Игорь Волознев

Граф Рейхард

ГРАФ РЕЙХАРД

Тёмный ужас пронзил сердце благородного рыцаря, когда он в сумерках направил коня по средней из трёх дорог — той, что вела через горные отроги к герцогскому замку. Правая дорога привела бы его в привольные и многолюдные земли Богемии, маркграф которой был его дальним родственником; там бы он нашёл желанный отдых в своём многотрудном и опасном возвращении из Палестины. Левой дорогой он спустился бы по перевалам к богатым замкам и городам у Женевского озера, что также было бы для него неплохо. Но золотая игла сарацинского колдуна, сидевшая в сердце рыцаря, кольнула его, и он почти в беспамятстве пришпорил заржавшего коня, заставив его двинуться по срединному пути. Краткий обморок, сковавший сознание, отпустил так же внезапно, как и нахлынул. Правая рука всадника уверенно сжала поводья, глаза вгляделись в вечернюю тьму.

Граф Рейхард направлялся к замку герцога фон Гензау, своего друга и соратника, с которым он пятнадцать лет плечо к плечу сражался за освобождение Гроба Господня. Герцог пал при штурме Яффы, грудью закрыв короля Ричарда Львиное Сердце от вражеского копья. В замке осталась юная Леонора, дочь герцога и невеста графа Рейхарда. От неё уже много лет не было известий, а доходившие слухи повергали в ужас. Говорили, будто старинный замок Гензау захвачен нечистой силой и юная Леонора оказалась у неё в плену. Исполняя обещание, данное её отцу, граф скакал в замок, чтобы всё выяснить на месте. Едва заметная в сумерках дорога поднималась в горы. Графу приходилось объезжать глубокие рытвины и валуны, перескакивать через поваленные деревья, переходить вброд ручьи, бурливые струи которых серебрились при свете звёзд.

Внезапно конь тревожно заржал и встряхнул гривой. Откуда-то слева донёсся пронзительный женский крик. Рука графа непроизвольно легла на рукоять меча. Слов разобрать было нельзя, слышался только крик, но в нём было столько муки, отчаяния и мольбы о помощи, что граф натянул поводья и поворотил налево. Конь храпел и сопротивлялся, пришлось несколько раз его хлестнуть, прежде чем скакун направился к темнеющему гребню ближней гряды. Казалось, там, за этим взгорьем, мучили женщину, она отбивалась из последних сил и кричала в тщетной надежде, уповая лишь на милость провидения. Граф торопился, пришпоривал коня, и чем быстрее он приближался к вершине холма, тем неистовей и пронзительней становились крики. Обнажив меч, граф заставил коня пуститься вскачь, но как только он достиг гребня, конь громко заржал и поднялся на дыбы, каким-то чудом удержавшись на самом краю головокружительной пропасти, на дне которой клубился белый туман и вспыхивали багровые огни. Таинственный крик внезапно смолк и всё погрузилось в зловещую тишину, разрываемую храпением испуганного коня.

Несколько страшных мгновений конь сохранял шаткое равновесие на краю бездны. Его передние копыта вознеслись над пропастью, из которой сама Смерть смотрела на рыцаря налитыми кровью глазами.

Верный скакун всё же отпрянул, и граф перевёл дух. Пронзительно взвыл ветер, где-то в горах прокатился отдалённый гром. Граф вернулся на дорогу и продолжал путь, высматривая огни придорожной таверны.

Всё чаще ему попадались могучие дубы, не раз испытавшие на себе удары молний, и вскоре дорога пошла непроглядно тёмным лесом. За стволами блуждали бледные огни; иногда до слуха путника долетали отдалённый хохот, плач и завывания; покрытый пеной конь беспокойно ржал, навострив уши. Но едва графу приходила мысль повернуть вспять, как в сердце кололо, и он пришпоривал коня.

В деревушке, где он провёл прошлую ночь, ему настойчиво советовали не ехать этим путём, и тем более — останавливаться в таверне под горой. Её хозяин будто бы спутался с нечистью. Многие даже сомневались в самом существовании таверны, утверждая, что она, как и вся эта мрачная местность в предгорьях, давным-давно покинута людьми. Граф уже подумывал о том, чтобы спешиться и заночевать в лесу, как вдруг за новым поворотом дороги показался ровный, немигающий огонь, верный признак человеческого жилья.

Конь упирался, чуя недоброе, ржал и норовил повернуть назад. Графу пришлось спешиться, взять его под уздцы и вести почти насильно. Вскоре в подсвеченной звёздами темноте показался силуэт островерхой крыши. Огонь горел в единственном окне бревенчатого здания, прилепившегося к обрывистому склону горы справа от дороги.

Заслышав ржанье, на порог вышел хозяин таверны и низким поклоном приветствовал путника. В ночном свете его худощавое лицо казалось иссиня-белым, глубоко запавшие глаза походили на чёрные дыры. Кривя в улыбке безгубый рот, он заверил рыцаря, что в таверне его ждёт сытный ужин и удобная постель, а скакуна — овёс и стойло. Граф, привыкший не доверять своего коня посторонним людям, сам отвёл его под навес и задал овса. Конь вздрагивал, храпел и прядал ушами, а когда граф направился к таверне, беспокойно заржал.

Сопровождаемый хозяином, Рейхард вошёл в низкую, сумеречно освещённую залу. Больше всего его удивило то, что здесь были посетители. В этих пользующихся недоброй славой местах должно было царить полное безлюдье, а между тем в зале сидело не меньше полудюжины постояльцев. У стены при свете чадящего факела компания оборванцев играла в кости, проигрывая друг другу целую груду золотых монет. Графу подумалось, что золото они раздобыли не иначе, как ограбив кого-нибудь, и на монетах наверняка ещё осталась кровь их невинных жертв. Ближе к камину сидели два здоровенных молодца, с виду — богатые крестьяне или торговцы, и слушали цыганку, раскладывавшую перед ними карты. Поодаль, в тёмном углу, пил вино рослый человек в тёмном плаще с капюшоном, глубоко надвинутом на лицо. Графа поразила тишина, стоявшая в зале. Оборванцы играли молча, кости катались по столу с глухим стуком, тихо шептала цыганка. На гостя никто не обернулся.

Он сел у окна, кинул на стол золотой дукат и тотчас хозяин поставил перед ним бутыль вина, бокал и тарелку с жареным мясом, приправленным подливой, похожей на чёрную кровь. Пересиливая оторопь, которую внушали ему мрачная таверна и её обитатели, граф завёл с хозяином разговор о замке Гензау. Хозяин озабоченно морщил лицо, озирался и шёпотом объяснял, что о замке он давно ничего не слышал, потому что редкие путники, которые направляются в ту сторону, никогда не возвращаются обратно.

— Советую и тебе, добрый господин, повернуть назад, пока путь до развилки трёх дорог ещё безопасен, — приговаривал он то и дело. — Поезжай назад, пока не поздно, поезжай…

— Почему ваши края обезлюдели? — продолжал спрашивать Рейхард, не обращая внимание на его настойчивые советы. — Что тут стряслось? Неужели герцогство подверглось опустошительному нашествию, вынудившему население уйти отсюда?

— Никакого нашествия не было, государь, напротив, уже многие годы здесь царит полное затишье.

— Тогда почему дорога к замку содержится в таком скверном виде и на всём пути до таверны я никого не встретил?

— Говорят, что в окрестных лесах водятся то ли разбойники, то ли демоны, которые убивают всех, кто вторгается в их владения, — ответил хозяин и снова оглянулся, будто боясь, что его кто-то мог услышать. — А потому лучше беги из этих мест, если хочешь остаться жив.

— Что ты слышал о владелице замка, герцогине Леоноре? — задал граф свой главный вопрос.

Хозяин развёл руками.

— Давно не имею о ней сведений. Ходят слухи, что она умерла… Ворота её замка всегда на запоре и доступа в него нет…

Его запавшие глаза при свете факела вспыхивали зловещим красным огнём, а при одном взгляде на его посинелое лицо, с которого, как у прокажённого, уже начинала сползать кожа, графа мутило от невыразимого ужаса.

— Я не верю в её смерть, — произнёс он твёрдо, стараясь не выдать своей тревоги.

— А ты спроси о ней у гадалки, — сказал хозяин. — Она умеет предсказывать судьбу, ворожить и общаться с душами умерших. Уж она-то тебе скажет всю правду.

Граф оглянулся на дальний столик и немало удивился, обнаружив, что цыганки там уже нет.

— Я здесь, доблестный рыцарь, всегда к твоим услугам, — раздался женский голос за его спиной, и он вздрогнул, увидев цыганку рядом с собой. — Если хочешь, я подробно расскажу тебе о герцогине Леоноре, к которой ты так стремишься…

И она, не дожидаясь приглашения, села перед ним и взмахом руки раскинула карты.

— Пять лет назад, вскоре после твоего отъезда в Палестину, юная герцогиня в своём замке претерпевала жестокие душевные муки и скорбь из-за разлуки с тобой, — вещала цыганка. — Кончилось тем, что она в порыве безутешного горя бросилась с башни и разбилась насмерть. С тех пор её неупокоенный дух бродит в этих местах и ждёт тебя, чтобы убить твоё бренное тело, завладеть твоей бессмертной душой и навеки унестись с ней в чертоги Ангела Тьмы…

Граф молчал, поражённый её словами, и глядел на карты, которые словно бы сами собой взлетали и ложились на стол. На их чудесно оживавших картинках раскачивались висельники, скалили зубы волки, рубили головы палачи, гроба раскрывались и из них высовывались покойники, уродливые шуты хохотали и трясли головами в колпаках с бубенцами.

— Карты не лгут, — цыганка придвигала к графу то карту с изображением волка, то карту с изображением висельника. — Видишь, всё на пути к замку Леоноры предвещает тебе гибель! Уезжай из этих мест, рыцарь, пока ещё свободна дорога назад!

— Уезжай, уезжай, — как эхо, вторил ей хозяин.

Объятому ужасом графу больше всего на свете хотелось вскочить и броситься вон из этого страшного дома, но тут сарацинская игла снова, с особенной силой кольнула его в сердце, и он застонал, схватившись за грудь.

Рана, нанесённая ему колдуном в долгой изнурительной схватке в сирийской пустыне, мучила его все последние месяцы. Колдун предстал перед ним в облике рыцаря с чёрным лицом и двумя выступающими изо рта кривыми клыками. Увидев графа, он засмеялся и крикнул, что уже много недель плутает в одиночестве в этой пустыне и желает утолить жажду человеческой кровью, после чего обнажил чёрный меч и бросился на крестоносца. Граф бесстрашно принял вызов, сойдясь с ним в поединке. Сарацин был коварен и искусен в бою, мечи звенели, скрещиваясь и высекая искры, и в конце концов графу удалось пронзить зловещего сарацина в самое сердце. И тут произошло чудо, повергшее рыцаря в ужас: сарацин, содрогаясь в предсмертных муках, принял свой истинный облик. Перед графом издыхало невиданное существо, покрытое шерстью из золотых игл, с головой дракона, лапами орла и хвостом крокодила. Изо чудовищной пасти выходил чёрный дым, когтистые пальцы скребли землю и тянулись к графу. Подавив в себе страх, рыцарь кинулся на оборотня и нанёс ему последний, смертельный удар, но оборотень из последних сил кинулся на него и изранил рыцаря своей игольчатой шкурой, а одна из игл вошла в грудь Рейхарда, пронзив сердце и оставшись в нём, так что даже знаменитый арабский лекарь, впоследствии осматривавший его, не решился извлечь её оттуда, говоря, что в этом случае граф сразу умрёт. Возвращение из Палестины прошло под знаком неотвязной, мучительной боли, которая стала слабеть лишь в последнее время, когда граф приблизился к родным местам. Но хоть боль и утихла, от сердца стало расползаться онемение, охватившее уже почти всю левую половину тела. Плохо слушалась левая нога, левая рука совершенно отказала и пальцы её сделались словно деревянными; граф Рейхард чувствовал, что это подступает к нему смерть, от которой не было спасения.

Новый укол в сердце заставил его отбросить сомнения.

— Проклятые лжецы! — воскликнул он, расшвыривая колдовские карты, которые взлетели в воздух и закружились над столом. — Леонора жива и ждёт меня!

— Конечно, добрый рыцарь, конечно, — поспешил согласиться с ним хозяин, с оскаленного лица которого не сходила кривая ухмылка. — Ты доберёшься до замка и встретишься с герцогиней Леонорой, но прежде тебе необходимо подкрепиться… — Он наполнил бокал вином. — Выпей, это придаст тебе силы…

Граф взял бокал, и в таверне воцарилась мёртвая тишина. Оборванцы, оставив свои кости, и молодчики, сидевшие у камина, уставились на него выжидающе, лишь верзила в капюшоне не пошевелился.

До графа донеслось тревожное ржание. Он вздрогнул и невольно обратил взгляд на окно, в слюдяных стёклах которого чернела ночь и отражались тускло освещённая зала, камин, длинные столы и его собственное худощавое лицо, обрамлённое седеющей бородой. Какое-то время он смотрел на своё отражение, не понимая, что в нём так его поразило, как вдруг до него дошло, что он не видит отражений сидевших перед ним хозяина и цыганки!

— Колдуны! Мерзкие колдуны! — Он вскочил со скамьи и плеснул в них вином.

Те сдавленно охнули, подаваясь назад. Отравленное вино оставило на их лицах страшные ожоги, на месте которых стала сползать кожа, обнажая гнилое покойницкое мясо и пожелтевшие кости.

— Леонора мертва! — взвизгнула цыганка, ловя на лету одну из карт и показывая её графу. — Повешенный указывает на то, что она в преисподней!

Тут страх окончательно покинул рыцаря, оставив в его душе только холодную, нерассуждающую ярость.

— Лжёшь! — крикнул он громовым голосом.

Двое молодчиков, которых граф принял за крестьян или торговцев, угрожающе надвинулись на него с обнажёнными мечами. На их тёмных лицах мрачно горели глаза, рты кривились в зверином оскале.

— Порождения сатаны, вы хотите убить меня? — Он тоже обнажил меч. — Но погодите, прежде я вас самих отправлю к вашему чёрному господину!

И он ринулся на молодчиков, в первую же минуту схватки раскроив одному из них череп. Второй оказался более опытен во владении мечом и отразил его бешеный натиск. Зазвенели клинки, загрохотали опрокидываемые столы и посуда. Оборванцы окружили сражающихся, выжидая исхода боя. Граф сразил и второго противника, торжествующе засмеявшись, как смеялся в гуще жестокой сечи, окружённый неприятелями.

— Что, гадкие твари, думаете, что зверь затравлен и вас ждёт лёгкая добыча? — закричал он, угрожающе поводя окровавленным мечом. — Я хром и меня слушается только одна рука, но даже и такой я расправлюсь с вами! Ну, что же вы встали? Вот он я, однорукий инвалид, ваша верная жертва!..

Оборванцы выхватили из-под лохмотьев мечи и всей сворой кинулись на него. Граф с лёгкостью отбил их натиск и сам ринулся в атаку, раздавая смертельные удары направо и налево. Как только последний оборванец с пронзённым горлом рухнул на пол, цыганка вцепилась графу в руку и зашептала:

— Уходи отсюда! Возвращайся к развилке трёх дорог и иди по любой, только не по средней. На тех дорогах тебя ожидают богатство и удача… Там же, куда ты направляешься сейчас, ты погибнешь… Десятки рыцарей, таких же храбрых и благородных, как ты, пытались проникнуть в замок Леоноры, и всех их постигла смерть. Их души прокляты и бродят в этих местах, подстерегая живых… Смотри, граф, с кем ты дрался!

Рейхард взглянул на мертвецов и лоб его покрылся испариной. Рваная одежда, покрывавшая тела убитых, в мгновение ока сгнила и истлела. Так же стремительно истлело мясо. У ног графа лежали высохшие скелеты!

Внезапно они задвигались. Сначала один, затем другой попытались приподняться. Их пожелтевшие черепа пустыми глазницами обратились на оцепеневшего от ужаса крестоносца.

Цыганка расхохоталась:

— Беги, рыцарь! Спасайся! Путь назад ещё свободен!

Скелеты, бряцая костями, начали вставать, и не успел граф опомниться, как они подобрали мечи и окружили его. Графу пришлось снова вступить в бой. Под ударами его меча с треском дробились и вылетали из суставов ссохшиеся кости, но кошмарные создания, даже теряя руки и черепа, продолжали наступать, тесня рыцаря к стене, где им удобнее всего было нанести смертельный удар.

Силы графа таяли, и наконец один из скелетов, у которого в целости был череп, изловчился и пронзил его в левый, наименее защищённый бок. И в тот же миг пронзивший графа меч исчез, а скелет, нанёсший удар, рухнул и рассыпался в прах.

Рейхард замер, потрясённый. Другой скелет ударил его мечом по левой руке, но меч испарился в воздухе, а сам скелет рухнул и рассыпался. Внезапная догадка пронзила ум рыцаря. Выходит, игла, медленно точившая его организм, обладала чудодейственной силой, над которой не властны эти чудовищные порождения ада! Воспрянув духом, он сунул меч за пояс, здоровой рукой приподнял свою безжизненную левую руку и обрушил её на окруживших его мертвецов. При малейшем соприкосновении с нею они падали как подкошенные. Через минуту возле графа не было ни одного скелета.

Цыганка, обернувшись летучей мышью, кружила над ним с громким писком, в котором слышалось:

— Беги прочь! Беги!

Протягивая ладони, на которых плясали языки пламени, к графу приближался хозяин таверны. Граф отступил к двери. Хозяин взмахнул пламенеющими руками и прыгнул на него, но Рейхард увернулся и обрушил на голову служителя сатаны меч. Из расколовшегося черепа, выдыхая огонь и поджигая пол возле себя, выползла змея…

И тут вдруг раздался громоподобный хохот, от которого ходуном заходил весь дом и сверху посыпалась щебёнка. Рыцарь обернулся. У дальней стены, головой достигая потолка, стоял незнакомец. Плащ был скинут с него и при свете факела угрожающе блестели стальные доспехи. Глаза на тёмно-сером, грубом, словно вырубленном топором лице пылали огнём, скалился клыкастый рот.

— Это ты, сатана? — вскричал граф, направляя в его сторону острие меча.

Незнакомец захохотал ещё громче.

— Нет, — проревел наконец он, — я лишь его смиренный слуга, направленный сюда, чтобы остановить тебя, рыцарь. Опомнись и возвращайся, пока ещё свободен путь назад.

— Я должен попасть в замок герцогини Леоноры! — закричал Рейхард. — Что вы с ней сделали? Где она? Пусть я погибну, но я выясню это!

Великан гневно заревел и в его руках появилась извергающая молнии палица. Рыцаря объяла дрожь смертельного ужаса, но тут игла вновь кольнула его в сердце, на этот раз особенно сильно, и он опомнился. Рука его с небывалой дотоле твёрдостью сжала меч.

Чудовище взмахнуло палицей, но граф отпрянул, инстинктивно подставив под удар левое плечо, и палица рассыпалась. В следующий миг стальное лезвие, направленное графом точно в шов на доспехе, вонзилось чародею в грудь по самую рукоятку. Великан рухнул с ужасающим рёвом и исчез, словно его и не бывало.

Между тем пламя, охватившее таверну, разгоралось. За окном слышалось тревожное ржание. Граф Рейхард вскочил на подоконник, плечом высадил раму и выпрыгнул во двор за секунду до того, как с треском обрушилась горящая кровля. Во дворе под навесом бился и испуганно ржал привязанный графский конь. К нему подбиралась огнедышащая змея; её голова подымалась к морде коня, опаляя её огнём, конь рвался с привязи и норовил ударить чудовищную тварь копытом. Граф успел вовремя. Его меч разрубил змею пополам, но дьявольское порождение, разрубленное на две, а потом на три и на четыре части, продолжало жить, каждый обрубок превращался в змею, которая норовила кинуться на графа или опутать ноги его коня.

Тогда граф отвязал скакуна и вскочил в седло. Конь заплясал под ним, одним прыжком перемахнул через пылающую изгородь и заметался на дороге. Граф хлестал его, направляя вверх, к перевалу, конь же пятился и поворачивал в противоположную сторону. Наконец, преодолев страх, конь внял требованию седока и сначала с опаской, чуть ли не шагом, а затем всё быстрее и быстрее поскакал по каменистой, едва заметной впотьмах дороге.

Зарево пожара осталось позади и вскоре путь освещали лишь вспыхивающие в непроглядной тьме зарницы. Графу пришлось полностью положиться на чутьё коня, который нёсся так, что в ушах всадника завывал ветер. Чудесную силу обрёл скакун: он мчался стремительно, ни капли пота не выступало на его гладких сухих боках, пена не падала с губ, дыхание было ровным, словно бешеная скачка была для него лёгкой трусцою.

Уменьшившийся огонёк горящей таверны то пропадал позади, то вновь возникал при новом повороте дороги. В последний раз оглянувшись на него, граф заметил, что огонёк находится не там, где должен был находиться — он кружил, даже взмывал над лесными вершинами, размахивая огненными крылами, и как будто пытался преследовать его. Граф пришпорил коня. Огненная птица отстала и окончательно пропала за гребнем невысокой горы, которую граф обогнул, прежде чем спуститься в долину.

Ветер выл, стонали и кренились стволы дубов, их ветви хлестали всадника, норовя выбить из седла, и в надсадном лесном скрежете слышались человеческие вопли. Неожиданно граф в сильном изумлении натянул поводья, останавливая коня: в тучах сверкнула молния небывалой величины и осталась сиять, озарив горы и раскинувшуюся внизу долину бледно-белым призрачным светом. Мир, освещённый им, преобразился настолько, что у графа волосы на голове зашевелились от неописуемого ужаса. Он решил, что попал в ад. Вокруг него громоздились не горы, а скорчившиеся великаны, заросшие густой шерстью лесов; их белые как снег лица были запрокинуты, глаза устремлены в небо. По временам эти чудовищные создания, придавленные к земле собственной неизмеримой тяжестью, испускали тяжкие вздохи, которые эхом прокатывались по окрестностям. Под самыми тучами бесшумно резвились стаи прозрачных драконов с крыльями как у летучих мышей; драконы казались стеклянными и серебристо переливались в блеске чудесной молнии. Иные из них подлетали близко к земле и касались великанов крыльями, а потом снова взмывали, вливаясь в скопище себе подобных тварей. Лес в долине был уже не лесом, а волнующимся морем живых существ — мохнатых, многоруких и злобных, похожих одновременно на людей и на пауков. Они стонали, кряхтели, рычали, выли и размахивали тысячами рук, как будто грозя графу, которому предстояло вместе с дорогой устремиться в их страшную толпу.

Сарацинской игле пришлось перебарывать страх Рейхарда болью такой силы, что из его горла вырвался громкий крик, эхо от которого заставило великанов зашевелиться, вызывая обвалы, гул и трясение земли, и обратить взоры на путника. Ближайший исполин выпростал свою гигантскую руку с чёрными узловатыми пальцами и устремил её к всаднику и коню, намереваясь схватить обоих, но графский конь, встав на дыбы, звонко заржал и ринулся к колдовскому лесу с такой прытью, что из-под его копыт полетели искры. Он успел нырнуть в самую гущу чудовищных существ, бывших когда-то деревьями, и скрыться в их толпе прежде, чем к нему подлетела гигантская рука. Исполин в сердцах вырвал с корнем несколько деревьев-оборотней, и стон досады прокатился по окрестностям.

Между тем к всаднику со всех сторон потянулись мохнатые руки. Граф, привязав поводья к своей левой руке, в правую взял меч и, не ведая страха, принялся разить конечности страшных тварей, которые с воплями боли отдёргивали их. Графский скакун мчался сквозь лес, видимо зная цель пути не хуже своего седока. На угрожающие вопли оживших деревьев он отзывался коротким злым ржанием. Наконец жуткие существа расступились, дорога вырвалась на простор и показался герцогский замок. Граф едва узнал его. Перед ним предстало одно из самых удивительных видений призрачного мира, явленного ему колдовской молнией. Хорошо знакомый графу замок, как и всё вокруг, чудесно преобразился: его здания стали как будто стройнее и выше, башни — ажурнее, шпили — тоньше, и во всех распахнутых окнах светились огни. Но больше всего поражали стены и крыши, которые нестерпимо сверкали и переливались в блеске молнии, отчего казалось, что они выложены из драгоценных алмазов, сапфиров и чистейшего горного хрусталя. Прозрачные драконы кружили над стрельчатыми башнями, едва не задевая их своими крыльями.

К замковым воротам вела широкая и прямая, как луч, дорога, вымощенная полированными плитами, сиявшими в свете молнии, как и весь замок. Граф повернул к ней, но конь громко заржал и шарахнулся от плит. Граф стал его хлестать и пришпоривать; конь, храпя, опустился на землю; раздосадованный рыцарь спешился и направился к дороге, волоча упиравшегося коня под уздцы. Скакун сопротивлялся изо всех сил. Рейхард в сильной тревоге бросил поводья и двинулся к дороге, сверкавшей в считанных метрах от него. Тогда конь вскочил, опередил его и, подскакав к плитам, ударил в них копытами. И тотчас раздался оглушительный грохот, разверзлась земля, и конь рухнул в пропасть, на краю которой граф удержался лишь чудом. Та же пропасть поглотила и прекрасный замок вместе с дорогой. Встревоженные исполины завопили, лесные оборотни за спиной графа простерли свои мохнатые руки к чёрным небесам, и лишь прозрачные драконы продолжали бесстрастно резвиться под тучами, чуждые тревогам и превратностям всех земных и горних миров.

Граф едва успел отпрянуть от страшного обрыва. Края пропасти, как ненасытная пасть, сомкнулись, почавкали, колыша землю, и затихли. Всё вокруг успокоилось. И тогда, оглядевшись, рыцарь узнал знакомую долину и высившийся в её центре наследственный замок Гензау, в котором ему в прежние годы приходилось бывать много раз. Замок казался чёрной заброшенной руиной; проложенная к нему дорога заросла и смутно виднелась среди камней и кустарников. Скорбя о гибели своего коня, граф не без опаски ступил на неё и зашагал к воротам. Он шёл, и мрачная громада с зубчатыми башнями и мощными крепостными стенами надвигалась на него. Ни единого звука не доносилось со стороны замка, всё было мертво, лишь багровый огонь брезжил в верхнем окне главного здания.

