За зверей заплачено. Тень карлика, тень исполина

ИСТОРИИ, КОТОРЫЕ ВЫБИВАЮТ ИЗ РАВНОВЕСИЯ…

Вообще говоря, всякое время оставляет после себя гораздо больше следов своих страданий, чем своего счастья. Бедствия — вот из чего творится история.

Й. Хёйзинга[1]

Сейчас нас, кажется, трудно уже чем-нибудь удивить: мы торопливо, жадно прочитываем прекрасные, хорошие или просто добротные книги, которые долгие годы, даже десятилетия были скрыты от нас обстоятельствами. Мы открываем для себя отечественных писателей, философов, политиков, стираем — чуть медленнее, возможно, чем хотелось бы, — белые пятна на карте зарубежной литературы. Это, конечно, радостно сознавать. Но есть, безусловно, и существенные издержки столь благодетельного и, надо полагать, плодотворного процесса не только для нашей культуры, но и для общественного сознания, для его выпрямления, обогащения, возрождения. Издержки эти — в стремительности, во множественности повседневных открытий давно открытого и давно усвоенного другими.

Мы набрасываемся на новые или забытые имена, глотаем романы, не всегда успевая не столько даже «растянуть удовольствие», сколько обдумать и усвоить прочитанное, присвоить его, насладиться художественным откровением, оригинальностью мысли и неординарностью взгляда на мир, на человека. Может быть, именно оттого так странно ведет себя стрелка на шкале ценностей, порой указывая на больший читательский успех тех книг, которые, скажем, более помогают нам узнавать факты собственного прошлого, чем отыскивать причины…

Впрочем, это, конечно же, естественно, понятно, объяснимо. И будем надеяться, что не оборвется вдруг нынешняя пора откровенности или по крайней мере не пройдет для нас бесследно.

Понимаю, что написанное выше кому-то может показаться мало относящимся к делу, к тем двум романам, которые составляют эту книгу, и к их автору — Владиславу Терлецкому, одному из лучших, на мой взгляд, и наиболее проницательных современных польских писателей. Да к тому же советский читатель встречается с ним не впервые: на русский язык переводились его рассказы и новеллы[2], переводился роман «Отдохни после бега»[3], о его книгах писала наша критика.

И все же. Проза Владислава Терлецкого вряд ли может вызвать сенсацию, хотя его книги на родине, в Польше, пользуются серьезным, я бы сказал, фундаментальным успехом и у читателей, и у критики. И это на протяжении без малого трех десятилетий (он дебютировал в 1956 г.). А между тем книги его, прежде всего романы, читаются не легко, они не развлекают, а требуют к себе — как и всякая истинная литература — серьезного отношения, сочувствия, соучастия и, если так позволительно выразиться, сомыслия.

Есть и еще одно немаловажное обстоятельство. Прозу В. Терлецкого, отличающуюся вычурной композицией, неспешностью повествования, некоторой намеренной усложненностью языка, непросто, если следовать правилам школьного литературоведения, причислить к какому-нибудь определенному разряду, виду или роду.

Владислав Терлецкий написал более десятка романов, но только три — да и то с большой натяжкой — можно отнести к книгам о современной, то есть о послевоенной, Польше, а еще один — к довоенной. Остальные посвящены ее прошлому: либо эпохе антицаристских восстаний XIX столетия, либо первому десятилетию нашего века. Действие непременно развертывается в «русской Польше», которая сначала называлась Королевством (в России — Царством) Польским, а затем Привисленским краем. И велик соблазн назвать Владислава Терлецкого писателем историческим, однако и он сам, и его романы категорически против этого протестуют.

Свою работу в литературе Владислав Терлецкий сравнивает с поисками самого главного, на его взгляд, — того, что способно разбудить воображение читателя. И потому он, писатель, делится в своих книгах с читателем собственными тревогами, которые, как он говорит, «выбивают меня из так называемого равновесия».

Герой его романа «Пилигримы» (1972) утверждает, например, что это сегодня нам так легко судить, кто был прав тогда: Иисус или Иуда. Но, продолжает он, каково тогда было решать и решить это их современникам?!

Такой вопрос действительно может выбить из равновесия. Ибо он не относится к тем, которые предполагают возможность неоднозначных ответов, что всегда говорит о богатстве выбора, а значит, и позволяет человеку именно выбирать. Нет, по убеждению В. Терлецкого (он высказывает его в своем обращении к читателю романа «Тень карлика, тень исполина»), вопрос этот — из тех немногих, к которым возвращаешься постоянно и которые вовсе не предполагают многозначности ответов. Напротив, полагает писатель, они вынуждают эту самую многозначность отбросить как ни на что не годный нравственный компромисс.

Такова, на мой взгляд, главная у Владислава Терлецкого тема художественного исследования природы человека. И, заботясь о чистоте, корректности самого исследования, он предпочитает обращаться не к настоящему, а к прошлому. Правда, поступает он с ним весьма вольно: нарочито смещает время реальных событий, переиначивает исторические подробности, факты, биографии живших некогда и хорошо известных потомкам людей. И тем не менее всегда остается предельно верным нравственной сути происходившего когда-то.

Владислав Терлецкий — мастер стилизации описываемой эпохи; в двух романах, которые вам предстоит прочесть, это самое начало нашего века. Он старательно стилизует героев, их речь, их видение мира. Но пишет он о прошлом отнюдь не как историк и не как репортер, а как современник и участник этого прошлого. Возможно, именно поэтому минувшее в его книгах никогда не предстает перед читателем как нечто застывшее, окаменевшее, законченное, завершенное. Оно всегда противоречиво, оно еще «не устоялось», оно горячо, подвижно, оно всегда будто только-только совершается на наших глазах.

Это почти стопроцентная стилизация. Однако именно почти. Его герои — плоть от плоти своего времени, да только они неизменно отягощены опытом последующих лет, рефлексией, реакцией самого писателя. И потому, хотя Владислав Терлецкий пишет как современник исследуемых событий, обращающийся к своим современникам, его «историческая проза» менее всего напоминает скрупулезную реконструкцию истории.

В истории писатель ищет прежде всего то, что было в ней злободневным вчера и остается злободневным сегодня. Потому-то Владислав Терлецкий не очень заботится о том, чтобы каждый читатель, если воспользоваться выражением Белинского, тотчас же узнавал бы в его героях лица исторические, но стремится к тому, чтобы он лучше понял и рассмотрел их человеческие лица.

Это в полной мере относится и к роману «За зверей заплачено» (1980). Писатель просит не рассматривать его как воссоздание нашумевшего в начале века и не разгаданного до конца и сегодня дела Станислава Бжозовского. Хотя «канва» событий взята вроде бы прямо оттуда. Но кого, кроме специалистов-историков, славистов, литературоведов, — могла бы сегодня заинтересовать драма Бжозовского (1878—1917) — критика, прозаика, драматурга и публициста, близкого к левым, революционным кругам польского общества. В 1908 году бывший агент царской охранки Бакай обвинил Бжозовского в том, что тот состоял у нее в услужении. Ни тогда, несмотря на решительные протесты самого литератора, ни позже, несмотря на предпринимаемые попытки снять сего имени подозрение, вопрос о вине или невиновности Станислава Бжозовского прояснить не удалось.

В романе «За зверей заплачено» вопрос этот не разрешается тоже, более того — Владислав Терлецкий, по существу, ни перед собой, ни перед читателем такого вопроса даже не ставит. Не Властелин (критик, писатель, властитель дум левых, особенно революционно настроенной молодежи) главный герой романа. Неназванный некто, якобы восстанавливающий эту старую историю, вводит в нее вымышленного им Павла, юношу из мещанской среды, увлеченного идеей переустройства мира, который примкнул к одной из нелегальных рабочих партий и стал террористом, то есть своего рода бескорыстным наемным убийцей, исполняющим приговоры партийного суда.

Безгласность, сопутствовавшая самодержавию, его деспотизм, жестокость и античеловечность в известной мере сформировали не только методы, но также и нравственный кодекс активных и убежденных борцов против него. Партия, к которой примкнул Павел, стремилась к национальному возрождению Польши, к справедливости, гуманизму, свободе. Но она требовала от своих членов и сторонников не просто беспрекословной дисциплины, она требовала гораздо большего: некритического доверия к себе и своей линии, слепой веры в то, что мир жестко делится на «своих» и «чужих», признания примата «революционной целесообразности» над всем остальным.

Такой целесообразностью стало, по мнению партийных верхов, казнить Властелина, поскольку тот, обвиненный в связях с царской охранкой, не мог с достаточной достоверностью опровергнуть этого. Исполнителем приговора и назначается Павел.

Вот исходная точка романа, в котором Владислав Терлецкий пытается понять своего героя, проследить его тяжелый путь к нравственному выбору. Сам писатель нарочито держится сторонним наблюдателем реконструируемой неназванным рассказчиком истории, приглашая читателя проделать вместе с ним и с Павлом тернистый, требующий душевного напряжения путь.

В этом романе все роман. Он насыщен точными, реальными деталями прошлого, он передает «вкус и цвет» минувшего времени, поступки героев художественно выверены и оправданы, нас занимает интрига, нам становятся близки населяющие его симпатичные и не очень симпатичные люди, словно сошедшие с фотографических снимков из давно исчезнувших семейных альбомов. И оттого, наверное, роман этот захватывает читателя, звучит злободневно на исходе 80-х годов не только для поляков, но и для нас. Ведь в нем так много знакомого, узнаваемого, словно списанного со дня сегодняшнего, с наших споров, размышлений, терзаний и о происшедшем с нами, и о том, что и как может с нами еще произойти…

Второй предлагаемый вам роман Владислава Терлецкого — «Тень карлика, тень исполина» (1983) — посвящен как будто «современной теме», хотя и в нем автор, не отступаясь в основном и главном, следует своей привычной художественной манере письма.

Главный герой — некий, судя по всему, известный польский драматург старшего поколения. Из тех, кто начинал еще до второй мировой войны, пережил ее (как — мы не знаем, и вообще мало что знаем о нем) и затем постепенно, видимо, с середины 50-х годов, занял место в первой шеренге литераторов, играющих заметную роль в общественной жизни страны. Когда-то давно, полвека назад, ему пришла в голову мысль написать драму о последнем годе жизни Льва Толстого — о его уходе из дому и кончине на станции Астапово. Финальный акт пьесы он даже успел набросать во время краткого пребывания в тюрьме. Но, разумеется, написанное исчезло. И вот спустя много-много лет, в Польше 80-х годов, сбежав из столицы в собственный дом, построенный в родной деревне, на краковской земле, дабы отгородиться не только от друзей и знакомых, но и от буквально лезущей в окна и двери жизни дня сегодняшнего, драматург принимается за дело.

Книга Терлецкого (прием, казалось бы, вполне традиционный) — это рассказ о том, как рождается драма о Толстом, мысли героя на сей счет, его гипотезы, черновые записки. Поражают точность и обширность знаний о Толстом самого Терлецкого: в его книге ни одной фальшивой ноты, никаких упрощений, и именно на этой основе герой романа выстраивает сочные, живые, оригинальные сцены-вымыслы о том, как провел последние месяцы жизни Толстой-писатель, моралист, старец, которым хотели «поиграть» — каждый блюдя собственный свой интерес — и его семья, и его последователи-толстовцы, и представители властей, и сановники церковной иерархии, и бог его знает кто еще.

Этот слой романа Терлецкого воспринимается как еще одна художественная гипотеза известных событий жизни Толстого, убедительная и в своем существе, и во всех своих подробностях. Однако эта «книга в книге» — еще и размышление о добре и зле, об их делах и их природе, о том, как трудно, но как необходимо человеку научиться проводить между добром и злом четкую грань.

Однако роман Терлецкого не только, а может, и не столько о Толстом. Герой повествования знает, что его драма о последних днях Толстого должна стать драмой о нем самом, хотя, признается он приятелю, «я говорю в ней столькими языками и воплощаюсь во множество разных людей».

Герой Терлецкого — по крайней мере именно так считает он сам — не бежит злобы дня, проблем, терзающих современную Польшу. «Надеюсь, что в этой истории, если только театр сумеет показать живых людей, зритель отыщет собственные проблемы», — полагает он.

Так ли это? Ответа Терлецкий не дает. Мы не знаем, дописал ли драматург свою пьесу, допишет ли, какова она будет в законченном виде. Не знаем, пойдет ли она на сцене и будет ли иметь успех. Не знаем, поскольку размышления драматурга, его черновики, набрасываемые им отрывки тесно переплетаются в романе с другими его творческими замыслами, с его собственными заботами, с его воспоминаниями о собственных жизненных успехах и поражениях.

Герою романа очень хочется свести на вокзале в Астапове и тех, кто был там в самом деле, и тех, кто не мог там быть, — и Анну Каренину, и Позднышева из «Крейцеровой сонаты», и эсера Афанасьева, на суде которого в Туле присутствовал Толстой, и французских кинематографистов, и журналистов, и церковных сановников. Свести, чтобы, «исказив» историческую правду, докопаться до истинного ее существа, высказать свое понимание Толстого, свои представления о роли художника в обществе, свой взгляд на законы исторического бытия.

Он придумывает и записывает сцены, истории, диалоги никогда не живших людей, рисуя их такими, какими они могли бы (или должны были в его понимании) быть. И это не схемы, не «рупоры» тех или иных точек зрения. Это вполне живые люди, чем-то напоминающие героев Толстого. И, придуманные придуманным драматургом, они поэтому вполне согласуются с нашим представлением о реальных типах русской служилой и чиновной интеллигенции в канун революционной грозы. Прежде всего это люди размышляющие, люди, несущие бремя интеллигентности независимо от того, к какому политическому лагерю сами себя относят, каких взглядов на Толстого, Россию, мир придерживаются.

Каждый из них оправдывает и защищает свою правду — революционер и его судья, жандармский полковник, допрашивающий Толстого, и сестра Толстого Мария Николаевна, монах, вопреки своим убеждениям помогающий террористу-убийце, и сам убийца, и высокопоставленный правительственный чиновник, стремящийся обратить кончину Толстого во благо и во славу трона, и сам Толстой. Столкновение всех этих «правд» и должно, по мнению героя Терлецкого, высечь в драме его собственную нелегкую правду о времени и о себе.

И вот эта почти родившаяся уже его правда приходит в соприкосновение с правдой (или правдами?) жизни, окружающей героя романа. Какая-то девушка разыскивает драматурга в его уединении, просит вступиться за студента, которому грозит тюрьма за стычку с преподавателем. В местном суде драматург должен выступить свидетелем по делу о бесспорном убийце, которого он в силу обстоятельств приютил на несколько часов в своем доме. Здешние крестьяне, его земляки, просят вступиться за их права.

Все это злит драматурга, отвлекает от размышлений, от бумаги, он не понимает, отчего все идут именно к нему: ведь он так мало может сделать (и Терлецкий показывает: действительно немного)! Он отдает себе отчет в том, что девушка сравнит его с Понтием Пилатом, умывшим руки, крестьяне потеряют к нему уважение и доверие, сам он потеряет уважение к себе, бессмысленно солгав в суде ради собственного покоя. Понимает… и вкладывает в уста вымышленного для пьесы монаха такие слова: «Усложняющаяся реальность, прогресс, научные открытия, войны — все это усиливает чувство одиночества и беспомощности. (…) И чем более сложны становятся законы, с помощью которых хотят объяснить мир, определить место в нем живущих людей, тем больше творится беззакония. И одно из самых простых требований — необходимость прийти на помощь страждущему…»

Владислав Терлецкий не считает своего героя героем (он прямо говорит об этом в коротеньком обращении к читателю). Он относится к нему весьма критически, но вместе с тем и весьма внимательно, сочувственно. И прежде всего потому, что герой его ищет разгадку всех загадок в сфере морали. Драматурга из романа Терлецкого беспокоит, что нравственное, духовное развитие человечества, как считает вымышленный автором пьесы чиновник, отстает от развития материальной цивилизации, хотя, убежден он, соотношение тут должно быть обратным. Но, увы, сам драматург из романа Терлецкого, человек, «стремящийся сказать зрителю о вечной злободневности вопросов, которые мог задавать себе на станции Астапово умирающий Толстой», кажется карликом в сравнении с исполином Толстым…

Наверное, внимательный читатель предлагаемых романов В. Терлецкого обнаружит в них немалое сходство с манерой письма лучших российских литераторов — с их художественным видением мира, с их отношением к человеку и его призванию на Земле. Некоторые критики, например, указывают на очевидное, по их мнению, влияние Ф. М. Достоевского. Возможно, даже очень вероятно, что так оно и есть. Как бы то ни было, мне представляется, что проза Владислава Терлецкого покажется близкой нам сегодня отнюдь не этим только сходством. Она тревожит совесть, обращая нас к вопросам немногим, но вопросам вечным, на которые каждому человеку должно отвечать себе однозначно, которые исключат возможность столь необходимого и плодотворного во многих иных случаях компромисса.

Тем, кого заинтересуют эти два романа Владислава Терлецкого, я советовал бы перечитать (или прочитать) еще один, уже здесь упоминавшийся, — «Отдохни после бега». Его герой (а дело происходит в «русской Польше» и тоже в начале нынешнего столетия) — человек безусловно честный и порядочный. Ему, больному, уставшему, потрепанному жизнью чиновнику, выпадает на долю расследовать запутанное уголовное дело, которое царское правительство пытается использовать для подкрепления политики русификации «польской окраины» своей империи. Ему удается кончить дело, не поступясь своими нравственными принципами, но удовлетворения он не чувствует. Ибо понимает: логика действительности, которой он вынужден подчиняться, не позволяет ему жить жизнью чистой и порядочной, такой, которая отвечала бы его представлениям о нравственности. Он понимает, что не в силах высвободиться из машины, пособником которой стал, несмотря на всю свою личную честность и совестливость. Его, негероя, хватает лишь на то, чтобы с тоской и завистью наблюдать за похоронной процессией, которая тянет: «Ты уже дошел, а мы все идем… Тебе надо было отдохнуть после бега…»

Да, так уж устроен человек: дабы не отстать от других, дабы добиться своего в жизни, он чуть ли не с младенческих лет кидается бежать. К благополучию, к счастью, к прогрессу, к идеалу. Хорошо, если он вовремя и основательно сумеет обдумать предстоящий ему путь, соразмерить, насколько его благополучие, его счастье, его прогресс, его идеал согласуются с веками наработанными представлениями о добре, о справедливости, об истинном предназначении человека. Но так бывает, увы, далеко не всегда. И проза Владислава Терлецкого, в том числе и те два романа, которые вам предстоит прочитать, напоминает об этом. И о том еще, что, разбежавшись, иногда стоит и остановиться, отдохнуть после бега, чтобы оглянуться назад, осмотреться по сторонам, подумать, так ли и туда ли мы бежим…

А. Ермонский

ЗА ЗВЕРЕЙ ЗАПЛАЧЕНО

Zwierzęta zostały opłacone

Warszawa 1980

Перевод А. Ермонского

© by Władysław Terlecki,

Warszawa 1980

ISBN 83-07-00141-2

Это не реконструкция так называемого дела Станислава Бжозовского. В сходстве между описанными тут событиями и реальными фактами истории не следует видеть попытку дать ответы на вопросы, которые это дело порождает у современного читателя. Однако здесь воссоздается атмосфера, подобная той, которая в свое время побуждала задаться такими именно вопросами. В этой книге вся правда — вымысел. Так что исторических родословных в ней отыскивать не стоит.

В. Т.

На террасе кафе во Флоренции некий господин, поднаторевший в чтении газет, сообщает недоверчиво слушающим его завсегдатаям, что вот-вот разразится война. Пророчество его встречают снисходительными улыбками. Весна в тот год пришла неожиданно рано. Всего три-четыре дождливых дня, и установилась солнечная, теплая погода. Поблизости от кафе — театральная школа молодого англичанина. Сейчас там как раз перерыв в занятиях, и пестрая стайка студийцев врывается на террасу пропустить по стаканчику вина. А в это самое время в гостиничном номере молодой мужчина, который лишь несколько дней назад приехал во Флоренцию из Вены, открывает чемодан. Достает оттуда револьвер и кладет в карман пиджака. На какой-то миг застывает перед зеркалом в тяжелой деревянной раме, которое висит над умывальником, и вглядывается в собственное лицо. Он устал. Наклоняется, погружает ладони в воду, умывается. Затем стремительно сбегает по лестнице. Швейцар пытается остановить его. Кричит по-итальянски, что у него для постояльца новость, но спохватывается, это же иностранец, и на скверном французском языке силится втолковать, что того с час назад спрашивал какой-то юноша, художник наверное, их ни с кем не спутаешь. Мужчина утвердительно кивает головой и уже в дверях говорит, что вечером съезжает. На улице он озирается в поисках извозчика. Улочка совсем узенькая, на ней тьма магазинов и всякого рода мастерских. Шум тут стоит невыносимый. Извозчика поблизости не оказывается. Молодому человеку приходится свернуть за угол. Пересечь крохотную площадь с церковью, где сейчас нет ни души. Он вытаскивает из кармана часы. День в самом разгаре. Тот, кого ему предстоит убить, собирается покинуть клинику. Минуту назад, вместе со своим доктором, который пользует больных чахоткой, он вышел из кабинета профессора. Врач молчит, а его пациент наблюдает за тем, как в конце коридора санитары везут каталку, на которой лежит кто-то, накрытый белой простыней. Потом отводит глаза и смотрит в окно на залитый солнцем сад, там прохаживаются больные в серых и голубых халатах. Он вспоминает, как профессор объяснял ему, что отнюдь не во всех случаях здешний мягкий климат благоприятствует лечению легочных болезней. На сей счет существуют разные теории. Сам он, в общем-то, противник мнения, что во всех случаях лечить должно одинаково. Он полагает, что все зависит от особенностей каждого организма. Быть может, и правы те, кто считает, что этот мягкий, южный климат бывает порой даже опасен. Он вовсе не утверждает, что сейчас именно такой случай. Но его беспокоит слабое сердце больного. Об этом он и беседовал несколько минут со своим коллегой. У него даже мелькнула мысль, не задержать ли пациента на некоторое время в больнице, где можно было бы обстоятельно исследовать его и хорошенько за ним понаблюдать. Однако не стал упорствовать, когда оба его собеседника с этим не согласились. Стоя у окна, сказал, что весна в нынешнем году вступила в свои права неожиданно быстро и что о рецидивах зимних холодов не может быть и речи. И добавил, что у него уйма хлопот с больными. Пожаловался на их упрямство и непослушание. И с явным облегчением вздохнул, когда пациент и доктор покинули его кабинет. Выйдя из клиники, больной останавливает проезжающего мимо извозчика, садится в пролетку и называет адрес. Накануне вечером, когда работа была уже закончена и в комнату вошла жена справиться о его самочувствии, он попросил ее присесть к столу, на котором были аккуратно разложены бумаги, и сказал, что впервые за много-много месяцев испытывает какое-то успокоение, чувство это, однако, ничуть не похоже на покорность судьбе. И добавил, что это — некое состояние умиротворенности, пожалуй даже напоминающее экстаз, и что оно благотворно отражается на его здоровье. Уже несколько дней у него не было кровохарканья. Потом он заговорил о книгах английских философов, которые помогли ему основательнее поразмышлять над сущностью Бога. Более всего потрясло его в тот вечер, за минуту перед тем, как она зашла сюда, Открывшееся ему сходство между целью жизни всякого отдельного человека и целью жизни общины, устремленной к Богу, сходство, достигаемое в процессе постижения высшей цели бытия, но достигаемое без вмешательства индивидуального или коллективного сознания. Трудно сказать, рассуждал он, всматриваясь в ее сосредоточенное лицо, не проистекает ли это нечаянное умиротворение как раз из этих его мыслей, которые, кстати, никакое вовсе и не открытие, но о которых так часто забывают, видя поначалу ближайшие цели, выстраивающиеся на жизненном пути каждого человека. Сперва он думал, что это успокоение продлится недолго, что, вероятно, таким именно образом защищается природа. И что скоро на смену ему придет равнодушие. Но это вовсе не было формой очерствения души. Вчера на террасе кафе, где он беседовал с молодыми художниками и немногочисленными приезжими из Варшавы и Кракова, он заметил знакомого писателя, который решил по весне отправиться в Рим, а затем поедет дальше на юг. Во Флоренцию он приехал с женой. Завидя его, он и она буквально остолбенели. Он сразу догадался, что они предпочитают избежать встречи с ним. Но было уже поздно. В их глазах, беспокойных, прятавшихся от него, он прочитал вынесенный ему приговор. Точно такая же реакция, с какой он столкнулся совсем недавно, во время своего процесса в Кракове…

Спустя много лет некто, пытающийся составить правдоподобное описание этой драматической истории, некто, кому недостает храбрости назвать ее героев подлинными именами, но не из страха, что правда раздавит его самого, а по причинам более глубоким, объясняемым потребностями дня сегодняшнего, — так вот, сей некто, представляя себе сцену возвращения этого человека домой после обследования в клинике, бьется и над разгадкой судьбы другого молодого мужчины, который как раз поджидает свою жертву на безлюдной флорентийской улице, где в глубине сада расположился белый двухэтажный особняк. Молодой человек выбрал это место, посчитав его самым безопасным и лучше всего подходящим для выполнения задания. Давно уже миновал полдень. Солнце жарит вовсю. Этот второй человек, стоящий в нише стены и сверлящий глазами улицу, в конце которой вот-вот должна появиться извозчичья пролетка с тем, кого он подстерегает, думает о том, быть может совсем недалеком, дне, когда то, что теперь составляет для него тайну, окажется наиочевиднейшей правдой. И правда эта будет о вине или невиновности. Еще долго после того, как он получил задание, после того, как ему сказали, что надлежит убить особо опасного изменника и провокатора, лихорадочное напряжение не покидало его. Ему предстояло исполнить поручение, но правды он так и не знал. И тому, кто спустя годы старается постичь судьбу этого человека, следует обратить особое внимание на его душевные терзания. Он должен в полной мере прочувствовать их тяжесть. Согнуться под ее бременем. Не раз и не два. Надо также присмотреться к событиям более ранним, предшествовавшим встрече во Флоренции. Надо начать со смерти Эрлиха. Ибо только в пространстве, разделяющем такого рода правдоподобные события, может вырваться наружу часть правды. Встреча во Флоренции произойдет лишь через год. А пока в соответствии с распоряжением пётрковского губернатора идет предварительное следствие по делу об убийстве полицмейстера Эрлиха.

Двенадцать ударов в глубине коридора. Двери в канцелярию распахнуты, и там, в проходе, Павел, подталкиваемый охранником, оглянулся и заметил большие напольные часы, которые нередко можно увидеть в богатых домах, обставленных старой мебелью. Удары металлические, густые, они напоминают о крошащемся времени тем, кто там работает, и тем, кто сидит в соседних помещениях. Когда его ввели сюда, он увидел, что напротив чиновника, расположившегося за широким столом, накрытым голубой скатертью, — на нем, Павел это сразу же отметил, не было ни клочка бумаги, ни чернильницы, ни ручки, — спиной к окну сидел худой арестант. По длинным, спадающим на воротник огненно-рыжим волосам он узнал этого человека. Чиновник приподнял голову, взглянул на Павла и молча указал на стул у окна. И тотчас же продолжил разговор с рыжим. Павел же, сидя с равнодушным видом, давал понять, что подробности допроса его не интересуют. Что за проклятый обычай, думал он, сохраняя на лице каменное выражение, что за ловушка? Ведь никогда не допрашивают одного задержанного в присутствии другого, если только это не очная ставка. Так какого же черта его привели сюда? Лучше бы подождать в коридоре. Он покосился на окно. Два низеньких деревца совсем рядом, их густые зеленые ветки только что не касались стены и решеток в окнах; часть улицы, а на ней — ничем не примечательная будничная жизнь; подводы, возвращающиеся с ярмарки; прохожие — лишь у немногих хватало смелости — Боже милостивый, неужто на это нужно какое-то необыкновенное мужество? — посмотреть на тюремные окошки, остальные равнодушно проходили мимо, видно, давно привыкли к этой картине; серые двухэтажные здания, стена с башенками, железные ворота и неторопливо прохаживающиеся перед ними жандармы. Он вспомнил, что каждый раз, проходя тут, он поворачивал голову и смотрел в забранные решеткой окна, ощущая, как его вдруг начинает трясти, словно в лихорадке. С деланной скукой поглядывая на улицу, Павел внимательно прислушивался к тому, о чем говорили люди за столом. Голос следователя звучал убаюкивающе, ни тени раздражения. По-польски он говорил чисто. Часы ударили в последний, двенадцатый раз. Оторвав взгляд от окна, Павел заметил, что следователь вытащил из кармашка часы и принялся заводить их с таким тщанием, будто хотел показать, что всецело поглощен этим занятием, но вот он наконец положил часы на стол. — Точно, все точно, так оно и есть… — проговорил судебный следователь. — Я знаю, что в Максимилиановском переулке есть фирма Льва Александрова. — Арестант обрадовался: — Вот видите!.. — Следователь улыбнулся. — Но откуда же, черт возьми, мне знать, — продолжал он, играя брелоком, — что это ты служил там кучером? Знаю, — не разрешил он арестанту перебить себя. — Ты уже говорил, что об этом писали газеты. Ты даже дал мне вырезку, она приобщена к делу. Согласен, это уже кое-что. Хотя я, пан Беднарский, и газетам, между нами говоря, тоже не очень-то доверяю. Там одни инициалы, никаких фамилий… — Арестант вздохнул: — Говорить дальше? — Разумеется! — подтвердил следователь… Наблюдая за тем, как люди проходят мимо тюрьмы — кто в центр, кто за город, — Павел старался не пропустить ни слова, прислушиваясь к разговору. Он все старался понять, зачем ему велели ждать, пока кончится допрос. Рыжий о нем не знал ничего, но они ведь могли думать, что дело обстоит не так; возможно, рассуждал Павел, им хочется устроить очную ставку, но это же ничего им не даст, рыжий скажет, что в день ареста они виделись у его родственников, вот и все. — Григорий Михайлович, — слышал он между тем голос арестованного, — меня дамы эти просили, поедем, мол, на прогулку. Ладно, милостивые государыни, это я им, солнышко с самого утра светит, что в доме-то сидеть? Вот так, господин судебный следователь, больше всего времени я и проводил на козлах перед воротами. Они наняли коляску в фирме Льва Александрова, ну, я и был им придан. Барышни мои все пересмеивались, перешептывались. А однажды я услыхал, как горничная отчитывает Морозову. Виданное ли дело, поразился я, горничная честит свою хозяйку… — Он замолчал. — Странно, — пробормотал следователь… — Продолжай… — Вообще все это почему-то перестало мне нравиться, — снова занудил арестованный. — Я вроде бы и не понимал толком, что происходит… — А почему не дал знать куда следует? — оборвал следователь. Арестант рассмеялся. — Меня об этом, господин следователь, в столице уже спрашивали, — прошептал он. — И не раз. Что отвечал? Не такой, мол, дурак. Не такой я дурак, господа, объяснял я. Если бы у них чего увидел, оружие припрятанное или нелегальные издания, то дело другое, но от слов-то всегда можно отпереться. Я не мальчишка, знаю, за такую болтовню порой дорого приходится расплачиваться… — Следователь наклонился над столом, приложил часы к уху. — Ну ладно. Оставим, Беднарский, эти объяснения. Мне любопытно, что было дальше. — Двенадцатого августа, — снова заговорил арестованный, — приказали приехать ровно в полдень. Там уже был муж этой якобы горничной, Миронов. Подождали еще немного. Пришел и второй, Морозов. О! — подумал я. Какой маскарад! Жандармским офицером нарядился. А с ним еще двое. Один в штатском, другой в мундире. Они мигом забрались в мою пролетку. Поезжай-ка, братец, на Аптекарский остров, крикнул мне Морозов, к Ботаническому саду… Я забыл сказать, что оба были с портфелями, — засмеялся он. — Если бы я только знал тогда, Боже ж ты мой, что у них в этих портфелях! — Дальше! — торопил его следователь. — Приехали мы на место, — продолжал арестант, — куда сказано было. Мне велели дожидаться перед особняком. Там уже много разных экипажей стояло. Мне и в голову не пришло, что это все равно что дожидаться своей очереди на вечные муки, — пробормотал он. — День солнечный, чудесный, ни тебе жары, только будто истома какая в воздухе. Я потому об этом вспоминаю, что хоть и было у меня какое-то беспокойство, но я старался дурные мысли прогнать, думал, вот, мол, у меня-то все хорошо и прав Лев Александров, когда говорит нам, как только все мы собираемся на работу, что счастлив может быть тот, кто проводит день на козлах, а не за конторкой. Я закурил. И вдруг услышал взрыв. Лошади рванули. Шум, крики. Над особняком туча черного дыма… — Ты знал, чей это особняк? — спросил следователь. — Боже упаси! — решительно запротестовал арестант. — Только когда на меня накинулись жандармы, всю правду и узнал. Что они бомбы бросили. Господа мои все до единого убиты. Вокруг полно трупов. И не соберешь ничего. Потом оказалось, что и барышни улетучились, что твоя камфора, с квартиры, которую сняли тогда же, когда наняли и мою пролетку… — Следователь откашлялся. — Сыщутся наверняка, господин Беднарский. Не беспокойся… — Мне-то какое дело, — буркнул арестант. — Я и так за невиноватость свою уже настрадался. Продержали меня в столице сколько надо. Да, я и говорю, за невиноватость мою… А их превосходительство, — вздохнул он, — целехоньки остались. Сидели себе наверху в кабинете и сигару покуривали… — Откуда ты это знаешь? — спросил следователь. — В газете потом прочитал, — объяснил арестованный. — Только что пылью их всего засыпало… — Следователь выдвинул ящик стола, вытащил пачку скрепленных бумаг, принялся читать их, потом опять сунул бумаги в ящик. — Скажите-ка мне, пожалуйста, — начал он, — что вы делали по выходе из тюрьмы?.. — Что делал? — повторил арестант. — Решил вернуться к себе, к семье. Денег, к сожалению, у Льва Александрова я не скопил. И разуверился, что в столице легче разбогатеть. На козлах-то можно всюду сидеть. А со своими, господин следователь, жить удобнее. Разве я не прав? — Да, разумеется, — ответил следователь. — И что же было потом? — Приехал сюда, и на какое-то время меня приютили родственники. Стал искать работу, может, думаю, профессию поменять? Но счастье мне улыбалось недолго. В воскресенье мой двоюродный брат Беднарский говорит, что, мол, ждет гостя. Чтобы я, дескать, рассказал, как живут в столице. Но прежде всего о том, как все было с покушением на Столыпина. Он смеялся, ехидничал, ты-де человек прославленный. Дескать, честь-то какая — таких господ возить в своей пролетке. Во-первых, пролетка-то не моя.. — И что потом? — опять перебил его следователь. — После обеда пришел этот самый гость, — только теперь арестант повернулся и посмотрел на сидящего у окна, — вот он и есть, который там сейчас сидит. — Арестант не сводил с Павла глаз. — Он сказал, что забежал на минутку, что в городе, говорят, зарезали Эрлиха… — Ты знал, кто он такой? — Теперь уже арестант взглянул на спрашивающего. — Да, — ответил он. — Беднарский, родственник мой, говорил, что это здешний полицмейстер. — Вы пили? — продолжал допытываться следователь. — Каких-нибудь полчасика еще, как он пришел, — сказал арестант, — только мы было отставили стопки, как двери вдруг распахнулись и всех нас уже взяли на мушку. Спросили документы. Потом принялись за обыск… — Он покосился на следователя. Тот держал в руках вынутую из ящика стола листовку. — Знаешь, что это? — спросил следователь. — Посмотри хорошенько… — Нет! — решительно ответил арестант. — Не знаю и в глаза не видал… — Судебный следователь поднял голову, кивнул на сидевшего возле окна: — А этот человек бывал раньше у Беднарских?.. — Ни разу я его у них не видел, — сказал арестант. — Только тогда, когда нас там заграбастали… — Следователь встал, стряхнул с пиджака какие-то невидимые пылинки. — Ну а пока, — проговорил он, не глядя на рыжего, — ты, господин Беднарский, вернешься в свою камеру. — Ведь я ничего не сделал! — закричал арестант. — Господи, чего же вы от меня хотите?.. — Следователь подошел к нему вплотную. — Вот это и называется — невезение, господин Беднарский, — продолжал он столь же невозмутимым тоном. — За короткое время два совершенно одинаковых случая. Вы только послушайте! Одинаковые, хотя полицмейстер Эрлих рангом, понятно, не сравнится с его превосходительством Столыпиным. — На губах судебного следователя промелькнуло какое-то подобие улыбки. — Однако же перед Богом и перед нами разницы никакой. И мы отнюдь не уверены, что это всего лишь случайное совпадение. А коли так, вам только и остается, что проклинать свою несчастную судьбу… — Он вернулся к столу, нажал хорошо упрятанную от посторонних глаз кнопку. В комнату вошел жандарм, приблизился к рыжему, положил руку на плечо. Вывел. В комнате воцарилась полнейшая тишина. Следователь взял лежавшую на столе газету и погрузился в чтение. За окном — все то же. Ненадолго выглянуло солнце. Павел зажмурился. Потом вдруг почувствовал, как часто и глухо заколотилось сердце. Широко открыл глаза. Чудное ощущение: страх, что вот-вот остановится дыхание, что вот-вот на него обрушится удар, который способен свалить с ног. Это продолжалось несколько секунд. Если еще час назад, когда его выводили из камеры, он не испытывал никакого страха, то сейчас, в ничем не нарушаемой тишине, страх вдруг проснулся в нем. Надо во что бы то ни стало успокоить расходившиеся нервы. — Откройте-ка окно, — бросил следователь. Он по-прежнему сидел, уткнувшись в газету. И Павел встал со стула, растворил окно, провел рукой по решетке. Услышал чьи-то крики. Кто-то орал на тюремном дворе, потом, наверное, открыли ворота, наконец шум внизу стих, лишь далекий гул долетал с улицы. Он не знал, сколько времени продолжалась эта странная неподвижность. Следователь отложил газету. — Собственно, я мог бы побеседовать с вами завтра, как вы полагаете?.. — Павел не ответил. — Ну, раз уж вас привели, — продолжал следователь, — давайте потолкуем… Садитесь-ка тут. — Следователь показал на одинокий стул, стоявший напротив. Павел сел, принялся рассматривать следователя. Ему, пожалуй, лет сорок, не больше, думал он. Устал. То и дело щурится, поправляет пенсне худыми ухоженными пальцами. Черные раскосые глаза, когда прикрывает веки, не разберешь, то ли это сознательная ироничная усмешка, то ли обычный прищур близорукого человека. По первому впечатлению вызывает к себе доверие. Вот он роется в ящике письменного стола, достает какую-то папку, деловито развязывает тесемки. Там полно документов. Просматривает отдельные страницы. — В вашем возрасте, — начинает он разговор, — я в Киеве готовился к поступлению на юридический факультет. Собирался стать адвокатом. В каком-то смысле я, пожалуй, добился бы лучшего положения в жизни, если бы осуществил свое намерение, но к концу курса понял, что есть, как мне представлялось, потребность более высокого порядка. Я не раз ломал себе голову: каким образом тот или иной человек становится политическим преступником, поднимающим свою бандитскую руку на общество, на господствующий в нем порядок, на существующие в нем законы? Мотивы, о чем вы наверняка преотлично знаете, бывают весьма разнообразны… — Павел слушал совершенно спокойно. Недавний необъяснимый страх, от которого сжималось сердце, прошел бесследно, теперь он старался не упустить ни слова; когда-нибудь, мой милый, сказал ему Седой, ты наконец увидишь человека, который преследует тебя. Между вами завяжется острая схватка, в которой тебе нужно будет сохранять величайшую бдительность. Никогда не забывай, что он может оказаться умнее и опытнее тебя, но тебе вовсе не надо поднимать перед ним руки, если ты только сообразишь, какую избрать тактику. Этот как раз из таких, решил Павел, разглядывая утомленное, худое лицо сидевшего напротив чиновника. Стареет. Заметно, что он сдает, ему, наверное, хочется выйти из этой комнаты, поехать в город, отдохнуть, а тут надо задавать вопросы и внимательно вслушиваться в полученные ответы. — В университете я подружился с неким весьма способным молодым человеком, которому предсказывали просто фантастическую карьеру. Однажды он узнал, что повесили его брата, замешанного в серьезную политическую авантюру. Я уверен, что он станет, либо уже стал, исключительно опасным политическим преступником. Преступление помрачило его разум. С того самого дня он жаждал отмщения — и ничего больше. Всю свою жизнь он подчинит этому все определяющему принципу. Так, знаете ли, милостивый государь, бывает порой с молодыми людьми, которые с излишней страстностью пускаются на поиски справедливости. — Простите! — отозвался наконец Павел. — Я никакой не искатель справедливости. Пришел взять белье, которое отдал в стирку. Так уж случилось, что белье должно было быть готово в тот самый день, когда убили капитана Эрлиха, о чем я узнал утром, когда покупал в лавке хлеб к завтраку. В тот же день, после обеда, я пришел к своей прачке, и, как выяснилось, на этот же час был назначен у нее в доме обыск. Что-то там, кажется, нашли, но я даже не видел обнаруженных бумаг, не знаю, о чем они, и вдобавок ко всему такая литература вовсе меня не интересует… — Следователь слушал его внимательно. — Ну-ну, продолжайте, пожалуйста, — попросил он. — Это весьма любопытно. — Мне нечего больше сказать, — ответил Павел. — А вот это и вправду жаль, — буркнул следователь. — Тогда давайте откроем карты. Такое вступление, перед тем как перейти к вашему делу, понадобилось мне, чтобы уяснить себе, что же вы собой представляете. Разумеется, я заглянул в эти бумаги. — Он побарабанил пальцами по папке. — Прочитал я тут о вас кое-что, но подобное занятие не приближает к предчувствию правды. Кто же он — тот, кого мы собираемся обвинить? Впрочем, в этом нет ничего удивительного. Заявление, которое я услышал несколько минут назад, рассеяло все мои сомнения. Итак, вы человек мыслящий. Это хорошо. Ужасно боюсь рутины, а люди умственно ограниченные прямо-таки заставляют нас прибегать к рутинным методам. Нам приходится тогда пускать в ход всякие профессиональные штучки, фокусы. Когда же перед нами человек развитой, интеллигентный, можно и позабыть обо всем этом, но следует призвать на помощь бдительность, усыпленную никчемными отрицаниями и увертками всякого рода тупиц. Это более благородный вид игры, если только подобные сравнения вообще тут уместны… — Он положил подле папки коробку папирос. — Берите, пожалуйста, — улыбнулся он. — Это контрабандные, из Кракова. У меня друзья в уголовной полиции. Время от времени, заботясь об их самообразовании, снабжаю их нелегальными брошюрами, а они отплачивают конфискованным товаром. Согласитесь, я внакладе не остаюсь, не так ли?.. — Павел закурил. Тотчас же почувствовал легкое головокружение. Следователь взял в руки конверт, вытащил из него несколько отпечатанных на твердой картонной бумаге фотографических снимков. Посмотрел на них и затем разбросал, как разбрасывают карты. — Приглядитесь-ка к ним повнимательнее, пожалуйста. — Он положил руку на подлокотник кресла и повертел незажженную папиросу в пальцах. На третьем снимке, вероятно полицейском, был Серп. Но узнать его было нелегко. Какой-то весь ссохшийся, и хотя фото наверняка было давнее, вероятно времен какого-нибудь очередного его ареста, на нем Серп выглядел старше, чем сегодня. Павел сделал вид, что не узнал Серпа. Все снимки он рассматривал очень внимательно, одинаково сосредоточенно. — И что же? — спросил следователь. — Никого из ваших знакомых не узнаете? — Нет! — твердо ответил Павел. И тогда следователь наклонился над столом и коснулся пальцем фотографии Серпа. — Вот! — проговорил он. — Это ваш знакомый. Нам известно, что вы у него квартируете. Кто бы мог подумать, что он владелец многокомнатной квартиры, правда? Так что давайте скажем, что вы живете с ним в одной комнате. — Теперь я узнаю, — прервал его Павел. — На снимке он мало похож на себя. — Допускаю, — улыбнулся чиновник. — Раз уж вы проводите с ним вместе столько времени, днем и ночью, вы, наверное, изучили его привычки и вкусы, не так ли? — Не знаю, что вы имеете в виду, — ответил Павел. — Я живу у него несколько месяцев… — Ровно год, — уточнил следователь. — С небольшим перерывом, когда вы ездили в Бельгию. Может, соблаговолите сообщить, с какой целью?.. — В поисках работы, господин судебный следователь. Да еще надеялся поступить там учиться. Но для этого нужно было найти хорошую работу, чтобы содержать себя и платить за учение… — Ну и что же? О какой профессии вы думали? — Следователь снова откинулся на спинку кресла, курил и щурился. — О технической, господин следователь. Мне хотелось бы поработать когда-нибудь инженером на железной дороге. — Очень хорошая специальность! — согласился он. — Отчего же, однако, вы поехали в такую даль?.. — Павел еще только собирался ответить, а следователь уже погасил папиросу, перестал улыбаться и заговорил: — Вы поехали в Бельгию не по собственной воле. Вы получили задание, мы еще не знаем — какое. Вам предстояло там, на месте, установить контакты с некой группой студентов, настроенных революционно. Там их собралось немало. Как я догадываюсь, вам там очень понравилось. Однако, выполнив поручение, вам предстояло вернуться восвояси… — Господин судебный следователь, — сказал Павел, — я и в самом деле не понимаю, о чем идет речь. Это правда, я был в Бельгии, искал работу. Познакомился с несколькими земляками; но какой от них требовать помощи? Сами едва сводят концы с концами, живут безо всяких там, как вы выразились, революционных настроений… — Фамилии! — оборвал его следователь. — Не помню, — ответил Павел. — Это же были случайные знакомства. Ни с кем из них я не сдружился… — У вас были другие поручения. — Следователь опять выпрямился в кресле. — Я еще успею вас удивить, милый вы мой. Давайте-ка на время оставим ваши путешествия. Потолкуем лучше об убийстве капитана Эрлиха… — Фотографические карточки все еще лежали на столе. Резкая перемена темы встревожила Павла. Сомнений у него не было, в папке действительно хватает улик против него. Скорее всего, беседа о поездке в Бельгию должна была послужить сигналом, что знают они уже достаточно, да и в других вопросах разбираются не хуже. Он подумал, что не очень энергично отнекивался. Ему надо бы прикинуться дурачком и спросить: кто же это дал ему, Павлу, поручение поехать, с кем они его путают? Десятки вопросов завертелись в голове, одна мысль будила другую, один вопрос рождал последующие. На это-то и был расчет! Выбить его из колеи, когда он невозмутимо выслушивал следователя и преспокойно наблюдал, как тот перекладывает на голубой скатерти снимки. — Я убежден, что вы принимали участие в этом убийстве! — сказал следователь. — Мы, правда, не знаем, какое именно участие, но выяснение этой подробности — вопрос времени. Вы меня хорошо понимаете? — Нет! — ответил Павел. — Не понимаю. Я же сказал, что фамилию капитана впервые услышал в день его смерти. И не знал вовсе, кто он такой и зачем его убили. — Это-то вы наверняка должны были знать! — проворчал следователь. — В этом-то, сударь вы мой, вы только и были уверены! Вы же посчитали, что известные вам факты достаточны для того, чтобы самому принять участие в убийстве. Одним словом, вы полностью доверяли тем, кто такой приговор вынес. Мне бы очень хотелось знать, полагаете ли вы, что эти люди не ошибаются? — Я не знаю, господин судебный следователь, — возразил Павел, — о каких людях, выносящих приговоры, вы говорите. Я слышал, капитана убили из мести… — Ах, так, стало быть, кое-что вы слышали! — обрадовался следователь. — Сразу надо было бы об этом сказать. Да, да, именно из мести! Капитан вел следствие по нескольким делам, в которых была замешана организация боевиков. Вот и надо его было наказать. Но я возвращаюсь к предыдущему вопросу. Неужели у вас ни разу не мелькнула мысль, что подобный приговор — просто-напросто ошибка? — Конечно же, ошибка! — поспешно согласился Павел. — Я всегда был противником убийства людей, господин следователь. Ну, откровенно говоря, не очень-то последовательным, ибо, к примеру, не знаю, как поступать с убийцами, которые жить без преступления не могут, с разными там садистами и отравителями… — Меня не интересуют ваши сомнения. Вы вот послушайте: в сильном государстве смертную казнь отменять нельзя ни в коем случае. Суть закона, если мы хотим, чтобы его уважали, сводится к этой угрозе. Государство, которое располагает таким средством кары, не страшится бунта, а всякие попытки начать его могут быть всегда своевременно пресечены. Хотелось бы, чтобы вы мне поверили. Там, где власть боится прибегать к подобному средству, возникает потребность в тайных убийствах, заговорах — словом, в приведении смертного приговора исподтишка, а не в рамках правосудия. Теперь я вас спрашиваю: неужели, когда вы размышляли о смерти капитана Эрлиха, вы ни на миг не усомнились, не подумали, что это убийство — попросту узурпация закона, призванная замаскировать примитивную месть проходимцев, которые таким образом вознамерились свести счеты с грозным противником? Жаль, что подобное соображение не пришло вам в голову. В противном случае вы могли бы задать себе еще один, уже более серьезный вопрос. Не стала ли эта смерть средством достижения цели, которой любой ценой следует избегать? Какова же эта цель? Преступление порождает преступление. Согласитесь, всякий человек должен думать именно так. Даже тот, кто не вникал в мотивы действий капитана Эрлиха. А ведь они должны были основываться на идейных побуждениях. И речь здесь не идет об оценке мотивов его противников. Как видите, нет одной, единственной морали. В рамках здравого смысла нас способно удержать только одно: трезвость суждений. Итог потерь и приобретений, к которым ведут наши поступки. Вы не подумали, что это убийство спровоцирует лишь еще более сильный удар с нашей стороны, а затем и настоящие приговоры, выносимые открыто; вы не подумали, что тайные убийства неумолимо ведут к ужесточению репрессий? Вам не хотелось об этом думать, поскольку вы полагали, что и тут вас выручат те, чьи поручения вам пришлось выполнять. И выходит, вы были всего лишь их орудием, разве не так? — Он говорил сухим, холодным тоном, в голосе его уже не было ноток сдержанной мягкости, которые еще слышались в начале допроса. — Вы же, черт побери, должны знать, что карают не только голову, но и руку. Не только тех, которые действуют, полностью осознавая последствия своих поступков, но и тех, кто их не осознает. Это тоже мудрость закона… — Павел почувствовал, как в открытое окно потянуло холодом и влагой. Когда он сидел там, у окна, холода не замечал, а вот сейчас ощутил. Куда следователь метит? — думал Павел. Хочет впутать его в дело Эрлиха. Ответ на один из поставленных ему вопросов, должно быть, подтвердил их подозрения, но этого слишком мало! Он вспомнил Серпа, его наставления. Этого слишком мало, чтобы выдвинуть против него обвинение. И он решил, что нужно терпеливо выслушивать все, выжидая, когда прорвется первый действительно серьезный вопрос. Ну а разве то, о чем следователь говорил сейчас, было несерьезно? Никогда не следует дать себя втянуть в идейные споры с чиновником, ведущим следствие. Надо либо молчать, либо отрицать. Держаться установленных фактов, не сходить с тропки, на которой принимаются в расчет лишь доказанные факты. Это еще одно наставление Серпа. Следователь утомился, спрятал фотографии в конверт. Улыбнулся. — Теперь, — начал он снова, — вы, сударь, можете уже точно представить себе мотивы моих действий. Я противник репрессий. Полагаю, что прибегать к ним следует только при крайней необходимости. Когда? Тогда, когда гибнут люди, смертельно раненные кинжалом, когда борьба приобретает формы убийств из-за угла и противоправных покушений. Потому-то я и нахожусь на этом месте. — Господин следователь, в чем вы меня обвиняете? — спросил Павел. Следователь опять улыбнулся. — Ни в чем… Придет время, и любопытство ваше будет удовлетворено. Но мне хотелось бы знать: хорошо ли вы меня поняли? — Не совсем, господин следователь, — ответил Павел. — Вы, верно, с кем-то меня путаете… — Я знаю, вы заядлый читатель всякого рода подозрительных печатных текстов, — рассмеялся следователь, скользнув взглядом по листочку бумаги, который держал в руках. — Каутский, Плеханов, Бернштейн, Сорель, Лабриола. Я еще слышал, — он отложил листок, — что вы усердно занимаетесь иностранными языками. Это было бы достойно похвалы, если бы не факт, что вы стремитесь читать этих философов в оригинале. — Книги эти меня не интересуют. У меня способности к языкам. Вот и все, господин следователь… — ответил Павел. — Меня больше всего привлекают книги по технике, которых, к сожалению, у нас выпускается мало… — Правда, правда… — согласился следователь. — У нас столько других забот. В конце концов, книги по технике можно читать и на других языках. Тут никакого преступления нет. Правда, авторов, которых я минуту назад перечислил, к данному разряду не отнесешь. — А значит, господин следователь, — прервал его Павел, — я не ошибся. В чем же вы меня подозревали? — Как это? — удивился тот. — Я же сказал. Подозревал вас в соучастии в убийстве капитана Эрлиха. Этого мало?.. — Я, наверное, не расслышал. Какие у вас доказательства?.. — И опять следователь улыбнулся, поправил пенсне, взял часы в руку. — Придет пора и на доказательства… А пока неопровержимых доказательств у меня нет. Мы еще только идем по следу, но доказательства отыскиваются всегда. Дело времени. Мы не торопимся. Быть может, — прошептал он, — подобная исключительная терпеливость в определенном смысле нам на руку? Я, сударь, даже скажу вам — почему… Я уже говорил, что не испытываю пристрастия к крайним репрессивным средствам. Они целесообразны, с моей точки зрения, лишь в чрезвычайных обстоятельствах. Полагаю, скоро в таких обстоятельствах мы и окажемся. Революционное брожение весьма сильно. Волнения приобретают опасный размах. Что нам остается? Упредить удар. Самим нанести сокрушительный удар. Но чтобы подходящий момент наступил, нужна, пожалуй, не только смерть капитана Эрлиха… — Зачем он это мне говорит? — ломал себе голову Павел. Куда клонит?.. Следователь выдвинул ящик стола. Сложил в него разбросанные по столу конверты и бумаги. Завязал папку. Еще минута, подумал Павел, и он вызовет охранника и прикажет отвести меня в камеру. Но ничего подобного не произошло. Следователь встал из-за стола. Опять бросил взгляд на часы. — Вы свободны! — проговорил он. Подошел к окну, закрыл его. Даже не посмотрел на сидевшего Павла. — Бумагу об освобождении получите в канцелярии… — Это начало. Мгновение, когда кровь отхлынула от головы, рваный ритм и — пока не пробудился еще знакомый страх перед потерей сознания — глухие, с перебоями удары сердца, на которое вдруг обрушилась волна крови. Поразительное чувство, что опасность где-то совсем рядом, чуть ли не на расстоянии вытянутой руки, пальцы которой комкают голубое сукно, покрывающее стол, тиканье часов, долетающее из глубины коридора, и уверенность, что то, самое худшее, не наступит сейчас, что надо встать, взять себя в руки, дабы ни одно движение не позволило тому человеку утвердиться в своих подозрениях. Задушить страх, сдавливающий горло, заставить слушаться ноги. Выйти из помещения, в котором допрашивают задержанных, и пройти мимо стоящего у окна человека. Только на самый коротенький миг глаза их в последний раз встречаются. Павел твердо знает, что лица этого он не забудет никогда. До конца жизни. В коридоре уже зажгли свет. За окнами небо на западе пламенело красным заревом, и этому пожару предстояло еще гореть долго. Павел вошел в канцелярию. Молодой чиновник рассказывал что-то невероятно смешное даме в пепельного цвета платье. Она сидела за огромной пишущей машинкой. Павел попросил бумагу об освобождении. Чиновник протянул ему листок, даже не спросив фамилии, и продолжил прерванный рассказ. Женщина с нескрываемым любопытством посмотрела на Павла. И тут же опять засмеялась глубоким, бархатным голосом. Потом надо было еще ждать, пока охранники внимательнейшим образом изучали поданную им бумагу. Наконец улица. Небо, залитое красным, словно после взрыва. Стук проезжающей мимо пролетки, в которую он вскочил, приказав извозчику ехать в центр.

Спустя много-много лет некто, жаждущий разгадать загадку этого человека, который только что отъехал в извозчичьей пролетке, может прийти к заключению, что так должна завершаться — о прелестный призрак романа девятнадцатого столетия! — первая глава, изображающая нашего героя через несколько дней после смерти капитана Эрлиха. Ибо это самый подходящий случай, когда на короткое время его можно выпустить из поля зрения. Потрясенный неожиданным, донельзя странным освобождением, он, герой, по дороге в центр города судорожно размышляет, что ему делать дальше, к тому же он уверен, что за ним следят агенты, обряженные нищими, — наивные фокусы провинциальной полиции начала века, — но дело происходит в городе, в котором постоянно тьма паломников, направляющихся в чудотворный монастырь, стало быть, в районе ларьков и лавчонок с церковной утварью наш безымянный герой может затеряться, а спустя какое-то время восстановить оборвавшиеся связи, переждать, пока пройдет первое опьянение обретенной свободой, его раздражает присутствие доносчиков, напяливающих на глаза черные очки в проволочной оправе — мода столетней давности, вечно живая, — и приклеивающих себе усы. Этот некто, старающийся по прошествии многих лет воссоздать кое-какие бесспорные факты, хотел бы приступить ко второй главе, где будут описаны подробности, относящиеся к более раннему периоду жизни героя. Он, однако, не вполне уверен, что делать это следует именно сейчас. Сомнения его порождаются печальным опытом, подтверждающим, что возможна лишь частичная реконструкция прошлого. Пишущего сближает с его героем та же самая разновидность страха, но ее необходимо выявить. Случайное стечение обстоятельств диктует наилучший порядок изложения. Ибо спустя годы, когда некто, ищущий правды в этой истории, размышляет о собственном бессилии, вечер наливается пурпуром точно так же, и нет никаких переходов, никаких полутонов: пурпур превращается в черноту. Черная кровь.

Из кондитерской «Под часами» Павел позвонил жене адвоката. Трубку взяла горничная. Она узнала его. Он спросил, одна ли она. Та ответила, что адвокат днем уехал в Пётрков, у него там какие-то дела в губернском правлении, вернется, скорее всего, поздно вечером, а жена отправилась в экипаже покататься. Он попросил передать, что звонил и что попытается позвонить еще раз. Вернулся за свой столик; хотя в эту пору обычно здесь бывало полным-полно посетителей, на сей раз несколько столиков пустовали. Павел раскрыл газету. То и дело посматривал на входивших. Знакомые лица. А разве среди знакомых — что, собственно, он о них знал, кроме того, что они встречаются в этой кондитерской и что он их в глубине души ненавидит? — не может оказаться подосланный шпик? Возможно, у него тут постоянный пост. Павел никак не мог определить, кому же из них отвести подобную роль. Довольные, самоуверенные физиономии мужчин и дам, которые сошлись посплетничать и пошушукаться в сумерках. На исходе удачного дня, в течение которого ничего не произошло, в течение которого кто-то увеличил свои капиталы, кто-то навестил портниху, сделал покупки и, быть может, прочитал утреннюю газету. В ней, правда, не было ничего примечательного. Крохотные, малоинтересные заметки о забастовках, статейка о процессе чиновников из каменоломни, где недавно произошла катастрофа и погибло десять человек. Адвокатов выписали из Москвы и Петербурга. И нет ни малейших сомнений в том, каков будет приговор. Слепой музыкант, с которым он иногда беседовал за его столиком, уже занял свое место. Пил чай, осторожно поднося чашку к губам. Павел отложил газету. Год назад — стояла ранняя осень, много золота и зелени, резкое солнце и мрак в густой каштановой аллее, неподалеку от епископского дворца кроны каштанов были совсем желтые, а низко нависшие над головами ветки оставались сочно-зелеными, — год назад он условился с женой адвоката встретиться в этой самой кондитерской. Она должна была принести ему книги. Он улыбнулся. Так и есть: Каутского, Плеханова, Бернштейна. Серп говорил, что она дамочка горячая. Он считал, что женщины не годятся для подпольной работы. Они, как бы это выразиться, чересчур усердны. Созданы для драматических акций, эффектных поступков, это правда, но только не для повседневной работы, которую Серп ценил более всего. А гореть нужно не сгорая — словно библейская неопалимая купина. Дожидаясь, он нервничал, переживал, сумеет ли сказать все, о чем думал в последнее время, но в чем не мог признаться Серпу. Она пришла. Тоненькая, маленькая, в черном бархатном платье. Он запомнил ее красивый кружевной воротничок. Потом она рассказала, что кружева эти перешли к ней от бабушки. Она ничем не напоминала горящий, но не сгорающий библейский терновник. Разговаривали они о книгах. Она умела слушать. Все время внимательно присматривалась к нему, но без высокомерия, от которого робеешь. — Как же вы молоды! — это первое, что она сказала ему, едва он поздоровался с ней. Павел выложил все, что особенно тяготило его. В организации много говорят о необходимости нового порядка. Особенно о том, что разделяет. Но ведь есть же и то, что объединяет. Он показал на соседние столики. Их и нас. Не одна же тут биологическая общность, не только то, что голод они чувствуют так же, как и мы, и дышат тем же, что и мы, воздухом, а без врачей погибли бы от тех же самых болезней, что и люди, которым врачи не по карману. Он разошелся, заговорил о том, что, помимо ненависти к этим сытым, он ощущает себя связанным с ними общностью судьбы. Она улыбнулась. — Мелкобуржуазные настроения, которые вы должны подавить в себе, — возразила она. — Нет никакой общности судьбы, Белый. Мы, — продолжала она, — говорим на одном языке, но понимаем по-разному. Сходство это призрачно, и не стоит им обманываться. Ничто нас не связывает. Китайский кули и английский рабочий мне ближе этих хороших, почтенных знакомых, бывших одноклассниц и дам, часами просиживающих в приемных врачей, понимаешь? — Ну так каков же должен быть мир без них? — спрашивал он. — Республика кули, которые, все до единого, будут говорить на одном языке? Фантасмагория. — Он проводил Еву до дому. В подворотне, когда он целовал ей руку — как школьник, неумело пытающийся выказать свою привязанность, — она, вздохнув, сказала, что ему еще предстоит решить для самого себя вопрос о религии. — Это еще зачем? — пробурчал он в ответ. — Я давно перестал верить. Вы, пожалуйста, не думайте, что в глубине души я остался таким вот буржуа. Моя неприязнь к тем людям, с которыми я-то ведь связан кровными узами, сильнее вашей, вы уж мне поверьте. Вы еще можете встретить своих старых подружек в кондитерской и послушать их болтовню, меня на такое уже не хватит. Я убежал из дому, ибо не хотел задохнуться. И я никогда не вернусь туда… — Она рассмеялась. Когда она коснулась кончиками пальцев его щеки — красный румянец был виден даже в тусклом свете горевшей в подворотне лампы, — он уловил слабый запах фиалок. Случилось так, что Серп вскоре после этого послал Павла к адвокату. Сам он в их доме показываться не хотел, дабы излишне не беспокоить полицию, которой и без того приходилось дом держать под наблюдением. Они опять были одни. Он ждал, когда придет адвокат. Сначала они сидели в кабинете и просматривали последние книги, которые она только что получила из Кракова. Тут было много декадентской — так она определила — поэзии и различных художественных манифестов, которые его вовсе не занимали. Зато он выспрашивал про книги, в которых рассматриваются вопросы экономического прогресса и развития философской мысли. Она пообещала при первой возможности снабдить его новинками. Похвалила за настойчивость в изучении языков. Расспрашивала о работе на заводе. Ее интересовало, изучил ли он уже новую для себя среду. Он сказал, что это совсем не просто. Только немногие относятся к нему с доверием — правда, в основном те, кто тесно связан с Серпом. Он до сих пор торчит в конторе. Такое место, может, и хорошо для поверхностных наблюдений, но оно затрудняет выход во внешний мир. — Так вы, значит, чиновник? — спросила она. — Изображаю из себя чиновника, — ответил он. — У меня неважно со зрением. Хотел было заняться физическим трудом, но Серп посоветовал не бросать этого места. Говорит, всюду нужны люди, которым можно доверять. — Она слушала его с искренним любопытством. Тогда он еще добавил, что Серп, наверное, есть у него такое подозрение, хочет его испытать. — Вы правы, — согласилась она. — Он недоверчив, но этому не стоит удивляться… — Все бы ничего, да только слишком уж затянулось это недоверие к нему, которое они не очень-то и скрывали. Однажды Павел прямо спросил Серпа: неужели они все еще не доверяют ему? Серп пожал плечами. — На такие вопросы, Белый, не отвечают… — отрубил он. — Кстати, коли все выглядело бы так, нам не о чем было бы с тобой разговаривать, это-то тебе ясно? — Павел понял, что Серп прав, но никак не мог совладать с приступами гнева, которые накатывали на него все чаще. Об этом, понятно, жене адвоката он не сказал. Хозяин дома все не возвращался, и она спросила Павла, не выпьет ли он чаю. Они перешли в столовую. В распахнутые двери (она их потом притворила) Павел разглядел обставленную японской мебелью — а может, это была подделка? — спальню с цветастой лакированной ширмочкой посредине. Там горела маленькая лампа, свет от нее падал на яркие экзотические цветы, на переливающиеся резкими красками птичьи хвосты и темные обои. Горничная принесла чай, поставила на стол поднос с фруктами и тарелку с крохотными песочными пирожными. Он улыбнулся, когда хозяйка вышла из комнаты, бесшумно затворив за собою дверь. Подумал, что за таким вот сервированным столом и ведутся разговоры о револьверах, листовках и намечаемых покушениях — адвокат был видная фигура в местной организации боевиков, — а также об эффективных методах борьбы с судами, рассматривающими дела тех, кто влип. — Вы улыбаетесь, — сказала она, воротясь, — оттого, что здесь такая мелкобуржуазная обстановка? Поверьте, мы этому не придаем никакого значения. Ни мой муж, ни я. Мы ведем такой образ жизни, который облегчает нам занятия действительно серьезными делами… — И тогда он, попивая чай с пирожными, рассказал — потом и сам до чрезвычайности удивлялся, что ему ужасно захотелось все это рассказать, — как убежал из дому, как хотел порвать с миром, в котором вырос, как жаждал посвятить себя служению делу, которое стало бы для него важнее собственной судьбы. И ни на миг не пожалел о своей откровенности. Женщина слушала его внимательно, не прерывала. Только по глазам ее он видел, что она сочувствует ему. Он делился с нею даже совсем ненужными подробностями. Признался, к примеру, что из всей семьи он по-настоящему любил только деда, тот рассказывал о восстаниях и о Польше, которой суждено быть самой великой в мире страной и которая спустя годы рабства и унижений заставит тех, кто поделил ее между собой, заплатить за это полной мерой. То были детские мечты, воспоминания, хотя подобного рода картины, волновавшие воображение мало что смыслившего ребенка, не забываются до самой старости. Поскольку было уже совсем поздно, а муж все не возвращался, она попросила его навестить их завтра. Серпу пока придется подождать ответа. Павел вышел на улицу. Была уже ночь. Горели фонари, спрятавшиеся за низко свисающими ветками широколистных каштанов. По мостовой катили экипажи с зажженными огнями. Он постоял немного на тротуаре, ища глазами ее окна, возможно, она сейчас перелистывает присланную из Кракова книгу. Ему показалось, что за занавеской он разглядел силуэт, неподвижное очертание головы. Может, она смотрит сейчас на улицу? — мелькнула у него мысль. Сердце застучало сильнее, и он торопливо пошел прочь, переполненный тревожной, совсем ему непонятной радостью. То, что произошло потом, случилось так неожиданно, что в это просто трудно было поверить. Он знал, что в жизни каждого человека бывают события и обстоятельства, порой совсем незаметные для других, которые переворачивают вверх дном весь прежний порядок жизни. Так было, когда он решился уйти из дому, порвать с семьей. Он тяжело пережил это, но свои тогдашние чувства воспринимал как выражение праведного бунта. Другой совершенно неожиданный факт растрогал его по решительно иным причинам. Он словно испытал себя в необыкновенно важном деле. О последствиях он тогда не думал. Просто все так случилось. И придало ему сил. Пробудило удивительную веру, которая была ему нужна. А ведь это могло стать легковесным, легкомысленным, мимолетным переживанием. Из тех, о которых поют в песенках и читают в книжках, из тех, которым не придают никакого значения, из тех, к которым относятся как к милым развлечениям в круговерти повседневности. Отчего так происходит, что схожие ощущения вызывают порой столь различную реакцию? Философ-педант — Павел улыбнулся, вспоминая гротескные фигурки из кондитерской «Под часами», где они встречались с Евой, хоть ей и не стоило приходить ради него туда, чтобы не попасть на язычок хорошо знавших ее людей, — да, философ-педант тотчас же ответил бы, что различия эти проистекают из разницы в характерах, возрасте и образовании. — Духовная и биологическая любовь, — Павлу казалось, будто он слышит торжественный голос, парящий над столиком, — вот это-то и встречается чрезвычайно редко, Павлик. А она и есть то идеальное состояние, о котором ты грезишь… — Она перестала улыбаться. — Ты, может статься, подумаешь, что я не должна так говорить. И в том, что ты только что услышал, тоже есть нечто оскорбительное? Может быть. Но это еще не все. Есть и еще кое-что. Право на личную свободу. У нас право это отобрали. Мы обречены на предрассудки и ритуал, изначально — но ведь не с Рождества же Христова — освященный. И если мы так много разглагольствуем о бунте, то и эту нашу часть его нужно принять во внимание. Хотя сам-то ты, наверное, никогда над этим не задумывался, ведь правда?.. — Он не ответил. Подумал, что она, судя по всему, несчастлива. Сказать об этом у него не хватило решимости… Адвокат в тот день уехал в Варшаву, его срочно вызвали телеграммой. По всей видимости, Ева намекнула, что его снова затребовали по делу Эрлиха. Павел подозревал, что неожиданные отъезды ее мужа каким-то образом связаны и с деятельностью партийных судов. Кстати, в свое время и Серп говорил что-то на сей счет. Говорил, что в Варшаве адвокату доверяют и что там такой человек им нужен. Он превосходно знает здешние условия. К тому же юрист, о чем забывать не стоит… Горничная днем тоже уехала проведать больную мать. Ева попросила его остаться. Потом он лежал в ее комнате, стены которой были оклеены красными обоями, и рассматривал лакированную японскую мебель. С ширмы испуганно вспархивали странные птицы с огромными пестрыми крыльями. Он услышал, как скрипнули двери. Она не была такой хрупкой, как ему показалось во время первой их встречи. Когда она сбросила халат, он увидел, что у нее сильное белое тело. Он робко приподнял веки, словно страшась ее гнева. Она, однако, повела себя совершенно естественно. Все случилось просто. Это было только начало, ибо и его робость улетучилась тоже. Он вдруг почувствовал полную раскованность. Она ласкала его губами. Потом ее руки неспешно заскользили вдоль его тела. Он позволял ей возбуждать ощущения, которых никогда до той поры не испытывал. Она обхватывала его голову и приподнималась, крепко прижимая ее к себе, пока, ослабев, не оседала. Он ждал, когда эта слабость пройдет. Он все еще не укротил свою страсть. Старался возбудить ее, ощущая, что обоих их начинает бить общая резкая дрожь, и все опять начиналось сызнова. Он смотрел, как она закидывает назад голову и глубоко, полной грудью, дышит, сжимая своими бедрами его бедра, или опять склонялся над ее широко раскрытыми глазами, которые неотступно следили за ним даже в те мгновения, когда сам он опускал веки и разрешал тому, что его переполняло, с бурной откровенностью заявить о себе. Есть еще один особый случай — Павел стремился объяснить суть дела воображаемому мудрецу, с которым он беседовал в мыслях, дожидаясь ее прихода, — ощущение, которое нельзя испытать вместе и совсем одинаково. Несхожесть ощущений. Счастливое переплетение духовной и физической близости, переживание, которое доступно лишь одному… Мудрецу пристало бы с нескрываемой снисходительностью расхохотаться: это-то как раз наиболее распространенный случай! Когда партнер испытывает лишь мгновенное удовлетворение… Во время завтрака — Ева принесла его в спальню — она сказала, что того, что произошло, повторять больше не следует. Она женщина без предрассудков, внушала она Павлу, но не в ее правилах вести жизнь изменницы. С мужем ее многое и накрепко связывает. Куда более глубокие чувства, чем те, на которые она рассчитывает, сходясь порой с другими мужчинами. Стало быть, они поступят разумно, если начиная вот с этой самой минуты будут считать себя друзьями, не разрешая себе ничего больше… Это была не просьба, скорее решительное распоряжение. Говорила она без неприязни, даже, пожалуй, немного грустно, хотя в этом он не был так уж твердо уверен. Остаток дня, который провели вместе, они весело проболтали. Она рассказывала о своих тетках, живущих в запущенных усадьбах в Литве, словно отдаленных от нынешней реальности на сотню лет, а он смеялся над своими коллегами из заводской конторы, в которой Серп велел ему торчать, и он сидел там безо всякого толку, нетерпеливо дожидаясь более важных событий. Павел заставлял себя считаться с ее пожеланием, но давалось ему это непросто. Впрочем, она избегала его. Ему вспомнились советы матери, которая пыталась вылечить сестру от несчастной любви к учителю музыки. — Время, родная моя, — говорила мама, — залечивает раны. — И оно залечило. Сестра скоро позабыла о своем неудачливом поклоннике. Вышла замуж за богатого кондитера… Павел подошел к телефону. Еще раз позвонил. — Это ты? — услышал знакомый голос. — Все в порядке? Откуда звонишь?.. — Если бы ты могла, — сказал он, — прийти на старое место… — Ну конечно, — ответила она. — Сейчас приду… — Он положил трубку. Заплатил и пошел к столику. Музыкант уже сидел за пианино. Играл русские мелодии, как-то странно коверкая ритм, то ускоряя темп, то, по непонятным причинам — ибо пианист он был прекрасный, — невыносимо растягивая. В кондитерской стоял такой шум от оживленных разговоров, что мало кто из завсегдатаев обращал внимание на эти сбои. Впрочем, возможно, это и не сбои вовсе, а так задумано? Против чего он бунтовал? Против этой изболтавшейся публики или против собственной судьбы? Слепой музыкант обычно пребывал в хорошем настроении. Как-то они разговорились. Павла поразили спокойствие музыканта и его ровное настроение. Тот сказал, что дома играет для себя куда лучше и гораздо более интересные сочинения. Может, так он выражал свой протест против салонной музыки, в которой таился парализующий яд? Ленивую грусть, капитуляцию перед отчаянием, перед покорностью. Павел не заметил, как она вошла в кондитерскую. Он поднял голову, когда она была уже совсем близко от его столика. Смеясь, она шла к нему, раскланиваясь со знакомыми. Он поздоровался, спросил, есть ли у нее немного времени. — Мы беспокоились о тебе, Павел, — сказала она в ответ. — Муж собирался завтра пойти в полицию и поинтересоваться, что с тобой. Я была уверена, что ничего серьезного, никого, кто действительно причастен к этому делу, пока что еще не взяли. Их, скорее всего, интересовали листовки, которые они нашли во время обыска у Беднарских?.. — Нет, — возразил Павел. — Их интересовало дело Эрлиха. Они знают, что я в нем замешан… — Вздор! — отрезала она. — В таком случае они бы тебя не выпустили. Последовали бы еще аресты. Может, они что-то и пронюхали, но у них нет поводов подозревать тебя… Поверь мне. — У меня нет ни малейших сомнений в том, что тип, который допрашивал меня, знает гораздо больше. — Он не сводил с нее глаз; румянец еще не сошел с ее щек, видно, она очень спешила сюда и теперь без конца поправляла прическу, улыбалась ему, впрочем, улыбка эта, скорее всего, предназначалась тем, кто сидел за соседними столиками и посматривал на них, ибо во взгляде Евы не было и тени веселости: ее глаза остро и холодно изучали его. — Я расскажу, как все было. Они даже знают, что меня посылали в Брюссель! — Это же совершеннейшая нелепица! — поморщилась она. — В чем они могли тебя обвинить в связи с этой поездкой? О самой поездке, понятное дело, знать они должны, есть отметка в твоих бумагах. Что ты им сказал? — Что поехал туда в поисках работы, которая дала бы мне возможность учиться, — ответил Павел. — Так мы и уславливались. — Она ждала продолжения. — И еще что? — Они быстро потеряли интерес к моей поездке, — сказал он. — Но я уверен, что они знают и другие подробности. Не исключено, получили донесения от своих брюссельских агентов. — Они даже не знали твоей фамилии, — заметила она. — В Брюсселе наши тоже ее не знали. От самой границы ты ехал с фальшивым паспортом. Так откуда же им догадаться, что у тебя там было какое-то задание? Подозревать они могут что угодно. Но, пойми, подозрения ведь не улика. У них должны быть улики. И если бы улики у них были, мы сейчас не распивали бы тут с тобой чай. Серп был вчера у нас. Боится он за тебя. Говорит, опыта у тебя нет, его тревожит, что на это они и сделают ставку. Я высмеяла его опасения. — Мне еще показывали фотографии Серпа… — Она нахмурилась. — Чего хотели? — спросила деловито. — Чтобы я его опознал, больше ничего. Тот, кто меня допрашивал, естественно, знает, что я у него живу. Откровенно говоря, решение было не из лучших. — Да. — Ева наклонилась к чашке. — Он стареет. Хотел, чтобы ты жил у него, трудно одному. Ему хочется, чтобы рядом всегда кто-нибудь был. Понимаешь? — Да, да… — пробормотал Павел в ответ. — Но не очень-то разумно это… — О Серпе они вспомнили в связи с Эрлихом? — спросила она. — Нет, — стал рассказывать Павел. — Им известно только, что он, как бы это сказать, мой опекун. Ну, тот, кто знает обо мне много и о ком я тоже должен много знать. Я все время валял дурака, а тот слушал и издевательски улыбался, но даже не попытался сбить меня. Одним словом, его устраивал любой мой ответ. Он что-то там знал свое, и этого ему было вполне достаточно. Но он во что бы то ни стало хотел внушить мне мысль, что они располагают достоверной информацией. Я вот думаю: не исчезнуть ли мне? А если они следят? Ничего подозрительного я не заметил, но кто-нибудь прицепиться ко мне, конечно, мог. Тут ведь никогда полной уверенности быть не может. Так что они, не исключено, и сейчас за нами наблюдают. Просто я не знал, как связаться с вами, не показываясь никому на глаза. Разумеется, это не лучшее решение. Но я подумал, если они установили за мной слежку, пусть хоть знают, что я веду прежний образ жизни. Как ты считаешь? — Ты прав, — ответила она. — Я что-то ничего не понимаю. Может, ты просто-напросто придаешь непомерно большое значение тому, что там услышал? С делом Эрлиха они тебя не связывают, это точно. Ну а твое появление у Беднарских при обыске опять-таки ничего не значит. Что-то они хотели из тебя вытянуть. Это единственный логический вывод, который пока можно сделать. Мы решили, что тебе в ближайшие дни лучше не встречаться с Серпом. Кстати, сам он сегодня уезжает в Пётрков. Хотел было взять тебя с собой, но мы выбили у него это из головы… — Она собиралась еще что-то сказать, но за столиком в углу поднялся высокий и стройный мужчина в пенсне. Подошел, поздоровался, попросил позволения отвлечь ее на несколько минут. — Присядьте, пожалуйста! — Она указала на свободный стул. — Это мой знакомый… — Он взглянул на Павла поверх пенсне, усмехнулся, что-то пробормотал себе под нос. — Никак не могу, — теперь он смотрел только на нее, — встретиться с вашим мужем… — В последнее время у него много работы… — Она закурила папиросу. — Ездил в Варшаву. — Все то же? — прищурился он. — А ведь такой превосходный адвокат! Скажите-ка мне, пани Ева, неужто он должен заниматься одними только политическими преступниками? На них, пожалуй, серьезного капитала не заработаешь? Видите ли, сударыня, я втянулся в долгую тяжбу со здешним конкурентом. И хотел бы непременно посоветоваться. Но как? — Вы, пан Станислав, позвоните, — она кивнула проходившему мимо официанту, — на будущей неделе. Я скажу мужу о нашем разговоре… — Мужчина встал, поцеловал ей руку и возвратился за свой столик. — Поганый тип, — проговорила она, протягивая Павлу счет. — У тебя деньги есть? — Да, конечно, — сказал он. — Если только у меня их случаем не стибрили в тюрьме… — Он достал бумажник. Все было на месте… — Павлик, мне пора. — Она улыбнулась. Он осторожно коснулся ее руки. — Посиди! — попросил он. — Мне не по себе…

Спустя много лет другой человек прошел мимо двухэтажного особняка. С его фасада исчезли часы. Большое витринное окно заложили кирпичом. Он улыбнулся. Вспомнил себя мальчишкой, но ему показалось, будто это был не он, а кто-то другой. Какой-то молодой человек толкнул его, он обернулся, увидел перекошенное злобой лицо. Вернулся в новую, недавно выстроенную гостиницу. За окном был парк со старыми деревьями. Он зажег свет и принялся просматривать бумаги. Все, что в этом деле действительно имело значение, можно было уложить в несколько строчек. Из этих материалов следовало, что, восстанавливая в своем воображении обстоятельства убийства Эрлиха, он слишком забирает назад, в прошлое, и что это дело никак не могло быть связано — ну, быть может, уж и не совсем никак, но все-таки выходит за рамки восстановления фактов — с более поздней драмой, о которой он размышлял. И тем не менее он ничуть не сомневался в том, что подлинные ее истоки выглядели именно так. В его воображении то дело упорно сцеплялось со смертью полицейского Эрлиха. У человека, которого в одно прекрасное утро убили, воткнув ему кинжал в грудь, могла быть другая фамилия, но уж мундир-то непременно был таким же, если он состоял чиновником местной администрации. Конечно, это мог быть какой-нибудь шпик, откомандированный сюда из центра, мастер своего дела или просто заурядный стукач. В таком случае кинжал пронзил бы грудь человека, который никогда не носил мундира. В толпе, окружившей убитого, он не смог бы заметить убийцу. Не смог бы разглядеть и его лица… Он не стал тушить лампу. Снова подошел к окну и стал смотреть, как в парке напротив падают с деревьев листья. Итак, он допустил натяжку. Воссоздавал в своем воображении ситуации по принципу правдоподобия, но придавал им видимость правды. Чтобы усилить ощущение достоверности, он обратился к истории с Серпом. Хотя в той среде, которая интересовала его, реального человека с такой партийной кличкой не было. Точно таким же образом выстроил он и дом адвоката. Точнее говоря, не сам дом, так как он и сейчас стоит на прежней улице неподалеку от старого железнодорожного вокзала, и даже не квартиру на втором этаже этого дома, которую он когда-то осматривал, посетив некоего совсем седого человека, показавшего ему ветхую, в нескольких местах треснувшую японскую ширму и просившего найти покупателя, охочего до таких вещей, но он придумал адвоката и его супругу, посвященную в тайны подпольной работы. И эти фигуры, стало быть, воссозданы тут по принципу правдоподобия. Если бы кому-то пришло в голову искать их прототипы, то, роясь в сохранившихся документах, он наткнулся бы на похожих людей. Что это означает? — раздумывал он, все еще стоя у окна гостиничного номера и глядя на прохожих, покидающих парк, который погружался в сумерки. Здесь все ложь, но здесь ничто не построено на лжи. Ход — лучше не придумаешь. Галерею тех, кто мог интересоваться делом Эрлиха, надо пополнить еще чиновником охранки, который обосновался в здешней тюрьме. Фигуру эту он мог вообразить безо всякого труда. Сомнений тут никаких быть не могло. Следовало лишь представить себе, как повела бы себя такая фигура в других обстоятельствах, более поздних по времени, и связать ее с драмой Властелина, к которой он потихоньку подбирался, следя пока что за судьбой своего незнакомого и анонимного героя. Тьма за окном густела. Казалось, между деревьев поползли потоки тумана, слизывая картину, которую ему хотелось восстановить, но он уже понял, что в описаниях улиц этого города, его домов и площадей придется полагаться исключительно на собственную память. Он представил себе холодное помещение на первом этаже инфекционной больницы, находившейся в то время рядом с железнодорожным вокзалом. Оно было ярко освещено. Несколько лампочек без абажуров низко нависли над столом, обитым жестью. Доктор Б. заканчивает свою работу. Подле него крутится еще один врач, молодой. Доктор посматривает на своего коллегу и размышляет, отчего так необыкновенно бледно его лицо. Обычно вскрытие производит другой врач, но тот, другой, заболел, и его пришлось заменить. — Воздух, коллега, — говорит он, складывая инструменты. — Отчего вы не откроете окно? — Молодой врач улыбается. Улыбка его откровенно вымученная, и доктор знает, о чем думает тот человек. Жалеет его, но мальчик должен попривыкнуть. Молодой человек распахивает окно, и в тошнотворный сладковатый воздух врывается отрезвляющая, бодрящая струя. За столиком возле холодной печки сидит полицейский чин. Курит и разглядывает врачей. — Смерть, — говорит ему доктор, — наступила сразу же после первого удара… — Полицейский лениво кивает головой. — Так зачем же им было бить еще три раза? — спрашивает он, гася папиросу и поднимаясь из-за стола. — Это расправа. Допускаю, доктор, что так поступают из страха. Ведь один удар — да такой глубокий и точный — должен ранить человека смертельно… — Он подходит к анатомическому столу. Откидывает испачканную кровью простыню. — Что за идиотизм! — морщится он. — Он словно улыбается нам. Да посмотрите же… — Доктор уже около умывальника, тщательно моет руки под краном. Все-таки поворачивает голову. Лицо покойного и в самом деле озаряет необъяснимая улыбка. — Если он смеется надо мною, доктор, — тем же тягучим тоном продолжает полицейский, — стало быть, знает что-то очень важное, до чего с вашей помощью мы, надеюсь, докопаемся… Вряд ли он улыбался своему убийце, как вы полагаете?.. — Вы правы… — отвечает доктор, метнув взгляд на склонившегося над соседним краном молодого врача. — Меня тревожит только то, что вы ждете от нас протокол еще сегодня. — Не я, милостивый государь, — отвечает чиновник, — мои начальники. Возможно, они хотят еще кого-нибудь прислать на подмогу… — Он снова поворачивается к столу, на котором лежит труп, и опять склоняется над ним. — Заменить его, однако же, некому. Из записок, которые я нашел, — он косится на обоих врачей, — в его письменном столе, можно понять, что он напал на след, который мог привести к раскрытию всей здешней заговорщической сети. Он работал над этим долго и основательно. Стоит ли удивляться, что его смерть так взволновала чиновные верхи… — Полицейский отходит от стола, приближается к окну и делает глубокий вдох. — Видите ли, господа, во всем этом я не нахожу ничего веселого. — И, не глядя на согнувшихся перед умывальниками, добавляет: — И вам тоже радоваться нечему… — На пороге появляется санитар. В руках у него парадный мундир капитана Эрлиха. — Готово, пан доктор? — спрашивает он. — Можно его сшивать?.. — Доктор Б. утвердительно кивает головой. Санитар с едва заметной усмешкой наблюдает за молодым врачом, который стянул с себя халат и покрасневшими от долгого мытья руками принялся расстегивать воротничок рубашки. — А затем, — прибавляет он, — наденем на него этот красивый мундир… — Когда они выходят во двор и вместе с сопровождающим их полицейским направляются к административному зданию, где им предстоит составить протокол о вскрытии, двое мужчин уже вносят в прозекторскую массивный гроб.

Серп вернулся в начале недели, но увидеться им предстояло только в четверг. В те несколько дней — от освобождения до их встречи — ничего достойного внимания не произошло. Из разговоров в кондитерской Павел вывел, что никого пока не арестовали. Родственника Беднарских уже освободили. Сам Беднарский, правда, еще сидел, но на допросах упрямо твердил, что обнаруженные при обыске в его квартире листовки были подброшены и он знать не знает, кто бы мог такое сделать. Объяснение наивное, но трудно было придумать что-нибудь поудачнее. Павел поселился у дальнего своего родственника, поблизости от монастыря. В конторе он придумал историю о том, как бессовестная полиция схватила его, когда он пришел к прачке за своим бельем, и, несмотря на бурные протесты, бросила на несколько дней в кутузку. — Меня такие штуки мало интересуют, — сказал хозяин. — Я, естественно, предпочитаю иметь дело с людьми, у которых с полицией нет никаких проблем. Я не говорю, — прибавил он, — что это касается вас непосредственно. Но и не намерен скрывать: сюда тоже приходили, о вас расспрашивали. Мне весьма прозрачно намекнули: вас подозревают в связях с подпольщиками. Я заявил, что ни о чем таком не знаю и наверняка был бы последним, кого вы сочли нужным посвятить в подобного рода тайны… — Павел вежливо разъяснил, что пал жертвой идиотской ошибки и доказал это в ходе допроса. — Если же, однако, — завершил беседу хозяин, — вас интересует мое мнение, то я посоветовал бы вам не играть в эти игры, в которые вас затягивают ваши молодость и неопытность. Сегодня нужны очень рассудительные политики, способные принести пользу народному делу. Ну а авантюры разного рода радикалов — кстати, не только наших — это палки в колеса созидательной работе. Они лишь побуждают власти к большей бдительности, склоняют их к новым запретам, которые урезают в ущерб нам существующие законы. В прошлом, как мне кажется, — кстати, не таком уж и далеком прошлом, если оглянуться назад, — нас погубила ненужная горячность. Быть может, сударь, мое мнение покажется вам чуточку старомодным. Поверьте, мною отнюдь не движет один только страх за свою судьбу или капитал. Некогда я тоже был нетерпелив. Жизнь этот пыл поостудила. Я понял: для того чтобы заниматься делами, о которых мы с вами тут толкуем, нужна не просто добрая воля, нужно и кое-что посолиднее… — Павел слушал с подобострастной, глуповатой улыбкой, к которой хозяин, сидевший за письменным столом, должен был давно привыкнуть, поскольку любил донимать своих сотрудников всякого рода умствованиями. А хозяин замер и стал похож на собственный, увеличенный до огромных размеров фотографический портрет. Руки его покоились на столе. И только указательный палец левой отбивал нервную дробь. С заводского двора доносился гул голосов. Павел вернулся в контору. Отметил про себя любопытные взгляды сослуживцев и погрузился в чтение лежавших перед ним бумаг. Коллегам, конечно, не терпелось услышать, зачем это хозяин вызывал Павла к себе. Они догадывались, что это каким-то образом связано с недолгим его арестом, но вопросов предпочитали не задавать. Он подумал, не разговаривал ли подосланный сюда полицейский с кем-нибудь из них. Может, как раз с тем, который сидит напротив. Старый, плешивый, с большой блестящей головой, обтянутой желтой кожей, собирающейся на шее складками, в потертой жилетке и не совсем свежем стоячем воротничке. Несколько дней назад Павел упомянул о забастовке, которая начиналась в городе. И привел его тогда в настоящее неистовство. Чиновника прямо-таки распирало от рвения, он принялся призывать проклятия на головы всех зачинщиков. По его мнению, в большинстве своем засылаемых извне неведомо кем и бог знает в чьих интересах, дабы подстрекать к брожению и подрывать установленный порядок. Спрашивал: куда это может завести? Разрушение заводов, убийство людей? Вот и сейчас он приглядывался к Павлу недоверчиво, неприязненно, правда, щеки его уже не пылали, как тогда, во время недавней ссоры. У него было семеро детей, жил он на соседней улочке в одноэтажном доме с садом, упиравшимся в стену, которая окружала завод. Бывало, возвращаясь с работы, Павел видел на пороге его дома тощую седую женщину со злым лицом. Говорили, он сильно закладывает. Напивается будто бы дома, в одиночку. Летом лежит в саду, а зимой — на диване в неотапливаемой комнате. В сущности говоря, Павлу было его жаль, но, размышлял он, разве такие люди заслуживают лучшей доли? Кто раз и навсегда определил предел их стремлениям? О каком покое кричал он, воздевая вверх руки и сжимая кулаки? А может, мелькнула у Павла мысль, таким вот образом он пытается задушить грызущие его сомнения? Жаждет избавиться от страха, который, воротясь домой, топит в водке? Может, старается о чем-то позабыть? А по вечерам Павел внимал своему кузену, который почитал себя незаурядным философом. Мудрость его пополнялась из воскресных проповедей, на которые он являлся всегда минута в минуту, ни разу не выказав и тени сомнения. Монахи нашли в нем своего вернейшего слушателя. Однако же, если судить по тому, что усердно пересказывал родственник, экзаменуя собственную память, уровень этих проповедей не свидетельствовал о чрезмерной их мудрости. Когда однажды Павел сказал что-то в этом духе Серпу, его поразило замечание, что так и должно быть, что в других монашеских орденах, с которыми в свое время придется вступить и принципиальный спор, много людей, отличающихся солидными знаниями и необыкновенной проницательностью. Ну а эти, как он выразился, стражи кружек, тайных хранилищ денег и мешков, коими они таскают пожертвования, полученные в дни престольных праздников, должны обладать рассудком лишь в той мере, чтобы не сбиться, считая деньги, не напутать, рассказывая паломникам всякие байки, и не прогореть, продавая всевозможные сувениры. Павлов кузен порой скорбел по поводу разгоревшейся между ними конкуренции, но скорбь эта отдавала лицемерием, ибо продажа церковной утвари шла ходко, расцветала всеми цветами радуги, особенно в те минуты, когда он склонялся над свежим живописным товаром: золотыми рамами, изображениями святых и монастыря. — Им надо следить за своей сильно подмоченной репутацией… — Он вспоминал о шумном скандале, в котором был замешан монах, обвиненный недавно в банальнейшем убийстве. — То-то и оно! — приходил к выводу кузен, попивая крепкий чай и сурово поглядывая на сидевшее вокруг семейство. — Всякий сопляк набрасывается сегодня на монастырь, а забывает, что повсюду можно отыскать куда более страшные примеры разврата. Разве это нравственно — таким вот образом издеваться над монастырскими, коль скоро виновные уже примерно наказаны и порядок восстановлен на вечные времена? Это все равно что обвинять человека, в семье которого есть бандит или социалист, в деяниях, коих сам этот человек никогда не совершал; выходит тогда, он и жил бы чужим преступлением того лишь ради, что другой человек, связанный с ним узами родства, погряз в грехах? Ну так как же?.. — Павел понимал, что кузен теперь непосредственно обращается именно к нему. Ибо в свое время, вскоре после разговора с Серпом, он вывел его из себя анекдотами о монастырских скандалах, которые вытащила на свет божий обрадованная подобным оборотом событий царская полиция. — Ну так как же?.. — повторил он. — Стоит ли без конца возвращаться к этой истории?.. — Павел слушал, делая вид, что не понимает, кому адресован этот вопрос. Ему хотелось сказать, что дело не только в том, оправдать или обвинить человека, совершившего тот ужасный поступок. Что никакой правды — будь она самая чудовищная — скрывать не следует. Там, в монастыре, они забывают, что над каждым несчастьем надо склонять голову, ибо это дает возможность отыскать истины, о которых они забывать не вправе, а об этом преступлении они ведь хотят позабыть, делая вид, будто бы его и вовсе не было. И вот уж впадают в праведный гнев всякий раз, когда, словно укор совести, словно тьма, поднимающаяся из страшной бездны, напоминает о себе это преступление. Они предпочитают видеть себя в ореоле святости, которой они призваны служить. Будто бы со всякой святостью не соседствует и падение. Они думают, что некое высшее право им-то уж не позволит впасть в ничтожество. Омерзительное отсутствие смирения. — А кто же, Павлик, — кузен с необыкновенным удовольствием давал выход своей злобе, — присвоил теперь себе право судить их? — Он протянул матери пустой стакан и умолк, пока она наливала ему крепкого чаю. Павел улыбнулся. К счастью, кузен не заметил его улыбки и продолжал витийствовать: — Любители скандалов, типы, стремящиеся опаскудить в глазах людей то, что еще чисто?.. — Воцарилась тишина. И лишь мать согласно кивала головой. — Ты, Люциан, вот о чем подумай, — начал Павел, — а может, это столь страшное дело и должно было случиться, чтобы выбить их из благодушного состояния? — (У кузена от удивления рот растянулся до ушей.) — Дабы избавить их от гордыни, которую они выставляют напоказ, словно свои белые рясы? Они кичатся своим превосходством над окружающими, но это чувство превосходства порождает в них лишь дерзость. И презрение к тем, кто думает не так, как они. Они мечут громы и молнии на разложившийся мир. Не хотят взять на себя долю общей нашей ответственности за милосердие и за грех. Откуда у них такая малодушная гордыня? Неужто они живут в одной только святости? Они говорят, что их преследуют за веру. А не за алчность, не за пройдошество, не за невежество, которые бросаются в глаза всякому, кто пожелает чуть попристальнее к ним приглядеться. — Так что же, они хуже нас? — спросил наконец кузен. — Нет! — ответил Павел. — Среди них наверняка есть и такие, кто лучше нас. Достойные уважения. Но есть и жадюги, и ловчилы. Словом, они такие же, как и все. Стараются быть лучше — и это заслуживает уважения, — но ведь не каждому такое по силам. Не выросли же у них, черт возьми, крылышки из девственно-белых лебяжьих перьев… — Не суди, — торопливо бросила мать, — и не судим будешь. — Меня уже осудили, — буркнул он. И вспомнил пожилую даму, с которой ехал в одном вагоне в Варшаву. Она кляла на чем свет стоит клеветников, чернящих бедных монахов. Когда он спросил, отчего она делает это с такой страстью, дама ответила, что она их посланница… Больше вопросов Павел ей не задавал. Придет время, подумал, и он задаст еще один вопрос, пусть даже монастырские отцы церкви, кузен и все их почитатели, как та дама с поезда, разорутся, как стадо индюков… Из газеты, которую после этого спора он забрал с собой в комнату, Павел узнал, что накануне на городском православном кладбище похоронили со всеми полагающимися почестями капитана Эрлиха. В заметке старательно перечислялись заслуги покойного, его награды, хвалили капитана за выслугу лет, что помогло тому, несмотря на молодые годы, занять высокую должность. Особо отмечалось, что в похоронах приняла участие многочисленная, прибывшая из российской глубинки семья, а также губернские чиновники и друзья усопшего. Отложив газету на столик, стоявший подле кровати, Павел вспомнил, как капитан возвращался из тюрьмы домой — квартиру он снимал в пригороде. Обычно Павел поджидал его в извозчичьей пролетке, номер которой еще в тот же самый день спешно закрашивали. Полицмейстер ездил обедать в одно и то же время. Садился один, без охраны, в свой экипаж, и они отправлялись в путь по оживленным улицам города. Порой капитан останавливался возле магазина русской книги. Исчезал там надолго, выходил с солидным свертком. Однажды приказал кучеру подождать у парикмахерской. Вышел оттуда вместе с женой. Павел видел ее тогда в первый и последний раз. Молодая, высокая женщина с красивыми светлыми волосами, которые выбивались из-под большой, низко надвинутой шляпки. По дороге они без умолку разговаривали, смеялись, показывали друг другу какие-то мелочи. Еще кто-то — кажется, это делал не один и тот же человек — по утрам провожал капитана от дома до тюрьмы. Тогда он, как правило, нигде не задерживался, ехал быстро и появлялся в тюрьме всегда в одно и то же время. За несколько дней до приведения приговора в исполнение, когда все уже было тщательнейшим образом подготовлено и ждали только, когда им сообщат точный срок, Эрлих, выйдя из тюремных ворот, отпустил кучера и пошел пешком к центру города. Он был в сером шерстяном костюме. В первый момент, когда ворота раскрылись и Павел увидел направляющегося на улицу мужчину, он не узнал его, и только когда Эрлих подошел к экипажу, понял, что это он и есть. И Павел выскочил из пролетки. На всякий случай велел извозчику ехать за ним, если только это окажется возможным. Он ведь не знал, куда пойдет Эрлих, не сядет ли дорогой в другой экипаж. Подумал, что у полицмейстера, вероятно, какая-то встреча и он не хочет, чтобы его узнали. Капитан шел ходко. Пересек базар — здесь было уже не так людно, как утром и днем, — миновал электростанцию. Павел старался не упустить его из виду. Тот даже не оборачивался. Легко поигрывал тростью. Он ничем не напоминал человека, который ежедневно облачается в полицейский мундир. Павел удивился, сообразив, что Эрлих направляется в самый убогий район города. Тротуары тут были все в грязи, по обеим сторонам улицы тянулись маленькие деревянные домики за покосившимися заборами. Они свернули в узенький проулок. Заметил или прозевал ехавший следом извозчик этот их маневр, Павел не знал. Пройдя шагов двадцать, Эрлих вошел в, казалось, вот-вот готовую рассыпаться развалюху с покатой, покрытой потрескавшимся толем крышей. На улочке не было ни души. Извозчику пришлось проехать вперед. Остервенело зашлись сонные собаки, ребятишки прилипли к окнам. Павлу не хотелось привлекать к себе особого внимания. И он сделал еще несколько шагов, закурил. Из ворот соседнего дома показалась тележка. Пожилой мужчина с трудом тянул ее за собой. Павел не разобрал, что в тележке, товар был тщательно прикрыт мешками. Тележка нырнула за угол. Он прислонился к забору. На часы не посмотрел. И не знал, сколько времени Эрлих пробыл в доме. Однако же довольно долго. Наконец увидел, как Эрлих быстрым, решительным шагом вышел из дому. Павел еще немного выждал, а когда собрался последовать за полицмейстером, в воротах появилась барышня. Что-то крикнула, Эрлих остановился, вернулся. Они еще поговорили. Женщина стояла к Павлу спиной, так что лица ее он видеть не мог. Зато заметил, как капитан улыбнулся, стянул с руки перчатку и нежно коснулся пальцами щеки. Сделал он это как-то нерешительно, робко и быстро отдернул руку. Женщина еще что-то сказала, потом кивнула головой, повернулась и юркнула в ворота. Эрлих постоял немного. Похоже, надеялся, что она вернется, а затем зашагал прочь. Павел по-прежнему не спускал с него глаз. На площади перед костелом святого Зигмунта капитан остановил извозчика. Павлу повезло, на стоянке была еще одна пролетка. Он вскочил в нее. Велел ехать прямо. Ничего особенного не произошло. Эрлих вернулся домой, как и обычно. И, кажется, в то же самое время, когда его обычно поджидали к обеду. Вечером Павел доложил Серпу о неожиданном визите. Серп посчитал эту новость весьма важной. Следовало непременно разузнать, кто живет в том доме. Как потом выяснилось, три бедных семейства. Пытались установить, кого там навещал Эрлих, кто была та женщина, которую Павел видел у ворот. К сожалению, никаких подробностей, которые помогли бы выяснить все это, сообщить Павел не смог. — Итак, — заключил Серп, — надо допустить либо то, что Эрлих ездил к любовнице, — (Павел и понятия не имел, что у капитана есть знакомства подобного свойства), — либо то, что у него было свидание со шпиком, который ради безопасности выбрал для встречи такое место. Первый вариант следует отбросить. Проверено, там нет никакой барышни, которая принимала бы подозрительных гостей. Но если эта девушка была шпиком, зачем же ей выбегать на улицу; и с какой стати этот его робкий, нежный жест, который ты так хорошо запомнил? Мы, Белый, не будем бесконечно заниматься этим делом, — подвел итог Серп. — Тебе пора привыкнуть, что в такого рода работе не все и не всегда удается выяснить до конца. Об этом не стоит забывать, чтобы не впасть в грех чрезмерной педантичности. Она-то чаще всего и губит людей, наводя на наш след полицейских ищеек… — Однако же до сих пор, подумал Павел, еще раз бросив взгляд на газету, где в заметке, обведенной черной рамкой, сообщалось о заслугах убитого капитана, ему не давал покоя вопрос, с кем тот встречался и что это был за неожиданный визит. Серп прав, утверждая, что никогда не поймешь до конца человека, в делах которого приходится хорошенько покопаться, прежде чем его убить. Иными словами, может ли что-нибудь изменить одна такая подробность, так и оставшаяся непонятой? — А значит, лучше всего допустить, — буркнул Серп, — что там у него была назначена встреча с агентом. Впрочем, на кой ляд тебе все это надо точно знать?.. — И на этот вопрос трудно дать четкий ответ. Павла тем не менее удивляло, что воспоминание об этом так упорно его преследовало. Он вновь принялся разглядывать снимок, помещенный в газете. Капитан на нем широко улыбался, показывая ровные зубы. Портретный снимок. Мундир, ордена. В глазах довольство жизнью, нет и тени страха. По-видимому, это одна из последних его фотографий, ибо на эполетах видны новые знаки различия. Быть может, он и снялся-то по случаю производства в следующий чин. В самом низу было написано, что ведется энергичное расследование этого убийства и что каждый, кто совершил убийство по низменным политическим мотивам, будет примерно, в согласии с требованиями закона, наказан.

