, почему их так встречают свои же приграничные гарнизоны. Они ведь победители, те, кто разгромил Крымское ханство. Где торжественные встречи, праздничные гуляния, накрытые столы? Бродили самые разные слухи, которые лишь умножали всеобщую неразбериху. Одни болтали о войне с ляхами, шведами и османам вместе взятыми, другие шептались о перевороте, третьи — о гонениях на старообрядцах, новых налогах и восстании крестьян.

Сейчас все эти просчеты были видны парню особенно отчетливо. Не с того они начали этого поход. Не так стали действовать: второпях, без подготовки, без понимания.

— Неправильно все это, — задумчиво проговорил Дмитрий, продолжая разглядывать суетившихся защитников острога. — Все неправильно. Мы же с главным не определились, начиная все это дерьмо.

— Что ты бормочешь там колдун? — услышав его бормотания, воевода тронул поводья коня, чтобы подойти ближе. — Уж не ворожишь ли? Наворожил бы лучше лёгкую дорогу!

Парень даже не повернулся. Идея одна шикарная в голову пришла, упустить боялся. Поэтому просто пробурчал в ответ что-то неопределенное, и правда, похожее на колдовство.

— Не шали, колдун! Ответствуй, как на духу, как дальше делать будем? — не успокаивался Голицын. — Через сотню верст большие города пойдут, там воинов поболе будет. Оружны, с пушками. Что там делать будем?

Дмитрий вновь отмахнулся. Не готов ещё был.

А задумал он Голицыну напомнить про историю с Лжедмитрием, что произошла меньше сотни лет назад. Ведь тогда какой-то проходимец из села сумел всех обмануть и выдать себя за чудесно спасшегося царевича Дмитрия. Занял престол и даже успел немного поправить. Может и им попробовать такое провернуть? Шикарно могло бы получиться. Это же прекрасная причина, чтобы объявить себя не бунтовщиками, а борцами за правое дело.

— Придумал, воевода, — наконец, повернулся к нему парень. Идея созрела для того, чтобы выставить ее на суд. — Поспешили мы слишком. Ничего не продумали. В этом наша главная ошибка. Для чужих мы бунтовщики, для своих — непонятно кто. Воины скоро, вообще, разбегаться начнут без ясности. Так больше нельзя… Гляди, эти даже на нас косятся. Думают, а не переметнуться ли на другую сторону

Парень махнул рукой в сторону стоявших в стороне ближников-бояр, настороженно поглядывающих на них. Точно, подумывали, как сдать и его и самого воеводу.

— Нужно, воевода, их самих бунтовщиками объявить! — с жаром начал рассказывать о своей задумке Дмитрий — Это они клятвопреступники, кто против божьего промысла пошел, а нему! Они должны бояться и стыдиться! Мы идём, чтобы спасти истинную царицу Софью! Понимаешь, воевода? Идём не любушку твою выручать, а царице престол возвращать! Вот, что говорить нужно! Трубить на каждом углу! Перед воротами каждого города! Гонцов во все места рассылать, что едут победители, едут избавители, едут почти святые радетели за старину! Нечего сиськи мять и нюни распускать! Чего, вообще, стесняться⁈ Нужно перехватывать инициативу у них! А знаешь, что, воевода?

Тут парня, вообще, «понесло», словно взбесившегося жеребца.

— … Скажем, что Петр Алексеевич царь ненастоящий! Во! — при этих словах Голицын чуть с жеребца не свалился. Брови вверх взлетели, челюсть, напротив, — вниз. Охренел, по-другому не скажешь. — Именно так и скажем! Царя Петра подменили! А настоящий царевич Петр с нами идет!

Воевода уже за сердце схватился. Прихватило, сердешного, видимо от далеко идущих планов Дмитрия.

— Да, да! — с жаром повторил парень, продолжая фонтанировать идеями. — Всем объявим об этом! Пусть на каждой площади, в каждой избе об этом говорят! Пусть у каждого в голове поселится червячок сомнения!

Голицын тряхнул головой, пытаясь прийти в себя от услышанного. Рванул на груди ворот камзола, освобождая шею. Воздуха перестало хватать.

— Тогда, колдун, скажи… — голос его ослабел, стал едва слышен. — А где же, по твоему, царь Петр Алексеевич? — воевода даже развел руками, показывая: мол, нет никого вокруг. Где ты увидел юного царя!

Парень на мгновение примолк, набирая в грудь воздуха. После, как гаркнет со всей дури:

— Я! Я! Не видишь что ли⁈

25. Все ближе и ближе

В маленькой светлице, что стеной примыкала к Грантовитой палате, находились трое. На небольшом троне сидел высокий крепкий мальчишка, с увлечением рассматривавший испанский мушкетон с богато украшенным ложем. Лицо у него было загорелое, обветренное, руки ободранные, в цыпках. Так сразу и не скажешь, что это российский самодержец Петр Алексеевич, еще недавно бывший царевичем.

Чуть в стороне на узкой лавке сидела его мать, Наталья Кириловна Нарышкина. Моложавая полная женщина с чуть одутловатым лицом, она испуганно смотрела на своего брата, Артамона Сергеевича Матвеева, который ей только что сообщил весьма тревожное известие. Оказалось, на юге царства стали шириться слухи о том, что царя Петра Алексеевича подменили. Мол, не он сейчас на троне сидит, а какой-то безродный мальчишка.

— Неужели то правда, Артамоша? — женщина встревоженно вскинула руки, с трудом веря в то, что ей рассказывал брат. — Как же так можно? Вот же он, государь! Вот он, на троне восседает. Где же ему еще быть-то?

Матвеев с усмешкой покачал головой, поражаясь простоте своей сестры. Женщина, что с ней взять…

— Сестрица, никто разбираться не будет с тем, где правда, а где ложь! Главное, голытьба начинает в это верить… Даже по дворцу начинают слухи ходить. Кое-кто из кормилиц сказывал, что к ним уже людишки подходили и про нашего Петрушу выспрашивали.

Опытный царедворец, собаку съевший в интригах против своих противников, он-то прекрасно понимал, насколько все серьезно. Простому люду можно с легкостью голову заморочить. Главное, врать поубедительнее, да покрасивее. Больше крику чтобы было при этом. Тогда люди во все поверят.

— Думать нужно, сестрица. Крепко думать, — задумчиво добавил Матвеев, размышляя, как им разбираться со всем этим.

А тут вдруг Петр оживился. Мушкетоном громко стукнул о позолоченную ручку трона.

— А что тута, дядько Артамон, думку думать? — решительно произнес юнец, грозно сдвинув брови. Лицо при этом приобрело тяжелое, неприятное выражение. — Казни лютой нужно всех этих лиходеев придать! Сначала на дыбу, чтобы всех приспешников и сподручников выдали. Апосля же головы им отрубить или стрельнуть, — он вытянул руку с мушкетоном вперед и сделал вид, что стреляет. — А еще лучше вешать на виселицах у дорог, чтобы все видели, что с ослушниками бывает[1].

Женщина с мужчиной при этих словах юнца понимающе переглянулись. Сразу видно, настоящий государь растет. Не в меру лют к своим врагам. С таким государства завсегда спокойней бывает…

-//-//-

Почти всю ночь Василий Голицын провел без сна. Словно хищник в клетке, метался из одного угла шатра в другой. Места себе найти не мог. Все раздумывал, принять ли предложение колдуна или нет. Слишком уж дьявольским попахивало от все этого. Подумать только, объявить самого себя настоящим государем всероссийским.

— Поистине колдун обезумел, раз на такое решился, — шептал воевода, пытаясь принять решение. — Назваться божьим помазанником…

Однако, не мог Голицын не признать и то, что в таком случае их шансы на вызволение государыни Софью весьма сильно вырастают. Объявляя, что царь в Москве не настоящий, они смогут внести некоторое замешательство в ряды своих противников и посеять семена сомнений в ряды сторонников Нарышкиных. Волей-неволей сомневаться начнут и простые люди. Начнут задаваться вопросом, а вдруг все эти слухи правда и царя, действительно, подменили.

— И наша рать укрепиться в вере, что за правое дело идем биться. Настоящего государя на трон сажать, — с каждой минутой предложение колдуна ему нравилось все больше и больше. В голову приходили новые аргументы. — И для любушки моей избавление быстрее придет, коли слух пойдет, что с нами идет настоящий государь…

Всплывшее в памяти лицо печальное лицо возлюбленной стало для него последней каплей. Не мог он не понимать, что каждая минута промедления была ей во вред и грозила смертельной опасностью. Никак нельзя было ему медлить! Никак нельзя!

— Софьюшка, любушка моя, потерпи еще немного. Близко твое избавление… Я послушаюсь колдуна, поручкаюсь с самим врагом Человеческим, если это спасет тебя…

Голицын принял решение. Завтра на Москву пойдет не войско бунтовщиков-лиходеев, а рать законного российского государя. И колдун, обряженный в соответствующие богатые одежды, станет во главе этого войска.

-//-//-

Поход на Москву начался с большим скрипом, словно поездка на телеге не смазанными осями. В войске шли внутренние брожения. Появились первые беглецы, даже среди знатных. Бросали награбленное в Бахчисарае барахло и бежали, выждав подходящий момент. Вдобавок, каждый встреченный на пути городок или острог приходилось брать штурмом, а если не получалось то вставать в осаду.

Все стало меняться, когда Голицын принял предложение Дмитрия о самозванце. С момента, когда из шатра воеводы вышел парень в по-царски роскошных одеждах, у восставшего войска появился символ или знамя. Теперь они не бунтовщики, которым место на дыбе или плахе, а борцы за законного государя.

