Анна Сешт

Берег Живых. Выбор богов. Книга первая

Пролог

39-й год правления [1] Императора Секенэфа Эмхет [2]

Отполированный кусочек бирюзы покоился на её ладони. Она помнила каждую его грань, каждую мельчайшую прожилку и знала привкус спящего внутри тепла. Камень, благословлённый её драгоценным другом на алтаре Золотой, неизменно отзывался ей, но она пугалась этого зова и прятала амулет раньше, чем успевала поддаться ему.

«Твоему удивительному сердцу это понадобится, когда однажды у тебя не найдётся подходящих слов, чтобы выразить всё. Я думал об этом, когда наделял талисман дыханием Золотой. Для тебя».

Так сказал ей Икер в храме Тамера. Но ещё раньше Анирет успела пожелать…

«О, Благословенная Владычица сверкающего дыхания жизни, будь милосердна ко мне. Если часть милостей Твоих и даров не для меня и не по силам мне, пусть я никогда не познаю их».

Эмхет дорого платили за любовь. Царевна, которой предстояло стать Императрицей, не забывала об этом ни на миг. Она надеялась лишь, что Боги не сыграют с ней злую шутку.

– Госпожа моя, пора в мастерскую, – мягко позвала вошедшая Мейа. Она всегда старалась будить царевну деликатно, но настойчиво. – О, ты уже не спишь!

– Я, кажется, уже привыкла к такому ритму жизни, – улыбнулась Анирет, затягивая пояс поверх туники и пряча талисман в потайном кармане.

– Но завтракаешь по-прежнему на ходу, – лукаво отметила подруга, поднося ей кувшин с водой для умывания и корень мисвы, жевание которого защищало зубы и дёсны от недугов.

– Если бы не твоя забота, я б и вовсе не успевала есть, – с искренней благодарностью возразила Анирет.

– А как иначе! Тебе нужны силы.

Приведя себя в порядок, девушка почувствовала себя значительно лучше, точно прохладная вода могла смыть отголоски неуместных мечтаний, как смывала остатки сна.

– Не будем заставлять мастера ждать, – улыбнулась царевна. – Его уроки дисциплины мне совсем не понравились.

Мейа сочувственно прищёлкнула языком, пробормотав что-то о недостаточном почтении местных жрецов к наследникам божественного Ваэссира.

В сопровождении Мейи и Нэбмераи Анирет направилась в мастерскую. В очередной раз девушка подумала о том, как же редка и ценна настоящая дружба. И пусть подруга не знала главную её тайну, но всё же она была рядом и поддерживала сквозь всё. Ей царевна могла доверять. И, пожалуй, Нэбмераи тоже. В свете того, что ждало её впереди, это было бесценно.

* * *

Впереди, на возвышении, в каменном наосе[1], портал которого напоминал уменьшенную копию дворцовых врат, восседал на своём каменном троне Ваэссир Эмхет. Пламя играло в его золотых глазах, мистически мерцавших. Тени обрисовывали его прекрасные величественные черты – орлиный нос и резко очерченные полные губы, высокие скулы и благородный лоб. Его сильные руки, украшенные широкими золочёными браслетами, сжимали знаки власти – Жезл и Плеть, скрещённые на груди. На плечах лежало массивное ожерелье. Рисунок могучих мышц был настолько естественным, что казалось даже странным, почему же грудь не вздымается от дыхания. Его бёдра были обёрнуты драпированной схенти[2], и по широкому поясу шли высеченные в камне священные знаки формул воззваний. Голову венчал знаменитый Двойной Венец Таур-Дуат, алый с белым, а на лбу застыл в броске змеедемон-защитник.

Жрецы закрыли резные двери снаружи, оставив старшего царевича наедине с божественным предком. Хатепер преклонил колени, неотрывно глядя в каменное лицо Ваэссира, оживающее в мистическом полумраке, подсвеченном золотистыми огнями светильников. Образы чередовались перед его мысленным взором, наслаиваясь на лик священной статуи – дед, которого дипломат помнил уже плохо; воинственный отец; любимый брат, которого он берёг от врагов и друзей и даже от его императорского долга вот уже столько лет… И они, и все те, кто приходил прежде, задолго до них, были ликами Ваэссира Эмхет, растворённого в потомках. Какими разными гранями проявлялись аспекты Его Силы… столь же разными, насколько разные формы обретала Его золотая кровь в Его потомках.

– Ты знал… – чуть слышно прошептал Хатепер. – Когда я пришёл сюда, дабы отказаться не от Тебя, но от своего права, Ты знал, что всё вернётся на круги своя. Всё, что я сделал, я сделал ради Твоего трона, ради Твоих заветов, что Ты повелел нам сохранять. Не мне спрашивать Тебя, за что Ты ниспосылаешь всем нам такое испытание… Замысел Твой сокрыт от меня, но воля Твоя ясна. Я дам Императору тот ответ, который он желает услышать.

Дым курившихся над светильниками благовоний сокрыл лицо статуи призрачной завесой. Губы божественного Ваэссира сложились в печальную всеведущую улыбку, и средь танцующих теней царевич различил неспешный кивок. Хатепер даже не вздрогнул. Потянувшись вперёд, он положил ладонь поверх потеплевших скрещённых рук, черпая силу и поддержку для решения, которое ему предстояло озвучить. Решения, которое противоречило его осознанному и такому гармоничному выбору, совершённому когда-то.

Другой рукой Хатепер коснулся своего рога, самый конец которого был аккуратно спилен давным-давно в этом самом храме.

Это было традицией древней и необходимой. Во избежание смуты и недопониманий те рэмеи, в ком проявлялись фамильные черты Эмхет, обычно проходили через подобный ритуал ещё в детстве, когда у них только прорезались рога. Тем самым в глазах общества они отделяли себя от правящей семьи. Это касалось не только бастардов, но и представителей знатных родов, в числе предков которых был кто-то из рода Ваэссира. В случаях, когда представитель побочной ветви должен был занять трон, проводился другой ритуал – край рога надставлялся освящённым золотом.

Традиция была принята среди потомков рода Эмхет из побочных ветвей, в которых проявлялись фамильные черты Ваэссира. Хатепер же, родной брат Императора, младший сын Владыки Меренреса и царицы Захиры, не обязан и даже не должен был следовать ей. Но когда-то он сам пришёл в храм Ваэссира и велел одному из жрецов провести ритуал, чтобы защитить власть Секенэфа, чтобы дать понять и врагам брата, и своим не в меру ретивым союзникам: его поддержка власти нынешнего Императора абсолютна, и никогда он не будет пытаться занять место брата и его детей. А теперь он должен защитить их всех иначе…

«Боюсь, мне придётся просить тебя сделать ещё больше для защиты нашей семьи. У меня нет выбора, пусть это и тяжело. Как и я сам, ты уже принёс немало жертв Таур-Дуат».

Когда-то решение Хатепера вызывало в Секенэфе настоящую ярость. Он никогда так и не принял этот выбор сердцем, а разум его выдвинул не один аргумент в пользу того, что шаг Хатепера не был мудрым. Но Император вынужден был смириться, проявить уважение к воле брата.

И теперь, спустя столько лет… Секенэф знал, на что шёл и о чём просил. Они оба знали, что стояло и будет стоять за этим. И хотя Хатепер не дал официального ответа в тот же вечер, каких-то пару дней назад, – да Владыка и не требовал этого – слова брата тяжёлым эхом стучали в его висках до сих пор.

«Хатепер Эмхет, я прошу тебя вернуться в прямую ветвь рода».

В тот вечер Секенэф говорил ещё многое – говорил не как Владыка, но как тот, кто был Хатеперу бесконечно дорог. Несколько дней он подарил дипломату – бесценные несколько дней до официального назначения. Церемония посвящения уже была назначена, к счастью – тайная. После будет праздник. Ну а о том, что будет потом, пока не знал никто. Хатепер позволил себе забыться в делах, благо их было немало. Но сегодня пришло время приблизиться к тому, от чего он отстранялся, вернуться к тому, чем он никогда не переставал быть на самом деле.

– Вверяю себя Твоему замыслу, – прошептал старший царевич и закрыл глаза. В следующий миг он почувствовал прикосновение тяжёлой горячей ладони ко лбу – надёжное, благословляющее, полное любви бо́льшей, чем прикосновение родного отца. – Каким бы испытаниям Ты ни подвергал нас, Ты никогда не спрашивал с нас большего, чем то, через что пришлось пройти Тебе самому.

Часть 1

Глава 1

Между Хэфером и Тэрой воцарилось безмолвное соглашение – не обсуждать то, что каждому из них сообщила Берниба. На сердце у девушки было неспокойно, но она слишком хорошо чувствовала возлюбленного, чтобы понимать: сейчас ему нужны были не успокаивающие беседы, а просто она сама, рядом. Уже на следующее утро он общался с ней совсем как после их первой ночи в её родном храме, где ничто, казалось, не угрожало их союзу. Каждое его слово, каждое его прикосновение было полно такой нежности и такого внимания, что Тэра не посмела вернуть его мысли к тяжёлой встрече с Верховной Жрицей. Да и не забывал он, кажется, о том ни на миг, хоть ничего и не объяснил своей спутнице. Но она замечала многое – то, как темнел его взгляд, когда он думал, что она не видит; то, как он подолгу смотрел на неё, как нежно касался, когда думал, что она спит. А иной раз, когда он обнимал её, сердце заходилось от сладкого и болезненного чувства, ясного понимания, как сильно он боялся потерять её. Тэра не сомневалась, что Берниба говорила с Хэфером о ней.

«Дело не в том, что тебе не позволят быть царицей, Тэра. Дело в том, что тебе просто… не позволят быть…»

Как могла, она старалась отогнать от себя эти мысли, чтобы помочь забыться и самому Хэферу, хотя бы ненадолго. Но разговор с Верховной Жрицей нет-нет, да вспыхивал отчётливо в её разуме.

«– Ему нужно побыть одному и подумать обо всём, о чём мы говорили сегодня.

– Нет, он бы предупредил меня.

– Он не мог.

– Ты что-то сделала с ним? Прошу, госпожа, ответь…

– Примириться с собственным сердцем непросто. Но он сумеет. В конце концов, именно этому его обучали.

– Я не понимаю…

– Ещё поймёшь…»

Ещё поймёшь…

Поймёшь…

Тэре казалось, что она и так понимает, но девушка не смела облечь это понимание даже в оформленные мысли.

«Я не могу… Не могу отпустить тебя… Должен, но не могу…» – шептал ей Хэфер в тот вечер. Ещё никогда она не видела его таким…

Больше всего она боялась, что царевич поменяет своё решение, выберет «должен». Потому что если Берниба действительно… Нет, дальше она старалась эту мысль не развивать. Она верила своему царевичу – его рукам, его присутствию рядом. Хэфер был здесь, с ней, и каждый миг давал понять, что ей не в чем сомневаться. Тэра верила, что когда придёт время, он расскажет. Да и ей самой следовало бы рассказать ему правду… только она пока не могла. Отчасти потому, что бремя, лежавшее на плечах наследника в их общей войне, и без того было велико. Но даже в большей мере – потому, что понимала: тогда он точно оставит её, оставит их обоих – и её, и эту маленькую упрямую искорку зарождавшейся в ней жизни. Он не возьмёт с собой Тэру и останется один перед лицом своих врагов. А разве мог он победить один?.. Пусть даже сам Отец Войны теперь на его стороне…

Предательский голосок нашёптывал ей – кого же она выберет, чтобы защитить, когда придёт время? Использует свою Силу, встав спиной к спине с Хэфером? Или отступит, чтобы не рисковать жизнью, рождённой от их невозможной любви? Тэра надеялась, что такой выбор перед ней не встанет, потому что одно дело – рисковать только собой, а другое… Нет, лучше ему не знать.

Хэфер не обманывался – он знал, что Тэра тоже не всё ему рассказала, что её тоже гнетут тяжёлые мысли после разговоров с Бернибой. Но царевич выказал ей ответное уважение, не стал пытать вопросами, доверился, что и она расскажет ему всё в свой срок.

Тэра проснулась раньше обычного и сонно протянула руку, ища привычное родное тепло. Но Хэфера рядом не оказалось. Девушка вскинулась, озираясь. Не было его и в шатре. А ведь снаружи, за пологом, едва занялся рассвет!

От острой тревоги стало больно дышать. Путаясь в складках ткани, девушка поспешно натянула на себя калазирис[3] и выскочила наружу, не заботясь о том, как выглядит. Она едва не споткнулась об одного из псов, дремавших у входа. Взгляд её метался в поисках стражей-Ануират. Снаружи царил предрассветный сумрак, и от реки стелилась дымка. Девушка различила только одного из воинов, охранявших шатёр, – он стоял в паре десятков шагов, чуть опираясь на копьё.

– Где? – воскликнула Тэра, устремляясь к нему. – Где царевич?!

Встревоженные псы посеменили за ней, поскуливая.

– Рано ты… – Ануират недоумённо изогнул бровь. – Доброго утра, избранная.

– Где он? – требовательно повторила девушка.

– Так к реке пошёл, в сопровождении моего брата, – спокойно ответил воин. – Беды в том не будет. Ещё вчера просил тайком острогу ему принести – рыбы хотел наловить. Для тебя, наверное.

От облегчения у Тэры подкосились ноги, и она невольно рассмеялась. Не ушёл, не оставил её!..

– Рыбы наловить, ну вы подумайте, – со смехом сказала она псам и потрепала их обоих за ушами.

Псы таким обстоятельством были вполне довольны. Почуяв перемену в её настроении, они тоже успокоились. А Ануират, к счастью, и вовсе не стал спрашивать о причинах её тревоги.

Тэра подумала было, не присоединиться ли к Хэферу у реки, но потом решила не портить момент. От мысли о том, что он хотел сделать ей приятное, стало тепло. В сопровождении псов она вернулась в шатёр, чтобы дожидаться царевича, а подумав, запустила их внутрь. Лежать, прижавшись к тёплому собачьему боку, было привычно. Почти как дома… И пусть это были совсем другие псы, а друга её заменить не мог бы никто и никогда – так ей было спокойнее. Девушка сама не заметила, как задремала, убаюканная теплом и мирным посапыванием стражей.

Её разбудило ласковое прикосновение родной ладони, нежно, едва ощутимо гладившей её по волосам. Не открывая глаз, Тэра улыбнулась, перехватила его руку, поцеловала запястье.

– Всегда хочу просыпаться так… – прошептала она.

– Я помню, тебе нравились и другие варианты пробуждения, – тихо с улыбкой ответил Хэфер, склоняясь к ней и нежно целуя.

Он пах речным ветром, и волосы его были всё ещё немного влажными. Тэра посмотрела на него, провела кончиками пальцев по лицу, очерчивая скулы, орлиный нос, резкий рисунок губ.

«Скажи, а их глаза действительно похожи на золотой свет Ладьи Амна?..» – спрашивала она когда-то учителя – неизмеримо давно, когда ещё боялась встретить этот взгляд. А теперь она уже не представляла, как жила без живительного солнечного золота этих глаз. «Боги, как же я люблю тебя…» – подумала она, не в силах выразить в словах щемящую нежность, захлестнувшую её.

Хэфер улыбнулся, прикрыв глаза от удовольствия, потом кивнул на низкий столик, за которым они трапезничали в последние дни.

– Я хотел чем-то порадовать тебя, раз уж мы здесь задержались.

Недостатка в пище у них не было – Ануират приносили еду из селения. Сердце Тэры радостно встрепенулось. Запечённая в глине рыба. Один из древнейших рецептов народа Великой Реки Апет – простое блюдо, приготовленное специально для неё любящими руками. В чаше с водой плавал цветок лотоса. Рядом стоял кувшин с чистой водой для умывания – Хэфер даже об этом подумал.

Царевич шикнул на псов, предпринявших, видимо, уже не первую попытку сунуть нос в еду. Он остался сидеть на мягких циновках рядом с Тэрой, но придвинул блюдо ближе к себе и с помощью ножа начал аккуратно снимать корочку. Девушка затаилась, наблюдая за ним, думая о том, как удивительно было разделять с любимым такие вот простые моменты. Наследник трона, не имевший сейчас ни власти, ни богатств, положенных ему по праву рождения, неизменно находил способы радовать её, заботиться о ней так, что рядом с ним она и правда чувствовала себя воплощением Золотой Богини – без всяких драгоценных подарков и почестей. Хэфер мог даже ничего не говорить, просто смотрел на Тэру порой так, словно весь мир сходился на ней. А в его словах любви, которых он не смущался, была не пустая рисовка, но неизменная искренность. И даже в мгновения, когда та, новая часть сущности Хэфера, что принадлежала Отцу Войны, брала над ним верх, Тэра не испытывала страха, потому что пламенный зверь, отражавшийся иногда в его глазах, завоёвывавший её его руками, тоже по-своему любил её.

Тэра успела умыться и покончить только с половиной восхитительной рыбы, когда за пологом шатра послышалось оживление. Псы перестали выпрашивать еще кусочек, навострили уши и выскользнули наружу. Хэфер нахмурился, прислушиваясь. Девушка видела: его рука сперва инстинктивно потянулась к жезлу – спрятанному, завёрнутому в ткань, но всегда находившемуся рядом с ним, – а потом замерла, вернулась в исходное положение, точно он с усилием сдержал себя. Глаза Хэфера блеснули красным золотом. Впрочем, ей могло и показаться.

– Пойду посмотрю, – коротко сказал царевич, отёр руки тряпицей, поднялся и прошёл к выходу из шатра.

Там он столкнулся с Ануират. Тэра узнала в молодом мужчине одного из тех, кто сопровождал Верховную Жрицу. Воин посмотрел сначала на неё, потом на Хэфера и наконец, поклонившись, почтительно произнёс:

– Избранная и господин мой царевич, вы приглашены в город. Добро пожаловать.

Наследник и жрица переглянулись. Стало быть, Берниба исполнила своё обещание и уговорила старейшин.

Сборы не заняли у них много времени. Тэра взяла с собой и лотос, чем вызвала улыбку Хэфера.

В сопровождении двух воинов, гонца Бернибы и нескольких псов они пошли к небольшому городку, что одной стороной лежал в чаше красных скал, а другой выходил к долине Великой Реки.

Жрица помнила, как совсем недавно впервые увидела город в лучах рассвета – выбеленные дома, в основном двухэтажные, с открытыми террасами наверху, поля и сады вокруг и храм в центре, уступавший размерами её родному храму. Тогда, при пересечении невидимой границы владений Ануират, её захлестнуло удивительным чувством Дома. Но теперь это чувство вытесняла смутная тревога, ожидание… чего угодно.

В городке их встречали, приветствовали, с любопытством рассматривали. Тэре было не по себе от такого внимания, но она черпала уверенность в присутствии Хэфера. Лицо царевича выражало нейтральную доброжелательность. Он ступал со спокойным достоинством, чуть кивал в ответ на приветствия, держась так, точно был здесь в своём праве – здесь и в любом другом уголке своей земли. Наследник трона во плоти, далёкий и недосягаемый… Но Хэфер бережно поддерживал Тэру под локоть, давая всем и каждому – и ей самой в том числе – понять, что рядом с ним идёт его равная, его избранница.

Когда гонец довёл их до храма, за ними тянулась, пожалуй, уже добрая половина общины. По крайней мере, так показалось Тэре. Дети вместе с собаками носились вокруг вприпрыжку, разглядывая гостей и принюхиваясь. Взрослые вели себя более сдержанно, но тоже не скрывали своего любопытства и тихо обсуждали прибывших.

Девушка, конечно, понимала, что гости у Ануират вряд ли бывают часто, а приход наследника и его спутницы так и вовсе был у всех на устах, но ловила себя на постыдном желании спрятаться то ли за Хэфера, то ли за ближайшую статую Ануи. Это царевичу было привычно появляться перед столичной толпой, а она-то всю жизнь провела довольно уединённо.

Берниба ждала их у входа в храм в окружении ещё нескольких мужчин и женщин – должно быть, других старейшин общины. С улыбкой раскинув руки, она воскликнула:

– Добро пожаловать, господин царевич, наследник великого Владыки, да будет он вечно жив, здоров и благополучен. Добро пожаловать, избранница, отмеченная благословением нашего Бога. Наши жилища открыты для вас, наши вода и пища – для ваших уст, наша сила – для вашей защиты.

В толпе раздались ликующие возгласы. Тэра почувствовала, что рука Хэфера под её ладонью чуть расслабилась. Должно быть, за торжественными словами Бернибы действительно стояло очень и очень многое.

Хэфер чуть склонил голову.

– Благодарю, мудрейшая, и да будут священны законы гостеприимства.

Заняв место рядом с Бернибой так, что толпа теперь оказалась перед ними, он возвестил:

– От имени Дома Владык я говорю, что рад быть среди вас, воины Стража Порога. Ануи да не оставит вас Своим благословением. Союз наш прочен, и нерушим Договор.

Ануират вторили ему. Тэра понимала, что сейчас была свидетельницей чего-то невероятно важного, некоего тайного священнодействия, видеть которое доводилось немногим. И тревога её отступила, когда были произнесены и повторены слова о союзе и договоре.

После Берниба повела их во внутренние помещения храма. Когда они подошли к охранявшим врата статуям Ануи в виде псоглавого мужчины с копьём и Весами Истины, Тэра улыбнулась и мысленно поблагодарила своего защитника. Он всё же вразумил Ануират, а значит, здесь они действительно могли получить помощь.

Взгляд Тэры выхватывал расписные рельефы на стенах и колоннах, почти такие же, как те, что были знакомы ей с детства: Ануи в облике нэферу, Ануи в облике псоглавого мужчины, а то и вовсе в образе пса, в окружении своей свиты или других Богов. Вот только здесь на многих рельефах жрецы Стража Порога были изображены не только как рэмеи, но и такими же псоглавыми, как их божественный покровитель. Тэра надеялась, что ей ещё представится возможность увидеть, как Ануират меняют облик.

С грустью она отметила про себя, что этот храм хоть и намного меньше её родного, но в прекрасном состоянии. Росписи сверкали яркостью обновлённых красок, ведь местные мастера не испытывали недостатка в необходимых материалах. Ни следа разрушений, ни тени запустения и угрозы забвения… Ах, как надеялась девушка, что однажды и их храм будет полностью восстановлен! Хэфер обещал, что добьётся этого, отплатит добром за то, что маленькая община бальзамировщиков сделала для него. Но до того мига предстояло сделать ещё так много…

Коридор вывел их в небольшой зал собраний, где, как пояснила Берниба, решались наиболее важные вопросы общины. Здешние рельефы были нанесены не для ритуальных целей, а просто для красоты: псы, охотившиеся в песках и у реки, тростниковые заводи, сады. У дальней стены стоял стол, богато украшенный резьбой. Для старейшин были расставлены плетёные кресла, но сейчас все присутствующие стояли, выражая почтение вошедшим.

От имени своего и других старейшин Верховная Жрица торжественно подтвердила, что Хэфер и Тэра были дорогими гостями общины, и на время своего пребывания остановятся в её, Бернибы, собственном доме.

Вещи царевич и жрица сбросили у дверей. После чинного обмена заверениями в добром отношении друг к другу Хэфер вскинул руку, привлекая всеобщее внимание, вышел на середину зала и окинул взглядом собравшихся. Тэра видела жёсткость в его глазах и уже знала, о чём он собирается говорить сейчас.

– Время – не та роскошь, которой я располагаю. Мой путь сюда и без того оказался дольше, чем я мог себе позволить, – произнёс царевич. – И потому я скажу прямо. Зная, что Эмхет не могут обращаться к вам за помощью большей, чем велит Договор, я всё же прошу о ней. Враг в Доме Владык – враг, посмевший покуситься на золотую кровь божественного Ваэссира и едва не отправивший меня на Западный Берег. Я уже говорил об этом мудрой Бернибе, говорю теперь и всем вам – тем, кто решает судьбы этой общины. Многие ищут меня, ищут моей скорой смерти. Они идут по моему следу, скрываются под масками знакомых мне лиц. И потому я прошу, чтобы ваши воины защитили меня и сопроводили в столицу.

Тэру резануло это «меня», но она смолчала. Она видела, как хмурились старейшины, какими колкими вдруг сделались взгляды их пронзительно изумрудных глаз. Одна лишь Берниба слушала со спокойным вниманием.

Но не Верховная Жрица ответила Хэферу, а пожилой мужчина, щёку которого пересекал длинный белёсый шрам.

– Господин наш царевич, наследник Владыки, ты ещё не взошёл на трон, чтобы просить об этом. Восемь лучших служат твоему отцу в жизни и в смерти. Восемь лучших будут служить и тебе, но не раньше, чем наступит твой срок.

– Я не прошу о служении в жизни и смерти, – спокойно возразил Хэфер, – не прошу о своих Восьми раньше срока. Бремя, возложенное на род Ануират, известно мне, и я не преступаю договор.

– Так чего же ты хочешь от нас? Издревле мы не вступали в распри внутри Империи.

– Мои телохранители предали меня. Смерть может настичь меня раньше, чем успеют помочь те, кто верен Императору. Любой, к кому бы я ни обратился сейчас, может, таясь под маской верности, с лёгкостью отдать мою жизнь врагу. Любой, кроме моей супруги перед Богами, – на этих словах Хэфер коротко посмотрел на Тэру, и голос его смягчился, а потом к нему вернулась прежняя интонация, – и кроме вас, связанных древним договором с золотой кровью Ваэссира. Всё, о чём я прошу, это о небольшом отряде, который проводит меня в столицу, а после вернётся домой. Я должен предупредить Владыку.

– Мы не можем дать тебе ответ сей же миг. То, о чём ты говоришь, не принято меж нами и твоими предками, – сказал другой мужчина из старейшин. – Вы никогда не брали больше положенного.

– Нам нужно время, чтобы осмыслить это, – подтвердила одна из женщин. – Осмыслить и обсудить между собой.

– Времени нет! – рявкнул Хэфер, и его глаза полыхнули красным золотом.

Его голос гулко отразился в стенах зала, и даже Тэра вздрогнула.

– Нет времени, – повторил царевич чужим, жутким голосом. – Вы заставили меня прождать на пороге, точно случайно забредшего к вам крестьянина. Вы посмели обвинить меня в колдовстве, якобы оскверняющем вашу землю. Довольно я ждал. Договор обязывает вас защищать золотую кровь Ваэссира. Так защитите её теперь!

Ануират, затихшие от неожиданности, зашептались.

– Запах Врага… – тихо произнёс кто-то.

Царевич услышал и резко обернулся.

– Если для того, чтобы защитить мой трон, мне придётся призвать на помощь Отца Войны, я призову Его, – вкрадчиво произнёс он, приближаясь к старейшине, дерзнувшему вспомнить обвинения.

Тэра видела, как побледнел мужчина под взглядом царевича, а потом, спустя несколько томительных мгновений, не выдержал и опустил глаза.

– Война уже идёт, тайная, ядовитая. В Доме Владык скрывается враг, от которого Императора могут не защитить и Восемь! – гремел голос Хэфера. – Вы должны дать мне ответ. Я, Хэфер Эмхет, сын Императора, наследник трона Таур-Дуат, больше не желаю ждать.

Повисла тяжёлая гнетущая тишина. Больше никто не смел перешёптываться, и все глаза были обращены к царевичу, но никто так и не рискнул ответить ему. Его тяжёлый обжигающий взгляд скользил по присутствующим, и все как один не выдерживали, отводили глаза.

Наконец вперёд выступила Берниба.

– Позволь предложить тебе наиболее скорое из всех возможных решений, господин мой царевич, – проговорила она с почтением и притом с достоинством, которое не потеряла ни на миг даже в страхе. – Направим гонцов сегодня же. Путь до Кассара недолог, а там портальные святилища всегда открыты для Ануират. Мы принесём весть от тебя Владыке, да будет он вечно жив, здоров и благополучен.

– Давно пора, – кивнул Хэфер, и голос его стал привычным, хоть и по-прежнему жёстким. – Я напишу послание сейчас же. А ты прикажи выбрать гонцов, мудрейшая. И да помогут нам Боги, чтобы гонцов этих никто не перехватил.

– Так и будет, – заверила Берниба. – Согласишься ли ты дать нам время обсудить твою волю, пока послание достигнет Владыки, господин мой царевич?

Хэфер ответил ей долгим взглядом, не желая отступать. И тогда Верховная Жрица тихо добавила:

– Тебе ведь тоже нужно время – обдумать то, о чём мы говорили, господин, принять решение.

Тэра видела, что эти слова колдовским образом изменили что-то в нём, окончательно вывели из состояния той обострённой ярости, в которой он пребывал. Во взгляде, хоть и оставшемся решительным, что-то словно потухло.

– Прикажи принести писчие принадлежности, – твёрдо сказал царевич. – И пока я пишу – выбери гонцов, не откладывая.

– Будет исполнено, – со спокойным достоинством ответила Верховная Жрица, чуть склоняя голову, и направилась к дверям.

Попутно она жестом велела остальным расходиться. Хэфер скрестил руки на груди, ожидая. Старейшины покинули зал в абсолютном молчании, ничего не обсуждая и не задавая вопросов. Некоторые из них опасливо оглядывались, точно оставляли за спиной угрозу.

Тэра тоже не стала ничего спрашивать – возможность поговорить спокойно им ещё представится. Вместо этого девушка подошла к царевичу и коснулась его плеча, давая понять, что она рядом. Мышцы его были напряжены. Он удерживал внутри что-то, несколько минут назад готовое разорвать присутствовавших здесь Ануират.

«Неужели даже в храме Ануи Сила Сатеха подвластна тебе?..» – думала Тэра.

«Тогда, в ночь посвящения, Он… Он говорил, что мне может не понравиться, каким я стану. Я не могу не возвращаться к одной мысли. Всё это время я продолжаю думать: что если и тебе?..» – вспомнила она его слова у реки, когда Хэфер только пришёл в себя после боя и так напугавшего её забытья.

Тэра вспомнила и лица разбойников, оплавленные пламенем, защитившим её. С каждым днём Сила, жившая в Хэфере, меняла его под себя. Тэра не забывала об этом ни на миг. Но он оставался собой – тем, кого она нашла среди теней и вернула на Берег Живых. Тем, кто стал своим в её родной общине. Тем, кто похитил её сердце даже быстрее, чем она успела понять это. Её Хэфером.

Через некоторое время Берниба вернулась – одна. Она разложила листы бумажного тростника и писчие принадлежности на единственном столе у стены и отошла:

– Твои распоряжения исполнены, господин мой царевич. Два наших воина направятся в Кассар сегодня же.

– Благодарю тебя, – сухо ответил Хэфер и прошёл к столу, проверил писчую палочку, развёл краску.

Его движения были скупыми и чёткими. Должно быть, текст послания он заготовил уже давно, потому что писал уверенно, не задумываясь. Тэра не знала, что за слова рождались под движениями его руки, но видела, каким жёстким было его лицо. Закончив, он выждал, пока высохнет краска, после чего сложил письмо.

– Твою печать, – велел он Бернибе, не оборачиваясь.

Верховная Жрица сразу же сняла с пальца крупный золотой перстень с нанесёнными на пластину знаками и передала Хэферу. Запечатав послание, он передал его Бернибе вместе с кольцом.

– Сегодня же, – напомнил он и добавил чуть мягче: – Благодарю, что ты, единственная из всех них поняла меня.

– Всё, что происходит теперь, отстоит очень, очень далеко от того, к чему мы привычны… – со вздохом ответила Верховная Жрица, надевая перстень. – Сехир, мой сын, ждёт вас у храма. Он проводит вас в наш дом.

– И за твоё гостеприимство я тоже благодарен, – сдержанно кивнул Хэфер.

Берниба поклонилась и, посмотрев на Тэру, улыбнулась ей ободряюще.

На пути к выходу им никто не встретился. Храм казался совершенно пустым, за исключением той иной, невидимой жизни, которая текла в каждом Месте Силы.

Снаружи, вальяжно прислонившись плечом к колонне, их ждал молодой мужчина – не старше Хэфера, не выше того ростом, но заметно более крепко сбитый. Он насвистывал какой-то нехитрый мотив, наблюдая за парой подросших щенков, игравших у его ног.

Тэра невольно вспомнила, что Берниба обмолвилась, будто её сын избран как один из будущих Восьми – тех Восьми, которым предстояло служить Хэферу, когда он станет Императором. Ануират были лучшими бойцами Империи. Восемь же были лучшими бойцами среди Ануират. Неужели вот этому беспечному здоровяку предстояло служить трону Империи и в жизни, и в смерти?

Наверное, Хэфер подумал о том же, когда окинул воина оценивающим взглядом и чуть прищурился. Тот при виде царевича и жрицы свистеть перестал, распрямился и поклонился, серьёзный и собранный. Но уже в следующий миг он широко улыбнулся, разом растеряв всю торжественность, и искренне проговорил:

– Добро пожаловать к нам. Хорошо, что все сложности со стариками улажены! Идёмте, я всё тут вам покажу.

Тэра невольно улыбнулась в ответ, такой искренней и заразительной была жизнерадостность, светившаяся в изумрудных глазах их провожатого. В чертах его угадывались черты Бернибы, но лицо жрицы было спокойным и величественным, а Сехир, казалось, не мог оставаться серьёзным надолго.

– Позволь, госпожа, – сказал он, перехватывая у неё сумку и легко закидывая на плечо. – Господин мой царевич?

Хэфер качнул головой и оставил свою сумку при себе. Тэра помнила, что там был спрятан жезл с головой ша, а его царевич не доверил бы никому, возможно – даже ей…

Сехир настаивать не стал. Пожав плечами, он поманил их за собой и зашагал вперёд. Щенки потрусили следом.

К радости Тэры, толпа разошлась. Разве что дети, завидев их, сбились в стайку и вприпрыжку понеслись следом, мало чем отличаясь от щенков.

– Наш почётный караул, – хохотнул Сехир.

По пути он охотно рассказывал, как что было устроено в общине – где селились охотники и мастера, где проходили тренировки воинов, когда принято было собираться на общие молитвы в храм и прочее. Путь до дома Бернибы не занял много времени, но рот у воина не закрывался – Тэра даже вопросы задавать не успела. Хэфер же слушал отстранённо, погружённый в свои мысли.

Дома Ануират строили просторными, рассчитанными на большие семьи, и жилище Бернибы не было исключением, хотя жили здесь, по словам Сехира, они с матерью вдвоём. Ещё, правда, приходили девушки, прислуживавшие Верховной Жрице, да частенько наведывались жители общины – кто за советом, кто за ещё какой помощью.

Дом был окружён старым садом, который словно намеренно сохраняли диким. Это напомнило Тэре о родном храме, о собственной спальне, выходившей окнами в разросшийся сад, в котором ночами шептался ветер, а меж деревьев, казалось, скользили тени тех, кто жил здесь прежде.

У дома их встретила уже знакомая Тэре девушка – та самая, с которой они долго беседовали, когда Берниба пришла к ним в шатёр. Завидев жрицу, молодая Ануират заулыбалась и помахала ей рукой. Они с Сехиром обменялись парой приветливых фраз, а потом воин повёл гостей внутрь, на второй этаж – в большую комнату с выходом на верхнюю террасу.

Окна, занавешенные тонкой кисеёй, выходили в сад. Раскидистые деревья давали щедрую тень, и в комнате царил приятный полумрак. Здесь не были просто разложены циновки для сна. Комнату дополняла мебель, пусть и не украшенная изысканно, но добротная – широкое ложе, застеленное чистым белёным льном, невысокий стол с парой плетёных кресел и даже резной сундук для вещей, хотя многие женщины, не относившиеся к знати, обходились плетёными корзинами для хранения домашнего скарба. Удивляться не приходилось – Ануират могли позволить себе многое, а уж тем более Верховная Жрица общины.

На столе стояли большой кувшин и таз из обожжённой глины – для умывания. Рядом, в плетёной чаше, были сложены мыльный камень и связка корня мисвы.

– Располагайтесь, – с улыбкой предложил Сехир, опуская сумку Тэры на сундук. – А если нужно что – так не стесняйтесь. Я вам и город покажу, и познакомлю со всеми. Ты, господин мой царевич, если потренироваться вдруг захочешь – зови, это я завсегда рад. А вечером, как матушка вернётся, потрапезничаем вместе. Пока вам поди не до разговоров. Хотя не скрою, мне страсть как интересно порасспросить вас обо всём!

Ему явно не хотелось уходить.

– Вечером мы с радостью ответим на твои вопросы, – сдержанно ответил Хэфер, складывая свои вещи рядом с вещами Тэры. – Благодарю за гостеприимство.

– Ну, я пошёл тогда… – кивнул Сехир несколько смущённо. – Но вы зовите.

– Всенепременно, – царевич чуть улыбнулся, но улыбка едва коснулась его глаз.

Когда Ануират притворил за собой дверь, Тэра подошла к Хэферу и обняла его, положила голову на плечо.

– Всё будет хорошо, – прошептала она, скользя ладонями по его спине, чувствуя, что так и не ушло напряжение, сковавшее его мышцы. – Всё образуется. Может быть, и к лучшему, что Ануират не хотят сопроводить нас в столицу. Безопаснее будет, если Владыка, да будет он вечно жив, здоров и благополучен, пришлёт за нами своих воинов.

Хэфер не ответил. Она почувствовала только, как он обнял её и коснулся губами волос. Спрашивать о том, что имела в виду Берниба, говоря о времени, Тэра так и не решилась.

Вечером они ужинали вместе с хозяевами дома. По случаю прибытия гостей Сехир принёс кувшин вина, по его словам, лучшего в этих краях. Тэра не знала, можно ли ей вина, но чтобы не вызывать подозрений, решила, что от небольшого количества беды не будет. Берниба не выдала её ни взглядом, ни жестом.

– Гонцы отправлены в Кассар, – сказала Верховная Жрица.

– Ты говорила со старейшинами, мудрая? – спросил царевич, пристально глядя на неё.

Берниба отослала служанку, чтобы избавиться от лишних ушей. Сехир притих.

– Я делаю всё, что могу, Хэфер, – мягко ответила женщина. – Мы не принимаем решений быстро, тем более таких, идущих в разрез с нашими традициями, которые заведены веками.

– То, что происходит сейчас, тоже идёт в разрез со всем, к чему мы привыкли, – сухо возразил царевич. – Я уже говорил тебе и повторю снова: ты понимаешь, что из-за моего отсутствия может начаться война с Данваэнноном? Северный храм не пережил последней, и даже Ануират, обагрив камни кровью многих своих павших, не сумели защитить святилища от разрушения, хотя и помогли отстоять Кассар.

Тэра увидела, как изменились взгляды Бернибы и Сехира. Казалось, упоминание о разрушении храма Стража Порога причинило им почти физическую боль.

– Если бы мне было, куда идти, уж поверь, я бы не пришёл сюда… не пришёл просить о большем, чем вы отдаёте нам согласно Договору. Я хорошо знаю историю моей земли, – Хэфер с горечью усмехнулся. – Даже когда величайшие военачальники приходили к вам, пытаясь привлечь на свою сторону, они получали отказ. Но сейчас речь не о распрях между родами и даже не о моих личных врагах. Угроза нависла не только надо мной, но и над моим родом. А без Эмхет не будет Ануират.

«Угроза нависла не только надо мной, но и над моим родом, – вспомнила Тэра его слова. – Ануират не могут проигнорировать такое. Не посмеют».

– И это я тоже донесла до старейшин. Но, Хэфер… – Берниба вздохнула и открыто встретила его взгляд. – Мы тоже знаем историю нашей земли. Смерть одного Эмхет не означает конец всего рода. Не раз уже случалось так, что потомки божественного Ваэссира враждовали между собой. Ануират не станут защищать одного носителя золотой крови, выступая против другого. До тех пор, пока ваш род хранит Закон на этой земле, мы не вмешиваемся. И тем более не вмешиваемся мы в дела престолонаследия. Владыка Секенэф, да будет он вечно жив, здоров и благополучен, оберегает нашу возлюбленную землю, и Восемь лучших из нас защищают его. Ты ли сменишь на троне Владыку в свой срок или кто-то другой – нам безразлично. Ваэссир живёт во всех вас, сменяя свои лики от века к веку. И Он будет жить, даже когда ты покинешь Берег Живых, господин мой Хэфер Эмхет.

Так просто… и так страшно. Пока Берниба не озвучила это, Тэра не понимала в полной мере, в каком отчаянном положении был Хэфер, и почему, ещё находясь в храме, не обратился к Ануират сразу.

Им было всё равно. Он был носителем золотой крови, но лишь одним из. В этой войне никто не собирался жертвовать собой ради него… кроме Сенахта, который уже погиб, и Тэры, которая без него просто не мыслила жизни.

Вот почему Перкау направил его в пески на посвящение, которого царевич мог и не пережить. Среди всех возможных союзников единственным, к кому мог сейчас обратиться Хэфер, было отверженное Божество, даровавшее ему Свою Силу. И за эту Силу Ануират теперь отталкивали его! Но притом сами помочь были не готовы…

– Так не может быть, – выдохнула она прежде, чем царевич успел что-то ответить. – Так неправильно!

– Так всегда было, – тихо подтвердил Хэфер, качая головой.

– Разве же это справедливо?!

– В тебе говорит любовь, девочка моя, – мягко произнесла Берниба. – От верной супруги царевича, от той, кто спасла его, я и не ожидала иного. В нас же говорит долг – перед Империей, перед родом Эмхет. Перед всем родом. День, когда Ануират примут чью-либо сторону, возвысят одних детей божественного Ваэссира над другими, может стать последним нашим днём.

– Ты, стало быть, полагаешь, что за моей смертью стоят другие Эмхет? – глухо проговорил Хэфер.

Тэра хотела было возмутиться, но он почувствовал и мягко удержал её за руку.

– Враг в Доме Владык – так ты сказал сам, – тихо ответила Верховная Жрица. – Но кто бы то ни был – это не наша война. Мой долг – заботиться об общине и о древних заветах, по которым живут оба наших рода.

– Старейшины просят о времени, но на самом деле всё уже решено, не так ли? Вы откажете мне.

– Мало что может вызвать страх у Ануират. Ты… напугал их, не скрою. Они не привыкли к такому… Будет ещё совет и не один, пока гонцы несут твою весть Владыке.

– Ты и сама не веришь, что ответ будет каким-то иным, – покачал головой Хэфер, инстинктивно сжав руку Тэры в своей.

Берниба отвела взгляд, да подтверждения и не требовалось.

– Господин мой царевич, – подал голос Сехир, поднимаясь с циновки. Мать не стала останавливать его. – Верховная Жрица нарушила традицию, и ты узнал моё имя и моё лицо раньше срока. Я действительно был выбран и обучался как один из твоих будущих стражей. Но даже если ты никогда не станешь Императором, а я – одним из Восьми, я готов быть твоим телохранителем, что бы ни решили старейшины.

Воин говорил искренне, и сердце Тэры радостно встрепенулось. Надежда есть!

– Тебя изгонят из общины, Сехир, – возразил Хэфер. – Из твоей стаи…

– А то я не знаю, – отмахнулся Ануират, снова садясь. – Зато я буду жить, зная, что сделал всё, что мог.

– Да, вот такой он, мой Сехир, – грустно улыбнулась Берниба, но в её интонациях Тэра отчётливо уловила нотки гордости.

– Я… у меня нет слов, равных моей благодарности, – голос Хэфера едва заметно дрогнул. – Для Ануират пойти против стаи – всё равно что погибнуть.

– Да, эту жертву мы оба готовы принести, – ответила Верховная Жрица. Взгляд, которым она одарила царевича, Тэре совсем не понравился. – Но готов ли и ты принести жертву, Хэфер Эмхет, наследник Владыки?

Лицо царевича сменилось непроницаемой маской.

– Изящный ответ на моё выступление в храме, мудрая, – мрачно усмехнулся он, выпуская руку Тэры из своей. – В лучших традициях столичного двора. Я не пожелал дать вам время, и ты не желаешь дать время мне.

– Одно связано с другим, – Берниба пожала плечами. – Всё справедливо. И ты знаешь это, господин мой царевич, – добавила она вкрадчиво.

– О какой жертве вы говорите? – спросила Тэра. – Раз уж мы обсуждаем всё так открыто… договорите до конца.

– И ты тоже готова будешь говорить открыто? – спросила Верховная Жрица, внимательно глядя на девушку, потом перевела взгляд на Хэфера. – Скажешь ей сам?

– Не здесь и не сейчас, – резко ответил царевич и, поднявшись, вышел.

Тэра устремилась за ним. За спиной она услышала негромкий голос Бернибы:

– Время. Нам всем нужно немного времени…

В ту ночь Хэфер так и не объяснился с ней, и Тэра отступила, испугавшись разделить с ним и свою тайну, которая могла изменить буквально всё между ними.

Дни потекли размеренно. Царевич вернулся к каждодневным тренировкам, но теперь к нему присоединился Сехир.

В храме Хэферу не хватало живого противника, и он не мог в полной мере осознать, на что теперь способен в бою. В тех обстоятельствах так было даже лучше – девушка помнила, с какой горечью царевич вынужденно привыкал к своей слабости. Но теперь именно возможность тренироваться с другим воином помогала Хэферу оценить то, как восстанавливалось его тело, и каким теперь был его стремительно меняющийся потенциал. Проигрывать же раз за разом одному из Ануират было не печально и не совестно, ведь Ануират не знали равных. Тэра, впрочем, сомневалась, что Сехир дрался хотя бы вполсилы. Его целью была помощь царевичу, а не демонстрирация своих умений во всей красе.

Сехир также стал основным проводником Хэфера и Тэры в селении, охотно рассказывал об обычаях общины, шутил и безо всякого стеснения расспрашивал о жизни в столице и в храме, откуда Тэра была родом. В отличие от Бернибы, с ним было легко. Девушка подумала, что они вполне могут подружиться. Почему-то почти таким она по рассказам Хэфера представляла себе и Сенахта, и это подкрепляло её симпатию к воину.

В общине Ануират к гостям понемногу привыкли и уже не глазели, как в день прибытия. Разве что дети по-прежнему собирались в стайки, провожая царевича и жрицу то в храм, то к реке, но это Тэру скорее веселило, чем пугало.

Иногда во время тренировок Хэфера и Сехира Берниба приглашала Тэру с собой в храм. Верховная Жрица не спрашивала, подумала ли девушка над её предложением остаться среди Ануират, и решилась ли рассказать царевичу о зарождающейся в её чреве жизни. И за это Тэра была ей глубоко благодарна, хотя после того разговора за вечерней трапезой уже не питала к женщине такого доверия, как поначалу. Но говорить с ней о ритуалах, о служении Стражу Порога было удивительно приятно – кто поймёт жреца лучше, чем другой жрец? Тэра знала, чувствовала, что здесь могла бы узнать много и многому научиться. Да и чувство Дома росло и крепло в ней, поддерживаемое теплом и принятием местных жрецов и жриц. Но только всё это потеряло бы смысл, случись что с её царевичем…

А ночами Хэфер и Тэра выбирались на террасу, откуда можно было наблюдать звёздные россыпи, и говорили обо всём на свете, всеми силами стараясь забыть о том, что грозило разделить их. Иногда, засыпая в объятиях царевича, Тэра позволяла себе мечтать, будто они были здесь в безопасности, хоть и понимала, что пристанище это временное.

Сидя в тени деревьев, Тэра смотрела на засыпанную чистым мелким песком площадку, на которой двое мужчин обменивались ударами деревянных клинков. Возможность наблюдать за тренировками вызывала у неё смешанные чувства. С одной стороны, она счастлива была видеть радость и азарт Хэфера и то, как возвращались к нему силы. С другой – каждый выпад Сехира, каждый удар давался ей тяжело, потому что она всё ещё слишком отчётливо помнила процесс восстановления смертной формы царевича. Как хрупок сосуд плоти, знал каждый бальзамировщик. Но беспомощно смотреть, как разбойники избивали Хэфера, было страшнее. Ануират же никогда не причинил бы царевичу вреда. Девушка это понимала, но в некоторые моменты всё равно отводила взгляд и шептала молитвы Ануи, вспоминая раздробленные кости, часть из которых пришлось заменить, разодранную в клочья плоть и огонёк жизни, горевший не ярче угасающего светильника.

Её пальцы тихо перебирали струны подаренной Бернибой маленькой лиры. Верховная Жрица так чутко угадала её желание! Сама Тэра бы ни за что не решилась попросить, хотя храмовой музыки ей очень не хватало. И как только мудрая узнала? Вот уж воистину мудрая… или, может быть, Хэфер подсказал – уж он-то знал как никто, насколько важна была Тэре музыка, и что музыка была частью её магии. Как бы там ни было, а уже на следующий день после тяжёлого разговора за ужином Берниба принесла ей эту лиру, причём не просто во временное пользование, а как подарок. Девушка чуть не расплакалась от радости, так невероятно много это для неё значило. К тому же инструмент был действительно хорошим, и она быстро привыкла к нему.

«Хочешь, я подарю тебе новую лиру из драгоценного кедра с побережья, из которого добывают смолу для храмовых курильниц? И струны её будут покрыты чистейшим электрумом, как вершины обелисков…» – вспоминала жрица слова Хэфера – давние, ещё из тех дней, когда она едва смела говорить с ним, а отступить уже не могла.

Тогда Тэра и представить не смела, что её царевич стремился к ней так же сильно, как она сама – к нему.

«– Если и такое тебе по силам… разве смею я отказаться?

– Может быть, когда ты будешь играть на ней, ты вспомнишь, как нашла мою душу среди безликих теней и проложила для неё путь к Берегу Живых…

– Я… буду помнить, да…

– Я люблю твой голос. Он снится мне иногда…»

Сейчас, бросая взгляды на царевича, полностью сосредоточенного на бое с Сехиром, пытавшегося отражать одну искусную атаку за другой, Тэра думала о том, что пусть бы он вовсе не дарил драгоценных подарков, которые обещал ей и их храму в награду за спасение. Пусть бы только остался с ней… Ей стало стыдно за недостойную мысль, за потаённую надежду, что Владыка не пришлёт сюда своих гонцов слишком скоро, когда получит послание Хэфера.

Меж тем становилось жарче, и тренировка закончилась. Мужчины обменялись воинскими рукопожатиями и разошлись, чтобы собрать оружие и умыться. Хэфер тепло улыбнулся Тэре. В последнее время он улыбался нечасто, погружённый в напряжённое ожидание. Девушке приятно было видеть, что хотя бы она по-прежнему вызывает в нём проблески радости.

Отложив лиру, Тэра поднялась, чтобы поднести обоим воинам воды.

– Каждый раз гадаю, кто оказывает мне честь бо́льшую – наследник, с которым я тренируюсь, или избранница Стража Порога, дающая напиться из её рук, – со смехом сказал Сехир. – О таких чудесах я и в щенячестве-то не мечтал.

Это было одной из его обычных шуток. Прожив больше декады в доме Бернибы, Тэра к ним привыкла, хотя к почестям, которые Ануират оказывали ей вполне всерьёз, привыкнуть так и не сумела.

Все вместе они вернулись в прохладу дома. Там Сехир, сославшись на какие-то дела, оставил их.

Хэфер, как всегда, старался не показывать усталости, но от Тэры ничто не укрылось. С удовольствием она помогла ему совершить омовение, а после увлекла за собой наверх, в комнату, где кто-то из предусмотрительных служанок Бернибы уже оставил еды.

– Давай ты поешь, и я покажу тебе одну песню, – предложила Тэра, садясь на ложе и увлекая царевича за собой. Отложив лиру, она подвинула к нему ароматный хлеб. – Скажешь, похоже ли получается на то, как поют в храмах Золотой. Я подсмотрела здесь в храмовых свитках, к которым меня допустила Верховная Жрица.

– Похоже и даже лучше, – заверил её Хэфер, преломляя хлеб и передавая первый кусок ей.

– Но ты же ещё даже не слышал! – шутливо возмутилась жрица. – Откуда тебе знать?

– Зато я точно знаю, что твоё присутствие всякое жилище превращает в храм Золотой.

Девушка улыбнулась и обняла его, а потом настойчиво вернула его внимание к пище.

Утолив первый голод, царевич передал ей лиру и накрыл ладонью её руку.

– Спой… Я люблю твой голос…

Его слова удивительным образом прозвучали почти как тогда, рождая целый сонм воспоминаний. Вот только теперь, когда Тэра играла для него, Хэфер любовался ею, а после выразил своё восхищение так, как умел только он… И под его ладонями её тело пело так, как ещё недавно пели струны лиры…

Глава 2

– Видят Боги, мне искренне жаль, что нам приходится даже обсуждать такое, – Хатепер тяжело вздохнул.

– Когда отвечаешь за множество жизней, часто приходится совершать и то, к чему не лежит сердце, – прошелестел Минкерру. – И ты, и я понимаем это. А тем более – наш Владыка, да будет он вечно жив, здоров и благополучен.

Хатепер посмотрел на Первого из бальзамировщиков, занимавшего этот пост ещё при его родителях. Время иссушило Минкерру настолько, что он и сам походил на мумию. Рога на гладко выбритой голове потрескались, а кожу цвета тёмной бронзы испещряли глубокие морщины. Когти на его тонких узловатых пальцах почернели, став похожими на когти священных псов Ануи. Тяжёлая пектораль с изображением Ануи, украшенная самоцветами и драгоценной эмалью, крепившаяся на прорезном ожерелье со сценами из легенд, казалась непосильной ношей. Но дряхлому телу было не скрыть могучий дух, познавший тайны неведомого, прозревавший сквозь покровы привычного. Смерть и вечность были его друзьями и соратниками. Дыхание древних гробниц было его дыханием. Руки его пропустили сквозь себя память сотен жизней, и каждая жизнь оставила свой след. Даже самому Хатеперу было немного не по себе рядом со старцем, и ещё более не по себе – вести этот тяжёлый во всех отношениях разговор.

Говорили они, разумеется, без свидетелей. Даже своих доверенных Верховный Жрец попросил уйти, как и сам Хатепер – своих телохранителей. «Пусть Минкерру сам сообщит своим то, что сочтёт нужным. И без того культу Ануи сейчас приходится нелегко», – справедливо рассудил дипломат.

– Владыка передаёт тебе право отдать этот приказ, мудрейший, – сказал он. – Насколько возможно, мы оставляем дела жрецов – жрецам.

– И я благодарен вам, – тень улыбки тронула узкие бескровные губы. – Многое, очень многое пережил северный храм… Не думал я, что мне доведётся засвидетельствовать его окончательное разрушение.

В личной приёмной Верховного Жреца было тепло, но Хатепер ощутил холод, когда тяжёлые веки старца поднялись, обнажая бездонные агатово-чёрные колодцы. Точно едва ощутимый порыв ветра пронёсся, хотя окна оставались закрытыми.

– Но того же ждут от меня мои братья и сёстры, – продолжал бальзамировщик. – Того же ждёт народ, который не должен потерять веру в тех, кто ведёт его. Я возьму на себя бремя этого греха. Ануи видит чувства и помыслы мои.

Дипломат поднялся из кресла и чуть поклонился. Слишком многое стояло за этими словами – безусловная верность, нерушимость единения жречества и светской власти. А ведь сколько тяжёлых этапов знала история Империи, когда между жрецами с одной стороны и вельможами, а иногда и самим Владыкой с другой вспыхивали конфликты! Некоторые из этих конфликтов, казалось, не угасли и по сию пору. Механизм управления Таур-Дуат строился и отлаживался веками. Но даже те, кто служил Империи верно, имели свои взгляды на то, что было благом для всех. Примирить эти взгляды между собой подчас оказывалось непросто. Что уж было говорить о тех, кто пытался противостоять сложившемуся порядку… Об этом Хатепер думать не хотел. И без того хватало забот – сегодня он передал Минкерру окончательное решение Владыки. Община, которая выступила против династии Эмхет, должна быть наказана, а храм, в котором вершилось преступление – предан забвению. Но Секенэф не желал идти против своих союзников-жрецов даже формально. В сложившихся обстоятельствах, когда Император имел полное право вынести вердикт за преступление против своего рода, он предпринял шаг, который и укрепит лояльность бальзамировщиков, и успокоит волнения в народе, возмущённом кощунством в отношении наследников Ваэссира. Он передавал право вершить суд Верховному Жрецу Ануи всей Таур-Дуат, хоть все и понимали, что ни одно слово вердикта не прозвучит без одобрения Владыки. Какой ценой обойдётся служителю Ануи разрушение одного из храмов его Божества, ведал только сам жрец.

Сегодня Хатепер лишь в очередной раз убедился, что Минкерру был более чем достоин доверия императорской семьи. Вот только кто придёт ему на смену?.. Ничья смертная форма не вечна. Двумя претендентами на тяжёлую пектораль Первого из бальзамировщиков были Таа и Кахэрка. Вмешиваться в дела храма и даже намёком советовать Верховному Жрецу, кого выбрать, Хатепер не собирался, но был больше расположен к бальзамировщице. Из них двоих она в большей степени интересовалась делами храмов, чем политикой. А может быть, существовал и третий претендент, которого Минкерру пока не показывал свету. Сумеет ли старец, прозревающий Западный Берег уже отчётливее Восточного, не ошибиться в своём выборе?..

В нынешних условиях внутренние дела жрецов уже переставали быть только делами жрецов, особенно если дело касалось культа Стража Порога. Но Великий Управитель, хранитель секретов, должен был соблюдать уважение к чужим границам, тем более в отношении того, кто сейчас в очередной раз оказывал трону неоценимую услугу.

Хатепер опустился обратно в кресло напротив Верховного Жреца. Через некоторое время он нарушил затянувшееся молчание.

– Перкау решил принять на себя вину за всю свою общину, но мы не можем оставить действия остальных без ответа. Не сейчас. Их жизни мы отдаём тебе так, как жизнь самого Перкау отдать не можем. Делай, что сочтёшь нужным.

– Да будет так, – кивнул Минкерру, прикрывая глаза. – Я понимаю, что казнь Перкау – лишь вопрос времени, притом скорого. Я не стану противиться воле твоей и Владыки, – его плечи устало опустились, и он сцепил пальцы.

– Я дал ему выбор, но он не расстанется со своими тайнами так легко.

– Боюсь, что и нелегко не расстанется.

– Есть что-то, что все мы упускаем. Он не лжёт в своих словах… в тех словах, что звучат. Но некую тайну он охраняет истово, – Хатепер покачал головой. – Я не люблю тайны, кроме тех, которые оберегаю сам.

– Не уверен, что боль вскроет эти замки́, – тихо возразил Первый из бальзамировщиков.

– Нельзя сказать наверняка, пока все ключи не будут испробованы. Я не имею права упустить что-либо. Слишком многое решается теперь.

– Да будет так, – повторил Минкерру. Помолчав, он добавил: – Перкау и его община… Суд… Есть одна жизнь, за которую я буду просить тебя лично, Великий Управитель, брат Владыки, – взгляд агатовых глаз снова обратился к старшему царевичу.

– Отказывать тебе после всего, что ты сделал, я не желаю во имя нашей доброй дружбы, – ответил Хатепер, настороженно ожидая, чего, а точнее, кого Первый бальзамировщик хотел получить взамен.

– Человеческая девочка, Избранница Ануи, ученица Перкау… Она нарушила Закон, но она не должна погибнуть, – Минкерру чуть подался вперёд, и взгляд его стал пронизывающим. – Знание, которым она обладает, должно вернуться под сень храмов Ануи. Я буду просить за Тэру, Хатепер Эмхет. Не откажи мне.

Хатепер сдержанно кивнул. Иногда голос Верховного Жреца и правда слишком напоминал дыхание гробниц. И сейчас его просьба была не вполне просьбой…

– Я передам твои слова Владыке.

– Этого мало, – вздохнул бальзамировщик, сокрушённо качая головой. – Если потеряете Тэру – потеряете и наследника. Помни, что держит его на Берегу Живых…

– Проклятие Ваэссира и та, кто вернул его из забвения, – дипломат с горечью усмехнулся. – Да только нам по-прежнему не под силу отыскать их. Со всеми нашими возможностями! Точно Боги действительно закрыли все дороги… Знать бы ещё, почему…

– Но ты ведь знаешь одну лазейку, хранитель секретов. Ты ведь и сам не раз уже думал об этом, не так ли? – старец чуть улыбнулся. – Охотничий пёс… ловчий сокол… Рискованно – так думаешь ты… да и я…

Да, Хатепер понимал, о чём говорил Минкерру. Эта мысль приходила к нему не единожды, но он откладывал, надеясь отыскать иной выход.

– Владыка не даст своего согласия, а я не смогу действовать без согласия Владыки.

– Владыка тоже исчерпал свои возможности, сколь бы ни были они велики. Иногда нужно довериться Богам. Стражу Порога… и собственному божественному предку.

Проклятие Ваэссира… Как многое давало оно – и как ограничивало!

– Пёс может и не пережить охоту. Скорее всего не переживёт.

«И тогда мы потеряем не только один из важнейших ключей к расследованию, но и то, что держит Хэфера на Берегу Живых…»

Эту мысль Хатепер озвучивать не стал.

– Решать не мне, Великий Управитель, – Минкерру склонил голову и замолчал.

– Послушай… Знаю, что среди жрецов Ануи не принято обсуждать это, как и всё связанное с осквернителями гробниц. Знаю, что говорить об этом тебе так же непросто, как мне – спрашивать. Ты не раз уже дал мне понять, что никто даже среди самых искусных служителей Ануи не скажет наверняка, каково это. И всё же я хотел бы знать… – Хатепер не сводил взгляда с Верховного Жреца. – Поделись со мной своей мудростью. Нет достоверных источников, способных сообщить нам.

– Ты хочешь знать наверняка… какова природа связи, протянувшейся между жрецом Ануи и тем, кого этот жрец вернул… На что она будет похожа… Как будет звучать для них обоих… – Минкерру говорил тихо, точно сам с собой, произнося слова немного нараспев, как будто читал воззвание Богам. – О том не сказано в свитках… некому рассказать… Мы собирали знание по крупицам… А часть уничтожали… Никто не скажет наверняка, да…

– Прошу, мудрейший, – Хатепер напомнил о своём присутствии, возвращая жреца к моменту в настоящем. – Что думаешь ты сам?

– Звучание связи входит в резонанс с целью. Цель подменяет собой жизнь, разве нет?.. Жизнь одна на двоих… Я думаю… она может звучать как кошмар, от которого ты не можешь очнуться… Или же… – Минкерру улыбнулся и качнул головой, – как нежная любовь, без которой ты как без воздуха.

Хатепер замер. Он искренне не знал, что было бы лучше.

– Вот как? Ты уверен?

– А кто скажет наверняка? – Минкерру развёл руками. – Но ты спросил не об истине, а лишь о моих мыслях.

– Как бы то ни было… благодарю тебя, – дипломат склонил голову.

– Честь и радость служить роду божественного Ваэссира, – прошелестел Верховный Жрец ритуальной фразой, но Хатепер знал, что для Первого из бальзамировщиков это не было просто данью этикету.

Когда разговор был окончен, дипломат поднялся, прошёл к запертой на время тайной беседы двери и, открыв её, кликнул своих телохранителей и жрецов, сопровождавших Минкерру. После чинного обмена любезностями, завершившими визит, Хатепер отбыл во дворец. Доложить ли Владыке обо всём сразу, он пока не знал. Часть этого доклада неизменно повлечёт за собой разговор, к которому пока не был готов ни сам старший царевич, ни его венценосный брат.

* * *

Ночь набросила на пустыню искристый звёздный полог. Песок мягко серебрился в фиолетовой дымке, и ветер шептал среди барханов и тёмных скал. Изредка воздух прореза́ли далёкие голоса ночных хищников. Колдун различал их и хмурился своим мыслям.

Шакалы, стражи некрополей. Им отвечали псы, охранявшие охотничьи угодья тварей Собачьего Бога. Он подобрался слишком близко… Даже ша не забредали сюда – их голосов он не слышал в общей песни ночной пустыни.

Так близко и так далеко… Ни за что ему было не добраться до поселения псоглавых – его схватят ещё на подступах. Владыка Каэмит благоволил ему и помогал замести след в песках, но в землях Ануират царил Страж Порога. И сколько десятков порождений Стража насчитывала эта община? Этого, наверное, и Верховный Жрец Кассара не знал.

Пальцы руки, затянутой в змеиную кожу искусно выделанной перчатки, дрогнули. Напоминание о наказании обоих Богов всегда было с ним – руку пожрал тлен проклятия бальзамировщицы, а потом опалило, исцеляя, Сатехово пламя.

Он убил священного пса, бросившегося на защиту мёртвого царевича, и едва не оборвал существование того, кто оказался избранником Отца Войны, его Бога. Такое не забывается, да… Встреча с Ануират Колдуна не пугала. Но Ануират охотились вместе со своими псами. Брать на душу грех убийства ещё одного священного зверя маг не желал. Такого в здравом уме не желал ни один жрец.

В очередной раз одарив себя парой нелестных эпитетов за то, что не успел нагнать царевича, когда ещё был шанс, Колдун опустился на песок в тени скал, размышляя. Он чуял невидимую границу, проходившую здесь – чуял так же, как зверь чует метки вокруг чужого логова. Переступить означало не только бросить вызов, но и обнаружить себя. Да и что это даст?

Тихая безмятежная ночь будто насмехалась над ним своим спокойствием. Искристое небо на горизонте переплеталось с песками в невозможном объятии единения Аусетаар и Сатеха. Где-то в столице, в самом сердце храма Ануи, томился в плену последний ученик драгоценной, возлюбленной Серкат. Далеко впереди, в селении Ануират, скрывалось то, что было царевичем, то, что стало Избранником. И оба они были вне досягаемости последнего жреца Сатеха… Так не могло продолжаться.

Вознеся молитву своему возлюбленному Богу, Колдун припал на одно колено и издал утробный леденящий кровь вой. Так выли ша, бросавшие вызов. И кто-то этот вызов должен был принять…

Он терпеливо ждал, вглядываясь в ночь. Псоглавые твари, патрулировавшие окрестности, могли появиться откуда угодно. Разве что со спины его защищали камни.

Маг снова взвыл, и от этого воя смолкли прочие голоса хищников, не желавших вступать в схватку с порождением Владыки Каэмит. Через некоторое время его терпение было вознаграждено. Раздался угрожающий лай, призванный отогнать чужака от невидимой границы. Из-за ближайшего бархана показался охотник в сопровождении двух псов. Священные звери Ануи недоумённо смолкли, принюхиваясь, но не чуя запаха песчаного чудовища, дерзко бросившего им вызов. Охотник пока не счёл нужным сменить облик и вглядывался в тени среди камней, взвешивая в руке копьё.

Колдун распрямился, вставая во весь рост, и развёл руки в стороны, давая понять, что оружия у него не было – по крайней мере, того, с которым обычные рэмеи шли в бой…

– Как хорошо, что здесь есть живые! – возвестил он жизнерадостно.

Псы переминались с лапы на лапу, растерянные. Чутьё говорило им о близости порождения Сатеха, но ша здесь не было. Ануират погладил одного из зверей по голове и двинулся вперёд, чтобы лучше разглядеть незваного гостя. Псы, помедлив, потрусили за ним.

Шаг охотника был чётким, уверенным. Он был в своём праве, в своих владениях, и не боялся никого. Да и мало кто мог бы бросить вызов порождению Собачьего Бога?

Колдун терпеливо ждал, разглядывая стража границы. Ануират был одет только в короткую схенти – порождения Стража Порога, кроме Восьми телохранителей Императора, по понятным причинам не носили ничего лишнего. Он двигался с обманчиво-ленивой грацией зверя. Под смуглой кожей перекатывались жгуты мышц. Изумрудные глаза недобро поблёскивали на суровом лице, но вся поза не выражала собой готовность убивать. Пока.

– Песчаная тварь, – хрипло проговорил Ануират, останавливаясь в паре десятков шагов. – Ты видел её?

Колдун склонил голову набок, переводя взгляд на псов. Те принюхивались, силясь различить его запах среди тяжёлых ароматов благовоний, которыми маг предварительно окурил себя в целях предосторожности. Благовония не только маскировали запах его тела, но и притупляли звериный нюх. Зная силу противника, её всегда можно было направить против него.

– Увы, – ответил он. – Здесь только я.

– Уходи. Здесь не рады чужакам.

– Мне бы только…

– Уходи. Если заблудился, иди к реке, – Ануират махнул рукой куда-то влево. – Оттуда выйдешь к селению. А там и до Кассара недалеко.

– А если меня разорвут? – Колдун старательно изобразил испуг.

– Мы не тронем, если уйдёшь поскорее, – осклабился охотник и направил на него копьё – не для удара, просто чтобы припугнуть.

В следующий миг псы приглушённо заскулили. Ануират изменился в лице, запоздало учуяв другими своими чувствами…

– Запах Врага! – прорычал он. – Ты несёшь с собой запах Врага!

Колдун тихо рассмеялся.

– Поговорим?

Ануират, опешив от такой дерзости, сморгнул.

– Я знаю, что потерянный наследник трона – у вас. Что вы сделали с ним? Он жив?

«Насколько слово „жив“ вообще применимо в данном случае…»

В следующий миг, подчинившись неуловимой команде, псы бросились на него. Но Колдун был готов. Одно движение пальцев, и песок под его ногами взметнулся вихрем, отбрасывая священных зверей. Он не хотел убивать.

– Что вы сделали с ним? – его голос перекрывал гул песчаной бури, разразившейся не по всей округе, а лишь вокруг них. Эта буря не подпускала к нему охотника и псов, но также и не позволяла Ануират уйти.

Сквозь пелену песка он различал, как сгорбился, меняясь, силуэт стража границы. Псы потерянно взлаивали, силясь прорваться к нему и друг к другу. Рёв перекрыл даже буйство стихии – Ануират ответил на брошенный вызов. Колдун покачал головой и вскинул руку, поводя ею в воздухе. Из тела песка выступили тени, почти неотличимые от живых ша, и устремились к псам, дразня их, зовя за собой. Отвлекшись, он едва не пропустил полетевшее в него копьё. Смелости Ануират было не занимать, как, впрочем, и ненависти, которую они питали ко всему, что породил Владыка Первородного Огня.

– Отвечай, и уйдёшь живым! – Колдун подался вперёд, нанося резкий удар – волна ветра и песка отбросила охотника на несколько шагов, пригнула к земле.

Ануират упрямо силился подняться, взрыкивая, клацая мощными челюстями на едва различимые взглядом тени, проносившиеся мимо него. Колдун рубанул воздух ладонью, и небольшая разразившаяся вокруг них песчаная буря, ограниченная незримой чертой заклинания, хлестнула охотника десятками невидимых плетей, рассекла кожу. Жадный смерч поглотил брызги крови. Ануират взвыл, но сопротивление не оставил. Где-то далеко встревоженно взлаивали псы, преследуя призрачных песчаных чудовищ.

– Буря сожрёт тебя, песок отшлифует твои кости, и даже твой Бог не отзовётся тебе. Что с наследником трона?!

Рычание Ануират захлебнулось. Воину уже не хватало воздуха. Противостоять стихии он не мог. Колдун выдохнул, немного усмиряя бурю между ними, но по-прежнему не подпуская псов. Охотник сидел на песке, опираясь на руки, и дышал тяжело и хрипло, вывалив багровый язык из собачьей пасти. Короткая чёрная шерсть, покрывшая его тело после трансформации, была влажной от крови, сочившейся из множества порезов. Маг поморщился. Говорить в этом облике, соединявшем форму рэмеи и священного пса, Ануират могли с трудом.

– Ты не боишься за себя… но как насчёт твоих псов? – вкрадчиво спросил Колдун.

Охотник упрямо вскинул голову и оскалился. Изумрудные глаза полыхнули ненавистью.

– Псов я не трону, если ответишь. Слово жреца.

Рык заклокотал глубоко в горле Ануират, формируясь в едва разборчивые слова:

– Тебе не добраться до него, Сатехова тварь. Старейшины… не отпустят его…

– Стало быть, жив, – Колдун удовлетворённо кивнул.

Собрав остатки сил, Ануират бросился на него. Миг – и мощные челюсти сомкнутся на горле…

Но буря оказалась быстрее и заживо похоронила охотника под толщей песка. Колдун с сожалением качнул головой и двинулся прочь. Ветер постепенно унимался, и песок опадал за ним, заметая след.

Через некоторое время, уже покинув границу владений Ануират, он услышал издалека тоскливый вой. Вернувшиеся псы оплакивали своего соратника.

* * *

Верховным Жрецом Ваэссира в Таур-Дуат во все времена был Император – тот, кто вмещал и воплощал в себе Силу божественного предка. Этот титул закреплялся за каждым Владыкой сразу же после прохождения ритуала призыва Силы и последующего восхождения на трон. Но на Императоре лежало слишком много задач, чтобы он мог заниматься делами храмов Ваэссира в той мере, в которой занимались культами своих Божеств другие жрецы. И потому издревле в культе Ваэссира существовал титул Первого Жреца, наместника Владыки в храмах, носитель которого исполнял те же задачи, что и Верховные Жрецы Империи, посвятившие свою жизнь другим Богам. Власть Первых Жрецов Ваэссира была велика и в некоторых аспектах жизни Империи почти приравнивалась к власти самого Императора, подобно тому, как наместники правителя властвуют над вверенной им вотчиной после назначения Владыкой.

Ныне титул этот вот уже пятнадцатый год носил мудрый Хенемсу, и был он примерно десятью годами моложе Хатепера. Но даже не Хенемсу предстояло провести таинство. Секенэф заявил, что проведёт ритуал возвращения брата в род лично, при двух необходимых свидетелях, жрецах Ваэссира высшей ступени посвящения – самого Хенемсу и любого по его выбору.

Стихией Первого Эмхет была сияющая чистота небес, ясный свет животворящего солнца. И хотя тёмные крылья ночи лучше оберегают всякую тайну, верным временем столь важного ритуала стал час, когда Ладья Амна уже воссияла на горизонте, и небесный огонь набрал свою силу. Все свои дела этого дня Император отложил, безраздельно посвятив своё внимание тому, чему предстояло свершиться. Хатепер не мог не отметить этот шаг, всю важность момента. В конце концов, тайным желанием Секенэфа все эти годы оставалось, чтобы брат никогда не покидал прямую ветвь. А душой Хатепер никогда и не покидал. Всем собой он был и оставался Эмхет прямой ветви, и Ваэссир никогда не лишал его всей полноты Своего благословения. Но в глазах других акт возвращения станет важнейшей вехой нынешних событий, дарующей такое необходимое нынче народу чувство надёжности и защищённости. Сегодня, когда Хатепер выйдет из храма, все узна́ют: случись самое страшное, бремя власти будет кому подхватить, и руки эти крепки и надёжны, а их мощь хорошо известна имперской элите.

Внутренний двор храма со святилищем, в котором возносили молитвы Ваэссиру члены императорского рода, сегодня был закрыт даже для жрецов – кроме тех, что выступят свидетелями ритуала. Тишина была непривычной, но притом казалась очень уместной. Именно тишины в мыслях так не хватало самому Хатеперу, сознание которого выстраивало различные вероятности, просчитывало варианты развития событий от нынешнего дня. Круги по воде. Или обвал в каменоломнях? Не все линии он мог предугадать и предсказать, хотя основные лежали перед ним как на ладони.

Шелестящий серебристый звон систров в руках Хенемсу и второго жреца очищал пространство, настраивал мысли на нужный лад. Секенэф в полном царственном облачении, в двойном венце Таур-Дуат, собственноручно раскладывал подношения предку – редкие благовония, лучшее вино, пищу, достойную императорского пира, которую присутствующие должны будут отведать после ритуала, после того как её вкусит божество. Хатепер, облачённый только в белую жреческую тунику, без каких-либо украшений, держал в ладонях резную шкатулку из акации, инкрустированную золотом, костью и лазуритом. Под крышкой скрывалась его судьба.

Никто из них не забыл слов воззваний, не забыл последовательность обряда. Их голоса сплетались в гимне так, точно этот ритуал был тщательно отрепетирован. Все они, каждый на своём месте, служили Ваэссиру слишком долго, чтобы забыть… Хатепер думал, что будет испытывать трепет, но все посторонние эмоции оставили его ещё до прихода в храм. А когда святилище наполнилось присутствием предка, более ярким, чем огни в светильниках, более сладостным, чем благовония в курильницах, сердце его успокоилось окончательно. Его ждали – там, откуда он в действительности никогда не уходил. Ритуал имел огромнейшее значение для их рода и для всей страны. И притом… он был лишь формальностью, ибо когда-то ни Император, ни божественный Владыка не приняли ухода Хатепера Эмхет из прямой ветви и не лишили его особой своей милости и Силы. Решение старшего царевича было искренним, и тем сильнее была поддержка Ваэссира. Сейчас Хатепер чувствовал это так остро, что сердце его больно сжалось от любви и благодарности к предку и покровителю.

Хенемсу приблизился к Хатеперу с курильницей, окурил сладковатым дымом благовония, которое должно было притупить ощущения тела. Потом Первый Жрец поднёс ему алебастровую чашу с вином, смешанным с притупляющим боль зельем. Разум Хатепера инстинктивно хватался за привычную ему остроту восприятия. Терять контроль над собой было неприятно, дискомфортно, но то в обычных обстоятельствах. Сейчас же он напомнил себе, что всю свою жизнь был не только чиновником, защитником трона и Закона, но и жрецом Ваэссира. Сознание его поплыло, расслаиваясь, вбирая в себя эхо окружающих голосов. Его душа стремилась навстречу принимающим отеческим объятиям предка. Закончив новый виток речитатива, Секенэф повернулся к брату лицом. Ожившая, одухотворённая ритуалом статуя Ваэссира оказалась за его спиной, поддерживая, подчёркивая право его священной власти. Всем собой Хатепер чувствовал древнее присутствие по́лно и всеобъемлюще, видел Того-Кто-Стоял-За-Ними, дарителя их золотой крови, в глазах своего брата и за распахнутыми границами разума и мира материального. Он опустился на колени, но был не в силах выразить всю глубину своего почтения. Когда Владыка коснулся его рук, принимая ларец, Хатепер уже не ощутил физического прикосновения – только энергию, протекавшую в них и в окружавшем их ритуальном пространстве. Ладонь Секенэфа… нет, ладонь Ваэссира легла на его лоб. Жрецы тенями встали по обе стороны Владыки, чтобы помочь состояться физической части обряда. Это было бы больно, но радость сердца и ритуальные благовония сделали своё дело. Хатепер отстранённо воспринимал, как вгрызался в его спиленный по краю рог ювелирный штифт, неотрывно глядя в глаза Секенэфа. Пальцы Владыки сжимали его виски, а его взгляд в какой-то миг затопил всё вокруг золотым разливом. И лишь слова воззвания, льющиеся из уст Императора, ложились отчётливо, точно священные знаки под резцом скульптора на каменной плите. В какой-то миг Секенэф отнял руки, взял золотое украшение из поднесённого Первым Жрецом ларца и запечатал ритуал, восстановив целостность рога брата, намертво крепя на штифт идеально отлитый по мерке кончик. По безмолвному приказу Хатепер извлёк из потайного мешочка спиленный край рога, что носил при себе все эти годы. Секенэф взвесил его в ладони и вдруг сжал в руке с силой, недоступной ни рэмеи, ни человеку, ни эльфу. Обломок рога раскрошился, и Император ссыпал его с ладони в поднесённую вторым жрецом чашу с вином. Чашу он передал Хатеперу и кивнул, веля выпить до дна.

– Часть тебя возвращается к тебе, как ты возвращаешься ко мне, – глубокий голос брата вывел его из транса. – Поднимись, царевич Хатепер Эмхет, сын Владыки, брат Владыки, и займи полагающееся тебе по праву место рядом со мной.

Хатепер поднялся, чуть пошатнувшись, и Секенэф крепко сжал его руку. Хенемсу и второй жрец произнесли ритуальные слова приветствия. А потом уже не Владыка, но брат обнял его коротко, но крепко, отчаянно и прошептал чуть слышно: «Я так ждал этого».

Они покидали святилище в безмолвии. Переступая порог, Хатепер не удержался и обернулся. На губах Ваэссира играла мягкая полуулыбка.

Что бы ни ждало его впереди – всё будет ему по силам.

В тот же день гонцы понесли весть во все уголки Империи. Старший царевич Эмхет вернулся под сень своего рода.

Глава 3

– Кровь поёт… кровь шепчет… Спой нам, чья ты…

Кирдаллан с трудом различал в бормотании Карлака знакомые слова, которыми перемежалось дикое наречие друида. Тихо напевая себе под нос заклинание, болотник перекладывал мелкие дроблёные косточки – принадлежавшие, как хотелось верить принцу, животным. Основу ритуального круга составляли внутренности – принц не был уверен, что хотел знать, чьи именно. В центре лежал злополучный хопеш с сине-золотой рукоятью, доставленный в Данваэннон Таэнераном Сильри.

Жуткий и вместе с тем убаюкивающий напев напоминал колыбельную… колыбельную из кошмара, от которого невозможно пробудиться. По краю восприятия скользили чьи-то тени, и едва слышный шёпот во тьме вторил заклинанию. Пространство в Местах Силы ощущалось иначе. У Кругов Стоящих Камней, у древних дольменов оно словно расслаивалось, обнажая перед внутренним взором то, что не могли передать привычные органы чувств. Магия древних Перекрёстков питала Места Силы, и ритуалы на них выходили самыми мощными. Ну а Дворец Звёздного Света был одним из древнейших Перекрёстков, сердцем эльфийской земли. Храм, к которому все высокорождённые совершали паломничество, принимал в своё лоно немногих. И ещё меньше было тех, кому позволено было совершать здесь таинства.

Но род Тиири правил Данваэнноном. И Карлак творил свой обряд в одном из нижних залов дворца по воле самой королевы. Лишь трое были свидетелями происходящего здесь этой ночью – друид из племён обитателей болот, Пресветлая и наследный принц.

Магия крови, магия смерти многими эльфами считалась противоестественной, но болотникам не было дела до осуждения остальными. А остальные были в большинстве своём достаточно двуличны, чтобы, осуждая на публике, прибегать к милости тамошних друидов, когда приходила нужда. Королева не осуждала, но и о помощи попросила тайно, не желая излишней огласки. Карлак, самый искусный из тёмных друидов, отозвался и прочёл то, что могла сказать кровь.

Некий глубинный инстинкт, позволяющий воину почувствовать удар противника, а охотнику – идущего по его следу зверя, тот самый инстинкт, что помогал выживать, нашёптывал Кирдаллану, что надо бежать. Сейчас же. Магия крови убаюкивала, подчиняла жизнь, что текла по его жилам, хоть и не была направлена на него. Но принц сдерживал себя. Коротко он бросил взгляд на мать, сидевшую, как и он, на древних каменных плитах пола в нескольких шагах от ритуального круга. Прекрасное лицо её оставалось совершенно безмятежным.

Карлак вдруг замер, и глаза его закатились. Кирдаллан был уверен, что сейчас ни слова не срывается с губ друида, но продолжал слышать его заклинание. Болотник махнул рукой, поманив к себе королеву. Инстинктивно принц дёрнулся было, чтобы остановить мать, но она покачала головой, а затем грациозно поднялась и прошла к кругу. Она знала, что делать. Из изящных украшенных растительным узором ножен на поясе Ллаэрвин вынула тонкий нож и выверенным движением надрезала левую ладонь, протянула Карлаку. Болотник жадно схватил её за руку. Его быстрый язык змеиным движением слизнул несколько капель живительной влаги, пробежал по зубам, подпиленным до хищной остроты. Возобновив бормотание, тихое, зловещее, он повёл ладонью королевы над ритуальным кругом и отпустил, лишь когда ещё несколько капель упало на очерченную внутренностями границу.

– Вместе со мной… Смотри, Пресветлая… И ты смотри, принц… – проговорил он на удивление чётко, по-птичьи склонив голову набок.

Из-под спутанных волос зверино сверкнули глаза, устремлённые на Кирдаллана. Пространство вокруг, скудно освещённое парой светильников, покачнулось.

Выпустив руку королевы, Карлак извлёк откуда-то из дебрей своих пропахших болотной тиной и прелой листвой лохмотьев фиал прозрачного стекла – последний элемент ритуала. Кровь Нидаэ казалась тёмной, как старое вино. Об этом фиале Ллаэрвин просила одного из верных своих вассалов.

Королева надорвала свой рукав, обмотала ладонь тканью, неотрывно глядя на хопеш. Карлак пошёл вдоль круга, скудно окропляя его кровью из фиала, нашёптывая что-то.

– Спой нам, чья ты… – различил Кирдаллан.

«Чья ты…Чья ты…» – шепталось по углам зала, за границами света.

– Покажись! – глубоко, утробно приказал Карлак.

Свет мигнул и погас. В обступившей их тьме принц чувствовал, как проскользнули мимо него тени, едва коснувшись кожи обжигающим холодом. Чьи-то очертания показались над кругом, смутные, не более чем игра воображения. В следующий миг Кирдаллан – глазами или разумом, он не знал – увидел на доли мгновения знакомое лицо, знакомые движения. Тесс вздохнула, оборачиваясь мерцающим жемчужным туманом, откинула голову… и иссякла, истаяла в тенях. Морок отступил, и зал погрузился в тишину.

Они увидели то, что должны были.

– Кровь не лжёт, – хрипло сказал Карлак. – Кровь спела…

– Тессадаиль Нидаэ, – тихо подтвердила мать

Кирдаллан предполагал это и боялся. Они с матерью понимали ещё тогда, на Совете: течение животворных потоков крови Тесс было оборвано именно этим клинком.

– Но кровь ведь не расскажет нам, кто держал оружие последним, – продолжала королева, – не расскажет, что произошло в Лебайе?

Карлак издал странный звук, напоминавший не то скрип старого дерева, не то кряхтение. Запоздало Кирдаллан понял, что болотник смеялся.

– Мёртвые могут поведать, – хрипло сказал друид. – Твоё слово, Пресветлая королева… и мы спросим у мёртвых…

Тени во тьме сгустились, жадно прислушиваясь. Кирдаллан почувствовал, как что-то сжало его горло, не позволяя издать ни единого звука. Магия крови… магия смерти…

– Нет, – твёрдо проговорила королева, и тени отпрянули. Мгновенно стало легче дышать. – Так далеко зайти я ещё не готова. Отпусти её с миром.

Карлак вздохнул. Казалось, стало чуть светлее даже прежде, чем он затеплил погасшие светильники. Пространство пошатнулось, когда всё вернулось на круги своя. Место Силы поглотило, растворило в себе энергии ритуала. У природы было много аспектов, и то, что принц мог находить отвратительным, природа таковым не считала.

Кирдаллан поднялся, повёл затёкшими плечами, только сейчас понимая, насколько закостенело его тело во время обряда. Мать держалась спокойно, невозмутимо, но в неверных отблесках света ему показалось, что она была очень бледна.

– Благодарю за твою мудрость, мой друг, – тихо проговорила она и искренне улыбнулась, протянув друиду правую руку.

От ответной улыбки друида принца передёрнуло. Карлак взял руку королевы своими хищно согнутыми пальцами с длинными грязными ногтями, похожими на когти. Почтительно он коснулся пальцев королевы губами, подражая принятому в цивилизованных землях королевства этикету. Ллаэрвин лишь милостиво кивнула без тени отвращения.

Карлак с поклоном отступил и, пробормотав что-то, рассёк воздух над границей круга своим ножом. После он тем же ножом подцепил внутренности, размыкая границу уже видимую. Забрав из центра хопеш, друид с поклоном вручил его принцу. Кирдаллан взял рэмейское оружие, тщательно стараясь не касаться рук болотника. Но когда они встретились глазами, друид усмехнулся, точно мысли прочитал.

– Я приберу здесь. Никто не заметит, – заверил Карлак и облизнул губы.

«Жрать он это собрался, что ли?» – с отвращением подумал принц, но кивнул.

– Благодарю, – повторила королева. – Оставайся моим дорогим гостем столько, сколько тебе угодно.