Поезд в Варшаву запаздывал. Скорее всего, формальности на пограничной станции в Гербах затянулись дольше обычного. Такое порой случалось, когда накатывала волна престольных праздников и паломничества. На вокзале — у кассы в зале ожидания — Павел увидел адвоката. Поклонился, тот приподнял шляпу. В Варшаву им предстояло ехать по одному делу, но тут никто не должен видеть их вместе. Павел закурил и, развернув купленную на вокзале газету, принялся наблюдать за адвокатом. Тот зашел в ресторан, спустя минуту снова появился в зале и стал посматривать в сторону выхода на вокзальную площадь. Ждал. Она действительно скоро пришла, как всегда улыбающаяся, будто чем-то непомерно обрадованная. Адвокат поморщился, выслушивая, наверное, ее оправдания. Судя по всему, объясняла, почему опоздала. Адвокат, видимо, упомянул о Павле, так как она повернула голову, поискала его глазами. К ним подошел железнодорожник. Они о чем-то поговорили. Затем адвокат взял свой несессер и опять — теперь уже вместе с женой — направился в вокзальный ресторан. Павла подмывало пойти за ними. В последний момент он понял, что это выглядело бы глупо. И он остался сидеть на скамейке. Отложил газету, занялся публикой. У противоположной стены, на которую теперь из высокого окна падал резкий свет, сбились в кучку люди в крестьянской одежде. Посреди замершей группы — пожилой ксендз со сложенными, словно для молитвы, руками. Напротив — фотограф возле установленного на штативе фотографического аппарата. Ослепительный блеск магнезии.

Спустя много лет некто, взявшийся проследить за судьбой своего героя, склоняется над переплетенной подшивкой газет за тот год. Заметки, снимок. Ребяческое желание увидеть кого-то еще, кого нет в группе сфотографировавшихся на железнодорожном вокзале паломников. Настоятельная надобность взглянуть на того человека, хотя бы только на очертания его фигуры, на его тень. Некто ловит себя на таком желании. И это вызывает у него, увы, снисходительную улыбку. Наряду с очередными вопросами, на которые хотелось бы отыскать ответы, дабы придать вымыслу достоверность, появляются новые. Соблазн восстановить биографию во всех подробностях. Это наиболее убедительный прием. Человек, который размышляет об этом, сидя в библиотеке, знает, что сюжет сей родится во время путешествия в Варшаву, каковое его герой совершит в компании адвоката. Но параллельно этому сюжету должен появиться и другой. Не чересчур ли, однако? Жена адвоката сыграет важную роль в последней главе повествования. Ее присутствие, рассуждает некто, отодвигая разложенную газетную подшивку, крайне необходимо, но, как это всегда бывает в подобных обстоятельствах, такого рода намерение должно быть подкреплено более основательно. Связь с молодым мужчиной, вместе с которым муж едет в Варшаву на пересмотр дела, — вот подробность, имеющая весьма существенное значение. Разговор поначалу не клеится. В купе они одни. Молодой человек смотрит на пробегающие за окном предместья. Слева, совсем недалеко от железнодорожного полотна, промелькнула густая зелень за белой кладбищенской стеной. Солнце бьет в глаза, и молодой человек отворачивается. Адвокат курит. Надо бы еще раз заглянуть в свои бумаги. Несессер лежит на полке, адвокат ловит взгляд молодого человека, остановившийся на его лице, и задумывается: что того сейчас может занимать? Вчера вечером у него был разговор с женой. Он никак не мог взять в толк, зачем малого вызывают в Варшаву по недвусмысленному указанию Седого. Не ради же того, чтобы убрать его на какое-то время подальше от глаз здешней полиции. Столь неожиданный отъезд подтверждал бы правильность зародившихся у них подозрений. Стало быть, в Варшаве его ждет какое-то задание. Серьезное. — Так, дорогой, во всяком случае, считает Серп, — заметила она. — Он, наверное, знает куда больше, но и слова лишнего не проронил. Может, он уже знает, что задумал Седой. Меня это тревожит, — оправдывалась она. — Чересчур рано втянули парня в столь серьезную работу. — Почему? — прервал жену адвокат. Она удивленно посмотрела на него. — Как это почему? — возразила она. — Слишком молод. У него и опыта-то совсем ничего. — Ты его не знаешь. Он тертый калач. — Разумеется, положиться на него можно. Любое поручение выполнит, в этом я уверена. — Жена была возбуждена, адвокат, слушая ее, подумал, что все происходящее с тем человеком — он и видел-то его всего несколько раз вместе с Серпом — ей вовсе не безразлично. Отчего так? Оба они встречали стольких, причем тоже молодых, работников, имена которых она тут же забывала. И не знала их партийных кличек. — Да, — продолжала она, — но они выросли в иной среде. Несправедливость они с малых лет кожей чувствуют. Неужели ты этого не понимаешь? — Он пожал плечами. — С ним все не так. Он убежал из дому. Его тяготила атмосфера, царившая в семье. Отец, кажется, лавочник, а может, ремесленник. Взбунтовался. Решил уйти. Пристрастился к нелегальной литературе. К таким книжкам его как магнитом тянуло. Он интеллигент. Серп, правда, не видит в этом особых его достоинств. Говорит, вечно, мол, он занимается самокопанием. Как думаешь, правильно сделал Серп, включив его в акцию против Эрлиха? По-моему, слишком все это рано… — Меня это не очень-то и занимает… — вздохнул он. В нем, однако, уже пробудился интерес к молодому человеку. — Чего он тебя так волнует? Вас что-то сближает? — Что бы это могло быть? — резко оборвала она мужа. — Происхождение, — ответил тот. — Не сердись! — Он поднялся и подошел к ней, она стояла у окна и смотрела, как экипажи разбрызгивают огромные сверкающие лужи на мостовой. — Пошутил. Я не собираюсь вас сравнивать. Он просто молод. Только начинает искать свое место в жизни. То, что он встретил нас, я считаю счастливой случайностью. — Он хохотнул. — Им можно будет руководить. А покушение на Эрлиха?.. Это по-настоящему серьезное дело. — Чего они там хотят, в Варшаве? — Она повернулась и посмотрела ему в глаза. — Не знаю! Откуда же, черт возьми, мне это знать, дорогая! — Теперь он не смог скрыть своего удивления. Зачем она об этом спрашивает? — подумал он. — Если хочешь, я поговорю с Седым, — добавил адвокат. — Лучше не надо! — Она поправила прическу и вдруг улыбнулась. — Впрочем, что это мы все о нем. Столько еще дел, куда важнее… — И вот в поезде, в котором они едут в Варшаву, адвокат вспоминает вчерашний разговор. Он не спускает с молодого человека глаз. Тонкое лицо, высокий лоб. Что-то неприятное в чертах лица. А в общем-то ничего, что могло бы привлечь внимание, думает адвокат. Метнувшийся взгляд, который выдает внутреннюю тревогу… Адвокат вытащил портсигар. Молча протянул пареньку. Никак не мог перебороть неприязни к нему. Искать причин, почему это именно так, не хотелось. Впрочем, он умел обуздывать свои чувства. Порой, бывало, даже в тюрьме, во время первого свидания с будущим клиентом, адвокат начинал жалеть, зачем согласился защищать его. И не всегда понимал — почему. Он старался забыть о подобного рода предубеждениях. Приглядываясь к своему спутнику, подумал, что тот, наверное, рассуждает сходным образом, тоже чувствует к нему подобную неприязнь! Просыпалось неясное, пока подкрепленное лишь вызывающим взглядом паренька подозрение, что их обоих связывает что-то еще, притом более крепкое, нежели обстоятельства, в которых они теперь оказались. Решил, что в Варшаве о нем не будет говорить ни с кем. — Ты чего молчишь? — спросил адвокат. — Вижу, разговаривать не любишь? Я сам слишком много времени провожу в поездах… — вздохнул он. — За разговором дорога, кажется, бежит быстрее. — Возможно, — ответил паренек, гася папиросу. — Я не провожу время в разъездах, как вы… Он был зол, что адвокат пытается втянуть его в разговор. Слишком уж много хотелось бы разузнать ему о его, Павла, жизни. А тут нельзя и рта раскрыть. Почему, собственно? Так ли уж велика была бы причиненная ему боль?.. Давно уже остались позади печи, в которых обжигали известь, и химический завод, по левой стороне, за стеной клубящегося дыма — даже тут, в купе, когда опустили окно, чувствовался тошнотворный, удушливый запах, расползавшийся по округе, — он увидел широко раскинувшиеся, затянутые дымкой поля. Павел ощущал себя вором, схваченным за руку. Лучше уж молчать. Ему безумно хотелось, чтобы то, что случилось перед отъездом, не оказалось их последним свиданием. Он часто ловил себя на том, что его тянет увидеться с нею, он начинал уже тосковать. Пытался, правда тщетно, и вовсе отмахнуться от того нечаянного свидания. А может, не стоило ничего утаивать? Ему вдруг захотелось выложить всю правду. И пусть этот самоуверенный мужчина, предлагающий ему папиросу, скорчился бы от ужаса и отвращения. Кто знает, размышлял он, глядя в окно, может, у них и нет тайн друг от друга? Случается же такое. Почему он не расспросил ее об этом в тот вечер? Он мог наклониться над ней, зажечь стоявшую на тумбочке лампу — так, чтобы видеть ее глаза, а она их сразу же зажмурит от яркого света, — и спросить, намерена ли она скрывать то, что произошло между ними. Он тогда уже знал, что она собирается поговорить с мужем. Наверняка упомянет о его неожиданном визите, изобразив дело так, будто это так, пустячное событие. А если она все-таки сказала правду? Это по крайней мере было бы порядочнее. Что, если спросить у этого человека, который, привалившись к стенке купе, не спускал с него глаз, как он понимает порядочность? Не в том широком смысле, как об этом без конца пишут в книгах, которые стоят в его библиотеке. Дознаться бы, где проходит граница, отделяющая ее от лжи? Что бы он ответил?.. Адвокат погасил папиросу, снисходительно усмехнулся. Сколько же раз говорил он об этом по профессиональной необходимости. Почему бы ему и сейчас, в поезде, не повторить своих рассуждений? Говорят, нет единственной, всеобщей, одной на всех людей порядочности. Но забывают про обстоятельства, которые в каждом конкретном случае решают, порядочно поступает человек или нет. Весьма широкая тема и, что тут много говорить, тема рискованная, в особенности если сомнения одолевают людей, обладающих слишком небольшим жизненным опытом. Таких хотя бы, как этот сидящий напротив молодой человек. Он потребовал бы обстоятельнейшего ответа. Глупышка! Да ведь не мог же адвокат сказать, что и самому ему приходится отыскивать такой ответ.

Спустя годы некто, старающийся установить фамилии двух пассажиров, ехавших тогда поездом в Варшаву, должен был бы уяснить себе, сколь часто поступками людей руководят столь несовместимые друг с другом мотивы. Один — относящийся к миру идей, и второй — относящийся к сфере частной жизни. Но как часто они переплетаются! Миг, когда частная жизнь подчиняется высшей идее, и моменты, когда сама эта идея отступает под напором доводов личного порядка. Под таким углом зрения теперь, по прошествии стольких лет, некто, отыскивающий правду того времени, зная, что́ ждет едущих в Варшаву, обязан окинуть мысленным взором гораздо более широкое пространство. Он должен представить себе щуплого мужчину, склонившегося над заваленным книгами письменным столом. Стол стоит у распахнутого настежь окна, из которого виден заросший цветущими кустами сад, а за ним, в глубине, — панорама Флоренции. В золоте и пурпуре. В комнату тихо, чтобы не помешать пишущему, входит молодая женщина. Кладет на стол, подле книг, несколько писем и газеты, присланные из Кракова. Мужчина прекращает писать. Улыбается стоящей рядом с ним женщине, берет первое сверху письмо, замечает на конверте штемпель львовской почты. Не распечатывая, отодвигает письмо в сторону. Начинает кашлять. Женщина протягивает ему стакан воды. Наконец мужчина берет пачку газет, разрывает бумажную бандероль, принимается за чтение. Таким, пожалуй, должно было бы быть начало этой истории. Но до того, как будущий убийца познакомится со своей жертвой, предстоит случиться еще многим событиям. Поезд, в котором ехал адвокат вместе с неприятным и бесцеремонным, как ему казалось, молодым человеком, прибыл в Варшаву засветло. Серенький мартовский день. Сыплет густой, мокрый снег. На перроне несколько жандармов внимательно разглядывают выходящих из вагонов пассажиров, но те двое не вызывают у них ни малейшего любопытства. На вокзальной площади они взяли извозчика. — Вижу, тебе хочется знать, — заговорил адвокат, — каков он, этот Седой. Ты ведь о нем столько слышал. Меня по крайней мере когда-то это весьма интересовало. Помню, как ехал к нему в первый раз. — Давно? — спросил Павел. — Несколько лет назад, — ответил адвокат. — А с тех пор легенда о нем еще больше разрослась. Одно могу сказать: не жди слишком многого. Достаточно, если посчитаешь, что человек он незаурядный. Помни, первое впечатление не всегда верно. Его надо узнать хорошенько. И только потом поймешь, что он, собственно, из себя представляет, почему пользуется у нас таким авторитетом. Обрати внимание на его глаза… — Раздвинув кожаные занавески, адвокат выглянул на улицу. Несмотря на отвратную погоду, прохожих было много. Люди шли под зонтами, стояли у витрин магазинов. Адвокат заметил знакомую вывеску. Подумал, что через несколько часов после встречи с Седым и заседания суда, где ему предстояло защищать своего клиента, он заедет сюда пообедать. Судебное дело не отпускало его всю дорогу. Ему больше не хотелось заглядывать в бумаги, которые отняли у него так много времени еще дома. Это было тяжелое дело. Безнадежное, судя по всему, грозила многолетняя ссылка. Мысль об этом была мучительна, а ведь надо наконец от нее освободиться, надо драться до последнего, сжав зубы, попытаться опрокинуть давно уже подготовленный приговор. Пролетка проехала мимо дома, в котором помещался ресторан, куда, бывая в Варшаве, он непременно заглядывал и где, как правило, после трудного дня коротал время до поезда, сидя в полном одиночестве, забывая обо всех неприятностях. — А я в Варшаве в первый раз! — неожиданно отозвался паренек. — Давно хотел здесь побывать. Большой, думал, это город… — Адвокат взглянул на него. Жена говорила когда-то, что он убежал из дому, где из него намеревались сделать лавочника в маленьком городишке. — Жаль, — буркнул адвокат в ответ, — жаль, что снег валит и мы не едем в пролетке. Тогда бы ты увидел, что ничего сверхобычного тут нет. Больше людей, магазинов, автомобилей и извозчиков. Дома повыше, — добавил он. — Все зависит от того, что хочется увидеть. Я никогда не смог бы свыкнуться с этим городом, и мне не хотелось бы жить тут вечно… — Паренек молчал, казалось, он задремал, утомленный растянувшимся на несколько часов путешествием. Коляска остановилась. Они выбрались из нее, адвокат расплатился. — Седой любит, чтобы его ждали, — сказал он, когда извозчик отъехал. — Не надо бы мне его отпускать. Через полчаса я должен быть в суде… — На первом этаже дома, в который они вошли, размещалась маленькая типография. — Что это? — Паренек, озираясь по сторонам, остановился в дверях. Небольшое помещение за конторой было завалено еще не разрезанными листами бумаги. — Типография, — ответил адвокат. — Здесь мы подождем Седого… — Из конторы высунулся маленький человечек, поклонился адвокату и закрыл дверь. — Что они тут печатают? — Паренек удивленно щурился. — Посмотри, — буркнул адвокат. — Религиозные брошюрки. Литографии с изображениями святых. Иногда — но это случается не очень-то часто — и наши листовки тоже. Однако лишь в самых крайних обстоятельствах, если подведет подпольная типография. Хозяин нам сочувствует, делает это, — он указал на стопку отпечатанной бумаги, — отчасти и для того, чтобы замести следы… — Адвокат поднял лист, начал читать. — У меня дома, — сказал паренек, — читали эти глупости. Это была единственная газета, которую разрешалось держать. Вы знаете, что это?.. — Адвокат пожал плечами. — Нет, — улыбнулся он. — Некоторые мои клиенты читают подобные листки. А у меня на такие развлечения времени нет… — Он закурил. Подошел к окну и стал смотреть на улицу. Вытащил часы. Подумал об арестанте, дожидающемся его, которого, наверное, уже привезли в здание суда. Для того человека каждая минута ожидания мучительно растягивается. Адвокат догадывался, о чем тот думает. В обществе человека, которому веришь, ожидание приговора не так тяжело. По крайней мере можно разговаривать. Оттягивать этот момент. Здесь было душно, в углу стояла железная печурка. Она накалилась докрасна. Адвокат распахнул окно, бодрящий, чистый воздух ворвался с улицы. А паренек тем временем разглядывал репродукцию, на которой был изображен Гефсиманский сад. Дверь в контору опять открылась. Снова на пороге показался человек, который минуту назад выглядывал оттуда. За его спиной какая-то женщина громко говорила, что наконец-то из цензуры пришло разрешение на печатание молитвенника. — Пан Северин. — Адвокат вздрогнул, посмотрел на человечка. — Вам придется подождать. Он может задержаться… — Что делать, — проворчал адвокат. — Будем ждать… Вот видишь, — обратился он к молодому человеку, — Седой любит, когда другие нервничают. Он совершенно уверен, что серьезные дела только у него одного. У арестанта, который ждет меня, времени куда меньше… — Адвокат и не пытался скрыть свое недовольство. — Этого он, разумеется, во внимание не принимает. Тут весь Седой. И с этим приходится мириться… — Давалось ему это нелегко. Он широкими шагами мерил комнату от окна до двери, казалось вовсе не замечая сидевшего тут паренька, курил. Накануне вечером, как и условились, молодой человек виделся с Серпом. Тогда и узнал, что адвокат едет в Варшаву и проводит его до самого места. С Серпом они встретились у монастырских ворот. Их как раз запирали. Монах в белой рясе прогонял старика-францисканца, который устроился подле самых ворот с маленьким столиком, водрузив на него кружку с надписью, гласившей, что оказавшиеся в ней пожертвования паломников пойдут на нужды бедняков. Накрапывал дождь. Они зашли в трактир на улице Святой Барбары. В эту пору здесь собирались хозяева крохотных ларьков, торгующих церковной утварью, калеки, закончившие дежурство на монастырских стенах, и воры, солидно потрудившиеся среди паломников. Время самой обильной жатвы еще не пришло, но люди бывалые уже предвкушали жирный кус. Здесь легко вспыхивали драки, вообще было неспокойно, но зато тут не встретишь шпиков, да и городовые заглядывали сюда неохотно. Заказали бигос и водки. — Едешь к Седому, — начал Серп. — Я мог бы сказать тебе и больше, но Седой этого не любит. Понятия не имею, когда ты вернешься. Помни, Седому ты должен верить. Он человек крутого нрава, умеет восстанавливать людей против себя, но он среди нас самый главный, его подводить нельзя. Мне, если хочешь знать, он не по вкусу, но я его уважаю, считаю своим руководителем. Без колебаний выполняю все его приказы. Седой изменился, теперь, наверное, помягчел. — Он улыбнулся, поигрывая пустым стаканом. — Все мы изменились, это правда. Я знаю его дольше других. Понимаю, перемены эти — вовсе не самое важное. Цель перед нами та же, что и прежде. Многое изменилось в том, что касается средств достижения этой цели. Я не всегда понимаю намерения Седого. Но научился не задавать вопросов. Тут у меня небольшой участок работы. Они, в Варшаве, видят дальше, и ответственность на них лежит бо́льшая. Седой хотел, чтобы я был в группе, которая всегда у него под рукой. Ты, Серп, втолковывал он мне, лучше всех знаешь мои капризы, знаешь, чего от меня можно ждать. Я не всегда умею поладить с разными прощелыгами, которые вечно крутятся около меня. Им хотелось бы приручить меня, вознести наверх, но руководить моими поступками. Им кажется, они поумнее… Нет, нет, Седой, ответил я ему. Вот именно потому, что оба мы много друг о друге знаем, я предпочел бы работать подальше от тебя. С чего бы это? — буркнул он. Посмотрел на меня, прищурившись. Не подхожу я для этого, пояснил я. Я запутался бы в такой игре. Это для меня чересчур сложно. Если веришь мне, пошли меня к шахтерам. Предпочитаю действовать на четко ограниченной территории… Он посмотрел на меня исподлобья, сдвинул брови. Помолчал. Я знал: обдумывает решение. Если бы он тогда велел мне остаться в Варшаве, я бы подчинился. Ну ладно, проговорил он наконец. Ты не сказал мне всего. Удирая туда, ты станешь более самостоятельным, этого ты и хочешь. Понимаю, для тебя так лучше. Я не собираюсь устраивать за тобой слежку, но о каждом твоем движении я и так буду знать… Значит, поедешь туда, где сейчас самая напряженная обстановка, забастовки. Это для тебя… Мы с ним договорились. Но помни, не всякий может позволить себе такой разговор с Седым. — А какой он был, — прервал молодой человек, — когда вы с ним познакомились? — Скрытный, — ответил Серп. — Осторожный, застегнут на все пуговицы. Но иногда он преображался. Особенно когда бывал среди тех, кого любил и кого не подозревал в том, что они подкапываются под него. В такие минуты он рассказывал о себе. Говорить он умеет, может вмиг приковать внимание слушателей. Я смотрел тогда на него, казалось, это был совсем другой человек, правда очень уж на него похожий. Мы частенько выбирались на охоту. Делать этого было нельзя. Седой уже не был под строгим надзором, все ждал даже, что его вот-вот освободят. Подумывал о побеге. Мы как раз в ссылке-то чаще всего и встречались, я там и понял его как никто другой. Знал, человек он железной воли, твердого характера, но, как я уже тебе говорил, не любил его и тогда. — Почему?.. — Серп выпил, закусил хлебом. Не ответил на вопрос. Впрочем, им пора уже было убираться из трактира. Назревал большой скандал между торговцами и неожиданно излечившимися калеками, побиравшимися у монастырских стен. Они вышли на улицу. — Ну что ж! — (Павел не видел глаз Серпа, но чувствовал, что тот испытующе смотрит на него.) — Ты вот-вот сам с ним познакомишься. Надеюсь, стыдиться за тебя никому не придется… — Они пошли к стоянке извозчиков. Дождь перестал. Над монастырем ни облачка. Черная колокольня вытянулась в голубое, розовеющее на западе небо. Солнце медленно сползало по светлой дорожке. Паренек подождал, пока подъедет извозчик. — Не унывай… — Серп еще что-то говорил ему, но колеса затарахтели по булыжникам и заглушили его слова. Он видел, как Серп хлопает извозчика по плечу, затем откидывается на спинку сиденья. Пролетка укатила, было еще совсем светло, но по обеим сторонам улицы уже зажглись фонари. Паренек отправился домой, к своим родственникам. Извозчика ему брать не захотелось. Сабинов был на далекой окраине. Он решил пройтись, подышать воздухом. Одноэтажные дома на улочках, прилегающих к площади, и костел Святой Барбары на ней остались позади. Павел шел теперь мимо садов, огороженных деревянными заборами. Обходил стороной лужи. Когда добрался до места, уже стемнело. На первом этаже в гостиной горел свет. Оказалось, из Калиша приехала Марийка. Дальняя родственница. Он поздоровался с маленькой смешливой девушкой. Она весело поглядывала на него голубыми глазами. Он заметил, что с мебели сняли чехлы. Видно, родственники хотели попочетнее встретить нежданного гостя. Марийка с воодушевлением рассказывала о своих занятиях в Лозанне. — Ты, я вижу, вырос, Павлик, — сказала она за ужином. — Я слыхала, ты как будто сбежал из дому. — Да, — ответил он. — Это правда… — Правильно сделал, — теперь уже серьезно сказала она. — Наступает момент, когда нужно сделать такой выбор. К счастью, мои домашние поняли, что я должна рискнуть… — Что же это за риск? — спросил он. — Как что? Мое учение… — ответила она. — У нас так сильны предрассудки относительно женщины… — Бог мой, — вздохнул кузен. — Ты хоть действительно сделала какой-то выбор. Учишься, узнаешь другую жизнь. Но чему может послужить бунт Павла? Что это, бегство от сковывающей по рукам и ногам опеки? Слишком мало, чтобы всерьез строить свое будущее. Мне кажется, — продолжал он, обращаясь уже прямо к Павлу, — ты пил водку?.. — Люциан! — вмешалась Марийка. — Господи, да он же не пьян… — Ты ведь не прочь пропустить рюмочку? — Он снова покосился на Павла. — Я промок… — ответил тот, не глядя на Марийку и рассердившись, что ему приходится оправдываться. — Да, ты не ошибся. Я выпил несколько рюмок. Ты, Люциан, тоже пьешь? — Сегодня, дорогие мои, ни капли в рот не брал! — рассмеялся он. — Вы забываете, я старше вас. Я даже дружил с вашими родителями, когда вас на свете не было… — До поздней ночи проговорили они с Марийкой о революционных группировках в Бельгии и Швейцарии, о молодых, очень горячих людях, с которыми она там познакомилась и — такое именно впечатление сложилось у Павла — которые оказали на нее сильное влияние. Подумал, что Марийка, скорее всего, там влюбилась. Она перечислила книги, которые прочитала в последнее время. Спенсер, Рибо, Монтегацци, Спиноза, Миль, Ломброзо, Бокль и Вундт. Она подняла голову, отбросила волосы, закрывавшие лоб, и тут-то впервые показалась Павлу хорошенькой. До той поры Павлу и в голову не приходило, что Марийка — красивая девушка. — Мы там, — прошептала она, — верим, что Польша взорвется. Мы не только верим, что это исторически неизбежно. Мы знаем, что нам предстоит взрыв этот ускорить… — Она выпытывала, что он, собственно, тут делает. Он уклонялся от прямого ответа, говорил, что работает на заводе, но, возможно, через какое-то время тоже поедет за границу. Сначала будет там работать, а потом поступит куда-нибудь учиться. — Тогда, Марийка, — он прикоснулся к руке девушки, но она быстро отдернула ее, — приду к тебе за советом… — Охотно помогу тебе, — сказала Марийка. — Жаль только, что ты так попусту себя растрачиваешь… — Он улыбнулся… И это его последний вечер перед отъездом в Варшаву, о чем ему даже и заикнуться нельзя, как, впрочем, и о том, что от предстоящей поездки — он был в этом уверен — будет зависеть, как сложится вся его дальнейшая судьба… — Когда он ложился спать — ему постелили на диване в кабинете Люциана, — щели в ставнях уже начали сереть. Рассветало. В редеющей тьме стали проступать очертания мебели.

Дверь в контору неожиданно распахнулась. Адвокат отвернулся от окна. На пороге стоял мужчина средних лет. Пальто наброшено на плечи. И только когда тот приблизился, протянув руку, Павел увидел его лицо. — Долго ждали? — спросил мужчина. — Да. У меня еще дело в суде, — ответил адвокат. Он уже взял себя в руки, в голосе его не было слышно и нотки недавнего гнева. — Мне надо было быть там час назад. — Сумеешь, наверное, найти извозчика. — Мужчина внимательно его разглядывал. — Так чего ты ждал? Попросил бы мне передать. Я раньше прийти не мог. — Я должен был представить вам Белого. — Адвокат указал на Павла. Седой кивнул и только теперь посмотрел на молодого человека. Взгляд его казался мягким. Прищурившись, Седой улыбнулся. — Я забегу сразу же после суда, — продолжал тем временем адвокат. — Мне надо кое-что ему передать… — Ладно, ладно, — ответил Седой. — Поторопись… — Адвокат махнул рукой. Взял со стола шляпу и вышел в коридор. Седой не двинулся с места. Потом показал на стул: — Садись! — а сам продолжал стоять, прислонившись к подоконнику. — Серп о тебе много писал… — Павел вспомнил, что рассказывал адвокат о своем первом впечатлении от встречи с Седым. Словно бы предупреждал, что никаких неожиданностей тут не будет. Седой и в самом деле на вид был невзрачен. Да и Серп говорил что-то на сей счет, когда перед отъездом Павла вспоминал о своей дружбе с Седым. И вот этот невысокий человечек перед ним. Ждет, что Павел скажет. Рядом застучал печатный станок. — Серп еще упоминал, — начал Седой, — что ты, Белый, горяч и что у него с тобой были кое-какие сложности. Ну! — удержал он его от вопроса, который Павел хотел задать, теряясь в догадках, о каких таких сложностях мог упоминать Серп. — Нечего негодовать! В твоем возрасте все так себя ведут! Вас нужно постоянно учить дисциплине. Иначе, вопреки самым наилучшим побуждениям, из вас ничего, кроме шайки смутьянов, не выйдет. — Он усмехнулся. — Ну чего ты опять напускаешь на себя? А? Разве у тебя нет задатков стать смутьяном? По виду определить нетрудно. Может, вдобавок ко всему, ты еще и похож на своего учителя? — Я не знаю, кого вы имеете в виду, — перебил Павел. — Мне сказали, что для меня есть здесь новое задание. Я не думал, что для его выполнения вам нужны смутьяны… — Седой расхохотался. Но тут же и согнал улыбку с лица. — Я знаю, что говорю. — Он сбросил пальто, положил его на спинку стула. — Все вы, такие, как ты, и похожие на тебя, а порой и на Серпа, который так горячо тебя рекомендует, — прибавил он, — все вы считаете, что час пробил и пора начинать решающую игру. Разумеется, никто из вас толком в обстановке не разбирается. Всегда кажется, что она благоприятна. Но это не то же самое, запомни, — он подошел поближе, вытащил портсигар, — не то же самое, что покушение на Эрлиха. — Павел сообразил, что Седой все время думает о Серпе, а эти воспоминания пробуждают в нем гнев, скрыть который ему удается с трудом. — Вы настаиваете на активизации действий. Вам кажется, что здесь никто в этом не заинтересован. Забастовочное движение идет в гору, брожение все сильнее. А с другой стороны, полное непонимание обстановки, множатся провокации. И это, по-вашему, благоприятная ситуация? — Серп сказал, — Павел прервал Седого, не обращая внимания на его резкий, жесткий взгляд, — Серп сказал, что верит в вашу интуицию… — Седой потушил папиросу. — Он не изменился. Как был, так и остался авантюристом. Ничему не сумел научиться, но, видишь, случается, и авантюристам везет. Я этого и не пытаюсь понять. Не могу объяснить, как это так получается, что этот человек из любой, самой тяжкой, передряги выходит целехонек. Другие, у которых куда меньше на совести, давно уже распрощались со свободой. Серп тут исключение. Может, он и тебя научил, как этого добиться? Но и такое счастье порой изменяет. Здесь, — Седой показал на пол, — Серп чувствовал бы себя иначе. Ну ладно! — Он задумался. — Наши старые счеты. Мне не хотелось бы, чтобы ты подумал, будто я его осуждаю. Он не может быть другим, вот в чем вся штука. Я только хочу сказать, что постоянно опасаюсь, не наделал бы он каких-нибудь глупостей. Даже если и сам Серп выйдет потом сухим из воды, другим наверняка придется дорого заплатить за это… — Он взял в руки газету. Стал ее просматривать. Свежий номер напечатанной, судя по всему, в этой типографии религиозной газетки. Погрузился в чтение, словно и вовсе позабыл о стоявшем перед ним пареньке. Так прошло довольно много времени, потом он, поморщившись, отложил газету. — Пойдем ко мне, — проговорил Седой. — Успеем еще потолковать, пока явится твой опекун. Все узнаешь… — Он набросил пальто на плечи, попросил чуток подождать его и исчез в конторе. И тут же дверь в коридор приоткрылась. На пороге показался молодой священник. Огляделся но сторонам, а затем спросил, где хозяин. Павел пожал плечами. — Ну, пан Габриэль, — пояснил ксендз. — Он тут где-то должен быть… — Павел сказал, что сам он здесь впервые и никого не знает. — Ищешь работу, дружок? — спросил ксендз. Он внимательно рассматривал Павла. Тот не успел ответить, как дверь в контору вновь распахнулась и появился Седой в сопровождении улыбающегося толстяка. В руках у него был большой сверток, он протянул его Павлу. Ксендз прошел мимо Седого и, поздоровавшись с толстяком, скрылся за дверью. — Подожди меня около извозчика, — сказал Седой. — Нам не надо выходить вместе… — Стоя на углу улицы, где обычно извозчики поджидали пассажиров, Павел подумал, что в пачке, которую он держит, наверняка нелегальные издания. На другой стороне, в воротах одноэтажного дома, беседовал с дворником городовой. Наконец подкатила извозчичья пролетка, но Седого все не было. — Я тут жду! — сказал он извозчику, который поглядывал на него с любопытством. К счастью, дождь уже прекратился. Выглянуло солнце. На мостовой поблескивали большие, не успевшие высохнуть лужи. Там и тут еще лежали остатки грязного таявшего снега. В воздухе ощущалось приближение перемен. Влажный ветерок нес откуда-то издалека нежные запахи. Павел стоял, всматриваясь в улицу, откуда должен был появиться Седой, и ему вдруг пришла в голову мысль, что, может, зима еще и вернется, но долго она, это уж точно, не продержится. И так радостно стало у него на душе… Спустя много лет другой человек, склонившись над планом города, будет отыскивать на нем старую улицу Поджио Империале, чтобы попробовать выстроить сцену приезда некоего известного в кругах варшавского подполья деятеля, которому предстоит произвести разведку местности до прибытия сюда кого-то еще, кому поручено привести в исполнение вынесенный приговор. Был ли тот, приехавший первым, членом суда, который вынес этот приговор? Неизвестно. Тут повсюду, размышляет человек, изучающий карту, натыкаешься на тщательно заметенные следы… А приезжий как раз выходил из вагона, в котором провел всю ночь. Он поужинал в Вене, и сейчас ему хотелось есть. Вокзальный ресторан его не прельщал. Скажем так: много еще важных событий произойдет в подобных вокзальных помещениях, в которых люди проводят время до отхода поезда, успевая сделать кое-какие дела. Выйдя из здания вокзала, он подозвал извозчика. Заметил, что сидевший на козлах мужчина с удивлением смотрит на его небольшой чемоданчик. — Так вы немец? — спрашивает он, после того как приезжий назвал адрес дешевенькой гостиницы. Ответа нет. Болтливый извозчик еще раз оборачивается, смотрит в лицо седока. Черные очки. Пальцы, скользящие по короткой, старательно подстриженной бородке. Очки отправляются в карман. Извозчик видит теперь взгляд темных огромных глаз. — У нас, сударь, в этом году была очень суровая зима, — говорит извозчик. — Очень много виноградников померзло… — Мужчина кивает в ответ, но по-прежнему не произносит ни слова. Пролетка останавливается перед гостиницей. Пассажир выходит, протягивает деньги и, не взяв сдачи, удаляется. В это самое время на Поджио Империале доктор, вызванный сюда, после ночного кровохарканья, беседуют со своим пациентом. Больной еще не догадывается о визите, который будет нанесен ему после обеда. Жалуется на головные боли и на непрекращающийся шум в ушах, который все больше начинает быть помехой его работе. — Я, доктор, не думаю, — говорит он раздраженно, — что виной всему высокая температура. Шум не проходит даже тогда, когда она падает… — Он отворачивается и смотрит в широко распахнутое окно. Сад пестрит множеством оттенков зелени. Уже распустились некоторые цветы, их названия прекрасно знает его жена. Дышит он трудно. — Видите ли, милостивый государь, — бормочет между тем доктор, выписывая еще один рецепт, — я, к сожалению, и сам не понимаю, что это за недуг такой. Быть может, причина его в том нервном напряжении, в котором вы постоянно пребываете. Это, вне всякого сомнения, должно сказываться на вашем общем состоянии. — Значит ли это, что в ближайшее время я не смогу никуда поехать даже на несколько дней?.. — Доктор кладет ручку, разглядывает испачканные чернилами пальцы. — Я бы не советовал… — говорит он. — Вам не следует предпринимать это путешествие. Куда вы хотите ехать?.. — В Краков! — отвечает больной. — У меня там действительно очень важные дела. — Я полагаю, — продолжает доктор, — что единственное по-настоящему самое важное для вас дело — ваше здоровье. Жаль, однако, что вы забываете об этом. Неужели мне надо растолковывать вам столь очевидные вещи?.. — Он встает. Закрывает саквояж с инструментами и, проследив за взглядом сидящего в кресле мужчины, смотрит в открытое окно на сад. Солнце низвергается в него широким, все заливающим потоком. Накрывает и птиц, пение которых хорошо слышно в комнате. Доктор косится на часы. Спохватывается, что через четверть часа ему надо быть в больнице. Теперь уж он так и так опоздает туда. Прощается с больным. В дверях стоит жена пациента. Пожимая ей руку, доктор думает, что она — само страдание. Оно видно в ее беспокойных глазах, которые мечутся в поисках мужа. Она просит извинить ее за то, что гонорар они смогут заплатить лишь в следующий визит, ибо почта никогда не доставляет денежные переводы в срок. А они как раз ждут такой перевод из Австрии. Вот сегодня почтальон опять не принес долгожданного извещения. Она провожает доктора. Стоит в дверях, пока тот идет по саду, поднимает руку, молчаливо прощаясь с ним. Минуту назад доктор сказал, что с мужем очень плохо и медицина уже бессильна перед его болезнью. Остается лишь обращать особое внимание на общее самочувствие больного. Это своего рода автотерапия, иного выхода у них уже нет. Больному нужен покой. Это и в самом деле очень важно. Полный покой. Она опускает руку, когда доктор садится в экипаж. Разглаживает складки на платье. Вглядывается в свою руку. Красивые белые пальцы на бархатной фиолетовой материи. Возвращается в кабинет. Больной откинул голову на подушку. — Сказал тебе что-нибудь? — спрашивает он, открывая глаза. — Сказал, что теперь ты будешь чувствовать себя лучше! Последнее ухудшение связано с погодой. Но тебе не надо так много работать… — Больной не отвечает, молча рассматривая руки жены. Она перекладывает книги на столе. Делает это осторожнее, чтобы не нарушить установленный раз и навсегда порядок. Это иной вид отчаяния, думает мужчина. То, которое сейчас переживает она, рассчитывая на самое худшее; стало быть, будем называть вещи своими именами, на смерть; но такое отчаяние как бы ближе природе, быть может, его легче перенести; это страдание, начало свое берущее от причины, каковую легко указать. Вот болезнь, вот боль. Опасность, которой можно что-то противопоставить чуть ли не до последнего мгновения. Отчаяние, которое гнетет его, хуже. Оно рождено не страхом смерти. С этим-то он уже успел примириться. Если такое вообще возможно. Страх, в котором он живет сейчас, вырастает из иного, чем этот, естественный, порядка вещей. Это страх существования реальности, которой человеку так и не удалось осмыслить. С какого-то времени ему стало казаться, что прошлый век привил людям вредное убеждение в полной познаваемости природы. Тогда как наука должна подталкивать их к границе познаваемости. Есть какая-то надежда в вере, что граница эта жестко не определена и ее можно бесконечно отодвигать. Но этому должно сопутствовать твердое убеждение, что такая граница, однако, есть, что это и составляет величайшую тайну, в сравнении с которой поистине ничтожными представляются все остальные опасности. И весь вопрос в том, как ее назвать и что там, за этой границей. Или разгадка этой тайны подвластна лишь смерти? Чрезмерно уж унизительно думать так. Он должен написать об этом. Поставить вопрос, который так его мучит. Неправда, продолжает он размышлять, неправда, что причина этих страхов всего лишь в болезни; он уверен, что не в болезни! Их источник в неуловимом соотношении добра и зла, каковое человек вывел из всей своей истории, в искажении этого соотношения, в страхе собственных ошибок, за которые вину несет не он один. Он должен поставить эту проблему. Работа предстоит колоссальная. И какими ничтожными в сравнении с этим видятся ему обвинения, которые собираются обрушить на него в Варшаве! Действительно ли они так уж ничтожны? Ведь он так ждет теперь писем из Львова, Варшавы, Кракова. С некоторых пор он не находит в них ничего хорошего. Сплошные утешения. Он открывает глаза. Солнце разбухает в саду. Уже полдень. Ему кажется, ветер нежно перебирает ветки подле окна, и он чувствует их запах. Может, это всего-навсего духи. Жена только что поправила подушку под его головой. А теперь стоит рядом с ним. Руки скрестила на груди. — Подай, пожалуйста, этот большой немецкий словарь!.. — Она подходит к книжному шкафу. Берет огромный, в кожаном переплете том. Вспоминает, что несколько лет назад муж купил этот словарь в каком-то варшавском букинистическом магазине. Она встречала его тогда на станции в Отвоцке. Была суббота, и с варшавского поезда сошло много людей. Больше всего евреев, которые приехали навестить свои семьи, проводящие здесь лето. Она увидела его, когда он выпрыгивал из последнего вагона. Шел к ней, размахивая огромным свертком. Оказалось, за жалкие гроши, как он сказал, ему удалось купить превосходный словарь, без которого ему никак не обойтись… Она подумала тогда, что за те же самые деньги — ей как-то не верилось, что книга действительно стоила недорого, — он должен был бы купить что-нибудь другое, какой-нибудь подарок для нее. Но она сделала вид, что радуется вместе с ним. Они шли к белому зданию санатория, обходя шумные группки. То были люди, которые приехали на субботний вечер из Варшавы, и их семьи. Они еще только подходили к дому, а в песок — чистый, как на речном дне, — ударили первые тяжелые капли дождя. Падали они и на словарь. Потом он осторожно вытирал их носовым платком. Бывает же так, думает она, наблюдая за тем, как он собирается приняться за работу, бывает же так, что память удерживает ничего не значащие подробности. А спустя какое-то время, всплывая в результате случайного стечения обстоятельств, эта подробность позволяет увидеть в таком неконтролируемом поведении сознания некий глубокий смысл. Она спрашивает мужа, не закрыть ли окно. Он отрицательно покачивает головой. Весь уходит в чтение. Когда-то о нем говорили: Властелин. Женщина слышит детский смех в соседней комнате и на цыпочках выходит.

В Варшаве Седой объявил Павлу, что тому надо как можно скорее ехать в Краков. Он сказал об этом уже в пролетке, едва они отъехали от типографии. Дождь прекратился, сквозь проплывавшие над самой головой тучи стало пробиваться солнце. Павел разглядывал прохожих. Ему казалось, они повеселее и посамоувереннее и улица живет в каком-то ином ритме, словно здесь были иные, чем в других местах, законы времени. — В Кракове, — говорит Седой, — явишься в гостиницу. Какая это гостиница, узнаешь перед самым отъездом из Варшавы… — Он, вероятно, заметил интерес Павла к варшавским улицам. Коснулся его плеча. — Тебе нравится, Белый? — спросил он. — Наверное, хочется задержаться здесь подольше? Вижу, как у тебя глаза горят. Это богатая улица, на окраинах не увидишь ничего подобного. Сейчас, весной, особенно тяжко сидеть в этих каменных стенах… — Из вороха разложенных на письменном столе фотографий выплывает лицо Седого. Это один из наименее известных его снимков. Его, очевидно, сделал человек, на которого Седой до самого последнего мгновения так и не обратил внимания. Седой стоит, глядя прямо в объектив, и в глазах его рождается удивление. Кажется, он думает: кто этот чужак? Ни тени той суровости на лице, которая была запечатлена на сотнях фотографий и которая самому ему так нравилась. Итак, это тот самый Седой, которого в то время так сильно занимала только что полученная от русских эмигрантов в Париже из ряда вон выходящая весть о списке сотрудников охранки, каковой они собирались напечатать, а копию прислали сюда, за кордон. Список, в котором есть фамилия того человека из Флоренции…

Некто, спустя много лет описывающий историю молодого человека, судьба которого вот с этого самого момента все теснее начинает переплетаться с судьбой того, подозреваемого, не считает, что Седой был творцом великой легенды. Его занимает вопрос: мог ли Седой принимать участие в партийном суде, на котором был вынесен смертный приговор? И опять все тот же мрак. Нет никаких документов, никаких следов на бумаге, которые бы указывали на участие Седого в суде. И нет ни одного бесспорного довода в пользу того, что такой суд вообще состоялся. Но ведь исполнитель — рассуждает спустя много лет некто, пишущий об этом, — должен был вот-вот отправиться во Флоренцию.

На конспиративной квартире в Варшаве Седой рассказывает об опасности внедрения извне. — Враг, — говорит он Павлу, — осознал необходимость поглубже проникнуть в наши ряды. Это никакое не открытие исключительного метода диверсии. В небольших группах, как раз в таких, — Седой улыбается, — о которых мечтает Серп, провокаторы попадались. Они подталкивали к акциям, в которых улица видела всего лишь всплески бунта подпольщиков. Слишком многие очень дорого заплатили за это. Одни погибли, другие гниют в царских тюрьмах. У нас дело обстоит иначе. Мы не горсточка людей. Они имеют дело с другой структурой подпольной жизни. И ей нужно противопоставить тоже другие методы, понимаешь? — Он склоняется над Павлом. Тот приподнимает голову. Вспоминает слова Серпа: у него серые глаза! Не отвечает, только догадывается, что они приближаются к истинной цели встречи. Седой не обращает внимания на то, что Павел молчит. Делает несколько шагов по комнате, садится на стул. Он приготовился к длинному разговору, казалось, ему хотелось продолжить так и не доведенные до конца споры, которые он вел с другими. И с Серпом тоже, который направил к нему этого паренька. А может, это тревога совсем иного рода, тревога, которая охватывала его порой, когда приходилось поручать важное дело кому-то совсем молодому, вроде вот этого? Седой не верил в энтузиазм. Предпочитал, чтобы люди хорошо его понимали. Всех обстоятельств полностью открыть он пареньку не может, это ясно. Так отчего же он не направил его прямо к Вроньскому? Мог бы просто назвать ему гостиницу в Кракове, в которую тот должен явиться. И Вроньский передал бы ему приказ, который предстояло выполнить. Паренек, судя по всему, хороший. Может, приходит в голову Седому, во мне вдруг проснулась тоска по собственной, ушедшей, молодости? А может, это просто усталость? Столько в последнее время навалилось работы. — Товарищи из русской эмиграции, — начал он наконец, — сообщили нам о бесспорных документах, которые им недавно удалось достать через высокопоставленного сотрудника варшавской охранки. Мы называем его Властелином. Человек этот с некоторого времени находится в эмиграции и передает очень важные сведения. Нам переслали список агентов. Некоторые дела уже рассмотрел партийный суд. Мы их тщательно изучили. Подозрения подтвердились… — Он вглядывается в лицо Павла. Любопытно, задается вопросом Седой, кто придумал ему партийную кличку? Белый — это ему очень даже идет. Ладно, пусть будет Белый, продолжает он размышлять. И на этом все. Надо будет дать ему адрес, где он сможет остановиться на несколько дней. Потом получит паспорт и деньги. Почему он молчит? Понимает же, чем все должно кончиться. Свою роль он уже знает. Остается самое важное. Кого он должен убить. Павел не спускает с Седого глаз. Мертвая тишина. В соседней комнате несколько раз бьют часы. Это тот самый момент, когда Павел может отказаться. Отчего же я молчу? Он слышит последний удар часов, чьи-то крики за окном. Они, словно оттолкнувшись от дна, всплывают из глубины двора доходного дома. Он мне ничего не может сделать, думает Павел. Нет такого закона, который не позволил бы мне отказаться. Седой понял бы, что он поступает так не из страха. Тогда отчего же он молчит? От усталости. После смерти Эрлиха прошло много времени, но все это время было как бы не в счет. Хотя так много всего случилось. — Я зажгу лампу, — говорит Седой. Ему не терпелось заняться своими делами. Скоро из суда вернется адвокат, который привез этого паренька. Надо еще выслушать его донесение и передать новые поручения. Утром, идя в типографию на условленную встречу, он решил, что сегодня в свободное время посидит над картами повстанческих операций. Хотелось поскорее закончить большой очерк, который когда-нибудь войдет в книгу о военных операциях 1863 года. Он уже много лет собирал необходимые материалы. Великие политические дилеммы, стоявшие перед участниками того восстания, заслонили в глазах тех, кто пришел после них, смысл вооруженных акций, которые вовсе не были малозначительной главкой в восстании. Последний момент для написания такой книги! — подумал Седой. Еще была возможность серьезной проверки некоторых фактов. Жили, а вернее, угасали, последние повстанцы. Он придавал большое значение встречам с ними. Особенно с теми, которые, уйдя из городов, создавали вооруженные отряды в лесах и там входили с противником в непосредственное соприкосновение. Было и еще одно обстоятельство, наказывавшее спешить. Седой знал, что время, которое наступает, принесет с собой важные факты и в сравнении с ними собственные замыслы, планы и надежды вскоре утратят свой нынешний смысл и вес. Просто некогда будет заниматься подобными вещами. Писание книг придется отложить надолго. Впрочем, и сейчас свободного времени было немного. Он не любил, когда что-то приходилось менять в установленном распорядке дня. Седой развернул лежавший на столе большой чертеж — карту военных действий под Малогощей[4], — принялся разглядывать поправки, сделанные им накануне. Ему хотелось написать к этой карте комментарий. Придется посидеть допоздна. На адвоката много времени тратить не станет. — Ну так что же? — спросил Седой. — Молчишь?.. — Он только теперь сообразил, что его собеседник не произнес ни слова. Старательно свернул карту. Сел так, чтобы видеть лицо Павла в свете лампы. — Я не сказал самого главного, — помолчав, начал Седой. — Кто он? Человек, которого до недавнего времени мы считали своим союзником. Он и сам хотел быть нашим духовным вождем. Мы почти безоговорочно поверили ему. Он умело злоупотреблял этим доверием, вербуя среди нас все больше своих сторонников. Есть такой тип людей, которых я инстинктивно не люблю. Он из них. Я никогда не был его приверженцем, хотя, признаюсь, подпадал порой под его влияние. Но всегда тем не менее испытывал какую-то к нему неприязнь. До сих пор предчувствия меня не подводили ни разу. Не ошибался в оценках тех, с кем мне приходилось сходиться поближе. Это какой-то особый дар. Я знаю людей, которые тоже обладают такими способностями, но, когда это необходимо, они не в состоянии даже объяснить это. Предчувствия, однако, со временем перерастают в уверенность. Так произошло и в этом случае. Человек, о котором я тебе рассказываю, в ранней своей молодости соприкоснулся с полицией. И дал тогда компрометирующие его показания. Затем, как и положено, покаялся. — Седой улыбнулся, заметив, как заблестели глаза Павла. — Вернулся к общественной жизни. Вину его ему простили. Не вспоминали о прошлом грехе. Я всегда считал, что ему нельзя доверять, он никогда, к счастью, не сближался с нами настолько, чтобы можно было проникнуть во все его самые сокровенные тайны, но и я допускал, что он может оказаться нужен. Его влияние на молодых, кое-какие теории, которые он излагал в своих книгах, я считал делом полезным. Слишком много в них было излишней учености, это правда, но, в конце концов, они поддерживали нашу программу. Мне часто приходилось выслушивать восторженные суждения о его деятельности. Я не разделял, как уже говорил, в полной мере таких восторгов. О чем, однако, мог я тогда говорить? О предчувствиях? Либо же о том, что никогда не следует доверять людям, которые хотя бы раз в жизни попались в полицейские сети и не сумели из них выбраться? Ты еще познакомишься с подобного рода энтузиастами, которым предмет их обожания застит глаза на все остальное. Это люди, у которых головы набиты книжными премудростями. Горазды по каждому поводу сыпать красивыми фразами. А то, что ничего путного из этой болтовни не выходит, их уж не тревожит. Они опасны, когда им удается опутать других. Мастаки мутить головы. И потому с ними надо держать ухо востро. Особенно они липнут к молодежи. Не любят, когда им говорят о необходимости подчиняться организации или же напоминают о дисциплине и безоговорочном исполнении заданий. Они обычно бунтуют из присущего им духа противоречия. Они по природе своей разрушители. К созидательной работе неспособны. Они и живы одной только страстью к бунту. Считают себя солью земли. Бунт их может обернуться и против общего врага, и, равным образом, против тех, кого сами они посчитали своими союзниками. Они не замечают ущерба, который сами и причиняют своей деятельностью. Они непоколебимо уверены в собственной правоте. Такие попадаются и в нашей среде. Это очень способные люди, люди с разросшимся честолюбием, склонные к демагогии. Заметь, если в такой компании окажется предатель, он станет самым опасным противником…

На следующий день Павел отправился в город. Ночью шел снег с дождем, и, когда он выходил из ворот дома на Праге, где велел ему остановиться Седой, на тротуарах, на мостовой еще было полно луж. Он вспомнил улицы, которые видел вчера по дороге с вокзала. Седой прав, только там чувствовалось дыхание большого света. Что же это за город такой, подумал Павел, что за город, в котором лишь несколько улиц выглядят по-праздничному, а остальные напоминают о провинциальном убожестве, которое разнообразят зловонная грязь, неизлечимые болезни и рядящаяся в жизнь пустота? Павел пересек площадь с церковью за зеленой оградой. С трудом перебрался на другую сторону улицы, по которой ползли крестьянские подводы, торопливо катили к центру извозчики, изредка проезжали автомобили. Он подходил к Висле. Небо светлело, вбирая в себя бледную апрельскую голубизну. Река показалась ему меньше, чем он себе ее представлял. У моста на якорях стояли баржи с песком. Вода, на которую он смотрел, опершись о перила моста, пенилась, казалась покрытой ржавчиной. Справа, за ломаной линией крыш и костелов Старого Мяста, — контуры красных стен Цитадели. Он подумал, что, наверное, по этому мосту проходили колонны арестантов, которых вели к железнодорожному вокзалу на Праге. Серп когда-то рассказывал об этой дороге и этих подворотнях. И там же, в Цитадели, судя по всему, проклинал объявленный приговор подзащитный адвоката. Жаль, не спросил, чем кончился процесс. За завтраком, а завтракал он в кондитерской недалеко от Замковой площади, Павел написал письмо в Ч. Решил известить Еву, что путешествие с ее мужем принесло ему новые заботы. Он искренне хотел поговорить с ним об общих делах, но не мог сделать этого без ее согласия. Знает ли этот человек правду? Может, она все ему уже открыла? Павлу надо бы знать это. Уже в дороге он сообразил, что они толком так и не объяснились. Павел опасался, что лишь он один этого и хочет, а ей никакие объяснения не нужны. Так ли это? Он сидит в кондитерской, в которой сейчас совсем пусто. За соседним столиком двое пожилых мужчин играют в шахматы, не обращая никакого внимания на то, что происходит вокруг. Варшава не поразила его чем-то невероятным, на что он всем сердцем надеялся. Город грязный и серый. Ему не хотелось бы прожить тут всю жизнь. Скоро он отсюда уедет. Воспользовавшись случаем, он еще навестит свою знакомую, которая приехала сюда на некоторое время и о которой он успел рассказать Еве во время их последнего свидания. Это дальняя родственница, он встретил ее недавно в Сабинове. Та самая несколько экзальтированная барышня, которая никак не могла взять в толк, как это он может жить в безделье, попусту транжиря силы. Павел добавил, что в последние месяцы стал постигать одну серьезную вещь. Хоть это наверняка прозвучит смешно, но он переживает нечто вроде предчувствия старения. Может, размышлял он, таким и бывает вхождение в сознательную жизнь?.. Допил кофе. Съел обсыпанную маком булочку. Разорвал письмо на мелкие клочки и сжег в пепельнице. За всем этим наблюдал торчавший за буфетной стойкой худой человек в пенсне. Павел кивнул ему, попросил счет. — Вы, милостивый государь, должно, из провинции? — Хозяин усмехнулся, показав желтые зубы. Смотрел на него насмешливо. — Я так и думал. — Он презрительно поморщился. Деньги положил в кармашек жилетки. — А может, вы хотели бы руки помыть? — Он покосился на его испачканные пальцы. — Нет, не надо… — Хозяин с явным сожалением покачал головой. И застыл на месте, взглядом провожая гостя, направившегося к дверям. На площади перед фасадом замка маршировал отряд пехоты. Солдаты шли ровным строем. Павел подождал, пока они войдут в ворота. Площадь опять опустела, несколько осовелых жандармов да редкие прохожие. Вечером он отправился к Марийке. Она не уехала в Швейцарию. Снимала комнату недалеко от водопроводной станции. Нежданный гость привел ее в замешательство. Павел преподнес ей цветы. Белую сирень, которую по дороге увидел в освещенной витрине цветочного магазина. Чувствовал он себя не в своей тарелке. Марийка поблагодарила, взяла букет, предложила снять пальто. В комнате он застал высокого улыбающегося мужчину. Наверное, оба они так забавно смутились, ибо и Марийка беспомощно остановилась посреди комнаты с сиренью в руках, что он рассмеялся. — Павлик, это знакомый Мариана, — проговорила она. — Ты, правда, не знаешь Мариана… — И не скоро его узнаете. — Незнакомец встал, поздоровался. — Он художник. — Девушка наконец поставила в вазу ветки с белыми гроздьями и едва распустившимися бледно-зелеными листиками. — Это прямо-таки свадебный букет! — Художник возвратился на свое место. — Я в самом деле рисую картины, словно в мире нет занятий поважнее. Но мы и еще кое-что делаем, правда. Марийка? — Он нежно взглянул на нее. — Она, знаете, выступает с лекциями. Для рабочих… — Ладно, ладно, — перебила Марийка. — Его, кажется, это вовсе не интересует. Ты зачем сюда приехал?.. — Надо было поскорее придумать какую-нибудь правдоподобную ложь. — Да вот, проследить за отгрузкой станков, — сказал он. — Меня послали от завода, я согласился. Я раньше в Варшаве никогда не бывал. Хороший повод. — Приехал поразвлечься? — Она пододвинула к нему корзиночку с яблоками. Павел подумал, что яблоки эти, конечно же, ей прислали родители. Когда-то, много лет назад, он был в их имении под Калишем и запомнил прекрасный огромный сад, которым хвалился отец Марийки. — Я так и думала. А как же твои планы?.. — Художник не спускал с него глаз, очищая яблоко, которое Марийка выбрала для него. — Какие планы? — спросил он. — Ты что-то говорил об отъезде, — ответила она. — Да, это правда. — Он вспомнил недавний их разговор в Сабинове. — Подожду до осени… — Разговор не клеился. Марийку, видимо, неожиданный его визит в восторг не привел. Павел сообразил, что им хотелось побыть вдвоем, а он своим вторжением испортил вечер. Наконец художник спросил, не пойти ли им всем вместе поужинать. Марийка сказала, что у нее болит голова, а кроме того, еще надо приготовиться к завтрашней лекции. — О чем же ты им рассказываешь? — полюбопытствовал Павел. — Этим своим таинственным слушателям? — О Польше, — ответила она. — Собственно говоря, о том, какой она станет когда-нибудь. И какой была… — Художник засмеялся. — Вы можете себе представить, — вмешался он, — с каким вниманием ловят они каждое ее слово. Ты, золотко мое, постоянно забываешь, — продолжал он уже серьезно, — что этим людям нужно нечто конкретное: хлеб, работа… Не верят они в слова, даже если и слышат их из твоих прекрасных уст… — Она покраснела. Павлу хотелось понять, что вызвало этот румянец: комплимент художника, не очень уж, правда, изысканный, или же все-таки гнев. — Они, — не унимался художник, — ждут от тебя иной мудрости. Это не кружки самообразования молодых патриотов в Брюсселе или Лозанне. Ты, стало быть, хочешь учить их истории? Это пустая трата времени. Они устали, они думают об отдыхе и о том, как найти работу получше. — Но ты же их не знаешь! — спокойно ответила она, однако Павел заметил, что глаза ее гневно сверкнули и она с трудом сдерживает себя. — Я-то хорошо понимаю, чего они хотят… — Она сказала это с такой убежденностью, что Павел чуть не прыснул со смеху. За пятьдесят лет, думал Павел, прислушиваясь к их стычке, некоторые слова обрели иное звучание. Сегодня их так часто не употребляют, как прежде, когда их писали на знаменах. Слова эти произносят шепотом, словно страшась, что иначе они могут потерять и остатки того, что некогда значили. Произносят, откровенно стыдясь их. Павел не раз задумывался, откуда рождаются такие чувства. Может, из боязни признаться в поражении? Те, кто в свое время так много говорил об отчизне, о свободе и справедливом сожительстве людей, угасали, сознавая, что потерпели крах. Победы, которые они одерживали, оказывались скоротечными, да и платить за них приходилось чересчур дорого. Их преемники научились осторожности. Но главное так и осталось главным: для тех и для других слова эти имели один и тот же вес. А не лучше ли и в самом деле, рассуждал сам с собой Павел, говорить об отчизне тогда, когда завоюешь ее в бою, о свободе тогда, когда люди поверят, что она может стать их собственностью? Вероятно, придет такая пора, когда о справедливости заговорят во весь голос. И о наградах также, и о победе. Об изменах и карах. А может, все это только иллюзии, ибо никогда ведь ничто не договаривается до конца. Всякая победа бывает оплачена горечью. Если уж и будут когда-нибудь вспоминать о победе, стоит ли вспоминать о горечи? Он опять мысленно вернулся к разговору с Седым. Седой — это легенда, так ему говорили. Он подумал, что легенда только еще зарождается и будет она, конечно же, великой легендой, в основание которой ляжет труд огромного множества никому не известных людей. И он тоже внесет свой вклад в создание этой легенды, но вклад тайный. Смерть Черного, или Властелина, как иронично величал его Седой, не сможет уместиться в этой легенде. Если это и в самом деле должна быть великая легенда, которую возвеличит история. Так что ей придется обойтись без сцены убийства из-за угла, без тайного суда и назначенного палача. Марийка шумела насчет молодых энтузиастов из Лозанны. Художник улыбался — он был похож на очень влюбленного и самоуверенного человека, — пил чай. Видимо, и он думал о чем-то своем. Только изредка отрывал взгляд от лица Марийки и переводил его на Павла. Может, хотел, чтобы он наконец оставил их вдвоем. — Завтра я еду домой, — сказал Павел, поднимаясь со стула. — Когда увидимся?.. — Марийка поправила светлые, спадавшие на лоб волосы. — Как это когда? — ответила она вопросом, протягивая руку; он почувствовал в этом ее жесте внезапное облегчение. — Когда вернусь. Думаю, не раньше, чем через год… — В последнее мгновение Павел подумал, что не стоит передавать привет ее мужу, которого он не знал. Художник стоял рядом с ней и дружески ему улыбался.

Он отдал ключ и уже собрался выйти на улицу, но мужчина, только что взявший у него ключ, кивнул ему. Накануне, когда Павел приехал сюда на извозчике прямо с вокзала — адрес этот ему дали в Варшаве, присовокупив, что гостиница расположена в самом центре, что она не очень дорогая и что он может чувствовать себя там в безопасности (любопытно, подумал он тогда, что это значит?), — накануне за стойкой администратора дремал молодой паренек со светлыми густыми растрепанными волосами. Он попросил Павла вписать свою фамилию в книгу постояльцев. Безо всяких разговоров вручил ключ от номера и пожелал спокойной ночи. — Паспорт, пожалуйста! — Мужчина улыбался, за стеклами пенсне бегали голубые вылинявшие глаза. — Вы, сударь, кажется, из Варшавы?.. — Не ошиблись, — бросил Павел, опуская руку в карман пиджака. Паспорт следует показывать лишь в самом крайнем случае. Сказать, что не взял с собой? Это возбудит еще большее подозрение. Он протянул паспорт. Мужчина взял его, склонил голову, прочитал фамилию. — Все в порядке… — И вернул документ. — Тут для вас письмецо… — Открыл ящик, вытащил небольшой голубой конверт… Не распечатав письма, Павел вышел на улицу. Вечером, когда он у вокзала садился на извозчика, шел мелкий, частый снег. Грязь на мостовых, туман между выстроившихся рядами деревьев, мимо которых они проезжали. В размазанном свете фонарей — клочья тумана, проступающие сквозь него очертания стен. С левой стороны — огромное освещенное здание театра. Теперь его поразила резкая перемена. Небо разъяснилось, совершенно синее, цвета темных фиалок, которые несколько дней назад он видел в вазочке в комнате Марийки, когда приходил попрощаться с ней. Солнце освещало островерхие крыши. Он увидел башни костела, и сердце его забилось веселее. Вынул письмо, распечатал. Оно было подписано Вроньским. Ждать следующего известия. Он разорвал письмо и выбросил его в сточную канаву. Голод напомнил о себе. Решил поискать что-нибудь поприличнее. Слышал, что хорошо кормят где-то около Рыночной площади. Ему вдруг пришло в голову, что мужчина, потребовавший у него паспорт, наверное, был тесно связан с Вроньским. Они не раз смеялись над неповоротливостью австрийской полиции. Серп в свое время убеждал их, что эти шуточки очень далеки от правды. Просто два, не похожие друг на друга, метода работы. Царскую полицию в принципе отличает примитивное хамство. Не всегда, понятное дело. Но толпа должна, однако, постоянно это хамство чувствовать, понимать, что оно непременно останется совершенно безнаказанным. Там в перчатках не работают. Да он и сам в этом убеждался не раз. Серп рассказывал также о своих разговорах с российскими интеллигентами из Петербурга. Никакие они не революционеры, а сторонники умеренных реформ, которые будут или не будут достигнуты, но легальными средствами. Они доказывали, причем очень горячо, что у них, в России, самый либеральный в Европе кодекс и что их судебная система весьма современна. На много лет опережает законодательство других государств, славящихся просвещенными якобы порядками. Все это правда. И в то же время всего лишь буква, на которую время от времени можно ссылаться. Особенно в Петербурге и преимущественно тогда, когда либерализм может оказаться для чего-нибудь пригодным — то ли для того, чтобы пустить пыль в глаза другим, то ли — Серп верил, скорей, именно в эту, вторую вероятность — когда какому-нибудь царскому ведомству по специфическим причинам надо было выказать снисходительность. Ибо тамошние судьи отличаются величайшей бдительностью и прекрасно знают, как, не ставя под удар карьеру, пользоваться либеральным законом, когда и кому услужить, чтобы выхлопотать у начальства награду. Интеллигенты обижались на все то, что, кстати, приводило Серпа в хорошее расположение духа. Он просто считал, что они живут в выдуманном мире, который с окружающей их реальностью не имеет ничего общего. Так что их легко обмануть. Хуже, что они не всегда знают, кто и какую игру ведет за их спинами. С венской полицией дело обстояло иначе. Те работают осторожнее. Никакого хамства с политическими. То, что представляется — особенно из Варшавы — отсутствием должной осведомленности и слабостью их полицейской системы, в действительности служит умелой маскировкой такой именно машины. Серп полагал, что причина этих различий не в различиях образа мышления и исторического опыта. По его мнению, подобные различия — результат даже таких факторов, как географическое положение. Императору Францу трудно отсылать транспорты подозрительных смутьянов в безлюдные, ледяные пустыни. Один и тот же Бог сияет над их головами. Павел, гуляя по пустым в эту пору улицам, присматривался к встречавшимся ему полицейским. На вид они были людьми добродушными. Завтракая в кафе на Рыночной площади, из разговора за соседним столиком он узнал, что через час должен открыться какой-то художественный салон. Молодые люди с усталыми, явно испитыми лицами были весьма воодушевлены этим событием. И он решил отправиться вслед за ними. Позавтракал, похвалил знаменитые булочки, заглянул в газету. В Вене, прочитал он, составляются предсказания погоды, чудная нынешняя весна, которая на юге даже многих поразила, по мнению здешних знатоков, предшествует долгому и жаркому лету. Из наблюдений, проведенных в прошлые годы, ясно вытекает, что прогнозы оправдываются, а это позволяет уже сегодня планировать летний отдых и различные, даже довольно дальние путешествия. Зима дольше всего продержится на востоке, но и там, по убеждению автора, чуть ли не у самого Северного полюса, лето нынешнего года будет длиннее, чем обычно. На это указывает много разного рода признаков. Упоминалось поведение животных. Быть может, когда-нибудь удастся обосновать теорию, согласно которой погода в одном полушарии зависит от того, какая погода год назад была в другом. Жаркое лето в Америке и плохая погода летом на следующий год в Европе. Быть может, все дело как раз в соответствующем облучении земной коры? Молодые люди за соседним столиком выпили по последней и собрались расплачиваться. Павел тоже кивнул официанту. Заплатил по счету, сдачу оставил. Официант кланялся ему до самой двери. Он пошел за теми молодыми людьми из кафе. Они пересекли освещенную солнцем площадь и вошли в большое здание. Он догадался, что тут-то и расположена галерея. В коридоре, на лестнице, он столкнулся с худым маленьким мужчиной. Тот снимал пальто, какой-то молодой человек взял его под локоть. — Пожалуйте, маэстро… — И тогда Павел взглянул ему в лицо. Крохотное, с черными, ярко сверкающими глазами за стеклами очков в серебряной тонкой оправе. Высокий лоб, густая седеющая борода и крепко сжатый узенький рот. — Пресвятая Богородица! — вздохнул взятый под локоток. — Как же тут холодно. Мне надо хотя бы шею укутать шарфом. Эти ужасные сквозняки… — Он остановился посреди лестницы. Дышал открытым ртом. Павел вспомнил это лицо. Он же видел его на множестве фотографий. Великий художник рванул своего товарища за локоть. — Ну двигайтесь же, Франтишек! — прошипел он. — Да идите же, идите. Чего мы еще ждем?.. — Я полагал, маэстро, — холодно ответил молодой человек, — что вы несколько утомлены… — Вздор! Я всегда утомлен… — Художник стал подниматься по лестнице. Когда они входили в первую залу, где собралось уже много людей — мужчин и дам в вечерних платьях, — Павел услышал за спиной, как кто-то шепчет, что вот и маэстро притащился сюда собственной персоной… — Посмотри, какая развалина… — Павел обернулся. Молоденькая девушка склонилась к своему спутнику, что-то объясняя ему на ухо и весело стреляя глазами по сторонам. В зале все зашумело. Маэстро здоровался со знакомыми, не улыбался, только молча пожимал протянутые руки… Подошел к первой картине. Фрагмент сада в светлых тонах, казалось, там струится воздух. В глубине аллеи белеет женский силуэт. Павлу почудилось, что чем ближе он подходит к картине, тем глубже белый силуэт погружается в нежную зелень, и что эта фигура, если смотреть на нее с близкого расстояния, всего лишь иллюзия, исчезающая в сплетенных лучах, пробивающихся сквозь темную и яркую зелень, и что она отступает все дальше и дальше. Когда он смотрел отсюда на полотно, краски сливались и не оставалось ни одной более или менее четкой линии. Создавалось впечатление той самой безупречной ясности, которой светилась вся картина. Стоявший у него за спиной старый маэстро смотрел, тоже щуря глаза. Поискал подпись, сопровождавший его старец указал пальцем на следующую картину. Маэстро пожал плечами. А может, то была лишь судорога, вызванная приливом холодного воздуха, ибо с противоположной стороны распахнули двери. Маэстро повернулся и засеменил к центру залы.

Спустя много лет некто, пытающийся отыскать следы присутствия Властелина и его преследователя, остановится перед старым угловым домом, в котором, как и прежде, помещается театр. На Рыночной площади не утихает бурное веселье. По одной из соседних улиц бежит чем-то смертельно напуганный молодой человек. Пройдет несколько секунд, и он скроется в подворотне. Стоя перед этим зданием, из которого зрители еще не выходили, некто рисует в своем воображении приезд Властелина. Из венского поезда выходят пассажиры. Купе — в самой середине вагона, в нем Властелин. Свет фонаря на перроне выхватывает из тьмы исхудавшее, бледное лицо. Он пришел в себя всего минуту назад. Тот, кто спустя годы рисует сцену его приезда, размышляет о предчувствиях этого человека. Властелин измучен дорогой. Он, правда, ненадолго остановился в Вене отдохнуть, но какой уж там был отдых! Часами просиживали они с адвокатом и его супругой в гостиничном номере над материалами его дела. Во Флоренции он оставил жену и ребенка. Дни все длиннее, все солнечнее. Воздух пахнет по-весеннему. Первая зелень в саду. Здесь влажно, на улицах грязь, напоминающая о недавней зиме. Мелкий снежок, быстро тающий на тротуарах и крышах. Стена дождя, через которую надо пробиваться. — Посидим еще! — говорит адвокат. Он тоже думает о ждущих его во Львове делах. Смотрит на перрон, людей на нем все меньше, длинные тени все реже проползают под окнами вагонов. — Мы сейчас выйдем через боковые двери. Там нас должен ждать извозчик… — Кладет руку в карман пальто — он только что надел его, — дотрагивается до холодного железа. Это так, на всякий случай, думает он. Тут ничего не может случиться. Ему жаль своего неподвижно сидящего спутника. Он знает, что тот температурит, что путешествие измочалило его. В Вене, когда они встретились на перроне, адвокат подумал, что Властелин при смерти. Бледный больше прежнего, глаза лихорадочно блестят. Он был почти уверен, что это, пожалуй, последнее его путешествие. Постарался поскорее отогнать эту мысль. Улыбнулся, чтобы тот не почувствовал, какое впечатление производит его вид. Кто-то шел по коридору. Дверь в купе отворилась. — Ох, вы здесь! — Адвокат облегченно вздохнул. — Я уж думал, вас нет… — Властелин поднял глаза на стоявшего в дверях. Худой, невзрачный мужчина в большой, надвинутой на лоб мягкой шляпе. Властелин знает, что это секретарь суда, что он будет сопровождать их к знакомым, у которых они остановятся здесь, в Кракове. — Я искал вас по всему поезду, — говорит мужчина. — Думал, вы не приехали… — Я же тебе подробно писал, — оправдывается адвокат. — Трудно все удержать в голове… — Властелин знает, что ему пора встать, что эти люди ждут его. Нет сил. Его связывает по рукам и ногам непреодолимый страх. Он предпочел бы остаться здесь. Пусть бы ему разрешили посидеть тут, пока не спадет температура. — Пошли! — говорит секретарь. — Да, да… — Властелин последним усилием воли все-таки заставляет себя подняться. — Я еще не поздоровался с вами… — И неожиданно опять садится. Если этот незнакомец не подаст руки… Но секретарь улыбается. Похоже, будто и у него высокая температура, думает Властелин, протягивая руку… — Рад, — слышит он, — рад, что могу вам быть хоть чем-нибудь полезен… — Властелин чувствует, что рука у него влажная. И только тут вспоминает, что в вагоне адвокат что-то говорил о болезни этого человека. Туберкулез, кажется. — Я тоже рад с вами познакомиться, — говорит Властелин и берется за свой несессер. — Я, правда, предпочел бы, чтобы мы встретились при более благоприятных обстоятельствах. — Не беспокойтесь, господа. Все будет хорошо. — Лишь бы поскорее все кончилось! — говорит Властелин уже на перроне. Поднимает голову. Дождинки барабанят по его щекам и лбу. Ему вдруг становится совершенно ясно, что приехал он сюда зря. Защищать свою честь? Но разве те, кто обвиняет его, не расписываются тем самым в собственном бесчестье? Может, не надо соглашаться на такой суд? Никто не в состоянии доказать, что он был предателем. Но сегодня каждому позволено это безнаказанно повторять. Жить во Флоренции и знать: вот она, возможность ответить на клевету? Изо дня в день проклинать тот час, когда он принял бы такое решение? И это при том, что, как и у них, стремящихся свалить его, и у него самого нет никаких доказательств собственной невиновности? Его появление с гордо поднятой головой перед клеветниками и будет ожидаемым доказательством. Он слышит, как секретарь говорит адвокату, что из Парижа приехал Бурцев. Только что пришла телеграмма. — Прекрасно! — отвечает адвокат. — Я ждал этого. Превосходная новость. А ты что об этом думаешь?.. — Властелин пожимает плечами. Подъезжает извозчик, ему хочется побыстрее спрятаться под поднятым верхом. Он ставит ногу на ступеньку. Видит удивленный взгляд адвоката. — Ах, да мне все равно! — говорит он. — Хотелось бы, чтобы все уже было позади. А все еще только начинается.

Несколько следующих дней Павел посвятил осмотру города. Возле Сукенниц он встретил аптекаря, дружившего с его отцом. Узнал он его в самый последний момент. Юркнуть в толпу было уже нельзя. Этот пожилой человек, как выяснилось, приехал подлечить здоровье. Предложил посидеть в кафе. Не скрывал, что рад встрече. Рассказывал об отце, который тяжко переживает бегство сына. — Я, простите, не убегал, — перебил его Павел. — Это называется по-другому… — Да, бог мой, не в словах ведь дело, — взъерошился тот. — Вы, Павел, отлично понимаете, о чем я говорю. Негоже старого человека, а отец ваш уже стар, обрекать на такие страдания. Вы должны к нему вернуться. Если уж это никак невозможно, вам хотя бы следовало постоянно поддерживать с ним связь. Ну разве можно жить, сознавая, что в любую минуту с вами или с ним может случиться что-нибудь плохое, но ни он, ни вы так об этом и не узнаете? И вот вы обрекаете нас на такое. А ваша мама?.. — Дверь в кафе приоткрылась. Сквозняка не было, но потянуло свежестью. На башне — ее было видно из окон зала, где они сидели, — зазвучал хейнал. — Так что же мне ему сказать, когда я вернусь домой? — настойчиво добивался ответа аптекарь. — Отец ваш теперь чаще заглядывает ко мне, и мы, как и прежде, беседуем с ним в моей клетушке. Не буду же я скрывать от него, что встретил вас здесь… — Скажите ему, пожалуйста, — ответил Павел, — что я здоров… — Мальчик! — вздохнул аптекарь. — Только и всего?.. — Да. Мне нечего больше сказать… — Павел достал часы. Сделал вид, что торопится. Встал, хотел расплатиться, но аптекарь прогнал официанта. — Я остаюсь! — отрезал старик. — Мне очень жаль, Павел, что мы так толком и не поговорили… — Павлу ужасно захотелось спросить о матери. Но он не спросил. Выходя из кафе, почувствовал, что аптекарь смотрит ему вслед. Старик, наверное, боялся, а то и презирал Павла. Иначе и быть не могло. А сам он, Павел, способен ли ответить тем же? Ни презрения, ни неприязни он не испытывал. Об этой встрече Павел забыл очень скоро. В гостинице он наконец-то получил весточку от Вроньского. Они встретятся завтра в трактире, адрес которого Вроньский написал на листочке. Павел его уничтожил. Позвал горничную, попросил принести обед из ресторана. Девушка улыбнулась и поинтересовалась, не закажет ли он чего-нибудь выпить. — Графинчик водки, моя милая… — Павел подошел к окну, отодвинул тяжелую плюшевую портьеру. Улица. Прохожие раскрывают зонты. Прячутся в подворотнях. Кричат подъезжающим к гостинице извозчикам. По небу расползлись тяжелые коричневые тучи. Мелкий дождь перешел в ливень. По мостовой помчались грязные пенистые потоки. Он отвернулся от окна. На пороге замер официант с полным подносом. Павел поблагодарил, расплатился и принялся за еду. Он не любил пить в одиночку. Но сейчас смаковал водку. Ему нравился терпкий привкус трав во рту. Поев, лег, но уснуть не сумел. Стал вспоминать утреннюю встречу. Вернувшись, аптекарь, конечно, будет говорить с его матерью. Нужно было передать ей хоть несколько слов. Мама всегда и во всем подчинялась отцу, запуганная его капризами и дурным настроением, она стремилась избегать скандалов, которые вспыхивали по самому пустячному поводу, а причины их по большей части коренились, Павел уже давно понял это, в представлении отца о своем превосходстве, в его желании командовать и постоянно подчинять себе тех, кто был ему всего ближе. Мать, которую ребенком он запомнил молодой, вечно смеющейся, очень скоро рассталась и с молодостью, и с улыбкой. Годы превратили ее чуть ли не в старуху, вечно затырканную, в свободную минуту она либо молилась, либо сосредоточенно пересчитывала деньги, которые отец давал ей, требуя исчерпывающего отчета. Павел обижал ее молчанием, это правда. Уходя из дому, он ее одну только и жалел по-настоящему. Но что он мог тогда сделать? Она прокляла его, ибо его проклял и отец, пустившийся в разглагольствования о священном законе послушания родителям. В последние месяцы, которые Павел провел дома, отец стал совсем жалок. Он давно уже разучился радоваться жизни и теперь, казалось, предчувствовал, что на них на всех надвигается что-то неотвратимое, что жить им всем вместе осталось считанные часы. Вспоминая то время, Павел жалел только маму. Горевал о ее попусту, как он считал, растраченной жизни. Дома у него никогда не хватало смелости сказать об этом вслух. Боялся, что это сделает ее еще более несчастной. И он ушел, оставив ее в убеждении, что такова судьба, начертанная Богом, но многим людям приходится взваливать на свои плечи куда более тяжкое бремя. Павел догадывался, что долгие часы в еще большем, чем прежде, одиночестве она проводит в молитвах. И что чаще всего вспоминает в них о нем. Он не понимал, отчего она никогда не пробовала взбунтоваться против несправедливости. Отчего никогда не пыталась перечить отцу? Ведь в прежние годы такое могло пойти ей на пользу. Не сейчас, когда она осталась совсем одна. Отец, видно, переживал нечто более страшное, чем бегство сына из дому. Оно только пробудило в нем новые силы. Чтобы подчиниться этой женщине, ему, наверное, надо было бы сначала совершенно обессилеть, но тогда мама, так думал Павел, уже не радовалась бы своей победе. В ее представлении это был бы очередной удар судьбы. Вот и оставался у нее один только Бог. Справедливый и милосердный. Чаще наказывающий, а не жалующий. Творец всего, что было и что еще будет. Павел так и не сказал матери, что сам он давно перестал верить. В детстве он боялся Бога, как отца, который был его карающей десницей. Он ходил с мамой в костел слушать проповеди, в которых с неизменной суровостью напоминалось об адском огне и жестоких наказаниях тут, на земле. Но мамин Бог был не таким. Помягче и потерпеливее. И бесконечно далекий. Павел часами смотрел на маму, когда она, перебирая бусинки четок, прищуренными близорукими глазами — она так и не завела себе очков — вглядывалась в невидимые глаза Бога, словно он был совсем рядом. Она не станет расспрашивать аптекаря. Но в ее глазах, должно быть, запрыгает страх. Как сын выглядит, что он говорил, сколько раз они встречались в Кракове? Присутствие отца — наверняка молчащего и не задающего никаких вопросов — осложнит их беседу… Павел проснулся с больной головой. За ночь не распогодилось, по-прежнему шел дождь. Раскрыл окно и вдохнул свежего влажного воздуха. Одеваясь, подумал, что в плане, с которым в Варшаве познакомил его Седой и который через несколько часов он будет обсуждать с Вроньским, не принято во внимание важнейшее обстоятельство. Ведь приговор можно привести в исполнение в Кракове. Седой объяснил, что надо подождать вердикта гражданского суда, который должен окончательно подтвердить вину Властелина. Ну, раз уж это ожидаемое подтверждение вот-вот будет оглашено, размышлял он, бреясь перед треснутым зеркалом, висевшим над умывальником, так почему же не выполнить задание здесь, на месте? Отчего Вроньский даже не упоминал о таком варианте? И не надо дожидаться, пока Властелин возвратится во Флоренцию. Может, такое решение объяснялось интересами безопасности? Риск и в том, и в другом случае одинаков. После убийства он мог бы уже на следующий день перебраться в Варшаву. По многим причинам этот вариант показался ему теперь более разумным. Из Италии надо будет уехать в Швейцарию или в Вену. И, конечно же, остаться там на какое-то время. Все это попахивало плохой организацией дела. А может, приходила в голову мысль, есть еще какие-то причины, о которых Седой вовсе и не упоминал? — Зачем нужен этот публичный процесс? — спросил он Седого. Тот ответил прямо: — С обычными шпиками партийному суду нянчиться незачем. Самое главное — строгая проверка предъявленных обвинений. С делом Властелина все не так. Мы согласились на публичное разбирательство, чтобы никто не упрекнул нас, будто мы поступаем самовольно, исключая возможность свободно выступить в свою защиту перед ни о чем не ведающим общественным мнением. Это не рядовой полицейский агент, а человек, игравший особую роль. Его дело было не указывать на подозрительных лиц, а сеять сомнение в умах, наиболее податливых к революционной пропаганде. Подобное обвинение должно получить общественную поддержку. В противном случае сторонники Властелина поднимут крик об убийстве из-за угла. Неужели это так трудно понять? Собственно говоря, приговор уже вынесен, надо теперь добиться его подтверждения в открытом процессе перед общественным трибуналом, который ради этого и собирается в Кракове. — Тогда, в Варшаве, слушая Седого, он подумал, что в подпольном государстве, структуры которого создавались в надежде, что когда-нибудь они станут фундаментом государства свободного, — так вот, в подпольном государстве монолитной власти нет. Об этом прекрасно должны были знать и полицейские доки. — И еще! Никто с нас за это не спросит, понимаешь? — заключил Седой. Ему, однако, нужен был этот, другой приговор. Но кто знает, раздумывал Павел, выйдя из квартиры Седого, не придется ли когда-нибудь подробнейшим образом отчитаться за подобного рода решения? Было поздно. Пошел снег. По улице проскакал казачий отряд. Сквозь снежную пелену пробивался мерцающий свет уличных фонарей. Он свернул налево. Большой, многоэтажный каменный дом. Какая-то фигура притаилась в подворотне. Этот человек не слышал его шагов. Вздрогнул лишь в самый последний момент. Павел заметил, что он прижимает к себе большую банку с краской, рука с кистью поднята высоко вверх. И испуганные глаза под надвинутым на лоб козырьком кепки. Молодой паренек. Отвернулся, побежал прочь. На воротах белой краской был нарисован польский герб — орел с распростертыми крыльями.

Времени было не так уж много. Вроньский спешил в театр. У него там была какая-то важная встреча. Заказали чай. — Это нехорошее место, — бросил он Павлу. — Посмотри налево… — За столиком на противоположной стороне боком к ним сидел молодой мужчина с густой рыжей бородой. Читал русскую газету. — Я предпочел бы, — продолжал Вроньский, — чтобы он нас не заметил. Мы достаточно хорошо знакомы. Наверняка подойдет ко мне. Это Рабинович. Он связан с делом Властелина. Мы знаем, что он появился в Кракове на днях, а до тех пор сидел в Закопане. У нас есть подозрение, что сюда его привело это дело. Покуда он под нашей опекой. — Вроньский усмехнулся. — У него тут, видно, какое-то особое поручение. До недавнего времени он выступал с лекциями в Бунде, под Варшавой. Подозревается в связях с варшавской полицией… — Павел старался запомнить это лицо. Не прерывал Вроньского. — Не знаю, — продолжал тот, — сколько протянется процесс. Ты должен быть здесь до самого конца. Контактов со мной не ищи. Я под неусыпным наблюдением. В крайнем случае можешь оставить записку в гостинице. Процесс идет бесконечно долго, но тут мы ничего не можем поделать. — Он ведь уже в Кракове, да? — спросил Павел. Вроньский кивнул. — Разумеется, — ответил он, — и выступает с длиннющими объяснениями. Собрал сюда всех своих защитников. Они вовсю пытаются запутать картину, которая достаточно ясна, но у нас тоже есть главный свидетель. Вчера из Парижа приехали двое русских. В том числе и тот, который лично вручал ему деньги в Варшаве, на конспиративной квартире охранки. Скоро он будет давать показания. Это важнейший козырь обвинения… — Он допил чай. Мужчина, о котором они говорили несколько минут назад, по-прежнему читал газету, ни на кого не обращая внимания. — Его показания должны рассеять последние сомнения, — продолжал Вроньский. — А пока что зрелище жалкое. Человек этот превращается в эдакое воплощение невинности. Вот чего может добиться необыкновенный талант, а у Властелина его не отнять. Для множества шумливых его защитников — я не говорю, что все они поступают так из побуждений сомнительного толка, — даже самые красноречивые факты не в счет. Прочно лишь то, что когда-то написал. Они ссылаются на его книги. Не видят иных фактов, говорящих о его вине. — Я хочу посмотреть на него! — сказал Павел. Вроньский поморщился. Потушил папиросу. — На кого? — спросил он. — Мне хотелось бы попасть в зал. Вы же можете устроить. — Чепуха! — взорвался Вроньский. — Риск слишком велик. — Но я должен быть там! — резко и решительно проговорил Павел. Мужчина у стены обернулся, но тут же опять погрузился в чтение. — Идет, — сказал Вроньский, помолчав… — Я подумаю. Вас тут, кажется, никто не знает. Людей, правда, приехало немало, но вы до сих пор ни с кем не встречались… — Павел догадался, что Вроньский хорошо осведомлен о нем. Седой говорил, что в Кракове Вроньский — его представитель и он, Павел, должен выполнять все его поручения. Вроньский наклонился над столиком. Изучающе посмотрел на Павла. — Вижу, не терпится поскорее уехать? — спросил он. — Ну ничего. Пока, Белый, надо немного подождать. Но, черт возьми, тебя же никто не заставляет тут скучать. — Зачем оттягивать дело? — Павел потянулся к коробке с папиросами. — Зачем мне вообще ехать во Флоренцию… — Надо! — Вроньский откинулся на спинку стула. Он все время сидел так, чтобы читающий бородач не мог увидеть его лица. — Ты предпочел бы сделать это тут, в Кракове?.. — Да… — ответил Павел. Вроньский улыбнулся. — Скажут, что мы затащили его в Краков не для того, чтобы дать ему возможность защищаться, а для того, чтобы его убить. Этого мы ни в коем случае делать не должны. Удивляюсь, что Седой ничего не говорил тебе на сей счет. Советовал, чтобы такие вопросы ты задавал мне?.. — В его голосе Павлу послышались угрожающие нотки. — Ничего он такого не советовал… — Вроньский удовлетворенно хмыкнул. — Превосходно. У тебя, говорят, большой опыт. Так что мог бы вообще не задавать мне никаких вопросов. С тебя достаточно, что у нас есть свои причины, дабы поступать именно так, а не иначе. Ясно? — Да. — Павел потушил папиросу. — А что с пропуском в зал? — Вижу, не терпится с ним встретиться? — удивился Вроньский: — Постараюсь твое любопытство удовлетворить… — Добавил, что Павел обо всем узнает в свое время, в гостинице. — Если этот тип у стены захочет пойти за мной, — Вроньский уже застегивал пальто, — задержи его. Так, чтобы я мог исчезнуть… — Он протянул руку. Только теперь Павел заметил, что он высок, худ, чуть горбится. Вроньский, не оборачиваясь, пошел к выходу. Бородач не поднял головы от газеты. Дверь закрылась. Фигура Вроньского растворилась во мгле, потом на какой-то миг мелькнула в желтом свете висевшего над вывеской фонаря. Павел подозвал официанта. Полез за деньгами. В эту минуту входная дверь распахнулась. Бородач отложил газету. Встал. На пороге — мужчина в долгополом черном пальто. В зал он не вошел, только помахал бородачу рукой. Всего несколько секунд — пока Рабинович шел к дверям, торопливо натягивая куртку, — Павел видел лицо этого мужчины: вытянутое, узкое, с высоким лбом. Черные раскосые глаза, смотрящие на мир из-за стекол пенсне.

