Анна Сешт

Наследники Императора

Часть 1

Воистину, Мы сотворили человека из сухой звонкой глины, из ила, отлитого в форме. А до того Мы сотворили джиннов из палящего огня.

Коран, сура «Аль-Хиджр», аяты 26–27

Hа северных островах земли были племена богини Дану и постигали там премудрость, магию, знание друидов, чары и прочие тайны, покуда не превзошли искусных людей со всего света.

Ирландские сказания, «Битва при Маг Туиред»[1]

39-й год правления[2] Императора Секенэфа Эмхет[3]

Пролог

2-й месяц Сезона Половодья

– Это – проклятие Богов… Проклятие Ваэссира… Безликие тени пожрут нас… Видишь, они уже кружат рядом…

– Заткнись, Метджен! – прошипел Павах, дернувшись в своих оковах. – Или хочешь, чтобы он вспомнил о нас и вернулся?

– Нет… прошу… нет… Но глаза ша[4]… жгут больно, как угли…

От безумного бормотания друга воину становилось не по себе. Рассудок покидал Метджена, и всё чаще он видел в окружавшей тьме то, чего там не было. Иногда тени начинали мерещиться и самому Паваху, но воин знал: они были здесь одни, наедине со своими мыслями и страхами.

Метджена нельзя было винить – за несколько дней от него осталось лишь подобие того, кем он был ещё недавно.

Несколько дней… Как сложно удерживать контроль над разумом и считать время! Раз за разом Павах воспроизводил в сознании недавние события – просто чтобы не сойти с ума. Нападение лебайских наёмников. Приход огнегривых чудовищ из пустыни. Крики и хруст костей под колесницей. Пронзительное ржание перепуганных до полусмерти коней, мчавших во весь опор, унося двух телохранителей прочь, к безопасности. Несколько ша преследовали их, визгливо рыча и клацая челюстями у самых ног. Метджен был искусным колесничим, но несколько раз они едва не перевернулись, настолько обезумели кони. Друг кричал, что чудовищ нужно отпугнуть, но Павах не мог заставить себя ни пустить стрелу, ни метнуть копьё. То были не просто чудовища, а священные звери Сатеха. Владыка пустыни и без того гневался на них. Он не принял кровавую жертву и хотел получить больше.

Но почему-то воинам позволено было уйти. В какой-то миг ша прекратили преследование и замерли, провожая колесницу насмешливыми взглядами алых глаз-углей.

Оставшийся путь телохранители проделали в безопасности. Они не говорили о том, что произошло – просто двигались к назначенному месту. Здесь их встретили, и воины рассказали всё как было. Лишь день был дан им на отдых…

Но не покой ждал друзей в дальнем поместье лорда Тремиана Ареля, а плен. Их взяли без боя – опоили чем-то во время дружеского застолья, а проснулись оба уже здесь, в вязкой темноте. Не помогали ни угрозы, ни просьбы – никто не отвечал. А потом появился он – тихий, учтивый и не ведавший милосердия. Мягко он попросил ещё раз рассказать о том, что случилось в песках. Его магия отравляла разум и сердце, ввинчиваясь всё глубже в разум, не оставляла в покое, вводила сознание в обманчивый сладкий экстаз, а после возвращала в парализующий липкий кошмар. Его руки искусно терзали живую плоть. Но цель его оставалась скрыта от пленников, и это пугало даже больше, чем его темное колдовство.

Под его руководством эльфы аккуратно спилили Метджену рога и отрубили хвост – участь унизительная для рэмеи, но, увы, распространённая во время войны. Потерять сознание от боли телохранителю не дали. Павах не мог сказать, что больше пугало его – смех друга в навеянной Колдуном эйфории или вой ужаса и муки Метджена после того, как морок рассеивался. Он не знал всего, что сделали с другом. Просто, когда тот возвращался, на нём оставалось всё меньше плоти… Сейчас в цепях рядом с Павахом сидел изуродованный стонущий полутруп. И воин был благодарен непроглядной тьме, что не позволяла ему разглядеть увечья друга и в полной мере осознать собственную близкую участь. Сам Павах пока лишился лишь небольшой части правого рога, а хвоста – всего на треть.

– Шакалы Ануи не придут за нами… не укажут путь… – захныкал Метджен. – Останутся только тени… вечные тени и многоликая шепчущая темнота… – Его тихий голос вдруг зазвучал осмысленно и твёрдо. – Убей меня, друг. От меня так мало осталось.

Павах сглотнул. Он чувствовал пронзительный взгляд Метджена даже сквозь завесу темноты, до боли ясно помня мутные гноящиеся глаза и гладкую белую кость переносицы над обожжёнными губами.

– Прости, – прошептал он. – Я не могу освободиться, ты же знаешь…

– Знаю… – Метджен засмеялся тихо и жутко, а потом забился в цепях и пронзительно завыл. – Заберите меня! Заберите!

– Заткнись! – рявкнул Павах не столько от злости, сколько от страха, что Колдун вернется раньше положенного. – Тише ты, умоляю!

– Будь ты проклят… – вздохнул Метджен. – А впрочем… мы уже прокляты… прокляты Богами… – он тонко захихикал.

Павах был бы и рад отодвинуться от друга, но оковы не позволяли.

Наверху скрипнула дверь. Оба воина замерли, боясь вздохнуть. Раздался знакомый звук шагов – кровь от него стыла сильнее, чем от воя пустынных чудовищ. Отблески светильника разогнали мрак, и из темноты проступила фигура.

Колдун остановился напротив пленников. Его лицо было довольно красивым, располагающим, с приятными аристократичными чертами. Светло-серые глаза смотрели мягко и внимательно. Чёрные волосы были коротко подстрижены, на одном из рогов посверкивало золотое узорное украшение, сочетавшееся с изысканным браслетом на его хвосте. Облачался он неизменно в длинное чёрно-красное одеяние, стянутое золочёным поясом.

Приветливая полуулыбка осветила лицо Колдуна. Он кивнул Паваху и повернулся к Метджену, приподнимая светильник, чтобы лучше рассмотреть. Потом маг опустился на одно колено рядом с пленником.

– Нет… не надо… пожалуйста… – воин отпрянул, и голос его звучал жалко и надломленно.

Павах не испытывал презрения – только ужас: Метджен всегда был сильнее его, храбрее, яростнее. Сам Павах был, скорее, осторожным тактиком. Нет, он совсем не хотел знать, почему его друга удалось сломать так быстро.

– Не бойся, – мягко проговорил Колдун. – Я делаю из тебя героя.

Эта фраза гулко отдалась в висках Паваха. В последние дни он слышал её слишком часто.

– Нет…

– Посмотри, Метджен из вельможного рода Эрхенны, у меня для тебя подарок.

Павах не выдержал и тоже посмотрел, стараясь при этом не видеть изуродованного лица и тела друга. Колдун держал перед собой тонкий нож эльфийской работы – из тех, что благородные леди Данваэннона иногда маскировали в причёсках, а благородные лорды с лёгкостью прятали в одеждах. Серебристое лезвие маняще поблескивало, отражая золото огня в светильнике.

Метджен счастливо улыбнулся, и от этой улыбки сердце Паваха глухо стукнуло о рёбра.

– Смерть… – выдохнул измученный воин.

– Да, – кивнул Колдун, и его голос полился завораживающе, почти гипнотизируя. – В дебрях зачарованных лесов Данваэннона, по которым когда-то бродили сами фэйри, растёт удивительный цветок. Он носит поэтичное имя Аэнну’Глайи, «Звёздные искры». Лепестки его белоснежны и словно наполнены мерцанием. В ночи распускается он, отгоняя тьму и услаждая взоры. Эльфийский народ издавна восхищается его совершенством. Нектар Аэнну’Глайи сладок… и смертелен. Но смерть от этого редкого яда легка, как белоснежные лепестки, и скора – не дольше нескольких глубоких вдохов. Такую смерть наследники фэйри считают драгоценным подарком.

Взгляд Метджена, обращённый к кинжалу, светился тоскливым вожделением. Он надеялся и вместе с тем не мог поверить, что всё это не было лишь очередной мучительной игрой.

– Твоё время пришло. Твоё имя запомнят, – мягко заверил его Колдун. – Ты – герой, Метджен из рода Эрхенны.

С этими словами неуловимым движением он вонзил кинжал в тело пленника. Метджен не вскрикнул – только дёрнулся и коротко вздохнул. Кажется, он был счастлив, несмотря на свой страх перед грядущим судом Стража Порога.

Колдун закрыл ему глаза и некоторое время созерцал истерзанное тело. Потом он обернулся ко второму воину. Взгляд его серых глаз был почти ободряющим.

– У тебя другая судьба, Павах из вельможного рода Мерха, – произнёс он.

Воин почувствовал, как холодеют его кости. Нет, он не мог позволить страху завладеть собой. Он был сыном знатного рэмейского рода, избранным, телохранителем самого́ наследника трона Таур-Дуат. Но как он мог противостоять тому, чьё существование даже не было возможным? Не мог ходить по земле тот, кто в равной степени умел обращаться и к магии демонов, и к магии фэйри. Слишком разная кровь, разная энергия. Однако проклятый маг был здесь, перед ним.

– Чего ты хочешь? – обречённо спросил воин.

– Я всего лишь исполняю то, на что все мы согласились.

– Но мы исполнили свою часть уговора… Мы сделали всё, что могли!

– Знаю. Но история должна быть достоверной. Тебе потребуется немного… измениться.

Колдун подался вперед, окидывая Паваха оценивающим взглядом. Воин невольно отпрянул, насколько позволяли оковы.

– Как интересно, – промурлыкал Колдун, поводя носом. – И правда, Проклятие Ваэссира… Ну что же, приступим. У нас не так много времени, чтобы сделать из тебя героя.

Дальнейшее Павах не хотел помнить.

Потом пришли рэмейские солдаты, но освобождение казалось не больше чем сном. Даже в полузабытье он помнил слова, болезненно ввинчивавшиеся в его сознание: «Ты никому не расскажешь».

⁂

Тремиан остановился и отдышался. В груди у него кололо от непривычно долгого и быстрого бега. Воздух пустыни, сухой и горячий, вторгался в лёгкие и обжигал их. Но времени на отдых не было. Преследователи были упорны, и участь его казалась неотвратимой, как Дикая Охота в Последний День Года. Точно свора гончих Каэрну, рогатые воины шли по его следу. У Тремиана не было возможности ни добраться туда, где ему могли помочь, ни даже послать весть. А его семья… семья… Нет, нельзя было думать о них. Это иссушало и без того оскудевшие силы.

Прищурившись, он огляделся. Сумерки сгущались. Его окружали лишь недружелюбные красноватые скалы, среди которых кое-где пробивались тощие деревца, словно желавшие проверить, смогут ли они выжить на голом камне. Здесь, на этой земле, ему предстояло умереть.

В отличие от большинства представителей своего народа, Тремиан Арель не боялся смерти. В конце концов, Великая Река Апет тоже несла свои воды к Малахитовому Морю, как и реки Данваэннона. Если повезёт, однажды она отнесёт его в Страну Вечного Лета. К тому же Тремиан любил Таур-Дуат больше, чем свою родину, любил даже своенравную пустыню Каэмит. Владыка песков, говорили, покровительствовал чужестранцам. Данвейн и Каэрну вряд ли отзовутся ему здесь, так далеко от тенистых лесов Данваэннона. Но кто знал, возможно, его услышит хозяин этих песков.

– О Ты, чья могучая поступь заставляет содрогнуться самих Богов, дай мне немного времени – вот все, о чем прошу Тебя… И сохрани моё тело, – прошептал Тремиан по-рэмейски и бессильно опустился на песок. – Моя жизнь – единственное, что я могу принести Тебе в жертву.

Он не знал, был ли услышан, но хотел в это верить.

Тремиан вслепую нащупал ножны и достал кинжал. Другого оружия не уцелело. Надежда была совсем слабой, но он должен был попытаться.

Арель рассёк и без того истрёпанную тунику и, морщась, вырезал на своём теле небольшой знак – эльфийскую руну, переплетённую с рэмейским иероглифом. Ещё несколько таких знаков последовали за первым. Тремиан шипел от боли, но продолжал. Несведущему взору эти знаки не сообщили бы ничего – просто ритуальный узор, наносимый на собственное тело тем, кто отчаялся получить достойное погребение и надеялся, что Боги всё же услышат его. Но Тремиан верил, что хотя бы в таком виде его весть достигнет старого друга. Тот сумеет прочесть знаки, сумеет понять всё правильно…

Когда воины нашли его, он успел закончить своё дело и сидел, прислонившись спиной к скрюченному деревцу. Кровь заливала его одежду, дыхание ослабело.

– Помер, что ли? – услышал он голос одного из солдат.

– Может, и к лучшему… для него.

– Делай, что должен! Не время для слабости.

Тремиан с усилием открыл глаза и посмотрел на окруживших его рогатых воинов со всей величественностью высокорождённого аристократа Данваэннона. Голос его был хриплым и тихим, но звучал твёрдо.

– Вы ведь знаете, что моя смерть повлечет за собой? – спросил он.

– То, что нужно, – с непроницаемым лицом пояснил один из солдат – похоже, глава отряда.

– Ты действительно в это веришь? – усмехнулся Тремиан и покачал головой. – Столько лет… и всё зря…

– Хочешь сказать что-нибудь напоследок?

– Хочу, но не тебе, – вздохнул Арель, устало закрывая глаза. – Мне не просто так отказано в справедливом суде… хотя мне есть что сказать Владыке Секенэфу, да будет он вечно жив, здоров и благополучен.

«Надеюсь, ты получишь мою весть, друг… – подумал Тремиан, собирая остатки сил для последнего рывка. – Прими мою жертву, о Сатех, Владыка Первородного Огня. Ты дал мне время… сохрани моё тело…»

Он не стал подниматься навстречу своей смерти. Прежде, чем воины накинулись на него с мечами, Тремиан Арель, высокорождённый аристократ Данваэннона, вонзил в себя кинжал, обрывая и без того истончившуюся нить своей жизни. Обескураженные солдаты остановились над его телом. Кто-то обронил негромкое ругательство.

– Оставим его здесь? – неуверенно спросил один из воинов.

Командир повёл плечами, глядя, как сумеречные тени понемногу опускались на скалы. Из глубины пустыни уже доносились голоса хищников, выходивших на охоту. Солдаты тревожно зашептались. Им явно было не по себе, как, впрочем, и главе отряда. Тот не мог объяснить смутную тревогу, хотя чувствовал, что она как-то связана со смертью этого эльфа.

– Нет, – резко ответил он. – Мы должны доставить его во дворец. Это единственное доказательство того, что допросить его и доставить на суд не удалось. Так даже лучше. Не придётся увечить тело, доказывая, что он сражался до последнего.

Солдаты одобрительно загудели. Они соорудили нехитрые носилки из пары плащей, водрузили на них мёртвого и двинулись в город.

Владыка Каэмит принял жертву.

Глава 1

2-й месяц Сезона Половодья

Отряд, присланный Императором, был совсем небольшим, чтобы не привлекать ненужного внимания. Несколько воинов с парой рыжих охотничьих псов прочёсывали места, указанные единственным выжившим телохранителем царевича – Павахом из рода Мерха. Но со времени нападения на наследника прошло около полутора декад. Нэбвен сомневался, что они найдут достаточно. Скорее всего, мародёры растащили остатки оружия и доспехов. То, что осталось от колесницы и пары запряжённых в неё лошадей, солдаты нашли чуть дальше.

Удивили всех аккуратные захоронения в песках на месте нападения. Нэбвен из рода Меннту, немолодой уже военачальник[5], пользовавшийся доверием Владыки, не колебался, отдавая приказ. При всём уважении народа рэмеи к умершим это должно было быть сделано. Они пришли не разорять гробницы, но узнать правду.

– Копаем, – велел Нэбвен воинам и сам подал им пример. – Боги на нашей стороне. Приказ Владыки – вернуть тело… что бы от него ни осталось. Наследник трона должен получить достойное погребение.

Солдаты, хоть и воодушевлённые словами командира, раскопали свежее захоронение с опасением. Но к общему разочарованию, всё, что они нашли там, – несколько сильно повреждённых падальщиками трупов и лебайское оружие. Луки и стрелы были явно эльфийской работы – мародёры не успели разграбить захоронение.

Нэбвен внимательно изучил останки. Отвращения к пиршеству смерти он, прошедший через долгие годы жестокой войны, уже давно не испытывал.

Тела, без сомнения, принадлежали людям. На чьём-то черепе уцелели светлые волосы, отличавшие народ Лебайи. У другого даже сохранились ритуальные татуировки. Рассказ Паваха получил подтверждение. Но не было ни следа двоих рэмеи. Те, кто успел прибыть раньше, чем отряд Нэбвена, забрали их, живыми или мёртвыми, а растерзанным наёмникам воздали последние почести.

Солдаты искали долго и тщательно, но больше не обнаружили ничего – ни единого следа, ни одной нити, что могла бы помочь исполнить приказ Императора. Пустыня Каэмит похоронила в себе страшную тайну, и Сатех не спешил делиться ею со смертными.

Нэбвен тщетно отгонял от себя подозрения, одно мрачнее другого. Тело наследника украли и осквернили? Или он чудом выжил, но оказался в плену? Неизвестно, что было хуже…

Велев солдатам засыпать останки песком, военачальник со вздохом развернул карты. Когда-то здешние земли были густо заселены, но война разорила деревни. Рэмеи и люди предпочли перебраться вглубь страны. Ближайший город лежал в нескольких днях пути, и столько же занимал путь до гарнизонов приграничной стражи, расположенных севернее. В окрестностях сохранился лишь древний заброшенный некрополь, при котором всё ещё обитала пара жрецов Ануи, приглядывавших за гробницами. «Возможно, они видели что-то, – подумал Нэбвен, устало потирая основания своих рогов. – Возможно даже, что именно они похоронили наёмников – из своего почтения к смерти… а мёртвых рэмеи перенесли в храм».

Ах, как он надеялся на это!

– Куда дальше, господин военачальник? – спросил подошедший к нему солдат. – Мы бы… – он замялся, оглядываясь на остальных. – Мы бы хотели разбить лагерь подальше отсюда.

– Оно и понятно – негоже живым спать рядом с мёртвыми, – кивнул Нэбвен. – За три-четыре часа успеем добраться до храма.

– Здесь есть храм? – удивился воин.

– Храм Стража Порога. Он пришёл в запустение, как и некрополь, но ещё стоит. Надеюсь, мы застанем там кого-нибудь из жрецов в добром здравии.

Воодушевлённые грядущим ночлегом под защитой Божества, воины поспешили вслед за командиром. Близость заброшенного некрополя не внушала им такой тревоги, как свежие захоронения на месте трагедии.

Отряд добрался до места, когда сумерки уже начали сгущаться. Вопреки ожиданиям, встретило их не запустение. Храм явно знавал лучшие дни, но он был обитаем. Стены его кое-где начали осыпаться, а краски на рельефах сильно потускнели. Но земля вокруг всё ещё возделывалась, пусть и далеко не полностью, а сады выглядели ухоженными. Сейчас, в конце второго месяца Сезона Половодья, Апет уже возвращалась в свои берега, и земли более не были затоплены.

«Здесь явно больше обитателей, чем просто пара доживающих свой век жрецов», – подумал Нэбвен, прикидывая, сколько рук нужно, чтобы ухаживать за садами и полем.

Воины обрадовались неожиданной возможности отдохнуть и перебрасывались оживлёнными фразами. За разговором они пытались поскорее забыть тревогу перед ночной пустыней и мрачное настроение от неудачных поисков. В начале дороги, ведущей к храму, по обеим её сторонам два диоритовых[6] шакала возлежали на Ларцах Таинств. У подножия статуй горели светильники. Самоцветные тёмно-зелёные глаза шакалов казались живыми и заглядывали прямо в душу, точно сам Страж Порога смотрел сквозь них на гостей храма. Поистине, дух Его не покинул эти места.

Ануи не был злым Божеством, но иной раз рэмеи боялись его пуще, чем Сатеха, Отца Войны, повелителя пустыни. Страж Порога был бесстрастным Судией душ, воздававшим каждому ровно то, что было отмерено по деяниями. Ануи нельзя было умилостивить обещаниями и даже щедрыми жертвами – только твёрдыми намерениями и воплощением оных в действие. Он был абсолютен и совершенен в своей справедливости. А его жрецы были мрачными тенями, существовавшими где-то на границе между мирами живых и мёртвых.

Об этом думал Нэбвен, идя по разбитым, но тщательно выметенным плитам дороги ко входу в храм. Охотничьи псы возбуждённо пританцовывали, натягивая поводки. Им явно не терпелось изучить территорию как следует. Ануи покровительствовал собакам – неудивительно, что они так остро чувствовали Его присутствие здесь.

Утробный лай заставил всех вздрогнуть. Гончие навострили уши, вопросительно коротко потявкивая. Огромный чёрный пёс из тех, что обычно жили при храмах Стража Порога, выбежал им навстречу. Следом за ним появились ещё несколько. Точно бесшумные тени Западного Берега, они обступили маленький отряд.

Нэбвен медленно поднял руку, отдавая солдатам безмолвный приказ остановиться. На лай вышли трое – дряхлая жрица, молодой послушник и средних лет жрец. Судя по большой пекторали[7] с шакалом Ануи на его груди, именно он был главным здесь.

Верховный Жрец заброшенного храма отозвал псов, и те отступили в тень храма. Послушник ласково успокаивал животных, по очереди гладя каждого, и с интересом поглядывал на рыжих гончих.

«Стало быть, здешним жрецам всё же есть, кому передать своё учение», – удивился Нэбвен, а вслух провозгласил:

– Привет вам, мудрые хранители знания!

Верховный Жрец склонил голову в знак приветствия и внимательно оглядел отряд, задерживая взгляд на каждом из прибывших. Ни Нэбвен, ни его солдаты сейчас не носили знаков различия имперской армии.

– Простите, у нас редко бывают живые гости, – произнёс он, чуть улыбнувшись. – Кто вы?

Военачальник приблизился к Верховному Жрецу и показал ему императорскую печать.

– Я и мои воины здесь по приказу самого Владыки Секенэфа, да будет он вечно жив, здоров и благополучен, – тихо произнёс он. – Согласно тому же приказу, наше прибытие должно сохраняться в тайне.

Верховный Жрец кивнул без особого удивления. Бальзамировщики[8] вообще редко проявляли понятные окружающим эмоции.

– В другое время я сказал бы, что для нас честь и радость принимать у себя воинов самого Императора, – так же тихо проговорил жрец. – Но сейчас недобрые тени бродят по этим пескам, и потому мы стережём врата нашей обители теми немногими силами, которые у нас ещё остались. Однако же по Закону мы, как и всякий храм, должны предоставить кров и пищу тем, кто несёт печать Владыки. Добро пожаловать! – последние слова он произнёс громче, уже обращаясь к солдатам. – Насладитесь нашим гостеприимством! И можете отпустить псов. Кто, как не сам Ануи, лучше приглядит за ними здесь?

– Благодарю, – искренне проговорил военачальник и кивнул солдатам, удерживавшим гончих.

Те отпустили собак, весьма, казалось, довольных таким положением вещей. Псы-стражи храма не нападали на них: священные звери Ануи были куда разумнее простых животных.

Верховный Жрец велел накрыть столы и сам проводил отряд во внутренние помещения, попутно объясняя, где гости могли совершить омовение, и куда следовало пройти к общей трапезе. Воины были рады, но всё же медлили. Жрец понял их неуверенность и сказал:

– Нет малодушия в том, чтобы трепетать перед дыханием Западного Берега. Однако пусть ваши сердца будут спокойны. Как и вы, мы обитаем на Берегу Живых, хоть и служим Стражу Порога. Наши тела так же нуждаются в пище и питье, и потому наша еда самая что ни на есть обыкновенная, вопреки народной молве. Холодное пиво не обратится в туман, а свежий хлеб не рассыплется прахом в ваших руках.

В ответ на доброжелательную шутку среди солдат раздались смешки – с суевериями было покончено. Нэбвен одобрительно кивнул.

Сумерки сменились звёздной ночью, когда Перкау, Верховный Жрец храма, и старший военачальник Нэбвен вышли на одну из террас храма, чтобы поговорить без свидетелей. Ветер шелестел в ветвях старых раскидистых сикомор[9], подступавших к каменному парапету, сглаженному не знавшим милосердия временем. Плиты из потемневшего песчаника, истоптанные многими поколениями жрецов, тоже были неровными, местами покатыми, но без трещин. Военачальник даже не решался предположить, сколько веков видел этот храм.

Со стороны некрополя слышалось завывание шакалов, которому вторили чьи-то голоса в песках, но в храме, под защитой Ануи, было удивительно спокойно. Сложно было представить, чтобы кто-то посмел посягнуть на это спокойствие – даже чудовища Сатеха, чьи владения простирались совсем рядом.

– С чем послал тебя Владыка, достойный Нэбвен из вельможного рода Меннту? – спросил Перкау, первым нарушив молчание.

Нэбвен не видел смысла в недомолвках. Он пришёл с определённой целью и не мог рисковать успехом похода.

– В окрестностях вашего храма, ближе к границам с нейтральной территорией Лебайи, произошло нечто страшное, – ответил он. – Возможно, недавно вы заметили что-то необычное?

Служитель Ануи посмотрел ему в глаза без тени улыбки.

– Мы привыкли к песням призраков, к вою шакалов Ануи, охраняющих некрополи, к голосам ша, охотящихся в песках. Жизнь здесь, на вкус многих, может представляться странной и даже жуткой, но нам уже давно перестала казаться таковой.

– Наследник трона был убит в песках во время охоты, – сухо прервал Нэбвен. – Это не было случайностью. Немногие знали о его передвижениях по Таур-Дуат. Его предали.

Перкау помрачнел и посмотрел куда-то в сторону реки. Один из узких притоков Апет отделял территорию храма от некрополя. Берега заросли тамарисками[10] и акациями, но некрополь находился на возвышенности, и далёкие тени гробниц в ясную ночь были видны даже отсюда.

– Поистине чёрные вести. Так вот откуда взялись мертвецы.

– Ты и твои жрецы похоронили лебайских наёмников?

– Да. Обет заставляет нас уважать всех мёртвых, – коротко ответил бальзамировщик. – Разумеется, напавшие на кровь от крови Ваэссира не заслуживают ни памяти, ни погребения, но мы не знали, что произошло там. Их тела были истерзаны ша, а на доспехах и колеснице мы не нашли никаких знаков различия. Мы не сумели понять, что там произошло. Если бы не псы Ануи, то и вовсе бы не узнали.

Нэбвен подавил вздох облегчения.

– Стало быть, тела рэмеи вы перенесли к себе? – спросил он. – Мы должны доставить останки царевича в столицу. Такова просьба Владыки. Вы будете щедро вознаграждены!

Перкау опустил голову и промолчал. Тяжёлое предчувствие зародилось в сердце воина.

– Что? Что не так? – встревоженно спросил он.

Только сейчас Нэбвен заметил, что рядом возник большой пёс, чёрный с проседью, и теперь внимательно изучал обоих рэмеи. От осмысленного взгляда его тёмно-зелёных, как у статуй, глаз становилось не по себе. Жрец посмотрел на священного зверя, и лицо его чуть смягчилось.

– Мне жаль печалить и тебя, и нашего Владыку, – произнёс он. – В нашем распоряжении тело только одного рэмеи… то, что осталось от него. Сейчас его готовят к вечности. В обычных обстоятельствах никому, кроме жрецов-бальзамировщиков, в это время не позволено смотреть на него и прикасаться к нему… но я пропущу тебя, чтобы ты убедился сам и рассказал Императору об увиденном. От его лица мало что уцелело, но изгиб рогов позволяет мне судить, что их обладатель – не из рода Эмхет.

Нэбвен с усилием сглотнул, не в силах скрыть разочарования. Надежда на удачу растаяла. Но он должен был сообщить Владыке всё, что узнал здесь.

– Да, я прошу тебя отвести меня к нему, мудрый, – хрипло согласился воин.

Верховный Жрец кивнул и жестом пригласил Нэбвена следовать за ним.

Они прошли по обветшавшим помещениям храма внутрь и куда-то вниз. Нэбвен отметил про себя, что некоторые фрески были обновлены свежими красками. Перед статуями Ануи, изображённого здесь уже не шакалом, а могучим мужчиной с головой пса, стояли вино и пища и курились благовония. По мере сил бальзамировщики тщательно следили за обителью, хоть община их и была мала, в отличие от храма: пятеро жрецов, считая самого Перкау, и двое послушников.

Верховный Жрец вёл воина в сакральное место – залы подготовки. Нэбвена объял священный трепет: и его тело однажды внесут в подобный зал. Он не был жрецом или чародеем, но всё же почувствовал, что дыхание Ануи здесь стало более ощутимо. Разглядывая рельефы со священными текстами и сценами со Стражем Порога, даровавшим рэмеи искусство сохранения тел для вечности, Нэбвен невольно задумался, сколько же времени местные жрецы не совершали погребений. Наверное, с самой войны им не доводилось заботиться об умерших рэмеи, так далеко от обитаемых мест располагался этот храм. Но своё искусство они, похоже, хранили тщательно, независимо от того, применялось оно или нет.

В зале, следующем за залом омовения, Перкау подвёл Нэбвена к одному из небольших бассейнов, который был доверху наполнен смесью каменных солей и благовоний. Удивительно, но воин не ощутил запаха тлена. Верховный Жрец укрепил на стене светильник – на пол легли длинные мистические тени, – приблизился к бассейну и зашептал молитвы. Затем он снял перчатки из плотного льна, которые на людях носили все служители Ануи. Жрецы Стража Порога были мастерами бальзамирования – теми, кто делал смертную плоть бессмертной, вечным вместилищем знаний о каждом конкретном воплощении на земле. Это был труд почётный и вместе с тем дурной, ведь для подготовки умершего тела им требовалось это тело осквернить – разрушить сосуд души и перекроить его. Простые рэмеи и люди не желали касаться смерти раньше срока, и потому служители Ануи, следуя традиции, старались не дотрагиваться ни до кого из живых.

Омыв ладони, Перкау собственноручно начал пересыпать соль в соседний бассейн с помощью пары резных ковшей из чернёного металла. Действие было неспешным, завораживающим. Нэбвен хотел было помочь, но жрец покачал головой.

– Таинство, – коротко объяснил он очевидное.

Через какое-то время показались останки, уже частично высушенные. Плоти на костях этого рэмеи осталось значительно меньше, чем при жизни. Нэбвен безошибочно определил следы страшных ран – ран, нанесённых оружием, а не клыками и когтями. Этому мужчине проломили череп, и его тело стало пиром для зверей – возможно, ещё до того, как жизнь окончательно оставила его. «От его лица мало что уцелело», – слова Перкау смягчали действительность. Даже искуснейшие бальзамировщики вряд ли сумели бы составить из жалких остатков плоти на черепе достоверный портрет погибшего.

– Без освящённой глины из храмов Великого Зодчего нам не удастся восстановить целостность его формы, – тихо с грустью проговорил Перкау.

Нэбвен внимательно изучил труп. Ответ он знал и так – перед ним был Сенахт, а не царевич Хэфер. Эмхет вели свой род от самого Ваэссира, первого божественного правителя Таур-Дуат. Чёрными волосы были у большинства жителей Империи. Но представителям рода Эмхет был присущ особый изгиб рогов, отдалённо напоминавших рога ибекса[11], только более изящных и лёгких. Изгиб рогов этого рэмеи был совсем иным, типичным для многих представителей народа Таур-Дуат.

– Да, мудрый, это не царевич, – вздохнул воин, отходя от бассейна с солью.

Так же медленно и торжественно Перкау стал засыпать тело заново.

– Увы, нашли мы только его, – сказал жрец, не отрываясь от своего занятия.

– Вполне возможно, что этот мужчина не заслуживает погребения так же, как и те люди, – осторожно заметил Нэбвен.

Перкау замер и поднял на него взгляд.

– Почему?

– Это – один из телохранителей наследника… тот, кто предал его.

– Император приказал осквернить тело, если найдёте? – сухо уточнил жрец.

– Нет, такого приказа не было.

– Тогда мы подождём, пока появятся доказательства.

– Против него свидетельствовал единственный уцелевший телохранитель.

– Живым легко свидетельствовать против мёртвых, пока мы на земле. Я не могу нарушить покой мёртвого, не имея на то самых веских оснований. Мы и без того потревожили его в эту ночь.

Жрец говорил о судьбе тела горячее, чем о чём бы то ни было в ходе всего их разговора. Впрочем, это не удивило Нэбвена. Если что и трогало бальзамировщиков, так это их искусство и покой мертвецов.

– Ты уверен, мудрый, что вы ничего больше не видели? Хоть что-то, что могло бы помочь нам найти царевича.

Перкау покачал головой. Закончив засыпать солью останки Сенахта, жрец снова омыл руки, надел перчатки и произнёс:

– Мы хотим помочь Владыке и роду Эмхет. Наш первейший долг – служить Богам и тому, кто воплощает Их Закон на земле. Я готов провести тебя по всему храму, если тебе угодно. Мне очень жаль, что сейчас не в наших силах исполнить волю Императора. Я буду молиться и верить, что Страж Порога защитил и царевича, и его тело.

Нэбвен со вздохом кивнул. У жреца не было причин лгать ему: Перкау даже нарушил традицию и провёл его в покой для подготовки мёртвых к вечной жизни. Военачальнику придётся вернуться к Владыке Секенэфу с дурными вестями. Сам он надеялся, что если наследник погиб, то хотя бы обретёт заслуженный покой.

Какой же потерей для всего государства была его гибель! Поистине, царевич Хэфер мог считаться достойным продолжателем дела своего отца – дела мира. Совершённое на него покушение было ударом в самое сердце Империи. Оставалось только понять, кто этот удар нанёс…

– Я благодарю тебя, мудрый, за то, что помог нашему делу, – произнёс Нэбвен после мрачных раздумий. – И снова я прошу тебя сохранить наше прибытие и этот разговор в тайне, – он помрачнел. – Скорее всего, мы будем не единственными, кто посетит вас.

– Буря грядёт, – понимающе кивнул жрец. – Даю слово молчать, а своим братьям и сёстрам прикажу поступить так же.

Глава 2

3-й месяц Сезона Половодья

Владыка Секенэф Эмхет не показывал своего горя на людях, но близкие знали, что весть о гибели старшего сына надломила его. Груз прожитых лет точно увеличился вдвое, согнул могучие плечи – вес двойного венца Таур-Дуат, украшенного змеедемоном-защитником, становился непосильным.

Хатеперу было больно видеть брата таким. Он и сам тяжело перенёс весть о покушении на племянника, и до сих пор был не в силах поверить. Разум же его привычно просчитывал последствия этого страшного для государства события – пугающие последствия, способные перечеркнуть дело многих лет. Пока Великий Управитель[12] не решался обсуждать с Императором свои соображения – слишком свежа была рана. Более прочих своих детей Владыка любил Хэфера, единственного сына царицы Каис, погибшей незадолго до окончания войны. Это не означало, впрочем, что наследник не воспитывался со всей строгостью и требовательностью, необходимыми для его становления. Хэфер принимал тяготы обучения с достоинством и внимательно познавал разные аспекты жизни Империи, будь то воинское дело, возделывание земель, отчёты писцов о налогах или многочисленные государственные собрания. Будущий Владыка должен был знать и уметь многое, ведь от этого зависела мудрость его грядущего правления и благополучие всей страны.

Хатепер сам немало времени уделил обучению племянника и ценил его живой ум и дипломатичность. Последнее встречалось в представителях их рода намного реже, чем воинственность. И кому, как не Хатеперу, главному дипломату Империи, было понимать, что завоёванное нужно было ещё и суметь сохранить. Понимал это и царевич Хэфер – мысли его больше занимало процветание земель и восстановление страны после отгремевшей около трёх десятков лет назад войны, чем дальнейшие завоевания, которыми грезил его младший брат Ренэф. Для государства смерть Хэфера была невосполнимой потерей. Конечно, все хотели верить, что Секенэф будет править ещё много, много лет. Но как быть с годами, ушедшими на достойное обучение и подготовку наследника? Как тяжело, как больно было осознавать Хатеперу, что они с Секенэфом пережили молодого царевича! Дипломат всерьёз боялся, что горе скажется на рассудке брата.

Когда-то очень давно, ещё будучи юным наследником трона, Секенэф полюбил жрицу Золотой Хэру-Хаэйат, рэмейскую деву невельможного рода. После нескольких лет тайных встреч царевич решился нарушить запрет и женился на своей Каис – разумеется, тоже тайно от всех, кроме брата. И Хатепер хранил секрет: окажись он в руках недоброжелателей или даже самого Императора Меренреса, их отца, гибель жрицы была бы неизбежной. Издревле царицами становились женщины не просто из вельможных семей Таур-Дуат, но из тех, что вели свой род со времён заключения Первых Договоров[13]. Силу рода Эмхет не до́лжно рассеивать – её необходимо поддерживать с помощью магии других родов. Первый Эмхет, божественный Ваэссир, будучи супругом Богини Хэру-Хаэйат, воплощения принципа Любви, заповедовал, что сила наследников заключалась в таинстве их рождения, в призыве души в ходе ритуала единения с Любовью. Как правило, служение общим задачам примиряло сердца и сближало супругов. К тому же царицы становились проводниками Силы Хэру-Хаэйат, а значит, Любовь всё равно освещала союз и рождение наследника, пусть и не через чувства царской четы. История, впрочем, знавала случаи, когда Императоры отступали от традиции и выбирали в супруги женщин недостаточно благородных, а то и вовсе не благородных кровей, но редко когда влиятельные семьи Таур-Дуат принимали такое решение благосклонно.

Как бы там ни было, Секенэф не ошибся в своём выборе. Вступив на трон, он сумел открыть тайну своего брака. Каис оказалась мудрой и дальновидной правительницей – она стала своему Владыке не только отрадой, но и соратницей в неспокойное время страшной войны, завоевала расположение и глубочайшее уважение сторонников. Но немало у неё было и недоброжелателей. Увы, не так много лет было отмерено Богами союзу Секенэфа и Каис, как того желало сердце Императора. Его царица была убита незадолго до заключения мира с королевством Данваэннон – Каис успела подарить Секенэфу только одного наследника.

Только одного… Хатепер помнил далёкую страшную ночь, когда Каис нарушила прямой приказ Секенэфа – тогда ещё царевича – укрыться в храме и не вмешиваться в сражение. Руководствуясь чутьём и полученными от своей Богини знаниями, жрица подняла воинов Хатепера и убедила их последовать за Секенэфом. В тот час слова её имели поистине колдовскую силу, и взгляд, обычно такой спокойный, способный умиротворять других, горел нездешним огнём. Она сама поднялась на колесницу вместе с Хатепером и безошибочно провела их сквозь битву на помощь своему супругу. Они успели как раз вовремя… Авангард Секенэфа оказался в ловушке и не был перебит лишь благодаря своевременному вмешательству Хатепера и Каис. Так будущая царица заслужила безусловную преданность воинов, сражаясь с ними бок о бок.

Но жертва была велика. Ах, если бы Хатепер только знал раньше! Так много крови… Тот бой стоил женщине, которую он с гордостью назвал сестрой, желанного ребёнка, в тайне носимого под сердцем. Жизнь Секенэфа за жизнь их сына или дочери… Целители позаботились о здоровье Каис, но предупреждали, что она едва ли сможет выносить и родить ещё одного ребёнка. Потеря надломила что-то в ней, заставила помутнеть её завораживающий золотой свет.

Секенэф был зол, как пустынный ша, – на воинов, на брата за то, что тот послушал жрицу и взял её с собой, и более всех – на себя самого. Его гнева союзники боялись тогда не меньше, чем враги, и только Каис сумела успокоить мужа. Бесплодие Каис не заставило Секенэфа отказаться от супруги. Он скорее отказался бы от трона – к ужасу своих будущих подданных, отца и самого Хатепера, который для себя вовсе не желал судьбы правителя.

Преданность Каис и Секенэфа друг другу была вознаграждена два года спустя – неожиданно для них самих Золотая благословила супругов рождением Хэфера. Это счастье Хатепер разделил с братом в полной мере. Увы, прекрасная царица не успела увидеть становление своего сына. Она не дождалась даже заключения такого желанного мира. Виновники её смерти были наказаны по всей суровости Закона, но сердце Императора закрылось и замолчало. Хэфер стал его единственной отрадой, напоминанием о любви, озарявшей его юность. Другим напоминанием был мир, за который Секенэф и Каис боролись вместе.

Вельможи и жрецы всерьёз опасались, что династия Эмхет прервётся. Единственный наследник – такого не мог себе позволить ни один Владыка, царствовавший в смутное время. История Таур-Дуат хранила немало случаев, когда царевич покидал этот мир раньше своего отца. Хатепер и сам мог бы унаследовать трон, но во всеуслышание отказался от своих прав сразу, как только брат стал Императором. Его поддержка помогла Секенэфу избежать множества интриг в неспокойное время такого шаткого на первых порах мира. Хатепер ведомыми ему одному способами устранял тех, кто решался прийти к нему с предложением занять место брата.

После смерти Каис Великий Управитель поддержал настроения влиятельных семей. В тот момент он думал не как простой рэмеи, разделявший с братом боль его потери, но как политик, заботившийся, прежде всего, о крепости государства. Доверие народа императорской семье во многом строилось на целостности этой семьи. Даже сам Ваэссир не правил в одиночку. Секенэфу нужна была абсолютная поддержка сторонников, а народу – воплощение на земле не только Ваэссира, но и Хэру-Хаэйат, Его божественной супруги.

Секенэф не подчинился бы воле вельмож, если бы и сам не осознавал необходимости этого шага. В другую эпоху столь желанное ему одиночество было бы возможно, но после войны Таур-Дуат особенно нуждалась в стабильности и спокойствии. В своём сердце Император уже вдыхал воздух Западного Берега вместе с Каис, но выбор он сделал, руководствуясь разумом. Выбор этот пал на Амахисат из вельможного рода Шепсаит. Гордая и прекрасная, жестокая к врагам и справедливая к подданным, Амахисат стала новой царицей Таур-Дуат и родила своему супругу двоих детей – Анирет и Ренэфа. Хатепер и Секенэф ценили её острый ум и силу. Подданные уважали, а многие и искренне полюбили новую царицу. Но она не была Каис… Вся любовь Секенэфа к погибшей супруге перешла на их общего сына, но он не жалел своего наследника, и всю требовательность отца Хэфер познал куда больше, чем его брат с сестрой.

Что до царицы Амахисат – она отдала свою любовь Ренэфу, потому что мечтала о сыне, а не о дочери. Хатепер старался поддерживать всех троих племянников, чтобы не вызывать ревности и разногласий, но и у него была любимица – царевна Анирет, молодая, но уже такая мудрая. Удивительно, характером она пошла не в мать, а скорее напоминала жрицу, которую Амахисат так тщательно старалась стереть из памяти супруга. Жаль, что Секенэф не замечал этого сходства…

Погрузившись в воспоминания, Хатепер ожидал своего брата и Владыку у маленького семейного святилища, где тот в последнее время проводил все свободные часы. Пребывая в размышлениях, он не сразу заметил, как резные двери открылись, и Секенэф вышел в потайной сад, где его не мог потревожить никто, кроме членов семьи и самых доверенных слуг. Император опустил голову; поседевшие ещё тогда, около тридцати лет назад, волосы, не убранные в ритуальную причёску, разметались по плечам. Хатеперу не хотелось верить, что этого колосса можно повергнуть, но при виде брата ему стало страшно. В тронном зале с вельможами говорил наследник Ваэссира, воплощение Силы божественного Эмхет. Личность же, воплощавшая эту Силу, пошла трещинами.

Приблизившись к брату, дипломат обнял его за плечи.

– Знаю, о чём ты хочешь говорить, – сухо сказал Секенэф вместо приветствия. – Я по-прежнему могу вести народ.

– В этом никто не сомневается, – мягко возразил Хатепер.

– Ты сомневаешься, – ответил Император, поднимая потускневший, но всё ещё проницательный взгляд. – Зря. Разве так мало я сделал во исполнение своего долга?

Хатепер вздохнул и покачал головой.

– Более, чем многие из нас. Но я боюсь за тебя, брат, – честно признался он.

Слова поддержки им не требовались – братья, как всегда, понимали друг друга почти без слов. Тень улыбки коснулась губ Секенэфа. Его брат, его друг был рядом с ним так же, как и в тот день, когда он потерял Каис.

Потом взгляд Владыки снова устремился куда-то за только ему одному видимый горизонт, и его расправившиеся было плечи бессильно опали.

– Моего сына нет на Восточном Берегу, Хатепер. Каждый день я ищу его и не нахожу. А мёртвые говорят мне, что нет его и на Западном. Хэфер заблудился, так и не нашёл дорогу к Стражу Порога… и я не могу дать ему погребение, помочь ему найти путь. Это страшнее, чем принять его смерть. Он будет потерян для нашего рода… навсегда.

– Сила Ваэссира позволяет тебе прозревать лишь до пределов нашей земли, – осторожно напомнил Хатепер. – Возможно, Хэфер жив и покинул вверенные тебе владения. Не по своей воле, конечно…

– Ты и сам в это не веришь, – с горечью усмехнулся Император. – Как и я. Хочешь верить… но не веришь… Я не защитил наше нерождённое дитя тогда, и не сумел защитить нашего сына теперь. Всей моей власти не хватило на это. Какая жестокая ирония! В народе меня называют живым Божеством, и вместе с тем я так… бессилен.

– Твоей вины нет и не было – ни тогда, ни сейчас.

– Я думаю иначе. Не нужно было мне позволять ему эти глупые забавы.

– Хэфер уже давно не мальчик, но мужчина, воин. Разве не этого ты требовал от него все эти годы? У него и детства-то толком не было, – устало возразил Хатепер – в который уже раз. – Он не один охотился глубже в пустыне, когда начинался Разлив, Предательство – вот чего мы не предусмотрели. А в этом я виноват не меньше твоего.

Секенэф стиснул зубы, и лицо его стало неподвижным, точно у одной из многочисленных воздвигнутых в его честь статуй – только холоднее, опаснее.

– Да будут прокляты те, кто совершил это, а имена их – забыты.

Эти тихие слова падали тяжело, как сама неотвратимость. Дипломат тронул брата за локоть:

– Я прошу тебя, даже в горе своём не действуй опрометчиво. Ты – Хранитель Закона на земле. Если Закон преступишь ты…

– Я не так глуп, – спокойно ответил Владыка.

Хатепер невольно отстранился, когда из золотых глаз брата на него посмотрела сама древность божественной власти Таур-Дуат. За все эти годы он так и не привык к этому взгляду до конца. Да и можно ли было привыкнуть? Сила Ваэссира и могучая личность Императора переплелись так тесно, что порой сложно было отделить одно от другого.

– Я выжду, и решение моё будет справедливо, как того требует Закон, – продолжал Секенэф. – Но сейчас… дай мне быть собой. Дай мне скорбеть и помнить.

Хатепер склонил голову в знак уважения. Любые слова были бы в эту минуту лишними и лживыми. По крайней мере, брат дал ему понять, что не собирался развязывать новую войну. Пока не собирался.

⁂

Анирет мучилась и тосковала. Говорить не хотелось ни с кем, даже с дядюшкой или верной Мейей. После известия о гибели старшего брата царевна не находила себе места. Так уж сложилось, что с Хэфером она была куда ближе, чем с Ренэфом. Он был ей другом, и их связывало столько тёплых воспоминаний, столько общих дел.

Кому, Боги, кому могла понадобиться его смерть?! Наследника трона ведь уважали. Но Хэфер слишком верил тем, кто окружал его, и в итоге это обернулось против него. Из трёх его стражей живым в столицу вернулся лишь Павах, спасённый из подвалов дальнего поместья лорда Тремиана Ареля. Второй пленник эльфов, Метджен, не выдержал страшных пыток и погиб, не дождавшись отряда.

С телохранителями, сопровождавшими Хэфера в день злополучной охоты, царевич был дружен, да и сама Анирет – тоже. Паваха и Метджена она знала с детства, а Сенахт – он ведь спас Хэфера несколько лет назад, на другой охоте! И после брат возвысил его из простых рыбаков до личного стража. Тем страшнее было узнать, что именно Сенахт продал царевича наёмникам из Лебайи. Эльфийским наёмникам… Предательство не могло быть прощено. Доказательства ясно указывали на вмешательство высокорождённых – аристократии Данваэннона. Тремиан Арель, много лет живший в Таур-Дуат под видом преуспевающего торговца реликвиями, был эмиссаром королевы Ллаэрвин Тиири. Очевидно, что и его сыновья, выбравшие смерть в бою с имперскими солдатами, а не справедливый суд Владыки, участвовали в делах отца. Должно быть, пропавшая дочь Тремиана предпочла покончить собой, как и её отец, потому что боялась допросов и справедливой кары, но её след терялся.

Очень многих фрагментов не хватало этой истории для целостности… Что до наёмников – ни для кого не было секретом, что на нейтральной территории Лебайи многие поддерживают эльфов. В эпоху мира это было даже хорошо. Увы, отряд был нанят именно там.

Анирет понимала, что нападение на наследника могло стать началом новой войны, и боялась этого – несмотря на все заверения дядюшки Хатепера, что всё образуется. Но ещё больше она боялась, что отец не выдержит. Владыка был проводником божественного на земном плане бытия, но он был и живым мужчиной со своими мечтами, надеждами и страхами, к тому же мужчиной уже не слишком молодым.

Мать выражала сочувствие сдержанно. Не то чтобы она питала особую любовь к пасынку – ведь он напоминал ей о предшественнице – но нападение на кровь Владыки вызывало в ней гнев. Ужасная судьба. Хэфер был убит страшно, подло. И не осталось даже тела, которое до́лжно было передать служителям Стража Порога для подготовки к путешествию на Западный Берег. Отряд воинов из Апет-Сут был отправлен в пустыню – место указал едва находившийся в сознании Павах, – но вернулся ни с чем.

Хэфера любили, и Анирет не сомневалась, что его будут помнить долгие годы. И пусть бы этой любви, этой памяти оказалось достаточно, чтобы сохранить его в вечности, и чтобы душа его нашла покой на Западном Берегу.

Младший царевич, Ренэф, готовился принять на себя роль наследника как следующий мужчина рода, но Император пока медлил с официальным объявлением. Весть о гибели Хэфера привела Ренэфа в ярость. Гнев вообще был его обычной реакцией на всё, что ему тяжело было принять. Мрачный, царевич вымещал злость на приближённых и был напряжён, как готовый сорваться с привязи одичавший пёс. Будь его воля, он бы уже давно направил карательный отряд в Лебайю и сжёг её дотла без всяких разбирательств. Но к счастью, страной пока управлял не он, а их рассудительный отец. Анирет не сомневалась, что у Владыки были причины не предпринимать резких действий. Царевна верила, что отец не бездействовал, что бы там ни говорил Ренэф в порыве раздражения. Не всё, что происходило при дворе, было открыто взорам его обитателей.

Был ли доволен младший брат тем, что именно он однажды получит власть как наследник, Анирет не знала. Всех детей Императора воспитывали с мыслью о том, что власть – это прежде всего ответственность, которую Боги возлагают на того, кто должен претворять в жизнь Священный Закон. Что до самой царевны, она была рада, что родилась женщиной. Женщины рода Эмхет так же несли в себе кровь первого Божественного Владыки во всей сияющей полноте её силы, но их задачи были иными. Жертвовал собой на троне мужчина, становясь воплощением Силы Ваэссира на земле. Только если бы в прямой ветви рода не осталось больше мужчин, Анирет пришлось бы стать Императрицей, выбрать себе супруга, чтобы род не прервался, и ритуально принять на себя мужские задачи служения Ваэссиру. Это было страшным бременем для правительниц Таур-Дуат, а потому к подобной мере прибегали очень редко. К счастью, пока в распоряжении отца был Ренэф, и – если придёт нужда – Хатепер.

Анирет направлялась в потайной сад, зная, что найдёт отца там, как и во все последние дни. В маленьком семейном святилище он говорил с душами предков… и с душой царицы Каис. Царевна знала первую супругу Императора только по скупым рассказам дядюшки. Мать вообще запрещала говорить о ней. Амахисат стремилась затмить первую царицу во всём, и, возможно, ей удалось это. Ренэфа она тоже воспитывала так, чтобы однажды он сумел превзойти Хэфера во всём, от воинского искусства до наук. Но память о Каис жила в сердце Секенэфа, и Хэфер оставался наследником по праву первого рождения. В целом окружение находило царевича достойным преемником, хоть некоторые и поминали – не в лицо, конечно же, но за спиной – не самое благородное его происхождение по линии матери.

Анирет всегда оставалась в стороне от этого бессмысленного для неё состязания. Царица Амахисат не замечала успехов дочери в науках и государственных делах, не видела в ней пользы, кроме той, чтобы однажды породниться с кем-то из выдающихся союзников. Отец изредка позволял себе нежность, и эти мгновения были для Анирет бесценны. Но несравнимо больше тепла, чем от обоих своих родителей, она получила от любимого дяди и старшего брата. Вот почему теперь со всей искренностью она молила Стража Порога о том, чтобы нашёл и принял Хэфера, чтобы открыл ему путь к Водам Перерождения, несмотря на отсутствие подобающего погребения. И Анирет обещала себе: она никогда не забудет брата, найдёт способ сохранить его имя в веках.

Проходя в сад, царевна столкнулась с дядюшкой Хатепером. Должно быть, они с отцом обсуждали что-то важное, потому что дядя выглядел даже более озабоченным, чем всё последнее время. Его лицо было печально и задумчиво, но, заметив девушку, он тепло улыбнулся.

– Анирет! Хорошо, что ты здесь.

Они обнялись.

– Что-то ещё случилось? – спросила царевна. – Ты выглядишь обеспокоенным.

Дипломат невесело усмехнулся.

– Не мне тебе объяснять, – он подумал о чём-то и вдруг спросил: – Давно ли ты говорила с Павахом?

– Я навещаю его почти каждый день. Выздоровление затягивается – тело словно отравлено. Так говорят целители.

– Он рассказывал ещё что-то о том дне?

– Нет, ему… тяжело вспоминать, что они с Метдженом не сумели защитить Хэфера, – Анирет вздохнула, качая головой. – Я так и не смогла объяснить ему, что их никто не винит. И он удивлён, что отец решил оставить его во дворце, а не отправил к семье.

– Это не только награда, но и мера безопасности, – серьёзно объяснил Хатепер. – Видишь ли… вполне вероятно, что Павах знает что-то такое, что может не только пролить свет на те события, но и стоить ему жизни. Так считает твой отец, и я согласен с ним. Что-то произошло там, в песках, что-то, чего мы пока не понимаем… Тебе Павах доверяет… может быть, только тебе и доверяет. А значит, однажды может захотеть рассказать – когда ноша станет совсем уж невыносимой.

– Я буду слушать внимательно. Но я не расспрашиваю его настойчиво сейчас – ему и так многое пришлось перенести. Пытки надломили его. Он всегда был храбр, но сейчас сам на себя не похож.

– Никто не упрекает его в трусости. Умеючи, можно сломать любое мужество, – вздохнул Хатепер. – Я видел солдат, которые, вернувшись с войны, боялись собственной тени и не расставались с мечом даже во сне.

– Тело Метджена… оно действительно выглядело так ужасно, как говорят?

– Я рад, что ты не видела, – коротко ответил дядя. – Всё, больше не стану задерживать тебя. Иди к отцу. Ты нужна ему.

– Я не так много могу сделать для него… – с сожалением возразила царевна.

– Просто будь рядом.

Анирет склонила голову в знак согласия. Направляясь к отцу, она продолжала думать о том, что дядя сказал о Павахе. Прежде ей и в голову не приходило, что воин может скрывать что-то. Зачем? Ведь здесь все хотели помочь ему. Девушка надеялась, что друг решится поговорить с Императором начистоту на ближайшей аудиенции, когда ему станет хоть немного легче.

Царевна вошла в сад. В гармоничном сочетании, созданном искусством придворных садовников, здесь росли раскидистые сикоморы и цератонии[14], невысокие гранатовые и персиковые деревья с нежными цветами, статные акации и огромные пальмы-дум, гибкие ивы и тамариски. Птицы жизнерадостно пели в ветвях, радуясь сиянию Ладьи Амна. Большие пруды и аллеи дарили прохладу.

Но даже в своём прекрасном саду Император не находил спокойствия. Он стоял, бессильно опустив руки, погружённый в мрачные мысли, и выглядел таким потерянным, что сердце Анирет сжалось. Сейчас Секенэф не был Владыкой Таур-Дуат, могучим, почти неуязвимым. Он был родителем, потерявшим любимого сына, лишённым возможности даже похоронить его… и не знавшим, откуда черпать силы.

Подчинившись скорее инстинкту, чем разуму, царевна поспешила к отцу. Взяв под руку, девушка повела его по саду к фонтану, выложенному зеленоватой мозаикой из редкого оникса. Здесь цвели лотосы, ещё только начавшие распускаться и распространявшие вокруг тонкий сладковатый аромат.

Секенэф не сопротивлялся, безучастный ко всему в своём горе. Анирет посадила отца у фонтана, а сама села у его ног и обняла его колени. Утрата сблизила их, подарила им возможность безмолвного понимания друг друга, которого у них не было прежде. И в эти мгновения Хэфер словно оживал, воплощаясь в их общих воспоминаниях. Его сила и живой ум, его чуткость и весёлый нрав. В этих разделённых на двоих воспоминаниях непроглядная глубокая печаль хоть немного светлела.

Царевна не знала, сколько времени они провели вот так, в уединённом переплетении мыслей и чувств. А потом отец вдруг провёл ладонью между её рогами с непривычной нежностью, которую она помнила только из далёкого детства. Император приподнял её лицо за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза, и с удивлением она встретила взгляд не древнего Ваэссира, но живущего здесь и сейчас Секенэфа.

– Тебя я хотел бы обучить всему, что умею, дочь, – тихо сказал Император. – Ты знаешь моё сердце лучше, чем я мог надеяться. Останься рядом со мной в эту бурю, и она будет мне по силам.

В эти мгновения между ними было больше близости, чем за всю её жизнь!..

– Я рядом, Владыка… отец.

– Я научу тебя, что значит чувствовать жизнь этой земли и всех в её пределах. Ты сумеешь принять это, я знаю.

– Но как я могу…

– Тш-ш, – он приложил палец к её губам и покачал головой. – Не сомневайся. Я научу тебя, как открыть всю силу твоей крови.

Последние слова были произнесены Владыкой Эмхет, древним и вечным.

Глава 3

Безвременье

Тени плясали вокруг, глубокие, как небо в безлунную ночь. Тени обнимали сознание, помутив разум и застилая внутренний взор. Тени шептали и звали, тянулись к нему и манили. У него почти не осталось сил сопротивляться. Да и был ли в том смысл? Он заблудился среди теней, понемногу теряя то немногое, что ещё оставалось от него самого.

И всё же что-то удерживало его. Тихая, почти неуловимая песня… Словно тёплый огонёк светильника в непроглядной мгле, нежные звуки то вспыхивали в его сознании, то вдруг меркли. Он забыл всё, что имело значение – даже собственное имя. Он не ощущал ветра Западного Берега, не ведал направления, и потому мог идти лишь за окружавшими его безликими тенями. Только эта песня то и дело мягко напоминала ему о себе и о нём самом. Он возвращался к ней, сам не зная зачем. Нежная, и вместе с тем такая настойчивая, она тянулась к нему тонкой нитью чистейшего серебра, связующей его с отголосками памяти. Он мог бы освободиться, ведь музыка не была цепью, но почему-то не находил в себе желания рвать эту нить. Ему было приятно слышать песню, пусть и издалека. Хрустальные переливы звучали сквозь шёпот и зов теней, без слов говорили с самым его сердцем, став единственным ориентиром в темноте.

Время потеряло смысл, и потому он не мог знать, в какой миг вдруг снова почувствовал страшную боль. Это произошло одновременно с тем, как песня зазвучала для него отчётливее, чем голоса теней.

Боль означала жизнь.

Вот тогда он вспомнил…

3-й месяц Сезона Половодья

– Доброго вечера, доблестный воитель.

– Госпожа…

Воин сделал попытку резко встать, но она не увенчалась успехом. Он неловко сел на ложе. Блистательная Богиня в серебристо-серых одеждах заслуживала большего почтения, чем неуклюжий поклон сидя.

– Не тревожь себя понапрасну – тебе нужен отдых. Твоё выздоровление и без того затягивается.

Царица Амахисат говорила мягко и даже позволила себе улыбнуться с участием. Улыбка не тронула только её серо-стальных глаз, не знавших милосердия подчас даже к союзникам. Павах невольно посмотрел на свой изувеченный хвост. Позорная рана!.. Хорошо хоть рога большей частью остались на месте.

Он получил щедрую награду и по приказу самого Владыки был определён во дворец. Ему даже были отведены отдельные покои. Влияние его семьи, и без того немалое, возросло, а его самого называли героем… как и Метджена, которого ожидало погребение со всеми почестями. Но царица недаром упомянула о его затянувшемся выздоровлении. Такое сильное прежде, теперь тело подводило Паваха, как будто сами Боги отвернулись от него. Сила словно утекала из его плоти. Но окружающие восхищались им и сочувствовали единственному, кто чудом выжил после страшных пыток и сумел сообщить семье Владык о вероломстве эльфов и их союзников. Вот только ему самому от того не было легче.

Голос царицы, звучавший почти доброжелательно, вывел его из мрачных размышлений:

– Владыка ждёт тебя завтра, Павах, и я тоже буду с ним. Ты должен взвешивать каждое своё слово. Владыка, воплощающий в себе Силу Божественного Ваэссира, умеет прозревать сквозь покровы лжи.

Паваху стало не по себе. Предстоящая аудиенция пугала его. Конечно, в полубреду он уже рассказал о нападении и описал место. Но шутка ли: предстать перед самим Императором и, глядя ему в глаза, изложить подробности гибели его любимого сына и наследника!

– Я знаю, что Владыка намерен поручить тебе, – добавила Амахисат с прохладной улыбкой. – Поэтому и пришла сегодня навестить тебя. Кто-то мог видеть то, что произошло там.

– Насколько мне известно, свидетелей того, что случилось, кроме пустынных ша да мертвецов Западного Берега, не было, – мрачно ответил воин.

– Что насчёт заброшенного храма?

– Храм стоит в трёх-четырёх часах пешего пути, госпожа. И вряд ли мы найдём там кого-то страшнее, чем пара жрецов-бальзамировщиков, настолько старых, что забыли уже, где в теле находится мозг, а где – кишечник.

– Не стоит недооценивать искусство бальзамировщиков. Они умеют прозревать тайны плоти… но к счастью, не тайны разума. Я хочу, чтобы ты навестил жрецов, когда поведёшь туда отряд. Того же от тебя потребует Владыка. Но я первой хочу узнать, что они могут скрывать.

Задерживаться с ответом было нельзя. В стальных глазах Амахисат проскользнула тень нетерпения, грозившая перерасти в смертоносную бурю.

– Я узнаю всё, что смогу, госпожа, – Павах склонил голову, чувствуя, как в нём всколыхнулся липкий пережитый недавно страх от пребывания в плену. – Я отправлюсь в путь, когда Владыке будет угодно. Правда, как от воина от меня сейчас немного толку…

– Тебя защитят, не беспокойся. В отряде Владыки состоят искусные воины. Им просто нужен проводник, а ты хорошо знаешь те места – ведь ты часто сопровождал царевича на охоту.

Телохранитель сглотнул. Обрубленный хвост нервно дёрнулся – непроизвольное движение отдалось вспышкой боли вверх по позвоночнику.

– А если мы ничего не найдём, сиятельная госпожа?

– Это очень опечалит Владыку, но я постараюсь развеять его мрачные думы и направить его гнев на защиту Таур-Дуат. Лебайя и эльфы не могут остаться безнаказанными.

Павах позволил себе поднять глаза и посмотреть на царицу. Он прекрасно сознавал своё положение, и страх возрастал всё больше. Он боялся вкушать свою пищу, боялся отходить ко сну, боялся оставаться в одиночестве, тем более сейчас, когда силы ещё не вернулись к нему, и он не мог дать достойный бой. Да и могло ли спасти его воинское искусство, не спасшее даже Хэфера?

– Отдыхай, верный страж. Нам потребуются все твои силы. А после… – царица жестом велела ему приблизиться.

Павах неловко поднялся с ложа и, хромая, подошёл к ней.

– Проверь для меня то Богами забытое святилище, – тихо проговорила царица. – Мало ли, какие тени там обретаются?

– Как я уже говорил, святилище это находится довольно далеко от… места событий. И тем, кто там остался, вряд ли есть дело до чего-то, кроме мертвецов, – сбивчиво ответил воин.

– Тем лучше, – доброжелательно ответила царица и заглянула ему в глаза. – А коли ты хочешь подвергнуть сомнениям необходимость моей просьбы, так будь смелее и выскажи достойные доводы, сто́ящие нашего общего времени.

Павах опустил взгляд и тихо ответил:

– Я исполню твою волю с радостью, сиятельная госпожа.

– Я не сомневалась в этом, – усмехнулась царица и положила ему на плечо лёгкую ладонь, благоухавшую драгоценными ароматическими маслами.

За такое прикосновение многие с радостью пожертвовали бы жизнью, но воина сковало напряжение.

– Подними взгляд, ты ведь сын знатного рода, – мягко велела Амахисат.

Павах подчинился и посмотрел в её удивительные глаза, холодные, как сталь меча, глубокие, как Великая Река. Он боялся её и восхищался ею одновременно. Эта женщина была воплощением божественности. Ближе, чем она, к Силам, направлявшим течение жизней в Таур-Дуат, стоял разве что сам Владыка. Она выбрала его, и он верил в их общее дело, так почему же сомневался сейчас?..

– Ты нужен мне, мой верный воин. Знаю, я требовала от тебя того, что казалось немыслимым, и ещё потребую впредь. Но вместе мы послужим процветанию нашей возлюбленной земли – хотя бы в этом не сомневайся! – Её улыбка была почти ободряющей. – Вернись из пустыни. Не смей пропасть там. Я буду ждать тебя.

Он не нашёл, что ответить, – только кивнул, не отводя взгляда. Амахисат осенила его благословляющим жестом и позволила поцеловать её руку в знак величайшей милости, а потом удалилась.

Некоторое время Павах сидел, собираясь с мыслями и с силами. Одиночество давило на него. Не в силах оставаться наедине с собой, воин, прихрамывая, вышел в сад. Двигаться было тяжело, но это не имело значения. Он задыхался, хотя свежего воздуха было в избытке, а сейчас, в вечернюю пору, на город нисходила благодатная прохлада. Павах думал о царевиче. Если его тело осквернено, наследнику будет сложнее найти дорогу к Водам Перерождения… или не найти вовсе. Вот на что обрекло его это нападение. И сейчас воин всем сердцем надеялся узнать, что стало с телом – не только потому, что в противном случае гнев Владыки Секенэфа будет сокрушающим, но и потому, что действительно не желал Хэферу такой ужасной судьбы.

– Какая удача встретить тебя, – раздался в тишине сада негромкий женский голос.

Инстинкт прирождённого воина подвёл его – он не почувствовал ничьего приближения. Или сама ночь сохранила приход гостьи в тайне? От звука этого голоса на душе отчего-то стало легче, а боль из угнетающей обратилась в сладкую и томительную.

Они дружили с детства… но он так и не смог перестать мечтать о большем.

– Анирет, – воин улыбнулся. – Чем я могу быть полезен тебе?

Анирет в полной мере унаследовала красоту своей матери, вплетавшуюся в фамильные черты династии Эмхет. Но если Амахисат была сталью, то Анирет – ласковым солнечным золотом. Паваху всегда казалось, что это золото проливалось из её глаз, теплом подсвечивало весь её облик изнутри.

Конечно, сейчас царевна не сияла, преисполненная печали. И всё же видеть её Паваху было отрадно – сегодня и каждый раз, когда она навещала его в эти долгие дни выздоровления. Гибель Хэфера она переживала очень тяжело – они с братом были так близки. Павах не хотел думать о том, как больно ей было сейчас.

– Я как раз шла проведать тебя.

– Мне уже намного лучше, Анирет, – мягко заверил девушку Павах, когда они по-дружески обнялись.

– Рада слышать. Хотя бы ты остался жив, мой друг… последний свидетель страшного дня… Не думай, я не требую от тебя доклада, просто… – она с болью посмотрела на воина. – Просто мне очень тяжело без него, и я до сих пор не верю, что он больше никогда не вернётся. Каждый раз мне кажется, будто я что-то упускаю в твоих словах. Что-то, что могло бы помочь ему.

Павах прижал девушку к себе чуть крепче, успокаивая. Она не плакала, только тихо вздыхала, доверчиво уткнувшись ему в плечо, хрупкая и одинокая. Он не смел рассказать ей всего, не смел возвращаться в тот день даже в мыслях. Но он попробовал найти нужные ей слова.

– Злые языки говорили, будто Хэфер слишком мягок и проявляет гораздо больше внимания к подданным, чем от него требует долг. Будто ему не хватает необходимой для правителя жестокости. Но мы оба знаем, что в нём горел неукротимый огонь Эмхет, способный опалить врагов. Он сражался с такой силой и яростью, что мог бы выйти победителем… если б только нападение не было предательским. У тех, кто нападал, не было цели взять его в плен. Они желали ему смерти, хотели, чтобы этот удар попал в самое сердце Владыки.

– Ты видел, как… он умирал?

– Я… видел, да… Никто, даже наследник божественного Ваэссира, не мог бы пережить таких увечий.

Воин не стал говорить царевне, что даже если Хэфер и остался жив после боя, на последнем издыхании он едва ли пережил встречу с ша. С песчаными чудовищами даже жрецы не умели договориться. Что стало с небольшим отрядом наёмников из Лебайи – теми из них, кто не пал под могучими ударами булавы Сенахта и под меткими стрелами Хэфера – Павах предпочёл и вовсе не задумываться. Сатех, Отец Войны и Первородного Пламени, не был милосердным Богом, и вестники Его воли славились непредсказуемостью и кровожадностью.

Но не об этом воин говорил с царевной. Он рассказывал о боевой доблести Хэфера, чтобы Анирет запомнила брата таким, каким желала помнить. Каким он сам желал помнить своего бывшего друга и господина.

Когда Павах наконец закончил рассказ, царевна внимательно посмотрела ему в глаза и проговорила:

– Прошу тебя, мой друг, узнай, что произошло с ним. Найди хоть что-нибудь, что осталось от него… Мы с отцом так боимся, что его душа заблудилась и больше не вернётся в род. Обещай мне.

Воин посмотрел в её прекрасные золотые глаза и внутренне поклялся себе, что приложит к этому все свои силы. Он и сам не хотел для Хэфера забвения.

– Обещаю, госпожа моя Анирет, я сделаю всё, что могу, – искренне ответил он.

Девушка с благодарностью кивнула. Больше в этот вечер она не спрашивала его ни о чём.

⁂

– Он возвращается… Он нашёл дорогу назад.

– Да, но… Позволь, я побуду с ним ещё хоть немного.

– Беспокоишься? Посмотри, это ведь настоящее чудо. Твоими руками Страж Порога, восседающий на троне у Вод Перерождения, явил Свою волю. Я больше не слышу шелеста лёгких крыльев смерти.

Тэра кивнула. Она тоже не слышала смерти и не видела безликих теней, хотя до выздоровления её подопечного было ещё очень далеко. Отточенными движениями девушка коснулась льняных повязок, убеждаясь, что они наложены как следует. В последний раз её ладонь скользнула по плечу воина и спустилась по его руке, плотно завёрнутой в ткань, точно у мумии. Страшно было даже прикасаться к нему, настолько хрупкой казалась его восстановленная бальзамировщиками форма. Тэра скорее чувствовала, чем слышала сбивчивое дыхание, едва начавшее выравниваться. Она видела жизнь, теплившуюся в теле… Словно прекрасная музыка звучала в этом облике, который она знала уже до мельчайшей чёрточки. К его коже, ставшей алебастрово бледной от поцелуев смерти, начал возвращаться её изначальный оттенок светлой бронзы. Черты лица, по странному стечению обстоятельств не тронутому ни оружием, ни клыками чудовищ, заострились, скулы казались ещё выше, орлиный нос – ещё более хищным. Бескровные губы высохли и потрескались, но их рисунок был красив и чёток, точно нанесённый кистью искусного художника. Нет, не кистью… скорее, резцом скульптора. Чёрные, как диорит храмовых статуй, волосы потускнели, но на ощупь по-прежнему напоминали плотный шёлк. Тэра знала это, потому что не раз пропускала их сквозь пальцы. Она изучила рисунок его старых шрамов и многочисленных аккуратно наложенных бальзамировщиками швов. Ей была знакома каждая мелкая трещинка на его рогах. Она видела его тело изнутри, искалеченное и переломанное – с такими ранами в нём уже не должно было сохраниться ни капли жизни. И только взгляда его она ни разу не встречала… и не должна была встретить.

Сердце Тэры было преисполнено благодарности Стражу Порога за то, что Он позволил ей удержать воина на границе жизни и смерти, а жрецам – завершить восстановление. Учитель был прав: настоящее чудо. Неважно, скольких сил ей это стоило.

Тихий голос жреца прервал её мысли.

– Тебе пора уходить. Он не должен увидеть, ты же знаешь.

– Знаю… – шепнула Тэра. – Скажи, а их глаза действительно похожи на золотой свет Ладьи Амна?

– Это очень поэтичное сравнение, – усмехнулся учитель. – Оттенок золотистый, да.

– Но когда ты увидишь – расскажешь? Обещай!

– Обещаю.

Тэра в последний раз посмотрела на воина, вздохнула и нехотя отняла ладонь… точнее, попыталась.

Холодные пальцы с небольшими когтями сомкнулись на её запястье, совсем слабо, но с таким отчаянием, что внутри неё что-то сжалось. Не приходя до конца в сознание, воин как будто боялся отпустить девушку от себя. Тэра нежно пожала его руку в ответ, обозначая, что она по-прежнему рядом, и тихо напела слова, обращённые к его душе. От жреца не укрылся этот жест, но он не останавливал девушку, только затаил дыхание в ожидании. Свободной рукой Тэра погладила воина по волосам. Его лицо чуть расслабилось, и губы дрогнули в подобии улыбки.

– Быстрее, – предупредил учитель.

Тэра резко – слишком резко – выдернула ладонь из руки воина и отпрянула в полумрак комнаты. Как раз вовремя: их гость приглушённо застонал, приходя в себя. Жрец склонился над ним, закрывая собой девушку и давая ей возможность уйти. Тэра поспешно накинула тонкое головное покрывало, пряча лицо в тени складок. Она колебалась, борясь с искушением хотя бы украдкой посмотреть на того, с кем рядом провела столько бессонных ночей.

Рассудок в итоге взял верх. Она выскользнула в коридор, освещённый несколькими светильниками – слишком тусклыми для её глаз – и тихонько притворила за собой дверь. Здесь девушка позволила себе перевести дыхание и посмотрела на запястье. Когда она резко высвобождала руку, когти воина оставили на тонкой коже неглубокие бороздки – теперь одна немного кровоточила. Тэра слизнула кровь, как делала в детстве, когда ранилась. «Единственное, что останется на память», – с грустью подумала она.

Нужно было вернуться к себе в комнату и отдохнуть перед общей молитвой. Весь этот месяц её собственные силы поддерживала радость соприкосновения с Силой Стража Порога и чудесной душой, чья красота так поразила её. Сейчас в сердце девушки поселилась пронзительная печаль, и вместе с печалью пришла опустошающая, всепоглощающая усталость. Тело напоминало ей о цене за нарушение запретов, которые древние наложили не просто так.

Наверное, ей следовало испытывать страх. Многие люди из тех, чья жизнь не была освещена истинным пониманием дарованных им таинств Таур-Дуат, боялись смерти. Но Тэра служила Хранителю Вод Перерождения. Ей ли было страшиться дыхания Ануи?..

⁂

Его лёгкие с трудом вбирали в себя воздух, словно прохудившийся бурдюк – воду. Что-то мешало ему вздохнуть как следует. Повязки? Он хотел сбросить с себя путы, но усилий едва хватило на то, чтобы пошевелить пальцами. Он с трудом чувствовал своё тело, и оно не желало подчиняться.

Музыка покинула его, и не в его силах оказалось удержать её. Он остался один в темноте и ощущал лишь пустоту. Несправедливо. Страшно.

С усилием он открыл глаза, щурясь от слепящего света. Огонь единственного светильника казался нестерпимо ярким после мягкого первозданного мрака. Над ним склонилась чья-то фигура.

– Добро пожаловать на Берег Живых, господин.

Низкий с хрипотцой голос принадлежал мужчине средних лет, одетому в чёрное[15]. Его рогатая голова была гладко выбрита. Сфокусировав взгляд, воин сумел разглядеть знак на его груди – священный шакал, возлежавший на ларце Таинств Жизни и Смерти.

– Какая ирония… – хрипло прошептал он, попытавшись пошутить, но зашёлся в приступе кашля.

Все его мышцы и кости, казавшиеся чужими, отозвались нестерпимой болью. Да, определённо, он был жив.

«Какая ирония, что в мире живых меня приветствует жрец Стража Порога», – мысленно закончил он, благодарный, что служитель Богов не стал переспрашивать, а просто поднёс ему чашу с прохладной водой и помог сделать несколько глотков.

Как и следовало ожидать, руки жреца были закрыты перчатками из плотного льна.

– Буду с тобой честен, мой господин: не знаю, когда ты сможешь подняться и ходить, – мягко продолжал жрец. – Когда сломаны рёбра, нельзя долго находиться в неподвижности, иначе лёгкие отекают. Но сломаны не только они.

Сломаны?.. Он попытался вспомнить. Удар копья пробил ему бок со спины, и он выронил лук. Нападавших было слишком много. Он не сумел отразить все удары и упал… Нет, его столкнули. А потом была колесница… Его кости должны были рассыпаться в крошку, если он хоть что-то понимал, а что стало с внутренностями, и думать не хотелось.

– Часть костей нам пришлось заменить, ибо вернуть им целостность не сумел бы даже Великий Зодчий, – закончил служитель Ануи.

– Почему же я жив?

Его голос, тихий, как у тени, казался чужим и звучал как будто со стороны. Жрец вздохнул и ответил:

– Мы нашли твоё тело в песках и собирались предать достойному погребению. Пустынные ша медлили приступать к – прости меня за эти слова! – своему пиршеству. Они отступили и позволили нам забрать тебя. Стражу Порога было угодно, чтобы ты остался на Восточном Берегу. Мы восстановили сосуд твоей души так, как сумели.

Эти слова могли означать очень и очень многое – даже то, о чём и задуматься было боязно. Жрецы Ануи обладали глубоким Знанием о мироздании, но не были целителями в привычном понимании. При этом, пожалуй, никто не знал законов плоти так хорошо, как мастера-бальзамировщики. В народе говорили, что они умели возвращать мёртвых к жизни. Да и многое ещё говорили…

Воин задержал взгляд на лице жреца – простом, незапоминающемся. Увидишь такого в толпе – даже взгляд лишний раз не остановится. Служители Ануи могли быть незаметными, как сама Смерть, когда хотели. Равно как и наоборот: если желали, они могли оставить в памяти неизгладимый след, как клинок наносит глубокую рану, разрубая плоть до кости.

– Моё тело мертво? – спросил воин, пытаясь унять ужас от этой мысли. – Ты удержал в нём мой дух своим Знанием?

Жрец тихо рассмеялся и покачал головой.

– Мы боремся с осквернителями – теми, кто тревожит покой мёртвых и искажает законы Смерти. Искусство поднятия мёртвых тел знакомо нам, да, но с иной стороны. Ты жив, мой господин, хотя жизнь твоя едва теплится в своём сосуде. Но теперь ты должен помочь нам разжечь огонь своего тела, если хочешь остаться на Берегу Живых.

Воин закрыл глаза, благодарный за то, что всё было именно так. Жизнь по-прежнему принадлежала ему самому, а не была одолжена у Хранителя Вод Перерождения. И даже если у него был долг перед Ануи, этот долг ему по силам было отдать через служителей Судии.

Его тело было расколото и собрано по кускам, как хрупкий сосуд. Он даже не мог определить, что оставалось в нём в целости. Мертвенная слабость сковывала плоть, будто пытаясь похоронить внутри дух. Но воин знал, что ему достанет воли, чтобы подняться… и вернуться за теми, кто предал его в охотничьих угодьях Сатеха.

Новая мысль обожгла его, и воин распахнул глаза.

– Меня защищали. Другой. Что с ним?

– О ком ты говоришь, господин?

– Мой страж… Единственный настоящий… Вы нашли его?..

Жрец помедлил с ответом, но в итоге честно объяснил:

– Ша не тронули тебя одного. Там было ещё несколько мёртвых людей и один погибший рэмеи.

– Один… – с досадой выдохнул воин и подумал: «Значит, те двое успели уйти…»

– Людей похоронили в песках, – продолжал служитель Ануи, – а останки рэмеи мы доставили в храм и сохранили то, что смогли. Ты, господин, был нашей первоочередной задачей. Имя того воина нам неизвестно.

– Сенахт, – имя отдавало горечью потери. – Верный… Нанесите это слово… рядом с его именем. Пусть он найдёт… путь к чертогам Стража Порога… с моим благословением.

– Будет исполнено.

– Если у него не осталось лица… сделайте маску. Я расскажу, каким был… его облик. Память о нём… должна сохраниться.

Жрец поклонился, соглашаясь.

Этот короткий разговор отнял почти все силы, но воин должен был узнать ещё кое-что.

– Открой мне имя своё и тех, кто нашёл меня, – тихо попросил он. – Когда придёт время… я отблагодарю вас как подобает.

– Зови меня Перкау, господин. Я имею честь быть Верховным Жрецом этого храма.

Воин инстинктивно попытался сжать руку в кулак, вспоминая, как силился удержать рядом музыку. Размеренно, насколько позволяло его затруднённое дыхание, он произнёс:

– Но ты не был… той музыкой, мудрый Перкау.

– Музыкой? Ах, да… То были молитвы, мой господин. Священные гимны.

– Среди них была песня, обращённая… именно ко мне. Она звучала… для меня одного… всё это время. Я помню… Путеводная звезда… яркая, как Звезда Разлива…

– Ты слышал волю Владыки Ануи. Если смотреть в глаза чуду слишком пристально, то оно может истаять, как рассветная дымка.

Стиснув зубы, гость старался опереться о ложе. Но легче было удержать одной рукой боевую колесницу, чем пытаться сейчас приподняться или хоть немного пошевелиться. В глазах потемнело, и боль, едва не лишив сознания, заставила его приглушённо застонать.

– Не надо тебе пока двигаться, господин, – мягко проговорил жрец, бережно удерживая его за плечи. – Скоро, но не сейчас. Каждое усилие должно быть взвешенным, иначе ты снова впадёшь в забытьё, близкое к смерти, и рискуешь больше не найти дорогу на Берег Живых.

Воин вынужден был смотреть на служителя Стража Порога снизу вверх, и это разгневало его. Он вложил в свой взгляд и голос достаточно силы, чтобы указать бальзамировщику, с кем тот говорил.

– Я, Хэфер Эмхет, желаю знать, кто спас меня.

– Боги спасли тебя, царевич, руками тех, кто пропускает сквозь себя Их волю. С некоторыми из нас Они говорят особенно ясно. Прошу, не гневайся на меня. Твоя благодарность может обернуться бедой для нас в нашем скромном храме.

Не гневаться царевич не мог. Но эта вспышка стоила ему всех едва вернувшихся сил, и сознание снова начало ускользать от него.

– Пусть музыка звучит ещё… – выдохнул Хэфер, закрывая глаза. – Она нужна мне, чтобы… разжечь огонь жизни ярче.

– Возможно, она будет прокрадываться в твои сны, господин. А пока побереги силы. Мы не настолько искусны в целительстве, как говорят, – только лишь в том, чтобы суметь уговорить Смерть отступить.

Глава 4

3-й месяц Сезона Половодья

Аудиенция проходила не в малом тронном зале, а в личном кабинете Владыки – высокая честь. Впрочем, телохранители наследника считались почти что частью императорской семьи, и Паваху раньше нередко доводилось бывать здесь вместе с Хэфером.

Восемь стражей Императора выстроились у дальней стены за его спиной, безмолвные, с лицами, неизменно скрытыми под шлемами в виде собачьих голов. Их хопеши[16] были перекрещены за спиной. Золотистые доспехи с чешуйчатыми панцирями тускло поблёскивали, когда солнечные лучи изредка пробивались сквозь густую кисею на окнах. Ануират, или Живые Клинки Ануи, – воины, не знавшие себе равных, – всегда и везде сопровождали Владыку. Так было заведено ещё со времён самого Ваэссира, первого Эмхет. Единственной их целью была безопасность Императора – любой ценой. В том, что касалось этой их задачи, они могли безнаказанно нарушать даже приказы самого Владыки.

Амахисат, как и обещала, присутствовала на аудиенции, спокойная и бесстрастная. Её плиссированный калазирис[17] дополняли оплечье и браслеты с халцедонами и лунными камнями, идеально подобранными в тон тёмно-серой ткани. Ни взглядом, ни жестом она не дала Паваху понять, чего ожидала от него. Всё уже было сказано.

Также здесь был и бессменный Великий Управитель, хранитель секретов[18], главный дипломат Таур-Дуат – старший царевич Хатепер. Он очень походил на своего венценосного брата, и в то же время отличался от него: Хатепер был более земным и понятным, более мягким в своих жестах и манере ведения беседы. Но недооценивать его не стоило – мягкость Великого Управителя была и его оружием. Рэмеи и эльфы говорили о Хатепере, что он способен уговорить саму Великую Реку изменить своё русло. Да, не просто так его называли величайшим дипломатом своего времени! Кроме того, Хатепер славился своей безоговорочной верностью брату и абсолютной неподкупностью. До сих пор была жива память о слухах смутного послевоенного времени. В ту пору заговорщики хотели сместить Секенэфа и возвести на трон Хатепера, не то полагая, что дипломатом будет проще манипулировать, не то искренне веря, что тот будет лучшим властителем. Великий Управитель расправился с ними своими методами, да так искусно, что до конца не было ясно, к какому жестокому повороту чьей судьбы он действительно приложил руку.

Павах ожидал увидеть кого-то из Таэху, живших при дворе, но рядом с Императором стоял другой жрец, которого воин прежде не видел, судя по пекторали и перстням – высокой ступени посвящения. Как и другие правители до него, Владыка Секенэф опирался на древний жреческий род Хранителей Знаний, стоявший у истоков Таур-Дуат так же, как и род Эмхет. Жрец Таэху не был стар, но пожил, как и сам Владыка Секенэф, уже немало – следы неумолимого времени лежали на благородных чертах его до сих пор ещё довольно красивого лица, а глаза светились мудростью прожитых лет. Облачён он был в длинные белые драпированные одежды, какие часто предпочитали священнослужители. Знаки Богини Аусетаар, Владычицы Таинств, Госпожи Очищающей боли, украшали его пектораль и перстни. На Паваха жрец смотрел отрешённо и как бы сквозь него. Но отчего-то этот взгляд пугал воина не меньше, чем пронзительный взгляд Императора, потомка древнего Ваэссира.

Сам же Владыка был воплощением величия. В его руках сходились нити жизней всех подданных Таур-Дуат, и бремя, возложенное Богами на его могучие плечи, было не по силам ни одному обычному рэмеи. Смотреть в его золотые глаза было так же трудно, как взирать на Ладью Амна, чей свет и согревал, и обжигал одновременно. Прекрасные статуи, возведённые в его честь, изображали Владыку Секенэфа в расцвете лет и должны были сохранять его облик неизменным на годы и столетия. Собственное же лицо правителя несло на себе печать пройденных лет и пережитых событий. И именно таким оно казалось Паваху более одухотворённым и красивым, чем все виденные им изображения Императора. Его облик дышал живой Силой, от которой, казалось, вибрировал воздух вокруг. Неудивительно, что само присутствие его так вдохновляло и воинов, идущих на бой, и простых подданных, лицезревших правителя в редкие моменты его появления перед народом во время больших празднеств. Оказавшись рядом с Императором, нельзя было усомниться в мудрости и могуществе древнего народа рэмеи, чья история насчитывала не одну тысячу лет, ибо этот народ хранили подобные ему. Таков был Секенэф Эмхет, почитаемый и любимый Владыка и Хранитель Империи, живое бьющееся сердце рэмейской земли – тот, кто защищал Божественный Закон.

Стоя на коленях, как и подобает подданному перед лицом Владыки, Павах сосредоточенно изучал золочёные сандалии Императора, не в силах поднять взгляд. Каким же трудным, жестоким испытанием было после всего предстать перед живым воплощением Силы Ваэссира! Слова таяли на его губах, так и не успев родиться, в горле пересохло. Пусть он не раз видел Владыку Секенэфа прежде – сейчас это было словно впервые. Павах построил свой доклад так, чтобы не солгать ни единым словом, но и всего он не мог рассказать.

– Значит, их была большая стая? – прозвучал глубокий голос Императора.

Паваху показалось, что этот голос заставлял резонировать все кости в его теле.

– Да, Владыка. Никогда прежде мне не доводилось видеть их так много за раз, ведь они не уживаются даже друг с другом, – подтвердил воин, радуясь, что сейчас мог сказать правду.

– Плохой знак, – вздохнул Великий Управитель Хатепер. – Ша – вестники Отца Войны. То, что они оказались там, да ещё в таком количестве… почти полтора десятка, ты сказал?

– Да, Великий Управитель, – подтвердил Павах.

– Очень плохой знак… – повторил брат Владыки. – Когда божественное столь ощутимо вмешивается в земное, только глухой не прислушается.

Воин отметил про себя, как Великий Управитель Хатепер посмотрел на жреца Таэху. Тот по-прежнему не проронил ни слова, только кивнул.

– Они пришли уже после нападения из засады? – уточнил Император.

– Да, Владыка, – ответил Павах. – С их приходом всё окончательно смешалось. Они уже не делали различий между сражавшимися. Кто-то пытался сбежать, но разве сбежишь от них?

Бывший телохранитель покачал головой и мрачно подумал, что остаться там на милость ша было, пожалуй, не так страшно, как попасть в плен после.

– Ты уверен, что наследника не могли взять в плен – так же, как тебя и Метджена? – в который уже раз спросил Император.

– Владыка мой… последнее, что я помню из произошедшего там – это то, как ша начали своё кровавое пиршество, – дрогнувшим голосом ответил Павах, не солгав и на этот раз. – Сатех никогда не был дружен со Стражем Порога и Его сыном, божественным Ваэссиром, занявшим трон Таур-Дуат. Разве пощадили бы Его звери императорскую кровь?..

– Да. Если бы это были чёрные шакалы или дикие псы, я бы мог надеяться на их защиту, – голос Императора звучал ровно, и невозможно было понять, каково истинное настроение правителя. – Но красногривые ша… Должно быть, ты прав, как ни тяжело мне признать это. И хотя Проклятие Ваэссира падёт на тех, кто повинен в убийстве Его родной крови… это – слабое утешение.

При упоминании о Проклятии Ваэссира Павах ощутил пронизывающий холод. Оно не было легендой. Силы в крови потомков Первого Владыки было достаточно для того, чтобы деяния осквернителей вернулись к ним же. Разве не настигло уже это Проклятие бедного Метджена? И что тогда ожидало его, Паваха?.. О проклятии говорил и Колдун…

– Ты многое перенёс рядом со своим господином, Павах из вельможного рода Мерха. Но у меня всё же будет к тебе ещё одна просьба.

– Я послужу тебе и памяти моего господина с радостью и честью, великий Владыка, – с готовностью и совершенно искренне заверил воин.

– Хорошо. В двух-трёх часах пешего пути от места нападения лежит заброшенный храм Стража Порога. Я выделю тебе отряд и велю лучшим жрецам перенести вас порталом в Кассар, ближайший к храму город. Я хочу, чтобы ты посетил сам храм и разузнал всё, что только можно узнать. Возможно, бальзамировщикам – если там остался кто-то живой – известно что-то, от нас пока сокрытое. С собой я дам тебе дары для них – драгоценные благовония для ритуалов и чёрный оникс, освящённый в столичном храме Ануи. Если там тебя встретят, будь учтив и добр, разузнай всё мягко и принеси мне вести, сколь бы ни были они скудны.

Павах, всё ещё стоя на коленях, склонил голову ниже.

– Всё будет сделано, Владыка мой.

Он отчаянно желал, чтобы Император поскорее отпустил его, но тот всё медлил.

– Посмотри на меня, Павах, последний телохранитель моего сына, – велел Владыка, наконец.

Противостоять этому голосу – этой стальной воле, выраженной даже в мягких интонациях – было невозможно. Павах собрал всё своё самообладание и поднял голову, натолкнувшись на взгляд золотых глаз – нездешний, какого не могло быть ни у одного смертного.

– Ты не солгал мне… но и всей правды не сказал, – всё так же мягко проговорил Владыка.

Павах подавил в себе желание открыть всё, что только мог… Он вспомнил вкрадчивый приказ Колдуна, надёжно выбитый в его сознании как по камню. Сейчас всё пережитое казалось кошмарным сном, но эти слова жгли его разум, как проклятие: «Ты никому не расскажешь».

– Я знаю, что ты перенёс очень многое, – повторил Император, и взгляд его перестал обжигать так нестерпимо, как ещё пару мгновений назад. – Я дам тебе время и не стану бередить твой разум. Тебе нужно восстановиться, как следует, прежде чем говорить о том, что вам с Метдженом довелось увидеть.

Павах с благодарностью склонил голову, удерживая выступившие на глазах слёзы облегчения. Боги, как же ему повезло! Император не мог не почувствовать, что от него что-то утаивают, но, по крайней мере, он не читал мысли.

– Отправляйся с моим благословением завтра же, – повелел Владыка. – Если же тебе доведётся найти останки предателя – сделай то, что повелит тебе справедливость.

С этими словами Император наконец отпустил Паваха. Пошатываясь, воин поднялся на ноги и с поклоном удалился. Упоминание о Сенахте отдалось уколом в сердце, но всё равно теперь он был уже более уверен в себе и в том, что ему предстояло сделать.

⁂

Молодой царевич пребывал в отвратительном настроении – он был разъярён настолько, что даже приближённые не решались подступиться к нему. От его ударов на инкрустированных перламутром столиках эбенового дерева осталось несколько вмятин. Дворцовый управляющий не вмешивался, пока царевич изливал гнев, справедливо решив, что инкрустацию будет заменить гораздо проще, чем чей-то проломленный череп. От того, с какой силой царевич закрыл двери, выгнав всех из своих покоев, даже на совесть прибитая бронзовая щеколда отлетела.

Затем пришёл черёд драгоценной вазы, не один год украшавшей нишу у окна. Хрупкий сосуд жалобно звякнул о плиты из редкого тёмно-зелёного мрамора и рассыпался на мельчайшие осколки. В этот момент в покои вошла царица, проигнорировав предупредительный шёпот слуг и управляющего. Окинув взглядом беспорядок, она изогнула бровь, а потом притворила за собой дверь и холодно приказала:

– Возьми себя в руки, сын. Ты не истеричная девица, а царевич, в жилах которого течёт кровь великих родов. Ты и так уже распугал всю челядь, а они ведь рэмеи – не тщедушные эльфы. Жмутся в коридоре, словно мыши в амбаре.

– Не смей мне указывать! – резко ответил Ренэф, оборачиваясь к ней. – Я велел, чтобы все убирались отсюда и оставили меня одного.

Он натолкнулся на взгляд серо-стальных глаз – этот холод мог затушить любой пожар – и его пыл немного поутих. Амахисат даже не поморщилась, только чуть усмехнулась.

– Это ты мудро придумал. В таком виде тебя и правда лучше никому не видеть. Но для меня уж изволь сделать исключение, царевич Ренэф Эмхет.

– Прости, мама, – с почтением произнёс юноша и глубоко поклонился ей.

– Твой гнев мне хорошо понятен, – спокойно произнесла женщина. Она смотрела на сына сурово, но в голосе её слышалось сдерживаемое тепло. – Но мы должны помнить о том, кто мы есть, и сохранять достоинство. Наша семья – пример для всех наших подданных.

Ренэф провёл ладонями по лицу в бесплодной попытке успокоиться.

– Отец не принял меня, – процедил он. – Отказал мне в аудиенции, но зато пригласил сестру. Снова. Но я – не слуга, желающий обсудить с ним блюда на ужин! Я хотел говорить о походе на Лебайю, о мести за его сына!

Ярость снова взяла над ним верх, и царевич со всей силы ударил кулаком в стену – на росписи образовалась едва заметная сеточка трещин. Царица даже не вздрогнула и по-прежнему невозмутимо сказала:

– Не беспокойся о сестре. Трон Эмхет наследуется мужчинами.

– История знает и другие случаи.

– Только когда в прямой ветви рода не было достойных претендентов.

– Я могу перечислить тебе нескольких Императриц. Но я не готов быть военачальником при сладенькой сестрёнке, вовремя нашедшей для папочки слова утешения!

– А при своём дипломатичном брате был готов? – усмехнулась царица.

Ренэф глухо прорычал ругательство, исподлобья глядя на мать. Амахисат скрестила руки на груди, встречая его гнев с холодной бесстрастностью.

– Ты учила меня во всём быть лучше, чем он, – сквозь зубы сказал царевич. – Всю свою жизнь я только и делал, что соревновался с ним. Я лучше владею мечом, лучше направляю колесницу, лучше охочусь. Поглоти меня Первородное Пламя! Я даже стихи древних авторов цитирую лучше, чем он, даром что ненавижу эти бесполезные мудрствования! Но отцу безразличен мой успех. И даже сейчас, из своей безымянной могилы, Хэфер как будто смеётся надо мной! Владыка, – Ренэф произнёс этот титул ядовито, не в силах сдержать обиду, – так и не сделал официального изъявления своей воли, не провозгласил меня наследником трона! Зато сестрицу окружил всяческими милостями. Вот уж кто хорошо устроился!

– Ты – наследник, – всё так же спокойно возразила Амахисат, – но официального назначения придётся подождать.

– Почему я всегда должен ждать?! И ладно ещё ждать назначения! Отец даже траура не объявил. Он всё ещё на что-то надеется, хотя всем понятно, что Хэфер не вернётся… Но ведь он даже не отдаёт приказ покарать виновных! Я готов выступить на Лебайю хоть сегодня, но нет же! Император велит ждать. Более того, он отсылает меня прочь, точно какого-то слугу, тогда как я хочу обсудить с ним боевой план!

– Тебе нужно научиться проявлять терпение, мой светоч, – ласково произнесла Амахисат. – Грядёт твой триумф.

– Терпение, терпение… Ты с детства только и делала, что твердила мне о терпении, пока все вокруг восхищались сыном простолюдинки!

Царица чуть поморщилась при упоминании о своей предшественнице, но Ренэфу было всё равно, что его слова уязвили мать. Чаша горечи и возмущения несправедливостью, копившаяся много лет, переполнилась.

– Она была жрицей, – тихо возразила Амахисат.

– Неважно, – отмахнулся Ренэф. – Её род не был таким древним и прославленным, как твой. Моя кровь чище, но всё же наследником был провозглашён Хэфер, мягкосердечный… мягкотелый. И отец выбрал его, чтобы он вёл наш народ после суровой войны с фейскими выродками! Он со своей дипломатией заставил бы нас пресмыкаться перед остроухими, исполняя все их капризы. Посмотри, до чего довело потакание требованию оставить нейтральной территорию прямо у наших границ!

– Ты подвергаешь сомнению мудрость своего дяди? – прохладно осведомилась царица.

Ренэф чуть оскалился, но удержался от грубости – матери пока весьма успешно удавалось усмирять его гнев. Только хвост его от сдерживаемой ярости продолжал хлестать из стороны в сторону.

– Нет. Я говорю, что мог бы послужить Владыке куда как лучше, если бы он только дал мне возможность… если бы разглядел, каков я на самом деле.

– Мы оба знаем это, – мягко согласилась Амахисат. – И сейчас, по воле Богов, такая возможность тебе предоставлена.

Ренэф вздохнул и покачал головой.

– Как бы я ни относился к Хэферу, пойми, мама: его убийство – несмываемое оскорбление для всей императорской семьи. Люди должны понести наказание! Я пройдусь по земле этих эльфийских прихвостней огнём и мечом, пока они не выдадут мне изменников! Имя династии Эмхет заставит содрогаться их потомков на много поколений вперёд!

– В этом никто не сомневается. А я тем более всегда верила в тебя, – царица тепло улыбнулась сыну. – Однажды ты станешь прекрасным, достойным Владыкой. Твоя чистейшая кровь станет светочем для всего нашего народа. Твоё имя и список твоих великих деяний будут высечены на гигантских статуях у самых знаменитых храмов Империи.

– Эти сказки ты рассказывала мне ещё в детстве, – с горечью усмехнулся царевич. – А теперь посмотри… Хэфера уже нет в живых, но Владыка предпочитает это трудное время проводить с Анирет, а не со мной, наследником!

– Анирет суждено стать твоей советницей, женой одного из наших союзников, – улыбнулась Амахисат, – но никак не Императрицей Таур-Дуат. Твой отец не выжил из ума, чтобы возлагать на неё такое бремя.

– Иногда я сомневаюсь в этом, – пробормотал Ренэф.

Царица резко шагнула к нему и дала пощёчину.

– Не смей оскорблять Владыку! – холодно приказала она. – Острота клинка не должна заменять тебе остроту разума. Не забывай, что когда-то Император Секенэф, да будет он вечно жив, здоров и благополучен, сам вёл армию Таур-Дуат против эльфов и одержал не одну победу, изгнав их за пределы нашей земли. А после он очень мудро рассчитал время и условия для перемирия.

– Я стараюсь помнить, что его величие не осталось в прошлом, – тихо ответил царевич и с отчаянием посмотрел на мать: – Но почему, почему он не замечал меня? Почему всегда отдавал предпочтение Хэферу? Я знаю, что нельзя так говорить и даже думать, но сейчас я ловлю себя на предательских мыслях, что эта трагедия явилась в своём роде… божественным благословением. Хэфер не был способен управлять Империей твёрдой рукой. Он мог бы стать прекрасным дипломатом и советником, как дядюшка Хатепер. Так почему же отец никогда не видел этого?!

– Любовь бывает слепа и глуха, – сказала Амахисат и, положив ладони на плечи сына, заглянула ему в глаза: – Я люблю тебя всем сердцем, мой светоч. Но супруг мой всегда любил Хэфера больше, чем тебя и твою сестру. К тому же есть правило: наследником обычно избирается старший сын. Но теперь, пусть и жестоко, справедливость восстановлена, – она чуть сжала плечи Ренэфа в знак поддержки. – Теперь ты займёшь место брата… Точнее, ты займёшь своё собственное место, и никто не усомнится в твоей силе – ни враги, ни приближённые. Но я прошу тебя проявить ещё немного терпения. Император передаст тебе титул и магическую формулу призыва Силы родоначальника Эмхет, когда придёт время.

Ренэф с благодарностью посмотрел на мать – у него всегда прибавлялось сил благодаря её неизменной поддержке. Он чувствовал безусловную любовь Амахисат всю свою недолгую пока жизнь и находил в этом успокоение каждый раз, когда сталкивался с превосходством Хэфера. И как только отец смел тосковать по своей давным-давно умершей супруге, вместо того чтобы с открытым сердцем принимать красоту и мудрость женщины, которая была рядом с ним все эти годы?! Понять и принять это Ренэфу было так же тяжело, как и то, что достижения его были ничтожно малы в глазах Императора в сравнении с обаянием брата. Но мать всегда верила в него, даже тогда, когда сам он уже не верил. И сегодня он привычно доверился ей снова.

– Я сделаю, как ты велишь, Владычица, и буду ждать его приказа, – тихо произнёс царевич и, взяв руки матери в свои, коснулся губами её пальцев.

Очень редко он позволял себе проявить нежность. Амахисат крепко обняла сына, так что Ренэф не увидел, как она украдкой смахнула слезинку.

⁂

«Ближайший к храму город» располагался не так уж близко от некрополя – где-то в паре дней пути. Самым разумным было путешествовать на лодках, так как Великая Река ещё не вернулась в свои берега, да и двигаться по воде было значительно быстрее. Но останавливаться на ночлег всё равно приходилось на границе с пустыней, на твёрдой земле, оставляя лодки в густых зарослях бумажного тростника[19].

Для Паваха путешествие стало настоящим испытанием. В последний месяц он не покидал города и отвык от звуков, наполнявших пространство за пределами городских стен. Пока отряд ночевал в песках, воин вздрагивал от каждого завывания, вспоминая жуткое алое пламя в глазах чудовищ, их насмешливый оскал, их раздвоенные хвосты с ядовитыми иглами на концах. Воину казалось, что Владыка пустыни Каэмит наблюдал за ним и выжидал, в любой момент готовый забрать ускользнувшую жертву.

Согласно легендам, Сатех не был другом Ваэссиру Эмхет, некогда одолевшему Его в битве за трон. Владыка Первородного Огня не соблюдал принципы справедливости в привычном её понимании, но и у Него было своё особое место во вселенском Законе. Желал ли своенравный Бог покарать Паваха, или же, напротив, был благодарен за кровавую жертву – о том воин не знал. Тщетно он старался гнать от себя страхи, напоминая о возложенной на него ответственности.

Спутники замечали волнение бывшего телохранителя, но оно казалось им вполне объяснимым, учитывая, что Паваху довелось пережить в этих песках. Знали бы они…

Зелень берегов Апет, сменявшаяся красноватыми песчаными холмами, расступилась, обнажая плато древнего некрополя. Лодки замедлили свой ход. Отряд в почтительном молчании взирал на древние обиталища забытых мертвецов минувшей эпохи – величественные мастабы[20] и небольшие заупокойные святилища, в которых давно уже не совершалось подношений. Солнечные лучи золотили камни, наполняя их подобием жизни, но, несмотря на яркость красок дня, Западный Берег хранил свой мрачный величественный покой. Ветер доносил нездешнюю прохладу, нашёптывал мысли о том, что всякое воплощение в земной форме имело своё логичное завершение. И даже этот огромный некрополь, простиравшийся дальше, чем хватало глаз, не был защищён от течения времени.

Так же молча воины причалили к берегу, на котором начинались территории храма, – как оказалось, вполне обитаемого, судя по тому, что земля возделывалась, а за садами явно ухаживали. Едва только Павах ступил на землю, находившуюся под властью Ануи, он почувствовал, как его объял мертвенный холод. Стараясь не подавать виду, бывший телохранитель помог солдатам вытащить лодки на берег и пошёл к храму.

В самом начале дороги, по обеим её сторонам, два диоритовых шакала возлежали на Ларцах Таинств. Их тёмно-зелёные глаза казались живыми и заглядывали прямо в душу. Сам Страж Порога смотрел на Паваха глазами своих статуй, и взгляд Его не предвещал ничего доброго. Абсолютный и совершенный в своей справедливости, Он оценивал и взвешивал каждый шаг и каждую мысль того, кто оказался в Его владениях.

Идя по вымощенной разбитыми, но тщательно выметенными от песка плитами дороге, Павах старался держаться с достоинством, хотя по-прежнему прихрамывал и слегка задыхался от быстрой ходьбы. Он и вовсе отстал бы от воинов Императора, но те с почтением относились к его ранам и двигались медленнее, чем могли бы.

Мрачно воин смотрел на маячившие впереди тёмные стены, кое-где начавшие осыпаться от времени. Даже солнечный свет здесь, казалось, мерк, натыкаясь на чёрные камни, терялся в тенях и тонул в их мрачной глубине. Этот храм пил его силу, и без того утекавшую неизвестно куда. А ведь Павах был ещё молод, слишком молод, чтобы теперь лишь с сожалением вспоминать о своей былой мощи! С отчаянием он сжал копьё, на которое опирался, как на посох, и скрипнул зубами.

Утробный лай заставил всех вздрогнуть от неожиданности и покрепче перехватить оружие. Огромный чёрный пёс из тех, что обычно жили при храмах Стража Порога, бросился на них. Его зелёные глаза полыхали мертвенным огнём, а челюсти были жутко оскалены.

Павах инстинктивно направил копьё вперёд, чувствуя, как под взглядом зверя немеет его рука. Хорошо, что один из воинов успел заслонить его собой и выставил вперёд щит. Пёс остановился, всё так же скалясь и глухо рыча. К счастью, он не возобновил атаку. Убить священного зверя, особенно на земле его Божества, было тяжким преступлением.

Показались и другие псы – жуткие молчаливые тени, обступившие отряд. Воинам стало не по себе, хотя храмовые звери больше не пытались нападать.

На лай вышел жрец неопределённого возраста. Большая пектораль с шакалом Ануи на груди сообщала о его высоком положении. Из сада выбежали юноша и девушка в коротких светлых туниках – видимо, послушники. Стало быть, культ здесь всё же не угас. Конечно, при ближайшем рассмотрении бросалось в глаза, что местным жрецам не хватало рабочих рук. Сады уже не казались безукоризненно ухоженными, как издалека, да и плодородной земли возделывалось меньше, чем могло бы. Что ж, до недавнего времени само наличие здесь кого-то живого для Паваха и других оставалось предметом сомнений. Но маленькая община жрецов если не процветала, то, по крайней мере, существовала довольно сносно.

Жрец отозвал псов, и они нехотя отступили в тень храма, но смотрели по-прежнему недобро… смотрели, как казалось Паваху, прямо на него. За его спиной о чём-то зашептались солдаты, но он не разобрал слов.

Воин перевёл дыхание и поднял взгляд на двери храма. Внушительные окованные бронзой ворота, приличествующие священному месту, по-видимому, были разрушены во время войны. Их заменили на сколоченные из грубо отёсанных брёвен створы. Но вход по-прежнему охраняли две статуи, традиционные для всех святилищ Владыки Мёртвых. Каждая из них изображала Ануи в виде могучего мужчины с головой пса. Взгляды изваяний были ещё тяжелее, чем у каменных шакалов. Правой рукой и тот, и другой каменный Ануи опирались на копьё, а в левой держали Весы Истины с сердцем на одной чаше и Пером Закона на другой. Павах не знал, какой из ритуальных предметов сейчас пугал его больше. Казалось, в следующее мгновение статуи одновременно поднимут копья и пригвоздят его к каменным плитам. Но ещё страшнее было думать о Суде в Чертогах Стража Порога, где его сердце на Весах Истины будет слишком тяжёлым, чтобы пройти испытание.

Послушники ласково успокаивали псов. Жрец проницательно смотрел на отряд, останавливая взгляд на каждом из прибывших.

– Что привело вас в эти места? – спросил он.

Павах замешкался. Взгляды воинов обратились к нему, ведь он был командиром отряда. Послушники посмотрели на него с любопытством.

Бывший телохранитель выступил вперёд и произнёс:

– Мы здесь согласно приказу Владыки Секенэфа Эмхет, да будет он вечно жив, здоров и благополучен. Император шлёт дары вашему храму.

Он показал бальзамировщику фаянсовую императорскую печать и жестом велел воинам поднести жрецу два ларца: один с драгоценными благовониями, другой – с кусочками освящённого чёрного оникса. Бальзамировщик улыбнулся радостно и несколько удивлённо. Сняв перчатки, он открыл ларцы и провёл ладонями над дарами. Его тёмные глаза засветились от удовольствия. Он выглядел неожиданно растроганным. «Неужели что-то способно затронуть сердце бальзамировщика?» – с удивлением подумал Павах.

– Как давно не присылал нам великий Император знаков своей милости, – проговорил жрец, надевая перчатки. – Радостно видеть здесь посланников его воли. Добро пожаловать в храм Стража Порога.

Послушники приняли у воинов дары и унесли их вглубь храма. Верховный Жрец пригласил небольшой отряд во внутренние помещения, попутно отзывая присмиревших, но всё ещё проявлявших тревогу псов.

Переступая порог, Павах покосился на статуи и, споткнувшись, едва не потерял равновесие. Ему показалось, что ярко-изумрудные глаза изображений Ануи потемнели.

Воины угощались в саду холодным пивом, свежим хлебом и сушёными финиками, переговаривались между собой и делились с послушниками столичными новостями. Только Павах не находил себе места и даже не притронулся к пище. Не то чтобы он всерьёз боялся… но всё же его посещала мысль, что еда и питьё, произведённые в храме Ануи, действительно способны прожечь его внутренности.

От Верховного Жреца храма вряд ли укрылось его волнение. Павах не стал дожидаться лишних вопросов и сам подошёл к главному бальзамировщику, чтобы поговорить.

– Я благодарен тебе за кров и угощение, мудрый, – тихо сказал воин, – но не только за этим мы прибыли сюда. Нам необходимо твоё знание.

Служитель Ануи внимательно посмотрел на него.

– Вы проделали долгий путь за этим знанием. Что такого можем дать мы, чего ты не мог получить в столице или в Кассаре, городе-культе Стража Порога?

Павах нашёл в себе силы говорить прямо, так, словно был в своём праве. Что ему какой-то бальзамировщик, если он выдержал беседу с самим Владыкой!

– Наследный царевич был убит в песках во время охоты чуть больше месяца назад. Ваш храм стоит всего в нескольких часах хода от места трагедии. Вы должны были увидеть или узнать хоть что-то. Император будет благодарен за любые сведения о своём сыне.

Лицо Верховного Жреца точно окаменело. Лишь взгляд его тёмных глаз задумчиво скользил по собеседнику, останавливаясь на свежих шрамах, на чуть обломленном роге, на обрубленном хвосте и на копье, на которое опирался бывший телохранитель.

«Нет, он не может угадать, – с тревогой подумал Павах. – Там ведь были только ша… Откуда ему знать?..»

– Скорбная весть, тревожная, – мрачно произнёс служитель Ануи. – Но здесь вы не найдёте того, что ищете, даже если обойдёте весь храм.

– Я не могу вернуться в столицу ни с чем!

– Тогда забери забальзамированное тело единственного рэмеи, которого мы нашли там, если посмеешь потревожить его покой.

Павах почувствовал, как в горле у него пересохло. Неужели Верховный Жрец говорил о Сенахте? О том, кого назвали предателем, чьё имя приказали забыть…

– Только… одно тело? – тихо переспросил он. – Больше ничего?

– Людские останки тебя, я так понимаю, не интересуют.

– Нет.

– Тогда действительно больше ничего.

– Искренне надеюсь, что ты ничего не утаиваешь от нас, мудрейший, – нахмурился Павах, и в его голосе зазвучали нотки угрозы.

– Утаиваю? – бальзамировщик рассмеялся, и голос его стал неприятным, колючим. – По силам ли тебе были бы таинства смерти, юноша, даже если б я действительно рассказал тебе всё, что знаю?

Рядом со служителем Ануи тенью возник большой пёс, чёрный с проседью. Павах невольно отступил на шаг. Он понял вдруг, что воины не помогут ему, что сейчас здесь были только он, жрец и этот пёс – вестник самого Стража Порога, читавшего в душах живущих любые секреты.

– Лучше тебе не возвращаться сюда больше, – вдруг посоветовал ему жрец. – Не знаю уж почему, но тебе не рады здесь.

– Я пришёл не по своей прихоти.

– Я понимаю. Но совет мой всё же прими… – жрец задумчиво посмотрел куда-то за спину Паваху и закончил: – А на твоём плече сидит чужая смерть. Вот почему ты дряхлеешь, несмотря на молодость тела.

Воин почувствовал, как кровь отхлынула от лица, а глубинный страх крепче сжал свои когти вокруг его позвоночника. В последнее время он и без того боялся оборачиваться, а слова жреца словно придали форму его безликим кошмарам.

– Я проклят? – прошептал он. – Ты видишь это, мудрый?

– Я вижу, но помочь тебе не в моих силах. Судия не даст мне на это дозволения. Возможно, ты сам знаешь, почему всё так, а не иначе, но мне о том неведомо, – бальзамировщик развёл руками. – Боги не всегда открывают Свой замысел даже жрецам.

– Я должен исполнить свой долг перед Владыкой, – сказал Павах.

Чувство долга придало ему силы бороться со страхом.

Жрец покачал головой.

– Вести доходят до нас медленнее, чем гружёные баржи – до дальних пределов Империи. Да ведь и мы сами – один из этих дальних пределов, чего уж там. Мы постараемся помочь Владыке, чем сумеем, в этом не изволь сомневаться. Это и наш первейший долг тоже – служить Богам и тому, кто воплощает Их Закон на земле.

Павах медленно кивнул, едва вникая в суть слов жреца, – сейчас его мысли занимало лишь то, что он не может сдержать свою клятву. Но фраза служителя Ануи о чужой смерти за плечом проникла глубоко в его разум, подпитывая страх.

– Так тебе передать мумию воина? – спросил бальзамировщик. – Над ней ещё предстоит поработать, но если Владыке угодно…

«Если же тебе доведётся найти останки предателя – сделай то, что повелит тебе справедливость…»

Император испытывал его, не иначе. Согласно Закону, останки Сенахта нужно было рассечь на части и бросить в пустыне, а не предавать погребению. Но как смел он совершить такое кощунство здесь, под взглядом Самого Стража Порога, который ведал истину?..Павах хотел было попросить жреца хотя бы показать ему мумию, но понял, что был не в силах даже смотреть на то, что осталось от его боевого товарища. Хватило с него пыток Метджена.

– Вы – те, кто освящает тела… но и те, кто оскверняет их для подготовки, нарушая целостность священного сосуда, – сказал Павах. – Ты сможешь сам сделать то, что нужно, мудрейший? Согласно воле Владыки, предатель должен понести наказание.

Верховный Жрец усмехнулся и покивал в ответ не то на слова воина, не то на свои собственные мысли.

– Несомненно, предатели будут наказаны. Ваэссир защищал нашего бедного царевича. Его проклятие найдёт всех, кто причастен к нападению.

– Истинно так, – холодно подтвердил Павах.

– Что до твоей беды – обратись к столичным жрецам, – доброжелательно посоветовал ему бальзамировщик. – Они умнее и талантливее нас. Лучшие умы ведь остаются в городах, а здесь у нас… сам видишь.

«Никто не поможет мне, – обречённо подумал Павах, чувствуя на себе тяжёлые невидимые взгляды мёртвых и их божественного покровителя. – Я должен узнать, что стало с телом Хэфера… Только это если не спасёт меня, то хотя бы облегчит мою участь…»

Молчание затягивалось.

– Спасибо за совет, мудрый… Хорошо здесь у вас, я даже не ожидал, – вздохнул Павах, нервно поведя изувеченным хвостом.

Движение прогнало по позвоночнику привычную уже вспышку боли, и воин поморщился. На самом деле Павах не хотел оставаться в храме ни одной лишней минуты. Но он готов был поспорить, что жрец знал больше, чем говорил. Да и царица не просто так указала на это место. Нет, Павах совершенно не хотел оставаться ночевать в тени этих стен, но он должен был узнать у жрецов больше.

– Оставайтесь сколько нужно, – пригласил бальзамировщик. – Мы можем проводить вас к захоронению.

– Благодарю, – Павах склонил голову и устало потёр лоб.

Готов ли он был вернуться на место ужасного боя? Едва ли! Как не готов был увидеть останки Сенахта. Но что он скажет Анирет, которой обещал узнать, что сталось с телом брата? Что доложит Императору и царице?..

Скрепя сердце, Павах отдал отряду приказ: оставаться здесь ещё два дня. Перкау предложил показать ему весь храм. Воля Владыки открывала любые двери, хотя в каждом святилище, безусловно, были свои тайники.

В ту ночь Павах почти не спал. Его мучали вопросы: что он расскажет по возвращении в столицу? Были ли у произошедшего в пустыне другие свидетели, кроме песчаных ша? Он отчаянно хотел верить, что жрецы Ануи действительно ничего не видели и не знали. «В конце концов, – успокаивал себя воин, – если бы бальзамировщики узнали меня – они бы уже постарались подороже выторговать своё молчание».

Глава 5

3-й месяц Сезона Половодья

На следующий день Перкау сам вызвался проводить воинов Императора к месту нападения на царевича. Сопровождала их пара крепких чёрных псов. Отряд быстро преодолел путь, по воле Ануи проделанный Тэрой больше месяца назад. В тот день девушка, обычно не выходившая за пределы храмовых земель, разве что не бегом покидала святилище. Зов Стража Порога и Его священные псы указали ей дорогу сюда… к кровавому пиршеству ша, по странному проявлению божественной воли отдавших ей единственного выжившего. Едва выжившего.

Позже, когда Перкау со своими братьями и сёстрами по культу также посетил место битвы, чтобы похоронить мертвецов, Верховный Жрец сумел частично восстановить ход событий. Чудовища разорвали наёмников, но они же не подпустили людей к маленькому островку посреди этого безумия и не позволили добить того, к чьему телу сами даже не притронулись. Зато они пропустили Тэру и псов, после чего исчезли в песках, больше не интересуясь своей добычей. Сложно поверить, но священные звери двух Божеств будто бы пришли к некоему безмолвному согласию – ша передали тело царевича псам. Такое странное единение воли Ануи и Сатеха Перкау встречал очень редко. Ему о многом, очень о многом нужно было подумать…

Прибытие второго отряда почти не удивило его. В столице происходило что-то, чего он не понимал. Не понимал он до конца и то, почему Бог, которому он служил, запрещал выдавать местонахождение царевича даже самому Владыке. Но то, что наследник за свою недолгую жизнь вольно или невольно нажил немало врагов, причём, скорее всего, в близком окружении, было очевидно.

В ночь перед прибытием отряда Паваха к храму приходил один из песчаных ша и долго стоял напротив статуй шакалов Ануи. Зверь удалился лишь когда Верховный Жрец вышел ему навстречу, и то не сразу. Он не нападал, только смотрел, переминаясь на мощных покрытых красно-рыжей шерстью лапах. Перкау знал, что находился под защитой Стража Порога, пока не пересекал невидимой черты. Но бальзамировщик понимал: ша пришёл не для того, чтобы напасть. Владыка Пустыни, Отец Войны, к которому даже Императоры взывали лишь в случае крайней нужды, посылал жрецу предупреждение. Весть чудовища была недвусмысленной: враг у порога. Сатех мог быть сколь угодно противоречивым и непредсказуемым Божеством, но именно к нему взывали воины Таур-Дуат, когда приходило время сражений. Его жестокая сила защищала пределы Империи. И Перкау был встревожен этим знаком, предчувствуя поступь перемен.

Стоя в стороне, жрец наблюдал за тем, как воины осматривали захоронение. Их командир, молодой поджарый мужчина с измученными зелёными глазами и наполовину обрубленным хвостом, бродил вокруг точно призрак. Взгляд его был пустым, обращённым к чему-то внутри. Перкау, как и всякий бальзамировщик, глубоко познавший тайны тела, видел, что прежде этот рэмеи был сильным, крепким воином, но недуг словно высушил его мышцы, и прежняя красота помутнела. Жрецу было жаль воина, вот только Ануи почему-то не желал его присутствия на Своей земле. «И зачем Императору понадобилось посылать сюда того, кто только-только начал оправляться от ран?» – подумал Перкау, продолжая наблюдать.

Командир отряда вдруг резко сел прямо в песок и обхватил голову руками, покачиваясь из стороны в сторону. Кто-то из воинов поспешил на помощь.

– Что с ним? – спросил жрец у ближайшего солдата.

– А, ты ведь не знаешь, мудрый… – протянул воин, бросая полный уважения взгляд на командира. – Павах из рода Мерха был пленён здесь во время нападения. Он один остался в живых, – солдат понизил голос. – Эльфийские пытки пошатнули его разум.

– Один… – повторил жрец, хмурясь.

И вдруг он понял.

Хэфер сказал, что Сенахт, единственный, кто оставался ему по-настоящему верен, пал рядом с ним. Полуобглоданный труп мужчины-рэмеи, который жрецы нашли рядом с наследником, принадлежал верному. Тело его Перкау бальзамировал сам, а теперь командир отряда недвусмысленно дал понять, что эти останки должны быть осквернены.

Что стало с двумя другими телохранителями, Хэфер не знал – кроме того, что они предали его, напали на своего господина вместе с появившимися из засады наёмниками. Если нежеланный гость храма был единственным выжившим рэмеи – стало быть, это один из стражей царевича. Перкау почувствовал, как голова пошла кругом, точно он слишком много времени провёл под палящим солнцем.

Предатель пришёл как глашатай воли Императора. И то, что он, Перкау, разглядел и озвучил молодому командиру отряда – о чужой смерти, сидевшей на его плече, и о недуге, пившем силу его тела – было Проклятием Ваэссира. Вот о чём, должно быть, приходил сообщить песчаный ша. Но почему солдат говорил о пленении и пытках? Ведь не сам же Павах отсёк себе часть хвоста и сломал рог…

Солдат говорил что-то ещё, кажется, о чём-то спрашивал, но жрец его не слышал. Он должен был как можно скорее вернуться в храм – под любым благовидным предлогом – и предупредить наследника.

⁂

Боевой клич людей… Ржание обезумевших лошадей… Жуткий день ожил перед внутренним взором Паваха. Снова он скидывал с колесницы Хэфера, слишком занятого стрельбой по нападавшим наёмникам, чтобы предугадать удар от телохранителя. Снова бежал на помощь верный Сенахт, и Метджен посылал ему вслед копьё. Снова колесница уносила их прочь от места неравного боя. Они должны были остаться, убедиться, что наследник погиб, и доставить его изувеченное тело в условленное место. Но неожиданный приход пустынных хищников смешал все планы. Павах и Метджен еле успели уйти.

Снова стремительно неслась колесница, и у самых ног клацали челюсти песчаных ша. А потом жуткие насмешливые взгляды чудовищ провожали бывших телохранителей навстречу не менее жуткой судьбе.

Павах застонал, сильнее сжимая виски ладонями и пытаясь сфокусироваться на том, что было здесь и сейчас. Кто-то из солдат предлагал ему воды. Воин с благодарностью улыбнулся, сделал несколько жадных глотков из фляги и тряхнул головой. Постепенно он приходил в себя и наконец-то слышал реальные голоса.

– Всё хорошо, – сказал бывший телохранитель и поднялся, опираясь на руку одного из солдат. – Здесь ничего нет. Вернёмся в храм.

Воины наскоро восстановили захоронение. Павах старался не думать о людях, которых он оставил здесь погибать. То, что они не выжили, было к лучшему – не осталось свидетелей жуткого дня. Беспокоило его только одно: пропажа останков Хэфера.

Почувствовав на себе чей-то взгляд, Павах обернулся. Верховный Жрец храма внимательно наблюдал за ним, поглаживая своих псов. «Нет, он не может знать…» – в очередной раз подумал воин и кивнул бальзамировщику, как ни в чём не бывало. Затем он отдал приказ воинам возвращаться.

Отряд вернулся в храм уже с наступлением сумерек. Далеко в некрополе тонко подвывали шакалы. Со стороны песков доносились голоса других тварей, о которых Павах старался не думать.

– Итак, мне проводить тебя к телу? – учтиво осведомился бальзамировщик, подходя к бывшему телохранителю.

Воину не понравился этот спокойный выжидающий взгляд. А ведь он просил жреца разобраться с мумией без него буквально вчера! Паваха снова как будто испытывали. Сил смотреть ещё и на останки Сенахта у него сегодня не было, но он упрямо вскинул голову и ответил:

– Да, проводи, мудрый.

– Как тебе будет угодно, – кивнул жрец и поманил его за собой.

Вдвоём они прошли по обветшалым помещениям внутрь и куда-то вниз. Здесь фрески с изображениями Западного Берега были обновлены свежими красками. Перед статуями Ануи, внушавшими Паваху священный трепет, стояли вино и пища и курились благовония. Ароматный дым вызывал странное удушающее ощущение. Взгляды Стража Порога и его свиты казались воину осуждающими, пугающими. Но нет – это была всего лишь игра света и теней, ведь лица и звериные морды на фресках оставались столь же умиротворёнными, какими и были изображены рукой древнего художника.

Верховный Жрец привёл воина в сакральное закрытое для непосвящённых место – залы подготовки. Здесь рельефы содержали священные тексты с описаниями искусства сохранения тел для вечности. Как и большинство рэмеи, тем более благородных, Павах был образован, но и он не понимал многого из написанного и изображённого здесь. Да он и не пытался вчитываться, лишь силился собрать всю свою волю для того, что ему предстояло совершить.

Они прошли зал омовений и оказались в зале с бассейнами, наполненными каменной солью и благовониями. Рядом с одним из бассейнов на столе лежало высушенное тело, местами грубо облепленное глиной. Лицо его было закрыто безликой гипсовой маской. Павах поморщился, не в силах поверить, что эта жалкая хрупкая форма – всё, что осталось от высокого крепкого воина, рыбацкого сына Сенахта, близкого друга царевича. Весёлый, статный молодой мужчина, немного грубоватый в силу своего простого происхождения, Сенахт на многих производил приятное впечатление. Девушки так и вовсе обожали этого добродушного великана. В бою он был страшен, как один из Ануират, но в обычной жизни отличался спокойствием и рассудительностью. Сенахт был сильнее Паваха и даже сильнее Метджена, но в последнем бою его, как и господина, поджидало предательство, сгубившее обоих.

– Нам удалось добыть священную глину из ближайшего храма только на днях, – пояснил бальзамировщик. – Поэтому мы ещё не успели вылепить подобающую форму там, где не достаёт плоти. И мы не знаем, как восстановить его лицо, чтобы душа узнала своё тело – некому рассказать нам, как он выглядел.

Павах закусил губу. Да, он мог бы рассказать… Но ведь тело необходимо уничтожить, разбить форму, чтобы о предателе не осталось памяти!

О предателе… На самом деле, о единственном, кто до конца остался верен наследнику…

Верховный Жрец поднёс Паваху молот и топор. Воин непонимающе посмотрел на него.

– Ты ведь хотел совершить правосудие, – бесстрастно произнёс бальзамировщик и вложил в его руки простые инструменты, сейчас казавшиеся более жуткими, чем самые изощрённые орудия пыток.

Павах отложил топор, покрепче ухватил молот и приблизился к телу. Гипсовая маска – да, это должно быть легко. Он занёс молот, чтобы раскрошить и маску, и череп. Некстати Паваху вспомнилось обычно такое доброе открытое лицо, исказившееся от гнева и презрения, когда Сенахт осознал предательство и бросился защищать своего господина. Даже тяжело раненый Метдженом, он продолжал биться. С уст Сенахта не слетело ни одного проклятия в сторону бывших товарищей по оружию – он лишь яростно отбивался от нападавших людей. Но и взгляда его было достаточно – взгляда, перечеркнувшего долгие годы их дружбы. Да, Сенахт истово возненавидел их обоих – тех, к кому так тянулся и с кого брал пример в своей службе царевичу, – и был прав.