— … Пришлось мне бежать от злодеев, что опоили мою матушку и грозил и мне лютой смертушкой. Темной ночью выскочил я в окошко в светлице и был таков. Верные люди спасли, Господь им дай здоровья: оберегали, поили и кормили, — именно такую «песню заводил» он при встречах с «лучшими и большими» людьми каждого села, острога и городка. Со скорбным лицом, пуская слезу и то и дело целуя крест, Дмитрий рассказывал о своем чудесном спасении, о яростной погоне, об испытанных им лишениях. На тяжелые испытания он особенно напирал, когда видел среди встречающих его людей много женских лиц. Были бы способности к музыке и голос, парень бы и запел что-то жалостливое, например, «журавли летят над зоной». Хотя про зону лишнее. — … Стрелы и пули над моей головой летели. Лиходеи, что скакали за мной, грозили мне страшными пытками и плахой… Пришлось мне лишь коркой черствого хлеба довольствоваться и глотком речной воды за целый день. Ноги в кровь сбивал, когда ходил по острым камням и колючим кустам…

Боже, какие же они все были наивные, всякий раз поражался Дмитрий, когда «выступал» перед очередной толпой жителей какого-то городка. Перед ним стояли солидные бородачи в длинных рубахах и лаптях, бабы и молодухи в сарафанах и платках, и навзрыд плакали. Некоторые, вообще, «истерить» начинали: на колени перед ним падали и кругами ползали, царапали свое лицо ногтями. Они все (ну, по крайней мере, большая часть) истово ему верили. Ни тени сомнения не было на их лицах.

— Изверги! Христопродавцы! — когда градус напряжений' подскакивал до потолка', люди начинали выкрикивать проклятья тем, кто преследовал их юного государя. Грозили кулаками, размахивали саблями, даже в воздух стреляли. — Казни их, батюшка-государь! Казни их лютой смертью! Чтобы и следа этого поганого племени на земле не осталось! Гореть им в геене огненной!

Что уж говорить про простой люд, если даже их собственные воины прониклись. Они, знавшие его все это время, как писаря Митьку, а позже воеводского колдуна, поверили в его царское происхождение! Просто дикая мешанина была в их головах, если все это принималось на веру! Стали называть его государем Петром Алексеевичем, низко кланяться, здравницы при встрече кричать!

— А воям моим верным я обещаю многие вольности — освобождение от податей на веки вечные, свободную добычу соли, освобождение от посадского суда, — не забыл он «хвалить» и задабривать свое войско, прекрасно понимая, кому обязан своей защитой. На каждом импровизированном митинге, при вхождении в очередной город, Дмитрий рассказывал, какие великие блага посыпятся на тех, кто присоединиться к его воинству. В его положения никаких обещаний не могло быть много. Собственно, парень и обещал так, что даже помалкивающий Голицын диву давался. — С любыми обидами и проблемами приходите ко мне. Всех приму, никого не обижу невниманием. Коли беды на вас какие-нибудь навалятся, идите ко мне. Помогу вам… все решу…

Немало помогла им в продвижении к Москве и особая тактика, придуманная лично Дмитрием. Ведь на их пути встречалось множество укрепленных острогов, огороженных тыном селений и поселков, которые сразу же закрывали ворота при виде подходящих войск Голицына. Брать все эти крепости, пусть и не всегда серьезные, было просто физически невозможно. Никакой армии не хватит, если подходить к штурму по всем правилам современной воинской науки. Тут города могли месяцами, а то и годами, осаждать. При штурме же теряли десятки тысяч человек, а нередко и, вообще, назад откатывались.

— … Все не так, воевода! Совсем не так! — в свое время объяснял он Голицыну, что нельзя воевать по старинке. Ни в коем случае нельзя делать так, чтобы жители городов принимали их за врагов. — Мы не лиходеи, не бандиты, не разбойники! Мы законное войско настоящего государя, мы свои люди! Не надо сразу же угрожать казнью при виде закрытых городских ворот, не надо палить из пушек и ружей! Покажем, что мы для них не враги! Вот, что я предлагаю, воевода…

Дмитрий решил попробовать применить нетривиальный ход, чтобы обезоружить своих потенциальных противников, сделать их своими сподвижниками, почти друзьями. Ведь, они ничем особо не отличались и еще пару месяцев назад были, вообще, на одной стороне истории.

— Помнишь, воевода, что давным-давно говорил сам великий Владимир Красное Солнышко? — хитро улыбался парень, поглядывая на Голицына. Тот же отвечал ему недоуменным взглядом. Откуда ему было помнить то, что говорил Владимир Святой? Это же невообразимая древность! — Напомню: веселие Руси есть питиё! Неужели забыл воевода, про мое чудесное умение?

Голицын задумчиво усмехнулся. Кажется, до него начинало что-то доходить. Осталось ему лишь разжевать идея, чтобы все прошло «без сучка и задоринки».

— … К каждому городу будет наше воинство подходить с праздником, весельем. При виде крепостных стен столы будем накрывать с угощениями и бочки с хмельным выкатывать… Про хмельное я позабочусь, как ты понимаешь… Цыгане с медведями, бабы в красивых платьях танцевать станут, громко песни петь. К стенам же пустим самых горластых воинов, чтобы непрестанно кричали они про законного государя Петра Алексеевича, про лиходеев в Москве, про наше милосердие, про богатую добычу и великие милости для защитников города… Думаешь, долго устоят люди в городе, чтобы ворота нам не открыть⁈

Долго молчал Голицын, каким-то странным взглядом посматривая на Дмитрия. Видно, удивлялся тому, что было в голове у парня.

-//-//-

Белгород, город-крепость, еще недавно был важнейшим южным форпостом Российского государства и веками сдерживал набеги то казанских, то крымских ханов. Находился в самом центре грандиозной системы оборонительных сооружений — сотен крепостей острогов и длинных засечных черт, протянувшихся от левобережной Украины и до Урала. Его мощные каменные стены, ограниченные массивными угловатыми башнями с пушками, до сих пор ни разу не удалось преодолеть врагу. Только сегодня все было иначе…

Городской воевода Федор Михайлович Толбухин, мощный кряжистый мужчина в кольчуге, едва не трещавшей в плечах, и старинным шлемом на голове, с тревогой всматривался в сторону леса. Вот-вот, сказывали доглядчики, должно появиться войско бунтовщика и клятвопреступника Васька Голицына.

— Эх, не вовремя как… — сокрушался он, щурясь от солнца. Время от времени начинал растирать уставшие от напряжения глаза ладонью. — Совсем не ко времени.

Городские укрепление Белгорода только внешне выглядели грозными и неприступными. На самом же деле крепостица была в последние годы не в самом хорошем состоянии: пришли в ветхость укрепления, сильно подгнили нижние венцы двух из шести сторожевых башен, часть городских валов завалились, ров песком заплыл после весеннего половодья. Словом, отбиться от быстрого набега крымчаков можно было смело, но долгой осады они вряд ли выдержали. Поэтому и тревожно ему было.

— Идут, воевода, — прохрипел стоявший рядом угрюмый воин, вытянувший руку в сторону извилистой дороги у леса. На ней показалась, голова большой колонны всадников и пеших воинов. — Бить тревогу? — воевода махнул рукой. Мол, давай, поднимай всех на стены. Бунтовщики идут. — Сделаю, воевода.

Через несколько минут над крепостью поплыл звонкий колокольный звон с городской колокольни. К стенам побежали воины гарнизона, в домах прятались испуганные жители. Никто ничего хорошего от сегодняшнего дня не ждал.

— Что сие такое, воевода? — возвратившийся к воеводе воин, вновь показывал на вставшего лагерем врага. — Диковинно то…

Внизу, и правда, происходило что-то непонятное. Одни воины тащили из леса длинные слеги, другие тесали доски из бревен. Может лестницы для штурма готовили? Но для чего тогда так много костров жгли?

— То же не лестницы! Гляди, воевода! Столы ставят! — изумился воин, почти перегнувшийся через зубчатую стену. Хотел все рассмотреть, видно. — У ни там праздник что ли? Нежто, воевода, сегодня святой праздник какой-то? — он удивленно посмотрел на воеводы. Мол, подскажи, сделай милость, что происходит.

Но тот и сам ничего не понимал, видя подготовку внизу к масштабному празднеству. Она там с ума что ли посходили⁈ Какой еще праздник на войне?

На глазах не менее удивлённых защитников, что гроздями торчали на стенах крепости, осаждающие быстро сбивали столы. Соединяли их вместе, ладили рядом лавки. Над кострами уже висело жаркое, которое исходило ароматными запахами. Кое-где слышалась задорная муза свирели и лютни, вроде бы даже в пляс кое-кто пускался.

— Ба, хмельного-то сколько выставили! — с острой завистью воскликнул кто-то из защитников, во все глаза глядя на десятки здоровенный бочек у повозок. Возле них суетились люди с ведрами, кувшинами и кружками. Ясное дело, хмельное разливали. — Нам бы тоже немного… — сразу видно, мужичок был не дурак выпить. Глаза жадностью блестели и кадык дергался. Только, где на стене выпивку взять? Да и в городе он стоит страшных денег. — Хоть кружечку бы…

Недолго длилась эта таинственная неизвестность. По происшествию нескольких часов к воротам подошел воин с зеленой ветвью в руки. Посланец, значит. С миром идет.

— Жители славного города Белгород! — громогласно стал кричать посланник. — Вас приветствуют воины храброго воеводы славного боярина Василия Голицына, что наголо разбил войско Крымского ханства, взял приступов проклятый город Бахчисарай и пленил самого хана Герая! Больше дюжины сотен пленников-русичей освободил он и вернул домой. За храбрость и великие поступки наговаривают на него страшные вещи, винят его в непотребных деяниях! Не верьте! Козни это и наветы! Неправда это!

На мгновение посланник замолчал, переводя дух. Видно было, как его грудь тяжело ходила. Ни как не мог надышаться.

— Никакие мы не бунтовщики, потому что с нами законный государь Петр Алексеевич! — отдышавшись, он начал кричать с новой силой. — Смотрите, братья! Вот он! Вон он, царь Петр Алексеевич!