Двери открыты. В первом помещении, где был букинистический отдел, двое молодых людей склонились над снятой с полки подшивкой газет. Они то и дело пересмеиваются. Павел задержался в географическом отделе. Тут много немецких, английских и французских учебников. Прекрасно отпечатанные карты. В небольшой комнатке рядом, дверь в нее была слева, беседовали двое. Букинист, с которым еще минуту назад Павел разговаривал, и приезжий, наверное, его знакомый, ибо, едва войдя в магазин, он тотчас же направился туда — судя по всему, в жилую комнату. Разговор шел о процессе. Приезжий говорил громко. Было слышно каждое слово. Букинист, казалось, успокаивал его. — Пожалейте нервы, пан профессор! — убеждал он. — Здесь больше ничего не удастся сделать. Остается надеяться, что в конце концов здравый смысл возьмет верх. — Вы так полагаете, пан Адам? — возбужденно переспросил собеседник. — А я думаю, вы ошибаетесь. Я хожу на заседания суда. Там принимают на веру показания подозрительных и полностью скомпрометировавших себя субъектов. Ему же, обвиняемому, и слова-то сказать не дают, будто приговор, который им предстоит вынести, давно уже вынесен. Я, повторяю, слежу за тем, что там происходит, и до сих пор не слышал ничего, что поколебало бы мое убеждение в невиновности человека, над которым так бессовестно измываются. Может, на сей раз мы просто-напросто имеем дело с обычной, хорошо подготовленной партийной интригой? Ибо о чем же, черт побери, идет речь? О том, чтобы изничтожить, опаскудить то, что утверждал этот человек! Тут не сам он важен, ручаюсь вам! Тут речь идет о его деле. Стало быть, это во всех подробностях продуманная атака на те сферы, в которых он вырос и где вращается. Вот самое страшное зло, и против него они и борются. В такой борьбе все средства хороши. Но как мало людей видят сегодня эту правду… — Пан профессор, — подал голос букинист, — много говорят о приезде свидетелей из Парижа. У них неоспоримые доказательства… — И они не опубликовали их раньше? — взорвался профессор. — Да бросьте вы эти шутки! Никаких новых доказательств нет. По меньшей мере один из этих свидетелей по-прежнему остается полицейским агентом, хотя и доказывает, что с недавнего времени перестал им быть. Я никогда не поверю в то, чтобы подобного рода тип, запачкавший себя долголетней связью с охранкой — в чем, кстати, он и сам во всеуслышание признается, — тип, продолжающий оказывать темные услуги полиции, стал бы сегодня действовать бескорыстно. Я не верю его признаниям, даже если в том, что он говорит, и можно сыскать частицу правды… — Азеф! — вздохнул букинист. — Вот что говорит в его пользу… — Нет и нет… — возразил профессор. — Ничего не говорит. Разоблачение Азефа, судя по всему, было необходимо Петербургу, где давно уже разгадали, что их агент играет двойную роль. А этот русский, новообращенный революционер, — ведь он должен сделать что-нибудь, дабы завоевать доверие своих партийных патронов, разве я не прав?.. — Как бы там ни было, — тихо проговорил букинист, — правда в конце концов откроется. Раньше или позже… — Когда? — наступал на него профессор. — После смерти жертвы? Это, что ли, вы имеете в виду? А ведь человек этот на краю могилы. Вы бы только посмотрели на него в зале, когда он отвечает свидетелям и обвинителям. Такое не забывается, вы уж мне поверьте. Весь этот спектакль я считаю унизительным для всех, кто принимает в нем участие. А он сам? Для него это терновый венец… — Букинист стал что-то нетерпеливо втолковывать своему собеседнику. Павел не расслышал, ибо молодые люди, листавшие газетную подшивку, вновь громко затараторили. Острили наперебой. Павел отложил огромный географический атлас Африки, только что изданный в Вене. Закрыл глаза, замельтешили цветные пятна суши, которые он только что разглядывал. Голова у него болела, казалось, кто-то сильно сжимал виски. Он открыл глаза, взял в руки первый попавшийся учебник. Из соседней комнаты вернулся букинист. Студенты за что-то расплатились с ним, потом, громко смеясь, выскочили на улицу. — Чем могу служить?.. — Павел увидел перед собой морщинистое узкое желтое лицо. Тяжелые припухшие веки. Показал на книгу, лежавшую на прилавке. Букинист посмотрел на нее, взглянул на Павла, назвал цену и принялся заворачивать книгу… На почте, куда он направился, выйдя из книжного магазина, провожаемый, как ему чудилось, подозрительным взглядом букиниста, Павел решил написать письмо. Он представил себе изумление жены адвоката в Ч., когда она получит столь неожиданное свидетельство того, что он жив и здоров. Ему хотелось в крайне осторожных выражениях, так, чтобы только она догадалась, о ком идет речь, рассказать о встрече с человеком, очень похожим на следователя по делу Эрлиха, того, который выпустил его из тюрьмы. И еще ему хотелось описать ей свое душевное состояние, то, что тревожило его теперь, когда ему оставалось лишь ждать развития событий. Она должна также знать, что после отъезда он часто думает о ней. Павел, однако, так и не решился написать письмо. Послал открытку с видом Сукенниц, представился передающим привет кузеном. Внизу, когда он уже посвятил несколько слов дорогому дядюшке с седыми усами — он знал, Ева наверняка сообразит, о ком идет речь, и даст знать Серпу, — он приписал, что в скором времени, быть может, отошлет им обстоятельное письмо. Написав адрес, он, поколебавшись немного, бросил открытку в почтовый ящик. Подумал, что получить ее может муж. Они, конечно же, не читают писем друг друга, но сам факт, что адвокат прикоснется к его открытке, возбудил в нем неприязнь, такую же он почувствовал тогда, в Варшаве, когда они все вместе поджидали Седого и адвокат рассказывал о своих судейских заботах. Павел постоял еще немного в огромном зале почтамта, чем-то напоминавшем своеобразный костел с многочисленными мраморными колоннами и позолоченными канделябрами, которые ярко сверкали в лучах лившегося сквозь высокие окна солнца. Шуму здесь было поменьше, чем в зале ожидания на вокзале. Клиенты явно почитали себя участниками некоего торжественного богослужения, словно бы это была таможня, предназначенная исключительно для людей светских. Они платили деньги в окошечки, получали посылки либо дожидались, пока их позовут в телефонную кабину. Полные достоинства и самоуверенные, решающие свои проблемы без будничной спешки. Павел подумал, что почтамт удобное место для конспиративных встреч. Стал рассматривать барышень в окошечках. Не такие банальные, более интересные, чем в других учреждениях, лица. Каждая из них могла бы сойти за девушку из хорошего семейства. Он остановился у ближайшего окошечка, где получали письма до востребования. Какой-то офицер в фуражке с кокардой что-то шутливо втолковывал по-немецки. Барышня улыбнулась ему, а потом беспомощно развела руками. Офицер отдал честь и отошел. Павел спросил, нет ли случайно чего-нибудь для него. — Ваша фамилия? — Она все еще продолжала улыбаться. — Рабинович… — ответил он. Барышня склонилась над ящичком с перегородками, начала перебирать конверты. Он напряженно ждал. Идея с письмом пришла ему в голову неожиданно. Это невозможно! — лихорадочно думал он. Письма должны приходить на другую фамилию. Неужели он так неосторожен? Барышня подняла голову. В руках у нее был большой серый конверт. — Есть! — проговорила она. — Отлично. — Он бросил взгляд на почтовый штемпель. Но не смог ничего разобрать. — Я жду уже несколько дней… — Будьте добры, ваш документ… — Она смотрела на него смешливыми голубыми глазами. Поправила светлый локон, упавший на лоб. Какой-то миг письмо было на расстоянии вытянутой руки, он мог взять его. Но то была лишь тень мысли. Такого делать нельзя. Она позвала бы расхаживавшего по залу швейцара в голубой ливрее. Как тут объяснить, зачем он это сделал? Явилась бы полиция. Девушка медленно опустила руку. Положила ее на конверт. Он полез во внутренний карман. Сделал вид, что ищет бумажник. — Кажется, — недовольно пробурчал он, — я не взял с собой никаких документов. Проклятая рассеянность… — Ничего страшного. — Барышня посмотрела на письмо. — Получите в следующий раз… — Он сделал еще одну попытку. — Вы же меня должны помнить… — сказал он. — Это ведь не первое письмо, которое я здесь получаю… — Разумеется! — ответила она. — Я вас помню, но есть инструкции, которые я не могу нарушать… — А мне так нужно… — продолжал он настаивать. Рука с письмом направилась к соответствующей перегородке. — Это письмо из Варшавы… — Из Варшавы… — подтвердила она серьезно. — Ну что же, — он понял, что большего ему не добиться, — придется зайти еще раз… — Она уже не смотрела на него. Он отошел от окошечка. Итак, размышлял Павел, не обращая никакого внимания на сновавших вокруг него людей, Рабинович все-таки получает письма из Варшавы. Ему продолжало казаться малоправдоподобным, что компрометирующая человека корреспонденция могла приходить на его подлинную фамилию, однако и такие странные вещи порой случаются. Во всяком случае, при первой же возможности об этом надо сообщить Вроньскому. Пообедал он в ресторане рядом с гостиницей. За соседним столиком двое молодых мужчин, склонившись над графином водки, рассуждали о различиях в характерах поляков, живших в российском Привисленском крае и в австрийской Галиции. Потом один из них, с огромной копной спутанных рыжих волос, неожиданно предложил выпить за здоровье дьявола, который вскоре должен приехать из Берлина. Павел не мог понять, о ком они говорят. И только потом услышал, что о какой-то книге, которую написал дьявол. Мужчина уверял, что она из ряда вон. Убеждал своего собеседника, вяло соглашавшегося с выкрикиваемыми доводами, что дьявол пишет действительно гениальные — слово это он подчеркивал, постукивая рюмкой, — произведения только по-немецки. Когда потом он их переводит на польский, выходит совсем не то. По-польски дьявол пишет превосходно только для театра. Павлу наскучило все это слушать. Не доел сладкого. Расплатился. Пересек улицу и вошел в гостиницу. За стойкой администратора увидел хозяина. — Чудесно, что я вас встретил! — Тот заговорщически подмигнул. — У меня для вас письмецо… — Полез в карман. Протянул записку Вроньского… Павел поблагодарил и поднялся к себе. Комната его была в самом конце коридора. Ковер скрадывал шум шагов. Горела лампочка. Проходя мимо какого-то номера, он услышал женский смех и вслед за ним чьи-то тяжелые, медленные вздохи. Повернул ключ в замке. В номере не было прибрано. Такое впечатление, что кто-то тут рылся в его отсутствие. Иногда случалось, что горничная приходила убираться лишь днем. Гостиница была не из лучших. Он вытащил ящик. Все лежало на своих местах. Бумаги, газеты. Книга Властелина, которую он сунул вчера вечером. Но он никак не мог избавиться от впечатления, что здесь что-то искали. Он прочел открытку Вроньского. Тот писал, что в связи с известным делом Павлу следует отправиться по указанному на обороте адресу, притом сегодня же вечером. О чем это он? — недоумевал Павел. Неужели Вроньский сам придет на встречу? Что он хочет сказать? Может, состоялось решение ускорить приведение приговора в исполнение? Эту мысль Павел отбросил. Вспомнил подслушанный в букинистической лавке разговор. До тех пор пока продолжается процесс и Властелин разъясняет собравшимся судьям, вернее, всей следящей за ходом дела общественности, свои поступки, приговор приведен в исполнение быть не может. Седой упомянул в Варшаве, что все детали этого дела были согласованы заранее и что ни при каких обстоятельствах от установленного плана отступать нельзя. То же самое позже подтвердил и Вроньский. Итак, сначала должен был закончиться процесс. Вина должна быть доказана. Приговор суда должен быть объявлен публично. И только после всего этого может быть наказан провокатор. Подобная осторожность, размышлял Павел, объясняется возбуждением людей посторонних. Их нужно убедить в виновности Властелина. Надо огласить все доказательства. Швырнуть их ему в лицо, чтобы всем было ясно, что каждая попытка, предпримет ли ее он сам, Властелин, или его сторонники, несостоятельна и только еще больше убеждает в его виновности. Замысел этот был совершенно очевиден. Седой нудил еще что-то о чистых руках. Он думал не только о тех, кто уже раньше вынес Властелину смертный приговор. Эту ответственность берет на себя вся организация. Нет среди нас людей, которые могли бы сказать, что это происходит без их участия. И это не только защита… Павел встал с кровати. Открыл шкаф. Достал бутылку. Хорошей утренней погоды как не бывало. За окном снег с дождем. В комнате холодно. Хотелось разогреться. Налил стакан. Водка ему понравилась больше, чем в прошлый раз. Напиваться он не собирался. В ящике все еще лежала книга Властелина. Он так и не дочитал ее, бросил. Читая, никак не мог отделаться от мысли, что и она — эта изданная несколько лет назад книга, о которой он слышал уже не раз до того, как судьба его сплелась с судьбой человека, написавшего ее, — что и она должна послужить доказательством вины. На каждой ее странице он искал подтверждения той своей внутренней убежденности, с какой он явился сюда, получив задание. Он знал, что такие намерения неосуществимы. Ведь Властелин писал эти книги, преследуя совершенно иные цели. Дабы спрятать свое настоящее лицо. Павел полагал, что даже самый коварный человек, способный на такого рода преступления, не может скрыть двойственности своей истинной натуры. Что она когда-нибудь должна все-таки вылезти наружу, сказаться на том, что намереваешься передать другим, в конце концов неизбежно пробить хоть какую-нибудь брешь. Страстность призвана была замаскировать циничный замысел, но он парализовал мысль автора, и страстность превращалась в яд, от которого и он сам не мог совсем уберечься. Капелька яда оставалась на дне каждой мысли Властелина. И Павел пытался обнаружить это. Тот много писал о народе. Павлу пришло в голову: это тот самый стиль мышления — он не входил в истинные мотивы, которыми в своей жизни руководствовался Властелин, — стиль, приводивший в восторг Марийку и подобных ей миссионерок, так много рассуждавших о партийных обязанностях и так мало знавших о подлинной натуре народа. Для Марийки народом были люди, населявшие батрацкую избу в имении, которым некогда управлял ее отец. Для Властелина — понятие, насыщенное святостью. Светозарность эта вызывала беспокойство. Источником возбуждения читателей, набрасывавшихся на его книги, чаще всего было непонимание правды. Властелин такой правды не открывал. Человек столь глубоких знаний — а в этом Павла убеждали все, кто был знаком с точкой зрения Властелина, даже Седой, который произносил его имя не только с ненавистью, но и с нескрываемой горечью, — должен был знать, что подобного рода ясность не имеет ничего общего с реальностью и что нет какого-то единого народа. Зато есть растущая сила, отнюдь не монолитная, которую всегда необходимо обуздывать, если мы хотим, чтобы какое-нибудь действие в ее защиту дало бы конкретные результаты, да и вообще народ этот в состоянии отвернуться от своих апостолов, ибо, попросту говоря, не знает никакой возвещенной правды. Он знает голод, знает безработицу. Властелин не отбрасывал всего этого, но правда, которую он искал, правда, источающая сей фальшивый свет, произрастала из таинственных его знаний, нимало не соприкасающихся с жизнью. Он претендовал на то, чтобы определить, чего пожелает народ, когда будут достигнуты первые цели ведущейся борьбы: исчезнет голод, а труд превратится в благо. Но это уже жажда власти. Гордыня, которой не удалось ему избежать. Не только ему, но и многим апостолам, которые не устают клясться народом. Власть, о которой он думал, не касалась ни одной из сторон той конкретной деятельности, во имя которой и должна была быть основана организация. Властелин возвышался над партией. Он стремился к власти духовной. Если Седой был авторитетом партии, то Властелин мог считать себя призванным на большее. Говорят, он сам называл себя загонщиком. Седой был прав, когда говорил, что никто не может присвоить себе право на такую власть, поскольку и сам народ не в состоянии определить, что же это такое — его дух. Это чем-то напоминает тот дух нации, о котором так страстно рассуждала Марийка, уверяя, будто они, студенты Лозанны и Гента, знают его лучше других. Да еще некоторые авторы поэтических сборников и чувствительных романов. Только теперь становилось понятно, как трудно сорвать маску с апостола, показать миру истинное его обличье. Заставляя поверить в собственную беспристрастность, в то, что он не поддается никакому партийному давлению и не замешан во внутренней борьбе, Властелин пробивался к разуму и сердцу всех, кто читал его книги. Он, таким образом, находясь вроде бы на обочине, по существу, был в гуще борьбы. Секретная квартира в Варшаве, в районе Старого Мяста, в которой он встречался с тайными агентами охранки, как это утверждает главный свидетель на суде, превращалась в место, где эфемерные понятия обретали зловещую банальность. Именно там происходило перерождение веры в предательство. И наконец, проблема безопасности. Сколько могла продолжаться такая тайная игра? Властелин, как и многие провокаторы помельче, не принимал во внимание случайности. Это была ошибка. Ибо в одно прекрасное утро другой агент сорвет покров тайны с тех встреч. Зачем он это сделал? Кто стоял за его спиной? На сей счет и высказался суд, вынеся смертный приговор… Становится совсем темно. Дождь барабанит по подоконнику. Из соседнего номера, где обычно кто-то шастал до поздней ночи, слышится звук шагов, шум передвигаемого по полу ведра. Горничная, наверное, сейчас начнет уборку. До назначенного Вроньским свидания есть еще немного времени. Книга Властелина лежит на том же месте. Не стоит вставать, зажигать свет. Фонарь на углу, освещающий вход в гостиницу, отбрасывает на потолок мерцающий, мутный свет.

Спустя много лет человек, пытающийся отыскать следы пребывания Властелина в этом городе, бьется над тем, чтобы восстановить ход мыслей пришельца, который должен убить его. Иная эпоха, иное время. На улицах пестрый хоровод молодых людей, их притягивает к себе Барбакан[5]. Еще далеко не вечер, который наступит внезапно. Еще город не накрыла черная туча. Некто покупает билет в кино. Он видит молодого мужчину, который торопится куда-то, не обращая внимания на то, что кто-то окликает его. Идет, а вернее, бежит к Рыночной площади. Тому, кто стоит перед кинотеатром с билетом в руках, представляется, будто у этого молодого мужчины лицо перекошено страхом, как будто он бежит, подгоняемый предчувствием близкой смерти. Иная эпоха, иные времена. Человек, спустя много лет отыскивающий следы Властелина, в отчаянии думает, что, хотя с тех пор утекло уже столько воды, он не может судить о его вине или невиновности. Его интересует исключительно тот, кто, расчетливо преследуя обреченного, должен был убить его. Описание хода его мысли представляется всего лишь правдоподобным. Но в этом правдоподобии таится и еще одно искушение. Заговорщик, ожидающий сигнала к действию, чтобы привести приговор в исполнение, лежа в гостиничном номере, думает, что осужденный может быть и невиновен. Книга Властелина, так и не дочитанная, покоится на прежнем месте. Она уже никакое не доказательство вины. Она вызывает тревожную мысль, правилен ли приговор. Жуткий, парализующий страх поставить перед собой этот вопрос. Бутылка подле кровати. Слышно, как в соседнем номере возится горничная. Первый проблеск сомнения, от которого потом он уже не сможет отделаться. Что бы ни произошло и какое бы решение он ни принял. А если правда выглядит иначе, начинает он рассуждать, и проходящий сейчас гражданский суд вынесет приговор, отличный от того, который уже вынесен? Словом, если суд снимет с Властелина вину? И неожиданно возникает слабая надежда, что такая возможность существует и что тогда он будет освобожден от необходимости исполнения порученного ему задания. Когда их встреча в Варшаве подходила к концу, Седой, вручая краковский адрес Вроньского, упомянул о том, что партия порой может и ошибаться. Но тотчас же добавил, что в этом деле она не ошибается. А если Седой совершает ошибку, взвешивая вину Властелина? В таком случае после оглашения решения суда он навсегда освободится от необходимости думать об этом человеке. Вернется в Ч., будет помогать в подпольной работе Серпу. Станет организовывать стачечные комитеты, заниматься изданием нелегальной литературы. А Властелин? Останется очищенным от подозрений апостолом веры в народ, который пробудится к справедливой жизни. Для одних он будет вдохновенным теоретиком еще одной утопии, для других — автором путаных прогнозов и изысканных заповедей, но не изменником. Он найдет свое место в истории… Павел встает с кровати. Берет кувшин с водой. Наполняет таз. Мокрыми пальцами трет лоб. Когда минуту спустя подносит к лицу полотенце, чувствует, как сердце колошматит в груди. Он вбирает в себя побольше воздуху, но страх, вызванный сильным сердцебиением, не проходит, нарастает. Если не пройдет — такое ощущение, что он вот-вот свалится на пол, — Павел закричит. Закусывает губу. Но желание закричать сильнее. Открывает рот. Горничная, убиравшая в соседнем номере, выходит в коридор. Тушит свет в пустой комнате. На миг еще застывает на пороге, вдыхает запах только что натертого пола. Запирает дверь. Берет ведро и идет к следующим дверям. Стучит. Шаги. Дверь распахивается. Перед горничной молодой мужчина, он поправляет мокрые, спадающие на лоб волосы. Она хочет спросить, не случилось ли чего. Лицо мужчины бледно. В глазах страх. Наконец он отступает на шаг. Просит ее войти. Она может начать уборку. Сам он сейчас уходит. У него есть еще кое-какие дела в городе. На этот раз времени у Вроньского в обрез. Допивает кофе. Спрашивает, чего он, собственно, вспоминает о каком-то Рабиновиче. Отдает ли он себе отчет в той опасности, которой чревато подобного рода решение? — Кто вас уполномочивал на это? — спрашивает он, не пытаясь скрыть гнева. — Не слишком ли много времени вы тратите на дела, никак не связанные с заданием, которое вам поручено выполнить?.. — Закуривает, окидывая взглядом зал. Вечер, пора встреч за столиками кафе. Дама, которая только что разместилась за соседним столиком, смотрит в их сторону. Вроньский встает, раскланивается. Дама отвечает улыбкой. — Ну, итак, — обращается он к Павлу, — я не слышу вашего ответа… — Мне нечего сказать… — Бросает взгляд на Вроньского. Его раздражает эта чрезмерная самоуверенность. Он не напоминает ни Серпа, ни Седого. — Хорошо. Тогда оставьте Рабиновича в покое. Ничего не предпринимайте самостоятельно, без моего ведома. Мы слышали, — он теперь улыбается, и Павел не знает, предназначена ли эта улыбка даме, сидящей напротив, или ему, — что Рабинович появился в Кракове. Приехал прямо из Закопане, как только начался процесс. Есть у нас тоже проверенная информация, что он время от времени поддерживает связи с полицией в Варшаве. Мы раскрыли его уже давно, и он поэтому не опасен. Говорят, у него было намерение дать показания на процессе Властелина, но мы посчитали, что его выступление перед трибуналом не имеет смысла, хотя появление там еще одного шпика дало бы весьма своеобразный эффект. Такие эмоции тоже следует дозировать. Интересно, что бы он сказал, если бы ему позволили давать показания; думаю, просто валил бы все на Властелина, старался бы, воспользовавшись случаем, снять подозрение с собственной персоны; и его бы там разоблачили. А мы пока этого не хотим. Пусть пребывает в неуверенности. Понимаете теперь, почему следует держаться от него подальше?.. — Нет, — ответил Павел. — Почему он так активен? — Вроньский вздохнул. — В свое время они пользовались одинаковыми псевдонимами. Это было уже довольно давно, — продолжал Вроньский. — В Варшаве. Порой случается, что два агента имеют один и тот же псевдоним, и, разумеется, ни тот, ни другой об этом не знает. Когда подобная афера лопается, разражается огромный скандал. Рабинович вертелся около Бунда. Надо же случиться такому, что и Властелин поддерживал с варшавским Бундом кое-какие связи. Любил доклады, лекции. Он у них выступал как подающий большие надежды философ и публицист. Теперь он утверждает, что то был один из источников его заработков. Должен же он был чем-то жить. Содержать семью. Одними философствованиями не проживешь, это правда. Ты это хотел знать? — Павел кивнул головой. — Ну, я полагаю, с делом Рабиновича покончено? Я просил тебя о встрече — хотя, честно говоря, предпочел бы избегать таких свиданий, — чтобы сообщить, что тебе надо сходить на процесс. Там на него и посмотришь. Получишь пропуск, по которому сможешь один раз пройти в зал. Потом пропуск вернешь. — Куда мне прийти за пропуском? — Вроньский полез в карман. Протянул Павлу визитную карточку. — Туда, где идет процесс, — сказал он. — Карточку отдашь секретарю. Можешь пойти уже завтра… — Он заплатил за кофе. — Эта дама, — пробурчал Вроньский, — я сейчас пересяду за ее столик, приехала сюда тоже из-за Властелина. Вместе со своим отцом. Они из числа защитников. Сама она, скорее всего, считает, что в деле Властелина ей суждено сыграть историческую роль. Отец ее известный ученый. Жаль, что он встревает в это дело, да еще не способен сохранить присутствие духа. Они оба страшно экзальтированные особы. Будто это и в самом деле процесс о чьей-то душе, а не о заурядном предательстве. Будем надеяться, они прозреют. А может, они уже зашли так далеко, что не поверят даже бесспорным доказательствам?.. — Возможно ли такое? — перебил Павел. — Разумеется! — ответил тот с невозмутимой улыбкой. — По крайней мере в их среде. К примеру, она, написав плохой роман — критика, правда, вроде бы его хвалит, — считает себя выдающимся мыслителем. Откровенно говоря, она особа интеллигентная, но единственным ее призванием должно быть сочинение любовных романов для варшавского света. Видимо, оба они ставят перед собой более высокие задачи. Посмотри-ка. Вот совесть просвещенного общества вкушает пирожное с кремом… — Минуту спустя Вроньский уже сидел за ее столиком. Дама осторожно, чтобы не испортить изысканной прически, сняла широкополую шляпу с цветами. Положила на свободный стул. Улыбнулась. Вроньский, вероятно, сказал ей комплимент. Она погрозила пальчиком. Павел поднялся и решил уйти. Проходя мимо их столика, услышал смех Вроньского. — Однако же, пани Зофья! — Он склонился к ней и не видел проходящего мимо Павла. — Я стократ более терпелив, чем вы думаете. Вы вообще уже давно имеете обо мне превратное представление… — Когда швейцар закрыл за ним дверь, Павел еще немного постоял в сводчатой галерее перед кафе. Из больших его окон на тротуар лился яркий свет. Павел посмотрел налево. Из черноты — только у самой земли ее подсвечивали горевшие на площади фонари — вырастали еще более черные силуэты двух каменных башен. Он поднял воротник и пошел, чувствуя, как лицо его покалывают дождинки.

Зала почти пуста. Заняты всего несколько стульев в рядах, которые предназначены для публики. В самом углу оживленно беседуют двое мужчин. Еще минуту назад они изучали какую-то венскую газету. Третий мужчина, сидящий на значительном удалении от них, что-то пишет в толстой тетради. Он расположился в середине ряда, чтобы на него падал свет большого, горевшего, хотя до вечера еще далеко, канделябра. День туманный, какой-то невыносимо синий. Клочок неба, видный над крышами, если выглянуть из неприкрытого окна, похож на содранный лоскут мертвой кожи. Снег, который шел всю ночь, теперь бурно тает. Поскольку окно не закрыто, слышен шум проезжающих но улице экипажей, которые забрасывают грязью тротуары. Человек, сидящий в середине свободного ряда стульев, откладывает записную книжку, подходит к окну, поднимается на цыпочки и закрывает его. В зале полнейшая тишина. Ее нарушает лишь шепот двух беседующих мужчин. Павлу кажется, что лицо одного из них ему знакомо, но он не может вспомнить, кто это такой. Не исключено, он видел его снимок в какой-нибудь газете. Может, это было в квартире адвоката? — приходит ему в голову, и на него вдруг накатывается непреодолимое желание опять оказаться там, подальше от этой залы, постепенно заполняющейся публикой. Павел закрывает глаза. Слышит, как кто-то, едва войдя в залу, говорит, что наилучшим выходом было бы теперь издать распоряжение вообще не писать о процессе, пока он идет, а любопытство общественного мнения удовлетворить публикацией лишь подкрепленного фактами приговора. — Ибо, — голос, который Павел слышит где-то совсем рядом, спокоен, в нем не чувствуется ни малейшей внутренней тревоги, — ибо то, что происходит в последнее время, даже если допустить, что люди руководствуются самыми благими намерениями, производит впечатление непрерывного нажима на судей, которые и без того изнемогают под бременем собственной партийной совести и которые — а это еще хуже — не имеют достаточного опыта участия в процессах. — Собеседник, голос которого Павел слышит тоже очень отчетливо, соглашается: — Так именно и должно быть. Но, — добавляет он, — никому нельзя навязать молчание. Это был бы всего лишь жест. А общественное мнение в этом деле, как и в любом подобном, пощады не знает. Раз уж дали согласие на суд чести, стало быть, надо принимать в расчет и такую опасность. Молчать можно лишь тогда, когда имеешь дело с тайным судилищем, о приговоре которого никто не знает, а следовательно, даже и тот, кого судят. Защитники Властелина вынуждены были пойти на подобный риск, несмотря на то что человека этого тем временем поносят в глазах общественного мнения. Они, конечно же, рассчитывают на быстрое его оправдание. — А это ошибка! — подает голос первый. — Если они и в самом деле полагаются на спешку. А как в этих обстоятельствах ведет себя Властелин? Он дает очередные показания. С каждым днем становится все более раздражительным. Обращается к молодежи, которая, как он думает, продолжает оставаться под его влиянием, призывает ее ответить, может ли в том, что он писал и что она, молодежь, рассматривает и как свою собственность, содержаться нечто, инспирированное коварной политической полицией. Нужно понять драматизм его тона, но нельзя не видеть и бесплодности такого обращения. Что идет в счет? Одни только факты. Самые драматические вопросы останутся без ответа, ежели не будут в истинном свете представлены достоверные и неопровержимые факты… — Последние слова мужчина произносит почти шепотом, словно опасаясь, что их могут услышать те, кому слышать не следует. Опять кто-то вошедший в залу отодвинул стул. Некоторое время спустя Павел вновь открыл глаза — свет, падавший с потолка, сделался чересчур ярким, — ему показалось, что зала уже полна. Многие участники процесса заняли свои места. Остальные продолжали разговаривать в соседнем помещении, двери в которое теперь открыли. Табачный дым стоял там столбом. Павел увидел в дверях ту самую даму, которую накануне вечером Вроньский показал ему в кафе. Она говорила с пожилым мужчиной с густой белой шевелюрой и великолепной бородой. Она была в костюме пепельного цвета, без шляпки. Павел подумал, что это, наверное, ее отец. Ученый, о котором упоминал Вроньский. На лице его — оно тоже почему-то показалось Павлу знакомым — усталость. Он слушал ее и протирал пенсне. Дама на минуту обернулась. Помахала рукой, словно хотела позвать кого-то, и Павел увидел, что к ним подходит тот, кто вручил ему пропуск. Один из секретарей суда. Он протянул Павлу карточку, даже не оторвав взгляда от разложенных на столе бумаг. Теперь он внимательно слушал даму, и Павлу представилась возможность рассмотреть его получше. Четверть часа назад Павел подумал, что человек этот горбат. Теперь же, разговаривая с дамой и ее отцом, секретарь суда стоял выпрямившись. Неожиданно он повернулся и посмотрел туда, где сидел Павел. Стал его разглядывать. А может, Павлу только померещилось? Нет, Павел чувствовал на себе изучающий взгляд, у него было такое впечатление, будто этот мужчина искал его среди публики, старался выловить в толпе именно его лицо. Страдающий одышкой толстяк, который тем временем сел на свободный стул подле него, показывал своему товарищу письмо. При этом у него было такое выражение лица, будто письмо это представляло собой величайшее открытие. — Оно опровергает все подозрения относительно участия в деле Народного университета, — бубнил сосед. — Разумеется, — согласился толстяк, — но это лишь свидетельствует о том, сколь бездарной организацией был сей университет. Вам что-нибудь говорит фамилия Левандовский?.. — Дама и ее отец отошли в глубь курительной комнаты. Их скрыло густое голубое облако. Сидевший рядом с толстяком мужчина беспомощно развел руками. — Нет, милостивый государь, — ответил он. — Мне эта фамилия ничего не говорит. — Левандовского, — со вздохом произнес толстяк, — убили в 1906 году, тоже по подозрению в связях с полицией. Пока что этого типа не обвиняют в том, что он непосредственно повинен в закрытии университета. Но повторяют показания некоего инженера, который настойчиво утверждает, будто университет закрыли как раз по причине того, что не доверяли Левандовскому. Да, черт возьми! — задумался он. — И о чем это говорит? Участие Левандовского в полицейских махинациях не уменьшает шансов на обвинение Властелина в этом деле. — Как это? — поразился его товарищ. — Очень просто, — сказал толстяк. — Бывает, что два такого рода человека ведут наблюдение за одной организацией, хотя это и маловероятно, ибо университет не был уж столь опасен. Можно также предположить, что в дело совершенно случайно оказались замешаны два информатора. Неужели, по-вашему, это так уж неправдоподобно?.. — Ответа на сей раз не последовало. Павел взглянул на часы. До начала процесса оставались считанные минуты. Он спрятал часы в карман, потрогал лоб. Горячий, температура, верно, подскочила, подумал Павел… С Рыночной площади свернули две извозчичьи пролетки с поднятым верхом. Властелин сидел во второй. Опустив голову, рассматривал носки своих забрызганных грязью ботинок. А ведь он прошел всего несколько шагов. От ворот до извозчика и потом, когда заходил на почту. Ему очень хотелось узнать, нет ли письма. Третий день из Италии не было никаких вестей. Если с дневной почтой, подумал он, не отрывая взгляд от ботинок, не будет долгожданного письма, вечером пошлю телеграмму. Может, это молчание тоже предвестие болезни? Может, ребенок захворал? Сидящий рядом с ним его друг размышляет о своей речи, с которой сегодня должно начаться судебное заседание. Властелин наконец поднимает глаза. Откидывает голову на спинку сиденья. Хорошо хотя бы, думает он, что не оправдались предсказания доктора, который решительно возражал против поездки сюда. В последнее время он ощущает в себе больше духовных сил, чем там, в Италии, когда ждал сообщений о том, как идет его дело. Тогда он очень скверно себя чувствовал. Ежедневная лихорадка, частые кровохарканья — все это не сулило ничего хорошего. Упадок сил. Это позорное дело повергло его в духовную старость. Какую-то надежду оставляла еще по-прежнему отличная память. Работала она поразительно хорошо. Даты, подробности, факты, воспоминания. Чем это можно объяснить? Инстинктом самосохранения, который в угрожающих бедой обстоятельствах никогда не изменял ему?.. Он слышит голос жены, опять картину эту подсовывает ему живая память: — В апреле, спустя месяц после свадьбы, мы получили от мамы, за вычетом расходов на венчание, 180 рублей в качестве задатка за наследство, оставленное отцом, — говорит она ему. — А вскоре после того родственница… — Он сидит в кресле за письменным столом, на котором аккуратно разложены бумаги, рукопись последнего перевода с английского, он знает, что жена напоминает еще одну подробность, которая там, в Кракове, может пригодиться, когда его будут спрашивать, на какие средства он жил тогда, в 1901 году. — Я знаю, знаю, дорогая, — говорит он, не открывая глаз, — мы получили тогда 200 рублей. — Он еще вспоминает, как примерно в то самое время он стал получать от издательства по 10 рублей за печатный лист. Не так уж это и много. Но ведь каждые 10 рублей были на счету. Огромная радость, когда спустя месяц надутый издатель заплатил 80 рублей гонорара. Затем в три срока по 40 рублей, всего 120. Жаловаться не приходилось. До осени они прожили относительно спокойно. — Спишь? — спрашивает жена. Он слышит, как она складывает свои бумаги. Она, видимо, тоже ведет записи. Не доверяет его памяти. — Нет, милая, — отвечает он. — Не сплю. Глаза болят. Читал всю ночь. — Я помню, — продолжает жена, — что через несколько лет ты получил какое-то пособие от доктора Гольдфламма. Сколько там было?.. — Он улыбается. Понимает, что таким образом жена хочет проверить его память. — От Гольдфламма, помнится, я получил 50 рублей. — Ты вполне в этом уверен? — Да, дорогая. — Он открывает глаза и встречается с испытующим взглядом жены. — Да ведь Гольдфламм и сам может подтвердить. Оставим-ка это…

Павел услышал, как кто-то сказал, что наконец-то приехали оба свидетеля из Парижа. И тогда тот же самый голос сообщил, что Властелин уже на месте. Он вошел в другую дверь в сопровождении своих друзей. Сначала Павел не мог рассмотреть его лица. Тот стоял спиной к окну. Поднял руку и провел ею по волосам. Потом кто-то подошел к нему с какой-то бумагой. Властелин взял ее, повернулся и, склонившись над подоконником, стал читать. Павел мог теперь хорошенько его разглядеть. Он выглядел иначе, чем на фотографии, которую Павел получил от Вроньского, хотя тот и уверял, что это один из последних его снимков, и очень удачный. В его лице не было ничего достойного внимания. Павел даже подумал, что такого человека, если следишь за ним, очень легко упустить. Невзрачный, худой, голова чуть великовата. Очень нервный. Об этом говорили руки, находившиеся в беспрестанном движении. На снимке он был совсем другим. В позе философа. Голова чуть повернута влево, прищуренные глаза, высокий лоб. Любая газета напечатает такой снимок, и любой издатель поместит его в начале книги или в театральной программке. Этот снимок, уж конечно же, не был пригоден к тому, чтобы по нему объявить розыск. Кажется, в Италии, когда его посетил Вроньский, проводивший предварительное знакомство с обстановкой уже после вынесения приговора и перед объявлением даты публичного процесса в Кракове, Властелин в присутствии своей жены, которая не оставляла тогда его ни на минуту одного, спросил, не считает ли он, Вроньский, судя по всему доброжелательно к нему относящийся, — так вот, не считает ли Вроньский, что в этом страшном, сфабрикованном московской полицией деле в какой-то мере отражается польская судьба вообще. Вроньский слушал терпеливо. Как сам он утверждал потом, его переполняли чувства отвращения и вместе с тем вроде бы даже жалости, что судят человека, который и так, да к тому же еще и дважды, труп. — Разве то, что мы можем теперь противопоставить врагам и это наше самое сильное оружие — то есть ничем не запятнанную идею, — разве не постараются они скомпрометировать ее в первую очередь? Разве беспомощность перед лицом такого рода действий не есть самое страшное проклятие? Тому, что мы делаем, я старался придать более глубокий, философский смысл, понимая, что без такого осмысления политические действия способны приносить лишь частичные результаты. Я же старался оставаться в стороне от конкретных, сиюминутных акций, — продолжал он, все более воодушевляясь и не спуская глаз с не проронившего ни слова Вроньского. — Я всегда был близок вашему движению, но нас разделяло различие обязанностей. Я совершенно не гожусь к работе, которой вы занимаетесь на родине. Я не подходил для подполья и для выполнения любых полулегальных заданий. О, как же ненавистна мне бесплодная, конъюнктурная журналистика, хотя порой я и отдаю ей должное. В особенности когда она не ограничивает себя одной лишь агитацией. Основная моя цель — философия более высокого порядка, способная придать смысл повседневной политической работе. Я всегда смотрел на такую работу под иным углом зрения. Меня целиком занимала картина времени, которое грядет. Не раз, признайтесь, бывало так, что моя научная деятельность сопрягалась с вашей деятельностью. Вы упрекали меня в том, что я идеализировал народ. Это неправда. Я верю в его силы. И его благополучие вовсе не второстепенное дело, которое должно быть подчинено борьбе за национальное освобождение. Эта, последняя, цель имеет смысл лишь как часть первой. Вы полагали, что я впадаю в фетишизм, как и множество интеллигентов, которых вы сумели сплотить вокруг себя, для которых народ продолжает оставаться газетным лозунгом и которые никогда не поймут, что борьба за независимость может приобретать различные формы. Не всегда то, что вы в состоянии сказать непосредственно народу, способно убедить его… — Он вдруг осекся, вытер пот со лба. Вероятно, ожидал ответа, но Вроньский по-прежнему молчал. Еще он спросил про Седого. Узнал из газет, что авторитет Седого среди подпольщиков в стране растет. По его мнению, это хорошее дело. У Седого какой-то удивительный инстинкт. Он приходит к самым важным решениям, руководствуясь логикой, которая часто непонятна другим, это и есть безошибочный признак вождя. Упомянул и о его недостатках, в которых сам успел убедиться… Вроньский слушал его с нарастающим изумлением. Не поднимал глаз, чтобы не встретиться с ним взглядом. Как знать, подавленно думал он, может, тот догадывается об истинной цели визита? Господи, да отчего же он не говорит о собственном деле? Идя сюда, он ожидал мучительного разговора, в ходе которого Властелин станет настойчиво убеждать его в своей невиновности. В том, что все до последней мелочи было ловко придумано и подсунуто охранкой, ее людьми, работающими, к примеру, в Париже, и что ни одна из представленных информации не подтверждается фактами, и что много людей все еще убеждены в его невиновности. Вопрос о Седом возбудил подозрение, что он может догадываться и о большем. Неожиданное появление в Италии — Вроньский, правда, с порога заявил, что он тут проездом, направляется прямо на юг, на Капри, на встречу с русскими социалистами, — могло укрепить у него эти догадки. Наконец, встревоженные, сверлящие глаза женщины, сидящей подле, которая не спускала с него глаз, — вот что рождало сомнения, действительно ли он должен взять на себя эту роль. Насколько же лучше было бы, думал он, начать с Властелином разговор, в ходе которого и выложить ему все доводы, послужившие суду в Варшаве основанием для вынесения смертного приговора. А потом привести этот приговор в исполнение. Однако сделает это другой, которому вскоре он сообщит необходимые подробности. Самое неудобное — присутствие людей, живущих в этом доме. Вероятно, заманить Властелина в более безопасное место не удастся. Так что придется застрелить его за письменным столом. Быть может, в присутствии женщины, которая сидит сейчас здесь, напротив, прислушиваясь к их беседе. Вроньский вздрогнул. Голова Властелина, покоящаяся на аккуратно разложенных бумагах, и кровь, которая медленно в них впитывается, хотя на сей раз это и не завершающее дело легочное кровотечение. Об этом, естественно, Вроньский не упоминал. Его сообщение во время первой беседы с Павлом было кратким. Он сказал, что Властелин так и не заговорил о собственном деле и что тогда уже он был поразительно самоуверен. Вроньский, однако, обстоятельнее рассказывал о его привычках, о домашнем распорядке, упомянув, что при приведении приговора в исполнение придется, к сожалению, считаться с присутствием где-нибудь поблизости его жены, а может, еще и ребенка. Ибо Властелин почти никогда не выходит из кабинета. Несмотря на то что болезнь стремительно подтачивает его здоровье, работает он очень напряженно, без столь необходимого ему отдыха. Вроньский показал Павлу подробный план дома и квартиры, которую занимал Властелин. Перед отъездом покажет еще раз… Когда Павел открыл глаза, Властелина у окна не было. В зале появились судьи. Повертел головой по сторонам. Хотел посмотреть, нет ли где поблизости Вроньского, но не нашел его. Какой-то человек поднял звонок. Прерывистый резкий звук пресек разговоры. Судебное заседание начиналось. Трибунал, о чем сообщил один из судей, решил в первую очередь заслушать свидетелей обвинения, которые, в соответствии с ранее сделанным заявлением, уже прибыли из Парижа и показания которых, как можно предположить, будут иметь принципиальное значение для дальнейшего хода процесса. Поэтому-то временно откладываются показания других свидетелей, участие которых в заседании предусматривалось ранее. Свидетелей этих в свое время попросят сделать свои заявления. Трибунал также откладывает рассмотрение материалов, которые в ходе последнего заседания стороны соблаговолили представить, и свое отношение к ним трибунал высказывать пока не будет. Толстяк, сидящий рядом с Павлом, заерзал. — Уже здесь! — обратился он к своему соседу. — Смотрите-ка! Стоят в дверях… — Это были два вызванных из Парижа свидетеля. Кто-то почтительно указал им на свободные стулья. Павел увидел бледное, худое лицо человека, снимающего черные очки в проволочной оправе и щурящего глаза. В тот же миг в глубине курительной комнаты показалась еще одна фигура. Этот мужчина подошел к дверям, обвел взглядом залу. И доли секунды было достаточно, чтобы узнать его. Павел, не обращая внимания на протесты соседей, встал и протиснулся к выходу. Лицо судебного следователя, который месяц назад хотел втянуть его в дело Беднарских. Когда он наконец очутился в курительной, там уже никого не было. Дым выползал в открытое окно. Он распахнул двери в коридор. В самом низу на лестнице он увидел стремительно сбегавшую вниз мужскую фигуру в черном пальто с бархатным воротничком. Хотел было броситься за ним, но чей-то голос остановил его. Он обернулся. Это был один из контролеров, проверявших при входе в залу пропуска. — Что вы ищете? — спросил он. Павел сунул руку в карман. Протянул пропуск. — Кто это был? — показал он на лестницу. — А почему вы спрашиваете? — тот же самый каверзный тон. — Спрашиваю, потому что это шпик… — Мужчина пожал плечами. — Я, естественно, проверял… — ответил он. — У него был пропуск. Знаете, — вздохнул он, — каждый второй сюда приходящий занимается слежкой… — Павел не ответил и сбежал вниз. Остановился в воротах. Прохожих на улице мало. По направлению к бульварам медленно ехала извозчичья пролетка без пассажира. Две женщины под раскрытыми зонтиками стояли у витрины магазина напротив. Шел густой мелкий дождь. Павел так и не увидел никого, кто бы спешил к Рыночной площади. Неужели, думал Павел, стоя под дождем без пальто у ворот, возможно, чтобы он появился в Кракове? Невозможно. Судебный следователь, которого знают столько бывших узников… Но ведь это же точно было его лицо, напомнил он себе. Неужели же он так неосторожен? Он, чиновник следственного аппарата, специалист по политическим делам, который никогда не прибегает к тайным действиям? Неправдоподобно. Так чего же он удрал, завидя его? Как объяснить столь стремительное исчезновение? Никакого удовлетворительного ответа он не находил. Вошел в подворотню. Закурил. Истерика, подумал Павел. Самая обыкновенная истерика, которая заставила его найти сходство со следователем в человеке, не имеющем с тем ничего общею, истерика, и все тут. Чтобы поверить в это, Павлу, однако, надо было бы увидеть его еще раз, посмотреть ему в лицо, о чем-нибудь спросить, наконец, услышать его голос…

Спустя много лет некто, распутывающий нити этой самой истории, выйдет из ворот расположенного поблизости дома, в котором он на паркете искал недавно смытые следы крови. Будет лето, хорошая солнечная погода. И он тогда подумает, что не времена года определяют ход событий. В истории повторяется немногое. Существует нечто вроде подобных звеньев, и вот опять, быть может спустя еще много лет, кто-нибудь другой в будущем, которое так трудно себе представить, пойдет по тем же самым следам, дабы раскрыть правду. Он задумывается, сумеет ли тот, может и не родившийся пока, человек приблизиться к ее пониманию ближе, чем он, и действительно ли то, что страшно и темно, прояснится так, как это и в самом деле бывает по прошествии очень и очень долгих лет, когда мертвые отверзают уста, дабы заговорить, а живые слушают их голоса, сгибаясь под бременем стыда. И позволит ли ему удушающий стыд высказаться до самого конца. И еще он думает, что молчание камней служит предвестием того, что голос этот раздастся.

Вроньский велел Павлу идти со своими сенсациями к горбатому мужчине, который был секретарем суда. А тот выслушал его с добродушным терпением. — Они в Кракове не появляются, — ответил он, дождавшись, когда Павел кончит. — Прибегают к помощи агентов из Вены, а если уж очень приспичит подослать к нам кого-нибудь, всегда это бывает человек, которого наверняка никто тут не знает. Вам, верно, померещилось… — Павел хотел сказать, что и ему это приходило в голову, но он убежден, что это именно тот человек. Однако секретарь вдруг извинился и отошел в сторону. Павел сел на свободное место у открытого окна и стал рассматривать стоявших тут курильщиков. Он сразу же узнал главного агента, снимки которого в последнее время видел в газетах. Человек, который изумил всех своими необычайными откровениями еще до того, как приехал в Краков на процесс. Вот он стоит напротив, прислонившись к стене, и курит сигару. С ним разговаривает лысый мужчина. Чем-то очень возбужденный, с румянцем во всю щеку. Глаз того человека Павел не видел, их скрывали черные стекла очков. Смешная привычка, которая была в последние годы прошлого века у полицейских шпиков и убегавших от них заговорщиков. Своеобразная мода. Естественные или приклеенные бороды, черные очки. Реквизиты, которые были призваны скрывать их от посторонних глаз, а на самом деле не раз выдавали. Если бы он впервые увидел того типа на улице, подумал Павел, то наверняка посчитал бы его шпиком либо беглецом. Больше он походил на первого. Так вот частенько наивные люди видят провокатора там, где его просто невозможно найти, и со спокойным сердцем проходят мимо настоящего врага, подумал Павел. — Понимаете ли, — говорил мужчина в очках, — решиться на подобный риск тяжело необычайно. Тут все дело, вы уж мне поверьте, не только в страхе за собственную жизнь. Сам я всякую минуту ожидаю самого худшего. Мне ведь грозит месть полиции, но также и всех тех, кого я разоблачил, наконец, мстить мне могут те, кто полагает, что, сделав свой выбор, я бросаю двусмысленную тень на боевиков, которые борются с полицией. Это не просто проблема веры. Она, вера, милостивый государь, может в конце концов опереться на факты, Я сообщаю факты, поддающиеся проверке. Опасность исходит, скорее, от оскорбленной интуиции. Знаете ли, в Варшаве мне говорили, причем не так давно, что меня ждет интересная судьба. Я либо сделаю головокружительную карьеру, либо сломаю себе шею. Меня не раз спрашивали, как я сам расцениваю свое нынешнее положение. Ну что же, это не та карьера, которую я мог бы кому-нибудь пожелать. Мое состояние проистекает из угрызений совести, хотя в последнее время стала модной теория о том, что в политической деятельности совесть не нужна. Все же полностью от такого страха избавиться не удастся. Это какая-то специфическая внутренняя угроза, которую очень трудно охарактеризовать словами, она побуждает вдруг взглянуть на всю свою жизнь с иной точки зрения, о существовании каковой ранее ты и не предполагал. Это можно назвать поисками морального лада. Если уж я, движимый укорами совести, решился на подобный выбор, то, значит, я согласился с тем, что беру ответственность и за вину других. Я раскрыл их фамилии. В этом списке оказался и Властелин, именно его фамилия принесла мне более всего тревог. Ведь человек этот, полагал я, не заурядный мерзавец. Я, поверьте, читал его сочинения. Но если он все-таки заурядный мерзавец? Что тогда значат все его книги? Должно ли на них остаться клеймо предательства? И имею ли я право на такой поступок? О, это непростые дилеммы! Разве донесения, которые он писал для нас, обладают большей силой, нежели его книги, коими он возбуждал умы множества наших современников? Наконец, не я ли именно совершаю сейчас преступление, открывая глаза людям, которые поверили ему? Вы можете себе представить, что решение я принял не с кондачка и у многих спрашивал совета. Ответ был один. Правду надо открыть. Нельзя думать о цене, которую за это придется заплатить. Надо совесть очистить. Меня спрашивали — в Париже, — не слишком ли часто в моих устах звучит это слово. К каким же аргументам я должен прибегать, отвечал я, если право это будет у меня отнято? Я, милостивый государь, обязан говорить о совести. Я знаю это состояние страха, о котором мы уже говорили, знаю лучше многих других, кто хотел бы предъявить мне счет за всю мою жизнь. Есть еще одна существенная причина, которая побуждает меня говорить о совести до конца — а в известных кругах наверняка надеялись, что я этим и ограничусь, — не раскрывая фамилий сотрудников тайной полиции и не предавая гласности определенные обстоятельства, проливающие свет на то, как действует полицейский механизм. Вы спрашиваете, что это за причина? Я думаю о тех, кто в будущем последует моему примеру и кто сегодня еще заблуждается. Ручаюсь вам, они заслуживают не только презрения. Представляю себе, как они просыпаются по ночам — все в поту, с одним и тем же мучительным вопросом: что делать? Куда бежать? Повсюду позор… Так вот, я хотел бы им показать нынешним своим поведением, что не все потеряно и что они еще могут защитить свою человеческую честь. Вот, милостивый государь, почему я решил открыть дело Властелина в числе многих других, вот почему я согласился давать показания на этом процессе. Но все это, вы уж, сударь, мне поверьте, наполняет мою душу глубокой печалью. Я человек, которому никогда уже не суждено испытать радости. Познал дно души человеческой, открыл людям, каково оно. Мог ли Властелин сделать больше, оказывая услуги полиции, и почему не сделал? Я уже слышал этот вопрос. Его задавали его защитники, которых вон сколько сюда съехалось. Я не знаю, как исчерпывающим образом ответить им. Думаю, он нанес большой ущерб. А кто, по-вашему, может очертить границы такого ущерба? Почему они прямо не спросят самого Властелина? Знаю, он отрицает, защищается, как и многие такие же, как он, которым после разоблачения ничего иного и не остается. Я видел, как он брал на конспиративной квартире полиции в Варшаве деньги. Несколько раз встречал его там. Видел, как он вручал бумаги тем, которые обычно принимали их от агентов. Я там с ним разговаривал, хотя подробностей тех бесед вспомнить уже не могу. Никогда, это уж точно, о серьезных делах речь не заходила. Я не чиновник из тех, кому поручалось собирать в Варшаве материалы, которые он мог нам доставлять. Мы по большей части толковали о скандалах, описываемых в газетах, о болезненной пунктуальности некоторых начальников или же просто о погоде. Те встречи не выглядели так уж страшно, как это себе представляет кое-кто из подпольщиков. По их мнению, встречи полицейских агентов должны напоминать шабаш ведьм. Властелин вел себя так же, как и в этой зале. Тогда он был поздоровее, это факт. Меня всегда раздражала его чрезмерная нервность, с которой он не умел совладать. Я истолковывал это как проявление его до некоторой степени артистической впечатлительности. Но близости с ним я не искал. Случалось, что отношения поддерживались и вне рамок службы, во что тоже некоторые никак не могут поверить. Просто диву даешься, откуда столько знатоков полицейской души. Во всяком случае, он выделялся своим призванием. Я имею в виду то, чем он занимался, покидая явочную квартиру. У нас было много сотрудников с хорошим, даже с высшим образованием, но он-то ведь был натура артистическая. Как видите, милостивый государь, я и сам не лишен предрассудков. Еще в Париже мне рассказывали о некоторых английских писателях, которые соглашаются на сотрудничество с полицией. В особенности когда отправляются в заграничные путешествия. Даже в высшем свете это считают вроде бы как хорошим тоном. Подчеркну, за свои услуги вознаграждение они не получают. Человек чести этого никогда не делает, но разве нет иных форм благодарности? Ордена, которыми награждает король, дворянское достоинство?.. Так что бывают разные способы вознаграждения за подобного рода услуги. Увы, в деле Властелина ничего такого не сыскать. Деньги он брал от чужих. Одно это и важно. Ожидаю, что факт этот окажет решающее воздействие на приговор, который должен теперь быть оглашен… — Он отошел, погасил в стоявшей неподалеку пепельнице остаток сигары. Слушая эту тираду, его собеседник не скрывал отвращения. Но тот, кто смотрел на него сквозь свои черные очки, казалось, вовсе не замечал этого. Другие выражали презрение еще откровеннее. Обходили его стороной, громко выговаривая слова, которые должны были заставить этого свидетеля сгореть со стыда. Этих он тоже не замечал. Он прекрасно владел собой и, пусть это прозвучит смешно, как бы возвышался над возмущенной толпой, обсуждавшей его показания, готовый простить, не помышляющий проявить и тени снисхождения. — Разве то, что мы услышали, — доказывала дама своему отцу, она тоже воспользовалась перерывом, чтобы заглянуть в курительную, — может вообще быть признано за сколько-нибудь серьезное доказательство? — Она обратилась с вопросом к стоявшему подле Вроньскому. — Я полагаю, что да, — серьезно ответил он. — Если у кого-то и были еще иллюзии, что обвинение построено на песке, присутствие этого человека, — он посмотрел на мужчину в очках, тот тем временем опять угощал сигарой своего собеседника, — заставит с такими иллюзиями теперь расстаться. — Господи, это же не доказательства! — настаивала дама. — Ведь он может лгать… — Вроньский вздрогнул. — Разве это первое дело, которое он раскрыл? — Теперь он обращался к отцу, словно не замечая присутствия дамы. — А то, что случилось в Берлине? Ликвидация целой полицейской сети в русском революционном движении? Кто же, черт возьми, посмеет утверждать, что этих фактов не было? С чего бы ему вдруг лгать? Какой ему в этом прок? Он разоблачает типов куда более опасных, дабы уберечь какую-то, — он говорил с явным презрением, — полицейскую плотвичку, так, что ли? Властелин куда важнее для нас, чем для полицейского начальства. — Но, видите ли, — пожилой человек дышал тяжело, дыму в комнате все прибавлялось, фигуры людей расплывались в нем, — все это лишь косвенные улики. Серьезные, спору нет, но не объясняющие всего. В вину Властелина я поверю только тогда, когда мне покажут написанное им донесение… — Вроньский засмеялся. — Простите меня, профессор, и такие документы тоже можно подделать. Защиту любой ценой, защиту, не принимающую во внимание мотивов, я считаю делом вредным. Не следует ли просто-напросто поверить суду? Отвергать доказательства еще до того, как оглашен приговор, — это, по-моему, значит брать на себя ответственность, которую мы ведь возложили на судей. — А собственная совесть? Загонщики уже двинулись. За зверей заплачено. Я спрашивала про совесть, — проговорила дама. — Она, по-вашему, милостивый государь, тоже должна помалкивать, дожидаясь такого вердикта? — Вы, по-видимому, лучше в этом разбираетесь, чем я, — ответил Вроньский. — Я не люблю рассуждать о совести. Зато верю в нечто, что совсем непросто определить, в коллективную совесть, о чем сегодня предпочитают не вспоминать… — Дама пожала плечами. Вроньский поклонился и отошел. — Не удивляйся, дорогая, — сказал пожилой мужчина. — Его горячность — следствие той партийной лихорадки, которую все они подхватили. Это он имел в виду, говоря о коллективной совести. Они уже постановили, что Властелин виновен. Вот и держатся этой линии поведения, не обращая внимания ни на чьи сомнения. А ведь можно предположить, что русских эмигрантов и на сей раз водят за нос. Правда, неясен смысл всей этой операции, в ходе которой расплачиваются раскрытием столь многих агентов, быть может в какой-то степени уже засвеченных, но и такое, в конце концов, в прошлом тоже случалось. Могло случиться и сейчас. Дело Властелина в этом контексте не имеет столь уж большого значения, но и недооценивать его не следует. Удар нанесен по всем нам… — Ох, не надо мне этого объяснять, папа! — воскликнула дама. — Вечно одни и те же оправдания. Разве по-другому поступили во время «кровавой среды»?[6] Убивали не только тех, кого убить было надо. Тайные судилища не несут никакой публичной ответственности за вынесенные приговоры. — Ну, видишь ли, — прервал ее пожилой мужчина, — тут ведь не тайное судилище, Зосенька! Тут, не забудь, ответственность будет гласной. Вот почему надежда и не оставляет меня… — Раздался звонок, приглашающий присутствующих в залу. Павел встал. Он вдруг почувствовал, что кто-то положил ему руку на плечо. Резко обернулся. — Минуточку! — Это секретарь. — Пропуск, пожалуйста… — Павел полез в карман. — В чем дело, черт возьми? — И только спустя миг рука, лежавшая на его плече, убралась восвояси. — Узнаешь, — рявкнул секретарь, спрятал пропуск в папку с бумагами, которую держал в другой руке. — Это был разовый пропуск. Больше не понадобится. Я не хотел его выдавать, но Вроньский настоял. Так будет лучше, мой дорогой… — Он не уходил, внимательно и, казалось, враждебно разглядывал Павла. Минуту назад он испытал нечто похожее, прислушиваясь к разговору той пары с Вроньским, те, с кем Вроньский разговаривал, смотрели так же. Вроньский, должно быть, сказал гораздо больше, подумал Павел. Секретарь все стоял, ссутулившись, словно горбун, впившись в него глазами. — Так будет лучше, — повторил он. Павел почувствовал, что от него разит водкой. — Может, еще кто вам подвернется под руку… — И вернулся в залу. Там готовился к выступлению Властелин. Он стоял перед столом, за которым расположились судьи. Всматривался в кого-то. Мужчина в очках встал со своего места в первом ряду и тоже подошел к столу.

Комнату он оставил за собой. Сказал портье, что вернется через два дня. — Как уж вам будет угодно… — ответил тот, беря ключ от номера. — Только, пожалуйста, расплатитесь по счету… — Он заплатил, подозвал извозчика. Велел ехать на вокзал. Купил билет — у окошечка кассы, к счастью, не было ни души — и в последнюю минуту вскочил в уже тронувшийся поезд. Как только они выехали за город — Павел сидел в пустом купе, глядя, как капли дождя расползаются по оконному стеклу, — поезд погрузился в туман. С трудом можно было различить очертания насыпи, деревьев, построек. Смотреть было не на что. Он взялся за газеты. Начал читать с последней страницы. Наткнулся на подробно расписанную историю высокопоставленного чиновника — фамилию его в газете заменили инициалами, — тесно связанного с венским двором, которого в собственной его квартире убила недавно им нанятая в услужение молодая горничная. Журналист бился над вопросом, чем руководствовалась преступница. Полиция пока что воздерживается от высказывания своего мнения. Существуют, читал Павел, довольно основательные предположения, указывающие на то, что убийство было совершено не ради ограбления, как полагали на первом этапе следствия. Девушка сама позвонила в полицию. Она была совершенно спокойна, так утверждают свидетели, не выказывала особого волнения, когда вызванные полицейские чины явились в квартиру убитого. А соседка, которую навестил заинтригованный репортер, заявила, что арестованная была, по ее мнению, барышней уравновешенной и милой. За несколько дней до совершения преступления — они встретились на лестничной клетке, около лифта, — девушка говорила о своем намерении сменить место работы. Когда соседка спросила, не слишком ли тяжелы ее обязанности, та ответила, что не этим объясняется ее решение. Ей просто трудно служить у одинокого мужчины, она предпочла бы работать в семье, где есть дети. У разговаривавшей с репортером дамы — фамилии дамы также не сообщили, заменив и ее инициалами, — сложилось твердое убеждение, что барышня явно пытается что-то скрыть и что она чем-то очень возмущена. Тогда же дама пообещала девушке расспросить своих приятельниц. Может, кому-нибудь нужна прислуга. По ее мнению — и это старательно записал венский репортер, — к убийству привело дурное обращение с барышней. А может, преступление было и вовсе отчаянным актом самозащиты? Заметка завершалась утверждением, что правда в скором времени будет установлена, а читатели найдут исчерпывающий ответ на поставленный вопрос. Рядом другим шрифтом был опубликован коротенький комментарий, в котором некий автор делился своими соображениями относительно описанного события. Действительно ли, вопрошал он, такой ответ будет дан читателям? И будет ли он действительно исчерпывающим? Будут ли в конце концов выявлены мотивы? Он не думает, что на сей раз полиция попытается что-то замазать или скрыть от общественного мнения. Дело ни с какой точки зрения не представляется щепетильным. Стоит, однако, задуматься над вопросом более существенным. Возможно ли вообще при нынешнем уровне знаний раскрытие всей правды? Есть ли такие тайны человеческого рассудка, перед которыми наука попросту беспомощна? Ставя этот вопрос, автор отдает себе отчет в том, что может вызвать возмущение людей, которые будут читать им написанное. Ибо может показаться, что, говоря о беспомощности людей, на которых лежит обязанность служить справедливости, он подвергает сомнению моральный смысл всякого противодействия преступлению. Тревожным представляется убеждение, что мы, мол, в состоянии понять до конца все, что происходит на наших глазах. Не надо обманывать себя. Если все еще так убого наше знание о другом человеке, где уж говорить о совершенстве закона? Он тоже убог. Все дело в том, чтобы осознать эту драму. Дабы успокоить возмущенные умы, автор торопился утешить их. Он верит в не изученные еще возможности приращения знаний. То, что сегодня кажется исследователю совершенно непонятным либо трудным для осмысления, со временем выяснится. Так что, быть может, мы постепенно приблизимся к познанию человеческой натуры, а вместе с тем и укрепим силу закона… Павел отложил газету. Туман не рассеивался. Поезд останавливался на маленьких, утопающих в грязи станциях. Павел задремал. Проснулся, как от толчка, с ощущением, что кто-то пристально смотрит на него. Женщина, лицо которой он сразу же узнал. Вспомнилась сцена прощания. Она стояла на перроне, держа мужа под руку, словно и знать не знала о его присутствии. Поклонилась. Адвокат, с которым им через минуту-другую предстояло отправиться вдвоем в Варшаву, удивленно приподнял шляпу. Не должен он этого делать, он же хотел притвориться, что не знает его. Павел думал о ней. Она держала мужа под руку. Разговаривала подчеркнуто оживленно. Еще одна загадка, подумал он, наблюдая, как она целует в щеку собирающегося войти в вагон мужа. Павел быстро прошел мимо нее, поставил ногу на ступеньку. Она повернула голову. Адвокат возился с окном, пытаясь опустить его. — Пишите мне, пожалуйста, Павел… — сказала она. Окно поддалось. — До завтра, дорогая! — услышал он его слова. — Я приеду вечерним поездом… — Вагон дернулся. Все это вспомнилось ему сейчас словно в тумане. Он протер глаза. Посмотрел в окно. Вдалеке под яркими лучами солнца четко прочерченный рисунок высоких белых гор. Поезд натужно карабкался вверх. Елки, росшие по правой стороне, сгибались под тяжестью снега. В купе сидел мужчина в спортивном костюме. — Вы спали как убитый! — улыбнулся он. — Вы до конца? — Да, — ответил Павел. — Какая тут еще зима… — Поезд остановился. Маленькое, заваленное снегом станционное здание. Свисающие с крыши сосульки. И только там, где хозяйничало солнце, виднелись прогалины, размякшая грязь. Толпа горцев заполнила перрон. — Будем менять паровоз, — проговорил мужчина. — Это внезапное возвращение зимы ненадолго, — добавил он. — Один из последних ее приступов. Вскоре начнется настоящая оттепель. Разумеется, здесь, ибо там, — он показал рукой на видневшиеся за окном вершины, сверкавшие в резком солнечном свете, — зима еще продержится… — Только сейчас Павел заметил, что на диване подле улыбающегося мужчины лежат какие-то карты, нотная бумага и карандаши. — Вы можете работать в дороге? — спросил Павел. — Иногда, — ответил он. — Иначе дорога кажется очень долгой. Впрочем, чаще всего я читаю. А вот спать не могу. И потому искренне вам завидую. Я было подумал, что вы только задремали, но, кажется, это был крепкий сон… — В коридоре показался австрийский полицейский, который вел под конвоем молодого парня в наручниках, тулуп наброшен на плечи. — Наверное, где-нибудь свадьба, — сказал мужчина. — Всегда это так кончается… — Высоким, гортанным голосом кто-то причитал на перроне. Поезд тронулся, и Павел увидел прямо у окна лицо бегущей за вагоном женщины. Платок у нее сполз на плечи. Ветер терзал распущенные волосы, широкое красное лицо, такие порой можно встретить на скверных вырезанных фигурках где-нибудь в придорожной часовенке или в сенях костела… Мужчина схватился за бумагу и карандаш. Что-то старательно вычеркивал и дописывал. — Вы музыкант? — спросил Павел. Тот поднял голову. — Да, — ответил он. — Честно говоря, я сам толком не знаю, кто я такой. Больше всего люблю горы. Но хождение по горам трудно посчитать профессией, правда? Если уж вообще нужно определить какую-то страсть, то я, пожалуй, назвал бы это призванием… — Павел впервые встретил человека, который таким вот образом говорил о горах. Он не раз читал описания восхождений в Татрах или в Альпах. Вспомнил толстую книгу, по которой учился французскому. По странному стечению обстоятельств она была в небольшой библиотечке Серпа. Когда Павел спросил, раскрывал ли Серп ее хоть раз, тот сказал, что никогда и что даже не может вспомнить, откуда она вообще у него взялась. В книге были собраны рассказы о приключениях альпийских проводников. — Вы и зимой ходите в горы? — спросил Павел, не замечая, что спутник уже с головой ушел в работу. — Наверное, это очень опасно?.. — Мужчина отложил нотную бумагу. И не рассердился, что его отрывают от дела. Он по-прежнему с улыбкой приглядывался к Павлу. — Видите ли, опасность, собственно, со временем года не связана, — сказал он. — Горы могут быть страшны в любую пору. Они всегда разные. Все дело в условиях. Надо хорошенько изучить их. Тогда, естественно, риск становится гораздо меньше… — Я пытался понять, — Павел уже избавился от робости, — что ищет человек, решаясь на такой риск. Сам я в высоких горах никогда не был, тем и вызван мой вопрос, за который, надеюсь, вы меня простите. Наверное, именно потому, что я не бывал в горах, я и не могу найти ответ на свой вопрос. — На такой вопрос нельзя ответить, — заговорил мужчина. — Я знаком с очень многими людьми, которые превосходно знают горы. Каждый из них находит там что-то свое, то, что ему необходимо, нужно. — А вы?.. — Мужчина провел пальцами по листу бумаги. — Чего я ищу? — повторил он. — Красоту… — И опять склонился над своими нотными записями. Разговор оборвался. Глядя, как увлеченно работает его спутник, Павел поймал себя на том, что начинает испытывать к нему неприязнь. Вот, подумал он, еще один искатель, презрительно отворачивающийся от проблем, которыми живут люди, столь далекие от его представлений о красоте. Считает, наверное, себя избранным. Объясняет это талантом, божьим даром или в лучшем случае благословенной болезнью воображения. Не признается в своей гордыне. Величие, вероятно, видит в скромности и в сохранении незапятнанной чистоты духа, которую надеется обрести среди людей, но ищет в том мертвом, каменном мире, пребывающем выше голода, болезней, эксплуатации. Рассуждает о риске. Какой же это безопасный риск. Риск, цена которому — собственная жизнь, продолжал размышлять Павел, вслушиваясь в громыхание тяжело пыхтевшего паровоза, самопожертвование в поисках идеальной красоты. Ну что ж, это тоже испытание, ставка в котором — собственная жизнь. Насколько же такая опасность отличается от той, которую переживаешь в одиночку, страшась провала, измены, обмана. Ему хотелось кое-что рассказать своему спутнику о вчерашнем дне и о запутанном деле Властелина. О том моменте, когда наконец дошло до очной ставки с человеком, явившимся затем, чтобы очернить его в глазах судей и всех, кто издалека следил за ходом процесса, о тех нечеловеческих усилиях, которые предпринял тогда Властелин, чтобы на их глазах сбросить с себя тяжесть обвинения в предательстве. Павлу хотелось упомянуть и о тишине, воцарившейся в зале, такой бесконечной тишине, что слышно было хриплое дыхание обвиняемого. И о молчаливом ожидании залы, в котором, казалось, можно было услышать помимо спокойных, уравновешенных ответов вызванного свидетеля еще и биение его сердца, все более медленное, все более тяжелое. Павел мог бы добавить, что как раз тогда — хотя не было предъявлено ни одного доказательства, которое могло бы решить дело, — он перестал верить в вину этого человека. Это было такое чувство, которое склонившийся над нотами мужчина мог бы сравнить с тем, когда ноги вдруг начинают скользить по скале. Когда заглядываешь в бездонную пропасть. Но и это прозвучало бы фальшиво. Вечером, приехав в З., он решил добраться до Рабиновича. Времени у него было немного, он торопился. Верил, что знакомство с Рабиновичем, проникновение в его тайну поможет внести ясность в вопрос, ответ на который он теперь будет искать сам. Он мог бы сказать альпинисту, что ему и вправду ведомо чувство, когда земля резко уходит из-под ног, когда стремительно летишь в пропасть, но Павлу не хотелось показаться смешным. Горы за окном лениво тащившегося поезда не казались опасными. С такого расстояния они выставляли напоказ одну лишь чистую свою красоту. Небо голубело. Белое облачко в одиночестве висело между вершинами, словно бы проваливалось между ними, но не провалилось, а застыло, солнечные лучи падали на него таким удивительным образом, что оно казалось розовым, наполненным изнутри горячим светом. Когда поезд остановился на конечной станции, Павел распрощался с музыкантом. Помог ему вынести лыжи и багаж. Выяснилось, что этим поездом приехало много людей. Немало на станции было и встречающих. Знакомые, горцы, носильщики. Он увидел, как к музыканту подошел хорошо одетый коренастый мужчина. — Вот это неожиданность, пан Мечислав! — проговорил он, протягивая руки. — Я думал, вы уж давно здесь… — Потом Павла оглушил слитный гул множества приветствовавших друг друга голосов, крики людей, подзывавших сани. Ошеломленный всем этим, Павел постоял немного на перроне. Легкий, чистый воздух бодрил. Он направился к стоянке извозчиков. Попросил отвезти прямо в гостиницу. Возница поинтересовался, надолго ли, если надолго, то в гостиницу ехать не стоит. Он знает хорошие и недорогие комнаты, в которых останавливаются порядочные семейства. С радостью даст адрес. Отдыхающих съехалось довольно много, но еще не все занято. Павел сказал, что приехал на несколько дней и предпочел бы снять номер в гостинице, даже если это и выйдет ему дороже. Номер ему достался на самом верху. Он подошел к маленькому окошку, захотелось впустить немного свежего воздуха. В комнате было душно, кафельная печь только что не раскалилась докрасна, к ней и не притронешься. Воздух сухой, но запах в комнате какой-то дрянной. Павел отодвинул занавеску. Окно поддалось. Он дышал колючим чистым воздухом, напоенным запахом хвои, мха. Донеслось журчание бегущего где-то неподалеку ручья. Прямо перед глазами — белая, заснеженная вершина. Высокие, обрывистые склоны, отороченные снизу черной лентой леса. Обрыв был залит ярким солнечным светом. Преломляясь, он переливался всевозможными оттенками желтого и красного. Оба эти цвета погружались в неподвижное белое полотно. Павел долго простоял у окна. Когда он закрывал его окоченевшими от холода пальцами, цветные пятна переместились, кое-где поблекли, но выше, у самой вершины, стали еще ярче. Он подумал, что поразительное изменение цвета вызвано не иначе как ослаблением мороза. Захотелось есть, и Павел решил спуститься в кафе. Хозяин был из своих. Можно было спросить его про Рабиновича. Снег на улице таял. Убегал узенькими ручейками. Он шел осторожно, боясь промочить ноги. Лица большинства прохожих уже покрывал загар. Как же объяснить себе этот странный масштаб времени? — думал Павел, разглядывая встречных. Его раздражало все, что громко кричало о явном довольстве. В Кракове, где он оказался, чтобы быть поближе к Властелину, время бежало неправдоподобно быстро, резкими скачками. С того момента, как он сел в поезд, время остановилось, его вдруг заставили замереть. Солнце стояло еще довольно высоко. Павла обгоняли незнакомые веселые люди, жизнь текла установившимся порядком, но ритма ее сам он не ощущал. Время обходило его стороной. Удивительное, редко испытываемое ощущение. С хозяином кафе они договорились быстро. Сказал, что у него есть поручение от Вроньского. Они прошли в квартиру на втором этаже деревянного, типичного для здешних построек дома. На первом этаже — просторная гостиная. Битком в этот час набитая, вся в табачном дыму, от которого щипало глаза. За пианино сидел молодой мужчина, пытавшийся сыграть тревожную, рвущуюся мелодию. Но все забивал шум голосов. Он слышался даже здесь, наверху. — Мы держим этого типа под наблюдением, — сказал хозяин. — Заглядывает ко мне, сидит обычно недолго. Чаще всего один. Видно, что-то вынюхивает. Можете не беспокоиться, я предупреждаю всех, кого надо, чтобы с ним были поосторожнее. Рассказывает, что лечится, но ни один мой знакомый врач — а я знаю тут всех — не считает его своим пациентом. Говорит, что приехал из Варшавы, что журналист. Но мне почему-то кажется, он бабник… — Павел спросил адрес. Рабинович остановился недалеко отсюда, в небольшом пансионате. — Последнее время, — добавил хозяин, уже провожая Павла, — он у меня не показывался, но это не впервые. Может, заходит куда-нибудь еще. — Внизу Павел спросил чего-нибудь горячего на закуску. Нашлась и горячая колбаса, и хлеб. Графинчик водки. — А как наши дела? — поинтересовался хозяин. — Что у Седого? Говорят, он уехал из Варшавы… — Я не знаю, — ответил Павел. — Виделся с ним месяц назад. — Ну, и как он выглядит? — допытывался хозяин. — Все такой же? — Я плохо его знаю. — Павел разлил водку по рюмкам. — Я тоже. — Они выпили, водка была крепкая, пряная. — Ко мне заходят его друзья. Да и сам Седой, когда сюда приезжает, хотя, кажется, горы его не очень-то манят. Поговаривают о войне. Всегда одно и то же, а я верю в Седого, и те, кто его знает, — он посмотрел в зал, — тоже верят… — У противоположной стены, возле окна, сидел человек, на которого, едва они вошли, хозяин обратил внимание Павла. По всему видно было, относится он к нему с уважением. — У меня за каждым столиком, — объяснил он, — сидят всякие там журналисты, поэты разные, но по-настоящему великий — один он. Сам я, знаете, книг не люблю. Да и времени на чтение у меня нет. А вот его читаю непременно. Все, что он пишет! — Поглядывая в ту сторону, Павел изучал некрасивое, грубо вытесанное лицо этого человека. Тот уткнулся в газету, словно и не слышит гула голосов вокруг. — Вот теперь о Польше говорят, — хозяин опять наполнил рюмки, — и так, будто бы она уже есть. Вроде как что-то уже в воздухе носится, да? Или это мне только кажется… — Договорить он не успел, его позвали к буфету. Павел допил чай, расплатился и, протиснувшись сквозь толпу в гардеробной, взял свое пальто. Вышел на улицу. Солнце поначалу ослепило его. Оно уже спустилось к горизонту. Косые лучи пронизывали заснеженные склоны, упирались в окна и мелкими иголками теряющего силы мороза рассыпались над деревьями. В прихожей он столкнулся с девушкой, которая вышла из кухни. Спросил о Рабиновиче. Сунул руку в карман, дотронулся до холодной рукоятки. Девушка поправила упавшие на лоб волосы, отступила на шаг, заговорила с кем-то на кухне. Он обратил внимание на ее обнаженные плечи, красное, распаренное от жара лицо. Она предложила ему подождать в гостиной. — Мне назначено, барышня, — возразил он. — Я бы мог прямо в комнату… — Обернулся. На лестнице, ведшей на второй этаж, стояла женщина в длинном зеленом платье. — Пан Рабинович, — сказала она, — уехал в Краков. Вы, видно, с ним уславливались?.. — Да, — ответил он. — Мы должны были тут встретиться… — Пожалуйте, — она показала рукой на лестницу, — отдохните немного… — В гостиной, часть которой была просторная застекленная веранда, она села напротив Павла и стала молча его разглядывать… — Перед отъездом он говорил мне, — начала наконец дама, — что кого-то ждет… — Просил что-нибудь передать? — перебил ее Павел. — Ах, нет! — ответила она. — Сказал только, что если что-нибудь важное, то гости его дождутся, но, к сожалению, он и сам не знал, когда вернется. Думаю, на днях. — Она посмотрела на часы. — Сегодня-то наверняка нет. Вы, может, подождете до завтра?.. — Ну что же? — Он улыбнулся. — Я так и сделаю… — Ему иногда приходится уезжать, — продолжала она. — По-моему, это не лучшим образом сказывается на лечении… — Павел решился на шаг, который, быть может, ошеломит ее. — Вы уверены, что он болен? Не знаю человека более здорового, а ведь мы давно знакомы… — Как же так? — удивилась дама. — Зачем же он так подолгу тут живет?.. — Это совсем другое дело, — серьезно ответил Павел. — Этого я сказать не вправе. Но можете мне поверить, он совершенно здоров… — Она вздохнула. — Честно говоря, — она снова перешла на прежний тон, — не мое дело — разгадывать секреты моих постояльцев. У меня с паном Рабиновичем никаких забот. Зачем он тут — это уж его дело. — И я тоже так думаю, — перебил ее Павел, — может, когда-нибудь и сам сюда приеду… — Вы у нас тут впервые? — Она заметно оживилась. — Да, — кивнул он. — Давно собирался. Мне понравилось, и я, наверное, приеду как-нибудь на более длительный срок. — А вы, милостивый государь, откуда изволили приехать? — спросила она. — Из Варшавы… — Как и все, кто навещает пана Рабиновича, — заметила она. — Он ведь сам тоже из Варшавы… — Павел промолчал. Чувствовал, что ее гложет любопытство. — О, это деловой человек, — продолжала она. — По крайней мере мне так кажется, ибо, как я уже говорила вам, я, собственно, не интересуюсь подробностями частной жизни моих постояльцев. Он сам сказал, что постоянно живет в Варшаве. — Она взяла со стола коробку папирос, закурила, отогнала рукой дым. — У него бывают и русские торговцы. Скорее всего, по делам… — А стало быть, подумал Павел, он так неосторожен, что принимает их здесь, у всех на глазах? — Вы правы, — отозвался Павел. — Он человек предприимчивый… — Оно и видно, — удовлетворенно заметила она. — Пан Рабинович человек дела… — Он и сейчас поехал в Краков, — решил рискнуть Павел, — вместе с каким-нибудь торговцем?.. — Ах, нет! — Она закашлялась и потушила окурок. — Какой теперь дрянной табак делают… Нет, торговец был с месяц назад… — Он встал, извинился, что отнял столько времени. Обещал, что придет еще раз, когда Рабинович вернется из Кракова. — Могу ли я ему передать, где вы остановились? — На прощание она протянула Павлу руку… — Я сам загляну. Мне, наверное, придется переменить квартиру, — ответил он. — Я приехал на несколько дней и пока что остановился у знакомых… — Она проводила его до дверей. — У вас превосходный пансионат, — сказал Павел. — Благодарю вас. — Она стояла на пороге, набросив платок на плечи. — И можете быть уверены, я принимаю у себя только весьма порядочных людей… — Вернувшись в гостиницу, Павел сразу же заснул. Его разбудил шум внизу. В ресторане заиграл оркестр. Свет зажигать не стал. Лежал с открытыми глазами. Так что же он сумел за это время узнать? — перебирал Павел в памяти свой разговор с хозяйкой пансионата. Рабинович принимает у себя своих начальников из Варшавы. Может, тот торговец, о котором говорила хозяйка, и мужчина, с которым раньше встречался в Кракове Рабинович, — один и тот же человек? Тот самый, с лицом, напоминающим лицо судебного следователя, который допрашивал Павла в Ч. по делу об убийстве Эрлиха? Если бы это было так — но такое стечение обстоятельств представлялось ему совершенно невероятным, — то мужчина, которого он заметил в зале во время процесса Властелина, тоже мог быть тем же самым человеком. Неужели он подобрался совсем близко к разгадке? И что же это могла быть за разгадка? Варшавская полиция, разумеется, интересуется процессом Властелина, это ясно. Следит за ним с огромным вниманием. Если в каком-нибудь мельчайшем эпизоде промелькнет фамилия Рабиновича, он может оказаться нужен. Во всяком случае, он должен быть под рукой. Неужели же действительно никто — хотя бы Вроньский, если уж не Седой в Варшаве, — не принимает в расчет, что, воспользовавшись процессом Властелина, варшавская полиция ведет и свою игру? И какую? Может, Рабинович пешка в этой игре? Что за роль ему отводится? План такого рода, продолжал рассуждать сам с собой Павел, должен предусматривать по меньшей мере два варианта. Первый вариант: к нему прибегают в ситуации, если Властелин совершенно чист, а обвинение против него безосновательно. Тогда надо во что бы то ни стало подкрепить мнение о его виновности. Тут хороши все средства. Главное — нанести удар по идее, которую начинает олицетворять собой Властелин. Ее дискредитация не может ограничиваться только изничтожением этого человека. Второй вариант: его пускают в ход, если Властелин в самом деле связан с полицией. Можно ли допустить, что компрометация агента почему-либо сегодня на руку его начальникам? Конечно же. И тогда никакие убедительные доказательства вины не нужны. Хватило бы и показаний Б. Ничего больше, ни намека, что его обвинения опираются на факты. Оба варианта строились в расчете на неопределенность. Нужно было любой ценой удерживать общественное мнение в неведении. Это лучший способ разбередить совесть. Это лучший способ посеять в душах серьезные сомнения. И Седой наверняка принимал это во внимание, когда говорил о необходимости приведения вынесенного Властелину приговора в исполнение. Это единственно возможный ответ на ими навязанный план. А если этот человек невиновен… Шум внизу усилился. Пронзительный звук трубы, мерные удары бубна, пение — все слилось воедино. Наверное, никто в эту пору в гостинице не спал. Он посмотрел в окно. Черное небо. Снег перестал сыпать, видны были звезды. И в таком случае — Павел опять вернулся в мыслях к разговору с Седым — приговор следовало привести в исполнение. Даже если это и будет убийством. Ибо нет убедительных доказательств, что Властелин невиновен. Процесс в Кракове — из этого наверняка исходил Седой, и в этом же с самого начала твердо был убежден Вроньский — не принесет ожидаемых защитниками Властелина доказательств. Он их и не может принести. Ни в том случае, если бы Властелин оказывал услуги полиции, ни в том, если бы вообще никаких контактов с ней не поддерживал. Его смерть свидетельствовала бы лишь о том, что навязанная игра, которая, увы, не оставляла никакого выбора, принята. Если же когда-нибудь окажется и это Седой, конечно же, должен был иметь в виду, — что Властелин погиб безвинно, ответственность за его смерть, как и за другие схожие с его делом провокации последнего времени, в конечном счете легла бы на полицейский аппарат. Тот, кто предал, должен погибнуть. Тот, кто не в состоянии опровергнуть обвинение в измене, тоже должен погибнуть… Павел вдруг подумал, что два плана: план Седого, всех, кто принял вызов, вынеся приговор, и план полиции, — оба эти плана не противоречат друг другу в данном пункте. Значит, остается только приговор, который когда-нибудь история либо решительно отбросит, либо утвердит. С точки зрения нынешней политической борьбы приговор, который вынесет будущее, не самое главное. Смерть Властелина — что бы на сей счет ни говорили его сторонники — это удар и по написанному им. История оценит его книги по-своему. Если прижать Рабиновича, скажет ли он правду? Если даже приставить к его затылку пистолет? Сомнительно. Он, судя по всему, фигура незначительная. Знает мало, в лучшем случае о чем-то может догадываться, но и такие догадки тоже важны. Идя в пансионат, в котором остановился Рабинович, Павел готов был пустить в ход оружие. Но сначала Рабиновичу пришлось бы объяснить, зачем он крутится вокруг этого дела. Кто тот человек, который приходил к нему, и какой приказ он передал Рабиновичу? С кем Рабинович встречался в Кракове? Павел вспомнил, как незадолго до смерти Эрлиха ему поручили привести в исполнение приговор, вынесенный одному мастеру в Ч., который в течение длительного времени доносил полиции о работе партийных ячеек на тамошних текстильных фабриках. Приехал еще кто-то, вместе с ним Павел и пошел. Нужно было вытянуть из приговоренного еще кое-что о его доносах. Уже в коридоре мастера начало шатать от страха. Он и не пробовал защищаться. С готовностью отвечал на все вопросы. Молил пощадить его. Тот, кто был с Павлом, вытащил папиросу. Угостил его. Было видно, что ему все труднее сдерживать нарастающее в нем отвращение. Но продолжал задавать вопросы. Резко обрывал жалобы. Приказывал говорить. Шпик еще надеялся вымолить таким образом жизнь. И сыпал фамилиями. Путался. Отчаянно пытался вспомнить факты, которые могли бы представлять хоть какой-нибудь интерес для спрашивающего. Наконец развел руками. Это все, что он может рассказать. Потом кивнул на висевшую над его кроватью картину, изображавшую Иисуса в Гефсиманском саду. Пусть тот, которому он молится здесь ежедневно, пробормотал мастер, станет теперь судьей его совести. Он ничего не утаил, выложил все до конца. Тогда спутник Павла дал знак. А сам отвернулся к окну. Закурил. Шпик отшатнулся. Прижался к стене. Рука его ощупывала обои. Павел выстрелил, думая, что шпик сползет на пол, но он все продолжал стоять на том же месте, крутя головой. Павел подошел поближе. Увидел, что по лицу мастера текут слезы. Только после второго выстрела он опустился на колени. Руки его оторвались от стены. Он все еще не падал, прошептал что-то. И тут только мужчина повернулся. Затушил в пепельнице папиросу. — Отлично, — проговорил он. — Наверное, дома он ничего не прятал… — С минуту постоял над лежавшим. Затем наклонился над ним. Отодвинул коврик, чтобы кровь впитывалась только в доски пола… Павел вспомнил эту сцену не потому, что почувствовал вдруг страх при мысли о встрече с Рабиновичем. Он был уверен, что тот повел бы себя так же. Возможно, это предчувствие, но уже тогда, когда увидел его в ресторане, он подумал, что Рабинович трус… Шум внизу вроде бы стих. Может, перестали танцевать, а может, было уже так поздно, что ресторан закрывали? Павел подумал, что следующий день кое-что прояснит. Пусть хоть немного, но прояснит. Засыпая, Павел понял, что не сможет убить Властелина, если окончательно не убедится в его виновности. И мысль эта успокоила его. Разбудил стук в дверь. Павел повернул ключ в замке. Портье протянул телеграмму. Павел подошел к окну, раздвинул занавески. Телеграмма была из Кракова.

Вроньский курил. На столе стояла электрическая лампа с абажуром из разноцветных кусочков стекла. Тощая, прямая дама сидела за пианино. Ее пальцы перебирали клавиатуру, но шум голосов в соседней зале заглушал музыку. — Ты испытываешь наше терпение. Чего ты там искал? — Вроньский не спускал с Павла глаз, вертя в пальцах пустую рюмку. — Ты должен был обо всем докладывать мне. Ты что, всерьез думал, что твой отъезд останется незамеченным? В тот самый день, когда ты появился в З., я получил известие, что ты там болтаешься. За дурачков нас принимаешь? Знаю, что ты разыскивал Рабиновича. Я тебе говорил, что его надо оставить в покое. Зачем ты туда поехал?.. — Это правда, я хотел поговорить с Рабиновичем. Я видел его вместе со следователем, который допрашивал меня, — ответил Павел. — И что с того? — спросил Вроньский, повышая голос. — Разве твоя задача — следить за Рабиновичем, у тебя вроде бы совсем другое поручение. — Он не ждал ответа и продолжал все тем же резким тоном: — Я обо всем сообщу Седому. Я мог бы сделать это, как ты догадываешься, и без нашего с тобой разговора. Но мне захотелось знать, зачем ты это затеял. Думаю, Седой тоже ждет ответа на этот вопрос. И чтобы все было ясно: ты должен ждать моего решения здесь, так?.. Павел кивнул головой. Его больше не тянуло на обстоятельный разговор. Он догадывался, что ему сейчас объявит Вроньский. Скажет, что свяжется с Седым, а, пока не получит ответа, Павлу надлежит оставаться здесь. Сомнений в том, каков будет этот ответ, у Павла не было. Прикажут немедля возвращаться в Варшаву. Остальное он узнает на месте. Смех, да и только! Сама судьба освобождает его от ответственности. В деле Властелина появится кто-то другой, который исполнит его, Павла, роль. Эта радость, правда, была чем-то сродни библейскому умыванию рук, ему казалось, он перелагает бремя вины на плечи другого человека, но, думал Павел, слушая нотации Вроньского, выбор всегда надо делать в тех пределах, которые можно предусмотреть. Властелина убьет кто-нибудь другой. Он определенно будет убежден в его виновности и не возьмет на себя труд проверить, справедлив ли приговор, который согласится привести в исполнение, не станет раздумывать, действительно ли Властелин заслуживает смерти. Павлу незачем взваливать на себя ответственность за решение того человека точно так же, как ему незачем разделять ее с Вроньским, с Седым, с партийным судом, который свой приговор уже вынес в Варшаве. У Пилата возможностей было побольше. — И не думай, — Вроньский резко отодвинул от себя рюмку и наклонился к Павлу, — не думай, будто я не догадываюсь, что́, помимо прочего, толкнуло тебя самовольно сесть в поезд. Рабинович был тебе нужен для выяснения еще одной загадки, о чем ты сейчас не пожелал вспомнить. Что это значит? — спрашиваешь. Послушай, ты хочешь представить доказательства, что мы ошибаемся в деле Властелина, разве я не прав? — Вроньский откинулся на спинку стула. — А может, ты уже убежден в его невиновности?.. — Павел молчал. Он был уверен, что Вроньский все передаст Седому. И постарается прежде всего как раз это вменить ему в вину. Павел предпочел оставить вопрос Вроньского без ответа. — Мы оба знаем, — продолжал между тем Вроньский, — как называется такая работа и чем она грозит всей организации. Ты не дурак, чтобы не понимать этого. Разве не обязан ты был подумать о последствиях? — Мне хотелось, — повторил Павел, — убедиться в том, действительно ли человек, которого я видел с Рабиновичем, был судебным следователем. Считал, что это важно… — Вроньский расхохотался. — Что? Ты всего несколько секунд видел человека, который был похож на того следователя. Ты ведь даже не был уверен, что это он… — Был, — спокойно ответил Павел. — В тот день, когда я пришел на процесс… — Вроньский махнул рукой и полез за часами. — Я дам тебе знать, когда придет ответ из Варшавы… — Он не простился. Положил деньги на столик и вышел из кафе. — Когда, думал Павел, может прийти этот ответ? Долго, наверное, ждать не придется. Если только, он улыбнулся, Вроньский не возьмет на себя труд и сам не съездит в Варшаву. Тогда он может подзастрять там. Портье в гостинице непременно сообщит кому следует о моем исчезновении. В соседней зале зажгли свет. Сквозь большое окно, не задернутое занавеской, видны были струи дождя и огни проплывающих мимо экипажей. Когда он вернулся — на станции в З. его провожала снежная метель, а тут встретил настырный мелкий дождь, — Павел нашел открытку от Евы. Она писала, что приедет на несколько дней и будет рада увидеться с ним. Просила зайти в гостиницу. Она будет ждать его там, если, конечно, он получит ее открытку. Разговаривая с Вроньским, Павел думал об этой встрече. Ему хотелось услышать что-нибудь о Серпе и других знакомых. Она не писала, приедет ли с нею муж. Сумеет ли она выкроить для Павла достаточно времени. Он все чаще и чаще думал о ней. Ему порой казалось, что в Ч. у него нет никого ближе ее. Серп был там вроде как чужаком. В любой момент его могли куда-нибудь перебросить. В Варшаве Павел слышал что-то о переводе Серпа в Лодзь, но Седой сказал, что с этим спешить не надо и что Серп лучше чувствует себя в городах поменьше. Он, скорее всего, говорил правду. Ибо Серп мог работать только с людьми, которых хорошо знал. Ну а руководство большей организацией, когда у верхов, остающихся в подполье, практически нет возможностей повседневно проявлять себя, Серпа, как теперь вспомнил Павел, не привлекало. Он неприязненно говорил о людях, решающих партийные дела в собственной квартире. Самому ему нужно было видеть тех, с которыми выпало вести совместную борьбу. Тогда знаешь, считал Серп, чего от них ждать и на кого можно положиться. Одним словом, в Ч. Павел чувствовал себя одиноко. И эта почему-то выделившая его женщина была единственным человеком, с которым он на какое-то время сошелся поближе. Павел был уверен, что она не придавала особого значения знакомству с ним. Несколько свиданий, ну и что с того? Может, конечно, она и испытывала что-нибудь вроде легких укоров совести. Хотя на этот счет у Павла были кое-какие сомнения. Ева же сама говорила, что человек она свободный и никогда не поступает вопреки своим принципам. Разговор с ее мужем, когда они ехали в Варшаву на встречу с Седым, не предоставил ему случая убедиться в этом. После того как Вроньский вышел, Павел посидел еще немного, чтобы прийти в точно назначенное время. Его занимало, не велел ли Вроньский установить за ним слежку. Выйдя из кондитерской, Павел огляделся по сторонам. Никого. Дождь все моросил. Крыши и едва различимые очертания башен утопали в низко нависших над городом тучах. Едва переступив порог, он увидел ее. Она сидела в просторном кресле, погрузившись в газету. Вестибюль был пуст. Горела лишь одна хрустальная люстра. Она отложила газету, встала. — Ну вот и ты, Павлик! — Он подошел и поцеловал ей руку. — Какие у тебя холодные губы! — Погода просто мерзостная. Я весь день мотался по городу, и, представь себе, дождь так и лил без передышки… — Она попросила Павла сесть. Ему ведь надо согреться. Она приехала на свадьбу своей старшей сестры, это будет через несколько дней. Сестра — учительница, и жених тоже учитель. Они вбили себе в голову сыграть свадьбу именно тут, хотя для родственников это сплошное мучение. После свадьбы молодые переедут в Ч. И ей сейчас надо заняться всеми необходимыми приготовлениями… Он заметил, что щеки ее слегка порозовели, а рассказывая, она не сводила с него глаз. — Я все о себе и о себе. — Она вздохнула. — Теперь твоя очередь. Ты чего все молчишь?.. — Он смотрел на нее. Открывал в ней какую-то другую женщину. Сейчас она напоминала добропорядочную, предусмотрительную мещаночку, все мысли которой заняты исключительно семейством. Ни одной фальшивой ноты не заметил он в ее поведении. Она была сама естественность. — А муж? — спросил он. — Он не мог приехать со мной, — ответила она совершенно спокойно. — Приедет только в воскресенье… — Павел молчал. — После убийства Эрлиха, — опять начала она, — у нас пошли аресты. Сразу же после твоего отъезда. Взяли и несколько человек из наших. Следствие повели очень круто. Хорошо, что ты вовремя уехал. О твоем возвращении и речи быть не может. Мы пока что не сумели выяснить, что им известно, но в общем-то все говорит о том, что у них в руках какие-то важные нити. Трудно сказать, куда они их приведут. Мы предприняли все меры предосторожности. — Не знаешь, — прервал он ее, — кто теперь ведет следствие? — Почему ты спрашиваешь? — удивилась она. — Муж говорил, там работают несколько человек. Еще какие-то новые приехали для ведения допросов. — Мне бы хотелось знать, — добавил он, — есть ли среди них и тот, который допрашивал меня и Беднарского… — Не знаю, — ответила она. — Мы никогда не говорили об этом, но я могу спросить. Я только знаю, что следствие ведется энергично и в обстановке строжайшей секретности. Из этого видно, — она улыбнулась, — что Эрлих действительно был важной птицей… — Я в этом ничуть не сомневался. — Он попросил позволения закурить, она кивнула головой. — А Серп?.. — Я давно его не встречала. — Она подвинула Павлу пепельницу. — Занят стачками. Мы как-то говорили о тебе. Он, видно, получил какие-то известия от Седого. Сказал, что ты, кажется, произвел на Седого хорошее впечатление, это правда, да?.. — Он порадовался этому? — Они не любят друг друга, — ответила она. — Так по крайней мере считает мой муж. Если это правда, то Серп, наверное, предпочел, чтобы ты не очень понравился Седому. Я не совсем понимаю, Павлик, в чем причина их взаимной неприязни. Он дал мне твой адрес… — Ему хотелось спросить, что еще рассказывал Серп. Но она, взглянув на часы, сказала, что очень проголодалась. Предложила поужинать вместе, в гостинице. Кухня тут не из лучших, но стоит ли в такой дождь искать другое место? В ресторане, куда они вошли, тоже было пусто. — Еще слишком рано, — объяснила она Павлу. — Это и к лучшему, можем спокойно поговорить… — Заказали ужин. Она спросила, не хочет ли он вина. — Конечно… — Он взял меню и вдруг сообразил, что не знает, что выбрать. Официант, склонившись, стоял рядом. Он прочитал все названия. — Выбери сама, Ева… — Павел заметил, что легкая улыбка заиграла на ее губах. Она раскрыла карту. Официант тоже улыбался. Черт бы вас всех побрал, зло подумал он. Я похож на типа, который редко бывает в таких заведениях. Он пожалел, что не вытащил ее из гостиницы. Он знал небольшие, недорогие ресторанчики около Рыночной площади. В конце концов, можно было поехать на извозчике. Она что-то там выбрала. Официант отошел. — Я предпочел бы, — сказал он, — выпить водки… — Ох, Павел… — Она поморщилась. — Не здесь… — Она снова стала похожа на мещаночку, обеспокоенную соблюдением приличий. Любопытно, легко ли вести такую жизнь, разрываясь между обществом, в котором ей приходится бывать вместе с занимающим в нем определенное положение мужем (конспиративная его работа тут в счет не идет), и совсем иной, более ей близкой, как она всегда утверждала, действительностью, не имеющей ничего общего с мещанским лицемерием и всем их стилем бытия. А может, она уже так привыкла к этой роли, что чувствует себя в ней совершенно свободно. Ему хотелось спросить ее об этом. Отомстить за усмешку, с которой она смотрела на него, когда он уткнул нос в меню. — Ты даже не спросишь, — сказала она, — думала ли я о тебе… — Он не ответил. — Честно говоря, я очень обрадовалась этой свадьбе, — продолжала она, — знала ведь, что ты здесь. Хотела увидеть тебя… — Меня это немножко удивляет. Я думал, ты не так уж этого и хочешь. Вспомни-ка встречу на вокзале. Ты на меня даже и не взглянула. Так мужа боялась? Я ведь мог все ему рассказать дорогой… — Она рассмеялась. — Но я прекрасно видела, как ты, бедняжка, мучился там, на перроне… — И она опять засмеялась. — Видишь ли, в различных обстоятельствах мы должны соблюдать осторожность. Мне надо было именно так себя вести. И не из-за моего мужа. Ты не заметил агента, который вертелся вокруг нас?.. — Нет… — Он был уверен, что она преувеличивает. Ей просто не хотелось прощаться с ним, вот и все. — А если я и сказала тогда тебе что-то, — добавила она, — это была шутка, но я позабыла, что у тебя неважно с чувством юмора… — Это правда. — Подошел официант с кушаньями. Налил вина. — Ну и как? — Она подняла бокал. — Ты так и не ответил на вопрос. Вежливее ты не стал… Думал обо мне? — Да, — ответил он, — часто… — После ужина она объявила, что у нее болит голова и она опасается, не простыла ли. Они расстались внизу. Ева попросила, чтобы он зашел завтра. Весь следующий день они гуляли по городу. Она рассказывала ему о Ч., о муже и о его новых партийных поручениях, которые ему приходится выполнять в суде. Дождь то прекращался, то снова начинал моросить. На какое-то время даже показалось солнце. Оно опускалось в реку, на берегу которой они решили немного отдохнуть. Позади высилась стена замка. Ева не спрашивала, что он, собственно, тут делает. Чувствовала, что Павел не сможет ей ответить. И только догадывалась, что его что-то мучит. Осторожно спросила, не секрет ли это. Он ответил, что они и живут-то исключительно тайнами. Она стянула перчатки и коснулась пальцами его лба, поправляя растрепавшиеся волосы… — Я никогда до сих пор не сомневался, — говорил Павел ей потом, когда они уже лежали в гостиничном номере, — что человек, которого мне надо убить, виноват. Скажи, что делать, когда такой уверенности нет?.. — Она молчала. Ее, очевидно, удивил такой вопрос. Она, конечно же, догадывалась, что тут и кроется причина тех терзаний, о которых он пока не хотел говорить, но и скрыть которых от нее не смог. — Ты нам не доверяешь? — спросила она наконец. Он повернул голову, посмотрел на нее. Ева лежала с закрытыми глазами. — Ты говоришь об отсутствии уверенности, — продолжала она. Он видел, как двигаются ее губы. Едва разбирал ее шепот. — Как ты думаешь, у тех, кто давал такие поручения, были сомнения?.. — Ты не понимаешь! — Он пошевелился. — Разумеется, они должны были у них быть. Почти в каждом случае. Даже если они верили, что приговаривают виновного. — Так откуда же твои опасения? — Она открыла глаза и теперь смотрела на лампу. — Если ты нам действительно доверяешь?.. — Ему вообще не надо было заводить этот разговор. Он поймал на себе ее изучающий взгляд. Закрыл глаза. Почувствовал на губах прикосновение ее пальцев. — Это так, — буркнул он. — Нервы, давай не будем больше об этом… — Вечером, по дороге в свою гостиницу, он свернул к реке. Было темно. Густые ленты тумана обвивали уличные фонари. Снизу доносился шум воды. Он дорого бы дал за известие, вернулся ли Рабинович в З. или все еще обделывает свои делишки здесь. Неподалеку перед двухэтажным каменным домом остановился извозчик. Когда Властелин открыл окно, ему показалось, что он чувствует, как пахнет рекой. Врач, которого вызвали тотчас после кровотечения, закрыл окно. — Нельзя вам так лежать, — поморщился он. — Тут холодно, как на псарне… — Пустые хлопоты, доктор… — Больной смотрел на писавшего. — Что там? Еще один рецепт?.. — Рядом на столе он видел конверт, который положил туда час назад. Письмо от жены. Утешительные новости и просьба написать, когда же все кончится, не слишком ли затягивается этот процесс. Столько времени нужно, чтобы доказать свою невиновность людям, которых никто не подозревает в злой воле, ибо сам же он так ей писал в последний раз, надеясь на лучшее. — Больше помочь ничем не смогу, — ответил доктор. — Вам надо уехать отсюда. Это единственный мой совет… — Я уже столько их выслушал! — пошевелился больной. — Вы только не обижайтесь, доктор… Вы же знаете, я тут не по своей воле… — Знаю. — Доктор наконец кончил писать. Кусочком промокашки он вытирал теперь испачканные чернилами пальцы. — И, черт возьми, ничего больше посоветовать вам не могу. Вы потребуйте перерыва. — Только не это! — обрезал он. — Я должен буду проторчать здесь до последнего дня… — Вам этого нельзя делать! — Доктор раздраженно отодвинул блокнот, клочок промокашки, которой он только что вытирал пальцы, упал на пол. — Вы можете представить заключение консилиума врачей, если хотите. Пожалуйста, я могу пригласить лучших специалистов. Пусть они подпишутся под заключением. Вы им всем позатыкаете рты в суде… — Он встал, подошел к больному. — Чего вы добиваетесь? — спросил он. — Что это за вопрос? — пожал плечами в ответ больной. — Ну а я все-таки вас спрашиваю, — настаивал доктор. — Вы должны мне ответить. Я и сам понимаю, что вы хотите доказать правду, ведь так? Как вы ее докажете, если доведете себя до агонии? Позвольте мне называть вещи своими именами. Не суд вам сейчас нужен. Плюньте вы на него. Вам надо спасать свою жизнь. Не люблю я таких призывов. У меня тоже паршивые нервы. А этот суд из-за вашего упрямства все больше меня раздражает. Вам вообще не надо было приезжать. Теперь это ясно. У вас же, черт возьми, здесь есть друзья. Они всюду суют свой нос, советуют, сочувствуют. Неужели ни одному из них не приходит в голову, что вы тут просто-напросто убиваете себя?.. — Он вернулся к столику. Опять склонился над рецептами, что-то дописал… Властелин ничего не сказал доктору на прощание. Только пожал ему руку. Когда доктор вышел, Властелин взял платок, выплюнул кровь. Подошел к столу. Потрогал письмо. Ему показалось, что в комнате очень душно, нечем дышать. Сделав несколько шагов, навалился на подоконник. Раскрыл окно. Жадно вдыхал холодный, влажный воздух…

Спустя много лет некто, отыскивающий следы Властелина, будет просматривать в архиве старые карты центральной части города. Потом выйдет на улицу, где уже закончилось выкамаривание ряженых. Перед моргом он увидит трех беседующих мужчин, явно кого-то ожидающих. Наконец тот, которого ждали, вернулся к своим друзьям. — Все в порядке. Согласился… — прошептал он. — Должно быть тут рано утром… — Продолжалось это так недолго, что трудно было запомнить лица разговаривавших мужчин. Позабыв о картах, оставленных в читальном зале, он погрузился в размышления о том, возможно ли почувствовать присутствие тех, кто когда-нибудь, спустя годы, будет доискиваться правды. И то, что показалось ему главным, стало бесспорной уверенностью: она, правда, предстанет пред ним в своей чудовищной путанице. Однажды он уже ощутил эту проклятую уверенность. По безлюдным улицам вернулся к себе. Прочитал записанный разговор Властелина с доктором после очередного сильного кровохарканья. Представил себе, как больной закрывает окно и осторожно, чтобы не удариться о мебель, идет к кровати. Вдруг его начинает бить сильный озноб. Он уже понял: дело его не кончится никогда.