Павах почувствовал, как дрогнули его руки, а на глазах выступили слёзы. Он опустил молот и упал на колени, содрогаясь в беззвучных рыданиях. Нет, он не мог обречь своего брата по оружию на забвение, предназначавшееся для похороненного с почестями Метджена и для него самого.

Через некоторое время воин почувствовал на плече тяжёлую руку бальзамировщика, к счастью, всё ещё обтянутую льняной перчаткой.

– Страж Порога запомнит твоё решение, воин, – тихо произнёс жрец. – Но что ты скажешь нашему Владыке?

Павах беспомощно пожал плечами, хватая ртом воздух.

– Не знаю… – хрипло прошептал он. – Но если ты никому не расскажешь… я набросаю для тебя его портрет, как смогу… чтобы душа узнала тело и не потерялась.

Бальзамировщик взглянул на гостя с немалым удивлением… и с одобрением. Он принёс письменные принадлежности, сел рядом с Павахом у стола, на котором покоилось тело, и развернул свиток бумажного тростника.

– Расскажи мне, – попросил он. – Сделаем набросок вместе. Ты скажешь, похож или нет.

Павах придвинулся ближе, закрыл глаза, вспоминая лицо Сенахта до мельчайших черт, и начал рассказывать. В эти мгновения ему казалось, что взгляды с фресок стали немного мягче.

⁂

Поступок воина изменил мнение Перкау о нём. Всё оказалось сложнее, куда как сложнее, чем он предполагал. Нужно было расспросить Хэфера подробнее, но царевич приходил в себя редко и ненадолго, и лишний раз тревожить его не хотелось.

Когда они закончили с портретом Сенахта, бывший телохранитель отправился отдыхать. Жрец, хоть и тоже падал с ног от усталости после минувшего дня, поспешил навестить особого гостя. На время пребывания здесь отряда Паваха бальзамировщики бережно перенесли царевича в одно из заупокойных святилищ в некрополе и устроили ему там временное жилище. Наследник даже не заметил разницы, так тяжело было его состояние. А солдаты не стремились осматривать гробницы, тем более что служители Ануи сами с готовностью показали им и храм, и плато некрополя, и вообще оказывали любое содействие, достойное посланников Императора.

Сейчас за Хэфером ухаживала Лират, самая старая жрица общины, прежде возглавлявшая обитель. Она-то и встретила Перкау на пороге маленького святилища, встревоженная и мрачная.

– Я уже думала послать за тобой, – сказала женщина, хмурясь, – хоть и понимаю необходимость не привлекать лишнего внимания.

– Как он? – спросил Перкау, вступая в полумрак покоев.

– Не приходит в сознание почти сутки, – сухо ответила жрица. – Огонь его жизни снова начинает меркнуть.

– Но этого не может быть!

– Посмотри сам. Тебе не понравится, что я скажу… но нам нужна Тэра.

– Исключено, – Перкау резко покачал головой. – Она и без того вложила в исцеление слишком много себя. Мы должны справиться своими силами. В конце концов, мы – посвящённые жрецы!

Тонкие губы жрицы сжались в напряжённую линию.

– Мы рискуем потерять его.

– Не заставляй меня выбирать…

– Ты знаешь, что можно сохранить обоих, – заметила Лират, заглядывая жрецу в глаза. – Ты ведь и сам думал о… выгоде, которую можно извлечь из этой истории, не так ли?

– Если это можно назвать выгодой, – Перкау невесело усмехнулся и опустился на циновки рядом с царевичем.

Дыхание наследника было едва различимо. Даже в тусклых отблесках светильника бросалось в глаза, каким измученным и напряжённым было его осунувшееся лицо. Перкау не понравилось это совпадение – Хэферу стало хуже с прибытием имперского отряда и его бывшего телохранителя. Очевидно, Проклятие Ваэссира сплело между ними некую связь… Но ведь она должна была принести пользу наследнику, а не навредить ему!

Перкау снял перчатки и провёл ладонями над телом царевича, прощупывая энергетические центры. Затем он кончиками пальцев задействовал несколько точек, хотя понимал, что Лират и сама уже сделала всё, что могла. Тихим голосом жрец начал читать воззвание к Стражу Порога, нащупывая с таким трудом найденную, но снова ускользавшую нить жизни царевича. В этот момент Хэфер, до конца не приходя в себя, отрывисто, едва слышно зашептал что-то. Бальзамировщик склонился к нему, чтобы разобрать слова, и вздрогнул. Царевич звал ту, имя которой он даже не знал, – свою «путеводную музыку». Перкау медленно распрямился и поднял глаза на Лират. Жрица развела руками и проговорила:

– У нас нет выбора. Хотя бы расскажи девочке – она имеет право знать.

– Я знаю, что она выберет, – печально ответил жрец. – В том-то и дело…

Лират сочувственно посмотрела на него и покачала головой:

– Мой друг, ты ведь всегда знал, с того самого дня, как священный пёс привёл тебя к мёртвой женщине и её младенцу. Ещё до того, как начал обучать, ты знал, что на много лет переживёшь её.

– Но я не хочу думать, что она пришла к нам только за этим, для одной только цели, пусть даже эта цель – спасти будущего Владыку Таур-Дуат! Неужели лишь потому Смерть защищала её все эти годы?

– Мы не можем знать этого, – мягко ответила жрица. – Я уже говорила тебе: возможно, получится сохранить обоих. При определённом стечении обстоятельств.

– При определённом стечении… – вздохнул бальзамировщик.

– Она не простит тебе, если ты не расскажешь ей. И не тебе вставать на пути воли Ануи, – предупредила Лират.

– Знаю, – голос Перкау прозвучал необычно резко. – Я должен всё это обдумать.

– Время пока есть. Отряд Владыки отбывает только через день. Мы удержим его, – она кивнула на безжизненное тело царевича. – Пока…

Последнее слово повисло в воздухе. Перкау и самому уже было ясно, что без чуда, явленного Стражем Порога через Тэру, они не сумеют вернуть Хэфера к жизни.

Второй день прошёл в разговорах и расспросах. Жрец снова пересказал Паваху то, что видел, умолчав при этом о Хэфере, прибытии первого имперского отряда, и, конечно же, о своей ученице Тэре. Вместе с Перкау воин обошёл весь храм и теперь выглядел совсем потерянным, вздыхая о том, что же расскажет Императору. Сжалившись над ним, Перкау набросал для Владыки небольшое послание со своим скудным рассказом. По общему уговору темы с мумией Сенахта было решено не касаться.

На третий день отряд покинул храм. Павах из рода Мерха прощался сбивчиво и с явным облегчением, хоть и заметно опечаленный тем, что не обнаружил здесь ничего стоящего.

Стоя в тени старой сикоморы, Перкау наблюдал за отбытием отряда и ещё долго смотрел вслед лодкам, направлявшимся в сторону Кассара. Послушники и жрецы вернулись к своим делам. Псы, успокоенные отъездом посторонних, отдыхали в прохладных внутренних помещениях. Тэра и ещё двое послушников обсуждали приход воинов за работой в саду. В эти дни девушка пряталась в некрополе, чтобы не вызывать лишних вопросов, и поэтому теперь жадно слушала рассказы своих товарищей.

И только Верховный Жрец был мрачен и задумчив. Давно, очень давно здесь не бывало гостей. Живые почти забыли этот храм, а Владыка, возможно, и вовсе не знал, что здесь сохранилось хоть что-то – до недавних событий. Теперь к их уединённой обители были прикованы взгляды Богов и кто знает каких ещё сил. Сначала отряд Нэбвена, теперь этот… и нежданные ценные дары Императора. Перкау вздыхал, качал головой и думал о том, что сделал, и какие это будет иметь последствия.

Тэра тихо подошла к нему и остановилась рядом. Жрецу не нужно было видеть ученицу, чтобы почувствовать её присутствие. Любой здесь ощущал волю Стража Порога, которую она пропускала сквозь себя.

– Ты так и не рассказал им? – тихо спросила девушка. – Ни им, ни тем, другим? Но почему? Владыка ведь ищет сына. Разве мы не должны помочь ему?

Перкау ответил не сразу. Он всё никак не мог решиться рассказать ей тревожную новость о Хэфере и выбирал слова осторожно.

– Такова воля Ануи, девочка моя. Страж Порога укрыл наследника в своих тенях, и не нам снимать этот покров, – подумав, он осторожно добавил: – Мы не знаем даже… сумеем ли исцелить его.

– Нет, нельзя думать так. Он обязательно поднимется на ноги! – горячо возразила Тэра и опустила взгляд. – Но я всё думаю… не нарушаем ли мы волю Императора, скрывая наследника здесь? Он, должно быть, убит горем… пусть даже он и живое Божество…

Жрец грустно усмехнулся.

– Да, тяжёлый выбор. Но что страшнее – нарушить волю Владыки или самого Стража Порога? Ануи выразил Своё желание недвусмысленно. И ты видела, как вели себя псы.

– Да, это… удивило меня и испугало. Я наблюдала за псами, прежде чем скрыться, учитель… Мне показалось, что они выказали недовольство не всем отрядом. Я могу ошибаться, но…

– Мне тоже так показалось. Мы принимали воинов Императора в нашем доме, но я знал точно, что их нельзя впускать в наши тайны.

– А что мы будем делать, если они вернутся?

– О, они непременно вернутся. И мы будем очень внимательно наблюдать за знаками Псоглавого.

Тэра почтительно склонила голову, а потом украдкой посмотрела на статуи Ануи у входа в храм.

– Передавать вести Императору сейчас небезопасно, – добавил жрец. – Враг где-то рядом, и он может носить любую маску.

Перкау медлил. Тщательно всё взвесив, он направил ещё одно послание Владыке – тайное, со скрытым предупреждением – через бальзамировщиков Кассара, которым доверял. Сейчас же ему надлежало понять, как далеко он готов был пойти, чтобы спасти жизнь наследника. Лират считает, что Тэра не простит ему. Да, девушка очень привязалась к их высокому гостю, хотя они даже не говорили – по крайней мере, не словами. Да и возможно ли было не привязаться друг к другу, сплетаясь душами настолько, как это требовалось, чтобы спасти наследника? Жрец отчаянно боялся, что подобное чувство приведёт его ученицу к погибели. Так и не решившись, Перкау молча обнял девушку и повёл внутрь храма. В очередной раз он подумал, сколько бы всего Тэра сумела совершить, будь ей открыты все пути обучения священнослужителей, и не здесь, а в лучших храмах Империи. И снова в его разум закралась робкая мысль… и снова Перкау отбросил её до поры, ведь чтобы исполнить это, требовалось открыть их тайну.

⁂

Старый чёрный пёс, свернувшийся в ногах у девушки, глухо гавкнул. Его голос с годами потерял былую звонкость, но остался устрашающим, даже когда он приветствовал друга. Тэра приподнялась на локте и прислушалась. Через некоторое время раздался стук в дверь. Пёс лениво вильнул хвостом, давая девушке понять, что не чует беды.

Тэра поднялась с ложа и зажгла пару светильников, разогнавших уютную темноту. Золотистые огни осветили полки со свитками и небольшой шкафчик, украшенный резными лотосами, в котором девушка хранила свои письменные и косметические принадлежности. Ставни были открыты, и ветер из храмовой рощи играл с тонкой расшитой серебряной нитью кисеёй на окне.

Тэра, ёжась, накинула простую длинную тунику, подошла к двери и отперла её.

– Учитель, – она тепло улыбнулась.

Перкау прошёл в небольшую комнату, которую девушка часто делила с храмовыми псами. У священных собак было собственное место для сна, но звери любили приходить к ней. Пара глиняных мисок с водой неизменно стояла на полу у окна, чтобы псы могли утолить жажду, когда им будет угодно. Низкий подоконник позволял им беспрепятственно покидать комнату и возвращаться, когда вздумается.

Пёс-патриарх, давний спутник Тэры, лениво слез с её ложа и подошёл к жрецу за порцией ласки. Перкау почесал его за острыми ушами, но продолжал пребывать в мрачной задумчивости. Прибытие воинов Императора сильно встревожило его, но, похоже, дело было не только в этом.

– Что печалит тебя? – с тревогой спросила девушка. Боясь предположить самое страшное, она заговорила о другом: – Он заподозрил что-то?

– Не больше очевидного: что не я вернул его, и не кто-либо из остальных четверых посвящённых жрецов нашей небольшой обители, – вздохнул Перкау.

– Мы можем сказать, что Страж Порога явил Свою милость через наших братьев и сестёр, которые уже отбыли в другой храм.

– Возможно, так и скажем… Но дело не в его подозрениях.

Тэра ощутила холодный укол тревоги и испытующе посмотрела на жреца, который вырастил её и обучил. Перкау колебался, но это были уже лишь отголоски сомнений. Решение он явно принял ещё до того, как пришёл к ней.

Бальзамировщик подошёл к своей ученице и погладил её по волосам – девушка укладывала их в традиционную причёску рэмейских жриц. По тому, как Перкау нахмурился, Тэра поняла, что он заметил: за все те ночи, которые она провела у ложа умирающего царевича, в её волосах стало намного больше серебра, чем золота. Но её мышцы были по-прежнему сильны, и кровь бежала по жилам так же стремительно, как и прежде. Девушка хотела успокоить жреца, сказав ему об этом, но тот нарушил тишину первым.

– Я не посмел бы просить тебя сейчас, когда дыхание Западного Берега и без того проникает в тебя всё глубже… Но, девочка моя, ты отмечена небывалым Даром Стража Порога, а он умирает без твоей музыки. Ни я, ни остальные не можем удержать его. Возможно, лучше было бы отпустить его, но тогда и узор судьбы нашей земли будет ткаться по-иному. Я вынужден сказать тебе об этом, хотя и зарекался.

– Но я ведь уже вернула его по воле Ануи, – потрясённо прошептала Тэра.

– Смерть стоит у его ложа, и её дыхание понемногу заставляет угасать неукротимый огонь в нём. Поначалу он, казалось, пошёл на поправку, но похоже, что больше не в силах сражаться один. Я слишком рано отстранил тебя от дел и держал в неведении.

– Ты защищал меня и нашу тайну.

– В запретах наших предков заключено немало истины. Жреческое искусство пьёт жизнь твоей плоти. Наследие наших древнейших предков не защищает тебя.

– Мы оба знаем это. Но вся моя жизнь – здесь, в моём служении, – она обвела рукой комнату, захватив единым жестом и Перкау, и псов, и храм за стенами, – и жизнь эта полнее, чем у многих. Пусть по Закону я не могу пройти полное посвящение, душой я – жрица.

Слёзы блеснули в глазах Перкау.

– Душой, родной и мне, и нашей земле. Когда бы в моих силах было совершить… – он резко осёк себя. – Я пришёл к тебе не ради моих сожалений. Садись, я расскажу тебе всё, что знаю об этом, и ты сама решишь, что для тебя важнее.

– Я давно уже выбрала слушать голос Стража Порога, – мягко возразила Тэра, опускаясь на ложе рядом с учителем. – Его воля была однозначна, разве нет?

– Иногда я думаю: лучше бы твоим псам и вовсе было не приводить тебя к нему в тот день.

– А другому псу – не приводить тебя к убитой женщине, укрывшей в своих объятиях едва живого младенца, – усмехнулась Тэра. – Согласно Закону, и Смерть, и Жизнь благословенны, когда следуют друг за другом гармонично. Моя смерть тогда была бы гармонична? Страж Порога решил иначе. Иную судьбу он уготовал и этому мужчине из рода Эмхет. Ещё недавно ты назвал то, что мне удалось, чудом.

– Так и есть. Но торопить твой срок – это выше моих сил…

Тэра обняла Перкау с теплом и благодарностью.

– Ты боишься, что нарушил Закон. Но ведь именно благодаря тебе я стала той, кем должна быть, пусть и тайно.

– Если кто-то узнает об этом, нас всех ждёт суровое наказание.

– Никто не узнает, раз не узнали за все эти годы.

– Братья и сёстры в нашем храме не раз жалели, что мы не смеем посвятить и тебя. Талант жрицы сияет в тебе так ярко! Но мы не можем позволить себе даже небольшой риск. А появление царевича Эмхет способно приоткрыть завесу тайны, так тщательно оберегаемой все эти годы.

Тэра позволила себе улыбнуться.

– Мне не страшно. А ты обещал рассказать мне про золото его глаз.

– Их золото померкло, но в нём всё ещё видны отсветы Ладьи Амна и благодатного света первого Владыки Эмхет.

– Возможно даже, он открыл тебе своё имя?

– Открыл, и тебе положено узнать его, если мы хотим скорейшего исцеления. Имя, вплетённое в молитвы и ритуальные формулы… Ты сама знаешь, как это важно.

Девушка кивнула, чувствуя внутри тепло от предвкушения.

– Я не могу забыть нашего гостя хоть ты и держал его состояние от меня втайне, – призналась она. – Сколько дней прошло, а я продолжаю надеяться сама не знаю на что. Все дела путаются в моих руках. Кажется, скоро я даже начну путать слова ритуальных гимнов. Мне сложно держаться на расстоянии и не пытаться узнать о судьбе этой прекрасной души. Никто никогда не смущал мои мысли настолько… возможно, потому, что ни для кого мне не доводилось совершать того, что я сделала для него.

Перкау тепло усмехнулся.

– Ты никогда даже не говорила с ним и не смотрела ему в глаза.

– Я видела его суть, когда убеждала его вернуться. Моё сердце тянется к нему. Как будто мы уже знали друг друга прежде.

– Если он узнает нашу тайну, тень накроет не только нас с тобой, но и весь этот храм.

– Он не накликает на нас беду, я точно знаю это, – ответила Тэра, чувствуя небывалую уверенность, правильность своего выбора. – Если тень и придёт, то не по его воле.

– Ох, девочка… Страж Порога предназначил нам в Своих планах роль даже важнее, чем та, к которой мы были готовы. Всё это время мы жили уединённо, а теперь, похоже, втянуты в дворцовый заговор. Тот, кого ты спасла, – не просто член семьи Владык, в жилах которых течёт кровь благословенного Ваэссира. Мы стали невольными участниками событий, в которые вовлечены силы могучие и опасные. Их жертвой должен был пасть Хэфер, наследник трона Таур-Дуат. Кто-то хотел погибели старшему сыну Владыки нашего Секенэфа, да будет он вечно жив, здоров и благополучен. И мы помешали этой погибели наступить, хотя наше дело – лишь оберегать священный покой мёртвых Западного Берега да готовить тела умерших к перерождению.

Девушка замерла, недоверчиво глядя на учителя, а потом перевела взгляд на чёрного пса. Тот всё это время слушал разговор очень внимательно. Чёрные шакалы и псы считались глазами и ушами Ануи, Владыки Мёртвых, на земле. По легендам, именно его псы проводили души по опасным тропам Западного Берега на иных планах бытия. Тем более символично было, что этот пёс привёл Перкау к маленькой Тэре когда-то, и он же указал ей дорогу к месту нападения на царевича Хэфера. Спасти и провести душу…

– Царевич, назначенный Владыкой в преемники… Что ж, значит, Страж Порога тем более не простит нам ошибки, если мы таковую посмеем допустить, – сказала Тэра, не сомневаясь ни мгновения, и поднялась. – Я возьму с собой лиру и позабочусь о том, чтобы он никогда не увидел моего лица. Отведи меня к царевичу, учитель.

Перкау посмотрел на неё со смешанным чувством – гордости и глубокой печали одновременно – и медленно кивнул.

⁂

Верховный Жрец Перкау обещал, что, возможно, путеводная музыка ещё зазвучит для него. Она вернулась к нему во снах – манящая, тихая, но настойчиво пробуждающая силу жизни в его измученной плоти. Она помогала разжечь огонь его дыхания и ускорить потоки животворных вод в его теле. Она отгоняла пугающие тени, которые снова стали его неизменными спутниками.

Хэфер жалел лишь о том, что не мог приблизиться к ней. Иногда ему казалось, что музыка обретала плоть и касалась его тела так же, как касалась его духа – нежным согревающим объятием, едва ощутимым пожатием рук, тонкими пальцами в волосах. Жрецы опаивали его целебными снадобьями, позволявшими уберечь и накопить силы телу, но замутнявшими разум. Границы между сном и явью почти стёрлись. Он не различал, где была жизнь, а где – лишь мечта о жизни.

По мере того как силы понемногу возвращались к нему, Хэфер снова начал приходить в себя. В редкие мгновения бодрствования с ним говорил Перкау. Но жрец оставался безучастным к любым его просьбам о том, чтобы узнать музыку ближе. Хэфер копил в себе силы, чтобы проснуться и познать не только духом, но и своими земными чувствами то, что происходило рядом с ним, пока он пребывал между жизнью и смертью. Он страстно желал этого, но и боялся – что если это был лишь сон?

Однажды ночью ему удалось преодолеть навеянное затяжной болезнью и снадобьями полузабытьё. Комната была погружена во мрак, глубокий даже для глаз рэмеи. На краю его ложа сидела женщина и пела тихую песню, аккомпанируя себе на ритуальной лире. Хэфер не видел ни рук жрицы, ни тем более её лица, скрытого покрывалом, но запомнил земное воплощение её голоса, духовное отражение которого он успел узнать так хорошо и близко.

Царевич чуть улыбнулся, почувствовав необъяснимую радость. «Значит, воля Стража Порога, отогнавшая мою смерть, всё же имеет облик и на земле…» – подумал он, снова проваливаясь в сон.

Глава 6

4-й месяц Сезона Половодья

Они сидели во внутреннем саду у фонтана с лотосами, – это место прекрасно подходило для размышлений и уединённых бесед. Ветер играл рябью на воде, целовал лепестки белых цветков, шептался с ветвями тамарисков… Солнечный свет, лившийся сквозь густую листву раскидистых сикомор, ласкал кожу.

Анирет, расположившаяся у ног отца, чувствовала спиной исходившие от него надёжность и защиту. Горечь утраты не сумела пошатнуть столп, на котором держалось благополучие Таур-Дуат. Император по-прежнему был силён… и опасен для своих врагов. Но многие при дворе уже начинали задумываться, отчего Владыка до сих пор не предпринимал никаких действий против мятежников и сдерживал боевой пыл своего сына. Ренэф жаждал совершить военный поход на Лебайю. Он не скрывал своих настроений перед вельможами и военачальниками. Разве не желал мести сам Секенэф? Тот же вопрос заботил и царевну.

Сейчас Владыка отдыхал от дневных забот, пребывая в собственных думах. Когда отряд Паваха вернулся ни с чем, Император был страшно разгневан. И хотя гроза быстро миновала, Секенэф стал ещё менее разговорчив, чем со дня получения страшной вести о гибели Хэфера. Что-то происходило внутри него, но пока воля Императора не давала этому выхода.

– Что ты думаешь о втором послании бальзамировщиков, отец? – тихо спросила девушка, поднимая голову.

Помимо письма жреца, которое доставил Павах, немногим позже прибыло ещё одно небольшое зашифрованное послание.

Золотые глаза Секенэфа сузились, и взгляд, подёрнутый дымкой раздумий, прояснился, стал острым и хищным, как у сокола – священной птицы их предка Ваэссира.

– Речи жрецов Стража Порога осторожны. Они боятся говорить открыто, однако их скрытое предупреждение своевременно.

– Ты хочешь вызвать их в столицу на разговор?

– В том нет нужды. Мне очевидна их лояльность – они по собственной воле проводили верных мне солдат даже в помещения, не предназначенные для непосвящённых. Дважды. В обычных условиях жрецы ревностно хранят свои тайны даже от императорской семьи. Этот акт доверия я не могу не отметить. К тому же, храм и некрополь лежат на моей земле. Хэфера там нет…

Анирет опустила голову. Она всё ещё надеялась.

– Никто не сможет пересечь тамошние границы без моего ведома, – продолжал Император. – И никто их не покинет. О том я позаботился. Моё внимание нацелено на границы с Лебайей. Иногда, чтобы получить желаемое, нужно нанести быстрый удар. Иногда же… необходимо выждать, подобно тому, как выжидает лучник, наблюдая за целью, выбирая нужный момент.

– Никто не смеет упрекнуть тебя в бездействии. И я не посмею тем более.

Владыка вздохнул:

– Горе ослепляет меня, но я непременно пойму, куда указывает мне псоглавый Бог, найду источник угрозы. А пока будь очень осторожна. Нет ничего хуже войны, начавшейся в собственном доме.

– Но мы хорошо защищены. Думаешь, эльфы могут нанести ещё один удар изнутри? – испуганно прошептала Анирет.

– Не только эльфы, милая, – Император усмехнулся и погладил дочь по голове. – Я много лет сражался с ними и много лет вёл с ними дела. Есть среди них и более достойные и более благородные, чем некоторые из моих подданных.

– Мне казалось, ты должен ненавидеть их…

– Многим казалось так. Каис, – он произнёс это имя с неизменным теплом, – погибла во время войны с потомками фэйри, это правда. Но не их стоит за это винить, а своих. Точнее, тех, кого мы считали своими.

– Я… не знала, – потрясённо вымолвила Анирет.

– Легко вложить оружие в руки старого врага и представить дело соответствующим образом. Куда как сложнее – разобраться в том, что в действительности произошло. Мать Хэфера погибла от рук рэмеи – тех, кто воспользовался смутным временем и так жестоко напомнил мне о необходимости сохранения силы крови в императорском роду.

Его губы сжались в узкую полоску, а лицо стало точно у каменной статуи. В глазах же тлели искры давным-давно подавленного гнева. Анирет не отодвинулась от него, но не решилась задавать вопросы, потому что даже ей сделалось не по себе.

– Какая ирония, не правда ли? – продолжал Император. – Наш народ так ценит… Любовь. Наш народ ожидает, что наследники Ваэссира будут обретать воплощение Золотой в своих царицах, ведь только в божественном, осиянном свыше союзе возможно зачать наследника крови. Владыка может получить любую женщину в пределах Таур-Дуат, и почти любая почтёт это за честь. Но не Владыка выбирает себе царицу… Это не упомянуто в Законе, но так есть. Магия, текущая в жилах древних родов, и древо душ каждого такого рода имеет значение. Дабы не померкла Сила в крови наследников Ваэссира, мы должны брать в жёны тех, кто ведёт свой род со времени Первых Договоров. Позволено ещё жениться на женщинах из побочных ветвей рода Эмхет, если в них сильно́ наше прошлое наследие. Неважно, кого мы любили на самом деле, союз Ваэссира Эмхет и Золотой Хэру-Хаэйат освящал рождение каждого наследника… Иногда кто-то из нас шёл против ожиданий, выбирая себе супругу по сердцу и не ища утешения в объятиях других. Не всегда… но бывало, что за это приходилось дорого платить. Власть Императора зиждется не только на божественном происхождении и на том, что мы воплощаем, пропускаем сквозь себя на земле, но и на нашем окружении. Это как тело, содержащее блистательный дух – искру первого Эмхет. Но если тело поражено болезнью, если оно восстаёт против духа – оба пострадают.

– Поднять руку на одного рода Эмхет – кощунство, за которое карают Боги, – прошептала Анирет.

Всё это время её мучил один вопрос: Боги ли покарали Арелей, стоявших во главе заговора против Хэфера?

Она знала, что изувеченное тело Метджена и едва живого Паваха нашли в дальнем поместье эльфийского торговца Тремиана Ареля. Но, как и многие при дворе, она не до конца понимала, к чему были такие зверства – уже после того, как израненных после нападения телохранителей пленили. Павах говорил, что никаких ценных сведений об императорской семье у них вызнать не пытались. Жестокость была бессмысленной и могла быть продиктована разве что местью за что-то. Как бы то ни было, спросить за эти преступления было не с кого – никто из Арелей так и не предстал перед судом Владыки, предпочтя умереть раньше. Но все доказательства говорили против них.

Император был разгневан и опечален, но не больше, чем дядюшка Хатепер, друживший с Тремианом. Анирет помнила, что после того как Великий Управитель тщательно осмотрел доставленное солдатами тело, он о чём-то долго говорил с её отцом. Что сделали с останками Арелей после того, как солдаты доставили их Императору – были ли они осквернены за измену или же переданы в Данваэннон – царевна не знала и не посмела спрашивать.

Секенэф меж тем грустно рассмеялся.

– Ты даже не представляешь себе, какими благородными целями мужчины и женщины порой оправдывают даже самые низкие свои поступки. А иной раз никакой высокой цели и не требуется, но тогда и до божественного наказания таким преступникам нет дела. Вот для чего есть суд земной, но он тоже должен быть справедлив. У меня есть свои подозрения, но я не могу позволить боли править моими суждениями. Я выжду… и нанесу удар точно в срок.

Его взгляд снова стал холодным и хищным, и у царевны не осталось сомнений, что Владыка уже наметил цель. И тогда она задала другой беспокоивший её вопрос:

– Почему ты не назовёшь Ренэфа своим наследником?

Император нахмурился и отмахнулся.

– Потому что он пока не готов. Владыка – это не только солдат, это ещё и целитель своей земли. Если я дам Ренэфу волю, он развяжет новую войну с нашим могучим соседом по ту сторону гор, как когда-то сделал мой отец. На моём веку наш народ достаточно напоил землю кровью. Сейчас Таур-Дуат нужен правитель, имеющий мудрость и милосердие. Мне пришлось научиться сочетать в себе и то, и другое. Хэфер… – его голос дрогнул, но потом снова зазвучал твёрдо, – Хэфер был в большей степени целителем земли, чем военачальником. Но и он способен был в случае нужды призвать разрушающую силу Сатеха, Отца Войны. Я знаю это, пусть некоторые и сомневались в нём.

– Но Хэфера… больше нет, – с усилием произнесла Анирет. – Ренэф – твой следующий наследник.

Секенэф протянул ей руку и заставил подняться, а потом усадил рядом с собой. Он погладил девушку по её иссиня-чёрным волосам, провёл кончиками пальцев по рогам – по форме они повторяли его собственные, но были изящнее и легче.

– Ты можешь стать целителем, – произнёс он мягко. – Таур-Дуат не нужна новая война – это будет бедой для нас даже в случае победы, которую мы не одержим, а… потерпим. Но ты способна обратить свой взор вглубь наших проблем, помочь стране восстановиться. Взор же Ренэфа устремлён далеко за пределы наших земель – к новым завоеваниям.

– Я не могу, – выдохнула Анирет, расширенными глазами глядя на отца. – Я – женщина, и я не последняя в нашей ветви.

– Императрица Хатши, да будет благодатным её отдых у Вод Перерождения, тоже была женщиной. И некоторые другие до неё.

– Но я совсем не желаю власти.

– И всё же в тебе есть то, что способно будет принять её, – взгляд Императора был полон искреннего сочувствия. – Я знаю, какую тяжёлую ношу возлагаю на тебя. Знаю, что лишаю тебя выбора, жизни, любви… Но лишь на тебя я теперь могу надеяться. Ты нужна мне и нашей возлюбленной земле.

Анирет почувствовала внутренний холод. Отец чуть сжал её плечи, серьёзно глядя в глаза. Он не шутил и не намерен был отступать. Весь масштаб его плана постепенно открывался перед ней. Его решения уже не казались ей недальновидными – теперь, когда она понимала.

Девушка подумала об устремлениях своего сердца, о той жизни, которую она так и не сумела даже начать проживать сполна, о любви, которую теперь так и не доведётся испытать. Эмхет не принадлежали себе, но более всех – те Эмхет, что занимали трон.

В глазах застыли непрошеные слёзы, но царевна медленно кивнула, принимая выбор своего Владыки.

– Я буду просить род Таэху о великой милости, чтобы они отдали тебе одного из своих мужчин как верного и могучего союзника и спутника, – сказал Император, запечатывая этими словами своё решение. – А когда придёт мой срок уйти на Западный Берег, вот что тебе надлежит сделать…

Наклонившись к ней, Секенэф зашептал ей одну из величайших тайн семьи Эмхет – формулу призыва Силы Ваэссира в тело.

⁂

Верховный Жрец как-то обмолвился, что когда сил наследника начнёт хватать на выздоровление, в музыке больше не будет нужды. Сам Хэфер хотел победить немощь, хотел вернуться на Берег Живых окончательно, но мысль о том, что он больше не услышит исцеляющей песни, глубоко печалила его. Скрыть выздоровление от служителей Ануи было невозможно, и потому он не мог больше медлить. Царевич вкладывал всю свою волю, чтоб хотя бы ненадолго пробуждаться ночами и по-настоящему слышать жрицу, если уж разглядеть её было не дано. Не раз он хотел заговорить с ней, но боялся спугнуть. А однажды удача сама пришла ему на помощь…

В ту ночь жрица снова сидела рядом и пела. В какой-то момент она тихонько отложила лиру, хотя и не прервала песнь. Хэфер не шевелился, стараясь не выдать себя даже изменившимся дыханием, и наблюдал за ней сквозь приоткрытые ресницы. Он с трудом различал в темноте её движения, поэтому можно было не беспокоиться, что она, в свой черёд, способна увидеть едва уловимую дрожь его век.

Женщина склонилась над ним, опираясь на руку, и отвела пряди волос с его лица, а потом застыла, точно любуясь, что, конечно, едва ли было возможно во мраке настолько глубоком. Кожей Хэфер чувствовал её дыхание – словно дуновение лёгкого бриза касалось его вместе с тихой песнью.

– Останься со мной, прошу, – проговорил он в темноту чуть слышно.

Жрица приглушённо ахнула от неожиданности и отшатнулась, но он успел осторожно перехватить руку, на которую она опиралась.

– Не уходи, – шёпот Хэфера нарушил шелестящую тишину. – Не бойся меня. Ты знаешь моё имя и имеешь надо мной больше власти, чем я над тобой.

Она молчала, нащупывая свободной рукой оставленную рядом лиру. Царевич зажал её пальцы между своими ладонями, осторожно, как будто держал в руках маленькую пойманную птицу и боялся сломать ей крылья. Жрица служила Ануи Стражу Порога, но сейчас на ней не было традиционных перчаток из плотного льна, которые мешали бы ей перебирать струны. Её касание было совершенно живым, вопреки народной молве о мастерах-бальзамировщиках. Вот только сейчас она очень волновалась, и её рука похолодела.

Хэфер поднёс её ладонь к губам и нежно поцеловал.

– Благодарю, что не оставила меня и вывела оттуда, где я был оставлен. Я никогда не забуду тебя.

Жрица коротко вздохнула и осторожно попыталась высвободиться. Хэфер удержал её.

– Ты ведь не вернёшься ко мне больше, да? – спросил он печально. – Огонь жизни разгорается во мне всё ярче, и значит, как сказал Верховный Жрец, в твоей путеводной музыке больше не будет нужды… Но она нужна мне. И я хочу узнать тебя, кем бы ты ни была.

Женщина снова попыталась высвободиться, и на этот раз он уже не посмел удержать её. Одежды жрицы прошелестели, когда она быстро поднялась и направилась куда-то во тьму.

– Я буду так рад, если ты всё же вернёшься, – проговорил он ей вслед.

Дверь скрипнула, пропуская внутрь немного тусклого света из коридора – этого было недостаточно, чтобы разглядеть что-то, кроме силуэта в тёмных одеждах. Жрица выскользнула из комнаты, оставив царевича в одиночестве.

Со вздохом Хэфер откинулся на ложе и провёл ладонью по покрывалу, ещё хранившему тепло там, где сидела жрица. Его фантазия рисовала рэмейскую деву, загадочную и прекрасную, хотя она вполне могла оказаться и пожилой дамой, умудрённой годами и тайнами своего искусства. Как бы там ни было, Хэфер чувствовал необъяснимое родство с таинственной жрицей. При мыслях о ней его охватывало странное томление, мало общего имевшее с влечением к женщинам, которое было ведомо ему прежде.

⁂

Ренэф торжествовал. Наконец-то отец соизволил призвать его! Сердце царевича билось яростной радостью, когда он направлялся в кабинет отца, чеканя шаг. Перед ним почтительно расступались слуги, не раз испытывавшие на себе непостоянство его характера. Царевич позволил себе несколько приветственных кивков, настолько хорошим было его настроение. «Я восстановлю честь императорской семьи, покажу прихвостням фейских отродий их место, – с воодушевлением думал молодой рэмеи. – Хэфер будет отомщён».

Ренэф очень надеялся, что ему удастся найти и вернуть останки брата. Для него это стало делом чести, которое нужно было осуществить любой ценой. Смерть Хэфера не обрадовала его, но он и не горевал – так уж сложились отношения между братьями. А вот сама мысль о предательском нападении разжигала в нём гнев. Как посмели заговорщики покуситься на наследного царевича! Проклятым эльфам не могло быть веры, он всегда это знал. Но если предательство Тремиана Ареля Ренэфа не удивляло – эльф он и есть эльф, у этих даже между собой отношения такие, что не поймёшь, союзники они или враги, – то вопрос, как удалось подкупить Сенахта, вызывал у него недоумение. Хэфер возвысил этого простолюдина до ранга личного стража и не жалел богатых подарков для его родителей. Но, похоже, рыбак оказался не так прост, как всем казалось, хотя какие он преследовал цели, приводя своего господина прямо в засаду, уже никто никогда не узнает. «Что ж, тем лучше, что Сатеховы твари покарали их всех. Вряд ли это входило в планы изменников», – с мрачным удовлетворением думал царевич, останавливаясь у дверей и нетерпеливо стуча.

Один из отцовских слуг с поклоном пропустил юношу в покои. Ренэф прошёл в кабинет, удостоив коротким взглядом лишь Восьмерых Стражей. Ануират были неким вечным атрибутом Владыки, вроде Двойного Венца или Жезла и Плети Ваэссира. Царевич привык к этим безликим фигурам в золотистых доспехах с детства и только сейчас стал задумываться о том, что и ему однажды придётся выбрать себе Стражей. Разум услужливо подкинул легенду об этих существах, которые служили трону со времён первого Эмхет и были уже не вполне рэмеи.

«Ваэссир, первый из Эмхет, божественный Владыка Таур-Дуат, спустился на землю, чтобы навсегда остаться среди тех, кого он любил и защищал. Для того пришлось ему прервать своё существование, дарованное Амном народу нэферу, и претерпеть Великое Преображение, ибо Закон не позволял могучим обитателям иных планов бытия вторгаться на план земной, дабы не внести разрушения в Ткань Мироздания.

Сама земля Таур-Дуат пела в золотом сиянии Ладьи Амна, когда Владыка Ваэссир Эмхет сошёл на неё, чтобы мудро и справедливо править возлюбленным своим народом рэмеи. Но после Великого Преображения Ваэссир стал более уязвим для своих врагов, коих было, увы, немало.

Тогда отец его, Ануи, Владыка и Защитник Мёртвых, призвал самых верных своих жрецов и говорил с ними о таинствах перерождения. После Он вложил в них искру своего божественного естества, дав их плоти силу, в которой каждый из них превосходил рэмеи, человека или эльфа. Как воины, они не знали себе равных. Клинки и даже колдовство уязвляли их плоть куда слабее, чем у других живущих. Нарекли их Ануират, Отмеченные Ануи, и помимо привычного лика имели они лик, отражавший Силу их Божества. Говорят, что и души их были изменены печатью Стража Порога, но эту тайну Ануират хранили надёжнее всех прочих.

Первые Ануират пришли к Ваэссиру, и склонились перед Ним, и молвили, что Бог обязал их охранять Владыку при жизни и после смерти. Ваэссир выбрал из них Восемь – по числу божественной тайны гармонии и вечности, и стали они Его стражами, Живыми Клинками Ануи. А когда пришло время Ваэссиру переродиться в следующем своём потомке, были выбраны новые Живые Клинки. И так было для каждого следующего Владыки Таур-Дуат. Прежние стражи уходили вместе с умершим и охраняли его последнюю обитель, как охраняли самого Владыку при жизни. Таким образом, непосвящённый не мог посягнуть на тайны рода Эмхет и уж тем более – на ритуал призыва Силы Ваэссира, который до ́ лжно было проводить лишь наследнику по праву крови и духа.

Род же Ануират отныне рос и множился, пока крепок был их союз с родом Эмхет и пока сыновья их охраняли потомков Ваэссира, правящих их возлюбленной землёй».

Ануират предпочитали жить обособленно, закрытыми общинами. Ренэфу довелось побывать в одном из таких поселений только однажды, и по ощущениям это напоминало посещение храмов Стража Порога с их мрачными бальзамировщиками. В конце концов, этот род рэмеи был связан с Ануи, пожалуй, даже больше, чем Его жрецы. Но узнать Ануират ближе царевичу не удалось – чаще отец посещал общину со своим любимчиком Хэфером. Тем более странно было думать теперь, что однажды именно ему, Ренэфу, Ануират согласно традиции отдадут восемь своих лучших сыновей-воинов. «Интересно будет сразиться с кем-нибудь из них и узнать, действительно ли они так сильны, как говорят…» – размышлял царевич. Разумеется, с отцовскими стражами он сражаться не собирался, да они бы и не стали. Но когда у него появятся свои собственные Живые Клинки, можно будет понять, насколько сам он уступал им как воин. Хотелось верить, что ненамного, тем более что тогда в нём уже будет жить Сила его предка.

Император Секенэф склонился над столом, инкрустированным лазуритом с золотистыми прожилками, и рассматривал карты Таур-Дуат и прилежащих к ней территорий. Одет он был в длинную тёмно-синюю тунику, прихваченную золочёным поясом, а его совершенно белые длинные волосы были убраны назад и перетянуты на лбу диадемой со змеедемоном-защитником. Золотые браслеты на предплечьях подчёркивали его всё ещё крепкие мускулы. Да, эти руки одинаково искусно могли управлять боевой колесницей, метать копья, натягивать тетиву и орудовать мечом. Ренэф уже пожалел, что столь опрометчиво сомневался в силе отца. Могучая энергия исходила от Императора тяжёлыми тёплыми волнами – даже сейчас, когда он не использовал её.

Царевич поклонился и учтиво проговорил:

– Хорошего утра, Владыка мой и отец.

– Здравствуй, сын, – отозвался Секенэф, поднимая взгляд от карт.

Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, и царевич испытывал смешанные эмоции – трепет и нетерпение. Его раздражение на промедление отца куда-то улетучилось, уступив место предвкушению, будоражившему его тело как крепкое игристое вино. «Назначит сейчас? Или сначала проверит меня в Лебайе?» – пронеслось в его голове.

– Под твоим командованием находится уже не один отряд верных тебе воинов, – произнёс Владыка. – По праву и по заслугам ты поднялся от солдата к десятнику и даже выше, став на данный момент самым молодым командиром взвода в армии Таур-Дуат[21]. Есть чем гордиться, царевич. Говорят, ты хорошо зарекомендовал себя как лидер, хотя тебе ещё не доводилось отправляться на самостоятельное серьёзное задание.

Ренэф чуть склонил голову.

– Я готов. Тебе стоит лишь приказать, Владыка.

– Об этом я и хотел говорить с тобой сегодня, – кивнул Император. – Подойди ко мне и посмотри сюда.

Царевич коротко вздохнул и приблизился к столу. Разумеется, ничего нового для себя в картах юноша не увидел – он изучал их десятки, сотни, тысячи раз в ходе обучения. Но сейчас, стоя рядом с Владыкой, Ренэф нутром почувствовал важность происходящего – настолько же остро, насколько ощущал исходившую от отца Силу. Неужели и он когда-нибудь станет вместилищем энергии настолько мощной? Была ли это только лишь энергия предка, или могучий дух самого Секенэфа тоже проявлял себя в ней? Ренэф расправил плечи, напоминая себе, что он и сам был потомком Ваэссира Эмхет, что в его жилах тоже текла золотая кровь Богов.

Секенэф придвинул к сыну небольшую карту северо-восточных границ Империи: на ней были изображены почти все земли до самого горного хребта Маэлдаз, за исключением нескольких пограничных территорий, оставшихся нейтральными. Палец Императора с аккуратно подпиленным когтем указал на маленькую, но очень значимую… нет, Ренэф даже не мог назвать её страной.

– Лебайя по сути не является целостным государством, но состоит из нескольких самостоятельных городов, – сказал Владыка. – После войны одним из условий мирного договора было оставить эту территорию нейтральной, хотя ни для кого не было секретом, что некоторые люди Лебайи находят нашего эльфийского соседа более привлекательным, чем нас. Взамен часть территорий, граничащих с лесами Данваэннона по ту сторону гор, также были оставлены нейтральными. Сделано это для целей, которые ты как военачальник отлично понимаешь: в случае военного столкновения нейтральные территории принимают войска противника, и на их землях не только квартируются солдаты, но и вершатся необходимые ритуалы. Обе стороны конфликта принимают это условие. Таков древнейший способ ограничения власти друг друга и одновременно – своего рода жест доброй воли.

Ренэф нетерпеливо кивнул:

– Но теперь Лебайя нанесла нам удар в спину – при попустительстве эльфов – и, следовательно, не может считаться нейтральной.

– В этом нам и предстоит разобраться. Много лет наши воины не приходили в Лебайю с оружием.

– Как видно, зря!

Секенэф осёк его даже не словом, а коротким обжигающим взглядом.

– Дослушай, потом выскажешься, – спокойно сказал Император. – Ты прав, мы действительно должны напомнить людям Лебайи о нашей силе, но сделать это нужно деликатно. Я хочу направить твой отряд в ближайший лебайский город – Леддну, – Секенэф ткнул когтем в точку на карте, обозначавшую приграничный город. – Как бы ни были самостоятельны городские центры, они всё же контактируют между собой. Твоё прибытие внушит достаточно страха и уважения, чтобы градоправитель выдал тебе всё, что знает о нападении на твоего брата. И если останки его были переправлены в Лебайю… люди должны передать тебе их или хотя бы сообщить о местоположении.

– А если они были переправлены в Данваэннон? – уточнил Ренэф.

– В этом я имею основания сомневаться, сын. Как бы то ни было, наёмники были родом из Лебайи. Узнай всё, что сможешь, об этом, повели местным покарать заговорщиков своими силами, пока за дело не взялись мы. Напомни людям, чьи границы проходят совсем рядом с ними.

– О да…

– И, Ренэф…

Царевич поднял взгляд, глядя на отца.

– Ты не должен развязывать военный конфликт, – сухо сказал Император. – Это – приказ, понятно? Когда придёт время воевать, я скажу.

Ренэф помедлил с ответом, думая о том, что говорил своей матери. Между тем, чтобы «устрашающе побряцать оружием», как это называлось у политиков, и тем, чтобы пройтись по земле неприятеля огнём и мечом, пролегала пропасть. Царевич мечтал о мести, но Император просил его совершенно об ином.

– Ты понял меня, сын? – настойчиво повторил Владыка.

– Я понял.

– Надеюсь, мне не нужно напоминать тебе, что никто не нарушает приказов Императора. Даже члены его семьи.

Под тяжёлым взглядом отца Ренэф склонился в глубоком поклоне, стиснув зубы от досады, пока тот не видел.

– Будет исполнено, Владыка.

Секенэф некоторое время внимательно смотрел на царевича, потом кивнул.

– Не беспокойся, ты не будешь там один. Слишком опасным может оказаться этот поход.

– Опасность не пугает меня, Владыка, – возразил Ренэф.

– Я знаю это, – ответил Император и окликнул кого-то: – Подойди, будь добр.

Царевич неприятно удивился, когда из смежной комнаты в кабинет вошёл невысокий средних лет рэмеи, всё ещё довольно крепкий, но из тех, чья крепость уже потихоньку начинает перерастать в округлость. Его приятное с крупными чертами лицо было украшено кустистыми усами. Открытый доброжелательный взгляд вошедшего не сулил никакой опасности, и лишь застарелый шрам, пересекавший левую бровь, придавал ему чуть более угрожающий вид. Движения мужчины были чёткими и точными, как у всякого воина, проведшего в сражениях много лет.

Рэмеи поклонился и отдал честь.

– Военачальник Нэбвен из вельможного рода Меннту и пятьдесят отобранных им копейщиков отправятся вместе с тобой в Лебайю, – представил гостя Секенэф и тут же обозначил его роль в походе.

– Для меня честь сопровождать тебя, царевич, – сказал воин, склонив голову.

Ренэф чуть оскалился в холодной полуулыбке. Нэбвен был одним из самых доверенных рэмеи в окружении Секенэфа – военачальник прошёл с Императором всю войну. Конечно, можно было бы расценить этот жест как желание Владыки защитить сына, но царевич понимал: к нему приставили наблюдателя. Отец не доверял ему и его суждениям, как всегда. Выходит, исполнять задание назначен Нэбвен, а не он, Ренэф. К царевичу приставили няньку – ах, как это было унизительно! С досады ему отчаянно захотелось со всей силы двинуть кулаком по проклятому инкрустированному столу с картами. Но он сдержался.

– Я полагаю, отец, что с твоим приказом я могу справиться и сам, – прохладно заметил юноша.

– Я полагаю, что не стоит оспаривать мои решения, – ответил Император спокойно, но его тон не предполагал возражений. Затем Владыка повернулся к Нэбвену: – Благодарю тебя. Вы оба будьте готовы отправиться через день. Мы и так достаточно откладывали.

– Как тебе угодно, Владыка мой, – поклонился Нэбвен.

Некоторое время военачальник и Император ещё обсуждали детали похода, но Ренэф слушал вполуха, слишком раздражённый решением отца, чтобы мыслить трезво. Когда Император, наконец, сообщил, что встреча закончена, царевич почти бегом покинул отцовские покои, полный самых противоречивых мыслей. И хотя Нэбвен из рода Меннту не был виноват, юноша затаил на военачальника обиду, не до конца отдавая себе отчёт, что причиной её было чувство несправедливости, преследовавшее царевича с самого детства.

⁂

Царица ничуть не удивилась, когда Ренэф ворвался в её покои без всякого предупреждения. Царевич разве что не опрокинул стражника, который сделал неосторожную попытку его остановить. Верная служанка заканчивала втирать питательные ароматические масла в гладкие смоляные волосы Амахисат, серебристые пряди в которых были искусно закрашены. Царица всегда заботилась о своей внешности. Тело должно было соответствовать духу, а внешность Амахисат была не менее опасным оружием, чем её разум.

– Ты распугаешь всех моих слуг, – улыбнулась царица, глядя на отражение сына в зеркале.

Выглядел Ренэф и правда прескверно. Золотые глаза метали молнии, красивое лицо перекосила гримаса плохо сдерживаемого гнева. В ответ на замечание матери он чуть оскалился, что дополнило и без того пугающее впечатление, но Амахисат осталась спокойна.

– Нам нужно поговорить, – буркнул он.

Царица кивнула и посмотрела на служанку:

– Благодарю тебя. Оставь нас теперь и уведи остальных.

Служанка поклонилась, бросила неодобрительный взгляд на царевича и удалилась, позвав с собой других слуг. Амахисат пригладила волосы, надела диадему и повернулась к сыну.

– Аудиенция у Императора, как я понимаю, тебя не очень удовлетворила? – мягко уточнила она, складывая руки на коленях.

Хвост молодого рэмеи, до этого лишь чуть подрагивавший от раздражения, заходил из стороны в сторону.

– Мало того, что приказ Владыки связывает меня по рукам и ногам, так Император ещё и приставил ко мне няньку! – рыкнул царевич. – Военачальник Нэбвен станет следить за каждым моим шагом! Ни одно решение не будет зависеть от меня!

– Однако приказ Император всё же отдал тебе, а не одному из своих старших военачальников, – веско заметила Амахисат.

– Не имеет значения! – Ренэф разразился потоком солдатской брани, в обилии почерпнутой им в казармах.

Царица изогнула бровь, позволяя сыну выплеснуть обиду, и, когда он затих, ответила:

– Имеет. Задание Императора – проверка твоих возможностей. Но подумай об этом и с другой стороны: взвод военачальника Нэбвена из рода Меннту даст тебе дополнительную защиту на территории, которая, вполне вероятно, вскоре станет для нас вражеской. Император уже потерял одного сына. Остался только ты.

Ренэф резко покачал головой:

– Но отец не сказал, что Нэбвен должен подчиняться мне. Он будет там со мной на равных. На равных, понимаешь ты?!

Амахисат чуть склонила голову набок, глядя на разгневанного сына. В душе она понимала решение супруга и в какой-то мере была с ним согласна. Более того, она предвидела такой ход событий. Император общался с Ренэфом редко, но прекрасно знал нрав своего младшего сына. Разумеется, он наделил Нэбвена определёнными полномочиями, чтобы царевич не наделал глупостей в каком-нибудь своём героическом порыве. Но понимала она и досаду Ренэфа и его острую потребность показать свою силу, доказать, что он был полностью достоин своего положения наследника, пусть пока и не объявленного во всеуслышание.

Царица поманила сына к себе:

– Подойди, я кое-чем поделюсь с тобой.

Царевич нехотя приблизился и сел у ног матери. Амахисат нежно погладила его по волосам, но тот тряхнул головой, сбрасывая руку, и с нетерпением посмотрел на неё. Пожав плечами, она наклонилась к нему и зашептала, рассказывая свою часть плана. Ренэф замер, слушая, и через некоторое время его оскал сменился открытой улыбкой. Он опустил голову на колени царицы. Амахисат удовлетворённо кивнула и положила руки на его окаменевшие плечи, разминая их, унося его напряжение. Её мысли касались не только похода в Лебайю, из которого, она не сомневалась, царевич вернётся с триумфом. Назначение Ренэфа было лишь вопросом времени. До нового Разлива он станет наследником трона.

⁂

Управляющий Керах – немолодой рэмеи, за годы службы узнавший уже немало тайн этого дома – был привычен к поздним и порой совершенно внезапным появлениям царицы в поместье хозяина. Он лично встретил Амахисат и проводил её в покои, куда безмолвные, безупречные в своей исполнительности слуги тотчас же подали вино и закуски.

– Сиятельная Владычица, – своим бархатным голосом промурлыкал хозяин – тот, кого называли Колдуном, – и глубоко поклонился ей. – Какая отрада. Ты ведь не призывала меня уже почти два месяца, госпожа моя.

– Не думаю, что ты сильно скучал, – прохладно усмехнулась царица, садясь.

Хозяин поместья собственноручно налил ей вина и сел напротив, в предвкушении прищурив свои серо-стальные глаза – точно камышовый кот, почуявший добычу.

– Итак, что я могу для тебя сделать, Владычица, чьи изящные рога способны пронзить небосвод?

– То, с чем не справился Павах из рода Мерха, – сказала царица, пригубив вина.

– Не гневайся, госпожа моя, ты ведь возложила на него слишком много. Да и наше с ним… знакомство… оставило свой отпечаток.

– Я не гневаюсь, – отмахнулась Амахисат. – Он всё ещё может быть полезен мне. Конечно же, приглашение Императора ко двору было неуместным… но, с другой стороны, моё присутствие неизменно напоминает Паваху о добродетели молчания, о преданности нашему общему делу. Да и ужас, впечатанный тобой в его сознание, похоже, надёжно замкнул его рот.

– Рад стараться, госпожа моя, – усмехнулся Колдун, склонив голову. – У становления героем есть своя цена. Признаться, я до сих пор считаю, что разумнее было бы сделать его мёртвым героем, как и Метджена. Но твоё решение мне понятно: народу нужен был живой символ.

– Вот именно. Живой герой способен поведать гораздо больше и проникновеннее, чем ещё одно изуродованное тело. Пелена привычного падает с непосвящённых глаз, и в сердцах поднимается справедливое негодование. Сейчас вся столица говорит о том, как они оба доблестно сражались, защищая царевича и от наёмников, и от песчаных чудовищ, но бой был неравным. То, что после их захватили в плен и пытали, а тело наследника, скорее всего, осквернили, вызвало могучий общественный резонанс. Даже живущие в Таур-Дуат эльфы перестали чувствовать себя в безопасности после предательства Тремиана Ареля. Да, чудесное спасение Паваха воинами Императора в полной мере оправдало себя. Разумно будет избавиться от него однажды… но не сейчас. Не стоит забывать и о том, что влиятельные роды Эрхенны и Мерха предпочли бы видеть обоих своих сыновей живыми.

– Так чего же ты изволишь сейчас?

Царица сделала несколько маленьких глотков, смакуя прекрасное вино, поставки которого в поместье своего союзника обеспечивала лично – как и многое другое, ведь служба его была недёшева.

– Мне нужно, чтобы ты отправился в дальние пределы Империи… и приглядел для меня за одним незаслуженно забытым храмом. Он играет определённую роль в нашей истории, и я не хочу… неприятных неожиданностей.

– Ты говоришь о храме Стража Порога, – заметил маг. – О том самом, что расположен недалеко от места нападения, и свидетелей откуда ты так боишься. Но ты ведь знаешь, что ход в земли собачьих жрецов мне заказан. Я не смогу пересечь границы незамеченным, да и сила моя там будет… значительно меньше.

– Я не прошу тебя проходить в сам храм, мой друг, – Амахисат спокойно встретила его взгляд. – Даже направь я туда кого-то из столичных бальзамировщиков, заручившись с благословения Владыки поддержкой самого Верховного Жреца Минкерру, мы бы вряд ли получили больше, чем знаем сейчас. Иными словами, приказ или просьба ничего не дадут. Я прошу тебя тайно приглядывать за тем местом… и узнать, какую игру затеяли провинциальные жрецы Ануи. Император поверил им… возможно. Но я готова заложить своё сердце до Последнего Суда, что они скрывают что-то важное, и что судьба останков старшего царевича им прекрасно известна. К тому же, – царица чуть улыбнулась, – Владыка Каэмит тоже немало заинтересован в происходящем.

Колдун задумчиво кивнул.

– Песчаные ша явились на место боя. Ты так и не объяснил мне, почему, – добавила Амахисат, нахмурившись.

– Боги не всегда разъясняют свои планы, – пожал плечами маг.

– Допустим, сейчас я предпочту тебе поверить. Итак, ты согласен?

– Разве у меня есть выбор, сиятельная Владычица? – с улыбкой Колдун развёл руками и покачал головой. – Ты жертвуешь своим ценным слугой, отправляя его в тень заброшенных некрополей. Как прискорбно. Но я стану твоими глазами в землях собачьих жрецов.

– Можешь не набивать себе цену – за наградой дело не станет, ты же знаешь. А я, в свой черёд, прекрасно знаю, что ты незаменим.

– Как приятно, госпожа моя, – усмехнулся Колдун и поклонился, не вставая со стула. – Говори мне это чаще, и служба моя тебе будет ещё отраднее.

Царица с иронией изогнула бровь и подняла бокал.

– За тебя и за твой успех, мой друг. И ты знаешь, что следует делать, если вдруг нащупаешь след Хэфера – живого…

Той же ночью с благословения царицы маг совершил необходимые приготовления и рассчитал место для портала, позволяющего сократить путь до храма. В условленном месте Колдуна ждала купленная через третьи руки скромная рыбацкая лодка: о подготовке дела позаботились заранее – остальное было за ним.

За пару часов до рассвета Колдун уже отдыхал в тростниковом шалаше на берегу Апет, вслушиваясь в умиротворяющее пение волн. Он мог не бояться лихих людей или ночных тварей, потому что встреча с ним самим мало кому предвещала добро.

А ранним утром ничем не примечательный на вид мужчина, сотни которых проживали свою скромную жизнь в разных уголках Империи, поднялся на борт маленькой видавшей виды лодки и сел на вёсла. Индиговые воды Великой Реки, в которых резвились лучи Ладьи Амна, понесли его севернее – туда, где всё меньше попадалось таких же лодчонок, а заросшие бумажным тростником берега изобиловали непугаными хищниками.

Глава 7

1-й месяц Сезона Всходов

Сила Владык Эмхет озаряла всю Таур-Дуат божественным благословением. Свет Ладьи Амна изливался на земли рэмеи, и Великая Река Апет была полноводной, пока Владыки воплощали собой Закон на земле. А пока Закон воплощался на земле, царил он и на небе, в далёких пространствах, где обитали прародители расы рэмеи, и ещё дальше, в пределах божественного.

Но присутствие даже одного из семьи Ваэссира поистине благословляло место, где он пребывал. Для него пели древние молчаливые камни и пышнее расцветали сады. Для него солнечный свет оживлял даже самые тенистые закоулки. Благодаря ему нескольким жрецам и послушникам, жившим здесь, отраднее было возносить ежедневные гимны и молитвы, как будто присутствие его придавало всему особый смысл. Для него всё чаще приходили к святилищу священные шакалы, охранявшие покой мёртвых. А одна из чёрных псиц не так давно ощенилась, чего уже долго не бывало в этих местах. Щенки её росли крепкими и здоровыми, и это стало добрым знаком, возвестившим о выздоровлении царевича.

Забытый маленький храм на дальних границах Империи оживал, как ни странно это звучало по отношению к месту, осенённому благословением Смерти. Каждый здесь чувствовал изменения, по мере того как жизнь всё больше отвоёвывала Хэфера Эмхет.

Царевичу предстояло приручить заново своё тело, сочетавшее теперь в себе прежнее и новое. Некоторое время назад он поднялся с ложа и снова научился ходить, но для того, чтобы совершать прогулки по храмовому саду и священной роще, ему требовалась помощь кого-то из послушников или жрецов. Хэфер мечтал возобновить воинские тренировки, чтобы вернуть мышцам былую силу, но Перкау не спешил позволять это, хотя основная угроза жизни драгоценного гостя уже миновала. Восстановление после пребывания в небытии не терпело спешки.

Тэра чувствовала это возвращение жизни, пожалуй, отчётливее, чем остальные. За работой в саду она подмечала, что даже самые старые акации в роще в этом году расцветали чистым золотом, а болезни обошли стороной и самые слабые из них. Долгожданные щенки, к которым псица пока подпускала только её одну, крепли не по дням, а по часам. Их мягкая иссиня-чёрная шерсть напоминала ей шёлк волос, который она много ночей пропускала сквозь пальцы…

Даже древние диоритовые статуи Стража Порога как будто стали теплее, и их камень мягко мерцал изнутри, если смотреть на него внутренним взором. Присутствие наследника Эмхет было благословенным для всех. Но какой сладостью и болью отдавалось оно в сердце самой Тэры! Девушка, как и любимый ею с детства храм, тоже перерождалась, и это было невыносимо. Невыносимо было помнить то, что их соединяло, и наблюдать издалека, заниматься ежедневными заботами храма, где каждая пара рук на счету, и делать вид, что она знает о царевиче не больше других. Иногда Тэра боролась с искушением выйти навстречу и открыться ему, особенно когда он, печальный, подолгу сидел в одиночестве в саду или у маленького священного озера, предаваясь неведомым ей мрачным думам. Возможно, Хэфер Эмхет сейчас был только тенью себя прежнего, но для неё не было никого прекраснее. Как хотелось девушке заверить его, что сила возвратится к нему, пусть и медленно, и что его дух озаряет собой всё вокруг! Но ей нельзя было не то что помочь царевичу, а даже приблизиться к нему – только наблюдать издали.

С той ночи, когда наследник застал её врасплох, Тэра больше не позволяла своему голосу звучать в полную силу, чтобы не быть узнанной в исполняющем гимны хоре даже случайно, издалека. И давно уже зажили на запястье маленькие тонкие ранки. Но касание Хэфера как будто оставило на коже невидимый нестираемый след. Так глупо было мечтать о новом соприкосновении их душ, без оглядки на то, сколькими годами своей жизни она заплатила за его чудесное… невозможное исцеление.

Седеющий пёс-патриарх, старый друг Тэры, часто проводил время рядом с Хэфером, признав его. Девушка немного ревновала, когда видела, как четвероногий страж клал голову на колени царевича и позволял гладить себя. Перкау шутил, что такая милость бывает оказана даже не всякому жрецу.

Что до учителя – тот пристально наблюдал за ней, и это не было для Тэры секретом. Делал это Перкау не столько из страха, что она откроет их тайну, сколько из тревоги за неё. Терзавшую её тоску он объяснял слабостью, вызванной чередой проведённых Тэрой ритуалов. И никто из них не начинал разговор о том, что делать дальше. Воины Императора больше не приходили, но это было лишь вопросом времени. Жрецы не могли укрывать Хэфера Эмхет вечно.

А пока солнечная ладья особенно ярко сияла над тёмным храмом, ставшим обителью и защитой наследника.

⁂

Хатепер проводил взглядом племянницу, покинувшую покои Императора, и посмотрел на брата. Общение с дочерью определённо шло Секенэфу на пользу. Владыка стал теплее… и счастливее, хотя рана от потери любимого сына была ещё слишком свежа.

– Как долго ты намерен сохранять это в тайне? – спросил дипломат.

– Столько, сколько потребуется, – ответил Секенэф, мрачнея.

– Ты обучаешь её, и это уже не может не выглядеть подозрительно.

– Знаю. Но мы не просто так во всеуслышание объявили, что я обучу обоих моих детей. Ренэф отбыл в Лебайю, но когда он вернётся, ему предстоит почти то же, что и Анирет.

– Ты обсудил это с Амахисат?

– Разумеется. Будущему Владыке понадобится мудрая советница – такова её позиция.

– Не скрою, её поддержка вызывает у меня облегчение, – признался дипломат. – Сейчас как никогда мы не можем позволить себе не то что раскол, но даже тончайшую трещину в нашем единстве.

– Расследование продолжается. Недаром мы усилили защиту и наблюдение, – Владыка вздохнул, но затем его уста тронула усмешка: – Признаться, в такого рода войнах ты преуспел больше моего, брат.

– Не нужно недооценивать себя, – тихо рассмеялся Хатепер. – Я лишь помогаю тебе всем, чем умею.

– Ты – надежная опора моему трону и миру в нашем государстве уже много лет. Не знаю, что бы я сумел осуществить без тебя.

– Но на тебе одном держится благосостояние Таур-Дуат. Ты – её сердце. Я… счастлив, что мы не потеряли тебя…

Секенэф тепло посмотрел на брата и кивнул. Хатепер почувствовал прилив сил и волну удивительной внутренней радости, как и всегда, когда наследник Ваэссира выражал ему свою милость и покровительство. Состояние Владыки, кажется, больше не вызывало опасений. Император сохранил и разум свой, и волю, и, как бы то ни было, Таур-Дуат по-прежнему оставалась под его надёжной защитой, а значит, и под защитой Богов. Пугало лишь то, что некем будет заменить Секенэфа, если с ним что-то случится. Ни Анирет, ни тем более Ренэф не были способны решать все задачи, стоящие перед Владыкой, и вряд ли выдержали бы всю его ответственность перед Богами и своим народом. По крайней мере, не сейчас. Хатепер не был уверен даже, что и сам мог бы справиться, если бы бремя вдруг перешло к нему. А ведь Великий Управитель всю жизнь сражался бок о бок с братом с врагами Империи, принимавшими разные формы и обличья. Почти сорок лет Секенэф вёл за собой народ рэмеи и во многом превзошёл их отца, грезившего одними завоеваниями. Каждый раз, когда Хатепер говорил или думал «да будет наш Владыка вечно жив, здоров и благополучен», он ловил себя на том, что особенно выделяет слово «вечно». Разумеется, ничья форма на земном плане бытия не была вечной – даже форма Ваэссира Эмхет, которую он принял когда-то, – но сторонники Секенэфа искренне желали ему долгих, долгих лет. От этого зависела стабильность во всей стране, особенно теперь, когда императорская семья потеряла Хэфера.

– Анирет схватывает всё быстро… хотя у девочки нет времени, чтобы наверстать за несколько недель то, чему положено уделять много лет, – осторожно заметил Великий Управитель.

– Я не ожидаю чудес, – тихо ответил Владыка. – На пробуждение потенциала тоже требуется много лет, особенно той его части, которую никто и не думал пробуждать, – её собственной связи с Ваэссиром и с нашей землёй. Хэфера, – его голос чуть дрогнул, – я обучал едва ли не с рождения. Обучением же Анирет всё это время больше занимался ты, чем я.

Великий Управитель вздохнул, но ничего не сказал. Они оба давно предпочитали не касаться темы, что Секенэф слишком мало времени уделял своим младшим детям, и дядя – даже столь любящий, как Хатепер, – такое упущение восполнить не мог. Особенно это было заметно по Ренэфу – возможно, потому, что тот, в отличие от закрытой Анирет, не сдерживал эмоций и выплёскивал все свои печали гневом. Перед недавним отбытием Ренэфа в Лебайю Хатепер долго говорил с племянником, и этот разговор вызвал в нём большую тревогу, хотя царевич, казалось, и примирился с приказом Императора. Великий Управитель даже думать не хотел, каким ударом для Ренэфа станет решение Секенэфа объявить наследницей Анирет. При этом, как опытный дипломат, он понимал мудрость этой на первый взгляд странной идеи брата. В будущем Ренэф имел все шансы стать блестящим военачальником, о котором потомки будут слагать легенды. Но Владыка Таур-Дуат должен быть больше, чем просто военачальником. Возможно, однажды всё и изменится, и Ренэф сумеет развить в себе необходимые качества, но Хатепер в этом очень сомневался. Сила и таланты племянника лежали в иной плоскости. Его неуёмные амбиции, разжигаемые матерью, могли только навредить ему, если некому будет остановить его и помочь направить энергию в подходящее русло.

– Нашему другу Джети тоже есть что поведать ей, – сказал Секенэф, возвращая внимание Хатепера к их разговору. – Пребывание в Обители Таэху необходимо для каждого Эмхет, тем более для тех из нас, кому предстоит занять трон.

– Бесспорно, твоё решение весьма своевременно, – согласился старший царевич, вспоминая своё обучение у Таэху… и недавнюю встречу с Джети. Последнее заставило его помрачнеть. – Анирет… очень опечалится, когда узнает всё…

– Я подготовил её, насколько возможно. Она ещё не верит до конца, но… В любом случае, основная цель её пребывания в Обители Таэху важнее. Джети объяснит ей всё, что должен.

Они обменялись понимающими взглядами, и Хатепер кивнул.

⁂

Павах нашёл царевну в беседке в саду. Мейа, верная подруга и служанка Анирет, словно только и ждала его прихода. С несвойственной ей молчаливостью она улыбнулась и жестом пригласила воина в беседку, а сама удалилась, чтобы не мешать разговору. Ни расспросов, ни шуток – как это было на неё не похоже! Неиначе ей передавалось настроение Анирет, или же царевна распорядилась, чтобы их не беспокоили.

Царевна собирала ожерелье из каменных бусин, но мыслями пребывала где-то очень далеко. Павах невольно остановился, любуясь ею – точёный орлиный профиль Эмхет, более изящный, чем у братьев, характерный изгиб рогов, каскад смоляных волос, заплетённых в мелкие косы с золотыми украшениями на концах. Так хотелось коснуться… Он сбросил наваждение прежде, чем мысль повела его дальше.

В последние дни Анирет стала ещё более тиха и молчалива. А ведь когда-то её смех радовал всякое сердце своим серебристым перезвоном. Царевна как будто одухотворяла дворец и умела, казалось, даже от самого Императора отогнать мрачную тень скорби. Но теперь тень настигла и её… и он был тому виной. Её последняя надежда угасла, когда Павах вернулся ни с чем из храма Стража Порога. Он готов был перевернуть небо и землю, но след был безнадёжно утерян. Раз уж даже Императору и царице не под силу оказалось найти тело наследника – то что мог он?

Воин, прихрамывая, приблизился к девушке и сел рядом. Царевна отложила работу и приветливо кивнула ему.

– Если я чем-то могу помочь тебе, Анирет, только скажи.

– Спасибо, друг, – со вздохом ответила царевна и, помедлив, положила свою руку поверх его. От этого прикосновения по телу Паваха прошла тёплая волна. Она всё же простила его за неудачу! – Боюсь, никто не сможет помочь мне.

– Что мучит тебя? – тихо спросил бывший телохранитель, перевернув ладонь и чуть сжав её пальцы.

– Гибель брата… возможная война… тяжёлые мысли о долге.

– Если и будет война, Владыка и твой младший брат отразят любой удар.

– Не должно быть войны, Павах! – воскликнула Анирет, резко поднимаясь, и её золотые глаза сверкнули. – Война угодна тем, кто нанёс этот удар. Но наша земля ещё и от прошлой не оправилась. Ты ведь был воином Хэфера и понимал это!

Павах посмотрел на девушку с удивлением. После гибели наследника она очень изменилась, стала словно сильнее и по-своему даже блистательнее. Или раньше он просто не замечал этого в полной мере? Последние слова – «ты ведь был воином Хэфера» – отозвались в нём болью. Что он мог ответить ей? Что разделял взгляды Ренэфа и царицы Амахисат? Что верил в то, что последние человеческие территории должны были безоговорочно войти в состав Империи, а мир с эльфами так и вовсе, по его мнению, был невозможен? Что мечтал стать частью великого завоевательного похода? Похода, на который теперь едва ли хватит угасающих сил его тела…

– Скажи мне, Павах из рода Мерха, а моим воином ты согласился бы стать? – вдруг спросила царевна, обратив к нему пристальный взгляд.

«Кем угодно для тебя…» – подумал он, чувствуя, как кровь прилила к лицу.

– Мне нужны верные стражи в это непростое время, – добавила девушка.

Она хотела довериться ему… Какая ирония!..

– От меня мало толку, Анирет, – с усилием ответил Павах, опуская взгляд. – Эльфийский яд разъедает мою плоть, а жрецы лишь разводят руками. Мы все понимаем, что моё назначение во дворце – награда за отчаянную попытку спасти наследника… последняя величайшая честь, дарованная Владыкой. Но от меня никому нет никакой пользы. Даже мой род больше не возлагает на меня надежд.

Это было правдой. Его семью обрадовало новое назначение, но все понимали: Павах больше не сможет усилить влияние рода. Иногда ему казалось, что родным было безразлично, даже раздели он судьбу Метджена. Владыка и царица наградили вельможные роды Мерха и Эрхенны в равной степени. Метджен стал героем посмертно, а Павах – героем бесполезным, роль которого уже сыграна до конца.

Воин не стал говорить царевне о том, что сообщил ему бальзамировщик в заброшенном храме. Ведь он знал, чья смерть сидела на его плече. Столичные же целители не сказали ему ничего нового. «Выздоровление идёт своим чередом, – говорили они. – Мы сделали всё, что могли, но действие эльфийского яда вносит свои непоправимые разрушения…»

– Таэху, – вкрадчиво сказала девушка. – Отправляйся со мной в Обитель Таэху, Павах. Если кому и по силам снять любое проклятие, то только им.

Павах ощутил мертвенный холод и знакомое до боли липкое прикосновение страха – его постоянного спутника в последнее время. Эмхет правили Таур-Дуат, Таэху же были самым первым жреческим родом и хранили память всего народа рэмеи. Даже Императоры преклонялись перед их мудростью. Таэху, прозревавшие сквозь покровы тайн, наверняка сумели бы прочитать то, что он скрывал… Но, возможно, в этом и был его шанс на искупление? Возможно, он действительно мог бы служить царевне, если только прежняя сила вернётся к нему… О, если бы!.. Её он не предаст никогда – ни ради Ренэфа, ни ради самой царицы. И пусть даже он не станет частью завоевательного похода, его жизнь уже не пройдёт зря, если он станет защищать Анирет!

Искушение было слишком велико.

– Если Император позволит, я, пожалуй, мог бы сопровождать тебя… – неуверенно сказал воин. – Мне это было бы в радость, не скрою.

– Он позволит, – уверенно ответила девушка и взяла его за руку. – Верь мне.

Через час Павах уже предстал перед царицей Амахисат, едва ли не кожей ощущая холодную сталь её насмешливого взора.

– Стало быть, Анирет отправляется в Обитель… Спасибо, что рассказал мне, мой верный воин. Однако ты и правда полагаешь, что Таэху исцелят тебя? – спросила царица. – Это произойдёт не раньше, чем присутствие нового Владыки озарит Таур-Дуат – будущего Владыки, службу которому ты выбрал. Но пока, боюсь, они могут и не разделить наши взгляды. В их глазах ты – отступник.

– Моя госпожа, Таэху всегда стояли в стороне от политики. И даже если они откажут… мне кажется, кто-то из верных тебе всё равно должен сопровождать царевну. Это было бы мудро.

Павах надеялся, что этот довод покажется Амахисат достаточно убедительным. В действительности он не хотел шпионить за Анирет даже ради Владычицы, но почему было не представить дело именно так? В последнее время подозрения царицы возрастали. Ей не нравилось доверие, которое Император оказывал дочери, и то, насколько Владыка приблизил к себе девушку. Очевидно, она боялась, что это каким-то образом подрывает положение царевича Ренэфа. Наверняка Амахисат пошлёт кого-то из своих сопровождать царевну, чтобы разузнать о настоящей цели её визита. Павах решил, что лучше уж это будет он сам – тот, кто точно не желает Анирет зла. О высказанном девушкой предложении стать её стражем Павах предпочёл не докладывать, хоть и понимал, что чувства не должны были диктовать условия его преданности.

– В этом есть своя правда, – задумчиво кивнула царица. – Удивительно, что дочь вообще поделилась с тобой планами о своём путешествии. Обучение держится в тайне, и на то воля самого Императора. Попробуй разузнать, что ей нужно от Таэху.

– Я сделаю всё, что в моих силах, – заверил её Павах с глубоким поклоном. – Надеюсь, это искупит мой недавний промах.

Воин прекрасно помнил сдержанный и оттого ещё более страшный гнев царицы, когда вернулся из пустыни ни с чем. Он предполагал, что в заброшенный храм бальзамировщиков Амахисат отправила другого своего слугу – того, кто был куда более опасен, чем целый отряд… Того, с кем сам Павах боялся встретиться едва ли не больше, чем со Стражем Порога. Император усилил наблюдение за теми территориями, но и у царицы были свои глаза и уши.

Амахисат позволила себе скупую улыбку.

– Чем ценнее будут добытые тобой сведения, тем выше окажется и твоя награда. Ты ведь не забыл о нашем изначальном договоре? – её улыбка стала загадочнее. – Если всё пройдёт хорошо, ты всё же сумеешь приблизиться к той, о ком пока смеешь только мечтать.

Павах опустил взгляд. Царица знала о его чувствах – во многом на этом строился их договор. Влияние рода Мерха было велико, несмотря даже на то, что в последней войне они потеряли почти всех, но теперь, благодаря Амахисат и их общему делу, возросло ещё больше. Возможность породниться с императорской семьёй его семья рассматривала лишь как ещё один шаг к укреплению своей власти – безусловно, огромный шаг. Но для Паваха это имело совсем иной смысл. Он желал не дочь Императора – он мечтал об Анирет. Вот только теперь, когда он подвёл Владычицу уже дважды, едва ли то обещание о высочайшей награде могло быть исполнено. Амахисат давала ему возможност всё исправить, или просто испытывала его верность на прочность?

А если бы Боги действительно поставили перед ним выбор, поддержать Анирет или Ренэфа с Амахисат – как бы он защищал царевну от матери? К счастью, такой вариант был совершенно невозможен. По крайней мере, бывшему телохранителю хотелось в это верить.

– Отправляйся с моим благословением, – напутствовала Амахисат.

⁂

Хэфер старался не требовать от своего нового тела невозможного и восстанавливал его подвижность постепенно, не отказываясь от помощи жрецов. То, что он вообще дышал и ходил, было чудом, за которое царевич испытывал искреннюю благодарность. Но его не могло не удручать отсутствие былых силы и ловкости, которые он пока ещё помнил, хоть прежняя жизнь и казалась полузабытым сном. Теперь он двигался неумело, точно голем[22], недавно поднятый жреческим искусством. По сути, его тело и было своего рода големом, по крайней мере, частично – об этом предупреждал Перкау, когда объяснял, что некоторые кости пришлось заменить, а плоть кое-где перекроить заново. Хэфер не рискнул спросить, какие именно кости, и где именно перекроить. Не стал он узнавать и то, из чего были сделаны эти новые кости, и насколько они были прочнее прежних. В своём искусстве бальзамировщики поистине не знали себе равных, ведь кости им заново пришлось обтянуть мышцами и сухожилиями, вплести в них нити сосудов и нервов. Нет… царевич совершенно не хотел представлять, как устроен внутри теперь: когда он задумывался об этом, его новое тело казалось чересчур уж хрупким. В некоторые тайны жрецов лучше не вторгаться… особенно в тайны жрецов Смерти.

Его мускулы, долгое время находившиеся в неподвижности, изрядно ослабели, и это ограничение тоже сильно печалило царевича. Но, казалось, сам храм помогал ему – вливал в его тело жизнь, заставлял кровь бежать быстрее, разжигал огонь дыхания. Хэфер начал понемногу тренироваться, упрямо, шаг за шагом преодолевая сопротивление плоти. Правда, шажки получались совсем маленькие, но он слишком хорошо понимал, что если поспешит, то потеряет даже то, чего уже добился. Сама мысль о том, что он вернётся в столицу калекой, а не могучим наследником трона, способным покарать предателей и восстановить своё положение по праву, была невыносима. Тогда лучше уж было не возвращаться вовсе.

Хэфер очень хотел отправить отцу весть о том, что выжил. Верховный Жрец храма сообщил царевичу, что он находится под защитой Стража Порога, и сам Ануи наложил запрет на то, чтобы сообщать о местоположении наследника кому бы то ни было, даже самому Императору. Но и без пояснений мудрого бальзамировщика Хэфер понимал, что это небезопасно. Заговор не был устроен лишь парой телохранителей и горсткой наёмников из Лебайи. За ними стоял кто-то куда более могучий. Ануи защищал этот храм, но разве могли противостоять пятеро жрецов и двое послушников, возможно, целому отряду воинов, жрецов и чародеев, если врагу вздумается настичь свою жертву здесь? Нет, Хэфер не мог подвергнуть своих спасителей такому испытанию. И он не верил, что те, кто пошёл против крови Ваэссира Эмхет, побоятся осквернить святилище Стража Порога, если лишь его стены будут мешать им завершить начатое. Пока же сам царевич не мог призвать все доступные ему силы, чтобы отразить нападение. Сюда уже приходили два отряда – один под командованием верного отцу Нэбвена, второй, к большому негодованию Хэфера, под командованием предателя Паваха. Как жалел царевич, что тогда ещё не мог даже полностью прийти в сознание, не то что призвать своего бывшего телохранителя к ответу! Правда, Верховный Жрец рассказал, что, судя по всему, Паваха постигло Проклятие Ваэссира. Но это не утешало, ведь предатель оставался там, в столице, рядом с Владыкой. А он, Хэфер, – здесь, обессиленный и лишённый возможности поведать правду.

Император Секенэф был сильным и мудрым правителем. Но и он был уязвим. Хэфер боялся, что те, кто напал на сына, могут угрожать и отцу. Хорошо, что Перкау всё же решился направить небольшое зашифрованное послание в столицу через кого-то из жрецов Ануи в Кассаре. В письме ничего не говорилось о царевиче, но содержалось предупреждение об опасности, подстерегавшей Владыку в ближайшем окружении, без имён. Хэфер сомневался, что его брат или мачеха, заботившиеся о целостности императорской семьи, могли пойти на измену, но уже ни в чём не был уверен полностью. Более всего он боялся помыслить о возможном предательстве Анирет, его сестры не только по титулу и крови, но и по духу. На Паваха девушка имела влияние, ведь бывший страж много лет был влюблён в неё издалека.

Легче всего было предположить, что эльфы, как и прежде, хотели пошатнуть рэмейский трон и нашли способ завязать союз с кем-то из приближённых Императора. Так уже случалось раньше. Вот только какими обещаниями им удалось подкупить Паваха и Метджена? Что могло двигать его друзьями, которых он знал с детства, когда они завели его в засаду? Один только Сенахт остался верен ему до конца и пал, защищая его. Что ж, по крайней мере, на страже безопасности отца стояли не простые телохранители, а Живые Клинки Ануи. Мимо них никто не мог пройти, и верность наследнику первого Эмхет была у Ануират в крови. Их можно было только убить, но не обратить против Владыки. А уж первое являлось задачей не из простых. Кроме того, царевич верил, что Император сумеет распознать врага, под какой бы тот ни прятался личиной, ведь его сердце обладало соколиным взором предка Ваэссира.

Сумерки над некрополем сгущались, тени становились плотнее, подвижнее. Западный берег Великой Реки Апет оживал мистическим перешёптыванием духов среди древних камней и заунывными песнями священных шакалов, поколения которых охраняли эти места с тех самых пор, когда некрополь только возник здесь.

В сопровождении Перкау Хэфер пришёл к маленькой довольно сносно сохранившейся мастабе, чтобы воскурить благовония в память о своём друге. Именно здесь бальзамировщики похоронили… или, скорее, спрятали мумию объявленного предателем верного стража, предварительно испросив на то дозволения духов. Сенахт обрёл последнее пристанище среди благородных мертвецов давно ушедшей эпохи, таких древних, что имена некоторых даже не сохранились до нынешнего времени. Священные шакалы охраняли его покой.

Хэфер прошептал имя друга, завершая подобающую случаю молитву. «Я восстановлю справедливость, – в очередной раз пообещал царевич мысленно. – Те, кто заслуживает наказания, понесут его. Твоё же имя будет высечено на каменной стеле рядом с моим, со словами о твоём подвиге…»

– Позволь рассказать тебе кое-что, господин, – нарушил молчание Перкау.

Наследник кивнул, не сводя взгляда с мастабы. Он был рад, что не успел увидеть истерзанное тело, потому что хотел помнить Сенахта живым, полным сил – помнить, как тот радовался удачной охоте, как грубовато шутил с друзьями, как забавно смущался вниманию столичных красавиц.

– Тот, кто предал тебя… он не смог дойти до конца.

– Что ты имеешь в виду, мудрый? – переспросил Хэфер, оборачиваясь к жрецу.

– Он не нашёл в себе сил осквернить мумию. И он помог мне закончить портрет для погребальной маски.

– Ты полагаешь, это облегчает его вину? – нахмурился наследник. – Он не остановился, когда захотел скинуть меня с колесницы и пробить мне бок копьём со спины, а потом направить на меня коней. Он не остановился, когда напали ша, – оба предателя сбежали.

– По крайней мере, эти останки он не тронул. Кажется, Проклятие Ваэссира меняет его, просветляет его разум.

– Тем лучше будет для него на Последнем Суде, – холодно ответил Хэфер.

В тот момент он почувствовал на себе чей-то взгляд – не Перкау, чей-то ещё – и прищурился, вглядываясь в сумерки. Ему часто казалось, что за ним кто-то наблюдает, особенно в последнее время.

– Там кто-то есть, – понизив голос, сказал царевич.

– В некрополе нередко явственно ощущается чужое присутствие, – пожал плечами бальзамировщик. – Мы уже привыкли к этому.

– Нет, это не похоже на поступь мёртвых… Хотя… я не могу быть уверен…

На мягких лапах из сумерек вышел пёс-патриарх. Хэфер улыбнулся, невольно расслабляясь.

– Ах вот кто это был… Привет тебе, вожак храмовых стражей.

Пёс благосклонно посмотрел на Хэфера и сел рядом, привалившись к его ноге. Как и все священные псы, он был огромным. Его голова доходила Хэферу до пояса или даже чуть выше. Царевич протянул руку и погладил зверя, как всегда удивляясь, какой же мягкой была эта шёлковая обсидианово-чёрная шерсть, местами уже изрядно поседевшая. Перкау рассказывал, что именно этот пёс привёл жрецов к месту трагедии. Стало быть, во многом Хэфер был обязан своим спасением ему… и ещё кое-кому.

– Скажи мне, мудрый, почему женщина, вернувшая меня из небытия, предпочитает скрываться? – тихо спросил царевич. – Я напугал её невольно? Обидел? Но если это так, то я всем сердцем желаю исправить впечатление.

– Господин мой Хэфер, не тревожь свой разум. Тебе не о чем беспокоиться, – мягко проговорил жрец.

– Тогда в чём причина, если не в обиде и не в страхе?

– Просто так лучше для всех.

– Я мог бы приказать вам показать её мне, однако же не делаю этого, – заметил Хэфер.

– И, смею надеяться, не сделаешь, потому что чтишь наше гостеприимство, – спокойно согласился бальзамировщик и вдруг пристально посмотрел на наследника, точно сомневаясь, задать или не задать некий вопрос.

Мгновение – и взгляд его снова стал прежним, подёрнутым дымкой размышлений. Хэфер даже уточнить не успел, что же тот хотел спросить у него. А может, ему просто показалось?

– Тяжело не иметь возможности даже выразить благодарность, – вздохнул царевич, качая головой.

Поначалу Хэфер надеялся найти и узнать «свою» жрицу в маленькой общине служителей Ануи, но быстро понял, что ему попросту показывались не все обитатели храма. Его спасительница исполнила просьбу царевича и иногда приходила к нему во время тренировок или прогулок, когда он задерживался до темноты. Но Хэфер никогда не видел её и не беседовал с нею – только чувствовал её присутствие. Это было и приятно, и невыносимо. Он пытался обращаться к ней, но она никогда не отвечала и исчезала, как только он спешил найти, где она скрывалась. В итоге Хэферу пришлось удовлетвориться лишь знанием, что она была где-то рядом.

Сейчас он не был уверен, что наблюдала за ними именно его жрица. Возможно, причина неуверенности была в самом ощущении от некрополя – многоликого, многообразного, исполненного дыханием древних.

– Пожалуй, нам пора возвращаться, господин, а не то опоздаем к вечерней трапезе, – проговорил Перкау.

– Ты прав, мудрый, хотя едва ли они начнут без своего Верховного Жреца, – Хэфер чуть улыбнулся.

– Тем более. После полного трудов дня негоже оставлять их голодными, – добродушно усмехнулся жрец.

Вместе они шли обратно к храму. Пёс-патриарх держался ближе к царевичу, то и дело задевая его ногу горячим боком, как бы обозначая надёжность своего присутствия. За это Хэфер был ему благодарен, тем более что спиной всё ещё чувствовал взгляд… казалось уже, что даже не один.

– Хватит щадить меня, мудрый. Я тоже хочу помогать при храме. Сезон Всходов никогда не бывает лёгким, так что ещё одна пара рук окажется не лишней.

– Но господин… твоё положение… ты ведь можешь найти это… унизительным… – Перкау смутился и даже остановился, подыскивая слова.

Хэфер не выдержал и рассмеялся. Камни некрополя отразили его живой голос призрачным эхом, но это не пугало, а скорее словно напомнило самому месту, что оно не было заброшено и забыто.

– Мой предок сам помогал крестьянам засевать первые поля и рыть первые оросительные каналы. Так с чего бы мне считать труд унизительным? И разве ты не знаешь, что к наследнику трона Владыка наиболее требователен? – он улыбнулся, вспоминая. – Мне доводилось работать даже в каменоломнях, не то что в полях. Будущий Император должен знать, чем живёт его народ, причём не из книг. Так завещал Ваэссир, первый Эмхет.

Перкау смущённо улыбнулся:

– Мне ведома традиция, но я не знал, что она ещё жива.

– О, поверь, мудрый, ещё как жива, – Хэфер тихо рассмеялся. – Когда-то, в юности, мне казалось, что отец ненавидит меня, иначе зачем бы он отсылал своего наследника по поручениям самым неподобающим. Ну а потом, когда ума промеж моих рогов стало несколько больше, я осознал, что к чему. Потому единственное, чем ты можешь оскорбить меня, это отказать в возможности помочь твоей общине хоть как-то. Я и так долго не вставал с ложа, прибавив вам забот.

Жрец задумчиво покачал головой:

– Ну что ж, здоровье твоё, пожалуй, позволит кое-какие занятия…

– От них оно только улучшится, – заверил царевич. – Бездействие приводит к унынию, и я устал от него.

– Ты не бездействуешь, – возразил Перкау несколько укоризненно. – Для меня не секрет, что ты возобновил тренировки.

– Возобновил – это слишком сильное слово для того, на что я пока способен, – со вздохом ответил Хэфер и, предупреждая слова жреца, добавил: – Знаю-знаю, мудрый… и не ропщу. Разве что не могу не сердиться на себя и собственную глупость.

– Всё вернётся к тебе, господин, дай только время.

– Дайте то Боги, чтобы время это у нас было.

Перкау ничего не ответил, но Хэфер чувствовал, что бальзамировщик был с ним более чем согласен.

Глава 8

Конец 1-го месяца Сезона Всходов

Юго-восточная область Лебайи по большей части представляла собой пустыню, и границы её с Таур-Дуат были весьма условны. Небольшие отрезы плодородной земли существовали благодаря рэмейским ирригационным системам, пополнявшимся из речушек, бежавших с гор Маэлдаз к Великой Реке Апет. Население здешних мест в основном составляли люди, смуглые и золотоволосые, но встречались и рэмеи, по разным причинам решившие осесть среди своих человеческих соседей. Таковые, впрочем, не были редкостью – и не только в Лебайе, – как и браки между представителями двух рас, совершавшиеся несмотря на разницу в сроке жизни. В конце концов, от союзов людей и рэмеи всегда рождались рэмеи, а потому между этими расами не существовало такой пропасти, как у них обеих – с эльфами.

Эльфы в Лебайе тоже встречались – в основном торговцы и путешественники – но всё же реже. Жаркий климат пустыни их не особенно прельщал: наследникам фэйри не хватало их тенистых чащоб. Да и не везде по эту сторону гор Маэлдаз им были рады, несмотря на тридцатилетний мир.

Люди Лебайи всегда относились к уроженцам королевства Данваэннон теплее других народов, чьи границы пролегали рядом с могущественным рэмейским соседом. Многих удивило, что Владыка Секенэф согласился с условиями эльфов и оставил этой земле суверенитет. Лебайя лежала слишком далеко от стратегических центров Империи, чтобы являть какую-либо опасность, а вот для поддержания торговых и дипломатических отношений представляла интерес. Решение Владыки, хоть и рискованное, оказалось мудрым, ведь целью обеих великих держав континента, измученных долгой войной, было как раз укрепление дипломатических связей… по крайней мере, внешне. Жест доброй воли дорого обходился Императору теперь, ведь именно из Лебайи был направлен удар по правящей семье. Все понимали, что эльфы не просто так настаивали на сохранении независимости своих людских союзников. В конце концов, и у рэмеи по ту сторону гор были свои друзья. Но такого вопиющего кощунства не ожидал никто.

Обо всём этом размышлял военачальник Нэбвен из вельможного рода Меннту, сопровождавший царевича Ренэфа согласно приказу Императора. Воины уважали младшего сына Владыки, потому что мыслил он как воин и много времени проводил в их среде. Впрочем, знали они и его горячность. Немало должно было пройти лет, чтобы из царевича вырос настоящий зрелый военачальник. Тем не менее, талантов ему было не занимать, и многие молодые солдаты тянулись к нему. Но, хотя общий язык он умел находить со всеми, дружбу Ренэф водил мало с кем, а в столице общался чаще со знатными рэмеи – сказывалось влияние матери. Правда, теперь это уже не казалось только лишь признаком гордыни и закрытости. Весть о том, что наследника Секенэфа предал именно Сенахт – тот, кого старший царевич возвысил от простого солдата до личного телохранителя, – неоднократно и подолгу обсуждалась в казармах. Двое других стражей Хэфера – Метджен и Павах – происходили из вельможных семей и дружили с Хэфером с детства. Сенахт же примкнул к ним значительно позже. Он-то и привёл весь их маленький отряд в засаду, правда, и сам при этом погиб. Метджен не выдержал эльфийских пыток – на его тело смотреть было ещё страшнее, чем на мумию Сенахта, ведь жуткие раны замученного телохранителя были оставлены не зверем. Павах выжил, но его тело медленно разрушал яд. Могучий прежде воин теперь с трудом держал в руках оружие – незавидная участь для героя, уж Нэбвен-то понимал. Кто-то предполагал, что останки Хэфера попали не к эльфам, потому-то они и пытали телохранителей царевича – хотели узнать. Другие считали зверства, совершённые над воинами, провокацией или же прямым оскорблением Владыке. Мнения что при дворе, что в народе расходились, но былую ненависть к эльфам эти события всколыхнули у многих. Теперь гости из Данваэннона уже не чувствовали себя в безопасности нигде в Империи, будь то торговцы, путешественники или те, кто осел в Таур-Дуат после войны.

Не все детали в этой смутной и уже изрядно обросшей слухами истории были известны простым солдатам. Нэбвен, пользовавшийся особым доверием Императора, получил чёткий приказ лично от Владыки, и воля Императора не удивила его. Он надеялся только, что подозрения правителя окажутся напрасны. За свою богатую на события жизнь Нэбвен повидал немало, но в то, на что наводили его размышления после разговора с Владыкой, слишком сложно было поверить.

Два взвода беспрепятственно пересекли границы. В Лебайе не существовало единой пограничной стражи – лишь разрозненные отряды, охранявшие прилежащие к тому или иному городу земли. Первые поселения относились к Леддне, куда и лежал путь взводов царевича Ренэфа и военачальника Нэбвена.

Крестьяне – люди и рэмеи – прерывали работу в полях и провожали воинов удивлёнными взглядами, а потом приветственно махали. Дети с восторженными криками бежали следом, расхваливая чудесные оружие и доспехи, которыми славились имперские солдаты. Многие из этих мальчишек наверняка мечтали однажды попасть в армию Таур-Дуат, служба в которой считалась почётной и среди жителей Империи, не говоря уж о лебайцах. Несколько женщин, обворожительно улыбаясь, уже спешили к отрядам с кувшинами, наполненными тут же в ближайшем колодце, и предлагали воинам утолить жажду прохладной водой в знойный день.

Ренэф надменно взирал на эти проявления дружелюбия с высоты своей колесницы. Он не любил ни эльфов, ни тех, кто был с ними хоть сколько-нибудь связан, хотя немало людей даже из местных вполне искренне уважали рэмеи.

Царевич разрешил воинам напиться, но сам пил только из собственной фляги. Нэбвен, в свой черёд, не стал осекать тех солдат, которые излишне залюбовались красотой местных женщин и позволили себе поддержать какой-то весёлый ни к чему не обязывающий разговор. Военачальник знал, что у его воинов хватало ума промеж рогов, чтобы не обсуждать с красавицами цель прибытия отряда до того, как её объявит сам Ренэф.

Кого-то из крестьян порасторопнее уже послали за старостой селения. Нэбвен ожидал также, что вскоре должен был появиться небольшой патруль стражи. Кто-то ведь охранял эти земли – конечно, больше для вида, ведь противостоять армии соседа не сумела бы вся Лебайя вместе взятая. Это понимал каждый – и здесь, и в пока ещё дружественной Таур-Дуат.

Ждать пришлось недолго. Вскоре подошёл староста – сухощавый мужчина в летах, простой и доброжелательный. На рэмейских солдат он смотрел с явной опаской и понимал, что явились они не погостить. После обмена приветствиями – многие здесь прекрасно владели рэмейским языком, по крайней мере, устно, ведь священная письменность оставалась уделом избранных – староста обратился к Ренэфу, чей высокий статус сразу бросался в глаза. Его доспех был не только добротным, но и украшен искусными гравировками, а на панцире перекрещивались защищающие крылья Богини – знак, который имели право носить только Эмхет. Но даже без доспеха царевича сложно было не выделить, с такой статью и гордостью он держался.

– Чем мы обязаны твоему прибытию, сиятельный господин? Неужто новая война с эльфами грядёт? Но все эти годы мы жили в мире, как мне казалось…

– Так и было до недавнего времени, – холодно прервал его царевич. – А потом наёмники из Лебайи по эльфийской указке совершили вероломное нападение на знатного рэмеи, охотившегося в песках на территории Таур-Дуат. Он погиб, и наш Владыка, да будет он вечно жив, здоров и благополучен, весьма опечален этим обстоятельством.

Староста охнул и осел, но был вовремя подхвачен ближайшими к нему крепкими крестьянами. «Да, он прекрасно понимает возможные последствия, – с грустью подумал Нэбвен. – Что говорить о маленьких, пусть и процветающих селениях, если война сокрушает целые города?..»

Среди местных прокатился тревожный шёпоток.

– Клянусь, господин, мы ничего об этом не знали!

– Кто-то на границах должен об этом знать, – жёстко возразил Ренэф. – Пошли гонцов к градоправителю. Сообщи, что прибыл сын Императора Таур-Дуат, да будет он вечно жив, здоров и благополучен.

Нэбвен одобрял решение Ренэфа призвать градоправител в свой лагерь. Не пристало рэмейскому царевичу приходить к людям как просителю, тем более что устами царевича сейчас говорил сам Император. Кроме того, имперским отрядам не стоило удаляться от границы, по крайней мере, до получения более точных сведений об обстановке в этой области Лебайи.

– Господин царевич… – испугано выдохнул староста и простёрся ниц перед Ренэфом.

Его примеру последовали и остальные крестьяне. Царевич поморщился и нетерпеливым жестом велел людям подняться. Он ценил почтение, льстившее его самолюбию, но до отвращения не любил, когда перед ним так откровенно унижались.

– Я и мои солдаты разобьём лагерь недалеко от твоей деревни, – сказал он и возвысил голос так, чтобы слышал каждый. – Я пробуду на вашей земле не больше месяца. За это время вы должны найти виновных. Те, кто укрывает убийц, будут наказаны по всей суровости и справедливости закона Таур-Дуат. Поспешите разнести эту весть – для вашего же блага.

Крестьяне продолжали испуганно перешёптываться. Даже когда подоспел небольшой патруль, это не вызвало у них видимого облегчения. Разве могли несколько стражников, способных разве что отпугивать зверьё да случайных воров, противостоять прекрасно обученным имперским воинам? Командир отряда отсалютовал Ренэфу, а потом староста отозвал его в сторону и о чём-то коротко переговорил – по всей видимости, о том, как лучше уведомить градоправителя о нежданных гостях и их требовании. Вернувшись к отряду, командир склонился в глубоком поклоне перед царевичем.

– Мы исполним твою волю, сиятельный господин, как можно скорее, – тихо заверил он.

– Надеюсь на то, – спокойно ответил Ренэф, но в его голосе, и без того не самом дружелюбном, зазвенели нотки скрытой угрозы.

Нэбвен одобрительно кивнул своим мыслям. Царевич справлялся достойно.

Гонцы были отправлены. Ренэф – нужно отдать ему должное – отдал приказ имперским воинам поменьше контактировать с местными и не вредить посевам и имуществу крестьян. Солдаты разбили шатры у реки, по другую сторону от глинобитных сельских хижин, аккуратно выбеленных, с выстеленными чистой соломой крышами.

К вечеру по приказу старосты люди поднесли царевичу и командирам угощения – сыр, свежее пиво и ароматный хлеб. Ренэф принял дары благосклонно, но к еде не притронулся – отдал всё воинам.

Нэбвен внимательно наблюдал за людьми. Что бы ни думал царевич, похоже, селяне действительно ничего не знали о трагедии. Едва ли эти простые люди могли так хорошо сыграть недоумение и страх. Скорее всего, заговор крылся где-то глубже в Лебайе. Ренэф принял мудрое решение не углубляться на эту территорию, а остаться ближе к границам, откуда, в случае чего, можно было позвать подмогу.

Военачальник молился всем Богам, чтобы их поход увенчался успехом.

⁂

Анирет старалась держаться с достоинством, несмотря на всё внутреннее волнение. Это была её первая самостоятельная миссия – прибыть куда-то и донести волю Владыки. Причём не просто куда-то, а в Обитель рода столь же древнего и прославленного, как и род Эмхет. О Таэху среди рэмеи ходили легенды. Сколько Знаний сберегали и приумножали они с самого времени Первых Договоров! Древнее величие Таур-Дуат зиждилось на них в не меньшей степени, чем на потомках божественного Ваэссира.

Царевне пока ещё не приходилось бывать в Обители. И тем более никогда она не думала, что прибудет сюда с такой целью. Таэху выбирали себе спутников жизни лишь по собственной воле либо по божественному указанию, выраженному устами их Верховного Жреца. Владыка не имел права приказывать им, и в этом была их удивительная привилегия даже перед высочайшими вельможами из самых древних родов. Таэху служили Владыке, как и все рэмеи, но волю Богини Аусетаар они получали почти настолько же напрямую, как Владыка – волю Ваэссира. Их Обитель была центром культа Владычицы Таинств, дочери Амна Великого Зодчего.

История династии Эмхет знавала тяжёлые времена. Если род угасал, Таэху вливали в него свою кровь, чтобы правящая династия поднималась с новой силой. Не могло быть в Империи союза сильнее и прекраснее, чем между представителями двух величайших рэмейских родов. И всё же Таэху покидали род неохотно, предпочитая вводить своих избранников к себе, а не наоборот. Это было связано в том числе и с верованиями рэмеи о перерождениях. Души рэмеи перерождались в других рэмеи, но душа Эмхет или Таэху всегда возвращалась в свой род. Никто не был уверен, переродится ли Таэху, ушедший в род Эмхет, среди своих или впредь будет связан с родом Ваэссира. Божественный Замысел можно было трактовать по-разному, но сами Таэху в основном предпочитали оставаться Таэху.

Как удалось отцу договориться с ними, Анирет не представляла. Их согласие на союз одного из своих наследников с царевной было величайшим даром, в котором она к тому же отчаянно нуждалась, учитывая хрупкость её нового положения. Пусть ей не дано было выбрать себе супруга по любви – на право такого выбора она уповала ещё совсем недавно – но спутник из рода Таэху действительно способен был оказать всю поддержку, необходимую… Императрице. Думать о своём будущем девушке по-прежнему было странно и страшно. У неё захватывало дух, и вместе с тем она трепетала.

Власть и ответственность… Анирет никогда не желала этого для себя, но теперь она принимала волю отца не только разумом, но и сердцем. Эмхет вели свой народ и приносили ради него величайшие жертвы. Разве сам Ваэссир из любви к рэмеи не стал одним из них, отказавшись от своего божественного существования? Так что в сравнении с этим значила её жертва?..

Обо всём этом думала Анирет, когда ей помогли сойти с паланкина. Царевна расправила плечи и направилась к полуразрушенной крепости, стоящей среди песков. Девушка не была удивлена увиденным: отец предупреждал – именно так выглядит Обитель Таэху для непосвящённых.

Одинокий страж, охранявший ложные врата, склонился перед ней в глубоком поклоне.

– Вас ожидают, госпожа моя царевна Эмхет, – почтительно проговорил воин прежде, чем она успела что-либо спросить.

В следующий миг на ближайшем бархане показался мужчина-рэмеи в светлых одеждах. Его волосы цвета отполированного красного дерева были обриты на висках и уложены вокруг рогов в сложную ритуальную причёску. Взгляд тёмно-синих глаз, казалось, пронзал до глубины естества. Анирет узнала в его лице черты, характерные для рода Таэху, и приветливо улыбнулась. Невольно девушка подумала: «А кем будет он? Жрецом или посвящённым воином? А может быть, учёным или мастером какого-нибудь прекрасного ремесла?..»

– Привет тебе, царевна Анирет, и да укроет Владычица Таинств тебя своими ночными крыльями, – приветствовал её жрец, почтительно, но вместе с тем почти как равную.

Подойдя к девушке, он окинул приближённых царевны проницательным взглядом, задержав его на Павахе. Анирет и бровью не повела, хотя пребывала в сильнейшем волнении.

– И тебе привет, достойный сын Таэху и служитель Аусетаар.

Воины царевны отсалютовали жрецу, Павах – чуть запоздало в силу не то своих увечий, не то волнения.

Жрец тепло улыбнулся гостье и протянул руку. Неуверенно царевна вложила свою ладонь в его и ощутила вдруг, что пребывала на своём месте. Это было удивительное чувство духовной гармонии, некой внутренней целостности. В тот миг она совершенно точно знала: что бы ни ожидало её впереди, всё ей будет по силам.

Вместе с жрецом Анирет вступила в трепещущий воздух Каэмит, пересекая невидимую границу.

Отец говорил, что она ощутит некое сопротивление пространства, прежде чем окажется в настоящей Обители Таэху, невидимой простому глазу. Анирет не почувствовала ничего неприятного. На несколько мгновений она как будто погрузилась в прохладный источник, но в следующий миг уже стояла на мощёной дорожке, вдыхая свежий, наполненный запахами акаций и тамарисков воздух.

Сердце царевны замерло от открывшейся перед её взором красоты. Девушка стояла на берегу Священного Озера – прозрачная индиговая вода так и манила если не вступить в неё, то хотя бы прикоснуться к ней. Вокруг росли высокие раскидистые плодовые деревья, даровавшие драгоценную тень. На противоположном берегу возвышался величественный храм, напоминавший те, что Анирет видела в Апет-Сут, столице Империи. Высокие главные врата-пилоны[23] выходили к Озеру, как и требовала традиция, – это символизировало собой выход земли из вод вселенского небытия. В большинстве храмов было по три святилища и три основных молельных двора, посвящённых Владычице Таинств Аусетаар, Владыке Мёртвых Ануи и их сыну Ваэссиру, божественному Владыке Таур-Дуат, чья Сила воплощалась в Императорах. В каждом из дворов устанавливался высокий – выше храмовых стен – обелиск с покрытой электрумом[24] вершиной, отражавшей благословенные лучи Ладьи Амна. В этом храме было только два обелиска и два молельных двора. Как помнила Анирет по рассказам отца, святилища здесь принадлежали только самой Богине, ведь Обитель Таэху была Её городом-культом. Одна часть храма была отдана её ипостаси Владычицы Таинств, другая – Ей как Госпоже Очищающей Боли, преодолевающей пределы и закаляющей клинок своего существа бесконечно. Не увидела Анирет здесь и привычных тронных статуй Ваэссира, охранявших врата. Вход украшали два обелиска – ниже, чем те, которые отмечали святилища, но тоже испещрённые иероглифами и ритуальными изображениями. На стенах пилонов были высечены искусные рельефы, повествовавшие о времени Первых Договоров и рождении расы рэмеи.

Оазис Обители представлял собой небольшой город, обнесённый стенами из белоснежного камня, покрытыми сложным узором из иероглифических надписей и рельефными сценами из древних мифов. С внутренней стороны к стенам лепились жилые помещения и амбары. То, что извне представало взгляду непосвящённых как развалины в пустыне, существовало лишь для отвода глаз. Реальность была иной, но проникнуть в неё не мог никто без воли на то хозяев – наверное, даже Владыка Таур-Дуат.

Сама земля здесь пела Силой, защищавшей её обитателей. От этой Силы душа Анирет рвалась из клетки тела, распахивая крылья навстречу храму.

– Здесь так хорошо… – выдохнула девушка и тотчас же устыдилась, что для всех переполнявших её чувств у неё нашлись лишь эти простые слова.

– Добро пожаловать в Обитель Таэху, Анирет Эмхет, – сказал жрец, глядя на неё так, словно сейчас она была самым важным здесь. – Мы давно ждали тебя.

– И я… мне кажется, я тоже очень долго ждала возможности оказаться здесь… – тихо ответила царевна.

Так странно было понимать это, но… она была дома.

⁂

Павах был сам не свой с самого начала путешествия, да и пеший переход по пескам Каэмит дался ему нелегко. Но когда они достигли наконец развалин в пустыне, воину стало совсем тяжело. Нечто подобное он испытывал, когда оказался в храме Стража Порога и чувствовал на себя взгляды статуй этого божества.

Потом появился рыжеволосый жрец Таэху с этим своим пронзающим взглядом, холодным, как у царицы Амахисат, только каким-то более… нездешним. Воину казалось, что Таэху выделил его среди остальных – как будто прочёл мысли – и бывший телохранитель почувствовал себя донельзя уязвимым. Что ж, сама Аусетаар, супруга Ануи, мать Ваэссира, наблюдала за живущими здесь, в Обители древнего жреческого рода. От Владычицы Таинств ни у кого не могло быть секретов.

Когда жрец провёл прибывших сквозь невидимый портал, Паваху показалось, что он захлебнулся воздухом, словно само пространство отторгало его. Рёбра стиснуло как между мельничными жерновами, а ноги отказались слушаться. Обитель Таэху отталкивала его, выплёвывала… но потом ощущения истаяли, как предутренний морок, и он обнаружил себя рядом с царевной в огромном внутреннем дворе, точнее в небольшом городке, возведённом вокруг храма.

Украдкой Павах посмотрел на других воинов Анирет. Они озирались и перешёптывались с изумлением и восхищением, но, кажется, никто из них не чувствовал той тревоги и муки, которую ощутил при переходе он сам.

Потом со всех сторон к ним начали стекаться рэмеи – Таэху с волосами цвета запёкшейся крови и холодными глазами оттенка лазуритовой синевы, а также простые мужчины и женщины: местные слуги, послушники, гости храма и паломники. В честь прибытия царевны Эмхет по воле Верховного Жреца Джети Таэху, ожидавшего Анирет в храме, был объявлен пир на всю Обитель.

Рэмеи ликовали и радостно обсуждали новость, и только Павах чувствовал себя осколком, выпавшим из общей мозаики, до конца не принадлежавшим происходящему. Мысль же о разговоре с жрецами о возможном исцелении стала вызывать у него всё больше священного трепета, граничащего со страхом. Если бы Павах мог, то сбежал бы скорее, чем встретился с кем-то из целителей Таэху! Но он так хотел поддержать Анирет… К тому же, ему предстояло ещё узнать о целях царевны, чтоб хоть что-то рассказать Владычице и не вызвать у Амахисат ненужных подозрений.

⁂

2-й месяц Сезона Всходов

Здесь пахло холодом… и смертью. Смерть царила здесь повсюду, тихая, шепчущая, напоминавшая о хрупкости плоти и всего видимого. Впрочем, видел он не дальше своей руки – слишком уж глубоким был мрак. Да и не на что было смотреть. Ладонями он чувствовал прохладные каменные плиты стен и пола, не сырые, как в темницах, а сухие и холодные. Из таких камней наследники демонов вытёсывали саркофаги для своих мёртвых. В Данваэнноне не было принято поклоняться смерти. Там не строили некрополей, похожих на целые города. Мёртвых уносили реки, впадавшие в Малахитовое Море, – уносили далеко, в Страну Вечного Лета, к новой жизни. Неупокоенные призраки селились лишь на местах сражений или убийств, и вотчина их внушала не почтение, но ужас. Понять рэмейскую любовь к мертвецам и жуткому Псоглавому Богу эльфу было трудно, но он уважал их культуру – в меру своего разумения.

Уже не раз он ощупью исследовал место своего заточения, пытаясь прикинуть его размеры. Он был слеп во мраке, глух в шелестящей мертвенной тишине, запертый, как в огромном саркофаге. Здесь не было даже двери – лишь задвигающаяся плита. Его голос охрип от криков, на которые никто не отзывался. У него забрали оружие – оставили только флягу с водой и немного еды. Но ведь не могли же его замуровать здесь заживо! Или могли?..

Эрдан Тиири, младший сын Ллаэрвин Серебряной Песни, Пресветлой королевы Данваэннона, сел посреди темницы и опустил голову на руки, обдумывая своё положение. Посольство было встречено доброжелательно, однако рэмеи ничего не спросили и не объяснили. Принца отвели от остальных, попросили разрешения завязать ему глаза. Эрдан не удивился – эльфы тоже предпочитали хранить свои секреты – и доставили сюда. Его провожатые были учтивы и молчаливы… мертвенно молчаливы. Он помнил, как вошёл, как за его спиной раздался тихий скрежет камня о камень… и он остался один. Сдёрнув повязку с глаз, принц не ощутил разницы – так темна была окружающая его пустота. Сколько часов он провёл здесь, эльф не знал. «Время измеряется чувствами», – говорили в его народе, самом долгоживущем из всех рас земного плана бытия. Эльфы как никто знали: дни могли течь словно столетия, а годы – промелькнуть ничтожными мгновениями. А когда вокруг лишь смерть и тёмная пустота, когда не знаешь своей участи, и несколько часов могли обернуться неделями. Сыну зачарованных чащоб и полян, залитых пробивавшимися сквозь ветви солнечными лучами, тяжело было находиться в каменных застенках. Он был точно зверь в ловушке. Эта живая, дышащая темнота была так непохожа на колдовскую тьму звёздной ночи! Его, эльфа, привычного к свободе лесных чертогов, к воздушной архитектуре городов Данваэннона, эта темница, так похожая на гробницу, пугала и угнетала особенно.

Собрав всю волю и гордость высокорождённого аристократа, Эрдан поднялся, расправил плечи и хрипло воскликнул:

– Я должен доставить послание Её Величества Владыке Секенэфу Эмхет, да будет он вечно жив, здоров и благополучен!

Тишина шелестяще рассмеялась за спиной. Ей не было дела до письма, которое её пленник принёс с собой – того, что было написано рукой самой королевы, его матери, в знак уважения к союзнику и высочайшей поддержки. Не было ей дела и до даров, призванных хоть сколько-нибудь развеять печаль Императора – до заключённых в волшебные ларцы сладких голосов фейских птиц, до светильников, наполненных светом звёзд, хранивших в памяти след всех виденных небом, до чудесного, почти живого портрета потерянного наследника Эмхет, вытканного дворцовыми чаровницами на тончайшем гобелене. Как мать, королева Ллаэрвин, разделяла скорбь Императора. И всем сердцем она хотела развеять жуткие слухи, что могли пошатнуть или даже разрушить тридцатилетний союз.

Эрдан глубоко вздохнул. Он не верил, что смерть ожидала его здесь. Как бы ни глубока была скорбь Владыки Таур-Дуат, он не мог не выслушать сына своей союзницы, плоть от плоти, кровь от крови той, с которой он заключил такой желанный им обоим договор. Секенэф Эмхет был справедливым правителем. Он бы не казнил высокопоставленного посла, тем более без суда. А на поддержку и защиту Великого Управителя Хатепера, старшего царевича Эмхет, брата и первейшего советника Императора, Эрдан, как сказала королева, мог рассчитывать, даже если остальные рэмеи встретят его недоброжелательно.

«Но тогда в чём причина моего нахождения здесь?» – в очередной раз спросил себя эльф.

Смерть и тишина обнимали его тёмными крыльями. Во мраке мерещились призрачные голоса, и от них становилось ещё холоднее. В плену этих голосов эльф с трудом различил столь долгожданный звук отодвигающейся плиты-двери. Свет казался ослепительно ярким. Эрдан прикрыл глаза ладонью, а когда отвёл её, увидел перед собой рэмеи в тёмных одеждах, чьи руки были обтянуты льняными перчатками, а лицо скрыто тенью капюшона. На его груди висел знак Псоглавого Бога.

«Бальзамировщик…» – содрогнулся принц.

Как и все эльфы, он не мог понять этой магии: копание в трупах, их вяление и консервирование… или что там бальзамировщики делали в своих храмах, чтобы сохранить мертвецов на долгие века. Поговаривали, что жрецы Псоглавого умели даже поднимать мёртвых – точно так же, как маги-осквернители гробниц. Всякая магия, связанная со смертью, в Данваэнноне каралась смертью же. Но в Таур-Дуат эти жрецы занимали высокое положение, хоть их и опасались и даже иной раз избегали.

– Ваше Высочество, – учтиво поклонился жрец, и голос его был подобен шелестящей тишине. Говорил он на чистом эльфийском. – Приветствую вас в нашем храме. Прошу простить за то, что пока условия не вполне подходят для долгого пребывания. Это скоро изменится. Воспримите это как своего рода… покой подготовки.

Последние два слова были сказаны уже по-рэмейски. Эрдан помнил, что покоем подготовки наследники демонов называли помещение, в котором трупы омывали, освобождали от внутренностей и высушивали. Его лицо осталось непроницаемым, как и подобает высокорождённому, но внутри него всё сжалось от жуткого предчувствия.

– Я бы хотел объяснений, мудрый, – не менее учтиво ответил принц на языке рэмеи. – Если Владыка по каким-то причинам не может или не желает принять меня, я готов ждать. Могу я встретиться с Великим Управителем Хатепером? Или с кем я могу говорить прежде?

– Со мной. И с вечностью, для которой будет сохранена часть Вас, – тихо ответил бальзамировщик – снова по-эльфийски.

– Я не вполне понимаю тебя, мудрый.

Из темноты в круг света вступили ещё несколько фигур. Они учтиво взяли принца под руки. Пара жрецов внесла большой ларец, ещё пара – небольшой переносной стол и чашу с водой. Они двигались почти бесшумно, точно тени, – только одежды их чуть шелестели, касаясь плит пола.

Когда первый бальзамировщик отпер ларец, и взгляду Эрдана открылись многочисленные инструменты – в разуме у принца помутилось.

Жрецы держали пленника бережно, но крепко.

Совладав с собой, младший принц Данваэннона напомнил себе, что высокорождённые не кричат от боли и ужаса. Но шелестящая тишина рассмеялась ему в лицо и раскололась его собственным криком…

⁂

Луна серебрила резную беседку из белоснежного камня. Стены её увивали лозы диких чайных роз, свернувших на ночь свои лепестки. В каждом из стрельчатых окон висело по шару, наполненному десятками беспокойных огней-светлячков – они давали мягкий золотистый свет. Издалека доносилась хрустальная мелодия – зачарованная флейта как будто сама пела колыбельную саду. В воздухе витал аромат цветов, многим из которых не было имён ни в одном языке, кроме эльфийского.

Посланник бесшумно прошёл по вымощенной мелкой разноцветной смальтой дорожке и нерешительно остановился на ступенях беседки, пытаясь понять, не нарушил ли он покой своего господина. Иссилан Саэлвэ, облачённый в серебристо-голубые одежды, дремал, сидя в удобном кресле с высокой спинкой из тёмного дерева. Его благородное лицо без возраста было бесстрастно и безмятежно. Голову Высокого Лорда украшала диадема – переплетение тонких ветвей из белого золота. Рядом с эльфом на небольшом столе с витыми ножками лежали рукописи и письменные принадлежности. Посланник невольно задумался о том, сколько судеб решилось сегодня одним росчерком пера Саэлвэ.

– Проходи, – не открывая глаз, велел лорд Иссилан и протянул изящную руку.

Нет, он не спал – просто пребывал в своих думах. Посланник поклонился, приблизился и передал свиток из тончайшей бересты, почти прозрачной и вместе с тем удивительно прочной. Высокий Лорд открыл глаза глубокого кобальтового оттенка, развернул свиток – как он и ожидал, девственно чистый – и удовлетворённо кивнул.

– Прекрасное завершение дня. Очень вовремя.

– Наши союзники просто не могут обойтись без ритуалов на крови, – посланник позволил себе усмехнуться.

– О, но это ведь чудесная мера предосторожности, – улыбнулся Высокий Лорд. – В сочетании с парой капель жидкого лунного света…

С этими словами он достал из-под одежды фиал из тончайшего стекла на цепочке, наполненный искрящейся жемчужной субстанцией, отвернул миниатюрную крышку и капнул немного на свиток. Тщательно закрыв фиал и спрятав его на груди, лорд Иссилан вынул из ножен изящный тонкий кинжал с вязью рун на клинке. Он сделал на указательном пальце небольшой надрез – при этом лицо Высокого Лорда даже не дрогнуло – и приложил ранку к краю бересты.

Капли волшебства, такого разного, – насыщенно-алая и жемчужно-белая – слились воедино, точно в танце. Полупрозрачная береста начала покрываться сложным рисунком рэмейской иероглифической записи, до неузнаваемости смешанной с эльфийскими рунами. Тому, кто попытался бы прочесть шифр, пришлось бы провести не один час над этим свитком – если бы эти часы были в их распоряжении, конечно.

Высокий Лорд читал послание, и в глубине его кобальтовых глаз разгорался огонёк радости. Посланник очень хорошо знал такое выражение на лице своего господина – ещё одна цель либо уже была достигнута, либо вот-вот подходила к своему воплощению.

– Сиятельная царица получила нашу весть своевременно и успела перехватить посольство Её Величества прежде, чем о нём узнал Император.

– Она всегда обладала почти мистической проницательностью, – понимающе кивнул посланник.

– Так и есть. Весьма кстати Пресветлая королева Ллаэрвин направила к демонокровным своего младшего сына. Какое удивительное доверие к союзнику! И это несмотря на вести о том, что семью Тремиана Ареля обвинили в измене и убили прежде, чем Император допросил их.

Посланник снова кивнул. Тремиан Арель был эмиссаром королевы Ллаэрвин в Таур-Дуат, гостем Императора Секенэфа в течение многих лет. Высокорождённый аристократ официально жил в Империи демонокровных как торговец реликвиями, и лишь избранные знали о его настоящей роли. Говорили, что он близко дружил с младшим братом Владыки, царевичем Хатепером, – тем, кого называли величайшим дипломатом своего времени. Леди Элирна, супруга Высокого Лорда Тремиана не пожелала сопровождать его в земли демонокровных и оставалась в Данваэнноне, изъявив желание расторгнуть их брак. Дочь и сыновей Высокий Лорд забрал с собой. Леди Элирна перенесла известие о смерти Тремиана почти равнодушно, разве что о детях печалилась – если высокорождённые вообще могли печалиться. Все погибли по трагической случайности, видимо, убоявшись суда Владыки, разгневанного и опечаленного потерей наследника. Сыновей Тремиана выследили с торговым караваном, и они предпочли умереть в бою. Дочь исчезла, сгинула где-то в песках. Сам Тремиан бежал и, когда его настигли воины, совершил ритуальное самоубийство. Возможно, Владыке показалось странным, что все они предпочли смерть справедливому суду… но ни Высокому Лорду Иссилану, ни его посланнику странным это не казалось. Всё шло своим чередом.

– Позвольте узнать, Высокий Лорд… как Её Величество отнеслась к гибели своего эмиссара?

Тонкие губы лорда Иссилана тронула улыбка.

– Она назвала это «гневом отца, потерявшего сына» и «трагической случайностью, требующей тщательного расследования». Очевидно, положение рода Арелей было не таким уж высоким, раз гибель эмиссара не послужила причиной к началу военных действий.

Высокий Лорд Саэлвэ был определённо доволен тем, как сложились обстоятельства. Тремиан Арель долгое время был его соперником и поддержал восхождение рода Тиири к власти одним из первых.

– Сиятельная Амахисат не только исключительно предусмотрительна, но и чрезвычайно гостеприимна, – продолжал Иссилан. – И нам с её гостеприимства стоит брать пример, когда придёт время встретить слуг Императора. А оно, я предполагаю, придёт довольно скоро. Разумеется, королева ничего не должна узнать.

Посланник почтительно склонил голову. Последнее можно было не озвучивать. Её Величество, Пресветлая Ллаэрвин Тиири Серебряная Песнь, не знала очень о многом, происходившем в круге её Высоких Лордов и Леди.

– Царевич выдвинулся в Лебайю? – спросил Иссилан.

– Да, Высокий Лорд. Полагаю, он уже там.

– Замечательно. Пора направить кое-какую помощь нашим… друзьям.

– Скверно, если останки старшего сына Владыки так и не найдут… – неохотно добавил посланник. – Доказательства людского и эльфийского вмешательства во многом заключались в его ранах. Но нам тоже так и не удалось нащупать нить…

Кобальтовые глаза Высокого Лорда сверкнули, хотя лицо его осталось абсолютно бесстрастным. Посланник возблагодарил Каэрну и Данвейн за то, что гнев господина обращён не на него, ибо милосердие лорду Саэлвэ было неведомо.

– Проклятое малодушие телохранителей. Надо же было испугаться пары песчаных шакалов! – Иссилан едва повысил голос, но его прекрасное лицо стало ещё более холодным, почти пугающим.

– Там, насколько нам известно, были не шакалы, а чудовища, чьи челюсти способны перекусить не только кость, но и ось боевой колесницы. А, возможно, дело не в шакалах… Может, тело нашёл кто-то до нас… и скрыл… для своих целей, – осторожно предположил посланник.

Высокий Лорд одарил его таким взглядом, что посланник опустился на колени и склонил голову, с трепетом ожидая не то следующего приказа, не то приговора. Помолчав, Иссилан Саэлвэ произнёс:

– Я долго думал об этой… чрезвычайно раздражающей меня неудаче. Но времени прошло уже немало. Даже их жрецам-некромагам тяжело будет разобраться, как именно погиб наследник, исследуя его пролежавший много дней под солнцем труп, – Иссилан чуть поморщился от отвращения, а потом мягко проговорил: – Надеюсь, этот урок будет учтён, когда дело коснётся тела Его Высочества Эрдана. Королева должна получить подарок наших друзей точно в срок.

– В том не извольте сомневаться, мой лорд.

– Я, признаться, удивлён, что не славящаяся милосердием прекрасная Амахисат так долго сохраняет жизнь второму стражу наследника – как его там?

– Павах из рода Мерха.

– Да, ему. Очевидно, его роль в этой истории сыграна ещё не до конца.

– Он, кажется, приставлен следить за царевной.

Иссилан задумчиво посмотрел на свиток, начавший рассыпаться в пыль прямо в его руках. Такова была последняя защита зашифрованных посланий – не оставлять много времени на прочтение после того, как кровь и алхимическая субстанция соединились.

– Неужели она зайдёт так далеко… – прошелестел Высокий Лорд.

Посланник не знал, что ответить. Даже он, находившийся под защитой Высокого Лорда Иссилана Саэлвэ, одного из самых влиятельных и самых опасных эльфов, боялся рэмейской царицы.

Глава 9

2-й месяц Сезона Всходов

Труд помогал Хэферу восстанавливать силы, но это происходило слишком медленно… мучительно медленно. Мысль о том, что на окончательное исцеление уйдёт не один месяц, печалила, но гораздо больше пугало другое: что, если он никогда не восстановится? Хэфер не был лучшим из лучших воинов, но владел оружием довольно сносно – особенно луком. Теперь же он даже не мог толком натянуть тетиву.

Скрипнув зубами от досады, царевич отложил лук и оглядел небольшой засыпанный песком внутренний двор, который Перкау отвёл ему для тренировок. Хэфер проводил здесь всё свободное время, но этого было недостаточно. Иногда отчаяние подкрадывалось слишком близко… Так было и сегодня. Он не мог подать весть близким, не мог вернуться в столицу и разобраться с заговором. Бессилие угнетало его, несмотря на радость от трудов и от того, как легко он влился в маленькую жреческую общину, словно прожил здесь многие годы. Послушники – юноша и девушка родом из северных селений – относились к Хэферу как к одному из старших жрецов, уже не чурались его, смеялись и шутили вместе с царевичем. Перкау общался с ним охотно и по-дружески, да и другие бальзамировщики принимали гостя почти как своего.

Иногда, как сегодня, Хэфер думал, что теперь ему, возможно, следовало отказаться от своего права на трон, раз он не в силах будет вести целый народ, уважавший не только мудрость, но и волю, и мощь. Тогда он мог бы остаться здесь… может быть, даже узнать однажды о жрице, о которой никто с ним не говорил…

Из тени вышел пёс-патриарх, и, как это часто бывало, устроился неподалёку. «По крайней мере, в отличие от щенков, он не пытается выхватить у меня лук или деревянный меч», – подумал Хэфер и поймал себя на том, что тепло улыбается, несмотря на горечь внутри. Он вспомнил непоседливых детёнышей, носившихся по территории храма и путавшихся у всех под ногами. Будущим стражам многое прощалось, а Хэфера они любили вовлекать в свои игры. Родились щенки около полутора месяцев назад, и Перкау говорил, что их рождение было хорошим знаком, в том числе и для самого царевича.

