Девочки-лунатики

Глава 1

Подойдя к избушке поближе, они увидели, что она вся из хлеба построена и печеньем покрыта, да окошки-то у нее были из чистого сахара.

Братья Гримм «Гензель и Гретель»

Торжественная часть выпускного вечера медленно, но верно катилась к своему завершению, и ученики, столпившиеся на сцене в некоем подобии хора, громогласно выводили «Школьные годы чудесные», не попадая в такт. Да и немудрено. Слух был не у всех, а некоторые, обладавшие помимо слуха, еще и голосом, невнятно бубнили под нос, а то и вовсе беззвучно открывали рты. День клонился к вечеру. Родители накрывали столы на первом этаже под бдительным надзором педагогов: а ну как кто принесет запрещенные водку или коньяк? В спортзале, украшенном шариками и плакатами, старшеклассники устанавливали аппаратуру, то и дело заглушая нестройный хор воем гитар и грохотом барабанов. Допевая последние слова, выпускники мечтали, когда смогут посидеть за столами, а потом вволю потанцевать.

— Когда это закончится? — прошептала Олеся. Наташа, горланившая громче всех, хмыкнула и закатила глаза.

— Бухнуть желаешь?

— Я курить хочу, — ответила Олеся, перехватила недовольный взгляд выскочки-Каринки и стала демонстративно громко подпевать баянисту.

На последнем звонке они выглядели презабавно в коротких, тщательно отутюженных платьицах коричневого цвета, дебильными белыми бантиками в волосах, гольфиках и туфельках. Увидев одноклассниц, Наташка долго гоготала, обозвав «мечтой педофила», хотя сама выглядела точно так же. А сейчас, после экзаменов, вчерашние школьники, упакованные в яркие платья и костюмы, казались взрослыми, оттого немудреная песенка казалась совершенно неуместной и ничуть не трогательной. И чего родители, из числа не занятых в столовой, утирали слезы?

Дикость какая! На дворе XXI век, а они тут стоят, как дебилы, с ленточками наперевес и горланят песню под баян. Мезозой, не иначе!

Несмотря на открытые окна, в актовом зале было душно, и Олеся почувствовала, что по спине стекла капля пота. Она покосилась на Наташку, отметив, что той было еще хуже. В подмышках расползались заметные влажные пятна, а волосы прилипли к вискам, придавая замысловатой прическе слегка неухоженный вид. Лето мощно ворвалось в город, придавив его небывалой жарой.

Впрочем, сегодня жара была на руку. После бала все собирались ехать на реку, встречать рассвет, как это было положено по традиции. На берегу, под раскидистыми ивами, привычно уединялись желающие. И сегодня у Олеси на заросший берег были свои планы, греховные и будоражащие, от которых начинали трястись пальцы.

Предмет мыслей стоял рядышком, через две головы, и горланил вместе со всеми. Представив себя рядом с ним на песчаном пляже, под надкушенной молочно-белой луной, Олеся зажмурилась, едва не прозевав последний аккорд.

…Аплодируем, аплодируем, кончили аплодировать…

Родители и учителя, кажется, остались довольными. После песни, не позволив сойти со сцены, массовик-затейник Юрка, под прицелом видеокамеры, устроил блиц-интервью, задавая всем один и тот же вопрос о планах, казавшийся довольно глупым с учетом жизненной неопределенности. Кто-то отвечал откровенно, другие отшучивались, а то и вовсе отмахивались. Не помогал даже призыв:

— Ну, ребята, мы посмотрим через десять лет на это и сравним, у кого, что вышло!

Говорить о жизненных планах Олеся не хотела. Как и слушать мечты других.

Собственно, о чем мечтать? Екатеринбург, непечатно прозываемый Ёбургом, хоть и крупный город, но все же не столица, и, соответственно, возможностей тут не слишком много. Для того, чтобы бросить мир к ногам и вытереть об него подошвы, требовалось ехать по меньшей мере в Москву или Питер, а лучше Лондон или Париж, завоевывая их с маниакальной настойчивостью. Правда, для этого надо было языки знать, а они Олесе, как на грех не давались.

Черт с ним, с Лондоном. Пусть будет Москва.

Родители, разумеется, будут в шоке, когда узнают, что она, вопреки их мнению, не продолжит семейную династию и не пойдет ни в военные, как отец, ни в медицину, как мама. Смысла в этом нет ни малейшего. Ну, что она получит на службе? Должность прапорщика или лейтенанта в лучшем случае, ведь женщины генералами не становятся, и даже полковники среди них редкость, плюс вялая перспектива получить служебную квартиру, выйти замуж за унылого сослуживца, родить детей… Ужас. Да и в профессии медика нет ничего привлекательного. На врача же еще пять лет учиться, потом интернатура, приемный покой, и вот она уже толстая сорокалетняя тетка, идет по коридору со стетоскопом на шее, мечтая банально выспаться, потому что работать приходится на полторы ставки…

Кошмар! Нет-нет, это не для нее… Олеся обвела взглядом возбужденных одноклассников. Неужели она одна хочет все и сразу?

Макс Донцов и Толик Сомов, конечно, будут поступать в педагогический, на физвос. Правда, преподавателями физкультуры точно не станут, разве что от армии отмажутся, потому что там есть военная кафедра, а потом, бог знает… Пойдут в охрану или в спортзалы тренерами, ума-то бог не дал, только мышцы. Лешка Подольский, на которого она давно положила глаз, пойдет в семейный бизнес, на папочкину заправку, где и без того проводил выходные. Юрка Копылов пойдет на журфак, вон как с камерой носится. С Каринкой тоже все ясно, будет и дальше грызть гранит науки, зубрилка несчастная. А Наташка… Та, кажется, тоже нацелилась на столицу, петь хочет. Как-то приносила тетрадку со стихами, разукрашенную полувысохшими фломастерами… Картинки в тетрадке Олеся тогда оценила, отметив обилие красного и черного цветов, а вот стихи ей не понравились.

Наташка себя называла «самобытной», а Олеся и не собиралась спорить. Лично ей нравилось говорить про себя иначе, например «красотка». Она и в самом деле была хороша: невысокая, с приятными округлыми формами, большими глазами и копной черных волос. На фоне подруги, с ее простецким лицом и угловатой фигурой, Олеся выглядела куда более выигрышно. Так что пусть Наталья будет самобытной, надо же ей как-то утешаться.

Заметив, что она смотрит в камеру, Юрка бросился к ней, тыча в лицо микрофоном. Когда на нее навели объектив, Олеся ощерилась в радостной улыбке и смело заявила:

— Я стану актрисой. Сразу после школы буду поступать в театральное.

Карина, услышавшая слова Олеси, вздернула брови вверх и иронично улыбнулась. Наталья фыркнула, а Лешка, не сводивший с Карины взгляда, кажется, даже не услышал.

— Отличная мечта, — одобрил Юрка и махнул рукой оператору, тут же нацелившемуся на Наталью. — А ты? Чем похвастаешь через десять лет?

— А я уеду в Москву, стану великой певицей и через десять лет даже не вспомню о вас, неудачниках! — расхохоталась она и потащила Олесю в сторону. — Пойдем, покурим уже…

Олеся упиралась. Подольский стоял столбом у сцены и чего-то там говорил Карине, рыжей стерве, высоченной, как жираф, а та улыбалась, закатывая свои лисьи глаза, знать не зная, что планы на Лешку давно расписаны, и ей в них места нет.

— Пойдем, пойдем, — хохотнула Наталья. — Никуда он не денется.

— Курить — здоровью вредить, — глубокомысленно заявил Юрка, озираясь по сторонам в поисках новой жертвы. — Эй, погодите! Скажите в камеру пару слов…

Невзирая на его протесты, выпускники демонстративно выдыхали и сползали со сцены, радуясь, что обязательная официальная часть завершилась, и теперь можно вволю покуролесить. Юрка пытался удержать одноклассников, но те просачивались наружу, словно песок сквозь пальцы и не желали давать интервью, пусть даже шуточное.

— А потом будут ныть: Юра, запиши мне выпускной, — проканючил он писклявым голосом. — И жаловаться, почему так мало… Каринка, Каринка, погоди! Скажи прямо в камеру: кем ты станешь, когда вырастешь?

Карина улыбнулась и с высоты своих каблуков посмотрела на Юркину макушку.

— Когда еще вырасту?

— Ну да, — рассмеялся он. — Когда станешь большой-большой. Наверное, пойдешь в манекенщицы?

Она усмехнулась.

— Нет, Юра, не пойду. Это профессия без будущего. Я буду изучать скучный маркетинг, а потом займусь бизнесом и завоюю мир. Но эту перспективу я оставлю на неопределенное будущее.

— Почему на будущее? — спросил Юрка. Карина улыбнулась еще шире.

— Потому что сегодня хочу по-настоящему повеселиться, как все. Я же в первую очередь девушка, и уже потом — диктатор.

К громаде Казанского вокзала поезд прибывал черепашьим шагом, крадучись, словно опасаясь спугнуть нахохлившихся носильщиков с их железными тележками-танками на колесах. Олеся выглянула в окно в последний раз и отодвинула двери купе, выпуская застоявшийся воздух.

— Чего ты так торопишься? — равнодушно спросила Наташка. — Сейчас все выйдут. Охота тебе по головам лезть?

Карина, застегивавшая свой аккуратный чемоданчик на колесах, благоразумно промолчала. Одарив Наталью злым взглядом, Олеся решительно поволокла сумку к тамбуру. Едва дождавшись, пока проводница откроет двери, она выволокла багаж на перрон и на пару минут застыла, вдыхая тяжелый мазутный воздух. Ждать одноклассниц она не собиралась, просто на короткий миг Москва, бетонная громадина, оглушила, придавив к земле ногтем, как букашку.

Пассажиры разноголосной толпой рассасывались в разные стороны. Кто-то шел к стоянкам такси и маршруток, другие спускались в темные норы подземных переходов, увенчанных здоровой буквой «М». В числе последних из вагона вышла Карина, следом вывалилась Наташка, дергая дурацкую клетчатую сумку, венец творения неизвестного мастера, многократно проверенную челночниками братских стран. Обе подошли к Олесе, явно несколько растерянные.

Карина, конечно, бодрилась. Впрочем, ей изначально было легче. Сразу по приезду ее должна была подобрать то ли родственница, то ли знакомая. Долгий день и пять часов пути тянулся, словно резина. Заразившись синдромом попутчика, Карина вскользь упомянула, что на первое время ее приютят, но на большее рассчитывать не стоит. Вот и сейчас, упакованная в голубенькие джинсы и кофточку с фирмовым лейблом, она изо всех сил старалась казаться безмятежной, хотя наверняка боялась. Москвы все боятся. Этот Молох пережевал и выплюнул не одного приехавшего в расчете на сладкую жизнь. Так что еще неизвестно, получится ли у школьной зубрилки эта самая сладкая жизнь. Не факт, ой не факт… Тут знаниями не возьмешь, это Олеся знала совершенно точно. Кто их разберет, московских родственников, презирающих всех остальных исключительно из-за географического положения…

Хмыкнув, Олеся перевела глаза на Наташу.

М-да. Без шансов.

Кто на такую посмотрит? Стоит дурочка в спортивном костюме, кедах, гитарой за спиной, щерится во все стороны, словно деревенская баба, впервые увидавшая светофор, и еще на что-то рассчитывает! Кастинги, видите ли, в Москве, куда ни плюнь… Певица, Мэррайя Кэрри, не иначе. Два аккорда, три прихлопа, а туда же, «Фабрика звезд» по ней плачет, а продюсеры все глаза проглядели, ожидая самобытную звезду…

— Ну, что? — оскалилась Наталья. — Покурим и двинем?

Олеся стиснула зубы. Кто бы мог подумать, что уезжая из дома, она столкнется со свидетелями своего позора.

На выпускном Лешка метался между Олесей и Кариной, не зная, какой сделать выбор. Сердцем он, вроде бы, склонялся к Карине, изрядно подпившей и оттого неудержимо-веселой, но куда более чуткие органы реагировали на Олесю, появляющуюся в нужный момент, всю такую зовущую и доступную. И когда здоровые инстинкты пересилили, Олеся позволила увести себя подальше от музыкальной долбежки.

Они долго тискались под лестницей, а потом Лешка придумал забраться в автобус, с его мягкими сидениями. До поездки на берег реки была еще масса времени, а тут такая возможность. И главное, ничего сложного, только двери отжать. Забравшись внутрь, Лешка и Олеся тут же предались греховной страсти.

Ни для нее, ни для него это не было первым опытом. Избавившись от лишней одежды, они довольно умело подстроились друг к другу. Продавленные сидения слегка поскрипывали. Лешка, вминая в них постанывающую Олесю, тяжело дышал, и улыбался, как Чаннинг Татум, а длинная, влажная от пота челка, падала ему на глаза.

Окна запотели, как в знаменитом блокбастере, и ей тоже хотелось провести ладонью по холодному стеклу, оставив отпечаток на мелких каплях.

— Давай, давай, — подбадривала она шепотом, прикусывала губу, чтобы не сказать какую-нибудь глупость, вроде: «Какой ты классный!» или и подавно, пошлое: «О, да! О, да!», годное только для дурацких фильмов.

Посторонний звук и внезапный свет, ослепивший обоих, прервал увлекательное занятие. Они зажмурились, прикрывая глаза руками от фонаря, бившего прямо в глаза.

В автобусе стоял Юрка со своей идиотской видеокамерой и с глумливой улыбочкой на лице снимал происходящее. Олеся взвизгнула и попыталась прикрыться руками.

— Да ты охренел? — заорал Лешка.

— Вот это кадры, — пьяно рассмеялся Юрка. — Я прямо как Спилберг! Или, нет, Залман Кинг. Вы не отвлекайтесь, ребята, ваше рандеву — истинное украшение этого вечера…

— Отбери у него камеру, придурок! — взвизгнула Олеся и спихнула Лешку с себя. Тот скатился на пол, вскочил и тут же рухнул, запутавшись в собственных штанах, спущенных до колен. Юрка проворно прыгнул в двери испуганной макакой и исчез. Изрыгая проклятия, Лешка натянул штаны и, прихватив рубашку, бросился на поиски. Олеся, с трясущимися губами, торопливо одевалась, думая, что будет, если запись увидят родители.

Юрку тогда так и не нашли. Злая и расстроенная Олеся не поехала встречать рассвет, строго наказав Лешке избавиться от компромата, и отправилась домой.

На следующее утро ролик появился в интернете.

Она сколько могла скрывала произошедшее от родителей, но доброжелателей, решивших «открыть на поведение дочери глаза» было слишком много. В Москву в итоге она собиралась после скандала с матерью, засовывала вещи в сумку под многозначительное молчание отца. Да еще билетов, как назло, было мало. Пришлось плюнуть на экономию и брать место в купе, хотя обычный плацкарт был предпочтительнее.

Лешку она так и не увидела. Он позвонил прямо перед отъездом, сбивчиво извинялся, обещал, что уладит дело и заставит Юрку удалить ролик из сети.

— Ты когда вернешься? — запинаясь, спросил он. Олеся помолчала, а потом равнодушно сказала:

— А я, Леш, никогда не вернусь.

Молчание родителей перед отъездом было пережить тяжелее всего. На вокзал ее отвез отец, сунул в карман жидкую пачку денег и, торопливо чмокнув в щеку, сбежал, не дожидаясь, пока тронется состав. Его осуждение неприятно царапало сердце, хотя Олеся себя виноватой не чувствовала.

В конце концов, что она сделала? Ничего такого. Просто секс, к которому она относилась с обыденностью. Если бы не этот паршивец Юрка!

Но самым неприятным сюрпризом для Олеси было присутствие в вагоне одноклассниц. Карина оказалась соседкой по купе, а Наташка ехала в соседнем, а потом перебралась к ним, без труда уговорив попутчика поменяться местами. Едва поезд тронулся, она опустила с верхней полки свою вихрастую голову и хмыкнула:

— Ну, вы с Лехой и зажгли, правда, Каринка?

Олеся застыла. Карина усмехнулась, но развивать тему не стала. Покосившись на неизвестного мужичка, занимавшего соседнюю верхнюю полку, Наташка многозначительно продолжила:

— Нет, я все понимаю, дело молодое. Я даже тебе слегка позавидовала.

— Завидуй молча, — неприязненно посоветовала Олеся. Сосед с верхней полки с любопытством прислушивался к разговору, блестел глазами и плотоядно ухмылялся.

Наташка подначивала разговорами еще очень долго, и все норовила подсунуть телефон, на котором вроде была скачанная с интернета видеозапись, а потом стала намекать, что вдвоем в Москве будет куда проще, но Олеся разговор не поддерживала. Наташка заткнулась и притихла, лузгая семечки. На Олесю иногда падала шелуха, и она нервно стряхивала ее с простыней на пол. Карина почти не участвовала в разговоре, отгородившись наушниками, и читала детективчик в яркой обложке, ритмично качая ногой в такт музыке. В вагоне витал аромат лапши быстрого приготовления, сновали за кипятком пассажиры, придерживаясь за стену. Олеся изнывала от безделья и нежелательного общества, мечтая вырваться на волю и сбежать.

На перроне они стояли не дольше пары минут, обтекаемые уходящими пассажирами. Первой не выдержала Карина.

— Ну, пока, — сдержанно попрощалась она. — Удачи вам… и все такое.

— Тебя же вроде встречать должны, — удивилась Наташа.

— Меня и встречают, — ответила Карина и мотнула подбородком в сторону женщины, торопливо шагающей по перрону. — В общем, желаю поступить, куда хотели и вообще, хорошо устроиться на новом месте.

Она кивнула и двинулась прочь. Наташа проводила ее завистливым взглядом.

— Покатила, королевишна, — хмыкнула она. — Перкина, вот скажи мне, почему кому-то все, а кому-то ничего?

— Не знаю, — апатично ответила Олеся. — Судьба видать такая.

— Во-во, судьба, — согласилась Наташа. — Ей судьба по приезду сразу жить в тепле и уюте, а мы с тобой будем еще хрен знает сколько мыкаться.

Она сплюнула на землю и схватила сумку за ручки.

— Ну, что, пошли что ли? Куда нам?

— Мне, — Олеся выделила это слово, — в училище. Узнать насчет экзаменов, общаги и прочего. А тебе — не знаю.

Она сама не поняла, почему одним махом разрубила школьную дружбу, но сейчас, на грязном перроне ей меньше всего хотелось, чтобы Наташка оказалась рядом в ее новой жизни. Не будучи злой, Олеся даже удивилась этой перемене, а потом чуть заметно улыбнулась с долей горечи.

Москва. Вот так это и происходит.

Подруга, похоже, этой незаметной перемены не уловила и уставилась на Олесю, склонив голову, как попугай.

— В смысле? — удивилась Наташа, а потом нехорошо прищурилась. — Это значит, что мы типа не вместе будем жить?

— Именно.

— Погоди, мы вроде договорились!

— Ни о чем мы не договаривались. Я тебе ничего не обещала и с собой не звала. И вообще даже не знала, что ты в Москву собираешься.

Наташа покачала головой и презрительно скривила губы.

— Хороша подруга… Могла раньше сказать, я бы с Каринкой уехала.

Олесе стало весело.

— Можно подумать, она тебя звала. Или меня.

— Да ла-адно, — отмахнулась Наташа. — Она упакована от и до, в богатый дом едет небось. Глядишь, и мне угол нашелся бы.

— Ну, так беги, догоняй.

Наташа обернулась, но Карины уже и след простыл. Олеся подняла сумку и небрежно сказала.

— Ладно, пошла я. Пока.

— Пока, — рассеяно сказала Наташка и даже недолго смотрела однокласснице вслед, а потом лихо улыбнулась и задрала голову к московским небесам, в которых не было ничего интересного. Только жирные голуби кружили над крышами, не удостаивая взглядом трех девушек, расходившихся в разные стороны.

Того, что желающих стать актерами окажется так много Олеся не учла.

Нет, разумеется, она предполагала, что количество поступающих будет большим, но что в стенах училища будет такая давка, для нее казалось чем-то нереальным. В Екатеринбурге она ходила в различные университеты, но там ажиотаж был гораздо слабее. Человеческая масса, заполнившая коридоры, шевелилась, клокотала и бурлила в кипучем отчаянном веселье, смешанным с ужасом перед экзаменом.

Коридоры были заполнены разношерстной толпой. Пристроившись на ступеньках лестницы, Олеся с любопытством оглядывалась по сторонам. Ей еще никогда не приходилось видеть такого количества странных людей.

У стеночки, где сгрудилась группа единомышленников, слышалось хоровое пение под гитару. Пел высокий красивый парень, картинно отбрасывающий челку назад. Вторым голосом подвывали девица в наряде хиппи с немытой головой и веночком из бисера, опоясывающим лоб и еще один парень с наивным толстощеким лицом новорожденного. Олеся прислушалась: ничего особенного, обычная эстрадная лабуда.

«…Хоп-хэй, ла-ла-лэй, то ли верить, то ли нет…»

У колонны, подзадориваемый смеющимися дружками, стоял на четвереньках парень и заливисто лаял визгливым щенячьим тенорком. Прямо напротив, закатив глаза к потолку, застыла девушка и шепотом повторяла то ли монолог, то ли стихи, сбивалась и подглядывала в смятый лист бумаги. Все это вместе взятое Олесе ужасно нравилось, и она ничуть не сомневалась, что без особого труда пройдет конкурсный отбор, а потом погрузится в эту бурлящую студенческую массу, где каждый если не бриллиант, то самородок, талантище и гений.

Хотя, если чуточку покопаться в собственных ощущениях, студенты все же смахивали на Ноев ковчег, наполненным гвалтом обезумевшего от качки стада, и если напрячь воображение, легко можно было представить, что стены альма-матер раскачиваются в океанском шторме, постанывая и поскрипывая.

За заветную дверь абитуриенты заходили робкими стайками, после того как глашатай вызывал их по списку. Выходили притихшими и ждали, пока тот же судьбоносец озвучит, кто прошел в следующий тур. Счастливчики начинали веселиться, но большинство уходило расстроенными.

«Ну, хоть не ждать», — подумала Олеся.

Гавкающий парень устал и, сопровождаемый подбадривающими воплями, отошел к лестнице, где стояла сумка внушительного размера. Вытащив из нее бутылку с пепси, он сделал несколько жадных глотков и уселся на ступеньку рядом с Олесей.

— Жарища сегодня, — вздохнул он и улыбнулся.

— Ага, — ответила она и осторожно улыбнулась в ответ.

Парень был симпатичный. Не чета, правда, Лешке: с нездоровой кожей, темными кругами под глазами и слегка искривленным носом, но это его совершенно не портило. Лицо было живым и невероятно подвижным, как у знаменитого Мистера Бина или Джима Керри. Судя по представлению, он явно не собирался играть романтических героев.