С этими словами Ллаэрвин направилась к запертой двери зала. Кирдаллан последовал за ней, спеша покинуть это место, хотя поворачиваться к Карлаку спиной было неприятно.

Даже ему, принцу, было не по себе рядом с болотными колдунами. Магия болотных друидов всегда была темнее, опаснее прочих – непокорная, обманчивая, как места их обитания… Да и выглядело всё их племя премерзко, хоть и негоже так было думать сыну правительницы, стоявшей над всеми кланами Данваэннона. Смуглые, невысокие, точно повторявшие своим обликом корявые деревья, растущие в их землях, обитатели болот были самым диким из народов королевства – даже более диким, чем племена охотников из глубин зачарованных чащоб, не признававших часть утверждённых эльфийских законов в принципе. Время и блага цивилизации, казалось, обходили болотников стороной. Они даже общее наречие Данваэннона не то чтобы слишком чтили и изъяснялись на нём косноязычно. Но язык-то полбеды, а вот запах… отвратительный запах трясин, откуда все они выползли, стелился за ними шлейфом, а не мылись они, казалось, даже по Праздникам Колеса Года. И ведь тоже эльфы – вот же удивительно. А не считаться с ними было нельзя. Во-первых, они представляли собой силу, опасную, первобытную, сохранив знания, которые даже друиды и шаманы других кланов потеряли в веках.

А во-вторых – и это удивляло Кирдаллана даже больше прочего… Болотники поддерживали род Тиири на троне. Политикой они интересовались мало, возможной войной с рэмеи – и того меньше, но королеву признали единодушно, всем советом своих племён, или родовых общин, что у них там сейчас было. И потому, когда королева называла Карлака другом, когда благодарила его, как равного, она говорила искренне. Правда, применить к нему титул Высокого Лорда, которым друид формально являлся в иерархии Данваэннона, было непросто.

Поднимаясь за матерью по старой каменной лестнице, Кирдаллан думал о том, что многому, ещё очень многому ему предстояло научиться, прежде чем он сумеет стать королём, достойным преемником Ллаэрвин Серебряной Песни.

Тайными путями, ни с кем не встречаясь, они прошли в покои королевы. Принц терпеливо ждал, пока мать отмывала руки в родниковой воде, наносила целебный бальзам на ладонь и оборачивала её чистой тканью. После обряда Кирдаллан испытывал непреодолимое желание помыться целиком, но пока эту затею пришлось отложить.

Ллаэрвин достала отрез плотного полотна, взяла хопеш из рук сына, завернула и спрятала в большой сундук с резной крышкой, в котором хранила часть своих личных вещей. После она отошла к окну, занавесями которому служили заросли цветущего вьюнка. В ночи проносились маленькие огоньки лесных светлячков, и некоторые из них находили пристанище в бутонах лиан. Тогда цветы начинали переливаться, точно драгоценные камни.

К красоте и стати матери Кирдаллан был привычен. Даже облачённая в простую охотничью тунику и непримечательный плащ, она держалась так, как подобало королеве. Что поражало его, так это её удивительное спокойствие, которое она сохраняла даже наедине с ним. Принц знал, что мать была опечалена, разгневана, встревожена, но ничего из этого она не показала. Впрочем, дело было не только в её выдержке. Она замкнулась в себе, размышляя, и не спешила с выводами.

Госпожа зачарованных чащоб, мать народа наследников фэйри… Сколько чаяний было возложено на неё. И сколько было тех, кто мечтал о миге, когда она оступится. На очередном изломе эпох её правление грозило стать кратким, как полёт падающей звезды. Что такое тридцать лет для эльфов?.. Кирдаллан готов был защищать королеву, готов был вести её войска, сминать её врагов, вгрызаться в их глотки как дикий волк. Но ему не было позволено. Он формально возглавлял войско рода Тиири и формально же мог призвать под знамёна королевского рода всех остальных. Но без решения Совета он не мог сделать ни шага… тем более против настоящих врагов. А настоящие враги, как известно, жили вовсе не по ту сторону гор.

Больше не в силах выносить напряжённую тишину, Кирдаллан произнёс:

– Я уверен, что Тесс убил не царевич. Нас убеждают в другом, но я уверен.

– Как и я, – мягко ответила королева. – Но вести разговор с Нидаэ требуется осторожно.

Это он понимал и так. Тиири обязаны были защищать своих вассалов, и смерть леди, к тому же носившей титул посла, не могла остаться без ответа. Вот только призывать к ответу рэмеи или один из Высоких Родов?.. И то, и другое поставило бы род Тиири в очень сложное положение.

– Саэлвэ стоит за этим, неблагое племя! – глухо рыкнул Кирдаллан, сжав руки в кулаки. – Но ни одна нить не ведёт к нему. Неужто в этой партии Игры Дворов Сильри с ним заодно?! Их власть в Лебайе выше, чем у нас, осведомлённость – несравнимо больше. Они знают, на кого надавить, кого заставить услышать.

– Сильри всегда вели свою игру. Но против меня Таэнеран идти пока не готов, – Ллаэрвин повернулась к сыну. Улыбка на её красивом лице была хищной. – Пока не готов получить в моём лице врага. Это, безусловно, оставляет нам надежду…

– Саэлвэ предпринял слишком много, – вздохнул Кирдаллан. – Без поддержки Арелей наши позиции невероятно ослабли… наша сеть осведомителей разорвана, как паутина после бури. Мы глухи и слепы.

– Но мы не одни, мой сын, – напомнила Ллаэрвин и приложила ладонь к груди. Под одеждой был скрыт медальон рэмейской работы, который она всегда носила при себе, но никому не показывала. – Наши союзники в положении столь же тяжёлом, но клятву они не нарушат. Вот только соблюдать её становится всё сложнее… Моли Рогатого Охотника, чтобы этот хопеш был похищен не из мёртвых рук юного царевича Ренэфа, – её ярко-изумрудные глаза сверкнули. – Моли вместе со мной, Кирдаллан… Потому что если Владыка потерял и второго сына, даже мой друг не сумеет остановить его. Дыхание Отца Войны, дыхание пустыни опалит нас.

– Боги… – выдохнул принц, качая головой и перед глазами у него потемнело. – Будто мало нам гибели наследника и падения Арелей… Что мы скажем клану Нидаэ? Что мы скажем Эрдану, когда он вернётся?.. Он так любил Тесс…

Ллаэрвин подошла к нему, погладила по плечу. Кирдаллан знал – за всей этой королевской выдержкой скрывался страх матери. Её доверие рэмейским союзникам было велико, настолько велико, что она пошла в обход Совета и послала младшего сына как своего вестника. Вот только до сих пор от него не было ни слуху ни духу.

– Я возьму на себя переговоры с вассалами, – мягко проговорила она. – Убийство нашей дорогой Тесс не останется без ответа, но наш ответ не будет быстрым. Опрометчивость сейчас может быть равносильна потере всего. Слишком многое поставлено на эту игровую доску теперь, сын. Увы, иногда мне кажется, что некоторых игроков даже судьба Данваэннона беспокоит не так сильно, как собственный выигрыш…

– Ты можешь положиться на меня во всём, – Кирдаллан взял её руки в свои и коснулся губами тонких пальцев. – Даже если никого не останется – я буду рядом.

– Я знаю, мой мальчик, – Ллаэрвин нежно улыбнулась ему, сжала его руки в ответ. – Мой прекрасный мальчик…

Исходившие от неё тепло, любовь принц ощутил так же ясно, как чувствовал пробивающийся сквозь ветви солнечный свет.

Кирдаллан вздохнул.

– Мне надлежало отправиться вместо Эрдана. Я нашёл бы способ направить весть быстрее.

– Мы уже говорили об этом, мой свет. Ты старше и опытнее, но к искусству дипломатии твой брат склонен чуть больше. К тому же объяснить твоё отсутствие было бы куда сложнее…

– Ты веришь, что твой друг сумеет защитить его там? Что бы ни случилось?

– Пока он жив, наш договор будет незыблем, – твёрдо ответила королева. – И я должна соблюдать свою часть нашей клятвы: сделать всё, что в моих силах, чтобы не допустить новой войны. Последняя уже обошлась обоим нашим народам так дорого! Когда-то мы дали слово. Не забывай, что во многом поэтому именно я занимаю трон, а после меня займёшь ты. Мы оба приложили немало сил, совершили невозможное…

– Даже более невозможное, чем то, с чем мы имеем дело теперь? – Кирдаллан посмотрел в глаза матери, поймав себя на мысли, за которую ему стало совестно: он искал успокоения.

– Это… иначе. Но всё нам будет под силу.

Одна мысль угнетала Кирдаллана даже больше сегодняшнего отвратительного ритуала, подтвердившего тяжёлую правду. Мать доверяла жизнь брата их союзнику из-за гор. Но что, если союзник их врага был не менее влиятельным?.. Кто-то ведь помог расставить ловушки для Тремиана Ареля там, в Таур-Дуат. Этот ловчий был очень терпелив, раз ждал все эти годы, и очень искусен, обыграв старого Высокого Лорда, повергнув весь его род в пучину хаоса.

Ловчий мог перехватить Эрдана прежде, чем Хатепер Эмхет даже узнал бы о его прибытии. И пусть величайший дипломат их времени мог защитить младшего принца от всех, даже от самого Императора, но если капкан сработал раньше, всё было бессмысленно. От этой мысли внутри у него холодело, и надежда гасла, как утренняя звезда.

Кирдаллан удержал себя, не стал озвучивать матери свой страх. На её плечах и без того лежало слишком многое.

– Пока я разрешу дела с Советом, хорошо бы тебе побывать среди наших воинов, – проговорила королева. – Ты всегда прекрасно чуял их настроения… всегда мог воодушевить.

– С превеликим удовольствием я повёл бы их против Саэлвэ хоть завтра, – принц чуть оскалился.

– Не смей, – королева нахмурилась. – Не смей, если не хочешь раскола ещё большего, чем уже привнесло падение наших союзников Арелей.

– Тщательно подготовленное падение, – с горечью заметил Кирдаллан.

– Многие догадываются, кто стоит за этим. И это делает Саэлвэ опасным и непредсказуемым союзником в их глазах, даже если они следуют за ним из страха. Пока.

Королева чуть прищурилась, и в её глазах отразились тени зачарованных чащоб. Ллаэрвин Тиири тоже была охотником и игроком. Саэлвэ не следовало забывать об этом ни на миг.

* * *

Празднества, посвящённые Божествам или неким важным событиям, были необходимой частью жизни Таур-Дуат. Помимо сакральной роли – чествования определённых энергий на земле – торжества давали всем жителям Империи ощущение радости, стабильности, гордости, единства и причастности к великому. Как Великий Управитель и старший царевич, Хатепер понимал это лучше многих. Но оказываться в самом сердце торжеств, в центре внимания, ему не доводилось с тех самых пор, как он вступил на свою высокую должность. Удивляться же тому, что Император устроил в честь его официального возвращения праздник, не приходилось. В это непростое время народу как никогда нужно было подтверждение стабильности, уверенность в будущем. И пусть Владыка пока не назначил брата своим преемником, провозглашение о возвращении в прямую ветвь рода давало всем вполне определённый посыл. Именно этого и добивались Секенэф и Хатепер.

За счёт казны народу столицы было предоставлено угощение, как в дни величайших из праздников. На площадях выступали актёры и музыканты. Повсюду царили радость и веселье.

В составе пышной процессии открытый паланкин Великого Управителя пронесли от центрального храма до императорского дворца, чтобы горожане могли воздать ему почести и воочию убедиться, что разнесённый повсюду глашатаями указ Владыки правдив. Разномастная толпа собралась, чтобы приветствовать старшего царевича и сопроводить до ворот Дома Владык. Пожалуй, столько приветственных криков, как сегодня, и столько пожеланий здравия, благополучия, вечной жизни и памяти в веках, как сегодня, Хатепер не слышал за все последние несколько лет.

Облачённый в парадные сине-золотые одежды и ритуальные украшения, Великий Управитель величественно кивал и искренне улыбался горожанам, приподняв руку в знак приветствия. Иные церемонии утомляли, хоть он и был к ним привычен, но сейчас Хатепер почти физически чувствовал исходившую от яркой разношёрстной толпы энергию, и эта энергия несла его, как воды Великой Реки – ладью. Радость, надежда, Сила. Свет, жизнь и благословение. Ваэссир жил для своего народа, и жизнь народа была его жизнью. Без рэмейского народа не было бы и Эмхет.

В ослепительной лазурной синеве над городом раздавался клич соколов, едва различимый в общем гуле голосов горожан. Священные птицы Ваэссира сопровождали Хатепера, подтверждая правильность совершённого шага, и сердце его радовалось, впервые за долгое время свободное от всех тревог.

Когда паланкин пронесли через ворота во внутренний двор перед дворцом, стражи скрестили копья, не пропуская никого лишнего внутрь. Хатепер не оглядывался. Совсем по-новому он взирал на небольшую площадь, раскинувшуюся перед ступенями дворца, – словно оказался здесь впервые. Садовые деревья обступали её аккуратной аллеей, примыкая почти к самым дворцовым стенам. Золочёные, украшенные рельефами – кобрами и соколами, – двери были гостеприимно распахнуты. Несмотря на красоту и изящество резьбы, они были крепкими: инкрустация скрывала под собой железное дерево, обитое металлом. В случае нужды дворец очень быстро превращался из гостеприимного Дома Владык в неприступную крепость.

У дверей, на вершине ступеней, стоял сам Император в парадном белом облачении, и Двойной Венец венчал его рогатую голову. По правую руку от него величественно замерла царица, милостиво взиравшая на прибытие родственника. Её наряд, белый с золотом, был, как всегда, безупречен. Голову венчала золотая корона с Матерью-Грифом, одной из ипостасей Аусетаар, чьи крылья обрамляли её лицо наподобие шлема. Этот венец цариц, как и императорский Двойной Венец Обеих Земель, надевался нечасто, лишь по особым случаям и для определённых обрядов. Выбор облачения и ритуальных украшений был неслучаен.

Восемь Ануират выстроились почётным караулом, а чуть поодаль толпились вельможи, возбуждённо переговариваясь и указывая на паланкин.

Владыка улыбнулся и раскрыл руки, словно для объятия. Слуги аккуратно опустили паланкин на землю, и Хатепер величественно сошёл с него. Стражи у ступеней отсалютовали ему. Все остальные почтительно замерли, ожидая, когда Император скажет своё слово. Великий Управитель склонил голову.

– Привет тебе, брат мой. Сегодня Дом Владык принимает тебя с той же радостью, с которой предок наш Ваэссир принял твоё возвращение в прямую ветвь рода. Свет, жизнь и благословение тебе, сын Владыки, брат Владыки, старший царевич Хатепер Эмхет, – провозгласил Секенэф, и его глубокий голос пронёсся над площадью, отражаясь, казалось, от каждого камня, донося смысл его слов до каждого из присутствующих.

Толпа вельмож взорвалась приветственными криками, прославлявшими его. И снова Хатепер ощутил исходившую от них волну, несшую его точно воды Великой Реки.

Великий Управитель поднялся по ступеням, и Секенэф заключил его в объятия. После пришёл черёд царицы. Лёгкие руки Амахисат легли на его плечи, и старший царевич невольно вздрогнул, но не показал своего смущения. Царица задержала взгляд на его лице, потом подалась чуть ближе и шепнула:

– Верю, ты знаешь, что делаешь.

Уточнить не было возможности – она уже отстранилась, одарив его милостивой улыбкой, и заняла место подле своего супруга. Хатепер последовал за царственной четой. Вся придворная челядь выстроилась по обе стороны центрального коридора дворца, и все кланялись Великому Управителю едва ли не с бо́льшим почтением, чем Императору и царице. Проходя мимо них, Хатепер почти физически чувствовал их взгляды, прикованные к нему, и в особенности – к золотому навершию, сделавшему его рог целостным. Да, все они прочитали знак правильно, просто пока не смели в голос обсуждать свои мысли на этот счёт. Хатепер знал их всех, но сегодня словно тоже видел по-новому – как и знакомую с детства дворцовую площадь, как и внутреннее убранство Дома Владык. Что-то в самом воздухе изменилось бесповоротно, и как бы сам он ни относился к произошедшему, особенно понимая цель, стоявшую за этим, – сегодня он пришёл сюда в новом качестве. Обратной дороги не было.

В большом тронном зале были накрыты невысокие пиршественные столы. Дворцовые повара превзошли сами себя, наготовив столько блюд, сколько не подавалось единовременно, наверное, со дня восхождения Владыки Секенэфа на трон. Всевозможные овощи и фрукты, мясо, птица и рыба, приготовленные по всем известным столичным рецептам, свежевыпеченный хлеб и лучшее пиво соблазняли многообразным переплетением запахов. Большие кувшины с изысканным вином из императорских запасов располагались у столов, и, точно стражи, рядом с ними замерли искусные виночерпии.

Секенэф и Амахисат прошествовали к стоявшим на небольшом возвышении тронам. Император тепло улыбнулся брату, приглашая сесть по левую руку от себя в приготовленное специально для старшего царевича кресло. И этот жест тоже не был случайным. Опускаясь в кресло, Хатепер отчётливо вспомнил, как точно так же несколько лет назад сюда садился молодой Хэфер, провозглашённый наследником трона.

Слуги поднесли царской чете и брату Императора отдельные столики. Речь Владыки, открывавшая пир в честь его брата, была краткой – о стабильности в Обеих Землях, поколебать которую не могли никакие смутные угрозы с Севера, о благодарности Богам, защищавшим пределы Империи и покой её жителей, о радости в сердце Владыки от возвращения брата.

Когда гости расположились на мягких циновках и подушках у пиршественных столов, Амахисат чуть улыбнулась и хлопнула в ладоши. По её безмолвному приказу в зал, словно лёгкие тени, проскользнули танцовщицы в полупрозрачных одеяниях. При каждом их грациозном шаге позвякивали браслеты и ожерелья, задавая ритм мелодии, подхваченной вошедшими следом музыкантами. Коротко царица взглянула на Хатепера, точно спрашивая, по нраву ли ему. Хотя едва ли она сомневалась – вкус царицы был безупречен во всём, в том числе и в музыке. Никто лучше неё не мог наполнить дворец изысканной роскошью и украсить любой праздник. Дипломат кивнул ей почтительно и с благодарностью.

Он мог лишь догадываться, какие противоречивые чувства испытывала Амахисат, чествуя его возвращение. В любом случае, сейчас было не время и не место говорить о личном. И омрачать искреннюю радость брата Хатепер также не хотел – слишком уж редко Секенэф радовался. У них ещё будет время обсудить всё…

* * *

После праздника прошла всего пара дней, но государственные дела не стояли на месте. Давно закончились часы официальных встреч и прошений, и даже поздние доклады придворных уже были приняты, но царицу ещё ожидали представленные её высокому вниманию свитки с отчётами. Гораздо больше Амахисат интересовали сейчас послания осведомителей, но новостей пока не поступало. Она не находила себе места, хоть и прошло ещё слишком мало времени, чтобы ожидать чего-то.

Ренэфа не было давно, слишком давно. Она никогда не показала бы этого, но ей тяжело было отпускать от себя сына. А с тех пор, как ей донесли об угрозе его жизни – угрозе, которую сам он предпочёл скрыть… При мысли об этом царица сжала писчую палочку так, что та треснула и обломилась в её изящных пальцах. Со вздохом Амахисат отложила испещрённый значками скорописи[4] лист бумажного тростника[5], понимая, что всё равно не может сосредоточиться. Перед её мысленным взором представали строки совсем иных посланий, а также письма́, которое она уже сотни раз продумала до каждого слова. Но прежде, чем направлять это послание, она хотела дождаться сына и выслушать его. Слова, которым предстояло лечь в зашифрованные строки, и без того были пропитаны ядом, но царица не сомневалась, что после отчёта Ренэфа добавит ещё. И яд этот будет не слабее «Пьянящего вздоха» эльфийских алхимиков.

Ни один союз не стоил жизни её золотоглазой надежды, её прекрасного сына, в котором воплотилось больше, чем она смела мечтать. Никого и никогда, даже самих Богов, Амахисат не любила сильнее. Он был самим совершенством, идеальным воплощением золотой крови Эмхет. Иногда ей даже не верилось, что форма его вышла из её чрева.

Легенды, высеченные на стенах храмов, говорили о том, как дыхание Богов входило в Императора и царицу, когда они зачинали наследника трона… Амахисат не сомневалась, что в ходе ритуала, когда был зачат Ренэф, с ней было дыхание Богов. Боги отвернулись от неё, когда пришёл черёд воплотиться душе Анирет, хотя сколько надежд она возлагала на тот час, когда семя Владыки впервые расцвело в ней, питаемое всей силой её жизни! Разочарование… Слабая, несуразная, готовая потакать всем, вечно ищущая то чужой поддержки, то саму себя – пусть бы её и не было вовсе… Бесконечно пытающаяся заслужить любовь и одобрение, Анирет вызывала у Амахисат отторжение тем больше, чем больше походила на неё саму. Какая насмешка – это сходство! Анирет была её тенью, бледным подобием, вечным напоминанием о том, как сама она пыталась когда-то заслужить любовь Владыки. Слабое порождение всей той страсти и неистовой мечты, которую царица вложила в её рождение… и той невозможной безответной любви, которой она была проклята в первые годы этого союза. Подпав под очарование энергий Золотой, под немыслимое притяжение их общих ритуалов, когда-то царица мечтала превзойти, затмить в сердце Владыки ту, тень которой неизменно витала в этом дворце и над всей её жизнью. Как хотела она принести Секенэфу радость и подарить желанное дитя! Но это дитя оказалось ему нужно не больше, чем ей самой. Анирет росла. Она была красива и умна, но всегда недостаточно… Она была далека от совершенства настолько, что царице было больно видеть её – тем больнее, чем сильнее Анирет пыталась угождать ей и завоёвывать её одобрение. Слишком, слишком это напоминало о тех годах, которыми Амахисат далеко не во всём гордилась, хотя в те же годы она завоевала любовь и уважение своего народа – уже не как влиятельная вельможная дама, дочь одного из самых могущественных родов Таур-Дуат, но как царица, мать и Владычица этой земли.

После рождения Анирет Амахисат боялась, что Секенэф не придёт в её покои больше и не призовёт её, кроме как в Ритуал Разлива. А когда она возносила молитвы в семейном святилище или в храмах, она всерьёз боялась, что Боги отвернулись от неё, и больше детей ей подарено не будет. Сколько всего она передумала тогда… Ведь был ещё тот, самый первый, негаданный, про́клятый раз, когда из её чрева вышло создание, места которому на земле быть не могло. Но проклято или нет, а создание это было могучим, вобрав в себя Силу крови обоих своих родителей. И не раз царица со страхом думала, что дать форму совершеннее, чем её собственная бледная копия, она уже не способна, что воспитанник Безумной Серкат уже вобрал в себя всё самое лучшее, что она только могла дать родившейся от её тела душе…

Но Боги улыбнулись ей вновь, когда даровали Ренэфа. Ренэф был всем тем, о чём Амахисат только могла мечтать. Да, его непокорному пламени ещё предстояло разгореться и явить себя всем. И, как и всякий драгоценный камень, он нуждался в тщательной огранке… Но наблюдая за тем, как он рос, как раскрывался его потенциал, царица не сомневалась ни на миг: он станет живой легендой и займёт достойное его место в вечности.

Боги, как же медленно текло время! Да и поздний гость её, о прибытии которого ей доложили, отчего-то задерживался. Царица устало опустила лицо в ладони.

«Где ты, мой светоч? Покинул ли Леддну?.. Как же долго ты был вдали от моих рук…»

Не зря, ох не зря сердце не давало ей покоя, изводилось, предчувствуя опасность. Анирет проходила обучение далеко на юге, готовилась стать советницей будущему Владыке. Но будь воля Амахисат – с какой радостью она поменяла бы своих детей местами! С какой радостью она принесла бы в жертву дочь, только бы сыну не угрожала опасность! Поймав себя на этой мысли, царица могла бы испугаться. Она взяла зеркало, украшенное изображением Золотой Хэру-Хаэйат на рукояти – один из древнейших оберегов женской красоты. В полированной бронзовой поверхности отразилось знакомое неизменно красивое лицо.

Амахисат холодно усмехнулась своему отражению. Она знала себя и знала, на что была способна. Она не устыдилась и не убоялась своей мысли. Анирет могла стать лишь полезным ресурсом – в конце концов, должна же она хоть как-то оправдать своё великое наследие, кровь и дух обоих родов. А Ренэф… Ренэф был для неё всем.

«Ты вернёшься, мой прекрасный дар свыше… Никто не посмеет забрать тебя у меня и у нашей земли – уж я об этом позабочусь», – уверено подумала Амахисат, откладывая зеркало.

Она не вздрогнула, когда вернувшаяся служанка учтиво сообщила о прибытии гостя, только развернула своё плетёное кресло от стола, чтобы видеть его. Второе такое же кресло стояло рядом.

Вельможа вошёл в кабинет царицы один, без телохранителей или слуг, и поклонился с полагающимся высокому положению хозяйки почтением. Ему уже сложно было двигаться, и наверняка к дверям покоев его принесли в небольшом паланкине, но вошёл сюда он уже сам. Каждое его движение было выверено, отточено долгими годами придворной жизни, и даже бремя лет не могло изменить этого. Всё тот же гордый разворот плеч, спокойная уверенность на испещрённом морщинами лице, проницательный взгляд серо-стальных глаз – таких же, как у Владычицы, разве что чуть потускневших на склоне жизни.

– Приветствую тебя, госпожа моя царица, и да продлят Боги твои годы, – тихо произнёс Раур, глава вельможного рода Шепсаит, и нежно улыбнулся своей дочери.

Амахисат поднялась ему навстречу и взяла его руки в свои, ласково сжала, с сожалением отмечая про себя, что силы в этих сухих крепких ладонях становится всё меньше с каждым годом. Она сама подвела отца к креслу и помогла сесть, чуть помедлила, позволив себе ещё на несколько мгновений удержать его руки, потом села напротив. Наедине она могла позволить себе проявление чувств, но всё же не слишком. Старик не любил напоминаний о своём угасании.

– А тебя, я вижу, Боги по-прежнему благословляют здоровьем и силой, и ясностью разума, – с улыбкой отметила она. – Я рада, что ты всё ещё не ушёл на покой.

– Хотя, возможно, пора бы, – Раур тихо рассмеялся, качая головой с совсем уже поредевшими седыми волосами, которые сейчас не скрывал богато украшенный, по столичной моде, парик. – Твоя сестра и её супруг давно уже намекают, что я не успею насладиться прохладой тенистых садов да сладостью вина в дальнем поместье.

– Им не сравниться с тобой, – спокойно возразила Амахисат. – Хотя, возможно, покой тебе и правда нужен… но лишь тогда, когда решишь сам.

– Моя царица верит в меня – это отрадно, – улыбка вельможи была искренней, но взгляд в следующий миг стал холоднее. – Впрочем, учитывая всё… покой все мы узрим ещё очень нескоро.

– Дома всё хорошо? – с участием спросила она, хотя догадывалась, что говорил он вовсе не о делах во вверенных роду Шепсаит владениях.

– Без изменений, и слава Богам, что пока даровали нашей семье благоденствие.

– Расскажешь мне о том, что не указано в сухих отчётах?

Раур поделился последними новостями из дома, которые, конечно же, не были совсем уж неизвестны царице. Амахисат слушала терпеливо и даже с удовольствием – ей редко когда удавалось поговорить с отцом вот так, просто, вдали от чужих глаз. Пусть она уже десятки раз слышала одно и то же – о сестре и племянниках, о слугах в поместье, о тучных стадах и богатых урожаях и прочих хорошо знакомых и вместе с тем уже таких далёких вещах.

Но отец ведь пришёл говорить с ней не о жизни в доме, который она давно покинула. Взгляд вельможи потемнел, и голос потерял благодушие.

– Расскажи мне лучше, что с царевичем, – проговорил он.

– А я-то надеялась, что усмирила слухи, – невесело усмехнулась царица.

– Безусловно. И тем страшнее смутное неведение.

– Будь спокоен, отец: Ренэф жив и здоров. Ожидаю, что уже через пару декад он вернётся в столицу. Чем скорее, тем лучше!

– Бесспорно, – Раур сцепил пальцы, внимательно глядя на дочь. – Но я бы хотел знать больше. Развей мои тревоги.

– Я хочу успокоить твоё сердце, но и сама пока знаю не всего.

– А что знаешь, тем поделиться со мной не готова, – старик грустно улыбнулся. – Но я ведь не растерял остроту разума настолько, чтобы не понимать: причина нашего последнего празднества кроется, в том числе, и в произошедшем в Лебайе.

Амахисат помрачнела и прищурилась, внимательно глядя на отца.

– Да, ты всё прекрасно понимаешь. Зачем ты искал встречи со мной сегодня? Помимо того, что нам всегда отрадно видеть друг друга.

Раур ответил не сразу – вздохнул, собираясь с мыслями. Но царица знала такой его взгляд: он был настроен решительно и не отступил бы, даже если бы ему было очень тяжело совершить следующий шаг.

– Ты знаешь, что значишь для меня… что значит для меня сын твой и Владыки, да будет он вечно жив, здоров и благополучен, – проговорил вельможа негромко. – Ты знаешь, что и я, и твой род всегда были на твоей стороне.

– Я знаю, отец, – мягко ответила царица и обняла ладонями его сухие сцепленные пальцы – в знак благодарности и чтобы дать понять, что здесь, во дворце, лучше было не обсуждать всё. Впрочем, он ведь понимал и так.

Раур снова вздохнул и закончил тихо и твёрдо:

– Многое, многое мы прошли вместе… многое совершили… Род Шепсаит остаётся твоей надёжной опорой. Но мы не будем противостоять Хатеперу Эмхет, как никогда не противостояли Владыке Секенэфу. Мы… отступаем.

Амахисат нашла в себе силы сдержанно кивнуть, ничем не выдать сковавшие её чувства. Она ожидала этого… она догадывалась, что хотел сказать Раур, когда просил об этой встрече… И всё же услышать свои догадки облечёнными в слова оказалось больно и холодно.

Выпустив его руки из своих, царица медленно встала, обошла стол, проходя к окну.

– Прошу лишь, не забудь, что и Ренэф – часть рода, который ты защищаешь, – тихо проговорила она, не оборачиваясь.

– Не забываю ни на миг, – его голос дрогнул.

Сердце царицы сжалось. Решительно она шагнула к отцу, опустилась у его ног, накрыла его руки своими ладонями, заглядывая в глаза, затянувшиеся блестящей пеленой. Раур молчал, но сколько всего было в этом его взгляде!

– Твой внук восславит оба своих рода – я обещаю, отец, – горячо прошептала Амахисат. – Не оставь его… Что до меня… Если дойдёт до того – забудь обо мне.

Он понял всё то, что стояло за её словами – это отразилось вспышкой ужаса в его глазах.

– Не проси, – ответил он чуть слышно, и скупые слёзы всё же пролились, очерчивая его лицо, ставшее вдруг очень измождённым, выдавая уязвимость всех прожитых лет. – Не проси, моя отрада… моя гордость…

– И всё же прошу, – царица крепко сжала его руки. – Вы были со мной во всём, и ты больше прочих… Но если случится такое – останься с Ренэфом. Я не поставлю под удар ни его, ни вас. Обещай мне, Раур, глава рода вельможного рода Шепсаит, ради всех нас.

Старик закрыл глаза, целуя её руки с пронзительной нежностью. Невыносимо было видеть его таким, но она делала то, что должна.

– Обещаю, моя прекрасная царица…

Глава 4

Воды Великой Реки искрились, отражая звёздное покрывало Аусетаар, продолжая небесный поток и сливаясь с ним. Тонкая серебряная лодочка луны уже поднялась над горизонтом, и чем дольше он смотрел на неё, тем больше она казалась. Заросли бумажного тростника колыхались, перешёптываясь, от лёгкого ветерка, и вода чуть слышно плескалась о берег.

По пояс в воде, раскинув руки, стояла женщина. Вода пропитала её белоснежные одежды, уже не скрывавшие красоту и притягательность мягких совершенных линий. Когда она чуть повела головой, качнулась волна её длинных смоляных волос, звякнули друг о друга золотые бусинки, украшавшие концы мелких кос.

Он ощутил, как сладостно заныло тело, стремящееся к ней, как ускорился ритм крови. Сердце его давно уже было в её руках, надёжно сжатое меж тонких пальцев…

Она полуобернулась. Блеснули в фиолетовом с серебром полумраке её золотые глаза. Чуть улыбнувшись, она поманила его к себе, в воду. И он шагнул без тени сомнения, чувствуя, что прохлада речных волн не в силах была унять жар его крови. Обнять, слиться с ней… Тонкий влажный лён хрупкой преградой лёг между ними, разгорячая его ещё больше.

Обняв царевну, он коснулся губами её волос, пахнущих до боли по-родному – эту смесь благовоний, аромат, присущий только ей, он узнал бы везде. Она прильнула к его груди, нежно, едва ощутимо скользя ладонями по плотно сжатому кольцу его рук. Их хвосты переплелись под водой, дразня, играя. Мгновения переливались хрупкой россыпью в томительном предвкушении, и не было сейчас никого счастливее, чем он…

Пока он не осознал вдруг, что руки, обнимавшие самую прекрасную женщину на земле, были не его руками.

Царевна подняла голову, оборачиваясь, ловя его взгляд, и беззвучно что-то прошептала, глядя на него с той же бесконечной нежностью, погладила по щеке.

Догадка обожгла его. Его рука метнулась к лицу, нащупывая вязь застарелых шрамов слева…

С глухим стоном Павах вынырнул из тягучего сна. Сердце клокотало биением где-то у горла, и тело предавало его томительным тяжёлым возбуждением.

– Анирет… – хрипло выдохнул он, сжимаясь и обнимая себя за плечи, чувствуя не себя, а её в своих руках – чувствуя так, как ему не дано было держать её.

Губы беззвучно шептали слова, которые он никогда так и не посмел сказать. Не хотелось отпускать чувство сна, прекрасного и пугающего. Её родной запах, алебастр её кожи, сладость предвкушения её ошеломляющей близости… Давно, очень давно он не позволял себе мечтать. Но другое воспоминание отрезвляло. Почему во сне он был стражем Таэху, покинувшим Обитель вместе с царевной ещё в третьем месяце сезона Всходов?..

«Так давно… Так несоизмеримо давно ты ещё готова была искать моей защиты…»

Глаза под плотно сомкнутыми веками оставались обжигающе сухими. Он желал и вместе с тем боялся, что морок отступит, оставляя после себя гнетущую пустоту, которую нечем было заполнить. Чувство вины пытало его так долго, что он почти привык к нему, но теперь словно наполнилось новыми красками.

Но почему, почему Таэху?.. Или такова воля Богини – пытать его ещё и этим?.. Анирет была так далеко, недосягаемо далеко от него. И страж Таэху был рядом с ней – был так, как сам Павах уже не мог… Сон перевернул его чувства, подменив невозможное стремление жаждой обладать и невыносимой, мучительной ревностью. Павах даже не думал, что может испытывать такое. Чувства к царевне всегда были иными – тёплыми, священными, мягко освещавшими его жизнь. Сейчас же он как будто обезумел, терзая себя образами несбыточного, перемежавшимися неподобающими картинами с участием Анирет и её стража.

Не выдержав, Павах буквально скатился с ложа, метнулся к кувшину с водой для умывания, окатил себя, надеясь вернуть трезвость восприятия. Но ночи в Сезон Жары были душными, и вода успела нагреться, стала противно тёплой и не принесла облегчения. Воспоминания о прикосновениях царевны пытали его сейчас сильнее, чем горящие взгляды песчаных чудовищ из другого сна. Исступлённо шепча её имя, он с горечью смеялся над собой.

Владычица Таинств, Госпожа Очищающей Боли, всё же свела его с ума.

* * *

Воды Великой Реки искрились, отражая звёздное покрывало Аусетаар, продолжая небесный поток и сливаясь с ним. Тонкая серебряная лодочка луны уже поднялась над горизонтом, и чем дольше она смотрела, тем больше казалась ладья. Заросли бумажного тростника колыхались, перешёптываясь, от лёгкого ветерка, и вода чуть слышно плескалась о берег.

Она стояла по пояс в воде, чувствуя мягкое течение, чувствуя саму жизнь, протекающую здесь, – могучую, древнюю, достигающую каждого уголка во всех пределах её возлюбленной земли. Эта жизнь тянулась к ней золотистыми нитями, сходившимися в самом сердце её сущности. По своему желанию она могла бы растворить свою форму в этих водах или ещё ближе слиться с их Силой. Само течение Великой Реки было ей подвластно, но этой властью она бы никогда не злоупотребила, ведь Владыка или Владычица были самим сердцем земли…

Чувствуя родное присутствие рядом, она лукаво улыбнулась, качнула головой; звякнули друг о друга золотые бусинки, украшавшие концы мелких кос. Он хотел быть здесь, с ней – она знала это. Он стремился к своей Владычице всем собой, и чувствовать это было так… упоительно.

Она полуобернулась и поманила его к себе, в воду. Он шагнул без тени сомнения, прильнул к ней, обнимая за плечи, коснулся губами её волос. Тонкий влажный лён хрупкой преградой лёг между ними, разгорячая их обоих ещё больше.

Она откинула голову, расслабляясь в плотно сжатом кольце его рук, скользнула по ним ладонями, чувствуя, как напряглись его мышцы в сладком ожидании. Их хвосты переплелись под водой, дразня, играя. Мгновения переливались хрупкой россыпью в томительном предвкушении. Счастье, прежде невозможное, наполняло её… Она была самой землёй, но она была и женщиной.

Подняв голову, она поймала его взгляд – лазуритовую глубину, способную поспорить с глубинами самой Великой Реки, – с бесконечной нежностью коснулась родного лица, чувствуя под пальцами знакомую вязь застарелых шрамов. В его глазах отражалась лишь она – Владычица Обеих Земель, Императрица Эмхет. Он понимал всё без слов, но пусть знает…

– Люблю тебя, – прошептала она, потянувшись к нему за поцелуем.

Что-то неуловимо изменилось в его взгляде, во всём пространстве, и черты его лица поплыли, сменяясь обликом, который она вроде бы знала, смутно помнила… Догадка обожгла её…

Анирет заметалась по ложу, не в силах проснуться до конца. Воды Великой Реки не отпускали; золотистые нити, тянувшиеся к её сердцу, заныли тугими звенящими струнами. Вынырнув наконец из тягучего сна, она не сразу осознала, где находится, – ощущения были такими реальными, что она до сих пор чувствовала под пальцами прохладу воды и горячую кожу, а не циновку, на которой спала. Отголоски той, кем она была в этом сне, оставались с ней – не царевны, раз за разом пытавшейся оправдать возложенное на неё доверие и само право на существование, но Владычицы, хранившей Обе Земли, уверенной и прекрасной… любимой и любящей… Был ли сон пророческим, она не знала. Сны редко когда были просто пустыми видениями, ну а те из них, что были настолько реальны – и подавно. Вот только жизнь её была весьма далека от такого будущего. И всей той силы чувств, которые Императрица Анирет питала к царю Нэбмераи, царевна Анирет к стражу Таэху не испытывала даже близко.

Или всё же?..

Она приглушённо рыкнула с досады – ну прямо как братец! – и резко села. Была ведь ещё одна деталь сна, которая, собственно, и вырвала её из счастливого видения. И эта деталь пугала её даже больше, чем внезапно нахлынувшая, точно неведомый недуг, влюблённость. Она ведь знала, чей облик подбросило ей подсознание!

Павах из рода Мерха. Предатель, погубивший любимого старшего брата. Пленник Обители Таэху.

– Что всё это значит?.. – выдохнула она, силясь собраться с мыслями.

Так невероятно сложно было отставить прочь иную себя – саму себя из сна, ту, которой она, пожалуй, всегда хотела быть…

За окном царил глубокий предрассветный сумрак. Ей предстоял ещё один день в череде дней долгого сложного обучения, но сон не шёл. Анирет поднялась тихо, чтобы не разбудить Мейю, но потом подумала, что Мейя, скорее всего, перебралась в смежную комнату – к Нэбмераи. На волне воспоминаний из сна понимание этого кольнуло особенно больно, но царевна напомнила себе, что её реальность была совсем иной.

Облачившись в короткую тунику и подхватив сандалии, Анирет босиком пересекла свою комнату и так же тихо, чтобы не разбудить свою маленькую свиту, миновала смежную комнату, выскользнула из дома. Разгорячённые разум и тело приветствовали скудную предутреннюю прохладу. Чистый просеянный песок дорожки приятно холодил ступни – обуваться не хотелось. Золотистые огни светильников, мистически подсвечивавшие тёмно-изумрудные кроны деревьев в садах, сейчас были потушены. Короткая южная ночь властвовала над островом Хенму безраздельно. Вокруг, казалось, не было ни души, хотя эти места на самом деле не были столь безлюдны, как могло показаться на первый взгляд.

Бредя по дорожке через сады к заводи, царевна искренне наслаждалась уединением, хоть оно и не приносило покой её мыслям. Реальности точно наслаивались одна на другую, и отделить их друг от друга в ночной мгле было особенно сложно.

Идти от дома до реки было совсем недалеко. Выйдя к зарослям у берега, Анирет привычно прошептала знакомый с детства короткий заговор против речных хищников и спустилась к кромке воды, радуясь, что не встретила по пути храмовых стражей. Умывшись, царевна села у воды и с наслаждением погрузила в речные волны ступни. Лёгкий ветерок набрасывал покрывало ряби на тёмную гладь, волновался в зарослях тамарисков и тяжёлых листьях пальм-дум, чьи тёмные силуэты прореза́ли саму ночь. Звёздная россыпь покрывала Аусетаар отражалась в водах, совсем как во сне…

«Я научу тебя, что значит чувствовать жизнь этой земли и всех в её пределах. Ты сумеешь принять это, я знаю», – сказал ей отец когда-то. В ходе обучения она начала понимать, что стояло за этими словами, более полно. Но сейчас, баюкая в сердце чувства из сна, она понимала даже ярче, отчётливее, потому что Императрица Анирет уже знала это.

«Ты не учишься наносить знаки на чистую гладко отшлифованную плиту. Священные символы должны проступить на поверхности, но они уже начертаны там», – говорил дядюшка Хатепер.

Она знала. Её кровь, её суть, её душа – знали. В какой-то миг Анирет подумала, что, возможно, каким-то образом соприкоснулась со своей предшественницей, Хатши Справедливой, и приснилась себе ею. Но нет, мужчина во сне совершенно точно не был Сенастаром. Да и она чувствовала себя собой… собой и не собой одновременно… чем-то бо́льшим, чем она нынешняя.

Реальности снова наложились друг на друга, потому что она вдруг отчётливо почувствовала присутствие – почувствовала прежде, чем услышала приближение. Недоверчиво Анирет обернулась, натолкнулась на знакомый взгляд. Несоответствие сна и яви снова больно резанули по сердцу – она была не той, и не той же отражалась в этих глазах. И почему вообще она решила, что должно быть как-то иначе?.. Разозлившись сама на себя, Анирет нахмурилась и отвернулась, глядя на тёмную искрящуюся отражёнными звёздами реку. Так было легче.

Нэбмераи неслышно подошёл и сел рядом. Некоторое время они молчали. Очарование уединения было безвозвратно нарушено… и вместе с тем его близость словно бы дополняла ощущения, с которыми Анирет пока медлила расставаться…

– Мейа тоже проснулась? – спросила девушка.

– Нет. Но я почуял твой уход, – помолчав, он коротко взглянул на неё и добавил: – Я всегда чую тебя.

«И что мне теперь с этим делать?» – с тёмной иронией подумала царевна, а вслух вкрадчиво спросила, прямо встречая его взгляд:

– И что же ты учуял теперь?

Он накрыл её ладонь своей. Прикосновение обожгло, но отнимать руку не хотелось. Она смутно вспомнила свою обиду ещё тогда, из храма Золотой, где так неверно трактовала его знак… но сейчас этого помнить не хотелось. Хотелось помнить надёжность его присутствия из сна, тепло, нежность… которых никогда не было.

– И теперь. И тогда, в храме Справедливой…

– Тебе странно находиться здесь? – прямо спросила Анирет. – Я должна повторить путь Владычицы Хатши. Но ты – не Сенастар, и соединяют нас совсем иные… условия.

– Я помню, – мягко ответил Нэбмераи и чуть подался вперёд, оказавшись вдруг очень близко. – Но именно я буду подниматься с тобой на императорскую ладью во время Ритуала Разлива. Я буду проводником Богов для тебя, когда придёт время призвать душу в новое тело – тело наследника. И я буду напоминать тебе о том, какой ты хочешь быть…

Анирет почувствовала, как кровь прилила к лицу. Она видела каждую его чёрточку и даже своё отражение в глубине его глаз, тёмно-синих, как воды Великой Реки. Его резко очерченные губы тронула улыбка. Она ощутила его ладонь на своей, поверх соединённых рук Хатши и Сенастара на рельефе.

– Чтобы стать всем этим для Владычицы, я должен любить её, – шёпот Нэбмераи был не громче его дыхания, обжигавшего её кожу, и вместе с тем отдавался рокотом крови в её висках. – Да, мне странно находиться здесь… но не более странно, чем тебе самой.

Его голос завораживал, вплетаясь в её воспоминания.

– И на празднике в Тамере…

Время замерло, и ничьих взглядов она не чувствовала больше – только его взгляд, восхищённый, зовущий, многообещающий. Анирет позволила себе едва заметно, мимолётно обнять его хвостом за пояс. В тот момент, ставя её обратно на землю, он чуть сбился с ритма, задержался немного, словно близость царевны вывела его из привычного равновесия. Его губы разомкнулись, будто он собирался что-то сказать. Но Нэбмераи так и не произнёс ни слова, только переплёл свой хвост с её и тотчас же отпустил. Девушка сжала его руку, а потом выскользнула из его объятий, позволяя волне танца развести их.

– Каждый раз, когда ты позволяла себе быть Собой, а не кем-то, кого желали бы видеть другие.

Невольно Анирет вспомнила и иные его слова – те, что он сказал в ночь после ритуала.

«Я вижу перед собой девушку, в которой некоторым сложно разглядеть что-то особенное, потому что это особенное долго скрывали от неё самой. И я вижу Императрицу, которой эта девушка может стать, когда раскроется. Сила, что до поры не осознаёт себя сама, подчас сияет ярче той, что гордится собой…»

Задумчиво он перебирал её пальцы – с необыкновенной нежностью, не предпринимая ничего больше. И как тогда, в Обители Таэху, Анирет показалось, что воин словно пытается напомнить себе о том, что за чудо соединило их жизни. И, в свой черёд, она тоже отчётливо вспомнила ту ночь в середине Сезона Всходов, когда выбирала согласно совету Верховного Жреца Джети и воле самой Богини – выбирала не глазами.

В тот миг, когда их ладони соприкоснулись, девушка вдруг почувствовала, словно удар прошёлся по всему её телу. Он выбил воздух из лёгких, но один за другим активировал все её энергетические центры. Невольно Анирет пошатнулась, но мужчина надёжно удерживал её на ногах.

В её разуме наступила кристальная ясность и тишина. Сердце и центр женской Силы робко отозвались сладким теплом, но даже это ощущение меркло в сравнении с пришедшей вдруг свыше ясностью. Возможно, таков был знак от Божеств… но Анирет казалось, что некая высшая часть её существа, более мудрая, хранящая память обо всех воплощениях, просто всегда знала.

Неотрывно глядя на него, царевна мягко заметила:

– В Тамере ты мог выбрать иначе, но я приняла твой выбор. Ни к чему теперь успокаивать или извиняться – это не часть твоего долга…

Она попыталась отнять руку, но Таэху не позволил – нежно сжал её пальцы.

– Я выбрал ещё тогда – в ту ночь, когда Владычица Таинств свела нас. И каждый свой шаг я делаю сообразно этому выбору, ни разу не пожалев. Если хоть о чём-то я жалею теперь, так лишь о том, что не могу объяснить тебе всего пока… но однажды сумею, – он поднёс её руку к губам и поцеловал едва ощутимо. – Увы, служение цели не всегда выглядит тем, чем является… но я помню, что значит держать за руки саму Госпожу.

Анирет почувствовала, как вопреки доводам разума что-то в ней дрогнуло, заставляя сердце сладостно приоткрыться. Она не подала виду, но внутри искренне наслаждалась моментом, так странно и так чудесно наложившимся на её сон. В этот миг, впервые с ночи праздника в храме Золотой в Тамере, она действительно пожелала скрепить их союз. Смутно шевельнулось внутри чувство вины перед подругой – так смутно, что она едва ощутила его. Всякая влюблённость Мейи была легка и преходяща – пройдёт и эта… И она ведь сама толкнула их в объятия друг друга, разве нет?.. Почему же она должна была мучиться теперь?..

Высвободив руку, она провела ладонью по его щеке, повторяя свой жест из сна. Его взгляду, полному сдерживаемого стремления, было сложно противостоять. Почему прежде его лицо казалось ей неприятным? И в какой миг это изменилось? Как и тогда, в Тамере, краски ночи изменили, дополнили облик воина, делая его невозможно красивым. Тьма мягко скрадывала все изъяны, и оставалась только его притягательная Сила.

Не задумываясь о том, что делает, Анирет чуть подалась вперёд, забыв, что тянется к мужчине из своего видения, а не к тому, кто был перед ней сейчас…

Нэбмераи бережно взял её за плечи, удерживая, и покачал головой. Его взгляд изменился, когда он набросил узду на свои чувства, словно те были ничего не значащим сиюминутным порывом. Закрывшись, став собой привычным, он точно сорвал пелену наваждения с них обоих. Анирет стало так больно, как если бы он оттолкнул её.

– Мы пожалеем оба, если позволим себе теперь, – сухо сказал он, и добавил чуть слышно, обращаясь то ли к царевне, то ли к своей Богине: – Прости меня, Владычица.

Анирет распрямилась, сейчас как никогда надеясь быть похожей на мать.

– Убирайся с глаз моих, Таэху, – холодно сказала она, копируя интонации царицы, от которых всем становилось не по себе. – Не желаю ни речей твоих, ни взглядов.

Помедлив, Нэбмераи выпустил её плечи.

– Да, так даже лучше, – проговорил он и почтительно склонил голову. – Но убраться не могу: договор.

– Так делай не больше, чем должен, – отчеканила она. – И впредь говори со мной лишь тогда, когда я обращаюсь к тебе. Это приказ царевны Эмхет.

«Вот так. Матушка может мной гордиться…» – подумала она с некоторой печалью, которая, впрочем, не усмирила её гнев.

– Как тебе угодно, госпожа моя царевна, – Таэху снова склонил голову, и на миг ей почудилась усмешка.

Анирет резко поднялась и пошла вдоль берега. Воин быстро нагнал её и держался теперь за её плечом.

– Роль телохранителя тебе удаётся прекрасно. Ни к чему пытаться выходить за её пределы.

– Ты права, госпожа моя, и даже больше, чем предполагаешь.

– Потрудись объяснить!

– Ты мудра, удерживая меня на расстоянии. А когда ты… мы оба забываемся, мой долг – напомнить.

– Мы далеко от столицы, – невидимо ему она усмехнулась с горечью, начиная понимать, что он имел в виду. Тайна, необходимость сохранить тайну. Разумеется, он думал об этом, учитывал это, даже когда она почти теряла голову! «Вот ведь глупая девица, царевна Эмхет!» – укорила она себя.

– Но столица и императорский двор близки к нам и здесь, – веско заметил Таэху. – Я уже говорил тебе. Я никому не доверяю, в особенности в том, что касается твоей безопасности, вверенной мне.

Обернувшись, Анирет смерила его взглядом. Странно было видеть его взволнованным и даже немного раздражённым, хотя границу учтивости он не переступал.

– Будет мне позволено просить тебя кое о чём, госпожа моя царевна?

– Проси, – она величественно кивнула и нахмурилась, когда он снова чуть улыбнулся.

– Я прошу тебя помнить мои слова: каждый свой шаг я делаю сообразно своему выбору, уже сделанному тогда. Я не враг тебе. Я защищаю тебя… как только могу.

– Если ты считаешь необходимым поделиться какими-то своими подозрениями, сейчас хороший момент, – уже мягче заметила царевна.

– Пока нет, – коротко ответил он и чуть поклонился ей.

Анирет вздохнула.

– Что ж. Таэху всегда преследуют свои цели. Об этом мне никогда не стоит забывать.

– А Дом Владык преследует свои. Так ты исполнишь мою просьбу?

– Ты просишь меня о безусловном доверии, но сам не готов сделать ответный шаг, – царевна с печалью покачала головой. – Я не знаю, как быть. Остаётся лишь играть отведённые нам роли.

– Но так будет не всегда, – он протянул было руку, чтобы коснуться её пальцев, но удержал себя. – Не всегда, моя будущая Владычица.

Она предпочла сделать вид, что не заметила его жест, и кивнула.

Сумерки вокруг них понемногу таяли, и вместе с ними таяла яркость ночного виде́ния. Анирет так и не успела обсудить со своим стражем то, что собиралась.

– Ты умеешь трактовать сны, Нэбмераи?

– Немного.

– Сегодня мне снился предатель. Кажется, пора бы узнать, что с ним. Я давно не позволяла себе думать о последней нашей с ним встрече, однако же увидела его этой ночью. Не скрою, это… взволновало меня.

– Поведаешь мне детали своего видения, госпожа моя царевна? – с безупречной учтивостью уточнил воин.

Анирет задумалась, поделиться ли с ним. Но как было разделить весь спектр испытанных чувств, сильных и сокровенных, когда пропасть между ними едва сократилась?..

– Я была собой и не собой одновременно… Владычицей Обеих Земель, в своём праве, – девушка заставила свой голос звучать ровно, бесстрастно; воспоминание о взгляде другого Нэбмераи из сна – том взгляде, в котором отражалась только она, где они разделяли единый мир, – теперь отдавало горечью. – Он был рядом со мной. Так, как ему быть не до́лжно.

– Не смею уточнять, но…

– Ты понимаешь и так, – отмахнулась Анирет. – И, как понимаешь, это не является моей мечтой. В моём видении… – она чуть помедлила, чтобы облечь мысль в слова и притом не выдать самого сокровенного, что решила оставить только для себя, – он занимал твоё место.

Нэбмераи смотрел на неё неотрывно, и в его взгляде бушевала буря, совсем не сочетавшаяся со спокойствием в его голосе.

– Я не позволю этому сбыться.

– Не думаю, что такое вообще возможно… Но что, по-твоему, это могло бы значить?

– Что бы оно ни значило, сбыться этому я не позволю, – повторил Таэху. – И ты права… Пора узнать, что с ним.

– Ты свяжешься с дядей? Отсюда, с дальних южных пределов Империи? – спросила Анирет чуть удивлённо.

– У нас есть свои пути.

– Стало быть, Таэху всё же способны общаться между собой на расстоянии, – усмехнулась царевна.

– Не больше, чем Эмхет способны подчинить своей воле любого, кто находится на их земле, – парировал воин с усмешкой.

Анирет закатила глаза и повторила его фразу:

– А крокодилы в дельте Великой Реки умеют летать…

– …правда, совсем невысоко… – закончили они в один голос и рассмеялись.

Над рекой занимался золотистый рассвет. Лучи солнечной ладьи заставляли отступать и страхи, и сомнения… и мечты о несбыточном. Чарующие краски ночи таяли, и возвращалась привычная реальность. Начинался новый день.

– Скоро мой учитель открывает мастерскую, – спохватилась царевна.

– Я провожу мою госпожу Эмхет, а после разбужу Мейю, чтобы она принесла что-то для утренней трапезы, – учтиво проговорил Нэбмераи.

Проходя рядом с ней, чтобы занять место за её плечом, он будто невзначай коснулся её пальцев.

«Я защищаю тебя… как только могу».

* * *

Весь последующий день Павах был сам не свой. Он не мог сосредоточиться на выискивании полезных крупиц в кипах текстов. Свитки сыпались бы из его рук, если бы писец время от времени не покрикивал на него, возвращая к действительности. Перед глазами по-прежнему отчётливо представала Анирет из сна – царственная, величественная, бесконечно желанная. Когда Павах читал о золотой крови божественного Ваэссира и долге рэмейского народа перед Эмхет, он думал о ней. И впервые сегодня он задумался о вещи, которая при всей очевидности отчего-то не приходила ему в голову раньше.

Он предал кровь Ваэссира, предав Хэфера, и должен был искупить это. Он тайно служил Ренэфу, другому потомку Ваэссира, и когда-то убеждал себя, надеялся, что это оправдывает его. Но ведь живым воплощением Силы божественного Эмхет была и Анирет… его обожаемая едва ли не с самого детства царевна. Что если…

– Об этом здесь ничего нет, – пробормотал бывший телохранитель, запоздало поняв, что сказал это вслух.

– Громче давай, не мямли, – ворчливо произнёс писец, поковырявшись мизинцем в ухе. – Сам знаешь, слух у меня уже не тот, что сотню лет назад.

Павах потёр лицо ладонью, пряча улыбку, чтобы не обижать старика. Он подумал, что если уж кто и знал, так это хранитель библиотеки Обители, древний, как некоторые из этих свитков.

– Я говорю, что здесь ничего нет об этом. Проклятие Ваэссира настигает того, кто совершил преступление в отношении кого-то из Его детей. Но какова воля божественного Ваэссира, если служишь другому его потомку?..

– Эк ты завернул, – прокряхтел писец, присаживаясь рядом и почёсывая лысую голову за потрескавшимися от возраста рогами. – Я одного тебя такого знаю.

– Я помню, что мне предстоит пополнить твою библиотеку, – улыбнулся Павах. – Я лишь хочу войти в неё в наиболее… достойном, так сказать, виде.

– Деяния достойные и низкие… мои друзья хранят их все, – прошелестел хранитель, любовно поглаживая свиток, и надолго задумался.

Павах знал, что в такие моменты лучше писца не беспокоить, и вернулся к чтению. Хранитель библиотеки Обители частенько вот так выпадал из реальности, иногда после изрекая какую-то мудрость, а иногда просто позволяя себе отдохнуть от окружающей действительности. Чаще случалось второе. Поэтому, когда спустя довольно долгое время писец нарушил тишину, Павах вздрогнул от неожиданности.

– Не все из тех, кто шёл против потомков Ваэссира, были поражены Его проклятием… Об этом не принято говорить, но ведь наша возлюбленная земля знала и времена междоусобиц… Песок ушедших веков и плиты времён, испещрённые письменами памяти, иногда скрывают от нас суть… И кому же ты служишь, Павах из рода Мерха? – потускневшие синие глаза смотрели пытливо; взгляд проникал в самую суть, почти как взгляд самого Верховного Жреца.

Вместо ответа Павах предпочёл сосредоточиться на текстах. Похоже, что волю Ваэссира Эмхет, касавшуюся лично его, ему предстояло понять самому.

Глава 5

Почти всё время своего заключения Перкау пребывал в молитвах, отвлекаясь только на потребности тела. Тишина не пугала его и не угнетала – угнетали лишь собственные мысли и сомнения. Он молил Ануи о знаке, о подтверждении своей правоты, но Ануи и так был с ним – здесь, в этом храме, в одном из оплотов Своей Силы и величия. Ни на миг Он не оставил Своего жреца перед лицом тех испытаний, что выпали ему.

Но даже Страж Порога не послал ему ни единой весточки о Тэре и Хэфере. Был ли их путь благополучен, или приключилась какая беда, Перкау не знал, и это удручало его, приводило почти в отчаяние. Но в моменты кристального покоя в мыслях, который давали молитвы и медитации, бальзамировщик понимал, что так было даже лучше: не знать, чтобы не выдать.

Иногда он вспоминал Серкат и своё посвящение в пустыне, вспоминал последний дар жрицы Сатеха, который он передал Хэферу. В такие моменты его искушала мысль прибегнуть к Силе Владыки Каэмит, чтобы выдержать то, что ему предстояло. И даже здесь, в храме Ануи, эта мысль уже не казалась такой уж плохой. Лират говорила, что оба Божества помогут ему выстоять. И пусть Перкау посвятил свою жизнь в основном одному, ко второму именно он привёл царевича Эмхет. А внутренне жрец всегда знал, что Сатех не оставил его, что отзовётся ему, стоило только позвать… Какая с того случится беда? Он уже обречён, уже объявлен колдуном-осквернителем, уже лишён права на память и погребение, и на своё положение. Он будет оставлен и забыт, но не своими Богами… и не теми, кто любил его.

«Я сохраню память о тебе, мой Перкау. Что бы ни случилось с тобой, я сохраню…» – обещала Лират в ту ночь в храме, когда они говорили в последний раз. И своё обещание она исполнит – в том бальзамировщик не сомневался. Эта мысль согревала его, как и мысль о том, что Хэфер защитит Тэру, а она – Хэфера. Всё, что оставалось ему – в свой черёд защищать их, не выдать.

Он не позволял себе думать о том, что станет с Лират, что станет с его общиной, потому что эти мысли подтачивали его силы.

Он останавливал себя от того, чтобы снова и снова возвращаться к разговорам с Первым из бальзамировщиков о невозможном свершении, потому что это ставило под сомнение его право на справедливость, его жреческое искусство, его веру и саму его суть.

Враг, которому он противостоял, многократно превосходил его во всём. Перкау не надеялся сохранить себя, ничего от себя самого в этом бою – только то, что защищал.

«Несколько дней я даю тебе на размышления. А после уже ничья милость не защитит тебя – ни моя, ни Императора… ни даже самих Богов».

В эти несколько дней, подаренные Великим Управителем, все силы жрец направил на то, чтобы укрепить себя – свой разум, свою плоть, своё сердце.

Они разрушат его разум, как война разрушила его храм. Они расколют сосуд его плоти, медленно разберут по частям, сотрут в прах, тщательно просеяв, рассчитывая извлечь драгоценные крупицы знания. Но его сердце, его дух останутся крепки и сохранят тайну новой Силы будущего Императора, которому бальзамировщик оставался верен…

* * *

Хатепер ожидал своего брата и Владыку на скамье у красивого фонтана с лотосами, выложенного зеленоватой мозаикой из редкого оникса. Дипломат искренне наслаждался драгоценными минутами уединения и покоя – никому не было доступа в потайной сад Императора, кроме членов семьи и самых доверенных слуг.

В гармоничном сочетании, созданном искусством придворных садовников, здесь росли раскидистые сикоморы и цератонии, невысокие гранатовые и персиковые деревья, статные акации и огромные пальмы-дум, гибкие ивы и тамариски. Птицы пели в ветвях, радуясь сиянию Ладьи Амна. Большие пруды и аллеи дарили прохладу. Так легко было забыть, что за границами этого маленького мира покоя и гармонии существуют беды и тревоги, тени войны, угрозы междоусобиц… И Хатепер позволил себе ненадолго забыться.

В этом же саду, в зарослях, за резными дверями скрывалось маленькое семейное святилище, в котором часто бывал Владыка. Когда Секенэф совершал поездки по стране, он всегда посещал гробницу Каис в императорском некрополе в предместьях Апет-Сут. Но намного чаще он обращался к ушедшей на Запад супруге вот так, по-простому. Традиционные семейные святилища были у всех рэмеи, от крестьян до чиновников, и потомки божественного Ваэссира, несмотря на обилие храмов своего предка по всей стране, не были исключением.

Тревожить Императора в такие минуты не решались даже Амахисат и Хатепер. Это время было священным. Дипломат же и сам был не против сейчас отдохнуть, настроить свой разум на спокойный лад, насколько позволяли события. Времени после посвящения у него стало ещё меньше. Вельможи искали с ним встреч пуще прежнего теперь, когда негласно он стал наследником Владыки. Этого они с Секенэфом и добивались. Об официальном назначении объявлено не было, но все всё понимали. Влиятельные мужчины и женщины столицы спешили заново уверить его в своей поддержке, с тем чтобы выгадать себе больше влияния в будущем. Череда гостей и приглашений на званые трапезы не иссякала. При всём уважении к своим союзникам и недоброжелателям при дворе, Хатеперу часто приходилось отвечать вежливым отказом, откладывать всё новые и новые встречи. В общем, всё шло своим чередом, как он и ожидал.

Посмотрев на фонтан, Хатепер подумал о том, что стоило бы послать весточку Анирет, чтобы она не чувствовала себя оставленной и чтобы не получила последние новости из чужих рук. Она-то сумеет понять причины, которые стояли за решениями её отца и дяди – сумеет как никто. Другое дело – Ренэф, но, учитывая всё произошедшее в Лебайе, реакция царевича была теперь не так легко предсказуема. В своём послании юноша напрямую просил об отлучении от рода в наказание себе… Хатепер ждал возможности поговорить с племянником едва ли не больше, чем его мать. Нельзя было допустить непоправимого теперь, когда всё было так хрупко. Если Ренэфа ничто не задержит, – они успеют увидеться прежде, чем Великий Управитель направится на свою миссию. Оставлять Секенэфа до Ритуала Разлива он не хотел. В этот непростой год всей императорской семье как никогда требовалась поддержка друг друга, а от внутреннего благополучия и равновесия Владыки зависело слишком многое – особенно в дни восхождения Звезды Богини[6], во время смены циклов. Вся Таур-Дуат зависела от даров Великой Реки, и лишь Владыка и царица, принимая в себя силу Богов, говорили с её первозданными водами. Обильный разлив, приносящий щедрые урожаи, означал милость божественных покровителей Империи, а также то, что Владыка, занимаюший ныне трон, правит согласно Закону. Каждый год становился тому подтверждением, и такое подтверждение сейчас особенно требовалось всему рэмейскому народу.

Завидев Секенэфа, выходившего из святилища, Хатепер поднялся ему навстречу. Умиротворение постигало брата редко, и дипломат не мог не порадоваться сейчас. На сердце у Владыки действительно стало спокойнее со времени ритуала возвращения Хатепера в прямую ветвь рода, и даже одно это оправдывало для Великого Управителя его рискованное, но необходимое решение. Он жалел только, что это умиротворение именно ему сейчас предстояло нарушить.

Император сел на скамью и пригласил брата сесть рядом с собой.

– Я передал Минкерру твою волю, и он принял её настолько хорошо, насколько мы могли надеяться. Во всём, чего ты желал, – добавил он прежде, чем Император уточнил, и тот кивнул. – Кого-то из тех, кому он доверяет более прочих, Первый из бальзамировщиков направит в Кассар уже на днях, – доложил Хатепер. – Я же, в свой черёд, хотел бы встретиться с жрецом ещё раз, прежде чем мы приступим к тому, что должны сделать.

– Достань для меня все тайны его разума, – бесстрастно сказал Секенэф.

– Разумеется, – вельможа склонил голову. – Минкерру не будет вставать между нами и этим жрецом: он подтвердил это. Но есть жизнь, о которой он просил для себя, и я обещал передать тебе эту его просьбу. Если тебе угоден мой совет – мы должны согласиться.

– Чья? – коротко спросил Император.

– Её зовут Тэра. Она – человек… жрица Стража Порога с необыкновенными талантами. Первый из бальзамировщиков просил о ней для себя, для своих храмов. Мятежный жрец Перкау взял на себя вину за всю свою общину, но именно на ней лежит основное бремя преступления. И всё же я склонен просить за неё тоже, просить об особой для неё защите, тем более после того, что услышал от Минкерру, – Хатепер вздохнул под тяжёлым испытующим взглядом Владыки и повторил слова Верховного Жреца: – «Если потеряете Тэру – потеряете и наследника. Помни, что держит его на Берегу Живых…»

Секенэф отвёл взгляд. Хоть он и усмирил свою боль, а всё же всякое упоминание о Хэфере по-прежнему бередило так и не зажившие раны.

– Пусть Тэра достаётся Минкерру, – проговорил Владыка наконец и невесело усмехнулся. – Если кто-то сумеет найти её… Знай я точно слепок её личности, привкус её сути, я бы нашёл её так, как не могу найти своего сына. Но боюсь, этого не выудить из разума мятежного жреца. Портрет души – не то, что так легко запечатлеть, и взор Ваэссира не всесилен, – последние слова отдавали горечью.

Хатепер знал: брат пытался, продолжал пытаться, не мог остановиться – искал.

– Я передам твою волю нашему союзнику, – проговорил он, взвешивая внутренне, как подступиться к теме, которую уже нельзя было откладывать дальше.

– Но передай ему также, что прежде я хочу взглянуть на неё – на жрицу, посмевшую преступить заветы своего Божества, посмевшую посягнуть на жизнь одного из Эмхет.

– Разумеется, – Хатепер снова склонил голову. – Всё в воле Владыки. Я бы и сам, признаться, хотел взглянуть на эту необыкновенную женщину, сотворившую невозможное… а после – запереть её подальше, в храмах бальзамировщиков, для блага всех нас.

– Это будет разумно. Ни к чему смущать народ и порождать мысли, будто династия не в силах справиться с направленной на неё же угрозой… Да и если через эту Тэру возможно навредить роду Эмхет – ты прав, стоит как следует позаботиться о том, чтобы защитить её, изолировать.

– Полагаю, Минкерру понимает это даже лучше нас, – заметил Хатепер, а про себя добавил: «Ведь разве не с этой же целью мы заперли в Обители Таэху Паваха из рода Мерха?..» – Но прежде, как ты и сказал, нам нужно найти её. Найти их обоих, – он осторожно подвёл беседу к опасному повороту. – Позволь мне говорить прямо.

– Когда это тебе требовалось моё дозволение, тем более – наедине? – Секенэф коротко рассмеялся. – Говори, брат.

– Мы возлагаем много надежд на Перкау и на его общину – что благодаря им найдём все ключи, все недостающие фрагменты… Но я страшусь, что в итоге ты будешь разочарован. А ведь не все доступные нам возможности мы уже исчерпали. Возможно, нам не стоит больше откладывать и пора рискнуть?

Хатепер замолчал. Император прищурился, нетерпеливо кивнул, побуждая закончить фразу. Он наверняка уже догадывался – братья слишком хорошо понимали друг друга.

– Павах из рода Мерха. Проклятие Ваэссира, – закончил дипломат.

Старший царевич знал брата с детства, испытал на себе не раз не только благостные эмоции Секенэфа – сначала наследника трона, а потом и Владыки. Однако эту холодную ярость, способную смести всё на своём пути, ему доводилось видеть редко – Император умел держать себя в руках. Всё вокруг словно замерло – затишье перед бурей, затаившейся в золотых глазах Секенэфа. Казалось, даже голоса птиц смолкли, и затих шелест листвы.

Голос Владыки звучал негромко, но гнев перекатывался в нём, как рокот сдвигаемых камней:

– Разве не помнишь, каких сил мне стоило удержать себя и не уничтожить его сразу же, тем более после получения подтверждений его предательства? Разве не знаешь, каких сил мне стоит удерживать себя теперь, когда я должен принимать равно всех сыновей и дочерей влиятельных родов Империи? Всех без исключения… и роды Мерха и Эрхенны – одни из наиболее влиятельных среди прочих, герои войны времён правления нашего отца. Я должен быть справедлив и любезен с теми, кто забрал мою кровь, мою плоть… Я должен защищать и оберегать их так, как оберегаю всех своих подданных – я, тот, кто желает стереть всякую память о них! Я – Хранитель Закона, и должен совершить мой суд справедливо. Но я – живой мужчина… супруг прекрасной отнятой у меня до срока женщины… отец нашего прекрасного отнятого у меня сына… которого не сумел защитить так, как защищаю теперь его обидчиков.

– Секенэф, я…

– Да-а-а, ты… – Император с горечью усмехнулся и покачал головой. – Ты знаешь всё это. Ты знаешь меня как никто из живущих ныне. А ведь именно ты и Джети убедили меня сохранить предателя в Обители – даже не ради того, чтобы он помог однажды раскрыть заговор, нет. Ради связи, протянувшейся меж ним и нашим Хэфером… Но даже дав на то своё согласие, я до сих пор желаю вскрыть его разум, вскрыть его сердце и вырвать эту нить собственными руками из его живой сути, – прорычал он, сжав руку в кулак у самого лица Хатепера.

Дипломат не вздрогнул, выдержал взгляд своего брата и Владыки, полный разрушительной ярости и не менее разрушительной боли.

– Из всех нас только ты можешь эту связь использовать, – тихо проговорил он. – Взор Ваэссира и Его Проклятие. Я знаю, сколько муки приносит тебе моя просьба, прости меня. Скорее всего, предатель не переживёт ритуал… об этом ещё нужно говорить с Джети – как сохранить жизнь в нём столько, сколько нам потребуется. Слияние с твоим сознанием похоронит его заживо.

– Хочешь сохранить связь – держи предателя как можно дальше от меня, Хатепер, – не скрывая угрозы предупредил Секенэф и медленно опустил руку. – Иначе уничтожит его даже не ритуал.

«Я могу разрушить твой разум до основания, разбить саму твою суть на осколки и разметать твою память вплоть до самых давних твоих жизней…» – так звучала одна из самых страшных угроз потомков божественного Ваэссира. И это было подвластно тем Эмхет, что воплощали Силу предка в полной мере.

– Прошу тебя, хотя бы подумай о такой возможности… как о последнем нашем средстве…

Вместо ответа Император резко поднялся и направился прочь из сада. Хатеперу ничего не оставалось, кроме как молча последовать за ним. Говорить что-то, пытаться и дальше увещевать сейчас было бессмысленно.

Великий Управитель Таур-Дуат, один из столпов трона Владыки, не ведал, как использовать Проклятие Ваэссира и вместе с тем сохранить жизнь того, кто был проклят.

* * *

Кахэрка не любила порталы – её инстинкт говорил о ненадёжности окружающей действительности в точке преломления пространства. Недаром ни одному Императору не удалось приспособить ритуал перехода для того, чтобы переправлять войска. Владыка Синаас Эмхет, могучий чародей, и его дочери-жрицы были последними, кто экспериментировал с усовершенствованием портальных святилищ. После их трагической гибели святилища было приказано использовать только так, как заповедовали древние – проводя лишь очень небольшие группы и нечасто. Тонкая ткань планов бытия не терпела неосторожного подхода.

Жрица испытывала волнение даже теперь, хотя давно уже не была юной послушницей, впервые переступавшей невидимую границу, – волновалась, но разумеется, ничем этого не показывала. Впрочем, священных псов внешней выдержкой не обманешь – её верные спутники чувствовали волнение своей подруги и как по команде встали по обе стороны от неё, тесно прижимаясь к ней тёплыми боками, почти мешая идти. Близость их присутствия всегда придавала ей сил. Все трое чувствовали друг друга как один – таков был особый дар Кахэрки от её возлюбленного Божества. Все жрецы Псоглавого умели ладить со священными псами, но немногих священные псы избирали своими, разделяя с ними и шаг, и дыхание, и биение сердца.

Кахэрка кивнула, и несколько её братьев и сестёр по храму начали свой речитатив – магическую формулу, позволявшую разомкнуть пространство и проложить незримый путь отсюда в святилище Ануи в Кассаре. Столица сепата Хардаи, древнейший оплот культа Стража Порога, была ближайшим к границе храмом. Портальное святилище северного храма эльфы разрушили ещё в ходе последней войны, и с тех пор оно так и не было восстановлено.

Кахэрка любила храмы Кассара. В городе-культе Ануи было хорошо любому, кто чувствовал родство со Стражем Порога. Духи владели Кассаром так же, как и живые. Радости жизни и спокойное достоинство смерти обитали там бок о бок в гармоничном сочетании. Город был своего рода кристаллизованным осколком вечности, застывшим временем, напоминанием о переходе, который предстоит каждому – так же, как Апет-Сут была обителью жизни, вечно меняющимся калейдоскопом эпох. Жрица с радостью осталась бы там погостить и дольше – погулять по улицам, побродить в тенях древних некрополей, насладиться колдовской тишиной самых первых святилищ Ануи – но дела не терпели отлагательств.

От Кассара бальзамировщице предстояло отправиться на ладье, но так ей было даже спокойнее – всего пара дней, и она прибудет на место. В том, что ладью ей выделят самую быстроходную, она не сомневалась, потому как несла приказ Первого из бальзамировщиков и приказ самого Владыки Эмхет, да будет он вечно жив, здоров и благополучен. Не все приказы было легко и отрадно исполнять, но кто-то должен претворять в жизнь и такие. Мудрейший Минкерру доверил дело ей, оставив подле себя в столице Таа. Для амбициозного жреца это было ещё одним знаком того, что Первый оказывает ему больше доверия. Что до самой Кахэрки, она понимала и так – а после личного разговора с учителем тем более, – какой деликатности требовала её миссия. Она была голосом и дланью Верховного Жреца на этом суде. Кахэрка покидала храм редко и не то чтобы охотно – её сердцу были милее таинства святилищ и тени некрополей, чем встречи с влиятельными живущими. Из них двоих именно Таа лучше справлялся с внешней жизнью культа. Но из них двоих именно ей Минкерру чаще доверял внутренние дела храмов…

По знаку одного из жрецов Кахэрка вошла в портальный круг, на миг закрыла глаза, ощутив знакомую вспышку тревоги… и вышла уже в другом храме.

Массивные колонны в форме связок бумажного тростника высились по периметру круглой площадки. В узоре иероглифических надписей на них не было ни единого случайного символа – каждый пребывал в идеальном соответствии с остальными, и, находясь на своём месте, усиливал действие формул, в которые был включён. Пол был покрыт единой монолитной плитой, на которую по кругу в определённом порядке были нанесены символы созвездий и планет – ориентир. Сама плита была выкрашена в синий и бирюзовый таких насыщенных оттенков, точно это был не песчаник, а чистейший азурит[7], который жрецы часто использовали в ритуальных украшениях.

Бальзамировщики, нёсшие дозор у портального святилища, почувствовали изменение в пространстве первыми, и тотчас же один из них, самый молодой и быстроногий, поспешил уведомить Верховного Жреца. Когда Саар вошёл в зал, гости его храма уже были здесь.

Красивая статная женщина со строгим лицом без возраста, облачённая в тёмные одежды, вышла из круга, и точно две тени за ней скользнули два священных пса – самец и самка. Звери с царственной грацией уселись по обе стороны от жрицы, бесстрастно взирая на присутствующих своими изумрудными глазами. Высокую ступень посвящения бальзамировщицы выдавали даже не амулеты и не сложная ритуальная причёска, в которую были собраны её блестящие волосы, но удивительная Сила, исходившая от неё, – Сила, которую безошибочно чувствовал каждый жрец. Во многом она превосходила даже самого Саара. Разумеется, он узнал её – Кахэрку, возможную преемницу Первого из бальзамировщиков Таур-Дуат, мудрейшего Минкерру. И в её глазах, напоминавших тёмные драгоценные камни, Саар также различил узнавание. Кахэрка совершала паломничество по всем храмам Ануи во всех уголках Империи, как того требовало её положение, и знала всех жрецов высоких ступеней посвящения в лицо.

Саар испытывал смешанные чувства и чуял осторожность, опасения со стороны своих братьев и сестёр по храму. Прибытие кого-либо из столичного храма зачастую было связано не только с дружественным общением единомышленников, но и с проверками общего положения дел. В этом жречество Империи почти не отличалась от крестьян, и дальние общины были рады прибытию столичных братьев и сестёр не больше, чем деревенские старосты – прибытию управителя сепата в компании сборщика податей.

Верховный Жрец Кассара знал, с чем прибыла Кахэрка теперь. Она была не только дланью и гласом мудрейшего, но и палачом. И именно ей предстояло запечатать северный храм – по воле Первого из бальзамировщиков и самого Владыки.

Бальзамировщица подняла руки с открытыми ладонями в жесте ритуального приветствия.

– Приветствую вас, братья и сёстры. Благословения Стража Порога да пребудут со всеми нами. Я же несу вам благословение от Первого из бальзамировщиков Таур-Дуат, мудрейшего Минкерру, Верховного Жреца Ануи.

Все присутствующие глубоко поклонились ей. Саар выступил вперёд и учтиво произнёс:

– Будь нашей почётной гостьей. Окажи нам честь и раздели с нами трапезу, мудрая Кахэрка.

– Благодарю, – милостиво кивнула жрица и чуть улыбнулась. Улыбка её, впрочем, была несколько мрачной – она вообще улыбалась редко. – Кто из нас не любит погостить в Кассаре, древнейшей колыбели нашего культа?

Саар распорядился обо всех необходимых приготовлениях. Быстроходная ладья для высокой посланницы была готова в тот же день, а к столу подали обильную трапезу и лучшее вино. Но прежде, чем Кахэрка поднялась на борт, Саар попросил её о краткой беседе с глазу на глаз – просто не мог не попросить. На его счастье, она согласилась и не выразила неудовольствия задержкой. Никого из других жрецов он не пригласил поприсутствовать в своих уединённых покоях – только бальзамировщицу и её псов.

– Знаю, что воля Владыки Эмхет, да будет он вечно жив, здоров и благополучен, и Первого из бальзамировщиков пока не предназначена для слуха всех нас, – начал он.

– Однако и тайной это не является – по крайней мере, для тебя, Верховный Жрец Кассара, – мягко заметила Кахэрка. – Позволь успокоить твоё сердце и заверить тебя, что Дом Владык не выдвигает обвинений против всего жречества Стража Порога.

– Слава Богам… – выдохнул Саар, испытав искреннее облегчение. – Поистине, эти новости отрадны! Но судьба северного храма, как я понимаю… – он замолчал.

Как и всякому бальзамировщику, ему было больно при самой мысли о том, что одно из святилищ его Божества смолкнет навеки.

– Храм будет оставлен, – подтвердила Кахэрка со сдержанной печалью в голосе. – Его время минуло ещё до войны, в которой нам не удалось отстоять его. В стенах его более не будут возносить молитвы, а община отступников будет предана суду – но уже внутреннему, жреческому.

– Милость Владыки велика, – понимающе вымолвил Верховный Жрец.

– Поистине велика, – согласилась Кахэрка. – Более велика, чем мы смели надеяться. И я не устаю благодарить мудрейшего Минкерру за его неустанное многолетнее служение Владыкам Эмхет, которое теперь оказалось вознаграждено. Мы не потеряли доверие Императора, да будет он вечно жив, здоров и благополучен. Возрадуемся же вместе.

– Да благословят Боги нашего Владыку и подарят ему долгие годы, – тихо проговорил Саар, до сих пор не веря себе. – И тебя благодарю, что прибыла как вестница не только мрачных вестей, но и отрадных для всех нас.

То, что Владыка не видел в жречестве Ануи своих врагов, – это не могло быть переоценено! Вот только едва ли милость его была так велика, что могла распространиться и на старого друга Саара – того, кого он долгие годы мечтал привлечь к служению здесь, в Кассаре, но кто выбрал остаться в полуразрушенном храме и почти заброшенном древнем некрополе.

Кахэрка задумчиво погладила массивную голову пса и проницательно посмотрела в глаза Верховного Жреца, который всё никак не мог решиться спросить.

– Не бойся задавать мне вопросы – я и так знаю, чья судьба тревожит тебя, – мягко сказала бальзамировщица.

– Если я смею узнать… что с ним?

– Когда я покидала храм сегодня, он ждал своей участи. Завтра это изменится.

С печалью Саар опустил взгляд.

– Он выбрал долю отвечать за всех нас…

– Как и подобает Верховному Жрецу своей общины, – бесстрастно возразила жрица. – Позволь и мне узнать. С тех пор, как воины привели Перкау в Апет-Сут, был ли кто-то, кто пользовался вашим портальным святилищем?

– Никого, – честно ответил Саар, качая головой. – Такие вещи никогда не происходят без моего ведома. Иногда кто-то из общины Ануират пользуется своими привилегиями, совершая паломничество в другие храмы, но такого давно не случалось. Иногда кто-то из богатых гостей города спешит и отправляется в путь, не откладывая – тогда мы проводим для них ритуал в обмен на пожертвование храму. Но с тех пор, как воины Владыки, да хранят его Боги, переправили Перкау в Апет-Сут, ты первая, кто воспользовался нашим портальным святилищем, мудрая Кахэрка.

Жрица кивнула и погладила псицу, сидевшую рядом. Молчание затягивалось, и бальзамировщик уже подумал было, что разговор окончен. Но придя к какому-то решению внутри себя, Кахэрка вдруг нарушила тишину. От того, как глухо звучал её голос, от тёмных предчувствий, клубившихся на дне её глаз, бальзамировщику сделалось не по себе даже больше, чем от её слов.

– Знай ещё вот что, мудрый Саар, Верховный Жрец Кассара, ибо это тоже коснётся всех нас и уже не останется в тенях заброшенных святилищ. Культ Владыки Каэмит возродился в наших землях. Запретная Его мудрость вновь прорастает в сердцах, и пламя вновь набирает силу.

* * *

Дверь скрипнула и открылась. Перкау распахнул глаза, выходя из молитвенного транса. Он был готов.

Один из стражников кивком велел ему выйти в уже привычный жрецу мягкий полумрак коридора, подсвеченного только золотистыми огнями редких напольных светильников. Бальзамировщик поднялся, подошёл к воину, сам протянул руки, предлагая сковать запястья.

– Будь как можно более почтителен, – привычно предупредил воин.

Перкау бесстрастно кивнул. Сейчас в нём не было ни тревог, ни страхов – одна только безмятежность глубинного сосредоточения на цели. Томительное ожидание закончилось, и наступила определённость. То, что он мог, он уже сделал в ходе долгих бесед с теми, кто допрашивал его. Ну а того, что должно было наступить теперь, он уже настолько устал страшиться, что с лёгкостью отдался объятиям захватившего его равнодушия.

Стражи привели бальзамировщика в уже знакомую приёмную, где в присутствии Верховного Жреца обычно проходили его разговоры с Великим Управителем. Перкау склонился в глубоком поклоне и встал на одно колено, опустив взгляд в пол, ожидая.

Богатый интонациями глубокий голос, умевший завораживать смертные умы, рассеял тишину. Он звучал почти доброжелательно, но с нотками предупреждения.

– Я дал тебе несколько дней на размышления, Перкау, – обращение по-прежнему невольно располагало к себе, хоть бальзамировщик и знал, к чему быть готовым, и сохранял внутреннюю настороженность. – Так что ты скажешь мне сегодня?

Жрец замешкался, и один из стражей коснулся его плеча древком копья. Перкау поднял голову, встречая взгляд одного из самых могущественных рэмеи на земле – того, в чьих руках теперь были его жизнь и дальнейшая судьба. В этом остром проницательном взгляде не было жалости – только лёгкая печаль от осознания необходимости. Великий Управитель был облачён в традиционную тёмно-синюю драпированную тунику из прекрасного тонкого льна, прихваченную широким сине-золотым поясом, богато украшенным вязью защитных иероглифов. На его плечах лежало тяжёлое многорядное ожерелье из лазурита, а высокий лоб украшала диадема с коброй-змеедемоном. Всё было точно так же, как в их первую встречу…

Но нет, не точно так же!.. Деталь, которую взгляд Перкау выхватил не сразу, поразила его, подтвердив разом всё то, что он уже успел понять.

Прежде край рога старшего царевича был отпилен – в знак того, что он покинул прямую ветвь рода и не претендовал на трон. Но сегодня жрец увидел золотую надставку. Итак, Великий Управитель Хатепер стал теперь одним из признанных наследников Владыки и больше не считал нужным скрывать свои намерения.

Взяв себя в руки, Перкау медленно покачал головой и произнёс со всем возможным почтением:

– Господин старший царевич, Великий Управитель Империи, боюсь, мне больше нечего сообщить тебе.

Некоторое время дипломат смотрел на него, не то взвешивая что-то, не то просто изучая. Ни тени гнева не легло на его благородное лицо, так удивительно похожее на лицо Императора.

– Ну что ж… да будет так, – произнёс он и повернулся к сидевшему по правую руку от него в более низком кресле Верховному Жрецу. – Завтра.

– Как угодно тебе и нашему Владыке, господин мой, – прошелестел Первый из бальзамировщиков, не открывая глаз.