Хэфер поднял тренировочный меч – Перкау предоставил в его распоряжение старый арсенал храмовых воинов, которым уже много лет никто не пользовался. Царевич сделал несколько выпадов, раздражающе медленных. Его дыхание быстро сбивалось, а мышцы начинали ныть слишком скоро, но всё же Хэфер понемногу сдвигал ограничения своей плоти – осторожно, чтобы не свести на нет результаты исцеления.

Пёс не сводил с него внимательного взгляда тёмно-зелёных глаз, точно напоминая о благословении Ануи. Невольно Хэферу стало стыдно, что он поддался отчаянию, тогда как ему было даровано невозможное.

– Не одобряешь моих умений, да? – весело спросил царевич у священного зверя и тихо рассмеялся. – Я тоже не в восторге. Но Владыка Мёртвых не для того позволил мне вернуться, чтобы я грыз свой хвост от жалости к себе, не находишь? Мне предстоит много работы. Видишь, я очень стараюсь быть достойным дара возвращённой мне жизни.

Пёс чуть ощерился в подобии ухмылки и коротко вильнул хвостом, словно в знак одобрения. В этот миг мысли Хэфера странным образом очистились, и он снова ощутил присутствие, которое сопутствовало ему во время пребывания в храме. Его сердце совершенно по-юношески пропустило пару ударов от приятного волнения. Он знал это присутствие – его жрица снова пришла понаблюдать за ним. Хэфер не сомневался, что и пёс прекрасно понимал, кто ещё был здесь с ними. Но зверь не выдавал жрицу даже случайным взглядом, брошенным в её сторону.

Царевич решил продолжить тренировку, делая вид, что ничего не заметил, чтобы та, что наблюдала за ним, не испугалась и не ушла. Он повторял упражнения, которым его обучали ещё в юности, не увеличивая скорость, а сосредоточившись на точности. При этом он старался оставаться спиной к колонной галерее, где, как ему казалось, скрывалась жрица. Иногда краем глаза он как будто подмечал какое-то движение, но, возможно, ему только казалось.

Вскоре – к его неудовольствию слишком быстро – уставшее тело заставило Хэфера остановиться и перевести дух. Отложив тренировочный меч, царевич отдышался, но потом взял лук и несколько стрел, ослабил тетиву и подошёл ближе к мишеням. Натяжение было слишком слабым, чтобы выстрел мог причинить вред, используй он лук против живого существа. Хэфер вздохнул, понимая, что сейчас не был ни воином, ни охотником, и постарался отогнать мысли о том, что, возможно, больше никогда ни тем, ни другим не станет.

«Что ж, сегодняшний день ничем не хуже других», – подумал он, а вслух сказал:

– Знаешь, если мне нельзя видеть тебя, то я могу не оборачиваться. Обещаю, что и не стану, пока ты сама не позволишь. Но я был бы… чрезвычайно рад хотя бы поговорить с тобой. А судя по тому, что ты часто приходишь ко мне… ты тоже была бы не против этого.

Ему никто не ответил, но Хэфер чувствовал – она не ушла. Царевич воткнул несколько стрел в песок перед собой, выбрал одну, наложил на тетиву и выпустил. Его руки предательски дрожали от усталости, а в груди кололо, несмотря на то что он, как ему казалось, берёг силы и не перетруждал своё ставшее хрупким тело. Хорошо хоть глаза не подвели – стрела попала точно в цель.

– Мы ведь знакомы с тобой даже ближе, чем многие, проведшие вместе годы, – доброжелательно продолжал рэмеи. – Ты видела мою душу, а я – твою магию. Какие бы ни стояли между нами запреты, вряд ли простой разговор нарушит какой-то из них после того, что мы уже узнали друг о друге. Разве что ты принесла обет молчания, но я редко встречал такое среди жреческих практик.

Мгновения потянулись очень медленно. Он ждал и напряжённо вслушивался в тишину. Пёс вздохнул и положил морду на лапы, прикрыв глаза. Хэфер покачал головой и тоже вздохнул, но когда наклонился за следующей стрелой, ему тихо ответили:

– Нет, я не приносила такого обета.

Царевич замер, не уверенный, что это ему не показалось, и медленно распрямился.

– Ты обещал не оборачиваться, помнишь? – взволнованно добавил голос.

Конечно же, он звучал совсем иначе, чем в музыке заклинаний, и вместе с тем до боли знакомо. Этот голос шелестел, как тростник в заводях Великой Реки, как пение систров[25] в руках храмовых танцовщиц. Он был по-своему мелодичным, хоть и довольно низким для женщины.

– Я не обману твоего доверия, – заверил её Хэфер, разводя руки, всё ещё сжимавшие лук и стрелы, в стороны. – Видишь, я не смотрю. А когда пойду собирать стрелы из мишеней, я предупрежу тебя, и ты спрячешься получше. Благодарю, что отозвалась мне…

Происходящее напомнило ему краткий хрупкий миг, когда он удержал руку жрицы в своих ладонях. Ему так о многом хотелось расспросить её и так о многом рассказать! Но он должен был ступать по выстраивающемуся между ними мостику постепенно, осторожно, чтобы тот не осыпался навсегда.

– Мне показалось, сегодня тебе особенно нужна была поддержка, – тихо ответила жрица. – Когда ты работаешь вместе с другими, говоришь с ними, твоя печаль почти незаметна. Но в одиночестве ты поддаёшься ей… Твоё выздоровление завершится, господин мой царевич, – добавила она горячо. – Я знаю это совершенно точно.

Хэфер чуть улыбнулся:

– Благодарю тебя.

Она не ответила. Тогда он заговорил снова, пытаясь донести до неё сразу всё, что накопилось у него на душе:

– За всё это время я так и не подобрал достойных слов благодарности ни для других, ни тем более для тебя, мудрая. Да слова и не соизмеримы с тем, что вы сделали для меня. Но когда вернусь в столицу, я выберу каменщиков и художников, чтобы восстановить ваш храм. Я помогу наполнить ваши кладовые и погреба. Я хочу, чтобы это святилище процветало!

– Это будет… очень хорошо, да. Об этом храме давно забыли, и нас слишком мало, чтобы достойно заботиться о нём и о древних некрополях на Западном Берегу.

– Если бы я был скульптором, то сам вырезал бы статую Стража Порога для ваших святилищ, но мне придётся заказать её. Это займёт какое-то время. Зато я знаю, где добывается лучший чёрный оникс для драгоценных статуй и молочный кварц для облицовки внутренних святилищ Ануи.

– Поистине императорские подарки обещаешь ты, господин, – тихо заметила жрица.

– Подарки наследного царевича, – поправил он, – добром за добро. Но пока я здесь, я не могу отдать необходимые распоряжения. Скажи мне… чем я могу отблагодарить лично тебя? Чего бы хотела ты, мудрая?

– Моя радость – в служении Стражу Порога, Хранителю Вод Перерождения.

– И только?

Она замолчала. Спиной он чувствовал её пристальный взгляд, и это необъяснимым образом волновало его, точно случайное прикосновение, нежное и желанное.

– Мне нравится видеть тебя, – сказала жрица наконец, и Хэфер даже несколько растерялся от её прямоты. – Видеть, как понемногу раскрывается твоя Сила, как разгорается жизнь в тебе. Это приносит мне радость… Когда ты уйдёшь от нас и восторжествуешь над своими врагами, я буду… – её голос чуть дрогнул. – Я буду рада, если ты навестишь нас ещё хоть раз.

Не имея возможности склониться в поклоне перед собеседницей, царевич поклонился перед собой.

– Я никогда не забуду то, что вы делали и делаете для меня. В обители Смерти я нахожу не только покой, но и обновление жизни, и черпаю здесь силы… Да, я бы очень хотел вернуться. Но и покину я вас ещё не скоро, – он лукаво улыбнулся. – Стало быть, мы ещё не раз можем поговорить.

– Нет, нельзя, – спохватилась жрица.

– Но почему? Если с тобой связаны какие-то ваши тайны – я никому их не раскрою, слово Эмхет, – Хэфер коснулся груди в древнем жесте обета.

– Я знаю, что ты не принесёшь нам… и мне вреда, – мягко ответила жрица. – Не спрашивай, почему нельзя…

– Но ты ведь всё равно будешь рядом со мной, пока я здесь? – спросил он с надеждой и вместе с тем уверенно.

Она не ответила, да этого и не требовалось. Между ними воцарилось некое безмолвное понимание.

– Что я могу сделать для тебя? – тепло повторил Хэфер. – Будь ты обычной женщиной, я бы доставил тебе лучшие ткани, и благовония, и прекрасные украшения, но даже этого было бы недостаточно. Или… – неожиданная мысль озарила его, – хочешь, я подарю тебе новую лиру из драгоценного кедра с побережья, из которого добывают смолу для храмовых курильниц? И струны её будут покрыты чистейшим электрумом, как вершины обелисков.

Она тихо рассмеялась, и эти бархатные переливчатые звуки прогнали по его телу приятную дрожь. Поистине, в её голосе была чистая магия, далёкая и нездешняя, как дыхание Западного Берега… и вместе с тем такая родная.

– Если и такое тебе по силам… разве смею я отказаться?

– Может быть, когда ты будешь играть на ней, ты вспомнишь, как нашла мою душу среди безликих теней и проложила для неё путь к Берегу Живых…

– Я… буду помнить, да… – чуть слышно согласилась она.

– Я люблю твой голос, – признался Хэфер. – Он снится мне иногда.

– Это… бесспорно… очень приятно…

– Не слишком ли дерзко будет попросить тебя спеть? Не гимны или молитвы, просто… что-нибудь… что вы вообще поёте, когда не творите ваши священнодействия… – он смутился и запнулся.

Давно, очень давно царевич не испытывал смущения, разговаривая с женщинами. Обычно его разум оставался спокойным и чистым. Но сейчас Хэфер никак не мог унять это странное волнение.

– Ну, я всё же не служительница Золотой. У них гораздо лучше получается петь, – со смехом ответила жрица. – Хотя, подготавливая тела к Вечности, мы поём и читаем речитативы, это правда.

– Что ж, приятно знать, что однажды, когда мои внутренности будут вынимать из меня и раскладывать по священным сосудам, это будет происходить под музыку, – в тон ей согласился царевич. – Но, может быть, ты знаешь песни не только для мумификации?

– Знаю… – вздохнула жрица. – И про рассвет, и про золотой песок, и про ласковые волны Великой Реки… Не только про Смерть. Нас боятся и сторонятся, но мы, как мало кто, дорожим истинными ценностями жизни, этой и последующей. Мы зрим её красоту в угасании и новом рождении.

– Не сомневаюсь в этом… в вашем умении восхищаться красотой жизни. Пребывая среди вас, я вижу это, чувствую. Да и твои прикосновения не несли в себе холод Смерти, напротив.

– Забудь об этом, прошу, – испуганно прервала его жрица.

– Касаться тебя – непозволительно? – с грустью спросил Хэфер. – Прости, я не хотел оскорбить тебя тогда.

– Ты не оскорбил, но… Да, не просто так нам лучше не прикасаться к живым.

– Но мне кажется, я помню… – он задумчиво запустил руку в волосы, стянутые сзади, чтобы не мешали, – помню, что ты прикасалась ко мне, когда я был ещё слишком далеко и не мог ощутить в полной мере… И это успокаивало меня там.

Она вздохнула. Хэферу показалось, что жрица стояла всего в нескольких шагах от него. Ах, как велико было искушение обернуться! Но он дал слово.

– Мне пора, господин мой царевич, – сказала жрица.

– Очень жаль… Когда, – он намеренно использовал это слово вместо «если», – ты придёшь снова, мудрая, мы можем поговорить ещё?..

– Разве смею я отказать? – ответила она весело, но с удивительным теплом в голосе. – Хорошей тренировки, царевич. Твоё тело вернёт свою силу и даже обретёт больше, я знаю. Просто дай ему время.

Почему-то от этих простых слов Хэфер испытал облегчение, и горечь бессилия стала понемногу уходить. Ему не терпелось дождаться следующего дня.

⁂

Таэху принимали её с таким искренним радушием, что Анирет лишь укрепилась в своём изначальном ощущении: её сердце было на своём месте здесь, в чудесной Обители древнейшего жреческого рода, где царило спокойное величие мудрости. Всё восхищало девушку, со всем хотелось успеть соприкоснуться – проводить часы в библиотеке, изучать старинные артефакты, наблюдать за исследованиями, участвовать в священнодействиях. Не раз царевна ловила себя на мысли, что, сложись обстоятельства иначе, она пожелала бы остаться здесь – возможно, для обучения, а возможно и навсегда. Но её долг заключался в ином, и ей предстояло закончить два важных дела.

Для обсуждения одного из них, наиболее важного, Анирет сегодня и пришла к Верховному Жрецу Джети, ровеснику её отца, и разделила с ним уединённую трапезу. Её угощали лучшим храмовым вином, которое казалось даже изысканнее того, что хранилось в дворцовых кладовых. Самые простые из блюд, вроде знакомой каждому рэмеи запечённой в глине рыбы из реки Апет, обладали каким-то непередаваемым вкусом.

Слушая мудрые речи главы Обители, девушка старалась побороть трепет, который вызывала у неё суть разговора. Глубокий взгляд индиговых глаз был ласковым, но от того не менее проницательным.

– Твой страх мне глубоко понятен, – мягко проговорил Верховный Жрец. – Тяжело поменять свою природу даже во имя долга. Твоя душа для своего развития решила в этот раз воплотиться женщиной, и вдруг от тебя требуется изменить свою нынешнюю природу, энергию. Но в высшей части твоего сознания уже заключён опыт всех твоих предыдущих трансформаций. Сила Ваэссира будет обращаться к тому в тебе, чем ты уже была когда-то, и пробуждать это. Разумеется, тебе будет нелегко. Но всё же и не так уж невозможно, как может показаться сейчас.

– Я понимаю… по-своему… наверное… – тихо ответила царевна, теребя украшавший запястье широкий золотой браслет с узором из лотосов. – Но мне всегда было тяжело представить даже превращение наследника в Императора… Что уж говорить о наследнице?

– Вот здесь тебе и придёт на помощь мудрость твоего отца… и наша, – жрец посмотрел на неё с теплом и с некоторой долей сочувствия. – По меркам нашего народа, ты ещё слишком молода для брака. Ты не успела прожить ту часть своей жизни, которая должна быть посвящена только тебе самой и твоим личным свершениям. Но в нынешних обстоятельствах, пожалуй, замужество будет лучшим выходом. Дело не только в том, что для ритуалов будет нужен мужчина – твой, тот, с кем ты обмениваешься энергией, – способный передать тебе на время свою материальную форму. Партнёр нужен будет тебе самой, тот, кто сможет заземлять тебя, возвращать, напоминать тебе, кто ты есть в этом воплощении… Очень немногим даже среди нас, Таэху, я бы доверил эту нелёгкую роль.

«Кем бы ни оказался мой супруг, он ведь будет нести в себе часть здешнего волшебства, – эта мысль вселила в Анирет надежду, слишком робкую из-за страха перед грядущим преображением. – А значит, я буду ощущать родство с ним… кто знает, может, даже сумею полюбить его?..»

Вопрос, который она мечтала задать, вырвался сам.

– Мне дано будет право выбора, мудрейший Хранитель Знания?

Жрец загадочно улыбнулся.

– Конечно! Но выбирать ты будешь не глазами. Когда твой отец сообщил мне о своём намерении – по понятным причинам, раньше, чем тебе самой – я лично считал соответствия по звёздам. Я надеялся узнать, с кем твоя душа могла быть близка прежде, и с кем твоя судьба сможет гармонично переплестись ныне. Он должен быть тем, с кем рядом Императрица Эмхет сможет помнить, что она – женщина, а не только воплощение Закона для нашей земли, – добавил Джети и накрыл её ладонь своей в знак поддержки. – Поверь, я понимаю, как важно жить не только долгом, сколько бы радости ни приносило следование ему.

– Благодарю тебя… – чуть слышно ответила царевна.

– У нас осталось не так много времени. Ты уже провела здесь половину отведённого твоим отцом срока. Через полторы декады придёт пора тебе возвращаться в Апет-Сут с вестями для Владыки. А ведь нам предстоит завершить второе дело, с которым ты прибыла сюда.

Вспомнив ещё одно поручение отца, Анирет почти физически почувствовала горький привкус на губах и напряглась, как гепард перед броском. Джети чуть улыбнулся и покачал головой:

– Прежде – то, что для тебя. Я подготовлю тебя к ритуалу. В ночь ритуала, после общей молитвы, ты сможешь выбрать одного из нас, и он последует за тобой.

Девушка расправила плечи, отставляя прочь страхи, неуверенность – всё, что мешало ей сделать следующий шаг.

– Я готова, высочайший из Таэху.

⁂

Пёс-патриарх степенно вышагивал по одной из дорожек, вымощенных плитами такими древними, что они давно уже пошли трещинами. Ветер гулял между прямоугольными мастабами из кирпича или тёсаного камня и небольшими святилищами с трёхчетвертными[26], на старый манер, колоннами. Стены построек понемногу крошились, столетиями по песчинке разрушаемые временем. Некоторые были почти полностью уничтожены во время войн и лишь частично восстановлены заботливыми руками жрецов.

Облик некоторых умерших пока ещё сохраняли для вечности архаичные изображения – небольшие статуи из крашеного известняка в примыкавших к мастабам каменных сердабах[27]. Строгие мудрые лица взирали на меняющийся мир через небольшие окошки, у которых потомки усопших некогда оставляли подношения. Выполнены изображения были очень искусно. Глаза их были не раскрашены, а инкрустированы алебастром и драгоценным разноцветным хрусталём, а серебряные вкрапления в зрачках казались настоящими бликами света. Краска, покрывавшая статуи, сохранилась удивительно яркой. Игра света и теней особенно подчеркивала суть изваяний – быть вместилищем жизненной энергии тех, кого они изображали.

Здесь не было места ни страданиям, ни суете. Некрополи были сокровищницами древнейших знаний, мудрости отгремевших столетий, сохранённой для потомков. Умеющий слушать обретал здесь то, что искало его сердце, – опыт приходивших прежде, на фундаменте которого можно было строить новое, открывать дальние горизонты в бесконечном процессе познания мироздания.

Хэферу казалось, что он умел слушать и прежде, но после того, что случилось с ним, всё стало острее, полнее. Ануи словно дал ему не только новую жизнь, но и некую частицу дара, которым Он благословлял тех, кто служил Ему. Царевич помогал жрецам заботиться не только о плодородных землях, но и об этом некрополе. Находиться здесь было совсем не так, как у гробниц других Эмхет, его предков, с которыми он ощущал нерушимую связь. Но здесь он тоже слышал шёпот древних, которым к нынешнему веку стало почти не с кем делиться своей мудростью, и внимал ему. В такие мгновения, когда разум и дух набирали силу, испив из источника знаний, слабость тела его едва заботила.

Его жрица сопровождала царевича от мастабы к мастабе. Она рассказывала ему всё, что знала о тех, кому принадлежали гробницы – о военачальниках, сражавшихся между собой, когда Таур-Дуат ещё не была единой, о вельможах, роды которых позже обладали огромным влиянием, но при их жизни ещё не успели возвыситься, о купцах, не знавших денежной системы, о потомках хайту, принявших Закон. Она знала много, очень много… и при этом – совсем ничего о том, какой жизнь была теперь. Её семьёй и её друзьями были лишь жрецы из общины, священные псы да древние мёртвые. Наверное, кому-то такая судьба показалась бы мрачной, а такая жизнь – ограниченной, но явно не ей. Хэфер, пожалуй, понимал, почему.

– И ты никогда не бывала в городах даже проездом? – спросил царевич.

– Никогда, – спокойно ответила жрица.

– Даже в Кассаре, городе-культе Ануи?

– Не телом, нет. Но мы владеем искусством сновидений. В моих снах я видела Кассар с его храмами из чёрного базальта и даже Апет-Сут, Город ста врат и ста дорог.

– Врат в нём вовсе не сто. Я пересчитывал в детстве, – усмехнулся Хэфер. – Если считать ложные двери в городских стенах, то около семидесяти четырёх.

Она рассмеялась.

– Не знала… Но во снах города вообще другие. Они как бы показывают свою душу больше, чем свой зримый облик, и кажутся то многоплановыми и текучими, то непроницаемыми, как скалы, если вдруг не хотят говорить.

– И Планарные Святилища тебе доводилось видеть?

– Только издалека, – с грустью призналась она. – Дело в том, что они надёжно защищены от сновидцев. Даже нэферу не могут попасть в них без приглашения.

– Да, так говорят. Ты никогда не жалела, что не видела больше, чем храм и некрополь?

– О, но я видела очень многое! Я видела мир глазами древних, когда они шептали мне о другом облике этих земель. Я видела дальние территории глазами тех, кто писал свитки из храмовой библиотеки. И я бродила по снам, как уже сказала… Нет, моя жизнь совсем не так скучна, господин царевич, как может показаться.

– Пожалуй, я понимаю, – задумчиво согласился Хэфер. – И всё же… Почему ты не покидала храм?

– Так нужно, – ответила она, как ему показалось, с некоторой грустью.

– Это печалит тебя?

– Не совсем верное слово… Скорее, я хочу познать больше. Но вот теперь ты здесь. Я буду… рада узнать о мире, виденном твоими глазами, если ты расскажешь мне, – робко призналась она.

Хэфер решил ответить откровенно:

– Я бы и показал тебе… но ты ведь не поедешь со мной в Апет-Сут…

Жрица молчала. Он остановился, прислушиваясь, и ждал, а она так ничего и не сказала. Хэфер не знал, обидел ли её. Чтобы исправить впечатление, он стал рассказывать о ласковых заросших благоуханными лотосами заводях Великой Реки ближе к югу, где стояли бирюзовые храмы Золотой. Там начинались самые прекрасные из всех празднеств Таур-Дуат, чествовавших Любовь, дыхание которой было заложено в каждом творении Амна. Он поведал ей о том, как впервые увидел процессию жрецов и жриц в бело-золотых, кажущихся сотканными из эфира одеяниях. Они исполняли самую сладостную ритуальную музыку, какую только доводилось слышать тогда ещё очень юному царевичу. И они были так нереально прекрасны, озарённые сиянием Хэру-Хаэйат, что сердце рвалось им навстречу, и хотелось бежать за ними, забыв об изначальном своём предназначении, и служить Богине, вдохновлявшей всякое сердце…

– Да, я всерьёз, со всей силой своей юношеской порывистости пожелал стать Её жрецом… как моя мать, которую я почти не знал… Но потом я вспомнил, что говорят о Ней: всякий, кто открывает для себя любовь и вдохновение, служит Золотой, – закончил Хэфер и чуть улыбнулся. – Наверное, тебе сейчас это кажется глупым, мудрая. Но знаешь, ведь ты… с этой твоей удивительной музыкой… ты тоже совершенно точно озарена Её благословением.

Жрица так ничего и не ответила. Хэфер подумал, что она ушла, и тоже замолчал. Он как раз дошёл до конца некрополя, но пока ещё не пересёк границу. Рядом несла свои воды Великая Река, в закатных лучах Ладьи Амна казавшаяся не индиговой, а цвета тёмной меди. Царевич посмотрел на юг, туда, где текла знакомая и привычная прежде жизнь, оставшаяся сейчас так далеко.

А потом он услышал тихий перезвон струн среди древних камней и призрачный голос, знакомый, хоть и изменённый эхом. Музыка была манящей и печальной, подобающей этому величественному месту. Она навевала мысли о вечности, и в эти мгновения плеск волн Великой Реки, омывавшей западный берег, казался шелестом Вод Перерождения, бережно хранимых Ануи.

⁂

Перкау прогуливался по одной из внешних террас, размышляя о переменах. Он видел, как пёс-патриарх проводил Хэфера из некрополя, а потом последовал за Тэрой. Ближе к ночи вожак храмовой стаи пришёл составить компанию Верховному Жрецу. Долгое время бальзамировщик и страж сидели рядом, наблюдая, как над мастабами вдалеке восходила почти полная луна, ярко-оранжевая, ещё не успевшая наполниться серебром. Привычно подвывали шакалы, пришедшие как следует обнюхать следы тех, кто посещал некрополь до наступления темноты.

Пёс издал звук – нечто среднее между утробным лаем и низким воем – отвечая своим собратьям, а потом глубоко вздохнул и посмотрел на жреца. Как всегда, вожак храмовых стражей знал несколько больше, чем Верховный Жрец, но не всегда мог или желал донести свою мысль. Тогда Перкау сам в очередной раз поделился с ним своими тревогами. Взгляд патриарха сделался немного сочувствующим, но всё же чуть больше насмешливым. Жрец и без того понимал, что уже ничего не изменить.

Глава 10

Конец 2-го месяца Сезона Всходов

Жрецы восславили уход Ладьи Амна и приветствовали Владычицу Таинств Аусетаар, взошедшую на свой ночной престол. Они воспевали серебряную корону новорождённого месяца меж Её рогами, сияющие самоцветы в Её искристых крыльях, которыми она укрывала Таур-Дуат, Её лёгкую поступь, исцелявшую землю. Воспевали они и силу Владыки запретного знания, божественного брата Богини, имя которого не произносилось в этом храме без крайней нужды, – того, кто защищал Амна в Его еженощном путешествии за грань Мира, того, чьё могучее копьё способно было сразить безликое зло, угрожавшее бытию.

А когда вечерний ритуал завершился, Джети отвёл царевну, облачённую, как и все жрецы, в белое, в одно из внутренних святилищ за молельным двором Владычицы Таинств. Здесь стояла необычная статуя Богини Аусетаар. В руках Она традиционно держала Жезл Знания и свиток, но Её лицо скрывало плотное покрывало, не позволявшее прозреть всю скрытую за ним глубину тайны. Лик Богини, знакомый каждому рэмеи по рельефам, под этим покрывалом мог только угадываться, а потому сознание рисовало и другие образы. Аусетаар могла предстать щедрой дарительницей Знания и волшебства, но нельзя было забывать и о другом Её титуле – Госпожа Очищающей Боли, та, что преодолевала пределы, становясь воплощением мудрости, та, что потеряла всё и обрела в ином качестве, в новой ипостаси. Не было в душе смертного тайн пред сияющими очами Аусетаар, хранившей наследие всего рэмейского народа. И сейчас, стоя у подножия статуи, Анирет так странно было думать о Богине как о своей божественной матери. Но Владычица Таинств породила Ваэссира, а с Ним и весь род Владык Таур-Дуат… Царевна пока ещё едва понимала, как ощутить эту связь. Всем сердцем она надеялась, что время её отца закончится ещё очень нескоро.

Верховный Жрец накинул на голову девушки покрывало и аккуратно закрепил с помощью диадемы. Теперь её лицо было скрыто, а сама она видела лишь колеблющиеся тени в зыбких отблесках светильников. По сути сама Анирет теперь предстала воплощением Богини – той, благодаря кому другие могли познать таинства мира и собственной души, но лишь те из таинств, к принятию которых были готовы.

Джети обнял царевну за плечи и развернул к закрытым дверям, а потом передал ей систр. Девушка трижды встряхнула инструмент и тут же почти физически ощутила, как серебристый шелестящий звон очищает ритуальное пространство вокруг. Она передала систр стоявшему рядом Верховному Жрецу. Ритмичный звон разносился по святилищу, и божественные тайны проведённых здесь за века ритуалов перешёптывались между собой под музыку, слышимую больше сердцем, чем ухом.

Двери бесшумно распахнулись, и в зал вошли больше десятка рэмеи. Сквозь покрывало Анирет не видела их лиц, только силуэты. Стройный хор мужских голосов запел воззвание к Богине, прося Её благословить выбор наследницы Ваэссира Эмхет. В положенный момент, как учил Джети, царевна вплела свой голос в общий хор, моля Владычицу Таинств открыть её внутренний взор для истины и не дать допустить ошибку. Невысказанной же просьбой девушки – той, о которой она не решилась пропеть вслух, – было обрести сегодня союзника не только для её трона, но и для её сердца.

Мужчины остановились перед статуей, одухотворённой присутствием Богини. Зал погрузился в тишину, наполненную только звуком дыхания, шелестом одежд и звоном систра в руках Верховного Жреца. Анирет чувствовала нисходящее на неё величие – не её величие, то, которое разум не в силах был вместить в себя до конца. Она была собой и не собой одновременно – Аусетаар вложила в неё искру Своей мудрости и Силы.

Внезапно девушка ощутила отголосок сомнения. Она не могла ни поговорить с пришедшими, ни даже посмотреть им в глаза. Как же она должна была выбирать? Конечно, Богиня направит её… но как? Что вообще сама Анирет должна была делать? И самое главное – как не ошибиться?!

– Твое сердце зрит не только глазами, но и ладонями, – шепнул Джети, как будто услышав сбивчивый хор её мыслей. – Целители часто смотрят руками, и неспроста…

Анирет с благодарностью улыбнулась, хоть он и не мог видеть этого, и протянула руки навстречу ждавшим её решения Таэху.

Первый рэмеи приблизился к ней. Его ладони легли на её ладони, и она ощутила тёплую волну Силы и жизни в нём. Наверное, он был жрецом. По крайней мере, привкус энергии сочетался именно с таким образом.

– Благодарю, – тихо сказала царевна, склоняя голову.

Мужчина поклонился, отнял руки и вернулся к остальным.

Следующий взял её за руки увереннее. Его жизнь Анирет тоже ощутила – как мимолётное касание чужих одеяний, потревоженных ветром. Но этот рэмеи словно бы отстоял дальше от неё и ощущался в целом более отстранённым. И его она тоже поблагодарила и отпустила.

Анирет даже смутно не представляла, какого именно Знака ждала. Жрецы, воины, учёные, ремесленники – мужчины рода Таэху подходили к ней, и она встречала их открытыми ладонями, силясь разглядеть душой душу каждого из них. Некоторые прикосновения вызывали в ней приятное волнение, граничащее с соблазном. От других, напротив, хотелось освободиться быстрее. Но каждый из избранников Верховного Жреца так или иначе резонировал с душой царевны, не был случайным или совершенно чужим ей.

С готовностью Анирет протянула руки навстречу следующему Таэху, думая о том, верно ли угадывает хотя бы их род занятий. О духовных качествах претендентов она судить не смела.

В тот миг, когда их ладони соприкоснулись, девушка вдруг почувствовала, словно удар прошёлся по всему её телу. Он выбил воздух из лёгких, но один за другим активировал все её энергетические центры. Невольно Анирет пошатнулась, но мужчина надёжно удерживал её на ногах.

В её разуме наступила кристальная ясность и тишина. Сердце и центр женской Силы робко отозвались сладким теплом, но даже это ощущение меркло в сравнении с пришедшей вдруг свыше ясностью. Возможно, таков был знак от Божеств… но Анирет казалось, что некая высшая часть её существа, более мудрая, хранящая память обо всех воплощениях, просто всегда знала.

На смену спокойствию пришёл страх, и вместе с тем она не желала отнимать рук. Ей отчаянно хотелось посмотреть в глаза тому, кто сейчас стоял напротив неё. Но пока было нельзя.

Верховный Жрец, похоже, тоже почувствовал перемену. По крайней мере, систр как будто зазвенел громче и только потом вернулся к прежнему ритму.

Правильные слова никак не шли на ум. Не зная, что подобало сделать, Анирет чуть сжала руки мужчины и ощутила краткое ответное пожатие. Почувствовал ли он столь же сильный отклик? Тот ли он, кого она обязана выбрать сегодня?..

– Благодарю, – царевна сказала то же, что говорила остальным, заставляя свой голос не дрожать.

Был ли он разочарован, когда девушка склонила голову и отняла руки, ничем не выделив его среди прочих? Она не знала, и не понимала, как отличит его потом среди остальных.

К Анирет по очереди подошли ещё двое, но ни рядом с ними, ни рядом с теми, кто был до, она не почувствовала ничего столь же яркого.

– Готова ли ты сделать свой выбор, Анирет Эмхет, несущая в себе кровь божественного Ваэссира, дочь Владыки Секенэфа и Владычицы Амахисат, да будут они вечно живы, здоровы и благополучны?

– Я… Мне… нужно соприкоснуться с ними снова, мудрейший из Таэху.

– Да будет так, – согласился Верховный Жрец и подал какой-то знак собравшимся. – Откройтесь взору наследницы Владыки, братья. Смотри в самую глубину, царевна.

«Помоги мне, Владычица Таинств… – мысленно взмолилась Анирет. – Приоткрой полог пред моими глазами…»

И в этот миг всякие суждения покинули её разум. Она взирала чисто и беспристрастно, и чудеса душ, которых она успевала коснуться краем своего восприятия, манили и завораживали её, обещая открыться её внутреннему взору.

Его она узнала в тот же миг, когда их руки снова соприкоснулись. Анирет переплела свои пальцы с его и уже не отпускала, а потом заглянула в него, окунулась в глубину его сути, точно в Священное Озеро храма. Мыслям было не под силу дать форму тому, что она увидела в нём, – и пугающему, и притягательному. Анирет знала и не знала его, тянулась к нему и боялась. Высшая часть её была уверена, что царевна сделала правильный выбор, а разум привычно сомневался.

– Ты, – прошептала девушка, запечатывая застывшее мгновение. – Это должен быть ты.

Он ничего не ответил – только сильнее сжал её руки, давая понять, что услышал.

Мгновения тянулись, а они так и продолжали вглядываться друг в друга не глазами.

– В этот день перед ликом твоим и Госпожи нашей Аусетаар собрались мужчины Таэху, готовые покинуть свой род ради помощи трону во имя благополучия рода Эмхет, а значит, и всей Таур-Дуат. Из тех, кто пожелал прийти сюда, я выбрал их – тех, чья судьба могла бы сплестись с твоей при определённых обстоятельствах. Но окончательный выбор должна сделать ты сама. Уверена ли ты в этом выборе?

– Знаки… и мой внутренний взор… указали мне на этого рэмеи, – ответила Анирет. – Хотя разум мой молчит.

– Что ж, под взором Госпожи в Её святилище нельзя получить ложный знак – разве что неверно истолковать его. Если знак был тобой получен, так тому и быть.

Верховный Жрец обвёл систром вокруг них, встряхивая инструмент так, что серебристое звучание осенило обоих.

– Благословен будет выбор, совершённый пред ликом Аусетаар, Владычицы Таинств, Госпожи Очищающей Боли, матери божественного Ваэссира, первого Эмхет, предка твоего. Согласно воле Госпожи и твоему выбору, приведшему тебя сюда в эту ночь, подними покрывало тайны и посмотри в глаза своей наречённой, Нэбмераи Таэху, посвящённый воин Богини.

Тот, кто носил имя Нэбмераи, осторожно высвободил руки, а потом бережно поднял покрывало с лица царевны. Анирет закрыла глаза, чтобы привыкнуть к скудному, но всё-таки слепящему свету, а потом взглянула на своего избранника.

Девушка не знала, чего было в ней больше – восхищения или разочарования. Если бы она выбирала глазами, вряд ли взгляд её остановился бы на этом рэмеи. По крайней мере, не в первую очередь.

Наготу её избранника, как и у остальных, прикрывала только простая набедренная повязка. У Нэбмераи было тренированное тело воина, поджарое, как у шакала Ануи, словно состоящее из одних только тугих жгутов мышц. Его черты, как и у всех Таэху, несли на себе печать крови их рода, но лицо, пересечённое слева рваными росчерками застарелых шрамов, лишённое какой бы то ни было мягкости, было скорее неприятным, чем привлекательным. Точнее, было бы неприятным, если б не то спокойное тепло принятия, с которым он смотрел на Анирет. Его руки передавали царевне надёжность текущей в нём Силы, а это было намного важнее красоты.

– Ваш брак будет заключён тайно, согласно воле Императора и моей, и позднее, также тайно, благословлён лично Владыкой в столице. Если кто-то из вас убоится своего решения и откажется, род Таэху отдаст другого мужчину в род Эмхет, уже по усмотрению моему и прочих старейшин.

Нэбмераи склонил голову, принимая волю Верховного Жреца, но Анирет успела заметить в его взгляде проблеск недовольства словами Джети. Ему, должно быть, не понравилось, что Верховный Жрец поставил под сомнение его ответственность за сделанный выбор. Запоздав на мгновение, девушка тоже склонила голову.

– Пред ликом Богов вы встретитесь здесь вновь через несколько дней. Это немилосердно краткий срок для того, чтобы свести знакомство, но вы оба нужны в столице.

Анирет и Нэбмераи переглянулись. Мужчина деликатно взял царевну за руку и встал рядом с ней, лицом к собравшимся. Девушке стало не по себе при мысли о скорой свадьбе, но она была благодарна воину за его безмолвную поддержку.

Джети совершил над ними благословляющий жест, а потом широко развёл руки и обратился к остальным, смотревшим на пару доброжелательно, ободряюще и без толики зависти.

– Госпожа да благословит вашу смелость и решительность, братья мои. В этот нелёгкий час род Таэху особенно нужен Таур-Дуат. Мы должны влить нашу кровь, нашу душу в род Ваэссира Эмхет, как уже случалось – редко, но не единожды.

Опомнившись от оцепенения, порождённого неуместным смущением, Анирет торжественно произнесла:

– Род Эмхет благодарит вас за то, что пришли на наш зов, за то, что один из вас станет опорой трону божественного Ваэссира, – она посмотрела на своего наречённого, о котором пока очень трудно было думать так, и, не меняя голоса, добавила: – Род Эмхет благодарит тебя, Нэбмераи Таэху, посвящённый воин Владычицы Таинств. Да обретёшь ты с нами то, чего ищет твой дух.

– Честь служить семье Ваэссира, воплощающей божественный Закон на земле, – ответил воин.

Голос у него не отличался певучестью, но был по-своему приятным. Слышать Нэбмераи Анирет понравилось больше, чем смотреть на него. Встречать его взгляд было неловко, и царевна предпочитала смотреть прямо перед собой. Запоздало она поняла, что это придаёт её облику ненужную надменность, особенно в сочетании с внешней бесстрастностью, но понадеялась, что им ещё представится шанс поговорить по душам и составить друг о друге верное впечатление.

Под многоголосые пожелания благополучия царевна и посвящённый воин покинули святилище.

⁂

Воды Священного Озера в темноте казались смолисто-чёрными и бездонными. Россыпь звёзд отражалась и преломлялась в них в обрамлении отблесков золотистых огней светильников, что горели в колоннаде на противоположном берегу. Пёс-патриарх лёг рядом с Хэфером, сидящим у воды, положил голову ему на колени, и царевич поглаживал того за острыми ушами. Жар тела священного зверя давал ощущение надёжности, привносил равновесие в его нынешнее существование. Мягкая шерсть под ладонью стала уже чем-то родным, неотделимым от новой жизни… Как и голос его жрицы.

– Твой друг… каким он был? – тихо спросила она откуда-то из тени за его спиной.

– Верным. Бесхитростным порой до наивности. Кажется, до последнего он не мог поверить, что это случилось с нами. Помню его потерянный взгляд, когда он сражался и защищал меня… ведь те двое, – царевич намеренно не назвал имена своих бывших стражей, – были нашими друзьями. Я даже не знаю, для кого это предательство было больнее. Сенахт… Мне не хватает его. Всем сердцем я уповаю на то, что Ануи наградит его по ту сторону.

– Непременно наградит! – горячо согласилась жрица. – Если бы не он, мы едва ли успели бы к тебе…

– Знаю… – вздохнул Хэфер.

– Не вспоминай плохое сейчас, – попросила она. – Я ведь вижу, ты светло улыбаешься, когда приносишь жертву к его гробнице… ну, не совсем его, но всё же…

– Да. Наверное, многие истории из нашей жизни не подходят для твоих ушей, мудрая, но…

– Расскажи! Такой жизни у меня ведь не было, – в её голосе он услышал и надежду, и улыбку.

Хэфер усмехнулся и начал рассказывать ей о Сенахте: о том, как сын рыбака спас его во время охоты – кинулся с грубо отёсанным копьём наперевес на песчаное чудовище и тем самым выиграл время, необходимое царевичу для точного выстрела; о том, как уже молодым солдатом, возвысившимся до личного телохранителя наследника, привыкал к жизни во дворце; и о том, как все они вчетвером охотно проводили свободное время в Нижнем городе, чтобы выпить не самого лучшего, слегка кислившего, пива, зато в простой обстановке. Хэфер вспоминал и забавные истории про столичных забияк, которые пытались – на свою беду – затеять со стражем драку, обзывая его тупым и медлительным. Гнев Сенахта и правда разгорался медленно – обычно тот просто молчал – но зато если уж разгорался… тут можно было отделаться не только треснувшими рогами.

– Девушки порой пугались его. Он был грубоват, хотя очень старался соответствовать требованиям при дворе. Скажет, бывало, что-нибудь от всей души о красоте проходящей мимо девицы, а звучит, ну, прямо сказать… не гладко. С женщинами он был чрезвычайно добр и обходителен, хоть и не умел изъясниться с ними о своём восхищении. Они быстро понимали его доброту и охотно одаривали его вниманием… которое он совершенно не умел принимать и тушевался, – царевич подавил смешок и добавил искренне: – К тебе бы он проникся глубочайшим уважением. Я так отчётливо вижу, как он яростно размахивал бы руками и хвостом, попутно ругая себя, что не может облечь в слова впечатление от присущего тебе волшебства. А потом, скорее всего, он просто предложил бы украсть тебя из этого храма – и будь что будет! Такой уж он был, Сенахт, – видел самую суть и пренебрегал всеми условностями. В отличие от него, я, кажется, никогда не терял дара речи в разговоре с девушками, – с улыбкой сказал царевич. – Даже помогал ему, бывало, объясниться. А теперь смотри-ка, иной раз с трудом понимаю, как вести с тобой разговор.

– Ты совсем не кажешься мне косноязычным, господин.

– Ну, я уже не юнец, впервые в жизни попавший на праздник Золотой и замирающий при виде божественной красоты Её танцующих жриц, – усмехнулся Хэфер. – Кое-какие навыки не теряются. Однако ты обладаешь способностью смешивать мои мысли и слова. А ведь я даже имени твоего не знаю, не то что причину, по которой ты скрываешься от меня.

Как всегда в такие моменты, она замолчала. Очевидно, говорить о Сенахте казалось ей более безопасным.

– Как думаешь, мудрая, нравится моему другу в этом некрополе? – спросил наследник.

– Твоя память согревает его. И он похоронен рядом с очень достойным военачальником, который, если верить надписям в его сердабе, когда-то был простым рыбаком.

– Вот это совпадение… – Хэфер тихо рассмеялся. – Тогда им, бесспорно, будет о чём поговорить…

Жрица рассмеялась в ответ и попросила:

– Расскажи ещё о тех, кто был близок к тебе. Что стало с твоей матерью? Какие они, твои брат и сестра?

Хэфер поделился с ней тем немногим, что помнил о матери – о её любящих руках, наполненных ласковым солнечным светом, о её нежном голосе, певшем колыбельные, отгонявшие всякий страх, о том, что помнить не мог, а знал только по рассказам дядюшки Хатепера.

– Видишь ли… Наследному царевичу нельзя было жениться на простой жрице, как бы сильно он её ни любил.

– Вот как… – голос его собеседницы отчего-то стал холоднее.

– Им жестоко отомстили за их счастье, – печально пояснил Хэфер. – Давай не будем об этом…

– Я… понимаю… – она поспешила перевести тему. – А твой брат? Твоя сестра?

– Мой брат – воин от кончика хвоста до кончиков рогов, молодой и горячий, с задатками поистине блистательного полководца, которые он сам имеет свойство портить излишней горячностью. А моя сестра… вот она бы тебе, думаю, особенно пришлась по душе, мудрая… Есть в ней что-то глубинное, жреческое… Ей бы очень понравилось здесь. Как нравится и мне…

– Ты скучаешь по ней?..

– Да, очень, – Хэфер чуть улыбнулся, вспоминая семью. – И по отцу, и по дядюшке. Даже по Ренэфу с его солдатской руганью и неприязнью ко мне.

– Но ты вернёшься к ним.

– Не так уж скоро… Впрочем, я и не тороплю этот день. Вернуться к ним будет означать, что я больше не смогу говорить с тобой.

– И я не тороплю, – вздохнула жрица. – Я знаю, что место твоё – не здесь, не среди нас… но иногда так жаль…

От этих слов Хэферу стало тепло, несмотря на то, что с наступлением ночи изрядно похолодало.

– Так какая она, царевна Анирет, да хранят её Боги? – спросила жрица – немного поспешно, словно смутившись своего признания.

И царевич повёл рассказ о нежно любимой младшей сестре, гадая, как она перенесла известие о его гибели и как вообще жила теперь где-то там, в столице…

⁂

Ночь встретила их предрассветным холодом. Анирет невольно поёжилась, но тут же вспомнила о необходимости сохранять царственное достоинство. Негоже ей было демонстрировать слабость. В отличие от спутника, её хотя бы согревали церемониальные одежды. И раз уж Таэху мог сдержать озноб, не подавая вида, то царевна Эмхет тем более должна была.

Нэбмераи по-прежнему не выпускал её руку и вёл девушку куда-то по внешней террасе, бесшумно ступая по каменным плитам босыми ногами. Царевна так и не решилась заговорить с ним – даже спросить, куда они направлялись.

Они оказались в садах за храмом, в это время суток казавшихся совершенно пустынными. Воин подвёл Анирет к одной из густо увитых диким виноградом беседок, и, зайдя внутрь, наконец, отпустил её руку.

Над столом уютно теплился тусклый огонёк светильника. На плетёных креслах кто-то заботливо оставил несколько одеял из тонкой шерсти и кое-что из одежды. Нэбмераи удовлетворённо кивнул, выудил из стопки длинную светлую тунику и быстро облачился. Потом он взял одно из одеял и набросил на плечи Анирет – молча, не спрашивая дозволения.

Царевна с удовольствием укуталась, радуясь приятному теплу. Она даже не знала, чему удивилась больше – предусмотрительности хозяев или неожиданной заботе воина.

– Здесь что же, заранее всё приготовили? – улыбнулась девушка.

– Конечно, – невозмутимо отозвался Нэбмераи и зачем-то полез под стол.

Не успела Анирет спросить, как он уже извлёк на свет маленькую жаровню из тех, что использовали на уличных празднествах, и разжёг её. Следом он достал кувшин с вином, котелок и пару маленьких пиал, а также прикрытую льняной тряпицей корзинку с хлебом и сушёным мясом.

– Восполнить силы после ритуала, заземлиться, – коротко пояснил воин и перелил вино в котелок, чтобы подогреть.

Анирет удивлённо покачала головой и поставила на стол пиалы и корзинку, а сама села в кресло ближе к жаровне… и к своему собеседнику.

Нэбмераи поставил котелок на угли. В золотистых отблесках его лицо было загадочным, но всё же немного жутковатым в неверном свете и игре теней.

Мысль о нескольких днях до свадьбы – вот что действительно пугало царевну. Одно дело было понимать, что это случится, а совсем другое – действительно встретиться с будущим мужем. К тому же жрецы и посвящённые воины Аусетаар предпочитали не самый привычный для большинства рэмеи обмен энергиями. Сочетать боль и удовольствие на брачном ложе она была не вполне готова… Хотя, возможно, только пока.

Как и все девушки и юноши Империи – а в знатных семьях этому уделялось большое внимание – Анирет в своё время прошла обучение искусству брачных покоев в храме Золотой. А вот в храм Госпожи Очищающей Боли для обучения иным способам размыкания плоти и направления энергии желания она никогда приходить не решалась. Для Таэху же это было обычной практикой, в которой они, как говорили, достигали высот таких же, как и жрецы Хэру-Хаэйат – в более традиционных искусствах. Конечно, и для тех, и для других это было лишь частью жреческих таинств, посвящённых изучению многоликих проявлений обеих Богинь в Мире. Но именно об этом аспекте думала сейчас Анирет… и ругала себя за то, что робела, точно воспитанная в эльфийских традициях человеческая дева. В культуре рэмеи физическая девственность не считалась добродетелью или признаком чистоты, а только лишь этапом перед взрослением. Добродетелями были умение направлять энергию в обмене ею с партнёром и способность выбирать достойных партнёров, а на более высоком уровне – постижение божественного и одухотворение материи. Огненная натура рэмеи эльфами порицалась как распущенность, но всё же манила некоторых потомков фэйри. Да что уж – многих из них манила.

Анирет не была уверена, что после столь краткого знакомства готова по кончики рогов погрузиться в познание своего избранника. Но как обсудить с ним это, она не знала, и не представляла даже, чего желал он сам. Она ведь тоже была для него не столько женщиной, сколько воплощением долга, которому он решил следовать.

Нэбмераи меж тем уже разлил подогретое вино по пиалам и сел рядом с царевной.

– Благодарю, – учтиво сказала девушка, беря напиток и вдыхая восхитительный сладковато-пряный аромат.

– Всегда рад, – ответил он довольно формально и сделал глоток.

Похоже, воин тоже не знал, с чего начинать разговор. А может, попросту не считал нужным вступать в беседу. Царевна перебрала про себя правила этикета, но не нашла ни одного подходящего случаю.

– Я бы пригласил тебя в своё жилище, госпожа, но в данных обстоятельствах это может быть неловко, – вдруг сказал Нэбмераи, равнодушно глядя в пиалу. – Здесь нас не должны потревожить, но всё же спрашивай осторожно.

– Ты тоже можешь спрашивать, – в тон ему отозвалась девушка, почему-то уязвлённая его бесстрастностью. – Как иначе мы узнаем друг друга?

– Уж точно не за срок в несколько дней, – воин рассмеялся – тихо, но так заразительно, что она не удержалась от улыбки и поняла вдруг, что он был смущён не меньше её самой.

От этой мысли стало легче. Должно быть, она и сама казалась воину слишком отстранённой, а это не способствовало откровенности.

– Давай начну я, – серьёзно проговорил Нэбмераи. – Между нами ведь нечто вроде договора. Я понимаю свою очевидную роль – однажды роду Эмхет нужны будут наследники. К тому же тебе нужен защитник, а также и тот, чью форму ты сможешь использовать в некоторых ритуалах для того, чтобы вливать в неё Силу Ваэссира.

– Похоже, ты хорошо осведомлён, – смущённо заметила царевна.

– Верховный Жрец Джети – мой дядя, – усмехнулся воин. – Он всегда заботился о моём просвещении, да и мы все знали, на что шли сегодня.

– Твой дядя… надо же. Так ты, выходит, тоже по-своему царевич, учитывая, что род Таэху не менее древний и влиятельный, чем род Эмхет.

– Не то чтобы моё положение имело значение. Моё наследие сильно – вот почему мы заключаем брак. Необходимо смешение крови и энергий, дарованных нашим предкам Богами.

– Да, мне это известно, – прохладно ответила царевна, несколько ошеломлённая его прямотой.

– Итак, что ещё я должен знать о своей роли? Чего ты сама хочешь от этого союза?

– Ну, я… не стану требовать от тебя клятв любви и верности, конечно же.

– И сама не станешь их приносить, – кивнул воин. – Это разумно и справедливо.

– Пожалуй, что так, – вздохнула Анирет. – Мы будем друг другу союзниками… но, возможно, сможем стать и друзьями? – осторожно спросила она, надеясь, что предложение не покажется ему глупым.

Взгляд Нэбмераи смягчился.

– Я буду рад этому, – ответил он уже не столь жёстко и формально, как до этого.

Царевна тоже была рада.

– Ты надеялся, что выберут именно тебя?

– Войти в род Эмхет – огромная честь для любого рэмеи. Но выйти из рода Таэху – немалая жертва, – нехотя признал воин. – Каждый из нас понимал это, но в том был наш выбор. Мы любим нашу землю и обязаны помогать вам хранить её. Мы были готовы… но сложно сказать, надеялись ли.

Его слова были справедливы, но почему-то задевали за живое.

– Знаешь, я ведь тоже не думала, что всё так обернётся, – сказала царевна. – Я мечтала, что моя жизнь сложится совсем иначе… что я смогу выбирать.

– Я понимаю, о чём ты. Но ты ведь и выбрала. Как и я выбрал прийти в святилище этой ночью.

– Не уверена, что это был мой выбор. Я просто, как бы это сказать…

– Почувствовала? – он понимающе кивнул. – И я тоже.

– Это было странно. С одной стороны – воля Свыше. С другой…

– Радость от принятия, – закончили оба в один голос.

– Я как будто держал за руки саму Госпожу, – на этих словах отсвет мечтательной улыбки смягчил лицо Нэбмераи. – Этого давно не происходило настолько ярко… Потому теперь, что бы я ни чувствовал, я точно знаю, что на то была Её воля.

– И воля Ваэссира, выраженная устами Владыки, – вздохнула Анирет и отвела взгляд. Помедлив, она призналась: – Я… не обучена путям Аусетаар, в которых ты был рождён и воспитан. Наверное, это будет тяжело для тебя.

– Я и не ожидаю этого, – мягко ответил воин. – Если однажды на то будет твоё желание – я научу тебя.

– Благодарю. Я не… не уверена, что пока готова. Но благодарю.

Он подался вперёд и тронул её за руку.

– Кажется, я понимаю, чего ты боишься. Зря. Несколько дней – действительно слишком небольшой срок, чтобы пригласить кого-то в свои покои. Почему бы нам не запечатать эту часть нашего союза позже? Тем более что пока нет нужды в наследнике. Долг не довлеет над нами, так что спешить некуда.

Девушка недоверчиво посмотрела на него, а потом с чувством сжала его руку между своими ладонями в порыве благодарности. Нэбмераи усмехнулся.

– У нас и без того найдутся интересные дела, – заметил он. – Раскрыть заговор. Научить тебя править колесницей, стрелять из лука и выслеживать пустынных чудищ.

– Я немного умею, – робко улыбнулась Анирет, почувствовав печаль при воспоминании о Хэфере. – Меня учили. Немного, но всё же.

Воин уважительно кивнул и, словно почуяв перемену в настроении собеседницы, постарался развеять её грусть:

– Ну а ты взамен, может, научишь меня столичной поэзии? С этим у меня худо – аж хвост сворачивается. А я ведь должен знать, что декламировать однажды под твоим балконом, притом желательно так, чтоб тебе не захотелось меня прогнать.

– Я думала, дядя позаботился о твоём просвещении, – со смехом ответила Анирет.

– Даже у могущества Верховного Жреца Таэху есть свои пределы, – усмехнулся Нэбмераи. – Ну так что, подойдёт тебе такой договор?

Царевна с улыбкой кивнула.

С той минуты их разговор потёк словно сам собой, и ночь пролетела совсем незаметно, сменившись рассветом.

И когда Нэбмераи проводил Анирет до отведённых ей покоев, на сердце у неё было гораздо легче, чем прежде. Возможно, ей было отказано в любви, но похоже, в своём супруге она действительно однажды могла обрести друга.

Глава 11

Конец 2-го месяца Сезона Всходов

Хатепер ласково погладил птицу по пепельно-серым перьям. Голубь доверчиво принялся клевать просо из ладони старшего царевича и позволил отвязать от лапки послание.

– Путь ты проделал неблизкий, милый, – улыбнулся рэмеи и прочёл несколько знаков, за которыми крылась целая история.

Так же как за знаками, вырезанными на теле его друга, крылась история совсем иная.

Нахмурившись, Хатепер посмотрел в окно, на север, – туда, где за горизонтом лежала противоречивая, далёкая Лебайя… а ещё дальше – горный хребет Маэлдаз, естественная граница, издревле не позволявшая двум могучим государствам континента пожрать друг друга без остатка. Испокон веков Таур-Дуат и Данваэннон сражались за влияние – не только и не столько силой оружия, хотя военные столкновения тоже были обычным делом, и войн история насчитывала намного больше, чем дипломат предпочёл бы. Тридцатилетний мир был настоящим чудом, хотя желали его далеко не все – и по ту сторону гор, и, увы, по эту. Сколько времени, сколько усилий приложил Секенэф, чтобы исправить начатое их отцом! В тот раз инициатором кровопролитной войны была Таур-Дуат – эльфы тогда переживали очередную вялую междоусобицу среди высокорождённых, пока клан Тиири укреплялся в качестве новых правителей. В отличие от рэмеи, наследники фэйри не имели постоянной правящей династии. Древнейшие роды боролись за влияние – как правило, скрыто, соревнуясь друг с другом в искусстве интриг. Королю или королеве приходилось сделать немало не только на пути к трону, но и для того, чтобы удержаться у власти. Игра Дворов[28] шла и у самих фэйри, прародителей эльфов, – насколько Хатепер успел понять, изучая культуру и историю союзников. Планы бытия так или иначе отражали друг друга по древнейшему принципу: «Что на земле, то и на небе», – так что удивляться не приходилось.

Мир на плане земном отражал и более спокойное течение энергий в незримом. Но очевидно, и там это устраивало не всех…

Великий Управитель ссыпал остатки проса перед голубем и потянул за толстую цепочку из электрума, которую носил на шее не снимая. На спрятанной под одеждой цепочке висел перстень – переливавшийся радужно-голубым лунный камень в обрамлении серебряных ветвей. Эльфийская работа. Королева Ллаэрвин некогда собственноручно подарила этот перстень Хатеперу за особые заслуги, за весь тот риск, которому он подвергался, служа делу мира между двумя великими государствами. Перстень давал дипломату право беспрепятственно передвигаться по эльфийским территориям – неслыханный знак доверия.

Хатепер погладил камень большим пальцем, чувствуя, как тот отозвался знакомой приятной прохладой, а потом коротко прикоснулся к нему губами.

– Что на земле, то и на небе… что на небе, то и на земле… – тихо повторил он. – Как много сил, зримых и незримых, участвует в этих событиях из века в век. Как легко влияют они на неокрепшие непросвещённые умы. Мы сумели поменять ход истории, Пресветлая Лаэ… сумеем ли впредь? Или же те, кто противостоит нам, в этот раз окажутся сильнее? Однажды кто-то из нас падёт… Я не хочу узреть, как забвение поглощает мудрость, красоту и величие целой цивилизации, как победители в гордыне своей переписывают историю, погружая истину во мрак. И если однажды дело моё станет бессмысленным – пусть я никогда не вернусь с Западного Берега и не увижу этого, а уйду дальше, унося с собой мою память.

Некоторое время дипломат созерцал чистую лазурь неба над залитым солнцем Городом сотни врат. Прекрасная светлая Апет-Сут утопала в зелени многоуровневых садов, освящённая величием древних храмов, опоясанная широкими улицами, вымощенными гладкими плитами. В этом зрелище Хатепер находил некоторое успокоение, чувствуя, что годы скрытой борьбы не прошли зря, что его народ действительно исцелялся и восстанавливал силы в заботливых руках брата. Что же он сам, Хатепер, упустил теперь, чего не предусмотрел? Где крылась непозволительная ошибка? Или он так долго боролся, что изжил себя, и взор его и разум потеряли былую ясность? Со вздохом дипломат снова спрятал перстень на груди и посмотрел на крохотный отрез свитка из бумажного тростника, на котором содержалось послание. Это было подтверждением сведений, пришедших ранее от другого его осведомителя.

Пора была поговорить с Владыкой.

Вместе с Секенэфом Хатепер привычно выслушал доклады управителей сепатов[29]. Ожидание урожая, передел земель, торговые сборы, регулярные отчисления в армию и в храмы – всё шло своим чередом. Но одно дипломат никогда не воспринимал как должное, даже спустя столько лет: вести о том, что на границах всё спокойно. Он хорошо помнил войну и первые годы после неё: бунты соседних племён и даже в самой Таур-Дуат – в некоторых сепатах, управители которых были недовольны либо друг другом, либо властью в целом. Когда страна была ослаблена врагом внешним, поднимали голову и враги внутренние. Так болезни оживают в раненом теле, и лишь крепость духа и воли способна побороть недуги и не позволить им перерасти в окончательное разложение плоти. Хатепер не строил иллюзий, что они с братом одолели всех врагов. Секенэфа боялись ровно настолько, чтобы не сметь бросать ему вызов в открытую, потому что не раз он уже показал свою сокрушительную силу наряду с мудростью и дальновидностью. Но самыми опасными из войн были не те, что велись с оружием в руках. Сражения являлись лишь следствием страстей, кипевших глубоко под спудом. Силы зримые и незримые, земные и не только влияли на ход истории… И глупо было бы проявлять поспешность в суждениях и обвинениях, зная об этом.

Наконец они остались одни – не считая, разумеется, стражей Ануират. Хатепер протянул брату послание.

– Ещё двое моих осведомителей мертвы, – тихо сказал дипломат.

– Те, кто пытался восстановить каналы Тремиана? – с грустью уточнил Секенэф.

Дипломат мрачно кивнул.

– Прости, брат, я хотел бы порадовать тебя, да нечем. Сеть осведомителей Тремиана рассыпалась после гибели его и его детей. Боюсь, что теперь мы потеряли возможность говорить с Ллаэрвин более-менее напрямую, без риска вмешательства других высокорождённых. Я собираю по крупицам то, что осталось после Тремиана – то, что было мне известно благодаря нашей дружбе, – но пока мне нечего представить тебе. Разве что я сам мог бы…

– Нет! – Секенэф резко вскинул руку, прерывая его. – Ты рисковать собой не будешь. Ты нужен мне здесь, брат. Продолжай искать тех, кому и я, и она могли бы доверять. Мы подождём ещё. Она не могла не выслать посольство. Это совсем на неё не похоже.

– Согласен, потому её молчание сильно беспокоит меня, – тихо проговорил дипломат. – Разумеется, эльфы ничего не делают поспешно, и Ллаэрвин опутана целой сетью условностей. Но обстоятельства таковы, что хотя бы нейтральное письмо по официальным каналам она могла бы нам передать.

– Если только кто-то не перехватил её весть.

– И это кажется мне, увы, наиболее вероятным…

– А что твои эльфийские осведомители?

– Передавать сведения нынче рискованно, а потому пока я не требую от них многого. Мы знаем общие настроения: Данваэннон не готовится к войне. Пока… Большинство Высоких Лордов и Леди по-прежнему поддерживают мирный договор, по крайней мере, внешне.

– Мне не нужно, чтобы они принимали договор сердцем, – сухо ответил Секенэф. – Мне нужно лишь, чтобы они не нарушали его.

– Думаю, тебя не удивит, что беспокоятся там скорее о том, как решишь действовать ты. Кое-кто считает, что у тебя как раз есть все основания договор расторгнуть.

Их взгляды встретились – как всегда, в безмолвном понимании.

– Ты знаешь, что это не так, брат, – мягко возразил Император.

Хатепер вздохнул и перешёл ко второй, не менее неприятной, части своего доклада.

– О заговоре в Лебайе сведения по-прежнему туманные… Не удалось соотнести произошедшее ни с одним из градоправителей. Всё выглядит так, словно наёмники действовали независимо. Только так ведь не бывает: они чётко знали, кто их жертва, и где её встретить. Дело, конечно, усложнилось гибелью всего отряда. Нити обрываются. Что до останков рэмеи… или до каких-либо следов живого рэмеи… никто ничего не слышал. А вот появление Ренэфа заставило местных хорошенько встрепенуться. С твоего позволения я велел одному из моих осведомителей деликатно сообщить нашему другу Нэбвену, что к Леддне направляются воины. Ликир, сын Фотиса похоже, слёзно умолял остальных градоправителей помочь ему хоть чем-то.

Секенэф мрачно выслушал его и на последних словах кивнул.

– Мудрое решение. Пусть Ренэф знает и будет готов. В любом случае, назначенный срок их пребывания в Лебайе скоро подойдёт к концу. То, что мы хотели донести, мы донесли. Надеюсь, отряды к Леддне были посланы не эльфийские?

– Нет, людские. Наёмники. Лебайские градоправители вообще часто полагаются на наёмную силу. А что слышно от Нэбвена?

– Его послание подтверждает то, что ты и так знаешь от своих: им ничего не удалось обнаружить. Градоправитель Леддны попробовал было подставить парочку неугодных лично ему людей как зачинщиков заговора, но они не имели к произошедшему никакого отношения. Это быстро выявилось в ходе допросов и на основании полученных ранее сведений. А Ренэф напугал его так, что больше с пустыми доносами никто приходить не рискует.

Хатепер усмехнулся.

– Напугать – это он может. Однако же я рад слышать, что царевич ведёт себя более чем разумно и проявляет терпение.

– Терпение его на исходе – об этом Нэбвен тоже предупредил.

– Ренэфа можно понять…

– Знаю. По крайней мере, наш друг приглядит за ним и предостережёт от необдуманных действий, – Секенэф нахмурился. – Я надеялся, что от тебя придут вести более утешительные.

Хатепер развёл руками и покачал головой.

– В последнее время я сам устал от дурных вестей. Видят Боги, я каждый раз надеюсь сообщить тебе то, что поднимет твой боевой дух.

Великий Управитель не решился задать ещё один вопрос. Он и без того знал, что каждый день Секенэф в надежде на невозможное чудо находил хоть немного времени, чтобы попытаться нащупать присутствие Хэфера в пределах своих земель Взором Ваэссира.

⁂

Музыка тамтамов и флейт была хоть и простоватой на вкус благородного рэмеи, но весьма приятной. В отблесках небольших костров, в центре круга, образованного солдатами-рэмеи, четыре золотоволосые танцовщицы радовали взоры гостей своей грацией. Лица девушек были скрыты густыми вуалями, точно у высокородных эльфийских леди, а тела окутаны полупрозрачными драпировками, развевавшимися в такт соблазнительным движениям. В их танце искусно сплетались характерные местные и рэмейские традиции: танцовщицы явно стремились подражать рогатым жрицам. Одна играла с чашей огня, исполняя нечто вроде ритуала поклонения пламени. Две других танцевали с тонкими изогнутыми клинками, изображая стилизованный поединок – на радость воинам. Но особенно покорила солдат четвёртая, исполнявшая восхитительный в своей соблазнительности танец с чёрно-красной змеёй.

Нэбвен потягивал разбавленное вино и чуть снисходительно улыбался в усы, глядя на своих солдат. Девушки и правда были весьма неплохи, хоть танец их и был лишь подражанием рэмейской традиции. Но всё же, на взгляд военачальника, до настоящих жриц Таур-Дуат им было далеко. Впрочем, он был благодарен за такое развлечение для воинов. Минувший месяц прошёл в полном бездействии, что начинало сказываться на общей дисциплине. Нэбвен даже ужесточил тренировки, чтобы солдатам было в чём проявить свой азарт. Они заслужили это небольшое удовольствие.

Ликир, сын Фотиса, градоправитель Леддны, полноватый и солидный, восседал на подушках рядом с Ренэфом. Однако его солидность постепенно таяла – по мере того, как он бросал на царевича нервные взгляды. Градоправитель всё более робко пощипывал сладкий изюм, который сам же велел доставить дорогому гостю вместе с другими угощениями. Ренэф взирал на танцы без особой радости, задумчиво постукивая когтями по большому медному подносу. Нэбвен, прекрасно знавший характер сына Владыки, считал, что в этот вечер юноша являл собой просто образец выдержки. Но посторонние этого оценить не могли, и поведение царевича явно вызывало у них приступы страха. Золотые глаза царевича холодно поблёскивали в свете факелов, и смотрел он куда-то сквозь девушек, хотя каждая из них стремилась очаровать в первую очередь именно его.

– Неужто ни одна не приглянулась тебе, господин мой? – угодливо спросил Ликир. – Я мог бы подарить их тебе, дабы они скрасили твоё ожидание.

– В Таур-Дуат не признают рабства, – сквозь зубы ответил царевич.

– О нет-нет, что ты, господин мой! – испугался градоправитель. – Я имел в виду, что любая из них – да хоть все разом! – с радостью скрасила бы твоё пребывание здесь.

– Обойдусь.

– Как тебе будет угодно, – вздохнул лебайец и хмуро сделал жест танцовщицам, чтобы те старались усерднее.

Нэбвен только покачал головой. Сколько бы прекрасных дев ни танцевало у рэмейских шатров, это не меняло сути дела: Ренэфу так и не предоставили то, что он искал. Злость царевича была вполне объяснима, и сам Нэбвен на месте Ликира поостерёгся бы предлагать Ренэфу что-либо иное, кроме результата поисков – особенно после неудачной попытки представить заговорщиками зарвавшегося сборщика налогов и пару провинившихся лично перед градоправителем воров. Завершал список доставленных к Ренэфу «государственных преступников» недавно смещённый с поста командир стражи Леддны, Никес, чья жена градоправителю очень приглянулась: как донесли царевичу, слухами об этом полнился уже весь город. История с Никесом вызвала у Ренэфа бешенство из-за общей мерзости ситуации, а в особенности из-за того, с какой грубой небрежностью были наскоро слеплены обвинения. Осведомители Великого Управителя Хатепера с лёгкостью подтвердили полученные в ходе допроса Никеса сведения, и бывшего солдата отпустили восвояси – не уведомляя об этом градоправителя, разумеется.

Ренэф не любил, когда над ним потешались, и о своём обмане Ликир очень пожалел. Он пожалел бы ещё больше, если бы Нэбвену не удалось урезонить царевича и уговорить его выждать ещё немного.

Одна из танцовщиц приблизилась к царевичу, соблазнительно покачивая бёдрами и почти целуя сквозь густую вуаль змею, покоившуюся у неё на руках. Золотые волосы девушки были завиты в тугие кольца и ниспадали на спину, в движениях тоже напоминая змей. Опустившись в танце на колени, она прелестно выгнулась, демонстрируя восхитительные изгибы, и повела рукой так, что зазвенели многочисленные браслеты. Змея послушно обвила её предплечье и поползла к запястью.

Ренэф перевёл на девушку взгляд и прищурился. Нэбвен, предчувствуя, что произойдёт в следующий миг, коротко вздохнул и отставил кубок с вином. Его сознание было абсолютно чистым. Здесь он не позволял себе расслабляться ни на минуту и не злоупотреблял напитками.

В следующий миг танцовщица взвизгнула и отскочила, когда поднос с изюмом и сладостями со звоном отлетел в сторону, отброшенный Ренэфом. Царевич резко поднялся. Его хвост ходил из стороны в сторону от гнева.

– Довольно! – рыкнул он. – Не за этим я прибыл сюда.

Музыка смолкла. Девушки замерли, а градоправитель побледнел. Нэбвен медленно встал, и лебайец запоздало последовал его примеру.

– Ты усыпляешь мою бдительность, – холодно сказал Ренэф, наставив на человека палец. – А меж тем срок подошёл к концу. Думаешь, для меня секрет, что ты послал к другим градоправителям за воинами? Неужели ты всерьёз рассчитываешь изгнать меня силой? Глупец!

– Господин мой, как смею я…

– Заткни свою лживую гиенью пасть и слушай. Я даю тебе ещё ровно одну декаду, чтобы представить мне заговорщиков или же останки моего брата. Десять. Дней, – Ренэф подался вперёд, буквально пригвождая градоправителя взглядом к месту. – Если вздумаешь ударить меня в спину – я сожгу твой город дотла.

Одна из девушек ахнула, но тотчас же затихла, как только царевич бросил на танцовщиц короткий обжигающий взгляд.

– Пощади, господин мой, – взмолился Ликир, падая ниц. – Я переверну небо и землю, но добуду то, чего ты желаешь.

– Хватит пресмыкаться, – с отвращением процедил Ренэф, отворачиваясь от него. – Прочь отсюда! И не смей появляться у моих шатров, пока не принесёшь желанные мне вести.

Градоправитель поднялся и, кланяясь, поспешно попятился. Пара его слуг и стражей поспешили присоединиться к своему господину, а музыкантов ещё раньше след простыл. Танцовщицы замерли в нерешительности.

– Ну? – Ренэф посмотрел на них исподлобья.

Они испуганно жались друг к другу, но потом та, что оказалась посмелее – из пары с клинками, – шагнула вперёд и глубоко поклонилась царевичу.

– Господин, мы не хотим возвращаться, – тихо сказала она на языке рэмеи, но с сильным акцентом. – Мы просим твоей защиты, царевич могучих воителей, которые не унижают своих женщин.

Ренэф чуть оскалился, но девушка не отшатнулась. Остальные подошли ближе к ней.

– Это – ещё одна попытка усыпить мою бдительность, – бросил царевич и обернулся к Нэбвену. – Решай ты, военачальник. Я не в духе проявлять милосердие к последователям фейских отродий.

– Не все здесь таковы, господин, но подозрения твои я разделяю, – тихо согласился воин.

– Убить на месте?

– Если я могу тебе посоветовать…

– Давай уже.

– Вели им отправляться за реку, в людское поселение. В лагере рэмеи, у котлов с нашей едой, рядом с нашими спящими им делать нечего.

Ренэф понимающе кивнул и посмотрел на танцовщиц.

– Отправляйтесь к людям за рекой, – приказал он и, резко развернувшись, направился к своему шатру.

Нэбвен выбрал нескольких воинов, чтобы те проводили девушек к старосте. Желающих нашлось даже больше, чем ему было нужно, но военачальник сурово напомнил о дисциплине. Как истинный рэмеи, он прекрасно знал, сколь обольстительный облик может порой принимать смерть.

Итак, ещё десять дней. Нэбвен старался не думать о том, как сложно будет уговорить царевича отступиться от угрозы. Он уже не надеялся на то, что они найдут в Лебайе что-то, кроме разочарования и опасности. В том, что одолеть присланные на помощь Ликиру отряды имперским солдатам будет под силу, Нэбвен не сомневался, но надеялся, что до боя дело не дойдёт. Он не хотел терять никого из своих воинов по глупости человека, решившего, что он с помощью силы сможет прикрыть свои обман и страх.

⁂

Начало 3-го месяца Сезона Всходов

Анирет всегда думала, что её обручение станет пышным праздником, на котором погуляет вся столица. Не то чтобы она мечтала о празднествах – но, учитывая её положение, торжество подразумевалось само собой.

Однако свидетелями её свадебного ритуала были только пара жрецов Таэху и сама Аусетаар, укрывшая царевну и посвящённого воина в своём храме, защитившая тайну их союза от враждебных взглядов.

Анирет, одетая в ритуальное облачение – белоснежный полупрозрачный калазирис из тончайшего льна, с поясом, инкрустированным кусочками небесно-голубой бирюзы, – переступила порог. Тотчас же её наполнила Сила, и это ощущение соприкосновения с великолепием Богини не шло ни в какое сравнение с любым всенародным торжеством. Аусетаар принимала её в Своё лоно тихо и сокровенно в маленьком внутреннем Святилище, куда никто не входил без особого на то благословения.

Её союзник и наречённый, мужчина, которого она знала всего несколько дней, уже был здесь. Он тоже был одет на манер древних – в белую схенти[30] до колен, украшенную широким длинным поясом со священными знаками. Встретившись взглядом с царевной, он ободряюще кивнул ей, точно напоминая об их уговоре узнать друг друга лучше.

Верховный Жрец и двое его помощников уже закончили приготовления. На алтаре курились благовония с пряным сладким запахом, стояли жертвенное вино и пища, лежали необходимые ритуальные принадлежности. Взгляд Анирет упал на два красивых оплечья из золота и бирюзы с символами Хэру-Хаэйат – Богини, что пробуждала священный принцип творения во всех живущих, что была самой Любовью, дарованной Амном миру. Их с Нэбмераи обручение будет засвидетельствовано Владычицей Таинств, но Золотая всё равно должна благословить их союз.

Джети в длинном одеянии, с переброшенной через плечо шкурой леопарда, в драгоценных талисманах выглядел даже более величественно, чем обычно. Когда он нараспев начал читать воззвания к Богине, Анирет почти физически увидела, как Сила Аусетаар переполняла его, изливалась могучим потоком, и сквозь него проходила в мир. Его молитвы пробудили дух Богини, спящий в статуе, и присутствие Её наполнило Святилище.

Нэбмераи повторял слова воззвания уверенно и привычно, Анирет – несмело, но чувствуя, как каждое слово наполняло её особым волшебством. Само участие в ритуале, сопричастность с таинством, вкус воззваний вызывали у неё упоение. Сейчас это ощущалось иначе, чем в храмах Ваэссира, чьей жрицей она являлась по праву рождения.

Верховный Жрец собственноручно надел на Анирет и Нэбмераи благословлённые Золотой оплечья. Внешне они казались тяжёлыми и массивными, но при этом девушка совсем не ощутила вес своего ожерелья – только тепло, исходящее от него, – совсем как от объятий, точно Хэру-Хаэйат опустила ей на плечи свои лёгкие благоуханные ладони.

Джети скрестил руки пары в запястьях так, что ладони образовали единую чашу – символ их дальнейшей жизни – которую им вместе предстояло наполнять радостями и горестями и вместе же испивать до дна. Следуя за Верховным Жрецом, Анирет и Нэбмераи обошли алтарь по кругу и, повторяя за ним, принесли друг другу клятвы перед ликом справедливой Богини, хранившей Закон. После по указанию Верховного Жреца они запечатали священные слова ритуальным поцелуем, переплетая воедино своё дыхание. В тот момент царевна видела своего супруга глазами и не глазами и чувствовала почти то же, что и в ночь выбора: течение его энергии – ощущение, не замутнённое ни её суждениями или ожиданиями, ни впечатлением от его внешнего облика. Как в тумане она слышала голоса двух жрецов, певших гимны благословения их союзу. Одухотворённое лицо Нэбмераи в эти мгновения не казалось настолько суровым, каким было обычно. Он чуть улыбнулся девушке с теплом и участием, и она ответила на его улыбку, чувствуя, что ему тоже нужна поддержка. Анирет подумала, что и он сейчас, должно быть, видел её суть, и, наверное, ему понравилось то, что он увидел. По крайней мере, она на это надеялась.

По завершении ритуала Джети позволил царевне и воину, а также двум жрецам, помогавшим ему вести церемонию, испить остатки вина и отведать благословлённой пищи. Сколь ни скромен был свадебный пир, но почему-то у Анирет сделалось радостно на душе. Может, ей просто нравилось быть среди Таэху в их древней Обители, дышавшей чудесами?

Когда всё закончилось, Нэбмераи и Анирет оставили ритуальные оплечья у алтаря, почтительно попрощались с Верховным Жрецом и покинули святилище. В коридоре девушка нерешительно посмотрела на воина, не зная, как быть дальше. По его лицу сложно было что-то прочитать. Конечно, они договорились, что не станут делить ложе в эту ночь, но и просто разойтись казалось неправильным.

– Нужно бы снять ритуальное облачение, – вдруг сказал Таэху задумчиво.

– Зачем? – насторожилась Анирет.

– Холодная ночь. Тебе будет неприятно в столь лёгком одеянии.

– Ты предлагаешь мне прогулку?

– Песен под звёздами не обещаю. Да и пою я, в общем-то, скверно.

Он говорил совершенно серьёзно, но в его тёмно-синих глазах заплясали искорки смеха.

– Да ты… никак шутишь? – Анирет улыбнулась и покачала головой.

– Пытаюсь. От этой ночи ведь должны остаться приятные воспоминания? А я как раз придумал, чем нам заняться.

Нэбмераи взял её за руку и повёл. Анирет не сопротивлялась, с любопытством предвкушая маленькое чудо.

К сожалению, привёл её воин не в какое-то загадочное место, а к двери отведённых ей покоев.

– Оденься во что-то более подходящее, – коротко попросил он, сделав какой-то неопределённый жест вдоль её тела, а потом просто развернулся и пошёл прочь по коридору. Анирет возмущённо посмотрела ему в след и оправила на себе тонкий калазирис. «Между прочим, красивое одеяние, – мысленно сказала она и вздохнула. – Хотя для прогулки и правда не очень подходит…»

Царевна тихо вошла в комнату. Будить Мейю, свою подругу детства и по совместительству доверенную служанку, Анирет не стала. Она переоделась в плотное удобное платье бордового цвета и взяла с собой лёгкую накидку. Ночи в пустыне действительно были холодными, несмотря на дневной зной.

Украшения девушка сняла, а волосы небрежно собрала на затылке – без изысков, только чтобы не мешали. У неё не было цели блистать красотой сегодня, тем более что её союзнику это, похоже, было безразлично. Думать о нём как о супруге Анирет пока не решалась – к этой мысли нужно было привыкнуть, как и к тому, что он теперь имел на неё все права, более не ограниченный этикетом. Как и она на него… хотя этими правами пока пользоваться не собиралась.

Задумчиво царевна коснулась своих губ, вспоминая ритуальный поцелуй. Прикосновение губ Нэбмераи не было ей неприятно. После разговоров с воином первое впечатление от его необычной внешности и сухости в общении сгладилось. Теперь же Анирет была рада новой возможности пообщаться по душам, тем более что во дворце в столице сделать это будет сложнее – слишком уж много там не в меру чутких ушей и внимательных глаз.

В дверь тихонько постучали. Царевна выскользнула из комнаты и оказалась лицом к лицу с воином, тоже успевшим сменить ритуальное облачение на повседневное. На нём не было доспеха, но девушка заметила короткий меч у него на поясе.

Ни слова не говоря, Нэбмераи взял её за руку и снова молча повёл за собой. Анирет удивлял этот его жест. Возможно, так он привыкал к её присутствию? У него были хорошие руки, надёжные и сильные, ладони – тёплые и чуть шершавые. Рэмеи верили, что руки тоже были своего рода зеркалом души, как и глаза, ведь через ладони изливалась энергия. Именно ладонями Анирет «разглядела» его тогда в Святилище среди остальных.

«Возможно, он просто пытается вернуться к тому моменту, напоминает себе о нём через касание к моей руке, – подумала девушка. – Я ведь тоже вряд ли выгляжу такой, какой показала меня тогда Богиня…»

Она хорошо запомнила его слова о жертве и невольно задумалась, как непросто Нэбмераи будет при дворе, где он никого не знал и где ему предстояло занять непонятное положение. Здесь был его дом, дом его души. Оказавшись в Обители, царевна и сама не хотела уезжать, так что было говорить о том, чья жизнь прошла здесь с самого начала?

Меж тем они вышли из жилых помещений и, минуя дороги патрулей, приблизились к стене. С удивлением Анирет разглядела ложную дверь – вырезанную в камне прямоугольную нишу, по периметру украшенную священными знаками.

Царевна не удивилась, что племянник Верховного Жреца Таэху знал, как проходить через ложные двери Обители. Удивило и даже немного испугало её другое: то, что воин вообще пожелал вывести её отсюда.

– Что ты задумал? – Анирет попыталась скрыть беспокойство за бесстрастным тоном.

– Я могу опередить твоё воображение и признаться, что хочу скормить супругу песчаным ша и освободиться от своего долга, – невозмутимо ответил Нэбмераи. – Это, к слову, милосерднее, чем заставлять слушать моё пение, пусть даже и под звёздами.

Анирет невольно рассмеялась.

– Наследники Ваэссира не сдаются под пытками, – в тон ему ответила она.

– Ты прямо-таки бросаешь мне вызов.

Воин подался вперёд и почти беззвучно выдохнул несколько слов, точно нашёптывал ложной двери что-то сокровенное.

Царевна не успела понять, как оба вдруг оказались в руинах. За ними возвышалась полуразрушенная крепость. Вокруг на сколько хватало глаз простиралась бескрайняя Каэмит с её песками и скалами, наполненная ночными голосами неведомых хищников. Песок казался серебристым в лунном свете, таким сияющим и светлым, что девушке захотелось пересыпать его между ладонями. На сине-фиолетовом небе среди самоцветов Аусетаар плыла серебряная ладья луны, недавно рождённая, с острыми изогнутыми рожками, какими её изображали на венце Владычицы Таинств.

Анирет так залюбовалась владениями Сатеха, что опомнилась только когда Нэбмераи вновь потянул её куда-то. Она не задавала вопросов – приходилось внимательно смотреть под ноги, потому что воин быстро повёл её прямо на крепостную стену. Когда девушка спотыкалась об обломки камней, мужчина помогал ей удержать равновесие, но не сбавлял шага.

Они забирались всё выше. Там, где упавшие каменные блоки оказывались слишком массивными, Нэбмераи молча подхватывал её за талию и помогал забраться выше. Наконец они оказались на вершине стены, и здесь воин выпустил её руку. Анирет отдышалась и огляделась.

Они стояли у не тронутого временем, песком и ветрами каменного гиганта, опустившегося на одно колено и протягивавшего две чаши в сторону западного горизонта. Судя по форме рогов и чертам лица, изображён был определённо Таэху. Сохранность статуи разительно контрастировала с разрушенной крепостью.

Анирет не нужно было прикасаться к изваянию, чтобы ощутить: камень буквально гудел от пребывавшей в нём Силы.

Со стены открывался ещё более прекрасный вид на пустыню и ближайшие скалы. В очертаниях одной царевне увиделись танцующие женщины, в другой – профиль неизвестного Владыки в высоком двойном венце. В игре теней и лунного света они, казалось, вот-вот готовы были ожить.

Нэбмераи сел рядом со статуей и достал откуда-то небольшую флягу. Царевна, помедлив, села рядом с ним – как ей хотелось верить, грациозно, благо ширина стены была где-то в четыре шага.

– Здесь очень красиво, – отметила она, чтобы сказать хоть что-то.

– Моё любимое место, – ответил воин, зубами вынул пробку и протянул ей флягу.

– Что это?

Анирет неуверенно принюхалась. Напиток, похоже, был крепким и пах фруктами и травами.

– Это тебе вместо песен, – усмехнулся Нэбмераи. – Да ты пей, не бойся.

Царевна сделала маленький глоток и закашлялась – она словно проглотила жидкий огонь. И всё же напиток имел приятное сладковатое послевкусие и разгонял кровь в жилах.

– Крепко…

– Конечно. А как иначе мне тебя побыстрее споить, чтобы стать для тебя чуточку красивее, а потом соблазнить – на радость подданным Владыки Каэмит? Вид на эту стену из пустыни открывается что надо.

Нэбмераи опять говорил совершенно серьёзным тоном, но Анирет уже научилась понемногу улавливать, когда он шутил.

– Почему-то мне кажется, что это на тебя не похоже, – улыбнулась она и сделала ещё пару глотков.

– Не испугалась – хорошо. Глупые шутки помогают преодолеть смущение.

– Я смущаю тебя?

– Скорее – моя дальнейшая судьба, неожиданно открывшаяся в твоём прекрасном лице.

– Прекрасном… – Анирет невольно смутилась сама, хотя о её красоте девушке не раз говорили и прежде.

– Что правда – то правда, – он пожал плечами и посмотрел куда-то в сторону песков.

– Ты меня тоже.

– Что?

– Смущаешь.

– Знаю. Мы знакомы всего несколько дней… в этой жизни. Но, по крайней мере, мы в одинаковом положении.

– Мне кажется, тебе даже сложнее, – осторожно возразила Анирет.

– Отчего же?

Он обернулся к ней, и царевне стало немного не по себе от того, что она сидела на расстоянии всего лишь вытянутой руки от своего спутника.

– Ты покидаешь свой дом и отправляешься в неизвестность. Я бы хотела поддержать тебя там, но не знаю, как.

Его лицо смягчилось.

– Спасибо. Это говорит забота, а не этикет – тем приятнее. Расскажи, как там вообще, во дворце?

– Да ты ведь и сам всё скоро увидишь… Но я попробую.

Анирет рассказывала о столичных праздниках и прекрасных ритуальных процессиях, о божественной музыке, о скучных буднях и государственных приёмах, полных искусных и подчас не самых правдивых речей, о сложном этикете с множеством знаков, заключённых в самых простых движениях, о гостях из дальних земель, об интригах, и о лучшей на свете – ну разве что после архивов Обители Таэху – библиотеке. Она постаралась ничего не упустить и не приукрасить, но разве в паре слов можно было поведать о целой жизни?

Нэбмераи слушал её, не перебивая уточняющими вопросами. Как она успела понять, он вообще умел хорошо слушать, хотя трудно было догадаться, что он при этом думал.

Закончив рассказ, царевна сделала ещё пару глотков, уже привыкнув к крепости напитка, и вернула ему флягу.

– Что это? – спросила она.

– Финиковая наливка. У нас её неплохо делают, как и многое другое. А что, во дворце такого не наливают?

– Боюсь, нет.

– Придётся брать с собой, – он усмехнулся и тоже сделал несколько глотков.

– Я буду только за, особенно если ты изволишь поделиться, – улыбнулась девушка.

– Много у тебя врагов при дворе? – вдруг спросил воин.

– Не… не знаю. Пожалуй, я никого не могла бы назвать врагом прежде. Меня ведь и не замечали почти, так что никто не пытался заручиться моей поддержкой… или наоборот. Очевидно, все эти годы прямо перед моими глазами текла совсем иная жизнь, чем я хотела видеть, – вздохнула царевна.

– И всё же тебе хватило проницательности увидеть правду и говорить с бывшим стражем так, чтобы он ничего не заподозрил, – в голосе Нэбмераи она услышала нотки восхищения.

– Мой отец задумал этот план – привести его к Таэху, – возразила Анирет и опустила взгляд.

Она не хотела думать о предстоящем разговоре с Павахом и отчасти боялась услышать всю правду до конца.

– Не приуменьшай и силу своего разума и сердца, – воин тронул её руку. – Я буду обнаруживать для тебя твоих врагов теперь. Раз уж Богиня выдала тебе в союзники охотника, а не поэта, в этом был свой смысл.

Девушка благодарно улыбнулась ему, не отстраняясь.

– Никто не устоит перед посвящённым воином Аусетаар. А что же, поэты среди вас тоже были?

– И жрецы, и талантливые мастера, – он усмехнулся и пожал плечами. – Но ты выбрала меня.

– Думаю, всё к лучшему, – заметила царевна и перевела взгляд в пустыню.

– Расскажи о своих братьях, – попросил он.

– О… Теперь остался только Ренэф. Может, он понравится тебе, как воин воину. В будущем он станет хорошим военачальником, я уверена. Но он очень горячий и гордый, и совсем никого не слушает. Он ещё молод. А Хэфер… Хэфер был другим. У него был тихий мягкий голос – он даже приказывал редко, – но при этом его все слушали. Он был рассудителен и мог подолгу на что-то решаться… но зато, раз решившись, уже не отступал от своей мысли. И ещё он умел вникать в мотивации других и потому всем находил оправдание… и некоторые этим пользовались. Но он не был глуп и наивен, нет. Напротив, он был очень умён и много знал о самых разных вещах.

– И о воинском искусстве?

– Он хорошо стрелял из лука, но мечом владел хуже, чем Ренэф, и в тактике ведения боя смыслил не так хорошо. Зато он умел разрешать всякий спор, и… – Анирет тепло улыбнулась. – Рядом с ним каждый чувствовал себя особенным. Он в каждом что-то видел, знаешь, как будто вдохновлял других становиться чем-то бо́льшим, чем они думали о себе сами. Меня – в том числе, – тихо добавила она.

– Он был бы хорошим Императором?

– Здесь мнения расходились. Отец считал, что да… И я тоже. Многие его любили, но кто-то, напротив, говорил, что ему не хватало качеств младшего брата. У Ренэфа тоже есть своя харизма. Воины идут за ним. Но он слишком печётся о своём авторитете и любит вселять страх.

– Для военачальника это хорошо.

– А для Владыки?

– Этого недостаточно, хотя бывали и такие.

– Вот и я так думаю… а потом вспоминаю о том, как ничтожно мало могу я сама. Остаётся лишь надеяться, что мудрость Ваэссира поможет мне. И что отец будет править ещё очень долго.

– На это мы все надеемся, – кивнул Нэбмераи. – Но ты зря не веришь в выбор Владыки, не веришь в себя. А ведь твой отец зрит в самую суть.

Анирет с сомнением посмотрела на воина, раздумывая, сказать или нет, а потом всё же призналась:

– Я просто боюсь. Я никогда не хотела власти. Даже сейчас… я бы так хотела остаться здесь, учиться таинствам Таэху, участвовать в древних ритуалах, соприкасаться со Знанием ушедших эпох, в которые наше государство и наш народ стали именно такими, – она смутилась своей откровенности и покачала головой. – Не знаю, зачем я говорю это тебе.

– Потому что мы хотели быть честными, узнавая друг друга, – мягко ответил Нэбмераи и чуть сжал её руку в своей ладони. – Я вижу перед собой девушку, в которой некоторым сложно разглядеть что-то особенное, потому что это особенное долго скрывали от неё самой.

«Что ж, он и правда честен, – с грустью подумала Анирет. – Ему тоже сложно разглядеть во мне что-то…»

Голос Нэбмераи прервал её мысли:

– И я вижу Императрицу, которой эта девушка может стать, когда раскроется. Сила, что до поры не осознаёт себя сама, подчас сияет ярче той, что гордится собой.

– Поверю мудрости Таэху… – вздохнула царевна и благодарно сжала его руку в ответ.

Некоторое время они молчали. Наконец Анирет указала во двор полуразрушенной крепости.

– Всё же удивительно, как по-настоящему выглядит эта иллюзия, – сказала она. – Как будто два места полноправно существуют в едином пространстве.

– Почти так и есть. Но дядя объяснит тебе всё это куда как лучше, чем я.

– Не думаю, что стоит отвлекать Верховного Жреца своим любопытством, – смущённо заметила царевна.

– Я бы и рад рассказать тебе, но не очень силён в теории. Для нас это так очевидно, что мы и не задумываемся особо… Четыре каменных стража охраняют полуразрушенную крепость, существующую как бы в своём времени. А то, что есть в нашем времени, лежит и здесь, и немного не здесь. Но в действительности, как ты и сказала: два места полноправно существуют в едином пространстве. Это – не иллюзия в общепринятом понимании.

– Не то, чтобы стало понятнее… но спасибо, что попытался объяснить и удовлетворить моё любопытство, – улыбнулась Анирет.

– Спроси о чём-нибудь более приземлённом, – усмехнувшись, предложил Нэбмераи.

– У меня и правда много вопросов… но не всё можно обсудить в один вечер, – покачала головой царевна и добавила: – Два места в едином пространстве… такое возможно и в пространстве одного сердца. Твой дом так легко стал моим. Пусть и мой станет твоим, насколько только возможно, Нэбмераи.

Воин посмотрел ей в глаза.

– Не всё в один вечер, – мягко повторил он её слова. – Но я иду с тобой с открытым сердцем, Анирет.

Эта ночь не была ознаменована единением, но они стали ближе друг к другу на целый шаг.

Глава 12

3-й месяц Сезона Всходов

С момента возвращения из безвременья Хэфер избегал смотреть на своё отражение, некой частью своего сознания боясь, что не узнает себя. Ему было достаточно знать своё новое тело на ощупь – каждый из заживших швов, искусно наложенных бальзамировщиками. Да, он был иным, чем помнил себя, и почти смирился с этим. Но сейчас, пока Перкау тщательно осматривал царевича, проверяя, не слишком ли тот перетрудил мышцы, Хэфер терпеливо ждал и обдумывал, стоило ли задавать вопрос, который он каждый раз никак не решался озвучить.

Бальзамировщик, казалось, остался доволен.

– Исцеление идёт своим чередом и даже немного быстрее, чем я ожидал. Но ты всё же чрезмерно усердствуешь, Хэфер. Будь осторожнее, – мягко укорил его жрец.

– Я стараюсь помнить все твои предупреждения, мудрый Перкау. Что ж, значит, буду ещё осторожнее впредь, – улыбнулся царевич, одеваясь. Мысль его зацепилась за слова «быстрее, чем я ожидал». И он решился спросить: – Как ты полагаешь… когда я верну себе подвижность и силу, хотя бы близкую к прежней?

Перкау посмотрел ему в глаза и вздохнул. Жрец не собирался лгать или излишне обнадёживать, и потому с ответом не спешил. Хэфер осторожно повёл плечами, привычно чувствуя неприятное прощёлкивание где-то в глубине спины. Его позвоночник казался окостеневшим, лишённый своей обычной гибкости. Рёбра до сих пор не раскрывались до конца для вздоха – то ли не хватало силы в мышцах, то ли это был новый предел его грудной клетки. Правая нога даже при небольшом неудачном шаге болезненно выворачивалась под странным углом от бедра, но, чтобы научиться владеть телом заново, Хэфер упрямо ходил без трости. Руки не поднимались до конца, и царевич был вынужден соизмерять свои усилия, чтобы не потерять сознание в неподходящий момент. О беге он даже не вспоминал, а в воду не рисковал заходить глубже, чем по пояс, – что уж говорить о попытках поплавать. После отдыха, прежде чем подняться с ложа, он вынужден был немного разминать ступни, чтобы те безболезненно могли выдержать его вес, и онемевшие руки. Если нужно было посмотреть по сторонам, ему приходилось чуть поворачивать весь корпус – шею замыкало где-то на полпути.

Да, Хэфер осознавал всё это, равно как и то, что он всё же дышал, ходил по земле, слышал голоса, видел яркость красок мира живых и слышал тайны древних мёртвых. Он был благодарен. И он ждал…

– Год или больше, – сказал Перкау, качая головой. – И скорее всего – прости, но… никогда не будет так, как прежде. То, что произошло… и то, что уже удалось…

– … является само по себе чудом, я знаю.

– Ты – Эмхет. Возможно, другой на твоём месте не сумел бы даже ходить, – бальзамировщик положил ладонь ему на плечо. – Мой друг, послушай. Ты просто… не видел себя тогда и не можешь оценить в полной мере, как много тебе на самом деле удаётся. Твоё новое тело – это произведение искусства, плод кропотливой работы всей нашей общины. Повторить подобное нам, пожалуй, уже никогда не будет под силу.

Хэфер медленно кивнул и опустил голову, разглядывая свои руки. Да, он понимал.

– Год или больше… или никогда… – тихо повторил он. – Я должен подумать, как быть, ведь года у меня нет.

Перкау не стал унижать его жалостью во взгляде, и царевич был благодарен за это.

Сегодня Хэфер не хотел, чтобы его жрица приходила к нему, потому не пошёл ни к одному из тех мест, где она обычно находила его. Вместо этого он вернулся в отведённую ему комнату, растянулся на ложе и закрыл глаза. Медленно он позволил своему сознанию погрузиться во тьму, шаг за шагом всё глубже, воспроизводя в памяти то, что его разум пытался вытеснить. Вспышки боли и ужаса… Века – или мгновения? – потери себя в безвременье… Невозможно долгое восстановление…

Хэфер вспоминал легенду об Ануи, погибшем как нэферу и переродившемся уже как Божество. Его прежняя форма была расколота и восстановлена в новом качестве. Царевич думал о том, прошёл ли он сам свою трансформацию до конца. Его мысли текли дальше, к невозможному, пока не оформившемуся…

«А что, если…»

Но Хэфер пока не знал, как закончить эту мысль.

⁂

Перкау притворил дверь за своим будущим Владыкой и вздохнул. Иногда даже отличный результат казался недостаточным. Они собрали не просто сносное, а очень хорошее тело по кусочкам из того, что осталось от царевича после жестокой бойни. Но даже сам наследник понимал, что это тело уже никогда не будет отточенным оружием воина.

Бальзамировщик надеялся лишь, что царевич не станет спешить и не покинет храм раньше срока. Ануи всё ещё скрывал наследника от мира за пределами храма. Не время ему пока встречаться с врагом. Однако наступал момент для следующего шага, и это жрец чувствовал. Вот только для какого? Пока он не прозревал судьбу Хэфера – узор складывающихся событий был слишком хрупок, и будущее, и без того непостоянное, зависящее от многих решений, ещё не было предрешено. К тому же, наследник сам должен был попросить о предсказании.

Не решался Перкау прозревать и судьбу своей ученицы – уже из личных соображений, боясь увидеть в жизни родной ему души нечто страшное и неотвратимое. Он знал, что не сможет уберечь Тэру от того, что стало естественным для её сердца, как само дыхание. Она не в силах была бороться со связью, протянувшейся между душой её и Хэфера… А может, эта связь существовала задолго до их нынешней встречи? Девушка хранила тайну дольше, чем могла бы, но в итоге всё же открыла себя их гостю, пусть пока и не до конца.

Верховный Жрец знал, что Тэра издалека приглядывала за Хэфером всё время в ходе его восстановления. Знал он и о том, что покров её тайны был отчасти нарушен, потому что теперь они стали общаться. Царевич не видел девушку, но это было только вопросом времени. Когда-нибудь – и очень скоро – им покажется мало того, что они разделяли: безусловного понимания, единения мыслей и чувств, которое они обретали в беседах. Однажды им, воплощённым на земном плане бытия, захочется укрепить связующие нити, переплести их в «здесь и сейчас»… Новое тело Хэфера было хрупким, но живым и способным отразить его чувства.

Перкау много думал о том, как ему самому следовало поступить. Ему не дано было исполнить то, чего он желал больше всего, но Хэфер, сын Императора, мог даровать именно такую награду. И потому бальзамировщик уже отказался от идеи отговаривать Тэру от общения с Хэфером, тем более что это всё равно было бессмысленно. Чувство её к царевичу было сильнее разума, имело корни в божественной воле. Не будь его, возможно, девушке просто не удалось бы исцеление…

Когда жрец вышел в сад, чтобы привести свои мысли в порядок, был уже вечер. Прогуливаясь, он дошёл до окон комнаты Тэры. Девушка явно пребывала в прекрасном настроении. Сидя на широком подоконнике, свесив ноги в сторону сада, она расчёсывала свои золотистые с серебром волосы. Рядом с ней царственно возлежала не так давно ощенившаяся псица и чинно наблюдала за возившимися под окном щенками. Тэра тихо рассмеялась, глядя, как один из юных четвероногих стражей храма взгромоздился поверх щенячьей кучи-малы в попытках закрепить своё лидерство, но быстро оказался сброшен под общее торжествующее тявканье. Завидев учителя, девушка помахала ему рукой. Перкау кивнул, не удержавшись от тёплой улыбки.

Он видел перемены в них обоих – и в своей ученице, и в царевиче. Тэра преобразилась и больше напоминала теперь жрицу Золотой Хэру-Хаэйат, чем посвящённую Ануи. Поистине, Любовь достигала всех пределов, земных и божественных, ибо сам Амн создавал этот мир с Нею. И разве каждый влюблённый не являлся своего рода проводником Её Силы? Что до Хэфера – во многом именно Тэра придавала смысл его нынешней жизни. Благодаря её присутствию восстановление царевича протекало гармонично, и он учился управлять новым телом заметно быстрее, чем можно было ожидать.

У эльфов и некоторых человеческих народов были легенды о живой и мёртвой воде. Тела поверженных героев окропляли сначала мёртвой водой, и только потом живой. Если же герою давали испить живой воды прежде мёртвой, он погибал. Мёртвая вода сращивала расколы формы и удерживала в ней дух – согласно сказаниям, возможно было даже собрать разрубленное тело по кускам. Подобное умели делать и жрецы Ануи – разумеется, их мастерство простиралось до определённых пределов. Живая же вода разжигала внутренний огонь и позволяла подняться, одухотворяя материю: герой делал вдох и поднимался для нового боя. Нельзя было разжечь огонь в расколотой форме, ведь прежнюю, повреждённую, пламя новой жизни просто уничтожило бы.

В легендах рэмеи та же идея отражалась в текстах о божественной трансформации, сквозь которую прошёл сам Ануи – изначально не Божество, но мудрый повелитель народа нэферу и избранник Богини Аусетаар, – когда Сатех расколол Его прежнюю форму. Перерождение не могло наступить прежде смерти. Владыка Мёртвых, погибающий и возрождающийся, научил этому и других.

Смерть даровала Хэферу форму, но именно Любовь сейчас помогала этой форме оживать для грядущих свершений. И как символично было то, что, выражаясь эльфийским языком, и мёртвую, и живую воду он испил из одних и тех же рук! Что ж, не просто так Страж Порога избрал Тэру инструментом для воплощения Своей воли. Она более прочих в их храме являла собой оба проявления Ануи, что был и Владыкой Мёртвых, и Хранителем Вод Перерождения.

Через несколько минут Перкау уже стучал в дверь ученицы. Тэра встретила его немного смущённой улыбкой.

– Доброго вечера, учитель.

– Доброго, девочка, – тепло приветствовал её бальзамировщик, входя.

Его взгляд упал на лиру на кровати.

– Ты не поёшь молитвы, и всё же твоя музыка – это волшебство, – произнёс жрец.

– Ты знаешь… – выдохнула Тэра, и это не было вопросом.

– О том, что ты поёшь царевичу во время ваших прогулок? – Перкау заметил, как испугано распахнулись её глаза, и заверил: – Не беспокойся, темы ваших бесед не заботят меня. Всё идёт своим чередом.

Девушка недоверчиво посмотрела на него.

– Ты не осуждаешь меня? Не останавливаешь?

– Ты достаточно разумна, хоть и недостаточно осторожна.

– Я не могла не поддержать его, пойми. Отчаяние мешало его восстановлению. И я сказала ему, что видеть меня нельзя, – поспешила добавить Тэра. – Он не видел меня, честное слово!

– Глазами – нет, – терпеливо согласился Перкау. – Но и это только пока.

– Я не собираюсь показываться ему! – возмутилась девушка. – Я же знаю, что это слишком опасно – не только для меня, но и для всех нас. И я… – она помедлила.

– … боишься разочаровать его, – понимающе кивнул жрец. – Что ж, этот страх по-своему защищает тебя. Но позволь напомнить, что и говорить с царевичем ты изначально не собиралась, – он лукаво улыбнулся. – А теперь посмотри… ни дня без беседы по душам. Однако, вы оба проявляете удивительное для молодости терпение.

Девушка залилась краской, когда поняла смысл его последней фразы, но упрямо не отводила взгляда. Перкау покачал головой.

– Я по-прежнему не осуждаю тебя, – сказал он. – В народе говорят, будто Смерть владеет нами, служителями Ануи, настолько, что и токи Жизни в нас уже не идут по-прежнему. Однако же мы любуемся красотой нашей земли, вдыхаем воздух, вкушаем пищу… и любим. Но милая, – жрец вздохнул и обнял её за плечи, – Смерть не уберегает нас от боли, которая есть непременный атрибут Жизни. И я тоже не сумею уберечь тебя. Огонь Жизни иногда пылает так ярко, что способен не только обжечь, но даже расколоть смертную форму.

Тэра спрятала лицо на груди Перкау.

– Мне больно не видеть его, – шёпотом призналась она.

«А ведь будет ещё больнее», – с горечью подумал бальзамировщик и как можно мягче сказал:

– Однажды он вернётся в столицу и позже, дайте то Боги, благополучно взойдёт на трон. Нам просто не будет места в его жизни. И, возможно – пусть даже не сразу, а спустя много лет – но он всё же забудет этот храм.

– Когда он забудет храм, я буду уже так далеко…

Сердце Верховного Жреца сжалось, но это лишь укрепило его в своём намерении.

Да, он знал, какой попросит награды. И будь что будет, по воле Ануи…

⁂

Месяц в Обители Таэху для Паваха стал настоящей пыткой и тянулся, как целая вечность. У Анирет почти не было времени ни на что, кроме её обучения, и совсем редко она улучала минутку, чтобы проведать воина и немного поговорить. Она ничего не сообщала о том, чем именно здесь занималась, только осведомлялась о его самочувствии. Благодаря местным целителям чувствовал себя Павах действительно немного лучше – физически, но не разумом и сердцем.

Нельзя сказать, что в Обители было скучно, напротив. Среди ежедневных ритуалов были и такие, к которым допускались паломники, желавшие приобщиться к воззваниям к Владычице Таинств. Но Паваха эти воззвания скорее пугали, чем вдохновляли. Он не решался повторять слова гимнов. И без того бывшего телохранителя не покидало чувство, что взгляд Богини фокусировался на нём одном, выделял из общей толпы. В библиотеке, куда он был допущен, казалось безопаснее, но и здесь он не мог собраться с духом, чтобы искать сведения о том, что по-настоящему беспокоило его: о Проклятии Ваэссира – от легенд до реальных свидетельств.

Всё реже Павах общался с другими воинами царевны и с её служанкой Мейей. Как и Анирет, они были очарованы Обителью, и бывший страж чувствовал себя изгоем, не разделяя их умиротворения и не имея возможности ни с кем поделиться сокровенным.

Целителем, заботам которого Анирет доверила Паваха, оказался тот же жрец Таэху, что встретил их у Обители – Сэбни. Хотя самочувствие бывшего стража и улучшалось, регулярные встречи с Сэбни не были воину приятны, как и всё, связанное с искусством местных жрецов. Затея просить об исцелении служителей Аусетаар, опору и поддержку трона Эмхет, давно уже перестала казаться Паваху такой уж здравой.

Сэбни Таэху осматривал его долго и тщательно, каждый раз – в абсолютной тишине, изредка лишь прося занять то или иное положение и делая пометки в своём свитке. Иногда он приглашал других Таэху, и после они тихо совещались между собой. Сегодня собеседницей Сэбни стала средних лет жрица. Паваху уже порядком надоели таинственные беседы целителей между собой, и потому он прямо спросил:

– Так что со мной, мудрые Таэху?

Колкие взгляды двух пар холодных синих глаз обратились к нему. И как только Анирет могла находить общество Таэху приятным?!

– Эльфийский яд сыграл лишь небольшую роль в тяжести твоего состояния. Тело уже почти переработало его, – сказал Сэбни. – Твоя жизнь словно… утекает.

Павах не стал ни подтверждать, ни опровергать предположение целителя.

– Вы можете помочь? – спросил он по возможности спокойно, тогда как воображение его рисовало самые пугающие образы. Вдруг Хэфер, потерянный, блуждающий среди безликих теней и уже почти ставший одной из них, всё ещё тянулся к тому, кто предал его? Вдруг мёртвый царевич питался жизнью своего бывшего друга? По-своему это было справедливо, хотя и жутко. Но алчность призраков бесконечна, и утолить их голод никому не по силам. Вскоре Павах присоединится к своему бывшему господину в безвременье, лишённый и опоры, и памяти, и знания о себе…

– Для начала нужно понять, к кому она утекает, – заметил жрец.

Таэху понимающе переглянулись, что очень не понравилось воину.

– Так вы сумеете исцелить меня до конца? – без особой надежды повторил Павах.

– Дело не столько в умении, сколько в дозволении на то, – мягко объяснила жрица. – И ты… не совсем точно описываешь, как именно были нанесены твои раны…

Павах почувствовал, что под этими взглядами не сумеет сказать неправду, поэтому просто неопределённо покачал головой. Бремя лжи тяготило его. Здесь, в Обители Таэху, в доме Владычицы Таинств, бывший страж особенно ясно ощущал это. В его голову даже стали закрадываться мысли, что царевна позвала его с собой неслучайно. Возможно, Анирет давно догадывалась о том, что он совершил в пустыне, а теперь ловушка её кажущегося доверия захлопнулась. Отсюда не было выхода. Рельефная стена, окружавшая небольшой город, казалась сплошной, и только сами Таэху могли вывести гостей. Покровительство царицы не защитит его здесь. Даже сам Император не приказывал этому жреческому роду.

Внезапно Павах понял, что мысль о разоблачении перестала пугать его. Он очень устал бояться и нести на своих плечах чужую смерть. Останков Хэфера он не нашёл, и надежды на смягчение вины не оставалось. Он просто хотел дождаться дня, когда Ренэфа официально провозгласят наследником трона, и их с Метдженом страшное деяние хотя бы будет оправдано блестящим будущим Империи.

«Как же повезло тебе умереть почти сразу, друг мой Метджен, – в который уже раз подумал Павах. – Пытки, которым ты подвергся, были ужасны… но хотя бы не так продолжительны, как моя…»

Вслух он сказал, глядя на жрецов:

– Я давно не видел царевну. Понимаю, что знать детали её обучения в Обители мне не положено, – в этом месте оба Таэху одновременно кивнули. – Но могу я хотя бы узнать, всё ли с ней хорошо?

Сэбни, подумав, проговорил:

– Я мог бы отвести тебя к ней сегодня после дневной трапезы.

– Я буду благодарен, мудрый, – Павах чуть склонил голову, отогнав предательскую мысль поговорить с Анирет начистоту.

Через пару часов целитель, как и обещал, провёл воина в незнакомую Паваху часть жилых помещений Обители. Учитывая состояние своего спутника, жрец подстраивался под скорость его неуверенного шага, но Паваху всё равно было неприятно его присутствие.

Страж не узнавал этого места. Царевна жила совсем в другой стороне Обители! Они подошли к двери, у которой стояли два крепких послушника Таэху. Сэбни обменялся с ними приветствиями.

– Верховный Жрец готов принять вас, – приветливо сказал один из них.

– Верховный Жрец? – Павах недоумённо посмотрел на Сэбни. – Но я просил отвести меня к царевне!

– И я исполнил твою просьбу, – невозмутимо ответил жрец и открыл перед ним дверь.

Павах проковылял вперёд, стараясь держаться с достоинством, подобающим знатному телохранителю императорской семьи. Это было нелегко. Верховный Жрец Таэху вызывал в нём почти такой же трепет, как сам Император Секенэф, хоть воин видел Джети лишь издалека и в основном со спины. Но Павах понимал: нельзя было поддаваться страху и уж тем более показывать его.

Они оказались в помещении, напоминавшем небольшую приёмную, с парой дверей в смежные комнаты. Посередине стоял невысокий стол, вокруг него – плетёные кресла. Через открытые ставни солнечный свет щедро заливал покои снаружи доносился беззаботный щебет птиц, шум ветвей и далёкие голоса. У окна, глядя в сад, стоял воин Таэху, сухой и поджарый, как шакал Ануи, в лёгком доспехе и с коротким мечом на поясе.

Анирет сидела у стола и о чём-то тихо беседовала с Верховным Жрецом. Когда тот поднял голову навстречу вошедшим и приветственно улыбнулся, Павах сбился с шага.

Он узнал этого Таэху. Благородные черты до сих пор ещё красивого лица, на которых лежал след неумолимого времени… Глаза, светившиеся мудростью прожитых лет… Это он был в личной приёмной Владыки в день аудиенции Паваха! Император пригласил самого Джети Таэху, главу древнейшего жреческого рода, на встречу с последним выжившим телохранителем своего сына. Вспоминая его отрешённый взгляд, словно прозревавший самую суть, Павах понимал, что Таэху увидел многое… очень многое.

– Здравствуй, Павах из рода Мерха, – доброжелательно проговорил Верховный Жрец и указал на ближайшее кресло приглашающим жестом. – Садись.

– Для меня честь видеть тебя, мудрейший из Таэху, – с поклоном ответил воин и занял место рядом с царевной, бросив на неё нерешительный взгляд.

Анирет чуть кивнула ему – как показалось Паваху, ободряюще. Воин Таэху тем временем подошёл к её креслу и остановился рядом, изучающе глядя на гостя. У него было неприятное равнодушное лицо, слева сплошь иссечённое шрамами, и колкий взгляд охотничьего ястреба. Павах с трудом мог представить улыбку на губах этого рэмеи. Движения Таэху были скупыми и взвешенными. Бывший страж, некогда сам не последний воин в столице, сразу оценил его опасность как противника. «Что он вообще делает рядом с Анирет?» – подумал Павах, одарив спутника девушки недобрым взглядом.

Тот даже бровью не повёл.

– Смею надеяться, пребывание в Обители дало тебе то, что ты искал, – мягко проговорил Верховный Жрец. – Так или иначе, но все здесь находят именно то, что им необходимо в определённый момент.

Павах не нашёлся с ответом.

– Как продвигается исцеление? – с участием спросила Анирет и посмотрела на Сэбни.

– Мы пришли к некоему противоречию, – ответил целитель, обращаясь в равной степени и к царевне, и к Верховному Жрецу.

С поклоном он передал Джети свиток, в котором всё время общения с Павахом делал пометки. Верховный Жрец изучил письмена, кивая то ли своим мыслям, то ли соглашаясь с написанным.

– Мне не всё здесь ясно, – сказал он наконец.

– И у меня остались сомнения, – признался Сэбни.

Краем глаза Павах заметил, как Анирет при этих словах с тревогой нахмурилась.

– Чтобы исцелить тебя, мне потребуется вся правда о твоих ранах, – сказал Джети, обращаясь уже к гостю. – Мне доводилось работать с эльфийскими ядами в разных формах. Мой племянник имел несчастье побывать в плену, когда был ещё совсем юн.

Воин Таэху коротко указал на свои шрамы.

– Глупый мальчишеский героизм, – сказал он. – Нечего было строить из себя великого разведчика, когда едва рога прорезались.

Хэфер родился во время войны с эльфами, как и Павах и Метджен. Стало быть, этот Таэху – как оказалось, племянник самого Верховного Жреца – был их ровесником или немного старше. Бывший страж украдкой посмотрел на его хвост – тот выглядел вполне целым, как и рога. Уточнять, что произошло тогда, Павах счёл неуместным, но, по крайней мере, видел, что унизительных ран Таэху не получил.

– Кто сделал это с тобой? – вопрос Джети вторгся в мысли Паваха.

Взгляд Верховного Таэху не выражал враждебности, но воин понимал: его судьба решена. Он вспоминал Колдуна, сломавшего его тело и разум, внедрившего этот изматывающий страх в самые глубины его существа.

«Я делаю из тебя героя…»

Он помнил, как его кости холодели от страха, помнил, как смеялся Метджен в болезненной эйфории и выл от ужаса и боли после, осознавая себя заново в разрушенном теле.

«Ты никому не расскажешь…»

Этот приказ ввинчивался в его сознание каждый раз, когда его посещала даже не мысль, а тень мысли о плене. Животный ужас скручивал его внутренности до тошноты, словно тёмное колдовство до сих пор жило в нём.

Наверное, так и было… Павах почувствовал, что его снова колотит дрожь. Он стиснул зубы и сцепил пальцы вокруг своей трости, чтобы скрыть страх.

Он ненавидел того, кто сделал это с ними, того, кто превратил могучего Метджена в «героя»… в жалкий стонущий обрубок плоти. Он вспоминал лицо друга с белеющими на месте снятой плоти костями, укоризненный, измученный взгляд мутных глаз. Где-то в глубине его существа поднималась ярость, задавленная, задушенная страхом. На миг Паваху показалось даже, что он мог бы сбросить наведённый Колдуном морок…

Но ненависть бывшего стража не пересилила оков колдовства. Чародей победил. Даже здесь он владел телом и сознанием Паваха.

– Ты ведь не трус, как тебя заставили думать, – тихо заметил Верховный Жрец. – И ты можешь быть свободен ровно настолько, насколько сам позволишь себе. Посмотри на меня.

– Не могу… Я не могу!

Собственный голос был до отвращения похож на то, как Метджен скулил в свои последние часы. Как и его друг, Павах готов был ползать на коленях и умолять, только бы его оставили в покое, только бы Колдун не вспомнил о нём…

– Посмотри!

Павах и сам не понял, как вдруг получилось, что его лицо оказалось зажато между ладонями Джети. Собственная кожа стала чужой, точно маска, и по этой маске текли чьи-то чужие слёзы. Страх сжал его горло так, что трахея готова была разорваться. Павах погружался всё глубже во мрак, задыхался, барахтался в клетке своего тела и даже не мог крикнуть. Но древний взгляд синих глаз крепко удерживал его в сознании, не позволял утонуть в пучинах ужаса. Воспоминание о пережитых пытках наслоились на реальность, многократно превосходя её в яркости и живости. Душа воина билась в своих невидимых оковах, хотя у его тела не дёрнулся даже палец…

Потом всё прошло. Верховный Жрец вернулся на своё место, а Павах сумел наконец сделать несколько судорожных вздохов.

– Сделано было очень многое, – сказал Джети. – Я объясню. Но теперь мы можем немного поговорить, если ты, а не то, что живёт в тебе, не против, Павах из вельможного рода Мерха.

Воин прислушался к себе: приказ Колдуна по-прежнему сковывал его, но как будто немного отступил. Вместе с этим Павах с удивлением обнаружил, что к нему вернулось чувство собственного достоинства, память о том, кем он был до того, как всё это случилось с ним, – ощущения почти забытые после возвращения из эльфийского плена.

– Хорошо, – осторожно согласился Павах.

– Семья торговца Тремиана Ареля – а точнее говоря, Высокого Лорда Тремиана Ареля – была первой из переселившихся в Таур-Дуат, чтобы поддержать мир между эльфами и рэмеи. Арели пользовались личным покровительством и доверием Её Величества Ллаэрвин Тиири, а впоследствии – и доверием Императора Секенэфа, да будет он вечно жив, здоров и благополучен. То, что вас с Метдженом нашли именно в их дальнем поместье после исчезновения царевича, само по себе могло послужить причиной для начала новой войны.

Верховный Жрец позволил смыслу его слов осесть в разуме Паваха. Стало быть, он побывал в плену у эмиссара королевы, высокорождённого эльфийского аристократа… «Так что с того?.. – бывший страж поймал себя на том, что эта новость его совсем не тронула. Он словно исчерпал способность удивляться – его разум устал. – Арели погибли в бою, не пожелав сдаваться на суд Императора». Спросить за содеянное было не с кого.

– Но Владыка наш дальновиден, – продолжал Джети. – Каждое его решение было взвешенно, как бы он ни был убит горем. Например, твоё присутствие во дворце под его защитой и пристальным взором. Ведь ты единственный мог знать, где искать останки наследника. Или живого наследника, если он был похищен.

– Я столько раз просила тебя открыть… – тихо произнесла Анирет.

– Клянусь милостью Ануи к моей душе, я искал тело! – воскликнул Павах, и это было чистой правдой. – Но даже костей не осталось… Царевич Ренэф скоро вернётся из Лебайи. Он сумеет найти…

Верховный Жрец покачал головой.

– Я сказал «мог знать»… но ты и правда не знал. Что-то пошло не так там, в пустыне, да? – тихо спросил он. – Когда кто-то привёл наёмников на охотничьи тропы царевича, почти никому не известные… когда кто-то завёл наследника в засаду… Изначальный план был иным, не так ли? Вернейшим способом начать войну было не просто устранить наследника, но убить его вероломно и демонстративно – так, чтобы стало очевидно, кто стоит за этим преступлением. Доставить тело Императору, чтобы он оплакал свою утрату, а после обратил на врага сокрушающий гнев, более не заботясь о политической осторожности… Но если нет тела, нет и доказательств, а те, что есть, – слишком зыбки, расплывчаты. По всей видимости, останки царевича не достались тем, кто стоял за нападением. Поэтому пришлось захватить телохранителей и совершить с ними все те ужасные вещи, о которых ты не можешь поведать. Жестокость, достойная времён войны, которую многие из нас ещё помнят. От вас не нужны были сведения, нет. Из вас сделали символ, напоминание народу о едва затянувшейся ране старой вражды, о полузабытых ужасах войны. Многие при дворе расценили произошедшее как то, чем оно и являлось, – как провокацию. Но ярость вспыхнула и в них.

Павах отогнал от себя образ Метджена, снова явственно всплывший в сознании, с его изрезанным и обожжённым, гниющим заживо лицом.

– Поначалу Владыка надеялся, что его сына похитили, и ждал требований от врага, но так ничего и не получил. К тому же ты, единственный оставшийся в живых свидетель нападения, утверждал, что воочию видел гибель царевича. Твоё слово стало не единственным доказательством того, что нападавшие были из Лебайи, иначе Император не направил бы в провинцию царевича Ренэфа, да защитят его Боги. Да, Павах, Владыка направил на указанное тобой место не единственный отряд, и целью был не только поиск тела, но и подтверждение правдивости твоих слов. Они и правда подтвердились – было обнаружено захоронение нескольких человек, погибших достаточно недавно, чтобы можно было опознать их происхождение и то, как они погибли. Их раны были нанесены рэмейским оружием. Тел Сенахта, названного предателем, и – что важнее – царевича Хэфера, да найдёт его душа путь из владений безликих теней, там не оказалось. Как ты и сказал: даже костей не обнаружено. Третьего телохранителя нашли жрецы Ануи из забытого храма и похоронили его – скромно, но согласно рэмейским традициям. Раны его были нанесены оружием и эльфийским… и рэмейским – это было очевидно, хотя труп сильно обглодали хищники. Командир первого отряда, отправленного в храм по приказу Императора до тебя, подтвердил это. Потом тот же приказ был отдан тебе… Как своего рода шанс. Разумеется, за тобой наблюдали всё это время. В итоге, Владыка убедился, что ты и правда не знаешь дальнейшей судьбы тела наследника, и что действительно приложил все усилия к тому, чтобы отыскать останки твоего друга и господина.

Павах склонил голову, и сам не понимая, какое чувство испытывал теперь – облегчение или всё же тревогу. Как далеко зашло расследование Императора? Что ещё Владыка знал и какого момента ждал?

– Расспрашивать тебя стоило очень и очень осторожно, – продолжил Джети. – Ты и без того пребывал в страхе перед своими не то врагами, не то союзниками… теми, от кого нам надлежало защищать тебя. Нельзя было допустить твоей гибели – не только потому, что допросить твоего друга Метджена уже невозможно. Полагаю, ты уже понял, что Владыка не просто так призвал меня в тот день. Он желал, чтобы я увидел тебя, увидел то, что происходит с тобой. Но даже тогда я, как и он, не был уверен до конца… Наши предположения подтвердились уже здесь, в храме.

Верховный Жрец замолчал и посмотрел на Анирет. Павах проследил за его взглядом и увидел, что лицо девушки было безмятежным… и холодным, почти как у царицы Амахисат. В её золотых глазах уже не было сочувствия. Как и сам Павах, она поняла, что прозвучит дальше.

– Видишь ли, страж… твоя жизнь утекает не просто к кому-то, а к Хэферу Эмхет, да обретёт его душа свой отдых. То, что происходит с тобой, действительно похоже на Проклятие Ваэссира, каким его описывают священные тексты и те немногие свидетельства, что дошли до нас. К счастью, встречалось оно на протяжении нашей истории нечасто, ибо мало кто осмеливался напасть на Его кровь. Итак, проклятие замкнулось на тебе – последнем выжившем из тех, кто повинен в нападении на наследника трона. Ты – своего рода якорь Хэфера на Берегу Живых. Увы, по якорю этому нельзя отыскать его душу, но есть надежда, что она сама найдёт путь к Водам Перерождения, несмотря на то что царевич не был похоронен как подобает. А вот если бы царевич был жив… Как целитель могу с уверенностью сказать: то, сколько от тебя ушло к нему жизненной силы, могло бы обеспечить ему гораздо более скорое восстановление даже после самых страшных ран… При том условии, конечно, что нашлись бы те, кто исцелил бы его. Увы, насколько нам известно, его нет среди живых, как нет и среди мёртвых… Но если наши предположения о природе твоего проклятия верны – ты по-прежнему служишь Хэферу, по воле своей или против неё, Павах из рода Мерха. Твоя судьба в руках Богов. И потому Император не отдаст приказ казнить тебя за предательство.

Верховный Жрец смотрел на Паваха скорее печально, чем сурово. Анирет прятала лицо в ладонях. Павах силился сказать что-то, но не находил слов.

– Исцелить тебя до конца означало бы рассечь эту божественную нить с душой царевича, – объяснил Сэбни. – По понятным причинам, мы не станем делать этого. Сам Владыка того не желает.

– Он желает, чтобы ты остался здесь, с нами, – произнёс Джети. – В Обители мы сможем позаботиться о сохранности твоей жизни, замедлить действие проклятия, если будет необходимо, и защитить тебя от гнева твоих врагов… или союзников.

– Я буду здесь пленником, – подытожил Павах.

– Как тебе угодно об этом думать, – мягко ответил Верховный Жрец.

Необходимость пребывания у Таэху перестала казаться Паваху такой уж невыносимой перспективой. Царица оставила его в живых не из милосердия, а для каких-то своих целей… либо просто потому, что Император и его верные действительно так или иначе приглядывали за воином всё это время.

«Пусть она решит, что меня раскрыли, – подумал воин. – По крайней мере, через меня она не сможет навредить Анирет…»

В тот момент девушка молча подняла на него холодный взгляд. Но разве он не знал, что однажды Анирет посмотрит на него именно так?

– Если хочешь знать, кое-что в твоём теле мы всё же можем поправить, – добавил Верховный Жрец. – Но чтобы сделать это гармонично, мы должны знать точно, как были нанесены твои раны, как я уже говорил. Ты ничего не хочешь рассказать нам?

Все взгляды обратились к нему, и самым тяжёлым – невыносимым! – был полный разочарования взгляд Анирет. Павах не смел выдать царицу, иначе всё, совершённое им ради великой цели, было зря. Амахисат вела скрытую войну страшным, подчас неприемлемым оружием, и всё же её цель была стражу понятна и близка – возвеличивание народа рэмеи над давним врагом. Но Колдун – тот, кого он боялся столько времени, тот, кто едва ли решится проникнуть за стены Обители, несмотря на всё своё жуткое могущество – совсем другое дело. Воин не удержался от усмешки, больше похожей на оскал, вспоминая ненавистное лицо с аристократичными чертами, с обманчиво-приветливым взглядом серых глаз.

Взгляд Таэху словно отгонял тёмное колдовство, жившее в нём, и вместе с тем крепла решимость – его собственная, никем не навеянная решимость, его собственная ярость.

«Придётся царице обойтись без этого своего слуги…» – подумал Павах с мрачным удовлетворением.

Он не был уверен, что Таэху и Императору достанет умения отыскать Колдуна, но отчаянно надеялся на это. И был рад хоть немного помочь им. Не мог же проклятый маг быть неуязвимым, даже если само существование его было невозможным!

– Мне неизвестен весь масштаб заговора, и кто именно из эльфов вовлечён в него, – признался Павах. – Но есть тот, кто владеет тайнами наследников фэйри так же, как и тайнами наследников демонов… Нас пленили эльфы, но не они пытали нас. Это был колдун необыкновенной силы, место ему – в жутких легендах, но никак не в действительности.

Он подробно описал внешность мага, который до сих пор иногда снился ему в кошмарах.

– Но это невозможно! – возмутилась Анирет. – Хотя бы теперь не лги.

– Я не лгу! – возразил Павах. – Я не знаю, как объяснить это лучше… Может быть, он был под гламуром[31] фэйри… Но тогда почему ему была доступна магия наших жрецов? Похожая и не похожая… Никогда я не видел ничего подобного… Такие, как он, не могут ходить по земле, я понимаю это сам.

Царевна поморщилась, явно не веря ни единому слову.

– Это правда, – внезапно подтвердил Джети. – Сэбни, скажи им, что за след ты почувствовал.

– Я не уверен, Верховный Жрец… это лишь моя догадка… – смущённо ответил целитель.

– Я чувствую, что она верна. Скажи.

– Магия фэйри… и Сатехово пламя.

Слова Сэбни повисли в воздухе тяжёлым шлейфом.

– Но разве существуют среди живущих ныне те, кто владеет силой Его пламени? – голос потрясённой царевны был едва различим. – Разве жрецы Его не сгинули давным-давно, и не стала Каэмит Его единственным храмом?