— Меня Вася зовут, — представился комик.

— Олеся.

— Ты с Украины что ли? — поинтересовался Вася.

— Почему с Украины обязательно?

— Ну… Олеся. Чернявая такая, словом, гарна дивчина… Хотя ты не гэкаешь, так что вряд ли. Хохлушек сразу видно по говору, даже если они слова правильно выговаривают, а вот интонации не те… Так откуда вы, селянка?

— Браво, Дукалис, — рассмеялась Олеся. — Из Екатеринбурга я. А ты?

— С Питеру, — дурашливо ответил Вася. — Тамошние мы. Родился я в Петербурге, отец был простой адмирал, жили мы в самом центре, с видом на «Аврору».

— Трепло ты, Вася, — фыркнула она. Вася дурашливо склонил голову.

— Ну, есть маленько. С чем поступать будешь?

Он бесцеремонно отобрал у нее мятые шпаргалки и быстро просмотрел тексты.

— Так-так-так, что тут у нас… Басня «Мартышка и очки»… Банально. Гумилев, «Волшебная скрипка»… Старо. О, монолог Джульетты… Избито, мать, не пролезет, тем более, что ты типажом для Джульетты не вышла.

— Много ты понимаешь, — обиделась Олеся и потянулась за шпаргалкой.

— Да уж побольше твоего, — усмехнулся Вася. — Я уже третий раз поступать приезжаю.

— А толку нет. Сам-то чем будешь удивлять? Монологом Барбоса? А что? Свежо и неизбито, сможешь потом Мухтара дублировать в сериале.

Она звонко рассмеялась, надеясь, что Вася смутится, но тот и ухом не повел.

— Зря ты так, — сказал он. — Внешность — она очень много чего дает. Вот, взять к примеру, меня. На спецназовца я не тяну, Казанову не сыграю, хотя я себя поначалу тоже видел исключительно в роли героя-любовника. А в прошлом году мне Голубева сказала: «Молодой человек, почему вы, с такой харизмой, пытаетесь играть эти слюни? Вы же замечательный комик. Ну, так и будьте им». Я подумал: клоуны нынче в цене. Потому лучше я вот сейчас Шарика сыграю, зато в следующий тур выйду. А ты со своей цыганской внешностью на Джульетте засыплешься. Эту роль всегда отдавали голубоглазым блондинкам, а тут ты… Надо было монолог какой-нибудь Эсмеральды учить или Кармен, толку больше было бы.

— А я на контрасте сыграю, — возразила Олеся.

— Контрасты на сцене хороши будут, а сейчас ты вон за той дверью увидишь замученных тупыми абитуриентами людей, которым плевать на твою актерскую игру с высокой колокольни. Им нужно чтобы пазл сложился…

Мимо протопала всхлипывающая деваха в обтягивающем телеса платье. Вася посторонился, пропуская, а потом мотнул в ее сторону подбородком.

— Вон, глянь, Ирка Самойлова. Тоже третий раз приезжает и третий раз с репертуаром романтической героини: Джульетта, Офелия, Катерина из «Грозы». И ведь она не бездарна, между прочим. Есть в ней искра. Только она со своей искрой никому там не нужна. Согласись, бегемот в роли Офелии ничего, кроме хохота не вызывает. А над ней с первых же слов начинают ржать. Ирка в слезы, слова забывает и бежать. Ни разу на второй тур не прошла.

— А Голубева, это кто?

— Актриса вообще-то. Мария Голубева. Она тут курс ведет. К ней вообще за счастье попасть, потому что педагог хороший, ну, и как человек простая, без понтов. Сейчас мало кто так относится к предмету, мастодонты вымирают, остается шелупонь

«Предмет» он произнес через «э». Получилось «прэдмэт», забавное и немного грузинское. И улыбался хорошо, по-доброму.

Олеся уважительно посмотрела на Васю и едва не пропустила очередное шевеление у дверей.

— Авакумов, Трошин, Гуйдулян, Писаренко, Чебыкина, Перкина следующие, — послышалось от дверей, а потом после недолгой заминки голос недовольно добавил. — Олеся Перкина есть?

Она не сразу сообразила, что зовут ее, а потом вскочила, пороняв все, что держала в руках.

— Есть, есть!

— Перкина, заходите быстрее. Приготовиться Цхай, Цаплин, Пермяков, Антонов, Шилова.

— Ну, ни пуха, ни пера тебе, — пожелал Вася.

— К черту, — храбро ответила Олеся и пошла к дверям.

За дверями ее ждал ужас. Самый, что ни на есть настоящий, от которого моментально затряслись колени, и даже в животе заурчало. Хотя, заурчать могло и от голода. Позавтракала она, дай бог памяти, в семь, а сейчас уже почти пять вечера, и у нее маковой росинки во рту не было. Правда, воды она выпила почти полторашку. Хорошо хоть вызвали ее не первой. Олеся плюхнулась на стульчик у стеночки вместе со своими товарищами по несчастью.

В животе опять заурчало, и девушка, сидевшая рядом, посмотрела на Олесю сердито. Олеся ответила независимым взглядом, закинула ногу на ногу и постаралась взять себя в руки.

Чем дольше она сидела, тем страшнее становилось.

Кособокий паренек, который приглашал войти в аудиторию, называл фамилии, и соискатели медленно, словно под водой, тянулись к центру комнаты с обреченными лицами, отчаянно разыгрывая безмятежность, становились перед длинным, составленным из нескольких, столом, и начинали свою предсмертную песнь волка Акеллы. Лично у Олеси складывалось именно такое впечатление: абитуриенты воют на последнем дыхании, стараясь оттянуть неизбежный роковой финал, поскольку все ясно с самого начала, а стервятники, нахохлившиеся за столом, зорко смотрят на жертву.

Добить или сам сдохнет?

Почти во главе стола сидела Мария Голубева. Та самая, о которой талдычил Вася пару минут назад. Актриса выглядела несвежей, и по лицу, с остатками поплывшей косметики, ей можно смело дать законные пятьдесят. Прическа потеряла форму, а под глазами виднелись черные разводы растекшейся от жары туши. Рядом с ней сидел прилизанный хмырь лет семидесяти, почти лысый, со старческими коричневыми пятнами на лбу, потертом пиджаке, совершенно неуместном в такую жарищу, и, кажется, мёрз. Его лицо Олесе показалось тоже знакомым, но вспомнить, где его видела, она так и не смогла. Остальные члены приемной комиссии были ей неизвестны. Выбросив их из головы, Олеся сосредоточилась на абитуриентах.

Все шло настолько плохо, что ей захотелось встать и уйти прямо сейчас, не дожидаясь, пока ее вызовут. Она не ожидала, что выступать ей придется не только перед приемной комиссией, но и перед другими ребятами. И при мысли, что они будут сверлить ей затылок взглядами, становилось не по себе. Кроме того, слушая, как они читают стихи и басни, тщательно выговаривая слова, вкладывая в них особые интонации, Олеся сама себе показалась дурой. Но даже тех ребят, что, по ее мнению, читали хорошо, комиссия не стеснялась критиковать.

— Больше экспрессии, — безжалостно требовала Голубева.

— Рубите, рубите очень, — морщился хмырь. — Мягче, это же не Маяковский.

Абитуриенты сбивались и выглядели жалкими, но, несмотря на все, куда более уверенными, чем Олеся. Даже когда получали откровенный от ворот поворот и умоляли «позволить прочесть что-нибудь еще».

Нет, ей так не выступить. Хорошо бы, чтоб ее вызвали последней, меньше позора.

Естественно, ее вызвали в середине. В животе опять заурчало, а в горле пересохло. Она робко вышла в центр и остановилась, убрав руки за спину.

— Ну? — устало сказала Голубева.

— Что? — не поняла Олеся.

Голубева вздохнула.

— Представьтесь, милая. Скажите кто вы, откуда приехали, что будете читать?

— А… это…

— Без «это»! — строго приказал старый хмырь дребезжащим козлиным голосом. — Вы можете начать фразу без слов: «это», «того», «ну, в смысле»?

— Могу, — пропищала Олеся голосом, давшим петуха. С задних рядов послышались сдержанные смешки. Хмырь строго посмотрел в тут сторону и постучал ладонью по столу.

— Тишина! Начинайте, девушка.

— Меня зовут Олеся Перкина. Я приехала с Екатеринбурга.

— Из, — поправила Голубева. — Правильно говорить — из Екатеринбурга. Что будете читать?

— Ну… басню, — проблеяла Олеся, а потом вспомнив про строгий запрет, торопливо добавила: — то есть того… монолог Джульетты.

— «Того, этого», — передразнила Голубева и раздраженно махнула рукой. — Читайте, что хотите. Господи, откуда же вы такие беретесь?..

— Мартышка к старости слаба глазами стала, — робко начала Олеся. Старый хмырь и Голубева одновременно поморщились и, как ей показалось, посмотрели с отвращением.

К второй строфе Олеся чуть успокоилась и даже вошла в раж, показывая как мартышка в бешенстве растоптала очки. Хмырь сидел с непроницаемым лицом и бездумно черкал на листке бумаги, а Голубева смотрела на выступление с жалостью. Тишина в помещении, воцарившаяся после последних слов Олеси, не предвещала ничего хорошего.

— Что там у вас еще? — недовольно спросил хмырь.

— Монолог Джульетты, — хмуро ответила Олеся.

— О, господи, — закатила глаза Голубева и снова апатично махнула рукой, мол, давай, жги, но сама прикрыла глаза, поглядывая из-под пальцев.

— Мое лицо под маской ночи скрыто, но все оно пылает от стыда, за то, что ты подслушал нынче ночью. Хотела б я приличья соблюсти, — начала Олеся, но тут Голубева замахала руками, призывая ее остановиться.

— Девушка, — жалостливо сказала она, — скажите, вы хоть понимаете, что читаете?

— Понимаю, — закивала Олеся.

— Нет, вы не понимаете. Вы читаете Шекспира, между прочим, самое его знаменитое творение, и, пожалуй, монолог самой романтической героини мировой литературы. Кто такая Джульетта? Это юная девушка, воплощение невинности и первой любви! Подснежник! Фиалка! Пичужка! Вы осознаете это?

— Осознаю, — пискнула Олеся.

— Тогда почему вы читаете это произведение, как конченная блядь? Вы произнесли всего четыре предложения. Четыре! И при этом гримасничали, закатывали глаза как шалава с Ленинградки. Девушка, я вас прошу, нет, я даже заклинаю, идите домой. Не надо вам в искусство. Не ваше это.

Выпалив эту тираду, Голубева схватила бутылку с минералкой, открутила пробку и стала жадно пить прямо из горлышка. Застывшая Олеся не знала, что делать. Ей показалось, что ее попеременно бросает то в жар, то в холод.

— Маша, ну чего ты так резко? — тихо спросил прилизанный хмырь.

— Георгий Сергеевич, я бы рада мягче, но сил моих на это смотреть уже нет. Ну, какая она актриса? Вы слышите, как она говорит? Речь невнятна, голос элементарно не поставлен, половину звуков проглатывает. Ну что она вам сыграет? А интонации? Вы поверили, что она — Джульетта?

Повернувшись к Олесе, Голубева обнаружила, что та стоит на месте.

— Вы чего-то еще хотите? — резко спросила она.

— У меня еще есть стихотворение Гумилева, — пролепетала Олеся. — «Волшебная скрипка».

— Ой, идите вы с вашей скрипкой сразу на вокзал, — грубо ответила Голубева и помахала на себя рукой. — Господи, жара-то какая! Я с ума сейчас сойду!

— Маруся, да успокойся ты, — сказал хмырь. — Иди к окошечку, подыши. Тут и правда очень душно. Девушка, идите уже, действительно. Кто там следующий?

Олеся развернулась, подошла к стульчику, на котором сиротливой кучкой лежала ее сумка, кофточка и смятые шпаргалки и, отчаянно стуча каблуками, пошла прочь.

Она вышла из одуряющего зноя аудитории и побрела прочь, не дожидаясь пока выкрикнут результаты. Какой смысл ждать, если все понятно с самого начала?

— Олесь, Олесь, погоди!

Она остановилась уже у лестницы, ожидая пока Вася протолкается сквозь клокочущую студенческую массу.

— Ну, как прошло? — спросил он.

Она хотела ему ответить, но не смогла, почуяв, как хлынули из глаз горючие слезы.

— Ладно, — сказал Вася, беспомощно оглянувшись на заветные двери. — Я сейчас уйти не могу, но ты меня дождись, ладно? Иди на улицу, поешь, кофе попей или пива, а я сразу к тебе прибегу, как только меня выпустят, хорошо?

Она закивала.

— Вот и умница, — сказал Вася. — Да, телефончик свой дай, чтобы я потом тебя по всей Москве не искал.

Олеся послушно продиктовала телефон, дождалась, пока Вася сохранит его в памяти мобильного и побрела вниз сквозь толпу, больше не казавшуюся ей такой радостной и счастливой.

На улице, под тенью липы, она уселась на скамейку, скинула узкие туфли и с блаженством вытянула уставшие ноги. Мрачно поглядывая на стены училища, Олеся думала, что ее жизнь кончена.

Придется возвращаться домой. Скандал, конечно, забудется через какое-то время, может даже, довольно быстро, если Леха убедит Юрку удалить компрометирующее видео из сети. Хотя его все уже давным-давно расхватали на мобильные и компьютеры. И теперь, встретив знакомых, ей придется готовиться к многозначительным ухмылкам и намекам, вроде тех, что отпускала Наташка. Но, что еще ужаснее, так это оправдания, что не вышла из нее никакая актриса, напрасно хорохорилась. И пойдет она на малозначительную должность в городской военкомат, к папе под крыло, или к маме в больничку, мыть судна и ставить уколы, позабыв про несостоявшуюся карьеру и красивую жизнь, к которой так стремилась.

Вася появился уже ближе к семи вечера, усталый, но явно довольный жизнью. Она высмотрела его еще на ступеньках и помахала рукой.

— Ну, как?

— Прошел, представляешь, — радостно оскалился он. — Не ожидал даже.

— Поздравляю, — вяло сказала Олеся. Воодушевленный успехом Вася не заметил ее удрученного лица.

— Знаешь, когда я стал лаять, Голубева чуть под стол не упала, так хохотала.

— Замечательно, — саркастически фыркнула она, и Вася, наконец, перестал так глупо радоваться и посмотрел на ее понурую мордаху внимательнее.

— А ты? Все плохо, да? Как там было, расскажи. Хотя, нет, пойдем, посидим где-нибудь, я угощаю.

Она не стала упираться, надела туфли и позволила себя увести. В маленькой кафешке, под шашлык и пиво, Олеся рассказала, как прошли экзамены. Она мужественно держала лицо и даже попыталась найти в этом что-то забавное, но получалось плохо. Ближе к финалу рассказа она старательно растягивала губы в улыбке, но голос дрожал, губы тряслись, и вся она словно перешла в состояние некоего желе, как выдуманные мультяшные лунатики.

— В итоге я вышла под смешки и цокот собственных каблуков, — заключила она. — Вот такая у меня получилась короткая творческая жизнь.

Вася задумчиво вертел в руках шампур.

— Знаешь, ты не расстраивайся, — сказал он. — В принципе, ты вовсе не обязательно должна себя казнить. Может, волнение сыграло, к тому же там такая жара была, что мозги плавились. Многие именно поэтому с первого тура вылетели.

— Ты же прошел, — резонно возразила Олеся, а потом, спохватившись, ударила себя по губам. — Ой, прости…

— Да ничего. Я, может, на втором вылечу, еще ничего не решено. Просто, понимаешь, я со своим лаем был как глоток свежего воздуха. Им по мозгам шибануло, понимаешь, а до того они сидели в духоте и слушали сотни людей, которые читали одно и то же.

— Я понимаю, Вась, — уныло ответила Олеся. — Но мне от этого не легче. Я же с таким скандалом из дома уехала, думала: зацеплюсь тут, заживу, как человек, актрисой стану и всем докажу, что не зря… А получается, что ничего не выйдет, и придется мне или домой ехать, или тут жить так же, как все. И куда мне? На рынок торговать?

Пивной стакан оставил на пластиковом столе влажный кружок, и Олеся размазала его пальцем. Вася помолчал, а потом вкрадчиво произнес:

— Олесь, я тебе сейчас одну умную вещь скажу. Актерская карьера — она по-разному складывается. Я не буду сейчас говорить о тех, кто образование получил, и прозябает в безвестности. Я говорю именно об успехе. Скажем так, поступить и получить шанс через образование — это самый честный путь. Но не обязательно самый быстрый.

— То есть? — не поняла Олеся.

— А ты посмотри вокруг. Что у нас творится на телевидении? Кто звезды номер один? Это же сплошь непрофессионалы. Люди с улицы. Фрики интернетовские, герои реалити-шоу, кавээнщики. Сейчас время быстрой славы, Олеся, и ты вполне можешь этим воспользоваться, если не будешь щелкать клювом. Да ты за год, а то и меньше сможешь стать очень заметной, если, конечно, постараешься. Это Москва, Олесь, здесь люди в одночасье взлетают. Падают, правда, тоже часто. Но тут все от тебя зависит. Главное — ничего не бояться.

В его словах был смысл, тут даже сомневаться не приходилось. Незадолго перед отъездом Олеся ходила в кино на новую комедию, где в главных ролях блистала экс-солистка популярной девичьей группы Вера Андропова и бывший кавээнщик Сергей Темников, буквально заполонивший собой все телевизионные каналы. Однако если как юморист Темников был хорош, как актер он не состоялся. Роль недотепы-архитектора, оказавшегося вместе с красавицей-женой в амазонских джунглях, получилась неубедительной, это даже Олеся поняла без труда. Красавица Андропова и подавно была актрисой скверной. Впрочем, она и вокалисткой была неважной, несмотря на то, что ее то и дело признавали певицей года. Вспомнив обидные слова Голубевой, Олеся злорадно подумала, что уроженке Киева Верочке Андроповой плохая дикция ничуть не помешала ни стать звездой, ни выйти замуж за миллионера.

Так, может быть, стоит рискнуть?

Олеся долго молчала, уставившись в пластиковый стакан с недопитым пивом, а потом посмотрела на Васю и робко улыбнулась.

— Знаешь, а ты прав. Я, пожалуй, попробую.

— Пробуй, — кивнул Вася. — И помни: для успеха все средства хороши.

Совет Олеся восприняла очень серьезно и решила немедленно начать воплощать его в жизнь. Вася, как более продвинутый, надавал кучу указаний, и вообще велел «быть на связи». Спустя пару недель он важно сообщил, что прошел и второй тур, а потом и третий. Остался только конкурс — самый трудный этап, где «своих» отбирали уже сами педагоги.

За своего неожиданного друга Олеся нисколько не волновалась, а вот за себя приходилось. Пока что слава не спешила обрушиваться на нее снежным комом. В кино никто не звал, ролей не предлагал. Всех достижений — две съемки в массовке, утомительные четыре дня под ливнем и честно заработанные две тысячи рублей.

Деньги, прихваченные из дома, стремительно заканчивались. После экзаменов из общежития пришлось съехать, спешно подыскивая работу и недорогое жилье. В той же ситуации оказалась и Ира Самойлова, провалившаяся на первом туре с трагедийным монологом Офелии. Активный Вася познакомил их друг с другом, после чего Олеся взяла дело в свои руки и довольно быстро нашла жилье.

Они сняли вскладчину комнату у глуховатой старушки. Бабуся оказалась не вредная, телевизор ей не мешал, гости тоже. Девчонки старуху жалели, но особого внимания не обращали, относясь как к мебели или досадному приложению к квадратным метрам. Живет и живет, и черт с ней. Олеся уже на второй день пристроилась официанткой в харчевню, неподалеку от Останкино, Ира же мыкалась еще пару дней, пока не нашла место в магазине сотовой связи. С кормежкой проблем не было, Олеся таскала остатки из ресторана, чаевых хватало и на скромную жизнь.

В харчевне частенько появлялись солидные мужчины и звезды телеящика, ленясь искать более приличные места. Да и кормили тут вкусно и недорого. Каждый раз, когда медийные лица оказывались поблизости, Олеся старалась как можно чаще попадаться им на глаза, улыбалась, желая понравиться. Звезды заказывали еду, иногда хлопали ее по попке, несколько раз, изрядно подпив, тискали в темных уголках, однако на телевидение не звали, разве что гостем в студию. Вася же настойчиво отговаривал от подобных посещений. Примелькаться на телевидении в качестве вечно подсадной утки ничего не стоит, и потом звать перестанут. Олеся так не считала, но более опытная Ира утверждала то же самое.

— Олеська, это путь в никуда, поверь, — вяло говорила Ира, вздыхая. — Ладно я. Косметику смыла, волосы перечесала по-другому — и все. А ты яркая, заметная. Пару-тройку раз посидишь в первом ряду, а потом начнут узнавать.

— Хм, — усомнилась Олеся. — Так в том-то и дело, чтобы узнавали. Разве нет?

— Нет, конечно. Вот станешь маломальской знаменитостью, актрисой, певицей, или хотя бы в клипе снимешься, тогда другое дело, хоть на все шоу ходи, куда позовут. А пока тебя для экрана как бы нет, сильно высовываться не стоит.

— Может, меня как раз на таких съемках бы и заметили, — упрямо возразила Олеся. — Ведь бывают случаи, когда звезду делают из случайного человека.

— Глупости, — рассмеялся Вася, подъедая салат. — Таких случаев один на миллион, и опять же — берут из своих, то есть работающих рядом: костюмерши, администраторы, журналисты… Девочку из массовки никто не станет делать звездой, даже если она раскрасавица. Ирка права: ты слишком яркая для массовки, быстро просекут, что зрительница подставная.

Закончив тираду, Вася стал доедать остатки салата из чашки, соскребая их с краев.

— Ты нажрался наконец? — ядовито поинтересовалась Олеся.

— Да. Барин сыт, — важно сказал Вася. — Ладно, челядь, я потопал.

— Пока, — апатично сказала Ира. — Господи, я сегодня прямо без ног… Одна в зале, все в отпусках, а покупатели — прямо идиоты… Наверное, спать пойду. Ты посуду уберешь?

— Иди, конечно, я еще мыться буду, — отмахнулась Олеся и пошла провожать Васю.

После душа она долго смотрела на себя в зеркало, придирчиво разглядывая лицо и фигуру, видимую лишь наполовину в старом надтреснутом зеркале хозяйки, мутноватом, с прилепленными по углам наклейками из жвачек.

Сколько молодых девчонок и мальчишек снимали эти комнаты и мылись в ванной, разглядывая себя в зеркале и выкрикивая в него: «У меня все получится!» Получилось ли? И где они теперь?