Из лагеря в сторону крепости медленно шел всадник на белоснежном жеребце. Юнец, что сидел верхом, был одет с крикливой роскошью: кафтан из ярко-зеленой парчи, красного шелка порты, большие золотые пуговицы, густое серебряное шитье на поясе, синие сафьяновые сапожки на ногах. Голову держал высоко поднятой, правая ладонь покоилась на рукояти испанского пистоля. По виду, и правда, знатный человек, может даже и государь.

— В Москве убить его восхотели лиходеи, чтобы не дать ему занять законное место на престоле! Его же спас боярин Голицын и забрал с собой в походе, чтобы никто его там не достал! — горланил, надрываясь, посланник, не забывая показывать на парня. — А идем мы в Москву, чтобы посадить божьего помазанника на престол! И нет у нас к вам ненависти! Спускайтесь к нам! Садитесь за столы! Наливайте вина, медовухи, браги! Празднуйте избавление государя от смерти! Пошлите…

А внизу лишь ширилось веселье, превращалось в самое настоящее разгульное пиршество. Хмельное лилось рекой, бабы и мужики пускались в пляс, огромными кусками подавалось жаркое на стол. Как тут устоять⁈ Ведь, свои же, русские люди, внутри?

Едва обессилевший крикун отвалил в сторону, на его место встал тот самый юнец, которого назвали государем. Тот чуть привстал на стременах и, приветственно размахивай рукой, закричал:

— Други мои, едва спасся я от злых врагов, что притворялись кроткими овцами! Сбежал, спасая свою жизнь! А теперь они хотят довершить свое злодеяние! Чтобы никто не догадался, подобрали они с улицы безродного мальчишку-сорванца и посадили его на трон! Мол, смотрите люди, вот ваш царь. Сами же козни начали строить против меня, законного государя…

До самого вечера кричали крикуны с земли. То один подойдет и расскажет о сладкой доле вина-победителя крымчаков, то второй поведает о славном государе Петре Алексеевиче, то третий станет хулить злых врагов-христопродавцов. Звучали истории о совсем простых и чрезвычайно привлекательных вещах, которые близки всем и каждому: о хорошей и сытой жизни, о малых налогах, о милосердном царе. Как не прислушаться к этому? Хоть уши затыкай пальцами или берестой, все равно «прелестные» речи находили своего адресата.

И уже к ночи гарнизон дрогнул. Сначала появились первые перебежчики, что тайными тропами выбирались из осажденной крепости. Возвращались они сытые и пьяные, даже еще с полными кошелями. Рассказывали такие чудные истории, что за ними целыми семьями с мест снимались и уходили.

Перелом наступил тогда, когда целого десятка городской стражи не оказалось на посту у ворота. А сами ворота, о, ужас, были настежь открыты!

[1] Исторический факт — в 1698 г. после подавления восстания стрельцов Петр Алексеевич приказал рубить вешать стрельцов прямо у дорог.

26. Последняя битва… Почти Армагеддон

Кирилов И. М. «Бунташный» век: социальные движения / И. М. Кирилов // Сборник статей по материалам Международной научно-практической конференции «Вопросы социальной модернизации в истории Российского государства: прошлое и настоящее». 2 апреля 2021 г.

«… XVII столетие неслучайно в отечественной историографии получило наименование 'бунташный» век. На этот исторически небольшой промежуток времени пришлось значительное число мощных социальных восстаний, выступлений и бунтов: Крестьянское восстание под руководством Ивана Болотникова (1608–1609 гг.), Соляной бунт в Москве, Воронеже, Курске и Козлове (1648 г.), Челобитные восстания в Новгороде и Пскове (1650 г.), Медный бунт (1662 г.), Восстание донских казаков под предводительством Василия Уса (1666 г.), Крестьянская война под предводительством Степана Разина (1667–1671 гг.), Соловецкое восстание (1667–1671 гг.) и многие другие. Народные выступления захватывали сотни тысяч простых крестьян, ремесленников, монахов, воинов, причиняли громадный ущерб хозяйству страны.

Особый интерес среди исследователей вызывает серия мощных социальных выступлений конца XVII в., названных пьяными бунтами. Это были сотни крупных и малых восстаний и бунтов на огромной территории от Полтавы и до Москвы, которые происходили на фоне резкого снижения стоимости «хмельных» напитков и едва не смели правящую династию с престола. Согласно источникам, в течение нескольких недель в десятках русских городов появилось очень много доступного крепкого алкоголя, цена которого опустилась ниже всех возможных пределов. «Хмельного пития стало як в море воды. За бочку полугара просили медную полушку, а после и вовсе за гуся или курицу отдавали. Про вино и говорить нечего. Кабатчики в городах вино прямо в грязь лили, чтобы бочки для крепкого пития освободить… Великая смута началась. Старцы, упившись хмельным, валялись на улицах. Отцы семейств продавали своих дочерей за гроши всем желающим. Расхристанные женщины предлагали себе подобно непотребным девкам…».

Так называемый «хмельной» вопрос, а именно причины кардинального снижения цен на алкогольные напитки, до настоящего времени вызывает в научном сообществе острые научные дискуссии. Чтобы продемонстрировать основные точки зрения исследователей, остановимся на некоторых из них. Так, историк-славист М. Н. Тихомиров, стоявший на позициях славянофильства, предлагал причины пьяных бунтов искать на условном Западе, который объективно был прямым выгодополучателем острого социально-экономического и политического кризиса в России в этот период. Ученый, анализирую польские хроники конца XVII в. и архивные книги немецких городских магистратов более позднего времени, рассказывает о значительно увеличившемся количестве торговых караванов в сторону Москвы. По его мнению, польские правящие круги, желая поставить на московском престоле своего человека, специально провоцировали в крупнейших городах России беспорядки, завозя туда значительные объемы алкоголя.

Иной точки зрения придерживался член-корреспондент Императорской Санкт-Петербургской академии наук Н. И. Костомаров, стоявший у истоков украинского национального движения. По его мнению, в указанный период на границах между Россией и Речью Посполитой существовало украинское государство «Запорожская Сiч», которое находилось в жесткое военной конфронтации со своими соседями. Отстаивая свою независимость, оно использовало все возможные способы и методы, чтобы ослабить и Речь Посполитую, и Москву: сотрудничество с Крымским ханством и Османской Турцией, открытые военные столкновения, сманивание крестьян из России и многое другое. Массовый завоз спиртного, считал Н. И. Костомаров, был одним из методов гибридной войны против России в тот период…'

-//-//-

Лука, старший рейтар первого Московского полка, важно прохаживался у Троицких ворот, преграждавших путь внутрь Китай города. Горделиво выпячивал широкую грудь, облаченную в ярко начищенную кирасу с вензелями, громко стучал по мостовой сапогами с набитыми на них железными набойками для форсу.

— Ну, пшёл отсюда! — время от времени хрипло выкрикивал он в стороны стайки мальчишек-оборванцев, проносящихся мимо. Завидев его, а особенно его угрожающе шевелящиеся усы, беспризорники тут же с криками бежали дальше. Рейтар же, горделиво подбоченясь, довольно крутил ус. — Ходют тут исчо…

Завидев какую-нибудь молодку — кухарку или служанку погрудастее — Лука, напротив, принимал вид донельзя бравого молодца, что несет важную государеву службу. Выпрямлялся, грудь колесом становилась. Кожаная портупея с внушительным саксонским пистолем топорщиться начинала. Тяжеленный мушкет на плечо вскидывал. Прямо настоящий богатырь!

— А по какому-такому делу красавицы, как лебедки, плывуть? — подмигивал он, жадно пожирая молодку глазами. Лебедки с огроменными грудями, что тыквы, тут же строить глазки начинали, хихикали. — Не бунтовщики ли? Не заарестовать ли вас?

Те в ответ бледнели, краснели. Нередко многое чего обещали… Словом, как мог Лука службу нес и со скукой боролся. А что ему еще было делать? Ворья тут отродясь не было. Бунтовщики, что с Васькой Голицыным идут, далеко еще.

В этот момент его внимание привлек небольшой караван из шести повозок с бочками, неторопливо кативших в сторону ворот. Возница на первой повозке, старичок с седыми как лунь волосами и серой рубахе, был навеселе. Напевал себе что-то под нос и ногой, обутой в лапоть, притоптывал. С такого грех не поиметь немного грошей, встрепенулся Лука. Тем более он уже успел сговориться с одной кухаркой с купеческого подворья, а та полушку в задаток просила.

— Стоять! — Лука хлопнул по морде неказистой лошадки, заставляя ее отпрянуть назад. Грозно нахмурился и подошел к вознице. — Что везешь? Почто пошлину не платишь? Обмануть государя нашего решил?

Стал хвататься за пистоль, словно пальнуть решил. За рукоять палаша дергал. Того и гляди вытащит клинок из ножен и махать им начнет из стороны в сторону. Пугал, как всегда и делал, когда хотел немного «заработать».

Старичок, и правда, напугался. Побледнел страшно. Бороденкой затряс, выцветшими глазенками забегал.

— Так сплачено усе. Вот гумага от нашего игумена, — из недр своей рубахи старик вытащил кусок пергамента с какими-то письменами. — Здесь все чин чинарем писано, что государева пошлина сплачена…

Взяв пергамент, Лука даже носом по нему поводил, вроде бы читать начал. Только не разумел он грамоту. Однако грамота выглядела внушительно: написано изрядно, большая печать имелась, буковки красиво вились по строчкам. Сразу видно, большой человек писал.

— Так я к государевым людям со всем почтением, — не успокаивался старик, жалобно поглядывая на рейтара. Опять за пазуху полез за чем-то. — Вот полушка у мине даже имеется, — на подставленную Лукой ладонь тут же упала крошечная медная монетка. Рейтар сразу же повесел. Как говориться, с драной козы хоть шерсти клок. Теперь-то он повеселиться. — А исчо хмельным угостись за государево здоровье…

Возница уже тянулся со здоровенной кружкой, откуда тянуло чем-то пряным.

— За здоровье государя… Значит-ца, чтобы у няго деток много было, — продолжал старик, вытащив из-под соломы целый кувшин.