– Есть среди служителей Богов те, кто решается пройти Посвящение в песках… Ещё меньше среди них тех, кто возвращается, а не погибает там, – задумчиво ответил Джети. – Таким Владыка Каэмит дарует часть Своего Знания. Но прежде всего они остаются жрецами своих Богов и предпочитают скрывать иной дар от остальных – по ряду причин. Мне ничего неизвестно о тех, кто посвятил свою жизнь только Ему и жив до сих пор.

Павах заметил, что воин, стоявший за плечом Анирет, кивнул, словно точно знал, о чём говорил его дядя.

– Но разве жрецам Сатеха… даже если таковые вдруг и существуют до сих пор… доступна магия фэйри? – спросил он.

– Если бы у Него были такие жрецы – история Таур-Дуат писалась бы совсем иначе, – ответил Джети – по-прежнему спокойно, но так, что от его слов всем стало не по себе. Потом он добавил уже мягче: – Что ж, по крайней мере, как исцелять ожоги от Сатехова пламени, мы знаем достаточно хорошо… ведь мы – жрецы Той, что была обожжена им ещё на заре времён. С разящей магией фэйри мы тоже знакомы. Расплести сложный узор этого колдовства нам будет под силу, тем более здесь, где наша Богиня так могущественна, и наше Знание процветало столько веков.

– Благодарю вас… – чуть слышно проговорил Павах, не веря себе. – Несмотря на всё, вы готовы помочь мне…

Ему никто не ответил. Помочь было одним, принять его и понять – совершенно другим.

Собравшись с духом, Павах перевёл взгляд на царевну:

– Анирет… позволь мне поговорить с тобой прежде, чем ты вернёшься в Апет-Сут. В последний раз.

Девушка посмотрела на него настороженно, но всё же кивнула.

– Наедине, – попросил Павах. – Я не таю злого умысла против тебя и никогда не причиню тебе вреда.

– В моём присутствии, – спокойно ответил за неё воин Таэху.

Анирет, казалось, хотела возразить, но, встретившись взглядом с племянником Джети, кивнула. Павах ощутил странный укол ревности и недобро посмотрел на воина. Царевна так легко доверилась этому незнакомцу и даже как будто слушалась его!

– Он – мой страж, – объяснила девушка.

«Вот оно как теперь…» – с горечью подумал Павах.

Верховный Жрец поднялся и обратился к Сэбни:

– Пройдём в другую комнату, оставим их наедине.

Вместе жрецы удалились. Павах заметил, что Джети, уходя, коротко взглянул на своего племянника, и тот едва заметно кивнул.

Страж поднялся, не прибегая к помощи трости, и приблизился к Анирет. Он лихорадочно соображал, как донести до неё, как предупредить и вместе с тем не выдать тех, кому он служил. Сколько раз Павах хотел подать ей хоть какой-то знак о сгущавшейся вокруг неё опасности и отступал в последний момент. Теперь у него была последняя возможность… Надеясь, что тело не подведёт его, он со всем возможным достоинством опустился перед ней на одно колено и взял её за руку. Царевна прищурилась, напряжённая и неподвижная.

– Я знаю, что ты не веришь мне, и справедливо. Но я всё же друг тебе, а не враг, – сказал Павах, глядя в её золотые глаза.

– Тогда почему не расскажешь мне всю правду? – веско спросила девушка. – О чём ещё нам говорить, как не о правде?

– Я не могу, – тихо ответил Павах и покачал головой. – Ты не поймёшь… но я действительно не могу.

– В таком случае, не трать моё время, – сказала царевна, резко высвобождая руку.

– Выслушай меня, прошу, – быстро заговорил он. – Возможно, тебе лучше не возвращаться в Апет-Сут, хотя бы пока. Останься здесь, в Обители. Тебе ведь нравится здесь! Многие боятся твоего возрастающего влияния… Времена грядут неспо…

– Спасибо за предупреждение, – холодно прервала его Анирет. – Владыке нашему нужны рядом верные. И я нужна ему.

Павах со вздохом склонил голову. Царевна могла поверить ему, только если он расскажет всё, что знал… Ему ничего не оставалось, кроме как подняться и вернуться к своему креслу, осознавая собственное бессилие.

– Мой брат верил вам безоговорочно. Всем троим, – сказала царевна ему в спину.

«А я хочу верить, что всё было не зря! Что моё преступление имеет цель и смысл!» – хотел выкрикнуть бывший страж, но не посмел даже прошептать это.

– Сенахт был этой веры достоин, – сказал он и мысленно взмолился: «Боги, пусть Ренэф действительно окажется лучшим Владыкой, чем Хэфер когда-либо мог бы стать. Пусть блистательная Амахисат направит его, поможет привести наш народ к величию. Тогда я хотя бы смогу умереть спокойно…»

Глава 13

3-й месяц Сезона Всходов

– Без музыки будет не так захватывающе, – с соблазнительной улыбкой предупредила девушка и вытянула руку немного вперёд и вверх, позволяя змею обвиться от плеча до запястья.

– Зато для меня одного, – возразил воин немного смущённо, не в силах отвести от неё восхищённого взгляда.

– Так даже приятнее, – искренне ответила танцовщица и прикрыла глаза, воссоздавая внутри ритм.

Её бёдра задвигались точно сами собой. Песок приятно холодил босые ступни. Ещё совсем девочкой Хинна видела рэмейских жриц, чьи красота и грация движений в ритуальном танце так поразили её, что она тщательно старалась копировать их, прежде чем собственное тело обрело способность рождать что-то своё, особенное. Но и теперь каждый раз, танцуя, она с особым удовольствием вспоминала рогатых жриц. Её руки ласкали змея, неизменного партнёра по танцам, побуждая двигаться то плавно и будто нехотя, то стремительно, словно в смертоносном броске.

В танце Хинна оживала, забывала о том, что сейчас являла собой не живое существо, а лишь предмет, приносящий усладу, изящное оружие чужой воли, и истинная её цель была далека от удовольствий. Она привыкла к похотливым взглядам, к тому, что от чужих рук её подчас защищал только змей, с которым иногда вечерами всё же приходилось расставаться. Взгляды рэмеи не были полны той отвратительной похоти, но и не лишены желания, которое девушка прекрасно умела разжигать своим танцем… особенно – у этого рэмеи. Как давно она не испытывала искреннего наслаждения от чужого восхищения и тем более – от чужого желания? Как давно привыкла воспринимать их лишь как неприятное следствие своего тайного искусства?

Хинна танцевала для этого солдата с искренним удовольствием, под ритм, слышный только ей одной. Будто бы случайным движением она вынула из волос заколки, и золотые пряди соблазнительно рассыпались по её спине. Она помнила жадные руки, сжимавшие эти пряди в кулак, подчинявшие её… но сегодня она хотела соблазнять.

Длинное узкое платье немного сковывало движения, но Хинна позаботилась об этом заранее, удлинив разрезы на бёдрах. Браслеты на лодыжках тонко позвякивали в такт каждому шагу.

Сквозь полуопущенные ресницы танцовщица видела, как молодой воин чуть подался вперёд, как восхищённо следил за каждым её движением, и чувствовала себя почти богиней. А богиня могла дарить себя не только безо всякого унижения, но и с радостью, когда нисходила к избранному ею.

Девушка коснулась змея губами и бросила на воина многообещающий взгляд. Он резко вздохнул, но сдержался, ожидая инициативы от неё. Не прекращая танцевать, Хинна приблизилась к рэмеи и медленно опустилась к нему на колени, обхватив его бёдрами. Когда в последний раз она действительно хотела, чтобы кто-то прикоснулся к её волосам, пропустил их сквозь пальцы? Касания когтистых пальцев оказались неожиданно нежными, почти нерешительными… Поддавшись ласке воина, танцовщица опустила руку и отпустила змея, парой условных движений дав ему понять, что тот, кто был с ней, не враг. В следующий миг вокруг её бедра нежно обвился хвост воина. Это было даже приятнее, чем привычное защищающее объятие змея.

Да, она желала его здесь и сейчас. Возможно даже, он мог бы взять её с собой… Как бы тогда изменилась её жизнь! Она могла бы оставить эту тайную войну, учиться при каком-нибудь храме, дарить своё искусство из удовольствия, а не по принуждению или долгу, могла бы… Ах, как он смотрел на неё! За этот взгляд можно было подарить себя всю и не пожалеть ни на мгновение. И пусть поцелуи его были не самыми умелыми из тех, что ей доводилось чувствовать, но, пожалуй, самыми приятными в своей нежности…

В ночной тишине, нарушаемой только плеском волн, они продолжали танец уже иначе, вместе. Как удивительно и странно было встретить того, кто заботился не только о собственном удовольствии. Целая пропасть лежала между тем, что ей доводилось испытывать прежде, и этими сладкими мгновениями, а ведь тела людей и рэмеи в том, что касалось близости, почти не отличались. Танец новых эмоций и ощущений закружил её. Изогнувшись, девушка закрыла глаза и откинула голову, доверяясь желаниям своего партнёра. Впившись пальцами в его сильные плечи, она подстроилась под его ритм так же легко, как подстраивалась под ритм тамтама. И в следующий миг…

Вместо тихого возгласа экстаза из горла солдата вырвался булькающий хрип. Так много крови! Она даже не услышала звона тетивы или свиста стрел и не успела вскрикнуть. Воин дёрнулся и повалился вперёд, хороня её под собой. Рэмеи в последний раз судорожно сжал девушку в объятиях и испустил дух. Дрожа и глотая слёзы, она прижалась к холодеющему воину, с которым ещё мгновение назад связывала столько мечтаний.

К ним подошли трое. Танцовщица знала, что у неё есть лишь несколько мгновений, и призвала на помощь весь свой опыт. Её тренировали не только для услаждения взоров и плоти – отнюдь не только для этого.

– Молодец, девочка, усыпила бдительность демонокровного, – на ломанном эльфийском сказал один из них.

Он не был родом из Лебайи. Возможно, ни один из них не был.

Её ладонь уже скользила по бедру мёртвого рэмейского солдата к ножнам с кинжалом на его расстёгнутом поясе – тихо, незаметно, как змея, ползущая по песку.

– Жаль, нет времени попробовать, насколько ты хороша, – хохотнул второй.

Третий молчал.

– Давай вылезай из-под него. Поможешь нам разобраться с дозором, – велел первый.

Одно мгновение, второе, третье… знакомый едва слышный шорох по песку…

Один из мужчин закричал, ужаленный во тьме её верным спутником. В следующий миг Хинна с грацией змеи вывернулась из-под тела рэмеи и бросилась на ближайшего к ней наёмника, успев нанести ему пару точных ран кинжалом. Хрипя, тот упал на песок. Второй, несмотря на укус змея, попытался схватить девушку сзади, но она резко и изящно, как в танце, развернулась и ударила его ногой под дых. Не дожидаясь, пока наёмник разогнётся, она глубоко рассекла его шею ближе к плечу и отскочила. Он попытался достать её мечом, но потерял равновесие и повалился на колени. Кровь толчками выходила из его страшной раны. У него уже не хватило сил занести оружие для следующего удара.

Их было трое – не так много для одного змея и одной искусной «танцовщицы». Но в открытом бою она не была сильна и проиграла, забрав с собой только двоих. Меч третьего наёмника нашёл её тело и завершил её танец раз и навсегда. Захлёбываясь собственной кровью, девушка выронила кинжал и осела на песок, зажимая ладонями пульсирующую рану на животе. Мужчина оставил её одну на берегу реки и поспешил прочь, зная, что она уже не позовёт на помощь.

Нет, всё же не одну… Медленно, вкладывая все оставшиеся силы в последние движения, Хинна подползла к рэмеи, который так и не успел стать ей возлюбленным. Слабо улыбнувшись, она нежно погладила его по лицу, красивому и очень молодому. Последним усилием девушка перекинула его руку через своё тело, точно в объятии, и прижалась к нему. Умирать было больно, но отчего-то не страшно. Она подумала о том, какой могла бы стать её жизнь, завершись эта ночь иначе. Что-то заскользило по её ноге – хвост или змей?.. Уже неважно. Она снова улыбнулась и, счастливая, закрыла глаза…

В чьей-то другой жизни далеко за рекой зазвенели мечи и первые крики прорезали ночь.

⁂

Люди пришли в селение под покровом темноты. Их встретила безмятежная тишина. Потом где-то залаяла собака, ей отозвалась другая. Никто не обратил внимания, ведь по ночам звери часто чуяли пустынных хищников.

Бесшумными тенями наёмники рассредоточились по деревне. Двое сразу поспешили вглубь селения к большому дому, по виду – жилищу старосты. Высадив дверь, они вошли. К их удивлению, внутри было пусто. Тот же сюрприз ждал их и в других домах. Жители исчезли.

– Убиты демонокровными? – бросил один другому. – Или продались им окончательно?

– Неважно. Приказано деревню сжечь.

– Готовь факелы.

– Не стоит, – прозвучал голос из-за спины.

Обернувшись к двери, люди увидели за порогом несколько рогатых фигур. Вместо беспомощных спящих селян наёмников встретил отряд имперских солдат, которые прекрасно знали, как защитить и себя, и тех, кто не нарушал законов гостеприимства и не предавал их.

⁂

Девушка бесшумной тенью скользила среди шатров, минуя рогатых дозорных. Без густой вуали и расшитого бусинами и блёстками одеяния, в простом крестьянском платье, она ничем не отличалась от остальных селянок. Конечно, староста или кто-то из местных мог заметить исчезновение одной из танцовщиц и уведомить демонокровных стражей, но немного времени у неё было.

Среди четверых их было две. Другие были просто танцовщицы, покорные почти что невольницы. С тех пор как рэмеи дали своё дозволение на их здесь пребывание, а жители селения приняли девушек почти как своих, те сразу же решили осесть в деревне под защитой имперских отрядов. Здесь у них был шанс на другую жизнь.

Хинна должна была исполнить свою часть уговора, но стала бегать на свидания к какому-то солдатику и теперь колебалась. «Как будто в первый раз с мужчиной, право слово!» – зло подумала девушка о подруге. Она-то, в отличие от Хинны и тем более двух других, не собиралась поощрять действия захватчиков. И без того рэмеи распространялись, как болезнь на полях с урожаем, – только дай волю, и всё окажется заражённым. В этот раз у них даже был формальный повод – смерть наследника трона, в которой так выгодно оказалось обвинить соседей и вторгнуться на их территорию. Но обычно им и того не требовалось – они приходили, как хозяева, и делали что желали.

Всё, что ей следовало сделать, это подстеречь царевича в горячке боя – а в горячку он впадал, как девушка успела понять, нередко – и бросить ему под ноги тонкий хрустальный фиал, замаскированный под бусину, предварительно надавив на едва заметную трещинку на её поверхности. Этого будет достаточно, чтобы он уже не доехал до столицы – об остальном позаботится яд. В следующий раз рогатые несколько раз подумают, прежде чем распоряжаться в землях, которые сами же признавали нейтральными.

Мисра выбрала один из крайних шатров, затаилась за ним и теперь выжидала. Мимо прошли несколько рогатых солдат, совершавших обход. Они не вглядывались в тени внутри лагеря, слишком уверенные в себе. К тому же яркие костры и факелы в данном случае служили им плохую службу, делая окружающую темноту ещё гуще.

Улыбнувшись своим мыслям, девушка проскользнула дальше, бесшумная и грациозная, как хищная кошка, искусно держась за границей света. Конечно, до котлов с едой у больших костров ей было не добраться, как и до хорошо охраняемого шатра с провизией. Но её цель в эту ночь была иной.

Мисра подозревала, что шпионы демонокровных доносили им что-то. Судя по готовности воинов, нападение вряд ли станет для них неожиданностью. «Это им не поможет, клянусь Дикой Охотой Каэрну», – пообещала себе танцовщица.

Уж она-то сделает всё от неё зависящее.

⁂

Нэбвен нанёс ещё один сильный удар щитом, пришедшийся по лицу противника. Хвостом он хлестнул воина по ногам, заставив пошатнуться, а потом выбросил вперёд руку с копьём. Силы в его руках со времён войны с эльфами поубавилось, но он всё ещё был способен пробить доспех. Наконечник вошёл в податливую плоть где-то между рёбрами… и застрял.

Предупреждающий возглас солдата рядом заставил военачальника отклониться. Стрела чиркнула по правому поножу ближе к колену. Ещё дюйм, и она вонзилась бы в ногу. Нэбвен нырнул в тень ближайшего дома, заслоняясь щитом, и выхватил из ножен на поясе кинжал. Копьё можно было забрать и позже.

В темноте люди видели хуже, чем рэмеи, но нужно было отдать лучникам должное – они своё дело знали. Ещё пара стрел одна за другой пронзили ночь. Одна угодила в стену, но другая звякнула уже о край окованного щита.

Нэбвен кивнул одному из двух защищавших его солдат. Тот, оставаясь в глубокой тени, обежал дом широким кру́гом. Через полминуты он метнул копьё на соседнюю крышу, сбивая затаившегося там лучника. С воплем человек упал за ограду. Солдат поспешил к нему, высвободил копьё и занёс его для последнего удара.

– Стой! – приказал Нэбвен.

Воин едва успел сдержать удар. Наёмник пережил и рану, и падение, но, похоже, оставалось ему недолго. Перехватив щит, военачальник подошёл к нему и опустился рядом.

– Кто нанял тебя? – спросил он на лебайском наречии.

Губы человека зашевелились, и он что-то прохрипел… а потом плюнул в лицо Нэбвена и булькающе рассмеялся. Рэмеи покачал головой, утирая лицо тыльной стороной ладони.

– Кто? – повторил он. – Почему вы напали на людскую деревню?

– Сдохни, демон, – прошипел наёмник, используя эльфийское название рэмеи.

Военачальник поднялся и кивнул солдату. Потом он подошёл к трупу рядом и высвободил своё копьё. Рэмеи за его спиной тем временем прикончил наёмника одним быстрым милосердным движением. С перебитой спиной здесь, вдали от искусных жрецов, он бы всё равно не выжил.

Больше им никто не пытался преградить путь. Нэбвен удовлетворённо кивнул – его воины не растеряли своих навыков за месяц бездействия. Наёмники были хорошо обучены, но явно не ожидали сопротивления и предпочли спасаться бегством. Не все сумели прорваться мимо отряда рэмейского военачальника. Нэбвен надеялся, что его солдатам удалось взять в плен хоть кого-то. Мысленно он в очередной раз возблагодарил служившего старшему царевичу Хатеперу осведомителя, который предупредил о нападении. Ликир не стал дожидаться истечения отмеренных ему Ренэфом десяти дней и решил напасть неожиданно. Хорошо, что царевич скрепя сердце всё же принял совет военачальника и ещё пару дней назад отдал приказ селянам переселиться на тот берег реки, где стоял лагерь рэмеи. У Нэбвена не вызывало удивления, что люди Ликира готовы были вырезать соплеменников просто за то, что жители деревни соблюдали свою часть договора с рэмейскими соседями. В военное время ему доводилось видеть и не такое.

– Командир, деревня отбита! – доложил подбежавший солдат. – Преследовать людей?

– Охраняйте дома и урожай. Чего доброго они ещё решат поджечь поля, – мрачно ответил Нэбвен. – Преследуйте их только до дальней границы посевов.

Воин отдал ему честь и поспешил передать приказ другим. Нэбвен со вздохом опустил копьё.

– Надеюсь, у царевича дела обстоят не хуже нашего… – пробормотал он и прищурился, вглядываясь в темноту, кое-где освещённую огнями факелов.

Царевич… Да, после этой ночи гнев Ренэфа контролировать станет уже невозможно. Он будет вне себя от ярости – Нэбвен отлично понимал это, но пока не мог решить, как надлежит поступить. Сейчас он предпочёл сосредоточиться на проблемах более насущных.

Ход мыслей военачальника прервали крики со стороны амбаров. Похоже, кто-то из наёмников всё же успел подпалить зерно.

– К каналам, быстро! – крикнул Нэбвен, переходя на бег. – Остальные – к реке!

Пара сопровождавших его солдат поспешила за командиром.

В ход пошло всё, что им удалось найти – кадки, кувшины, тазы для белья. В сухом воздухе пустыни огонь разгорался быстро и ярко. Невольно Нэбвен возблагодарил рэмейские ирригационные системы, которые так охотно использовали люди. Пока часть солдат организовывала цепочку от реки, другие уже наносили воды со стороны каналов.

Усилиями воинов пожар удалось остановить быстро: огонь не успел перекинуться на поля и на деревню и затронул лишь несколько ближайших построек. Но, увы, больше половины зерна оказалось уничтожено.

Нэбвен позволил себе крепко выругаться.

А потом он выругался ещё крепче, когда дозорный доложил, что в лагере через реку загорелся один из шатров.

⁂

В эту ночь, как и в несколько предыдущих, Ренэф сам обходил лагерь дозором. Он уважал военачальников, которые не боялись принять бой вместе со своими солдатами. Среди всех прославленных командиров, о которых ему доводилось читать, на опыте и подвигах которых учиться, его привлекали именно такие. И сам он старался следовать их примеру. К тому же отсиживаться в шатре сегодня было выше его сил. Ярость перекатывалась по венам царевича тягучим потоком, готовая вот-вот выплеснуться и захлестнуть тех, кто встанет на его пути.

Телохранитель, который нёс дежурство с ним в паре, был достаточно умён, чтобы не пытаться затеять беседу. Солдаты Ренэфа вообще в последнее время обращались к нему мало и строго по существу, прекрасно чувствуя его настроение. Никому не хотелось испытывать судьбу, особенно когда рядом не было военачальника Нэбвена – единственного здесь, кто был способен умерить пыл царевича. Хотя в последнее время это удавалось всё хуже даже ему.

Ренэф повёл плечами, чувствуя приятную тяжесть щита за спиной, и окинул взглядом лагерь по правую руку. У шатров переговаривались и смеялись солдаты. Время вечерней трапезы уже прошло, и кто-то из воинов пошёл к реке отмывать котлы и посуду. Нередко в этом им помогали женщины из деревни, особенно те, что помоложе, – к обоюдному удовольствию обеих сторон. Но в последние ночи по приказу царевича селянам не разрешалось покидать лагерь после наступления темноты. Староста Сафар, к счастью, понимал необходимость этого приказа и разъяснил его своим людям. Мужчины даже вызвались помочь воинам охранять лагерь, к вящему удивлению Ренэфа, правда, толку от них было немного. Приграничные патрули, как и следовало ожидать, давно уже вернулись в Леддну и к рэмейскому лагерю не приближались – остались только крестьяне. В отличие от земледельцев в Таур-Дуат, где каждый проходил хотя бы начальное военное обучение, эти люди не всегда знали, с какого конца браться за меч. Правда, среди них было несколько охотников, а некоторые вполне сносно управлялись с дубьём. Ренэф распределил их охранять лагерь по внутреннему кольцу, в той его части, где временно разместились селяне. Царевичу не нравилась такая близость лебайцев, но, в конце концов, целый месяц они проявляли гостеприимство и по мере сил помогали солдатам. К тому же староста не раз уже выразил сожаление, что их земля находится не под протекторатом Таур-Дуат. Ренэф предполагал, что скоро это изменится. Игры градоправителя Леддны ему порядком надоели – если говорить мягко.

Вспомнив Ликира, царевич скрипнул зубами и сделал над собой усилие, чтобы не хлестать хвостом по ногам. Шедший рядом с ним солдат и так порядком нервничал. В воздухе повисло напряжение: об этом Ренэфу говорил инстинкт, который ещё никогда не подводили его, – постоянные ли воинские тренировки или кровь Ваэссира стали тому причиной, ему уже было не так важно. Царевич чувствовал запах грядущего боя и предвкушал его. Довольно он ждал. Довольно Нэбвен сдерживал его. Люди обманули его доверие, показали своё пренебрежение к его жестам доброй воли – ну что же… значит, его поход станет завоевательным. Император приказал не нарушать мирный договор, но разве он, Ренэф, нарушил условия первым? Мало того, что Ликир отказался сотрудничать с ним, явно будучи невысокого мнения о его умственных способностях, так теперь ещё и попытался нанести удар в спину. А ведь если бы не вездесущие осведомители дядюшки Хатепера, кто знает, чем бы обернулось дело.

Ренэф сплюнул и приглушённо выругался, поминая недобрым словом всех прихвостней фейских отродий разом. Потом он вскинул голову, принюхиваясь и прислушиваясь, точно охотничий пёс. Ночь была тихой, но в воздухе царевич отчётливо услышал приближавшуюся поступь Отца Войны.

Ренэф взвесил в руке хопеш и лениво улыбнулся.

– Ты что-то заметил, господин мой? – тихо спросил телохранитель.

– Уже скоро, – ответил царевич с удовлетворением. – Подожди здесь, со мной.

Вместе они вглядывались в ночь. Воин был встревожен, но на Ренэфа, напротив, снизошло спокойствие. Ещё немного, и он окажется в своей стихии…

Чутьё не подвело его. Вскоре из деревни на той стороне реки послышались крики и звон оружия. Ночь озарилась вспышками факелов. Лагерь за его спиной пришёл в движение – воины тоже заметили начавшееся сражение.

К Ренэфу подбежали второй телохранитель и ещё один солдат.

– Прикажешь помочь им, господин? – решился спросить один из воинов.

– Не сомневайтесь в умениях военачальника Нэбвена и его отряда. Наше дело – на этом берегу, – ответил царевич, не оборачиваясь.

Через некоторое время он услышал крики дозорных:

– Амбары! Там подожгли амбары!

– Охранять лагерь! – рявкнул он через плечо и снял со спины щит. – Держать кольцо! Трое – со мной!

Царевич не мог предсказать точно, откуда будет совершено нападение. Но инстинкты вели его в северную часть лагеря, а потому он отбросил всякие сомнения – благо сомневаться ему по жизни не приходилось почти никогда – и встал на след. Он перешёл на лёгкий бег, позволявший экономить дыхание, хорошо подходивший для передвижения в доспехах. Тройка воинов, прикрывавших его, бежала следом. Они обогнули лагерь слева, оставаясь на границе света и тени. Ренэф намеренно не пересекал эту черту, чтобы его глазам не пришлось потом заново привыкать к ночной темноте. И он первым заметил впереди движение…

На бегу царевич оттолкнулся и прыгнул вперёд, рассекая ночной воздух. Его клинок со звоном натолкнулся на выставленный короткий меч наёмника. Человек не выдержал силы выпада и подался назад. Несколько быстрых ударов, и хопеш царевича погрузился в плоть. Ногой Ренэф откинул от себя наёмника, высвобождая своё оружие, и принял на щит несколько ударов слева. На развороте он нанёс рубящий удар, отсекая нападавшему голову – кажется, не до конца.

Кто-то ещё заступил ему дорогу. Пара выпадов – и их мечи скрестились, замкнувшись у рукоятей. Царевич посмотрел в глаза своему противнику и усмехнулся: презрение в них резко сменилось страхом. Человек не успел высвободить оружие для нового манёвра. Ренэф с силой отвёл его меч в сторону и ударил противника в лицо головой, защищённой шлемом с наносником. Хрустнула кость, брызнула кровь. Наёмник хрипло вскрикнул. Царевич резко крутанул хопешем, высвобождая своё оружие, и с силой хлестнул противника по ногам хвостом. Тот опрокинулся назад, но успел сгруппироваться и взмахнуть мечом. Удержав равновесие, Ренэф отдёрнул хвост из-под удара. В могучем прыжке он отбил щитом меч следующего наёмника. Упавший противник откатился, но увернуться уже не смог. Царевич с силой наступил ему на горло, круша трахею.

На щите он держал ещё двоих. Трое воинов прикрывали Ренэфа с боков и со спины, но именно он был остриём копья их маленького отряда. Он позаботился о том, чтобы копьё это глубоко вонзалось в тело врага. Света от костров лагеря было достаточно… но, увы, и для людей, не только для рэмеи.

– Зря ты пришёл в наши земли, демон, – хрипло прорычал ещё один наёмник, выросший перед ним как из-под земли.

Оружие этого воина было необычным, экзотическим – вроде трезубца. Ренэф сделал несколько стремительных выпадов, тесня противника. Но когда его хопеш вошёл ровно между зубьями трезубца, царевич почувствовал, как оружие выскальзывает… Он оскалился и разжал руку. Наёмник от неожиданности едва не потерял равновесие. Ренэф ударил его ногой в живот с разворота и перехватил древко трезубца.

– Зря разговариваешь, – усмехнулся он.

Кто-то из его солдат как раз успел потеснить наёмников слева. Биться стало легче. Ребром освободившегося щита царевич ударил своего противника по горлу. Одновременно он резко дёрнул трезубец на себя и стряхнул застрявший в нём хопеш. Царевич прекрасно управлялся не только с мечом. Наёмник, не растерявшись, накинул на него сеть. Ренэф не стал тратить время на то, чтобы выпутаться. Он помнил эту технику боя. С силой царевич ударил противника его же трезубцем, метя в незащищённое доспехом плечо. Зубья вонзились в плоть ближе к шее. Ренэф навалился всем весом, завершая удар, и скомандовал: «Прикрой!» Ближайший солдат заслонил его. Царевич рыкнул и щитом оттолкнул от себя ослабевшего наёмника, правда, и сам едва не упал. Выхватив кинжал, он начал неистово резать сеть. Промедление разжигало его ярость. Солдаты окружили его спина к спине, защищая и давая драгоценные мгновения. Скинув наконец сеть, Ренэф протолкнулся вперёд. Он помнил, что обронил хопеш всего в паре шагов отсюда. Но в бою несколько шагов порой оказывались длиной в милю. Юноша расчищал себе путь, орудуя щитом как тараном. Всего на пару мгновений царевич припал на одно колено, подхватывая хопеш. Какой-то наёмник решил, что ему повезло, и рубанул воздух в том месте, где только что была шея Ренэфа. Царевич быстро перекатился на спину – ровно настолько, насколько позволял щит. Тотчас же человек попытался пригвоздить его к земле. Ренэф успел заслониться и с силой ударил его ногой в колено. Сустав хрустнул, наёмник неуклюже пошатнулся. В следующий миг царевич уже насадил его на свой хопеш.

За спиной противника он увидел огненные росчерки в тёмном небе. Ренэф понял: лучники метили не в его солдат – они пытались поджечь рэмейский лагерь.

Ярость как всегда придала ему сил. Ренэф скинул с себя умирающего наёмника и выдернул хопеш. В следующий миг он уже взвился на ноги и огляделся. Чуть в стороне бой закипел с новой силой – подоспели другие солдаты. К нему же и к его маленькому отряду люди приближаться не рисковали. Они стояли в нескольких шагах с оружием наготове, соизмеряя силы, но не решаясь ни напасть, ни бежать.

Ренэф поднял руку, и ближайший к нему наёмник дёрнулся. Царевич усмехнулся и слизал с наруча кровь.

– Теперь это – моя земля, – тихо проговорил он.

Спорить никто не стал, даже из гордости. Люди больше не радовались, что бросили вызов этому демону, ещё недавно казавшемуся просто дерзким юнцом.

Безжалостный, как песчаный ша, Ренэф устремился в атаку, пробивая и без того уже нестройный ряд нападавших. Бой был его стихией – сладостной пучиной эйфории, несравнимой ни с чем другим на земле.

⁂

Староста Сафар в очередной раз возблагодарил Богов, что среди своих людей пользовался влиянием и доверием. Ему удалось успокоить селян. «Рэмеи предупредили нас о нападении, – говорил он. – Рэмеи защитят нас. Наш урожай и наши дома останутся в целости».

И ему верили, верили даже теперь, когда ночь наполнилась звоном оружия, боевыми кличами и криками раненых, когда невозможно было различить, что там пылало в темноте – костры или пожары. Женщины успокаивали детей и старались вести себя тихо, но некоторые всё же негромко плакали и причитали от страха. Мужчины, согласно приказу царевича, несли стражу кто с топорами, кто с дубинами, кто с охотничьими луками. Пока ни одному из нападавших не удалось прорваться через имперский отряд и проникнуть в центр рэмейского лагеря, где укрылись селяне.

Да, рэмеи предупредили их. Рэмеи защищали их, тогда как приграничные патрули давно уже ушли в Леддну. Сафар не сомневался в том, что солдаты Императора одержат победу, несмотря на внезапность нападения. Он не знал, каково придётся второму отряду там, за рекой, и многое ли уцелеет от деревни, но, по крайней мере, люди останутся живы.

А потом рогатый царевич, чьи золотые глаза полыхали яростью пустынного хищника, когда он гневался, спросит, почему люди нанесли удар в спину. Этого староста боялся больше всего, хоть и верил в справедливость рэмейских законов. Кому-то придётся держать ответ за предательское, вероломное нападение.

Когда жена окликнула его, Сафар вздрогнул и обернулся. Лицо Алии было бледно, несмотря на отблески факелов.

– Они исчезли… – тихо сказала женщина. – Только две остались. Две другие пропали. Никто не видел, куда они ушли.

– О ком ты? – спросил староста, хотя и сам уже догадался.

– Девушки… танцовщицы… Только две остались, – потерянно повторила Алия.

Она без страха разнимала споры между мужчинами – то мудрым советом, а то и крепким словцом или парой затрещин тем, кто особо упрямился. Она первая предложила помощь рогатым солдатам, не побоявшись их оружия, и всегда сопровождала женщин, помогавших в лагере. Её уважали селяне и зауважали даже воины царевича. Но сейчас она боялась… Потому что кому-то придётся держать ответ.

– Оставшиеся две что-то знают? – спросил староста.

– Если и знают, то молчат. Может быть, их подруги не успели вернуться… Но вдруг?..

Они переглянулись, понимая друг друга без слов. Тыльной стороной ладони Сафар отёр со лба внезапно выступивший пот.

На их деревню никогда не нападали разбойники – воины Империи бдительно несли стражу со своей стороны границы. Не раз староста даже жалел, что его земля относилась к Леддне, а не принадлежала Владыке Таур-Дуат. Вот только теперь чего было жалеть… Мысли одна страшнее другой роились в его голове. Как ни справедлив был Закон рэмеи, наказания у потомков демонов были суровыми. Если градоправитель Леддны решил напасть на отряды царевича сейчас – неужто он и правда был как-то связан с убийством наследника трона и похищением его останков? От этой мысли старосте становилось совсем нехорошо. Всё, чего он хотел, – это жить в мире. Его деревня до недавнего времени процветала, и люди были довольны сытой жизнью и неизменно богатым урожаем. Несмотря на немалый оброк, который надлежало платить Леддне, дела в деревне и правда шли совсем неплохо. Кто же мог предугадать, что они окажутся в самой гуще таких жутких событий!

Сафар не мог, не имел права показывать свой страх людям. Сначала надо было пережить эту ночь…

К нему, запыхавшись, подбежал один из охотников.

– Шатры у реки горят! – воскликнул он, переводя дух. – Царевич приказал быть здесь… но ведь неправильно как-то.

– Вот именно, – решительно кивнула Алия, сверкнув глазами. – Нечего жаться тут, как кролики в норах. Нашим защитникам нужна помощь!

Староста улыбнулся. Когда-то он полюбил эту женщину именно за решительность, отличавшую её от многих лебайских скромниц.

– Ты собери нескольких мужичков покрепче, – сказала она мужу, – и давайте к реке, да побыстрее. А мы с девками следом. Кто-то должен позаботиться о раненых.

Воодушевлённые, люди решительно взялись за дело.

⁂

Молодой царевич был само́й воплощённой яростью, не знавшей милосердия, остриём копья, сокрушавшего нападавших. Мисра невольно залюбовалась тем, как мелькал в неистовой пляске его изогнутый клинок, как могучие удары его щита расталкивали воинов. Пламя боя разгоралось вокруг него. Его мощь точно разжигала доблесть рогатых солдат. Девушка знала, что рэмеи не сильнее обычных людей, чего бы им там ни приписывали сказки. Но предводитель захватчиков, хоть и был юн, обладал какой-то сверхъестественной силой. Она и ненавидела его, и восхищалась им. Невозможно было не восхищаться тем, как слаженно – точно единое существо – действовал его отряд. Царевич организовал агрессивную защиту. Когда-то ей довелось увидеть каменистый берег моря: могучие волны разбивались о скалы на мельчайшие брызги и отступали. Да, рэмеи были скалами. Внезапная атака захлебнулась, натолкнувшись на железную имперскую дисциплину… и на неукротимую ярость золотоглазого демона. Мисра и раньше слышала, что рэмеи жили войной, но лишь в эту ночь фраза наполнилась для неё настоящим смыслом.

Подожжённый ею шатёр добавил волнения в лагере, но пожар не вызвал желаемой паники. Рэмеи вынуждены были разделиться – вот и весь успех, которого ей удалось добиться.

Потом в общей суматохе боя показались селяне. Они не вмешивались в сражение, но и не пытались бежать из лагеря. К изумлению девушки, люди поспешили к реке – они рисковали собой, чтобы потушить пожар прежде, чем пламя захватит всё вокруг. Мисра почувствовала небольшой укол вины, когда заприметила нескольких женщин. Она подумала о тех, кто спрятался в лагере. Что сделают с ними демонокровные, когда Мисра исполнит то, что должна?.. Нет, нельзя было сомневаться… Всякий подвиг сопряжён с жертвой.

Она со злостью подумала о своей подруге Хинне. Если бы вместе они сумели как-то исхитриться и отравить котлы с едой, исход этой ночи был бы предопределён. От других-то танцовщиц помощи ждать не приходилось.

Девушка скрипнула зубами с досады. Пока подобраться к царевичу не представлялось возможным. До этой ночи Мисра и не представляла, что он настолько искусен и яростен. «Придётся подождать, пока он вернётся в лагерь… вряд ли им удастся убить его в бою», – подумала девушка.

То и дело она меняла укрытие, чтобы оставаться незамеченной и при этом издалека следить за золотоглазым демоном. Благо сейчас рогатые были слишком увлечены наёмниками и солдатами градоправителя, чтобы обнаружить её. Мисра не могла позволить себе потерять его из виду. Каждое мгновение было драгоценно…

⁂

От удара Ренэфа щит противника треснул. Человека это, похоже, не смутило. Он двинулся на рэмеи, точно таран, пока щит ещё держался. Улучив момент между атаками царевича, он резко пригнулся и полоснул Ренэфа мечом по боку. Рэмеи усмехнулся, в азарте боя почти не чувствуя боли. Он любил смелых противников.

С силой царевич отвёл меч человека своим хопешем, потом ударил его щитом раз, другой… Наёмник не выдерживал столь яростного натиска. В какой-то момент его защита была пробита. В глазах рэмеи он прочёл свою смерть, но смерть лёгкую и достойную. Хопеш вошёл меж его рёбер.

Ренэф высвободил свой клинок, быстро распрямился… и понял вдруг, что всё кончилось. И дело было не только в том, что стало тише, что кто-то из его солдат кричал о победе, что на него самого некому было нападать. Когда-то в одном древнем тексте он прочёл слова знаменитого военачальника, по крови Эмхет: «Я почувствовал, как Отец Войны отвёл Свой взгляд и поступь Его стала удаляться…» Встречались подобные слова и у других авторов – редко, но встречались. Тогда царевич счёл их не более чем красивой аллегорией. Теперь же Ренэф стоял, опустив меч и щит, озирался и понимал, что чувствует именно это: Отец Войны покидал поле боя. Теперь это был просто лагерь… просто берег реки…

– Победа, господин мой! – доложил подбежавший солдат. – Враг ретировался!

Ренэф растерянно кивнул. Сейчас, когда закончился бой, он чувствовал какое-то опустошение и отупение.

– Кто-то поджёг шатры в южной части лагеря, – продолжал докладывать воин, – Потом лучники стреляли огнём. Селяне помогли потушить пожар. Если б не они, мы потеряли бы многое.

– Хорошо. Я поговорю с ними позже, – царевич снова кивнул и пошёл к лагерю в сопровождении своих телохранителей и солдата.

– Что прикажешь делать с пленными, господин?

– Допросить, – это было просто и очевидно.

– А после? – уточнил воин.

А после… Рэмеи не брали рабов, а держать пленных было негде.

Они напали не только на рэмеи, но и на собственных соплеменников. Они заслуживали смерти. Но почему-то, когда Ренэф думал об их судьбе, его мысли заканчивались на «Допросить». Он понимал смерть в бою. Но ему ещё не приходилось убивать кого-то вне поля битвы. И не доводилось отдавать такой приказ…

Запоздало к нему возвращалась боль от ран. Царевич чувствовал, что очень устал. Но что ещё хуже – он был пуст. Питавшая его ярость выплеснулась на противников. Это ощущение было знакомо ему и прежде, но никогда Ренэф не испытывал его настолько сильно. Его первый настоящий бой только что отгремел. Нет, он не хотел ничего решать сейчас, и даже мысль об угрозах Ликиру казалась ему такой далёкой.

– Посмотрим, что ответят, – сказал царевич, закидывая щит на спину и укрепляя хопеш на поясе.

Его клинок и доспехи нуждались в хорошей чистке, но сил на это не было…

Неспешно он шагал к шатрам, вскользь глядя на трупы и на раненых. Пока его разум не мог подсчитать потери. Навстречу ему бежали несколько рэмеи и кто-то из людей. Когда он пересёк невидимую черту лагеря, какой-то воин поспешил поднести ему бурдюк с водой. Ренэф ополоснул лицо и жадно пил. Как хорошо было сосредоточиться на прохладной воде, смягчавшей саднившее горло и смывавшей привкус крови. Как не хотелось сейчас ни говорить с кем-либо, ни отдавать приказы…

Он не понял, что произошло в следующий миг. Воздух вдруг стал удушливым, а глаза резануло болью. Но инстинкт взял своё: Ренэф резко выдохнул и бросился в сторону, зажимая нос и рот ладонью. Он слышал чьи-то крики издалека, сквозь пульсацию крови в висках. Не в силах сделать новый вдох, он зашёлся в приступе кашля. Земля под ногами пошатнулась, и он упал на колени. Перед глазами плыло. Все, кто был рядом с ним, превратились в размытые тени.

– Ларец… – крикнул он, но из горла вырвался только каркающий хрип. – Мой… ларец…

Он сумел сделать несколько отрывистых вздохов, но кашель был таким жестоким, что юношу скрутило рвотой. Его тело как будто хотело выплеснуть самоё себя. Разум вдруг стал очень холодным, отстранённым. Ренэф опирался на руки, не в силах разогнуться, но мысль его текла спокойно.

Предупреждения матери. Её рассказы об оружии, которое не имело привычной формы. Её подарок… Как же долго несли проклятый ларец!..

Чьи-то руки помогали ему избавиться от щита, шлема, нагрудника, чтобы облегчить дыхание. Ренэф не сопротивлялся – было не до того. Он заставил себя напрячь слух и сфокусировать взгляд, когда кто-то рядом наконец сказал, что ларец доставлен.

Непослушной рукой царевич дёрнул цепочку на шее, высвобождая маленький ключик. Сейчас сам он ни за что не сумел бы попасть в скважину.

– Господин… господин, позволь мне…

– Синий… фиал… – прохрипел он, сгибаясь в новом приступе рвоты.

Цепь натянулась, а потом кто-то заставил его откинуть голову. Стекло фиала стукнуло о зубы, и обжигающая жидкость хлынула сквозь онемевшие губы.

– Другим… – выдохнул Ренэф, понимая, что теряет сознание. – Дай моим…

Был ли исполнен его приказ, он уже не знал.

Глава 14

3-й месяц Сезона Всходов

Павах смотрел, как царевна и её небольшая свита отбывают из Обители. Племянник Верховного Жреца – неприятный тип с изуродованным лицом, которого Анирет назвала своим стражем, – сопровождал её. Непонятно почему, но это очень тревожило бывшего телохранителя. Он никак не мог определить, в чём была причина – в ревности или чём-то ещё. Ясно было одно: девушка исключила его из своей жизни. Павах ощущал это даже по тому, как говорили с ним её служанка Мейа и сопровождавшие царевну воины – вежливо, но весьма прохладно. Вряд ли они знали всю правду, но, должно быть, Анирет отдала им какие-то распоряжения.

Царевна тепло прощалась с Верховным Жрецом и другими провожавшими её Таэху. Сердечно девушка поблагодарила их за гостеприимство. Какой прекрасной и величественной она была при этом, и вместе с тем такой нежной! Бывшего телохранителя Анирет не удостоила и взглядом.

У Паваха защемило сердце при мысли о том, что он больше никогда не увидит её. Какой жестокой насмешкой теперь звучало обещание царицы! Он был пленником Таэху и, скорее всего, сгинет здесь, как только перестанет быть нужным Императору. И даже когда царевича Ренэфа объявят наследником, едва ли Амахисат отдаст свою дочь в жёны Паваху. Бывший страж с горечью усмехнулся. Анирет, должно быть, ненавидела его. Даже если царица отдаст такой приказ, заставит – это лишь сильнее разожжёт ненависть девушки. Он был убийцей её брата. Стать для неё ещё и… «Нет, невозможно… – подумал он. – Видеть её хотя бы издалека – этого будет достаточно».

Подчинившись порыву, он хотел приблизиться к царевне, чтобы попрощаться, но воин Таэху вырос перед ним как из-под земли. Павах с вызовом посмотрел в холодные тёмно-синие глаза.

– Пропусти меня к ней, – процедил он.

– С какой целью? – сухо уточнил Таэху.

– Я – не враг ей. Мы всегда были дружны.

Воин чуть подался вперёд и прошептал спокойно, без угрозы:

– Единственное, что ты можешь сделать – это сообщить ей, кто стоит за тобой. Об остальном – забудь.

«Поглоти тебя Сатехово пламя!» – искренне пожелал ему Павах, но вслух сказал только:

– Я имею право попрощаться с ней.

– Ты не имеешь права даже приближаться к ней.

Анирет заметила их тихую перепалку и подошла ближе. На Паваха она посмотрела вскользь. Это ранило его даже больше, чем если бы она обратила к нему взгляд, полный ненависти. Он как будто больше не существовал для неё.

– Нам пора, – негромко сказала царевна.

– Да, госпожа моя, – Таэху чуть поклонился и протянул руку, чтобы провести её к паланкину.

– Да благословят тебя Боги, Анирет, – тепло сказал Павах. – Мне будет не хватать возможности видеть тебя.

– Надеюсь, ты всё же решишься по-настоящему помочь нам, – с горечью ответила девушка. – А пока – прощай, мой мнимый друг.

Павах беспомощно смотрел, как она уходит, как ненавистный страж Таэху помогает ей подняться в паланкин и командует отбытием. Сам Джети открыл для них одну из ложных дверей и вывел из Обители. Провожающие начали расходиться, чтобы заняться своими каждодневными делами. На Паваха никто не обращал особого внимания. Он не был под стражей. С ним даже не говорили. Верховный Жрец, вернувшись из-за стены, коротко кивнул ему и прошёл мимо, увлечённый беседой со своими спутниками.

Под испытующим взором властвовавшей здесь Богини Павах остался в одиночестве, абсолютном и угнетающем. Его испытание началось.

⁂

Обеих пропавших танцовщиц нашли у реки. Одна из девушек тихо плакала, стоя на коленях. Вторая лежала в объятиях убитого рэмейского воина мёртвая.

Староста Сафар и пара солдат слушали сбивчивый рассказ Мисры. Девушка объяснила, что её подруга Хинна не вернулась в лагерь до темноты. Поначалу Мисра надеялась, что солдат – а танцовщица-со-змеем встречалась с этим воином в вечернюю пору уже не в первый раз – проводит её, как обычно. Но Хинны всё не было, не вернулась она и когда уже начался бой. Тогда Мисра рискнула нарушить приказ царевича и отправиться на поиски.

– Потом было так страшно! – всхлипывала танцовщица. – Я спряталась здесь… прикинулась мёртвой и молилась, что они не найдут меня… не убьют, как бедную Хинну…

Староста качал головой.

– Ты должна была предупредить кого-то из нас, – пробормотал он. – Негоже ж так… Как же объяснить теперь…

Краем глаза Сафар наблюдал за воинами. Они осмотрели тело своего павшего товарища, пронзённого несколькими стрелами. Потом они оправили на нём одежду, застегнули пояс с оружием – кинжал лежал в нескольких шагах от воина – и положили на импровизированные носилки из плаща. По всему выходило, что воин встретился с девушкой с вполне определённой целью, а потом на них напали. Рэмеи защищал её и убил двоих, но потом люди прикончили и его, и танцовщицу. Мисре повезло, что наёмники не заметили её.

– Расскажешь всё ещё раз господину нашему царевичу, – тихо сказал староста. – Он захочет знать, почему его приказ не был исполнен.

На лице девушки отразился нешуточный ужас.

– Но рогатый командир яростен! Ты видел, как страшно сверкают его глаза, когда он злится? Не отдавай меня ему! – взмолилась она и пала перед старостой ниц.

– Ну хватит! – прикрикнул Сафар, поспешно поднимая её на ноги. – Я пойду с тобой. Мне тоже перед ним отвечать надобно будет… когда он оправится.

– Оправится? – переспросила танцовщица. – Его сильно ранили?

Староста мрачно покачал головой.

– Его пытались убить, и не в бою.

Мисра побледнела ещё сильнее.

– Боги, помилуйте… – прошептала она. – Он убьёт нас всех…

– Вполне вероятно, – вздохнул Сафар, на чём свет кляня градоправителя Ликира, отдавшего приказ напасть на деревню и рэмейский лагерь. – Вполне вероятно…

Тело Хинны по просьбе подруги погребли на берегу реки, где она была счастлива в последний раз. Прежде Мисра надела на умершую свои бусы, а потом завернула танцовщицу в плащ рэмейского солдата и вложила ей в руки его кинжал – единственные дары, с которыми погибшая танцовщица уходила в загробный мир. Имперские воины не возражали. Вероятно, девушка и правда успела приглянуться их товарищу, но теперь о том уж никто не узнает. Тело же самого воина солдаты понесли к лагерю.

Староста старался шагать вровень с ними и не отставать. Мисра держалась поближе к нему и шла, понурив голову. Её сложно было винить – ужасы минувшей ночи оставили свой отпечаток на всех. Но грядущая неопределённость, пожалуй, пугала ещё больше. Невольно эта девушка поставила под удар всю деревню. Сафар не знал, как будет объясняться с защитившим селение рэмейским царевичем, чьё доверие, как ни крути, было нарушено.

⁂

Лишь оказавшись в одиночестве в своём шатре, Нэбвен позволил себе поддаться эмоциям. Схватившись за голову, он устало сыпал солдатскими ругательствами. Нити событий ускользали из его рук или рвались прямо в пальцах.

Поездка в Лебайю не должна была превратиться в такое! Если бы не осведомители старшего царевича Хатепера, имевшего глаза и уши почти повсюду, минувшая ночь стала бы последней для куда большего числа рэмейских солдат. И всё же Нэбвен не был готов потерять даже тех немногих, кто не пережил эту ночь…

– Так не должно было быть, – тихо повторял военачальник в исступлении, шагая из стороны в сторону, но не находя себе места.

То, что люди пользовались не только лебайским оружием, но и эльфийским, никого не удивляло, но ничего и не доказывало. Эльфы действительно снабжали своих союзников оружием для охраны территорий, но ведь и рэмеи поступали так же. То, что большинство городов Лебайи поддерживали наследников фэйри, тоже понимали все. А вот то, что лебайцы проявят такую вопиющую дерзость, позабыв всякое уважение… позабыв даже страх… Да, это выводило ситуацию на совершенно новый уровень понимания. Небо всё ещё было ясным, но надвигалась могучая буря. И готовилась эта буря долгое, долгое время – возможно, все тридцать лет мира…

Вместо того чтобы оказать рэмеи содействие, градоправитель ударил им в спину – к счастью, неудачно. Более того, Ликир подослал к царевичу убийцу – убийцу, использовавшего исконно эльфийский метод, очень дорогостоящий… и чрезвычайно редкий. Большинство – ни люди, ни рэмеи – вообще о таком и не слыхивали. Нэбвен помнил это тайное оружие со времён войны. Распознать его было необычайно трудно. Оно могло выглядеть совсем безобидно – как фиал для благовоний или объёмное украшение на мече или кинжале, а то и просто как крупная стеклянная бусина. Изготовить его могли только чародеи: они заключали внутрь пыльцу редких фейских растений, названия которым не было в языке рэмеи, и что-то из алхимических снадобий. «Пьянящий вздох». Да, эльфы любили романтичные названия. Убийца и сам рисковал, ведь ему надлежало чётко рассчитать дистанцию и время с того мгновения, как он раскалывал фиал по едва заметной трещине там, где стекло было наиболее тонким. Пыльца быстро вступала в реакцию с воздухом, никак себя не обнаруживая: не было ни дыма, ни других признаков, способных встревожить жертву. Один вздох – и яд проникал в лёгкие. К счастью, он мог поразить не более пяти жертв за раз, воздействуя на небольшую область и быстро улетучиваясь. «Вздох» не использовали во время сражений – слишком сложно было достать пыльцу, слишком много с ней надлежало провести манипуляций. С его помощью устраняли лишь жертв очень высокопоставленных.

С его помощью устранили когда-то и Владычицу Каис…

Солдаты даже не поняли, что произошло, но Нэбвен узнал это оружие. Ему доводилось видеть его в действии прежде. Как хорошо, что в ларце с целебными зельями, данном Ренэфу царицей, оказалось и противоядие не менее дорогое и редкое, чем сам яд! Амахисат слишком любила сына, чтобы рисковать его жизнью, и, похоже, предусмотрела всё – даже больше, чем сам Император. К сожалению, не удалось спасти одного из телохранителей царевича. Второй страж и ещё один солдат, попавшие под действие «вздоха», милостью Ренэфа успели выжить и сейчас приходили в себя, как и их господин.

А когда Ренэф придёт в себя… Нэбвен устало покачал головой. Как же мог он упустить! Как мог не предусмотреть! Как мог столь сильно подвести Владыку! Страшно было думать, что предателем был один из имперских солдат. Возможно, конечно, кто-то из наёмников пробрался в лагерь в общей суматохе и выждал до завершения боя. Военачальник надеялся на это, потому что понимал: если убийцей был кто-то из людей, которым они дали защиту и пристанище, Ренэф обратит свой гнев на всю деревню.

Нэбвен лихорадочно думал, какие шаги предпринять. Штурмовать город с двумя взводами было не самым разумным решением, однако в том, что именно этого потребует царевич, сомнений не оставалось. Ренэф был в своём праве. По сути, вторжение в нейтральные земли Лебайи было нарушением мирного договора с королевством Данваэннон, и, очевидно, кто-то очень грамотно рассчитал, как спровоцировать воинов Таур-Дуат. Но и иного выхода, кроме как захватить эту часть нейтральной территории, у рэмеи не оставалось, тем более после покушения на царевича. Отступить означало показать непозволительную слабость. К тому же, нападение в ответ на просьбу о содействии в поисках убийц наследника подтверждало причастность лебайцев к заговору. И не только лебайцев, но и тех, кто стоял за ними, потому что сами люди не дерзнули бы выступить против Таур-Дуат и тем более против рода Эмхет.

Нэбвен посмотрел на письменные принадлежности. Ему надлежало составить зашифрованный отчёт для Владыки, но он всё никак не мог заставить себя даже начать. Уже отданы были все необходимые распоряжения. Трупы людей перенесли в пустыню в качестве жертвы Сатеху и Ануи. Ранеными занялись целители и, под их руководством, женщины из села. Пленников допросили и заперли в одном из уцелевших амбаров, где люди ждали своей участи. Жрец Ануи, сопровождавший отряды, читал молитвы над телами рэмейских воинов, чтобы хоть ненадолго остановить распад плоти. Но это было лишь временной мерой. Тела надлежало переправить в Таур-Дуат, где ими за счёт казны должны были заняться бальзамировщики, ведь по законам Империи ни одному солдату не могло быть отказано в памяти и достойном погребении – залоге упокоения души. Нэбвен помнил страшное время войны, когда эльфы и рэмеи устраивали перемирия на несколько дней, чтобы забрать с поля боя своих мёртвых и воздать им необходимые почести. Но перемирия объявляли лишь те из командиров, кто не был слишком ожесточён потерями, кто чтил старые договоры. Были ведь и такие, кто пренебрегал покоем мёртвых, лишь бы унизить врага.

Нэбвен был одним из самых известных военачальников Империи, получившим свой титул потом и кровью. Война была его ремеслом. Но и он не хотел возобновления конфликта с могучим соседом, потому что всякий воин, по-настоящему заглянувший в глаза Владыки Первородного Огня, знал истинную ценность мира.

Военачальник снова подумал о солдатах, не переживших эту ночь. Его долгом было заботиться о них и в жизни, и в смерти. Он понимал, что молитвы жреца не удержат тела от разложения надолго. Решение пришло само. Нэбвен вспомнил заброшенный храм, где ему довелось побывать по приказу Императора во втором месяце Сезона Половодья. Община бальзамировщиков под началом Верховного Жреца Перкау была мала, но жила ближе всего к границам. Почему-то Нэбвен был уверен, что они не откажут.

Эта мысль принесла военачальнику некоторое облегчение. Он бросил взгляд на приготовленный свиток бумажного тростника, всё ещё чистый.

– Хватит откладывать, – сказал он сам себе и сел, расположив на коленях дощечку для письма.

Такого рода дела Нэбвен не доверял ни одному писцу. Размягчив в воде небольшой кусочек сухой чёрной краски, а затем тщательно растерев и размешав, военачальник обмакнул в неё заострённую палочку и начал писать.

⁂

Ренэф заставил себя проглотить ещё ложку похлёбки и с отвращением отставил плошку. Благодаря противоядию его тело очистилось быстро, но всё ещё плохо усваивало питьё и пищу, да и вкус у всего казался премерзким. По крайней мере, он пришёл в сознание и видел окружающую реальность ясно, а не сквозь призму наркотических видений на границе снов и яви. Отвратительная слабость всё ещё сковывала его мышцы, и раны болели, но в целом можно было сказать, он вернулся в строй.

– Тебе стоило бы провести ещё пару дней в покое, господин мой, – посоветовал целитель Тэшен, протягивая Ренэфу чашу с горьким отваром.

– Не идти в бой прямо завтра – уже достаточный покой, – отрезал царевич и, поморщившись, в несколько глотков осушил чашу.

Жрец пытался возражать, но Ренэф упрямо поднялся. Голова всё ещё кружилась, и это злило его. Зато злость прибавляла сил. Он сделал пару шагов по своему шатру, удерживая равновесие хвостом.

– Сражаться, конечно, ещё рановато, – усмехнулся он. – Но ждать осталось недолго.

– При всём почтении к золотой крови Ваэссира, это решать мне, покуда я остаюсь твоим целителем, – сказал Тэшен не терпящим возражений тоном. – Хочешь встретиться с военачальником сегодня – встреться. Но к солдатам повремени выходить хотя бы до завтра. Не ровён час, ноги не удержат али желудок подведёт. Сдаётся мне, для гордости твоей этот удар будет даже серьёзнее, чем для тела, мой царевич.

Юноша чуть оскалился, но на целителя, знавшего Ренэфа не первый год, это не произвело никакого впечатления – он только бровь изогнул. Как ни крути, а жрец был прав. Царевич вздохнул и принялся одеваться, стараясь, чтобы его движения выглядели как можно более непринуждённо. Впрочем, цепкий взгляд Тэшена всё равно заприметил эту наивную уловку. Жрец, покачав головой, собрал посуду.

Царевич завязал пояс и на мгновение замер.

– Тэшен, почему не подействовало противоядие? – тихо спросил он. – Ведь доза всем досталась одинаковая…

– Господин мой, вероятно, твой страж вдохнул больше, чем остальные, – печально ответил целитель. – А возможно, его тело было более восприимчиво к яду. «Пьянящий вздох» всё же слишком редок и плохо изучен. Мы сделали всё что могли. И ты… ты не пожалел зелья, цену которого не исчислить даже золотом. Не вини себя.

Ренэф только отмахнулся. Он всё равно чувствовал себя виноватым в смерти своего телохранителя. Они пережили бой, победили… и вдруг такое. А ведь мать предупреждала его, что в Лебайе он может повстречать какую угодно угрозу. О «Пьянящем вздохе» она рассказывала давно. Обжигающий воздух, резь в глазах – всё произошло именно так, как и говорила царица. Только Ренэф и думать не думал, что кто-то дерзнёт использовать против него эльфийский яд утончённых убийц.

«Непросто обстоят дела с лебайцами, ох непросто, сожги их Сатех…» – подумал царевич.

– Я найду того, кто это сделал, – зло проговорил он, сжимая руку в кулак так, что когти до боли впились в ладонь, – и заставлю заплатить сполна.

– Побереги силы, господин. От твоей кары никто не уйдёт, а вот если не восстановишься до конца, сам себе будешь врагом.

– Я уже всё решил. Пригласи военачальника Нэбвена.

Тэшен снова неодобрительно покачал головой.

– Как скажешь, царевич. Я зайду к тебе позже и осмотрю.

Ренэф нетерпеливо кивнул. Жрец с поклоном удалился. Едва тот покинул шатёр, царевич позволил себе поддаться слабости и сел на застеленную тонкими одеялами циновку, служившую ему ложем, – стоять, несмотря на показную браваду, ему было всё ещё тяжело. Тэшен сказал, что после ночного нападения прошло чуть больше трёх дней. Значит, он пропустил не так уж много. Вот только с чего начать, царевич пока понимал плохо. Он готов был выдвинуться на Леддну, но ведь сначала нужно было заявить о своём праве на эту территорию, допросить пленных, поговорить со старостой. Юноша поймал себя на мысли, как было бы хорошо, если бы Нэбвен уже успел со всем разобраться, но тотчас же пристыдил себя. Он всё же был командиром, хоть и в невысоком пока чине. Это было его первое ответственное задание по приказу Императора. И он был наследником трона, а значит, должен был уметь решать любые вопросы, даже те, что находил неприятными.

Вот только одно дело было нарисовать план действий мыслью, как на уроках стратегии и тактики, и совсем другое – реализовать его по-настоящему. Нехотя Ренэф признался самому себе, что ему требовались советы и опыт Нэбвена. Главное, чтобы старый вояка совсем не подрастерял с годами боевой задор и не вздумал мешать, вместо того чтобы поддерживать.

– Рад видеть тебя в добром здравии, царевич, – произнёс военачальник, заходя в шатёр.

Выглядел он усталым, как будто в последние ночи ему не хватало сна. Впрочем, похоже, что так оно и было.

– И я рад тебе, военачальник Нэбвен, – Ренэф поднялся навстречу вошедшему.

Они обменялись воинскими рукопожатиями и сели друг напротив друга на циновках. Ренэф придвинул гостю чашу с сушёными фруктами, на которые сам даже смотреть пока не мог.

– Извини, что вина или пива не предлагаю. Пока что я и воду пью без особого удовольствия, – сказал юноша.

В отличие от Хэфера, будь он неладен, Ренэф плохо читал эмоции собеседников. Но не заметить тревогу и ещё, пожалуй, чувство вины, отразившиеся в глазах Нэбвена, было сложно.

– Послушай, ты ведь был на другом берегу и не мог уследить за всем здесь, – сказал Ренэф. – Я не держу на тебя зла.

Военачальник склонил голову.

– Благодарю за добрые слова, мой царевич. Но я всё же отвечаю за тебя.

– Я уже не мальчик и сам за себя в ответе, военачальник. Давай лучше решим, как быть дальше. Сам видишь, мы зря проявляли мягкость. Люди здесь не достойны нашего доверия!

– Ты говоришь обо всех людях?

– Я подозреваю всех их. Не хочу думать, что предатель скрывается среди солдат, – признался юноша, нервно дёрнув хвостом. – В конце концов, если б он затаился среди воинов, у него были тысяча и одно мгновение, чтобы напасть на меня. А вот люди – другое дело. Мы дали им доступ в наш лагерь, и они этим воспользовались! Ровно в ночь нападения!

Нэбвен вздохнул, устало потирая основание правого рога.

– Я разделяю твои подозрения, царевич, но давай взглянем шире. У нас недостаточно сил, чтобы добраться до Ликира и подвергнуть его справедливому наказанию. Здесь мы должны полагаться на решение и помощь Владыки. Но я сейчас не только об этом. Если мы собираемся присоединить эту территорию к землям Империи в качестве репараций, мы должны быть справедливы и действовать согласно Закону Таур-Дуат. Люди деревни помогали нам по мере сил на протяжении всего нашего здесь пребывания, как помогают и сейчас. За эту помощь градоправитель Леддны хотел наказать их. Верность их достойна некой награды. Мы не можем покарать всех, не имея доказательств. К тому же, когда присоединение земель происходит по воле жителей – такие союзы намного крепче, чем те, что вершатся силой страха. Подумай, готов ли ты сжигать земли не врагов своих, а подданных?

– Знаю я, знаю, что всё не так просто, – резко ответил Ренэф, нервно запуская руку в волосы. – Но что прикажешь делать? Убийца не найден. Никто не поручится, что он не попробует напасть снова. И по вине этого человека погиб мой телохранитель!

Нэбвен развязал один из мешочков на поясе, высыпал содержимое на ладонь и показал царевичу осколки тонкого золотистого стекла. Их было немного – видимо, кто-то в суматохе наступил на расколотый фиал. Или то был не фиал?

– Найти удалось совсем мало. Но, с твоего позволения, я бы показал это старосте Сафару. Наши воины обыскивали людей, прежде чем впустить их в лагерь. «Вздох» сложно распознать даже тем, кому приходилось видеть его раньше, а таких вообще немного. Однако люди могут что-то вспомнить.

– Согласен, – коротко кивнул Ренэф. – Ты уже допросил пленников?

– Конечно же, первым делом. Среди них есть и воины из Леддны, но в основном наёмники. Эти-то с лёгкостью выдали своего господина и даже просились к тебе в услужение.

– Ни за что! – юноша возмущённо фыркнул.

– Я тоже подумал, что ты не согласишься, – усмехнулся Нэбвен и добавил невесело: – Но тогда остаётся только одно…

Повисло неловкое молчание. Ренэф думал о том, что ему ещё не доводилось принимать решение о чьей-то казни. Он думал о селянах, проявивших к его воинам гостеприимство, о солдатах, выполнявших приказы, и о наёмниках, сражавшихся за чужое золото или привилегии. В военные времена Таур-Дуат тоже привлекала наёмные силы, да и эльфы этим не гнушались. Но часто в наёмники уходили бывшие разбойники, совершавшие набеги на границы Империи или помогавшие мятежным племенам.

Наёмниками были и те, кто напал на Хэфера.

– Сколько их?

– Двадцать восемь человек. Из них двенадцать солдат.

Ренэф очень хотел принять верное решение. Сосредоточенно он вспоминал примеры из древних источников, но как назло ничего не шло на ум. Это раздражало его даже больше, чем слова Нэбвена. Но ведь военачальник был прав! Как ни хотел он наказать людей за нападение, а часть их ведь была теперь почти что подданными Таур-Дуат.

– Как велики наши потери? – уточнил царевич.

Военачальник рассказал, что погибло девять солдат из шестидесяти, охранявших лагерь, и четверо – из сорока, охранявших деревню. Основной удар пришелся на лагерь. В селении наёмники вообще не ожидали встретить сопротивление. Нехотя Нэбвен добавил, что потери, возможно, увеличатся, если целители не справятся с особенно серьёзными ранами у некоторых солдат.

Урожай на полях остался цел, но один из амбаров сгорел со всем зерном. Нападавшие сожгли и несколько домов, но в целом разрушений было немного. В лагере же сгорело несколько шатров. Кто-то из наёмников, видно, поджёг один из них, но огонь быстро распространился на другие. Усилиями селян пожар вскоре удалось потушить, но кое-кто из людей погиб – те, кто напал на рэмеи, не пощадили даже своих безоружных соплеменников. Участие людей в спасении рэмейских солдат и их имущества Нэбвен особенно подчеркнул.

Ренэф слушал, стиснув зубы. Он понимал, что число погибших могло быть и более значительными, если бы не осведомители дядюшки Хатепера. Но и с этими потерями царевич мириться не желал. А ведь были ещё раненые, некоторые из которых могли не выжить. Сотни и так было мало для того, чтобы взять город, а теперь боеспособных солдат стало ещё меньше.

– Рэмеи боятся умирать на чужой земле, – тихо добавил Нэбвен, – там, где некому будет позаботиться об их телах и сохранить память о них.

– Жрец Ануи с нами всего один. Конечно же, нужно переправить их в Таур-Дуат как можно скорее!

– Да и нам пора бы завершать дела здесь, – осторожно заметил военачальник.

– Всё только начинается, – мрачно ответил Ренэф. – Но тела солдат пора отправить домой.

– Я знаю один храм не так далеко от границ. Прости меня, царевич, но времени было мало – молитвы жреца Ануи останавливают разложение не навечно, тем более под таким жарким солнцем. Я взял на себя смелость отдать приказ о том, чтобы тела доставили бальзамировщикам. В сопровождение я выделил четверых воинов из моего отряда.

Юноша кивнул.

– Ты всё сделал правильно. Я бы поступил так же.

– О мёртвых людях мы тоже… позаботились. Осталось позаботиться о живых. Этот вопрос не требовал столь же быстрых и очевидных действий… – Нэбвен выжидающе посмотрел на него. – Решение должно быть за тобой, царевич.

– Ты испытываешь меня, военачальник? – нахмурился Ренэф.

– Разве всё это путешествие – не одно большое испытание Императора? – развёл руками Нэбвен и вздохнул. – Или, скорее уж, испытание Богов. Невозможно было предугадать, что здесь нас ожидает такое.

– Верно, – тихо согласился юноша.

– Я готов помочь тебе, но прежде всего это – твоё боевое задание.

Ренэфу были приятны слова военачальника. Разве не хотел он показать отцу, на что способен? Разве не ждал так долго возможности проявить себя? К счастью, Нэбвен понимал это. Вот только задание становилось всё сложнее… но, с другой стороны – всё ближе к тому, каким царевич хотел его видеть: завоевательным походом.

– Солдат оставим в живых, – наконец сказал Ренэф. – Пусть помогут восстановить разрушенную часть деревни. Наёмников я допрошу ещё раз. А после…

Он замолчал, не озвучивая очевидное. Нэбвен кивнул, как показалось царевичу, не только соглашаясь, но и одобряя. Юноша ощутил странное облегчение и только сейчас понял, что желал одобрения военачальника… как будто глазами своего друга отец мог наблюдать за ним. Но он отогнал эту минутную радость. Слишком многое предстояло сделать. Нельзя было зависеть от чьего-либо мнения.

– А что прикажешь делать с этими солдатами дальше? – осведомился Нэбвен.

– Они пойдут с нами к Леддне, – ответил Ренэф. – Без оружия.

– Я понимаю твой план, царевич. Но сдаётся мне, двенадцати жизней будет недостаточно для того, чтобы открыть ворота. Ликир пожертвует солдатами так же, как готов был пожертвовать этой деревней.

– Значит, так тому и быть.

Царевич наблюдал за собеседником. Военачальник ничуть не удивился, но и довольным не выглядел.

– Осаждать город с неполной сотней солдат… Это займёт время. Также нужно учитывать, что за спиной у нас останется не сказать чтобы полностью подвластная нам территория. Вот почему так важно прежде заручиться поддержкой местных людей.

– Им придётся выбрать сторону! – горячо сказал Ренэф.

– А с несогласными что? Сжечь их повелишь? – невесело усмехнулся военачальник.

Об этом царевич не думал. Он вообще не сомневался в том, что люди примкнут к нему. Величие Таур-Дуат было так очевидно. И к тому же Империя в его лице защитила одно из людских селений.

– Они примкнут к нам, – уверенно сказал царевич. – Да ещё и за великую честь это почтут.

– Надеюсь… если ближе к нашим границам влияние рэмеи на умы людей действительно сильнее, чем эльфийское, – задумчиво произнёс Нэбвен и посмотрел в глаза собеседнику. – Позволь напомнить тебе, мой царевич. Император не хотел, чтобы эта миссия стала завоевательным походом. Его приказы были вполне определёнными.

– Мой отец не знал, что Ликир нанесёт нам предательский удар! – возразил Ренэф и резко поднялся, игнорируя слабость и занывшие раны. – Месяц мы провели здесь впустую! Месяц! Фактически мы подарили предателям время, чтобы те могли подготовить атаку. Меня хотели убить – меня, императорского сына! Нет, даже не пытайся отговаривать меня, военачальник. Я в своём праве. Я завоюю Леддну и прилегающие к ней территории.

– Я надеюсь, ты понимаешь, что нападение было провокацией, – тихо ответил Нэбвен, встречая его взгляд. – Мы вступаем на скользкий путь, Ренэф. Наше дело – воевать, но не стоит забывать о том, что было сделано до нас. Мы нарушим мирный договор.

Царевич фыркнул.

– Хайту могут подавиться этим договором. Люди и те, кто стоит за ними, нарушили договор первыми!

– Твоя правда… Вот только я знаю изворотливость эльфийских политиков. Что бы ни произошло здесь, это будет использовано против нас. Нас объявят захватчиками, и эльфы будут требовать репараций… Я не спорю с твоим решением. Я прошу лишь выждать, получить ответ твоего отца и дяди. Вчера я направил им послание. Возможно даже, нам пришлют больше воинов на помощь.

Ренэф едва не озвучил ту часть плана царицы, которую не хотел пока выдавать своему союзнику.

– Мы не можем ждать, – возразил он. – Укрепиться на территории важно, но ещё важнее – не дать врагу время прийти в себя и подготовить новый удар.

Царевич открыл сундук с картами и достал те, над которыми коротал месяц пребывания в Лебайе. Разложив их перед Нэбвеном, он пояснил:

– Вот, посмотри. Я уже всё рассчитал. Здесь, – он легонько прочертил когтем стрелки, – я отметил наш путь. Здесь – с какой стороны выгоднее напасть, если придётся брать город штурмом. Вот тут я рассчитал для тебя, как лучше распределить наши отряды, в нескольких вариантах, исходя из рода войск. Что скажешь?

Военачальник внимательно рассмотрел карты и пометки юноши.

– Тебя хорошо учили, Ренэф… и в таланте тебе не откажешь, – признал он.

– Это было просто, – пожал плечами царевич. – Мне доводилось разбирать намного более сложные стратегические задачи… пока чисто теоретически, конечно. Но как видишь, военачальник, я действую не бездумно.

– Мне нравятся твои предложения… более того, они кажутся вполне удачными. Но я прошу тебя подумать и всё как следует взвесить. Не стратегию, нет. Само нападение. Тебе ведь всё равно потребуется некоторое время на восстановление и на наше расследование.

Царевич чуть оскалился и раздражённо стукнул кулаком по циновке.

– Снова ты пытаешься сдерживать меня! Нет, мы не будем ждать нового приказа Императора, – заявил он.

Вероятность промедления злила его, но с очевидным он не спорил – нужно было найти убийцу до решающей битвы, да и восстановиться не мешало – и ему самому, и, что главное, раненым. Если бы не разговор с матерью перед отбытием, он бы, возможно, и дождался подкрепления. Вот только Владыка это подкрепление мог и не выслать, а, наоборот, приказать возвращаться в столицу. И тогда шанс отомстить врагам и завоевать территорию, которая по праву должна была принадлежать Таур-Дуат, будет потерян!

Ренэф взял себя в руки и уже спокойнее спросил:

– Разве мудрость военачальника не заключается в том, чтобы действовать согласно изменившимся обстоятельствам?

– Так-то оно так, вот только…

– Я рад, что ты согласен со мной! – прервал его царевич. – Мне понадобится твоя помощь, военачальник, и не только на поле боя.

– Я здесь, чтобы помочь тебе, – кивнул Нэбвен, хотя в его взгляде промелькнула досада от того, что юноша перебил его. – В чём именно?

– Помоги мне разобраться с людьми… пока я действительно не покарал тех, кого, возможно, не следует.

– Хорошо, – военачальник ещё раз посмотрел на разложенные перед ним карты, а потом перевёл взгляд на собеседника. – Прежде всего… давай поговорим со старостой Сафаром вместе. Я не обладаю проницательностью твоего дяди, однако мне не раз доводилось видеть, как люди лгут, чтобы спасти себя. Возможно, я сумею подсказать тебе что-то дельное.

– Буду благодарен, – Ренэф склонил голову и усмехнулся. – Угрожать им, как ты говоришь, не выход.

– По крайней мере, не сразу, – улыбнулся Нэбвен. – Тем более что они и без того боятся тебя…

⁂

Сафар попрощался с последним посетителем и задержался на пороге, бросая тревожные взгляды на реку, в сторону рэмейского лагеря. Он сам и его люди проводили там немало времени, особенно женщины, помогавшие с ранеными, но и делами деревни нужно было заниматься. После нападения у старосты было немало хлопот. Селяне боялись возвращаться в свои дома, однако не могли оставить хозяйство надолго – всходы и скот требовали постоянного внимания. Нужно было заново рассчитать, кому сколько достанется еды, учитывая сгоревший амбар с зерном. Мысли о том, что его деревня может не дотянуть до следующего сезона, староста от себя старательно гнал.

Меж тем, в наступающих сумерках в деревню вернулись женщины в сопровождении нескольких рэмейских солдат. Староста обнял жену и проводил в дом, где они скромно поужинали хлебом и сыром. Алия была задумчива и молчалива. Бремя ожидания тяготило и её, но не только оно.

Сафар накрыл ладонью руку жены.

– Что бы нас ни ждало впереди, мы встретим это вместе, – сказал он тихо и уверенно.

Алия тепло улыбнулась ему и кивнула.

– Послушай, – сказала она, посерьёзнев. – Среди раненых всё чаще идут разговоры о том, что царевич пожелает присоединить эти земли к Империи. Очень скоро нам придётся сделать выбор, понимаешь?

– Невелик наш выбор, – сокрушённо покачал головой староста.

– Конечно, невелик! – возмутилась женщина. – Не выбирать же тех, кто пришёл, чтобы убить нас, сжечь наши дома! Сколько лет мы исправно платили Леддне оброк и жили в мире. Но градоправитель пожертвовал нами – просто потому, что мы сделали то, на что у него не хватило ни чести, ни духу! Рогатые воины не были обязаны защищать нас. Это даже не их земля. Более того, мы стали предателями в их глазах – из-за тех, кто так или иначе замешан в заговоре. Но знаешь, что я скажу тебе? Император действительно справедлив. И мы будем глупы, если не примем щедрый дар его защиты. Более того, нужно сообщить и в окрестные селения. Раз Леддна не заботится о своих людях, мы больше не будем её людьми.

Сафар удивлённо смотрел на супругу. Она всегда была отважной, но сейчас буквально горела решимостью. Сердцем он был с ней согласен, хотя и не знал, как всё обернётся.

– И у наших спроси, – продолжала Алия. – Здесь тебе каждый скажет, что рогатым они доверяют больше, чем градоправителю, которому нужно только наше зерно, но не наши жизни. Поклянись в верности царевичу, Сафар. Кто-то зовёт рэмеи захватчиками, но для нас самих они стали защитниками.

– И поклянусь. Но я боюсь говорить с ним, пойми, – тихо признался староста. – Я не знаю, где искать убийцу, и в чём-то, возможно, понимаю нашего градоправителя. Как представить ему то, что он ищет, если этого у меня нет?

– Как-нибудь образуется, – Алия сжала его ладонь в знак поддержки. – Мы поможем ему в поисках.

– А если он отдаст приказ убить нас всех? – выпалил Сафар, озвучивая терзавший его всё это время страх.

– Ему станет жаль если не нас, то хотя бы времени и сил, потраченных на наше спасение, – тихо рассмеялась женщина, хотя в её глазах он прочёл тень того же вполне объяснимого страха.

Стук в дверь заставил обоих подпрыгнуть. Супруги переглянулись. Алия ободряюще кивнула мужу. Вместе они поднялись, и староста пошёл открывать. Жена остановилась за его плечом.

На пороге, переводя дыхание, стоял молодой рогатый гонец из лагеря.

– Простите за приход в поздний час, уважаемые, – сказал воин.

– Что случилось? – упавшим голосом спросил Сафар.

– Никто не напал, будь спокоен, – поспешно заверил его рэмеи.

– Проходи в дом.

– Нет времени, благодарю. Господин мой царевич приказал позвать тебя в лагерь.

– Так ему уже лучше? – радостно спросила Алия.

– Слава Богам, да, – искренне ответил воин и улыбнулся.

– Ну что ж… негоже заставлять царевича ждать, – помедлив, промолвил староста.

Жена набросила ему на плечи накидку и тихо шепнула слова благословения. Скрепя сердце, Сафар пошёл вслед за рогатым воином.

Глава 15

3-й месяц Сезона Всходов

Шагая за гонцом, Сафар сокрушался, что у него не было времени толком подготовиться к грядущей встрече. Конечно, в последние дни он размышлял с разных сторон о том, как будет держать ответ перед царевичем, но каждый раз его отвлекали насущные дела. И вот этот момент настал, а он не знал даже, с чего начать. Староста решил следовать тому, что предложила Алия. Женщины… Чувствовать чужое настроение – в их природе. Может, жена и насчёт царевича права?

Меж тем они перешли мост в том месте, где река была наиболее узкой, и оказались на территории лагеря. Идти вброд сейчас, в темноте, было опасно даже хоженой не единожды тропой.

Жизнь в лагере в это время затихла – большинство солдат спали. Пара маленьких отрядов по трое-четверо воинов патрулировали территорию. Ещё один отряд – из восьми рэмеи – был направлен и в селение, к вящей радости Сафара и его людей. Кроме того, пара рэмейских воинов, сменяя друг друга, сторожили амбар с пленниками. Старосте не хотелось думать, что рогатые воители не охраняли селян, а следили за ними. Насколько он мог судить, на то было не похоже.

У воинов с селянами в целом сложились добрые отношения. Особенно они укрепились после страшной ночи, в которую некоторые рэмеи и люди отдали свои жизни, одни – защищая лагерь и деревню, другие – туша пожар и оттаскивая раненых в безопасное место. Вот и сейчас дозорные встречали Сафара приветливо – улыбались и кивали ему, как старому знакомому. Кто-то окликал человека специально, чтобы поздороваться.

От этого ощущения принятия у Сафара немного отлегло от сердца. По крайней мере, солдаты не считали его и его людей врагами. Возможно даже, некоторые девушки покинут селение невестами имперских воинов или же кто-то из солдат решит осесть здесь… Но об этом думать было пока рано. Всё могло измениться в один миг, если люди лишатся доверия царевича.

– В каком настроении сиятельный господин? – тихо спросил Сафар у гонца, пока они шли между шатрами.

Молодой воин нахмурился и негромко ответил:

– Мы и сами пока не знаем. Военачальник Нэбвен, да защитят его Боги, заведует всеми делами лагеря, но сегодня у них состоялся совет.

– Знать бы наперёд, – вздохнул староста.

Гонец улыбнулся понимающе и немного сочувственно.

– Тебе бояться нечего, уважаемый, – ободряюще сказал он. – Благодаря тебе и твоей супруге многие из нас чувствуют себя здесь почти как дома. И когда вы были нужны нам, вы не прятались за нашими спинами, а помогли.

Сафар неуверенно улыбнулся.

– Надеюсь, и господин наш царевич не видит в нас врагов… – пробормотал он.

Гонец указал глазами на большой шатёр, внешне почти ничем не отличавшийся от остальных, за исключением того, что у входа дежурили два воина.

– Пришли, – сказал он.

Рэмеи прошёл внутрь первым и сообщил о прибытии гостя. Потом он откинул полог, пропуская старосту внутрь, и с поклоном удалился. Сафар оказался в мягком полумраке – свет здесь давала лишь пара неярких светильников.

В походном кресле, скрестив руки на груди, сидел молодой рэмеи. Старосте впервые представился случай как следует разглядеть его, хотя смотреть в глаза было по-прежнему боязно.

Чёрные волосы царевича были убраны назад, открывая лицо, и удерживались тонкой диадемой с маленькой коброй – знаком его высокого положения. Будь хозяин шатра человеком, староста дал бы ему не больше девятнадцати, но кто их, рогатых, разберёт с их более медленным взрослением… и старением. Его лицо, гладко выбритое, с тонкими точёными чертами, было очень красивым, словно какое-нибудь священное изображение, но при этом совершенно лишённым юношеской мягкости. Невольно Сафару подумалось, что девицы-то поди непременно вздыхали бы по царевичу ночами, если б он не отпугивал так от себя всех. Сын Императора взирал на мир не столько надменно, сколько недоверчиво и мрачно, словно за каждым поворотом его ждал враг. В любой момент он мог вспылить, свою позицию отстаивал неизменно жёстко, и трудно было предугадать, когда его терпение иссякнет. Хотя за время вынужденного соседства с рэмейскими отрядами кое-что Сафар о нём всё же усвоил. Говорить с ним следовало с подобающим его положению уважением, но без излишнего самоуничижения, которое вызывало у царевича гнев ещё больший, чем недостаточное почтение. Кто-то из солдат говорил, что он просто предпочитал уважение искреннее, а не наигранное, и в противном случае считал, что над ним тайком потешаются. Доносить до него своё мнение нужно было чрезвычайно мягко даже в тех вопросах, в которых он был сведущ меньше собеседника. Впрочем, последнее вообще было свойственно молодым представителям всех рас – абсолютная уверенность в своих силах и в обширности своих познаний.

Староста не мог не отметить, как побледнело и осунулось лицо юноши после того, что он перенёс. Однако золотые глаза продолжали пылать по-прежнему пугающе.

За плечами царевича стоял военачальник Нэбвен, рэмеи примерно одних с Сафаром лет – опять-таки, если бы речь шла о человеческом сроке жизни. Его короткие волосы уже не были столь густыми, как в юности, а крепкое тело несколько округлилось. Лицо, украшенное пышными усами, было открытым и располагающим, даже когда он хмурился, и суровость его казалась самой что ни на есть справедливой. Старосте почтенный Нэбвен нравился. С ним было гораздо легче иметь дело, чем с яростным царевичем. Одно присутствие военачальника помогло Сафару несколько воспрянуть духом. Взгляд тёмных глаз казался ободряющим.

Оба были облачены в традиционные для рэмеи схенти, перехваченные широкими поясами. Отсутствие доспехов говорило о доверии, которое они проявляют к гостю. Первое время царевич и военачальник всегда встречали Сафара в доспехах и с оружием. Оружие на поясе осталось при них и теперь, но с ним воинственные сыны Империи, похоже, не расставались даже на брачном ложе.

Сафар склонился в глубоком поклоне, подавив инстинктивное желание пасть ниц перед тем, чьего гнева он так опасался. Лишь страх вызвать ярость царевича чрезмерным выражением почтения остановил его от этого раболепного жеста.

– Привет тебе, сиятельный сын великого Императора, Хранителя Божественного Закона. Да осияют тебя Боги своей благодатью вечно и помогут приумножить и без того великую твою силу и доблесть, – голос старосты был тих – из страха перед царевичем, а также и потому, что Сафар каждый раз боялся перепутать титулы и формулы благословений, которые выучил со слов рэмейских солдат. – Привет тебе, могучий военачальник, защитник наших земель.

Почтенный Нэбвен позволил себе чуть улыбнуться. Царевич коротко кивнул в знак приветствия и подался вперёд. Староста невольно отступил на полшага и украдкой посмотрел на его хвост – не дёргается ли от раздражения? Юноша был не из тех рэмеи, что хорошо умели скрывать свои эмоции, а может, просто не считал нужным делать это. Хотя бы по непроизвольным движениям хвоста можно было предсказать вспышку гнева, даже когда лицо его оставалось каменным.

– И тебе привет, староста Сафар, – взгляд золотых глаз пригвоздил человека к месту.

Староста набрался смелости и выпалил, пока хватало духу:

– Не изволь гневаться, господин мой царевич. Позволь донести до тебя слово моё и моих людей.

– Говори, – кивнул юноша.

Сафар на всякий случай опустился на одно колено – этот жест он приметил у некоторых из рэмейских воинов, а стало быть, так было правильно – и произнёс:

– Мы мечтаем присоединиться к тебе. Ты защитил нас. Тебе даже не нужно завоёвывать нашу землю – она уже твоя вместе с нами! Мы хотим служить тебе, сиятельный царевич. И я знаю, что другие селения тоже могут присоединиться к тебе с радостью, когда прослышат о том, что ты сделал для нас. За Леддну не поручусь, а мы – народ простой и от рэмеи видели только хорошее.

Царевич посмотрел на него удивлённо и с недоверием.

– А что же, эльфы лишили эти земли своего покровительства? – спросил он сухо.

– Дак разве ж видали мы эльфов в наших краях?! – всплеснул руками староста. – С самой войны их тут не бывало, но о том лучше не вспоминать. Они всё к горам поближе. Ну, в город, может, захаживают иногда. Но чтоб защищать нас? Почто им мы? – он отмахнулся, вспоминая утончённых созданий, прекрасных, но холодных, слишком далёких от понимания простых человеческих проблем.

Эльфов Сафар видел не так часто – в юности во время войны, да в мирное время всего пару раз, когда бывал в Леддне. Рэмеи были понятнее, ближе и гораздо больше ему по душе, а теперь, после пережитого вместе – и подавно. Если подумать, не так уж они от людей и отличались. Те же чувства и заботы, а к рогам и хвостам привыкаешь быстро.

– Мы хотим стать людьми Таур-Дуат, – искренне заверил староста. – Трудиться мы умеем, подати платим исправно. А уж когда видишь, что они идут на хорошее дело – солдат-защитников прокормить али ещё что нужное… Всё, о чём просим, это о защите для нас. Но ведь если гарнизон ваш сдвинется ближе к Леддне, мы и будем под защитой? – с надеждой спросил он.

Сафар заметил, как почтенный Нэбвен чуть сжал плечо юноши, и счёл это хорошим знаком. Царевич ответил не сразу, раздумывая над тем, что сказал староста.

– Хорошо, я услышал тебя, – произнёс он наконец.

– Позволь мне весть в соседние селения послать! Они тоже с радостью примкнут к тебе.

– Позже, – покачал головой юноша. – Прежде я хочу услышать, какой была ночь нападения для тебя и твоих людей. Все подробности, какие только сумеешь припомнить, расскажи мне сейчас.

Царевич говорил без гнева, но будто чеканил каждое слово. Он говорил так всегда, но сейчас это пугало старосту особенно. У Сафара пересохло в горле. С одной стороны, он был рад, что царевич сразу перешёл к делу и говорил напрямую, с другой – совсем растерялся.

– Просто скажи правду о том, что тебе довелось увидеть, – добавил военачальник, как бы смягчая впечатление от приказа Ренэфа.

– Простите меня, сиятельные господа, коли вдруг запамятую чего… Клянусь, то не со зла, – тихо ответил староста.

– Просто говори, как пойдёт, – нетерпеливо махнул рукой царевич.

И Сафар заговорил. Он боялся, что напутает что-то, что будет сам себе противоречить, и рэмеи заподозрят его в предательстве, о котором на деле он и помыслить не смел. Староста рассказал, как, согласно приказу царевича, распределил тех селян, что покрепче, охранять оставшихся в лагере людей, как потом загорелись шатры, и они бросились помогать. О том, как Алия приказала женщинам заняться ранеными. О том, как важно было для всех них внести свою долю в общее дело, помочь, чем могли, тем, кто защищал их, хотя и не был обязан. Не нашёл в себе силы Сафар рассказать только про танцовщиц, которых он и его люди упустили в общей суматохе… Но обо всём остальном, что только сумел припомнить, он поведал во всех подробностях – как тушили пожар, как погибли несколько его друзей, потому что нападавшие никого не щадили, а тем более тех, кто помогал оттаскивать раненых солдат. Как страшно всем было, но даже девушки не хотели отступать, потому как чуяли – многое в эту ночь меняется. Сафар не знал, что именно желал услышать царевич, но помнил совет Алии: он должен говорить правдиво.

Юноша хмурился, но не перебивал, только изредка уточнял какие-то детали. Когда староста остановился и перевёл дух, царевич прямо спросил его:

– Ты ничего не скрыл от меня?

Сафар сглотнул. Привирать ему, конечно, доводилось, когда из Леддны являлись сборщики податей, а градоправитель завышал оброк. Но сейчас-то было совсем другое дело! За ложь – даже за полуправду – царевич мог заподозрить селян в попытке убить его. А за то, что упустили девушек, казнит или простит? Пока староста лихорадочно соображал, как будет лучше поступить, военачальник Нэбвен шепнул что-то царевичу. Тот кивнул, и старший рэмеи высыпал что-то себе на ладонь из поясного мешочка. Сделав шаг вперёд, чтобы Сафар рассмотрел получше, он спросил:

– Скажи, уважаемый, тебе ничего подобного видеть не доводилось?

Сафар внимательно посмотрел на несколько мелких осколков, красиво переливавшихся в огнях светильников.

– Это камень такой? – спросил он с любопытством.

– Стекло, – ответил почтенный Нэбвен и переглянулся с юношей.

Староста почесал в затылке.

– Стекло нам иногда торговцы привозят… красивые украшения, недешёвые – его ж сделать нелегко, коли искусно. А что это такое было, перед тем как разбилось?

– Изящный сосуд. Или крупная бусина. Прозрачная. Что угодно, – ответил военачальник.

Сафар покачал головой.

– У жены бусы есть, дарил ей давно. Пару овец за них отдать пришлось, – он улыбнулся, вспоминая. – Но они зелёные. Ещё у нескольких женщин в деревне есть. Но тонкое прозрачное стекло дорого стоит. Такого у нас не сыскать.

Царевич с нетерпением качнул головой.

– Не то. Золотистое стекло. Если вспомнишь что – дай знать.

– Хорошо, господин мой, – смутился староста. – Это очень важно, да?

Юноша прищурился и процедил:

– Очень.

Военачальник осторожно ссыпал осколки в поясной мешочек и вновь занял место за плечом царевича. Молчание затягивалось. Сафар чувствовал, что упускает что-то, но никак не мог поймать эту мысль. Про себя он решил, что нужно будет осмотреть все украшения у женщин в деревне – на всякий случай.

– Ты не ответил на мой вопрос, – негромко заметил юноша, внимательно глядя на него.

– Я не стал бы ничего скрывать, господин царевич… только разве забыть мог… – испуганно ответил староста.

– Тогда чего ты так боишься?

– Вызвать твой гнев, сиятельный господин, – признался Сафар, опуская голову. – Потому что гнев твой будет стоить жизни всем нам…

Украдкой он коротко посмотрел на царевича. На лице юноши отобразилось что-то вроде удивления, словно он не ожидал услышать такой ответ.

– Нам важно найти предателя, – проговорил почтенный Нэбвен. – Если есть среди людей те, кто мог бы вызывать твоё подозрение, сообщи нам об этом. Любая деталь, кажущаяся тебе незначительной, может сыграть роль. Всё, что ты можешь вспомнить о той ночи, важно.

И тогда староста не выдержал. Упав уже на оба колена, он на одном дыхании затараторил:

– Прости, сиятельный царевич… и ты, могучий военачальник… Я упустил тех, кого вы доверили нам охранять. Танцовщицы, что поселились среди нас. Две из них пропали из лагеря в ту ночь. Одну из них убили наёмники, другая спаслась.

Юноша выплюнул проклятие, в значении которого Сафар не был уверен, и резко поднялся. Староста зажмурился, боясь даже смотреть на вызванный им приступ ярости царевича.

– Какого фейского отродья! – прогремело прямо над ним.

– Подожди снаружи, – велел военачальник, быстро шагнув к старосте. Когда Сафар замешкался, ни жив ни мёртв от страха, он прикрикнул: – Выйди!

Человек поспешно поднялся и, отбивая поклоны и пятясь, разве что не выбежал из шатра. Снаружи ничего не изменилось, но его колотила такая дрожь, что во всём мерещились предзнаменования беды. Показалось ему, или дозорные держали оружие наготове, а взгляд гонца, ждавшего его, стал подозрительным? Староста обхватил голову ладонями и застонал, не зная, правильно ли он поступил или совершил непростительную ошибку. Он не сопротивлялся, когда гонец отвёл его на некоторое отдаление от шатра.

Изнутри доносились возгласы, но слов было не разобрать. Царевич обсуждал что-то с почтенным Нэбвеном на повышенных тонах. Гонец вздохнул. Сафар не решился спрашивать о своей судьбе. Всё, на что он сейчас надеялся – вымолить у царевича милость для Алии и сыновей и хоть кого-нибудь ещё из селения…

Когда военачальник окликнул его, староста уже успел перебрать все варианты собственной ужасной смерти, какие только мог вообразить. На непослушных ногах он вернулся к шатру и с трепетом вошёл внутрь.

Царевич стоял с лицом недовольным, но уже вполне спокойным. Только кончик его хвоста подёргивался, выдавая раздражение или ещё какое-то неприятное чувство.

– Расскажи, как нашёл девицу, – сквозь зубы велел он.

Сафар пытался не заикаться, но голос его всё равно дрожал. С трудом подбирая слова, он рассказал, что обнаружил труп Хинны у реки и Мисру рядом, что вместе с солдатами закопал тело и вернулся в лагерь. Оба рэмеи слушали молча, затем царевич обратился к военачальнику:

– Спроси солдат, сколько, по их мнению, она там пролежала. Сдаётся мне, что дольше, чем нам нужно для стройной теории. Но участвовать в заговоре она могла. Только вот почему её убили?

– Господин мой царевич, ты полагаешь, это сделали танцовщицы? – тихо спросил Сафар. – Но они ведь так хотели другой жизни. Им нравилось здесь.

– Это самое очевидное, что приходит на ум, – пожал плечами царевич, а потом прищурился, внимательно глядя на старосту: – Если только и тебя не заставили потворствовать заговору. Я не хочу оставлять за своей спиной врага.

Староста побледнел и опять упал на колени:

– Пощади, господин… Клянусь, я говорю правду. Мы хотим быть людьми Таур-Дуат, а не врагами тебе!

– Да поднимись ты уже, – раздражённо ответил царевич. Под его взглядом Сафар неуверенно встал, и молодой рэмеи продолжал: – Империя защищает своих подданных. Но если предашь меня, я никого здесь в живых не оставлю, а поля сожгу и засыплю солью. Запомни это.

Староста едва не лишился сознания от всего пережитого и только кивал. Он знал, что царевич не угрожал впустую.

– Повелишь – приведём девиц к тебе хоть сейчас, господин мой. Мы не станем защищать их от твоего гнева.

– Нет, сейчас не нужно, – покачал головой царевич. – Но мы будем следить. Бдительно. Ты тоже будешь моими глазами. Скоро эти женщины выдадут себя так или иначе – в этом почтенный Нэбвен прав.

– Но которая из них посмела бы посягнуть на твою жизнь, мой царевич, да ещё без оружия? – потрясённо спросил Сафар.

– Оружие у них было, – усмешка юноши напоминала оскал хищника, и за все богатства Империи староста не пожелал бы оказаться на месте его врагов. – А какая из них… это мне уже безразлично. Слушай, что мы должны сделать…

⁂

Как ей следует поступить дальше, Мисра решила почти сразу же. Все четыре танцовщицы были пришлыми, к тому же присланными Ликиром. Они находились под подозрением в любом случае. И потому по сути всё, что ей требовалось сделать, это сыграть на уже созданном впечатлении. Но до чего же некстати тогда пришёл Сафар с рогатыми – у неё едва хватило времени разыграть драму!

К раненым танцовщиц не подпускали. В основном они помогали по хозяйству в деревне, а жили в доме приютившей их семьи кузнеца. Но Мисра чутко прислушивалась ко всем разговорам, касавшимся демонокровных, поэтому знала, что царевич не приходил в себя четвёртый день, что делами заправлял военачальник, отряд которого отбил селение, и что селяне всерьёз думали о том, чтобы стать подданными Империи. Девушка находила в себе силы открыто улыбаться и радоваться напоказ вместе со всеми, хотя внутри неё кипело негодование. Вот так просто сдаться захватчикам! Конечно, Ликир сделал ошибку, решив пожертвовать этим селением, но, вероятно, он чувствовал, что люди предадут его. И чем больше крепла решимость селян быть заодно с демонокровными, тем меньше у Мисры оставалось сожалений, что царевич порешит их всех в приступе гнева, желая покарать за покушение и за смерть одного из своих телохранителей.

Всем сердцем она надеялась, что яд понемногу разрушит тело и разум царевича. Его смерть ослабит Империю, уже потерявшую наследника трона… В некоторые моменты Мисра вспоминала своё восхищение его яростью и красотой. Недаром учителя-эльфы предупреждали её о демоническом очаровании, под власть которого подпадали многие. Нет, она не поддастся! Она ненавидела рогатых захватчиков, и этого – более всех остальных. Наглый юнец пришёл в их землю устанавливать свои законы, и он получит по заслугам! Сегодня прошёл смутный слух, что ему стало лучше, – пока только слух, но девушка встревожилась. Больше ждать было нельзя.

Мисра размышляла обо всём этом, лёжа на циновке и завернувшись в тонкое одеяло, а сама прислушивалась к окружающим звукам. Семья, приютившая её и других девушек, уже спала, в доме было тихо. Танцовщицы, делившие с ней маленькую, но уютную комнатку с тщательно выбеленными стенами и яркими занавесями, кажется, тоже заснули.

Выждав немного, Мисра откинула одеяло и быстро оделась. Потом она зажгла лучину и завернула в узелок свои нехитрые пожитки. Она выверяла каждое своё движение ровно настолько, чтобы как будто ненароком разбудить спавших рядом с ней девушек, но при этом не растревожить весь дом.

– Ты куда? – испуганно прошептала одна из танцовщиц, приподнимаясь с циновки.

Девушка распрямилась и посмотрела на них с прекрасно сыгранным отчаянием.

– Мне страшно, – чуть слышно ответила она. – Он не пощадит нас, нет. Он казнит нас сразу же после наёмников, ведь нас прислали из Леддны… а может и прежде них… без всякой жалости, – заламывая руки, Мисра добавила: – Он равнодушен к нашей красоте и женственности. Вы сами видели это, когда танцевали перед ним. Нет, нам не под силу будет разжалобить его.

Теперь уже проснулась и вторая. Обе смотрели на неё огромными от ужаса глазами.

– Но ведь мы не виноваты! – воскликнула первая.

– Да тише ты, – прошипела Мисра. – Весь дом перебудишь. Да, мы не виноваты. Но он считает, что мы были присланы не столько для услаждения его взора и плоти, сколько в качестве… оружия.

– Убийцу ведь так и не нашли… – обречённо сказала первая, уже понимая, к чему ведёт Мисра.

– Староста Сафар замолвит за нас слово, – уверенно возразила вторая. – Здесь живут добрые люди, и мы нашли среди них своё место.

– Староста Сафар палец о палец не ударит, коли выбор встанет между его людьми и нами, – с горечью возразила Мисра. – Если царевич прикажет, нас отведут к нему. Хорошо если нас убьют быстро… а если нас сначала отдадут жрецу Собачьего Бога? Он медленно выпотрошит наши внутренности и иссушит наши тела. Заживо.

Танцовщицы тихо заплакали. Страшные рассказы о бальзамировании заживо были не более чем сказками. Мисра прекрасно знала, что демонокровные считали своё отвратительное погребение высокой привилегией и никогда не даровали такой чести преступникам. Но простой народ страшные байки любил, и потому эти сказки, особенно с подачи эльфов, обрастали всякими жуткими подробностями – о неупокоенных мумиях, стонущих в своих каменных саркофагах и жаждущих отомстить, о шакалах с горящими глазами, пожирающих заживо тех, кто вторгся в некрополи, и прочих ужасах. Жрец Собачьего Бога действительно сопровождал рэмейские отряды, поэтому упоминание о нём произвело на танцовщиц именно то впечатление, на которое Мисра и надеялась: от страха они потеряли последние крохи самообладания.

– Что же делать… что делать?.. – запричитали они.

– Лично я не собираюсь ждать, – заявила Мисра. – Я хочу бежать из деревни под покровом ночи, благо стражей по эту сторону реки немного. От нас никто не ждёт решительности.

– Но мы же погибнем в пустыне, – испуганно возразила одна из танцовщиц.

«Вы-то, может, и погибнете…» – подумала Мисра, но вслух сказала лишь:

– Не забывайте. Это наша земля. Мы найдём безопасные тропы. Всё лучше, чем дожидаться своей участи здесь… тем более что понятно, какой эта участь будет. В ярости своей рогатый царевич куда как страшнее хищника… Нет, мы доберёмся до соседней деревни, а там уж и до Леддны.

Страх ужасной смерти боролся в девушках со страхом перед ночной пустыней. Но в итоге слова Мисры возымели своё воздействие. Танцовщицы сдались. Очень тихо, чтобы никого не разбудить, они собрали пожитки, взяли с собой немного еды и покинули дом.

Ночь была тихая, прохладная, тёмная. Чёрно-фиолетовое покрывало, расшитое мелким бисером звёзд, раскинулось над домами и посевами. Речная вода мерно плескалась о берега. Лагерь за рекой погрузился в сон, как и деревня. Изредка с того берега доносились голоса дозорных, да с некоторых дворов взлаивали собаки. Танцовщицы вздрагивали от каждого звука, но Мисра уверенно повела их сквозь густые тени. Они с Хинной успели хорошо изучить селение, и девушка знала, как пройти незамеченными. Обойти патруль демонокровных, который военачальник выделил для защиты деревни, было совсем несложно, тем более что воины не таились, а смеялись и переговаривались.

Мисра выбрала путь в обход полей, за которыми наблюдали рогатые, вдоль реки, ближе к диким землям. Она не собиралась уводить танцовщиц слишком далеко. Её план заключался совсем в другом. Главное было до рассвета уйти подальше от селения. Девушки выбьются из сил быстро и захотят отдохнуть. Что ж, она даст им такую возможность…

⁂

Сафар вернулся домой глубокой ночью. Рассказав всё супруге, он без сил рухнул спать и проснулся позже обычного. Разбудили его приглушённые, но явно взволнованные голоса. Протерев глаза и наскоро одевшись, староста вышел из дома. У порога Алия говорила с сельским кузнецом и его женой. Это в их доме, одном из самых больших в деревне, нашли убежище танцовщицы.

– Расскажи ему, Дарея, – ласково обратилась к ней Алия и кивнула на мужа.

Жена кузнеца испуганно пересказала, как утром вместо трёх девушек-танцовщиц обнаружила только Мисру. Та-то и рассказала им, что подруги уговаривали её сбежать во что бы то ни стало, запугивали скорой расправой царевича, но она отказалась, и её бросили здесь. Староста только потрясённо покачал головой. Царевич велел ему не вызывать у девушек подозрений, а просто ждать, что они предпримут дальше. Всё произошло намного быстрее, чем предсказывал почтенный Нэбвен. «Если они виновны, то непременно предпримут попытку к бегству или же постараются привести сюда врага. Дадим им призрачную возможность сбежать, чтобы убедиться. По моим прикидкам, пройдёт не больше нескольких дней», – говорил военачальник.

– За ночь они не могли уйти далеко, – хмуро сказал Сафар. – Мы должны сообщить в лагерь. А заодно и охотников собрать, пусть разведают окрестности.

– А с Мисрой что делать прикажешь? – спросил хозяин дома.

Почему осталась Мисра? Староста решил, что она, как и убитая Хинна, была невиновна и не знала, чего нужно бояться. Иначе зачем же ей искать защиты в деревне?

– Присматривай за ней, чтоб глупостей с перепугу не наделала, – велел староста. – Царевич непременно захочет поговорить с ней.

Деревня пришла в движение. Охотники, не медля, приступили к поискам, а один из них – Працит, младший сын Сафара и Алии – бегом отправился в лагерь, чтобы сообщить новости царевичу. Вскоре несколько рэмеи верхом на конях выдвинулись в пустыню.

⁂

Нэбвен слушал доклад солдат. Поиски по окрестностям заняли чуть меньше полутора дней. Заблудившихся девушек нашли в нескольких часах пути от селения. Одна из них погибла от укуса змеи – воины уже ничем не могли помочь ей. Вторая обезумела от страха, когда поняла, что рэмеи нашли их. Она умоляла не отдавать её царевичу, просила о пощаде и рыдала оттого, что потеряла всех своих подруг. Силком её усадили в седло к одному из солдат и повезли в лагерь. Пока они ехали, танцовщица попыталась задушить воина, что вёз её. Ошалевший конь понёс, и солдат, справившись с девушкой, едва успел удержать поводья. Танцовщица выпрыгнула из седла на полном скаку в бесплодной попытке сбежать и при падении свернула себе шею. Так мог действовать человек только совершенно отчаявшийся…

Когда военачальник пересказал всё Ренэфу, царевич выслушал вести мрачно, но обычной для него вспышки гнева не последовало. Нэбвен не торопил его с решением, понимая, что юноше нужно было время, чтобы осмыслить и взвесить полученные известия. Они уже и так всё обсудили, но примет ли царевич его советы, военачальник не знал. Лебайя была огнём, закалявшим клинок личности юноши, но вот каким станет этот клинок и куда будет направлен, предсказать было трудно. Помогать отбиваться от враждебных племён на границах – одно, но совсем другое было управлять целой миссией, тем более принявшей такой неожиданный поворот. Солдат, нашедших Мисру и тело Хинны, Нэбвен допрашивал лично. Прежде убедившись сам, затем он убедил и пылавшего гневом Ренэфа, что те не доложили о своей находке не по злому умыслу, а скорее по недомыслию. На допросе воины подтвердили слова Сафара. Оба сознались, что покрывали товарища в его встречах с танцовщицей. Пожалуй, в другое время в такой вольности не было бы ничего особенно предосудительного. Однако в сложившихся обстоятельствах легкомыслие солдат требовало серьёзного взыскания. К счастью для обоих, сейчас каждый воин был на счету, а потому их не судили по всей строгости действующих в имперской армии законов, не лишили почётного места в отрядах царевича и старшего военачальника и не отправили в обратно в столицу. Нэбвен ограничил наказание небольшим числом плетей перед лицом их отряда, разумеется, за пределами деревни, чтобы не предавать дело огласке.

Вечером того же дня Ренэф ко всеобщей радости объявил, что селение и прилежащие к нему земли становятся территорией Таур-Дуат. А ещё через день, отбросив сомнения, он отдал приказ казнить пленных наёмников, больше не перекладывая решение на Нэбвена.

Часть 2

Глава 16

Конец 3-го месяца Сезона Всходов

Анирет с наслаждением омыла лицо и руки и вытерла их отрезом чистого льна.

– Ох, как же не хватает купальни, – с улыбкой сказала она.

Мейа тихо рассмеялась и по-кошачьи потянулась.

– И массажа с ароматическими маслами, ммм… У меня хвост до самого кончика ноет уже от этой ходьбы по пескам.

Красивая и гибкая, с тонкими немного хищными чертами, с изящными витыми рожками, служанка и близкая подруга царевны и лицом, и повадками напоминала кошку. Разве что глаза у неё были не зелёными или золотистыми, а красновато-коричневыми, как тёмный карнеол[32]. Свою красоту она использовала умело и не лишала себя удовольствий общения с интересовавшими её мужчинами при дворе, однако при этом никогда не пренебрегала обязанностями. В поэзии, благовониях и украшениях Мейа разбиралась не хуже самой Анирет, как и положено благородной рэмейской даме при дворе.

– Кое-кто был бы не прочь проделать весь путь в паланкине, да? – шутливо подначила подругу царевна. – Кто бы это мог быть?

Мейа улыбнулась и пожала плечами:

– Отчего же не пользоваться привилегиями своего положения личной служанки дочери великого Императора. Вот только госпожа моя слишком любит ходить пешком по песку.

– У меня не только ноги, но даже хвост затекает подолгу сидеть, – усмехнулась Анирет. – Да и для спутников наших и носильщиков это ведь не прогулка по городу.

– И кто вообще придумал, что до Обители Таэху нужно идти непременно пешком! Это же уйма времени от ближайшего святилища с порталом. Почему нельзя проложить путь поближе?

– Радуйся, что хотя бы вьючных животных брать с собой разрешается… Это очень древняя традиция. Таэху не любят, когда их тревожат бездумно. А тут – шесть дней по пескам. Видимо, расчёт был на то, что дойдут только те, кому действительно это нужно, а те, кто полегкомысленнее, свернут на полпути, – весело предположила девушка.

– Разумно, как и всё у Таэху, – задумчиво согласилась Мейа и вдруг опустила взгляд с несвойственным ей смущением.

Точнее, смущение она изображать умела прекрасно, когда это требовалось для привлечения чьего-то внимания, но вот по-настоящему смутить её было трудно.

– Что такое? – спросила Анирет, пододвигаясь ближе.

– Я всё спросить хотела… – понизив голос, начала Мейа. – Да нет, не стоит, наверное. Глупости…

– Не томи уже, – строго сказала царевна. – Что тебя беспокоит?

Анирет боялась, что Мейа снова начнёт расспрашивать о судьбе Паваха. О бывшем телохранителе Хэфера по приказу царевны в отряде не говорили. Слишком многое было связано с этой историей, что пришлось бы объяснять.

– Ну, я бы не сказала, что беспокоит… Скорее интригует…

– Ага.

– Что ты думаешь о своём новом страже? – Мейа наконец подняла глаза на собеседницу, с живым интересом ожидая ответа.

Анирет немного растерялась. По воле отца она никому, даже ближайшей подруге, не говорила о том, зачем на самом деле посещала Обитель Таэху, и кем ей теперь приходился Нэбмераи, ведь для этого ей пришлось бы рассказать и о том, что теперь – хоть и негласно пока – она была наследницей трона Таур-Дуат.

– Ну… – царевна замялась. – Он… достойный воин, мудрый, как и все представители его рода. Искусный, – добавила она, пригубив остывший уже травяной чай.

– Искусный? – Мейа лукаво прищурилась. – Если слухи об их обучении правдивы, то на брачном ложе они не хуже жрецов Золотой, знаешь ли.

Царевна едва не поперхнулась чаем.

– С этой стороны я как-то о нём не думала, – даже с Мейей она пока не была готова делиться тайными мыслями.

– Отчего же? Статус его высок. Или тебя смущают шрамы? Ну, так они его совсем не портят. Знаешь, как оно иной раз – мужчине даже вредит быть красивым. Сразу же зазнаётся посильнее придворных модниц.

– Если ты о своей неудачной попытке соблазнить моего брата – так там дело было, по-моему, не во внешности, – рассмеялась Анирет, – а в том, что ему вообще, кроме военного дела, ничего не интересно. Мне кажется, он и жрицу Золотой посещал в положенные ночи своего обучения искусству брачных покоев исключительно потому, что так нужно.

– Не такой уж и неудачной была та попытка, – протянула Мейа и загадочно улыбнулась. – Цели-то я достигла.

– Но была не очень-то довольна результатом, – усмехнулась царевна.

– Конечно! Скучно же, клянусь Богами. Он с бо́льшим энтузиазмом тыкает в соломенное чучело тренировочным мечом, чем уединяется с девушкой. А вроде молодой ведь… горячая кровь. Ну, я и подумала, что на ложе он столь же горяч, а уж чему следует я его подучу…

Анирет снова тихо рассмеялась, вспоминая ту историю. В своё время она отговаривала Мейю сближаться с Ренэфом. Разумеется, романа у них не вышло – ограничилось всё несколькими ночами, причём неясно было, кто к кому быстрее охладел.

– Я не столько о твоём брате. Просто поверь моему опыту – иных мужчин красота только портит, – продолжала Мейа, и голос её приобрёл вдруг мурлыкающие интонации. – Так вот, страж твой на вид не горяч, но кто знает, что за страсти кипят там внутри?

– А предпочтения жрецов Аусетаар тебя не смущают? – уточнила царевна с иронией.

Ей почему-то стало вдруг очень неловко, но виду она не подала.

– А чего там смущаться? – удивилась Мейа. – Связывание даже расслабляет – доверяешься страсти своего любовника. Очень полезно, к слову, особенно для тех, кто излишне занят заботами власти, хотя бы на ложе эту власть передавать другому. А уж плёточка в умелых руках… – девушка томно закатила глаза.

– Ну хватит, – со смехом осекла подругу Анирет. – Ничего не хочу об этом знать.

– То есть, если у нас до чего дойдёт – подробности тебе не интересны? – подмигнула Мейа.

– Сначала пусть дойдёт, – в тон ей ответила царевна. – Посвящённый воин – это ведь считай тот же жрец, только боевой. Кто знает, какие они соблюдают правила, как очищают себя и прочее-прочее? Вдруг они делят ложе, например, строго на растущую луну, совпадающую с началом нового сезона? Или что-нибудь в таком духе.

Вопросы Мейи заставили Анирет задуматься. В их договоре с Нэбмераи они оба поставили долг превыше чувств, не обещав и не ожидая друг от друга ни любви, ни супружеской верности. Но как отнестись к тому, что происходило сейчас, Анирет не понимала. Одно дело было просто обсудить с воином Таэху границы их соглашения, и совсем иное – столкнуться в реальности с интересом к нему другой женщины.

– А ты знаешь, как он получил свои шрамы? – голос Мейи прервал её мысли.

– В общих чертах. Я как-то не сочла вежливым узнавать подробности, – призналась царевна.

– Интригующе, – протянула Мейа с улыбкой. – Наверное, это были чудовища пустыни… и ему, конечно же, есть что об этом рассказать. Мужчины любят, когда их слушают, особенно если дело касается подвигов.

– Сегодня он несёт первую стражу. Принеси ему немного еды и чаю – ему будет приятно. Заодно, может, и узнаешь, – предложила Анирет, не придумав ничего лучше, чем поощрить интерес подруги, чтобы не выдать тайны своего союза с воином.

Ей и самой нравилось говорить с Нэбмераи, узнавать его ближе. Конечно, в ходе путешествия делать это было сложнее, чем в Обители. Но во дворце будет ещё труднее скрыться от чужих глаз.

– Какая хорошая мысль… Спасибо тебе, – улыбнулась Мейа.

– Ты только не говори, что это я тебя надоумила.

– Конечно, нет! Лучше пусть думает, что собственный ум мне не отказывает, – рассмеялась девушка.

Она поспешила закончить ужин, собрала немного еды с собой и убрала посуду, чтобы позже почистить.

– Удачи тебе, – с улыбкой пожелала Анирет. – Если, когда ты вернёшься, я ещё не буду спать, расскажи, как всё прошло.

– Ты будешь первой после меня, кто узнает, – с воодушевлением пообещала Мейа.

Когда подруга исчезла за пологом шатра, царевна начала готовиться ко сну. Обычно вечерами она выходила на воздух, чтобы полюбоваться красотой ночной пустыни. Здесь она чувствовала себя гораздо свободнее, чем долгое время прежде, и была рада этим пяти или шести дням пути от Обители до портала. Но сегодня царевна не хотела столкнуться с Нэбмераи и Мейей.

Уснуть она так и не смогла, и вовсе не из-за далёких голосов хищников, разносившихся над песками, – к этим звукам Анирет уже привыкла. Она дожидалась возвращения Мейи. Но, когда та, вернувшись, шёпотом позвала её, царевна сделала вид, что спит. Обсудить всё можно было и завтра. И вообще, её совершенно не должно заботить, как прошёл разговор.

Утром Мейе явно не терпелось поделиться событиями прошлого вечера, но Анирет всё откладывала разговор, ссылаясь на приготовления. Только когда отряд уже выдвинулся, Мейа сказала будто между прочим и так тихо, что услышать могла только царевна:

– Нелегко с жрецами Аусетаар…

Анирет почувствовала отголосок странного напряжения внутри, но виду не подала.

– Ну, вряд ли с ними сложнее найти общий язык, чем с вельможами, – с улыбкой возразила она.

– Знаешь, с придворными я хотя бы знаю, о чём говорить, и как пробудить их ответный интерес. В своё время я даже труды по стратегии изучила – в разумных, конечно, пределах – чтобы и на эту тему уметь поддержать разговор. А вот от ритуалов я всё же далека. С жрецами Золотой хотя бы об искусстве можно побеседовать – они вообще считают, что всякое искусство есть прославление прекрасной Хэру-Хаэйат, ну, кроме разве что зодчества, но и тут бывают споры. Однако здесь я… несколько теряюсь. Он, впрочем, довольно мил, несмотря на суровую внешность, и отвечает вроде бы охотно, но как-то… исчерпывающе коротко.

– Да, он не кажется многословным, – согласилась Анирет и шутливо добавила: – Ну и вариант про ритуальные практики и сближение с женщинами строго в определённые фазы луны тоже отметать не стоит.

Обе рассмеялись.

– Ну, коли быть твоим стражем ему предстоит ещё долго, у меня есть время выработать нужную… стратегию беседы, – улыбнулась Мейа.

– Главное, не напугай его, – весело отозвалась царевна, – а то чего доброго сбежит обратно в Обитель – что тогда делать станем?

– От меня ещё никто не сбегал, – с иронией сказала Мейа, важно поднимая палец с выкрашенным в терракотовый цвет когтем изящной формы.

Девушки ещё какое-то время привычно обменивались шутками, как лучше завоевать внимание мужчины в зависимости от его основного рода деятельности. Но в душе Анирет надеялась, что увлечение Мейи посвящённым воином Таэху окажется не намного долговечнее, чем это происходило с ветреной подругой обычно. Ситуация и без того была непростой. И не станет проще, когда откроется вся правда.

⁂

Перкау распрямился и повёл затёкшими плечами. Критически оглядев свои записи – аккуратные колонки символов на желтоватом листе бумажного тростника, – он подправил расчёты в двух столбцах. Каждый символ был выписан с истинно жреческой тщательностью. Письмо издревле считалось священным процессом, даже если касалось тем сугубо бытовых, и не терпело небрежности.

Выходило, что урожая их маленькой общине по-прежнему должно было хватить на то, чтобы обеспечить себя, а часть – запасти и продать. Но Перкау понимал: с проданного не получится закупить всё необходимое. Что-то из нужд приходилось вычёркивать. Подавать прошение в Кассар или в столицу сейчас было слишком рискованно. Увы, их община не могла позволить себе дорогие ритуальные благовония, каменную крошку и растения для красок, хорошие ткани. Они давно привыкли обходиться немногим. Но, возможно, скоро это изменится, раз уж Император вспомнил про их храм. «Главное, чтобы внимание Владыки не обернулось против нас», – со вздохом подумал жрец и покачал головой.

От работы его отвлёк вбежавший послушник.

– Верховный Жрец, у нас гости! – взволнованно выпалил юноша прямо с порога и поспешно добавил: – Тэра и Хэфер уже скрылись в некрополе, не изволь беспокоиться.

– В эти несколько месяцев у нас побывало больше посетителей, чем за последние годы, – проворчал Перкау. – Что за гости?

– Солдаты, – ответил юноша.

Жрец резко поднялся, чувствуя, как сердце глухо ухнуло в груди. Новый приход солдат Императора мог означать всё что угодно. Однако у Владыки не было причин отдавать приказ об обыске храма – Перкау и так всё показал его посланникам, проведя их даже туда, куда не следовало проходить никому, кроме посвящённых Ануи. Более того, он потратил много часов на написание подробного послания Императору, в котором детально изложил всё, что знал о трагедии в пустыне, исключив только спасение и дальнейшую судьбу Хэфера. Верховный Жрец был настолько честен перед Владыкой, насколько позволяла воля Ануи.

– Ты меня в саркофаг уложишь до срока такими новостями, – сказал он.

– Их только четверо, – поспешно уточнил послушник. – Они сказали, что военачальник Нэбвен из вельможного рода Меннту, да хранят его Боги, просил их найти мудрого Перкау, Верховного Жреца здешнего храма.

Нэбвена жрец помнил. Он прибыл сюда первым после трагедии – доверенный командир Императора. «Что же понадобилось военачальнику теперь?» – подумал Перкау и кивнул послушнику:

– Пойдём.

У входа в храм их ждал один из воинов, облачённый в традиционный доспех имперской армии – ламеллярный[33] нагрудник из золотистых металлических чешуек, наручи и поножи с нашитыми поверх выделанной кожи золотистыми же пластинами. На наручах были выгравированы кобры, защитницы семьи Эмхет. На широком поясе, украшенном спереди кожаными полосами с литыми бляшками, висел короткий меч. Свой шлем воин держал в руке. Копьё и щит он, должно быть, отдал товарищам – тем трём, что оставались у начала дороги, ведущей в храм, и охраняли повозки.

Воин отсалютовал Перкау и бросил немного опасливый взгляд на храмовых псов, которые тоже вышли навстречу. Стражи вели себя спокойно, но послушник на всякий случай отозвал их в сторону, чтобы не смущать гостей.

– Привет тебе, Верховный Жрец, и да не оставит тебя Страж Порога Своим благословением, – поприветствовал Перкау солдат.

– И вам привет, – ответил тот. – Что привело вас во владения Ануи?

– Пока военачальник Нэбвен не сказал, мы и не знали, что здесь есть действующий храм, – смущённо и сбивчиво признался воин. – И мы не сразу нашли его, хотя военачальник дал ориентиры. Действие молитвы почти совсем иссякло. Пожалуйста, помоги нам, мудрый.

– В чём дело? – Перкау, прищурившись, посмотрел в сторону повозок.

Конечно же, отсюда он не мог разглядеть их содержимое, но начинал догадываться.

– Военачальник Нэбвен сказал, что ты не откажешь нам, мудрый, – сказал воин и с поклоном вручил жрецу запечатанное послание.

Перкау развернул свиток и быстро пробежал по нему глазами, потом ещё раз, чтобы убедиться, что не ошибся. Он не сумел скрыть изумление. Однако времени удивляться сейчас не было.

– Собери остальных, – велел он послушнику и обернулся к воину. – Разложение уже началось?

– Оно почти не тронуло тела, но…

– Помогите мне перенести их в храм. Быстро.

Телохранитель Хэфера Сенахт был первым рэмеи за много лет, которого жрецам довелось похоронить здесь. Теперь их общине предстояло подготовить к вечности тела тринадцати воинов. Об этом не приказывал, но просил военачальник Нэбвен из рода Меннту в своём послании, которое Перкау сжимал в руке.

– Ну, что скажете? – спросил Перкау, обводя взглядом четырёх бальзамировщиков.

Впятером они держали совет в одном из нижних залов, рядом с внутренним святилищем Ануи, где их никто не мог потревожить. Только божественные изображения да священные знаки на стенах были свидетелями этого разговора. Послушники тоже должны были участвовать в совете, но их всех – за исключением, разумеется, Тэры – Перкау отправил принести воинам еды и пива, а заодно приглядеть, чтобы те не разбрелись по храму. Что до самой Тэры – ей Перкау решил сообщить позже. В данный момент она всё равно скрывалась с Хэфером в некрополе.

– Это наш долг, – пожала плечами одна из жриц. – Конечно, в основном мы о древних мёртвых заботимся, а не о свежих… Но наша клятва Стражу Порога состоит в том, чтобы не оставлять никого без погребения, тем более воинов на службе Императора, защищающих Таур-Дуат.

– Но тринадцать! – всплеснул руками второй жрец. – У нас не хватит ни льна для обёртывания мумий, ни ингредиентов для бальзамирования.

– Соль пока есть, – подала голос старая Лират. – Работать придётся быстро, без отдыха, чтобы сохранить как можно больше плоти. Жара и так сделала своё дело.

– И оружие их врагов, – добавил третий бальзамировщик – тот, кого Перкау отправлял в ближайший храм Великого Зодчего, когда нужно было восстановить подобие целостности формы Сенахта. – К слову, освящённой глины не осталось – нам и тогда её дали немного. Если солдат покрошили крепко, мы мало что сможем сделать.

– Им не требуется погребение, достойное Императора или вельможи, – отрезала Лират. – Просто хорошая работа бальзамировщиков. Поправь меня, Перкау, но ведь военачальник выписал тебе приказ с личной печатью, по которому ты волен стребовать у торговцев всё необходимое нам за счёт казны.

– Так и есть, – кивнул Верховный Жрец, обводя взглядом своих посвящённых братьев и сестёр. – Погребение солдат, погибших в ходе службы Империи, проходит за счёт казны. Военачальник пообещал, что нам добудут необходимое. Один из нас отправится в город с кем-то из присланных солдат.

– Уже легче, – проворчал второй бальзамировщик. – Жаль, рабочих рук он не послал.

– А не ты ли жаловался, что скоро вообще забудешь, как устроено рэмейское тело? – усмехнулась Лират.

– Было дело, – улыбнулась первая жрица, подмигнув брату. – Отличаешь ещё кости от сухожилий, а?

– Да ну вас, – беззлобно отмахнулся второй.

– Перетащить и омыть тела помогут солдаты – с них не убудет, – проговорил третий. – Гораздо больше меня – и тебя тоже, Перкау, как я понимаю – беспокоит, что храм наш становится всё более… оживлённым. В таких условиях хранить тайны намного сложнее.

– Ты действительно озвучил мои мысли, – тихо согласился Верховный Жрец. – Но выбора у нас нет. Отказав военачальнику, мы откажем самому Владыке.

– А что мы скажем Хэферу? – чуть слышно спросила Лират, и этот вопрос повис в воздухе.

Перкау отметил, что и жрецы, и послушники давно уже говорили о царевиче как об одном из своих, и обращались к нему по имени, а не по титулу. Дело было не только в том, что он стал ближе к ним после своей почти что смерти, отмеченный самим Стражем Порога. Бальзамировщики уже воспринимали Хэфера как часть общины и беспокоились о его благополучии не только потому, что он был наследником рода Эмхет, но прежде всего потому, что его судьба была им искренне небезразлична.

– Скрывать нельзя, – заметила первая жрица, хмурясь. – А если правду рассказать – о боях в Лебайе, откуда пришли и его убийцы, – то он не захочет задерживаться в храме. За пределами этих стен мы не сможем защитить его. И сам он… не сможет пока.

Лират лишь плотно сжала губы и посмотрела на Перкау. Все взгляды обратились к нему.

– Ты права, если солжём – потеряем его доверие, – сказал Верховный Жрец. – Я беру это на себя – поговорю с ним честно, но осторожно. А если мои слова не будут иметь достаточный вес… – он вздохнул и нехотя закончил: – Мы попросим Тэру.

– Тэру, – понимающе улыбнулся третий жрец. – Да, ей он не откажет.

– Прекрасная мысль, – воодушевлённо кивнул второй бальзамировщик.

– Бедная девочка, – чуть слышно выдохнула Лират в сторону, но Перкау услышал её, хоть предпочёл и не комментировать эти слова.

То, что Хэфер и Тэра испытывали что-то друг к другу, ни для кого в общине не было секретом. Просто об этом никто не говорил вслух, из уважения к ним обоим и из понимания деликатности ситуации.

– Нам нужно быть очень, очень осторожными впредь, – подчеркнул Перкау, меняя тему. – То полузабвение, в котором мы долгое время жили для всех остальных, больше не защищает нас.

– Если Владыка узнает, нас не защитит и то, что мы исполняли волю Ануи, – невесело усмехнулся третий жрец.