Нет, она, конечно, и раньше понимала, что привлекательна. И подруги говорили, и Леха, и Вася с Ирой, но Олесе никогда не приходило в голову рассматривать свою внешность, как недостаток. Иногда, впадая в самокритику, она решала, что ничего в ней такого красивого нет — среднестатистические данные. Рос средний, нос средний, грудь средняя и попа тоже. Однако сейчас, стоя голой перед зеркалом, она думала по-другому.

Да, невысокая, и крепенькая грудь второго размера — не самая выдающаяся, зато ни грамма силикона. Все свое. Лицо же, пусть не накрашенное, очень броское, яркое, с чернющими глазами, длинными ресницами и пухлыми кукольными губками. Немного тона и туши — и она становится красавицей. Не то, что Ирка. Та после душа как тряпка застиранная, ни рожи, ни кожи.

Поскольку их выходные, как правило, совпадали, обе носились по кастингам на роли в реалити-шоу, конкурсах и фильмах как сумасшедшие, разносили портфолио по всем мало-мальски известным актерским агентствам, на услуги которых уходили почти все сбережения. Но дальше бесперспективного: «Мы вам перезвоним!», дело не шло. С агентствами вообще дело шло туго. Узнав, что Ира и Олеся не имеют никакой базы, с ними расправлялись особенно безжалостно, заворачивая почти сразу.

В беготне прошел июль, а за ним и август. Вася успешно сдал последние экзамены и оказался зачисленным в группу Голубевой, отчего страшно заважничал. У Олеси и Иры ничего не складывалось.

— Я, наверное, домой уеду, — мрачно заявила Ира уже в последних числах августа.

— Почему? — испугалась Олеся, которую не вдохновляла перспектива платить за комнату одной. — Ир, это же Москва, тут возможностей уйма. Ну что ты забыла дома?

— Каких возможностей, о чем ты? — саркастически фыркнула Ирина. — За прилавком стоять я и у себя дома могу, при этом буду жить в родной комнате, спать в своей постели… Олесь, у меня там парень остался. И он пока меня ждет.

— Ты его любишь, да? — осторожно спросила Олеся. Ира неопределенно пожала плечами.

— Да не особо. Не очень. Привыкла как-то. Я бы даже его бросила, ради карьеры, ради учебы, если бы он отказался в Москву переезжать. А получается, что мне нет резона ждать. Лучше в следующем году приехать и попробовать поступить, пока еще возраст позволяет.

— Какой возраст, о чем ты? — растрогалась Олеся, бросилась к Ире и обняла за плечи. — Ты что, старуха?

Ира горько ухмыльнулась.

— Тебе семнадцать. А мне двадцать два. Зимой будет двадцать три. Прием до двадцати пяти лет в основном. У меня осталось года два. Если не успею — все. Можно забыть о карьере артистки.

Они помолчали, а потом Олеся тихо сказала:

— Может, все-таки подумаешь еще?

— Да некогда думать, годы-то идут. В общем, я уже все решила. Ради дела я бы осталась, а так — не могу. Здесь все быстро надо делать, на лету, а я, в конце концов, не майский жук.

Той ночью Олеся долго не могла заснуть, все думала, что и ей, возможно, придется пополнить список сломанных столицей, вернуться домой и зажить прежней жизнью, такой же как у всех. И от этих мыслей, тяжелых, вязких, становилось тошно и жутко. Ее пугало, что в суете между работой в ресторане и поисками себя она совершенно забыла про банальную личную жизнь, и дальше ни к чему не обязывающего флирта дело так и не пошло. И даже Вася почему-то не воспринимал ее как девушку. Скорее, как друга, что льстило, но одновременно и обижало.

Ира сдержала слово и через два дня уехала домой. А на следующий день вкрадчивый мужской голос пригласил Олесю на кинопробы.

— Что за компания? — спросил Вася. В телефоне что-то здорово трещало, оттого его голос доносился как из трубы.

— «Уорнер Бразерс», — весело ответила Олеся.

— Смешно. А если серьезно?

— Шут его знает. Какое-то мудреное название, я не запомнила.

— Замечательно, — фыркнул он в трубку. — Пошла туда, не знаю куда… ты как себе это реально представляешь? Здрасьте, сюда ли я попала? А если там тебя спросят: а куда вы целились?

— Вась, не ной, у меня на бумажке все записано, — пробурчала Олеся, подходя к остановке маршрутки.

— Ну, так достань бумажку и посмотри.

— Не могу. Она где-то в сумке. Ради твоих прекрасных глаз я не намерена все бросать и там копаться, не горит же. Вон, маршрутка подходит. Сейчас сяду и перезвоню.

Вася помолчал, а потом добавил недовольно.

— Только обязательно перезвони. Может, у них и для меня найдется ролька.

Олеся пообещала и отключилась. Сунув телефон в сумку, она приготовилась штурмовать маршрутку вместе с насторожившимся пассажирами.

Бумажка нашлась быстро. На ней был криво нацарапан адрес и название кинокомпании, совершенно незнакомое, читаемое в русской транскрипции как «Свит Кьюпид». Зайти к Андрею Пряникову.

Пряников. Не какой-нибудь Земекис, не Кэмерон. Миленько, ничего не скажешь.

Несмотря на браваду, Олесе было страшно.

Москва летела мимо окон, заманивая глянцевыми витринами, с застывшими красавцами-манекенами в гламурном шмотье. Застревая на перекрестках, маршрутка то и дело давала возможность оценить это великолепие, после чего в распухшую от страха и сомнений голову Олеси лезли мысли, что осень уже не за горами, а у нее нет даже сапог и куртки, все осталось дома. Квартплата съест почти всю зарплату, и без Иры ей придется платить за двоих. А значит прощай надежда купить одежду в бутике, да здравствует Тушинский рынок с его лояльными ценами…

Гадство.

В ресторан приходили солидные мужики с их разряженными вульгарными телками, которые ничуть не превосходили Олесю красотой, однако они вели себя, как королевы, а ей приходилось кланяться в пояс, улыбаться и терпеть грубость.

Господи, как же ей хотелось явиться в собственный ресторан, как героине фильма «Вокзал для двоих», с шикарным кавалером под руку, заказать все самое дорогое, вызвав зависть и перешептывания у девчонок, а потом, подхватив своего выписанного по каталогу принца, удалиться к припаркованному у дверей «ягуару». И пусть болтают, как ей повезло…

Вот бы кастинг пройти!

По телефону мужчина ничего не объяснил: ни о роли, ни о количестве съемочных дней, не предложил ознакомиться со сценарием. Впрочем, Вася долго хохотал, когда она обиженно пересказывала ему суть беседы.

— Дура ты, Олеська, ей богу. Там же по типажу выбирают. Твой, наверное, подошел. А ты думала, что сценарии будут писать под тебя, как под Мэрилл Стрип? Радуйся, что вообще позвали…

Она и радовалась… Но как-то не очень.

Васе она так и не перезвонила. Вопреки ожиданиям, адрес студии она нашла быстро и даже не слишком удивилась, что располагалась она в обычном жилом доме, на первом этаже. Над неброским крылечком висела столь же малозаметная вывеска с фривольным амурчиком, целившимся из лука в мусорницу. Вытащив бумажку, Олеся сверила написанное с вывеской «Sweet Cupid Ltd». Нет, кажется все верно.

Она ожидала увидеть толпу девушек, но, кажется, никто на роль не рвался. Дверь была заперта. Олеся подергала ее, а потом догадалась нажать на звоночек.

— Гав-гав-гав, — пролаял динамик.

— Здравствуйте, — робко сказала Олеся. — Я на… кастинг.

Дверь открылась. Олеся шагнула внутрь и оказалась в обычном офисе, не очень фешенебельном, отделанным фальшивым деревом и столь же фальшивым мрамором. Пластик, понятно, откуда тут мрамор? За стойкой сидел цербер в черной форме охранного агентства и смотрел на Олесю плотоядным взглядом. В коридорчике больше не было ни души, и только откуда-то из-за дверей слышалась смутно знакомая мелодия.

— Я на кастинг… э…. к Андрею Пряникову.

— Направо, вторая дверь, — нелюбезно буркнул охранник и гаденько улыбнулся. Олеся почуяла недоброе, но вместо того, чтобы выйти на улицу, нерешительно последовала к указанной двери и тихо постучала.

— Да! — раздался оттуда бодрый мужской голос. — Входите!

Олеся вошла.

Кабинет был вполне обычный. Стандартная офисная мебель, компьютер, стол, заваленный глянцевыми фото полуголых девиц. На стенах висели плакаты, где тоже присутствовали девицы разной степени раздетости. Из динамиков страдал Крис Айзек с его старым хитом «Blue hotel». Олеся как-то даже поразилась, узнав, в переводе отель был одиноким, а отнюдь не голубым.

За столом сидел брюнет лет тридцати с глазами хорька лицом и поеденным оспой, мило улыбаясь.

— Здравствуйте, — уже в который раз сказала Олеся. — А на кастинг — это к вам?

— К нам, к нам, дорогая, — обрадовался мужчина и начал судорожно рыться в фотографиях. — Вы у нас… так-так-так… А, вот, Перкина Олеся, верно?

— Верно, — кивнула она и еще раз посмотрела на стены, увешанные плакатами.

— А меня зовут Андрей Пряников. В кино хотите сниматься?

— Хочу, — храбро ответила Олеся. — А у вас правда кинокомпания?

— Правда-правда, — закивал Андрей и улыбнулся, и она против воли отметила, что улыбка уравновешивает его неприятное лицо, делая почти милым. — Вы присаживайтесь. Расскажите о себе немного.

Рассказывать особо было нечего, потому после упоминания о съемках в массовке, Олеся пристыжено замолчала. Андрей слушал и улыбался, посверкивая маленькими глазками.

— Наверное, я вам не подойду, да? — угрюмо спросила Олеся.

— Почему?

— Ну… У меня же опыта нет. Нигде не снималась. И рост у меня маленький.

Андрей слегка поморщился.

— Олеся, в бизнесе моего рода это никакой роли не играет. У вас отличное лицо, прекрасная фигура, вы фотогеничны, и этого вполне достаточно на данный момент. Вы позволите задать вам пару вопросов?

— Конечно, спрашивайте.

Она закинула ногу на ногу и мило улыбнулась. Мандраж почти прошел.

— Скажите, как вы относитесь к оральному сексу?

Ее уверенность тут же слетела.

— Что?

— Как вы относитесь к оральному сексу? Простой вопрос.

— Нормально, — сказала Олеся, краснея.

— А к анальному?

— Да, блин, почему вы спрашиваете-то?

Андрей улыбнулся, но на сей раз устало.

— Олеся, вы еще не поняли, какого рода фильмы вы выпускаем? Наша компания снимает клубничку. Порно, если быть точнее. И потому нас не очень интересует, как актриса читает Тютчева, насколько хороша ее дикция. Достоверность нам нужна только в одном виде — насколько достоверно она изображает оргазм, когда трахается.

Ей надо было встать и уйти, но она продолжала сидеть, как приклеенная, с кривой улыбкой на губах. Андрей продолжал улыбаться.

— Мы никого не заставляем, Олеся. Девушки в нашем бизнесе зарабатывают куда больше, чем начинающие актрисы. Ну, сколько вам заплатили за съемочный день в массовке? Рублей пятьсот? У нас за обычный вагинальный секс с мужчиной вы получите двести долларов. За анал — пятьсот. За секс с несколькими партнерами сразу — тысячу. А теперь посчитайте: за один фильм может набежать порядка пяти-шести тысяч. Я же не Спилберг, полгода снимать не буду. Мы за неделю фильм сляпаем, вы получите свои бабки. За месяц отсниметесь в двух-трех картинах, и легко накопите на красивую жизнь.

Она молчала еще очень долго, хотя в голове помимо банального страха вертелись деньги, целая куча деньжищ, новая квартира и даже машина, заграничные поездки и красивая одежда. Все, что можно было получить за секс, обычный секс, от которого она получала понятное человеческое удовольствие. Останавливал страх, что ее будут узнавать на улицах, а потом это не дай бог дойдет до родителей.

— Фильмы в России продаваться не будут, — продолжал змей-искуситель вкрадчивым голосом. — Никто ничего не узнает.

— Что мне нужно делать? — спросила Олеся сквозь зубы.

Андрею ее решимость даже понравилась.

— Нужно пройти кастинг, — ответил он бодрым голосом. — У нас для этого и комната специальная есть. Надо оценить, насколько хорошо вы смотритесь в кадре. Вызовем актера и начнем. Не бойтесь, ничего плохого с вами не случится.

— Мне надо подумать, — слабеющим голосом сказала Олеся. — Я на улицу выйду.

Она насторожилась, приготовившись к отказу. А вдруг ее не выпустят? Но Андрей лишь кивнул.

— Конечно, идите. Подумайте, подышите. Хотите, мы вам попить дадим? Если решите, что это не для вас, мы не будем в претензии. Никто не станет вас тут в кандалы заковывать… разве что для роли.

Он рассмеялся. Олеся поднялась и на подгибающихся ногах пошла к выходу. Ее действительно никто не преследовал, только охранник ухмыльнулся так мерзко, что ей захотелось дать ему в морду. На кожаном диванчике сидели три девушки довольно потасканного вида, мгновенно выпятившие грудь при виде Олеси и моментально сдувшиеся до прежнего состояния, сообразив, что она явно не работодатель.

Неужели соискательницы? Или уже работают? Судя по виду, все три уже и Крым и Рим прошли. Когда она, не удостоив их взглядом, дошла до выхода, дверь Пряникова приоткрылась, и его голос крикнул:

— Следующая!

Она отошла от офиса на пару метров, села на скамейку и, порывшись в сумке, достала пачку «Вога». Нервно паля сигарету за сигаретой, она думала.

«В конце концов, если этот Пряников не врет, ничего страшного, — мрачно думала она. — Закрою глаза и потерплю. А если совсем станет невмоготу — уйду. И никто ничего не узнает…»

Она решительно встала, поправила юбку и швырнула окурок на землю. В сумке, словно ожидая этого движения, запиликал телефон.

— Олесь, ну что? — послышался нервный голос Васи. — Ты узнала? Что там за предложение?

— Да ничего интересного, Вась, — спокойно ответила она. — Мы не подойдем.

Глава 2

Очередь двигалась невероятно медленно.

Наташа успела проголодаться, захотела пить и в туалет, но уйти сейчас, когда до заветной двери оставалось каких-то десять метров, было немыслимо. Уйдет сейчас, второго шанса не будет, никто не посмотрит на номер, пришпиленный к пропотевшей футболке, вытолкают за ограждение, и тогда амба. Или начинай все с начала, или иди домой. Сегодня последний день кастинга, а народ все прибывает и прибывает. Уже ясно, что всех посмотреть не успеют, потому страсти накалялись, и юные таланты, сцепив челюсти, приплясывали на месте, боясь отойти в сторону, чтобы не профукать счастье.

Шоу «Народный герой», скопированное с западного проекта, шло уже третий сезон, запуская молодых эстрадных исполнителей на орбиту. После первого проекта на сцене появились Александр Поворотов, Алексей Чулков и Андрей Синицын, моментально оккупировав пустующие ниши. Второй сезон оказался менее удачным, и полноценная звезда получилась всего одна — Мария Десятова. Третий сезон обещал быть чем-то выдающимся. К шоу подключили западного композитора и одну из самых крупных звезд российской сцены Теодора Алмазова, занимавшего главное место в конкурсном жюри.

Если верить ретивым журналистам, таскавшимся туда-сюда со своими микрофонами, фотоаппаратами и камерами, Алмазов учредил для победителя специальный приз: дуэт с собой любимым и съемки клипа, что было ценнее денег. Деньги, как известно, имели свойство заканчиваться на стадии записи сингла, и на телевизионные ротации их уже не оставалось. А дуэт с самой крупной звездой стоил дорогого. Это был гарантированный успех, которому мог бы позавидовать любой артист.

Это был уже третий кастинг, который пыталась пройти Наташа. На первом, где набирали мальчиков и девочек в очередной «Конвейер звезд», ей не удалось даже выступить. О проекте она узнала поздно, и пришла, когда состав звездных болванчиков был уже набран.

— Лажа все это, — горестно поделилась с ней еще одна неудачница, Лариса Белова, невысокая, крепенькая брюнетка с агрессивной стрижкой, пирсингом в носу и густо подведенными глазами. — Не конкурс, а сплошной развод.

— Почему? — удивилась наивная Наташа. Лариса фыркнула.

— Откуда ты, тундра неогороженная?

— С Ёбурга.

— Ну, оно и видно, что с Урала. Здесь же все проплачено заранее. Известно, кто выиграет сразу. Приходят детки богатеньких и начинают типа петь. И сразу становятся звездами. А для таких, как мы места под солнцем не найдется.

С Ларисой они познакомились почти сразу, стояли рядышком в очереди и перебрасывались едкими комментариями по поводу того или иного участника, входившего в заветные двери кинотеатра, в котором проходило мероприятие. В беззаботной беседе время тянулось не так утомительно. Они по очереди бегали в туалет, таскали друг другу бутерброды и колу, и если бы не отваливающиеся от усталости ноги, Наташа бы чувствовала что проводит время вполне весело и с пользой.

Мимо прошел высокий парень с ярких, усыпанных стразами солнечных очках, растянутой розовой майке и джинсах с болтающейся почти у колен мотней. Не глядя на сгрудившихся у входа людей, он устремился к припаркованному неподалеку «ягуару» и, сев за руль, рванул с места.

— Видала? — усмехнулась Лариса.

Молодой человек произвел на Наташу впечатление. Нет, она и у себя дома видела людей, одевающихся экстравагантно, но чтобы так… Она даже захихикала, представив, что сделали бы в ее рабочем квартале с таким вот павлином.

— А кто это? — спросила она.

— Грегори, — ответила Лариса. — В жизни Гришка Антипов. Рэппер. Голоса нет, слуха тоже, зато есть папенька, шишка в «РосАлмазе». Мы с ним в одной тусовке крутились, а сейчас — видишь, морда тяпкой и вроде как незнакомы. Понятно, что папик уже оплатил участие в программе, и скоро наш Гриша займет если не первое, то точно второе или третье место.

— Почему второе или третье?

— Слушай, вот ты балда! Да потому что не у одного Гришки папик есть. Кто больше отвалит, тот и победитель.

Наташа проводила «ягуар» рэпера Грегори взглядом и резонно поинтересовалась:

— Слушай, но раз там все проплачено, зачем ты сюда пришла? Ведь итог ясен вроде.

— Да потому что нужно пушечное мясо, — отмахнулась Лариса. — Человека три простых смертных, кого будут выкидывать в первую очередь. Это шанс засветиться хотя бы на пару недель, подать себя. Потом уже легче будет на других проектах. Связи появятся, контакты. Это же самое главное.

— Я думала, главное — как следует спеть, — сказала Наташа. Лариса расхохоталась.

— Ой, ну ты чудная. В первый раз что ли?

— Ага.

— Оно и видно. Мась, на конкурс сорок тысяч человек пришло. Тут знаешь, какие голоса бывают? Уитни Хьюстон нервно курит в углу. И красивые, сплошь Брэды и Анджелины. И что? Где они? Нету. Потому что на этих конкурсах главное — формат. Голос и на компе можно подтянуть.

— Не понимаю, — нахмурилась Наташа. — Зачем подтягивать, если можно сразу взять талантливого?

— Затем, — объяснила Лариса. — Вот, возьмется, к примеру, продюсер создавать женское трио, и все будут красавицы с голосами Стрейзанд, Хьюстон и Дион. Просуществует трио годик, а потом красотки разругаются или замуж выйдут, и что? Замену искать? Не проблема, голосистых много, но ведь хорошая певица за собой уведет кучу фанатов. А это деньги. К тому же по-настоящему талантливым артистом труднее управлять. Он быстро одеяло на себя перетянет и станет диктовать свои условия. Так что куда проще набрать шалав бессловесных. Взбрыкнула одна — и скатертью дорога, красоток много в мире, вон, хотя бы вдоль Ленинградки, выбирай любую. А безголосая певица никому не нужна, потому они как в рабстве находятся и молчат в тряпочку. Им главное замуж удачно выйти за миллионера…

В этих горьких откровениях был свой резон. Наташа, конечно, понимала, что далеко не все в шоу-бизнесе построено на честном отборе, но одно дело подозревать, другое — видеть все своими глазами, когда сердце трепещет от надежды.

— Ты-то чем решила брать? — осведомилась Лариса, придирчиво оглядев старенькие джинсы и футболку Наташи. — Гитарку, смотрю, прихватила. Слабаешь «Бессамэ мучо»? Надо было тогда сомбреро прихватить.

— Харизмой, — гордо сказала Наташа. — Мне этого гламурного лоска не надо.

— Прикольная ты, — рассмеялась Лариса. — Может, и проскочишь с харизмой своей. Фрики иногда проскакивают ради хохмы.

— Я не фрик! — обиделась Наташа.

— А я тогда Леди Гага. Мась, ты меня прости, но на конкурс надо было как-то приодеться что ли. Да тебя вместе с харизмой твоей на фэйс-контроле тормознут. Где так вывозилась-то? На земле что ли спала?

— Посмотрим еще, кого тормознут, — пробурчала Наталья, стараясь не показывать, насколько Лариса права в своих догадках.

Тем не менее, покорить жюри харизмой не получилось. Ближе к трем часам звезды разъехались, а из здания показался администратор и под единодушный стон сообщил, что кастинг завершен, спасибо за участие.

Лариса оказалась настоящей находкой. После кастинга Наташа увязалась за ней, выспрашивая о порядках при отборе на конкурс, а потом осталась ночевать, поскольку идти все равно было некуда.

Первые две ночи в Москве Наташа провела прямо на улицах. Сперва долго шлялась по ночным улицам, глазела на витрины, а потом, найдя укромный уголок в парке, завалилась спать на узкую жесткую скамью. Так же она поступила и на вторую ночь, а утром забежала сменить одежду на вокзал в камеру хранения, где оставила сумку.

Дежурный бухнул сумку на стойку. Наташа схватила ее за обернутые скотчем ручки и направилась в вокзальный туалет переодеваться.

Там же она умылась, повозюкала пальцем, смазанным в оставленной кем-то зубной пастой, и даже всерьез подумала, чтобы вымыть голову, но кран был слишком низко над раковиной, да и вода шла только холодная. Тащить сумку с собой в кабинку не хотелось, и она оставила ее прямо под раковиной, рядом с прислоненной к стене гитарой. Поезда гудели над головой, по громкой связи гулко переговаривались диспетчеры, а женский голос монотонно приглашал пассажиров пройти на посадку к третьей платформе, где уже ждала зеленая гусеница скорого поезда «Москва-Владивосток».

Наташе, переодевавшейся в неудобной кабинке, было смешно, что поезд, тащившийся через всю страну, называется «скорым». Она представила, в каком виде выходят оттуда пассажиры, и ей стало еще веселее. Фыркая от удовольствия, она сложила одежду, сунула ее в пакет и вышла из кабинки.