Как только граф подошёл ко рву, со скрежетом опустился подъёмный мост и поднялась решётка в воротах башни: путника здесь, как видно, ждали. Рыцарь миновал мост и ворота, не встретив ни одной живой души, а когда вошёл во двор, за его спиной послышался торопливый скрежет: мост поднялся и решётка рухнула вниз, преградив ему выход. В тишине прозвучал злобный хохот, которому откликнулись вопли филина из чёрной бойницы на дальней башне.

Держа руку на рукояти меча, граф приблизился к распахнутым дверям главного здания, в верхнем окне которого ему привиделся свет, прошёл тёмную прихожую и оказался в просторной сводчатой зале. В первые мгновения она была темна, лишь тусклый свет колдовской молнии струился из узких бойниц под потолком, освещая своды; и вдруг зала озарилась красным сумеречным светом. У графа от ужаса перехватило дыхание: из углов выступили громадные фигуры в стальных доспехах и шлемах. Дьявольские воины взмахнули гигантскими мечами и обрушили их на пришельца, но меч рыцаря ярко сверкнул во мгле и, соприкоснувшись с мечами великанов, заставил их металл мгновенно истлеть и рассыпаться в прах. И тотчас с великанов сползли, как песок, шлемы и доспехи: в них оказались рассохшиеся скелеты, испускавшие пронзительные стоны и бессмысленно шевелившие костяшками пальцев.

Граф направился к лестнице, которая вела в верхние покои. Поднимаясь по ступеням, он слышал крики и вопли, наполнявшие его сердце страхом, однако ни на мгновение он не позволил себе замешкаться и бесстрашно вступил во вторую залу, озарённую тем же зловещим багровым сиянием.

Посреди залы сидели бледные крючконосые старухи в лохмотьях, окружив огромную сковороду, в которой что-то жарилось. Приблизившись, граф увидел в ней странно растёкшиеся голые человеческие тела, разъятые на части и перемешанные друг в друге, как яйца в яичнице; особенно его поразило, что эти люди были живы, несмотря на страшное изменение их тел: они извивались и корчились, из их расплывшихся искажённых ртов вырывались вопли, исполненные такой муки, что сердце Рейхарда сжалось от страха и тоски. В сковороде жарились бёдра, колени, груди, животы; ведьмы мешали их вилами. Одна из старух ткнула ими в торчащий мужской орган, и крик жарившегося перешёл в надсадный визг. Тогда ведьма, придерживая член вилами, начала резать его ножом. Граф отвернулся от столь отвратной картины, и сразу ему предстала другая, не менее мерзостная. Обнажённые женщины висели на стенах вниз головами, и из их влагалищ высовывались острые мордочки крыс. Женщины в исступлении кричали и дёргались, испытывая нестерпимую боль бесконечно длящегося оргазма, который вызывали в них мохнатые твари.

Не найдя среди повешенных Леоноры, граф направился к дальним дверям. Но чтобы добраться до них, ему пришлось пройти через груду отрубленных голов, у многих из которых были размозжены черепа и выколоты глаза; головы орали и вопили, вливая свой крик в вопли жарившихся на сковороде мужчин и подвешенных женщин. Когда граф пробирался через них, они зубами хватали его сапоги, норовя прогрызть их и добраться до живой плоти. Миновав страшный зал, рыцарь стал подниматься по следующей лестнице, ведущей в покои Леоноры. Ступени вздрагивали под его ногами и скрежетали подобно открываемым гробам. Неожиданно граф обнаружил, что лестница и в самом деле превратилась в вереницу гробов; ступая по ним, он чувствовал снизу глухие удары, будто мертвецы стремились вырваться из своих деревянных жилищ. Некоторым это удавалось, крышки открывались и из них высовывались почерневшие кости; суставы пальцев скрючивались и пытались схватить путника. Идя, граф не раз терял равновесие и едва не падал; иные гроба рассохлись настолько, что проламывались, когда его нога ступала на них. Нога по щиколотку проваливалась в гроб, и граф чувствовал, как цепкие кости обхватывают её; он с силой выдёргивал ногу из пролома, и на его сапогах оставались висеть вцепившиеся в них костяшки пальцев, вырванные из суставов оживших скелетов.

Стоны, вопли и треск проламываемых гробов сопровождали графа неотступно, когда он всходил по жуткой лестнице. Взоры его были устремлены вперёд, к высоким створчатым дверям, за которыми тускло и призрачно мерцало багровое пламя. Миновав лестницу, он вошёл в эти двери и внезапно очутился в чудовищной глотке, усеянной громадными зубами. Зубы, как ворота, сомкнулись за его спиной и в багровеющей тьме на него надвинулся небывалых размеров язык, который смял бы и отбросил графа прямо на зубы, способные единым махом перерубить его пополам, если бы он не полоснул по языку мечом. Из зловонной гортани исторгся оглушительный вой, и видение сгинуло.

Граф стоял в начале длинной галереи. В узкие вытянутые окна вливалось бледное сияние таинственной молнии, озаряя заполнявших галерею мертвецов, застывших в тех позах, в каких их когда-то застигла внезапная смерть. Все они гнили в пыли и в лохмотьях паутины, которая затягивала здесь всё, дотягиваясь до окон и уходящих ввысь потоков. После диких воплей и криков в нижних залах тишина в галерее казалась мёртвой. Всё здесь было немо и неподвижно. Граф двинулся вперёд, переходя из бледного света в глубокую тьму, волоча за собой клочья прицепившейся к сапогам паутины, задевая ссохшиеся тела, которые падали со смутным шорохом.

Неожиданно в дальнем конце галереи взметнулось пламя. Граф замешкался, но через мгновение продолжил путь, приближаясь к огню, который вырывался из каменного пола и плясал перед высокими дубовыми дверями, не опаляя их. У дверей Огненный Страж заставил рыцаря остановиться. Сквозь пламя виднелся висящий на дверях ключ. Граф Рейхард попытался достать его мечом, но колдовской огонь мгновенно расплавил дамасскую сталь и в руке у изумлённого рыцаря остался лишь клинок. Какое-то время граф стоял перед пламенеющим Стражем, размышляя. Наконец правой рукой он приподнял свою онемевшую левую руку и ввёл её в огонь. И тут случилось чудо! Рука ожила, но ожила как бы сама по себе, неподвластная воле своего обладателя. Оказавшись в пламени, она вдруг вытянулась, пальцы её задрожали и, дотянувшись до ключа, цепко схватили его. Огненный Страж тут же сгинул, а рука снова онемела, бессильно поникнув; вожделенный ключ выскользнул из её одеревеневших пальцев и со звоном упал к ногам Рейхарда. Он поднял его и вставил в замочную скважину. Дверные створки распахнулись, и рыцарь вступил в просторную круглую залу с высоким потолком, сумеречно озарённую струившимся из окон светом колдовской молнии.

Середина залы тонула в густом молочно-белом тумане, из которого при появлении графа выступил зеленолицый демон в чёрном плаще, расшитом серебристыми магическими узорами.

— Где герцогиня Леонора? — громко спросил у него рыцарь, отринув страх. — Отдай мне её, дух, или уйди с моей дороги!

Лицо слуги дьявола оставалось бесстрастным.

— Ты безоружен, граф Рейхард, — ответил он, глядя на рыцаря сверху вниз. — Твой меч уничтожен Огненным Стражем, хоть ты и прошёл сквозь его пламя. А без меча ты бессилен против меня. Но уж коли ты проник в этот зал, я не вправе убить тебя прежде, чем ты не сделаешь попытку вернуть к жизни герцогиню Леонору.

Тут демон взмахнул рукой, туман за его спиной стал быстро рассеиваться и граф увидел широкое ложе, на котором, накрытая прозрачной тканью, лежала обнажённая девушка.

— Отпущенное тебе время будут отсчитывать эти часы, — в руках демона появились песочные часы, которые он поставил на низкий стол вблизи ложа. Из наполненной верхней чаши песочная струйка стремительно потекла в нижнюю. — Если ты не вернёшь её к жизни, — продолжал дух, оскалившись в злобной усмешке, — то с последней песчинкой ты умрёшь и душа твоя будет вечно блуждать в этом замке, а тело присоединится к тем скелетам, что распяты на стене за твоей спиной!..

И он, хохоча, растворился в воздухе.

Граф приблизился к ложу, но едва он наклонился над спящей, как она открыла глаза и привстала, откинув покрывало.

— Мой рыцарь, я ждала тебя… — зашептала она страстно, обвивая руками его шею. — Поцелуй меня… Я жажду твоих объятий…

— Как! Ты жива? — изумился граф и недоумённо огляделся.

Зала была по-прежнему пуста и мрачна, за окнами светила колдовская молния и летали прозрачные драконы, на стенах висели распятые скелеты, а песочные часы на столе неумолимо отсчитывали оставшееся ему время.

Вглядевшись в лицо девушки, граф заметил в нём странную неподвижность; этот незрячий взгляд бывает у бредящих или сомнамбул. Охваченный жалостью, он подчинился её настойчивым просьбам и коснулся губами её губ. И тотчас огонь неистовой страсти пробежал по его жилам; поцелуй не вернул в сознание несчастную Леонору, зато затуманил и опьянил рассудок графа.

Голая Леонора теснее прижалась к нему и зашлась хохотом молодой ведьмы. Она покрывала лицо и шею Рейхарда жгучими поцелуями, её проворные руки рвали на нём одежду, добираясь до его тела и тем сильнее распаляя его страсть.

— Леонора, о Леонора… — шептал граф, тоже целуя её. — Что ты делаешь со мной?… Неужели ты хочешь, чтобы я соединился с тобой без церковного благословения?…

Вселившаяся в Леонору ведьма отвечала «Да!» и заливалась истерическим хохотом. В одну минуту с графа были сняты одежды и сброшены на пол, обольстительное женское тело прильнуло к нему, белые руки начали ласкать его израненные в битвах спину и грудь, ноги оплели его бёдра, алый пьянящий рот искал его губ.

— Мой рыцарь, яви свою мужскую силу, — страстно шептала красавица, — и уж тут-то я сразу избавлюсь от колдовских чар… — И она заливалась хохотом, обнимая и лаская его.

«Может, и вправду наше соединение спасёт её?» — мелькнуло в его затуманенной голове.

— Вправду, вправду! — закричала ведьма, услышав его мысли. — Поторопись, любимый, введи в меня поднятое древко своего знамени, ведь оно уже держится крепко и взвилось высоко, как штандарт на поле битвы с язычниками!..

Обхватив её тугое трепещущее тело здоровой рукой, граф уже собрался исполнить её желание, тем более всё в нём самом жаждало этого, как вдруг та малая часть его рассудка, которая ещё сопротивлялась чарам ведьминого обаяния, заставила его оторвать глаза от прельстительного тела заколдованной Леоноры и взглянуть на часы. Последние песчинки вываливались из верхней чаши! От тёмных стен залы отделились два полуголых великана, покрытых шерстью, с клыкастыми оскаленными пастями и глазами, горящими как уголья. Демоны медленно подступали к ложу, не сводя с рыцаря злобных глаз, сжимая в руках чудовищные секиры с окровавленными лезвиями.

Рыцарь содрогнулся, любовный пыл его мгновенно угас. Краем оцепеневшего сознания он успел подумать, что если он поддастся уговорам ведьмы и без венчания лишит невинности юную Леонору, то уже ничем нельзя будет вызволить её из сетей нечистой силы. Он, граф Рейхард, поддаваясь чарам вселившейся в Леонору дьяволицы, не приближает вызволение девушки, а наоборот, отдаляет его! С горечью он вынужден был признать, что не в состоянии освободить Леонору от сатанинских чар, а это значило, что пробил его последний час. Песку в верхней чаше почти не осталось, демоны приблизились к ложу и голая ведьма корчилась от истерического хохота, радуясь тому, что так ловко отняла у графа отпущенные ему минуты.

Что он мог сделать в последние мгновения своей жизни? Ничего! Единственное, что ещё оставалось в его власти — это покончить с собой прежде, чем безжалостные секиры обрушатся на его голову.

— Проклятая игла! — вскричал граф, нащупывая её еле заметный конец, торчавший там, где билось его сердце. — Это ты привела меня сюда, в этот замок и в эту залу, посулив надежду освободить Леонору, а на деле заманив в западню, где я должен бесславно умереть от лап нечисти, не в силах помочь моей несчастной госпоже!.. Коварный сарацинский колдун!.. Ты мстишь мне и после смерти!..

И с этими словами граф, застонав от отчаяния, вырвал из своего сердца иглу чародея. Из раны струёй брызнула кровь.

— Ты наш, граф! — восторженно завопила ведьма. — И после смерти — наш навсегда!

«Я совершу благодеяние, если убью её…» — промелькнуло в затухающем сознании Рейхарда. Силы оставляли его. «Несчастная Леонора… Ей лучше умереть, чем оставаться ведьмой…»

И он, застонав от неимоверного напряжения последних сил, всадил сарацинскую иглу прямо в сердце красавицы. И в тот же миг в ней произошла удивительная перемена: она откинулась навзничь и замерла. Лицо её словно бы просветлело. Возле графа непробудным сном спало юное, невинное создание, с чистотой которого могла бы поспорить разве что синь безоблачного неба.

Глядя на неё стекленеющими глазами, граф Рейхард несказанно поразился.

— Богиня… — шепнули его пересохшие губы. — О светлая, чистая богиня… Слышишь ли ты меня?…

Но Леонора не шелохнулась. Вселившаяся в неё ведьма сгинула и для девушки наступил вечный сон. Графу Рейхарду так и не удалось вернуть к жизни прекрасную дочь герцога фон Гензау.

— Твоё время кончилось, несчастный! — проревели великаны и взмахнули секирами.

Рёв их слился с криком умирающего рыцаря:

— Прощай, Леонора! Знай, что никто в мире не любил тебя так, как я!

Он уронил голову на лицо спящей девушки и губы его, запечатлевая прощальный поцелуй, припали к её нежным губам за миг до того, как его шеи коснулись кровавые орудия демонов…

И тотчас замок содрогнулся, как от удара, стены его с ужасающим грохотом раскололись и рыцарь лишился сознания.

Очнувшись, он обнаружил себя лежащим на мягком ложе, под золотым балдахином. Его ложе стояло посреди просторной, роскошно убранной залы, залитой светом множества свечей, лившихся из хрустальных люстр. Вдруг зазвучала чарующая музыка, раскрылись двери и в окружении стайки прелестных нимф в залу вошла девушка неземной красоты. Граф мгновенно узнал в ней ту, что мёртвым сном спала на заколдованном ложе в страшном замке. Пробуждённая его поцелуем Леонора казалась прекраснее стократ! В белоснежном платье она приблизилась к рыцарю и опустилась перед ним на колени, благодаря как своего спасителя. Граф Рейхард привстал в изумлении. На его теле не было ни единой царапины, оно было стройным и сильным, как в пору его молодости. Нимфы помогли ему облачиться в пурпурную льняную тунику, украшенную золотой вышивкой, затем Леонора взяла его за руку и повела в залу, где кипело празднество. Она усадила его во главе длиннейшего, уставленного яствами стола и сама села рядом. Гости приветствовали их дружными криками, поднимая в их честь наполненные кубки, и двинулась бесконечная вереница слуг, внося всё новые и новые блюда. Громче заиграла музыка, грянул хор во славу венчающихся. Гости встали, повернувшись к молодым, встала и Леонора, и бесконечно изумлённому графу Рейхарду ничего не оставалось, как тоже подняться. Юная герцогиня приникла к его груди и запечатлела на его устах ответный поцелуй, исполненный самого искреннего чувства. Граф Рейхард безмолвствовал от счастья и удивления, и лишь нежным пожатием руки мог выказать невесте всю переполнявшую его любовь к ней.

Журнал «Метагалактика», 3, 1994 г.

Рассказ заново отредактирован автором в апреле 2009 года.

НОВАЯ ФЕДРА, ИЛИ ЖАРКОЕ ИЗ ЧЕТЫРЁХ СЕРДЕЦ

Старая графиня Мелисинда вышла за ворота, объявив слугам, что идёт в часовню помолиться Богоматери, и, опираясь о палку, побрела вниз с пологого холма, на котором высился её замок.

Графиня ввела слуг в заблуждение: никогда не отличавшаяся набожностью, сегодня она и вовсе не помышляла о молитве. Спустившись на равнину, она направилась не налево, к часовне со старинной, почитаемой окрестными жителями иконой Божьей Матери, а направо, в лес. Вечерняя темнота заставляла её торопиться. Старуху мучила одышка, она то и дело останавливалась, чтобы перевести дыхание, подслеповатые глаза с трудом вглядывались в сгущающиеся сумерки.

Вскоре тропа совсем потерялась в буйных зарослях. У Мелисинды дрожали руки, когда она отводила ветви, хлеставшие её по лицу. С её сухих губ срывался хриплый вопль: «Бильда!», «Бильда!». Это было имя старой колдуньи, которая обитала где-то в этой чащобе.

Словно в ответ на её призыв вдали заметался синий огонёк, какие иногда мерещатся запоздалым путникам на заброшенных кладбищах. Завидев его, Мелисинда радостно вскрикнула. В уверенности, что это колдунья подаёт ей знак, она двинулась в ту сторону. Огонёк несколько раз гас, повергая путницу в растерянность, но потом разгорался так, что освещал лес перед ней. А вскоре она заметила, что впереди с ветки на ветку перелетает ворона, как будто показывая ей путь. Графиня ещё больше воспрянула духом, предчувствуя появление той, встречи с которой она так упорно искала. И вот наконец показалась скала, поросшая можжевеловыми кустами; синее пламя, служившее графине маяком, тускло сияло у её подножия, где чернел низкий вход в пещеру. Ворона, коротко каркнув, уселась на ветку слева от входа. Как только графиня, замирая, приблизилась к пещере, пламя погасло и лес со скалой погрузились в ночной полумрак.

— Любезная Мелисинда, я давно поджидаю тебя, — раздался за её левым плечом старческий голос, и графиня, обернувшись, увидела сгорбленную старуху в длинном чёрном одеянии, с головой, накрытой капюшоном, с посохом в одной руке и горящим свечным огарком в другой.

Свеча озаряла мертвенно-бледное лицо с впалыми, как у мертвеца, глазами и длинным крючковатым носом. Впадины глаз были обращены прямо на графиню, и та различила в их глубине красные огоньки. С испуганным криком она отшатнулась, но колдунья повела посохом, и на душу Мелисинды снизошёл покой. Повинуясь приглашающему жесту, она вошла вслед за ведьмой в просторную пещеру, сумеречно освещённую багровым пламенем очага. Световые пятна колыхались на стенах и потолке, выхватывая из темноты подвешенные человеческие скелеты, которые, как показалось Мелисинде, зашевелились при её появлении, задвигали костями рук и сгнившими челюстями. На шестах встрепенулись совы и уставились на вошедших круглыми горящими глазами; под высокими сводами с шелестом вспорхнули летучие мыши.

На очаге стоял котёл, в котором кипело какое-то варево; посреди пещеры громоздились грубо сколоченные стол и скамьи.

— Тебе следует отдохнуть после долгого пути, — колдунья показала гостье на скамью.

Мелисинда села. Пот струями стекал с её лица, оставляя в густом слое пудры серые полосы.

— Знаю, зачем ты пришла, — сказала колдунья, зажигая свечи на столе. — Я всегда знаю, зачем ко мне приходят люди.

— О достопочтенная Бильда, я в полном отчаянии…

— Молчи, ничего не говори, — ведьма простёрла над столом руки, и перед затаившей дыхание Мелисиндой возникло круглое зеркало, отразившее её набелённое и нарумяненное лицо с подкрашенными бровями. — Смотри в это зеркало и оно всё скажет за тебя.

Мелисинда не любила смотреться в зеркала. Ей было под пятьдесят, к тому же перенесённая болезнь изуродовала её лицо, покрыв его нарывами и язвами, которых не мог скрыть даже обильный слой пудры. Морщась в досаде, она отодвинулась от зеркала, но тут его поверхность подёрнулась рябью и в ней одна за другой начали возникать картины последних месяцев жизни графини. Это были картины, обличавшие её неистовую, преступную страсть…

Мелисинда увидела самое себя в одной из зал своего замка. Напротив неё стоит юный Вивенцио. Мелисинда пытается разговориться с ним, но юноша ни на что не обращает внимание, кроме прекрасной Аурелии. Он отвечает невпопад и смотрит только на девушку…

Любовь к Вивенцио с первых дней его пребывания в замке раскалённым клинком пронзила сердце старой графини, и не было никаких сил извлечь его оттуда. Герцог Вивенцио был родом из Италии. Находясь в свите императора Генриха Шестого, совершавшего поездку по германским землям, он увидел белокурую Аурелию, пленявшую всех своей красотой, и тотчас, не медля ни единого дня, объявил государю о своём намерении посвататься к ней. Генрих отнёсся к его просьбе благосклонно. Отец Аурелии — граф Ашенбах, тоже не возражал против этого брака, поскольку Вивенцио происходил из очень знатной семьи, владевшей в Италии многими городами и землями. Правда, сейчас Вивенцио был лишён всего этого злокозненными соседями, изгнавшими его из родных мест; император, который замышлял большой поход в Италию, приблизил изгнанника к себе и обещал оказать помощь в возвращении утраченных владений, видя в нём будущего преданного вассала. Дала согласие на брак и мачеха Аурелии — графиня Мелисинда. Мать девушки умерла рано, и граф Ашенбах женился на Мелисинде вторым браком. Прожили они с тех пор без малого пятнадцать лет. У графа от Мелисинды детей не было, и его земли и имущество должны были отойти Аурелии, считавшейся богатой наследницей. Её расположения искали многие знатные рыцари. Девушка относилась к их притязаниям равнодушно, только один Вивенцио пленил её сердце. Все радовались столь удачному союзу, скреплённому обоюдной любовью, лишь старая графиня, которая и прежде не особенно жаловала падчерицу, завидуя её красоте, возревновала её к Вивенцио и возненавидела всей душой. Однако ей пришлось смириться, ведь союзу Вивенцио и Аурелии покровительствовал сам император.

Ведьмино зеркало безжалостно показывало ей все её тщетные попытки обратить на себя внимание юноши: как она ловила редкие минуты, когда он оставался один, чтобы пройтись перед ним в роскошном парчовом платье и бросить на него призывный взгляд, который Вивенцио либо не замечал, либо понимал не так, как ей хотелось бы; как она обильно накладывала на себя пудру и румяна, пытаясь подкрасить своё уродливое лицо; как по многу часов примеряла платья из тонкого гентского сукна, украшенные вышивками, чтобы показаться в одном из них перед Вивенцио; как разглядывала на себе бриллиантовые украшения; как бледнела и замирала, когда за окном раздавался звонкий смех молодых людей, гулявших по замковому двору. На ослабевших ногах она подходила к окну, отводила край тяжёлой портьеры и горящим взором наблюдала за юношей. Её грудь бурно дышала, на глаза наворачивались слёзы, с губ срывался шёпот: «Вивенцио, мой Вивенцио…»

Близился срок свадьбы, повергая графиню в отчаяние. При одной мысли о том, что её возлюбленный войдёт в роскошно убранную опочивальню и возляжет с ненавистной ей Аурелией, у неё начиналось сильное сердцебиение, доводившее её до обморока. Накануне свадьбы внезапно захворал её муж, граф Ашенбах. И той же ночью, бесшумной тенью прокравшись к нему в спальню, Мелисинда набросила ему на голову тяжёлую, расшитую жемчугами шаль, взятую графом у мавров во время его похода в Святую Землю. Старый соратник Барбароссы недолго бился в судорогах, задыхаясь: он умер, и его смерть тоже показало Мелисинде волшебное зеркало.

Цель убийства была достигнута: замок погрузился в траур и свадьба была отложена. Открытый гроб с телом графа стоял в замковой часовне; родня и челядь приходили прощаться с покойным. Здесь, к неслыханной радости графини, она вдруг оказалась с Вивенцио наедине. Набожный юноша стоял у изголовья гроба и молился. Графиня, с накрытой покрывалом головой, в глухом чёрном платье, набелённая так, что походила на куклу, беззвучно приблизилась к нему и порывисто взяла за руку. Её появление было настолько неожиданным для Вивенцио, что он вскрикнул. В изумлении он даже не отдёрнул руку. Его тонкие нежные пальцы были холодны, дрожащие же руки Мелисинды горели как пламя. Она притянула Вивенцио к своей груди, и он, полагая, что с её стороны это знак материнской любви к нему, тоже обнял её; его лицо с сияющими глазами оказалось в головокружительной близости от её лица, и она запечатлела на его губах поцелуй, окончательно лишивший её рассудка. Задыхаясь, забывшись, она зашептала: «Люби, люби меня, Вивенцио…» «Я люблю вас, матушка, и всегда буду любить…» — пролепетал поражённый юноша. «Матушка! — в досаде воскликнула Мелисинда. — Какая я тебе «матушка»! Я графиня фон Ашенбах! Послушай: всё моё золото, все бриллианты будут твоими… Ты ещё не знаешь, какие сокровища хранятся в подвалах замка… Люби меня, и ты будешь богаче самого государя…» «Благодарю вас, сударыня…» — ответил юноша, полагая, что она говорит о приданом, которое собирается дать за Аурелией, но Мелисинда имела в виду совсем другое… «Всё, всё будет твоим… — шептала она, осыпая поцелуями его губы и щёки. — Я готова заплатить за твою любовь. В подвалах замка стоят сундуки, полные золота и бриллиантов, взятых мужем у мавров… Я отдам тебе всё, если ты станешь моим тайным мужем, о мой обожаемый Вивенцио…» Зеркало показало Мелисинде всю эту сцену, показало, как она повисла на Вивенцио, и как он, охваченный ужасом, вырвался из её объятий и бросился вон из часовни, а у Мелисинды от внезапной близости к своему возлюбленному случился удар, от которого она рухнула без чувств прямо на гроб с телом своего мужа…

— Да, я люблю его, — сказала она глухо, отшатываясь от зеркала и тревожно обводя глазами пещеру. — Люблю его и хочу, чтобы и он любил меня. Я готова заплатить любую цену, лишь бы он стал моим!