Лука быстро огляделся по сторонам. Не дай Бог их капитан увидит, что на посту хмельное пьют со свету сживет. Но за здоровье государя-то можно немного употребить. Кивнул он своим мыслям: Бог не выдаст, свинья не съест. И залпом выпил кружку.

— Хорошо пошла… Добрая, — крякнул он, широко улыбаясь. Жар быстро растекся по телу, настроение вмиг поползло вверх. Хорошо стало. — Давай, старый, езжай.

Старик что-то гукнул в ответ и тронул поводья. Лошаденка двинулась вперед. Путь его лежал на базар, где повозка должна случайно перевернётся, а хмельное начнет медленно вытекать из бочки.

… А через остальные ворота в Москву въедут еще повозки с бочками с крепким хмельным. И с каждой повозкой случиться своя история, после которой разведенный спирт «потечет рекой».

-//-//-

Молва о самозванце на московском троне разносилась все дальше и дальше, уже начиная жить своей собственной жизнью. Слухи о подмене царевича менялись, нередко принимая по-настоящему гротескные формы. В народе говорили то о подкидыше с улицы, то о плоде кровосмесительной связи царевны Натальи Кирилловны со своим родным братом, то о каком-то безродном монашке. Неразбериху множили и противоречивые вести о войске Голицына, что возвращалось с Крыма. Болтали о несметным крымских и османских полчищах, что ведет с собой Василий Голицын. Все чаще рассказывали о странном колдуне, что был взят воеводой к себе на службу.

Все это вкупе с обещаниями о едва ли не райской жизни после победы открывало перед воинством Голицына любые ворота. В одних крепостях гарнизоны, соблазнившись красивыми посулами, сами сдавалась на милость победителя, в других крепостях это делали местные жители. Почти везде одетого, как царевича, Дмитрия встречали громкими здравницами, подносили хлеб-соль. Ну, естественно, он и не скупился на новые обещания про подати, про свободную землю, про богатые пушниной леса, про соляной промысел. Едва ли не каждому человеку обещалось что-то свое — богатой, хорошее и доброе.

В какой-то момент, во время очередного застолья с открывшими ворота горожанами, он сравнил себя с кандидатом в депутаты изсвоего времени, обещавшим избирателям все блага земные и небесные. Ведь он не делал ничего нового, не изобрел какого-то особенного способа. Просто говорил то, что от него хотели услышать.

— … А хотите варить соль беспошлинно и безнадзорно? — кричал он подвыпившей толпе, рассевшейся за длинными столами на городской площади. Огромная масса людей тут же отозвалась оглушительным одобрительным ревом. Конечно, хотели! Не дураки же они, в самом деле⁈ — Будет вам такая милость, как на троне окажусь! А желаете пушниной торговать, как вздумается? — раздался еще больший рев. Многие даже с мест повыскакивали от возбуждения и желая еще как-то выразить свое желание. — И эта привилегия будет вам дарована!

В новом городе история повторялась с точностью до запятой. Накрывались столы, выкатывались бочки с водой, которая тут же оказывалась каким-нибудь алкоголем, и начиналось гуляние. Дмитрий же во время все этого налево и направо раздавал обещания, одно краше другого.

— … А недоимки прощать буду! Плохо, когда последние соки из простого люда тянут! — орал он, перекрикивая толпы. Сидевший рядом с ним Василия Голицын все чаще и чаще начинал морщиться. Ведь, обещания Дмитрия начинали попахивать антифеодальными. Так дело может и до богачей дойти. — Всем недоимки прощу! Все отобранные земли назад верну! Никого не обижу!

Города, крепости и остроги, один за другим признавали его своим государям. Москва становилась все ближе и ближе, а никакого противодействия им и в помине не было. Казалось, Нарышкины, сидевшие в столице, были настолько растеряны, что не знали, как быть дальше. А может и сбежали уже давно на север, в Новгород, или к ляхам.

Воинство Голицына давно уже расслабилось. Казаки забыли, когда выезжали в разведывательный поиск. Войны сильно обросло барахлом, который с трудом помещался в огромном обозе. Многие даже брони уже не надевали, складывая всю эту тяжесть в телеги. Пьяных было столько, что дороги за ними были усыпаны храпящими телами. Рядом постоянно кружились какие-то цыгане, скоморохи, гулящие девки. Словом, войско, теряя дисциплину, постепенно превращалось в самый натуральный сброд.

В конце концов, их и подловили.

В один из дней, когда войско еще только неспешно вытягивалось из какого-то городка, прямо к Голицыну подлетел бледный, как смерть, всадник на взмыленном черном жеребце. Пуча от возбуждения глаза и попеременно тыкая руками в сторону востока, он рассказывал о большом московском войске, что поджидало их на поле.

— Доигрались, б…ь! — с чувством выругался Дмитрий, услышав о почти двадцатитысячном войске противника. Казалось бы, немного, но им должно было с лихвой хватить и этого. — Проспали…

— Сказывают, что Нарышкины выставили полки нового строя[1]. Нам ведь для похода на крымчака дали один сброд. Кого не жалко… — потемнел лицом Голицын. Будучи при государыне Софье, он отлично знал, насколько боеспособны эти части. В отличие от поместного ополчения и иррегулярной кавалерии татар и казаков, в полках нового строя была жесткая дисциплины, единообразие в вооружении и тактике боев. На командных постах здесь служили опытные наемники и солдаты удачи из зарубежья. — Дело плохо… Не думал, что эти части сохранят верность. Могли ведь и отсидеться в посаде…

Честно говоря, в их расчетах полки нового строя не значились. Планировалось, что из-за массовых волнений эти части Нарышкины будут держать при себе. А получилось вон как.

— Плохо, очень плохо, — качал головой Голицын, когда они оказались со своим воинством с другой стороны поля. — Смотри, колдун. Весь центр занимают полки нового строя. По бокам рейтары — примерно по две тысячи всадников.

Про полки нового строя Дмитрий слышал немало. Рассказывали, что набирали туда только бывалых солдат. Европейским наемникам, знакомыми с иноземными военными приемами, еще и приплачивали за опыт. Много разговоров было и про суровую дисциплину в строю, за нарушение которой секли до потери сознания. В бою же могли и жизни лишить. С ними психологические шутки из будущего могут и не пройти. Хотя убедиться в этом можно было лишь одним способом.

— Сильные воины… а у нас после твоего начала всего этого одна пьянь осталась. Остальные у баб под юбками сидят. С кем воевать-то будем?

— А вот сейчас и проверим, какие они сильные воины! — скрипнул зубами Дмитрий. Что-то его начало доставать все это скуление. К черту все! Ему остался лишь один шаг до завершения этого чертового задания! Неужели он не сделает этот шаг⁈ — Стой здесь воевода и не мешай — рявкнул он на опешившего Голицына и стоявших рядом с ним ближников. Те аж отпрянули от парня. Сразу видно, побаивались его. Как говориться, кто знает, что колдуну в голову взбрядет? Вдруг, в жабу превратит⁈

Парень же со всех сил ломанулся к обозу, где везли его изобретения. Чай не все время пил и веселился. Делом тоже занимался.

— Народ, к бою! — заорал Дмитрий, едва показались первые повозки и сидевшие на них мальчишки. Малолетние пилоты его боевых дельтапланов тут же повыскакивали с мест и вытягивались во весь рот. — Засиделись⁈ Полетать охота⁈

Пацаны моментом заорали от восторга. Те, что помладше даже прыгать начали, как сайгаки от радости. Ведь, небо, оно такое. Запросто от себя ни когда не отпустит. Вот и эти мальчишки, что поднимали в небо дельтапланы, окончательно и навсегда заболели им. По глазам было видно. Совсем отмороженные психи получились…

— Собирай дельтапланы! А, вы мелочь пузатая, что спите⁈ — весело прикрикнул он на совсем уж мелких, которые только готовились стать пилотами и вечно канючили по этому поводу. — Бегом готовить боеприпасы! Гранаты! Побольше!

Оставив всю эту «банду», к которой даже взрослые воины уже боялись подходить, Дмитрий побежал в самый конец их гигантского обоза. Здесь, на почти трех десятках повозках у него хранились то, что он сам называл «говенным» танком, а остальные — сатанинской повозкой.

— Что расселись⁈ — орал уже на других. Мордастые возницы расслабленно валялись в траве у повозок, что-то ели, пили. — Давно жабами не были⁈ Могу устроить! Мигом превращу! — грозно нахмурил брови Дмитрий. Честно говоря, в эти мгновения и сам верил в свои угрозы. Возбудился, видимо, излишне. А как иначе? Жизнь на кону. — Пора готовить шайтан-мобили! Что зенки лупите на меня? Чему я вас учил? Танки собирать к бою будем? Б…ь, быстрее, быстрее! Наши московские друзья уже заждались! Косорукие черти! После сегодняшнего боя каждый по пол фунта золота!

На какое-то мгновение мордовороты, лениво поднимавшиеся на ноги, окаменели. Пол фунта золота — это охрененно немыслимая сумма для сегодняшнего времени! Это как деревеньку со всеми ее жители, коровами, овцами и курами пообещать! Даже, пожалуй, две деревеньки дворов на сто — сто пятьдесят.

— Пол фунта золота, когда мы раскатаем москвичей! Слышите⁈ От вас только зависит…

Возницы моментально ускорились, словно приняли волшебного эликсира, приготовленного одним друидом. Мигом повозку освободили от поклажи, начав спора укреплять ее каркас. Молотками лупили по железным ребрам, вставляя их в специальные пазы. За какие-то минуты самая обычная повозка обросла железным скелетом, на который тут же стали крепить металлические листы брони.

— Соколы! Орлы, б…ь! Давно бы так! — восхищенно прокричал Дмитрий, едва не хлопая в ладоши. Первый танк просто на глазах вырастал, становясь похожим на металлическую черепаху. — Трубу ровнее! Ровнее, говорю, а то сгорите с этим говеным огнеметом, к черту! Орлы! За золото пирамиды построят… или, б…ь, разберут по камешку… Давай, давай, а я к воеводе.