Как и тогда, Минкерру лишь едва заметно шевельнул пальцами, но этого жеста хватило, чтобы стражи подняли Перкау на ноги и увели из зала. Больше никто не сказал ему ни слова.

* * *

Хархаф совершал обход временно вверенных ему владений. В храме и прилегающих к нему территориях было пустынно – слишком пустынно для одного жреца и небольшого отряда солдат. С тех пор, как община покинула храм, некому было заботиться об отрезах плодородной земли и о старых садах. В коридорах гулко разносились шаги нежеланных гостей, и тени потерянно перешёптывались по углам. Хоть Хархаф был жрецом Ануи, но даже ему становилось тут не по себе. Присутствие его Бога в покинутом храме было благодатным, но отчего-то изображения Стража Порога взирали со стен и статуй не вполне благостно. Может быть, так ему просто казалось, потому что полуразрушенный северный храм в целом оказывал на него гнетущее впечатление. А может, и нет. В конце концов, чего ещё ожидать от священного места, ставшего обителью осквернителей? Кто знал, как они видоизменили, исказили ритуалы, посвящённые Стражу Порога?

Обитавшие при храме псы то и дело наведывались сюда, но предпочитали держаться в стороне от солдат, и даже Хархафу не удалось приманить их. Священные звери продолжали нести свою службу – охраняли храм своего Божества так же, как охраняли заброшенные некрополи шакалы, чьи заунывные голоса звучали здесь ночами. Притом порой казалось, что голоса, прореза́вшие ночную тьму, принадлежали не только шакалам…

Иногда жрец думал, что остался здесь зря, что лучше бы уж он сопровождал колдуна в столицу, а его друг руководил здесь поисками… которые пока не увенчались успехом. Попытки проследить за псами также ни к чему не привели – не то отступники и вовсе покинули эти места, не то священные звери просто не желали выдавать их. И ведь не спросишь же!

Солдат было слишком мало, а древние лабиринты ходов, местами обрушенных, были слишком разветвлёнными. Но именно ему, Хархафу, было поручено сторожить и ждать. Каждый день был похож на другой – обход владений, ритуалы, новый виток безуспешных поисков. А к вечеру бальзамировщик в одно и то же время выходил к реке и высматривал, не шла ли от Кассара ладья с долгожданными вестями.

Этот день ничем не отличался от предыдущих. Без особой надежды Хархаф взирал на стекло вод, медно-алых в закатных лучах. Когда от излучины реки показался тёмный силуэт ладьи, жрец даже не поверил своим глазам, а потом спешно кликнул кого-то из воинов, чтоб готовились встречать гостей.

Ладья, направляемая умелым кормчим и гребцами, пристала, и на берег сошла статная женщина, которую сопровождала пара псов. Собравшиеся у пристани солдаты отсалютовали ей, а Хархаф радостно вскинул руки в приветственном жесте. Он не помнил, когда ещё был рад видеть кого-то настолько, как её – ту, которой однажды, скорее всего, предстояло стать Верховной Жрицей Стража Порога всей Таур-Дуат.

Кахэрка улыбнулась своей скупой улыбкой, так редко освещавшей её строгие правильные черты. Псы рядом с ней уже вовсю принюхивались, прислушивались к пространству. Удивительно, но псы-стражи храма пока так и не показались.

– Ну, здравствуй, Хархаф, – приветливо проговорила жрица, опустив руку на голову одного из священных зверей. – Мы прибыли, чтобы помочь тебе.

– Как это кстати, мудрая Кахэрка, – с поклоном ответил бальзамировщик. – Боюсь, я не могу порадовать тебя добрыми вестями. И хоть какими бы то ни было вестями вообще.

Жрица подняла голову, задумчиво прищурилась, глядя на храм, отбрасывавший длинные вечерние тени.

– Не беда. Я знаю, что делать.

Глава 6

«…Каждое живое существо и каждое Божество трепещет пред Тобой, когда раздаются раскаты Твоего грома в небе…

Один Твой шаг, один удар Твоего копья приносит погибель врагам бытия, безликим и не знающим имён.

Ты лишаешь их силы. Ладья Амна сможет продолжать свой путь в мире…

Владыка Первородного Огня, возвышенный и далеко шагающий, обитающий за пределами нетленных звёзд,

Пусть Твой могущественный лик будет милостив ко мне!»[8]

Его голос гремел по древнему святилищу, многолико перекатываясь меж стен из красного гранита, возносясь вместе с дымом благовоний под своды храма, достигая лица оживающей статуи. Божество с ликом песчаного чудовища одной рукой опиралось на большой, похожий на копьё, Жезл Силы, а в другой сжимало хопеш. На красивом могучем теле, выточенном из того же красного камня, что и стены, переливались золотые ожерелья. В полумраке сквозь тени поблёскивали самоцветы глаз – тех самых, чей огненный взор пронзал первобытную тьму небытия.

К голосу жреца Сатеха присоединился низкий хрипловатый вой двух ша. Самка сидела у его ног, благословляя ритуал своим присутствием. Самец пел чуть в стороне, за границей охранного круга. Щенки почтительно замерли в логове под наосом – им ещё только предстояло осознать в полной мере, что означало быть священными зверями своего божественного покровителя.

Сердце Колдуна радовалось живому присутствию возлюбленного Бога, которому он посвятил себя всецело, которым он жил и дышал. Этим присутствием сейчас пел каждый камень – вдохновляя, даруя Силу. От каждого нового слова призыва кровь мага вскипала сладостным пламенем, и он чувствовал себя многократно превосходящим пределы своей смертной формы.

– Я приведу Твоего Избранника в этот храм, обещаю Тебе, – прошептал Колдун, опускаясь на колени в жесте не унижения, но глубочайшего почтения, ведь разве могло быть место унижению, когда руки Бога обнимали его, возносили над всем. – Он узнает всю ту правду, которую прочим выгодно было скрыть… Но прежде, молю, помоги мне достичь другого, помоги рассечь его связи с прежней жизнью. В миг, когда все отвернутся от него, когда жрецы Собачьего Бога исполнят свой приговор, помоги мне дотянуться до того, кому даровала крупицы своего Знания возлюбленная моя Серкат… того, чьё имя Перкау.

Колдун не видел бальзамировщика никогда, кроме как издалека, не знал ни лица его, ни запаха. Зыбкий образ сейчас рождался перед его мысленным взором, но стены храма Ануи, осиянные присутствием Псоглавого, и десятки жрецов Стража Порога надёжно защищали пленника. Маг не мог соприкоснуться с ним, не мог войти в его сны и разбудить спящую сторону его Силы.

Оба – и Избранник, и жрец – были вне его досягаемости, и это вызывало в нём гнев и отчаяние, прорывавшееся даже сквозь всепоглощающую радость от ритуального соприкосновения с Владыкой Первородного Огня.

Устало Колдун опустил руки, но так и не открыл глаз, силясь разглядеть больше, чем просто зыбкий образ. Самка ша положила голову ему на плечо, делясь своей Силой и поддержкой.

И в тот же миг ему показалось, что лёгкая ладонь легла на другое его плечо.

«… моё Дитя Чуда,

Первый наследник и старший сын,

Ты, кто рождён из тьмы и звёздного света,

Ты, кто владеет пламенным Сердцем Мира…»

Любимый голос, серебристый, высокий, звенящий, как одинокая струна в пустоте, как плач холодных звёзд над пустыней, звучал далеко на границах его восприятия, хрупким эхом вторя отгремевшим словам гимнов. Он почувствовал, как под сомкнутыми веками выступили слёзы, и затаил дыхание, чтобы не нарушить момент.

«Я так боюсь не уберечь, потерять твоё наследие… О, если бы ты знала…»

Воспоминание о давних её словах, которые она говорила ему, отчётливо вспыхнуло в памяти, как если бы она, живая, сказала их ему теперь:

«Ты – всё и даже больше, чем я смела мечтать, моё Дитя Чуда…»

Дыхание ша согревало, напоминая о живительном дыхании Серкат. Никогда он не забывал её рук, её родного присутствия, как никогда не забывал её мудрость. Но как отчаянно ему не хватало Серкат, особенно в те мгновения, когда он осознавал пределы своих сил и не мог преодолеть их даже во имя её памяти!

«Помоги мне сохранить ещё часть тебя, как не сумел сохранить тебя всю… Помоги спасти их, для нас…»

«Кровь отзовётся крови. Боль, гнев, отчаяние обернут к забытому… Животворное пламя, плавящее хрупкую плоть, откроет пути…»

Он вдруг отчётливо увидел ступени так хорошо знакомого ритуала, и огонь чужой крови горел на его пальцах рубиновыми искрами. Но в миг, когда пришло осознание, – ускользнуло, неумолимо истаяло из его восприятия яркое присутствие Серкат.

– Нет, не оставь!.. – хрипло вскрикнул он, хоть и знал, что она всегда остаётся с ним.

Но реальность возвращалась, по мере того как стихали в ритуальном пространстве отзвуки отгремевших здесь гимнов и отступали тени, оживившие лик Владыки Каэмит.

Маг судорожно вздохнул, тяжело опершись на здоровую руку. Внутри было больно и сладостно; эти ритуалы всегда словно вынимали сердце из груди, даруя так много и пытая невозможным.

Самка ша лизнула его в лицо, окончательно возвращая к действительности. Почуяв, что теперь стало безопасно, из-под наоса выбежали щенки и, толкаясь, устремились к нему. Колдун рассмеялся сквозь слёзы, глядя на стаю, благословившую храм своим присутствием.

«Тебе бы понравилось, моя драгоценная Серкат…»

Обернувшись через плечо, он посмотрел на самца, несколько взволнованного переменой его настроения, потом заглянул в глаза своей ша.

– Как думаешь, не пришло ли время разомкнуть круг? – спросил он, поглаживая то одного, то другого щенка, лезущих ему под руку за своей порцией ласки.

Столько дней оба ша охотились вместе, и, казалось, самка уже начала доверять своему спутнику. Сейчас, обострённым после ритуала чутьём, Колдун чувствовал, что беды́ стае самец не принесёт, и у него не было причин не доверять этому своему ощущению.

Самка ответила ему долгим взглядом, потом величественно прошла к границе круга и села там, выжидающе глядя на него. Маг поднялся и, стараясь не споткнуться о кого-нибудь из детёнышей, следовавших за ним по пятам, тоже подошёл к границе.

– Мы верим тебе, – произнёс он, глядя в глаза самцу. – Но не забудь, что они под моей защитой.

Зверь чуть склонил гривастую голову.

Сняв с пояса ритуальный кинжал, Колдун рассёк воздух, рассекая и нити своего защищающего волшебства. Защитный круг пал – путь к алтарю был открыт. Щенки продолжали жаться к его ногам, с любопытством глядя на избранника своей матери.

Нерешительно переступив с лапы на лапу, ша перешагнул потерявшую Силу границу. Стало так тихо, что стук его когтей по каменным плитам отчётливо раздавался по всему святилищу. Он прошёл к статуе Владыки Каэмит и, подняв морду, долго смотрел на неё, потом вернулся ко входу в зал. Прежде чем маг успел остановить его, самец задрал лапу и щедро пометил колонну.

Колдун закатил глаза.

– Спасибо, что не на наос, – искренне возрадовался он и усмехнулся. – Но у тебя, в конце концов, и правда не так много способов показать, что ты будешь защищать этот храм вместе со мной.

Оба священных зверя насмешливо ощерились и почти синхронно вильнули раздвоенными хвостами.

В поместье Колдун ворвался вихрем, чувствуя небывалый подъём – и благодаря ритуалу, и потому что уже точно знал, что нужно делать. Многое, конечно, теперь зависело не от него, но свою роль он исполнит до конца.

Поскольку вошёл он не с центрального входа, а через потайное домашнее святилище в своих покоях, где была проложена тропа, связующая с храмом, никто не проснулся. Маг прямиком направился в комнату управляющего Кераха. Немолодой рэмеи, за годы службы узнавший уже немало тайн этого дома и сам тщательно подбиравший слуг для поместья, был привычен ко всему.

– Просыпайся, старый друг, – Колдун мягко потряс спящего помощника за плечо, но решил не изумлять его ещё больше и привычно скрыл своё лицо в тени головного покрывала. – Нас ждут великие свершения.

Керах даже не вздрогнул – к таким пробуждениям он был привычен – и спокойно сел на циновке, позёвывая в кулак.

– Доброй ночи, мой господин, – приветствовал он мага, опустившегося рядом с ним. – Рад видеть тебя в добром здравии. Давненько ты не наведывался сюда, но, как всегда, всё готово – свежий чистый лён на постели, прекрасные пища и вино. Распорядиться, чтоб подали к столу?

– Я не голоден пока, благодарю. Остальных можешь не будить, только гонца, – ответил Колдун.

Керах понимающе кивнул, не задавая лишних вопросов, – он и без того знал, за кем отсюда обычно посылают доверенного гонца.

– Изволь подождать немного, – проговорил он с поклоном.

– Изволю. А потом уж будь добр, расскажи мне последние столичные новости.

Оба мужчины вышли из комнаты управляющего: Керах направился будить гонца и отправлять его во дворец, Колдун – дожидаться. Он расположился в маленькой уютной приёмной с изящным столом на резных ножках и несколькими креслами. Подумав, маг зажёг пару светильников, просто чтобы чем-то занять себя.

Через некоторое время вернулся Керах, уже успевший и освежиться, и заглянуть в погреб. Он лично налил хозяину дома кубок вина, и подал тщательно разложенные на блюде тонкие ломтики сыра и фруктов.

– Себе тоже налей, – велел Колдун, – и садись, рассказывай. Несколько часов до рассвета у нас есть. Завтра всем скажешь, что я лично дал тебе день, свободный от работ.

– Благодарю, – чинно кивнул рэмеи, садясь напротив. – А основная новость у нас такая, что господин Великий Управитель, да продлят Боги его годы, официально вернулся в прямую ветвь рода Эмхет…

Колдун слушал, не перебивая, – о празднике в столице, о том, что в связи с указом обсуждал простой люд. Император пока не назначил брата своим преемником, но по всему выходило, что это лишь вопрос времени, притом скорого.

«Да-а-а, похоже, у сиятельной Владычицы поприбавилось забот… и не все верные ей теперь захотят поддержать начатое дело», – рассеянно подумал маг.

Его сейчас не так интересовала смена власти, как необходимость спасти Перкау от императорского гнева прежде, чем произойдёт непоправимое. Но в долгосрочной перспективе появление Хатепера Эмхет на передовой означало, что мирная политика Империи будет продолжена… а значит, Отец Войны не вернётся в свои земли в полноте Своей Силы, как того хотелось бы Его жрецу. И оба Владыки – и Секенэф Эмхет, и его будущий преемник Хатепер – никогда не поддержат возвращение культа Сатеха… Вот этого Колдун уже никак не мог допустить. Таур-Дуат нужен был понимающий Император, Император-воитель, Император, не боящийся применять обе стороны своей силы. Из этих соображений Колдун изначально и поддерживал истово молодого царевича Ренэфа, но теперь… теперь Боги решили по-своему: появился наследник трона, которого избрал себе сам Сатех.

Наследник трона, который, если ему оказать всю посильную помощь, будет подобен Владыкам древности – тем, о ком ныне живущие предпочли забыть. Но такому наследнику занять трон едва ли позволят…

При мысли об этом Колдуна скрутило изнутри точно судорогой, но он не подал виду. Ему, именно ему надлежало помочь тому, что прежде было царевичем Хэфером Эмхет, потому что кто, кроме него, сумеет дать будущему Императору необходимые знания? Он и так едва не совершил непоправимое: едва не убил Избранника Владыки Первородного Огня, их с Серкат воплощённую надежду.

Их было всего трое – он сам, Перкау, второй ученик драгоценной Серкат, прошедший посвящение и выживший, но сделавший выбор в пользу другого служения… и тот, кто превосходил их всех, тот, кто уже намного отстоял от всего хрупкого и смертного, тот, кто пережил смерть и преодолел её, и вернулся с новой Силой. Вот только многие, слишком многие не желали позволить его становлению состояться.

Царица Амахисат, грезившая, чтобы её обожаемый Ренэф занял трон, и положившая на эту цель всю свою жизнь, все свои силы и ресурсы…

Непобедимый, любимый народом Владыка Секенэф, который едва ли сумеет принять своего сына в новом качестве…

Будущий Владыка, Хатепер Эмхет, любимый народом не меньше, и который теперь едва ли уступит кому-то трон после своего брата…

Все их сторонники, по разным причинам поддерживавшие своих влиятельных покровителей…

Ещё недавно сам Колдун пополнял ряды тех многих, кто был не на стороне Хэфера Эмхет.

А ведь были ещё Ануират, которые всегда вели свою игру, и именно во власти Ануират находился сейчас Избранник. Кого они увидят в том, что было царевичем теперь? Носителя золотой крови Ваэссира или носителя пламенной скверны, отмеченного их древним Врагом? Колдун не мог предугадать и по-прежнему боялся. Но, по крайней мере, его недавняя встреча в песках с одним из порождений Собачьего Бога подтвердила, что пока Избранник оставался на Берегу Живых. Нет, он, последний служитель Сатеха, отказывался верить, что его одного было недостаточно, чтобы противостоять им всем. Недаром ведь сама Серкат говорила, что подобных ему не было прежде. Что ж, он употребит всю свою уникальную Силу и недюжинные таланты на то, чтобы исполнить свою мечту и замысел своего Бога. Он приведёт на трон Владыку, которому трон этот принадлежит по праву. И Владыка не оставит в забвении культ, который даровал ему Силу и защитил его право.

– Спасибо за новости, Керах. Твоя верная служба, как всегда, неоценима, – сказал маг, выныривая из своих мыслей.

– Вся моя жизнь связана с этим домом, господин, – просто ответил управляющий и склонил голову.

Поскольку появление царицы всегда было сложно предсказать, Колдун предпочел заблаговременно отправить Кераха отдыхать. Амахисат, пожалуй, была самой занятой рэмеи в стране, после разве что самого Владыки Эмхет, а в текущих стремительно меняющихся событиях и подавно. Маг умел быть терпеливым, иначе он не добился бы высот в обучении, но сейчас всем собой, даже физически, чувствовал, как утекает время. Он не знал, когда жрецы Собачьего Бога начнут пытать Перкау, и сколько тот продержится, несмотря на всю свою волю и выдержку. Соответственно, не знал он и сколько точно времени было в его распоряжении, а ведь и ритуал требовал подготовки.

Владычица почтила его дом своим присутствием только спустя полтора дня. Выглядела она, как всегда, безупречно, но Колдун слишком долго знал её, чтобы не подмечать и кажущихся случайными деталей. Сегодня Амахисат была так тиха и задумчива, что маг даже подумал, что на неё напал какой-то недуг. К закускам и вину она не притронулась – просто села в кресло у стола, опустила подбородок на сцепленные пальцы и вперила в мага взгляд своих невероятных глаз… очень усталый взгляд.

– Позволь узнать, что случилось, сиятельная Владычица, чьи изящные рога способны пронзить небосвод?

– Многое… но не то, что я пока готова обсуждать с тобой.

– Как тебе угодно. Если это не касается наших общих целей, то не моё дело спрашивать, – пожал плечами Колдун.

– Вот именно, – царица усмехнулась с некоторой грустью. – Итак, зачем ты звал меня, мудрый? Раз ты хотел говорить напрямую, очевидно, речь не идёт о чём-то малозначительном.

– Дело касается твоей просьбы, несравненная моя госпожа. Я продумал тщательно и всесторонне, как исполнить твою волю: чтобы мятежный бальзамировщик заменил меня во всей этой истории в глазах прочих.

– Вовремя, – Амахисат нетерпеливо кивнула.

– Если я могу узнать, нет ли новостей от нашего общего друга Таа?

– Лишь подтверждающие то, что мне и так стало известно: с мягкими допросами Великий Управитель покончил.

– Тем более мы должны спешить…

– Так какого же содействия ты хочешь от меня?

– О, мне потребуется немного… но лишь через тебя я сумею достать это, – маг развёл руками. – Без этого я, жрец Владыки Каэмит, не смогу повлиять на бальзамировщика, который находится под защитой стен храма Стража Порога в Апет-Сут. Мне нужна кровь Перкау.

– О ритуалах крови мне кое-что известно…

– «Кровь отзовётся крови. Боль, гнев, отчаяние обернут к забытому… Животворное пламя, плавящее хрупкую плоть, откроет пути…» – пропел Колдун. – Мне нужна часть его, чтобы войти в его сны и повлиять на его сознание. Тогда стены не будут мне преградой. Я помогу разжечь пламя, а его страдание довершит начатое. Чтобы выстоять, он обратится к своим талантам жреца Сатеха там, где таланты жреца Ануи не смогут помочь ему. Таким его увидят другие.

– Восхитительно… хоть одна приятная новость этих дней, – Амахисат чуть улыбнулась и задумчиво добавила: – Что ж, давно пора чем-то занять Таа. Его неудача с поисками мёртвого наследника… печалит меня.

Печалить царицу не хотел никто во всей Империи. Колдун не завидовал Таа.

– Наш друг слишком жаждет занять положение Первого из бальзамировщиков, чтобы так оплошать, – усмехнулся он. – Таа справится, я не сомневаюсь. В конце концов, он будет присутствовать на допросах, а мне довольно будет иглы или обрывка ткани – лишь бы они хранили на себе капли жизни Перкау.

Амахисат кивнула, потом проницательно посмотрела на собеседника:

– Ты ведь не можешь желать ему смерти… ему, последнему ученику Безумной Серкат. Однако же знай, что спасти его не в моей власти. Я не поставлю под удар всё наше дело только ради того, чтоб угодить тебе, как я ни ценю наш союз.

– О таком я бы никогда не просил тебя, сиятельная Владычица, – маг склонил голову. – Пока я думаю лишь о том, как соткать узор нашей истории наиболее выгодным для нас образом. Что до второй части твоей просьбы… Этот шаг помог бы завершить нашу легенду поистине красиво, но боюсь, он будет не под силу ни тебе, лучезарная, ни тем более мне.

– Какой же?

– Ты ведь сама просила меня обернуть признания нашего безвременно забытого друга Паваха в нашу пользу. Было бы чудесно устроить ему встречу с Перкау. То, что я сделал когда-то с сознанием телохранителя наследника, даёт мне достаточно власти над ним. Я смогу устроить всё так, что Павах увидит меня в Перкау и без всякой фейской магии.

Амахисат вздохнула и покачала головой.

– Павах – пленник Верховного Жреца Таэху, но – что важнее – пленник самого Владыки. Как ни хороша твоя мысль, осуществить её невозможно. По крайней мере, пока.

– Увы, я это понимаю. Но, может, шанс ещё представится нам, коли Великий Управитель и наш Владыка, да будет он вечно жив, здоров и благополучен, пожелают доказательств связи между предателем из рода Мерха и мятежным бальзамировщиком, – вкрадчиво добавил Колдун.

Царица тонко улыбнулась и пригубила вина, похоже, несколько воспрянув духом.

– Тогда я буду настороже, уж не сомневайся, мудрый…

* * *

Казалось, с прибытием Кахэрки что-то изменилось в самом пространстве храма – оно почти перестало угнетать. Хархаф не скрывал облегчения. Присутствие преемницы Минкерру воодушевляло, да и у жреца не было сомнений, что она в мудрости своей справится со всем. Даже солдаты почувствовали себя увереннее.

Тем же вечером Кахэрка провела ритуал для своих соратников в небольшой части храма, которую они хоть как-то успели обжить. Прежде ночами казалось, что во всём остальном храме, где властвовали только ночь и не пощадившие этих стен века, собирались, наблюдая за незваными гостями, тени времени и всех тех, кто обитал здесь прежде, кто служил Стражу Порога задолго до их прихода. Взгляды тех, за Порогом, не были откровенно враждебными, но и добрыми не были. Однако сегодня, когда звонкий голос Кахэрки пропевал знакомые слова молитв, Хархаф больше не чувствовал, что за ним наблюдают. Возможно, незримое внимание тех обратилось к жрице, но он не решился спрашивать.

Той ночью голоса шакалов и других хищников, бродивших вокруг, уже не казались столь заунывными.

На следующий же день Кахэрка велела Хархафу показать ей храм. В сопровождении её псов бальзамировщики прошли по террасам. На одной из них жрица остановилась. Отсюда, как Хархаф уже знал, открывался удивительный вид. Один из узких притоков Апет отделял территорию храма от некрополя. Берега заросли тамарисками и акациями, но некрополь находился на возвышенности, и далёкие тени гробниц были видны не только утром, но и в ясную ночь.

Ветер шелестел в ветвях старых раскидистых сикомор, подступавших к каменному парапету, сглаженному не знающим милосердия временем. Плиты из потемневшего песчаника, истоптанные многими поколениями жрецов, тоже были неровными, местами покатыми, но без трещин. Этот храм стоял здесь уже много веков, и вот теперь его время закончилось.

Кахэрка провела ладонью по парапету, прислушиваясь к своим ощущениям. Хархаф не мешал её мыслям.

Потом они двинулись дальше, всё так же в безмолвии – жрице угодно было посмотреть на то, что осталось от портального святилища.

Ветра пустыни давно замели эту галерею песком. Центр зала был засыпан каменной крошкой и завален огромными блоками с кое-где сохранившимися на них узорами – всё, что осталось от колонн, столпов силы. Бо́льшая часть узоров была сбита и не подлежала восстановлению. Святилище уничтожалось тщательно. Те, кто приходил сюда тогда, прекрасно знали, что они делали и зачем.

Кахэрка осмотрела всё тщательно и покачала головой. В её глазах была печаль. Впервые она нарушила молчание.

– Ты и сам, должно быть, почуял, что дыхание Ануи здесь живо и ощутимо. Храм остался Местом Силы. Только здесь канал Его Силы безвозвратно рассечён.

Бальзамировщик склонил голову, соглашаясь с ней.

После они вернулись в центральную часть храма, прошли по обветшалым помещениям внутрь и куда-то вниз. Здесь фрески с изображениями Западного Берега были обновлены свежими красками. Перед статуями Ануи, казалось, ещё недавно стояли вино и пища и курились благовония. Аромат их словно застыл в воздухе, впитался в камень. Лица и звериные морды на фресках сохраняли умиротворение, как когда-то их изобразила рука древнего художника.

Они вошли в святая святых – залы подготовки. Здесь рельефы содержали священные тексты с описаниями искусства сохранения тел для вечности. Они прошли зал омовений и оказались в зале с бассейнами, наполненными каменной солью и благовониями. Мастерские бальзамировщиков были покинуты, но ещё недавно они действовали – Хархаф знал наверняка, потому что он и его друг распоряжались бережным переносом останков солдат, которые после были направлены в Кассар для завершения погребения.

И снова Кахэрка провела ладонями по стенам, по краям бассейнов, внимательно осмотрела столы бальзамировщиков, инструменты. Псы двигались за ней след в след, когда она обходила залы, всматриваясь в священные лики. Хархаф пытался чувствовать в унисон с ней, знал, что сейчас происходило и решалось нечто очень важное…

Кахэрка села у одной из статуй Ануи прямо на каменные плиты, и оба пса легли рядом с ней. Поглаживая их, она долго молчала, и бальзамировщик не вмешивался в ход её мыслей.

– Я не чувствую здесь скверны, – глухо сказала жрица наконец. – Это древнее место, и оно нам не радо, зная, с чем мы пришли сюда… Но оно не осквернено.

– Что же нам делать? – чуть слышно спросил Хархаф, встречая взгляд её похожих на тёмные драгоценные камни глаз.

– Я пришла сюда, чтобы исполнить волю Владыки, да будет он вечно жив, здоров и благополучен, и волю мудрейшего Минкерру. Мне отрадно от того, что этот храм я должна лишь запечатать от всех, чтобы никогда больше здесь не возносились молитвы… запечатать, а не разрушить, не рассечь живые потоки, текущие здесь несмотря ни на что. Но сердце моё пребывает в великой печали, что мне не дано оживить его…

Псица тихо заскулила; пёс положил морду на колени жрицы. Кахэрка вздохнула и опустила голову.

– Оставь меня ненадолго, брат, – попросила она. – Мне нужно вознести молитвы в одиночестве. После покажешь мне их жилища…

– Как тебе угодно, мудрая, – с поклоном проговорил Хархаф и удалился.

Жилища они давно уже обыскали. Маленькая община тщательно готовила свой отход, и среди оставленных вещей не нашлось ничего, что могло бы помочь в поисках или навело бы на какие-то догадки. Возможно, Кахэрка увидит или почует что-то, но бальзамировщик, изучивший здесь всё вдоль и поперёк, не обнаружил ничего полезного.

Через некоторое время жрица покинула покои подготовки. Лицо её было всё таким же спокойным, бесстрастным. Они обошли жилища, и безошибочно Кахэрка указала покои Верховного Жреца, а также ещё одной могущественной бальзамировщицы, чья связь со Стражем Порога была необычайно крепка, возможно – той, кого знали под именем Лират, наставницы мятежника Перкау. Ещё в одних покоях жрица задержалась. Псы обходили их взволнованно и, казалось, радостно – так радостно им было только в покоях той, кого сочли жрицей Лират. Но здесь Кахэрка уже не высказывала предположений, кому могла принадлежать комната.

Когда они вышли в сады, о которых ныне было некому заботиться, жрица промолвила:

– Ночью мы пойдём в некрополи. Стражи пропустят нас, коли сохраним должное почтение.

– Мы искали в некрополях… но так и не нашли их, – осторожно заметил Хархаф. – Ни следа.

Тень улыбки коснулась губ Кахэрки, но жрица промолчала.

Псы степенно вышагивали рядом с жрицей по одной из дорожек, вымощенных плитами такими древними, что они уже давно пошли трещинами. Ветер гулял между прямоугольными мастабами из кирпича или тёсаного камня и небольшими святилищами с трёхчетвертными[9], на старый манер, колоннами. Стены построек понемногу крошились, столетиями по песчинке разрушаемые временем. Некоторые были почти полностью уничтожены во время войн и лишь частично восстановлены заботливыми руками жрецов – тех самых жрецов, которых теперь преследовали Хархаф и Кахэрка. От этой мысли бальзамировщику сделалось немного не по себе, но он помнил: преступление против золотой крови божественного Ваэссира, хранителя Закона Таур-Дуат, не могло быть прощено. И Боги понимали это. Владыка и Первый из бальзамировщиков и без того проявили невероятное милосердие.

Некрополь Хархаф уже знал – он не один день бродил здесь и запомнил некоторые гробницы и статуи как старых знакомых. Облик некоторых умерших пока ещё сохраняли для вечности архаичные изображения – небольшие статуи из крашеного известняка в примыкавших к мастабам каменных сердабах[10]. Строгие мудрые лица взирали на меняющийся мир через небольшие окошки, у которых потомки усопших некогда оставляли подношения. Выполнены изображения были очень искусно. Глаза их были не раскрашены, а инкрустированы алебастром и драгоценным разноцветным хрусталём, а серебряные вкрапления в зрачках казались настоящими бликами света. Краска, покрывавшая статуи, сохранилась удивительно яркой. Игра света и теней особенно подчеркивала суть изваяний – быть вместилищем жизненной энергии тех, кого они изображали.

Столько веков минуло, а некрополь всё равно был обитаем – сила тех, кому принадлежали гробницы, всё ещё пребывала здесь, и шёпот их голосов, как далёкое течение вод Великой Реки, звучал на границах восприятия бальзамировщика. Жрецы Ануи умели слушать и слышать мёртвых.

Здесь не было места ни страданиям, ни суете. Некрополи были сокровищницами древнейших знаний, мудрости отгремевших столетий, сохранённой для потомков. Умеющий слушать обретал здесь то, что искало его сердце, – опыт приходивших прежде, на фундаменте которого можно было строить новое, открывать дальние горизонты в бесконечном процессе познания мироздания.

Сейчас, когда ночь царственно опускалась на древний некрополь, Хархаф не мог не думать и о том, что, когда храм запечатают, будут покинуты и эти гробницы, оставлены навеки… Сердце бальзамировщика наполнилось глубокой печалью – сродни той, что он увидел в глазах Кахэрки в покое подготовки. И жрец пообещал себе: хотя бы иногда он будет возвращаться в Кассар и приезжать сюда, чтобы отдать дань памяти.

Меж тем жрица свернула к одной из довольно хорошо сохранившихся гробниц. Запоздало Хархаф вспомнил её – она принадлежала славному подвигами военачальнику древности. Если верить надписям в его сердабе, когда-то этот полководец был простым рыбаком и возвысился благодаря верной службе своему Владыке и дарованному Богами воинскому искусству. Почему Кахэрка выбрала её, что почувствовала необычного, бальзамировщик не знал.

Жрица провела ладонями по стене, прошептала слова благословений умершему и посмотрела в глаза его статуе.

– С позволения хозяина гробницы недавно здесь было проведено ещё одно погребение, – произнесла она, не оборачиваясь. – Ты заходил внутрь, в погребальный покой за сердабом?

– Нет, это казалось непочтительным, – нерешительно ответил Хархаф и смущённо добавил: – Признаться, в отличие от тебя, мудрая Кахэрка, я не почувствовал здесь ничего необычного…

– Я испрошу для нас дозволения, – сказала она и извлекла из сумы на плече хлеб. Преломив его перед статуей, бальзамировщица зашептала что-то.

Хархаф ощутил, как кто-то точно сбросил незримую пелену, как где-то открылась невидимая дверь, и понял даже прежде, чем Кахэрка сказала:

– Проход открыт для нас.

Вместе с псами они прошли внутрь. Золотистый огонёк единственного светильника едва разгонял полумрак. Тонкие пальцы Кахэрки коснулись печати на дверях погребального покоя, и Хархаф увидел – та и правда была сломана и восстановлена недавно. Произнеся короткое воззвание Ануи, жрица снова сломала печать. Двери подались удивительно легко. Псы сели по обе стороны от прохода точно статуи своего божественного покровителя.

Воздух в древней усыпальнице был затхлым. В центре стоял архаичный каменный саркофаг, испещрённый надписями, – хранилище останков хозяина гробницы. Рядом в саркофагах поменьше упокоились члены его семьи. Но Кахэрка, поприветствовав всех их глубоким поклоном, прошла не к ним. Не сразу Хархаф углядел то, что она заприметила сразу – в дальнем углу стоял простой саркофаг из дерева, сработанный грубо и наспех из материалов, которые могли найтись в заброшенном храме. Никто не расписал его, как подобает, – очевидно, в распоряжении умершего не было хороших мастеров. Но необходимые ритуальные формулы всё же содержались на наскоро отполированной крышке – формулы, призванные облегчить путь души на Суд Ануи и к Водам Перерождения.

Кахэрка жестом велела Хархафу укрепить светильник на стене, как когда-то делали те, кто строил эту гробницу и совершал здесь последние приготовления. Потом жрица поманила его к себе:

– Откроем крышку.

– Ты уверена, мудрая? – бальзамировщик сделал охраняющий жест.

Служители Ануи не были столь суеверны, как простой люд, потому что имели дело с ритуалами смерти каждый день. Но вести себя неподобающе с мёртвыми было кощунством и для них.

Кахэрка лишь коротко посмотрела на него и с необычной для женщины силой сдвинула крышку. Хархаф поспешил помочь ей, и вместе они открыли саркофаг.

Внутри лежала искусно запелёнатая согласно всем правилам мумия – бальзамировщики явно хорошо знали своё дело. Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что процесс подготовки тела был завершён недавно. Маска мумии была простой, сработанной из нескольких слоёв проклеенного льна, но она со всем тщанием изображала черты умершего. Даже притом, что лик был умиротворённым, Хархаф прочёл особую решительность в этом лице, точно тому, кто сработал маску, важно было запечатлеть именно смелость и силу. Должно быть, мумия принадлежала воину.

В том месте, где у умершего находилось сердце, крепилась деревянная табличка, на которой были начертаны символы последних напутствий. И Кахэрка зачитала слова вслух:

– «Вечная жизнь Сенахту, сыну Бенат и Иуи, славному храбростью, верному сердцем. Дары и прославления Сенахту, любимому Богами и господином своим; первому среди прочих, единственному другу и стражу Хэфера Эмхет, наследника трона Таур-Дуат, сына Владыки Секенэфа Эмхет, да будет он вечно жив, здоров и благополучен, и царицы Каис, да охранит её Страж Порога. Память о тебе да живёт вечно!..»

Гробница погрузилась в тишину, но казалось, что отзвуки голоса жрицы были подхвачены тенями древних, шёпот которых всё ещё наполнял этот некрополь.

– «Память о тебе да живёт вечно…» – беззвучно повторил Хархаф ритуальную формулу, которой запечатывались благословения умершим.

– Сенахт – имя третьего телохранителя наследника, – тихо напомнила Кахэрка, – того самого стража, что был обвинён в предательстве и убийстве царевича. То, что он погребён здесь, может означать две вещи, – она подняла взгляд на собеседника: – Либо он также участвовал в заговоре общины местных бальзамировщиков, и те пожелали воздать ему последние почести… либо…

Она замолчала, и Хархаф подался вперёд.

– Либо что, мудрая?

– Либо мы совсем ничего не знаем о том, что произошло здесь, – глухо закончила Кахэрка и распрямилась, кладя ладони на саркофаг. – Как бы то ни было, мы вынуждены будем нарушить покой Сенахта. Его ждёт встреча с Владыкой Эмхет.

Жрец склонил голову, принимая приказ. Вместе они накрыли мумию крышкой. Дерево скрипнуло, приглушённо застонало, запечатывая вскрытую тайну, и бальзамировщик невольно подумал: «А что, если слова благословения начертал сам Хэфер Эмхет, погибший царевич, поднятый запретным колдовским искусством?..»

Но на этот вопрос могли ответить только высочайшие представители императорской семьи. И именно потому, видимо, Кахэрка хотела представить саркофаг и его обитателя Владыке Эмхет.

Они покинули гробницу, и жрица прикрыла двери, не восстановив печать, поскольку намеревалась вскорости вернуться сюда. Псы, до этого замершие у входа, точно ожили, скользнули за ней верными тенями.

В тот момент Хархаф завидел других псов – горящие зелёными огнями глаза и смутные тёмные силуэты стражей храма, показавшихся из-за гробниц в нескольких десятков шагов от них. Они были окружены.

Жрецу стало не по себе – он знал, что священные звери хоть обычно и не нападали на служителей Ануи, для незваных гостей храма могли сделать исключение. Сердце его пропустило пару ударов.

Кахэрка опустилась на колени, и Хархаф последовал её примеру. Звучно она пропела слова хвалы Стражу Порога и его священным зверям, хранителям храмов и некрополей. Её верные спутники пролаяли что-то, и хозяева этих земель отозвались недружелюбным взрыкиванием, но нападать не спешили.

Бальзамировщица медленно поднялась и почтительно проговорила:

– Принесите весть вашим жрецам, что я желаю говорить с ними от имени Первого из бальзамировщиков и Владыки Эмхет, да будет он вечно жив, здоров и благополучен.

Хархаф сомневался, что псы исполнят просьбу, пусть даже просьба исходила от преемницы самого́ Минкерру мудрейшего. Но Кахэрка невозмутимо склонилась к своей псице и шепнула:

– Помоги мне найти их…

Чёрная тень скользнула вперёд, сливаясь с ночью. Пёс выступил вперёд, заслоняя собой свою жрицу, и низко, утробно взвыл. Что бы он ни сообщил своим сородичам, те отступили.

Под стражей священного зверя Кахэрки оба бальзамировщика смогли спуститься к реке.

– Вот так просто? – недоверчиво спросил Хархаф, когда они покинули некрополь.

Жрица погладила огромного пса между острыми ушами и спокойно ответила:

– Моя сестра найдёт их, притом скоро. Разве не затем я здесь?

Глава 7

Мужчина стоял к ней спиной и не видел, что девушка уже пришла в себя. Закончив читать речитатив, он опустил жезл, протянул руку и тронул невидимую границу. Убедившись, что круг Хэфера более не защищал его, маг переступил черту, встал на одно колено и приложил пальцы к шее царевича.

Она даже не успела вскрикнуть, не то что вмешаться. Жезл в руках чародея взметнулся вверх…

Почти одновременно с этим пёс-страж кинулся вперёд стремительной чёрной тенью. Его мощные челюсти сомкнулись на руке чародея, и тот закричал от боли, так и не успев завершить удар.

Пёс хрипло взвыл, когда незнакомец перехватил жезл, перенаправляя удар, и вонзил металлические наконечники в грудь патриарха. Сила артефакта схлестнулась с силой священного зверя… и одолела его. Старый друг Тэры испустил дух почти мгновенно, как будто выжженный изнутри. Чародей ударил его ещё раз и освободил жезл из тёмной плоти.

Девушка закричала от ярости и боли и сделала рывок.

– Ануи проклянёт тебя… – прохрипела она.

Её ритуальный нож глубоко вонзился в плечо незнакомца – выше сердца, чиркнув по лопаточной кости, – но она успела схватить чародея за руку. Сила Стража Порога прокатилась сквозь неё, великая, искажающая, отнимающая ещё немало дней её жизни.

Чародей хрипло закричал от боли и отшвырнул от себя девушку, но дело было уже сделано. Он вырвал из себя нож, но не на плече была самая страшная из его ран. С ужасом мужчина смотрел на свою руку, уже как будто не принадлежавшую ему. Тлен медленно расползался по ней, вгрызаясь в плоть до самых костей.

Тэра тяжело дышала, чувствуя, как много сил отняло у неё проклятие, и готовилась нанести следующий удар. Во рту пересохло… Нет, всё её тело как будто иссыхало изнутри, хотя Сила её оставалась при ней. Жрица поднялась, распрямляясь, готовая сокрушить того, кто погубил её верного друга.

Чародей упрямо стиснул зубы, борясь с болью, и поднял жезл. Глаза ша на выточенном навершии зловеще полыхнули алым.

– Ануи проклянёт тебя… – повторила Тэра, чувствуя, что сил говорить у тела почти не осталось. – Осквернитель…

Она вскинула руки, обдавая врага холодом гробниц, и тени обитателей некрополей, которых она охраняла всю свою жизнь, встали за её спиной, многолико, многоголосо вторя её проклятию. Холодно она смотрела, как бессильно ревёт пламя, ударяясь о невидимую стену перед ней, как оседает в песке искрами. В этом пламени корчился её враг, и тени обступали его. А сама Тэра шагнула вперёд, склонилась над тем, кто, должно быть, был уже мёртв. Она протянула руку, чтобы коснуться его, и сама отшатнулась. Тёмные пятна проступали на плоти… Тлен?.. Нет, пока ещё нет… Старость… Тэра поднесла ладонь к лицу, чтобы убедиться. Кожа казалась тонкой, как пергамент, и под ней бугрились синеватые змейки вен. Устало она опустилась рядом с возлюбленным и погладила его по плечу… Он был жив, но едва…

Улыбаясь сквозь слёзы, Тэра гладила его по плечу, пробуждая, призывая. Тело иссыхало, отдавая последнее. Она была так сильна… и так близка к Западному Берегу… Кожа её совсем ссохлась и потемнела, точно натрон забрал остатки влаги из её плоти.

Склонившись над возлюбленным, жрица поцеловала его губы, отдавая ему свой последний вздох… и уже не почувствовала, как он очнулся…

– Проснись, проснись… Ну же, родная…

Голос звучал откуда-то из туманного далёка, и жрица никак не могла понять, что же от неё хотели. Кто-то бесцеремонно тряс её, не давая вернуться в сладкие объятия сна.

– Тэра… Тэра…

Девушка судорожно вздохнула, резко просыпаясь, и распахнула глаза. Хэфер склонился над ней, и лицо его было искажено тревогой, на смену которой теперь пришло облегчение.

– Слава Богам… – выдохнул он и сгрёб её в объятия, зарываясь лицом в волосы – точно не мог надышаться её запахом.

Это было приятно. Тэра устроилась поудобнее в его объятиях, не понимая пока, что же послужило причиной его волнения.

– Ты так меня напугала…

– Что? Почему? – недоумённо спросила она.

Хэфер чуть отстранился, внимательно глядя на неё, потом погладил по щеке, отвёл спутанные пряди волос.

– Во сне ты перестала дышать…

Подробности сна – изменённого воспоминания о страшной ночи в пустыне – будто нехотя разворачивались перед ней. Тэра вздрогнула и украдкой посмотрела на свою руку. Нет, ни пятен, ни тлена, ни посиневших вен под ломкой морщинистой кожей… Рука была такой же, как днём.

– Тебе, наверное, показалось, – с улыбкой предположила она. – Уснул, вот и привиделось сквозь сон…

– Я не спал, – Хэфер покачал головой и крепче прижал её к себе.

– Снова не спал? – нахмурилась Тэра, спеша сменить тему, не желая вспоминать детали пугающего сна.

И почему вдруг ей решил присниться колдун, жрец Сатеха, едва не погубивший царевича в ночь Посвящения? Что ж, по крайней мере в этом сне она спасла возлюбленного… пусть и ценой собственной жизни. Об этом Тэра думала как-то спокойно. Она знала, что проведёт рядом с Хэфером всё то время, что было ей отмерено, и времени этого не так много, как ей бы хотелось. Но прежде, до этой ночи, она не размышляла о том, как состарится рядом с ним… состарится даже быстрее, чем человеческая женщина могла состариться рядом с мужчиной-рэмеи. В конце концов, её ждал обещанный ритуал крови – если, конечно, она переживёт обряд.

Эта мысль заставила её похолодеть. Каким временем она в действительности располагала, особенно теперь, нося в себе искру другой жизни?..

Взгляд Хэфера стал почти испуганным, когда девушка напряглась в его объятиях.

– Что не так?

– Нет, я… просто дурной сон, – Тэра слукавила лишь немного, не в силах лгать ему – не договаривать и так было достаточно тяжело.

– Я рядом, – мягко напомнил царевич, снова привлекая её к себе. – Мне впору теперь бояться отпускать тебя спать.

– Проводить много ночей подряд в неустанном бодрствовании мы ещё не пробовали, – Тэра тихо рассмеялась. – Но я согласна, если мой царевич готов к такой, хм… череде боёв.

Хэфер усмехнулся, похоже, вполне к такому готовый, и нежно коснулся её губ своими, но потом отстранился.

– Подожди немного.

– Ну, отсюда я точно никуда не денусь, – девушка улыбнулась, неуверенно глядя на него.

Царевич быстро поднялся, обернул бёдра схенти, шагнул к двери и кликнул Бернибу. В том, что Верховная Жрица услышит, не было сомнений – Ануират спали чутко, как псы. Кто-то тотчас же зажёг внизу светильник, но первым отозвался Сехир:

– Беда какая, господин мой царевич?

– Тэре нехорошо, – коротко ответил Хэфер прежде, чем девушка успела остановить его.

– Зачем ты… – зашипела Тэра и поспешила натянуть на себя калазирис – как раз вовремя, потому что Сехир влетел в комнату, никого не стесняясь.

Хэфер коротко посмотрел на неё и покачал головой. Такое его выражение лица она хорошо знала – наследник уже всё решил и не был настроен дискутировать. Он действительно боялся за неё – настолько, что готов был просить о помощи целительницу, которой не вполне доверял.

Воин Ануират смотрел на неё с нешуточной тревогой, так и замерев посреди комнаты со светильником.

– Я жива и здорова, – прохладно сказала девушка, приглаживая волосы и оправляя складки калазириса.

– Ну, что жива, я вижу, избранная, – ухмыльнулся Сехир. – А про здоровье – так то матушка сейчас быстро подскажет. Она лучшая целительница в общине. Разве что ты сама с ней можешь потягаться, но у нас обычно как: когда сам целитель хворает, лучше чтоб его другой осмотрел.

Тэра закатила глаза и, чтобы чем-то занять себя, взяла у воина светильник и поставила на стол.

– Что случилось?

Верховная Жрица вошла в комнату. Выглядела она так, словно и не спала – волосы собраны, одеяния безупречны. Взгляд её тотчас же метнулся к Тэре, и девушка затаила дыхание, боясь того, что скажет хозяйка дома.

– Выйди, Сехир, и тебя прошу о том же, господин мой царевич, – сухо проговорила Берниба.

Ануират подчинился. Хэфер коротко ответил:

– Нет.

Их взгляды схлестнулись, но Бернибе пришлось отступить, согласиться с его волей. В такие моменты переубедить царевича мог разве что сам Владыка Обеих Земель, и то Тэра не была уверена до конца.

– Приляг, дитя, – мягко позвала жрица, разглаживая покрывало на ложе. – Не мне говорить тебе – это недолго.

Девушка вздохнула и легла; Берниба присела рядом с ней. В безмолвной мольбе Тэра подняла на неё взгляд: «Не говори ему!» Верховная Жрица поджала губы, всё прекрасно понимая, и чуть покачала головой. Молча она положила лёгкие сухие ладони одну Тэре на лоб, другую на солнечное сплетение, туда, где сходились энергетические токи тела.

Хэфер тихо подошёл и встал у изголовья. Рядом с ним девушке было несоизмеримо спокойнее, но вместе с тем сейчас и тревожнее – не дайте то Боги, узнает.

Взгляд Бернибы стал отрешённым – она изучала Тэру внутренне, взором целителя. Девушка чувствовала прикосновение чужого внимания, то, как скользил этот взор изнутри неё, прослеживая потоки жизни, едва ощутимо касаясь энергетических центров. Потом Ануират склонилась к ней, принюхиваясь.

Лишь когда Берниба закончила осмотр и отняла ладони, Хэфер тихо проговорил:

– Во сне она перестала дышать. Что с ней?

Верховная Жрица подняла голову, встречаясь с ним взглядом, и печально произнесла:

– Но ты ведь и так знаешь, что с ней, господин мой царевич. И она знает.

Тэре показалось, что последние слова Ануират выделила особо, напоминая девушке о её положении и сопряжённой с этим опасности.

– Всё хорошо, – поспешно возразила Тэра, садясь. – Я не чувствую перемен. Всё ровно так, как было.

– Настолько хорошо, насколько это возможно… учитывая твою особую природу, – мягко заметила Берниба, с грустью улыбнувшись. – Ты помнишь, что именно тебе снилось?

– Это неважно.

Не глядя на Верховную Жрицу, Хэфер опустился рядом с ложем, взял руку Тэры в свои ладони:

– А мне расскажешь, родная?

Противостоять любимому взгляду было так сложно, что сжалось сердце. Но разве в их общей войне могла она показать слабость? Нет, Тэра не могла признаться ему, что ей приснилась собственная смерть. Она снова выбрала полуправду.

– Мне приснилась та ночь. Вспоминать её… непросто.

Хэфер понимающе кивнул, неотрывно глядя на неё, прекрасно зная, что она говорит не всё. Они слишком хорошо чувствовали друг друга, слишком…

– Господин мой царевич, я бы хотела поговорить с тобой, если позволишь, – тихо с почтением сказала Берниба.

– Только если это не терпит отлагательств, – нехотя проговорил Хэфер, не выпуская руку Тэры. – Я не хочу оставлять мою супругу одну.

Снова это сладостное и невозможное слово…

– Как тебе будет угодно, господин, – Берниба склонила голову, – но это важно.

– Мудрая… – позвала Тэра, напоминая ей о том, о чём нельзя было говорить ему.

– Я бы хотела пригласить вас в храм утром, вас обоих, – невозмутимо проговорила Верховная Жрица.

– Неужто есть новости? – встрепенулась девушка.

– О новостях я бы сообщила сразу же, в любое время дня и ночи. Просто… вы оба – то чудо, которое старейшины Ануират не могут постичь, – Берниба чуть улыбнулась.

– Они будут снова спрашивать о том, как именно ты исцелила меня, – сухо пояснил Хэфер и, удержав её руку ещё на несколько мгновений, давая понять, что не оставляет её, поднялся. – Идём, мудрая. Скажи, что тебе есть сказать.

Когда они оба вышли, Тэре вдруг стало очень одиноко, и нехорошее предчувствие сковало её. Инстинктивно она положила руки на живот, потянулась сознанием к упрямой искорке, прораставшей в ней сквозь всё:

«Мы обязательно справимся со всем. Ты не просто так выбрал нас… или выбрала, ведь так? Значит, веришь в нас обоих… или даже не просто веришь, а знаешь наперёд, что мы справимся».

Дышать стало легче.

Усилием воли Хэфер усмирил вспыхнувшее с новой силой пламя, лизавшее его кости, обновлявшее его кровь обжигающим потоком. Когда боль утихала, она напоминала просто раздражающее жжение во всём теле, к которому вполне можно было привыкнуть. Если б только не эти вспышки и приступы лихорадки, когда его непредсказуемо бросало в жар! Усмирять эмоции он умел, но то, что происходило теперь, иногда оказывалось едва ли не в шаге от того, чтобы стать сильнее его. То, что происходило с его телом, увы, также оставалось вне его контроля – он мог только наблюдать и приспосабливаться, как и в ходе восстановления в храме Перкау. По крайней мере, физически он становился сильнее, а ради этого можно было потерпеть. Прежние силы были нужны ему теперь как никогда.

Страх за Тэру был его силой, но был и слабостью – он и подстёгивал его на преодоление, на великие свершения, и вместе с тем подтачивал его, угнетал. Сейчас он едва нащупал баланс, опору, иначе и вовсе не смог бы говорить с Верховной Жрицей общины спокойно.

Ануират царевич не доверял. Даже Бернибе не доверял, возможно ей – больше прочих, поскольку она была облечена в общине властью, и притом не слишком спешила помочь. Она явно что-то утаивала и намеревалась использовать ситуацию в каких-то своих целях.

Хэфер хорошо знал историю своей земли и своего рода. Защитники Эмхет, обязанные крови Ваэссира самим своим существованием, всегда чётко придерживались границ своего служения. В какой-то мере это было понятно и объяснимо – их было не так уж много, и лучших они отдавали Дому Владык, а когда приходило время защищать, без доли сомнения жертвовали собой. Сложности наступали тогда, когда раздор касался самого Дома Владык.

«Смерть одного Эмхет не означает конец всего рода. Ануират не станут защищать одного носителя золотой крови, выступая против другого. До тех пор, пока ваш род хранит Закон на этой земле, мы не вмешиваемся».

Возможно, для Тэры эти слова были откровением, но для Хэфера лишь подтверждали его опасения. Он знал это и так, хоть и надеялся, что его воли хватит на то, чтобы убедить старейшин, а возможно и заставить подчиниться. Тогда, в храме, Сила Сатеха взыграла в нём настолько, что он едва обуздал гнев. Тогда он возжелал не просто убедить – подавить их, заставить испытать страх, преклониться перед его волей не взирая ни на какие законы. Слишком долго его самого вынуждали ждать и бездействовать. Какое право они имели противиться ему, когда угроза нависла над всеми?!

Нет, Ануират не были друзьями, которым он мог бы доверять. Они даже союзниками его не были. Кажется, даже Тэра понимала это, хоть к ней и относились здесь совсем по-другому. Избранница Ануи! Ануират желали её для себя, притом вопрос цены их не слишком беспокоил. Хэфер не знал до конца, как к этому относиться. Если бы Тэра пожелала остаться здесь сама, он бы постарался понять и принять. Ануират действительно могли защитить её от всех, даже от имперского жречества, законы которого она нарушала самим своим существованием. Но она не желала.

Берниба провела его в сад, где можно было поговорить спокойно и без свидетелей. Но ночная прохлада не охладила тлеющие угли внутри него. Всё это время он был насторожен, как зверь, загнанный на чужую территорию, но старался не показывать свою тревогу Тэре.

– Могу ли я говорить открыто, господин мой царевич? – тихо спросила женщина.

– Говори, мудрая, иначе в чём смысл, – вздохнул Хэфер, скрещивая руки на груди.

– Она умирает. Ты знаешь это… с каждым новым днём смерть всё ближе к ней.

Сердце пропустило пару ударов. Да, он знал, помнил об этом каждый день, что они были вместе. Но это не значило, что он готов был терпеть напоминания об этом.

– Именно потому я хочу как можно быстрее добраться до столицы и провести ритуал крови, – резко напомнил царевич. – Но пока с твоей стороны я вижу лишь обещания. Заботишься о ней – так помоги мне! Где вести от гонцов? Где вести от старейшин, с которыми ты изо дня в день якобы обсуждаешь мою просьбу? – женщина попыталась что-то ответить, но Хэфер и так знал, что, и подался вперёд, не дав ей сказать: – Ничего не говори мне о том, что нам всем нужно время. Времени нет. Я говорил это старейшинам, я повторяю это тебе.

– Я ведь предлагала тебе иной выход, мой господин. Пусть Тэра останется здесь, где мы сможем защитить её.

– Исключено. Я не предам её. А именно как предательство она расценит мой тайный уход.

– Так ли это будет важно, если сохранит ей жизнь? – вкрадчиво уточнила Берниба. – Сам Владыка не сумел защитить свою царицу… Сумеет ли опальный царевич, чьей гибели хотят многие, защитить свою жрицу?.. Мои видения говорят, что нет. Я уже предупреждала тебя, Хэфер Эмхет. Чтобы сохранить её, тебе придётся оставить её.

Казалось бы, эти слова, сказанные второй раз, не должны были ранить так сильно. Но заныла с новой силой старая рана под сердцем, там, где его плоть ещё помнила удар копья предателя.

В первый раз получив предсказание Бернибы, Хэфер был потерян и сбежал в одиночество. Он думал, что сможет выбрать лучший выход, думал даже уйти, продолжить путь без неё… но не смог смириться и вернулся к Тэре на исходе того же дня. Теперь он готов был отвечать за сделанный выбор.

– Я сумею защитить, – холодно возразил царевич. – Боги на моей стороне даже тогда, когда на моей стороне не желают быть мои подданные.

– Боги… Да, божественный Ваэссир – неизменная часть тебя, и Ануи осиял тебя своим благословением, сделав эту часть твоей жизни возможной. Но берегись, как бы Владыка Первородного Огня не затмил их обоих в тебе… Это разрушит тебя, Хэфер Эмхет, – женщина покачала головой.

– Какое дело тебе до того? Ты не одна из моих Восьми.

– Но мой сын отдан тебе. Послушай… послушай же меня, мой царевич, – она вдруг крепко сжала его за плечи в совсем неподобающем жесте, заглянула ему в лицо. – Я готова отдать тебе самое дорогое, что есть у меня, – мою плоть и кровь, мою родную душу. Ты можешь покинуть общину хоть сегодня же ночью, и мой сын последует за тобой, будет защищать тебя и в жизни, и в смерти. У меня лишь одно условие: оставь Тэру здесь, с нами! Я сумею убедить её, что так лучше для всех. Мы проведём ритуал крови сами, и она станет одной из Ануират!

«Только не отталкивай меня… Какой бы ни предстоял тебе бой, сложный и страшный, – я не хочу, чтобы ты оттолкнул меня даже из желания защитить. Прошу тебя…»

– И я потеряю её навсегда.

– У тебя много врагов, мой царевич. Первое, что пожелают забрать у тебя, – твою любовь. И даже те, кто будет на твоей стороне, никогда не простят тебе этого союза, ты ведь понимаешь!

– Когда враги моего трона будут побеждены, я готов отказаться от своего права, чтобы быть с ней, – бесстрастно ответил Хэфер. – Я уже говорил тебе об этом. У Владыки есть и другие наследники.

Берниба бессильно уронила руки и вздохнула.

– Тэра может не пережить твоей войны за Дом Владык. Ответь, разве твоё желание быть с ней стоит её жизни? Если все мы потеряем избранную Ануи, осиянную благословением Его чудес, жрицу, которую Он даровал нашей земле, – это будет больше, чем потеряешь ты один. Страж Порога не простит нам… не простит мне.

Голосом Бернибы говорили все внутренние сомнения Хэфера; её голосом кричал его собственный страх за супругу перед Богами. Но он знал и другое, то, с чем смириться не мог, – то, о чём говорила ему сама Тэра, о чём просила его.

– Тэра не простит предательства. Нет, мудрая Берниба, я не оставлю её здесь даже в обмен на столь щедрый дар, что обещаешь мне ты и Сехир. Потому что она – мой дар от Богов. Дар, а не драгоценная вещица, которой я стал бы распоряжаться. Я не прикажу ей остаться, и я не ускользну в ночи тайно, точно вор.

– Ох, господин мой царевич… – голос Бернибы надломился. – Я смею верить, что ты согласишься, ведь время просыпается сквозь пальцы, как сухой песок.

– Так убеди старейшин помочь нам! – жёстко возразил Хэфер. – Пусть жизнь одного из Эмхет не столь важна, пусть вы не желаете участвовать в распрях Дома Владык – сделай это ради защиты избранной Ануи. Ты готова отдать мне собственного сына, но не готова повлиять на свою стаю! Мне не понять этого.

Берниба молчала, растеряв всю свою величественную бесстрастность, и потирала запястья, словно у неё вдруг заломило суставы. Нередко это было знаком того, что Ануират удерживает себя от трансформации.

– Я не знаю, что заставляет тебя лгать мне, но это никому не принесёт добра, – тихо предупредил Хэфер и, развернувшись, направился обратно в дом, к своей Богине.

Когда он вошёл в комнату, Тэра улыбнулась ему так, как умела только она – словно солнечная ладья взошла для него одного. Должно быть, именно так улыбалась мать отцу когда-то: и он пошёл против всех, чтобы возвысить её на троне, сделать Владычицей не только его сердца, но и всей земли. И Хэфер знал, что найдёт, просто не может не найти способа уберечь Тэру и сохранить то, что было меж ними, – дар Богов, невероятный, невозможный дар. Он должен был сделать то, что отцу не удалось – ради женщины, которая действительно была его жизнью. Нет, он не будет пытаться сделать Тэру царицей, не повторит ошибку своих родителей. Он уступит трон Ренэфу или дядюшке Хатеперу, он станет служить Империи в любом качестве, в каком ему только будет позволено – но не поставит свою жрицу под удар.

– Новый день будет лучше предыдущего, мой Владыка, и непременно принесёт добрые вести, – шепнула Тэра, словно сообщая ему о каком-то сокровенном видении, и грациозно поднялась с ложа ему навстречу.

Любоваться ею он мог вечно, в нежности ли, от которой было почти больно дышать, или в приступах Сатеховой страсти, в затмевавшей всё жажде обладать ею. Он полюбил её так, как не любил никого, стремился к ней так, как не стремился ни к одной из даривших ему своё сердце красавиц. До этой встречи он даже не думал, что может чувствовать вот так, всеобъемлюще, на всех уровнях своего восприятия. В её присутствии всё его существо пело как храм, приветствовавший приход Божества.

Заключив Тэру в объятия, Хэфер мягко опустил её на ложе, стремясь выразить всё то, для чего слов было слишком мало. Пропуская сквозь пальцы шелковистые волосы, он с горечью отмечал, что серебра в них становилось всё больше. Если бы он мог провести ритуал сам, то сделал бы это сразу же, не задумываясь. Но такое было под силу лишь Владыке, воплощённому Ваэссиру…

Но потом последние мысли истаяли. Его возлюбленная умела делать так, чтобы всем своим существом он принадлежал только ей в моменты их упоительного единения. Он ласкал чуткие струны, приникал губами к её живительному лону, наслаждаясь песней её наслаждения, а после вошёл в зовущее пламя её тела, доверяясь их общему ритуальному танцу, отпуская всего себя.

И в эти мгновения Боги улыбались им, и всё казалось возможным…

Они, конечно, проспали утреннюю трапезу. Сехиру пришлось разбудить их, но от шуток воин благоразумно воздержался.

Тэра пребывала в прекрасном расположении духа, даже напевала что-то, пока умывалась и собирала волосы. Хэферу невольно передалось её настроение. Да и преступно было печалиться после восхитительного окончания этой ночи. Но радость его была горьковато-сладкой, приправленная тревогой, едва успевшей затихнуть.

Когда они спустились, Бернибы в доме не было, но Сехир ждал их на разложенных циновках, а служанка уже приготовила хлеб, сыр, свежее масло и золотистый мёд.

– Матушку позвали в храм ещё засветло, – пояснил воин. – Не знаю уж, что там стряслось у них.

Хэфер нахмурился, но уточнить решил уже напрямую у Верховной Жрицы. Тайные замыслы Ануират были ему не по душе. Когда он думал об этом, жжение в теле становилось нестерпимым, отзываясь его эмоциям.

– Может быть, долгожданные новости, – с улыбкой предположила Тэра, коснувшись руки царевича.

Его всегда поражало, как она чувствовала его и как целительно на него влияли даже самые лёгкие её прикосновения. Так и сейчас она успокоила пламя, которое едва не успело разгореться.

– Надеюсь на это, – кивнул он.

– Как твоё самочувствие, госпожа жрица? – с участием осведомился Сехир, подвигая к ней пиалу с мёдом.

– Гораздо лучше, – улыбнулась Тэра, лукаво взглянув на Хэфера.

Маленькое напоминание о минувшей ночи отозвалось в нём уже другим жаром, и он чуть улыбнулся в ответ. Взяв хлеб, он разломил его и передал супруге, точно невзначай коснувшись её пальцев.

Трапезничали молча, хотя Сехир пытался разбавить тишину очередными байками из селения. Оказалось, что целых три семьи рьяно спорили, из чьего именно приплода священных псов выбрать щенка в подарок Тэре. Каждый, разумеется, нахваливал своих. Но чем закончилось дело, жрица уточнить не успела, потому что вернулась Берниба.

– Прошу простить меня! Верховный Жрец Кассара прислал гонца, – сказала она, садясь на циновку рядом с Сехиром, который уже накладывал ей на тарелку хлеб и сыр. – Обычные наши дела, но пришлось уделить им внимание.

– И никаких новостей? – спросила Тэра, пристально глядя на Бернибу.

– Из того, что могло бы вас интересовать, нет, увы. Лишь дела жречества и общины.

«Я делаю тебя воином, целитель, и сжигаю паутину обмана пред твоим взором…»

Хэфер понял вдруг, что не просто не доверяет Верховной Жрице. Сейчас он не верил ни единому её слову.

Паутина обмана… С тех пор, как он прошёл ритуал в песках, Хэфер чувствовал ложь лучше, чем когда-либо. И очень быстро эта паутина сгорала перед его взором.

* * *

Весь следующий день Кахэрка была абсолютно спокойна и безмятежна, готовясь к ритуалам. Хархаф помогал ей, чем мог, и старался черпать спокойствие в её безмятежности. Раз преемница мудрейшего Минкерру взялась найти общину мятежников, значит найдёт. Не ему было сомневаться в длани Первого Бальзамировщика – её внутренний взор прозревал гораздо дальше и глубже, чем взоры многих жрецов.

Уже к закату у храма начали собираться псы. Они не приближались к рэмеи, но бродили по границам владений, изредка издавая тоскливый хриплый вой. Кахэрка не прервала приготовлений и велела Хархафу не отвлекаться, хотя тому было сильно не по себе. Священные звери точно оплакивали Место Силы и свою общину, и он чувствовал себя преступником, хотя преступил священный Закон не он, а те, кто обитал здесь…

Когда заходящая солнечная ладья окрасила воды реки и прибрежные пески кровавой медью, солдаты сообщили, что кто-то приближается к храму со стороны некрополя. Лишь тогда Кахэрка отложила свои занятия и вышла, а её пёс следовал за ней тенью.

Одинокая тонкая фигура в тёмных одеждах, спотыкаясь, брела меж мастаб, и чёрный пёс сопровождал её. Они спустились к реке, пересекли небольшой, но крепкий мост, переброшенный через сужающийся поток, и вошли в буйно заросшие сады у храма.

Жестом Кахэрка остановила солдат, собравшихся было преградить путь незваному гостю. Молча они ждали.

Вскоре из садов показалась очень старая женщина. Она уже сбросила головное покрывало, и Хархаф видел, что её поредевшие белые волосы собраны в причёску жрицы. На груди висел амулет бальзамировщика. Она шла, опустив ладонь на холку священного зверя, в котором Хархаф узнал псицу Кахэрки. Двигаться ей было, похоже, нелегко, но она держалась с таким достоинством, что бальзамировщик поймал себя на желании приветствовать её с почтением, а не брать под стражу.

Женщина остановилась в паре десятков шагов, тяжело и печально взирая на ожидавшее её собрание. Псица лизнула ей руку, потом потрусила к Кахэрке и остановилась на середине пути, глядя то на одну жрицу, то на другую.

Даже прежде, чем Кахэрка произнесла слова приветствия, Хархаф уже знал, кто стоит перед ними. Этой старицей была никто иная, как бывшая Верховная Жрица северного храма, наставница мятежника Перкау.

– Привет тебе, мудрая Лират.

– И тебе привет, тёмная вестница, длань Первого из бальзамировщиков, – тихо проговорила старая рэмеи и поклонилась. – Я ответила на твой зов, и я могу привести остальных. Но прежде, прошу тебя, ответь мне: какая судьба уготована моим братьям и сёстрам?

– Владыка вверил вашу судьбу нам, – мягко ответила Кахэрка. – Мудрейший Минкерру ждёт вас в столице.

– Их ждёт казнь?

– Первый из бальзамировщиков не пожелал забирать лишних жизней, – покачала головой преемница Минкерру. – Благодарю тебя, что пришла. Таиться нет смысла.

– Мы знаем, – Лират грустно усмехнулась. – Вот уже не один день я останавливала их от того, чтобы выйти против тебя и твоих солдат, – эти слова она произнесла уже глядя на Хархафа, потом снова перевела взгляд на Кахэрку. – Мы знаем, что нам не отстоять храм, а я не могу противостоять тебе, мудрейшая. Когда-то, в дни моей юности, возможно, могла бы попробовать… но не теперь. Всё это время мы надеялись, что решение Владыки, да хранят его Боги, будет иным. Но что ж… держать ответ перед Первым из бальзамировщиков – долг каждого жреца и жрицы Стража Порога.

– Суд, что состоится в стенах храмов Стража Порога, останется в стенах храмов Стража Порога, – медленно кивнула Кахэрка.

Старица кликнула псов, и тотчас же едва ли не половина храмовой стаи подбежала к ней, ластясь. Тихо она повелела им что-то или попросила, и священные звери устремились к некрополю.

– Они вернутся и приведут остальных, – проговорила Лират, приблизившись.

Обе жрицы вошли под сень храма, и бальзамировщик последовал за ними.

– Я хотела бы пройти по этим залам в последний раз, – тихо сказала старая рэмеи. – Этот храм и эти некрополи – вся моя жизнь.

– Пройдём вместе, – согласилась Кахэрка. – И поговорим, мудрая.

Хархаф затаил дыхание, неслышно шагая следом за ними в надежде, что его не прогонят. Но обе бальзамировщицы, казалось, забыли о его присутствии. Лират рассказывала о храме, о том, каким он был до войны, и о том, как община пыталась сохранить и восстановить хоть что-то после её окончания. Кахэрка не перебивала, слушая историю этих стен. Вместе они спустились в залы подготовки, и Лират указала на бассейны с солью.

– Здесь мы готовили к погребению тела солдат, что доставили к нам по приказу старшего военачальника Нэбвена из рода Меннту. И здесь же ранее мы готовили для вечности тело Сенахта Верного, телохранителя наследника трона.

– Я нашла его погребение, – мягко ответила Кахэрка.

– Тогда ты видела своими глазами последнее напутствие, начертанное рукой самого царевича, – спокойно ответила Лират.

– Рукой царевича? Ты подтверждаешь это?

– Нам нечего скрывать.

– Однако же вы выбрали скрыть… и теперь всё намного сложнее, для всех нас… – взгляд Кахэрки потемнел. – Теперь я здесь.

– Я знаю, что ты сделаешь, длань Первого из бальзамировщиков, – вздохнула Лират. – Закроешь здесь все живые изображения Стража Порога, одухотворённые Его присутствием. Запечатаешь, заставишь смолкнуть саму душу этого Места Силы так, как не под силу было заставить даже остроухим из-за гор… Пощади меня и не дай увидеть этого. Я не оставила эти стены во время войны… не оставлю и теперь.

Старица опустилась было на колени перед Кахэркой, но та не позволила ей, удержала за руку, подняла.

– Смерть милостива, – мягко проговорила преемница Минкерру. – Я не откажу тебе. Но прежде ответь мне: почему вы поставили под удар всё наше жречество? Что заставило вас скрыть то, что произошло здесь, скрыть наследника от очей самого Владыки, да хранят его Боги?

Глаза Лират наполнились слезами; голос звучал тихо, но твёрдо:

– Защитить… Мы желали защитить его, как повелел сам Ануи.

Долго Кахэрка смотрела на неё, потом коротко сказала:

– Я вижу, что ты веришь в это… так же, как Верховный Жрец этого храма верил в то, что сотворил.

Лират вдруг подалась вперёд, схватила её за руки, глядя на неё с отчаянной мольбой:

– Что с ним, мудрейшая? – прошептала она. – Что с моим Перкау?..

– На всё теперь воля Владыки, да будет он вечно жив, здоров и благополучен, – бесстрастно ответила Кахэрка, – воля Владыки, потерявшего своего сына.

Лират отступила, спрятала лицо в ладонях. Хархаф мог лишь гадать, что старая жрица испытывала сейчас.

– Ты желаешь увидеть их ещё раз? – тихо спросила Кахэрка.

– Я уже попрощалась с ними…

В повисшей тишине бывшая Верховная Жрица в последний раз прошла по залу подготовки, провела ладонями по рельефам, по краям бассейнов – совсем как недавно сама Кахэрка. Её взгляд светился нежностью и любовью. А после она прошептала короткую молитву у изображения Ануи и негромко произнесла:

– Я готова.

Хархаф не был уверен, что произошло в следующий миг, когда глаза Кахэрки точно закрылись изнутри, и вечность выглянула со дна её взгляда.

Как всякий бальзамировщик, он слышал шелест лёгких крыльев смерти. Покачнулись огоньки светильников, точно от тихого порыва ветра. Лират едва слышно вздохнула и осела на каменные плиты. На её лице застыла безмятежность, когда душа и плоть разделились.

Кахэрка приблизилась, опустилась рядом с ней на колени и провела ладонями над телом, беззвучно шепча что-то. Псы стояли по обе стороны от неё, благословляя маленький ритуал своим присутствием.

А последние слова Хархаф уже услышал, и понял тогда, что Владыка и мудрейший Минкерру не приказывали покарать общину забвением:

– Пусть Судия на троне у Вод Перерождения будет справедлив к тебе, мудрая Лират, жрица Ануи. Память о тебе да живёт вечно…

Глава 8

Недовольство царицы было вполне объяснимо – Таа не располагал подробными новостями о том, как проходили встречи между пленником и Великим Управителем, а его поиски наследника и отступницы так и не принесли ровным счётом никаких плодов. Возможность стать полезным для Амахисат в нынешних обстоятельствах была бесценна, тем более что её просьба не представлялась особенно сложной. Бальзамировщик не стал интересоваться, зачем царице нужна кровь отступника, хотя кое-какие соображения у него были.

Поскольку Кахэрку старик Минкерру отослал в северный храм исполнять приговор, в столице ближайшим его помощником остался он, Таа. Именно ему Первый из бальзамировщиков повелел содействовать Великому Управителю, ведь допросы должны были проходить в храме. Внутренне жрец торжествовал – такое выражение доверия делало его на шаг ближе к желанной цели. А возможно, и не на шаг.

К Перкау Таа не питал тёплых чувств и содействовать собирался абсолютно искренне. Именно из-за отступника и его общины гнев Владыки едва не обратился на весь культ Стража Порога, и хотя буря вроде бы миновала, едва ли сейчас речь могла идти о восстановлении доверия. Таа полностью разделял желание Великого Управителя вызнать последние тайны, которые хранил мятежник, – ради блага всех бальзамировщиков и ради восстановления добрых отношений между культом и Владыкой.

Таа уже понимал, что Минкерру сам надеется заполучить человеческую девицу, посягнувшую на жреческие знания. Возможно даже, что поиски девицы стали частью поручения старика, данного Кахэрке… Он, Таа, должен успеть первым. И сейчас ему представился такой шанс, ведь очевидно, что мятежник говорил намного меньше, чем знал. Только действовать следовало осторожно. Эмхет могли искрошить разум Перкау в труху – мощь их была слишком велика. Удивительно, как после встречи с Владыкой пленник вообще выжил…

Обо всём этом размышлял Таа, руководя приготовлениями в небольшом зале, напоминавшем покои подготовки. Стол бальзамировщиков подходил для разделывания живой плоти так же хорошо, как и для очищения мёртвой. И даже инструменты походили на те, что использовались для мумификации, – к чему изыски, когда существовали хорошо проверенные методы? Полированные остро наточенные ножи, изящные крючки, натрон, масла́, разлагающие внутренности, – из тех, что использовались в недорогих методах бальзамирования, – всё это было хорошо знакомо жрецам Стража Порога. В народе, особенно в дальних провинциях Империи, любили рассказывать страшные сказки о том, как преступников, нарушивших самые священные из законов, бальзамировали заживо. Но бальзамирование было священным действом сохранения знаний о жизни, содержащихся в теле, для вечности. Разумеется, сохранять для вечности преступников, достойных забвения, было бы странно и немудро. Но источник у таких слухов, безусловно, был – изощрённые пытки, в основу которых легло именно тонкое знание бальзамировщиков и целителей о процессах, протекавших в плоти.

Даже тени сочувствия к брату по культу в его будущих страданиях Таа не испытывал – потому что не считал его братом. Тот, кто с готовностью поставил под угрозу всё жречество, не был достоин своих титулов, а потому по праву их лишён. И тем паче не был достоин своих титулов жрец Ануи, решившийся не только исказить Знание Стража Порога, но и совместивший служение Ему с иным, запретным служением… Таа был уверен, что Ануи отвернулся от Перкау. Владыка же Первородного Огня не имел власти в стенах главного храма Стража Порога.

Таа провёл ладонью по столу, разглаживая складки на и без того совершенной поверхности чистого льна, и подумал о том, как много стоит сохранить от плоти Перкау для прилюдной казни. Пожалуй, это стоило уточнить у Великого Управителя отдельно.

Спустя какое-то время, когда всё уже было готово, воины привели Перкау. В ожидании Великого Управителя Таа занял одно из кресел у стены и в молчаливой неприязни изучал пленника. Мятежник казался абсолютно безучастным к своей судьбе, лишь коротко скользнул взглядом по аккуратно разложенным инструментам, предназначение которых прекрасно знал, – даже хвостом не дёрнул.

– Раздеть и на стол, на спину, – коротко велел Таа. – Омыли?

– Со всем тщанием, – подтвердил один из воинов.

Чистота плоти была чрезвычайно важна, если жизнь пленника требовалось сохранить дольше. Это облегчит работу лекарей. Ну а в том, что Великий Управитель приведёт с собой кого-то из прославленных целителей Таэху, Таа даже не сомневался. Могло статься, что и проведёт допрос кто-то из Таэху, служивших хранителю секретов, – из тех, кто больше почитал свою Богиню в её ипостаси Госпожи Очищающей Боли.

Перкау не сопротивлялся, как будто пребывал в глубоком трансе или под воздействием особо сильных ритуальных благовоний. Когда воины раздели его донага, он сам растянулся на столе, позволяя им закрепить свои запястья и лодыжки. Его расфокусированный взгляд рассеянно скользил по стенам и потолку, но здесь не было никаких изображений – лишь несколько светильников озаряли зал ярким светом, позволяя видеть каждую трещинку стен, каждую деталь обстановки.

– Говорят, что целители и бальзамировщики переносят пытки особенно тяжело, – спокойно проговорил Таа, – потому что точно знают, что происходит с их телом, и насколько безвозвратно оно меняется.

– Это так, – согласился пленник, сфокусировав на нём взгляд – совершенно ясный. – А я вовсе не герой. Тебе не придётся долго извлекать крик из моей плоти.

– Кто-то предпочитает сохранить честь и достоинство так долго, как только возможно.

– Честь и достоинство – не в том, чтобы не показать палачу слабость плоти, разве нет? А что плоть имеет свои пределы, знаем и ты, и я.

– Жрецы Владыки Каэмит боятся боли? – вкрадчиво спросил Таа.

– Не знаю, – ответил пленник. – У меня есть свои пределы. Возможно, они отстоят чуть дальше обычного, но они есть.

– А что за ними?

– Увидим… Ни для сознания моего, ни для души нет врат, сквозь которые я мог бы ускользнуть отсюда. И я не желаю того – я в ответе за мой храм.

– Твой храм… – Таа задумчиво погладил подбородок. – На днях моя сестра по культу отбыла в Кассар. Не сомневаюсь, что она уже нашла твоих жрецов, – ей почти нет равных во всей Империи. Почти, – жрец усмехнулся.

Внимание пленника теперь принадлежало Таа всецело; ему удалось поколебать бесстрастность мятежника, и он продолжал:

– Провела ли она уже ритуал запечатывания, я не знаю, но то лишь вопрос времени – притом скорого. Но едва ли это новость для тебя.

Отступник закрыл глаза, точно запираясь внутри себя, но Таа успел заметить тень боли.

– Для всех нас, служителей Ануи, это непростой шаг, болезненный. Хорошо подумай о том, что ты сделал с нами и как едва не заставил лучезарный взор Владыки, да будет он вечно жив, здоров и благополучен, отвернуться от всех нас, – проговорил Таа, уже не скрывая своих чувств за деланым спокойствием в голосе. – Однако же все были милосердны к тебе. Если бы я, а не мудрейший Минкерру, носил нынче титул Первого из бальзамировщиков – твоя участь была бы более прискорбна… но более достойна тебя. Боги оставили тебя… Всё, что удерживает тебя от последнего шага в забвение, – милость Великого Управителя.

– Великий Управитель уже лишил меня своей милости, и потому мы говорим здесь, – с печальной улыбкой отозвался пленник, не открывая глаз. – Но ярость твоя понятна мне. Не думаю, что я чувствовал бы что-то иное, поменяйся мы местами… не знай я всего, как не знаешь ты…

– Упорствуй в своём безумии, тебе осталось недолго. Но не думай, что Дом Владык не получит от тебя то, что пожелает, – понизив голос, предупредил Таа. – И нет никого в Обеих Землях, кто бы сочувствовал тебе. Никого, кто пожелал бы сохранить память о тебе вопреки воле самого Владыки, да хранят его Боги. Преступление против золотой крови Эмхет не может быть прощено, как бы ни удивительно было проявленное нашим Императором милосердие к тебе и твоей общине.

Пленник глубоко вздохнул, но не ответил. Что поддерживало его волю, бальзамировщик не знал, но рассчитывал узнать. Не понимать своей участи отступник не мог – ему было дано много дней на размышления.

Через некоторое время вошёл один из жрецов храма и с почтением сообщил о прибытии Великого Управителя.

Таа поднялся, чтобы выйти навстречу высокому гостю, который за этот месяц посещал столичный храм Стража Порога, пожалуй, чаще, чем за последние несколько лет.

Старший царевич Хатепер Эмхет, возвращение которого в род праздновали всей столицей и за её пределами, сейчас был отстранён и спокоен, а взгляд его золотых глаз был настолько отрешённым, что казался неживым. Белые, как у жреца во время ритуалов, одеяния удивительно сочетались с ослепительно-белым льном на столе. Высокое положение дипломата обозначали только пара перстней – ни диадемы с коброй, ни прочих полагавшихся ему по званию украшений не было.

На этот раз кроме телохранителей его сопровождали писец и пара Таэху, мужчина и женщина.

– Привет тебе, господин наш Великий Управитель, да улыбнутся тебе Боги, – с поклоном проговорил Таа. – Позволь снова заверить тебя, высочайший, что жрецы Стража Порога окажут тебе любую поддержку.

– В вашей верности у меня нет причин сомневаться, – милостиво кивнул старший царевич, но от предложенного кресла отказался.

Он прошёл по залу и остановился у изголовья, посмотрел в глаза пленнику с тенью печали, склонился к нему. Таа невольно затаил дыхание.

– В последний раз, Перкау… Что ты скрыл от нас? – тихо спросил вельможа.

Взгляд мятежника задержался на лице старшего царевича, скользнул выше, к рогам, один из которых теперь был обновлён золотым навершием.

– Я служу моему будущему Владыке, Хэферу Эмхет, – прошептал он.

Ни намёка на гнев не отразилось на лице Великого Управителя – лишь тень глубокой озабоченности. Он посмотрел на ритуальные инструменты и покачал головой, потом кивнул своей маленькой свите и сделал шаг назад – так, чтобы видеть отступника.

Писец расположился в углу зала, неспешно и тщательно разгладил лист бумажного тростника, разложил свои принадлежности.

Женщина из Таэху подошла к изголовью, почти любовно обняла ладонями лицо пленника и зашептала слова молитвы. В эти мгновения она удивительно напоминала изображения Богини Аусетаар на саркофагах, защищавшей умершего так, как защищала Своего супруга, Ануи, в ходе Его божественного преображения.

Мужчина остановился у ног жреца, а затем двинулся вдоль стола, держа ладонь над пленником и изучая его внутренним взором целителя. Безучастно он описывал состояние органов, подчеркнув, что сердце ослаблено, и его требовалось укрепить, чтобы смерть не пришла слишком скоро. Закончив с этим, он внимательно посмотрел на инструменты, выбрал тонкий нож и сделал первый надрез, совсем неглубокий. Пленник резко вздохнул. Таа смотрел, как струйка крови сбегает по животу под рёбрами, впитывается в белую ткань. По странной иронии, Таэху начал как раз с того места, с которого бальзамировщики обычно начинали рассекать тело, чтобы вытащить внутренности.

Таэху поднял кувшин с маслами, принюхался, брызнул несколько капель на рану.

– После введём внутрь, – отставляя кувшин, безучастно проговорил Таэху, – скорее для писца, чем для кого-то ещё из присутствующих. – Не сразу – в агонии внутреннего распада тело удерживать сложнее.

Таа кивнул своим мыслям – в юности ему случалось проводить подготовку плоти умерших ремесленников и крестьян, не извлекая внутренности, а постепенно растворяя их маслами. Масло позже выводилось тем же способом, которым тело при жизни покидали остатки пищи. Затем само тело проходило очищение в натроне. Он попытался прикинуть в уме, за сколько дней растворится кишечник ещё живого рэмеи, но, учитывая работу целительницы Таэху, оценить точное время было сложно.

Великий Управитель скрестил руки на груди, неотрывно глядя на пленника. Его лицо сейчас мало чем отличалось от лика статуи божественного Ваэссира.

В народе говорили, что Эмхет могли подчинить любого, кто жил на их земле. Таа не знал, как далеко простирались пределы Силы старшего царевича, но едва ли Хатеперу Эмхет было сложно сломать разум провинциального бальзамировщика. Сложнее как раз было не сломать безвозвратно, а ювелирно извлечь оттуда необходимое. Таа понимал его план – постепенно разрушить оболочку, чтобы инстинктивный страх плоти перед распадом ослабил разум, расшатал затворы, удерживавшие тайны.

Таэху меж тем аккуратно увеличил разрез: достаточно, чтобы его пальцы теперь могли проскользнуть в рану, аккуратно, почти ласково раздвигая кожу, побуждая открыться, уходя глубже в плоть.

Пленник не солгал. Чтобы услышать его крик, действительно не потребовалось долго ждать…

* * *

Дневная трапеза в каменоломнях была целым событием, своего рода небольшим праздником. Рэмеи и люди радовались шумно, с песнями и задушевными беседами.