— Он не прельстился на твои бриллианты, — с кривой ухмылкой заметила ведьма.

— Он любит мерзкую девчонку, в которой нет ничего, кроме хорошенького личика, — процедила графиня, нахмурившись. — Я бы отравила её, но тогда Вивенцио уедет и я больше никогда не увижу его… А я не смогу этого вынести… Что мне делать, Бильда? До их свадьбы осталась неделя! Я готова на всё, я отдам тебе всё моё золото, лишь бы ты приворожила ко мне Вивенцио!

— Золота у меня и без того довольно, — ответила Бильда. — Мне не золота надо, а кое-чего другого.

— Мою душу? — воскликнула Мелисинда. — Возьми её. За одну ночь с Вивенцио я готова на всё, даже на адские муки!

— О, уж они-то тебе обеспечены и без Вивенцио, — колдунья насмешливо скривила рот. — Одного убийства мужа хватит, чтобы отправить тебя прямиком в преисподнюю.

— Пусть, — молвила Мелисинда упрямо, — пусть будет преисподняя, но я хочу Вивенцио! Скажи: ты можешь мне помочь?

Колдунья засмеялась каркающим смехом, от которого Мелисинду бросило в дрожь, подошла к очагу, помешала варево в котле и вернулась к столу.

— Нелёгкой работы ты от меня просишь, — сказала она. — Но, я думаю, ты получишь своего Вивенцио…

— У тебя есть приворотное зелье? — с надеждой спросила Мелисинда. — Или ты знаешь верное заклинание? А может быть… О, я не смею надеяться на это… Может быть, ты вернёшь мне молодость и былую красоту?

— Нет, — ведьма покачала головой, — возвращать молодость под силу лишь самым могущественным из порождений тьмы. А я, старая, слаба, моя сила давно истощилась, даже заклинания мои не всегда действуют… Но кое-какие колдовские приёмы ещё сохранились в моей памяти… — Она приблизилась к Мелисинде. — Ты должна всё сделать так, как я тебя научу…

В замок графиня вернулась далеко за полночь и уже на следующее утро приступила к выполнению плана, внушённого ей старой ведьмой.

По её просьбе Гертруда, её доверенная служанка, отправилась в деревню и к вечеру привела молодого рослого крестьянина Фрица. Этот Фриц был известен как неисправимый бабник и мот, не раз он был бит своими земляками за прелюбодейство с чужими жёнами, а уж по части пьянства ему не было равных во всей округе. Постоянно нуждавшийся в деньгах, он сразу согласился на предложение посланницы Мелисинды. Крестьянский парень даже возгордился собой и начал строить планы большого кутежа, когда получит от старой графини бриллиантовый перстень за услугу, которая казалась ему сущим пустяком.

Проворная служанка провела его, незаметно от других слуг, тёмными потайными ходами в покои госпожи. Графиня сидела в глубоком кресле и, кутаясь в шаль, которой умертвила мужа, без всякого выражения смотрела на молодца, вышедшего из небольшой дверцы в углу.

— Я всё сделала, госпожа, как ты велела, — сказала Гертруда, кланяясь. — Парень он здоровый, сочный, на бабах проверенный — будешь очень довольна!

— Готов всегда по первому твоему призыву заменять тебе мужа! — захохотал молодец, но графиня, брезгливо сморщившись, жестом заставила его умолкнуть.

— Скажи мне, мужик, — сказала она, тяжело задышав, как всегда бывало с ней при сильном волнении. — Скажи мне, способна ли я ещё нравиться вашему брату? Способна ли возбуждать в вас желание, разжигать страсть в вашем сердце?

— О да, госпожа! — ответил лукавый корыстолюбец, подавляя ухмылку при взгляде на лицо графини, уродливость которого не мог скрыть слой белил.

Его ухмылка не укрылась от зоркого взгляда Мелисинды и она застонала от отчаяния. Но уже в следующую минуту она взяла себя в руки.

— Ты получишь обещанное, но только после того, как в постели проявишь свою мужскую доблесть, — сказала она, и прибавила, обращаясь к служанке: — Ступай, Гертруда, и проследи, чтоб в мои покои никто не вошёл.

Служанка скрылась. Мелисинда задула свечу и велела мужлану повернуться лицом к стене: она не желала, чтобы он видел, как раздевается графиня фон Ашенбах. Сняв с себя платье и оставшись в одной лёгкой накидке, она забралась в постель и сразу прикрылась одеялом. Её всю сотрясала нервная дрожь; рука, засунутая глубоко под подушку, сжала рукоять припрятанного там дамасского кинжала.

Почёсываясь, посмеиваясь и пьяно икая, Фриц стянул с себя одежду, подошёл к кровати и неумело, явно непривычный к такой роскоши, взлез на пуховик. Когда его потные руки обхватили её, графиня зажмурилась и попыталась представить, что её обнимает Вивенцио, но запах чеснока и дешёвого пива, которым пропах деревенский увалень, никак не способствовал её мечтаниям; чесночный запах коробил её, она морщилась и отворачивала лицо.

У Фрица дело не шло. Старая кобыла отнюдь не распаляла его пыл и её увядшие прелести не находили отклика в его чреслах. Минута проходила за минутой, уже колокол на надвратной башне пробил полночь, а он всё никак не мог возбудить себя настолько, чтобы ввести член в отверстие между ног старухи, как она того требовала. При одном взгляде на её уродливое лицо у бедняги разом пропадала вся его потенция. Наконец ему пришла идея прикрыть платком её лицо, но когда он заикнулся об этом, Мелисинда испустила стон, полный звериной ярости. Более жестокого удара по её самолюбию нанести было невозможно. И всё же, убедившись, что у её незадачливого наездника ничего толком не выходит, она принуждена была согласиться на его условие. Этого требовали интересы дела: Фриц должен был быть умерщвлён в тот самый миг, когда начнёт испускать семя в её, Мелисинды, чрево; таково было непременное условие старой ведьмы, необходимое для свершения колдовства.

Пользуясь темнотой, она незаметно для Фрица взяла в руку кинжал. Малый в эти минуты, набросив на её лицо кружевную мантилью, с новым пылом приступил к делу, и вскоре Мелисинда почувствовала, как его напрягшийся уд вошёл в её тело… В момент оргазма, когда Фриц забыл обо всём и был погружён только в переживание своей страсти, она стремительно вскинула кинжал и ударила им Фрица под левую лопатку. Он вздрогнул, испустил стон, рот его судорожно раскрылся, и спустя мгновение его большое тело задёргалось в агонии, подминая под собой старуху. В опочивальне полыхнуло синее пламя — точно такое же, какое сияло в лесу перед входом в ведьмину пещеру. Озарив комнату зловещим огнём, оно погасло, а Мелисинду охватил ужас. Какое-то время она лежала, не в состоянии пошевелиться под умирающим. Наконец она стала звать служанку, но из её горла вместо крика вырывался лишь слабый хрип. Она начала задыхаться. Кровь, хлынувшая из горла Фрица, заливала её лицо, а когда она судорожным усилием пыталась вдохнуть воздуху, кровь наполняла ей рот и ноздри. Поистине полумёртвый Фриц ей страшно мстил, давя своим тяжким телом и заставляя захлёбываться в его крови!

Мелисинде уже казалось, что конец её близок, как вдруг сильным порывом ветра распахнуло оконную створку и вместе с ворвавшимся в затхлую духоту опочивальни сквозняком, коротко каркнув, влетела ворона. В следующую секунду всё в комнате успокоилось, ветер стих и тело Фрица застыло. Кто-то, бесшумно подойдя к кровати, откинул с ослабевшего тела Мелисинды грузного мертвеца. Графиня, вся залитая кровью убитого, наконец отдышалась, приподнялась на локте и обнаружила, что перед ней стоит Бильда, опираясь о палку, в своём длинном плаще с накинутым на голову капюшоном.

— Дела идут на лад, — проговорила колдунья, схватила мертвеца за ногу и свалила его с кровати на пол. — Через пять дней ты получишь Вивенцио. Он будет гарцевать на тебе получше этой деревенщины и ему уж точно не придётся закрывать твоё личико мантильей, чтобы распалить свою страсть…

Она склонилась над трупом и принялась обнюхивать его.

— Через пять дней его свадьба с Аурелией! — воскликнула Мелисинда.

— Но достанется он тебе, если ты и впредь будешь всё делать так, как я тебе велю.

— Я послушная исполнительница твоей воли, о досточтимая Бильда, — только и смогла вымолвить потрясённая графиня.

— Через пять дней этот малый поможет тебе овладеть твоим возлюбленным, — сказала ведьма.

— Этот мертвец?

— Да. Только тот, кто погиб в момент сладостного соединения с тобой, Мелисинда, сможет дать тебе чудодейственное средство, при помощи которого не Аурелия, а ты взойдёшь с Вивенцио на ложе первой брачной ночи!

И с этими словами колдунья погрузила свои острые ногти в труп. Не успела Мелисинда и глазом моргнуть, как мертвец оказался распоротым от горла до бёдер. С алчным урчанием Бильда раздвинула края страшной раны, сломав мертвецу несколько рёбер, и извлекла из его груди сочащееся кровью, ещё тёплое сердце. За распахнутым окном взвыл ветер, зашумела листва на деревьях, закаркали вороны.

— Вечером, во время свадебной церемонии, ты выйдешь из замка и я укажу тебе путь к развилке трёх троп, где тебя будет дожидаться Фриц с чудодейственным средством, — сказала она.

— Фриц оживёт?

— Нет, но, тем не менее, средство для тебя он приготовит!

И колдунья захохотала. Скоро её каркающий смех перешёл в самое настоящее карканье, и перепуганная Мелисинда натянула на себя одеяло: колдунья неожиданно обернулась вороной, державшей в клюве кровоточащее сердце. С ним она взлетела на подоконник, покосилась на Мелисинду блестящим глазом, взмахнула крыльями и скрылась в непроглядной ночи. А графиня, без сил откинувшись навзничь, в ту же минуту забылась сном.

Проснулась она с первыми лучами рассвета, проникшими в спальню сквозь слюдяные окна. Какое-то время лежала, вспоминая страшный сон, который ей приснился. Увидев на подушке рядом с собой кинжал, которым убила Фрица, она вскрикнула в ужасе, осознав, что всё это было наяву. Её пронзила мысль, что сейчас сюда войдёт Гертруда, появятся другие слуги, а у неё спальня залита кровью и у кровати лежит труп с разорванной грудью, безмолвно свидетельствуя о её ночном преступлении. Задыхаясь, с колотящимся сердцем, она привстала на постели, огляделась и нигде не обнаружила ни трупа, ни хотя бы одного пятна крови. Окно, распахнутое ночью, было плотно затворено.

Изумлённая, взволнованная Мелисинда откинулась на подушку и её снова сморил сон, который прервало появление Гертруды. Служанка явилась, чтобы вывести потайным ходом Фрица, и велико же было её удивление, когда она не обнаружила его в опочивальне. Молодого человека и след простыл. Проснувшаяся госпожа заверила её, что Фриц ушёл тем же путём, каким явился, и Гертруде ничего не оставалось, как принять это объяснение, хотя она ещё долго потом в недоумении качала головой.

Помня слова ведьмы, с которыми та покинула опочивальню, Мелисинда с надеждой стала ждать венчания Аурелии и Вивенцио. В этот вечер должно будет свершиться колдовство, обещанное колдуньей.

В замке траур сменился приготовлениями к предстоящему торжеству. Съезжались гости, прибыл император со свитой, в окрестных лугах затрубили охотничьи рога и залаяли собаки — государь предавался любимой забаве, гоняя лис и кабанов, — устроен был и большой турнир, на котором бились лучшие рыцари империи. Королевой турнира была, конечно же, Аурелия, сидевшая на помосте по правую руку от Генриха. На ней было голубое платье тонкого фландрского сукна, светлые завитые волосы увенчивала сверкающая диадема. Рыцари, участвовавшие в турнире, тоже были одеты в голубое, поскольку это был цвет Аурелии, и свои победы посвящали только ей. А по вечерам в большой зале звучали лютни и флейты и в медленных танцах ходили разряженные дамы и кавалеры.

Мелисинда все эти дни проводила в своих покоях, сказавшись нездоровой, и лишь изредка появлялась перед гостями. Но шум празднества долетал и до её уединённой комнаты, усиливая её душевную муку. Надеясь на Бильду, она то торопила время, нетерпеливо меряя шагами комнату, а то вдруг бросалась на кровать и бурными рыданиями давала выход своей неутолённой тоске. Образ Вивенцио неотступно стоял перед ней, она мысленно обнимала возлюбленного и молила судьбу отнять у неё всё, но подарить хотя бы одну ночь с ним…

Обряд венчания Вивенцио и Аурелии состоялся в замковой часовне. Оттуда молодые, их родственники, друзья и гости проследовали в пиршественную залу, где их ждали столы, уставленные разнообразными яствами и кубками с вином. Заиграли лютни и флейты и началось празднество — с песнями, танцами, громким хохотом и буйными криками.

Мелисинда покинула пир раньше времени и, не сказав никому ни слова, вышла во двор. На небе собирались тучи. Ночь сгущалась быстрее обычного. Стены замковых построек тускло освещались редкими факелами; в подсвеченных изнутри окнах беззвучно двигались тёмные силуэты танцующих. Стражники ушли на кухню, где их ожидало щедрое угощение, и Мелисинда, никем не замеченная, прошла за ворота. Едва она миновала ров и подошла к лесу, как над её головой с карканьем закружилась ворона. Мелисинда вначале отпрянула, но потом, вспомнив, что такая же ворона однажды уже вела её через лес, смело двинулась за ней. Ворона перелетала с ветки на ветку, и глаза её сверкали в ночи двумя красными искрами.

Ведомая ею, Мелисинда вышла на узкую, едва видимую в потёмках тропу и, не пройдя по ней и сотни шагов, оказалась на пересечении трёх троп. Ворона, каркнув в последний раз, ударилась о землю и обернулась Бильдой.

— Радуйся, — сказала колдунья, направляясь к придорожным зарослям. — Сегодняшняя ночь будет ночью твоего торжества, если сделаешь, как я тебе скажу… Для начала — взгляни сюда, — она раздвинула посохом разросшуюся поросль. — Узнаёшь?

Графиня не смогла сдержать брезгливого возгласа: у обочины тропы лежал труп Фрица с громадной гниющей раной во всю грудь, в которой кишели отвратительные трупные черви. Бильда, усмехнувшись, показала на них когтистым пальцем.

— Погибший в минуту сладостного соединения с тобой, любезная Мелисинда, взрастил в своей утробе магическое средство, которое исполнит твою мечту.

— Какое средство? — в испуге пролепетала графиня.

— Черви, — ответила колдунья. — Зачерпни их своей благородной ручкой и откушай за своё здоровье и за здоровье молодых… — Ведьма засмеялась. — Ты ведь почти не ела за пиршественным столом… Откушай же сейчас…

— Я… не могу… — выдавила Мелисинда, борясь с подступающей тошнотой.

— Ешь, — проскрежетала ведьма, — ешь, если хочешь лечь сегодня на брачное ложе вместо Аурелии!

Графине ничего не оставалось, как наклониться к трупу и погрузить пальцы в холодную шевелящуюся массу. Исполнившись отчаянной решимости, закрыв глаза и думая только о Вивенцио, она схватила первую попавшуюся извивающуюся тварь и, давясь, сунула её в рот. Бильда хохотала, глядя, как она, запрокинув голову, глотает червей. Наконец ведьма крикнула сквозь хохот:

— Ну, довольно, пожалуй! Скажи спасибо бедняге Фрицу — он был здоровым малым и не зря израсходовал на тебя свой сок в ту ночь!

Внезапно она оборвала смех и подошла к Мелисинде.

— Сейчас ты окажешься в замке, — молвила она глухо, устремив на графиню свои тёмные глазницы, — но не забудь прихватить с собой пару-тройку червей: они понадобятся для Аурелии… Ты должна сделать так, чтобы она съела хотя бы маленький кусочек. Подложи раздавленной червечатины в её любимое пирожное, и как только Аурелия отведает угощение твоего мёртвого любовника, сразу свершится колдовство.

— Что тогда произойдёт? Вивенцио разлюбит Аурелию и влюбится в меня?

— Влюбится, не сомневайся!

Колдунья ударила посохом о землю, взметнулся столб синего пламени и в тот же миг Мелисинда обнаружила себя во дворе замка. В её кулаке были зажаты трупные черви…

В ушах её ещё звучал каркающий голос колдуньи, когда она входила в смежную с пиршественной залой комнату, где стояли подносы с разнообразными блюдами и сновали слуги, которые относили всё это в залу. Графиня велела отнести несколько пирожных в покои новобрачных, и затем, улучив момент, незаметно от всех сама вошла туда и наклонилась над угощением…

Пир был ещё в разгаре, когда молодые, согласно обычаю, покинули залу и в сопровождении Мелисинды и нескольких ближайших родственниц удалились в отведённые им покои, где их ожидало брачное ложе.

Прежде чем пройти в опочивальню, Аурелия и Вивенцио разошлись по разным комнатам, чтобы заняться туалетом и должным образом переодеться. Мелисинда последовала за Аурелией и, дождавшись, когда она останется с девушкой наедине, ласково с ней заговорила и в знак своего благоволения даже протянула угощение.

— Съешь это пирожное, дорогая, а то ты слишком худенькая, — сказала она с умильной улыбкой. — Тебе надо немного пополнеть; мужчины любят барышень попышнее, это я знаю по опыту…

Удивлённая и обрадованная изменившимся к ней отношением мачехи, Аурелия отведала кушанье, хотя ей вовсе не хотелось есть. В ту же минуту лицо её побледнело.

— Что с тобой, дорогая? — тем же медоточивым голосом осведомилась Мелисинда, не спускавшая с неё пристального взгляда.

Ответить Аурелия не успела.

В комнате полыхнуло синее пламя и спустя мгновение Мелисинда почувствовала небывалую лёгкость во всём своём теле и прилив сил. Окинув себя взглядом, она ахнула, поражённая. На ней было голубое платье Аурелии вместо её обычного тёмно-коричневого, а, подняв глаза, увидела перед собой не прекрасную девушку, а старуху в том самом тёмно-коричневом платье, с лицом, засыпанным пудрой, с нарумяненными щеками и подведёнными глазами. Старуха смотрела на неё с ужасом и растерянностью. Мелисинда тоже воззрилась на неё, изумляясь всё больше. Перед ней стояла не кто-нибудь, а она сама, графиня Мелисинда, словно вышедшая из зеркала!

Ещё раз оглядев себя, свои руки с преобразившейся, удивительно белой кожей, свои светлые, с лёгким оттенком золота завитые волосы, она окончательно убедилась, что стала Аурелией. Вернее, получила её молодое, ослепительно прекрасное тело…

— Что это? Что это? — хриплым голосом повторяла стоявшая перед Мелисиндой старуха, тяжело дыша и держась рукой за грудь.

Аурелию происшедшая с ней перемена невероятно поразила и повергла в смятение. В первые секунды она не могла поверить своим ощущениям. Она смотрела на стоявшую перед ней вторую Аурелию и повторяла: «Что это? Что случилось?»

Она зашаталась и, хрипя, стала оседать на пол. Мелисинда слишком хорошо знала своё прежнее больное тело, чтобы не понять, что сейчас происходило с Аурелией. Из-за сильного волнения у Аурелии началась одышка и сердцебиение, зашумело в голове и помутилось в глазах; она, без всякого сомнения, находилась на грани обморока.

Мелисинда подошла к окну, за которым темнела ночь, с минуту вглядывалась в отражавшийся в мутном стекле образ Аурелии, а потом вернулась к старческому телу, опустившемуся на пол. Ей странно было смотреть на своё прежнее тело, простёртое сейчас на полу и глядящее на неё снизу вверх слезящимися, полными ужаса глазами. Вглядываясь в него, она содрогалась от отвращения. Неужели она была такой? Она готова была провалиться сквозь землю от стыда, представив, что в таком уродливом облике пыталась вызвать благосклонность Вивенцио. Знай тогда, какая она на самом деле, она бы не задумываясь отравилась или кинулась в омут.

— Ты теперь старуха, — прошептала она, мстительно улыбаясь. — Уродливая больная старуха, и сейчас умрёшь.

— Колдунья, — только и смогла прохрипеть Аурелия, судорожно глотая воздух. — Колдунья…

— Гадкая девчонка, вознамерилась отобрать у меня Вивенцио? — Мелисинда в сердцах пнула её ногой. — За это тебя ждёт страшная расплата!

Аурелия, видя перед собой так близко своё зеркальное отражение, даже подняла руку, чтобы потрогать его и убедиться, что это не сон, но тяжесть, навалившаяся ей на грудь, лишала её последних сил. Она задыхалась, в глазах плыли круги.

— Ты — выжившая из ума, никем не любимая больная старуха, — продолжала безжалостная Мелисинда, гордясь своим новым прекрасным телом и предвкушая сладчайшие минуты близости с любимым. — Никто не пожалеет, если ты умрёшь прямо сейчас!

Чем дольше она разглядывала свою немощную плоть, отделившуюся от неё и ползающую у неё в ногах, тем больше её охватывала ненависть к ней. Наступил момент, когда Мелисинда настолько возненавидела эту бренную оболочку, доставившую ей в последние месяцы столько душевных страданий, что готова была разодрать её ногтями и добраться до сердца, как это сделала Бильда с негодником Фрицем. Но кровавое убийство было ей ни к чему. Гораздо проще и безопаснее задушить эту никчемную плоть подушкой или шалью, не оставив следов своего преступления. Все решат, что часто болевшую графиню поразил очередной удар, от которого она и скончалась.

И Мелисинда, с застывшей на лице усмешкой, быстро прошла в опочивальню, где высилась кровать с занавесями и балдахином, и взяла с неё одну из подушек. «Прощай, Аурелия, — проговорила она мысленно. — Меня ждёт брачное ложе с Вивенцио, а тебя — трупные черви!»

Вернувшись с подушкой в комнату, где на полу оставалась лежать несчастная Аурелия, она изумилась тому, что все свечи здесь были потушены, окно распахнуто и по комнате гулял ветер, колыхая тяжёлые занавеси. С шумным хлопаньем крыльев порхнула ворона и уселась на сундук.

— Бильда… — вымолвила Мелисинда. — Ты здесь?…

Ворона тотчас обернулась колдуньей, деловито прошлась по комнате, остановилась возле простёртой Аурелии, оглядела её, а потом уставилась на Мелисинду.

— Теперь довольна? — прокаркала она. — Ты стала Аурелией, наследницей рода фон Ашенбах, которую обожает молодой герцог!

— Я твоя покорная раба, Бильда, — с замиранием произнесла Мелисинда, вставая перед ней на колени. — Не знаю, как отплатить тебе за эту услугу. Требуй от меня всё, что хочешь.

— Что мне требовать от вас, людей, — проворчала ведьма, кутаясь в свой дырявый плащ, — я и так получаю от вас всё, что мне нужно… Ты задумала убить её, ведь так?

Мелисинда опустила взгляд на подушку, которую держала в руках.

— Да, достопочтенная Бильда. Я хочу навсегда избавиться от девчонки, а заодно и от этого уродливого тела, которое мне ненавистно.

— Не торопись, старое тело тебе ещё понадобится.

Мелисинда ужаснулась.

— Значит, Аурелией я стала не навсегда? — Она в смятении отпрянула. — Мне предстоит расстаться с этим прекрасным телом? Нет, я не перенесу этого! Я лучше наложу на себя руки, чем вернусь в постылую плоть!

— До сих пор ты выполняла все мои условия, — сурово заговорила ведьма, — и сейчас выполнишь одно, самое последнее, после которого эта молодая плоть навсегда останется при тебе.

— Какое условие? — проговорила напуганная графиня.

— Иди к Вивенцио, который уже ждёт тебя на брачном ложе, и упейся его ласками, но смотри: как только надвратный колокол начнёт бить полночь, ты покинешь мужа и придёшь в эту комнату. После третьего удара колокола твоё прежнее тело вернётся к тебе!

— О нет, Бильда! — воскликнула графиня.

— Ты пробудешь в нём недолго — до первых петухов, а затем вновь вернёшься в тело Аурелии, на этот раз навсегда, — ответила ведьма. — Тебе придётся потерпеть эти короткие часы, если ты действительно хочешь обладать Вивенцио.

— Я всё поняла, Бильда, — Мелисинда покорно наклонила голову.

— По-моему, это лёгкое условие, — сказала ведьма, — и уж оно-то не должно доставить тебе затруднений. Как только прокричат первые петухи, ты вернёшься в тело Аурелии, на этот раз окончательно, а с девчонкой в старушечьей плоти ты сможешь сделать всё, что захочешь.

— Я задушу её, — прошептала Мелисинда.

Она приблизилась к Аурелии и вгляделась в неё. Похоже, старая плоть была в глубоком обмороке, но не исключалось, что Аурелия слышала их с Бильдой разговор.

— Не беспокойся, она в обмороке, — заверила её ведьма, как будто прочитав её мысли. — Помни, что я тебе сказала. Сегодняшняя ночь будет ночью твоего терпения и величайшего торжества. Пережди её, и ты обретешь молодость Аурелии и любовь Вивенцио!

С этими словами она растаяла в воздухе, а трепещущая Мелисинда побежала в опочивальню.

При её появлении Вивенцио привстал на ложе. Свечи, горевшие в изголовье, озаряли его стройное загорелое тело, тёмные волосы и прекрасное лицо с пылающими страстью глазами, устремлёнными на возлюбленную. Вид Аурелии его удивил. Никогда ещё девушка не выглядела такой взволнованной. Глаза её лихорадочно блестели, грудь бурно вздымалась. Она торопливо скинула с себя платье и, оставшись обнажённой, помешкала, оглядывая своё тело, словно видела его впервые в жизни.