Вскочив на свою лопоухую лошадку, он с силой воткнул ей в бока каблуки своих сапог! Четвероногое животное едва удар не хватил от такого издевательства. К другому привыкла: к ласке, к сладкой морковке по утрам, доброму почесыванию за ушами.

— Гони, б…ь! — парень еще и хлестанул вдобавок плетью по хребтине. — Молнией… Ух!

Лошаденка в ответ и вспомнила молодость, рванув с места в карьер. Дмитрия чуть вкинуло из седла от немыслимого рывка. Еле-еле удержался, вцепившись изо всех сил в гриву лошади.

— Ну⁈ — у ног Голицына, стоявшего с подзорной трубой на небольшом пригорке, парень свалился с лошади и покатился кубарем. Правда, тут же вскочил на ноги и уставился в сторону противника. — Что там?

— Ничего, — меланхолично пробормотал воевода. Смирился, походу, уже с поражением и мысленно примерял на себя или дыбу, или веревочную удавку. — Парламентера, наверное, готовят, а может резервы ждут… Какая, собственно, разница? Они нам все равно не по зубам.

Внимательно рассматривая боевые порядки врага, Дмитрий недовольно покачивал головой. Враг, и правда, выглядел очень внушительно. Дальняя часть поля была занята пехотинцами, выстроенными в идеально стройные каре. Приковывали взгляд изумрудно-зеленые мундиры, ярко блестели начищенные панцири, колыхались на ветру разноцветные знамена. На одинаковом удалении от пехотных рядов стояли пушки с застывшими возле них расчетами. На флангах виднелись рейтары с выставленными к небу пиками.

— Красиво, конечно, — проговорил парень, оценивающе скользя взглядом по идеально выровненным воинским порядкам. — А сейчас мы посмотрим, как эта вся красота на авиацию и танки реагирует…

Дмитрий вытащил из наплечной сумки небольшую пороховую ракету, обычный фейерверк. Ловко приладил ее на палку и поджег. Продолговатое брюхо ракеты с угрожающим шипением тут же рвануло в небо, где через секунду расцвело красивым красным цветком.

— А теперь смотри, воевода, что дальше будет, — парень махнул рукой в сторону противника. — Моим архаровцам на всю эту красоту плевать с высокой колокольни…

Едва остатки фейерверка растворились в воздухе, в небе послышались непонятные трубные звуки.

— У-у-у-у-у-у-у! — гудело в небе, заполняя воздух тяжелым гудящим звуком. — У-у-у-у-у-у-у!

Один за другим воины начали задирать головы, пытаясь что-то рассмотреть в небе.

— У-у-у-у-у-у! — продолжало реветь в небе. — У-у-у-у-у!

Вдруг, из ближайшего облака, нависшего над самыми деревьями, вынырнул первый дельтаплан, словно хищная птица тут же рванувшая на добычу. Через мгновение появился второй, затем третий, четвёртый.

— У-у-у-у-у-у! — ревело все громче и громче над их головами. Кое-кто из воинов по обеим сторонам поля уже сидел на заднице, закрывая уши руками. — У-у-у-у-у-у!

Пятый дельтаплан, появившийся последним, выглядел просто настоящим монстром. Это был один из уцелевших прототипов бомбардировщика, поднимавший почти сотню килограмм полезного веса помимо самого пилота. Все остальные громадины, к сожалению, разбились в горах при последней атаке на столицу Крымского ханства.

Было видно, как от дельтапланов, скользящих над московским войском, начали отрываться и падать вниз небольшие мешочки. Касаясь земли, они тут же взрывались, разбрасывая вокруг горящую жидкость.

— Смотри, смотри, воевода, сейчас гигант бомбить начнет! — Дмитрий едва не приплясывал от возбуждения. — Ты такого еще не видел!

Дельтаплан-гигант должен был опробовать одну новинку — гранаты с горючей жидкостью, подрываемые в воздухе. Пороховой запал у этих изобретений был особенно короткий, буквально на секунду-полторы горения.

— Гляди!

Со стороны казалось, что гигант застыл в воздухе. Из его объемного брюха вырвалось множество черных точек, которые начали взрываться, не долетая до земли. Разливавшийся спирт мгновенно превращался в огненные капли, которые лились вниз настоящим дождем.

— А теперь на сцене появляются шайтан-мобили! — вскричал Дмитрий, словно опытный дирижер размахивая руками.

Бодро катившие по полю повозки совсем не походили на те неуклюжие поделки, которые применялись против крымчаков. Здесь уже был крепкий металлический каркас, широкие колеса с шипами и здоровенная труба огнемета впереди. Увидишь такое, мигом холодным потом покроешься.

— Мои драконы… — потирал руки парень, не сводя восхищенных глаз с быстро набиравших скорость повозок.

Время от времени то одна то другая повозка окутывались дымом, из ствола вырывался длинный сноп пламени. Настоящее апокалиптическое зрелище!

Наконец, полки нового строя, весь бой казавшиеся монолитной стеной, дрогнули. Ряды пехоты, ощетинившейся длинными пиками и мушкетами, начали медленно пятится. То в одном, то в другом месте строй ломался из-за падающих на землю убитых и раненных. Десятки пехотинцев, затравленно глядевших на приближавшегося невиданного врага — неторопливо ползущие огнеметные танки-повозки и парящие в воздухе дельтапланы, громко звали своих командиров — поручиков и капитанов. Только тех уже не было: побросав знамена, наемники — немцы, датчане, поляки — неслись что было сил прочь от поля боя. В самом деле, не дураки же они были, помирать в дремучей России за очередного королька. Лучше пересидеть бучу, а после выбраться из убежища и предложить свои услуги победителю. Жизнь опытного наемника дорога и ценна для любого правителя.

— Братцы, командиров немае! — истошно орали в строю. — Сбегли! Сбегли, паскуды! Христопродавцы! Уходь, братцы! В Москву!

В строю появлялись новые бреши. Бросали оружие целыми десятками, тут же бежавшими в сторону видневшегося неподалеку леса.

Со стороны солнца вновь раздался громкий жужжащий звук, под облаками показались тени, стремительно скользившие по воздуху. Пилоты дельтапланов, ринувшихся в атаку, изо всех сил дули в пищалки-рога, издавая устрашающие звуки.

Над разорванными в клочья полками нового строя пронесся вопль страха. Солдаты уже знали, чем им грозило приближение этих странных летающих птиц.

С неба то и дело летели глиняные горшочки с порохом и спиртом, оглушительно разрывавшиеся над головами солдат. Множество острых каменных осколков веером разлетались по сторонам, калеча людей и лошадей.

— Спасайся, братцы! Христа ради, спасайтесь…

Рейтары, прикрывающие фланги московского войска, заметались на месте. Не будь дураки, понимали, что представляют собой наилучшую цель для адских птиц. Мотали головами в шлемах по верхам, высматривая приближавшуюся опасность. Тыкали в небо пистолетами и мушкетами. Кто-то, не выдерживая напряжения, уже палил в белый свет, как в копеечку.

— Летять! Демоны! Демоны! — завопил кто-то нечеловеческим голосом. — А-а-а-а-а! Демоны идуть за нашими душами!

Это стало последней каплей! Немилосердно хлестая плеткой коня, умчался один всадник. За ним последовал второй, третий, четвертый. Вскоре уже вся лавина рейтар пустила коней вскачь! Пики были выброшены! Кое-кто избавился и от тяжелого мушкета с пистолями, оставив лишь палаш!

Конная лавина неслась не разбирая дороги. Разлетались в клочья лагерные шатры, сметались повозки с припасами! Затаптывались в землю, не успевшие убраться с дороги пушкари!

Бегущих в ужасе людей было уже не остановить. Они уже не были солдатами, превратившись в раздавленную паникой массу. В их головах было только одно — бежать, бежать, скрыться, как можно скорее и забиться в какую-нибудь нору или пещеру.

А на другой стороне поля, где наступали полки Голицына, уже праздновали победу.

— Виктория! Виктория! — радостно орали пушкари, подбрасывая вверх свои шапки. Победа! Победа! — вторили им казаки, размахивая обнаженными саблями. — Ура! Ура! — орали мальчишки-пилоты, еще нее успевшие подняться в воздух. — Виктория!

Голицын все еще с изумлением рассматривал в подзорную трубу бегущего врага. До сих пор никак не мог поверить, что им удалось, толком не сделав ни единого выстрела, опрокинуть знаменитые полки нового строя.

— Все-таки ты точно колдун, — потрясенно проговорил воевода, отрываясь от подзорной трубы. В его взгляде, брошенном на Дмитрия, плескалось искреннее изумление. — Как же так получается? Как они могли испугаться? Я знаю Воротынского, что командовал ими. Это кремень, а не человек. Под его началом опытные наемники, прошедшие в Европе не одну войну. А полки нового строя? А иноземные офицеры? Почему они бежали? Ведь и потерь-то толком не было…

Дмитрий в ответ лишь усмехнулся. Что ему было ответить, если он и сам все видел⁈ Разве только рассказать о психологии средневекового сознания, зашоренного, замкнутого, боящегося всего нового и объявляющее все незнакомое чуждым или сатанинским. Напомнить ему о сожжении Джордано Бруно, которым первым публично высказался о множественности миров во вселенной? Или поведать про бунты в России против посадок картофеля[2] и врачей во время эпидемии холеры[3]? Ответ, по сути, был до смешного прост. Человек этого времени, а нередко и любого другого времени, был неимоверно стоек в преодолении привычных и знакомых ему трудностей и препятствий. Он будет бесконечно терпеть, страдать или бороться ради привычных ему ценностей. С радостью умрет за веру, государя. Однако, выдернутый из привычного ему окружения или поставленный в необычные условия, сразу же теряется. Из-за мифологичности своего сознания все новое в его голове мгновенно приобретает черты невероятного, божественного или дьявольского. Неспроста дьявольским назывались первое огнестрельное оружие, первый воздушный шар, первый самолет, первая подводная лодка,… первое клонированное животное.