Труд был тяжёлым, хотя платил Император хорошо, выделял в достатке пищу, присылал искусных целителей. Едва ли многие из работников думали о том, что оставляют своё имя в вечности, хотя трудиться на благо величия Обеих Земель было своего рода национальной гордостью. В народе издревле считалось также, что Владыка замолвит слово перед Богами и особенно выделит тех, чьими руками возводились Дома Вечности и Обители Высших – гробницы и храмы. Но основной мотивацией, конечно, становилась не далёкая вечность – о ней простые рэмеи и люди думали уже разве что на склоне лет, – а хороший паёк и уверенность в завтрашнем дне. Когда заканчивалась страда на полях, многие крестьяне уходили на работы в масштабном имперском строительстве, стремясь заработать больше для себя и своих семей. По всей Империи было возведено множество храмов, с приходом каждого нового Владыки обновлявшихся и расширявшихся во славу божественных покровителей Таур-Дуат, во славу памяти и истории Обеих Земель. Но никогда рэмеи не создавали ничего величественнее творений своих древних предков – Планарных Святилищ, пронзавших бирюзовую высь небес. Возможно, тайны их постройки были безвозвратно утеряны – Владыки древности унесли с собой немало знаний… А возможно, повторить работу зодчих, благословлённых самими нэферу, никто из потомков не считал нужным.

Здесь Анирет ни с кем не говорила о величии народа и памяти своих предков. Она пришла в каменоломни не как царевна Эмхет, а как одна из простых работников – так же, как когда-то училась возделывать землю среди крестьян, ловить рыбу среди рыбаков, ставить силки среди охотников. Ваэссир знал свой народ, и знать свой народ обязан был каждый из тех, кто нёс в себе Его божественную суть, Его золотую кровь.

Улыбаясь, девушка слушала байки мастеровых, наблюдала издалека за тем, как старшие разнимали драки между излишне горячими рабочими, не без интереса изучала повседневные записи на остраконах[11], среди которых, помимо расчётов материалов, попадались и скабрёзные шутки, и жалобы начальнику работ, и просто забавные рисунки.

Мастер, обучавший царевну, рассказывал ей про виды гранита, про то, как формировались в теле земли пласты породы. Разумеется, за столь короткое время, что было отведено для обучения, он не мог вложить ей между рогов свои обширные знания об обработке камня, но то, что успевал – передавал ей, и Анирет впитывала, впитывала вживую, а не из свитков, как именно возводилась её Империя.

Ворочать глыбы наравне с мужчинами её не заставляли – лишь пару раз дали попробовать, просто чтобы царевна почувствовала тяжесть такой работы. Но она помогала обтачивать деревянные клинья и собирать волокуши, сбивать грубую породу с тела будущих обелисков и прочее. Так или иначе, но она соприкоснулась со всеми этапами подготовки к масштабному строительству имперских монументов. И замешивание глины для сырцового кирпича было одним из самых лёгких занятий.

Сейчас Анирет, уже не заботясь о том, что её короткая туника и волосы под платом были в пыли, а на ступнях налипла грязь, сидела, скрестив ноги, на огромной каменной глыбе, почти уже обточенной в гладкий блок, и ела. После тягот утренних работ мало что могло сравниться с положенной порцией прохладного пива, кашей из полбы и подсушенного хлеба. Благодатная тень скалы падала так, что защищала от лучей солнца, палящего нестерпимо в это время дня на юге. В целом свете сейчас не было места лучше! На сердце царила лёгкость. Мышцы привычно гудели от усталости, но разум был чудесно пуст, отдыхая от всех тех знаний и тревог, занимавших внимание царевны вне работы.

Рядом один из рабочих её группы с энтузиазмом рассказывал, как недавно вызволял из шахты кошку, которая решила произвести на свет потомство именно там – не иначе как хотела сразу же соприкоснуться с божественной вечностью! Мужчина так забавно подражал мяуканью и шипению потревоженной новоиспечённой матери, что царевна от смеха поперхнулась пивом. Рэмеи же был настолько польщён её вниманием, что расстарался ещё больше и в ходе рассказа жестикулировал так, что едва не свалился с блока – благо товарищ поддержал. Это вызвало новый приступ хохота у всей группы.

Взгляд Анирет скользнул вниз. У подножия блока Мейа подтрунивала над очередным пленённым её красотой – мастером, подкарауливавшим её там с того самого момента, как она только принесла царевне трапезу и воду для умывания. Нэбмераи, спустившийся следом, подошёл и приобнял служанку царевны за плечи. Мастер тотчас же испарился под благовидным предлогом. Оставалось только диву даваться, что страж ещё не распугал всех, и находились охотники до милостей очаровательной вельможной дамы.

Анирет повела плечами. К ней-то никто не решался приблизиться, чтобы завязать знакомство, – достаточно было взглянуть в золотые глаза, чтобы лишиться дара речи. Первое время те, с кем ей приходилось работать вместе, и вовсе чурались её, не зная, чего ожидать. Но постепенно девушке удалось найти подход если не ко всем, то ко многим. Хэфер и дядюшка Хатепер могли даже камень уговорить встать на их сторону, но и Анирет при желании умела располагать к себе. В каменоломнях к ней относились хорошо и уже почти без раболепия перед её наследием, но невидимая граница меж ней и окружающими всё равно ощущалась. К тому же она была женщиной – конечно, не исключением среди рабочих и мастеровых острова Хенму, но всё же куда более редким гостем каменоломен, чем мужчины. Анирет, впрочем, старалась не думать о том, что Хэферу было здесь легче. Она должна была повторить путь всех наследников трона Обеих Земель, как того и требовала традиция. На это было отведено мало времени, а значит, ей следовало даже превзойти своих предшественников.

Мейа рассмеялась вслед незадачливому мастеру и, взяв Нэбмераи за руку, потянула его глубже в тень, украдкой поцеловала, думая, что их никто не видит. Страж ответил охотно – коротко обнял её и приподнял над землёй, прежде чем поставить обратно. Они о чём-то весело беседовали. Анирет, чувствуя, что мрачнеет, предпочла перевести своё внимание обратно на группу рабочих, к которым была определена.

– А с котятами-то что в итоге? – спросила она у рассказчика.

– Дык это… – он смущённо почесал за рогами. – Всех вытащили, выходили. Священные ж твари Золотой Богини. Золотая ведь коли прогневается – не видать ни лада в доме, ни потомства.

– Особенно потомства, – хохотнул товарищ, удержавший его до этого от падения с блока. – Р-р-раз – и больше не поднимется…

Слово, которое он употребил, было Анирет знакомо, хотя во дворце его не произносил при ней никто, кроме разве что Ренэфа. Рассказчик под внимательным взглядом царевны пошёл пунцовыми пятнами, зато остальные от души потешались. В отсутствие приставленного к ним начальника работ, прекрасно помнившего, кто ещё нынче трудится под его началом, они позволяли себе говорить свободнее.

– А у тебя, стало быть, уже есть жена? – с ободряющей улыбкой уточнила девушка. – Раз о потомстве печётесь.

– Будущая, – смущённо признался рабочий с потаённой нежностью. – Вот подзаработаю здесь милостью Владыки, да будет он вечно жив, здоров и благополучен… вернусь в селение – как раз и дом будет на что обновить. А там уж Хентет ни за что не отвертится от пары ночей под моей крышей – так, чтоб все видели[12].

– Да-а-а, Маи, ты если свою крышу прохудившуюся не починишь – точно вся деревня увидит, – со смехом хлопнул его по плечу другой рабочий. – А соседские дети ещё долго будут рассказывать о твоих подвигах на циновках.

– Да иди ты, – буркнул спаситель кошек.

– У тебя-то там как, найдётся хоть чем удивить твою Хентет? – подначил его третий.

– Завидуешь, что ли? В другое время я б тебе показал, – хмыкнул Маи, хлопнув себя по бедру, скрытому короткой схенти, но хотя бы удержался от убедительного подтверждения своего превосходства.

– Да благословит Золотая твою новую семью, Маи, – искренне пожелала ему царевна. – У вас непременно всё будет хорошо.

Все почтительно притихли. Рабочий мигом взвился на ноги и неуклюже, но от всей души, поклонился.

– Благодарю, госпожа моя лучезарная… Целый век не забуду, ещё и Хентет моей расскажу! И детям… ну, когда будут… Это надо же так, сама госпожа благословила!

Анирет с улыбкой кивнула и вернулась к трапезе. Маи обернулся к своим и ухмыльнулся с превосходством – так-то, мол, балбесы, а меня сама царевна милостью своей осенила.

Через некоторое время, когда спал зной, зычный окрик начальника работ возвестил о том, что отдых закончен. Он всегда был чрезвычайно точен – сказывались годы опыта.

Ночью каменоломни походили на некрополь, хранящий память веков и минувших поколений. В тёмной тишине Анирет удавалось постичь слова мастера гораздо глубже, тоньше. Касаясь ладонями гранитных плит, она чувствовала то, о чём говорил её здешний учитель: «Память земли, дарованная Великим Зодчим, оживает в наших творениях. Но каждый из нас должен уметь слышать, чем хочет стать камень, – лишь тогда творение выйдет из его рук гармоничным и восславит своих творцов…»

Образы, выходившие из рук посвящённых скульпторов, не были случайными. Храмы, сотворённые разумом величайших зодчих, рождались не по прихоти их фантазии. Всё было связано с памятью земли, дарованной Великим Зодчим. И вслушиваясь в едва ощутимый глубинный рокот древних плит, Анирет с трепетом вглядывалась в дымку своего сознания, улавливая зыбкие очертания образов, воплотить которые ей было не под силу. Но кое-что было подвластно и царевне, и она знала, что исполнит задуманное, когда придёт время.

Она восстановит храм Хатши Справедливой и посвящённые ей разрушенные изображения. Она найдёт те камни, которые смогут и пожелают сохранить память о великой Императрице.

Нэбмераи сопровождал её молча, ступал неслышно, не мешая пребывать наедине с собой. Анирет хотела было обсудить с ним свои мысли, но потом решила, что это будет глупо.

– Вернёмся, – коротко сказала она, взглянув в ночное небо.

Времени для отдыха оставалось немного, но она ничуть не жалела, что пришла сюда. Всякое место, а тем более то, что было по-своему священно, ночью приоткрывало свой тайный лик.

Воины, охранявшие каменоломни, выпустили царевну и стража так же легко, как впустили. Здесь для Анирет было открыто всё – в отличие от храма Великого Зодчего и других, тайных мастерских, где Его жрецы создавали удивительные формы из священной глины. Лишь однажды за всё время пребывания здесь ей дали подержать в руках эту глину – в мастерской, под руководством дядюшки Хатепера.

Мысль о дяде кольнула сердце тревогой и тоской. Как он там? Что за новости в столице? Она была так далеко от всех… но в этом ведь и была цель, не так ли? Чтобы ничто не отвлекало от обучения. А Нэбмераи ещё говорил о том, что родные хотели её защитить.

«Великий Управитель бережёт тебя не для того, чтобы ограничить твою перспективу, использовать твоё неведение или неопытность в каких-то своих целях, сделать из тебя инструмент, которым однажды сумеет воспользоваться, – нет. Он боится, что тебя устранят – как обоих твоих братьев…»

Анирет вздохнула, входя под сень садовых деревьев, среди которых пока ещё горели огоньки светильников. Таэху шагал следом, держась за её плечом. А когда они уже дошли до дома, на пороге царевна увидела Мейю и невольно вздрогнула, почему-то смутившись перед ней из-за этой ночной прогулки.

Лицо верной подруги и служанки было озабоченным.

– Ох, слава Богам, госпожа, – воскликнула она, всплеснув руками. – Я предупредила, что ты отлучилась и вернёшься к ночи, но он всю меня извёл уже.

– Кто? – уточнила Анирет, проходя в дом и снимая с головы пропылённый плат. Она мечтала сейчас только о том, чтобы умыться и повалиться спать.

– Господин Унаф прибыл порталом, – понизив голос, сообщила Мейа, забирая ткань у царевны из рук. – Просил о встрече с тобой.

Глаза царевны распахнулись.

– Так чего же мы ждём!

Она едва не бегом устремилась на второй этаж.

– Так я ведь не знала, где именно тебя искать, госпожа, – едва поспевая следом и сбиваясь с дыхания ответила подруга.

Анирет придала себе подобающий царевне спокойный вид – в конце концов, Эмхет умели держаться с достоинством вне зависимости от состояния своего облачения – и переступила порог.

Личный писец дядюшки Хатепера уже изволил задремать, дожидаясь её, – за окном стояла глубокая ночь. Крепко сцепив пальцы поверх свитка, он мирно посапывал, понемногу сползая с плетёного кресла. Анирет не удержалась от улыбки и тихонько кашлянула, чтобы не испугать почтенного сановника. Унаф охнул от неожиданности, едва не упал с кресла и взмахнул руками, но свиток так и не выпустил.

– Госпожа царевна! – он поспешил подняться и склонился в безупречном поклоне, словно и не дремал только что – годы службы самому высокопоставленному вельможе в Империи не прошли даром. – Весть от твоего дяди, достопочтимого господина Хатепера Эмхет, – учтиво доложил он и протянул Анирет свиток.

– Благодарю, – чинно кивнула царевна, беря драгоценное письмо. – Как он? Надеюсь, ты не с плохими вестями?

– Мой господин уполномочил меня лично передать тебе извинения, что весть эта запоздала на несколько дней, – произнёс Унаф. – Столица отпраздновала возвращение старшего царевича в род.

Анирет сумела скрыть изумление. С одной стороны, она была чрезвычайно рада, особенно представив, как счастлив отец! Но столько лет дядя отказывался отступиться от своего принятого задолго до её рождения решения… Что же заставило его сделать этот шаг теперь?.. Кажется, она знала.

– Отдохни, Унаф. Когда тебе нужно вернуться? – мягко спросила она.

– Хорошо бы завтра, – вздохнул писец, – не то мой господин потонет в делах, как берега во время разлива.

– Завтра я напишу ему ответ, – заверила царевна. – Доброй ночи.

– Доброй ночи, госпожа моя.

Анирет выскользнула из комнаты, по пути к себе попросила Мейю, чтобы та помогла писцу устроиться в доме и, если понадобится, принесла ему еды. Оказавшись в своей спальне, она села на циновку и с нетерпением распечатала свиток.

Хатепер никогда не полагался на случай, особенно в том, что касалось отношений с близкими. Своим вестником он выбрал рэмеи, верно служившего под его началом уже Боги знают сколько лет, и позаботился о том, чтоб вестник этот воспользовался столичным порталом.

Его почерк она, конечно же, узнала – дядя не прибег к услугам писца.

«Моя ясная звёздочка, слухи имеют свойство искажать знание. Скоро я расскажу тебе обо всём лично, но пока доверься тому, что я могу изложить письмом.

Я вернулся, вернул себе право, от которого отказался много лет назад. Народ видит во мне надежду и защиту. Защиту видь во мне и ты.

Моё сердце с тобой, как и прежде».

Анирет несколько раз пробежалась глазами по строчкам, вчитываясь в то, что стояло за ними, потом нежно прижала письмо к губам.

Тихий стук в дверь заставил её вскинуть голову.

– Кто?

– Госпожа моя царевна, – Нэбмераи приоткрыл дверь, остановился на пороге, склонив голову. – Всё хорошо? – спросил он, понизив голос.

В его глазах было настоящее участие, то, которое она видела в его взгляде в редкие моменты наедине.

– Ты был прав, – тихо проговорила девушка и жестом подозвала его к себе, приглашая сесть рядом на циновку.

Помедлив, он подчинился. В свой черёд помедлив, она решилась на ещё один шаг доверия – ведь сам Хатепер доверял стражу Таэху – и передала ему письмо. Нэбмераи прочёл послание, бесстрастный и собранный, потом поднял взгляд на Анирет.

– Защита, – шепнула она с улыбкой, и воин серьёзно кивнул, соглашаясь.

Возвращая ей свиток, он нежно коснулся её рук, точно безмолвно благодарил за жест доверия. Он понял всё так же, как и сама Анирет.

Дядя не хотел, чтобы племянница думала, будто он переступил через неё, нет. Хатепер Эмхет сам переступил через свои желания и согласился стать одним из возможных наследников трона – единственным возможным наследником в глазах друзей и врагов.

Ради неё и Ренэфа.

Глава 9

Леддна гудела на разные голоса, как в ярмарочный день. Весть передавалась из уст в уста, на лету обрастая подробностями – реальными и вымышленными. Народ толкался на улицах, пробираясь к торговой площади, но та была оцеплена городской стражей. У ворот и вдоль центральной улицы выстроились почётным караулом рэмейские солдаты. Город готовился принимать новых жителей, о прибытии которых уже сообщили гонцы.

В первой половине третьего месяца Сезона Жары обещанное войско Императора вступило в Леддну под торжествующий звон боевых рогов и приветственные крики горожан. Содрогалась под слаженным маршем мощёная дорога. Нестерпимо сверкали на солнце начищенные золотистые доспехи. Трепетали на ветру боевые штандарты с распростёршим могучие крылья соколом Ваэссира.

Многие помнили сокрушительную мощь рэмейских отрядов, действовавших как единый организм, сминавших сопротивление наёмников бывшего градоправителя Ликира. Новые отряды пришли, чтобы встать на защиту города, и числом они превосходили тех, кого привёл с собой Сын Солнца. И сколько бы ни оставалось в Леддне недоброжелателей, продолжавших распускать ядовитые слухи о царевиче, – после этого дня голоса многих из них смолкнут. В этом Никес не сомневался.

Вместе с отрядами в город прибыли и обозы с продовольствием и скарбом. Помимо солдат, Леддне предстояло принять их семьи и семьи мастеров, которые придадут городу новый облик, а также целителей и жрецов.

Царевич сдержал своё обещание, и сегодня люди, так долго томившиеся неопределённостью и уже начавшие было роптать, увидели это. Оставался лишь один последний шаг… который, возможно, расколет городской совет, но повернёт многие сердца к рэмеи.

Никес сегодня был частью небольшой свиты царевича – вместе с Клийей. Ему было неловко занимать место военачальника, но Сын Солнца настоял. Почтенный Нэбвен так и не оправился пока в достаточной степени, чтобы присутствовать на собрании, хотя, слава Богам, ему было уже значительно лучше. Угроза жизни миновала.

У помоста собрались члены городского совета, цвет леддненской элиты. Каждый старался держаться поближе к царевичу, чтобы нет-нет, да напомнить о себе, но, казалось, Ренэфу Эмхет всё было безразлично. Со странной, не свойственной ему безмятежностью он взирал на площадь, скользя взглядом по собравшимся и ни на ком не задерживаясь. Он ждал. В этот день что-то завершалось и для него – он передаст власть над городом человеку и покинет Леддну. Думать об этом Никесу было непросто. Он уже не представлял родной город без царевича.

Командир не мог не отметить, что сегодня Сын Солнца впервые за долгое время надел свой доспех – начищенный до блеска, сверкал золотистый нагрудник с крыльями Богини. Голову молодого рэмеи венчал не шлем, а диадема с коброй, знак его высокого положения. В опущенной руке он держал хопеш, но не тот, с которым выходил на бой прежде. Тот клинок, с сине-золотой рукоятью, был утерян безвозвратно после страшной ночи в холмах – взят врагом как трофей.

Воспоминание о пережитом страхе за того, кто воплощал их надежду, больно кольнуло, но Никес постарался сосредоточиться на другом. Стражники получили чёткий приказ, в них он не сомневался. Люди Нератиса – те, кто остался в живых и кто не отбыл в разведывательный дозор в холмы, – скрывались на крышах, как и сам полуэльф. За порядком лучше было приглядывать из нескольких точек сразу. Вряд ли, конечно, что-то могло случиться, но, как любил говаривать Стотид, на Богов уповай, а свой зад умей прикрыть сам. Стотид, к слову, сегодня на глаза не попадался – тоже ненавязчиво приглядывал за порядком среди горожан, безупречно играя свою роль и ни у кого не вызывая подозрений, но замечая куда больше, чем обычные стражники. Он обещал сообщить Никесу, если хоть что-то пойдёт не так, и командир не сомневался – сообщит. Царевич сегодня был защищён даже лучше, чем предполагал.

Коротко командир взглянул на супругу. Клийя украдкой ободряюще улыбнулась ему и заверила, шепнув одними губами: «Они готовы».

Снова протрубили рога. Стражники расступились, пропуская передовой отряд, во главе которого шёл средних лет рэмеи, моложе почтенного Нэбвена. Высокий, он обладал поистине могучим телосложением, а кожа его была темнее, чем Никес привык видеть. Должно быть, кто-то из его родителей или он сам был выходцем из южных сепатов. От рэмейских солдат командир слышал байки, будто на юге жили неистовые воины, которых побаивались даже в имперской армии.

Насколько Никес успел разобраться в рэмейских знаках различия, перед ним был военачальник довольно высокого ранга. Темнокожий воин вскинул руку, и отряд остановился. А когда он отсалютовал царевичу, солдаты за ним отсалютовали все как один. Сын Солнца вскинул хопеш в ответном приветствии.

– Привет тебе, могучий сын Владыки Таур-Дуат, и да продлят Боги твои дни и подарят немало побед! – зычно воскликнул военачальник.

«Привет тебе, могучий сын Владыки!» – хором рявкнули воины.

– Привет вам, воины Империи! – ответил царевич. – Добро пожаловать в город, что отныне станет вашим домом до тех самых пор, пока Император – да будет он вечно жив, здоров и благополучен – не решит иначе.

Голос его отчётливо звенел над площадью, и слова напоминали всем и каждому о том, что уже некоторое время назад произошло здесь, когда рэмеи только вошли в город.

«Это – наша земля, а посему на ней должен вершиться божественный Закон Империи. Так велю я, царевич Эмхет».

Сын Солнца протянул руку, жестом приглашая военачальника подняться на помост, а когда тот занял место рядом с ним, провозгласил:

– Старший военачальник Хармехи из рода Кха волей Императора назначен военным комендантом гарнизона Леддны. Власть его отныне не меньше, но и не больше, чем у командира стражи Никеса, сына Тодиса.

Никес невольно вздрогнул, хотя собственное высокое назначение не было для него неожиданностью. И всё же странно было осознавать эту высокую честь – рэмеи ценили его не меньше, чем одного из своих прославленных военачальников.

Жестом Сын Солнца велел приблизиться и ему. Хармехи кивнул Никесу, как равному, без удивления, и протянул руку. Они обменялись воинским рукопожатием, скрепляя союз, и встали по обе стороны от царевича.

Сын Солнца выждал, пока уляжется гул голосов. Пауза была наполнена напряжением. Все так долго гадали и ждали, чьё же имя он произнесёт сегодня! Воздух буквально звенел от сотен невысказанных мыслей.

Никес постарался скрыть улыбку. Элита Леддны даже представить себе не могла…

– Вы хотели знать, кого мы поставим во главе города, кто станет заботиться о благополучии людей и рэмеи здесь, получив назначение, как наместник самого Владыки на этой земле, – произнёс царевич, ни на кого не глядя, хотя взгляды всех представителей леддненской знати обратились к нему, полные надежды и скрытого торжества. – Я обещал, что новым градоправителем будет человек, и так тому и быть. Подобно тому, как он и его достойная супруга заботились обо мне и моих воинах, проявив смелость и верность, рискуя всем, что у них было, так будут они заботиться обо всех жителях Леддны. Придите ко мне, Сафар и Алия, и примите из моих рук власть над этим городом и ответственность за него!

Царевич обернулся через плечо. Со стороны дома, который он занимал, в сопровождении нескольких стражников, выделенных Никесом специально по этому случаю, к помосту направлялись бывший деревенский староста и его супруга. Оба шли, гордо расправив плечи, надёжно спрятав свою былую робость. Недаром Клийя так долго беседовала с ними обо всём и рассказывала о леддненских порядках. Недаром Никес и сам царевич говорили с ними о премудростях управления. Облачённые в лучшие свои одежды, благословлённые вниманием Сына Солнца и его благодарностью, окружённые уважением солдат рэмейских и людских, Сафар и Алия сейчас ничем не уступали любому из именитых горожан Леддны.

Поддерживая супругу под локоть, бывший староста помог ей подняться на помост. Никес тепло улыбнулся им и отсалютовал. Клийя чуть поклонилась, подавая пример другим. Военачальник Хармехи кивнул с уважением и отступил на пару шагов, освобождая место рядом с царевичем.

– Из всех людей, встреченных мной в этих землях, именно тебя я считаю достойным занять это место, Сафар, – тихо произнёс царевич и чуть улыбнулся. – А супруга твоя поддержит тебя своей мудростью. Изначально именно благодаря вам стал возможен мир меж нами. Так храните его и впредь.

– Сын Солнца… – голос бывшего старосты дрогнул, и он склонил голову.

Никес видел, как влажно заблестели его глаза, как сдерживала нахлынувшие на неё эмоции Алия. Оба они шли за царевичем не из-за почестей, о которых тогда и мечтать не смели. И вот теперь они получили награду, которая вместе с тем была и тяжёлым бременем.

– Слушай моё слово, Леддна, – слово сына Владыки Таур-Дуат, да будет он вечно жив, здоров и благополучен! – провозгласил золотоглазый рэмеи. – Сафара и его род я ставлю над тобой ради мира между нашими народами.

С этими словами он снял со своей руки перстень, в котором Никес с изумлением узнал личную печать царевича, и передал его бывшему старосте.

Нерешительно Сафар взял драгоценное кольцо рэмейской работы, не веря себе. Должно быть, и он тоже узнал… В следующий момент новоиспечённый градоправитель с супругой опустились на колени перед царевичем. Сафар сжал руку молодого рэмеи, прижавшись к ней лбом, словно принимая благословение и безмолвно благодаря за него. Никесу показалось, что царевич немного смутился, но сдержанно кивнул, принимая клятвы.

– Мы будем хранить Закон, который ты воплощаешь, мой господин, – искренне произнёс бывший староста.

– Клянёмся Богами, – тихо подтвердила Алия.

– Да будет так, – подтвердил царевич и, мягко высвободив руку, жестом велел обоим подняться.

Когда первое изумление схлынуло, среди знати прокатился нарастающий ропот, хотя никто пока не рискнул оспорить решение Сына Солнца в открытую.

Никес вскинул меч и что было мочи крикнул:

– Да здравствует Сафар, новый градоправитель Леддны, и супруга его Алия!

Первой отозвалась Клийя, но уже в следующий миг крик был подхвачен стражниками и рэмейскими солдатами, что пришли в город ещё тогда, вместе с царевичем и военачальником Нэбвеном, потом горожанами, волнами расходясь от площади. А когда Хармехи поднял свой хопеш, то и его солдаты слаженно подхватили приветствие.

«Да здравствуют Сафар и Алия!» – вторили десятки глоток.

«Слава градоправителю!» – прокатывалось по улицам.

Сын Солнца улыбался, глядя на площадь. Рядом с ним, держась за руки, точно молодые, стояла чета новых правителей Леддны.

Никес чувствовал, как что-то внутри него разомкнулось – словно ушло давнее сковывавшее его напряжение, к которому он так привык, что и не замечал. На сердце стало легко и сладостно, будто сегодня произошло что-то очень правильное для всех них. А своему чутью он верил.

Это был хороший день.

Гул голосов врывался в комнату, смешанный с обрывками музыки, – Леддна праздновала назначение нового градоправителя. На торговой площади для жителей был устроен целый пир за счёт городской казны. Этот день должен был остаться в памяти всех как радостный и торжественный. Правда, многие влиятельные лица города присоединиться к общему веселью не пожелали. Вместо этого они попытались разве что не штурмом взять дом, в котором жил царевич, – добивались аудиенции. Ренэф оставил разбираться с этим своего адъютанта и нескольких солдат.

«Сказано было праздновать, значит – празднуем, – заявил он своим воинам, ставя им хорошего вина, предназначенного для его собственного стола. – А для жалоб на власти есть другие дни».

Адъютант и солдаты со смехом согласились и бдительно охраняли пустые покои своего господина, перед этим надёжно прикрыв его отход. Сам же Ренэф поспешил к Нэбвену, собрав с собой наиболее привлекательную часть угощения, чтобы хоть немного порадовать военачальника.

– Может быть, закрыть ставни? – осведомился Тэшен. – Шумно всё-таки… Народ захмелел, песни орать поди всю ночь будут.

– Нет, не надо пока, – Нэбвен улыбнулся, удобнее устраиваясь на подушках, которые целитель положил ему под спину. – Хочу чувствовать общее настроение. Присоединиться к пиру я благодаря царевичу могу и отсюда, – он тепло посмотрел на Ренэфа, и тому стало неловко.

Рядом на подносе лежала душистая свежая выпечка, сахарные фрукты, мягкий сыр, ароматное копчёное мясо.

– Только с вином не переусердствуй, почтенный военачальник, – строго сказал целитель.

– В военных походах мы только так и лечились! – возмутился Нэбвен. – Да и покрепче то вино было, чем это пойло.

– Хорошее же вино, – пробормотал Ренэф.

– Хорошее, – кивнул военачальник, – только зря ты плеснул туда столько воды! Не вино теперь, а вода с лёгким привкусом вина.

– Так ведь… – царевич развёл руками и кивнул на своего целителя.

– Да, это я сказал чистой водой развести. Негоже крепкое вино со снадобьями мешать, – назидательно заявил Тэшен, подняв палец. – И кувшин с собой заберу, чтоб не подливали, – он действительно взял кувшин и прижал к себе, как будто царевич мог отобрать.

Ренэф не удержался и рассмеялся.

– Только мне сперва нацеди в кубок. Со всей этой суетой я едва пару глотков успел сделать. Половина нашего войска уже небось захмелела, а я трезв, как страж некрополей.

Нэбвен расхохотался.

– Видишь, мой добрый друг Тэшен, кувшин всё-таки придётся оставить. А то, глядишь, осерчает царевич от трезвости, да и решит устроить солдатам смотр прям посреди этой хмельной ночи.

Тэшен только головой покачал, наполнил кубок царевича и удалился в обнимку с кувшином, тихо притворив за собой дверь.

– Давай выпьем, Ренэф. За нашу победу… за этот город. Хороший день сегодня.

Помедлив, царевич поднял кубок.

– За нашу победу.

Вино, приправленное этими словами, отдавало горечью, но не хотелось портить вечер тяжёлыми воспоминаниями. В конце концов, даже Нэбвен так искренне радовался!

Отставив кубок, Ренэф снял хопеш с петли на поясе.

– Благодарю, что дал мне сегодня свой клинок.

– А как же иначе ты б салютовал войску, – Нэбвен усмехнулся в усы. – Безусловно, царевич, размахивающий руками с помоста, тоже весьма грозное зрелище. Но с хопешем оно правильнее и всем привычнее.

Ренэф чуть улыбнулся и склонил голову.

– Возвращаю его тебе.

– Не надо пока, – покачал головой старший рэмеи. – Оставь. Негоже тебе без оружия ходить, солдаты не поймут. Мне, сам видишь, ни к чему пока.

Царевич хотел поспорить, но удержал себя – придвинул к ложу Нэбвена плетёное кресло и сел, а хопеш бережно положил рядом с собой.

– Когда вернёмся в столицу, тебе новый выкуют, по твоей руке, с твоим серехом[13].

– Нет, – покачал головой Ренэф. – Я не возьму больше в руку хопеш с сине-золотой рукоятью. И доспех этот я сегодня надел в последний раз – только потому, что ты настоял.

– Так уж и в последний…

– Я не достоин ни доспеха, ни клинка, – отрезал царевич. – Зачем заставляешь меня повторять это?

Нэбвен вздохнул и отхлебнул ещё вина, глядя в окно, в которое бились отголоски общегородского веселья.

– А люди здесь тебя полюбили… Будут помнить, – тихо произнёс он. – Будут славить твоё имя. Ты подумай о том, сколько жизней изменил к лучшему.

– Это не перечеркнёт и других моих деяний, – глухо ответил Ренэф и, чтобы унять вспыхнувшее раздражение на себя, сделал несколько щедрых глотков.

– Вижу, что печать ты отдал Сафару, – улыбнулся Нэбвен, словно не услышал его последних слов. – И хорошо. Знаю, что шаг ты сделал осознанно… царевич Ренэф Эмхет, Сын Солнца, покровитель Леддны. И это люди тоже запомнят. А для Сафаровых потомков твоя печать станет настоящей святыней, родовым оберегом.

Ренэф пожал плечами. Так далеко он не думал – просто сделал то, что считал правильным.

– Сафар и Алия хотели тебя навестить, – сказал царевич. – Если тебе это будет угодно.

– Да, перед отбытием неплохо бы их увидеть, – кивнул военачальник, по-прежнему глядя в окно.

– А Хармехи из рода Кха… ты его хорошо знаешь? Что скажешь – в хороших руках мы оставляем Леддну?

– В хороших. Владыка наш, да будет он вечно жив, здоров и благополучен, всегда умел каждого на своё место поставить, – Нэбвен усмехнулся. – Хармехи не впервой с людьми и рэмеи на равных договариваться. Под его началом не только рэмеи служили. И бабка у него, кстати, из людей была – из тех, из южных. Шаманы из джунглей Нэбу. Но о них я мало знаю… В общем, тех, кто о людях невысокого мнения, твой отец в этот гарнизон ставить бы не стал. Не беспокойся о своих друзьях.

Ренэф кивнул, зная, что всё равно будет беспокоиться.

– Когда думаешь выдвигаться? – тихо осведомился Нэбвен.

– Несколько дней потребуется на то, чтоб утрясти все дела в городском совете, отдать последние распоряжения. А дальше уж пусть Сафар, Никес и Хармехи разбираются.

– Несколько дней… Да, разумно. Стотид и Нератис остаются?

– Мне они по таким вопросам не отчитываются, – пожал плечами царевич. – Если царица велела быть здесь, значит, останутся. А она могла и велеть… – Ренэф помрачнел, подумав о том, что оба осведомителя царицы вовлечены в поиски Мисры.

Он не верил, что эти поиски принесут результат. Хотя, если мать задастся целью, она кого угодно даже с Берега Мёртвых достанет… Вот только он совсем не хотел, чтобы другие решали за него проблемы, с которыми сам он справиться не сумел. Но рассчитывать, будто шпионы не доложили царице то, что сам он предпочёл бы скрыть, – покушение, да и всю историю с Мисрой в целом, – было глупо. Значит, мать о Мисре уже знает и просто так дело не оставит.

От этих мыслей праздничное настроение окончательно истаяло. Ренэф почувствовал, как его хвост дёрнулся от раздражения, но взял себя в руки, чтобы не портить настроение уже Нэбвену.

– Позволь одну просьбу, царевич, – тихо проговорил военачальник.

– Всё, что скажешь, – искренне ответил юноша, отбрасывая все иные мысли, внимательно глядя на своего старшего друга.

О чём бы тот ни просил – Ренэф действительно готов был сделать для него всё, что угодно.

– Знаю, что Владыка ждёт нас в столице как можно скорее… – Нэбвен отвёл взгляд, и, как показалось царевичу, был несколько смущён. – Нам с тобой предстоит доложить ему о многом, и это будет непросто. Но только… сперва, если можно… Заедем ко мне в поместье? Я бы очень хотел повидаться с семьёй.

Ренэф отчётливо вспомнил мальчика с непрорезавшимися ещё рожками, с коротким деревянным мечом в руках, грозно сражавшегося с кустом, защищая мать. Залитый закатными лучами сад. Старшую женщину, со светлой печалью наблюдавшую за игрой. Он вспомнил и девушку, похожую на мать мальчика, примерявшую золотистый праздничный калазирис с сеткой из продолговатых бусин. Старшая женщина подарила ей своё тяжёлое ожерелье… А потом она зажигала светильник у двери…

– Светильник у двери, – последнее он невольно произнёс вслух и смущённо замолчал.

Они с Нэбвеном не обсуждали видения из безвременья, которые Ренэф разделил с ним, пока пытался вернуть на Берег Живых. Это было слишком личное.

– Да, – военачальник улыбнулся. – Семейная примета… Наилат всегда оставляет гореть светильник… чтобы я вернулся с войны.

Царевич отвёл взгляд, чувствуя, как сжалось в горле.

– Ты и в этот раз вернёшься, – глухо проговорил он и поспешил отхлебнуть из кубка, чтобы голос не выдал его.

– Благодаря тебе, мой друг.

– Обязательно заедем в поместье. Пообщаешься с семьёй, сколько нужно, – быстро проговорил Ренэф, пряча смущение. – Успеем доложить отцу. В конце концов, основное он уже знает из письменных отчётов.

– Спасибо… – глаза Нэбвена заблестели. – У младшей скоро свадьба… К Сезону Половодья как раз хотели…

– Вот и хорошо. Успеем вернуться.

Ренэф осушил кубок, не находя в себе сил смотреть в лицо военачальника – столько было чувств во взгляде старшего рэмеи, столько благодарности, которой, как царевич считал, он не был достоин.

– Я сейчас вернусь, и продолжим праздновать, – сказал юноша, поднимаясь. – Попробую всё же забрать у Тэшена кувшин. А нет, так раздобуду нам новый – что думаешь? – он усмехнулся.

Нэбвен тихо рассмеялся.

– Лучше новый… Твой целитель ещё упрямее, чем ты.

* * *

Из-за закрытой двери доносились возмущённые крики. Участники дискуссии, похоже, уже были не на шутку взбешены друг другом и не стеснялись это выражать. Ренэф вздохнул, поймав себя на мысли, не повернуть ли обратно. Адъютант сочувственно улыбнулся и остановился у двери, ожидая приказа.

Царевич кивнул и, когда дверь перед ним открыли, решительно шагнул внутрь. Присутствующие осознали его приход не сразу, продолжая обмениваться нелестными выражениями в адрес друг друга. Посреди огромной гостиной, служившей местом собраний, замер Никес, недвусмысленно положивший ладонь на рукоять меча, и это несколько отрезвляло тех, кто от ругани уже собирался переходить к драке.

Клийя возмущённо шипела на кого-то из знати, крепко удерживая за руку Алию, лицо которой пошло пунцовыми пятнами. Тучный мужчина из городского казначества доказывал, что не станет доверять расчёты деревенщине. Ещё двое наседали на Сафара, утверждая, что он получил назначение обманом, но против них выступал сухопарый городской судья, срывавшимся голосом доказывавший, что всё было сделано по закону. Остальные ругались между собой. Сафар, побледневший от возмущения, повторял, что не обязан ни перед кем отчитываться, кроме самого царевича.

– Вот это правильно, – подтвердил Ренэф его слова.

Все затихли как по волшебству, и обернулись к нему. Царевичу стало смешно, но смеяться было бы неуместно. В очередной раз он подумал о том, сколько же у отца было терпения на всех, кто приходил к нему обсуждать дела. Рэмейским вельможам спеси тоже было не занимать, а кровь у народа Великой Реки была горячая. Хотя Ренэф готов был поспорить, что пред светлыми очами Владыки все предпочитали вести себя сдержаннее, чем было задумано природой.

Присутствующие с поклонами расступались, пока он медленно, не теряя достоинства, шёл к возвышению, на котором стояло его кресло. Раньше рядом стояло и второе – для Нэбвена, но после тех событий все подобные собрания ему приходилось проводить одному. И неизменно гостиная на первом этаже дома, выбранного им на время жизни в Леддне, вызывала у него неприятные ассоциации, тяготившие сердце и разум. Здесь он месяц назад встречал леди Тессадаиль Нидаэ, принимал из её рук послание, перевернувшее всё… Если бы он тогда послушал Нэбвена, если бы усмирил свою уязвлённую гордость… Да чего уж было теперь сожалеть!..

Взгляд царевича скользнул по разноцветным тканым полотнам, украшавшим стены. Ничего не изменилось – всё было ровно так, как в тот день. Даже складки драпировок, казалось, лежали точно так же.

Коротко вздохнув, он снял из петли на поясе хопеш и сел в кресло, кладя оружие себе на колени. Не доспех, так хоть оружие должно было напомнить присутствующим, кто есть кто. К тому же меч Нэбвена напоминал Ренэфу о самом Нэбвене, о его поддержке.

– Излагайте, с чем пришли, – сказал он, глядя на присутствующих, и подчеркнул: – Спокойно и по существу.

Сразу говорить никто не решился. Многие посмотрели почему-то на Никеса. Командир стражи кашлянул и выступил вперёд.

– Сын Солнца… мы говорили о новых порядках в Леддне и о том, как всё будет устроено после твоего отбытия.

– Хорошо. Мне казалось, что я уже разъяснил всё достаточно чётко, но давайте озвучим это ещё раз.

Под пронёсшийся среди присутствующих шепоток Ренэф жестом подозвал к себе адъютанта. Тот развернул заготовленный заранее свиток, в котором значились поимённо все представители местной власти и обязанности, соответствовавшие их чину. Имена царевич не удосужился запомнить – ему хватало лиц и того, что он знал о каждом от своих осведомителей. Кого-то он помнил ещё с дней осады – они приходили в рэмейский лагерь и обещали царевичу всяческое содействие, как только он возьмёт город. Кто-то пытался добиться его расположения подарками и обещаниями уже после победы. Кто-то просто делал своё дело, не взирая на смену власти, и их Ренэф уважал больше остальных.

Хорошо поставленным голосом адъютант зачитал весь длинный список. В отличие от Ренэфа, он помнил всех и, произнося имя и титул, смотрел на того или иного представителя знати. Завершали список Никес и Клийя, Хармехи, который сейчас обсуждал с Нэбвеном положение дел в войсках… и Сафар. Если поначалу размеренный голос адъютанта и скучное содержание свитка успокоили почти убаюкали собравшихся, то в конце всеобщее настроение вернулось к исходному негодованию. Гостиная вскипела возмущёнными возгласами, точно котлы хайту.

– Он – не один из нас и ничего о нас не знает!

– Деревенщина не может разбираться в делах города!

– Царевич, должно быть, ошибся… Знать никогда не подчинится сельскому старосте! Что за позор!

– Править Леддной – это не овец считать!

– И ему мы теперь что, должны новый дворец отстроить?! А он будет грести городское золото, как привык грести навоз?!

– Этот чин был обещан мне!

– С ума сошёл – мне! Лично почтенным военачальником Нэбвеном!

– А кто велел открыть врата акрополя, а? Да если б не я…

Среди подобных криков были различимы голоса и тех, кому разум не отказал.

– Да вы что, в конец обезумели, противостоять воле самого Императора?!

– Он – человек! Рэмеи поставили над людьми человека!

– Сын Солнца выбрал того, кому рэмеи доверяют, и нам нужно довериться его выбору!

Всё слилось в единую какофонию – и разумные доводы, и брань. Ренэф стиснул зубы, чувствуя, как подёргивается от злости хвост. Эти люди каждый раз ухитрялись сделать так, что от них у него звенело между рогами, но теперь превзошли сами себя.

«Терпение, – напоминал он себе. – Нэбвен просил проявить терпение…»

Адъютант рядом с ним вздохнул и покачал головой.

– Градоправитель Сафар, подойди, – позвал царевич, но его голос потонул в общем гуле. – Всем молчать! – рявкнул он тем своим тоном, которым обычно отдавал приказы отряду.

Воцарилась напряжённая тишина, вязкая, густая от ненависти – хоть хопешем разрубай. Солидная часть этого потока ненависти была направлена на самого Ренэфа – он это знал, да и не переживал особо.

– Градоправитель Сафар, подойди ко мне, – повторил он.

Мужчина подчинился, кажется, с облегчением. Рядом с царевичем ему явно было спокойнее. Взгляд рэмеи скользнул по его руке – перстень-печать мерцал чистым золотом на указательном пальце.

– Ради покоя в этом городе я произнесу то, что должен, ещё раз. Хотя видят Боги, как надоела мне ваша тяга любое собрание превратить в базар, – Ренэф чуть оскалился, стараясь, чтобы его голос звучал спокойнее. – Этот человек носит мою личную печать как знак моего благословения и как напоминание вам всем. Споря с ним, вы спорите со мной. И, как вижу, у многих здесь есть желание сделать именно это… – он прищурился. – Вы забыли, как началось наше знакомство, но я не забыл. Я помню, кто из вас поддерживал Ликира. Я помню, кто из вас улыбался мне в лицо, а сам молился, чтобы я сдох в одном из дозоров. Я помню, как некоторые ждали, когда я оступлюсь, в чём совершу ошибку, и уповали на неё. Я напомню вам: каждый из вас здесь занимает своё место исключительно по моей милости… и по благоразумию моих советников, убедивших меня, что полная смена леддненской верхушки принесёт городу вред. Но ведь я, – он недобро усмехнулся, – могу передумать. Мне претит ваша неблагодарность. Я выбрал одного из вас, из людей, рождённых на этой земле. А теперь вы тявкаете, что он для вас недостаточно знатен. Он не до конца знает ваши порядки, и вы можете помочь ему – на благо вашего же города. Но вместо этого вы пришли доказывать мне, что знания и навыки каждого из вас ценнее. Ну и кто же достойнее? Ты? – он указал хопешем на главного казначея. – Или, может быть, ты? – хопеш повернулся в сторону главы мастеровых. – А чем хорош вот, например, ты? – клинок указал на одного из представителей знати, и тот побледнел. – Ах да, ты родовитее… Да только кого из вас ни назначь, другим будет поперёк горла, это я уже понял. И на следующий же день вы придёте скулить, прося отменить приказ, – Ренэф фыркнул и положил хопеш обратно на колени. – Так вот… Мне абсолютно всё равно, что вы думаете о моём решении, находите ли его мудрым или проклинаете меня за него. Но если в чью-то башку забредёт мысль учинить мятеж, – он понизил голос, вложив в свой взгляд всё, что думал о них, – здесь есть кому его подавить. Да, через несколько дней я покину Леддну… я буду далеко. Но если до меня дойдёт хоть один слушок, что вы вредите человеку, которого я выбрал как наиболее достойного… вы вспомните день, когда я пришёл сюда, во всей полноте.

Они слушали его… и ненавидели ещё больше – даже не за грубость и презрение, а за то, что он вселял в них страх. Но Ренэф и не искал их любви. Он ценил тех, кто шёл за ним искренне. Остальные же пусть идут из страха, пока это служит общему делу.

Тишина затягивалась. Едва ли ругань пошла бы на новый виток. Спорить с царевичем в открытую больше ни у кого не хватало ни сил, ни смелости.

– Если на этом всё, можете расходиться, – проговорил Ренэф и кивнул одному из своих воинов.

Тот открыл дверь. Люди кланялись, произнося официальные почтительные слова – кто искренне, кто сквозь зубы, – и уходили. Вскоре гостиная опустела. Остались только Никес, Клийя, Сафар и Алия, и воин закрыл дверь.

– Вот ведь… негодяи, – устало и расстроено проговорила Алия, глядя на закрывшуюся дверь. – Подлые…

Клийя сочувственно погладила её по руке и что-то успокаивающе прошептала.

– Про мятежи не знаю, а вот усложнить нам жизнь кто-то вполне может попытаться, – вздохнул Никес. Его глаза упрямо сверкнули. – Но и не с таким справлялись.

– Благодарю тебя, господин мой царевич. Всё это… было непросто, – тихо проговорил Сафар. – И дальше тоже будет непросто, я понимаю…

– Помнишь, что я сказал тебе когда-то? – Ренэф нашёл в себе силы улыбнуться – эти люди его гнева не заслуживали. – Ты заправлял десятком полей, а теперь – несколькими десятками станешь. Ну, и село теперь у тебя побольше… со своим базаром и скотным двором.

Клийя тихо рассмеялась. Её смех оказался так заразителен, что подхватили и остальные.

Этот день выдался тяжёлым для всех, но важное дело было сделано.

* * *

Праздник отгремел несколько дней назад, и народные гуляния закончились. В эту ночь Леддна засыпала спокойная, непривычно тихая. Никес уже успел соскучиться по ночной тишине, ведь для городской стражи празднества были связаны не только с весельем, но и с пьяными драками на улицах, а то и с чем похуже. Хорошо хоть леддненская элита пока остерегалась предпринимать что-то посерьёзнее небольших учинённых «под шумок» беспорядков. Кто-то нарисовал углём похабщину, посвящённую выбору градоправителя, на белёной стене таверны. Кто-то спьяну кричал, что деревенщина не может управлять их прекрасным городом. Но дальше этого дело не зашло – народ был увлечён праздником. А после собрания городского совета и неприятной для многих речи Сына Солнца знать предпочла затаиться – не иначе как дожидались отбытия царевича.

Что до простых людей, они присматривались к новоприбывшим рэмеи и на рожон не лезли. К воинам царевича горожане уже привыкли, а вот чего ждать от коменданта гарнизона, да и вообще, что будет означать для всех превращение Леддны в настоящий имперский гарнизон, никто пока не понимал.

Никесу было известно больше, чем многим, и для него грядущие нововведения характеризовались одним словом: порядок. Он надеялся, что знать поостережётся устраивать мятеж, зная, что военачальник Хармехи поддерживает Сафара. Но в том, что собрания городского совета станут ещё менее приятными, чем раньше, командир стражи не сомневался. Не будет царевича, способного поставить каждого на место, но придётся как-то справляться.

Обходя дозором город, Никес всегда проходил и по акрополю. Эта ночь не стала исключением. Вид почерневшего остова дворца приносил ему удовлетворение. Ну а отсалютовать бронзовой голове демона, скалившейся на ворота, стало для него небольшим личным ритуалом, который переняли и другие стражники. Командир остановился в нескольких шагах. Морда чудища, ощерившегося в жутковатой ухмылке, в отблесках факела, казалось, оживала. Люди к ней привыкли, а многие уже воспринимали как своего рода защитника – новый символ города. Для Никеса это определённо было так. Бронзовоголовый демон принёс конец правлению Ликира, вернул командиру стражи отнятую жизнь.

– Так и думал, что найду тебя здесь, – раздался знакомый голос.

Никес обернулся и поклонился. Царевич улыбнулся и вскинул голову, глядя на таран и думая о чём-то своём. В темноте в отблесках факела его золотые глаза мистически мерцали, а лицо с этой почти мечтательной улыбкой казалось удивительно юным. Никес впервые подумал о том, что ведь сам он был старше рэмейского царевича, по крайней мере, по людским меркам. Подумал и удивился. Даже без своего доспеха и знаков власти, одетый в простую тунику, Сын Солнца оставался Сыном Солнца – непостижимым существом, вселявшим воодушевление и веру в победу всем, кто шёл за ним. Те, кто видел царевича в бою, кто сражался с ним плечом к плечу, уже не сомневались в правдивости легенд, что императорская семья происходит от Богов.

– Ты не против, если я присоединюсь к тебе в дозоре? – спросил царевич и усмехнулся. – Всегда хотел это сделать, да вот ни разу ещё не довелось.

– Почту за честь.

Уже вместе они двинулись дальше, обошли остов дворца и вышли на улицы, на которых расположились дома знати. Стражники Никеса немного отстали, а когда догнали, командир подал им знак, чтоб держались позади. Хотя кто знает, может, царевич и глупые разговоры скучающих блюстителей леддненского порядка был слушать не прочь.

Почти нигде в окнах уже не горели светильники. Если потушить факелы, можно было ясно увидеть звёздный узор на ночном полотне неба. Тишину нарушали только шаги воинов, редкий лай собак да шёпот ветра в садах и оливковых рощах, раскинувшихся меж богатых домов. Иногда издалека доносились голоса других стражников, возвещавших: «Всё спокойно!»

– В следующий раз я крикну, ладно? – сказал царевич, оглядывая дома, мимо которых они шли.

Никес улыбнулся и кивнул, потом свернул на ту улицу, что вела к дому Сафара и Алии. О том, что ещё не так давно имение принадлежало родителям Клийи, сторонникам бывшего градоправителя, продавшим Ликиру собственную дочь и ложно свидетельствовавшими, что командир стражи якобы участвовал в заговоре против рэмеи, уже никто и не вспоминал. Клийя их судьбой не интересовалась, а Никес только убедился, что они действительно покинули Леддну. Скорее всего, они подались в Митракис, но кто знает. Кто-то из леддненской знати интересовался поначалу, почему имение отошло неизвестным людям, но сама Клийя быстро пресекла все разговоры.

Никес с супругой часто бывали в гостях у Сафара и Алии – обсуждали дела города, да и просто говорили за жизнь. Других друзей у четы нынешних градоправителей в Леддне пока не было, зато недругов теперь хватало. А скоро, увы, появится ещё и целый сонм друзей мнимых – всех тех, кто мечтал бы из этой дружбы извлечь пользу. Но Никес знал, что там, где не хватит прозорливости ему, подскажет Клийя, а вместе они сумеют уберечь Сафара и Алию.

У дома они остановились. Окна были темны – здесь все уже спали. Сафар и Алия привыкли к жизни в деревне и ложились рано, а просыпались с рассветом.

– Пригляди за ними за меня, командир Никес, – проговорил царевич с непривычной для него мягкостью. – Им будет тяжело.

– Пригляжу, господин, – улыбнулся воин. – Они на своём месте… В Леддне ещё это оценят. Некоторые уже оценили.

Ренэф кивнул.

– Им нравится здесь, как думаешь? Мне-то они всего не скажут, – царевич усмехнулся.

– Очень нравится. Поначалу привыкали, да и страшно было вот так свою жизнь менять. Но теперь, думаю, многие сложности позади, – Никес чуть улыбнулся, вспоминая, каким уютным стал дом благодаря стараниям госпожи Алии – словно и не принадлежал никогда другим людям. – Они верны тебе, господин мой царевич, – добавил он, посмотрев на своего спутника. – Как и мы.

Сын Солнца кивнул.

– Знаю, Никес. Поэтому никогда не забуду вас и этот город, как бы мой путь ни сложился дальше.

– Ты… Мы можем надеяться, что ты ещё вернёшься сюда, господин? – спросил Никес, в очередной раз понимая, что уже просто не представляет, какой будет Леддна без Сына Солнца. Со дня на день царевич должен был уехать, возможно, навсегда…

Рэмеи чуть улыбнулся – как показалось командиру стражи, с некоторой печалью.

– Мне бы этого очень хотелось… Идём дальше. Хочу обойти как можно больше, пока Ладья Амна не поднялась.

К вратам акрополя они возвращались в молчании.

– Сейчас, господин, – тихо напомнил Никес, когда они вышли к началу тропы, спускающейся к нижнему городу.

– Что сейчас?

– Ну… крикнуть хорошо бы сейчас.

– А! – рэмеи тихо рассмеялся и окинул взглядом спящий город, скрытый в ночной дымке. В его взгляде была гордость и почти нежность. То, что судьба Леддны была ему не безразлична, Никес понял уже давно. Но кажется, царевич ещё и по-своему полюбил город.

«Всё спокойно!»

Сильный голос Сына Солнца прокатился над тропой, подхваченный эхом где-то на улицах, как будто Леддна отозвалась ему. Было в этом что-то правильное и глубоко символичное – как мистическое заверение в том, что и впредь всё здесь будет хорошо. Спокойно.

Глава 10

Они отозвались, пришли той же ночью – молча собрались в одном из молельных дворов в ожидании своей участи, уставшие, бесстрастные. Что-то похожее на страх проявили только самые молодые, послушники – юноша и девушка, да и те не отступали, только тесно прижались друг к другу. Трое жрецов – двое мужчин и одна женщина – да двое послушников, вот и вся община мятежников, которую Хархафу оказалось обнаружить не под силу. Были ещё Перкау и Лират… И загадочная женщина, осквернившая останки наследника. Восемь, всего лишь восемь!.. Ввосьмером они удерживали этот храм от разрушения, и ввосьмером едва не обернули Владыку против жречества Стража Порога!.. Глядя на них, Хархаф с трудом мог представить, как им вообще удалось то, что удалось. Но сейчас они точно лишились души и воли – без Перкау, без Лират, в преддверии того, что было почти равно уничтожению их храма.

Он обвёл всех усталым взглядом и сухо уточнил:

– Больше никто не придёт?

– Больше никого нет, – ответил один из жрецов.

– Что с Лират? – спросила женщина.

– Она… ушла, – ответил Хархаф, вспоминая шелест лёгких крыльев смерти в покоях подготовки.

Они поняли то, что стояло за его словами, – видимо, и к этому Лират их готовила. Никто не выразил ни протеста, ни удивления.

– А мы? – спросил второй мужчина.

– Вы отправитесь с нами в столицу, к Первому из бальзамировщиков, – ответил Хархаф. – А пока я прошу передать мне ваши амулеты, знаки вашего посвящения. Владыка даровал ваши жизни мудрейшему Минкерру. Но ваше служение Стражу Порога окончено.

Они медлили, цеплялись за последнюю нить – за то, что составляло для них смысл жизни.

Хархаф ощутил за своей спиной присутствие Кахэрки и её псов. Неслышно преемница Минкерру выступила из теней, посмотрела на собравшихся. Что было в её взгляде, Хархаф не видел, да только под этим взглядом они один за другим подошли и сложили амулеты. Но не к ногам Хархафа – к её ногам.

Последней подошла девушка-послушница, совсем ещё юная. Она нашла в себе смелость поднять взгляд на Кахэрку и тихо, с чувством сказала:

– Вы несправедливы к нам…

– Страж Порога всегда справедлив, – бесстрастно ответила жрица и кивнула Хархафу.

– Сегодня ночуем в храме, завтра – за его пределами, – коротко сообщил он. – После – ладьёй в Кассар, оттуда в столицу без всяких отлагательств.

Откуда-то издалека завыли псы, и он внутренне содрогнулся.

– Стая с нами не пойдёт, – печально изрекла женщина из общины. – Наше служение может быть закончено… отнято у нас. Но их служение – вечно.

Ей никто не ответил. Хархаф собрал амулеты, потом распорядился о том, чтоб солдаты накормили… мятежников, пленников? Жрец не знал, как думать о них. И почему он представлял, что всё будет иначе, сложнее? Всё то время, пока он искал их, Хархаф готовился к тому, что придётся сражаться, увещевать. Но, похоже, Лират действительно сделала больше, чем он ожидал. К тому же вместе с угасанием воли их оставили и силы – сколько дней они скитались по подземным лабиринтам некрополя, скрываясь от преследования?

Тихое, глухое отчаяние владело храмом, накатывало волнами. То же отчаяние владело и жрецами, этот храм оживлявшими. Последний рубеж, что пытался выстоять более тридцати лет после войны, рассыпа́лся вместе со всеми его страшными тайнами.

Позже Хархаф пошёл за Кахэркой. Он нашёл её в святилище в нижних залах подготовки, над телом Лират. Бальзамировщик замер на пороге, не желая тревожить её.

– Помоги мне, – мягко велела Кахэрка и указала на один из столов подготовки.

Хархаф поспешил исполнить её просьбу. Он поднял Лират без труда – её тело было сухим и лёгким – и перенёс, куда велела жрица. Что собиралась делать Кахэрка, он не знал, но подчинился. А сама бальзамировщица подошла к плетёным сундукам, достала оттуда чистый лён и благовония. Запасы общины были скудными, не то что в столичном храме, но необходимое у них нашлось.

Хархаф всё же решился и спросил:

– Мудрая Кахэрка… Она пожелала упокоиться здесь, но ведь у нас нет семидесяти дней. Неужели мы просто оставим её тело?

Тень улыбки коснулась губ бальзамировщицы, и она покачала головой.

– Верно, семидесяти дней у нас нет. Придётся поступить иначе… Но пока нужно закончить подготовку.

Вдвоём они сняли тёмные запылившиеся одежды Лират, омыли её тело, натёрли маслами, как подобало, – совершили всё то, что предшествовало погружению плоти в натрон. Но, похоже, Кахэрка не собиралась извлекать органы или заливать внутрь тела масла, растворявшие внутренности за определённое число дней. Она лишь уложила тело в приличествовавшую позу и отвлеклась, внимательно оглядывая отрезы льна и откладывая в сторону подходящие.

– Что теперь, мудрая?

– Теперь… теперь немного подожди…

Никогда прежде Хархаф не был свидетелем подобного и не думал, что когда-нибудь подобное увидит ещё хоть раз. Он знал молитвы, способные на какое-то время удерживать тело от распада, но это…

Кахэрка погладила своих псов, шепнула им что-то, потом занесла ладони над телом Лират и склонилась над мёртвой жрицей. Хархафу показалось, что он улавливает биение сердца преемницы Минкерру, то, как это биение замедлялось. Едва слышимый шорох пронёсся по покоям подготовки, холод заставил его содрогнуться. Не сразу он понял, что шелест, похожий на звук листов бумажного тростника, исходил от плоти. И плоть эта на глазах иссыхала, словно всю влагу померкнувшей жизни Кахэрка похищала. С каждым тихим вздохом жрицы живой таяло тело жрицы мёртвой, пока не остался лишь иссохший остов, подобный тому, какой бальзамировщики извлекают из натрона.

Кахэрка распрямилась, пошатнулась, но осталась на ногах, удержавшись за одного из своих псов. В её тёмных глазах плескалась чернота первозданной ночи, сумерки древних некрополей. А Хархаф переводил взгляд с её лица на мёртвое умиротворённое лицо Лират и не мог поверить собственным глазам. Он даже прикоснулся к коже мумии – та была сухой, как свиток.

– Вот так, – спокойно, словно не произошло ничего необычного, промолвила Кахэрка, окинув взглядом тело. – Остальное сумеешь закончить и без меня. Мне нужны отдых и сосредоточение перед тем, что предстоит завтра. Оставь её под статуей Ануи, здесь, рядом с покоями подготовки. Это – сердце храма, где она пожелала упокоиться.

С этими словами бальзамировщица неспешно направилась к выходу, и священные звери скользили за ней.

– Мудрейшая Кахэрка… – подал голос Хархаф, не сумев удержать мучивший его вопрос. – И с живыми… с живыми такое тоже возможно?

Она полуобернулась и усмехнулась.

– Всё возможно. Но это, брат, уже шаг к запретному искусству Стража Порога.

* * *

– Куда мы? – тихо спросила Тэра, следуя за Бернибой всё глубже в храм.

Руки Хэфера девушка не выпускала… или же он не выпускал её – уже сложно было сказать, да и не так важно.

Лики Богов, нэферу и священных животных приветствовали наследника со стен храма. Здесь царевич чувствовал умиротворение, и даже огонь внутри ненадолго стихал, убаюканный прохладой Западного Берега. Так спокойно Хэферу в последний раз было ещё в храме Перкау, когда он только постигал заново свою жизнь, когда грядущая битва казалась далёкой, и он мог позволить себе обманываться, будто останется там навсегда. Так же спокойно было только в объятиях Тэры… Здесь его восстановленное тело чувствовало животворное дыхание возрождённого Бога, чью судьбу он отчасти повторил.

– Ещё немного, – жрица улыбнулась им через плечо.

Наконец они остановились. Рельефы, которыми древние художники расписали стены, рассказывали известную во всех уголках Империи легенду. Этот коридор вёл к святилищу с наосом, если Хэферу не изменяло чутьё и знание внутренней архитектуры храмов.

Берниба остановилась и подняла светильник, озаряя изображение преклонившего колени перед крылатой Богиней мужчины-нэферу в окружении псов. В руках его были дары, а знаки на стене передавали текст одной из молитв Аусетаар. То был Ануи в облике предводителя нэферу и первого жреца Владычицы Таинств.

– Рэмеи подобны нэферу, – тихо проговорила Верховная Жрица. – Ануират подобны Первому из нэферу. Мы – плоть от Его плоти, прошедшие великую трансформацию.

Тэра затаила дыхание, внимая. Хэфер почти физически чувствовал, как она впитывала каждое слово, хотя Берниба водила её в храм уже не в первый раз.

Огонь светильника выхватил следующую сцену – Владычица Аусетаар выбирала Ануи своим супругом, первым Владыкой. Но преображению не суждено было состояться. Сатех бросил свой народ – хайту – на народ нэферу в очередную войну. Согласно легендам, войны на демоническом плане никогда не стихали, и лишь существование Таур-Дуат на земле даровало народу нэферу победу. Пока царил Закон на земле, царил он и на остальных планах бытия. Это отображало миропорядок, баланс энергий, ведь всё в мире было воплощением и персонификациями Замысла и живой творческой энергии Амна.

– Сатех одержал победу и в гневе расколол изначальную форму Ануи, и разметал осколки по земле, в праве властвовать над которой Ему было отказано, – нараспев Берниба произнесла слова легенды. – Четырнадцать осколков. Четырнадцать первых сепатов Таур-Дуат.

На следующей сцене Владычица Таинств защищала народ нэферу от гнева Сатеха, уводит от истребления и оплакивала возлюбленного супруга. Иногда Хэфер пытался представить, какие события на земле происходили в то время, скрываясь за тайным смыслом легенд. Представить мир, в котором не было Закона, он не мог, потому что тогда не существовало и формы – лишь бесконечное движение энергий, мечтавших этой формой стать. Таков был Сатех. Формой, упорядочиванием была Аусетаар. Но Берниба говорила сейчас не о тайных смыслах – по крайней мере, не об этих.

– В печали своей и великой любви Владычица Аусетаар нашла Его суть в первозданном мраке, собрала осколки воедино. Именно великая любовь к Избраннику помогла Богине завершить трансформацию супруга. Ануи был первым, кто шагнул на Западный Берег и вернулся в новом качестве, стал тем, кем мы знаем Его теперь, – Божеством, Защитником и Владыкой Мёртвых, Хранителем Вод Перерождения. Тем, кто дарует Перерождение другим…

Ладонь Бернибы с величайшим почтением коснулась изображения крыльев Аусетаар, обнимавших Ануи, и скользнула к следующему изображению – Ануи, выходившему Псоглавым Божеством из объятий своей Богини. Что-то разомкнулось в разуме Хэфера. Сколько раз сам он вспоминал эту легенду применительно к себе?..

– Ты – его Аусетаар, – доверительно сказала Берниба Тэре. – Та, что сумела найти его суть во мраке и собрать осколки воедино, даровать новую жизнь так, как недоступно никому из живущих. А ты, – взгляд невероятных изумрудных глаз устремился к царевичу. – Ты прошёл трансформацию, шагнул на Западный Берег и вернулся в новом качестве. Ты мог бы разделить торжество и величие Ануи… – её взгляд стал тяжёлым, и скорбь в нём смешивалась с чем-то ещё – с затаившимися тенями древней, как кровь Ануират, ненависти. – Но выбрал величие Владыки Первородного Огня.

Тэра сжала руку Хэфера и прежде, чем он успел ответить, заявила:

– Хэфер остался наследником божественного Ваэссира. Он – будущий Владыка Обеих Земель. Мне ли не знать.

Царевич привлёк свою жрицу к себе, скрестил руки поверх её плеч в защищающем объятии и чуть коснулся губами волос.

– Ты спасла меня, – тихо подтвердил он и с вызовом посмотрел на Бернибу: – Ты сомневаешься, мудрая?

Ануират покачала головой.

– Затем я и привела вас в сердце нашего храма, куда нет пути ни людям, ни рэмеи. Это – акт нашего безграничного доверия Тэре, избраннице Ануи. Сегодня я лишь хотела показать то, о чём уже говорила: другие назовут тебя отступницей, но я и мой род видим в тебе жрицу, избранная.

Хэфер почувствовал, как плечи девушки чуть дрогнули, и выпустил её.

– Благодарю тебя, – полным сдерживаемых чувств голосом проговорила Тэра и поклонилась Бернибе.

Верховная Жрица чуть улыбнулась и снова провела ладонью по крыльям Аусетаар.

– Женщины… Мы – ваша защита, мы – те, кто выкармливает вас своей жизнью и помогает встать на ноги. Мы – те, кто собирает вас по частям в моменты вашей слабости и поражений. Мы – те, кто питает вас Силой, когда ваша собственная Сила иссякает… Мы – ваш приют и ваш последний предел…

Рэмеи чтили своих женщин, ведь не было друг без друга ни Богов, ни Богинь, одной Силы без другой. И даже сам Владыка нуждался в царице, в равной себе, в той, кто могла стать матерью народа.

Взгляд Хэфера скользнул на следующую сцену – Ануи в бою, и Аусетаар, стоявшая за его спиной, воздевала руки в древнем женском жесте защиты. Так часто изображали цариц, а потом традицию подхватили и другие, изображая своих жён, матерей, сестёр с этим же жестом. Последний предел, благословение, неизменная защита и поддержка.

Та, без кого невозможны ни битвы, ни великие свершения…

Для него всем этим стала Тэра. И когда в моменты единения он шептал ей «моя жизнь», это не было лишь выражением восторга пылкого влюблённого – это было истиной.

В следующий миг Берниба вдруг резко привлекла Тэру к себе, прижала её спиной к своей груди, продолжая смотреть на Хэфера тяжело и обречённо. От неожиданности девушка ахнула.

Полыхнул внутри огонь, опаляя кости. Ярче вспыхнул и огонь в светильнике Бернибы, когда царевич подался вперёд, оскалился.

– Отпусти, – тихо, угрожающе приказал Хэфер, пригвождая взглядом Верховную Жрицу.

– Всё хорошо, – поспешила заверить его Тэра, кладя ладони поверх руки крепко не то державшей, не то обнимавшей её Бернибы.

– Не зная любви, Владыка Каэмит опалил Владычицу Таинств, и она получила вторую ипостась – Госпожи Очищающей Боли, – пропела Ануират точно в трансе. – Ты знаешь любовь, Хэфер Эмхет, потомок Ваэссира, наполненный животворным дыханием Ануи?.. Всё ещё знаешь?.. Вижу, что да… И это поможет тебе совершить верный выбор, когда придёт срок.

Тэра сделала попытку высвободиться, но Ануират превосходили силой и людей, и рэмеи.

– Я не причиню тебе вреда, дитя, никогда, – ласково проговорила она. – Я привела тебя сюда сегодня ради посвящения. Ты ведь чувствуешь, что твой Дом – здесь…

Берилловые глаза девушки распахнулись от изумления, но слова Бернибы отразились в них истиной. Хэфер замер. Но уже в следующий миг огонь лизнул грудную клетку, помог сбросить оцепенение, напомнил об обмане.

– На ритуал крови Ануират мы не давали своё согласие.

В его голосе был металл. Берниба, помедлив, выпустила Тэру, и та устремилась к Хэферу.

– Всего лишь посвящение, – мягко возразила Верховная Жрица. – К тому же сейчас речь идёт не о твоём выборе, господин мой царевич… – глядя в глаза Тэре, она спросила: – Разве не этого ты всегда хотела? Чтобы жрецы признали тебя одной из них, признали посвящение, которое ты и без того прошла по воле нашего Бога! Что тебе до жрецов-рэмеи, когда Ануират, дети Стража Порога, готовы назвать тебя одной из нас, – Берниба улыбнулась и протянула руку с раскрытой ладонью. – Прими дар Верховной Жрицы этой общины. Я готова провести тебя через посвящение.

Хэфер отчётливо ощутил, как Тэра ускользает от него. Но столь же отчётливо он осознавал, что если произнесёт сейчас хоть слово, позволит себе решить за неё – что-то меж ними будет потеряно безвозвратно.

Тэра подняла на него взгляд – растерянность в её глазах сменилась спокойной уверенностью. Как и сам Хэфер, она помнила: царевич Эмхет хранил Закон, а согласно законам Империи, человек не мог пройти посвящение дальше определённой ступени. Знала это и Берниба, и сейчас бросала ему вызов вполне осознанно. Верховная Жрица подталкивала его к выбору, уже почти не утаивая своих намерений.

– Я… всегда хотела, да, – произнесла Тэра наконец, по-прежнему глядя в глаза Хэферу. – Но я хочу сделать это правильно.

С этими словами она переплела свои пальцы с его. Этот простой жест усмирил пламя, что уже разгорелось у него внутри.

Берниба опустила руку и грустно усмехнулась, качая головой. Коридор погрузился в тишину, наполненную лишь шёпотом древних легенд, запечатлённых на внутренних стенах храма.

– Что ещё ты хотела показать нам, мудрая? – спросила Тэра так, словно и не было только что скрытого боя за неё.

– Лишь напомнить тебе самой о том, что ты бесценна для всех нас, – с печалью улыбнулась Верховная Жрица, а потом перевела на Хэфера ставший отрешённым взгляд:

– Ну а тебе, господин мой царевич, я тоже желаю показать кое-что… кое-что, не предназначенное больше ни для чьих глаз.

…и сжигаю паутину обмана пред твоим взором…

– Я готов, – кивнул Хэфер, чувствуя, как через Тэру к нему возвращался покой.

– И не для моих глаз? – взгляд его жрицы гневно сверкнул, и она крепче сжала руку царевича.

– Только для его, – мрачно улыбнулась Берниба, – наследника Ваэссира, что воплотил в себе Дар Ануи, но выбрал Первородное Пламя…

* * *

Павах вздохнул, устало потирая ладонью лоб. Без старика он бы и вовсе не справился с расшифровкой текстов – скрытые символы, более архаичная, чем та, к которой он привык, фразировка… Рэмеи хоть и жили согласно традициям вот уже столько веков, а всё же сознание предков не всегда легко было постичь… особенно если предки эти выражались иносказательно, а то и вовсе забывали что-то упомянуть. Как и следовало ожидать, никто из тех, кого когда-либо касалось Проклятие Ваэссира, не оставил дневников. Личные переживания вообще редко доходили до потомков – только то, что было достойно сохранения в вечности: мудрость, наставления, священные тексты, знания.

Но знания о Проклятии Ваэссира были скудны – редкие крупицы золота, рассыпанные в речном иле. В основном встречались предостережения. Владыка карал врагов. Золотая кровь умела защищать саму себя. Проклятие Богов в вечности. Чужая смерть на плече. Жизнь, утекающая к призракам. Служение через Проклятие…

Кажется, он умудрился задремать над очередным свитком, потому что отчётливо услышал вдруг до боли знакомый голос, стучавший в висках вместе с кровью:

«Ты ещё послужишь мне, Павах из рода Мерха! Твой долг предо мной не исполнен».

Павах вздрогнул и очнулся, как от удара. Впрочем, удар и правда имел место – писец отвесил ему подзатыльник.

– Э, ты чего тут, дрыхнуть удумал? – ворчливо спросил старый Таэху. – Время – бесценно! Что ты тут вычитал только что, говори?

– Служение через Проклятие. Хайту знают, что это такое! – раздражённо ответил Павах. – Я не хранитель свитков, а воин.

Писец не поскупился на ещё один подзатыльник.

– Похоже, раньше детей вельможных родов воспитывали куда лучше и обучали более разносторонне, – поджав губы, заявил он. – Эдак мы всю мудрость рэмейскую растеряем в веках… Ну ничего, для того я здесь – восполнить твою нехватку знаний. А ты не туп, как древко копья, даже не прикидывайся.

– Вот спасибо, – усмехнулся Павах.

– По́лноте скалиться, шакалёнок, – беззлобно отмахнулся писец, отчего-то связав его с Ануи. – Служение через Проклятие – это как раз то, что мы пытаемся о тебе понять. И самое близкое, что я нашёл у нас – вот эта часть.

Торжественно он выложил перед Павахом свиток, который, помимо надписей, был украшен некогда ярким рисунком ладьи с гребцами и кормчим. Бывший телохранитель посмотрел с надеждой, но увидев знакомую вязь иероглифов, фыркнул.

– Сказка о Храбром Инени? Ты серьёзно? Сказка?!

– Я что, ошибся про древко? – нахмурился писец.

– Да ведь это каждый ребёнок знает! Сказка про то, как Владыка устремился к Малахитовому морю сражаться с бурей, грозившей накрыть Обе Земли, и пропал. Инени единственный, кто услышал его зов, единственный из всего войска, кто пришёл на помощь. Владыка победил бурю, а после наградил Инени. «Осы́пал его милостями, даровав бессчётное число вещей драгоценных и прекрасных и в придачу – богатое имение подле себя».

Павах разочарованно отвернулся от свитка, а про себя подумал, что старик уже и правда выжил из ума.

– Много времени я потратил на тебя. Почитай целый месяц уже тут с тобой сидим, – вздохнул писец, – а ты не соизволил научиться главному: сопоставлять разрозненное.

– Я знаю, что ни одна сказка и легенда не написана просто так. Но что ты хочешь, чтобы я увидел здесь?

Потрескавшийся коготь писца ткнул в один из столбцов текста, но аккуратно, не касаясь древней поверхности листа бумажного тростника.

– А какая, по-твоему, «золотая нить, прожигавшая сердце», привела Инени в сердце бури? Почему он единственный из всех услышал зов пропавшего Владыки?

Павах вздрогнул и посмотрел в текст, впервые читая его по-новому, выхватывая отдельные фразы.

– …И золотая нить, прожигавшая сердце, вела его сквозь чёрную бурю, где взор смертных был бессилен, – на зов Владыки. А как почувствовал он, что нить натянулась, запела, точно струна храмовой арфы в умелых руках музыкантши, так уж и вывел он ладью в сердце шторма и протянул руку золотому соколу… – воин поднял взгляд на писца. – Это…

– Дальше, – велел старик, ткнув в следующий столбец.

– Отяжелели крылья сокола в сражении с силой неравной, ибо никто не слышал, как созывал он войска свои на помощь.

– Не здесь, ниже.

– …Но запела струна, как испил он жизни Инени, и поверг он врагов своих. И был тогда сам Инени гибнущим соколом, а не кормчим ладьи. А как окончилась битва и отступила буря далеко от пределов Обеих Земель, предстал пред Инени Владыка в ослепительном своём величии. И прояснился тогда затуманенный сумерками Западного Берега взор Инени. И молвил Владыка слова, от которых сердце его возвысилось и освободилось…

Павах замолчал, позволяя смыслу прочитанных слов осесть в нём. В этой сказке ничего не говорилось о дарах Императора – здесь говорилось о совсем другой награде, о такой награде, на которую он не смел уповать.

– Прежде Храбрый Инени, первый кормчий, который вышел в Малахитовое море, сумел обогнуть горы и добраться до северных земель, звался Инени-отступником, – усмехнулся хранитель свитков. – А сохранилось это в истории только лишь потому, что он искупил своё преступление. Потому что имена отступников история не сохраняет… Да, Таэху многие сказки рассказывают совсем иначе.

В сердце Паваха зарождалась безумная надежда.

– Стало быть, пусть и в сказке… но так уже было, – выдохнул он. – Служение через Проклятие…

– Инени отдал свою силу и свою жизнь Владыке, придя на зов по собственной воле. Милостями и дарами Император осыпал его после смерти, подарив ему не богатое имение, а роскошную гробницу и память в веках подле себя, – тихо ответил писец.

Павах с горечью рассмеялся.

– Думаешь, я смерти боюсь или желаю «бессчётное число вещей драгоценных и прекрасных»? О нет… Сейчас я бы отдал всё, чтобы услышать зов сокола – хоть бы даже с самого Берега Мёртвых!

– Ты слышишь зов. Нить крепнет, – повторил он слова Сэбни и Джети.

– Очевидно, в жизни, в отличие от сказки, «золотая нить, прожигающая сердце», не поёт, как струна храмовой арфы. Мой господин взывает ко мне, но я не в силах найти к нему дорогу…

– Однако ты по-прежнему служишь ему.

– Да-а-а… как говорил мудрейший Джети, моя жизнь и без того изливается к нему. На том мне и сто́ит успокоиться, ведь выпускать меня отсюда на поиски никто не собирается, – Павах резко поднялся, не в силах больше смотреть на свитки. – Я устал. Отпусти меня на сегодня, мудрый.

Писец вздохнул, качая головой.

– Так ведь бежать всё равно некуда – пустыня кругом, да и ты сам себе вечный спутник, – он посмотрел на Паваха как на Паваха, на живого рэмеи, а не как на свой будущий свиток, что случалось редко. – Полноте, садись… просто побеседуем, а?

– Ты не умеешь просто беседовать, мудрый, – усмехнулся Павах, но, помедлив, всё-таки сел.

– Ты думаешь, я дальше шелестящих голосов своих друзей не слышу… и в чём-то ты прав. Но тебя я слышу, мой будущий друг, – то, что ты говоришь, и то, что не говоришь.

– Много вокруг меня тех, кто может прочесть меня, точно свиток, – развёл руками воин. – Так прочтите уже.

– Не так уж это и сложно, – усмехнулся старик. – Пытаешься оправдать для себя, что сделал, а до конца не выходит. Но и отступить от сделанного не желаешь, хоть и желаешь искупить последствия. Тяжело тебе, Павах из рода Мерха. На такое разум не рассчитан – треснет, как прогнивший саркофаг, да в труху рассыплется. И какой с тебя тогда прок?

– А теперь какой? – мрачно уточнил Павах. – Кроме того, чтоб пополнить твой архив.

– С трухой промеж рогов ты хранилищу Обители не поможешь, – хихикнул писец. – И так туговато порой соображаешь… Много дней за тобой наблюдаю, сам вижу, что ты готов быть Храбрым Инени. Надо только нить струной сделать, а в том я подсобить могу.

– Ты… поможешь мне? – недоверчиво переспросил Павах. – Я ведь уже просил, умолял мудрейшего Джети…

Старик подался вперёд, сжал его плечо цепкими, как когти птицы, сухими пальцами.

– Не выпущу тебя отсюда, покуда всего не увидишь. Поймёшь тогда, что за буря идёт, и кто из неё может выйти – из-за тебя… или благодаря тебе. А после слово за тебя замолвлю. Направишь ладью в сердце бури по зову своего Владыки. Может статься, это нынче будет важнее знания, которое ты утаиваешь. Может статься, это нынче всего важнее…

– Благодарю тебя, – выдохнул Павах, боясь, что хранитель свитков передумает.

– Иди уж. Завтра… завтра я расскажу тебе про первых Владык.

– А культ…

– Ш-ш-ш! – писец замахал на него руками, совсем как в их первую встречу. – Иди. Думай.

* * *

Следующую ночь они провели в шатрах на границе, где к плодородным землям храма подступала пустыня. Никто не разговаривал, даже не перешёптывался – молча ели у костра и вглядывались, вслушивались в ночь.

Хархаф есть не мог – кусок не лез в горло. До боли в глазах он всматривался в темноту, в очертания некрополя за рекой, в огромный силуэт полуразрушенного храма, возвышавшегося над садами, и безмолвно повторял данное себе обещание – не забыть и возвращаться сюда в каждый из своих визитов в Кассар.

Днём он помог Кахэрке обойти храм. Они закрывали, запечатывали двери наосов, а отдельно стоящие статуи – кроме колоссов у врат – накрывали оставшимися отрезами льна. После Кахэрка отослала его вместе со всеми и вот теперь одна исполняла волю Владыки и Первого из бальзамировщиков.

Тоскливо подвывали шакалы со стороны некрополей, и им вторили голоса псов-стражей. Хархафу было больно дышать, и он не находил в себе сил обернуться к общине мятежников. Но каково было Кахэрке, он представить не мог… и не хотел, боялся. Тёмная вестница, длань Первого из бальзамировщиков, палач… Она сейчас вершила то, что, наверное, никому, кроме неё да самого Минкерру, не было по силам. А Хархаф мог только молиться Стражу Порога, чтобы простил их, и стараться не слышать вой, не слышать тихий плач за спиной, которому вторило его сердце.

Лишь на следующую ночь вернулась Кахэрка, и взгляд её казался безжизненным, а голос звучал глухо, когда она велела готовить ладью. За дело все взялись с радостью – слишком устали ждать в неведении и бояться.

Хархаф не спрашивал – это было лишним – лишь поклонился и тихо доложил, что всё спокойно.

С рассветом ладья унесла солдат, остатки общины, двух столичных жрецов и саркофаг с мумией Сенахта Верного. Восходящее солнце вызолотило реку и холмы некрополя, прогнало жуткие тени. На тёмный помертвевший каменный колосс полуразрушенного храма никто старался не оглядываться – даже Кахэрка смотрела только вперёд.

Глава 11

Их новая встреча прошла в имении одного из верных царице вельмож. Званые обеды и ужины не были редкостью у столичной элиты. Рэмеи всех сословий вообще любили принимать гостей, хотя мало кто был рад приветить у себя кого-то из бальзамировщиков раньше срока. Но Таа был таким же союзником царицы, как и вельможа, и в этом доме ему были почти что рады. Прочие гости, правда, старались держаться от него в стороне, но жрецов Стража Порога таким было не смутить.

Изысканные блюда и лучшие столичные танцовщицы, грациозные, как жрицы Золотой, – да, хозяин дома умел устраивать приёмы на славу и уж тем более расстарался на радость царице. Даже Таа оценил, хотя до женских прелестей снисходил редко и светскую музыку не слишком ценил.

Амахисат потягивала дорогое золотистое вино, благосклонно взирала на танцующих девушек и переговаривалась с хозяином и парой влиятельных рэмеи о грядущем повышении пошлин на товары из-за гор в связи с обострившимися отношениями с соседями. На Таа она не смотрела, но бальзамировщик умел ждать. У Владычицы найдётся для него время, ведь она сама вызвала его. И лишь когда гости уже стали расходиться, и царица подозвала к себе хозяина дома, чтобы поблагодарить лично, она сделала знак и Таа.

– Образцы редкого льна, поставляемого в столичный храм Стража Порога, – бесстрастно сообщил бальзамировщик, с поклоном передавая царице плетёный ларец.

– Никогда не рано готовиться к вечности, – усмехнулась Амахисат, и вельможа тихо рассмеялся, согласно кивая. – Благодарю, мудрый.

– Всегда рад служить тебе, – Таа поклонился и коротко взглянул на хозяина дома.

Вельможа правильно понял его взгляд и поспешил занять других своих гостей.

– Наш высокопоставленный гость не собрал желанных плодов в ходе первой болезненной встречи, – негромко сообщил бальзамировщик, провожая взглядом танцовщицу с лютней.

Та одарила жреца призывной полуулыбкой и махнула хвостом, отчего мелодично зазвенели украшавшие его золотые и серебряные браслеты.

– Надо тебе почаще выбираться в свет, – с улыбкой заметила царица. – Кого-то, видишь, совсем не заботит, что твои руки служат смерти… Я и не ожидала, что получится с первого же раза.

– Служение Стражу Порога в моём положении почти не оставляет свободных минут, Владычица, – Таа развёл руками. – А под сенью наших храмов не место хрупкой юной красоте… Они добьются своего – он и два целителя из числа искуснейших. Я буду рад стать тому свидетелем.

– Не сомневаюсь ни на минуту… Но мы всё же в столице, а не в Кассаре, где, пожалуй, радостям сердца и утехам плоти и правда не место, – пожала плечами царица и пригубила ещё вина.

– Кассар возвышает сердца, но не облегчает ношу, – вздохнул Таа. – Нет добрых вестей.

– Печально это, мудрый… чрезвычайно печально, – взгляд царицы стал холоднее. – Я начинаю думать, что твоя сестра тебя опередила.

Лицо Таа осталось непроницаемым, хотя при упоминании о Кахэрке ему захотелось скрипнуть зубами. В конце концов, он не знал, какие именно распоряжения отдал ей Минкерру. Что если ей действительно удалось то, что пока не удалось ему?.. Нет, не могло такого быть. Ей ещё предстояло привести в исполнение приказ Первого из бальзамировщиков.

– У неё нынче много других забот, Владычица.

– У всех нас полно забот, мой друг. Но одна из них тяготит больше прочих, – веско заметила Амахисат. – Если не справимся с ней, многое потеряет смысл, не находишь? Но что ж, по крайней мере сегодня ты порадовал меня. Отрезы редкого льна – как раз то, что нужно.

– Счастлив слышать это, – всё так же бесстрастно ответил бальзамировщик. – Позволь узнать, госпожа… Это касается прочих наших забот.

Царица милостиво кивнула.

– Что повелишь делать с другим гостем наших храмов? Ведь ты не забыла о нём?

Лицо Владычицы не изменилось. Она сделала жест слуге, чтобы наполнил чашу ей и бальзамировщику. Таа терпеливо ждал, пока золотистый напиток наполнит кубки до краёв, пока Амахисат насладится вкусом…

– Его время ещё не пришло, – изрекла царица наконец. – Его время… зависит от вестей, которые я получу в четвёртом месяце Сезона Жары.

* * *

Сновидение ускользало, оседая где-то в недрах памяти. Павах не хотел просыпаться, силился ухватить образы, но забыл подробности даже прежде, чем открыл глаза. Сон оставил после себя странное приятное ощущение – странное потому, что бывший телохранитель уже довольно давно не испытывал ничего приятного. Кажется, ему снилось что-то о приключениях Храброго Инени, но он не был уверен.