— Аурелия, иди же ко мне, — позвал её Вивенцио и окончательно сбросил с себя одеяло, демонстрируя молодой жене своего нетерпеливо вздрагивающего в предвкушении скачки жеребца.

Мелисинда вся запылала, увидев его, и со стоном страсти кинулась в объятия любимого. Жар её неистового восторга передался и молодому мужу, стократно усилив его пыл.

— О Вивенцио, как я люблю тебя! — шептала Мелисинда, горячими поцелуями покрывая его грудь и плечи. — Как я ждала этой блаженной минуты! Войди же в меня, дай насладиться любовью, продли, продли минуты восторга, ведь они так скоротечны в нашей жизни!

— Милая Аурелия, только сейчас, в эти упоительны мгновения, я постиг всю безграничность твоей любви ко мне, — отвечал юноша, — и поверь, что и моя любовь так же сильна и глубока!

— Ты мой навсегда, Вивенцио!

— А ты моя… О, как я счастлив!

Его руки нежно скользили по её телу, и Мелисинда, тая от страстной неги, не могла удержаться, чтоб не коснуться рукой твёрдого и тугого интимного органа возлюбленного. Ощутив прикосновение нежных пальчиков, Вивенцио не в силах был совладать со своей страстью: семя выплеснулось раньше времени, забрызгав простыни и руки любимой… Мелисинда весело рассмеялась: нетерпение возлюбленного позабавило её. Её ласки и поцелуи стали жарче; Вивенцио отвечал с не меньшим пылом. В голове Мелисинды затуманилось, когда её молодой любовник, вновь собравшись с силами, ввёл в её заветную щель свой окрепший орган. Графиню пронзила боль, какую испытывает девушка в минуту первой близости с мужчиной, и стон, невольно сорвавшийся с её губ, был одинаково сладок и ей, и Вивенцио. Но после первого непроизвольного оргазма второй всё никак не наступал. Молодой наездник энергично гарцевал на своей юной кобылке, пытаясь вызвать его, и в увлечении оба забыли обо всём на свете. Мелисинда едва расслышала удары колокола, долетавшие через полураскрытое окно. Разгорячённая, уже начинавшая содрогаться в порыве охватившего её экстаза, она не обратила внимание на эти роковые звуки, тем более Вивенцио ускорил темп скачки — оргазм был близок, оба тяжело дышали, в глазах плыло, Мелисинда стонала и выгибалась всем телом в объятиях возлюбленного… Последний удар колокола, прозвучавший в ночи, слился с криком удовлетворения, который испустил Вивенцио — он, наконец, снова разрешился семенем! В эту блаженнейшую минуту его объятия были особенно крепки, и чем туже он сжимал Мелисинду и чем сильнее содрогался, тем слаще, тем упоительней ей было. Они заканчивали любовное соитие одновременно, являя собой как бы одно существо. Истосковавшаяся по любви Мелисинда с особенной жадностью впитывала в себя эти мгновения страсти, прижимаясь к возлюбленному, дрожью отзываясь на его дрожь. Отзвук последнего удара колокола, долетевший до её сознания, заставил её оледенеть: ей вспомнились слова ведьмы. Сердце её сдавило металлическим обручем. Она сделала движение встать, но было поздно: в комнате полыхнуло синее пламя, и в объятиях Вивенцио оказалась не его молодая жена, а мачеха с густо набелённым, изуродованным язвами лицом!

Свершилось то, о чём предупреждала колдунья: в полночь Мелисинда и Аурелия получили обратно свои настоящие тела.

Очнувшаяся девушка никак не могла постичь, что же произошло с ней после того, как она откушала из рук мачехи пирожное. В конце концов она решила, что это был обморок, сопровождавшийся бредом. Бокал бургундского, выпитый ею на пиру, и головокружительно сладкое ожидание брачной ночи довели её до галлюцинаций, ведь не может же быть, чтоб она, Аурелия, вдруг превратилась в мачеху, а мачеха — в неё!

Она встала и с улыбкой направилась в опочивальню, где её должен был ждать Вивенцио. Но, едва войдя туда, она остановилась как вкопанная. На залитой кровью кровати лежали трупы Вивенцио и мачехи. Вивенцио только что, в отчаянии и ужасе, заколол графиню, приняв её за ведьму, а потом закололся сам, решив, что в образе прекрасной Аурелии любил колдунью, которая умела менять свой облик. Рукоятка кинжала торчала в груди молодого человека, а сам он бился в предсмертных судорогах. Когда к ложу приблизилась потрясённая Аурелия, он затих и раскрытые глаза его остекленели.

Всё ещё не веря, что её муж мёртв, Аурелия коснулась его плеча. Он лежал неподвижно. Из глубокой раны на его груди сочилась кровь.

— Так это был не сон! — воскликнула потрясённая до глубины души Аурелия. — Она всё-таки отобрала у меня Вивенцио!..

С минуту она смотрела на мёртвого мужа, а потом, вскрикнув, выдернула из его груди кинжал.

— Прощай, Вивенцио, мы встретимся на небесах! — проговорила она дрожащим, исполненным муки голосом и с силой вонзила в себя лезвие.

Свечи на столе словно задуло сквозняком; комнату, в которой лежали теперь три трупа, окутала тьма. В наступившей тишине послышались шаги и старческое кряхтение Бильды.

— Сколько ни учи этих бестолковых людишек, всё норовят сделать по-своему, — ворчала она, деловито наклоняясь над трупом Аурелии.

Колдунья вспорола ногтями грудную клетку девушки и извлекла сердце. Точно так же она поступила с телами Вивенцио и Мелисинды.

Этой ночью в её пещере ярко пылал очаг и на большой сковороде жарились сердца Фрица и трёх сегодняшних мертвецов.

— Сказано же было этой дуре: перетерпи, подожди, — бормотала она, переворачивая кушанье ножом. — Нет, любви ей, видишь ли, захотелось… Больше любви, жарче, и прямо сейчас… А как было бы славно, если бы она осталась в теле молодухи, скольких мужиков она бы совратила, сколько новых сердец приманила бы для меня…

Ведьма втягивала носом аппетитный запах, исходивший от жаркого, чмокала губами и жмурилась от удовольствия.

Опубликовано в журнале «Метагалактика» 3, 1994 г.

Рассказ заново отредактирован автором в апреле 2009 г.

СЕМЬ СЛЕПЦОВ

В харчевне «У старых ворот» с самого утра горланили посетители. Под низкими сводами слышались раскаты грубого хохота и непристойные песни. Люди ругались, судачили, твердили своё, не слушая собутыльников, чокались кружками, мокрыми от вина и браги, и под этот стук то здесь, то там вспыхивали ссоры, в которых драчуны рвали друг на друге одежду. В общий шум вносили свою лепту даже мухи, которые с громким жужжанием бились о запылённые слюдяные стёкла. Большинство посетителей явились в Тюбинген по случаю ярмарки, и потому споры и разговоры велись главным образом о товарах, ценах и новых налогах, которые установил маркграф. Но не менее бурно обсуждали и недавнее воззвание папы отвоевать у язычников Гроб Господень.

— Всюду собираются люди с крестами на спинах, — толковали чуть ли не за каждым столом. — Готовятся к походу в Святую землю… Папа обещал им благословение и отпущение грехов…

— Жизнь в тех краях — чистый рай, — мечтали выпивохи. — Пряности растут чуть ли не на каждом кусту, а золото считай что под ногами лежит, нагнись и подними…

О том же говорили и за столом Ганса Кмоха — зажиточного крестьянина из окрестностей Тюбингена, рослого и уже довольно пожилого, с большим красным лицом, окаймлённым седеющей бородкой. Он усмешкой слушал приходского писаря Якоба Герштеккера, бубнившего ему в ухо:

— Добра у язычников целые горы, и всё дешёвое… Кто уйдёт в поход, вернётся с полными карманами золота, вот увидишь…

А посмеивался Ганс потому, что ему и здесь жилось неплохо. У него был дом, коровы, свиньи, козы. Местный барон, у которого Ганс арендовал землю, ему благоволил: три сына Ганса служили в дружине барона и проявили себя храбрыми воинами. Жена Ганса каждое утро отвозила в город молоко и сыр, получая за это звонкую монету. На что ему Святая земля?

Хозяйка харчевни открыла окна, выпустив насытившихся мух и впустив новых, изголодавшихся, которые с жадностью набросились на липкие столы и посуду. С улицы в харчевню ворвались говор многолюдной толпы, мычанье волов и скрип телег. Послышался и однотонный звук колотушки, в которую стучат, прося дать им дорогу, бродячие слепцы.

Петер Цвиглер — помощник деревенского кузнеца, здоровенный детина с рябым лицом, привстал и посмотрел в окно.

— Это те самые нищие, которые третьего дня проходили моей деревней, — сказал он, выпучив глаза. — Точно, они! Уже и сюда припёрлись!

Тщедушный писарь, допивавший третью кружку, утёр ладонью свой залитый пивом бритый подбородок.

— Как бы они не занесли чуму или чего похуже, — заметил он. — И позволяют же им шляться по дорогам! В Силезии таких сжигают на кострах, чтоб не разносили заразу.

— Да нет, это безвредный народишко, — благодушно возразил Ганс, тоже посмотрев в окно. — Побираются Христа ради, и Бог с ними…

Слепцы с несвязным пением, ковыляя на своих деревяшках и держась один за другого, вошли на задний двор харчевни и сгрудились у стены. Белки невидящих глаз обращались на всех проходивших мимо, из запылённых лохмотьев высовывались культи рук и ног, щербатые рты жалобно тянули: «Подайте, господин, на кусок хлеба!»

Через час, когда Ганс с помощником кузнеца и писарем выходили из харчевни, они всё ещё были тут. Помощник кузнеца остановился и вгляделся в одного из них. Писарь потянул его за рукав:

— Идём, мы ведь ещё собирались посмотреть на комедиантов…

— Погоди, — на большом раскрасневшемся лице Цвиглера отразилось волнение. — Сдаётся мне, что вон у того слепца физиономия в точности такая, как у Фрица Хебера, нашего бочара! Хебер пропал в тот день, когда эти убогие околачивались в нашей деревне… Ну да… Очень похож… Особенно нос — крупный, со шрамом на переносице… Этот нос не спутаешь ни с каким другим! Я готов поклясться, что это нос Хебера!

Писарь засмеялся.

— А может, это сам Хебер здесь нищенствует, переодевшись в лохмотья? — ехидно спросил он. — Вот было бы забавно!

Цвиглер рассматривал слепца так и этак.

— Нет, это не Хебер… Тот высокого росту и ладно сложен, а этот какой-то низенький, невзрачный, одна нога короче другой… Но нос… Боже мой, нос! Ведь даже шрам на том же самом месте!..

Интерес приятеля невольно передался Гансу. Он тоже начал разглядывать нищих и подмечать в их облике странные особенности.

— Они и болеют как-то по-чудному, — сказал он. — Гляньте хотя бы на этого, что держит колотушку: одна нога вроде бы здоровая, толстая, волосатая, а вторая — ссохшаяся, потемневшая, как у трупа…

— Ты прав! — пьяно выкрикнул писарь. — Вон у того крайнего слепца то же самое: одна нога здоровая, а вторую хоть отрывай да выкидывай… — Он расхохотался от неожиданно пришедшей ему забавной мысли. — Смотрите, если здоровую ногу одного слепца приставить к здоровой ноге другого, то получились бы две здоровые ноги — правая и левая, клянусь бородавками моей тётушки! Ха-ха-ха!.. Ведь правда: у одного здорова правая нога, а у другого — левая!.. Ха-ха-ха! Ха-ха-ха!..

— А у того коротышки одна рука в язвах, а другая здоровая и как будто похожа на женскую, — подхватил наблюдательный Ганс. — Хоть и грязная, но пальчики пухленькие…

И тоже засмеялся. Зато помощнику кузнеца было не до смеха.

— Всё это странно и чудно, — бормотал он. — Смотрю на них, и думаю о Хебере. У него сильные руки, он гнёт металлические обручи для бочек! Руки вон того слепого вполне могли бы принадлежать Хеберу…

— Чудо! Чудо! — давился от смеха писарь. — Сильные здоровые руки пришиты к дряблому телу!..

— Эй, послушай, приятель, — Ганс обратился к большерукому слепцу. — Твоими руками, похоже, можно ломать подковы. Как тебе удалось сохранить такие мышцы на плечах, в то время как остальное тело ссохлось и покрылось струпьями?

— Значит, так было угодно Всевышнему, — глухо отозвался слепец и плотнее запахнул на себе лохмотья.

— Подайте на пропитание сирым и убогим, — тонко заголосил слепец со старческим сморщенным лицом, на котором провалился нос. При этом он старательно кутал в тряпьё свою левую руку — видимо затем, чтобы не показывать, какая она розовая и упитанная.

— Причудлив промысел Божий, — Цвиглер, качая головой, перекрестился. — Чего только не бывает на свете…

Друзья отошли от увечных и зашагали по узкой городской улице. День клонился к закату, но улица была полна праздного люда, среди которого во множестве сновали всякого рода торговцы. Приходилось смотреть в оба, чтоб не наткнуться на бочонки продавцов браги и пива, которых они вечно перекатывали с места на место. Писарь, желая показать свою учёность, разглагольствовал о всевозможных болезнях, про которые наслышался от знакомого доктора.

— Хворь, поразившая слепцов, была известна ещё самому Аристотелю, — говорил он, потрясая указательным пальцем. — Она разъедает не всё тело, а только его части. Одна рука, к примеру, может быть совершенно здоровой, зато остальное тело высыхает и покрывается язвами…

Друзья вышли из городских ворот и смешались с толпой, валившей на просторный пустырь, где с самого утра развлекали народ бродячие комедианты в пёстрых нарядах. Только что они закончили представлять сцены из Святого Писания и сейчас демонстрировали своё искусство ходить по натянутому канату, кувыркаться и жонглировать кеглями.

Поглазев на них, Ганс и его приятели вернулись к дороге. Здесь они стали прощаться: Цвиглер собирался идти в город, а Герштеккер — наведаться в гости к Гансу, чтобы купить у него поросёнка.

В это время мимо них проходила знакомая группа слепцов, оглашая окрестности заунывной колотушкой.

— Опять они, — поморщился писарь.

— Не выходит у меня из головы бочар, — признался Цвиглер, косясь на калек. — Как посмотрю на того, что идёт вторым, и представляется мне добряк Фриц! Я, наверно, перепил сегодня, но мне кажется, будто Фриц рассыпался на части, которые достались каждому из этих увечных. Одному — голова, другому — правая нога, третьему — левая, а вон тому, высокому, — обе руки… — Он нервно засмеялся.

— Ты и правда перепил, — рассудительно молвил Ганс.

— Это сатана тебя морочит! — воскликнул писарь, едва державшийся на ногах. — Подай им милостыню и помолись, и всё пройдёт.

— А в самом деле, — здоровяк Цвиглер вытер рукой вспотевший лоб, нашарил в кармане медяк и с опаской приблизился к слепцу, похожему на Хебера. — Вот, возьмите, и помолитесь за меня.

— Благодарствуем, добрый человек, — принимая деньги, ответил слепец.

Цвиглер вздрогнул, услышав этот густой бас.

— И голос точь-в-точь как у Хебера! — сказал он шёпотом, обернувшись к приятелям.

— Тебе чудится, клянусь рогами сатаны, — отозвался писарь.

Побледневший помощник кузнеца снова обратился к слепцам:

— Откуда путь держите?

— А мы уж и сами забыли, — ответил первый слепец. — И сколько дорог обошли, перебиваясь подаянием, знает один Господь Бог.

— Не случалось ли вам бывать в Остенвальде?

— В Остенвальде? — Слепец пожал плечами.

— Кажется, так называлась деревня, в которой мы… — начал было замыкавший шествие коротышка, но двое его товарищей толкнули его локтями и он умолк.

— Может, и бывали, — сказал первый слепец. — Мы названий не спрашиваем.

Цвиглер, крестясь, отошёл в сторону.

— Тра-ля-ля, наш славный Петер, тру-лю-лю, — запел писарь. — Тебе мерещатся привидения средь бела дня! Признайся, ты ведь испугался!

Помощник кузнеца торопливо распрощался с приятелями и быстрым шагом, то и дело озираясь на жутких слепцов, направился к городу. А Ганс с писарем двинулись к постоялому двору, где Ганса дожидался его конь. На покорного каурого мерина они взгромоздились вдвоём. Качаясь на крупе, писарь сначала уверял, что привидений не бывает, а потом начал клевать носом и чуть было не свалился с коня.

Путь их был недолог. Изба Ганса Кмоха находилась в полудюжине вёрст от города, на окраине густого леса, в стороне от других изб. Когда путники миновали последнюю деревню и свернули с дороги на тропу, ведущую к Гансову жилищу, солнце уже потонуло за вершинами деревьев и лес потемнел. Вскоре перед Гансом предстала знакомая картина: низкий дом, дымок вьётся над покатой крышей, в загоне на заднем дворе видны головы жующих сено коров.

Услышав стук копыт, на крыльцо вышла дородная супруга Ганса и, уперев руки в бока, начала выговаривать мужу за позднее возвращение. Заодно сообщила, что Алоиз — молодой мужик, работавший у Ганса по найму, ещё днём отправился в город и до сих пор не вернулся.

— Этот шалопай наверняка опять напился, — ворчала она. — Явится не раньше завтрашнего утра. Вот я ему задам!

Ганс поморщился в досаде.

— Алоиза нет? Бог меня наказал таким нерадивым слугой… — Он зевал и протирал глаза. — Дождётся, что я его выгоню…

— Тогда ему одна дорожка — идти воевать Святую землю, — ухмыльнулся Герштеккер.

— И то дело, — ответил хозяин. — Вот пусть и отправляется.

После ужина и недолгих разговоров все уснули.

Гансу во сне привиделись слепцы, даже почудился далёкий стук их колотушки. Он открыл глаза, уставился на озарённое месяцем окно и прислушался. В лесу кричала выпь. И, похоже, стук колотушки действительно раздавался…

Кмох беспокойно заворочался на кровати; сон как рукой сняло.

Стук приближался. Кряхтя, Ганс встал, набросил на плечи плащ и вышел на крыльцо. Поляна, лес и тропа озарялись лучами месяца. На востоке уже начинало светать — там над лесом протянулась бледная полоса. Ганс зевнул во весь рот, зябко передёрнул плечами.

Предчувствие говорило ему, что это те самые слепцы, которых он видел в Тюбингене. И всё же до самой последней минуты он не верил в это. Мало ли разных бродяг шатается нынче по дорогам! Когда же вереница знакомых калек вышла из-под навеса деревьев на свет месяца, он отпрянул и несколько раз перекрестился.

— Надо же, принесла нелёгкая… Ох, не к добру…

Ганс не был трусом и не испугался бы и грабителя с ножом, но при виде этих уродливых фигур в запылённых капюшонах его почему-то прошиб ледяной пот.

— Так и есть: здесь жильё! — втянув ноздрями воздух, сказал первый слепец. — Я чую запах дыма и хлеба…

Он нащупал палкой калитку и остановился. Встали и остальные.

— Скажите, добрые люди, где здесь постоялый двор? — спросил он громко, повернувшись к дому.

— Нет здесь никакого постоялого двора, — ответил Ганс. — Вы свернули с дороги на тропу, а она ведёт только к моему дому. Дальше один лес.

— Стало быть, тут только твой дом? — уточнил слепец. — Не деревня?

— Нет, только мой дом, — подтвердил крестьянин. — Возвращайтесь на дорогу и ступайте по ней. Там будет и деревня, и постоялый двор, вас накормят и дадут отдохнуть на охапке сена.

— Что? Опять идти? — застонал коротышка, тащившийся последним. — С моей отсохшей ногой мне уже не сделать и десяти шагов…

— У меня всё тело разламывается от усталости, — вторил ему другой слепец.

— Взгляни на наши раны, на наши струпья и язвы, — заголосил третий. — Дай нам приют на твоём дворе, любезный хозяин, мы отдохнём и отправимся дальше…

— Может, ты дашь нам воды и несколько корочек хлеба? — умильно пробасил слепец, лицом похожий на Хебера. — Сжалься над нашим несчастьем, на том свете тебе воздастся сторицей…

На крыльцо вышла заспанная жена.

— Это ещё что? Бродяги? Только их нам не хватало!

— Здесь и хозяйка есть? — услышав её голос, сказал первый слепец. — Ну, так она уж точно сжалится над несчастными.

Но женщина недовольно хмыкнула.

— Больно вы тут нужны! Убирайтесь отсюда!

— Ладно, пускай переночуют у забора, — сказал Ганс, украдкой перекрестившись. — Небось не разоримся, если вынесем им жбан воды и остатки вчерашнего хлеба.

Но жена продолжала ворчать, подозрительно глядя на слепцов.

— Сколько сейчас шатается всякого народу. Недели не проходит, чтоб ко двору не прибились беглые солдаты, бродяги или нищие… Римский папа истинное благодеяние учинит, если отправит всю эту рвань воевать Святую землю…

— Не болтай, чего не понимаешь, — оборвал её муж. — Освобождение Гроба Господня — дело богоугодное, внушённое свыше!

— А я тебе говорю, поход затевается с умыслом. Слишком много бродяг развелось, вот и придумали, как убрать их…

Супруги ушли в дом, а через некоторое время хозяйка вернулась с деревянным жбаном, в котором было немного воды.

— Нате, пейте уж, — брезгуя приблизиться к дурно пахнущим оборванцам, она с громким стуком поставил жбан недалеко от них.

Первый слепец проворно дохромал до него и приник к воде. За ним потянулись остальные, обратив свои незрячие бельмы в сторону хозяйки.

— Вы, наверное, небогатые люди, — проговорил первый слепец, напившись. — Но, может быть, у вас всё-таки найдётся немного хлебца? А то ведь с утра ни крошки во рту…

— Нету ничего, сами едва перебиваемся, — ответила хозяйка. — Второй год неурожай.

Слепцы жалобно застонали, показывая хозяйке свои язвы и струпья и прося подать хоть какой-нибудь еды. Протягивая руки, они понемногу приближались к ней.

— Сидите у забора, коли пришли! — недовольно прикрикнула она. — Ночи нынче тёплые, переночуете на дворе, а утром Алоиз выведет вас на дорогу.

— Алоиз — это твой муж, добрая госпожа? Теперь мы будем знать, за кого молить Бога…

— Это работник наш, только его сейчас нет. Утром заявится.

— Стало быть, вы тут одни с хозяином? — Слепцы продолжали подходить, ощупывая землю перед собой палками.

Хозяйка повысила голос:

— Нечего тут расхаживать! Пришли, так ведите себя смирно! А то скажу мужу, чтоб отодрал вас кочергой!

Слепцы отошли к забору и сбились там в тёмную шепчущуюся груду. Хозяйка уже собралась уйти в дом, как первый слепец вынул из своего рубища блеснувшую при свете месяца монету.

— Смотри, чистое серебро, — прохрипел он. — У нас есть чем расплатиться…

Хозяйка расплылась в улыбке.

— Ну, тогда другой разговор, — заговорила она оживлённо. — Есть у нас и пивко, и свининка найдётся… Почаще бы к нам заходили такие щедрые гости, а то забредает одна рвань воровская…

— Прими за еду и ночлег… — Слепец двинулся ей навстречу, протягивая монету. — Это всё, что у нас есть…

Она тоже направилась к калекам, не сводя глаз с монеты и не замечая, что они бесшумно придвигаются к ней. И как только она протянула руку, цепкие, как стальные прутья, пальцы стиснули её запястье. Женщина успела лишь коротко вскрикнуть: сразу несколько рук вцепилось в неё, а одна зажала ей рот.

Слепцы набросились на неё со всех сторон, повалили и принялись душить, одновременно стараясь заткнуть ей рот своими вонючими лохмотьями. Женщина сопротивлялась, отбивалась кулаками и ногтями, но слепцы действовали дружно и со знанием дела.

Слепец, у которого были сильные руки — остенвальдского бочара, как недавно показалось Цвиглеру, — навалился на неё и сдавил на её полной шее свои заскорузлые мозолистые пальцы. Изо рта несчастной вывалился язык, лицо посинело, из горла исторгся предсмертный хрип…

На шум из окна выглянул Ганс, но ничего не разглядел в тёмной шевелящейся груде тел. Калеки затянули молитвы, запричитали, закашляли.

— Тише вы, здесь не паперть, — крикнул он. — Дам я вам хлеба, только не шумите.

Он заглянул в сени, потом в хлев. Не найдя нигде супруги, взял ломоть вчерашнего хлеба и вышел из избы. К его удивлению, слепцы были уже на крыльце. При его появлении они замерли, навострив слух. Их лица, освещённые синеватым светом месяца, казались застывшими и неживыми, как у покойников. Перепуганный Ганс метнулся назад, но захлопнуть дверь не успел: ближайший слепец сунул в проём палку. И, как ни напрягал силы крестьянин, слепцы оказались сильнее. Дверь распахнулась рывком, швырнув Ганса на пол.

У Кмоха уже не оставалось сомнений в злодейских умыслах незваных гостей. Он схватил железный ухват и кинулся на слепца, вошедшего первым.

Слепец остановился, прислушиваясь. Чёрной тенью застыла в дверном проёме его сутулая фигура. Ганс со всего размаху обрушил ухват на лысую голову, та с треском раскололась и слепец начал медленно заваливаться. Падал он, однако, как-то странно, боком, в ту сторону, где стоял Ганс…

Дальше случилось то, отчего волосы на голове крестьянина поднялись дыбом. Руки безголового мертвеца потянулись к ногам Ганса и схватили их. Вне себя от ужаса, Ганс принялся бить по ним ухватом. Наконец он высвободился и заметался по избе.

В дом один за другим входили слепцы.