– Значит, будем молиться усерднее, – сказал Лират и положила свою узкую сухую ладонь на плечо Перкау. – Веди нас, брат. Вместе мы увидим либо новый рассвет этого храма, либо его падение. Иного ведь не дано.

Остальные одобрительно загудели. Перкау посмотрел на своих близких, забота о которых ложилась на него как на главу общины. Лират была права. А он, в свой черёд, использует все свои возможности, чтобы помочь братьям и сёстрам пережить грядущую бурю.

«Все свои возможности», – подумал он, вспоминая ша, что приходил к храму и предупредил его о Павахе.

– Благодарю, что поддерживаете меня, – искренне проговорил Перкау. – Что ж, поспешим. Смерть терпелива, но и она не любит долго ждать.

Маленькая процессия жрецов покинула нижние залы и поднялась навстречу солдатам. Сегодня им предстояло сделать немало для тех, кого Нэбвен из рода Меннту доверил их опеке. И это было только началом.

⁂

– Что ты хочешь показать мне, мудрый Перкау? – спросил Хэфер, следуя за жрецом.

Он уже довольно неплохо представлял планировку храма и знал, что на нижних уровнях располагались залы подготовки тел к вечности и потайные святилища Ануи, доступ к которым был открыт только посвящённым высокой ступени. Перкау сегодня был скуп на слова и ничего толком не объяснил, пока вёл его вниз.

– Сейчас ты всё увидишь сам, – повторил Верховный Жрец. – А что до другого твоего вопроса – кто прибыл, и почему я просил тебя скрыться поскорее… Имперские воины, Хэфер.

– Это беспокоит тебя, – понимающе кивнул царевич. – Но ведь никто не мог узнать. Их приход как-то касается меня?

– На этот раз нет, – признался Перкау. – Они ничего не спрашивали о нападении… и об останках.

– Но что тогда?

– Прошу, подожди ещё немного.

Хэфер снова кивнул, унимая вдруг вспыхнувшее внутри волнение. Тревога жреца невольно передавалась и ему.

В этой части храма царевичу бывать не доводилось, но он начинал понимать, куда они направлялись. Изображения на стенах менялись, становились всё более сакральными, связанными непосредственно с ритуалами подготовки плоти для вечности и с переходом в царство Ануи, Хранителя Вод Перерождения. Перкау вёл его в покой подготовки, и оставалось только гадать, зачем.

Они вошли в обширный зал с плоским потолком, расписанным под стать стенам – сценами с Западного Берега, существовавшего по тем же законам мироздания, что и земной план бытия, но вместе с тем так на него не похожего. Смутно Хэфер, недавно переживший умирание тела, но до владений Ануи так и не дошедший, узнавал в изображениях то, что видел, пребывая в безвременье, – узнавал некой частью сознания, познавшей переход и готовой к нему. Боги, демоны, духи, символика течения энергий – всё было знакомо. Инстинкты тела воззвали к нему, со всей отчётливостью напоминая о том, как мучителен был процесс умирания, как болезнен был распад плоти, но смерть не страшила его разум и сердце. Он был рэмеи. Единственное, чего боялся царевич, это не суметь или не успеть закончить то, зачем пришёл на землю в этот раз. Иначе что он скажет на Суде Ануи тому, кто даровал ему чудо его продолжавшейся жизни?

Обоняние Хэфера уловило тонкий приглушённый чем-то запах разложения. Перкау остановился рядом со столами и зажёг пару светильников. Свет разогнал густой мрак – Хэфер прикрыл глаза, позволяя им привыкнуть, а потом огляделся.

На столах, что бальзамировщики обычно использовали для подготовки, лежали тела, укрытые полотнами плотного желтоватого льна. Всего он насчитал тринадцать. Царевич вопросительно посмотрел на жреца.

– Мне казалось, этот храм почти забыт. Однако теперь, как вижу, в вашем искусстве снова возникла нужда.

– Военачальник Нэбвен из вельможного рода Меннту, которого Владыка присылал сюда на поиски твоего тела, просил меня об этой услуге, – тихо ответил жрец, явно ожидая дальнейших расспросов.

– Это воины Нэбвена? – переспросил Хэфер, подходя ближе. – Так далеко от столицы… Что с ними случилось? Мне позволено будет взглянуть?

– Мы обновили действие молитв, на некоторое время спасающих плоть от разложения, но к подготовке как таковой ещё не приступили. Ты можешь взглянуть, да. За тем я и привёл тебя.

Царевич обошёл их всех, открывая лица. Он не рассматривал раны воинов пристально – даже беглого взгляда ему хватило, чтобы понять, что погибли они в бою. И хотя он не знал каждого из солдат по имени, его память сохранила лица очень и очень многих из тех, кто служил доверенным военачальникам его отца.

– Я узнал и солдат моего брата, – негромко сказал Хэфер и обернулся к жрецу, глядя на него очень внимательно. – Что произошло там? Расскажи мне, Перкау.

Царевич видел, что слова давались жрецу непросто, что он тревожился за его реакцию.

– Я не знаю всего, Хэфер, – вздохнул он. – Но мне известно, что эти солдаты погибли в Лебайе.

– В Лебайе… – повторил наследник, потирая лоб. – Похоже, отец направил туда воинов, чтобы найти меня, ведь те, кто напал на меня, были наёмниками из Лебайи. Он послал туда моего брата и своего доверенного командира. И теперь… они воюют там, на нейтральной территории. Это поставит под угрозу мирный договор!

Он зашагал по залу, пытаясь успокоиться, пытаясь придумать решение сейчас же.

– Боюсь, что это и было изначальным планом, – озвучил его мысли Перкау. – Нарушение мирного договора и новая война… Разве не подходящий повод – убийство наследника трона?

– Перкау, я должен вернуться в столицу. Нет… возможно, лучше сначала отправиться в Лебайю и встретиться там с Ренэфом и Нэбвеном. Тринадцать погибших солдат… это только начало, Перкау. Более тридцати лет мира – и всё рассыплется в прах! – Хэфер с отчаянием посмотрел на жреца.

В тёмных глазах Перкау он встретил не унизительную жалость, но сочувствие и понимание. Слова жреца прозвучали обречённо, как приговор:

– Мы по-прежнему не знаем, кто твой враг. Страж Порога не просто так скрыл тебя. Ты ещё далёк от восстановления. Прости меня, но… ты ведь ещё ни мечом взмахнуть не можешь как следует, ни натянуть тетиву.

– Но они ищут меня! Пока я нахожусь здесь и пытаюсь восстанавливать силы, начнётся война! Перкау, твой храм тоже никто не пощадит, если дойдёт до вторжения. Посмотри вокруг – ваши земли уже были разорены прошлой войной. Разве не понимаешь, что я не могу ждать! Тем более не теперь, когда мы получили такую весть.

– Я знал, что ты скажешь что-то подобное, – вздохнул жрец. – Но я продолжаю взывать к твоей мудрости… Твоя жизнь слишком драгоценна. Сам Ануи спас тебя нашими руками, руками целительницы, с которой ты говоришь теперь каждый день, – на этих словах царевич замер, но Перкау продолжал: – Если ты погибнешь только лишь потому, что не выждал, не успел получить необходимых союзников, защитников – разве по нраву придётся это Стражу Порога? Что скажешь ты Ему, когда Он взвесит твоё сердце на Весах Истины?

Хэфер посмотрел на тела солдат, павших в Лебайе. Необходимость действовать вскипала в нём. Он должен быть рядом с отцом, должен защищать свой народ, а не прятаться в тишине и покое древних некрополей! Но Перкау был прав. До Императора ещё нужно добраться, и никто не знал, что ждало наследника по дороге в столицу и во дворце. Мнимая смерть пока была его щитом. Пока враг не знал правды, он не мог воспользоваться слабостью наследника.

– Перкау, помоги мне, – тихо попросил царевич. – Одари меня своею мудростью и помоги прозреть моё будущее. Укажи, где мне искать союзников, ибо больше я ждать не в силах.

Верховный Жрец поклонился.

– Дай мне несколько дней, мой будущий Владыка, чтобы всё подготовить. Боги не всегда скоры на ответы, но я открою тебе всё, что мне будет дозволено.

– Благодарю тебя, – искренне ответил Хэфер.

Затем мысли царевича невольно обратились к его жрице. Он не знал, поговорить ли с ней начистоту о случившемся или лучше не тревожить её. Едва ли она даст ему ответ иной, чем дал Верховный Жрец, ведь она сама вывела его на свет Берега Живых. Хэфер понимал, что и она чувствовала связь, протянувшуюся меж ними. «Нет, в этом она будет плохой советчицей», – решил наследник, а вслух сказал:

– Я буду ждать, когда ты позовёшь меня и сможешь дать ответы.

– И я дам их тебе, господин мой Хэфер, – подтвердил Перкау.

Царевич ощутил тепло искренней поддержки, исходившей от Верховного Жреца. Жители этой маленькой общины были его союзниками, искренними и верными. Но он не смел, не должен был вовлекать их в свою войну, ведь они и так сделали для него больше, чем даже было возможно.

⁂

Ночь умиротворяла прохладой – жаркое дыхание Владыки Каэмит угасало в эти тёмные часы. Сестра Его Аусетаар благословляла мир лунным серебром, пока Он сражался с безликим ужасом, стоя на носу Ладьи Амна, проходящей сквозь первозданный мрак. Его разрушительная мощь охраняла этот мир вопреки всей той ненависти и страху, что испытывали к Нему непосвящённые. Его могучее копьё раз за разом вонзалось во врага мироздания, но враг возрождался снова и снова, и потому никогда Его битва не могла быть окончена…

Колдун прошептал слова молитвы и прислушался. Ночные хищники выходили на охоту. Тонко подвывали шакалы Собачьего Бога со стороны некрополя, ход в который был для него ограничен.

Ша, сидящий рядом с Колдуном, глубоко вздохнул, обдавая его жарким дыханием, кому-то, возможно, казавшимся зловонным. Колдун любовно провёл пальцами по жёсткой тёмной гриве зверя, при свете переливавшейся отблесками Первородного Огня, тайного горнила мира.

Ша заурчал от удовольствия… точнее, заурчала, потому что это была самка. Сегодня Колдун разделил с ней свою нехитрую трапезу – пару жирных змей, пойманных ещё днём. Мясо для себя он пожарил на огне – совсем маленьком, чтобы не быть замеченным, – а лакомство для ша просто разделал. Она приняла дар благосклонно. Колдун видел, как понемногу наливалось, округлялось её мягкое брюхо, и уже чувствовал под ладонью движение. Скоро должны были народиться новые хищники. Это всегда было хорошим знаком – рождение священных зверей. Другой вопрос, какому Богу эти звери принадлежали… Колдун подумал о том, что ша давно не приходили к его храму, и давно в благословенных тенях стен из тёмно-красного гранита не щенились их самки. Возможно, эта захочет пойти с ним… Он уже так хотел вернуться! Но прежде необходимо было исполнить возложенную на него задачу.

Два дня назад Колдун заприметил четырёх солдат и повозки, которые они сопровождали по дороге в храм Ануи. Община бальзамировщиков пришла в движение, но по-прежнему маг не получил ответов, которые ждал. Он был терпелив, тем более что Сатех уже дал ему знаки – его ожидание здесь было не напрасным. Такая близость земель Собачьего Бога не нравилась Колдуну, но его Бог согревал сердце Своим дыханием в благословенной пустыне.

Когда пришло время отдыха, Колдун завернулся в поношенный плащ, удобно устраиваясь в своём укрытии. Самка ша свернулась рядом с ним, согревая теплом своего тела. Поглаживая её жёсткую шерсть, мужчина размышлял о том, как всё обернётся, пока сон не овладел его разумом.

А наутро он увидел, что трое солдат покинули храм и двинулись к границам Лебайи. Ещё интереснее был тот факт, что один из воинов Императора в сопровождении жреца Собачьего Бога из общины взял большую лодку и пошёл на ней по реке – должно быть, в сторону лежавшего в нескольких днях пути отсюда города Кассара.

⁂

– Если хочешь узнать что-то – почему бы не спросить самой? – будто между прочим заметил Нэбмераи, пока они с Анирет обходили их маленький лагерь.

Царевна непонимающе посмотрела на своего спутника.

– О чём ты? – спросила она, но вдруг поняла и смутилась. – О… Я не просила Мейю.

– Вот как…

Воин посмотрел куда-то вперёд, в ночную пустыню, простиравшуюся перед ними бесконечным серебристым морем. Звёздное покрывало Аусетаар сегодня казалось не иссиня-фиолетовым, а почти чёрным. Ветер был едва уловим, и воздух становился теплее, суше. Близился последний месяц Сезона Всходов, а за ним следовал Сезон Жары.

Анирет прищурилась, вглядываясь в пески. Ей показалось, что вдалеке она смутно увидела огни, и девушка вспомнила сказки, которые няня рассказывала в детстве. «Если будешь смотреть в ночь долго, то увидишь, как духи песков зажигают свои светильники. Видишь? Они уже начали свой танец – вон там, далеко за городскими стенами. Но бойся последовать за ними – зачаруют, уведут…»

Кажется, и у эльфов были похожие легенды, только о духах лесных с их волнующими колдовскими песнями, сводившими смертных с ума. Анирет никогда не доводилось бывать в зачарованных чащобах Данваэннона. Она даже представить могла с трудом, что такое чащобы. Царевна бывала в джунглях сепата Нэбу, но дядюшка Хатепер говорил, что леса в эльфийских землях совсем иные. Огромные, как колонны храмов, деревья, увитые плющом, с раскидистыми кронами и необъятными замшелыми стволами, зелёные поляны с шелковистой травой и яркими мелкими цветами, ручьи, спускавшиеся с заросших густым кустарником холмов, целые пещеры под сенью переплетённых выпроставшихся из-под земли корней… Что ж, возможно, однажды ей доведётся увидеть земли союзников, так не похожие на Таур-Дуат. По крайней мере, в детстве она мечтала об этом, рассматривая зарисовки художников и не веря, что такие пейзажи вообще могли существовать на земле.

– Позволь и мне спросить, – голос Нэбмераи вернул её из детских воспоминаний в реальность.

– Конечно, – Анирет кивнула и выжидающе посмотрела на него.

– Когда ты вернёшься, твой отец продолжит твоё обучение как наследницы?

– Да, – она неуверенно улыбнулась и развела руками. – Всё то, чему мой брат учился всю жизнь, мне предстоит узнать и наверстать в невозможно скорые сроки… Мне страшно, не скрою, хотя я всегда хотела узнать, чем живёт наша земля. Я побываю в каменоломнях, где добывается лучший камень для обелисков, храмов и гробниц; в мастерских храмов Великого Зодчего, где скульпторы вдыхают жизнь в изображения; в деревнях, где крестьяне заботятся о посевах и собирают щедрый урожай; в рыбацких селениях, где Апет дарит богатый улов и где искусные охотники отгоняют от рыбацких лодок гарпунами свирепых крокодилов и гиппопотамов; и наконец в храмах, где жрецы говорят с Богами и помогают Императору сохранить на земле Закон и нерушимую связь с иными Планами Бытия. В каждом из сепатов я не просто побываю, но и поживу немного. От этого захватывает дух, не скрою.

– И я буду следовать за тобой. Что ж, я и сам пока ещё видел не так много.

– Надеюсь, тебя тоже вдохновляет мысль о таком путешествии, – сказала девушка.

– Вдохновляет, – коротко согласился Нэбмераи. – Мы ведь ещё не раз вернёмся… домой… в Обитель?

Его голос почти не изменился, но она уловила нотки светлой тоски. Анирет тоже надеялась вернуться в Обитель Таэху, чтобы продолжить обучение там, но понимала, что будет это ещё нескоро.

– Вернёмся обязательно, – ответила она. – Это важная часть обучения для всякого наследника Эмхет.

– Хорошо, – кивнул воин и замолчал.

Анирет подумала о том, что Мейе, наверное, и правда было непросто разговорить Нэбмераи, даже пустив в ход всё своё знаменитое обаяние. Но отчего-то в молчании своего спутника царевна начинала находить что-то скорее умиротворяющее, чем раздражающее.

– Я всё думаю о словах того воина, предавшего твоего брата, – вдруг сказал Нэбмераи. – О том, что тебе лучше не возвращаться в Апет-Сут… о том, что многие боятся твоего возрастающего влияния.

– Я тоже, – вздохнула царевна, вспоминая Паваха.

Как тяжело было поверить в его предательство! И как всё было… запутанно. Верховный Жрец Джети говорил, что не во всём случившемся был повинен Павах, и что Боги возложили на бывшего телохранителя тяжёлое бремя. Но царевна всё равно не могла найти в себе силы говорить с ним как раньше. По его вине Хэфер погиб и остался непогребённым… Одна эта мысль наполняла её обжигающим холодом.

– Он, к слову, влюблён в тебя.

Девушка резко покачала головой.

– Это совершенно неважно.

– Я бы хотел поговорить с ним… как подобает, – продолжал Нэбмераи, и ей стало не по себе от того, как вдруг сверкнули его глаза. – Но я нужнее тебе там, куда мы направляемся. К тому же в Обители его уста вскоре откроются.

– Его будут пытать? – упавшим голосом спросила Анирет.

– Зачем? Богиня умеет прозревать в суть сердца. Он сам всё откроет… Главное, чтобы не слишком поздно.

– Почему должно быть поздно?

– Потому что те, кто стоит за ним, уже сделали не один шаг.

Конечно, не все вельможные роды готовы были поддержать Хэфера, сына жрицы Каис. Но кто мог зайти так далеко, чтобы по-настоящему навредить ему! Мысль о том, что Павах служил кому-то из королевства Данваэннон, пугала. И как, а главное, почему, Павах решился пойти на такое? Ведь они с Хэфером были друзьями…

– Я выслежу твоих врагов, – сказал Нэбмераи, – как бы близко от тебя они ни скрывались…

Да, он сказал именно так – «близко» – и Анирет похолодела. Сколько безумных, безликих мыслей успело пронестись в её разуме, но ни за одну она не решилась ухватиться. К счастью, Нэбмераи не стал озвучивать её страхи.

– Расскажи мне о местах, где тебе доводилось бывать, – мягко попросил он, почувствовав её напряжение. – А я расскажу тебе, как один очень самонадеянный мальчишка получил свои первые шрамы сразу после войны. Гарнизон эльфов, видишь ли, располагался тогда слишком близко от наших границ – так ему казалось…

Глава 17

4-й месяц Сезона Всходов

Окна покоев Владыки выходили в сад. Там, за волнующимися от лёгкого ветра тончайшими занавесями, беззаботно щебетали птицы и в воздухе разливались запахи цветов и плодов. Сердце великой Империи рэмеи было надёжно защищено от любой угрозы, и война отсюда казалась лишь далёкой зыбкой тенью прошлого. Таковой она пока и оставалась, и нельзя было допустить, чтобы тень обрела плоть.

Коротко вздохнув, Хатепер отвернулся от окна и посмотрел на брата. Император сидел у стола, инкрустированного голубым и бирюзовым перламутром. Подперев кулаком лицо, Владыка изучал разложенные перед ним карты, отчёты и письма. Без своего традиционного драгоценного убора он казался старше. Несмотря на то, что Сила Ваэссира поддерживала его тело, годы взяли у него больше, чем у Хатепера. Побелевшие ещё много лет назад волосы сейчас не были скрыты под клафтом[34], а плечи, не украшенные широким золотым ожерельем, казалось, поникли сильнее. Морщины, пересекавшие лоб Императора, когда он хмурился, и тревожные складки у губ стали глубже. Сейчас они были наедине, и в масках, используемых при народе, не было нужды. Хатепер знал своего брата близко, как никто другой понимал его мысли и тревоги – насколько вообще возможно было понимать того, кто провёл на божественном троне больше половины жизни, того, чей образ мыслей уже слишком отличался от образа мыслей смертных. Секенэф справился с потерей, как сумел, и продолжал оставаться светочем и опорой своего народа. Немногие знали, какой ценой… Подобно древнему храму, сохранявшему своё величие, но оставленному жрецами, он понемногу, по песчинкам рассыпа́лся.

Хатепер помнил о том, что Императоры далеко не всегда проживали срок, обычный для рэмеи. Энергия Первого Эмхет давала им больше возможностей, чем кому-либо из живых, но смертная форма имела свои пределы. Жизнь некоторых Владык в истории была блистательной и краткой, как падающая звезда. Кто-то из тех, кто мало прибегал к Силе Ваэссира, не являя миру чудес, даруемых ею, доживал свой век до конца, а иногда и продлевал свои годы энергией предка, вместо того чтобы направлять её на свершения, достойные рода Эмхет. Секенэф был из тех, кто балансировал на середине. Он не щадил себя, но и не пережигал. На своём веку ему пришлось совершить немало того, за что легенды называли Владык живыми Божествами. Как и его предшественники, он был живым бьющимся сердцем своей земли, чувствовал и беды её, и радости, неуловимую для других пульсацию её жизни. Но без крайней нужды он давно уже не прибегал к своей Силе… до недавнего времени, когда она потребовалась ему – просто, чтобы выжить и не впасть в безумие.

Да, Хатепер знал, какую цену его брат платил за своё могущество, за недоступную другим божественную мудрость, к источнику которой он мог припасть подобно величайшим из жрецов. Власть всегда шла рука об руку с ответственностью. То, что Владыка жил для своей страны, жил её жизнью, не было лишь красивой метафорой из легенд. По крайней мере, для истинных Владык Таур-Дуат это было правдой, хоть история знавала и тех, кто был не вполне достоин своего высокого титула. Император не имел права ни на горе, ни на слабость, и помнил об этом. Но сколько лет жизни забрали у Секенэфа его потери, дипломат боялся даже подумать.

– Справедливости ради хочу заметить: ты не можешь винить его в том, что он не следует твоему приказу, – мягко заметил Хатепер, отвечая на последние слова Императора. – Обстоятельства в корне изменились.

– Я и не виню его, – Секенэф со вздохом покачал головой, отодвигая последнее письмо Нэбвена. – Ренэф молод, и в нём кипит ярость, сейчас вполне обоснованная. К тому же…

Их взгляды встретились, и привычно братья точно обменялись мыслями – такое общение было намного глубже, чем могли передать любые слова.

– К тому же наш враг прекрасно понимает, что отступи мы после такого, это будет означать слабость, – продолжал Владыка. – Но ты сам понимаешь, что будет, если я направлю войска в Лебайю. А сотня воинов не сумеет взять Леддну…

Хатепер чуть прищурился. Секенэф был сильно встревожен, но не из-за возможности или невозможности взять город. Он боялся потерять сына. Поняв эту простую истину, дипломат почувствовал, как внутри него разлилось тепло. Ренэфу не хватало отцовской любви. Для младшего сына Секенэф всегда был далёкой могучей фигурой, к которой можно только стремиться, но никогда – приблизиться. Он знал воплощение Ваэссира, но не знал Секенэфа живого. Увы, в императорской семье так бывало часто. При том, что через каждого правителя Таур-Дуат Сила Ваэссира преломлялась и воплощалась по-разному, Владыка, служа своему народу, жертвовал многим, в том числе и аспектами собственной личности. Когда жива была Каис, всё было иначе… Но не было вины Амахисат в том, что Секенэф так и не обернулся к своему ближайшему окружению до конца. Видят Боги, она сделала всё, чтобы быть ему опорой, ибо без опоры в лице царицы ни один Император, начиная с самого Ваэссира Эмхет, не мог править благополучно.

«Ренэф был бы счастливее, знай он, что не безразличен тебе», – подумал Хатепер, но вслух сказал только:

– Давай дождёмся царицу и вынесем окончательное решение.

Перемена в брате была бы неуловима для постороннего взгляда, но старший царевич почувствовал её мгновенно. Что-то как будто захлопнулось внутри Секенэфа, хотя его взгляд остался доброжелательным.

– Да, ты прав. Дождёмся и решим, – кивнул Император и поднялся, чтобы собственноручно наполнить лёгким разбавленным вином третий бокал – для своей супруги.

Ощущение его внутренней закрытости усилилось, когда Амахисат присоединилась к братьям. Как всегда, Хатепер залюбовался её статью. Электрумовые украшения с дымчатыми халцедонами в тон светлому облачению, тонкая драпировка калазириса, искусный макияж – всё это лишь подчёркивало её красоту, почти не тронутую годами. Вызывало восхищение дипломата и умение царицы владеть собой в любых обстоятельствах, что бы ни происходило вокруг. А выпало на её долю немало. Когда-то, ещё прежде, чем стать супругой Секенэфа, Амахисат состояла в посольских миссиях, как и Хатепер. После вместе с Императором она помогала стране восстанавливаться после войны. Она была рядом с ним во всех ритуальных таинствах, пропуская сквозь себя необходимую Владыке и Таур-Дуат энергию Золотой Хэру-Хаэйат, божественной супруги Ваэссира. Она следила за порядками во дворце и, как и подобало царице, вела многие государственные дела. Хатепер уважал её мудрость, её острый ум, а порой и хитрость, её несгибаемую волю… но и опасность её не мог недооценивать. Амахисат была бесценным союзником, но врагам царицы Великий Управитель не завидовал. Связи её, частично приобретённые, частично унаследованные ещё от её могучего рода, ненамного уступали тем, которыми располагал брат Императора. Её разум был подобен заострённому клинку, прекрасно умевшему находить слабые места противника. Хатепер так и не выбрал себе супругу, о чём не слишком печалился, но если бы выбрал, то это была бы женщина вроде Амахисат – достойный партнёр, та, с кем можно было объединить силы на благо государства. В числе прочих вельмож он и сам поддержал кандидатуру Амахисат много лет назад. И она стала ближайшей союзницей Секенэфа… союзницей, партнёром, но не возлюбленной, нет. Возможно, когда-то горечь от осознания этого, от постоянных сравнений с предшественницей и отравляла жизнь новой царицы, но время милосердно притупило остроту разочарований. Секенэф был верен ей и памяти Каис, но самой царице оставил свободу. Пользовалась ли этой свободой Амахисат, ни при дворе, ни в императорской семье не обсуждалось. Их с Императором отношения строились на неизменном обоюдном уважении.

Все трое обменялись тёплыми приветствиями и расселись вокруг стола. Амахисат пригубила вина. Взгляд её серо-стальных глаз, пристальный, цепкий, уже выхватывал отдельные строчки посланий. В прелюдиях не было нужды – все они знали, зачем собрались, и что именно требовалось обсудить.

– Увы, он не послушает ни твоего приказа, ни моей просьбы, – начала царица, посмотрев на супруга. – И он в своём праве. Даже если Леддна попытается представить своё нападение как якобы необходимую защиту против агрессора, они всё же первыми обнажили оружие. Хотя, разумеется, все мы будем долго танцевать с обсуждениями и взаимными обвинениями, – она невесело усмехнулась.

– Дебаты будут долгими, да, – согласился Хатепер. – Эльфы прекрасно умеют играть словами, и чем сложнее им представить что-то в выгодном для себя свете, тем длиннее дебаты.

– Обвинения, с которыми мы пришли на «нейтральную территорию», остаются прежними: наследник трона Таур-Дуат погиб, и помощи в расследовании мы не получили, – заметила Амахисат. – Вместо этого мы получили нападение на второго… наследника, – этот титул она произнесла осторожно, но вместе с тем уверенно.

Хатепера не удивило то, что Секенэф пока не поставил супругу в известность. Среди двоих своих детей бесспорное предпочтение она всегда отдавала Ренэфу. Не время было будить её гнев. Даже вельможи усомнятся в выборе Владыки, что уж говорить о царице. За всю историю Таур-Дуат женщины почти никогда не наследовали трон как Императрицы, не становились воплощением Силы Ваэссира. Роль цариц была священной, но совсем иной.

– Я не оставлю нашего сына в Лебайе без помощи, – сказал Император. – Надеюсь, ему достанет разумности этой помощи дождаться.

Амахисат посмотрела на него со спокойным пониманием.

– Я не виню тебя за то, что ты не направил с ним больше воинов. Желание матери – закрыть своё дитя тысячей щитов. Но наш сын – воин, которого нельзя и даже пагубно опекать постоянно, по крайней мере, в открытую. Время его побед пришло, – она улыбнулась. – Ты будешь гордиться им.

Это был один из тех редких моментов, когда глаза царицы светились теплом.

– В стремлении к победам он не должен забывать о необходимости подчиняться не только своему Владыке, но и своему разуму, – веско напомнил Секенэф.

– Он ещё очень молод. Это – его первое настоящее боевое задание, куда серьёзнее перепалок с племенами на границах, – прохладно возразила Амахисат. – И обернулось это задание смертельной опасностью. Нельзя требовать, чтобы он сразу начал принимать решения мудрые и взвешенные.

– С ним – один из лучших моих военачальников.

– Которого ты фактически поставил над ним.

– Как ты сама только что сказала, Ренэф ещё очень молод. Его нужно направить, помочь ему. Нет ничего зазорного в том, чтобы следовать чужому опыту, богатому, выкованному в битвах. Напротив, он будет глуп, если не прислушается к советам.

– Ты задел его гордость. Он ведь царевич, в будущем – главнокомандующий над всеми войсками Таур-Дуат.

– До этого дня ещё очень и очень далеко.

– Прошу вас… – вмешался Хатепер, останавливая давний спор. – Давайте вернёмся к тому, зачем мы собрались.

Две пары глаз – серебристых и золотых – обратились к нему, и взгляды их были хлёсткими. Но дипломат давно уже слишком привык к правящей чете, чтобы дрогнуть, и только успокаивающе кивнул им.

Амахисат быстро справилась с раздражением и сказала:

– Испытанный веками способ не вовлекать имперскую армию и не давать нашим противникам в споре лишних весомых аргументов – привлечь силу стороннюю, наёмную. Эльфы всегда так делают, – она усмехнулась.

– У тебя уже есть кто-то на примете, – Секенэф кивнул на карту Лебайи. – Кто-то, находящийся достаточно близко, чтобы успеть вовремя.

Это не было вопросом. Царица улыбнулась почти невинно и развела руками.

– Прости мне некоторую предусмотрительность, мой Владыка. Я всё же мать.

– Твоя предусмотрительность не раз уже шла на пользу общему делу, – ответил Император и чуть улыбнулся. – Даже если ты уже отдала своим осведомителям приказ… считай, что сделано это с моего согласия.

– Благодарю, – Амахисат грациозно склонила голову и пригубила ещё вина.

– Итак, Ренэф, да защитит его Первый Эмхет, будет иметь в своём распоряжении больше, чем сорок воинов… больше, чем сотню, если считать ещё взвод Нэбвена, – подытожил Хатепер. – Но что заставит его остановиться и не идти дальше Леддны?

Амахисат коротко посмотрела на Секенэфа, ничего не говоря. Лицо Императора было очень спокойным.

– Мой приказ, – сказал он. – И мой приказ военачальнику Нэбвену.

– Надеюсь, до этого не дойдёт, – вздохнула царица. – Победа может вскружить ему голову, но не настолько, чтобы он пошёл против воли Владыки.

– Я тоже очень на это надеюсь, – Секенэф перевёл на неё пристальный взгляд. – Я предупреждал тебя. Как и все мы, он не стоит выше Закона. Если он не послушает меня, то будет наказан. Используй своё влияние, чтобы напомнить ему, если придётся.

– Как пожелаешь, Владыка, – улыбнулась Амахисат, хотя в её улыбке было мало тепла.

За Ренэфа она тревожилась больше, чем кто-либо, – это Хатепер понимал. Защищать сына она была готова и перед Императором, если пришлось бы. Но, к счастью, царица понимала и позицию своего супруга, и необходимость оной в текущих событиях.

Сам дипломат тоже очень волновался за племянника и опасался того, как Ренэф мог повести себя в изменившихся обстоятельствах. Сумеет ли Нэбвен удержать его от необдуманных поступков? Что если в своём желании проявить себя – и в своём вполне оправданном гневе – он зайдёт слишком далеко?

– Бездействие эльфов тоже говорит о многом, – заметила царица. – До сих пор ни письма, ни посольства…

– Ты вела дела с эльфами и знаешь, как медленно они принимают решения, – сказал Секенэф. – Но согласен, безмолвие королевы действительно затягивается.

– На это наверняка есть веские причины, – мягко вмешался Хатепер.

– Причины, которые могут нам совсем не понравиться, – нахмурилась Амахисат.

– Рано или поздно нам придётся направить к ней посольство самим, – сказал дипломат и почувствовал на себе тяжёлый взгляд брата.

– Я по-прежнему не готов отпустить тебя, – ответил Император, глядя ему в глаза.

– Отпустишь, если это будет нужно Таур-Дуат, – с улыбкой возразил Хатепер.

– Владыка прав, ты нужен нам здесь, – горячо поддержала супруга царица. – К тому же сейчас ход должны сделать эльфы. Им придётся многое объяснить нам… Хатепер, – она тронула мужчину за руку. – Ты – брат Императора и один из претендентов на трон.

– Я отказался от этого права уже давно, – терпеливо напомнил ей старший царевич и указал на свой правый рог.

Самый конец его был аккуратно спилен, согласно традиции, принятой среди потомков рода Эмхет из побочных ветвей, в которых проявлялись фамильные черты Ваэссира. Хатепер как представитель прямой ветви императорской семьи не обязан был следовать ей – она распространялась только на его детей, если б те у него были. Но когда-то он сам, по собственному выбору пришёл в храм Ваэссира и велел одному из жрецов провести ритуал. Кончик его рога был отпилен и заключён в золотой медальон. Так старший царевич хотел показать своим не в меру ретивым союзникам, что никогда не будет пытаться занять место брата.

Это было традицией древней и необходимой. Во избежание смуты и недопониманий те рэмеи, в ком проявлялись фамильные черты Эмхет, обычно проходили через подобный ритуал ещё в детстве, когда у них только прорезались рога. Таким образом, для общества они отделяли себя от правящей семьи. Это касалось не только бастардов, но и представителей знатных родов, в числе предков которых был кто-то из рода Ваэссира. В случаях, когда представитель побочной ветви должен был занять трон, проводился другой ритуал – край рога надставлялся освящённым золотом.

– Твоя кровь оставляет это право за тобой, – покачала головой царица. – У нашей семьи много врагов, особенно сейчас. Прошу, не рискуй собой.

Она была права: когда прерывалась прямая ветвь правителей, чтобы династия не угасла, Таэху, хранители памяти, призывали кого-то из ветвей побочных – тех, в ком кровь Ваэссира всё ещё проявлялась и была сильна. Хатепер же оставался представителем прямой ветви. Если бы не стало ни Секенэфа, ни его детей, взгляды подданных обратились бы, прежде всего, к нему.

– Спасибо тебе за заботу, Амахисат, – искренне ответил он. – В любом случае, сейчас мы должны выждать.

Про себя Великий Управитель в очередной раз отметил очевидное: при всём уважении к нему, царица видела в нём угрозу для перспективы власти своего сына, тем более теперь, когда не стало Хэфера. Об этом дипломат не забывал ни на минуту. Амахисат была слишком амбициозна, чтобы понять, что он уже располагал всей той властью, которая была ему нужна и которая была ему по силам. Но главное, что это понимал его брат… а когда-то – ещё и Хэфер. С грустью Хатепер подумал о том, станет ли царица настраивать против него младшего из его племянников. Он любил детей Секенэфа как своих и за годы общения с ними заслужил их доверие. Но ограничить влияние на Ренэфа его матери, пожалуй, никому не было под силу. Хатепер должен был попытаться, должен был выстроить с юным царевичем дружбу крепкую и гармоничную, особенно в свете грядущих перемен. Но многое, очень многое зависело от того, что произойдёт в Лебайе…

Вернувшись к теме дальнейшего плана, связанного с Лебайей, они обсудили оставшиеся детали, после чего Амахисат покинула кабинет Владыки. Она давно уже не задерживалась рядом с ним дольше, чем требовали дела. Хатеперу тоже пора было уходить – сегодня ему предстояли несколько важных встреч с вельможами и торговцами. Но он чувствовал, что должен остаться рядом с братом ещё на некоторое время, чтобы поддержать его.

Секенэф придвинул к себе карту Лебайи и задумчиво разгладил её ладонью.

– Со дня на день вернётся Анирет, – тихо сказал дипломат. – Её общество приносит тебе радость. А ей очень нужна твоя мудрость.

– Да… многое предстоит сделать. Для начала каменоломни в верховьях Апет, где добывают песчаник для императорских гробниц. Закрытые мастерские жрецов Великого Зодчего. Таинства смерти претворяются в таинства жизни… претворяются… – голос Императора дрогнул.

Он склонил голову и замолчал.

Хатепер почувствовал острый укол сочувствия. Строительство гробницы Хэфера близилось к завершению, но ещё ни разу Секенэф не нашёл в себе силы войти туда, чтобы посмотреть, как идут работы.

– Моя опора… я научил его, он был почти готов… Боги, как же мне не хватает его… моего прекрасного сына, сокровища нашей любви…

Дипломат поднялся, обошёл стол и положил ладонь на плечо брата.

– Ты не один, Секенэф. И пусть никто не может встать рядом с тобой по-настоящему, ты не один.

– Ты знаешь, как сильно я устал. Ты чувствуешь это, как никто другой… и тебе страшно.

– Не скрою, страшно, – признал Хатепер. – Ты – наш последний рубеж, и некому занять твоё место. Но ты знаешь, вся моя сила, всё, что я умею, – всегда в твоём распоряжении, брат.

Секенэф устало сжал его ладонь в знак благодарности.

– Я знаю, брат. Не бойся… я всё ещё сумею подняться на войну, если до того дойдёт, пусть это даже станет последним моим деянием во славу Таур-Дуат и рэмейского народа.

От этих слов и того, что стояло за ними, страх, поселившийся в душе старшего царевича, немного отступил.

– Мы не допустим войны.

– Я не могу перестать думать… что если всё зря? – Император поднял на него потускневший взгляд. – Что если мы зря ищем там, и люди действительно не знают.

– Мои верные и даже те, кто верен царице, ищут неустанно до сих пор. И даже если мы не найдём останки… гробница скоро будет закончена. Жрецы Великого Зодчего воссоздадут его форму, а наша память не позволит ему кануть в забвение.

– Ни один самый искусный жрец не сумеет вдохнуть в статую душу моего сына, Хатепер. Он потерян для меня и для нашего рода… и мысль об этом изнуряет и гонит меня, как пламенный хлыст Сатеха…

– Видят Боги, он не заслужил забвения, а Их Закон справедлив, – тихо ответил дипломат.

Про себя же Хатепер в очередной раз взмолился Ануи и Ваэссиру, покровителю их рода, чтобы Хэфер всё же нашёл путь к Водам Перерождения… и чтобы источник внутренней Силы Владыки Секенэфа не иссяк.

⁂

Хэфер не мог перестать думать о тринадцати солдатах, погибших в Лебайе, и о том, сколько погибнет ещё, если он ничего не сделает. Он позволил себе смириться, успокоиться, прислушаться к речам ставших ему близкими жрецов из общины. Но как посмел он забыться в покое некрополей… и в упоительном обществе своей жрицы, когда его народу угрожала беда, когда его отец, наверное, сходил с ума от горя?! Эти мысли разрывали сознание царевича. За неимением лучшего выхода в дни ожидания призыва от Перкау он загонял себя изнуряющими тренировками, за которые приходилось платить болью и опустошающей усталостью. Упрямо он гнал себя вперёд, хотя и знал, что всё равно не сможет ускорить восстановление. Год или никогда – таков был вердикт Перкау. Разве мог он уместить целый год в несколько дней? Или он так и останется калекой, никогда не сможет подняться на битву… Ведь именно об этом даже Перкау говорил с осторожностью, а другие и вовсе не решались сказать честно. Но пребывать в бездействии Хэфер больше был не в состоянии. Должен был существовать какой-то способ разрешить это, пусть даже из тех, к которым в обычное время не решишься прибегнуть…

Только присутствие жрицы помогало ему не поддаться накатившему снова отчаянию. Каким-то неведомым образом она по-прежнему вливала в него силу. Её взгляд, невидимый, но неизменно ощущаемый, вдыхал в него надежду и стремление. Хэферу пришлось признать, что здесь, в храме смерти, с телом, восстановленном бальзамировщиками, он всё же жил полнее, чем когда-либо… потому что она была здесь. И хотя в эти дни они говорили совсем мало, он бережно хранил в сердце все их беседы о земном и о божественном, всё то, что они успели разделить друг с другом. За время его пребывания здесь они успели стать друг другу истинными друзьями. Мало кто за всю жизнь Хэфера был ему ближе. Его восхищал живой ум жрицы, так странно сочетавшийся с тем, что о многих аспектах привычной для него жизни она сама, жившая в уединении общины, не знала совсем ничего. Ей чужды были интриги, она не понимала политики, и даже самая суть отношений в столице и при дворе ускользала от неё. Она жадно слушала истории о его путешествиях, а он с удовольствием рассказывал ей обо всём, что видел и успел узнать. Не менее жадно сам он слушал её рассказы о таинствах ритуалов, о шёпоте древних мёртвых, разделявших свою мудрость с живыми, о путешествиях души к незримому, о горизонтах, недоступных привычному взору, о благословенном присутствии Божества, связанного с каждым из своих жрецов настолько, что Его голос был слышен и ощутим. О, с какой величайшей любовью она говорила об Ануи Страже Порога – не только с почтением и безграничным уважением, но с нежностью и обожанием и без всякого страха! Её жизнь была тесно переплетена с течениями Его энергии. Хранитель Вод Перерождения был для её души светочем, и рассказывать о Нём, о том, как она познавала Его бесконечную мудрость, жрица могла часами. Как Эмхет, Хэфер был одним из жрецов Ваэссира и понимал, что стояло за священным понятием служения. Он мог обсудить это со жрицей не просто в теории, но как нечто испытанное им самим. Он знал, что означало чувствовать поступь и дыхание Богов, и жизнь, заключённую в глубинах земли, и каково было видеть отражение далёких планов бытия на привычном им плане земном. Он не просто изучал в свитках – он видел, знал, что планы связаны неразрывно в единую ткань судьбы, влияющие друг на друга, перетекающие друг в друга. Ваэссир раскрыл ему часть божественного промысла посредством множества глубоких медитаций и ритуалов, необходимых на пути обучения наследника трона. Но его жрица стояла ещё дальше от земного, ещё ближе к божественному, и потому в её речах для него было заключено особенное волшебство и особенная притягательная мудрость.

Несмотря на эту мудрость, в ней осталась пылкость, свойственная юности, которая сквозила в некоторых её рассуждениях. Впрочем, для царевича уже не имело значения, сколько ей было лет, и как она выглядела, потому что, даже не видя её, рядом с ней он чувствовал благословенное дыхание Золотой Богини.

Иногда Хэфер сам пугался того, как сильно стал зависеть от их бесед, как глубоко поражало его гармоничное переплетение их мыслей, высказанных и невысказанных. Неужели возможно было столь полное понимание? А что если правду говорили в народе? Служители Ануи противостояли осквернителям гробниц, но они и сами умели возвращать живую силу в мёртвые тела – иначе как бы они противостояли мастерам запретного искусства? И что если его оживление было не чудом, а тёмным колдовством, и потому теперь он так сильно зависел от той, что призвала его из теней Западного Берега?..

Но эти мысли были только бледной тенью, тающей в рассветных лучах её присутствия. Хэфер научился распознавать приход своей жрицы, даже не слыша её поступи. Так и сегодня, когда царевич ощутил особенный привкус её энергии, он невольно улыбнулся и закрыл глаза. Внутри разливалось удивительное тепло, на некоторое время притупившее острую тревогу, страх перед вероятным будущим, тяжесть осознания. Хэфер опустил руку с зажатой в ней стрелой. Памятуя об уговоре, он по-прежнему не оборачивался, хотя сегодня более чем когда-либо нуждался в некоем осязаемом подтверждении её присутствия.

– Прекрасного утра, царевич, – тихо пожелала жрица.

Ему так хотелось, чтобы она коснулась его сердца звучанием его имени. Все в общине уже давно звали его по имени, но она точно намеренно держала дистанцию… Вернее то, что ещё оставалось от этой дистанции.

– Прекрасного утра, жрица, – ответил Хэфер. Подняв лук так, чтобы она могла видеть, он усмехнулся и добавил: – Видишь, я пытаюсь постепенно стать достойным дара Ануи.

– Ты и был достойным его с самого начала, – возразила она. – Иначе разве Страж Порога привёл бы нас к тебе?

Старый пёс-патриарх вышел откуда-то из-за его спины, лёг неподалёку от царевича и посмотрел на него так, словно по-доброму ухмылялся. Ещё бы, ведь он тоже принял в новой жизни Хэфера самое непосредственное участие – этот зверь был в числе тех, через кого Ануи воплотил свою волю в тот день. Как объяснила жрица, они нашли то, что осталось от наследника Таур-Дуат, именно благодаря вожаку храмовых стражей. Пёс-патриарх был его спасителем в не меньшей степени, чем эта женщина, к которой стремилось его сердце.

Царевич опустился на одно колено, воткнул стрелу в землю и свободной рукой погладил пса по худой спине, ласково и с уважением. Страж благодушно лизнул его пальцы и потёрся головой о ладонь. Хэфер улыбнулся ему, а потом подумал, что и жрица гладила зверя по седеющей шерсти. Задумчиво почёсывая патриарха за ушами, царевич проговорил:

– Помнишь, была такая легенда… о запретной любви жрицы Хэру-Хаэйат и одного вельможи? Им нельзя было видеться, и их вестником стал большой храмовый кот, который доносил до каждого из них касание на своей шерсти до последних своих дней.

– Я не читала…

– Ты, должно быть, гладила стража за несколько минут до того, как он подошёл ко мне. Так что сейчас я почти касаюсь твоей руки… через него, – царевич тихо рассмеялся.

Зверь несколько раз неспешно вильнул хвостом, оценив поэтичное сравнение. А вот жрица, кажется, не оценила и молчала. Хэфер вздохнул и устало повёл плечами, стараясь по-прежнему смотреть перед собой.

– Тебе ведь не было запрещено касаться меня, пока ты исцеляла, – тихо заметил он.

Жрица рассмеялась своим шелестящим смехом.

– Но мы не просто так носим перчатки в присутствии тех, кто далёк от таинств Ануи. Кто из живых пожелает, чтобы до него дотрагивались те, кто готовит мёртвые тела для вечной жизни?

– Меня должно обуять внезапное отвращение? Что ж, оно несколько задержалось и не спешит появляться, – усмехнулся Хэфер, поднимаясь. – Я не знаю твоего имени, но уже знаю, какой храм приготовит мою плоть к путешествию на Западный Берег. И какой бальзамировщик.

– Надеюсь, до этого ещё далеко.

Ему опять вспомнились тела солдат. Мысли снова обратились к Лебайе и к мирному договору, на бережное сохранение которого его отец и дядя положили полжизни, не говоря уже обо всей той крови, которой было оплачено его достижение. Его мнимая смерть могла стать причиной войны. Уже становилась… Нет, Хэфер не мог обсудить это со жрицей, потому что знал, что она скажет ему. Она не поймёт чувства, разрывавшие его, слишком заботясь о сохранности его смертной формы. И потому он произнёс другое:

– Благодаря тебе – да, далеко. Если бы ты только знала, как сложно мне умерить своё нетерпение и подготовиться к грядущему бою с врагами моего трона. Глупо будет потерять жизнь сразу же после того, как она была дарована. Но однажды… – он нежно улыбнулся, – однажды и мой срок придёт… и тогда я вернусь к твоим рукам, и ты сохранишь память обо мне на века.

– Нет, я… я не хочу об этом… – прошептала жрица испуганно.

– Ты откажешь мне? – с грустью спросил Хэфер.

– Ты не совсем понимаешь, о чём говоришь.

– Такова моя воля.

– Никто в Таур-Дуат не нарушает приказ Эмхет, если только исполнить его в их силах.

– В данном случае это скорее просьба, – уже мягче объяснил Хэфер. – Когда я думаю о том, что именно ты сохранишь память о моей жизни, мне становится спокойнее. Просто поверь: это так.

– Ты не представляешь себе, как велика моя благодарность за твоё бесценное доверие… Но что если исполнить твою просьбу окажется просто не в моих силах? – спросила она печально. – К тому же я всей душой надеюсь, что ты переживёшь меня на много… на очень много лет, мой царевич.

– Ну, это вряд ли, – рассмеялся Хэфер. – Мне кажется, не так уж много лет нас разделяет. И это моё воплощение несколько… подпорчено моими врагами, а на твоей стороне – твоё целительское искусство.

Жрица молчала. Он понял, что по каким-то причинам то, о чём он говорил, было ей очень тяжело. Хэфер постарался исправить впечатление, тем более что говорить с ней хотел не только о своей смерти и о своей просьбе на будущее.

– Во время одной из наших самых первых бесед ты сказала, что хочешь, чтобы я возвращался сюда. Я тоже очень хочу возвращаться сюда снова и снова, как бы далеко ни увёл меня мой путь. Ваш храм стал мне домом.

– Я буду рада тебе здесь всегда, – просто ответила жрица.

От этих слов ему стало теплее.

– Так вам не запрещено касаться живых, если речь не идёт об исцелении? – спросил он будто между прочим.

– Нет, но… Тебе ведь известно отношение к нам. Почтение и страх, уважение и… ну что уж, некоторое отвращение. Согласно божественному Закону кощунственно осквернять тело, благословлённое дыханием Ануи. А нам ведь приходится рассекать форму, лепить её по-новому, чтобы подготовить к вечности. По сути, мы «оскверняем, чтобы освятить», – она процитировала знакомый Хэферу древний трактат о жрецах Ануи. – Запрета на касания нет… но есть нерушимая граница между нами и остальными живыми. И всегда будет.

– А что если живые сами желают приблизиться?

– Бывает и такое. Редко.

Хэфер кивнул своим мыслям и твёрдо сказал:

– Я желаю.

– Я не совсем… понимаю…

Осознав вдруг, что его хвост впервые за долгое время чуть подёргивается от волнения, царевич усилием воли заставил тело не выдавать свои чувства. Он много раз представлял, как бы осуществить это, но всё никак не решался. Произошедшее несколько дней назад дало ему понять, что он не располагал сокровищем времени. Стало быть, и хрупкую мечту откладывать было нельзя, потому что для её воплощения, возможно, просто не будет больше подходящего момента.

Медленно Хэфер положил лук у своих ног, а потом снял широкую повязку, удерживавшую его волосы, чтобы те не падали на лицо.

– Только ли видеть тебя мне запрещено? – спросил он. – Я не стану нарушать данного слова – даже случайно.

С этими словами он крепко завязал себе глаза.

– Это не требуется. Я верю тебе, – мягко сказала жрица. – За всё это время, сколько бы мы ни беседовали, сколько бы ни бродили вместе, ты ни разу не попробовал обернуться. Твоё слово осталось крепко́, и я благодарна тебе.

– Но сегодня я, пожалуй, решусь на одну дерзость… Ответь, разве мне действительно придётся ждать смерти, чтобы почувствовать твои руки? Это несправедливо.

Она снова потрясённо замолчала. Отступать уже было слишком поздно, да и мост, протянувшийся меж ними, теперь был намного крепче, чем в ту ночь, когда он поймал её за руку. Это воспоминание казалось уже таким далёким. Сегодня Хэфер мог позволить себе сказать правду.

– Обними меня… хотя бы раз, – попросил он.

Напряжённо царевич вслушивался в тишину. Мелкий песок зашелестел под её ногами, когда жрица прошла немного и остановилась в нескольких шагах от него. Сердце Хэфера невольно забилось сильнее. Чего ему стоило, ориентируясь только по слуху, поймать её? Но радости в этом было бы едва ли не меньше, чем в том, чтобы приказать ей открыться.

– Это – не приказ Эмхет, – мягко заверил её Хэфер. – Это – просьба, которая, надеюсь, не оскорбит тебя.

– Наследник Императора может получить любую женщину в пределах Таур-Дуат, и почти любая почтёт это за честь. Разве нет? – уточнила она осторожно и немного насмешливо.

– Почти – вот это верно, – тихо рассмеялся царевич. – Но разве так уж о многом я прошу тебя?

– Противостоять просьбе порой сложнее, чем приказу, особенно если сердце просит о том же… Но я ведь знаю: я не должна даже быть здесь, так близко от тебя.

– Должна, если сама того желаешь.

– Обещай, что не попытаешься дотронуться до меня в ответ, царевич Эмхет, – попросила она с непонятной ему горечью.

Это было сложно… но ему пришлось подчиниться. Хэфер вздохнул и кивнул.

– Обещаю, жрица. Сейчас не попытаюсь, – уточнил он и коснулся груди в древнем жесте клятвы, а потом опустил руки.

В мягком сумраке сомкнутых век его слух и ощущения обострились. Он чувствовал лёгкий ветер, долетавший до внутреннего двора из храмовой рощи. Его обоняние улавливало запах акаций. И сама жрица пахла акациями и благовониями, но не теми, которыми умащали себя женщины при дворе, а теми, что использовались в святилищах для жертв Богам.

Он слышал, как жрица сделала ещё пару томительно-медленных шагов, слышал шелест её одежд и тихое позвякивание амулетов. Кожей он почувствовал её тепло рядом даже прежде, чем она протянула к нему руки…

А потом её ладони легли на его плечи в бесконечно родном касании, которое он подсознательно помнил, и которое, казалось, всегда знал. Кровь в его новом теле вдруг вскипела непокорным огнём, точно не было изнеможения, не было умирания. Хэфер сжал кулаки так сильно, что когти впились в ладони. Лишь бы только сдержать своё обещание! Он усмирил своё стремление, успокоил своё дыхание. Всё его восприятие сузилось до ощущения рук, нежно и неуверенно скользивших по его плечам. У музыки, возвращавшей его и исцелявшей, были именно такие касания – теперь он вспомнил.

Жрица вдруг крепко обняла его и уткнулась лицом в его спину. Хэфер замер от радости… но потом почувствовал её слёзы.

– Почему? – прошептал он.

Она только покачала головой и прижалась к нему сильнее, а потом отстранилась и отступила на несколько шагов.

– Подожди, – сказал царевич, поворачиваясь к жрице, и протянул руку туда, где она только что стояла. – Почему нельзя ни увидеть тебя, ни коснуться? Каким бы ни было твоё воплощение, я знаю, что для меня не будет прекраснее. Сними с меня обещание, жрица. Позволь мне, и ты сама увидишь…

Снова шелест одежд и один неуверенный шаг. Хэфер вздрогнул, когда она повторила его давний жест и легко коснулась губами его ладони. Как хотелось ему быть ближе к ней, воплотить переплетение их душ хотя бы в одном единственном настоящем объятии!.. Так близко, и…

… жрица сбежала. Царевич выждал немного, а потом развязал глаза и посмотрел на то место, где она только что стояла. Во внутреннем дворе с ним остался только священный пёс.

Хэфер прижал к губам ладонь, точно впитывая поцелуй жрицы. Потом он рыкнул, разгневанный своим бессилием, и в порыве ярости одно за другим метнул в мишень несколько тренировочных копий, стоявших поблизости. Через несколько мгновений Хэфер, хоть и с трудом, но всё же смог овладеть собой.

Так или иначе, сегодня он получил то, о чём мечтал. Больше он не мог позволить себе эту священную радость и этот благословенный покой. Что бы ни говорил Перкау, пора было возвращаться в Апет-Сут, если только он не хотел подставить всех их под удар – и принявшую его общину, и свою жрицу… и отца, и народ.

Пёс-патриарх, точно почуяв его мысли, навострил уши и посмотрел на Хэфера, как тому показалось, скорее понимающе, чем осуждающе.

– Сразиться с неведомым врагом проще, чем с собственным сердцем, – сказал ему царевич. – Пришло время вспомнить о долге. Посмотрим, что Боги раскроют обо мне Верховному Жрецу…

Глава 18

4-й месяц Сезона Всходов

Души были мирами, полными бесценных сокровищ, – отражением созданной Богами Вселенной с её тысячами преломлений. Каждый миг познания наполнял сердце восхищением творения, трепетом перед непознаваемой бесконечностью, перед горизонтами, которые ни одно воображение не в силах было охватить. Но его душа… Нет, Тэра не могла сказать, что канула в его мире, потому что не теряла себя, но обретала, познавала в новом качестве. Её собственная душа начинала петь неведомой доселе музыкой, иной, чем пробуждало в ней служение… И вместе с тем обе мелодии так гармонично переплетались друг с другом.

Всем существом Тэра любила своего Бога, само присутствие которого наполняло её бесконечной радостью и ощущением чуда. Тёмный Страж Вод Перерождения, бесстрастный Судия и вместе с тем – милосердный утешитель и проводник заблудших душ, защитник тех, кого могли забыть живые, но не забыл Он, мудрейший Хранитель Памяти всех жизней… С тех пор как Он коснулся её, жизнь девушки стала бесконечным стремлением к познанию Его и мира. В каждом творении она видела, чувствовала частицу Его дыхания. Она не боялась, но питала глубокое восхищение перед чудом трансформации, которое Он являл Собой, перед Его величайшим тайным искусством, которым Он щедро делился с теми, кого призвал к служению. О, этот Зов жреческого Предназначения, который было ни с чем не спутать, шёпот тайн, зачаровывающий сердце и сознание, упоение соприкосновения с избранным Божеством, с Его Любовью… Тэре было отказано в этом по праву рождения, но что был закон перед Его волей? Он выбрал её. Она была Его жрицей, и Он был её Богом. Для этого священного выбора, сделанного задолго до её нынешнего воплощения, такого странного по стечению судеб, не было слова у смертных. Этому выбору подчинился и её Учитель…

Своих братьев и сестёр по служению она любила – разумеется, иначе, чем Ануи, как и стражей храма, прекрасных смоляных псов. Все они были её семьёй, в их обществе она черпала покой и радость принятия и понимания. Среди всех Тэра, конечно же, особенно выделяла своего названного отца и Учителя – Перкау, Верховного Жреца их маленькой общины, мудреца, научившего её всему, что она знала, от чтения священных символов до секретов смертной плоти и сохранения оной в вечности. Ей казалось, что никто не понимает её сердца и помыслов лучше, и никому она не была настолько открыта… пока в их общине не появился Хэфер.

Тэре не с чем было сравнить то, что она испытывала к наследнику, ведь этому не было и не могло быть никаких сравнений. Он не был воплощением её Бога и не был её братом в служении. И всё же её душа стремилась к нему, сладостно болела о нём, и мир, который был заключён в нём, бесконечно восхищал и манил её. Совсем иным было стремиться к познанию мудрости Ануи, но её чувство к Хэферу оказалось не менее сильным. Оно одновременно и наполняло восторгом, и пугало своей силой и глубиной… и своей невозможностью, о которой Тэра не могла забыть.

С самого начала она знала, что стремление её к царевичу было невозможным, но это чувство оказалось сильнее доводов разума, точно в том была воля самого Ануи. Так оно, скорее всего, и было, ведь за всё это время Страж Порога не остановил её, не подал ни единого знака, что она совершала ошибку. Сколько раз она обращалась к своему Божественному Покровителю за ответом, но Он как будто лишь делал чувство сильнее, благословлял её жить в этом новом качестве. Таков был её Путь, и эта встреча была частью Пути. Даже будучи избранной жрицей Ануи, Тэра не могла прозреть и осознать все Его замыслы, но кое-что она понимала: ведь как знать, не будь её стремление к душе Хэфера таким сильным, ей не удалось бы то, что другие назвали невозможным. В том была Сила Ануи, но и её Сила, её воля, её искусство, которому Он научил её. Без её воли, воплощавшей намерение на земле, воля Ануи в этом проявлении не смогла бы воплотиться полно. Страж Порога действовал через неё, и добровольно Тэра доверилась Ему, чтобы Он настроил струны её души так, как Он видел наиболее подходящим.

Но она пожелала больше… пожелала для себя. Достаточно было просто знать, что Хэфер жил, ходил с ней по одной земле, в одном времени. Достаточно было видеть, как Сила возвращалась к нему, наслаждаться их беседами и единением помыслов, помогать по мере своих возможностей и своего разумения его возвращению… и не думать о том, что когда он вернётся к своей настоящей жизни, то забудет их храм и забудет её. Само сердце Тэры восставало против этого. Надежды шептали, что здесь, в их общине, Хэфер нашёл желанный ему покой, тем более что именно здесь он обрёл защиту Ануи. Возможно даже, что Страж Порога сохранил его для себя… и призовёт его… и оставит с ними… Но так ведь быть не могло, и Тэра это знала. Теперь бремя этого знания стало ещё тяжелее, чем до вчерашнего дня, когда Хэфер просил её сохранить его тело для вечности… и просил обнять его.

Как же долго она хотела прикоснуться к нему! Просто дотронуться и почувствовать здесь, на земле, так же, как чувствовала душой, возвращая его из небытия. Хэфер, конечно же, не знал, а Тэра не сказала ему, что срок, отпущенный ей, был совсем недолог, что она не прошла официального посвящения, и что когда Ануи позовёт царевича на Западный Берег, она уже будет там. Её тайна принадлежала не только ей. Перкау тоже ждало наказание за нарушение запретов, и все те, кто скрывал её здесь, могли пострадать. Но она знала, как бесценно было доверие, оказанное ей Хэфером этой просьбой, пусть даже не в её силах исполнить его желание. Что до объятия… Прежде она думала, что граница между прежней её жизнью и нынешней пролегла тогда, когда пёс-патриарх привёл её на место трагедии, к истерзанным останкам царевича, в которых, как оказалось, ещё теплилась жизнь – только лишь чудом, волей Богов. Но граница эта пролегла вчера, когда Тэре пришлось признать перед собой окончательно, что без Хэфера она не мыслит жизни дальше, что связана с ним слишком тесно.

Вот почему сегодня Тэра была здесь, в святилище своего божественного покровителя. Она уже воскурила благовония и пропела гимны и теперь просто тихо пребывала у подножия диоритовой статуи, преклонив колени. Ласковая шепчущая древними тайнами тьма постепенно сгущалась вокруг неё, по мере того как оживал камень, наполняясь Его пробуждавшимся дыханием. Она не знала, что ощутила прежде – тепло Его Силы в одном из многочисленных Его каменных тел, выточенных посвящёнными, или Его желанное присутствие, привкус которого она так хорошо знала с детства, который ни с чем не могла перепутать. Самой своей сутью она услышала Его поступь. Все её мысли стали яснее, и сердце запело сладостным биением, отзываясь, открываясь навстречу Божеству. На её плечи как будто легли тяжёлые тёплые ладони, и всё её существо превратилось в тонко настроенный инструмент, резонировавший с Его присутствием.

«Я сделала всё согласно Твоей воле, Великий в мудрости Своей, – мысленно взмолилась она. – Забери это чувство с собой на Западный Берег… Пусть оно умрёт и переродится, пусть оставит меня!..»

Объятие Его Силы стало как будто крепче, теплее, и она почувствовала печаль Его улыбки. Он не всегда вкладывал в её разум слова. Чаще ответы Его были просто характе́рным ощущением или пониманием. Сейчас же Тэра вдруг со всей отчётливостью, почти до последнего слова, до последнего знака вспомнила легенду о становлении Ануи – один из священных текстов на стенах Его святилищ. Легенда повествовала о времени, когда старшие расы – те, кого ныне называли демонами и фэйри, и другими – были ближе к земному плану бытия, чем теперь, а дыхание Амна пока ещё не воплотилось в форме других созданий. И в ту эпоху, которую некому было запечатлеть для потомков, сохранившуюся лишь в легендах, сложенных намного позднее самого времени легенд, Ануи, Страж Порога, Первый из Жителей Запада, ещё не был Богом. Он был одним из живущих, имел воплощение среди нэферу и стал, по сути, первым жрецом Владычицы Таинств. Но прежде, чем Он прошёл Свою трансформацию, Он связал себя с «невозможным» невозможным же чувством.

«И тогда узрел Амн то, что родилось меж ними, позволил Он Золотой Хэру-Хаэйат – Той, которую носил в себе с первых дней творения – шагнуть в зримый мир, чтобы и другие могли познать Её Свет, и открыл живущим имя Её, Любовь. И хотя была Золотая сутью Самого Амна, существовавшей во всех проявлениях Его воли, родилась Она для мира в миг, когда Аусетаар и Ануи познали друг друга…»

Так гласила другая легенда, и о ней тоже напомнил Ануи своей жрице. И хотя всякая легенда была символом, особенно когда речь шла о взаимодействии божественных энергий, которое словам не под силу передать кроме как символически, она поняла смысл этого воспоминания. Страж Порога первым познал, как преобразует Смерть. Но первым Он познал и то, как преобразует Любовь, для которой прежде в мире не было ни имени, ни образа, ни знания, хотя Ею дышало каждое творение Амна.

Нет, Он не пожелал забрать чувства Тэры и даже умалять их не стал. Он лишь напомнил ей о том, что путь жреца подчас отражает путь Бога – в той или иной степени. И если когда-то Ануи-нэферу под силу было любить Его Богиню – жрице под силу будет любить сына божественного рода правителей Таур-Дуат.

⁂

Хэфер долго готовил себя к этой встрече, а ждал её ещё дольше, но всё равно не ощущал, что готов. Предсказание Верховного Жреца было жизненно необходимо ему, чтобы двигаться дальше, и вместе с тем он боялся того, что мог услышать. Сегодня Перкау наконец призвал его – не в свои покои, но в одно из уединённых святилищ, к статуе Ануи. Верховный Жрец воскурил благовония. Вместе с Хэфером они прочли молитву в честь Стража Порога. На глазах царевича жрец изменился, став уже не просто рэмеи, но вместилищем Силы и Знания своего Бога, прозревающего пределы зримого, поднимающего покров тайны, приносящего ответы. Иными стали и его взгляд, и его голос, и даже его жесты. К трансформации жрецов, впрочем, царевич был привычен и чувствовал момент, когда Божество отчасти замещало личность священнослужителя, гармонично сливаясь с нею.

Огонь светильника разгонял полумрак, и тени плясали на стенах, напоминая Хэферу о тех, что совсем недавно звали его в безвременье. До сих пор царевичу страшно было осознавать, что он мог и не найти путь не только обратно на Берег Живых, но к самому Хранителю Вод Перерождения, если бы не помощь жрецов… особенно одной жрицы. Не было для души ничего более ужасающего, чем забвение, слияние с безликими тенями, у которых нет даже своего места обитания. Разум не мог вместить в себя осознание этого, и потому старался не хранить память о пережитом там.

Отблески огня играли в изумрудных глазах статуи. Казалось, Ануи чуть склонил голову и созерцал предсказательные камни, которые Перкау раскладывал на белом полотне у подножия изваяния. Верховный Жрец и царевич стояли, преклонив колени, друг напротив друга. Бальзамировщик хмурился и что-то беззвучно шептал. Хэфер узнавал некоторые знаки, но не ведал значения всех, тем более в сочетаниях, и потому терпеливо ждал. Похоже, то, что видел Перкау, не нравилось ему, и он медлил, не решаясь облечь предсказание в слова.

В итоге царевич всё же нарушил затянувшуюся тишину и мягко проговорил:

– Скажи мне без страха, мудрый, ведь я сам просил тебя об ответах.

Перкау поднял на царевича взгляд, глубокий и древний.

– Хранитель Вод Перерождения защищает тебя от взглядов живых… даже от взора твоего отца, воплощения Силы Ваэссира на земле, – изрёк жрец. – Но если ты покинешь храм, тебя ждёт беда, которую мы не в силах будем отвести. В итоге защищающий покров будет сорван, и ты станешь уязвим.

Хэфер покачал головой.

– Но мы оба знаем, что я должен вернуться в Апет-Сут и помочь отцу раскрыть заговор. Я не могу остаться здесь навечно… даже если захочу. Я – наследник трона, и моя жизнь связана с моей землёй. Я чувствую, что нужен ей. Я больше не могу скрываться от её зова.

– Император идёт по следу и покарает тех, кто того заслуживает, – продолжал Перкау, глядя на иероглифы, нанесённые на отшлифованные кусочки чёрного оникса. – Но тебе до́лжно заручиться могучей поддержкой, иначе ты не одолеешь своих врагов. Копьё нацелено на тебя. Даже сам Владыка не сумеет предотвратить удар прежде, чем он будет нанесён. Здесь я не вижу иных вероятностей…

Царевич тяжело вздохнул, собираясь с мыслями, и пристально посмотрел на камни, точно надеясь, что от этого расклад изменится. Спрашивать, не ошибся ли жрец в прочтении, было глупо, и он подавил этот порыв.

Если сам покровитель рода Эмхет, чья Сила воплощалась сейчас в Императоре Секенэфе, не мог помочь ему – то кто мог? Эта мысль болезненно билась в его сознании. Где-то на краю своего восприятия Хэфер, казалось, нащупывал ответ… как тогда, когда погружался в медитацию, заново переживая потерю своей сущности и возвращение на Берег Живых… но не мог, не смел признать этот ответ и распознать до конца…

– Кто может помочь мне? – упавшим голосом спросил Хэфер. – В вашем храме нет воинов, а вас самих слишком мало, чтобы я посмел просить кого-то сопровождать меня в столицу.

– Кто может помочь? – точно в трансе жрец повторил вопрос, глядя куда-то внутрь себя, и собрал предсказательные камни, смешивая их. – Достань ещё, Хэфер.

Царевич протянул руку, провёл ладонью над горстью ониксовых осколков. Он ощутил знакомое тёплое покалывание и, не глядя, достал один. Перкау повернул камень. Сквозь безмятежность его сосредоточения прорвалось удивление, но потом, казалось, сменилось пониманием.

Иероглиф изображал зверя, которого можно было бы спутать со священным шакалом Ануи, если б не чуть иначе изогнутая морда и раздвоенный хвост.

– Это…

– Ша, зверь Сатеха, – мрачно кивнул царевич и коротко посмотрел на статую Ануи, высившуюся над ними, ища у Него поддержки. – Возможно, я просто слишком поторопился… и вытащил не тот камень. Позволь ещё.

Перкау странно посмотрел на собеседника, но возражать не стал. Трижды он смешивал предсказательные камни. Трижды Хэфер задавал вопрос о том, кто поможет ему, но так и не увидел шакала, возлежавшего на Ларце Таинств. Каждый раз ша выскальзывал из горсти камней и падал перед ним. Но разве не знал он внутри себя, что будет именно так?..

Потом Перкау остановил его руку.

– Довольно, Хэфер, – тихо проговорил жрец. – Ты получил свой знак. Не будем гневить Богов.

– Но я – наследник Ваэссира, а вы – служители Ануи, – в смятении возразил царевич. – Его Сила в ваших руках… в её руках… вернула меня на Берег Живых. Даже тело моё теперь отмечено Им, Его искусством. Как смею я обратиться к Его врагу?

Бальзамировщик прищурился, пристально глядя на Хэфера, и покачал головой.

– Ты говоришь сейчас как обычный мужчина. Но давай поговорим как жрецы.

– Я – не вполне жрец.

– Не жрец? – Перкау негромко рассмеялся. – Позволь напомнить тебе, что ты – будущий Верховный Жрец Ваэссира всей Таур-Дуат, господин мой Хэфер Эмхет. Ты обучался в Его храмах, проводил необходимые ритуалы для Него, прошёл все необходимые ступени посвящения. Ты должен понимать больше, чем обычные мужчины и женщины, смотреть в самую суть.

Царевич и сам сознавал нелепость своего возражения и склонил голову в знак согласия. Император Таур-Дуат являл собой светскую власть, но он также был посредником своего народа пред Богами и не мог не пройти жреческого обучения и посвящения, пока ещё был наследником трона. Просто принять в себя Силу Ваэссира было недостаточно – нужно было ещё уметь сделать это, подготовив разум и тело.

– Одна из самых известных легенд нашего народа повествует о том, как в гневе Сатех расколол изначальную форму Ануи и разметал осколки по земле, в праве властвовать над которой Ему было отказано. Любовь Аусетаар к Её избраннику помогла Ей завершить трансформацию супруга. Ануи стал тем, кем мы знаем Его теперь, – Божеством, Защитником и Владыкой Мёртвых, Хранителем Вод Перерождения, тем, кто дарует это Перерождение другим. Но кто изначально привёл Ануи к инициации и последующей трансформации в божественную форму? Кто, по сути, дал мёртвым защитника и проводника? Об этом не думают обычные мужчины и женщины, но не должны забывать жрецы.

Перкау протянул руку, выудил из горсти камней шакала и положил его рядом с ша. Следующим он достал камень, который изображал Ваэссира в облике рэмеи в Двойном Венце.

– Теперь возьмём легенду о твоём предке, божественном Владыке Таур-Дуат. Каждый в народе, конечно же, помнит легенду о том, как сын Ануи и Аусетаар, сочетавший в себе и божественное, и то, что в нём было от нэферу, укрывался от гнева Сатеха и копил силу для боя. Он терпел и поражения, но итогом долгой войны стала величайшая победа. Герой Ваэссир сверг Сатеха, отомстив за отца, и изгнал Его за грань зримого мира. Так говорят. У этой легенды есть и продолжение, которое отчего-то в народе часто забывают связать с первой историей. Сатех Разрушитель был побеждён и изгнан, если смотреть на легенду как на простую сказку. Но ведь именно из рук своего врага Он получил удивительный Дар – своё Призвание. Его разрушающая мощь теперь обрела русло. Никто лучше Него не умел сразить безликий ужас, с которым отец-и-мать Его Амн встречается каждый цикл прохождения Ладьи сквозь первозданный мрак. На грани мира Сатех стоит на страже. Каждую ночь Он восходит на Ладью своего отца-и-матери, чтобы защищать там, где лишь Его горящий взгляд может пронзить первозданную тьму небытия. Каждую ночь Он поднимает своё разящее копьё, и первородный огонь Его оберегает саму нашу реальность от сил, которым нет имён ни в одном языке живущих – от тех, кто действительно враждебен всему сущему. Мощь Его так велика, что огонь этот всё же прорывается иногда на землю жаркой кровью гор или горячим дыханием пустыни, в которой Он властвует безраздельно. Но разве не делился Он щедро своей силой, когда твои предки призывали Его и карали своих врагов? Разве не сметал препятствия и не выжигал ложь? Разве не даровал мудрость тем, кто искал посвящение в Его охотничьих угодьях, пусть и не все из них выживали и сохраняли разум, встречаясь с Ним… – эти слова жрец проговорил уже тише, а потом чуть улыбнулся и пододвинул к царевичу все три иероглифа. – Так ответь мне, Хэфер, ответь как тот, кто должен прозревать глубже большинства: так ли уж враждебны друг другу силы, которым мы дали имена и о которых сложили легенды? Великий Зодчий был мудр, создавая наш мир именно таким. Но к каждой из божественных сил следует подступать осторожно, с особенным уважением, соблюдая положенные правила, которые тоже были записаны нашими предками не просто так.

Царевич посмотрел на предсказательные камни, на зверя, который и манил, и вызывал трепет.

– Ты рассказывал, что священные шакалы указали вам дорогу, что храмовый пёс-страж нашёл меня… что ша стерегли место боя и растерзали тела всех, кто был там… не тронув моё.

– Так и было, Хэфер, – подтвердил Перкау. – Так и было. По каким-то причинам Сатех пожелал защитить тебя уже тогда.

– Но где мне искать Его посвящённых? У Сатеха нет иных храмов, кроме самой пустыни Каэмит, да и жрецов Его не осталось. А если остались, они предпочитают скрываться. Или… – Хэфер пристально посмотрел на своего собеседника. – Или я не прав?

Он уже понимал, что жрец знал об этом больше, чем успел сказать.

Перкау кивнул и негромко ответил:

– Есть среди жрецов те, кто всё же искал Его мудрости… и находил, сохраняя верность тому, кому служил изначально.

Бальзамировщик поднялся и поклонился статуе Ануи. Некоторое время он смотрел в глаза своего божественного покровителя, а потом перевёл взгляд на царевича. В этом взгляде было теперь нечто такое, чего Хэфер не видел прежде, чему не мог пока дать объяснения.

Перкау обернулся к нему спиной и обнажился до пояса. Плоть его у левого плеча и лопатки несла след не то старого ожога, не то причудливо переплетавшихся шрамов от удара когтей. Но чем дольше царевич вглядывался в узор этих шрамов, тем больше различал там… очертания зверя с иероглифа. Потрясённо Хэфер взирал на бальзамировщика.

– Я был и остаюсь посвящённым Стража Порога, – сказал Перкау, поворачиваясь к царевичу. – Но я прошёл свою трансформацию в Каэмит. Возможно, поэтому я нарушаю столько запретов? – он коротко рассмеялся какой-то одному ему понятной шутке и продолжал уже серьёзно: – Твоё посвящение, конечно же, будет иным, но я научу тебя, как обратиться к Нему, научу, как говорить с Ним… расскажу о том, что было забыто даже в твоём роду – забыто намеренно. Сочтёт ли Он тебя достойным – о том я не могу сказать точно. Но Он уже даровал тебе не один знак Своего благоволения. Не пренебрегай этим. Чтобы победить и вернуть своё место по праву, ты должен получить Силу Сатеха и сокрушить своих врагов Его копьём, выжечь паутину лжи, сплетённую вокруг тебя. Но если ты не сумеешь эту Силу приручить или посмеешь думать, что присвоил её – она сокрушит тебя самого, как сокрушала даже величайших из Владык прошлого – воинов, ненасытных до побед, чародеев, опьянённых своим могуществом и знанием… Каждый день ты будешь идти по тонкой грани. В кого ты переродишься однажды – в живое воплощение божественной искры или в искажённое подобие себя самого – о том ведомо только Богам.

Перкау торжественно облачился в тунику, точно в доспех тайн, окутывавший его. Немало вопросов было у Хэфера, но ни один он не мог пока облечь в подходящую форму. Каждое слово жреца отпечатывалось в нём, находило резонанс, напоминало о том, что когда-то отец говорил ему нечто схожее, рассказывая о роли Владыки Таур-Дуат. Божественное золото, текущее в его жилах вместе с кровью, пробуждалось, говорило с ним на языке древних инстинктов, но часть этого языка была давным-давно забыта, скрыта за пеленой ушедших эпох.

– Научи меня, мудрый, как обратиться к Владыке Каэмит… и выжить, – проговорил царевич.

– У нас есть чуть меньше месяца до начала Сезона Жары. Я передам тебе то, что тебе будет нужно, – подтвердил жрец.

Перемена произошла в жреце неуловимо – Хэфер не успел отметить, как она совершилась. Снова перед ним был уже прежний, знакомый Перкау. Изменилось разве что понимание его сути, теперь, когда наследник знал иную часть его жреческого служения.

Меж тем бальзамировщик заинтересованно посмотрел на льняное полотно, расстеленное между ними, и указал на камень, на который оба они не обратили внимания прежде. Тот одиноко лежал в стороне от остальных, но был ближе всего к Хэферу.

– Переверни сам, – предложил Перкау.

Хэфер открыл иероглиф… и постарался не показать своего волнения.

Иероглиф изображал женщину, несущую перед собой знак божественного. Жрицу.

– Что ж, я, кажется, знаю, кто ещё поможет тебе, – усмехнулся жрец. – Да ты и сам знаешь…

– Она уже помогла мне, – ответил царевич спокойно. – Это больше, чем я мог бы и смел просить.

«Но теперь она и говорить со мной больше не желает», – закончил он мысленно.

– Не обо всём нужно просить, господин мой, – сказал жрец с лёгкой улыбкой и начал собирать свои предсказательные камни.

Благовония понемногу догорали, и взгляд статуи постепенно затухал.

Хэфер провёл кончиками пальцев по одному из шрамов на своей груди. Расколотая прежняя форма… незавершённая трансформация… Он возвращался к мыслям, которые не позволял себе додумать. Эта встреча с Перкау сдвинула что-то в глубинах его сознания.

⁂

Прозревание вероятностей будущего забирало немало сил, хоть и одаривало тоже немалым. Это было чувство хорошо выполненного дела, словно как следует потрудился… например, ворочая камни. Сейчас Верховный Жрец ощущал себя так, будто вернулся со строительства гробницы. Пропускать сквозь себя божественные энергии не всегда было легко и приятно. Прозревать же судьбу наследника Ваэссира… тем более того, кому предстояло такое… Нет, сегодня Перкау даже от обязательного обхода храма вынужден был отказаться и не зашёл в покой подготовки, где соль постепенно вбирала в себя соки тел погибших солдат. Он сидел в ночном саду в плетёном кресле, прикрыв глаза, и слушал ветер и звуки реки вдалеке. Сегодня среди голосов шакалов некрополя он улавливал и другие, а старые шрамы отдавались приятным щекочущим теплом.

Иногда жрецу не хватало присутствия другого Бога, хоть он и отдал себя целиком служению Ануи. Но когда-то он так хотел понять и иную сторону вещей, что решился… и прошёл ритуал, и познал, как сумел, Первого, Древнего. К Его Силе Перкау прибегал редко, ибо Он был из тех, к кому вообще не нужно было приходить по прихоти, без крайней нужды. Но и забывать о Нём не стоило, тем более живя на границах Его владений. В последние дни Сатех манил жреца, и причина была понятна: Ему нужен был Хэфер Эмхет. Для каких целей, о том Перкау было неведомо – об этом он мог лишь гадать. Владыка совмещал в себе не только земное и божественное, но и все противоречия своей земли. А покровителем древнейших Владык считался не только Ваэссир… Если бы Перкау знал путь к заброшенным храмам Сатеха, он бы показал Хэферу старые рельефы, видоизменённые позднее в истории рэмейского народа, по мере того как наследники нэферу постепенно вытеснили наследников хайту с этой земли, – как когда-то показали ему самому. Впрочем, возможно, в ходе обучения в Обители Таэху царевич был допущен к этому знанию. Его сознание не закоснело в традициях. Он чтил Закон, но разум его был открыт и восприимчив. Перкау всем сердцем надеялся, что Хэфер пройдёт сквозь то, что должен был познать, и вернётся живым, могучим. Но как передать ему до исхода месяца то необходимое, на постижение чего у некоторых уходили годы, а то и вся жизнь? Он мог научить словам и жестам, мог – и собирался! – передать царевичу свой редкий артефакт, подобных которому во всей Империи было теперь не сыскать. Но разве мог он так быстро настроить струны восприятия Хэфера, открыть его для огненного взора Сатеха, чтобы при этом наследник не потерял ни разум свой, ни смертную форму? Даже жрецы Владыки Первородного Огня часто впадали в безумие, соприкасаясь с Его мощью.

Но как же сладостен был иногда этот зов… Перкау предвкушал работу с Его энергиями в ходе, увы, краткого, но такого необходимого обучения, через которое он должен был провести Хэфера. Нужно было лишь то, что сможет заземлить царевича, поможет ему возвращаться. По воле Богов у наследника было ещё кое-что, кроме долга, здесь, на Берегу Живых. Подумав об этом, Перкау улыбнулся мудрости и гармоничности божественного замысла, за годы служения уже даже почти переставшей удивлять его.

⁂

Каменистые пустоши красной пустыни, поросшие редкой растительностью, сменились плодородной землёй. Теперь их путь лежал вдоль пальмовых рощ, и заросших бумажным тростником заводей, и обширных полей, на которых уже взошёл обильный урожай. Эти места Анирет знала хорошо, но редко ей доводилось пройтись здесь пешком. Вот почему сейчас она не спешила укрыться в паланкине и, не чувствуя усталости, с удовольствием шла рядом со своими воинами. Солнце светило ярко, но из-за тени деревьев и близости воды жара не казалась чересчур изнуряющей.

Маленький отряд передвигался без опознавательных знаков. Встречавшиеся им по пути крестьяне, конечно, понимали, что путешествовала знатная особа, но не знали, кто именно. Это царевну вполне устраивало. Ей нравилось наблюдать за настоящей, непридуманной жизнью простых людей и рэмеи. Иначе как было понять, чем дышал её народ, если видеть его жизнь исключительно с высоты своего положения?

Вот погонщик торопил вереницу из пяти ослов, груженных бурдюками с водой. За ним со смехом и визгами увязалось несколько ребятишек, на которых он изредка покрикивал, чтоб не подходили слишком близко к ослам. Один из мальчишек – похоже, на спор – на бегу лихо запрыгнул ослу на спину. Погонщик тут же согнал его хворостиной и ещё долго костерил всю стайку сорванцов, улепётывавших от его праведного гнева.

Двое крестьян чинили застрявшую в колее повозку с плетёными корзинами – должно быть, везли на продажу зерно или ранние овощи. Запряжённый в повозку ишак, казалось, вполне довольный передышкой, меланхолично жевал какой-то сочный стебель.

В ближайшей заводи рыбаки собирали сети – время хорошего улова только что миновало. Неподалёку женщины срезали серпами бумажный тростник, напевая весёлую песню с простеньким запоминающимся мотивом. Анирет поймала себя на том, что через несколько шагов и сама уже стала напевать её. Настроение у царевны было прекрасным, и когда встречные люди и рэмеи с поклонами уступали отряду дорогу, она приветливо и с благодарностью улыбалась им.

Воины оживлённо переговаривались, радуясь возвращению домой. Нэбмераи шагал рядом с ней справа. По её левую руку шла Мейа, старавшаяся не смотреть на воина Таэху слишком пристально. Анирет не знала, продвинулось ли их знакомство дальше хотя бы в беседах. Сейчас её интересовало другое. Они уже подходили к месту, которое девушка очень хотела показать Нэбмераи. Царевна ускорила шаг и сказала воину:

– Пойдём. Тебе понравится.

– Не может не понравиться, – подтвердила Мейа, переводя дыхание – долгие переходы её по-прежнему утомляли. – Такого даже в вашей полной чудес Обители не увидишь.

Нэбмераи с вежливым интересом кивнул и последовал за царевной. «Что ж, недолго тебе оставаться невозмутимым», – весело подумала девушка, предвкушая его реакцию.

Они поднялись на возвышенность, откуда открывался прекрасный вид на излучину Великой Реки. Анирет поманила к себе стража и улыбнулась.

– Добро пожаловать в сердце Империи, посвящённый воин Таэху.

Как она и ожидала, у Нэбмераи не нашлось слов. Он даже не пытался скрыть своё искреннее восхищение, разве что рот не приоткрыл, во все глаза глядя на открывшуюся перед ним картину.

Апет здесь была так широка, что даже огромные ладьи и грузовые баржи терялись на её лазурной глади, что уж было говорить о мелких рыбацких лодках. Рощи и сады спускались к самой воде, обрамляя берега изумрудными ожерельями. Слева, у горизонта, небо прорезали Планарные Святилища, самые известные в Таур-Дуат, построенные с ориентиром на три звезды Пояса Ануи. Солнечные лучи играли в золочёных вершинах пирамид, заставляя их сиять нестерпимо ярко. В дымке их гладкие выложенные белоснежным известняком грани казались голубоватыми, отражавшими небо и воды Апет.

У Анирет и самой до сих пор захватывало дух от этого зрелища, и до сих пор творение её далёких предков казалось невозможным в смелости своего замысла и в воплощении оного. Царевна знала: переходы внутри пирамид повторяли рисунок ключевых для ритуалов созвездий. Основания строений зиждились на земле, над разветвлёнными коридорами подземных святилищ. Вершины, покрытые электрумом, как и шпили храмовых обелисков, пронзали небо, устремляясь к неведомым пространствам, соединяя этот план бытия с иными. Во всех известных землях не было творений смертных величественнее, чем Планарные Святилища Таур-Дуат, построенные древними на Местах Силы – там, где пространство земного плана истончалось. Величайшие из городов Империи и королевства Данваэннон не могли сравниться с ними. Таково было земное воплощение Великого Замысла, отражение того, как воля живых в согласии с Божественным Законом подчиняет себе законы пространства, древний символ сакральной роли земных рас и дарованной им власти менять реальность.

Внизу раскинулась Апет-Сут, Город ста врат и ста дорог, город храмов и дворцов, бесценный самоцвет в венце Владыки. Дворец, конечно, здесь был только один – императорский, окружённый садами и дополнительной стеной, с собственной площадью, на которой у огромной статуи Ваэссира Эмхет Император держал речи и на которой проходили празднества. Но имения некоторых влиятельных вельмож могли поспорить в роскоши с жилищем самого правителя.

Над льнувшими к дворцовым стенам аккуратными домами, радовавшими взор многоуровневыми садами и широкими улицами, на которых вольготно могли разъехаться две, а то и три колесницы, возвышались центральные храмы Империи с их украшенными реющими стягами пилонами, колоссами Ваэссира и гордо пронзавшими небо обелисками.

У каждого Божества Таур-Дуат был свой город-культ, но Владыки Эмхет издавна считали своим долгом строить и достраивать храмы в столице – во славу своих божественных покровителей, а заодно увековечивая собственное имя. В итоге храмы городов-культов порой даже выглядели намного скромнее столичных. Например, на изображения Золотой Хэру-Хаэйат в столице было потрачено почти в два раза больше драгоценной зелёной бирюзы, чем в её центральном святилище в Тамере. А храм Великого Зодчего, аллеей с чередой каменных стражей с львиными телами соединённый с Храмом Триады – Аусетаар, Ануи и Ваэссира, – насчитывал целых пять парных врат-пилонов и колонных залов, возведённых в разные эпохи. Рэмеи строили так, чтобы их творения сохранялись целую вечность, ибо не меньше чем вечности достойны были их Боги. А пока были живы на земле имена Богов и зримое отражение Их власти, живо было и величие почитавшего Их народа.

Анирет счастливо вздохнула. Часть её сердца осталась в Обители Таэху, и всё же сейчас она вернулась домой. И она очень хотела показать Нэбмераи, что его жизнь здесь может наполниться новыми красками и радостью, а не только чувством исполнения долга. Царевна тронула воина за плечо и тихо, так, чтобы их никто не услышал, повторила слова, которые уже говорила ему в Обители:

– Пусть мой дом, насколько возможно, станет твоим.

Когда воин взглянул на неё, его глаза так сияли, что сделали его изувеченное лицо почти красивым.

Его ответ она не успела услышать. Певучий звон рога заставил обоих обернуться. К ним спешил отряд из нескольких воинов, которые несли штандарт с императорским соколом Эмхет. Владыка уже знал о возвращении дочери и послал навстречу стражей, чтобы сопроводить царевну во дворец со всеми подобающими её положению почестями. Традиционные золотистые доспехи дворцовой стражи с выгравированными на наручах и поножах змеями были ярко начищены и резко контрастировали с запылёнными доспехами стражей Анирет, сопровождавших её в пустыне. Да и сама царевна, пожалуй, выглядела сейчас гораздо менее блистательно, чем этот почётный эскорт.

Воины отдали ей честь, и командир отряда торжественно произнёс:

– С возвращением, сиятельная госпожа царевна. Да осияют тебя Боги своим благословением. В Апет-Сут не хватало твоего присутствия.

Царевна улыбнулась, чуть склонив голову в знак приветствия. Последняя фраза командира была данью традиции, но, пожалуй, сейчас это полностью соответствовало действительности. Она знала, что и правда нужна своему отцу. Девушка предвкушала встречу с ним и с дядей, по которому тоже очень соскучилась, хотела снова поговорить со своими друзьями и узнать последние новости. Ренэф, скорее всего, ещё не вернулся из Лебайи, но наверняка от него приходили хоть какие-нибудь известия.

Нэбмераи проводил её к паланкину и помог подняться. С некоторым сожалением Анирет посмотрела на него, напоминая себе, что должна быть осторожна, что во дворце у них не достанет времени на простые беседы, что за ними будут пристально наблюдать. Но она всё же позволила себе коротко сжать его руку, давая понять: что бы ни случилось, здесь он не будет одинок.

Она не знала, заметила ли что-то Мейа. Если и так, то виду подруга не подала. Присоединившись к царевне в паланкине, Мейа запахнула занавеси и откинулась на подушках.

– Как же хорошо вернуться домой! Нас ждут мраморные купальни и ароматные масла! И, Боги, наконец-то хорошая еда и мягкая постель! Ты же не слишком будешь скучать по змеям и скорпионам пустыни, госпожа моя? – добавила она с лукавой улыбкой.

Анирет со смехом покачала головой и сняла запылённые сандалии.

– Определённо нет.

Но она знала, что ей будет не хватать той свободы, которую она чувствовала во время их недолгого путешествия… и возможности поговорить с Нэбмераи по душам.

Глава 19

4-й месяц Сезона Всходов

Мейа то и дело выглядывала в щель в занавесях паланкина, пытаясь понять, далеко ли оставалось до дворца. Путешествие её явно утомило, и девушке не терпелось попасть домой как можно скорее, особенно теперь, когда они были почти на пороге. Анирет даже не стала привычно подначивать подругу. Всё же очарование Каэмит были способны оценить далеко не все.

– Могли бы встретить тебя и попышнее, – заявила Мейа, недовольно поморщив нос. – Никто даже цветов на улицы не вынес.

– Потому что мало кто знает о моём отбытии, – с улыбкой пояснила царевна. – Забыла?

– Ах, ну да… Но во дворце ведь знают.

– Во дворце и встретят, – пожала плечами девушка.

– Ну наконец-то! Мы уже подходим к воротам! Совсем скоро будем дома.

Анирет потянулась и наклонилась, чтобы надеть сандалии. Пошевелив пальцами ног и оценив свои отросшие когти, она подумала, что ей, пожалуй, нужны будут не только массаж и купальня. Вообще в целом не помешает вспомнить, что она всё же придворная дама. Амахисат никогда не упускала случая напомнить дочери, что та недостаточно хорошо себя держала, недостаточно изысканно одевалась, недостаточно тщательно следила за собой… От одного воспоминания об этом настроение Анирет резко испортилось. Перед тем как войти в город, она, конечно же, переоделась в самый нарядный и чистый свой калазирис, предварительно искупавшись с Мейей в заводи. Верная служанка даже соорудила ей упрощённую вариацию официальной причёски, помогла подобрать кое-что из украшений и нанесла макияжа ровно столько, чтобы не растекался под жарким солнцем. Но, вспомнив о матери, царевна всё равно показалась себе неопрятной и неухоженной.

Отбросив невесёлые мысли, девушка быстро надела сандалии, ремешки которых были расшиты мелкими бусинами бирюзы в тон ожерелью, – и как раз вовремя. Под приветствия стражей паланкин внесли на площадь перед дворцом и аккуратно опустили на землю. Мейа раздвинула перед ней занавеси, и кто-то подал ей руку, чтобы царевне было удобнее выйти. Анирет почувствовала себя увереннее, узнав крепкую ладонь Нэбмераи, и тотчас же смутилась этого. Учтиво улыбнувшись, она отняла руку.

Пара слуг с опахалами подошли к ней и заслонили от яркого солнца. Их плавные отточенные движения дарили благодатную прохладу. Царевна расправила плечи и посмотрела на окружавший площадь сад, на огромный фонтан из тёмного камня со статуей Ваэссира Эмхет в центре. Да, она была дома, но ощущала это совсем иначе, чем в Обители Таэху. И старалась не думать, что вернулась без Паваха, не вспоминать, как уезжала отсюда, ещё смутно надеясь на его невиновность.

За её спиной Мейа уже грациозно выскользнула из паланкина и раздавала распоряжения слугам, чтобы отнесли сундук с вещами её госпожи в покои и ничего не попортили по дороге. Анирет прошла вперёд в сопровождении Нэбмераи, слуг и стражей. Таэху почтительно держался на шаг позади неё, за правым плечом.

У дворцовых ступеней стражи отсалютовали царевне и распахнули золочёные украшенные рельефами – кобрами и соколами – двери. Несмотря на красоту и изящество резьбы, они были крепкими: инкрустация скрывала под собой железное дерево, обитое сталью. В случае нужды дворец очень быстро превращался из гостеприимного Дома Владык в неприступную крепость.

Анирет вздохнула с радостным удивлением, увидев, что не только дядя, но и отец вышел встречать её лично. С ним не было пышной свиты, только его стражи и несколько слуг. Император был одет в длинную белую драпированную схенти с золочёным поясом. Синий с золотом клафт и диадема со змеедемоном украшали его голову – единственное официальное свидетельство его власти. Но аура величия, которую он распространял вокруг себя, вызывала желание преклониться перед ним, даже если б он был одет как крестьянин. Царевна почувствовала гордость. Когда народ восхищался своим правителем, страну ждало прекрасное будущее.

Обстановка встречи в целом была неофициальной, почти домашней, поэтому приветствия не превратились в целый ритуал. Поклонившись Императору, царевна поискала глазами мать, но той нигде не было.

Нэбмераи рядом с ней также склонился в глубоком почтительном поклоне – представители рода Таэху имели право не преклонять колени перед наследником Ваэссира. Взгляд, которым Император одарил посвящённого воина, сложно было прочитать. Одобрял он того, кто стал супругом его дочери, или ожидал увидеть кого-то другого? Или просто не хотел, чтобы кто-либо понял его отношение, учитывая необходимость в строжайшей тайне?

– Добро пожаловать домой, дочь, – тепло проговорил Секенэф и учтиво кивнул Нэбмераи. – Высокий Дом Владык приветствует тебя, посвящённый воин Таэху, и благодарит за прибытие.

– Да будешь ты вечно жив, здоров и благополучен, Владыка наш, – почтительно отозвался Нэбмераи. – Великая честь – служить твоему роду, хранящему Закон на нашей земле, – потом он поклонился Хатеперу – выверено, чуть менее глубоко, чем Императору, согласно этикету. – Привет тебе, Великий Управитель, защитник мира.

Анирет уловила интонации искреннего уважения в голосе воина, когда он обратился к её дяде. Дипломат склонил голову в знак приветствия.

– Присутствие Таэху всегда отрадно нам, – сказал он, и его слова прозвучали не просто как дань традиции.

– Царица отбыла в храм на молитву, но она обрадуется твоему возвращению, – сдержанно проговорил Император, отвечая на невысказанный вопрос девушки. – Желаешь отдохнуть с дороги или разделишь со мной дневную трапезу?

– С радостью разделю, отец, – с готовностью согласилась царевна, понимая, что им предстояло обсудить очень и очень многое. – Я не заставлю тебя ждать.

То, что мать не встретила её, могло бы печалить, но, напротив, отсутствие Амахисат вызвало в душе Анирет странное облегчение. Дядюшка Хатепер посмотрел на неё понимающе и ласково. Он был искренне рад ей, и от этого на сердце у девушки стало очень тепло.

Царевна позволила себе немного освежиться и поспешила на встречу с отцом. Нэбмераи отвели отдельную комнату в императорском крыле, как почётному гостю, совсем рядом с покоями Анирет – к вящей радости Мейи, жившей в смежной с царевной комнате. Доверив подруге заботу о вещах, девушка поспешила на встречу с Императором. Отец дал понять, что ожидал и Таэху. Посвящённый воин встретил царевну в коридоре и последовал за ней.

Анирет отметила, что в стенах дворца он стал ещё более закрытым и собранным. Их дружеские беседы уже стали казаться чем-то невероятно далёким. Но ему ведь было нелегко – он ступил на чужую территорию, и к тому же считал своим долгом найти её врагов как можно скорее. Сейчас оба молча шли в тайный сад. Понимание того, что Император вот-вот благословит их брак и тем самым завершит ритуальное укрепление их связи, витало между ними невысказанное. За время пути домой царевна с этой мыслью кое-как примирилась, но сейчас чувствовала новый всплеск волнения. «Интересно, а он волнуется или ему безразлично?» – подумала девушка, украдкой взглянув на шедшего рядом воина.

Ещё утром, когда он увидел Апет-Сут и Планарные Святилища, его лицо освещало искреннее восхищение во взгляде. И он был так открыт… А сейчас Анирет снова не знала, как обратиться к нему. Что ж, на всё требовалось время, и доверие тем более не выстраивалось быстро.

В тайном саду, в благодатной прохладе в тени сикомор, был накрыт невысокий стол. Секенэф и Хатепер сидели в плетёных креслах и о чём-то тихо переговаривались. Два кресла поменьше стояли с другой стороны – для Анирет и Нэбмераи. Живых Клинков Ануи не было видно – иногда они оставляли Императору подобие уединения, хотя, как знала царевна, неизменно и бдительно наблюдали.

Девушка в нерешительности остановилась в нескольких шагах от стола. Дядюшка, заметив её, поманил обоих к столу. Когда Анирет подошла, Хатепер поднялся, и они крепко обнялись. Потом царевна обняла отца, не смущаясь проявлять тепло и любовь даже при Таэху.

– Я рад, что ты добралась благополучно, – искренне сказал Император. – Хоть одна добрая весть за последние дни.

– Что произошло в моё отсутствие? – с тревогой уточнила царевна и испуганно добавила. – Что-то с Ренэфом? Он так и не вернулся?

Хатепер покачал головой.

– Увы. Поход в Лебайю затянулся.

– Люди напали на наши отряды, – мрачно пояснил отец. – Улаживание конфликта займёт некоторое время.

Анирет приглушённо ахнула.

– Как же Ренэф? И военачальник Нэбвен?

– Они благополучно отбились. Теперь ещё несколько приграничных селений принадлежат Таур-Дуат, а твой брат готовит военный поход на Леддну, – коротко ответил Император, опускаясь в кресло. – Садись. Об этом мы ещё успеем поговорить. Сейчас я хотел поговорить о тебе. О вас, – он перевёл взгляд на Нэбмераи и жестом велел сесть и ему.

Все заняли места вокруг стола. Анирет пока пришлось отложить свои вопросы.

Их разговор проходил без свидетелей, даже без слуг, а потому царевна собственноручно наполнила чаши для отца и дяди, а потом для Таэху – как их благородного гостя – и, наконец, свою разбавленным вином из дворцовых погребов. Первым тостом они почтили Богов, после чего Император проговорил, глядя на посвящённого воина:

– Как всё же странно переплетаются судьбы. Признаюсь, я не ожидал, что это окажешься ты, Нэбмераи, сын Сипара и Ашаит. Я хорошо знал твоих родителей. Твоя мать и царица Каис были дружны. Увы, Западный Берег позвал их всех слишком скоро.

Нэбмераи коротко кивнул. Его взор затуманила смутная тень старой печали – схожая с той, что промелькнула во взгляде Владыки. О своих родителях он упомянул в разговоре с царевной совсем коротко – в ту же ночь, когда рассказал про шрамы и свою безумную вылазку на эльфийский аванпост. Сипар и Ашаит были жрецами Аусетаар. Оба погибли во время войны, что, разумеется, не добавило ему, тогда ещё мальчику, любви к эльфам.

Высокорождённый, руководивший аванпостом, был восхищён смелостью напавшего на него малолетнего щенка Таэху. По его приказу Нэбмераи сохранили жизнь, хотя даже попытка нападения на Высокого Лорда по законам Данваэннона каралась мучительной смертью. Удар многохвостой плети с вымоченными в яде металлическими крючьями на концах – вот что оставило страшный след на его лице. Наказание за дерзость. Последствия яда высокорождённый сам же помог исцелить, чтобы щенок не умер. А после эльфы препроводили мальчика к рэмеи и велели солдатам Таур-Дуат получше приглядывать за своим молодняком. В тот день Нэбмераи сгорал от стыда и бессильной злости, особенно когда пришло время объясняться с дядей, безутешным от вести о пропаже племянника. Но Анирет эту историю он рассказал, приправив её своим суховатым юмором и иронизируя над собственной глупостью, побудившей его, впрочем, всю последующую жизнь оттачивать свои воинские навыки.

Джети, как и многие Таэху, был великим целителем и мог излечить раны так, что и шрамы пропали бы бесследно. Но он, рассерженный выходкой Нэбмераи, едва не стоившей мальчику жизни, грозился оставить шрамы навсегда, в назидание. Вряд ли Верховный Жрец и в самом деле желал привести угрозу в исполнение. Нэбмераи же согласился – из упрямства, бросая вызов… а также для того, чтобы всегда помнить. Давно уже не было эльфийских аванпостов на границах рэмейской Империи, но память осталась – о собственной глупости, о странном милосердии некоторых высокорождённых, и о том, что настоящему воину стоило выходить не на всякий бой.

Голос отца вернул Анирет к действительности.

– Не думал, что мой добрый друг Джети вообще позволит тебе принять участие.

«Твоя семья и так отдала нашему роду слишком много», – эти невысказанные слова, повисшие в воздухе, были поняты каждым из присутствующих. Царевна внутренне замерла в ожидании ответа Нэбмераи. Это был долг. Верховный Жрец рассчитал звёздные карты и призвал тех, чей Путь в потенциале мог гармонично соединиться с её. Вряд ли можно было не прийти на его зов.

«Когда твой отец сообщил мне о своём намерении – по понятным причинам раньше, чем тебе самой – я лично считал по звёздам соответствия. Я надеялся узнать, с кем твоя душа могла быть близка прежде, и с кем твоя судьба сможет гармонично переплестись ныне».

Но Джети говорил и другое.

– Прийти было моим выбором, Владыка, – сдержанно, но учтиво ответил Нэбмераи.

«Из тех, кто пожелал прийти сюда, я выбрал их – тех, чья судьба могла бы сплестись с твоей при определённых обстоятельствах».

Кто пожелал прийти.

Сейчас понимание этого было для Анирет особенно важным. Ни к чему спрашивать, что именно двигало им. Достаточно знать, что он сам пожелал этого. Там, в Обители, он сказал, что почувствовал зов Богини, воплощённый в ней.

Но то, что отец сказал о Джети Таэху, глубоко взволновало её. Девушка переглянулась с Хатепером и опустила взгляд. Верховный Жрец был к ней так доброжелателен, и она даже не подумала обо всём с этой стороны: Нэбмераи стал Джети вместо сына, единственный, кто остался у него после гибели сестры и её мужа. И Боги распорядились так, что царевна забрала его из рода. Жертва была большей, чем она предполагала.

– Разумеется, никто не мог предсказать, как всё обернётся, кроме самой Владычицы Таинств, – добавил воин. – Даже её Верховный Жрец. Мой приход не был подстроен.

– Напротив, я ожидал, что «подстроит» он противоположное, – ответил Владыка, с грустью улыбнувшись. – Потерять тебя как Таэху было нелегко ему, Нэбмераи. И всё же он провёл основную часть ритуала, который сегодня мне предстоит запечатать. Ты станешь одним из нас телом и душой. Твои дети будут Эмхет. Ты понимаешь всё это?

– Я не знаю, что сказать тебе, Владыка мой Эмхет, – ответил Таэху. – Я ведь уже здесь. И хотя Верховный Жрец говорил, что мы сможем расторгнуть наш союз, я не намерен отказываться от моего слова. Обо всём этом я подумал до того, как пришёл в ритуальный зал. Моя Богиня прозревала в моём сердце и видела мою решимость. Отступить означает проявить малодушие перед Ней.

– Но я не стану использовать это против тебя, если тебе станет тяжело, – выпалила Анирет, почувствовав, как кровь прилила к щекам. – Мы оба любим нашу землю и понимаем священность долга и связанных с ним обетов. Возможно, ты понимаешь лучше как жрец. Но и я знаю, на что иду.

– Мы в этом вместе, – просто ответил Нэбмераи, и она вспомнила сам момент выбора – там, в Святилище, – когда была на своём месте и делала ровно то, что было правильно, когда их энергии вошли в сильнейший резонанс.

– В точности, конечно, ни вы, ни мы не знаем, что из этого получится, – улыбнулся Хатепер, глядя на них, – но в том ведь и прелесть.

Владыка кивнул в ответ не то на его слова, не то на какие-то свои мысли. Потом он поднялся, и все последовали его примеру. Вместе они подошли к резным дверям маленького семейного святилища. Император лишь немного приоткрыл их, но таким образом позволил ушедшим на Западный Берег наблюдать за церемонией. Он повернулся к Анирет и Нэбмераи, спокойный и величественный, и протянул к ним руки.

– Всё главное уже было сказано, и клятвы уже принесены, – проговорил Император. – Мой брат, кровь от крови моей, засвидетельствует мои слова. Я, Секенэф Эмхет, тот, кто хранит Божественный Закон на земле, кто проводит сквозь себя Силу великого Ваэссира, даю своё благословение вашему союзу, – он соединил ладони царевны и воина. – Сила моего слова да защитит вас. Воля моя да присовокупится к вашей. Отныне творите свою судьбу вместе по своему разумению. Что ныне сотворено – смертными да не будет разрушено.

Царевне показалось, что сам голос отца изменился, а ладони стали горячее и тяжелее, чем могла являть собой хрупкая смертная плоть. Анирет почувствовала, как кровь её божественного предка песнью отозвалась в её жилах в ответ на Силу, заключённую в словах Владыки. Перед её внутренним взором прошёл весь ритуал в храме, благословлённый Верховным Жрецом Таэху. Теперь этот ритуал был завершён и запечатан. Их с Нэбмераи судьбы как будто переплелись ещё теснее, если такое вообще было возможно. Анирет видела, ощущала, как сердце Таэху раскрылось почти против воли, принимая их связь более полно – как и её собственное.

– Добро пожаловать в нашу семью, посвящённый воин и будущий царь, – сказал Секенэф и Ваэссир сквозь него. – Пусть то, что ты обретёшь с нами, затмит твою жертву. А ты, – он перевёл взгляд горящих древним золотом глаз на девушку, – пусть найдёшь в этом больше, чем мечтала.

То были слова уже не только правителя, но родителя, настолько искренние, что у царевны на глаза навернулись слёзы. Они с Нэбмераи поклонились, принимая волю Владыки, и разняли ладони.

– Засвидетельствовав то, что свершилось, я даю слово охранять тайну, пока не придёт время открыть её, – проговорил Хатепер и положил ладони на плечи Анирет и Нэбмераи. – Да уберегут Боги ваш союз и да помогут вам служить нашей земле… и друг другу.

– Никто больше не должен узнать об этом пока. Сейчас это важнее, чем когда-либо, – сказал Секенэф, а потом прикрыл глаза и вздохнул, отпуская поток Силы и вновь становясь ближе к своей личности.

Царевна не посмела посмотреть на своего супруга и обернулась к дяде. Его взгляд лучился Силой, хотя и иной, чем у Владыки. Сейчас был один из таких моментов, когда она подумала: да, Хатепер мог бы править, мог бы проводить в мир Силу Ваэссира. Он был бы иным Владыкой, чем Секенэф, но Таур-Дуат процветала бы и при нём.

Часть её захотела сбежать от долга, взмолиться, чтобы дядя принял тяжкое бремя правления вместо неё. Но это означало бы усомниться в выборе их обоих – и Секенэфа, и Хатепера – и обесценить жертву Нэбмераи.

«Я вижу перед собой девушку, в которой некоторым сложно разглядеть что-то особенное, потому что это особенное долго скрывали от неё самой. И я вижу Императрицу, которой эта девушка может стать, когда раскроется. Сила, которая до поры не осознаёт себя сама, подчас сияет ярче той, что гордится собой».

Она должна была стать такой, какой её видел Хэфер, какой её видели отец и дядя… и даже Нэбмераи. Нужно было сбросить с себя пелену, что замутняла её свет даже для неё самой.

Они вернулись к столу. Секенэф, оказав молодожёнам особую честь, собственноручно наполнил и передал им и брату чаши с вином.

– За вас, благословлённых Силой Богов, – сказал он.

– За славный род Эмхет, хранящий Закон на земле, – ответил Нэбмераи.

– За свет Золотой, который осияет вас, – тихо проговорил Хатепер и пригубил вино.

После они долго говорили о том, что успело произойти за время отсутствия царевны. С тревогой Анирет выслушала рассказ о пребывании Ренэфа в Лебайе, сложившийся из кратких посланий Нэбвена и осведомителей дяди. На помощь брату уже были высланы наёмники, но и Император, и Великий Управитель ожидали, что передел территории вызовет закономерный ответ Данваэннона. К сожалению, от эльфийской королевы до сих пор не приходило никаких вестей, и это особенно беспокоило дядюшку Хатепера, который в своё время вёл немало дел с высокорождёнными. Молчание Пресветлой можно было трактовать по-разному, но ни один из вариантов не обнадёживал.

Потом Анирет рассказала о своём недолгом обучении в Обители и о том, что удалось узнать от Паваха – об эльфийском чародее, служившем Сатеху. Сама эта мысль до сих пор казалась ей дикой, но она изложила детали разговора насколько сумела точно. К сожалению, ни отец, ни дядя не развеяли её опасений, но и не подтвердили, что такое возможно.

– В Данваэнноне тоже не всё благополучно, – только и сказал Владыка. – Прежде я мог с уверенностью сказать, что Пресветлая Ллаэрвин не желает войны. Но что за яд отравил теперь её замыслы? И её ли… – он замолчал и покачал головой.

– Эльфы в политике и интригах, пожалуй, превосходят нас, – добавил Хатепер. – Об этом всегда стоит помнить.

– Увы, это так. И для понимания этой мозаики мне недостаёт нескольких ключевых элементов.

– Я могу чем-то помочь, отец? – спросила девушка. – Нельзя ведь просто бездействовать.

– Нельзя. И перед тобой лежат определённые задачи. Скоро ты начнёшь следующий этап своего обучения, потому твоё пребывание во дворце будет недолгим.

– Но я…я полагала, что нужна тебе здесь, – недоумённо возразила царевна.

– Нужна. Но не всему ты можешь обучиться в столице.

– И куда мне предстоит отправиться?

Император посмотрел на брата, передавая ему слово. Хатепер улыбнулся и ответил:

– Мы отправимся к началу начал, к первым порогам Апет на границах сепата Нэбу. Нас ждёт остров Хенму.

– Вот это да! Обитель Великого Зодчего, – восхищённо вздохнула Анирет. – Город мастеров.

– И неприступная крепость, – кивнул Нэбмераи. – Сепат Нэбу присоединился к Таур-Дуат самым последним… и сделал это не быстро, а после череды войн.

– Зато теперь непобедимые воины Нэбу – наши вернейшие союзники, к страху наших врагов, – Император тихо рассмеялся. – Один Шесаи стоит десятерых. Даже в дни моей юности я бы выходил против него осторожно. Впрочем, и он уже не молод, но по-прежнему силён и прозорлив.

– Шесаи из рода Абарры – начальник стражи Дома Владык, – пояснил Хатепер для Нэбмераи. – Ты ещё встретишься с ним и не раз. Скажу лишь, что своё положение он занимает более чем заслуженно.

– Я не сомневаюсь, что Владыка и старший царевич бесконечно мудры в своих решениях, особенно в том, что касается назначений настолько приближённых к императорской семье, – Таэху склонил голову.

– Шесаи отнесётся к тебе с подозрением не меньшим, чем ты к нему, – усмехнулся Владыка, – но ваша цель схожа.

– Это сделает честь его прозорливости, – ответил Нэбмераи.

– Дядя, я не ослышалась? – Анирет взволнованно перевела тему беседы с начальника дворцовой стражи. – Ты сказал «мы отправимся»?

– Совершенно верно, – с улыбкой кивнул Хатепер. – Я поеду с вами. У меня есть там кое-какие дела.

– Предполагаю, что своими планами ты не поделишься.

– Всему своё время. Но к нашему отбытию готовится одна из лучших ладей Апет-Сут – скромно добавлю, моя, – он тихо рассмеялся. – Поистине, это будет очень приятное путешествие. И верхние сепаты недаром славятся своей особой красотой.

За разговорами трапеза постепенно подошла к концу. Отцу и дяде пришло время возвращаться к делам – часы их отдыха никогда не были долгими.

– Покажи Нэбмераи дворец, Анирет, – предложил Император. – На это, правда, и целого дня не хватит, но когда-то ведь нужно начать. В твои покои доставят выбранные мной свитки. Из свитков всего на свете не узнаешь, но и этим знанием нельзя пренебрегать. Обычно, как ты помнишь, мы начинаем с политики внутренней… Сейчас мне важно научить тебя как следует ориентироваться во внешней. Ещё и поэтому твой дядя отправится вместе с тобой в Хенму. Во всей Таур-Дуат не сыскать рэмеи более осведомлённого в таких вещах.

– Лучший дипломат нашего времени, – Анирет тепло улыбнулась Хатеперу.

Она была совсем не против узнавать новое, наоборот – жаждала знаний. Но вот сколько времени отвёл ей отец на то, чтобы наверстать всё, что знал Хэфер, хотя бы поверхностно? Этот вопрос тревожил её, и он оставался без ответа.

За остаток дня они успели посмотреть немного. По просьбе Нэбмераи Анирет показала ему тренировочные площадки стражников – издалека, чтобы не ускорять встречу Таэху с Шесаи, до которого Император пока не успел донести статус посвящённого воина во дворце. Чернокожий великан очень ревностно относился к своим обязанностям, а высокое положение вельможных родов Таур-Дуат для него было если не пустым звуком, то близким к этому. Один лишь факт, что Нэбмераи был из Таэху, не откроет посвящённому воину дорогу в вотчину командира стражи, и даже слово царевны не будет иметь особого веса.

Но самого Нэбмераи такое положение вещей не опечалило, а наоборот, удовлетворило.

– Это правильно, – сказал воин в ответ на её краткое извинение. – Вся его жизнь сосредоточена на безопасности сердца Империи, на вашей безопасности. Ну а о том, сколько преступлений совершалось вельможами, не мне тебе напоминать.

После Анирет, как и обещала, отвела его в дворцовую библиотеку и уведомила управляющего, что Нэбмераи должен иметь доступ к свиткам, соответствующий положению её доверенного. На этом их прогулка по дворцу и закончилась, потому что её спутник со свойственным Таэху стремлением к знаниям сгинул в зале военной истории. Царевна не возражала. Напротив, после всех событий этого дня она отчаянно нуждалась в отдыхе и в возможности поразмыслить в одиночестве.

Всё в покоях было готово к её возвращению – чистая постель, свежие цветы на прикроватном столике, несколько свитков на особенно интересовавшую её тему древних культов. Верная Мейа уже позаботилась о том, чтобы разобрать сундук с вещами после поездки, пока Анирет была у Императора. Косметические принадлежности и миниатюрные фиалы с благовониями аккуратно расположились рядом с большим бронзовым зеркалом. Там же стоял ларец с украшениями. Девушка невольно улыбнулась. Её всегда восхищало то, в каком идеальном порядке подруга расставляла мелочи – точно мастер, собиравший мозаику.

Анирет сняла сандалии и босиком прошла по застеленному циновками полу, наслаждаясь этим простым и приятным ощущением под уставшими ступнями. Она уже предвкушала, как пойдёт в купальню и погрузится в горячую благоухавшую драгоценными маслами воду, способную расслабить если не разум её, то тело.

Мейа вошла и принесла лёгкий ужин. За всеми заботами о царевне она, тем не менее, не забыла принять надлежащий вид. Её волосы были тщательно вымыты и расчёсаны и блестели от масел. Свой золотистый калазирис она тщательно задрапировала и даже краску на когтях каким-то невероятным образом успела обновить.

– Я уже распорядилась о массаже и не только, – деловито заявила Мейа. – Массаж – точно сегодня, остальное, полагаю, лучше отнести на завтрашнее утро. Ты выглядишь так, как будто тебе ещё раз пришлось пешком пересечь пустыню Каэмит.

– Честность – одно из самых ценных твоих качеств, – устало улыбнулась царевна.

– Поешь немного, и пойдём. Я расскажу тебе последние новости.

– О, кажется, я сегодня уже успела узнать немало.

– Но новости от Императора – это совсем иное, чем новости слуг, – с улыбкой подмигнула ей Мейа. – Меняю последние сплетни на знание о том, что твой страж думает о дворце.

– О дворце не знаю, но наша библиотека ему явно приглянулась.

– Кто бы мог подумать! Я-то была уверена, что он застынет у тренировочных площадок.

– Не скрою, я тоже. А с другой стороны, он всё-таки Таэху. Они сохраняют и приумножают знания.

– Точно, точно, – Мейа презабавно стукнула себя костяшками пальцев между рогами. – Не забывать о том, что он не только воин, но и жрец. А город ты ему собираешься показывать? Когда пойдём? Я знаю столько чудесных мест! Видела, как он на Планарные Святилища смотрел? Если он хотя бы вполовину так же восторженно смотрит на своих женщин – я растаю прямо здесь, – она томно обмахнула лицо ладонью.

Под привычный щебет подруги Анирет невольно задумалась – и правда, а как Нэбмераи смотрел на своих женщин? Вряд ли сквозь обычную для него маску непроницаемости. На ум ей пришла непрошеная картина его бесстрастного лица в иных обстоятельствах, и она прыснула со смеху. Видимо, сказывалось напряжение прошедшего дня.

– Ну, не смешно между прочим, – Мейа поджала губы в притворной обиде.

– Нет, ты непременно должна рассказать мне, если у вас что-то получится. Вот как тогда про Ренэфа, – Анирет тихо рассмеялась.

При упоминании о брате она вспомнила разговор с отцом и дядей и почувствовала болезненную тревогу. Их отношения не были тёплыми, но всё же судьба Ренэфа была ей далеко не безразлична. Он был слишком молод для этих событий и даже не завершил пока обучение. Как он справится в Лебайе? Не навредят ли ему там?

Царевна устало потёрла виски и только потом поняла, что Мейа обращалась к ней.

– Так что насчёт прогулки по городу?

– Завтра… завтра будет хорошо, да. Но не раньше, чем я как следует высплюсь и…

Договорить она не успела, потому что в комнату вошли. Мейа взвилась на ноги и склонилась в безукоризненно грациозном глубоком поклоне. Анирет запоздало поднялась и поклонилась, пряча своё удивление.

Амахисат прошествовала в комнату. Девушка невольно залюбовалась её царственной плывущей походкой. В каждом жесте матери воплощалось величие, которого Анирет, казалось, никогда было не достичь.

Мейа украдкой бросила на подругу вопросительный взгляд. Она прекрасно знала, что отношения у царевны с матерью были далеки от близких, и удивилась не меньше своей госпожи.

– Можешь идти, Мейа, – проговорила царица, жестом отпуская служанку, и перевела взгляд своих прекрасных и пугающих глаз на Анирет. – Я рада твоему возвращению, дочь. Дела в храме задержали меня. Впрочем, тебе и без меня было чем заняться.

Мейа с поклоном тихонько удалилась. Амахисат не удостоила её ни единым лишним взглядом. Она села на маленький плетёный стул с таким изяществом, точно тот был троном. Анирет села напротив, на ложе, и выжидающе посмотрела на мать, гадая, зачем та пришла. Царица редко навещала её здесь, точнее – почти никогда.

Всё в Амахисат было идеально – от драпировок светло-оливкового платья до подведённых миндалевидных глаз и золотых с зелёной бирюзой украшений. Её гладкие чёрные волосы были, казалось, только что пышно уложены прядь к пряди, точно и не провела она с этой причёской целый день. Удерживала их диадема с коброй-змеедемоном, защитником правящей семьи. Изящные когти были аккуратно, но с хищной остротой подпилены и выкрашены перламутровой краской.

Царевна внутренне сжалась. Её красота, как и любая другая, меркла рядом с этой воплощённой Богиней. С детства Анирет чувствовала себя дурнушкой рядом с царицей, даром что имела благородные черты древнего рода Эмхет, да и на мать, как говорили, была похожа. Амахисат словно ненароком, исподволь лишь подкрепляла её неуверенность в себе скупыми замечаниями о недостаточно отточенных манерах, недостаточно продуманных причёсках, недостаточном изяществе речи, не слишком обширных познаниях и многом прочем, чем дочь овладела недостаточно хорошо. В Анирет, по мнению матери, всегда было чего-то недостаточно – не хватало каких-то мелочей, неизменно отделявших девушку от воплощения высоких требований. Эти мелочи словно делали её недостойной высокого звания царевны, заставляли думать, что мать стыдилась её, хотя та никогда не ругала её, только ограничивалась парой брошенных вскользь, но попадавших точно в цель слов.

Хэфер утверждал, что Анирет красивее и теплее матери и что у Амахисат просто слишком завышенные требования. Иногда девушка ему даже верила… ровно до того момента, как снова оказывалась рядом с матерью. Наверное, в глубине души она просто хотела, чтобы её если не горячо любили, то хотя бы признавали.

А теперь она тайно носила титул наследницы Императора и при этом не могла до конца избавиться от детских тревог о том, довольна ли ею мать. Под этим холодным оценивающим взглядом ей даже плечи до конца расправить было трудно, что совсем уж не подобало будущей правительнице.

– Хорошо ли прошло путешествие? – спросила царица.

– Да. И сама Обитель невероятно прекрасна.

– Нечасто Таэху выделяют нам кого-то в помощь. Они предпочитают не жить вдали друг от друга, – заметила Амахисат.

– Да, получить стража из посвящённых воинов Богини – великая честь, – осторожно согласилась царевна. – Но, возможно, он не считает это обоюдной честью. Мне тоже показалось, что ему не слишком приятно общество других рэмеи здесь, во дворце.

– Это неудивительно, – тихо рассмеялась царица. – Мы все здесь просто недостаточно древние и таинственные на их вкус.

Анирет улыбнулась, решив, что надо будет при случае уточнить у Нэбмераи о его вкусах с этой точки зрения.

– Интересно, какие привилегии он получит взамен? – задумчиво добавила Амахисат.

– В то меня не посвятил ни Император, ни Верховный Жрец Таэху, – сдержанно ответила царевна.

– Меня, увы, тоже. Владыка бывает чрезвычайно скрытен, особенно в последнее время. Иногда мне кажется, что он подозревает всех, даже самых близких ему. Взять ситуацию с тем же Павахом – ну кто бы мог подумать! Но мы не наделены прозорливостью и мудростью Ваэссира, а Император решил не посвящать никого в своё расследование.

Стало быть, царица уже обо всём узнала. Анирет не стала посвящать мать в то, что по воле отца сыграла определённую роль в его плане – забрать Паваха к Таэху и заключить в Обители. Вместо этого она решила спросить напрямую:

– Ты не догадывалась?

Амахисат чуть улыбнулась.

– У меня были свои догадки, но твой отец намного превосходит меня в проницательности и дальновидности. Теперь нам предстоит узнать, насколько причастны к случившемуся вельможные роды Эрхенны и Мерха, из которых происходят Метджен и Павах. В случае соответствующих доказательств их лишат всего. У Сенахта вроде бы и вовсе не осталось родственников.

– Его родители – рыбаки.

– Что ж, тогда, в отличие от других, им нечего будет терять.

– Они очень тяжело перенесли весть о предательстве.

Царица равнодушно пожала плечами.

– Как бы то ни было, на них тоже стоит обратить пристальное внимание. Шпионы далеко не всегда прячутся среди вельмож, уж поверь мне.

Девушка посмотрела в серо-стальные глаза матери.

– Твои осведомители смогут найти мага-рэмеи, умеющего колдовать по-эльфийски?

Тонкие брови Амахисат поползли вверх.

– И такое бывает? Ну надо же. Если только наш друг-телохранитель не приврал.

– Не похоже. Он всерьёз боится этого колдуна.

– Рэмеи, способного сочетать в себе несочетаемое, и правда стоит опасаться. При условии, конечно, что он существует, – согласилась царица – как показалось Анирет, озабоченно. – Не стоит забывать также, что разум Паваха… не совсем стабилен после того, что ему довелось пережить в плену. Он может помнить всё смутно, искажённо. Как бы там ни было, вовремя Таэху решили помочь. Жаль, что Хэфера уберечь не успели.

Сердце Анирет болезненно сжалось. Даже Таэху со всей их мудростью не по силам было помочь её любимому брату. Она занимала место, ей не предназначенное… его место.

– По крайней мере, Ренэф под защитой солдат, слава Богам, – тихо проговорила она.

– На вражеской территории, – подчеркнула Амахисат. – Но он справится с этим испытанием достойно.

– Я тоже верю.

Анирет не решилась спросить у царицы, что та знала о событиях в Лебайе. Наверняка её осведомители доносили сведений больше, чем осведомители отца и дядюшки вместе взятые. В конце концов, Ренэфа мать едва ли не боготворила. Если хоть одна лишняя трещинка появится на его рогах, она перевернёт небо и землю в поисках виновных.

– Жаль, твой страж не слишком красив, – улыбнулась царица, переводя разговор на другую тему. – Обычно черты Таэху достойны статуй мастеров. Древняя порода, очень древняя.

– Разве имеет значение, какое у него лицо? – удивилась девушка, но сама с тревогой подумала – не могла ли мать догадаться о настоящей причине прибытия Нэбмераи? То, что с ней прибыл страж, и без того вызывало достаточно вопросов. – Главное, чтобы дело своё знал.

Амахисат тихо рассмеялась.

– Да. И это во всяком мужчине привлекательно.

– Матушка, разве не дурной тон – выбирать фаворитов из тех, кто нам служит? – невинно осведомилась царевна. – К тому же он и правда на мой вкус не слишком… привлекателен. И такое чувство, словно… он всё время наблюдает за мной, оценивает.

– Будь осторожна с Таэху, – серьёзно предупредила царица. – Они всегда и во всём преследуют свои цели.

«Как и все мы…» – с грустью подумала Анирет.

– То, что они не подчиняются Императору, делает их стократ опаснее любого противника, – продолжала Амахисат. – Не строй иллюзий, будто Верховный Жрец послал с тобой своего драгоценного племянника просто из доброты к тебе. Кровь не защитит тебя, если Таэху вздумают тебя использовать.

– Я хочу верить, что, как и мы, они прежде всего стремятся воплощать Закон на нашей земле, – сказала царевна, без смущения встречая тяжёлый пронизывающий взгляд матери.

– В юности и мой разум в своей чудесной доверчивости не был осквернён сомнением, – снисходительно улыбнулась царица.

– Разве сейчас ты не веришь в то, ради чего существует наш род?

Амахисат окинула её задумчивым взглядом.

– Видишь ли… мне уже не раз пришлось убедиться: пути служения благу Таур-Дуат у всех так сильно разнятся, что не остаётся места для очаровательной юношеской наивности. И весьма затруднительно бывает предсказать, на что решится твой союзник… особенно союзник своевольный. Помни об этом, когда доверишься своему стражу.

– Я не…

– Не нужно оправдываться передо мной, дитя, – прервала царица мягко, тем не менее, не дав дочери договорить. – Просто прими к сведению мои слова и мой опыт.

– Нечасто ты делилась со мной своей мудростью, матушка, – невесело усмехнулась Анирет.

– Полагаю, советы отца ты в последнее время находишь для себя более полезными, – возразила Амахисат, как казалось, доброжелательно, но глаза её при этом оставались холодными.

Девушка не отвела взгляда:

– А Ренэф, похоже, всегда гораздо больше нуждался в твоих наставлениях.

– Я рада, что ты начала отращивать зубки, девочка, – улыбнулась царица. – Они пригодятся тебе в придворной жизни. Что до твоего брата – ему и правда всегда несколько не хватало твоей разумности и осмотрительности.

– Ему придётся научиться этому, чтобы однажды сменить отца на троне.

– Верно, – царица внимательно посмотрела на дочь. – Пока на смену не подоспел кто-то ещё.

– Я не хотела разочаровывать тебя, родившись дочерью, а не сыном, – с горечью бросила Анирет.

– Мы все полезны на своём месте, определённом нам Богами. Плохо, когда место это мы не вполне понимаем… или пытаемся занять чужое.