Гитара стояла на прежнем месте, а сумки, челночного убожества с нужными вещами, не было.

Наташа вылетела на улицу и с полчаса рыскала по перрону, бросаясь к каждому, кто нес похожий баул, но скоро убедилась в тщетности своих попыток. Мелькнувшая мысль обратиться к полицейскому отпала сразу. У нее не было регистрации, да и вид был несвежий, так что помогать никто бы не стал. Еще бы в кутузку отправили… Паспорт, слава богу, остался при ней, и на том спасибо.

Немного денег, прихваченных на дорогу, кончились быстрее, чем она думала. Москва оказалась гораздо дороже Екатеринбурга. На одних только переездах с одного конца города в другой можно было разориться. Скрепя сердцем, Наташа позвонила сперва Олесе, а затем Карине. Олеся с одноклассницей разговаривала холодно и, сделав вид, что не понимает намеков, к себе так и не пригласила. Телефон Карины был выключен.

Лариса жила в Чертаново, снимала комнатушку в трехкомнатной хрущевке, где обитали еще четверо девчонок, и после скамейки в парке ее убогое жилье, с облетающими обоями и потолком, с желтушными пятнами от давнего потопа, показалось Наташе дворцом. Она с наслаждением вымылась, выстирала белье в скачущей по всей ванной стиральной машине-малютке и, завернувшись в чужой халат, пошла на кухню пить чай с вареньем.

— Можно я у тебя пока останусь? — спросила Наташа. Лариса посмотрела на нее и медленно кивнула.

— Завтра можно еще на один кастинг сходить, — сообщила она лениво растягивая слова. — Называется «Дива». По телеканалу «Культура» покажут, но там надо петь оперу. Ты поешь оперу?

Наташа отхлебнула чаю и зажмурилась от удовольствия.

— Нет вообще-то.

— И я нет, — эхом повторила Лариса. — Но это не страшно. Покрутимся там, может, кто заметит. А не заметит, так с ребятами потусуемся, узнаем, где чего проходит. Тут ухо востро надо держать.

На проекте «Дива» Наташа под гитару спела половинку собственной песни, после чего ей вежливо, но решительно отказали, поблагодарив за участие. Она даже не расстроилась, подождала Ларису, которую точно так же завернули на первом же прослушивании, и, еще пару часов покрутившись среди конкурсантов, поехали домой.

— Ты слышала? — торопливо сказала Наташа. — Скоро запускают «Народный герой». Всего две недели осталось. Я очень хочу пойти на этот проект.

— Ну, так в чем дело? — пожала плечами Лариса. — Надо — так иди.

— Две недели еще, — напомнила Наташа.

— И что?

— Ты не возражаешь, если я у тебя потусуюсь еще? У меня денег совсем мало осталось.

Она сокрушенно вздохнула. Лариса махнула рукой.

— Да ладно. Свои люди, сочтемся.

Поздно вечером, когда они завалились спать на узкую кровать с продавленной сеткой, Наташа почувствовала, как рука Ларисы скользнула по ее бедру, а потом медленно двинулась к животу, поднимаясь выше, к мгновенно покрывшимся мурашками девичьим грудям. Почувствовав на шее влажное дыхание новой подруги, Наташа сообразила, как именно ей придется рассчитываться за кров, и, в общем-то, не имела ничего против.

Ведь она совершенно не хотела быть неблагодарной.

В фойе было душно до такой степени, что высокие окна-витрины запотели, но Наташа была рада тому, что оказалась внутри. Не сговариваясь, они с Ларисой ринулись искать туалет. Долго это делать не пришлось. Именно туда выстроилась вторая очередь, двигающаяся быстрее, но ее тоже надо было выстоять. Приплясывая от нетерпения, Лариса и Наташа еле дождались, пока доберутся до фарфорового друга человечества. Кроме прочих неприятностей, в туалете не работал кран. Не получилось даже руки вымыть.

Последствия обычного похода в туалет оказались неприятными, но даже это не испортило настроения. Пока девушки подпрыгивали у дверей клозета, очередная часть отборочного тура завершилась, жюри отправилось обедать на второй этаж, куда конкурсантам хода не было. Не выпускали их и на улицу. Выход был непосредственно из зала, где дежурила охрана.

— Водички бы, — простонала Лариса. — И хоть сухариков пакетик. Жрать охота, сил нет.

— Хоть бы буфет организовали, сволочи, — прошипела Наташа оглядываясь по сторонам. — Блин, ну ладно я, но ты вроде опытная, могла бы подумать, что надо пожрать захватить.

— Ну, забыла, — уныло призналась Лариса. — Что, расстреляешь меня за это?

— Да надо бы, — буркнула Наташа и сунула ей в руки гитару. — Подержи.

— Ты куда?

— Куда надо.

Три десятка счастливчиков бродили по фойе с одинаково-унылыми лицами. Если у кого-то и была вода, ее давно выпили. Духота была просто невыносимой. Наташа почувствовала, что ее майка прилипла к телу и наверняка под мышками выступили влажные пятна.

Она быстро обнаружила, что поживиться здесь нечем, пристала с расспросами к парням, которые подтвердили: в мужском туалете кран вообще свернули на бок и забили чопиком. Подергав двери в зрительный зал, где проходил отбор, Наташа обнаружила, что они закрыты.

— Блин, как в тюрьме, — возмутилась она. — Ни войти, ни выйти.

— Выйти-то можно, — рассмеялся парень, сидевший на узкой панели, скрывающей трубу центрального отопления. — Только назад не пустят.

— Да знаю, — вяло ответила она. — У тебя попить ничего нет?

— Извини. Все, что было, уже вылакал. Меня, кстати, Миша зовут.

Наташа внимательно рассмотрела собеседника и нашла его вполне приятным. Высокий, с шапкой пепельных волос, довольно худой, с тонким аристократичным профилем.

— Наташа. Ты тут один?

— Да. А ты?

— Я с подругой. Вон она, гитару сторожит.

Наташа помахала Ларисе, та ответила настороженным взглядом и вымученной улыбкой. Это напомнило Наташе, что надо все-таки найти что-нибудь попить.

— Ну, потом увидимся, — пообещала она Мише и отошла в сторону. В этот момент на лестнице, огражденной ажурной решеткой, произошло какое-то шевеление, послышались шаги и негромкий разговор. Воспользовавшись тем, что охранник зазевался, Наташа шмыгнула наверх и почти сразу наткнулась на высокого красавца-брюнета, державшего в одной руке мобильный, а в другой — початую бутылку пепси.

Красавца Наташа прекрасно знала по развлекательным шоу. Здесь Егор Черский, ви-джей музыкального канала, ведущий кулинарной программы тоже был по долгу службы, вел видео-дневник фестиваля. Перед тем, как был объявлен перерыв на обед, ей показалось, что она увидела Черского, и, как оказалось, не ошиблась, это действительно был он.

— Иди в пень, — яростно шипел Егор в трубку. — Я на работе, и не могу по первому свистку бросить все и притащиться к тебе.

Из трубки донесся то ли визг, то ли скрип, на что Егор ответил не менее злобно:

— Все. Отстань от меня. Разберешься как-нибудь.

Он вытер пот со лба и рассеяно сунул телефон в карман. Наталья бросилась к нему, а Черский, напуганный этим неожиданным явлением, даже отскочил в сторону, вытаращив глаза.

— Слушай, дай попить, — сказала Наташа.

— Что?

— Дай попить. Будь человеком.

Наташа ткнула пальцем в бутылку. Черский недоуменно хлопал ресницами, а потом неожиданно рассмеялся и протянул ей пепси.

— Ну, держи.

— Спасибо. А можно взять? А то у меня там подруга от жажды умирает…

— Да ради бога, — отмахнулся Егор и задрал голову кверху. — Блин, ну чего они так долго-то?..

Голоса услышал и охранник. Увидев Наташу, он нахмурился и двинулся к ним. Бросив последний взгляд на Егора, она спешно спустилась вниз, прокричав напоследок:

— Спасибо!

Недавний знакомый Миша уже стоял рядом с Ларисой и что-то ей втолковывал. Судя по ее перекошенному от злости лицу, она явно не была от этого в восторге. Подойдя ближе, Наташа сунула ей в руки ополовиненную бутылку пепси.

— Добытчица ты моя, — ядовито сказала Лариса и в два глотка выпила содержимое. У Миши дважды дернулся кадык, и он даже губы облизнул. Наташе было его жаль, но больше делиться было нечем.

— Между прочим, сам Черский угостил, — похвасталась Наташа, видя, какие злобные взгляды бросает на Мишу Лариса. — Обед, наверное, уже заканчивается, так что скоро начнется прослушивание.

Двери, действительно, открыли через четверть часа. Первыми в зал прошли члены жюри, возглавляемые высоченным Теодором Алмазовым, сверкающим расшитым стразами костюмом, за ними просочилась съемочная группа, дожевывая на ходу. Охранники выждали, пока знаменитости рассядутся за столом, и только потом пустили в вожделенную прохладу зрительного зала конкурсантов. Администраторы тут же утащили всех за кулисы и, выстроив в порядке очереди, приготовили к публичной порке.

— Ты минусовку не забыла? — прошипела Лариса.

— Я под гитару буду петь, — ответила Наташа. — Кстати, ты чего на Мишку так косилась, будто он тебе денег должен?

— А ты чего липнешь ко всем подряд?

— Ничего я не липну.

— Липнешь.

— Чего ты начинаешь? Мне он вообще никуда не упирался.

— Можно потише там? — рявкнула администратор. Наталья замолчала. Лариса переминалась рядом с ноги на ногу, а потом, не выдержав, добавила:

— Ты, между прочим, в моем доме живешь. Могла бы проявить немного уважения.

— Да что я сделала? — довольно громко возмутилась Наташа.

Две недели в обществе Ларисы довольно быстро превратились из приятного приключения в пытку. Нет, поначалу она довольно охотно уступала ее опытным ласкам и спустя пару дней научилась отвечать сама, доставляя подруге истинное наслаждение, но настойчивое внимание Лары стало довольно утомительным. Спустя неделю Наташа намекнула, что вполне удовлетворила свое любопытство по части лесбийской любви, и вовсе не собирается продолжать в том же духе. В ответ Лара сперва разразилась слезами, потом гневным спитчем, что за то, что она кормит и одевает Наташу, та могла быть полюбезнее, а потом, под рюмочку бэйлиса, расплакалась и долго причитала на тему, как трудно в Москве найти неиспорченную девушку.

Наталья мужественно протерпела еще неделю, позволяя делать с собой все. Обрадованная Лара тут же взялась одевать подругу в свои вещи, а соседки по квартире, работающие в салоне, даже привели в божеский вид непослушные Наташкины волосы, которые даже сразу после мытья не спешили укладываться в мало-мальское подобие прически. В Ларисиных вещах, которые, правда, были слегка тесноваты, Наташа вдруг обнаружила у себя грудь, а ноги, затянутые в тонкие бриджи, оказались весьма недурны.

Все бы ничего, если бы не бесконечные требования в покорности и верности! Из советчицы Лариса превратилась в доминирующую самку, и Наташа иной раз думала, что когда-нибудь, после очередного соития Лара откусит ей голову, как самка богомола.

— Что я сделала? Что? — гневно повторила Наташа.

— Эй, заткнитесь там! — грозно рыкнула администраторша. — Сейчас прослушивание начнется. Подходим согласно номерам, потому прошу никуда не расходиться и не шуметь. Фонограммы отдаем мне на дисках или флэшках.

— Дай твоему Мише волю, он тут же залезет к тебе в штаны, — сказала Лариса.

— Что ты чушь несешь? Почему это он вдруг стал моим? Я с Мишкой ровно минуту поговорила.

— Потому что, ты не слышала, что он мне говорил.

— Лар, давай потом, а? — взмолилась Наташа. — Хотя бы после того, как отсюда выйдем…

Прогремевшие под потолком фанфары почти заглушили ее слова. Лариса нехотя кивнула и стала смотреть на сцену, моментально позабыв про распри. Шоу начиналось, и выяснять отношения сейчас действительно было глупо. Наташа, стиснув гитару, тоже смотрела вперед, туда, где стояла одинокая стойка микрофона. Внизу, у другой кулисы, за треногой камеры стоял оператор, а рядышком прямо на колонке сидел Черский, свесив ноги, и смотрел на трясущихся от ужаса конкурсантов, выглядящих на фоне гигантского баннера с логотипом шоу довольно жалкими. Наташа помахала Егору рукой, но он, то ли не заметил, то ли сделал вид.

Миша стоял впереди, и на сцене оказался раньше, сунув флэшку с минусовкой администратору. Наташа приготовилась слушать, заранее настроившись, что его голос окажется таким же богатым, как внешность.

Из динамиков рыкнули гитары.

Голос у Михаила был так себе, это Наташа поняла сразу, да и песня довольно дикой. Что-то плохо срифмованное, призывающее к истине, освобождению от оков и свободной любви. Ему даже не дали допеть. Алмазов протестующе замахал руками и буркнув недовольно:

— Спасибо, вы нам не подходите. Всего доброго.

Миша, казалось, совсем не расстроился, спрыгнул со сцены, подошел к Черскому и стал что-то возбужденно говорить в микрофон. Вид у Егора был несколько очумелый, но он быстро взял себя в руки, растекаясь в холодноватой улыбке. Лариса хмыкнула за спиной.

— Я сразу поняла, что этот твой Миша — придурок.

Наташа открыла рот, чтобы достойно ответить, но тут вызвали очередного участника, и она обратилась в слух. Лариса, навалившись на плечо, сопела в ухо. Ожидание было почти невыносимым. Наташа и без того устала, а тяжесть Ларисиного тела пригибала ее к земле, вызывая желание стряхнуть с себя потное тело и уйти, чтобы больше никогда ее не видеть, не знать, не чувствовать этих прикосновений.

— Наталья Толокушина, — позвала администратор. Наташа застыла, но Лариса мощным тычком в спину вытолкнула ее вперед. На подгибающихся ногах, Наташа подошла к микрофону, надела ремень гитары на шею и на мгновение зажмурилась от яркого света прожекторов. Проморгавшись, она отвела глаза в сторону, натолкнулась на взгляд Егора, и тот вежливо кивнул.

— Здравствуйте, — прогремел от столика жюри мощный рык Алмазова. — Представьтесь.

— Наталья Толокушина. Екатеринбург, — пропищала Наталья, злясь, что искаженный микрофоном ее голос звучит, как у взбесившейся летучей мыши.

— Что вы нам исполните?

— Песню, — ответила Наталья, а Алмазов отчетливо хохотнул.

— Какая неожиданность. Про что песня-то, милая?

От этого издевательского тона Наталья мгновенно разозлилась и пришла в себя. Благоразумное желание спеть какой-нибудь популярный хит улетучилось. Она стиснула гриф гитары и дерзко заявила:

— Я спою вам песню, которую сочинила сама.

— Ну, давайте, — вальяжно согласился Алмазов. Откашлявшись, Наташа ударила пальцами по струнам и запела.

Запланирую смерть в воскресенье,

Мне удача моя и везенье,

Лет тринадцать уже не писали,

Что ж, видать, долго жить приказали…

Ей казалось, что голос взмывает вверх к небесам, звеня и вибрируя. Раньше ей никогда не приходилось петь в настоящий профессиональный микрофон, и оттого за спиной словно выросли крылья. Зажмурившись от счастья, она продолжила.

Запланирую смерть в воскресенье,

В январе, и на свой День Рожденья,

Я подарок оставлю огромный

В виде атомно-фибренной бомбы…

Когда Наташа открыла глаза, то увидела, что жюри смотрит на нее, словно породистые коты на своего дворового собрата: снисходительно, презрительно и безжалостно.

— Ну, спасибо вам, Наталья, за песню, — равнодушно сказал Алмазов. — Но мы с коллегами посовещались и решили: вы не подходите.

Четверть часа назад Наташа бы ушла, пробормотав безжизненное «спасибо», но сейчас она дерзко вздернула подбородок и спросила:

— Почему?

— Видите ли, вы не вписываетесь в наш проект. Мы бесконечно уважаем вас за ваше… хм… творчество, но… Голос у вас слабый, песни неформатные, публика их не поймет, выглядите вы тоже ниже среднего… Словом, Наталья, до нашего шоу вы просто не доросли.

— Это вы не доросли до моих песен, — гневно сказала Наташа, сжав кулаки. Алмазов фыркнул, а она, зло прищурив глаза, добавила:

— Придурки! Вы еще обо мне услышите! Вы все, все еще пожалеете!

Вот теперь ее услышали. На миг воцарилась полная тишина, потом Алмазов рассмеялся в голос. За кулисами тоже послышалось сдерживаемое хихиканье. Черский внизу сцены опустил свой микрофон и скалился во весь рот.

В этот момент она ненавидела всех. А сбоку на Наташу стремительно, словно акула, двигался охранник. Не сводя глаз с усмехающегося Алмазова, Наташа зло топнула ногой, сняла гитару и сделала шаг вперед, к жюри, отделенному от нее рядами мягких кресел и светом софитов.

— Девушка, стойте!

Она не стала дожидаться и, развернувшись, изо всех сил врезала подоспевшему охраннику гитарой. Он успел увернуться, но она все-таки зацепила его по плечу и довольно сильно.

Гитара сказала «бздынь!» Охранник ойкнул и, выкрутив Наташе руку, вырвал гитару, швырнув ее на пол. Гитара снова бздынькнула, на сей раз жалобно и прощально. Наталья прямо таки ощутила, как лопнули струны. Взвизгнув, она вцепилась охраннику пальцами в щеку. Он взвыл, швырнул ее на пол, придавив коленом, что она задохнулась, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Ушибленные ребра заныли от боли. Подавив сопротивление, охранник потащил ее к кулисам, и только тогда она очнулась.

Наташа отчаянно вырывалась, но силы явно были не равны. Руки крепко держали за спиной. Все, что она могла, только лягаться, не всегда попадая мягкими подошвами кед по ногам злобных церберов. К охраннику подоспела помощь и визжащую девушку мгновенно подтащили к дверям и выпихнули наружу. Отлетев от дверей, Наташа взвыла от боли, тюкнувшись коленом об асфальт. Из рассеченной кожи тут же стала сочиться кровь. Она отползла на поребрик и заплакала под взглядами любопытствующих конкурсантов, для которых шоу закончилось так же, как и для нее, разве что без крови.

Идти не было сил, да и сумка осталась в кулисе. Надо ждать, пока Лариса догадается вынести, если, конечно, вспомнит. И гитара, Господи Боже, гитара, почти новая, любимая, привезенная с собой, разбитая грубыми мужскими ботинками, конечно, навсегда пропала.

Подумав о гитаре, она заплакала еще сильнее. На Наташу смотрели и никто не спешил на помощь. В грязной майке, разбитыми коленями, она вдруг моментально деградировала до уровня бомжихи, и на фоне благополучной, разодетой молодежи это казалось особенно заметным.

Спустя пару минут двери снова открылись. Охранник высунул нос, погрозил насупившейся Наталье кулаком и выпустил несколько человек. Среди них оказался и Михаил. Он сразу же бросился к ней, потянул вверх, и она неохотно поднялась. А встав, обнаружила в его руках свою сумочку.

Надо же! Догадался.

— Блин, а ты бешеная, — с восхищением сказал он. — И песня у тебя классная. Ты мне нравишься, Натах. Ты реально крутая.

Таскаться по Москве было весело, но немного больно.

Отойдя подальше от кинотеатра, Наташа уселась на скамейку, поскуливая и подвывая, стараясь не смотреть на колени, с черно-красной коркой грязи и крови. Пока она умирала от боли и унижения, Миша сбегал за минералкой и пластырем, а потом стал аккуратно поливать колени пузырящейся водой, от которой Наташа шипела сквозь зубы. Минералка стекала вниз, и вскоре кеды были безнадежно мокрыми.

— Ничего, ничего, — посмеивался Миша, — до свадьбы заживет.

— До чьей? — буркнула она.

— Да хоть до чьей. До моей, до твоей. Всяко быстрее получится. Ты сама как? Живая.

— Живая, — вяло всхлипнула Наташа. — Они, козлы, мою гитару сломали. Как я теперь без гитары? Да я на них в суд подам!

— На кого? На Алмазова? Брось, никто даже рассматривать дело не будет.

— Почему не будет? — возмутилась Наташа. — Недавно же с ним судились, когда он ударил администраторшу. Кучу бабла, между прочим, ей дали. Там не только на гитару, там на машину хватит. А я чем хуже.

— Ничем, — пожал плечами Миша. — Только в твоем случае Алмазов до тебя даже не дотронулся. А попытку отстоять свое мнение, скорее всего, классифицируют как злостное хулиганство.

— Там камеры были, — напомнила она. — Черский все снимал. Я докажу, что была права!

— Вряд ли. Хотя это можно легко проверить. Новость, скорее всего, уже сегодня на всех каналах появится, а на You Tube и того раньше. Но в любом случае ты правды не добьешься, хотя твой демарш наверняка привлечет массу зрителей. Ты должна этим воспользоваться.

— Зачем?

Он не ответил, присел рядом, прямо на землю, подул на коленки и аккуратно заклеил их пластырем, а потом улыбнулся.

— У кошечки заболи, у собачки заболи, у Алмазова в два раза сильнее заболи, а у Наташечки заживи.

Улыбка у Миши была просто невероятная, освещающая все вокруг. И хотя Наташе было немного больно, она против воли расплылась в улыбке. При дневном свете он оказался гораздо старше, чем она предполагала. Но это было совершенно не важно. Ей было невероятно хорошо рядом с ним, и жгучая обида стала медленно сдавать позиции, отступая перед чем-то более интересным.

— Ну, что, пойдем? — предложил он.

— Мне надо Ларису дождаться.

— Долго ждать будешь.

— Почему?

— Она во второй тур прошла, — сказал Миша. — Их еще долго мурыжить будут. Анкетные данные, согласования, все дела. Иногородних устраивать в гостиницы будут.

Наташа подозрительно прищурилась, но все же вытащила телефон и набрала подругу. Телефон Ларисы оказался выключенным.

— Что я тебе говорил? — обрадовался Миша. — Нет, это теперь до глубокой ночи. А на фига она тебе сдалась?

— Я у нее живу, — беспомощно ответила Наташа. — У меня и ключей даже нет.

— И что? Я же говорю, придешь вечером, а пока вставай, прогуляемся.

— Куда?

— Тут недалеко. Посидим, поболтаем, пивасика выпьем.

Наташа хотела сказать, что на пиво у нее нет денег, но промолчала. В конце концов, кто музыку заказывает, тот и платит.

— Приглашаешь что ли? — прищурилась она.