Извозчик остановился перед воротами. Сначала вынесли чемодан. Провожатый Властелина погрузил и собственный багаж. Вещей было много. Еще за завтраком ему пришлось убеждать своего подопечного, что у него действительно есть срочные дела в Вене и только оттуда — когда Властелин сядет в поезд и поедет к итальянской границе — он вернется домой, во Львов. Решение об отъезде было принято внезапно. Суд получил соответствующие предложения, которые позволят прервать процесс. В Кракове останутся друзья, они проследят за протоколами. Никто не должен знать, когда Властелин уедет из Кракова. Накануне вечером пришла группа молодых людей, просили выступить с лекцией. Хотели, чтобы он рассказал о своих последних работах. Убеждали, что лекция эта — естественно, подготовленная должным образом в организационном плане, во избежание безответственных выходок, — будет иметь огромное воздействие на общественное мнение. — Мы также хотели бы сказать вам, — (Властелин смотрел на них, взвешивая, сможет ли он вообще отважиться на выступление), — мы с вами, а предъявленное вам обвинение — это пощечина и нам. Мы считаем своим долгом доказать, что мы вместе с вами… — Будь у него силы, он с удовольствием выступил бы с лекцией о Ницше или поделился бы с ними своими мыслями о Паскале, которого он как раз читает в свободное время. Куда больше его интересовало, о чем они думают. Он предпочел бы поговорить о том, как они учатся, что читают, вместо того чтобы выслушивать заверения в поддержке, которую они хотят оказать ему. — Мы не можем позволить, — продолжал один из посланцев, — чтобы на наших глазах разыгрывалась комедия с участием приглашенных царских шпиков, чтобы вас бесчестили безнаказанно. Мы чувствуем себя в большом долгу и обязаны вернуть его, невзирая ни на кого и не обращая внимания ни на какие обвинительные приговоры… — Все это отдавало декламацией, и он должен был их выслушать, ибо они пришли по собственной воле, а в их возмущении нет и тени позы… — Я вам очень признателен, — сказал он на прощание. — Весьма ценю вашу поддержку. Она придает силы. А они, уверяю вас, еще понадобятся. У меня множество планов, я охотно поговорил бы о них на такой лекции. Но я болен… — Он подумал, что подобный ответ, пожалуй, покажется им отговоркой, его могут обвинить в недоверии. И он поспешил добавить, что потому он и не будет дожидаться завершения процесса. А почувствует себя лучше… Они не настаивали. Наверное, слышали о его болезни. Сказали, что очень сожалеют, потому что многие хотели бы с ним познакомиться. Когда они ушли, один из присутствовавших при разговоре заметил, что лекция, даже если бы не болезнь и она могла состояться, — это было бы настоящее безумие. — Почему? — удивился Властелин. Он жалел, что не поговорил с молодыми людьми подольше, был с ними холоден. — Как это почему? — ответил тот. — Одному Богу ведомо, сколько сумасшедших крутится тут, сколько провокаторов. Сам знаешь, на что они способны… — Он рассмеялся. Это уж слишком. Они опасаются покушения на его жизнь? Говорят о безумцах, хотя за ними всегда стоят люди, руководствующиеся вполне здравым рассудком. Кому на руку его смерть сейчас, когда в ходе судебных заседаний уже доказано, что вся эта интрига белыми нитками шита? Он понимал, что в сложившихся условиях инициаторы заинтересованы, чтобы было поменьше шуму. Иначе все их обвинения рассыпались бы, а последующие заседания суда превратились бы в саморазоблачения. Поэтому он сожалел, что приходится уезжать. Понимал, что иного выхода нет. Дальнейшее пребывание здесь в самом деле может сказаться на здоровье. Ему объясняли, что и в его отсутствие суд, спустя какое-то время, сможет возобновить заседания и в конце концов доведет дело до оправдательного приговора. Но ему хотелось увидеть все своими глазами. Это цена за все пережитое им до сих пор. Вспомнилась ночь, когда, изнуренный кровохарканьем, был парализован уверенностью, что этот процесс не кончится никогда… Властелин попрощался со всеми, кто пришел на вокзал проводить его. Поблагодарил за помощь. И чтобы оставить в их памяти что-то радостное, опустив окно в купе, сказал, что во Флоренции, наверное, уже давно весна и не стоит огорчаться, ибо сюда она тоже нагрянет не сегодня, так завтра. Они просили сразу же по приезде написать и непременно передать привет жене. Поезд все стоял. Он отвечал, поглядывая на часы. Стрелки застыли на месте. Какая странная неподвижность, словно поезд вообще не собирается стронуться с места. Он пожал еще чью-то руку, кто-то — он запомнил только женскую руку в белой лайковой перчатке — протянул ему цветы. Как видно, оповестили многих друзей. Среди провожающих он заметил молодого человека, того самого, который уговаривал его выступить с лекцией. Никак не мог вспомнить его фамилию. Он уже собирался жестом подозвать юношу к окну, но в этот момент вагон дернулся. Поехали. — А ты помнишь, — спросил спутник, — наш приезд?.. — Он сел, положил цветы. Красные распустившиеся бутоны. Да, он помнил. Вокзал удалялся. Промелькнули между домами высокие башни королевского замка… Утром в гостиницу принесли письмо. Павел разорвал конверт. — Я узнала, — в письме было несколько написанных бисерным почерком строк, — что интересующая тебя особа не принимала участия в последних переговорах в Ч. Муж утверждает, что этот господин уехал, и нечего сожалеть по сему поводу. Павлик, обязательно напиши. Надеюсь, тревоги твои пройдут и мы скоро встретимся… — Он отложил листок. Подумал: значит, Рабинович мог все-таки видеться со следователем, с которым он, Павел, так неожиданно столкнулся. Уму непостижимое отсутствие благоразумия. А от Вроньского вестей все нет. В букинистической лавке, куда в последние дни Павел частенько заглядывал, так что старик хозяин понемногу стал привыкать к новому клиенту, он узнал, что процесс отложен на неопределенное время и что Властелин вроде бы уже уехал. — А знаете ли вы, сударь, — спросил букинист, — сколько людей спрашивают теперь его книги? Считалось, что подобная компрометация — если вообще можно так говорить, ибо я лично до сих пор не определил, виновен или невиновен этот человек, — окончательно изничтожит его. Однако ничего подобного не произошло. И я не могу до конца объяснить этого. Книги покупают не только те, кто убежден в нравственной чистоте. Неужели это всего лишь любопытство, требующее удовлетворения? Весьма печально… — Павел спросил, что букинист думает о взглядах Властелина. — Это ищущий ум, — услышал он в ответ. — Хотя порой возникает впечатление, будто его рассудок постоянно в горячке. Разве можно таким языком выразить правду о действительности? — И он беспомощно развел руками. — Не знаю. Вам, Павел, должен сказать, что я куда чаще читаю местные газеты, — он улыбнулся, — нежели философские трактаты… — В магазин вошел монах в белой рясе. Хозяин извинился перед Павлом. И принялся рассказывать монаху о спиритическом сеансе, участником которого некогда ему довелось быть. — Да позабудьте вы про это, стоит ли тратить на это время, словно нет у вас больше забот, — фыркнул монах. — Чистое жульничество… — Хозяин беспомощно улыбнулся… Выйдя из книжного магазина, Павел решил отослать с вокзала письмо. Он шел по бульвару, утопая в грязи. Когда переходил улицу у вокзала — было около двенадцати часов, проглянуло солнышко, — едва успел отскочить в сторону перед двумя пролетками. Они мчались с поднятым верхом. Ему показалось, что во второй он заметил бледное лицо Властелина. Павел стоял злой, проехавшие экипажи обрызгали его с ног до головы. Он отыскал почтовый ящик и уже в дверях столкнулся с секретарем суда, тот шел с перрона. — Что вы тут делаете? — спросил секретарь, откровенно удивленный встречей. — Письмо отсылал. — Ах так! — Секретарь облегченно вздохнул. — И больше ничего?.. — Ничего. — Что бы это могло значить? — пытался понять Павел, заметив, что секретарь смотрит на него, словно видит перед собой дьявола из преисподней. — Чего вы, черт возьми, так испугались?.. — Они отошли в сторонку, чтобы не мешать пассажирам. — У меня температура, — пробормотал секретарь. — И впрямь я испугался… — Неужто я настолько скверно выгляжу? — удивился Павел. — Напротив, — ответил тот. — Я всегда боюсь тех, кто выглядит чересчур хорошо… — Секретарь спросил, не хочет ли Павел согреться. Вокзальный ресторан должен быть открыт. Он с утра носится по городу, промок до нитки. Охотно выпил бы чего-нибудь за компанию. Свои мокрые пальто они оставили в гардеробе. В большой зале было пусто. Заказали водки, закуску. — Ну, что с вашим преследователем? — с улыбкой спросил секретарь Павла. — Встретили его? — Память у него, значит, хорошая. Он вспомнил их разговор в тот день, когда получил пропуск на процесс Властелина. — Нет, не встретил, — ответил Павел. — Я его видел, но это было раньше… — Секретарь кивал головой. — Вроньский говорил мне, что у вас случаются галлюцинации. — А он проницательный. — Павел подумал, не иначе, секретарь хочет что-то вытянуть из него. — Он, наверное, прав… — Секретарь удовлетворенно потер руки. — Не любите вы его, правда? А тут еще вдобавок ко всему он с вашим делом отправился к Седому… — Официант поставил на стол графинчик. — Спасибо, я сам разолью… — Павел молчал. Коль скоро он столь сведущ, подумал Павел, наблюдая, как тот наполняет рюмки, наверняка знает подробности. Или Вроньский был неосторожен, или же этот во все посвящен? — Э, да бросьте вы, черт возьми, дуться. Вроньский всего-то и сказал, что вам пришлось мотать из Варшавы, ибо за вами там уже ходили по пятам. — Он выпил, на бледных щеках проступил румянец. Ему не много надо, чтобы прийти в хорошее расположение духа. Расстегнул воротник. — Через неделю, как только управлюсь с протоколами, поеду отдыхать. — Он наклонился над столом. — У меня чахотка, дружок. Между нами говоря, терять мне нечего. Последние недели меня доконали. Днем сидишь на процессе. — Он расхохотался. — Словно это нельзя назвать иначе. А по ночам переписываешь протоколы. У меня почерк хороший, и поэтому, верно, решили поручить эту работу мне. Но я не гожусь для нее. Силы уходят, словно жизнь вытекает из меня. Паскудное чувство. Но согласился. Так что пришлось дожидаться, пока все кончится… — Не кончилось же… — пробормотал Павел. Он раскачивал пустую рюмку. — И наверняка никогда не кончится, — ответил секретарь. — Того ноги тоже едва держат. Для нас обоих, — он не переставал смеяться и дурашливо гримасничать, — это был настоящий Гефсиманский сад… — Секретарь отодвинул от себя рюмку. Взялся за графинчик. — Лучше уж не говорить об этом. Через неделю я уезжаю. В свое время, — он водил пальцами по графину, — я иногда вырывался в Вену. Правда, ненадолго. Бывало, даже в разгар серьезной работы. Говорил, что у меня неотложные семейные дела. А мне всего-навсего хотелось отдохнуть. Оторваться от работы. Подышать воздухом. Он не был хрустально чист, это верно. В Вене я ходил по театрам и к девочкам. Никто там толком не знал, кто я такой. Говорил, что торговый агент. Барышни, ясное дело, не верили. У торговых агентов денег побольше. Я оправдывался, мол, приехал из провинции. В этом они не сомневались. Ну, особого жульничества тут не было. У нас же не было времени — у тебя ведь тоже его нет, правда? — чтобы жить нормально. Ну, был молод, а это тоже в строку. И осторожен. — Он прищурился. — Здесь я предпочитал не развлекаться. Хотя, честно говоря, вовсе не стремился к нормальной жизни. Что это, кстати, вообще такое? — Он поднес рюмку к губам. Выпил с явным удовольствием. — Вы правы, на подобные вопросы не отвечают. Самое главное, что со здоровьем у меня тогда было все в порядке. Теперь жалею, что таких поездок не было больше… — Вы же можете, — прервал Павел эти излияния, — и сейчас поехать туда. — Не шути! — поморщился секретарь. — Мне нужен покой. Сказал же тебе, конец близок. В таких обстоятельствах думаешь о другом. Тебя увидел, вот и потянуло на воспоминания, — засмеялся он. — Я-то решил, ты даму провожал… — Павел сделал вид, что не понял, о чем тот говорит. Не мог же, пропади он пропадом, знать о его свидании с Евой. — Я отправлял письмо… — ответил Павел. — Я уже это слышал, — хохотнул секретарь. — Ты смешно смущаешься… — Мне хочется кое о чем спросить тебя. — Давай! — Он не был еще пьян, слушал внимательно. — Спрашивай… — Когда этот процесс кончится?.. — Ты говоришь о Властелине? — Он потянулся к графинчику. — Наверное, никогда… — Как это?.. — Он не наполнил рюмок. Рука неподвижно застыла на скатерти. — Ты не догадываешься? — Он не сразу оторвал взгляд от своей руки, разлил водку. — Догадываюсь, чего ты ждешь. — Секретарь выпил. — Что я скажу тебе, виновен ли он? Или каков будет приговор? Увы, — он развел руками, — этого ты не услышишь… — Он полез в карман. Вытащил несколько конвертов. — На! — протянул один. — Пришло вчера… — Письмо было из Парижа. Написано по-русски. Касалось главного свидетеля по делу Властелина. Его разоблачения квалифицировались в письме как сенсационные. Благодаря этим показаниям удалось избежать многих опасностей, подстерегающих революционные движения в Европе. Невозможно опровергнуть ни единого приведенного факта. Впервые представился случай серьезные показания сопоставить с другими, менее достоверными источниками. Такова фактическая сторона дела. Остается еще моральная, от которой не следует отмахиваться. Поэтому оценка может быть только одна. Человек, предоставивший информацию, заслуживает всеобщего презрения. Нет оснований отыскивать в его поступках побуждения, которые можно признать нравственно безупречными. Он дрянь. Драма же состоит в том, что эта дрянь нам нужна. Принимая во внимание очевидные выгоды, которые проистекают из его поступка, нравственная оценка, к сожалению, должна отступить под нажимом реального подсчета плюсов и минусов. Подобная оценка ни в коей мере не должна распространяться на достоверность самих показаний. Процесс Властелина следует рассматривать прежде всего как часть большой полицейской провокации. И это однозначно. Если — что вытекает из имеющейся информации — Властелин предатель, ему должна быть уготована судьба, достойная предателя… Павел вернул письмо. — У нас есть еще несколько схожих писем, — сказал секретарь. — Надеюсь, ты не сомневаешься, что писавший обращается к нам по велению сердца? Во всяком случае, до сих пор обвинение опирается на показаниях одного человека… — А прошлое? — перебил Павел. — Да оставь ты его в покое! — отмахнулся секретарь. — Это не доказательство в деле, по которому его сейчас обвиняют… — Он подозвал официанта, велел принести еще графинчик. — Хватит о процессе. Расскажи теперь о себе. Если скажешь, что родился бедняком и отец твой жил на пособия, а мать бегала стирать по домам, я не поверю… — Он опять рассмеялся. — Вроньский не говорил, кто я? — удивился Павел. — Сказал только то, что ты слышал. Мне хотелось знать, почему ты пришел к нам… Можешь не отвечать, если тебе это почему-нибудь не с руки. Я попросту присматриваюсь к тебе. Если станешь отвечать, обходись без красивых слов, ладно? Ну их! Я знаю о тебе очень немного, а вот догадываюсь о многом. Это не та степень доверия, когда достаточно цитаток из газет. — Рассказа не будет, — оборвал его Павел. — Мне пришлось бы воспользоваться красивыми словами… — Жаль, — вздохнул секретарь. — У меня, кажется, температура… — Он достал какую-то коробочку, взял таблетку. — Нельзя запивать водкой, но я проверял, не вредит. Жар спустя какое-то время действительно проходит… — Официант принес водку. Через минуту, не поздоровавшись, к столику присела молодая утомленная женщина. — Кто это? — Она взглянула на Павла. — Друг, — улыбнулся секретарь. — Что, нравится?.. — Он дурной человек, по лицу видно… — пробормотала женщина. — Почему к тебе вечно такие липнут? — Он сжал ее руку. — Друзей не выбирают, — хохотнул. — По крайней мере в нашей среде, или я не прав?.. — Павел молчал. Женщина по-прежнему смотрела на него недоверчиво. Затем пододвинула к себе чистую рюмку. Павел заметил, что глаза у нее красные, а веки припухшие. — Давно ты сюда не забегал… — Она высвободила руку. — Ах! — вздохнул секретарь. — Смертельно важные дела, Марысенька. Мне пришлось работать ночами… — Бедняжечка! — И потрепала его по щеке. — Ты скверно выглядишь… — Должно быть, она хорошо его знала, ибо в ее поведении было так много искреннего сочувствия, что Павел внезапно ощутил себя не в своей тарелке. А ведь еще минуту назад ему хотелось сказать, что он воспитывался в доме, в котором о безработице не говорили. И мать действительно не бегала прислуживать. Разве это так важно? Интересно, подумал Павел, почему, с кем бы из старших товарищей он ни встречался, каждый непременно допытывался, откуда он к ним пришел? Наверное, именно оттого секретарь попросил его не говорить громких слов. Если причины нельзя объяснить биографией, искали мотивы более глубокие, нежели газетные декларации. Не верили, когда он говорил, что их дело посчитал своим. — Давно пьешь? — Женщина отодвинула графинчик. — Знаешь, я этого не люблю. — Секретарь отвел ее руку, налил себе. Потом засмеялся, заметив, что она надулась. — Всего один час. Встретил вот его. — Он заговорщически подмигнул Павлу. — Нет у меня причин злиться… — И только теперь, словно взглянув на него глазами женщины, Павел лучше увидел его. Впалые щеки, сморщенная, поблекшая кожа, следы нездорового румянца. Не брился несколько дней. Глаза блестят. — В твои годы, — сказал он, обращаясь к Павлу и словно позабыв о присутствии женщины, — мне давали разные поручения. Я рвался к работе, и вовсе этого не скрывал. Мое начальство, разумеется, прекрасно знало об этом. Я понимал, что они меня испытывают. Вечно твердили, что главное — безоговорочное послушание, хотя оно, рассуждал я, не исключает — если у тебя голова на плечах — возможности выбора. Они, значит, проверяли мою готовность. Мне вовсе не приходилось притворяться. Ведь наши желания совпадали. Мне только хотелось знать, что же остается на мою долю, за что я несу ответственность. А они пытались освободить меня и от этой необходимости, толкуя о дисциплине. Без подчинения общей воле можно докатиться до анархии. И они частенько прибегали к таким формулам, хотя я отлично знал — совсем как ты сегодня, — порой они ничегошеньки не значат. Я отвечал, что признаю необходимость, однако старался не отягощать свою совесть незнанием. Я прекрасно понимал, что нужны и такие, кто знает мало, и как немного все мы, знающие чуть больше, значим без них. Я не принадлежал к числу незнающих. И потому брался только за такие задания, которые не возбуждали у меня сомнений. Было ли это нарушением дисциплины? Я так не считаю. Тот, кто не верит в правильность того, что делает, плохой исполнитель, ведь правда? Я постоянно помню об этом. Когда мне случалось выбирать между собственной совестью и нашим делом, я стремился поступать в согласии с совестью. Об этом я никому не говорил. Делал вид, что самое главное для меня — коллективная совесть. И никому не признавался, что превыше всего ставлю некий внутренний императив. Пытался избегать обстоятельств, вынуждающих меня говорить вслух об этом. В результате меня признали пригодным для выполнения лишь определенных задач. Зато на меня можно полностью положиться, если я возьмусь за них. Иные обязанности возлагали на других! Многие из наших сказали бы, что это чересчур большая роскошь. А самый ревностный мог бы вспомнить и об измене. Я не обращаю на это особого внимания. Я знал, что и здесь, как повсюду, нужно умение, дабы сохранить веру в дело, которое остается для тебя главным. Вот ты и услышал от меня парочку громких слов. Думаю, это лучше, чем если бы произнес их ты. Но это и предостережение, мой милый. — Я что, разве просил тебя об этом? — заметил Павел. — Еще чего! — вскинул он голову. — Просто я догадываюсь, что тебе такое предостережение необходимо. Позабудь о Властелине, если не веришь в его вину… — А вы? — Павел вздрогнул. — Я в этом деле с самого начала, — вздохнул он. — Все зыбко. Никакой ясности. Я не хочу сказать, что мы недостаточно энергично загоняли его в угол. Вроньский, черт возьми, знает об этом больше! Значит ли это, что он, в моем представлении, невиновен? Не жди от меня ответа. Сам его ищи… — Зачем ты так много болтаешь? — вмешалась женщина. — Давай лучше я провожу тебя домой… — Он опустил голову, казалось, задремал. Павел достал деньги. Положил бумажку около тарелки. — Желаю счастья… — Встал, протянул руку. — Желаю счастья, — повторил еще раз. — И не попадайся больше мне на глаза… — Дождь перестал. Когда Павел вышел из здания вокзала, на площади было светло. На улице по-прежнему полно людей. Мужчины и женщины в цветастых одеждах. Он прошел мимо театра. Тут они были с Евой накануне приезда ее мужа. Билеты брала она. — Нас в Кракове никто не знает… — Она оправдывалась так, будто в самом деле опасалась опозориться в глазах света, и опять напомнила ему мещаночку, старающуюся не нарушить приличий. — У тебя есть, наверное, какой-нибудь подходящий костюм?.. — В антракте она не сказала с ним ни слова, обиженная невесть на что. — Это так. У меня дурной день, — пояснила она, когда по безлюдным улицам он провожал ее в гостиницу. — Не обращай внимания. Хорошо, что мы выбрались в театр. Ты рад, да?.. — Потом опять умолкла. Он удержал ее перед входом в гостиницу. Хотел рассказать о встрече с Вроньским. Подумал, что по крайней мере она должна знать все, ведь ни с кем больше он не смог бы говорить об этом. Он знал: все, что она от него услышит, умрет с ней. Почему же, удивился он, шагая рядом, не сделал этого раньше? Несколько раз, когда они оставались одни — у нее или у него в номере, — он пытался заговорить о своих заботах. Она, конечно, догадывалась, что он утаивает от нее что-то важное и это важное должно быть связано с заданием, которое он получил в Варшаве. Однако даже не пыталась дознаться, что это за поручение. Отделывалась фразочками о долге. Стоя перед ярко освещенным входом в гостиницу, он спросил, взялась бы она за дело, которое мучило бы ее совесть. Она удивленно посмотрела на него. Вероятно, мыслями была где-то далеко отсюда. Может, устала от него. — Нет! — быстро ответила она. — Я, наверное, подумала бы о тех, кто мог бы освободить меня от таких тревог… — О ком? — спросил он. — Ты их знаешь. О тех, кому ты подчиняешься, Павел, — продолжала она ровным тоном. — Это совсем просто… — Она не давала перебить себя. Не скрывала поднимавшегося в ней гнева. — Все это время, — она смотрела ему прямо в глаза, — ты хотел сказать мне, что у тебя нет сил выполнить тебе порученное. Ты вовсе не пытался скрыть этого. Я чувствовала. Я должна отпустить твои грехи? — Она поморщилась. — Этого ты ждешь? Я не знаю, что тебя конкретно мучит. Хотя догадываюсь, что речь идет о вещах серьезных. Я бы не согласилась сделать что-то мне непосильное. Но у меня хватило бы смелости назвать это трусостью, Павел. Ну что? Может, ты просто трусишь? Если так, чем, как ты думаешь, я могу помочь тебе?.. — Она посмотрела по сторонам. Улица пуста. Только в сторону Рыночной площади убегали фонари экипажа. — Меня предупреждали, что ты слишком слаб, чтобы верить тебе до конца. Я всегда отвечала, что это ложь. Сознайся самому себе, была ли я права… — Она протянула ему руку. Он не успел ответить — она уже скрылась в дверях. Через толстое стекло он видел, как она идет к лифту. Прошло несколько дней. В воздухе чувствовалась весна. Остатки снега быстро таяли. Ничего нового не происходило. Он не получал никаких известий. Бродил по городу. Заходил в букинистическую лавку. Хозяин уступил ему свое приглашение в кафе, где давало представления какое-то кабаре. Убеждал, что обязательно надо посмотреть. Сам он видел несколько программ. Говорил, что там можно встретить любопытных людей, даже известных всему городу безумцев, которые считают себя гениями: художников, поэтов и актеров. В двух небольших помещениях набилось множество людей. Шум голосов, тяжелый, едкий табачный дым. Тусклый свет ламп под желтыми абажурами. Голубые космы дыма, носящиеся в воздухе и просверленные огоньками свечей, размазывали очертания предметов и фигуры людей. Искажали подлинные размеры. Все казалось прозрачным, вырастающим из тумана. На стенах картины, карикатуры. Настроение, созданное полутонами и запахом табачного дыма и красок, разрушалось гомоном голосов, смехом, звуками пианино, за которым сидел молодой человек с вдохновенным лицом. Он беседовал с дамой — стоя рядом, она неотрывно смотрела на него. Мужчин и среди гостей было гораздо больше, хотя были и дамы, поэтому вокруг них роились группки. На маленькой сцене кто-то пел, кто-то читал стихи. И довольно долго. Веселье разгоралось. За столиками лихо пили. Тут все знали друг друга. Очевидно, это был свой круг. У Павла, глядевшего со стороны, постепенно росла неприязнь к разгулявшемуся обществу. О чем-то тут позабыли, думал он. Чего-то важного не видят… Он вышел, не дождавшись конца. На улице глубоко вздохнул. Между высокими башнями, четко отпечатавшимися на небе, ярко горела полная луна. Ни облачка. Он долго не мог попасть в гостиницу, наконец ему удалось разбудить портье. Заспанный, в наброшенной на плечи шубе, тот подозрительно оглядел Павла. Наконец ключ у него в руках. — Вам тут открытка, — пробормотал портье, порыскал в клетках, где оставляют ключи от номеров. — Нет, ошибся… — сказал он. — Прошу прощения, сударь, не вам… — На следующий день Павел встал позднее обычного. Побрился. Вышел в город. Вернулся уже после обеда. Удивился, что ключа нет на месте. Подумал, наверное, запоздали с уборкой. Не постучав, открыл дверь. В номере увидел Вроньского. Тот, пододвинув стул к окну, читал. — Я вижу, ты не скучаешь, — проговорил он, кладя книгу на столик. — Все книги уже прочитал?.. — Нет! — Павел снял пальто, сел на кровать. — Времени маловато… — Скоро у тебя его будет побольше. — Вроньский достал спички, закурил. — Может, однако, чтение тебе приестся. В свое время, — он положил руку на закрытую книгу, — я читал его с пылающими щеками. Это, заметь себе, производит сильное впечатление, когда читаешь в первый раз. Потом проходит. Особенно когда тянешься к книгам, дабы что-нибудь понять, а не только пережить. Ослепительное оказывается вдруг необыкновенно туманным. Бывают такие головы. Их отличает умение сокрушать, но вместе с тем совершеннейшее неумение создавать что-нибудь. Они действуют только разрушающе. Из разрушения же нечего взять ни для мысли, ни для действия. Властелин принадлежит именно к подобным умам. Я говорил тебе, что давно перестал быть его последователем. Я много часов провел в беседах с ним, прежде чем убедился, что прав. Это фальшивый пророк. Я не сразу разглядел истинного его обличия. Не предполагал, что он ведет столь многогранную деятельность. — Он встал, выпрямился. — Я здесь давно. Тебе еще не наскучил этот образ жизни? — Я ждал известий… — ответил Павел, прислоняясь к стене. А Вроньский тянул время. Не хотел вот так, прямо, выложить, какое решение приняли в Варшаве. — Не бегал по пятам за Рабиновичем? — улыбнулся он. — Нет… — сказал Павел. — Даже не знаю, тут ли он. Может, уже уехал… — Это хорошо. Оставь его в покое. — Вроньский поискал глазами пепельницу. — Глядя со стороны, можно подумать, ты неплохо устроился. Хорошая комната, книги, общество… Встречаешься с кем-нибудь? Я одиночество долго не выдерживаю. Слава богу, знакомых хватает. А у тебя?.. — Вы говорили с Седым? — перебил его Павел. — Разумеется! — ответил Вроньский. — Он к твоему делу отнесся со всей серьезностью. Никогда не предугадаешь, как поступит Седой. Я ожидал другого. Ты ведь знаешь, что суд прервал свои заседания. Это, как ты догадываешься, осложняет положение. К твоим делам, естественно, это отношения не имеет практически, просто надо было еще раз взвесить очередность фактов, которые должны теперь воспоследовать… — Павел слушал молча. О какой еще очередности фактов говорит Вроньский? Если в Варшаве дожидались только приговора здешнего суда, то перерыв ничего не в состоянии изменить. Или они надеялись, продолжал рассуждать Павел, что до возобновления процесса дело не дойдет? Полагают, это самая эффективная тактика защиты. И ошибаются. Считают, что Властелин слабеет и почва уходит у него из-под ног. Поэтому он сам хотел оглашения приговора… Вроньский потушил папиросу, сел на прежнее место. — Вот видишь, как мы оцениваем ход событий. И все-таки самое важное дело — твое. У меня нет желания скрывать, что я выступал против тебя, советовал послать тебя ко всем чертям. — Он помолчал. — Я все забываю, какой у тебя псевдоним? — Белый! — сказал Павел. — Вроньский рассмеялся. — Сам придумал? — Да, — подтвердил Павел. — Два года назад… — Правильно. Волосы у тебя светлые, Белый… Хочешь знать, что я сказал Седому? Я сказал, что ты навлекаешь на нас серьезные неприятности. Я сказал также, что, самовольно начав слежку за Рабиновичем, ты ставил под удар множество людей. Меня, к примеру. И тут нет ни малейшего преувеличения. Я рассказал о посещающих тебя привидениях, о фантастических встречах с судебным следователем, который допрашивал тебя по делу Эрлиха. Я объяснил, что состояние твоей нервной системы ничего не может оправдать. Но то, что ты человек опытный, позволяет ожидать, что ты нас не подведешь. Материалы процесса, а мы знакомились с ними в Варшаве, не дают оснований прийти к иным выводам, чем те, к которым мы уже пришли. Если бы суд выявил обстоятельства, которые могли бы решительно изменить нынешнее положение дел, тогда твое поведение было бы нарушением дисциплины. Я говорил, что, подкапываясь под приговор, вынесенный нами Властелину, ты продемонстрировал свое полное неподчинение. — Вроньский замолчал. По виду его можно было заключить, что пересказ доводов доставил ему удовольствие. Ему хотелось похвастать своей искренностью. А может, напомнить о наказании? Любопытно, как слушал его Седой? — А что? Разве это можно назвать как-то иначе? — снова заговорил Вроньский. — Седой согласился со мной, что к твоему делу следовало бы вернуться. Решил дать тебе шанс… — Это еще что такое? — Павел подался вперед. Неужели это вступление, напряженно думал он, лишь предваряло приговор, вынесенный ему, Павлу? Но Вроньский снова замолчал. Видимо, решил еще потянуть. — Какой шанс? — переспросил Павел. — Видишь ли, Седой разные решения принимает. По-моему, это не годится. Однако он любит такие жесты. — Скажешь ты наконец? — Павел встал, подошел к Вроньскому. Тот, будто удивленный вопросом, смотрел на него, подняв брови. — Скажу! — процедил он. — Поедешь во Флоренцию.

Фотографии этой нет среди других. Некто, рассматривающий спустя много лет аккуратно разложенные на столе снимки — лица мужчин и женщин в стиле той эпохи, — естественно, замечает сходство с обликом людей, которых он встретил на улице сегодня утром. Отличаются же они друг от друга, если отбросить детали гардероба, лишь выражением, жестом, с которыми замирали перед объективом аппарата. Спустя много лет сообщения о краковском процессе Властелина читаются не так, как в те дни, когда они писались. Некто, в поисках следов этого дела, вернулся из Кракова, где наткнулся на руины, на карты города и еще на кое-что такое, о чем, отправляясь в путь, даже не подозревал: на странный мрачный карнавал ряженых в центре города и одинокую фигуру молодого мужчины с бледным, испуганным лицом, бегущего в сторону Рыночной площади. Там состоялась длительная беседа о старых судах и выносившихся ими смертных приговорах. Маленькая пожилая женщина, которую, как она говорит, давно интересует дело Властелина и которая в годы своей молодости была знакома с людьми, втянутыми в этот процесс, не изъявляет желания вспоминать подробности. Она говорит: — Все эти, как их называла тогда политическая полиция, «конспиративные убийства» были единственно эффективным ответом на провокации и зверства охранки. — Процедура таких судебных процессов, само собой понятно, была окружена плотной завесой тайны. И выявление всех обстоятельств дела, по ее мнению, невозможно. Зато можно представить себе климат, атмосферу, в которой это происходило. — А стоит ли вообще, — спрашивает она, — касаться проблем неясных и порождающих сомнения? — Она в этом не уверена. Зато она убеждена в невиновности Властелина. — Приговор партийного суда, если, — добавляет она, — таковой вообще имел место, следует объяснять специфическими обстоятельствами, в каких драма Властелина получила огласку. — Она не видит никакого смысла биться над разгадкой этой тайны. Мертвые унесли ее с собой в могилы. А документы? Они вину Властелина не подтверждают. И потому нужно считать это дело закрытым. Обвинители могли ошибаться, это так. Но разве поэтому они заслуживают обвинений в свой адрес? По ее мнению, не стоит им таких обвинений предъявлять. — Откуда вдруг такая потребность, — спрашивает она подозрительно, — доискиваться воображаемой правды? Разве после стольких усилий, уже предпринимавшихся, дальнейшее умножение вопросов и сомнений не есть проявление гордыни, которая утверждает нас во мнении, будто все случившееся прежде может быть до конца выяснено? — Она полагает, что эти опасные блуждания в потемках только усиливают нравственный страх. Надо смириться с тем, что вся правда никогда не откроется. И утешаться, что жившие в те времена, когда выносились эти приговоры, тоже не знали полной правды. У истории есть тайны, которые она не желает раскрывать потомкам. Насколько безопаснее могут чувствовать себя люди, которым подобный трибунал не угрожает в будущем! Ибо всегда это дела особого рода. Их колдовская сила — в свидетельствах о скоропостижной смерти, в лживых показаниях свидетелей, в научных заключениях врачей и юристов. Так что и эта встреча дала немного… Женщине, которая должна была рассказать о тайных судебных процессах, устраивавшихся над предателями во времена Властелина, рассказать было нечего.

Следует вернуться к их последней встрече в Кракове. Вроньский оговорил все детали. Дату отъезда во Флоренцию и срок предполагаемого возвращения. Способ передачи донесения. Наконец, показал план дома. Точное расположение помещений в квартире. Эти чертежи он сделал давно. Сразу после визита к Властелину. И вот он поясняет. Улица, каменный забор вокруг сада, комнаты, занимаемые Властелином, его кабинет. Вроньский склоняется над бумагами. Время от времени поднимает голову, смотрит на Павла. Старается разгадать, о чем тот думает. Поручение его явно озадачило. Сидя в гостинице и дожидаясь известий из Варшавы, Павел рассчитывал, что исполнителем будет не он. И Вроньский так полагал. Но Седой всегда прав. И на этот раз тоже. У парня, думает Вроньский, вглядываясь в лицо Павла, пути назад уже нет. Можно ли иначе испытать человека? Если Седой думал, что встреча с Павлом доставляет ему удовольствие, то он ошибся. Вроньский предпочел бы в глаза Павла не видеть. Он ему никогда не нравился. Слишком мягок, а то вдруг проявлял строптивость. В Варшаве Вроньский высказал свои сомнения. И то, что миссия слишком серьезная. Пусть парень показал себя в акции против Эрлиха. Но тогда он действовал не в одиночку. Был в составе, хотя, может, и руководителем, но в составе карательной группы. А это задание требует особой стойкости. Сейчас, когда процесс в Кракове прерван без вынесения приговора, ответственность повышается. Седой взорвался. — Почему, — сверлил он его своими голубыми глазами, — почему вы не доверяете людям? Слишком храбрые, — продолжал он, — легко заражаются презрением к другим. Ты из их числа. Это, пожалуй, даже хорошо, что парень сам старается в чем-то разобраться. Знаю, это опасно и нас ставит под удар. Но я предпочитаю таких, кто, прежде чем выполнить поручение, выказывает колебание, тем, кто не сомневается никогда. Такие готовы выстрелить в любую минуту и в любого… — Вроньский пожал плечами. Такие, по его мнению, тоже нужны для работы. — А кроме того, — закончил Седой, — мне порекомендовал его Серп. Не вижу причин, чтобы во Флоренцию поехал кто-нибудь другой. Когда вернешься, подробно его проинструктируешь. Напомнишь ему также об опасности нарушений дисциплины. Это, кажется, все… — День накануне отъезда во Флоренцию. Документы, билет. В вокзальном буфете встреча с секретарем суда. Тот по крайней мере запомнил его псевдоним. — Какая встреча! — кивнул он Павлу. — Второй раз в том же месте. Я готов заподозрить, что ты меня ищешь, Белый. Представь себе, наконец-то еду в горы. Там еще вроде бы зима. К сожалению, — он показал на сидевшую рядом девушку с пунцовыми щеками, — ей, бедняжке, надо оставаться. В горах, Белый, легко дышится. Чахотка отступает… — Да успокойся ты, дядюшка, — бросила девушка, покачивая рюмку. — Тебе давно надо было туда поехать… — Он сделал вид, что не слышит ее слов. — А ты куда собрался, Белый?.. — Павел молчал. Присел к их столу, отломил кусочек хлеба. — Ясно, — проговорил секретарь. — Я ни о чем не спрашивал. Искренне надеюсь, что мы уже никогда не встретимся с Властелином… — Павел взглянул на него. — Да, я даже в этом уверен, — продолжал он. — Кто-то из нас исчезнет первым… — Как это — исчезнет? — перебил его Павел. — Говорят, ему недолго осталось. Так что ни на какой процесс он не приедет… А если там, на юге, ему удастся протянуть подольше, тогда я наверняка его перегоню. Такая вот, к сожалению, правда… Да успокойся ты, дядюшка! — всхлипнула девушка, уже основательно подвыпившая. — Едешь вот. Неизвестно, когда вернешься… — Вернусь, не беспокойся… — ответил он, не глядя на Павла. — Только ты терпеливо меня жди, моя дорогая… — В Вене остановка, несколько часов. Прогулка по городу. А вечером в Кракове, когда шел на вокзал, было туманно, дождливо. В Вене же прекрасное солнечное утро с безупречно голубым небом. На кустах возле ратуши — нежная зелень набухших почек. Прохожие присаживаются на скамейки и подставляют лица солнцу. Чувство, овладевшее им в момент отъезда, не оставляло его. Равнодушие к толпе, к витринам магазинов, к солидным домам. Стремление как можно скорее выбраться отсюда и снова отправиться в путь. Павел зашел в небольшую кофейню на Ринге. В двух залах, плотно заставленных столиками, посетителей немного. Занято всего несколько столиков — пожилые дамы беседуют о чем-то с необычайным воодушевлением. Он огляделся. Портреты на стенах. Одна из дам рассказывала о скандале, случившемся на последнем балу. Он не очень хорошо знал немецкий. Вылавливал в ее шепоте лишь отдельные слова. Старался отрешиться от собственных мыслей. В поезде он почти не сомкнул глаз. Беспокойный сон сморил его ненадолго, когда поезд уже въезжал в предместья Вены. Кофе сейчас был бы в самый раз. Дама продолжала разматывать свое повествование. Павел заметил, что слушательницы с воодушевлением поддакивали ей. Спросил французские газеты. У столика вырос гарсон. Положил иллюстрированные издания. Павел взял в руки одно. Прочитал что-то о моде. Как произошло, подумал Павел, что он поддался сомнениям? С чего, собственно, все началось? Или — мысли, донимавшие в поезде, не давали покоя — это случилось еще в Варшаве, сразу же после разговора с Седым? Но он ведь не знал тогда, кто тот человек, которого ему предстояло убить. Тогда, значит, в Кракове? Когда он стал встречаться с Вроньским? Он так и не мог это точно установить. Сначала — когда он перебирал события недавнего прошлого, факты с необычайной четкостью словно выстраивались у него перед глазами, — сначала он купил книги Властелина. Букинист, к которому он зашел, сказал, что на этих книгах теперь можно неплохо заработать. Улыбнулся Павлу, это верно, но улыбка его была откровенно печальной или тревожной. Уже в следующий свой приход Павел припер его к стене. Хотел во что бы то ни стало добиться, что он думает о Властелине. — Да нет у меня никаких сомнений, милостивый государь… — не раздумывая ответил букинист. — Человек, написавший эти книги, не мог быть доносчиком. Это полнейшая чушь… — А если есть доказательства? — настаивал Павел. — Это не доказательства! — качал головой букинист. — Таким же доказательством являются и собственные его объяснения. Человек ничего не скрывает. А его хотят уничтожить… — Откуда такая твердая убежденность у этого человека? Да может ли быть, скажите на милость, его мнение доводом в пользу чего бы то ни было? — думал Павел. И он прочитал книги Властелина. Те, которые удалось раздобыть. Однако по книгам нельзя выносить суждение, виновен человек или невиновен. Порой, кладя книгу на столик в гостиничном номере, Павел задумывался — в прочитанном слышал отзвук собственных тревог. И все-таки этого слишком мало, чтобы говорить о сходстве мыслей. Так что же это могло быть? Уверения Вроньского? Его чрезмерная ретивость, за которой скрывались либо сомнения, либо задавленный страх сознаться в допущенной ошибке. Вроньский, пожалуй, действительно не верил в возможность ошибки суда, вынесшего смертный приговор. Он был поражен тем, что творилось в Кракове во время открытого процесса. Его возмущали защитники Властелина, которые говорили и говорили. А может быть, гадал Павел, недолгое присутствие в суде, когда он столкнулся с судебным следователем, допрашивавшим его по делу Эрлиха, и то, что там произошло: ссоры, перешептывания, вызванный из Парижа свидетель обвинения, — может, все это до такой степени усилило разбуженные сомнения, что он вдруг перестал верить в вину Властелина? Надо найти этому название. Он много раз допытывался, можно ли вообще допустить, что Властелина обвинили на основании подложных улик. Уверенности у него не было. Тогда в чем же дело? В доказательстве вины. Быть может, такое доказательство и существует, просто до сих пор не было публично предъявлено. Если бы такой факт был, он оценил бы его значение уже во время своего разговора с Седым. С этим доказательством ознакомилось бы и общественное мнение, которое следит за судьбой Властелина. Он вспомнил странные и увертливые ответы секретаря краковского суда. Тот ведь так и не сказал Павлу, каков же его личный взгляд на дело. Однако давал понять, что в вину Властелина не верит. Потому-то, наверное, он с таким беспокойством и приглядывался к Павлу: Павел напоминал ему вампира. Секретарь, конечно же, должен был догадываться, какое у Павла поручение и почему Вроньский велит внимательно следить за ним. Во время последней встречи в буфете краковского вокзала, где Павел столкнулся с ним, а это было, скорее всего, именно то место, где чахоточный проводил свое свободное время, секретарь спросил Павла, куда это он собрался. Сидевшая рядом девушка всхлипывала, жалуясь на судьбу, уготовившую им разлуку, кто знает, может, и навсегда. Ответа от Павла он не услышал. Сообразил, что таких вопросов задавать не следует. — Знаешь, что я думаю? — Секретарь наклонился к Павлу, чтобы сидевшая подле девушка не разобрала его слов. — Тебе даже хуже, чем мне… — От него несло водкой, но Павел не мог отодвинуться. Его притягивали горящие глаза. — У меня еще все впереди… — О чем это он? — лихорадочно думал Павел. Что за ожидание? И вдруг он понял: тот говорит о смерти. — Ты, Белый, уже… — Неужели у тебя всегда должны быть какие-то тайны от меня? — пожаловалась девушка. Взяла рюмку, поднесла ее ко рту. — Другим доверяешь, — она бросила взгляд на Павла, — а мне нет… — Доверяю тебе, доверяю, — успокоил он ее торопливо. — И помолчи… — Он снова повернулся к Павлу. — У тебя это в глазах. Я еще поживу, прежде чем стану смотреть так же, как ты сейчас. Только, — он рассмеялся, — только я уже ничего тогда не увижу… — В поезде слова эти не давали Павлу покоя. Он пытался заглушить нарастающую тревогу. Старался думать о чем-нибудь другом. О свидании с Евой. О том, что Марийке давно бы уже пора написать. Все впустую. То, чем он жил последнее время, не отпускало его. Поездка в З. и поиски Рабиновича. Как знать, может, это и был самый верный след? Павел верил, что предчувствия частенько значат куда больше, чем недостоверные факты, оказавшиеся под рукой. А тут еще раздражение Вроньского. Его внезапный отъезд в Варшаву. Надежда — вдруг там перерешат, и во Флоренцию поедет кто-нибудь другой… Павел очнулся. Официант расстилал белую скатерть на мраморном столике. Потом расставлял приборы. Павел следил за его руками. Аппетит пропал. Он выпил кофе — душистый и крепкий. Может, подумалось, у меня жар? Не задержаться ли на денек здесь? Его ужаснула перспектива провести ночь в гостинице. Нет, надо уезжать. Тут не случится ничего путного… Спросил листок бумаги и ручку. Мальчик в тесной форменной куртке возник перед столиком и подозрительно уставился на Павла. — Я хочу написать письмо, — сказал Павел. — Поторопись… — Он отодвинул тарелку, отложил французские газеты, в которые так и не заглянул. Я, наверное, паршиво выгляжу, подумал он, если на меня так пялятся… Он заметил, что и дамы, обменивавшиеся придворными сплетнями, бросали на него взгляды. По стенам висели зеркала в тяжелых позолоченных рамах, но он не находил там своего отражения. Мальчик принес письменные принадлежности. Павел поблагодарил, достал бумажник, дал ему несколько мелких монет. Мальчик отошел. Забыть бы обо всем! Он обмакнул перо в чернильницу. Как отделаться от мыслей, засевших в голове? Самое время написать Марийке. Впрочем, неважно, кому писать. Здесь нечего опасаться, что письмо попадет в руки полиции. Можно написать все. Ну, почти все. Он усмехнулся. Есть вещи, о которых писать нельзя. Для начала надо поинтересоваться здоровьем и успехами в учении, которому она так ревностно отдалась. Во время последней встречи в Варшаве — он вспомнил свой визит к Марийке, присутствие там мужчины намного старше ее, которого она заметно ревновала, — Павел между прочим обронил, что ему, не исключено, придется уехать далеко. И вот намерения эти осуществились, хотя было бы куда лучше, писал он, если бы путешествие это не состоялось вовсе. Такие фразы кажутся таинственными, но, даже если ты уверен, что посторонний письма не прочтет, рука не поднимается написать все до конца. Даже если пишешь особе, расположенной к тебе дружески и способной многое понять. Как бы то ни было, но правду не всегда открывают. Он предпочел бы оказаться сейчас в Варшаве или в Силезии, где для него нашлось бы занятие по силам, да еще и польза была бы для дела, о котором, он надеется, у них еще будет случай потолковать обстоятельнее. А пока что он в Вене. Маленький антракт в путешествии. Он не мог написать, что едет в Италию. Подозрительность Марийки только возросла бы, если бы он не упомянул, куда едет. Через несколько дней буду в Париже, решил написать Павел. Затем выразил сожаление, что им до сих пор не удавалось толком поговорить. А ведь он считает ее единственным человеком в семье, кому можно излить душу. Это же такая естественная потребность. Становится не по себе, когда поймешь, что такого человека у тебя нет. Ей, разумеется, ничего подобного не грозит. Вокруг нее молодые люди, которые, судя по всему, проводят время в жарких спорах. Хорошо бы из этих споров поскорее вышло бы что-нибудь стоящее! Другой формой исповедей, писал Павел, можно считать журналистику, о которой они говорили. Марийка, правда, имела в виду другое. Журналистика должна стать необходимой увертюрой. Мечты ее были более дерзкими. Она говорила, что собирается засесть за книгу о батрацких бараках. О людях, живущих в них. О деревне, в которой жила столько лет и с которой чувствует себя связанной. — Я уверена, — объясняла она, — именно это я обязана сделать, и порой мне кажется, даже знаю — как… — Удастся ли когда-нибудь ей осуществить это превосходное намерение? — прикидывал Павел. Ведь это же страсть, которая со временем, когда молодость минует и присущие ей грезы поувянут, стихнет. Марийка, думал он, слишком горяча, пожалуй, даже непостоянна в своих чувствах. Может, впрочем, он ошибается? Она же упрямица. Но писать о людях из бараков в помещичьем имении? Она же всегда смотрела на них с некоторого расстояния. Он не представлял себе, как это расстояние она сможет преодолеть. Это все равно что смотреть из окна. Но из окна не увидишь подлинной правды. Разве что книга будет рассказом о самой Марийке, которая глядит на бараки. А так ли это интересно? Он, понятно, не писал о своих сомнениях. Похвалил ее планы. Просил, чтобы она непременно сообщила ему, где собирается напечатать рукопись, или, если сочтет уместным, прислала бы ему почитать ее. Просьба эта, писал он, продиктована отнюдь не скукой, заполняющей его жизнь. Совсем напротив, его вдруг затянуло в бурный водоворот дел, с которыми, говоря откровенно, он не может совладать, да еще тогда, когда ему следовало поосновательнее задуматься над собственной судьбой. Просто чудовищная нехватка времени. Да к тому же еще стократ горшее предчувствие, что он уже не хозяин своей судьбы, что он стал шестеренкой в огромной машине, неумолимо перемалывающей людей и время. Подумал, что фраза про шестеренку неумолимой машины наверняка рассмешит Марийку. И однако он ее не зачеркнул. Письмо, которое должно было помочь ему убежать от других мыслей, показалось вдруг бесполезным. Он понял, что никому никогда не сможет сказать правды, что обречен рассчитывать лишь на собственные силы. Он представил себе изумление Марийки, если бы в один прекрасный день она получила от него письмо, в котором прочитала бы, что в его жизни наступил такой момент, когда надо принимать самое важное решение. Он должен убить человека, в вине которого не убежден. Ему поручили быть исполнителем приговора, который не выносил и выносить который никто его не уполномочивал. Как она догадывается, право обвинять или оправдывать принадлежит кому-то другому. А он исполнитель. Обязан привести приговор в исполнение. Он сделает это, хотя и вопреки твердому убеждению, к которому пришел. Насколько же легче бывает делать выбор, когда есть уверенность, что тот, кого необходимо убить, невиновен, что он, к примеру, стал жертвой судебного оговора. А если таких доказательств нет и сомнения основываются единственно на отсутствии убедительных доказательств вины? Может, следовало бы выразиться проще: он должен убить человека, в вине которого не убежден, точно так же как не убежден в его невиновности. Кто в таких случаях берет на себя бремя ответственности? Какой покажется жизнь после того, как выполнишь подобное поручение?.. Ответа дожидаться не приходится. Эта бабенка из Брюсселя — он представил себе Марийку, читающую его письмо, — попросту сделает вид, что никаких писем не получала. Да, о такого рода сомнениях не следует никого оповещать. У нее, пожалуй, хватило бы ума и такта не задавать лишних вопросов. Впрочем, она бы обо всем догадалась. Ведь письмо дошло бы уже после смерти Властелина, а о ней в среде брюссельских заговорщиков будет достаточно разговоров. А быть может, если она полагает, что это всего лишь заурядное убийство из-за угла, она сочтет нужным предать гласности содержание письма человека, который считает себя ее дальним родственником, но к которому сама она никогда, по существу, доверия не испытывала? Такие дела бывают, как правило, с продолжением. Они не завершаются выстрелом в висок или погребением… Павел старательно порвал письмо. Подозвал официанта. Расплатился и спросил, где ближайшая аптека. Оказалось, на соседней улице. Толпа, с которой он смешался, напоминала о весенних гуляньях. Он нашел аптеку. Посмотрелся в зеркало подле витрины. Поправил галстук. В лице ни кровинки. Коснулся лба. Совсем холодный. И все-таки решил попросить жаропонижающее. Разговорился с молодой женщиной в белом халате. Та спросила, не простужен ли он; может, его знобит или у него болит горло? Сказал, что болит голова. — Что-нибудь найдем! — улыбнулась женщина. — Сейчас такая коварная пора. Еще рано доверять хорошей погоде. — Да, да! — ответил он. — Вечера, сударыня, бывают очень прохладные… — Она отвернулась в поисках лекарства. Уже когда брала деньги, взглянула в окно. — Смотрите-ка, — кивнула в сторону витрины, — это, кажется, император… — По мостовой проехало несколько всадников на белых лошадях. Павел подошел к самому стеклу. И тотчас же из-за угла вывернул открытый экипаж, запряженный четверкой. Прямой, как стрела, кучер в цилиндре. Спиной к нему адъютант, а напротив адъютанта — старик в сером пальто. Поднятая в приветствии рука. Всего на миг мелькнуло знакомое по портретам и фотографическим снимкам лицо с огромными седыми бакенбардами. — Он всегда здесь проезжает на обратном пути, — сказала женщина. — И вы только посмотрите, сударь, как он прямо держится… — Павел не обернулся. Он наблюдал, как редкие прохожие, поклонившись проезжавшему, вновь надевали на головы шляпы. — О чем вы задумались? — спросила женщина. Павел вернулся к прилавку. Забрал сдачу и лекарство. — Знаете, сударыня, — проговорил он, — я подумал, что это идеальное место для покушения… — Улыбка сбежала с лица женщины. Она смотрела на Павла во все глаза. — Разумеется, — добавил он, — если бы кому-нибудь втемяшилась в голову такая глупая идея… — Попрощался, она не ответила. Вышел на улицу. Осторожно прикрыл за собой дверь. Услышал, как в аптеке забренчал колокольчик. Обернулся. Женщина стояла на том же месте с окаменевшим лицом и смотрела прямо перед собой.

Прошло два дня. Павел не покидал гостиницы, ел купленные в соседней лавчонке булки, иногда фрукты. Целый день ему не давали покоя голоса с оживленной улицы. Он закрывал окно, но шум проникал в комнату. В полдень прислушивался к звону колоколов. И все время — разумеется, этого он себе и вообразить не мог — он старался успокоиться, усталость постепенно проходила, улетучивался страх, ибо так, пожалуй, следовало назвать то, что мучило его с момента отъезда из Кракова. Он валялся в гостиничном номере, а может, просто-напросто спал крепким сном без сновидений… Властелин работал в своем кабинете. Вскоре по приезде он сказал доктору, что в его путешествии было кое-что полезное. Доктор недоверчиво поморщился. Ибо пациент составил для себя план занятий, выделив наиболее срочное. Это был необычайно честолюбивый план, хотя и соразмерен с его силами, которых, как он полагал, должно хватить. Благоприятное воздействие на него оказали прежде всего беседы с друзьями, занявшие много времени. Осознание грозящей опасности, добавил он, а также тот факт, что ему придется лицом к лицу столкнуться со своими недругами, представляли собой мощный творческий импульс. Может, впрочем, просто перерыв в работе позволил привести в порядок мысли и разрозненные, бродившие в его голове идеи? Так что дел еще хватает. Жена сообщила доктору — он слышал их разговор из соседней комнаты, где играла дочка, — что вернулся он вроде бы успокоенным и даже температуры нет. Такое впечатление, будто у него прибавилось сил… Доктор в ответ молчал, а может, согласно кивал головой. С утра Властелин садился работать. В полдень, если была хорошая погода, ехал в город. Заходил на почту. Брал адресованную ему корреспонденцию. Потом недолго сидел на террасе кафе, где обычно собиралась стайка молодых польских художников, симпатизировавших ему, с ними он перебрасывался парой слов. В этот день он захватил пальто, но уже в пролетке положил его рядом с собой. Припекало. Обернувшись, заметил в окне виллы дочку. Снял шляпу и помахал ей. С удовольствием вдыхал теплый, пахнущий нежной, светлой зеленью воздух. Улочки, как всегда, почти пусты. Экипажей мало. Он попросил извозчика подождать около почты. Было лишь одно письмо, с Капри. Ответ от знакомых русских, которого он ждал с таким нетерпением. Всего несколько фраз. Любезное сообщение, что, к сожалению, они не могут воспользоваться предложением о сотрудничестве. Положение издаваемого ими журнала весьма неопределенно, потому им не хотелось связывать себя никакими обязательствами. Сунул письмо в карман. Подумал, что это отговорка, что в ответе явно слышны отголоски краковского процесса. Они откровенно предпочитают выждать до оглашения приговора по его делу. Тогда им не придется рисковать. Вот еще один ответ на клевету. И когда же все это кончится? Неужели эти русские в самом деле ничего не слышали о суде, о том, что он отмел все предъявленные ему обвинения, приперев своих прокуроров к стенке? Может, их смущало молчание парижских издателей, совсем недавно писавших о нем в обвинительном тоне, а теперь словно набравших в рот воды? А может, это всего лишь заурядная трусость? Вернулся к извозчику, велел ехать в кафе. Отер платком пот с висков. Движение здесь было оживленней. Площадь заставлена ларьками с фруктами. Подумалось, что хорошо бы купить фруктов для дома. К счастью, на прошлой неделе он получил перевод. Пока денег должно хватить. Он отпустил извозчика. Занял столик в тени. Художников еще не было. Он вытащил часы. Рано. Попросил кофе и газеты. Никак не мог сосредоточиться. Перечитал ответ-отписку с Капри, и письмо показалось ему оскорбительным. Он же подробно сам изложил им свое положение. Назвал все мотивы. Упомянул, что главным в сложившихся обстоятельствах считает свою научную работу. И прибавил, что переживает исключительный момент. Ближайшее будущее покажет, способен ли он сказать нечто важное о проблемах, объединяющих ныне людей прогресса. Со всей ответственностью он осознает, что его работа будет иметь большое общественное значение. Так что он рассчитывает на их добрую волю… Формальный ответ, который он перечитывал, походил на пощечину. Они даже словом не обмолвились о вопросах, которые ему представлялись столь существенными. Он ведь не просил у них сочувствия. Ждал только намека, что они понимают его положение и он, как прежде, может на них рассчитывать. Решил письмо жене не показывать. Здесь же его и уничтожить. Допил кофе. Группа молодых, бурно жестикулирующих мужчин ворвалась на террасу. Знакомые. Из актерской школы англичанина, недавно поселившегося во Флоренции и открывшего тут свою студию. Кое-что он о нем слышал. Художник и актер из знаменитого артистического семейства. Говорят, решил реформировать театр и сам себя называет революционером. Занятия, которые он вел, по отзывам, действительно были очень интересны. Для работы со студийцами он избрал «Гамлета». Те ему поклонялись и слушались беспрекословно. Он намерен создать совершенно особенный театр. Школу окружала атмосфера некоторой таинственности. Будь у Властелина время на удовольствия, он охотно побеседовал бы, обстоятельно и не спеша, с этим англичанином. Властелина интересовала его интерпретация классической драмы. А молодые люди уже заказывали вино. Судя по всему, у них был перерыв в занятиях. Один из них, выскочив на середину террасы, разыгрывал мимическую сценку. Небольшого роста, плечистый, с густой растрепанной шевелюрой, рыжей до красноты. Без пиджака, в свободной белой рубахе с отложным воротником. Он стоял довольно близко от Властелина. И тот мог его рассмотреть. Неподвижный взгляд, застывшее лицо. Ничего не выражающая маска. Даже удивления, которое так часто встречаешь у каменных изваяний. Кожа у юноши была очень светлая. Здешнее солнце не оставило на ней своих следов. Все его тело кричало о страстном желании бежать. Однако невидимые узы удерживали на месте. Он пытался освободиться от них. Сначала торопливо, думая, верно, что это ему легко удастся. Потом, с каждым мгновением стал слабеть. Движения делались все медленнее, а попытки избавиться от пут — все отчаяннее. Он не сдавался. Был очень сосредоточен, не хотел тратить попусту сил. Это в самом деле было потрясающее зрелище. К тому же происходило в полном молчании. Хозяин кафе и официанты собрались у входа. Лишь с торговой площади доносился приглушенный шум. Несколько прохожих остановились, наблюдали за сценой. А юноша с каждым движением угасал. Он почти падал на колени и тут же вновь поднимался. И опять бросался в — схватку. Наконец поник, коснулся руками пола и замер. Вдруг расхохотался, выпрямился и подскочил к столику. Взяв протянутую бутылку, стал пить прямо из горлышка. Кто-то зааплодировал. Захлопали и другие. Терраса, минуту назад погруженная в тишину, пробудилась. Смех, крики молодых актеров, возгласы официантов. Властелин подумал: должно быть, у рыжего огромный талант. Если у англичанина все ученики такие, школа его, безусловно, добьется незаурядных успехов. Солнце передвинулось над крышами. Залило половину стола. Согревало руки, лежавшие на газетах. Он прикрыл глаза. Когда снова открыл, то заметил, что рядом кто-то стоит. Сначала увидел тень. Затем всю фигуру. Молодой мужчина в темном костюме. Стоит в двух шагах и пристально его разглядывает. Лицо его показалось Властелину знакомым. Только он никак не мог вспомнить, кто это. Наверное, из местных. Художник из компании, с которой он тут встречается. Мужчина отошел. Сел за столик у стены. Кивнул официанту. И больше уже не смотрел в его сторону. Властелин собрался уходить. Сначала заглянет на площадь, купит фруктов и поищет извозчика. Он приготовил деньги, чтобы расплатиться за кофе. И тут увидел знакомого писателя из Варшавы, совершавшего весеннее паломничество в Италию. Рядом вышагивали его супруга в огромной, изысканно разукрашенной шляпе и под раскрытым зонтиком. Он поднялся, обрадовавшись нечаянной встрече. Те его тоже заметили. Остановились в растерянности. — Как я рад, пан Владислав! — Он подошел, протягивая руку. — Я не знал о вашем приезде… — Дама подала ему руку. Писатель растягивал в улыбку узкие губы, теребил свою бородку. — Мы только вчера приехали, — сказал он. — На несколько дней. Решили в Рим, а потом на юг… — Моя жена будет рада… — говорил Властелин, ведя их к столику. — Я опасаюсь, видите ли, — сказала супруга писателя, складывая зонтик, — что у нас не будет времени навестить вас… — Разве что на обратном пути… — добавил муж. — Я дал себе слово на этот раз только отдыхать, вы же знаете, как у нас бывает. Вечно какие-то обязательства висят. Одним словом, и здесь работаешь. Сил нет, как не люблю работать в гостиницах. А как быть? Отговорками не отделаешься… — Властелин постепенно стал понимать, почему они так ведут себя. — Мы должны были встретиться в этом кафе с одним молодым человеком, — мямлила дама, избегая смотреть ему в глаза. — Муж ему писал. Какой-то художник. Лентяй, наверное, я слышала, все они тут только пьют вино или устраивают скандалы. — Я об этом ничего не слышал, — ответил Властелин. — Думаю, это злые сплетни. — Не знаете вы этих ничтожеств, — как отрезала она. Подошел официант. — Мне, — обратилась она к мужу, — ничего не заказывай. Я предпочла бы вернуться в гостиницу. Такая жара с самого утра. Раз уж сей юноша не соизволил явиться… — Писатель посмотрел на часы. — Но, дорогая, — пробормотал он, — есть еще время… — Он спрятал часы в кармашек. — Ну а что у вас? — И он тоже старался отводить взгляд. — Работаю… — ответил Властелин. — Вроде бы стало поспокойнее… — Да, да… — закивал писатель. — А здоровье? Я слыхал, в Варшаве в последнее время вы как будто чувствовали себя не лучшим образом… — В самом деле. — Он улыбнулся. — Это правда. Чувствовал я себя прескверно… — Какие ужасные перепады погоды! — вздохнула дама. — Следующую зиму мы проведем на юге. — Ох, это еще совсем не наверняка! — запротестовал муж. — Не люблю строить дальних планов. Кто может предвидеть, что будет с нами через год… — Это верно! — вздохнула супруга, щурясь. Недовольное выражение не сходило с ее лица. Зрелище было жалкое и смешное. Писатель нервно поглаживал свою аккуратно подстриженную бородку. Он не скрывал озабоченности. Если бы не жена, он, может, держался бы более по-человечески, а тут боялся выйти из навязанной ему роли. Было видно, что ему стыдно. — В Варшаве, пан Станислав, — осторожно начал он, — теперь неспокойно. Обстановка то и дело накаляется, и полная беспомощность при попытках ослабить напряженность… — Видите ли, а может, и не нужно к этому стремиться? — перебил его Властелин. — Мы, по крайней мере, не должны на это рассчитывать… — Вот то-то и оно! — Дама комкала снятую с руки перчатку. — Вы, похоже, надеетесь на землетрясения… — Только они, милостивая государыня, и способны вызвать что-нибудь действительно для нас значительное… — совершенно спокойно возразил он. — Слова́! — не сдавалась дама. — Стало быть, опять нам, как всегда, лезть на рожон… — Ну что за выражение! — вмешался муж. — Тебе не нравится? — Она строго взглянула на опешившего супруга. — А я полагаю, оно наилучшим образом подходит к нашему положению. А вы, — отвернулась она от мужа, — вы не думаете, что нам, скорее, нужно надеяться на то, что забурлит Европа? Не достаточно ли мы настрадались после каждого нашего самодеятельного порыва? И неужели это должно повторяться вечно?.. — Властелин улыбнулся. По-видимому, это достаточно распространенный в кругах, где она вращается, способ судить о будущем, подумал он. Муж казался умнее. Внезапно его осенило, что продолжать разговор ни к чему. Никакого толку от него не будет. На счастье, к столику подходил тот самый художник, которого они поджидали. — Вы же нисколько не опоздали, пан Стефан! — успокаивал его писатель. — Всем бы такими пунктуальными быть… — Художник склонил голову. Он заметно обрадован встречей. На террасе собрались его друзья, которые с любопытством поглядывали в их сторону. Самоуверенная супруга маэстро рассказывала о жизни варшавских художников и о том, что делает тамошнее общество, дабы облегчить их долю. — Так вот, сударь мой, мы намерены, — продолжала она своим вечно сердитым голосом, — назначать стипендии некоторым нашим хорошо себя зарекомендовавшим молодым людям. Есть среди них и художники. В том числе и те, кто учится за границей… — Это великолепная мысль! — воскликнул художник. — Минуточку! — Она не позволила прервать себя. — Пока это всего лишь планы, милостивый государь. Быть может, что-нибудь реальное и получится. Но это дело будущего. Разумеется, прежде всего нам необходимо собрать полные справки о кандидатах. Мы с мужем состоим в комитете, который будет принимать решение по этим вопросам… — Я вручаю свою судьбу в ваши руки! — восторженно заверил ее художник. — Воспользовавшись нашей поездкой в Италию, — не переставая морщиться, продолжала витийствовать дама, — нас попросили в предварительном порядке кое-что выяснить. Во Флоренции как будто бы живет довольно большая группа польских художников… — Некоторые имена мы уже знаем, — вставил свое слово муж. — Это, понятно, неполные сведения. Мы хотели бы просить у вас помощи… — Я, разумеется, готов! — ответил художник. — Прежде всего нам, вероятно, следовало бы осмотреть мастерские?.. — спросила дама. — С этим, видите ли, — художник был явно сконфужен, — будут известные сложности… — Какие еще? — удивилась дама. — У многих здесь просто нет своих мастерских, — ответил художник. — Нет средств снять мастерскую… — Ах так! — Дама помрачнела. — Как же, однако, вы работаете?.. — По-разному, — улыбнулся художник. — В галереях, в чьих-нибудь студиях, где нас приютят. Или просто на свежем воздухе… — Ну да! — Она поморщилась. — Это и для здоровья полезно… — По-видимому, она пошутила. Художник стиснул зубы… Властелину сделалось его жаль. Он перестал наблюдать за болтливой супругой писателя, за самим писателем, даже за художником, который все меньше понимал, что же тут происходит. Бросил взгляд на столик у стены. Мужчина в темном костюме опять упорно изучал его. И он снова подумал, что все-таки где-то он уже видел это лицо. Решил потом поинтересоваться у друзей художника, не знают ли они этого человека. На итальянца он не был похож. Властелин услышал, как писатель предложил молодому собеседнику не чинясь прийти к ним в гостиницу со своими работами. И пусть так же поступят другие, те, кто, по его мнению, заслуживает варшавской стипендии. — Но одно я должен сказать уже сейчас, пан Стефан! — Он говорил серьезно, даже напыщенно. — Это, разумеется, будет предварительное ознакомление. Мы ничего определенного вам обещать не можем. Распределением фондов, как вы, конечно же, догадываетесь, занимается комитет, которому мы передадим наши соображения. Я надеюсь, что вслед за нами во Флоренцию приедет кто-нибудь, лучше нас разбирающийся в этой материи. Ни моя жена, ни сам я ведь не являемся компетентными критиками в данной области. Понадобятся профессиональные оценки… — Художник покорно кивал. Его восторг стал проходить. — Это не самый лучший выход, дорогой мой, — вздохнула дама. — Как ты себе все это представляешь в условиях гостиницы?.. — Ох! — Писатель махнул рукой. — Как-нибудь устроим. Можно установить очередность и время визитов… — Что поделаешь! — Она поправила выбившиеся из-под шляпы волосы. — Для нас, — прибавила она, — долг выше удобств… — И тогда Властелин встал. Сказал, что, к сожалению, ему пора. Жена будет беспокоиться. — Жаль… — пробормотал писатель. И столько было наигранного сожаления в его тоне, что Властелин усмехнулся. — Надеюсь, пан Станислав, мы увидимся, когда вы поедете обратно… — Дама молча протянула ему руку. — Вы сами видите! — оправдывался писатель. — У нас почти нет времени для себя… — А дама, он слышал, что-то зашептала. Художники приветствовали его радостными возгласами. Приглашали посидеть с ними. — И что же, пан Станислав? — накинулись они на него. — Что маэстро привез нам из Варшавы?.. — Обещают какие-то стипендии. Хотя я опасаюсь, — продолжал он, — что все кончится болтовней… — И сразу пожалел о сказанном, заметив их расстроенные физиономии. — Ну, не отчаивайтесь же, ради Бога! — прибавил он. — А вдруг и вправду из этого что-нибудь да выйдет. — Слова его утонули в громких восклицаниях. Он извинился перед ними, сказал, что неважно себя чувствует и хочет ехать домой. — Может, извозчика позвать? — Я сам с этим управлюсь! — отказался он. Прощаясь, поинтересовался, не знают ли они мужчину, того, что сидит за столиком у стены. — Он из Варшавы. — Все посмотрели в указанном направлении. — Приехал несколько дней назад. Кажется, в Рим едет. Гувернером… — Мне показалось, — заметил он, — я его видел где-то… — На площади он купил кулек фруктов. Остановил извозчика и поехал домой. Солнце уже сильно припекало. Небо, утром голубое, вылиняло. Ни облачка. Подумал, что зря брал с собой пальто. Оно пригодилось бы в дождь, а ведь день обещал быть ясным. Побаливала голова. Надо ли, размышлял он, рассказывать жене о встрече в кафе? Пришлось бы описывать, как они поздоровались и вообще вели себя во время разговора. Сколько оскорбительного молчания уместилось между пустыми фразами, которые они соблаговолили изречь. Как и о письме, он решил вовсе не говорить об этом. Не хотел расстраивать жену. Она верила, что краковский приговор раз и навсегда позволит им позабыть об их несчастье. Но этого не случилось. Она предвидела, что худшее впереди. Что с того, утверждала она, что своим поведением на процессе он обстоятельно доказал свою невиновность и все обвинения рухнули. Самое главное — приговор… Он отвечал, что для него все это — безвозвратно ушедшее прошлое. Сейчас важна работа, и все свои силы он намерен отдать именно ей. Жена читала его дневник. Сказала, что, без сомнения, это будет одно из самых значительных его произведений, со страниц дневника он ведет разговор с потомками. И произойдет это после того, как все тайны и интриги, которыми с такой жестокостью его душили, будут раскрыты. И, скорее всего, случится это уже на свободной их родине. Она поспешила добавить, что, по ее мнению, это не столь уж далекое будущее. Он пытался понять, что́ поддерживает ее надежды. Сам он хорошо знал, как неимоверно сложно что-либо предугадать и как хилы бывают основания, на которых подобные расчеты строятся. Порой вера, не подкрепленная логическими построениями, подсказывает куда более отвечающие истине картины будущего. Все наши стремления, думал он, щурясь на ослепительном солнце, направлены на то, чтобы рассеять тьму, но тьма эта и так бездонна. Может, только после того, как перейдешь границу между жизнью и смертью, то, что казалось до сих пор тьмой, ослепительно засверкает? Стоит разобраться, куда ведет такое утверждение. Не случится ли так, что почва, на которую мы вступаем, уйдет из-под ног, и человек погрузится в бездонное отчаяние? Нужно, думал он, настойчиво искать следы тех, кто на этот путь уже вступил до нас. Они же запечатлели свои мечты и свои тревоги. Подтвердили истинность веры, которая вела их туда. Все дело в том, чтобы такое усилие не было лишь потребностью отдельного человека, но чтобы оно связывало надежды отдельного человека с судьбой сообщества, его породившего. Он всегда оставался верен этому принципу. И если существует награда для тех, кто ищет правду, — с нарастающей в душе радостью подумал он, — она должна найти его в конце пути точно так же, как неотвратимая кара находит тех, которые в общей правде не находят собственной цели… Пролетка уже какое-то время стояла на одном месте. — Эй, сударь! — извозчик повернулся к пассажиру. — Мы уже приехали!.. — Он открыл глаза. Узнал сползающие с белой стены сада зеленые плети винограда. — Разморило вас, верно? — извозчик улыбнулся. — Я теперь тоже частенько дремлю на козлах.

Огромные мужские торсы. Откуда-то из темноты выступали отдельные части тела. Плечи, грудь. Напрягшиеся мышцы. Повторяющийся мотив на всех полотнах, прислоненных к стенам. Художник объясняет, что это опыты со светом. Человеческое тело изменяется при малейшем изменении освещения. Разумеется, дело во внешнем отражении, причина и в переменах, происходящих в самой материи. Изменяется тело и под воздействием тепла. Нужно обладать очень тонким чувством цвета, чтобы подмечать подобные мелочи. Существует огромное множество переходных тонов между телом здорового человека и неподвижностью трупа. — А может, тебе это нравится? — Он смеется. Вина он не пьет. Будет работать всю ночь. Днем немножечко рисует модели. А ночью отрабатывает детали. Поэтому, наверное, и фон этих картин темный, своего рода подробность ночи: интенсивная чернота, а может, еще что-нибудь — гранат, смешанный с красным, которое старается пробиться сквозь смолистую оболочку. — Ты прав, тут ничего не должно нравиться. Таков замысел. Эти картины должны вызывать совершенно иные чувства. Есть ли что-нибудь, что ценится выше материальной формы? — Он поморщился. — И говорить нечего. Завтра прихвачу свои старые пейзажи, которые сегодня никому бы не показал, и попрусь в гостиницу хвалиться перед варшавским маэстро и его умопомрачительной половиной. Строить из себя идиота. Они же на эти картины и не взглянули бы. Ну подумай, разве можно что-нибудь подобное повесить на добропорядочной выставке, которую посещают завсегдатаи салонов и благодетели, раздающие стипендии нищим художникам? И все-таки лучше погибать тут с голоду, чем там, в Варшаве, задыхаться в затхлой атмосфере… — Павел чувствовал, что пьян. Не перебивал художника. Днем, после ухода Властелина из кафе, Павел пересел к молодым людям, обсуждавшим приезд варшавского маэстро. Они ломали голову, где бы достать приличную одежду, ибо в повседневном одеянии портье не впустит их в гостиницу, в которой изволила остановиться достойная пара. Накануне утром, решив пройтись, он первым делом заглянул в кафе. Сказал, что едет в Рим, где его ждет место гувернера. У него есть несколько дней, и он задержится во Флоренции. Они выслушали его объяснения без особого интереса. Жили своей жизнью. Днем, когда жара выгнала всех с террасы кафе, Павел отправился на окраину. Пригляделся к дому и саду Властелина. Улочка безлюдная. Деревянные ставни на окнах домов, мимо которых он проходил, закрыты. В саду, примыкающем к вилле, работал какой-то пожилой мужчина в широкополой белой шляпе. Павел внимательно осмотрел эту часть улочки. Решил, что на следующий день изучит ее основательнее. Надо запомнить расположение садов, оград, где и как можно будет пройти. Судя по всему, отметил Павел, в районе этом жили люди не слишком богатые. Но и следов нужды не чувствуется. Вилла почему-то казалась вымершей. Он несколько раз прошел мимо нее. Окна и двери закрыты. Может, подумал Павел, с другой стороны, обращенной в глубину сада, окна и открыты. Именно там, на втором этаже, где он работает. Похоже, это точно совпадает с планом расположения комнат, который в Кракове перед отъездом вручил ему Вроньский. Вечером он навестил художника, нового знакомого из кафе, тот жил в центре города неподалеку от Понте Веккио — моста Ювелиров. Павел не ужинал и выпил слишком много вина. Может, поэтому картины, прислоненные к стенам, ему не понравились. Эти формы, подумал он, обесчеловечивают модель. Он слушал художника и перебирал в памяти события уходящего дня. Удивительнее всего было то, что он увидел в кафе Властелина. Тот сидел, уткнувшись в газету. То ли читал, то ли просто просматривал. Когда поднял голову, Павел подумал, что это не он. Павел хорошо запомнил того человека в Кракове. Успел внимательно его рассмотреть. Перед судебным заседанием. Властелин стоял в глубине залы против окна. Но то было другое лицо. Павла поразила происшедшая перемена. Ошеломленный, он не спускал с него глаз. — А как в Варшаве? — спросил художник. — Я, собственно, мало что могу тебе рассказать, — ответил Павел. — Последний год я провел в деревне. Поганая профессия. Воспитывать и учить чужих детей. Видишь ли, у меня на руках большая семья. В таких обстоятельствах трудно думать только о себе. — Говорят о забастовках, — продолжал художник, — о новых акциях социалистов. Что-то ведь происходит… — Это верно… — согласился Павел. — Но что я могу знать об этом, если сижу в деревне в обществе людей, которые больше всего любят вспоминать о том, что было в минувшем столетии… — Художник задумался. И не заметил, как в руках оказался лист бумаги и он, склонившись над столом, рисует. — Ты что не пьешь? — спросил он, не поднимая головы. От лампы, стоявшей на столе, косо падал сноп света. — Спасибо, с меня хватит, — ответил Павел. — Может, и сейчас все кончится болтовней, как у нас это частенько случается… — Почему ты так думаешь? — спросил художник. — Не знаю… — Павел следил за стремительными движениями его руки. — Я не люблю говорить об этом. Каждый из нас живет с чувством без вины виноватого. Ты никогда не замечал этого за собой?.. Художник посмотрел на него. — Что за вина такая? — удивился он. — Да именно без вины, — докончил Павел. Он подумал, что похож на человека, который перепил и пытается рассуждать на философские темы. Хотя это было не так. Он чувствовал, что устал, это правда, но отлично владел собой. И его развеселил изучающий взгляд художника. — Я частенько думаю, — улыбнулся он, — что именно на мне лежит ответственность за тот факт, что мы уже сто лет живем в неволе и я своими действиями способствовал ее ужесточению. Я спрашиваю себя: не приобрел ли я свойства раба, не есть ли то, что я делаю и даже думаю, результат порабощения моего ума? У тебя действительно никогда не бывает такого чувства?.. — Нет… — ответил художник и снова занялся рисунком. — Тебе можно позавидовать! — Павел вздохнул. — Ты в самом деле счастливый человек. А может, это только иллюзия? Вы ведь живете вдали от происходящего. — Бывает, даль, как ты выражаешься, — ответил художник, — помогает увидеть лучше… — Ну!.. — сокрушенно покачал головой Павел. — Может, таковы законы художественной перспективы. Я же в этом не очень уверен. Хотя, разумеется, если бы выяснилось, что надо что-то делать, — он оживился, — я не стал бы уклоняться от работы, это уж точно… — Ты это хорошо сказал… — Художник взял кусок угля. — Да чего ты, черт возьми, не пьешь? Мне-то ночью работать. Ты, я полагаю, самостоятельно доберешься до гостиницы… — Наверняка! — подтвердил Павел. — Не бойся… — У тебя есть знакомые во Флоренции? — Нет… — Он заметил огонек любопытства в глазах художника. — А что? — Мне показалось, — продолжал тот, — кое-кого ты тут знаешь… — Кто же это такой? — Он старался выдержать естественный тон, чтобы скрыть вдруг охватившую его тревогу. — Человек, к которому ты приглядывался сегодня на террасе… — не отрывая глаз от бумаги, цедил художник. — Я смотрел на психа, исполнявшего мимический танец. — Павел взял стакан. — Но я его не знаю… — Один англичанин, — начал художник, — открыл здесь театральную школу. Сидевшие на террасе — как раз его студийцы. Только я не их имел в виду… — Никого больше я не заметил… — проговорил Павел, поднося стакан ко рту. — Прекрасно! — пробормотал художник. — Мне казалось, дело обстоит иначе… — Павел посмотрел на часы. Было около двенадцати. Ему хотелось спросить художника, откуда у него такие подозрения, но он побоялся, что только разожжет его любопытство. Лучше встать и попрощаться. — Хочешь бежать? Посиди еще, — стал упрашивать художник. — Тут спать ложатся поздно… — Павел подошел к столу. — Мне пора! — сказал он. — До завтра… — Павел заметил, что рисунок, над которым трудился художник, был его портрет… — А это что? — Он и не подумал, что тот рисовал его во время разговора. — Ты не подаришь мне?.. — Художник, положив руку на рисунок, возразил: — Ох, нет! Это прескверный набросок… — Напротив, — настаивал Павел. — Мне было бы приятно получить от тебя такой подарок… — Художник встал. Протянул руку на прощание. — Нет, брат! — сказал он. — Рисунок я оставлю себе. Мне тоже хотелось бы сохранить что-нибудь на память о нашей встрече… — Павел понял, что надо любой ценой забрать у него портрет. Здесь его оставлять нельзя. — Ну и упрямец ты, — буркнул он. — До завтра… — Художник постоял в дверях. Боялся, что гость в темноте не разглядит ступенек. Уже внизу Павел услышал, как художник запирает дверь на ключ. На улице он окунулся в холодный, пахнущий рекой воздух. Он шел к мосту. Подумал, что рисунок заберет завтра. Даже если для этого придется взломать квартиру. Его встревожили вопросы художника. Он как будто догадывался, что Павел ищет Властелина. Почему это ему втемяшилось?.. Ночь была безоблачной. Светила огромная луна. В конце улочки, по которой шел, Павел увидел очертания знаменитого моста. Луна, свет которой падал на стены домов, навевала мысли о серебре, не о золоте…

События, размышляет спустя годы некто, воссоздающий эту историю по крохотным подробностям (письма, газеты, фотографии, карты, услышанные рассказы — вот что составляет такие подробности), события могут и не выходить за рамки правдоподобия. Никаких изменений, по крайней мере существенных, не претерпел город, в котором Властелин умер и где его похоронили. Интересно, размышляет, вспоминая свое посещение Флоренции, некто, идя через много лет по его следу, — интересно, тот посланник смерти когда-нибудь потом, после своего отъезда из Флоренции и после смерти человека, которого ему предстояло лишить жизни, брал в руки дневник Властелина, ведь тот вел его до самой кончины на вилле по улице Поджио Империале? Есть две возможности, думает некто. Первая состоит в том, что дело Властелина вообще для него не существовало. Вторая — в том, что от этого дела он так никогда и не освободился. В том, втором случае он должен читать все, что касалось Властелина. А стало быть, и его произведения. Что он вынес из дневника, где тот раскрывает всю свою душу? Укрепился ли в убеждении, что тогда, во Флоренции, он поступил правильно? Поверил ли в его невиновность? Вот почему дело это столь сложно. И вот почему в каждой приведенной фразе таится след чьей-то лжи. Спустя много лет, раздумывает некто, как представляется, понять все проще. Но в таком предположении тоже есть фальшь. Можно представить разговор Властелина с посланником смерти. И это не выйдет за пределы правдоподобия. Властелин, естественно, не догадывается, кто тот мужчина и какова истинная цель его приезда. Это их вторая встреча во Флоренции. Они сидят в том же кафе. Властелин условился встретиться здесь с доктором. Но пройдет еще много времени, прежде чем тот придет. Незнакомец, заметив, что Властелин держит варшавскую газету, просит позволения присесть за его столик. Представляется. Делает вид, что громко произнесенную фамилию слышит впервые. Говорит, что всего несколько дней как уехал из Варшавы, но уже исстрадался без вестей оттуда. Спрашивает, можно ли посмотреть газету. Властелин отвечает, что вряд ли он найдет в ней что-то достойное внимания. Если он действительно хочет узнать последние новости, пусть попросит официанта принести французские газеты. И они, правда, приходят с некоторым опозданием, зато не с таким большим. И в самом деле, газета, которую он протягивает молодому человеку, десятидневной давности. — Лично я, — улыбается он, — охотнее всего читаю объявления. Это единственный источник правды о том, что у нас происходит. Ни о чем не надо догадываться, ничего не надо вычитывать между строк. — Вы правы! — Молодой человек возвращает газету. — Тут еще очевиднее убожество нашей жизни. Вы постоянно живете во Флоренции? — Да, — отвечает Властелин. — Здоровье… У меня сложилось впечатление, что вчера вы наблюдали за мной, — добавляет он. — Я кого-нибудь вам напоминаю?.. — Молодой человек улыбается. — Интуиция… — отвечает он. — Я угадал в вас соотечественника. Здесь я познакомился с художниками. Может, вы тоже художник? — Властелин отрицательно качает головой. У него нет желания рассказывать незнакомцу, чем он занимается. Приезжий заинтересовал его. И сейчас ему опять кажется, что где-то он с ним уже встречался. — Это, знаете ли, забавно, — говорит он, — но я тоже присматривался к вам вчера… — Ах так! — удивляется тот. — Мне показалось, я где-то видел вас… — Маловероятно! — отвечает молодой человек. — В Варшаве я жил недолго. Я с восточных окраин. Гувернер. Теперь вот нашел место в Риме. Это, согласитесь, лучше, чем сидеть в деревне подо Львовом… — При условии, если вы с толком используете свое пребывание тут, — говорит Властелин. — У вас, я полагаю, будет время для себя… — К сожалению… — слышит в ответ. — Я не знаю планов моих работодателей. Но надеюсь, поездка моя окажется интересной… — Властелин тянется к часам. Удивляется, отчего доктор, с которым они условились, не идет. Однако время есть. Спрашивает, что его новый знакомый уже успел повидать во Флоренции… Будь у него побольше сил — а он сегодня чувствует себя не наилучшим образом, с удовольствием не выходил бы из дому, к сожалению, нельзя было отменить назначенного раньше свидания с доктором, тот собирался забрать в клинику на обследование, — он бы посоветовал молодому человеку, как распорядиться временем, дабы посмотреть все, что достойно особого внимания в этом городе. — В вашем возрасте, — он улыбается, — у меня не было возможности поглядеть мир. Но я всегда верил, что в будущем мне это удастся… — Это правда, он так и думал. Когда появились первые признаки болезни, доктора время от времени упоминали о благотворных свойствах юга. И в горячечном бреду он проделывал эти путешествия. Из Варшавы он выезжал совсем недалеко, туда, где был и лес, и песок. Лечился, а во время долгих прогулок они с женой толковали на серьезные темы. Обсуждали многообразие форм развития действительности. О пути, который прокладывался мечтой и который чаще всего отклонялся от того, что диктовалось историческими закономерностями, и, хотя путь этот так мил был их сердцу, он открывал перед ними лишь миражи грядущего величия. И о том они говорили, что национальные и социальные цели можно достичь лишь постепенно, добиваясь превосходства над поработителями во всех сферах жизни. Ставит ли перед собой подобные вопросы этот гувернер? — думал Властелин, приглядываясь к молодому человеку. Ему казалось, теперь не многие — не то что во времена его молодости — живут мыслью о будущем. Живут одним днем, предаваясь одурманивающему ожиданию событий, которые заставят их поступать и думать по-иному. Это самый страшный результат многолетнего отупляющего рабства, какого можно было ожидать. Не бунт — равнодушие. Не потребность борьбы, а желание хорошо устроиться в раз дарованной жизни. — Я бы мог вам сказать, — отозвался он, помолчав, — что сегодня, мне кажется, важнее познать собственную натуру, чем мир… — Он заметил в глазах незнакомца любопытство. — Это действительно так… — добавил он. — Но понимаешь это лишь с годами… — Человек, сидевший напротив и пристально рассматривавший его, тем временем думал о сведениях, которыми располагает полиция в Варшаве. Властелин и теперь не отрицал этого факта. Он его подтвердил. В ту пору он был молод и неопытен. За это его нельзя винить сегодня. Судя по всему, тогда из-за него никто не пострадал. Ему хотелось пусть хоть в мелочах, но запутать своих преследователей. Может, это был решающий момент в его жизни? Если он действительно потом совершил преступление, в котором его обвиняют, связь между тем старым фактом и нынешними событиями очевидна. Существует много способов не дать человеку, попавшемуся однажды в полицейские сети, выбраться из них. Если то, в чем его обвиняли на процессе в Кракове и еще раньше, на суде, приговорившем к смерти, оказалось бы неправдой, можно было бы признать, что первое следствие наложило отпечаток на всю его последующую жизнь. Как предостережение, как угрызение совести или страх перед историей. — В этом, кстати, тоже нельзя быть полностью уверенным… — вздыхает Властелин. — В чем? — спрашивает собеседник. Тон его становится резким, раздраженным. — В том, сударь мой, что человек когда-нибудь познает самого себя… — У вас есть основания так думать? — Молодой человек оставил свой прежний беззаботный тон. Властелин замечает перемену. Только не понимает причин. И его охватывает безотчетное беспокойство. Незнакомец по-прежнему в упор разглядывает его. — У кого их нет? — отвечает он. — Вы уверены, что вам понятны все мотивы, руководящие вашими поступками? Всегда и при всех обстоятельствах?.. — Он жалеет, что втянулся в этот разговор. Надо было молча дать нахалу газету. К счастью, появляется доктор. Молодой человек встает, прощается. Говорит, что, вероятно, они еще вернутся к прерванному разговору, ибо он считает его важным. И удаляется. — Не сердись, пан Станислав! — извиняется доктор. — Я немного опоздал. А вы, сударь, сдается мне, не скучали… — Напротив! — Властелин пожимает плечами. — Подсел ко мне этот молодой человек. Даже не понял, чего он хотел? Я с такими не умею разговаривать. Выпьете кофе, доктор? — Доктор достает часы. — Я бы с удовольствием выпил, — говорит он, — да нам пора быть в клинике… Кстати, нас ждет извозчик, на котором я приехал. — Павел видит, как Властелин и доктор спускаются с террасы, садятся в пролетку, уезжают. Он сидит на солнцепеке. Нет сил передвинуться туда, куда солнце пока не достает. Неподвижность, думает Павел. Так лучше всего можно определить это состояние. А полчаса назад он пришел в себя, завидя Властелина. Это было опасно, но он не мог побороть желания заговорить с ним. Что даст такой разговор? Конечно, он не надеялся, что Властелин начнет рассказывать о себе. Вчера, вернувшись в гостиницу от художника, с которым познакомился здесь же, на террасе, Павел до утра не сомкнул глаз. Лежа в постели, он перебрал все существующие возможности. И пришел к выводу, что лучше всего привести приговор в исполнение — да, он уже привык к такому определению, хотя это следовало бы назвать гораздо проще, — на улице, перед домом Властелина. Вне всякого сомнения, это самое подходящее место. Оттуда можно легко ускользнуть до того, как на звуки выстрела люди выбегут на улицу. Он уже начал привыкать к этой мысли. И обдумывал детали, словно не сам был исполнителем, а кто-то другой. И опять — шум на улице предвещал скорый рассвет, движение становилось все оживленнее, торопливые шаги прохожих, стук колес экипажей — один и тот же вопрос вставал перед ним. Если они ошибаются, а правы те, кто выступает в его защиту? — думал он. Властелин никого не выдал. По крайней мере никто не мог назвать фамилии человека, пострадавшего из-за него. Никто не заявил о своем желании подтвердить показаниями его вину. Когда Павел стрелял в Эрлиха, он чувствовал себя человеком, творящим правосудие от имени людей, которых Эрлих засадил в тюрьму, которым он предъявлял обвинения, обрекая на смерть, на ссылку или каторгу. Для своих начальников Эрлих был невиновен. И потому они вправе были говорить, что Павел убил невиновного. И они это бы утверждали, попадись он в их руки. Ощущал ли он тогда беспокойство? Нет, он только думал, как выполнить дело с наименьшим риском… Он старался забыть об Эрлихе. И снова призывал на помощь доводы против Властелина. Это слабость, думал Павел, лежа с открытыми глазами и наблюдая, как комнату затопляет серость пробуждающегося утра. Надо не думать, надо заснуть… Но память подсовывала новые вопросы. Ему сказали чересчур много, дав понять, что выбор пал на него, поскольку он пользуется их полным доверием. По дороге во Флоренцию он постоянно твердил себе, что их ошибки не смогут бросить вину на него. Он же всего лишь исполнитель. А разве человек, мучительно размышлял он, может согласиться играть такую роль? Да, если он наемный убийца… Это единственное исключение. Если же он руководствуется верой в какую-нибудь высокую цель, он на себя берет часть вины. Что бы ни думал Вроньский или те, кто ждет известий о смерти Властелина. Стало быть, это укоры совести? Она пробуждается, когда надо принять решение, пойдя против себя, против других, против своей веры. Может, все-таки это не значит пойти против себя, попросту человек, которому выпало такое, защищает в себе человека? — Мы живем в такое время, — неожиданно вспомнил он слова Серпа, сказанные задолго до ликвидации Эрлиха, — мы живем в такое время, когда слишком много рассуждают о человечности. И каждый, дорогой мой, имеет в виду что-то свое. Считается, что только добродетели, а не грехи, составляют существо человечности. В действительности куда чаще бывает не так. Тебе это кажется святотатством. Лучше поскорее избавиться от иллюзий, Белый. Заруби это себе на носу. Прогресс не достигается одной добродетелью. О том, хорошо ли то, что мы делаем, или плохо, в каждом конкретном случае решают обстоятельства, в которых мы оказываемся, а не мы сами, даже если бы нам хотелось, чтобы все было наоборот. И лишь некая сумма всего позволяет говорить о нравственности. Можешь быть уверен, эти приговоры вынесут за нас другие. — Лучше уж не полагаться на такие приговоры. Это слишком просто, думал Павел. Почему-то всегда хочется получить отпущение грехов… Он пролепетал что-то в этом роде, но Серп отмахнулся. Он не любил таких разговоров. Спросил, приходили ли сегодня к нему люди с завода… Где-то недалеко ударили колокола. Павел открыл глаза. Допил остатки прохладительного напитка. Вспомнил, что художник говорил ему третьего дня о предстоящем визите к известному писателю. Оттого, наверное, на террасе до сих пор пусто. Только двое пожилых итальянцев играли в карты. Он отправился к центру города. Узкие улочки пропахли жареными оливками. На протянутых между окнами веревках раскачивалось над головой выстиранное белье. Он пересек площадь, где продавали фрукты, затем еще одну, где расставили лотки торговцы старым платьем. Он не замечал ни оживления, ни спешки, в которой те стремились делать все, за что брались. Даже их крикливых голосов и чрезмерной жестикуляции. Он осознал: то, что должно случиться, случится сегодня вечером. Если Властелин выйдет из дому. Он прошел по площади с галереей. Копии известных памятников. Потом соборная площадь… В гостинице он бегом поднялся на второй этаж. Достал из чемодана оружие. Запер дверь и опять бегом спустился вниз. Дремавший за стойкой портье пытался что-то растолковать ему сначала по-итальянски, затем по-немецки. Павел догадался, что к нему заходил какой-то молодой человек. И что он придет еще, вечером. Наверное, художник. Он вроде бы предлагал вместе пообедать… А тем временем обследование Властелина близилось к концу. Профессор, в кабинете которого велась беседа, не скрывая озабоченности, сказал доктору, что у больного, по его наблюдениям, сердце работает хуже. — Вы, — обращается он к больному, — судя по всему, ведете слишком беспокойную жизнь. Не в моих правилах вмешиваться в привычки своих пациентов. И все-таки иногда мне приходится это делать. Мой коллега, — он указывает на молчащего доктора, который поглощен разглядыванием собственных пальцев, — рассказывал, что вы занимаетесь научной работой. У меня такое впечатление, что в состоянии вашего здоровья, к сожалению, видимых изменений к лучшему не произошло. Это и побуждает меня обратить внимание на ваш образ жизни. Ваша работа, должно быть, слишком изнурительна для вас. Вам следует быть осмотрительнее… — Господин профессор, — отвечает Властелин, — в последнее время я чувствую себя значительно лучше. Недавно мне пришлось съездить на север. Там мне в самом деле было скверно. Вскоре после возвращения стало лучше. Это благословенный климат… — Профессор качает головой. — Есть, милостивый государь, разные теории на сей счет, — тихо говорит он. — Порой даже наш, относительно мягкий, климат способствует развитию болезни… — Окно приоткрыто. Белые занавески загораживают половину его, и Властелин видит гуляющих по саду больных. Все они в длинных голубых халатах. — А может, — рассуждает профессор, — лучше вас задержать в клинике? Видите ли, так нам было бы удобнее понаблюдать за вами… — Я не могу! — решительно возражает больной. — Поверьте, здесь я бы чувствовал себя значительно хуже… — Я полагаю, господин профессор, — вмешивается доктор, — что нашему пациенту… — (Для чего же это они, думает Властелин, так его называют между собой?), — лучше вернуться домой. Но вот вопрос об образе жизни остается открытым… — Этот хоть знает, что у него нет денег на то, чтобы лечь в больницу. — Я согласен с вами, — продолжает доктор, — что суть дела в этом. Больной тоже обязан это наконец понять… — Верно, коллега. — Профессор встает из-за письменного стола и подходит к окну. — Подумать только, какая нынче чудесная и неожиданно ранняя весна! Если бы не хлопоты, — он обращается к пациенту, — которые доставляют такие, как вы, к примеру. Если бы вы соблаговолили поверить, что у нас есть право рассчитывать на ваше послушание… — Он улыбается. — Да, да! Порой весь секрет жизни и состоит именно в послушании. Вы человек рассудительный, я очень в это верю. От подобных людей можно ожидать большей внутренней дисциплины; или я не прав? — Вы правы, господин профессор, — с вялой улыбкой отвечает Властелин. — И именно поэтому я обещаю со всей точностью выполнять ваши предписания, хотя моя работа и в самом деле для меня очень важна. И я не вправе ее забрасывать… — Об этом никто и не говорит, милостивый государь, — отвечает профессор. Он возвращается к столу и начинает просматривать какие-то бумаги. Доктор встает. Профессор кивает им на прощание. Властелину кажется, что он облегченно вздыхает. Несколько минут они стоят в коридоре. Воздух, хотя окна открыты, пропитан запахом лекарств и продезинфицированного белья. Мимо них проходят сестры милосердия в серых рабочих рясах. — Такие вот дела! — говорит наконец доктор. — Совесть моя не совсем спокойна, господин Станислав… — Почему это? — удивляется Властелин. — Может, он прав? — Доктор отворачивается и смотрит на дверь кабинета профессора. — Как знать, может, лучше было бы оставить вас здесь… — Доктор! — перебивает его больной. — Господи, да вы же преотлично знаете, что мне такая роскошь не по карману… — Доктор морщится. Наверное, ему хочется сказать, что и эти трудности, вероятно, как-нибудь удалось бы преодолеть. — Давайте говорить серьезно… — продолжает Властелин. — У меня нет смелости гадать, сколько времени мне еще остается. И от вас я этого не требую, хотя вы с профессором могли бы, конечно, куда больше сказать мне на сей счет. Я на такие разъяснения и не рассчитываю. Мы друг друга знаем хорошо. Вы, доктор, прекрасно понимаете, если что и дает мне силы держаться, так это не здешний, относительно мягкий климат, а воля к жизни. И еще кое-что. Вера, что я обязан окончить дело, которое составляет смысл моей жизни. Вы меня вынудили это сказать, а я громких слов не люблю. — Вы защищаетесь! — отвечает доктор. — Позабыв, что у сознания мало общего с той борьбой, которую ведет сейчас ваш организм. Повторяю: мало, ибо его участие тоже важно. И разве то, что вы называете волей к жизни, не оборачивается в действительности стремлением к самоистреблению? С моей точки зрения, боюсь, вопрос этот не лишен смысла… — Больной молчит. Ему приходит в голову, что необходимо вернуться к поставленному доктором вопросу. Но не здесь, не в больничном коридоре. Дома, когда доктор придет с очередным визитом. — У меня несколько дней не было кровохарканья. — Он улыбнулся. — Это, пожалуй, симптом улучшения… — Доктор провожает его до дверей. Попадающиеся навстречу пациенты и служители клиники раскланиваются с ним. Вид у него озабоченный. Он явно недоволен собой. Властелин знает, что это весьма порядочный человек. Верит ему. Но теперь, идя рядом, думает, что и это доверие имеет свои пределы. Ведь по-разному же они относятся к ценностям жизни вообще. Кто знает? Он видит, как в конце коридора два санитара толкают каталку с накрытым белой простыней человеком. Размышляет ли доктор над необходимостью лечить души своих пациентов? Это сильный соблазн. Вероятно, он полагает, что обладание подобным правом — необходимо ли оно во всех случаях, и, может, стоит говорить не о праве, а лишь об иной форме ответственности? — позволило бы эффективней лечить тело больного? На лестнице, залитой солнечным светом, они прощаются. Уличный шум стремительно набрасывается на них. — Я вам безмерно признателен, доктор! — говорит Властелин. — Я никогда не смогу отплатить вам за все, что вы сделали для меня… — А разве за такое должно платить, господин Станислав? — улыбается доктор. Властелин отмечает, что улыбка его бледна, скрывает тревогу и им почти нечего сказать друг другу. — Сколько же у меня таких долгов. Да, да… Мои пациенты и не догадываются, сколь многим я обязан им… — Он поворачивается и исчезает за дверьми. Властелин глубоко вздыхает. Это, думает он уже совершенно спокойно, и есть чувство свободы… Он выходит на улицу. Его утомило посещение клиники, но сил еще достаточно, чтобы дойти до ближайшей стоянки извозчиков. Подняв тучу пыли, проезжает открытый автомобиль, на заднем сиденье неподвижно застыли две женщины в белых платьях и белых же широкополых шляпах. Он останавливается перед витриной антикварного магазина. Его внимание привлекает почерневшая картина без рамы, с попорченным полотном. Она стоит в центре витрины в окружении каких-то предметов из серебра, старого оружия и инкрустированных деревянных ларцов. Картина — распятие Христа — ничем особым не поражает воображения, но от нее исходит какая-то мощная сила. Его тянет зайти в магазин и посмотреть на картину вблизи. Однако дверь заперта. Он вспоминает, что обеденная пора еще не миновала. Последний раз бросает взгляд на витрину и идет к стоянке извозчиков. Утром он не заходил на почту. И сейчас решает ехать прямо домой. Если пришли деньги из Львова, он получит уведомление на домашний адрес. Садится в коляску. Называет улицу. Вот уже несколько дней он не столь остро, как до сих пор, ощущает потребность в донесениях друзей. Их вести теряют свое значение. Он и сам не понимает, что́ позволяет ему смотреть на недавние события как бы под иным углом зрения. Уверения, что все идет хорошо, что вокруг его дела начинает наконец-то складываться нормальная атмосфера, когда взвешиваются факты, а не предубеждения и лживые обвинения, — все это тоже, кажется, не имеет большого значения. Самое главное, думает он, что состояние его вовсе не объясняется усталостью. Скорее это успокоение. Нечаянная милость. Он все чаще размышляет о Боге. Неужели такое состояние даруется человеку перед смертью, чтобы ему легче было подвести итоги? Дома его ждет работа. Исписанные листки, которые надо перечитать, необходимые дополнения, сделанные на скорую руку заметки. Сколько же мыслей и вопросов, приходящих ему в голову, придется утаить? А ведь он поставил за правило быть искренним и всегда писал, строго придерживаясь этого правила… Мужчина, стоящий напротив дома на Поджио Империале, видит, как в сад выбегает ребенок. Затем в дверях появляется его мать. Она что-то говорит ребенку и исчезает в доме, но спустя минуту снова возвращается, опять зовет ребенка, в чем-то его убеждает, и тот идет к ней. Двери затворяются… Он представляет себе, как Властелин сидит в глубине сада на каменной скамейке. Отложил книгу, которую читал, и всматривается в приближающегося к нему человека. Хватит ли у него храбрости спросить о чем-нибудь в тот момент, когда он увидит неожиданный взмах руки и уставившуюся в него глазницу ствола? Станет ли звать на помощь в надежде, что его услышат, или сам пойдет навстречу… Скорей бы все это кончилось. На улице, как обычно, тихо, она словно вымерла. Маленькие, низко проплывающие облачка отбрасывают пятнышки тени. Павел подумал, что ему не удастся навестить художника. Отсюда придется ехать прямо на вокзал. Его тревожит лишь оставленный рисунок, он поможет раскрыть убийцу. Однако в городе оставаться ему нельзя. Полиция, узнав о случившемся, разумеется, начнет розыски среди соотечественников убитого. А он завтра должен быть в Вене. Отправить телеграмму, содержание которой они с Вроньским согласовали. В Вене же получит дальнейшие инструкции. Быть может, ему прикажут возвращаться в Варшаву. Или, как говорил в Кракове Вроньский, на какое-то время ему придется остаться за границей. И все это совсем скоро… Снова перед глазами сцена в саду. Идя сюда, он представлял себе, что подобная встреча была бы на руку им обоим. Сможет ли он, размышляет Павел, когда, заслышав приближающиеся шаги, сидящий на скамейке мужчина повернет голову, — сможет ли он в такой краткий миг различить в его взгляде нечто большее, чем животный страх? Чего, собственно, он ожидает? Подойти надо как можно ближе. На расстояние вытянутой руки. И только тогда нажать на спусковой крючок. Выждать несколько секунд для полной уверенности, что выстрел был точен, и быстро пройти к воротам. Окна в доме наверняка открыты. Звук выстрела в доме должны услышать. Быть может, в одном из окон, на полпути от лежащего до ворот — Павел не затворит их за собой, входя сюда, — он увидит лицо женщины. И она тоже должна увидеть его. У него будет больше времени исчезнуть за воротами, чем у нее спуститься с лестницы… Очень жарко. Он давно расстегнул воротничок рубашки, но чувствует, что спина взмокла. Он подумал, что это последнее задание, которое он взялся исполнить. В Варшаве к нему наверняка отнесутся с полной снисходительностью. Будут считать, что его решение продиктовано внутренней слабостью. — Люди падают духом, — ведь говорил же так Седой. — Об этом надо постоянно помнить. Но это не может лишить их нашего доверия… — Гладенькие, умные фразы. — Я тоже, Белый, — Седой мог заявить что-нибудь в этом роде во время их предстоящей встречи, — уже никогда не стану выносить смертных приговоров изменникам, шпикам, провокаторам. У меня нет душевных сил, необходимых для такой работы. Ты это должен понять… — Павел как будто услышал его смех. Обидный, язвительный. И все-таки он заведет такой разговор по возвращении. Он готов взяться за самое рискованное дело. Однако он хочет, чтобы риску подвергалась лишь его жизнь… Он слышит слабый шум приближающегося экипажа. Пролетка на соседней улице. Павел отступает на несколько шагов и становится в нишу стены. Прямо напротив — ворота в сад, в котором расположена вилла Властелина. Надо подождать, пока уедет извозчик. Тогда он попросит Властелина задержаться на минуточку. Пройдет несколько секунд. За это время извозчик доберется до конца улицы. Павел засовывает руку в карман. Из-за облака выглядывает солнце. Бьет в глаза. Потом он побежит в противоположном направлении. Если извозчик повернет и кинется в погоню, он не догадается, в какой улочке спрятался Павел. Если он слезет с козел и побежит за ним, у Павла все равно превосходство. На улице по-прежнему никого. Павел смотрит налево и видит пролетку. Видит он и развалившегося на заднем сиденье Властелина. Ему кажется, тот надвинул шляпу на глаза, укрываясь от солнца. Павел совершенно спокоен. Его только удивляет, что пролетка приближается неимоверно медленно, чуть ли не стоит. Это иллюзия. Вот уже лошадь перед ним. Пролетка останавливается, чуть не доезжая до ворот. Властелин протягивает деньги, что-то говорит извозчику. Тот кивает головой, улыбается. Не возвращает сдачи. Пассажир спрыгивает на землю. Пролетка трогается. Этот человек стоит на тротуаре. Протягивает руку к калитке. Слышит шаги и оборачивается. Павел, сжав в кармане пистолет, делает два шага вперед. Видит его лицо. Их разделяет ничтожно малое расстояние. Он не слышит ничего, кроме шума отъезжающей извозчичьей пролетки. Рука разжимается. Он уже знает: оружия не достанет. Перед ним широко распахнутые глаза человека, а сам он по-прежнему не слышит ни одного слова. Человек, который глядит на него, держась за ручку калитки, вспоминает его лицо. И удивляется, не больше. Павел не замечает и тени страха в его глазах. Ему ужасно хочется, чтобы миг этот длился как можно дольше. Властелин вспотел, волосы, выбившиеся из-под шляпы, прилипли ко лбу. Лицо освещено солнцем. Он видит стоящего напротив него человека отчетливо, хотя фигура его словно вырастает из глубокого мрака. Открывает рот, хочет набрать побольше воздуха. И тогда Павел поворачивается и бежит по улице.