Сказка, переплетавшаяся с его жизнью… Без старика Таэху ему бы и в голову не пришло, что хорошо знакомая каждому рэмеи с детства сказка на самом деле связана с Проклятием Ваэссира. Сказители как следует постарались замаскировать суть, видимо, чтобы не оставить надежды, а значит – и лазейки. Преступление против золотой крови оставалось таковым без путей к отступлению. К тому же не осталось свидетельств о том, что именно сделал Инени изначально, чем навлёк на себя Проклятие, которое после сумел искупить. Было ли его преступление совершено против того Владыки, которого он в итоге спас, или против другого Эмхет? Искупил ли он деяние службой тому же Эмхет или другому?..

Павах потёр лицо ладонями, прогоняя остатки сна. Ко всему этому его не готовили. Никогда он не представлял, что его жизнь сложится вот так. Никогда он не думал, что интересы его рода, амбиции, подогретые и поддерживаемые царицей, затмят в его сердце даже многолетнюю дружбу. Но его выбрала Владычица – воплощение божественности, та, что стояла ближе всех к Силам, направлявшим течение жизней в Таур-Дуат, за исключением только самого Императора.

Его судьбой было служить другому Эмхет, возвести на трон того, кто защитил бы интересы всех древних родов. Когда-то это казалось почти что легко… Когда-то он верил, что совершает необходимое для своей любимой земли. Предательство не несло радости, но оно было необходимостью! Ренэф должен был взойти на трон. Сестра Ренэфа, будущая Великая Управительница, стала бы супругой Паваха, как и обещала Владычица. Хэфер был бы похоронен с почестями, воссоединившись с божественным предком до того, как продолжил бы нежеланную многим родам мирную политику…

Но всё пошло не так. Павах уже готов был уверовать в то, что сам Владыка Каэмит вмешался и свершил всё по Своему усмотрению. Недаром ведь именно ша, песчаные чудовища Сатеха, прогнали их с места боя! Ша, пожравшие напавших на царевича наёмников… Но что произошло с наследником после, и как произошедшее было связано со сном, в котором Хэфер предстал Паваху как жрец Сатеха, воин не знал. Всё это лежало далеко за пределами его понимания.

Теперь всё его существование было соткано из сомнений и тревог, а разум продолжал быть затуманенным, хоть Джети Таэху и избавил его от воздействия магии Колдуна. Теперь собственный род, должно быть, отторгал Паваха, чтобы не находиться в тени его неудачи. А его господин, Хэфер Эмхет, о котором он уже научился думать как о жутком неупокоенном призраке, – кем или чем он был теперь?.. Павах помнил слова Верховного Жреца, и до сих пор эти слова вгоняли его в дрожь.

«Говорят, будто останки наследника были найдены и осквернены… Будто он вернулся с Берега Мёртвых и снова ходит по этой земле, подобно живым…»

Только мысль о том, что с Анирет всё хорошо, успокаивала его разум. Джети говорил, что она находится под надёжной защитой. Но и этот покой оставил Паваха после недавнего сна о его близости с царевной и о страже Таэху.

Оставалось признать очевидное: понемногу он терял ощущение реальности. Сколько раз казалось Паваху, что он сходит с ума, но снова и снова предел, за которым поджидало безумие, сдвигался всё дальше. А где лежал тот самый последний рубеж, воин пока не знал, но подозревал, что скоро узнает.

Мысль о новой встрече с хранителем свитков подстегнула его. Павах поспешно умылся и привёл себя в порядок, вознёс молитву Богам. Каждое утро было похоже на предыдущее. В одно и то же время приходил Сэбни, приносил еды, молча осматривал его и провожал к старику, хотя дорогу до храма он и так знал, и теперь, спустя месяц, даже во сне мог бы найти ту маленькую комнатку, где они с писцом изучали старинные свитки.

Так было и сегодня. Но сегодня жрец вдруг нарушил молчание. Павах даже жевать перестал от неожиданности, ведь обычно с ним никто, кроме безумного хранителя свитков, не говорил.

– Вот уж не думал, к чему тебя допустят, – сухо сказал целитель. – Тебя, всего лишь сына вельможного рода…

– Не совсем понимаю тебя.

– Сам увидишь сегодня. Верховный Жрец поначалу был против, и я согласен с ним. Но хранитель редко о чём просит и ещё реже настаивает. Хочу, чтобы ты понимал, какая честь тебе будет оказана. Ты даже не представляешь себе всю ценность тайн, с которыми соприкоснёшься!

Впервые Павах видел, чтобы глаза у целителя, всегда собранного и бесстрастного, так горели. Его сдержанный голос выдавал возбуждение. Похоже, дело каcалось чего-то очень личного для Сэбни.

– Я понимаю, какая великая честь мне оказана, уже потому, что мне позволено жить, – усмехнулся бывший телохранитель. – Вряд ли что-то затмит это по значимости.

Сэбни посмотрел на него если не с презрением, то, определённо, с сочувствием его примитивному мышлению.

– Многие отдали бы жизнь за возможность увидеть истоки нашей цивилизации. Впрочем, твоя жизнь тебе не принадлежит, и отдавать тебе нечего…

Павах пожал плечами в ответ на сообщение об очевидном и вернулся к еде. Показывать «истоки цивилизации» ему никто не обещал, хоть старик и говорил, что расскажет про первых Владык.

Когда Сэбни и Павах пришли в храм, писец уже был там, хотя обычно появлялся позже. Он сидел на циновках, скрестив ноги, и то ли дремал, то ли медитировал. На столе, к удивлению воина, сегодня не было ни единого свитка.

Оба мужчины поприветствовали старика – тихо, чтоб не напугать, но с почтением, – и тот соизволил открыть один глаз. На Сэбни он не смотрел – сразу вперил взгляд в Паваха и усмехнулся:

– Замолвил. Пойдём-ка.

Воин сдержанно кивнул, решив не подтверждать и без того невысокое о нём мнение целителя вопросом «куда».

– Руку дай, – велел старик и требовательно потянулся к Паваху.

Бывший телохранитель помог ему встать. Благодаря искусству Таэху он давно передвигался без трости и в целом чувствовал себя несравнимо лучше, хотя былая сила к нему так и не вернулась. Но просьба его удивила, а ещё больше удивило то, как старик повис у него на локте, словно проверяя его силы. Сэбни окинул их задумчивым взглядом, но ничего не сказал – только уступил дорогу, когда писец потащил Паваха прочь из комнаты куда-то в дальние помещения храма. И лишь когда они прошли по коридорам в ту часть здания, где воин никогда не бывал – а храм был поистине огромен, и его настоящих размеров Павах себе даже не представлял, – он решился спросить:

– А куда мы…

– Шшш, – зашипел старик, стукнув его по плечу, и ухмыльнулся. – Но не надейся, что я тебя сейчас из Обители выведу. Такой власти у меня нет, а ту, что есть, я уже употребил в полной мере.

– Благодарю, – на всякий случай учтиво проговорил Павах, про себя добавив: «Наверное».

Никто из тех, кто встречался им на пути, не обращал на них внимания – ни гости храма, ни другие Таэху. Бывший телохранитель уже привык, что его не замечали – это было особенностью его заключения, – но сейчас дело, кажется, было в другом. Старик как будто отводил от них чужие взгляды, если такое вообще было возможно. Вскоре путь увёл их прочь от многолюдных коридоров. Освещение понемногу становилось всё более тусклым даже для глаз рэмеи – по мере того, как они спускались на нижние переходы. В одном из коридоров Таэху велел Паваху взять настенный светильник, и они двинулись дальше.

Воин был готов ко многому – от того, что хранитель свитков отведёт его в сокровищницу или даже в легендарную библиотеку Обители Таэху, до того, что старик запрёт его в родовых некрополях под храмом, похоронив заживо вдали от всех. К чему он не был готов – так это к тому, что они спустились глубже даже самых глубоких переходов, откуда Павах уже не рассчитывал найти выход. А когда воин коснулся стены, он ощутил под ладонью необработанный камень – коридоры Обители уходили вглубь подземных пещер и терялись где-то в теле скал. Граница была сглажена древними строителями так искусно, что её не представлялось возможным увидеть.

Какая-то часть его разума шептала, что вот теперь пора бы по-настоящему испугаться, но он почему-то оставался спокоен. Похоже, после всего, что случилось с ним со дня той злополучной охоты в песках, он уже просто исчерпал силы бояться за свою участь. Да и правда ведь – собственная жизнь ему уже не принадлежала.

Огонёк светильника казался неуловимой искрой в окружающей тьме. Павах полностью доверился Таэху, который вёл его куда-то, ориентируясь не на зрение, не на слух, а на своё чёткое знание. «А если старик прямо здесь отправится к предкам, то и я вслед за ним – просто не выберусь», – меланхолично подумал воин, силясь разглядеть в окружающем мраке хоть что-то. Но лишь там, где отблески светильника мимолётом ложились на стены, Павах видел камень и, кажется, рисунки или надписи – времени рассмотреть не было, Таэху тянул его вперёд, безмолвно подгонял.

Темнота казалась живой и подвижной, полной образов, недоступных обычному взгляду. А возможно, это лишь его воображение рисовало проскальзывающие во мраке фантасмагорические фигуры. Где-то очень далеко капала вода, но Павах не был уверен, что ему не показалось, – уже некоторое время шелестящую тишину нарушали только звук его собственных шагов да шарканье ног старика. Таэху всё шёл, шёл куда-то, и воин давно потерял счёт времени, которое здесь, в недрах Обители, под толщей камня и земли вообще не имело никакого значения. Стены Обители находились под защитой иллюзии. Вполне возможно, что и многое другое здесь было лишь иллюзией, игрой сознания…

В какой-то момент старик вдруг остановился – так резко, что Павах, за локоть которого он держался всю дорогу, едва не потерял равновесие.

– Здесь, – вкрадчиво шепнул писец и постучал пяткой по полу.

Павах посветил вниз и увидел заготовленный костёр, основу которого составляли не сухие лепёшки, а драгоценное дерево. Он попытался осветить и стены, но старик схватил его за запястье.

– Рано. Ставь светильник, помогай разжигать.

Воин подчинился. Вскоре костёр уютно потрескивал, разгоняя темноту, обнажая испещрённые странными символами каменные стены. Ничего подобного Павах никогда прежде не видел – это совсем не походило ни на иероглифическую имперскую письменность, ни на знакомые ему храмовые рельефы, даже из числа более архаичных. Фигурки, в которых только очень отдалённо можно было узнать рэмеи и каких-то животных, не складывались для него в историю. Но при этом воин не мог избавиться от чувства, что соприкоснулся с чем-то бесконечно древним и важным. Казалось, эти пещеры были храмом, который воздвигли сами Боги – прежде, чем над святилищем поднялся храм рукотворный.

Огонь давал больше света, чем светильник. Своды и стены пещеры раздвинулись перед взором Паваха, но живая подвижная тьма клубилась у границ света, точно с любопытством наблюдала за гостями пещер, дерзнувшими посягнуть на здешние тайны.

Павах уловил запах ритуальных жреческих благовоний, пока ещё слабый. Обернувшись к своему спутнику, он увидел, что Таэху подсыпа́л что-то в костёр.

– Тебе потребуется вся ясность твоего внутреннего взора, – сказал старик в ответ на его безмолвный вопрос и ворчливо добавил: – Дело было б легче, будь ты жрецом, хоть бы плохоньким, но уж как есть. Попробую достучаться, разбудить твоё сознание. Нужно, чтобы ты увидел.

– Я постараюсь.

– Уж будь любезен, – фыркнул Таэху. – Побывать тут и не увидеть – вот поистине проклятие! Знал бы ты, скольким высоким, великим, могучим и мудрым в пути сюда было и вовсе отказано… Но показать тебе эти тайны – в том большой беды не будет. Ты всё равно долго не проживёшь.

– Что мне в тебе сразу понравилось, так это твоя прямота, мудрый, – усмехнулся Павах.

– Так уж сложилось, что ты достоин… я так считаю. Джети сомневался, но в итоге согласился со мной. Уж я-то в таких делах разбираюсь, – старик хихикнул и бросил ещё щепотку чего-то в костёр, отчего пламя полыхнуло ярче, а запах усилился. – Достаточно я и мои друзья говорили с тобой. Мы не ошибаемся. Нет, не ошибаемся.

– Но я не отношусь к великим и мудрым, и к тому же я – отступник.

Таэху отмахнулся.

– Ни в жизнь бы тебя сюда не пустил, не будь ты таким, какой есть.

– Каким? – осторожно уточнил Павах, когда старик уставился в огонь и замолчал.

– Про́клятым, – рассмеялся писец, не сводя глаз с огня и курившегося над ним дыма. – И не только… Достоин и всё тут – ну чего пристал? Мы уже здесь, обратного пути нет. Всё, теперь сиди тихо.

– А что нужно делать?

– Говорю ж, тихо сиди! И дыши глубоко и спокойно – во-о-от та-а-ак. Можешь ещё глаза прикрыть, чтоб не унесло с непривычки.

Павах закрыл глаза и сделал несколько глубоких вдохов – как когда сосредотачивался перед тренировочным боем. Забытое чувство…

Вдох, выдох.

Время текло лениво, и костёр потрескивал уже где-то за границами его восприятия.

Вдох, выдох.

Запах вливался в него с дыханием, впитывался в его тело, наполнял до краёв, пока не осталось больше места. Его плоть стала лёгкой, едва ощутимой. Только сейчас он понял, как тяжело было носить своё тело все эти месяцы, с тех пор как оно перестало толком служить ему. Сбросить бы, оставить здесь… Но как тогда быть? Как он найдёт дорогу обратно, если не будет ни гробницы, ни статуи, ни простой поминальной стелы?..

– Не уходи далеко, не найдёшься, – прошептал кто-то рядом с ним, и Павах вернулся на голос, распахнул глаза.

Таэху помолодел, сбросив несколько десятков лет, – его плоть тоже стала лёгкой. Его глаза в сполохах пламени сияли ярким, пронзительным синим огнём.

Костёр тоже казался ярче, обрёл целый спектр оттенков, которых воин прежде не замечал – яшмовая кровь и тёмный дикий мёд, сияющий электрум, пылающее солнечное золото… и такие, каким он и вовсе не знал названий.

В следующий миг Павах понял, что темнота отступила, и он видел пещеру ясно вместе со странными рисунками на стенах и уходящими прочь коридорами, подсвеченными издалека голубоватым призрачным светом. Своды не казались такими уж высокими; он видел даже почерневший потолок над костром – разводили огонь тут явно не единожды. Павах хотел потянуться за рисунками, разглядеть их, но сознание было полно впечатлений от обновлённого восприятия, и он отвлёкся на мысль о том, как выглядит теперь сам.

Вытянув перед собой руку, воин с интересом посмотрел на неё, замечая каждую трещинку в коже… видя, как под телесным покровом течёт его жизнь, а по жилам вместе с кровью струится тёмный песок, отсчитываюший его время, иссушающий его тело в прах. А то, что он счёл лишь ещё одним отблеском костра, оказалось «золотой нитью, пронзавшей сердце», – его сердце… Вот только нить уходила в никуда – взора Паваха не хватало на то, чтобы увидеть…

– Вот оно, настоящее, самое тайное, сокровенное святилище Обители… тянется на много миль… – нараспев произнёс Таэху. – Вот откуда наша история берёт начало… Хорошенько посмотри…

И Павах смотрел на стены, закручивавшиеся вокруг него в спираль и устремляющиеся вверх, на примитивные изображения не то рэмеи, не то людей, нанесённые чьей-то древней рукой. И история начинала понемногу складываться для него, озвученная голосом хранителя свитков:

– Амн, Отец-и-Мать Мира, создал множество планов бытия, связанных меж собой неразрывно. И царство наших предков было рождено из Его животворного дыхания одним из первых… Земной же план бытия был великим даром Амна для всех Его детей, любящих друг друга и ненавидящих. «Что на небе, то и на земле, что на земле, то и на небе», – говорили древние. Всё, что происходит здесь, находит своё отображение там. Всякое деяние, всякий ритуал имеет своё отражение в энергии и в зримой форме, – Таэху вскинул руку, указывая на оживающие фигуры наскальных рисунков. – Здесь, на земле, выплавленной в Первородном Пламени, вышедшей из бескрайнего океана Вод Перерождения, все народы растут из одного корня… из того, что был ещё до разделения на рэмеи, и людей, и тех, кто за горами, и тех, о ком мы даже не ведаем… Это была та самая форма, которую лепила Матерь живых, – наш исток. И из всех нас, ныне живущих, люди ближе всего стоят к той форме истока, ибо их не меняли для себя ни демоны, ни фэйри, а преображало только знание и помощь первых переродившихся народов. Но пока не было Знания, форма была лишь заготовкой скульптора – одухотворённая живым светом Амна, но не осознавшая до конца ни себя, ни свой потенциал развития… Зерно, которому только предстояло прорасти в древо народов, населяющих земной план бытия теперь… Ты видишь историю, записанную нашими предками до того, как они узнали письменность. Ты видишь колыбель нашей цивилизации.

Таэху поднялся и протянул Паваху руку, приглашая за собой. Воин в благоговении последовал за хранителем свитков, чья спина расправилась, а шаг стал лёгким и твёрдым. Самому Паваху идти было тоже удивительно легко – он не чувствовал веса своей плоти, не чувствовал слабости, точно скользил по воздуху, а не шёл по каменному полу.

Писец остановился у стены в паре десятков шагов от костра и указал на наскальные рисунки. Здесь у фигурок уже отчётливо проступали рога и хвосты, и они не казались настолько гротескными, хоть изображения и были примитивными в сравнении с нынешним искусством. А над ними…

Павах силился понять, что пытался изобразить художник, рождённый даже до начала летоисчисления. Не то время стёрло образы, не то образы были слишком абстрактными, чтобы можно было запечатлеть их. Издревле в Таур-Дуат существовали целые каноны изображения земного, демонического, божественного, законы запечатления мирового порядка на стенах храмов – символы, которые понимали посвящённые. Но то, что он видел сейчас, было старше изображений на стенах даже самых древних храмов…

– Буря… – прошептал Таэху, и шёпот эхом прокатился вокруг, подхваченный тенями тех, кто приходил сюда прежде. – Народ рэмеи родился из бури, из войны между нэферу и хайту. Одухотворённая форма, живые творения, которые могли бы стать бесконечным источником силы и вдохновения для тех, кто разделит с ними своё пламя, свою кровь, свою суть… создатели цивилизации, которая повернёт ход войны на демоническом плане бытия навсегда… Что на земле, то и на небе.

Взгляд Паваха затуманился, и он разглядел в сумбурно намалёванном мареве клубы бури, отголоски грозы, отсветы пламени и смутные формы созданий, которых разум древнего художника едва мог постичь, не то что отобразить.

– Всё хаотическое одновременно стремится и разрушить материю, и стать ею. В этом суть легенды о том, почему союз Сатеха и Аусетаар распался. Но именно из хаоса чаще всего рождаются творцы, первооткрыватели, те, кто преодолевает известные пределы и создаёт новые… Хайту, а не нэферу, стали прародителями первых рэмеи. Об этом не принято говорить, но именно хайту породили создателей нашей цивилизации… Сатех, Первый наследник и старший сын. Его царство океанов Первородного Пламени было здесь прежде, чем из этого пламени вышли формы, которыми Он уже не мог властвовать в силу Своей природы. Аусетаар подняла землю из огня и Вод Перерождения, помогла населить её, но на землю первым ступил народ Сатеха и первым обосновался здесь. Народу же Аусетаар долгое время милее были необъятные пределы, что даровал им Отец-и-Мать Мира. До срока нэферу и вовсе не смотрели на землю и на всё то прекрасное многообразие форм, что зарождались здесь.

Повинуясь мерному голосу Таэху, рисунки на камне продолжали оживать, из примитивных линий трансформировались в прекрасные образы, рождавшиеся не то перед взглядом Паваха, не то прямо из его сознания. А писец всё рассказывал ему о том, как первые племена рэмеи покоряли новые земли, охотились, собирали дары Каэмит, которая на заре времён ещё не была бесплодной пустыней. Время расслаивалось, замедлив свой ход, и эпохи как будто поменялись местами. Пласт веков истаял, обнажая историю древней расы. Воочию Павах видел воинов и охотников и удивительных зверей, место которым было разве что в сказках. Стаи птиц, имени которых он не знал, взмывали ввысь к распахнувшемуся своду пещер, и он чувствовал ветер от их крыльев на своей коже. Стада легконогих похожих на газелей животных проносились мимо него, спасаясь от охотников, и он слышал их поступь и воинственный клич преследователей. Огромные фантасмагорические твари, с которыми каким-то неведомым образом умели сосуществовать предки, степенно вышагивали где-то на самой границе распахнувшегося горизонта, исторгая утробный рокот.

Он видел, как первые лодки вставали на воду, скользили по волнам реки даже более необъятной и полноводной, чем Апет во время разливов. Притоки её веером расходились, питая землю. А в глубине вод он видел неведомых рыб и хищников, которым теперь не знали имён. Первые поселения поднимались на берегах – поселения, которым ещё так далеко было до величественных городов Империи.

Его слух улавливал далёкую музыку – могучие первобытные ритмы земли и огня, голоса, оживлявшие ткань эпох в первых гимнах и молитвах прекрасному миру вокруг. Его сердце сладко разрывалось, не в силах вместить увиденное и услышанное, но Таэху уводил его всё дальше.

Эпохи менялись, и менялся лик земли. Племена отступали и сражались друг с другом, выковывая первые подобия государств.

– Пламенная природа хайту не была создана для жизни в мире, – говорил хранитель свитков, и его голос затмевал далёкие отзвуки битв. – Их первые потомки были хищниками, воителями. С самых первых дней, когда им ещё не были подвластны металлы, и оружие создавалось из дерева и грубо отёсанного кремня, они сражались не только с обитавшими вокруг с чудовищами, но и друг с другом. Оставались сильнейшие, а прочие приносились в жертву зарождающемуся величию… Так было во всех уголках земли в те времена, когда жизнь имела лишь ту цену, которую имела защищавшая её сила. Как стаи хищников делят территории, так первые племена делили между собой земли, которые ещё не звались Таур-Дуат.

– Первые сепаты?

– Тогда они ещё не звались сепатами, и у них не было управителей, только вожди, – усмехнулся Таэху. – Но древнейшие наши роды происходят от могучих вождей тех времён… Я много говорил с моими друзьями, многое изучил, чтобы узнать, кем же был тот, кого вы теперь помните под именем Мерх. Ну а уж кем была Шепсаит, мало для кого в наших кругах осталось секретом.

Почему-то сейчас Павах воспринял вести совершенно спокойно. Да и что значили вести о происхождении родов его и самой Владычицы, когда весь рэмейский народ, оказывается, изначально произошёл от порождений Сатеха, от хайту, которых опасались и ненавидели на протяжении всей имперской истории…

– Как многое я бы хотел рассказать и показать, да некому… и времени так мало… – вздохнул Таэху. – Происхождение обычаев и ритуалов, предтеча традиций… И нескольких лет не хватит на то, чтобы передать это… Знаешь ли ты, что прежде приближённые вождей сами выбирали смерть с ними и хоронили себя заживо? Что восход солнечной ладьи призывали кровью захваченных на войне пленников? Что ритуал Обновления Силы Владыки и инициации через смерть когда-то действительно означал смерть, а тело Владыки, чья Сила гасла, ритуально поедали его приближённые, приобщаясь к его угасающему могуществу?.. Нет, откуда тебе знать… Но о Владыках я тебе рассказать должен, хоть мысли мои разбегаются, едва в силах выхватить главное. Слишком велико моё желание передать всё…

Образы прошлого истаяли, и вот они уже снова стояли в пещере, в призрачном голубоватом свете, в стихающих отголосках эха древних событий. Где-то далеко всё так же капала вода, рядом всё так же потрескивал костёр.

Паваху отчаянно, мучительно хотелось пережить увиденное снова, узнать ещё больше. Больно было даже дышать, потому что дыхание отпугивало меркнущие тени ушедших эпох.

– Нельзя ли пока остаться здесь?.. Хоть ненадолго…

Таэху мечтательно улыбнулся, но потом спохватился вдруг и заторопился, потянул воина за собой в другие переходы.

– Идём, идём… Я рискую твоей смертной формой ещё больше, чем своей. Чем дольше мы находимся здесь, тем сложнее будет вернуться. Но ты должен увидеть то, что мы охраняем, должен понять…

* * *

– Не хочу оставлять тебя одного, – шепнула Тэра. – Это неправильно. У меня плохое предчувствие.

Хэфер обнял Тэру за плечи, но она держалась по-прежнему отстранённо. Казалось, всё её существо протестовало, не желая расставаться. Но ведь не навсегда!

– Не бойся ничего, – тихо ответил царевич.

Самого Хэфера предчувствия не мучили – он точно знал, что здесь его не ожидает ничего благостного. Но если он не мог справиться с этой опасностью – разве мог он надеяться на победу в самом главном своём бою? Верховная Жрица желала испытать его – пусть так. Новая его природа восставала против такой дерзости, но разум оставался прежним, трезвым. Хэфер привык принимать решения спокойно, а не в приступе ярости.

Главное, что Тэра в безопасности. Ей Ануират не причинят вреда.

Сехир, ждавший у входа, неуверенно улыбнулся, переминаясь с ноги на ногу. Берниба традиционно поручила ему приглядывать за Тэрой и помогать ей. Сама Верховная Жрица безмолвно ожидала.

Девушка вздохнула, нехотя отстранилась от царевича. Вместе с Сехиром они покинули храм.

Посмотрев ей вслед, Хэфер отбросил непрошеную мысль, что видит её в последний раз.

– Довольно недомолвок, – сказал он, оборачиваясь к Бернибе. – Я пойду за тобой, выслушаю, что тебе есть сказать. А после с радостью выслушаю твоё объяснение. Ты ведь не направляла гонцов в столицу, не так ли?

Верховная Жрица отвела взгляд, но в её глазах он и так прочёл ответ.

Глава 12

Шелестящую тишину нарушало только потрескивание огня в светильнике да звук их шагов. Берниба молчала, по-прежнему избегая встречаться с ним взглядом.

Хэфер был терпелив. Пламя внутри него, подточенное месяцами вынужденного внешнего бездействия, – нет. Все те процессы, что проходили в нём, вся та огромная работа по восстановлению – всё это пока не нашло выхода и было хоть и необходимой, но лишь подготовкой. Царевич устал ждать, и чем сильнее он уставал, тем больше его самого отвоёвывало у него пламя внутренней Силы.

Жезл с головой ша он никогда не оставлял далеко от себя. Направляясь в храм, царевич не взял сумку, и жезл, завёрнутый в ткань, сейчас был укреплён у него на поясе. Хэфер уже и сам не мог ответить себе, почему поступал так, – не то охранял доверенный ему Перкау артефакт запретного культа, не то просто уже не мог без него обойтись. Применил его он только дважды, в последний раз – в тот день у реки, когда на них с Тэрой напали, – применил неосознанно, просто в ярости, когда понял, что его собственных сил недостаточно. Каким-то невероятным образом жезл оказался в его руке и помог сконцентрировать часть бушевавшего в нём пламени в удар. Первый же раз был ещё более странным и, пожалуй, пугающим – в ночь посвящения, когда он был собой и не собой одновременно…

Хэфер много размышлял о произошедшем после, пытался вспомнить детали и ощущения, воспроизвести события перед внутренним взором. Он совершенно не представлял, как повторить это. Знаний, которые дал ему Перкау, хватило на ритуал призыва Владыки Каэмит. Но бальзамировщик не мог обучить царевича полностью – времени было слишком мало, да и то, что произошло с ним, лежало за гранью познаний жреца. Свою Силу Хэфер хотел применять осознанно, хоть стихийность и была одним из основных аспектов природы Владыки Каэмит. Если бы был кто-то, кто мог научить… Но после запрета культа такого рода Знание осталось разве что у Таэху, а согласятся ли они – царевич не знал. Да и добраться сейчас до них было ещё более затруднительно, чем до отца…

Ануират, конечно же, чуяли артефакт. Для них жезл усиливал «запах Врага», который и без того исходил от Хэфера. Верховной Жрице хватало мудрости не говорить об этом вслух, хотя она едва ли одобряла то, что царевич принёс артефакт Сатеха в её дом, а теперь и в храм. Но оставлять жезл без присмотра Хэфер не собирался, особенно находясь среди тех, кто мог попытаться украсть его и уничтожить. Из всех обитателей Империи Ануират были самыми непримиримыми противниками культа Владыки Каэмит даже в те времена, когда культ этот ещё не был запрещён. Уничтожить такого рода реликвию было бы для них делом чести.

Рука сама собой потянулась к жезлу, погладила фигурку ша сквозь ткань. Берниба точно почувствовала это, вздрогнула и остановилась. Поведя носом, она полуобернулась и натолкнулась на его взгляд. Хэфер не знал, что отразилось в его глазах в тот момент, но Верховная Жрица поспешила вперёд, ускорив шаг.

«Я – то, что я есть, – спокойно подумал он. – Я изменяюсь лишь сообразно своей воле».

Когда становилось особенно тяжело, он напоминал себе об этом.

Вскоре они пришли в небольшой зал, служивший общине Ануират хранилищем свитков. Но Берниба не задержалась здесь – провела Хэфера в следующий, уже прилегавший к центральному святилищу. Здесь жрецы проводили подготовку к ритуалам, но сейчас тут никого не было – как и в предыдущем зале со свитками. Вероятно, Верховная Жрица велела всем удалиться, но безлюдность внутренних помещений храма лишь усилила подозрения царевича в неладном.

В полумраке, освещённом её единственным светильником, среди архаичных изображений со сценами легенд об Ануи, глядевших на них со стен, Верховная Жрица наконец нарушила молчание:

– Ты ведь помнишь, что за каждой легендой скрываются эпизоды нашей реальной истории – истории народа, истории этих земель… Ты проходил обучение в Обители Таэху. Ты слушал наши легенды, когда бывал в наших общинах вместе с Владыкой.

– Ваши легенды всегда казались мне более… предвзятыми, – заметил Хэфер. – Я не осуждаю. Всякий народ слагает свои сказания так, как видит и понимает события.

– Кроме, разве что, Таэху, – усмехнулась Берниба. – Таэху равнодушны и беспристрастны.

– Таэху… разные, – царевич задумчиво покачал головой. – Но те из них, кто хранит историю, как я успел понять, интересуются исключительно историей, ради неё самой.

– А всё ли тебе рассказали, господин мой царевич? Там, в Обители… Тебя ведь готовили как будущего Владыку.

– Мне не так много лет, – усмехнулся Хэфер. – Но даже целой жизни, всего одной жизни, не хватит, чтобы узнать всё, что там есть.

– Я говорю о тех тайнах, которые они открывают только Эмхет.

– При всём моём уважении, мудрая, я не стану распространяться о моём обучении даже в личном разговоре с тобой. Между Эмхет и Таэху издревле существуют свои договоры.

– Таэху ходят по тонкой грани со всеми своими тайнами, – нахмурилась Берниба. – Многие из этих тайн давно бы пора уничтожить – для общего блага.

– Уничтожение Знания не может служить общему благу, если мы говорим о целом народе с многотысячелетней историей, – возразил царевич. – Безусловно, не всё должно быть открыто большинству, потому что большинство просто не сумеет распорядиться полученными сокровищами по достоинству. Многое зависит от рук и разума, направляющих это Знание и использующих его. Но уничтожить свою историю, даже самые неприглядные её части, означало бы, в первую очередь, повторить её ошибки.

– Ты говоришь совсем как Таэху.

– Я говорю как Хэфер Эмхет.

Их взгляды схлестнулись.

– А этим Знанием ты сумеешь распорядиться по достоинству? – вкрадчиво спросила Берниба.

«Давно, очень давно не принимал в себя ни один Эмхет Силу Сатеха настолько, чтобы стать Его жрецом…» – эти слова Верховная Жрица произнесла в первую их встречу здесь, но после, при личном разговоре, не сочла нужным разъяснить – сказала лишь, что когда-то были и другие. Теперь же Хэфер пришёл за ответами.

– Я сделаю то, что должен сделать защитник этой земли и её будущий Владыка, – спокойно ответил царевич. – Ты говорила, что были иные, подобные мне, когда-то.

– Но никогда это Знание ещё не служило добру, – вздохнула Берниба.

– Добру? – переспросил Хэфер и коротко рассмеялся. – Добру не служит ни одно оружие, если уж на то пошло. Защите, справедливости, но никак не добру. И с каких пор о добре стали рассуждать Ануират?

– Я говорю о Законе. Это Знание… оно за гранью Закона. Оно губит и рушит, отравляет всё, даже золотую кровь. Твои собственные предки всего несколько поколений назад объявили культ Владыки Каэмит запретным, – веско заметила Верховная Жрица.

– Культ пошёл против нас в войне, разжигая огонь междоусобицы, – возразил Хэфер, прекрасно знавший и эту часть истории Империи. – На то были причины. Мы объявили вне закона предателей, а не само Знание. Знание мы… закрыли, но не уничтожили.

– Вот именно… Знание, которому нельзя доверять…

– Оружие – всего лишь оружие, оно зависит от воли, которая его направляет.

Берниба вскинула руку к одной из сцен из легенд – той, где Сатех разбивал прежнюю форму Ануи.

– Это Знание некогда растерзало нашу землю, напоило кровью так, что здесь раскинулась пустыня. Эта Сила всегда, всегда пытается захватить больше! Боги, Хэфер!.. Да в тебе ведь скоро не останется совсем ничего от тебя прежнего, – с горечью воскликнула она.

– Когда Владыка становится вместилищем Силы Ваэссира, он теряет многое от себя прежнего, – тихо ответил царевич. – Я знаю это. Я знаю о жертве, которую все мы приносим, когда восходим на трон. Иногда… не остаётся ничего больше. Каждый Разлив мы отдаём себя этой земле, каждую битву, на которую поднимаемся, чтобы вести других за собой, мы пережигаем саму свою жизнь. А в один из Разливов мы восходим на ладью в последний раз, отдавая себя до конца… Чем ты пугаешь меня, Берниба? Как Ваэссир растворил себя в своих потомках, так мы растворяем себя в нашей земле, в нашем народе. Мои предки отдавали себя Ваэссиру. Мои предки призывали Силу Сатеха в войнах.

На имени Владыки Каэмит здесь, в стенах храма Стража Порога, Верховная Жрица вздрогнула и поморщилась, хотя сама обычно произносила имя этого Бога без страха и даже с почтением. Хэфер посмотрел ей в глаза и с нажимом произнёс:

– Но ты, кажется, говоришь не об этом, не так ли? Ты говоришь о чём-то гораздо большем… За этим ты привела меня сюда.

Ануират опустила светильник, потёрла запястья, словно у неё ломило суставы. Её губы беззвучно бормотали что-то.

Пламя лизнуло кости Хэфера так, что он едва не зашипел от боли, но его лицо осталось непроницаемым. Чуть подавшись вперёд, он испытующе посмотрел на Бернибу, ожидая ответа.

– Когда-то были те, кто призывал Силу обоих Богов равно, – глухо проговорила Верховная Жрица наконец. – Те, кому под силу было воздвигнуть Планарные Святилища и покорять время и пространство… Но их эра ушла безвозвратно… Мой народ помог этому свершиться.

* * *

Таэху тащил его куда-то по пещерам, и Паваху даже не удавалось толком разглядеть другие наскальные рисунки. То, что он увидел, было лишь малой толикой сокрытого здесь. Он даже представить себе не мог, сколько здесь таилось сокровищ! Тысячи историй, сотни тысяч судеб, таящихся под пластом ушедших эпох…

Время потеряло значение. Давно остался позади костёр, но призрачное свечение сопровождало их, словно сами стены пещер каким-то неведомым образом излучали его. Как такое было возможно, Павах даже не задумывался, как не задумывался и о своих ярких видениях. Он не сомневался, что увидел прошлое. Единственное, что беспокоило его, – это неутолимая жажда познать больше. Но, наверное, на то, чтобы увидеть здесь всё, не хватило бы и жизни – а тем более его жизни.

Писец вдруг остановился и вскинул руку.

– Жди здесь!

Воин пожал плечами – как будто он рискнул бы куда-то пойти без своего провожатого! На его взгляд, эта пещера не отличалась от множества предыдущих. Нанесённые на стены рисунки притягивали его взор, но он не умел расшифровывать знаки древних. Когда Таэху скрылся за поворотом, Павах подошёл ближе к стене и, не в силах удержаться от искушения, коснулся её кончиками пальцев. Несколько фигурок, кажется, женских, вскинув руки танцевали перед фигурой выше их в несколько раз. Ритуал? Молитва божеству? Павах прищурился, рассматривая росчерки: похоже, древний жрец – или маг, или, может, шаман, подобный тем, что существовали в культуре Нэбу? – пытался запечатлеть течение энергий, как другие до него пытались изобразить бурю, войну между первыми расами.

На краю сознания он слышал ритм песни, голоса, и его восприятие снова расслоилось, впуская в себя видение танцующих у костра женщин, поклонявшихся не то кому-то из младших Божеств, не то демону-предку. При этом он видел свою руку, покоившуюся на стене поверх изображений, – плоть, ставшую прозрачной, ещё менее реальной, чем ожившие жрицы древности. В какой-то миг голубоватый призрачный свет окрасился золотыми отблесками ритуальных костров настолько, что в этих отблесках Павах снова различил нить, пронзавшую его грудь. Отняв руку от камня – единственной опоры в изменившемся пространстве, – воин попытался дотронуться до нити. Она тонко звякнула, точно лопнувшая струна, и исчезла – для его глаз, но не для его сердца. А золотое свечение осталось – вполне реальное, – и лилось оно не только от ритуальных костров, но и из-за поворота, за которым скрылся писец. Впрочем, Павах уже не был уверен, что различает этот поворот глазами и разумом, и потому не решился пойти следом…

Таэху возник прямо перед ним, среди образов, рассекая живое зыбкое пространство, и провозгласил:

– Готово!

Протянув руку сквозь дымку эпох, он цепко схватил Паваха за запястье, выводя из оцепенения, и потащил за собой. Воин невольно закрыл глаза, не зная уже, какая реальность сейчас имела над ним больше власти. Завеса сомкнутых век не отделила его от видений. Осторожно он ступал за Таэху, стараясь не спотыкаться, по камню, который казался мягким и прозрачным, под которым проступали то воды реки, то песок, то плодородная земля, в которой вязли ступни. Далёкие голоса звучали, но смысл слов ускользал от сознания.

– Смотри! – приказал писец и резко остановился.

Они стояли на естественном обрыве под высокими сводами огромной… нет, пещерой Павах это назвать уже не мог – огромного зала, раскинувшегося вокруг насколько хватало глаз. Этот зал был полон статуй и обломков изваяний и стен, но не случайно разбросанных, а составлявших некую чёткую последовательность. Теперь воин различал и вырубленную в камне лестницу, сглаженную сотнями ног, спускавшуюся в зал. У подножия стояли два высоких треножника с большими чашами светильников – сейчас они ярко горели. Ещё несколько таких светильников были расположены чуть дальше.

А далеко впереди, примерно в центре зала, восседали два колосса, напоминавшие те, что стояли у храмов, только меньше. Последняя пара светильников была зажжена рядом с ними. Издалека, в неверном свете – призрачном голубом, исходившем от стен, и золотом от огня – и танце теней Павах не мог разглядеть все детали, кроме того, что одна из статуй принадлежала мужчине, а вторая – женщине, обнимавшей его за плечи в древнем жесте защиты. Но он не мог не узнать атрибут, знакомый каждому рэмеи с детства, – Венец Обеих Земель, разделённый надвое. Голову мужчины венчала корона Верхней Земли, голову женщины – Нижней.

Взгляды статуй, пронзавшие вечность, обратились к нему, точно заключённая в них искра жизни почуяла его внимание.

В благоговении, сравнимом разве что с тем, которое он испытывал при встрече с самим Владыкой или в храме, Павах склонился перед их величием и, подчинившись порыву, опустился на колени. Это казалось единственно правильным жестом. Писец рядом с ним сделал то же самое. Его шёпот звучал ярче шёпота сотни тысяч голосов, шелестевших на краю сознания:

– Первая царская чета объединившейся Империи… Лишь немногие помнят их имена… Сехемаи, царевич Верхней Земли. Нейтамер, царевна Нижней Земли, – Павах повернул голову, чтобы встретиться с ним взглядом, и Таэху закончил: – Но прежде… прежде была война… много, много битв, растянутых на много поколений…

* * *

– Легенда об Ануи – Избраннике Владычицы Таинств, великом предводителе народов, и о том, как он проиграл в битве с Врагом… За ней кроется история того, как нэферу едва не были уничтожены… и как едва не была уничтожена наша земля по всему течению Великой Реки… Такой Силе не место в сиянии Ладьи Амна – мощи, неподвластной Закону, подвластной только безумию… – глухо говорила Берниба, касаясь письмен на стенах. – Катастрофа, изменившая лик нашего континента, заставившая первые народы покинуть поражённые земли, укрытые песками Каэмит. А русло Великой Реки, потоки жизни, ушли в пределы берегов, которые мы видим теперь… Да, первые народы пришли из пустыни и сражались с теми, кто вёл мирную жизнь у реки. И потомки этих завоевателей стали народом Нижней Земли.

– Алая половина Двойного Венца даёт власть над народами Дельты, – вполголоса проговорил царевич, вспоминая наставления отца.

– Изначально – над народами, обитавшими в песках Каэмит до того, как те земли стали пустыней. Над цивилизацией, построенной на крови и костях.

Хэфер покачал головой.

– Других слов я и не ждал от Ануират, но сейчас не время спорить… Итак, алая – над народами Каэмит, пришедших в Дельту после того, как изменился лик континента. Белая – над народами юга.

– Ах, благословенный юг[14], дающий начало истоку Великой Реки, дарующий разливы… Истинные твои предки пришли с юга, господин мой Хэфер Эмхет, – мягко улыбнулась Верховная Жрица. – Джунгли Нэбу ещё не были изведаны тогда, и у их народа – свой путь… Я говорю о славном городе Некхен, откуда правил сам Ваэссир. Древний Некхен, столица Верхней Земли, благословенный город жизни…

– Разве не было жизни и в Дельте, в плодородных землях, обласканных Богами?

– Хат-Ур, столица Нижней Земли… – процедила Берниба. – Один из древних титулов Владыки Каэмит – Владыка Северного Неба. Но так Его давно никто не величает, ибо все небеса принадлежат Великому Соколу.

– Удивительно, что ты хранишь память об этом, мудрая, – заметил Хэфер без тени иронии.

– Издревле мы должны были знать все лики Владыки Первородного Огня, ведь мы сражались с его порождениями.

Хэфер посмотрел на рельефы, передававшие лишь одну сторону становления и трансформации Ануи. В его разуме снова отчётливо зазвучали слова Перкау:

«Теперь возьмём легенду о твоём предке, божественном Владыке Таур-Дуат. Каждый в народе, конечно же, помнит легенду о том, как сын Ануи и Аусетаар, сочетавший в себе и божественное, и то, что в нём было от нэферу, укрывался от гнева Сатеха и копил силу для боя. Он терпел и поражения, но итогом долгой войны стала величайшая победа. Герой Ваэссир сверг Сатеха, отомстив за отца, и изгнал Его за грань зримого мира. Так говорят. У этой легенды есть и продолжение, которое отчего-то в народе часто забывают связать с первой историей. Сатех Разрушитель был побеждён и изгнан, если смотреть на легенду как на простую сказку. Но ведь именно из рук своего врага Он получил удивительный Дар – своё Призвание. Его разрушающая мощь теперь обрела русло. Никто лучше Него не умел сразить безликий ужас, с которым отец-и-мать Его Амн встречается каждый цикл прохождения Ладьи сквозь первозданный мрак. На грани мира Сатех стоит на страже. Каждую ночь Он восходит на Ладью своего отца-и-матери, чтобы защищать там, где лишь Его горящий взгляд может пронзить первозданную тьму небытия. Каждую ночь Он поднимает своё разящее копьё, и первородный огонь Его оберегает саму нашу реальность от сил, которым нет имён ни в одном языке живущих – от тех, кто действительно враждебен всему сущему. Мощь Его так велика, что огонь этот всё же прорывается иногда на землю жаркой кровью гор или горячим дыханием пустыни, в которой Он властвует безраздельно. Но разве не делился Он щедро своей силой, когда твои предки призывали Его и карали своих врагов? Разве не сметал препятствия и не выжигал ложь? Разве не даровал мудрость тем, кто искал посвящение в Его охотничьих угодьях, пусть и не все из них выживали и сохраняли разум, встречаясь с Ним…»

– И лик Его как защитника Ладьи Амна, вы тоже помните? – спросил царевич.

Берниба поморщилась, почти оскалилась.

– Об этих легендах мы не говорим – они лживы… Есть лишь Страж Порога, защитник Справедливости, и Ваэссир Эмхет, охраняющий Закон на земле. Лучше не забывай об этом, Хэфер Эмхет.

– Извини, я забыл, с кем говорю, – усмехнулся царевич. – Не просто с Верховной Жрицей, но с Верховной Жрицей Ануират.

Берниба холодно прищурилась в ответ на его иронию, но он по-прежнему не намерен был спорить.

– Вернёмся к твоему рассказу. Ты говорила, что твой народ помог уничтожить Владык древности…

– Нет, не так. Мы помогли возвыситься самым чистым из них – тем, в ком наиболее ярко горела золотая кровь… Тех же, кто был потерян для нас, в ком наследие хайту оказалось неистребимо, мы уничтожили и стёрли всякую память о них… – она холодно улыбнулась, одарив его тяжёлым взглядом. – Мы – это не только Ануират, но и твои предки, истинные Эмхет, выбравшие свою золотую кровь, а не Первородное Пламя.

Пламя, опалявшее его кости… В тот миг снова стало так больно, что потемнело в глазах, но Хэфер усмирил своё дыхание и проговорил спокойно:

– Ты упомянула, что Владыки древности умели направлять обе Силы равно.

– Это был путь крови и разрушения!

– Разве речь идёт не о балансе Силы внутри?

– Не может быть баланса там, где нет Закона! – голос Бернибы неуловимо изменился, обретя утробные нотки сдерживаемого рычания. – А там, где замешан Владыка Первородного Огня, Закон поглощается безумием!..

* * *

– Они смотрят на тебя, да-а-а. Редко кто приходит сюда, и они смотрят оттуда, из вечности… – тихо приговаривал писец, посмеиваясь, и вёл оцепеневшего Паваха за собой по лестнице. – Ты же помнишь, что статуи у нас создаются не для красоты. Они – вместилище жизненной силы. А тем более – статуи древних…

– Что… что это за место? – Павах наконец-то сумел подобрать слова, озираясь по сторонам и не зная, куда смотреть.

Стелы и статуи, и осколки камней, бывших когда-то блоками храмов, нашёптывали ему свои истории, и разум едва выдерживал, не в силах вместить в себя хор голосов памяти. Но сильнее прочего он чувствовал на себе взгляды тех, чьи имена теперь знал, – Сехемаи и Нейтамер. Он избегал поднимать взгляд и смотреть на них, но прекрасно чувствовал то, о чём говорил Таэху, – Владыки древности наблюдали за ним, оценивали его. Осуждали они или нет – Павах не знал. В зыбком переплетении эпох и реальностей рука его провожатого казалась единственной надёжной опорой, но и эта опора становилась всё более эфемерной. Воин боялся, что попросту растворится здесь, останется навсегда… но понял вдруг, что отчего-то это не пугало его, как не испугало когда-то и то, что он сохранится лишь как один из свитков в библиотеке хранителя.

– Сокровищница… истинная сокровищница Таэху, всё здесь, – ответил писец с мечтательной улыбкой. – Этот зал – лишь один из многих, но и один из главных.

Воин кивнул, понимая, что, как и в пещерах, его воображение просто не в силах было охватить всё здесь.

– Мы – те, кто хранит, – гордо сказал Таэху. – Когда победители переписывают историю, мы сохраняем то, что осталось, и то, что не пожелали оставить.

– Переписывают историю… – шёпотом повторил Павах, останавливаясь взглядом на одной из стел. Письменность была архаичной, но узнаваемой, имперской. – Стало быть, именно здесь – та самая легендарная библиотека Таэху, куда никому нет хода! Здесь, а не даже среди твоих бесценных свитков.

Хранитель с улыбкой кивнул.

– Наши предки, как и мы, запечатлевали свою историю не столько в свитках, сколько в вечном камне – самые важные её аспекты… Но те, кто приходил после, не раз перестраивали их храмы и памятники, а то и вовсе разрушали. Мы сберегали осколки… На этом, запомни, именно на этом зиждется основной столп договора между Таэху и Эмхет. Мы не мешаем им творить историю. Но мы не позволяем им уничтожать историю до конца… Смотри!

Таэху вдруг выпустил его руку, схватил за плечи и резко развернул к одной из стел. А может быть, когда-то это было одной из плит алтаря – Павах не знал. История, запечатлённая там, казалась ему знакомой и незнакомой одновременно. Так обычно изображалось восхождение Владык на трон. Но на привычных ему рельефах и фресках Ваэссир возлагал венец на голову Владыки и отдавал часть своей божественной сущности – входил в него, становился Владыкой, и прочие Боги благословляли его. А здесь на голову Владыки Двойной Венец возлагали два божества – Ваэссир и… Сатех.

Высоко в распахнувшемся над расколотым сводом пещер небом пронзительно вскрикнул сокол, а где-то позади издало рёв вызова песчаное чудовище. Такой знакомый рёв… Глаза обоих Богов полыхнули золотым и алым. На секунду Павах увидел церемонию посвящения древнего Владыки, услышал обрывки гимнов… и, вскрикнув от неожиданности, отшатнулся. В груди резануло ноющей болью, словно нить и правда стала золотой струной, и кто-то дёрнул её. А в памяти ожил день, когда…

Боевой клич людей… Ржание обезумевших лошадей…

Клич сокола? Нет, пронзительный возглас Хэфера. Он был слишком занят стрельбой по нападавшим наёмникам, чтобы предугадать удар…

Бежал на помощь верный Сенахт, и Метджен посылал ему вслед копьё…

Стремительно неслась колесница, и у самых ног клацали челюсти песчаных ша…

«Смотри на меня. Запомни меня таким. Я – творение твоего выбора…»

Кто-то ударил его по лицу. Запоздало Павах понял, что кричит, задыхаясь, утопая в своих видениях, не в силах вынырнуть из омута памяти.

– Ты смотришь не туда! – крикнул Таэху, и новой отрезвляющей пощёчиной вывел его на иной уровень восприятия. – Ты здесь, а не там. Ты в танце эпох. Твоя личная история сейчас не имеет значения.

Подчиняясь голосу хранителя, видения страшного дня таяли. Перед глазами стояла всё та же стела, уже не живая. Павах попытался забыть лицо Хэфера из сна, но это оказалось не так легко – лик древнего правителя, выбитый в камне, имел узнаваемые черты Эмхет. Через несколько вдохов, под звуки строгого голоса писца, он сумел успокоиться и снова начать воспринимать. И тогда Таэху продолжал:

– Владыка Ирхэру, да будет лёгким его отдых у Вод Перерождения… Но посмотри внимательно на символы его титулов, – писец взял руку Паваха и обвёл его пальцами знак шену, в который было заключено имя Владыки.

– Эмхет… – прочитал Павах, узнавая титул даже в архаичной записи, и бессознательно добавил про себя: «Да будет он вечно жив, здоров и благополучен».

– А дальше? – писец провёл его пальцы дальше, к ритуальному имени, стоявшему ровно рядом с «Эмхет».

Прикосновение к древнему камню, горячему и живому, наполняло его сердце трепетом.

– Хат…ау…Нэферу? – неуверенно прочёл Павах.

– Хатеп-Хекаи-Нетчери, – педантично поправил Таэху, нараспев, точно заклинание, читая древнее наречие. – «Тот, в ком соединилась в мире Сила обоих Богов». Именно этот титул Владыки древности предпочитали даже больше, чем титул Эмхет.

– Обоих Богов… то есть… – Павах в изумлении переводил взгляд с сокола на ша и обратно.

– Тот, кто благословлён Обоими равно… Тот, кто способен примирить в себе кажущееся непримиримым. Тот, кто хранит Обе Земли и оба народа, понимаешь?.. – усмехнулся Таэху. – Владыка Обеих Земель.

Павах посмотрел на лик Владыки Ирхэру, на который словно накладывалось лицо Хэфера из его сна. И впервые воспоминание перестало вызывать в нём страх. Границы его разума были распахнуты беспредельно. Наверное, сейчас он не удивился бы, даже если бы в зал вдруг вошёл царевич собственной персоной.

Писец повёл его дальше через зал, сквозь века, рассказывая немногое из того, что таилось здесь, – раскрывая то главное, зачем изначально привёл воина сюда. Новая для Паваха, неизведанная история Таур-Дуат разворачивалась перед воином через слова Таэху и обрывки летописей, запечатлённых на треснувших стелах и обломках храмовых блоков.

– Стало быть, когда-то Императоры не просто призывали Силу Владыки Каэмит в войне… Для них это было столь же неотъемлемой частью жизни, как Сила божественного Ваэссира, – тихо произнёс Павах. – Но как такое случилось?.. И почему изменилось…

– Мир и народы находятся в постоянном движении. Бесконечная трансформация. Но иногда история может повториться, – Таэху усмехнулся. – Я говорил тебе о том, как война племён перешла в войну первых сепатов… о том, как изменился лик земли, и народы территорий, которые мы теперь называем пустыней Каэмит, вынуждены были отступить к новому руслу Великой Реки. В горниле войн ковались новые государства… и рушились, преображались в жерле времени. Многим из тех государств даже мы уже не вспомним имён… Но одно, преображаясь, живёт до сих пор, пусть и меняясь от эпохи к эпохе, – они остановились у подножия двойной статуи, на которую Паваху до сих пор было немного боязно поднимать взгляд. – Таур-Дуат, Обе Земли. Какими бы ни хотели видеть нас наши древние предки, мы стали чем-то иным, чем-то гораздо большим, чем просто потомки хайту и нэферу. На каждом повороте своей истории мы делали свой собственный выбор, внося свои перемены и своё влияние в мир, как и было задумано Амном.

– Я никогда не думал, что мог быть кто-то, кроме Эмхет, – прошептал Павах.

– Прежде, чем появились Эмхет, были и другие. Те, кто призывал Силу Владыки Каэмит, – произнёс Таэху. – Это было сложное время… для всех… Но именно оно выплавило наш Золотой Век. Нэферу вмешались в ход событий намного позднее, но ещё до катастрофы. Отчасти они повторили путь хайту, когда породили свой народ. Но этому народу многое пришлось наверстать, прежде чем они стали представлять угрозу для первых племён. Вождям Верхней Земли пришлось пройти долгий путь, прежде чем они стали по-настоящему едины со своим божественным предком Ваэссиром. К счастью, на смену эпохе войн пришла эпоха Знания… И поворотным моментом войны стал миг, когда оба народа обменялись своей мудростью, так дорого им доставшейся.

– Обменялись? – недоверчиво переспросил Павах. – Не хочешь ли ты сказать, что кто-то передал тайну, формулу призыва Силы, в чужие руки?

Таэху рассмеялся и указал наверх. Когда воин поднял голову, он встретился глазами с Владычицей Нейтамер и замер.

Краска на статуях стёрлась под воздействием времени, кое-где на камне виднелись сколы. Но глаза были собраны из самоцветов и цветного стекла, и они сохранились. Теперь, вблизи, Павах видел, что у прекрасной женщины, таинственно улыбавшейся ему сквозь века, были глаза, искрившиеся лазуритовой глубиной. Задать вопрос, подтвердить невероятную догадку он не решился – писец продолжал говорить:

– Нейтамер и Сехемаи вместе положили начало новой династии и повели за собой народ, желавший быть чем-то большим, чем постоянное отражение войн демонического плана бытия. Не сразу, но им удалось. Обе Земли завершили своё объединение только ближе к концу правления Владыки Ирхэру, их сына. Но лишь спустя четыре поколения знаний нашего народа оказалось достаточно, чтобы впервые создать то, что теперь не под силу воссоздать никому. Первое Планарное Святилище, ступенчатая пирамида Секкаир. После были и другие… Наш Золотой Век. Он был возможен лишь тогда, когда мудрость бесстрашных первопроходцев сочеталась с мудростью хранителей, – Таэху тяжело вздохнул и покачал головой. Казалось, его вздох подхватили и другие – те, искры чьих жизней сохранились в обломках камней, на которых была высечена для вечности память о них. – Мы – великий народ, познавший и вершины, и падения. Немало ещё предстоит нам познать и впредь… Но кое-что утеряно безвозвратно.

– Почему? – тихо спросил Павах. – Почему так?..

– У меня нет времени делать из тебя наследника трона, – усмехнулся писец и, видя ошеломление собеседника, пояснил: – Ты хоть представь, сколько лет мне бы потребовалось, чтобы вложить в тебя всю нашу историю… те тайны, которые открывают будущему Владыке. К тому же ни один хранитель знания не скажет тебе наверняка, кто именно начал новый виток войн. Вершины и падения… Бесконечная трансформация… Но зато мы прекрасно знаем, кто его закончил.

– Божественный Ваэссир, одержавший победу над Сатехом…

– Всё как в легендах, ага, – хранитель снова рассмеялся. – Однако если б ты взглянул на списки всех правителей Таур-Дуат, начиная с божественных, то увидел бы, что имя Сатеха тоже значится среди них – ровно перед именем Ваэссира. Его правление отражено в лике нашего мира, в самой нашей крови. Кто-то может называть его Врагом, но Враг всего сущего – это неведение.

– Неведение… Почему ты решил рассказать мне всё это, мудрый?..

– Нам пора возвращаться, – сухо сказал Таэху, цепко взяв его за локоть и потащив прочь от статуи.

– Почему? – настаивал Павах, не желая покидать это место, чувствуя, что почти уже растворяется в нём.

– Потому что ты тоже можешь стать чем-то большим, чем тебе уготовили другие, – ответил Таэху, не оборачиваясь, спеша к лестнице. – И потому что я не успел рассказать твоему господину то, что ты увидел здесь сегодня… Нить крепнет. То, что я не успел передать, возможно, успеешь ты.

«Нить крепнет», – эхом отозвалось в сознании Паваха голосом Сэбни, голосом Верховного Жреца Джети, голосами тех, чьи истории он хотя бы обрывочно узнал здесь. Спотыкаясь, он шёл за Таэху. Огни светильников становились всё более тусклыми.

– Быстрее, быстрее! Мы должны успеть вернуться, прежде…

Прежде чем что, Павах не слышал – гулом в ушах звенели отголоски ушедших эпох, и кровь билась в висках первобытным ритмом древних тамтамов. Прозрачный мягкий камень под ногами. Прозрачная тронутая порчей его преступления плоть – гораздо менее реальная, чем всё здесь… Он всё ещё переставлял ноги, но не был уверен, что движется с места. Расстояние окончательно потеряло значение, как до этого потеряло смысл время. В меркнувших огнях светильника снова вспыхнула яркая золотая нить, ведущая в никуда. Павах улыбнулся, тронул её, и услышал долгожданный звон. Или это Таэху что-то кричал ему?.. Наверное, уже неважно…

* * *

– Мне известно, что оба народа демонического плана внесли вклад в рождение нашей расы, – проговорил Хэфер. – Наше развитие привело нас к тому, что мы чтим Закон. Когда-то этот Закон мы только познавали и совершали ошибки – жестокие, губительные, едва не стоившие существования всей нашей цивилизации, да. Но они привели нас к тому, что мы есть теперь. Хоть и не все Владыки усваивали историю…

Собственный голос начал казаться ему чужим, звучавшим издалека. Пламя внутри набирало силу, и Хэфера начинало лихорадить. Царевич понимал, что это было как-то связано с Бернибой.

– Тех, в ком кровь хайту была слишком сильна, надлежало бы истребить ещё тогда, – голос Верховной Жрицы звучал глухо, хотя её глаза сверкали гневом. – Игры с силами, изменившими лик земли, – вот что такое была цивилизация детей хайту! А правили ею – о да! – Владыки, могучие, отмеченные благословением Отца Войны!

– Ты говорила не о них, – устало возразил царевич. – Их время минуло ещё прежде – когда остатки их народа пришли в Дельту Великой Реки.

– Они были первыми, кто научился призывать в себя Силу своего Бога, – резко ответила Берниба и осеклась, будто осознав, что сказала лишнее.

Но Хэфер уже услышал то, что услышал, жадно ухватился за смысл слов сквозь марево застившего разум жара.

– Это Знание доступно только Эмхет. Как они могли быть первыми?

Верховная Жрица с горечью рассмеялась.

– Переломить ход войны стало возможным лишь тогда, когда Эмхет стали Эмхет… Когда божественный Ваэссир променял свою природу на то, чтобы быть со своим народом в веках сменяющихся поколений…

– Но ты не знаешь, кто передал нам это Знание. Кто?!

– Кто бы ни передал его, это было сделано зря. Никто не может и не должен обладать таким оружием. Города, построенные на крови и костях… – точно в трансе повторила Берниба и покачала головой. – Нет, никому не удавалось. Никому не удастся.

Жар нарастал, и даже воздух, который он вдыхал, казался горячим. В другое время он отступил бы к стене в поисках опоры, но сейчас это означало бы проявить слабость.

– Я не верю тебе, – произнёс царевич, глядя ей прямо в глаза.

На её лице отразилось удивление, которое тут же сменилось прежней бесстрастной твёрдостью:

– Поверни, Хэфер Эмхет. Откажись, не иди по этому пути. Нам нужен Владыка Эмхет. Чистая золотая кровь Богов. Нам не нужен Владыка, ставший жрецом Сатеха.

– Я не верю тебе, – повторил Хэфер и положил ладонь на жезл, нащупывая голову ша. – И я не сверну.

Берниба вздохнула, перевела взгляд на рельеф, на котором Сатех побеждал Ануи, и потёрла запястья.

– Мне жаль… Мне правда очень жаль, – тихо произнесла она.

Дверь в смежное помещение, где хранились свитки, открылась, впуская остальных старейшин. В безмолвии они встали полукругом напротив Хэфера, взирая на царевича кто со смесью сочувствия и более не скрываемого отвращения, кто безучастно, кто с опаской.

Берниба отступила, заняла место среди них.

– Ануират всегда делают то, что должны, – промолвила она. – И тогда, и теперь. Мы защищаем наследие божественного Ваэссира.

Глава 13

Хэфер не послушал её, ушёл с Бернибой один. Сердце жрицы разрывалось на части – она даже не могла объяснить, почему. Сейчас она смотрела на храм сквозь призму тяжёлых предчувствий, переполнявших её, и впервые святилище Стража Порога казалось её не родным, а… зловещим.

Покидать территорию у храма она наотрез отказалась – села в тени одной из стен прямо на землю, скрестив ноги, и осталась дожидаться Хэфера. Сехир уже предпринял несколько попыток убедить её пойти с ним в селение, но девушка была непреклонна. К ним присоединились местные стражи храма, и теперь в тени стены отдыхала, кажется, вся стая.

– Не нужно мне было оставлять его там одного, – тихо повторила Тэра в который уже раз. – Упрямец…

– Да что может случиться, избранная? – беззаботно возразил Сехир. – Вы же оба под нашей защитой. Может, пойдём уже отсюда, а?.. Ну хоть к реке. Жарко становится, – он подавил зевок. – Сон морит.

– В тени достаточно прохлады, – отрезала Тэра, не в силах скрыть волнение. – Если хочешь, иди.

Ануират покачал головой.

– Нет, с тобой буду. Мне же поручено тебе помогать.

– Тогда помогай молча! Сказано тебе: не уйду отсюда без царевича – значит, не уйду.

Сехир посмотрел с лёгкой укоризной, и Тэра тут же устыдилась своей вспышки.

– Я не знаю, что не так. Но сердце жреца не обманывает, – девушка коснулась груди. – Мне тяжело.

Воин виноват пожал плечами.

– Если б я мог помочь…

– Знаю, – Тэра чуть улыбнулась ему и коснулась его руки. – Ты хороший, Сехир. Хороший и открытый. Именно такими я представляла настоящих Ануират.

Сехир смущённо ухмыльнулся и почесал между рогами.

– Ну я это… завсегда, чем могу…

Тэра опустила ладонь на шею примостившегося ближе всех к ней пса, погладила шёлковую смоляную шерсть. Присутствие стражей всегда успокаивало, хоть это и были стражи чужого храма. Через Своих священных зверей сам Ануи приглядывал за происходящим на земле.

Привычно кольнуло воспоминанием о верном друге – псе-патриархе. Как же Тэра скучала! В какой-то миг девушке даже показалось, что краем глаза она увидела его среди других священных зверей – точно он шёл между развалившимися в тени псами, то исчезая, то появляясь, но явственно приближаясь к своей жрице.

Всё случилось одновременно. Стражи вдруг встрепенулись, повскакивали с мест, хрипло взлаивая. Тревога достигла своего пика, пробила сердце брошенным копьём. Тэра взвилась на ноги и устремилась к дверям храма, и псы хлынули за ней живой тёмной волной.

– Стой, избранная! – воскликнул Сехир, мгновенно оказываясь рядом с ней, преграждая дорогу. – Куда ты? Нас же просили ждать!

– Я должна быть в храме!

* * *

«Ты отмечен мною, как немногие другие до тебя, будущий Владыка Таур-Дуат. Я делаю тебя воином, целитель, и сжигаю паутину обмана пред твоим взором…»

Его взгляд всё больше затуманивался. Хэфер видел Ануират и стены, смыкавшиеся вокруг него, как будто сквозь полупрозрачное пламя костра, но всё ещё оставался в сознании. Его рука судорожно сжала жезл в бессмысленной попытке удержаться за реальность.

«Запах Врага!» – пронёсся многоголосый шёпот. Или то был отзвук их мыслей, которые сейчас открылись ему? Они желали ему… даже не смерти… а полного прекращения его бытия…

– Стало быть, Ануират уничтожили последних Владык, кому была подвластна Сила обоих Богов… – произнёс Хэфер отстранённо. Он обвёл взглядом старейшин, и этот взгляд не выдержал никто из них – Ануират отводили глаза, хоть и не прятали своего намерения. Собственный голос, странно спокойный, звучал так далеко!.. – Вы предали меня… Вы, призванные защищать золотую кровь, предали меня…

Берниба украдкой стиснула запястье, удерживая себя от трансформации. В ней он чувствовал отголоски сожаления.

– Ты сделал выбор, – сказал один из старейшин – пожилой мужчина со шрамом на щеке, который уже возражал царевичу прежде.

– Ты больше не Эмхет, – подхватил кто-то.

«Не Эмхет, не Эмхет!» – прокатывалось по залу.

«Если справишься ты с Даром моим – получай его, Хэфер Эмхет, сын моего врага, друг мой».

– Я – тот, кто я есть.

– Тому, чем ты стал, существовать не до́лжно!

Хэфер с горечью рассмеялся и обессиленно прислонился спиной к стене. Его воля дала трещину. Пламя, лизавшее его кости, выплеснулось, более ничем не удерживаемое.

Старейшины отпрянули. Берниба не выдержала первой – сгорбилась, повела плечами и с глухим рыком обернулась, приняла другой свой облик…

* * *

Что-то изменилось, поплыло перед её глазами – облик Сехира. Тэра охнула от неожиданности, едва не потеряла равновесие – Ануират раскинул руки, точно для объятия, не давая ей пройти, но его гнуло, корёжило. Вместо крика с губ сорвался рык. Потемнела кожа, покрываясь чёрным лоснящимся ворсом, – словно кто-то набросил на него шкуру пса-стража. Полыхнули изумрудным огнём глаза, но когда Сехир вскинул голову, в его лице уже не осталось ничего рэмейского – на Тэру смотрела морда зверя, более всего напоминающего пса Ануи. Мощные челюсти щёлкнули, смыкаясь, гася стон боли.

Ануират сделал к ней шаг. Она замерла, не зная, чего ожидать, хотя псы, стоявшие вокруг неё, не выражали ни тени тревоги.

Когтистая не то рука, не то лапа аккуратно сомкнулась вокруг её запястья. В груди Сехира заклокотало рычание, складываясь в едва разборчивые слова:

– Я с тобой… избранная…

Тэра чуть не заплакала от облегчения, что ей не пришлось противостоять тому, кого она хотела бы называть другом.

Вместе они ворвались в храм, и псы следовали за ними по пятам.

* * *

Безвременье

Золотая нить, прожигавшая сердце, пела, натянутая, точно струна храмовой арфы в умелых руках музыкантши.

Долгожданный звон! Паваху хотелось петь и смеяться. Ничто более не имело значения! Он устремил всю свою суть навстречу этому звону, растворяясь в зове, который слышал он один.

Вспышка

Он стоял в святилище, которое было теперь смутно знакомо. Из полумрака в отблесках светильников выступали странные, фантасмагорические сцены, сюжеты которых никак не удавалось ухватить. Света не хватало, чтобы прочесть знаки. Пространство казалось размытым – возможно, из-за растекающегося в воздухе дыма благовоний.

Колонны у алтаря были выточены из тёмного красноватого гранита с чёрными прожилками. Насколько он мог судить, сам алтарь был вырезан из того же камня. Статую в наосе загораживала фигура жреца. Он был облачён в схенти и чешуйчатый панцирь, а голову его венчала ритуальная маска-шлем. Его руки вместо браслетов были украшены золотистыми наручами, а на ногах поблёскивали поножи. В одной руке он сжимал хопеш, в другой – ритуальный жезл.

Теперь Павах знал, что это был за ритуал – ритуал призыва Владыки Каэмит. И когда из полумрака блеснули углями глаза нескольких ша, подступавших к нему, – он больше не испытывал желания бежать…

Вспышка

Святилище преобразилось, обрело другие, уже смутно знакомые очертания. Павах узнал святая святых храма Стража Порога – залы подготовки. Рельефы на стенах содержали священные тексты с описаниями искусства сохранения тел для вечности.

Воин стоял у одного из бассейнов, наполненных каменной солью и благовониями. В одной его руке был зажат молот, в другой – топор. На столе перед ним лежало высушенное тело, местами грубо облепленное глиной. Лицо мумии было закрыто безликой гипсовой маской.

– Сенахт… – выдохнул Павах и воскликнул, отбрасывая инструменты. – Нет, я выбрал другое! Я отступил, не обрёк тебя на забвение!

Гипсовая маска поплыла, обретая черты близкого друга царевича. Таким запечатлел его Верховный Жрец Перкау по описаниям самого Паваха.

Добродушный великан, в бою страшный, как один из Ануират, но в обычной жизни отличавшийся спокойствием и рассудительностью… Его черты в посмертии были полны такого умиротворения, что сердце Паваха невольно успокоилось.

– Я не обрёк тебя на забвение… – шёпотом повторил он, опускаясь на колени перед телом, очищенным жрецами и сохранённым для вечности. – Не прошу тебя о прощении… Прошу только, помоги мне отыскать его, нашего господина, – будь он жив или мёртв…

Черты гипсовой маски снова поплыли, и Павах невольно отшатнулся, узнавая лицо, которое желал… нет, не забыть – помнить другим, до всего случившегося.

Мутные гноящиеся глаза. Гладкая белая кость переносицы над обожжёнными губами. Аккуратно спиленные до основания рога.

Смех эйфории. Вой ужаса. Отчаянный хриплый шёпот:

– Это – проклятие Богов… Проклятие Ваэссира…

Вспышка

– Безликие тени пожрут нас… Видишь, они уже кружат рядом…

– Заткнись, Метджен! – прошипел Павах, дернувшись в своих оковах. – Или хочешь, чтобы он вспомнил о нас и вернулся?

– Нет… прошу… нет… Но глаза ша… жгут больно, как угли…

От безумного бормотания друга воину было не по себе. Рассудок покидал Метджена, и всё чаще он видел в окружавшей тьме то, чего там не было. Теперь и Павах видел эти тени, и был бессилен перед ними – ни сразиться, ни убежать.

– Шакалы Ануи не придут за нами… не укажут путь… – захныкал Метджен. – Останутся только тени… вечные тени и многоликая шепчущая темнота… – Его тихий голос вдруг зазвучал осмысленно и твёрдо. – Убей меня, друг. От меня так мало осталось.

Павах сглотнул.

– Прости, – прошептал он. – Я ведь уже не смог…

Память наложилась на его восприятие. Он был там, рядом с Метдженом, и он взирал на них обоих из живой дышащей тьмы, полной пугавших когда-то теней – безликих теней, одной из которых стал теперь.

– Проклятие Ваэссира! – снова взвыл Метджен.

Павах снова ощутил своё тело: намертво скованные руки, затёкшие мышцы, парализованные в инстинктивном ужасе, – и откинулся к стене.

– Проклятие Ваэссира, да… – прошептал он, закрывая глаза, и улыбнулся. – Служение через Проклятие…

Вспышка

Ша мягко ступали, выходя из полумрака святилища и окружая его.

Жрец, вершивший обряд, обернулся, но Павах уже знал, кого увидит. Хэфер Эмхет взирал на него глазами цвета красного золота, и в них плескалось первородное пламя. Лицо его было исполнено мрачного торжества, и ни тени былой мягкости не осталось в нём. Чужой, ужасающий, ослепительно-прекрасный в своей затаённой ярости – он больше не вызывал у Паваха страха.

– Смотри на меня. Запомни меня таким. Я – творение твоего выбора. Разве нет?

Павах шагнул навстречу бывшему другу и господину.

– Я желаю служить тебе. Мой долг перед тобой не исполнен, Владыка Хэфер Эмхет.

А потом перед ним разверзлась буря. И в глубине, в невидимом пока сердце этой бури, бил отяжелевшими крыльями золотой сокол, проигрывавший неравную битву…

* * *

Пламя взревело, прокладывая пылающую преграду между царевичем и Ануират. Какой-то частицей своего сознания Хэфер решил, что совершенно не желает сжечь этот храм, не желает противостоять Стражу Порога. Но огонь ему едва подчинялся – защищающий огонь.

Боль означала жизнь.

Он был всё ещё жив. Но было так больно, что Хэфер едва осознавал себя, стоя в сердце огня и каким-то образом – всё же вне его.

Ритуал в песках отчётливо развернулся перед его внутренним взором…

Внезапно поднялся ветер, в считанные мгновения обратившийся в ревущую песчаную бурю. Шторм бушевал за пределами ритуального круга, но был не в силах ворваться внутрь.

Барабан неожиданно выскользнул из рук Хэфера на песок. Непосильная ноша навалилась на него, пригибая к земле, заставляя пасть ниц. Его лицо вдруг оказалось слишком близко от огня – ещё мгновение, и плоть начала бы плавиться, – но он не мог отстраниться. И там, в пламени, он увидел будто бы своё отражение. Или это был не его лик, чужой, незнакомый и жуткий?..

И совсем как тогда его плоть, так бережно восстановленная жрецами Ануи, подвела его, начав крошиться. Вновь он ощутил, как кости рассыпа́лись в крошку под колесницей. Части его тела, воссозданные бальзамировщиками, плавились в первородном огне, разрушались…

Хэфер инстинктивно вскинул руки, защищаясь, и краем сознания удивился, что всё ещё мог сделать это, что его пальцы всё ещё сжимают жезл. У него всё ещё была смертная форма.

Сквозь боль и яркое живое воспоминание о ритуале пришло и новое осознание: не Сатех плавил его плоть и крушил кости; не Сатех лишал опоры его разум…

Ануират, вынудившие его сражаться, не набросились на него, убоявшись его огня. Но они сделали то, что было им по силам.

Нить за нитью они расплетали сотканный волей Ануи узор, шаг за шагом поворачивая вспять всё то, что сделала Тэра…

Крик его гнева смешался с рёвом пламени, и буря, рождённая от его ярости, поглотила его…

* * *

Тэра потеряла чувство реальности. Плыли размытыми тенями священные изображения на стенах. Неслись рядом силуэты псов, по правую руку – старый друг, погибший в песках, по левую – могучее существо, не то пёс, не то рэмеи, подхватывавший её и поддерживавший, когда она спотыкалась. Боль и ужас гнали её пламенным хлыстом – вперёд, глубже в храм, без всякой мысли о благочестии и благоговении, в самое сердце святилища.

Последняя дверь оказалась заперта, но она подалась под ударами плеча Сехира, распахнулась. А за той дверью…

– Нет!!! – пронзительно закричала Тэра, и весь её ужас был в этом крике, в мощном порыве её воли.

Чёрные тени метнулись мимо неё, сбивая с ног старейшин, – страшных, изменившихся, вершивших дело настолько жуткое, что жрица не могла и помыслить о таком. Но одна из них обернулась, обретая вдруг знакомые черты… и в следующий миг усмиряющий речитатив полился сумеречным холодом. Псы заскулили, отступая за спину Тэры, прячась за неё и точно извиняясь, – они были не в силах противостоять заклинанию, произнесённому устами Верховной Жрицы Ануират.

– Нет… – выдохнула Тэра, сжимая кулаки, не в силах отвести взгляд.

* * *

Безвременье

Вся ярость, сдерживаемая прежде, вдруг вспыхнула и поднялась в нём, всепоглощающая, как песчаная буря, бушевавшая за границами круга. Как жаждал он настигнуть тех, кто сразил его, кто заставил его душу блуждать в первобытном мраке среди безликих теней без всякой надежды на исцеление и перерождение, кто теперь угрожал его дому и благополучию Империи! Он настигнет их, подобно копью Владыки Каэмит, сражающему не имеющие имён силы, посягающие на свет Ладьи Амна. Он по капле выжмет их кровь и сотрёт их кости в пыль! Он заставит их страдания многоликим эхом прозвенеть за пределами зримого мироздания и погрузит их имена в вечное забвение! Земля содрогнётся под его поступью, и враги падут ниц в страхе перед ним! Он получит свой трон, и те, кто посмеет посягнуть на его место, онемеют от ужаса перед уготованной им участью! Одно упоминание о нём будет вызывать трепет у каждого за границами великой Таур-Дуат! Его имя будет высечено на каменных скрижалях, заставит потомков питать глубочайшее уважение и поклоняться ему. Никто не сравнится с ним отныне и на века!!!

«Нет, это не я…» – напомнил он себе – как и тогда, при первом соприкосновении с мощью Первородного Пламени; и эту мысль он вложил в угасающий разум раскалывающейся смертной формы. «Я меняюсь лишь сообразно своей воле… Но я противостою своим врагам…»

Когда-то тени уже обнимали так его сознание, помутив разум и застилая внутренний взор. Тени шептали и звали, тянулись к нему и манили. Тогда у него почти не оставалось сил сопротивляться. Да и был ли в том смысл? Он заблудился среди теней, понемногу теряя то немногое, что ещё оставалось от него самого.

Но теперь Хэфер знал, помнил, кто он есть. Стержень его воли оставался могучим, и светоч самоосознания горел ярко. Он помнил свои ориентиры, помнил, за что сражался. Но там, где его дух оставался крепок, тело подводило его, рассыпа́лось, и он чувствовал свою плоть и разум всё дальше, всё более смутно…

У него не осталось зрения, чтобы видеть что-либо, кроме бури. У него не осталось слуха, чтобы слышать что-либо, кроме рёва пламени. Его осязание сгорело, расплавилось в боли. А ведь это пламя бушевало там, на том пласте реальности, где его воля, его власть над происходящим значили всё меньше…

Старейшины Ануират вкладывали свою волю в его небытие. Но сам Страж Порога, даровавший ему спасение и любовь Своей жрицы, не отвернулся от него. Хэфер чувствовал животворную прохладу Западного Берега, далёкий приветственный шёпот Вод Перерождения, готовых принять его, когда придёт срок.

И он по-прежнему принадлежал золотой крови Ваэссира – он не просто верил, а знал это. Часть Силы божественного предка была растворена в нём и не меркла, не покидала его ни на миг. Теперь это было так очевидно – здесь его осознание было чистым, как воды Великой Реки в сиянии Ладьи Амна.

Он не был тем, что Ануират видели в нём…

Но чем он был на самом деле?..

Нельзя было позволить огню уничтожить древнее святилище. Но как защитить смертную форму, если сейчас отчётливее своего тела он чувствовал огонь?.. Он был в сердце бури, за пределами которой не мог разглядеть больше ничего.

И в попытках сохранить больше, чем только себя, он проигрывал…

Музыка. Путеводная нить Тэры… Эту музыку он помнил всем своим существом, а через неё всё ещё помнил ощущение привычной реальности, пусть и всё более зыбко.

Путеводная нить…

Музыка…

«Не дать святилищу сгореть… Дар Стража Порога…»

Его разум неумолимо угасал.

«Прости меня, Тэра… моё воплощение Золотой Богини…»

Ещё одна нить, золотая, как кровь его рода, вдруг блеснула перед его внутренним взором… Он тронул эту нить, впервые замечая её так ясно, чувствуя жизнь в ней, и потянулся к этой жизни, сам уже не зная, зачем… И тенью своей памяти о том, что когда-то у него ещё были ладони, он почувствовал, как чья-то рука сжала его руку…

* * *

Безвременье

«… И золотая нить, прожигавшая сердце, вела его сквозь чёрную бурю, где взор смертных был бессилен, – на зов Владыки…»

Павах почувствовал, как нить натянулась до предела…

«…и вывел он ладью в сердце шторма, и протянул руку золотому соколу…»

Буря неистовствовала, её мощь выходила далеко за грань привычного восприятия и осознания – совсем как та, что хотел изобразить древний художник, писавший на скале историю рождения народа рэмеи. Взор смертных был бессилен здесь, и разум Паваха потерял опору и ориентиры. Но сквозь рёв бури воин всё ещё слышал звон струны, видел непокорный светоч Ваэссира среди безликих теней, пытавшихся погасить его.

Светоч Ваэссира и Первородное Пламя. Невероятное, смертоносно прекрасное сочетание. Павах узнал. Он уже видел такое однажды – недавно и целую вечность назад – невероятное сочетание, сложившееся в совершенной гармонии…

«Хатеп-Хекаи-Нетчери…»

В миг, когда Павах протянул руку, он сам стал гибнущим соколом с отяжелевшими золотыми-и-огненными крыльями. Это его смертная форма рассыпа́лась, его разум мерк, и всей доступной ему невероятной мощи не хватало на то, чтобы изменить это.

«Но мы живы…» – внезапное осознание этого осветило его восприятие – восприятие, разделённое на двоих, слитое воедино. «Живы!.. Живи, мой Владыка…»

* * *

Ужас и отчаяние захлестнули жрицу, стали сильнее неё – почти как в ту ночь, в пустыне. Её гнев был холодным, как лезвие ритуального ножа.

– У вас нет такого права… Сам Страж Порога не даровал его вам, – глухо проговорила Тэра, и речитатив полился с её губ, точно журчание тёмной реки, – освобождая псов, набирая силу, изливаясь дальше.

Она вскинула руки, обдавая Ануират холодом гробниц, и тени обитателей некрополей, которых она охраняла всю свою жизнь, встали за её спиной, многолико, многоголосо вторя её заклинанию.

– Ты не смеешь противостоять нам, дитя! – прозвучал откуда-то издалека голос Верховной Жрицы, и её воля схлестнулась с волей Тэры, привнося смятение в совершенство узора заклятия. Точно рябь пробежала по глади священного озера.

Опасность.

В следующий миг между ними вырос Сехир, и тень пса-патриарха стояла по правую руку от него. Безмолвные стражи заслонили её, надёжно защищая её смертную форму. И Тэра продолжала заклинание – то самое, которым жрецы Ануи успокаивали священных псов, но многократно усиленное, преображённое её волей в нечто иное.

– Именем Стража Порога приказываю вам остановиться! – голос жрицы, избранной Ануи, прогремел в стенах храма, запечатывая заклинание, сминая волю тех, кто противостоял ей.

И Ануират отступили, склонились перед Тэрой.

Одновременно с этим опала стена огня, полыхавшего от стены до стены, но отчего-то до сих пор не спалившего ни зал, ни всех тех, кто был в нём. Стены кое-где почернели точно от копоти, но изображения не были повреждены. Лишь двое старейшин лежали бездыханными, и Тэра уже знала, что их лица до неузнаваемости оплавлены.

Ей было безразлично. Она прошла дальше, и никто не посмел остановить её.

Пламя горело теперь мирным костром, сжигая тело того, кто направлял его… или сохраняя?..

Тэра обессиленно упала на колени рядом, протянула руку, не в силах коснуться через огонь, не видя, что осталось от её возлюбленного. Было лишь пламя, отлитое по его форме, и пелена слёз.

Срывающимся голосом она звала его по имени, вплетая имя в молитвы, которыми уже призывала когда-то его дух из безвременья, и псы-стражи, окружившие её, тоскливо вторили её зову.

В следующий миг огонь вспыхнул ярче, устремляясь к ней. Тэра невольно зажмурилась… но не ощутила обжигающего жара. Её руку сжала другая рука – ладонь к ладони, тесно переплетаясь пальцами.

Распахнув глаза, она с изумлением увидела, как угасало пламя, не причинившее ей вреда. Оно словно впитывалось в кожу Хэфера, оседало на дне его глаз, в последний раз полыхнувших красным золотом, когда он сделал судорожный вздох.

А потом царевич улыбнулся Тэре – измождённо, но с немыслимой нежностью, точно весь его мир сейчас сошёлся на ней.

– Слышу тебя, родная… – прошептал он.

Тэра всхлипнула и бросилась к нему, крепко обняла и наконец, спохватившись, помогла сесть. В одной руке Хэфер всё ещё сжимал жезл, но другой обнял её ещё крепче, чем она его. Его кожа была обжигающе горячей – как тогда, после боя у реки, – но ничто сейчас не могло бы заставить её отстраниться. Биение его сердца – живое биение, вопреки всему! – было сладостнее храмовой музыки.

В шелестящей тишине прозвучал хриплый голос одного из старейшин:

– Кто… что ты такое?..

Тэра приподняла голову, чтобы увидеть лицо возлюбленного. Хэфер, казалось, пробовал слова на вкус, прежде чем изречь их, – слова, незнакомые жрице, но полные сокровенного священного смысла.

– Я – Хатеп-Хекаи-Нетчери.

Глава 14

Сегодня Амахисат сама решила присутствовать на тайном собрании своих соратников. Такое случалось нечасто, но сейчас был как раз тот самый момент, когда им требовалось напоминание… и воодушевление. Она хотела выслушать всех собравшихся, лучше понять их настроения.

Основным предметом обсуждений, затмившим даже слухи из Лебайи, по-прежнему было возвращение Хатепера в прямую ветвь рода. Их с Секенэфом решение было политически абсолютно верным, логичным, но оно породило смятение в имперской элите, и особенно в той её части, которая хотела видеть преемником Императора завоевателя, а не дипломата, – среди тех, кто был верен Амахисат и союзу нескольких древних вельможных родов. Одно дело было убрать с пути плод ошибки юности Владыки, и совсем другое – выбирать между Ренэфом и младшим сыном Императора Меренреса и царицы Захиры. А выбирать в скором времени придётся – хотя даже царице супруг пока не говорил, когда собирается объявить имя своего наследника.

Разве что самые отчаянные готовы были идти до конца, кто бы ни стоял на пути, но таких удерживала в узде сама Амахисат. Эти союзники были изменчивы и непредсказуемы, подвластные только своему пылу, который мог завести их так далеко, что они, чего доброго, решат противостоять самому Секенэфу Эмхет. Император был любим своим народом, и его чтили даже те, кто не был согласен со всеми его приказами. Амахисат, вовлечённая в сложные перипетии политики Таур-Дуат с ранней юности, и сама участвовала в раскрытии заговоров против Секенэфа – тогда ещё старшего царевича, подготавливаемого к тому, чтобы сменить на троне Владыку Меренреса. Смута в стране никогда не являлась её целью. И Секенэф был союзником, партнёром Амахисат на пути сохранения величия Таур-Дуат. Увы, сейчас их союз переживал непростые времена, но этот момент рано или поздно должен был наступить. И теперь от неё, от царицы и матери народа, зависело, как провести их ладью через этот порог с наименьшими потерями. Если же кто-то посмеет даже подумать навредить ему, – она лично позаботится о том, чтобы о таких даже памяти не осталось.