– Я не понимаю тебя.

Амахисат расслабленно пожала плечами.

– Это – просто пища для ума… Что ж, не смею больше нарушать твой отдых. Император и без того занял весь твой день, не успела ты вернуться.

Анирет не стала ничего отвечать, хотя понимала, что царица надеялась вызвать её на откровенность. В этом, должно быть, и заключалась цель её прихода сюда.

– Нам предстоят непростые дни, – вздохнула Амахисат, поднимаясь, а потом вдруг подошла к дочери и покровительственно погладила её по щеке: – Прими ещё один совет, дитя: лицо женщины императорского рода не должно становиться столь явственным отражением её страхов и тревог.

Царевна замерла. Амахисат чуть улыбнулась, качая головой.

– Доброй ночи.

– Доброй ночи, матушка.

Только когда царица удалилась, девушка наконец сумела вздохнуть полной грудью.

– Купальни и массаж. Прямо сейчас, – прошептала она, качая головой.

Царевна даже представить боялась, как велики будут разочарование и гнев матери, что именно ей, а не Ренэфу, отец задумал доверить власть. А может, наоборот – будет гордиться? Эту мысль Анирет отогнала от себя как ненужное и опасное искушение. Сложно было отогнать другую мысль, пугающую…

Что на самом деле знала царица?..

Глава 20

4-й месяц Сезона Всходов

Хрустальная мелодия флейты и журчание маленьких водопадов убаюкивали сад, убаюкивали мысли. Посланник позволил себе поддаться этому покою, идя рядом со своим господином по старой роще рода Саэлвэ.

В густых ветвях то тут, то там проглядывали шары с мириадами золотистых светлячков. Мягкий свет лился на тропу, переходившую в раскинувшиеся над заводями узорные мостики, заботливо выращенные эльфами из зачарованных древ. В тёмном зеркале воды изредка вспыхивали яркие серебристые отблески от чешуи ночных жемчужных рыб. Их спинки сквозь водную гладь ловили лунный свет и мерцали, как блуждающие огни зачарованных чащоб у Перекрёстков Фэйри.

Высокий Лорд вдруг остановился, подошёл к ближайшему дереву и положил ладонь на замшелую потрескавшуюся кору. На могучем шершавом стволе его изящные длинные пальцы, украшенные тонкими драгоценными перстнями, казались хрупкими и уязвимыми даже тому, кто хорошо знал, сколько нитей судеб они сплетали… и разрывали.

– Прекрасные сыны и дочери нашего народа… Подобно древам, они набирают свою силу так медленно, постепенно насыщаясь соками мудрости и красоты мира. Но потом в величии своём они поднимаются над всем лесом, затеняя прочие растения и даря им защиту, – задумчиво изрёк Иссилан, не глядя на собеседника. – Вот почему их жизни так драгоценны, и потеря их – глубокая рана для мира. Некоторые из наших сородичей говорят, что всякая жизнь бесценна. При этом они так же веруют в силу Каэрну Охотника в самой тёмной его ипостаси, Жнеца, и благословляют её, и чтят. Перед Ним все равны… но равны ли все в мире? О, сколько чудесных древ было срублено, и молодая поросль ещё не успела окрепнуть за этот краткий срок. Однако срока этого оказалось достаточно, чтобы взошла и разрослась густая трава и окреп колючий кустарник…

Он замолчал и погладил ствол. Посланник терпеливо ждал. Он, в общем-то, никогда не спорил с очевидным: жизни эльфов, а тем более высокорождённых, действительно ценнее прочих. Каждая была яркой звездой, будущим могучим древом, и немало времени уходило на то, чтобы новая звезда могла разгореться, а древо – распустить свою крону.

– Да, мы говорили сегодня с Пресветлой, – сказал Иссилан через некоторое время. – О перемирии… о новой войне. Слишком много славных древ уже было срублено. А трава… всё так же растёт быстрее, – он усмехнулся и протянул руку к цветущему колючему плющу, обвивавшему ствол. Эльф нежно дотронулся до бархатных тёмно-алых лепестков. – Некоторые из них, впрочем, похожи на цветы, манящие и прекрасные, несмотря на ядовитые шипы. Но век их оттого не становится дольше, и накопленные знания всё так же скудны…

Посланник не решился поддержать разговор о слабости своего господина к быстро увядающей красоте. Что творилось в покоях высокорождённых, оставалось в покоях высокорождённых – при полной уверенности народа в том, что многие из Высоких Лордов и Леди вообще стояли выше страстей. Для простых эльфов их властители были так же далеки и непостижимы, как сами фэйри.

– Её Величество не желает новой войны, это понятно, – осторожно вымолвил посланник.

– Никто не желает завоеваний, – вздохнул Иссилан, – но ответить на угрозу… – он сорвал цветок и поднёс к лицу, пристально разглядывая, – нам придётся.

– Дела в Лебайе пошли не совсем так, как было запланировано.

– Смотря кем запланировано, – заметил Высокий Лорд с тенью улыбки. – Царевич выдвинется на город. Амбиции демонокровных неуёмны, это всем известно. Ну а юность – она всегда безудержна, безумна. В том её прелесть и опасность. Как бы то ни было, – он спрятал цветок в складках своих одежд, – царевич не погибнет в этой кампании. Слишком рано ещё тушить такой… прекрасный непокорный огонь.

– Градоправитель Леддны надеется на нашу помощь.

– Ему уже помогли. Не беспокойся так. Услади свой взор умиротворённостью этой ночи. Ты не сообщил мне ничего такого, что могло бы принести мне… огорчение.

– Отрадно слышать это, – сказал посланник с глубоким поклоном.

Огорчать высокорождённых было опаснее, чем дразнить разъярённого демонокровного гладиатора. Эльф посмотрел на своего господина и позволил себе тихий глубокий вздох. Дышать ему и правда стало легче.

– Тебя, наверное, заботит отсутствие известий о посольстве, – задумчиво добавил Иссилан. – Для этого просто не пришло время. Но не волнуйся… скоро оно наступит. И мы будем готовы. К слову, как прошёл твой визит к лорду Линнтэ?

– Семя посеяно и взойдёт в нужный вам срок. Уверяю вас, плоды будут благодатны, – посланник улыбнулся.

– Вот и хорошо. Иногда предсказуемость чужих реакций наскучивает, но в моём возрасте уже учишься иной раз… ценить её.

Украдкой посланник посмотрел на Высокого Лорда, на прекрасное лицо без возраста в обрамлении серебристых волос, в очередной раз гадая, сколько же ему лет. Сколько он себя помнил, Иссилан Саэлвэ был одним из Высоких Лордов Данваэннона. Некоторые даже считали его бессмертным, хотя ничьё воплощение на земле не было вечным. Впрочем, возраст был не самой главной из его тайн…

⁂

Мисра благоразумно затаилась и ничего не предпринимала. Она была тиха и предупредительна, охотно принималась за любую порученную ей работу и с энтузиазмом поддерживала настроения селян. Гроза пока что миновала. После подстроенной ею смерти танцовщиц и последующей казни наёмников рогатый царевич так и не призвал Мисру к себе, чтобы допросить. Девушка не сомневалась, что за ней наблюдали, и не давала ни малейшего повода усомниться в своей простоте и честности. Сейчас она была предоставлена сама себе: те, кто направил её сюда, не планировали связываться с ней до завершения задания, а сбега́ть отсюда было слишком рано и рискованно.

Скрепя сердце она наблюдала за тем, как изменялась жизнь вокруг. Демонокровные стали полноправными хозяевами этой земли, сплотив под своим началом несколько близлежащих селений, и готовили наступление на Леддну. Ликир больше не делал попыток нападать. Он понимал, что потерял часть своей территории, и, должно быть, бросил все силы на то, чтобы укрепить оборону города. Ах, как надеялась Мисра, что эльфы вмешаются и помогут отбить Леддну, что сомнут жалкую сотню солдат! Даже меньше, если считать погибших и не оправившихся от ран. Но девушка понимала: эльфы были связаны условиями мирного договора. Их поддержка Лебайе, как и всегда, будет тайной. Скорее всего, они пришлют наёмников, и это уже хорошо.

Мисра боялась, что Император отправит на подмогу сыну новых солдат, но этого не происходило. От границ Империи пришли повозки с провиантом для воинов и прибыли несколько жрецов – целители и некромаги. С радостью провизию рогатым поставляли и сами селяне – в виде жеста доброй воли и платы за защиту, ведь теперь они стали подданными Таур-Дуат. С окрестных деревень стянулись те из рогатых, кто давно осел в Лебайе среди людей: они выразили желание последовать за царевичем. Насколько слышала Мисра, он не взял их в отряд нападавших, но поручил им вместе с частью людей организовать охрану тыла, если вдруг придётся отступить и перегруппироваться. Последнее было предложением военачальника Нэбвена из рода Меннту, старшего демонокровного, ветерана многих битв, повсюду сопровождавшего царевича. Со свойственной ей проницательностью и по разговорам селян и солдат Мисра довольно быстро поняла: в отличие от юноши, он был спокойнее, мудрее и осторожнее. Золотоглазый демон, насколько она успела изучить его, и вовсе вряд ли думал об отступлении – скорее, верил в свою грядущую победу, быструю и неотвратимую, как удар копья. Мисра уже не раз думала о том, что если тихо и без шума убрать военачальника, царевич станет уязвим в собственной горячности и тогда непременно потерпит поражение. Но в нынешних обстоятельствах шансов подобраться к Нэбвену у неё было не больше, чем к самому Императору.

С горечью Мисра наблюдала, как радовались люди своему новому положению. В мире, где основную силу составляли две могучие державы, сложно было выжить, не примкнув к одной из них. Но ведь люди давно уже не были дикарями, не умевшими ни засевать землю, ни читать, ни строить! Прошла эпоха, когда знания демонокровных нужны были им, чтобы стать чем-то большим, чем младшая неразумная раса, недалеко ушедшая в своём развитии от зверей. Люди достойны были своего собственного пути – пути, на котором никто не будет диктовать им условия для жизни, где не будет тирании демонов с их великодержавной гордыней. По эту сторону гор рогатые вели себя так, словно мир принадлежал только им, словно сами Боги сделали их своими наместниками. Только эльфы могли противостоять им, но были для этого слишком далеко…

Иногда Мисра жалела, что не осталась в зачарованных чащобах Данваэннона, где проходила своё обучение у мудрых и прекрасных наследников фэйри. Она скучала по тенистым рощам, по залитым звёздным светом полянам, по хрустальному пению ручьёв, по празднованиям в честь природы, наполнявшим её душу радостью. Там она чувствовала себя сильной, свободной, неувядающей. Но каждый раз, когда мечты о жизни у эльфов слишком занимали её мысли, девушка вспоминала, что была изысканным оружием, что без таких, как она, демонокровные давно сожгли бы леса по ту сторону гор и покорили бы все народы на своём пути. Всю себя без остатка она посвящала тому, чтобы не дать их влиянию расползтись точно скверне. От таких мыслей на сердце у девушки становилось теплей.

Увы, на этот раз в исполнении самой главной своей задачи она потерпела поражение. Откуда у золотоглазого демона нашлось противоядие? Её тщательно выверенный удар не ослабил его, а, казалось, наоборот придал ещё больше сил и ярости. И что самое неприятное – какая-то часть Мисры радовалась этому. Жизнь молодого рогатого царевича была своего рода вызовом ей, её искусству. Пока горел его огонь, пока оружие его угрожало свободной земле, её цель была зримой, ощутимой. В нём воплотилось то, что она ненавидела и что притягивало её. Насколько было возможно, чтобы не вызывать подозрений, она наблюдала за ним – как он делал обход лагеря, как проводил время, тренируясь с воинами. Но больше всего нравились Мисре гонки на колесницах, которые рогатые организовывали на специально расчищенном для этого участке пустыни за плодородными полями, и в которых демон, конечно же, участвовал. Она изучала устройство колесниц прежде, но увидеть их вживую было совсем иным. Зрелище это и завораживало, и ужасало. Колесницы являлись, пожалуй, самой пугающей частью рэмейской армии, древним изобретением демонокровных, усовершенствованным за время использования многими поколениями. На открытом пространстве они сминали противника и обращали в бегство армии. Даже эльфам оказалось не под силу в точности повторить оружие своих врагов, ведь в отличие от Таур-Дуат с её пустыней и степями, на территории Данваэннона большей частью, за исключением нескольких открытых равнин, простирались леса. Развитие конницы для эльфов стало скорее необходимостью в силу столкновений с воинственным соседом во время передела территорий. Для демонокровных же это боевое искусство было родной стихией. Что ж, им было чем гордиться. Когда Мисра наблюдала, как царевич гнал колесницу, побеждая своих соратников, в ней невольно просыпалось уважение и восхищение. Рогатые были могучими и яростными бойцами. Словно единое целое со своими лошадями и со своим страшным оружием, они были неостановимы, как пустынная буря. Сколько силы и ловкости, сколько огня! Но копыта их гордых красавцев-скакунов несли смерть… Удивительно, что когда-то приручать диких лошадей демонокровные научились у эльфов. Но что бы ни попадало им в руки – всё они обращали в оружие. Такова была их отвратительная природа. Если в крови наследников фэйри текли живительные соки земли, кровь рогатых была смешана с изначальным огнём, на заре времён плавившим горы. С ними нельзя было жить в мире. Они понимали только язык силы, и сила была необходима, чтобы держать их в границах.

В связи с этим у Мисры сложилось собственное мнение насчёт гибели наследника трона. Говорили, что он был искусен в дипломатии, спокоен и разумен. Скорее всего, свои же сочли его слабым и подстроили несчастный случай, а переложить вину решили на соседей – чтобы был повод захватить их территорию. Очень похоже на демонокровных! И если мысли эльфов были слишком возвышенны, слишком сложны для понимания другими расами, то рогатые мыслили почти по-человечески, и раскусить их было проще.

Мисра старалась сохранять своё отношение к демонокровным чистым, незамутнённым лживой добротой имперских воинов к людям и их взаимоотношениями с местными, заметно потеплевшими после нападения наёмников. Девушка не сомневалась: как бы заманчивы ни были их планы, они просто хотели укорениться на её земле да наплодить от человеческих женщин побольше своих рогатых ублюдков. Увы, от союзов людей и рэмеи всегда рождались рэмеи. Демоническое проклятие тяготело над всеми ними. От этой болезни не было исцеления, кроме как отсечь то, что было заражено, и прижечь кровоточащую рану. Слава Богам, они хоть жили не так долго, как высокорождённые наследники фэйри, правда, дольше – увы! – чем люди. Что до эльфов… они были слишком далеки от забот людей, и влияние их было мягким, деликатным, по крайней мере, по эту сторону горного хребта Маэлдаз – по ту всё уже было им подвластно. В союзы с младшей расой они предпочитали не вступать, и кровь их оставалась чистой. Впрочем, Мисре не раз доводилось видеть удивительных редких созданий, что несли в себе утончённую красоту эльфов и вместе с тем не потеряли людское начало. Её отец был из таких, но в ней самой эльфийского почти уже не осталось. Отец считал себя человеком, она – тоже, и место их было среди людей. Невозможно было стать эльфом, не родившись под благословением фэйри. Зато проклятие демонической крови, как говорили, вполне могло перекинуться и на человека посредством одного из их мерзких кровавых ритуалов. Кто-то даже считал подобное наградой, уделом избранных, но Мисру бросало в дрожь при одной мысли об этом. А если бы чрево её однажды извергло из себя рогатого, она бы заколола отродье сразу при рождении – в этом она давно поклялась себе.

Но кое-что пугало и печалило девушку. Чем дольше она жила бок о бок с демонокровными, чем лучше узнавала их, тем больше рождалось в ней непрошеных сомнений. Всё оказалось немного не так, как Мисра думала, не так, как её учили. Прежние задания и редкие встречи с рэмеи были одним, но жить бок о бок рядом с ними – совсем другим. Тесное соседство с рэмеи проливало иной свет на её привычные представления. Демонокровные не были варварами, и большинство из них не ставили себя выше людей, с которыми они общались. Мисра убеждала себя, это было лишь частью их очарования – того самого, что помогало им распространять свою скверну под эгидой просвещения. Нельзя было забывать о непрекращавшемся противостоянии, об их жутком стремлении к смерти ещё при жизни, об их изворотливости. Даже то, что золотоглазый демон сохранил жизнь солдатам Леддны, наверняка было не более чем уловкой, а вовсе не актом милосердия. Нет, Мисра не должна давать слабину и забывать о том, что являла собой и зачем была здесь. Ну а то, что ей нравилось наблюдать за гонками на колесницах, – эту небольшую слабость она могла себе позволить, тем более что сейчас таким образом изучала своего главного врага.

Подобраться к царевичу, даже просто чтобы поднести ему воды, возможным не представлялось: и питьё, и пищу он принимал только из рук себе подобных, так что от идеи отравить его обычными методами Мисра отказалась сразу. В другое время она использовала бы своё обаяние и в совершенстве изученное искусство соблазнения на ком-нибудь из стражи и без труда добралась бы до колесниц. Она могла бы ослабить механизм, подстроить несчастный случай с серьёзной травмой… но нужно было выжидать, чтобы не навлечь на себя подозрений.

Отчего-то сейчас ожидание её вполне устраивало. После неудачного первого покушения на царевича она хотела увидеть, что он предпримет дальше.

Сегодня Мисра в очередной раз стояла в толпе селян, собравшихся поглазеть на тренировки воинов-рэмеи. Золотоглазый демон правил колесницей и круг за кругом обгонял своих соратников. Несмотря на юность, он был очень силён. Его руки удерживали поводья с удивительной лёгкостью. Его тело без усилий сохраняло баланс на узкой платформе, несмотря на скорость, которую развивала колесница на поворотах. Казалось, он был един со своими конями. Невольно Мисра снова залюбовалась юношей, похожим на одного из ловчих из свиты Каэрну Охотника, прекрасных и смертоносных.

«Лебайя раскрыла тебе свои объятия, но она и задушит тебя, – думала девушка, глядя, как один за другим демонокровные колесничие перехватывали поводья в одну руку, а другой метали копья в мишени в центре площадки. – Песок и мелкие камни летят из-под копыт твоих лошадей, но скоро они сменятся брызгами крови твоих солдат…»

Торжествующий клич царевича зазвучал в воздухе, знаменуя его победу. Колесницы замедлили ход, и кони перешли на рысь, переводя дыхание. Золотоглазый демон улыбался, как мальчишка, объезжая тренировочную площадку. Его крепкое тело блестело от пота. Как и остальные колесничие, сейчас он не носил панцирь и был одет только в традиционную для рэмеи схенти и светлый защищавший голову от солнца клафт. Его заживающие раны кое-где всё ещё были перевязаны, но это, казалось, ему совершенно не мешало.

Мисра снисходительно усмехнулась восхищённым вздохам молодых селянок, провожавших взглядами и его, и прочих демонокровных колесничих. Разумеется, тела воинов были приятны на вид, но не терять же голову от примитивной красоты! Уж она бы не раздвинула ноги по щелчку пальцев какого-нибудь демонокровного, если только этого не предполагала её миссия… Но, пожалуй, соблазнить царевича было бы интересно – девушка видела в этом ещё один вызов своему искусству. За всё время его пребывания в Лебайе Мисра не слышала, чтобы он допускал к себе кого-то из местных девушек. Либо люди были для него недостаточно хороши, либо он вообще предпочитал мужчин. Интересно, каков он на том поле боя? Получить над ним власть даже на несколько кратких мгновений казалось ей перспективой достаточно заманчивой – получить власть и узнать его слабости…

Селяне стали расходиться, и ей пришлось присоединиться к остальным. Она слышала, как за её спиной колесничие, весело переговариваясь, распрягали лошадей и вели их к реке. Варварская природа или нет, но, подобно эльфам, рэмеи тщательно следили за чистотой собственных тел и своих животных.

⁂

Ладья Амна уходила на запад. Последние её отблески окрашивали небо на горизонте янтарным и алым. Селяне возвращались с полей, загоняли скотину и спешили к ужину. Солдаты шли в лагерь – кто-то с тренировок, а кто-то со стороны деревни, закончив работу. Труд бок о бок с людьми сплачивал солдат с мирными жителями, да и воины не скучали в ожидании боя, а значит, возникало меньше бытовых разногласий. Некоторые наверняка захотят остаться здесь, когда всё закончится. Теперь, к добру или к худу, это была их земля. Скоро здесь будет новый гарнизон Таур-Дуат, хотя, возможно, основать его придётся уже в Леддне, чтобы защищать новые границы.

Нэбвен сидел у реки, на некотором отдалении от лагеря, и размышлял. Пахло дымом домашних печей, навозом и свежим хлебом. Ветер приносил сюда смех и голоса из деревни, утробное мычание коров и звонкий лай собак. Точно не было здесь совсем недавно битвы, пожаров и казней… точно не готовился военный поход. В такие моменты военачальник чувствовал, что ему пора на покой, что всё сложнее ему становится заставить себя поднять оружие. Давно уже он растерял весь свой боевой задор и слишком ценил доставшийся большой кровью мир. Разве не за это они когда-то сражались – за детский смех и запах свежего хлеба? Как быстро кровь впитывалась в землю… как быстро забывалась великая цена…

Нэбвен вспоминал последнее письмо Владыки. Им была обещана помощь. Повозки с провизией не заставили себя долго ждать, а значит, и наёмники появятся вовремя. Император принял единственно верное в данном случае решение и дал своё молчаливое одобрение на военный поход. Со дня на день они выдвинутся на Леддну. Но беспокоил Нэбвена не поход, а то, что произойдёт позже. Эльфы не станут бездействовать, как не бездействовали всё это время. Так или иначе, они уже были осведомлены о происходящем здесь. Военачальник слишком хорошо знал своего противника, чтобы полагать, будто ответ ещё не инициирован. Лебайя была оставлена нейтральной не из уважения к людской самоидентичности. По эту сторону гор здесь, как ни крути, была эльфийская вотчина. И за каждую присвоенную пядь земли рэмеи рано или поздно придётся заплатить.

Военачальник вздохнул и покачал головой. Говорить с Ренэфом об осторожности было бесполезно. Сейчас царевич воодушевлён победой и тем, как приняли его люди. И хотя ярость его поулеглась, оставлять смерть своих солдат без отмщения он не собирался. Нэбвен уговорил Ренэфа выждать ровно столько, сколько потребовалось для прибытия жрецов и обоза с едой, а также для исцеления ран воинов. Ждать дольше царевич не станет. Со вздохом Нэбвен поднялся и повёл занемевшими плечами. На сердце у него было тревожно. Военачальник мечтал вернуться домой, к семье. В это непростое время Император вряд ли удовлетворит его прошение об отставке и на заслуженный отдых не отправит. Но хотя бы декаду для простых трудов в кругу родных, вдали от чужих амбиций и от хитросплетений эльфийской политики Нэбвен заслужил, о чём он непременно Владыке скажет. Кто-то ведь должен был научить внука как следует держать деревянный меч. Рэмеи улыбнулся, с нежностью вспоминая маленького сына своей старшей дочери. У него ещё рога толком не прорезались, а он уже лез в драку. Царевич, к слову, вёл себя порой ненамного разумнее, но Нэбвен мудро держал это мнение при себе.

Свадьбу его младшей дочери отложили до нового Сезона Половодья, но это время было уже не за горами. Нэбвен подумал, что когда вернётся, надо будет ещё раз как следует поговорить с её женихом о том, что значило быть зятем старшего военачальника. В душе он слегка сетовал на дочь за то, что та выбрала себе в мужья скульптора из храма Великого Зодчего. Правда, парень был толковый и обязательную воинскую службу прошёл, как и положено каждому мужчине-рэмеи, а всё ж не солдат, что поделать.

А ещё Нэбвен вспомнил, что слишком редко говорил своей супруге, как благодарен был ей за то, что ему всегда было куда возвращаться, что их имение было настоящим Домом.

– Нужно будет обязательно сказать ещё раз… – тихо пообещал себе рэмеи, посмотрев на дымок, вившийся над глинобитными домами, и зашагал к лагерю.

⁂

Ренэф поморщился, когда Тэшен слишком сильно сдавил его плоть вокруг затягивавшейся раны, но не издал ни звука. И без того целитель осматривал его слишком придирчиво и никак не соглашался с тем, что для похода пришло самое время.

– Я в добром здравии, как видишь. Раны заживают быстро, как на священном шакале Ануи.

– Это хорошо, что у царевича есть возможность сравнивать себя с шакалами, а не с теми, кого они охраняют, – невозмутимо ответил Тэшен. – Что ж, господин мой, никаких последствий яда я действительно больше не замечаю. Твоё тело полностью переработало его.

– Давно уже, – проворчал Ренэф. – Переработало и выплеснуло эдак с десяток раз.

– Да, без всяких последствий. Хорошее дело молодость… не злоупотреблял бы ты ею только, царевич. Не изнуряй ты себя так тренировками – раны заживали бы ещё быстрее.

– Я не изнуряю – я наслаждаюсь, – усмехнулся юноша. – Сам подумай: от бездействия мышцы становятся как вода.

– А перетруждённые, они лопаются, как перетянутая тетива. Ты не раз вспомнишь мои слова, когда молодость уже не будет на твоей стороне.

– До этого у меня ещё есть какое-то время, Тэшен.

– И дались ведь тебе эти колесницы! Скачешь, как жеребец необъезженный, а потом спрашиваешь меня, почему швы хуже срастаются. Даже сила крови предка имеет свои пределы.

Ренэф шумно вздохнул и закатил глаза. Слушать нотации целителя ему уже порядком надоело, но он понимал, что Тэшен был одним из лучших лекарей и знал своё дело безупречно. Приходилось терпеть, в том числе и то, что жрец осматривал его не слишком-то деликатно явно в отместку за упрямство своего подопечного. Тыкать пальцами под рёбра настолько вдумчиво уж точно не было нужды.

На его удачу в шатёр вошёл Нэбвен, что спасло царевича от дальнейших споров с верным целителем. В ответ на вопросительный взгляд военачальника Тэшен пояснил:

– Состояние господина удовлетворительное. Но до настоящего боя нужно выждать. Если, конечно, господин хочет сокрушать своих врагов, пребывая в полной силе, – добавил он, выразительно посмотрев на Ренэфа и предупредив тем самым всякие возражения.

– Тем из воинов, кто был ранен, тоже хорошо бы ещё немного набраться сил, – примирительно согласился Нэбвен. – Кого-то из них я бы вообще оставил здесь, а не брал на передовую.

– В этом мне как раз нужен будет твой совет. Нам придётся переформировать отряды, я это понимаю, – сказал царевич. – Поужинаешь со мной?

– Почту за честь.

– Я свободен, мудрый? – с улыбкой уточнил он у Тэшена.

Целитель со вздохом кивнул и собрал лекарские принадлежности. Ужинать ему тоже предстояло вместе с Ренэфом, но, по крайней мере, нравоучений о пользе той или иной пищи и способах её приготовления он не читал уже давно. Было у целителя ещё одно бесценное свойство: путём многочисленных проб и тренировок он выработал в себе стойкость к различным ядам, за что у солдат получил прозвище Стальной Желудок. Тэшен сам настоял на том, чтобы пробовать еду царевича в чужих землях первым, хоть та и поступала напрямую от повара, обслуживавшего только командиров, минуя третьи руки. В общем, как ни раздражали Ренэфа нравоучения, жрец был ему бесценным союзником.

На ужин подали бобовую похлёбку с хорошо проваренным сушёным мясом. Мясо за время пребывания в Лебайе стало почти что роскошью, но недавний обоз из Империи добавил разнообразия в солдатский рацион. На продукты для солдат денег казна никогда не жалела, как и на их исцеление, ведь крепость тел воинов означала крепость щита всей Таур-Дуат. Но вот про разнообразие яств в долгих походах приходилось забыть, а потому с приходом провизии в лагере наступил настоящий праздник. По случаю прибытия обозов каждому выделили дополнительную порцию свежего пива, сушёных фруктов и сладостей, так что настроение у солдат значительно поднялось.

Утолив голод, Нэбвен доложил обстановку в отрядах. Тэшен, в свою очередь, подробно рассказал, кто из воинов в каком состоянии был – кто шёл на поправку, а кто нуждался в длительном отдыхе или вовсе в возвращении домой. Как личный целитель царевича, он был осведомлён о работе всех жрецов в лагере. К печали Ренэфа, не все ещё оправились от ран в достаточной степени, чтобы выдержать скорость марша, а потом и бой. Он не собирался рисковать их жизнями, и потому скрепя сердце согласился оставить ослабевших солдат в тылу. К счастью, новых смертей среди раненых не было.

Когда целитель ушёл, Нэбвен и Ренэф ещё долго сидели над картами и обсуждали план нападения и другие тактические вопросы – кого кем заменить и в какую часть войска направить.

– Если бы мы только знали точное число присланных наёмников, – покачал головой военачальник. – Тяжело планировать бой, не зная всей дислокации.

Царевич со вздохом кивнул. Он и сам не обладал точными данными об ожидаемых отрядах и доверился сведениям, полученным от матери. То, что поддержка наёмных сил была обещана ему задолго до решения Императора, он говорить военачальнику не стал, чтобы не выдавать царицу.

– По крайней мере, возможно, нам удастся избежать затяжной осады, – сказал Ренэф. – Придётся положиться на тех, кого пришлют отец и мать.

– Многие примкнули к тебе здесь. Ты завоевал поддержку и уважение этих людей и рэмеи. Тебе есть чем гордиться.

Похвала была царевичу приятна. Невесело усмехнувшись, он спросил:

– Как думаешь, а отец гордился бы мной? По посланиям его не скажешь, доволен он или нет тем, как развернулась эта миссия.

Нэбвен задумчиво кивнул, глядя на карты.

– Императора, разумеется, разгневал предательский удар, который настиг нас в Лебайе. И это притом, что он не знает всего, – военачальник поднял взгляд на Ренэфа, – по твоей воле.

– Я уже говорил тебе: это не твой промах. Вернёмся в столицу – расскажем всё как было. Но сначала мы должны довести до конца начатое.

– Взвешенность твоих решений отрадна сердцу Владыки.

– Он не говорил этого, – фыркнул Ренэф.

– Но я знаю его достаточно долго, чтобы читать между строк.

– Он поставил тебя рядом со мной, чтобы ты сдерживал меня, – с плохо скрытой иронией возразил царевич. – Я нахожу твою мудрость полезной, не скрою. Главное – не вставай у меня на пути в неподходящий момент.

– Я здесь, чтобы помочь тебе и уберечь от опрометчивых решений, но не затем, чтобы противостоять тебе, – возразил военачальник. – Не забывай об этом, Ренэф. И что бы ты ни думал иной раз, у меня нет цели отобрать у тебя заслуженные победы.

– За твоими плечами и без того хватает доблестных свершений. Но пойми, здесь я действительно не могу отступить. Я должен доказать, что достоин доверия Императора, оказанного мне.

– И ты докажешь… надеюсь, что малой кровью, – кивнул Нэбвен.

– Что с той женщиной – последней оставшейся? Сафар ничего не докладывал?

– Он считает, что в ней нет ничего подозрительного. Обычная напуганная женщина.

– А ты сам что думаешь?

– На войне подозрительность удлиняет жизнь.

– Я хочу вызвать её к себе на разговор.

– Думаешь, тебе она сможет сообщить что-то полезное? – военачальник чуть улыбнулся. – Она тебя до смерти боится.

– И хорошо.

– Если бы она что-то знала, рассказала бы раньше. А пока остаётся лишь наблюдать за ней.

– Она родом из Леддны либо же прожила там достаточно, чтобы знать все пути в город. Я прикажу ей показать нам дорогу.

– Её слова не будут представлять для нас ценности, Ренэф. Она слишком запугана и скажет тебе всё, что ты хочешь услышать, даже если это будет далеко от правды. Пусть остаётся здесь, когда мы покинем селение.

– Но поговорить-то с ней мне ничего не мешает, – пожал плечами царевич. – Я уже устал наблюдать. Или боишься, что я так долго был вдали от женщин, что всё-таки соблазнюсь «подарком» градоправителя?

Нэбвен усмехнулся и покачал головой.

– На этот счёт я спокоен. Хотя многие местные девицы с радостью разделили бы с тобой ложе, будь на то твоя воля.

– Я и так тут слишком долго задержался, – проворчал Ренэф. – А девушки мне больше нравятся рогатые и темноволосые. Здешние слишком уж похожи на эльфей.

– Может быть, тебя уже кто-то ждёт дома? – улыбнулся военачальник. – Придворная красавица…

– И не одна, – фыркнул царевич, смущённый внезапными расспросами обычно деликатного Нэбвена. – В общем, будь спокоен, военачальник, я не собираюсь приглашать на своё ложе женщину, которую мне прислали как трофей. Полтора месяца в одиночестве – срок недостаточный, чтобы настолько потерять разум.

– В некоторых вещах твоя мудрость и правда несоразмерна возрасту, – тихо рассмеялся Нэбвен. – Я в твои годы был не слишком разборчив, как и многие молодые рэмеи. Женщины любят воинов, и это часто кружит нам голову.

Ренэф почувствовал, как кровь прилила к лицу, и отвернулся. Не хватало ему ещё насмешек старшего товарища. В столице любая красавица могла быть его, пожелай он того. Но любовные игры быстро ему наскучивали. То ли дело стратегии или тренировки!

– Я распоряжусь, чтобы её привели к тебе, – поспешил завершить разговор военачальник.

⁂

Изобразить ни живую ни мертвую от страха простушку для Мисры не составило большого труда. Тем более, когда рогатые воины пришли за ней, чтобы проводить в лагерь, Мисра действительно занервничала. Конечно, допрос у царевича был только вопросом времени, и всё же она опасалась, что демонокровные могли найти новые улики, хоть она и прекрасно замела следы. Потупившись, она брела вдоль шатров в сопровождении пары солдат. Разум привычно выхватывал и запоминал детали обстановки, но в целом девушка старалась не осматриваться, чтобы не привлекать внимания. С ролью запуганной глупышки она в последнее время справлялась настолько безупречно, что уже начинала побаиваться, не повлияет ли эта роль на её настоящий характер.

Рогатые проводили девушку в шатёр и остались у входа. Полумрак не мог ослабить зрение Мисры, но всё же она сморгнула несколько раз, как бы привыкая к тусклому свету. Оглядевшись, танцовщица простёрлась ниц на циновках и тут же услышала раздражённый вздох.

– Поднимайся, у меня есть к тебе несколько вопросов.

– Как пожелаешь, сиятельный господин царевич, – пролепетала девушка, разыгрывая неуверенность и покорность.

Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы подавить чувство неприязни. Одно дело искренне преклоняться перед прекрасными наследниками фэйри, и совсем иное – пресмыкаться перед демонокровными. Мисра стояла, опустив взгляд, чтобы ненароком не выдать свою досаду… и другие эмоции. Близость золотоглазого демона заставляла её волноваться. Она ведь почти убила его. И её жизнь была в его руках сейчас, пусть он и не знал всей правды.

А может быть, уже узнал, и поэтому позвал её сегодня? Прочитать его эмоции было бы не так уж сложно, но девушка не решалась пока посмотреть ему в лицо.

– Мисра – так тебя называют?

– Да, господин мой.

– Ты родом из Леддны?

– Нет, господин. Но я долго прожила там.

– Почему Ликир выбрал именно тебя?

– Не только меня, господин.

– Тебя в числе других, – нетерпеливо уточнил царевич.

Он приблизился, и Мисра напряглась. При ней не было никакого оружия, кроме её умений, но и они сейчас были бы бесполезны.

– Я считаюсь… талантливой в том, что умею… – тихо ответила девушка, не солгав ни словом.

Наставники всегда хвалили её. Она была одним из лучших их живых орудий – изысканным клинком в бархатных ножнах.

– И только?

– А что… что ещё нужно? – Мисра медленно подняла голову, наконец, посмотрев на стоявшего перед ней демонокровного.

«Забери меня Охотник, а он красив, – оценивающе подумала она. – Но вот этому юнцу доверены судьбы наших людей?!»

Вблизи он казался ещё моложе, а взгляд его уже не пугал, хоть и был по-прежнему суровым. Возможно, он и сам не был готов к тому, с чем столкнулся здесь… тем лучше. Демонокровные обучали свой молодняк войне так же, как хищники своих щенков – охоте, сызмальства. То, как он действовал в бою, лишь подтверждало это. Но жизненного опыта ему взять было неоткуда. Чего он стоил без опекавшего его военачальника?

– Не знаю. Это ты мне скажи, – прервал её размышления юноша, скрещивая руки на груди.

Мисра отметила, что от него не разило застарелым потом и несвежей от жары едой. Его тело пахло чистотой и как-то совершенно по-человечески, а волосы, чёрные и гладкие, как гривы его коней, были чуть влажными после омовения.

«Возлечь с ним будет не так уж и неприятно, несмотря на хвост и рога, – подумала она. – Возможно, стоит воспользоваться шансом и подобраться к нему ближе…»

– В моём народе мы считались очень искусными в танце… и не только… – ответила она с кажущейся робостью и бросила на царевича взгляд сквозь полуопущенные ресницы.

– Отвратительно использовать своих женщин так, – заявил демонокровный, чуть оскалившись – клыки его были немного острее, чем у человека.

– Не всегда это похоже на наказание, господин, – ответила Мисра, позволив себе нежную обворожительную улыбку. – Я знаю, что у воинов твоего народа насилие не в чести. И мы… умеем быть благодарными своим защитникам.

Он посмотрел на неё так обескураженно, что она едва не рассмеялась. Завоеватель и правда в чём-то был просто мальчишкой. Пожалуй, в этом было даже своё очарование.

– Что я могу сделать для тебя, господин мой царевич? – спросила Мисра, искусно понизив голос и вплетая в него едва различимые чувственные нотки. – Ты хочешь знать, почему именно меня выбрали?

Она плавно приблизилась к нему…

– Нет, не хочу, – возразил царевич слишком поспешно. – Я о другом. Не о скрытых талантах, – он сделал несколько растерянных жестов, пытаясь объясниться. – Не о таких талантах, в общем.

«Смущается он даже мило, – подумала Мисра почти сочувственно, склоняя голову, чтобы он не увидел её улыбку. – И вряд ли слишком опытен…»

– В остальном умею я немного, сиятельный царевич. Но я стараюсь учиться у добрых людей, что приютили меня.

– Ты сказала, что прожила в Леддне достаточно долго, – в голос демонокровного вернулись уверенность и жёсткость, когда он обратился к знакомой теме. – Стало быть, ты знаешь и обходные пути, и бреши в защите. Этот город можно взять без крови. Ты видишь, мы справедливы.

«Знал бы ты, у кого просишь о предательстве», – насмешливо подумала девушка.

– Не гневайся, господин, прошу… но я не знаю ничего, что может быть тебе полезным. О чём хочешь проси, но не всё исполнить в моих силах. Пощади… – запричитала она, падая на колени.

Точнее, попыталась упасть, потому что одним неуловимым движением он довольно болезненно схватил её за локоть и удержал на ногах.

– Да хватит уже, – рявкнул царевич. – Тебя не убили, не унизили, дали дом. Подумай, что может быть нам полезным. Ровно такой благодарности защитникам я от тебя хочу, а не… той, на которую ты намекала, – пояснил он через паузу и отдёрнул руку.

Мисра посмотрела на него по-новому. Он был слишком молод и простодушен для уловок, и отыскать в его словах демонические ухищрения никак не получалось. Он действительно не знал, как поступить с ней!

– Я не знаю обходных путей в город, господин мой царевич, – она уже взяла себя в руки, и голос её был полон тщательно сыгранной грусти. – Прости, что это так печалит тебя. В основном ведь нас держали взаперти. Прошу, береги себя и своих прекрасных воинов. Я боюсь, что в Леддне вас встретят не только люди.

Его золотые глаза сузились.

– Пусть приходят.

– Искусство их воинов не меньше, чем твоих, господин.

– Это мы ещё посмотрим, – усмехнулся он, а потом вкрадчиво уточнил: – Твои подруги служили эльфам. Когда ты узнала об этом?

– Я… на этой земле работать на эльфов не считается преступлением, мой господин, – тихо ответила девушка и добавила мысленно: «На этой земле у них гораздо больше прав, чем у тебя и других рогатых. Об этом ты забыл слишком быстро».

– Нет, если это не подразумевает использование эльфийского яда против сына Императора Таур-Дуат. И что ты думаешь об этом?

– Сиятельный царевич, это ужасает меня. Я уже рассказала всё, что знаю, и старейшине Сафару, и его уважаемой супруге, и твоим солдатам, – девушка одарила демона самым трогательным взглядом трепетной лани, на какой только была способна. – Какими словами усладить мне твой слух? Как жаль, что знания мои слишком скудны, чтобы порадовать тебя. Может быть… может быть, песня унесёт твою печаль?

Царевич вдруг рассмеялся и отмахнулся.

– Вот только песен мне сейчас и не хватает.

– Чудесно! Может быть, ещё и танец?

Юноша на секунду застыл в недоумении и лишь затем промолвил:

– Это была ирония. Ты можешь идти. Подумай над моими словами.

Мисра закусила губу, расстроившись не только в рамках своей роли. Он и правда отослал её слишком быстро, чтобы она успела что-то предпринять. Но первые семена были брошены.

– Как пожелаешь, господин мой. Я всегда буду в твоём распоряжении, – сказала девушка с глубоким поклоном. – И позволь заверить тебя, сиятельный царевич, что выразить благодарность тебе – любую благодарность – я не нахожу унизительным… напротив. Ты оставил нас подле себя. Мне жаль, что некоторые из нас не оценили твой дар. Я же, напротив, всегда буду помнить твою доброту и то, как ты спас меня от моей… незавидной судьбы.

Её слова снова смутили его. Да, почва действительно была благодатна.

– Я рад. Теперь оставь меня.

Мисра поклонилась и сделала несколько шагов спиной к выходу. Напоследок она одарила золотоглазого демона улыбкой в меру нежной и соблазнительной, чтобы он не забыл об их встрече слишком быстро. Той же ночью она сложила приятную песню о героях, защищавших прекрасных дев. Без подходящего музыкального инструмента это оказалось труднее, но талант оставался в её распоряжении. О том, чтобы песня так или иначе дошла до царевича, она вполне могла позаботиться и не вызывая подозрений.

Глава 21

4-й месяц Сезона Всходов

«Сиятельный царевич доволен тобой. Тебе нечего бояться», – напутствовала его Алия.

Что ж, Сафар действительно чувствовал себя значительно увереннее теперь. Его положение упрочилось с тех пор, как откликнулись люди из близлежащих селений, пожелавшие примкнуть к рэмеи, как он и обещал царевичу. Сафар стал своего рода промежуточным звеном между людьми и рогатыми защитниками. И те, и другие прислушивались к нему. От этой новой меры ответственности у старосты голова шла кругом, потому что одно дело – управлять ходом жизни одного селения и изредка встречать чиновников из Леддны, споря с ними о справедливости оброка, и совсем другое – помогать укреплять почву между двумя народами. Но он заслужил доверие и уважение рэмеи, и те не приняли бы другого «посла». А люди начинали смотреть на него как на управителя уже не только его селения. Это Сафара особенно пугало, поскольку властолюбием он не страдал, и дальше собственных полей его мысли не простирались. Он мечтал уже через несколько лет передать дела сыновьям и наслаждаться спокойствием, но те занимать его место не спешили, да и другие жители села на покой не отпускали. Теперь забот только прибавилось, и о покое уже не могло быть и речи. Однако осознание ответственности хоть и пугало Сафара, но вместе с тем давало сил, поскольку он понимал: один неверный шаг может стоить многих потерь и людям, и рэмеи. Хрупкое доверие должно укрепиться. Только так возможно процветание его земли под защитой Империи.

Эльфы пока не проявили себя, но произошедшее в Лебайе, как выразился военачальник Нэбвен, «вызовет широкий резонанс». Попросту говоря, каждая собака по обе стороны гор будет облаивать случившееся, а то и принимать деятельное участие в происходящем. Отвечать перед эльфами Сафар был не готов – их он не понимал и побаивался. Ну а рэмеи были совсем как люди – с ними и говорить было можно, и понимали они всё так, как надо. Соседи вон поговаривали, что те рогатые, которые с ними бок о бок жили уже не первый год, были вполне обычными мужиками да бабами. Но эльфы-то ещё полбеды, а вот другие города, человеческие, как Леддна, могли и взбунтоваться, и одни Боги знают, что за кошмар тогда настанет… Об этом Сафар предпочитал не то что не говорить, но даже не думать. Он хотел, чтобы его земля давала щедрый урожай, чтобы его люди были под защитой, чтоб оброки не были слишком высокими, да чтоб близкие были живы и здоровы. Он управлял тем, что было ему вверено, и худо-бедно пытался справляться с новыми обязанностями, с толпами людей, обивавших его порог, и с рэмеи, которые смотрели на него как на какого-нибудь военачальника от людей. Царевич Ренэф и почтенный Нэбвен даже стали звать его посоветоваться насчёт тех или иных взаимодействий с людьми, и Сафар по-простому объяснял им человеческие нужды и надежды. Они вроде бы понимали и прислушивались, а большего ему и не требовалось.

Вот почему сегодняшнее предложение царевича и военачальника заставило его не просто лишиться дара речи, но и чуть не потерять сознание.

– Когда Леддна станет частью Таур-Дуат, я хочу, чтобы ты встал во главе города, – сказал ему Ренэф. – Твоя власть уже подкреплена доверием людей. Её подкрепит, если придётся, и рэмейское оружие.

Нэбвен спокойно кивнул, подтверждая слова царевича. Должно быть, они уже всё обсудили задолго до встречи со старостой.

Сафар был рад, что сидел на циновке, иначе колени бы у него подогнулись, и он рисковал хлопнуться оземь прямо пред царственными золотыми очами. Во рту у него пересохло, и слова дались не сразу.

– Помилуй, сиятельный господин мой царевич. Какой же из меня градоправитель?! Я ведь просто сельский староста!

– Ну и что? Ты заправлял десятком полей, а теперь – несколькими десятками станешь, – пожал плечами Ренэф.

Нэбвен коротко вздохнул и многозначительно посмотрел на царевича.

– Ну, и люди тебя слушают, – добавил юноша через паузу. – Это важно. Наши солдаты тебя тоже уважают. Мы находим тебя надёжным. Что ещё нужно?

Сафар схватился за голову.

– Ты и твои люди заслужили наше доверие, а значит, и доверие Императора – на твоей стороне, – проговорил военачальник. – Рядом с тобой будут те, кто поддержит тебя и поможет укрепить влияние.

– Но господин… я полагал, что… когда Леддна будет захвачена… дайте Боги, без крови… – староста запнулся, понимая, что такое вряд ли возможно. – Мы ведь мирные люди… Мы не сражались ни с кем, кроме диких зверей. Ну, драки, бывало, случались знатные, но так ведь это ж совсем другое дело. А тут…

– А тут нам всем грозит война, и мы стараемся разрешить ситуацию с наименьшими потерями, – спокойно закончил за него Нэбвен, прежде чем царевич в своей обычной манере вставил что-то более жёсткое.

Сафар сглотнул и кивнул. «С наименьшими потерями» – это всё, на что он смел рассчитывать. Война отгремела давно… А с другой стороны – не так уж и давно. Он и другие помнили. Он не хотел, чтобы вернулась пора его юности.

– Я думал, новым градоправителем станет рэмеи, – просто сказал Сафар.

Как староста и ожидал, отвечал ему военачальник Нэбвен. Царевич уже изъявил свою волю, а подробные объяснения ему были не по нутру и не в его характере.

– Человек лучше понимает людские нужды, а люди охотнее принимают человеческого лидера, – сказал старший рэмеи. – Ты боишься подвести нас и не справиться, мы это понимаем. Возможно, есть в твоём народе те, кто справился бы с этой ролью лучше. Но доверие – редкая нынче ценность, и им нельзя разбрасываться. И нам, и твоим людям нужен тот, кому все мы сможем верить. Как правило, для задач столь… тонких Императоры Таур-Дуат избирали наместников из тех, кто лучше понимал природу происходящего в том или ином регионе, – увидев непонимание в его глаза, Нэбен чуть улыбнулся и добавил: – Ты лучше нас знаешь, как возделать это поле, Сафар. Возделывай его для нас и береги, а мы, в свой черёд, защитим его для тебя и твоих людей.

Староста чувствовал, как голова у него кружится, и всё перед глазами немного плывёт. Сердце у него уже было не таким молодым и к переменам привыкало небыстро.

– Наместник Императора, – хрипло прошептал он. – Это ж как же… как же ж я… и вдруг наместник.

– А ты как думал, – царевич обнажил клыки в беззлобной усмешке и подмигнул ему. – Соглашайся, старик. Нечего терять.

Нэбвен кашлянул.

– Подумай над нашим предложением, уважаемый Сафар, – сказал он. – Есть ещё время. Леддна пока не взята.

– Это лишь вопрос времени, и недолгого, – отмахнулся юноша. – Победа будет за нами.

– Я боюсь… боюсь новой войны, – признался староста. – Я помню ту.

Тень покрыла лицо старшего рэмеи, и он медленно кивнул, глядя в глаза человека.

– Я тоже помню.

В тот миг между ними возникло понимание. Сафар подумал, что они, пожалуй, были ровесниками – не по годам, а именно по сути пережитого. Рэмеи старел. Он уже отвоевал своё и тоже хотел на покой. А память о страшных годах юности жила в нём так же, как и в человеке. Память о боли и крови. Он уже не стремился к новым победам, в отличие от горячего юного царевича. Он стремился к тому, чтобы не допустить возвращения той беды теперь.

– Подумай, у тебя есть время, – мягко повторил почтенный Нэбвен.

На этом встреча завершилась. Военачальник оказал старосте честь и сам проводил его к выходу из шатра. Только когда они оказались на воздухе, Сафару удалось перевести дух. Рэмеи рядом с ним тоже глубоко вздохнул, глядя, как ночь опускалась на лагерь, и как его воины собирались на трапезу у костров. Приятно пахло мясной похлёбкой. Староста подумал, что не откажется от позднего ужина, когда вернётся домой, к жене. Можно будет даже принести свежего пива из погреба, чтоб помогло переварить сегодняшний разговор.

– Твои люди продолжают следить за Мисрой, Сафар? – спросил Нэбвен.

– Конечно, господин. Знаешь, она, кажись, это… влюбилась в царевича, – староста начал и уже не мог остановиться – слишком взволновал его весь сегодняшний вечер. – Разве что следы его не целует. Оно и неудивительно. Много девок по нему вздыхают теперича-то, когда уже попривыкли к его крутому нраву. Мы-то, кто постарше, поумнее, понимаем, где он, а где мы, – Сафар вздохнул и почесал в затылке. – Сиятельный господин, вроде бы, её уже трижды допрашивал?

– Допрашивал, – кивнул Нэбвен, глядя куда-то вдаль. – Ничего нового не узнал.

– Эвона как… Он её с собой в Леддну возьмёт?

Военачальник только покачал головой. Сафар так и не понял – то ли потому, что царевич Мисру брать не собирался, то ли потому, что Нэбвен тревожился и не был уверен в настроениях своего молодого господина.

Они попрощались, и староста зашагал обратно в деревню в сопровождении пары охранявших его рогатых солдат. «Наместник рэмейского Императора, да хранят его Боги, в Леддне, ну надо же…» – думал он и не знал, то ли радоваться, то ли сразу складывать голову под топор.

⁂

Нэбвен вернулся в шатёр. Ренэф вопросительно посмотрел на него:

– Почему староста испугался? Мы ведь оказали ему честь. Он должен был разве что не от радости прыгать.

– Это лишь убеждает нас в верности нашего выбора. Тебя ещё будут окружать те, кто чрезвычайно любит власть и всё сделает ради того, чтобы получить её как можно больше, – Нэбвен замолчал и посмотрел на него, точно оценивая. Но нет, насколько юноша мог судить, военачальник не осуждал его за вполне естественное стремление к трону. Он был наследником. Он был в своём праве. В конце концов, его ради этого и произвели на свет. – Остерегайся таких. Вот если бы он стал рассыпаться в похвалах, благодарностях и заверениях, что снимет для тебя звёзды с небес, – тут бы стоило задуматься. А он честен, только и всего. Самая большая неприятность, которую можно от него ожидать, – это небольшой пересчёт оброка в пользу Лебайи, но и то вряд ли. Насколько я могу судить, он будет более верен Империи, чем был Леддне, по целому ряду причин.

– Надеюсь, что так.

– Когда награждаешь и караешь в равной степени справедливо, это поддерживает верность. Тогда те, кто служит тебе, знают, чего ожидать, и действуют соответствующе.

– Настолько очевидные вещи ты мог бы мне не разъяснять, – усмехнулся царевич. – А за совет с Сафаром спасибо.

Признаться, Ренэф и не думал как следует о том, что будет с Леддной после того, как он завоюет город. Он хотел вернуться к отцу с победой, но ведь то, что завоёвано, нужно было ещё и сохранить. Гораздо приятнее было думать о новом военном походе… возможно даже, о внезапном ударе, которого враг ну никак не ожидал бы от него… Ренэф отложил эти мысли, не желая обсуждать их с Нэбвеном. Не сейчас.

– Что ты намерен делать с девушкой? – прямо спросил военачальник.

– Я всё жду, вдруг она чем-то выдаст себя. Она ничего не сообщила. Ничего, имеющего отношения к делу… – царевич вздохнул.

Он действительно сам не знал, что делать с Мисрой, не знал, зачем уже не единожды посылал за ней. Ей, похоже, и правда было известно не больше, чем она уже сказала, и в поведении её, при всей установленной за ней слежке, не было обнаружено совершенно ничего необычного.

– Тебе нравится говорить с ней.

– Да вот ещё! – возмутился Ренэф. – Хотя не скрою, я удивлён… она очень умна… и даже разбирается в военном деле. Немного, но лучше некоторых вельможных дам при дворе. Хоть поговорить есть о чём… ну, в смысле, было бы, если б это было моей целью.

– Ренэф, Мисра – куртизанка. Не продажная девица из захудалого городка, где останавливаются караваны, а куртизанка утончённая, прекрасно обученная, – Нэбвен чуть улыбнулся. – Они умеют поддерживать беседы на самые разные темы и услаждать не только взор и тело. В этом вся суть их ремесла.

– И что с того?

– Я просто напоминаю тебе.

– Нет, ты считаешь, что мне мозгов промеж рогов не хватает. Тут мне твои советы не нужны. Я не хвостом думаю. Мне может не хватать опыта, но я не глупец!

Нэбвен только вздохнул. Ренэф не собирался извиняться за дерзость. За кого его принимал друг отца! Хорошенькое личико, разумная речь и приятные песни – такого он и в столице насмотрелся. Было бы от чего терять голову! К тому же он спас эту женщину, а не выбрал для себя как трофей. Она это понимала, и ему, пожалуй, это льстило… но не больше. Вовсе нет.

Когда военачальник ушёл на отдых, царевич подумал немного… и послал за Мисрой.

⁂

Внутренне Мисра торжествовала. Это золотоглазый демон мог не знать, зачем призывал её, но она понимала прекрасно. Все его расспросы лишь прикрывали очевидное. Мисра уже и так рассказала ему во всех деталях легенду о своём происхождении и образе жизни, и допросы плавно перетекли в русло приятных бесед. Она знала, от чего его взгляд загорался, и поддерживала только те темы, которые были ему интересны. Она была осторожна и предупредительна. Не так уж сложно было угадать его желания, а его настроения были написаны на его красивом лице так явно, что он бы, верно, и сам удивился, если б увидел себя со стороны. Бедный мальчик так не хотел её желать, что только путал себя ещё больше. Надолго его не хватило. После первой их встречи Мисра ещё сомневалась, что успела зацепить его, но второй оказалось достаточно. Золотоглазый демон был заинтригован. В их третью встречу она деликатно укрепила впечатление.

Сегодня же пришла пора действовать, поскольку мысли царевича были уже полностью поглощены грядущими завоеваниями. Вот-вот он выдвинется на Леддну. В её силах было немного задержать его… и не только. Он мог отрицать, но ему нравилось чувствовать себя героем. Большинству мужчин нравилось, особенно когда юность горячила их кровь. С одной стороны, это было странно, а с другой – несколько даже обыденно, но, похоже, рогатому завоевателю и правда не хватало признания. Это не лежало совсем уж на поверхности, но всё же угадывалось довольно легко. Да и Мисра не была простушкой и в чужом образе мыслей умела разбираться с большим мастерством. Но и она могла ошибаться и потому пробовала почву осторожно. И неизменно ощущала тонкие нотки положительного отклика, в которых, возможно, демонокровный и сам не отдавал себе отчёт.

Воины проводили её в шатёр своего господина и оставили их наедине. Мисра иллюзий не питала и справедливо полагала, что за ними следят, даже если царевич приказал обратное. Он был слишком ценен для Империи, а опекавший его военачальник был совсем не глуп. У неё не было права на ошибку. Каждая деталь должна была выглядеть безупречно.

Девушка склонилась в глубоком поклоне, вложив в него ровно то количество достоинства и уважения, которые произвели бы на юношу необходимое впечатление. Подобострастие было ему не по вкусу – он предпочитал искреннее восхищение. К тому же в нём Мисра видела одно интересное противоречие, которое хоть и редко, но встречала раньше. Царевичу нравилось побеждать, но он не всегда знал, что с этой победой делать. А ярость его, так быстро разгоравшаяся, столь же быстро угасала, когда уже отслужила своей цели. Унижение кого бы то ни было не приносило ему удовольствия, даже если в процессе достижения цели он искренне желал растоптать противника. В данный момент он мог отчаянно желать смешать Ликира с пустынным песком. Но Мисра не сомневалась, что когда наступит момент, и градоправитель действительно будет ползать перед демонокровным в пыли, это вызовет у царевича не удовольствие, а отвращение… Опять-таки, возможно, она ошибалась, но едва ли.

– Тебе нравится здесь? – спросил он прямо с порога.

Мисра оглядела шатёр из крепкой плотной ткани с добротной походной мебелью, но без особых излишеств. Её взгляд остановился на низком плетёном кресле, в котором царевич сидел совсем не в царственной позе, закинув ногу на ногу так, что голень лежала на колене. В левой руке он почти расслабленно держал кинжал и поигрывал им, ловко перекидывая между пальцами. Девушка уже успела заметить, что обеими руками он владел почти одинаково – ценное качество для воина.

– У тебя хорошее жилище, господин.

– Да я не про шатёр. Про деревню старосты Сафара. Ты хочешь здесь остаться? Ты ведь вроде к другой жизни привыкла. К утончённой.

Согласно придуманной ею легенде, Мисра происходила из процветающего торгового города на побережье, но родилась в бедной семье и была продана в услужение, а впоследствии обучена как танцовщица – и не только – специально для знатных господ. Таких историй и в жизни было немало. Ничего выдающегося, но в романтичных сказках часто использовался именно такой поворот. Сейчас это играло Мисре на руку: храбрый демонокровный воин освобождал присланную ему куртизанку. «Хоть песню пиши, – внутренне усмехнулась девушка. – Ему-то быть в образе явно по нраву».

Взгляд царевича был изучающим, требовательным, но уже не таким суровым, как в их первую встречу. Он ждал ответа, и с готовностью она подыграла ему.

– Мой господин… лучше жить простой, но свободной жизнью в деревне, чем в роскоши, но переходя из рук в руки, – проговорила Мисра с печалью и опустила голову, чувствуя, как на лицо с кажущейся небрежностью упали искусно выправленные из причёски пряди.

Для того чтобы сплести искусную ложь, в неё нужно было хоть немного верить самому. Иногда очаровываться чувствами собственной маски могло быть опасно, и приходилось балансировать на тонкой грани, ведь иначе было нельзя – фальшь станет ощутима. Маска, созданная Мисрой для взаимодействия с золотоглазым царевичем, влюблялась или уже была влюблена, как и полагалось спасённой храбрым воином девице, поэтому следовало быть особенно осторожной, дабы не заиграться.

– Ты хочешь остаться здесь? – его голос был приятным, когда он не кричал, не чеканил слова или не цедил их сквозь зубы.

– Я хочу отправиться с тобой в Леддну, сиятельный господин царевич, – ответила она чуть слышно, с подобающей робостью, добавляя голосу особые интимные нотки, словно признаваясь в чём-то сокровенном.

Краем глаза она видела, как демонокровный перестал играть кинжалом и подобрался, точно внимательный хищник.

– Так ты всё же вспомнила что-то нам полезное?

– Нет, просто… просто я так боюсь за тебя, – её голос дрогнул, и она в грациозном порыве бросилась к его ногам и нежно обняла их, уткнувшись лицом в его колено. – Ты прекрасен, как молодой бог, и силён, как пустынный лев. Но ты не бессмертен, господин мой. Пусть это будет последним, что я скажу тебе, пусть ты прогонишь меня… но солнце зайдёт для меня, если что-то случится с тобой.

Девушка замерла, прислушиваясь. Близость позволяла понимать язык его тела лучше, чем мог бы разъяснить ей взгляд. Демон не был разгневан – он был растерян. Мисра чувствовала, как напряглись его мышцы, и всё же он не оттолкнул её.

Вблизи он пах ещё приятнее – чистотой, молодой необузданной силой и некой дикой мужественностью, которой ещё предстояло раскрыться в нём с возрастом. С кажущейся робостью она повела кончиками пальцев вверх по его бедру, медленно, пробуя, и чуть улыбнулась, почувствовав, как он вздрогнул от удовольствия.

Царевич подался вперёд и приподнял её лицо за подбородок. Вблизи его глаза казались невероятными – расплавленное золото с плескавшимся в глубине огнём. Мисра и сама залюбовалась, на мгновение забыв про свою маску. «Всё же ты и правда очень красивый мальчик, – подумала она. – Красивый и горячий. Давай-ка попробуем тебя на вкус, пока ты ещё жив…»

Его губы разомкнулись. Ей стоило податься вперёд совсем немного, но спешить было нельзя. Нужно было позволить ему доиграть роль завоевателя.

– За этим тебя подослали? – хрипло спросил он. – Ослабить меня?

Он нежно провёл кончиком когтистого пальца по её щеке, а в следующий миг она почувствовала сталь его кинжала у горла. «Неплохо», – оценила Мисра, не успев даже испугаться. Трепетно распахнуть глаза от страха, как подобало её маске, она тоже уже не успела, и поэтому выбрала второй вариант – доверчиво посмотрела на царевича и крепче обняла его за колени. Нужно было отдать ему должное, рука его не дрогнула.

– Моя жизнь и так принадлежит тебе, мой господин, – прошептала она чуть слышно. – Не только по твоей воле, но и по моей собственной…

Юноша желал её, она чувствовала это. И она знала, что при всей своей непредсказуемости он не сможет нанести удар сейчас, когда она сидела у его ног беспомощная, открытая. Это было не в его характере.

Он не убрал кинжал, лишь чуть переместил, а потом притянул её к себе свободной рукой, почти обнимая. Мисра оказалась зажатой между его бёдрами. Она стала мягкой и податливой, позволяя ему вести. Царевич запустил пальцы в её волосы, провёл кончиками когтей по её шее. Это было даже приятно, и она приглушённо мурлыкнула, совсем как кошка потеревшись о его руку. Последующее было вполне предсказуемо… Но вместо того, чтобы направить её, позволить ей ублажить себя, демон поцеловал её. Касание его губ было лёгким и совершенно не завоевательским, резко контрастируя с жёсткостью его хватки. Он точно пробовал её – так нежно, что она даже немного растерялась.

Кинжал от её шеи он отвёл только когда уложил девушку на расстеленных в шатре циновках, но из руки так и не выпустил. Мисра обняла его за плечи, отвечая на поцелуй несмело и вместе с тем достаточно соблазнительно, чтобы ему уже не хотелось отрываться. Его тело было красивым, как отлитая из бронзы скульптура, хоть он ещё и не вошёл в полную силу. «Хвост и рога не так уж тебя и портят, маленький завоеватель, – подумала она, улыбнувшись сквозь поцелуй. – Пожалуй, эта часть миссии будет приятной…»

Ей нравилось чувствовать над ним власть, пусть даже с его стороны это не было влюблённостью, а только лишь желанием. Но в юности грань между этими двумя чувствами порой была такой тонкой, что вряд ли царевич и сам различал её. Он не сумел противостоять ей, вполне предсказуемо. Она предстала перед ним именно такой, какой он хотел её видеть. Мисра прижалась к нему теснее, чувствуя, как изменилось его дыхание. Тонкая ткань её платья и его схенти были совсем незначительной преградой, не скрывавшей того, как его тело стремилось к ней.

– Одна ночь, господин, – прошептала она, изгибаясь ему навстречу. – Благослови меня хотя бы одной ночью с тобой…

Он нежно поцеловал её шею, не то чтобы очень умело, но это было даже приятно. Мисра позволила себе коснуться оснований его рогов. Рэмеи очень любили это – примерно так же, как эльфы – лёгкое покусывание ушей. Он издал приглушённый стон, и девушка поймала его взгляд, в достаточной уже степени опьянённый желанием, чтобы не отступить. Она улыбнулась ему со всей той нежной открытостью, с которой влюблённые женщины умели улыбаться своим избранникам. Ещё немного, и…

– Уходи, – велел он.

Опершись на руки, он резко поднялся, разве что не отскочил от неё, и сделал несколько вздохов, пытаясь восстановить дыхание. Мисра потрясённо воззрилась на него. Тело выдавало его – желание никуда не ушло. При этом он даже не посмотрел на неё, только указал кинжалом на выход из шатра.

– Что я сделала не так, мой господин? – дрожащим голосом спросила девушка, ломая голову, где же она промахнулась, чего не учла.

Демонокровный резко покачал головой и сделал к ней шаг. Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, и впервые Мисра не сумела прочитать то, что видела в его взгляде. Когда царевич наклонился к ней, она подалась ему навстречу, пытаясь возобновить свою ласку. Он резко поднял её на ноги и выставил из шатра.

⁂

Нэбвен терпеливо дожидался возвращения царевича. Ему доложили, что ещё на рассвете Ренэф отбыл на охоту в сопровождении телохранителя и кого-то из своего отряда. О том, как царевич отослал Мисру, ему уже тоже тайно доложили. Нэбвен предполагал, что Ренэф вернётся в скверном настроении, даже если охота будет удачной. В конце концов, правильные решения часто приносят очень мало радости, по крайней мере, в юности. Охота или хороший тренировочный бой были старым добрым способом сбросить напряжение, отвлечься от ситуации, которую не можешь разрешить внутри себя, – в этом бывалый воин Рэнефа отлично понимал.

Но сегодня Нэбвен ошибся. Ренэф вернулся в свой шатёр странно безмятежным, успев, судя по всему, не только поохотиться, но и поплавать в реке. Военачальник не стал задавать неудобных вопросов, только с улыбкой полуутвердително заметил:

– Верю, что охота была удачной, Ренэф.

Царевич коротко кивнул, подошёл к невысокому плетёному креслу, по деревянной спинке которого шла глубокая трещина, и задумчиво взвесил его в руке. Нэбвен помнил, что ещё вчера днём трещины не было. Удивительно, что стул вообще пережил вспышку гнева, которого этот предмет мебели явно отведал сполна.

Тем временем юноша, как ни в чём не бывало, сел и посмотрел на военачальника. Его лицо и взгляд оставались спокойными – непривычно спокойными. «Затишье перед песчаной бурей, – подумал Нэбвен. – Вот теперь он действительно устал ждать, и задерживать его больше нельзя…»

– Мы уже обсудили переформирование отрядов, – сказал Ренэф. – Дальнейший план действий также оговорён. Нужно уладить последние дела здесь. Я хочу, чтобы через два дня мы выдвинулись на Леддну.

Военачальник не сказал больше ни слова о снабжении, о раненых воинах, об отрядах наёмников, так и не давших о себе знать. Он лишь склонил голову и произнёс:

– Всё будет сделано, господин мой царевич.

⁂

Отец не шутил, когда говорил, что обучиться ей придётся многому и в кратчайшие сроки. Придворная жизнь захлестнула Анирет, как Великая Река Апет – Империю во время разлива, и речь шла вовсе не о светских беседах и пышных трапезах. В первый день она ещё успела узнать последние столичные новости от своих друзей. Точнее, как она осознавала теперь в полной мере, большинство из них можно было назвать скорее приятелями. Это были девушки и юноши из благородных семей, дружить с которыми её обязывали долг и положение, а не веление сердца. По сути ни с кем из них она не могла поговорить о том, что действительно тревожило её. Раньше это не имело такого значения, как в последнее время, но чем дальше, тем острее она ощущала своё одиночество.

Всё её время заняли встречи с чиновниками. Таур-Дуат была огромна, и чтобы поддерживать в Империи жизнь на всех уровнях, необходим был разветвлённый аппарат власти. Анирет знала, что эта структура была сложной, но не представляла, насколько. Вельможи и жрецы, военачальники и писцы[35] и ещё целый сонм мелких чиновников, отвечавших, казалось, за все области жизни, – они были опорой власти Императора. «Сам Ваэссир не правил Таур-Дуат в одиночку», – как любил говаривать отец, и теперь царевна понимала смысл этой фразы лучше, чем когда-либо. Как ни велика была власть Императора, воплощавшего в себе Силу божественного предка, он не заправлял делами государства единолично. Даже будучи живым Богом, едва ли возможно было охватить своим разумом всё, что происходило в одной только столице, не говоря уже обо всей стране до самых дальних её уголков. Поначалу Анирет воодушевилась, но так же быстро её руки опустились. Царевне казалось, что она пытается перекопать пустыню Каэмит косметической ложечкой. Как только она вроде бы начинала понимать, как устроен тот или иной процесс, и чем больше погружалась в это понимание – тем больше расширялся необъятный горизонт, и она осознавала, что не знает совсем ничего. А ведь процессов этих было не счесть…

– Дядя, как, как ты со всем этим справляешься! – застонала царевна, хватаясь за голову, когда они остались в кабинете Хатепера одни. – Ты держишь в голове даже больше, чем отец, помнишь поимённо всех управителей сепатов и их родственников и сколько зерна какая деревня поставила в храмы в каком году.

– Ну, ты преувеличиваешь, – улыбнулся старший рэмеи. – Про зерно в каждой деревне не помню, только общие суммы.

Анирет устало опустила лицо на руки.

– Мне никогда всего этого не запомнить и никогда в этом не разобраться.

– Твой брат тоже так говорил, – дядя улыбнулся со светлой печалью, – но разум его был огромным многоуровневым хранилищем знаний.

– Так то ведь Хэфер…

– Да что Хэфер – я помню даже, как то же самое говорил твой отец. Бывало, разве что не свитками кидался, когда те неудачно попадались под горячую руку. И хорошо если не в чиновников.

– Не может быть! – Анирет невольно рассмеялась. – Ренэфа я ещё могу представить кидающимся свитками… но отца!

– Ренэф свою горячность, думаешь, от матери унаследовал? – усмехнулся дядя. – Отец твой не всегда был терпелив на пути познания. Однако он уже почти сорок лет занимает трон Таур-Дуат, а до этого несколько лет прослужил соправителем твоего деда. Как видишь, у него получается.

– Я понимаю, что не смогу заменить Хэфера, – посерьёзнев, призналась Анирет. – Его умение находить ко всем подход и понимать суть вещей всегда восхищало меня. До того, как вы начали готовить меня… на его место… я не понимала в полной мере, насколько важными были его способности. Теперь я смотрю на всех этих рэмеи, поддерживающих наш многовековой уклад… представляю, как однажды мне придётся говорить с ними… и хочу сбежать, дядя. Я воспитывалась и обучалась как царевна и понимаю кое-что в дворцовых делах и даже немного в государственных. Но быть наследницей трона – совсем иное! Это как целый незнакомый мир под слоем мира привычного! Как кто-то может стремиться к такой власти в здравом уме?..

– Ни одному юному Эмхет не приходилось легко, звёздочка моя, – Хатепер ласково потрепал её по руке. – Все те, кто вверен нашей заботе, наблюдают за нами, и не все – доброжелательно. Править нашей возлюбленной землёй – тяжёлое бремя, требующее и немалой силы, и мудрости, и знаний, и умений, казалось бы, превосходящих обычные возможности. Но однажды ты посмотришь уже на своих детей с высоты прожитых лет и объяснишь им, что невозможного в нашей жизни не так уж много при должном приложении воли и помощи Богов. На твоей стороне память твоей души и твоих предков. Ты не учишься наносить знаки на чистую гладко отшлифованную плиту. Священные символы должны проступить на поверхности, но они уже начертаны там.

Царевна благодарно посмотрела на него.

– Ох, дядюшка… Рядом с тобой и правда кажется, что всё преодолимо.

– Так и есть, – Хатепер подмигнул ей. – А теперь давай пройдёмся по основным торговым соглашениям с сепатом Нэбу на особых условиях…

– Сегодня я, кажется, уже не способна воспринять ни песчинки дополнительных знаний.

– Да нет, ещё вполне уместится целая горсточка, – с этими словами Великий Управитель пододвинул к девушке тщательно переписанные копии соглашений.

Анирет посмотрела на идеальные, как ряды бусин в ритуальном ожерелье, колонки символов и неожиданно спросила:

– Дядя… Моя мать ведь догадывается?

Этот вопрос давно тревожил её, а ещё больше – с тех пор, как царица говорила с ней о Таэху. Но Анирет боялась озвучивать свои страхи, как будто слова могли воплотить их.

Хатепер нахмурился и медленно кивнул.

– Царица, бесспорно, проницательна, а придворные – не слепцы. Но дело в том, что Ренэф тоже будет проходить особое обучение, когда вернётся. Пока что нам удалось усыпить бдительность твоей матери, да и вельможи не задают лишних вопросов. Они знают, что Император намерен передать свои знания обоим детям, родившимся с такими разными талантами, и одобряют его решение. Хэфер… потерян для нас, но для государства его потеря не должна стать невосполнимой.

Горло Анирет сжалось. «Неужели когда-нибудь перестанет быть больно при каждом упоминании о тебе, мой бедный брат? – с горечью подумала она. – Нет, пусть не перестанет… потому что когда притупится боль, может притупиться и память…»

– Анирет, – Хатепер сжал её руку и посмотрел на неё так, словно прочёл мысли. – Ты должна перестать думать, будто занимаешь место своего брата. Нет твоей вины, но есть твой долг.

– Я понимаю, дядя… Долг… – она кивнула, заставляя себя собраться, и усмехнулась. – К слову о долге. Как полагаешь, Таэху действительно попытаются использовать меня в своих целях?

– С точки зрения царицы, всё может быть именно так, – спокойно согласился Хатепер, вспомнив разговор, который царевна пересказала ему на следующий же день. – С другой стороны, с её точки зрения все используют друг друга в той или иной степени. Таэху всегда влияли на Эмхет, это правда. Мы – два древнейших рода Таур-Дуат, опора друг для друга. Начало действующее и начало сохраняющее. А всякая поддержка – это обоюдоострый меч, владеть которым нужно умеючи.

– Стало быть, Нэбмераи нельзя доверять…

Эта мысль тяготила Анитерт, хотя они знали друг друга совсем недолго и их союз был заключён в государственных и ритуальных интересах. Возможно, дело было в том, что она тяжело переживала предательство Паваха и Метджена. Совсем рядом могли оказаться те, кто желал ей смерти без особых причин… и даже хуже, чем просто смерти.

– Не всё так просто, – покачал головой старший рэмеи. – И с Нэбмераи тоже…

– Он – единственный близкий родственник Верховного Жреца, я помню.

– Я не об этом даже. Мотивы жрецов не всегда очевидны, но это понятно, ведь они существуют на границе между земным и божественным. Таэху по легендам – порождение самой Аусетаар, как и мы сами – порождения Ваэссира. Аусетаар – Владычица Таинств, и Она же – Госпожа Очищающей Боли. Её служители могут быть очень разными, ближе к той или иной Её грани… – Хатепер пожал плечами. – Да и только ли две у Неё грани? Для простоты обозначу так… А Нэбмераи, он… как бы это сказать… ближе к боли, чем к таинствам. Понимаешь? Он служит более жестокой ипостаси своей Богини – той, что была затронута Сатехом.

– Ну… если ты о ритуальном единении… – Анирет смутилась, вспоминая краткий разговор с Нэбмераи о разделении ложа, случившийся ещё в Обители Таэху.

– И об этом тоже, – усмехнулся Хатепер. – Легенда о невозможном союзе Аусетаар и Сатеха. Все сказания о наших Божествах отражают энергетические взаимодействия в Мире и между нами. Для лучшего понимания они облечены в прекрасные слова и образы. Но то, что стоит за ними, имеет много слоёв… Я не знаю, что именно ты получишь от союза с Нэбмераи. Но он не предаст тебя, нет. В такую возможность я не верю.

– Но может использовать?

– Ты можешь почувствовать это и так… а, возможно, напротив, воспримешь как надёжную защиту. Так много зависит от того, какими гранями вы повернётесь друг к другу, – кто же предскажет это наперёд? Одно можно сказать наверняка: ваш союз был благословлён Богиней, а потому не может не быть плодотворным.

– Дядя, я ведь уже не маленькая девочка, – мягко укорила его Анирет. – Я не трачу время на мечты о великой любви.

– Может быть, зря, – улыбнулся Хатепер.

Девушка со вздохом покачала головой.

– Я вижу отношения моих родителей с детства. Когда-то мне, конечно же, хотелось верить, что между ними есть эта великая любовь, которую они, как царская чета, просто не показывают посторонним. Они – союзники, партнёры. Они полагаются друг на друга и вместе с тем имеют друг от друга немало секретов. Взять хотя бы моё тайное назначение… Я бы хотела большего, дядя… хотела бы доверия… дружбы. Дружба ведь не настолько невозможна, как любовь, воспеваемая в стихах столичными поэтами? Если личные покои со мной делить будет тот, кто может в любой момент стать моим врагом, – как же тогда жить? Я не уверена, что смогу так. Знаю, что немало вельмож живут подобным образом… но я не смогу.

– Всем сердцем желаю, чтобы тебе и не пришлось, моя милая, – ответил Хатепер. – Я тоже не могу так. Потому у меня нет супруги.

– А при дворе поговаривали, будто…

– Мало ли что говорят, – прервал он. – Твоя жизнь сложится лучше. Золотая благословит тебя, – уверенно добавил старший рэмеи. – А теперь давай-ка вернёмся к торговым соглашениям…

Анирет возвратилась в свои покои ближе к ночи с единственным желанием – забыться сном. Ей оставалось лишь надеяться, что за ночь полученные днём знания в её голове волшебным образом уложится в стройную картину. Едва войдя и притворив за собой дверь, девушка услышала в смежной комнате голоса. Мейа обычно не приводила в свою спальню гостей, но сегодня что-то заставило её сделать исключение. Царевна сразу предположила, что, точнее – кто. В эти дни её подруга и служанка собиралась показать стражу Таэху столицу, и Анирет обещала присоединиться к ним при первой возможности… которой у неё, увы, не выдалось.

Мейа смеялась и что-то рассказывала. Нэбмераи отвечал ей сдержанно, в своей манере, но раз уж беседа у них вообще складывалась, значит, подруге удалось добиться каких-то успехов в очаровании «сурового боевого жреца». Анирет по-прежнему не знала, как относиться к интересу своей наперсницы к Таэху, особенно если интерес окажется взаимным. Подумав, она окликнула служанку, чтобы не вызывать недоразумений.

Голоса смолкли. Мейа, безупречно аккуратная и как всегда изысканно одетая, возникла на пороге почти тотчас же и поклонилась.

– Как допоздна тебя задерживают дела, госпожа! – всплеснула она руками. – Нельзя же так себя мучить.

Нэбмераи возник за плечом служанки, невозмутимый и совершенно не смущённый. Коротко взглянув на царевну, он тоже поклонился ей, как подобало по этикету в его официальном положении.

– Мне жаль, что я не успела присоединиться к вам на прогулке, – сказала Анирет. – Может быть, завтра…

– Завтра будет замечательно. Завтра мы хотели посетить храмы. Может быть, и в храм Золотой успеем? – Мейа заговорщически улыбнулась, и они с Нэбмераи обменялись взглядами.

Анирет почувствовала, что слишком устала, чтобы читать между строк.

– Госпоже нужен отдых, – заявила Мейа и положила ладонь на плечо Таэху будто между прочим. – Как видишь, с ней всё хорошо, Нэбмераи. Во дворце ей ничего не угрожает.

Воин чуть улыбнулся, восприняв прикосновение как должное.

– Доброй ночи, госпожа царевна. До встречи, Мейа.

Служанка проводила стража, а потом провела царевну в комнату, чтобы помочь разоблачиться.

– Ух, когда он произносит моё имя, у меня мурашки по спине бегут, – хихикнула она.

– Будем надеяться, что и у него тоже, – усмехнулась царевна, устало потирая виски.

– Ну, разговорить его мне удалось, да и он не каменный. Ты представь, он и столичной поэзией живо заинтересовался. Правда, в этом он очаровательно несведущ. Понятия об этикете при храмах, конечно, тоже отличаются от дворцовых порядков.

– Он очень нравится тебе, да?

– Когда я могла устоять против чего-то тёмного и загадочного? – Мейа тихо рассмеялась. – Мне даже в поэмах нравятся такие герои. Ещё немного, и я крепко влюблюсь. Ну а сколько это продлится… так кто же думает о таком заранее!

– Смотри, очаруешь его настолько, что он пожелает взять тебя в жёны и увезти в Обитель, – сказала Анирет преувеличенно весело. – Что я без тебя буду делать?

– Замуж за Таэху и жить затворницей? – Мейа решительно взмахнула руками. – Ну нет, для этого меня придётся сначала забальзамировать. Или он должен быть чрезвычайно убедителен. Но даже тогда – нет. Правда, не все Таэху ведь живут при своём храме… Кстати, на сколько лет планируется его служба при дворе?

– Я не знаю, – честно призналась царевна.

Его так называемая «служба при дворе» могла продлиться всю эту жизнь и даже последующие, но сообщать об этом Мейе сейчас было несвоевременно.

В глубине души царевна немного позавидовала подруге. В том, что касалось отношений, для Мейи жизнь была куда как проще. Анирет же приходилось взвешивать каждый свой шаг, а теперь она к тому же не понимала до конца, как далеко распространялись её обязательства, и оставалось ли в них место чувствам. Впрочем, сейчас о чувствах беспокоиться не приходилось. После предательства Паваха и Метджена она даже думать не могла о том, чтобы сблизиться с кем-то. Если предать способен названный брат, то что уж говорить о любовнике? И она не могла позволить себе слабость и легкомыслие – не теперь, когда пыталась справиться с новыми обязанностями.

Мейа, конечно, посоветовала бы ей развеяться с кем-нибудь из приятных молодых вельмож, тем более что многие добивались благосклонности царевны. Но Анирет понимала, что даже необременительный для обеих сторон роман будет тяготить её теперь. Слишком много опасений… слишком мало времени на всё. Прийти за благословением к одному из жрецов Золотой, просто чтобы обновить потоки энергий? Да, это можно было бы сделать… но такие встречи дарили привкус сладостного и несбыточного и заставляли мечтать чрезмерно. Сама Любовь проявлялась сквозь служителей Хэру-Хаэйат, пусть и на краткие мгновения. Прекрасно и упоительно… и подчас невыносимо от несбыточности – после.

– Устрой себе отдых, дорогая моя, – мягко сказала Мейа, расплетая сложную причёску царевны и массируя ей голову. – На тебе же лица нет. Прогуляйся с нами завтра в храмы. Во дворце твоё отсутствие в течение пары часов никто и не заметит.

В этом Анирет сомневалась, но всё же кивнула.

– Храм Золотой. Почему бы и нет…

– Тебе б Её благословение ох как не помешало!

Царевна вспомнила напутствия дядюшки Хатепера и вздохнула. Некоторые вещи просто не совмещались воедино.

⁂

Лагерь рэмеи пришёл в движение. О том, что рогатые воины выступают в ближайшее время, не говорил в деревне только ленивый. Небольшая часть солдат оставалась в селении – те, кому полученные раны не позволяли выдержать марш. А вот пленные воины из Леддны, помогавшие восстанавливать хозяйства после пожара, отправлялись вместе с отрядами царевича – не воевать, но быть ему щитом, если придётся.

Мисра затаилась, выжидая. Она не рассчитывала, что золотоглазый демон позовёт её к себе снова, нет. Но не оставалось сомнений, что он не пожелает расстаться с ней и возьмёт с собой в Леддну. Отказ царевича был неожиданным и обескураживающим. Мисра не думала, что темпераментные демонокровные, особенно юные, способны брать себя в руки так быстро. Неслыханно, но она даже почти что успела обидеться – внутренне, разумеется, а потом сама же над собой посмеялась. Его смена настроения свидетельствовала о сильных чувствах. Если бы демон просто хотел её услуг, то воспользовался бы ею сразу же, но он счёл это неподобающим. Кто бы сомневался! Ей удалось приручить зверя, хотя зверь всё ещё отказывался считать себя приручённым. То был вопрос времени. Ей надлежало лишь сыграть роль до конца, то есть проявить нежность и покорность. И, конечно, преданность.

Но всё же малая толика её существа сомневалась, что царевич попал в ловушку. Возможно, Мисра недооценила молодого демона, и он распознал подвох… хотя куда ему. Да и её маска была столь безупречна, что она сама себе почти верила.

Единственное, что могло пойти не так, – это если царевич оставит её в деревне. Тогда её власть над ним ослабнет, ведь он погрузится в свою любовь к войне по кончики рогов. Допустить этого было нельзя, но и торопить события – тоже. Против Мисры играло и то, что у царевича был советник. Ах, будь у неё чуточку больше времени!.. Она ведь почти уже подобралась к нему.

Утро их отбытия наступило для неё внезапно. На рассвете отряды выдвинулись из селения – изящные и смертоносные колесницы, запряжённые великолепными таур-дуатскими скакунами, легконогими, способными часами мчать по пустыне; облачённые в начищенные доспехи рогатые воины – статные, марширующие идеально в такт копейщики, мечники и лучники. Они словно сошли с фресок, вызывающие одновременно и страх, и восхищение – небольшая часть прославленной имперской армии, покорившей половину континента.

Почти всё селение высыпало провожать рэмеи. Мисра была в их числе. За ней так никто и не пришёл.

Растерянно она наблюдала из толпы, как царевич перехватил поводья своей колесницы и махнул рукой старосте Сафару. Облачённый в лёгкий золотистый доспех с защищающими крыльями Богини на груди – доспех, который имели право носить только члены императорского рода Эмхет, – он был настолько же красив, насколько и недосягаем. Как в ту ночь, когда сражался, когда ей удалось подобраться к нему и отравить… почти.

Он не искал её взглядом, не повелел приблизиться и не оставил на её счёт никаких распоряжений. Он просто выкрикнул приказ воинам и направил вперёд свою колесницу. Отряды двинулись за ним.

А когда последние воины скрылись, и селяне стали расходиться, возвращаясь к своим делам, Мисра почувствовала, что проиграла. Зверь ускользнул из ловушки. Настало время для новой охоты.

Глава 22

Конец 4-го месяца Сезона Всходов

Сезон Всходов подходил к концу. Щенки подросли и свободно бегали по коридорам храма, путаясь под ногами чтивших их жрецов. Тэра нашёптывала будущим стражам храма ласковые слова и тайком подсылала их к царевичу. Она знала, что это приносит ему радость, а щенки, в свой черёд, любили играть с ним. Сама Тэра больше к Хэферу приходить не решалась.

Ей казалось, что уже ни для кого в храме происходящее между ними не было тайной. Община их была совсем маленькой, да и события сейчас творились незаурядные. Тем не менее, все её братья и сёстры по служению вели себя как обычно – не задавали вопросов и даже не делали каких-либо намёков. Служение в храме, труд в садах и на полях, забота о мёртвых – всё шло своим чередом, по крайней мере, внешне. А внутри Тэры бушевала буря, сравнимая с охотой Сатеха в песках Каэмит, и только в своих ритуальных трудах она находила хоть какое-то успокоение. Девушку не оставило ни её искусство, ни благословение Ануи, а потому единогласно она была допущена к тому, чтобы заняться подготовкой тел погибших солдат вместе с посвящёнными жрецами. Но сейчас тела не нуждались в заботе, и она снова осталась наедине с собой. Возможности поговорить с учителем у неё тоже не было – Перкау все эти дни был полностью поглощён общением с царевичем, обучением Хэфера чему-то важному, до чего не были допущены остальные.

С ожесточением Тэра размешивала и растирала в глиняной ступке малахитовую крошку для обновления краски на росписях. Военачальник, просивший их храм об услуге, не обманул. Солдат и один из жрецов, отбывшие за всем необходимым в Кассар, вернулись с щедрыми подношениями льна и благовоний, полудрагоценных камней и экстрактов для бальзамирования.

Девушка растирала крошку так усердно, что ступка – уже не первая за сегодня – треснула. Ануи взирал на неё со стен святилища доброжелательно и немного насмешливо. Он уже сказал Своё слово, когда Тэра обратилась к Нему с отчаянной мольбой. Ей только и оставалось, что принять сказанное и не обращаться к Нему с этим более.

Старый пёс побыл с ней немного, а щенки так и вовсе не пришли. Храмовые стражи как будто сговорились между собой и дожидались её там, где девушка очень хотела быть, но куда не смела приходить.

– Странно видеть, что ты боишься, хотя зашла уже так далеко, – прозвучал знакомый мягкий голос.

Тэра подняла голову и встретилась взглядом с Перкау. Как же она была рада видеть его! Хотя они долго не разговаривали, жрец по-прежнему всё понимал.

– Что мне делать, учитель? – спросила девушка, отставляя ступку. – Я словно бы тяжело больна… и вместе с тем часть меня не желает избавляться от этого недуга.

– Недуга, хм… Довольно часто поэты именно недугом называют дары Золотой, – усмехнулся бальзамировщик, садясь рядом с ней.

Он взял ступку и сам начал растирать порошок, смешивая его с соком растений, чтобы добиться нужного оттенка. Тэра наблюдала за уверенными, размеренными движениями его рук и невольно понемногу успокаивалась. Само присутствие учителя оказывало на неё поистине целительное воздействие. Да, всё это время ей очень не хватало исходящего от него покоя.

Не отрывая взгляда от ступки, Перкау задумчиво заметил:

– Я думаю, что тебе стоит хотя бы зайти к нему и попрощаться.

Тэра почувствовала болезненный укол в сердце.

– Он что, уже уезжает?

Его исцеление было ещё далеко от завершения… Он был уязвим… У них не было посвящённых воинов, чтобы сопроводить его… Враги могли ждать его в столице или на пути к ней…

Мысли одна страшнее другой вихрем взвились в её голове.

– Возможно, Хэфер и вовсе не вернётся в столицу, если предстоящее ему пройдёт не так благополучно, как мы надеемся, – тихо ответил Перкау.

– Я не понимаю…

– Я не имею права раскрывать тебе детали пророчества, которые сделал для кого-то другого, ты же знаешь. Но, – жрец многозначительно улыбнулся, – ты ведь сама можешь спросить его. Он вряд ли откажет тебе в просьбе.

Тэра тяжело вздохнула, не в силах скрыть свои чувства. Учитель перестал размешивать краску и положил ладонь ей плечо.

– Я могу попросить тебя только об одном – ради тебя же, – сказал он. – Сделай всё так, чтобы не пришлось потом жалеть. Нерешительность… о ней мы жалеем даже чаще, чем о шагах, уже сделанных.

Когда девушка удалилась, Перкау долго смотрел ей вслед, размышляя о хитроумности сплетения божественных замыслов. Он сделал всё что мог в столь короткий срок. Хэферу предстояло тяжёлое испытание, в ходе которого ни сам Перкау, ни Тэра не сумеют поддержать его. Но если испытание будет пройдено – что ж, такому Владыке жрец готов был служить даже с большей преданностью, чем служил Владыке Секенэфу. Тот, кого поддержат Силы, так редко входящие в настоящий союз, действительно мог начать новую эру для Таур-Дуат.

⁂

Щенки вовсю резвились, игриво рыча и таская друг друга за уши. Пёс-патриарх снисходительно наблюдал за ними, положив морду на скрещённые лапы, и изредка ворчал, если кому-то из юных стражей приходило в голову попытаться и его втянуть в свою игру. Хэфер посмеивался, начищая старый меч из храмового хранилища. Кто-то из щенков подобрался к нему и попытался стянуть видавшие виды ножны, лежавшие у его ног. Царевич невозмутимо наступил на ремень, но пёсик, порыкивая, всё ещё стремился утащить находку, озадаченный внезапным сопротивлением.

– Ты ведь будущий страж, маленький воришка, – шутливо укорил его Хэфер. – Или, пока я живой, твоя охрана на меня не распространяется?

За его спиной прозвучал тихий смех, такой знакомый, что сердце защемило.

– Или просто ножны, на его взгляд, достаточно древние, что им самое место в некрополе. Вот он и хочет их туда отнести.

Царевич не вздрогнул и подчёркнуто невозмутимо продолжал своё занятие.

– Я ждал тебя каждый день, но ты не отзывалась.

– Я не приходила к тебе с той нашей встречи… Сочла, что так будет для нас лучше.

– Вот как, – он усмехнулся, кладя лезвие на руку и придирчиво оглядывая. – А что изменило твоё мнение теперь?

– Верховный Жрец сказал, что я должна попрощаться с тобой.

В её голосе звучала нескрываемая печаль.

– Возможно, он прав, – прохладно согласился Хэфер. – Я не вернусь прежним.

– Могу я узнать, что предстоит тебе?

– Своего рода посвящение, к которому я пока не знаю, как подступиться. Каждый встречает там что-то своё.

– Посвящение?

– В пустыне.

«Владыка Первородного Огня, возвышенный и далеко шагающий, обитающий за пределами нетленных звёзд…»[36]

– Сатех… – чуть слышно проговорила жрица. – Ты ищешь встречи с Сатехом, тогда как Ануи изменил твоё тело?

«Каждое живое существо и каждое Божество трепещет пред Тобой, когда раздаются раскаты Твоего грома в небе…»

– Ты уверен? – переспросила она.

«Один Твой шаг, один удар Твоего копья приносит погибель врагам бытия, безликим и не знающим имён.

Ты лишаешь их силы. Ладья Амна сможет продолжать свой путь в мире…»

– Уверен я был бы, когда б возвращался в Апет-Сут со взводом верных мне воинов, – сухо ответил Хэфер. – А пока… я осознаю опасность, поверь.

«Пусть Твой могущественный лик будет милостив ко мне…»

Отрывки гимна вспыхивали в его сознании огненными росчерками. Говорить с ней об этом, о грядущем ритуале, о своих тревогах он просто не мог.

Хэфер вернулся к очищению меча, хотя лезвие уже и так блестело, как зеркало. Это занятие умиротворяло его. Он был рад приходу жрицы, но вместе с тем и сердился на неё за внезапное исчезновение. Уж сколько всего он успел передумать в эти дни, не имея возможности объясниться! Её игра была ему совсем не по душе.

Услышав её неуверенные шаги позади, царевич напрягся в ожидании.

– Пожалуйста, закрой глаза, – тихо попросила жрица.

Хэфер вздохнул и подчинился, опуская меч на колени и сжимая рукоять. Девушка подошла к нему и некоторое время просто стояла за спиной. Под её взглядом ему не было неуютно. Его чудесная целительница по-прежнему вызывала в нём абсолютное, безусловное доверие. А когда её родные руки легли ему на плечи, остатки гнева истаяли бесследно, уступая место сладостной неутолимой жажде и тоске.

«Она пришла попрощаться», – мысленно напомнил он сам себе, отрезвляя разум.

– Если ты действительно пойдёшь в пустыню, чтобы провести ритуал, я пойду за тобой, – прошептала она совсем близко – так, что Хэфер чувствовал кожей её дыхание. – Я буду рядом, насколько позволено, на случай беды. Отвести гнев Сатеха мне не по силам, но если кто-то попытается напасть, застав тебя врасплох…

Его сердце пропустило пару ударов. Не веря себе, он сильнее сжал рукоять клинка, чтобы удержаться от искушения коснуться её в ответ.

– Я не могу обещать, что в песках всегда смогу держать тебя за спиной, – мягко заметил царевич и опустил голову, прижавшись щекой к её руке.

Она не отстранилась – осталась рядом и даже как будто прильнула к нему теснее.

– Я положусь на то, что ночь ритуала призыва будет темна, – шепнула жрица – кажется, с улыбкой. – Когда мы покидаем храм?

– В первую ночь Сезона Жары.

– Хорошо.

– Ты не боишься идти со мной в охотничьи угодья Сатеха… и при этом боишься выйти на свет передо мной. Неужели я страшнее Владыки Каэмит? – Хэфер тихо рассмеялся, стараясь не двигаться, чтобы не спугнуть её ненароком.

– Встретить твой взгляд и своё отражение в нём страшно, да, хоть и по-своему желанно.

– Какой подвиг я должен совершить, чтобы ты доверилась мне?

– Просто исполни свой долг… и останься жив, мой царевич.

– Тебе известно моё имя.

– Я не смею произносить его даже наедине с самой собой с тех пор, как перестала читать исцеляющие молитвы.

– Сегодня, когда ты прощаешься со мной… или не прощаешься?.. я бы хотел, чтобы ты позвала меня по имени. Твоё ведь мне вряд ли будет позволено узнать.

Он почувствовал, как дрогнули её руки. И всё же жрица не отняла ладони.

– Тэра, – выдохнула она чуть слышно.

– Благодарю тебя, – тихо ответил Хэфер и чуть коснулся губами её прохладной руки. – Тэра, моё воплощение Золотой.

– Я не хочу прощаться с тобой, – её прекрасный голос, воплощавший в себе музыку жизни, дрогнул. – Живи, мой Владыка Хэфер Эмхет.

И имя его тоже звучало музыкой жизни в её устах. Он позволил себе чуть податься назад, чтобы отчётливей ощутить тепло её тела – так близко и так недосягаемо.

– Любое испытание будет мне по силам, пока я знаю, что ты стоишь за моей спиной.

⁂

Четыре дня неторопливого марша занял их путь до города. Ренэф не гнал воинов, сберегая их силы для боя и посвящая достаточно времени тому, чтобы кратко переговорить со старостами примкнувших к Таур-Дуат селений. Он действовал как управитель земли, а не как захватчик. Он обещал защиту, а не сыпал угрозами, и уже доказал, что обещания его не были пустыми. Он не грабил селян, а поручал офицерам снабжения договориться о справедливой цене на урожай, если воинам понадобится больше пищи, – так, как договаривался бы с полноправными жителями Таур-Дуат. Впрочем, теперь эти люди и были подданными Империями. Поистине, Сафар сделал больше для государства рэмеи, чем предполагал. Вести о том, что произошло в его селении, разнеслись уже далеко вперёд, и люди встречали рэмейские отряды радушно. Ренэф стал для них героем, справедливым защитником, прибывшим поначалу отомстить за брата, а потом пощадившим и защитившим тех, кто принял его. Осведомители Императора и Великого Управителя Хатепера всячески поддерживали этот его образ, исподволь распуская необходимые слухи. Настроить людей должным образом оказалось несложно, учитывая, что сам царевич своими действиями этот образ, к счастью, укреплял, а не разрушал, как поначалу опасался Нэбвен.

Военачальник был несказанно рад видеть такую перемену. Царевич всё же пользовался его советами, несмотря на своё нетерпение. Вместо одного месяца они провели в Лебайе уже почти три, и за это время многое изменилось не только в ситуации, но и в самом Ренэфе.

Но впереди лежала Леддна, этот небольшой город, имевший так мало стратегического влияния, но получивший теперь так много значения для дальнейшей истории. Его захват станет последним росчерком на расторжении мирного договора. От того, как Ренэф возьмёт город, зависело слишком многое. Эта мысль не давала военачальнику покоя. Он отлично сознавал, что вся эта военная операция спровоцирована. Враг готов был пожертвовать целой областью, а значит, рассчитывал на награду куда более ценную. Пока им удавалось удерживать хрупкий баланс и даже обернуть ситуацию к собственной выгоде, но один неосторожный шаг мог разрушить всё.

Конечно же, прекрасно всё понимали и Император Секенэф, и его брат Хатепер. Нэбвен надеялся, что они уже продумали, как станут действовать дальше, на поле боя политическом. А на военачальника ложилась задача уберечь наследника Владыки, в том числе и от его собственной горячности.

Лебайя не была цельным государством. Она состояла из нескольких независимых городов и прилежавших к ним земель: более пустынные области ближе к Таур-Дуат, более богатые и плодородные – в силу мягкого климата – ближе к морю и к горам. Города находились в ленивом, но неизменном соперничестве за влияние, и передавать здесь сообщения было сложнее. Но градоправитель Леддны наверняка уже известил соседей о своём щекотливом положении, а значит, об этом знали и эльфы. Впрочем, эльфы знали всё ещё задолго до похода Ренэфа, потому что едва ли за провокацией стоял сам Ликир или кто-то из его более влиятельных соперников.

Если бы Лебайя была заинтересована в том, чтобы остановить заговор и помочь Императору, останки царевича Хэфера уже были бы доставлены Ренэфу. Наименьшее, что они могли сделать, это предоставить рэмеи поддержку, в том числе военную. Вместо этого на Ренэфа напали, несмотря на весь сопряжённый с этим риск. Такое оскорбление Владыке Таур-Дуат было несмываемым, но Секенэф, скованный мирным договором, не мог ввести войска на нейтральную территорию. Это перечеркнуло бы дело всей его жизни. В лучшем для всех случае мирный договор будет переписан, но осуществить это не так уж легко…

Осведомители сообщали, что Леддна готовилась к осаде. Стало быть, на помощь её градоправитель всё же рассчитывал. Вопрос заключался в том, насколько верны ему останутся его люди. Ну а рэмеи до сих пор так и не знали точного числа наёмников, которые должны были примкнуть к ним.

Отряды Ренэфа и Нэбвена вступили в окрестности Леддны с наступлением сумерек. Как и следовало ожидать, близлежащие поселения были пусты – люди поспешили укрыться за городскими стенами, побросав свои хозяйства на милость солдат.

Разведчики осмотрели ближайшую деревню и доложили, что путь был свободен. Ренэф отдал распоряжение, чтобы солдаты укрепили селение, превратив его во временный военный лагерь. Сам царевич предпочёл свой шатёр, который для него установили в центре деревни. Не принимать питьё и пищу из незнакомых рук, не спать в чужом месте… да, это было разумно. Добротный дом, принадлежавший, видимо, местному старосте, Ренэф уступил Нэбвену, и здесь же решено было проводить военные советы.

В эту ночь дозор был удвоен, хотя едва ли люди рискнули бы напасть на рэмейские отряды. Часть солдат сразу же приступила к работам по укреплению небольшой ограждавшей селение насыпи. Ренэф и Нэбвен лично обошли деревню, отдавая последние распоряжения. Они заглянули в каждый дом: селяне забрали с собой только самое необходимое. Возможно, люди рассчитывали, что умилостивят захватчиков, оставив бо́льшую часть имущества в их распоряжении. Лебайцы, вынужденные жить на стыке двух культур, вообще обладали довольно гибким, приспосабливаемым нравом и по возможности предпочитали откупиться, чем вступать в распри. Разумеется, градоправитель своевременно постарался и распространил слухи, в красках расписывающие кровавую расправу, которая ждала его подданных от рогатых солдат. Эльфы и те, кто действовал по их наущению, вообще любили сеять именно такую славу о рэмеи – как о жестоких дикарях, строивших города на крови и костях своих пленников. Оставалось надеяться, что вести из приграничных селений успели распространиться сюда, и образ безжалостных захватчиков хоть немного померк в умах людей.

Нэбвен и Ренэф в сопровождении своих стражей остановились на западной окраине, откуда открывался вид на город. В ночи защитники Леддны зажгли факелы, и насыпная внешняя стена стала похожа на ожерелье из рубинов и цитринов[37]. Личная драгоценность царевича, его будущая первая значимая победа… Да, военачальник видел это во взгляде юноши: решимость, смешанную с болезненным стремлением, со сжигавшей его неутолимой жаждой. Для Ренэфа этот город воплощал собой всё, к чему стремилась его душа, – возможность проявить себя, отомстить за брата, доказать отцу, что его обучение, пусть и далёкое от завершения, было пройдено не зря. Нэбвен пообещал себе, что обязательно расскажет Императору по приезде в столицу: Владыка мог и должен был гордиться своим сыном.

– Мы вынуждены ждать наёмников, – сказал Ренэф, неотрывно глядя вперёд, – но весть градоправителю направим завтра же утром.

– Ты уже выбрал глашатая своей воли?

– Я сам обозначу условия.

Нэбвен улыбнулся: кто бы сомневался! Юноша был как раз в том возрасте, когда ещё очень хочется блеснуть доспехами и поиграть мускулами. Что ж, на своей колеснице он и правда выглядел достаточно величественно и устрашающе, чтобы внушить уважение и почтение, тем более простому люду. Наверное, так в их представлении должны были выглядеть живые боги, сошедшие с храмовых фресок.

Они выберут одного из пленных солдат и направят его к воротам с вестью для градоправителя. Если у Ликира хватит смелости, он выслушает Ренэфа – на почтительном расстоянии, разумеется. И, не дайте Боги, если хоть одна стрела полетит со стены. Тогда царевич, пожалуй, действительно пожелает привести в исполнение свою старую угрозу.

«Если вздумаешь ударить меня в спину – я сожгу твой город дотла».

Удар в спину уже был нанесён, когда на лагерь и деревню напали. На месте градоправителя Нэбвен побоялся бы сейчас испытывать терпение Ренэфа. Этого терпения и в лучшее-то время было немного.

– С твоего позволения, мой господин, я выбрал тех, кто сопроводит тебя и защитит в случае необходимости, – сказал военачальник учтиво и официально, коротко посмотрев на царевича.

Он ожидал, что Ренэф будет спорить – как всегда, – но юноша только повернулся к нему и чуть улыбнулся.

– Благодарю, военачальник. Много их будет?

– Не больше необходимого.

– Полагаешь, градоправитель действительно бросит мне вызов?

– Думаю, он скорее будет просить тебя о милости и всячески тянуть время до того, как сюда прибудут союзные силы.

– Я предполагаю так же, – кивнул царевич и перевёл взгляд обратно на ночной город. – Никто из нас не ждёт долгой осады.

⁂

Чувство того, что он упустил что-то очень важное, не оставляло Сафара. Со времени отбытия основных рэмейских отрядов прошло всего четыре дня, а староста отчего-то не находил себе места. Вроде бы все дела шли своим чередом. Часть рэмейских воинов – тех, кому раны не позволяли принять участие в походе, – остались в деревне, доверенные заботам селян. Несмотря на то, что силы ещё не вернулись к ним, рядом с вооружёнными рэмеи всё равно было как-то спокойнее. В конце концов, даже раненый имперский солдат представлял собой угрозу бо́льшую, чем крестьянин с дубиной.

Мисру с собой царевич всё-таки не взял. Стала она его наложницей или нет, никто, разумеется, не спрашивал. Девушка явно была удручена, но не обсуждала ни с кем, даже с Алией, которую староста потихоньку подослал к ней, чтобы успокоить. Жене Сафара удалось узнать от неё только, что Мисра безумно тосковала по господину и к тому же очень боялась за него.

Сафар никак не мог понять, что же удручало его самого. Он подолгу не мог уснуть, несмотря на дневную усталость, ворочался и вспоминал разговоры с царевичем и военачальником, повторяя про себя отданные ими распоряжения, чтобы ничего не забыть. Он пытался обсудить своё беспокойство с женой, но и та не могла взять в толк, с чем было связано тяготившее его чувство. В конце концов, страх не оправдать возложенных на него ожиданий был вполне объясним.

Утром пятого дня он поднялся, чтобы, как обычно, заняться каждодневными делами селения. Сегодня их должен был навестить староста одной из примкнувших к Империи деревень с новостями о том, как далеко продвинулись отряды. Алия прихорашивалась, уложив изрядно уже тронутые сединой волосы в косы вокруг головы на городской манер. Она надела самые нарядные свои серьги в виде крупных медных узорчатых колец и ожерелье из ярких стеклянных бусин. Эти тёмно-зелёные бусы Сафар когда-то купил для неё на ярмарке, и обошлись они ему в две овцы. Но ему так хотелось подарить жене бусы из стекла, а зелёный так напоминал её глаза в юности, что он не пожалел. До сих пор Алия относилась к бусам, как к сокровищу, достойному царицы, и надевала только по самым торжественным случаям.

Бусы… Почему-то бусы имели значение. Ах да, военачальник Нэбвен ведь спрашивал его об осколках, а Сафар ещё сказал, что ни у кого в деревне не было сосудов из прозрачного золотистого стекла. Селяне и танцовщицы тогда принесли показать рэмеи то стекло, что у них имелось, но, разумеется, всё было не тем, что искали военачальник и царевич.

«Изящный сосуд. Или крупная бусина. Прозрачная. Что угодно».

Крупная бусина… В этот момент Сафар вдруг вспомнил, и его прошиб холодный пот. Ему пришлось схватиться за стол, чтобы удержаться на ногах. Должно быть, он сильно побледнел, потому что Алия с тревогой подалась вперёд.

– Родной, сердце прихватило? Воды принести?

– Нет… нет… – облизнув пересохшие губы, Сафар сел за стол и обхватил голову ладонями.

Алия села напротив, вглядываясь в его лицо, и терпеливо ждала. Рассказать даже ей было слишком страшно.

– Я подвёл царевича, – упавшим голосом сказал староста. – Соломенная моя башка, старая, как же я мог забыть…

– Сафар, расскажи, – твёрдо, отрезвляюще велела ему жена.

И он рассказал – про то, как закопали у реки убитую танцовщицу и как Мисра надела ей на шею своё ожерелье из крупных стеклянных бусин. Разве можно было заподозрить в украшении грозное оружие? Но военачальник говорил, что яд был в фиале из тончайшего стекла или же в бусине. А он не придал значения посмертному подарку и совершенно забыл о нём. Но, с другой стороны, ведь и солдаты, закапывавшие танцовщицу, ничего не заметили, а потом не вспомнили…

– Ты уверен? – тихо спросила Алия.

– Нет, но… Боги, страшно-то как… Нужно выкопать тело девушки и убедиться.

– Дождёмся наступления темноты. Сыновей попросим, – кивнула женщина. – В селении пока никого тревожить не станем, но я предупрежу Дарею, чтобы приглядела за Мисрой.

– Если это правда… если она – несостоявшаяся убийца нашего царевича… – чуть слышно прошептал Сафар и поднял на жену расширившиеся от ужаса глаза. – Ты понимаешь, что с нами будет?

– Спокойно. Если это так – направим к царевичу гонца. Попросим рэмеи, чтоб дали одного из их коней. Наши-то лошади только телегу на ярмарку тащить пригодны.

«Золотистое стекло. Если вспомнишь что – дай знать».

Его восприятие расслоилось. Он слышал, что говорила жена, и голос царевича одновременно звучал в его ушах.

– Надо старосту встретить…

– Об этом не беспокойся, главное, тревогу свою им не показать, – сказала Алия и погладила его по руке. – Всё образуется. Оправдай доверие царевича, мой будущий градоправитель. От этого зависит всё.

День выдался тяжёлым – пока встретили гостей и обсудили насущные дела, настал вечер. Весь день нутро Сафара сковывал страх, так что ему тяжело было сосредоточиться на разговорах, хотя он изо всех сил пытался держать себя в руках. Благо Алия подхватывала нить беседы, когда требовалось. Что ж, по крайней мере, отряды добрались до предместий города благополучно, и по дороге люди встречали их радушно. Не зря Сафар распространял вести с таким усердием.

С наступлением ночи, когда темнота стала почти непроглядной, староста в сопровождении двух своих сыновей отправился к реке. В скудном свете масляного светильника они нашли место – к счастью, Сафар запомнил его, потому что именно здесь нашёл тогда Мисру и именно отсюда до смерти боялся идти на доклад к царевичу. На берегу они обнаружили большую змею, свернувшуюся беспорядочными кольцами. Змея, правда, оказалась мёртвой. Сафар не знал, счесть это хорошим знаком или плохим, а потом вспомнил, что у одной из танцовщиц – вроде бы, как раз у этой, у Хинны, – был змей. Но змей всё-таки не пёс, преданностью вряд ли отличался… хотя кто их разберёт.

Без особого энтузиазма, но довольно быстро, мужчины раскопали свежее захоронение. Земля не была достаточно утрамбована, да и закопали танцовщицу неглубоко.

Девушка казалась хрупкой и очень несчастной, свернувшись в своей скромной могиле с коленями, прижатыми к груди. Жаркий воздух и влажная почва боролись за власть над её плотью. Она иссыхала и вместе с тем разлагалась, но лицо её пока ещё сохранило тень былой красоты.

На её шее Сафар увидел то самое ожерелье – прощальный подарок Мисры. В темноте цвет украшения был плохо различим.

– Ты уж прости, красавица, что забираю твою последнюю драгоценность, – со вздохом прошептал он. – Но так много зависит от этого…

Его пальцы путались в сухих потускневших волосах, пока он аккуратно развязывал шнурок, крепивший бусины вокруг тонкой шеи танцовщицы. Получилось не сразу. Потом Сафар спрятал бусы за пазухой и отёр руки об одежду. Всё же касаться мёртвого тела было неприятно и по-своему жутко, хотя девушку было очень жаль. Добротный рэмейский кинжал, вложенный в её руку, он трогать не стал. Сокровища мёртвых должны были оставаться с мёртвыми. Наверное, ей было приятно, что с ней осталось что-то от её солдата.

Вместе мужчины вновь закопали тело и вернулись в деревню. Дома при свете уже нескольких светильников Сафар как следует рассмотрел бусы. Стекло некоторых бусин, чередовавшихся с остальными в узоре, при ближайшем рассмотрении оказалось хорошего качества, и, увы, неотвратимо, безжалостно золотистым…

– Працит, иди к рэмейским воинам, – велел он младшему сыну. – Проси дать тебе коня. Скажи, что у тебя для царевича срочные новости, которые не могут ждать.

Алия завернула в отрез ткани злосчастные бусы.

– Это передашь нашему господину, – мягко добавила она. – Расскажи ему, где мы нашли ожерелье.

Молодой охотник спрятал свёрток под одеждой и кивнул.

– А с живой танцовщицей что делать будем? – хмуро спросил Титос, старший сын старосты.

Той же ночью они пришли в дом кузнеца, перебудив всю семью, но Мисры там уже не оказалось. В комнате, завернувшись в тонкое одеяло, лежала младшая сестра хозяйки дома, делившая с девушкой помещение после злосчастного побега двух танцовщиц. Её шея была перетянута тонким поясом, а на лице застыли ужас и неверие.

Дарея завыла от боли. Упав на колени рядом с мёртвым телом, она прижала его к груди, словно укачивая. Побледневшая Алия прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать. Мужчины сплёвывали проклятия.

Титос опомнился первым.

– Брат ещё не уехал, – быстро сказал он. – Нужно, чтобы он и эту новость передал царевичу. А мы пока обыщем окрестности. Возможно, девицу удастся перехватить.

Сафар коротко кивнул. Он почувствовал вдруг, что был уже очень стар, гораздо старше, чем ему казалось.

⁂

Леддна расположилась у скалистых холмов. Такими была изрезана вся Лебайя, лежавшая близко к горному хребту Маэлдаз. Во многом природные границы определяли и историческую обособленность областей этой страны друг от друга. На северо-западе, ближе к горам, где климат был мягче, выращивались обширные оливковые рощи, на которых обогатилось уже не одно поколение градоправителей. Леддна же принадлежала к тем городам, что жили торговлей и богатством своих северных соседей похвастаться не могла. Однако на оборону своих границ градоправитель не скупился, бдительно оберегая город от посягательств. Все города Лебайи были построены по схожему принципу, но если более богатые могли похвастаться двумя крепостными стенами, то Леддне пришлось ограничиться одной – той, что опоясывала акрополь, верхний город, в котором располагались дворец градоправителя, храм и имения чиновников. Нижний город, в котором селился простой люд, был защищён только рвом и земляным валом высотой чуть меньше трёх ростов. Градоправитель не поскупился и заказал дерево с побережья, потому помимо вала здесь ещё был и добротный частокол. Широкая насыпная дорога вела через ров к небольшим воротам, окованным бронзой, – единственному явному входу в город. Разумеется, были и другие пути, по которым можно было как попасть в Леддну, так и покинуть её, включая и возможность сбежать отсюда через холмы. Но о местоположении потайных ходов знали немногие. Разведчики рэмеи, увы, не сумели добыть эти сведения.

К воротам направлялся солдат, облачённый в чистую тунику и лебайский доспех – колоколовидный панцирь из тонких бронзовых пластин и открытый круглый защищавший скулы шлем, инкрустированный костяной имитацией кабаньих клыков[38], – с коротким мечом на поясе и круглым щитом за спиной. Он совершенно не выглядел замученным и изголодавшимся, но его взгляд выдавал даже не тревогу, а некое усталое принятие собственной судьбы. Прикрыв ладонью глаза от мягкого утреннего солнца, солдат посмотрел на частокол, из прорезей в котором на него уже были направлены стрелы, и на две крытые сторожевые вышки у ворот.

– Я – Аминитис, сын Кефия, командир одного из отрядов Леддны, – возвестил солдат, распрямляя плечи. – Пленён воинами царевича Таур-Дуат у границ Империи около пяти седьмиц назад. Нас послали прогнать имперских солдат… и сжечь принявшую их деревню. Сиятельный царевич сохранил мне и моим товарищам жизнь, и я несу в Леддну его слово. Я прошу градоправителя Леддны, славного Ликира, сына Фотиса, – на слове «славный» он поморщился, – выйти к воротам города до полудня. Царевич привёл своё войско к стенам Леддны. Сегодня он будет говорить об условиях.

За воротами загудели возбуждённые голоса. Солдат облизнул пересохшие губы и хрипло повторил:

– Прошу… пусть придёт.

Он ждал, но ответа так и не было. Оставалось только надеяться, что гонца уже выслали во дворец.

– Аминитис, ты не похож на раба, – крикнули ему слева, из-за частокола. – При тебе твоё оружие. Почему говоришь за рогатых, а не сражаешься с ними? Или мать твоя так часто лизала им хвосты, что ты не в силах поднять на них меч?

Рука солдата метнулась к клинку, но он остановил это движение и сплюнул себе под ноги, пробормотав несколько проклятий.

– Да провались шакалий сын Ликир со своими приказами! Если он не придёт, и некому будет выслушать слова царевича, рэмеи сравняют Леддну с песком. Умоляйте его, как хотите, чтобы поднял свою разжиревшую задницу и явился к воротам! Я говорю как тот, кто много лет защищал эти стены. Помогите сохранить город в целости.

Он не был красноречив, но как мог точно рассказал о нападении на лагерь и деревню и о своей жизни рядом с рэмеи. Ответом ему был только нарастающий тревожный гул голосов. Аминитис ждал. Он уже отчаялся и развернулся было, чтобы уйти, когда его окликнул Савис, новый командир стражи – тот, что сменил на посту объявленного преступником Никеса.

– Аминитис!

Солдат обернулся через плечо и хмуро посмотрел на ворота. Савис стоял на одной из сторожевых вышек и смотрел на него пристально и отчаянно.

– Ликир придёт!

«Даже если нам придётся притащить его», – осталось невысказанным. Аминитис усмехнулся и кивнул, а потом коротко отсалютовал командиру в знак уважения. Савис поспешил отсалютовать в ответ.

⁂

Ренэф сам правил колесницей. Пара вороных, чьи головы были украшены золочёными перьями, а спины – сине-золотыми попонами, царственно вышагивали по каменистой земле. Царевич стоял с гордо расправленными плечами. Небольшая диадема со змеедемоном украшала его лоб поверх клафта – знак высочайшего положения, как и защищающие крылья Богини на его нагруднике. Взгляд юноши, твёрдый, уверенный, излучал силу, а молодое лицо было спокойным и непроницаемым, как у статуи. Он пришёл в своём праве – не просить, но обозначить свою позицию.

Нэбвен, одетый в доспех простого стража, шагал рядом в числе других отобранных им копейщиков. Впереди, выстроившись ровным полукругом, шли пленные воины из Леддны во главе с Аминитисом. Сейчас он, как и остальные люди, был без доспехов и без оружия. Рэмейские копья смотрели им в спину. Они были живым щитом царевича и понимали это.

В нескольких десятках шагов от насыпи отряд остановился. Один из имперских солдат протрубил в рог, возвещая о прибытии высокого гостя. По традициям Таур-Дуат, Ренэф оказывал горожанам неслыханную честь, прибыв к воротам лично. По сути, единственным верным дипломатическим решением было бы согласиться на его условия и торжественно пригласить в город. Отказ означал оскорбление и давал ему право на нападение. Таков был негласный этикет, и царевич по-своему сыграл на нём. Для жителей Леддны это был выбор без выбора.

Градоправитель в сопровождении нескольких воинов уже стоял за защитным парапетом, наскоро возведённым для него над воротами. Выглядел он в этот день не менее торжественно, чем рэмейский царевич. Для переговоров Ликир облачился в алую с золотом длинную тунику с рукавами. На его груди поверх богатой ткани лежали золотые ожерелья. Лоб градоправителя украшал широкий узорный обруч, поддерживавший буйную гриву его волос. Его борода была тщательно завита и уложена, и наверняка умащена ароматическими маслами, хотя из-за расстояния, конечно, таких подробностей было не разобрать. Если Ликир и боялся, то не подавал виду. Бояться было уже поздно. К тому же, если он ждал прибытия эльфийских отрядов – это наверняка придавало ему уверенности. В его лице не осталось уже ни следа услужливости, которую он демонстрировал рэмеи по их прибытии в Лебайю.

– Привет тебе, ослепительный Сын Солнца, – с улыбкой возвестил градоправитель. – Я даровал тебе своё гостеприимство, и всё же ты приходишь к моим вратам с оружием. Я полагал, твой достойный народ чтит договоры.

Эти слова он произнёс с мягкой укоризной, словно говорил с ребёнком. «Плохой выбор интонации», – отметил про себя Нэбвен, прекрасно знавший, как вывести Ренэфа из равновесия.

Царевич удержал себя в руках, но его глаза холодно сверкнули, а хвост раздражённо дёрнулся, что, впрочем, было незаметно за крытым передком колесницы. Военачальник затаил дыхание в ожидании ответа Ренэфа. Невозмутимость никогда не была сильной стороной юноши, хотя за последнее время он многому научился. Сейчас же важно было сохранить достоинство.

Но Ренэф не зря так тщательно готовился к этому походу. Он обдумал не только стратегию, но и свою сегодняшнюю речь. Его голос поначалу звучал с нотками неуверенности, да и то только для тех, кто хорошо знал его, но потом набрал силу. Он чеканил слова, не позволяя градоправителю прервать его, хотя тот пытался сказать что-то поперёк и сбить с толку.

– Я вступил в эти земли по воле моего отца, великого Владыки Таур-Дуат, да будет он вечно жив, здоров и благополучен. Мой брат, наследник трона, да хранят его Боги, был убит людьми из Лебайи, и мы пришли за справедливостью, чтя договор между нашими народами. Жители приграничных деревень встретили нас гостеприимно и с уважением, достойным нас. Ты же более чем единожды нарушил наше доверие. По твоему приказу нападение было совершено не только на наш лагерь, но и на твоих людей, по-настоящему чтивших договор. По твоему же приказу ко мне был подослан убийца. Моё милосердие более не простирается над тобой – ты будешь казнён, и память о тебе будет стёрта в веках.

Лицо градоправителя исказила гримаса злости. Он выкрикнул что-то оскорбительное, потонувшее в нестройном хоре голосов из-за ворот. Ренэф вскинул руку, не давая никому слова.

– Я не трону этот город, если ты откроешь мне ворота и признаешь мою справедливую власть над ним! – воскликнул царевич. – Твой народ отрёкся от тебя и встал под защиту Империи Таур-Дуат. Такова цена жизни сына императорского рода, Ликир, сын Фотиса. Прими свою судьбу смело, и я дарую тебе лёгкую смерть. Сражайся со мной – и много жизней будет погублено тебе в угоду. Я могу разрушить Леддну без следа и отстроить по моему разумению. Вместо этого я предлагаю тебе справедливость. Посмотри, в знак своей доброй воли я дарую свободу солдатам, которым ты отдал свой недостойный приказ. Они искупили вину перед своими же людьми. Пусть они вернутся в город и разнесут весть о том, каковы рэмеи на самом деле.

Аминитис недоверчиво посмотрел на царевича, но потом лицо его просветлело. По жесту Ренэфа рэмейские воины опустили копья. Юноша ободряюще кивнул пленникам. Медленно и нерешительно те двинулись к воротам.

Десяток шагов… ещё десяток… В совершенной тишине небольшой отряд безоружных людей приблизился к насыпи через ров.

Градоправитель отдал какой-то приказ своим людям – Нэбвен не сумел разобрать слов, но вдруг понял.

– Нет… – выдохнул он, подавшись вперёд.

Спустя несколько томительных мгновений со стены посыпались стрелы, а снизу раздались первые крики. Солдаты Аминитиса побежали прочь. Кто-то прыгнул в ров, надеясь укрыться от неминуемой смерти, но тщетно. Стража градоправителя отстреливала их, как диких зверей, к ужасу даже самих защитников города.

Под защиту рэмейских щитов успели добежать только трое из двенадцати, включая Аминитиса. Но, по крайней мере, сюда стрелять уже никто не решился.

Глаза Ренэфа расширились. На несколько мгновений его лицо стало юным, потрясённым, как у мальчика, впервые столкнувшегося с огромнейшей несправедливостью. Но очень быстро растерянность сменилась гневом – его неизменным доспехом.

– Вот каков ваш правитель! – прогремел голос царевича. – Но знайте, что те из вас, кто признает власть Императора, не падут от нашего оружия, ибо Владыка защищает своих подданных. Вы знаете, где найти меня.

Нэбвен прыгнул на колесницу, прикрывая Ренэфа высоким щитом. Царевич направил колесницу вперёд и развернул к лагерю. Когда они отъехали немного, градоправитель набрался смелости и выкрикнул вслед:

– Глупый мальчишка, с тобой меньше сотни солдат! Ты сломаешь рога о мои стены и о щиты моих воинов!

Ренэф не удостоил его ответом. Нэбвен со вздохом покачал головой. Попытаться всё же стоило.

То, что ещё сегодня утром было добротными цельными кувшинами, теперь лежало под стеной грудой сиротливых черепков. Звуки проклятий уже растаяли в воздухе – Ренэф сжимал и разжимал кулаки, от бешенства более не находя слов. Вся его выдержка рассыпалась, как только они с военачальником оказались в лагере, в бывшем доме местного старосты. Понемногу его ярость шла на убыль.

– Этот… – воспоследовавший эпитет сделал бы честь самому задиристому солдату в казарме, – посмел унизить меня! … И люди… Я поверить не могу! Это же его люди… они даже защититься не могли! Я вернул их домой… и это верблюжье дерьмо, – последнее ругательство было самым мягким, сказанным Ренэфом о градоправителе, – расстреляло их со стены!

Нэбвен выслушал его горячую речь очень внимательно, не вставляя ни единого слова, давая царевичу выплеснуть свой гнев. Он был готов к тому, что Ликир пожертвует своими людьми, но не ожидал, что это будет сделано вот так, хладнокровно, на глазах у всех.

Только сейчас военачальник позволил себе сказать:

– Косвенно мы получили подтверждение. Он боится тебя, но уже не так, как прежде. Стало быть, некий его могущественный союзник уже на подходе.

– А что слышно от дядиных осведомителей?

– Ничего нового. Другие города укрепили свои позиции. Какое-то число отрядов эльфов квартируются по эту сторону гор, но это ни для кого не секрет. Возможно, они подтянулись ближе к Леддне, но пока мы не получали таких сведений.

– Меня больше интересуют наши союзные отряды, – сквозь зубы сказал Ренэф и пнул плетёный табурет.

Тот отлетел к двери и глухо стукнул о стену рядом, но удар выдержал.

– Позволь отметить, мой царевич, что ты держался прекрасно и осуществил за сегодня больше, чем думаешь.

– Мне не нужны утешения! – рявкнул Ренэф.

– Выслушай меня, Ренэф Эмхет, – металл зазвучал в голосе Нэбвена. – Я не утешаю тебя. Ты действовал достойно и выверил каждое слово. Ты посеял сомнение в людях. Ликир сыграл жестоко, но неожиданно нам на руку – он взрастил семена негодования сразу же, когда убил собственных безоружных солдат. Люди видели это. И слышали, что он послал воинов убить селян. Я уверен, что многие придут на твой зов, причём скоро.

Юноша сделал несколько глубоких вздохов, успокаиваясь. Похоже, он несколько устыдился своей вспышки, но ответить не успел.

– Мой господин царевич… военачальник Нэбвен…

– Ну что там ещё? – Ренэф резко обернулся к двери.

Рэмейский солдат замер на пороге, натолкнувшись на его взгляд и не решаясь ответить.

– Докладывай, – велел царевич.

– Мы поймали троих на подступах к лагерю, господин. Точнее, они и не пытались скрываться и не сопротивлялись, когда мы взяли их. Один пытался убежать, но его удержали остальные. Они не сказали, с чем пришли, просили лишь о милости увидеть тебя и доложиться лично.

Ренэф удивлённо переглянулся с военачальником.

– Первые из тех, кто отозвался тебе, – Нэбвен удовлетворённо кивнул, усмехнувшись в усы.

– Хоть что-то они сказали о себе? – уточнил царевич.

– Да, господин, – с готовностью кивнул солдат. – Один из них сказал, что его зовут Никес. Бывший командир стражи. А второй передал нам это – сказал, что ты узнаешь. После того… инцидента в лагере я бы не стал ничего передавать тебе от чужаков. Но это, если я верно узнаю знак…

Ренэф сам взял из руки стража знакомый предмет.

– Да, ты узнал верно, – сказал он с хищной улыбкой и протянул на ладони Нэбвену печать царицы Амахисат. – Они здесь.

Глава 23

Конец 4-го месяца Сезона Всходов

– Я помню тебя, – произнёс царевич, глядя на стоявшего перед ним на одном колене человека. – Градоправитель передал тебя нам как преступника, якобы повинного в гибели моего брата.

Они с Нэбвеном сидели на плетёных стульях в самой большой комнате дома. Допрос они решили начать с Никеса.

Ренэф прищурился.

– После собственного небольшого расследования мы отпустили тебя. Я предполагал, что ты останешься в одной из приграничных деревень. Как ты оказался здесь? Зачем вернулся?

Человек склонил голову, но царевич успел увидеть, как его глаза сверкнули ненавистью. Тот даже не пытался скрыть свои горечь и нетерпение.