Сразу же по приезде в Варшаву Павлу надлежало зайти в знакомую типографию. Он перекинулся несколькими словами с хозяином. Тот достал из жилетного кармашка клочок бумаги. Прочитал адрес, куда Павел должен явиться, и бумажку тут же уничтожил. Четырехэтажное здание, в котором шестьдесят лет назад — об этом ему кто-то рассказывал, но Павел не мог вспомнить кто — размещалась повстанческая типография, где попал в ловушку, устроенную полицией, один из выдающихся подпольщиков того времени. Тогда, подумал Павел, иным было расположение улиц, больше садов, железнодорожные мастерские, и беглецу просто не повезло… Он вошел во двор, отыскал нужный подъезд. Постучал три раза. Дверь приоткрылась. На пороге стоял незнакомый молодой человек. Павел назвал пароль, и только после этого его впустили в квартиру. — Подождите там. — Он показал на дверь в конце коридора. Павел повесил пальто на вешалку. Парень не спускал с него глаз. Наверное, хочет проверить, есть ли у меня оружие, подумал Павел. А может, скажет, чтобы отдал его… Но ничего такого не произошло. Парень только закрыл за ним дверь. Комната, в которой он очутился, напоминала приемную зубного врача. Выцветшие зеленые обои. Несколько стульев, небольшой столик, этажерка. У окон, выходивших во двор, высохшая пальма с пыльными листьями. Павел подошел к этажерке. На ней две фотографические карточки, сделанные в прошлом веке. Взял в руки книгу. Произведение маэстро, того, которого он встретил во Флоренции. Видимо, недавно вышедшее. Попробовал читать. Однако не мог сосредоточиться. Перечитывал одно и то же место. Беседа двух, насколько можно было судить по содержанию разговора, патриотов на Замковой площади. В коридоре послышались шаги. Дверь открылась. Вошел адвокат. Приблизился к Павлу, но руки не подал. Павел захлопнул книгу. — Мне поручено, — сказал адвокат, — задать тебе, Белый, ряд вопросов… — Он сел напротив. — Кем поручено? — спросил Павел. — Узнаешь… — ответил адвокат, — не сразу. Сколько дней ты провел в Вене на обратном пути? — Я вообще не останавливался там, — ответил Павел. — Только сделал пересадку на краковский поезд… — Так, значит, ты не воспользовался адресом, который был у тебя? — продолжал адвокат. — Нет, — повторил Павел. — Я пересел на другой поезд. — И поехал прямо в Краков?.. — Павел всегда испытывал неприязнь к адвокату. И не только потому, что чувствовал себя виноватым, и не потому, что тот был мужем женщины, близкой ему. Это не была ревность. Его раздражала манера, в которой адвокат играл свою роль. Павел решил выбить его из колеи. — Вам оттого поручили провести этот допрос, что вы ежедневно бываете в суде?.. — Адвокат поднял на него глаза. — Не валяй дурака… — процедил он. — Ты должен отвечать на мои вопросы… — Да ведь я ничего иного и не делаю! — Его подмывало сказать еще что-нибудь, окончательно вывести его из равновесия. И без того было заметно, что адвокат не в своей тарелке. — Ладно, отвечай! — Он по-прежнему не спускал с Павла глаз. — Сколько дней ты провел в Кракове? — Два, — ответил Павел. — Я очень устал. Послал оттуда весточку Вроньскому. — Но ответа ждать не стал… — Да… — подтвердил Павел. — Мне хотелось побыстрее попасть в Варшаву. И я решил перейти границу без документов. Не знаю, может, надо было выбрать иной путь… — Адвокат поморщился. — Следовало бы… — буркнул он. — И еще одно. С кем после возвращения ты виделся в Кракове?.. — Ни с кем. Отсыпался в гостинице… — Адвокат встал. Вышел из комнаты. Павел не сомневался, что это суд. Будет и приговор. Какая ирония судьбы, подумал Павел, первым меня допрашивает человек, у которого я увел жену. В его присутствии Павел всегда чувствовал себя неловко. Он, наверное, и в самом деле походил на дурачка. Жаль, что адвокат про нее ничего не спросил. Зачем нужен суд, недоумевал Павел, если приговор они вынесли уже давно?.. — Дверь вскоре опять распахнулась. На пороге показался парень, впустивший его в квартиру. Кивнул, чтобы Павел шел за ним. В просторной, заставленной мебелью комнате — наверное, столовой — его поджидали Седой, Серп, Вроньский и адвокат, который замолчал, как только парень закрыл дверь за Павлом. Ему показали на свободный стул. На столе, покрытом голубой дамастовой скатертью, сиротливо лежал наполовину исписанный листочек бумаги. — Мы хотим задать тебе один только вопрос, — проговорил спокойным, сдержанным голосом Седой. Павел подумал, что он, вероятно, очень устал, поскольку слова Седого едва доходили до сознания. — Что побудило тебя не выполнить порученное тебе задание? Отвечай коротко. Подробности нас не интересуют. Все вопросы мы тут уже обсудили. Нас интересует твой ответ на единственный вопрос… — Я не был убежден в вине Властелина! — не отводя глаз, ответил Павел. Это все… — То есть ты, — подал голос Серп, — был уверен в его невиновности?.. — Нет! — ответил Павел. — Я не был уверен в его виновности… — Воцарилась тишина. Адвокат сидел опустив голову. Вроньский улыбался, не глядя на Павла. — Я знал, что, поступая таким образом, нарушаю дисциплину, — добавил Павел, обращаясь именно к Серпу, словно это ему он обязан был все объяснить, а не тем, другим. — Я догадывался, какие выводы вы из этого сделаете. Но я не мог убить его… — Ну что же, — прервал Павла Вроньский. — Пожалуй, это все. Мне сказать нечего… — Серп повернулся, хотел возразить Вроньскому, но прикусил губу, промолчал. — Да, это и в самом деле все, — тем же ровным голосом проговорил Седой. — А теперь оставь нас… — Павел поднялся. Подошел к двери. Коснулся ручки. Обернулся. — Послушай, Серп! Не мог я, черт возьми, убить его… — И закрыл за собой дверь. Парень стоял в коридоре. — Не бойся, друг, — проговорил Павел, встретив его испуганный взгляд. — Это скоро кончится… — Прошел через соседнюю со столовой комнату. Двери с матовым стеклом. Ему показалось, что он увидел за ними размазанные очертания женской фигуры. Интересно, подумал Павел, вернувшись в уже знакомую, похожую на приемную зубного врача комнату, они снимают эту квартиру или же тут живет кто-нибудь из членов организации? Вот, стало быть, как выглядят заседания суда… Он опять взял книгу и попытался читать; перед глазами плясали фразы о мужестве, о преданности и любви, описания знамен с вышитыми орлами, людские толпы, покидающая город армия. Все сливалось в сплошной поток фраз, которыми ничего не начиналось и ничего не заканчивалось… Прошло, по-видимому, много времени. В комнату вошел Седой. — Мы решили, — сказал он, остановившись напротив Павла, — исключить тебя из партии. Не нашли в твоем поступке смягчающих вину обстоятельств. Мы сочли, что ты, Белый, поступил как изменник. Это наше окончательное решение… — Павел встал, положил книгу на этажерку. — Я должен вам что-нибудь сказать, Седой?.. — Увидел отрицательное покачивание головы. — Нет. В этом нет необходимости… — Павел понял. Подошел к двери. — Подожди! — услышал он голос Седого. — Отдай оружие… — Павел достал револьвер, протянул Седому. В прихожей надел пальто. Парень открыл дверь и выпустил его на лестницу. Павел пересек двор, вышел за ворота. Оказавшись на улице, с огромным удивлением увидел, что с весеннего неба повалили хлопья мокрого белого снега.

ТЕНЬ КАРЛИКА, ТЕНЬ ИСПОЛИНА

Cień karła, cień olbrzyma

Warszawa 1983

Перевод В. Перельман и Г. Гудимовой

© by Władysław Terlecki, 1983

ISBN 83-05-11118-0

Лето близилось к концу, впрочем, трудно сказать, начиналось ли оно вообще. Он не выходил из дому, выключал телефон. Не отвечал на письма, но большую часть их читал. В них сквозило беспокойство корреспондентов. Лето было плохим, осень могла быть еще хуже. Он работал с максимальным напряжением. Такое случилось впервые: история, которую он собирался воспроизвести и уже давно считал четкой, замкнутой структурой, продуманной почти до конца, стала вдруг разваливаться на отдельные фрагменты. Он пытался как-то собрать их, а они не хотели подчиняться заранее намеченному порядку. События, о которых он думал, словно бы навязывали иной ритм. Это совсем не облегчало работу. Он предполагал, что причиной была удаленность во времени. Следовало учитывать ее, ибо все, что произошло на станции Астапово в 1910 году, определялось совсем другим ходом времени. Факты были точно описаны, и ни одна деталь той истории, пожалуй, не ускользнула от летописцев. Когда он теперь пытался представить себе, что именно руководило теми людьми, о чем они могли думать, прогуливаясь по перронам и разглядывая поставленные на запасной путь пассажирские вагоны — за окнами одного из них мелькает, допустим, лицо и черная шапочка Софьи Андреевны, — или о чем они разговаривали в зале ожидания, то понял: его отделяет от них прежде всего иное ощущение времени. Лето 1910 года — спокойное. Такое же спокойствие рождается в природе незадолго до взрыва. Оно одурманивает людей, заставляет их забыть о приближении чего-то тревожного. Только люди сведущие — бог весть, нашлись ли такие несколько месяцев спустя в зале ожидания на станции Астапово — верят уже, что зло это принесет очищение и скоро разразится буря, а мир после нее пробудится к более праведной жизни… Он решил, что среди лиц, чье присутствие занесено в летопись событий, поместит и тех, кто мог родиться в воображении умирающего. Например, дама, выходящая из автомобиля у станции — авто все в пыли, видно, что пассажиры проделали долгий путь, — и с любопытством озирающаяся по сторонам, — это Анна Аркадьевна, но вокзал не тот, где она покончила с собой. Среди разгоряченных каким-то политическим спором молодых людей — один из них передает свою беседу с Вячеславом Вячеславовичем Тенишевым, рассказывавшим, как Толстой склонял его произнести в Думе речь об отмене частной собственности и как ему, Тенишеву, пришлось отговариваться незнанием теории единого налога Генри Джорджа, — итак, среди этих молодых людей, занятых пивом и россказнями, стоит не замеченный никем мужчина средних лет, с изможденным, суровым лицом. Судьба этого человека, который имел такое же право воскреснуть, как и женщина, только что вышедшая из запыленного авто, загадочна. Известны два окончания его истории. Одно — судебный приговор. Другое — покушение на самоубийство… Корреспондент столичной газеты принимается зарисовывать в пухлой записной книжке собравшихся в зале ожидания. Человек, который молча прислушивался к мнениям о Тенишеве и ему подобных, видит приготовления рисовальщика и незаметно исчезает. Его изображения не будет. У каждого из этих людей — а их много — должна быть своя роль. Значит, нужно точно представить себе, кем они были до сих пор. Общее в их судьбах-лишь одно: занесенная коса, которая когда-нибудь скосит каждого. Итак: история эта должна начаться со сцены суда в Туле и с процесса крестьян из Юрьевки — на процесс явился сам Толстой. Дело рассматривалось на выездной сессии Московской судебной палаты. Толстой в тот день был очевидцам и другого судебного разбирательства — по делу Афанасьева, обвиненного в хранении запрещенной литературы. Возможно, и этот человек, которому вынесли сравнительно мягкий приговор — общественное мнение приписывало его присутствию Толстого в зале суда, — оказался в Астапове, хотя это и маловероятно. Скорее всего, он остался на поселении, если его выпустили из тюрьмы. Быть может, он еще только читает в газете известие об уходе Толстого. А может, все-таки вырвался?.. Да, несомненно: начало — холодный январский день 1910 года. Переполненный публикой зал суда в Туле. Душно, теснота. Грязный, затоптанный пол. Солнце, пробивающееся сквозь немытые окна, освещает лица подсудимых, членов суда, прокурора и защитников… Председательствующий, растерянный, злой, избегающий взгляда Толстого — тот уселся в первом ряду, ему улыбаются во весь рот адвокаты подсудимых, — повысив голос, обращается к публике и предупреждает: если шум в зале не прекратится — в приоткрытые двери из коридора все время кто-то входит, кто-то громко разговаривает, в углу зала всхлипывает женщина, — то он прикажет всех удалить и судебное заседание продолжится при закрытых дверях. Он знает, что не сможет этого сделать из-за старика, и думает с беспокойством: что же его, собственно, сюда привело, черт возьми! Интрига кого-то из защитников? Может, он захочет — с него станется — взять слово в зале суда, и как тогда быть — давать ли ему слово? Положение, думает председательствующий, уставившись в бумаги, безвыходное. Нужно, твердит он себе, поступать так, чтобы не рисковать добрым именем суда. Не допустить оскорбления властей предержащих, а если представится случай, показать и свое уважение к старику, но ни в коем случае не позволить, чтобы зал суда стал сценой политического театра. Тот, кто, возможно, стоит за спиной этого человека, рассчитывает именно на такой эффект! А потом уж газеты примутся за дело. Жирным шрифтом вымажут в грязи людей, принявших участие в столь недостойном представлении. У нас самое справедливое и либеральное судоустройство. И превосходные законы. Никто не оказывает на нас нажима. Мы не поддаемся никакому давлению. Отвечаем перед Богом и своей совестью. Совесть же велит карать виновных и защищать несправедливо обвиняемых. Два дня назад, узнав, что поедет на процесс в Тулу, председательствующий был доволен. Рождество прошло спокойно. Новый год встретили хорошо. В судебной палате никаких неприятностей — стало быть, ничто не портило настроения. В Туле он почувствует себя свободнее. Ему нравятся выездные сессии. Краткое пребывание в порядочных гостиницах. Встречи с местной знатью, всегда готовой слушать последние московские и петербургские новости. Поэтому он без возражений согласился ехать. Кто же мог знать, какой сюрприз ожидает его здесь? Худой, взъерошенный, видно, тоже злой, прокурор продолжает свою речь. Следовало бы сосредоточиться на его словах. Верно, и его тяготит присутствие старика. Прокурор выглядит как ощипанный петух. Он приводит какие-то подробности нападения на почту. Шло бы все обычным порядком — он быстренько пробубнил бы обвинительный акт. Ему было бы скучно — ведь в деле нет ничего исключительного: заурядный грабеж, доказательства основательны. Он думал бы, вероятно, как скоротать время до вечера.

День был морозный. Можно было бы позволить себе вздремнуть или совершить моцион. Он не любил процессов, которые вели московские судьи. Утром, прежде чем они вошли в зал суда, куда ввели подсудимых, стало известно, что приехал — Толстой. Сначала решили: просто выдумка. Может, кто-нибудь похожий? Но вскоре это подтвердил сам секретарь суда. Секретарь видел Толстого. Он направился прямо в зал, где должен был проходить процесс, и уселся среди публики. Говорят, он беседовал там с защитниками. — Вот так новость! — сказал прокурор. — Надеюсь, до конца не высидит. Безусловно, потом он все это опишет. — Зачем? — удивился судья. — Ну как же? — спросил прокурор. — Разве вы не знаете, что он обожает описывать судебные процессы? Не скажу, что меня все это очень радует. Я не слишком хорошо подготовился. По такому случаю нужно бы выступить поостроумнее… — Нужно бы… — вздохнул судья. — Однако, как вам кажется, отчего его занимает это дело? Или, — он вспомнил фамилию подсудимого во втором процессе, — какой-то эсер Афанасьев, Господи помилуй… — В душе он был рад, что ему не придется произносить длинную речь. Он любил вести дела быстро, четко, не допуская лишних разглагольствований. Даже поторапливал свидетелей, если те не сообщали ничего существенного. Несомненно, задача прокурора потруднее. — Иван Петрович, дорогой мой… — председательствующий усмехнулся, — вы уж покороче. В нем вы найдете благодарного слушателя… — Его обеспокоило, что старик может описать процесс. Это, к сожалению, весьма вероятно. Разве поехал бы он в такую даль из своего имения, если бы не хотел использовать увиденное? Легко себе представить, что он напишет. Он уже не раз выступал против судов. Сомневался в справедливости вынесенных приговоров. Возмущался самим законом. Презирал, должно быть, тех, кто ему служит. Значит, наблюдать он будет зорко. Высмеет малейшую оплошность. Оценит каждый жест. Председательствующий почувствовал выступивший на лбу пот. Когда он наконец вслед за возгласом судебного пристава вошел в сопровождении остальных членов суда в зал, его ошеломил гомон. Тяжелый, застоявшийся воздух — окна, к сожалению, не открывались, — удушливый, резкий запах толпы, пота и кожухов — их даже не сбросили с плеч. Сначала он увидел фигуры подсудимых. Пенсне защитника, который — неизвестно почему — заговорщически улыбался ему. И лишь когда председатель суда сел и произнес первую фразу, открывая заседание, он увидел почти напротив лицо старика. Тот выглядел так же, как на портретах и фотографиях. Старик смотрел на него, и в этом взгляде было не презрение, а какое-то суровое любопытство. Нельзя ему, размышлял председательствующий, показывать презрение к нам. Он может с нами не соглашаться, но не имеет права отказывать в уважении. Я ни разу не осудил человека, в вине которого не был бы убежден. Мною руководит отнюдь не чувство личной мести, и я не позволяю, чтобы на меня оказывали какое бы то ни было давление. Я страж законов и полагаю, что они необходимы. Пусть старик думает что угодно. Но этот зал — не место для сшибки. Он поймал себя на том, что не слушает произносимого глухим голосом обвинительного акта, а мысленно ведет диалог с сидящим напротив него стариком, который не сводит с него глаз! Именно так! — думал он. — Я считаю необходимым осудить вот этих индивидуумов, он мельком взглянул на съежившиеся фигуры, решивших ограбить почту, и не поверю, чтобы существовали какие-либо нормы социального общежития, которые опровергали бы такую необходимость… Он, конечно, знал, что мог бы ему ответить на это старик. Но у старика нет права судить о причинах. Они влияли на понимание человеческих поступков, это верно. Однако он не считал, что государство, которому он служит, вынудило этих людей пойти на преступление. Следует, несомненно, обсудить со своей совестью вопрос, почему они крадут. Какие именно причины склонили их к преступлению и не было ли смягчающих обстоятельств, которые надлежит принять во внимание. — Итак, господа присяжные, — визгливо закончил прокурор, — вина подсудимых доказана… — Он тоже обращался не столько к присяжным, сколько к сидевшему в первом ряду старику. — А поскольку дело обстоит так, — прокурор откашлялся и продолжал своим обычным, не таким визгливым голосом, — подумайте о мере наказания. Да не минует оно тех, кто оскорбил общественный правопорядок. Пусть наказание не будет незаслуженным, но пусть оно будет суровым и справедливым… — Он сел с видимым облегчением. Председательствующий подумал, что все могло быть хуже, и решил сразу после перерыва поздравить обвинителя. Только почему, — собирался он спросить, — тот обращался к старику, словно почту ограбил Толстой, а не мужики из Юрьевки?.. Итак, решено, что в сцене, где Толстой появится впервые, — так же, как в последних сценах, происходящих в Астапове, — у него не будет ни единой реплики, само присутствие старца неизбежно повлияет на ход действия. Поэтому нужно особенно тщательно отделать этот фрагмент. В театре сцены суда зачастую выглядят утрированно, что нередко связано с сюжетом пьесы, с законами драматургии. Однако, заостряя некоторые детали, легко сфальшивить, и тогда на сцене суд превращается в фарс. А этого следовало, безусловно, избегать. Он размышлял, кто же уговорил Толстого пойти на процесс. Может, Чертков? Сам Толстой говорил позже, как его разгневала процедура присяги. Ему захотелось сказать во всеуслышание, что это насмешка над Христом. Однако он овладел собой и продолжал молча слушать… Сцена эта — шестьдесят лет спустя — представлялась очень четко. Писатель воображал, как вела себя публика в зале. Больше всего внимания следует уделить процессу Афанасьева. Он снова взялся за свои старые заметки. Оказывается, он читал их накануне. Отодвинул записную книжку. Подошел к окну. Распогодилось. Видны были даже горы, как всегда в такой день, далекие, в дымке. Он посмотрел на часы. Вспомнил, что накануне назначил встречу незнакомке. Она приехала попросить его о помощи — о какой, по телефону говорить не хотела. Быть может, привезла свой доклад для семинара: рассуждения о театре, замечания о его книгах. В конце концов он согласился принять ее. Пора бы уж ей прийти. Он стоял у окна и смотрел на горы. Середина августа. Ночью — он отрывался от работы и выходил на террасу — падают звезды. Падают они всегда, но не так часто. Когда небо светлеет, горы становятся таинственно-розовыми. В долине стелется туман. Уже несколько месяцев, работая над заметками к драме об уходе Толстого, он проводил ночи в кабинете. Днем спал часа три-четыре, вот и все. Усталости он пока не чувствовал. Когда-нибудь она наступит, и ему придется нелегко. Пил он много — симптом тревожный. Начинал с утра. Наполнял рюмку. Выпивал… Он опять встал у окна. Туман таял. Не станет ли жарко? Наконец он увидел девушку. Вышел навстречу ей на террасу. Пригласил в дом. Красотой она не отличалась. Резкие, довольно правильные, мальчишеские черты. Худощава, высокого роста, хорошо сложена, отметил он с удовольствием. Длинные, светлые волосы. — Я слышала, — сказала она смеясь, — что вы назойливых посетителей выставляете. Меня предостерегали… — Кто же вас предостерегал? — спросил он, чувствуя, что ее голубые, холодные глаза рассматривают его. Потом она отвела взгляд и не без удивления посмотрела на недопитую рюмку. — Что это вы так удивились, а? Ведь вам, безусловно, сказали, что я пьяница? — Нет, не сказали… — она снова рассмеялась. — Прочитайте это, пожалуйста, — попросила она уже серьезно и положила на столик большой серый конверт. — Почему, черт возьми, вы не отправили письмо по почте?.. — Уж лучше я подожду ответа здесь… — Конечно, ей известно, что он обычно не отвечает на письма. Он недовольно посмотрел на конверт. — Хорошо! Вечером прочитаю… — Интересно, чего она ждет от него. И тут она объяснила, что его помощь нужна одному студенту. Что-то ему угрожает. Долго и запутанно рассказывала о каких-то необоснованных подозрениях, о каком-то сомнительном ассистенте: студент вроде бы жертва его мести; конечно, дело прежде всего в справедливости, нельзя нарушать ее принципы. Он терпеливо слушал, но ему наскучила эта история, особенно мелочи, которые, видимо, казались девушке необычайно важными. В конце она сообщила: все нужные разъяснения — в конверте. Ему было бы гораздо интереснее, почему она взяла на себя эту миссию. И у кого она уже побывала — ведь она, несомненно, обращалась к кому-то. Судя по тону рассказа, дело касалось и ее. Как именно? Кем был для нее тот незнакомый юноша, над головой которого собиралась гроза? Ему хотелось спросить прямо, но он подумал: в следующий раз, когда она придет узнать его решение… — Моя дорогая, — вздохнул он, разглядывая носки своих ботинок: он сидел в кресле, вытянув ноги, — у меня много важных дел. Поэтому я обычно не отвечаю на письма и построил дом в такой глуши, — он усмехнулся, зная, что здесь давным-давно уже не глушь. — Я не хочу углубляться в проблемы, которые теперь заботят других. Считается, что у меня большие возможности. Вероятно, поэтому вы и обращаетесь ко мне, так ведь?.. — Он чуть наклонился к ней. Девушка сидела, напряженно выпрямившись, неприязненно разглядывая его. Она не ответила. Это хорошо, — подумал он. — Она ведь могла начать, как некоторые, об ответственности и о совести… Она заговорила об этом, но не сразу. Он сказал, что сейчас его занимает уход Толстого и его последние часы. Весьма драматическая история. В ней отражается нечто значительно большее, чем личная трагедия этого человека. Ему уже давно хотелось написать вещь, действие которой происходило бы на станции Астапово, после того как проследовал поезд и из него вышел, прервав свое путешествие, смертельно больной Лев Николаевич. Идея такова: на вокзал и на постепенно заполняющийся перрон должны — наряду с реальными людьми — прибыть и персонажи его книг. Вот по перрону — напротив окон зала ожидания — прогуливается Анна Каренина. У окна одноэтажного здания — вечереет, тускло горят керосиновые лампы, освещающие станцию, — стоит сын Льва Толстого Сергей. Он разговаривает с Татьяной Львовной Сухотиной. И все время смотрит на прогуливающуюся по перрону даму. Может, именно в его воображении, а не в горячечном бреду умирающего, проходит эта дама, погруженная в мысли о самоубийстве? Утомленный — ехал из Москвы всю ночь — журналист в станционном буфете вспоминает свою первую встречу с Толстым в его доме в Хамовниках, куда журналиста — тогда совсем молодого человека — привел однажды его друг композитор. Он тоже замечает за грязными окнами движущуюся женскую фигуру: дама, как видно, предпочитает уютному уголку в натопленном помещении прогулку по открытому всем ветрам перрону. Журналист думает, что здесь, на станции, — так он напишет завтра в корреспонденции, которую передаст в свою редакцию, — умирает сердце России. Если же сердце России умерло давно и находится в состоянии своеобразной омертвелости — во что верил умирающий, — то пробудится ли оно когда-нибудь к жизни? Рядом низкорослый человек в мятом, длинном пальто из шотландки возбужденно рассказывает о подробностях ухода. Нужно вернуться на несколько дней назад. Говорят, было одиннадцать часов ночи… Старец гасит свечи у себя в спальне в Ясной Поляне. Весь дом уже заснул. Слышно, как стучит по подоконнику редкий дождь. В доме — ни звука, даже мебель не скрипит. Он лежит в постели и, возможно, думает, что скоро выпадет снег. Снег уже выпадал, но сразу же, как бывает в эту пору, таял. — Все наступившие затем события, — говорит незнакомец, — подтверждаются множеством свидетельств… — Толстой будет еще писать. Письма жене, родным, Черткову. Пошлет и телеграммы. До сих пор все объяснимо. План покинуть дом родился уже давно. Он украдкой писал об этом. Только простодушный человек мог искать причины ухода исключительно в семейной драме. Впрочем, и драма эта не ограничена стенами большого спокойного дома, который в это время погружается в сон. Старец не может уснуть. Потом все же засыпает. Но это чуткий и беспокойный сон, весь — мучительное ожидание. Старец знает: вот-вот произойдет неизбежное. Его охватывает непреодолимое чувство унижения. Открываются двери соседней комнаты, в кабинете мигает свет и шелестят бумаги, которые нетерпеливая рука перебирает на письменном столе. Снова шаги. Тишина. Двери в спальню жены открыты. Он зажигает свечу, утирает со лба пот и садится в постели. Он, конечно, знает: жене все видно. Софья Андреевна появляется на пороге — можно себе представить, как она измучена и как блестят у нее глаза, отражая пламя свечи в ее вытянутой руке, — и спрашивает, здоров ли он. Ее встревожило, что муж зажег свечу, может, ему нездоровится? Понимает же, что сама могла его разбудить. От расспросов лишь растет раздражение и беспокойство. Она сказала когда-то: если бы она могла его убить, а потом создать нового, точно такого же, то сделала бы так без колебаний. Возможно, во всякой смерти кроется надежда на спасение чего-то, чего мы не хотим уничтожать, теряясь в собственной грешной слабости? Софья Андреевна уходит на цыпочках. Старец считает пульс. Девяносто семь. Откладывает часы. Ему никак не избавиться от овладевающего им отвращения. Он приподнимается, садится. В соседней комнате тишина. Утомленная своей тревогой, женщина засыпает. Старец встает и осторожно, стараясь не шуметь, пишет письмо жене. Можно считать, что именно в тот момент он уже знал — отступать нельзя… Писатель много раз представлял себе эту сцену. Приготовления к уходу, страх и зарождающаяся одновременно радость от принятого решения. В драме, которая, как он слышал, ставилась когда-то, Толстой не появлялся вообще. Он умирал в доме Озолина… Может ли железнодорожный вокзал быть литературным героем?.. Он задал этот вопрос вслух. Девушка усмехнулась. Она не перебивала его. Ему было интересно, что она думает. Гораздо интереснее, чем ее бумаги в сером конверте, лежавшем на столике. Зря он пообещал взяться за них в тот же вечер. — Когда вы уезжаете? — спросил он. — Не знаю… — ответила она. — Ах, вот как! — огорчился он. — Пожалуйста, запишите на конверте ваш адрес… — Он опять наклонился к ней. — Видите ли, — объяснил он, — мне придется удрать отсюда на несколько дней. Я живу в глуши, это правда, но меня связывают с миром, — он паясничал, желая рассмешить собеседницу, — всякие дела. К тому же я не знаю, когда вернусь. Если у меня будет ваш адрес, я напишу вам… — Она рассмеялась. — Я подожду. У меня много времени… — Ну что ж! — он откинул голову на спинку кресла. Слышно было, как в глубине дома началась уборка. Может, к лучшему. Он посмотрел на часы. — Я написал бы, хотя вы, похоже, не верите… — Он встал. Девушка тоже поднялась. — Жаль… — сказала она. — Я думала, вы расскажете, что случилось потом. — В Ясной Поляне?.. — спросил он. Она кивнула. На минутку выглянуло солнце. По небу плыли белые, низкие облака. У нее очень светлые мягкие волосы, — подумал он… — Все известно. Толстой разбудил Душана Маковицкого и дочь, они, не теряя времени, помогли ему уложить вещи. Все дрожали от страха: не разбудить бы Софью Андреевну. Но обошлось. Старец был в халате и туфлях на босу ногу. Потом оделся, пошел на конюшню. Ночь была — хоть глаза выколи. Он натыкался на деревья, потерял шапку, искал ее и вернулся домой за фонариком.

Он смотрел, как девушка сбегает с террасы и быстро идет по тропинке. Значит, подумал он, дорога ей хорошо известна. Идет напрямик, вдоль ручья. Через несколько минут окажется напротив костела. Уходя, сказала, что он говорил очень интересные вещи, но это, пожалуй, обычная любезность. Бумаги в конверте волновали девушку больше, чем его рассказ о станции и прибывших туда людях. Она просила ни в коем случае не забыть прочесть то, что она привезла. Он обещал не забыть. Мгновенное колебание, не остановить ли ее. Выпили бы кофе, перекусили. Однако она не обернулась. Ее длинные волосы свободно лежали на обнаженных плечах. Женщина, приходившая убираться, спросила, можно ли уйти. Он вспомнил, что с самого утра ничего не ел. Попросил что-нибудь приготовить. Вдвоем они спустились в кухню. Она принялась жаловаться на местного врача. Растроганно заговорила о знахаре, который прежде лечил здесь людей… — Ну как же! — вполголоса заметил писатель. — Ведь я его хорошо знал. Два года назад он умер в краковской больнице… — Писатель вспомнил, что часто встречался со знахарем, когда стал строить свой дом. Но знал его и раньше, пока приезжал сюда на недельку-другую и снимал комнату у учителя. Знахарь был не дурак выпить, видимо, поэтому они тогда много времени проводили вместе. Когда взбешенные поведением непрошеного гостя — хотя кто здесь, собственно, был непрошеным гостем? — местные врачи добились ордера на арест знахаря, писатель вытащил его из тюрьмы благодаря своим связям, и, к счастью, все обошлось без суда. Знахаря только заставили уплатить штраф, а это для него был пустяк. Деньгам он значения не придавал. Они прямо таяли у него в руках. Штраф он уплатил безропотно. И сказал, что этим-то они и отличаются друг от друга. — Ты, — усмехался он, — ставишь себе дом. Я дома никогда не поставлю. Такая уж у меня натура… — Родом он был не из этих мест. Просто забрел сюда. Никто даже не помнил, когда и откуда. Однако сам он считал себя человеком здешним, полноправным старожилом. И еще по одной причине они любили вместе выпить. Знахарь прошел такой же путь во время войны. Он считал себя свободным человеком. Ни во что не ставил земные блага, и никто не мог сделать ему ничего плохого. Ни украсть, ни отнять у него ничего, к вещам он был равнодушен. В свое лечение знахарь не очень-то верил. Иногда оно все же помогало, и это не давало ему впадать в отчаяние. Как-то в разговоре выяснилось, что они в одно и то же время сидели в одной и той же тюрьме. Вторая мировая шла уже год. Знахарь попался первым, при попытке нелегально перейти границу. Писатель в то время был еще на свободе и притворялся больным. Знакомый театральный декоратор пригласил его как-то на обед в частный кабачок в центре города. Надо, мол, посоветоваться, наконец, как быть дальше, придет еще несколько человек, они хотят с ним встретиться. Писатель скучал, лишь изредка навещая немногочисленных друзей, поэтому согласился и в назначенный час был на месте. Во время обеда их забрали, отпустили только женщин. После войны, в театре, писатель наткнулся на инициатора того обеда. Декоратору удалось тогда ускользнуть через запасной выход. Счастливчик. Они пошли в кафе возле театра. — До тебя доходили, — начал декоратор, — слухи о том провале? Болтают, что провал — дело моих рук. Подлецы!.. Мне удалось улизнуть, потом я несколько недель скрывался… — Писатель молчал, пил кофе, всматривался в бегающие глаза собеседника. — Я был в том же списке, — продолжал тот. — Мне повезло, это правда. Всегда ли можно такое объяснить, как ты полагаешь?.. — Писатель не отвечал. — Теперь все выглядит несколько иначе. Обвинять легко, а доказательств ни у кого нет. Согласись, это хуже всего. Сказать в глаза никто не осмеливается. И никто, черт возьми, не утверждает, что было именно так. Просто считают, что могло быть и так, понимаешь? Раз мне тогда повезло… — Писатель подозвал официанта, расплатился за свой кофе и ушел, оставив декоратора с изумлением и отчаянием на лице. О том обеде позже писали. В тюрьме вспоминались всякие замыслы: он забросил их по разным причинам, но все еще хотел осуществить в театре. Ночью, на допросе, он рассказал следователю о своем замысле показать на сцене происходившее в Астапове. Следователь поинтересовался, о чем он писал в последнее время. Потом спросил, известно ли ему хотя бы, как эта станция теперь называется. По мнению самого писателя, замысел был удачный — он еще не знал, что такая драма уже написана, и не был уверен, удастся ли ему когда-нибудь закончить свою работу. Времена потом наступили не из лучших. Доступ в библиотеки ему был закрыт. Он запомнил узкие, поджатые губы следователя и его желтые зубы, обнажавшиеся в саркастической усмешке. С допроса он возвращался под утро. В нетопленой камере — зима была морозная и очень снежная — он припоминал факты, позволявшие воссоздать атмосферу тех лет перед уходом Толстого из Ясной Поляны. Тот тоже мечтал о свободе. 30 августа 1909 года Толстой вернулся с прогулки. Отвел лошадь на конюшню. Ему показали родившегося ночью жеребенка. По дороге домой он заглянул на кухню. Попросил подать ему кофе. После свежей утренней прохлады начиналась изнурительная августовская жара. Дышать полной грудью можно только в тени. На солнце — настоящее пекло. Окна в кабинете открыты. Слышна домашняя суета. Старец принимается за работу. Ему хочется записать по порядку вчерашние события. Утром с Сергеем Терентьевичем Семеновым приехали также Василий Алексеевич Маклаков и Александр Васильевич Цингер. Все сидели в кабинете, и Лев Николаевич убеждал Маклакова, что тот обязан произнести в Думе речь о земельном вопросе. Маклаков уклонялся, говорил, будто никогда не слыхал о Генри Джордже и будто земельный вопрос в Думе ни за что не пройдет ни в какой форме. К сожалению, с этим приходится согласиться. Хуже того, вопрос этот нельзя даже поставить на обсуждение. Семенову не верилось, что правда такова. — В конце концов, господа, — доказывал он, — должны же вы где-то говорить без опасений. — Маклаков терпеливо объяснял, что все не так просто. Есть определенные процедурные барьеры, затрудняющие полную свободу дискуссии. Таковы недостатки современного парламента. — Но если сбросить путы процедурных ограничений, — добавил он поспешно, — парламент станет, пожалуй, просто ярмаркой. — Еще раз заговорили об указе от 9 ноября 1906 года. Толстому пришлось убеждать, что именно за ним кроется и почему под видом перенятого у Запада правопорядка вводятся радикальные перемены в деревне, выгодные для богачей и обрекающие бедняков на тягчайшую нужду. Цингер молчал, только в конце беседы упомянул о беспорядках на физико-математическом факультете в Москве, где он был профессором. Потом говорили с ним еще о высшей геометрии. — Итак, мне следовало бы, уважаемый Лев Николаевич, произнести в Думе речь, которую вы соблаговолите написать, — продолжал Маклаков, — произнести некоторым образом от вашего имени? Разве ваш голос без моей помощи не прозвучит громче?.. — Будто не понимал, что речь идет о бо́льшем — о законодательных санкциях. Следует использовать любые возможные формы воздействия. Маклаков, наверное, человек честный и практичный, но от такой честности, видимо, мало толку, если он действительно не понимает его намерений. — Что же делать? — спрашивает Толстой. — Не подниматься же мне самому на трибуну этого вашего парламента и не обращаться же с речью к Петру Аркадьевичу… — Опять, — вставляет Семенов, — пошли толки, будто на Столыпина готовят покушение. — Петр Аркадьевич не пожелал бы отвечать вам с той же самой трибуны, это несомненно, — негромко сказал Маклаков. — Вот вам и парламент, — поморщился Семенов. Беседа продолжалась еще какое-то время. Обсуждали слухи, ходившие в кулуарах Думы. Снова вернулись к теме беспорядков в университетах. Старец думал уже о другом. Он решил именно сегодня окончательно завершить правку «Христианского учения». За обедом — это, к сожалению, тоже придется занести на следующий день в дневник — до него дошли оскорбительные известия из Берлина. Там распространили информацию о предполагаемом будто бы приезде Толстого в Германию. Он якобы собирается произнести в Берлине речь, подготовленную к Стокгольмскому конгрессу мира. Пока что это — отличный предлог его скомпрометировать. Газеты напомнили о письмах Софьи Андреевны, напечатанных недавно в петербургской прессе, в которых она категорически отказывается дать разрешение бесплатно издавать сочинения мужа. Кто-то с искренним возмущением цитирует заголовки из немецких газет. Из заголовков ясно следует, что Толстой не только замечательный философ, но и деловой человек. И что он с некоторых пор находится под весьма дурным влиянием… Наутро он скрупулезно заносит все в дневник. Подают кофе. Он пьет. Кофе крепкий, проясняет мысли. Потом приходит сын. Отец утром просил его помочь набросать черновик письма к Столыпину. Ему показалось, что Сережа поморщился, услышав об этом. Значит, он считает, думает Толстой, приглядываясь к озабоченному лицу сына, что усилия отца бессмысленны. Быть может, мнение сына именно таково. Неужели и его нужно убеждать, что долг отца — использовать ради правого дела каждую возможность и что никому не ведомо, когда именно проснется совесть человека, погрязшего во лжи и даже в преступлениях? Вот и приходится обращаться к Маклакову — его, увы, не удалось уговорить выступить с речью в Думе, — а также к Столыпину, перед которым Маклаков и иже с ним — ничтожные пешки. Деталь весьма существенная. Сын сидел, склонившись над черновой тетрадью. Он уже написал вверху листа аккуратным, разборчивым почерком: Ясная Поляна, 30 августа 1909 года. Отец молчал, глядя на белый лист. Даже начало, задуманное им, звучало оскорбительно. Итак, он обращался к Столыпину со словами о человеке, самом жалком из всех, кого он знал в России. Столыпин любит этого человека, хотя не понимает положения, в котором тот оказался, и не может, увы, сожалеть о нем. — Ибо именно вы и есть тот человек… — диктовал он. Сын поднял голову и посмотрел на него с какой-то неприязнью. Отец пожалел, что не стал писать сам. Однако показывать неудовольствие не хотел. Продолжал диктовать, словно не заметил недружелюбного взгляда. Упомянул, что давно уже намеревался написать письмо, руководствуясь различными целями, и прежде всего тем, что Столыпин — исключительно близкий ему человек, как благодаря дружбе, связывавшей его когда-то с отцом Столыпина, так и потому, что он относит самого Столыпина к числу ближних своих. Но ему так и не удалось написать письма в подобном духе. Ибо один за другим следовали факты, наихудшим образом дополнявшие страшную публичную деятельность Столыпина. Таким образом Столыпин делает все, чтобы подвергать риску свою собственную жизнь (ведь постоянно говорят о готовящихся на него покушениях), порочит свое доброе имя, заслуживая себе бесславие. Хотелось, чтобы адресат понял, что губит свою душу; это — самое страшное… Толстой думал о том трибунале, от которого не скроешься и приговор которого будет воистину окончательным. Если, рассуждал он, столь тяжкие обиды обществу наносит злая воля одного человека, а у человека этого есть душа, то может произойти евангельское чудо обращения. Видимо, такие умозаключения пробудили в сыне беспокойство, но он по-прежнему не прерывал отца и прилежно писал. О казнях, тюрьмах, ссылках и всяческих нарушениях естественного права, особенно в земельных отношениях. Обо всем, о чем говорили накануне в связи с ноябрьским законом 1906 года. Следовало затронуть столь много вопросов, касающихся власти, что трудно было выбрать самые существенные. Итак, ноябрьский закон, но нельзя же — если уж берешься пробудить к жизни усыпленную совесть Петра Аркадьевича — умолчать о смертной казни. Каким-то образом переплелись две проблемы, казалось бы, не связанные непосредственно друг с другом никакими юридическими взаимозависимостями: смертная казнь и земельные отношения. В этих проблемах Толстому виделось то особое злоупотребление силой, применяемое правительством во властвовании массами, замечал он и те последствия, которые неизмеримо превзойдут все сложности современного мира. Он считал — впрочем, многие, кто посещал его в последнее время и с кем он об этом беседовал, были того же мнения, — что люди, сосредоточившие в своих руках все столь широко развитые средства власти и благословляемые с высоты великого — но лишь ретроспективно — трона нынешним властелином, не придают особого значения дальнейшим, выходящим за грань современности последствиям. Это наихудшая болезнь души, и точит она их уже давно. Словно они не могут предусмотреть, что одна казнь, совершенная во имя величия противоестественного закона, пробуждает стремление к кровопролитной и беспощадной мести, короче, что сооружение одной виселицы приведет к рубке деревьев для множества других и что веревка, затянутая на шее осужденного, поистине бесконечна… Письмо, которое он теперь диктовал, должно быть прежде всего призывом к спасению души. — Папа́! — прервал сын. — Ты действительно считаешь, что твое письмо даст желаемый эффект?.. — Отец медлил с ответом. В доме стояла тишина, тихо было и за окном, потом послышались звуки фортепьяно. Он не стал размышлять, кто играет и какую вещь. — Да, Сережа, — сказал он наконец. — Я верю в это. Письмо, я думаю, надо закончить иначе. Нужно добавить, что оно будет храниться в тайне, скажем, месяц. В октябре, если действия Петра Аркадьевича не изменятся коренным образом, словом, если он сам, Столыпин, не осудит своей прежней деятельности как аморальной, письмо будет доведено до всеобщего сведения. Не в России, конечно, где это невозможно, а за границей… — Сын пожал плечами. — Это все?.. — Да, Сережа, — ответил отец. — Потом я еще раз перечитаю… — Хотя Сережа пожал плечами непроизвольно, Толстой, заметив этот жест, разгневался. Сказал сыну резкость и сразу же после его ухода пожалел о сказанном. Снова поймал себя на том — уже в который раз за последние дни! — что плохое настроение всегда пробуждает и нем недоброе чувство к ближним; хуже того, сознание подобного состояния рождает еще большее раздражение. Быть может, за теми признаками пренебрежения, которые он только что заметил у Сережи, кроется более глубокое понимание истины? Ведь Столыпин просто расхохочется, прочитав такое послание. Примет его за свидетельство слабости человека, считающего себя — на каком же основании? — общественной совестью. К чему спешить спасать душу, которая отнюдь не больна? Скорее, он сам, автор письма, страдает абулией — болезненным безволием. Надо наконец определить точно и четко, кто он, яснополянский помещик, в этом государстве и каковы ограничения, вытекающие из его статуса. Апостол новой веры? Да, вероятно, такая позиция по сердцу ему больше всего. Однако пусть он не тешит себя иллюзиями, что удостоится мученического венца. Сильное и цивилизованное государство сумеет применить другие средства. Столь же эффективные. Достаточно ограничить его влияние. Только посланиями он немногого добьется. Изолировать людей, Владимира Григорьевича Черткова, например, обязательно выслать в Крекшино, возле станции Голицыно, под Москвой, — лишь бы не торчал в Тульской губернии, поблизости от учителя… Толстой вспомнил, что еще сегодня может через студента — это всегда надежнее — передать письмо Черткову. Но после обеда. Постучали в дверь. Вернулся сын. Сказал, что на крыльце ждут двое. Какой-то псаломщик и человек, не пожелавший о себе говорить. Отец ответил, что сейчас к ним выйдет. Еще раз бросил взгляд на письмо Столыпину. Пожалуй, он все-таки его не отошлет, хотя такое колебание свидетельствует: Толстого беспокоит нечто, о чем он предпочел бы не говорить даже другу. Он вышел на крыльцо. Псаломщику, который просил вспомоществования, он отказал. Когда тот уходил, вновь возникло чувство стыда и стало жаль, что ни с чем отослал его. Второй посетитель вызывал доверие. Сильный, хорошо сложенный, лет тридцати. Чисто одет. Приятное лицо. Когда остались одни, сказал, что он — скопец. Сказал столь естественно, словно признание его не заключало в себе ничего ужасного. Напомнил о Евангелии!.. Ибо есть скопцы, которые из чрева матернего родились так; и есть скопцы, которые оскоплены от людей; и есть скопцы, которые сделали сами себя скопцами для царства небесного. Посетитель спросил, как он относится к кастрации. Его взволновал этот вопрос, заданный спокойным, можно сказать, деловым тоном. Молодой человек — загорелый, с глубокими черными глазами южанина — смотрел на него, ожидая ответа. Но какая истина важна для него? — думал Толстой. Невозможно же расспрашивать об обстоятельствах, склонивших его к подобному выбору. Чем вызван его поступок? С этого следовало бы начать, если он действительно ждет морального одобрения или осуждения. Но тому важен был принцип. Толстой молчал… Во двор привезли бочку с водой, мелькнули фигуры женщин, возвращавшихся из сада. Он долго молчал. — Не могу, — наконец проговорил он, — найти доказательство неправильности такого действия… — Посетитель улыбнулся. Подумал, возможно, что ответ уклончив. Но было ли у него право ожидать большего? — А теперь, — спросил старец, — ты спокоен? Не страшишься ли ты того, что разрушил божий закон? — Какой же это закон? — удивился тот. — Разве Бог может повелеть плодиться и размножаться тому, кто не находит в себе сил пробудить новую жизнь? Это был бы противоестественный закон. Господь избрал ведь и таких, которые могут служить ему, и не исполняя сего повеления. Это ведь тоже служение людям, если смотреть правде в глаза. Конечно, он чувствует, что освободился от искушений, тяготивших прежде его совесть. Не боится, что обидит других. И никого не обрекает, породив, на смерть и страдания. Отвечает только за себя одного. По мере сил своих помогает облегчить ношу других. О счастье тут говорить не приходится, но разве сам Лев Николаевич, к которому он так долго шел, может ему сказать, что он считает счастьем?.. Толстой не знал, заслуживает ли этот человек сострадания или должен вызывать чувство сродни отвращению. Последнюю мысль отогнал. — Раз ты так говоришь, — сказал он, подумав, — ты, видимо, счастливый человек. Изведанного раньше тебе не жаль? Тем лучше… — Хотел объяснить, почему так думает, но почувствовал странную, не вызывавшую никакого беспокойства усталость. Даже страшная тайна, с которой он теперь столкнулся, не могла рассеять этого чувства. Несомненно, это было примирение с тем миром, в который приходишь, и со всем, что постепенно и неизбежно открывается взору. Итак, освободиться от желания судить и выносить ожидаемые приговоры. — В одном вашем произведении, — продолжал посетитель, — я искал одобрения моей судьбе… — Толстой взглянул на него. — О чем ты говоришь? — О «Крейцеровой сонате».

Чемодан собран. В последнюю минуту он положил в него записную книжку, куда из писем, дневников и газет заносил события лета 1910 года. Вышел из комнаты, спустился на террасу, и тут его охватила полная апатия; он даже не стал вызывать по телефону такси, решив вообще не трогаться с места. Всегда так бывает, думал он, если вопреки своим желаниям поддаешься чьим-нибудь настойчивым уговорам. Он согласился ехать только потому, что надо было обратиться в клинику. Где-то в глубине души шевелилась мысль, что следует это сделать, в последние недели напоминали о себе старые болячки, хоть и не очень сильно, но достаточно неприятно, и он подумал все-таки о враче, даже позвонил ему и сказал, что должен уехать отсюда на несколько дней и хотел бы с ним увидеться. Послышался приглушенный — а может, показалось — вопрос, не стряслось ли что. Он огрызнулся — по телефону ведь диагноз не поставишь, и пока все в порядке, кроме того, о чем они оба прекрасно знают, врач прыснул, и еще, добавил он, можно было бы, воспользовавшись удобным случаем, показаться окулисту. Это совсем нетрудно. В клинике есть дежурные окулисты. Врач попросил позвонить вечером по приезде, лучше всего домой, тогда он назовет точно время, чтобы не пришлось ждать. — Вы ведь все так же не любите ждать, правда? — спросил он. — Верно, не люблю… — Он положил телефонную трубку. Вспомнил, почему врач задал такой вопрос. В последний раз — пребывание в клинике весьма тщательно описано в дневнике, хотя тогда было не так уж много времени и еще меньше желания браться за дневник, — произошла встреча в коридоре, тоже у кабинета окулиста, встреча, которой он тогда предпочел бы избежать. Встреча со Слепым. На каталке неожиданно прибыл великий Слепой — именно великий Слепой, лучше не скажешь, — писатель тут же узнал его, а при нем двое в белых халатах, кажется, санитары, они везли каталку; у Слепого, вместо сдвинутых на кончик носа очков, поверх которых он обычно разглядывал своих собеседников или нацеленные на него объективы фотоаппаратов, была на глазах белая повязка. Каталка остановилась. Врачей в кабинете не было. — В чем дело, черт возьми? — раздался визгливый голос Слепого. — Чего мы ждем?.. — Тогда он наклонился — каталка стояла возле его стула. — Не нервничай, — сказал он вполголоса. — Это тебе повредит. Терять тебе нечего… — Слепой вздрогнул, сорвал повязку. Писатель увидел уставленные на него налитые кровью белки. — Ничего не вижу, черт побери! — сказал Слепой. — Кто это? — Санитары беспомощно переглядывались. — Это я, старина, — сказал писатель. — Ты должен меня помнить. Год назад ты выставил меня из кабинета. Заявил, что я пьян и не имею права в таком виде показываться людям, занятым серьезными делами… — Слепой вздохнул. Надвинул, словно бы нехотя, свою повязку и сокрушенно засопел. — Я тогда подумал: еще секунда, — продолжал писатель, придвигаясь со стулом поближе, — и ты швырнешь в меня пресс-папье… — Ах, это ты… Ведь ты же был пьян, — вздохнул Слепой. — Ты действительно думаешь, черт побери, что у меня есть время заниматься пьяницами?.. — Только по багровым щекам Слепого видно было, как сильно он раздражен. — Дурень несчастный… — однако закончить писатель не успел, дверь в кабинет открылась, на пороге стоял врач. Санитары тут же подтолкнули каталку в темноту кабинета. Врач сделал извиняющийся жест, словно хотел сказать, что писателю придется, к сожалению, подождать, ничего не поделаешь. Писатель не знал, расслышал ли Слепой его слова. Когда каталка исчезла в темноте, а вместе с каталкой — лысый череп, окаймленный узкой полоской седых волос, ему стало жаль Слепого, и именно этого он не мог потом себе простить, не мог простить пьяной слезливости, охватывавшей его в самые неподходящие моменты, с ней так трудно бывает совладать; конечно, он немного подзаправился, а значит, им обоим в последнее время не везло — на трезвую голову поговорить не удавалось… В тот раз он закатил в клинике скандал. Никто не испугался, обращались с ним, как всегда, любезно, старательно скрывая снисходительность. Это еще больше выводило из равновесия. В конце концов он хлопнул дверью и вышел на улицу. Слева валила толпа. Люди что-то объясняли друг другу, кричали. Ему осточертели гомон, сборища, город. Хотелось вернуться наконец к себе домой. Не задерживаться здесь ни на один день. Отдохнуть. Избавиться от беспричинного беспокойства. Он не понимал, в чем истоки беспокойства: то ли в болезни — а чувствовал себя он действительно скверно, — то ли в событиях, которые разыгрывались рядом и на которые он хотел смотреть глазами провидца, в отличие от растерявшейся, крикливой толпы знакомых, ставших вдруг совершенно беспомощными. Он чувствовал: его присутствие их раздражало… И вот после той встречи прошло много месяцев. К Слепому вернулось зрение. Писатель не думал о нем… Решив никуда не ездить, он неожиданно обрадовался. Сразу же прошла полнейшая апатия, которую он испытывал, спускаясь на террасу. Он попросил телефонистку срочно соединить его. Хотелось, чтобы разговор был уже позади. Он вернулся на террасу, закурил и, не успев усесться поудобнее, услышал телефонный звонок. Пришлось опять идти в библиотеку, он взял трубку и сообщил, что, к сожалению, остается дома. Пусть его не ждут. Его обрадовал взволнованный голос собеседника, тот объяснял: будет ужасный скандал, ничего не удастся отменить. Таких вещей не делают. — Делают, дорогой мой! — совершенно спокойно возразил писатель. — Ты забыл, черт возьми, я же болен, а именно теперь моя болезнь обострилась… — Ты просто пьян! — в отчаянии крикнул тот в трубку. — Верно! — так же спокойно подтвердил он. — Но дело не в этом. Скажешь, что я болен. Ты ведь умеешь. Несомненно, лучше всех. И с этой минуты, запомни, я выключаю телефон. Позвони через два дня, когда все закончится… — Он положил трубку, не дослушав ругани. С облегчением вздохнул. Пошел наверх, достал наполовину исписанный блокнот, снова спустился на террасу. Сел в кресло и просмотрел последние записи. Прочитал заметки ко второму акту. Действие происходило в монастыре, в Шамордине, в тот день, когда Лев Николаевич приехал в Оптину Пустынь. В доме у сестры идет беседа. Здесь же дочь сестры, Елизавета Валерьяновна. На следующий день, 31 октября, Лев Николаевич в гостинице в Шамордине напишет в четыре часа утра — до того, как за ним пришлют монастырскую колымагу, — прощальное письмо с просьбой простить неожиданный отъезд — его подгоняет страх, неизлечимая болезнь, душевная сумятица, он, теряя силы, бежит от окутывающего его густого октябрьского тумана, — письмо, исполненное трогательной нежности, одно из последних, написанных им. День пасмурный, дождливый. Монахиня, побывавшая с утра в Оптиной Пустыни, привезла известие, что Левочка в гостинице, — она, конечно, понятия не имела, что он не захватил с собой бумаг, а за пребывание в гостинице без документов грозило суровое наказание. Может быть, думал Лев Николаевич еще в поезде, в монастырской гостинице не будут так мелочны и как-нибудь обойдется без предъявления документов. Может быть, его и не узнают… Хоть бы не узнали! Каждый раз, когда на него смотрел кто-нибудь из пассажиров, он тут же читал в его взгляде: да ведь это сам Толстой, господи! Точь-в-точь такой, как на всех рисунках, фотографиях и портретах. Значит, в монастыре известно еще с утра, что он сам скоро здесь появится. Мать встревожена, предвидит, что кроется за неожиданным посещением. Не знает только, в каком он состоянии и что нужно сделать, чтобы облегчить его страдания. Сама она уже давно чувствует себя неважно. Дочь объясняет: не следует жертвовать собственным здоровьем. Матери действительно нездоровится. Дочь приехала в монастырь ухаживать за ней. — Все объяснится, мама, — говорит она, — когда ты с ним увидишься. Уже скоро… — Но она, конечно, понимает: им будет трудно выдержать грядущие события. Старец ожидает помощи. Мать вдруг осознает: из всей семьи в живых только они двое. Значит, он, вероятнее всего, хочет проститься. Она достает платок и вытирает слезы. — Когда же он наконец приедет… — Некоторое время они сидят молча. Дочь размышляет, как предупредить его, что матери плохо и ее нельзя волновать. Он же должен сам это заметить. Он, так хорошо понимающий человеческую душу, хотя — она не раз слышала об этом, не от матери, а от других, знавших Льва Николаевича много лет, — он, всецело занятый собственными мыслями, не всегда замечает состояние и не всегда оценивает психические силы других. Если же, однако, думает она, мать права и он действительно приехал проститься — дочь чувствует, как ее неожиданно охватывает непреодолимое волнение, — возможно, он соизволит подумать не только о себе. Мать между тем молится. Сидит на диване, закрыв глаза, погруженная в молитву. Открывает вдруг глаза и спрашивает, рассказывала ли она дочери о том, как брат был в Тифлисе. Сама она слышала этот рассказ от тетеньки Ёргольской. Левочка подружился тогда с одним чеченцем из аула, находившегося поблизости от военного лагеря, где он в это время жил. Молодой чеченец воспылал необычайной дружбой к Левочке. В письме к Ёргольской — мать не могла вспомнить, показывала ли тетенька письмо или только рассказывала о нем подробно, — Лев Николаевич признавался в страсти к картежничеству, столь сильной, что он проиграл все деньги, а также — что гораздо хуже — сделал долг чести на крупную сумму. Тетенька Ёргольская относила это, конечно, на счет лагерной скуки и определенных дурных склонностей Льва Николаевича, от которых он сам так быстро, с завидным усердием сумел избавиться. В карты играли офицеры. Иногда, писал Левочка, к ним подсаживался и тот молодой чеченец. Он не умел, увы, ни писать, ни читать, и Лев Николаевич не раз видел, как его обманывали. Поэтому он уговаривал чеченца, чтобы тот не давал себя втягивать в игру, и даже согласился играть за него. Кстати, Левочка весьма к нему расположился. Молодой человек был действительно симпатичен и очень ему предан. Как-то он сказал Левочке, что охотно стал бы его кунаком. У чеченцев признают только дружбу на живот и на смерть. Кунаки обменялись подарками. Левочке досталась прекрасная шашка, а сам он подарил взамен серебряные часы, которые получил от брата Николеньки. Спустя какое-то время Левочке пришлось покинуть лагерь и уехать в Тифлис. Его очень беспокоил неуплаченный долг. Однажды, вскоре после переезда, пришло письмо от Николеньки. Брат писал, что чеченец недавно привез векселя Левочки. Чеченец их выиграл. Он был весьма счастлив, что сумел помочь кунаку. Тетенька Ёргольская утверждала, что Лев Николаевич усматривал в этом прямо-таки необычайный знак милости божьей… — Господи!.. — вздохнула мать. — Сколько с тех пор прошло времени! Разумеется, Левочка тоже отблагодарил своего кунака. Тетеньке пришлось купить в Туле шестиствольный пистолет и коробочку с музыкой и немедленно отослать в Тифлис… — Мать улыбается дочери. — Любопытно, друг мой, — говорит она, — какой образ Левочки останется у потомков. Сейчас его почитают или боятся. А я, помнится, часто над ним смеялась. Таким он мне всегда казался беспомощным. Никогда, по-моему, людская память не отражает подлинных черт характера великих людей. Великих людей делают похожими на их воображаемый облик, который мало соответствует действительности, но отвечает каким-то более общим стремлениям. Кто бы мог подумать, что Лев Николаевич бывал попросту смешон или что он дружил с каким-то чеченцем, который избавил его от карточного долга? — Елизавета Валерьяновна подходит к окну. На залитом дождем монастырском дворе — крестьянская повозка, с нее слезает седобородый старик. Привратница показывает ему, куда идти. Старик широкими шагами пересекает двор, направляясь к домику. — Он уже приехал, мама! — говорит дочь, оборачиваясь. Видит бледное, бледнее, чем всегда, лицо матери и понимает, что с этой минуты она должна запоминать все происходящее. Дочь смотрит на стенные часы. Мать подходит к образу, крестится. Потом поправляет волосы. Все это дочь запомнит до мельчайших подробностей. В январе следующего года она вместе с матерью станет отвечать на письмо из Парижа. Незнакомый корреспондент спрашивал Марию Николаевну, почему и зачем ее брат после неожиданного ухода из дому поехал в Оптину Пустынь. Она писала, что брат был глубоко несчастлив и желал душевного спокойствия, сама же она искренне убеждена: он не стремился вернуться в лоно церкви. Сейчас обе слышат тяжелые шаги сначала на лестнице, затем совсем рядом, в коридоре. Открывается дверь. Лев Николаевич не догадывается, что сестра уже знает о его приезде. Он стоит на пороге с распростертыми объятиями. Женщина в широком монашеском одеянии на секунду застывает, словно не узнав прибывшего, потом подбегает и бросается ему на шею. Лизанька помогает ему снять шубу. Они спрашивают, не выпьет ли он чаю, ведь, наверное, замерз в дороге. Такой непогожий, холодный день. Лев Николаевич соглашается выпить чаю. Лизанька выходит в соседнее помещение, оставив дверь открытой. — Келейницы сейчас все принесут… — говорит она, вернувшись. — Как же я рада, брат! — Мария Николаевна ведет за собой брата, усаживает его рядом с собой на диван. — Какая радость… — Лев Николаевич улыбается, осторожно, словно боясь сделать больно, касается своей огромной рукой тонкой руки сестры. — Великая радость! — подтверждает он. — Если бы, — он вздыхает, — я так всего теперь не боялся, если бы у меня были силы продолжать борьбу… — Он закрывает лицо руками и горько плачет. Елизавета Валерьяновна чувствует, что вот-вот сама разрыдается, а Мария Николаевна спокойно кладет руки на голову брату, придвигается еще ближе и медленно гладит его лоб. — Все будет хорошо… — говорит она. — Сейчас все будет хорошо, вот увидишь… — Наконец Лев Николаевич затихает. — А знаешь, — говорит Мария Николаевна, — о чем я рассказывала Лизаньке перед твоим приездом?.. — А откуда ты знала, — он отнимает руки от глаз и позволяет сестре осторожно вытереть платком его залитое слезами лицо, — что я сюда приеду?.. — Сегодня утром, — отвечает сестра, — монахиня, побывавшая в Оптиной Пустыни, принесла нам эту весть… — Лев Николаевич откидывает голову на спинку дивана. Лизанька видит, как он устал, у него круги под глазами, кожа землистого оттенка. Он на минутку опустил веки. — А я считал, — говорит он, — что меня не узнали… Это значит, — спохватывается он, — теперь начнут погоню… — Он не дает вставить ни словечка. — Да, Машенька, — продолжает он. — Я убежден, что они уже пустились в погоню. Ничего не поделаешь, придется бежать за границу. Только бы успеть… — Да что случилось, боже мой?! — перебивает Мария Николаевна. Лев Николаевич рассказывает про свою жизнь в последние месяцы. Про ад, из которого не мог вырваться. Говорит быстро, сбивчиво. Хочет во что бы то ни стало рассказать все до конца. Ему стыдно, думает перепуганная Елизавета Валерьяновна, но нужно, видимо, излить все, что неотступно владеет его мыслями. Он говорит о ночи двадцать восьмого октября, когда принял окончательное решение уйти. Спрашивает, понимают ли они, что другого выхода не было. Лучше уж страдать в полном одиночестве… — Возможно ли это, брат? — мягко возражает Мария Николаевна. Лев Николаевич беспомощно оглядывается. — Тебе удалось, Машенька, — говорит он. — Ты живешь спокойно… — Я свободна от всего, чем могли бы обеспокоить меня ближние, это правда… — откликается она. — Но это еще не все, дорогой мой. Я совсем не покойна. Помню, когда я жила в миру, то иногда была более покойна… — Это память… — прерывает Лев Николаевич. — От нее тоже можно найти лекарство, поверь мне… — Ты так полагаешь? — спрашивает Мария Николаевна. Елизавета Валерьяновна, напряженно вслушивающаяся в каждое слово, понимает, что мать уже успокоилась. Дочь восхищается ею. Дрожащий старец вызвал у матери неожиданную силу, которая, казалось бы, давно ее покинула. — А может, это не только память? — А что же? — спрашивает Лев Николаевич. — Быть может, это и расплата, — отвечает Мария Николаевна, — а долги человеческие подсчитывает Бог… — Ты хочешь об этом говорить со мной? — перебивает Лев Николаевич. — Я только пробую понять, — продолжает Мария Николаевна, — всегда ли удается отделить так называемые внутренние причины от причин, которые от нас не зависят. Вот и все… — Какие же тут счеты! — вздыхает Лев Николаевич. — Мы сами рассчитываемся с собственной совестью. Что же мне говорить о себе, если даже ты боишься? Помысли… О какой вине можешь думать ты? Ты хочешь покаяния за других? А ты подумала, стоят ли они того?.. — Нет, нет! — прерывает Мария Николаевна. — У меня больше смирения, чем ты думаешь… Я могла бы повторить твой вопрос. Раз ты, Левочка, человек столь невероятно праведный, — Лев Николаевич опять закрывает руками лицо, отчаянно стараясь скрыть вновь подступившие к горлу рыдания, — чувствуешь, что твоя совесть не покойна, что же могу чувствовать я, ничем не искупившая до сих пор собственных прегрешений. Скольких ты избавил от страданий, скольким помог в их тяжелой доле! — Не говори об этом! — просит Лев Николаевич. — Это лишь усиливает мое беспокойство. Скольких, спрашиваю, я ввел во грех, который теперь мне приходится брать на себя?.. — Он наклоняется к сестре. — Пойми! Я не должен этого делать… Лишь малая часть моей работы может принести плоды. Все остальное превращается в непосильную тяжесть. Люди смотрят на меня. На улице, на вокзалах, в вагонах. Знают, кто я. Стоит хотя бы одному узнать меня, как тут же на меня обращают внимание все. Тогда мне хочется встать перед ними на колени и умолять о прощении. А ведь это шутовство… — Келейница вносит самовар. Елизавета Валерьяновна разливает чай. — Ты же видишь, у меня больше нет сил… — он опускает голову. — Я тратил жизнь на бесполезные усилия. Чувствовал, жизнь моя далека от совершенства, хотя глупцы, желавшие подольститься ко мне, услужливо подсказывали, будто все было не так и я всей своей жизнью доказал истину, которая будет нужна каждому! Я не доказал ничего. Кроме собственной слабости. Пожалуй, на это история когда-нибудь может обратить внимание. Я полагал, что работа неотделима от жизни. Я обманывал себя. Сначала писал лживые сочинения, в которых пытался — иногда об этом и не догадываясь, Машенька, — оправдать собственные грехи. Значит, жалел себя, а должен был осуждать. Когда же понял, в чем мое призвание и чему я должен посвятить себя, оказалось, что не могу доказать это переменой образа жизни. Я по-прежнему вел ее в грешном самодовольстве, оправдывая себя требованиями и желаниями близких, вовсе не стремившихся освободить меня от моей ноши. Такова правда, друг мой. Именно она встает у меня перед глазами, надрывая мне сердце… — Это усталость… — говорит Мария Николаевна, глядя на брата с глубочайшей нежностью. — Она тоже пройдет, друг мой. Знаешь, я рассказывала нынче Лизаньке о твоих приключениях на Кавказе… — Лев Николаевич молчит. — Об одном письме, которое ты много лет назад послал тетеньке Татьяне Александровне Ёргольской из Тифлиса. О чеченце, который был там твоим кунаком и вызволил тебя из беды… — Кто же это такой? — немного погодя шепотом спрашивает Лев Николаевич. — Не помню… — Ну как же! Он подарил тебе в знак дружбы шашку, а ты отблагодарил его за этот дар часами, которые получил от Николеньки… — Часами? — Лев Николаевич пристально смотрит на сестру. — Да! — подтверждает она. — А потом просил Татьяну Александровну купить в Туле шестиствольный пистолет… — Для чего? — удивляется Лев Николаевич. — Чтобы отблагодарить его за хлопоты, — отвечает сестра. — И Татьяна Александровна исполнила, разумеется, твое поручение… — Какие хлопоты? — продолжает удивляться Лев Николаевич. — Ты что-то спутала, должно быть. Ведь это происходило почти шестьдесят лет назад. Я не помню такого кунака… — он опять поднимает взгляд на сестру, глаза его блестят. — Что же теперь делать, друг мой?.. — Мария Николаевна улыбается. — Что-нибудь придумаем, — отвечает она. — У меня ты пока что в безопасности. Здесь тебя никто не обидит… — Лев Николаевич глубоко вздыхает. — Я это чувствую… — говорит он. — Смотри, я не думал, что сейчас уже так холодно. Мы, знаешь ли, до костей продрогли в поезде. У меня всю дорогу стучали зубы как в лихорадке. Но лихорадки, к счастью, нет… — Потом добавляет, что на железнодорожной станции в Щекине, откуда начался побег, они могли купить билеты до какого-нибудь дальнего пункта назначения, чтобы сбить со следа погоню… Елизавета Валерьяновна понимает, как унизительны такие признания. — Теперь наконец, — говорит Лев Николаевич, напившись чаю, — я смогу спокойно обо всем подумать. В поезде никак не мог справиться с собой. Не мог спать, все время болела голова. Сидел с открытыми глазами и думал, что сейчас творится дома. — Маковицкий, ехавший вместе с ним, сварил на спиртовке кофе. Неизвестно, что реальнее: монотонная езда на рассвете, густой туман над железнодорожными насыпями, далекий, постепенно светлеющий горизонт или представший перед мысленным взором дом, где уже начались лихорадочные поиски, истерические крики и беготня; успокаивающий голос спутника (он выяснял, когда поезд остановится на пересадочной станции Горбачево, — Толстой попросил на этот раз обязательно вагон третьего класса, в поезде Сухиничи — Козельск) или же образ монаха, который будет обращен в истинную веру самим обращаемым?.. Может, действительно, начинается лихорадка? — Обед, Левочка! — Он очнулся. Протер глаза. — Говорил ли я тебе, — спросил он, — что в гостинице вместе со мной остановились Сергеенко и Маковицкий? — Да… — ответила Мария Николаевна, наблюдая, как он принимается за еду. Скоро надо будет зажечь лампу, день уже короткий. Густые полутени ложатся на мебель. — Вкусно? — спрашивает Мария Николаевна. Старец улыбается в ответ. — Как раньше дома… Хорошая кухня у вас в монастыре… — После обеда Лев Николаевич рассказывает сестре о тех, кто отказывается от военной службы. Сестра старается слушать внимательно. Только теперь видно, что она очень устала. В разговор вступает Елизавета Валерьяновна. Сообщает, что и в городах встречаются такие люди, а их судьба действительно бывает ужасна. — Да, да… — соглашается Лев Николаевич. — Но у них зато совесть покойна… — Беседа продолжается неторопливо, спокойно. О газетах, о книгах, о том, что он хотел бы осмотреть монастырь. Лизанька добавляет, что здесь есть приют и даже типография. Замечательное место. Можно было бы поселиться поблизости, купить домик. Поневоле позавидуешь буддистам. Они по крайней мере могут под старость удалиться от людей, и никто их не беспокоит. Как часто случается, что в описаниях самых драматических событий — в особенности если речь идет о внутренней жизни — содержатся прозаические, абсолютно заурядные, никому не интересные подробности. Действительно все происходит так, словно ничего не происходит. Приемная в монастыре, октябрьский дождливый вечер, послеобеденная беседа перед вечерней молитвой. Именно это и нужно показать. Драму, на которую происходящее совсем не похоже. Скоро Лев Николаевич выйдет на прогулку, чтобы осмотреть окрестности. Может, он один чувствует — хотя обеим женщинам он обещает, что скоро вернется и они еще поговорят, ведь у них столько тем и уже давно надо было побеседовать, — это последняя встреча и больше никаких разговоров не будет. Но, вероятнее всего, он думает о погоне, которую уже, видимо, организовали. Размышляет, как уйти от нее, куда направиться…

Девушка заглянула вечером. Сказала, что в полдень побывала с врачом у залива. Они поехали туда в его машине. Она загорала. Значит, подумал он, была такая хорошая погода? Сам он проснулся довольно поздно. И сразу же принялся за работу. — Что вам говорил врач? — Рассказывал о себе… — кратко ответила она. Должно быть, говорили и о нем. Но девушка не захотела передавать разговора. — Вы прочли? — указала она на конверт. Он совершенно забыл про него. — Нет… — тихо ответил он. — Времени не было. — Это очень важно! — Он посмотрел на девушку. Она стояла, прислонившись к стене. Ему ужасно захотелось подойти к ней поближе. — Я сказала, — заговорила она снова, — это важные документы… — Ну и что? — поморщился он. — Я вам верю. Конечно, я их прочту. Еще сегодня, уверяю вас… — Этого мало… — Он не пошевельнулся. Сидел в кресле и разглядывал стоявшую девушку. — Я знаю. Вы уже говорили… — Он плохо видел ее лицо. Горела только одна лампа. Девушка поправляла волосы. Когда она приходила сюда в первый раз, то не показалась ему такой высокой. Теперь он заметил, какие у нее длинные ноги. Врач, должно быть, одалживал ей резиновые сапоги. — Хорошо… — сказал он. — Постараюсь помочь. — Мы рассчитываем на вас, — выпалила она. — Кстати, это шанс и для вас… — Что такое? — удивился он. О каком шансе идет речь? — О вас станут говорить… — объяснила она. — Лучше, чем прежде. Но, честно признаюсь, это не так важно. По крайней мере для нас. Вы просто должны нам помочь… — Он хотел прервать ее. Откуда она взяла, что прежде о нем говорили плохо, черт побери?.. Он расхохотался. — Барышня! — Он наклонился, ухватился за подлокотники, словно собирался встать. — Вы полагаете, что меня волнуют ваши мнения?.. — Он продолжал смеяться. Его все больше веселила эта упрямая самонадеянность. — Вам хочется, чтобы я вас отсюда выставил, моя дорогая?.. — Нет… — спокойно ответила она. — Мне хочется, чтобы вы прочли то, что там лежит… — Она опять показала на конверт. — Хорошо. Я обещаю… — Он предложил ей наполнить рюмку. Она отошла от стены. Увидела, что его рюмка тоже пуста. Молча наполнила ее. — А у вас, похоже, острые коготки… — Он поднял рюмку. — Это мне нравится… — Пожалуйста, не беспокойтесь. — Она придвинула к столику стул. — Вас царапать я не собираюсь… — Ему хотелось услышать, что лежит в конверте, который она ему принесла. Это документы, объяснила девушка, свидетельствующие о нарушении закона. Есть множество способов нарушить закон, думал писатель, ей не стоит быть такой лаконичной. — Здесь приведен, — добавила она, — только один пример, но это часть довольно большого целого. Часть материала. Того, где описаны все эти беззакония… — Понимаю… — сказал он. — А вы — один из летописцев?.. — Она резко повернулась к нему. Теперь он хорошо видел ее лицо в круге света, падавшего от лампы. — Вы угадали! — Он заметил, что девушка смотрит на него злым, пронзительным взглядом; видимо, взгляд был таким с самого начала. Если ей важна, думал он, моя помощь в этом деле — он поглядел на конверт, — почему же она ведет себя так бесцеремонно? Не старается хотя бы скрыть неприязнь? Почему? Хочет его обидеть? Такое предположение лишь развеселило его. А может, она не умеет скрывать свои чувства? Вероятно, так. Он всегда ценил такую манеру держаться, хоть на сей раз противник — девушка ведь не скрывала, что она его противник, — столь беспомощен, что его даже жалко. А может, продолжал он размышлять, это просто отчаяние?.. Ему опять захотелось подойти к ней поближе… — Ну, говорите, пожалуйста… — сказал он, отодвигая рюмку. Она рассказала про какой-то университет. Впрочем, это был вовсе не университет. Группа людей готовила лекции, их читали в частных домах для узкого круга слушателей. — Ведь им, — объясняла она, — так удобнее… — Наверно, она была права. Никогда не следует давать бунту разрастись. Пусть себе тлеет. Таких тонкостей, вероятно, она сама не различала. К лекциям, по ее словам, всегда старательно готовились. Лекторами, уверяла она, были серьезные люди. — Ведь нам нужна была правда. — Она помолчала. — Рассказывать дальше?.. — Ну, конечно! — ответил он. — Я вас слушаю… — Долгое время, рассказывала она, им никто не мешал встречаться. Но потом пошло что-то нехорошее. Видимо, частные квартиры оказались столь же опасными, как и аудитории. А может быть, тлеющий бунт постепенно разгорался? Значит, дело было не только в молодом человеке, о котором она говорила раньше. Короче, начались столкновения. В условленных местах появлялись незнакомые люди. Впрочем, потом их лица примелькались. Теперь известны их имена и фамилии. Документально зафиксированы. Все чаще случались драки. Били прежде всего тех, кто помоложе. Нужно было вызвать страх. Среди боевиков, говорила она, оказались и студенты… — Это вас удивляет? — перебил он. — Так всегда было. В наше время били в аудиториях. Вот и вся разница, как видите. Мне тоже доставалось. Всегда рискуешь… — Но и вы били! — вставила она. — И вас тогда защищал закон… — Я сам защищался… — возразил он. — В таких случаях на закон рассчитывать не советую… — Так вы защищаете беззаконие? — спросила она. — Нет… — покачал он головой. — Тут другое. Я хотел сказать, что такое должно происходить всегда. И происходило. Прогресс без этого невозможен… — Но вы это не одобряете? — снова перебила она. — Я говорю, — повторил он, — что так должно быть всегда. И всегда, — улыбнулся он, — ну, почти всегда, бунт утихает. Только это я и хотел сказать. Еще не столь плохо, если дело кончается одними синяками… — Ну да. Так я и думала! — гневно огрызнулась она. — Вы не просто боитесь… — Ей хотелось задеть его. Бесило, что не удается. — Про это тоже говорят… — Кто? — перебил он. — Все… — ответила она. — Все, чье мнение для вас важно… — Пока что мне важно, — вздохнул он, — чтобы вы начали думать. Я не утверждал, будто одобряю драку как средство убеждения или способ аргументации в споре. Я сказал: если действительно нужна правда, без синяков не обойтись. Поняли ли вы теперь?.. — Она промолчала. Он встал. Подошел к ней. Осторожно положил руки ей на плечи. Она вскочила со стула. Теперь она стояла совсем близко, и ему видны были ее глаза. — Уже поздно… Возвращайтесь-ка домой. Я прочту эти бумаги… — Он проводил девушку до калитки. Постоял перед домом. Послушал, как шумит вышедший из берегов ручей. Вернулся в комнату, но конверта не взял. Погасил лампу. Все чаще в последнее время всплывали львовские воспоминания. Его удивляли эти неожиданные рецидивы памяти. Он не мог понять почему? Есть ли тому причина? А если есть, то какая, черт побери? Приближение смерти? Другие также — и это самое удивительное — старались удержать память о тех временах. Издавались воспоминания. Он получал книги. В том числе и такие, которые не могли быть напечатаны в Польше. Просматривал газеты, где печатались рассказы разных людей, возвращавшихся к той проклятой поре. Война. Безумие. Тюрьма…

Экземпляр «Крейцеровой сонаты» лежал на газете, в которой печатались не слишком утешительные новости; разумеется, никто из заключенных не получал газет; эта оказалась на письменном столе в комнате, где велись допросы. Утром падал легкий снег. Потом ветер пустился в адский танец на мрачном дворе львовской тюрьмы. Следователь растер посиневшие пальцы. Дотронулся до книги. — Вы думаете, — он улыбнулся, сузив черные раскосые глаза; писателя раздражало ощущение, что этого человека он уже встречал, когда? В первые дни войны? Но ведь она началась совсем недавно. Он бы вспомнил. У того лицо было необычное; даже спустя столько лет достаточно при мысли об этом человеке закрыть глаза, и его лицо всплывает в памяти с фотографической точностью. — Значит, вы думаете, — он отнял руку от книги и потянулся к стакану с горячим чаем, чтобы согреть ладони, — что я не догадываюсь, почему у вас в голове засела история про вокзал в Астапове? Как вы понимаете, я нарушаю тюремный устав. В доме, где я снимаю комнату, нашлась в библиотеке эта книга. Я подумал, что она может вас обрадовать. Хотя кто знает, — усмехнулся он, — должен ли я был ее приносить? Ведь станция Астапово столь сильно овладела вашим воображением потому, что вы сами боитесь сойти с ума… Я не ошибаюсь?.. — Я не думал об этом, — ответил он. — Несколько лет я собирался написать пьесу о том, что произошло в Астапове в ноябре 1910 года. Просто готовился писать такую пьесу… — Ну хорошо… — следователь оторвал пальцы от стакана, — не будем пока обсуждать пьесу. Могу только посоветовать, как лучше всего в ваших условиях защищаться от сумасшествия. Я видел многих, кого болезнь победила. Нельзя слишком долго сидеть в щели, в которую вы забились. Нужно говорить правду. Вот единственное спасение. Прогуливающиеся на станции в Астапове, — он улыбнулся прищурившись, — вам не помогут. Такая игра воображения, поверьте мне, может только повредить. У вас окажется достаточно времени — будем надеяться — в более спокойных условиях вернуться к этой истории. Между нами, я не думаю, что вы что-нибудь откроете… — Он взял книгу, полистал и спросил: — Ну так что же дальше?.. — Поскольку его спрашивали о многих, он не догадывался, кто сегодня их заинтересует, чье прошлое вызовет их любопытство. — Известно ли вам, — заявил следователь, — что мы разобрались в ваших способах поддерживать связь? Листочки, которыми вы обмениваетесь в местах общего пользования, — он будто брезговал сказать «нужник», — наивные предостережения, устаревшая информация. Смешно… — Он взял со стола блокнот в зеленой обложке. — Как же могло быть, — спросил он, — что до войны вы никогда не жаловались на нехватку денег? Все это подтверждают. Вы тоже. Друг друга вы считали политическими противниками, но каждый из вас жил совсем неплохо. Я хотел бы знать, откуда поступали деньги на ваши издания, конгрессы и вечера?.. — Возвращаясь в камеру, писатель ложился на нары. Конечно, он не получил тогда «Крейцерову сонату», книга так и осталась на газете с неутешительными сообщениями. Ветер затих. Снег падал опять медленно, крупными хлопьями. Толстым слоем покрывал подоконник. Полстекла было выбито, дыра заслонена фанерой. Лежа на нарах, он вспоминал вопросы, заданные ему сегодня, и свои ответы. Пытался определить, какие из них следовало запомнить: ведь некоторые вопросы вскоре повторятся, надо быть осторожным, чтобы не вызывать подозрения. Он узнал — уже в камере, — что один из его друзей покончил с собой. Этот человек, как многие, бежал от приближавшегося фронта. Потом бежать было некуда. Когда-то в горах, за несколько лет до войны, будущий самоубийца сказал, что в связи с предстоящими событиями возможен только такой конец. Они встретились еще раз — зимой — опять в горах. События уже надвигались. Но беседовали они не об этом. Друг говорил о своих планах. Происходившее в Астапове, по его мнению, заслуживало только язвительного описания. Конечно, не смерть Толстого. Толстой и не мог умереть иначе. В спальне, в кругу убитой горем семьи, приезжих врачей, срочно вызванных журналистов и кинематографистов фирмы «Пате», которые заглядывали бы в окна. Маленькая железнодорожная станция, без сомнения, подходит больше. Но как высмеять то, что происходило вокруг? Всю эту нелепую суматоху? И вообще стоит ли? Друг спрашивал, почему он хочет взяться за такую тему. Писатель ответил, что не знает. Возможно, в происходившем следует видеть смерть эпохи — сколько же раз она умирала! — смерть государства, смерть неминуемую, окончательную, подтвержденную историей, смерть той эпохи, трупный смрад которой так долго не мог рассеяться. Они сидели в горном приюте, пора было собираться в путь, иначе их мог по дороге застать туман. Пили чай, писатель рассказывал о письме Толстого к Мохандасу Ганди. Письмо — как удалось проверить позже — Толстой в действительности писал в Кочетах только 7 сентября 1910 года. Тогда, в камере, писатель думал, что письмо было написано раньше, в 1909 году. Видимо, он имел в виду другое, первое письмо к Ганди, письмо, которым Толстой был недоволен. Еще раньше Толстой писал к Таракнатху Дасу, осуждая английское угнетение индусов. Письмо же о непротивлении злу — за чаем в горном приюте они разговаривали о нем — Ганди опубликовал позже в «Индиан опиньон». Отпустив скопца — писатель именно так себе это воображал, — Толстой вернулся в кабинет. Туда опять заглянул Сережа. Спросил, как отец себя чувствует и не слишком ли устал. Тот ответил, что чувствует себя неплохо. Тогда, может быть, они поедут на прогулку? Не послать ли на конюшню… — Ах, нет! — отказался отец. — Настолько хорошо я себя не чувствую. Слишком жарко… — Сын сказал, что скопец говорил ему много о «Крейцеровой сонате» и о других сочинениях отца. Видимо, евнух весьма начитан. Удивлялся, как это он, Толстой, может жить в такой роскоши. — Что ты ему ответил? — перебил он Сережу. — Что это не твоя роскошь, папа́… — прозвучал ответ. — И что тебе для жизни нужно немногое… — Толстой попросил ехать без него. Он предпочитает остаться в кабинете. — Быть может, я понадоблюсь тебе, папа́? — Сын все стоял на пороге. — Нет, Сережа, спасибо… — Толстой решил написать индусу. Сел за письменный стол. Отодвинул черновик письма к Столыпину. Жгучее чувство стыда! Только не поддаваться ему! Не нужно пока об этом думать. В индусе он распознал благодарного последователя. Письмо ему, — размышлял он, — должно быть написано в состоянии особого вдохновения. Он не раз ловил себя на том, что люди далекие, которых он до сих пор не встречал и с которыми, несомненно, судьба уже никогда не сведет его, становятся ему теперь ближе, чем те, чьи лица он видит вокруг себя и чьи голоса ему приходится слушать. Нередко начиналось так: в памяти всплывало нечто несущественное. И тут его осеняло. Чем обыкновеннее, проще была история — совсем незначительная мелочь, — тем яснее казался вывод. И тут вспомнился случай, происшедший весной. Кто-то рассказывал об экзамене закона божьего, проходившем в присутствии инспектировавшего учебное заведение архиерея. Дело было в Москве, в одном из известных женских институтов. Девиц спрашивали о десяти заповедях, а сам архиерей особенно упирал на шестую. Хвалил за правильные ответы. Его интересовало мнение девиц: категорически ли запрещает религия убивать?.. Бедняжки, разумеется, догадывались, какого он ждет ответа. И отвечали как по писаному, немного огорченные: в некоторых случаях можно убивать, не впадая в смертный грех. — А в каких, милые барышни? — допытывался церковный иерарх. — Можно убивать, — отвечали они, — на войне. — Только на войне? — настаивал он. — А также, если лишают жизни преступника, приговоренного к смертной казни судом… — Такие ответы его удовлетворяли. Но нашлась девица, осмелившаяся заявить в присутствии законоучителя и его духовного начальника, что религия запрещает всякое убийство и что лишение жизни — всегда смертный грех. Это доказывает Ветхий завет, а также Христовы заповеди… Толстой решил написать об этом событии индусу. В единоборстве князя церкви с отважной девушкой можно найти нечто большее — веру в принципы, которые исповедуешь. Что было отвечать тому архиерею, если у него сохранилась хоть капля порядочности? Что, разумеется, и дальше будут убивать на войне и по-прежнему будут осуждать на смерть преступников? А ведь в ответе девушки прозвучала и надежда — он должен был это понять, храня глубокомысленное молчание, — что, быть может, в каком-то неясном будущем люди начнут рассуждать так же, как раскрасневшаяся от волнения девушка, которая стояла теперь перед ним, ожидая, что ее будут бранить. Признавать такое не полагалось, это уже другой вопрос. Толстой решил написать индусу, что́ он думает о насильственной защите своих интересов. Поделиться замечаниями по поводу проклятого «око за око, зуб за зуб». Это связано с основополагающей для современного мира темой насилия, с которым человечество не может справиться. Без надлежащего понимания проблемы вообще невозможно говорить о каких-либо механизмах, определяющих ход современной истории. Признавая необходимость насилия, мы одновременно отвергаем заповедь любви, зачеркиваем ее сущность. История христианства, ярче всего определившего эту заповедь, отчетливо показывает трагическую двойственность; главенствующей признается заповедь любви, и одновременно устанавливаются границы, за которыми она не должна действовать. Санкционируется насилие. Разрыв очень глубок. А заметить его можно, исследуя не только жизнь целых обществ, но и судьбы отдельных людей. Это их трагедия — отход от Бога, беспомощность проявляются в столь усердном поиске новых принципов, в которых такой разрыв не должен выступать. Анархизм, думал он, социализм, коммунизм, Армия спасения, безработность, роскошь богатых и нищета бедных, попытки покончить жизнь самоубийством — вот некоторые результаты подобного душевного смятения. Если посмотреть сегодня на современный мир, будущее вовсе необязательно должно представляться в радостных красках, это правда. Где же искать надежду? Разве, спрашивал он, стараясь вникнуть в тревогу своего индийского корреспондента, мы не такие, как тот архиерей, сохранявший глубокомысленное молчание, когда неопытная девушка поведала принципы веры? Кто-то ведь должен суметь выразить истину. Кто-то претворит эту истину в жизнь, если верить, что все, что мы делаем, независимо от вероисповедания, есть постоянное приближение к Богу. Легче достигнуть душевного покоя — хотя он сам знал, какой это тяжелый ежедневный труд и какое иго нужно влачить до конца, — чем внушить подобные принципы массам. Но и от этого отказываться нельзя. Предаются иллюзиям те, преимущественно молодые, мыслители, которые полагают, что разумом можно постичь тайны истории. Они безошибочно — по их мнению — оценивают минувшее. Полагают, будто его мрак возможно рассеять при помощи знания, но предсказать будущее не могут — ведь все проверенные минувшей историей способы оценки абсолютно бесполезны. Вере индуса он не завидовал. Если здесь, в России, он сам становится не столь апостолом, сколь чудаком, кем же станет человек, думающий о будущем Индии? Однако он верил: голос даже одного праведника будет услышан… Он дописал письмо, потом перечитал его и послал Черткову для перевода на английский — с радостным убеждением, что день не прожит бесполезно. Письмо к Столыпину он отодвинул на край стола. Погожий день подходил к концу. Сентябрьская жара давно спа́ла, а день, казалось, был совсем августовский, золотистый и яркий. Воздух чуть влажноват. Выйдя из дому, он почувствовал запах земли. Заканчивали поднимать зябь. В парке пахло деревьями, их кроны багровели в лучах заходящего солнца. Тянуло дымом костра. А еще лето, думал он. Последние минуты лета. Не часто бывали моменты столь нежданного восхищения. Они позволяли идти дальше. Вселяли надежды на моральный порядок — такие моменты, совершенно непроизвольные, стихийные, абсолютно естественные для каждого существа. Такие моменты приближаются к тайне, как звезды к солнцу. Он стоял, размышляя, откуда вдруг пришло в голову это сравнение. Несколько лет назад его посетил молодой астроном, он рассуждал с ним о религии и о главном предназначении человека. Молодой человек доказывал, что, в сущности, все основано на одной и той же тайне, которая вовсе не принадлежит человеку. Планета, где мы живем, и окружающие нас другие небесные тела неуклонно приближаются к солнцу, черпая у него энергию, а потом отдаляются (реки возвращаются в русла свои, он улыбнулся, поколение минует, и поколение приходит, ветер веет на юг и уносится к северу), теряют свою энергию, умирают согласно тому же ритму, в том же самом порядке, в каком человек срастается со смертью. Он услышал, что звонят к обеду. Вздохнул. Софья Андреевна уже второй день ничего в рот не берет. Надо преодолеть в себе недостойную недоброту. И он идет к ней, просить ее хоть что-нибудь съесть, иначе она совсем лишится сил. Софья Андреевна лежит на диване. Лицо бледное, искаженное. Она страдает. — Ты вспомнил, — спрашивает она дрожащим голосом, — что я еще жива? Как же это случилось, кого же благодарить за такую милость?.. — Она встает, падает на колени перед иконой и бьет торопливые поклоны.