Не мог же Дмитрий рассказать Голицыну все это. Поэтому сказал проще:

— За нами правда, воевода. Тот за кем правда, тот и сильнее… Нам осталось совсем чуть-чуть. Пока в Москве не опомнились, пойдем туда…

Ему казалось, что он уже победил. Задание почти выполнено. Еще немного и Сатана отправит его обратно. Наконец, он сможет увидеть дочь. Боже, чего же Голицын ждет⁈ Нужно же на всех порах нестись в Москву.

— Не спеши, колдун. Все успеется. Прежде нужно собрать оружие, порох, добро, что они бросили. Нам все пригодится, — воевода махнул рукой в сторону лагеря, что раскинулся на той стороне поля. — А пока примем по чарке за такую небывалую викторию! Еще внукам будет рассказывать, как сопливыми мальчишками на летающих птицах и казаками в железных повозках целое войско разгромили. Не хмурься, по чуть-чуть примем. Пошли в шатер.

Дмитрий со вздохом последовал за воеводой. Совсем не хотел пить. Знал, что в алкогольном беспамятстве чудить начинает. А этого сейчас совсем не нужно было.

— За викторию! — громко провозгласил Голицын, залпом выпивая из бокала вино.

— За победу, — вяло отозвался парень, с подозрением поглядывая на красную жидкость в кубке. Ничего не поделаешь, придется пить. От таких предложений не отказываются. — За победу…

Выпил. По телу тут же побежала горячая волна. Во рту появился необычный остро-пряный вкус, словно кто-то швырнул перца в вино.

— Что вино твое, воевода, щиплет, — пробормотал Дмитрий, начиная чувствовать в теле какую-то непонятную слабость. Кубок внезапно потяжелел настолько, что пальцы его не смогли удержать. С грохотом выпал и покатился куда-то под лавку. — Черт… Выпил совсем чуть-чуть, а ноги уже не держат…

Покачнулся и сделал шаг назад. Руками уперся в высокую спинку кресла и медленно опустился в него. Даже не сел, а почти лег. Тело стало аморфным, почти без костей.

— Б…ь, траванул что ли меня? — наконец, пришло к Дмитрию понимание происходящего. Он с трудом поднял головы и наткнулся на торжествующий взгляд Голицына. — Вот же ты… падла… За что? Я же тебе… победу принес…

Воевода с иезуитским интересом наблюдал, как Дмитрий все ниже и ниже сползает с кресла. Отвечать не торопился: подлил себе еще вина, с удовольствием пригубил его. Наслаждался.

— Ты слишком многое о себе возомнил, колдун. Ты никто и звать тебя никак, — широко улыбаясь, говорил Голицын. — Больше ты мне не нужен. До монастыря, где держат мою Софьюшку, осталось всего-ничего. К вечеру доберусь. А после уже и в Москву отправимся за троном… Про тебя же скажем, что ты тайными тропами уже туда отправился.

Парень, напрягая последние силы, попробовал приподняться. Бесполезно. Руки его совсем не слушались.

— Без меня… вас же схарчат, — выкрикнул Дмитрий из последних сил, глядя, как воевода покидает шатер. — Вы же все просрете… Уроды… — Голицын так и не обернулся. — Неблагодарные уроды…

Через полуопущенный полог шатра Дмитрий видел, как их войско начинает сворачиваться. С гиканьем помчались всадники. Поднимая пыль, пошла пехота. Шумело уходящее воинство: доносились здравницы воеводе, выкрикивали приказы командиры, орали на коней возницы.

— Походу, все, Димон… — прошептал парень, уперев взгляд в сторону пробивавшегося из-под полога лучика солнца. — Кончился ты… Б…ь! Нужно было эту паскудину еще в Крыму придушить… Сам бы дошел до Москвы… Может никакой Голицын и не нужен был… Может нужно было просто государю об окончании похода доложить… Вдруг, тогда бы все и закончилось…

Мысль об этом заставила его поморщиться.

— А вот теперь можно и напиться, брателло, — усмехнулся парень, понимая, что приходит конец. — Куролесить-то уже поздно… Сейчас-сейчас…

Он чуть пошевелил кисть руки.

Отрава, медленно расползавшаяся по крови, мигом превратилась сладкий-сладкий вишневый ликер… Отрава, ведь тоже жидкость…

[1] Полки нового строя (полки иноземного строя) — особые воинские части русской армии, сформированные на новой организационной форме в ходе военной реформы 1630–1632 гг. По сравнению с поместным войском они имели более чёткую структуру, однообразное вооружение и форму одежды, определённую систему иерархии командного состава, проходили систематическое военное обучение. В ходе русско-польских воин середины XVII в. показали высокую боеспособность.

[2] Картофельные бунты в России — массовые выступления удельных и государственных крестьян в 1844–1846 гг. в губерниях Севера, Приуралья и Поволжья, вызванные насильственным введением посадки картофеля. По самым скромным прикидкам в волнениях участвовало более 500 тысяч человек.

[3] Холерные бунты — массовые выступления в крупных городах Российской империи в 1830–1831 гг., во время которых горожане и крестьяне громили больницы, убивали врачей. Люди считали, что врачи специально отравляют воду в колодцах и источниках.

27. Вот и поставил точки над «и»

ПАНИКА… Как много смыслов, эмоций и посылов несет это слово сведущему человеку. Паника — это несущийся на невидимых крыльях страх. Паника — это ужас, поселившийся в сердцах воинов и простых людей, готовых бежать, куда глаза глядят. Паника — это дикий разгул, разбой, убийства, не разбирая ни старого ни малого, ни мужчины ни женщины.

Огромный город бурлил, напоминая котел с кипящим варевом, и вот-вот грозил «взорваться». Пока еще многочисленные отряды стрельцов и солдат из рот нового строя справлялись с наведением порядка. Где штыками, где пулей и пушками разгоняли бесновавшиеся толпы городской бедноты, нищих и безземельных крестьян, наводнивших Москву. Правда, в некоторые районы города, где прочно обосновались восставшие толпы, они уже не рисковали заходить. Ведущие туда улочки просто перекрывали рогатинами или повозками с порубленными колесами, возле которых ставили крепкие посты солдат с пушками.

По городу быстро распространялись слухи о полном разгроме царской армии и быстро приближавшемся войске бунтаря Васьки Голицына. Люди пугали друг друга страшными крымчаками, большим числом пушек и невиданными дьявольскими ухищрениями — летающими демонами, огнедышащими повозками, греческим огнем. Рассказывали о том, что воевода продал душу Сатане, а тот в ответ послал ему своего «наиглавнейшего» демона со страшным именем Зобретатель.

На окраинах Москвы, что бесконечными деревянными лачугами теснились к Китай-городу и городским стенам, уже было непросто пройти. Банды молодчиков в невообразимой рванине и вооруженные вилами и дубинами запросто могли раздеть до исподнего, а то и жизни лишить, если лицо не понравиться.

По одной из таких улочек и брел Дмитрий, кутавшийся в невообразимо грязный и потрепанный плащ. Шатался из стороны в стороны, с трудом переставлял ноги. Никак еще отойти от отравления ядом не мог: ломала тело сильная слабость, шумело в голове.

— Пошел этот Голицын к черту… Падла… Урод… Все ему сделал. Победу на блюдечке преподнес. До Москвы довел. Этот же хрен отравил, — с ненавистью бурчал парень, уставившись себе под ноги. — Ничего, ничего… Без этого урода все сделаю. Сам со всем разберусь… Сам закончу это чертово задание… Б…ь!

Нога подвернулась, и он полетел вниз. Едва-едва руки успел подставить, а так бы точно лицо разбил.

— Черт! — чертыхнулся Дмитрий, с трудом поднимаясь на ноги. — Уж не ты ли Сатана все крутишь и вертишь тут? — вдруг пришло ему в голову. — Помешать решил? Поздно… Я почти выполнил задание. Еще немного… Слышишь, осталось еще немного… И я увижу мою кроху… Ты обещал мне, что она будет жить. Обещал…

Перед глазами возникла его девочка, лежавшая в кроватке. Тонкие, высохшие от болезни, ручки бессильно лежали на простыне. Из вены тянулась трубочка системы, поддерживавшая ее жизнь. На лице, больше напоминавшем восковую маску, не было ни единой эмоции. Бедная девочка уже смирилась.

— Твари, твари, — в бессилии зарычал парень, сжимая пальцы в кулаки с такой силой, то ногти впивались в его кожу. Изнутри него поднимался тяжелое, давяще чувство, едва не разрывавшее его на части. Хотелось бежать, кого-то бить руками и ногами, рвать зубами. — Все твари!

В этот момент прямо на его пути встало трое мордоворотов в потасканных стрелецких кафтанах, за поясами которых виднелись пистоли. Однозначно, дезертиры. Сбежали, видно, из кремлёвских сторожей, услышав про гибель царского войска.

— Гляньте, братцы, какой расписной щегол! Сапоги на нем кожаные дорогой работы. На плечи специально вонючую дерюгу одел, чтобы свои богатые одежды спрятать, — радостно заорал один из бывших стрельцов, худосочный, но широкий в кости, мужик. Лицо с падавшей на лоб нечёсаной челкой было густо покрыто гноящимися чирьями, отчего казалось особенно отвратительным. — Ну-ка, сымай свое одеяние, байстрюк! И карманы выворачивай! Уж не боярский ли ты сынок? Чай, с монетами ходишь? А нам монеты не помешают. Так ведь, братья? — товарищи тут же довольно хрюкнули. Перспектива немного подзаработать их явно обрадовала. — И что там бормочешь? Молитву? — издевательски заржал стрелец, широко открывая рот с гнилыми черными зубами. — Ха-ха-ха! Нетуть тута Господа больше! Только мы тута!

От чувств мужик даже древком бердыша пристукнул о землю. Мол, только мы тут хозяева и никто больше.