— А то, — хохотнул Миша. — Давай, давай, поднимайся. Нам с тобой надо стресс залить, а еще лучше — заесть. Жрать поди хочешь?

— Как волк.

Он встал и потянул ее за руки. Любопытствующих вокруг явно поубавилось, так что она уже не боялась косых взглядов. Впрочем, когда она их боялась?

Оторвавшись от скамейки, Наташа осторожно шагнула. Потом еще раз.

— Больно?

Было больно, но вполне терпимо. Она криво улыбнулась и с брезгливостью подцепила пальцем свою грязную футболку со следами бурой пыли. Как в такой по городу идти? Не говоря ни слова, Миша стянул с себя рубашку, оставшись голым по пояс.

— А ты как же? — заботливо поинтересовалась она. Миша отмахнулся.

— Там, куда мы идем, фэйс-контроль не нужен.

Шли медленно. Наташа мужественно терпела, и только в подземном переходе, где потребовалось преодолеть лестницу, зашипела от боли и, повернувшись боком, стала двигаться вниз по-крабьи, враскоряку. Миша аккуратно поддерживал ее под руку. Где-то на полпути Наташа остановилась.

Путь преграждал бомж. Самый обыкновенный, вонючий, в пальто с чужого плеча, подвязанным веревкой. Под пальто виднелись замурзанная тельняшка и драные джинсы. Рваные штанины были подвернуты, открывая синюшные ноги, втиснутые в ботинки, просившие каши. В грязной кепке, валяющейся на ступеньке, тускло поблескивали монеты. Маленькие заплывшие глазки бомжа смотрели на Наташу без всякого интереса. Беззубая пасть пережевывала что-то вроде хлебного мякиша. Тягучая волна смрада вокруг него расползалась в разные стороны, словно зловещий вирус.

— Па-а-адайте на хле-е-ебуше-е-е-ек! — прогундел бомж.

Обходить его по ступенькам, не имея возможности держаться за перила, было трудновато. Мгновенно оценив ситуацию, Миша нагнулся и скомандовал:

— Запрыгивай.

Наташа сомневалась недолго и мгновенно оседлала нового друга, мельком подумав, что если сейчас он ее не удержит, оба свалятся вниз и отобьют задницы. Однако худенький Миша на ощупь оказался жилистым и крепким, и даже не покачнулся.

— Держись крепче, — приказал он и бросился вперед рысью.

Она держалась и даже хохотала, до того безумным ей показался этот бег по подземному переходу. Наташа даже понукала его, пришпоривая пятками и вскрикивая:

— Но! Но! Но, лошадка!

Смотрелись они, конечно дико. Прохожие оборачивались с легким недоумением, но потом шли дальше, забыв про парочку молодых психов. В Москве и не такое увидишь. Ну, бегут двое, слепившись в одно целое, словно кентавр, так это вполне в порядке вещей.

Кожа Миши была горячей, приятной на ощупь, а от мягких волос приятно пахло дорогим парфюмом. На шее болталась цепочка, то ли из серебра, то ли из металла попроще, с небольшой свастикой, и постоянно била Наташу по рукам. На повороте их занесло, Наташа врезалась плечом в облицованную кафелем стену, но Миша быстро восстановил равновесие, а Наташа снова захихикала. От смеха ее все время кренило вбок, и она торопливо выравнивалась, чтобы не утянуть Мишу за собой.

Они пролетели весь подземный переход с хохотом и гиканьем, выскочив на другую улицу. Запыхавшийся Миша осторожно спустил Наташу вниз, а она все не отпускала рук, держась за его твердые плечи, впитывая запах кожи, пропитанной солнцем. И только когда стоять так было уже невозможно, она нехотя спросила:

— Далеко еще?

— Не особо, — сказал Миша и махнул рукой куда-то вперед. — Вон, видишь тот розовый дом?

Никакого розового дома на залитой солнцем улице Наташа не увидела, но на всякий случай кивнула.

— Дойдешь?

— Дойду, — храбро ответила она.

Квартира, куда они пришли, была странной. Наташа никогда таких не видела, оттого вертела головой в легком изумлении, стараясь не упустить ни одной детали.

Грохот музыки она услышала еще на подходе и невольно удивилась, почему никто не возмущается. Вот в родном Екатеринбурге соседи сразу звонили в полицию, стоило вечером сделать звук погромче, а тут, похоже, никому не было дела. Дверь, потертая, старая, была приоткрыта. Миша потянул за ручку, выпуская децибелы синтетического воя наружу. Наташа вошла внутрь, заморгала, стараясь привыкнуть к темноте, в которую, как оказалось, погружено все пространство. И даже небольшое бра в прихожей горело как-то испугано, словно умирая во мраке.

Прикольно!

Прямо из узкого коридорчика входящие проходили в громадное пространство, практически полностью лишенное межкомнатных перегородок. Неведомый архитектор снес их, оставив только подпирающие потолок столбы, отчего грохот музыки, льющийся из дорогой стереосистемы, разносился во все стороны без малейших преград. Стены и потолок здесь были выкрашены в черный цвет, что придавало помещению оттенок легкой инфернальности. Бьющие через пыльные стекла солнечные лучи эффект не только не рассеивали, но даже усиливали, отчего комната казалась немного зловещей, но страшно не было нисколько. Наоборот.

Голые стены украшали плакаты, на которых хмурили брови Фидель Кастро и Че Гевара, соседствующие почему-то с Мадонной и Леди Гагой, которой кто-то очень остроумный пририсовал маркером гитлеровские усы и фингал. Между ними торчал плоский, как блин, телевизор, на котором высоко поднимали ноги голенастые модели. На стене напротив все пространство занимал громадный постер, на котором город сносил ядерный взрыв. Марина увидела на нем даже бегущих в панике, заживо сгорающих людей, и это показалось жутковатым и завораживающим.

Помещение, в котором не было почти никакой мебели, заполняли молодые люди обоего пола. Они ходили, плясали, сидели, лежали прямо на полу, хохотали, как ненормальные, и что-то кричали друг другу, потому что разговаривать в этом бедламе было совершенно невозможно. Все беспрестанно курили, и, если верить собственному обонянию, отнюдь не сигареты. От смутно знакомого запаха марихуаны Наташа пошевелила носом, словно гончая и даже потерла его круговыми движениями.

— Шершень, здорово! — прокричал Миша от дверей, стараясь переорать музыку. Сидевший в насыпном кресле-подушке мужчина лет тридцати, с худым, обветренным лицом, вяло помахал рукой и выдохнул вверх сизый дым.

— Прикольно тут, — сказала Наташа.

— Что?

— Прикольно тут! — заорала она в ухо Михаила, вцепившись в мочку. Он отдернул голову и поморщился.

— Проходи, садись куда-нибудь. Я пиво сейчас принесу.

Миша двинулся в сторону кухни. По пути его остановила тощая блондинка с длинными прямыми волосами, о чем-то спросила, зыркнув на Наташу ревнивым взглядом, но Миша и ухом не повел, а Наташа и подавно. Что ей до мнения тощих дылд? Переступая через ноги запросто сидевших на полу людей, Наташа, морщаясь от боли в коленках, прошла к окошку, села на пол, и с любопытством уставилась на происходящее. Кипевшая вокруг толпа что-то кричала, пританцовывая под кислотную долбежку, вздымали вверх руки с зажатыми в них банками и бутылками, от чего содержимое выплескивалось на грязный пол. Рубашку Михаила было жалко пачкать, и она сняла ее, оставшись в майке.

Ей показалось несколько странным, что эти мечущиеся два десятка человек не обращают друг на друга особого внимания, слипаясь в маленькие группки по два-три человека, и снова разделяясь, чтобы соединиться с кем-то другим, торопясь охватить всех. Пока она сидела, к ней пристраивались два парня со стеклянными глазами, кричали что-то приветственное, и, не дождавшись ответа, уходили. С ее новым знакомым они ни в какое сравнение даже не шли. Миша, с его аристократичным профилем не особо походил на эту разномастную толпу, облаченных преимущественно в черные майки, но, тем не менее, в этой среде выглядел органично, словно рыбка-вуалехвост в аквариуме с гуппи.

«Нет, — подумала Наташа. — Вуалехвост — слишком гламурно. Ему это не подходит. Скорее, меченосец!»

Меченосец Миша, появившийся с кухни, устроился рядом, сунул холодную бутылку с пивом и половинку остывшего чебурека. Наташа приняла подношение с благодарностью. При виде малоаппетитного чебурека в животе заурчало трактором.

Блондинистая девица подпирала колонну, смотрела волком и зло поджимала губы. К ней тоже подвалил какой-то тип, сказал пару слов на ухо. Она сморщилась и отпихнула парня локтем. Наташа усмехнулась и повернулась к Мише, махнув перед его носом угощением.

— Спасибо, — сказала она, откусила сразу половину, и потом прокричала с набитым ртом, махнув в сторону толпы: — Слушай, а кто вы?

— Мы-то? — рассмеялся Миша. — Ну, можно сказать, революционеры. Молодые, идейные, считающие, что с режимом надо бороться всеми силами. Ты понимаешь, насколько убого мыслит наше население?

Наташа помотала головой, жалея, что чебурек заканчивается.

— А я очень даже понимаю! Босяки мы лапотные. Загнали нашу Рашку в задницу, и сидим, как жабы в болоте, не смея квакнуть. А всякие ушлепки из чиновников миллионы хапают, заставляя нас деградировать. У нас же интеллигенцию истребили еще при Сталине, и сейчас происходит то же самое, понимаешь?

Она не очень понимала, и части слов вообще не слышала, но на всякий случай кивнула. Воодушевленный ее вниманием Михаил продолжил.

— Под Запад легли, все по их лекалам делаем, включая телевидение и всякие там шоу. Да что я тебе рассказываю? Ты же сегодня сама все видела. Тебя, талантливую, умную, отличную поэтессу, с конкурса вытолкали взашей, чтобы взять какую-нибудь дуру силиконовую. А почему? Вот спроси, почему?

Наташа открыла рот, но спросить не успела.

— Потому что у нее мозгов нет, — крикнул Миша. — Она будет на сцене под фанеру пасть разевать, да продюсеру отсасывать по мере необходимости. А им только этого и надо, потому что умный человек может за собой массы повести, заставить во что-то верить. А это опасно. Вот и навязывают нам всякие развлекательные шоу, чтобы мы… ну, как Незнайка на Луне, до превращения в барана наржались.

Смысла метафоры Наташа не поняла, поскольку про Незнайку была не в курсе, но слушать Мишу было интересно. Она отхлебнула из бутылки и придвинулась ближе.

— Вот потому мы устраиваем разные акции. Привлекаем внимание общественности к проблемам, причем стараемся осветить все: экологию, коррупцию, насилие над личностью, свободу слова… Вон, видишь Шершня? Это наш гуру. Он всегда знает, что и как надо делать. Я, к примеру, на этот долбанный конкурс специально пошел, хотел, чтобы меня услышали, показали по телику, что есть у нас еще свободные люди. Даст бог, покажут, ну, а если нет — неважно. Меня там уже несколько человек услышали. А тут еще ты появилась, да с тем же самым, это же вообще круто! Понимаешь, что это значит?

— Наверное! — крикнула Наташа, хотя, если честно, ничего не понимала.

Атмосфера полностью завладела сознанием. Наташа притоптывала в такт музыке и думала, что здесь найдет настоящих друзей, которые помогут, поймут, с удовольствием выслушают ее странные песни, и не станут придурочно фыркать, как идиот Алмазов.

— Это значит, что наш народ еще не разучился думать и излагать свои мысли, Натах! Мы, может, со стороны выглядим нелепо, но ты не думай. Среди нас полно серьезных людей, крупных бизнесменов, политиков, депутатов. Просто не все могут светиться, не все приходят. У них свой фронт. Держись за нас, и все будет тип-топ.

Она кивнула и отпила из бутылки.

«Меченосец, — подумала Наташа. — Точно меченосец».

Ближе к утру тусовка частично рассосалась, притихла, музыку приглушили, и Наташа сразу почувствовала, как устала, невероятно, до ломоты в затылке. Блаженная тишина подействовала, как бальзам, заставив расслабиться. Ей тут же захотелось прилечь и уснуть. Поспать так часа два, а лучше три.

Когда она высыпалась в последний раз? Кажется, в поезде. Скамейка в парке не в счет, постель у Ларисы — тем более. Наташа проверила мобильный. Не услышать звонка от подруги в таком грохоте было немудрено. Беспокоится поди…

Пропущеных вызовов было три. Два из дома, один от оставшейся в Екатеринбурге одноклассницы. Лариса не позвонила, и на смс не ответила. Умом Наташа понимала, что надо все бросать и ехать к ней на квартиру, через всю Москву, только-только отходившую от беспокойного сна.

Делать это не было ни желания ни сил.

Остатки компании разбрелись по углам, валились прямо на пол, впадая в сонное беспамятство, усиленное алкоголем и наркотиками. Помимо травки, тут охотно потребляли кокаин. Наташа, войдя в ванную, сама увидела на полочке слабые следы от дорожек, втянутых чьими-то жадными ноздрями, но это ее ничуть не напугало. Подумаешь, кокаин. Его все «звезды» употребляют для вдохновения или стимуляции. Ничего страшного.

В середине ночи Миша пропал. Она попыталась его найти, но в этой громадной квартире было слишком темно, а люди то и дело сновали туда-сюда, перемещаясь суетливыми муравьями в порядке, известном только им, или муравьиной матке, чью роль выполнял Шершень, кажется, ни разу не поднявшийся со своего бесформенного насыпного кресла. Все толклись около него, огибая, приближаясь, удаляясь, и вновь возвращаясь к нему, словно он был галактическим светилом, а они сами планетами и метеорами самой разной величины, про которые талдычила училка Людмила Михайловна на уроке астрономии.

В астрономии Наташа была не сильна, да и вообще считала ее предметом бесполезным. Есть Солнце, Луна, куча звезд, складывающихся в созвездия, из которых она идентифицировала только Большую Медведицу. Остальное было словесным мусором, никчемной ерундой. Однако подчинившись общему безумию, она и сама бегала туда-сюда, все время натыкаясь на этот центральный столп тусовки, пока не выдохлась и не забилась в самый дальний угол, блаженно вытянув ноги.

Когда за окном небо, почти скрытое высотками, стало светлеть, обретая лазуревые краски, а луна скатилась вбок, Наташа протерла усталые глаза и решила ехать. Денег было мало, но на метро хватит. Вчерашняя эйфория рассеялась, как дым, уступив место тяжелому осознанию собственного провала.

Что делать? Попробовать пристроиться в Москве? Или ехать обратно в Екатеринбург? А что делать там? Учиться на парикмахера или пристроиться в кулинарный техникум, куда шли все, кто не сдавал экзамены в вузы. Та еще перспективка… Еще и Миша куда-то пропал.

Она поднялась, держась за затекшую поясницу.

Надо смотреть правде в лицо. Никто не поможет. Никому она не нужна. Кастинг она провалила, и, если верить Мише и Ларисе, самобытные провинциалки с репертуаром поумнее «юбочки из плюша» в столице не котируются.

И какой отсюда вывод?

Спотыкаясь о разбросанные по полу туловища, она побрела искать кухню в этой черной квартире, потом вернулась за сумкой, и снова пошла, наступив кому-то на руку. Есть хотелось жутко, может быть, там найдется какая-нибудь еда, глоток чая или чего-нибудь еще, и тогда уже будет не так страшно ехать через весь город к Ларисе.

Кухня нашлась быстро. Посреди ее, на старом табурете, сидел Шершень и курил, глядя на Наташу осоловелыми глазами.

— С добрым утром, — вежливо сказала она.

— Ага. И вам не кашлять, — пробурчал он в ответ. — Чего не спится-то?

— Ехать пора, — виновато ответила Наташа, чувствуя себя Золушкой, сбегающей с бала в разгар самого интересного. — Тут это… того…

— Чего?

— Пожевать ничего нет?

— Вряд ли, — вяло ответил Шершень и махнул подбородком в сторону заваленного хламом стола. — Если и было что, все сожрали. Но поищи. Может, повезет.

Она порылась среди кучи объедков и пустых оберток от чипсов, сухариков и печенья, но ничего съедобного не нашла. Чтобы заглянуть в холодильник, пришлось протиснуться мимо Шершня, который даже не подумал подвинуться, однако и лапать не полез. В холодильнике тоже ничего интересного не оказалось. В кухонном шкафчике, когда-то дорогом и красивом, обнаружилась полупустая банка с растворимым кофе и упаковка заменителя сахара. Уже что-то. Наташа обрадовалась и стала озираться по сторонам.

— И чего мы ищем? — лениво спросил Шершень.

— Чайник.

— Экая ты… забавная, — фыркнул он. — Чайник! Рыба моя, откуда тут чайник? Ты бы еще самовар попросила.

Наташа наморщила лоб в недоумении, а потом более внимательно пригляделась к обстановке, сообразив, что не давало ей покоя все время. Квартира явно была не жилой. Тут не ели, не пили чай, не ложились спать, и если и собирались, то лишь для тусовок.

— Да-да, — усмехнулся Шершень. — Дом аварийный. Здесь в свое время был теракт, фундамент повредили, по дому трещина пошла. Жильцов расселили почти. На днях будут сносить, но пока жить можно. Вода еще есть и электричество, а газ перекрыли давно. Днем, ночью, в тишине можно слышать шорохи и треск, и это, блин, так странно, словно под тобой ад готов разверзнуться. Собираемся тут на свой страх и риск, хотя это запрещено, и после каждой тусовки думаем: что если наша башня сегодня рухнет?

Наташа застыла и даже прислушалась: не трясется ли под ней пол.

— Зачем? — прошептала она, боясь, что даже голос вызовет разрушительный диссонанс в балках перекрытий.

— Адреналин, — спокойно пожал плечами Шершень. — Мы танцуем на вулкане, рыба моя.

— Да вы ненормальные!

— Да. А кто нормальный?

Против своей воли Наташа почувствовала, что ее желание быть причисленной к этому странному обществу растет.

Всю жизнь она была… странной. Училась плохо, в меру хулиганила, а, когда выросла, стала таскаться вместе с дворовой шпаной по подъездам, в обнимку с гитарой, горланя песни, в которых строчки налезали друг на друга, тараня видимым отсутствием смысла. Жизнь в последние школьные годы казалась чудесной, наполненной фрондерскими противоречиями, что невероятно огорчало мать, простую швею из задрипанного ателье, и бабушку, которая вышла на пенсию, но упорно тащила в дом копеечку, торгуя газетами и журналами. Каждый раз, когда Наташа вляпывалась в историю, они сокрушенно качали головами, пытались воспитывать ором и слезами, рассказывали соседям, что «с девкой беда». А Наташа жила, доказывая всем на свете, что протестует не с больной головы, а потому что — человек, и имеет на это право, вопреки молве и установленным правилам.

Жизнь вопреки.

Она отвлеклась от мыслей, потому что в коридорчике, отделявшего кухню от готических черных развалин затопало, завозилось, послышались сонные голоса, а потом на кухню в обнимку ввалились Миша и давешняя блондинка, лохматая, щуря глаза с размазанной тушью. Под ярким светом одинокой лампыНаташа разглядела ее лучше.

Блондиночка тоже была не так молода, как казалось на первый взгляд, и вчерашнее неверное освещение ее невероятно красило. Вблизи она выглядела не так, чтоб очень. Кожа в разгар лета казалась бледноватой, не очень чистой, грудь мала, а тоненькие ножки слегка кривоваты. Недостатков, впрочем, было не так много, чтобы опорочить ее в чьих-то глазах, к тому же на фоне ее дорогой, не вписывающейся в атмосферу революционного движения одежды, Наташино барахлишко выглядело бледно.

Впрочем, бледно не бледно, а в блондиночке чуялся высокий класс. Такие вещи Наташа чуяла интуитивно. Неброское шмотье девицы было фирменным, дорогим, цепочка на шее — явно белое золото, а то и платина, а небольшой камушек на пальчике сверкал хищным огнем бриллианта. Сразу видно, она тут по собственной воле, хотя могла бы позволить себе Европу или Америку с ее калифорнийскими пляжами. Сразу понятно, богатейка, чья-то дочка или подружка.

Нет. Подружка вряд ли тусила бы в компании Шершня. Дочка скорее… Еще и к Мишке клеится, стерва…

Рядом с блондинкой Миша выглядел лучше, чем рядом с Наташей. Это было понятно. Наташа вдруг подумала, что сама она в атмосферу черной квартиры вписывается лучше этих недобитых аристократов.

— Ты чего вскочила в такую рань? — удивился Миша.

— Ехать надо. Лариса беспокоится, и вообще…

Что «вообще», она сказать не успела. Оторвавшись от блондинки, Миша с жаром начал говорить.

— Да, Шершень, я тебе про нее вчера рассказывал. Это она круто выступила на отборе. Надо порыскать на You Tube может, кто слил видео, или в сюжете на Музыкальном выходило.

— А-а, — без особого интереса протянул Шершень. — Это, значит, она?

— Это, значит, я, — подтвердила Наташа.

— Она песни крутые пишет, — вмешался Миша. — Как раз для нас. Глубокие, со смыслом. Ты же на заказ можешь чего-нибудь написать?

— Не знаю, — осторожно ответила Наташа. — Наверное.

— Да сможешь, ясен перец. Спой вон ту, которую ты на отборе пела.

— У меня гитары нет.

— Фигня. Так спой, акапельно.

Наташа пожала плечами и запела, не особенно следя за интонациями и мелодией, однако слушали ее молча, и даже в чернильной тьме комнат вроде притихли. Когда она закончила, Миша восторженно сказал:

— Круто же, Шершень? Скажи, круто?

— Ничего особенного, — ревниво заметила блондинка, но было видно, что это она из вредности. — Набор слов, не более того.

— Мара, прекрати. Шершень, что скажешь?

Шершень сосредоточенно молчал, а потом спросил с интересом:

— Сама написала? Точно?

— Да, — кивнула Наташа.

— Талант. Ты это… Оставь телефончик. Есть у меня мысля одна умная, буду думать.

Она продиктовала номер и еще немного потопталась в кухне, надеясь, что Миша догадается ее проводить, но тот подсел к Шершню на соседний стул и начал втирать что-то мудреное. Блондиночка со странным именем Мара смотрела на Наташу, как на врага, и та, вздохнув, тихо поплелась к выходу, думая, что выглядит, как бомжиха, а ей еще через всю Москву ехать.

Удаляясь от скособоченного розового дома, Наташа грустно думала, что в следующий раз она может увидеть на его месте клумбу или фонтан, или банальный супермаркет со стоянкой. И от этих мыслей на душе неприятно царапало.