— Эй, Зиберт, отзовись! — глухими голосами говорили они. — Где хозяин? Зиберт, что молчишь?

Безголовый Зиберт не мог произнести ни слова, но его тело продолжало шевелиться и даже как будто пыталось встать на четвереньки…

Кто-то из слепцов наткнулся на него палкой и наклонился к нему.

— Зиберт! — Он ощупал его. — Зиберт, это ты?… Э, да тебе снесли голову… Братцы, у Зиберта головы нет!

Ганс подбежал к окну, собираясь выскочить в него, но его шаги тотчас услышали слепцы. С прытью, которую трудно было ожидать от этих увечных, они метнулись за ним. Ганс чудом увернулся от чьей-то протянутой руки.

В углу на лавке как ни в чём не бывало сопел спящий Герштеккер. Обнаружив его, слепцы разразились радостными криками.

— Тут мужик, — заговорили они, жадно ощупывая его грудь и живот. — Похоже, не старый… Да чего там — молодой!.. Кожа гладкая и живот не выпячивает… Повезёт тому, кому достанется такой живот!..

Писарь проснулся и, увидев слепцов, завопил от ужаса. Его тут же снова опрокинули на лавку. Откуда-то появилась верёвка, которой его начали связывать.

Писарь отвлёк на себя внимание большинства слепцов и за Гансом продолжали охотиться только двое.

— Тише! Тише! — кричали они своим товарищам. — Мы не слышим из-за вас хозяина!

И всё же слух у этих существ оказался поистине дьявольским. Любое шевеление Ганса выдавало его с головой, и они тут же устремлялись к нему, словно были зрячими. Через минуту Ганс убедился, что спастись от них невозможно. Выход из избы был перекрыт, к тому же они размахивали палками так, что раза два или три чувствительно задели беглеца.

— Вот он, здесь! — гнусавили они щербатыми ртами.

В последней надежде Ганс бросился к лестнице на чердак. Палка слепца просвистела у самого его уха, но Ганс добрался до лестницы и проворно полез наверх.

Когда он перебирался с верхней ступеньки в душную черноту чердака, преследователь был у него уже за спиной и протягивал к нему свои скрюченные подагрой пальцы. Кмох ткнул ногой ему в голову, и тот, хрипло ругаясь, заскользил вниз по лестнице, увлекая за собой взбиравшегося следом товарища. Затем Ганс принялся колотить ногами и кулаками по лестнице. Подгнившее дерево трещало, лестница раскачивалась и наконец обрушилась, подняв целый столб пыли. Вместе с лестницей полетел на пол взбиравшийся по ней слепец.

Какое-то время в пыльных клубах раздавались ругань и кряхтение, а когда пыль осела, Ганс снова увидел слепцов. Они расхаживали по избе и ощупывали всё, что им попадалось. Время от времени их незрячие лица обращались к отверстию в потолке.

— Он там, — звучали их глухие голоса. — На чердак улизнул… Может, ещё есть лестница? Ищите… Надо поймать его до первых петухов…

Слепец с лицом Хебера пробасил:

— Того ещё успеем, а пока этим займёмся, — и он показал на связанного писаря.

Ганс боялся пошевелиться, зная, что малейший шорох стразу привлечёт к нему внимание страшных существ. А в том, что это не люди, а выходцы из преисподней, он уже не сомневался: слепец, которого он только что лишил головы, поднялся с пола, нетвёрдой поступью подошёл к скамье у стены и сел.

Увидев безголового, Герштеккер завыл от ужаса. Слепы снова принялись его ощупывать. До Ганса долетали их голоса:

— Мышцы на руках хороши…

— Правая рука должна достаться мне. Я не менял свою уже лет пятьдесят… Пощупайте мою правую руку, во что она превратилась…

— Ишь, чего захотел — правую руку… Будешь тянуть жребий вместе со всеми…

Ганс понемногу перевёл дух. Он смотрел из чердачного люка на калек, которые сбрасывали с себя рубища, обнажая свои нелепые тела и становясь от этого ещё уродливее и страшнее. А от разговоров их и вовсе бросало в дрожь.

— Но Зиберту же вы отдаёте голову без жребия! — спорил один из слепцов.

— Ты, Руди, совсем выжил из ума, — отвечали ему. — Зиберту в любом случае надо отдать голову, не будет же он ходить без головы!

— Не хнычь, Руди. Тебе с гнилой рукой больше милостыни подавать будут.

— А, идите вы к чёрту! — кипятился слепец, которого звали Руди. — Мне нужна новая правая рука!

— Получишь её, коли удачно бросишь кости.

Ганс вдруг подумал о жене. Она ведь ничего не знает. Она может войти в избу и попасть в лапы к этим демонам!

Слепец с сильными руками вышел на середину избы и стукнул об пол палкой, привлекая к себе внимание.

— Значит, так, — объявил он. — Голову отдадим Зиберту. Остальное будем делить.

— Правильно, Гюнт! — загудели слепцы. — Остальное поделим по жребию, как всегда делаем!

— Мне-то правая рука не нужна, — продолжал Гюнт, — так что твои, Руди, шансы заполучить её повышаются.

— А ноги? Ноги? — чуть ли не хором заголосило сразу трое или четверо.

Ноги для слепцов были, пожалуй, самой большой ценностью из того, что называлось телом Якоба Герштеккера. Слепцы их ощупывали с особенным вожделением.

— Хороши ножки! — причмокивали они. — На них до самого Нюрнберга дойдёшь, а то и того дальше — до блаженной Италии…

— На каждую ногу будем бросать кости отдельно, — сказал Руди, — так, как мы это делали в Остенвальде. Затем разыграем живот, грудь и по отдельности — руки…

— Я требую отдать мне живот без жребия! — тонким голосом проверещал низенький слепой. — Я не менял живота без малого девяносто лет, и если бы у вас были глаза, вы бы увидели, что из меня уже вываливаются сгнившие кишки! Пощупайте! Чувствуете, как лопается кожа?…

— Ну уж нет, Шютц, — злобно отрезал Руди. — Ты будешь бросать кости вместе со всеми.

Остальные согласно закивали:

— Правильно! Не давать ему поблажки! Это из-за него мы не видим света, пусть мучается…

Внезапно они смолкли и насторожились. Со стороны тропы донёсся приближающийся конский топот. Гюнт сдавил писарю рот, чтоб не вздумал крикнуть. Слышно было, как лошадь ночного гостя остановилась и всхрапывает у крыльца, как сам гость, громко отдуваясь, подходит к двери.

Он ещё не вошёл, а Ганс уже понял, кто это. Из города вернулся работник!

— Алоиз, стой! — закричал он срывающимся голосом. — Не входи в дом! Беги!

Но крик его от волнения получился слишком тихим. Дверь распахнулась, и в её проёме возник молодой бородач в лихо сдвинутой набок матерчатой шапке с пером. Алоиза качало от выпитого пива. Нетвёрдыми шагами он вошёл в полумрак избы, остановился и завертел головой.

— Беги! — ещё громче крикнул Ганс, но было уже поздно. Тёмные фигуры кинулись на бородача со всех сторон.

— Эй! Вы кто? Пустите меня! — заголосил было работник, но слепцы повалили его и принялись душить.

Ганс с содроганием смотрел, как тело распластанного на полу Алоиза бьётся в предсмертных судорогах.

Задушивший его Гюнт выпрямился.

— Ну, Шютц, твои шансы получить новое брюхо удвоились, — пропыхтел он, скалясь в ухмылке. — Теперь мы имеем два новых живота, две новых груди, четыре ноги, четыре руки и одну голову. Такого славного улова у нас не бывало много лет!

— В Остенвальде мы тоже неплохо поживились, — сказал басом слепец по имени Килькель. — Помните верзилу-бочара?

— Тебе досталась его голова, — сказал Руди.

— Да, и её узнал тот малый в Тюбингене, — подтвердил Килькель. — Из-за моей новой головы мы чуть не погорели!

— Это потому, что мы не разукрасили её синяками, чтоб её никто не узнал, — рассудительно сказал Николаус — слепец с одной здоровой ногой и с одной дряхлой, отчего при ходьбе он сильно хромал. — Голову надо будет отделать как следует, а то не оберёмся хлопот. Так и на костёр угодить недолго.

— Нас всё равно сожгут, рано или поздно, — мрачно заметил Руди.

Гюнт принюхался.

— Скоро рассвет, — сказал он. — Торопитесь с заклинаниями, а то не успеете. А я пока приставлю Зиберту новую голову…

Он взял большой ржавый нож, наклонился над бородачом и перерезал ему шею. Затем, держа отрезанную голову в обеих руках, приблизился к сидевшей на скамье жуткой безголовой фигуре, нашёл на ней шею и приставил к ней голову.

Ганс следил за его действиями, цепенея от ужаса. А когда слепец, придерживая голову на плечах своего товарища, начал произносить заклинание, горло Кмоха сдавил безумный страх. Магические слова не принадлежали ни одному из земных языков. Гюнт издавал звуки, похожие отчасти на козлиное блеянье, а отчасти на кошачье мяуканье. Несколько раз он сбивался, прокашливался и начинал всё сначала. Наконец он оторвал руки от головы и та осталась сидеть на плечах безголового!

Кмох вытягивал шею, вглядываясь в слепца с головой Алоиза. Лицо на голове обрело осмысленное выражение. Только глаза слепо смотрели куда-то в пустоту.

«Алоиз» встал, повертел головой, приноравливаясь к ней, и проговорил голосом покойного работника, только слегка приглушённым:

— Ну вот, теперь другое дело. С новой головой чувствуешь себя словно заново родившимся.

— Это нестарая голова, Зиберт, — сказал Гюнт. — Прослужит тебе лет восемьдесят, не меньше!

— Эх, жаль, глаза по-прежнему не видят… — Зиберт подошёл к слепцам, азартно метавшим кости. — Я бы не отказался ещё от левой ноги и груди.

— Прости, Зиберт, но ты получил голову без жребия, так что по нашим правилам уже не можешь участвовать в дальнейшем дележе, — возразил Руди, бросавший кости.

Пятеро уродов расположились на полу возле несчастного обезглавленного Алоиза и по очереди бросали два кубика с насечками. После каждого броска они тянули к кубикам руки, ощупывали выпавшие насечки и из их глоток вырывались то вопли отчаяния, то радостный смех.

— Две шестёрки! — гаркнул Килькель. — Правая рука — моя!

— А левая — моя! — спустя минуту провопил Руди.

— У нас есть ещё одно тело, — Гюнт кивнул в сторону связанного писаря. — Может быть, тебе, Зиберт, что-нибудь перепадёт, когда мы начнём его разыгрывать. А пока садись и жди.

Те, кому улыбнулась удача, расселись вокруг безголового тела Алоиза и положили свои руки на предназначенную им часть трупа. Вновь в тишине послышались жуткие сатанинские звуки, от которых Ганса бросило в дрожь. Словно врата ада приоткрылись на мгновение там, где сидели страшные создания. Они читали заклинания, и всё сильнее Кмоха охватывал ужас. В глазах его потемнело, он чувствовал, что начинает задыхаться…

Наклонившихся над трупом слепцов словно заволокло пеленой, а когда в глазах у Ганса прояснилось, он обнаружил на том месте, где только что лежал труп Алоиза, какие-то странные, высохшие, почернелые части человеческих тел. Это были те части, которые ещё минуту назад принадлежали слепцам и от которых они избавились благодаря заклинанию!

Зато труп Алоиза как будто распределился по этим увечным. Краше они, может быть, и не стали, зато явно улучшили своё телесное состояние. Они ходили по избе, подпрыгивали, приплясывали, привыкая к своим новым членам, ругались или удовлетворённо хмыкали.

— Моя новая нога превосходна, лучше не надо! — говорил Руди. — Правда, она чуть длиннее другой, но это неважно. Главное — она совсем целёхонькая и на ней можно даже скакать!

— На моей новой правой руке нет ни одной язвы, — вторил ему Килькель, — кожа даже не начала сохнуть. Сколько она мне послужит, как ты думаешь, Николаус?

— До следующего трупа, который мы получим, — смеясь, отвечал Николаус, которому досталась грудь Алоиза. — До следующего трупа!

Их товарищи, которым от бородача ничего не перепало, прислушивались к веселью с явным неудовольствием.

— Хватит вам беситься! — пропищал наконец коротышка Шютц. — Давайте скорее приступим к разделке второго тела. Мне осточертело ходить с драным животом. Может, я сейчас получу новый?

И он впился дрожащими от вожделения пальцами в живот Герштеккера.

Зиберт грубо толкнул его в спину.

— Тебе нужен живот? — проговорил Зиберт с яростью. — А нам всем нужны глаза! Да, мы хотим видеть, чёрт тебя подери, но обречены на вечную слепоту, и повинен в этом ты, Шютц!

— Зачем вспоминать старое? — заскулил тот. — Это было так давно… Лет триста прошло, не меньше…

— Да, — распаляясь, продолжал Зиберт голосом бедняги Алоиза. — Мы бродим по миру триста лет, перебиваясь подаянием. И на эту нищенскую жизнь, на вечное попрошайничество обрёк нас ты, Шютц!

— В тот день я выпил лишний стаканчик вина… — дрожащим голосом пролепетал коротышка, отползая на четвереньках от разгневанного приятеля. — Я забыл заклинание для заимствования глаз… Забыл… Я повторял, повторял его весь день и всю ночь, но оно такое сложное, такое труднопроизносимое, что… — Шютц прослезился. — Что в тот момент, когда надо было взять новые глаза, оказалось, что я забыл его…

— Забыл! — закричал Килькель громовым басом. — А того человека, которому мы отдали наши души в обмен на заклинания, и след простыл… Где нам теперь его искать?

— Но это был не человек! — взвизгнул Шютц. — Это был сатана в человеческом облике!

Слепцы умолкли. Словно ледяной вихрь промчался между ними, они поёжились, зубы их дробно застучали.

— Да, это был сатана, не иначе, — согласился молчаливый Андреас. — Он хромал и картавил, один глаз его был закрыт бельмом, а другой глядел так пронзительно, что мороз продирал по коже…

— До встречи с ним мы были нищими, больными, убогими бродягами, наши тела разъедала проказа, — сказал Гюнт. — Были, считай, наполовину мертвецами… Он встретился нам в полночь у развилки трёх дорог и подарил бессмертие…

— Заклинания, которым он нас научил, не только спасли нам жизнь, но и продлили её на сотни лет, — подхватил Зиберт.

— Помните самую первую нашу жертву — подвыпившего прохожего, которого мы подстерегли на дороге и задушили? — заговорил мечтательно Николаус. — Тогда мы впервые испробовали заклинания на деле. И получили от ещё тёпленького трупа его руки, ноги, голову, грудь и живот. А взамен отдали ему части наших изъеденных проказой тел… До сих пор с удовольствием вспоминаю, как мы в первый раз кидали жребий, — он захихикал, потирая руки. — Мне тогда повезло больше всех! Я получил новую голову, правую руку и торс!

— Мы взяли от трупа всё, кроме глаз! — рявкнул Зиберт и с силой выбросил кулак в том направлении, где, по его расчётам, должен был находиться Шютц.

Но вместо Шютца ему подвернулся деревянный чурбак. Зиберт выругался.

— Ну, Шютц, попадись ты мне, безмозглая скотина!

— Что стоит бессмертие без глаз? — заговорил Гюнт. — С глазами мы бы не нищенствовали. Мы разбойничали бы на дорогах и легко завладевали бы новыми молодыми телами…

— Или стали бы ростовщиками, — подхватил Николаус, вспомнив своё давнее прошлое. — Ссужали бы деньги под проценты!

— Или открыли бы харчевню, — поддакнул Руди.

Гюнт в сердцах ударил палкой по полу.

— Каждый из нас запомнил одно из заклинаний, которые сообщил нам хромой незнакомец, — сказал он. — Мы запомнили заклинания для заимствования ног, рук, головы, торса, живота с кишками… Все вместе, объединившись, мы можем взять у трупа всё его части… Тебе, Шютц, доверили запомнить заклинание для заимствования глаз. И ты подвёл. Подвёл нас всех.

— Такое простить невозможно, — негодующе зашипели слепцы. — С глазами мы жили бы припеваючи, не мёрзли бы под снегом, не мокли бы в лохмотьях под дождём…

Они окружили Шютца и принялись пинать его ногами.

— О! о! о! — вопил Шютц. — Бедный мой живот! Только не по животу… Он гниёт, из него вываливаются внутренности… О!.. о!.. о!..

Зиберт вдруг разразился мстительным хохотом.

— Знаете, что? — рявкнул он. — Если ему нужен новый живот, то он его получит! Там, у забора, лежит здоровая, толстая, только что задушенная баба. Совсем свежая…

Ганс похолодел. Внутренне он уже был готов к тому, что его жена погибла, но всё же слова слепца заставили его содрогнуться.

— Её живот слишком толст для моего тщедушного тела, — проскулил Шютц. — Если вы мне его передадите, то он будет выпячивать… К тому же он всё-таки… женский…

Слепые подхватили смех Зиберта.

— Это будет для тебя хорошим наказанием, гнусный пропойца, — сказал Гюнт. — Тащите его к бабе! Дадим ему новый живот, чтоб не ныл!

— Дадим! — заголосили слепцы, подхватили упиравшегося Шютца и толпой вывалили из дома.

— Андреас, Килькель, останьтесь здесь и следите, чтоб хозяин не сбежал, — прибавил Гюнт, выходя с остальными из избы.

Ганс непрерывно крестился, шептал молитвы и с надеждой смотрел на окна, за которыми реял слабый свет зари. Ему почему-то казалось, что утро должно развеять колдовские чары. Во всяком случае, при свете дня слепцы уже не должны казаться такими страшными…

Со двора доносились голоса слепцов, среди которых выделялся пронзительный писк коротышки Шютца. Наконец жуткие создания снова ввалились в избу и сразу направились к связанному писарю. Почуяв свою смерть, Герштеккер побагровел, застонал, задёргался.

Килькель вытащил из кармана игральные кости.

— Разыгрываем голову, — деловито сказал он. — Кому нужна новая голова?

— Мне! Я не менял свою семьдесят лет, с неё слезает кожа!

— А я свою — сто двадцать! В ней не осталось ни одного зуба и ввалился нос, как у мертвеца!

— К чему эти вопросы, Килькель? — рявкнул Руди. — Новая голова нужна четверым из нас! Бросай скорее кости!

Шатаясь и постанывая, в дом ввалился Шютц. Его тело в нижней части было уродливо раздуто — всё-таки жена Ганса была женщиной весьма тучной. При маленькой голове, узкой впалой груди и тонких ручках, полный живот делал Шютца похожим на чудовищного карлика. Его слабые ножки подогнулись, когда он встал на них, и еле удержали пухлый живот.

— А вот и Шютц, любитель выпивки! — завопил Зиберт, услышав его шаги. — Пощупайте его, каким он стал аппетитным, каким сочным и мягким!

— И впрямь! — заржал Гюнт, хватая Шютца волосатой ручищей остенвальдского бочара. — Слушай, Шютц, а ты, случаем, не беременный?

Его шутка была встречена взрывом хохота. Рука Гюнта проникла между толстыми женскими бёдрами и нащупала волосатую ложбинку, от прикосновения к которой лицо Гюнта расплылось в ухмылке.

— Ляжешь под меня, милашка, — проревел он. — Может, хоть на что-то ты сгодишься…

— Начинай первым, Гюнт, — пуская от вожделения слюну, прохрипел Зиберт. — А я после тебя!

Ганс, вытаращив глаза, смотрел, как один слепой повалил другого на пол и схватился за его толстые ягодицы. Он сразу узнал эти ягодицы, узнал и дебелый живот, на котором темнели два родимых пятна…

— Лизхен! — провопил он исступлённо. — Лизхен! Лизхен!..

— Кричи, кричи, — Зиберт на миг обернулся в его сторону. — Мы и твою задницу себе заберём…

Обезумевший Ганс повторял имя жены, глядя, как Гюнт обхватил ручищей свой внушительных размеров член, принадлежавший то ли остенвальдскому бочару, то ли несчастному Алоизу, то ли ещё кому-то, и, наклонившись над Шютцем, шире раздвинул его толстые бёдра…

— Лизхен, Лизхен, — доносилось с чердака, но на эти крики уже никто не обращал внимание.

Слепцы столпились вокруг Гюнта и Шютца, с жадным любопытством тянули к ним руки, касались пальцами влажного влагалища Шютца и твёрдого члена Гюнта.

Гюнт не спеша, со смачным хряком, ввёл свой уд в вожделенную расселину и задвигался всем телом.

— Кончил? Ещё нет? — Зиберт чутко прислушивался к его участившемуся дыханию. — Ну, хватит с тебя, дай другим…

— А-а-а-а… — застонал наконец Гюнт и судорожно задёргался.

Он отвалился от Шютца и, отдуваясь, растянулся рядом на полу.

Его место на бывшем хозяйкином животе занял Зиберт. Первым делом он закатил хнычущему Шютцу оплеуху.

— Вот тебе, получи! — прорычал он. — На всю жизнь запомнишь тот стаканчик, который отшиб у тебя память… Ну, шире ноги, фройляйн Шютц!

Ганс, метавшийся по чердаку, едва не вывалился в люк. Лишь в самый последний момент он схватился за его края и отпрянул от отверстия. «Лизхен, Лизхен…» — повторял он.

— Мы развлекаемся, забыв, что скоро рассвет, — раздался гнусавый голос Андреаса. — Этак мы можем не успеть разделать второй труп! Давайте-ка лучше бросать кости. Перво-наперво разыграем правую руку…

Писарь снова заизвивался и застонал, но его быстро угомонили несколькими увесистыми ударами палкой. По полу со стуком покатились кости.

Внезапно на заднем дворе прокричал петух. Слепцы замерли.

— Я так и знал, — прошептал Андреас.

— Заклинания больше не действуют! — проговорил Руди.

— Вы слишком долго возились с этим дураком Шютцем и потеряли драгоценное время, — раздражённо сказал Гюнт. — Давай, Зиберт, продолжай скачку, коли начал, и по-быстрому уберёмся отсюда.

— Хорошо бы сначала обыскать дом, может, здесь золотишко припрятано, — сказал Николаус и двинулся вдоль стены, ощупывая руками все попадавшиеся ему предметы.

Слепцы разбрелись по дому. Зиберт, взгромоздившийся на Шютца, дёргался всем телом и сладострастно стонал.

Внезапно слепцы притихли, навострив слух.

К дому приближались три крестьянина из ближней деревни, нанятых Гансом для ремонта хлева. Послышался громкий голос одного из них:

— Что-то не выходит встречать нас хозяйка! Ещё спит, что ли?

— Хозяин точно спит, — отозвался другой голос. — Вчера, я слышал, он ездил в город. Небось теперь не скоро прочухается!

— Даже печь не затопили — вон труба не дымит, — говорил третий. — Не поесть нам сегодня свежего хлебушка…

Слепцы ринулись к двери, толкая друг друга.

— Стойте! — зашептал Килькель. — Неужели мы так и бросил это здоровое, сильное тело? — Он подскочил к писарю. — Возьмём его с собой! До полуночи спрячем где-нибудь в лесу, а в полночь задушим и поделим!

— Нас увидят с ним, — возразил Руди.

— А может, Килькель прав? — поддержал товарища Николаус. — Ведь теперь не скоро нам представится случай убить человека и произнести над трупом заклинание. Магические формулы действуют только при молодой луне и при особом сочетании звёзд, а оно бывает далеко не каждый год…

Гюнт обернулся к нему.

— Ты получил сегодня новую ногу?

— Получил.

— Ну и хватит с тебя.

— Но мне ещё нужны новые голова, торс и левая рука!

— А сгореть живьём на костре не хочешь? Убираться надо отсюда, пока они ещё далеко… — Гюнт задержался возле писаря. — Заодно мужика надо зарезать, чтоб не болтал…

И он дважды всадил Герштеккеру в грудь нож.

— Нужное сочетание звёзд бывает даже не каждые десять лет… — стонал Шютц, выходя из дома последним. — Кто скажет, сколько ещё мне придётся обходиться гнилой культёй вместо руки?

— А мне — грудью, на которой свалялась кожа и из прорех торчат голые рёбра? — подхватил Андреас.

— Тише вы, чёрт бы вас всех побрал! — зашипел на них Зиберт. — Молитесь сатане, чтоб нас не заметили!

Он шёл впереди, ведя ватагу к тропе, которая ныряла в тень под раскидистыми дубами. Его палка ловко ощупывала дорогу. За него цеплялся Гюнт, который на этот раз не стучал колотушкой; за Гюнтом хромал Килькель; Руди, очень довольный своей новой левой рукой, впился ею в плечо бредущего перед ним Николауса; за Руди шёл Андреас; замыкал процессию широкозадый неуклюжий Шютц, постанывающий и поёживающийся.

Слепцы скрылись за деревьями в тот момент, когда на противоположной стороне поляны показались молодые работники.

Беззаботно посвистывая, молодцы распахнули калитку и вошли во двор. Тут им сразу бросилось в глаза мёртвое тело, в котором они узнали хозяйку дома. А вглядевшись в труп, они побледнели: тело было раздето догола, и там, где должны были находиться дородный женский живот и бёдра, желтел худой, иссохшийся, изборождённый застарелыми язвами живот, производивший чудовищное впечатление своей жуткой несовместимостью с остальным телом. Но особенно поражали дряблые мужские органы, висящие между худыми бёдрами хозяйки!

Работники попятились, не сводя глаз с уродливого трупа. Не осмеливаясь приблизиться к мертвецу, они двинулись вдоль забора и, дрожа от страха, вошли в дом. В дверях они остановились, поражённые ещё больше. На лавке лежал труп, сочившийся кровью, а на полу распласталось что-то совсем уж невиданное: безголовое человеческое тело, словно составленное из частей других тел. Ноги и руки его высохли, кожа растрескалась, в гнойных ранах на животе чернели выступающие кишки. Мертвец казался выходцем из преисподней, страшным порождением Сил Тьмы, явно посетивших нынешней ночью этот уединённый дом.