Несомненно, это было другое издание «Крейцеровой сонаты», но все-таки одно из первых. Он потянулся за ним к книжной полке. Девушка сидела в кресле. На этот раз он решил пригласить ее в дом. Они не стали беседовать на террасе, как накануне. И день был не такой погожий. После полудня появились тучи и пошел мелкий дождь. К вечеру, может, распогодится, и ночью небо будет ясное. Она без особого интереса перелистала «Крейцерову сонату». — Хорошо… — начал он. — Я расскажу, почему долгие годы история эта казалась мне столь занимательной… — Он сообщил девушке, что не смог прочитать принесенный ею текст. Вчера, когда он уже собирался взяться за него — он действительно собирался, хоть и не хотелось, — погас свет, что случается здесь, увы, довольно часто, и ему пришлось отложить чтение. — Так вот, — продолжал он, — я расскажу вам, почему события, разыгравшиеся на станции Астапово в 1910 году, привлекли мое внимание. Признаюсь, мне свойственно впадать в отчаяние. И уже давно. Один мой друг, имя которого вызывает сейчас столько разговоров, еще до войны удивлялся, как и вы сегодня, что я намерен заняться этой темой. А вокруг много дел поважнее. Тогда я ему отвечал — правда, не очень убедительно, — что в тех событиях, как в линзе, сфокусированы все признаки агонии, скорой смерти мира Толстого. Я верил, что в происходившем тогда скрывается доля всеобщей истины. Ведь эту истину подтвердила история, хоть и не окончательно — во время нашего разговора я пытался переубедить его. Конец, как предвидели мы — и он в особенности, — еще должен был наступить. Впрочем, мой друг был в этом более уверен, чем я. Он предсказал и свою смерть, что не всем катастрофистам дано. Он покончил с собой в сентябре, через две недели после начала войны, — бежать уже было некуда. Такая смерть до известной степени подтверждает слова, сказанные ранее; но я до сих пор еще не убежден, что агония того мира, предположительно начавшаяся со смерти в Астапове, не продолжалась гораздо дольше. Мир, черт побери, не умирает так быстро. Мне как-то пришлось беседовать об этом со следователем, допрашивавшим меня в первый год войны. Честно говоря, он высмеивал мои планы. Подозреваю, что следователь, хоть и чувствовал известное почтение к таким людям, как я, хорошо понимал тщетность наших усилий. И это преисполняло его безграничной грустью. По его мнению, в Астапове никакая эпоха не кончилась и я в конце концов опишу смерть одного человека. Почему вообще, удивлялся он, кого-то будоражат подобные истории? Не лучше ли о таком умалчивать? Исключительность героя — он соглашался, герой исключительный, — ничего не объясняет, поскольку все умирают одинаково, хотя в некоторых случаях можно, конечно, смерть ускорить. Не скажу, чтобы это у него звучало мягко. Он улыбался, но не радостно. Наоборот, как я уже говорил, он был человек грустный. А я и тогда думал о муках Толстого, пытаясь понять, как он прожил свои последние дни. — Зачем это вам нужно? — перебила девушка. — Затем, чтобы позже написать задуманное! — ответил он. — Ясно же, черт побери! Мой собеседник военных лет полагал, что я думаю об этом просто от страха сойти с ума. Он считал, что я пытаюсь создать для себя какой-то суррогат действительности, где у меня больше свободы, чем на пути по маршруту камера — нужник. Признаться, мне ничего подобного в голову не приходило. Конечно, это была необходимость заполнить безжалостно тянувшееся время, желание проверить четкость работы мозга, а не сумасшествие! Я же не думал, что мир обезумел, хотя все вокруг превращалось в самые реальные развалины. — Вы считали, вероятно, — спросила она, — что это переходная фаза того же исторического процесса? — Вот именно! — согласился он. Но, не будучи пророком, я не пытался предугадать, каков будет конец. Может, существовали и другие причины… — Он опять взял лежавшую рядом книгу. — Это сувенир, — улыбнулся он. — Я не думал, что мне удастся найти неизвестный документ. И все-таки я отправился на поиски. В душном маленьком кинозале я смотрел — впрочем, не впервые, это очень известная лента — старый фильм, который сняли французские кинематографисты на железнодорожном перроне; раньше Толстой в свой дом их не пускал. Неестественные движения — словно это были куклы, — выцветшие снимки, кучка людей, старик с бородой. Натурные съемки. Зрители в Париже могли увидеть, как дети встречают великого Льва Николаевича цветами. А может, провожают? Толстой пишет, что видеть не хотел кинематографистов. Любые проявления славы вызывали у него недобрые чувства и лишь усугубляли старческое отчаяние. Он не любил фотографов — их очень любила Софья Андреевна и желала, чтобы он позировал для общих снимков, что каждый раз было новым мучением, — неохотно беседовал с журналистами, их страстный интерес вызывала только его исключительность, их заинтересовал бы любой чудак, о святости и речи нет, лишь бы весь мир рот разинул от удивления. Не всегда удавалось избежать фотообъективов. Перед отъездом со станции Крекшино Чертков настаивал на том, чтобы позволить кинематографистам снимать. Толстой не любил этого, но Чертков настаивал. Сам Чертков тоже не любил их, но ведь они не ради него приезжали. — Это важно, Лев Николаевич… — объяснял он. Мальчики в школьных мундирах и в высоких фуражках; девочка в белом платьице и белом капоре вручает цветы, в глубине господин в котелке, а еще чуть дальше — газовый фонарь. Толстой в длинном пальто и в светлой шляпе. Он принимает букет. Несомненно, сцена старательно срежиссирована. Кто знает, может, господа кинематографисты сели на станции Крекшино — дело происходит там в 1909 году — в тот же самый поезд, который виден в кадре за спиной Толстого? А может, они даже, думал я, поболтали с ним. О чем? О кинематографе. Лев Николаевич побывал уже в кино на Арбате. — Сперва пейзажи, — жаловался он, — потом мелодрама. — В дневник он не записал об этом ни одного доброго слова. Все, что в искусстве, в котором люди искали развлечения, бывало иногда и полезным, например литература, в кинематографе вылилось в грубую пошлость. Забава для глупцов. Удовлетворение любопытства, не приносящее никакой пользы… Я слушал и записанный на фонограф голос Толстого. Конечно, это не назовешь поисками нового, ведь примитивные фильмы и звукозапись столько раз воспроизводились для широкой публики. Это не была даже встреча с тенью. Фотографии и портреты — правдивее. Однажды я побывал в хамовническом деревянном доме. Тут — уже не простое посещение музея. День был пасмурный, октябрьский. В церкви по соседству шла служба. В музее никого. Мне вдруг показалось, что хозяин пошел погулять или сидит в облетевшем саду. За оградой возвышались многоэтажные жилые дома, поблизости что-то строили. В тот день, — продолжал он, наблюдая за девушкой, ему было интересно, слушает она его или думает о чем-то своем, из вежливости притворяясь заинтересованной, — я побывал в другом доме, тоже похожем на музей, но совсем в другом! Вам приходилось, — спросил он, — переживать подобное? Иногда судьба совершенно случайно — я не знал, уезжая на свои поиски, об этом человеке — сталкивает с кем-то — порой один-единственный раз, — кого уже не вычеркнешь из своей жизни. С этим человеком не завязывается близкое знакомство. Но достаточно одной встречи, и она запоминается навсегда. Вы захвачены врасплох, неожиданная радость общения поглощает вас. А иногда и нечто большее: вера в возрождение того, что, казалось бы, утрачено навсегда. Представьте себе, пожалуйста, старинный городской каменный дом конца XIX — начала XX века. Просторный подъезд, широкая лестница. Большие комнаты с высоким потолком. Здесь происходили когда-то прославленные литературные встречи. Каждую субботу. Десятилетиями. С перерывом в самые страшные времена. Сюда приходили все выдающиеся и знаменитые. Почти сплошь книжные шкафы, в простенках — посмертные маски и слепки рук, которые когда-то касались этой мебели и книг. Беседа тянется до вечера, везде полумрак, свет не включен, но я отлично вижу внимательный, зоркий взгляд сидящей напротив меня женщины. Она слушает. Не перебивает, не улыбается. Слушает серьезно, сосредоточенно. Красивое, правильное лицо. Гладко зачесанные седые волосы. Я рассказываю о посещении дома в Хамовниках, о своих планах. Потом она говорит о Толстом. О его последних годах, о тревогах и мучениях, которых нельзя было избежать. Откуда этот смертельный страх? Толстой пытался ответить себе на вопрос, к чему мы идем. Поможет ли его работа тому, что должно наступить? Или его усилия пропадут втуне? А сам он останется в истории лишь как великий романист? Такой судьбы он боялся больше всего. Для нас же он остался благодаря тому, от чего отрекся. Он говорил, что с радостью принимает освобождение от тщеславия. Боялся, что его отвергнут. Такими же страданиями судьба отметила и его литературных преемников, хоть они не всегда признавались в такой преемственности. Может, стоит помнить о них, отправляясь на перрон старой станции в бывшем Астапове?.. Я не понимал, куда она клонит. Но чувствовал: она скажет что-то важное. Она не осуждала моих планов. По ее словам, она всю жизнь — именно в той квартире, где мы находились, — выслушивала разные планы. О своих намерениях ей рассказывали великие завсегдатаи ее гостиной, а также люди, фамилии которых история сохранить не сумела. — Поверьте, — продолжала она, ни разу не улыбнувшись, — у них были великолепные замыслы! Не все удалось исполнить… — Мы с ней просмотрели содержимое большой картонной папки, связанной черной тесемкой. В квартире, на книжных полках, стояли сотни таких скоросшивателей. Писательские архивы. Поистине необыкновенная библиотека. Листы, исписанные характерным нервным почерком. Письма с заграничными почтовыми штемпелями, наконец, стихи на бумажных салфетках. Два увеличенных снимка. Стена деревенской избы под соломенной крышей. Шла война. Все знали, что она будет идти долго. Женщина — ее стихи и письма бережно хранятся в папке, которую мы рассматриваем, — повесилась именно в этой избе. Бумаги сохранились благодаря сердечной заботе. Приходили другие, приносили свое, рассказывали о своих намерениях. Говорили о будущем. — Если бы вы писали вашу драму, — заметила она, — некоторые из них могли бы сыграть в ней свою роль… — Когда я поздно вечером выходил из ее квартиры, меня не покидало чувство радости. — Пожалуйста, напишите мне… — попросила она на прощанье. — Буду ждать письма… — Помню, за весь наш долгий разговор она так ни разу и не улыбнулась. Но в коридоре, прощаясь, я увидел ее улыбку. На улице моросил мелкий дождь. Пришлось идти довольно долго до ближайшей остановки. Потом до метро. Когда я наконец оказался возле гостиницы, пошел снег. Света в номере я не зажигал. Город за окнами пробивался сквозь порывы колючего снега. Утром от снега не осталось и следа. Я думал о людях, о которых мы беседовали с хранительницей необычного архива. О женщине, вернувшейся домой после долгих лет отсутствия. Вспомнились бумажные салфетки из кафе и записанные на них крупными буквами строки неизвестных стихов. Два страшных снимка. Кто-то сквозь метель смотрит в объектив. Застывший взгляд. Окаменевшие от мороза могилы… — Писатель опомнился. Девушка сидела в кресле. Лица ее не было видно. Жаль. Стемнело. — К чему вы это говорите? — спросила она. — Вы же знаете, зачем я пришла… — Да, да… — ответил он. — Я не успел еще прочитать… — Ему очень хотелось увидеть ее лицо. Лень было встать с места и зажечь свет. Дождь, оказывается, не прекращался. Слышно было в открытое окно, как стучат тяжелые капли. — Это, может быть, не так уж серьезно для вас… — продолжала девушка, вероятно, теперь она иронически улыбалась. — И вы об этом, конечно, не слышали. Да и откуда вам слышать? Сюда, где вы построили себе дом, такие вести не доходят, да? — А вы знаете, — спросил он в ответ, — почему я сюда приехал?.. — Потому что здесь вам спокойно… — отрезала она. — Пожалуй! — согласился он. — Но спокойствие я мог бы найти и где-нибудь еще. Здесь я родился. И всю жизнь хотел сюда вернуться. Правда, представлял себе это немного иначе. Сначала построил дом, будучи уверен, что наконец достиг самого важного. Через несколько лет со своей террасы я увижу паруса на огромном искусственном озере. Здесь будут строить плотину. Тогда я, должно быть, услышу и звон потонувших колоколов… — Вы были осторожны, — перебила она. — Вы велели поставить дом повыше, куда не доберется вода… — Он засмеялся. — Вам сказали, что я знал о планах строительства? — Закуривая, он поймал устремленный на него злой взгляд. — Знал, конечно. А что тут плохого? По их мнению, это несправедливо. Их дома будут затоплены. Деревню перенесут на другое место. Я постарался — это я мог еще для них сделать, — чтобы никого не обидели. Они же всегда будут считать себя обиженными, обвиняя и меня, ведь я мог их защитить. Воображают, будто я мог добиться изменения проекта. Перенести строительство. Куда? Не все удастся разобрать и перевезти туда, где им сегодня велят поселиться. А кладбища, могилы? Как быть? Они просто верят, будто у меня большие возможности. Вы тоже?.. — Она не отвечала. Он поднялся, шире открыл дверь на террасу. Ему показалось, будто на дорогу к дому въезжает автомобиль с включенными фарами. О скандале, о котором говорила девушка, он слышал; зачинщиками были какие-то студенты. — Выходит, — спросил он, — я покровитель безнадежных дел? Я напишу что-нибудь, если вам нужно только это. Может, будет толк, но не могу же я это делать слишком часто… — Нет! — запротестовала она. — Письма недостаточно. — Что еще? — Он пожал плечами. — Вам придется уладить дело на месте… — В первый момент он подумал, что не расслышал. — О чем вы говорите? — переспросил он. — Видите ли, от письма не будет никакого толку… — объяснила она. — Необходимо ваше присутствие… — Он подошел к креслу. — Дорогая моя! — он наклонился, чтобы разглядеть ее глаза. — Вы и вправду полагаете, что у меня нет дел поважнее?.. — Не знаю… — ему видны были ее губы. — Зачем задавать такие вопросы? Мой ответ ничего не изменит. А уж если вы спрашиваете, то, по-моему, это для вас важно. — Откуда ваша уверенность? — Его забавляли ее категоричные ответы. — Вы не должны думать только о себе… — Она говорила по-прежнему сдержанно, но в ее голосе он почувствовал тревогу. — Я, вероятно, не должна этого говорить, не должна настраивать вас против себя. Вы ведь просто можете меня выставить. А это было бы нехорошо. Я приехала убедить вас кому-то немного помочь. Но я не умею врать. Истории об умирающем Толстом вы не напишете. Она никому не нужна. Такова правда… — И все же, — спросил он, — вы набрались смелости меня посетить? — Да, — согласилась она. — Да, это испытание, которому мы вас подвергаем. — Прекрасно… — откликнулся он. — Только, по-моему, уже поздно и вам пора домой. Я привык ужинать один. Раньше меня навещали земляки. Теперь даже не заглядывают. Не хотят видеть ни моего дома, который уцелеет от потопа, ни меня, их сородича… — Она медлила. — Кажется, еще идет дождь, — сказал он. — Я одолжу вам накидку… — Спасибо. — Девушка поднялась. — Обойдусь… — Лишь после того, как она скрылась за деревьями и перестала лаять собака, выбежавшая из дому, он зажег свет. Наполнил рюмку, выпил. Увидел, что телефон выключен. Он забыл его включить. Пошел в кухню, выбросил из пепельницы окурки. Заварил кофе — есть не хотелось. Он собирался поработать вечером. Пил кофе за кухонным столом и думал о девушке: завтра ее придется-таки сплавить. Конечно, он отдаст ей письмо, пусть отнесет, куда нужно; письмо, вероятно, сунут под сукно. Она сказала, что он исписался. Конечно, это не ее мнение, она за кем-то повторила. Слова девушки его не задели. Он понимал: она не собиралась его обижать. Видимо, просто не справилась с нервами. Хотела уяснить себе, может ли рассчитывать на его помощь. Он пожалел, что рассказывал ей о своих поисках. Разве ее интересует посещение музея в Хамовниках или беседа в никитинском музее, которую он пересказывал столь подробно? Смерть Цветаевой?.. Вся эта захватившая его история, в конце которой смутно вырисовывался ноябрьский день 1910 года с одноэтажным зданием на станции Астапово? Вернувшись в свой кабинет, он склонился над исписанным наполовину листком бумаги. За год до ухода из Ясной Поляны Толстой писал о Гоголе. Главное несчастье всей деятельности Гоголя — его покорность установившемуся лжерелигиозному учению (читая выписанный из дневников Толстого отрывок, он вспомнил двор дома, увитого багряной лозой дикого винограда, посередине двора — старый памятник. Гоголь сидит, согбенный, сломленный болезнью, со страдальческим лицом. В его невидимых глазах отражались одновременно и мудрость, и безумие…), учению, — продолжал он читать, — и церкви и государства, какое есть. Толстой считал, что все несчастье это происходило из желания Гоголя придать своей художественной деятельности религиозное значение. И добавлял: все оттого, что Гоголь приписывал искусству несвойственное ему значение.

Каждый день приближал к такому концу, каждый день давал поводы к отчаянному шагу. Май 1909 года — последний для Толстого в Ясной Поляне — был очень хорош. Много солнца, свежая зелень, душистые кусты. 24 мая Толстой беседует в кабинете с Анатолием Григорьевичем Лубенцовым. Полковник вошел. Старец не подал ему руки. Потом Толстой пожалеет об этом. Он взволнован неожиданным приходом полковника. Лубенцов объясняет, что ведет расследование дела Черткова по личному поручению господина Столыпина. Полковник сдержан, старается соблюдать правила хорошего тона, но лицо Толстого, суровый взгляд вызывают у него нарастающий гнев. Словно его самого допрашивают и он вынужден отвечать на вопросы. — Почему же, — спрашивает Толстой, — я обязан отвечать вам? Потому, что господин Чертков, которого вы осмеливаетесь подозревать в противозаконной деятельности, мой друг? Быть может, вы, милостивый государь, объявите, какой именно закон нарушен? Что это за вздор опять? — Полковнику кровь ударяет в голову. — Граф! — отвечает он. — Я лицо официальное. Вам не пристало оскорблять меня. Господин Чертков занимается деятельностью, которая, по нашему мнению, вредит государству. Я ему не судья. И прибыл сюда не по личным мотивам. Не собираюсь также оскорблять ваших дружеских чувств. Не они — предмет моего расследования. Нам известно, что господин Чертков бывал здесь и встречался со многими людьми, деятельность которых тоже может нарушать основы государственной жизни. Нам известно также, что спасение для страны он усматривает в перемене правительства, но нам неизвестны средства, к которым он желал бы прибегнуть, дабы осуществить свое намерение. Есть два рода опасных деятелей: те, что работают скрыто, и те, кто действует явно. Господин Чертков принадлежит к последним. Хочу добавить: явность эта во многих случаях не соответствует действующему праву, а бывает, приносит больше вреда, чем тайные заговоры. Я обязан установить, наличествует ли заговор и следует ли говорить о личной ответственности его соучастников… — Значит, — замечает Толстой, — я тоже один из них… — Меня интересует господин Чертков, — продолжает полковник, — вашу деятельность, граф, я не оцениваю. Если же мне следует высказаться на эту тему, то, по-моему, не господин Чертков подпал под ваше неодолимое влияние, а наоборот. И я не уверен, что такое влияние делает честь столь выдающемуся лицу… — Оставим это! — перебивает Толстой. — Прошу, наконец, принять к сведению, что я не собираюсь ни о чем вас информировать. Передайте, полковник, господину Столыпину: все, что его интересует в связи с нашим заговором, он найдет в моих сочинениях… В ваших кабинетах полагают, будто моим именем злоупотребляют в борьбе с правительством. Меня это не интересует. И от борьбы я вовсе не отрекаюсь. — Весьма прискорбно, — продолжал Лубенцов, — что услышанное мною оказалось, увы, правдой. Однако, если в вашем случае мы проявляем снисходительность, это отнюдь не означает, что мы будем проявлять ее ко всем. Ваши заслуги слишком велики, нельзя сравнивать деятельность господина Черткова с вашей. Человек этот использует ваше имя как знамя для действий, у которых мало общего с уважением к закону. — Значит, — возразил Толстой, — закон нехорош. Коль вы провозглашаете передо мной хвалу закону, я могу, видимо, спросить, как оправдаете вы сооружение виселиц, на которые вздергивают людей, стремящихся думать и жить по-другому. Каким образом оправдаете вы правовые нормы, обрекающие на нищету людей, не имеющих возможности защитить свои основные интересы? Что вы скажете о преимуществе богатых перед бедными и о прибылях, которые богачи черпают из унижения ближних? Что вы скажете об эпидемиях, голоде и всеобщем невежестве?.. — Лубенцов слушал со слабой улыбкой на губах. — Граф! — перебил он наконец. — Вешают, насколько мне известно, преступников. Это не наше изобретение, но во многих случаях — единственный доступный способ защиты от преступления. Вешают их после тщательного судебного разбирательства, и это вовсе не форма мести. Человечество пока не придумало лучших способов предотвращать преступления. Я хотел бы напомнить, граф, — Лубенцов усмехнулся, — письмо Меньшикова, которое я когда-то читал в газете… — При чем тут письмо? — спросил Толстой. — Я придерживаюсь того же мнения, что и этот публицист, — ответил полковник. — Не страшно, что революционеры отвергают власть и не признают ее. Ведь общество в состоянии противопоставить этим индивидуумам соответствующие и, самое главное, эффективные средства, но все меняется, когда на борьбу против правительства поднимается писатель. А вы, граф, выступили именно против власти и считаете это, как я вижу, прямо честью для себя… — Вы сказали правду, полковник… — Толстого утомила беседа, он не мог сдержать гнева. Тяжелое чувство, несомненно, останется до конца дня. Даже после отъезда непрошеного гостя. — Я поклонник ваших книг, граф… — продолжал собеседник, словно уловив наконец подходящий момент. — Я всегда восхищался вашим талантом, — он не обратил внимания, что Толстой пренебрежительно махнул рукой. — Поэтому я не понимаю, извините меня, близорукости ваших друзей, когда они в своей разрушительной работе ссылаются на вас. А ваш пример склоняет к серьезным проступкам. Разве не проступок — указывать путь, который в некоторых случаях может закончиться тюрьмой, а в других — ссылкой или даже виселицей? Вы не видите в вашей деятельности никакого противоречия? Вы призываете к бунту, но виселица, которой этот бунт может закончиться, вызывает все-таки у вас отвращение. Того же мнения, видимо, придерживается и господин Чертков. Начинается обычно с мелких провинностей, но кто может поручиться, что тем дело и кончится?.. — По крайней мере в одном я уверен, — спокойным голосом ответил Толстой. — Стоящие на страже этих виселиц, полковник, совершают именно те самые худшие преступления… — Толстой посмотрел на часы. Он размышлял, в каком же году Меньшиков опубликовал статью в ответ на «Обращение к русским людям». И что он ему тогда написал? В памяти всплывали какие-то даты, но он не был уверен… — Удовлетворил ли я уже ваше любопытство? — спросил он. Полковник нахмурился. У него был вид человека, готового защищаться, хотя защита потеряла всякий смысл. — Нет, граф! — Полковник поднялся. — Я не ожидал, — так же, как и его высокопревосходительство господин Столыпин, по чьему личному поручению я вас посетил, — что вы станете передо мной обвинять господина Черткова. Я лишь полагал, что у вас найдутся средства убедить нас, что в ваших связях не следует искать противоправных намерений. Но средств таких, видимо, не существует. Поскольку вы отрицаете само право. Могу лишь сожалеть, что вы сами сие доказали. — Толстой тоже встал, но решил так и не подать руки полковнику. Тот склонил голову на прощание. — Передайте еще господину Столыпину, — сказал Толстой, — чтобы он подумал о спасении своей души… — После ухода полковника он немного посидел. Хотел выйти из дома подышать свежим воздухом, но, ощущая полное бессилие, просто не мог подняться с места. И сразу проснулось недоброе чувство к самому себе. Может, следовало иначе разговаривать с этим человеком? Ведь он позволил вовлечь себя в бесплодный, бессмысленный диалог. Почему не попытался говорить с ним другим языком? Почему не подал ему руки, не признал, что тот просто заблуждается? А может, следовало показать: он не враг ему, наоборот, он желает ему помочь? Ведь он думал о спасении души Столыпина. Разве его посланник не заслуживал такого же отношения? Быть может, под маской светскости он скрывал все-таки какое-то предчувствие несчастья? Разве он — не такая же жертва системы, которая одних заводит на эшафот, а другим велит охранять петлю? Он столько раз повторял самому себе: ему нужно как можно больше внутреннего смирения. Ведь это не означает перемены взглядов. Не будет ли милосердие, думал он, которого мы добиваемся для жертв, даром и для тех, кто заблуждается? Возможно, в первую минуту полковник отнесся бы к нему как к чудаку, с хорошо ему знакомой, скрытой, светской иронией. Как знать, не изменилось ли бы это отношение, если бы он без опасений открыл ему сердце? Конечно, трудно открываться посторонним. Но разве самопожертвование столь уж велико, когда открываешь душу человеку доброжелательному? Почему же он не попробовал открыть душу, а вел себя неприветливо, словно ему доставляло удовольствие обижать собеседника? Он не посеял в его сердце зерен сомнения. Напротив, своим поведением укрепил в нем уверенность в себе и безграничную самонадеянность. Неужели в этой стране, думал он, общество разделяется на немногочисленную кучку тех, кто, ощущая свое бессилие, ищет истину, и на неисчислимые массы безымянных, порабощенных законом, у которых давно убиты любые стремления улучшить свою судьбу?.. Прошло немало времени. Полковник, несомненно, уехал. Толстому же казалось, что все повторяется. Стук экипажа извещает о приезде гостя. Вот он входит. Злой, натянутый, беспокойно озирающийся. Протягивает руку, здороваясь. Мгновенное колебание, и он пожимает протянутую руку. Горьковатый запах мужских духов. Полковник садится в кресло. Говорит, что приехал по поручению его высокопревосходительства господина Столыпина и что его миссия связана с делом господина Черткова… Он улыбается гостю. Жандарм изумлен. — Расскажите мне сначала что-нибудь о себе, Анатолий Григорьевич… — просит он. Он не чувствует ни гнева, ни ненависти. Наоборот, его вдруг охватывает спокойная радость. Слышен стук. Он открывает глаза. На пороге стоит Маковицкий. Он говорит, что Лубенцов уехал и пора идти обедать.

Распогодилось. Туман, только что висевший над землей, исчезал в лучах солнца. Он забыл выключить телефон. Утром позвонила девушка, спросила, прочел ли он текст, который она принесла накануне. Он попросил ее позвонить вечером. Соврал, что у него гости и он не может разговаривать. И сразу почувствовал ее раздражение. — Я тороплюсь, поймите же!.. — сказала она со злостью. — Ничем не могу помочь, деточка… — Он положил трубку. Спустился в кухню, сварил кофе. Взял с собой наверх термос и бутылку с остатками коньяка. Конверт, оставленный девушкой, куда-то затерялся. Решил найти его позже… Вернулся к описанию сцены суда в Туле. 16 января 1910 года, прочитав свежую корреспонденцию и написав ответы, Толстой решил поехать в Тулу на судебный процесс. Сначала судили мужиков из деревни Юрьевка, обвиняемых в нападении на почту. Толстой сидел в первом ряду, напротив судейского стола. В зале заседаний было душно, пахло кислятиной. Прямо нечем дышать. Набилось множество зевак. Некоторые заглядывали только посмотреть на него. Окна открыть нельзя. Мороз на дворе трескучий. Толстой наблюдал за судьями. Адвокаты, с которыми он, войдя в зал, обменялся несколькими фразами, сообщили ему, что дело рассматривают судьи Московской судебной палаты. И адвокатам было нечем дышать. Все слушали прокурора, который визгливо выкрикивал что-то по адресу преступников. Достаточно было взглянуть на подсудимых, чтобы не сомневаться: до них все равно ничего не доходит. Один из судей, с интеллигентным, умным лицом, время от времени поглядывал на первый ряд зевак. Толстому было интересно, что чувствует этот человек. Он держался так, словно его утомляло происходящее. Двое других, затянутые в мундиры, сидели с каменными лицами. Трудно было предполагать, что они думали о чем-нибудь, кроме предстоящего обеда или возвращения в Москву послеполуденным поездом. Судьба тех, кто сидел на скамье подсудимых, была им абсолютно безразлична. Когда приступили — после речи прокурора — к допросу свидетелей, председательствующий, тот самый, к которому Толстой приглядывался с первой минуты, оживился. Было ясно, что он знаток своего дела и умеет четко вести допрос. Он не покрикивал, не размахивал руками. Был сдержан и решителен. Не допускал лишней болтовни. Пытался — обстоятельства преступления были на этот раз точно выявлены, и не нужны были никакие косвенные улики — соблюдать умеренность, не усугублять и без того трудного положения подсудимых. Взвешивал обстоятельства, говорившие против них, но такое же внимание уделял всему, что могло повлиять на смягчение приговора. Поведение в своем роде образцовое, если такое определение уместно в зале суда. Во всяком случае, в зале именно этого суда, где судили мужиков из Юрьевки. Толстой с облегчением услышал, как объявили перерыв. Когда суд удалился в свою комнату, он кивнул Маковицкому, и они вышли в заполненный людьми коридор. Тут по крайней мере — хотя все равно вокруг стоял густой табачный дым — приоткрыли окна во двор. Потянуло холодом. Маковицкий проводил его к той лавке, где не дуло. Спросил, будут ли они ждать следующего разбирательства или вернутся на вокзал. Тогда он пошлет за извозчиком. — Нет… — ответил Толстой. — Я чувствую себя совсем хорошо. Останемся, конечно… — Маковицкий кивнул. Он был недоволен поездкой. В последнее время он постоянно беспокоился за его здоровье. — Может, принести чаю, Лев Николаевич? — наклонился он к нему. Люди поглядывали в их сторону. — Спасибо… — поблагодарил Толстой. — Вы знаете, друг мой, я все время рассматривал председательствующего… — Задача у него была нетрудная! — перебил Маковицкий. — Они же сразу во всем признались… — Правда, Душан Петрович… — согласился Толстой. — Но иногда я не понимал, кому больше сочувствую. Тем несчастным, вина которых полностью доказана, или судье? Он вел себя так, словно ему порою бывало стыдно, что он занимает это место… — Я ничего такого не заметил… — ответил Маковицкий. — Нужно уметь смотреть! — улыбнулся Толстой. — Я чувствовал, как он растерян. Мне знакомо такое состояние, когда нужно скрывать свои мысли и приходится исполнять что-нибудь без внутреннего убеждения. Этот человек меня заинтересовал… — Подошел один из адвокатов. Низкий, толстый, с красным одутловатым лицом. Спросил, может ли побеседовать несколько минут. Сообщил, что все взволнованы присутствием Толстого. Он рад, что такой великий человек нашел время и посетил судебное разбирательство. Суду приходится считаться с его присутствием. Сам же адвокат — защитник эсера Афанасьева, дело которого будет слушаться сегодня же. Старик спросил у защитника, кто ведет сегодняшний процесс. — О, это подлинный знаток, Лев Николаевич, — одобрительно сказал адвокат. — Он выносит суровые приговоры, и в его решениях невозможно отыскать никаких упущений. Он точен, как машина. Не позавидуешь тем, чья судьба в его руках. Молодой, проницательный, способный. Занимается наукой… — Что же это за наука? — удивился Толстой. — Он пишет статьи по уголовному праву, — адвокат присел на лавку. — Что-то такое, помнится, я когда-то читал. У него репутация старательного служаки… — Он вел себя безукоризненно… — вставил Маковицкий. — О да! — подтвердил адвокат. — Лично мне, Лев Николаевич, во сто крат больше по душе такие, которые кричат, угрожают и стучат кулаками по столу, словно вот-вот перейдут к рукоприкладству. Бывают, правда, неприятные сцены, но я знаю по опыту: многие из тех, кто в зале заседаний дает волю своим эмоциям, становятся мягче, когда пишут приговор. Этого в мягкости не заподозришь. Я огорчен за своего подзащитного. Он настоящий бедняк. Родственники с трудом, — добавил адвокат, — платят мне, а я и так, — он улыбнулся, словно извиняясь, — беру лишь символическую плату. — Его обвиняют в хранении запрещенной литературы? — спросил Толстой. — Вот именно! — подтвердил адвокат. — К сожалению, у него на совести есть и другие грехи. — А что еще? — Он распространял книги. Однако он действительно очень порядочный человек. Руководствуется идейными велениями. Я не разделяю его взглядов, но и не осуждаю их. У меня есть определенный опыт политических процессов. Мне знаком образ мыслей таких людей. Я умею с ними разговаривать. Некоторые вступают на эту стезю, руководствуясь редкостным альтруизмом. Именно к такому роду людей принадлежит мой подзащитный. Но встречаются и другие — те, кого снедает жажда власти и честолюбие. Не удивляйтесь, пожалуйста, я сталкивался с ними довольно часто. В свете права ко всем относятся одинаково, это понятно. Нет оснований вводить какие-либо различия. Хотя я предпочитаю защищать первых, тех, о ком представители обвинения говорят обычно, что они обмануты или проявили опасную наивность. Из таких наивных — после приговора, разумеется, — вырастают сознательные и на все готовые борцы… — Маковицкий достал часы. Видимо, интересовался, сколько осталось до поезда. — Я только что разговаривал с подзащитным, — продолжал адвокат. — Он абсолютно спокоен. Я сказал, что вы здесь, среди нас, в зале. Странные люди. Он ответил, что, к сожалению, у него нет с вами ничего общего… — Ах, так! — Толстой улыбнулся. — Скажите ему, что он ошибается… — Адвокат смотрел на него с любопытством. — У меня дома тоже можно найти немало запрещенной литературы, — Толстой кивнул Маковицкому, — и я тоже распространяю ее, не так ли, Душан Петрович?.. — Маковицкий не ответил. За несколько дней до приезда в Тулу кто-то из гостей — может, Наживин? — рассказывал о растущем судебном терроре. Именно тогда у Толстого появилось решение увидеть все самому. Адвокат посмотрел на свои часы. — Придется еще немного подождать, — вздохнул он. Толстой сидел неподвижно. Прикрыл глаза. Может, вздремнул? Маковицкий отошел. В глубине коридора заговорил с мужиками. До чего же Толстой похож сейчас, думает адвокат, на деревенского старика, который вздремнул, прислонившись головой к стене. Адвокат часто слышал о различных пристрастиях графа и о том, что он почитает себя весьма передовым человеком. Если адвокат хоть что-нибудь понимал в его принципах, то такие взгляды казались ему анахронизмом, ведь, по существу, — если их развить до конца, без умолчаний, — граф желает падения государства. А с этим он не мог согласиться. Он много лет выступал защитником в суде. Отлично знал все несовершенство права. Однако не представлял себе мира без подобного рода институтов. Пришлось бы, пожалуй, думал он, влезть обратно на деревья. Можно жаждать абсолютного добра — так, как его жаждут герои романов, написанных стариком. Но нельзя забывать, что абсолютное добро, к сожалению, недостижимая утопия. Кстати, герои его на собственном, иногда весьма болезненном опыте убеждаются в этом. По крайней мере здесь, в Туле. Некоторое знание света заставляет адвоката предполагать, что и в столице ожидать хорошего не приходится. Может, оттуда еще дальше до утопии? Интересно, о чем старик думает? Даже забыл о предстоящем разбирательстве. Толстой же думал: утром выпало много снега и ему полезно было бы подольше поездить верхом, хотя за ним следят больше, чем раньше, и трудно отправляться на прогулку одному. Он держится в седле вполне хорошо. Куда лучше, чем в кресле. Однако постоянно боятся, вдруг ему станет дурно, как случалось в последнее время. Еще он думает о книге, которую читал недавно с неодобрением. Все труднее понять людей, которые пишут такие сочинения. Он отложил книгу с гневом, и тут же ему стало неприятно, что не сумел подавить в себе ложного чувства. Он ведь любил автора. Предпочитал видеть в нем одно хорошее. Всюду, думал он, нужно видеть хорошее, не позволяя отрицательным суждениям окончательно исказить картину окружающего нас мира. Ему снова вспомнились зимние прогулки верхом. Долгие, чудесные поездки. Бодрящий воздух. Чистый горизонт. Небо всех оттенков голубизны, если было солнечно, или возвращение в метель, когда нужно следить, как бы не сбиться с дороги… Он открыл глаза. Низенький, толстый человек внимательно смотрел на него, поправляя пенсне. В первую минуту он не мог понять, кто это и что за толпа собралась в коридоре. Лишь когда адвокат заговорил, прося его пройти в зал, поскольку вскоре, видимо, начнется процесс, он вспомнил, что находится в суде и недавно выслушал приговор по делу юрьевских мужиков. За нападение на почту их осудили, слава Богу, не слишком сурово… — Хорошо, — сказал он, — пойдем же, проводите меня… — В дверях к ним присоединился Маковицкий. — Все в порядке, Лев Николаевич? — спросил он. — Да, Душан Петрович! — Их опять окутал тяжелый, невыносимо горячий воздух. — Здесь, видимо, никто не торопится… — В комнате для судей за остывшим чаем продолжался спор о вынесенном приговоре. — Быть может, — говорил председательствующий, — приговор слишком мягок. Но вы понимаете, господа, почему я решился на такой шаг. Я думал, что́ в конечном счете принесет нам больше вреда. Суровый приговор мужикам, занимающимся разбоем, или убеждение, которое старик вынесет из этого зала? Он же приехал сюда, несомненно, уверенный, что мы обращаемся с подсудимыми бесчеловечно… — председательствующий усмехнулся. — Суровый приговор подтвердил бы эту уверенность. Старик рассказывал бы всюду, будто наши действия — изощренная месть государства своим подданным. Такое убеждение следовало поколебать. Во время разбирательства я размышлял, как он представляет себе будущее общество. Признаться, господа, я не очень внимательно слушал Виктора Аполлоновича, хотя он говорил сегодня на редкость красноречиво. — Да ведь старик — склеротик! — вполголоса сказал второй судья. — Я тоже придерживаюсь мнения, что мы поступили правильно, хотя и не размышлял, о чем думает старик. Извините меня, — раз уж мы говорим откровенно, — я полагаю, он уже вообще не думает. Зато, несомненно, за него думают — и очень хорошо — другие, такие, как тот же Чертков, считающий себя его апостолом, а на самом деле он — его злой дух, если вам угодно. Люди, проявляющие склонность к мистицизму, — судья поморщился, его слушатели знали, что он заядлый атеист, — часто впадают в особый вид анархии, парализующей здравый рассудок. Из ряда вон выходящую безответственность обнаруживают именно те, кому мы почему-либо доверяем… — Ну, ну! — перебил первый. — Не отказывайте же ему в заслугах, Иван Абрамович, ради Бога!.. — Я ни в чем ему не отказываю! — возразил второй судья. — Утверждаю только, что мы терпим слишком многих узурпирующих право на всяческую критику и отнюдь не имеющих тех заслуг, которые есть у нашего великого склеротика. — Несмотря на это, — рассмеялся первый, — никто из нас не осмелился бы заподозрить вас в реакционных взглядах… — Я вовсе не реакционер… — откликнулся второй, — а человек, отвергающий старые принципы. Я верю, о чем, видимо, уже говорил вам, господа, что нас ждут коренные перемены, но дух, — он опять поморщился, это слово ему, видимо, не нравилось, — должен остаться тем же. — Дух? — покачал головой первый судья. — Я назвал бы это иначе, господа. Интересы империи. Возможно, такие слова звучат некрасиво. Я согласен, ими не следует злоупотреблять. Мир весьма чувствителен — все более чувствителен, можно сказать, — к подобным словам. Давайте лучше говорить об исторической миссии. — Ну и циник же вы! — вздохнул второй судья. — Об исторической миссии вам через несколько минут представится случай побеседовать с неким Афанасьевым. Подозреваю, что старика интересует именно его дело. Он не поехал бы сюда только из-за юрьевских мужиков… — Они встали. — Ну что ж? — со вздохом произнес первый. — Нам пора… — Худощавый, высокий молодой мужчина поднялся со скамьи подсудимых. — Соблаговолите, — обратился к нему судья, — принести присягу и назвать себя… — Подсудимый, видимо, счел, что не стоит с самого начала вызывать скандал. Спокойным, сдержанным голосом отвечал на вопросы. Он действительно признает факты, содержащиеся в обвинительном акте. Но виновным себя не признает. — Мой образ действий, — заключил он, — не является ни в коей мере нарушением закона… — Толстой оживился, когда давал показания частный пристав, проводивший обыск у подсудимого. — Свидетель заявил, — спросил адвокат, — что полиция была ранее извещена о предосудительном поведении моего подзащитного; так ли это? — Прокурор попросил слова. — Суд, — доказывал он, — по моему мнению, не должен придавать значения таким подробностям. Свидетель вызван, чтобы изложить суду обстоятельства обыска, сделанного в квартире подсудимого… — Ну конечно!.. — обрадовался адвокат. — Именно об этих обстоятельствах я и спрашиваю! Откуда полиция знала о предосудительном, как вы его назвали, поведении моего подзащитного Афанасьева? — У нас есть свои средства… — ответил частный пристав. — Вы же знаете, господин защитник, что мы обязаны располагать кое-какими сведениями о людях… — Конечно, знаю. И догадываюсь, какими путями вы получаете ваши сведения. Я спрашиваю: что было предосудительного в поведении моего подзащитного, раз у него решили сделать обыск? — Свидетель вопросительно взглянул на обвинителя. Прокурор снова встал. — Мне кажется, — негромко начал он, — что вы, господин защитник, усматриваете некую предосудительность в деятельности полиции. Напрасно. Фамилия господина Афанасьева встречается в других судебных материалах. На тех процессах он давал показания. Тогда его не обвиняли в причастности к политическим преступлениям, но устанавливали факты его знакомства — нередко довольно близкого — с теми, кто такие преступления уже совершил. Откажитесь, господин защитник, от вашего вопроса. Конечно, пришлось присмотреться к поведению подсудимого. Предосудительно было не только его знакомство с осужденными. Предосудительно было все, на чем основан нынешний обвинительный акт. И полиция должна была доказать, что ее подозрения имели под собой почву… — Прокурор сел со скучающим видом. — Итак, мы явились на квартиру подсудимого, — продолжал пристав, — чтобы провести обыск и изъять найденные там бумаги. Подсудимый спал. Он долго не хотел открывать, так что я уже подумал, не выломать ли дверь. Когда я громко приказал это своим людям — рассчитывая, что он нас слушает, — он решил наконец открыть. В растопленной печи находились обгоревшие бумаги, но он сжег не все. Остальные бумаги — а их было много, и он, наверное, пришел к выводу, что всего не уничтожить, — были разбросаны по полу. Это в значительной степени облегчило наши действия. На кровати — не застеленной, потому что в квартире вообще был ужасный беспорядок, — лежала «Книга русской скорби», составленная по поручению Союза Михаила Архангела господином Пуришкевичем… — Зачем вам, подсудимый, такая книга? — спросил судья. — Она содержит, помнится, биографии лиц, уничтоженных революционерами?.. — Я изучал это сочинение, незаконченное, господин судья, ибо редакционная комиссия еще работает, — ответил обвиняемый, — руководствуясь исключительно научным интересом… — Разрешите спросить, какая именно наука склонила вас к чтению этого, как вы утверждаете, еще не законченного сочинения?.. — Подсудимый усмехнулся, разумеется почувствовав в вопросе иронию. — Историческая, конечно! — заявил он. — Лишь о ней и может идти речь, господа судьи. Пользуясь случаем, я хотел бы выразить сожаление, что господа, столь неожиданно нанесшие мне визит, застали беспорядок в квартире. Случается, однако, — о чем все прекрасно знают, — что неожиданные гости застают в доме беспорядок, и нехорошо осуждать за это хозяина… — Во время обыска вы были не столь любезны! — огрызнулся пристав. — Я позволю себе напомнить, что вы обругали нас негодяями!.. — Это правда, — ответил подсудимый. — Когда вы взялись за мои личные, дорогие мне вещи… — Какие именно? — перебил судья. — Сохранившиеся письма родителей, метрики и фотографии. Вряд ли полиция именно их искала в моем доме. Тем не менее внимательно их просмотрели. И часть забрали как доказательства моей мнимой вины. Какие же это доказательства? Письма, которые отец в молодости писал моей матери… — Господа судьи, — перебил свидетель. — У нас не было времени скрупулезно проверить все на месте. В таких случаях, если есть подозрение, что среди подобных документов могут оказаться недозволенные материалы, мы забираем все, чтобы тщательно проверить. — Но мне до сих пор не вернули моих бумаг! И не сделан, хотя я категорически этого требовал, список изъятых предметов… — Вы же всё сами видели… — пробормотал пристав. — Мы не берем ничего, что не нужно для следствия. Если, как вы утверждаете, среди изъятых документов оказались семейные реликвии, они в надлежащее время будут возвращены. Я в этом абсолютно уверен. Хочу подчеркнуть, что среди бумаг, изъятых у вас, находились нелегальные издания, запрещенные книги, доставленные из-за границы, — лондонские и швейцарские издания, — а также прокламации, которые, судя по их количеству, предназначались для дальнейшего распространения. Мы обнаружили также фотографию Балмашева… — Судья вздрогнул. Снова взглянул на подсудимого. — Быть может, вы соблаговолите сообщить суду, представляла ли собой фотография тоже ценную реликвию?.. — Адвокат наклонился. Видимо, хотел что-то посоветовать своему подзащитному, но тот не обращал на него внимания… — Господин судья! — заговорил подсудимый улыбаясь. — Тот, кто изучает «Книгу русской скорби», которая, как вы справедливо заметили, содержит перечень жертв террора, по тем же причинам должен знать мнение и противной стороны. В сочинении Пуришкевича я познакомился с биографией министра Сипягина, а также с подробностями покушения, организованного на него в 1902 году в Мариинском дворце. Именно из книги я узнал, что совершил покушение некий Балмашев. Мне захотелось узнать, кто этот человек. Как выглядел. Вот почему у меня оказался его снимок. Но у меня нет фотографии виселицы, на которую его вздернули… — Прошу отвечать на вопросы, — перебил судья. — Фотографию виселицы у вас действительно не нашли. А что, Балмашев для вас — святой?.. — Нет, господин судья! — ответил подсудимый. — У меня другие святые. Мне просто хотелось видеть, какое у него лицо. Ведь это естественно? По лицу можно узнать… — Что же вы узнали? — спросил судья. — Этот двадцатилетний юноша сам обрек себя на смерть… — Вот именно… — снова перебил судья. — Итак, вернемся к нашему делу. Вы можете еще что-нибудь добавить? — обратился судья к свидетелю. — Немногое… — ответил тот. — В протоколе, приложенном к обвинительному акту, есть полный список обнаруженных документов. Это неоспоримые доказательства вины. У подсудимого они оказались не случайно. Об этом свидетельствуют записи на полях. По почерку установлено, что пометки сделаны рукой подсудимого. Некоторые весьма интересны. Мое внимание привлекли рассуждения на полях анархистского сборника с красивым названием «Хлеб и воля». Прошу суд обратить внимание на то, что это самое опасное издание тамошних русских анархистов. Одну фразу, мне кажется, будет уместно здесь зачитать: «Не единичные примеры террора могут обеспечить успех в борьбе, а исключительно массовый террор»… — Это правда? — обратился судья к подсудимому. — Вы признаете, что эти записи сделаны вами?.. — Да, признаю… — ответил подсудимый. — Я сожалею, что, переписывая фразу, свидетель не соблаговолил сделать некоторое умственное усилие. О чем она говорит? Разве это не окончательное определение террора? Разве это не доказательство его бессмысленности? Ибо что такое массовый террор? Кто должен пасть его жертвою? Какие представители власти? Начиная с какого ранга? Вы, господин прокурор, спрашивали меня об этом. Мы с вами выяснили: по такой фразе трудно предположить, будто я призывал к убийствам. Можно ли вообще говорить о каких-либо призывах? Ведь эти заметки я сделал для себя. Если бы не служебное рвение свидетеля, они, видимо, никому не попались бы на глаза… — Прокурор встал. — Мы с обвиняемым, — сказал он, — выяснили гораздо больше проблем. Я полагаю, дальнейший диалог между подсудимым и свидетелем ни к чему. Он ничего не проясняет. Но приведу еще одну фразу, выписанную вами: «Страсть к разрушению есть вместе с тем и творческая страсть». Кажется, эта фраза вам очень понравилась. Надлежит добавить, что это эпиграф из того же издания, автор его — Бакунин… — И он, господин прокурор, — заметил подсудимый, — не принадлежит к числу моих святых… — Я предпочел бы, господа, — прервал судья, — прекратить словесный поединок… — Свидетель, вы ударили при обыске моего подзащитного? — спросил адвокат с торжеством. — Нет, господа судьи! — возразил свидетель. — Я только отодвинул этого человека, когда он пытался помешать изъятию бумаг. Я просто оттолкнул его, после неоднократных просьб не мешать… — Должно быть, вы слишком сильно оттолкнули его, — перебил адвокат, — если мой подзащитный оказался на полу… — Я уже упоминал, — отрезал свидетель, — что в квартире был ужасный беспорядок. Он мог споткнуться о какой-нибудь предмет… — Понимаю, — продолжал адвокат. — Тогда ответьте, пожалуйста, на следующий вопрос. Встречались ли вы с моим подзащитным во время расследования, проходившего в участке? Я спрашиваю: вы видели его в отсутствие прокурора?.. — Я протестую, господа судьи! — перебил обвинитель. — Мне ясны намерения защитника — прибегнуть к инсинуациям, которые должны подорвать достоверность показаний свидетеля и представить его в ложном свете. И эту проблему мы уже выяснили… — В чем дело? — спросил судья. — Может, вы соблаговолите говорить понятнее… — Подсудимый жаловался мне в ходе следствия, что был избит полицией. Я немедленно распорядился тщательно проверить это. Обвинение было ложным. Вот какими методами пользуется защита. Господин Афанасьев просто желает пробудить жалость… — У меня есть еще вопросы! — сказал адвокат. — Я ожидаю ответа на уже заданные… — Это ложь, господа судьи! — возмутился свидетель. — Этого человека я пальцем не тронул. Я сам требовал расследования, когда услышал, в чем он меня обвиняет. — В таком случае, — продолжал адвокат, — я прошу заслушать тюремного врача… — Председательствующий посовещался с членами суда. — Мы принимаем ваше ходатайство. Однако не станем прерывать заседание. Свидетель, допроса которого вы требуете, будет вызван на завтра… — Я еще раз хочу объяснить, что обвинение ложно! — добавил пристав. — Господин Афанасьев отлично знает, кто побил его в камере и почему… — Ваши люди! — крикнул подсудимый. — Те, кого вы подсаживаете в камеру, чтобы они расправились с нами, а ваши руки остались бы чисты… — Судья стукнул кулаком по столу. — Я не давал вам слова, господин Афанасьев! Извольте молчать. Свидетель, вы пока свободны. Нас больше не интересуют обстоятельства обыска, господин защитник. Распоряжение об обыске было отдано в соответствии с предписаниями закона. Присутствовавшие при обыске не подтверждают факта побоев… — Господа судьи! — вскочил со своего места адвокат. — Ведь там были одни полицейские… — Подсудимый мог потребовать понятых… — разъяснил председательствующий. — Что еще нужно?! Нельзя же заподозрить полицию, что это она подбросила господину Афанасьеву брошюры. Они принадлежат ему, о чем свидетельствуют пометки, сделанные подсудимым на полях. Вы не отрицаете, подсудимый, что брошюры принадлежат вам? Значит, мы можем переходить к следующему пункту… — Подсудимый поднял руку. Он желал задать еще один вопрос свидетелю. Председатель суда поморщился. — Хорошо. Задавайте… — буркнул он. — Не вспомните ли вы, господин пристав, — подсудимый перегнулся через барьер, чтобы лучше видеть свидетеля, — что вы сказали в участке, когда я подал жалобу прокурору?.. — Я вообще с вами не разговаривал! — презрительно бросил тот. — У меня были дела поважнее, господин хороший, чем ваши жалобы… — Значит, все-таки были жалобы! Я вам напомню… — продолжал подсудимый. — Вы мне сказали, что прокурор нужен следственной полиции лишь для того, чтобы санкционировать ее действия. Ради моего дела он и пальцем не шевельнет — и я в этом не сомневался, — поскольку это расследование полностью в вашей компетенции. Господа судьи! — теперь он обращался прямо к членам судебной палаты. — Это не только споры о компетенции. Услышанное мною в участке не следует также рассматривать как личное мнение полицейского начальника, стоящего на страже общественного порядка. Так по крайней мере его обязанности определяет господин прокурор. Стало быть, с его согласия сей страж общественного порядка бьет заключенных, налагает на них не предусмотренные никаким тюремным уставом наказания, стремясь любой ценой достигнуть своей цели. Какова же его цель? Одобрение вышестоящих начальников и виды на продвижение по службе. А расплачиваемся мы. «Любой ценой» — значит, явно нарушая закон. Свидетель лицемерно возмущается на суде, но по-прежнему уверен в себе. Он знает, полиция выше законов, ее интересы важнее ограничений, которыми вы, господин прокурор, гордитесь перед всем миром… — Довольно! — Председатель суда усмехнулся. — У вас будет более подходящая возможность, — обратился он к подсудимому, — изложить вашу точку зрения на законы и полицию. А мы продолжаем допрос свидетелей. Прошу об этом не забывать. Я обещаю, что мы предоставим вам слово. Не мешайте нам вести процесс. Все в свое время… — Теперь встал прокурор. Он весь побагровел от возмущения. — Я хотел бы обратить ваше внимание, господа судьи, что подсудимый оскорбляет сыскную полицию, дабы отвлечь внимание от собственной вины. Подобный метод защиты часто применяется в политических процессах. На сей раз он не принесет желаемого результата. Ибо виновен сам подсудимый. Не полиция и не прокуратура. Его вина заключается не только в бунтовщических взглядах, которые он здесь излагает, но и в конкретных вредных и опасных действиях против установленного порядка. Не мы нарушаем законы. Их нарушает подсудимый при помощи лжи и инсинуаций… — Прокурор, пожалуй, сказал лишнее. Председательствующий повернулся к нему. — Вам, господин прокурор, также, — перебил он, — представится случай выразить ваше отношение к высказываниям подсудимого. Если мы позволим в настоящий момент излагать общие воззрения на тему позиции и тактики, принятой сторонами на суде, мы не выслушаем в надлежащем порядке вызванных в суд свидетелей. Разберемся сначала в фактах… — Прокурор сел, рассерженно сопя… Толстой подумал, что человек за судейским столом отличается не только здравым рассудком. Как же часто такие люди — вопреки морали — становятся жестокими и беспощадными! В обычной жизни они сохраняют, казалось бы, человечность. Но, становясь на стражу правопорядка, утрачивают всякие принципы. Если человечность не противоречит тому, во что они верят, они ведут себя так, словно у них еще сохранилась беспокойная совесть. Но как только государственная польза взывает к ним, их человечность неожиданно умирает. Из такого противоречия в конце концов рождается несправедливость. Толстой устал. Его раздражал громкий голос прокурора, уклончивые ответы свидетеля, который с надутым видом сел рядом, чтобы слушать дальше судебное разбирательство. Толстой не очень внимательно следил и за показаниями подсудимого. В сущности, важен был ритуал, который здесь исполняли. В это же самое время в подобных залах всей империи разбирались такие же дела. Повсюду попирали справедливость, ссылаясь на божественное право, призывая Христа, повсюду повторялись стершиеся слова, уже с давних пор сохранявшие лишь официальный смысл, и повсюду в триумфальном сиянии трона карали слабых… Прошло более тридцати лет после описанной сцены, и кто-то другой, в хорошо натопленном тюремном кабинете, держа в руках экземпляр первого издания «Крейцеровой сонаты», объясняет, что вообще-то процедурные сложности излишни. В военное время следователь бывает и общественным обвинителем, а иногда — он улыбается собеседнику — и выносит приговор. Сосредоточение в одних руках такой огромной власти вызвано, конечно, особыми обстоятельствами — кто знает, как дальше пойдут дела на театре военных действий? — а также свидетельствует о силе тех, кто пользуется все более совершенным и много раз испытанным историей правом. — О да! Можно даже сказать, — улыбается он, — что это и есть то естественное право, к которому не совсем безнаказанно обращаются различные религиозные системы. И не морочьте голову Львом Толстым! — Он даже перестал улыбаться. — Нам предстоит сегодня выяснить вопросы поважнее.

Вернувшись от сестры в Оптину Пустынь, Толстой отдыхал в монастырской гостинице. Попросил Маковицкого никого к нему не впускать. Объяснил, что посещение монастыря утомило его и он хочет немного вздремнуть. Сквозь маленькие оконца свет в комнату проникал слабо, но лампы он не зажигал. Шел дождь, и слышно было, как капли падают на подоконник. В комнате было тепло. В печи потрескивали дрова. Он много раз представлял себе начало разговора, который в такой же комнате, в такое же время дня и года вели, возможно, двое мужчин. Один — моложе и спокойнее — неделю назад застрелил в городе полицейского чиновника. Уже был объявлен розыск. А он задержался на постоялом дворе у дальнего родственника. Конечно, вскоре полиция нападет на его след. Второй — монах, друживший с хозяином постоялого двора. Хозяин был перепуган происшедшим. От него монах и узнал об опасном постояльце. И вот согласился навестить скрывавшегося. Под проливным дождем он шел от монастыря до постоялого двора. Его пальто сушилось внизу, на кухне, где готовили ужин. Он пришел всего час назад. Молодой человек сидел у стола, на котором стояла зажженная лампа, и читал газету. На спинке стула висела его куртка. Из кармана торчала блестящая рукоятка револьвера. Он даже не вздрогнул, услышав за дверью шаги. — Ваш родственник, — входя, обратился к нему монах, — с которым мы давно дружны, сказал о ваших неприятностях… — Я знаю… — незнакомец встал, протянул руку. — Вы пока отдохните… — Решительное, сильное рукопожатие. Он показал на газету. — Только что получил… — Сел, и тогда монах при ярком свете разглядел лицо собеседника, очень молодое, почти детское, со светлым пушком. — Снова пишут о докладах в Думе, о репликах господина Столыпина, а также о парламентской оппозиции и о приветственных адресах царю. Чего я мог ожидать? Разве на таком огромном листе прочитаешь некое откровение? Если все, что здесь напечатано, все до последней буквы, написано лжецом, если другой лжец этот текст набирает и печатает, а еще один дает на это свое разрешение? И все-таки, — усмехнулся он, — мы научились, слава Богу, читать между строк. Между одной и другой строкой находится щелочка для правды, которую лжец не решается сказать. Однако ведь никто не падок на ложь до такой степени, чтобы ни одно слово правды не осквернило его уст, не так ли? Вот и вся наша надежда. К сожалению, слишком мало слов желанной правды мне удалось на этот раз вычитать… — Монах положил руки на зеленую скатерть. Стал разглядывать свои пальцы, испачканные краской — в монастыре он поновлял старые иконы, — задумался, не стоило ли отложить посещение, не потому, что боялся неприятных последствий — Бог может избавить от них, если будет на то Его воля, и нет причины выступать против предназначенья, — нет, другая мысль преисполняла его страхом: не поддастся ли он иному искушению — ненависти, ведь он сидит напротив убийцы и, поднимая глаза, видит свои руки, а на раскрытой газете его руку без следов крови, которая еще не успела остыть в жилах убитого, видит и глаза, улыбающиеся ему, не скрывающие никакого греха. — Простите, — проговорил наконец монах, — меня не интересуют вопросы политики. Мне ближе другие области. — Какие? — спросил мужчина. В его голосе не чувствовалось иронии. Напротив, в нем звучал интерес. — Наша внутренняя жизнь так сильно связана с событиями, происходящими вокруг, — продолжал монах, — что трудно поверить, будто от происходящего можно убежать. Однако я пытаюсь проникать в иные истины, не в те, которых касаются ваши газеты, и, искренне говоря, мне все равно, сколь они лживы. Не считайте, что моя позиция основана на презрении к миру, который и здесь, безусловно, отражен, — монах снова посмотрел на газетный лист с огромными черными заголовками, — моя позиция, напротив, проникнута духовностью. Впрочем, все, о чем здесь пишут, по-моему, суета сует. Эти слова — ложь ли, правду ли они выражают — выцветают одновременно с типографской краской и истлевают вместе с бумагой. Вы, конечно, назвали бы мою позицию защитной, но это не защита. Можно защищаться по-другому. Это не бегство в область откровения. Человек недоброжелательно смотрит на ближнего, избравшего ту стезю, которой я следую. Особенно не любят этого те, кто перестал верить в любые откровения. Догадываюсь, что вы принадлежите к ним. Иногда я думаю: люди, которых столь многое разделяет, все же могут попытаться найти взаимопонимание. Когда я шел сюда — а я не скрываю, что шел с большими сомнениями, — я не надеялся убедить вас в том, что ваше преступление тяжелее, чем определяет его человеческий закон. Признаюсь, я хотел просто посмотреть вам в глаза. Ничего больше. Неизвестно, удастся ли ваш побег. Кажется, это будет нелегко. Так по крайней мере говорит ваш родственник. — Трус! — прервал его молодой человек. — Трус, считающий, что раз в жизни следует проявить милосердие. Пусть не волнуется! Под его кровом меня не поймают. Это уж точно… — Вы так думаете? — Он пожал плечами. — Вы не должны объяснять, на чем основывается ваше убеждение. Жаль, что в этом проявлении милосердия — пожалуй, именно так его следует назвать — вы видите только трусость. Возможно, прежде всего страх преисполняет его сердце, но, принимая вас в своем доме, он проявил также и солидарность. Вы не думали об этом? А это может навлечь на него несчастье. Для него час испытания пробил. Он вышел из него победителем… — Лучше оставим его в покое! — ответил молодой человек. — Вы его друг, но ведь не всегда друзья знают все друг о друге. Простите мои слова. Я знаком с беднягой давно и знаю хорошо его характер. Видно, он больше ценит проявление милосердия, чем награду, которую мог бы получить, сообщив полиции, где я нахожусь. И этого достаточно. Но он осторожен. Не раз проверял, можно ли вас пригласить… — Для вас это было очень важно? — спросил монах. — В общем, да… — подтвердил молодой человек. — Он рассказал мне кое-что о вас… Вы удовлетворили свое любопытство? — Молодой человек наклонился над столом. — Посмотрите. Я не отвожу глаз… — Монах смотрел на лицо, выхваченное светом из темноты, и думал, сколько же ему лет. Он очень молод, но уже можно разглядеть морщинки возле губ и над бровями. Признаки решительности и быстрого старения… — Вы слишком прямо истолковали мои слова… — улыбнулся монах. — Я хотел вас увидеть. То есть познакомиться с вами. Я не думал обратить вас. Такой дар дан не каждому. — Ну, ну! — перебил его молодой мужчина с мягкой улыбкой. — Во всяком случае, вы такой возможности не исключали. Не отрицайте. Я на вас не в обиде. Мне скучно, и я тоже хотел кому-нибудь посмотреть в глаза. Однако я буду совершенно откровенен. Мне нужно было нечто другое. И именно поэтому я велел своему родственнику пригласить вас… — Зачем? — спросил монах. — Я хочу попросить вас помочь мне… — ответил он. — Не стоит объяснять, чем может такая помощь кончиться для вас. Не настаиваю. Ведь вы не желаете испытывать судьбу. Я не надеюсь и на сочувствие… — А на что же? — Монах напряженно слушал. Старался уловить в его голосе опасение. Но тот держался совершенно спокойно… — Я потом вам скажу… — произнес молодой человек. — Однако я хотел бы, чтобы мы не говорили о солидарности. Я верю, что ваша позиция прочна. Поэтому прошу вас проявить слабость. Это самое подходящее слово… — Не понимаю, — удивился монах. — О чем вы говорите?.. — Я уговариваю вас проявить слабость! — повторил собеседник. — Я прошу считать исполнение моей просьбы — если моя просьба вообще исполнима, — чем-то вроде прегрешения. Я никогда не думал, что вы пожелаете проявить солидарность с тем, кто убил человека, особенно после долгих приготовлений, совершенно, как говорят юристы, преднамеренно. Такое невозможно. Но кто же безгрешен… — Это правда! — согласился монах. — Я должен согрешить? Хотелось бы узнать, какой это будет грех… — Тяжкий, — ответил собеседник. — Я намереваюсь бежать отсюда. Конечно, я знаю о розыске, об уловках полиции, пытающейся меня поймать. Мне надо связаться с друзьями, которые мне помогут. Я рассчитываю на них, но, поверьте, допускаю, что могут и не помочь… — Чего вы хотите от меня? — Монах догадывался, каков будет ответ. Но не был уверен, что выполнит просьбу. — Вот письмо… — Молодой человек подошел к столику возле кровати. — Его нужно лично вручить адресату. Это рискованно, предупреждаю. Однако знаю, что самое страшное для вас не риск… — Откуда у вас такая уверенность? — снова удивился монах. — Я вижу вас насквозь… — заявил собеседник. — Риск гораздо больше тех бед, которые обрушатся на вас в случае провала. Если мой побег кончится удачно, я стану грешить и дальше. Вы меня понимаете? Где-то живет, быть может, человек, которого мне придется вскоре убить, если мы вынесем ему смертный приговор. Пьет чай в домашней тишине, радуется обществу жены и детей. Или вечером, что более вероятно, допрашивает заключенного. Я скажу еще: может, он смерти и не заслужил. Погибнет вместо другого. Может, я его в последнюю секунду не узнаю? Ведь и такое порой случается. Мы тоже люди. Делаем ошибки. Знаем об этом… Ну так как же?.. — Он наклонился над столом. — Вы мне не откажете?.. — Монах молчал. Именно такие глаза, думал он, у дьявола. Его он никогда не писал с открытыми глазами. Теперь он их видел. Он не боялся тюрьмы, ссылки. Порой, когда он истово молился за ссыльных и заключенных — недалеко от монастыря находилась пересыльная тюрьма, — он жаждал таких страданий, именно таких испытаний, ему казалось, он достаточно силен, чтобы никакие невзгоды не поколебали его веру в Бога и в неисповедимую мудрость Всевышнего. Весной и осенью, а также летом, иногда и зимой он видел серые колонны ссыльных. Одних отправляли с железнодорожной станции, других гнали в дальнюю дорогу, сначала на пароходе, потом пешком или на подводах. Он не прятал глаз, как это делали случайные прохожие, а рассматривал их с напряженным вниманием — монастырская братия подсмеивалась, шутила, что лики на поновленных им иконах порой напоминали увиденных на улицах осужденных, — словно стремился запомнить каждое лицо, в каждом прочитать важную для себя истину. Одни заключенные издевались над ним — когда рядом не было конвойного, — другие окидывали его враждебными взглядами, но чаще всего их лица не выражали ничего, кроме усталости. Эти были ему ближе. О них он беспокоился больше всего. Об их вере. Боялся, что они окончательно потеряют надежду, без которой поиски Бога, если утрачена вера в Него, невозможны. Но он ничем не мог им помочь. Молился, правда. Верил, его молитвы будут услышаны, но ему хотелось более деятельно участвовать в пробуждении их души. Пусть это и невероятно, он ощущал общность с их судьбой. Что его с ними соединяло? Испытания, чуждые ему? Его собственный жизненный опыт, который они не смогли бы понять? Почему же он не чувствовал этой общности, когда встречал чиновника, лавочника или просто прохожего? Особенно его тревожило, что ссыльные могут быть осуждены на вечные муки. Хотя в таком осуждении нет ничего удивительного, ведь каждый грешник, как известно, тоже заслужил вечные муки. В этом и была человеческая солидарность. Они оставались преступниками, на них лежала печать вины. Вина других грешников была не столь явной. Вот он и не поминал их так часто в своих молитвах. Один образованный монах, с которым он проводил много времени на чердаке, где устроил себе образную, и который помогал ему составлять краски — а он делился с ним всеми своими сомнениями, что должно быть правилом в монастырском братстве, — усматривал в его позиции проявление своеобразного искушения, какое внешний мир посылает людям, отвлекая их от избранного ими духовного пути. Безусловно, ему не надо делать подобного выбора. Любому человеку он брат. Судьба людей, которым выпали наиболее тяжкие испытания, должна быть ему близка, и это понятно. Однако пусть не считает суд людской изъявлением божьей воли. Люди, прошедшие тяжкие испытания, могут и не быть осуждены официальным судом, но их жребий бывает иногда во сто крат горше, если думать о вечных муках. Монах-иконописец смеялся, отвечая, что в таких словах кроется предостережение, о котором говорят и разные современные бунтовщики. Это они провозглашают в своих сочинениях, что самые большие грешники избегают кары, так как их охраняют всевозможные законы, полиция… Пожалуй, больше всего их мучает совесть… Собеседник отвечал, что, может быть, это и правда, но они не должны углубляться в нее, поскольку их предназначение — внутренние испытания, а также поиск истины, не замутненный до конца мирской жизнью. Если посмотреть на грех людской с такой точки зрения, чувство солидарности — под которым он, монах, понимает страх за заблудших — велит относиться ко всем мирянам одинаково, не измеряя тяжести допущенной ими вины. Иначе мы берем на себя роль Высшего суда, а ведь человеку не дано определить тяжесть греха. И никто не измерит тяжесть страдания. Эту тяжесть Бог определяет, не забывая, однако, о своем милосердии. Образованный монах советовал подумать ему лучше о себе, а не пытаться проникнуть в мысли, в переживания гонимых узников… Монах-иконописец этого не понимал. Что тот имел в виду? Какие еще муки совести? Он писал иконы. Совершенствовался в этом ремесле и учился мудрости у старых мастеров, которые лучше современных умели раскрыть свой страх, а также незамутненную радость жизни. Порой завидовал этой мудрости. Понимал, что не удастся преступить их каноны, что знания эти закрыты и не следует разрушать порядок. Отбросив старый опыт, нельзя написать икону столь же правдиво и совершенно. Следовательно, этот урок смирения относится не только к живописи. Старый опыт учил, что правду следует выражать простыми средствами и что человек всякий раз отходит от нее, когда забывает о простоте. Усложняющаяся действительность, развитие, изобретения, войны — все усиливает одиночество и беспомощность. Человек теряется в разнообразнейших ощущениях. Чем запутаннее законы, которые должны объяснять мир и определять место людей, в нем живущих, тем больше беззакония. Одно из простых велений — оказывать помощь страдающему. — Я отнесу ваше письмо… — помолчав, сказал монах, не отводя глаз от лица молодого человека, который по-прежнему насмешливо приглядывался к нему. — Я не стану заменять Того, кому служу. Это Он решит вашу дальнейшую судьбу… — Отец, а вы же богохульствуете! — быстро вставил тот. — Разве это Он решал ранее? Вы же знаете, кто я… — Знаю, — подтвердил монах. — Не задавайте мне больше подобных вопросов. Вы надеетесь на мою помощь?.. — Да! — ответил молодой человек. — И я рад, что вы мне в ней не отказываете. Я не хочу знать, религиозные ли взгляды склоняют вас к такому шагу. Церковные власти, пожалуй, были бы другого мнения. Может, совесть, не отягощенная религиозными предрассудками? Тем лучше. И все-таки это ваше дело. Вот письмо. Помните, прошу вас, будьте осторожны. Хотя шпики, безусловно, не станут так внимательно следить за монахом, однако осторожность, подчеркиваю, не помешает. Вы отдадите мое письмо и подождете ответа. Это все. Есть время отказаться… — Давайте конверт, — сказал монах. Молодой человек как будто колебался. Ироническая усмешка исчезла. — Ну хорошо! — Он протянул конверт. — Не станем терять времени… — Монах не сразу пошел по указанному адресу. Вернулся в монастырь. Молился в своей келье, но не мог успокоиться. Напротив, с каждой минутой чувство опасности нарастало. Это был не страх перед тем, что откроют его личное участие в деле — он вообще не думал об этом, — а нечто более важное, что в решающих моментах испытания связывает судьбу человека с окружающим его обществом. Сколько же людей ради спокойствия совести — ведь, твердил он себе, человек, которого он желает спасти, действительно убийца — направилось бы в полицию, веря, что они вовсе не повторяют предательства Иуды, а защищают других от смертельной опасности. Не следует, размышлял он, забывать и о каре. Чем убийца искупит свою вину? Кровью новой жертвы? Вечерело. Лампу он не зажег. Если он отказывает себе в праве осуждать, не избегает ли он личной ответственности за судьбу грешника? Почему он думает о покаянии? Еще можно уничтожить письмо. Пусть все течет помимо его воли. В таком случае убийца заподозрит его в трусости — в конце концов, это не самое страшное обвинение, — а если полиция найдет его ненадежное укрытие, подумает, что это монах навел на его след. Иконописец сказал, что поздно вечером ему надо пойти в город. Лавки закрывались. Он миновал гарнизонную церковь, в которой заканчивалась вечерняя служба. Небо было темно-синим, только на западе оставалась белая полоса, освещавшая крыши предместья. Люди возвращались с работы. Он с трудом нашел дом, где ждали известий от беглеца. Маленькое одноэтажное строение в глубине двора. Он огляделся, за ним никто не шел. Тусклый фонарь у входа едва рассеивал тьму. Дверь открыла молодая женщина. Она молча, удивленно смотрела на него. Он попросил разрешения войти в дом, но она по-прежнему стояла на пороге молча, не в силах пошевелиться. Наконец монах увидел за ее спиной в глубине коридора мужчину и услышал его голос. Женщина отодвинулась, давая ему пройти. — В чем дело? — спросил мужчина. Монах подал ему конверт. Мужчина взял его. — У меня мало времени… — проговорил монах, нарушая всеобщее молчание. — Я подожду ответа. Пожалуйста, не спрашивайте ни о чем. Меня просили получить ответ… — Наконец они прочитали письмо. — Вы его видели? — мужчина подошел ближе, говорил он тихо, словно за дверью подслушивали. — Как это случилось?.. — Пожалуйста, ни о чем меня не спрашивайте, — повторил монах. — Я должен получить ответ. Это все. Если вы вообще собираетесь отвечать… — Да, конечно! — мужчина беспомощно оглядывался. — Но я не могу сейчас ничего написать. Мне нужно время… — Хорошо… — ответил монах. — Пожалуйста, доставьте то, что должны передать, к заутрене. В церковь святого Василия, — он обращался к женщине, догадываясь, что она принесет ответ… — Вы действительно духовное лицо? — пробормотал мужчина. — Да… Это вас очень удивляет?.. — Очень! — подтвердил мужчина. — Больше я ни о чем вас не спрашиваю. Завтра вы обязательно получите ответ… — Голос был неуверенный, дрожащий. Возвращаясь в монастырь, монах подумал, что сначала они заподозрили в нем провокатора. Поэтому невероятно изумились. Они тоже враги святой церкви. Вели себя так, словно увидели Сатану в человеческом облике, хотя и в черта они не верят. Воспоминание о встрече смешило монаха. Он поужинал. В келье читал церковные журналы, присланные из Петербурга, их надо было завтра вернуть в монастырскую библиотеку. Он быстро заснул спокойным и крепким сном. Утром получил ответ. Все произошло мгновенно, он даже не успел разглядеть лицо женщины, передавшей ему конверт. Безусловно, передала хозяйка квартиры, в которой он вчера был. После службы он, как обычно, направился в образную. Ему помогал инок. Тихий, неразговорчивый отрок. Монах подозревал, что не заслужил его доверия или отроку не нравится такая работа. Монах старался пробудить его интерес к поновляемым образам, но тот предпочитал бы, вероятно, купить новые иконы, а не помогать спасать обреченные временем на уничтожение. Монах спросил своего помощника, слышал ли он что-нибудь об убийстве здешнего полицмейстера. Инок ответил, что это очень громкое дело, полиция еще не арестовала убийцу, хотя уже, кажется, знают, кто он. Его скоро поймают. Таким от божьей кары не уйти… — Ты прав! — пробурчал монах. — Они и не уйдут. Но уверен ли ты, что суд людской всегда безошибочен? Его приговорят к смерти, не иначе… — О да! — вздохнул инок. — Как же, коль он поднял руку на брата… — Я размышляю, — продолжал монах, не сводя глаз с натянутого на подрамник полотна, — что руководит такими людьми… — Они преступники! — ответил инок. — Ими руководит злая воля… Небось они вообще не могут без этого жить… — Глупости! — пожал плечами монах. — Так поступают только больные. Как тебе взбрело такое в голову? Если они люди нормальные — знать бы только, кто в самом деле нормален и где начинается отклонение от нормы, — то такой поступок должен вызывать у них ужас… — Им, наверное, безразлично, — ответил инок. — Убивают по разным мотивам. Одни — из-за денег, другие — из мести. Этот, конечно, из мести, и поэтому он не должен уйти от наказания… Вы думаете иначе?.. — Монах махнул рукой. Попросил инока подойти поближе. — Посмотри, какие они использовали краски, чтобы так написать кровь… — Инок смотрел на икону. Свет, падающий из окна, четко обозначил все детали. Померещилось: святой на иконе ничего не видит. Монах отошел от иконы и побрел к окну. Решил, передавая ответ, задать терзающий его вопрос. Должен же он узнать, что именно толкнуло этого человека на преступление… — Отец! — услышал он голос за спиной. — Они раньше, наверное, добавляли в краски кровь животных. Другого состава, пожалуй, не знали.

Маковицкий возвращался из Тулы после процесса чрезвычайно довольный. Толстой сидел в купе и слушал друга. Эсеру вынесли не очень суровый приговор. Весть о присутствии Толстого взволновала местный юридический мирок. — Они боялись, Лев Николаевич, боялись! — радостно объяснял адвокат. — Я был уверен, что так кончится. Еще утром перед заседанием я объяснял Афанасьеву, что его ожидает более суровый приговор… — Ведь приговор обжалуют… — недоброжелательно проворчал Толстой. — Это правда! — согласился адвокат. — Но в таком случае не учитывать вынесенного приговора нельзя. Это для нас весьма веский аргумент, поверьте мне. Какой это необыкновенный случай — наблюдать нашего судью в роли ментора, никогда не нарушающего законов. Как он поучал прокурора… — Ведь можно выносить, как вы говорите, суровые приговоры, не нарушая действующего законодательства. Разве вы не понимаете? Само законодательство аморально. Если оно предоставляет возможность наказывать человека за то, что он исповедует другие взгляды, или за то, что желает их публично проповедовать? Какое же это законодательство?.. — Они шли по коридору здания суда, и Толстой вдруг подумал: хорошо бы уже сегодня оказаться в Оптиной Пустыни. Он очень устал. День тянулся слишком долго. Он даже думал, что не хватит сил выдержать до конца, помнил, что Чертков просил, настаивал, объяснял: ваше, Лев Николаевич, присутствие на суде может иметь огромное значение. Для крестьян, что-то там укравших, для молодого эсера, который сам прекрасно защищался, защищался с настоящим знанием дела. Что это значит? Неужели он должен согласиться со взглядами всех этих подсудимых? Ведь это абсурд. Очень хотелось оказаться в Оптиной Пустыни, встретиться там с сестрой и поговорить с ней обо всем, что томило сердце. О прошлом, сохранившемся до сих пор в памяти до мельчайших подробностей, и о сегодняшнем дне, приносящем столь мучительную усталость, и прежде всего о будущем, в котором он не уверен. Никто лучше ее не может его понять. Ближе ее у него, правду говоря, никого нет. Она ждала бы его с радостью. Он был бы у нее покоен. Не пришлось бы внимательно следить за каждым своим словом. Ведь все его слова записывают, запоминают, он и сам помогает, обстоятельно занося в дневник события и мысли, факты и предположения, — все теперь кем-то оценивается. Каждое его движение и слово. Даже произнесенное шепотом… Легко представить себе, как он возвращается в извозчичьей пролетке на станцию, где на перронах снова будут указывать пальцем на старика. Легко представить себе и Маковицкого, разглагольствующего в вагоне; Маковицкий не так уж устал, и все, что произошло в суде, преисполняет его теперь искренней радостью… Писатель рассказывал девушке, что могло происходить в Туле во время судебного заседания. Он уже записал эпизод, на который его натолкнуло прочитанное где-то признание Толстого, мечтавшего в конце жизни написать рассказ о человеке, обращенном тем, кого сам обращал. Обращенным во что? — Это так вам необходимо? — спросила девушка… Жара спа́ла. Они сидели на террасе. Сегодня горы не были видны. Их закрывал плотный туман, хотя внизу еще светило солнце. Все предвещало грозу. Издалека до них доносились раскаты грома. В горах, вероятно, давно шел дождь. Через несколько дней, думал он, резко похолодает, и начнется осень. Дни еще будут теплыми, но уже короткими. Краски станут быстро меняться. — Он, пожалуй, не был таким уж беспомощным? — спросила девушка, когда они вернулись в комнату и первые капли дождя упали на террасу. Писатель промолчал. Попросил ее рассказать что-нибудь о себе. Что он мог сказать ей о беспомощности Толстого, если она ничего не читала об этом. — Почему вы мне не отвечаете? — настаивала девушка. — Почему эта история привлекает ваше внимание? Это действительно так важно? Может, вы предпочитаете избегать вопросов, которые следует задавать сегодня открыто?.. — Она не смогла скрыть злости. Она старалась сдерживать себя, но, видимо, не умела притворяться. Сказала, что через несколько дней едет в горы. Договорилась с друзьями встретиться там. — Среди них будет и тот, за интересы которого вы с такой энергией боретесь? — спросил он. — Почему он не потрудился сам приехать?.. — Он не знает, что я здесь! — ответила она. — Он не просил… — Это уже кое-что объясняет! — усмехнулся писатель. — Почему вы сразу об этом не сообщили?.. — Это неважно! — рассердилась она. Она приходит сюда уже третий раз. Писатель обещал, что займется ее делом. Этот нелегальный университет — сущая ерунда. Он хотел договориться по телефону с одним человеком, который мог бы помочь. Однако не дозвонился. А девушка думала: он хочет от нее отделаться. Возможно, этим объяснялся ее гнев, который делал ее привлекательнее. Она напоминала героиню фильма, о котором много говорили. Он видел этот фильм, хотя кино уже давно разлюбил. Это был рассказ о журналистке, настойчиво добивавшейся правды о прошлом. Героиня была точно так же уверена в себе, неуступчива и тоже убеждена в своей чрезвычайной миссии. А при этом неестественно экзальтированна. Безобидные развлечения. Еще когда они сидели на террасе, девушка спросила, не фальсифицирует ли он случайно историю. Он попросил объяснить, что она имеет в виду. Хотелось бы услышать четкую формулировку. Она стала рассказывать о спектакле, который видела несколько лет назад. Его пьеса о Краковском восстании 1848 года. — Ну и что? — спросил он с притворным удивлением. — Разве вы там заметили фальсификацию? — Да! — ответила она. — Заметила. Почему вы не написали правду? Зачем подкупленного бандюгу вы сделали народным трибуном?.. — Хватит, деточка, — прервал он ее. — Откуда вы все это взяли?.. — Девушка объяснила, что ее заинтересовала деятельность тарновского старосты в ту эпоху. Это там делали позднейших святых. — Знаете ли, я не первый и не последний фальсификатор, — объяснял он. — Для меня подкупленный бандюга лучше трибуна, это правда. Их у нас было не так уж много, согласитесь. Мои герои — не реальные люди. Я немного свободнее тех, кто изучает документы… — Но документы, — перебила она, — лгут реже… — Вы правы! — согласился он. — А то, что я делаю — повторяю, не первый и не последний, — только мечты… — О чем? — подняв голову, она поправила волосы, упавшие на лоб. — Легенда, если хотите… — добавил он. — Другие и до меня оправдывали этого бандюгу… — Почему вы не написали драму о последних годах его жизни? Вам же известно, как он их прожил… — Конечно, — подтвердил он. — Иногда я удивляюсь, почему для него все закончилось так идиллично. Он за свои заслуги получил неплохое хозяйство. В безопасном отдалении мог спокойно жить в достатке. Кто знает, может, считали, что он еще пригодится? Ведь уже тогда его имя было окружено легендой о гетманской булаве… — Хорошо вы это назвали! — поморщилась она. — Пример, достойный сожаления… — Он вспомнил премьеру. И разговор со Слепым, к которому его привели в антракте. Слепой курил в кабинете директора. Писатель давно его не видел и заметил, как он постарел. Стал словно бы меньше, поправлял то и дело очки в железной оправе. — Мне не нравится твоя вещь, — такими словами встретил его Слепой. — Нам сейчас не нужны сказки о пилах, топорах и вспоротых животах. Ты думаешь, людей привлекают такие ужасы?.. — Понравиться я не желал… — ответил он. Слепой смотрел как-то искоса, прикусывая губы. — А что ты хотел? — спросил Слепой. — Почему бы тебе, черт побери, не написать пьесу о нас? Может, уже пора? — Без пил, топоров и вспоротых животов? — фыркнул писатель, но Слепой не улыбался, ждал ответа. — Кто это за тебя сделает? — продолжал он. — А ты, как я вижу, придумываешь нам родословные. Не слишком ты доброжелателен. От тебя по крайней мере можно было ожидать большего благоразумия. Я спрашиваю, что должно развлекать людей, сидящих в зале? Жестокость, вероломство, бессмысленность? И это все в возвышенном ореоле? — Писатель подумал: видно, у Слепого был сегодня плохой день и его не стоит злить. — Отвечай! Ты принимаешь меня за дурака? — настаивал Слепой, явно уже разозлившись. — Послушай-ка, — начал писатель тихо, чтобы его не услышали стоявшие у стен. — Ты в этом не разбираешься. У тебя другие заботы. Более важные, чем родословная, которую я хочу тебе приписать… — Слепой стоял рядом, держа мундштук с недокуренной сигаретой. Такими мундштуками уже давно никто не пользовался. — Это неплохая пьеса, уверяю тебя, и люди увидят не только жестокость… — О, конечно! — согласился Слепой. — Доброго тарновского старосту, помогающего мужикам. Умно придумано. Иди ты к черту со своим старостой! Дальше своего носа никогда ничего не видите! Ты тоже. И только потому, что ты можешь так обращаться ко мне, как сейчас, тебе разрешали до сих пор многое. Помни об этом, холера тебе в бок… — Он надеялся на второй акт. Может, после него Слепой успокоится. Но нет. Тот вертелся на стуле, доставал платок, вытирал лысину. После спектакля не попрощался. Перешептывались, что, уходя, он ругался себе под нос. Состоялось еще несколько представлений, позднее писатель прочитал в газетах едкие заметки о пьесе и о спектакле. Бедные актеры, ожидавшие премий, ничего не могли взять в толк. Ведь они считали его другом Слепого. Они и предположить не могли, что у Слепого нет друзей. Автор не пытался вывести их из заблуждения. И вот снова возник тарновский староста. Девушка говорила, что именно старосте пришла в голову мысль о восстании и именно его надо вывести на чистую воду. Так ловко разворачивалась придуманная им интрига. И почему — Господи помилуй! — оставляют этого человека в тени, вытаскивая на свет божий какого-то бандюгу, который был всего-навсего послушным орудием венских властей? А может, она ошибается? Ему хотелось рассказать о своем столкновении со Слепым. Вот удивилась бы она, узнав, что подобные обвинения он уже выслушивал. И что о тарновском старосте сожалел Слепой, о котором она, безусловно, была не самого лучшего мнения. Впрочем, он слышал, как вчера она кляла таких, как Слепой. Писатель пытался объяснить ей, что правда о Слепом гораздо сложнее. Но ей до этого не было никакого дела. У нее давно сложилось свое категоричное мнение… Он встал, подошел к девушке. Осторожно положил руки ей на плечи. — Деточка! Как блестят у вас глаза!.. — сказал он. Она не убрала его рук, но он почувствовал, что она дрожит. Он не закрыл окна. В доме было холодно. Он предложил ей пойти погулять. Дождь кончился. Можно проехать к плотине. — Хорошо! — кивнула она. — Вы хотите ехать на машине?.. — Он ответил, что пешком туда слишком далеко. — Но вы же пили! — Она поднялась, начала искать сумочку. — Ох, совсем немного! — махнул он рукой. — Я вообще не мог бы водить машину, ведь я никогда не бываю абсолютно трезвым… — По дороге он показал ей несколько уродливых строений на холме. Именно туда переселили жителей с затопляемой территории. Они остановились возле двух старых деревьев. — Вы видите? — улыбнулся он. Девушка уже не злилась. — Недалеко находится старинная усадьба, где родился известный некогда поэт. Вы могли слышать о нем, хотя сейчас его писания редко вспоминают. Он умер во время войны почти забытый. В конце жизни он немного помешался, жил на пансионе в варшавском отеле. Счета оплачивал богатый владелец отеля. Теперь усадьбу ремонтируют… — Среди деревьев, сохранившихся от старого парка, в солнечный день отливают золотом обновленные стены. Вход, полуразрушенное крыльцо, девять окон. Высокая покатая двухъярусная крыша… Эхо восстания, о котором они говорили, докатилось и сюда… — Вы в более счастливом положении, — откликнулась девушка, не задумываясь. — Ваш дом не придется восстанавливать. Его уже нет… — Ошибаетесь, — возразил он с напускной серьезностью. — Я поставил новый. И следил, чтобы строители не халтурили. Он долго простоит, ручаюсь. Я в этом разбираюсь… — Подумаешь, какой-то каменный бункер! Может, и удобный, но чужой. Здесь надо строить по-другому… — Он уже знал: сейчас она примется рассказывать о традициях местного строительства, о плотниках, слава о которых разошлась так далеко, что возведенные ими дома в гуральском стиле выросли, как грибы после дождя, у моря и у далеких озер. Ему были знакомы эти восторги. Он хотел возразить, что куда лучше чувствует себя именно в своем бункере, который ей не понравился. У каждого есть такое место — думал он, глядя на вечерний туман — куда хочется вернуться, но не каждый может там построить себе дом и не каждый живет в ладу со своей совестью, как живет он после ухода от большого мира — девушке этот мир, вероятно, казался таким… Он не жаждал возвращаться туда и привык отвечать, когда его спрашивали, почему он поселился здесь, что успел отведать различных кушаний из чужих печей, но больше всего ему по вкусу домашний хлеб. Случалось, он читал подобные фразы, впрочем ничего не значащие, и видел, закрывая глаза, как развлекаются неудачными афоризмами его осиротевшие враги. Хотя есть, может, и такие, думал он, кто ему завидует… Они стояли, глядя на котлован, который станет в будущем защищать окрестную территорию. Девушка сделала глубокую затяжку. — А вы знаете, — помолчав, проговорила она, — что вас здесь не любят? Может, даже больше, чем там, где вы жили раньше… — Знаю, моя дорогая. Вы нас не знаете! — Он внимательно рассматривал ее; теперь, в сгущающихся сумерках ее лицо меняло выражение, становилось серьезнее, словно она сама неожиданно взрослела. — Мы тщеславны и обычно не любим тех, кому посчастливилось. Любим ими хвастаться, ведь в таких случаях отблеск их славы падает и на нас, но с трудом переносим чужие успехи. Не следует забывать об этом. Я понимаю их и не сержусь… — Говорят, вы никому не помогаете. — Она отвернулась, заметив, что он внимательно к ней присматривается, затоптала окурок. — Утверждают, что вы многого могли бы для них добиться… — Что такое? — спросил он. — О чем они с вами говорили? Еще недавно крестьяне приходили ко мне, сжимали кулаки и хмурили брови. Хотели знать, почему я построил дом так высоко. Разве я не должен выступать вместе с ними? Надеялись выторговать что-нибудь с моей помощью. А ведь и так получили достаточно… — Писатель выставлял тогда водку, без которой здесь не ведутся серьезные разговоры. Говорил, что они прекрасно знают, почему он так сделал. Каждый поступил бы так же… Он не специалист и не сумеет им сказать, какую выгоду принесет им плотина и сколько они на этом потеряют. Иначе быть не может. Против строительства давно выступали люди куда более влиятельные. Удавалось им только переносить сроки. А руководствовались те люди другими соображениями, нежели его нервные собеседники. У тех людей не было личной заинтересованности. Наконец были исчерпаны все аргументы… Пили водку, для приличия спрашивали о здоровье — ведь знакомы давно, знали друг о друге почти все, по крайней мере догадывались обо всем, — требовали, чтобы он боролся за новую школу для деревни и больницу. Они могут на него рассчитывать, пообещал он. Но и эта помощь оказалась слишком малой данью. — Так будет всегда, при каждой встрече, — сказал он. — Не думайте, что они наивны. Они знают мои возможности. Но полагают: требовать следует больше, чем можно получить. Это простая философия, черт побери… — Он чувствовал, что услышанное ею еще до встречи с ним было ей весьма по душе. Он не пытался защищаться. Сказал правду. Они считают его побратимом, но будут требовать плату за такое родство. И это понятно. Он же к ним вернулся. Построил себе дом. Правда, в стороне, но на границе с их лугами. Он вернулся. И он захотел построить дом с ними по соседству… Кстати, не пора ли ей возвращаться. Он может ее подвезти, а завтра постарается дозвониться и поговорить о ее деле. На следующий день она не пришла. Он узнал, что девушка заболела. В тог день резко похолодало, хотя лето еще не кончилось. В горах выпал снег. Обычно такой перелом наступает в сентябре, только после того устанавливаются холода. Ночью, когда в горах выпал снег, он вернулся к работе.