К дому Ларисы она добралась около восьми утра. Девчонки-соседки без проблем впустили внутрь, но посмотрели странновато, многозначительно хмыкая. На их переглядки Наташе было наплевать. Она мечтала вымыться и лечь спать, пусть даже рядом с подругой, хотя она еще по пути ежилась, представляя эти прикосновения к телу. Однако желание отдохнуть было сильнее.

«Завалюсь в постель, а там будь что будет», — отважно подумала она и открыла дверь комнаты.

Сбившееся одеяло открыло идиллическую картинку. Лариса лежала в кровати и спала. Рядом с ней на подушке покоилась растрепанная головка незнакомой девочки, посапывающей, как ребенок. Посреди комнаты, прямо на проходе многозначительно стоял пакет с жалкими остатками Наташиных вещичек.

В этот момент ей стало весело.

Она вынесла пакет в коридор, спокойно направилась в освободившуюся ванную, вымылась и переоделась. Под ошалелыми взглядами соседок преспокойно залезла в холодильник, сделала несколько бутербродов и стала жевать, дерзко глядя исподлобья, мол, только суньтесь.

Никто не сунулся.

Доев в гробовом молчании, она выпила чашку остывшего чаю и, демонстративно рыгнув, вышла на лестницу. Спустившись вниз, она уселась на скамейку, достала сигареты, закурила и минут пять молча разглядывала дворик. Осознав, что особого выхода нет, она вынула телефон, набрала номер и, дождавшись ответа, ненатурально-бодрым голосом сказала:

— Это снова я. Извини, что отвлекаю, но, кажется, меня только что вытолкали из квартиры.

Глава 3

Москва, улыбнувшаяся поначалу каменными губами, вдруг резко сменила милость, если не на гнев, то на высокомерное равнодушие, словно к брошенному у подъезда котенку. Мол, вот тебе шанс вбежать внутрь, авось кто сердобольный даст миску молока, но если пнут сапогом по морде — не обессудь. Перед столицей все равны.

Карина считала, что уж ей-то не придется мучиться, и ошиблась в одночасье.

По дороге она злорадно посмеивалась про себя, глядя на Олесю и Наташу, которым светило в лучшем случае пристроиться на многочисленные рынки, по соседству с гастрабайтерами: немытыми, запуганными, с вороватыми глазами. И, хотя она от природы была не злой, сытое превосходство перед отчаянно трясущимися девчонками приятно грело душу.

Ее саму на вокзале встретила тетушка Маргарита, в столице обосновавшаяся давным-давно. Обрубив неуклюжие попытки Наташи навязаться следом, Карина издали помахала тетке и торопливо покатила по перрону свой чемоданчик.

— Хороша, — одобрительно сказала тетка, подставив щеку для поцелуя. — Худовата немного, но анорексички нынче в тренде.

— Я не анорексичка, — фыркнула Карина. — Поверь мне, я очень хорошо кушаю.

— Это меня огорчает, — парировала Маргарита. — Женщина я одинокая, помочь некому, а тут на шею сиротка навалилась, да еще и жрать в три горла будет. Пойдем уже, сиротинушка… Кстати, что за девицы провожают тебя тоскливыми взглядами?

— Да так, попутчицы, — неопределенно ответила Карина. — Хорошо выглядишь, Рит.

— Будь тут твой папаша, я бы ответила: ты меня еще голой не видел. Очень уж он смущался по молодости, когда за маманей твоей бегал. Шокировала я его, беднягу. А тебе просто спасибо. Стараюсь, как могу.

Для своих сорока с хвостиком Маргарита действительно выглядела очень хорошо. Семейное сходство с племянницей просматривалось отчетливо. При беглом взгляде они смотрелись, как мать и дочь, но отчаянно молодившаяся Маргарита никогда бы не призналась, что в два раза старше племянницы.

Ехать пришлось через всю Москву. Карина с любопытством озиралась по сторонам, высовываясь из окошка Маргаритиного «опеля», но потом заскучала и принялась отчаянно зевать. Москва, большая, шумная, от Екатеринбурга не слишком отличалась. Такие же улицы, такие же магазины, и даже пробки такие же, дышащие смрадом, с лающими друг на друга водителями. Устав, она откинулась на сидение и на вопросы тетки отвечала скупо. Впрочем. Марго беседой особенно не докучала, следила за дорогой, на которой чувствовала себя не слишком уверенно.

Доехав, Маргарита долго парковалась под насмешливым взглядом племянницы. Воткнув машину между двумя джипами, она с трудом вылезла наружу, выволокла из багажника чемодан Карины и сунула его племяннице.

— На. К третьему подъезду кати.

Двор-колодец был так заставлен машинами, что даже для пешеходов они создавали определенные трудности. Карина послушно двинулась к подъезду, окаймленному кустами давно увядшей сирени, и клумбами, на которых отчаянно цвели немудреные анютины глазки. На скамеечках, потертых, с выцветшей краской, сидели подъездные старушки, на Карину смотрели с любопытством, а на Маргариту — с неудовольствием.

— Как же ты завтра отсюда выберешься? — с сочувствием спросила Карина, глядя на глыбищи внедорожников, зажимавших «опель» с двух сторон.

— Да они раньше уедут, не парься. Сама видишь, больше некуда машину приткнуть.

Они сообща закатили чемодан по ступенькам, пыхтя от усердия, заволокли его в лифт и поднялись на шестнадцатый этаж.

Двери открылись. Маргарита и Карина вывалились на лестничную клетку и едва не врезались в молодого парня.

— Здравствуйте, Маргарита Игоревна, — вежливо поздоровался парень. Марго расплылась в льстивой улыбке.

— Здравствуй, Мишенька. Папа с мамой не вернулись?

— Пока нет, — ответил Миша, но смотрел при этом почему-то на Карину, словно ей было какое-то дело до его родни.

— Ну, будут звонить, передавай привет, — кивнула Марго, а потом, словно опомнившись, подтолкнула Карину кулаком в спину, как маленькую. — Это, кстати, моя племянница. Тоже собирается в МГИМО поступать. Не возражаешь, если она как-нибудь вечерком зайдет, проконсультируется?

— По поводу экзаменов?

— Ну, да. Ты вечером дома?

Миша наморщил нос и неопределенно пожал плечами.

— Не знаю, честно говоря. Лучше завтра днем, часа в три. О’кей?

Улыбка у него была приятная. Карина против воли улыбнулась, подавив желание поправить волосы.

— Ну и чудненько, — обрадовалась Марго. — Она завтра забежит.

— До свидания, — ответил вежливый Миша, а потом, глядя на Карину, добавил: — Пока!

— Пока, — ответила она.

Миша шагнул в лифт. Двери закрылись, и кабинка с шумом уехала вниз. Улыбка сползла с лица Марго.

— Сучонок, — припечатала она, дождавшись, когда стихнет грохот лифта, и открыла дверь квартиры. — Входи. Погоди, я чемодан вкачу.

Карина, вздернув вверх брови от изумления, вошла в просторную прихожую следом за теткой. Навстречу выскочило лысое чучело — кошка породы донской сфинкс, прекрасная в своем безобразии, с роскошными египетскими глазами, лопоухая, как заяц. На Карину кошка посмотрела, вытаращив глаза, но не подошла. Вопросительно мяукнув, она стала тереться о ноги хозяйки.

Марго гремела замками и отпихивала кошку ногой. Если смотреть со стороны хвоста, задние лапы животного напоминали куриные окорочка, голые, жалкие, а вот глаза у донского сфинкса были просто потрясающими.

Совсем, как у соседа. Загадочные, волнующие.

— Чего это ты его так? — спросила Карина, вытряхивая из головы образ куриных окорочков, суетливо мельтешащих по квартире.

— Кого? А, Михасю-то? Да потому что он сучонок и есть. Вежливый, сладенький, как пряник. Глазки пуговками, а нутро гнилое. Из категории уродов, которые в детстве мучают кошек.

— А он мучил?

Откатив чемодан в сторону, Марго ткнула пальцем в дверь.

— Уфф… жарища какая… Ванная там. Ты, наверное, помыться хочешь с дороги… Что ты спросила?

— Я спросила: с чего ты решила, что Миша мучил кошек? Сама видела?

— Если бы видела, я бы ему, поганцу, руки вырвала!

— Тогда откуда мнение? Вроде приятный парень…

— Сама не знаю. Скользкий он какой-то, — вздохнула Марго. — И врун паталогический, это я давно поняла, как в старом мультике про Мурзилку… Ну, ты не помнишь, наверное, молода очень. Был там такой персонаж, приличный на людях, и урод внутри, так его Мурзилка на чистую воду вывел. Вот и Мишаня такой. Это говно учится в МГИМО, такой вот пердюмонокль. Смотри, как я ловко срифмовала!

— Талант, — похвалила Карина и пошла мыться.

Пока она лежала в ванне, тетка громко топала по квартире, включила телевизор, а потом удалилась на кухню греметь посудой. По этот аккомпанемент Карина почти задремала в прохладной воде. Жизнь казалась прекрасной.

За ужином Маргарита рассказала о своем новом ухажере, летчике, «разумеется, женатым на какой-то фифе», и недвусмысленно намекнула, что Карине иногда придется гулять на воздухе по вечерам.

— Он к тебе приходит что ли? — спросила она.

— Ну, не мне же к нему, — фыркнула Маргарита. — Там фифа, теща, дети. Полный комплект. Как ты себе реально представляешь эту ситуацию? Сидят они за вечерними пельменями, и тут я, с воплем: «Елочка, зажгись!»

Маргарита хохотнула, а Карина, раскапывая ложечкой салат, небрежно поинтересовалась:

— Значит, на тебе он не женится?

— Нет, конечно.

— Тогда зачем тебе это счастье?

Маргарита навалилась на стол грудью и ласково произнесла:

— Рыбка моя, доживешь до моих лет, поймешь: лучше приходящий, чем вообще никакого. Мужик должен радовать женщину, а гвоздь в стенку я и сама вколочу. Ешь, и иди, отдыхай с дороги. Завтра съездим в твое МГИМО.

В институт они действительно съездили с самого утра. Карине хотелось проникнуться атмосферой этой альма-матер, вдохнуть кипучую студенческую жизнь полной грудью, хотя она и понимала бессмысленность этой романтической дури. Ну, институт, и что?

После обеда она, как и планировала, зашла в гости к соседу, но Миша, пребывающий в жутком похмелье, особо ничем не помог, а блондинистая подружка, валявшаяся на тахте, смотрела на гостью волком, так что Карина спешно ретировалась. Вечером же ей пришлось долго гулять по двору, потому что к тетке явился кавалер: высокий, усатый, напоминающий знаменитого Мимино.

Марго, раскрасневшаяся и довольная, была гостю рада и быстро вытолкала Карину за порог, пока востроглазый кавалер отвешивал девушке дежурные комплименты. За две недели, впрочем, Марго выставляла ее всего дважды.

Оставшееся время до зачисления, Карина долго штудировала учебники, до ночи сидела в сети, выискивая ответы на самые каверзные вопросы, и, наконец, ранним утром отправилась на экзамены. В своем поступлении она ничуть не сомневалась: по результатам ЕГЭ проходила, осталось только сдать малюсенький экзамен, плевое дело!

Итоги были печальными. Из вывешенных списков, Карина узнала, что провалилась, окончательно и бесповоротно.

Марго утешала ее долго, неуклюже, убеждая, что жизнь на этом не заканчивается, но потом затихла и ушла готовить ужин. Просидев в комнате в одиночестве, Карина поплелась следом, уселась на табурет, подогнув под себя ногу.

— Что делать думаешь? — поинтересовалась Марго с деланным равнодушием. Видно, больше утешать не хотела. От кипящей кастрюли шел пар. Кошка сидела на полу и внимательно наблюдала за хозяйкой: а ну как мяска бросит?

Карина вздохнула.

Она не хотела признаваться себе, что проиграла, и тем более не хотела возвращаться в Екатеринбург. В Москве ей понравилось гораздо больше. Этот холодный город открывал такие возможности, которые ей и не снились. Однако выхода не было. Даже если она решит остаться, от Марго надо съехать в короткие сроки. Тетка не отличалась терпением, и явно не желала жертвовать личной жизнью. Нужно было срочно искать квартиру и работу.

Все это, не особо стесняясь в выражениях, Карина выложила тетке. Марго думала, помешивала варево и грызла остывший тост, сосредоточенно разглядывая плиту.

— И куда ты сможешь работать пойти? — задумчиво произнесла она. — Продавец-консультант? Или будешь в Макдональдсе вопить: «Свободная касса»? Есть еще рынок как вариант.

— Не знаю, — убитым голосом произнесла Карина. — Ну, не получится, уеду домой, что поделаешь? Можно, конечно, на курсы записаться какие-нибудь, поработать годик перед поступлением. Платно я не потяну. Нет у нас таких средств. Дома проблем хватает.

Марго помолчала, догрызла тост и решила сварить кофе.

— Честно говоря, я не особо одобряла твое желание куда-то поступать, — не поворачиваясь, сказала она. — Ну, зачем, скажи, тебе дались эти международные отношения, маркетинг и прочая лабуда? Да, я понимаю, дипломаты и все такое, престижный вуз, диплом… А дальше? Неужели карьера для женщины — самое главное?

— Я всегда хотела быть кем-то, Рит, — апатично сказала Карина. — Из кожи вон лезла. Да, я хочу себе престижную работу, хочу карьеру. Если ты намекаешь на семью, то в роли домашней клуши я себя не вижу. Да, я хотела бы остаться в Москве, хотя бы на год, попробовать зацепиться. Но куда мне пойти? Профессии нет, диплома нет… Я же ничего не умею!

Марго молчала, помешивая черную жижицу. Терпкий аромат кофе расползался по кухне, забивая запах куриного супчика. Кошка лежала на полу, поджав под себя лапы, иногда раскрывая свои ленивые глаза, чтобы обозреть окрестности, не случилось ли чего непредвиденного.

Разлив кофе по чашкам, Марго бросила критический взгляд на кипящий суп, вынула овощи из холодильника и стала щедро рубить их, бросая в громадную салатницу. Под ее быстрыми пальцами только и мелькали расчленяемые помидоры, огурцы, красный и желтый перец. Подумав, она вынула из холодильника бутылку мартини. Проблемы племянницы были безжалостно отодвинуты на второй план.

Подумаешь, не поступила? Что тут такого? Беду надо заесть и запить, и тогда из проблемы она превратится в мелкую неприятность.

Карина, которой бы и кусок в горло не полез, подперла голову рукой, пощупала ледяной лоб и уныло констатировала:

— Ну, как-то так. Придется, наверное, домой ехать.

— Чушь это все, — решительно сказала тетка. — Полно возможностей неплохо устроиться и тут. Лично я бы не советовала тебе терять год. Не можешь учиться — иди работать.

— Ха! — саркастически хмыкнула Карина. — Куда идти-то? Ты же сама про рынок талдычила.

— Ну, зачем же сразу на рынок, — ответила Марго и вдруг хищно улыбнулась. — Я вот тут подумала… Ведь есть же курсы стюардесс.

Она не заметила, как пролетел остаток лета, как пожелтели и скрутились листья кленов и каштанов.

Вопреки протестам Марго, Карина все же уехала домой, чтобы не обжирать тетку: «одинокую, несчастную женщину», как та сама себя называла, припадочно закатывая зрачки, что виднелись только белки глаз.

Родители, разумеется, поднялись на дыбы, узнав об ее планах, долго убеждали не морочить голову и поступить в приличный колледж, раз уж с институтом не вышло, или попытаться найти работу в городе.

— Далась тебе эта Москва! — кипела мать, швыряя белье в стиральную машину. — Что там, медом намазано? И что это за профессия — стюардесса?

— Бортпроводник, — машинально поправила Карина.

На душе было муторно, гадко. Она и сама сомневалась в выборе, хотя и находила довольно привлекательной мысль, как будет красоваться в отутюженной форме на высоте десяти тысяч метров, улыбаясь пассажирам бизнес-класса.

— А хоть и бортпроводник, — не унималась мать, нервно тыкая в кнопки. — Это же только название красивое. А на деле что? Официантка! Уборщица! Подавала!

— Мам, я уже все решила.

— Решила она… А то, что самолеты падают слышала? Хочешь нас осиротить с отцом?

Кажется слово «осиротить» к данному обстоятельству не очень подходило, но вспомнить нужное мать не смогла, а Карина помогать не собиралась, мрачно прихлебывала остывший чай, думая, что, возможно, мать права. В самом деле, что это за профессия? Какие есть перспективы?

Никаких. Летящая официантка. Если повезет, можно посмотреть мир. Если не повезет — будешь планировать по городам и весям России и ближнего зарубежья, маршрутом Москва-Магадан, с вероятностью выйти на пенсию в сорок пять лет. То еще утешение.

Маргариту родители не одобряли, считали безалаберной, за неустроенную личную жизнь, легкомыслие, за глаза упорно называли «шалавой» и считали, что раз за сорок лет она не смогла ни замуж выйти, ни ребенка родить, ее мнением можно пренебречь. Карина смутно помнила, что с отъездом Марго в Москву был связан какой-то дикий скандал, и мать потом несколько лет с сестрой не поддерживала связи. Помирила их только бабушкина смерть и вынужденная битва за наследство, которое оспаривал отчим Маргоши и Карининой матери, пропойца и бабник, сохранивший к семидесяти шести не только боевой дух, но и стойкую потенцию. Едва успев схоронить жену, отчим привел новую бабу, молодуху лет сорока, которая стала спешно требовать официального брака.

— Она не замуж хочет, а овдоветь, — мрачно предрекала Марго. — А потом квартиру оттяпает, и хрен мы чего получим.

Квартиру удалось отстоять. Оскорбленный отчим, правда, остался жить там до самой смерти, но права собственности не имел, что было признано судом, на который помирившиеся сестры пошли с тяжелым сердцем.

Похоже, теперь хорошим отношениям вновь пришел конец…

— А Ритке, заразе, я пасть порву за такие советы, — бушевала мать. — Ты хоть понимаешь, что стюардесса, как правило, баба с неустроенной личной жизнью?

— Почему это?

— Потому. Они же как менты, как врачи — все время на тревожной кнопке. В воздухе большую часть времени, когда семью-то заводить? И, между прочим, начальство предпочитает именно незамужних и бездетных, чтобы больничные реже брали из-за ребенка.

— Мам, полно замужних стюардесс.

— Да? Ну-ка, назови хоть одну.

— Мам, — поморщилась Карина, — ну, причем тут это? Мы не вращаемся в кругу стюардесс. Я уверена, что у них разные судьбы. Да и не собираюсь я всю жизнь летать и разносить курицу и рыбу. Я, может, еще и не пройду. А если повезет, полетаю годик, поступлю в институт, и все будет хорошо.

— За годик много чего может случиться.

— Ну что ты каркаешь! — рассердилась Карина и, с грохотом поставив кружку на стол, вышла прочь.

Неудовольствие родителей било по истрепанным нервам гораздо сильнее, чем она думала. Мать продолжала уныло предрекать всякие беды, а отец так и подавно объявил бойкот, предпочитая не общаться со строптивой дочерью. Карина думала, что зря не послушалась Марго и не осталась в Москве. Прожили бы как-нибудь до осени, ничего страшного. Но еще больше она жалела, что рассказала родителям об идее тетки. Впрочем, Марго сама позвонила, радостно чирикала в трубку, убеждая сестру в правильности выбора Карины.

«Делать вот ей нечего было, — думала Карина, предпочитая не вспоминать, что первоначально план стать бортпроводником озвучила сама. — Жила бы сейчас и горя не знала».

Тем не менее, несмотря на протестующие вопли, она решила ехать в Москву, тем более, что взбешенная непреклонным мнением сестры Маргарита заранее застолбила ей место на курсах. Требовалось только пройти собеседование и медкомиссию. Единственной проблемой оставалось только то, что курсы начинались осенью, до которой надо было дожить.

Грозовая атмосфера, расползавшаяся по квартире, гнала Карину на улицу. Она бесцельно шаталась по городу, избегая школьных подруг. Ей было стыдно, что она, одна из лучших учениц класса, осталась не у дел. Вечерами она выходила «выгулять кота», толстого белого кастрата, который весь день не проявлял к прогулкам никакого интереса, но вечерами усаживался у дверей, и, если на него долго не обращали внимания, утробно выл и царапал косяк. Во дворе кот быстро орошал кустики мальв и оставленные без присмотра машины, или сидел на клумбе, отклячив мохнатый зад, после чего брезгливо закапывал очередную кучку.

В конце августа, уже получив несколько напоминаний от Маргариты, Карина стала собираться в дорогу, игнорируя всхлипы матери и молчание отца. Разговаривать с ними не было ни сил, ни желания. Погода, словно чувствуя настроение семьи Снежиных, тоже испортилась. Несколько дней подряд дул холодный ветер, моросил дождь, а деревья, словно спохватившись, начали стремительно желтеть.

В последний день, Карина вышла прогуляться, мысленно прощаясь с Екатеринбургом навсегда.

— Каринка?

Она обернулась, увидела Леху, выгуливавшего белого лабрадора, почти до ушей устряпанного в грязи, и изобразила на лице радость, которой не чувствовала.

— Леша, привет!

Он подскочил, радостный и счастливый. Пес вертелся рядом, повиливая хвостом, проявляя максимум дружелюбия. Они вообще были удивительно похожи, особенно глазами, преданными, шоколадно-карими.

«Стану замужней дамой, обзаведусь квартирой, а потом заведу лабрадора», — решила Карина и почесала собаку за ухом.

Она вспомнила, что в школе Леха вроде бы пытался за ней ухлестывать, но делал это как-то робко, словно не определившись в своих желаниях. А потом его перехватила отважная Олеська, предложив то, к чему Карина была не готова. А вспомнив, Карина почувствовала обиду и злость. Ей захотелось уйти, но эта парочка стояла рядом, виляя хвостами от радости, если можно так выразиться.

— Я думал, ты в Москву уехала, — сказал Леха и тоже погладил собаку. Лабрадор задрал голову кверху и посмотрел на хозяина с обожанием.

— Я и уехала, — ответила она. — И снова уезжаю.

— Учиться?

— Ага, — ответила она, решив не сообщать, что учиться едет не совсем туда, куда планировала.

— Круто, — промычал он неуверенно и потоптался на месте. Карина ждала с вежливой улыбкой, не зная, как отделаться от одноклассника.

— Ну, мне пора…

— У тебя телефон прежний?..

Они произнесли это одновременно и неуверенно рассмеялись.

— Да, прежний, — ответила Карина. — Звони. Если будешь в Москве, пересечемся где-нибудь.

— Ага. Ладно. Слушай, а ты Олеську не знаешь как найти?

После слов об Олеське, Карина раздраженно поджала губы и едва нашла в себе силы любезно ответить.

— Нет. Мы как-то потерялись. Я даже не в курсе, в Москве ли она до сих пор.

— В Москве, — отмахнулся Леха. — И Натаха тоже там. Только на звонки не отвечают.