Внезапно откуда-то сверху раздался дикий, пронзительный вопль:

— Лизхен!

В чердачном люке на потолке показалось бледное перекошенное лицо Ганса Кмоха.

— Лизхен! Лизхен! Лизхен! — повторял несчастный хозяин.

Работники бросились вон из дома.

В тот день на участке Кмоха побывали священник и управляющий барона, но ничего толком от Ганса они не добились. К полудню он впал в забытьё, а к вечеру умер. Все сошлись на том, что дом и впрямь посетила нечистая сила.

Селиться на этом месте никто не захотел. На следующий год поляна заросла молодым лесом, а ещё через несколько лет заброшенная, с провалившейся крышей изба Ганса Кмоха и вовсе скрылась в буйной лесной поросли.

Слепцы, убравшись отсюда, поспешили покинуть и окрестности Тюбингена, где люди могли узнать головы Алоиза и бочара из Остенвальда.

Больше о слепцах ничего не известно. След их затерялся на пыльных и беспокойных дорогах средневековой Германии, и их зловещая тайна сгинула вместе с ними.

1994 г.

Опубликовано в журнале «Метагалактика» 1, 1995 год.

Текст отредактирован автором в августе 2011 года.

СИЦИЛИЙСКИЕ НОЧНЫЕ ЗАБАВЫ

В Сицилии, близ города Тропани, в старину был монастырь, в котором жили монахини-бенедиктинки. Настоятельницей у них была мать Лициния, женщина весьма суеверная и ко времени нашего повествования уже пожилая. Случилось так, что в Трапани прибыл её родной брат по имени Джилиоло. По городу сразу прошёл слух, что у него есть рекомендательные письма от римских кардиналов и что он знаком с самим Папой. Слух этот, надо сказать, распространяла не кто иная, как сама Лициния, которой было прекрасно известно, что братец прибыл не из Рима, а из заштатного городишки Анконы. Приняв там монашеский постриг, Джилиоло вскоре был обвинён в прелюбодеянии и вынужден был бежать оттуда. И никаких рекомендательных писем он не имел, единственное письмо, которое он показывал всем и каждому, было фальшивым, сочинённым за несколько монет неким писарем в какой-то придорожной таверне.

В Трапани Джилиоло втёрся в доверие к местным церковным властям, и не прошло и полугода, как на службах в городском кафедральном соборе они стоял уже рядом с епископом, что весьма повысило беглого монаха в глазах горожан. Немало способствовала этому и представительная внешность Джилиоло. Ему было сорок лет, он был полноват, имел выпуклый живот, белые пухлые руки и одутловатое лицо, с которого не сходило выражение благостности и умиления. Исповедаться у него считали за честь знатнейшие дамы города. Редкий прохожий, завидев его, не остановится и не испросит у него благословения.

Лициния добилась назначения Джилиоло смотрителем в монастырь. Беглый монах получил возможность бывать за его высокими стенами когда хотел, зачастую задерживаясь в нём по нескольку дней. Здесь, среди молодых монашек, порочные наклонности вновь взыграли в душе распутника. Отличный повод сойтись с девушками давали исповеди и уединённые собеседования, которые он не без умысла ввёл в монастырский обиход. Приведя к себе в келью хорошенькую послушницу, он заводил с ней речь о праматери Еве и о первородном грехе, расспрашивал девушку о её сокровенных помыслах. При этом его руки как бы невзначай касались её нежных рук и плеч. Большинство монашек столь явные намёки похоти прекрасно понимало, а уж опытный развратник Джилиоло по их взглядам и смущённому трепету сразу видел, какая из них готова на большее, а какая, помня о данном ею обете целомудрия, начнёт упираться и оказывать сопротивление. Строптивых он на первых порах оставлял в покое, ища другие способы подступиться к ним. Зато с теми, кто отзывался на его ласки, он не церемонился. Уже при следующей «отеческой» беседе он чуть ли не с первых минут начинал их обнимать и лезть им под подол.

Многие из девушек попали в обитель не по собственному желанию, а волей обстоятельств. Они томились от скуки и однообразия монастырской жизни, и неудивительно, что среди них нашлись такие, кто уступил греховным притязаниям Джилиоло. В своей келье он завёл широкую кровать, покрытую матрацем более мягким, чем полагалось по монастырскому уставу. На ней и происходили его игрища с монашками. Джилиоло нравилось целовать их в самые укромные места, тискать их груди и ягодицы, засовывать палец им в рот и во влажную промежность между ног. В начале любовной игры его обращение с совращённой им девушкой ещё сохраняло видимость нежности и благоприличия, но по мере того, как страсть его разыгрывалась, ласки его становились грубее, а объятия — туже. Вскоре маска обходительности совершенно спадала с его лица, оно хищно искажалось, он мял и кусал обнажённое тело, запускал в него ногти, из его горла вырывался рёв терзающего добычу зверя. Это рёв пугал девушку больше, чем свирепость его ласк, особенно если она была с ним впервые. Она стонала от боли, но её стоны и болезненные содрогания лишь подогревали страсть распутника. Именно в эти мгновения он погружал своё отвердевшее удилище в вожделенную щель…

Как ни удивительно, но многим соблазнённым им нравилось подобное обхождение. Целое лето Джилиоло наслаждался жизнью. Но в начале осени случилось событие, сильно его обеспокоившее. Сандра — высокая стройная семнадцатилетняя девушка, одна из первых отдавшихся ему, почувствовала, что ожидает ребёнка.

Она открылась развратнику, явившись к нему в келью, и со слезами умоляла придумать что-нибудь, что могло бы отвести от неё гнев настоятельницы. Джилиоло в смятении хмурил лоб. Монашкам запрещалось покидать обитель, но сюда наведывались их родственники и люди епископа, так что о беременности Сандры могли узнать в городе. Джилиоло грозили неприятности настолько крупные, что он даже боялся помыслить о них. Ему вспомнился монах, которого за надругательство над юной монашкой публично повесили на главной площади Анконы. Лихорадочно расхаживая по келье, Джилиоло воображал, будто не тот монах, а он сам поднимается на помост с виселицей, и страх ледяными пальцами сжимал его грудь…

Прикидывая разные возможности, он в конце концов утвердился в мысли, что Сандре лучше всего скоропостижно умереть. Причём умереть так, чтобы на него, Джилиоло, не пало и тени подозрения.

Размышляя о том, как лучше всего осуществить задуманное, он вспомнил старинную легенду, которую ему в один из первых дней его приезда сюда рассказал старик ризничий. В подвале монастыря с давних пор существует обширный склеп, куда когда-то, в давние времена, складывали тела скончавшихся горожан. Постоянная прохлада и сухой воздух склепа препятствовали разложению тел, отчего казалось, будто в стенных нишах и открытых каменных гробах вечным сном спят живые люди. Легенда гласит, что однажды в монастырском подвале был похоронен богатый торговец, о котором было известно, что в жизни своей он много грешил. Ночь после его похорон выдалась бурной: над Трапани и окрестностями сверкали молнии, грохотал гром и бушевало море, накатывая на берег огромные валы. В ту ночь сам собой звонил монастырский колокол и в подвале монастыря встали из своих гробов мертвецы. Наутро люди, войдя туда, увидели, что тело греховодника сброшено со смертного одра и растерзано в клочья. Никто не сомневался, что это было сделано руками оживших мертвецов по воле Высших Сил. На богобоязненных жителей Трапани это событие произвело настолько сильное впечатление, что они перестали хоронить в монастырском подвале своих умерших. Между хранилищем и нижнем пределом церкви поставили решётку с железной дверью. Дверь заперли на два крепких замка. В легенду эту настолько уверовали, что к подвальной решётке иногда подходили монахини, чтобы помолиться и испросить у покойников заступничества на небесах.

Легенда о ночи оживших мертвецов натолкнула Джилиоло на поистине дьявольский план. Выведав у Сандры, что никто во всём монастыре, кроме них двоих, не знает о её беременности, он объявил ей, что в одну из ближайших ночей они должны спуститься в подвал и покаяться в грехе перед выбитым там на стене изображением Богоматери. Ночь Джилиоло выбрал бурную, когда на небе носились тучи и волновалось море. В полночь к нему явилась Сандра. Они вдвоём спустились в подвал. Накануне монах выкрал у ризничего ключи от решётчатой двери, так что замки не стали для него преградой. Он отворил их и вместе с девушкой вступил в мрачное жилище покойников. Они двинулись между ниш и открытых гробов, стоявших на каменных постаментах. Колеблющийся огонёк свечи выхватывал из тьмы страшные оскаленные лица покойников. Джилиоло держал Сандру за руку, как бы ободряя её. Перед изображением Богоматери Сандра поставила свечу на пол, опустилась на колени и наклонила свою русую головку.

Джилиоло встал позади неё и чутко прислушался. Ни единого звука не доносилось со стороны распахнутой двери. Монах бесшумно приблизился к дрожащей девушке, рывком откинул с её головы капюшон и вцепился пальцами в хрупкую шею. Хрустнули ломаемые ключицы. По телу несчастной прокатилась судорога. Джилиоло опрокинул её на пол и налёг на неё, не выпуская шеи. Содрогания агонизирующего тела сладостной дрожью отозвались в его чреслах. Ощущение, испытанное им, было новым и неожиданно острым. Помертвелое лицо Сандры запрокинулось, изо рта вырвался хрип. Последняя дрожь умирающей вызвала бурное извержение семени у Джилиоло, этого чудовища в человеческом облике. В исступлении он продолжал сдавливать шею уже мёртвой девушки и, урча, как пёс, грызть её лицо.

Лишь через полчаса, когда труп покрылся ранами от его ногтей и зубов, он отвалился от несчастной и перевёл дыхание. Вытерев о плащ Сандры перепачканные кровью руки, он приступил ко второй части своего сатанинского замысла. Он вытащил из ближайшего гроба лежавшего там мертвеца и опустил его на пол рядом с трупом девушки. Тело покойника он привалил почти вплотную к Сандре. Оскаленные зубы черепа прижал к голому окровавленному плечу, чтобы казалось, будто мертвец кусает девушку, а руку покойника положил на её лицо. Скрюченный высохший палец мертвеца он запихнул девушке в рот, так что этот палец едва не оторвался. Отступив на шаг и полюбовавшись созданной им картиной, Джилионо принялся стаскивать с гробов и извлекать из стенных ниш других покойников и подтаскивать к Сандре, чтобы казалось, будто они тоже участвуют в кошмарной оргии. Он изобразил сцену борьбы двух покойников за обладание интимным органом девушки. Палец одного из них он засунул прямо ей в щель. Череп этого мертвеца был оскален, отчего похоже было, что он улыбается. Это особенно понравилось нечестивцу. Он даже засмеялся, воображая, как оцепенеет от ужаса тот, кто войдёт в склеп и увидит эту страшную картину.

Он кинул на труп Сандры ключи от входа в склеп и бросился прочь из подземелья, оставив дверь распахнутой. Тёмными монастырскими коридорами он прокрался на колокольню. Здесь уже явственно слышались раскаты грома и отдалённый грохот морских валов. Джилиоло вцепился в верёвку колокола и несколько раз позвонил. Когда он спускался по винтовой лестнице, колокол ещё гудел, разливая звук по сумрачным залам и галереям. Никто не видел, как Джилиоло добрался до своей кельи и заперся в ней.

Наутро старик ризничий, обходя подвалы, увидел открытую дверь в усыпальницу и не преминул заглянуть туда. У бедняги едва не помутился рассудок от зрелища, представшего его глазам. Спотыкаясь, он поспешил к настоятельнице. Та не поверила известию об оживших мертвецах, спустилась сама и едва совладала с собой. Всё походило на то, что жуткая ночь, о которой рассказывала старинная легенда, повторилась. Ночью была буря и звонил колокол, хотя монахини, которые каждый день бьют в него, сзывая сестёр на молитву, клялись, что ночью не приближались к колокольне.

Настоятельница послала за Джилиоло. Тот по её просьбе вошёл в склеп. Не пробыв там и двух минут, он вернулся с испуганным видом. Лицинии он сообщил шёпотом, что видел среди мертвецов труп Сандры. Вскоре и сама настоятельница, пересилив страх, могла убедиться в страшной истине. Сандра была грешна, сделала она вывод, и высшие силы руками покойников наказали её.

Случай был до того жуток, что решено было сохранить его в глубочайшей тайне. Джилиоло и ризничий вернули мертвецов на их места. Монахиням они объявили, что Сандра свалилась с лестницы и ударилась головой о камень. Покойную похоронили наскоро, спрятав труп в одной из самых дальних стенных ниш. На дверь склепа повесили новый замок. Один ключ от него настоятельница взяла себе, другой доверила ризничему.

После этого она уединилась в своей келье и не выходила двое суток, беспрерывно молясь, а Джилиоло вскоре после похорон Сандры вызвал к себе черноглазую Лючию и предался с ней самому извращённому блуду.

Во время любовной игры его ни на минуту не отпускали воспоминания об упоительных ощущениях, пережитых им в момент смерти Сандры. И потому он вздрогнул и задохнулся от страсти, когда, покусывая свежие губки и розовые соски Лючии, поглаживая её плечи и грудь, он как бы ненароком обхватил пальцами и сжал её нежную шею. В ту же минуту почти непроизвольно к шее Лючии вскинулась и вторая его рука. Чресла монаха свела сладостная судорога. Ему с такой силой захотелось вновь пережить восторг обладания трепещущим в смертельных мучениях женским телом, что он, не помня себя, навалился на девушку и начал сдавливать её хрупкое горло. Вскоре она забилась под ним в агонии. Её конвульсивные содрогания многократно усилили возбуждение развратника. Он с жадностью приник губами к её кривящемуся от боли рту и продолжал душить, временами легонько отпуская, чтобы продлить сладкую для него дрожь умирающей. Но вот наконец жгучее нетерпение захлестнуло его с такой силой, что ногти впились в кожу на шее жертвы, выдавив пунцовые капли крови и заставив её изогнуться со сдавленным воплем. Сластолюбец захрипел, застонал, жадно впитывая предсмертные мучения девушки и переживая оргазм во много раз более острый, чем тот, который он испытывал во время обычных соитий.

Он ещё долго сжимал безжизненное тело, не в состоянии от него оторваться. С хрустом ломал ключицы, выдавливал глаза, рвал рот, выкручивал соски. В его судорожно дёргающихся пальцах труп постепенно превращался в бесформенный кусок окровавленной плоти.

На его счастье, непогода в окрестностях монастыря затянулась. Дул сильный ветер, тучи со всех сторон обложили небо. Ночью Джилиоло пришлось красться по тёмным монастырским коридорам почти наощупь, неся на плече завёрнутый в плащ труп Лючии. Возле каморки ризничего он задержался. Дверь в неё была не заперта. Он сложил у порога свою страшную ношу и вошёл в каморку. Вслушиваясь в хриплое дыхание спящего, он нашарил ключи и выбрал среди них тот, о котором знал наверняка, что это ключ от решётки склепа.

В усыпальнице Джилиоло, не мешкая, приступил к созданию новой немой сцены. Он уложил труп Лючии поперёк двух гробов, заставив лежащих в них мертвецов вцепиться своими костлявыми пальцами ей в шею и в грудь. Затем он извлёк из гробниц ещё несколько высохших трупов и усадил их вокруг Лючии так, будто мертвецы сошлись для дикого каннибальского пира, главным и единственным блюдом в котором была плоть несчастной девушки. Монах обращался с покойниками как с куклами. Он пересаживал их с места на место по нескольку раз, расправлял их руки и наклонял головы, добиваясь жизненности сцены. Результатом своих трудов он остался доволен. Любой вошёдший в склеп непременно решит, что мертвецов, сладострастно протягивающих руки к обнажённой девушке, вдруг застиг некий роковой миг, не позволивший им вернуться в свои гробы, что онемение напало на них в разгар их страшной оргии и они застыли неподвижными монстрами, призванными напомнить живущим о неведомой и злобной силе, которая правит душами грешников. Тень ада лежала на этом мрачном склепе и его обитателях!

В руку мёртвой Лючии Джилиоло вложил ключ и быстро покинул осквернённую им усыпальницу.

Проснувшись поутру, он был немало удивлён тем, что настоятельница не прислала за ним ризничего. Лишь позднее он узнал, что старик упал в обморок на пороге подземного хранилища. Лициния отправилась его разыскивать и тоже лишилась чувств при взгляде на жуткую картину за решёткой склепа. Джилиоло нашёл обоих простёртыми на полу и с немалым трудом привёл в чувство.

Лициния весь день не могла вымолвить ни слова, настолько велик был её ужас. Только к следующему утру она пришла в себя. Со слезами она упросила брата спуститься в подвал, вырвать тело несчастной Лючии из лап демонов и окропить усыпальницу святой водой. Вместе с Джилиоло она отправила туда трясущегося от страха ризничего.

Коварный монах мог торжествовать победу: Лициния была убеждена, что в склепе поселились бесы, которые похищают молодых девушек, чтобы убить их с неслыханной жестокостью. Отныне все обитательницы монастыря с утра и до позднего вечера должны были читать молитвы, охраняющие от бесов, а ризничий чуть ли не ежечасно отправлялся кропить решётку склепа святой водой. Не довольствуясь этим, Лициния приказала повесить на дверь усыпальницы сразу пять новых крепких замков, наложила на них собственную печать и скрепила для верности подходящей молитвой. Все ключи от них она забрала себе и не расставалась с ними даже во время сна.

Теперь главным предметом её забот сделалось сохранение тайны. О происшествиях в монастырском склепе знали только три человека: она, ризничий и Джилиоло. Ризничий не имел обыкновения покидать святую обитель и с мирянами не общался, так что за него можно было не беспокоиться. Джилиоло дал сестре клятву молчать. Монашки же ни о чём не догадывались, хотя и были встревожены странным недомоганием настоятельницы и постоянно испуганным выражением на её лице. По поводу Лючии им было сказано, что она тяжело заболела и её отправили на лечение в другой монастырь.

На сей раз Джилиоло воздерживался от соитий целых три дня. Но к вечеру четвёртого похотливая плоть вынудила его отправиться в ту часть обители, где находились кельи монашек. Он шёл, машинально перебирая чётки и размышляя, кого бы из монашек осчастливить на этот раз — Клару, Николину или, может быть, Лауренсию?…

Внезапно он остановился. В глубине сумеречного коридора он узрел нечто такое, что заставило его вскрикнуть от изумления. У стены, на которую из зарешёченного оконца падал последний багряный луч, стояла, скромно потупив взор, юная Бьянка в одежде послушницы. Джилиоло мгновенно узнал её нежное личико и золотые кудри, выбивавшиеся из-под надвинутого капюшона!

В последний раз Джилиоло видел её месяц назад во время своего краткого приезда в Анкону. Именно такой запомнилась ему Бьянка, когда он посетил богатый дом её матери, донны Мауриции. Бьянка считалась лучшей невестой в городе. К ней сваталось множество знатных анконцев, сам граф Бальдино просил её руку для своего сына, юного Аверардо. Но донна Мауриция покуда не объявляла своего решения относительно замужества дочери, и к этому её всячески склонял Джилиоло, у которого были свои виды на юную девушку. Распутный монах убеждал почтенную донну, что Бьянка должна посвятить себя Богу и удалиться в монастырь. Задачу Джилиоло облегчало то, что на тайной исповеди донна открылась ему в своём давнем прегрешении, которое случилось с ней ещё во времена её молодости. Заезжий художник вскружил ей голову и она чуть было не изменила с ним своему законному супругу, отцу Бьянки. Донна Мауриция просила Джилиоло назначить ей какую-нибудь епитимью, но монах сокрушённо качал головой, давая понять, что грех слишком тяжек, чтобы можно было отделаться простым отпущением или епитимьей. Донна Мауриция должна принести искупительную жертву Богу, и этой жертвой должна стать её дочь. В конце концов набожная донна согласилась с его увещаниями, сказав, что она смиренная раба Божия и сделает всё, что требует от неё Всевышний. В тот день за обедом у донны Мауриции Джилиоло ел жареную телятину и украдкой поглядывал на золотоволосую Бьянку, скромно сидевшую с вышиваньем. По телу его прокатывалась сладостная истома, когда он воображал девушку в его уединённой келье, испуганную, с глазами, полными слёз. Там, за высокими стенами древней обители, отрезанная от всего мира, она не посмеет воспротивиться его домогательствам…

И вот она здесь, в монастыре! Ошеломлённый Джилиоло обратился к ней с расспросами, и она, робея, не поднимая глаз, дрожащим голосом объяснила ему, что сюда её сегодня привезла мать и сдала на попечение настоятельницы. С нынешнего дня она монастырская послушница и всецело покорна воле матери-настоятельницы и отца Джилиоло.

Лицо распутного монаха расплылось в улыбке, рука сделала нетерпеливое движение и едва не коснулась плеча девушки, однако он тотчас отдёрнул её, понимая, что здесь не место для ласк. Он жестом велел послушнице следовать за ним.

Возбуждение его росло по мере того, как они приближались к его келье, а когда он впустил в неё девушку, вошёл следом и запер дверь на ключ, оно усилилось до такой степени, что он готов был как зверь наброситься на Бьянку, разорвать на ней одежду, кинуть юное тело на кровать и всласть упиться его девственной чистотой.

Однако он совладал с собой и, как истинный гурман оттягивая удовольствие, завёл разговор о том, что Бьянка, будучи его духовной дочерью, должна всецело ему повиноваться и исполнять любые его приказы. Бьянка со смущением прислушивалась к вкрадчивым речам монаха, а когда Джилиоло заговорил о сладости первородного греха, она подняла на него свои большие глаза. В них читалась покорность и немая мольба. Еле слышным шёпотом она спросила, что она должна делать. Задохнувшийся от восторга Джилиоло усадил её рядом с собой на кровать и притянул к себе. Несколько минут он жадно сосал её юный рот, а потом засунул в него свой толстый палец и нащупал им горячий язычок Бьянки. Девушка была настолько потрясена, что не могла пошевелиться. Джилиоло прохрипел ей на ухо, что у него есть другой палец, гораздо более приятный, чем этот. Тот палец она тоже должна взять в рот.

Тиская её и целуя, Джилиоло постепенно снимал с неё монастырское одеяние. Бьянка не сопротивлялась и не издавала ни звука. Обнажив её, распутник замер в восхищении, настолько восхитительной она показалась ему во всей прелести своей девственной наготы! Она сжалась в дрожащий комочек, подобрав под себя ноги. Джилиоло разделся сам, весело похлопал себя по жирному животу и почесал пониже его, пожирая Бьянку похотливыми глазами. Нежнейший златокудрый цветок, о котором он прежде не смел и мечтать, принадлежал ему!

Он обвил бёдрами трепещущего белоснежного птенца; волосатые руки его просунулись у Бьянки под мышками, его ладони стиснули её ещё неразвившиеся груди. Уд монаха, коснувшись нежного тела, стремительно отвердел. Джилиоло бурно задышал и ещё сильнее стиснул несчастную девушку.

В эту минуту где-то далеко за стенами кельи надтреснуто зазвонил колокол. Джилиоло не обратил на него внимание, продолжая предаваться своей преступной страсти. Распалённый уступчивостью Бьянки, монах покрыл её плечи, шею и лицо жадными поцелуями, после чего приподнял её лёгкое тельце и уложил навзничь. Сопя, он раскидал ноги Бьянки в стороны и навалился на неё.

За дверью послышались шаги множества босых ног, но монах не замечал ничего — его пальцы уже нащупали тонкую шею и конвульсивно сдавили её. Волна обжигающей страсти прокатилась по его телу, сознание его помутилось, он заревел, и пальцы его ещё сильнее стиснули горло несчастной. Бьянка судорожно забилась, и в этот момент Джилиоло, испустив сладостный вопль, вонзил в заветную створку свой напрягшийся уд.

Удар колокола прозвучал особенно громко. Щёлкнул дверной запор и в келью вошли молчаливые фигуры в тёмных плащах с надвинутыми капюшонами. Джилиоло даже не повернул в их сторону головы. Он был всецело захвачен своей страстью, которую давали ему болезненные содрогания девичьего тела, лишающегося невинности. Пальцы его ещё крепче сдавили шею Бьянки… Как вдруг дрожь неописуемого ужаса сотрясла всё его существо. Руки его отдёрнулись от создания, которое лежало в его объятиях. Это была не Бьянка! В кровати с ним находился изуродованный труп Сандры!

Это было до того неожиданно, что у Джилиоло не нашлось сил даже для крика. Он попытался отодвинуться от страшной покойницы и с ужасом обнаружил, что его интимный орган застрял в её интимной щели. Створки раковины захлопнулись, защемив его уд. Джилиоло покрылся ледяным потом.

Мёртвая Сандра пошевелилась, бескровная рука приподнялась и дотронулась до Джилиоло, отчего монаха пронзила острая боль, как от прикосновения раскалённым железом. Корчась, он огляделся по сторонам. От тёмных фигур, окружавших кровать, веяло таким ужасом, что впору было завыть волком или лишиться сознания. Но такой милости, как обморок, дано ему не было. Страх растёкся по его телу, переворачивая и прожигая внутренности. Он лежал на трупе, не смея пошевелиться, и лишь вздрагивал и хрипел, когда ледяные пальцы Сандры прикасались к нему.

Мрачные фигуры подошли ещё ближе, и в заметавшемся свете свечи монах узнал высохшие лица мертвецов, поднявшихся из гробов монастырской усыпальницы. Движения их были механическими, словно они двигались, подчиняясь чьей-то незримой, но могущественной воле. Пустые глазницы были устремлены на Джилиоло, щербатые рты скалились в зловещих улыбках, подобных той, которая играла на не успевших ещё истлеть губах убитой Сандры. Среди мертвецов ближе всех к нему стояла Лючия. Её лицо походило на кровавую маску, голова покачивалась, каким-то чудом удерживаясь на переломанной шее, бледные дрожащие руки тянулись к монаху и царапали его ногтями, оставляя на его голом теле кровавые отметины. Мертвецы подняли кровать с Сандрой и Джилиоло и неторопливо понесли сумеречными монастырскими коридорами. Шествие сопровождал неумолкающий колокольный звон.