Несколько раз в общем разговоре прозвучало имя Хатепера, и мысли царицы вернулись к Великому Управителю. У старшего царевича не было наследников, а детей Секенэфа и Амахисат он любил как своих – как, впрочем, и Хэфера… Секенэф будет править ещё много лет – на это надеялись все, и царица даже больше прочих, ведь конец его правления станет её концом как царицы. Она сохранит политическую власть и связи, но своё место должна будет уступить другой. С Ренэфом, конечно, всё было бы иначе – она подберёт ему избранницу сама и останется в тени их трона. Но Хатепер…

Эта мысль пришла Амахисат одной из первых – предложить ему новый союз, стать его царицей после ухода их Владыки на Запад. Они со старшим царевичем вели общие дела задолго до того, как она взошла на трон, – Амахисат участвовала в нескольких дипломатических миссиях в Данваэннон, где в своё время обзавелась собственными союзниками.

Хатепер был консервативен. Такая мысль могла ему понравиться, тем более что он уважал царицу, как и она его, – пусть в некоторых важных вещах их взгляды и расходились. Когда-то Хатепер даже сказал Амахисат, что прими он решение выбрать себе супругу – у них мог бы получиться прекрасный во всех отношениях союз. О любви речи не было – лишь о крайне успешных общих делах, союзе двух обладателей блестящего разума и огромного влияния. И едва ли Хатепер захочет что-то менять – избрание новой царицы повлечёт за собой новые волнения среди вельможных родов. Амахисат была союзницей, которую он хорошо знал, и – насколько она могла просчитать его ходы наперёд – она устроит его гораздо больше любой из вельможных женщин, желавших возвыситься за его счёт. Кроме того, их брак, безусловно, укрепит и положение Ренэфа – царевич станет наследником уже Хатепера.

Вот только для свершения всего этого было слишком много условий, и самое главное из них – время. У Амахисат больше не было такой роскоши, как время, – она гораздо лучше прочих была осведомлена о том, что происходило за горами. Именно это заставило её нанести удар сейчас, не откладывая: её союзник в Данваэнноне подготовил слишком удачный момент для тщательно планируемого не одно десятилетие падения своих врагов – Высокого Рода Арелей. Царица предпочла бы нанести удар позже, после нескольких успешных военных миссий Ренэфа, дать ему ещё хотя бы несколько лет, чтобы возмужать. Но лучшего момента могло и не представиться. А теперь приходилось иметь дело с последствиями этого решения… Хатепер вёл своё расследование, и царица должна была во что бы то ни стало опередить его. Потому что если он доберётся до правды – их союз распадётся, и уже ничто не скрепит его. Более того, распадётся и её союз с Секенэфом – организованной лично Амахисат гибели Хэфера Император ей никогда не простит.

Когда царица думала о дипломатической миссии в Данваэннон, которую готовил Великий Управитель, у неё ныло между рогами. Были вещи, на которые даже она имела мало влияния. И сейчас таких вещей скопилось, на её вкус, слишком много и помимо проклятой миссии к эльфам.

Допросы мятежного бальзамировщика. Таа доносил ей о происходившем в храме, но пока что Хатепер не извлёк из разума пленника то, что хотел. И кто знает, что там расскажет этот Перкау?.. Амахисат пришлось полностью положиться на таланты Колдуна. В конце концов, устроить призрачную охоту и выдать бальзамировщика за себя было в его прямых интересах.

Павах. После сообщений о паре неудавшихся покушений на него, инициированных родом Мерха самостоятельно, осведомители царицы исправно докладывали, что у незадачливого телохранителя всё оставалось без изменений. В последний месяц его поручили опеке старого писца, а в остальном он по-прежнему пребывал в изоляции. Меж тем напряжение вельможных родов Эрхенны и Мерха только возрастало, хоть Амахисат и приложила немало сил, чтобы поддержать официальную версию, согласно которой Павах действовал самовольно. Но сколько ещё оставалось держаться той версии?.. Особенно если вернётся погибший царевич, задержавшийся на Берегу Живых…

Рассчитывать на то, что Хэфер погиб в пустыне, так и не добравшись до кассарской общины Ануират, было бы слишком большой неосмотрительностью, хотя тайком царица молилась Богам именно об этом. С другой стороны, раз Ануират не передали Секенэфу никаких вестей – а они должны были уведомить своего Владыку при первой же возможности, – время у Амахисат всё ещё было. Царица слишком хорошо знала супруга, чтобы он мог спрятать от неё сам факт получения такой вести. Даже если скроет детали – она увидит перемены в нём самом. Нет, судьба старшего сына по-прежнему была Владыке неизвестна. К счастью, не знал он и того, что уже знала Амахисат, иначе лично ринулся бы в Кассар, отложив все государственные дела.

Вот только и Секенэф сообщал ей далеко не всё… До чего именно они с Хатепером докопались в своём расследовании, царица доподлинно не знала.

Видеть же Хатепера своим врагом Амахисат не хотела. Она не понаслышке знала, что хотя лучшим его оружием всегда оставалась дипломатия – а про Великого Управителя недаром ходила молва, что он может уговорить саму Великую Реку сменить направление течения, – он был безжалостен, когда доходил до последней черты. Это познали на себе враги Секенэфа, когда Император только взошёл на трон. И хотя многие предпочли забыть – Амахисат была из тех, кто помнил.

Она должна была довести до конца то, что начала, и остаться в тени. Война внутри Дома Владык не нужна никому, и меньше всего – их возлюбленной земле. В таких войнах победителей обычно не бывает – только те, кто ухитряется выжить и сохранить хоть что-то. Нет, не пошатнувшийся трон Амахисат мечтала оставить Ренэфу.

При мысли о Ренэфе сердце болезненно сжалось от нежности и тревоги. Она приложит все силы к тому, чтобы защитить сына – даже от него самого. Вот ведь удумал – просить о том, чтобы его отлучили от рода в наказание за промах! Из троих детей Секенэфа он более всех имел право называться Эмхет!

В этих размышлениях она слушала разговоры своих сторонников, легко угадывая их опасения и желания по осторожным фразам о возможной войне, о расстановке политических сил в Империи, о Доме Владык. Амахисат не питала иллюзий, что собравшиеся высказали всё, что у них было на сердце, – общие цели не означали общего доверия, а у некоторых цели и вовсе совпадали с общими лишь до определённых границ.

– Что прикажешь делать сейчас, госпожа моя царица? – спросил верный ей старший военачальник – один из самых смелых её сторонников. Спросил за всех, и взгляды обратились к Владычице.

– Сейчас я не жду – не требую и даже не прошу – от вас скорых решений и смелых действий. Напротив, пришло время, когда нам всем нужно сориентироваться в новых обстоятельствах, а значит – выждать. В противном случае, поспешив, мы можем проиграть.

На многих лицах отобразилось облегчение – разве что воины, как всегда, горели нетерпением. Царица подняла ладонь, давая понять, что сейчас её лучше не прерывать:

– Я отвечу на вопрос, который волнует всех вас: да, я предвижу, что мой супруг назовёт следующим наследником своего младшего брата, Великого Управителя Таур-Дуат. И да, я поддержу это назначение, – поднявшийся было нестройный гул голосов стих под её холодным взглядом. – Восхождение на трон величайшего дипломата нашего времени должно означать продление мирного договора. Но Хатепер Эмхет никогда не сделает ничего в ущерб благополучию Таур-Дуат.

– Он сведёт на нет все наши усилия!

– Он всегда был известен дружбой с эльфами.

– Он найдёт способ договориться, и жертвы, которые мы принесли, потеряют смысл.

– Сама королева благоволит ему. Его восхождение на трон будет выгодно Данваэннону, но не нам!

Амахисат холодно прищурилась.

– Войны с Домом Владык не будет! – провозгласила она. – Даже не помышляйте, будто я направлю вас на тайную войну с Великим Управителем. Разве направляла я вас на войну с Владыкой Секенэфом, да будет он вечно жив, здоров и благополучен?

В хоре голосов, сбивчиво отвечавших ей, она различила, что кое-кто был готов и к этому, если придётся, и мысленно отметила, к кому стоит приглядеться внимательней.

– Вам не по силам противостоять ему, – спокойно проговорила царица. – А кто решит попытать счастья – тому прежде придётся встретиться со мной. Неужто мне нужно напоминать вам об очевидном – о том, что может означать потеря моего покровительства?..

Голоса благоразумно смолкли. Амахисат удовлетворённо кивнула.

– Будьте спокойны. Род Шепсаит всегда выполнял свои обязательства. Я позабочусь о том, чтобы ваша верность была вознаграждена тем, чего желает сердце каждого, помимо величия Обеих Земель. Власть, богатство… или месть, – её взгляд остановился на представителях родов Мерха и Эрхенны, и она чуть кивнула им. – Новая эра для Таур-Дуат грядёт, и никому не под силу остановить поступь перемен, даже воплощённому божественному Ваэссиру. Мы все приложили слишком много сил, чтобы события остались неизменными. Новая эра принесёт Империи процветание, и те, кто чей вклад был весомее прочих, будут вознаграждены по достоинству!

После она нашла немного времени, чтобы лично переговорить с каждым – выслушать, успокоить, а кому-то завуалированно пригрозить, напомнить о долге и о награде. Их всех могли объединять высокие общие цели, но большинству во все времена ближе были цели личные. Не все союзники Амахисат были верны ей сердцем – царица это прекрасно понимала и давно нашла к ним другие ключи. Не все из них останутся рядом с ней – это Владычица тоже сознавала, и готова была предпринять необходимые шаги, чтобы обезопасить общее дело. Редкие союзы обладают крепостью и долговечностью гранитных обелисков. Многие легко рассыпаются при столкновении интересов.

Наконец почти все разошлись – лишь двоим царица подала знак, чтобы те задержались для дальнейшего разговора. Такие собрания утомляли, выматывали, и к тому же были очень рискованны. Большинство приказов Амахисат передавала через своих осведомителей и редко кому давала частные аудиенции. Но слишком уж хрупки сейчас были все связи.

Эти двое сами искали встречи с ней и более всего нуждались в дополнительной мотивации.

Хекетджит, пожилая вельможная дама, до сих пор цепко державшая в своих высушенных годами руках всё, что осталось от рода Мерха. Она приходилась Паваху родной бабкой, и именно она стояла за покушениями – Амахисат знала это, хоть старуха лично ей и не признавалась.

Каэб, глава рода Эрхенны, двоюродный дядя Метджена, был намного моложе Хекетджит, но амбиций у него было не меньше.

Общие беды объединили их. Эти два рода верно служили трону, но именно они больше всех пострадали в последней войне Владыки Меренреса, и их ненависть ко всему эльфийскому превосходила даже их стремление укрепить собственное влияние. Вести о возвращении Хатепера они восприняли особенно болезненно.

– Друзья мои, кто бы ни занимал трон… войны с Данваэнноном нам всем более не избежать, – мягко проговорила Амахисат, удерживая взглядом их обоих. – Даже сам Хатепер Эмхет не сумеет остановить эту колесницу. За это я ручаюсь, не будь я царица Обеих Земель.

– Он готовит дипломатическую миссию, разве нет? А я рассчитываю получить хоть пару голов высокорождённых, прежде чем отправлюсь на Западный Берег, к своим, – усмехнулась Хекетджит. – Не скрою, госпожа моя, меня беспокоят планы Великого Управителя. Для нас не секрет, как благоволит ему проклятая лесная гиена, занимающая трон за горами.

«О, ты даже не представляешь себе, как именно благоволит…» – мрачно усмехнулась про себя Амахисат, а вслух сказала:

– Дипломатическая миссия ничего по сути не изменит. Возможно, немного отсрочит, но не изменит.

– Я похоронила почти всех мужчин моего рода… Ни одна награда не порадует род Мерха, кроме мести. Твой род хотя бы сможет получить обратно земли предков, – насмешливо заметила она, обращаясь к Каэбу. – Те, что даровал вам после войны Владыка, тебе, похоже, тесноваты.

– Вельможный род без своих родовых земель – насмешка, – ответил вельможа. – А наш дом разорён. Там и урожай-то взрастить можно будет разве что спустя поколение. У нас осталось наше имя, что-то из нажитых предками богатств да небольшие наделы, подаренные Императором – да будет он вечно жив, здоров и благополучен – за верную службу.

– Будут земли. И будет месть, – ответила Амахисат.

– Госпожа моя, я слишком стара, чтобы ждать долго, – сухо проговорила Хекетджит. – Мы уже рискнули всем, рискнули навлечь на себя гнев самого Владыки…

– От которого я защищаю вас, – напомнила царица. – И нет в том моей вины, что Метджен и Павах не сумели исполнить порученное им. Метджен мог стать великим военачальником по правую руку от моего сына, как и было оговорено. Паваху же я обещала иную награду, – она посмотрела в глаза Хекетджит. – Но теперь ты едва ли хочешь породниться таким способом – ведь так, моя добрая подруга? Ты похоронила почти всех своих мужчин в ходе войны… но этого готова похоронить заживо своими руками. Я не могу отдать собственную дочь в жёны предателю, которого даже глава его рода не желает видеть в собственном роду.

– Награда Паваха меня не волнует, – хрипло проговорила Хекетджит, произнеся имя внука с таким пренебрежением – точно сплюнула. – У тебя, госпожа моя царица, власти будет побольше… Ты изыщешь способ достать его даже у Таэху, я не сомневаюсь. Избавься уже от него, пока его глупость не навредила всем нам! Для себя же я прошу другого.

– Что я могу сделать для тебя? – терпеливо спросила Амахисат, решив не углубляться в обсуждение пределов своей власти, в особенности в Обители Таэху.

Хекетджит подалась вперёд, и её взгляд вспыхнул дикой, тёмной страстью, не угаснувшей даже спустя столько лет.

– Отдай мне своего пленника – младшего выродка лесной гиены! Отдай… Он ведь жив, я знаю…

Царица выдержала этот взгляд, полный ненависти и безумия, выросших из бездны так и не изжитой боли.

– Принц нужен мне живым, – твёрдо ответила она. – Пока что…

– Другой награды мне не надо, так и знай!

– Не забывайся, Хекетджит из рода Мерха, – не повышая голоса, но добавив в него стальные нотки, ответила Амахисат и удерживала взгляд старухи до тех пор, пока та не склонила голову, признавая её власть. – Я обещала тебе месть, и будет тебе месть. Теперь я заинтересована в этом даже больше, чем прежде… потому что фейские выродки предприняли попытку убить моего сына в Лебайе.

Хекетджит улыбнулась печально и понимающе. Амахисат не хотела думать, что довелось перенести этой женщине, чей род почти полностью пожрала война. Но она знала, что только что завоевала себе безусловное доверие – доверие матери к матери.

– Я с тобой до конца, госпожа моя царица, – тихо произнесла Хекетджит.

– Позволь, отблагодарю тебя за верность прямо сейчас и расскажу, какой подарок мы припасли для королевы… – царица чуть наклонилась к старухе и прошептала ей на ухо то, от чего лицо вельможной дамы просветлело и, казалось, даже немного помолодело.

Каэб с интересом посмотрел на них, но решил отложить вопросы на потом.

– Ну а ты, Каэб? – обратилась к нему Амахисат. – Новые земли, достойные могучего и древнего рода Эрхенны? Возможно даже, за горами…

– С безмерно мною уважаемой Хекетджит я согласен, госпожа моя царица, – вельможа чуть улыбнулся. – Я не претендую на то, чтобы принц оказался в моих руках. Бесценная госпожа Хекетджит заслужила этого больше в своей скорби, – он с уважением чуть склонил голову в сторону матриарха рода Мерха. – Что до награды, обещанной Метджену, – в роду Эрхенны не так уж и мало славных воинов, способных заменить его. Любой с радостью встанет по правую руку от твоего достойного сына, Владычица.

– Как пожелаешь, – кивнула Амахисат.

– Тридцать лет, госпожа моя царица… – тихо напомнила Хекетджит. – Тридцать лет я ждала. Не дай случиться новому миру. Невозможен мир с теми, кто понимает лишь язык силы и считает себя единственными избранниками Богов на всей земле.

Царица знала эльфов ближе, глубже, чем эта женщина… и была с ней более чем согласна. Она взяла руки Хекетджит в свои и проговорила:

– Боль твоего рода не останется без ответа. Боль обоих ваших родов. Но помогите мне исправить ошибку, которую допустили дети вашей крови.

Хекетджит и Каэб почти одновременно повторили слова клятвы, которую уже принесли ей когда-то.

* * *

Колдун бережно развернул переданный ему Амахисат отрез льна – чистейшего льна прекрасного качества, пропитанного болью настолько, что ткань потеряла свой изначальный цвет.

– Застывшее пламя жизни, – промурлыкал маг, проводя кончиками пальцев по тёмным пятнам засохшей крови, – одной чрезвычайно ценной для всех нас жизни…

Склонившись к ткани, почти уткнувшись в неё лицом, он по-звериному принюхался, вбирая в себя всё, что только мог узнать сквозь запахи. Это должен был быть особенный жрец – тот, кто сумел пройти посвящение в песках, выжить и сохранить разум. Драгоценная Серкат не выбрала бы себе в ученики кого-то случайного и уж тем более не передала бы ему древний жезл – тот самый, который теперь находился в руках мёртвого царевича.

– Пришла пора напомнить тебе, кто ты есть! – пропел Колдун, перенося ткань на алтарь, где всё уже было готово к ритуалу. – Ты ведь больше, намного больше, чем просто служитель Собачьего Бога… что бы ты там о себе ни думал…

Маг рассмеялся от сладостного предвкушения. Творить во славу любимого Бога было неизменно приятно. Найти брата в служении было приятно вдвойне.

Он опустился у алтаря на одно колено, положил ладонь поверх ткани, чувствуя угасающее тепло застывшего пламени жизни, которое могло так многое рассказать ему. Самка ша предусмотрительно выгнала щенков из святилища, и теперь вся кучка детёнышей теснилась где-то у входа, опасаясь заходить, но и чрезвычайно желая присоединиться к обряду. Оба священных зверя – и самец, и самка – величественно сели справа и слева от Колдуна. Маг не прогонял – звери передавали ему благословение Владыки Каэмит. С тех пор, как самка нашла его в этом храме, она стала неотъемлемой частью и постоянной участницей всей его ритуальной работы. А когда он снял защитный круг, то и самец присоединился к ним. С улыбкой Колдун посмотрел сначала на одну, потом на второго. Маленькая священная стая оживающего древнего храма…

– Он может стать как мы, если уцелеет, – мягко проговорил маг. – Но для этого нам нужно помочь ему…

Слова воззвания, древнего, первобытного, как сама песня жизни в жилах обитателей земного плана бытия, наполнили Святилище. В голосе Колдуна слились рокот пламени, скрытого глубоко под покровами зримого мира, и иссушающее дыхание песков Каэмит. Он пел о боли и трансформации, о том, как из разрушения привычных форм восстаёт нечто новое, могучее.

Но в тот миг, когда ритуал крови должен был проложить дорогу от его сознания к сознанию Перкау, что-то изменилось в привкусе энергий, в самой структуре обряда. Отчётливо Колдун ощущал присутствие Владыки Каэмит, но воля Его как будто изменилась и подтолкнула внимание жреца к чему-то иному. Распахнув глаза, маг вглядывался в огонь в алтарной жаровне, в которую должен был опустить часть пропитанной кровью бальзамировщика ткани.

В огне отчётливо проступили фигуры. Ша рядом с ним заволновались, но Колдун не отводил взгляда от пламени.

Он увидел порождений Собачьего Бога, напавших на песчаного зверя с раздвоенным хвостом. Накинувшись, они безжалостно рвали его тело, а потом пламя вспыхнуло ярче, поглощая их всех, не дав разглядеть итог боя. В следующем видении Колдун узрел, как ша обернулся соколом, а потом стал и тем, и другим вместе.

– Жив?.. – хрипло спросил маг, подавшись вперёд, едва не нырнув в огонь.

Алтарное пламя показало ему бурю, из которой проступал рельеф – Колдун хорошо его знал. Но прежде, чем прервать ритуал и подтвердить свою догадку, он тихо спросил:

– А что девица? Избраннице Собачьего Бога эти твари не причинили бы вреда…

Языки пламени обрисовали фигуру женщины, вскинувшей руки в древнем жесте защиты, но в тот же миг какой-то звук за спиной отвлёк Колдуна, и он обернулся.

Один из щенят ша, отбившись от общей стайки, вошёл в святилище и теперь тоскливо заунывно попискивал, растерянно сидя в центре зала на смешно раскинутых толстых лапках. Оба взрослых зверя не спешили к нему, а он всё звал, звал своего защитника.

Со вздохом маг поднялся с колен, вынужденно прерывая видение, и быстро подошёл к щенку, взял его на руки, прижал к груди. Тот мгновенно успокоился, несколько раз лизнул ладони Колдуна и внимательно уставился на него маленькими угольками глаз.

И тогда маг понял, что сейчас держит ответ Сатеха в своих руках.

– Не может быть!.. – восхищённо выдохнул Колдун и обернулся к алтарю – пламя горело уже ровно, – потом обратно к щенку. – Она… они… – не договорив, он рассмеялся и поднял щенка на руках к потолку.

Детёныш уже не проявлял страха, только доверчиво крутил раздвоенным хвостом.

Вместе с щенком Колдун приблизился к алтарю, преисполненный радости и благодарности поднял взгляд на статую своего Бога. Его душа пела от ликования, которое затмевало сейчас даже тревогу за тех двоих, кого он должен был каким-то образом спасти.

Испив первые глотки опьяняющей радости, маг, не выпуская детёныша из рук, покинул святилище. Уже вся стая сопровождала его: остальные щенки спешили за ним, расталкивая друг друга, несмотря на грозные взрыкивания матери.

На стенах этих залов была запечатлена та часть истории, которую жителям Империи давно было приказано забыть. Именно её однажды Колдун должен был каким-то образом передать мёртвому царевичу.

Рельеф, отразившийся в пламени, он помнил верно: когда-то Серкат открыла ему смысл этого изображения, местами разрушенного безжалостным временем и враждебными руками, но всё ещё чёткого, и это поразило его.

Поглаживая щенка, Колдун долго смотрел на центральную стену одного из залов, на которой два Божества возлагали на голову Владыки Двойной Венец Обеих Земель.

* * *

Последняя пара дней была посвящена сборам отрядов – до отбытия оставалось немного.

Сегодня Ренэф проснулся в отвратительном настроении – даже сам удивился тому, как погано было на душе без какой бы то ни было причины. Во всяком случае, без новой на то причины – сложностей-то у него хватало и так. Мысли о прибытии в столицу не добавляли ему благодушия, но сейчас, казалось, дело было в чём-то ином. Он никак не мог вспомнить, что же ему снилось, но кажется, что-то малоприятное. Инстинкты говорили о какой-то скрытой угрозе – как во время боя, когда враг норовит нанести удар из засады и ты чуешь это в последний момент.

Умывшись, Ренэф решил присоединиться к своим солдатам за утренней трапезой, и чтобы хоть немного развеяться перед завершающими приготовлениями, отправился с ними на тренировку. На просьбы об аудиенциях он не отвечал, а те, кого он мог назвать друзьями – Никес, Сафар и их супруги, – нашли бы его и на тренировочных боях, если бы возникла нужда. Впрочем, Сафар без Никеса, пожалуй, не придёт – всё ещё робеет.

В тот день Ренэф проиграл один из самых лёгких боёв – как будто не держал оружие с детства, не тратил всё свободное время на шлифовку боевых навыков. Солдат, дравшийся с ним, изумился, а потом испугался, потому что нанёс несильный вроде бы удар царевичу в грудь тренировочным клинком… а Ренэф повалился на колени на песок площадки, точно из лёгких выбило воздух.

Это длилось недолго. Боль ушла так же внезапно, как и пришла, но напомнила ему о неудавшемся покушении Мисры. Совсем как тогда, он будто не в силах был сделать следующий вздох, и разум захлебнулся в инстинктивном ужасе. Но как только сознание прояснилось, Ренэф резко распрямился.

– А ну стоять! – рявкнул он на одного из солдат, побежавшего за целителем, и поднялся – сам, оттолкнув руку своего товарища по тренировочному бою. – Того, кто скажет Тэшену, запрягу в свою колесницу и заставлю тащить до самой столицы. Не шучу.

Воины благоразумно не рискнули испытывать его терпение и старательно сделали вид, что ничего не заметили. Ренэф кивнул солдату, чтоб нападал, и, разумеется, больше не позволил себе проиграть.

Последствий странного состояния вроде бы не было, и царевич по обыкновению решил выкинуть случившееся из головы, как и всё, что считал лишним. Но мысли о смутной угрозе нет-нет, да возвращались к нему.

* * *

После полуденной трапезы с мастеровыми Анирет не вернулась с ними на работы, а направилась в мастерскую, где её ждал учитель. Почему-то сегодня всё валилось из рук, да и сны были странными, тревожными, хотя вроде бы ничто не предвещало беды.

Мастер корил её за рассеянность, сетовал, что сегодня уже хотел перейти к следующему этапу обучения, а она оказалась не готова. Царевна искренне пыталась сосредоточиться, мысленно ругала себя, что никак не может собраться, и не понимала, что за странный недуг приключился с ней. Недуг или предчувствие чего-то страшного?..

Она и сама не поняла, что случилось: в какой-то момент вдруг потемнело перед глазами, и едва не выпала из рук незаконченная статуэтка Тамерской львицы, воинственной ипостаси Золотой, к счастью, вовремя подхваченная мастером. Разум стал лёгким, как в ходе ритуалов или медитаций, и границы пространства вдруг резко раздвинулись.

Она отчётливо увидела перед собой не мастерскую, а усыпальницу, погружённую в мягкий полумрак, разгоняемый золотистым огнём светильника.

Незавершённые рельефы замерцали яркими насыщенными оттенками; потолки цвета глубокого индиго мерцали россыпью золотистых звёзд. Со стен на царевну смотрели Боги и нэферу, члены императорской семьи… и даже она сама.

Она знала это место. Она была там вместе с дядюшкой Хатепером.

Рельефы замелькали перед ней стремительной вереницей.

Вот царица Каис и Император Секенэф держат в любящих руках своего первенца. Вот он овладевает искусством войны и управления, ремёслами, земледелием. Вот обнимает Анирет, помогая ей делать первые шаги. Вот охотится вместе с Ренэфом. Вот совершает первую дипломатическую миссию с дядюшкой Хатепером. Вот гибнет от руки тех, чьи имена не будут запечатлены… и Богиня укрывает его защищающими крыльями, а псы Ануи ведут его к Владыке Вод Перерождения на Суд, который он непременно пройдёт.

А потом она оказалась перед открытым саркофагом с ужасающе живой статуей, чьи распахнутые золотые глаза и умиротворённая улыбка ранили её удивительным сходством, и невольно зажмурилась…

Кто-то взял её за запястье – нежно, но крепко. Крик замер на её губах, когда Хэфер – живой Хэфер – сел в своём саркофаге.

– Не торопи моё погребение раньше срока, милая Анирет, – мягко попросил он. – Спасибо, что помнишь меня живым…

– Очнись, госпожа моя Анирет, очнись! – испуганно звал мастер, силясь привести её в чувство. Он уже брызнул ей в лицо водой и теперь осторожно тряс за плечи.

Царевна поняла, что боится открыть глаза, но всё же сделала это. Из тумана выплыло вполне живое лицо зодчего.

– Слава Богам! – выдохнул он с облегчением. – Я кликну целителя.

– Не надо, – покачала головой Анирет и осторожно села, опираясь на руку мастера. – Я, должно быть, перегрелась сегодня…

Запястье жгло живое прикосновение брата – так явственно, что она невольно потёрла руку. Его родной голос звучал отчётливо – ровно так, как она помнила его звучание. Сердце сжималось от нахлынувшей болезненной тоски.

– А всё-таки пусть лучше кто-то из жрецов посмотрит, – сказал мастер.

– Нет, оставь. Давай продолжим…

– Может быть, отправишься на отдых?

Анирет задумалась, посмотрела на свои руки, мысленно взмолилась Богам, чтобы позаботились о её брате. Почему Хэфер вдруг привиделся ей? Почему теперь?.. И почему так… «Нужно будет направить дяде ещё одно послание – только он поймёт…»

Оставаться одна она не хотела, объясняться с верной подругой, которая непременно заметит, что с ней не всё хорошо, – тем более.

– Учитель… Покажи мне священную глину? Я не прошу открыть мне тайну создания големов, нет. Хочу только понять, как было создано новое тело моего брата в его гробнице…

Мастер нахмурился, потёр лоб, размышляя над её просьбой. Но, встретившись с царевной взглядом, увидев то, что стояло за её словами, смягчился.

– Хорошо, так тому и быть. Дай мне несколько дней – и я покажу.

* * *

«Я верю твоей мудрости и доверяю любому твоему решению. Люблю тебя всем сердцем и очень уже скучаю! Не представляешь себе, как мне не хватает простой возможности побеседовать с тобой…»

Хатепер прочитал несколько раз и улыбнулся, чувствуя, как сердце сжимается от нежности. Тяжёлая тревога последних дней, мучившая его, ненадолго отступила, когда он читал послание Анирет. Унаф передал короткое письмо ему лично в руки, и это стало единственной по-настоящему хорошей новостью за всё последнее время.

Что-то было не так, совсем не так… И дело даже не в том, что происходило в храме Стража Порога – Хатепер делал то, что должен был, и не имел права задаваться вопросами, по сердцу ли ему было происходящее.

Это было нечто иное, как смутная угроза, угнездившаяся в сердце тупой ноющей болью. По крайней мере, с Анирет всё было хорошо. Возможно, что-то угрожало Ренэфу? Хатепер искренне надеялся, что те, кто был рядом с царевичем, – те, кого выбрали сами Император и царица, – сумеют защитить юношу. Мальчик и так уже пережил в этом походе гораздо больше, чем то, к чему его изначально готовили, а испытания, ожидавшие впереди, не обещали быть мягче.

Подобные смутные тревоги, похоже, мучили и самого Секенэфа. Братья не обсуждали это, пока предчувствия не обрели хоть какие-то очертания, но Хатепер в настроениях Императора ошибался редко.

Бережно сложив письмо племянницы в ларец с личными вещами, Великий Управитель начал собираться в храм. Несколько дней не принесли плодов – ничего, кроме пустых страданий упрямого жреца. Обойтись малой кровью не получалось. Боль подтачивала волю Перкау – бальзамировщик не строил из себя героя. Он мог кричать, умолять, но последнюю свою тайну хранил надёжно, направив всю свою волю на её защиту. Соприкасаясь с сознанием жреца – осторожно, чтобы не разрушить, – Хатепер неизменно чувствовал внутри последнюю запертую дверь. В его внутреннем ви́дении это, впрочем, больше походило даже не на дверь, а на тугой тёмный клубок, который он никак не мог расплести без того, чтобы не расколоть разум жреца, а то и вовсе нечаянно не убить его. Перкау оплёлся вокруг клубка всем собой, всей своей сутью, оставив своё тело страдать отдельно.

Этот жрец вызывал у Хатепера глубокое уважение – его воля, его верность тому, что он считал истиной. Великий Управитель испытывал некоторое сожаление, что они оказались по разные стороны в этом противостоянии, но такова уж была воля Богов. За свою жизнь Хатепер встречал немало достойных врагов.

Переодевшись и собираясь уже кликнуть телохранителей, дипломат понял вдруг, что у него совершенно нет сил на новый допрос. Сев за стол, он опустил лицо в ладонь, другой поглаживая ларец, в который только что положил письмо.

Что-то ускользало от него, терялось из виду. А чувство некоей глубокой неправильности точило его разум.

«Успокоиться, отстроить сознание, – мысленно велел себе Хатепер, привычно напоминая, как делал в моменты своей слабости: – За тебя твои дела сделать некому».

Сердце вдруг кольнуло так, что он охнул, схватился за грудь. В глазах потемнело, и дыхание перехватило. Кровь стучала в висках армейской конницей.

Сколько это длилось, Хатепер не знал. Как только он сумел сделать вдох – тотчас же позвал личного слугу, велел принести успокоительное снадобье. Слуга посмотрел на него со страхом, но задавать вопросов не стал – кинулся за тем, что просили. Усмиряя дыхание, дипломат посмотрел на свои руки – не показалось, они и правда дрожали.

«Рановато сказываться возрасту… А для колдовства слишком сильна защита…»

Слуга вернулся с одним из лучших дворцовых целителей, приставленных к императорской семье. Хатепер напомнил себе отблагодарить его при случае.

Целитель тщательно осмотрел дипломата, приготовил снадобье.

– С телом всё хорошо, вот только утомление сильное, – сухо сказал он и не преминул скорбно добавить: – Слишком уж часто Эмхет уповают на свою золотую кровь. А кто же будет помнить о сосуде смертной формы? О хрупком сосуде, нуждающемся в заботе и внимании своего хозяина.

Великий Управитель не спорил, кивал, послушно пил снадобье и чувствовал, что ему стремительно легчает – словно и не было только что никакого приступа.

А потом в кабинет, отбивая поклоны, ворвался рэмеи, в котором Хатепер узнал одного из личных слуг Императора. И совершенно не удивился.

– Мой господин, прости покорнейше за вторжение… Владыка желает видеть тебя. Прямо сейчас.

Как только Хатепер переступил порог личных покоев Императора, Секенэф отдал приказ не терпящим возражений тоном:

– Все прочь. Позову после.

Возражать пытался только целитель, но и ему пришлось уступить. Лишь Восемь Ануират высились вдоль стен безмолвными статуями.

Хатепер с тревогой смотрел на брата – жёсткого, невозмутимого, но бледного, как льняное покрывало на его ложе, с которого он отдавал приказы. Когда все вышли, Император позволил себе откинуться на подушки, некоторое время молчал, закрыв глаза – не то собираясь с мыслями, не то давая себе отдых.

– Что случилось? – с участием спросил Хатепер и сел рядом с ним, пряча нарастающую тревогу. – Я не помню, чтобы здоровье подводило тебя… – он осторожно взял Секенэфа за руку – пальцы были холодными.

– Здоровье и не подвело. Золотая кровь… – выдохнул Император. – Мне было видение.

– Видение, способное уложить Владыку Эмхет? – невесело усмехнулся дипломат.

Секенэф сжал его руку так, что заныли кости.

«Что ж, по крайней мере, силы Владыке по-прежнему не занимать…»

– Ты должен был почувствовать… И я уверен, что Анирет и Ренэф – тоже… Все мы…

Хатепер вспомнил свой давешний приступ, который не мог связать ни со здоровьем, ни с враждебным колдовством.

– Что ты видел? – мягко спросил он.

– Тени некрополей… пламя в святилище… Моего Хэфера, – голос Императора, звучавший так уверенно, под конец надломился. – Я нужен моему сыну.

Великий Управитель похолодел. Могло ли это быть чутьём Эмхет?.. Что все они почувствовали, когда Хэфер только пропал?.. И эта гнетущая тревога, достигшая своего пика именно сегодня…

– Мы не знаем, где он… и насколько он… жив… – очень тихо напомнил Хатепер, чуть сжав руку брата в знак поддержки.

– Я нужен ему, – резко ответил Секенэф, садясь. – В миг, когда что-то пробило мне сердце, и сознание оставило меня, я видел его так отчётливо, точно Боги наконец сорвали проклятый покров с моего взора!..

– Ты чувствуешь его? – с безумной надеждой прошептал дипломат. – Можешь найти взором Ваэссира?..

Император покачал головой, и боль в его взгляде отразила боль самого Хатепера.

– Оставь свои дела в столице, – вдруг сказал он.

– Но я ведь…

– И жреца этого оставь пока, – отмахнулся Секенэф. – Я хочу, чтобы ты сегодня же отправился к Джети. Сегодня же! Больше я никому не могу поручить этого.

– Как прикажешь, – Хатепер склонил голову, веря и не веря, что брат всё-таки внял ему.

И Владыка подтвердил:

– Приведи ко мне гончего пса, способного взять след.

Глава 15

В зале царила неприятная тишина. Это был один из таких моментов, когда любой следующий шаг, кто бы его ни сделал, повлечёт за собой волну перемен. И потому никто не спешил действовать.

Было несколько тесно – вся храмовая стая стражей оставалась здесь, сгрудившись вокруг Тэры. А жрица сидела, прижимаясь к Хэферу, чувствуя странное онемение тела и разгорающуюся, разрастающуюся боль внизу живота, и пыталась осмыслить, как всё произошедшее вообще оказалось возможным. Она не думала о том, сколько ещё лет отдала сегодня – это не имело значения. Иначе поступить она всё равно не могла – не в тот миг, когда увидела, как старейшины расплетали нити, удерживавшие восстановленное тело Хэфера от распада. Здесь её мысль обрывалась, потому что сознание не в силах было охватить ни ужас от близкой потери возлюбленного, ни тот факт, что его едва не убили те, кто был призван защищать таких, как он. И только Сехир встал на его защиту – встал вместе с духом её погибшего друга…

Сехир и был первым, кто нарушил молчание. Взрыкнув, встряхнувшись, он сменил облик на привычный. Зачарованно Тэра смотрела на это странное зрелище: как втягивались пёсьи челюсти, как кожа точно впитала в себя тёмную шерсть, как менялась неуловимо мощь тела с полузвериной на рэмейскую. Процесс был, похоже, болезненным, но недолгим. А потом воин отступил к стае храмовых псов, ближе к Хэферу и Тэре и, глядя на старейшин и прежде всего – на свою мать, – спросил тихо и недобро:

– Что здесь произошло?..

Старейшина с белёсым шрамом на щеке, успевший сменить облик вместе с Бернибой, резко ответил – точно хлестнул:

– Дела старших общины – не твоего ума, щенок. Лучше тебе покинуть храм.

Сехир вздрогнул— иерархия в общинах Ануират была такой же жёсткой, как в стае, и младшие не противостояли вожакам. Но в следующий миг Тэра увидела, как упрямо блеснули его глаза, как напряглись мышцы, когда он скрестил руки на груди и выступил вперёд, заслоняя собой жрицу и царевича. Он ведь уже противостоял старейшинам, когда заслонил Тэру от них, и только сейчас, кажется, осознал это в полной мере.

– Вы напали на кровь Ваэссира. Напали на избранную, – в его интонациях всё ещё перекатывались отголоски рычания. – Я хочу знать, почему.

Старейшина со шрамом оскалился, подался вперёд, но Берниба остановила его, положив ладонь на плечо, и слова умерли, не родившись.

– Отпусти нас, избранная… Именем Ануи обещаю, что мы не станем нападать, – устало произнесла Верховная Жрица, глядя на Тэру.

Девушка поняла, что её заклинание, в которое она вложила столько себя, в котором её поддержали и другие силы, до сих пор действовало. Она усмирила старейшин Ануират. Это было так же невероятно, как и само их нападение на Эмхет, как стена огня и доспех Хэфера из пламени.

– Обещай, что объяснишь всё сейчас, – потребовала Тэра, и Сехир кивнул.

Берниба прищурилась. Внутри неё происходила какая-то неясная Тэре борьба, но в итоге Ануират сдалась и кивнула.

– Обещаю, именем Ануи.

– Я и сам могу объяснить тебе, – прозвучал голос Хэфера, тяжёлый, тёмный.

Царевич поднялся, увлекая за собой и Тэру. Вставая, девушка почувствовала, как помутилось в голове, как подогнулись ноги, и невольно повисла на руках возлюбленного. Боль внизу живота стала сильнее – она словно раздвигала внутренности, точно надрывала их. Тэра стиснула зубы, но не посмела выдать себя ни стоном, ни лишним вздохом. Хэфер обнял её, прижимая к себе обеими руками, – жезл он уже успел спрятать. Его кожа по-прежнему была обжигающе горячей. И откуда только силы брались?..

Тэра закрыла глаза, внутренним взором видя, своей сутью чувствуя тех, кто поддерживал её, – мёртвых, вставших на её защиту.

«Благодарю вас… – мысленно произнесла она и выдохнула. – Отпускаю…»

Точно ветер пронёсся по залу – ветер Западного Берега. От облегчения, накатившего на неё, потемнело перед глазами. Где-то далеко старейшины Ануират меняли облик на привычный, обменивались тихими краткими репликами. И также далеко звучал шёпот Хэфера: «Я рядом. Всё будет хорошо, родная».

– Ей нужен целитель, господин мой царевич, – прорезался сквозь туманное марево боли взволнованный голос Бернибы. – И тебе тоже.

– Тебя я к ней не подпущу, – Тэра услышала звон металла в голосе Хэфера.

– Позволишь умереть? Что бы ни было меж нами – она избранница Стража Порога, – властность Верховной Жрицы.

– Тебе нельзя доверять! – Хэфер издал почти рык.

– Помоги им! – требовательно заявил Сехир.

– Хватит, пожалуйста, – слабо вмешалась в их спор Тэра.

Она сделала над собой усилие, распрямляясь и фокусируя взгляд, пытаясь отодвинуть боль, закручивавшую её тело в тугую спираль.

Искорка жизни, выбравшая её… Сила Западного Берега, которую она призвала, выталкивала жизнь из её тела… Верховная Жрица оказалась права…

Но ведь Хэфер не знал и не должен был узнать.

– Ты обещала объяснить, – громче напомнила Тэра Бернибе, предотвращая новый виток спора.

– Они не направляли гонцов к Владыке. Они не собирались выделять воинов для защиты – только выбирали время для удара, – сказал Хэфер, и его слова, его тяжёлый голос уничтожили последние искры доверия, догоравшие в Тэре. – Моя смерть здесь ничего бы не изменила – меня уже убили там, в песках. Ануират не отвечали бы за то, что уже было сделано другими, а тело ведь и так не нашли. Но сначала нужно было каким-то образом разделить нас, чтобы оставить тебя здесь.

– Нет… – выдохнула Тэра, не глядя на него, не сводя глаз с Бернибы, со старейшин.

– Ты говорила, что поможешь им, – потрясённо проговорил Сехир. – Ты говорила, что нужно лишь время, чтобы убедить остальных…

Берниба не смотрела на сына – её взгляд был обращён к Тэре.

– Мы должны были защитить тебя, – сказала Верховная Жрица. – Тебя, обладательницу редчайшего благословения Ануи – дара, позволившего тебе вернуть мёртвого с Западного Берега… и не нарушить Божественный Закон… Твоя жизнь важнее всего, важнее даже, чем жизнь всего лишь одного из Эмхет.

Тэра почувствовала холодный гнев даже сквозь свою боль.

– Вы пытались убить царевича, наследника трона Обеих Земель, благословлённого Богами! – воскликнула она. – Как вы могли… даже помыслить о таком!

– Гонцов мы действительно не посылали. Мы все понимаем, что Владыка, скорее всего, отдаст тебя под суд, – подал голос старейшина. – Что до наследника… После того как господин царевич говорил с нами, угрожал нам, мы должны были увидеть, сколько в нём осталось от Эмхет…

– Увидели? – мрачно усмехнулся Хэфер, и Тэра почувствовала, как напряглись его руки на её плечах, как жар ладоней стал почти непереносимым.

Ни голос, ни лицо одного из мужчин-старейшин не выражали никаких эмоций, когда он ответил:

– Ты убил… двоих из нас, хотя мог бы уничтожить больше. Мог бы уничтожить это святилище целиком. Да, мы были готовы остановить тебя любой ценой.

– Вы сами вызвали огонь Сатеха.

– Да, это так. Мы хотели увидеть, сколько Силы даровал тебе Враг, – спокойно признал старейшина.

– И мы убедились, что твоя воля остаётся твоей, – добавила одна из женщин-старейшин. – Пока ещё остаётся.

– Запах Владыки Первородного Пламени в тебе силён, – вздохнула Берниба, – силён, как в тех, кому противостояли наши предки… Но и запах золотой крови…

– Если бы я не пришла остановить вас – вы бы разрушили сосуд его плоти, – с горечью произнесла Тэра, и это не было вопросом – она всё поняла теперь, как понял ещё раньше сам Хэфер. – Всё, что я и мои близкие воссоздавали долгие месяцы, вы могли растоптать в несколько мгновений…

Мрачное молчание старейшин лишь подтвердило очевидное: они не собирались останавливаться. Их решением было казнить царевича здесь, тайно. Разве что Берниба добивалась иного… но, в конце концов, и она пыталась помешать Тэре, хоть и не смогла.

– Что до тебя… – Верховная Жрица посмотрела на сына и покачала головой. – Ты должен был охранять избранную, а не приводить её сюда. Ты должен был остановить её.

Обратная трансформация была почти мгновенной. Челюсти Сехира клацнули, а в груди заклокотал рык – он бросал вызов. Слова были плохо различимы, но Тэра поняла их, как и остальные здесь:

– Я – Первый из Восьми. Это – мой Эмхет и его царица.

Кто-то из старейшин не скрывал своего потрясения. Мужчина со шрамом покачал головой и скорбно произнёс:

– Похвальная верность, мой мальчик… жаль, что неуместная.

Сехир не дрогнул – только оскалил пасть. Несколько псов отошли от Тэры и встали по обе стороны от него. Воля Ануи была на его стороне.

Новый спазм скрутил Тэру, и она закусила губу. Ей хотелось, чтобы все ушли, оставили её с Хэфером в покое, дали ей переждать боль. К счастью, царевич был слишком измождён боем, слишком сосредоточен на угрозе от Ануират и не почувствовал, что именно с ней происходило.

«Главное – остаться в сознании… Боги, только бы остаться в сознании…» – твердила про себя Тэра.

Нельзя было проявлять слабость. Не здесь, не сейчас. Они с Хэфером должны были уйти как можно дальше отсюда.

– Вы отказали мне в защите в тот миг, когда я более всего нуждался в вас. Более того, вы выбрали предать меня, – негромко сказал Хэфер, но в его голосе было столько скрытой угрозы, что даже Тэре стало холоднее. – Теперь знайте: когда придёт моё время, когда мой досточтимый отец отправится на Западный Берег, а я взойду на трон Обеих Земель… в вас мне не будет нужды. Ни одного из вас я не приму в свои стражи, кроме единственного воина, защитившего меня. На время моего правления ваша община и другие будут отлучены от Дома Владык. Таковы слова старшего сына Императора, наследника трона Обеих Земель.

Зал погрузился в мёртвую тишину. Лица старейшин стали едва ли живее ликов статуй у храма. Тэра пыталась осознать смысл слов царевича – он расторгал договор между Эмхет и Ануират? Или лишь отказывался от будущих Восьми?..

Спустя долгую паузу ответил всё тот же мужчина со шрамом, и взгляд его изумрудных глаз был тёмным:

– Ты – не единственный претендент на трон, господин наш Хэфер Эмхет. В твоём положении обретать врагов ещё и в нашем лице…

– Какая удивительная смелость… или безумие – ты всё ещё угрожаешь мне, – прервал его царевич. – Но вы сами решили стать мне врагами. Я сказал своё слово. Однако же я чту волю моих предков достаточно, чтобы не разрывать договор между нашими родами, – Тэре показалось, что она уловила вздох облегчения других Ануират. – За это милосердие благодарите одного из вас, – Хэфер указал на Сехира. – Теперь мы уйдём. И у вас хватит благоразумия не задерживать нас.

– Тэре всё ещё нужна наша помощь, – возразила Берниба, опомнившись от его слов. – Она не выдержит путь, по которому идёшь ты.

– Не говори за меня, мудрая, – ответила жрица. – Я выдержу всё, что придётся. Ануи выбрал меня.

– Тэра… – в голосе Бернибы звучала неприкрытая боль. – Сколько опасностей грозит тебе в землях Империи… Останься с нами. Я так многому хотела научить тебя! Всё, что случилось здесь сегодня, произошло лишь по воле Владыки Каэмит.

– Нет. По вашей, – холодно ответила Тэра, распрямляясь, отстраняясь от рук Хэфера и выходя вперёд. – Потому что вы выбрали так. Ну а я выбираю уйти с моим супругом. Я не останусь среди предателей, поправших даже простые законы обещанного ими же гостеприимства.

Никто не нашёл что ответить ей, и никто не смог выдержать её взгляда.

В следующий миг новый приступ боли заставил её задохнуться, пошатнуться. Хэфер подхватил её на руки. «Мало сил… ты сам едва поднялся…» – хотела сказать Тэра, но даже посмотреть на него внутренним взором целителя было сейчас для неё слишком трудно.

– Господин мой царевич, прошу, позволь мне помочь ей… – взмолилась Берниба, позабыв о своей гордости. – Она угасает.

– Позволь… – выдохнула Тэра – не ради себя, ради искорки жизни – и потеряла сознание.

Хэфер прижал девушку к себе, отступил на шаг, удерживая Ануират взглядом. Псы льнули к нему, льнули к Тэре, тыкались носами в её безвольно повисшую руку, тревожно подскуливали. Сехир беспокойно оглянулся на него, но по-прежнему стоял между ними и старейшинами.

Всё, что он пережил сейчас, умирая, отступило – новое Знание, память о ком-то неизвестном, кто спас его Там, спас вместе с Тэрой. Изнеможение, жар – ничто не имело значения. Остался только страх за возлюбленную жрицу, взвившийся в нём как давешнее пламя. Грохотом крови в висках звучало пророчество Бернибы, произнесённое ею в шатре у реки, – пророчество, едва не заставившее его сбежать: «Всех твоих сил не хватит на то, чтобы защитить её, Хэфер Эмхет. Избранной Ануи нет места в твоих землях… Однажды она погибнет за тебя».

Он так и не рассказал Тэре об этом разговоре. Сколько он убеждал себя, что Верховная Жрица трактовала увиденное в свою пользу, и эти подозрения лишь подтвердились после. А теперь… теперь он не знал, что делать, потому что не был целителем.

– Твоя ненависть к нам действительно сильнее твоей любви к ней, господин мой царевич? – тихо спросила Берниба. – Я прошу тебя… давай хоть ненадолго сложим оружие – ради Тэры. И я уже дала слово именем нашего Бога, что мы не нападём снова.

Сехир тихо зарычал. Несколько мгновений Хэфер колебался. Тэра просила… Всё в нём противилось этому решению; всё говорило о том, что Ануират, ударившие в спину единожды, сделают это ещё раз.

Но Тэра просила…

А Верховная Жрица умела то, чего не мог он сам.

Царевич отрывисто кивнул. Ануират расступились, пропуская его. Храмовая стая потекла за ним безмолвной тёмной волной, и Сехир встал за его плечом. И псы, и воин охраняли не его – Тэру, и за это Хэфер был им благодарен. Он пережёг себя сегодня, и на восстановление требовались силы, много сил. Но если бы кто-то сейчас попытался забрать у него жрицу – он бы сражался без всякой мысли о том, что будет потом.

Старейшины вынесли из зала своих мёртвых. Царевич даже не обернулся. Усилием воли он заставлял себя делать каждый следующий шаг и вслушивался в слабое дыхание Тэры у него на руках. Он не мог подвести её, не мог потерять остатки сил сейчас. Шаг-вдох, шаг-выдох – всё, что требовалось.

Верховная Жрица привела их в одно из внутренних помещений храма, поспешно разложила циновки и покрывала, устраивая ложе для Тэры. Пытаться выгнать из комнаты псов и Сехира оказалось бессмысленно, но Берниба всё же убедила сына пойти за водой и снадобьями. Облик воин так и не сменил.

Хэфер бережно уложил Тэру на циновки так, что её голова покоилась у него на коленях, отвёл волосы с побледневшего лица. «Так много серебра в золоте… священный электрум…» – пронеслась мысль, пока он успокаивающе гладил её по голове, расплетая зачем-то причёску, привычно пропуская пряди сквозь пальцы. Казалось, пока царевич касался её – она была реальнее. Она оставалась с ним и не ускользала на Западный Берег.

Так он убеждал себя…

Пара псов легли у жрицы в ногах, кто-то свернулся у неё под боком. Кому не хватило места – устраивались неподалёку.

Берниба вошла в транс. Безмолвно она осматривала жрицу внутренним взором целителя, принюхиваясь и водя над ней ладонями, качала головой, шептала что-то. Тихо вернулся Сехир, сложил рядом с матерью сумку со снадобьями, потом принёс большую чашу с водой и отрезы тканей. После он остался рядом с псами, ждать и охранять.

– Что с ней? – тихо спросил Хэфер, борясь с накатывающей иступляющей усталостью.

– Отвернись хоть, раз не уходишь, – устало велела Верховная Жрица сыну и подняла взгляд на царевича. – Она не хотела, чтоб ты знал… Да только, кажется, уже поздно…

Медленно, как во сне, Берниба потянула тёмный калазирис Тэры. Тихо затрещала разрываемая ткань, обнажая ноги выше. Хэфер неотрывно следил. Его взгляд застыл на нескольких тонких струйках крови на внутренней стороне бёдер – струйках тонких, как нити, как случайные тени, пробежавшие по бледной коже в неверном свете светильников.

Берниба смочила отрез ткани в чаше с водой и отёрла кровь, потом со вздохом сказала чуть слышно:

– Не выносить ей твоё дитя, господин мой царевич. Она и так слаба – тут бы хоть её жизнь удержать.

– Удержи! – сорвалось с губ само, пока померкнувший разум силился осмыслить услышанное.

Дитя…

У них не могло быть детей, ведь Тэра была жрицей Ануи и Дар разрушал её тело, а он сам…

– Если справишься ты с Даром моим – получай его, Хэфер Эмхет, сын моего врага, друг мой. Взамен ты даруешь мне свою страсть. И когда один из твоих пожелает служить мне – не посмей воспрепятствовать ему…

– В том я даю Тебе слово Эмхет, о Сатех, Владыка Первородного Огня… Я принимаю Твой Дар…

Как бы ни был сам он осторожен в мгновения их близости, владел он собой не всегда. Хэфер даровал свою страсть Божеству совсем как его предки в ходе ритуалов, когда приходило время зачать нового наследника. Но даровал не Ваэссиру – Сатеху. И именно благословлённая Сатехом искра жизни зарождалась от их любви.

Теперь Хэфер понимал, отчего Владыка Каэмит благословил их союз, отчего явил образ Тэры, которую царевич тогда ещё даже не видел, в ритуальном огне. Вот только в ритуальном огне Тэра была рэмеи, и собственный Дар был ей по силам, как по силам было выносить и дитя, чудо их любви.

Если бы он знал… если бы знал – оставил бы Тэру с Ануират, бежал бы тайком, как собирался после того разговора с Бернибой. Ануират защитили бы её, уберегли от всего… провели бы через посвящение… Тэра не была бы с ним, но она была бы жива.

Если бы он знал…

Только Тэра слишком хорошо знала его, чтобы рассказать ему.

Жуткий звук, прорвавшийся сквозь водоворот мыслей, оказался его собственным хриплым стоном. Ничего было не изменить, не повернуть назад.

«Если это – моя плата Тебе, если в ней горит искра Твоего благословения, то помоги же, спаси её!» – отчаянно взмолился он про себя, обращаясь к огню внутри, к части Силы, что связывала его с Владыкой Каэмит, но Сатех не ответил ему.

Берниба смотрела сочувственно.

– Я предупреждала её, что использовать Силу жрицы Ануи ей нельзя. Не теперь, когда её тело держит две души. И тебя я ведь предупреждала, господин мой. Если бы ты только послушал и ушёл…

Гнев взвился в нём сквозь изнеможение, хлестнул Верховную Жрицу, замершую под его взглядом.

– Нет, это твоя вина, – глухо рыкнул Хэфер. – Твоя и других старейшин. Тэра защищала меня… от вас. Я знаю, что вы делали. И она знала… Если Тэра умрёт – я прокляну тебя, Берниба, Верховная Жрица Ануират.

– Если Тэра умрёт – меня проклянёт мой Бог, – обречённо ответила женщина. – Умерь свой гнев, господин мой царевич… Сейчас мы на одной стороне.

– Довольно с меня твоих наставлений.

– Тэре нужна твоя Сила. Гнев помогает в бою, но он не исцеляет.

Эти слова остановили его, заставили усмирить лизавшее кости пламя. Тэре нужно было чувствовать его любовь, а не ярость. Гнев придавал ему сил, но не помогал ей.

Берниба погладила девушку по руке.

– Моя вина, я знаю… Теперь даже мой сын готов отречься от меня. Но всё это – после, после…

Она положила ладони на живот жрицы, нашёптывая заклинания и молитвы, выравнивая потоки энергий, насколько было возможно.

Хэфер гладил Тэру по волосам, молясь по-своему.

Время тянулось неумолимо тягуче. Верховная Жрица долго не отнимала руки, отдавая все свои силы, оставшиеся после боя.

– Её тело пока держится за ваше дитя, – чуть слышно произнесла Берниба наконец. – Но я не знаю, могу ли спасти обоих…

Она достала из сумки какие-то снадобья, смешала, шепча заговор над полученным эликсиром.

– Это ей нужно выпить. Помоги приподнять, – велела Ануират и, опережая любой вопрос царевича, отпила первой. – Не яд.

Хэфер бережно поддержал бесчувственную супругу, такую хрупкую в его руках, пока Берниба аккуратно размыкала челюсти девушки и потихоньку вливала снадобье на корень языка, так, чтобы та не захлебнулась. После они уложили Тэру обратно на циновки.

– Больше я ничего не могу сделать сейчас, – тихо сказала Берниба. – Нужно ждать. Будет лучше, если Тэра останется в храме. Здесь сам Ануи поддерживает её.

Словно в подтверждение этих слов один из псов положил морду на живот девушки и глубоко вздохнул. Прогонять храмовых стражей Хэфер бы не стал – чувствовал, что и они делились своей силой с его жрицей.

– Я останусь с ней.

– Разумеется, – Верховная Жрица устало кивнула, поднялась, чуть пошатнулась, но Сехир не спешил помочь ей. – Я буду недалеко… Отдохни. Ты сам едва держишься в сознании – я вижу это, уж прости.

Хэфер не хотел отдыхать. В последний раз, после боя на берегу реки, он провёл без сознания, как оказалось, почти три дня. А трёх дней у него сейчас не было.

– Сехир принесёт всё необходимое, – сказала Берниба, не глядя на сына.

Воин тоже не смотрел на мать – его взгляд был прикован к Тэре, – но на этих словах кивнул.

Берниба ушла. Сехир ещё постоял какое-то время, переминаясь с ноги на ногу, принюхиваясь, бросая тревожные взгляды и словно собираясь о чём-то спросить. Хэфер больше не хотел никаких разговоров – слишком устал, чтобы говорить и даже осмысливать что-либо ещё.

Наконец воин всё же пошёл за вещами. Царевич потеснил псов и лёг рядом с Тэрой, устраивая её голову у себя на плече, укутал возлюбленную в одно из покрывал. Никогда прежде она не казалась ему настолько хрупкой, точно её смертная форма могла вдруг расколоться, рассыпаться прямо в его объятиях. От этого становилось страшно, так страшно, что хотелось выть.

Кто-то из псов хрипло заскулил.

Его ладонь мягко отодвинула морду одного из стражей, накрыла живот жрицы. Разум сквозь ужас потерять её силился осмыслить это чудо, дар их любви, который она таила в себе. Хэфер обнимал её всем своим существом, надеясь удержать… удержать их обоих.

Он помнил музыку, которой Тэра звала его из теней, – путеводную нить, вынимавшую сердце из груди пронзительной красотой. Тихо, точно колыбельную, Хэфер напевал своей жрице без слов обрывки её собственных песен, и молился всем своим Богам, чтобы Тэра услышала и вернулась к нему, пока предательское забытьё наконец не поглотило его.

* * *

Провожать царевича и военачальника Нэбвена вышел, казалось, весь город. На центральной улице не осталось свободных крыш – горожане хотели в последний раз поглазеть на Сына Солнца. Но, как и в день прибытия отрядов Хармехи из рода Кха, коменданта гарнизона Леддны, городская стража и рэмейские воины выстроились почётным караулом вдоль центральной улицы и у ворот. Путь был свободен.

Никес и Хармехи сопровождали колесницу царевича верхом, каждый со своей стороны. Нэбвен ехал в повозке сразу за Сыном Солнца вместе с целителем Тэшеном и парой жрецов, сопровождавших заметно поредевшие отряды. В середине процессии везли пленников, доставшихся такой дорогой ценой, – эльфа и троих лебайских вельмож. Люди не обращали на них внимания, не ведали сути, но Никес помнил, ради чего золотоглазый демон, ставший ему другом, пришёл в Лебайю изначально. Леди Тессадаиль Нидаэ передала пленников военачальнику Нэбвену – участников заговора, весь размах которого командир стражи не понимал и не представлял. А ведь когда-то именно его, Никеса, бывший градоправитель, чтоб ему не видать покоя в посмертии, передал Сыну Солнца как виновника нападения на наследника трона Таур-Дуат.

Как много изменилось с тех пор… И вот теперь их история закончилась. Никесу хотелось верить, что однажды царевич вернётся в город, который благословил своей защитой, но воин понимал – если это и произойдёт, то нескоро. В конце концов, Ренэфу Эмхет, Сыну Солнца, предстояло однажды занять трон после своего царственного отца. Он будет славным Владыкой. Век людей был покороче рэмейского, но Никес надеялся, что доживёт, станет свидетелем расцвета величия завоевателя и освободителя Леддны – того, кто подарил им с Клийей новую прекрасную жизнь.

У ворот Сын Солнца остановил колесницу и вскинул руку, прощаясь. Гул голосов ответил ему. Встретившись взглядом с Никесом, молодой рэмеи чуть улыбнулся и ободряюще кивнул. Командир стражи поклонился в седле. Все важные слова уже были сказаны прежде.

Когда отряды с обозом покинули Леддну и закрылись ворота – Никесу показалось, что город опустел. Новых жителей наоборот прибыло, и столько ещё предстояло дел, но Леддна как будто лишилась части своей души.

Вечером за ужином они с Клийей говорили мало – она тоже печалилась. Тафена пыталась развеселить хозяев дома, делилась свежими городскими сплетнями, но обоим было не до баек верной служанки. Слушать же про то, как кто-то радовался отбытию Сына Солнца и вздыхал с облегчением, и вовсе не хотелось.

Когда час был уже совсем поздним, в дверь кто-то постучал. Никес пошёл открывать сам.

На пороге стоял Стотид и приветствовал командира широкой разбойничьей ухмылкой.

– Всё-таки остался, – тихо заметил Никес с улыбкой, приглашая рэмейского осведомителя в дом.

– Дык я ж теперь под твоим началом, командир, – чего ты так удивлён? – хмыкнул Стотид, входя.

– Ну проходи, угощу пивом, раз такое дело.

Клийя приходу гостя обрадовалась и, отправив любопытную Тафену спать, сама накрыла на стол, пока Никес ходил в погреб за кувшином. О том, кем на самом деле был Стотид, Никес жене всё-таки рассказал, но сейчас она не подавала виду. Впрочем, осведомитель наверняка догадывался, хотя бы потому что знал о безграничном доверии супругов друг к другу.

Никес наполнил кружки, пока Стотид, не стесняясь, поглощал предложенную ему мясную похлёбку и хлеб – шумно причмокивал и нахваливал хозяйку. Закончив с похлёбкой, он отёр рот ладонью и отодвинул плошку.

– Ну спасибо тебе, госпожа, уважила! – сказал он и подмигнул Клийе, неуловимо изменившись.

Никес уже видел такое – взгляд, осанка, чёткие выверенные жесты, так не вязавшиеся с образом бывшего разбойника. Да, Стотид не просто догадывался – прекрасно знал, что Клийя была осведомлена. Молодой женщине осталось только развести руками.

– Ну, за его сиятельную рогатость! – провозгласил осведомитель, поднимая свою кружку, стукнув ею о кружки Никеса и Клийи. – Тяжело ему придётся… но и нам тут с вами не сильно легче.

«Когда царевич отбудет в столицу, тут запахнет, как в переполненном нужнике», – вспомнил Никес его слова, сказанные после боя в холмах.

– Да хранят его Боги, куда бы Сын Солнца ни направлялся, – искренне проговорила Клийя, пригубив пива.

– А мы сохраним то, что он нам доверил, – кивнул командир стражи, сделав несколько солидных глотков.

– Как-нибудь придётся справляться, да, – усмехнулся Стотид. – Теперь ведь именно здесь будет пролегать граница между Империей… и врагами.

– Думаешь, уже врагами? – тихо спросила Клийя.

– Госпожа, я б хотел считать иначе… но, если честно, иначе никогда не было.

Глава 16

Яркое пламя взвилось над алтарной жаровней. Самка ша, восседавшая по правую руку от Колдуна, довольно заурчала, щурясь на огонь.

Маг без труда восстановил ход ритуала. На этот раз его Бог не менял направление ни энергии, ни внимания своего жреца. Слова воззвания снова наполнили Святилище. Звуки перекатывались рокотом под сводами, подхваченные эхом, и им вторили глухим порыкиванием оба ша.

Колдун опустил окровавленный отрез льна в жаровню, и пламя жадно пожрало угощение. С последними словами заклинания ритуал крови проложил путь от его сознания к сознанию бальзамировщика…

Он окунулся в горнило чужой муки – измученная рушащаяся плоть, уставший метавшийся в поисках облегчения разум, запертый в теле могучий дух.

Отстроенное ритуалом сознание выдержало – Колдун успел аккуратно вскрыть тайник чужого разума, тронуть сокровищницу Силы, которой сам жрец так давно не касался, и направить уставшую волю к тому, что могло бы спасти…

– В самом яром огне куётся лучшая сталь, – тихо проговорил Колдун, завершая священнодейство. Глядя в огонь жаровни, в котором сгорела смоченная в крови жреца ткань, он тепло позвал: – Пробудись, пробудись, тот, чьё имя Перкау…

* * *

Он сидел на одной из внешних террас, наблюдая за тем, как над мастабами вдалеке восходила почти полная луна, ярко-оранжевая, ещё не успевшая наполниться серебром. Привычно подвывали шакалы, пришедшие как следует обнюхать следы тех, кто посещал некрополь до наступления темноты.

Пёс-патриарх, отдыхавший рядом с ним, издал звук – нечто среднее между утробным лаем и низким воем – отвечая своим собратьям, а потом глубоко вздохнул и посмотрел на бальзамировщика. Как всегда, вожак храмовых стражей знал несколько больше, чем Верховный Жрец, но не всегда мог или желал донести свою мысль.

– Всё изменилось, – проговорил Перкау и сам удивился своим словам. – Мы здесь… одни?..

В изумрудных глазах пса отразилось сочувствие. Бальзамировщик резко поднялся, не понимая, что не так. Родной храм, в котором он провёл всю жизнь, был пуст, оставлен. И дело было не в том, что отсюда ушли последние живые служители. Словно кровь перестала бежать по венам, а сама жизнь здесь уснула, и сон этот был подобен смерти.

Перкау поспешил в святилище, почти перешёл на бег… и упёрся в запертые, запечатанные двери. Жрец попытался открыть их, но створки не подались.

Он метался по переходам храма, и пёс-патриарх рысил за ним, заглядывал вместе с ним в опустевшие покои жрецов общины, в нетронутые кладовые. Все изображения Ануи, которые попадались на пути, были накрыты тканью. А когда Перкау сдёргивал ткань, та опадала, обнажая лишь пугающую пустоту.

Двери в покои подготовки также оказались закрыты и запечатаны. Когда бальзамировщик что было сил стукнул в них кулаками, ему отозвалось только гулкое эхо.

Он звал своих братьев и сестёр по служению, но никто не отзывался ему – его голос обрывался и таял в переходах смолкшего храма. Только вожак стаи стражей оставался с ним, и Перкау был бесконечно благодарен ему за это, потому что в смолкшем запечатанном храме действительно было пусто… и жутко… Для того, кто привык к покою некрополей, гробницы не казались ни пустыми, ни жуткими – они были населены памятью и искрами жизни приходивших прежде. Но здесь… Запечатанные двери были лишь внешним отражением запечатанной памяти древних камней, отражением засовов, запиравших само течение жизни Места Силы.

Не в силах больше оставаться внутри, вслушиваться в собственную гулкую поступь в пустых переходах, Верховный Жрец выбежал из храма в ночь. Едва он переступил порог, старые створы с гулким стуком захлопнулись за ним, и он больше не сумел открыть их, как ни пытался.

Заброшенные сады походили на забытый всеми некрополь – здесь тоже больше не было жизни. Внешне всё пока оставалось таким, как жрец помнил, но пышные заросли как будто уже высохли изнутри. Бальзамировщик побрёл вперёд, и пёс-патриарх шёл рядом с ним, прижимаясь к его ноге тёплым боком, как делал всегда в знак поддержки. За спиной застыла тёмная громада храма, но оборачиваться было страшно, потому что дыхания Ануи Перкау здесь больше не ощущал.

– А ты ведь ушёл на Запад, – тихо произнёс бальзамировщик, переглянувшись со стражем. – Стало быть, и я тоже уже мёртв?..

Он попытался вспомнить, что предшествовало этому, но видение затянуло его слишком глубоко. Кажется, он ощущал боль, но Перкау уже не был уверен…

Пёс неопределённо махнул хвостом и сочувственно и коротко заскулил.

Жрец опустился рядом с ним на колени, крепко обнял, ощущая под ладонями жар мощного тела стража и гладкий шёлк шерсти.

– Спасибо, что не оставил меня… Спасибо…

Патриарх опустил голову ему на плечо и вздохнул. Так они и сидели некоторое время, пока звёзды совершали над ними своё еженощное вращение, а вокруг призрачно шептались сады.

– Я больше не знаю, куда мне идти… – шёпотом признался Перкау. – Ты ведь проводник душ, старый друг. Помоги мне…

Пёс чуть отстранился и серьёзно посмотрел жрецу в глаза, потом навострил уши, переводя взгляд куда-то за его плечо – туда, где кончались плодородные земли храмовых владений и пролегала граница с песками Каэмит.

Бальзамировщик обернулся…

– Страж не проведёт тебя – ты ведь жив, – мягко проговорил голос – такой знакомый, но который Перкау давно уже не надеялся услышать.

Жрец замер от неожиданности. Пёс спокойно ждал.

– Не бойся, иди ко мне, – нежно позвал голос. – Ты просто позволил себе забыть, что никогда не будешь оставлен.

– Я не звал тебя, – осторожно возразил Перкау.

– А мог бы сделать это в любой миг. Ты выбрал вернуться в тени некрополей, к другой своей наставнице, но я никогда не отрекалась от тебя.

Пёс насмешливо и беззлобно ощерился. Жрец почувствовал, как кровь прилила к лицу, – совсем как в молодости, когда они повстречались впервые. Много лет прошло с тех пор, много событий.

Её тоже уже не было среди живых – он это знал…

– Иди ко мне.

И Перкау пошёл на её зов. Она всегда имела над ним особую власть, да и, пожалуй, над всеми, кому довелось с нею встретиться.

Заросли разошлись перед бальзамировщиком, но за ними не было знакомой тропы, в конце которой стояли статуи Ануи в облике шакалов, возлежавших на ларцах таинств, – лишь фиолетовое небо и серебристые пески. Ночь Каэмит распахнулась перед ним сияющей бесконечностью, манящая, похищающая дыхание тайным восторгом.

Как он мог забыть?.. Как он позволил себе забыть?..

Что-то в его душе шевельнулось – запертый поток энергии отчаянно желал выхода.

На границе его ждал, переминаясь на мощных, покрытых красно-рыжей шерстью лапах зверь ша. Перкау вспомнил, как точно такой – или такая? – ша приходил в ночь перед прибытием отряда Паваха к храму, приходил не чтобы напасть, а чтобы передать предупреждение Владыки Каэмит: враг у порога. Как же давно была та ночь… Тогда приход ша знаменовал близкую поступь перемен – тех самых, что уже происходили теперь.

Перкау сморгнул. Вместо ша перед ним стояла женщина, которую он хорошо знал. Ветер пустыни играл с её распущенными спутанными волосами цвета тёмной кровавой меди, теребил подол терракотово-красного калазириса с длинными разрезами, обнажавшими стройные крепкие ноги. Её глаза, яркие, пронзительно синие, как тёмное стекло реки, насмешливо сузились. Мелодично звякнули браслеты, украшавшие её тонкие запястья, когда женщина тепло улыбнулась и протянула руки ему навстречу.

Перкау погладил пса, черпая в этом прикосновении уверенность, а потом шагнул вперёд, пересекая границу, ступая на серебристый песок. Страж последовал за ним, но не мешал.

Женщина миновала ничтожное расстояние, остававшееся меж ними, и заключила жреца в объятия. Её тепло, её запах – прежние, знакомые – затопили его. Не удержавшись, Перкау уткнулся в её волосы, вдыхая мускусный аромат благовоний из древних запретных святилищ.

– Мой бедный мальчик… – шепнула она, качая головой и скользя ладонями по его спине. – Ты всегда старался всё делать правильно… и всё равно тебя погубили…

Мальчиком он давно уже не был, не был тем молодым жрецом, ответившим когда-то на зов пустыни и на зов прекрасной женщины, воплощавшей волю пламени и песков. А её прекрасное лицо без возраста осталось таким же. Сколько ей было лет, он так и не узнал. И сколько он знал её тогда – годы не меняли её… Её взгляд завораживал сейчас так же, как в первую их встречу, как и после, когда она открыла перед ним иные горизонты, навсегда изменив его, обнажив правду о нём самом.

– Я всегда хранил память о тебе, хоть и не знал, где упокоено твоё тело, и кто сохранил тебя для вечности…

– Знаю, мой Перкау, и это бесценно, – тепло улыбнулась она. – Моё тело погребено в песках у далёкого храма. Золото древних украшает мои руки и грудь, и сухая кожа до сих пор хранит запах драгоценных благовоний… Моё имя высечено рядом с именами наших предков, и даже мои братья и сёстры помнят обо мне, хоть и редко говорят вслух. Но ярче слов, выбитых в камне, горит для меня любовь.

Осознание того, что она была любима и чтима другими, наполнило его сердце смешанными чувствами – теплом, благодарностью, лёгкой горчинкой ревности, дуновением памяти о прежнем, несбыточном.

– Когда я покинул тебя…

– Я не держала зла. Свобода воли священна, и кому, как не нам, ценить её сильнее прочих, – женщина мягко рассмеялась. – Но ты всегда был и остаёшься тем, кто ты есть. Бальзамировщиком, служителем Собачьего Бога. И тем, кто сумел пройти посвящение в песках… Отчего же ты забыл об иной части своей Силы теперь, мой Перкау?

– Никогда не забывал. Но не использовал… до тех пор, пока она не понадобилась другому…

– Ты стал мудрым учителем для прочих. Но что ты оставил себе? Нельзя быть только частью себя, – строго возразила она. – Ты всегда знал это, Верховный Жрец Стража Порога… жрец Владыки Каэмит. Ты никогда не отрекался от того, что было даровано тебе, что было завоёвано тобой, что всегда было тобой. Теперь это может спасти тебя. Защити же себя!

– Я больше не знаю, Серкат… Я не знаю, что сотворил на самом деле…

Она рассмеялась, нежно зажала его лицо между своими ладонями, заглянула в глаза так, что перехватило дыхание.

– Ты всегда всё делал правильно… Теперь тебе нужно лишь немного помочь… Пробудись, пробудись, Перкау!..

Эхо её голоса закружило его круговоротом. Её руки… или когти ша?.. рассекли его кожу по застарелым шрамам… Её лазуритовые глаза пылали отблесками Первородного Пламени.

Он вспомнил огонь, едва не сжёгший дотла саму его жизнь, и песчаную бурю, похитившую его дыхание. Вспомнил песчаных чудовищ, чьи когти вспороли его тело, оставляя метки. Вспомнил, как пламя переплавило сам стержень его личности в нечто новое… в то, чем он всегда мог, но страшился стать прежде…

Где-то вдалеке торжественно завыл пёс-патриарх, но властный и искушающий голос Серкат наполнил его до краёв, выталкивая всё остальное:

– Пробудись!

* * *

Он должен был задать последний вопрос, должен был попытаться прежде, чем отправится к Джети. Но и сегодняшний допрос не дал результатов – Перкау не выдержал боли и потерял сознание.

– Разбудить, – велел Хатепер обоим Таэху – дознавателю Интефу и целительнице Итари – и приблизился к лежавшему без чувств жрецу.

От него не укрылось, с каким пристальным вниманием следил за ним Таа, один из возможных преемников Минкерру, которого Первый из бальзамировщиков выделил им в помощь. Если бы бесстрастные жрецы Стража Порога испытывали хоть какие-то сильные чувства, дипломат сказал бы с уверенностью, что Таа ненавидит Перкау. Но Хатепер позаботился о том, чтобы никто не наделал глупостей: поначалу Минкерру вообще никого не допускал к мятежному бальзамировщику, а с началом допросов при пленнике неустанно дежурила Итари.

Интеф аккуратно вынул пальцы из-под ребра жреца, отложил инструменты и отступил, пропуская сестру.

– Я заберу боль, – шепнула Итари, ласково проводя ладонью по лицу Перкау.

Хатепер ждал, пока она творила своё чудо. Таэху по праву считались лучшими целителями в Империи – те из них, кто отдал этому искусству всех себя целиком. Итари была из таких. Наверное, ей было бы под силу исцелить все полученные бальзамировщиком увечья… или почти все.

Великий Управитель остановился совсем близко от Перкау, напротив Итари, изучая застывшее осунувшееся лицо.

«Зачем тебе всё это? – думал он. – Что ты охраняешь такого, что может быть страшнее того, что уже сделано?..»

Его разум коснулся далёкого сознания жреца, нащупывая тайну.

В следующий миг Перкау дёрнулся, приходя в себя. Его глаза распахнулись – другие глаза. Радужка из тёмной стала сердоликовой, точно на дне её тлело пламя. Цепь, удерживавшая руки жреца, вдруг лопнула, и звенья со звоном посыпались на плиты пола.

Обжигающе горячие пальцы стиснули запястье Хатепера, не защищённое браслетом, – точно оковы из раскалённого металла. Он стиснул зубы, зашипев от боли, но не пытался высвободиться.

Краем глаза дипломат видел, как сперва отшатнулись оба Таэху. Он вскинул руку, останавливая Интефа и остальных, кто хотел было помочь ему.

– Я отправляюсь за Павахом из рода Мерха – за тем, кто видел тебя, если это и правда был ты, – спокойно, размеренно произнёс Хатепер, заглядывая в наполненные тлеющим безумием глаза. – Ответь мне, Перкау, – ты ли был тем жрецом, который пытал наших воинов?

– Я чувствую, как твоя воля сминает меня… – прохрипел жрец, стискивая его запястье ещё сильнее. – Расплавленное золото… Испепеляющие лучи солнечной ладьи… Но он найдёт, что противопоставить тебе!

– Кто – он?

Губы Перкау раздвинулись в измученном оскале, подобии улыбки, а потом его глаза закатились, и хватка ослабла.

– Больше нельзя, мой господин! – воскликнула Итари. – Дай ему отдых, прошу – иначе мы потеряем его.

– Потерять его я не могу себе позволить, – ответил Хатепер, распрямляясь и потирая горевшее болью запястье.

На коже остался след как от ожога – отпечатки пальцев жреца. Он перевёл взгляд на изувеченное тело бальзамировщика. Его дознаватель был искусен – пока Таэху не совершили с телом ничего, что не поддавалось бы исцелению в долгосрочной перспективе. Хотя раны были глубокими, воспалиться им не давали, а плоть оставили почти целостной. Хатепер не хотел излишне калечить своего пленника, пусть в итоге его и ждала казнь. Что-то мешало дипломату перешагнуть черту непоправимого – не милосердие, нет, но то самое преследовавшее его ощущение неправильности происходящего, точно он упускал что-то важное.

– Позаботься о нём, – велел он Итари. – Исцели всё, что сможешь.

– Какая сила, – тихо проговорил Интеф, кивнув на лопнувшую цепь.

– Это – жрец Владыки Каэмит, почти потерявший разум от боли. Теперь он просто снял все запреты… но к ответу мы так и не приблизились… Никого не пускать к нему, кроме Итари Таэху, – велел Хатепер, проходя к дверям, и коротко взглянул на Таа. – Это приказ. Когда мудрая Кахэрка вернётся – доложить мне тотчас же.

Бальзамировщик бесстрастно поклонился.

Тихой тенью к Хатеперу скользнула Итари, держа в руках маленький горшочек со снадобьем.

– Позволь, мой господин, – жрица кивнула на его запястье. – Ожог Сатеховым Пламенем может не заживать долго.

Хатепер протянул ей руку, позволил обработать странный ожог, но сам всё думал о том, кого же имел в виду Перкау. Владыку Каэмит? Или врага, о котором они пока не знали?..

* * *

Со стоном он пришёл в себя, встретился взглядом с лазуритовыми глазами… глазами совсем другой Таэху.

– Очнулся. Хорошо, – с облегчением проговорила жрица и погладила его по лицу. – Рано уходить. Ты нужен здесь.

Воспоминания медленно, словно нехотя возвращались к нему вместе с болью, которую сейчас усмиряла целительница. Его пытали по приказу Великого Управителя снова. В какой-то миг он потерял сознание и увидел…

Таэху поднесла к губам Перкау чашу, бережно приподняла его голову, помогая выпить какой-то отвар. Боль меркла, а вместе с ней притуплялось и общее восприятие реальности. Целые куски памяти ускользали от него.

– Вот так, – ласково произнесла она. – Всё будет хорошо.

– Не будет, – хрипло прошептал Перкау и пошевелился, пытаясь найти силы приподняться, чтобы посмотреть на себя.

– Не надо смотреть, – мягко остановила его Таэху, поправляя тонкую ткань, закрывавшую его тело, точно то уже стало трупом.

– Оставь меня!

Огонь в светильнике вдруг полыхнул ярче. Жрица невольно отшатнулась, натолкнувшись на его взгляд. На её лице отразилось изумление и, кажется, страх, но уже в следующий миг к целительнице вернулись спокойствие и невозмутимость.

– Я забираю твою боль, чтобы ты мог отдохнуть.

– Ты забираешь мою боль, чтобы завтра я мог выдержать ещё больше. Таэху – величайшие целители… и величайшие мастера пыток…

– Я – целительница.

Перкау попробовал двинуть руками и невольно обрадовался, что те ему подчинялись. Осмотреть себя взором целителя он сейчас толком не мог – сквозь марево, заполнявшее разум, – но, кажется, кости были целы, пальцы, рога и хвост оставались на месте. Когда жрица положила ладонь на его лоб, бальзамировщик уже не отстранялся, равнодушно позволяя ей делать то, зачем она была приставлена к нему. Тело было измучено и радовалось минутам отдыха от боли. Но оно разрушалось, как и его храм… и вскоре должно было опустеть…

– Ты не помнишь, как очнулся перед этим?

Смутно он вспомнил лицо Великого Управителя, взгляд золотых глаз, пронзавших саму его суть. И пламя, полыхнувшее вдруг перед ним, придавшее сил как когда-то… Ужас накатил на него при мысли, что в полузабытьи он мог выдать то, что всеми силами желал скрыть. Перкау успокоил себя. Нет, выдать он не мог. Всю свою волю он направил не на то, чтобы сохранить гордость, а на то, чтобы защитить Хэфера. Боль не могла разрушить его настолько, чтобы кто-то смог подобраться к самому сокровенному. Он умрёт раньше, чем расскажет, – такова была цель…

– Не помню, – ответил Перкау чуть слышно. – Мне снился мой храм…

В глазах жрицы отразилось что-то вроде сочувствия, понимания. Но, возможно, он просто выдал желаемое за действительное, наложив образ из сна на неё…

– Господин Великий Управитель даровал тебе отдых. Прошу, подумай пока, как можешь помочь ему, – мягко сказала Таэху.

– Я уже рассказал ему всё, что имеет значение, – ответил бальзамировщик, закрывая глаза.

Помочь ему… Хатепер Эмхет и без того являл собой силу, способную сокрушить Хэфера. Но Великий Управитель хотя бы пока знал не всё и не был до конца готов ко встрече с царевичем.

Про себя Перкау снова повторил молитву о том, чтобы выстоять. Но на этот раз он обращался не только к Ануи, Стражу Порога.

* * *

Воздух, напоённый ароматами цветов, звенел голосами птиц и насекомых, шептался с ветвями плодовых деревьев, обильно даривших тень. Лучи заходящего солнца пробивались сквозь листву и ложились на землю причудливым узором, играя в ажурной тени на мощённых светлыми плитками дорожках.

Стол накрыли в беседке, в той части сада, куда выходили двери покоев Верховного Жреца. Молчаливые послушники поднесли свежеиспечённого хлеба и фруктов, наполнили чаши прохладным сладковатым вином, золотистым, точно мёд, и удалились.

Джети улыбнулся и поднял кубок:

– За тебя, старший царевич, и за то, чему уже давно пора было свершиться. Я бесконечно рад, мой друг.

– Благодарю.

Хатепер сделал глоток. Вино освежало, как родниковая вода, радовало оттенками вкуса, напоминало о щедром урожае. Поистине в распоряжении Таэху были не только одни из лучших виноградников Империи, но и все рецепты древности. Однако горечь от минувших событий примешивалась сейчас ко вкусу вина, как замутняла она все те редкие моменты радости, которые случались в последние месяцы. А перед внутренним взором старшего царевича представал зал в столичном храме Стража Порога и изувеченный пленник. Хатепер отчётливо помнил глаза, из тёмных ставшие сердоликовыми, подсвеченные изнутри тлеющим безумием.

– Я был бы рад, если бы сюда меня привело только желание отпраздновать с тобой моё неофициальное назначение, – вздохнул дипломат.

– Это я понимаю, – Джети отставил кубок, преломил хлеб и предложил часть гостю, как в старинном ритуале. – Для празднований у Великого Управителя времени подчас меньше, чем у самого Владыки, да будет он вечно жив, здоров и благополучен. Передай ему мои благодарности за дары для Обители.

– Безусловно, – кивнул Хатепер, принимая хлеб из рук Верховного Жреца.

Широкий браслет на его запястье чуть сместился, и взгляд Таэху упал на ожог.

– Сатехово Пламя, – произнёс он чуть удивлённо, не спрашивая – узнавая привкус энергий. – Где тебя нашло Сатехово Пламя, Хатепер?

– Мой пленник – мятежный бальзамировщик из северного храма… и жрец Владыки Каэмит, – вздохнул дипломат. – Я расскажу тебе всё, что успел узнать. Мне действительно нужна твоя помощь, Джети…

Таэху внимательно выслушал. Его взгляд потемнел, когда безмолвно он сопоставлял одно с другим, но жрец не перебивал и не задавал вопросов.

– Перкау – ученик Серкат. Он никогда не отрицал этого, с самой нашей первой встречи, – закончил Хатепер. – Какова вероятность, что именно он был тем магом, которого так страшился Павах?

– Это может сказать только сам Павах, и то нужно учитывать, что сознание его было искажено, – ответил Джети. – К тому же вовлечено было и фейское колдовство…

– Сочетание магии рэмейской и эльфийской в одном жреце – это сродни излюбленным в дальних провинциях сказкам про мумий, встающих из своих саркофагов, – покачал головой дипломат. – Я не скажу, что совсем уж невозможно… но маловероятно. Уверен, дело в том, что у Паваха от ужаса и пыток помутилось сознание. К тому же он не жрец и не маг. Мало ли что ему привиделось в том поместье? Их с Метдженом пытали эльфы. Наличие следа фейского колдовства понятно и объяснимо. Впрочем, ты сам расплетал тот губительный узор и знаешь всё лучше меня.

– Я не знаю, было ли это сотворено кем-то одним или многими, – вздохнул Таэху. – Я уже говорил Паваху, и повторю тебе: если бы у Него были такие жрецы – история Таур-Дуат писалась бы совсем иначе.

– И то верно.