— Бога, говоришь, нет. А Сатана? — нехорошо ощерился Дмитрий, вскидывая на стрельца ненавидящий взгляд. Для него, наконец, нашелся тот, на ком можно было выместить свою ненависть. У него даже руки затряслись от предвкушения. — Сатана-то есть… И знаешь где он? — он «буром попер» на стрельца, от неожиданности едва не выронившего бердыш. — Знаешь? — клацая зубами, спрашивал парень. — Я для вас, уродов, теперь Сатана… Я… И вот тебе моя милость.

Рябой фыркнул и с широким замахом поднял бердыш, намереваясь рубануть им со всей силы. Только, не смог. Здоровенный топор вдруг вырвался у него из рук и полетел на землю. Сам же он затрясся, едва не валясь с ног.

— А-а-а-а-а-а! — из его горла стал вырываться неестественно тонкий, утробный крик. Стрелец ногтями вцепился в свое лицо и начал с силой царапать его, вырывая целые лоскуты кожи. — А-а-а-а-а! — кожа на глазах темнела, принимая отвратительно бурый болотный оттенок. Неудивительно, ведь кровь в теле бедолаги медленно превращалась в ракетное топливо, использованное немцами еще на своих ФАУ-2. — А-а-а-а-а!

Наконец, заходящееся в судорогах тело стрельца рухнуло на землю, где и затихло в луже растворявшейся плоти, костей и тряпок. Отвратительное зрелище, к тому же распространявшее вокруг непередаваемое зловоние.

— Ах ты, выродок! — заорал один из оставшихся стрельцов, выхватывая пистоль из-за пояса. — Застрелю!

С боку от него начал выхватывать саблю и второй, бородач разбойного вида. Такому человека зарезать, что высморкаться.

Бах! Бах! Выстрелили в Дмитрия из двух пистолей.

Все вокруг окуталось дымом, среди которого, по-прежнему, на ногах стояло трое.

— Говно вы, а не стрелки, — с презрением сплюнул парень в их сторону. — Валите к своему товарищу!

Он живо представил, как вся жидкость внутри них превращается в краску на спиртовой основе. Даже запах ее почувствовал — мерзкий, едкий, дурманящий голову и выедавший глаза.

Разбойники и заорать не успели, так все быстро произошло. Все жидкое, что было в них — кровь, лимфа, слюни, сукровица — в мгновение ока превратилось в ядовитую химически активную жидкость. Начали жутко хрипеть, дрыгая руками и ногами во все стороны, пока, наконец, не затихли.

Дмитрий же даже не посмотрел на них. Собственно, зачем? Только время терять. Впереди виднелись громадные каменные стены Кремля, за которыми прятался тот, кто был ему нужен.

— … Поход окончится лишь тогда, когда об этом заявит первое лицо… Я иду к тебе, Петя Алексеевич, — шептал Дмитрий, зловеще растягивая губы в улыбке. Правда, получалась у него совсем не улыбка. Оскал скорее. — А если не договоримся, сам царем стану. Тогда и объявлю, что Крымское ханство уничтожено, а сам хан взят в плен… Хм… Опять учить придется этих недоумков.

В паре десятках шагов от него улочку перегородила баррикада, состоявшая из перевернутой телеги с валявшимися горой мешками, пары крупных валунов и нескольких небольших бревен. Оттуда торчало несколько пищалей и стрелецких шапок. Пост, похоже, здесь был.

— Эй, православные! Пройти дайте! — громко крикнул Дмитрий, даже не пытаясь остановиться и подождать ответа. — Пройду и никого не трону!

— Пшел прочь! Знаем мы таких бродяг! Ходют тут, все вынюхивают, а потом на нас нападают, — издевательски рассмеялся кто-то из-за баррикады. В сторону парня даже стрельнули для острастки. Мол, вали туда, откуда пришел. — И остальным передай, что отрепью здесь хода нет! Тута государевы рейтары стоять! — из-за баррикады вылез говоривший рейтар, высокий рыжеволосый детина, и погрозил парню палашом. — Иди, иди.

Какой там. Дмитрий шел, как шел. Шаг ни сбавил, ни прибавил. Лишь за десяток шагов на мгновение остановился и резко вскинул руки вперед, словно волну на стадионе пускал.

— Эй, робяты⁈ Что вы⁈ — тут же из-за баррикады стали раздаваться недоуменные крики. Кто-то один, судя по топоту, носился между своими впавшими в кому товарищами и тормошил их. Только, бесполезно. Пьяные они были в стельку. Мгновенное отравление гигантской дозой алкоголя. — Робяты? Как же так?

В этот самый момент Дмитрий начал перелазить через перевернутую повозку. Зацепился за какой-то кусок дерева и окончательно порвал свой плащ, который тут же лоскутами с него свалился. Парень остался в том самом платье, в каком и был у Голицына — в богатой одежде царевича.

— Ой! — отставший на ногах рейтар при виде по-царски одетого парня в нерешительности замер. Ничего не понимая, он мучительно соображал. Было даже слышно, как в его голове внезапно возникали десятки вопросов. Кто этот богато одетый человек? Вдруг сын боярина или сам боярин? А может князь? Слишком уж дорогая на нем одежда. Такую не грех и царю одеть. Парча, золото, драгоценные камни. — Кто ты… э-э-э-э, господине? — задрожал его голос. Невооруженным глазом, было видно, что он был в полном замешательстве. Недавно перед ним стоял босяк в рванине, а теперь богатый господин.

Замешательство рейтара не укрылось от Дмитрий, многозначительно при этом усмехнувшегося. В его голове тут же созрел план, как побыстрее и безопаснее пробраться в кремль. Нужно лишь снова объявить себя царевичем, точнее уже царем Петром Алексеевичем!. Сказано — сделано.

— Кто-кто… Государь я! — внушительно припечатал голосом парень, грозно зыркнув на рейтара глазами. У того тут же ноги подкосились, сразу на колени рухнул. — Я царь Петр Алексеевич! Не узнал, собака?

Дмитрий быстро отряхнул ладонями свое платье, сбивая с него пыль. Приосанился, принимая горделивую позу. Смотри мол, червяк, настоящий царь перед тобой!

Того, безбородого юношу, совсем уж проняло. С колен на земле распластался. Голосить начал, что ошибся, не признал великого государя. Забыл уже и про свой пистоль, и про тяжелый палаш. Все бросил перед собой, и стал о землю лбом биться. А как иначе? Самого государя не узнал, на него палашом замахивался! За такое плаха полагается!

— Встать! Встань, дружище! Государь тебе говорит, — добродушно пробурчал Дмитрий. На этого рейтара у него были большие планы. — Будешь теперь в моей свите. Станешь верным моим ближником. По-царски награжу, не сомневайся.

На молодого рейтара и смотреть было страшно. Словно ковш хмельного меда выпил одним махом, настолько ошарашен был: глаза навыкате, губы трясутся, ничего сказать не может.

— Не трясись! Ты теперь царский ближник! Считай, боярство у тебя уже в кармане. Здоровенный терем построишь, шубу из норок носиться станешь, грудастую боярыню заведешь. Ну, готов царю-батюшке послужить? — в конце своей речи громко рявкнул Дмитрий, выбивая из ступора рейтара.

Того здорово встряхнуло. Весь вытянулся по стойке смирно, грудь колесом, за поясом два пистоля торчат, под рукой палаш висит… На Дмитрия с обожаньем смотрит. Орел, одним словом. С таким можно и на кремль идти.

— А теперь палаш в вытянутой руке держи и громко крики, что государь в кремль идет своей матушке в ножки поклониться и свой престол занять. Не тушуйся. Подбородок выше! Взгляд уверенный, гордый! Ты теперь не простой рейтар, а настоящий боярин! Почти князь! Хочешь князем быть? — рейтар, только что примеривавший на своей голове боярскую шапку-горлохватку, опешил. Княжество для него, вообще, космосом было. Где он, и где княжество. — Вижу, что хочешь. Будет тебе княжество, как я на трон сяду.

Дмитрий смотрел ему прямо в глаза. Считай, почти гипнотизировал. Когда работал продавцом-менеджером и грузчиком по совместительству, нахватался всего подобного. Думал больше никогда не пригодиться, а получилось, что ошибся.

— Давай, вперед…

Рейтар вытянул руку с палашом высоко впереди себя и рванул по улице. Орал при этом так громко и залихватски, что все шумы вокруг него утихали.

— Люди Московские, расступись! Великий государь Петр Алексеевич идтить к матушке своей! — орал мужик, что есть силы, размахивая палашом перед собой. — Государь идтить!

На их пути оказалась еще одна баррикада, перекрывавшая очередную улочку. Вот на ее защитниках сейчас все и можно проверить. Дмитрий весь подобрался, как хищник перед прыжком. Приготовился действовать, но его опередил новоиспечённый (правда, в своих мечах) боярин и почти князь.

— Браты! Браты! Слухайте меня! Не стреляйте! То подлинный государь! — рейтар бежал к баррикаде и махал рукой с палашом. Мол, не вздумайте открыть огонь. — А в кремле измена! Вот он, настоящий государь!

А за ним уже важно шествовал Дмитрий, горделиво выпячивая вперед подбородок и расправив плечи. Короны только на голове не хватало. Хотя зрелище, и правда, было весьма и весьма внушительным. Посреди улочки стоял настоящий царевич — темные волосы развивались на ветру, сверкал алой парчой и золотой вышивкой кафтан, переливался драгоценными камнями широкий синий пояс, в ножнах красовался настоящий булатный кинжал.

— Идите за мной, государевы люди! Будете вознаграждены так, как никогда! — Дмитрий реши и свою лепту внести. Ему нужно было, чтобы завести толпу. Пусть за его спиной будет, как можно больше людей, под прикрытием которых и кремль будет не так страшен. — Всем своим людям дворянство жалую! Серебра по три рубля даю! Каждому воину в добавок шашку булатную и коня-аргамака!

За баррикадой не раздавалось ни звука. Сомневались, походу. Таким для полной веры нужно было выдать какое-нибудь убойное доказательство.