Автомобиль, предоставленный губернатором для чиновника собственной его императорского величества канцелярии, застрял во второй половине дня довольно далеко от Астапова, поэтому чиновник прибыл — на лошадях, взятых в ближайшей деревне, — на станцию только к вечеру. Он направился прямо в салон-вагон, где в то время духовные лица пили чай. Двое высших церковных иерархов беседуют о «Крейцеровой сонате». Младший считает, что философия этого произведения — в данном случае, объяснял он, я не касаюсь достоинств книги и не анализирую формальных особенностей обсуждаемой повести — связана, впрочем, как бы вопреки намерениям автора, с определенными модными сейчас в Европе направлениями, которые Толстой, кажется, решительно осуждал, особенно в последнее время. Как же, Господи, это происходит? Чем такие связи, связи, подчеркивает младший иерарх, совершенно случайные, можно объяснить? Интересно, рассуждает он, как станут оценивать это со временем люди, которые начнут классифицировать развивающиеся ныне философские течения и направления. Старший пожимает плечами. — Оценки эти, — вставляет он резким тоном, — будут, ясное дело, различными. Неизвестно, кто пожелает их сформулировать. Всегда найдутся такие, кто начнет поощрять разновидности нигилизма, и такие, кто примется их искоренять. С какой стати со временем отступят от этой закономерности? И когда, через сколько лет, позвольте спросить!.. — Чиновник, входящий в салон-вагон, продрог, промок. Он сердито смотрит на горящую лампу. — Наконец-то, — вздыхает он, снимая промокшее пальто. — Я уж думал, что всю ночь проведу в автомобиле… — Почему вы не приехали поездом? — удивляется старший иерарх. — Ведь это гораздо удобнее… — Я хотел побыстрее быть на месте… — отвечает чиновник. — Ну, что здесь происходит? — Ничего… — отвечает старший. — Мы здесь с утра. Кажется, это конец. По крайней мере врачи надежды уже не оставляют… — Он в сознании? — спрашивает чиновник. — Иногда… Вы же промокли! У нас есть свободное купе. Вы можете переодеться и пожалуйте к нам на чай. Боже мой, вам же надо согреться… — Чиновник кивает. Слава Богу, думает он, они не втягивают меня в свой разговор… К счастью, он взял из автомобиля чемодан с платьем… Младший иерарх провожает его по коридору в конец вагона. Старший отодвигает занавеску на окне. Он видит жандарма, проверяющего на перроне документы у молодого человека. В глубине перрона кто-то тащит на спине огромный кожаный чемодан. Младший возвращается. — Что за идея путешествовать в такое время на автомобиле! — говорит он. — Здесь же отвратительные дороги. Продолжим обсуждение «Крейцеровой сонаты»?.. — Старший быстро отворачивается от окна… — Оставим это! — Он садится в кресло и закуривает. — Лучше подождем нашего скучного собеседника, любезный друг. Он что, не мог найти себе другого места? Есть же здесь и другие вагоны… — Конечно, но все время прибывают новые гости… — отвечает младший, вертя в руках пепельницу. — За обедом я разговаривал с одним московским журналистом. Кажется, наш приезд их забавляет. Выглядит все так, будто мы выступаем теперь в роли кающихся грешников… — Подай, пожалуйста, пепельницу! — просит старший. Пепел упал на ковер. — Пусть себе думают. Полагаю, не все так считают… — Безусловно! — соглашается младший. — Я тоже так думаю, поверьте мне. Однако для нас важно, к сожалению, мнение недоброжелателей… — Пожалуй, мы придаем их мнению слишком большое значение… — Рука с папиросой опускается на пепельницу. — А может, я ошибаюсь? Я одобряю, конечно, подобные разговоры — согласитесь, необычайно любезно со стороны этих господ, что они вообще соизволили с нами встретиться, даже если они потом будут нас высмеивать… — Он улыбается. — А для нас это неплохой урок смирения. Я не был, как ты знаешь, сторонником отлучения. И решительно выступал против такой меры. Существуют, объяснял я тогда, другие способы оказывать давление, которые не столь шокируют общественное мнение. Не послушались, к сожалению, моего совета. Вот и результаты. В подобных ситуациях не следует прибегать к крайностям. Поэтому меня не удивляют журналисты. Сам я не вижу ничего смешного в нашем пребывании здесь, но понимаю, что наше присутствие тут им может показаться забавным. — В конце концов, — вставляет младший, — есть еще надежда… — Как сказать? — задумчиво произносит старший… — Не нам решать о спасении его души. Нам это не пристало. Лучше подумаем о собственной совести… — Он протягивает руку к чашке с чаем. Делает глоток. Чай остыл. Он морщится и ставит чашку на столик. — Молчишь? — спрашивает он. Собеседник пожимает плечами: — Да, да. Замечание справедливое. Жаль, что нам столь часто приходится помнить об общественном мнении. — Старший размышляет, нет ли в его словах иронии. Улыбается. Как же трудно понять, о чем человек на самом деле думает! Когда он был моложе, его охватывала такая же мечта об ответственности только за свои поступки, нежелание заниматься любой публичной деятельностью, подниматься на более высокую ступень, хотя и это все было во спасение. Влекла его тогда жизнь в уединении. Вне шума, в котором легко потерять Бога. Вдали от света, где приходится брать на себя ответственность решать за других и, хотя совесть постоянно беспокойна, мириться с таким ярмом. Впрочем, не всегда — как в случае с умирающим неподалеку старцем — решения казались правильными, не всегда он умел внушить другое мнение тем, кто в конце концов решал. Никого он не подозревал в отсутствии добрых намерений, но слишком часто видел, как ущербность сознания и всей природы человека ограничивает выбор, как, начиная неоднократно хлопоты, забывают о дне грядущем, одним словом, об эпохе, которая только еще выплывает из мрака и контуры которой нельзя определить, опираясь на собственное предчувствие. Легче уж смириться с божественным предначертанием. Даже если стоишь на страже такого предначертания… Вот что вызывало особое беспокойство. Он был бы свободен от него в каком-нибудь всеми забытом монастыре. Сейчас, когда он присматривался к своему собрату и старался читать его мысли, он сам, кажется, лучше понимал трагедию умирающего. Он подумал, что просто им следует за него горячо молиться. Нашел ли тот цель в своем уходе? Иерарх понимал: все, в чем он принимал участие с момента приезда на станцию экстренного поезда, — жестокий и фальшивый спектакль. Разыгрывали драму перед миром, в котором умирающий, собственно, переставал уже что-то значить. А может, он ошибается, проявляя тем самым слабость собственного духа? Младший спросил его о книгах. Не они самое важное. Да, в них содержалось много ошибок, но они не искажали правды. Ошибочными были проповедуемые им теории, их удивительное светское апостольство, где ересь граничила с утопией, такое часто бывает. Он объяснял, что за одни намерения никого не судили, а ведь это касалось, к сожалению, многих более или менее горячих приверженцев Толстого. Суд над ними будет вершить когда-нибудь Господь, так же как готовится Он сейчас к суду над душой умирающего. И не следует опережать предначертания. Судить надлежит не причину, а следствия. Ересь, которую до последних минут жизни проповедовал Толстой, грозила моральной анархией. Толстовская ересь оставляет человека одиноким, давая ему право решать вопросы, до которых он еще не дорос. Легко отбросить духовные институты. В каком же ярком свете предстанет тогда истина? Какой же очищенной от ошибок и людской мелочности будет святость? Заменить в церкви реликты минувшего, когда паства не могла существовать без пастырей? Он представлял себе эту паству. И стаи волков. — Ну что? — Иерарх встал. — Пожалуй, довольно копаться в своих мыслях… — Младший священнослужитель отвернулся от окна, сквозь которое он наблюдал происходящее на перроне. Погасил дымящий окурок. — Как ты думаешь?.. — Да, владыка, довольно… — ответил он. В конце вагона хлопнула дверь. Младший снова посмотрел на перрон. В сторону освещенных окон станционного ресторана бежал, огибая лужи, сановник, которого он проводил в купе для гостей. Тот обещал прийти выпить с ними чаю. Однако предпочел встретиться в буфетной с другими приехавшими. Может, он голоден?.. В буфете поставили несколько дополнительных столов. Возле самого большого — за ним обедали уже от полудня — сын Толстого рассказывал знакомому журналисту о письме, которое отец написал Столыпину, но не отправил. — Почему же он его не отправил? — допытывался журналист. — Может, считал, что такое письмо его унизит?.. — Ох, нет! — возразил Сергей Львович. — Откровенно говоря, я не спрашивал его о причине. — Пожалуй, это и лучше… — Журналист полагал, что Толстой поступил так, поддавшись уговорам своих советчиков. Ведь он ценил их и считался с ними. Они предпочитали не обострять положения. В последнее время он стал орудием, которое использовали люди, не достигавшие ни высот ума, ни чистоты совести великого старца. Почему так происходит, — продолжал он размышлять, — что старый человек, даже такой проницательный, теряет остроту видения? Иначе начинает судить о людях, которым еще недавно вынес бы суровый приговор, прекрасно понимая их несовершенство. Всегда встречается особая разновидность политических шакалов, которые преследуют человека, интуитивно чувствуя, что силы его угасают. Они должны быть столь ловкими и хитрыми, чтобы усыпить его бдительность и вызвать безграничное доверие. Сколько же таких вертелось вокруг Ясной Поляны! Ни одного из них, к несчастью, не ослепил свет, исходивший от его дома. Может, такой свет виден только на большом расстоянии? Какой-то врожденный недостаток не позволяет заметить его яркость людям из близкого окружения? Журналисту хотелось расспросить об отношении к отцу. Одна ли сыновняя любовь ввергает собеседника в тревогу? Всякое говорят о родных умирающего. По-разному оценивают их взаимные связи и конфликты. Интересно, сколько правды в том, что и семейная жизнь принесла старцу лишь разочарование и именно от семьи бежал он без всякой определенной цели. Предчувствовал ли он приближающуюся смерть? Боже мой, кто же в этом возрасте ее не предчувствует?.. На языке вертится много вопросов, но неудобно сына расспрашивать, особенно в такие минуты. Журналист кивает с притворным сочувствием. Ему не по себе от того равнодушия, с каким он наблюдает все происходящее. Когда он ехал сюда — из редакции позвонили часа за два до отхода поезда, — ему казалось, он воспримет все трагичнее. Мысленно он составлял свою первую корреспонденцию. Он был сторонником новейшей журналистики. Описывать факты без комментариев. Оставлять читателям возможность самим делать надлежащие выводы. В такой, якобы безличной, трактовке газетных новостей проявляется, понятно, и точка зрения автора, но выраженная не открыто и назойливо, а так, чтобы возбудить у читателей чувство обоснованной настороженности. Факты, их старательный выбор — именно так должен выражать свой взгляд на мир современный журналист! Сидя несколько часов в зале ожидания, превращенном в станционный буфет, приглядываясь к самым разнообразным личностям, неожиданно здесь появившимся, он размышлял о своем отношении к человеку, чья смерть так сильно взволновала всех присутствующих. Следовало бы точнее сказать: умирание, думал он, слушая печальные рассказы своего собеседника, ведь Толстой еще жив, хотя, безусловно, уже написаны сотни некрологов. Ему было жаль Толстого. Вспомнились его книги, прочитанные когда-то, и спектакли, статьи, трактаты, а также письма, которым, к сожалению, он не придавал особого значения. Он поймал себя на мысли, что для него этот человек, выражающий совершенно другую эпоху, умер уже давно. Поэтому и горе не было столь велико, и сердце не сжималось от резкой боли. И все же он испытывал необычное чувство, какое-то беспокойство. Не умирает ли, задумался он, посылая в редакцию первую депешу о состоянии здоровья больного, действительно какая-то огромная, уходящая в прошлое формация? Завершается значительный период истории, после которого все придется начинать заново? Смерть одного человека, даже столь выдающегося, как этот, нашедший здесь свой последний приют, не может быть таким трагическим моментом. Отчаяние диктует иногда подобные фразы людям, подверженным экзальтации, но фразы эти рассчитаны на кратковременный эффект. Собственное безразличие, так беспокоившее его во время разговора с сыном Толстого, было вызвано осознанием того, что умирает, быть может, нечто, с чем он сам не чувствовал связанным себя лично. Преклонение — еще не общность взглядов. Один и тот же язык — столь совершенный в произведениях, которыми он зачитывался, — не определяет родства мыслей. А именно они казались ему анахронизмом. — Твой отец, — произнес он наконец, не сводя глаз с опечаленного собеседника, — не понимал современной эпохи. Думаю даже, вообще не желал ее понимать. Это в крови у всех старых людей, будущее им кажется только отражением прошлого. Убийственное видение. Мир диктует другие законы, которых они не понимают и которые хотели бы искоренить. Если бы у них было столько сил, чтобы выстоять в подобной борьбе… Может, это неприятно, — продолжал он таким спокойным тоном, что в нем трудно было расслышать сочувствие, — и я не должен, конечно, теперь тебе об этом говорить, но меня может извинить наше давнее знакомство. Я знаю, как тебе тяжело… — Сергей Львович в знак согласия кивал. — Жаль, однако, — журналист достал папиросочницу, — что ты ни разу не спросил у отца, почему он не отправил письмо Столыпину. Согласись, оно вызвало бы небывалую сенсацию. Безусловно, ему пришлось бы опубликовать его за границей. Но это не имеет значения. Все равно оно стало бы известно, и Столыпину пришлось бы это проглотить. Быть может, отец боялся мести?.. — Отец? — Сергей Львович вскинул голову. — Как ты можешь так думать? Он не боялся ничьей мести. Я не знаю, почему он не отправил письма. У него, вероятно, были свои причины… — Какие? — настаивал журналист. — Откуда мне знать? Может, он думал, что письмо написано слишком резко и не пристало в таком тоне писать сыну своего давнего друга. А может, хотел еще что-то добавить. Ждал новых событий? Кто знает?.. Много говорилось тогда о террористическом акте. Отец мог также опасаться, что его письмо воспримут как толчок к подобным действиям и оправдание столь мерзкого поступка. Хочешь, чтобы я продолжал задавать себе подобные вопросы?.. — Извини… — Журналист улыбнулся. — Это, очевидно, бессмысленно… — Кто-то подошел к столу, наклонился к Сергею Львовичу. Прошептал что-то на ухо. — Я должен туда идти… — Сергей Львович встал и вышел из зала ожидания. Мужчина, который сидел рядом, пил чай и прислушивался к их разговору, нагнулся к журналисту. — Удалось что-нибудь вытянуть? — спросил он. Журналист вздрогнул. Голос ему был знаком. В зале ожидания горело несколько ламп, но стоял такой густой полумрак, что трудно было различать лица. К тому же журналист находился под впечатлением разговора. Когда чиновник подвинулся к нему и свет от стоящей вблизи лампы упал на лицо, журналист узнал его. — И вы здесь, Анатолий Германович? — удивился он. — Когда же вы приехали?.. Часа два назад… — ответил тот. — Мне дали место в церковном салон-вагоне. Но чай я предпочитаю пить здесь. Я не хотел тебе мешать. Долго еще, как ты думаешь? — Журналист беспомощно развел руками. — Сильный организм, — ответил он. — Кажется, уже несколько часов не приходит в сознание… — Я все слышал. — Чиновник отставил пустой стакан… — Почему ты расспрашивал о письме к Столыпину? Я могу тебе сказать, отчего Толстой не отправил его. Безусловно, не потому, что опасался репрессий, которые могли на него обрушиться. Никто уже не мог сделать ему ничего плохого. Он был в этом убежден, поверь мне. Не хотел усугублять тяжелого положения своих приверженцев. Вот единственный ответ. Он понимал, что можно нанести удар людям, которые ему безгранично доверяли (ссылка Черткова — знаменательный эпизод ведущейся с обеих сторон борьбы). Поэтому предпочел не рисковать. Политика вызывала у него отвращение. Достаточно прочитать написанное им. Но ведь он ни на минуту не переставал мыслить политически. Просто он боялся таких выражений. Ведь он считал себя апостолом, а апостолу не пристало заниматься политической агитацией. Это было бы слишком уничижительно для него. Свои утопические представления он старался, однако, сочетать с повседневной и, хотелось бы сказать, практической деятельностью. Толстой и сам прекрасно знал, каких и когда можно добиться результатов с помощью определенной политической тактики. Не думай, что у него были какие-то помощники. Они всегда были исполнителями его воли, правда, и это для них большая честь, — усмехнулся он. — Воображаю, как они сейчас совещаются и как ужасно боятся за свою судьбу. Они осиротеют. Кто же станет провозглашать их принципы? Так или иначе, — теперь он перестал усмехаться, видно, ему было не до шуток, — мы не ведем сейчас никакой войны. Мы должны объявить траур… — Итак, на смерть графа, — вставил журналист, — откликнутся официальные круги… — Я не шучу, — ответил чиновник. — Мы должны забыть обо всем, что нас с этим человеком разделяло. — Официальный траур? — спросил журналист. — Хорошо бы об этом знать. Тут говорят, будто не стоит придавать событию слишком большого значения. Меня радует, что вы считаете иначе… — Только глупцы, — возмутился чиновник, — могли такое придумать. Да, действительно, официальный траур. И великодушное прощение. Разве это не прекрасно?.. — Журналист кивнул, поморщился. — Да! — пробурчал он. — Прекрасно, конечно. Лучше, чем официальное молчание, черт побери. Ведь оно не получилось бы! Видимо, у вас не было выбора… — Согласен! — подтвердил чиновник. — Следует поэтому сделать все, чтобы скорбь была глубока и никто не заметил никакого притворства… — Теперь я знаю, чего от меня ожидают, — улыбнулся журналист. — Спасибо за добрый совет… — Не стоит благодарности! — чиновник махнул рукой. — Мне его действительно жаль от всего сердца. Я особенно люблю его описания женщин. Кто же их описывал лучше, чем он?.. — Журналист не ответил. Итак, траур. — Жаль, — помолчав, опять заговорил чиновник, — что тебе самому не пришло это в голову. Видно, стареешь, дорогой мой… — Вы правы, Анатолий Германович, — согласился журналист. — А женщин действительно лучше его никто не описывал… — Сидевший у стены мужчина с раскрытой записной книжкой на коленях внимательно рассматривал молодого человека, который, облокотившись о стойку буфета, пил квас. Мужчине хотелось набросать его профиль. Однако молодой человек заметил, что его разглядывают. Он быстро отодвинул кружку и широким шагом вышел на перрон. Рисовальщик кинул взгляд на двух собеседников. Их он хорошо знал по Петербургу. Его огорчило, что интересная модель исчезла. И он решил нарисовать фигуры петербургских знакомых. Быстрые, решительные движения руки. На пол упал кусочек угля. Рисовальщик поднял его, крупным штрихом нанес фон, на котором выступили лица говорящих, освещенные слабым светом.

Перевод В. Перельман.

Он то отрывался от заметок, то вновь пытался набросать первую сцену. После раздумий решил сначала написать последний акт, который разыгрывался на станции Астапово, тем более что этот фрагмент представлял собой законченное целое. Впрочем, последний акт он когда-то уже написал. Его по-прежнему охватывало чувство полного хаоса. Первоначальный, столько раз дополняемый план рассыпался в огромном количестве сценических ситуаций, в диалогах, которые заполняли неожиданные побочные линии и без которых он не мог себе представить дальнейшего действия. Появлялись и исчезали персонажи, вроде бы и не имеющие решающего значения для сюжета, но совершенно необходимые. Он объяснял это себе величием драмы и значимостью ее героя. Иначе быть не могло. Его планам противостояли произведения Толстого, документы и отчеты, комментарии и достоверные дополнения. Следовательно, нужно сделать выбор. Найти единственный, самый важный для театра путь. Определить в хаосе последовательность. Именно тогда он повторял себе раздражавшее его в других случаях утверждение: театр умер, что и ограничивает воображение. Никогда прежде он не испытывал подобных чувств, хотя весьма часто пьесы, созданные им, казались ему плохими. Вину брал на себя. Не обвинял театр. Может, действительно существуют проблемы, которые театр из-за их сложности уже не в силах поднять, а может, сама жизнь стала слишком театральной, и то, что раньше представляло собой ее лучезарную простоту, сегодня звучит искусственно. Может, ему так и не удастся создать эту драму?.. — После отвратительного дождливого лета и бесконечных туманов, заслоняющих горы, осень уже неделю стояла во всей своей красе. Снег, в середине сентября обильно выпавший в горах, растаял, и наступили теплые солнечные дни. На небе ни облачка, горы на горизонте напоминают удивительную каменную корону. В полдень он сидел на террасе. Несколько дней он не пил. Ждал, когда снова появится желание выпить, и, хотя работа у него не шла — после полудня он поднимался наверх и опять погружался в отложенные записи, — он чувствовал какое-то странное спокойствие. Когда звонил телефон, старался не раздражаться. Собеседникам объяснял, что очень занят. Даже из деревни никто не приходил. Однако он знал: посещения возобновятся. Вероятно, не произошло ничего особенного, и никто не нуждался в его помощи. Сам он тоже туда не спускался. Не было никаких известий и от девушки. Он подумал, что она уехала. Пожалуй, это и к лучшему. Впрочем, думал он, почему бы не выполнить ее просьбу и не вмешаться в это запутанное дело? Как-то вечером он прочитал оставленные ею материалы об исключении студента, который обвинил в чем-то неблаговидном своего преподавателя; как обычно бывает в подобных ситуациях, инцидент вызвал большой резонанс. В эту историю втягивались новые и новые люди. Если бы не окружение, может, все кончилось бы для студента удачнее. Однако дело приняло опасный оборот. Значит, пришлось бы писать, звонить, объяснять, почему данный случай вдруг заинтересовал его. Есть немало других, кто может этим заняться, продолжал он размышлять, у них и времени больше. Пусть они и займутся. Он жалел только, что девушка уехала, не попрощавшись. Ей он не понравился (он успел это заметить), показался человеком замкнутым, слишком самоуверенным и в принципе не любящим людей. Она дала ему это почувствовать. Ему все же хотелось, чтобы она поняла, что все совсем не так просто и он может признавать свои поражения. Именно поэтому он рассказывал ей о задуманной драме и образах, которые хотел вызвать к жизни. Подозревал, что она не понимает его усилий. С чем он, собственно, хочет помериться силами? Что в этой истории, закончившейся на железнодорожной станции Астапово, должно стать главным для будущих зрителей его пьесы? Во время последней беседы — потом, поздно вечером, он проводил девушку до дома, где она остановилась, сказав хозяевам, что приехала на несколько дней отдохнуть перед учебным годом, — он объяснял свой первоначальный замысел: ввести в действие, кроме исторических фигур, героев книг Толстого — маленького Иогеля, разговаривающего с Ростовым («— Mon cher comte, vous êtes l’un de mes meilleurs écoliers, il faut que vous dansiez…[7]»), дипломата из ставки армии Билибина, Константина Левина, стряхивающего с шапки снег, Каренина с Кознышевым, которым Облонский подбрасывает в салоне тему русификации Польши, видя, с какой радостью подхватывает эту тему стоящий неподалеку Песцов (Песцов полагает, что только тогда один народ поглотит другой, когда достигнет большей численности населения, Каренин, напротив, думает, что русификация может наступить только в одном случае: если царская администрация проведет в жизнь принципы высшего порядка. Кознышев заключает беседу замечательным утверждением: — Итак, господа, есть только один способ русификации других народов — иметь как можно больше детей…), Позднышева, о котором писатель разговаривал несколько лет назад со своим следователем во Львове. Позднышев поразил следователя не как преступник и убийца (Это, — объяснял следователь с нарочитой серьезностью, — тема скорее ваша, — и добавлял с иронической усмешкой: — как знатока психологических проблем), а как выразитель определенной абсурдной философии. — Разве вы, — спрашивал следователь, глядя на снег, падающий за тюремным окном, — задали когда-нибудь себе труд исследовать, — он касался рукой принесенной с собой «Крейцеровой сонаты», — где кончаются взгляды Позднышева и начинаются суждения самого Толстого? Я искренне рекомендую вам подумать об этом. Зря времени вы не потратите, если у вас не найдется другого способа занять себя или как-то иначе защищаться от грозящего вам сумасшествия — ведь это, черт побери, самое главное на вашем крестном пути. А может, — продолжал он развлекаться и дальше, — именно я стану вскоре стражником и проведу вас в страну безумия, вы не подумали об этом? Но предупреждаю! Вовремя отойду. На самом пороге, чтобы не увидеть слишком много участков этого сада — рая для умалишенных. Мне достаточно вашего признания, что мы достигли уже этого места. Я читал недавно ваши произведения, жаль, не было возможности увидеть их на сцене, где, вероятно, в свое время они пользовались большим успехом. Я полагал, что между нами существует идейное родство. Вы думали так же. Но это были слова, которыми вы пугали свою сытую публику. Однако оказалось, что мы враги, прошу простить меня за это слово. И не нам с вами решать, не кроется ли в таком союзе историческая ошибка. Оставим это потомкам, да, потомкам. Ведь надо же оставить им что-то в наследство. — Почему, — вслух размышлял писатель, — мы так мало думаем о потомках, почему боимся довериться их суждениям — сама мысль об этом уже сейчас парализует наше воображение… — Девушка слушала его с явной скукой. Такие разговоры, сказала она, бегство от дел, которыми он должен заняться. И дела эти, по ее твердому убеждению, во сто крат важнее. Он вспомнил, что она говорила даже об испытании характера. Ее бесцеремонность можно простить. Она хотела чего-то добиться, и это, пожалуй, главное. Ее гнев мог рассмешить, но был абсолютно искренним, и с ним следовало считаться. Уже с давних пор он встречался — когда было крайне необходимо — с людьми, живущими как бы в мире призраков. Они приезжали поговорить с ним о театре. Рассказывали о трудностях с режиссерами и актерами, о сложных структурах, в которых менялись различные люди. Говорили о модах, которые раздражали одних, приводя в небывалую эйфорию других, размышляли о будущем. Все разговоры касались прежде всего несуществующей действительности, находящейся где-то вне реального времени, заполненного совершенно иной борьбой. Когда он напоминал об этом, они притворно возмущались. Считали, что именно он оторвался от жизни. Спрашивали со смехом, не собирается ли он рассуждать о смерти театра. Если театр умирает — хотя его произведения пока, слава богу, как-то соответствуют этой агонии, — пусть по крайней мере не забывает, что он не оригинален. Сегодня об этом рассуждают всюду. Они постоянно сохраняли кретинскую беззаботность. Может, действительно не чувствовали никакого беспокойства, замкнувшись в зачарованном круге, в который ничто реальное не могло проникнуть? Он не ощущал родства с подобными людьми. Его раздражали и шумные апостолы ультрасовременности, живущие сходными по сути иллюзиями, хотя то, что происходило в театре, они презрительно называли рухлядью. Он думал, что подлинные причины беспокойства коренятся значительно глубже, а вовсе не в том, о чем они постоянно рассуждают. С чем же все-таки оно связано? Он подозревал, что эти люди давно не задавали себе подобных вопросов. Возвращались к удручающе ирреальной действительности, насмехаясь над его чудачествами, живя призрачными успехами и все более жалкими поражениями. Гнев же девушки, добравшейся сюда, чтобы попросить его помочь совершенно чужому человеку, казался ему не только порывом нетерпеливой молодости. К сожалению, не представилось случая поговорить об этом подольше. Быть может, она не захотела бы касаться этой темы. Однако, полагал он, ему удалось бы вызвать ее на разговор. Достаточно было спровоцировать взрыв ее гнева. Согласиться на роль, которую она ему определила. Роль разочарованного нелюдима, которому ничто не грозит и который здорово умеет охранять свой покой. Ведь говорила она — было одно такое поспешное признание, — что он, наверное, уже давно потерял веру в то, во что когда-то верил, и жизнь с таким сознанием, оказывается, не обязательно трагична. — По крайней мере не многие, — язвительно добавила она, — решаются на душераздирающие жесты. Совесть, однажды заснув, как правило, не пробуждается. — Он спросил, кто научил ее всем этим афоризмам. А вдруг он, возможно, не потерял веру? А почему он сложил оружие? Он отвечал ей: такое оружие дарят преемникам. Ее удивляла такая смелость. — А если, — поинтересовалась она, — этим оружием воспользуются в борьбе с дарителями?.. Иначе и не бывает. И возможно, — заключила она с явным удовольствием, — придет время, когда вы станете просить нас о снисхождении… — Ей хотелось бы, конечно, оказаться в составе трибунала, определяющего степень вины; его вину и строгость кары она определила бы без малейших затруднений: равнодушен, труслив, уходит в сферу личной безопасности, короче, как страус, прячет голову в песок. Это понятно. Он, смеясь, спрашивал, поднять ли ей столь маленькими руками меч карающий… Она молчала, на ее лице застыл гнев. Казалось, она все же удовлетворена, так как в конце концов решилась рассказать ему обо всем: об испытании характера, о смелости и, наконец, об ответственности… Утром, собираясь сесть за работу, он услышал колокольный звон. Кто же умер, подумал он. Женщина, убиравшая в доме, от которой он узнавал деревенские новости, не говорила о похоронах. Однако кто-то умер. Несколько дней он не беседовал и с врачом, иногда посещавшим его. Врач был молод и чувствовал себя здесь чужим. Он приходил поболтать, ведь там, где он жил, он мог говорить только о болезнях, лекарствах и ревматической погоде. Порой врач брал у него книги. Иногда они вместе слушали музыку. Надо вечером ему позвонить. Врач должен знать, кого хоронят… Солнце освещало подоконник. Деревья за окном, на склоне, горели уже всеми красками осени… Писатель представил себе монаха. Тот, получив ответ в церкви святого Василия, пробирается поздно вечером к скрывающемуся анархисту. По рассказам многих, Толстой в последние годы намеревался написать о человеке, который, стремясь обратить ближнего в свою веру, был сам им обращен. Так Толстой хотел выразить свое неприятие всякого насилия по отношению к врагам. И снова беспокойство, что насилие как средство, ведущее к цели, может стать неизбежным. Никто уже не будет в состоянии установить его предела, ибо насилию предела нет. Насилие оправдывает так называемая моральная необходимость. Человека уже ничто не сдерживает. Всяческие сомнения и колебания опаснее, чем ошибка. В новом кодексе их отнесут к числу смертных грехов… Монах, спешащий с ответом к убийце, думает о ненависти. Она-то, считает монах, и толкает на преступление во имя благородного человеческого долга. Может, придет время, тревожно думает он, когда мы будем строить алтари для тех, кто убивал во имя справедливости в то время, когда Господь, как видно, погруженный в отчаяние, отвратил лик свой от своих изображений, пред которыми по-прежнему в бессильном ощущении опасности молятся, курят фимиам и льют чистые слезы. Мы говорим, что нельзя убивать, а признаем насильственную смерть во имя закона. Осуждаем убийц, хотя они не стали бы ими, если бы так грубо не попирался закон, и не называем по имени тех, кто совершает преступления, считая их исторической необходимостью. Осень. Быстро темнеет. Монах вспоминает: несколько дней назад в эту же самую пору он не зажигал свет в образной. Он готовил краски, в лучах заходящего солнца сверкнула золотым блеском на столе у окна старая икона, которую он собирался завтра поновить. Искушение Блаженных Иоанна и Прохора. Свет, исходивший от иконы, заполнил помещение, словно светилось само милосердие, дар далекого мира, в котором праведность никогда не бывает преступлением, а правда — ложью. Но это длилось недолго. Наступил вечер. На небе показались звезды. Был, правда, еще миг, краткий, как грань, что отделяет жизнь от смерти, — солнце уже зашло, а нежно-фиолетовое небо поглощает последний отблеск дня. У тротуаров горят фонари. В кабаках слышны пьяные крики. Люди спешат на ночную работу. Видны только фигуры. Лица различить трудно. Но они узнают его, безусловно, как узнают любого постороннего на своей улице. Чего ищет здесь этот слуга божий? С удвоенной силой отозвался старый страх. Да, он отвернулся — так же, как многочисленные его собратья — от мира, где эти люди проводят свою жизнь, нарушая высший закон, возвещенный роду человеческому. Он испытывал неуверенность, словно на каждом шагу его подстерегала грозная опасность. Унизительное чувство, оно наверняка хорошо знакомо городовым из предместья, посланным в обход. Оно возникало в самые неожиданные моменты. На улице или же в монастыре, когда ему приходилось разговаривать с простыми мирянами, и, хотя такое случалось не часто — ведь это входило в обязанности других, — он отводил глаза, словно чувствовал вину и ждал наказания. Подобного ощущения он не испытывал, когда разговаривал с людьми из высших сфер, хотя не был солидарен с ними, напротив, осмеливался говорить им о грехе богатства и гордыни. С чем это связано? С чувством вины, которое во что бы то ни стало он хотел заглушить равнодушием? Со скрытыми недостатками собственного характера? Каковы же они? — размышлял монах. Он не боялся этих людей. Ему было стыдно от одного их присутствия. Он чувствовал, что не сможет обменяться с ними и словом, которое не звучало бы фальшиво. И они догадывались, что с ним происходит. Беспокойные и неуверенные в себе, видя его потупленный взор, смелели, тон их становился агрессивным. Они начинали обращаться к нему не как к человеку, от которого ждут духовной помощи, а как к грешнику, не желающему признаться им в своем грехе. Много раз он размышлял об этом, истово молил Бога дать ему силу побороть страх. Он подумал: все зло в том, что трудно найти свое место. Сначала такая мысль показалась непростительной ошибкой. Ведь он выбрал место достаточно определенное. Это же зачтется: он служит Богу, значит — служит людям… Сейчас он плутал, попадал в лужи. Недавно прошел ливень. Вдоль тротуаров бурлила и пенилась темная вода. Наконец отыскал нужную улицу, но долго не мог узнать дома. Тусклые фонари освещали номера. Он забыл, где стоял тот дом. Вспомнил только, что рядом находились большие деревянные конюшни. Наконец он с облегчением вздохнул. В окнах на втором этаже свет не горел. Он споткнулся о камни у входа и очутился в сенях. Долго стучал. Спустя некоторое время хозяин открыл. Через дверь в дальней комнате была видна на столе зажженная лампа под розовым абажуром. — Я должен стоять здесь? Вы не пригласите меня войти? — спросил он застывшего у двери мужчину. — Вы к нам? — прошептал тот наконец. Женщина, стоявшая рядом, отодвинула его. Монах вошел в переднюю. — Я принес ответ… — он полез в карман. — Значит, вы, отец, ничего не знаете?.. — удивился мужчина. Монах понял, что случилось несчастье. Он не успел достать конверта. Женщина горько заплакала. — Успокойся, — мужчина дотронулся до ее плеча. — Входите же!.. — Монах сел за стол. В комнате было жарко. Пальто он не снял. Чувствовал, как пот течет по груди. — Они пришли в полдень… — объяснил мужчина. Женщина снова зарыдала. Мужчина откидывал волосы со лба. — Тот не успел даже оружие достать… — Что теперь с нами будет? — причитала женщина. Значит, думал монах, случилось… Ничего не удастся изменить, ни к чему весь план. Не будет никакого побега. — Как же так? — еле выдавил монах. — Ведь он здесь был в безопасности… — Мужчина разглядывал его. Только теперь монах заметил, как внимательно тот рассматривает его. — Был, — пробурчал мужчина. — До поры до времени… — Женщина облокотилась о стол и тоже глядела на него покрасневшими от слез глазами. — Что это значит? — спросил мужчина и взял себе стул. Женщина слегка толкнула его. — Скажи все, — пробормотала она, — чего уж скрывать… — В чем дело? — перебил монах. — Когда его выводили, он кричал, что это из-за вас… Мужчина ни на секунду не сводил с монаха испытующего взгляда. — И что нам тоже достанется, ведь это мы придумали попросить вас… — Монах встал. — Врешь! — крикнул он. — Это неправда… — Правда, правда, — подтвердила женщина. — Были и другие жильцы, они запомнили каждое его слово… — Мужчина молчал. — А ты ему поверил? — настаивал монах… — Нам не к чему верить… — ответила женщина, — мы вас ни в чем не подозреваем. Думаем только о своей шкуре. Ведь это убийца. Известно, что грозит тем, кто их прячет. Велено прийти утром в участок. Спасите нас, прошу вас! Если мужа заберут, хоть помирай. Мне одной без подмоги не справиться. Вы должны заступиться за нас. Хотя бы перед полицмейстером… — Сын мой, — воскликнул монах, не обращая внимания на причитания женщины. — Ты веришь, что я мог это сделать?.. — Мужчина поднял голову. — Глуп я слишком, простите, отец, — ответил он, — не понять мне ничего. Может, его и выследили, тогда почему… — Он замолчал. — Говори! — Монах подошел ближе, теперь они стояли друг против друга. — Я ведь что слышал, то и говорю! — сказал мужчина. — Не мои это слова, черт побери!.. — Он Бога не боялся, — вставила женщина. — И вас проклинал, словно на свою погибель… — Монах, совершенно обессилев, снова сел. Он хотел спросить, как все произошло. Правда должна быть раскрыта. Они не станут скрывать, каким образом им удалось поймать беглеца. А если скроют? Как доказать свою невиновность?.. Он заметил, что мужчина усмехается. — Затаскают по судам, это точно, — проговорил он. — Точно, как аминь в молитве… — Монах встал. Он услышал, что женщина снова разрыдалась. Задел вешалку, добрел до двери. Толкнул, она поддалась. Спустился по лестнице, держась за перила. Глубоко вздохнул. Мелкие капли падали ему на лицо. Ему показалось, что наверху кто-то открывает окно. Послышался резкий свист на соседней улочке. Потом чьи-то быстрые шаги. Вскоре они затихли. Он был на улице один. Снова споткнулся о камни. Монастырский привратник спросил, не болен ли он. Монах даже не заметил, кто там дежурит, не узнал голоса. Прошел мимо привратника и, шатаясь, поднялся наверх. Из глубины коридора, где расползался желтый свет из часовни, долетало приглушенное пение. Начиналась вечерняя служба. Он открыл дверь в келью. Его обдал нагретый, сухой воздух. Из неплотно закрытой дверцы печи на железный лист падали красные угольки. Он приоткрыл окно. Упал на колени и стал молиться. Ему было знакомо это ощущение уничтожающего хаоса, отчаянный бег мысли, когда все, что вспоминаешь, пропадает в темных домыслах, а предстоящие события — скорее предчувствия, нежели полная их ясность — сменяются картинами только что увиденного. И слова, которые шепчешь, лишаются всякого смысла. Молитва не приносит успокоения. Непроницаемый мрак скрывает тех, кого, теряя и вновь обретая надежду, призываешь на помощь. Так представлял он себе не раз смерть людей, умирающих без Бога. Однако он молился, веря, что беспокойство со временем исчезнет. Высокое, пустое небо. И Бог, отвративший лик свой от слуги своего. Где находится, — думал он, шевеля запекшимися губами, — источник этого парализующего страха? Ответ приходил тут же. Прямо из повторяемой молитвы. Нужно его искать, — продолжал он возбужденно размышлять, — в собственной слабости. Он не должен был соглашаться доставить письмо. Не мог, если позвали, не прийти к беглецу, это правда. Но помогать этому человеку нужно было, безусловно, иначе, не следовало восстанавливать его связь с соучастниками недавнего преступления. Говорил ли он ему о грехе? Может, он появился на пути грешника для того, чтобы объяснить ему меру его вины? Почему же он не сделал этого, а согласился выполнить поручение, имеющее так мало общего с истинным его призванием? Разве не должен он говорить прежде всего о том, что убийство — смертный грех и страшная бездна вечных мук открывается перед грешником, забывшим о покаянии? Должен ли он был спасать его прежнюю жизнь, за которой стали охотиться стражи земного закона, или обязан был открыть преступнику глаза на жизнь вечную? Почему он не выполнил своего предназначения? Что ему помешало? Ответа не было. Вновь и вновь вспоминались глаза человека, рассматривающего его в упор. Что он тогда читал в них? Страх перед предательством или удивительную уверенность в себе, которую монах иногда замечал в глазах богохульников. Может, это одно и то же? Теперь он повторял себе: ошибка не в этом. Он хотел говорить ему о Боге, но подумал — их встреча не последняя. Почему он был так спокоен? Сатана внушил ему: представится еще не один случай поговорить о вере. Быть может, он надеялся, что наступит более удобный момент. Человек думает прежде всего о непосредственной опасности, верит, что ее удастся избежать. Остальное отодвигается на дальний план. Таково сознание пойманных беглецов и скрывающихся преступников. Но разве они могут избежать божьего суда? И те, кто слабо верит в существование Его, и кто живет в убеждении: самый суровый приговор вынесет человеческое правосудие, несовершенство которого падет, вероятно, на чашу весов какого-то небесного трибунала. И тогда их вина окажется не столь уж велика. Однако ему-то самому не угрожала никакая опасность. По подсказке Сатаны он выбрал промедление. Он надеялся, что найдет убийцу, принеся ожидаемое письмо, и что пустячный листочек бумаги — в руках полиции бумага эта, понятно, имеет другое значение — вызовет у беглеца доверие, без которого разговор было бы вести труднее. Монах боялся. И вот случилось, что должно было случиться. Сатана разоблачил его. Монах очнулся на рассвете. Печь прогорела. В келье было очень холодно. За окном — серое небо, колокол призывал на утреннюю молитву.

Ждать междугородную пришлось недолго. Телефонистки знали его хорошо. Он любил с ними шутить. Часто спрашивал о здоровье. Сам игриво жаловался на свою заброшенность. Если и они будут о нем забывать, он даже не услышит голосов друзей. А ему только это и осталось. Он взял трубку. Секретарша на другом конце провода — он не знал прямого телефона — сурово спросила, кто будет разговаривать с шефом. Он представился, и ее тон тут же изменился. Она объяснила: не может соединять, пока не выяснит, кто у телефона, шеф сердится, если она ему не сообщает, кто звонит. Слушая ее объяснения, он подумал: очевидно, его еще не забыли. Немного подождал. Представил себе шефа. Просторный кабинет с дорогим ковром. Стильная мебель. Четыре высоких окна, из них виден сквер с памятником. Он бывал в этом кабинете. Шеф всегда жаловался, что завален работой. Низенький, щуплый. С рыжей щетиной. Похож на испуганную крысу. Быстрые маленькие глазки. Сотрудникам Крысы — кажется, именно так они его прозвали — жилось нелегко. Крыса говорил: всюду, даже здесь, в его учреждении, люди разучились работать. — Отчего это происходит, черт возьми? — спрашивал он, разводя руками. — Нет вдохновения, а? — Он улыбался, щурясь. — А может, деньги не имеют для них уже никакой ценности? А если это так, то чего же ждать, мой дорогой?.. — Наконец его соединили, он услышал голос Крысы. Тот спросил, как дела. Вероятно, прекрасная погода. Сам хотел бы наконец-то хорошенько отдохнуть. Три недели на юге были отвратительны. На каком-то острове, в отеле, в разгар сезона. В общем-то там было бы и неплохо, если бы на каждом шагу не попадались одни и те же физиономии. И разговоры всегда одни и те же. На пляже, на террасе, в кафе. Никакой это не отдых. Вообще-то там неплохо обделывать делишки. Но ему-то нечего было обделывать. Делишки обделывали те, у кого должность пониже. Такая поездка — настоящий кошмар. — Хотелось бы, — болтал он, не давая себя прервать, — отдохнуть где-нибудь в укромном уголке. В горах. Даже там, где теперь строят плотину. В доме старого друга… — Крыса хохотнул. — Не бойся! Я не приеду. У меня столько работы, что времени нет хорошенько выспаться в собственном доме. А ты? И не ведаешь, наверное, что здесь все кипит… — продолжал он. — Мне приходится всегда держать ухо востро. Все видеть и все слышать. Это еще полбеды. Надо вдобавок предвидеть, что будет завтра. Тяжелая работа. Что ты обо всем этом думаешь? — спросил он. — Сидишь в своей дыре и голову себе ничем не забиваешь. — Ничего я не думаю… — ответил он Крысе. — Я полагаю, что ты на своем месте… — Что такое? — забеспокоился тот. — Ты всегда был на своем месте, — ответил писатель. — Всегда держал ухо востро. Никто не может тебя ни в чем упрекнуть… Только теперь ты больше видишь и, вероятно, больше слышишь… — Крыса рассмеялся. — Не валяй дурака! — фыркнул он. — Знаешь ли ты, что погубило французскую политическую полицию сто лет назад?.. — Знаю… — ответил писатель. — Избыток информации… — Молчание. Он ждал и смотрел в окно. Туман становился неприятно серым. Лишь на горизонте и вершинах гор он оставался безукоризненно белым. Скоро, думал он, выпадет снег. Ненадолго. Наступят еще теплые дни, и осень обязательно вернется во всей красе. — Почему ты молчишь? — раздался голос в трубке. — У тебя ко мне какое-нибудь дело… — Да… Ты всегда угадываешь. — Снова дела твоих крестьян? — вздохнул Крыса. — Нет… На этот раз неприятности у девушки, которая мне тут надоедает… — Переспал с ней? — заинтересовался Крыса. — Заботишься о детском приданом… — снова засмеялся он. Пусть посмеется. Писатель подождал. — Ну, допустим… Но теперь я должен ее отблагодарить… — Отстань! — рявкнул тот на другом конце провода. — Вон куда зашло! А мне вот некого отблагодарить за такие удовольствия. Но я всегда остаюсь твоим другом. А в чем, собственно, дело?.. — Писатель рассказал о студенте. О следствии, которое как-то вяло продвигается. О том, как трудно найти виновных, хотя они хорошо известны… Крыса терпеливо слушал. — Ты рассчитываешь, — отозвался он наконец, — на мою помощь? Но это не моя фирма… — Перестань разыгрывать дурака! — пробурчал писатель. — Ты улаживаешь дела и потруднее… — Ты всегда переоценивал мои возможности… — защищался Крыса. — Да и время сейчас не то, чтобы вмешиваться в подобные дела. Тебе-то ничего не грозит. Ты свободный человек и никогда не мечтал о служебной карьере. И вообще ничего не знаешь о совести современного чиновника… — Оставь в покое совесть… — прервал он причитания. — Вытащи парня. Я обещал. Не могу же я выглядеть дураком… — Ну еще бы! — простонал собеседник. — А почему, черт побери, за мой счет? Может, стоит избегать молодых женщин. Как ты считаешь?.. — Я об этом не думал… — ответил писатель. — Ну так как? Поможешь?.. — Крыса молчал. Было слышно, как он чиркает спичкой. Вероятно, достал сигареты. — Почему ты думаешь, — послышался снова его голос, — что я не в курсе этого? Ничем, к сожалению, не могу помочь. И не хочу этим заниматься. Дело деликатное. Конечно, речь идет не о том, чтобы вытащить одного сопляка. Понимаешь?.. — Нет! Не понимаю… — Жаль… — вздохнул Крыса. — Слишком долго объяснять. Это, как бы тебе сказать, лишь ниточка в очень искусном узоре. Нельзя его распарывать… — К чему он клонит? — Понимаешь, что я хочу сказать? — допытывался Крыса. — Узор-то не моих рук дело, но я обязан следить, чтобы где-нибудь не распоролось… — Ах, вот как! — буркнул писатель. — Приятно было с тобой поговорить. Я слышал, ты по-прежнему много пьешь? Следи, дорогой, за здоровьем. — Крыса начал раздражаться. — Меня ждут, извини. Мне некогда. Ничего, к сожалению, не могу обещать. — Писатель положил трубку. Раздумывал, кому бы позвонить еще. Любой, безусловно, отправит его к Крысе. Что он ответит девушке? Теперь ясно, что дело серьезное и речь идет не просто о паре синяков. А о чем? Может, она не сказала всей правды? И ее документы тоже всей правды не содержат. Можно ли сделать что-нибудь? А собственно, зачем? Если дело, допустим, дойдет до суда, пусть найдут хорошего адвоката. Кое-кто ждет такого случая, как стервятник падали… Он встал. Взглянул на телефон. Потом поднялся на второй этаж. В кабинет. Принялся за работу… Эсер, на судебное разбирательство которого в Тулу неожиданно прибыл Толстой, обязательно должен быть на станции, хотя, естественно, нет никакого свидетельства, подтверждающего этот факт. Все присутствующие в Астапове так или иначе удостоверили свое пребывание. Если же он туда явился, то у него был подложный паспорт. Афанасьев останется в судебных актах, тюремных картотеках, пока кто-то спустя годы не выпишет подлинного свидетельства о его смерти. Он мог, следовательно, убежать из тюрьмы еще до пересмотра дела или тут же после оглашения вступившего в законную силу приговора, впрочем, неважно. Сейчас он гуляет по перрону, прислушиваясь к разговору двух кинематографистов из Парижа и сопровождающего их русского. Французы год живут в России. Ведут здесь дела. Устанавливают контакты с русскими предпринимателями, поверившими в будущее кинематографа. Увековечивают интересные русские события. Рядом щуплый брюнет в пенсне. Русский, желающий научиться искусству снимать фильмы. Они только что приехали. Выслушали уже сообщение о состоянии умирающего. Съели нечто мерзкое в станционном ресторане. Брюнет, обращаясь к французу, говорит, что дважды бывал в Париже. Слушатель снисходительно усмехается. Почему-то всплывают в памяти фрески папского дворца в Авиньоне. Может, он вспомнил их, когда брюнет объяснял недавно какие-то замысловатые детали церковной живописи? — О да! Я был в Париже два раза, мсье Шарпантье, — вставляет брюнет. — И дважды в этом городе стал жертвой измены… — Француз кивает. Он размышляет о различии. Старые фрески папского дворца наполнены радостью. Хотя бы фрески Матео Джованетти, представляющие ловлю рыбы в водоеме с прозрачной водой. В нем плавают рыбы, а светло-зеленые деревья склоняются к воде. Нет! — его неожиданно охватывает волнение. Такой спокойной красоты не увидишь в суровой живописи здешних древних храмов. Конечно, их суровость преднамеренна, она выражает определенную позицию по отношению к миру, даже некую внутреннюю правду, которая ни в коей мере не сочетается с примитивностью. Может, та чувственная живопись, отражающая красоту мира, не раскрывает столь глубоких истин о человеке, как здешние иконы, — он склонен согласиться с подобным мнением, — но, безусловно, представляет собой источник радости, не отравленный смертным грехом. — Какие измены? Очень серьезные? — спрашивает он брюнета. — Будьте уж откровенны до конца… — Второй француз в длинной, до пят, шубе идет рядом, погруженный в свои мысли. Брюнет вздыхает, поправляет пенсне. — Серьезные, — подтверждает он с сожалением. — К тому же в первой, — он щурится и приглядывается к собеседнику, словно ищет понимания, — я был не виноват, а такая измена ранит особенно глубоко. На всю жизнь… — Француз недоверчиво улыбается. — Петр Петрович, — он говорит по-русски смешно, нескладно, — вы слишком экзальтированны. В конце концов, это мы придаем фактам вес, от нас зависит их значимость. Я не могу это точнее выразить. Тот, кто там умирает, — он оглядывается в сторону домика, — мог бы, пожалуй, выразить это лучше всех. Речь идет о женщинах?.. — О женщинах!.. — восклицает брюнет. — С тех пор я не выношу Парижа… — Француз в шубе вдруг прыснул. — Мсье Шарпантье, — с хохотом говорит он, — большой любитель женщин, Петр Петрович. Душа аристократическая. Правда, его род в летописях не упомянут… — Вы уверены? — спрашивает его товарищ. — А может, и упомянут? Наше генеалогическое древо, как вам отлично известно, разветвляется на множество линий… — Может быть, может быть, — соглашается второй. — Извините. Я не буду больше мешать вашей беседе. Не вернуться ли нам в зал ожидания?.. — Брюнет недовольно морщится. Он заметил там московских знакомых и не спешит к ним… — А вторая измена? — спрашивает, помолчав, француз. Его, видно, заинтересовал разговор. — Неужели на этот раз вы провинились? — Брюнет поднимает воротник пальто. — Так выглядело со стороны, — отвечает он. — И поэтому ко второй измене я равнодушен. Обида, которую мы сами спровоцировали, не столь болезненна. А неожиданную обиду забыть не удается… — Петр Петрович, вы придаете слишком большое значение таким встречам. Я догадываюсь, что это были случайные встречи. Вам не легче от мысли, что женщина, изменившая вам, теперь, возможно, счастливее, нежели тогда, когда была с вами?.. — Мне все равно, — отвечает брюнет. — Это уже другая боль, мсье Шарпантье… — Внезапно ему приходит в голову, что у этого человека, вероятно, другая фамилия. Может, он просто чувствует себя спокойнее с подложным паспортом в кармане? — Я в этом не разбираюсь, — смеется француз. — Ваши боли просто неисчислимы. Не сердитесь! — Он осторожно касается локтя вдруг замолчавшего брюнета. — Вы тоже часто выглядите так, словно у вас болят зубы… — Брюнет оборачивается. Недалеко от них идет молодой мужчина с бледным, изможденным лицом. Словно вчера вышел из тюрьмы… — думает брюнет. Не прислушивается ли этот незнакомец к их разговору? Неужели шпик?.. — Молодой человек замечает его вопросительный взгляд. Улыбается, но брюнету улыбка кажется фальшивой. — Он сказал правду, — шепчет мужчина. — Чистую правду, Петр Петрович. Как же неисчислимы наши страдания… — Брюнет пожимает плечами. Мужчина приподнимает фуражку, наклоняет голову с коротко подстриженными волосами и удаляется быстрыми шагами. — Знакомый? — спрашивает француз, закуривая. Человек в шубе незаметно показывает на вагон, стоящий на запасном пути. Из него в этот момент выходит священнослужитель в наброшенном на плечи пальто. Духовное лицо ниже саном уже стоит на насыпи и помогает ему спуститься с высоких ступенек. — Видно, там что-то случилось, господа, — говорит француз. — Может, вы наконец закончите свой несчастный диалог об изменах. Куда они идут?.. — Младший священнослужитель раскрыл зонт и поднял его над своим спутником. — Вернемся, — торопит второй француз. — Я здорово промерз, Петр Петрович. А завтра мы должны снимать… — Вряд ли вам это удастся, — отвечает брюнет… — А для чего вы здесь? С нами? — француз раздраженно фыркает. — Вы должны все организовать. Я хочу снять их. Посланники униженной церкви перед дверью, за которой притаилась смерть… — Прекрасно сказано… — бормочет брюнет. — Много таких униженных можно здесь встретить… — У доктора Маковицкого хороших новостей нет. Больной по-прежнему не приходит в сознание… Еще один эпизод из сцены в Астапове. События никак не подчиняются законам театра. Он представляет себе много образов. Ищет между ними связи. А значит, то, что могло связывать героев произведений Толстого с реальными лицами. Он же пытается ввести еще и такие образы, родословная которых неизвестна. Наступит время, — размышлял он, читая прежние фрагменты, где появлялся монах из задуманного, но так и не написанного Толстым рассказа, — ввести их всех в драму. Судью, выносившего приговор по первому делу Афанасьева. Он мог появиться на станции случайно, хотя такие случайности происходят по воле божьей. Смерть Толстого, вероятно, ничего не изменит в его дальнейшей жизни. Он спокойно дождется пенсии в грядущие бурные времена. Надо также уделить больше места представителю властей из Петербурга. Ему казалось, что именно вокруг этого человека следует выстраивать сценическое действие. Не все, естественно, поддавалось их режиссуре, но, безусловно, власть добиралась и сюда. Смерть не могла перед ней отступить, это правда. Однако важен был окружавший ее церемониал. Ведь жизнь на станции Астапово продолжалась. Следовало бы ввести и вызванного с узловой станции телеграфиста. Это мог быть кто-то связанный с сетью заговорщиков на железной дороге. Записана и эта сюжетная линия. После работы не хотелось убирать нужные книги. Он выдвинул ящик стола, достал толстую папку, аккуратно перевязанную голубой тесьмой. Наброски к пьесе о Слепом. Много лет назад он намеревался ее написать. Теперь перелистывал эти странички с неохотой, с какой обычно обращаются к старым незаконченным произведениям. Думал когда-то, что вещь эту завершит лишь после смерти Слепого. События, о которых он собирался рассказать, происходили сначала в период, когда Слепой неплохо справлялся со своим недугом. Потом писатель хотел показать драматические обстоятельства, приведшие к болезни Слепого, и, наконец, последний акт должен был разворачиваться — так он задумывал — уже после того, как Слепому вернули зрение и он увидел вдруг свою прошедшую жизнь в ярком — для кого-нибудь другого, быть может, ослепляющем — свете. Писатель сознавал: пока Слепой жив, эту пьесу не поставят. Вспомнилась их последняя встреча. Холодное мрачное утро, больничный коридор и коляска, в которой везли Слепого с черной повязкой на глазах. И его сердитый голос. Писатель сказал ему тогда, что не надо злиться, врач сейчас придет. Слепой узнал его, резко повернул голову. Видно, его удивил тон. — Я тоже жду… — добавил писатель. — И, конечно, пропущу, раз тебе предстоит такое важное обследование. Ты плохо выглядишь… — Он не мог отвести глаз от его сжатых губ. Времени для разговора не было. А поговорить очень хотелось. Обязательно сказать, что никогда его не боялся. Даже когда Слепой действительно становился опасен. Писатель уже знал его ответ. — Потому что ты шут! И больше ничего. Было время, помни, когда несколько моих слов могли тебя уничтожить. Хоть это ты понимаешь? Нет! Не физически. Я говорю о гражданской смерти. Она страшнее, с моей точки зрения… — Последние слова в устах человека, который в конце концов ослеп, звучали на самом деле театрально, но ведь жизнь обычно создает ситуации посложнее вымышленных коллизий и диалогов. Об этом он знал прекрасно. — Ты тоже был шутом! — можно было бы ответить Слепому, прежде чем в темную комнату вошел дежурный окулист. — И я не боюсь тебе об этом говорить, хотя, кажется, ты считал меня трусом. Подумай-ка теперь о своем шутовстве. У моей публики были по крайней мере носовые платки, когда она шла в театр. У твоей не было времени о них подумать… — Слепой — он так себе это представлял — помолчал. Потом наклонился в его сторону. — Ты прав! — мрачно согласился он. — Я был шутом. Я доверял таким, как ты, вокруг меня лучших-то не было. Это совсем другой род шутовства, можешь мне поверить… — Скорее всего, Слепой думал о своей легенде. Когда санитары покатили коляску к двери, где ждал врач, внимательно присматривающийся к нему, он мог бы еще обернуться и сказать громко, чтобы его услышали находящиеся в коридоре. — И я уверяю тебя, — писатель как наяву слышал его гневный голос, — я сам эту легенду напишу. Даже если здешние окулисты не вернут мне зрения. Помни, я смогу диктовать… — Писатель отложил рукопись. Засмеялся. Услышал возню на первом этаже. Вспомнил, что должен заплатить женщине, которая у него убирает в доме. Приготовленные деньги лежали на столике, но она, конечно, не взяла их. Он вышел из кабинета и остановился на ступеньках. Склонившись над пылесосом, женщина не услышала его шагов. Он вытащил шнур из розетки. Женщина повернула голову. Он спросил, кто умер в деревне. Мать органиста, ответила она. Несколько месяцев в больнице пролежала. Раньше жила у дочери, а последние годы — у сына. Здесь, видно, о ней больше заботились. Хоронить будут послезавтра, уже на новом кладбище. Никого больше не станут хоронить на старом, его затопят. — Старое кладбище, — пробурчал он, — было уж слишком тесным… — Она промолчала. Принялась за работу. Потом неожиданно, не отрывая глаз от ковра, сообщила: назначен день суда над сыном кузнеца. Кузнец ездил в город, разговаривал с адвокатом. Кажется, уже есть заключение из больницы, где парень находился на обследовании. — Ну и что? — спросил он, злясь, что придется ехать — его предупредили, что он должен явиться в суд, его показания могут иметь большое значение. — Сумасшедшим его не сделали? — Женщина пожала плечами. — Ну, на это тоже, — сказала она, — нужны большие деньги… — Он посмотрел в зеркало. Увидел свое удивленное лицо. Рассмеялся. — Сколько, — поинтересовался он, — стоит такое удовольствие, по вашему мнению?.. — Много, — ответила она, — кузнецу, конечно, не осилить… — Он подумал: надо об этом сообщить врачу, когда тот наконец его навестит. От женщины он узнал, что врач здоров, но все ездит на своей машине и его редко можно застать дома. Входя в кухню — хотелось кофе, болела голова, — он попросил ее взять на столике деньги. Он пил кофе, сидя за кухонным столом. День был пасмурным, но порой ненадолго пробивалось солнце. Утром, встав проверить печь, он увидел на ветвях иней. Первые слабые заморозки. В полдень бледное серебро на голых ветвях и на газоне исчезло от легкого прикосновения солнца. Он чувствовал, как проходит боль в висках. Итак, можно вернуться наверх к прерванной работе. За последние дни он сделал больше, чем намеревался. Порой ему казалось, что он приближается к моменту, когда увидит наконец контуры целого, а из огромного числа ранее придуманных ситуаций удастся выбрать самые необходимые сцены, в которых будет передан первоначальный замысел драмы, а также ее главная идея. Он с тревогой понимал, что смысл его работы — раскрыть перед зрителем вечную актуальность вопросов, которые мог задавать себе умирающий Толстой на станции Астапово. Ранее он бунтовал против подобных предположений, считая, что такие мысли принадлежат минувшему. Настоящая ценность, которую история, безусловно, не сотрет, — сила художественного таланта. Именно талант позволяет создать образ мира, уходящего в прошлое. Многие современные проблемы, конечно, берут там свое начало. Но гибель того мира констатировали сотни раз. Неужели подобные чувства испытывали и люди, собравшиеся на станции Астапово, мысленно обращаясь к собственному прошлому? Если так, то какая, собственно, правда из этой констатации вытекает? Вера в существующий моральный канон, времени не подвластный? Все восставало против такого откровения. Он представил себе, как бывший корнет Афанасьев — присутствие его на станции Астапово никогда не будет доказано, но его дальнейшую судьбу, возможно, удалось бы проследить в уцелевших от огня архивах — в военной форме смотрит на расстрел своих бывших преследователей. Он станет выразителем вечного права преследуемых на бунт. А может, ему придутся по вкусу такие картины и спустя какое-то время он ответит перед другим трибуналом за свою ярую революционность? В Астапове, размышлял писатель, не только Афанасьев мог быть убежден, что смерть старца означает и конец эпохи. Если так, он, вероятно, с умилением думал об утопиях, которым умирающий пытался остаться верным до последнего дыхания. Было это сочувствие, а не идейное родство… Писатель допил кофе. Собрался вымыть чашку. — Ведь это я могла сделать… — услышал он за спиной. Пора убирать на кухне. Ему надо подняться к себе. — Вы ошиблись, — заявила вдруг женщина и положила конверт. — Денег слишком много… — Она явно рассердилась, словно он хотел ее обидеть. — Все в порядке, — улыбнулся он. — Ведь вы знаете, я всегда ошибаюсь… — Она еще раз старательно пересчитала купюры. Одну отложила. Женщину раздражала его невнимательность. — Господи, — вздохнула она. — Я не желал вас обмануть… — Вы обманули себя… — возразила она обиженно. Он решил уйти в кабинет. Она сердита, и лучше не продолжать разговор. В дверях он спросил, известно ли ей, где девушка, которая на прошлой неделе заходила к нему. Объяснил, что должен отдать ей важные бумаги, а она не объявляется. — Не знаю, она уехала, но, кажется, должна вернуться. Она оставила свои вещи… — Ах, так. — Он закрыл дверь. Подумал, оно и к лучшему. Девушка еще появится, а тогда, возможно, подвернется случай сказать ей то, чего не успел. Такая мысль его обрадовала. В кабинете он остановился у окна. Туман стелился между деревьями. Дороги не было видно. По ней должны проезжать тяжелые грузовики с землей. Скоро начнется распутица, и тогда даже мощные самосвалы не смогут выехать с базы. Он подошел к столу. Проверил, остался ли кофе в термосе. Не хотелось спускаться вниз во время работы. Потянулся к наполовину исписанному листу бумаги. Подержал в руке. Как сильно изменился его почерк! Он вспомнил письма старых знакомых, которые хранил в библиотеке и которые все собирался как-нибудь привести в порядок. Почерк их не менялся. Может, самые последние письма были написаны дрожащей рукой. В молодости его хвалили за четкий почерк. Он писал разборчивыми мелкими буквами, напоминающими печатные. Посвящал этому много времени, считая — как знать, может, и правильно, — что почерк отражает не только стремление к эстетичности и уважение к адресату, но и истинную внутреннюю правдивость пишущего. Уверенный почерк, полагал он, безусловно, свидетельствует о решительности. Всегда, например, умел безошибочно определить почерк женщины. А ведь они пишут по-разному. Не любил читать небрежные, некрасивые записи. Презирал в школе тех, кто писал ужасными каракулями. Его работы и тетради можно было посылать на выставку. Он знал, что хороший почерк вызывает расположение у читающего. Потом, со временем, его почерк заметно менялся. Становился менее разборчивым, чего нельзя объяснить ни спешкой, в какой он жил, ни лихорадкой мыслей, что порой охватывала его. Он догадывался — а сейчас был уже абсолютно уверен: почерк отражал изменения, происходившие в нем самом. Письма его по-прежнему читали с удовольствием — ему не раз говорили об этом его адресаты, — но ученическая старательность уступила место осознанной зрелости, выражавшей прежде всего уверенность в себе и гораздо большую решительность. Однажды он заметил, что не может прочитать своих старых записей. Очень захотелось увидеть свои листки, написанные во львовской тюрьме во время войны. К сожалению, найти их не удалось. Когда он уже привык к своему следователю и стало известно, что миновала пора крутых решений, ему позволили работать в камере. Он написал там последний акт драмы, что разыгралась на станции Астапово. Тогда он считал, что вещь удалась. Быть может, с годами изменил бы свое мнение. Однако постоянно сожалел об утрате. Долго вообще не хотел возвращаться к драме, думая, что не напишет ее никогда. Потом старательно пытался восстановить написанное в ту пору. Память не похожа на камень… Он представил себе сцену: монах, ошеломленный известием об аресте убийцы, решает пойти к людям, вручившим недавно ему ответ для преследуемого. Легко объяснить, что идешь к врачу, когда по лицу видно, что всю ночь метался в горячке, не смыкая глаз. Никто в монастыре не обратил на нею внимания. День пасмурный, туманный. Идет снег с дождем. Он забыл взять зонт. Вытирает время от времени мокрое лицо. Носовой платок — хоть выжми. Он кладет его в карман пальто. Видит пролетку, но у него не хватает смелости ее остановить, хотя тогда он не брел бы под дождем. Свидетель ему не нужен. Да и точного адреса он не знает. Снова придется искать дом. Улицы пусты. Монах проверяет, не идет ли за ним кто. Наконец узнает дом, куда два дня назад приходил с известием. Мимо идет женщина в клетчатом платке, наброшенном на плечи. Приветствует его словом божьим. Он отвечает ей и боится, как бы она с ним не заговорила. Торопливо проходит мимо. У двери вспоминает услышанное когда-то мнение — в памяти нет никаких подробностей, но сцена, скорее всего, происходила в гостиной местного купца, — что главная обязанность власти — не только, впрочем, в небольших городках, но и повсюду, где есть ее корни, — выработать у подчиненных глубокое убеждение, что за каждым их шагом следят. Такая задача уже решена, объяснял кто-то, видимо очень хорошо знавший обязанности правительства, но пока не удалось добиться, чтобы подчиненный не думал о слежке со страхом. Ведь не покидающий нас страх — интересно, того, кто говорит, страх не покидает тоже? — склоняет всегда к защите, а следовательно, ко все более искусному обману власти и подрыву ее авторитета. Надо верить, что сей идеальной, если позволительно так сказать, степени самосознания можно все же в будущем достичь. Он спросил, каким образом. Ответ последовал немедленно. — Благодаря более решительной политике репрессий. — Ну уж! — возмутился он, по-прежнему не зная, не насмехается ли его собеседник и не хочет ли только поиздеваться над его возмущением. — Именно такая деятельность влечет за собой рост сопротивления. И создается порочный круг… — Отец, — услышал монах. — Согласимся, что существуют формы репрессий, исключающие и подобную самозащиту. Происходит сие тогда, когда всякая защита становится абсолютно безнадежной. Нас подтачивает болезнь, которую придворные сферы, вероятно руководствуясь вполне понятными опасениями, называют сегодня либерализмом внутренней политики. И эта либеральная политика неизбежно погубит нас. По-прежнему кажется, что перемена нынешнего порядка возможна… — Монах пришел в себя перед дверью в конце темного коридора. Пахло капустой. Внизу, возле лестницы, выставлена лохань с мокрым бельем. Двери в подвал — оттуда доносилась ругань — были открыты. В воздухе стоял пар, пахло мылом. Он постучал. Раз, второй. Ждать пришлось довольно долго. Наконец молодой голос спросил, кто там… Дверь приоткрылась. Изумленные, быстрые взгляды… — Хозяина нет дома… — Монах резко толкнул дверь. Вошел в прихожую. Только теперь разглядел отворявшего. Вероятно, стук поднял его с постели. Он приглаживал волосы. — А жена? — спросил монах. — Уехали оба, отец, да… — в голосе малого слышалась откровенная недоброжелательность. — Когда вернутся?.. — Не ожидая ответа, монах прошел в комнату. Заметил движение за ширмой, заслоняющей кровать. — А вам зачем знать? — Малый глядел так, словно вот-вот ударит. — Мне надо с ними поговорить… — Монах сел на стул. Решил не двигаться с места, пока не узнает чего-нибудь более определенного. Малый стоял напротив. Поправлял незастегнутый ремень. — Зря стараетесь… — пробурчал он. — Они не сказали, когда их ждать. А вы, отец, уж извините, не из полиции?.. — Он наклонился, и глаза монаха оказались на расстоянии вытянутой руки. — Здесь о них еще никто не спрашивал… — добавил он. — Так, может, вас, отец, просто послали разведать. — Да ты что? — Монах встал, чувствуя, как кровь стучит в висках. — Не говори так никогда… — Он с трудом дышал. Малый захохотал. — А что, трудно переодеться? — Малый сел к столу, достал металлическую папиросочницу. — Если я вас обидел, — усмехаясь, продолжал он, — извините. — Я прощаю тебя… — ответил монах. Да что там прощать, святой отец, — пробурчал тот, поднося к губам зажженную спичку. — Я хотел бы знать, если дан монашеский обет, запрещается ли служить в полиции… — Сын мой! — Монах заставил себя сдержаться. — У меня нет ничего общего с полицией… — А мы-то думали, — ответил малый, затягиваясь папиросой, — что вы там служите… — Только теперь монах заметил, что у его собеседника трясутся руки. Он пытался стряхнуть пепел на блюдце. — Ты кто? — спросил монах. — Я хозяину родственником прихожусь, — ответил малый. — А что надо?.. — Я должен был отдать письмо, — объяснил монах. — Но случилось так, что я не смог этого сделать. Не застал человека, которому должен был вручить письмо. Поэтому я хотел письмо вернуть… — Я не знаю, о каком письме вы говорите… — Врал он неумело. Это было заметно по его бегающим, беспокойным глазам. — А что же с адресатом случилось? — Не притворяйся! — рассердился монах. — Сам знаешь, что случилось. Им все стало известно. Поэтому они и уехали. Послушай. — Он подошел поближе. — Я к этому не имел никакого отношения. Когда я пришел, того человека уже не было… — О ком вы говорите? — Малый насупил брови. — Я должен что-то вспомнить? Ничего не помню… — Передай им, — монах сел, боясь как бы голова у него не закружилась, положил руки на скатерть, — что я здесь был. И хотел отдать то, что мне вручили… — Ничего не понимаю. — Малый по-прежнему разыгрывал из себя дурака. Однако монах чувствовал, что тому страшно. Его выдавала настороженность. — Я служу телеграфистом на железной дороге. Я родственник хозяина, а не его исповедник. Они не обязаны мне все говорить. Вы понимаете? — Прекрасно… — пробормотал монах. — Я только прошу тебя передать им мои слова… — Телеграфист молчал. Курил. Потом смял окурок. — Что я вам скажу… — Он наклонился над столом. — Может ли мышь заразить человека бешенством? Один еврей, у него тут по соседству мануфактурная лавка была, съел как-то испеченную женой коврижку — несколько дней она лежала в кладовке, и ее обгрызли мыши. Еврей был скупой, кошек не держал. Его никакой зверь не кусал. Чем эту загадку объяснить? Видимо, он заразился от мыши. Разве я не прав? — Монах встал, направился к двери. Нажал на ручку. Услышал за спиной шепот. В комнате был кто-то еще. Никто его не провожал. Он вышел на лестницу. Положил руку на деревянные перила. В облаке пара увидел две спускающиеся фигуры. Они исчезли за дверью в подвал… Вернувшись в келью, монах лег. Жар не спадал. Он объяснил игумену, что ночью забыл закрыть окно. И добавил, что хотел бы поехать в деревню. — Я устал… — говорил он сухими губами. — Я мог бы там лучше работать… — Но ты прекрасно работаешь здесь, — ответил игумен. — Ты хочешь меня покинуть? У меня так мало усердных людей. Я не справляюсь… — жаловался игумен. — Как вас защищать от мира, если я сам уже давно не понимаю начал, управляющих мирским порядком? До сих пор я заблуждался, веря, что служить Богу можно в безопасном отдалении от мира… — Я тоже так думал, отец игумен… — Ему показалось, что игумен угадывает его беспокойство, а спросить прямо о причинах не хочет… — Ты отвечаешь сам за себя… — кивнул тот. — Я это иначе чувствую. Словно все происходит как положено, но я постоянно ощущаю, что дух слабеет и у нас недостаточно сил противостоять этому. Я тоже хотел бы уехать в деревню. — Игумен встал, взял монаха за руку. — У тебя горячие пальцы… Поступай так, как тебе подсказывает совесть. Силой держать тебя не стану. Я буду за тебя молиться. — У порога игумен обернулся. — А если до утра, — сказал он, — жар не спадет, вызови Петра Семеновича. Он хороший врач… — Хотя монах объяснил свое отсутствие в монастыре посещением врача, игумен, видимо, догадывался, что утром тот у врача не был. — Я так и сделаю, отец игумен… — Игумен кивнул. Подождал, не скажет ли что-нибудь еще больной, но тот молчал. Игумен осторожно закрыл за собой дверь и направился в часовню.

Приближается вечер. Нескончаемый дождь. На столе, покрытом тяжелой праздничной скатертью, горит лампа. Священнослужитель слушает своего иерарха. Тот сидит, удобно развалившись на диване. Закрыл глаза, словно ему мешает слабый свет лампы. Они только что разговаривали с сыном умирающего. Решили остаться здесь до конца. Даже если умирающий не придет в сознание, должны остаться. Не следует, однако, ни в коем случае исключать возможности чуда. Может, он придет в сознание, хотя бы на миг… Как знать, о чем он подумает? Не предстанут ли перед ним картины грядущего?.. Умирающие обычно думают о прошлом — иерарх знал об этом хорошо, он многим закрывал глаза, а среди них бывали не только те, что умирали с надеждой на вечное блаженство. Порой трудно понять, сколь неисповедимы тайны человеческого сердца. Сколько боли оно может вместить в последнюю минуту. Они уже не молили о чуде. — Если боль, — размышлял он, — может подавить ясность разума, — пусть умирающий раб божий не страдает и пусть не дано ему будет испытать, испуская дух, во сто крат горшие страдания души. — Мой дорогой, — говорит старший священнослужитель, не открывая глаз. — Он проповедовал и удивительно верные мысли. Например, думал: все средства воздействия культуры — впрочем, не только они, но и железные дороги, телеграф, телефон, пароходы, пушки, все военное снаряжение, взрывчатые вещества и все, что мы обычно определяем широко понимаемым термином «культура», — могут стать по-настоящему благотворными только в то время, когда хотя бы незначительное большинство людей обретет принципы религиозной морали. Он проповедовал это в последние годы. Чрезвычайно полезными, верно считал он, были бы такие взаимоотношения морали и культуры, которые позволяли бы культуре развиваться одновременно, но все-таки немного отставая от морального прогресса. К сожалению, все обычно происходит иначе. Умирающий прекрасно знал об этом. Когда культура опережает моральный прогресс, опирающийся на религиозное сознание, неизбежно случается несчастье. Правда, он ошибался, полагая, будто несчастье это может быть мимолетным и страдания, которые мы так болезненно переживаем, временны, будто они, короче говоря, результат преобладания культуры над моралью. Поэтому он предполагал, что отставание морали вызывает мучительные общественные страдания. А они — страдания — в свою очередь затормозят культуру и как следствие — затормозят ускорение морального прогресса, устанавливающего гармонию в мире. — Священнослужитель открывает глаза. Видит задумчивое лицо своего собеседника. — Подумай только, — говорит он, — в последние годы граф получал много телеграмм и писем с угрозами. Столь решительно его осуждали… — Может, это пример непостижимой божьей благодати? — Младший поднял голову. Он смотрел на лампу, словно не видя сидящего напротив. — Нет! — отвечает тот. — Не следует даже допускать такой мысли… — Он вспоминает посещение женского института в Москве. Было это довольно давно, но он помнит все подробности, словно прошло лишь несколько дней. Он всегда любил инспектировать учебные заведения. Ходил туда не по обязанности, как другие. Ему хотелось знать о состоянии религиозного сознания молодых людей, вступающих во взрослую жизнь, ведь от них зависит будущее. Он умел — это признавали сопровождавшие его во время инспекций — завязать непринужденный разговор с молодежью. Ему это было приятно. К тому же его не покидало убеждение — такие встречи полезны прежде всего ему самому. Молодые люди — если не все, то большая часть — еще не стали льстецами, не заражены притворством. Поэтому он любил смотреть им в глаза, читать их откровенные, смелые мысли. Надо признать: уровень обучения в заведениях, которые он посещал, был обычно высоким, да и воспитатели там служили незаурядные. Во время той встречи в выпускном классе известного женского института он рассуждал о главных заповедях, особо остановившись на заповеди, проповедующей безусловную защиту жизни. — Ну, так как же, барышни, — допытывался он, — мы говорим: не убий. А ведь убиваем во время войны. Или защищая собственную жизнь, когда она в опасности. Приговариваем к смерти опасных для общества преступников. Соглашаемся на такое наказание вопреки библейским заповедям?.. — Наступило долгое и напряженное молчание. Он показал на воспитанницу, сидящую ближе всех. Попросил ее объяснить это противоречие. — Следует признать, — говорила она, запинаясь и опуская глаза, — что существуют оправдываемые и религией обстоятельства, когда один человек должен убить другого… — Не берем ли мы тогда греха на душу? — настаивал он. — Нет… — отвечала девушка. — Не берем греха… — Он сказал, что она может сесть, и вызвал следующую. — У нас нет другого выхода, владыка… — ответила она тихим голосом. — Ведь не грех приговаривать к смерти убийцу, который мог бы, если бы ему даровать жизнь, убивать по-прежнему. Это необходимая защита, а для самого убийцы возможность искупить вину за содеянное. Ни судья, ни прокурор, ни палач не несут ответственности за приговор. Нельзя ни в коем случае обременять их совесть… — Он хотел спросить у бледной воспитанницы, смотревшей печальными глазами, на самом ли деле так происходит в каждом случае. Ну а если — вертелся у него на языке вопрос — в суде совершили ошибку? Приговорили к смерти невиновного? А правда раскрылась только после исполнения приговора. Ему было интересно, что она скажет. Однако он не успел задать вопроса — с последней парты вдруг поднялась рослая худощавая девушка с черными, высоко заколотыми волосами. — Мы совершаем смертный грех всякий раз, убивая ближнего. И на войне, и вынося смертный приговор. Всякий раз! — повторила она. — Без исключений. Не найдет для себя оправдания перед судом божьим тот, кто убивает другого, — ни судья, ни прокурор, ни самый несчастный из них — слепой исполнитель приговоров. Мы грешим по человеческим законам против библейских заповедей… — Как же так? — удивился он. — А когда сражаемся, защищая родину? Что, по-твоему, и убивая врага, мы совершаем смертный грех? — Совершаем, — ответила она решительно. — В любом случае… — Он вступил с ней в долгую беседу. Увидел вокруг себя удивленные глаза учениц и сопровождавших его наставников. Хотелось знать, откуда у нее такая уверенность. Она сказала, что правда эта заключена прежде всего в самом Священном писании, которое мы ложно толкуем ради своего удобства. Упомянула и о выступлениях графа Толстого против смертной казни… Позднее он познакомился с его сочинениями. А тогда кивал, слушая девушку. В глубине души восхищался ее горячей верой. Огорчала мысль, что вскоре вера ее ослабеет, а жизнь принесет убедительные аргументы в пользу этой фатальной необходимости. В душе признавал: раз существует такая сильная вера, можно не сомневаться в ниспосланной свыше морали. Однако сам растерялся. Хотелось встать со своего места, подойти к девушке, прижать к груди ее голову. Но он молчал. Она, конечно, ждала ответа, подтверждения, что раскрыла перед ближними истину. Видимо, не могла понять, почему он молчит. А может, догадывалась, почему? Наконец он встал. — Благодарю Господа Бога, — произнес он, не глядя в ее сторону, — что смог сегодня с вами встретиться и что нам удалось так откровенно поговорить. Вот видите, как много у нас вопросов и как широка стезя, по которой день за днем мы приближаемся к Создателю, и сколь опасные ловушки поджидают нас на этой стезе. Однако разве мы совершенно бессильны перед ожидающими нас препятствиями? И разве нет для нас никакого спасения? Что я могу вам сейчас сказать? Ищите всегда помощи в молитве. Благословляю вас… — Перекрестил склоненные головы, но до последней минуты не смотрел в ту сторону, где сидела черноволосая девушка. Вышел в коридор и с облегчением вздохнул… — Всякое бывает!.. — проговорил он после долгого молчания. — Нельзя допускать подобной мысли… — Хотел сказать, что глубоко религиозная девушка, которую он увидел в московском институте, но имени которой не узнал, оказалась ближе к истине, чем он, изучающий годами источники этой истины, ближе к ее открытию, возможно, и умирающий старец, а его так мечтали помирить с обиженной церковью. Однако подумал, что его собеседник размышляет уже о чем-то другом. Не пойти ли в свое купе и не попытаться ли заснуть? Он чувствовал, что сразу не заснет и будет только мучиться. Поэтому он выбрал молчаливое присутствие спутника, сидящего, опустив голову, у окна, закрытого занавеской, чтобы прогуливающиеся по перрону не заглядывали в вагон. Младший тем временем думал о деле одного монаха, которое ему поручили перед отъездом в Астапово. Дело было неясное, зловещее. Монах оказался сумасшедшим, в приступе безумия он убил человека. Но обстоятельства преступления, по предварительным сведениям, полученным частично в монастыре, где все произошло, а частично от следствия, вызывали беспокойство. То, что сам он мог сделать, как только получил невероятную весть — вот, подумал он, слова, достойные газетной хроники, — было попыткой предотвратить сенсацию, дабы не взволновать общественное мнение. Этого требовало не только благо следствия — впрочем, за следствие он мог не беспокоиться, — но и благо церкви. Он провел несколько бесед, сделал ряд важных телефонных звонков, желая пресечь ненужные слухи, и наконец решил сам заняться основательным изучением дела. Преступника содержали в тюремной больнице, его обследовали психиатры. Результатов исследования надо было подождать. Если бы не решение послать его в Астапово, где умирает граф Толстой, он был бы, наверное, в том монастыре и его ждала бы миссия во сто крат неприятнее. Хотя этого дела ему все равно не избежать. Когда он ехал сюда и слушал долгие рассказы своего иерарха об обстоятельствах, предшествовавших разрыву Толстого с церковью — чему его собеседник в свое время старался, кажется, помешать, но, видно, не очень успешно, поскольку отлучение все-таки состоялось, — он думал о чем-то, чего не осмелился бы вслух определить и что называл все более широким распространением власти Сатаны на мысли и поступки людей. Где-то в не столь далекой перспективе ему представлялась бездна, куда в немыслимых пароксизмах устремилась история. Он считал, что так историю видят люди, принадлежащие прошедшей эпохе, что границы сатанинского вмешательства раздвигаются вместе с прогрессом всеобщего сознания, что человеческая мысль все ширится и перевес зла — иллюзорен, так как увеличивается одновременно и сумма добра. Растет число опасных болезней, но ведь с ними ведется усиленная борьба. Человек стоит сегодня перед познанием тайны своего разума. Разве само это сознание не может возбудить страх, граничащий с безумием? Действительно ли убийца больной человек? Все, правда, говорило об этом, не было лишь окончательного заключения врачей. Каким будет заключение и можно ли вообще подобным диагнозам доверять? А если человек потерял веру, и именно это толкнуло его на преступление? Вернулась ли к нему вера в тюремной больнице, и поможет ли она ему восстановить душевный покой? Он знал, что чрезмерное религиозное усердие, если человек поддается желанию удалиться от мира, граничит с безумием и только немногие люди с очень сильной психикой способны вынести отшельничество без вреда для своего душевного здоровья. Он знал и то, что искушение жизни в отшельничестве велико — даже в современном мире, где, казалось бы, аскетизм не заслуживает особого внимания, — что искушение представляет собой попытку убежать от дилеммы, решить которую человек должен впервые в своей истории. Может, слишком большое число вопросов, на которые нужно себе ответить, пробуждает у многих желание уйти от действительности? — Стоит, однако, помнить: даже и там, где люди ищут спокойствия, — кажется, в этом убедился и старый писатель, умирающий в домике начальника станции, — таятся не менее грозные опасности. Собственно, уже нет места, где ничто не помешало бы беседе человека с Богом. И присутствие Бога следует искать, скорее, в нагромождении препятствий, в разноликих конфликтах, в которых кажется заметным вмешательство Сатаны. Неужели и безумие — дело Сатаны? Дурная наследственность, удары судьбы? К чему приведет изучение тайны человеческого разума? Разве только к открытиям, что углубят наше знание химических процессов, происходящих в организме? Чему они подчиняются, и какое место в жизни человека принадлежит его собственной воле? А история? Можно ли искать сходства между потерянностью современного человека и сложностями истории, в которых мы участвуем?.. Он услышал, как хлопнула дверь вагона. Пламя лампы задрожало от порыва ветра. — Это вы! — Старший из священнослужителей очнулся, потер глаза. — Мы ждали вас к чаю. Что нового? — Все без изменений, ваше преподобие… — Сняв длинное пальто и повесив его на вешалку в углу, мужчина сел. — Это уж, кажется, вопрос нескольких часов. Но, говорят, он не мучается… Мне пришлось дать телеграмму, чай я выпил в буфете, где встретил знакомых… — Он достал папиросочницу. Спросил, можно ли закурить. Они кивнули. — Здесь и кинематографисты из Франции, которые устраивают у нас какие-то свои дела… — Я видел их… — сообщил младший священнослужитель. — Натыкаешься на них на каждом шагу. Признаться, глаза их мне не нравятся. — Я не обратил внимания, — произнес чиновник. — Самое смешное, что они называют себя художниками. Мы обсуждали, ясно, не с ними, — присовокупил он с улыбкой, — возможность найти компромиссную формулировку извещения… — Какого? — прервал старший иерарх. — О чем вы говорите?.. — Видите ли, — продолжал чиновник, — врачи не оставляют никакой надежды. Мы должны быть готовы к наихудшему. Трудно будет договориться с семьей. Дело в том, что семье тоже невыгодна вся правда. — Господи помилуй, — вздохнул священнослужитель. — Я по-прежнему ничего не понимаю… — Чиновник погасил папиросу. — Я говорю об извещении, в котором придется сообщить о кончине Льва Николаевича… — Старший иерарх опустил голову. — Неприятно… — произнес чиновник, — но я здесь именно для этого. Семья желает, чтобы не упоминали подробностей его ухода. Это слишком компрометирует, и такое желание надлежит уважать. Приехала супруга Льва Николаевича, однако пока ее не хотят пускать к больному. Он сам не желал, и, с моей точки зрения, правильно делают, выполняя его требование. Быть может, кому-нибудь такое покажется бесчеловечным. Графиня, говорят, сходит с ума от отчаяния, но лучшего выхода действительно нет. Мы, во всяком случае, считаем, что о семейных конфликтах графа сейчас следует умолчать… — Ба! Разве это удастся?.. — вздохнул младший священнослужитель. — Мы знаем, что делать, если сбежавшимся сюда писакам недостанет необходимого такта… Нельзя также допустить, — чиновник замялся, — чтобы стал известен конфликт с властями, в котором, к сожалению, старец запутался. Против нас его друзья, которые тоже выслали сюда своих эмиссаров. А под их влиянием, — добавил он, — остаются некоторые члены семьи. Им хотелось бы из этой смерти устроить своеобразную манифестацию враждебности по отношению к престолу. Допустить этого нельзя. Приходится считаться и с тем, что подобное событие могут обыграть и за границей, где смерть графа Толстого будет сильным потрясением… — К чему вы нам все это рассказываете, Анатолий Германович? — прервал старший священнослужитель. — Мы приехали не для того, чтобы рассуждать о таких вещах… — Знаю, знаю… — поморщился чиновник. — Я понимаю также, что и ваша ситуация не самая благоприятная, уже одно присутствие таких высокопоставленных лиц вызывает здесь понятную сенсацию… — Ну и что же? — спросил старший священнослужитель. — Это действительно не наши заботы!.. — Я думаю иначе… — возразил чиновник. — В Царском Селе придают большое значение возвращению умирающего в лоно церкви. Речь идет не только о престиже… — А о чем? — спросил младший священнослужитель. — О признании права на ошибку… — усмехнулся чиновник. — Быть может, я должен говорить скорее о грехе, но мы пользуемся другим языком. В прессе обычно пишут об ошибках… — продолжал он, — а о грехе мы как-то забываем. Слишком часто, видно, я беседую с нашими журналистами. Поэтому нелегко освободиться от их жаргона. Мне, во всяком случае, известно, что двор горячо молится о таком возвращении, и я сам, поверьте, был бы счастлив, если бы ваша миссия, отец мой, удалась… — Я верю… — прервал его младший. — Хотя вас, Анатолий Германович, интересуют политические последствия. Нам же они безразличны… — Чиновник подумал, что младший иерарх слишком много себе позволяет, но не стал перебивать его. На этот счет у него было свое мнение. Он знал, они ему не все говорят. Во всяком случае, был уверен: политический язык им так же близок, как слова молитвы, которые у них всегда на устах. Это были мудрые и опытные в политике люди. Вероятнее всего, они вынуждены изображать полное равнодушие к миру, в котором им приходится играть столь унизительную роль. — Мы больше видели, — доказывал младший, — какие проблемы ставит перед людьми смерть. Собственно, у нас каждая смерть пробуждает одни и те же мысли, Анатолий Германович… — Однако, если бы здесь умирал, например, начальник станции, — чиновник не мог удержаться от язвительности, его уже злило их показное смирение, — вы не потрудились бы, ваше преподобие, прибыть сюда. Если бы, конечно, у него на совести была такая же тяжкая вина… — Ну что ж! — ответил собеседник без улыбки. — Это правда. Но при нем, несомненно, находился бы местный священник. Прошу простить такое сравнение. А если бы начальник станции совершил поступки, о которых мы сейчас говорим, его давно бы уволили со службы. Разве я не прав?.. — Чиновник покраснел. Собеседник, признаться, остер на язык. — Мы здесь не только по служебной обязанности, — вставил старший. — Умирает наш брат, и мы чувствуем себя его братьями… Неужто сие трудно понять?.. — Он улыбнулся, и чиновник подумал, что за своей улыбкой он даже не старался скрыть снисходительности. Чиновник поднялся. Отодвинул с окна занавеску. Дождь не прекращался. Сквозь дрожащие струи воды, стекавшие по стеклу, он увидел двух молодых людей. Они стояли на перроне под навесом. Оживленно разговаривали. Один из них — телеграфист, которому он недавно диктовал текст депеши в Петербург. Чиновник повернулся и снова посмотрел на священнослужителей. — Мне иногда кажется, — сказал он, — что на этом перроне можно встретиться с персонажами его романов и пьес. Я подумал, что из автомобиля, подъезжавшего сюда после полудня, могла выйти Анна Каренина… — Старший иерарх вздрогнул. — Ее нет в живых… — тихо сказал он. — Граф обрек ее на смерть, после которой суждены вечные муки.

Он достал последний листок. Прочитал конец фрагмента, где пытался написать разговор монаха с игуменом, навестившим его в келье после возвращения из города. Надо будет переделать этот фрагмент и включить его во второй акт. Но стоит ли эти эпизоды, происходящие в разное время и в различных местах, показывать одновременно на сцене — на заднике можно было бы, думал он, разместить реквизит станции Астапово, где в итоге все разыгрывается, — или же придется четко разграничить эпизоды, следующие друг за другом. Вопрос не только сценографии. Сомнения объяснялись более глубокими причинами. Писатель все больше убеждался: он принялся за тему, превосходящую его силы. Он был откровенен и не скрывал своих сомнений в разговорах с людьми, с которыми делился своими планами и которые расспрашивали его иногда, сколько ему осталось сделать. Признавался, что все еще не видит вещь целиком и до сих пор приводит в порядок старые записи. А вот придать им драматургическую завершенность пока не может. Только обрывки ситуаций, диалогов, и с ними справиться он не в силах, какие-то неясные описания событий, очертания людей, которых он хотел показать, захватили его воображение настолько, что невозможно сохранить необходимую дистанцию и именно образы диктуют ему очередность событий, а окончательный план пьесы по-прежнему не вырисовывается. Он, конечно, понимал — и смело признавался, — что происходит так не только из-за несметного количества возникающих проблем, истинные причины, безусловно, кроются в нем самом. Какие? Порой он думал, что связаны они с давно понятой им необходимостью разбить театральные схемы, к которым он за долгое время привык и которые теперь стесняли ход его мыслей. Иногда — особенно если вспоминались реальные события недавнего прошлого, такие, как встреча со Слепым в клинике, незадолго до бурной весны того года, или когда кто-нибудь располагал его к откровенности, например взволнованная девушка, что навестила его несколько дней назад и приставала к нему с просьбой помочь в каком-то чуждом ему деле и даже не пришла еще раз, чтобы убедиться, можно ли рассчитывать на его помощь, — так вот, иногда он подозревал: так происходит потому, что он усомнился в чем-то более существенном, чем театр. Если действительно усомнился, размышлял он, то необходимо сомнение показать. Не для того, чтобы представить на суд публики сцены эффектного самоистязания, к чему склонны люди, часто меняющие личину, а чтобы показать общую и важную для человека правду. Всегда — сколько он себя помнит, с первых шагов сознательной жизни — люди, по разным причинам терявшие веру, возбуждали в нем жгучий интерес, он старался по возможности не упускать их из виду, хотел знать, что с ними происходит, когда святость, хотя бы в масштабе церковного прихода (он не грешил, как видно, смирением, знал, что на него часто опирается глупость), вдруг сменяется подлостью и наоборот (ведь много раз случалось и такое) — мерзавца окружает ореол утраченной святости. Что же сейчас с ним происходило? Глядя на прошлое, которое нельзя забывать, видит ли он тот темный след уверовавшего на кресте разбойника? Не так ли именно теряется вера, что он столько раз зорко высматривал у других? Он защищался, это правда. В перерывах, когда не шла работа, пил, но — убеждал себя — ведь пил он всегда. Может, просто теперешнее пьянство было безнадежнее… Внизу стукнула дверь. Вероятно, он забыл запереть. Кто-то знакомый вошел через террасу. Он отложил рукопись и спустился по лестнице. На полпути догадался, что это врач. Молодой человек — врач был гораздо моложе его — уже сидел в кресле, расставив ноги и откинув голову на спинку. — Выпьешь? — спросил писатель. — Охотно… — Он наполнил рюмки. Поколебался, пить ли самому. Может, вечером еще поработает. Но все же налил и себе. Не спросил, почему врач давно не приходил к нему. — Ты выглядишь так, — произнес писатель, — словно тебе дали хорошую взбучку… — Врач кивнул, не открывая глаз. — Ты скоро увязнешь где-нибудь на своей машине… — продолжал писатель, — или за тобой будут присылать телегу… — Отстань! — Врач выпил. — Машину пришлось оставить в городе… — Он сел напротив. В окно были видны низко ползущие серые тучи. — А как у тебя? — спросил врач. — Плоховато… Работаю. Иногда кажется, будто что-то проясняется и я смогу дальше с успехом продолжать. Потом, однако, это проходит, и снова понимаю, что топчусь на месте… — Врач наклонился. Он вертел пустую рюмку. — А может, ты иссяк? — Может быть… — согласился писатель, решив не отшучиваться. — Но в таком случае я должен бояться. Я знаю таких деятелей, умирающих от страха при одной мысли, что иссякли и больше не выдавят из себя ни единой умной фразы. Это подлинная трагедия, поверь мне. Лучше такого не знать. Подобное случается с актерами, но они обычно впадают в истерию. Играют все хуже, а остатки гордости, воспитанной в них, заставляют их верить, что ошибается, конечно, публика и что настоящие большие роли у них еще впереди. Но меня никогда не охватывает подобный страх. Мне хочется выпить, но, как видишь, я неплохо держусь… — Врач посмотрел на бутылку. — Верно… — согласился он. — Мы, кажется, из нее пили вместе? Хотя я слышал, что ты все же пьешь чаще… — Кто тебе это сказал? — удивился писатель. — Девушка, что тебя тут навестила… — Ах, она, — поморщился он. — Это правда, я паясничал перед ней. Впрочем, она слышала, что я пью. И, пожалуй, ей было даже приятно, когда ее подозрения подтвердились… — Она назвала тебя комедиантом… — прервал его врач. — И лучше бы она вообще не морочила себе голову разговорами с тобой… — Мне тоже это ни к чему… — отрезал писатель. — Она пришла ко мне с важным делом, в решении которого я могу быть ей полезен. Если так, то почему бы не поразвлечься за ее счет? Я не говорил, что иссяк… Не говорил, — подтвердил врач; он щурил бледно-голубые глаза. (Почему, черт возьми, думал писатель, он не носит очков? Правда, он говорил, что близорукостью не страдает и очки ему совсем не нужны, просто в сумерках он хуже видит.) — Это я спрашиваю, не иссяк ли ты… — Послушай… — Писатель наполнил ему рюмку. — Я не смогу на этот вопрос ответить. Возможно, но страха я не чувствую, а это значит — мне есть что сказать и я умею находить выразительные средства. Ты меня понимаешь?.. — Вроде бы. У тебя хватило бы смелости признаться, что ты начинаешь иссякать? — спросил врач, по-прежнему щуря глаза. — По-моему, это дается нелегко, черт побери… — Нелегко, — согласился писатель. — Гораздо труднее, чем задавать подобные вопросы, уж точно… — Писатель привык, что такие, как этот начинающий врач и та назойливая девица, о которой они недавно говорили, любят играть в грубую откровенность. Они научились задавать вопросы. Но боятся отвечать: ответы могут их разоблачить. Игра кончается тут же. Они становятся принципиальными и подозревают подвох. — Ты никогда не задумывался, что раньше писал лучше? — настаивал врач. — Ну и что? — удивился он. — Думал. И не могло быть иначе. Тебе ведь тоже, наверное, приходят в голову подобные мысли… — Ты хорошо понимаешь, что я имею в виду! — прервал врач. — Не потому ли ты так долго не можешь закончить свою работу, что раньше сделал бы ее лучше?.. — Нет… — ответил писатель. — Я и раньше о ней думал, но был уверен, с такой задачей не справлюсь. Не мог я тогда этого сделать, хотя другие вещи делал совсем неплохо… — Я верю тебе… — проговорил врач. — Впрочем, я слышал, будто не каждый испытывает такой страх… Может, тебя, старик, не коснется, а?.. — Ты мне именно этого желаешь?.. — Врач кивнул. Интересно, о чем еще он разговаривал с приезжей девушкой? Может, знает, что с ней случилось? Однако писатель решил не спрашивать. Безусловно, врач сам ему скажет… — Тебе порой не кажется, — спросил врач, — что ты сам находишься на станции, где умирает Толстой?.. — Нет! Как это пришло тебе в голову? — Он не понял, почему врач спрашивает его об этом. Правду говоря, ему не хотелось рассказывать о своей работе. А ведь он не раз собирался признаться, что в последнее время много думал, чем закончить свою пьесу… — Я не смог бы тогда представить себе, что там должно происходить. Кажется, ты не понимаешь меня… — Что слышно в деревне? — Он вспомнил, что кто-то там умер. — Ничего… — ответил врач. — Говорят, будут бороться дальше и есть шансы на успех… — Они уже согласились?.. — Теперь считают, что были не правы, и есть надежда изменить решение… — Дурачье! — буркнул он. — Ничего они не выторгуют… — Надеются на твою помощь. — Ошибаются… — ответил он. — К черту! Пусть оставят меня в покое. Я вообще жалею, что в это впутался… — Во что? — прервал врач. — Приехал сюда, построил дом… — объяснил писатель. — Это была, пожалуй, глупая затея… — Если так, — рассмеялся врач, — я куплю у тебя дом. Неплохая мысль? — Прекрасная… — подтвердил писатель, — я только боюсь, что не справлюсь с переездом… — Жаль! — вздохнул врач. — Я думал, ударим по рукам. Конечно, я выплачивал бы тебе в рассрочку. — Мне кажется, — вставил писатель, — был иной план. Жениться на богатой. Здесь еще есть богатые, можешь мне поверить… — У меня нет шансов… — Врач покачал головой. — Они привыкли ко мне, некоторые даже считают меня неплохим врачом… — Ошибаешься! — прервал писатель. — Они, прохвосты, не верят в хороших врачей. Доверяют лишь тем, кто может резать… — Это правда, — согласился врач. — Но по крайней мере они это скрывают… — Ну и хорошо… — Он знал, что у врача какой-то тайный роман. Но женщина, к которой он питает нежные чувства, живет в городе и не желает переезжать к нему. Писатель подозревал, что это самая серьезная причина мучительных страданий молодого врача, хотя тот никогда ему в этом не признавался. Сколько раз писатель пытался хоть немного развязать ему язык, но врач отвечал, что ему так удобнее. Мол, он еще не готов к семейной жизни. Надо подождать, пока условия его жизни станут лучше. Впрочем, возможно, к тому времени он раздумает жениться. Он спрашивал весьма серьезно, не посоветует ли ему писатель, как поступить. Как-никак человек он опытный, и у него есть, видно, важные причины так жить. Писатель построил себе дом в безлюдном месте и твердо решил, что не позволит ни одной женщине жить у него постоянно. Черт побери, возможно, именно так должна протекать жизнь честного человека… Столь же серьезно писатель советовал врачу не сравнивать их опыт. Отшельничество его обусловлено любовью к искусству, и эта всепоглощающая любовь исключает иные формы эмоциональной жизни. Самопожертвование требует огромной силы воли, и лишь тогда можно жить с чистой совестью, ожидая вознаграждения — славы, денег и авторитета. Жизнь отшельника он выбрал сам. У врача просто задатки старого холостяка, поэтому он, очевидно, никогда не создаст семьи, не построит удобного дома, где семейная жизнь могла бы протекать более или менее спокойно… Врач делал вид, что его это огорчает, соглашался с писателем. Он и вправду не очень-то справлялся со своими трудностями. Ездил часто в город, возвращался оттуда обиженный, очень недовольный собой. Он еще не научился скрывать своего настроения. А в последнее время переживал, видно, какой-то кризис… Сообщил, что получил повестку из суда, в ней указан день судебного заседания, на которое они оба должны явиться. — Бессмысленная трата времени! — проворчал писатель со злостью. — Надеюсь, нас не станут без конца таскать туда… — Не знаю… — ответил врач. — Я уже давал показания. И ведь все вроде выяснено… — Да-да, — согласился писатель. — Ты же не представляешь, к каким уловкам они прибегают… — Врач согласно кивал. — Могут ли его приговорить к смертной казни? У тебя нет желания это обсуждать? — спросил врач. — Почему ты так думаешь? — Писатель подал ему полную рюмку. — Я говорю только: мне не хотелось бы без конца ездить туда. Кому это понравится? Я тоже сказал все и, вероятно, на суде не добавлю ничего нового… — Вспомнилось, когда-то он рассказывал врачу об отношении Толстого и его сторонников к смертной казни — но он забыл, высказывал ли когда-нибудь свое мнение об этом, а главное, не мог припомнить обстоятельств, при которых состоялся такой разговор. — Что ты думаешь о такой каре? — Врач перестал улыбаться… А ведь он, действительно, ожидает, что во время процесса, о котором шла речь, будет вынесен смертный приговор. А может, его интересует вообще отношение к такой мере наказания. — Ну что ж… — начал он осторожно. — Я, конечно, ее противник. По-моему, она не оказывает устрашающего воздействия и слишком похожа на месть, что, как известно, исключает правосудие. Но я понимаю также сторонников подобного наказания. Этот спор, к сожалению, длиться будет еще очень долго… — Почему до сих пор ты не высказался по этому вопросу? — снова спросил врач. — Легко объяснить… — начал писатель. — Пусть выскажутся те, кто может больше меня сказать по этому поводу. Мой дорогой, в этом вопросе надо хорошо разбираться. Признаться, я не разбираюсь. Ты думаешь, что я поступаю неправильно? — Конечно… — согласился врач. — Считаю. Может, все-таки ты относишься к тем людям, долг которых — разбираться в этом? Впрочем, я полагаю, тут вообще не нужны глубокие знания. — А что?.. — прервал писатель. — Ты мог бы наверняка сформулировать лучше меня… — О чем идет речь? — пожал писатель плечами. — Я не думаю, что в данном случае вынесут такой приговор… — Я хочу знать, что ты вообще об этом думаешь… — ответил врач. — Ловко выкручиваешься. — Именно так я и думаю. — Писатель поставил рюмку. Больше пить не хотелось. — Зачем мне выкручиваться? Ты тоже, вероятно, против подобных мер?.. — Нет… — ответил, помолчав, врач. — Они по крайней мере что-то решают. Нам кажется, что человек придумает совершенный закон. Но тогда не было бы никакого прогресса. Может, это и не вполне совпадает с нашей моралью, но до сих пор мы не нашли более верного способа защиты. Ясно я говорю? — Даже слишком… — ответил он. — От чьего имени? Я обычно говорю только от своего имени. Не прислушиваюсь к мнению других. Ты должен, черт побери, поступать так же… — У нас есть преимущество… — возразил врач. — Нас больше. Поэтому такая мера существует… — Но это не значит, что вы правы… — усмехнулся писатель. — Ты знаешь, я действительно не люблю об этом говорить… — Я догадывался… — обрадовался молодой человек. — Не уверен, стоит ли этому завидовать… — Чему? — удивился он. — Если бы я придерживался тех же взглядов, то не мог бы, наверное, читать газеты, боясь сообщений об отклонении ходатайства о помиловании… — Послушай! — Писатель наклонился к нему. Он видел прищуренные блестящие глаза молодого человека. — Ты не прав, подозревая, будто я не желаю что-либо делать. Когда-то я писал об отмене смертной казни Слепому. Ответа не получил. Однако я полагаю, что спор по этому вопросу следует оставить знающим людям. Это не увертка. Необходимо твердо знать, что может в таких вопросах принести успех, а что — вызвать кратковременные эмоции. Здесь нужен здравый смысл. — Спорить больше не хотелось. — Мой дорогой, — успокоил он врача. — Не так все плохо. Рук не отрубаем, глаз не выкалываем… — Ты прав! — поспешно согласился собеседник. — Совсем не плохо… — Света не зажигали, сидели в полумраке, лицо врача нельзя было разглядеть. Безусловно, врач завел этот разговор после беседы с девушкой, хотя, возможно, он решил выяснить его позицию, узнав о повестке в суд. Девушка, ясно, обвиняла его, а врач пытался быть лояльным и оправдывал его. А теперь словно досадовал на себя. Писатель не верил, что врач действительно сторонник смертной казни. Врач никогда не говорил об этом. Поэтому захотелось подбить его на спор. Писатель мог оправдаться тем, что определит, мол, свое отношение к этому вопросу, лишь закончив работу, а сейчас старается ответить себе на вопрос, что именно в утопии старца, умирающего в Астапове, поныне сохраняет моральную ценность, чего, короче говоря, нельзя избежать при решении проблем, которые ставит перед человеком современный мир. Ему казалось, что в 1910 году еще были условия для существования универсальных идей. Гости, приезжавшие в Ясную Поляну из-за границы, находили все же общий язык с хозяином, хотя их разделяли порой опыт и взгляды. Сегодня людям гораздо труднее понять друг друга. Поэтому надо бы доказать: ошибка кроется и в том, что мы не замечаем этого процесса… Несколько дней назад посторонней девушке, желавшей втянуть его в защиту того, кому, видимо, угрожает опасность — он вспомнил тогда, какие опасности ему самому угрожали и в каком одиночестве в такие моменты он оказывался, — он рассказал о беседе с человеком, лично знавшим Толстого и посвятившим жизнь распространению его взглядов. Он признался, что многого ожидал от этого разговора, хотя понимал: собеседник очень стар и годы, прошедшие после смерти учителя, должны были сказаться на его памяти. Девушка удивилась. Разве есть еще последователи Толстого?.. Улица Сент-Репарад. Жаркий день. Синее небо. Разговор о пчелах, которых разводит старый толстовец. О том, что климат юга Франции напоминает Крым, где тот в молодости долго жил. Живость не по возрасту, улыбка, жесты — он отметил в них не только темперамент собеседника, но и позу, желание быть похожим на того, о ком говорили в перерыве между рассказами о пчелах и жалобами на соседей. Седая борода. Рубашка навыпуск. — Меня считают здесь сумасшедшим, друг мой… — разводил он руками. — Каждый сегодня сумасшедший, кто только иначе, чем они, видит свою судьбу. Но ничего. Поговорим о нем. Теперь понимают его книги. Однако не хотят понять его философии. Просто считают, что она относится к прошлому, словно вопросы, которые он себе задавал, сегодня бессмысленны. На самом же деле бремя их лишь возросло. Что нами сегодня руководит? Подумай. Страх перед поисками ответа. А вот он никогда не ощущал подобного страха. Даже страх допустить ошибку не ослаблял его воли. Каждый, считал он, имеет право на ошибки. Более того, даже в проповедовании неверных теорий также кроется глубокий смысл: необходимость борьбы с обнаруженной ошибкой. Толстой не верил, что в будущем мир, который он пытался себе представить, поддастся этому страху и прогресс науки останется в таком разительном противоречии с моралью… Я размышляю, откуда он черпал свое убеждение. А ты, — спросил он, сощурив выцветшие глаза, — думал об этом?.. — Пожалуй, — ответил писатель. — Толстой смотрел в прошлое. То, что происходило вокруг, было страшно, но история вселяла еще больший ужас… — Скорее всего, ты ошибаешься… — возразил старик. Замолчал. Повернул лицо к солнцу. Кожа у него загорела, потрескалась. Руки лежали на коленях. Узловатые, сильные, привыкшие к работе. — Он много думал о прошлом, это правда. А силы черпал в вере в высший смысл, которому разум человека должен подчиниться. Да, это была религия. Иная, конечно, не та, что провозглашала официальная церковь. Собственно, почему мы говорим о церкви? — Он отвернулся от солнца и снова вскинул голубые глаза, которые порой и вправду напоминали глаза ребенка… — Мне временами кажется, что прошлое было лучше, чем то, что нам предлагает современный мир. Я отгоняю такие мысли. Спрашиваю себя, какое это может иметь значение для человека, вступающего сегодня в сознательную жизнь. Искать надо другие критерии. Огорчает, что окружающие не желают меня понять. Я могу разговаривать только с приезжими. Это поклонники, иногда знатоки, а чаще всего искатели сенсаций… А ты кто? — Всего понемножку… — Старик рассмеялся. — По крайней мере хорошо, что ты в этом сознаешься. Если уж ты, друг мой, тоже ищешь сенсации, я тебе кое-что покажу. Пойдем-ка… — Он проворно поднялся и, выпрямившись, повел его узкой тропинкой к дому. В комнате на первом этаже царила приятная прохлада. Полумрак, в котором отдыхали глаза. Они поднялись по лестнице в мансарду. Ставни были открыты, комнатку заливал солнечный свет. Белые стены, аккуратно застеленная постель, большой деревянный сундук. — Посмотри… — он наклонился, открыл сундук и достал несколько конвертов. — Его письма… — Толстовец улыбнулся. — Я до сих пор не разрешал их печатать. Это самая дорогая моя реликвия. Пока пусть здесь лежат. Они ни для кого не будут столь ценны, как для меня… — Он подал писателю конверты. Знакомый почерк. Действительно почерк Толстого. Какой-то момент он колебался, не достать ли письма. Старик не спускал с него глаз. Ждал. Он вернул конверты, не посмотрев писем. — Я знал, что ты так поступишь… — сказал старик. — Некоторые заглядывают в конверты. Кое-кто спрашивает, можно ли посмотреть. — Он сел на кровать. — Интересно, как там теперь… — В Ясной Поляне? — Писатель пожал плечами. — Чисто, хорошо… — Всюду, — добавил старик. — Там тоже не смогли бы меня понять, правда?.. — Писатель не ответил. Ему было смешно, но он понимал, что смех обидел бы старика. — Читают его книги, — сказал он. — Ставят пьесы, снимают фильмы… — Ах! — поморщился старик. — Я не об этом… — Писатель подошел к окну. Возле дома увидел старую женщину. Она шла по тропинке с большой корзиной. Значит, старик жил тут не один… — Такие вот дела, друг мой… — Старик встал с кровати. — Видно, не гожусь я в апостолы… — он хихикнул, — зато пчел я знаю прекрасно… — Он просил писателя остаться у него на несколько дней. Погода стояла прекрасная, какая бывает в эту пору на юге, — с безупречными красками, чистейшим воздухом и изумительными ароматами растений, благоухавших, когда опускалась вечерняя прохлада. К сожалению, надо было возвращаться. Как всякое путешествие, в которое отправляешься после стольких хлопот, и это оказалось короче, чем хотелось. Опять не удалось выполнить всего намеченного. После обеда они сидели перед домом. Старик рассказывал об одном танцовщике, посетившем его много лет назад. В то время было еще много толстовцев. Они встретились после возвращения танцовщика из экзотического путешествия, в котором он был вместе со своей труппой. Танцовщик говорил, как всячески старался обратить в истинную веру своих друзей. И какими мизерными были результаты его усилий. Он выбрал одного молодого человека, сделавшего блестящую карьеру в русском балете. Постоянно разговаривал с ним об учителе и его взглядах. Радовался, когда этот молодой человек заявил, что становится вегетарианцем, и неожиданно для окружающих начал проповедовать необходимость возврата к природе… — Что было потом? — прервал писатель, догадываясь, что будет дальше. — С этим молодым человеком? — спросил старик. — Кажется, он сошел с ума. Перестал танцевать, долго еще жил в уединении, на попечении жены. — Я спрашиваю, — сказал писатель, — о его друге, который посетил вас… — Он больше ко мне не приезжал… — ответил старик. — А перед уходом сказал, что он эпилептик. Вот и все. Лучше складывалось мое письменное знакомство с Арвидом Ярнефельтом. Это финский последователь учителя. Он уже давно умер… — Писатель не понимал, почему старик вспомнил об этой встрече. — Со временем они переставали читать его произведения, удалялись от природы, начинали снова есть мясо и за милую душу эксплуатировать ближних. Когда Толстой был жив, все иначе выглядело. Когда умирает пророк, ведь не всегда все меняется… — Писатель удивился. — Да, для меня, поверь мне, он был пророком. Может, еще не наступило время проповедовать его учение?.. — Писатель молчал. За обедом старик сказал, что охотно проводил бы его вечером на вокзал, но уже был в городе вчера, навещал сына, который лежит в лечебнице для нервнобольных. Каждая такая поездка для него мучительна. Он весьма огорчен: друзей, отправляющихся в дорогу, всегда следует провожать.