– Если бы я знал, сколько учеников было у Серкат! И если бы знал, сколько из тех, кого она призвала, прошли последние ступени посвящения… Среди жрецов Таур-Дуат мало тех, кто решается повторить древний путь познания, пройти Посвящение в песках. Ещё меньше среди них тех, кто возвращается, а не погибает там. Таким Владыка Каэмит дарует часть Своего Знания. Но прежде всего они остаются жрецами своих Богов и предпочитают скрывать иной дар от остальных – по ряду причин. Таков мой племянник Нэбмераи. Прежде всего он – посвящённый воин Владычицы Таинств. Но он уходил в пески, когда желал узнать больше о себе…

Хатепер посмотрел на Джети с удивлением, но решил, что сейчас было не время упрекать жреца в недосказанности. Об Анирет и Нэбмераи они ещё успеют поговорить после. Сейчас он больше пытался понять Перкау.

– Ни один из них не прошёл того обучения, которое довелось получить Перкау. В остальном же, как я понимаю, этот твой бальзамировщик тоже считает себя прежде всего жрецом Стража Порога. Мне ничего неизвестно о тех, кто посвятил свою жизнь только Владыке Каэмит и жив до сих пор, – добавил Джети. – Серкат была первой жрицей Сатеха с момента уничтожения культа. И, насколько я знаю, последней. Но и она не успела воссоздать культ, прежде чем ушла на Запад, а лишь вернула Знание Сатеха в мир.

– И вы позволили этому случиться.

– Мы позволили, – спокойно согласился Таэху. – Ты знаешь, почему.

– Я обучался в Обители и видел Первых Владык, – кивнул Хатепер. – Я знаю, да, даже если лично не одобряю ваше решение о Серкат – по самым разным причинам, политическим, мистическим… Впрочем сейчас говорить об этом поздно – она давно покинула не только Обитель, но и Берег Живых.

– Она отыскала храмы в песках – заброшенные святилища, разрушенные временем, – печально улыбнулся Джети. – Но этим знанием она не спешила делиться с нами…

– Сейчас мне неважно, сколько Сатеховых храмов родом из ушедших эпох уцелело. Единственный Его жрец, которого я видел воочию, – это Перкау, называющий себя «прежде всего бальзамировщиком». Перкау, ученик Серкат, замешан в том, что произошло с Хэфером. Его вина и без того велика. Но если именно он был тем, кого боится Павах…

– Я понимаю. Устроить их встречу было бы более чем разумно, – Джети кивнул, хотя его взгляд был печален. – Но, к сожалению, это невозможно.

– То есть как? – проговорил Хатепер, не желая предполагать страшное. Он ведь ещё даже не озвучил приказ Секенэфа и основную цель своего прихода в Обитель!

– Павах из рода Мерха на грани ухода на Западный Берег, – тихо проговорил Верховный Жрец. – Мы боремся за его жизнь, но…

Хатепер бессильно откинулся на спинку плетёного кресла. Павах был их последней возможностью, единственной надеждой найти Хэфера, будь его любимый племянник жив или мёртв. И он был тем, что держало царевича на Берегу Живых. Была ещё Тэра – человеческая женщина, шагнувшая глубоко в бездну Знания Стража Порога. Женщина, которую никто из них не видел.

«Пёс может и не пережить охоту. Скорее всего не переживёт…» – вспомнил он свои собственные слова из разговора с Минкерру.

Но получается, теперь до охоты дело и не дойдёт. Павах был в их власти и надёжно защищён стенами Обители. Что, хайту поберите, могло случиться здесь, под взорами стольких Таэху?!

Хатепер взял себя в руки. Взвешивая каждое слово, он произнёс:

– Владыка, да будет он вечно жив, здоров и благополучен, доверил вам охранять жизнь этого рэмеи. Что произошло здесь?

– Никто из нас не ожидал, что будет так, – Джети скорбно покачал головой. – И когда я давал Кахепу своё согласие, я тоже не предполагал, что всё зайдёт так далеко. Я привык доверять его суждениям.

– Кахеп, хранитель библиотеки Обители… – задумчиво проговорил Хатепер, вспоминая. – Да он же древний, как ваши свитки! И давно уже ни с кем не ведёт бесед. Причём здесь он?

– Да, Кахеп показывал Паваху свитки по моему велению – свитки, в которых содержатся крупицы знания о Проклятии Ваэссира. О его природе, структуре. Также я хотел, чтобы Павах узнал о культе Владыки Каэмит…

Джети пересказал дипломату сон, которым с ним поделился Павах, – сон, в котором Хэфер был жрецом Сатеха. Что-то внутри Хатепера похолодело и оборвалось, когда разные части единой картины начали складываться перед его внутренним взором.

– И что в итоге?..

– Прошло около месяца. Хранитель пришёл ко мне и заявил, что должен, просто обязан показать Паваху нашу историю. В недрах Обители. Он говорил, что Павах достоин, – а такого я от Кахепа не слышал давно, – Джети сцепил пальцы и вздохнул. Слова давались ему нелегко. – Убедил меня дать согласие он даже не этим. Кахеп настаивал, что связь, которую Проклятие проложило между Павахом и Хэфером, особенная. И что благодаря этой связи царевич не только может выпить жизнь, но и обрести Знание, которое получит его бывший телохранитель. Кахеп не высказывал никаких просьб вот уже очень много лет. Я поддался уговорам. Но, клянусь, я не думал, что дойдёт до этого… Там, в пещерах, Кахеп ввёл Паваха в транс, из которого тот уже не смог выйти.

Хатепер, не в силах сдержаться, отрывисто выругался.

– Я понимаю твою скорбь…

– Моя скорбь – горсть песка в сравнении с тем, какова будет реакция Владыки, – процедил дипломат. – Что говорят целители? Что думаешь ты сам?

– Если его вообще возможно вернуть – Таэху сделают это, – ответил Джети.

– Владыка хочет использовать его, чтобы найти своего сына, – глухо проговорил Хатепер. – Ты даже не представляешь себе, как долго и тяжело он шёл к этому решению. Сделайте всё и даже больше. А пока… отведи меня к нему. И позови хранителя.

Глава 17

Насколько Хатепер помнил Кахепа, нелюдимого хранителя библиотеки Обители, тому не было дела до всего, что не было запечатлено в его свитках. Этот Таэху, наверное, был так же стар, как Минкерру, – по крайней мере, дипломат помнил его столько, сколько помнил Обитель в этом своём перерождении. Старик был настоящим кладезем Знания, но делился этим Знанием с другими неохотно, точно скупец, цедящий воду в пустыне. Что у него было на уме, не знал даже Верховный Жрец. Иногда Кахеп мог вдруг проникнуться к собеседнику симпатией, и тогда его истории были действительно волшебны, уносили в иные эпохи, распахивали новые горизонты. Но такое случалось чрезвычайно редко. Отказать во встрече он мог даже самому Владыке. Угрожать было бесполезно – Кахеп давно уже жил далеко за гранью нормального или, попросту говоря, выжил из ума. Но своё дело он знал блестяще, и если удавалось найти к нему подход – общение с ним могло быть бесценно. Что такого увидел старик в Павахе, Хатепер не понимал. Джети объяснил, что Кахеп мечтал доподлинно, из первых рук узнать, как чувствует себя рэмеи, поражённый Проклятием Ваэссира. Стало быть, Павах был для хранителя сродни его свиткам – живая история, ждавшая запечатления, а не смертный мужчина с бременем преступления на плечах. Это Хатепер ещё мог понять, насколько сам представлял ход мыслей Кахепа. Но то, что хранитель отведёт воина в сокровищницу знаний?..

Когда Джети и Хатепер закончили разговор, была уже ночь. Таэху сам, лично, проводил гостя в комнату, выделенную Паваху. Целитель Сэбни, приставленный к бывшему телохранителю и теперь дежуривший у его ложа, почтительно поклонился Верховному Жрецу и Великому Управителю.

У стены, у изголовья, скрестив ноги в позе писца, сидел старик и что-то тщательно выводил на листе бумажного тростника. Он даже головы не поднял, полностью погружённый в своё занятие. Выглядел он так же, каким его помнил Хатепер, – сухой, морщинистый, в своих жреческих одеяниях похожий на большую растрёпанную птицу. Тёмно-синие глаза давно потускнели, но всё ещё различали строки и столбцы священных текстов. Тонкие узловатые пальцы, похожие на когти Матери-Грифа, всё так же ловко орудовали палочкой для письма.

Хатепер коротко посмотрел на Джети. Казалось, Верховный Жрец ничуть не удивился, застав хранителя здесь.

Дипломат сделал несколько шагов к ложу и посмотрел на рэмеи, из-за которого потерял любимого племянника, из-за которого всё, что они с братом создавали так долго, оказалось под угрозой. Павах был лишь инструментом чужого масштабного замысла, оружием, но именно это оружие нанесло удар. Теперь от воина осталась лишь тень его самого, хрупкий опустевший остов. Он лежал неподвижный, с омертвевшим спокойным лицом, и казалось, даже его грудь не вздымалась от дыхания. Как легко было оборвать последнюю ниточку жизни… но это означало бы и оборвать нить к Хэферу.

«Боги сплетают узор нашей истории причудливо… Столько надежд возложено на того, кого стоило бы стереть из жизни и из вечности…» – отстранённо подумал дипломат, пытаясь найти в себе отголоски ярости, ненависти, но находя только усталое сожаление.

Спрашивать Кахепа, зачем тот ввёл Паваха в транс, зачем отвёл в священные недра Обители, было бессмысленно – он уже сказал Джети всё, что счёл нужным.

– Что произошло в пещерах? – тихо спросил Хатепер, неотрывно глядя на воина.

Тишина затягивалась, нарушаемая поскрипыванием писчей палочки по листу бумажного тростника.

– Ответь господину Великому Управителю, Кахеп, – мягко велел Верховный Жрец.

– Я уже говорил тебе, Джети, а ты не слушал, – сварливо пробормотал хранитель, выходя из своего полу транса. – Буря! Он вошёл в бурю за своим Владыкой!

– Пожалуйста, объясни, мудрый, – обратился к нему Хатепер, снова напоминая себе о бесполезности угроз.

Кахеп отложил палочку, поднял голову и посмотрел на дипломата совершенно ясными глазами, осознав наконец его присутствие.

– Он – Храбрый Инени. Золотой сокол позвал его, и он вошёл в бурю. Отдал свою жизнь… но не всю. Я торопил его, говорил, что вернуться будет сложнее. Но когда началась буря – он повернул сам… и больше не нашёл дорогу назад.

Хатепер уточнил день и час. Джети подтвердил – то, что Кахеп назвал бурей, совпало с видением Секенэфа. Время в трансе текло иначе – Павах мог стать свидетелем целых эпох там, в пещерах, прежде чем его разум и тело не выдержали. Но в совпадения, особенно там, где дело касалось мистической стороны явлений, дипломат не верил, хоть хранитель библиотеки и приплёл к случившемуся старую рэмейскую сказку.

– Я был свидетелем его последних слов. Он говорил со своим Владыкой, – уверенно сказал хранитель.

– И что говорил? – уточнил дипломат.

– «Мы живы!» – торжественно возвестил Кахеп, а потом с сожалением покачал головой и пробормотал: – Инени вывел своего Владыку на Берег Живых. Он достоин, я же говорил… Плохо будет, если сам так и не сумеет вернуться…

В голосе писца зазвучала неприкрытая печаль, и это тоже удивило Хатепера. На его памяти хранителю свитков никогда не было дела до живых.

– Вы должны его вернуть, – с нажимом произнёс дипломат. – Он нужен своему господину и нужен Владыке Обеих Земель.

Сэбни опустил взгляд и коротко вздохнул. Это дипломату совсем не понравилось – целитель не был уверен, что его подопечный выживет.

– Хоть намёк? Хоть что-то ещё о царевиче? – он обвёл взглядом присутствующих Таэху.

– Увы, – Джети покачал головой. – Ни слова о месте… только эти слова: «Мы живы». Скажи Великому Управителю, что ещё услышал от Паваха, – всё так же мягко велел жрец хранителю.

Кахеп пожевал губами, смерил Хатепера взглядом, словно оценивая, достоин ли дипломат этого знания, и наконец нехотя произнёс:

– Хатеп-Хекаи-Нетчери. Так он назвал своего Владыку.

Хатепер понял, что безнадёжно опоздал. Даже если их поиск увенчается успехом, то или тот, кого они найдут, уже не будет их Хэфером…

Ночь дипломат провёл в Обители, приняв приглашение Джети. Надежда на то, что Павах очнётся к утру, не оставляла его. Идти на доклад к Секенэфу со скупым рассказом Кахепа, который старик озвучил только благодаря точным вопросам его и Джети, и со сказкой о кормчем он просто не мог.

Хатепер не боялся брата – он боялся за брата, боялся увидеть в его глазах то глухое отчаяние, которое сейчас испытывал сам. Ну а после Император рискнёт всем, использует связь Проклятия – кто ему запретит? – и неизвестно, даст ли это результат, но Паваха точно убьёт.

Дипломат забылся только ближе к рассвету, и сны его были тяжёлыми. На следующий день Джети пригласил его присоединиться к обрядам в храме Владычицы Таинств, и Хатепер согласился. Общение с Богами придавало сил, особенно в час испытаний. Он молил Богиню помочь им, хотя и сам уже не знал, как и в чём эта помощь была бы лучше. Владычица Таинств не даровала ему ответ, но укрепила сердце, и тени событий перестали казаться совсем уж беспросветными.

После ритуалов и молитв они с Джети позволили себе трапезу и говорили об Анирет и Нэбмераи.

– Я долго не получал от него вестей, – признал Верховный Жрец. – У нас… не очень простые отношения. Благодарю, что рассказал о вашем путешествии. Сложно предсказать доподлинно, что принесёт им этот союз, – но как бы то ни было, выбор был освящён Владычицей Аусетаар.

– Молодость… Их общение похоже на некий ритуальный танец, в котором правила создаются по ходу и неизвестны обеим сторонам, – усмехнулся Хатепер. – Но оба надёжно хранят тайну. Даже чересчур истово. Впрочем, насколько я могу судить, Золотая всё-таки может заглянуть в их дом.

– Я бы очень хотел этого, – с улыбкой согласился Джети. – Нэбмераи мне как сын. Нелюдимый, своенравный, но сын. Моя сестра Ашаит и её супруг Сипар, да хранит их обоих Страж Порога, оставили мне бремя не самое лёгкое, но всё-таки радостное, – Таэху рассмеялся. – Я люблю его, горжусь им… и привык считать, что куда бы ни завёл его путь, он всегда будет возвращаться в нашу Обитель… Но если с царевной его ждёт не только долг, не только радость служения трону и Богине, но и счастье – моё сердце будет петь.

– Того же я бы хотел и для моей Анирет. Счастья. Принятия, – Хатепер вздохнул, думая о племяннице: «Ясная моя звёздочка, от сколького я не могу тебя заслонить…» – Я полагаюсь на твоё слово, – проговорил он, поймав взгляд Верховного Жреца. – Дела культа Владыки Каэмит сейчас переплелись с бедами Дома Владык. Скажи мне, Джети, – как далеко Нэбмераи зашёл на этом пути?

Таэху выдержал его взгляд.

– Он испытал свои пределы. Он выжил в пустыне и сохранил разум. Только он сам ведает, что именно даровал ему Владыка Первородного Пламени там, в песках. Но Владычица Таинств всегда правила его сердцем – правила и правит.

– Больше в своей ипостаси Госпожи Очищающей Боли.

– Ты чувствуешь правильно – это действительно так… Как бы там ни было, Нэбмераи остаётся Её посвящённым воином. А то, что Богиня выбрала его, чтобы он защищал будущую Императрицу, значит для него всё. Я знаю его, Хатепер, – достаточно знаю, чтобы говорить с уверенностью. Да, ты можешь положиться на моё слово. Он будет защищать царевну… даже если она вздумает гнать его от себя, – Джети усмехнулся. – Он упрям. В общем-то, чего лукавить, у него немало качеств, мириться с которыми непросто. Но они скорее полезны для будущего царя.

– Надеюсь, мы ещё вернёмся к этому разговору спустя годы, и разговор этот будет приятным во всех отношениях, – доброжелательно ответил Хатепер.

– А я буду уповать на то, что кто-то из их детей родится Таэху, – улыбнулся Верховный Жрец, но потом спохватился. – Послание Нэбмераи, которое я получил недавно через наших осведомителей на острове Хенму. Он ведь спрашивал, как ни странно, о Павахе. Я пока не написал ему ответ, а в текущих обстоятельствах и вовсе сомневаюсь, стоит ли.

– Анирет может знать. Они с Павахом были дружны… до всего этого. Если хочешь передать что-то племяннику – можешь передать со мной, потому что скоро я направлю в храм Хенму моего писца.

– Благодарю, – Джети кивнул, но Хатепер сомневался, что Верховный Жрец доверит этому письму что-то действительно важное.

Павах в себя так и не пришёл, ускользая, казалось, всё дальше в небытие. Хатеперу оставалось надеяться только на Богов и чудодейственное искусство Таэху, и возвратиться в столицу ни с чем. Джети проводил его до самого входа в портальное святилище, передал небольшое письмо для Нэбмераи и обещал послать весть, как только что-то изменится. «Владыка ворвётся в Обитель ещё раньше…» – удручённо подумал Хатепер, прощаясь, и пересёк невидимую границу.

Он решил не откладывать неизбежное и, не дожидаясь окончания официальных встреч и прошений в тронном зале, доложил Императору о своём возвращении – через слугу, чтобы не вызывать вопросов и подозрений у Амахисат. Если Секенэф собирался обсуждать с царицей свои видения и всю деликатную ситуацию с Павахом – пусть, но Хатепер в это вмешиваться не хотел. Более всего он сейчас желал уединения, возможности в тишине поразмыслить обо всём, взвесить, распланировать следующие шаги – но такой роскоши пока не предвиделось. А мысли о Хэфере, страхи и тревоги подгоняли его, точно огненный хлыст хайту.

Хатеп-Хекаи-Нетчери. Тот, в ком соединилась в мире Сила обоих Богов. Титул древних Владык, который его далёкие предки предпочитали даже титулу Эмхет. Конечно, Паваху могло привидеться. Он мог просто говорить о видениях, в которые его направил хранитель. Транс легко переходил в горячечный бред, особенно у неподготовленного сознания. Даже если Павах очнётся – разум может отказать ему навсегда. Ну а что Кахеп говорил о буре – так то тоже могло быть лишь его смутными фантазиями, особенно учитывая сказку о Храбром Инени… Но Хатепер недаром носил свои титулы и не привык отметать даже самые невероятные элементы узора событий.

Возможно, эту тайну хранил Перкау, жрец Владыки Каэмит. Но сейчас Великий Управитель не был готов к тому, чтобы спокойно поговорить со своим пленником – слишком легко он мог совершить непоправимое.

Секенэф вызвал его к себе сразу же, как решил наиболее срочные дела, – перепоручил часть их Амахисат, отложил прошения, для которых нужно было его личное присутствие, и покинул тронный зал.

Переступая порог покоев Владыки, Хатепер был готов к буре. Коротко он посмотрел на замерших Ануират, несущих свой вечный караул и приветствовавших его учтивыми кивками.

«Хоть что-то в этом мире остаётся неизменным вне зависимости от обстоятельств…»

Секенэф стоял у окна, скрестив руки на груди. Тратить время на то, чтобы снять регалии, он не стал – должно быть, собирался вернуться в тронный зал сразу же, как закончит разговор. На звук шагов он обернулся и посмотрел на дипломата с такой надеждой, что тот не сразу нашёл слова, хоть и обдумывал со всей тщательностью то, что скажет здесь.

– Он под надёжной защитой? – сразу же спросил Секенэф. – Ты объяснил, что от него требуется?

– Я… вынужден был вернуться один, – ответил Хатепер, выдержав его взгляд.

Император нахмурился, ожидая объяснений. Скрепя сердце, дипломат доложил обо всём, что узнал.

Лицо Секенэфа стало непроницаемой маской, только в глазах застыл гнев – холодный, тяжёлый. Хатепер невольно отступил на шаг и склонил голову, ожидая приказа. Рука Императора тяжело опустилась на спинку кресла, сжалась, и дерево, застонав, треснуло. Вспышки ярости не последовало.

– День и ночь, – глухо произнёс он наконец. – Я даю вам день и ночь.

– А если…

– Если Таэху не сумеют пробудить его – это сделаю я.

Многое было подвластно тому, кто воплощал в себе Силу божественного Ваэссира. Но только какой ценой?.. Хатепер понимал, что даже ему сейчас было небезопасно спорить с Императором. Но он должен был предупредить, напомнить.

– Даже будь Павах в добром здравии, твоя воля может расколоть его разум безвозвратно, оборвать все нити…

«Уничтожить его», – добавил дипломат мысленно то, что они оба и так знали.

– Я готов пожертвовать тайнами его разума. Задача Джети – сохранить в нём жизнь, чтобы не оборвалась нить, – тон Владыки был лишён оттенков, и Хатепер понимал: Секенэфу безразлично, какой будет эта жизнь. – Твоя же задача – не дать мне уничтожить пса прежде, чем он перестанет быть мне нужен.

– Секенэф…

Император поднял ладонь, прерывая его.

– Иди.

Этот взгляд Хатепер хорошо знал, знал, когда необходимо отступить. Сейчас не подействовали бы никакие увещевания. Сейчас Секенэф не нуждался в поддержке – он хотел дать себе волю, отпустить гнев и отчаяние.

Поклонившись, дипломат вышел.

Вызвав к себе Унафа, Хатепер поручил ему лично передать весть для Таэху: «Владыка прибудет в Обитель через день». Джети и так прекрасно поймёт, что за этим стоит.

Остаток дня дипломат посвятил только себе и своим мыслям, понимая, что иначе от него никому не будет пользы. Ночь не принесла ему отдыха – только долгожданную тишину – вокруг, но не внутри. Ему требовалось больше, гораздо больше, чем несколько часов уединения…

На следующий день ему доложили, что вернулась Кахэрка, а Первый из бальзамировщиков просит о встрече.

* * *

Таа прошёл по тускло освещённому коридору и остановился у двери. Два стража отсалютовали ему.

– Отоприте, – велел жрец.

– Но приказ Великого Управителя… – неуверенно произнёс один из воинов.

Таа одарил его тяжёлым взглядом.

– Кому ты подчиняешься в стенах этого храма – Великому Управителю или Первому из бальзамировщиков и тому, кто говорит от его имени?

Стражи колебались недолго и открыли дверь. Таа рассчитал время так, чтобы успеть, пока Итари Таэху ненадолго отлучится. Мятежник был один. Переступив порог, жрец различал его хриплое дыхание – Перкау свернулся на циновках, забывшись сном от целебных зелий, и не услышал ни скрипа двери, ни звука шагов.

Таа притворил за собой дверь, помедлил, разглядывая пленника. Была ли вспышка результатом ритуала, для которого он передавал царице кровь? Или Сила, которую Перкау утаил в себе, просто нашла выход, когда боль стала нестерпимой? Мятежный бальзамировщик был измождён, измучен, беззащитен. Но Таа не обманывался внешностью.

Склонившись над пленником, он кончиками пальцев активировал несколько точек на его и поспешил отстраниться. Глаза мятежного жреца распахнулись, когда он очнулся с судорожным вздохом, – обычные тёмные глаза, без искр тлеющего на дне безумия. Взгляд метнулся к Таа. Тело выдало страх, инстинктивно сжалось, но этот рэмеи не был сломлен, нет. Таа читал это в его взгляде, в его лице – упрямую волю, готовность идти до конца, смирение перед своей участью, за которым приходит абсолютный покой.

Этот покой он и хотел пошатнуть, лишить последних опор. За тем он и пришёл сюда сегодня.

– Моя сестра по служению вернулась из северного храма, – проговорил Таа.

Внимание пленника принадлежало ему безраздельно. Перкау не пытался подняться, даже сесть – берёг силы, знал, что обработанные целительницей раны начнут кровоточить.

– Она привезла членов общины на суд, – Таа ронял слова скупо, взвешенно, наблюдая за реакцией.

– Я отвечаю за них, – хрипло проговорил мятежник. – Я один. Что их ждёт?

– На всё воля Владыки, – Таа развёл руками.

– Но ты ведь знаешь…

– Я знаю, что северный храм был запечатан. Больше там не будут возноситься молитвы Хранителю Вод Перерождения. Место Силы было живым…

Перкау закрыл глаза, но Таа уже успел увидеть то, что хотел – отчаяние.

– Если пожелаешь что-то сообщить – не Великому Управителю, не Дому Владык, а мне, – позови через стражей, – доверительно сказал жрец. – А уж я найду способ замолвить слово перед Первым из бальзамировщиков. Я знаю, что ты хочешь защитить своих. Я вижу твою волю и твою смелость.

– Я сказал всё, что знал, – выдохнул мятежник.

Таа развернулся к двери и бросил через плечо:

– Может быть, ты упустил что-то важное…

– Мой будущий Владыка жив. И он вернётся.

Таа покачал головой и аккуратно притворил за собой дверь. Перкау нужно было время, чтобы решиться. Жрец не сомневался – пленник призовёт его.

– Таэху ни слова, – велел он стражам, и те поклонились.

Таа хорошо знал свой храм и знал, как разминуться с целительницей в здешних переходах. Весть для Амахисат он решил передать позже.

* * *

Кахэрка излагала сухо, сдержанно, по существу. Бальзамировщики вообще считались наименее эмоциональными из рэмеи, и жрица в полной мере отражала эти представления. Хатепер привык смотреть дальше, глубже. Усталость, сковавшая разум, не помешала ему и сейчас. От него не укрылось, что приказ запечатать храм был ей не по душе, вызывал некую внутреннюю муку, которую жрица надёжно скрывала.

Два пса сидели у её ног – неизменные спутники, без которых она редко где появлялась. Когда Хатепер смотрел на всю троицу, ему казалось, что они являются единым существом. Возможно, в некотором смысле так и было.

Минкерру доклад уже слышал и не проявлял никакой заинтересованности – до определённого момента. Жрецы общины и без того были отданы ему на суд Владыкой – Император оставил себе только Перкау. Но когда Кахэрка перешла к рассказу о том, как исследовала древний некрополь, Первый из бальзамировщиков открыл глаза.

– Господин мой Великий Управитель, – почтительно произнесла жрица, склоняя голову, – я сочла необходимым доставить этот саркофаг в столицу. Возможно, на него стоит взглянуть и самому Владыке, да будет он вечно жив, здоров и благополучен. Вы позволите? – спросила она уже у обоих – Хатепера и Минкерру.

Дипломат сделал жест, чтоб жрица продолжала. Кахэрка скользнула к дверям и кликнула кого-то. Два крепко сбитых служителя Стража Порога внесли саркофаг, сработанный грубо и быстро. Он не был искусно расписан, но на поверхности отполированной крышки были нанесены все необходимые ритуальные формулы, призванные облегчить путь души на Суд Ануи и к Водам Перерождения. Жрецы бережно опустили саркофаг перед Минкерру и Хатепером.

– Тревожить мёртвых – не в наших правилах, да простит нас Страж Порога, – проговорила Кахэрка. – Мы не желаем оскорбить твой взор, господин Великий Управитель.

– Откройте крышку, – прошелестел Минкерру, чуть шевельнув пальцами.

Кахэрка скрестила руки на груди, ожидая. Жрецы отодвинули крышку, и Хатепер чуть подался вперёд. Внутри лежала искусно запелёнатая мумия. Захоронение было, насколько он мог судить, произведено недавно. Маска, сработанная из нескольких слоёв проклеенного льна, со всем тщанием передавала черты умершего – черты, показавшиеся Хатеперу отчего-то смутно знакомыми.

– Мы могли бы снять покровы… если потребуется, – бесстрастно сообщила Кахэрка. – Восстановить характер полученных ран, причину смерти… Тело многое способно рассказать знающему бальзамировщику – даже тело, уже подготовленное для вечности.

Хатепер невольно задержал взгляд на этой женщине, которую, казалось, ничто не беспокоило. «Неудивительно, что в народе вас побаиваются», – подумал он с мрачной иронией.

– Что ты хотела нам показать, мудрая?

– Вот эту надпись, мой господин, – Кахэрка указала на грудь мумии.

Там, где у умершего находилось сердце, крепилась деревянная табличка, на которой были начертаны символы последних напутствий. Хатепер поднялся, приблизился, чтобы посмотреть… и едва справился с собой, чтобы скрыть сильнейшее волнение, охватившее его.

«Вечная жизнь Сенахту, сыну Бенат и Иуи...»

Когда-то он сам обучал царевича искусству письма, сам ставил его руку. И потому то, что написано этой рукой, он узнал бы даже во сне.

Не удержавшись, Хатепер коснулся таблички, очертил знаки кончиками пальцев, не веря возможному чуду, не веря себе самому.

– Хэфер… – беззвучно выдохнул он и вскинул голову. – Я доложу Владыке, но и без слов его могу подтвердить, кто писал напутствия.

– Повелишь снять табличку, господин мой? – так же бесстрастно осведомилась Кахэрка.

«Единственному другу и стражу…» Этот рэмеи защищал Хэфера в пустыне. Его тело не должно было уцелеть, ведь именно на него, на Сенахта, легли официальные обвинения в предательстве. Хатепер поднял в памяти приказ Секенэфа. Нэбвен нашёл общину в заброшенном храме и доложил о единственном рэмейском теле, которое они обнаружили. После Паваху был дан приказ свершить справедливость, согласно его разумению… но он, стало быть, не уничтожил останки брата по оружию, или же Перкау не позволил.

«Память о тебе да живёт вечно…»

– Не нужно. Владыка захочет увидеть всё… А этот рэмеи заслужил покой, как никто другой.

* * *

Безвременье

Псы бежали текучей волной вдоль берега бескрайней Реки, наполненной жизнью, памятью веков, глубинной Силой родной земли. Торжественное взлаивание звенело в колдовской тишине, которую обычно нарушал лишь плеск волн да шелест бумажного тростника. Серебро лунной ладьи щедро изливалось на заводи, украшало глянцевито блестевшие шкуры. Звёздный покров искрился отражениями в тёмных водах, в самоцветах пёсьих глаз.

Псица приостановилась, отстав от стаи, подошла к берегу. Манящая гладь казалась бесконечной, завораживала взор и разум. В глубине ей виделись текучие силуэты, отражения смутно знакомых городов, наслаивавшиеся друг на друга. Что было на другом берегу, она не могла разглядеть, как ни старалась, но очертания проступали для неё всё явственнее.

Псица склонилась ближе, чтобы испить воды, и увидела своё отражение – лицо женщины с берилловыми глазами, с волосами цвета священного электрума, заплетёнными вокруг рогов в сложную причёску.

Воды Перерождения звали её.

Глава 18

Когда Секенэф шёл к цели, его не могли остановить сами Боги. Хатеперу это тем более было не под силу. Он мог только оставаться рядом, предостерегать, но уже ни в коей мере не влиять на происходящее.

Император не выразил никаких эмоций, когда ему показали саркофаг Сенахта и табличку. И только Хатепер знал, как перевернулось сердце Владыки, особенно после давешнего видения. Чуть склонившись над мумией, Секенэф бесстрастно провёл ладонью над лицом и сердцем умершего и прошептал что-то, а потом отдал два коротких распоряжения – тайно перенести останки в незаконченную гробницу царевича и заказать у мастеров саркофаг из дорогого гранита. В том, что имя Сенахта будет высечено рядом с именем Хэфера на одной из стен, Хатепер не сомневался. Однажды, возможно, родители телохранителя узнают правду. Пока же они томились в неведении, но под защитой императорских осведомителей, отобранных лично Великим Управителем.

В Обитель Секенэф и Хатепер отбыли тайно, в сопровождении только двоих Ануират, через портальное святилище храма Ваэссира, и Хенемсу с доверенными жрецами сам проводил для них ритуал перехода, как до этого – для дипломата. Таэху были готовы. В Обители Джети известили сразу же, и вскоре он уже лично приветствовал Императора. К радости Хатепера, Секенэф держался в рамках вельможной учтивости и не сказал ни слова, не дал ни намёка, который мог бы бросить тень на отношения между двумя древнейшими родами Таур-Дуат.

Но когда все они оказались в кабинете Верховного Жреца для личной беседы, первым что произнёс Владыка, было:

– Вы подвели меня.

Его голос звучал холодно, отстранённо, и он смотрел словно сквозь Джети. Лицо Таэху выражало печаль и озабоченность. Не было смысла оправдываться, а состояние Паваха, похоже, так и осталось неизменным.

– Мы сделаем для тебя всё, что скажешь, Секенэф, – тихо произнёс Джети, обращаясь к Императору не как к властителю, но как к старому соратнику, с которым было пройдено уже так много. – Как прежде, так и теперь.

Хатепер знал, что его брат уже всё решил.

– Мне нужны твои целители, чтобы пробудить его. Я могу призвать его, но мне нужно, чтобы он при этом выжил.

– Вырвать из его беспамятства, которое приближает смерть…

– Да.

– Даже я не могу до сих пор сказать, в каком состоянии находится его разум после всего пережитого. Как целитель я не могу предсказать, что будет с ним, если мы сделаем всё настолько… резко. Тем более если это сделаешь ты. Вполне вероятно, он даже говорить уже не сумеет. Его знания будут утеряны.

Хатепер верил Джети, одному из лучших целителей Империи. Если даже Джети не мог предсказать…

– Ты можешь сделать так, чтобы он жил, – бесстрастно проговорил Владыка.

– Да. Его тело будет живым…

– Значит, и нить, соединяющая его с Хэфером, останется целостной. Это – всё, что мне нужно.

– О целостности нити я не знаю… Ведь именно из опасения нарушить эту целостность, из незнания, как это повлияет на душу царевича, мы исполняли доселе твой приказ не трогать Паваха.

Хатепер, в отличие от Джети, уже не надеялся, что Владыка будет колебаться или тем более отступит.

Тяжёлая пауза затягивалась. Таэху, не дождавшись ответа, добавил:

– Ты хочешь слить свою волю с его, соединить взор Ваэссира и нить Проклятия. Это – те воды, по которым не ходила прежде ничья ладья. Сумею ли я удержать его на Берегу Живых тогда, я не знаю.

Секенэф просто посмотрел на жреца, но одного его взгляда оказалось достаточно. Джети склонил голову, принимая волю Владыки.

Когда они выходили из кабинета, Верховный Жрец коротко переглянулся с Хатепером. Всё это время Паваха берегли ради связи, хотя дипломат надеялся и на то, что сумеет использовать бывшего телохранителя в расследовании. В конце концов, воин знал, кому служил, но извлечь это знание под пыткой было нельзя. Сегодня же Император сам готов был нарушить наложенный им прежде запрет. И Джети, и Хатепер понимали: после того, что произойдёт, использовать Паваха в раскрытии заговора они уже не смогут.

Но что бы ни думал Великий Управитель, как бы ни относился к происходящему, глубоко внутри его сердце было согласно с решением Секенэфа. Они должны сделать всё, чтобы отыскать Хэфера, чтобы узнать, что за беда его постигла. А удастся ли – ведали одни только Боги. Боги, скрывшие Хэфера от всех…

Джети оставил подле себя целителя Сэбни и призвал ещё двоих – старших жриц, ведавших тайнами разума больше, чем тайнами плоти. Женщины встали по обе стороны от ложа – у ног и изголовья – точно обе ипостаси Богини Аусетаар, безмятежные, величественные.

Сэбни был сдержан и собран. Хатеперу казалось, что жрец, все эти месяцы бывший при Павахе, занимавшийся его исцелением после того, как сам Джети исцелил разум воина, сегодня предпочёл бы быть как можно дальше отсюда. Похоже, он не верил в благополучный исход.

Дипломат остался у дверей, рядом с двумя Ануират, безмолвно сопровождавшими Владыку, куда бы тот ни направлялся. Он боялся даже дышать громче обычного, словно это могло нарушить что-то хрупкое, непостижимое. Он не знал, как остановить Секенэфа, если возникнет нужда, и всё же именно об этом просил его Император.

Кахепа в комнате Паваха сегодня не было – не то старик был занят среди своих свитков, не то Джети уговорил его не приходить. По краю сознания пронеслась едва ощутимая мысль: «Хранитель теперь тоже никогда не узнает то, что хотел…»

Джети провёл ладонями над воином, чьё тело оставалось здесь, а сознание пребывало так далеко, – в последний раз посмотрел внутренним взором целителя – и кивнул Сэбни, сидевшему на коленях у ложа. Тот поднялся, возжёг благовония от светильников, проверил целебные снадобья на невысоком столике у окна. Обе жрицы вполголоса запели, выводя едва различимый речитатив, зачаровывавший сознание.

Секенэф прошествовал к ложу. Впрочем нет, уже не просто Секенэф… Хатепер за все годы научился различать эту неуловимую грань, когда его брат становился бо́льшим, чем он сам… и с каждым разом терял всё больше от себя. Сейчас рэмеи, облачённый в простую тунику без императорских регалий, был не просто одним из Эмхет – хрупкая смертная форма не могла скрыть великую мощь, не могла обмануть даже несведущий взор. Присутствие божественного Ваэссира наполнило покои, и в эти мгновения они стали святилищем. Таэху склонились перед Ним, и Хатепер сам склонил голову, беззвучно шепча древние слова приветствия.

Говорили, что Эмхет могли подчинить своей воле любого, кто находился на их земле. Говорили, что их воля могла повернуть Великую Реку вспять. Многое говорили… а Хатепер знал доподлинно: границы возможного для тех, кто воплощал Силу Ваэссира, отстояли далеко за представлениями рэмеи и людей.

Владыка просто вскинул руку и повелел:

– Приди ко мне.

Но никто и ничто живое не могло бы не исполнить этот его приказ. Хатеперу показалось, что ослепительный солнечный свет залил всё вокруг, но свет, видимый не глазами, а самим сознанием. И если он, Эмхет, едва выдержал это, то что было говорить о других…

Время потеряло смысл. Мгновения остановили свой ход. Все процессы, что текли сейчас по воле Владыки, текли за гранью зримого и осязаемого. Предостерегающе вскрикнул кто-то из целителей – кажется, сам Джети, – и божественный сокол сложил свои ослепительные крылья, а немыслимая вышедшая из берегов Сила вернулась в своё привычное русло.

Слишком много для одной души… и тем более – для одного хрупкого разума.

Пространство сомкнулось обратно, и время потекло как прежде. Хатепер видел, как суетились целители над телом, скрученным жуткой судорогой в совершенном безмолвии, видел изогнувшиеся под неестественным углом кисти на белоснежном льне, пену на губах, растянутых в мертвенном оскале.

Сэбни удерживал Паваха за плечи, чуть оттеснив одну из жриц, вполголоса продолжавших свой речитатив. Джети шептал что-то, касаясь то тех, то иных точек на теле воина, потом вместе они влили его в разомкнутые губы какие-то снадобья.

Секенэф ждал, скрестив руки на груди. Дипломат нерешительно приблизился, остановился за его плечом.

Глаза Паваха распахнулись, и Хатепера окатило плескавшимся в них безумием, ужасом, который он не мог ни осознать, ни просто представить. Даже то, что он видел недавно в глазах своего пленника, померкло перед этим.

Взгляд воина был прикован к Императору, не видящий никого более.

– Ваэссир… Эмхет… – хрипло, жутко исторгло измученное горло, и Павах содрогнулся в руках целителей, не в силах отползти дальше от Секенэфа. – Ваэссир… Проклятие…

– Владыка, прошу, – тихо, но твёрдо проговорил Джети и отвёл Императора в тень.

Хатепер был рад, что его брат проявил терпение и не стал спорить.

Взгляд Паваха потух, не выражая осознания. Но, по крайней мере, когда он перестал видеть Секенэфа, то, казалось, успокоился.

По жесту Джети жрицы смолкли и отступили. Сэбни поднёс другие снадобья и чашу воды. Целители исполняли свой долг – сохраняли смертную форму, выравнивали, как могли, течение энергий и общее состояние.

Джети сел рядом с Павахом, коснулся его лба, груди, потом аккуратно взял за руку и спросил очень мягко:

– Ты знаешь, кто ты?

Обескровленные губы воина сложились в бледное подобие улыбки. С видимым усилием он приподнял другую руку, ткнул себе в грудь:

– Храбрый… Инени…

Хатепер отвёл взгляд. Джети тихо говорил что-то ещё, спрашивал, но больше Павах не сказал ему ничего членораздельного. Дар речи не оставил его, но он едва осознавал действительность. Что-то в нём сломалось безвозвратно. Не успев даже удивиться себе, Хатепер вдруг почувствовал острую жалость. Лучше было видеть кого-то мёртвым, чем расколотым.

– Сейчас, – негромко произнёс Секенэф из сгустившихся теней, но это простое слово прозвучало как приговор.

– Он… не готов, Владыка мой, – предостерегающе промолвил Джети, сжав руку воина. – Больно смотреть взором целителя.

– Времени у нас нет. Отошли остальных, – приказал Император. – Тебя одного будет достаточно. Тебя и Хатепера.

С поклонами прочие Таэху удалились. Дипломат успел мельком увидеть мрачную озабоченность на лице Сэбни. Хатепер много лет работал с Итари, знал, что когда целитель отдавал кому-то достаточно своих сил, своего искусства, он не мог не питать хотя бы искры тепла к своему подопечному, кем бы тот ни был.

Джети тяжело вздохнул, успокаивающе погладил Паваха по плечу, тихо произнёс что-то одобряющее. Тот никак не отреагировал – может, и не заметил. Дипломата он, казалось, не видел вовсе – смотрел куда-то сквозь окружающую действительность, возможно, в те просторы и эпохи, которые открылись ему в трансе в подземельях.

По жесту Владыки Ануират шагнули к ложу, оттеснили Верховного Жреца и подняли воина на ноги. Впрочем, стоять тот почти не мог, и они закинули его руки себе на плечи, удерживая ровно.

– Осторожнее! – воскликнул Джети, но стражи Владыки слушали только Владыку.

Покачав головой, Таэху встал за спиной Паваха, положил ладони на его плечи, сведя большие пальцы так, чтобы касаться места соединения позвоночника с основанием черепа. Хатепер мог только представить, сколько своей Силы Джети влил и ещё вольёт в этот сосуд.

Воин оставался ко всему безучастным. Но когда Секенэф выступил из тени и приблизился, взгляд Паваха сфокусировался, а из его груди вырвался не то стон, не то всхлип, правда, едва различимый. Он мог не осознавать, но, словно зверь, чувствовал – чувствовал волю, раскрошившую его разум, золотое сияние, ослепившее и опалившее его сознание, а возможно и то, что испытывал к нему не Владыка Ваэссир, но Секенэф-рэмеи.

Когда Император приблизился, заглянул ему в лицо, бывший телохранитель замер, парализованный ужасом.

– Ты станешь моими глазами. Ты поможешь мне увидеть твоего господина, Хэфера Эмхет.

Выбросив руку вперёд, он накрыл ладонью лоб Паваха, точно запечатывая связь между ними, и ослепительная солнечная река хлынула в разум воина, плавя всё на своём пути.

Вязко потянулись мгновения. Внезапно тяжёлую тишину разорвал дикий звериный вой, который не под силу было исторгнуть живому рэмеи. Джети застонал сквозь зубы, удерживая ладони на плечах воина, содрогавшегося в руках Ануират и, казалось, сгоравшего изнутри заживо. Император не отнимал ладонь.

– Больше нельзя! Прошу! – воскликнул Верховный Жрец, но его голос потонул в вое Паваха.

Это вывело Хатепера из странного сковавшего его оцепенения.

«Твоя же задача – не дать мне уничтожить пса прежде, чем он перестанет быть мне нужен…»

Хатепер не знал, что управляло им в тот миг – приказ брата или жалость. Он не помнил, как бросился к Секенэфу, как пытался оттащить его, как устремил свою волю поперёк необъятного золотого потока, превосходящего смертное осознание, и едва не оказался погребённым под этим потоком сам.

– Ты просил остановить тебя, Секенэф! – кричал он ослепительной солнечной буре, едва ли осознававшей сейчас его присутствие. – Ты просил!

Он был Эмхет, соколом Ваэссира, золотым божественным потоком, но Секенэф превосходил его во всём, и в какой-то миг Хатепер ощутил, что теряет себя, растворяется в воле Ваэссира…

Всё кончилось так же неожиданно, как началось. В оглушительной тишине Император отступил, повёл плечами, сбрасывая руки брата.

Хатепер бессильно осел на плиты пола, инстинктивно поднёс руку к лицу, отирая хлынувшую из носа кровь. В голове гудело, точно его череп стал тамтамом, резонирующим под чьими-то ладонями. Больше всего сейчас хотелось распластаться здесь же и забыться. Он был совершенно опустошён, но ему удалось остановить Императора… остановить Ваэссира…

Откуда-то издалека он услышал, как Джети вполголоса бормотал молитвы. Ануират почти бережно опустили тело воина на ложе, и Таэху тяжело сел рядом. Хатепер не мог заставить себя посмотреть на Паваха.

– Я отправляюсь в Нижнюю Землю, – прозвучал мерный голос Императора. – Можешь отрядить со мной одного из своих целителей, потому что его я заберу с собой. Только его и моих Ануират.

«Стало быть, выжил…» – с усталым удивлением подумал Хатепер, а потом запоздало осознал весь смысл слов Владыки.

– Да, я отправляюсь за Хэфером сам, – ответил Секенэф на его невысказанный вопрос. – В моё отсутствие ты поможешь царице управлять делами. Куда и зачем я направляюсь, не должен знать никто.

Хатепер схватился за голову, не в силах даже возражать.

– Джети Таэху, я призываю тебя в свидетели, что Хатепер Эмхет будет моим преемником, если что-то случится. Кого подготовить на трон дальше, он знает сам, – так же спокойно проговорил Император. – Я вернусь, но должен предусмотреть всё.

* * *

Несколько мгновений перед пробуждением всегда были самыми сладостными. Разум не сразу осознавал, вспоминал, что́ пробуждению предшествовало, позволяя себе обманываться в чудесной безмятежности…

Хэфер очнулся с судорожным вздохом, не сразу поняв, что произошло с ним, и где он вообще находится. Рука затекла. Его тело обхватывало другое в защищающем объятии, и несколько мгновений он позволил себе обманываться, что всё хорошо…

А потом осознание навалилось на него плитой саркофага, и грудь раскололась болью.

Тэра!..

Он приподнялся, вглядываясь в лицо жрицы, прислушиваясь к её дыханию, и бережно переместил её, давая отдых руке.

Сколько прошло времени, царевич даже не представлял. Тело напоминало о себе жаждой, голодом и прочими нуждами.

В комнате тускло горел светильник. Псы лежали вокруг них со жрицей, согревая, делясь Силой. У двери, скрестив ноги и откинувшись спиной к стене, сидел Сехир в своём рэмейском облике и дремал. Когда Хэфер зашевелился, Ануират встрепенулся и открыл глаза.

– Слава Богам, ты очнулся! – с нескрываемым облегчением произнёс воин.

– Долго? – голос звучал хрипло – в горле пересохло.

– Почти весь день и целую ночь.

«Хорошо хоть не три дня…»

– А Тэра?..

Сехир печально покачал головой.

– Ты всё это время был здесь?

– И я… и псы… Ты можешь отойти, я посторожу её. Правее по коридору. А воды и еды я уже принёс… и ваши вещи.

Хэфер отлучился нехотя, не желая оставлять Тэру даже на минуту. Когда он вернулся, Сехир уже разложил на полотне лепёшку и холодную рыбу, поставил миску с сушёными финиками, кувшины с пивом и водой. Ничего не говоря, Ануират сперва попробовал всё сам.

Царевич сомневался, что старейшины всерьёз захотят отравить его, но был воину благодарен. На воду и пищу он разве что не набросился – тело отчаянно требовало восстановления сил, после того как пережгло столько ресурсов. Оно словно напоминало себе, что всё ещё было живо.

Сехир обычно ел не меньше. Ануират были сильнее прочих рэмеи, и пищи для подкрепления сил им требовалось немало. Правда, сейчас воин явно смущался и сдерживал себя. Утолив грызший его голод, Хэфер сам взял кувшин и налил им обоим пива.

– Спасибо, что защитил её. Это важнее всего.

– Я знаю, – тихо ответил воин.

«Но даже если ты никогда не станешь Императором, а я – одним из Восьми, я готов быть твоим телохранителем, что бы ни решили старейшины…» – вспомнил царевич его слова, сказанные за той, самой первой совместной трапезой в доме Бернибы.

– Почему ты решился идти против старейшин? Против матери?

Сехир дёрнул плечом.

– Я не думал, что так будет. Просто знал, как правильно… Она… – Ануират кивнул на Тэру, и в тот момент его взгляд был полон благоговения, – она почувствовала, когда это случилось. Устремилась за тобой в храм, и псы тоже. Тогда я просто знал, что должен быть с ней, а не останавливать её.

– Воля Стража Порога…

– Да. Мы вроде как псы… чуем эту волю. Но то, что случилось… Неправильно. Старейшины будто потеряли нюх.

– Не потеряли, – Хэфер невесело усмехнулся. – Но то, как все мы представляем нашу историю и волю наших Богов, может очень различаться.

Сехир вскинул голову, глядя на него с отчаянием.

– Я не знал, – глухо проговорил он. – Думал, старики в худшем случае тебе просто откажут… Мать говорила, что всё равно поможет тебе, что мы оба поможем…

– Но было условие…

– Я не знал, – повторил Сехир едва слышно.

– Я верю тебе, – сказал Хэфер и коснулся руки воина своей, а потом поднял кружку с пивом. – Иначе б не разделял с тобой трапезу.

Ануират взял кружку, неуверенно поднял, но на царевича смотрел так, точно боялся до конца поверить, и встревоженно принюхивался, пытаясь понять истинное настроение собеседника.

Выпив до дна – видимо, для храбрости – Сехир продолжал:

– После того, что я видел и слышал, я потерял веру в старейшин… Ты сказал, что не призовёшь своих Восьмерых, когда придёт срок, – в его глазах отразилась глухая тоска. – Но я ведь один из твоих Восьми!

Ануират вдруг скользнул вперёд неуловимым текучим движением, приблизился, опустился на одно колено.

– Меня возьми с собой, господин мой Хэфер Эмхет. Я знаю, где моё место. Рядом с тобой. Рядом с избранной.

– Рядом с избранной, – кивнул царевич, глядя на него, вглубь него. – Мне ты служить не захочешь.

– Ты – мой Эмхет, – упрямо возразил Сехир, склоняя голову, пряча взгляд.

– Я – тот, кто я есть.

Хатеп-Хекаи-Нетчери. «Тот, в ком соединилась в мире Сила обоих Богов». Хэфер и сам не ведал, откуда ему пришло это знание, – он просто вышел с ним из бури.

О многом, очень о многом ему нужно было подумать, поднять знание, которое он принял, на поверхность осознанности… Но пока его всецело наполнял страх за Тэру, и он не мог сосредоточиться ни на чём больше.

– Твои предки сражались с такими, как я. «Очищали» нашу кровь.

– Я не стал бы! – возмутился Сехир. – Я…

– Знаю, – мягко прервал царевич. – И знаю, что значит для Ануират пойти против своей стаи. Ты спас меня и защитил её. Думаешь, я забуду это?

– Так ты… позволишь идти с вами, господин мой Хэфер Эмхет?

– Позволю. Я ведь уже сказал – только тебе и позволю, единственному, кто защитил меня там. Но не как одному из будущих Восьми, – Сехир напрягся, хотел было возразить, но царевич покачал головой и закончил: – Ты не нужен мне «в жизни и в смерти». Мне нужна твоя верность избранной.

Ануират глубоко поклонился, приложив ладонь к сердцу.

Хэфер вздохнул и налил им обоим ещё пива, жестом велев воину сесть обратно, напротив.

– Верховная Жрица приходила?

Ануират стиснул зубы и кивнул. Царевич вспомнил слова Бернибы о том, что теперь её собственный сын готов отречься от неё.

– Она говорила, что с Тэрой?

– Сказала, вернётся, когда ты очнёшься. Потому что я не подпустил её к вам.

И за это Хэфер тоже был ему благодарен.

– Избранная не уйдёт. Не может уйти, – горячо проговорил Сехир. – Ей ведь столько подвластно! И у неё такая воля к жизни! Сколько… сколько ей лет в этом перерождении?..

– Двадцать три. Всего ничего для рэмеи. Да и для человека немного… – Хэфер придвинулся ближе к Тэре, коснулся её волос, напоминая себе самому о том, что она здесь, она реальна, она не ускользает.

Сехир закусил губу, не став озвучивать очевидное, – годы для Тэры текли иначе.

Хэфер знал, что сделает всё – всё, что угодно, чтобы остановить её время. Но сначала она должна вернуться к нему…

– К тебе она вернётся даже от трона Стража Порога, – уверенно сказал Ануират, словно услышав мысли Хэфера.

Царевич нашёл в себе силы улыбнуться. В это и ему хотелось верить, потому что если не в это – то во что?..

– Позову Верховную Жрицу? – тихо спросил воин, больше не называя Бернибу матерью.

– Позови, – вздохнул Хэфер, садясь так, чтобы положить голову Тэры к себе на колени. – Мы с тобой не целители…

Сехир поднялся и бесшумно выскользнул из комнаты, притворив за собой дверь.

Хэфер опустил голову, вглядываясь в любимое лицо с тенью приближающейся смерти, но не позволяя себе оплакивать её.

– Вернись ко мне, родная, – прошептал он чуть слышно, проводя кончиками пальцев по её щеке, обрисовывая её губы, и склонился, чтобы поцеловать. – Боги, пусть она только вернётся…

Но пламя внутри него молчало. Молчало и золото его крови. Лишь ласковая прохлада Западного Берега отзывалась ему в храме Стража Порога – она и далёкий шёпот Вод Перерождения.

* * *

Безвременье

Упоительная свобода заставляла саму её суть петь. Горизонты распахнулись, и целый калейдоскоп эпох развернулся перед её внутренним взором. Пространство и время – всё было ей доступно, и, казалось, никогда прежде она не была так счастлива.

Но нет. Была. И что-то мешало ей окончательно воспарить в упоительной свободе, отозваться ветрам Западного Берега, откликнуться своему призванию, в котором ей больше никто не мог отказать… Точно тонкие нити, звенящие плачущими струнами, удерживали её, напоминая о сознании и форме, о её личности, которую она почти уже сбросила с себя.

– Не уходи, прошу… Вернись ко мне, родная…

Этот голос, значивший для неё так много, стал всем – шёпотом тростника, плеском волн Великой Реки, в водах которой спали целые эпохи, серебром луны, чей призрачный свет обрисовывал готовые открыться таинства, и самим трепещущим воздухом, который она вдыхала.

«Скажи, а их глаза действительно похожи на золотой свет Ладьи Амна?..»

Живительное солнечное золото глаз она вспомнила даже прежде, чем вспомнила саму себя. И когда она обернулась, то увидела его, но зыбко, точно смотрела со дна реки. Тени наплывали на его образ, но она помнила каждую чёрточку, помнила, как звучала музыка его сути, которую она могла найти и узнать даже в безвременье.

Имя этой музыки в этом их рождении было Хэфер Эмхет. А она была Тэрой, его супругой перед Богами…

Его боль ранила. Она хотела приблизиться, но не могла. Он был так далеко – не дотянуться, даже когда потянулась она всей собой, ведь больше у неё не было ни рук, чтобы обнять, ни голоса, чтобы позвать.

И упоительная свобода, ждавшая её… Тэра вдруг поняла, что не хочет возвращаться в Воды Перерождения без него.

И вспомнила ту, другую жизнь, формы которой пока не знала, но сохранить которую было так важно.

А потом зеркало вод точно подёрнулось рябью, и образ начал ускользать. Она больше не могла достигнуть его. И, безголосая, она отчаянно звала его…

* * *

Той же ночью Тэра впервые почти очнулась. Хэфер был вне себя от радости. Но его имя в её устах было едва слышным эхом, шёпотом в бреду – до конца девушка так и не пробудилась. Берниба вливала в неё свои снадобья, пыталась сберечь угасающие искры жизни, а потом сокрушённо покачала головой:

– Твоя воля держит её, господин мой Хэфер Эмхет. Надолго ли хватит тебя, я не знаю.

– Хватит на столько, на сколько нужно, – ответил царевич, сжав любимые хрупкие плечи, жадно прислушиваясь к её прерывистому дыханию.

Берниба провела ладонью над жрицей, положила руку ей на живот. Тело девушки дёрнулось, инстинктивно сжалось, точно пыталось защитить плод.

– Удивительно, что живы пока они оба…

Хэфер не ответил. Думать о том, что чудо их любви ослабляет Тэру, он не хотел.

– Верни её, – голос Сехира звучал как глухой рык. – Ты должна её вернуть!

Берниба отняла руки и тихо зашептала молитву Ануи.

…Часы мучительно складывались в дни. Иногда Тэра всё так же почти приходила в себя, но чем дальше, тем реже вспыхивала надежда. Хэфер не отлучался от неё больше необходимого. Если бы не Сехир, царевич забывал бы и есть.

Позволяя Бернибе исцелять Тэру – точнее, не давать её жизни угаснуть, – он сам поил жрицу, сам омывал её тело и расчёсывал её потускневшие волосы, в которых почти уже не осталось золота. Его руки знали, помнили её всю, и потому он чувствовал, что плоть супруги неумолимо тает, точно иссыхает в сковавшем её… даже не недуге – умирании, которое они сумели лишь отсрочить, мучительно растянуть, но не прекратить.

Страх, поселившийся в Хэфере, креп, запустив когти в сердце, сжав горло змеиными кольцами. Царевич боялся засыпать, боялся упустить Тэру, и его сон был поверхностным и тревожным. Вся его воля была направлена на то, чтобы удержать её на Берегу Живых. И каждую ночь Хэфер резко просыпался в ужасе, когда ему казалось, что она перестала дышать…

Днями же тихо, вполголоса царевич рассказывал своей жрице, как заберёт её в столицу, как откроются для неё все храмы, как всё, о чём она мечтала, станет возможным. Для неё – и для себя – Хэфер вспоминал дни, которые они провели вместе, разговоры, которые вели, сожалея, что они позволили себе узнать друг друга так поздно. Слышала ли его Тэра хоть немного, царевич не знал. Но что не слышал разум, то должна была слышать душа.

Течение времени он осознавал только по приходам Бернибы да по тем моментам, когда верный Ануират напоминал о необходимости трапезы. Сменяли друг друга псы-стражи, но не оставляли Тэру без своего внимания. Несколько священных зверей Ануи всегда оставались рядом с ними.

Всё слилось в один непрерывный жуткий сон, от которого они никак не могли очнуться. И в этой нескончаемой ночи Хэфер думал о том, которую цену готов был заплатить, только чтобы всё исправить. Лишь одна мысль не приходила ему ни разу – мысль о том, что, возможно, лучше бы они никогда не встречались.

А Боги по-прежнему не отзывались на молитвы, точно всё уже было решено…

Глава 19

Своё исчезновение Секенэф подготовил и обосновал. По крайней мере, его отлучка не вызвала ни у кого во дворце изумления – Император отбыл в недолгое паломничество, чтобы очистить своё сердце и мысли перед Ритуалом Разлива. Сопровождали его только Живые Клинки.

Если бы он покинул Апет-Сут со свитой, чтобы традиционно объехать сепаты, – в этом и подавно не было бы ничего необычного. Такой порядок сложился испокон веков – управление Империей осуществлялось не только из столицы. Владыка знал, что происходит в его стране, не только благодаря отчётам чиновников. Самое большое путешествие предпринималось, конечно же, в период разлива Апет, когда присутствие Владыки чувствовала вся земля. Но до Ритуала Разлива был ещё целый месяц, хотя все необходимые приготовления уже начались повсеместно. Что бы там ни было, а к концу четвёртого месяца Сезона Жары Секенэф в любом случае должен был вернуться. Обязан был.

Впрочем, без него государственный аппарат Таур-Дуат, тщательно отлаженный и к тому же вверенный мудрости и опыту царицы, работал по-прежнему бесперебойно. Амахисат знала всё едва ли не лучше самого Владыки. Ей доверяли как лидеру, и её решения неизменно отличались разумностью и взвешенностью. Вельможи подчас предпочитали обращаться именно к ней, а не к Императору, для улаживания ряда вопросов и противоречий, которые она искусно умела решать.

Род Шепсаит потерял многое оттого, что она не возглавила его. Но многое обрела Таур-Дуат, когда именно эта царица заняла своё место на троне рядом с Владыкой.

Хатепер не знал, что именно брат сказал своей супруге. Но настоящей цели этого паломничества, личной цели, не знал никто больше. По оговоркам Амахисат дипломат понимал, что даже о своём видении Секенэф рассказал ей немного – и то просто чтобы развеять её тревогу за здоровье супруга. Царица тяготилась недомолвками и пыталась задавать вопросы уже ему, Хатеперу, – вопросы, на которые он не имел права отвечать, просто потому что Секенэф оставил чёткие указания. На их совместной работе над делами это не сказывалось, но общения не облегчало.

Император сказал, что отправляется в Нижнюю Землю. Стало быть, он всё-таки почуял присутствие Хэфера там… если слияние взора Ваэссира и Проклятия и правда дало результат – в чём не мог быть уверен никто. Но Нижняя Земля была обширна, тянулась от самой Дельты. Могло ли слияние с разрушенным разумом Паваха дать что-то ещё? В конце концов, взор Ваэссира был совершенно не похож на чтение карт. Это мистическое умение было ближе к внутреннему взору целителя, только вглядывался его обладатель не в тело, а в саму землю, в течение энергий в ней. Наследников готовили тщательно, не один год – непосвящённое сознание просто не выдержало бы такого. Но, в конце концов, Секенэф занимал трон уже сорок лет и управлял своими возможностями настолько искусно и тонко, насколько это вообще было возможно. Просто до него никто не использовал нить Проклятия так, либо же сведения об этом не уцелели даже в архивах Таэху. Последнее было маловероятно. Как и сказал Джети: «Это – те воды, по которым не ходила прежде ничья ладья».

Хатепер верил всем сердцем, не мог не верить в успех поисков. Но он не знал, что найдёт Император, когда поиски эти увенчаются успехом.

Никто не знал.

Этот день мало чем отличался от череды предыдущих – отчёты, прошения, доклады, вопросы, связанные с подготовкой к Ритуалу Разлива по всей Империи. Сложности с эльфами начали сказываться уже не только на торговых отношениях – оживали старые распри, и кое-где дело доходило до беспорядков, которые приходилось подавлять, подчас жёстко.

Царица разбирала все обсуждаемые проблемы с удивительным терпением, невозмутимая, величественная, всегда знающая, что и кому надлежит сказать. И только Хатепер понимал, как она на самом деле тревожилась – супруг отбыл, мало что объяснив, а сын пока не вернулся. Сам он, сохраняя внешнее спокойствие, не находил себе места. То, что произошло в Обители Таэху, оставило в нём неизгладимый след. Крик Паваха, от которого стыла кровь, жертва… сокрушительная волна Силы, едва не похоронившая его самого.

Когда последний проситель покинул малый тронный зал, Амахисат отослала слуг и стражей и позволила себе чуть расслабиться – откинулась на спинку кресла, повела плечами, точно сбрасывая груз забот.

– По-прежнему ничего не хочешь мне рассказать? – мягко спросила она у сидевшего рядом Хатепера.

Её серо-стальные глаза смотрели без осуждения, но проницательно, испытующе.

– А ты мне? – дипломат устало улыбнулся.

– Осведомители молчат, – вздохнула царица. – Когда Владыка не хочет быть найденным – его не найдут даже священные псы Ануи.

– Об этом Секенэф и говорил: ему необходимо побыть вдали от всех нас. Этот год потребовал от него слишком многого, а взойти на ладью наш Владыка должен в полной силе.

Амахисат отвела взгляд, едва ли удовлетворившись этим. Хатеперу стало искренне жаль её. Сейчас единство требовалось Дому Владык, как никогда.

– Он расскажет, когда вернётся… – попытался успокоить её дипломат.

– Я и так знаю, что это касается Каис, да сохранит её Ануи, – вздохнула царица. – Так немногословен и закрыт со мной наш Владыка становится, когда дело касается его первой супруги. И ты закрываешься вместе с ним.

Хатепер не стал разубеждать её, но позволил себе коснуться руки Амахисат – в знак поддержки. Царица, к его удивлению, не отстранилась и даже чуть улыбнулась с благодарностью. Она вдруг подалась вперёд, сжала его руки в своих, заглянула ему в глаза.

– Ты был нашим детям во многом лучшим родителем, чем мы сами, – тихо проговорила она. – В преддверии всего, что предстоит нам, – ты нужен им, как никогда. Ренэфу нужна твоя мудрость. Анирет нужна твоя сила. Не оставь их теперь.

Это признание поколебало внутреннее равновесие Хатепера, сейчас и без того хрупкое. Никогда Амахисат не говорила с ним о племянниках так прямо и так отчаянно. Возможно, это было связано с её опасениями в преддверии его уже не эфемерного назначения следующим наследником трона. Она хотела защитить Ренэфа и его право. И она не понимала, что Хатепер уже защищал царевича.

– Почему что-то должно измениться теперь? – тихо спросил он, успокаивающе сжав её ладони в ответ. – Ты знаешь, что значат для меня Анирет и Ренэф.

«И что значил Хэфер…» – прочёл он в её глазах, но вслух она сказала только:

– Благодарю тебя.

И это звучало настолько тепло и искренне, насколько она только могла говорить.

Потом Амахисат отстранилась, поднялась и прошла к окну. Словно и не было только что никакой вспышки откровений.

– Секенэф сказал, что не объявит имя нового наследника, пока не увидит достойных деяний Ренэфа, – произнесла она, напоминая о том непростом разговоре, который состоялся, когда они только получили послание царевича. – Но мы ведь понимаем, что это не так. Народу нужно спокойствие. Народ получил спокойствие, когда ты вернулся в прямую ветвь рода.

Амахисат говорила бесстрастно, стоя к нему спиной, но Хатепер знал – она отчаянно ждала подтверждения. А что он мог сказать ей? Что наследник уже был назначен? Точнее, наследница. Если царица узнает, что место Ренэфа было отдано Анирет… Хатепер не хотел даже представлять. Анирет и без того страдала от нелюбви своей матери. Ненависть не нужна была никому из них.

А как быть, если вернётся Хэфер?.. Это Секенэф тоже предусмотрел. Назначение Хатепера должно было приглушить раздор, пусть мера и была временной.

– Ради этого спокойствия я и совершил шаг, от которого отказывался все эти годы.

– А что ты скажешь Ренэфу, когда он вернётся? – она обернулась.

Хатепер поднялся, спокойно встречая её взгляд.

– Я скажу то, что ему нужно. То, что ни ты, ни Секенэф не найдёте в себе сил сказать. Скажу, что его ждут и принимают здесь, что бы он ни совершил.

С этими словами он с почтением поклонился царице и направился к выходу. Амахисат не останавливала его.

Переступая порог, Хатепер думал о том, сумеет ли сказать почти то же и Хэферу. Сумеет ли принять то, чем царевич стал?.. А возможно, он никогда не узнает. Ведь Секенэф мог положить конец неестественному существованию мёртвого на Берегу Живых. Из всех живущих он единственный имел на это право – отец, потерявший сына и так долго его искавший.

* * *

Хэфер вынырнул из мучительных обрывочных сновидений, когда кто-то потряс его за плечо.

– Господин мой, просыпайся. Просыпайся скорее!

– Что случилось?..

Первым делом он посмотрел на Тэру рядом, привычно прислушался к её дыханию. Хвала Богам, жрица всё ещё дышала, пусть и едва слышно.

Царевич медленно сел, потирая лицо, прогоняя липкие остатки сна.

Сехир казался странно, непривычно возбуждённым, да и будить его просто так вряд ли бы стал. Псы пришли в движение – кто лежал под боком у Тэры, подняли морды, навострив уши, кто ближе к двери – взволнованно переступали с лапы на лапу.

На пороге, скрестив руки на груди, стояла Берниба. Она старалась сохранять свою привычную невозмутимость, но её взгляд выдавал странную обречённость и… что-то ещё. Не знай Хэфер её лучше, подумал бы, что Верховная Жрица общины испытывает настоящий, тщательно скрываемый ужас. А что могло вогнать Ануират в ужас, он знать не хотел.

Встретив взгляд царевича, женщина глухо возвестила:

– Стражи границ, наши следопыты, говорят, что в город идёт Владыка Обеих Земель.

– Что? – Хэфер был уверен, что ослышался.

– Император Эмхет, да будет он вечно жив, здоров и благополучен. Твой отец, господин, – с готовностью пояснил Сехир.

– Он идёт из Кассара, и Восемь Живых Клинков сопровождают его, – продолжала Берниба. – Он странствует с… неофициальным визитом. Почётный отряд уже направлен ему навстречу. Я подумала, ты захочешь знать, господин мой Хэфер Эмхет.

– Но это невозможно, – возразил Хэфер, поднимаясь. – Ни ты, ни другие старейшины ведь не направляли гонцов.

– Нет, – безучастно подтвердила Верховная Жрица.

Мысли Хэфера понеслись быстрее имперских колесниц. Если доложить было некому, то как он узнал? Взор Ваэссира? Нет, если бы отец мог найти его взором Ваэссира, то сделал бы это ещё много месяцев назад. А как тогда?.. Этого он не знал. Радость, вспыхнувшая было в нём, смешалась со страхом, в котором он жил все эти дни. Хэфер давно уже подготовил все необходимые слова, которые собирался сказать отцу о спасшей его общине бальзамировщиков и об одной конкретной жрице, само существование которой нарушало законы. Он подготовил и объяснения о своём исцелении, и о ритуале в песках, и об Ануират, и о том послании, которое так и не достигло Апет-Сут. Но сейчас даже все прежде продуманные доклады рассыпались, и только одна мысль царила над всем: отец мог провести ритуал крови.

Ритуал крови, который Тэра и их нерождённое дитя, возможно, не переживут…

Как сквозь сон до него донёсся голос Бернибы:

– Что ж, похоже, пришло время нам ответить за наш выбор. И наша судьба в твоих руках, господин мой царевич.

Она поклонилась, ожидая ответа.

Ответ, на который она уповала, Хэфер ей не дал.

Склонившись к Тэре, он коснулся губами её губ и тихо прошептал, точно она могла слышать его:

– Скоро я всё исправлю. Люблю тебя…

Потом он быстро перебрал их с Тэрой пожитки. Ничего подобающего для встречи с Императором, у них, разумеется, не было.

– Принеси белый калазирис из хорошего льна для избранной, – велел он Бернибе. – Лучшее, что найдётся у тебя.

– Как пожелаешь, господин мой царевич. Я могла бы помочь тебе, – она кивнула на Тэру.

– Только с макияжем. Остальное сделаю сам. Известите меня, когда Владыка войдёт в город.

Оставшееся время царевич посвятил тому, чтобы привести себя в порядок, насколько это было возможно, и предстать перед Императором в надлежащем виде. Берниба принесла плиссированный калазирис из тончайшего льна, золотистые шнуры и ленты для волос, браслеты и ожерелья, сказав, что всё это – подарки общины Тэре. Она принесла одежду и для Хэфера, и, подумав, царевич не стал отказываться – сменил схенти на короткую тунику, чтобы не так бросались в глаза шрамы, оставшиеся от работы бальзамировщиков.

Отослав обоих Ануират, царевич омыл тело Тэры, втёр в её кожу благовония, облачил её и переплёл золотистые волосы шнурами и лентами. Он не знал, понравятся ли девушке подаренные Ануират украшения, но замкнул на её тонких запястьях браслеты и надел ожерелья, поверх поместив амулет с изображением Ануи.

Ослепительно белый лён подчеркнул болезненную бледность кожи. Но когда Хэфер отстранился, чтобы посмотреть на свою жрицу, у него защемило сердце. Даже на пороге смерти она была прекрасна, прекраснее всех женщин Обеих Земель.

Берниба пришла сразу же, как только он позвал. Макияж она наносила тщательно и искусно, и вскоре черты Тэры даже немного ожили под её руками. Впрочем, Хэфер предпочёл бы увидеть её живой румянец и живой блеск её глаз вместо всей этой ритуальной красоты.

Когда раздался стук в дверь, невольно вздрогнули все трое – царевич, Верховная Жрица и воин. Молодая Ануират – одна из храмовых служительниц – почтительно сообщила, и голос её чуть дрожал от волнения и благоговения:

– Солнце над нами воссияло ярче. Владыка Эмхет, да будет он вечно жив, здоров и благополучен, вступил в город.

Берниба поднялась, оправила складки своего калазириса и выжидающе посмотрела на царевича.

В последний раз Хэфер сжал похолодевшие руки своей жрицы, потом велел Сехиру:

– Охраняй избранную.

Ануират коротко поклонился и сел рядом с Тэрой. Надёжнее защиты, чем этот воин и псы, нельзя было придумать, но царевичу всё равно было тяжело оставлять её.

Впервые Хэфер не взял с собой жезл и ничего из оружия. Он отдавал себя на волю Владыки.

Верховная Жрица заняла место за его правым плечом, признавая и подчёркивая его высокое положение, и он слегка удивился, но был слишком сосредоточен на грядущей встрече. Несколько псов присоединились к ним в переходах храма.

Внутренний двор был залит солнцем. Казалось, сегодня ладья Амна и правда сияла ярче. Здесь их уже ждали остальные старейшины. На Хэфера они старались не смотреть, только приветствовали его поклонами и расходились, пропуская вперёд. Остановившись в тени колонн входа, они ждали.

Уже отсюда слышны были приветственные крики, которыми полнилось всё селение Ануират. Невольно Хэфер вспоминал, как когда-то несоизмеримо давно путешествовал с отцом в общины, где их приветствовали с той же радостью и почтением.

Слишком давно…

Его разум был чист и отстроен, но внутри всё замерло в некоем священном трепете. Царевич был готов к этой встрече и вместе с тем боялся предполагать, что она принесёт с собой. И некстати поднялась внутри тревога, примет ли его отец, узнает ли… или Боги действительно изменили его безвозвратно, и теперь только Тэра видела его таким, каким он был прежде?..

Толпа меж тем приближалась к храму. Несколько Ануират из селения несли крытый паланкин, подготовленный, судя по всему, здесь же, на месте. Паланкин сопровождал отряд. Два воина шли впереди, двое – сзади, ещё по двое – по обе стороны. Их доспехи были проще, чем привык видеть Хэфер, без опознавательных знаков. Их лица были по-прежнему скрыты, но не шлемами в виде собачьих голов, а головными платами – на манер тех, что носили путешествовавшие по пустыне. Лишь изумрудные глаза пылали, не оставляя сомнений в том, кто это был. Живые Клинки Ануи сопровождали своего Владыку в неофициальном визите.

Когда Ануират торжественно опустили паланкин, всё смолкло. Двигаясь слитно, в едином ритме, как один рэмеи, Восемь стражей Императора выстроились рядом, по четыре с каждой стороны.

Вокруг Хэфера послышался шорох одежд, когда старейшины Ануират опустились на колени, приветствуя Владыку. Мысленно произнеся короткую молитву своему божественному предку, царевич выступил вперёд, встал на одно колено и склонил голову. Тысячи сомнений успели пронестись в его разуме, когда он вслушивался в тихое бормотание Ануират в толпе, в звук неспешных уверенных шагов по каменным плитам храмового двора. Хэфер даже успел поймать себя на постыдной радости, что, согласно этикету, не мог пока поднять взгляд.

– Встань, – прозвучал голос, которому не мог противостоять никто в Империи.

Царевич поднялся, распрямляясь, встречая взгляд своего Владыки, пронзительный, достигавший самых глубин его существа, знавший о нём всё. Время замерло.

– Хэфер… – беззвучно прошептали губы Императора, и холодное золото глаз потеплело, а бесстрастная маска лица раскололась, выпуская живые эмоции. – Мой Хэфер…

Отец обнял его так крепко, что хрустнули кости. Но за доли мгновения до того Хэфера захлестнуло удивительной волной Силы, принятия, дыханием Дома…

Сегодня солнце действительно воссияло ярче.

Император ограничился ритуальным приветствием общине – тем же, которое произнёс когда-то царевич, – о крепости договора между родом Эмхет и Ануират. Владыка не желал пира в свою честь, не желал бесед со старейшинами – только лишь возможности поговорить с сыном наедине. Берниба пригласила Владыку в свой дом и отослала всех прочь. Живые Клинки охраняли жилище, никого не впуская. Помимо них, несколько воинов общины несли почётный караул. Краем уха царевич услышал, что с Владыкой вроде бы прибыл кто-то ещё, но в общей суматохе не видел, кто именно, а в дом Верховной Жрицы Императора сопровождали только Восемь стражей.

Хэфер не хотел уходить из храма, где осталась Тэра. Его сердце оставалось там. Он боялся упустить момент, когда будет нужен супруге, но отрезвлял себя мыслью о том, что помочь ей мог только поговорив с отцом. А когда они наконец оказались наедине, все заготовленные заранее слова покинули его.

Смотреть на отца было одновременно и радостно, и больно. Бремя тревог оставило на нём свой отпечаток. Казалось, за этот неполный год Император сильно постарел. Хэфер, помнивший облик отца до последней морщинки, не мог не отметить этого. Но воля, направлявшая течение жизней Обеих Земель, была по-прежнему крепка, и Сила, как прежде, исходила от Секенэфа, благословляя всех, кто окружал его.

Присутствие Владыки словно вытесняло всё остальное, и знакомое жилище, с которым теперь было связано столько противоречивых воспоминаний, стало казаться светлее. Сколько раз они с Тэрой спускались в эту общую комнату для трапезы? Сколько тяжёлых мыслей, тяжёлых бесед прошло здесь? Но теперь остался лишь свет…

– Сядь рядом со мной, – мягко произнёс Император, опускаясь на циновки, и тепло улыбнулся. – Хочу видеть тебя, как уже не чаял увидеть. Хочу знать всё, что произошло.

Хэфер сел рядом, и Владыка взял его руку, сжал, точно убеждая себя в его реальности. Впрочем нет, не только это. Секенэф видел его не глазами, ощущал течение энергий, читал тайны его плоти и разума. И чувствуя это непостижимое солнечное тепло, знакомое с детства, Хэфер понимал, как сильно на самом деле ему не хватало дома. Каким долгим было его путешествие. Этой Силе он вверял себя теперь, не находя слов для благодарности за принятие и для любви, что пела в его сердце.

Наверное, тому, кто читал его сердце, слова и не требовались.

– Я не знаю, с чего начать, – признался царевич, встречая взгляд отца. – Я проделал такой путь, словно пересёк Обе Земли не единожды… и при этом почти не продвинулся.

Удерживая его руку, Секенэф другой коснулся шрамов на предплечье Хэфера – не с отторжением, но с той же родительской нежностью, которая была в его взгляде.

– Позволь, я покажу, – кивнул царевич в ответ на невысказанный вопрос. – Но я не смогу точно объяснить тебе, что сделали с моим телом. Это лучше расскажут бальзамировщики, которым я обязан восстановлением сосуда смертной формы.

Он поднялся и снял тунику, позволяя отцу увидеть глазами то, что тот видел внутренним взором. Взгляд Секенэфа скользил по шрамам, задержавшись на том, что пересекал грудь, тянулся к животу. То, что произошло, было несовместимо с жизнью – они оба это понимали.

– Собрали по частям… и правда, – тихо проговорил Император, качая головой. – Я не мог поверить, когда мне рассказали… едва верю собственным глазам и теперь. Я чувствую жизнь, бегущую в твоих жилах. Невозможную жизнь. Я вижу трещины всех разрушений, и меня ужасает хрупкость этой формы. И тем не менее… – он развёл руками.

– В моём текущем существовании нет ровным счётом ничего мистического, – с улыбкой заверил его Хэфер, облачаясь. – Мне всё так же нужны воздух, пища и питьё. Я всё так же чувствую и боль, и наслаждение.

И его семя оказалось достаточно живым, чтобы от него зародилась новая жизнь.

Но об этом Хэфер пока не смел говорить.

Царевич снова сел рядом с отцом, и тот коснулся его лица, словно сопоставляя то, каким помнил его, и то, каким видел теперь. Хэфер не знал, насколько сильно изменился в глазах Секенэфа. Он уже привык к своему новому существованию, но другие?

Император опустил руку и приложил ладонь к его сердцу – живому, бьющемуся.

– Я узнал всё, что только мог узнать о подобном, прочёл всё, что мог прочесть, чтобы понять, – сказал Секенэф. – О чудодейственном целительстве. О тёмном колдовстве, поднимавшем тела, заключавшем ушедший на Западный Берег дух в оковы умершей плоти. Но теперь я вижу, что твоя жизнь – ни то и ни другое. Это – дар Богов, подчиняющийся иным законам, превосходящим то, что нам привычно. Я ведь помню, – в его голосе отразилась нежность, память болезненная и сладостная, – как жрицы извлекли тебя из благословенного лона твоей матери; как в тот день впервые держал тебя в объятиях – помню так ясно, словно это было вчера… Наша воплощённая радость, любовь, и надежда… Ты рос на моих глазах, и на моих глазах твоё тело наполнялось силой. Не-е-ет, это более не та форма, которая мне так хорошо известна… и вместе с тем всё так же, наша плоть и кровь, хоть держат её теперь и другие, непостижимые нити, – он окинул Хэфера взглядом, в котором не было неприятия – только удивление. – Дыхание Ануи оплетает тебя так тесно, словно твоё тело очищено бальзамировщиками и готово к погребению.

Таким царевича увидел маг, напавший на него в пустыне, – оплетённым дыханием Ануи. Маг, который грозился распустить слухи о том, что Хэфер был мертвецом, оживлённым запретным искусством. Эти слухи ведь дошли и до отца.

Почувствовав, как царевич напрягся, Секенэф снова успокаивающе сжал его руку.

– Да, ты несёшь с собой дыхание Западного Берега… и притом принадлежишь Восточному. Нам… о многом нужно поговорить. О том, что за Силы ведут тебя теперь. О том, что за цели видит твой взгляд. Но знай: что бы ты ни поведал мне сегодня – я вижу и принимаю тебя. И ничто не заставит моё сердце отвернуться от тебя, мой Хэфер.

Царевич склонил голову в безмолвной благодарности.

– Подай мне мою суму, сын, – велел Император. – Я принёс то, что должно вернуться к тебе.

Хэфер подчинился. Секенэф извлёк из сумы свёрток, а когда развернул полотно – царевич увидел то, что увидеть уже не ожидал: золотую диадему со змеедемоном-защитником, выкованную по его мерке, когда он только был объявлен наследником трона, ритуальные браслеты, ожерелье и кольца, именной перстень, который он тоже оставил в столице. Он никогда не брал эти амулеты на охоту… возможно, зря…

Царевич коснулся ладонью предметов таких родных и вместе с тем словно принадлежащих уже другой жизни. Сине-золотой перстень скользнул на его палец словно сам по себе. Секенэф чуть улыбнулся.

– Хопеш с твоим серехом я тоже привёз.

– Ты сохранил всё это… – Хэфер поднял взгляд, растроганный.

– Я отказывался хоронить тебя всё это время. Расскажи же мне, как всё было!

Царевич повёл рассказ – о безвременье, о золотой богине, что нашла его среди теней и вернула, о храме Ануи и верных жрецах, о посвящении в песках и о своей невероятной трансформации, о предательстве Ануират… и о смерти, распахнувшей крылья над Тэрой. Ничего он не утаил от своего отца и Владыки, хоть и не всё возможно было передать словами.

Секенэф внимал не только его голосу, но и тому, что крылось за узором слов. В ходе рассказа Император ни о чём не спрашивал, лишь смотрел вглубь него, точно мог видеть события взглядом Хэфера, точно мог разделить сердцем чувства.

Царевич старался излагать спокойно, без лишних эмоций, но под конец страх за Тэру выдал его, сдавил горло, и голос дрогнул.

– Спаси её, прошу… – выдохнул он и простёрся ниц, взывая уже не к отцу – к Владыке, воплощавшему Силу Ваэссира.

Тишина шелестела осколками всего сказанного. Император долго молчал, взвешивал. А возможно, решение было принято ещё задолго до этой встречи…

Наконец Хэфер почувствовал, как горячая ладонь отца коснулась его волос, успокаивая, почти благословляя. Но когда Секенэф взял его за плечо, заставляя распрямиться, в золотых глазах были печаль и строгость, некая обречённая решимость, которую царевич боялся разгадать. Мольбы умерли на губах, не успев родиться.

– Покажи мне эту женщину.

Старейшины встретили Владыку в храме со всеми почестями. Был уже глубокий вечер, но они ждали. Ни словом, ни жестом Император не показал, что успел узнать о них, – лишь повелел, чтобы его препроводили к Тэре. Безмолвный, бесстрастный, Хэфер сопровождал отца. Берниба бросала на него пытливые взгляды, но спрашивать не решалась.

Он не сомневался, что действия Ануират не останутся без ответа, но сейчас ему было безразлично. Только Тэра имела значение. И даже та часть его, где обреталось притихшее пламя, не нашёптывала о мести и каре – только о ней, о той, кого он должен был сохранить любой ценой.

Двое Живых Клинков вошли в небольшой зал, ставший прибежищем Хэферу и Тэре, первыми – убеждались, что их Владыке ничто не грозило. Хэфер проскользнул за ними – слишком желал удостовериться, что с Тэрой всё было хорошо. Ничего не изменилось – она так и не пришла в себя, лежала на циновках прекрасная… и почти мёртвая, в окружении нескольких священных псов.

Сехир, охранявший бесчувственную жрицу, растерянно замер, во все глаза глядя на Живых Клинков – на тех, одним из которых ему еще недавно предстояло стать. Потом, опомнившись, он преклонил колени, приветствуя Императора, вошедшего следом.

– Стало быть, ты и есть тот защитник, – произнёс Владыка. – Особая судьба уготована тебе, Первый из будущих Восьми. Я благодарю тебя, Сехир, сын Бернибы и Анхэфа. И твоя община должна благодарить тебя за то, что не познает мой гнев в полной мере.

Сехир лишь ещё глубже склонил голову. Берниба, стоявшая на пороге, побледнела. Но когда она попыталась войти, попыталась обратиться к Владыке, тот не глядя приподнял ладонь, и Живые Клинки преградили ей путь. По жесту Императора Ануират учтиво выпроводили Сехира за дверь и закрыли её за собой, оставляя в зале лишь Секенэфа, Хэфера, Тэру и притихших псов. Царевич понимал: пока Владыка не прикажет, сюда не смогут войти даже старейшины.

Он смотрел на отца, инстинктивно заслоняя собой жрицу. По лицу Императора нельзя было прочитать эмоций, и даже Хэфер не знал сейчас, чего ждать, хотя лучше, чем он сам, отца знал разве что только дядюшка Хатепер.

– Ты вверяешь мне себя, но не её, – Владыка нахмурился. – Зачем тогда просил моей помощи?

– Только не навреди ей…

Секенэф шагнул вперёд, кивком велев ему отступить. Псы почтительно склонили головы. Хэфер подчинился, по-прежнему готовый ко всему. И пока взгляд Императора скользил по телу Тэры, ему казалось, что остановилось время и сама жизнь в нём замерла в ожидании.

– Безусловно, она прекрасна. Не телом даже, духом… Собачья царица, владычица чудес… избранница Ануи… – мягко проговорил Император, и на его лице отразилась искренняя печаль. – Время почти истекло, Хэфер. Страж Порога ждёт её.

– Отец…

– Подожди. Выслушай, что я должен сказать тебе.

Он посмотрел на царевича тяжело, словно готовился произнести приговор. Хэфер сжал кулаки так, что когти впились в ладони.