Дмитрий в отчаянии оглянулся по сторонам. Должно же быть хоть что-то, что могло помочь. И тут его взгляд падает на текущую в стороне речушку, что одним концом проходила через чей-то двор. В голове у него тут же что-то щелкнуло! Идея!

— Не верите⁈ Государю своему не верите⁈ Я же за вас, за простой люд пострадал! — рванул он на себе дорогой кафтан, закричал со страдальческим видом. — Бояре хотели меня жизни лишить за то, что я хотел вам послабление дать.

Он со всей силы топнул ногой.

— Убить меня хотели! Крови моей хотели!

Вода, что текла за его спиной, вдруг окрасилась в тяжелый красный цвет, отчетливо напоминая самую настоящую кровь. В кагор превратилась. Тот-то было бы у людей удивление, ели бы они в этот самый момент попробовали той воды. Стрельцы, что прятались за баррикадой, аж рту пораскрывали от удивления. Кто-то, вообще, без чувств брякнулся.

— Кровь мне пустить хотели! Видите⁈ Вот так иза простой народ пострадал! — кричал Дмитрий, протискиваясь между повозками этой баррикады. — Идите за мной! За мной! К кремлю пойдем, чтобы спросить с бояр за все их злодеяния!

За баррикадой уже все стояли на коленях. Шесть или семь здоровых лбов в кирасах и с мушкетами с мистическим страхом уставились на него, ловя каждое его слово. Больно уж их впечатлило окрашивание целой реки в кровавый цвет.

А вперед уже бежал самый первый, перешедший на его сторону, рейтар. Он яростно размахивал палашом, привлекая к себе внимание испуганно жмущихся к стенам людей, и орал истошным голосом.

— Государь идет! Государь идет! Люди! Собирайтесь люди! — драл что есть силы горло рейтар. — Государь идет матушке своей поклониться! Государь идет на свой престол сесть!

Дальше уже заработал «стадный» эффект или эффект приобщения к большинству. К их процессии во главе с роскошно одетым Дмитрием, которого сопровождали строгие воины с палашами и мушкетами, присоединялись все новые и новые люди. Были среди них и воины, и крестьяне, и обычные бродяги, которые перешептывались между собой, рассказывали друг другу о великом чуде — превращении реки в кровь.

Через какие-то пару верст по улочкам в сторону царских палату уже текла полноводная людская волна из сотен и сотен людей, вооруженная и мушкетами, и топорами, и вилами. В конце процессии даже несколько монстрообразных орудий катили. С каждой минутой толпа становилась все больше и больше, поглощая новые и новые массы людей.

— Государь! Государь! Государь! — неслись громогласные возгласы над людьми. — Государь! Государь! Государь! — гремело над брусчаткой подобно колокольному звону. — Государь! Государь! Государь! — неслось все дальше и дальше, все выше и выше. — Государь! Государь! Государь!

Дмитрий уже не шел. Его несли на подобии носилок, напоминающих помост. Восседая на турецкий манер, парень замер каменным изваянием. Казалось, люди несли статую какого-то святого, высеченную с поразительным мастерством.

Недалеко от Грановитой палаты их попытались остановить. Какой-то офицер в ярко начищенной кирасе и высоком шлеме построил на пути толпы два или три десятка солдат, которые выставили перед собой мушкеты. Офицер что-то кричал на ломанном русском, но его все равно не было слышно из-за громкого гула.

— Государь! Государь! Государь! — ревела уже тысячная толпа, потрясая разнообразным оружием. — Государь! Государь! Государь!

Тогда офицер скомандовал открыть огонь. Грянул залп, выкосивший с десяток бедолаг. Только это лишь привело в ярость толпу, за доли мгновений растоптавших солдат и разорвавших в клочья все, что от них осталось.

Вскоре от восставших уже улепетывали и оставшиеся верными царю стрельцы. Побросали мушкеты и бердыши в кучу прямо у царских палат. Никто не захотел умирать.

У крыльца помост опустили на землю. Дмитрий величаво сошел и начал подниматься во дворец. Правда, внутри него все горело огнем. Кто знает, что ждало его там? Ведь он уже почти у цели своего долгого путешествия. Еще немного и все это закончится, а его дочурка станет абсолютно здоровой. Будет снова, как и раньше, громко смеяться, весело скакать на скакалке, бегать за пушистым котом-разбойником и, конечно, донимать его, отца, своими вопросами обо всем. Господи, помогу, чтобы все произошло именно так, как он сейчас себе представлял!

— Пожалуйста, Боже, — одними губами шептал Дмитрий. Молиться он не умел, не научили. Поэтому просил, как умел. — Господи, пожалей ее. Совсем ведь малышка…

В уголках его глаз появлялись слезы, которые, стекая по щекам, тут же превращались в красное вино. Через все лицо протянулись кровавые дорожки, придавая ему зловещее и трагическое выражение одновременно.

— Помоги Боже! — закричал парень, что есть силы, оборачиваясь назад, к солнцу. — Помоги…

Этот его возглас отчаяния вместе с невиданной маской на лице окончательно поверг многотысячную толпу в мистическое возбуждение. Сотнями люди стали падать на колени и громкими криками возносить ему осанну. Всеобщее помешательство охватило столпившихся у царских палат людей. Матери тянули к нему младенцев, женщины срывали с себя драгоценности и кидали их к ногам парня, мужики бросали кошельки.

И тут раздался громкий выстрел! Бах! Неожиданно подобравший из темного коридора стрелец спустил курок пистоля. Тяжелая пуля с силой ударила Дмитрий в спину, вышибая из него дух и бросая его тело в толпу.

— А-а-а-а-а-а! — всколыхнулось людское море, выбрасывая во все стороны свои волны. — А-а-а-а-а-а!

Охваченные священным чувством люди ринулись в палаты, снося живым тараном все на своем пути. Из темных углов вытаскивалась дворня и выбрасывалась из окон. Попавшиеся на пути дворяне тут же жестко убивались: их кололи палашами, рубили топорами, топтали ногами. Пришедшая в дикое ожесточение, толпа желала лишь одного — убить всех, кто посмел поднять руку на их новое «божество».

Дмитрий пришел в себя уже внутри, сидя на троне. Ослабевшее от большой кровопотери тело едва слушалось его. В глазах все двоилось. Язык с трудом помешался во рту.

— Подстрелили все-таки, уроды, — пробурчал он обреченно, уже понимая, что умирает. От таких ран сейчас не выживают. — Хотя… Я же на троне. Точно, на троне, — он с трудом повернул голову, пытаясь осмотреться. — Это же царские палаты. Черт… Они же царя грохнули.

Почти у самого трона он разглядел растерзанное тело высокого юнца в царских одеждах. Рядом с ним валялась та самая шапка Мономаха, которую он не раз видел по телевизору.

— Получается, теперь я царь в глазах людей, — попытался усмехнуться Дмитрий. Получилось, не очень. — Тогда я еще могу успеть… Люди! Люди! — собравшись с силами, закричал парень. — Послушайте меня!

Битком набитое помещение тут же примолкло. Все с надеждой вытянулись в его сторону.

— Своей царской волей объявляю, что… — тут силы его едва не оставили. Он уже с трудом шевелил языком. Еще немного и потеряет сознание. — Крымский поход завершился победой русского оружия… Бахчисарай разрушен. Крымский хан пленен… Мы победили…

-//-//-

На этот раз Дмитрий очнулся уже в знакомом ему помещении, похожи больше на стерильную медицинскую палату. На нем была та же самая одежда, что когда он уже носил: просторная футболка с белым принтом на груди, разношенные синие джинсы и кроссовки на ногах.

— Значит, я успел, — улыбнулся парень, от чувств с силой стуча по столу кулаком. — Я выполнил это проклятое задание! Дьявол, я выполнил твое задание! Слышишь⁈ Где ты там⁈ Теперь твоя очередь!

Дьявол не заставил себя долго ждать. С легким запахом серы он появился напротив, уже сидевшим на самом обычном стуле. Выглядел так же, как и тогда: худощавый мужчина среднего роста, обычного телосложения — не худ, не толст, лицо чуть продолговатое без усов и бороды.

— Странно, молодой человек. Вы опять спешите. Все вы такие. Куда-то постоянно спешите, — задумчиво заговорил Дьявол, выстукивая пальцами какао-то странный рваный ритм. — Позвольте вам напомнить условия нашей сделки, если вы забыли. Вы сказали, что «Все сделаю… Хана раскатаю, как асфальтовым катком. И любого другого в дугу сверну».

У Дмитрия начало медленно вытягивать лицо. Охреневал, если быть точным. Даже здесь была нае…лово.

— Хана-то вы раскатали, а вот по поводу второй части вашего обещания не все так ясно. Придется вам еще кое-что для меня сделать, — Дьявол уже откровенно смеялся. — Надеюсь, про Наполеона помнишь? Так вот…

Content

Руслан Агишев
Адский договор: Переиграть Петра 1

1. Начало

2. Договор с тем, у кого нет имени

3. Прямо сказать — стартовые условия не очень

4. Начинаю работать

5. Не все так просто, как казалось

6. Поворот

7. А вот и выпала ему новая дорога

8. Я москвичЪ

9. Начинаю действовать

10. Пошла веселуха

11. И что теперь?

12. Решился… Теперь оставалось только на педаль газа давить

13. Нажал на педальку

14. Пытаюсь изобрести вундерваффе. Хреновато…

15. Тучи сгущаются

16. Победа?

17. Ни хрена не закончено! Готовь еще большую дубину, ибо врагом стало еще больше

18. Сейчас… сейчас, как размахнусь, как вдарю

19. Вдарил б…ь, аж искры из глаз полетели. И моих глаз тоже!

20. Жесть пошла

21. Наука — наше все

22. Штурм, мать его

23. Ни конца ни края

24. Неожиданный поворот

25. Все ближе и ближе

26. Последняя битва… Почти Армагеддон

27. Вот и поставил точки над «и»