— Если увижу, попрошу позвонить, — сказала вежливая Карина, и торопливо взглянула на часы. — Ты прости, но мне надо уже… того. Я ночью уезжаю.

— Пока, — повторил Леха.

Ей показалось, что он сказал это как-то вяло, словно был огорчен ее отъездом, но теперь до переживаний Лехи Карине не было никакого дела. Она быстро зашагала прочь, не оборачиваясь, и не имея представления, что Леха смотрит ей вслед с непонятной тоской.

— Почему вы решили стать бортпроводником?

— Мне нравится эта профессия. Я хорошо лажу с людьми, контактна, общительна, доброжелательна. Я считаю профессию бортпроводника очень ответственной. Она отображает лицо компании.

Разговор, естественно, проходил на английском языке, который Карина знала очень неплохо, а вот ее собеседнику не мешало бы поставить произношение. Очень уж грубо он произносил сочетание латинских «th» что в его исполнении звучало то как «ф», то как «с», а «r» он и подавно рычал с поистине русским размахом, не пытаясь смягчить. Особенно Карину позабавило его произношение слова «answer».

— Ансе зе квешшенс, ансе! — вдалбливала это на уроках английского учительница. Ни в коем случае не «ансвер», запомните это раз и навсегда!

Собеседник упорно говорил «ансвер», отчего ей хотелось фыркнуть, но Карина мужественно терпела, отвечала на протокольные вопросы собеседования казенными сухими фразами, которые были готовы услышать от нее члены приемной комиссии.

О том, что вожделенный вуз сделал ручкой, а родители приняли ее идею в штыки, Карина благоразумно умолчала.

Девушек, желающих стать стюардессами, оказалось удивительно много, но этапов прохождения собеседования было несколько. После провала в институте Карина особенно не волновалась. Пройдет — хорошо. Не пройдет, тоже ничего страшного, родители, во всяком случае, останутся довольны.

— Главное в нашем деле, это ноги, — вещала Сашка. — Если есть ноги, языки можно не учить.

— Я думала, языки как раз главное, — возразила Лада, прислонившись к стенке. Ее явно колотило от волнения. Она то и дело хрустела костяшками пальцев, отчего Карина вздрагивала.

Сашка усмехнулась.

— Поверь мне, языки совершенно ни при чем. Видишь вон тех толстух? Спорим, их не возьмут, несмотря на языки. Знаешь почему?

— Почему? — спросила бесхитростная Лада.

— Корма между кресел не пройдет, — захохотала Сашка и шлепнула себя по заднице. Карина усмехнулась.

С Сашкой Денисовой и Ладой Надежиной она познакомилась в длинной очереди, перед заполнением документов. Курсы бортпроводников, парней и девушек, устраивала сама авиакомпания, постоянно нуждавшаяся в кадрах. Дело это было вполне обыденное. По словам Сашки, бойкой брюнетки с хрипловатым голосом, эти курсы были лучшими, но и требования здесь были жестче, чем везде. По окончании курсов, компания отбирала всего пять-шесть человек и, фактически сразу, после испытательных тридцати часов полета, направляла на хлебные международные рейсы.

— А остальные что? — робко спрашивала анемичная Лада, худенькая блондинка с такой белой кожей, что она, казалось, светилась изнутри.

— Остальные тоже устраиваются. Но не сюда. Поверь, безработных стюардесс не очень много, — вещала Сашка.

Оказалось, что Сашка, настырная и пробивная, вообще не говорит даже на английском, ограничившись набором скудных фраз и ругательств. Лада неплохо говорила на немецком, и худо-бедно могла объясниться на итальянском. Зато в отличие от Карины и Сашки, летала часто и могла давать краткие комментарии по истории европейских стран.

После формального допроса, включающего в себя основные вопросы о здоровье, знании других иностранных языков, опыта работы в обслуживающей сфере, возможной клаустрофобии, переноса смен часовых поясов и перепадов давления, Карину попросили пройтись по комнате.

Она отошла к дверям и спокойно, как манекенщица на подиуме, отпечатала шаг до самого стола комиссии, развернулась и прошлась обратно. И снова назад, ослепительно улыбаясь.

— Спасибо, Карина… Снежина, — сказал по-русски мужчина лет сорока, с удовольствием следивший, как мелькают ее колени.

— Вам спасибо, — автоматически ответила она, а потом, спохватившись, добавила: — Я прошла?

Мужчина рассмеялся, остальные члены комиссии тоже улыбнулись.

— Пока только первый этап. Дальше ВЛЭК. На второй этаж поднимитесь.

Карина вышла, не совсем сообразив, куда надо идти и что делать дальше. У порога ее ждала Сашка.

— Прошла?

— Вроде да. Сказали — дальше какой-то ВЛЭК. Это что?

— Медкомиссия. Врачебно-летная экспертная комиссия. Это на втором этаже… Давай, дуй, и скажи, что я за тобой, если пройду, конечно… На английском собеседование прошло?

— Да.

— Хреново, — закручинилась Сашка и, ловко оттерев от дверей очередную претендентку, бодро сказала: — Ничего, прорвемся. Беги!

— А Лада где?

— В сортире. Пучит ее на нервной почве, — хохотнула Сашка и исчезла за дверью.

Вместе с поредевшей толпой девушек и парней Карина прошла медкомиссию, мужественно вытерпев все испытания. Особенно тяжело далась ей проверка вестибулярного аппарата. Карину усадили в кресло, пристегнули ремнями и несколько раз энергично покрутили вокруг своей оси. Она мысленно поблагодарила Сашку, предупредившую о необходимости держать голову прямо, изо всех сил стараясь следовать ее совету. Карина видела, как девушку, которая склонила голову влево, тут же забраковали. Стиснув зубы и зажмурившись, она выждала несколько оборотов кресла, не пошевелив головой ни на йоту.

Все остальное показалось сущей ерундой.

Она заполнила оставшиеся формы и на деревянных ногах вышла на улицу, плюхнулась на скамейку, где просидела с полчаса, чувствуя, как откатывает адреналиновая волна, а ноги слабеют и трясутся в коленях. Карина увидела, как по ступенькам бегут Сашка и Лада, и обессилено помахала им рукой.

— Мы прошли, — возбужденно сказала Сашка, а потом, озабоченно посмотрела на ее бледное лицо. — А ты?

— И я, — ответила Карина.

— А чего сидишь с кислой мордой? — удивилась Сашка, схватила Карину за руки и потянула на себя. — Поднимай задницу, праздновать будем!

В наушниках повизгивал знаменитый шансонье, на сей раз объединившийся с модным рэпером. Оба обещали, что уедут жить в Лондон. Карина, дремавшая в метро, тоже хотела в Лондон, но еще больше спать и есть. В вагоне было холодно, пахло мазутом, людским потом и усталостью. Серые, вытянутые лица с полуприкрытыми глазами были совершенно одинаковыми.

Судя по ним, все хотели есть, спать, и, возможно в Лондон, поближе к королеве, подальше от родины, с ее мазутными поездами.

Интересно, вяло подумала Карина, почему в метро Бангкока, где она однажды побывала, нет никакого запаха, нет бомжей в подземных переходах, и ужасных, наполовину ободранных рекламных постеров? Почему у нас все иначе?

«Потому что это твоя родина, дочка», — хмыкнула она про себя, и от этого даже немного проснулась. А проснувшись, поежилась, представив, что ей еще минут пятнадцать шлепать до школы по грязным, сырым улицам. Можно, конечно, на маршрутке, но в час пик влезть в нее весьма проблематично, плюс пробки. Уж лучше пешочком.

Два месяца обучения медленно подходили к концу, и Карина думала о будущем с легким страхом.

Родители так и не сменили гнев на милость. Мать по телефону разговаривала холодно, сухо, не сообщая никаких подробностей и не желая знать, как проходит обучение. Карина, для которой подобное было в диковину, поначалу пыталась как-то устаканить отношения, но потом скуксилась и перестала звонить, отделываясь дежурными смс.

Обучение оказалось несложным. Она, честно говоря, ожидала худшего, но по сути, хоть ей и неприятно было осознавать: мать оказалась права. Большая часть сводилась к работе обслуживающего персонала: поди, подай, принеси. Таскать тяжелую тележку, наполненную едой, было не слишком удобно, как и разливать кипяток на весу, стараясь не ошпарить клиента, но она приноровилась, и делала это автоматически.

Курс подобрался достаточно разношерстным, однако Карина ловила себя на мысли, что слушатели напоминают ей набор кукол Барби и Кенов: молодые, хорошенькие, глянцевые до пластикового лоска, с одинаково широко распахнутыми глазами. Студентов хотелось расставить по росту в красивую, ровную шеренгу, как на физкультуре, и любоваться со стороны. Как верно заметила Сашка, желающих стать бортпроводником, прежде всего, отбирали по фигуре, и те толстушки, замеченные на первом этапе, отбор не прошли. Здесь уже затевались скоротечные, яростные, как пожар, романы, выгоравшие так же быстро, как салон самолета при аварии. Вспышка — и разбежались, мальчики с девочками, мальчики с мальчиками, не было только ни одной лейсбийской связи, во всяком случае, такой, чтобы это стало заметно. При этом все учились с разной степенью успеха, но весело, задорно, словно торопясь жить.

Хуже всего дела шли у Сашки. Помимо абсолютного незнания языка, она с огромным трудом постигала тонкости общения с деструктивными пассажирами, и дважды провалила тесты, когда по требованию преподавателя остальные студенты прикидывались пассажирами, капризничали и требовали к себе особого отношения. По части доведения Сашки до состояния бешенства не было равных Ладе, которая гоняла подругу туда-сюда, а потом издевательски хохотала.

— Чего ты так психуешь? — удивлялась Карина. — Это же все понарошку, как игра.

— Как представлю, что меня вот такая стервь будет за свежим молочком или фрешем гонять, плохо становится, — злилась Сашка. — Нет, ты слышала, что она попросила? Фреш из апельсинов, причем исключительно марокканских.

— Надо было сказать, что есть только березовый, — усмехнулась Карина. — Сейчас, полено сунут в соковыжималку.

— Ага. А корова у нас в хвосте. Мы там ее доим, чтобы подать свежее молочко! — отмахнулась Сашка и, услышав, как ее вновь просят пройти тест, устало ответила: — Да иду я, чудовища!

— Иди, иди, — подзуживала Лада. — Попадется тебе аэрофлотовский вип с золотой картой, еще не так побегаешь!

У Карины таких проблем не было. Она улыбалась, подавала еду, убирала грязную посуду, не забывала напомнить псевдопассажирам вернуть спинки кресел в вертикальное положение, и довольно быстро уяснила, что нужно делать, если потерял сознание пилот. Из всех девушек курса только Лада превосходила ее в умении организовать аварийную эвакуацию, пристроить на место надувной трап и оказать первую помощь.

— И что, мы должны уметь принимать роды? — кривилась на занятиях Сашка.

— Должны, — сурово отвечал преподаватель. — Вдруг возникнет такая ситуация.

— Пусть терпит, — возмутилась Сашка. — Беременным нечего в воздухе делать…

Инструктор ласково посмотрел на Сашку и попросил ее рассказать, как действует аварийно-спасательное оборудование. На первом же вопросе Сашка запуталась, покраснела и, пробурчав что-то нечленораздельное, села на место.

Карина не отвлекалась на глупости, не могла себе позволить. Нежелание родителей ее понимать, обижало, и в то же время, она сомневалась в своем выборе, понимая, что в принципе могла бы отказаться от рискованной профессии. Недавний разговор с матерью выбил ее из колеи, и, шагая по улицам на занятия, она чувствовала в груди неприятный ком, давивший на сердце. Она завидовала Маргоше, привыкшей жить для себя, и в глубине души понимала, что родственные узы — это камень на шее, от которого надо избавляться при первой возможности. Понимая, что судьба предоставила ей шанс, и надо только грызть гранит науки, она упорно его грызла, стачивая зубы.

— Чего смурная такая? — спросила Сашка, усаживаясь за стол рядом. — Будешь пирожок?

— Да так… Буду, конечно. С чем?

Маргоша готовить ленилась, а Карине часто было некогда. Возвращаясь с занятий поздно, она падала в постель и сразу засыпала, часто голодная. Завтракать по утрам было некогда, потому в класс она вбегала под урчание в собственном животе.

— Не все равно тебе? С яблоками. Опять с мамашей поцапалась?

— Опять, — безнадежно ответила Карина. — Вчера вечером высказала: есть же нормальные профессии.

— Ага, — подтвердила Сашка, шмыгнув носом. — Поломойка, например. Прилично, безопасно. Десять тысяч в месяц. Еще дворником можно, там жилплощадь предоставляют. Лада, тебе нужна жилплощадь?

— Конечно, — фыркнула та, усаживаясь за соседний стол. Вывалив на него тетрадку, ручку и косметичку, Лада повернулась к подругам: — О чем разговор?

— Устраиваем свою жизнь. Каринке мать не велит летать. Говорит, иди в дворники за жилплощадь. Ты не хочешь за компанию?

— Хочу, конечно! А свободный угол будем сдавать гастрабайтерам.

Карина невесело рассмеялась.

— Нет, девочки, если серьезно, я не понимаю, чего ей от меня надо. В самом деле, куда мне идти? В продавцы? Или бегать с каталогами, косметику распространять? Да, в какой-то степени профессия опасная. Так ведь и на машине разбиться можно, и поезда под откос летят.

— Сосульки опять же, — серьезно подтвердила Сашка, но в глазах плясали чертенята, — очень опасно. Идешь с работы, радостная такая, вся в каталогах и косметике, а тебе бац по башке сосулькой. И все, отъехала на родину в приталенном гробу.

Все рассмеялись.

— Карин, не переживай, привыкнет она, — успокоила Лада. — Мои тоже не в восторге, но мне проще. Папашка двадцать лет летал, пока с сердцем не списали. И ничего, сейчас в аэропорту трудится, жив-здоров.

— Хорошо бы, — вздохнула Карина. — Но боюсь, это не мой случай.

— Каринка, в кабак пойдешь?

— А?

Она обернулась, с легким недоумением посмотрев на задавшего вопрос парня.

Звали парня Колей, или Колюней, но за его пухлые, румяные щеки, зловредная Сашка звала его Колясиком, бесконечно тыкала пальцем в живот и прогнозировала, что его вытолкают с курсов за лишний вес. Карина никакого лишнего веса у Колясика не наблюдала, но сама невольно стала повторять за подругой, хотя Коля обижался, требовал, чтоб его называли Николаем.

Впрочем, какой он Николай с такой сдобной ряхой? Колясик и есть.

— Говорю, в кабак после экзаменов пойдешь? Мы по три тысячи скидываемся.

С недавних пор Коля, хлопая густющими коровьими ресницами, пытался за Кариной приударить, но она не воспринимала всерьез этих студенческих увлечений, тем более, что жить им недолго, пара месяцев, а потом они разлетятся в небесах на разных самолетах, и вся недолга. Привыкнешь к такому вот красавчику, и наверняка хорошему парню, а потом и встретиться будет проблема. Так зачем зря сердце рвать?

— Пойду, наверное, — осторожно сказала Карина. — У девчонок еще спрошу.

— Спроси, — добродушно позволил Коля. — А то я Сашку с утра не видел еще.

Мотнув головой, он поскакал по коридору дальше. Наблюдавшая за этим Лада ревниво сказала:

— Везет тебе.

— Чего это? — удивилась Карина.

— Ну… так. К тебе вон персонально подошел, глазки строил, а меня даже не замечает. Может, мне тоже в рыжий покраситься?

— Тебе не пойдет, — отрезала Карина. — Ты у нас типичная скандинавская богиня.

— А толку-то? — вздохнула Лада. — Господи, холодно-то как… Совсем не греет моя рыбья скандинавская кровь.

— Ты Сашку не видела? — встревожилась Карина. — Завтра экзамены, а у нее три незачета. Не дай бог не сдаст.

— Сдаст, — равнодушно отмахнулась Лада и, поежившись, спрятала подбородок в ворот, а руки в рукава голубого, выгодно оттеняющего ее глаза, свитера. — А не сдаст, тоже без работы не останется. Пойдет на внутренние авиалинии, там люди без запросов. Будет летать в Магадан за морошкой.

— Злая ты, — прищурилась Карина.

— Я добрая, просто замерзла. И если честно, мне сейчас абсолютно все равно, кто из нас сдаст, а кто нет. Пойдем в буфет, хоть чаю горячего выпьем…

Осень, и без того противная, грязная, с серым сумрачным небом, затянутым смогом и низкими тучами, вдруг дала резкий крен в сторону зимы. Сверху то и дело сыпал снег, мелкий, колючий. В здании, где обучали летным премудростям будущих бортпроводников, еще летом начали ремонт, а потом деньги внезапно кончились, оттого в помещении температура не превышала пятнадцати градусов. Студенты кашляли и чихали, а в женский туалет на первом этаже выстраивались громадные очереди, потому что на других этажах туда и войти было страшно. Отважная Сашка, посетив уборную на втором этаже, уверяла, что из унитаза так дует, что в ушах звенит, а пол покрывается ледяной коркой. Мальчишкам, конечно, было проще, и Карина им слегка завидовала.

Буфет оказался закрыт на переучет, о чем возвещала намалеванное на обрывке картона объявление. Лада беспомощно поглядела на подругу.

— Ну, и что делать? Я так задубела, что сейчас коньки отброшу. И есть хочу.

— Пойдем в Макдональдс, возьмем кофе на вынос, — сказала Карина, торопливо посмотрев на часы. — Еще пятнадцать минут. Успеем.

— Так куртки в гардеробе!

— А мы так. Чего тут идти-то? Через переход тем более…

Лада ежилась и кривилась, с сомнением глядя на улицу, но Карина решительно подтолкнула ее к дверям.

— Давай-давай. Если бегом, мы и замерзнуть не успеем. Я тоже не завтракала сегодня, а буфет неизвестно откроют или нет.

Лада упиралась, но у самых дверей, набрав воздуха в грудь, словно перед прыжком в воду, отважно открыла дверь и бросилась на улицу. Карина побежала следом.

Они быстро пересекли улицу по подземному переходу, и буквально ввалились в Макдональдс, упоительно дразнящий ароматами котлет и картофеля фри, красно-желтое холестериновое царство клоуна, успешно прикидывающегося добряком. Увидев приветственно взметнувшуюся руку кассира, Лада торопливо бросилась туда, обогнав конкурентов.

Они взяли свой кофе и гамбургеры, завернутые в бумажки, и уже двинулись было к выходу, как вдруг Лада ткнула Карину локтем в живот.

— Гляди!

У окна сидела Сашка, томно улыбаясь, посасывая коктейль через трубочку. Рядом с ней сидел мужчина и гладил ее по руке.

— Это же наш Герман Борисович, — ахнула Лада.

Про руководителя курсов, председателя приемной комиссии ходило немало слухов. Он лично решал, кто из студентов куда распределить. Говорили, что получить роскошное международное направление через Германа Борисовича Зуева можно простым и тривиальным способом: через постель, причем он вроде бы не делал различий между мальчиками и девочками. Злые языки язвительно перемывали кости новым бортпроводникам, если те не проявляли в своей профессии особых талантов, не знали языков, не умели пользоваться оборудованием, но упорно летали за границу, причем это даже вошло в поговорку.

— Что, у Германа стажировку проходила? — говорили начинающей неумехе.

Переспать с Зуевым среди студентов считалось едва ли не подвигом, причем достаточно позорным, о котором признаваться не следовало. Он был страшен, как смертный грех: кривоносым, со скошенным набок подбородком, скверными зубами и плохой кожей, и, что куда прискорбнее, неутомим и изобретателен в постели. Но, надо отдать ему должное, сам Герман Борисович к себе в койку никого не тащил, похохатывая, что на его долю хватит красивых бездарностей. И это действительно было так. Во всяком случае, отличники учебы в романах с Зуевым замечены никогда не были.

Глядя на ужасный профиль Германа Борисовича, Карина передернула плечами. Не дай Бог такого счастья!

— М-да, — вздохнула Лада, глядя на распутную ухмылку Сашки. — Кажется, кое-кто точно полетит в Лондон.

В баре дым стоял коромыслом в прямом и переносном смысле. В прямом — тяжелые, белые клубы, пахнущие химией, струились из специальных устройств, покрывая пол, и с неохотой поднимаясь выше, чтобы выгодно подчеркнуть свет прожекторов. В переносном, потому что компания уже изрядно напилась, и теперь веселилась за столиками, отчаянно перекрикивая друг друга.

Говорить было невозможно. Слушать тоже. И даже сфокусировать взгляд на лице собеседника было проблематично от мигающих софитов и выпитой текилы. Из динамиков били басы, и Карина, неудобно сидевшая рядом с колонкой, все время морщилась.

В целом заведение было довольно неплохим, цены вполне подъемными, еда вкусной. Обслуживание, впрочем, не блистало. Официанта пришлось ждать долго, а потом, раскидав по столу тарелки, он забывал вернуться, сменить пепельницы и принести салфетки. Публика, наполнявшая бар, оказалась самой разношерстной, совершенно в московском духе: укуренная молодежь, размалеванная, с понатыканным во все части тела пирсингом, мужчины средних лет, солидные, в пиджаках и распущенных галстуках, в сопровождении дам, затянутых в вечерние платья так, что напоминали ветчину, перевязанную веревочкой, и редкие фрики неопределенного пола и возраста.

Как там поется в известной песенке? То ли девочка, то ли виденье?

За соседним столиком сидела компания молодежи. Карина видела лица только двоих: девушки лет восемнадцати, с черно-розовой челкой, закрывающей левый глаз, тоненькой, как тростинка, и парня, худого, с костлявыми плечами, нервными движениями сухих, как ветви, рук и впалыми щеками. Вид у него был самый что ни на есть наркоманский, а лицо в свете бело-зеленых лучей, казалось инфернальным, словно у выходца с того света.

Карине не было видно, что делают остальные, но эта парочка явно ссорилась. Парень что-то втолковывал девице, а она не соглашалась, мотала головой, то и дело одергивая ее назад, как лошадь отбрасывает закрывающую обзор гриву. Парень заметил, что Карина наблюдает за ним и подарил ей злобный взгляд.

Глаза у него оказались тухло-белыми, как у покойника.

Карина отвернулась с деланным равнодушием и сделала вид, что прислушивается к разговорам за столом, хотя ничего не понимала из-за грохота музыки. Сашка хохотала, отмахиваясь от приставаний рослого прибалта, имя которого на курсах Карина никак не могла запомнить: Лацис, Валдис, Янис… что-то такое. Лада, пьяненькая, привалилась к спинке диванчика, кренясь в бок, а Толику, ее соседу сбоку, похоже, только это и требовалось. Он совал ей в руки рюмку и что-то нашептывал на ухо. Карина подумала, что, похоже, у кого-то будет сегодня бурная ночь.