– Мой господин… позволь мне напомнить о том, что уже рассказывал твоим воинам, – плечо Никеса дёрнулось, когда он вспомнил тогдашний допрос. – Я был стражником в Леддне с тех пор, как только обучился воинскому искусству. Я поднялся до положения командира стражи далеко не сразу. Это был нелёгкий путь, и я гордился каждой небольшой победой. У меня было достойное жалование, хороший дом… любимая жена. Согласие её семьи на женитьбу зависело от моего положения. Она из небогатого рода, но всё же вельможного… Всё изменилось для нас очень быстро, когда Ликиру перестало хватать его наложниц. Клийя… она очень красива, – голос Никеса дрогнул. – Я и предположить не мог, зачем меня отсылали в дальние селения – меня, командира стражи Леддны. Тайно моей жене преподносили дорогие подарки, присылали недвусмысленные приглашения. Она не принимала ни того, ни другого. Боялась рассказать мне поначалу… Когда я всё узнал, то сам пришёл к Ликиру и пригрозил ему бунтом стражи, если он не оставит свои попытки. Через несколько дней меня сняли с поста по обвинению в измене… лишили титула и владений… Мою жену забрали во дворец. Я знаю, она всё ещё там… Мой господин… она не создана для этого… непотребства…

Никес стиснул зубы и замолчал. Даже после столь короткого и лаконичного рассказа его трясло от ярости и боли. Ренэф вспомнил, как впервые узнал эту историю и как взбешён был сам уже тогда. Если бы не осведомители дядюшки Хатепера, к счастью, быстро подтвердившие полученные на допросах сведения, Никес был бы уже в Апет-Сут, на пути к правосудию Императора. Установить истину помогло то, что командир стражи был фигурой заметной, а о том, как быстро он лишился своего положения и почему, тявкала каждая собака в Леддне. Обвинения градоправителя были состряпаны с такой грубой небрежностью, что Ренэф почувствовал себя вдвойне оскорблённым столь очевидным обманом.

Позже, когда Никеса отпустили и проследили за ним, полученные сведения полностью подтвердилось. У него не было ни могущественных покровителей, ни своих воинов, кроме верной ему городской стражи, оставшейся в Леддне. После освобождения он бежал подальше от рэмейского лагеря, а потом бродяжничал по селениям, подстрекая людей на бунт против градоправителя. Говорили, бывшему командиру стражи даже удалось сколотить небольшую банду, промышлявшую в основном разбоем на дорогах, но на этом его удача закончилась: пробраться во дворец Ликира ему так и не удалось.

– Власть градоправителя в области абсолютна, не ограничена никем, – тихо сказал Нэбвен. – Он как управитель сепата во времена междоусобиц.

Ренэф оскалился. Никес вскинул голову и подался вперёд. Хопеш телохранителя царевича тотчас преградил ему путь. Ренэф внимательно смотрел на человека, и от измученного полубезумного взгляда бывшего командира стражи ему стало не по себе.

– Лиши его власти, господин мой царевич! – хрипло взмолился Никес. – Не все верны ему, но вас люди тоже боятся, поэтому будут колебаться. Я слышал, что приграничные селения сами примкнули к тебе – из любви ли, из страха, неважно. Возьми Леддну. Свергни Ликира. Если правду говорят о тебе люди – ты не истребишь наш народ и не сделаешь рабами. Но, клянусь Богами, я сам готов стать твоим рабом, если ты поможешь мне отомстить!

– Заткнись, командир, – раздражённо посоветовал Ренэф, дёрнув хвостом. – Тоже мне, раб выискался. Ты сказал, твоя жена всё ещё у Ликира. Что же её семья?

Никес потрясённо уставился на царевича, но потом, опомнившись, удручённо покачал головой.

– Они не пойдут против градоправителя. И скорее всего он отдал им часть моего имущества. Задобрил. Нет, от этих людей помощи ждать не приходится.

– А те, кто раньше служил под твоим началом?

– Они могли бы. Но солидная часть нашей армии – наёмники Ликира, вроде тех, кого он подослал к тебе. У нас не так много своих солдат. Наёмники едва ли не полностью завладели городом с попущения градоправителя.

– Распространённый ход, – кивнул Нэбвен. – Даже если нет народного уважения, но есть богатство, всё можно решить в свою пользу.

– Наёмники – лебайцы? – уточнил Ренэф.

– Нет, не только, – покачал головой Никес. – Но даже не будучи верными городу, они верны Ликиру. Поверь, господин… я не раз пытался узнать… – он с горечью усмехнулся и уставился в пол.

– И всё же, как ты здесь оказался? Как я понимаю, ты искал пути, чтобы добраться до Ликира.

– Я занялся разбоем, – спокойно признался Никес. – Когда ты, господин, приказал отпустить меня, я не стал испытывать судьбу и не вернулся в город, а сбежал подальше от лагеря. Я знал, что Ликир убьёт меня, как бешеного пса, если найдёт. Дорога в Леддну мне заказана – была и есть, – но я не мог оставить всё так. Я связался с людьми, от которых раньше защищал других. Небольшая шайка, слова доброго не стоит, но я сумел стать их главарём. Так у меня появились люди, способные хоть чем-то навредить Ликиру. Мы нападали на мелких сборщиков податей в основном. Ребятам – нажива, мне – хоть какая, а месть. Ну а ещё… гонцы у Ликира стали пропадать, – бывший солдат усмехнулся и пожал плечами. – Одного из них мы со Стотидом тебе в подарок преподнести хотели.

Ренэф переглянулся с Нэбвеном. Один из осведомителей, выходит, всё это время не отходил от Никеса – хитро. Причём то был человек царицы, а не дядюшки, но об этом говорить вслух не стоило.

– Стотид – твой товарищ? – уточнил царевич.

– Ага. Отъявленный негодяй, но с ножом хорошо управляется. Этого гонца он первым и заприметил… – Никес внимательно посмотрел на царевича. – Слухи о тебе, мой господин, разносятся быстрее ветра. Ликир едва успевает укреплять те, что были в ходу раньше. Помочь тебе – для меня единственная возможность увидеть Клийю снова, – он судорожно сглотнул. – Не думал, что предам свой город рэмеи… или эльфам… или кому бы то ни было… Но слишком всё перевернулось… Я хочу служить тебе.

Ренэф не знал, насколько мог доверять бывшему защитнику города, пусть даже и обезумевшему от горя и видевшему в мести за поруганную честь – свою и любимой жены – насущную необходимость. Но как командир стражи Никес знал в Леддне все входы и выходы. Ликира хватил бы удар, знай он, что этот человек ушёл от рэмеи живым.

К счастью, «товарищ» Никеса мог пролить свет на происходящее и предупредить царевича, чего на самом деле стоит ожидать от этого внезапного союзника.

– Вы уже допросили гонца?

– Он весь твой, господин мой, – Никес склонил голову. – Для тебя ведь не секрет, что Ликир ждёт помощи. Помощь несколько… запаздывает. И всё же берегись, господин царевич. Он рассчитывает зажать тебя между своими наёмниками и союзниками с северо-запада. При этом он слишком труслив, чтобы напасть на тебя прямо сейчас – ты уже и так убил немало его людей там, на границе. Наёмники нужны ему, чтобы держать город, и он не будет рисковать никем попусту. Но ведь и с тобой не так много воинов, как бы они ни были сильны…

– Не всё лежит на поверхности, – ответил Ренэф. – Скажи, чего ты хочешь за свою помощь?

Лицо Никеса потемнело.

– Отрезать его…, – этого звучного лебайского ругательства царевич ещё не слышал, – и заставить съесть. А потом рассечь его жирное брюхо и послушать, как он визжит.

Ренэф спокойно кивнул.

– Хорошо. Жизнь градоправителя Ликира будет в твоём распоряжении, если ты поможешь нам войти в Леддну и взять акрополь. Слово сына Императора.

Не вставая с колена, Никес глубоко поклонился, приложив кулак к груди.

– Благодарю тебя, сиятельный господин… Моё знание станет твоим.

– В некоторых людских городах женщин до сих пор закапывают заживо или забивают камнями за измену. Что ты станешь делать, когда найдёшь Клийю? – спросил Ренэф холодно и требовательно.

Плечи Никеса поникли, и огонь ненависти в его глазах немного угас.

– Заберу её домой, – тихо, с отчаянной надеждой ответил он. – Её вины нет…

Царевич кивнул. Это он и хотел услышать. Жестом Ренэф велел воинам увести Никеса. Когда царевич с Нэбвеном остались одни, военачальник произнёс:

– Удачно, даже слишком.

– Когда я стану Владыкой… надеюсь, рядом будут те, кто станет напоминать мне, где должен лежать предел страстей, если я сам вдруг забуду об этом, – поморщившись от отвращения, сказал Ренэф.

– Не все людские правители таковы, – заметил Нэбвен. – Да и потакание страстям не всегда делает правителя плохим. История знает немало талантливых лидеров, которые по иным своим качествам были отвратительны.

– Я не хочу быть таким.

– Ты вряд ли станешь красть чужих жён. Скорее уж они сами будут охотиться за твоим вниманием, – пошутил военачальник, чтобы хоть немного развеять мрачное настроение Ренэфа.

Юноша вспомнил Мисру, и настроение его стало ещё мрачнее. Всё это время он не позволял себе думать о том, что́ именно произошло между ним и танцовщицей, или как-то разбираться в своих эмоциях. Он не собирался делать этого и сейчас.

– Быть хранителем Божественного Закона на земле означает, прежде всего, самому следовать ему, – уже серьёзно добавил Нэбвен. – Ты понимаешь, Ренэф, и следуешь этому по мере сил.

– Я пытаюсь, – вздохнул царевич. – Что ты думаешь обо всём этом?

– Никес сообщит нам много важного, это правда. Но, сдаётся мне, он будет не единственным, кто в скорейшем времени захочет предстать перед тобой.

– Ты полагаешь?

– После этого разговора я не полагаю, мой царевич. Я уверен.

Стотид выглядел как раз так, как обычно представляют себе средней руки разбойников, – немытая шевелюра, стриженная рваными клочьями борода, застарелые шрамы на руках и лице, пожелтевшие зубы. Его волосы, скорее всего, были светлыми, как у большинства лебайцев, но теперь этого было уже не разобрать. Туника его – не первой, говоря мягко, свежести – пахла соответствующе. Довершали образ потёртый кожаный панцирь и пояс с пустыми ножнами – оружие предусмотрительно забрали воины.

Когда солдаты царевича ввели его, он не выглядел слишком запуганным – хорохорился, ухмылялся и разве что не сплёвывал в сторонку. Этикет ему явно был неведом, и на колени перед сыном Владыки его поставили силой. Только тогда он, словно опомнившись, опустил взгляд и, раскатисто шмыгнув носом, пробормотал какие-то нехитрые извинения. Изо рта у него разило луком и дешёвым пивом.

По жесту Ренэфа воины покинули комнату. Только тогда Стотид с хрустом повёл плечами, расправляя их. Взгляд его, секунду назад туповато-наглый, изменился, выдавая острый ум, а лицо, несмотря на грязь, приобрело хищное проницательное выражение. Перед царевичем стоял осведомитель высочайшего уровня, только что с блеском продемонстрировавший лишь одну маску из своего богатого арсенала.

– Привет тебе, сиятельный царевич, – произнёс человек на чистейшем рэмейском, без малейшего акцента, и с достоинством склонил голову. – Мы ждали твоего прибытия. Для меня честь наконец увидеть тебя.

– Ты как нельзя вовремя, – царевич чуть улыбнулся, жестом велев ему подняться. – Приветствую. Садись с нами и расскажи всё.

Стотид коротко улыбнулся в ответ, поднял всё ещё валявшийся у двери плетёный табурет и сел напротив Ренэфа и Нэбвена. Сейчас он держался со статью, сделавшей бы честь любому вельможе, и вместе с тем с уважением, полагавшимся по положению его собеседникам. Как его звали на самом деле, разумеется, никто спрашивать не стал.

– Прошу извинить, что вынужден оскорблять ваш взор неподобающим видом, господа мои, но такова уж служба. Итак, Никес. За ним мы следили с тех пор, как он был передан в рэмейский лагерь. Я стал первым из тех, кто примкнул к его шайке, – не упускать же из виду столь ценного человека. Он умён и честен, а его нынешнее положение – вынужденное. Ликира он люто ненавидит – разве что не дымится при одном упоминании его имени. Клийя – не первая женщина, которую градоправитель Леддны забирает для своих забав. Если речь идёт о свободных гражданах – он всегда платит семьям за их дочерей. Для бедняков это порой настоящее спасение. Не мне вам рассказывать о местных нравах – многие с радостью продают своих дочерей и сестёр, когда не могут прокормить лишний рот или хотят обеспечить им… лучший шанс на выживание, если можно так сказать.

Ренэф поморщился и тихо выругался. Стотид развёл руками и продолжал:

– Но забрать чужую жену силой – это ход рисковый и неожиданный даже для Ликира, что, впрочем, лишь подтверждает неограниченность его власти. Должно быть, Клийя отказала ему не в самых лестных выражениях. Что до Никеса, тот Ликиру здорово мешал. Честный вояка, поднялся из низов. Стражники его любят, но стражников-то в Леддне нынче не так уж много. Недостаточно для восстания, тем более Ликир позаботился о том, чтобы отряды были переформированы – по его собственному разумению. Прости, господин, но в мои задачи не входит встряхивать этот змеиный клубок – я просто наблюдаю.

– Я понимаю, – кивнул царевич. – Стало быть, по-твоему, Никесу доверять можно.

– Можно. И сведения, которыми он располагает, ценны ровно настолько, насколько ты, мой господин, можешь представить. Но чтобы пробиться в город, ему не хватает мускулов и оружия, да и прикончат его, если что, быстро – в этом нет ни малейших сомнений. Пока Ликир уверен, что рэмейских допросов наш стражник не пережил, Никес в безопасности, – Стотид вздохнул. – Мне немалых сил стоило убедить его не лезть на рожон и выждать. Сейчас он уже на пределе. Он тебе жизнь заложит, если ты приведёшь его к жене, это точно.

– Я приведу, – кивнул Ренэф.

– А что думаешь о дальнейшем? – спросил Нэбвен. – Станет он служить нам после? Допустим, если вернуть ему пост…

– Я бы вернул, – ответил Стотид. – Тогда вы заручитесь верностью местной стражи, а им, в свой черёд, горожане доверяют больше, чем наёмникам.

– А что если он захочет поднять восстание уже против рэмеи?

– После того, что здесь произошло и произойдёт… его преданность сместится в пользу рэмеи. Он, конечно, из тех, кто рад был бы видеть Леддну свободной от любого влияния, но это, увы, невозможно, как все мы понимаем. И текущая власть в городе ему далеко не по нраву.

– Об этом пока рано говорить, – вмешался царевич. – Где отряд?

– О… – Стотид позволил себе тонко многообещающе улыбнуться. – Ровно там, где тебе необходимо, мой господин.

– Они уже перешли границу?

– Я лишь скромно позволю себе заметить, что один из отрядов Ликира не так уж верен ему. Мне пришлось оставить их, чтобы добраться до тебя и заодно приглядеть за нашим командиром стражи, но мои люди ждут тебя.

Глаза Нэбвена чуть расширились от удивления. Ренэф так и вовсе не ждал поворота столь удачного. Он знал, что влияние его матери было велико и простиралось намного дальше столицы Империи, но чтобы развернуть ситуацию в их пользу настолько… Царица обещала, что окажет сыну всяческое содействие в проникновении в город. Как выяснялось, она подготовила ему самый настоящий подарок. Отчасти Ренэф был даже немного разочарован тем, что всё будет так легко. Но, в конце концов, один отряд наёмников не означал, что он станет сидеть сложа руки и пожинать плоды чужих действий. Нет, это будет его победа.

– Поистине, госпожа царица прозорлива, – изумлённо произнёс Нэбвен.

– Служить ей – честь и радость, – согласился Стотид с глубоким уважением, а потом посмотрел на юношу. – Мы не сможем взять для тебя город, мой царевич, но наше присутствие твою победу определённо приблизит.

– То, что я должен сделать, я предпочту сделать сам, – с вызовом ответил Ренэф.

Стотид склонил голову.

– Изволь думать о нас как о твоём оружии, мой господин, не больше.

– «Победа воина во многом зависит от надёжности его меча», – согласился царевич, процитировав одного из военачальников древности. – Прежде чем мы обсудим дальнейшее… всё-таки, кто ваш пленник? Никес сказал, что вы отловили гонца.

– Не самая яркая звезда на небосклоне, но кое-какими сведениями обладает, – подтвердил осведомитель. – Полагаю, если ты допросишь его, то не узнаешь ничего для себя нового, мой господин. Ликир ждёт подкрепления. По нашим сведениям, он вряд ли его получит, хотя один отряд на границах мы недавно заприметили. Я б на его месте на этих людей не рассчитывал, – Стотид усмехнулся.

Нэбвен понимающе кивнул. Император всё же прислал обещанную помощь вовремя и, разумеется, не в открытую.

– Ну а эльфы? – с нетерпением уточнил Ренэф. – Разве не их он ждёт?

– С эльфами не всё так просто и однозначно, мой царевич, – вздохнул осведомитель. – Проследить за ними сложнее, особенно теперь. Вглубь соседних областей мы не проникали, а сосредоточили наши усилия на Леддне. Перед нами стояла задача весьма определённая. Нам так же повезло выхватить из общего потока событий Никеса. В данный момент, увы, я не располагаю людьми для вылазки в соседние области. Мы должны по мере сил защитить тебя, мой царевич.

Стотид служил его матери. Что бы Ренэф ни приказал, он не отступит от изначальных приказов царицы – это юноша понимал. Впрочем, ещё там, в столице, Амахисат немного посвятила Ренэфа в свои планы, мудро предугадав, что ему всё же предстоит выйти на Леддну, хотя тогда ещё, казалось бы, ничто не предвещало этого.

С нежностью юноша подумал о матери. Да, она умела предусмотреть всё. И его победа будет ей в радость.

– Я понимаю. Расскажи мне о своём отряде и об этом городе. При Никесе мы не сможем поговорить настолько открыто.

– Разумеется, мой господин…

Отряд Стотида не относился к личной страже градоправителя – тогда задача по взятию города решалась бы уж слишком легко, – но всё же был на хорошем счету. У Ликира не было ни единой причины усомниться в них – эти наёмники служили ему задолго до прихода Ренэфа в Лебайю. Для Императоров Таур-Дуат было делом нередким в случае необходимости привлекать на службу отряды наёмников, но этот отряд никогда и никак не был связан с армией рэмеи. Царица воспользовалась своими личными связями и потянула за нужные нити. Командовал отрядом бывший пират, с некоторых пор сменивший род занятий, – полуэльф Нератис, подчинявшийся напрямую Стотиду. Каких-либо ностальгических чувств к Данваэннону Нератис не питал и в своё время грабил эльфийские корабли с не меньшим, если не с большим удовольствием, чем рэмейские и людские. Ренэф не стал задавать лишних вопросов о том, кто пришёл и откуда, и как именно оказался в услужении у Амахисат. Он понимал, что всей правды из того, что к делу напрямую не относилось, ему всё равно не откроют. Об остальном можно было поинтересоваться у матери по возвращении, хотя и она делилась далеко не всем.

О том, как изнутри устроена Леддна, Стотид посоветовал расспросить Никеса, но и сам поведал немало и даже нарисовал вполне сносную карту. Как и предполагал царевич, существовало несколько входов в город, а также имелись две тропы, по которым можно было уйти через холмы. Взять нижний город не составляло особого труда при должной сноровке, а вот акрополь был, как ему и положено, своего рода крепостью.

«Ты сломаешь рога о мои стены и о щиты моих воинов!»

Ренэф фыркнул, вспоминая слова градоправителя: «Это мы ещё посмотрим… И сбежать от меня через холмы тебе тоже не удастся…»

После обсуждения деталей царевич отпустил своего гостя. Стотид поднялся и поклонился, а когда распрямился – на Ренэфа снова смотрел наглый туповатый разбойник. Перемена была так разительна, что царевич вздрогнул от неожиданности. Ему стало любопытно, в каком виде осведомитель представал перед Ликиром и перед царицей, но спрашивать об этом Ренэф не стал. Вместо того он позвал воинов и велел найти Никесу и Стотиду место для ночлега, разумеется, под надзором, хоть последнего на самом деле и не требовалось. Допрос гонца решено было отложить до утра. В этот день и половину ночи Ренэф и так узнал больше, чем мог мечтать. Поистине, Боги благоволили ему.

⁂

– Ты не писала ему? – коротко спросил Секенэф.

Амахисат покачала головой. Лицо её оставалось безмятежным, но Хатепер знал, что она сильно волновалась. Все они волновались. По их подсчётам Ренэф был уже на подступах к Леддне, а то и вовсе стоял под стенами города. Сведения приходили быстро, но всё же с некоторым опозданием.

– Ты знаешь нашего сына, – сказала царица. – Напиши я ему слова поддержки – он сочтёт, что я пытаюсь его смягчить. Всё, что могла, я сказала ему до отбытия. Теперь я жалею, что сказала так мало… но кто мог знать. Твои отряды успеют вовремя?

– Они, должно быть, уже близко, – ответил Император. – Перед ними стоит чёткий приказ: помочь Ренэфу захватить город и укрепить позиции там. Подчиняться ему напрямую они не станут.

Супруги встретились взглядами. Хатепер, молча слушавший разговор, почувствовал, как сам воздух в комнате стал тяжелее. Обычно Амахисат поддерживала Секенэфа, но Ренэф уже не раз становился предметом их жарких споров. Сейчас ситуация обострилась. Дипломат понимал, что если его племяннику вздумается пересечь границу области Леддны и двинуться на соседнюю территорию, отряд царицы последует за ним и туда. Император же наложил ограничения на свою военную помощь намеренно и сейчас подчеркнул это для Владычицы.

– Это разумно, – согласилась царица после паузы. – Недостаточно завоевать, нужно ещё и удержать. К тому же у Ренэфа достаточно дел и в столице, – она посмотрела на Хатепера. – Запамятовала, когда вы с Анирет отправляетесь к острову Хенму?

– В начале Сезона Жары, – с готовностью ответил Великий Управитель.

Из этого путешествия они с Секенэфом не делали никакого секрета среди приближённых. Официальная версия была и оставалась прежней: обучение обоих детей Императора будет расширено.

– По возвращении Ренэф отдохнёт, сколько пожелает, и присоединится к Анирет в храме Великого Зодчего, – добавил Император.

– Да, провести время в храме после всего пережитого будет ему полезно, – вздохнула царица. – Надеюсь, он не захочет задерживаться в Лебайе надолго… Мне уже очень не хватает его.

– Не беспокойся, скоро он вернётся и развлечёт нас самыми настоящими военными байками из первых уст, – усмехнулся Хатепер. – Все мы помним наш первый серьёзный бой. Какое-то время после только об этом и говоришь!

– Да, это совсем не одно и то же с патрулированием границ, – с улыбкой согласилась Амахисат. – Да и стычки с враждебными племенами уже весьма редки.

Мужчины вспомнили пару занятных историй из собственной юности. Царица даже изволила смеяться, хотя истории эти слышала уже далеко не в первый раз.

Все трое старательно избегали беспокоившей всех темы – молчания эльфийской аристократии. Но в этом каждый видел затишье перед бурей. Воинов Данваэннона заметили на территориях, соседствующих с областью Леддны, – не слишком рядом, нет, но достаточно близко, чтобы быть уверенными в их осведомлённости. Эльфы не спешили на помощь градоправителю, бросившему Ренэфу ненужный вызов, но могли сделать ход в любой момент.

⁂

Утром допросили гонца. Тот, как и предсказал Стотид, не сообщил ничего нового: его отправили напомнить соседям об обещании прислать ещё воинов, но после неудачного нападения наёмников на рэмейский лагерь на границе союзники, похоже, с дальнейшей помощью не спешили. Для рэмеи это, бесспорно, было хорошей вестью, но опускать оружие было рано.

Солдаты донесли царевичу и Нэбвену, что за ночь жители Леддны спешно перекопали насыпную дорогу к воротам, и теперь городской вал был окружён сплошным рвом. Но к такому повороту все были готовы. В распоряжении рэмеи не было осадной техники и тяжёлых орудий, поскольку изначально этот поход не подразумевал взятие города. Однако при необходимости они могли довольно быстро соорудить «черепаху»[39] – навес, позволявший воинам восстановить насыпь, – и подготовить таран.

Настоящую сложность представлял собой акрополь, располагавшийся на возвышении, окружённый высокой стеной из крупных неотёсанных блоков, плотно пригнанных друг к другу. Возведение многоуровневых осадных башен потребует времени и материалов, а дерева в этих краях было не так много. Мощных баллист и катапульт, которыми располагала имперская армия[40] – да что там мощных, даже самых простых – сейчас у рэмеи не было. Стало быть, придётся посылать гонцов к границам Империи, в один из ближайших гарнизонов… Но все понимали, что исход боя решат не изнуряющая осада и не орудия, а то, насколько сами люди желали смены власти.

Последующие несколько дней прошли в подробных обсуждениях с Никесом устройства Леддны и подходов к ней. Бывший командир стражи уже всё для себя решил. Рэмеи были его единственным шансом добраться до Клийи и восстановить справедливость, и последние сомнения о том, не предаёт ли он родной город врагу, оставили его. Утаивать что-то сейчас было не в его интересах, даже если мысль впоследствии изгнать имперских воинов из Леддны иной раз и посещала его.

На основе новых полученных сведений Ренэф сам разработал дальнейший план взятия города, рассчитав несколько возможных вариантов в зависимости от помощи изнутри Леддны или её отсутствия, и внёс изменения в свои прежние тактические записи. Царевич ушёл в эту работу с головой, став предельно собранным. С Нэбвеном он почти не советовался, но, изучая записи Ренэфа, военачальник вынужден был в очередной раз отметить необыкновенный талант юноши. Он мог по пальцам пересчитать стратегов, настолько тонко разбиравшихся в ситуации в условиях менявшихся обстоятельств в таком молодом возрасте. Поистине, если энергию Ренэфа и его острый ум направить в разумное русло – однажды он, без сомнения, станет блестящим военачальником. И об этом Нэбвен тоже собирался сказать Императору, который о талантах сына знал, и всё же несколько недооценивал их. Однако слабым местом царевича было его нетерпение. Он отлично планировал атаку, но не оставлял себе времени для хитроумных ходов, для того, чтобы дать противнику время совершить ошибку и взять его измором. Впрочем, терпение приходило с возрастом даже к горячим по природе своей рэмеи… правда, не ко всем в нужной мере. Пока что Ренэф был на высоте непосредственно на поле боя. Но Нэбвен верил, что в будущем юноша вполне мог научиться охватывать более целостную картину. Для этого у него были все данные, просто мыслил он пока недостаточно широко, а потому не мог оценивать перспективы и просчитывать последствия. Для того чтобы однажды стать одним из старших военачальников, ему необходимо было расширить своё ви́дение, научиться осознавать и предугадывать, как один небольшой элемент повлияет на другой. Обучение стратегическому искусству было процессом очень небыстрым, и пока Ренэф, к сожалению, сам ограничивал себя в продвижении к высотам воинского мастерства.

Дело было, конечно же, не только в темпераменте, но и прежде всего в его юном возрасте. К тому же, родись Ренэф в другое время, когда Таур-Дуат вела войны за территории и расширяла свои владения либо возвращала те, что были потеряны прежде, он был бы как раз на своём месте. Его стихией был захват, а не оборона, но уметь в той или иной степени он должен был всё. Со временем. Это время Ренэфу нужно было дать, позволить ему повзрослеть и отшлифовать свои навыки и представления о жизни. Но уже сейчас царевич начал вызывать уважение и восхищение даже у прекрасно знавшего военное дело Нэбвена. Учителя юноши могли в полной мере гордиться им.

Глава 24

1-й месяц Сезона Жары

Ренэф глубоко вздохнул и растянулся на циновках, с удовлетворённой улыбкой закинув руки за голову. Он заслужил отдых.

В Таур-Дуат начинался Сезон Жары, но здесь, в климате более мягком, перемена была почти неощутима. Невероятно: они пересекли границы Лебайи ещё в конце первого месяца Сезона Всходов. Целый сезон успел минуть, и столько всего произошло!.. Ренэф уже предвкушал, как в деталях расскажет обо всём матери, как поблагодарит её за необычайную предусмотрительность – и с противоядием, и с отрядом Стотида. Но прежде он должен был претворить в жизнь свои планы, за совершенствованием которых он проводил последние дни, обсуждая с Нэбвеном новые детали.

По его приказу и приказу военачальника часть солдат патрулировала окрестности города – нарочито, демонстрируя боевой блеск имперской армии, чтобы никому из людей не захотелось сбежать. Осада только началась, но уверенность защитников вполне ожидаемо таяла. Они изнывали в ожидании и неизвестности. Градоправитель соседней области и эльфы не спешили на помощь, а враг у ворот не спешил нападать. Как и предполагал Нэбвен, многие всё это время обдумывали его, Ренэфа, слова, сказанные у ворот. Как выразился военачальник: «солдаты ещё не вступили в город, а в Леддне уже велась неявная война».

Не минуло и декады с прихода рэмеи к стенам города, а всё уже пошло так, как предсказывал Нэбвен: тайком от градоправителя в рэмейский лагерь начали приходить влиятельные люди Леддны. Все они, несмотря на свой страх, просили о встрече с царевичем и обещали ему поддержку. Правда, не сразу при взятии города, а когда сын Императора уже покажет Ликиру свою силу. Кто бы сомневался! Никому не хотелось первым прослыть предателем среди своих, зато всем очень хотелось пожинать плоды рэмейского покровительства. Кто-то желал сохранить своё положение, кто-то мечтал возвыситься при новой власти за счёт доносов на соседей, кто-то просил о безопасности для себя и своих семей, кто-то надеялся свергнуть градоправителя. Недовольство Ликиром и так было довольно высоко, как и говорил Никес, а теперь оно возросло, ведь хозяин Леддны навлёк на себя гнев рэмеи, с которыми люди уже много лет жили в мире.

Нэбвен говорил – да Ренэф и сам в силу природной подозрительности понимал – что не все из этих людей были искренни. Наверняка кого-то из них подослал сам Ликир, чтобы разузнать настроения в рэмейском лагере. Каждую встречу царевич и военачальник после обсуждали подробно, сопоставляя полученные сведения и прикидывая, какую из этого можно было извлечь пользу, но без того чтобы излишне полагаться на этих людей. Разумеется, никому из тайных гостей они не обещали ничего конкретного.

Но в общем и в целом всё шло как нельзя лучше, тем более что разведчики сообщили о приближении долгожданных наёмных отрядов. Отец сдержал слово и доверил ему больше воинов. Ренэф ликовал, внося в боевые планы изменения, исходя уже из уточнённого числа солдат.

За этими приятными размышлениями царевич начал задрёмывать, когда приход адъютанта выдернул его из объятий сна.

– Прости, господин мой, за вторжение в столь поздний час, – с поклоном сказал воин. – К тебе человек.

– Пусть ждёт до утра, – не открывая глаз, проворчал Ренэф и зевнул. – Совсем страх потеряли! Поначалу и нос боялись казать из-за стены, а теперь посреди ночи подавай им аудиенцию.

– Господин царевич, я бы не стал тревожить тебя, если б дело не было действительно важным, – тихо возразил адъютант. – Мы узнали его. Это Працит, младший сын старосты Сафара и госпожи Алии.

Сон как рукой сняло. Сафар мог послать сына вслед за рэмейским войском, только если произошло что-то действительно плохое и требовавшее немедленно внимания царевича.

– Что ж ты сразу не сказал! Веди его сюда, – велел Ренэф, резко поднимаясь. – И пошли кого-нибудь за военачальником Нэбвеном.

Царевич едва успел наскоро одеться и умыться прохладной водой из кувшина, прогоняя остатки дремоты, когда воины провели в его шатёр молодого охотника. Працит был явно измождён дорогой, а его взгляд выдавал даже не тревогу – страх. Отбив положенные поклоны, он кинулся к царевичу с новостями. Ренэф сдержал своё нетерпение и жестом остановил его. Он уже успел усвоить, что в делах, касавшихся людей, советы Нэбвена оказывались бесценными.

– Дождёмся военачальника.

Охотник закивал с видимым облегчением. Царевич давно заметил и то, что присутствие Нэбвена оказывало на людей благотворное влияние. По крайней мере, они переставали заикаться от страха, а то это чрезвычайно раздражало. Ренэф был совершенно не против, чтобы его в меру боялись, но доклады предпочитал чёткие. На другие у него не хватало выдержки.

Телохранитель пододвинул к царевичу плетёный стул, и Ренэф сел. Вскоре пришёл Нэбвен, немного заспанный, но собранный. Военачальник тоже едва ли обрадовался позднему гостю, но, похоже, ему уже успели сообщить, кто именно прибыл. Во всяком случае, к человеку он обратился доброжелательно.

– Доброй ночи тебе, Працит. Отец и матушка в крепком здравии? – спросил старший рэмеи, проходя ко второму стулу и садясь рядом с Ренэфом.

– Благодарю, господин Нэбвен. Как ни ужасны мои вести, но со здоровьем родителей они не связаны, – вздохнул охотник и украдкой бросил на царевича загнанный взгляд.

Ренэф нахмурился и чуть подался вперёд, ожидая доклада. Это простое движение возымело почти пугающее воздействие – Працит упал на колени и воскликнул:

– Прошу, прежде чем повелишь казнить меня, сиятельный царевич, выслушай!

– Я слушаю, – юноша искренне попытался придать своему голосу ободряющие интонации и обвил хвост вокруг ноги, чтобы не подёргивался.

– Мы виноваты перед тобой, господин мой… Мы так сильно виноваты… – причитал сын старосты. – Сами того не ведая, мы нарушили твоё доверие. И всё же не было в том нашего злого умысла. Мы ведь простые крестьяне, а не искусные военачальники, и не умеем угадывать ходы врага. Раз уж даже солдаты твои ничего не заподозрили…

– Да что случилось-то?! – не выдержал Ренэф. – Давай по существу, извинения принесёшь после.

Дрожащими руками Працит извлёк спрятанный на груди свёрток и протянул его царевичу, едва не выронив от волнения. Ренэф и Нэбвен непонимающе переглянулись. Юноша потянулся было к свёртку сам, но военачальник коротко покачал головой и забрал его из рук сына старосты – на случай возможной опасности. Сафар был верен рэмеи, Працит пришёл открыто и сам отдал воинам своё оружие. И всё же осторожность, тем более перед боем, никогда не бывала лишней.

От нетерпения Ренэфу казалось, что мгновения тянулись удручающе вязко. Развернув свёрток, Нэбвен и сам едва не выронил его, точно там пряталась ядовитая змея. Ренэф не сразу осознал, что принёс Працит, а когда понял, что-то внутри него похолодело. В руке военачальник сжимал ожерелье из разноцветных бусин, казавшееся смутно знакомым. Бусы были красивыми, но не сказать чтобы сильно запоминающимися. Женщины такие часто носили, и он никак не мог вспомнить, у кого же мог видеть это ожерелье.

Тем временем Нэбвен снял с пояса мешочек и вытряхнул содержимое на тряпицу рядом с бусами. Осколки тускло поблёскивали в огнях светильников, и уже не оставалось сомнений, что некоторые бусины, золотистые, были изготовлены из того же самого материала.

– Откуда это у тебя? – тихо спросил Нэбвен у человека.

Сбивчиво, путаясь в словах, но не в деталях, Працит рассказал, как Сафар вспомнил ночь после нападения, как вместе с сыновьями раскопал тело танцовщицы и как, вернувшись в деревню, они вместе нашли задушенную сестру Дареи, жены кузнеца. Мисра успела исчезнуть. Возможно, охотники уже сумели выследить её, но о том пока вести сюда не докатились.

Ренэф почувствовал себя так глупо и беспомощно, как никогда прежде. Вместе с этим пришла странная горечь. Он не сумел объяснить себе, что именно испытывал – ни тогда, ни сейчас. Эмоции слишком смущали его, путали и заставляли чувствовать себя потерянным. И потому, когда на смену болезненному изумлению быстро пришла спасительная ярость, простая и понятная, он с облегчением поддался ей. Не заботясь о сохранении внешнего достоинства, он изрыгал проклятия Леддне, Ликиру, Лебайе и женщинам, по-рэмейски, по-лебайски и даже по-эльфийски. В стороны летела какая-то неудачно попавшаяся под руку походная утварь. В эти минуты он совершенно искренне ненавидел всю эту треклятую страну, где все как будто сговорились унизить его.

Окружающие молчали: рэмеи – из тактичности, человек – от ужаса. Нэбвен счёл нужным вмешаться, только когда стало казаться, что Ренэф в собственной необузданности разнесёт весь шатёр или кого-нибудь убьёт.

– Усилить охрану, – приказал военачальник спокойно, но звучно, перекрывая поток проклятий. – Женщину найти и привести нашему господину живой.

– Я её по костям разберу заживо! – рявкнул царевич, наградив танцовщицу подобающими случаю эпитетами. – Найти, если не хотите занять её место!

– Сделаем всё, что в наших силах и даже больше, сиятельный господин царевич, – с поклоном ответил адъютант.

Ренэф глубоко вздохнул и развернулся к Нэбвену, с усилием беря себя в руки.

– Вряд ли она так глупа, чтобы пытаться подобраться к тебе снова, и всё же, – размеренно добавил военачальник, подходя к юноше и глядя ему в глаза. – Боги хранят тебя, мой господин, но и мы не оплошаем.

– Делай, что сочтёшь нужным, – кивнул царевич. – Главное, найди её мне. Я сам с ней разберусь.

Сделав ещё несколько глубоких вдохов, Ренэф повернулся к онемевшему от ужаса Прациту. Запоздало он понял, что в потоках его брани прозвучало обещание уничтожить всех причастных. Да, он был бесконечно зол и жаждал расправы, но Сафар и его семья действительно были невиновны. Это он понимал и без увещеваний Нэбвена. Если бы староста был причастен, он не стал бы с риском для своей семьи доставлять проклятое ожерелье – ни сейчас, ни позже – и уж точно не прислал бы собственного сына.

– Пощади нас, господин, – тихо произнёс охотник с каким-то обречённым достоинством. – Служить тебе было в радость. Если б только… если мы как-то можем искупить свою вину перед тобой – скажи, сиятельный царевич. Мы верны тебе.

Ренэф посмотрел на Нэбвена. Старший рэмеи едва заметно кивнул. Подобрать нужные слова было непросто, но необходимо.

– Отдохни сегодня под защитой наших солдат. Тебе дадут вдосталь воды и пищи и одного из наших коней на обратную дорогу. Вернись к своему отцу и скажи, что я не изменил своего решения. Вы могли умолчать о находке, но всё же предупредили меня, несмотря на риск и свой страх. Честность должна быть вознаграждена.

Працит посмотрел на него недоверчиво, а когда слова Ренэфа дошли до его сознания – не сумел скрыть своего облегчения. Царевич кивнул и жестом велел ему подняться, но охотник, напротив, простёрся ниц, твердя слова благодарности. Ренэф дёрнул хвостом и быстро вышел из шатра, предоставляя Нэбвену разбираться с остальным. На сегодня с него по горло хватило людей.

Ночь встретила царевича желанной прохладой, тщетно пытавшейся умиротворить его мысли. Он шагал к краю деревни. Часовые почтительно расступались, и никто не задавал ему вопросов. Телохранитель следовал за своим господином бесшумной тенью.

Ренэф дошёл до насыпи и поднялся на одну из сторожевых вышек, глядя на тусклые огоньки города вдалеке. Его Леддна. Его скорая победа. Сейчас эти мысли не вызывали ни азарта, ни радости. Жизнь вне боя казалась слишком сложной. Все как будто только и ждали, когда он ошибётся в своих решениях, когда оступится и опозорит себя. И почему те, с кем он поступал по чести, так ненавидели его? Он проявил терпение и милосердие к градоправителю и добром просил помочь с поисками убийцы Хэфера, но получил в ответ предательское нападение. А за что его могла ненавидеть женщина, которую он прежде никогда не видел, которую, вопреки своим подозрениям, освободил от унизительной рабской участи? С которой едва не разделил ложе… При этой мысли кровь прилила к лицу, и он скрипнул зубами, мысленно одарив себя самыми нелестными эпитетами, которые только знал. Он не помнил, когда ещё ему было так стыдно за себя. Он не помнил даже, что именно его остановило тогда – привычное отвращение к эльфам и тем, кто им служил, или кровь Ваэссира, или боязнь зайти слишком далеко, или нежелание просто воспользоваться девушкой. Разумеется, он не влюбился. Он вообще не знал, что это такое, и не горел желанием узнавать – от влюблённости даже величайшие из военачальников древности глупели. Ему никто никогда не отказывал, но и никто никогда не пытался манипулировать им через близость. Ренэф, конечно, слышал – нередко от матери, – что бывало и такое. Но сам никогда не увлекался никем настолько, чтобы желать сделать что-либо, выходившее из ряда его собственных стремлений и представлений. Вот почему сейчас он никак не мог осмыслить, что же с ним произошло. Это лежало так далеко за рамками его опыта и понимания, что он совершенно терялся.

Итак, по всему выходило, что Мисру обучали эльфы. Её подослали специально, чтобы убить Ренэфа их редким и дорогим оружием. Дабы отвести от себя подозрения, она искусно подставила остальных трёх девиц. Выждав, она предприняла новую попытку приблизиться к нему, теперь уже без оружия… и на этом мысли Ренэфа обрывались, потому что он пытался сопоставить нежную, открытую ему девушку, наделённую несомненным очарованием, и холодную расчётливую ненависть. Если бы не противоядие матери – не менее редкое и дорогое, чем сам яд, – он бы сдох… не погиб в бою, а именно сдох, вот так, корчась от боли, выплёвывая собственные лёгкие. Одного из его верных телохранителей спасти так и не удалось. Маленькая стеклянная бусина в умелых изящных пальцах… в тех самых пальцах, которые касались его до дрожи приятно и чувственно.

Ренэф тряхнул головой, сбрасывая наваждение воспоминания. Он не собирался прощать предательства. Он убьёт Мисру без малейшего сомнения… но быстро. Пытать её он, пожалуй, не сможет. Но он очень хотел спросить её, почему? Что побуждало её ненавидеть его и служить тем, кто пользовался ею? А часть его боялась, что он не сумеет спросить совсем ничего, если она посмотрит на него так же, как в те ночи. Вот ведь глупость! Почему всё так?!

И что было не так с его представлениями о том, что правильно, о Законе? Это был уже вопрос не к Мисре. Ренэф искренне полагал, что, поступая справедливо и по чести, он должен был получить соответствующий результат. Так Боги устроили этот мир, когда установили Закон, по которому мир существовал. Он был Эмхет, одним из тех, кто хранил Закон на земле. Он пришёл к людям и честно объяснил им, чего им следовало ждать от него. Он не отступился от своего слова, не воспользовался своей силой так, как мог бы. Разве они не видели этого? Почему же всё оказалось так сложно и запутанно? Почему люди боялись прихода рэмеи, а прихода эльфов – нет? Почему не могли выбрать себе достойного правителя среди своих же?

Может быть, дело было не в его представлениях, а в самих людях?.. Почему он вообще должен был защищать их? Они лгали ему и предавали даже своих. Они убили Хэфера. Как бы сам Ренэф к Хэферу ни относился, а всё же это был его брат, член императорской семьи. Никто не смел нападать на семью Владык и оставаться безнаказанным! Однако же где-то всё ещё бродили убийцы старшего наследника, и его, Ренэфа, собственная несостоявшаяся убийца тоже сбежала. Приход в область Леддны ничего не дал – заговор против Хэфера так и остался нераскрытым. Нет, Леддны было слишком мало. Возможно, отец просто не понимал до конца, что представляли собой испорченные эльфами люди? И, окажись он здесь сам, – как бы поступил?

Ренэф вздохнул и расправил плечи. Ему не нравилось чувствовать себя глупым и беспомощным. Ещё меньше ему нравилось, когда таковым его считали другие. Если милосердие воспринималось окружающими как слабость – он не мог позволить себе милосердия.

«Я отомщу за тебя, брат, – мысленно пообещал царевич. – Пламя Отца Войны сожжёт наших врагов, и забвение небытия станет их единственным пристанищем…»

Рассвет, золотой, как волосы Мисры, нашёл Ренэфа там же, на сторожевой вышке на краю селения. Восходящая Ладья Амна опаляла небо и город разгорающимся заревом, точно Боги жгли далёкие костры где-то за гранью мира.

«Если вздумаешь ударить меня в спину – я сожгу твой город дотла».

Царевич помнил это своё обещание, хоть и дал его в гневе. Отступать от своих слов было признаком слабости. Балансировать между силой и разумностью порой было слишком тяжело…

⁂

Нэбвен не тревожил Ренэфа до самого полудня. Ему донесли, что царевич не покидал лагерь, и это военачальника вполне устроило. Ну а в том, что юноша хотел побыть один после полученных новостей, не было ничего удивительного. Учитывая характер царевича, его реакция была даже лучше, чем военачальник мог надеяться. Но чего не мог старший рэмеи, так это простить себе свой собственный промах. Он постарел, потерял хватку, не предусмотрел и не увидел всего. Он уже принял решение доложить обо всём Императору, несмотря даже на великодушную просьбу Ренэфа не сообщать пока Владыке о покушении. Но это – позже. Пока нужно было готовиться к бою и молиться Богам, чтобы одной Леддны царевичу оказалось достаточно.

Теперь Нэбвен уже был уверен: эльфы не придут сражаться за эту область. Они отдали её на откуп рэмеи, хоть Ликир пока и не понимал этого. Помощь уже присылали ему – в виде богатств, толковых наёмников, прекрасно обученной элитной убийцы, к счастью для рэмеи, потерпевшей неудачу. Выступать против Таур-Дуат на территории Леддны в открытую Данваэннон не станет. Скорее всего, Великому Управителю Хатеперу удастся даже сохранить в силе мирный договор, внеся в него несколько изменений, и настоять на том, чтобы область Леддны отошла Империи в качестве репарации за гибель одного наследника и покушение на второго. Но, разумеется, на этом дело не кончится – всё уже зашло слишком далеко.

Ощущение того, что нити ситуации выскальзывали из пальцев и рвались, охватило военачальника с новой силой. После полученных от Працита доказательств причастности Мисры Нэбвен вынужден был признать: больше он не сможет направлять Ренэфа. Не раз военачальнику казалось, что он уже не сумеет сдержать гнев царевича, и всё же к нему снова и снова удавалось найти подход. Но не теперь. Сейчас удержать эту колесницу было не под силу даже самому Императору. Оставалось лишь уповать на то, что возница не потеряет разум.

Ночью Нэбвен успокоил Працита, заверив, что отношения между людьми их селения и рэмеи останутся прежними, лично отдал распоряжения о том, чтобы человека как следует накормили и выделили ему место для отдыха, и только потом отправился спать. Точнее, военачальник попытался спать, но между рогами у него гудело, как на побудке в казармах новобранцев. Он должен был сохранять уверенность и невозмутимость несмотря ни на что, иначе единственными здравомыслящими рэмеи в лагере останутся жрецы Ануи, которых не беспокоило ничего, кроме сохранности мёртвых. Воины рассчитывали на него, как на оплот покоя и незыблемости, и были уверены, что в его руках находится ключ к решению всех сложных ситуаций. Ренэф полагался на его опыт и выдержку. Сейчас Нэбвен нужен был юноше как никогда, даже если царевич в гневе вздумает гнать военачальника с его советами прочь. Он должен был сохранить голову холодной, иначе все блестящие планы Ренэфа, вся выгодность их позиций отправятся прямиком в клоаку хайту.

Поворочавшись на циновках, Нэбвен в итоге поднялся, достал свои письменные принадлежности и составил зашифрованное послание Владыке и Великому Управителю, в котором подробно и честно описал свои промахи. Отправлять его он пока не собирался и спрятал среди своих личных вещей до подходящего случая. Но теперь правда была изложена, и Нэбвен мог не бояться, что она не дойдёт до Императора, даже если сам военачальник погибнет. Ему стало легче, и он всё же уснул.

Ближе к полудню его разбудил один из доверенных воинов и сообщил, что Стотид незамедлительно желает переговорить с царевичем по какому-то важному делу. Вот только приходить к Ренэфу сейчас было небезопасно даже для осведомителя царицы – реакцию юноши на какие бы то ни было новости предсказать не представлялось возможным. Нэбвен решил принять удар на себя. К тому же он понимал: по приказу Амахисат Стотид будет сообщать то, что знает, только царевичу, а не ему. Иерархия была чёткой и понятной. Этот отряд наёмников ему не подчинится, так же, как и наёмники, присланные уже Императором, не станут подчиняться Ренэфу. Нужно было максимально сгладить различия и не допустить противоречий внутри войска, чтобы исполнить поставленную перед всеми ними задачу.

Приведя себя в порядок, Нэбвен направился в шатёр царевича. Будить его долго не пришлось – всё же молодость есть молодость, и бессонные ночи пока что проходили для него бесследно, не то что в возрасте самого Нэбвена. Вполне доброжелательно Ренэф пригласил военачальника к утренней трапезе и вообще был на удивление спокоен. Такого рода безмятежность старший рэмеи уже видел у царевича в селении Сафара – затишье перед бурей. Ренэф принял для себя некое решение и собирался действовать в согласии с ним. Спрашивать, что именно юноша решил, было бесполезно – по крайней мере, наводящие вопросы не подействовали, и к откровенности царевич сейчас расположен не был. Вся история с Ликиром и танцовщицами была пренеприятной и очень в духе интриг времён войны с эльфами. Вот только Ренэф сталкивался с таким впервые, и к тому же, если Нэбвен хоть что-то понимал, большую роль здесь играли эмоции. Даже едва не удавшееся отравление «Пьянящим вздохом» юноша вряд ли воспринимал так же болезненно, как искусно сыгранную влюблённость. Мисра нажила себе очень опасного врага. Она играла не с огнём даже, а с Сатеховым Пламенем. Но всё же она была элитной убийцей, обученной в Данваэнноне, а Ренэф – хоть и талантливым, но очень юным пока военачальником, только-только проходившим своё обучение. И потому Нэбвен боялся за царевича.

Нужно было найти её. За ней стоял кто-то очень могущественный, куда могущественнее Ликира. Убийцы такого уровня, да ещё и получившие доступ к «Пьянящему вздоху», не служили людским градоправителям без прямого приказа от высокорождённых. Предсказать, как дальше поступит Мисра, было нелегко. Она целенаправленно разрушила свою легенду и, стало быть, закрыла для себя эту дорогу. Шансы на то, что она либо вернётся к своим хозяевам, либо вновь попробует действовать – с высоким риском и уже наверняка, – были примерно равны.

При мысли о танцовщице у Нэбвена заболела голова, а чувство вины стиснуло сердце змеиными кольцами. Он попытался полностью сосредоточиться на докладе осведомителя.

Оказавшись наедине с Ренэфом и Нэбвеном, Стотид снова отбросил ненужное притворство. После чинного обмена приветствиями он обратился к царевичу:

– Господин, от моих людей я получил вести, из которых мы сумеем извлечь немалую пользу.

– Хорошо, – юноша усмехнулся. – Добрые вести сейчас как нельзя кстати.

Нэбвен был с этим более чем согласен и позволил себе небольшой вздох облегчения.

– Ликир стянул своё личное наёмное войско к акрополю. Защищать нижний город поручено страже. Ты ведь понимаешь, что это означает, мой царевич?

– Он легко пожертвует теми, кто не так ему ценен, – кивнул Ренэф. – Стражи, как говорите вы с Никесом оба, в Леддне не так уж много – стало быть, нижний город мы возьмём без труда.

– И Никеса ты, мой господин, вспомнил кстати, – Стотид улыбнулся. – Почему бы не вернуть городу его несправедливо поверженного героя?

Мысленно Нэбвен возблагодарил Богов, улыбнувшихся им сквозь сгустившиеся сумерки. Ренэф посмотрел на него и задумчиво озвучил его мысли:

– Мы превратим завоевание в восстание. Возможно, это и удастся…

– При должном участии изнутри – конечно же удастся, мой господин, – подтвердил осведомитель.

– Мне нужно, чтобы кто-то из верных тебе людей охранял тропы из города и уведомил меня в случае чего, – сказал ему царевич. – Ликир не должен уйти.

– Об этом мы позаботимся. А Никеса я подготовлю, внедрю в его разум мысль – да он и сам поймёт, – что его воинов принесут в жертву, по сути бросят мясом под вражеские колесницы. Это будет ему не по нраву. Он воодушевит своих людей на то, чтобы они приняли сторону рэмеи. В этом случае мы значительно сократим потери с обеих сторон. Конечно, всегда найдутся те, кого ничем не проймёшь, – Стотид развёл руками. – Но большинство всё же ценит жизнь куда больше, чем призрачные идеалы свободы.

– Сделай, что сможешь, – кивнул Ренэф.

– Возможно, им с нашим гостем, Працитом, следует встретиться и тоже потолковать немного о рэмейских нравах, – заметил Нэбвен.

– Хорошая мысль, – согласился царевич.

– А что с твоим отрядом? – спросил военачальник у Стотида. – Где будет Нератис?

– Нам поручено охранять подступы к акрополю. Допуска во дворец у нас, увы, нет, но это в общей суматохе поправимо, – заверил осведомитель. – Вопрос лишь в том, где мы нужнее вам, и в какой момент нам следует раскрыть себя.

– Вам нельзя ввязываться в бой с нами. Это может выйти из-под контроля, – заметил военачальник.

– Согласен, – отозвался Ренэф и добавил, обращаясь уже к Стотиду: – Но если стража примет нашу сторону, она может увидеть в вас врагов.

– Мы можем открыть ворота нижнего города.

– Это было бы хорошо, но несвоевременно, – царевич задумчиво постукивал когтями по колену. – Вы лучше знаете улицы Леддны. Давай попробуем вот что…

Нэбвен узнал один из планов, которые они с Ренэфом уже обсуждали. Юноша лишь поменял дислокацию, исходя из сведений Стотида о том, какие конкретно улицы будут патрулировать наёмники Нератиса. Но начало этого плана по-прежнему состояло в том, чтобы с помощью «черепах» восстановить насыпную дорогу и пробить ворота тараном, а не в том, чтобы сжечь частокол и тем самым поставить весь нижний город под угрозу пожара. Нэбвен решил пока не портить настроение ни себе, ни Ренэфу напоминанием о стенах акрополя. Учитывая полученные сведения, им в любом случае предстояла осада. Ликир попробует выиграть время и дождаться союзников. Акрополь имел все шансы продержаться довольно долго.

– Ещё кое-что я хотел бы поручить тебе, Стотид, – добавил юноша по завершении обсуждения.

– С радостью исполню всё, что в моих силах, сиятельный царевич, – осведомитель чуть улыбнулся и поклонился.

– Есть одна женщина, которую я очень хочу найти.

– При всём моём уважении к твоей воле, господин, приказы, данные мне царицей, всё же несколько иной природы.

– Ты не понял, – губы Ренэфа дрогнули, обнажая клыки в неприятном оскале. – Эльфы подослали ко мне убийцу. Ты ведь знаешь, что такое «Пьянящий вздох»?

Лицо Стотида посерьёзнело, и он весь подобрался. Да, он очень хорошо знал и явно не хотел опечалить царицу, недостаточно позаботившись о безопасности её сына. Те, кто печалил Амахисат, если и жили потом долго, то весьма несчастливо.

– Мы знали её как Мисру, одну из танцовщиц, присланных в наш лагерь под видом живого дара от градоправителя… – сказал Нэбвен.

Он детально описал девушку и коротко рассказал о покушении, избегая неудобных деталей. Стотид выслушал внимательно, задав лишь пару уточняющих вопросов и заметив, что даже он едва ли сумел бы сразу опознать сосуд с «Пьянящим вздохом». Это должно было успокоить Нэбвена, но чувство вины не отпускало старшего рэмеи. Они всё обыскали, допросили всех пленников, нашли сбежавших девушек… и всё равно упустили убийцу. Переиграть её оказалось рэмейскому военачальнику не по силам. Уже не раз он подумал о том, что возможно, лучше было бы и правда убить девушек ещё тогда, когда они пожелали остаться. Другой вопрос, что поддержку Сафара и его людей при таком повороте получить было бы сложнее.

Они предусмотрели всё – кинжалы, стрелы, яды в питье и пище… всё, кроме этого.

И как ни отталкивал Нэбвен от себя эту очевидную мысль, но вынужден был повернуться к ней лицом, рассмотреть её во всех неприглядных деталях и принять: война с Данваэнноном уже началась, и эльфы желали её.

⁂

В предрассветные часы тьма сгущалась. Ночь оживала тенями и образами, которые никакой здравомыслящий человек не станет пускать на порог своего дома… и своего сознания. Возможно, потому даже сон в это время становится особенно глубоким – чтобы ненароком не вглядеться в подвижную тьму, не вслушаться в призрачные голоса.

Именно такое время рэмеи выбрали для нападения. Точно сказочные чудовища, две «черепахи» на тяжёлых колёсах медленно и неотвратимо двигались ко рву. Следом, на некотором отдалении, шли лучники.

На сторожевых вышках зажглись огни. Раздались первые тревожные возгласы, и в тёмные тени у города полетели первые стрелы. Рэмеи изготовили «черепах» на совесть – двойной слой сырых кож надёжно защищал воинов. Большинство стрел только чиркало по покатой крыше, не принося вреда, а те, что вонзались, не пробивали её насквозь.

Рогатые лучники, державшиеся в самом конце строя, были более удачливы. Зажжённые на сторожевых вышках огни служили им прекрасным ориентиром. Пара подстреленных часовых с криками упали по ту сторону стены. «Черепахи» приблизились ко рву и остановились. Первые комья земли и мелкие камни посыпались в ров – началась прокладка новой тропы. Рэмеи работали слаженно, молча, и эта тишина вызывала у людей на стене даже больше страха, чем угрожающие крики.

Через некоторое время ночь окрасилась огненными росчерками подожжённых стрел, но рэмеи продолжали своё дело. Огонь быстро тух на пропитанных огнеупорными зельями шкурах.

Рогатые лучники с совершенной синхронностью припали на одно колено, сменили вооружение, и вот уже с их стороны по команде полетел залп подожжённых стрел – небольшой, рассчитанный на то, чтобы отпугнуть защитников от сторожевых вышек. Приказа поджигать стены не было. Дома лепились слишком близко к насыпи и частоколу, и от пламени мог заняться весь нижний город. Этого царевич и военачальник не желали.

За несколько часов страже так и не удалось отогнать от стен имперских солдат. Насыпь неумолимо росла и ширилась.

Когда «черепахи» приблизились почти вплотную к воротам, со сторожевых вышек на них полетело несколько горшков со смолой. Новые огненные росчерки находили свою цель, и пламя вспыхивало ярко, жалило, радуясь щедрому пиршеству. Крики людей и рэмеи смешались в единую какофонию. Стрелы имперских солдат не ведали промаха. Частоколу было далеко до настоящих крепостных стен, надёжно защищающих и позволяющих достойно обороняться, а на сторожевых вышках стражники были слишком лёгкой целью. Подожжённые, вышки вскоре рухнули. Но беда уже подкралась и к воротам. В тот момент одно из рэмейских чудовищ всё-таки загорелось. Уцелевшая «черепаха» неторопливо двинулась назад, отступая. Защитники торжествовали, но радость их быстро угасла, когда они поняли, что произошло. Рэмеи оставили свою горящую осадную машину прямо у ворот, дополнительно подпалив изнутри деревянную конструкцию. Пламя лизало створы, нагревая тонкие листы бронзы, и понемногу добралось до древесины. Смола, пролитая защитниками, помогла их врагам.

Со стороны селения, превращённого в рэмейский военный лагерь, выдвинулся отряд воинов, вооружённых копьями и массивными щитами. Уцелей сторожевые вышки – защитники бы увидели, что рогатые воины, шедшие в центре, несли массивное бревно, окованное спереди бронзой. Обычно рэмейские тараны были настоящим произведением искусства – с оскаленными демоническими мордами, одним своим видом внушавшими чистый ужас и мощно вгрызающимися во вражеские стены. Металлическая голова чудовища держалась на огромном бревне, что крепилось на толстых канатах или цепях к поперечной балке, покоившейся обоими концами на крепких столбах. Тараны скрывались под обтянутыми кожами крышами, сплетёнными из гибких ветвей. Но для взятия таких ворот, как в Леддне, чудес осадной техники не требовалось. Этот таран был слабым подобием своих ужасающих собратьев. Ковку на нём пришлось сделать наспех, насколько позволяли условия, – оконечность орудия, заплавленная во много слоёв золотистого металла, была крепкой, но бесформенной.

Приблизившись к городским стенам, отряд терпеливо ждал. Кто-то из защитников выпустил ещё несколько стрел, скорее от отчаяния, чем надеясь на удачу. Остальные были сосредоточены на том, чтобы загасить огонь, пока он не перекинулся на частокол. Рэмеи не стреляли в тех, кто тушил пламя – оно уже сделало своё дело. От «черепахи» остался покосившийся остов, но и ворота пострадали. Частокол тоже занялся. И хотя в итоге людям его всё же удалось потушить, защита, и без того не самая крепкая, дрогнула.

Когда пламя улеглось, в отряде рэмеи прозвучал короткий приказ. Воины пришли в движение. С лязгом сомкнулись щиты, выстраивая почти непроницаемую стену. По следующей команде щиты закрыли головы солдат. В этом боевом порядке, который сами рэмеи именовали «перевёрнутой ладьёй», а их соседи – «шагающей крепостью», воины теряли скорость, но защита их была непоколебима. Пробить строй могли только снаряды тяжёлых метательных машин, которыми стражники Леддны не располагали. Говорили, что такой строй мог выдержать даже вес коня и колесницы, но слухи подчас бывали преувеличены[41].

«Перевёрнутая ладья» пересекла ров по свежей насыпи и остановилась у ворот. Защитники города бросили все силы на то, чтобы забаррикадировать пострадавшие створы. При отсутствии сторожевых вышек даже скидывать камни на головы нападавшим было неоткуда.

Вскоре прозвучал первый удар, от которого частокол дрогнул. С той стороны раздались отчаянные крики. Под ритмичные команды, находясь под защитой щитов своих товарищей, солдаты тараном наносили по воротам удар за ударом. Покрытые листами бронзы створы, уже поражённые огнём, содрогались и стонали. На одном из ударов ворота затрещали, пробитые. Стражники поспешили заделывать брешь под непрекращающимся натиском тарана.

Никес состоял в отряде царевича Ренэфа. Он и Стотид были единственными людьми здесь.

Бывший командир стражи Леддны видел, как были пробиты ворота нижнего города и рогатые воины отбросили ненужный уже таран. Плотным строем сомкнутых щитов, ощетинившихся копьями, рэмеи вошли в нижний город, сминая защиту. У ворот, подчиняясь приказам командира, они с пугающей слаженностью рассредоточились, перестроились в новый порядок, позволявший уже не только защищаться, но сражаться в ближнем бою. Стражники в панике отступали, собираясь в подобие строя. Савис, заменивший Никеса на посту командира, был здесь – руководил обороной. Никесу стало искренне жаль его. Прежде Савису не доводилось воевать с рэмеи. Кто вообще мог воевать с ними?! Из живых существ они превратились в боевую машину, практически неуязвимую, работавшую нечеловечески слаженно. Имперских солдат было немного, меньше, чем стражи… и всё же люди отступали, в ужасе глядя на рэмейские боевые штандарты, на высокие щиты с императорскими соколами, на копья и изогнутые клинки.

Пришло время делать окончательный выбор. Он мог бы обернуться против рэмеи. Тогда отряд царевича смял бы его, уничтожил, но он ценой жизни купил бы страже немного времени… Вот только зачем, ради чего? Ради человека, для которого их жизни ничего не значили и ничего не значила Леддна? Почти все имеющиеся в Леддне силы градоправитель стянул в акрополь для защиты себя самого, оставив в нижнем городе простой люд – и горожан, и беженцев из ближайших селений. Долгом стражи было защищать их. Ликир поставил простых людей живым щитом перед рэмейскими копьями и колесницами, даже не попытавшись помочь им отстоять землю, которой владел и которую должен был оберегать. Ликир, который сам передал его царевичу Таур-Дуат как преступника, надеясь тем самым обезопасить себя от гнева Империи… Ликир, который крал женщин для своих утех и убирал неугодных мужчин… Никес помнил рэмейские допросы, о да. Но «жестокие варвары-рэмеи», как их величала молва, пущенная самим же Ликиром, оказались честнее, справедливее его соотечественников. Он уже передал царевичу всё, что знал об устройстве Леддны, уже предал свой город… Или спас его? Всё слишком смешалось. Одни понятия были подменены другими, и ответ на вопрос, кому хранить верность и кого предать, теперь уже не был столь очевиден.

– Не обманула разведка рогатых, гляди-ка, – хрипло шепнул Стотид рядом с ним, казалось, едва удержавшийся от того, чтобы сплюнуть, – слишком уж близко стояли имперские воины. – Свою-то жирную задницу Ликир спрятал надёжно. Что делать будем, командир?

Никес отчётливо и ярко вспомнил всё, что обсуждал со своим товарищем, всё, о чём говорил с царевичем, всё, что рассказал ему сын старосты из приграничной деревни, гостивший в лагере. Бывший командир стражи присягнул рэмейскому царевичу, и только он теперь мог защитить своих людей от силы рэмейского оружия. Все эти мысли пронеслись в его сознании быстрее, чем имперская колесница.

– Пропустите меня вперёд! – крикнул он. – Пустите, я должен поговорить с ними!

Рэмеи медлили, не решаясь разомкнуть строй.

– Выполнять! – рявкнул царевич, руководивший солдатами из центра строя.

Точно волна пошла по отряду. Сохраняя боевой порядок, имперские солдаты чуть расступались и тотчас же заново смыкали щиты, закрывая бреши. Никес шёл между ними, думая только о том, что должен был спасти свою золотоволосую Клийю и своих товарищей, зажатых между городом и боевой машиной рэмеи. Возможно, вместе, под защитой Императора, они могли бы дать Леддне новое будущее…

Никес сделал последний шаг и вышел из строя. Среди стражников Леддны пронёсся вздох изумления – многие узнали его, сколь ни мало напоминал он сейчас того, кем был прежде. Придав своему голосу всю твёрдость, на какую он только был способен, Никес провозгласил:

– Я – ваш бывший командир, незаслуженно снятый с поста Ликиром и отправленный в плен к рэмеи! Я, Никес, сын Тодиса, пришёл восстановить справедливость!

– Предатель! – крикнул кто-то слева.

Прежде, чем Никес успел увернуться, стрела вонзилась в выставленный перед ним рэмейский щит.

– Благодарю, – выдохнул он.

Имперский солдат молча кивнул. Остальные угрожающе подняли копья. Больше выстрелов не последовало.

– Если вы будете сражаться с силами сиятельного царевича, то бесславно умрёте здесь! – продолжал Никес. – Леддна будет принадлежать Таур-Дуат, как уже принадлежат приграничные земли. Но быть завоёванными или вступить под защиту – это зависит только от нас! Как можем мы подчиняться одному из нас, который проявляет к нам меньше человечности, чем рэмеи? Который крадёт у нас, насилует наших женщин и топчет наши жизни, когда ему это угодно? Где обещанные Ликиром союзники? Где он сам? Никому нет дела до нас! Не мы ввязались в конфликт с Империей! Не мы убили наследника трона! Но нам, нашим жёнам и детям придётся заплатить за чужие преступления!

Со стороны стражников раздались разрозненные возгласы. Кто-то высказывался – пока неуверенно – в поддержку рэмеи, иные озвучивали страх перед сожжением города и дальнейшим рабством. Люди и боялись, и желали этого противоречивого союза, явно более предпочтительного, чем смерть.

– Я был пленником рэмеи, но они отпустили меня, когда моя невиновность была доказана! Я сам бывал в селениях, которые теперь принадлежат сиятельному царевичу. Я видел тех людей, что поддерживали его и благодарили за защиту! Они стали не рабами, но подданными Императора… да будет он вечно жив, здоров и благополучен, – Никес добавил рэмейскую формулу благословения после паузы, но понял вдруг, что действительно желает именно этого. – Где был Ликир? Он посылал своих наёмников уничтожить тех, кто всего лишь выказал уважение к соседу! Рэмеи не пришли к нам с войной. Наш градоправитель эту войну развязал, и теперь они стоят здесь с оружием… и призывают нас к ответу за дела, которые нам даже неведомы! Я, Никес, сын Тодиса, сказал своё слово. Я присягнул царевичу Таур-Дуат, к добру или к худу, и иду против отребья, недостойного называться нашим правителем. Я прошу моих братьев по оружию помочь мне защитить наш город так, как не защитил Ликир! Вы видите перед собой небольшой отряд… но силы царевича намного больше. Обернёт мой господин эти силы против вас или вам на благо, зависит от вашего решения.

Никес не рассчитывал, что его речь возымеет мгновенное действие – слишком силён был страх многих. Но слухи из приграничных деревень тоже сделали своё дело, а сомнения была посеяны гораздо раньше, ещё задолго до прихода царевича в Лебайю, действиями самого Ликира.

Командир Савис приказал опустить оружие. К облегчению Никеса, большинство его товарищей согласились. Остальные с криками бросились на имперских солдат. Кто-то с силой оттолкнул Никеса щитом в сторону, иначе он был бы смят между людьми и рэмеи. Запоздало он успел увидеть, как первые стражники напоролись на выставленные рэмейские копья, но его отчаянный крик потонул в хаосе боевых кличей, возгласов боли и звона оружия. Он звал, он пытался увещевать, он проклинал сквозь злые слёзы, чувствуя, как непонятно откуда подоспевший Стотид удерживал его от того, чтобы не ворваться в это месиво. К счастью, руки у разбойника были крепкими.

Когда Никес немного отрезвел от своих эмоций, он понял, что всё стихло. Короткий бой закончился так же быстро и внезапно, как и начался. Солдаты царевича пощадили его людей и не тронули тех, кто сдался.

Он нашёл взглядом сына Императора – молодого бога в золочёном доспехе, пришедшего вместе со своими солдатами, вдохновлявшего их, сражавшегося с ними бок о бок. Ошибся ли он, присягнув жуткому и прекрасному созданию, сравнить которого с человеком не поворачивался язык? Теперь, когда он увидел этого рэмеи на поле боя, Никес понимал, почему солдаты шли за царевичем. Сила Богов действительно горела в его золотых глазах, звенела в его молодом голосе. А ведь он не показал пока даже половину этой силы! Подобно Ликиру, царевич мог остаться под защитой своих воинов, в лагере. Его положение было слишком высоким, чтобы кто-то посмел осудить его. И всё же он был здесь…

Точно почуяв его взгляд, царевич обернулся к Никесу и чуть кивнул. На губах рэмеи вспыхнула и угасла лёгкая улыбка.

Без слов бывший командир стражи преклонил колено. Спустя несколько мгновений то же сделали и остальные защитники нижнего города. Точно во сне он слышал, как царевич повторил своё обещание защищать тех, кто присягнёт ему, как побуждал выйти против градоправителя, как обещал не трогать простой люд, несмотря даже на то, что ворота ему не открыли.

А потом сын Императора шагнул к одному из стражников, бросившихся на отряд. Никес поднял голову и увидел, как солдат в ужасе смотрит на рогатого командира. Лицо царевича было совершенно спокойно. В следующий миг вдруг сверкнул его хопеш, дугой рассекая воздух. Голова стражника отлетела к ногам рэмеи.

– Смерть тем, кто противостоит мне, – произнёс золотоглазый бог, повысив голос ровно настолько, чтобы его слышали все здесь. – Бойтесь предать меня, ибо терпение моё иссякло.

Глава 25

Конец Сезона Всходов

Последняя ночь Сезона Всходов опускалась на некрополь. Вдалеке слышались привычные завывания шакалов, и ветер шелестел песком по потрескавшимся плитам дорог между мастабами. Тени перешёптывались меж камней, испещрённых священными знаками памяти, хранящих деяния всех, кто был упокоен здесь. Безмятежное небо, уже глубоко-фиолетовое на востоке, но всё ещё пламенеющее отблесками вечерней зари на западе, облачалось в драгоценный звёздный убор.

Тэра оставила Хэфера у гробницы военачальника, в которой нашёл свой последний приют Сенахт. Наследнику нужны были уединение и безмолвная беседа с верным другом. Эта ночь, последняя в той жизни, которую он знал, подходила как нельзя лучше. Девушка уважала его невысказанное желание. Тихой тенью она ушла прочь, доверив псу-патриарху приглядывать за Хэфером.

Для неё эта ночь тоже была последней из привычных. Она словно замерла на краю отвесного берега у границы Западных Пределов. Следующий шаг безвозвратно унесёт её в неизвестность, но отступать Тэра не желала. Уже не желала. Единожды приняв решение, она придерживалась его. Ни к чему колебания. Перед тем, что предстояло им, все её сомнения сейчас казались глупыми и незначительными. Страж Порога был с ней в этом и благословлял её. За себя она не опасалась, но смертельно боялась за Хэфера.

Тэра нашла учителя у реки. Перкау задумчиво вглядывался в чернеющие воды, спокойный непоколебимый хранитель храма, защитник их общины. Рядом с ним сидела не так давно ощенившаяся псица, и Верховный Жрец поглаживал её между острыми ушами.

– Он рассказал мне, – тихо произнесла девушка, останавливаясь рядом.

– Он доверяет тебе, – отозвался Перкау. – Я не удивлён.

– Ни в коей мере я не оспариваю мудрость твоих решений… и всё же… Как ты мог отправить его в охотничьи угодья Сатеха?

Учитель посмотрел на неё так, как иногда смотрел в ходе ритуалов. В тёмных глазах плескалась не только его Сила.

– Не я отправил, – покачал головой бальзамировщик. – Я лишь объяснил ему, как быть с этим, и подготовил, насколько это вообще возможно.

Тэра не решилась спрашивать, откуда Верховный Жрец знает, как до́лжно проводить ритуал Сатеха, и чему именно он обучал Хэфера всё это время. Некоторым вещам лучше оставаться непроизнесёнными.

– Знать бы, что может ждать его…

– Можно лишь предполагать.

– А если он не переживёт этой встречи? – голос девушки дрогнул против её воли.

Перкау положил ладони на её плечи. От его рук исходило умиротворяющее тепло.

– Ануи примет его и признает его сердце праведным, – мягко ответил он. – Но ты сама видела знаки.

Тэра вспомнила ша, глодавших трупы наёмников, и изломанные останки наследника, охраняемые чудовищами, – останки, в которых просто не могла теплиться жизнь, однако же теплилась вопреки всему. Не ей было сомневаться в воле Богов. И как ни далеко зашла она в своём служении Ануи, многое в путях Его было ей порой непонятно или становилось понятным не сразу. Что уж было говорить о путях Владыки Первородного Огня, более древнего, чем сама зримая форма мира…

Голос жреца проник в её мысли.

– Если кто-то и может пройти посвящение и обрести Силу от этой встречи, так это он.

Тэра посмотрела в сторону огромного раскинувшегося на много миль некрополя и вспомнила просьбу Хэфера сохранить его тело после смерти.

– Ты попрощалась с ним? – мягко спросил Перкау.

– Нет, – покачала головой девушка и, предупреждая вопрос жреца, добавила: – Но я воспользовалась твоим советом. Лучше жалеть о сделанном шаге, чем о том, что не хватило смелости этот шаг совершить. Я иду с ним.

– Тебе нельзя будет входить в ритуальный круг.

– Я знаю. Но я чувствую, что должна быть там, – Тэра расправила плечи, неотрывно глядя на древние мастабы вдалеке, и её голос полился ритуальной песнью: – Мои страхи осыпались, как истлевшая погребальная пелена. Моя воля крепка, и разум мой ясен. Ануи ведёт меня, и сердце моё дышит Его Силой.

1-й месяц Сезона Жары

Догорал первый закат Сезона Жары. С появлением ранней звезды Хэфер и Тэра в сопровождении пса-патриарха без долгих прощаний покинули храм.

Перкау проводил их до самых пограничных статуй Ануи – двух шакалов, возлежавших на Ларцах Таинств, – в начале вымощенной плитами дороги. Он напомнил себе, что сделал всё, что мог. Часть его безумно, отчаянно не хотела, чтобы Тэра отправлялась вместе с Хэфером, но он не должен был и не смел отговаривать свою ученицу. Что ж, по крайней мере, с ними отправлялся вожак храмовой стаи. Сам же Перкау мог теперь только ждать. Просить Владыку Каэмит о снисхождении было бессмысленно, ибо Он не ведал милосердия, бывшего вне Его природы.

Ночь сгущалась, мягко ступая по серебристым пескам. Жрец вглядывался в невидимый горизонт, шепча молитвы. В следующий миг он охнул от неожиданности, когда от тела глубокой тьмы вдруг отделилась косматая тень. Ша неспешно приблизился к статуям, у которых стоял Перкау. Зверь не пересекал священную границу. Пламя в его алых глазах горело мягко. Ша посмотрел на бальзамировщика долгим взглядом, а потом опустил морду к земле, точно в поклоне.

Сатех ждал того, кого направил к Нему жрец.

Хищница мягко, но настойчиво ткнула его носом в плечо, разбудив от лёгкой дрёмы. Колдун распахнул глаза мгновенно, с благодарностью улыбнулся своей огнегривой подруге и приподнялся на локте. Его ноздри затрепетали. Что-то в воздухе неуловимо изменилось.

Самка ша взволнованно переступила с лапы на лапу. Она тоже чувствовала это. Да, ошибки быть не могло.

– Пришло время охоты, – шепнул ей маг и поднялся, отряхиваясь от песка. – Сегодня мы поймём, что произошло на самом деле.

Хищница хрипло вопросительно заскулила и вильнула раздвоенным хвостом. Колдун опустился на одно колено рядом с ней и погладил её по округлившемуся животу.

– Нет, прекрасная, тебе нужно остаться, – ласково сказал он, без страха глядя в её огненные глаза. – Перед тобой стоит задача даже более важная. Не бойся за меня… я справлюсь.

Земля быстро отдавала накопленное за день тепло темнеющей бездне неба, распахнувшейся над одинокими путниками. Колдун видел, как двое жрецов – мужчина и женщина – и с ними пёс-страж покинули территорию храма, пересекли границу владений Собачьего Бога.

Он был готов.

– А ты когда-нибудь встречалась с Ним? – спросил Хэфер, как обычно, не оборачиваясь.

Он слышал её шаги, чувствовал спиной её взгляд. Его суть резонировала с её близким присутствием. Но он по-прежнему исполнял своё обещание – из уважения к ней и в благодарность за то, что сейчас она была здесь.

– Все когда-нибудь с Ним встречаются, в той или иной форме, – задумчиво отозвалась жрица. – Его часть, как и части других Богов, составляет нас, согласно Замыслу Амна. Но нет, я не искала инициации в пустыне. Я служу Ануи. Вся моя жизнь связана с мудростью Стража Порога.

– Я понимаю это, да… Я всё думаю о том, что мой род часто обращался к Нему – при жизни даже чаще, чем к Ануи. И Верховный Жрец неспроста столь мудро напомнил мне, что мы неразрывно связаны. Когда-то благодаря Ваэссиру Сатех стал тем, кем стал, – не отверженным, но почитаемым. Не только враг, но по сути и друг, как ни странно… Но я не могу перестать думать вот ещё о чём: только лишь крови Эмхет может оказаться недостаточно, а Силу нашего божественного предка сейчас воплощает в себе отец. Я – не Владыка Таур-Дуат. Понимаешь… Меня может оказаться недостаточно для этой встречи, для того, о чём я хочу просить Его… Интересно, что ждёт меня тогда? Я потеряю разум? Он разрушит только моё тело или мою суть тоже?

Хэфер остановился, вглядываясь в бархатную расцвеченную самоцветами звёзд темноту над серебром барханов. Отчего-то ему стало легче, когда он облёк свой страх в слова.

– Я сохраню всё, что останется, – тихо пообещала ему жрица, останавливаясь за его спиной. – Я не дам тебе заблудиться. Но я верю… верю, что ты вернёшься целостным.

– Благодарю тебя, – в эти простые слова он вложил всё, что чувствовал сейчас.

В тишине, нарушаемой только шёпотом песка под их ногами, они дошли до места. Хэфер не искал специально, не выбирал – просто почувствовал, что здесь можно. То же чутьё позволяло ему проводить ритуалы в храмах Ваэссира.

– Здесь мы расстанемся, – тихо сказал он девушке.

Пёс-патриарх вздохнул и приблизился, проходя под его рукой так, что пальцы царевича скользнули по чёрной шерсти. Хэфер ощутил спокойную силу, которой поделился с ним священный зверь, преклонил колени и крепко обнял его, уткнувшись лицом в шелковистую шкуру.

– Я буду ждать неподалёку, – ответила жрица из-за его спины. – Мы оба будем ждать.

Хэфер не ответил. Побыв так ещё немного, он отпустил пса и поднялся. Страж внимательно посмотрел на него, точно ожидая чего-то, и потрусил к девушке. Царевич повёл плечами, поправляя суму, в которой лежали ритуальные инструменты.

Патриарх был прав. Смерть на лёгких крыльях пролетала совсем рядом с ним. Не было мига лучше, чем последний.

– Все благословения, дарованные мне предками, да пребудут с тобой, Тэра, – сказал Хэфер. – Прощай, моё воплощение Золотой.

Оставив её за барханом, царевич зашагал вперёд, не оборачиваясь, не дожидаясь ответа. Её присутствие наполняло его силой. Этого было достаточно. Теперь он обратился в инструмент своей цели, и это полностью захватило всё его существо.

Дойдя до подходящего места, Хэфер бережно достал из сумы ритуальные принадлежности и разложил их на отрезе чистого льна. Очищение он совершил ещё в храме, но сейчас вновь омыл ладони и лицо водой из Священного Озера, которую принёс с собой в бурдюке. После он совершил краткий ритуал очищения пространства, ограничивая и защищая место своего воздействия. Вся Каэмит была царством и храмом Сатеха, но смертному жрецу было не под силу охватить всю пустыню.

Потом, как учил Перкау, Хэфер начертил на песке священные знаки, которые сохраняли в памяти последние посвящённые, и запечатал каждый из них несколькими каплями своей крови. В центре круга он поставил маленькое изображение Сатеха – мужчину с головой ша, – вырезанное из гладкой тёмно-алой яшмы. Статуэтка была такой древней, что черты уже потеряли чёткость, но камень оставался по-прежнему тёплым, освящённый присутствием Божества. Перед изображением царевич вкопал в песок чашу с зажигательной смесью, которая могла поддерживать огонь в течение нескольких часов, а затем приготовил благовония. Ещё в храме он спрашивал бальзамировщика, что следует принести в жертву, кроме смешанного с кровью крепкого вина. Перкау пояснил, что Сатех сам назовёт цену. Принять её или нет, зависело уже от Хэфера.

Перед чашей царевич поставил небольшой кувшин с вином и возложил переданный Верховным Жрецом жезл из красного дерева, по оттенку напоминавшего запёкшуюся кровь. Жезл венчала голова песчаного зверя.

Оглядев место ритуала в последний раз, Хэфер вздохнул, не зная, может ли он сейчас обратиться за помощью к своему божественному предку или к отцу Его и матери – Ануи и Аусетаар. Возможно, призыв к Сатеху должен был быть чистым, лишённым примеси иных, даже родных царевичу энергий. Могучие силы хранили его род, но они не защитили бы его от Того, Кого он должен был встретить сам.

Хэфер разоблачился, и тотчас же холодная ночь сомкнулась вокруг него, жадная, ждущая. Царевич шагнул в круг, встряхнул систром, изгоняя последние чуждые энергии, и замкнул границы согласно древним правилам, дабы никто случайный не пришёл на его призыв. Хотя какой дух дерзнул бы?..

Отложив систр, он опустился на колени и возжёг огонь в чаше. Пламя взметнулось, мгновенно отгоняя холод, – ярое и непокорное.

Его руки скользнули по небольшому барабану, примеряясь, постепенно находя нужный ритм. Этот звук, древний, первобытный, очищал и отстраивал сознание тех, кто прибегал к нему, ещё до того, как храмы поднялись над этой землёй, в те далёкие времена, когда первые жрецы только учились возносить свои самые первые молитвы.

Собственный голос показался ему чужим, когда он начал воззвание – низко, утробно, достигая самого сердца мира и Первородного Огня, горящего глубоко под зримыми покровами реальности. Он взывал к Тому, Кто существовал задолго до их Империи, до времени Первых Договоров, до Ваэссира и даже до самого Ануи, – к Тому, Кто возник одновременно с Замыслом самого Амна. Рокочущий гимн клокотал в его груди, вырываясь наружу могучими пламенными фразами.

Песнь воззвания достигла кульминации и прервалась, но пустыня молчала, замерев в ожидании. Снова и снова Хэфер пропевал последние строки, потеряв ощущение времени и реальности, произнося сокровенное имя и титулы. Его ладони горели, выводя непрерывный ритм в такт гимнам.

Внезапно поднялся ветер, в считанные мгновения обратившийся в ревущую песчаную бурю. Шторм бушевал за пределами ритуального круга, но был не в силах ворваться внутрь.

Барабан неожиданно выскользнул из рук Хэфера на песок. Непосильная ноша навалилась на него, пригибая к земле, заставляя пасть ниц. Его лицо вдруг оказалось слишком близко от огня – ещё мгновение, и плоть начала бы плавиться, – но он не мог отстраниться. И там, в пламени, он увидел будто бы своё отражение. Или это был не его лик, чужой, незнакомый и жуткий?..

Привкус этой мощи – древний, существовавший до того, как возник Закон, по которому жила вся Таур-Дуат – был ему не по силам. Даже отстроенный, его разум не мог осмыслить присутствие Того, Кто пришёл на его зов.

В следующий миг его плоть, так бережно восстановленная жрецами Ануи, подвела его, начав крошиться под этим древним взглядом. Вновь он ощутил, как кости рассыпались в крошку под колесницей. Части его тела, воссозданные бальзамировщиками, плавились в первородном огне, рассыпались. Он кричал от ужаса и неимоверной боли, но ни звука не срывалось с его губ. Он чувствовал, что посягнул на немыслимое. Он не должен был быть здесь, не должен был посметь обратиться к Тому, Кто расколол изначальную форму Стража Порога, а значит, мог раскрошить его собственную хрупкую форму в прах, возможно даже – поглотить саму его суть. Это пламя не ведало милосердия, хоть сейчас и не желало ему разрушения. Просто такова была его природа.

Когда восстановленные его кости расплавились, и он стал беспомощным калекой, когда разум окончательно лишился всякой опоры, и он стал потерянным безумцем, когда он готов был заплатить любую цену только лишь за то, чтобы прервалась эта кажущаяся вечной мука, он услышал внутри подобие голоса, подбиравшего слова из форм его собственных мыслей.

«Смертный с бессмертной кровью, ты пахнешь своим собачьим божеством, вечно живым и вечно мёртвым… Наследник Ваэссира, чья суть влита в фиал восстановленной его отцом формы – во имя чего ты искал этой встречи?»

Какая-то часть его мечтала взмолиться Сатеху, чтобы Владыка Каэмит просто позволил ему уйти отсюда с миром. Но куда уйти, если тело его было разрушено, расплавлено? И разве не за искрой этого уничтожающего пламени он пришёл?.. Собрав крупицы своих сил, Хэфер сумел ответить, не голосом даже, но усилием воли:

– Даруй мне хоть малую часть Твоей мощи, о великий Отец Войны! Позволь прозреть сквозь паутину обмана и сокрушить врагов моего трона.

«Но ты – целитель, не воин… То, что я могу помочь тебе исполнить, будет тебе не по сердцу, Хэфер Эмхет».

Он ощутил, как вся ярость, сдерживаемая прежде, вдруг вспыхнула и поднялась в нём, всепоглощающая, как песчаная буря, бушевавшая за границами круга. Как жаждал он настигнуть тех, кто сразил его, кто заставил его душу блуждать в первобытном мраке среди безликих теней без всякой надежды на исцеление и перерождение, кто теперь угрожал его дому и благополучию Империи! Он настигнет их, подобно копью Владыки Каэмит, сражающему не имеющие имён силы, посягающие на свет Ладьи Амна. Он по капле выжмет их кровь и сотрёт их кости в пыль! Он заставит их страдания многоликим эхом прозвенеть за пределами зримого мироздания и погрузит их имена в вечное забвение! Земля содрогнётся под его поступью, и враги падут ниц в страхе перед ним! Он получит свой трон, и те, кто посмеет посягнуть на его место, онемеют от ужаса перед уготованной им участью! Одно упоминание о нём будет вызывать трепет у каждого за границами великой Таур-Дуат! Его имя будет высечено на каменных скрижалях, заставит потомков питать глубочайшее уважение и поклоняться ему. Никто не сравнится с ним отныне и на века!!!

– Нет, это не я… – выдохнул Хэфер, возвращая себе свой разум. – Я сумею укротить свою ярость и гордыню… Даруй мне искру Твоей карающей мощи, Великий и Ужасающий, Тот, Кто сражает врагов бытия, и я распоряжусь ею мудро…

Ему показалось, что он услышал смех, шелестящий, как песок, перекатываемый ветром.

«Если справишься ты с Даром моим – получай его, Хэфер Эмхет, сын моего врага, друг мой. Взамен ты даруешь мне свою страсть. И когда один из твоих пожелает служить мне – не посмей воспрепятствовать ему…»

Хэфер ненадолго задумался. Он не до конца понимал, на что соглашался. Но разве не за этим он пришёл?

– В том я даю Тебе слово Эмхет, о Сатех, Владыка Первородного Огня… Я принимаю Твой Дар.

Сила, до того вжимавшая его в землю, заставила царевича подняться и посмотреть в огонь. В пламени он увидел лик женщины, которую знал и не знал. Потом его руки, повинуясь чужой воле, подняли обжигающий жезл. Глаза зверя ша полыхнули алым, когда артефакт наполнился частью Силы, которую не мог вместить в себя ни один предмет, ни один живущий. Осколками своего разума Хэфер успел удивиться, что у него вообще всё ещё были руки, способные этот жезл поднять.

«Ты отмечен мною, как немногие другие до тебя, будущий Владыка Таур-Дуат. Я делаю тебя воином, целитель, и сжигаю паутину обмана пред твоим взором… Умри, Хэфер Эмхет, и поднимись обновлённым».

Бушевавшая за границами круга песчаная буря наконец прорвалась через невидимые границы. Хэфер почувствовал, как сознание его окончательно помутилось, и жаркое дыхание Сатеха вместе с песком Каэмит ворвалось в его лёгкие, похищая его собственное дыхание…

⁂

Тэра знала, что не сможет вступить в ритуальный круг, что не сможет даже наблюдать за ритуальным действом. Боги не любили, когда в их таинства вторгались чужаки. Ну а Сатех был Божеством достаточно своевольным, чтобы попросту выжечь любопытным глаза за попытку прозреть то, что не следовало.

Девушка осталась вместе с псом-патриархом с подветренной стороны бархана – ждать Хэфера, что́ бы ему ни угрожало, и наблюдать за тем, чтобы ни одна внешняя опасность не нарушила ход ритуала. Молиться за царевича Стражу Порога сегодня она не решилась, учитывая, как противоречили друг другу две Силы.

Его последние слова остались в ней, бережно сокрытые в сердце. Она боялась прикоснуться к этой памяти даже случайной мыслью, чтобы не разрушить…

Издалека она слышала, как под ритм барабана Хэфер читал воззвания, хотя и старалась не вслушиваться в слова. Его красивый звучный голос, наполненный мощью древней магии, разносился далеко над песками. А потом этот голос вдруг прервался, поглощённый свистом ветра.

Тэра взвилась на ноги. Пёс вскочил вслед за ней настолько стремительно, насколько позволял ему солидный возраст, и взбежал на бархан. Девушка поспешила за ним… и охнула при виде открывшегося зрелища.

Ритуального круга, который, как она знала, очертил вокруг себя царевич, не было. Точнее, в том месте, где он должен был быть, бушевала песчаная буря, по каким-то причинам не затронувшая остальную Каэмит. Ночь была безмятежна, но у границ круга ветер и песок исполняли дикий инфернальный танец, воя и свистя, возносясь к самым небесам в безумном круговороте.

Пёс сел и протяжно завыл. Ему отозвались другие – со стороны далёкого храма и ещё более далёких некрополей. Со стороны же песков стражам Ануи ответили иные голоса – не то леденящий кровь вой шакалов, не то жутковатый хохот гиен. Это ша чувствовали призванную силу Сатеха, и она влекла чудовищ сюда непреодолимым соблазном. Запоздало Тэра подумала о том, что вряд ли сумеет защитить себя, если их придёт слишком много. Но гораздо больше она боялась за Хэфера. Пощадит ли его буря? И если нет – что оставит от него Владыка Каэмит?..

Рёв бури и вой чудовищ сливался в угнетавшую разум какофонию. Тэра закричала, зовя Хэфера, но никто не откликнулся ей. В отчаянии она начала читать воззвание к Стражу Порога, моля Его о защите для себя и своих спутников. Она чувствовала отклик Ануи, но в этом месте и в этот час намного сильнее был другой. Его дыхание обжигало душу. Его пламенный взгляд пронзал смертную форму сквозь мягкий защищающий покров ночи, хоть и не был обращён сейчас к Тэре. Девушка чувствовала Его древнее присутствие и содрогалась от Его далёкой поступи. Часть её жалела, что она посмела быть здесь сегодня и соприкоснуться с этим таинством. Даже не разум её, но сердце понимало, что если бы не защита Ануи, ей не выстоять сегодня. Собственный голос оставил её, и ни единое движение не было ей подвластно. Она могла лишь смотреть и внимать всем своим существом ужасающей мощи и пугающей красоте.

Когда пришли ша, она даже не испугалась, ведь что значила сила чудовищ рядом с силой их Владыки? Звери встали у столпа бури ровным кругом и ждали. Даже если бы Тэра захотела сбежать, она не смогла бы. Но не могла она и приблизиться к кругу, тем более теперь. Миновать огнегривых стражей не всякому смертному под силу, а сегодня рядом с ней был только один священный пёс Ануи. Но девушка знала, что если Хэфер всё же сумеет выйти из круга, и чудовища бросятся на него, она без крупицы сомнения займёт место рядом с ним, не заботясь уже ни о себе, ни о своей тайне. И это решение окончательно отогнало всякий страх. Теперь она просто наблюдала и ждала.

Понемногу буря начала затихать – древняя Сила возвращалась куда-то за грань зримого и ощутимого, к дальним пределам мира. Ша ждали, молчаливые и на удивление терпеливые. Тэра насчитала их почти с десяток, и силой каждый из них не уступал священному шакалу или псу-стражу. К тому же здесь была их вотчина, и дыхание Владыки Каэмит благословляло их.

Тэра крепче сжала свой ритуальный нож и до боли в глазах всматривалась вперёд. Когда улёгся песок, она увидела, что круг был не тронут. В центре его, в чаше, мерно горело пламя, а рядом, сжимая жезл обеими руками, лежал бездыханный черноволосый рэмеи. Чутьё жрицы Ануи подтверждало – он был мёртв…

Девушка зажала рот ладонью, подавляя крик, чтобы не привлечь внимание ша. Боль сомкнула челюсти на её сердце, такая сильная, что не могла даже выплеснуться слезами.

Всё было зря… То, что так недавно даровал Ануи, в эту ночь забрал Сатех. Хэфер не сумел справиться с испытанием. Да и многие ли сумели бы?!

Тэра не могла уйти. Она обещала, что сохранит всё, что останется от возлюбленного. Каким-то образом она должна была отогнать чудовищ и забрать его тело, чтобы предать погребению и обеспечить его душе открытый и лёгкий путь к Хранителю Вод Перерождения. Нельзя было снова оставить его в забвении.

Девушка поднялась, расправила плечи и сбросила с головы ненужное уже покрывало. Сжав одной рукой свой амулет с шакалом, она выставила перед собой ритуальный нож. Жреческое сосредоточение заместило собой боль и скорбь. Она стала воплощением Силы, которой служила.

– Дай мне сил пережить эту ночь, Владыка мой Ануи. Позволь исполнить волю Твою и даровать этому мёртвому очищение и покой… – прошептала Тэра.

Пёс прижался к её ноге, делясь своей силой. Потом они шагнули вперёд вместе. Не позволив своему голосу дрогнуть, не позволив даже тени страха помутить её разум, Тэра заговорила:

– Взываю к вам, о священные звери Отца Войны, Владыки Первородного Огня, непокорного и древнего, как сам Замысел Амна. Однажды вы даровали мне право забрать этого мужчину, когда дыхание жизни ещё не оставило его. В эту ночь, когда душа его отправилась к Чертогам Стража Порога, я прошу вас об этой милости снова. Отдайте его мне.

Все как один, ша развернулись к девушке и псу Ануи. Их глаза горели во тьме алыми углями. Их пасти были ощерены в насмешливом оскале. Они не двигались – не отступали, но и не приближались, замерев, точно жуткие изваяния.

Пёс-патриарх глухо зарычал в знак предупреждения. Кто-то из ша заклокотал гулким смехом гиены.

Тэра сделала ещё несколько шагов. Чудовища по-прежнему не двигались, но их взгляды стали как будто пристальнее и тяжелее.

– Сатех не отдаёт Свою добычу просто так, – прозвучал чей-то негромкий шелестящий голос за её спиной. – Может, у тебя найдётся, чем заплатить Ему, жрица?

Девушка вздрогнула от неожиданности, но не посмела обернуться. Ша могли броситься на неё, как только она перестанет удерживать их своим взглядом.

Пёс замедлил шаг. Тэра знала, что он прикроет её спину.

– Кто ты? – спросила она.

– Тот, кто мог бы помочь тебе отогнать зверей Владыки Каэмит. Если цель того стоит, конечно. Кого ты хочешь спасти?

– За помощь я буду благодарна, но ответить тебе не могу, – сдержанно сказала Тэра.

С тревогой она заметила, что ша понемногу начали двигаться, хоть по-прежнему и не разомкнули круг. Кто-то поднялся и зевнул во всю клыкастую пасть; кто-то лениво потянулся, меся длинными когтями песок. Они были готовы к бою.

– Стало быть, цель того не стоит. Что ж, прощай, жрица.

– Нет, подожди! – воскликнула она и тотчас пожалела, что повысила голос.

Ша настороженно оскалились. Один щёлкнул челюстями и зарычал. Стараясь по-прежнему держать чудовищ в поле зрения, девушка уже тише спросила:

– Чего ты хочешь за свою помощь?

– Всего лишь узнать, ради кого ты жертвуешь собой, бальзамировщица.

Тэра зашептала заветные слова, запечатывая щит, который наложила вокруг себя и пса-стража ещё во время ожидания завершения ритуала. Но она знала, что защита эта не продержится долго. Девушка сделала ещё пару осторожных шагов… и в тот же миг, словно по чьему-то неведомому приказу, чудовища бросились вперёд. Невольно Тэра зажмурилась, чувствуя, как невидимый щит отразил первые удары. Нет, ей было не по силам пройти одной.

– Хэфер! – выкрикнула она с отчаянием. – Его имя – Хэфер Эмхет!

Девушке показалось, что её череп раскололся от низкого гула. Волна Силы отшвырнула чудовищ, а саму Тэру отбросила на песок, ненадолго оглушив. Воздух выбило из лёгких. На несколько тягучих мгновений она ослепла и оглохла.

Приподнявшись на руках, девушка тряхнула головой, приходя в себя. Земля качалась под ней, и встать на ноги не представлялось возможным. Где-то вдалеке она услышала визгливое рычание разъярённых ша. Когда реальность перед ней наконец обрела форму, Тэра увидела мужчину-рэмеи в потрёпанном плаще, который стоял между ней и Хэфером и совершал круговые движения жезлом над своей головой. Чудовища, окружившие их, держались на отдалении и припадали на передние лапы, не в силах переступить невидимую границу, очерченную волей чародея. Они были разгневаны, взбешены, но подчинялись низкому речитативу, который читал незнакомец.

Приглядевшись, Тэра поняла, что жезл по форме напоминал тот, который учитель дал царевичу. Вот только сейчас алые глаза-угли полыхали на морде вырезанного из дерева ша, точно зверь ожил. Внизу жезл завершался отлитой из металла двойной «вилкой» с концами острыми, как наконечники стрел, имитирующими раздвоенные хвосты чудовищ.

Пёс-патриарх ткнулся мокрым носом в лицо Тэры, и она с благодарностью обняла его, ища в его присутствии поддержку. Мысли обретали форму медленно и неохотно. «Неужели чародей – жрец Сатеха? – вяло подумала она, силясь подняться. – Учитель говорил, что их почти не осталось… Интересно, что он делает здесь…»

Мужчина стоял к ней спиной и не видел, что девушка уже пришла в себя. Закончив читать речитатив, он опустил жезл, протянул руку и тронул невидимую границу. Убедившись, что круг Хэфера более не защищал его, маг переступил черту, встал на одно колено и приложил пальцы к шее царевича.

Безумная надежда вспыхнула в сердце Тэры. Что если ей только показалось? Что если Хэфер не был мёртв?..

Она даже не успела вскрикнуть, не то что вмешаться. Жезл в руках чародея взметнулся вверх…

Почти одновременно с этим пёс-страж кинулся вперёд стремительной чёрной тенью. Его мощные челюсти сомкнулись на руке чародея, и тот закричал от боли, так и не успев завершить удар.

С ужасом Тэра осознала, как сильно ошиблась. Не на неё напали ша, но на врага за её спиной – врага, который отчего-то мог и смел повелевать ими. Всего несколько мгновений было у неё на то, чтобы сосредоточиться и принять решение. Всё происходило слишком быстро.

Пёс хрипло взвыл, когда незнакомец перехватил жезл, перенаправляя удар, и вонзил металлические наконечники в грудь патриарха. Сила артефакта схлестнулась с силой священного зверя… и одолела его. Старый друг Тэры испустил дух почти мгновенно, как будто выжженный изнутри. Чародей ударил его ещё раз и освободил жезл из тёмной плоти.

Девушка закричала от ярости и боли и сделала рывок.

– Ануи проклянёт тебя… – прохрипела она.

Её ритуальный нож глубоко вонзился в плечо незнакомца – выше сердца, чиркнув по лопаточной кости, – но она успела схватить чародея за руку. Сила Стража Порога прокатилась сквозь неё, великая, искажающая, отнимающая ещё немало дней её жизни. Не просто так в народе боялись прикосновений бальзамировщиков. То, что они могли сделать с телом, не только готовило плоть к вступлению в вечность.

Чародей хрипло закричал от боли и отшвырнул от себя девушку, но дело было уже сделано. Он вырвал из себя нож, но не на плече была самая страшная из его ран. С ужасом мужчина смотрел на свою руку, уже как будто не принадлежавшую ему. Тлен медленно расползался по ней, вгрызаясь в плоть до самых костей.

Тэра тяжело дышала, чувствуя, как много сил отняло у неё проклятие, и готовилась нанести следующий удар. Оружия у неё больше не было, и надеяться оставалось только на молитву. Во рту пересохло. Её тело послушно отвечало на силу её духа и силу Божества, призванную ею, но с каждым разом уже всё тяжелее.

Чародей попытался прочесть заклинание, чтобы остановить тлен, но жезл в его руке вдруг пошёл трещинами и выпал из пальцев. Коснувшись песка, ритуальный предмет раскололся надвое.

И тотчас же будто рухнул невидимый барьер. Ша с жутким замогильным хохотом устремились к ним. Тэра прижалась к бездыханному псу, готовясь принять смерть. Слова подходящей молитвы так и не пришли к ней, кроме разве что мольбы, чтобы Ануи принял её душу. Она ещё успела заметить, как чародей схватился за жезл Хэфера и начал читать подчиняющий речитатив, а потом закрыла глаза…

– Мой, – вдруг хрипло произнёс голос – чужой и властный. – Стойте.

Сила этого звучания была так велика, что Тэре стало жутко. Ша замерли. С трудом она открыла глаза и чуть приподняла голову, чтобы увидеть происходящее.

Чудовища Сатеха переступали с лапы на лапу, нерешительно урча. Тэра слышала и чувствовала их клокочущее смрадное дыхание совсем рядом. Чародей, упавший навзничь, приподнялся на локтях, глядя на того, кто возвышался над ним.

Хэфер стоял, держа перед собой жезл, полыхавший алым. Его лицо было жутким и величественным, незнакомым. Золото его глаз стало красноватым, точно теперь на дне их полыхали искры Первородного Огня. И как странно было слышать такой его голос – далёкий, не знавший жалости.

– Кто вы такие? – спросил он, а потом чуть усмехнулся. – Паутина обмана больше не затмевает мой взор.

Тэре показалось, что глаза ша на жезле полыхнули ярче. С чародея как будто сползала кожа, обнажая иной облик. Само преображение выглядело отвратительно, но девушка не могла отвести взгляд. Рога незнакомца уменьшились, уши заострились, а тело стало более поджарым. Его новое лицо девушка не могла разглядеть, поскольку маг был к ней спиной.

– Полуэльф-полурэмеи, отвергнутый обоими народами, – проговорил Хэфер, задумчиво глядя на незнакомца. – Какой невозможный союз… Но Сатех принимает отверженных.

Чародей рассмеялся, явно превозмогая боль, нащупывая рядом обломки своего жезла. Голос его, в отличие от внешнего облика, не изменился.

– Так вот в чём секрет… Вот почему сам Император не нашёл тебя ни среди живых, ни среди мёртвых… Ты – мертвец, поднятый волей жрецов Собачьего Бога, для них вместивший в себя силу Владыки Первородного Огня. Какая ирония…

Хэфер чуть склонил голову набок, но не удостоил чародея ответом. Он перевёл взгляд на Тэру, и девушка ощутила вместе с этим и взгляд его ожившего жезла, достигавший самого сердца. Она знала, что этот момент настанет, что однажды покров её тайны будет сорван. Она просто не думала, что это произойдёт… так.

– Удивлён, что тобой повелевает человек? – усмехнулся чародей. – Не скрою, я тоже. Но это – настоящая жрица Ануи. Для послушницы в ней слишком много силы Собачьего Бога.

– Помолчи, – спокойно велел ему Хэфер. – Ты слишком ревнив, жрец, и ревность застит твой разум.

– Отдай мне жезл, и я сохраню твою тайну, – вкрадчиво проговорил чародей, – сохраню секрет твоей полужизни от тех, кто так мечтает узнать о твоей судьбе. Даю слово именем Того, Кому служу.

Тэра замерла в ожидании. Она хотела просить Хэфера, чтобы не отдавал артефакт врагу, напомнить ему, зачем он пришёл сюда…

Губы царевича пересекла жутковатая усмешка. Он наклонился к чародею и вручил ему жезл. Полуэльф-полурэмеи жадно схватил артефакт…

Жезл полыхнул в руках чародея багровым пламенем и… сжёг его без следа вместе с обломками его прежнего ритуального предмета. Хэфер поднял артефакт и тяжело опустился на одно колено.

– Мой, – повторил он, сжимая гаснущий жезл, а потом обратился к ша, и голос его звучал уже почти по-прежнему. – Идите с миром, могучие. Благословенна будет ваша защищающая ярость…

Чудовища растворились в ночи. Тэра опустила голову, пряча лицо в окровавленной шерсти своего друга. У неё не было сил ни двигаться, ни говорить.

– Сатех не сжёг его, знаешь, – тихо проговорил Хэфер. – Просто перенёс куда-то отсюда… Всё же Он щадит своих, по-своему щадит. Это значит, что наш враг будет осведомлён.

Тэра не ответила. Она услышала шорох одежды – царевич облачился, – а потом песок зашелестел под его босыми ногами. Когда девушка приподняла голову, она увидела, что Хэфер сидел совсем рядом и осторожно касался тела пса. Его лицо было печально, но взгляд потеплел, когда он встретился глазами с Тэрой.

– Нам с тобой о многом нужно поговорить, жрица, – мягко сказал Хэфер, накрывая ладонью её руку, безвольно лежавшую на спине мёртвого стража. – Спасибо, что были со мной в эту ночь… вы оба…

Потом его ладонь скользнула по морде пса, закрывая потухшие изумрудные глаза.

Глава 26

1-й месяц Сезона Жары

Было больно, так больно, что даже его привыкший ко многому разум разрывался. С тела точно заживо содрали кожу и оставили его под карающими лучами Небесной Ладьи. Поскуливая, он отполз в тень полуразрушенного святилища, чтобы перевести дух и собраться с мыслями. Он даже не стыдился своей слабости – на это просто не было сил. Он истекал кровью и чувствовал, как с каждым ударом сердца жизнь понемногу толчками выходила из него.

Владыка Первородного Огня не был терпелив. Маг всем своим существом слышал Его зов и понимал, что не имеет права на отдых. Он должен был разжечь огонь на алтаре, отдаться связи со своим Божеством, если хотел выжить. Пусть сам он был едва в состоянии двигаться, но только призыв покровителя мог снять проклятие.

Тлен вгрызался в его плоть всё глубже – рука уже почти не слушалась. Колдун отчётливо ощущал распад тканей и даже не надеялся на полное исцеление. В конце концов, это была божественная кара, а не простая болезнь.

Проклятая жрица! Проклятый священный пёс – нужно же было ему напасть! Маг искренне не хотел убивать зверя. Конечно, Ануи был врагом Сатеха, занявшим Его трон и после передавшим власть Своему щенку Ваэссиру. Но любой жрец чтил всех Божеств, ибо понимал, что всё в Мире взаимосвязано. Убийство священного зверя ложилось на душу тяжёлым грехом. Если бы пёс не стал так истово защищать оживший труп царевича, маг и вовсе не посмел бы поднять на него оружие. Но ему пришлось защищать своё право на жезл и на свою жизнь…

Мысли шевелились отвратительно медленно, точно черви в не тронутой бальзамировщиками гниющей плоти. Неимоверным усилием воли Колдун заставил себя подняться, стеная от боли и держась за стену обеими руками – и той, что была безвозвратно повреждена, и той, в которой он крепко, несмотря на рану в плече, сжимал обломки бесценного жезла. Едва переставляя ноги, он двинулся вглубь святилища.

Рэмеи боялись строить храмы в честь Сатеха, Бога, покровительствовавшего хайту и их потомкам так же, как Аусетаар покровительствовала нэферу и тем, кто рождён от них. Официально таких храмов больше не существовало – только затерянные в песках заброшенные святилища, некогда возведённые из дорогого красного гранита. Когда-то всё было иначе, о да… Но победители, как известно, переписывают скрижали истории в свою пользу.

Внешние стены этого невероятно древнего храма давно разрушились – от них сохранился лишь каменный остов. Развалины торчали из песков точно челюсти огромного древнего хищника… мёртвого хищника. Но нет, сердце его продолжало биться, противостоять жестоким ветрам пустыни и голоду жадного времени. Когда бы не мастерство древних строителей, это внутреннее святилище тоже осыпалось бы многие века назад. Оно сохранилось если не в первозданном своём величии, то близко к тому благодаря стараниям жрецов. Но как давно здесь не звучали музыка и ритуальные песнопения! Как давно не воскуривались густые пряные благовония! Насколько Колдун знал, ныне он был, возможно, единственным жрецом Сатеха во всей Таур-Дуат. Если и существовали другие, они скрывались слишком хорошо. Где-то жили жрецы иных Богов, искавшие инициации в Каэмит и, возможно, даже проходившие её, но мало кто рисковал посвятить себя Сатеху целиком. При всём его, Колдуна, могуществе, одного жреца было недостаточно, чтобы поддерживать величие древнего культа так, как подобало.

Такие, как он, не жили очень долго, ибо смертный разум не в силах был вмещать в себя великолепную и ужасающую мощь Владыки Первородного Огня. Безумие рано или поздно охватывало жрецов Сатеха, ибо алчба их соприкоснуться с запретным Знанием была слишком велика, чтобы останавливаться вовремя, и с годами становилась только сильнее. Когда наступал миг окончательного, необратимого сумасшествия, братья и сёстры по культу совершали акт милосердия и самозащиты, прерывая смертное существование могучего безумца. Так было раньше… А сейчас он был один. Впрочем, насколько он мог судить, до безумия ему было пока далеко.

Дорого заплатил он за своё посвящение, но Владыка Каэмит дал ему намного больше, чем забрал. Ему не до́лжно было рождаться, ведь нигде на земле ему не было места. Он был отпрыском враждующих рас, чья кровь, дарованная одним – демонами, другим – фэйри, вообще не должна была сочетаться. Полукровок было слишком мало, чтобы объявлять их вне закона, но они были больше, чем просто изгоями. Им было отказано в самом праве на существование. Говорили, что у них и души-то не было, ведь кому могла принадлежать такая душа – плану фэйри или плану демонов с их такими разными Божествами? Откуда ей было взяться? Но у мага была душа, и был Бог, принявший его, – Бог, настолько же отвергаемый многими из-за непонимания, как и он сам. О, он знал, кем были родители его тела – те, кто выплюнул на свет семя его жизни, – но не питал к ним благодарности. Настоящая его жизнь началась после посвящения Сатеху. Он давным-давно предпочёл забыть имя, которым его нарекли. Осталось лишь имя тайное, которое знали только он сам и его Бог… а когда-то ещё и Серкат.

Сегодня Сатех снова спас его и вместо того, чтобы позволить сжечь его тело заживо, перенёс в это тайное святилище. Но Колдун никак не мог проникнуть в Его замысел. Зачем жрецам Собачьего Бога понадобился жезл Владыки Первородного Огня? Владеть такими жезлами, оживлять их могли лишь служители Сатеха, благословлённые Его могуществом. По каким-то причинам артефакт был нужен бальзамировщикам настолько, что они подняли мёртвого сына Владыки и отправили его на инициацию. Но самое удивительное – этому посвящению Великий позволил состояться!

То, что когда-то звалось Хэфером Эмхет, испугало мага, хоть он и не спешил в этом признаваться даже себе самому. Во взгляде мёртвого царевича он увидел отражение Силы своего Бога, что, конечно же, было невозможно. Да, мёртвое тело способно выдержать больше, чем живое, – маг когда-то и сам почти умертвил своё, чтобы высокие ступени посвящения стали ему доступны. Но разве мог Сатех вдохнуть часть себя в форму, поддерживаемую Ануи?! Поистине, неисповедимы пути Богов…

У мага было много вопросов. О многом он должен был доложить царице Амахисат. Но прежде ему следовало позаботиться о собственной смертной форме, пока она не сгнила заживо или не истекла кровью – неизвестно, что случится быстрее. Царица могла и подождать.

Изнывая от боли и слабости, маг полушагом-полуползком всё же добрался до алтаря и возжёг ритуальные огни. Даже больше боли, чем проклятие жрицы и раны от её ритуального кинжала и от клыков священного пса, принёс ему удар жезлом Сатехова пламени. Упав на колени, Колдун истово читал воззвания. Сатех откликнулся ему. Довольно быстро маг услышал Его благословенную поступь, почувствовал объятие Его Силы.

Колдун искренне упивался присутствием своего Бога, которого ему так не хватало на земном плане бытия. А потом он увидел в пламени огненные очи своего единственного господина и уже не сомневался. Услышав не ухом, но сердцем вожделенный вкрадчивый шёпот, приказывавший ему совершить то, что до́лжно, маг погрузил руку в огонь…

Пронзительный крик огласил святилище, более древнее, чем все храмы Апет-Сут. Проклятие Ануи и благословенное пламя Сатеха боролись, грозя разрушить хрупкую смертную оболочку. Кара была заслуженной. Владыка Каэмит не стал исцелять своего жреца до конца, хотя и даровал ему невероятную милость. Рана на плече начала затягиваться. Рваные следы клыков священного зверя застыли глубокими шрамами, точно вырезанные в камне иероглифы, и уже никакой магией было не стереть эти памятные знаки. Алтарное пламя без следа выжгло тлен и остановило распад плоти. Но оно выжгло и кисть почти до кости – теперь она едва двигалась.

Ритуал забрал последние песчинки его сил, и от боли маг наконец погрузился в спасительное забытьё.

⁂

Перкау ждал новостей с восходом солнца и до рассвета не находил себе места. Когда забрезжили первые лучи Ладьи Амна, он поспешил к статуям шакалов, обозначавшим границу храмовой территории.

Ему не пришлось вглядываться в барханы долго. Вскоре далеко впереди показалась хрупкая знакомая фигура… одна. С ней не было ни пса, ни мужчины.

Сердце жреца оборвалось. Он устремился навстречу своей ученице и заключил её в объятия. Тэра замерла, ничего не говоря и не двигаясь, а потом вдруг разрыдалась, уткнувшись ему в грудь, шепча что-то бессвязное. Перкау никогда не видел её в таком отчаянии и испугался даже, что она обезумела от увиденного. Кто знал, что явил этой ночью Сатех в Своих владениях и что ей довелось испытать там?

Девушка вдруг отстранилась от него и очень сдержанно сказала:

– Позови кого-нибудь из мужчин. Нужны носилки… перенести тело в храм.

Жрец замер, не успев уточнить, чьё именно тело нужно было перенести.

– Мой старый друг… – чуть слышно пояснила Тэра. – Он погиб, защищая нас.

Девушка сказала это так потерянно, что у Перкау сжалось сердце. Патриарха в храме любили, но у Тэры сложилась с псом особая, сокровенная связь. Эта потеря для неё была невосполнима.

Весть о гибели вожака глубоко опечалила и самого жреца. Вместе с тем он испытывал облегчение, что царевич и девушка выжили. В глубине души он уже не чаял увидеть их обоих снова.

– Он не будет забыт, – твёрдо сказал Перкау. – Ануи примет Своего стража в Чертогах… Но кто напал на вас – ша Сатеха?

Тэра покачала головой и с горечью проговорила:

– Ша, напротив, защищали Хэфера… как и тогда. Но я была слишком глупа и слепа, чтобы понять это, и не поверила им… и назвала имя. Я сама открыла врагу имя!

Девушка рассказала учителю о чародее с двумя лицами, о том, как тот хотел убить царевича жезлом – таким же, как жезл, который Перкау дал наследнику, – и как пёс-патриарх бросился на врага и погиб в схватке. Она рассказала, что Хэфер вернулся с ритуала собой и не собой, что она не сразу даже сумела узнать его. Но это как раз не удивило жреца. Страшные мысли рождались в голове бальзамировщика, когда он думал о том, кто мог посметь приказывать ша, а потом решился на убийство священного пса жезлом Сатеха. Давно, очень давно не встречал он жрецов Владыки Каэмит. Последней, кого он помнил, была Безумная Серкат, удивительная и в чём-то пугающая женщина, жрица очень высокой ступени посвящения. Но в нынешнюю эпоху, когда у Сатеха не осталось Своих культов, те, кто принимал посвящение в песках Каэмит, как правило, следовали по пути, похожему на его собственный, – служили другому Божеству, как он служил Стражу Порога. Впрочем, и такие жрецы были редкостью, потому что мало кто мог решиться на встречу с Сатехом, и ещё меньше – тех, кто после посвящения сохранил свою жизнь и свой разум. Возможно, у Серкат остались ученики…

Во что бы то ни стало Перкау должен был поговорить с Хэфером, посмотреть ему в глаза. Слова чародея, которые запомнила и передала Тэра, ему совершенно не понравились. Царевич не был живым мертвецом, поднятым с помощью самых тёмных сторон искусства жрецов Ануи. Но если именно так дело будет представлено врагами Императору – вся община, включая Хэфера, окажется в куда большей опасности, чем можно было даже предполагать прежде. Неужели именно это Перкау прозрел в пророчестве, когда предвещал наследнику грозившую беду?..

Но сейчас он прежде всего должен был помочь Тэре. Слишком многое обрушилось на неё за одну ночь.

– Ты не предала Хэфера, девочка моя. Ты смело защищала его, – сказал Перкау со всем возможным участием. – Что именно он теперь знает о тебе?

Тэра с горечью усмехнулась и провела ладонью у своего лица:

– Разве просто увидеть меня недостаточно? Мы не говорили… Я ушла… точнее, сбежала за помощью, а он остался охранять тело. Мне тяжело… Учитель, я хочу предать моего друга погребению сама. Позволь – это очень важно для меня. А потом мне нужно скрыться где-нибудь…

Перкау обнял её за плечи и заглянул в глаза.

– Тебе нужен отдых, моя дорогая. Я сам поговорю с наследником, не беспокойся. Нам с ним многое нужно обсудить.

– Он сказал почти то же самое, – голос Тэры дрогнул, а потом её лицо стало непроницаемой маской.

Жрец хорошо знал это её выражение, которым она отталкивала других от себя. За такой маской крылся не холод, а буря чувств, с которыми она не сразу могла справиться. Внешний холод был своего рода защитой – и для неё самой, и для окружающих, чтобы буря не успела ранить их.

– Не прячься от меня, – попросил он с теплом. – Конечно, мы с тобой подготовим тело стража вместе. Из всех ты была к нему ближе всего. Что до Хэфера… рано скорбеть о том, что ещё не свершилось.

– Ты говорил, что мы тоже чувствуем боль, потому что живы… – Тэра сжала руки в кулаки. – Но, Боги, сегодня я хочу, чтобы людская молва о нас, будто служение Смерти лишает нас всяких чувств, была правдива! Я не в силах встретить его взгляд.

Перкау покачал головой, но девушка не позволила ему высказаться.

– Мы ничего больше не можем сделать для него, – с ожесточением закончила Тэра. – Мы отдали ему всё, что у нас было. Пора ему вернуться в Апет-Сут!

«И ты поможешь ему там», – подумал жрец, но вслух ничего не сказал – только кивнул. Он знал: любое слово сейчас будет принято ею враждебно и только ранит её ещё больше.

Перкау нашёл Хэфера там, где и указала девушка. Царевич сидел у тела патриарха, одной рукой сжимая приручённый им жезл, а другой гладя пса. Выражение его лица было сложно понять, но в чертах всё же угадывалась искренняя скорбь.

Бальзамировщик сразу ощутил перемену в царевиче – ощутил той особой частью своего жреческого существа, к которой прибегал очень редко. Для этого не было слов. Одно можно было сказать наверняка: Сатех действительно отозвался Хэферу и даровал ему связь со Своей Силой. Как наследник распорядится этой Силой, зависело уже только от него самого. Сколько продержится форма, восстановленная искусством бальзамировщиков, теперь, когда в ней жило это пламя, жрец тоже не мог предсказать. Но когда Хэфер поднял голову и посмотрел на него, Перкау подчинился внутреннему порыву и склонился в глубоком поклоне перед величием своего будущего Владыки.

– Я не сумел отправить убийцу на Суд Ануи, – с горечью сказал царевич.

– Туда его отправит проклятие, господин, – тихо ответил жрец, опуская носилки на песок.

– Может статься, что нет. Сатех защищает его – я знаю это.

– Я слышал, да… Но и тебя Он защищает теперь.

Перкау показалось, что глаза Хэфера сверкнули красным золотом – точно блик от огня полыхнул на драгоценном металле, – но впечатление тотчас же рассеялось.

– Благодарю тебя, мудрый, за то, что научил меня, как обрести союзника противоречивого, но могучего, – произнёс царевич. – Сейчас я чувствую, что справлюсь, хотя по-прежнему не знаю, с чего начать. Мне понадобится время, чтобы привыкнуть… и чтобы огонь в моей крови успел дать силу телу. Но теперь, когда пелена снята с моих глаз, я увижу то, что прежде было сокрыто от меня.

Перкау нашёл в себе силы прямо встретить взгляд наследника, зная, что тот говорил не только о враге.

– Ты узнал его? – спросил он.

– Нет. Маг пришёл сюда с другим лицом и лишь потом обнажил настоящее – разумеется, не по своей воле. Никогда до этого я не видел полукровку, дитя рэмеи и эльфов… а уж полукровку-жреца – тем более. Поверья о том, что они не имеют души, очевидно, лживы, ведь чем-то он обращается к Божеству, – Хэфер усмехнулся, но усмешка не коснулась его глаз. – Человеческую жрицу рэмейского Бога мне тоже прежде встречать не доводилось, мудрый Перкау. Закон запрещает людям проходить посвящение выше послушника для их же защиты. Их разум и тело более хрупкие для столь полного взаимодействия с божественными энергиями. Это не мешает им становиться прекрасными чародеями или искусными воинами, но не жрецами. Жреческое служение ускоряет их путь на Западный Берег. Я имею все основания полагать, что тебе это известно.

– Всё так, господин, – кивнул Перкау, не отводя взгляда и силясь прочитать эмоции собеседника.

Был ли Хэфер разочарован или разгневан их ложью? Пожелает ли он наказать всех их согласно Закону? Заберёт ли у них Тэру?.. Мысли одна страшнее другой вспыхивали в разуме Перкау.

– Ваш храм нарушил Закон. Жрица – неважно, прошла она посвящение или нет, но она является настоящей жрицей – умрёт скорее, чем ей отпущено, – с опасным спокойствием продолжал царевич. – Насколько скоро, ответь?

– Этого мне знать не дано.

– Сколько ей лет от рождения?

– Двадцать три…

– Но она уже выглядит старше примерно на десять людских лет. Пока лишь на десять – перемены ведь становятся видны не сразу. Как давно ты взялся обучать её?

– С детства. Страж Порога выделил её сразу. Она словно обладает душой рэмеи, неведомо как заблудившейся в человеческом перерождении. Через него, тогда ещё молодого пса, – Перкау почтительно указал на тело пса-патриарха, – Ануи привёл меня к мёртвой женщине из Лебайи. Мы так и не узнали, кто преследовал её и убил, но ребёнка, едва живого, она защитила собой. Девочку. Тэру, – его голос невольно дрогнул. – Мы вырастили её в нашей общине. Наше искусство давалось ей с пугающей лёгкостью. Притяжение Стража Порога было для неё сильнее любых запретов. Он неоднократно явил Свою волю сквозь неё – ты сам тому живое подтверждение. Он открывал ей Знание напрямую, без посредников. Я должен был научить её, как правильно пользоваться Силой, чтобы… с ней не случилось беды по неумению. Она всё равно что дочь мне…

– И всё же ты подверг её такой опасности! – Хэфер резко поднялся и шагнул к жрецу. – Почему ты не назвал мне цену моего спасения? Настоящую цену! Сколько лет её жизни? – голос наследника окрасился горечью.

Перкау покачал головой.

– Ни один послушник и ни один жрец нашего храма не отступится ни перед чем, чтобы исполнить волю Ануи. А Он желал твоего возвращения на Берег Живых. Смерть не страшит нас, ибо мы служим ей.

– Да, я наслышан о вашем отношении к Смерти. Стало быть, тебе безразлично, что она проживёт свою жизнь в несколько раз быстрее, чем до́лжно, и скоро умрёт? – холодно спросил Хэфер. – Умрёт из-за меня.

– Нет, совсем небезразлично, – тихо ответил жрец. – Смерть – не своя, но наших близких – для нас тяжела… И потому я хотел просить тебя о том, что не во власти никого из моих братьев и сестёр, царевич Эмхет.

Перкау хотел было опуститься на колени, но наследник удержал его на ногах.

– Я сделаю всё, что нужно, – глухо проговорил Хэфер. – И я не выдам эту тайну.

Жрец почувствовал, как в глазах защипало от облегчения.

– Тебе под силу изменить её судьбу, саму её природу. Ты спрашивал, как отблагодарить нас… Только об этой награде я и молю тебя, мой будущий Владыка.

– Мне жаль лишь, что она не сочла меня достойным доверия. Тебя я могу понять – ты защищал её и свой храм, свою общину. Но от неё я желал… наверное, слишком желал, чтобы она открылась мне без помощи огненного взора Сатеха, срывающего покровы, – признался Хэфер.

Его печальная полуулыбка выдавала тщательно скрываемую боль.

– Она тоже защищала храм. И боялась – не настолько, чтобы отказаться от встреч с тобой, но всё же достаточно, чтобы сохранить остатки осторожности. И теперь она тоже боится.

– Чего же теперь?

– Что ты не пожелаешь больше смотреть на неё.

Отблески огня – иного, чем Перкау уже видел у нового Хэфера, – отразились в золотых глазах наследника.

– Теперь моему взгляду открыта прекрасная радость моего сердца. Как я могу не желать?

Перкау вздохнул. Он не хотел думать о том, сколько времени вместе отмерено Тэре и Хэферу, сколько запретов разделяло их. Жрецам Стража Порога редко даровалось счастье любви – пожалуй, не чаще, чем Императорам. «Хотя бы пока пусть всё будет хорошо… – подумал жрец и мысленно взмолился Ануи: – Сквозь всё, что предстоит всем нам, пусть они успеют хоть немного насладиться этим даром…»

– Чтобы исполнить твою просьбу о награде, мне нужно вернуть моё положение, – уже без тени тепла сказал царевич. – Теперь даже больше причин заставляет меня стремиться к этому… Но враг выдаст тайну и исказит её. Ваш храм в опасности. Я не знаю, когда они придут сюда, но непременно придут. А прежде они постараются разнести весть о том, как вы якобы осквернили моё тело, подняв из мёртвых для своих целей, – жрец Сатеха недвусмысленно намекнул на это. Гнев Императора обернётся против вас. Храм сравняют с землёй, а вас лишат положения и достойного погребения, имён и памяти… – он резко покачал головой. – Я не могу допустить этого. Мы должны спешить в Апет-Сут. Вели своим братьям и сёстрам укрыться в пустыне или в некрополе. Я надеюсь, что доберусь до отца прежде, чем сюда прибудет карательный отряд.

– А как же…

– Тэру я заберу с собой в столицу.

– Она может не согласиться, – осторожно заметил Перкау, понимая всю ужасающую правду слов Хэфера.

– Так прикажи ей! Или прикажу я.

– Ты и правда изменился, господин мой…

– Надеюсь, что в текущих обстоятельствах – к лучшему.

Перкау заметил, как Хэфер украдкой сжал жезл, а потом с явной неохотой, точно не желая расставаться, бережно завернул его в ткань и убрал в сумку.

– Я должен вернуть тебе твой артефакт? – спросил наследник, явно сделав над собой усилие.

Жрец покачал головой.

– Нет. Не сейчас, по крайней мере. Ты приручил его. Сатех даровал тебе часть Своей Силы, потому тебе и владеть жезлом.

Хэфер чуть улыбнулся:

– Однако твои слова сильно противоречат домыслам того чародея-жреца. Он считал, что вы желаете этой Силы для себя.

– Ты сомневаешься в моей верности тебе?

– Ни на мгновение.

Эти слова царевич произнёс так открыто и искренне, что Перкау почувствовал, как с сердца упал груз, о котором он даже не подозревал. Только теперь он понял вдруг, как сильно боялся потерять доверие Хэфера… почти так же, как и доверие Тэры.