Все пять замков были сорваны и решётчатая дверь распахнута, когда страшная процессия входила в усыпальницу. Склеп таинственно озарялся огнями множества светильников, появившихся в разных его частях. Гробы, из которых Джилиоло ещё недавно вытаскивал мертвецов, были пусты — их обитатели сопровождали монаха. Покойники, лежавшие в других гробницах, при приближении процессии шевелились и поднимались со своих смертных одров.

Джилиоло сотрясала дрожь. Кровавый пот сочился из каждой поры его жирного тела. Кровать поставили посреди склепа. Мертвецы надвинулись, и в Джилиоло впились сразу несколько десятков костлявых пальцев. Сандра, кривясь в усмешке, схватила его за горло. Лючия острыми, как бритва, ногтями принялась сдирать с него кожу. Джилиоло выл и корчился от боли. Боль была такой, что он, кажется, давно бы уже должен был потерять сознание, но рассудок непостижимым образом продолжал теплиться в нём, заставляя мучиться и терпеть пытку.

Сознание не оставило его даже тогда, когда безжалостные пальцы Сандры проткнули насквозь его горло, а ногти Лючии, вонзаясь в его плоть, добрались до сердца. Объятый болью Джилиоло уже не чувствовал, как ему выламывают суставы, выдёргивают кости, разрывают сухожилия, вытягивают из его пропоротого живота кишки, перешибают нос, выдавливают глаза и прогрызают мошонку. Последний, едва слышный вопль вырвался из его уст, когда Лючия сдавила его сердце, выжав из него кровавые брызги.

Хрип распутника затих, кровавые глазницы обратились к потолку и застыли. Душу Джилиоло, оставившую истерзанное тело, подхватил дьявол и унёс в преисподнюю.

Наутро ризничий, совершая обход, к неописуемому ужасу своему заметил, что решётка подземного хранилища вновь распахнута. Он бросился к настоятельнице. Лициния в смертельном страхе послала за Джилиоло, но того не оказалось в его келье. Тогда настоятельница, взяв икону и кропильницу со святой водой, сопровождаемая ризничим, сама отправилась в подвал. Возле решётки она остановилась и целую минуту стояла как вкопанная, озирая жуткую картину.

Посреди склепа громоздилась красная от крови кровать, на которой лежали разорванные останки. На той же кровати, словно поднятые кем-то из своих гробов и брошенные сюда, лежали трупы погибших ранее монахинь — Сандры и Лючии. Их скрюченные пальцы стискивали кровавую плоть покойника, в зубах были зажаты лоскутья содранной с него кожи. Куски плоти были разбросаны по всей усыпальнице: тут лежала часть руки, там палец, здесь ступня; глазное яблоко откатилось к самой решётке. Страшное посиневшее лицо мертвеца было обращено на настоятельницу. Она узнала в нём Джилиоло.

У Лицинии помутнело в глазах. Отшатнувшись от решётки, она сделала несколько неуверенных шагов и упала без чувств.

Два дня спустя к воротам монастыря подъехал богатый экипаж, запряжённый шестёркой лошадей. В нём находились донна Мауриция и Бьянка, которую богобоязненная синьора, по совету Джилиоло, вознамерилась отдать в монахини. Кучеру пришлось долго стучать в ворота, прежде чем их тяжёлые створки отворились. Показалось морщинистое лицо старухи-привратницы, которая почему-то с испугом уставилась на вышедшую из экипажа донну Маурицию.

Войдя с Бьянкой в монастырский двор, донна огляделась в сильнейшем недоумении. Обыкновенно в это время здесь прогуливаются монахини, а теперь двор был пуст. Непривычная тишина окутывала обитель. Вместо настоятельницы к знатной гостье вышел бледный как полотно ризничий, опиравшийся на палку. В расширенных глазах старика читался ужас, зубы выбивали дробь. Стараясь не встречаться взглядом с донной Маурицией, он объявил ей, что отец Джилиоло скоропостижно скончался, а мать-настоятельница тяжело больна и выйти не может. Монахини не покидают келий и молятся за её здоровье.

— Уж не чума ли у вас? — в ужасе воскликнула донна Мауриция.

— Чума, синьора, — пробормотал ризничий. — Вам лучше уехать отсюда.

Не мешкая ни секунды, госпожа села в экипаж и велела кучеру возвращаться в город. Её решение отдать дочь в монахини немедленно переменилось: почтенная донна вновь обратилась мыслями к предложению графа Бальдини. А Бьянка, которая всю дорогу до монастыря была бледна и задумчива, теперь порозовела и взялась за вышиванье.

Опубликовано в газете «Мисс Икс», 3(7), март 1993 г., под псевдонимом «Джованни Бельфьоре (перевёл с итальянского И. Волознев)».

Новая авторская редакция 2013 г.

БАЛ ПРИЗРАКОВ

Молодой барон Максимилиан фон Коуниц пришпоривал коня, стремясь до наступления темноты добраться до развалин Вратиславского замка. Сгущались тучи, и с ними ещё быстрее надвигались вечерние сумерки, придавая горам зловещий вид. Вершины ещё озаряло закатное золото, а лесистые низины были уже тонули в глубокой тени. Неширокая дорога тянулась по склону, то и дело сворачивая, ныряя в лощины и поднимаясь на взгорки. Наконец после очередного поворота показались руины с тремя высокими, чудом сохранившимися башнями, которые казались уродливой трёхпалой кистью, занесённой над долиной.

Сердце юноши сжалось от недобрых предчувствий. Верный данному себе обещанию проникнуть в замок непременно сегодня ночью, он одновременно и боялся, и уповал на чудо, которое, согласно предсказанию, ожидало его на этих развалинах. Уставший конь еле шагал. Максимилиан то и дело привставал в седле и озирался по сторонам. При каждом звуке его рука непроизвольно ложилась на эфес шпаги: в окрестностях замка обитала банда разбойников, встреча с которыми не сулила ничего хорошего. Но Максимилиан готов был драться. На крайний случай у него был припасён увесистый кошелёк с золотом, который, как он надеялся, не хуже шпаги проложит ему путь к замку.

Поравнявшись с выступающей скалой, Максимилиан услышал короткий свист. Ещё не успев понять, в чём дело, он почувствовал, как плечи его захлестнула брошенная кем-то петля. Он рванулся, но тот, кто находился на скале и кого Максимилиан в первый момент не заметил, дёрнул верёвку. Жеребец испуганно заржал, поднялся на дыбы, а потом поскакал вперёд. Максимилиана вырвало из седла.

Оказавшись на земле, он выхватил нож и перерезал петлю, а когда поднялся на ноги, обнаружил, что невдалеке какой-то человек в дырявом кафтане ловит его коня. С выступа скалы спрыгнул второй злодей. Максимилиан обнажил шпагу и с угрожающим видом двинулся на него, но тот поспешил отступить. Тогда Максимилиан бросился отбивать коня. В эту минуту раздались приближающиеся голоса и крики. Барон оглянулся. Среди уступов и нагромождений глыб замелькал свет факелов и вскоре показалась группа бородатых мужчин, спускавшихся по крутой тропе. Едва взглянув на них, Максимилиан понял, что это и есть те самые разбойники, о которых он слышал в горных селениях.

Гордость не позволила Максимилиану показать им спину. Он ждал их выпрямившись, с обнажённой шпагой.

Впереди выступал плечистый бородач с чёрной повязкой на глазу. Остановившись перед Максимилианом, он жестом заставил своих товарищей остановиться. Его уцелевший глаз азартно блестел, оглядывая юношу с головы до ног.

— Этот малый осмелился достать шпажонку? — Разбойник засмеялся, предвкушая забаву. — А ведь он вызывает меня на поединок, клянусь потрохами!

И он не торопясь извлёк из ножен свою шпагу, раза в полтора длиннее шпаги барона.

Его гогочущие сообщники разбежались, перекрывая юноше путь к отступлению. Вскоре они образовали широкий круг, в центре которого оказались Максимилиан и их одноглазый предводитель.

— Известно ли тебе, что всех, кто вторгается в наши земли, ожидает смерть? — спросил одноглазый, направив острие шпаги на Максимилиана.

— Известно, — мрачно ответил барон. — Но, видит Бог, я не ищу её.

— Я, конечно, проткну тебя, — продолжал разбойник, — но чтобы моя победа была не столь лёгкой, я дам тебе надежду: если ты через четверть часа после начала нашего поединка всё ещё будешь жив, то я отпущу тебя с миром, хотя и придётся конфисковать твою лошадь и кошелёк. Но если за это время я успею сделать дырку в твоей груди, то не обессудь!

И с этими словами он сделал выпад.

Максимилиан едва успел уклониться. Клинок просвистел в нескольких дюймах от его плеча. Одноглазый удовлетворённо хмыкнул: противник не был новичком в фехтовании.

Максимилиан скинул плащ и сорвал с головы треуголку. Парировав новый удар одноглазого, он стремительно отскочил в сторону и сделал встречный выпад. Клинки скрестились. Яростная ухмылка исказила лицо разбойника. Он усилил натиск, но Максимилиан хладнокровно уклонялся и отступал, понимая, что в ближнем бою противник получит преимущество благодаря своей медвежьей силе и более тяжёлой шпаге.

Разбойник не был бы так самоуверен, если бы знал, что в бытность свою в Париже юноша не только посещал лекции в Сорбоннском университете, но и брал уроки фехтования у виконта де Сент-Эмлера, лучшего шпажиста при дворе Людовика XV. Уроки этого дуэлянта и пропойцы не раз оказывали Максимилиану хорошую услугу. Пригодились они и теперь.

Коронный обманный манёвр де Сент-Эмлера, завершившийся молниеносным выпадом, едва не оказался для одноглазого роковым: клинок свистнул в дюйме от его шеи. Разбойник свирепо выругался, сбросил плащ и взялся за эфес обеими руками. Ему уже было не до веселья. Максимилиан, увернувшись от его рассекающей воздух шпаги, рванулся вперёд, лезвия скрестились и противники сшиблись телами. Высвобождая шпагу, Максимилиан с силой оттолкнул одноглазого. Тот не удержал равновесие и рухнул; его шпага, вырванная из рук, отлетела в сторону.

Максимилиан приставил острие клинка к его горлу.

— Стой, незнакомец! — раздался вдруг властный голос.

От группы разбойников, наблюдавших за поединком, отделился высокий широкоплечий человек с густой копной чёрных волос и с седеющей бородой, являвшей разительный контраст с его моложавым живым лицом. На нём был потёртый зелёный камзол с серебряными галунами, в руке он держал большой двуствольный пистолет.

— Зигмунд побеждён и ты вправе его прикончить, — продолжал седобородый разбойник. — Но знай, что в ту же минуту умрёшь и ты. Поединок у вас был честным, а потому я предлагаю тебе сделку. В обмен на жизнь Зигмунда я оставлю тебе твою. Мало того — ты получишь своего коня и останешься при своих деньгах! Это говорю тебе я, Гроцер, предводитель этих добрых людей!

В душе Максимилиана вспыхнула надежда. Этот Гроцер, как ему рассказывали сведущие люди, придерживался некоторых принципов чести. Не раз случалось, что он отпускал своих пленников и даже возвращал им деньги. Юноша отвёл острие от горла одноглазого, отступил на шаг и вложил шпагу в ножны.

— Полагаюсь на твоё слово, — проговорил он. — Пусть мне вернут коня. Мне необходимо сегодня ночью быть в замке.

Услышав это, разбойники умолкли. Все лица обратились на юношу. Некоторые посмотрели на него с любопытством, другие с испугом. Кто-то украдкой перекрестился. Даже Зигмунд, ещё не успевший подняться с земли, выпучил на Максимилиана свой единственный глаз.

— Сегодня? — Гроцер нахмурился. — Почему именно сегодня?

— Я должен попасть на бал призраков.

— Ты ищешь смерти, несчастный, — молвил главарь.

— Я готов к ней, — ответил Максимилиан.

Гроцер прошёлся, в задумчивости теребя бороду. Внезапно он остановился перед юношей.

— Будь по-твоему. В замок я тебя пропущу. В конце концов, это не такая уж высокая цена за жизнь моего верного Зигмунда. Эй, молодцы! — Обернулся он к сообщникам. — Надвигаются тучи, поэтому поторопимся! Подведите нашему гостю его коня.

Во взглядах разбойников, бросаемых ими на Максимилиана, и в их обращении с ним сквозило уважение. В поединке он проявил себя достойно. Даже над его одноглазым противником, против обыкновения, никто не подтрунивал, лишь рыжий детина с серьгой в ухе кисло кривил физиономию:

— Наш Зигмунд не смог справиться с мальчишкой, надо же, кто бы мог подумать…

Максимилиан подобрал с земли плащ и треуголку, вскочил на своего жеребца. Подвели коня и Гроцеру.

— Вперёд! — крикнул главарь, устроившись в седле. — Мы должны успеть, пока нас не вымочил ливень!

Люди кто пешком, кто на конях двинулись к замку, растянувшись на дороге.

Впереди покачивались в сёдлах Гроцер и Максимилиан.

— Значит, правду говорят, что раз в году на башнях Вратиславского замка собираются привидения? — поинтересовался Максимилиан у главаря.

— Правду, — с неохотой отозвался Гроцер, который явно не был расположен разговаривать на эту тему.

— И вы видели их? — не унимался юноша.

— Нет, — Гроцер угрюмо смотрел перед собой. — Призраки слетаются только на самые верхушки башен, а мы живём в подвалах, потому что туда боятся сунуться жандармы… Им ведь тоже известны страшные истории о привидениях Вратиславского замка… — Он вдруг расхохотался, оскалив гнилые зубы. — Поселиться во Вратиславском замке — это отличная идея, лучше некуда! Живём под крылышком у привидений, как у Христа за пазухой!

— Стало быть, вы даже не сделали попытки увидеть их бал?

— А к чему это нам? Хотя, конечно, в первое время находились среди нас смельчаки, которые поднимались на башни в ночь бала. Ни один из них не вернулся… Бал призраков — это зрелище не для глаз смертного… — Гроцер покосился на своего молодого спутника. — Впрочем, ты можешь полюбоваться на бал издали, вместе с нами. Нынешней ночью верхушки башен озарятся небывалым сиянием…

— Нет, я поднимусь на башню, — ответил Максимилиан твёрдо.

— Хочешь испытать храбрость? — Гроцер усмехнулся. — Или тебя одолевает любопытство?

— Ни то и не другое, — ответил барон и умолк.

Замолчал и Гроцер.

Кони неспешно несли их по неровной дороге, едва заметной в быстро сгущавшихся сумерках. На всадников надвигалась громада горы с тремя башнями на вершине.

Под мерный стук копыт Максимилиан задумался. Ему вспомнилось морщинистое лицо старой прорицательницы, её выцветшие глаза, трясущиеся руки, простёртые над кипящим котлом. Паутина и мрак царили в одинокой хижине. Максимилиан много дней разыскивал её в горах, руководствуясь указаниями пастухов. Ведунья, выслушав его, заварила в котле какое-то зелье, долго перемешивала, а когда над котлом стал подниматься едкий жёлтый пар, ввела в его клубы свои руки и заговорила так, словно не она, а кто-то другой вещал её шамкающим ртом.

«Ты встретишься со своей погибшей возлюбленной…» — с усилием произнесла она.

«И что же? Продолжай!» — поторопил её Максимилиан.

«Ты встретишься с ней на бале призраков во Вратиславском замке, и тогда свершится месть… Ты покараешь убийцу…»

Юноша наклонился к ней. Пар от варева разъедал ему глаза.

«Свершится месть? — переспросил он. — Но как это произойдёт? Преступник будет на балу? Он что — призрак? Не может быть! Луизу убил живой человек, из плоти и крови!»

«На бале призраков ты отомстишь убийце своей невесты», — повторила старуха.

«Скажи хотя бы, по каким приметам я распознаю его?»

«Поторопись, сударь, во Вратиславский замок. В Иванову ночь ты должен быть на его башне, если хочешь соединиться со своей суженой…»

Старуха со стоном отпрянула от котла и без сил опустилась на пол.

«И это всё?»

«Всё».

«Странное пророчество, — молвил юноша после долгой задумчивости. — Я должен отправиться во Вратиславский замок, чтобы на бале призраков отомстить убийце своей невесты и соединиться с ней…»

«Я повторила то, что мне нашептали духи земли и подземных вод, а им дано прозревать будущее, — ответила ведунья. — Больше я ничего не могу для тебя сделать».

Разыскивая дорогу к Вратиславскому замку, Максимилиан слышал от людей только одно: это самое страшное место в Карпатских горах. В его башнях обитают привидения, а в подвалах нашли себе приют разбойники. Но главное — раз в году туда на свой бал слетаются отвергнутые небом души грешников, влачащие своё жалкое существование на старых заброшенных кладбищах, в лесах, болотах и древних замках. Все встречные уговаривали барона оставить саму мысль о Вратиславском замке, но он был непреклонен. Вера в пророчество давала ему силы бороться со страхом и не думать о смерти. Когда же в его душу закрадывалось сомнение, он упрямо твердил себе: «Я попаду на бал призраков чего бы мне это ни стоило, и пусть свершится воля небес. Жизнь опостылела мне после гибели Луизы!»

… Пронзительный свист заставил его вздрогнуть и выпрямиться в седле. Задумавшись, он не заметил, как они с Гроцером подъехали к крепостной стене. На низкой надвратной башне горели факелы и виднелись бородатые головы разбойников, высматривающих на дороге своего главаря.

Гроцер издал ответный свист, и подъёмный мост со скрежетом пополз вниз. По нему процессия переехала через ров, наполовину заваленный мусором, и втянулась под арку башни.

На замковом дворе, засыпанном обломками и поросшем травой, горели костры, возле них сидели разбойники в драных сюртуках и их пёстро одетые женщины. Кто-то готовил нехитрую еду, другие играли в карты. Гроцер спешился. Максимилиан последовал его примеру.

— Прими у его благородия коня, — приказал Гроцер подбежавшему подростку. — Скакун ему больше не понадобится.

Разбойники заухмылялись, услышав эти слова. Максимилиан и бровью не повёл.

— Заодно пусть отдаст кошелёк! — оскалил зубы рыжий бандит с серьгой. — Всё равно за золото он не купит расположения привидений!

— Заткнись, Дремба! — перебил его Зигмунд. — У тебя только одно золото на уме. Зачем оно тебе? В твоих руках оно как вода: всё спускаешь в карты да тратишь на баб!

— Считай, что он уже мертвец! — не унимался Дремба. — На том свете золотишко ему не понадобится!

Гроцер властным жестом заставил людей умолкнуть.

— Дремба прав, — сказал он Максимилиану. — На башне тебе, сударь, деньги ни к чему. А если ты возьмёшь их с собой, то и нам они не достанутся. Никто из нас не пойдёт туда, чтоб забрать их. Твоё тело будет лежать там, пока не рассыплется в прах. Так что отдал бы ты нам свой кошелёк. Клянусь Пресвятой Богородицей, заступницей нашей, если случится чудо и завтра ты явишься перед нами живой, то я верну тебе его в целости.

Максимилиан молча вынул из кармана кошелёк и передал главарю.

— Могу я всё-таки узнать причину твоего желания попасть на бал призраков? — Гроцер пристально посмотрел на молодого человека. — Старинное предание гласит, что на празднестве привидений можно многое узнать. Например, своё будущее, или места, где спрятаны клады… Лет пять назад здесь объявился один чудак, который хотел выведать у призраков тайну философского камня… — Гроцер усмехнулся. — Мы пропустили его на башню и с тех пор больше не видели… Ты, наверное, тоже хочешь что-то узнать у них?

— Мне было предсказано, что сегодня ночью призраки помогут мне отомстить убийце моей невесты, — ответил барон.

Разбойники удивлённо зацокали языками, подступили к Максимилиану ближе. Некоторые потребовали, чтобы он рассказал свою историю.

— Это произошло два месяца назад в глухом лесу в окрестностях моего карпатского поместья, — заговорил Максимилиан. — Мы с Луизой обручились ещё в Париже. Там же мы рассчитывали пожениться, но внезапная болезнь моего отца заставила меня спешно выехать на родину. Я рвался назад, в Париж, где меня ожидала невеста, но болезнь отца затянулась, и Луиза, которая горячо любила меня и тяготилась нашей разлукой, согласилась приехать сюда и венчаться в нашей сельской церкви… Я узнал о случившемся поздно вечером от её кучера и лакея. Смертельно перепуганные, они пешком добрались до моего дома. В лесу на карету напал дерзкий и злобный разбойник, он с первого же выстрела наповал уложил одного из лакеев, ударом сабли ранил кучера и обратил в бегство второго лакея… Луиза оказалась в руках этого грязного животного… — Голос Максимилиана задрожал, рука непроизвольно сжала эфес шпаги.

— И ты его, конечно, не нашёл, — предположил Гроцер.

— Ночь была темна, а лес велик, — мрачно ответил юноша. — Я и мои люди искали убийцу несколько дней, но он как в воду канул… В брошенной карете я нашёл тело моей невесты… Злодей унёс с собой то немногое, что было у неё, он не постыдился даже сорвать с неё золотую цепочку с жемчужным медальоном в форме трилистника — мой подарок в день нашей помолвки… Одна старая ворожея сказала мне, что привидения, которые сходятся на свой бал во Вратиславском замке, помогут мне найти убийцу. Предчувствие говорит мне, что её слова сбудутся.

— Опомнись! — взвизгнул Дремба. — Не поднимайся на башни! Ты погибнешь среди привидений! Они убьют тебя, высосут твой мозг, выколют глаза!

— Разорвут на части, утащат в преисподнюю… — подхватила толпа.

— Они правы, тебе лучше остаться здесь, — сказал Гроцер. — Подниматься на башни в такую ночь — это чистое безумие!

Но юноша отрицательно качал головой.

— Не пускайте его! — голосил Дремба. — Разве вы не видите, что он сумасшедший?

— Пусть идёт, коли так хочет! — рявкнул Гроцер, перекрывая его крики. — Я дал ему слово!

— Благодарю вас, — ответил Максимилиан с учтивым поклоном.

— Ну, чего глаза вылупили? — обернулся Гроцер к собравшимся. — Надвигается гроза, быстрей рассёдлывайте лошадей и уводите их в подвалы! А тебе, сударь, — сказал он Максимилиану, — надо бы поторопиться, если хочешь до наступления полуночи подняться на вершину одной из этих башен.

— Да, я иду, — барон решительно сорвал с себя плащ и бросил на землю. — Прощайте и молитесь обо мне.

И он направился к зияющему чернотой входу в центральное здание. Неожиданно перед ним встал Зигмунд с горящим смоляным факелом.

— Если тебе так охота совать голову в пасть к сатане, то я могу проводить тебя до второго этажа, — предложил разбойник.

Гроцер присвистнул от изумления.

— Эй, Зигмунд, ты хочешь идти туда?

— Я покажу ему дорогу до нужной лестницы, — отозвался одноглазый. — Там целый лабиринт коридоров, в нём можно проплутать всю ночь и так и не найти путь на башню. Тем более призраки начнут слетаться только в полночь, а я к тому времени успею вернуться назад.

— Ну, как знаешь, — Гроцер повернулся и зашагал к кострам. Его товарищи гурьбой поспешили за ним.

Молодой барон с признательностью посмотрел на Зигмунда.

— Вы великодушный противник, — сказал он.

— Я не шутя намеревался заколоть тебя, сударь, и вправе был ожидать от тебя того же самого, — возразил одноглазый. — Но ты сохранил мне жизнь. Так что, за мной должок… Однако поспешим, — он озабоченно посмотрел на небо. — Тучи сгустились…

Дождь хлынул, едва они ступили под своды замка. В спины им ударил резкий порыв ветра с холодными каплями. Осторожно двигаясь за своим спутником, Максимилиан различал в колеблющемся свете факела очертания выщербленных колонн и сводчатые арки, за которыми начинались галереи, уводящие во мрак.

Снаружи слышался всё усиливающийся шум дождя. Внезапно под потолком раздался пронзительный писк, что-то захлопало, путники невольно втянули головы в плечи и, проследив направление удалявшегося звука, увидели в слабо освещённом дверном проёме силуэт вылетающей из здания летучей мыши.

— Тьфу, напугала, проклятая, — Зигмунд передёрнул плечами. — Никогда не вхожу сюда вечером, — он двинулся вдоль растрескавшейся стены. — Только днём, когда в окна светит солнце и со мной друзья… Говорят, последний владелец замка, князь Богуслав, где-то здесь припрятал золото…

— И вы его искали?

— Да, но нашли всего одну серебряную монету, которую потом пришлось выкинуть. Она принесла несчастье нашедшему её человеку… Всё, что здесь лежит — проклято и заколдовано, ни к чему не прикоснусь, даже к груде драгоценностей, если она вдруг попадётся… И тебе не советую…

Свет факела падал на столбы, с которых облетела штукатурка; за столбами показывались входы в какие-то галереи; временами попадались лестницы, одни из которых круто взбегали вверх, другие уводили вниз, в мрачные подвалы, откуда до слуха Максимилиана долетали какие-то странные, навевавшие жуть звуки.

Зигмунд покосился на своего спутника.

— Что, сударь, ещё не передумал?

— Нет.

— Вон та лестница приведёт тебя на башню, — разбойник факелом показал куда-то на дальний конец просторного захламлённого помещения.

Но Максимилиан, сколько ни вглядывался в темноту, ничего не мог разглядеть.

— Так уж и быть, пройду ещё немного, — сказал Зигмунд, поколебавшись.

— Я думаю, до наступления полуночи нам нечего опасаться, — заметил юноша.

— Плохо ты знаешь Вратиславский замок, — ворчливо отозвался его спутник. — Доводилось ли тебе слышать о призраке жены князя Богуслава? Этот призрак зовётся Лиловой Дамой… Говорят, князь свою жену тайно замучил и убил, и с тех пор она бродит здесь по ночам… — Подняв повыше факел, разбойник стал подниматься по осыпающимся ступеням. — А ещё говорят, что князь пытал своих узников, наслаждаясь их предсмертными муками. Души многих из них не нашли успокоения и появляются здесь в образе светящихся фигур…

— Ты видел кого-нибудь? — спросил Максимилиан.