Поздний вечер. Станционный телеграф только что отбил сообщение: движение поездов через Астапово прекращено. Поезда по этой ветке должны следовать в объезд. До тех пор, пока это будет необходимо. Морозец крепчает, дует резкий северный ветер, столбик термометра падает. Двое рабочих вносят в зал ожидания огромную корзину с углем. Хватит до утра. Дверцы кафельной печи приоткрыты, оттуда пышет жаром. В углу зала, прислонившись к стене, сидит мужчина средних лет. Кончив протирать пенсне, он разглядывает сидящего напротив студента, тот читает, низко наклонив голову, запрещенный журнальчик, экземпляр которого он видел в Москве. Студент неосторожен, думает он, вспоминая, нет ли в материалах о розыске, которые он недавно держал в руках, фотографии и этого студента. Конечно, нет. У студента слишком характерное лицо — легко запомнить. Зачем он сюда явился и чего ищет среди опечаленных людей? Но спускать глаз с него не следует. Мужчина поворачивает голову и смотрит в окно. На перроне слабым желтым светом мерцает фонарь. Идут двое. Это духовные лица, — он узнает их, несмотря на сумрак, они приехали утром экстренным поездом. Ему интересно, о чем они разговаривают и почему вообще покинули свой теплый вагон. Может, их вызвали в дом, где умирает тот человек? Духовные лица удаляются. Облака снега, которые ветер сдул с навеса, закрывают их силуэты. Чего они ждут?.. Войдя в вагон, младший помогает иерарху снять шубу. Стряхивает снег. — Хорошо, что мы погуляли, отец… — говорит старший, растирает руки и садится на свое место, достает часы. — Поздно, а я, представь себе, совсем не чувствую усталости. Я показывал тебе когда-нибудь эти часы?.. — Младший священнослужитель подходит к кушетке, наклоняется. — Нет… — отвечает он. — Кажется, это швейцарские… — Ну, посмотри! — иерарх отстегивает цепочку. — Я ношу их уже тридцать лет, друг любезный. Без починки. Вот это механизм… — Прекрасное золото… — Младший пытается прочитать выгравированную на крышке надпись; свет, падающий от настольной лампы, слишком слаб, и он не может ничего разобрать. — Подарок на память?.. — спрашивает он. — Ты угадал… — улыбается старший. — Я получил их в день моего рукоположения. От маменьки. Она продала все семейные драгоценности, полученные в наследство, чтобы в такой день доставить мне радость. — Младший отдает часы. — Мы были бедны… — продолжает иерарх. — Еще не впали в нищету, но она нас уже поджидала. Маменька мечтала, что я сделаю военную карьеру. Она думала, что я мог бы многого добиться на этой службе… — по-прежнему улыбается он. — Ее не обрадовал мой выбор… — Младший думает, что на военном поприще его собеседник действительно сделал бы карьеру. У него решительный характер, способность к руководству и к тому же сильная внутренняя потребность командовать. Младшему иерарху говорить об этом не хочется. В конце концов, иерарх обладает властью. По происхождению сам он из хорошей семьи, и его родители тоже без энтузиазма восприняли его выбор, хотя о военной карьере они не думали. Родители хотели, чтобы он поступил на дипломатическую службу, отчасти их желание исполнилось. Духовные власти часто используют его в делах, требующих дипломатических способностей. Он садится в кресло и думает, как хорошо было бы лечь в своем купе. Он уже устал, хотел бы наконец отдохнуть. Но неудобно покинуть собеседника. Он боится, как бы старик не завел длинный рассказ о своей молодости, вероятно, у него уже готово подходящее к случаю нравоучение… Вспоминается, как в день рукоположения ему подарили старинный серебряный складень, богато украшенный драгоценными камнями… — Ты мог бы стать мучеником? — раздается вопрос. Он удивленно поднимает голову, старик повторяет вопрос. — Прости… — добавляет он. — Я понимаю, что такие вопросы задавать не следует. Да и ответить на них разумно невозможно. Я сам себя спрашивал — не думай, не слишком часто, — и не всегда, к сожалению, мои ответы могли успокоить мою совесть. Наши мученики — по крайней мере так это выглядит в благочестивых легендах, столь дорогих нашим сердцам, — обычно принимали такую судьбу мученика с радостью, воспарив духом. Если подумать, что такое смерть, то радость кажется весьма сомнительной. Правда, бывают случаи особого подъема; современная психиатрия их тоже считает отклонением от нормы. Ну, понимаешь… Сейчас их просто сочли бы умалишенными… Я не совсем уверен, что такое объяснение не обыкновенная уловка, должная защищать современного человека от приступов отчаяния, которое нам чуждо. — Не думаю… — отвечает младший иерарх после долгого молчания, — что такой душевный подъем относится к прошлому. Например, кто же эти люди, убивающие ради высших, с их точки зрения, целей своих противников? — О чем ты говоришь! — возмутился старший. — Я думаю о жертвах… — Они ведь тоже — жертвы! — следует решительный ответ. — Они убивают, но сами также обрекают себя на смерть. Вряд ли каждый из них верит, будто ему-то удастся избежать официального правосудия. Важны их поступки. Они тоже безумцы для многих современных ученых, старающихся определить психическую норму, за пределами которой, по их мнению, начинается настоящее безумие… Я не знаю, — добавляет он, помолчав, — смог ли бы я стать мучеником. В конце концов решение не зависит от жертвы… — Иногда зависит… — перебивает старший. — Но такую ситуацию можно себе представить. Когда надо выбирать: жизнь или смерть. Всегда принимается во внимание цена, которую надо платить. Именно это я имею в виду… — За окнами сильный снегопад. Стекла наполовину залеплены снегом. Они не задернули занавесок. — Не следует задавать таких вопросов… — тихо произносит младший. — Не надо, владыка, обременять совесть подобными сомнениями. Это не отсутствие смирения. Легче всего сказать, что будешь защищать веру до конца, даже ценой своей жизни… — Наступает тишина. Оба молчат. Младший священнослужитель вспоминает встречу, происшедшую несколько лет назад. В полдень он выехал на автомобиле (ездить в авто он весьма не любил, считал такую поездку проявлением высокомерия, лучше уж ехать дольше в старой колымаге); с неудовольствием поглядывая через незанавешенные стекла, он видел, как люди убегают на тротуар, ругаясь, когда мчащаяся машина обдает их грязной водой. Вскоре он остановился перед тюремной больницей, выкрашенной в красный цвет — поразительная затея красить подобные здания таким колером. С ним был секретарь. Они молчали всю дорогу. Предстояла весьма тягостная встреча. Он молил Бога послать ему силы выдержать. Сначала состоялась любезная беседа с начальником тюрьмы. Тот жаловался на тесноту в камерах. — На все нужны деньги… — объяснял он. — Нам их всегда не хватает. Ведь число заключенных, которыми мы должны заниматься, растет. К счастью, в больнице, куда вы направляетесь, условия несравненно лучше. Конечно, со своей стороны мы стараемся, — улыбался начальник, а может, священнослужителю только казалось, — сохранять особую осторожность. И мы также заинтересованы в том, чтобы дело не получило широкой огласки. Поэтому стараемся скрывать, если можно так сказать, присутствие у нас этого заключенного. Вы меня понимаете? Мы вынуждены так поступать… — Я хотел бы сначала поговорить с врачами… — ответил священнослужитель. — Конечно! — кивнул начальник тюрьмы. — Сейчас придет наш врач. Я только предупреждаю, что, к сожалению, у нас персонал не самый лучший. Может, я не должен об этом говорить… — теперь он явно улыбнулся. — С вами ведь можно быть откровенным. Хорошие врачи неохотно соглашаются работать в подобных заведениях. Мы предлагаем, правда, условия получше, чем в других больницах, но деньги их не привлекают… — Я понимаю… — прервал его признания священнослужитель. Почему, Господи помилуй, лихорадочно думал он, я чувствую себя так, словно я — его сообщник? Меня же ничто не связывает с этим человеком. Какое мне дело до его трудностей с персоналом? И почему он говорит со мной таким неприятным, снисходительным тоном? Откуда этот многозначительный прищур?.. Врач, с которым он разговаривал в кабинете, неохотно отвечал на вопросы, держа руки в карманах белого, нечистого халата. — Больной, — объяснил он, — уже настолько спокоен, что с ним можно вести беседы. Наступивший кризис, правда, будет длительным. Можно предположить, что пребывание в тюрьме усилит депрессию. — Прекрасно! — прервал священнослужитель. — Следовательно, я могу его навестить… — Конечно, владыка… — ответил начальник тюрьмы. — Вы хотите с ним поговорить с глазу на глаз?.. — Разумеется… — подтвердил священнослужитель. — Я получил на это разрешение… — Я спрашиваю для порядка. — Начальник вывел его в коридор. Душный, затхлый воздух. Словно никогда не открывали окон. — На всякий случай на столе колокольчик. Если он возбудится… — Спасибо… — кивнул священнослужитель. — Я буду помнить… — Маленькая комната. Небольшое окно с решеткой. Вид на широкий тюремный двор, со штабелями дров. Послышались шаги в коридоре. Потом открылась дверь, и вошел заключенный. Священнослужитель смотрел в окно. Неожиданно его охватил страх перед предстоящей встречей. До сих пор он сохранял спокойствие. Сейчас боялся взгляда стоящего за спиной человека. — Мы, кажется, знакомы… — услышал он спокойный, тихий голос, почти шепот. — Я показывал когда-то вам свою образную… — Вот как, подумал иерарх, ему уже сказали, с кем он встретится… Иерарх обернулся. — Да! — произнес он, внимательно глядя на заключенного. — Мы знакомы. Я помню нашу встречу. — Заключенный улыбнулся. — Кто же из нас, владыка, мог подумать, что в следующий раз мы встретимся при таких обстоятельствах?.. — Иерарх показал на стул. Сам сел напротив. — Что ты мне можешь сказать, брат мой?.. — начал он. — Я хотел бы тебе помочь. — Это невозможно… — ответил заключенный. Иерарх забыл, о чем они говорили при первой встрече в монастыре, хотя помнил мрачную образную, заполненную старыми иконами… — Нет, возможно… — вздохнул он. — Многие люди ошибочно полагают, будто монашеский обет охраняет нас от болезней, которым подвержен мир. Не всегда. Трудно убежать от мира. Ведь порой мы сами поддаемся искушению. Сатана вовремя умеет подсунуть хитроумный довод. Мы познаем мир не ради своего тщеславия и не для того, чтобы вкусить его ядовитые плоды, а для того, чтобы лучше понять тех, кому мы по призванию должны служить. Разве я ошибаюсь?.. — И что же из вашей ошибки следует, владыка?.. — спросил заключенный. — Я догадываюсь, какой вопрос вы собираетесь мне задать. Ваше вступление было излишним. Не потерял ли я веру? Именно так и случилось… — Он ожидал, что заключенный заговорит возбужденно и обнаружит напряжение, в котором, говорят, он пребывает. Но заключенный владел собой. Казалось, он даже понимал беспокойство собеседника. — Мы должны это друг другу сказать, — продолжал он. — И поэтому я согласился поговорить с вами… — И все же, — прервал священник, — Бог не покинул тебя. Тебе оставался один шаг до преступления. Ты сам прекрасно знаешь, как близок ты к нему был. — Правда, близок… — усмехнулся заключенный. — Если бы у меня не выбили из рук оружия, я выстрелил бы. Я был совсем рядом. Не промахнулся бы, это точно. Я опоздал. Это не была, однако, заслуга Того, кому вы служите… — Кому мы, недостойные, служим! — оборвал иерарх. — Не отказывайся раньше времени от своей обязанности. Такого служения не бросают… — И все же… — Заключенный рассматривал стоящий на столе колокольчик. — Боятся, что я могу вас обидеть… — кивнул он, словно желая спрятать усмешку, появившуюся на губах. — Зря! Они уже установили душевную болезнь?.. — Врачи? Ничего такого не говорят, — ответил иерарх. — Считают, что это был шок. Думаешь, ты болен? — Нет! — ответил заключенный. — Они тоже это знают. Но вы… — он наклонился над столом, — именно этого больше всего хотите… — О чем ты говоришь?! — Вы избежали бы многих неприятностей, если бы официально было подтверждено, что я умалишенный. Это поистине наиболее простое решение, разве я не прав?.. — Почему ты не думаешь о таком решении, которое было бы наиболее простым для тебя?.. — спросил священник. — Думаю, владыка! Думаю!.. — проговорил заключенный. — Судебный процесс. Меня должны обвинить в намерении совершить преступление. Причем заранее обдуманное… — Напрасно ты в этом так уверен… — поморщился иерарх. — Жаль, что ты думаешь лишь о мирском суде. Важнее суд другой, что проходит без свидетелей. — Божий суд мне не страшен, — продолжал заключенный уже без усмешки, — ведь я сказал, что не признаю подобных определений… — Со временем это пройдет… — Иерарх старался говорить мягко, чтобы не раздражать собеседника. — Ты надломился. Что поделать. Неудивительно. Ты оказался на краю… — Спасибо… — буркнул заключенный. — Пожалуй, действительно так, владыка. Тот, кто оказался на таком краю, не станет искать дорогу, по которой до сих пор шел… — Я хотел бы знать, как это случилось, — проговорил посетитель. — Не было другого выхода?.. — Был, конечно! — фыркнул заключенный. — Я мог бы своевременно обратиться в полицию. Это, вероятно, понравилось бы вам… Мне надлежало указать, кто дал мне адрес разыскиваемого преступника. Объяснить, что он поручил мне передать письмо своим сообщникам, которые готовили его побег. Вышло иначе, я жалею. Письмо я действительно передал. Конечно, я знал, что этот человек совершил преступление и что от его руки погиб кто-то, кого по своей совести лучше не судить. Я слышал, что убит был чиновник, неразборчивый в средствах, но, признаюсь, мне это было безразлично. Волновало другое. Я хотел выполнить свой долг, спасая загнанного в ловушку. Именно об этом я думал. Мне хотелось ему помочь. Ведь он был в беде, и немногие могли ему помочь. — Лучше было этого не делать! — прервал священнослужитель заключенного. — Не следует доверять суду людскому, однако не стоит и узурпировать права этого суда. Ты спасал преступника. Ему можно было помочь только одним. Спасая его душу. А ты об этом забыл… — Сначала следовало спасать плоть! — усмехнулся заключенный. — Не о чем сейчас говорить! Ничего из моей помощи не получилось. Когда я вернулся с ответом, он уже сидел в участке… — Надо было забыть о происшедшем… — Свой моральный долг ты выполнил, если ты его действительно так понимал. Ничего не вышло, да, видно, и выйти не могло! И это, вероятно, произошло помимо твоей воли… — Позднее, — вздохнул заключенный, — человек, который связал меня с преследуемым и который, как я знаю теперь, оказался предателем, заявил, что это я сообщил полиции адрес. Он с самого начала так задумал. Хотел переложить на кого-нибудь свою вину, а сам донес. Он даже упомянул о сребрениках… — А как ты достал оружие? — спросил иерарх. — Полиция уже это выяснила! — ответил заключенный. — Они записали мои показания. А вам эти подробности зачем?.. — Важно все! — возразил посетитель, постепенно обретая уверенность в себе. — Все, сын мой… Итак, где ты взял револьвер?.. — Взял в квартире у одного купца, — ответил заключенный, — которого я навещал и который показал мне как-то этот револьвер… — Он приобрел его, кажется, — продолжал допытываться иерарх, — после какой-то кражи?.. — Возможно… — согласился заключенный. — Я не помню. Господи, ведь это неважно… — И тогда ты решил убить предполагаемого предателя? — спросил посетитель. — Полиция, владыка, не сомневается, что все произошло из-за него, — проговорил заключенный. — Вероятно, он получил соответствующее вознаграждение. Жалко, что я его не убил. — Молчи! — Иерарх встал, с трудом подавляя гнев. — Подумай о раскаянии… — Заключенный печально глядел на него. — Я никогда не почувствую раскаяния… — Это и свидетельствует о твоей болезни, — стукнул кулаком по столу иерарх. — Я сомневаюсь, можно ли найти здесь подходящее для тебя лекарство. Ты ведь понимаешь, кто говорит твоими устами?.. — Свободный человек, владыка, — отрезал заключенный, взял колокольчик и стал вертеть его в руках. — Сатанинская свобода! — пожал плечами посетитель. — Это он вселился в тебя, и разум твой помутился. Мы не теряем надежды, что вера вернется к тебе. И ты успокоишься… — Иерарх встал, подошел к окну. Во дворе между штабелями дров парами прогуливались заключенные… — У тебя есть какие-нибудь пожелания? — спросил он. — Да! — ответил заключенный. — Я хотел бы, чтобы мое дело передали наконец в суд… — Господи Боже мой! — вздохнул посетитель. — Может, вообще до этого не дойдет… — Он пожалел о своей откровенности. Заключенный побледнел. — Значит, сумасшествие? — прошептал он. — Вы так решили?.. — Сын мой! — Иерарх подошел к нему. — Ничего мы не решили. Мы молимся за тебя. За твою веру. На что тебе еще надеяться?.. — Жаль, — услышал он слова заключенного, — что вы не видите, какое сейчас у вас лицо, владыка. Может, вы поняли бы, кого из нас он выбрал. — Кто — он? — удивился иерарх. Заключенный молчал. Да, сейчас он вел себя как больной человек, не владеющий собой и охваченный всепожирающей ненавистью. — Это безразлично!.. — Такая неожиданная перемена настроения, думал священник, слушая заключенного, тоже свидетельствует о состоянии, далеком от равновесия. Он сказал правду. Ничего еще не решено, а цель посещения тюремной больницы — найти аргументы. Размышляли только, как вообще не допустить открытого судебного разбирательства. Такое решение должно было, конечно, сочетаться с установлением невменяемости заключенного. Был ли он невменяем? Хотя иерарх был уверен в его искренности, он смотрел на заключенного, пытаясь отгадать, не скрывает ли тот чего-нибудь. А ведь его вопросы, вдруг подумал он, лишены всякого смысла. Разве тот, кто покушается на жизнь другого человека, вменяем? Можно ли говорить в таком случае о вменяемости? Если бы даже они вместе с заключенным могли теперь установить, что скрывается под этим понятием — ведь тогда, когда тот поднял оружие, намереваясь убить человека — иерарх пытался представить себе эту сцену, и его снова охватил непреодолимый страх, — он был невменяем, потерял всякую способность оценивать свое поведение. Он подошел к заключенному. Посреди комнаты встал на колени. — Молись со мной… — Он поднял руки к лицу. Закрыл глаза и начал громко читать молитву. Рядом послышались шаги. Заключенный не опустился на колени. Иерарх молился один. Открыв глаза, он увидел, что заключенный повернулся к окну и смотрит на тюремный двор. Иерарх решил не возобновлять беседу. Постучал в дверь и сказал надзирателю, что посещение закончено. Задержался у порога и перекрестил заключенного. В приемной, возле главного выхода, его ждал молодой монах. Он с любопытством рассматривал иерарха. Они сели в автомобиль. Во время езды он ни словом не перемолвился со своим спутником. Думал, какие же выводы можно сделать из посещения. По его мнению, торопиться не стоило, предлагая какое-либо решение. Заключенный, безусловно, еще не пришел в себя. Иерарх понимал, как трудно было заключенному сохранять спокойствие во время свидания. Однако то, что он вел себя сдержанно, за исключением тех моментов, когда начинал слишком злиться, еще не говорило о его здоровье. Иерарх не считал, что тот психически болен, хотя и не исключал такой возможности. Когда он несколько дней назад разговаривал со следователем, ведущим это дело, у него сложилось впечатление, что власти охотно признали бы арестованного сумасшедшим, чтобы не усиливать скандала, который и так стал уже достаточно громким. Следователь согласился с ним, что торопиться не стоит. — К счастью, — заключил он, — это не тот случай, когда обвинитель мог бы прийти к выводу, что подсудимый — один из участников обширного заговора, в котором и монастырь замешан. — Видимо, следователь заметил ироническую улыбку собеседника, поэтому добавил, что такие слухи, к сожалению, ходят. Конечно, подобное обвинение лишено всякого смысла. Так он думает, по крайней мере в данный момент. — Ни о какой антиправительственной деятельности, — уточнил он, — мы не знаем, хотя в последние годы в монастыре случалось всякое, о чем даже говорить нельзя. Однако у следствия нет материалов. Значит, мы имеем дело с фактом особого отчаяния. Монах всегда вел себя безупречно. У него репутация человека, строго соблюдающего монастырский устав. Что же случилось?! Мотивы его поступка остаются загадкой. Стоило мотивы эти, конечно, установить, хотя результат, — улыбнулся он, — пожалуй, больше интересует монастырское начальство, с точки зрения закона случай вполне заурядный. К счастью, не произошло худшего. Мертвого тела нет… — Собственно говоря, — продолжал он, помолчав, — труп-то есть… — Чей же? — удивился священнослужитель. Следователь помедлил. — Человек, которого монашек так жаждал спасти, два дня назад повесился. Не удалось, к сожалению, за ним уследить. Такое случается в наших тюрьмах. Не стоит, однако, делать поспешных выводов о тюремных строгостях. Этого человека нельзя было заподозрить в намерении покончить с собой… — Во время посещения больницы священник размышлял, не сказать ли заключенному об этом самоубийстве, но передумал. Пока рано… — решил он. Сообщение может его оглушить — привести к еще большей депрессии. Еще до свидания он попросил следователя не сообщать заключенному о смерти пойманного бандита. Тот обещал выполнить просьбу. Однако нет ли в тюрьме иных способов передачи новостей?.. Пока известие это, безусловно, до арестованного не дошло. Иначе беседа складывалась бы по-другому… — Владыка! — заявил в конце визита следователь. — Я не стану уточнять, что мы поступаем чрезвычайно осторожно и в дальнейшем каждый наш шаг будем согласовывать с духовными властями. Мне кажется, важнее, чем намерение совершить преступление — я снова не касаюсь существенных, пожалуй, причин, — отклики, которые может вызвать данное дело. Ведь нетрудно себе представить, что из несостоявшегося убийцы сделают мученика. В подобных случаях объективные факты не принимаются во внимание. Складывается определенная атмосфера. Представьте себе, пожалуйста: монах стреляет в провокатора… — Значит, все же был провокатор? — прервал иерарх. — Теперь-то это ни для кого не секрет! — объяснил следователь. — Он помог нам поймать беглеца… — Я понимаю… — отозвался священнослужитель. — Ну что ж! — следователь встал, чтобы попрощаться. — Подождем, как судьба сложится… — Он проводил священнослужителя в коридор. Они прошли мимо заключенного в серой шинели, которого вели, как объяснил следователь, с допроса. — Что он натворил? — спросил священнослужитель, протягивая следователю на прощание руку. — Печатал подстрекательскую литературу… — ответил следователь… Итак, еще один сюжет, заканчивающийся на станции Астапово, можно было объяснить, а стечение обстоятельств, сопутствующих ему, выглядело правдоподобно.

Конечно, неизвестно, какими подробностями следует воспользоваться, чтобы все было понятно, ясно одно — необходимо ввести новые образы. Он понимал: если выведет на сцену персонажи, подлинное присутствие которых, правда, документально не подтверждено — установлено только, что в Астапово приезжали высокие церковные сановники, — будет легче показать героев Толстого. Он уже определил, кто из бесконечной галереи образов Толстого должен появиться на втором, однако не менее важном плане. Присутствие некоторых из них он уже обозначил. Зритель, например, не должен сразу узнать, что молодая дама, выходящая из автомобиля перед станционным зданием, — вскоре после приезда она исчезает, чтобы появиться только в кульминационный момент пьесы, — это сама Анна Каренина. Конечно, реальных героев должно быть больше. Без них драма об умирающем Льве Николаевиче не будет правдивой, как он ее задумал, размышляя над первыми сценами пьесы еще во львовской тюрьме. Врачу, навестившему его после долгого отсутствия, он говорил, что его волнует язык пьесы. Надо найти форму, которая отличалась бы от современного разговорного языка. Однако он не собирается реконструировать стиль начала века. Меньше всего хлопот с персонажами, взятыми из произведений Толстого. Он решил, что ничего не будет выдумывать, воспользуется классическим текстом. Впрочем, говорить они должны очень мало, так, чтобы у зрителя сложилось впечатление, будто их слова — это слова умирающего. Следовательно, главное — выбрать материал. В особую папку он сложил фрагменты, которые без большого труда можно было бы включить в ход сценического действия. Врач поморщился. — О чем ты говоришь? — спросил он, вертя в руках пустую рюмку. — Твоя пьеса будет о смерти?.. — Он не возражал. — Тогда к чему весь маскарад? Чтобы показать распад, можно, пожалуй, обойтись без исторических персонажей и не ломать себе голову над их речью… — Писатель устал. Он мог, конечно, объяснить, почему стал писать эту драму. Однако у врача было свое истолкование замысла. — Она, очевидно, будет о тебе? — спросил он улыбаясь, будто вопрос мог показаться забавным. — Ты же сам говорил, что только такая работа чего-то стоит. — Да, конечно… — серьезно ответил писатель. — Это должна быть пьеса обо мне — хотя я использую разные стили, перевоплощаюсь в различных людей — и еще нечто большее. Мне кажется, ты не понимаешь… — Врач беспомощно развел руками и перестал улыбаться. — Я не считаю тебя невеждой… — попытался задобрить его писатель. — Не каждый способен это понять. Давай лучше поговорим о чем-нибудь другом… — Писатель наполнил рюмку. Решил не возвращаться в кабинет. Он давно не брал в рот спиртного. А если брал, то немного, и сейчас ему ужасно хотелось выпить. — Тебе налить? — Врач кивнул. — Я оставлю у тебя машину, — сказал он. — Не поеду никуда. Можем напиться… — Потом молодой человек дремал в кресле, одурманенный, с тупой болью в груди. Писатель подумал, что не стоит будить его и бессмысленно отправлять в таком состоянии домой. За окнами моросил дождь. Он поднялся наверх, зажег настольную лампу. Стал читать. Вскоре заметил, что ветер треплет занавеску. Он забыл закрыть окно. Закрыл и снова стал читать. Попался листочек, на котором он когда-то записал содержание письма Толстого от 25 сентября 1910 года Малиновскому о смертной казни. Ему удалось установить, что Малиновский был в то время профессором Томского университета. На том же листке — набросок сцены скандала, который устроила Софья Андреевна, обнаружив, что портрет ненавистного Черткова висит в кабинете мужа на почетном месте. Эпизод, когда Софья Андреевна в порыве безумного отчаяния стреляет в себя из фальшивого пистолета, пугача, разорвав перед этим портрет Черткова, — вот как нарастает драма: трагическое в ней переплетается с комическим и жалким. Льва Николаевича нет дома. Напряженное ожидание его возвращения. Все время с пистолетом наготове. Наконец муж возвращается. Появляется в доме. Софья Андреевна стреляет вторично. Невезение: Толстой снова не слышит. Но выстрел доносится до Марии Александровны Шмидт… Она пишет тут же письмо Саше. Напряжение постепенно спадает. Софья Андреевна ложится спать. Неожиданно ее будит звук подъезжающего экипажа. С трудом она встает с постели. Кто это может быть? — думает она. Вероятно, Варвара Михайловна Феокритова с Сашей. Значит, опять скандал. До сих пор весь дом спал. Вдруг появляется свет в комнатах. Сначала в коридоре, потом в кабинете Льва Николаевича. Какие-то предостерегающие вспышки в полной темноте. Толстой, разбуженный, тоже помогает успокаивать истерический приступ. В наброшенном халате, с трясущимися руками. — Что происходит?.. — Еще недавно он работал в кабинете над письмом к Малиновскому, размышлял, как ловко жалкое, невежественное правительство держит народ в состоянии ужасного гипноза злодейства и какая огромная моральная ответственность лежит на всех тех, кто обязан во весь голос выступить против чудовищной кары. Но Толстой недоволен написанным. Все труднее потрясти совесть читателя. Будто со временем слова потеряли свой вес. Доказательства звучали слабо и стали какими-то привычными. Пишут и читают в газетах о смертной казни, о новой моде на шляпы. Все это вперемешку с объявлениями, расхваливающими кинематограф и рестораны. И все это сливается в один поток. Ложь — сторонники смертной казни ударяются в патетику, разглагольствуя о том, что спокойствие находится под угрозой, что все время растет злодейство, и ни словом не намекая на то, что, угрожая смертью, власти просто скрывают свой страх перед обществом. Далее, рядом с ложью — полуправда: самая лучшая форель в трактире Иванова, и тут же прямо потрясающее сообщение об Откровении Антуана Исцелителя, проповедующего в Бельгии всеобщую любовь. — Почему, Господи Боже мой?! Почему такое происходит?.. — спрашивает Толстой, наклоняясь над содрогающейся от рыданий Софьей Андреевной. — Почему ты не пытаешься владеть собой?.. — Ему хотелось сказать это мягче. Но он слышит свой резкий, неприятный голос. В глазах больной страх. Да, она больна. Саша подает лекарство. Софья Андреевна хочет оттолкнуть рюмку, но Толстой в последнюю секунду хватает ее за руку. Лекарство кое-как вливают ей в рот. Лишь несколько капель стекает по подбородку. — Все хорошо… — шепчет он. — Я не поеду к Черткову… — И одновременно в горле комок, с которым трудно справиться. Растущая неприязнь, более того, отвращение к себе, к этому прикосновению, даже к собственному голосу, звучащему теперь мягко и успокаивающе. Он видит слезы в уголках глаз. Софья Андреевна тем временем успокаивается. — Прости… — говорит она. — Я не должна была снимать его портрет, если тебе так уж хотелось, чтобы он там висел. Мне казалось, однако, мой дорогой, что на этом месте ты должен повесить портрет своего отца… Господи… — Она замолкает и закрывает глаза. Теперь она будет спать до утра. Лекарство начинает действовать. Сколько еще часов до рассвета?

Погода портилась, золотая осень словно поблекла, на горы уже давно пролился лиственный багрянец, и все чаще их затягивал туман — с рассвета до близких сумерек. Короткие дождички сменялись долгими утомительными дождями. Работа застопорилась. Его снова охватило непреодолимое чувство, что ему не справиться, что первоначальный замысел превышает его возможности. Нет, он не отчаивался — его сковывала усталость. Тогда он возвращался к тетрадке в черной обложке, где записывал не связанные между собой фрагменты запомнившихся разговоров со Слепым. События 1910 года и все происходящее на станции Астапово беспокоили так же, как история Слепого, которую он давно стал записывать. И если вначале политическая драма отступала перед драмой человека — Слепой был жив, и к нему даже вернулось зрение, — то, делая следующие записи, которые захватывали его воображение, будто и не связанные с главным делом — с пьесой о Толстом и набросками к очередным актам, — в какой-то момент он почувствовал, что в политической драме раскрывается и другой, человеческий смысл. Слепой проводил долгие месяцы в домике, снятом недалеко от пущи. Он любил прогулки, охотнее всего гулял с великолепной афганской борзой. Говорил, что теперь предпочитает собак людям, в которых он окончательно разочаровался. Рано утром он выходил с удочкой и несколько часов проводил на рыбалке в одиночестве у пруда. Правда, не в полном одиночестве. Его безмерно раздражали подозрительные рыболовы. Ему казалось, что они удят без разрешения. Но и те тоже избегали его. Узнавали на расстоянии — может, по собаке, не отходившей от него? — и старались не попадаться ему на глаза. Однако он наблюдал за ними и замечал, что им больше везет. Рыба также избегала его, а так мечталось поймать хорошую рыбину. Как-то он наткнулся на парня, который, видимо не зная привычек Слепого, приглядел себе его место. — Ну-ка, молодой человек! — сказал он, раздвигая высокую траву. — Пошел отсюда! Это мое место… — Сам отваливай, дедушка! — услышал он в ответ. — Уматывай со своей псиной… — Борзая ластилась, словно хотела понравиться незнакомцу. — А где это вас, — проворчал Слепой, — научили так говорить?.. — Парень не пошевелился. — Я сказал, дедушка, чтобы ты отсюда отваливал. Рыбу спугнешь… — Да ну! — Слепой подошел ближе, с трудом сдерживая возмущение. — Посмотри-ка на меня… — Парень медленно повернул голову. Поглядел большими светлыми глазами. Пожал плечами. — Ну и что? — спросил он. — Для рекламы рыболовного снаряжения, может, и сгодишься, папаша… В журнале для пенсионеров… — расхохотался он. — Да знаешь ли ты, молокосос… — выдавил из себя Слепой. Вид ластившейся собаки взбесил его, и он решил вернуться домой и сегодня больше не рыбачить… — Всегда одно и то же! — дорогой повторял он про себя. — Нахальная, необузданная самоуверенность, отсутствие дисциплины, конечно, у парня не было при себе разрешения на ловлю, наглость и удивительная безнаказанность. Безусловно, тот его узнал. Как же иначе, если все его знали? Однако парень осмелился разыгрывать простачка. Слепой пожаловался сухощавому другу, приехавшему пригородным поездом его навестить. — Не придавай значения! — вздохнул друг. — У тебя что — нет других забот?.. — Слепой хотел возразить, что важно все. Пойманная рыба и пожар, отвратительная погода и плохие новости, прочитанные в газете. Друг сидел в плетеном кресле на террасе. Он приехал, чтобы поделиться своими впечатлениями о поездке в горы. — Ну да, — не на шутку рассердился Слепой. — Будто у меня действительно нет других забот, кроме вчерашней погоды и твоих подвигов в горах… — Друг усмехнулся. — А вот и нет!.. — сказал он с обезоруживающей улыбкой. — И не будет, мой дорогой… — И тут Слепой понял, что между встреченным час назад парнем, ловившим рыбу на его постоянном месте, и давним сослуживцем, наслаждающимся теперь прохладой на террасе — сегодня с утра стоял палящий зной, — нет особой разницы и что историю — ту, о которой он в последнее время часто думал, сводя счеты со своей совестью, — можно почувствовать в этаких взглядах, в долях секунды, когда появляются наглые ухмылки и когда безнаказанно произносятся пренебрежительные фразы. Он возмутился еще больше. Но разозлил его не этот заморыш — он теперь замолчал и разглядывал Слепого исподлобья, — волновало и не воспоминание об унизительной встрече у пруда, гнев вызвало именно неожиданно охватившее его ощущение истории. Это было словно предчувствие ее дальнейшего пути. Смех предвещал безнаказанность, перед которой ему рано или поздно придется капитулировать. Придется, когда его станут оценивать реально. — Знаешь, — засопел он, усаживаясь напротив, — мне всегда удивительно везло на дураков. А без дураков, окружавших меня, я был бы никем. Ну, может, не совсем… — усмехнулся Слепой. — Я слышал, что когда-то мне прочили должность начальника почты. Не приложил ли ты руки к этому?.. — Заморыш смотрел на него как на сумасшедшего. — У тебя что, прогулка не удалась? — спросил он. — Черт возьми, ты прав… — сказал Слепой, наконец успокоившись. — Не удалась, негде больше гулять… — И подозвал борзую… Эта последняя сцена, записанная в тетради под крупным заголовком: «Дело Слепого», показалась ему смешной, банальнее предыдущей — записи их встречи в больнице перед кабинетом окулиста. Правда, со временем сам герой этих набросков становился смешным, хотя смеяться над ним было весьма не безопасно. Год назад писатель встретил старого знакомого, бывшего в свое время близким другом Слепого. Какой-то период они даже работали вместе — он был кем-то вроде его советника, — а потом в один трагический момент дороги их настолько разошлись, что их можно было считать врагами. И вот писатель с удивлением узнал, что Профессор — тот еще недавно читал лекции студентам — навещает сейчас Слепого, и даже часто. Смеясь, Профессор объяснял, что старость смягчает нравы. Это нонсенс! Напротив, усиливает ненависть. Старость злопамятна и беспощадна. Должно было, думал он, случиться нечто чрезвычайное, если старый диабетик находит время для разговоров с давним противником. Он спросил Профессора: мечтает ли Слепой о том, чтобы к нему вернулись утраченные почести? — Где там! — ответил Профессор. — Он по-прежнему скромный человек. Впрочем, он всегда был скромным, сколько я его помню. От старых друзей, сказал он, нельзя отказываться. Особенно теперь, когда у нас обоих много свободного времени. Слепой порой читает свои дневники. Очень интересные. Допытывается, не пропустил ли он в записях чего-нибудь важного, о чем до сих пор не знал. Его огорчает, что детали забываются, хотя иногда именно они весьма существенны, без них просто трудно обойтись. Его записи, считает он, предназначены для внука. В порыве откровенности он сказал как-то, что его больше волнует мнение внука, чем безапелляционные суждения современников. Он по-прежнему питает презрение к людям, которые скрупулезно разыскивают факты недавнего прошлого и которым кажется, будто они могут быть судьями и их приговор справедлив. Они грешат, утверждает он, излишним высокомерием и неоспоримой глупостью. Глупость эта, по его мнению, объясняется тем, что они не знают причин происходившего. Их знания по не зависящим от них обстоятельствам фрагментарны. Будет ли внукам действительно больше известно о причинах? Слепой считает, что так должно быть, хотя сам Профессор в этом не уверен. — Писатель прервал его, заметив, что Слепой, хотя и не желает в этом признаться, мечтает скорее о легенде. Не хочет даже представить себе, что легенда его обойдет. — Возможно, — согласился Профессор. — Но мне, как ты понимаешь, спрашивать его неудобно… — По словам Профессора, Слепой как-то интересовался писателем. Говорил, что окончательно в нем разочаровался. Он по-прежнему не доверял людям подобного типа. Никогда, доказывал он, нельзя на них полностью положиться. Их преданность не бывает абсолютной. В самый неожиданный момент они могут обмануть доверие… Профессор якобы объяснял, что это старые обиды, но Слепого переубедить не удалось. Слепой был недоволен спектаклем, который когда-то смотрел. Он со злостью говорил, будто никогда не мог уразуметь, что на самом деле хотят в театре сказать. И где кончается притворство. Словно боятся говорить прямо. По его мнению, писатель — человек тщеславный, как и прочие его собратья, а с ними у него постоянно были одни неприятности. — Честно говоря, я таких людей презираю! — закончил Слепой. — Жаль на них тратить время… — В беседах с Профессором Слепой рисовал идиллические картины, которые могли бы стать реальными, если бы история развивалась иначе, согласно его предвидению. Но, к сожалению, признался он, история не всегда развивается согласно предвидениям. Много рассуждал он и о счастье. Бывают люди, говорил он, которые делают очень серьезные ошибки, но им, несмотря на это, счастье все же улыбается, и в последний момент они умеют выкарабкаться даже из самых ужасных положений, что отнюдь не следует приписывать их проницательности и необыкновенному уму. Простое стечение обстоятельств. Он сам испытал нечто подобное в зените своей жизни… Профессор обрадовался, услышав, что писатель задумал большое произведение о Слепом. Уговаривал ни в коем случае не бросать этого замысла, хотя признавал, что осуществить его будет совсем непросто. Обещал даже помочь, если найдется свободное время. Ведь он знаком со Слепым очень давно. Знает о нем много. В конце беседы Профессор весело спросил, не думает ли и писатель о внуках… Писатель сказал, что обязательно возьмется за эту тему, как только справится с пьесой о Толстом. Профессор удивился. Он не слышал, что его собеседник работает над такой вещью. Ему было интересно, почему писатель обратился к этой истории. Это будет пьеса, объяснил писатель, действие которой протекает на станции Астапово, ее героями станут реальные люди и нереальные — персонажи толстовских произведений. Профессор признал замысел интересным. Почему все же такая тема привлекла его внимание, допытывался Профессор, неужели в сравнительно недавнем прошлом не было столь же интересных событий… Конечно, были, ответил писатель, но эта тема занимает его давно, и он не в силах отказаться от нее. Кроме того, он полагает: определяя свое отношение к такой противоречивой фигуре, какой предстает перед нашими современниками Толстой, он тем самым определяет свое отношение к самому себе. Игра стоит свеч… Они стояли на площади перед винным погребком, и Профессор, прощаясь, спросил, не боится ли он неудачи. — Да… — ответил писатель. — Боюсь, дорогой мой. Но я обязан это сделать… — Теперь писатель решил обязательно закончить книгу о Слепом. Быть может, раньше, чем пьесу о Толстом. Очень не хотелось отказываться от зарисовок встреч со Слепым. Хорошо бы в книге — он уже представлял себе ее структуру — раскрыть, насколько это сейчас возможно, полную правду о Слепом. В будущем пусть постараются это сделать другие. Важнее, казалось ему, выразить свое отношение к происходящему, а поэтому — вопреки сетованиям Слепого — это будут дополнительные материалы для приговора, который выносят современники. Видно, у Слепого были основания отзываться о писателе без симпатии, утверждать, что окончательно в нем разочаровался… Дождливые и туманные дни кончились. Теперь по утрам были заморозки. В полдень светило солнце. Стали видны горы, словно между ними и домом опять уменьшилось расстояние. Надо было включить центральное отопление. В деревне все было по-прежнему. Говорили, что срок переселения назначили на весну. На холме быстро достраивали дома. Утром он выходил на прогулку. Возвращался только к обеду. Заглянул в амбулаторию, но врача не застал. Получал на почте письма. Чаще всего конверты не вскрывал. Это были письма из театров, счета и какие-то послания от незнакомых людей. Ничего не происходило. Он ждал, когда снова сможет приступить к работе. После прогулки поднимался наверх, просматривал свои записи, а приняться за работу не было сил. Впрочем, его это не огорчало. Он читал дневники Толстого или вообще ничего не делал. Стоял возле окна и смотрел на дорогу, на которой снова появились грузовики. Такая поспешность — в прошлом году работы прервали раньше — свидетельствовала: теперь хотят уложиться в установленный срок. В субботу позвонил кто-то из знакомых и сообщил, что приедет с переводчиком, который работал над одной из его пьес, пользовавшихся когда-то успехом. За день до приезда гостей — отвертеться от них не удалось — он набросал сцену разговора шпика, присланного из губернии, с железнодорожным телеграфистом. Уже целый день приехавшие провели на вокзале в Астапове. Утро. Французский кинематографист получил депешу из Парижа. Его просят присылать для французских газет точную информацию. — Европа взволнована, — объясняет он ожидающему своей очереди шпику, тот сидит на подоконнике и услужливо поддакивает французу. — Европа взволнована этими сообщениями, — повторяет француз, — А я должен признаться, что в последнее время такое случается не часто… — Ваши земляки, — усмехается шпик, — немного экзальтированы. Это у вас в крови. Вами руководит простое любопытство. Нас, видите ли, парализует, — тут он бросает взгляд в сторону молодого человека, склонившегося над аппаратом, — тяжкое горе… — Ну, ну… — француз размахивает длинной полоской бумаги с текстом депеши, — это не простое любопытство, сударь… — Он говорит на смешном, ломаном языке, старательно подбирая слова. — Мы тоже чтим Толстого, можете мне поверить. Пожалуй, никто более нас не способен на это, но вы всегда считаете, что мы не созданы для глубоких переживаний. Господи! И вы еще к тому же обвиняете нас в высокомерии, а есть ли кто высокомернее вас, господа?.. — Молодой человек поворачивает голову. Аппарат замолк. В комнате очень жарко. Видно, недавно затопили. Труба железной печурки раскалилась докрасна. Неприятно пахнет горящим углем. Француз думает: хорошо бы ненадолго открыть окно. Шпик сидит неподвижно. В буфете расставили столы — ночью там на временных постелях спало большинство приехавших, для которых не нашлось места в вагонах, поставленных на запасных путях, — время завтрака, француз предпочитает находиться здесь, в боковой комнате. В буфете ему не по себе. Его раздражает обычай с утра пить водку. Так убивает время кое-кто из прибывших. Телеграфист вызывает у него симпатию. Пока не появился мужчина — теперь он расселся на подоконнике и говорит дерзости, — они беседовали о Париже. К Рождеству француз должен вернуться домой. Хватит скитаться! Фирма пришлет в Петербург на его место других. Телеграфист допытывался, как живут в Париже. Француз спросил, был ли он в Петербурге. Парень покачал головой. — Ну уж не так живут, как в губернском городе, это точно! — засмеялся француз. — Ведь Париж — столица мира. — Там живут не только богатые… — прервал его телеграфист, задетый шутливым тоном собеседника. — Хотелось бы узнать о тех, других, о ком не пишут в книгах и кого не снимают кинематографисты… — Снимают, снимают! — уверил его француз. — Я сам знаю предместья лучше, чем богатые кварталы. А как живут? Веселей, друг мой… — Француз только сейчас заметил, что в проницательном взгляде телеграфиста больше печали, чем удивления… Зародилось неясное желание как-то развеселить молодого человека. Вспомнился друг, оставшийся в городе на Неве. Вчера он и ему отправил депешу. Ответа до сих пор не получил. Не запил бы тот в его отсутствие. — Ты поехал бы со мной в город, который считается столицей мира?.. — спросил француз. Телеграфист молчал. — У меня есть друзья, они едут со мной в Париж. Будут там готовить балетные представления. Париж интересует все, что приходит с Востока. Черт возьми! — улыбнулся он. — Бываешь же ты в театре… — Конечно… — откликнулся телеграфист. — Но я не люблю танцы. Скучно… — Жаль… — вздохнул француз. — Вероятно, ты видел только плохой балет… — Дверь открылась, и заглянул молодой мужчина с бледным, помятым лицом. — Мне что-нибудь есть? — спросил он. Телеграфист покачал головой. Мужчина постоял в нерешительности. Потом вошел. Сел на подоконник. — А вам больше повезло? — спросил он француза, показывая на депешу. — Да… — ответил француз. — Я получил известия. Европа взволнована… — добавил он. — Эти вопросы я только что получил из Парижа. Там ждут последний бюллетень о состоянии здоровья… — Теперь уже недолго… — сказал мужчина, подавив зевоту и улыбаясь краешком губ. — Ну что, — француз сунул в карман депешу, — нужно, пожалуй, подкрепиться… — Он не закрыл за собой дверь. Немного постоял в коридоре, пропахшем керосином. Потянуло пронизывающим холодом. Он потрогал виски. Мокрые. В комнате, откуда он вышел, раздался громкий смех. — Смотри, Федя! — донеслось до него. — Я о французишке кое-что слышал. Он похитить тебя хочет. Видно, ты пришелся ему по вкусу… — Ответа француз не разобрал. Он выскочил на перрон. В конце перрона незнакомая дама, приехавшая вчера в автомобиле, прогуливалась в обществе пожилого мужчины. Француз прошел мимо, его удивила бледность их лиц. Вероятно, подумал он, родственники умирающего. — Ах! Ты ошибаешься… — объясняла дама тихо. На сцене этот диалог должен происходить как бы в другом измерении, хорошо бы четко отделить их беседу — так же как разговоры других перед появлением героев «Крейцеровой сонаты». Поезд, который везет их, еще не остановился в Астапове, и пройдет еще какое-то время, пока он прибудет. — Просто смертельной усталостью, друг мой, они убедительнейшим образом объясняют себе все, апеллируя к мнению медицинских светил, углублявших свои познания из области психиатрии в немецких университетах. Просто усталостью. Люди устали. Тысячи людей, запутавшихся в душевных конфликтах, не кончают жизнь самоубийством, хотя и им порой кажется, будто выхода нет. По их мнению, только люди, смертельно уставшие, ищут в нем спасения. Но это попытка успокоить и собственную совесть. Как же они могут брать на себя ответственность за чужую смерть? А может, так думают и те, кто в поисках выхода убивает любимых? — Не знаю, Анна, — отвечает ее спутник. Поправляет пенсне и разглядывает поле, тянущееся за станционными строениями. Дальше — деревья, покрытые инеем. Туман стирает горизонт. — Мне тоже знакомо это чувство… — добавляет он, немного помолчав. — Тогда мне кажется: все, что мы делаем, или то, на что способны и что в конце концов должны сделать, не стоит наших усилий. Какая-то особая болезнь, причину которой не следует, пожалуй, искать, — улыбается он бледными, узкими губами, — в немецких университетах, где проповедуют, скорее, культ силы. Болезнь подтачивает нас самих, и в нас она сидит. Полагаю, что это во сто крат хуже усталости, о которой ты столько говоришь. Это чувство вызывает бунт. Тогда жаждешь все уничтожить. Не жалея себя. Посмотри! — указывает он на кончающиеся рельсы. — Все уже за нами. Стоит ли бросаться на рельсы?.. — Женщина молчит. Мужчина нежно прикасается к ее руке. — Знаю, нельзя задавать такие вопросы, Анна… — шепчет он. — Прости. Если чувствуешь бессилие, лучше смотреть, как нас ставят возле насыпи, поспешно собирая взвод, приводящий в исполнение смертный приговор. Или лучше убить тех, — теперь он уже не улыбается, — кто жаждал уготовить нам подобную судьбу… — Он чувствует, что женщина смотрит изумленно, ничего не понимая. И в этот момент видит, как из тумана, покрывшего землю, пробивается резкий золотой луч. Это еще не солнце. Огромный, закрытый белым сукном золотой диск, блеск которого может ослепить. Но он не закрывает глаз… Переводчик появился вечером. Позднее, чем обещал. Засиделся, мол, за обедом. Сопровождающий извинялся, объяснял, что хотел показать гостю недавно открытый милый ресторанчик, где можно вкусно поесть, отведать гуральских блюд. Они сели в гостиной, и переводчик принялся сетовать, что ему пришлось ехать в такое ужасное время года. Хорошо бы приехать сюда ранней осенью. Говорят, горы тогда прекрасны. Или зимой. Но что поделаешь. Поездка зависит не только от него. Потом он сетовал, что очень много работает и по-прежнему не распоряжается своим временем. Низенький, коренастый. Поглядывал изучающе. Писатель не перебивал его. Он как раз взял русское издание «Анны Карениной», когда услышал, что возле дома тормозит машина, он спокойно положил книгу на полку и спустился встретить опоздавших гостей. Теперь он сидел в кресле, вертел в руках стакан. Лед в стакане таял. Переводчик рассказывал, какой успех имела последняя переведенная им пьеса. Жалел, что автор не приехал на премьеру. Его ждали еще раньше. У него там много почитателей. Переводчик лгал легко, даже изящно. — Кто же эти почитатели? — прервал его писатель. — Несколько актеров? Какой-то режиссер?.. — Переводчик стал уверять, что он не прав, назвал несколько незнакомых имен. Сокрушался, что не захватил с собой рецензий, которые он собрал после премьеры. — Нам, дорогие мои, — признался он наконец, — театр еще не надоел. Наш зритель, видимо, не столь искушенный. Ни кино, ни телевидение театру не угрожают. А у вас, кажется, число зрителей с каждым годом уменьшается… — Это правда, — вставил сопровождающий. — Но зато у нас хорошие театры… — Писатель слушал их и думал: вот только попрощается с гостями и сразу же примется за работу, сегодня же вечером. Неуверенность, преследовавшая его в последние дни, прошла. Кажется, он разочаровал приезжего. Молча приглядывался к нему. Комплименты, на которые тот не скупился, уже произвели впечатление. Конечно, и он мог сказать переводчику что-нибудь действительно интересное. Однако для этого надо было лучше узнать друг друга. Сейчас соблюдался привычный ритуал. Или было что-то еще? Переводчик спросил, над чем он работает. Писатель не успел ответить, как вмешался сопровождающий, сказав, что друзья в театре — при этом он заговорщицки подмигнул, словно входил в роль сообщника, выдающего тщательно скрываемую тайну, — нетерпеливо ждут пьесу, герой которой — умирающий в Астапове Лев Толстой… Переводчик поставил стакан, его глаза загорелись от любопытства. — Очень интересно… — проговорил он. — Когда вы закончите работу?.. — Не знаю… — ответил писатель. — Возможно, я ее вообще не закончу… — Я слышал, — перебил его снова сопровождающий, — что вещь уже готова. Во всяком случае, включена в репертуар… — Видно, вам известно лучше, — проворчал писатель. Разговор не клеился. Переводчик посмотрел на часы. — Может, в следующий раз, — произнес он, вставая, — удастся поговорить более обстоятельно. У меня были затруднения при переводе ваших произведений. Иногда мне кажется, — они стояли друг против друга со стаканами в руках, — что весьма многое скрывается в подтексте ваших пьес, а наибольшее напряжение достигается паузами. В этом, пожалуй, нет ничего нового, но иногда режиссеры испытывают определенные трудности с текстом. Приходится им напоминать, что не все можно прокричать… — Верно… — добавил сопровождающий. — Однако бывает и наоборот. Слишком многое скрывают молчанием… — Вы говорите обо мне? — спросил писатель. — Нет… — кисло ответил тот. — Я редко хожу в театр. Давно не видел ваших пьес… — Переводчик беспокойно переминался с ноги на ногу. Очевидно, ему хотелось, чтобы визит закончился. — Вы правы! — произнес писатель, поворачиваясь к нему. — Отложим все до следующего раза. Хорошо бы побеседовать о молчании. Кстати, не только в театре… — Переводчик взглянул на него удивленно. — Видите ли, иногда мне кажется, — продолжал он, все еще вертя в руках стакан, — что до сих пор я слишком много говорил. Этого нельзя вычеркнуть из биографии. И мне совсем не хочется, чтобы вы думали, будто я скромничаю, это неправда. Скромностью я никогда не грешил… — Пожалуй, на гостя он не произвел хорошего впечатления. Писатель немного жалел об этом. Ведь человек посвятил ему много времени. И хотел, конечно, сказать больше. Когда-то, вспомнил писатель, он читал его письма, в которых тот делился своими замечаниями, работая над переводом. По письмам было видно, какой переводчик впечатлительный человек… Писатель проводил гостей до машины. Туман закрыл долину, моросил мелкий дождик. — Старею… — сказал он, протягивая на прощанье руку. — Отсюда страх перед многословием. Думаю, вы меня понимаете… — Переводчик улыбнулся. — У всех бывают плохие дни, — сказал он. — Зачем сразу же говорить о старости? Вы должны к нам приехать. Лучше летом… — Писатель кивнул. Машина тронулась. Фары осветили стены дома, который показался ему большим и ослепительно белым. Он облегченно вздохнул. Поднялся наверх и принялся за чтение. Подумал, что завтра сможет набросать сцену прибытия экстренного поезда. За несколько часов до этого движение через станцию Астапово остановили. О поезде не объявляли, и никто — кроме женщины и ее спутника на перроне, а также бледного молодого человека — не видит приближающегося паровоза. На первом плане продолжается ничем не нарушаемое медленное движение. Люди словно устали от ожидания очередного бюллетеня о состоянии умирающего. Доктор Маковицкий, отправив очередные депеши, разговаривает с женой Толстого. Она владеет собой, возможно смирилась с мыслью, что пока не следует навещать мужа. Сын, стоящий рядом, обещал при первой возможности — Софья Андреевна даже не задумывается, какая это возможность, — провести мать к больному. Графиня согласилась, больше не настаивала. Теперь она слушает, что доктор говорит о последних часах. До завтрака она находилась в вагоне. Они вышли на перрон, поскольку надо было прибрать и проветрить душный, пропахший керосином вагон. Они не видят приближающегося поезда. Не слышат стука колес. Только трое из присутствующих внимательно смотрят, как из вагона остановившегося поезда выходят двое мужчин. Они оживленно разговаривают. Идет фрагмент диалога из «Крейцеровой сонаты».

Он закончил описание последнего разговора Маковицкого с сыном Толстого. Не осталось уже ни малейших сомнений: конец может наступить в любую минуту. Софья Андреевна, промерзнув до костей, вернулась в вагон. Разговора она не слышит. Стоит у окна. Отодвинув занавески, смотрит, как начинает порошить снег. Доктор не выспался, на его лице глубокая скорбь. Маковицкий объясняет: сейчас надо спокойно обдумать, что будет дальше. Несомненно, следует ожидать давления из столицы. Смерть Льва Николаевича может стать поводом для искупления вины. А по отношению к нему вины этой было немало. Нечистая совесть наводит неутомимых чиновников на мысли, которым необходимо решительно воспротивиться, чтобы ничем не оскорбить памяти старца, — вот о чем следует, к сожалению, думать. Вчера Маковицкий разговаривал с присланным сюда священником. — Я ожидал, — говорит Маковицкий, — что это будет весьма неприятный разговор, но священник оказался думающим человеком. — Священник сказал, что прибытие сюда — лишь акт смирения, ничего больше, хотя, конечно, различные люди этот поступок станут оценивать по-разному. Поскольку умирающий до сих пор не выразил желания вернуться в лоно церкви, волю его следует уважать. Сам он не теряет надежды — а вместе с ним и те, кто сюда прибыл с такой же миссией, — что больной выздоровеет или, во всяком случае, наступит, быть может, время простить друг друга. Об этом он горячо молится здесь, на станции, и не считает, что, решившись приехать сюда, они провинились перед кем-нибудь. Он по крайней мере не рассматривает свой приезд как особую форму давления на больного, семью или же собравшихся тут друзей. Священник вздохнул: все в руце божией, а Толстой никогда не терял веры в его милосердие. Возможно, чиновники, которые тоже здесь вертятся, будут не столь сдержанны. Маковицкий слышал, как один из них толковал в буфете знакомому журналисту, что весьма по-разному можно понимать последний уход Льва Николаевича — чиновник усмехался, прекрасно зная, кому подобные суждения должны быть предназначены. По-разному можно понимать странный, вне всякого сомнения, уход из дому, который был для него до сих пор самым надежным убежищем, а также неожиданное посещение сестры в монастыре — установлено, что Толстой собирался там поселиться, — разрыв с семьей и друзьями, словно он предчувствовал приближающийся конец. — Следует отбросить, — доказывал чиновник с каким-то злорадством, — мысль, что решение свое старец принял в приступе помутнения рассудка. Это, скорее, поступок, свидетельствующий об отчаянии человека, увидевшего в ослепительном свете свои ошибки. Разве он не говорил столько раз о легенде, которая учит грешников покинуть свое окружение и искать успокоения совести в полном одиночестве? Вина Льва Николаевича, если оценивать ее с точки зрения государственных интересов, — конечно, такой великий человек принадлежит всему человечеству, но он принадлежит и тому государству, которое он с такой горячностью осуждал и которому доставил столько неприятностей, — серьезна и, видимо, неизмерима. Быть может, в каком-то проблеске чувства справедливости он осознал, сколь опасную игру он ведет и сколь тяжкими последствиями грозит она. Грозит многим людям. Во всяком случае, и такой возможности не следует исключать. Подобные вопросы решаются также в пу́стыни, куда грешники уходят замаливать грехи. Всякий, кто покидает юдоль земную, предстает пред судом. Приговор, который вынесут Льву Николаевичу, не будет однозначным. Однако не следует забывать, что обсуживать мы станем не только святого человека. Власти, — продолжал он, — проявят, безусловно, снисходительность, соответствующую такому моменту. Можно даже ожидать жестов великодушия. Что же, однако, сделать, чтобы и люди из окружения графа Толстого верно поняли эти намерения и чтобы они не использовали столь прискорбного события во имя своих антигосударственных интересов? Теперь наступил подходящий момент ставить подобные вопросы и искать на них ответы. Если уж забывают о дне сегодняшнем, когда старцу выпало на долю умирать в столь необычных условиях, то нельзя забывать хотя бы об истории, ведь эти дни принадлежат и ей. Конечно, лучше, если бы сам Толстой в последние часы своей жизни примирился с церковью. Власти и двор, безусловно, высоко оценили бы такой акт смирения, свидетельствующий о мужестве умирающего. К сожалению, это до сих пор еще не произошло, и пока не похоже, что такое чудо случится. Приходится ограничиваться благими пожеланиями. Если же им так и не суждено сбыться, семья должна предоставить возможность соответствующим властям принять участие в подготовке проводов Льва Николаевича в последний путь. Если власти соизволят оказать честь его семье своим участием в погребальной церемонии. Конечно, Толстой не собственность близких. Среди них, впрочем, нашлись и такие, к которым надо внимательно приглядеться и с которых нужно уже в недалеком будущем потребовать особого счета. Они должны об этом помнить и в столь скорбные часы. Умирает блудный сын, которому двор и отечество прощают его вину перед лицом Отца милосердного, Отца всех великих и малых мира сего… — Семья, считает Маковицкий, не имеет права подчиниться попыткам давления, от кого бы они ни исходили. Нужно помнить: существуют различные, более тонкие, чем высказанные чиновником, аргументы, и двор может к ним прибегнуть… Сын отвечает, что близкие в этом убеждены. Безусловно, позиция не у всех одинакова. Во всяком случае, мать после недавнего шока впала в состояние некой отрешенности, словно ее гнетет чувство вины. Она не станет противиться воле друзей. Ни о каких государственных церемониях в случае печального исхода не следует и думать. Отец уходит как скромный человек после жизни, исполненной тяжких трудов… Писатель перечитал последнюю фразу. Представил себе — на двух скамейках в глубине перрона безмолвно сидят литературные герои: Анна и те, прервавшие разговор. Маковицкий и сын Толстого не обращают на них ни малейшего внимания. В окне вагона — измученное лицо Софьи Андреевны. После нескольких реплик персонажи Толстого становятся лишь молчаливыми свидетелями происходящего. В горячечных мыслях умирающего — если случались какие-то проблески сознания — они вполне могли появляться. Он отдал им столько сил. Они обязаны ему своим существованием. Может, эти образы казались ему даже более близкими, чем живые люди, собравшиеся у его постели… Писатель перечитал реплики доктора Маковицкого. Решил вернуться к незаконченной сцене завтра. А на следующий день начался первый за эту осень настоящий снегопад. Проснувшись, он услышал, как по оконному стеклу стучит дождь. Потом дождь прекратился, и когда, позавтракав внизу, он посмотрел в окно, то увидел, что разыгралась метель. Включив радио, услышал сообщение о смерти Слепого. Позвонил друзьям. Подробностей они не знали. Кажется, в последнее время он плохо себя чувствовал, но умер дома. Писатель попросил, чтобы ему позвонили, когда что-нибудь узнают. Впрочем, что они могут узнать? — задумался он, положив трубку. Достал свои записи разговоров со Слепым. Вот Слепой — или Лысый, как его раньше называли, — на вершине жизненного пути. Долгая беседа. Много лет назад они вели ее у моря. Лишь в тот раз они столько сказали друг другу. Стояла тихая, солнечная осень. Он поехал на несколько дней к морю. В театре готовили премьеру его новой пьесы. Он нашел повод для поездки, но уехал прежде всего потому, что хотел избавиться от различных обязанностей. Слепой тогда отдыхал у моря. Узнал о его приезде и попросил зайти к нему. Жил Слепой в небольшой вилле неподалеку от пляжа… Увидев писателя, обрадовался. Спросил, обедал ли тот. Если нет — предложил пойти в соседнюю гостиницу. Там хороший ресторан. Людей мало — наплыв отдыхающих уже спал. Слава Богу… Они пошли по пляжу. Слепой производил впечатление счастливого человека. — Говорят, — разглагольствовал он, — я тип, которого нелегко ублажить. Ты думаешь, я бываю снисходителен к себе?.. — Нет! — ответил писатель с глубоким убеждением. — Мне бы это и в голову не пришло. Ты всегда был к себе требователен… — Итак, — продолжал Слепой, — нам суждено радоваться только тому, чего мы достигли, не правда ли? Если мы многого требуем, то достигаем лишь части. Прочее остается мечтой. Скажем, такой мечтой, которую многие клянут, потому что до нее не доросли. Все в природе, — усмехнулся он, разглядывая стаю чаек, которые с бреющего полета садились на воду, — так уж устроено: частичные победы и, — задумчиво помолчав, закончил, — полные поражения. Знаешь ли ты, что я когда-то испытал сокрушительное, все перечеркивающее поражение? Да, да… И в этом ты меня не заподозрил бы, да и с чего?.. — Я подозревал… — ответил писатель. — Ведь это легко себе представить… — Чепуха! — Собеседник нахмурился и поправил сползшие очки. — Именно этого нельзя себе представить, если ты только наблюдаешь. А ты ведь, в сущности, лишь наблюдатель! Усердный наблюдатель!.. — смеялся Слепой. — Наивный человек, предполагаешь, что, наблюдая, можно сохранить чистую совесть. На тебя, мол, ложится лишь малая толика грехов твоих единомышленников. Я слышал, ты делаешь в театре с нашей помощью, — он иронически взглянул на писателя, — блестящую карьеру. А я предпочитаю театр жизни… — Я не слышал, — вставил писатель, — чтобы ты оказывал мне помощь. Ведь на такие мелочи ты не размениваешься. — Не размениваюсь… Ты прав, — согласился он. — Но кое-что и я знаю. Правду говоря, эту забаву я считаю несерьезной. — Было неясно, шутит ли он или хочет досадить. — Вот кино — другое дело. Ты не думал, что тебе стоило бы им заняться?.. — Я в кино не разбираюсь… — Слепой махнул рукой. — И ты туда же, — проворчал он. — Впрочем, и кино я не люблю. Кажется, у нас есть несколько талантливых актеров… — Они подходили к гостинице. На длинном молу прогуливались немногочисленные отдыхающие. — Недавно ко мне приходил журналист, какой-то англичанин… — продолжал Слепой. — Хитрый, нахальный, уверенный в себе. На первый взгляд вежливый, но вел себя дерзко. Заявил, что хочет написать обо мне книгу. Я бы посоветовал вам, — сказал я ему, — написать книгу о последнем колониальном льве… — Слепой не любил журналистов. — Не усомнился ли он в твоем чувстве юмора? — спросил писатель. — Англичанин? — удивился Слепой. — Нет, пожалуй, нет. Тут же ответил, что не любит ни львов, ни анекдотов о британском льве, у которого остался лишь хвост, а все зубы уже давно выпали… — Они пересекли пустой пляж. Миновали небольшой парк с осенними цветами и вошли в гостиницу. Сели за столик возле широкого окна с видом на море и белый мол. — Я слышал, — возобновил разговор Слепой, — тебе не нравится то, что я делаю… — Что именно? — спросил писатель. Слепой рассмеялся. Снял очки и тщательно их протер. — Все, мой дорогой… — подчеркнул он. — Ты бы, безусловно, делал лучше… — Многое мне не нравится, это правда, — подтвердил писатель. — Я знаю, что ты способен на большее… — Давай без советов! — Он надел очки. — Ты тоже, вероятно, способен писать получше! Оттого я иногда люблю с тобой поговорить… — И я… — сказал писатель. — Иногда люблю с тобой поговорить… — Ты по крайней мере откровенен… — Слепой улыбнулся. — Однако многое в тебе мне не нравится. Я не люблю умников вроде тебя. Вы всегда знаете, как надо сделать лучше… — Всегда… — подтвердил писатель. — Именно этого я не люблю! — повторил Слепой неожиданно серьезным тоном. — Нельзя быть столь самонадеянным. Надо быть просто верным себе… — Ты можешь о себе такое сказать… — Писатель наполнил рюмку. — Ты всегда сохранял верность… — Слепой кивал. — Некоторые полагают, что это легко, — проговорил он. — Ты хотел бы, — он снова глянул своими внимательными выцветшими глазами, — узнать что-нибудь о моих соблазнах?.. — Да… Любопытно… — ответил писатель. — Я не удовлетворю твоего любопытства. — Он вертел в руках наполненную рюмку. — Хотя порой я испытываю страшные соблазны… — После обеда — Слепой любил хорошо поесть, а повара старались угодить его вкусу — он попросил писателя рассказать о себе. — Сколько лет ты сидел? — спросил он. — Немного, — ответил писатель. — Мне повезло… — Ты думал тогда, что станешь играть в театр? — За решеткой? Да, временами даже обдумывал одну драму. Очень хотелось, чтобы это был хороший театр… — проговорил писатель. Слепой поднял рюмку. — Исполнилось… — улыбнулся он. — Я предпочитаю театр жизни, занавес в котором никогда не опускается. Сменяются герои, это верно, зато сцена никогда не бывает пустой… — Писатель удивился, чего это вдруг Слепой разговорился. Утверждали, что в последнее время он любил говорить только с подчиненными. Помнится, вечером распогодилось и из окна ресторана они смотрели на белый, словно засыпанный снегом, пляж. Море было спокойным, отливало сталью. Вернувшись к себе, он подробно записал беседу. Слепой отвез его на машине. Дорогой молчал, курил сигарету в стеклянном мундштуке. Еще в ресторане гостиницы, за чашкой кофе, писатель рассказал ему о Толстом. Тот слушал с явным интересом. — Прекрасный замысел! — тихо сказал он. — Я приехал немного отдохнуть. Давно не брал в руки книг, а когда-то, знаешь, я любил читать. Велю подбросить мне что-нибудь. Что ты посоветуешь?.. — Перечитай про Нехлюдова… — посоветовал писатель. Когда машина остановилась, Слепой помедлил и лишь потом протянул руку на прощание, очнувшись от задумчивости. — Жаль… — проговорил он. — Жаль, что не встречаемся чаще. Ведь я люблю с тобой иногда поговорить… — улыбнулся он. — Но у нас никогда нет времени… — Тогда не думалось, что беседы, которые они вели на протяжении многих лет, послужат ему когда-нибудь материалом для создания портрета Слепого. Если бы такой замысел зародился раньше, следовало бы, вероятно, посоветовать ему быть осторожнее. Возможно, их беседы не были бы столь откровенными. Впрочем, когда именно Слепой был действительно откровенен? Тогда у моря?.. Писатель еще раз перечитал запись той встречи. Когда они сидели в ресторане с большими окнами, выходившими на море, размышлял писатель, он был убежден, что Слепой опять доверяет ему. Он усмехнулся, прочитав в старых записях, что та беседа была абсолютно искренней — спустя годы он стал думать, что просто встретился со Слепым в его исключительный день. Никогда больше они так долго не разговаривали, и никогда Слепой не строил таких ошеломляющих планов. Впереди немало работы, говорил он, и многое приходится взваливать на плечи других. Их нужно хорошо знать. Неизвестно, когда у человека переломится хребет… — А я не хочу, мой дорогой, — усмехнулся он, — войти в историю в окружении людей на инвалидных колясках. Об этом я и сказал англичанину, который книгу обо мне писать собрался. Кажется, он мало что понял, но они любят афористичный стиль, правда? Поверь, я был бы счастлив, если бы удалось осуществить хоть бы часть моих замыслов. — Слепой спросил, доверяет ли ему писатель. Ведь он слышал: все, что он делает, писателю не нравится. — Мне как-то говорили, будто ты подобрал мне подходящую должность… — Он лукаво сощурился. — Я был уверен, что они не врут. Это, конечно, твоя идея. — Какую именно? — прервал его писатель. Он никогда не говорил о должности для Слепого. — Начальника почты, — расхохотался Слепой. — Я добросовестный, никто не сомневается в моей честности, я очень люблю, когда у людей руки чисты… — Интересно, кто ему это сказал?! — Сожалею! — перебил писатель совершенно серьезно. — Ты с кем-то меня спутал. Мне в голову никогда не приходила такая блестящая идея… — Допустим… — согласился Слепой. — Тот, кто это выдумал, несомненно, похож на тебя… — Только теперь писатель понял, что веселое настроение Слепого, которое сначала так его удивило, было притворным… Несколько лет спустя они встретились при большом стечении народа. На каком-то приеме. Писатель стоял на террасе. Хотел сойти в сад, на воздух, в тень, как вдруг кто-то положил руку ему на плечо. Сначала он увидел лица тех, кто стоял рядом. Все глядели на него. Писатель стремительно обернулся. Возле него стоял Слепой. — Я прочитал тогда «Воскресение». Как ты мне посоветовал… Почему, собственно, ты велел мне читать эту книгу? — Он не сразу вспомнил, что действительно посоветовал Слепому прочесть ее. — Я сам читал тогда «Воскресение», — ответил он. — Вероятно, поэтому… — Ты плохо выглядишь… — огорчился Слепой. И, не попрощавшись, отошел в глубь террасы, окруженный шумной толпой. На лестнице писателя остановил знакомый. — Что он тебе говорил? — спросил он. — Ничего существенного. Хотел знать, почему я посоветовал ему когда-то прочитать «Воскресение» Толстого… — Он разговаривал с тобой о Толстом? — удивился знакомый… В то время писателю не раз говорили, что Слепой расспрашивал о нем. Слепой будто бы признавался, что разочарован в нем и ему не доставило удовольствия приглашение в театр на его пьесу. Слепой смеялся над тем, что писатель строит дом в родных краях. — Эта старая лиса, — якобы говорил Слепой, — прячется в свою нору. Пусть прячется. Я его оттуда выкуривать не стану.

Француз вернулся с прогулки. Повесил на вешалку тяжелое пальто с бобровым воротником. Сел на свободный стул против окна. По-прежнему шел снег. Они до сих пор даже не достали привезенных с собой аппаратов. Коробки стояли нераспакованными. Снимать было нечего. Может, снимут позднее. Француз только что разговаривал со своим помощником. Русский был очень взволнован и повторял чьи-то слова о сомнениях умирающего. Он слышал их от кого-то из близкого окружения Толстого. Француз мысленно представил себе большой белый экран. На нем снятое крупным планом лицо Толстого. Старец говорит: не Бог тот, кто за шесть дней сотворил мир, и не Бог тот, кто послал Сына и кто сам есть Сын; Бог — бесконечное добро, и именно поэтому его, Льва Толстого, обвиняют в безбожии. Он считает: нельзя насилием отвечать на насилие, и ему ставят в вину то, что он не дает бороться со злом. Толстой полагает: следует признать требование целомудрия и в стремлении к нему самое главное — девственность, а затем церковный, честный брак, а потом не честный, то есть, значит, не законный, не единственный, но всегда брак — и поэтому ему ставят в вину, что он выступает против брака и пророчит конец рода человеческого… Большие выразительные глаза, в них — последние мучения. Раскрытый рот. На экране шевелятся губы, однако слов, которые произносит старец перед аппаратом, не слышно. Француз думает: ведь есть глухонемые, читающие по движению губ. В будущем люди, смотрящие кинокадры, будут обладать такой способностью. Надо снимать лица крупным планом. Чтобы каждое движение губ было хорошо видно. И еще помощник сказал, что Толстой сравнивал искусство с болезнью. Чем заразительнее болезнь, тем лучше искусство. Но не эта болезненность важна. Важно другое — удовлетворяет ли искусство религиозному чувству, а также обращается ли оно к совести и морали. Именно поэтому Толстому ставят в вину то, что он — приверженец тенденциозного искусства… Да ведь каждое искусство, думает француз, тенденциозно, а как же может быть иначе? Поэтому он не понимает таких сомнений, подозревая, что за ними кроется увертка. Толстой хотел ввести в заблуждение кого-то из своих критиков. С этим и связано особое смирение. Его Бог — великолепен, а ведь Бог не существует. После отъезда из Парижа — ехал он сюда из любопытства, не так уж много зная о тайнах, которые позднее придется ему открывать, — он полагал, что снимет для своей фирмы что-нибудь оригинальное. Он мог снимать охоту на львов в Африке или конкурсы красоты на юге Европы. На Восток приехал просто из любопытства, вот и все. Через несколько дней он отправит бобины с лентой. Быть может, вскоре в парижских синематографах начнут показывать фильму, в которой рядом со сценами охоты на львов, модного конкурса красоты покажут кадры с этой захолустной станцией и одноэтажным домиком, где умирает сейчас совесть мира… Рядом послышались шаги. То был молодой человек, который утром передавал его депеши. Француз предложил ему папиросочницу. — К счастью, совесть мира не умирает никогда… — сказал он, не уверенный в своем произношении; все утверждают, будто он говорит очень смешно; какой же трудный язык, не в первый раз думает он… Он видит огорченное лицо юноши… — Никогда, друг мой! — повторяет француз. — Она живет вечно…

В прошлом году — точнее, 21 января 1909 года — в Ясную Поляну приехал тульский архиерей Парфений. Двое посланников Синода помнят о том визите. На вопрос сановника, говорил ли Парфений о подробностях своей миссии — словно он мог скрывать такие подробности, — иерарх отвечает, что, хотя миссия Парфения удачи не принесла, может быть, тот визит, акт доброй воли, проявленный по отношению к несговорчивому старцу, даст плоды, и вдруг осознает, что через три года ему будет столько же лет и что сам он уже стар. — Вы, господа, — говорит иерарх, — всегда ожидаете эффектных жестов. Как знать, не прорастет ли сегодня зерно, посеянное в ту пору. — Когда? — усмехается сановник. — Время-то подходящее… — Иерарх не в силах подавить гнев. Старается как-то скрыть это. Его раздражает ожидание, — они же обязаны оставаться до конца, — неизбежные встречи и разговоры, ведь они стали центром всеобщего любопытства. Нахлынувшее раздражение проходит. Люди на станции, ожидающие сообщения врачей, начинают скучать. Они, двое духовных лиц и какие-то заграничные кинематографисты — вот самые интересные личности, которые могут привлечь внимание. — Господин Харламов! — перебивает младший священнослужитель. — Коль будет необходимо, из Тулы в любую минуту может приехать преосвященный Парфений… — Сановник пожимает плечами. — Если ему до сих пор ничего не удалось… — Недавно сановник читал депеши. Известия запрашивали губернаторы Рязани, Тамбова, Калуги, Тулы… Скучно. Рассматривая своих собеседников, он не видит несколько съежившихся фигур возле стены… Безусловно, именно они слушают внимательнее всех. Их изумляет происходящее на перроне. Наступающая смерть их вообще не касается. Ее не было, когда они появились на свет. Они чисты, не испытывают страха, который постоянно охватывает других. Им не надо ничего ждать. А может, это лишь мысли Сергея Львовича? Он сейчас входит в дом Озолина, чтобы заглянуть к умирающему. Или кто-нибудь еще так же думает?.. Написав сцену, в которой находящийся в Астапове якобы приватно вице-директор департамента полиции Харламов разговаривает с двумя посланниками Синода, писатель прочитал законченный фрагмент молодому врачу. Тот сказал: фрагмент интересен, каждый образ вносит в атмосферу ожидания нечто новое, какую-то свою правду. Спросил, идет ли дело к концу. Да. Эта сцена будет происходить в предрассветный час. Доктор Усов достанет часы. Шесть ноль-ноль. Именно в эту минуту дыхание прервалось первый раз. Пульс прощупывается. Проходит еще пять минут. Дыхание прерывается второй раз. Сцена погружается во мрак. Постепенно разворачивается обратный ход событий. 7 ноября 1910 года. В Астапове наступает новый день. Сцена, по которой до сих пор двигались персонажи драмы, исчезает в темноте. Молодой врач такой финал считает неудачным. Писатель объясняет, что финальной сцены пока нет. Не дать ли здесь диалог, в котором примут участие персонажи Толстого? — Что они станут говорить? — перебивает врач. — Несомненно, — объясняет писатель, — последние слова произнесет не Харламов. Не посланники Синода, не журналисты и не члены семьи… — Дальше он говорит, что в действительности посланник Синода — а был им упомянутый выше тульский архиерей Парфений — прибыл в Астапово только после кончины Толстого, чтобы убедиться, не раскаялся ли умирающий в последние минуты и не сожалел ли о своих жизненных заблуждениях. Встретившему его жандармскому ротмистру он сообщил, что прибыл сюда как личный посланник царя и представитель Святейшего Синода… — Значит, тех двоих, — спросил врач, — на самом деле тоже не было? Они — из процессии призраков, которые должны проходить по сцене?.. — Не было и именно этих кинематографистов. По крайней мере никто не подтверждает их присутствия в Астапове… — Значит, все находится лишь в пределах правдоподобия? — улыбается врач. — Если вообще может идти речь о правдоподобии, поскольку присутствие каждого на станции исследователями тщательно документировано… — Да, в пределах… — отвечает он врачу. — Потому-то в Астапове и останавливается поезд, из которого выходит герой «Крейцеровой сонаты». Чего он хочет? Отомстить?.. — Врач понимающе кивает. Потом достает из кармана конверт. Протягивает его писателю. — Я был на почте, — говорит он. — Просили передать… — Писатель видит фамилию отправителя. — После прочитаю… — произносит он. Кладет письмо на столик. — Похоже, ночью пойдет снег… — Врач молчит. — Ты подбросишь меня завтра? — спрашивает писатель. — На своей машине я не поеду… — Хорошо… — соглашается врач. — Если это так необходимо, — ворчит писатель. — В суде я повторю только то, что они уже слышали. Повторю, что был тогда один дома. Работал. В какой-то момент услышал внизу шаги. Оторвался от работы и выглянул на лестницу. Тут я его и увидел. Я знал, что он скрывается. Предложил ему отдохнуть. Дал воды. Он одеревенел от страха. Я советовал ему пойти в милицию. Говорил даже, что сам могу его туда отвезти. Ведь все равно его поймают, это только вопрос времени… Всегда этим кончается. Ему было страшно — это я тоже могу повторить. Он рассказывал что-то о случившемся, говорил, что был пьян и что не помнит, когда ударил того. Не помнит, как у него в руках оказался нож… — Ты не боишься врать? — перебил врач. Вопрос удивил писателя. — Я должен изменить показания?.. — Врач молчал. — Сказать, что этот дурень действительно надеялся убежать? И что рассказывал все до малейшей подробности? Откуда взял нож, как подкрадывался, чтобы его обидчик не услышал шагов, и как ударил, стараясь попасть точно в грудь… К чему мне говорить правду? — снова удивился он. — Ты думаешь, твои показания могут его спасти? — спросил врач. — Ничего я не думаю, — ответил писатель. — Я знаю, что он дурак. Просто мне не хочется, чтобы его повесили… — Тебя спросят, почему ты не позвал на помощь. Ты же знал, что его разыскивают… — Я хотел так поступить, но считал, что он очень устал и должен отдохнуть. Позже, когда он проснется, я хотел убедить его поехать со мной в милицию. Говорил о смягчающих обстоятельствах, но, кажется, до него ничего не доходило. Он смертельно устал. Ничего удивительного, он ведь несколько дней скрывался… — Думаешь, они поверят? — перебил врач. — А что им остается? — Писатель посмотрел на конверт. Решил распечатать, когда врач уйдет. Его охватило какое-то неприятное чувство. — Раньше такое случалось здесь после каждой свадьбы. Не каждый, — добавил писатель, — попадал столь метко, что вызванному врачу оставалось лишь выписать направление в морг, это правда. Я скажу только то, что смогу сказать. Они не станут придираться. Остальное — дело суда. Ты не знаешь, у него есть хороший адвокат? Денег они небось не пожалели… — Не знаю… — Врач сидел в кресле и просматривал газету с описанием церемонии похорон Слепого. — Мне по крайней мере ничего не нужно выдумывать. Я застал труп. Отправил его в морг. И даже не принимал участия во вскрытии. Преступника я в тот день в глаза не видел. А может, ты должен сказать, что он умолял тебя помочь ему… — Какого черта, ведь я помог ему! — Писатель подошел к окну. Начинался дождь. — Конечно, — согласился врач. — Только он хотел еще кое-чего… — Он был уверен, что с моей помощью ему удастся выкрутиться. — Писатель стоял спиной к врачу, но догадывался, что тот уже отложил газету и улыбается. — Поэтому он у меня искал убежища. Я предложил ему взять с собой какую-нибудь еду. Он трясся от страха. Просил спрятать его. Хотя бы ненадолго. — Здесь искать не станут, — повторял он. Искать его будут всюду, сказал я ему, а я не собираюсь класть голову на плаху ради такого гнусного дела… — Теперь он говорит, что ты выгнал его и выдал преследователям… — Писатель обернулся. Лицо врача он видел нечетко, его скрывал сумрак. — Я не выдавал его… — проговорил писатель. — Мне безразлично, что он обо мне думает… — На следующий день писатель встал рано. С врачом они договорились, что вернутся вместе сразу после допроса. К вечеру он успеет попасть домой. День выплывал в туманном ожидании. Все обволакивающая серость за окнами. Подумалось, что поездка будет ужасной. Он побрился, позавтракал. Выпил кофе. Заглянул еще раз наверх. Рядом с машинкой лежал конверт, который вчера принес врач. Еще оставалось время до отъезда. Он сел, написал ответ. Хотя письмо звучало как обвинение в равнодушии и должно было, по всей видимости, вывести его из себя — письмо было от девушки, которая недавно просила его помочь в деле товарища, которому грозила беда, — он решил ответить спокойно. Хотел объяснить: он не столь влиятелен, как полагают некоторые. Конечно, он заботится о своем спокойствии. У каждого есть на это право. А он пользуется им далеко не всегда. Сейчас он заканчивает драму о смерти Толстого. Кажется, они говорили об этом замысле, когда девушка приезжала к нему? Она считала его творчество бегством. Однако это не бегство в 1910 год, который, как она полагает, столь многим отделен от сегодняшнего дня. День… Он снова посмотрел в окно. День выходит из тумана, а серость все не отступает. Цвет долгого, затянувшегося времени года; когда оно минует, думал он, возможно, наступит освобождение. Обычно к бегству принуждает не вера в необратимость времени и в разное восприятие исторического опыта. Он надеется, что в этом сюжете, если только театр сумеет показать живых людей, зритель увидит и свои проблемы. Вряд ли его объяснения заинтересуют девушку. У нее другие заботы. Он коснулся и их. Написал, что она ошибается, легкомысленно обвиняя его в равнодушии. Он звонил кое-кому насчет ее друга. Разговаривал с человеком, который обещал этим делом заняться. Да возможности его, как видно, невелики. Такова правда. Он, конечно, не обижается на тон ее письма. Может себе позволить быть снисходительным. Ему ничто не грозит. Он также надеется, что неприятный исход дела на этот раз послужит юноше уроком и будущее окажется к нему благосклоннее. Жаль, что он может написать только это. Он вынул лист из машинки. Перечитал ответ. Подписался. Прочитав письмо, девушка сочтет, что он умывает руки. На ее конверте не было обратного адреса. Но среди бумаг на столе он нашел пакет с материалами дела ее друга. На нем был адрес. Значит, ответ можно отправить… Послышался гудок машины. Врач ждал возле дома. Сначала они ехали в тумане. Стало еще темнее. Потом, когда они уже выехали на главную дорогу, туман неожиданно рассеялся. Но полил дождь. Дорога была скользкой. К счастью, добрались вовремя. Судебное заседание уже началось, но свидетелей еще не вызывали. Он поздоровался с ожидающими в коридоре. Они смотрели исподлобья, в ответ на его вопросы что-то бурчали. — Я мог бы подумать, — рассмеялся писатель, когда один из ожидавших, увидев его, пожал плечами, словно хотел избавиться от неприятного общества, — что вы меня больше не любите… — Мужчина посмотрел на него удивленно. — Если бы я не был одним из вас, — продолжал писатель, — я мог бы подумать, мои дорогие, что вы действительно меня разлюбили. Но вы-то никого не любите… — Врач тихо попросил его бросить свои глупые шутки. Наконец писателя вызвали в зал суда. Он заметил, что все с особым интересом разглядывают его. Подсудимый выглядел жалко. Сидел съежившись, опустив голову. Писателя предупредили об ответственности за дачу ложных показаний. Стараясь быть серьезным, он слушал торжественные вопросы судьи. Еще раз повторил показания, данные им во время следствия. Сказал, что ему больше нечего добавить. Судья спросил, приходил ли кто-нибудь к нему домой, когда там находился подсудимый. Судья предложил таким же торжественно-серьезным тоном хорошенько подумать над ответом. — Нет… — заявил писатель. — Ко мне никто не приходил в это время. — Есть противоречия, — объяснил судья, — между вашими показаниями и показаниями подсудимого, а также милиционера, участвовавшего в облаве… — Какие противоречия? — спросил писатель. — Оба утверждают, что участники облавы подошли к вашему дому, — ответил судья, — когда обвиняемый там прятался… — Он не сказал, что именно писатель укрыл беглеца в своем доме. А они делают вид, будто все происходило без его ведома. Впрочем, все равно ничего не изменится… — В котором часу? — спросил он. Судья посмотрел в протокол, зачитал фрагмент из показаний подсудимого. — Нет… — решительно возразил писатель. — Ничего подобного не было, я не собирался прятать этого человека. Я знал, что бегство бессмысленно. Поэтому я советовал ему явиться с повинной. Я предлагал ему даже свою помощь. Объяснял, что ему не удастся избежать ответственности. Он боялся. После нашего разговора он убежал. Это все, что я могу сказать. — Подсудимый, однако, дал другие показания, — продолжал судья, — вы укрывали его всю ночь… — Я дал ему только воды… — ответил писатель. — Милиционер, который был у вас дома, утверждает, что в это время кто-то находился наверху. Он подумал, что это женщина, убирающая у вас… — Он не мог ничего слышать, — спокойно проговорил писатель. — Он ошибается. Я был тогда один. Милиционер говорил мне что-то о погоне. Конечно, я знал, что случилось на свадьбе и кого там убили. Ведь в этих краях такая свадьба не первая. — Судья вздохнул. — Следовательно, подсудимый, — спросил судья, — недолго пробыл у вас?.. — Конечно… — ответил писатель. — Сколько? — Я на часы не смотрел, — пожал плечами писатель. — Час, может, полчаса… — И только когда он убежал, — допытывался судья, — вы позвонили и сообщили, что он был у вас?.. — Да. Так все и было… — В действительности все было не так. Они иначе разговаривали с парнем, сидящим теперь на скамье подсудимых. Ему не хотелось вдаваться в подробности. Неожиданно все это дело показалось ему совершенно безобидным. Ясным и понятным стало все то, что он себе представлял, когда писал. В этом конкретном деле он должен сыграть такую роль. Просто она была удобнее. В зале было душно. Окон не открывали. Ему разрешили выйти. Пришлось ждать врача, который давал показания после него. В машине писатель пожалел, что весь день потерян. — Когда наконец закончат строить водохранилище, — пробурчал врач, — возможно, эти традиции изменятся? Перестанут поножовщиной сводить счеты… — Писатель молчал, думая о другом. О начатой сцене, в которой телеграфист на железнодорожной станции Астапово разговаривает с незнакомым приезжим из Тулы. Вспомнился рассказ о посещении Толстым тульского суда. — Ты оставлял его ночевать? — спросил врач. — Нет… Никого я не оставлял. Он сам остался, если тебя это интересует… — Однако ты об этом не говорил… — Зачем? — удивился писатель. — Ведь не я же вызвал облаву, Господи. Я хотел, чтобы он явился с повинной. Он сказал мне, что у него нет сил. Что сначала ему надо отдохнуть. Он едва держался на ногах. Тогда он и поднялся наверх. — И тут к тебе пришли те, кто за ним гнался? — Врач упорно смотрел на баранку. — Да, — подтвердил писатель. — Я им сказал, что дам знать, если он здесь покажется… — Все ясно… — произнес врач. — Что тебе ясно? — спросил писатель. — В суде ты ничего другого сказать не мог… — объяснил его собеседник. — Я убежден, они тебе не верят… — И я так думаю… — согласился писатель. — Но это ведь ничего не изменит… — У тебя руки чисты… — Врач на секунду обернулся к нему. — Ты о чем? — удивился он. — Хотелось этому дураку помочь. Вот и все… — Так было на самом деле. Врач, конечно, не мог не сказать о чистых руках. Он постоянно напоминал ему о чувстве ответственности. Завидовал, вероятно, его спокойствию. Да, завидовал. Писатель врал в суде, глубоко убежденный, что поступает правильно. Его показания все равно ни в коей мере не могли изменить ход событий. Все дело в тех нескольких часах, что подсудимый проспал у него дома, а не в соседнем лесу, который в это время тщательно прочесывали… Он закрыл глаза. В полдень солнце пробилось и мгла рассеялась. Они возвращались при ярком свете. Резало глаза. Он подумал, что, вернувшись, примется за работу. Жаль потерянного дня. Хотелось выпить. Все сильнее и сильнее. Придется потерпеть до дому. Вспомнил, что в городе не отправил письмо. Попросил остановиться возле ближайшей почты. Там он купит марку и опустит письмо в ящик… Вчера вечером он написал сцену, в которой посланный из Рязани шпик прислушивается к разговору телеграфиста с молодым человеком, осужденным в свое время в Туле. Только что французский кинематографист сказал, что совесть мира не умирает никогда… — Ну, конечно, — говорит телеграфист. — Он может так думать, происходящее здесь его совершенно не касается. Он здесь посторонний. И ему не понять, что совесть мира может умереть. Что именно сейчас она умирает… — А что будет потом? — спрашивает собеседник. Это Афанасьев, которого судили в Туле. Он бледен, взволнован, глаза заплаканы. — Будем жить… — отвечает телеграфист. — Без совести. Она больше не понадобится… — Разве такое возможно? — Возможно… — отвечает телеграфист и, вероятно, думает о приглашении, которым никогда не удастся воспользоваться; о поездке в большой город с огромной башней, в город, где живут веселые женщины и замечательные мужчины. Не стоит даже спрашивать, почему он так верит в свои слова… Они смотрят, как у вагона на запасном пути два духовных лица приветствуют Софью Андреевну, идущую вместе с дочерью… — Я хотел бы знать, — говорит врач, немного помолчав, — откуда берется уверенность, что вранье не имеет значения для тех, кто его обнаружил. — Кто именно? — открывает глаза писатель. — Как кто? — спрашивает врач. — Судья, на вопросы которого ты отвечал, другие свидетели… — Машина сбавляет скорость. Они въезжают в поселок. Здесь где-то должна быть почта. — Может, имеет значение… — отвечает писатель, опуская руку в карман. — Но не для меня. Я, мой дорогой, сам себе судья. Меня не волнуют приговоры людей. Конечно, в этом нет ничего приятного. Ведь когда-нибудь я предстану перед Судом. Ты удивлен?.. — Да, немного… — кивает врач. — Ну что ж! Не сердись. Ничего не поделаешь… Более того. Я даже испытываю некоторое чувство безнаказанности, это трудно иначе назвать, дорогой мой… — Машина останавливается. Почта открыта. Женщина, продающая марки, занята — пересчитывает деньги. Кажется, она его узнает. Улыбается ему, дает сдачу. Он говорит ей на прощание что-то приятное. Опускает письмо в почтовый ящик. Потом выходит на улицу. Облегченно вздыхает. Собственно, ничего не случилось. Девушка прочитает письмо, разозлившись, порвет. Важно то, что должно вот-вот произойти и чего он не пытается ускорить. Высоко поднимающаяся волна, которая поглотит все огорчения или всех их затопит. Всех — и борцов, и безумцев, и хитрецов, и дельцов. Честно говоря, он оказался на свалке. Маленькая железнодорожная станция Астапово и такой же невзрачный домик ее начальника отступают все дальше… — Ты хочешь знать, — говорит он врачу, — хорошо ли жить, сознавая близость катастрофы? Сам найди ответ. Не думай, что мир получает от нас только то, чего заслуживает. Не говори о ничтожных карликах. Нас сделали карликами. И не будем говорить о беспокойной совести… — О чем? — Врач включает мотор. Оборачивается к писателю с глупой улыбкой. Его драма, думает писатель, не отвечая, должна закончиться словами о совести… Он смотрит на глупую улыбку врача. Тот над ним подсмеивается.

Перевод Г. Гудимовой.

Примечания

1

Й. Хёйзинга. Осень Средневековья. М., Наука, 1988, с. 33.

2

См. «Иностранная литература», 1980, № 7.

3

См. сб. Современная польская повесть. 70-е годы. М., Прогресс, 1979.

4

Малогоща — деревня в Келецком воеводстве, где 24 февраля 1863 года состоялась битва польских повстанческих отрядов с царскими войсками. — Здесь и далее примечания переводчиков.

5

Барбакан (от лат. barbacan) — круг, сторожевая башня.

6

Террористическая акция против царских властей, начатая боевой организацией ППС (Польской социалистической партии) 15 августа 1906 г. в Варшаве и других 18 городах Королевства Польского.

7

Любезный граф, вы один из лучших моих учеников. Вы должны танцевать… (франц.)

Content

За зверей заплачено. Тень карлика, тень исполина

ИСТОРИИ, КОТОРЫЕ ВЫБИВАЮТ ИЗ РАВНОВЕСИЯ…

ЗА ЗВЕРЕЙ ЗАПЛАЧЕНО

ТЕНЬ КАРЛИКА, ТЕНЬ ИСПОЛИНА

Примечания