Вместе они бережно погрузили тело пса на носилки и двинулись к храму.

– Я чувствую себя таким живым… более живым, чем все последние месяцы… возможно, даже более живым, чем когда-либо, – признался Хэфер по дороге. – Но я не рад тому, как дорого приходится платить за это другим, друг мой.

– Готовность умереть за Владык Таур-Дуат – тех, кто воплощает Закон на земле, – не пустая метафора, мой царевич, – ответил жрец.

– Пусть бы она реже обретала такое подтверждение…

«Отрадно, что пока ты ещё сохранил милосердие», – подумал Перкау.

Закат разливался над некрополем и храмом Стража Порога, окрашивая мир цветом алой меди. Воздух дрожал и переливался печальной музыкой. Вся община – и рэмеи, и храмовые псы – прощались с патриархом, убитым за то, что он по-своему защитил трон Владык. А когда угасли последние лучи, к их песне присоединились и священные шакалы – более дикие воплощения Ануи. Они торжественно пели в окрестностях, и песнь их оглашала некрополь Западного Берега и разносилась далеко над Великой Рекой и песками за храмом.

Скорбь Тэры была слишком велика для любых слов и песен. Омыв тело своего старого друга и погрузив в натрон[42], она так и осталась рядом с ним в зале подготовки, в тишине святилища, где истончались границы реальности, и тени Берега Мёртвых становились ощутимы. Пока погребение стража не было завершено, она всё ещё ощущала его присутствие рядом и краем глаза видела его величественный силуэт. За свою жизнь он успел сделать так много – намного больше, чем некоторые люди и рэмеи, – и всё же смерть пришла за ним слишком скоро. Воссоединившись с Ануи, он будет счастлив на Западном Берегу. Но память о нём и боль от расставания с ним, которая лишь со временем перейдёт в светлую печаль, навсегда останется с Тэрой. Она знала это.

Глава 27

1-й месяц Сезона Жары

Сколь Никес ни мечтал вернуть пост и свою прежнюю жизнь – в те редкие минуты, когда не считал своё положение изгнанника окончательным и безнадёжным, – он никогда не думал, что это случится так. По приказу царевича он был вновь назначен командиром стражи Леддны. Савис, недолго занимавший этот пост вместо него, принял приказ с облегчением. Улучив момент, он подошёл к Никесу и тихо сказал:

– Ты лучше знаешь их. Ты единственный можешь помочь нам выжить. Мы пойдём за тобой.

Стража восприняла возвращение командира с изумлением, но доброжелательно. Его считали погибшим, и никто не ожидал, что вернётся он в авангарде рэмейского войска. Герой, способный примирить два народа? Или предатель родной земли? Об этом пока не было времени рассуждать. При всей сложности текущего положения задачи перед ним стояли привычные – успокоить население и всеми силами постараться уберечь людей и их дома, проследить, чтобы никто не попал под шальную стрелу или слишком ярый клинок.

Вслед за авангардом имперских солдат в Леддну вступили верные царевичу наёмники – люди и рэмеи без опознавательных знаков, которых с успехом можно было принять и за воинов Ликира. Никес не знал, сколько точно было воинов в подчинении царевича. Он и не пытался узнать всю дислокацию – перед командиром стояли свои задачи. Пока рэмеи расчищали город, он должен был исполнить свой первоочередной долг стражника и солдата Леддны: защищать горожан.

Никес поделил своих людей на маленькие отряды и направил каждый в разные кварталы. Он надеялся, что в страхе люди предпочтут укрыться, а не побегут в панике к воротам, где они с большой вероятностью могли погибнуть. Сам он остался у ворот вместе со Стотидом и десятком воинов. Сделать здесь предстояло немало – оттащить в сторону тела, запереть в казарме до дальнейшего разбирательства оставшихся в живых стражников, которые пытались противостоять царевичу, распорядиться, чтобы о раненых позаботились. Также он велел наскоро соорудить баррикады, преграждающие выход из города. С облегчением Никес отметил, что в город никто не пытался попасть после того, как последние верные царевичу воины прошли через ворота, а часть их оцепила восстановленную насыпь.

С баррикадами вызвались помочь горожане из близлежащих домов и, как ни странно, кто-то из нашедших убежище в Леддне селян. Любые же попытки роптать Никес жёстко пресекал. Огненные стрелы рэмеи, хоть их и было немного и целью они имели сторожевые вышки, всё же долетели до некоторых соломенных крыш. К счастью, огонь удалось потушить быстро. Но Никес-то прекрасно знал, что если бы царевич хотел сжечь город, а не взять его, – от нижних кварталов не осталось бы ни одной целой стены. Сейчас было не до народного недовольства. В городе вот-вот должны были схлестнуться два войска, при том что не все до конца понимали, кто был врагом, а кто – союзником.

Навалившиеся на него необходимые и срочные дела помогали Никесу хоть немного отвлечься. Впервые за эти месяцы он оказался так близко от акрополя и проклятого дворца! Так близко от Клийи… И всё же их до сих пор разделяло полгорода, занятого наёмниками Ликира и рэмейским войском. Будь его воля, он бы бежал вслед за авангардом царевича, чтобы приблизить встречу с женой. Но несколько месяцев вынужденного разбоя не похоронили в нём стражника. Долг вынуждал его сберечь и защитить всё, что возможно.

Стотид явно не находил себе места. Он-то был разбойником, а не стражником, и здесь чувствовал себя неуютно. Но трудился он наряду с остальными, ещё и как следует гаркнуть успевал на тех, кто позволял себе задуматься и отлынивать от работы. Когда с баррикадой было покончено, Никес отозвал его в сторону, чтобы поговорить без лишних ушей.

Стотид отёр лицо тыльной стороной ладони, отхаркнул себе под ноги и с какой-то тоской посмотрел в сторону холмов и акрополя. Откуда-то из лабиринтов улочек уже доносились крики и звон оружия. Никес проследил за взглядом товарища, и его сердце привычно сжалось. Он не представлял, как взять дворец даже с таким могучим союзником. Он даже не знал, жива ли ещё Клийя, но не позволял себе думать об этом.

– Нам бы это… к царевичу бы. Вдруг его сиятельной рогатости понадобится чего, а мы тут нужники роем, – проворчал разбойник.

– Согласен, – кивнул Никес. – Но я должен оставить здесь кого-то вместо себя. Потом возьмём один из патрулей и нагоним царевича у Дворцовой Тропы.

Дворцовой Тропой именовалась единственная дорога, поднимавшаяся к акрополю. Сейчас её, должно быть, патрулировал не один отряд наёмников градоправителя. Ликир был заинтересован в том, чтобы сохранить акрополь. Нижним городом он пожертвовал так же легко, как и стражей. Во дворце же он мог пережить затяжную осаду.

– Ты уж не обижайся, – Стотид шмыгнул. – Я за тебя рад и всё такое. Ты это заслужил. А всё ж ты теперича стражник, а со стражниками у нашего брата… ну сам понимаешь.

Никес криво усмехнулся и хлопнул товарища по плечу.

– Но друзей-то своих я не бросаю. Подыщу тебе тут хорошее место. Дай только пережить этот день…

Стотид усмехнулся в ответ и шутливо отсалютовал ему.

– Не лей в сандалии, командир. И не такое переживали.

⁂

Сражаясь, Нэбвен давно уже не впадал в ярость. Его разум оставался трезвым, и приказы он отдавал чётко и спокойно вне зависимости от ситуации. К тому же пока ситуация была выигрышной для имперских солдат. Ворота они взяли с минимальными потерями, а благодаря Никесу городская стража перешла на сторону рэмеи. Нэбвен предусмотрел, что кто-то, возможно, захочет переметнуться обратно к Ликиру, и потому перераспределил вверенных его командованию воинов так, чтобы отрезать отряды стражи друг от друга и в случае необходимости вырезать возможную угрозу с корнем, пока она не разрослась, как болезнь. Ренэф пошёл в авангарде – отговаривать его было бессмысленно, и Нэбвен даже не пытался. Его задачей было обеспечить царевичу надёжный тыл.

Отряды, присланные Императором, – а именно ими сейчас командовал военачальник, помимо солдат из их с Ренэфом отрядов, которых они перераспределили между авангардом и основным войском, – вошли в Леддну и рассредоточились согласно полученным приказам. Знание плана города бесспорно было неоценимым преимуществом – сведения, полученные от Никеса, стали для них истинным даром Богов.

Вести бой в городе было совершенно иным искусством, чем на открытой местности, и далеко не самым любимым у рэмеи. Постройки были одновременно и препятствием, и подспорьем – как для союзников, так и для врагов. Некоторым своим воинам – лучникам и разведчикам – Нэбвен сразу же приказал следовать по крышам к рыночной площади у Дворцовой Тропы. Дома прилегали друг к другу достаточно тесно, и, как во многих городах с жарким климатом, крыши здесь были вполне жилым пространством, дополнительными комнатами для больших семей, на данный момент обезлюдевшими. Пройти поверху где-то было даже удобнее, чем по земле. Иные улочки были такими узкими, что на них с трудом могли разойтись два солдата, тем более в полном вооружении. Кроме того, на крышах могли скрываться лучники Ликира, а неосторожные горожане далеко не всегда отсиживались в жилищах. Нэбвен искренне надеялся, что никому из людей не придёт в голову выказать своё нелестное отношение к рэмеи, например, вылитыми с крыши помоями. Ренэф обрадовался бы этому ещё меньше, чем вражеским стрелам.

Жизнь в Леддне как будто замерла – в том числе и стараниями стражников под началом Никеса. Паника, поднявшаяся во время взятия ворот, улеглась, сменившись безмолвным страхом. Запертые ставни, захлопнутые двери, обезлюдевшие кварталы – вот что встретило рэмейское войско после короткой стычки у ворот. Горожане предпочли спрятаться и ничем о себе не напоминать. Лишь на некоторых заброшенных улочках Нэбвен и его солдаты видели самых бедных из беженцев, которым больше негде было укрыться. Затаившись в тенях домов, тихие, точно призраки, они обречённо ждали, когда угроза минует.

Про себя Нэбвен в очередной раз возблагодарил Богов за то, что Ренэф отказался от своей угрозы сжечь город. Военачальник не хотел обременять свою совесть гибелью невинных, особенно детей – таких же бесшабашных сорванцов, как и его внук, только бесхвостых и безрогих. Не с этим желал он прийти на Суд Ануи.

Что до убийц царевича Хэфера, которых они так и не нашли, – если изначально заговорщики и скрывались в Леддне, то уже наверняка давно сбежали, едва заслышав о приближении рэмеи. Это, впрочем, не отменяло необходимости допроса градоправителя и его приближённых, когда всё закончится…

– Засада! – крикнул кто-то сверху по-рэмейски.

Нэбвен был предельно собран, и всё же даже он не сумел уловить момент, когда защищавшие его воины вдруг сомкнули щиты и закрыли военачальника собой. Двое шедших впереди наёмников повалились на землю, успев лишь коротко хрипло вскрикнуть. Ещё несколько стрел просвистело в воздухе.

– Защищайтесь! – крикнул он. – На прорыв! Нужно спешить к царевичу!

Часть солдат устремилась вперёд по улице, прикрываясь щитами. Не все прошли удачно. Ловкие, как обезьяны из джунглей сепата Нэбу, наёмники Ликира спрыгивали с крыш и бросались на воинов Нэбвена. Некоторых из них успели задержать наверху легковооружённые рэмейские солдаты, шедшие по крышам. Другие наёмники продолжали стрелять, не заботясь о том, что попадали в том числе и по своим.

Зазвенело оружие. Первый бой завязался и на земле, и на крышах.

⁂

Боевой азарт вскипал в его крови. Царевич Ренэф был здесь, с ними. Царевич Ренэф сам вёл их в атаку. Как всегда, он не оставил своих воинов. Золотая кровь божественного Ваэссира благословляла их, придавала силу их оружию.

Голос Ренэфа подгонял, точно хлыст, отрезвляя в опьянении битвы. И этот же голос давал силу, направлял, вдохновлял так, словно в него вплетался шёпот Богов. Рихи даже боли почти не чувствовал. Осталась позади первая засада презренных наёмников, которым не хватило смелости встретиться лицом к лицу с имперскими солдатами. Крылья Богини защищали воинов царевича, возносили их над врагами.

Солдаты перешли на неспешный бег, позволявший маневрировать и экономить дыхание. Шаг, шаг. Вдох-выдох в такт бегу – всё как на тренировках. Кожаные сандалии ступали по гладко утоптанной, покрытой мелкими трещинками земле. Дороги здесь не мостили. Стены домов сменяли одна другую, одинаковые, безликие. Рихи невольно отметил, что в деревне его красавицы Кианеи глинобитные хижины были чисто выбелены. В Леддне дома были больше, но неряшливее.

Травма в плече давала о себе знать совсем немного – просто щит он держал не так крепко, как привык. Всего лишь травма. Некоторые его товарищи и вовсе не пережили нападение на лагерь. Будь проклят человек, посягнувший на жизнь сына Владыки! Его ждала мучительная смерть. Не спасут его ни крепкие стены, ни спины его солдат. Его жалкое дряблое тело рассекут, и навеки умолкнет его лживый рот. Ни доброго слова, ни памяти не останется о нём! Рихи скрипнул зубами от злости. По вине леддненской мрази он проводил своих друзей на суд Ануи раньше срока. Но он отомстит и за них, и за царевича! А случись что с ним самим, о нём тоже позаботятся. Военачальник Нэбвен отправит тела павших к жрецам-бальзамировщикам. Да, всякий рэмеи боялся умирать на чужой земле, но с ними был царевич. С ними были жрецы Стража Порога, которые сохранят его тело и доставят в храм.

Умирать Рихи не боялся, но всё же не хотел. Эта мысль подкрепила его ярость. Воин ускорил шаг, проклиная узкие улицы, где с трудом можно было встать в строй, где тяжело было защищать и себя, и товарища рядом. Он отомстит, отстоит границы и вернётся. Его нежная Кианея плакала, когда он уходил. Целитель советовал остаться и переждать, дать плечу зажить получше. Но целители всегда советовали ждать. А Кианее он обещал. Рихи уже решил, что подаст прошение царевичу, чтобы остаться в новом гарнизоне. Ему нравилась эта кажущаяся негостеприимной земля. Нравились открытые честные люди. Он должен был защитить их теперь, чтобы у его семьи было будущее. В том, что Кианея согласится пойти за него, Рихи не сомневался. Воин чуть улыбнулся, вспоминая о переплетённой пряди золотых волос, обвивавшей его запястье под наручем, – даре Кианеи ему на удачу. Наверняка среди их славных рогатых деток будут и золотоволосые.

Шаг, шаг. Вдох-выдох. Вес копья привычно ощущался в руке и приятно успокаивал. Тепло древка ласкало ладонь. Правда, тяжёлый щит с соколом был сейчас скорее помехой, чем защитой. Но должна же была уже кончиться эта проклятая улица!

Когда засвистели первые стрелы, Рихи и его товарищи были готовы. Заслоняя щитами друг друга, выставив перед собой копья, они буквально вытолкали наёмников на рыночную площадь. С крыши под ноги Рихи упал какой-то человек. Стрела в его спине была рэмейской. Солдаты Нэбвена уже были здесь, слава Богам!

Рихи принял на щит пару стрел, но повернулся слишком резко. Не до конца зажившее плечо заныло, и это раздражало. Позади хлестнула команда царевича. Командир приказывал не останавливаться, протолкнуть врага дальше вперёд. Солдаты и сами это понимали. На рыночной площади можно будет выстроиться в нормальный боевой порядок.

Стрела чиркнула между панцирем и наручем. Боли он снова не почувствовал. Выставив перед собой копьё, он встретил набросившихся на них людей. Товарищ рядом уже орудовал хопешем, оставив в ком-то своё копьё. Рихи рыкнул и потеснил щитом ближайшего наёмника. Он нанёс сильный удар копьём, чувствуя, как оружие пробило податливую плоть и застряло. Налегая всем телом, он завершил удар, а потом тоже выхватил из петли на поясе хопеш. Щит делал его неповоротливым, и всё же воин сумел нанести несколько быстрых ударов. Узость улицы, в которой их пытались зажать люди, играла и против врага. Люди толпились и мешали друг другу, толкали на рэмейские копья тех, кто шёл в первых рядах. Бой был нисколько не красивым – настоящее месиво из тел, конечностей и жестоких клинков.

Что-то щёлкнуло у него в плече, когда кто-то снова резко навалился на его щит. Рихи вскрикнул и с яростью взмахнул хопешем, почти отсекая руку противника. Его собственная левая рука повисла. Он волочил щит, продолжая прорубаться вперёд и освобождать путь для основных сил.

– За царевича! – хрипло крикнул он и рассмеялся ужасу на лице следующего человека, встретившегося с его хопешем.

– За Таур-Дуат! – рявкнул ещё десяток глоток.

– Смерть леддненской мрази!

Теперь бой пьянил его ещё сильнее. Они сражались за любимую землю, за любимого командира. Авангард должен был прорваться к акрополю во что бы то ни стало. Такова была воля Богов!

Рихи занёс хопеш для нового удара… и повалился на колени. Щит поднялся слишком медленно.

Как же так могло быть? Почему-то он не мог встать. Щиту уже не под силу было остановить клинок – плечо совсем отказало. Кровь хлынула у него изо рта и из раны на животе. Рэмеи рубанул вслепую по чьим-то ногам, вложив последние свои силы в этот удар.

Ануи ждал его, а вот красавица Кианея не дождалась…

⁂

Джар выругался. Его стрела опоздала на доли мгновения. Слишком, слишком медленно поднялся щит солдата! Пропела стрела, вонзаясь в человека, но тот уже успел смертельно ранить Рихи, отыскав брешь в его панцире. Стрелы из рэмейских композитных луков[43] пробивали несколько миллиметров металла. В некоторые моменты – такие как сейчас – даже это было бесполезно, ведь он не успел…

Джар вскинул голову, зорко обводя взглядом крыши. Натянув тетиву, он прищурился и отстрелил очень вовремя открывшегося вражеского лучника с крыши напротив. Тот как раз целился в царевича, командовавшего солдатами внизу. Но и самого Джара заметили. Он бросился на крышу, укрывшись за невысоким выступом стены. Стрелы тут же просвистели там, где он только что стоял. Смерть была естественным ходом вещей. Но то, что он не успел спасти товарища, больно жгло его. Доли мгновения… В горячке боя за этот краткий срок решалось порой больше, чем за час.

Сквозь гул голосов внизу он не услышал звука шагов за спиной. Трое бежали по крыше к нему. Джар заметил их слишком поздно, но успел быстро подняться на колено и выпустить ещё одну стрелу. Один из людей вскрикнул и схватился за бедро. Двое других бросились на лучника. Джар хлестнул хвостом одного из них, сбивая с ног. Но мощный удар кулаком в лицо дезориентировал рэмеи. Кто-то попытался выхватить лук из его рук, но Джар крепко удерживал деревянную рукоять. Шансов защититься у него было немного. В отличие от пехотинцев и колесничих, лучники и разведчики носили многослойные льняные панцири[44], лёгкие, не сковывавшие движений, но и менее крепкие. Удар меча пришёлся вскользь. Рёбра слева пронзила режущая боль. Чей-то сильный удар палицей заставил его колени подогнуться. Перехватив своё оружие обеими руками, Джар вслепую ударил одного из нападавших костяным плечом лука. Вернув себе равновесие, воин выхватил кинжал и нанёс несколько быстрых ударов. Пара пришлась в цель, но этого было недостаточно, чтобы нанести существенный вред противникам.

Из раны на боку сочилась кровь, и доспех неприятно лип к коже. Боль несколько сковывала движения. Левая нога держала вес значительно хуже правой. В следующий миг один из нападавших с хрипом схватился за горло, пошатнулся и упал с крыши. Джар успел заметить метательный нож. Лучник не мог позволить себе отвлечься и рассмотреть – на него наседали ещё двое. Чья-то тень выросла за одним из наёмников. Миг – и тот упал с перерезанным горлом. С последним Джар уже справился сам, воткнув ему кинжал куда-то в бок, и вскинул лук, недоверчиво глядя на неожиданного союзника. Человек? Нет, вроде бы на эльфа похож. И не совсем… Взгляд Джара привычно выхватывал детали: лицо обманчиво молодое и почти по-женски утончённое, но в зелёных глазах светится безжалостная насмешливая расчётливость; волосы острижены до короткой щетины, аккуратная бородка; в заострённых ушах не счесть золотых колец; кожаный панцирь украшен причудливой вязью и каким-то растительным орнаментом.

Мужчина усмехнулся и приложил палец к губам. Только сейчас Джар увидел, что бой на крышах приобрёл совершенно иной оборот. Люди сражались с людьми, и было их больше, чем ещё пару минут назад.

– Кто ты такой? – требовательно спросил рэмеи.

Дар речи он обрёл не так быстро, как наложил стрелу на тетиву.

– Сохрани стрелы для врага, – невозмутимо ответил человек, похожий на эльфа, и махнул рукой кому-то.

К нему присоединились несколько воинов без опознавательных знаков. На Джара никто не нападал – все увлечённо следили за боем, разворачивавшимся на рыночной площади. Неожиданный союзник вдруг припал на одно колено и потянул за собой Джара.

– Рога побереги, – шепнул он.

Его люди так же пригнулись.

– Смотри, сейчас будет интересно…

⁂

Никес хорошо знал свой город, но Стотид лучше умел затаиться. Командир стражи вёл их, стараясь выбирать улицы безлюдные, но бои шли, казалось, повсеместно. С радостью он полагался на умение своего товарища скрываться в тенях домов.

К сожалению, оказаться сразу везде он не мог. На соседней улице несколько горожан пожелали присоединиться к восстанию. Почти всех расстреляли с крыш – Никес даже крикнуть не успел. Трое, воспользовавшись общей суматохой, выбили дверь дома и сейчас как раз выносили хозяйский сундук. Завидев Никеса и Стотида, они побросали добро и ринулись наутёк. Командир сплюнул и выругался.

– Нашли же время!

Стотид пожал плечами:

– Каждый выживает, как умеет.

В следующий миг он вдруг дёрнул Никеса за угол и метнул нож. С глухим стуком, точно мешок, сверху свалился человек – стражнику хотелось верить, что наёмник Ликира. Стотид невозмутимо подошёл к нему, пнул, удостоверяясь, что тот помер, и выдернул из его шеи свой нож. Никес пробормотал слова благодарности.

– Нам бы по крышам… Где твой ближайший отряд, командир?

– Должны быть через два поворота отсюда.

– Ладно, так пойдём…

Далеко не сразу удалось Никесу собрать своих людей – всего около трёх десятков стражников. Последнюю группу он нашёл, предварительно разняв драку между несколькими солдатами и рэмеи, не сошедшимися во мнениях касательно союза. Благо, имперские воины узнали в нём человека, верного царевичу, а то неизвестно, чем бы кончилось дело. Сражаться между собой сейчас было недопустимо.

Никес не мог позволить себе потерять время на сбор остальных, да и пользы от них больше в городе. Он должен был спешить к акрополю.

Леддна превратилась в обитель безумия, воющую на разные голоса и беспрерывно бряцающую оружием. Ближе к Дворцовой Тропе стычки уже, казалось, шли повсеместно. Никес и стражники бежали, но иногда им приходилось практически прорубать себе дорогу, хоть улицы они старались выбирать более безлюдные.

К рыночной площади они подоспели, когда там уже вовсю шёл бой. Авангард рэмеи, выстроившись в один из их совершенных боевых порядков, теснил наёмников к Дворцовой Тропе. Со стороны улиц люди военачальника Нэбвена и ещё часть рэмеи сражались с людьми Ликира. Прорваться на Тропу, насколько мог оценить Никес, пока не представлялось возможным – слишком много воинов защищали проход к акрополю. Смять их было уже не столь легко, как немногочисленную стражу у ворот. Они хорошо подготовились к приходу царевича и ждали его.

Никес разглядел сына Императора, из центра отряда командовавшего наступлением. Военачальника Нэбвена нигде не было видно. Все голоса слились воедино. Почти безотчётно он отдал несколько команд своим людям, чтобы те выстроились и тоже пошли в наступление. В тот же момент командир стражи увидел, как с дальнего конца площади вышел ещё один отряд, готовый ударить во фланг рэмейскому авангарду. Срывая голос, Никес заорал что-то предупреждающее, но его никто не слышал.

Почти одновременно зазвучал другой голос, звонкий, легко проре́завший какофонию боя и пролетевший над сражавшимися, точно птица:

– Золотая благоволит царице!

Царевич вскинул свой хопеш с торжествующим кличем. Отряд, вместо того чтобы ударить во фланг, пошёл в наступление вместе с рэмейским авангардом.

Никес ошалело посмотрел на крыши, с которых прозвучал крик, а потом перевёл взгляд на Стотида. Разбойник хмыкнул и пожал плечами.

– Вишь, не все верны Ликиру. Акрополь близко, командир.

Стражники присоединились к рэмейскому авангарду с другого фланга. Никес почувствовал странный прилив сил, точно ему передалось воодушевление имперских солдат, которых вёл сын их живого бога. Поверх нападавших он видел уходящую вверх к холмам Дворцовую Тропу – широкую дорогу к вратам, которую заполонили воины. Сам дворец, храмы и усадьбы богатых горожан защищала высокая каменная стена. Сейчас, когда Никес сражался рядом с рэмеи, эта стена уже не казалась ему настолько неприступной.

– Я уже иду, Клийя… – прошептал он.

А потом сражение изгнало из его головы все прочие мысли.

⁂

Хиру нравилось его положение в городе. Градоправитель наделил наёмников властью даже большей, чем та, которой обладала городская стража. Они стали его личным войском. Их боялись и уважали. Им наливали лучшие напитки. На рынке они иногда могли не платить за товар. Стыдливые местные девицы боялись отказывать им и стремились угождать. Да и платил хозяин Леддны щедро. В общем, не жизнь, а сады богов.

В последние месяцы сюда, конечно, доходили тревожные слухи о продвижении рэмейского войска. Но Хир со своим маленьким отрядом не торопился на защиту лебайских границ. Были у его людей занятия и поважнее – да вот хоть прыть местных стражников изредка унимать. Конечно, поход тот ничем хорошим не кончился – кого демонокровные не убили сразу, тех казнил рогатый царевич. Дальше слухи поползли ещё более красочные. Одни говорили, что солдат было не больше сотни, и в это ещё можно было поверить, другие же описывали целую армию. Наличие в строю кого-то из императорской семьи никогда не было добрым знаком для противников рэмеи. В рогатых на поле боя и так демоны вселялись, а уж если их вёл кто-то из их правителей – рэмеи и вовсе зверели.

Разведка доложила, что под стены города царевич привёл даже меньше сотни воинов. Какими бы ни были рэмеи умелыми бойцами со всеми их прекрасными построениями и стратегиями, но какая-то жалкая сотня не могла тягаться со всеми наёмниками, защищавшими Леддну. Сломить их натиск было вполне реально. А потом нацепить голову их предводителя на копьё – для устрашения соседей. Вот только оказалось, что царевич призвал других, и откуда он взял ещё воинов, никто не знал.

Сейчас, когда Хир стоял на Дворцовой Тропе – к счастью, не в первых рядах – он понимал, что даже полсотни воинов, составлявших рэмейский авангард, были силой немалой. Страшные сказки о рогатых не преувеличивали, а в чём-то даже преуменьшали действительность. Они двигались как один человек. Они ничего не боялись. И ничто не могло их остановить… С суеверным ужасом Хир смотрел, как погибают на копьях люди, как безжалостно отсекают части человеческих тел изогнутые рэмейские клинки. Ему казалось, что огненный взор царевича настигает его сквозь строй солдат и пригвождает к месту.

В тот момент, когда появился отряд Нератиса, Хир почувствовал, что напряжение его немного отпустило. Крепче сжав меч, он даже выкрикнул своим бойцам несколько команд, бессмысленных, вроде «держать строй!» и «не отступать!», но придававших ему самому больше уверенности. Рэмеи не могли быть неуязвимыми. Их фланг уже ослаблен. Если тем, кто сражался сейчас на улицах, удастся прорваться и ударить в тыл имперскому авангарду – наёмники на Дворцовой Тропе разметают отряд…

Что-то пошло не так. Неужели глаза подвели его? Люди Нератиса, проклятого полукровки, не ударили с фланга, как должны были. Они предали своих и присоединились к рэмеи!

В тот миг, когда царевич вскинул свой изогнутый меч и рэмеи атаковали с новой силой, Хир понял, что больше не может находиться здесь. Он развернулся, растолкал своих людей и бегом побежал вверх по Дворцовой Тропе, к вратам акрополя. «Ворота тоже должен кто-то защищать», – успокаивал он себя. Но пока он бежал, ему казалось, что спину пронзает этот вездесущий взгляд… пронзает… обжигает… убивает…

Никто не заметил, чья стрела остановила бег командира небольшого отряда наёмников. Горевать о нём было некому, да и некогда – наступление продолжалось.

⁂

Ликир осушил залпом оставшиеся полкубка вина и откинулся на расшитых подушках. Вести из нижнего города были одна хуже другой. В том, что проклятые демонокровные сомнут стражу у ворот, он не сомневался – жертва была приемлемой, позволяющей купить время и забрать у врага часть силы. Но теперь его собственные воины с трудом удерживали Дворцовую Тропу! Разорвите гончие Каэрну этого самодовольного мальчишку, сожги его Владыка пустыни! А лучше и то, и другое вместе. Но прежде Ликир ещё преподаст ему урок повиновения. Рабский ошейник пойдёт ему куда лучше золотых ожерелий, а за горами всегда нужны гладиаторы… Из рогатых, если их немного пообтесать, всегда получались хорошие гладиаторы для кровавых, не вполне законных зрелищ.

Как бы там ни было, этот юнец пожалеет, что вторгся в его, Ликира, город. А Император ещё непременно станцует под ту мелодию, которую напоют в Данваэнноне, – за призрачную надежду узнать, где держат его драгоценного живого сына. Кто убил старшего царевича, наследника трона, Ликир действительно не знал. Он старался не слишком углубляться в политику высокорождённых и не задавать лишних вопросов. Какой-то наёмный отряд пересекал его земли – их велено было не трогать. Но мало ли проходит здесь отрядов? Ссориться с Императором ему, конечно, тоже не хотелось, потому как Император жил значительно ближе, чем союзники за горами… Но сейчас демонокровные совсем обезумели. А этот гордый щенок, которому не помешало бы выдать несколько десятков палок, не просто выжил, но ещё и напасть посмел! Хуже того – он назвал себя хозяином его, Ликировых, земель!

Не справились обученные высокими господами танцовщицы… Мальчишка давно уже должен был отправиться к себе в логово, скуля и харкая кровью. Там бы его, конечно, вылечили местные чудотворцы, но соваться в Лебайю он бы впредь зарёкся. Разве ж можно было поручать такое серьёзное дело женщине! Женщины хороши для другого. Наверняка Мисра слишком широко ноги раскинула и позабыла о том, зачем её послали, иначе какие демоны принесли сюда войско?!

Ликир в раздражении снёс кулаком поднос с виноградом и сладостями. Две грациозные молоденькие танцовщицы, услаждавшие его взор под тонкий напев флейт, одновременно вздрогнули и сбились с ритма, хотя и быстро исправились. Увы, в последнее время градоправитель пережил слишком много тревог, и его уже почти не радовали ни сладкие девичьи перси, ни манящие изгибами чресла. Не вдохновляли его ни новые наложницы помоложе, которых ему старательно поставляли приближённые, ни даже его любимица – утончённая гордая Клийя, доставшаяся ему с такими хлопотами. Нрав Клийи, при всей её несговорчивости, приятно волновал его. Она напоминала Ликиру о том, что он, при должной хитрости и разумности, способен справиться с любым врагом. Ну а то, что её каждый раз приходилось принуждать – так и в том была известная доля пикантности… Градоправитель вздохнул. Нет, даже Клийю звать сейчас ему не хотелось. Гораздо больше он бы обрадовался добрым вестям от разведчиков. Конечно, ждать в акрополе он мог долго, очень долго… но союзникам следовало бы поспешить.

Также Ликир думал о том, что ему самому следовало бы несколько поменять своё окружение. На кого-то действовали награды, на кого-то угрозы, на кого-то хитрость. Он далеко не первый год занимал пост градоправителя и знал силы и слабости своих приближённых. Вот только слишком уж быстро многие из них задумались о том, чтобы переметнуться, – стоило только засверкать вдалеке имперским щитам. Что ж, когда всё закончится, он как следует почистит этот город. Но пока все эти блюдолизы ему так или иначе могли пригодиться – кто в качестве помощника, а кто и в качестве жертвы…

Эти невесёлые мысли прервал приход гонца. Пав ниц, он доложил о том, что войско царевича окончательно захватило нижний город и оттеснило защитников почти к самому акрополю. В гневе Ликир прогнал перепуганных танцовщиц, после чего, дабы хоть как-то поднять себе настроение, повелел заколоть посланника, принесшего столь неугодную весть. Выбрав лучшего из своих разведчиков, он направил его с вестью к союзникам по тайной тропе.

Акрополь готовился к затяжной осаде. Градоправитель же задумался о том, стоило ли дожидаться её окончания.

⁂

– Дай мне ещё отвара, милая.

– Деточка, да ты ведь себя всю и так внутри пережгла, – посетовала пожилая Тафена. – И господин наш в последние дни не то чтобы очень… силён.

– Не хочу, чтобы даже вероятность такая была, – Клийя решительно тряхнула головой и с ненавистью посмотрела на двери, через которые обычно приходил Ликир. – Дай ещё, прошу.

– Боюсь, ты никогда родить уже не сможешь… – Тафена тяжело вздохнула.

– И хорошо. Нет уже того, от кого я хотела выносить сына. А сейчас я жалею лишь о том, что не могу и вовсе выжечь своё чрево.

– Нет-нет, так не говори! Боги услышат – что тогда делать станешь?

– Пусть услышат… – Клийя устало откинулась на ложе и посмотрела в покрытый помпезными росписями с золочёными цветами потолок.

Она надеялась, что сможет привыкнуть, что ей станет безразлично. Человек ведь привыкает ко многому, тем более женщина, чья доля от рождения – терпеть. Но до сих пор её кожа горела под ненавистными прикосновениями, и она ненавидела себя не меньше, чем Ликира, за пережитые унижения. Иногда ей хотелось просто сбросить с себя опротивевшую смертную оболочку. Но наложить на себя руки духу ей так и не хватило – что-то останавливало её, и она никак не могла понять, что. Может, страх, а может, и надежда… на что-то. Даже то, что она сделала с собой, не помогло, – несмотря на ожоги с левой стороны лица, Клийя по-прежнему оставалось красивой. Впрочем, раз Ликиру нравились шрамы от хлыста на её теле, видимо, не возражал он и против ожогов.

Ей говорили, что Никес – её храбрый заботливый Никес, золотой защитник Леддны – был предателем, что он навлёк на всех них беду. Что он хотел поднять восстание и захватить власть, а ещё покушался на жизнь наследника Императора. Рэмеи карали быстро и жестоко. Наказания для тех, кто угрожал вельможам, а тем более правителям, были страшными и у эльфов, что уж говорить о демонокровных. Клийя была готова пересечь босиком пустыню и омыть слезами ступни царевича, только бы тот позволил увидеть любимого ещё раз… Она знала – Никес не виноват. Он не умел интриговать. Он умел сражаться и защищать… и заботиться о своих, как никто.

Клийя почувствовала, как сжалось горло. Слишком много слёз она уже пролила, а всё равно было так больно. Чем же заслужили они перед Богами такую несправедливость?! Ведь и без того их путь к браку не был простым. Отчего же так прогневало высших их счастье?!

Когда до женской половины дворца дошли первые вести о том, что имперское войско приближалось к стенам Леддны, Клийя не испугалась. В минуты горечи и отчаяния – а прочие её эмоции умерли вместе с Никесом – она желала даже, чтобы в гневе царевич спалил дотла весь их проклятый город. Единственное, о чём она мечтала – увидеть его, того, кого все так боялись, и спросить, чтобы успокоить своё сердце, что же сталось с её командиром, прежде чем изогнутый рэмейский клинок срубит ей голову.

Тафена поднесла горький отвар. Клийя сделала несколько маленьких глотков, смакуя вкус трав, отравлявших её тело. Настоящих ядов ей было не достать – Ликир зорко следил за своей собственностью. И так уже не уследил за ней у горящего светильника – за то поплатились жизнью две служанки. Она думала о женщинах, живших здесь, как и она, прежде всего для услады их господина. В женщинах никто не видел силу… они могли быть незаметны, как тени, когда смотрели в пол и подчинялись каждому слову или даже лёгкому жесту.

– Что слышно о войске золотоглазого демона, Тафена? – спросила Клийя. – Здесь шепчутся, будто скоро он захватит дворец. А иные говорят, что всё же удалось прогнать его до стен нижнего города.

– Демоны близко, девочка, – вздохнула старая служанка. – Если и правда возьмут они Леддну, то никого не пощадят. Кого-то сразу разрубят на куски. А кого-то освежуют заживо, набьют сухой травой и тряпками, как кукол, да выставят здесь, точно живых.

– Зачем это им? – Клийя невольно рассмеялась.

– Чтоб город остался вроде как обитаем, – совершенно серьёзно ответила Тафена. – Они верят, что когда тело у тебя выглядит как живое, то и душа далеко не уходит. Мы будем медленно истлевать здесь на радость царевичу. Такое он для нас уготовил наказание.

– Я слышала, что они разделывают тела заживо и сушат. Но чтоб куклы… нет, не верится, – покачала головой Клийя.

– Женщин они щадят иногда. Сколько ведь они в наших землях без женщин? Вот только захочешь ли ты быть с целым отрядом демонов.

– Лучше уж с отрядом… да хоть с самим их собачьим богом, господином падальщиков! – Клийя недобро усмехнулась.

Резко поднявшись, она отставила чашу и сдёрнула с себя наряд из крохотных кусочков бесценного эльфийского шёлка, соединённых золочёными шнурами. Тафена даже не стала останавливать её напоминанием, что господин мог сегодня зайти, а только поднесла светлое драпированное платье.

Клийя оделась и подошла к окну. К несчастью, окна женской половины выходили на прекрасные сады и оливковые рощи. Отсюда даже краем глаза было не увидеть, что же происходит в городе.

Она могла бы немного помочь царевичу. Никто ведь не знал, что у женщин может хватить и сил, и смелости… Ликир заплатит за то, что сделал с её Никесом.

Глава 28

1-й месяц Сезона Жары

Внизу, вокруг города, полыхали погребальные костры. Едкий запах горящей плоти, витавший над холмами, разогнал даже то зверьё, которое не успело сбежать раньше, почуяв приближение войска.

Медленно пережёвывая горьковатый питательный корень, Мисра смотрела вниз из своего укрытия, откуда ничто не заслоняло вид на акрополь и стены нижнего города. Тщательно она проверила своё оружие. Кинжалы выходили из ножен легко и бесшумно, а сами ножны удобно крепились ремнями на поясе и вокруг бёдер. Стрел в маленьком колчане было предостаточно. Лёгкий лук не успел отсыреть и был отменно упругим. Всё оружие Мисры ждало её в тайнике в нескольких часах хода от деревни Сафара. Там же хранилось и оружие Хинны. Его девушка тоже взяла с собой – не пропадать же добру.

Среди холмов она легко оторвалась от преследователей. Что могли сделать сельские охотники, даже хорошо знавшие местность, против ученицы эльфов? Эти земли были и её домом тоже. В отличие от селян, она умела красться во тьме, как дикий зверь, и выбирать тайные безопасные тропы, держась в стороне от хищников, не потому даже, что боялась их, а просто чтобы не терять времени. Убивать девчонку, сестру Дареи, она не собиралась, но та задавала слишком много вопросов и попыталась помешать Мисре исчезнуть. Ученица эльфов очень спешила, хоть и знала, что ей не нагнать царевича до того, как он достигнет Леддны.

В одной из деревень, соседствовавших с лагерем демонокровных, Мисра без зазрения совести украла коня. Путешествовать верхом было быстрее, хотя так она и теряла преимущество потайных троп. В окрестностях Леддны девушка отпустила коня и вернулась на тайные тропы в холмах. И вот теперь она была здесь…

Точно большая хищная птица, Мисра замерла, балансируя на каменистом уступе. Ветер холодил её кожу, пробирался под шерстяную накидку. В своей короткой тунике с разрезами на бёдрах, в удобных высоких сандалиях до колен, с луком и колчаном она походила на лебайскую богиню охоты, некогда пришедшую к людям из эльфийских лесов, а совсем не на красивую глупышку, какой её знали в деревне. Волосы, заплетённые в косу и собранные в узел, растрепались, и с прядями играл ветер, но она не замечала этого. До рези в глазах Мисра вглядывалась в очертания города внизу и в яркие цветы погребального пламени на тёмном теле ночи.

Рэмеи чтили мёртвых – и своих, и чужих. Они похоронили врагов так, как сумели. Сколько же погибло сегодня? Сколькими жизнями была куплена победа золотоглазого демона? Девушка качнула головой и потёрла лицо. Её маска слишком вросла… Мисра разрушила свою легенду, но сыгранная роль ещё не отпускала её. Она всё помнила. Она больше не хотела смерти этому жестокому красивому мальчику с огненным сердцем. Но ведь были в жизни вещи и страшнее смерти…

Мисра вздохнула и перевела взгляд на акрополь. Она могла бы разведать, что происходило внизу, и доложить Ликиру. У неё хватило бы умений проникнуть в город, минуя войско, – тайные тропы были ей хорошо известны. Но она не хотела. Ликир совершил много глупостей и не заслуживал больше её риска. А риск теперь был очень велик. В том, что её искали, девушка не сомневалась. По пути в Леддну она выследила Працита, сына старосты Сафара, и догадывалась, с какими именно новостями он спешил к царевичу. Староста всё-таки вспомнил погребение Хинны. Это было единственным и главным промахом Мисры – она надела ожерелье на мёртвую подругу слишком поздно. Сделать это следовало до того, как кто-то пришёл. Но что поделать, ведь нашла Хинну она уже после боя и прибыла туда почти одновременно с Сафаром и рэмейскими солдатами. Она едва успела достоверно сыграть сцену горя.

Некоторое время Мисра следовала за Працитом, раздумывая, не убрать ли его тихонько, пока не натворил дел. Тогда он не принёс бы Ренэфу новости… да только что бы это изменило? Люди свой выбор сделали – приняли господство демонокровных, как уже случалось не раз в истории.

Итак, золотоглазый демон знал, что она пыталась убить его, и наверняка приказал своим доставить её живой. Вот только найти её будет непросто, если она сама того не захочет. В том, что они ещё встретятся, Мисра не сомневалась, но на этот раз встреча произойдёт на её условиях.

⁂

В эту ночь люди и рэмеи воздавали последние почести павшим. Люди предавали тела своих огню, жаркому, как сердце мира и солнечный свет. Рэмеи омывали своих мёртвых и передавали жрецам Ануи для молитвы, чтобы впоследствии переправить в Таур-Дуат, пока сила служителей Стража Порога хранила плоть от распада. А после, когда скорбный труд был окончен, воины собирались у костров и поминали ушедших товарищей за вином и разговорами.

Мёртвых наёмников также предали огню: рэмейские жрецы настояли, чтобы город очистили со всей тщательностью – жаркий климат был слишком благодатен для распространения инфекций. Ренэф объявил во всеуслышание, что позволит людям Ликира забрать своих мертвецов, согласно древней традиции, по которой воины не нападали на безоружных, пока те отдавали дань памяти павших. Но градоправитель так и не послал никого за телами. Это удивило многих.

Царевич не пил у костров. В сопровождении Нэбвена и нескольких воинов он быстро обошёл лагерь, разбитый под стенами города, и переговорил с командирами, едва найдя в себе силы на слова похвалы. Когда бой завершился, юноша снова ощутил это странное опустошение, лишавшее остроты его мысли и чувства. Они победили, притом с небольшими потерями – слава Богам! Нижний город принадлежал ему, но победа была неполной. В сердце Леддны по-прежнему укрывался враг – тот, кто видел в чести слабость.

После обхода царевич предпочёл уединиться. Ренэфа проводили в верхние комнаты одного из домов на рыночной площади. Дом принадлежал богатому купцу, и тот с готовностью уступил его во временное пользование рэмейскому царевичу. Мебель здесь была добротной, окна украшали расшитые драпировки, а полы устилали мягкие циновки и тонкие тканые ковры. Часть из них была явно рэмейской работы и куплена в Империи.

Здесь, под защитой своих воинов, Ренэф позволил себе снять доспех. Слегка подогретой колодезной водой он с удовольствием омыл своё тело от корки пота, пыли и крови. Мышцы гудели, но эта боль была приятной. Кожу местами саднило, но серьёзных ран он не получил.

Не успел Ренэф закончить с омовением и вознести благодарственные молитвы Богам, как пришёл Тэшен, чтобы осмотреть его. Адъютант принёс горячий ужин и удалился, чтобы не тревожить попусту своего господина.

– Боги хранят тебя, царевич, – заметил целитель, придирчиво оглядывая юношу и ощупывая его тело. – Тебя и тех, кто идёт за тобой. Мы полагали, всё будет намного, намного хуже… однако наши воины пострадали даже меньше, чем во время нападения на границе.

– Это только начало, – возразил Ренэф.

Голос его охрип от команд и окриков, и говорить совсем не хотелось. Он отхлебнул травяной отвар из глиняной кружки и наклонился к плошке, принюхиваясь. Каша из полбы[45] была густо приправлена сушёными травами. Рядом лежал толстый ломоть тёмного хлеба. В животе у Ренэфа заурчало – он уже и забыл, когда ел сегодня. Как и его солдаты, он заслужил пищу и отдых.

Запихав в рот кусок хлеба, он жадно принялся за кашу, однако внимательно слушал Тэшена. Жрец доложил, что прибывшие с царевичем и военачальником рэмейские целители наскоро организовали в городе лазарет. Лекари из Леддны хотели присоединиться к ним, однако военачальник Нэбвен разделял опасения Ренэфа – риск доверить раненых местным людям был чрезмерно велик. С другой стороны, жрецов было слишком мало, чтобы успеть помочь всем. Вопрос пока оставался нерешённым, и сейчас царевич был не в силах размышлять о нём. Он запросил подробный доклад о состоянии своих воинов – настолько подробный, насколько Тэшен мог дать сейчас, по ещё не полным сведениям. Слушая целителя, Ренэф чистил свой доспех и оружие. Делать это он, как и всякий солдат, предпочитал сам. Первое, чему обучали имперских солдат, – заботиться о снаряжении, потому что от снаряжения зависела жизнь воина. Но сегодня царевич слишком устал и отложил бо́льшую часть работы на утро.

– Сколько, ты думаешь, продлится осада, мой господин? – спросил целитель, закончив доклад.

– Я не планирую делать её долгой, – ответил Ренэф, взвешивая на руке свой только что тщательно отполированный хопеш.

– Припасов для солдат может не хватить, тем более что войско твоё пополнилось изрядно.

– Знаю, – кивнул царевич и недобро усмехнулся. – Но нам известно, как припасы для акрополя пополняет Ликир. Верь мне, я не заставлю моих воинов голодать.

Тэшен кивнул и собрал свои инструменты.

– Что ж, не смею больше нарушать твой отдых, царевич, – жрец подчеркнул слово «отдых» и несколько неодобрительно посмотрел на разложенные детали доспеха. – Твой ум нужен нам ясным, а тело – крепким.

– Спасибо за беспокойство, – Ренэф чуть улыбнулся. – Как видишь, Боги и правда хранят меня. Я прошу тебя посвятить свои силы тем, кому они сейчас нужнее, чем мне.

Тэшен удивлённо вскинул брови, но потом поклонился.

– Долг обязывает меня оставаться подле тебя, мой господин, но твоя просьба благородна. Я пригляжу за твоими солдатами.

Лишь когда Тэшен ушёл, царевич позволил себе поддаться сковывавшей его усталости. Оставшись в одиночестве, он бережно сложил доспех и тряпицы и любовно провёл ладонью по защищающим крыльям Богини на нагруднике. Аусетаар, благословенная мать Ваэссира, берегла потомков Своего сына. Ваэссир давал ему силу охранять и воплощать Закон на земле, а Сатех даровал ярость и мощь, чтобы разить врагов. С такими покровителями он не мог проиграть.

С этими мыслями Ренэф забылся крепким сном, едва только голова его коснулась циновки. В его снах Ануи приветствовал павших, а Ваэссир вдохновлял живых на победу.

⁂

Нэбвен знал, что Ренэф поднимется рано, сколь ни напряжёнными выдались последние полтора суток, и не стал заставлять царевича ждать. Внутренне военачальник неустанно благодарил всех Богов за то, что уберегли большую часть воинов. Его опыт позволял ему гораздо отчётливей, чем Ренэфу, сознавать и судить, насколько удачно для рэмеи прошли бои за нижний город. Конечно же, Леддна досталась им не даром, но изначальные предположения Нэбвена о том, как пройдёт захват, были куда менее радужными.

Военачальник, облачённый в доспех, ждал царевича на рыночной площади совсем недолго, когда заметил приближающегося Ренэфа в сопровождении пары телохранителей – второго царевич выбрал из своего отряда некоторое время назад, только теперь заменив того, кто пал от «Пьянящего вздоха» в деревне Сафара. Его твёрдый чеканный шаг, гордый разворот плеч, уверенный взгляд – всё это радовало Нэбвена сейчас, как никогда. Сын его друга был жив и практически невредим. В самой гуще боя крылья Богини заслонили его, и, казалось, сам Ваэссир отводил удары врагов и направлял его руку. Воочию Нэбвен увидел власть царевича над солдатами. Золотая кровь Богов действительно горела в нём. Легенды говорили о том, как Император, лично ведущий своих солдат в бой, был способен вдохновить даже погибающее, находящееся в меньшинстве войско на победу. Ренэф хоть и не был пока Императором, но Сила Эмхет уже была ему доступна. Если таланты Хэфера лежали в сфере дипломатии и политики, в понимании подводных течений и умении найти подход к окружающим, то сила Ренэфа раскрывалась на поле боя. Нэбвен чувствовал нечто подобное, когда давным-давно сопровождал в бою Секенэфа. Отголоски и искры той самой Силы он ощутил во вчерашнем сражении за нижний город. Что уж было говорить о простых воинах! Ренэф мог приказать им идти за ним в Сатехово пламя, и они бы пошли, не раздумывая. Пока ещё юноша был командиром взвода – немалое для его лет достижение. Но однажды он сумеет вдохновлять целую армию, в этом Нэбвен уже не сомневался. Именно так преломлялся дар Эмхет в этом потомке Ваэссира. И пребывание в Лебайе понемногу шлифовало и ограняло дар молодого царевича. Вряд ли Ренэф сам в полной мере осознавал свою растущую силу. С взращиванием её нельзя было спешить, ведь хрупкую гармонию нарушить так легко… Но сейчас военачальник был преисполнен гордости за Ренэфа и уже предвкушал, как доложит обо всём Секенэфу. «Владыка и друг мой, не стоит тебе недооценивать своего младшего сына», – в который уже раз подумал Нэбвен, глядя на царевича, и чуть склонил голову, когда тот поравнялся с ним.

Ренэф с улыбкой отсалютовал старшему рэмеи. Настроение у него, похоже, было великолепным – за это Нэбвен тоже был благодарен Богам.

– Твоя поддержка была неоценима, военачальник, – сказал юноша после того, как они обменялись крепкими воинскими рукопожатиями.

– Я здесь, чтобы помочь тебе, – с улыбкой в который раз повторил старший рэмеи.

Ещё недавно его советы раздражали царевича – юноша всё хотел сделать сам. То, что выстроилось между ними теперь – невероятно! – было похоже… на дружбу. Ренэф научился доверять старшему товарищу и его суждениям, при этом сохраняя твёрдость собственного мнения. Сложные и непредсказуемые обстоятельства сблизили их.

Вместе они двинулись по рыночной площади, чтобы обойти акрополь кругом для осмотра. При этом держались они на почтительном расстоянии от его стен. Солдаты следовали за ними на удалении в несколько шагов, чтобы дать возможность поговорить приватно.

– Что станем делать с городскими лекарями? – спросил Ренэф.

– Сотрудничать с людьми нам придётся в любом случае, поскольку Леддна станет новым приграничным гарнизоном. Но ты и сам понимаешь риски, – Нэбвен задумчиво огладил свои усы. – Приставить к ним надзор трудно – у нас и наших жрецов без того хватает забот.

– Давай поручим им заботу о горожанах… и о страже, если Никес согласится. Он лучше знает настроения местных.

– Хорошая мысль, – одобрительно кивнул Нэбвен.

Он и сам думал о чём-то подобном.

Во всё время разговора Ренэф, прищурившись, оглядывал акрополь. Сейчас же царевич остановился и пристально смотрел на стены. Высотой примерно в три роста, они были сложены из огромных неровных камней, пригнанных друг к другу достаточно плотно – не настолько, как в более совершенных крепостях, но на совесть. Пустоты были заполнены мелкими камнями и замазаны строительным раствором, так что зазоров совсем не оставалось. По верхней части шли небольшие укрытия для лучников и стражи. Но стены не были единственным препятствием. Акрополь располагался в скалистых холмах. Построенный разноуровневыми террасами, он возвышался над всем остальным городом. Когда-то сами рэмеи научили людей использовать эти очевидные стратегические преимущества данной местности, научили обтёсывать камни и строить крепости. Ирония истории заключалась в том, что сами люди с их умением быстро перенимать полезное и приспосабливаться к любым условиям теперь с лёгкостью использовали полученные знания против рэмеи.

По отвесным скалам, высота которых в некоторых местах превышала даже высоту стен, нельзя было забраться без риска для солдат. Защитники акрополя с лёгкостью уничтожат нападавших – им даже стрел тратить не придётся, достаточно будет кипящего масла. Осадные лестницы, учитывая рельеф местности, тоже были бесполезны. Заход в акрополь осуществлялся только со стороны Дворцовой Тропы… и с других троп, тайных, часть которых была известна Никесу.

Всё это они с Ренэфом обсуждали и раньше, но одно дело было говорить в теории, а иное – воочию увидеть то, с чем им предстояло столкнуться. Взгляд царевича скользил по скалам, по грубо обтёсанным камням стен в поисках хоть каких-то уязвимых мест… и не находил их.

– Городские кузницы будут в нашем распоряжении? – спросил он.

– Разумеется, – кивнул Нэбвен. – Весь нижний город в твоём распоряжении.

– Хорошо. На склонах холмов за городом растут деревья с могучими стволами – кипарисы[46]? Здесь их не так много, как севернее, но нам хватит. Мы должны найти самый крепкий… достойный этих ворот. Металл возьмём у местных.

– Ты хочешь построить настоящий таран – «голову демона»? – уточнил Нэбвен. – Это можно… хотя я бы также посоветовал установить камнемёты на рыночной площади, как раз со стороны ворот. Большого вреда стенам мы отсюда не причиним, но башни можем повредить изрядно.

– Так и сделаем, – кивнул Ренэф, не отрывая взгляд от акрополя.

– Но мы столкнёмся со сложностями, мой царевич. В нашем распоряжении нет проектантов и строителей[47]. Этот поход изначально не подразумевал захват города, а Владыка наш прислал только воинов.

Царевич посмотрел на него.

– Не беспокойся, военачальник. Я взял с собой не только карты. А для тебя это не первая крепость. По чертежам мы сумеем создать если не лучшие осадные машины, то вполне сносные. Я сам готов руководить строительством, но мне понадобится твоя помощь.

Нэбвен поклонился, выражая согласие. Уже не в первый раз он думал о том, что Ренэф предусмотрел многое, и без советов царицы здесь тоже не обошлось. С самого начала царевич предполагал, что в итоге им всё равно придётся пойти на Леддну. Что же ещё он планировал? Военачальник надеялся, что обойдётся без неприятных неожиданностей, и что перед ним не встанет необходимость исполнить приказ Владыки, о котором Ренэф не знал.

Их внимание привлекло волнение со стороны домов. Рыночная площадь была оцеплена солдатами на то время, пока организовывалось переселение жителей ближе к границам города, чтобы воины могли квартироваться в Леддне. Отряды Ренэфа и Нэбвена уже расположились в домах и шатрах на площади. Горожане не возражали – напротив, старались оказывать всяческое содействие. Быть там, где должны развернуться основные бои, не желал никто, и многие предпочли укрыться поближе к городским стенам. Стражники Никеса помогли организовать переселение и сами провожали жителей. Так было спокойнее всем.

Внезапно Ренэф нахмурился.

– Что там происходит?

В общем гомоне отчётливо прозвучал отчаянный крик. Кто-то взывал к царевичу.

Юноша зашагал к солдатам. Нэбвен последовал за ним. Пара воинов удерживала мужчину в яркой добротной тунике. Тот всеми силами пытался прорваться на площадь. Заприметив приближавшегося Ренэфа, он прекратил сопротивляться и упал на колени. Подоспевший к царевичу солдат отсалютовал и доложил:

– Мой господин, этот торговец желал говорить с тобой. Не изволь беспокоиться.

– Нет, изволю, – возразил Ренэф. – Что ему нужно?

– Сын Солнца, умоляю, выслушай! – воскликнул человек на ломанном рэмейском.

Воины приставили клинки к его горлу, но он продолжал голосить.

Жестом Ренэф велел воинам опустить оружие. Когда торговец дёрнулся было к царевичу, один из солдат удержал его за плечо.

– Мой дом, моё богатство… всё тебе! – воскликнул мужчина дрожащим от сдерживаемых эмоций голосом. – Но дочерей… дочерей моих не дай им забрать!

Нэбвен видел, как Ренэф изменился в лице, как сжались его челюсти.

– Кто забирает твоих дочерей? – сквозь зубы процедил он.

– Не гневайся, Сын Солнца… Твои солдаты… они…

Путаясь в словах, чередуя лебайское и рэмейское наречия, бедняга сумел изложить. Несколько человеческих воинов, защищённые, по их словам, волей рэмейского царевича, вторглись в его дом и попытались забрать не только имущество торговца – он готов был отдать его и так, лишь бы семью оставили в живых. Но воины пожелали дочерей хозяина, заявив, что закон был на их стороне, и что город этот, а значит, и жизни всех в нём, принадлежат царевичу и тем, кто ему служит.

Ренэф не стал дослушивать просьбу до конца. Он подозвал к себе нескольких солдат из своего отряда и повелел торговцу проводить их в свой дом. Что делать дальше, солдаты знали и так.

Нэбвен видел, как разгневан был юноша тем, что непотребства прикрывались его именем. Он уловил, как Ренэф чуть слышно выдохнул рядом: «Милосердие для них – признак слабости». Насилие жестоко каралось по законам Империи. Но сейчас положение царевича было щекотливым – он зависел от расположения воинов. Впрочем, в том, как юноша поступит, военачальник не сомневался и не вмешивался в происходящее – только подтвердил приказы Ренэфа.

На рыночной площади ещё недавно располагался помост для публичных выступлений, но его разнесли во время боёв. Сейчас для царевича соорудили новый и установили на нём кресло с изящной резьбой. Ренэф взошёл на помост и сел. Нэбвен встал по правую руку от него. Телохранители царевича и военачальника заняли места рядом.

По приказу рэмейских командиров и Никеса, на площади собрались люди и рэмеи. Через некоторое время солдаты привели троих наёмников и давешнего торговца, к которому жались две перепуганные девушки и женщина постарше – видимо, супруга. По жесту царевича торговец с семьёй остался ждать под защитой солдат. Наёмники приблизились к помосту. Нэбвен увидел, что Стотид возник неподалёку. Люди относились к отряду Нератиса – то есть на деле были в подчинении у Стотида. Ситуация становилась ещё более щекотливой.

– Город Леддна принадлежит рэмеи! – провозгласил Ренэф, и его воины одобрительно загудели. – Так велю я, царевич Эмхет, сын Владыки Таур-Дуат, да будет он вечно жив, здоров и благополучен. Это – наша земля, а посему на ней должен вершиться божественный Закон Империи. Мать Аусетаар, Владычица Таинств и Госпожа Очищающей Боли, повелела: тело свободной женщины может быть принесено ею самой в дар, но не взято силой.

– Эти бабы не свободны! – воскликнул один из наёмников. – Господин мой, мы помогли тебе завоевать нижний город. Мы всего лишь взяли обещанную награду.

Ренэф вскинул руку, призывая всех к молчанию. Нэбвен хорошо знал юношу, чтобы понять – тот нервничал. Вершить суды было вне его обязанностей и сферы знаний… пока ещё. Он боялся оступиться. И всё же он знал, что такое Закон, который защищали все Эмхет. Его представления в силу молодости могли быть слишком идеализированными, тем более для военного времени. Но как иначе рэмеи сохранили бы себя и свою культуру, если бы во времена хаоса они так легко бы этому хаосу поддавались? Сам Нэбвен прекрасно помнил, как тяжело было соблюдать Закон в ходе войны. Война стирала всякие границы, лишала многих и чести, и разума. И для того, чтобы сдерживать процесс разложения, должны были оставаться те, кто сохранял столпы Истины.

– Люди Леддны, принявшие нашу власть, принадлежат Таур-Дуат, как и все мы! – прогремел голос царевича. – По Закону Таур-Дуат женщина не является вещью, трофеем, что бы ни было принято на этих землях до нашего прихода. Мы не берём рабов. Вам придётся ответить перед Законом за совершённое преступление.

– Мы ничего не совершали!

– Подумаешь, какие нежные. Они противились твоей власти в нашем лице!

– Если кого и наказать – так это их и предателя-торговца!

– Ты не слышал, как он отзывался о тебе, когда мы пришли!

– Молчать! – рявкнул Ренэф. – Кто ваш командир?

Наёмники молчали и отводили глаза, не в силах выдержать его гневный взгляд. Нэбвен видел, как по рядам воинов прошло волнение, и вперёд выступил Нератис-полуэльф, бывший пират. Облачённый в украшенный искусным растительным узором кожаный доспех, он двигался с кошачьей грацией, как эльфийский охотник. На поясе у него висели два больших изогнутых ножа. Золотые браслеты украшали его тонкие руки, а в заострённых ушах покачивались блестящие кольца самых разных размеров. В отличие от длинноволосых эльфов, свои волосы Нератис коротко стриг. Аккуратная бородка выдавала в нём примесь людской крови, что также отличало его от гладколицых эльфов, хотя в чертах было больше эльфийского. Его красивое лицо казалось даже располагающим, но зелёные глаза имели очень знакомое Нэбвену выражение холодной расчётливой жестокости – не раз он видел такое во взглядах своих противников.

Поклонившись Ренэфу, Нератис проговорил своим необычным мелодичным голосом:

– Мой царевич, эти люди подчиняются мне. Я служу тебе и той, кто стоит за тобой. Выскажи свою волю.

Ренэф чуть склонил голову. Стотид ничем не выдал себя – он продолжал стоять рядом с Никесом словно бы не у дел. Лишь самый внимательный глаз мог бы заприметить, как они с Нератисом обменялись краткими взглядами.

Царевич подозвал к себе торговца и его семью. Их забрали в чём они были. Девушки придерживали на себе порванную одежду и испуганно жались к родителям. При виде сына Императора обе и вовсе чуть не лишились чувств от ужаса. Одна попыталась сбежать, но натолкнулась на шедшего за ними солдата и замерла. Тот осторожно подтолкнул её вперёд.

– Эти люди напали на твою семью? – обратился царевич к торговцу, кивнув на наёмников. – Отвечай правдиво, ибо наказание за лжесвидетельство предусмотрено не меньшее, чем за преступление, о котором мы говорим сейчас.

Торговец стал бледнее белых стен акрополя. Но под взглядом царевича он собрался с силами и, как мог чётко, изложил произошедшее. Девушки остались невредимы – воины Ренэфа пришли вовремя, чтобы остановить наёмников. Солдаты же выступали свидетелями. Сами девушки были слишком перепуганы, чтобы сказать что-либо.

– Очищающая боль, – сказал царевич, выслушав их. – Так завещала Госпожа. Двадцать плетей каждому.

– Царевич, мы сражаемся за тебя! – воскликнул наёмник.

– Как можешь ты поступить так с верными тебе?!

– Заткнитесь, – приглушённо рыкнул Нератис, и они стихли.

Ренэф подался вперёд и почти доброжелательно сказал:

– Насилие уже совершённое карается отсечением органов, – поднявшись, он добавил громче, так, чтобы каждый на площади слышал: – Те, кто посмеет противостоять мне и Закону, который я несу с собой, будут наказаны. Таково слово царевича Эмхет!

С этими словами он спустился с помоста в сопровождении своих телохранителей и Нэбвена. Посмотрев на полуэльфа, Ренэф велел:

– Ты, командир Нератис, приведёшь мой приговор в исполнение, поскольку это – твои люди.

Бывший пират поклонился. Он не спорил и не просил за своих. Такая поддержка была на вес золота. Ренэф поступил правильно, не оспаривая власть Нератиса над его отдельно взятым отрядом.

В течение часа приказ царевича был исполнен. Если Ренэф сегодня и обзавёлся парой новых недоброжелателей, оно того стоило – авторитет его среди солдат и горожан возрос многократно.

⁂

Клийя не ожидала, что другие женщины сразу же прислушаются к ней. Слишком долго они жили в страхе и покорности, а теперь страх только возрастал. Но у неё было одно неоспоримое преимущество, блистательная награда, которую она могла даровать тем, кто пойдёт за ней, – знания Никеса о тайных тропах, ведущих из акрополя в холмы. Её любимый супруг был мёртв, и всё же даже из своей могилы где-то в песках он заботился о ней. Если ей удастся выйти из дворца, она сумеет бежать из акрополя и увести с собой других женщин в общей суматохе. Но важно было подгадать момент верно и понять, на кого она действительно могла положиться.

Жадно она ловила все новости и слухи, доходившие до женской половины дворца. Рэмеи заняли нижний город и установили там свои порядки. Говорили, по крайней мере, что они не разделывали заживо жителей, как того боялась Тафена. Ликир всё чаще созывал на собрания влиятельных горожан, прятавшихся вместе с ним за стенами акрополя, и рассказывал им ужасы о рэмейской власти. Но вера его словам таяла, поскольку обещанные союзники так и не пришли, а имперские солдаты не чинили обещанных же беспорядков.

Клийю не беспокоила независимость города, а власть градоправителя пугала её гораздо больше, чем господство демонокровных. Она уже всё для себя решила и намеревалась помочь царевичу по-своему. В глубине души девушка надеялась, что уйдёт отсюда живой, сумеет вымолить аудиенцию у Сына Солнца и узнает наконец, что же стало с её Никесом. Может быть, царевич даже будет столь милосерден, что укажет, где похоронили бывшего командира стражи, чтобы она смогла принести дары и оплакать его.

По мере того, как таяла уверенность в градоправителе, понемногу росло число сторонниц Клийи – особенно среди девушек, попавших в гарем Ликира. В последнее время ему было не до наложниц, и у женщин выдавались минуты тайком обсудить, что им следовало сделать.

В тот день, когда содрогнулись стены акрополя, они были готовы.

Глава 29

1-й месяц Сезона Жары

Осада шла почти целую декаду. В последние дни на рыночной площади царило удивительное оживление. Горожанам выдался шанс своими глазами увидеть, как имперские солдаты создавали знаменитые боевые машины. Царевич призвал на помощь местных ремесленников и открыл для них мастерские. Вместе с военачальником Нэбвеном он лично руководил постройкой баллист-камнемётов, выбирая наиболее подходящее дерево, наиболее крепкие верёвки для рычагов. Каждый кузнец в Леддне был занят порученным ему делом – ковкой металлических частей для орудий. Никто не хотел оплошать перед новым хозяином города, ведь тех, кто служил ему, царевич защищал особо и награждал.

Машины получились не такими величественными, как во времена последней войны, но простой люд их вид всё равно повергал в изумление и трепет. По приказу царевича на рыночную площадь стаскивали камни со стороны холмов, к которым прилегала Леддна. Всего баллист было построено четыре, и все они нацелились на сторожевые башни над воротами акрополя. В назначенный срок рэмейские воины слаженно, по команде, зарядили баллисты обломками скальной породы и выпустили первый залп. Баллисты стреляли навесом[48]. Расстояние до стен акрополя и траектория полёта камней были рассчитаны таким образом, чтобы последние могли долететь до башен. Раз за разом звучали окрики командиров. Раз за разом возводились рычаги, и с треском снаряд разбивался о кладку сторожевых башен. Защитники акрополя вынуждены были отступить под укрытие зубцов – боялись, что рэмеи вдруг решат подвезти свои баллисты к самым воротам. Снабжённые крепкими колёсами, камнемёты вполне могли преодолеть Дворцовую Тропу. Однако рэмеи не спешили и продолжали стрелять из определённых ранее точек, пока не кончились снаряды.

К следующему дню солдаты принесли больше камней и продолжали обстрел башен. Защитники, немного пообвыкшись, поняли, что пробить ворота камнемётам было не под силу. Кладка башен крошилась, но существенного вреда баллисты пока не нанесли. К удивлению наёмников, рэмеи в качестве снарядов стали использовать и мелкий кирпич с кладки ближайших домов. Разбиваясь смертоносными брызгами, он заставлял защитников не покидать своего укрытия и не выходить к воротам. При этом рэмейские воины не предпринимали больше никаких попыток к штурму.

Всё это время за рыночной площадью шло другое строительство. По приказу царевича в холмах срубили один из самых крепких кипарисов, ствол которого был столь широк, что его едва могли обхватить два воина. Несколько десятков солдат потребовалось, чтобы спустить обтёсанный ствол с холмов и доставить в город. В то время другие воины перестраивали уже известные горожанам черепахи, расширяя их навесы и заново обтягивая двумя слоями шкур. На деревянных основаниях, поддерживаемых массивными колёсами, укрепили мощные столбы, а на них установили поперечные балки. После пришёл черёд кузнецов. Работа не останавливалась, пока царевич не остался доволен результатом.

На утро третьего дня, когда баллисты уже почти не пугали защитников акрополя и обстрел камнями стал для них чем-то обыденным, на рыночную площадь выкатилось чудовище, приводимое в движение шестью десятками имперских воинов. Скрытое под сплошной кровлей, сплетённой из ветвей и обтянутой кожами, огромное бревно покачивалось на толстых канатах. Это уже не был облегчённый таран, которым рэмеи вынесли ворота в частоколе. То было настоящее произведение осадного искусства, о котором в Леддне если кто и слышал, то только в страшных сказках. Жуткая рогатая морда, отлитая из бронзы, скалилась с передней части бревна, и невидящий взгляд её был устремлён на акрополь. Неспешно солдаты провезли конструкцию через площадь и двинулись по Дворцовой Тропе под восторженные крики зевак.

Защитники высыпали на стены и начали обстрел. Кто-то кричал, что бронзово-деревянного демона следовало поджечь. Но кровля надёжно защищала таран, а щиты – рэмейских воинов, приводивших его в движение. Когда конструкция приблизилась к воротам, грянул залп баллист, сгоняя защитников со стены. Теперь ясна стала цель этой стратегии – у наёмников не было шансов без риска для себя защитить подступы к воротам. Чудовище добралось до площадки перед акрополем и остановилось. Колёса воины зафиксировали деревянными клиньями.

Приказы царевича задавали ритм. Имперские воины взялись за канаты, оттягивая бревно назад настолько, насколько позволяла конструкция… и отпустили. Могучий удар сотряс ворота. Казалось, содрогнулись сами скалы, как во времена землетрясений, которых, слава Богам, вот уже несколько десятков лет не бывало в этих краях. За стенами началась паника. Таран вызывал в людях парализующий суеверный ужас, точно перед ними был живой демон, призванный рэмеи из пламенных глубин обители их предков.

Никто не решался подняться на стену. Лишь несколько самых храбрых наёмников попытались поджечь кровлю, но горящие стрелы скользили по пропитанному огнестойкими зельями навесу, а солдаты засыпа́ли огонь песком прежде, чем он успевал разгореться. Помимо воинов, приводивших таран в движение, здесь были и лучники, и они не остались в долгу. Но страшнее стрел были камни, перелетавшие через стену, – они уже успели покалечить кого-то из защитников.

Снова имперские воины, повинуясь приказу, натянули канаты. Снова качнулось чудовищное бревно, и бронзовая демоническая голова с силой врезалась в ворота, заставляя их содрогнуться. Солнечные лучи золотили гладко отполированную морду, безжалостный насмешливый оскал словно изрыгал адское пламя. Казалось, лик оживал и наполнялся собственной волей.

Грянул новый залп баллист, и кладка сторожевых башен посыпалась крошкой. Крики людей, команды, грохот – всё слилось в единый гул, с которым бронзовый демон вгрызался в ворота. И каждый его удар усиливал в людях ужас и отчаяние неотвратимости.

За стенами акрополя царила паника. Градоправитель заперся во дворце, отказываясь принимать кого-либо, и вельможи остались предоставлены сами себе. Кто-то пытался сплотиться с соседями, кто-то предлагал брать дворец штурмом и сдать Ликира рэмейскому царевичу. Часть наёмников просто вышла из повиновения и занялась грабежами. Другие ещё охраняли дворец и градоправителя, но и тем в душу закралось сомнение. Немногие остались на воротах, содрогавшихся от могучих ударов тарана. Становилось понятно, что рано или поздно, но рогатые возьмут акрополь, а защищать его изнутри будет уже некому.

Гнев толпы захлёстывал площадь перед дворцом. Наёмникам пока удавалось сдерживать народ на ступенях, но их решимость таяла. Людям было нечего терять. Одни требовали, чтобы Ликир явился и управлял обороной. Другие осыпа́ли злополучного сына Фотиса проклятиями за то, что именно он навлёк на Леддну гнев рэмейского Императора, а значит, ему и было отвечать. Градоправителя уже в открытую обвиняли во лжи – ни эльфы, ни люди из соседней области не пришли на помощь, а те, кто пришёл, приняли сторону царевича. Запасы продовольствия, пополнявшиеся через тайные тропы, Ликир также присвоил, якобы потому, что он кормил защитников города. Его союзники остались лишь с тем, что было у них в погребах и кладовых, а этого, конечно, не хватило бы на длительную осаду. К тому же теперь, когда осада акрополя переросла в штурм, для многих наступило время принятия решений. Кто-то уже всё для себя решил, ещё когда тайком пробирался в рэмейский лагерь. Эти люди заперлись в своих домах, и общая паника их почти не касалась.

Ликир даже не соизволил выйти на балкон и успокоить свой народ проникновенной речью из тех, которые он любил произносить в последнее время. В этом больше не было нужды. Время и силы требовались ему, чтобы собрать побольше ценностей и сбежать вместе с самым верным своим отрядом. Город уже был ему безразличен, а горожане тем более. Пусть хоть все сдохнут на копьях демонокровных – это была не его забота. Гораздо больше он хотел знать, почему не получил обещанную помощь, но эти вопросы он ещё успеет задать и уже не здесь.

Когда Ликир собственноручно завязывал последний тюк, к нему вбежал Кирт, командир отряда его охраны. Наёмник был явно встревожен и без лишних вступлений выпалил:

– Кто-то поджёг дворец, господин!

Ликир всплеснул руками и разразился проклятиями:

– Так пусть кто-то другой его и тушит!

– Разве ты не станешь спасать своих женщин? – Кирт даже не стал скрывать удивления. – Пожар занимается на женской половине.

– Если кто и уцелеет – займут рэмеи, чтоб не спешили с погоней, – отмахнулся Ликир. – И запомни, мой друг – женщин может быть множество, так уж задумано природой. А вот жизнь у тебя и у меня одна. Пора!

Градоправитель набросил на себя неприметный плащ с капюшоном поверх небогатых одежд. В таком виде проще было смешаться с толпой. Конечно, тюки с добром могли привлечь внимание, но люди Кирта вполне сумеют разъяснить любопытным, что не стоит соваться куда не следует. Сейчас в акрополе каждый был сам за себя.

Тайком оба покинули покои. Дворец потонул в панике. Люди сновали по коридорам, кто-то в попытках спастись, а кто-то, из более сознательных, – в стремлении затушить пожар. Дворцовые стены были выложены из кирпича и укреплены изнутри, прямо в кладке, крепкими балками из кипариса, удерживавшими всю конструкцию во время нередких в этом регионе землетрясений[49]. И если кирпичу ничего не грозило, то балки, высушенные временем, могли заняться почти столь же быстро, как и внутреннее убранство. Костяк выдержит, но дворец потеряет свой блистательный вид. Ликира это уже не волновало – всё равно царевич грозился сжечь весь город. Мельком он подумал о беспомощных женщинах, слишком глупых, чтобы найти выход. Скорее всего, если слуги не успеют прийти к ним на помощь, бедняжки задохнутся от дыма. Что ж, пусть это будет быстро – жребий всё же более гуманный, чем стать рабынями демонов.

Проталкиваясь через толпу слуг, Ликир и его воины спустились на нижние уровни дворца и покинули его через один из чёрных ходов, который вёл через сады прямо к холмам. Грохот тарана, бушующая толпа, собравшаяся штурмовать обитель градоправителя, – всё осталось далеко позади. Ликир глянул через плечо и усмехнулся. Боги благоволили ему. И за свою жизнь он нажил достаточно, чтобы начать жизнь новую.

⁂

Обернув лицо и голову тонким влажным покрывалом, чтобы облегчить дыхание, Клийя вместе со своими сторонницами пробиралась по задымлённым коридорам. Всего их было пятнадцать, включая Тафену, – тех, кто решился на этот дерзкий план и создал во дворце панику, благодаря которой можно было сбежать. Воины больше не стерегли не только её комнаты, но и всю женскую половину дворца. Казалось, уже никому ни до кого не было дела. Повсюду слышались крики и ругань. С шумом и треском огонь отвоёвывал себе пространство, подобно тому, как рэмеи завоёвывали эти земли. Все мысли Клийи были сосредоточены только на том, чтобы выжить и вывести остальных. Ранами и ожогами можно будет заняться позже. Никто из них не остался полностью невредим, но, по крайней мере, они выжили.

Пожар они устроили с помощью светильников, висевших на стенах, и факелов из нижних коридоров. Бушующая толпа у дворца оказалась как нельзя кстати. Клийя приурочила поджог к штурму дверей – благодаря этому тяжело было определить, откуда именно распространилось пламя.

Тафена хорошо знала дворец и вывела всех через ход для слуг. Дальше был черёд Клийи. Как только женщины оказались в саду и сумели, наконец, отдышаться и откашляться, она тотчас же приказала спешить дальше. Время было бесценно. Скоро, несмотря на панику, исчезновение гарема заметят – если не его отсутствие, так самих беглянок на дороге в холмы. Рисковать было нельзя.

– Вперёд! – воскликнула Клийя и, получше подоткнув полы длинных одежд, побежала через рощу.

Она не помнила, когда в последний раз так бегала. То и дело ей приходилось оборачиваться и поторапливать товарок. Заметив, что пожилая Тафена сильно отстаёт, Клийя вернулась. Закинув руку женщины себе на плечи, она почти что потащила верную служанку за собой. В груди кололо с непривычки. Она то и дело кашляла, как и остальные, надышавшись дыма. Ноги быстро заныли, но она упрямо бежала вперёд.

В какой-то момент Тафена в очередной раз споткнулась о корень и осела на землю, повиснув на руках у Клийи.

– Ох, девочка, сердце не выдержит, – сбивчиво прошептала пожилая женщина. – Лучше я уж как-нибудь… тут…

– Забыла, как ты рассказывала мне, что демонокровные делают с людьми? – строго возразила Клийя, поднимая её. – Ты же не хочешь, чтоб тебя разделали и начинили сухими ароматными травами?

Тафена охнула и поднялась на ноги. Страшные сказки о рэмеи по-прежнему действовали на неё безотказно.

Женщины преодолели сад, пробираясь по заросшей опустевшей роще в стороне от плодовых деревьев и прогулочных аллей. По пути им никто так и не попался – эта дорога была почти никому не известна. Если люди и искали спасения в холмах, то на той дороге, откуда прибывали припасы. Эта тропа, бегущая между скал, была опаснее прочих. Здесь легко было оступиться и покатиться кубарем вниз. В мыслях Клийи то и дело возникали отчётливые картины, как камни осыпаются под её неверным шагом, она оступается и катится по склону, раздирая плоть об острую скальную породу и жёсткий кустарник, а до подножия холма добирается только её истерзанный труп. Но она помнила, как Никес показывал ей, куда идти, как настойчиво просил запоминать, где следует ступать, а какие места лучше обойти. Тропа петляла по покатому скалистому склону между холмами. Кое-где он был отвесным, как те, на которых были построены стены акрополя.

Женщины неуверенно остановились. Небольшой участок пути им следовало преодолеть, карабкаясь по камням.

– Здесь невысоко, – заверила их Клийя. – Ещё немного!

– Ты смерти нашей хочешь? – всплеснула руками одна из девушек.

– Ты обманула нас, – сказала другая. – Мы помогли тебе, а ты что же?!

Другие загалдели.

– Хватит кудахтать, как перепуганные куры! – прикрикнула на них Клийя. – Сегодня мы уже совершили то, что не всякому мужчине по силам. Делайте, что велено!

Сбросив с себя накидку, она подоткнула подол повыше, обнажая ноги почти до середины бедра, и полезла вверх по камням. Мелкие камешки забивались в сандалии и царапали ноги. Она сломала пару ногтей и кое-где сбила пальцы в кровь. Но в целом этот подъём был под силу и слабой женщине, благо склон здесь не был отвесным. Оказавшись на широком уступе на высоте примерно двух с половиной ростов, она упёрла руки в бока и посмотрела вниз на своих спутниц.

– Ну же!

Тафена, кряхтя, последовала за ней. Клийя подала ей руку, как только сумела дотянуться, и буквально втащила на уступ. Остальные, воодушевившись их примером, полезли следом. И только две девушки помоложе, испугавшись, рванули наутёк обратно вглубь сада. Клийя лишь вскрикнуть успела, но остановить их уже никто не мог.

– Быстрее, – поторопила она, когда все благополучно поднялись, помогая друг другу. – Эти две могут доложить во дворец!

Предупреждение возымело почти волшебное воздействие. Женщины поспешили за Клийей.

– Первую часть пути важно ступать там же, где и я. После мы спустимся в небольшое ущелье, и будет легче, – напутствовала она. – Держитесь за уступы, не за кустарник. Поддерживайте друг друга, если придётся. Ни в коем случае не толкайтесь. Вниз не смотрите.

Затаив дыхание, женщины двигались по узкой тропке, змеившейся по крутому каменистому склону между холмами. Изредка кто-то приглушённо ахал, когда спотыкался, и мелкие камешки сыпались вниз. Клийя смотрела себе под ноги, сосредоточенно выбирая дорогу и указывая путь остальным, пробуя ступнями тропу. Девушка помнила наставления Никеса так отчётливо, как будто сейчас он был у неё за плечом и направлял её сам, готовый подхватить, если та оступится. «Да благословят тебя Боги, любимый», – с благодарностью подумала она. Для слёз сейчас было не время и не место, но сердце у неё сжалось от тоски по отнятому супругу.

Тропа пошла под уклон. Солнце спряталось за холмами, и женщин укрыла густая тень. Здесь на участках жёсткой земли между скальной породой пробивались не только жухлые кусты и пожелтевшая трава, но и невысокие деревца.

– Мы близко, – сказала Клийя через плечо. – Ещё немного, и идти станет проще.

Это было ошибкой. Женщины, воодушевлённые, заторопились. За спиной у Клийи кто-то вскрикнул. Обернувшись, она успела увидеть, как одна из девушек в середине вереницы неловко взмахнула руками и упала. Камни под ней начали сползать, и несчастная с визгом заскользила вниз.

Уже не думая о собственной безопасности, Клийя протиснулась к ней, бросилась на живот и чудом успела ухватиться за край палантина. Девушка взвизгнула, когда её падение остановилось, и вцепилась в ткань, судорожно ища ногами опору. Палантин затрещал. Клийя чувствовала, как тоже понемногу начинает сползать по склону. Острые камни больно впивались в грудь и между рёбер. Ноги саднило там, где она рассекла кожу в кровь.

– Поставь ступни ребром! – глухо крикнула она. – Не дёргайся! Прижмись к скале!

Девушка послушно замерла, тихонько поскуливая от страха. Клийя судорожно соображала, как втащить упавшую наверх, когда вдруг почувствовала, что её держат.

– Ну, чего встали! – прикрикнула Тафена, вцепившись в ноги своей госпожи. – А ну помогайте, а то сейчас обе кости себе переломают.

Женщины, как могли, поддержали обеих.

– Спустите меня чуть ниже, – попросила Клийя.

Почувствовав, что её держат крепко, она немного проползла вниз на локтях, не выпуская из рук одежду своей спутницы.

– Давай руку, – велела она, когда смогла дотянуться до девушки.

Та схватилась за протянутую ей руку хваткой отчаянной и болезненной. Медленно, терпеливо Клийя объяснила ей, как ставить ноги, чтобы подняться. С помощью других женщин обе через некоторое время оказались на тропе и отдышались. От пережитого страха девушка ударилась в слёзы и, всхлипывая, бессвязно благодарила подруг. Клийя про себя проклинала изнеженность благородных женщин. Она и сама была такой, до того как стала женой стражника. Именно Никес научил её тому, чему горожанок не учат.

– Пойдёмте. На этот раз не спеша, – сказала Клийя, поднимаясь.

– Не могу, – пожаловалась спасённая девушка. – Я подвернула лодыжку.

– Постарайся, – терпеливо сказала Клийя. – Я поддержу.

Девушка тяжело оперлась ей на плечо. Идти было неудобно и тяжело, но Клийя стиснула зубы и повела всех вниз и вперёд, в ущелье, где тропа была хоть и каменистой, но уже безопасной.

Внизу они остановились на отдых и жадно пили воду из захваченных с собой фляг. Как ни убеждала их Клийя сохранить воду про запас, её увещевания ни на кого не подействовали, и она смирилась.

Тафена тем временем осмотрела ногу спасённой девушки. Лодыжка распухла. Клийя ничего не понимала во врачевании, в отличие от Тафены. Пожилая женщина сказала, что перелома нет, но вывих серьёзный. Тафена, как сумела, вправила и плотно обмотала повреждённую ступню отрезом ткани.

Теперь двигаться быстро они не могли при всём желании. Некоторые уже вообще никуда не хотели идти, несмотря на страх перед возможной погоней.

Клийя встала первой, оправила на себе одежду и велела:

– Поднимайтесь, пора.

Она услышала приглушённые жалобы, но перечить ей в открытую никто не стал. Клийя пошла позади всех, помогая идти пострадавшей спутнице.

Сколько они так прошли, она не знала. Ущелье почти не имело ориентиров, разве что скалистые холмы по бокам становились выше. Страх и усталость заставляли женщин жаловаться всё больше. Себе Клийя жаловаться не позволяла, хотя тоже очень устала и отчаянно хотела перевести дух.

Неожиданно они услышали окрики и гиканье. Безжизненный унылый пейзаж изменился в несколько мгновений. Тропу преградили неизвестно откуда взявшиеся мужчины. Ещё несколько ловко и быстро спускались с уступов там, где склон был наименее отвесным.

Женщины с криками разбежались, но преследователи согнали их обратно, как перепуганных газелей. Сверху кто-то выпустил несколько стрел, предупреждая, что побег бесполезен.

Клийя затравленно озиралась, чувствуя, как испуганно прижалась к ней её спутница с вывихнутой ступнёй, как встала к ней спина к спине верная Тафена.

И Клийя, и Тафена обнажили клинки – не кинжалы даже, обычные разделочные ножи, которые удалось достать во дворце. Помощи ждать было неоткуда. Никто из беглянок не был воином. Никто даже не услышал приближения нападавших, и теперь их окружило с десяток хорошо вооружённых мужчин в разномастных доспехах – наёмники. Одна из женщин постарше, решив, что ей было уже нечего терять, с ножом бросилась на ближайшего воина. Тот, не колеблясь ни секунды, вспорол ей живот мечом. Больше никто не сопротивлялся. Некоторые женщины испуганно всхлипывали. Кто-то отчаянно зарыдал.

– Неожиданная удача, – ухмыльнулся наёмник с всклокоченной рыжеватой бородой. – Поди, из города бежите, бабоньки? Вас за версту слыхать.

– Не трогайте нас, – твёрдо сказала Клийя без единой нотки мольбы в голосе.

Унижаться перед мужчинами было нельзя, это она хорошо запомнила. Унижение не смягчало их сердец – только раззадоривало ещё больше. Прямо она встретила взгляд бородача – видимо, предводителя.

Со стороны остальных наёмников посыпались скабрёзные шуточки о том, что с ними всеми следовало сделать прежде, чем отпустить.

– Эй, Кирт, да это ж любимая Ликирова наложница! – вдруг воскликнул один из воинов. – Бывшая стражницкая шлюха.

Предводитель задумчиво поскрёб бороду, оглядывая Клийю.

– И что ты тут делаешь? – спросил он.

– Видимо, то же, что и вы. Сбегаю от демонокровных. Когда толпа подожгла дворец, мы успели уйти.

– А тайные тропы откуда знаете? – тот, кого звали Киртом, с подозрением прищурился.

– Не такие уж они тайные.

– Пошли за мной, – велел он. – Ликир разберётся.

– Кирт, может сперва того их, а уж потом к градоправителю? Хотя какой он теперь, к демонам, градоправитель!

– Платит нам по-прежнему он, – жёстко возразил предводитель.

– Делиться бабами он с нами не станет.

– На кой ему столько, – усмехнулся Кирт и обратился к женщинам. – Идёмте. И ножи бросьте – покалечитесь ещё.

С оружием пришлось расстаться. Клийя не хотела отдавать нож, но Кирт многозначительно посмотрел на неё и взвесил в руке свой меч. Когда она попыталась сопротивляться, он отвесил ей такую оплеуху, что у девушки зазвенело в ушах. Наёмник посоветовал не делать глупостей и, заломив ей руку за спину, сам повёл вперёд. Остальные женщины, сбившись испуганной стайкой, пошли следом в окружении воинов. Клийя не винила спутниц. Их смелость была исчерпана ещё во время поджога дворца и последующего перехода по скалам.

Впереди их ждал тот, кого девушка ненавидела более всего. Она решила поберечь силы и притвориться покорной. Если повезёт, она ещё успеет придушить бывшего градоправителя, пусть даже это будет последним, что она сделает в жизни.

⁂

Никес уверенно вёл воинов за собой. Из тех, кого он хорошо знал, его сопровождал только Стотид – стражники нужны были в нижнем городе, чтобы ситуация не вышла из-под контроля. К счастью, царевич наделил их достаточно широкими полномочиями, которые прежде отнял Ликир. Это было разумно: людям проще подчиняться тем, кого они знали и кому могли доверять.

Большой отряд выделенных Сыном Солнца – так царевича прозвали в Леддне – воинов и отряд наёмников под предводительством Нератиса шёл за ним через холмы. Задача перед Никесом стояла простая – провести воинов путями, которые он хорошо знал. В это время всё внимание защитников акрополя будет отвлечено на ворота, к которым царевич и военачальник Нэбвен привезли таран. Командир стражи отчаянно надеялся, что слухи о том, что он выжил, не достигли Ликира, и градоправитель не будет ждать нападения с тыла. Развернуть настоящую боевую операцию на узких осыпающихся тропах было затруднительно, но воины могли проникнуть в акрополь, проделав сравнительно короткий марш.

По приказу царевича, эти дороги патрулировались небольшими отрядами разведчиков, которым Никес подробно обрисовал план местности. Ликир не должен был уйти незамеченным. В этом командир стражи был заинтересован более всех прочих, потому что царевич пообещал градоправителя ему лично. Никакого суда. Только расправа. Такой была награда за верную службу – возможность отомстить за свои унижения… и призрачный шанс спасти жену.

Разведчики пока не докладывали, что Ликир бежал через холмы. Возможно, он всё ещё был в акрополе, но чутьё подсказывало Никесу, что градоправитель поспешит спасти свою никчёмную шкуру, не дожидаясь вторжения. Ликир боялся Сына Солнца больше, чем всех демонов вместе взятых.

Как бы там ни было, теперь бежать Ликиру с наёмниками было поздно – обходной путь был занят воинами царевича.

⁂

– Тебе бы стоило остаться во дворце, – ласково произнёс Ликир, глядя на неё сверху вниз. – Но раз уж ты здесь…

– Ты оставил свой город, своих людей. Мешок с верблюжьим дерьмом, а не правитель, – зло проговорила Клийя, словно не замечая меч наёмника у своей шеи.

Их привели в небольшой временный лагерь, где градоправитель отдыхал перед новым переходом. Девушка не питала иллюзий о дальнейшей судьбе своей и своих спутниц. Всех их либо убьют сразу, либо сначала изнасилуют, а потом всё равно убьют. Всех, кого Ликир хотел взять с собой, он уже забрал, и это был отряд наёмников, его личная стража.

Бывший градоправитель рассмеялся. Его живот под простой светлой туникой, подпоясанной кожаным поясом, мерзко затрясся. Клийя отчётливо представила, как меч наёмника вспарывает этот живот… или как кожаный пояс затягивается на толстой шее под завитой ухоженной бородой.

– Поистине, Боги были милостивы, решив, что свои прелестные ротики женщинам стоит занимать чем-то более полезным, чем пустые разговоры, – заметил Ликир, развязывая пояс. – Придержи её, друг Кирт. Она никогда не отличалась покорным нравом. Как ни объезжай некоторых кобылок, а всё без толку.

– Думаешь, это мудро, господин? – уточнил предводитель наёмников. – Нам бы путь поскорее продолжить.

– Твои люди ещё нескоро доберутся до женщин. Почему бы не попользовать тех, которые пришли сами? Милостиво я дарую вам свой гарем! – Ликир сделал широкий жест, обводя рукой лагерь, и воины одобрительно загудели. Потом он добавил тише, с заговорщической улыбкой: – Эту можешь пользовать сам, Кирт, сразу после меня.

Предводитель вздохнул и отвёл меч от шеи Клийи.

– Изволь сам разбираться с бабами, господин. Я пойду пригляжу за лагерем. Ты мне за безопасность свою платишь, а не за… – словцо было грубым, но ёмким.

Едва наёмник отпустил её, Клийя взвилась на ноги. Ликир с удивительной для своей комплекцией ловкостью схватил её за волосы, таким отвратительно знакомым ей жестом наматывая на кулак длинные пряди. Клийя обещала себе выждать до удобного момента, но не справилась с накатившим отвращением и с силой ударила его по лицу. К сожалению, силы у неё было немного – Ликир только головой потряс, не ослабляя хватку. Зато самой ей досталась такая оплеуха, что она едва удержалась на ногах. Градоправитель повалил её на ближайший камень животом вниз. Удар выбил воздух из лёгких.

– Не глупи, – посоветовал он, прижимаясь к ней и раздвигая коленом бёдра. – Побудь хорошей, и смерть окажется быстрой. А если мне понравится, так я, может, и правда тебя с собой возьму…

Клийя хватала ртом воздух, зажатая между камнем и грузным телом Ликира. В глазах у неё потемнело, и изначальный план казался всё более сложным для осуществления. Почувствовав, как Ликир задрал подол её одежд, девушка безвольно опала на камень, раскинув руки и не сопротивляясь. Выждать совсем немного… Совсем немного потерпеть…

В тот момент, когда Ликир потерял бдительность, её рука метнулась назад. Пальцы с обломанными ногтями вонзились в тонкую кожу над мешочками плоти и с силой дёрнули. Градоправитель взвыл, ослабляя хватку. Клийя вывернулась из-под него, корчившегося от боли, и оседлала. Её руки сомкнулись вокруг его горла. Весь мир для неё сузился до этого ощущения – толстой шеи под пальцами. Ею двигало даже не желание отомстить, но насущная необходимости прервать жизнь того, кто растоптал её собственную жизнь. Она не видела и не слышала больше ничего. Всю себя, всю свою силу она вложила в это стремление. Ликир хрипел и содрогался, его лицо побагровело. Клийя заметила, что улыбается, и навалилась всем весом на руки, не выпуская своей жертвы.

Внезапно от удара по голове мир перед её глазами померк…

Она приходила в себя, краем сознания улавливая крики и звон оружия. Затылок и основание шеи болели, всё тело налилось тяжестью. Она даже веки с трудом могла приоткрыть. Ликира рядом не было. Зато весь лагерь пришёл в движение. Было много, очень много людей… и, кажется, не только людей. Со стоном Клийя перекатилась на живот и отползла за камень. В голове было мутно, перед глазами плыло, и она не сразу поняла, что произошло. Вокруг царил настоящий хаос. Рэмеи были здесь, и они сражались с наёмниками Ликира. Но не только рэмеи… люди тоже. И они теснили небольшой отряд. Группы пленённых женщин нигде не было видно. Взгляд Клийи выхватывал происходящее кусками, яркими вспышками. Вот изогнутый рэмейский клинок отсёк чью-то руку по плечо… как много крови. Вот две стрелы вонзились какому-то мужчине под руку и в горло. Он тяжело повалился вперёд, выдыхая алые пузыри. Справа и немного позади неё четверо наёмников под предводительством Кирта защищали градоправителя.

А потом её сердце сжалось, когда она увидела фигуру в доспехе леддненского стражника, двигавшуюся так до боли знакомо. Воин вёл людей за собой, выкрикивал какие-то команды, тонувшие в общей какофонии. Это было невозможно, немыслимо, и Клийя не позволила себе даже надеяться. Мимо пробежали два рэмеи, и она теснее прижалась к камню, молясь, чтобы её не заметили. Бой закончился до ужаса быстро. Сопротивление последних защитников Ликира было смято, как пробитый тяжёлой палицей панцирь.

Ей казалось, что движения окружающих замедлились, точно дело происходило во сне. Когда солдаты расступились, она увидела, как рэмеи приводили в чувство обезумевших от страха женщин, жавшихся друг к другу. Потом она перевела взгляд на воина в доспехах стражника. Он сбросил с руки щит и, не выпуская меча, снял шлем с щитками, закрывавшими скулы. Прекрасный, как древний герой, неотвратимый, как сама смерть, призрак Никеса приблизился к Ликиру, затравленно озиравшемуся на трупы своих наёмников и на окруживший его отряд из людей и рэмеи. Не к кому было обратиться за помощью. Бывший градоправитель бухнулся на колени. Мир погрузился в вязкую мистическую тишину, точно и правда не было здесь живых, а только призраки возмездия.

– Твоя жизнь подарена мне царевичем, – хрипло проговорил призрак. – Передо мной, не перед ним, ты ответишь за всё.

– Пощади, командир! – взмолился Ликир. – Ты ведь человек, как и я. Защитник. Мы сможем договориться. Мы оба храним Леддну!

– Где моя жена? – не слушая, спросил призрак.

Лицо градоправителя просветлело.

– Здесь! Она где-то здесь.

– Лжёшь.

– Клянусь милостью Богов! Она должна быть жива.

Пошатываясь, Клийя поднялась. В глазах у неё потемнело, и мир казался состоящим из зыбких теней, но она видела его. Никто не пытался остановить её или спросить. Люди и рэмеи расступились перед ней…

Призрак выронил меч, и лицо его стало совсем человеческим. Растерянность, боль, радость – всё смешалось в его родных светлых глазах. Не в силах больше сделать ни шага, Клийя протянула к нему дрожащие руки, боясь коснуться. С возгласом то ли боли, то ли радости Никес устремился к ней и сгрёб в объятия – настоящие живые объятия – беспорядочно целуя лицо, волосы, руки.

– Жив… – выдохнула Клийя, опуская голову ему на грудь, чувствуя щекой холодный металл панциря.

Мир обрёл краски и форму. Всё наконец встало на свои места.

⁂

Ворота стонали и содрогались под могучими ударами тарана. Двери дворца были распахнуты, но тем, кто вошёл внутрь, было уже не до поисков градоправителя. Люди спешили тушить пожар, захватывавший всё больше помещений. Боялись они не столько за дворец, сколько за прекрасные богатые дома вокруг, за плодоносные сады и рощи.

На площади царила паника. Отчаявшиеся люди выдвинулись к воротам. Наёмникам уже не удавалось сдерживать толпу. Они покинули свои посты, и некому было охранять стены. Жители точно обезумели и, не боясь оружия, теснили воинов. Отовсюду слышались призывы открыть ворота и сдать акрополь войску царевича. Если кто и возражал, то лишь из страха перед рэмеи, а не из желания поддержать пропавшего градоправителя. Крики толпы, рёв огня, удары тарана – в горниле буйства людей и стихии выплавлялось новое будущее Леддны.

Группа вельмож, некоторое время назад вместе и по раздельности уже побывавших в рэмейском лагере, воспользовалась положением и народными настроениями. Расстановка сил была очевидна. В подобных обстоятельствах никто уже не назвал бы их предателями. Вместе со своей личной стражей кто-то из них прорвался через толпу к воротам. В считанные минуты могучие засовы оказались сняты. С последним взлётом тарана ворота распахнулись настежь, ударившись о стены и высекая каменную крошку. Бронзовая голова демона с насмешливым оскалом рассекла воздух, несколько раз по инерции качнулась и остановилась, глядя прямо на людей. Под бой барабанов, рёв имперского боевого рога и лай команд рэмеи выстроились в боевой порядок. Выставив перед собой щиты, солдаты вошли в город.

Некоторые наёмники продирались через толпу, но их не пускали. Люди, давя друг друга, в панике пытались расступиться, чтобы дать дорогу имперским воинам.

И почти в то же время с холмов спустилась другая часть войска. В акрополе вспыхивали небольшие очаги сопротивления там, где одни спешно пытались покинуть город, другие – унести с собой побольше чужого добра, а третьи – отчаянно понять, кто был на чьей стороне. Имперские солдаты утихомиривали толпу у ворот, пока воины под предводительством командира стражи без особых усилий прорвалась ко дворцу, гася сопротивление. Зажатые между двумя частями войска, люди были вынуждены собраться перед дворцом, пожар в котором всё ещё пытались гасить слуги и кто-то из горожан, но тщетно.

Снова проревели боевые рога. В окружении почётного караула из рогатых воинов с щитами, в сияющем доспехе и высоком шлеме, вооружённый изогнутым клинком, через ворота вошёл тот, кого называли Сыном Солнца. Он остановился перед тараном, глядя на площадь. Бронзовая голова позади него словно охраняла рэмейского предводителя. Когда он вскинул хопеш, всё смолкло. Лишь дворец приглушённо гудел, и пламя вырывалось из окон верхних этажей.

Ренэф обвёл взглядом притихшую толпу. Окрылённый силой Богов, он чувствовал себя собой и не собой одновременно. Мощь, которой вскипала сейчас его кровь, была большей, чем его собственная. То была даже не радость победы, но впервые – осознание себя и своего места в мире. Он был сыном Владык, воином, завоевателем. Это была победа его и его солдат.

– Отныне Леддна – часть Таур-Дуат! – провозгласил он. – Так повелел я, царевич Эмхет, и так тому и быть!

– Да здравствует Сын Солнца!

– Да здравствует освободитель!

Крики прозвенели с нескольких сторон, и толпа подхватила их. Те, кто ещё недавно желал ему смерти, теперь приветствовали его. Это противоречие никак не укладывалось в сознании царевича, но он уже многое понял и решил для себя про людей. Как в милосердии и чести они видели слабость, так в силе они видели право повелевать ими.

К нему приблизился один из его солдат и, отсалютовав, тихо доложил:

– Пожар во дворце не удаётся потушить, мой господин. Каким будет твой приказ, царевич?

Ренэф посмотрел на площадь, на дворец, возвышавшийся за толпой, потом коротко переглянулся со стоявшим чуть в стороне Нэбвеном. Когда-то он обещал Ликиру сжечь Леддну дотла, если градоправитель предаст его. Он мог бы, не тронув нижний город, сжечь акрополь, утверждая своё право и силу. Мысль была соблазнительной и подкреплялась тем, что он видел в людях. Но были ещё Сафар и Никес, и другие – те, кто чтили Закон и договоры, те, кто мог помочь этому Закону утвердиться в области Леддны.

Нэбвен ни словом, ни жестом не выразил своей воли, оставляя решение за Ренэфом. Царевич глубоко вздохнул. Перед силой, которую он чувствовал внутри, впервые отступали все его сомнения, все случайные мысли о собственной несостоятельности. Он знал, что запомнит этот день надолго – день своего первого становления.

– Пусть люди покинут дворец! – приказал он и указал хопешем на здание. – Я повелеваю сжечь его. Пламя очистит эти каменные стены от вони предательства.

По толпе прокатился вздох. Часть солдат поспешила выполнить его приказ.

– А где же Ликир?

– Кому отвечать перед царевичем за преступления?

– Смерть, смерть Ликиру и его псам!

Крики и призывы смешались в неразборчивый рёв. Толпа всегда искала виноватых – из желания облегчить свою судьбу и переложить весь груз вины на кого-то ещё. Ренэф ждал, глядя, как его солдаты выводили каких-то людей из дворца, как другие воины, вооружившись факелами, входили в бывшую резиденцию градоправителя, чтобы подпалить внутреннее убранство. Огонь был тяжело приручаемым зверем даже для рэмеи, сотворённых жарким дыханием сердца мира. Пламя нужно было остановить вовремя, чтобы оно не уничтожило весь акрополь.

Справа царевич заметил движение. Кто-то прорывался на площадь, расталкивая людей. Первыми он увидел Нератиса и нескольких наёмников, расчищавших путь. Потом на площадь выступил Никес в сопровождении измученной светловолосой женщины. Командир стражи держал её за руку, в другой руке сжимал меч, и взгляд его говорил о том, что он пронзит любого, кто посмеет разлучить их. Похоже, Никес нашёл свою Клийю. Боги вознаграждали справедливо.

Обернувшись через плечо, Никес отдал какой-то приказ. Двое вынесли вперёд изуродованный мешок плоти, когда-то бывший человеком. Лицо его было нетронуто и осталось узнаваемым. Живот же был вспорот, а причинное место – отсечено.

Люди в толпе тихо переговаривались – точно рой пчёл жужжал – и толкались, силясь разглядеть подробности.

Воины бросили труп перед Ренэфом. Командир стражи опустился на колени перед царевичем, и его жена сделала то же.

– Справедливость восстановлена, Сын Солнца, – произнёс Никес. – Благодарю тебя за эту награду. Отныне я следую за тобой, пока жив.

Жестом Ренэф велел им встать. Никес обнял женщину за плечи. Она подняла взгляд на царевича. Её лицо, пожалуй, и правда было красивым, как о ней и говорили, – несмотря на свежие ссадины и застарелый ожог. В её глазах не было страха – только решимость и ещё какие-то невыразимые чувства, которых Ренэф не знал и не понимал.

– Да благословят тебя Боги, Сын Солнца, – хрипло проговорила она – так тихо, что юноша едва услышал – и глубоко поклонилась.

Среди сотен приветственных и прославлявших его криков, звеневших над площадью, именно тихие искренние слова Никеса и Клийи воплотили для него суть этой победы.

Конец первого тома

Глоссарий

Географические названия

Апе́т – Великая Река, протекающая по территории всей Таур-Дуат.

А́пет-Сут – столица Таур-Дуат и центрального сепата Сутджа.

Данваэ́ннон – королевство эльфов. Подразделено на отдельные земли, находящиеся под властью Высоких Родов.

Даэнна́н – столица Данваэннона.

Касса́р – город-культ Бога Ануи, столица сепата Хардаи.

Каэ́мит – великая пустыня, окружающая Таур-Дуат.

Леба́йя – сопредельная с Таур-Дуат нейтральная территория. Подразделена на независимые области, каждая из которых относится к конкретному городу.

Ле́ддна – город в Лебайе, область которого непосредственно граничит с Таур-Дуат.

Маэ́лдаз – горный хребет, разделяющий северную и южную части континента и, соответственно, области влияния эльфов и рэмеи.

Нэбу́ – самый южный, пятнадцатый, сепат Таур-Дуат. Долгое время был независимым государством.

Су́тджа – центральный сепат Таур-Дуат.

Таме́р – город-культ Богини Хэру-Хаэйат, столица сепата Тантира.

Танти́ра – один из сепатов Таур-Дуат.

Та́ур-Дуа́т – Империя народа рэмеи. Подразделена на четырнадцать основных сепатов и несколько завоёванных провинций. Последний, пятнадцатый, сепат Нэбу имеет особый, автономный статус и окончательно вошёл в состав Империи сравнительно недавно относительно описываемых событий.

Харда́и – один из сепатов Таур-Дуат.

Хе́нму – остров на юге Таур-Дуат, город-культ Великого Зодчего.

Боги, упоминаемые в романе

В мире повествования есть множество божеств, покровительствующих разным народам, регионам, городам, аспектам жизни. Здесь речь идёт о наиболее значимых для повествования.

Боги народа рэмеи

Амн – Отец-и-Мать Мира, первобожество, Творец. В ипостаси Великого Зодчего придал миру и живым существам форму. Ладья Амна (Небесная Ладья) – сакральное у рэмеи понятие, относящееся и к зримому солнечному диску, и к Свету жизни вообще.

А́нуи – Страж Порога, Хранитель Вод Перерождения, Судия. Бог смерти и перерождения, защитник мёртвых, некрополей и Мест Силы. Так же связан с трансформацией, но в иных проявлениях, чем Сатех. Изначально Ануи – предводитель народа нэферу, ставший Божеством после своей гибели и последующего перерождения. Первый жрец и супруг Аусетаар.

Аусета́ар – дочь Амна, Владычица Таинств, Госпожа Очищающей Боли. Богиня Знания, мудрости и магии, целительства и испытаний. Связана с ночью и луной. Покровительница демонического народа нэферу. Сестра и жена Сатеха, впоследствии – супруга Ануи. Ладья Аусетаар (Серебряная Ладья) – луна, символ Тайного.

Ваэсси́р Эмхе́т – легендарный Владыка Таур-Дуат, защитник Божественного Закона на земле. Первый правитель Империи, чья Сила перерождается в его потомках. Сын Ануи и Аусетаар. Покровительствует народу рэмеи, ради которых и отказался от своего божественного существования. Супруг Хэру-Хаэйат (согласно верованиям нэферу).

Сате́х – сын Амна, Владыка Первородного Огня, Отец Войны. Бог хаоса и бурь, войны и ярости, покровитель трансформаций, защитник Ладьи Амна. Связан с пустыней Каэмит. Покровитель демонического народа хайту. Брат и супруг Аусетаар, впоследствии – супруг Хэру-Хаэйат (согласно верованиям хайту).

Тха́ти – Вестник, Господин Удачи, Писец Богов. Защитник путников и перекрёстков, покровитель дипломатии и торговли, а также наук, искусства расчётов и понимания мер с одной стороны, с другой – воровства и прочих теневых искусств. Также связан с магией. Изобретатель священной письменности. Сын Сатеха и Аусетаар, первый помощник Амна.

Хэ́ру-Хаэйа́т – Золотая, Госпожа Бирюзы. Богиня, воплощающая принцип Любви во всех её проявлениях. Покровительствует музыке и искусствам. По легендам – супруга Ваэссира и Сатеха.

Боги народа эльфов

Источник – неперсонифицированная живая энергия, давшая начало Миру.

Мать Да́нвейн – Великая Богиня, которая, согласно верованиям эльфов, объединяет в себе всех остальных Богинь. Покровительствует жизни и плодородию. Мать и супруга Каэрну, дающая ему жизнь с каждым оборотом Колеса Года.

Каэ́рну Охотник – Великий Бог, который, согласно верованиям эльфов, объединяет в себе всех остальных Богов. Покровительствует всему свободному и дикому, в своей ипостаси Главы Дикой Охоты – покровитель смерти и трансформации.

Народы

Согласно бытующим в мире верованиям, бытие подразделено на несколько планов. Земной был создан последним, когда реальности была придана её окончательная форма. Каждый из планов по-своему отражает остальные, согласно закону «что вверху, то и внизу», и все вместе они влияют один на другой. Потому легенды о перворасах в разных народах часто находят отражение в исторических событиях и самой культуре и мировоззрении.

Перворасы, упоминаемые в романе

Де́моны – общее собирательное название для всех обитателей демонического плана бытия. Сам по себе термин в языках людей и рэмеи (в отличие от языка эльфов) не несёт негативной окраски и означает лишь вид живых существ. Демонических созданий разделяют на две ветви, хотя видов их великое множество.

Нэ́феру – ветвь народа демонов, почитающая Божественный Закон. Им родственны упорядоченные энергии Богини Аусетаар.

Ха́йту – ветвь народа демонов, противостоящая существующему порядку вещей. Им родственны хаотичные энергии Бога Сатеха.

Фэйри – общее собирательное название для всех обитателей фейского плана бытия. Как и демонов, их разделяют на две ветви.

Фэйри благие – ветвь, связанная с красотой и гармонией мира. Благие фэйри совершенно необязательно добрые по человеческим и эльфийским меркам, но они не противостоят природе, а защищают её.

Фэйри неблагие – подобно хайту демонического плана, эта ветвь народа фэйри связана с искажением, тем, что является настоящим злом по меркам эльфов. Сами эльфы предпочитают не упоминать, каких Богов и как именно почитают неблагие фэйри, хотя и те, и другие родились из Источника.

Народы земного плана бытия

Рэ́меи – раса, населяющая южную часть континента. Наследники демонов. Средний срок жизни – около ста двадцати лет. Некоторые представители народа доживают до ста пятидесяти.

Ануира́т – Живые Клинки Ануи, рэмеи, которых можно отнести к своего рода отдельной расе. По легендам, произошли от древних жрецов Ануи, когда-то видоизменённых их Божеством для защиты Ваэссира и Его рода.

Э́льфы – раса, населяющая северную часть континента. Наследники фэйри. Срок жизни – около ста двадцати лет. Исключение составляют высокорождённые – элита эльфийского общества, самая долгоживущая из рас земного плана бытия, чей срок жизни может доходить и до пятиста лет.

Люди – раса не настолько древняя и многочисленная, как рэмеи и эльфы. На момент действия романа встречается во многих областях континента. Срок жизни – около восьмидесяти лет. Некоторые представители народа доживают до ста.

Имена героев

Рэмеи

У народа рэмеи нет понятия фамилий, но есть понятие рода. Имя рода рэмеи, как правило, тождественно имени родоначальника, мужчины или женщины. Старые роды были названы именами нэферу (или хайту, о чём, конечно, говорить не принято). Более молодые – именами наиболее прославленных исторически представителей, или же тех, кто получил позже статус вельможи. У родов, произошедших от людей, – по имени первого человека, ставшего рэмеи. Как правило, простые рэмеи используют только личное имя, а имя рода в обращении используется в отношении представителей вельможных родов.

Исключение составляют роды Эмхет и Таэху, но это тоже не фамилии, а архаичные титулы – «Тот, кто над всем» и «Тот, кто хранит», соответственно. Как считается, это единственные рэмеи, которые произошли не непосредственно от демонов, а несут в себе божественную искру.

Амахиса́т, урождённая дочь вельможного рода Шепсаи́т – царица Таур-Дуат.

Анире́т Эмхе́т – царевна Таур-Дуат. Дочь Секенэфа и Амахисат.

Аша́ит Таэ́ху – жрица Аусетаар, мать Нэбмераи, родная сестра Джети.

Джар – один из солдат Ренэфа.

Дже́ти Таэ́ху – Верховный Жрец Обители Таэху.

Ка́ис – царица Таур-Дуат, первая супруга Секенэфа.

Лира́т – жрица Ануи.

Ме́йа – служанка и подруга Анирет.

Ме́тджен из вельможного рода Эрхе́нны – телохранитель Хэфера.

Минкерру́ – Верховный Жрец культа Ануи всей Таур-Дуат.

Нэбве́н из вельможного рода Меннту́ – один из старших военачальников Таур-Дуат.

Нэбмера́и Таэ́ху – посвящённый воин Аусетаар, племянник Джети.

Пава́х из вельможного рода Ме́рха – телохранитель Хэфера.

Перка́у – Верховный Жрец одного из храмов Ануи.

Ренэ́ф Эмхе́т – царевич Таур-Дуат. Сын Секенэфа и Амахисат.

Ри́хи – один из солдат Ренэфа.

Секенэ́ф Эмхе́т – Император Таур-Дуат.

Сена́хт – телохранитель Хэфера.

Серка́т Безумная – последняя известная жрица культа Сатеха.

Сипа́р Таэ́ху – посвящённый воин Аусетаар, отец Нэбмераи.

Сэ́бни Таэ́ху – целитель, жрец Аусетаар.

Тэ́ра – послушница из культа Ануи.

Тэ́шен – личный целитель Ренэфа.

Хатепе́р Эмхе́т – старший царевич, Великий Управитель Таур-Дуат, младший брат Секенэфа.

Хэфе́р Эмхе́т – царевич, наследник трона Таур-Дуат. Сын Секенэфа и Каис.

Шеса́и из рода Аба́рры – начальник дворцовой стражи Императора.

Эльфы

Эльфы вне зависимости от своей касты с большим пиететом относятся к своим фамильным именам, так как имя рода означает принадлежность к клану, а кланы нередко воюют между собой. Имена эльфийских кланов по символике не менее сложны, чем их геральдика, и складываются из разных факторов – из рода занятий, из принадлежности к разным кланам фэйри-предков, из личных предпочтений патриархов и матриархов. Подобно тому, как древнейшие роды рэмеи происходят от демонов, так называемые высокорождённые – элита эльфийского общества – ведут свою историю от фэйри и обладают наиболее сильной магией, чем их сородичи. Младшие аристократические роды служат кому-то из Высоких Родов целыми поколениями. Чужестранцу тяжело разобраться в разветвлённой клановой системе Данваэннона, но сами эльфы прекрасно знают, кто в каком клане состоит и какой клан к какому Высокому Роду принадлежит.

Нередко эльфы в силу своей поэтичной натуры используют также прозвища.

Исси́лан Са́элвэ – Высокий Лорд.

Ли́ннтэ – название одного из младших аристократических родов.

Ллаэ́рвин Тии́ри, Серебряная Песнь – Пресветлая, королева Данваэннона. Высокорождённая.

Тре́миан А́рель – Высокий Лорд, эмиссар Ллаэрвин Тиири в Таур-Дуат.

Э́рдан Тии́ри – младший принц Данваэннона.

Люди

Культура людей самобытна, но многое заимствовала у эльфов и рэмеи. Имена и отношения к родам и фамилиям зависят от региона. Чаще используется просто личное имя, иногда – с добавлением рода занятий, прозвища или имени кого-то из родителей.

А́лия – супруга Сафара.

Амини́тис, сын Ке́фия – лебайский солдат, командир отряда.

Даре́я – жена кузнеца из деревни Сафара.

Киане́я – девушка из деревни Сафара.

Кирт – главарь одного из отрядов наёмников.

Кли́йя – супруга Никеса.

Лики́р, сын Фо́тиса – градоправитель Леддны.

Ми́сра – танцовщица из Лебайи.

Ни́кес, сын То́диса – командир стражи Леддны.

Нера́тис – главарь одного из отрядов наёмников, полуэльф.

Праци́т – младший сын Сафара и Алии.

Са́вис – командир стражи Леддны, занявший место Никеса.

Сафа́р – деревенский староста.

Стоти́д – осведомитель царицы.

Тафе́на – служанка Клийи.

Титос – старший сын Сафара и Алии.

Хи́нна – танцовщица из Лебайи.

Хир – главарь одного из отрядов наёмников.

Сноски

1

Эпиграфы выбраны неслучайно. В обеих цитатах говорится о земных расах, предшествовавших человеческой. (Здесь и далее – прим. авт.)

2

Как и древние египтяне, жители Таур-Дуат начинают отсчет лет с начала правления каждого нового правителя. Год включает три сезона: сезон Половодья, сезон Всходов, сезон Жары. В каждом сезоне – по четыре месяца, в каждом месяце по три декады, итого 360 дней. Последние пять дней года и несколько часов не относятся ни к одному из сезонов и посвящены Богам.

3

Пояснения к именам, названиям и терминам, специфическим для мира повествования, можно найти в Глоссарии в конце книги.

4

Зверь ша – чудовище из древнеегипетской мифологии с условно собачьей головой и раздвоенным хвостом. Иероглиф зверя ша был связан с понятиями «свирепый», «злой».

5

Военачальник – здесь и далее: воинский чин, аналогичный понятию «офицер». Соответственно, старшие и младшие военачальники – старший и младший офицерский состав. Так, Нэбвен из рода Меннту – один из старших военачальников (генералов), подчиняющихся лично Императору. Данная иерархия основывается на военной иерархии Древнего Египта времён Нового Царства: фараон – Главнокомандующий, Верховный Военачальник; Генералы, подчиняющиеся фараону, – старшие военачальники (делились по роду войск или по регионам); командиры полков (около 1000 воинов); командиры гарнизонов (размер варьировался в зависимости от размера гарнизона); командиры рот (250 воинов); командиры взводов (40–50 воинов); десятники (в Египте младшие командиры руководили отрядами не из десяти, а из семи воинов). Номархи (здесь – управители сепатов) могли иметь своих генералов в войске, принадлежащем определённому ному. Существовали также «функциональные» титулы, близкие по смыслу к офицерам снабжения и прочим.

6

Диорит – горная порода, тяжело поддающаяся обработке. Диорит, как правило, имеет очень тёмный цвет – чёрный, тёмно-зелёный, коричнево-зелёный.

7

Пектораль – вид нагрудного украшения. В данном случае имеется в виду древнеегипетская модель: с рельефным изображением на металлической пластине, инкрустированной камнями или покрытой эмалью.

8

Бальзамировщики – здесь: жрецы, отвечавшие за мумификацию.

9

Сикомора – вечнозелёное плодовое дерево, известное с древнейших времён, видом, размером и прочностью напоминающее дуб. В Древнем Египте считалась священной.

10

Тамариск – изящное декоративное растение, небольшое дерево или кустарник. Тамариски так же известны с древнейших времён.

11

Ибекс – козерог, один из подвидов горных козлов.

12

Великий Управитель, или джати/чати (егип.) – правая рука фараона (здесь – Императора), в Древнем Египте – аналог визиря.

13

Время Первых Договоров – Эпоха легенд, к которой рэмеи и эльфы относят появление своих рас на земном плане бытия.

14

Цератония – вечнозелёное дерево, известное с древности.

15

Традиционный для жрецов цвет чистоты – белый – использовался во время ритуалов и, соответственно, на изображениях, на которых каждая деталь должна была быть символичной. Повседневная одежда могла быть любой.

16

Хопеш (хепеш, кхепеш) – разновидность клинкового оружия серповидной формы, применявшаяся в Древнем Египте. Хопеш произошёл не от меча, а от топора, а потому в основном предназначался для рубящих ударов, но при должном мастерстве владения им можно было наносить и колотые раны. Считался оружием элитных подразделений. Также его использование носило церемониальный характер. Из-за двоякоизогнутой формы хопеш не подразумевал ношения в ножнах: его закрепляли на поясе или – как в данном случае – за спиной.

17

Калазирис – слово греческого происхождения, относящееся к традиционной женской одежде Древнего Египта. Используется чаще в научно-популярной литературе, в научной называется просто платьем или одеянием. В ранние периоды был распространён более простой вид этого одеяния – платье с широкими бретелями, прикрывавшими (а иногда и не до конца прикрывавшими) груди. В более поздние периоды наряды стали усложняться накладками, драпировками и плиссировками.

18

Хранитель секретов – один из чинов при дворе фараона и в составе древнеегипетской армии, аналогичный начальнику тайной полиции.

19

Бумажный тростник, или бумажная осока, – папирус.

20

Мастаба – вид гробницы, распространённый в Древнем Египте в период Раннего и Древнего Царства. По форме мастабы напоминали усечённые пирамиды с наземной и подземной частью. В подземной располагалась усыпальница и несколько помещений, украшенных рельефами, в наземной – молельня.

21

Ренэф – младший военачальник, командир взвода, насчитывающего 50 воинов. Однако титул царевича также даёт ему некие привилегии, в том числе и возможность в некоторых случаях говорить на равных с генералами.

22

Голем – в еврейской мифологии человекоподобное существо, созданное каббалистами из неживой материи (как правило – из глины, по аналогии с тем, как Бог создал из глины Адама) и оживлённое с помощью тайных искусств. В литературу големы вошли также как человекоподобные существа, созданные мистиками (уже необязательно из глины – иногда даже из частей человеческих тел, как знаменитый монстр Франкенштейна), подчиняющиеся их воле.

23

Пилон – башнеобразное сооружение в форме усечённой пирамиды. Пилоны сооружались по обе стороны от входов в древнеегипетские храмы и, по сути, сами являлись вратами.

24

Электрум – разновидность самородного золота, представляющая собой сплав золота с серебром.

25

Систр – ритуальный музыкальный инструмент, звучание которого создаётся некоторым количеством небольших тонких металлических дисков, закреплённых на прутьях или деревянной основе. При потряхивании диски, соприкасаясь, издают характерное звучание – не вполне звенящее, а, скорее, немного шелестящее.

26

Трёхчетвертные колонны – колонны, выступающие из плоскости стены более чем на половину своего диаметра.

27

Сердаб – небольшое помещение, примыкающее к гробнице и содержащее в себе статую усопшего. В таких помещениях приносились поминальные подношения.

28

Игра Дворов – эльфийский термин, изначально относившийся к противоборству Дворов Фэйри. Согласно древнему закону «что на небе, то и на земле», это противостояние перешло и на наследников фэйри, эльфов. Неофициально, но общепринято в Данваэнноне Игрой Дворов зовутся политические интриги и многовековое противостояние между Высокими Родами, в которое так или иначе вовлечены все жители королевства.

29

Сепат – административная единица в Древнем Египте, в эллинистическом Египте – номос, ном. Означает «округ», «область».

30

Схенти – традиционная одежда мужчин Древнего Египта, характерная своей драпировкой разной степени сложности. Ткань оборачивалась вокруг бёдер и украшалась поясом. Схенти были разной длины – до середины бедра, до колен или даже до щиколоток.

31

Гламур (от шотл. glamour – ускользающая привлекательность, колдовское очарование) – здесь: волшебное искусство изменения облика. Термин берет своё начало в средневековых сказаниях о дивном народе, в которых это слово означало волшебные чары, применяемые для отвода людских глаз, зрительный обман, наведённый с помощью магии. Фэйри, чья форма была текучей и непостоянной, пользовались гламуром, чтобы обретать невиданную красоту или, напротив, вызывать страх, или же придавать иной облик какой-либо местности.

32

Карнеол (тёмный сердолик) – минерал, разновидность халцедона насыщенного красного, бурого или красно-коричневого цвета.

33

Ламеллярный доспех (от лат. lamella – чешуя) – один из наиболее древних видов доспеха, состоящий из множества пластинок, сплетённых между собой шнуром. Более усовершенствованная версия – ламинарный доспех (от лат. Laminae – слой) – состоял уже из подвижных полос-сегментов (как доспех римских легионеров – Lorica segmentata).

34

Клафт – полосатый головной плат. Сине-золотой клафт, украшенный змеёй-уреем, в Древнем Египте был одним из символов власти фараонов.

35

Как и в Древнем Египте, писцы Таур-Дуат занимались не только и не столько переписыванием и сохранением священных текстов или указов. Должность включала в себя ведение самых разных бюрократических дел при дворе, в храмах, в армии и в хозяйствах в зависимости от положения того или иного писца. Они также отвечали за учёт казны и ведение торговли. Эта профессия считалась одной из самых уважаемых.

36

Здесь приведены видоизменённые отрывки из древнеегипетского гимна Сету.

37

Цитрин – полудрагоценный камень, разновидность кварца с окраской от лимонно-жёлтой до янтарной.

38

Здесь описан один из традиционных видов микенских доспехов. Шлемы с настоящими кабаньими клыками носили герои или прославленные полководцы, потому речь идёт о более простой имитации. Округлый шлем имел по бокам своего рода щитки, прикрывавшие щёки. Щиты могли быть либо круглыми, как мы привыкли видеть на древнегреческих вазах, либо более массивными, в форме восьмёрки.

39

В данном случае под «черепахой» подразумевается не военное построение, аналогичное древнеримскому, а вид осадной техники, применяемой в древности, – навес на колёсах, за которым укрывались солдаты, когда подкапывали крепостную стену или уравнивали землю. Крыша его была покатой или коньковой, наружные стены изготавливались, как правило, из двойного слоя сырых кож, набитых травой или соломой, пропитанных уксусом или другими доступными огнеупорными веществами. Пол делался разборным, что и давало возможность раскапывать землю. «Черепахи» также могли выступать защитой для таранов.

40

Более древние баллисты, известные с античного времени, были камнемётами. Баллисты-стреломёты появились значительно позднее. Катапульты применялись против живой силы противника, баллисты – для разрушения оборонительных сооружений. В данном случае под катапультой имеется в виду двухплечевой торсионный (от фр. torsion – скручивание, кручение) стреломёт, под баллистой – камнемёт. Слово «катапульта» – греческого происхождение и означало любое метательное оружие, «баллиста» – латинского.

41

«Перевёрнутая ладья» представляет собой не что иное как древнеримский боевой порядок «черепаха». «Черепаха» могла состоять из любого числа воинов, главное, чтобы в первом ряду было на одного меньше воинов, чем в остальных, – для завершения построения. Древнеримские историки утверждают, что «черепаха» действительно была настолько крепкой, что могла выдержать вес коня и телеги.

42

Натрон – особая смесь соли и соды, природная или приготовляемая специально. Использовалась при бальзамировании и для ритуального очищения.

43

Композитный, или составной, лук – лук, сделанный из различных материалов, плотно соединённых между собой. Это позволяло достигнуть большей эффективности в стрельбе. При меньшем размере, чем луки из цельной древесины, композитные луки были мощнее.

44

В античности такой доспех назывался линоторакс (доспех гоплитов), но он известен с более древних времён. На самой известной мозаике, изображающей Александра Македонского, знаменитый правитель облачён в линоторакс с металлическими накладками. Линоторакс изготавливался из нескольких слоёв ткани, проклеенных между собой. Общая толщина составляла около полусантиметра. Для жаркого климата это была прекрасная вариация доспеха, хоть и уступала в крепости более сложным конструкциям.

45

Полба – вид пшеницы, выращиваемой в древности.

46

Диаметр ствола греческого кипариса в среднем составляет от 0,7 до 1 метра, но встречаются деревья со стволом шириной до 3 метров.

47

В данном случае имеются в виду инженеры военных машин.

48

Стрельба навесом – стрельба по местности не прямой наводкой по цели, а под углом (обычно свыше 20 градусов).

49

Этот метод был использован, в частности, при постройке дворцов минойского Крита.

Content

Анна Сешт
Наследники Императора

Часть 1

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Часть 2

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глоссарий

Сноски