— Мы все видели. Тут по ночам в окнах иногда появляются белые фигуры… Но эти привидения безвредны. Они суть души замученных, тела которых не погребены и не отпеты по церковному обряду… А есть и другие привидения — души отринутых Господом за их страшные грехи. Вот они-то и слетаются сюда в Иванову ночь! Эти греховодники и после своей смерти творят зло. Плохо приходится тем, кто встречается с ними… Встреча с такими привидениями сулит скорую смерть… — Зигмунд понизил голос. — Понял теперь, на что ты идёшь?

— Мне уже всё равно, — отозвался юноша. — Я выбрал свою судьбу.

Они поднялись по лестнице и двинулись по низкой сводчатой галерее, с которой открывался вид на нижние помещения.

— Князь Богуслав после смерти не нашёл покоя и стал одним из отвергнутых, приносящих зло призрачных созданий, — говорил разбойник. — Его дух остался в замке и стонет по ночам, испытывая адские муки… Наследники Богуслава продали замок, но новые владельцы прожили здесь недолго. Призраки выжили людей… Замок опустел… А лет пятнадцать назад здесь появились мы…

— И не побоялись привидений?

— Сначала боялись, конечно. Но у нас не было выбора. За нами по пятам шёл целый полк солдат. Призраки, а вернее, дурные слухи о Вратиславском замке, спасли нас… Австрийский полковник оказался трусом, он и слышать не хотел, чтобы войти в замок. Его отряд расположился в долине, отрезав нас от дорог… Он надеялся, что голод заставит нас сдаться… Осада продолжалась почти целый год, но мы выдержали. В замке есть вода, а окрестные горы поставляли нам фазанов и диких коз. В конце концов австрийцы ушли, а мы так привыкли к этим подвалам, что остались в них… И в этом есть смысл. Едва ли сыщется жандарм, который осмелится сунуть сюда нос…

Он умолк и остановился. Галерея привела их в просторную захламлённую залу с высоким потолком, до которого едва доставал свет факела. Залу по периметру огибал сводчатый коридор, отделённый от неё колоннадой.

— До этого места рискуют добираться только Гроцер, я да ещё двое-трое наших людей, и то днём, — шёпотом сообщил Зигмунд. — Потому что чем дальше идёшь по этим чёртовым галереям, тем больше риск встретиться с каким-нибудь призраком…

Они вздрогнули, услышав звук, похожий на стон.

— Это ветер, — проговорил Зигмунд, едва разжимая зубы от страха. — Дальше тебе придётся идти одному.

— Спасибо и на этом. Сам бы я ни за что не нашёл путь сюда…

Максимилиан достал заранее припасённую свечу и зажёг её от факела.

Не успел огонёк на фитиле разгореться, как Зигмунд со сдавленным воплем отпрянул. Его дрожащая рука показывала куда-то в темноту. Максимилиан всмотрелся в ту сторону и заметил вдалеке за колоннами пятно бледно-лилового света. Оно медленно двигалось, перемещаясь от колонны к колонне.

— Лиловая Дама… — прошептал разбойник, пятясь. На его лице выразился ужас. — О, Боже!..

— И вон там тоже что-то светится… — Максимилиан показал направо. — И ещё там…

— Это призраки… Призраки Вратиславского замка… — Зигмунд, с вытаращенными от страха глазами, озираясь, отступал к лестнице. — В эту ночь они тут все появились… Бежим, сударь!

— Нет, — ответил молодой барон нарочито громко, превозмогая нахлынувший ужас. — Так где, говоришь, та лестница, что ведёт на башню?

— Если хочешь попасть наверх, то тебе придётся пройти мимо Лиловой Дамы, — проговорил разбойник торопливо. — Сейчас Дама стоит как раз там, где лестница… Единственная лестница, которая ведёт на башню… И ты пойдёшь, не побоявшись привидения? Выкинь из головы свою блажь! Бежим, если хочешь остаться в живых!.. — Его факел мелькал уже на ступенях лестницы, голос становился всё тише.

Порыв ужаса качнул было Максимилиана вслед за ним, но в следующее мгновение он опомнился. Бледное лицо Луизы мелькнуло в его отуманенном сознании, вспомнилась ужасная картина, увиденная им на лесной дороге: карета с распахнутыми дверцами, бездыханное тело его любимой… Юноша выше поднял свечу и двинулся навстречу привидению.

Удаляющийся свет факела какое-то время ещё мелькал позади и вскоре исчез окончательно. Смолк и звук шагов убегавшего разбойника. Темнота как будто сгустилась ещё больше. Свет свечи едва дотягивался до ближайших колонн.

По мере того, как Максимилиан подходил к призраку, тот таял, и когда юноша добрался до узкой изгибающейся лестницы, уходившей вверх, привидения уже не было.

Максимилиан начал подниматься. Свет свечи дрожал на кирпичных стенах и каменных ступенях. Кое-где в стенах попадались окошки, похожие на бойницы. Из них на лестницу врывался блеск молний и залетали порывы ветра с дождём. Максимилиану приходилось прикрывать огонёк рукой.

Одолев лестничный марш и пройдя заваленную обломками площадку, он вступил на следующую лестницу. Здесь до его слуха донеслось слабое журчанье. Максимилиан вдруг обнаружил, что навстречу ему по ступеням текут ярко-алые струи. Он похолодел. Несомненно, это была кровь! Журчанье усилилось, и вскоре уже не струи, а целые ручьи перекатывались со ступени на ступень. Сапоги юноши были в крови по самую щиколотку, страх душил его, но он продолжал подъём.

Лестница привела в просторную залу, где кровью был залит весь пол. Залу озаряли молнии, свет которых врывался через широкие проломы в стенах. Юноша замер на пороге, поражённый представшим ему зрелищем. Посреди залы на постаменте возвышался широкий чёрный гроб без крышки. В нём бурлила и пенилась кровь, переполняя его и переливаясь через края, словно в его чреве бил какой-то адский родник. Постамент окружали четыре коленопреклоненные фигуры в тёмных плащах с капюшонами, низко надвинутыми на лица. Фигуры опирались на золотые жезлы с наконечниками в виде собачьих и вороньих голов. Не обращая внимание на струящуюся вокруг кровь, они стояли неподвижно, подобные безмолвным стражам. Ни один из них не пошевелился, когда в залу со свечой вошёл Максимилиан. Зато сильнее забила кровь из страшного гроба, кроваво-красные волны с плеском начали рушиться на пол, разбиваясь в брызги.

Справившись с оторопью, юноша двинулся к двери, находившейся в противоположном конце залы. За ней виднелась ещё одна лестница.

Он шёл вдоль стены, обходя гроб. Уже выйдя из залы, он не удержался и ещё раз взглянул на страшную домовину. Из наполнявшей её крови медленно поднималось что-то тёмное и невыносимо жуткое. Больше всего оно походило на большую голову, только не человеческую, а змеиную, хотя Максимилиан не мог её как следует рассмотреть в полумраке. Однако ему определённо казалось, что он различает блестящие глаза чудовищного демона, неотступно следившие за каждым его движением.

Внезапно из крови выпросталась чёрная когтистая рука и легла на край гроба. Зашевелились и фигуры в плащах. Не дожидаясь, когда они поднимутся, Максимилиан с гулко бьющимся сердцем бросился вверх по ступеням. Зала со страшным гробом осталась позади и плеск льющейся крови потонул в грохоте ливня за стенами.

Лестница изгибалась, идя по периметру башни, сотрясавшейся от оглушительных раскатов грома. Метался свечной огонёк, грозя потухнуть. Над головой юноши проносились летучие мыши…

Наконец он вступил в последнюю, верхнюю залу. Полночь ещё не наступила и потому, наверное, в зале не было и намёка на присутствие привидений. В больших островерхих окнах темнели струи дождя. Три дверных проёма выходили на узкий балкон; перила давно обрушились и площадка балкона обрывалась многометровой пропастью. Эхо громовых раскатов перекатывалось под купольным сводом. Ветер дул из всех дверей, окон и проломов. Тщетно Максимилиан старался уберечь огонёк свечи: заметавшись, он потух. Но спустя минуту юноша обнаружил, что и света зарниц довольно, чтобы обозревать всю залу до самых отдалённых окон.

Страх, пережитый им в нижней зале, ещё не совсем покинул его. Сердце стучало как молот, руки дрожали. Максимилиан переходил от окна к окну, заглядывая в них.

Дождь редел. Тучи относило в сторону, гром ворчал глуше; зарницы ещё продолжали мелькать, но уже не так яростно и ярко. Кое-где в разрывах туч показались звёзды. На их фоне соседние башни виделись уже совершенно отчётливо. Зала, где оказался Максимилиан, находилась вровень с их вершинами. Внизу различались замковые строения и крепостная стена, а ещё дальше открывалась величественная панорама горных вершин.

Вглядываясь в звёздный сумрак, Максимилиан заметил вдали приближающиеся к замку с разных сторон лёгкие, слабо светящиеся облачка. Эти мерцающие сгустки света породили сильную тревогу в душе юноши. Он отошёл в глубину залы, остановился у ниши и со страхом стал смотреть, как в залу из окон, проёмов и балконных дверей влетают десятки бестелесных созданий, словно сотканных из тусклого струящегося света. Опускаясь на пол, они тут же обретали человеческие формы. Странные, лёгкие, прозрачные, как водоросли, издали похожие на цветные расплывчатые пятна, они принялись неспешно расхаживать, кланяться друг другу и заводить беседы. Пришельца они, похоже, не замечали. Призрачные дамы и кавалеры проходили совсем близко от оцепеневшего от ужаса юноши и не поворачивали в его сторону головы, а если и взглядывали на него, то как на стену, как будто его и не было здесь.

Обретшие призрачную плоть духи являли собой как бы воздушные слепки людей разных возрастов и по-разному одетых. На иных была одежда, какую носили в глубокую старину; на других Максимилиан узнавал наряды своего времени — длиннополые сюртуки, кружевные жабо и треуголки. Встречались и вовсе обнажённые привидения, среди них особенно много было молодых женщин, поражавших красотой. Однако, вглядываясь в прекрасные черты их застывших лиц, юноша замечал в них что-то ведьмовское, отталкивающее.

В страхе и растерянности он ждал, что будет дальше. Согласно пророчеству, призраки должны помочь ему отомстить. Но как? Убийцу притащат прямо сюда, чтобы Максимилиан мог расправиться с ним, проткнув его шпагой? Или, быть может, злодей успел умереть и его дух где-то здесь, в толпе привидений?

А тех всё прибывало. Под сводами прокатывалось эхо голосов, похожих на шелест сухой листвы. Возле Максимилиана задержалась пара: пожилой мужчина в старинной одежде с круглым стоячим воротником, с мечом на поясе, и высокая дама в длинном платье, струившемся за ней по полу.

— … Сегодня единственный день в году, когда можно отдохнуть от мук, которые мы терпим каждый день, — услышал юноша голос дамы. — Я едва дождалась его.

— Так давайте пользоваться этими недолгими минутами и веселиться! — воскликнул старик. — Когда, наконец, зазвучит музыка?

— Да, почему нет музыки? — подхватила дама. — Я хочу танцевать и забыть обо всём, а больше всего — свою жизнь, в которой я отправила на тот свет пятьдесят пять человек…

— Всего-то? — Кавалер улыбнулся и галантно приложился к её руке. — Это сущие пустяки, смею вас уверить.

— Пустяки, а приходится терпеть такие страдания! Весь год мне не дают забыть об этом… И что досаднее всего — тот, кого мне нужно было умертвить в первую очередь, скончался своей смертью!

— Понимаю вас, сударыня. И мне, в бытность мою человеком, тоже не удалось добраться до некоторых своих врагов… Вы, как порядочная женщина, использовали яд?

— Разумеется. Но одного я задушила подушкой… Это был мой муж.

Кавалер расхохотался.

— А я свою благоверную утопил в пруду!..

Пара удалилась, но через минуту вблизи Максимилиана прошествовали полуголая красотка и рыцарь, с ног до головы закованный в железо. Почти повиснув на руке своего кавалера, девица жеманилась и хихикала.

— Я завлекала гостей в уединённую комнату таверны, — рассказывала она, поводя голыми плечами. — Мужчины все такие глупые… Покажи им обнажённую грудь, и они побегут за тобой очертя голову хоть в преисподнюю…

— В своё время я и сам не прочь был пуститься вдогонку за хорошенькой козочкой! — прогудело из похожего на ведро шлема. — Но мне недосуг было этим заниматься, ведь я воин, мне надо было убивать врагов моего государя, вспарывать им животы, протыкать глаза, резать горла. Ты не представляешь, милочка, какое это наслаждение — запустить руку поглубже в свежую рану и мять, давить, вытаскивать наружу ещё горячие внутренности…

— А в той комнате моих захмелевших поклонников поджидал хозяин таверны с длинным ножичком, — хихикала красотка. — Он прятался в шкафу и выскакивал в тот момент, когда мой воздыхатель, забыв обо всём, набрасывался на меня и сжимал в объятиях… Кстати, мой хозяин тоже здесь… Не желаешь с ним познакомиться?…

Они удалились и голоса их смешались с шелестом других голосов. Внезапно всё заглушила музыка, зазвучавшая неизвестно откуда. Невидимые скрипки, флейты и арфы заиграли менуэт, и призраки оживились. Часть их отошла к стенам, освободив пространство в центре залы, другие построились попарно в ряд и двинулись в танце. Сколько Максимилиан ни оглядывался, он нигде не мог найти музыкантов; музыка, казалось, звучала отовсюду, наполняя собой воздух.

Он оказался в самой толпе привидений. Они его по-прежнему не замечали, зато отчётливее стали слышны их голоса и обрывки разговоров, которые теперь доносились до него со всех сторон.

— …Ты хоть изредка вспоминаешь меня, свою милую, обожаемую Бертольду? — томным голосом спрашивала дама в чепце и платье времён крестовых походов, держа под руку высокого плотного господина в меховой накидке.

— О да. Я любил тебя так нежно…

— Опять лжёшь! — Призрак дамы взмахнул рукой, словно ударяя его по щеке. — Ты мне всегда изменял! За это я тебя и отравила…

— Только за это? Дорогая, ты преувеличиваешь. А золото, которое досталось тебе после моей смерти и которое ты спустила на своих многочисленных любовников?…

— … Пригласить на пир своего врага и подать ему под видом телятины мясо его сына, — услышал юноша другой разговор. — Или содрать с головы его жены кожу вместе с волосами и использовать этот трофей в качестве мочалки!.. — Призрак высокого мужчины в роскошном старинном одеянии расхохотался. — Мыться такой мочалкой — истинное удовольствие!

— А вы сами-то мясо его сына пробовали? — осведомился у говорившего старик с острой бородкой, одетый в камзол.

— Ну нет, это я предоставлял только врагам!

— А я вот человечье мясо пробовал, — старик плотоядно улыбнулся. — Особенно предпочитал детское. Вкус несравненный, доложу вам…

Максимилиан двинулся вдоль стены, стараясь не сближаться с привидениями. Но не всегда удавалось увернуться от них. Несколько раз его задевали их локти и плечи. Юноша проходил сквозь них как сквозь воздух, и лишь судорога оторопи прокатывалась по его телу.

Не в силах глядеть на жуткие создания, он остановился у окна. Но и за окном ему предстало зрелище столь же зловещее. В блеске рассыпавшихся по небу звёзд видны были сотни призраков, которые носились вокруг вершин соседних башен подобно рою светляков. Они перелетали от одной вершины к другой, кружились в воздухе попарно или группами, словно им не хватало места на башнях и они продолжали свой бал прямо в воздухе.

Призраков в зале было уже столько, что не столкнуться с ними не было никакой возможности. Максимилиан поневоле «входил» уже не в плечо или в локоть кого-нибудь из призрачных существ, а им в грудь или в спину. Чаще они сами проходили сквозь него, и в такие мгновения юноша чувствовал словно помрачение рассудка.

Их голоса, звучавшие со всех сторон, иногда перекрывали музыку.

— … Погода в тот день была прекрасная, солнце светило… — рассказывал кому-то лысый толстяк в камзоле, распахнутом на жирной шее.

Максимилиан, уклонявшийся от столкновения с другими привидениями, сам не заметив как отступил прямо на толстяка и оказался внутри его прозрачного тела. Снова нахлынуло чувство, похожее на обморок, только на этот раз обморок длился не мгновение, а несколько дольше, и освободился от него Максимилиан только когда толстяк прошествовал мимо, продолжая свой пустой рассказ о какой-то увеселительной прогулке.

Юноша стоял, как оглушённый. Он ясно помнил всё, что произошло с ним во время этого непроизвольного обморока. В те секунды он ощущал себя сидящим за столом, на котором были расставлены различные блюда. Он зубами отхватывал от бараньей лопатки большие куски мяса и отправлял их себе в рот, запивая красным вином. А перед его столом сидели на полу худые, измождённые люди в рваной одежде; они были закованы в цепи и не могли приблизиться, лишь протягивали руки и умоляли дать им хоть крошку хлеба. Максимилиану, поглощавшему мясо, доставляло неслыханное удовольствие смотреть на них. От их судорожно раскрытых ртов, протянутых рук и умоляющих глаз он ещё острее чувствовал вкус пищи и с особенным удовольствием поглощал мясо и пил вино, а когда один из этих несчастных, не в силах больше тянуть руку, рухнул навзничь, лишившись чувств от голода, удовлетворённо рыгнул, взял с другого блюда индейку и впился зубами в её подрумяненный бок…

Вспомнив всё это, Максимилиан зашатался, схватившись за голову. Он не понимал, что это было с ним. Происшедшее было настолько ярко, что не могло быть сном. Ему казалось, что во рту у него остался вкус вина и мяса, а перед глазами ещё стояли измождённые лица умирающих от голода…

Не успел он осмыслить происшедшее, как очутился в призрачном теле какого-то монаха и снова испытал мгновенья странного забытья, после которого, когда монах проследовал дальше, какое-то время стоял в оцепенении, с ужасом вспоминая случившееся с ним во время этих обморочных мгновений.

Максимилиан ясно помнил, что попал в какое-то полутёмное подвальное помещение. Горел огонь, повсюду было разложены орудия пыток, на стене висело распятие, а к пыточному колесу была привязана молодая голая женщина. Возле неё стоял потный здоровяк и, скаля зубы, ломал ей пальцы. Она голосила, извиваясь от боли. Инквизитор-Максимилиан поднялся со своего кресла и, сгорая от похоти, подошёл к ней почти вплотную. «Признайся, что ты ведьма…» — прошипел он и обхватил пятернёй полушарие её груди. От прикосновения к ней по его телу словно пробежал огонь. Не в силах сдерживаться, он поднял на себе подол рясы, явив свой вздыбленный инструмент, который не раз применялся им во время допросов молодых еретичек, и со сладостным стоном просунул его в интимную створку несчастной. Она кричала и вздрагивала всякий раз, когда палач ломал ей сустав, и эти болезненные содрогания инквизитор ловил с особенным удовольствием, он дёргался почти в одном ритме со своей пленницей и стонал от наслаждения в один с ней голос.

Вышедший из наваждения Максимилиан стоял весь в мыле, с колотящимся сердцем. И тут же оказался внутри ещё одного призрака. Теперь он был женщиной, одетой в длинное парчовое платье. В середине просторной залы, озарённой факелами, стоял пиршественный стол. Максимилиан, торжествуя, смотрел, как два десятка гостей, только что пировавших и веселившихся, корчились в агонии. Яд, который они выпили с вином, подействовал на всех одновременно. Они упали со своих стульев и катались на полу. Лица их были бледны, с губ текла пена. Все эти люди были отравлены по его, Максимилиана, приказу. Он подошёл к одному из корчащихся на полу молодых мужчин и поставил свою ногу, обутую в сафьяновый сапожок, на его промежность. Его разбирал самодовольный смех, когда он ощупывал ногой мужское достоинство умирающего…

Очнувшись, юноша кинулся бежать сквозь призрачную толпу и тотчас оказался в ещё одном призраке. После краткого обморока, во время которого он снова прожил кусочек чьей-то чужой жизни, ему припомнилась картина мрачного притона, полного совсем ещё молодых девушек, с которых смуглые полуголые мужчины срывали остатки одежд. Эти мужчины были его слугами. Они подводили ему одну девушку за другой, и он вонзал в этих плачущих от страха пленниц свой торчащий уд, не просыхающий от девственной крови. Участь пленниц была незавидна — на следующий день их должны были продать в рабство и увезти в далёкие земли. Слезы и мольбы несчастных только распаляли его страсть. Он набрасывался на новую жертву как зверь, рыча от страсти.

После столь оглушительного переживания Максимилиан едва воспринимал происходящее. Он с трудом держался на ногах, призрачные фигуры плыли в его глазах, музыка и шелестящие разговоры сливались в один равномерный гул.

Прояснение было недолгим. Очередной призрак, который прошёл сквозь него и в душу которого Максимилиан поневоле заглянул, оказался самым ужасным. Избавившись от наваждения, юноша припомнил себя в длинной белоснежной одежде и в золотом головном уборе. Он стоял на высоком постаменте в огромном зале, который был переполнен обезумевшей толпой. Люди теснились вокруг постамента и с мольбой протягивали к Максимилиану руки. Он жестом, сохраняя каменное выражение на лице, благословлял их. Толпа неистовствовала в экстазе. В передних рядах уже хрипели и задыхались, задние продолжали напирать. Слышались сдавленные крики боли и хруст ломаемых рёбер; по толпе словно проходили волны, вызывая новые всплески болезненных криков. Максимилиан упивался своей властью над этой толпой. Его переполняли гордость и буйная радость, жгучий восторг от сознания своего превосходства над людьми. В упоении от своей силы он вдруг захохотал. Ему хотелось плюнуть в толпу, помочиться на неё…

Видение отхлынуло вместе с призраком, который удалился и смешался с другими; Максимилиан успел заметить только его белоснежное одеяние, шитое золотом, и высокий головной убор. Юноша выбежал на середину залы, где продолжали двигаться в своём бесконечном менуэте танцующие, промчался сквозь их движущуюся линию, стараясь не попасть в их тела, и, когда выход из залы был уже близко, вдруг вздрогнул и замер в ужасе. Из глубины зиявших чернотой дверей послышался грозный рёв.

Музыка прервалась, танцоры отпрянули, освободив пространство в центре залы. Максимилиан помертвел, когда в залу медленно вошли фигуры в чёрных плащах с капюшонами. Они несли на плечах гроб. Из наполнявшей его крови высовывалась змееподобная голова демона. Выпученные глаза смотрели на Максимилиана, на него же показывал и когтистый палец загробного существа.

Фигуры в капюшонах двинулись прямо к юноше. Внезапно от пальца их страшного повелителя протянулся, подобно струе крови, кроваво-алый луч и упёрся в грудь Максимилиана. Сердце молодого барона сжалось от резкой боли. Он непроизвольно вскрикнул. И тут его слуха коснулся ответный крик, прозвучавший подобно отдалённому эху. Он с усилием отвёл взгляд от гипнотизирующих глаз демона и повернулся туда, откуда долетел ответ. В ту же минуту толпа призраков, словно повинуясь чьему-то безмолвному приказу, раздвинулась и в ней образовался проход, в дальнем конце которого, на фоне звёздного неба, стояла полупрозрачная женская фигура. Сотканная из того же светящегося вещества, что и призраки, она протягивала к Максимилиану руки и манила к себе.

Юноша её тотчас узнал.

— Луиза! — крикнул он. — О, моя Луиза!

Призрак девушки качнулся как лист, колеблемый ветром, и вновь до Максимилиана долетел тот же голос, но в отдалённом крике он на этот раз отчётливо расслышал своё имя.

Воздух снова сотряс рык демона, требовавший от своих тёмных носильщиков поторопиться.

Гроб с кровавым созданием находился уже в двух шагах от юноши, когда оцепенение, владевшее им, внезапно отпустило. Забыв обо всём, он кинулся к своей суженой. Он выбежал на балкон, не замечая, что призрак Луизы парит в метре от кромки балкона над головокружительной пропастью. Вне себя от волнения, Максимилиан сделал ещё шаг и камнем полетел вниз…

Воспользовавшись тем, что дождь перестал, некоторые разбойники, в их числе Гроцер, Зигмунд и Дремба, расположились на каменных плитах у основания башни и затеяли карточную игру. Игра была в разгаре, когда сверху рухнуло тело несчастного Максимилиана, задавив насмерть рыжего Дрембу. Остальные в испуге отпрянули. Лишь через несколько минут они приблизились к трупам и рассмотрели упавшего. Не без труда они признали в нём своего недавнего гостя.

Гроцер наклонился над рыжеволосым. Рубаха на Дрембе порвалась, обнажив окровавленную шею. На ней в свете звёзд ярко блестела золотая цепочка с жемчужным трилистником.

… А душа Максимилиана, оставив мёртвое тело, устремилась ввысь, в полёте всё более начиная походить на одну из тех призрачных фигур, что присутствовали на ночном бале. У вершины башни, в стороне от других светящихся существ, его ждала Луиза. Минута — и эфирные тела влюблённых слились в объятиях. Дальше они продолжали полёт уже вдвоём, уносясь к звёздам, оставив внизу и зловещий замок, и его призраков, продолжавших свой дьявольский праздник.

1994 г.

Опубликовано в журнале «Метагалактика» 1, 1995 г.

Отредактировано автором в январе 2012 г.

Content

Игорь Волознев
Граф Рейхард

ГРАФ РЕЙХАРД

НОВАЯ ФЕДРА, ИЛИ ЖАРКОЕ ИЗ ЧЕТЫРЁХ СЕРДЕЦ

СЕМЬ СЛЕПЦОВ

СИЦИЛИЙСКИЕ НОЧНЫЕ ЗАБАВЫ

БАЛ ПРИЗРАКОВ