– Ты хочешь, чтобы я провёл ритуал крови, ввёл её в наш народ телом так, как она уже принадлежит ему душой. Но, Хэфер, ты знаешь сам, просто боишься признаться себе в этом знании: она не переживёт ритуал, и ваше нерождённое дитя – тоже. Удивительная воля держит её у Порога – воля её… и твоя. Я могу даровать ей только следующую жизнь как рэмеи. Это понимает и целительница, Берниба, – и потому не настаивает более на том, чтобы провести ритуал крови среди Ануират.

Что-то внутри Хэфера оборвалось. Он отказывался верить. Само его нутро выло раненым зверем, но не было слёз, как не было и простого осознания действительности. Не было даже ярости пламени – оно лишь слабо тлело внутри, обессиленное.

Всего, что происходило сейчас, просто не могло быть.

Секенэф сел рядом с Тэрой, коснулся её руки. Его взгляд был обращён в глубину.

– Ты любишь её, Хэфер, и она любит тебя больше, чем саму себя. Не всё так просто… Хатепер говорил с Минкерру, Первым из бальзамировщиков, – говорил о таинствах преодоления Порога и природе связи, протянувшейся между жрецом Ануи и тем, кого этот жрец вернул. «На что она будет похожа? – хотели мы знать. – Как будет звучать для них обоих?» И Минкерру ответил, что доподлинно не скажет никто. И всё же он был прав, – Император поднял взгляд на сына. – Звучание связи входит в резонанс с целью воскрешения. Цель подменяет собой жизнь. Струна связи может звучать как кошмар, от которого ты не можешь очнуться, – если бы тебя вернул к жизни колдун, жаждавший получить твои тайны даже с Западного Берега. Но твоя жрица полюбила тебя. И ваша связь звучит как нежная любовь, без которой ты как без воздуха. Хэфер Эмхет, – он выпустил руку Тэры, поднялся. – То, что ты испытываешь к этой женщине, возможно, лишь сон, последствие чуда твоего воскрешения, отражение её собственных чувств. Подумай об этом.

Хэфер покачал головой и с горечью усмехнулся.

– О вас с матерью говорили многое. Говорили, что ты сделал её царицей только лишь потому, что она очаровала тебя искусством Золотой, потому что была первой, кто разделил с тобой ложе.

От пощёчины клацнули зубы, но он выдержал гневный взгляд Владыки и договорил:

– Разве то, что говорили о вас другие, меняло саму суть ваших чувств?.. Чары Золотой… искусство воскрешения… Тэра – моя жизнь. Как и моя мать была жизнью для тебя, и после её ухода солнечная ладья зашла для тебя навсегда.

Взгляд Секенэфа смягчился, высвобождая живительное золото. Точно неведомый порог некоего испытания был пройден.

– Я… понимаю, – изрёк он наконец, кладя ладони на плечи царевича. – Я вижу истину за твоими словами. Но, Хэфер, она действительно твоя жизнь. Это не метафора. Нити переплетены слишком тесно… и если она уйдёт… Нет, этого… я допустить не могу, – тихо закончил он, обращая последние слова скорее к себе самому.

Безумная надежда развернула крылья в его душе.

Хэфер отступил, опустился на одно колено с достоинством, подобающим потомку Ваэссира, принимающему волю своего предка.

– Я сделаю всё, что угодно, всё, что прикажешь, и что будет мне по силам… Только спаси её.

– Всё, что угодно… – медленно повторил Секенэф. – Боюсь, ты откажешься от своих слов, сын… Я могу повернуть ритуал крови так, чтобы сохранить их обоих. Тэра станет рэмеи и войдёт в наш народ. Она будет одной из величайших жриц, каких только знала наша история.

– Это… возможно? – потрясённо прошептал Хэфер. – Ты ведь только что сказал, что…

– Войдёт в наш народ в этом своём воплощении, – уточнил Император. – Есть то, что почти никогда не делается, ибо жизнь Владыки принадлежит его земле и его народу. Последней, кто решился на такое, была Владычица Хатши – чтобы её избранник, Сенастар, наверняка пережил трансформацию. Я сделаю это. Я… проведу Тэру через ритуал и отдам ей часть себя самого, несколько лет моей собственной жизни. Ради тебя, Хэфер, и ради того, кто родится, – нашей плоти и крови.

Невозможный, немыслимый дар! Он не посмел бы и просить о таком, даже если бы знал, что подобное таинство существовало. Боги всё же не отвернулись от них, не забрали дарованное чудо!

Секенэф вздохнул.

– Прежде, чем ты согласишься… выслушай, что предстоит сделать тебе. Ты оставишь Тэру. Ты не будешь видеть её, не будешь пытаться разузнать, где я скрыл её, и не явишься, чтобы признать вашего сына или дочь, когда придёт время посвящения Ваэссиру. Ваши дороги должны разойтись. Только так ты сможешь защитить их в войне, которая предстоит тебе. Твой Первый из Восьми, Сехир, будет охранять Тэру, станет ей соратником, если придётся – то и супругом, и названным отцом вашего ребёнка. Но ты не приблизишься к ним более. Таково моё условие, Хэфер Эмхет.

Точно задвинулась с тихим скрежетом камня по камню крышка саркофага, хороня его заживо. Рассвет надежды и закат мечты.

В погребальном молчании Хэфер протянул руку, коснулся любимого застывшего лица. Мир подёрнулся пеленой, скрывшей остроту чувств и яркость красок. Он обещал, что не оставит её… Она не простит его…

– Навсегда?..

– Покуда ты нужен своему трону.

Жизнь наследника Эмхет принадлежала его трону и Обеим Землям. Не наступит дня, когда он не будет нужен.

– Подари мне хоть несколько дней после ритуала. Позволь побыть с ней немного… и позволь после знать, что́ с ней, всегда. Хотя бы через Сехира.

– Это… будет позволено.

Хэфер склонил голову, опёрся на руку, чтобы не потерять равновесие, когда силы оставили его.

– Я принимаю твоё условие, Владыка Обеих Земель. Даю слово, что не нарушу твой запрет, пока ты сам не соизволишь снять его…

Глава 20

В ту ночь в храме не спал никто. Старейшины и жрецы спешили исполнить приказ Владыки и готовили небольшое святилище Ваэссира, бывшее частью храмового комплекса Ануи. Император требовал точности во всём и каждый этап курировал лично. По традиции Ритуал Крови проводился в столице, в главном храме Ваэссира, при участии Владыки и целой процессии жрецов. Но в текущих исключительных событиях пришлось обойтись тем, что было.

Хэфер остался рядом с Тэрой ждать рассвета – сон всё равно не шёл. Сехир, ещё не знавший об уготованной ему роли, охранял их. Царевич едва находил в себе силы смотреть на этого Ануират. Тёмные мысли, подчас недостойные, обретались в его уставшем, словно онемевшем, сознании. И он не ожидал, что восход солнечной ладьи разгонит их. В стихии Первого Эмхет, в сияющей чистоте небес, животворящий свет для него больше не будет ясным, сколь бы ярко ни горел небесный огонь.

Точно сокровища в ларце, он перебирал свои воспоминания о Тэре, но в этой непроглядной ночи все их окрашивала горечь. По странной иронии они оба с самого начала как будто знали, как всё обернётся…

«– Помнишь, была такая легенда… о запретной любви жрицы Хэру-Хаэйат и одного вельможи? Им нельзя было видеться, и их вестником стал большой храмовый кот, который доносил до каждого из них касание на своей шерсти до последних своих дней.

– Я не читала…

– Ты, должно быть, гладила стража за несколько минут до того, как он подошёл ко мне. Так что сейчас я почти касаюсь твоей руки… через него…»

Пёс-патриарх, соединявший их жизни, ушёл на Западный Берег. Некому будет донести её касание. Но он сохранит память… пока однажды…

«…Я не знаю твоего имени, но уже знаю, какой храм приготовит мою плоть к путешествию на Западный Берег. И какой бальзамировщик… Однажды и мой срок придёт… и тогда я вернусь к твоим рукам, и ты сохранишь память обо мне на века…»

Вернуться к её рукам однажды… Только это ему оставалось.

Круг замыкался. Когда-то Тэра вернула его пусть не из посмертия, но с пути страшного и противоестественного. Теперь пришёл его черёд – помочь ей получить жизнь, о которой жрица мечтала задолго до встречи с ним.

«– Прими Посвящение, Тэра. Я так хочу знать, что впереди у тебя много долгих лет, что я хожу с тобой по одной земле, что пусть и далеко от меня, но ты живёшь… что ты исполняешь свои мечты, больше ни от кого не скрываясь… что, может быть, хотя бы иногда я сумею видеть тебя. А после – кто знает – быть может, мы снова воплотимся в одной эпохе… и я смогу быть ближе к тебе…»

Боги были справедливы…

Справедливы…

Но далеко не всегда милосердны…

«– Я не хочу прощаться с тобой… Живи, мой Владыка Хэфер Эмхет.

– Любое испытание будет мне по силам, пока я знаю, что ты стоишь за моей спиной…»

Любое испытание будет ему по силам, пока он будет знать, что с ней – с ними обоими – всё хорошо. Разве нет?..

Хэфер поднял взгляд на безмятежного Сехира и стиснул зубы. Его Первый из Восьми. Защитник Тэры. Тот, кто будет их вестником. Тот, кто будет рядом с ней так, как он сам больше не сможет… Сколько ещё раз он будет благословлять и проклинать про себя этого Ануират?..

Воин почувствовал его тяжёлый взгляд, но трактовал по-своему.

– Придёт рассвет, и всё будет хорошо, мой господин, – тихо проговорил он и ободряюще улыбнулся. – Власть Императора безгранична, да хранят его Боги и даруют ему долгие годы правления! Вот увидишь, уже завтра наша избранная поднимется с погребального ложа.

«Наша избранная…»

Хвост непроизвольно дёрнулся, раздражённо хлестнул воздух.

Его Тэра.

– Как думаешь, а рога у неё вырастут быстро? – задумчиво продолжал Ануират, пытаясь как-то отвлечь, вывести Хэфера из мрачного настроения. – И какой будут формы? Это вот, интересно, кто решает…

– Красивой, – сухо ответил Хэфер.

«Ты увидишь. Я – уже нет…»

– Это без всяких сомнений, – Сехир тихо рассмеялся. – И хвост тоже будет самым красивым, в твоих глазах так точно, господин мой царевич. Просто… любопытно.

Хэфер грустно усмехнулся и пожал плечами. С тех пор, как он только увидел Тэру, когда понял, кем она была, и какова истинная цена его возвращения, он знал, что сделает всё, чтобы жрица стала рэмеи, всё, чтобы отсрочить её несправедливо близкую смерть. Когда Хэфер думал о цене, которую заплатит сам, когда сделал шаг к ней и уже не мог остановиться, решение было очевидным, и он просто шёл к своей цели. Рядом с ней всё казалось возможным – раскрытие заговора, победа над тайным врагом… передача трона дяде или брату. Главное было достичь цели вовремя, успеть.

Часто его воображение рисовало, какой Тэра станет, когда её красота раскроется новыми гранями, и как счастлива она будет, проживая жизнь, дарованную ей Богами, в гармонии со своим удивительным Даром.

Теперь этот день лежал не далеко за горизонтом, во дворце Владыки, а здесь. Уже завтра. С новым рассветом придёт новая жизнь.

И эту жизнь они проведут врозь… Он даже не сможет быть рядом с ней всё время трансформации, пока тело Тэры будет постепенно и болезненно перестраивать себя под новую природу.

«…что я хожу с тобой по одной земле, что пусть и далеко от меня, но ты живёшь…»

Будет ли достаточно – просто знать?.. Пока Хэфер не мог ответить себе. Боги решили по-своему и взяли с него совсем иную плату.

Но, сжимая холодные кажущиеся ломкими пальцы своей жрицы, он точно знал, что не мог поступить иначе.

Безвременье

В мягком сумраке расходящихся пространств тени-псы пели гимны Стражу Порога. Его поступь была ощутима в воздухе, в шелесте предвечных Вод, в гранях миров, ставших вдруг прозрачными и доступными. Всё вокруг чествовало Его приближение.

Она медлила присоединиться к общему хору, чувствуя рядом жизнь, искру даже более яркую, чем огонь её собственного существования. Точно уже не она сама, но то, что готовилось выйти из Вод Перерождения, незримо обнимало её с нежностью и любовью. То, что она призвана была защищать, а на это уже не хватало иссякающих сил, – но хватало сил у этой души, чей облик, чьё имя она не ведала.

Я прихожу на ваш зов… Ты нужна мне… Не отринь меня…

* * *

На рассвете пришла Берниба – осмотреть Тэру и помочь приготовиться к грядущему событию. Хэфер очистил своё тело и мысли, как подобало перед ритуалом. Звенящая пустота сознания, пришедшая после жреческой медитации, была сейчас как нельзя кстати – на время она вытеснила тревогу и душевную боль. Когда двое Живых Клинков пришли за ним и сообщили, что Владыка ожидает их, Хэфер был готов. Он сам подхватил Тэру на руки, чтобы донести до святилища, и Сехир сопровождал его, не подпуская близко жрецов Ануират, даже свою мать. На пороге святилища Живые Клинки присоединились к остальным шести. И когда Хэфер с Тэрой на руках переступил порог, стало ясно, что больше сюда не войдёт никто, даже хозяева обители. Восемь Стражей надёжно охраняли святилище.

Император, преклонивший колени у алтаря, пребывал в тишине своих мыслей, завершая собственную подготовку. Заслышав шаги Хэфера, он поднялся и обернулся. На миг его облик слился в сознании царевича с обликом Ваэссира, чья статуя возвышалась над алтарём. Дыхание Божества было так ощутимо, словно привычная реальность истончилась, хотя они ещё не провели воззвание.

Владыка не носил сейчас полных регалий, а из ритуальных украшений на нём были только несколько перстней и браслеты. Его волосы скрывал клафт – обычный, не сине-золотой, – но перехваченный диадемой с змеедемоном-защитником. Облачён он был в простую короткую схенти, как Императоры древности на старинных рельефах.

У алтаря лежал его хопеш с сине-золотой рукоятью – тот самый хопеш, что видел ещё последнюю войну с эльфами тридцать лет назад. Там же лежал и хопеш самого Хэфера и его собственные ритуальные украшения, которые отец привёз с собой.

Император кивнул, указал на циновки у алтаря, накрытые белым льном, и Хэфер бережно уложил Тэру у подножия статуи своего божественного предка. Каменный лик Ваэссира, пока не оживлённый воззванием, взирал милостиво; золотые глаза искрились в солнечном свете, льющемся сквозь окна под потолком.

По жесту отца царевич надел свои браслеты и перстни, потом, помешкав, – и диадему, от которой уже совсем отвык. Артефакты отозвались ему знакомым теплом, настроенные на ток его энергий, призванные усилить его жреческое искусство. Жезл с головой ша был далеко, остался на попечении Сехира вместе с другими их вещами, но сейчас Хэферу нужен был иной аспект Силы – тот, что принадлежал ему по праву от рождения. Золотая кровь Ваэссира. Из всей свиты жрецов Первого Эмхет, традиционно присутствовавших на Ритуалах Крови, в распоряжении Владыки сейчас был только он.

Хэфер не сомневался, что Император мог бы провести ритуал и без чьей-либо помощи, но был благодарен отцу за то, что тот дал ему приобщиться к этому таинству, быть с Тэрой у истоков её грядущей трансформации.

Отец посмотрел на него, и ритуальная тишина его сознания наполнилась пониманием. Всё стало легко и естественно, как дыхание: шелестящий серебристый звон систров в их руках, очищающий пространство и мысли, переплетение голосов в воззвании. Память отчётливо ожила в Хэфере – память о том, как отец сам обучал его когда-то, как они проводили ритуалы в святилище Ваэссира вместе. Каждый шаг, каждый жест были знакомы ему, и их мысли и намерения соединялись в едином гармоничном переплетении.

Вспыхнули жаровни, и дым благовоний потёк над алтарём, пересекая зримое пространство, восходя выше, сливаясь с животворным солнечным светом. Подношения пищи и питья были совершены как подобает – с соответствующими ритуальными формулами, древними, как Закон их земли.

Присутствие предка стало более ярким, чем даже свет ладьи Амна, более сладостным, чем аромат благовоний, от которых расслаивалось сознание. И впервые за долгое время Хэфер вдруг ощутил всем собой, что всё будет хорошо. Его ждали, ему были рады, и отчаянная мечта его сердца могла быть исполнена. Всепоглощающая любовь захлестнула его тёплой волной – принятие Божества было полным и абсолютным, и он был частью этой сияющей Силы, отозвавшейся, чтобы явить чудо.

Император подал знак, и Хэфер опустился на колени у изголовья ложа Тэры, охватил ладонями её голову, чувствуя, как Сила, бежавшая по его венам, вливается в неё.

Последующий этап ритуала был знаком ему лишь по скупым описаниям в свитках, не содержащих это знание целиком. Никогда царевич не был такому свидетелем. Но его сердце и его разум пребывали в совершенном спокойствии. Сейчас Хэфер был чем-то намного большим, чем он сам.

Секенэф запел иные заклинания, используя наречие более архаичное, чем в самих воззваниях. Слова ложились тайным узором, отражая то, что стояло за ними, выстраиваясь в совершенном порядке и идеальном ритме, менявшем саму ткань реальности. Формулы сопровождались жестами, походившими на те, что использовали целители, когда усиливали энергетические центры тела.

После Император взял с алтаря наполненную водой чашу, провёл над ней ладонью, и вода потемнела, став алой, как кровь, как волны Великой Реки в момент разлива, несущие плодородный ил.

Император поднял свой хопеш и, встретившись взглядом с Хэфером, кивнул, безмолвно сообщая: «Верь мне».

Хэфер не мог не верить. Он был частью Ваэссира, он был един с намерением своего отца.

Клинок, зачарованный кровью врагов, закалённый в горниле войны, рассёк руку Императора. Не алая, но сверкающая солнечным золотом – так ясно для их изменившегося жреческого зрения – кровь Владыки полилась в чашу. По молчаливому велению отца Хэфер повторил этот жест уже своим клинком. Боли не было. Солнечная кровь просто покинула плен его тела, сливаясь с паводковыми водами[15] в чаше. Его жизнь, его любовь, всё, что он хотел и рад был отдать.

И когда хопеш Императора был занесён над его жрицей – он не испугался, не усомнился ни на миг…

Безвременье

Многоликое присутствие Стража Порога заполнило собой всё. Не было страха – лишь осознание и предвкушение.

Воды Перерождения пели свою песнь о смене эпох, о тысяче тысяч жизней, составлявших мир на всех планах бытия. Эта песнь завораживала, звала, оживляла память о воплощениях былых и грядущих, составляя её существо в единое гармоничное целое. То, чем она была. То, что являла сейчас. То, чем могла стать, сообразно своему выбору. В танце эпох не было места сожалению – лишь вечность и бесконечность пути.

Вечность и бесконечность…

Она оставляла хрупкость своей формы, оставляла нити, позволявшие ей ткать узор событий вместе с другими живущими.

Что на небе, то и на земле, что на земле, то и на небе.

То, чем ей предстояло стать, будет ткать иные нити. А сейчас она возвращала свою часть власти над земными событиями Водам Перерождения…

Но мягкий сумрак Западного Берега не успел принять её, рассечённый животворным сиянием. Страж Порога, ждавший её, не препятствовал ей услышать иной Зов.

Она вспомнила, что значит иметь взор, и увидела ослепительный рассвет.

Она вспомнила, что значит иметь слух, и услышала клич сокола в сияющей чистоте полузабытых небес.

Рассвет принял непостижимую форму, которую сейчас она могла осознать и ощутить, – форму, которую не под силу было передать даже искуснейшим мастерам, кроме как символически. Если бы жизнь земли, жизнь народа, которому она принадлежала своей душой, могла бы вдруг обрести воплощение, – оно было бы таким.

Ослепительным рассветом, крылатым солнечным диском, поющими токами жизни.

Вернись к нам… И будь рождена снова…

Этот приказ был сильнее зова Вод Перерождения – или, напротив, един с ними? Всё, что составляло её суть, потянулось навстречу рассвету, раскрываясь с новой силой, в новом совершенном и гармоничном звучании.

Преодолевая смерть, живи моей жизнью…

Рассвет слил её с собой, даруя новое дыхание, новое биение сердца.

А потом она вспомнила, что значит иметь тело… и пришла боль.

Но боль означала жизнь.

Распахнув глаза, она увидела занесённый над ней клинок, и в следующий миг тот вонзился, казалось, в самое сердце её существа.

Собственный крик оглушал её, болезненный, как самый первый вздох. Сердце захлебнулось новым ритмом.

Расплавленное солнечное золото вливалось в её горло, вливалось в её жилы, воспламеняя кровь, заставляя бежать в ином ритме, переплавляя изнутри саму её плоть. На миг она сама стала этим золотом, стала кличем сокола в распахнутой бездне небесного храма.

Крик, зов, речитатив заклинаний – всё смешалось, слилось в песнь новой жизни, выковывая заново её саму.

«Меня нет… Я больше не знаю себя… Или знала всегда?..»

«Я с тобой. Всегда с тобой… Вернись к нам…»

Этот зов был мягче приказа, вернувшего её на Берег Живых, мягче воли, разрушившей её и воссоздавшей в новом качестве. Но её сердце пело, раскрываясь ему навстречу в узнавании.

– Хэфер… – выдохнула Тэра, обретая себя, и закрыла глаза, прячась от ослепительного сияния в хрупкой темноте век.

Её новый рассвет был ей пока не по силам. Ко многому предстояло привыкнуть.

Но Хэфер был с ней, а значит, она сможет всё.

* * *

Впервые за долгое время сны принесли не тревогу, не тягучий тёмный страх ожидания, но покой. Солнечный свет касался его щеки, тёплый, явственный, а внутри царило осознание, что всё будет хорошо. В этом ощущении хотелось пребывать и дальше, но тело пробуждалось, напоминая о действительности ноющей болью.

В этой действительности не было ни света, ни тепла – только тяжёлое смутное ожидание.

Перкау медлил открыть глаза, прислушивался, пытаясь понять, был ли кто-то рядом с ним. В последние дни сюда не приходил никто, кроме стражей и целительницы, а точнее, жрицы-дознавательницы из свиты Великого Управителя – Итари Таэху. Она говорила спокойно и ласково, а её руки дарили облегчение, но он не обманывался насчёт её целей.

Жрец Ануи, так умело коснувшийся его отчаяния, пытавшийся обменять сведения о его родном храме на тайну, которую хранил Перкау, больше не возвращался. Бальзамировщик так и не узнал о судьбе своей общины, но успокаивал себя тем, что уже сделал для них всё, что мог. Поддаться отчаянию настолько, чтобы предать Хэфера и Тэру, было нельзя…

С этой мыслью он вспомнил вдруг, что ему снилась Тэра – живая и счастливая. Именно Тэра принесла с собой тепло и свет, которые его разбудили. Перкау закрывал своё сознание, чтобы его ученица не почувствовала то, что ему пришлось испытать. Но каким-то образом он сам ощутил её… или же просто выдавал желаемое за действительное. Ещё недавно мысли о Тэре были сопряжены со страхом, скручивающим внутренности в тугой комок. И вдруг – тепло… Среди своих тревог Перкау словно потерял способность мыслить трезво. Но бальзамировщику и правда необходимо было верить, что у его маленькой жрицы всё хорошо, и он был благодарен Богам за этот сон, за добрый знак. В конце концов, Тэру защищали сам Ануи и царевич Эмхет.

Нехотя Перкау открыл глаза, встречая всё тот же мягкий полумрак, подсвеченный огнём светильника. Раз светильник горел, значит, жрица была где-то здесь, ждала его пробуждения.

Перкау чуть пошевелился. Да, его кости не были сломаны, но плоть пострадала достаточно, в этом он уже успел убедиться – не просто так Итари не сразу позволила ему посмотреть. Раны и ожоги подживали, подчиняясь искусству Таэху и её снадобьям. Дело двигалось медленно – внутренне он противился исцелению, это подмечала и сама жрица. Исцеление отсрочивало смерть. Инстинкт плоти – жить во что бы то ни стало – был не сильнее разума, осознававшего ясно: Перкау не покинет этот храм живым, разве что выйдет на собственную казнь. Великий Управитель дал ему время, но едва ли забыл о нём.

Мог ли он в самом деле приблизить свою казнь?.. Иногда бальзамировщик позволял себе тешиться этой мыслью. Но Итари Таэху была ему живым напоминанием о том, что Владыка и Великий Управитель не позволят ему умереть. Даже если он, обезумев, попытается кинуться на клинки стражей – ему не дадут уйти на Западный Берег.

«Ты никогда не отрекался от того, что было даровано тебе, что было завоёвано тобой, что всегда было тобой. Теперь это может спасти тебя. Защити же себя!»

Этот голос, до боли знакомый, вдруг возник в его сознании. Как давно Перкау слышал его? Или же Серкат и правда приходила к нему в горячечном бреду пыток?.. Нет, невозможно… Огонь всегда был рядом с ним, внутри него – стоило лишь обратиться, протянуть руку. Но даже он, жрец обоих Богов, не смог бы призвать Владыку Каэмит, находясь в храме Стража Порога.

«Ты всегда старался всё делать правильно… и всё равно тебя погубили…»

Перкау не хотел никого убивать – даже чтобы защитить себя. Но призвать к себе смерть от чужого оружия можно было только напав. Это ничего не даст. Свою участь он принял осознанно, осмысленно – такова была плата за жизни других членов общины. Как ни велико было искушение поддаться этой слабости, он удерживал себя.

Подошла Таэху, села рядом.

– Хорошо, что ты проснулся сам, – ласково проговорила она. – Пора поесть и принять снадобья. Знаю, что ты не хочешь… а всё же надежда на жизнь сильнее, ведь правда?

Итари никогда не издевалась, не посмеивалась – лишь уговаривала его жить, исподволь, так же, как её искусство исподволь уговаривало его плоть восстанавливаться.

Разве мог он представить прежде, что его врагом будет Таэху? Или тем более – Эмхет? Но так уж случилось, что он противостоял самому Великому Управителю. И эта мысль по-прежнему казалась невероятной…

«Ты всегда всё делал правильно… Теперь тебе нужно лишь немного помочь…»

Незаметно бальзамировщик сжал руку под покрывалом в кулак, напряг мышцы, оценивая, на что сейчас способен. Тело отзывалось нехотя, уставшее и измученное, страшившееся следующего витка пыточной бесконечности.

– Я поем, – тихо согласился Перкау, садясь с помощью жрицы и аккуратно соизмеряя каждое движение с собственными силами.

Избавиться от противного ощущения, будто его внутренние органы перебрали и сложили заново в случайном порядке, он так и не сумел. Руки дознавателя-Таэху он помнил даже лучше, чем ножи и крючья. Ярче этих рук в его памяти была разве что сминающая все запреты и защиты воля Эмхет, слепящая, обжигающая, как карающая сила солнца, олицетворённая воинственной ипостасью Золотой.

Итари улыбнулась и кивнула, принесла чашу с водой для омовения, фрукты, плошку с ещё горячей кашей из полбы, травяной отвар. Движения целительницы казались расслабленными, и она безмятежно говорила какую-то успокаивающую чепуху, но Перкау не сомневался: бдительность жрица не теряла ни на миг и неустанно наблюдала, подмечая каждую деталь. Великий Управитель, хранитель секретов, не держал подле себя случайных лиц. А уж его дознавателями тем более становились только лучшие.

Омовение, молитва, трапеза… всё шло своим чередом, привычно. Потом столь же привычно Итари осматривала его раны. Лёгкая ладонь жрицы легла ему на грудь, уговаривая, искушая его тело забыть о боли, открыться исцелению, жить…

«Защити себя…»

Под её касанием Перкау вдруг вспомнил не исцеление, но огонь, едва не сжёгший дотла саму его жизнь. Воспоминание развернулось перед ним внезапно и ярко.

Песчаная буря, похитившая его дыхание…

Песчаные чудовища, чьи когти вспороли его тело…

Пламя, переплавлявшее его личность…

Миг – и Перкау уже не осознавал, что делает, защищая себя…

– Кричи… Зови воинов…

Чужой хриплый шёпот заставил его вынырнуть из пламенного сумрака. Бальзамировщик увидел свои руки. Навалившись на Итари Таэху, прижав её к полу, – и откуда только силы взялись? – он одной удерживал её запястья, а другой сжимал её горло. Огонь тёк под покровом его кожи вместе с кровью, обжигая жрицу. Перкау едва чувствовал кожу Итари и бьющийся пульс под своими раскалившимися пальцами.

А шёпот принадлежал ему самому.

Итари встретила его растерянный взгляд спокойно, почти сочувственно, и чуть улыбнулась. Её глаза были отрезвляющей синевой, холодной, как воды Апет.

– Тебе не будет позволено умереть… А моей смерти ты на самом деле не желаешь, я знаю…

Перкау отшатнулся, выпустив её, с изумлением замечая оставшиеся на её коже ожоги – к счастью, не сильные.

«Ты не помнишь, как очнулся перед этим?..»

Кажется, так она спросила, когда он пришёл в себя после недавней встречи с Великим Управителем.

Пламя, родившееся из горнила боли… взгляд золотых глаз, пронзавших саму его суть. Ужас от того, что он мог выдать… Он вспомнил. Но так и не вспомнил, что этому предшествовало.

Перкау обхватил голову ладонями, чтобы успокоиться, переосмыслить произошедшее, но не знал, что случилось только что. Наверное, он всё-таки сходил с ума. Сила, принадлежавшая ему, ему не подчинялась. Как будто… её мог направлять кто-то извне…

– Прости. Я не хотел…

Итари села рядом с ним, опустила ладонь ему на плечо и мягко заверила:

– Не беспокойся, я могу защитить себя. Но я желала увидеть твой предел.

– Я больше не знаю, где он пролегает…

– Хотела бы я знать… что ты пытаешься защитить с такой силой, с какой не готов защищать даже себя самого?

Перкау молча покачал головой и попытался восстановить в памяти счастливое лицо Тэры и тёплое прикосновение солнечного луча к щеке.

* * *

Тэра проснулась на удивление выспавшейся и отдохнувшей. Необычайный прилив сил изумил её. Кровь как будто бежала по венам быстрее, точно разгорячённая крепким вином, и щекотала мышцы. Хотелось двигаться – петь, танцевать, творить ритуалы, что угодно, только бы дать себе волю. Она и не помнила, когда чувствовала себя так.

Рывком сев, девушка огляделась. Она была в комнате в доме Бернибы – в той же комнате, которую они разделяли с Хэфером… но одна. Было очень тихо – даже снизу не раздавались ничьи голоса.

На плетёном сундуке для вещей была аккуратно сложена чистая одежда, а на столе её ждали чаша и кувшин для омовения.

Мысли заметались. Прижав ладони к животу, Тэра настроилась на внутренний взор целителя… и с облегчением убедилась в том, что маленькая искра по-прежнему жила в ней. Но сколько же времени она провела без сознания? И что случилось после той жуткой сцены в святилище, когда они с Хэфером и Сехиром противостояли старейшинам?.. Если она в доме Бернибы, значит, царевич всё же примирился с Ануират…

Но где сам Хэфер? Неужели узнал её тайну и оставил её?.. Нет, такого быть не могло. Последнее, что она помнила, – это близость его присутствия, яркая, неизменная.

Тэра взвилась на ноги и пошатнулась, едва не потеряв равновесие с непривычки. Покрывало соскользнуло с неё. Она поняла, что обнажена. Её тело и волосы были чистыми – стало быть, прошло не так много времени… или же кто-то тщательно ухаживал за ней.

Спина немного ныла, особенно там, где заканчивался позвоночник. Той же далёкой ноющей болью отзывался череп. Очень хотелось есть – хоть все яства с богатого пиршественного стола поглотить!

Но в целом Тэра чувствовала себя прекрасно – лучше, чем когда-либо. Обновлённая… родившаяся заново…

Заново?..

«Вернись к нам… И будь рождена снова…

Преодолевая смерть, живи моей жизнью…»

Воспоминания разворачивались перед ней смутно и нехотя. То, что она пережила, Тэра пока не могла толком осмыслить. Когда она попыталась вспомнить, её разум будто онемел, не в силах воссоздать произошедшее.

– Что ж, не всё сразу… – успокоила себя девушка.

Умывшись, жрица надела светлый калазирис, приготовленный для неё, и собрала волосы, кем-то переплетённые, украшенные золочёными лентами. Жаль не было зеркала. Окинув взглядом комнату, Тэра поняла, что здесь вообще нет их с Хэфером вещей, и её сердце пропустило пару ударов. Устремившись к двери, девушка рванула её на себя, не рассчитав силы. А силы в её руках стало больше, чем она привыкла. Всё её тело словно бы стало более здоровым, чем было когда-то! Но оглядеть себя взором целителя она ещё успеет, как и осознать, что случилось. Главное – узнать, где Хэфер!

За дверью никого не оказалось. Тэра сбежала по лестнице в общую комнату, где все обычно собирались на трапезу… и замерла. Она ожидала увидеть здесь Бернибу, Сехира или служанку, ещё лучше – Хэфера. Но у лестницы её ждали двое незнакомых мужчин, рослых рэмеи, облачённых в лёгкие многослойные льняные панцири[16] без знаков различия. Их лица были полу скрыты светлыми платами, и бесстрастно взирали изумрудные, как у всех Ануират, глаза.

Оба воина чуть поклонились совершенно синхронно. Тэра невольно отступила на шаг, не зная, чего ожидать.

– Привет тебе, избранная. Мы ждали твоего пробуждения, – проговорил один из них.

– Прошу проследовать за нами, – добавил второй.

– Кто вы? – требовательно спросила девушка, совершенно не желая ни за кем следовать.

Но их ответ заставил её схватиться за перила, настолько он был невероятен.

– Третий и Четвёртый, – ответил первый Ануират, как ей показалось, с лёгкой улыбкой, и пояснил: – из Восьми Живых Клинков Владыки.

– Да будет он вечно жив, здоров и благополучен, – дополнил второй… или Четвёртый?

Тэра попыталась вспомнить всё, что знала о Живых Клинках, но была слишком изумлена происходящим, чтобы мыслить трезво. И когда первый – или Третий – жестом пригласил её последовать за ним, она не противилась и просто шагнула вперёд.

Идти было недалеко – всего-то в соседнюю комнату. Ничего не говоря, Ануират тихо постучал в дверь и, получив дозволение войти, открыл её перед Тэрой.

Комната, должно быть, принадлежала Верховной Жрице, но сейчас Бернибы здесь не было. У окна, скрестив руки на груди, стоял мужчина, облачённый в длинную светлую тунику, прихваченную простым тёмно-синим поясом. Его волосы, убранные назад, были совершенно белыми, хотя по осанке он не казался стариком.

Тэра нерешительно остановилась у порога. Ануират встали по обе стороны от неё – не то охраняя, не то конвоируя.

Мужчина обернулся и чуть кивнул ей.

В его золотых глазах она увидела отражение ослепительного рассвета, вернувшего её на Берег Живых.

Глава 21

Царице из-за всех её дел сейчас было не до него, и Колдун воспользовался этим, чтобы вернуться тайными тропами к границам владений Ануират. Что-то звало его туда, тянуло непреодолимо, а он не привык отмахиваться от своего чутья. Разве что теперь он решил быть осторожнее – псоглавые, скорее всего, усилили дозоры.

Тогда, у алтаря, Сатех ниспослал ему видение об опасности: порождения Собачьего Бога напали на мёртвого царевича. Жрица защитила его – жрица, что, как оказалось, вынашивала благословенное дитя. Но об остальном Колдун не знал и уповал лишь на то, что девица окажется милосерднее той, которая даровала жизнь его собственному телу. Мысль похитить щенка, пока ему никто не посмел навредить, пришла магу сразу – но похитить до срока он никак не мог.

Затаившись, Колдун наблюдал за окрестностями общины, прислушиваясь к ветрам, вглядываясь в письмена песков, ища знаки о судьбе того, кто был избран его возлюбленным Богом для великих целей. Он должен настичь Хэфера раньше прочих, как только царевич покинет общину. Но пустыня молчала, а царевич отчего-то не продолжал своё путешествие. Увы, если Ануират держали наследника в плену, жрец Сатеха никак не мог помочь ему, как бы истово того не желал…

Но в один из дней, на исходе предпоследнего месяца Сезона Жары, терпение Колдуна было вознаграждено. По реке от Кассара прибыла ладья, и община пришла в движение.

Пески нашептали ему, кем был этот гость псоглавых, и маг не знал, радоваться ему или паниковать. Противостоять тому, кто воплощал Силу Ваэссира, не мог никто. А принесёт ли Владыка Обеих Земель спасение своему наследнику или погибель – Колдун не ведал.

Стало быть, Император всё же отыскал своего сына. Не то Боги смилостивились и сняли пелену пред его взором, не то он изыскал какой-то способ, к которому не прибегал прежде. Докладывать об этом царице маг не спешил – официально Владыка отбыл в краткое паломничество, и лучше уж лучезарной Амахисат не знать, куда именно и зачем. Точнее, за кем. Разве что осведомители Таа сообщат, но на это тоже потребуется время. А возможно, Император позаботился о том, чтоб ни одна весть не покинула пределы Кассара, и все уста были надёжно замкнуты.

Как бы то ни было, теперь задача Колдуна многократно усложнялась… Оставалось лишь молиться Владыке Первородного Огня, чтобы помог защитить своего избранника и того, кому ещё только предстояло родиться.

* * *

Живой рэмеи? Воплощённое Божество?.. Непостижимое создание, в чьих руках сходились нити всех судеб Таур-Дуат, живое бьющееся сердце их возлюбленной земли. В его присутствии Ладья Амна словно сияла ярче, а его Сила всякое пространство превращала в храм, наполненный дыханием Первого Эмхет.

Сила Владык Эмхет озаряла всю Таур-Дуат божественным благословением. Свет Ладьи Амна изливался на земли рэмеи, и Великая Река Апет была полноводной, пока Владыки воплощали собой Закон на земле. А пока Закон воплощался на земле, царил он и на небе, в далёких пространствах, где обитали прародители расы рэмеи, и ещё дальше, в пределах божественного.

Тэра ясно помнила, как присутствие лишь одного из семьи Ваэссира благословляло место, где он пребывал. Для него пели древние молчаливые камни и пышнее расцветали сады. Для него солнечный свет оживлял даже самые тенистые закоулки. Благодаря ему жрецам отраднее было возносить ежедневные гимны и молитвы, как будто присутствие его придавало всему особый смысл. Для него их храм ожил.

И то было присутствие только царевича, наследника трона!.. От присутствия же самого Владыки захватывало дыхание, и разум замирал, не в силах осознать его величие. Казалось, само пространство пело, обнимая его, отзываясь ему.

Он был и тем и другим, вдруг поняла Тэра, – и мужчиной, и Божеством. У него была живая земная личность, и вместе с тем он воплощал в себе Силу, отстоявшую дальше земного плана бытия, намного превосходящую смертное понимание и восприятие, даже восприятие самых могучих и мудрых.

Преклонить перед ним колени казалось естественным, и не потому что того требовал этикет, а просто потому что… иначе было нельзя. Но не успела Тэра даже почтительно поклониться, Император жестом отослал своих стражей и проговорил:

– Подойди ближе, дитя.

В его голосе была воля, которой следовали Обе Земли, но сейчас этот голос звучал мягко. Преодолев священный трепет, Тэра нерешительно приблизилась, опустив взгляд, не зная, что следовало делать, как держаться, что говорить.

Император протянул руку и коснулся её лица, приподнял за подбородок. Встретив его взгляд, Тэра поняла, что Владыка знал о ней абсолютно всё – то, чем она была, и то, чем хотела стать. Все её мысли и чувства были открыты солнечному золоту его глаз. И совсем некстати пришла мысль, что Хэфер так похож на него… и однажды станет таким же – иным, чем-то бо́льшим, чем есть сейчас… и вместе с тем менее собой, чем теперь…

Разгадать же мысли Императора она не могла. Да и кто вообще мог бы?..

Тень улыбки коснулась губ Владыки, и его ладони легли на плечи девушки в почти отеческом объятии. Но отчего-то в его глазах девушка различала печаль…

– Вижу, почему он выбрал тебя. И почему тебе оказалось под силу совершить это чудо… Что ж. Добро пожаловать в мой народ, Тэра, жрица Стража Порога. И в мою семью.

Девушка была настолько поражена, что не сразу даже сумела осознать смысл его слов. Она и последовательность событий пока не могла восстановить, но только теперь начала понимать в полной мере: над ней провели Ритуал Крови. Она вошла в народ рэмеи телом так, как принадлежала душой. Владыка сам провёл ритуал – прямо здесь, не в столице! И она выжила…

От силы переполнявших её чувств подступили слёзы. Тэра улыбнулась, попыталась всё же преклонить колени, выразить свою благодарность, но Император удержал её за плечи – мягко, но настойчиво.

– Нет, не склоняйся передо мной. Ты спасла моего сына, вернула его нашей земле… и мне. Слова благодарности будут слишком пусты. Знай лишь, что всё, чего ты могла желать прежде, будет у тебя, как и моё благословение. Это самое малое из того, что я могу сделать… кроме того, что уже совершил. Таково слово Владыки Эмхет.

Она могла бы ответить, что всё, чего она могла желать, у неё уже было – любовь Хэфера и дар новой жизни. Но ведь Император знал и так?..

– Видят Боги, каждый мой вздох будет полон благодарности тебе, Владыка Обеих Земель, – прошептала Тэра. – Но всё, что я сделала, я сделала просто ради него… милостью моего божественного покровителя.

– Знаю, – кивнул Владыка, неотрывно глядя ей в глаза. – И сделаешь ради него ещё больше… Таков дар Золотой, благодатный и подчас невыносимый.

Именно в тот момент Тэра всё поняла… всё или почти всё. И от осознания стало так больно, хоть она и понимала с самой первой встречи…

– Ты… не позволишь нам быть вместе, сиятельный Владыка…

Император вздохнул и чуть сжал её плечи. Говорил с ней не Ваэссир, а живой мужчина, отец, любивший Хэфера так же сильно, как она сама.

– Садись. Раздели со мной трапезу. Тебе – вам обоим – нужны силы. А после выслушай меня. Хэфер хотел говорить с тобой первым, но я, – он грустно усмехнулся, – забрал у него это право. Мне важно, чтобы ты понимала… Только тогда всё будет иметь смысл.

Он сам подвёл Тэру к одному из плетёных кресел у стола. Лишь теперь она заметила что-то из еды, но голод был не сильнее изумления.

Ошеломлённая, жрица села – после всего услышанного ноги едва держали её, несмотря на новообретённую силу. Владыка сжал её руку в своей. Её пальцы терялись в его ладони, сухой и тёплой, и тоже абсолютно живой. Тэра чувствовала отголоски его удивительной Силы, и вместе с тем – его благодарность и участие.

– Не бойся меня, – мягко проговорил Император, садясь рядом. – Ты носишь под сердцем мою плоть и кровь, а в твоих жилах течёт моя жизнь.

С этими словами он преломил хлеб и передал ей часть в древнем жесте примирения и родства. Тэра не знала, что он имел в виду, говоря о своей жизни, но мужчина не произнёс больше ни слова – только кивнул ободряюще, чтобы она утолила голод, точивший её тело с самого момента пробуждения.

Разделить трапезу с Владыкой Обеих Земель было для неё так же невероятно, как увидеть сошествие воплощённого Ануи. Однако это происходило здесь и сейчас, с ней, и не было сном. Если бы не безумный голод, Тэра едва ли смогла бы проглотить хоть кусочек, выпить хоть глоток разбавленного водой вина. Но тело брало своё, а воля Императора была выражена однозначно.

Когда девушка насытилась, её разум прояснился.

– Ты удивительно сильная, – мягко проговорил Владыка. – И удивительно хрупкая… Мне страшно представить, что на этой хрупкости держится будущее моей земли. Однако так распорядились Боги, и я благодарен им за мудрость, что во многом превосходит мою собственную… То, что я скажу тебе, не до́лжно обсуждать с другими. Многое ты уже понимаешь сама; многое пока боишься облечь в понимание.

Его голос звучал спокойно, и в глазах было столь же спокойное осознание, но говорил он о страшном, о чём жрица предпочла бы даже не думать.

– Грядёт война, Тэра… война, которую даже я не в силах буду остановить, хотя видят Боги – прикладываю к этому все мои силы. По сути она уже началась, хоть и не схлестнулись пока армии. Тридцать лет мира окончены. Делу моей жизни и жизней так многих моих сторонников не суждено оказалось просуществовать даже полный срок моего правления…

Со вздохом он покачал головой, и жрица поняла, что не в силах даже представить всю меру его печали, всю тяжесть его бремени.

– Как ты знаешь, нас предали, – продолжал Император. – Враг, пожелавший забрать жизнь Хэфера, обладает больше чем одним лицом, и пребывает не только за горами. Сеть заговора раскинута над обоими нашими государствами, а союзников у нас меньше, чем хотелось бы. Как никогда Обе Земли нуждаются во всех нас. Я… прозреваю дальше, чем ты и Хэфер… И я делаю то, что должен, – его ладонь накрыла её руку, безвольно лежавшую на столе. – Ты тоже сделаешь то, что должна, – я знаю. Сделаешь не потому, что я прикажу тебе, да и приказывать я не стану. Любой приказ можно обойти и нарушить. А вот своей любви, своему чувству долга ты будешь следовать до конца…

Не в силах выдержать его понимающий взгляд, Тэра склонила голову. Владыка не просто видел её чувства. Смертная часть его существа знала, что и как она чувствовала, и разделяла это. История царицы Каис, которую Тэра знала обрывочно, поднялась в её сознании, хотя она не посмела спрашивать.

– Справедливость подчас граничит с жестокостью. Но жестоко было бы оставить тебя в неведении… Я объяснил Хэферу, но он не понимает этого до конца. Ты поймёшь, ведь ты – жрица Стража Порога, та, кто в глубине души прекрасно знает, что именно совершила.

Тэра невольно вздрогнула, и все струны её восприятия до боли натянулись в напряжении.

– Если ты умрёшь, умрёт и Хэфер Эмхет. Пока ты дышишь, пока твоё сердце бьётся – он будет принадлежать Берегу Живых.

Слова Императора были не поэзией – истиной. И эта истина отозвалась в Тэре горечью и холодом понимания. Волей Стража Порога она могла поддерживать в возлюбленном жизнь. Но по этой же воле она могла стать его погибелью…

Перед ликом того, что всем им предстояло пережить, с чем предстояло сразиться, она не могла забрать у Обеих Земель их царевича. И разве не желала она больше, чем что-либо ещё, чтобы он просто был жив?..

– Я расскажу тебе… о моей царице Каис. Я хочу, чтобы ты помнила…

* * *

Ритуал оставил после себя кристальную тишину в сознании, принёс обновление, ясность видения всего, что предстояло. Сладость и горечь. Безвременье и утекающее время…

Хэфер сам перенёс Тэру в дом Бернибы, который Верховная Жрица сейчас отдала в полное распоряжение Владыки и его небольшой свиты. Больше всего он хотел остаться рядом с ней. Последние бесценные дни складывались из бесценных минут, и каждое мгновение было сияющим самоцветом, рассыпа́вшимся прямо в ладонях.

Но если он и мог противостоять приказу Владыки, то просьбе отца после всего, что тот сделал, – нет. Секенэф настоял на том, чтобы поговорить с Тэрой первым. И как ни желал Хэфер быть с ней, когда она очнётся, – ему пришлось отступить. Царевич позволил себе побыть с ней немного – просто чтобы убедиться, что забытьё сменилось сном, естественным и спокойным, что увиденное им в ходе ритуала отразилось и в земной реальности. До зримых перемен было ещё далеко, но трансформация началась. Смерть сложила крылья и отступила. Тэра действительно вступила в новую жизнь, в которой её Сила больше не будет оплачена угасанием тела.

Потом за ним пришли Живые Клинки, безмолвно напомнив о воле Императора. Хэфер отдыхал вместе со стражами, но его сердце оставалось рядом с возлюбленной.

Царевич беспокоился за отца. Владыка не показал слабости – лишь повелел не тревожить его. От Хэфера, однако, не укрылось, как изменилось состояние Императора, когда угас блеск ритуального величия, но он искренне надеялся, что перемены были временными. Отдать часть своей жизни – что это значило на самом деле?.. Отец ведь не рассказывал всего, а у самой Владычицы Хатши уже не спросишь – по крайней мере, не словами. Но дело было сделано, и цена – уплачена… ими всеми.

Последним распоряжением Императора Хэферу было сразу же по пробуждении встретиться с целителем Таэху, который, как оказалось, сопровождал Владыку, но на глаза царевичу показываться не спешил. Впрочем, перед ритуалом Хэферу было не до встреч, да и теперь он не горел желанием отлучаться, но отец настоял, что это чрезвычайно важно.

Берниба временно переселилась к кому-то из старейшин, а вот Сехир сопровождал царевича повсюду. Он-то и сообщил Хэферу, что двое из свиты Владыки ждали в глубине сада, где можно будет поговорить спокойно и без свидетелей, и притом не помешать разговору самого Императора с избранной. Когда Хэфер и Сехир покинули дом, двое Живых Клинков встали у порога, и царевич не сомневался – внутрь не пустят даже его, пока Владыка не позволит.

Лучи заходящей Ладьи Амна окрашивали листву тёмной медью, и было в этом что-то мистичное, символическое – уходящий свет, завершение… Заросший старый сад и правда напомнил Хэферу тот, что окружал храм Ануи, – тот, где они с Тэрой провели столько бесед, когда она ещё боялась этих встреч. Так же перешёптывался ветер в листве и поскрипывали старые ветви. Казалось, вот-вот выскользнет из зарослей пёс-патриарх с потускневшей седеющей шерстью и мудрым, всезнающим взглядом изумрудных глаз… а потом он ощутит за спиной родное присутствие своей жрицы.

Хэфер тряхнул головой, сбрасывая наваждение. Рука привычно коснулась жезла с головой ша, который он снова закрепил на поясе, и артефакт отозвался теплом. Сехир, шедший рядом, проследил за его движением, но промолчал. Воин-Ануират вообще старался быть сдержанным, хотя ему явно не терпелось расспросить о ритуале. Хэфер же решил отложить все эти разговоры на потом. В конце концов, ему ещё предстояло рассказать своему Первому из Восьми о новой роли…

Вместе они вышли к просвету среди деревьев. Ещё раньше царевич заметил фигуру мужчины, прохаживавшегося туда-сюда в ожидании. При виде Хэфера он почтительно поклонился.

– Приветствую, господин царевич. Рад видеть тебя в добром здравии.

Далеко не все Таэху сбривали волосы полностью по принятой среди мужчин-жрецов старой традиции. Виски целителя были обриты. Волосы цвета отполированного красного дерева, форма рогов, характерные черты лица и тёмно-синие, как лазурит, глаза выдавали его наследие так же, как кровь Эмхет выдавала уже их черты.

– Приветствую, – кивнул Хэфер. – Не имею чести знать твоего имени.

– Сэбни из рода Таэху, – почтительно отозвался целитель.

Этот жрец был почти ровесником царевича. Хэфер не помнил, чтобы видел его при дворе прежде – по всей видимости, Сэбни присоединился к свите отца уже после той злополучной охоты. Внутренняя Сила струилась в нём спокойным мерным потоком, и она была велика. Императорской семье служили лишь самые искусные целители.

Однако Сехир предупредил его о двоих из свиты Владыки. Только сейчас Хэфер заметил ещё одну фигуру – рэмеи, сидевшего под деревом в нескольких шагах от Сэбни. Таэху, казалось, ненавязчиво заслонял собой неизвестного. Но длинные тёмные одежды и головное покрывало, скрывавшее лицо в тени, и без того не позволяли что-либо разглядеть. Хэферу показалось только, что один из рогов этого рэмеи был не то обломан, не то намеренно спилен. Странная деталь родом из эпохи войны – рога в качестве трофеев и для унижения своих врагов спиливали эльфы.

– Владыка, да будет он вечно жив, здоров и благополучен, сказал, что мы должны обсудить нечто важное, – проговорил царевич. – Хочешь говорить наедине, или мой страж не смутит тебя?

Сэбни бросил взгляд на Сехира.

– Лучше наедине, господин.

Хэфер кивнул воину, и Ануират с лёгким поклоном удалился. Царевич знал – тот будет неподалёку, чтобы охранять его согласно своему пониманию долга.

Таэху не сказал ни слова, не подал ни одного знака, чтобы удалился рэмеи в тёмных одеждах.

– Кто это? – спросил Хэфер, нахмурившись.

Целитель вздохнул. На его лице, безмятежном, как у большинства жрецов, отразилась тень сочувствия.

– Тот, благодаря кому Владыка, да осияют его Боги своим благословением, сумел отыскать тебя, господин. Твой убийца.

– Что?..

Хэфер недоумённо перевёл взгляд с Сэбни на фигуру, но рэмеи даже не шелохнулся, точно вообще не слышал их голоса.

– Павах из рода Мерха.

Это имя было выжжено в его сознании калёным металлом. Старые раны заныли. Тело всё ещё хорошо помнило боль, помнило, как собственные кости казались чужими, а мышцы не подчинялись, помнило отвратительную тошнотворную слабость в ходе долгого восстановления.

…Удар копья пробил ему бок со спины, и он выронил лук. Нападавших было слишком много. Он не сумел отразить все удары и упал… Нет, его столкнули. А потом была колесница… Его кости должны были рассыпаться в крошку, если он хоть что-то понимал, а что стало с внутренностями, и думать не хотелось…

Хэфер знал, кому принадлежало копьё.

Пламя, уснувшее после боя со старейшинами, тлевшее где-то на дне его сути, взвилось в нём. Алая пелена захлестнула взор, и ярость затмила собой всё. Хэфер мог сжечь предателя вместе со всем этим садом, стоило только выпустить рвущуюся изнутри Силу…

Удержать огонь внутри было тяжело, но царевич сумел усмирить его и процедил:

– Что ж, тогда нам и правда есть о чём поговорить…

Он шагнул к безмолвному рэмеи, который так и не решился даже посмотреть на него, не то что подняться ему навстречу. Сэбни попытался было преградить Хэферу путь, но царевич просто оттолкнул его, и целитель не осмелился останавливать наследника.

– Прошу, господин, всё не так просто… – предупредил Таэху, но Хэфер уже едва слышал.

– Встать! – рявкнул он и скрестил руки на груди, удерживаясь от того, чтобы нанести смертельный удар.

Павах – если это и правда был он – не шелохнулся. Хэфер рывком поднял его за плечи, пригвождая к дереву, но слова проклятий замерли на губах. Головное покрывало соскользнуло, открывая лицо, которое он знал и не знал – измождённое лицо, заклеймлённое печатью отстранённой безмятежности, и бессмысленный взгляд, некогда острый и проницательный. Всякая искра разума, казалось, давно покинула этот сосуд, оставила лишь опустевшую смертную форму. Хэферу показалось, что он сжимает плечи почти мертвеца, жизни в котором хватало разве что на простые рефлексы.

– Боги…

– Он не слышит тебя, мой господин, – тихо проговорил Сэбни. – Его разум расколот и выжжен… но я надеялся, что-то в нём ещё сумеет отозваться тебе. Со времени ритуала он не произнёс ни слова.

Ярость схлынула так же резко, как вспыхнула, и на смену ей пришла острая болезненная жалость, смешанная с отторжением. Хэфер ослабил хватку, только сейчас понимая, что друг, предавший его, обрёкший его на забвение среди безликих теней, и на ногах-то стоит, лишь пока царевич держит его.

Тяжело вздохнув, он помог форме, носившей знакомое имя, опуститься обратно под дерево. В какой-то момент его взгляд снова встретился с тусклым стеклом чужих глаз, и в их глубине будто бы вспыхнул едва тлеющий уголёк узнавания.

– Живы… – хриплый призрачный шёпот был едва различимее вдоха. – Мы живы…

Хэфер решил, что ему всё-таки показалось. Отстранившись, он хотел было подняться… но сухие пальцы вдруг сомкнулись на его запястье, и царевича обожгло узнаванием.

Он вспомнил бурю…

Ещё одна нить, золотая, как кровь его рода, вдруг блеснула перед его внутренним взором… Он тронул эту нить, впервые замечая её так ясно, чувствуя жизнь в ней, и потянулся к этой жизни, сам уже не зная, зачем… И тенью своей памяти о том, что когда-то у него ещё были ладони, он почувствовал, как чья-то рука сжала его руку…

«Живи, мой Владыка…»

– Так это был ты! – воскликнул Хэфер, сжав руку Паваха. – Ты нашёл меня в буре. Ты помог вернуться и передал Знание!

– Мы живы… – как заклинание повторил Павах.

Когда он протянул руку и коснулся лица Хэфера – царевич не отстранился, позволил ему это узнавание. Он чувствовал, что Сэбни за его спиной замер, точно боясь спугнуть момент.

– Живы, – мягко подтвердил Хэфер. – Ты спас меня… после всего…

Бывший телохранитель улыбнулся ему расколотой тенью своей прежней улыбки.

– Сокол… Инени…

Узнавание в его взгляде сменилось вдруг болью и мольбой тем более невыносимой, что мольба эта была немая, невыразимая.

– Инени? – переспросил Хэфер, удерживая взгляд Паваха, боясь, что стоило только отвернуться – и хрупкая нить осознания будет потеряна. – О чём он говорит, Сэбни?..

– Это сказка, господин, – с печалью ответил целитель. – Сказка о кормчем, услышавшем Зов Владыки сквозь бурю.

Смутно Хэфер начинал понимать, но его понимание было слишком разрозненным, собранным из видений иных реальностей и фрагментов событий.

– Расскажи мне всё, Таэху, – велел он.

С готовностью целитель поведал ему то, что знал: об эльфийском плену и пытках; о заключении Паваха в Обители и долгом исцелении; о признаниях, которых невозможно было добиться… о знакомстве с хранителем летописей, который отвёл воина в истинную сокровищницу Таэху и даровал знания, которые не вместил его разум. Сэбни говорил и о Проклятии, ставшем залогом жизни предателя и хрупкой надеждой на связь с ним, с Хэфером. А потом и о том, как Владыка слил Проклятие с взором Ваэссира – это могло убить воина, но в итоге разрушило сам остов его личности.

Если бы Хэфер не был тем, кем был, и не пережил то, что пережил, всё это показалось бы ему слишком невероятным. Таким чудесам место в легендах, а не в жизни.

Впрочем, и его текущее существование многим казалось невозможным.

– Проклятие Ваэссира… – изумлённо повторил царевич. – Так вот как Владыка нашёл меня… Благодаря тебе.

– Уже здесь, в Верхней Земле, отыскать тебя, господин, оказалось возможно лишь благодаря тому, что Император смотрел сквозь него… разрушая его всё больше, но приближаясь к своей цели, – подтвердил Сэбни. – И мы всё же нашли тебя.

В бессвязном бормотании Хэфер различил имя, которым назвал себя, когда вышел из пламени, и слова «Проклятие… служение через Проклятие…»

Именно в тот миг царевич осознал, что просто не может ненавидеть этого рэмеи – того, кто сначала едва не уничтожил его, но потом спас. И о какой бы мести он ни мыслил прежде, неизмеримо давно, когда с трудом восстанавливался в храме Перкау, – Боги покарали Паваха сильнее, чем Хэфер мог пожелать.

– Если я могу сделать для тебя что-то – я сделаю это, обещаю, – сказал он Паваху, не уверенный, что тот услышал и понял.

– «А как окончилась битва, и отступила буря далеко от пределов Обеих Земель, предстал пред Инени Владыка в ослепительном своём величии… – нараспев произнёс Сэбни. Его голос дрогнул, но он закончил: – И тогда прояснился затуманенный сумерками Западного Берега взор Инени. И молвил Владыка слова, от которых сердце его возвысилось и освободилось…»

Хэфер сжал руку Паваха и сказал очень тихо, обращаясь к чему-то глубоко внутри воина, очень далёкому, направляя к этому свою волю:

– В моём сердце нет зла, видят Боги. Будь свободен и благословен, мой Храбрый Инени.

Другая рука Паваха неуверенно поднялась… и повторила жест воинского приветствия Владыке.

* * *

Услышать эту историю из уст самого Секенэфа Эмхет было совсем иначе, чем от Бернибы или даже Хэфера. Удивительным образом его слова воскрешали живые образы прошлого, рисовали места и события, которых Тэра не видела и не могла видеть. Невероятно, как наследник трона, сын царицы-воительницы и Императора-завоевателя, мог настолько мечтать о мире… Или дело было и правда в том, что когда-то он потерял своё сердце в Тамере?.. Но Золотая в одном из своих бесконечных воплощений не просто открыла для него таинства искусства брачных покоев, и первой пылкой влюблённости суждено было стать чем-то гораздо большим.

Их разделяло слишком многое, и даже сам Закон, согласно которому жрецы Золотой не могли желать своих учеников для себя, а ученики никогда не должны были заглядывать за покров таинства, видеть личность за жрецом или жрицей, воплотившими для них волю Хэру-Хаэйат. Покинув Тамер, Секенэф никогда не должен был возвращаться в прежнем качестве, но не сумел и в итоге нарушил запрет. А та, что не должна была ждать его там, не сумела не ждать, и не нашла в себе сил отказаться от встречи… Упоительная страсть оказалась дарованным Богами родством, связью меж душами, которая так редко соединяла смертных. И от этого родства ни он, ни она уже не могли отказаться.

Их любовь долгое время была защищена тайной, исключающей ненужные опасные вопросы и излишнее внимание. Хотя что бы ни знали о наследнике трона другие, кто мог запретить ему получить любую женщину в Обеих Землях, тем более если женщина сама того желала? Да и чете Владык не было дела до того, с кем их сын делил ложе, пока речь не шла о титулах при дворе… и тем более о положении будущей царицы, что во все времена рэмейской истории было больше, чем просто титулом супруги Императора.

Если бы Секенэф поступил мудро, как делали те его предки, чья жизнь всё же оказывалась освящена не только страстью, но и любовью; если бы разделил дела государства и желания своего сердца – возможно, история Обеих Земель сложилась бы иначе… а возможно, Таур-Дуат не обрела бы этого Владыку, ведь его царица не раз спасала ему жизнь.

Тэра прекрасно знала, какую силу придаёт любовь, как она дарует крылья, и в её свете всё кажется возможным. Наследный царевич Секенэф пожелал возвысить свою любовь настолько, чтобы в глазах всех его избранница стала той, кем была для него самого. Его силы и власти было достаточно, чтобы противостоять кому угодно. Так жрица Каис, его возлюбленная и соратница, та, что без страха ринулась за ним в пучину интриг и в горнило жестокой войны, стала царевной, а впоследствии и Владычицей Обеих Земель.

Сколько нежности, сколько силы до сих пор было в этих воспоминаниях, надёжно укрытых в одном сердце… Тэра словно воочию увидела их все, и одним из самых ярких для неё стал образ далёкой страшной ночи, когда Каис нарушила прямой приказ Секенэфа – тогда ещё царевича – укрыться в храме и не вмешиваться в сражения. Руководствуясь чутьём и полученными от своей Богини знаниями, жрица подняла воинов младшего царевича Хатепера и убедила их последовать за Секенэфом. В тот час слова её имели поистине колдовскую силу, и взгляд, обычно такой спокойный, способный умиротворять других, горел нездешним огнём. Она сама поднялась на колесницу вместе с Хатепером и безошибочно провела их сквозь битву на помощь своему супругу. Они успели как раз вовремя… Авангард Секенэфа оказался в ловушке и не был перебит лишь благодаря своевременному вмешательству Хатепера и Каис. Так будущая царица заслужила безусловную преданность воинов, сражаясь с ними бок о бок.

Её жертва была велика. В ту ночь она потеряла желанное дитя, которое в тайне носила под сердцем, отдала жизнь их сына или дочери за жизнь Секенэфа…

Рука Тэры инстинктивно метнулась к животу, накрывая, защищая хрупкую искру. Владыка не просто так подчеркнул именно этот момент в своём рассказе. История почти повторилась – когда она бросилась защищать своего супруга перед Богами, она думала только о том, чтобы спасти его. Не о себе, не о ребёнке.

А то, как Император говорил о своей царице… В его взгляде она узнавала взгляд Хэфера, в его голосе – интонации возлюбленного, хоть и не могла, не смела сравнивать себя с Владычицей. Хэфер почти не помнил свою мать, и память отца заменила для него её присутствие. Теперь узнавала её и Тэра и безмолвно оплакивала женщину, которую никогда не видела, но благодаря которой изведала чудо любви.

Как несправедливо, как горько – царица Каис пережила войну, защищая своего супруга и их сына, но не познала мир, за который все они сражались… Сила её союзников, и даже вся сила её Владыки не защитили её. Любовь всемогущая и всепобеждающая не смогла преодолеть всего. Кара и месть не могли исправить, не могли восполнить потерю.

Когда об этом говорила Берниба, её слова даже отчасти не имели такой власти над Тэрой, как теперь, ровно в этот миг, имели слова Секенэфа Эмхет и его ожившая память. Девушка судорожно вздохнула, не в силах сдержать слёзы.

– Видят Боги, прав был Хэфер: ты для него – то же, чем Владычица Каис была и всегда остаётся для меня. И видят Боги, не было бы для него большего счастья, чем обнять однажды ваше дитя с той нежностью и гордостью, с которой сам я когда-то впервые держал его в своих руках… чем пройти рядом с тобой отмеренный вам срок. Но я взял с него слово, и он сделал свой выбор, чтобы ты и чудо вашей любви могли жить.

Жрица не могла заставить себя посмотреть на Императора. Девушка почувствовала, что он отнял руку, поднялся, а когда вернулся – вложил в её ладонь какой-то предмет.

– Хэфер не сможет признать ваше дитя своим в глазах народа. Однажды тебе придётся отвести вашего сына или дочь на ритуал в храм Ваэссира и принять знак побочной ветви. Но помни, что я говорю тебе сегодня, и расскажи ему или ей, когда придёт срок: Император Секенэф Эмхет назвал вас обоих своей семьёй, когда вливал в вас свою жизнь. Свой амулет и своё благословение я отдаю тебе и твоему роду, Тэра. Передай его тому или той, кто придёт после.

Тэра открыла глаза и посмотрела на предмет. Ритуальный браслет Владыки, золотой, украшенный эмалью и полудрагоценными камнями, обрамлявшими знаки шену с его именем и титулатурой. А в центре браслет венчал скарабей из бирюзы и лазурита, камней Золотой Хэру-Хаэйат и божественного Ваэссира – символ рассвета и новых надежд.

Рассвета, вернувшего их на Берег Живых… Теперь Тэра понимала в полной мере, каким чудом пережила ритуал.

«Преодолевая смерть, живи моей жизнью…»

В её жилах текла золотая кровь Владыки Секенэфа. И лишь Боги знали, какую цену заплатил за это он сам – только чтобы сохранить своего сына и его семью.

Бережно отложив браслет, Тэра соскользнула с кресла, преклонила колени. Взяв руку Владыки, она коснулась губами его пальцев в безмолвной благодарности.

– Я всё сделаю… – прошептала она.

Когда Император погладил её по волосам, Тэра почувствовала, что его рука едва ощутимо дрогнула.

* * *

Открыв дверь, он замер на пороге, словно у некоей запретной черты. Свет единственного маленького светильника едва разгонял ночные тени, тем более тени в сердце.

Жрица сидела в плетёном кресле у окна, задумчиво перебирая струны маленькой подаренной Ануират лиры в обрывочной незнакомой мелодии.

«Хочешь, я подарю тебе новую лиру из драгоценного кедра с побережья, из которого добывают смолу для храмовых курильниц? И струны её будут покрыты чистейшим электрумом, как вершины обелисков…» – вспомнил он собственные слова.

Не глядя на него, Тэра сказала как ни в чём ни бывало:

– А гимны Золотой я всё-таки освоила. Пойдём к реке, покажу?

Её глаза, драгоценные бериллы, мерцавшие отражением огня в светильнике, были совершенно сухими.

Притворив за собой дверь, Хэфер пересёк комнату и сел у её ног, положил голову ей на колени, прислушиваясь к течению её собственной жизни и той жизни, что только расцветала в ней.

– Покажи, – тихо согласился царевич.

Отложив лиру, жрица погладила его по волосам, пропуская волосы сквозь пальцы в таком знакомом жесте, а другой рукой приложила его ладонь к своему животу. И в тот миг казалось, что так будет всегда, и никто из них не желал думать о том, что придёт после.

Потом Хэфер стянул с пальца перстень со своим серехом, надел его на руку девушки. Хотя бы это он мог передать ей сам, не как все те дары, которые придётся после слать через чьи-то другие руки.

– Не будет никого другого для меня, – сказал он, поднимая взгляд.

– Знаю, – Тэра погладила его по щеке. – И для меня…

В её глазах была безмолвная просьба, которую он разделял, – прожить отмеренные им несколько дней без горечи и бремени объяснений, так, словно впереди их ждала целая вечность вместе.

В ту ночь она пела ему гимны Золотой. А после они долго, нежно говорили друг другу о чувствах, без слов, под шёпот речных волн. И Аусетаар укрывала их звёздными крыльями от целого мира, от долга и войны, оставляя только вечность, одну на двоих.

Продолжение следует…

Берег Живых – Глоссарий

Географические названия

Апе́т – Великая Река, протекающая по территории всей Таур-Дуат.

А́пет-Сут – столица Таур-Дуат и центрального сепата Сутджа.

Данваэ́ннон – королевство эльфов. Подразделено на отдельные земли, находящиеся под властью Высоких Родов.

Даэнна́н – столица Данваэннона.

Касса́р – город-культ Бога Ануи, столица сепата Хардаи.

Каэ́мит – великая пустыня, окружающая Таур-Дуат.

Леба́йя – сопредельная с Таур-Дуат нейтральная территория. Подразделена на независимые области, каждая из которых относится к конкретному городу.

Ле́ддна – город в Лебайе, область которого непосредственно граничит с Таур-Дуат.

Маэ́лдаз – горный хребет, разделяющий северную и южную части континента и, соответственно, области влияния эльфов и рэмеи.

Митра́кис – город в Лебайе, область которого граничит с областью Леддны.

Не́кхен – город-культ Бога Ваэссира. Древняя столица Верхней Земли.

Нэбу́ – самый южный, пятнадцатый, сепат Таур-Дуат. Долгое время был независимым государством.

Секкаи́р – первое Планарное Святилище, ступенчатая пирамида и храмовый комплекс вокруг неё.

Су́тджа – центральный сепат Таур-Дуат.

Таме́р – город-культ Богини Хэру-Хаэйат, столица сепата Тантира.

Танти́ра – один из сепатов Таур-Дуат.

Та́ур-Дуа́т – Империя народа рэмеи. Подразделена на четырнадцать основных сепатов и несколько завоёванных провинций. Последний, пятнадцатый, сепат Нэбу имеет особый, автономный статус и окончательно вошёл в состав Империи сравнительно недавно относительно описываемых событий.

Тедже́ну – самый крупный портовый город в Дельте Апет.

Харда́и – один из сепатов Таур-Дуат.

Хат-Ур – древняя столица Нижней Земли.

Хе́нму – остров на юге Таур-Дуат, город-культ Великого Зодчего.

Боги, упоминаемые в романе

В мире повествования есть множество божеств, покровительствующих разным народам, регионам, городам, аспектам жизни. Здесь речь идёт о наиболее значимых для повествования.

Амн – Отец-и-Мать Мира, первобожество, Творец. В ипостаси Великого Зодчего придал миру и живым существам форму. Ладья Амна (Небесная Ладья) – сакральное у рэмеи понятие, относящееся и к зримому солнечному диску, и к Свету жизни вообще.

А́нуи – Страж Порога, Хранитель Вод Перерождения, Судия. Бог смерти и перерождения, защитник мёртвых, некрополей и Мест Силы. Так же связан с трансформацией, но в иных проявлениях, чем Сатех. Изначально Ануи – предводитель народа нэферу, ставший Божеством после своей гибели и последующего перерождения. Первый жрец и супруг Аусетаар.

Аусета́ар – дочь Амна, Владычица Таинств, Госпожа Очищающей Боли. Богиня Знания, мудрости и магии, целительства и испытаний. Связана с ночью и луной. Покровительница демонического народа нэферу. Сестра и жена Сатеха, впоследствии – супруга Ануи. Ладья Аусетаар (Серебряная Ладья) – луна, символ Тайного.

Ваэсси́р Эмхе́т – легендарный Владыка Таур-Дуат, защитник Божественного Закона на земле. Первый правитель Империи, чья Сила перерождается в его потомках. Сын Ануи и Аусетаар. Покровительствует народу рэмеи, ради которых и отказался от своего божественного существования. Супруг Хэру-Хаэйат (согласно верованиям нэферу).

Сате́х – сын Амна, Владыка Первородного Огня, Отец Войны. Бог хаоса и бурь, войны и ярости, покровитель трансформаций, защитник Ладьи Амна. Связан с пустыней Каэмит. Покровитель демонического народа хайту. Брат и супруг Аусетаар, впоследствии – супруг Хэру-Хаэйат (согласно верованиям хайту).

Сахаэми́т – одна из ипостасей Хэру-Хаэйат, Тамерская львица. Карающая сила солнца, защитница Ваэссира, защитница трона.

Тха́ти – Вестник, Господин Удачи, Писец Богов. Защитник путников и перекрёстков, покровитель дипломатии и торговли, а также наук, искусства расчётов и понимания мер с одной стороны, с другой – воровства и прочих теневых искусств. Также связан с магией. Изобретатель священной письменности. Сын Сатеха и Аусетаар, первый помощник Амна.

Хэ́ру-Хаэйа́т – Золотая, Госпожа Бирюзы. Богиня, воплощающая принцип Любви во всех её проявлениях. Покровительствует музыке и искусствам. По легендам – супруга Ваэссира и Сатеха.

Боги народа эльфов

Источник – неперсонифицированная живая энергия, давшая начало Миру.

Мать Да́нвейн – Великая Богиня, которая, согласно верованиям эльфов, объединяет в себе всех остальных Богинь. Покровительствует жизни и плодородию. Мать и супруга Каэрну, дающая ему жизнь с каждым оборотом Колеса Года.

Каэ́рну Охотник – Великий Бог, который, согласно верованиям эльфов, объединяет в себе всех остальных Богов. Покровительствует всему свободному и дикому, в своей ипостаси Главы Дикой Охоты – покровитель смерти и трансформации.

Народы

Согласно бытующим в мире верованиям, бытие подразделено на несколько планов. Земной был создан последним, когда реальности была придана её окончательная форма. Каждый из планов по-своему отражает остальные, согласно закону «что вверху, то и внизу», и все вместе они влияют один на другой. Потому легенды о перворасах в разных народах часто находят отражение в исторических событиях и самой культуре и мировоззрении.

Перворасы, упоминаемые в романе

Демоны – общее собирательное название для всех обитателей демонического плана бытия. Сам по себе термин в языках людей и рэмеи (в отличие от языка эльфов) не несёт негативной окраски и означает лишь вид живых существ. Демонических созданий разделяют на две ветви, хотя видов их великое множество.

Нэ́феру – ветвь народа демонов, почитающая Божественный Закон. Им родственны упорядоченные энергии Богини Аусетаар.

Ха́йту – ветвь народа демонов, противостоящая существующему порядку вещей. Им родственны хаотичные энергии Бога Сатеха.

Фэ́йри – общее собирательное название для всех обитателей фейского плана бытия. Как и демонов, их разделяют на две ветви.

Фэйри благие – ветвь, связанная с красотой и гармонией мира. Благие фэйри совершенно необязательно добрые по человеческим и эльфийским меркам, но они не противостоят природе, а защищают её.

Фэйри неблагие – подобно хайту демонического плана, эта ветвь народа фэйри связана с искажением, тем, что является настоящим злом по меркам эльфов. Сами эльфы предпочитают не упоминать, каких Богов и как именно почитают неблагие фэйри, хотя и те, и другие родились из Источника.

Народы земного плана бытия

Рэ́меи – раса, населяющая южную часть континента. Наследники демонов.

Ануира́т – Живые Клинки Ануи, рэмеи, которых можно отнести к своего рода отдельной расе. По легендам, произошли от древних жрецов Ануи, когда-то видоизменённых их Божеством для защиты Ваэссира и Его рода.

Эльфы – раса, населяющая северную часть континента. Наследники фэйри.

Люди – раса не настолько древняя и многочисленная, как рэмеи и эльфы. На момент действия романа встречается во многих областях континента.

Имена героев

Рэмеи

У народа рэмеи нет понятия фамилий, но есть понятие рода. Имя рода рэмеи, как правило, тождественно имени родоначальника, мужчины или женщины. Старые роды были названы именами нэферу (или хайту, о чём, конечно, говорить не принято). Более молодые – именами наиболее прославленных исторически представителей, или же тех, кто получил позже статус вельможи. У родов, произошедших от людей, – по имени первого человека, ставшего рэмеи. Как правило, простые рэмеи используют только личное имя, а имя рода в обращении используется в отношении представителей вельможных родов.

Исключение составляют роды Эмхет и Таэху, но это тоже не фамилии, а архаичные титулы – «Тот, кто над всем» и «Тот, кто хранит», соответственно. Как считается, это единственные рэмеи, которые произошли не непосредственно от демонов, а несут в себе божественную искру.

Амахиса́т, урождённая дочь вельможного рода Шепсаи́т – царица Таур-Дуат.

Анире́т Эмхе́т – царевна Таур-Дуат. Дочь Секенэфа и Амахисат.

Берни́ба – Верховная Жрица Ануи в общине Ануират, одна из старейшин.

Ви́рнан – эльфийское прозвище Колдуна. «То, что не имеет места».

Дже́ти Таэ́ху – Верховный Жрец Обители Таэху.

Захи́ра – царица Таур-Дуат, мать Секенэфа и Хатепера.

Ике́р – жрец Хэру-Хаэйат, наставник Анирет.

Ине́ни Храбрый – кормчий, герой старинной рэмейской сказки.

Инте́ф Таэ́ху – дознаватель на службе у Хатепера.

Ирхэ́ру – Владыка древности.

Ита́ри Таэ́ху – целительница на службе у Хатепера.

Кааэнра́ Эмхе́т – Император Таур-Дуат, отец Хатши.

Каэ́б из вельможного рода Эрхенны – вельможа, глава рода, двоюродный дядя Метджена.

Ка́ис – царица Таур-Дуат, первая супруга Секенэфа.

Ка́хеп Таэ́ху – хранитель библиотеки Обители Таэху.

Кахэ́рка – столичная жрица Ануи высокой ступени посвящения, возможная преемница Минкерру.

Кера́х – управляющий поместья Колдуна.

Лира́т – жрица Ануи, наставница Перкау.

Ме́йа – служанка и подруга Анирет.

Мере́нрес Эмхет – Император Таур-Дуат, отец Секенэфа и Хатепера.

Ме́тджен из вельможного рода Эрхе́нны – телохранитель Хэфера.

Минкерру́ – Первый из бальзамировщиков, Верховный Жрец культа Ануи всей Таур-Дуат.

Нейтаме́р – Владычица древности.

Нэбве́н из вельможного рода Меннту́ – один из старших военачальников Таур-Дуат.

Нэбмера́и Таэ́ху – посвящённый воин Аусетаар, племянник Джети, страж Анирет.

Пава́х из вельможного рода Ме́рха – телохранитель Хэфера.

Перка́у – Верховный Жрец одного из храмов Ануи, наставник Тэры.

Рау́р из вельможного рода Шепсаи́т – вельможа, глава рода, отец Амахисат.

Ренэ́ф Эмхе́т – царевич Таур-Дуат. Сын Секенэфа и Амахисат.

Саа́р – Верховный Жрец Ануи в Кассаре.

Секенэ́ф Эмхе́т – Император Таур-Дуат.

Сенаста́р – великий зодчий ушедшей эпохи, Великий Управитель при Императрице Хатши. Урождённый человек, прошедший ритуал крови.

Сена́хт – телохранитель Хэфера.

Серка́т Безумная – последняя известная жрица культа Сатеха.

Сехема́и – Владыка древности.

Сехи́р – воин из Ануират, сын Бернибы.

Си́наас Эмхет – Император-чародей, посвятивший свою жизнь изучению и усовершенствованию портальных святилищ.

Сипа́р Таэ́ху – посвящённый воин Аусетаар, отец Нэбмераи.

Сэ́бни Таэ́ху – целитель, жрец Аусетаар.

Та́а – столичный жрец Ануи высокой ступени посвящения, возможный преемник Минкерру.

Тхати́мес Эмхет Завоеватель – Император, сын Тхатимеса из рода Хепери и вельможной дамы Ирит. Провёл масштабную реформу в армии Таур-Дуат. В его правление размеры Империи достигли небывалых пределов.

Тэ́ра – послушница из культа Ануи.

Тэ́шен – личный целитель Ренэфа.

У́наф – личный писец Хатепера.

Фера́ха – Верховная Жрица культа Хэру-Хаэйат всей Таур-Дуат.

Харме́хи из рода Кха – военачальник, комендант гарнизона Леддна.

Харха́ф – жрец Ануи из столичного храма.

Хатепе́р Эмхе́т – старший царевич, Великий Управитель Таур-Дуат, младший брат Секенэфа.

Ха́тши Эмхе́т Справедливая – прославленная Императрица.

Хекетджи́т из вельможного рода Мерха – вельможная дама, глава рода, бабка Паваха.

Хене́мсу – Первый Жрец Ваэссира всей Таур-Дуат.

Хэфе́р Эмхе́т – царевич, наследник трона Таур-Дуат. Сын Секенэфа и Каис.

Эльфы

Эльфы вне зависимости от своей касты с большим пиететом относятся к своим фамильным именам, так как имя рода означает принадлежность к клану, а кланы нередко воюют между собой. Имена эльфийских кланов по символике не менее сложны, чем их геральдика, и складываются из разных факторов – из рода занятий, из принадлежности к разным кланам фэйри-предков, из личных предпочтений патриархов и матриархов. Подобно тому, как древнейшие роды рэмеи происходят от демонов, так называемые высокорождённые – элита эльфийского общества – ведут свою историю от фэйри и обладают наиболее сильной магией, чем их сородичи. Младшие аристократические роды служат кому-то из Высоких Родов целыми поколениями. Чужестранцу тяжело разобраться в разветвлённой клановой системе Данваэннона, но сами эльфы прекрасно знают, кто в каком клане состоит и какой клан к какому Высокому Роду принадлежит.

Нередко эльфы в силу своей поэтичной натуры используют также прозвища.

Асса́и – название одного из младших аристократических родов.

Исси́лан Са́элвэ – Высокий Лорд.

Карла́к – друид из племени обитателей болот, по иерархии занимающий место, аналогичное месту Высокого Лорда.

Каэ́лисс – доверенное лицо Иссилана.

Кирдалла́н Тии́ри – старший принц Данваэннона, наследник трона.

Ли́ннтэ – название одного из младших аристократических родов.

Ллаэ́рвин Тии́ри, Серебряная Песнь – Пресветлая, королева Данваэннона.

Таэ́неран Си́льри – Высокий Лорд, эмиссар Ллаэрвин Тиири в Лебайе.

Тели́нгвион Тии́ри – легендарный бард Царства Фэйри, даровавший эльфам не только Мёд Поэзии, но и само искусство дипломатии. Фейский родоначальник клана Тиири.

Тессадаи́ль Нида́э – представительница младшего аристократического рода, посол в Лебайе.

Тре́миан А́рель – Высокий Лорд, эмиссар Ллаэрвин Тиири в Таур-Дуат.

Э́рдан Тии́ри – младший принц Данваэннона.

Люди

Культура людей самобытна, но многое заимствовала у эльфов и рэмеи. Имена и отношения к родам и фамилиям зависят от региона. Чаще используется просто личное имя, иногда – с добавлением рода занятий, прозвища или имени кого-то из родителей.

А́лия – супруга Сафара.

Ми́сра, Миссари́ – танцовщица из Лебайи.

Ни́кес, сын То́диса – командир стражи Леддны.

Нера́тис – главарь одного из отрядов наёмников, полуэльф.

Сафа́р – деревенский староста.

Стоти́д – осведомитель царицы.

Тафе́на – служанка Клийи.

Примечания

1

Наос – этот термин греческого происхождения имеет несколько значений: алтарная часть храма, либо небольшое святилище, либо деревянный ящик, в котором хранились освящённые реликвии или статуэтки. В данном случае имеется в виду закрывающаяся ниша для статуи Божества.

2

Схенти – опоясание, традиционная одежда мужчин Древнего Египта, характерная своей драпировкой разной степени сложности. Ткань оборачивалась вокруг бёдер и украшалась поясом. Схенти были разной длины – до середины бедра, до колен или даже до щиколоток.

3

Калазирис – слово греческого происхождения, относящееся к традиционной женской одежде Древнего Египта. Используется чаще в научно-популярной литературе, в научной называется просто платьем или одеянием. В ранние периоды был распространён более простой вид этого одеяния – платье с широкими бретелями, прикрывавшими (а иногда и не до конца прикрывавшими) груди. В более поздние периоды наряды стали усложняться накладками, драпировками и плиссировками.

4

Скоропись – здесь имеется в виду упрощённая форма иероглифического письма. В Таур-Дуат, как и в Египте, для повседневных записей использовалась именно скоропись, а полная священная символика использовалась для более важных текстов.

5

Бумажный тростник, или бумажная осока, – папирус.

6

В Древнем Египте наступление нового года было приурочено к разливам Нила, к восхождению звезды Сопдет (Сириус).

7

Азурит – «медная лазурь», полудрагоценный камень, по цвету напоминающий тёмный лазурит, но с зеленоватыми вкраплениями. В древности считался обладающим целебными и магическими свойствами.

8

Здесь приведены видоизменённые отрывки из древнеегипетского гимна Сету.

9

Трёхчетвертные колонны – колонны, выступающие из плоскости стены более чем на половину своего диаметра.

10

Сердаб – небольшое помещение, примыкающее к гробнице и содержащее в себе статую усопшего. В таких помещениях приносились поминальные подношения.

11

Остраконы, или остраки – глиняные черепки, служившие в Древнем Египте для повседневных записей в виду более низкой цены в сравнении с папирусом. На местах древних мастерских найдены целые архивы остраконов, по которым гораздо достовернее, чем по священным текстам в храмах и гробницах, можно реконструировать повседневную жизнь древних.

12

Речь идёт о древнеегипетской традиции, в которой часто вместо свадьбы достаточным свидетельством создания семьи был тот факт, что молодые провели несколько ночей под одной крышей и тому были свидетели.

13

Серех – в переводе с древнеегипетского «фасад». Геральдический символ Древнего Египта, в который заключалось имя фараона. Предшествовал шену (др.-егип. «вечность») – картушам, введённым только при IV династии. Серех представлял собой символическое изображение дворца, как правило, с соколом – птицей бога Хора, покровителя царской власти, – наверху. В Таур-Дуат в описываемую эпоху имя Императора вписывалось в знак шену, а имена других Эмхет – в знак серех из соображений магической защиты.

14

Древнеегипетские карты были ориентированы на юг. Юг считался основным направлением по ряду причин, в частности – потому что Нил, дававший жизнь всей стране, течёт с юга на север.

15

Паводковые воды – термин из египетской ритуальной магии, освящённая вода, связанная и с водами Нила в разлив, и с изначальными водами Нун-Наунет, из которых вышла вся жизнь на земле, согласно древнеегипетской космогонии.

16

В античности такой доспех назывался линоторакс (доспех гоплитов), но известен он с более древних времён. На самой известной мозаике, изображающей Александра Македонского, знаменитый правитель облачён в линоторакс с металлическими накладками. Линоторакс изготавливался из нескольких слоёв ткани, проклеенных между собой. Общая толщина составляла около полусантиметра. Для жаркого климата это была прекрасная вариация доспеха, хоть и уступала в крепости более сложным конструкциям.

Content

Анна Сешт
Берег Живых. Выбор богов. Книга первая

Пролог

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Берег Живых – Глоссарий

Примечания