— Пойдем танцевать! — крикнул Коля.

— Что?

Он схватил ее за ухо и проорал, едва не оглушив:

— Пойдем танцевать! Моя любимая музыка!

Агрессивная долбежка сменилась нестареющим хитом от Шаде. Карина позволила увести себя на танцпол, заметно поредевший и распавшийся на парочки.

— Классно, да? — сказал в ухо Коля.

— Что именно?

— Ну, это все… И сидим хорошо, и повод главное. Все позади. Можно выходить на работу. Немного страшновато, правда?

Карина поспешно кивнула.

Ей и в самом деле было немного страшно. Экзамены, которые принимал всесильный Зуев, оказались не таким ужасными, и она искренне не понимала Сашку, поспешившую подстраховаться, так сказать, прикрывая тылы. Хотя, по большому счету, Сашка была по-своему права. После распределения она, как Лада и Карина получила смачный кус в виде международных полетов, хотя совершенно не знала языков. Теперь всех троих ждал месяц, а то и два практики, и только потом нормальный рабочий график, в котором в небесах они проводили бы больше времени, чем на земле.

— Ничего, — шутила Сашка, довольная, что все мучения остались позади, — лучше выглядеть будем, дольше не состаримся.

— Почему? — спросила Карина.

— Из-за недостатка кислорода, — пояснила Лада. — Бытует такое мнение, что стюардессы медленно стареют из-за этого, ну, еще из-за перепадов давления, хотя это скорее минус.

Они хотели поговорить еще, но тут грянула музыка, и все заглушила, а потом парни ловко разбили их на парочки, и продолжить разговор вовсе не получилось. Сейчас, пока Коля оттаптывал ей ноги, Карина с легкой тоской думала о курсах, которые были, пожалуй, куда веселее и интересней школьной жизни. Здесь, под громадным, как луна, зеркальным шаром, она окончательно поняла: детство кончилось.

Коля топтался на месте, жарко дышал в ухо и что-то нашептывал, а его руки шарили по ее телу, опускаясь за грань дозволенного, что ей совершенно не нравилось. Мысль отправиться куда-то с парнем, которого она едва знала, и вполне вероятно, будет крайне редко встречать в дальнейшем, Карине претила. Потому она, увидев, как Сашка и Лада нетвердым шагом встают из-за стола с сумочками наперевес, решительно оторвала влажные ладони Колясика от своей попки.

— Мне надо отойти, — сказала Карина, отметив про себя, как заплетается ее язык.

Коля посмотрел с неудовольствием, но делать было нечего, а Карина, подхватив Сашку под локоть, спросила:

— Вы в туалет?

— Мы курить, — сказала Сашка. — Неохота за столиком, душно. Ну, и в туалет тоже. Наши совсем распоясались, заказали еще текилы и, кажется, думают, что им чего-то обломится.

По виду Сашка была совершенно трезвая, чего не скажешь о Ладе, бледной до зелени.

— Я в хлам, — объявила она и пощупала себе лоб. — Девочки, чего ж я так накидалась, дура? Я ж на бухло слабенькая.

— Иди, вызови Ихтиандра, — велела Сашка и подтолкнула Ладу к дамской комнате. — Давай-давай, потом легче будет.

— Может, мне домой?

— Какое домой, окстись! Пойдем, я тебе волосы подержу. Карин, идешь?

Карина пошла. Потом долго мыла руки, слушая клокочущие звуки в крайней кабинке, где страдала Лада и недовольно бурчала Сашка. Не выдержав, она крикнула девушкам, что подождет снаружи, подхватила сумочку и вышла в вестибюль.

Ей очень хотелось курить, но она терпела, ожидая, когда ослабевшая Лада и поддерживающая ее Сашка выйдут наружу, чтобы спокойно насладиться сигаретами на улице, которая после душноватого, наполненного едким химическим дымом, помещения, казалась спасением. Но едва закрыв за собой дверь туалета, Карина увидела, что прямо на крыльце ожесточенно ругаются двое.

Оба персонажа были ей знакомы. Ранее эти готичные парень с белыми глазами и девушка с розовой челкой сидели за соседним столиком. До Карины, сквозь неплотно закрытую стеклянную дверь долетали отдельные слова, и она поспешно шагнула в тень, чтобы остаться незамеченной.

— Не буду! — орала девушка. — Не поеду!

— Поедешь!

— Нет! Пошел ты! Пошел ты!

— Сама пошла! Ты, сука, будешь то делать, что скажу, поняла? Поедешь и отвезешь!

У Карины не было ни малейшего желания встревать в эту ссору, потому она сделала еще шаг назад, одновременно беспомощно озираясь по сторонам. Охранники, если и имелись, у крыльца отсутствовали.

Она не сразу поняла, что увидела.

Девушка вдруг оттолкнула парня и решительно потянула на себя дверь, намереваясь войти внутрь. А он, задрав кверху кофту, обнажая свой белый, как у дохлой курицы, живот, вытянул из штанов длинный нож и ринулся на подругу, ткнув наугад, как неопытный фехтовальщик. Карина не успела даже толком увидеть этого движения, успев ухватить только безумные белые глаза.

Девушка охнула и схватилась за бок. Между ее пальцев потекла тонкая струйка крови.

— Ты что, сука, порезал меня? — воскликнула она.

В ее голосе было безграничное удивление. А потом ее лицо скривилось от боли и страха.

— Ты, сука, падаль, ушлепок, ты что наделал?

Парень сделал шаг назад, отступая вот тьму, а девушка, напротив, рванула дверь и ввалилась в вестибюль, прижимая окровавленную руку к пропитанному красным боку. Хватая ртом воздух, она сделала два шага, и повалилась на пол с громким стоном.

Карина не могла ни двинуться, ни даже закричать. Ее словно парализовало от страха. Рядом не было ни души, чтобы помочь, а она не знала, что делать. В коленях, враз сделавшихся ватными, словно что-то разболталось, как у плохой куклы, перестав давать точку опоры. Раскрытыми от ужаса глазами, она смотрела, как из-под тела девушки медленно течет багровый ручеек, затекая в зазоры между плитками.

И приближаясь к ней.

Позади послышались шаги, и Карина увидела вальяжно спускающегося охранника, жующего на ходу. Увидев на полу лежит окровавленную девушку, тот вытаращил глаза.

— Что за …? — глупо спросил он, не сделав даже попытки приблизиться. Карина не успела ответить, как из туалета с хихиканьем выпали Сашка и Лада, моментально застыв от удивления и страха.

— Что за…? — повторила Сашка.

Почувствовав, как трясутся ее колени, Карина беспомощно покрутила пальцем в сторону двери и начала сползать по стене. От вида крови ее замутило, к горлу подступила тошнота, словно на кресле-тренажере, которое все крутили, крутили…

Подумать только, ей казалось сложным тогда пройти этот тест! Да это была такая ерунда по сравнению с этим…

— Господи, да она же вся в крови! — воскликнула Лада и бросилась к девушке. Та застонала, когда Лада осторожно отогнула ей кофту. — Блин, чего ты стоишь, придурок! Аптечку тащи и «скорую», «скорую» вызови! Карина, что тут произошло?

Карина затрясла головой и, усевшись на пол, уткнулась в колени, чтобы не видеть страшного зрелища. Мимо протопал охранник, что-то кричала Сашка, а потом в вестибюле стало невероятно шумно. Подняв голову, Карина видела, как Лада сосредоточено сдвинув брови, неуклюже пытается остановить кровь, а охранник отталкивает сгрудившихся вокруг любопытных.

Хотелось встать и помочь, но от ужаса она никак не могла пошевелиться.

Карина просидела так до приезда медиков и полицейских, а потом ее отвели в комнатушку, служившую и кабинетом администратора и складом, где она сбивчиво рассказала о нападении. Сашка сидела рядом, гладила ее по руке. Полицейский спрашивал, записывая слова в протокол, и хмыкал, словно подозревая Карину в нападении, а потом попросил показать, где сидела девушка и ее парень. Показать вызвалась Сашка, а вернувшись, она украдкой сунула Карине рюмку с текилой.

— Расплескалось маленько, — шепнула подруга. — Я ее старалась незаметно пронести. Хлопни, тебе сейчас надо.

Карина послушно хлопнула, почти сразу почувствовав облегчение. Текила была теплой и противной, но ее едкий вкус моментально затолкал страх и тошноту в самый дальний край.

Их отпустили уже очень поздно. Выйдя на улицу, щурясь от сильного ветра, Карина обессилено привалилась к невысокому кирпичному заборчику. Сашка встала рядом, прикурила сразу две сигареты и сунула одну Карине прямо в зубы.

— На. А то тебя до сих пор колбасит. Видать, мало выпила.

— Спасибо, — буркнула Карина и с наслаждением затянулась. — Где Лада?

— Толян ее домой повез. Она же в хлам пьяная, да еще вся в крови. Хотя я думаю, после такого испытания протрезвеет. Я лично как стекло. А ты как?

— Не знаю, — вяло сказала Карина, задирая голову к небу, где скакала и двоилась луна. — Странно себя чувствую. Понимаешь, я вдруг подумала: ту ли профессию выбрала?

— Чего это?

— Того. Сегодня случилась экстремальная ситуация, а я оказалась не готова, понимаешь? Стояла и смотрела, как дура. Не попыталась помешать, не попыталась даже первую помощь оказать. Даже ментам позвонить или охрану позвать в голову не пришло. Понимаешь? Я была как зашореная лошадь: ничего не вижу, ничего не слышу. А ведь нас это ожидает каждый божий день.

— Да брось ты, — отмахнулась Сашка. — Не так часто на борту случаются экстремальные ситуации.

— Да, но я-то была не готова. Вот Ладка молодец. А я так, овца тупая.

— Ай, прекрати, — скривилась Сашка. — Ты под газом была, тут любой растеряется. Не бери в голову.

— Где кавалеры наши? — всхлипнула Карина. — Я домой хочу, а одна ехать боюсь.

— Сейчас выйдут. Их там опрашивают еще, хотя, что они сказать могут? Они ж ничего не видели.

— Почему это со мной случилось? Почему именно сегодня, в такой день, когда все было хорошо?

Сашка пожала плечами и махнула зажатой в руке сигаретой вверх.

— Вечер такой, Кариш. Полнолуние. Пора психов и оборотней. Обострение у них случается. Не парься.

— Все мы психи, — медленно сказала Карина. — В большей или меньшей степени, но все. Я ведь его глаза видела и сразу поняла: с этим парнем что-то неладно. Могла догадаться.

— Ничего ты не могла, — отмахнулась Сашка. — Не надо на себя чужую вину взваливать. Считай это боевым крещением, или как там мужики говорят?

— Так и говорят. Только я его не прошла.

— Воистину, — усмехнулась Сашка и швырнула недокуренную сигарету в ночь.

Глава 4

Олеся внимательно оглядела себя в зеркало и одобрительно кивнула.

Хороша, чертовка!

Обновки шли ей невероятно. Кожаный плащ сиреневого цвета, с крашеной в тот же цвет лисой на воротнике придавал лицу странноватую бледность, про которую вчера местный алкаш дядя Вова сказал «интересная». Новые сапоги слегка жали, но на это даже внимания не стоило обращать. Разносятся. Она с удовольствием посмотрела на сверкающий лак обувки и хмыкнула:

— Красотка. Выйду на улицу, Ричард Гир мимо не проедет…

Сумочка, перчатки — все было в тон. Посмотрев в зеркало еще раз, Олеся откинула назад длинные волосы и вышла из квартиры.

Осень обрушилась на Москву мгновенно, не оставив ни малейшего шанса теплым денькам. Листва пожелтела в один день, а потом так же быстро опала, погребая под собой тротуары. Лужи по ночам затягивало льдом, а с неба то и дело летела мелкая снежная крупа. Было не по сезону холодно, отопление еще не включили. Приходилось спасаться обогревателем, который нещадно сушил воздух в квартире, оставляя запах паленой пластмассы, от которого потом давило в висках.

Едва Олеся вышла из подъезда, как в лицо ударил холодный ветер, заставив зажмуриться и пожелать, что не надела шапку. Во дворе было практически пусто. У гаражей возился незнакомый мужик, копавшийся в моторе астматического «фольксвагена», облупившегося и страшного. На детской площадке пара мальчишек уныло пинали мяч, под надзором двух мамаш с колясками, столь же лениво перебрасывающихся словами. На скамеечке с подветренной стороны сидел дядя Вова, смолил сигаретку, глядя в голубую даль.

«Небось опять стихи пишет, — подумала Олеся и горестно вздохнула. — Как пить дать ночью будет куролесить. Упекут дурака в психушку, к гадалке не ходи!»

Соседа она знала плохо, вежливо здоровалась, предпочитая не вдаваться в долгие деспуты. Однажды они застряли в лифте, и целых двадцать минут вдохновленный дядя Вова душил ее стихами собственного сочинения. Стихи были, в общем-то, неплохими, но осознать это Олеся смогла только когда в тесной, душной кабинке загорелся свет, дверцы распахнулись, и она вывалилась в спасительный подъездный полумрак. Олесе казалось, что еще пять минут, и он достанет из кармана нож и перережет ей горло. Пятясь от дяди Володи, она блеяла, «как все интересно, замечательно, но давайте когда-нибудь потом», и только за дверью, заперев ее на все засовы, перевела дух.

— Чертей гоняет, — вздыхала хозяйка квартиры, укутанная в пуховую шаль. — Ты, дочка, к нему близко не подходи, мало ли чего. Он же контуженный на всю голову.

— Как это? — не поняла Олеся.

— Да так. Шел с работы, ему по башке и тюкнули. Вот с тех пор он странный. Так и мается один на свою пенсию, водку глушит, да стихи слагает. И так у него складно выходит, диву даешься. И ведь раньше ничего такого не замечали за ним. Воно как бывает. Кому-то хулиганье последний ум выбьет, а этого вишь как удачно долбанули. И жив остался, и поэт теперь. Одно плохо: несчастный он человек. Жена ушла, дети бросили. Никому мы в горести не нужны.

— Ужасы какие, — осторожно сказала Олеся, не испытывая особой жалости. Чего жалеть-то? Человек совершенно посторонний.

— Ужасы, — поддакнула хозяйка. — Мои вон тоже, разлетелись, бросили мать. Звонят только раз в месяц. Ждут, когда помру, квартиру освобожу… Как жить, дочка? Как жить? Тут может последние численки остались, хочется, чтоб свои рядом были, руку подали, чтоб умирать не так страшно было. А где их взять?

Олеся промолчала.

После того случая, дядя Вова несколько раз подходил к Олесе во дворе, пытался продекламировать новое творение, но она трусливо удирала. Иногда по вечерам с верхнего этажа доносился утробный вой, в котором чувствовалась некая ритмичность. Отчаявшись найти родственную душу, непризнанный гений выходил в подъезд и горланил песни на собственные стихи. Соседи облаивали поэта, но на всякий случай дверей не открывали. И только однажды Олеся слышала, как кто-то отчаянно матерясь, гонит дядю Володю вниз, и вроде бы даже чем-то колотит. Сосед хрипло кричал от боли и страха, звал на помощь, но Олеся побоялась выйти. Судя по тому, что не хлопнула ни одна дверь — не она одна.

Подумать только, еще пару месяцев назад новая работа казалась ей чем-то пугающим и отвратительным. По сравнению с московскими жутиками, которые подстерегали прохожих на каждом углу, это были просто мультики! Нет, нет, скорее бы вон отсюда, найти квартиру поприличнее, без алкашей и сумасшедших.

Самое любопытное, что она теперь могла себе это позволить, но все медлила, тянула, потому что после стольких запретов, жесткой экономии, дешевых тряпок с рынка, Олеся вдруг ощутила, что за неделю зарабатывает столько, сколько не видели ее родители за полгода.

Лихие деньги упали прямо с неба и она, не задумываясь, бросилась тратить их. Купила кучу вещей, поскольку неумолимая осень заставляла основательно утепляться, приобрела дорогой мобильный (куда без него?), оставила огромную сумму в ювелирном, не задумываясь, заказывала в ресторанах самые дорогие блюда, купила шикарный телевизор и стереосистему…

А потом деньги кончились.

Олеся с изумлением обнаружила, что промотала за неделю три тысячи долларов, и это открытие повергло ее в шок. Усевшись перед новым телевизором, где кривлялась бесталанная актрисулька, изображая роковую соблазнительницу, Олеся разложила на коленях жалкую кучку оставшегося гонорара и вздохнула.

Новый мобильный затрясся, прыгая по столу. Она посмотрела на номер, изобразила на лице улыбку и проворковала:

— Привет, Андрей… Конечно интересует. Да, я совершенно свободна.

Тогда, два месяца назад, согласившись на кастинг, Олеся думала: сейчас набежит целая банда, поимеют и выбросят вон, истерзанную, избитую, и вполне возможно ограбленную, хотя взять особо нечего: колечко серебряное да сережки. Воображение рисовало пятерых (а, может, даже и шестерых) бородатых мужиков, с внушительными животами, покрытыми черными курчавыми волосами. Представив их мощные руки с толстыми пальцами, Олеся вздрогнула и открыла рот, чтобы отказаться, но все же промолчала.

— Есть у нас кто-нибудь? — крикнул Андрей куда-то в заднюю комнату. — Катька! Катька!

— Чего? — рявкнули оттуда.

— Ничего. Кто из мужиков есть?

— Федюня! Позвать?

— Зови! — Андрей вытер пот со лба и, повернувшись к Олесе, добавил: — А ты вон туда проходи. Я кастинг сам проведу.

«Ну, разумеется, — зло подумала Олеся. — Куда без этого побитого молью хорька!»

Тем не менее, в студию она прошла, на подгибающихся ножках, но, все-таки добровольно.

Внутри не было ничего интересного. Студия была стилизована под спальню, с кроватью, застланную простынями сомнительной свежести, на которых лежали плоские подушки. На тумбочке валялись несколько фаллоимитаторов, длинная лента презервативов, флакон с лубрикантом и стопочка истрепанных журналов с голыми девицами на обложке. Напротив кровати висело зеркало во всю стену. В углу притулилась полусдутая резиновая женщина, еле держащая задранные кверху сморщенные руки. Плоская мордаха, с открытым в немом вопле ртом, выглядела убогой. Напротив кровати стояло два прожектора, камера на треноге, опутанная проводами, тянущимися к розеткам. У дверей находился небольшой столик, на котором стоял ноутбук.

Сколько народу побывало в этой комнате? Сколько из них лежали в кровати, и что на ней вытворяли?

Олеся втянула ноздрями воздух, надеясь почуять впитавшийся в мебель аромат похоти, но в студии пахло пластиком, нагретым приборами, химическими ароматизаторами и резиной. Она не решилась присесть на кровать, а единственный стул у письменного стола был завален кассетами, потому она осталась стоять, вцепившись в сумочку, как в спасательный круг. Когда в студию вошел Андрей, вооруженный здоровенным фотоаппаратом, Олеся вздрогнула, а он спокойно улыбнулся.

— Да не бойся ты. Ничего с тобой не произойдет страшного. Давай, пока Федюня готовится, мы с тобой сделаем несколько снимков. Вон туда к стеночке стань.

Она послушно отошла к стене, стиснула зубы и убрала руки за спину.

— Олеся, мы сейчас будем изображать, раскованность, о’кей? — мягко произнес Андрей. — Улыбаемся, позируем красиво, как умеем, ладно? Чего ты зажалась? А потом Федюня придет, и мы попробуем разок.

— Что значит — попробуем? — просипела Олеся. Андрей закатил глаза.

— Это значит ты и Федюня займетесь сексом. Мы чуть позже обговорим, как именно, хорошо? А пока давай, позируй.

— А он кто? — дрожащим голосом спросила она. — Ну… Федюня.

— Федюня — наш актер. Пять лет в бизнесе. Матерый человечище, тебе понравится. Сейчас он приготовится, и придет.

— Что значит — приготовится?

— В душик сходит, виагры скушает. Давай, давай, Олесечка, время — деньги… Встань к стеночке и медленно раздевайся. И не забывай улыбаться. Сейчас мы камеру включим…Может, музычку тебе для релаксации?

— Подождите!

— Ну, что еще? — недовольно поморщился Андрей.

— Я хотела спросить… А эти фильмы… Вдруг их кто-то увидит?

Он рассмеялся.

— Радость моя, так мы и снимаем их для того, чтобы их увидели. Или ты думаешь, что это все происходит исключительно из любви к искусству?

— Нет, я хотела сказать: вдруг их увидит кто-то из моих знакомых…

Андрея отмахнулся.

— Мы не производим продукцию для внутреннего рынка. Все диски будут проданы на Западе. Так что дрочить на тебя будут фрицы и пиндосы.

— Кто-кто?

— Чукча ты необразованная, — рассмеялся Андрей. — В Германию и Штаты диски поедут, уяснила? А сейчас давай, ближе к телу, так сказать, вон, конкурентки твои уже у дверей караулят.

Едва он это сказал, как в студию вошла перегидрольная блондинка лет тридцати, с сильно напудренным лицом, густо подведенными глазами, в обтягивающем красном платье и, недовольно покосившись на Олесю, сказала:

— Девочки там ждут. Может, ты для экономии времени сразу всех запустишь?

Она как-то странно растягивала гласные, словно была пьяна. Андрей чуть заметно скривился.

— Вначале она, они позже, — резко ответил он. — Пусть ждут.

Блондинка скупо улыбнулась и демонстративно вздохнула, причем ее закованный в платье бюст даже не колыхнулся, словно каменный. Олеся, как завороженная, смотрела на нее, на всякий случай, стараясь не шевелиться. Блондинка показалась ей похожей на змею: красивую, опасную и безжалостную.

Если бы гадюки улыбались и красили безгубые рты красной помадой, сходство было бы поразительным. И глаза эти: серые, немигающие, не настоящие. Линзы что ли? Не может быть у человека такого неподвижного взгляда с ненормально расширенным зрачком.

— Кать, иди, мне работать надо.

— Да ладно…

— Я сказал — иди. А девочки пусть ждут. И Федю поторопи. Олеся, ну, чего ты застыла?

Перегидрольная Катя одарила Олесю взглядом ненастоящих, льдинисто-серых глаз, сверкающих под черными ресницами, и вышла, громко цокая каблуками. Видимо, это был единственный способ выказать свое презрение.

«Это происходит не со мной», — подумала Олеся, расстегнула пуговицу на юбке и потянула вниз, посылая в сторону камеры беспомощные улыбки. Из ноутбука мяукала француженка с тонким хилым голосишком, сумевшим, тем не менее, удерживать ее на вершинах хит-парадов уже два десятилетия.

Была не была! Кто сказал, что на настоящих съемках было бы легче?

Она начала двигаться. Сперва робко, потом все смелее, играя с пуговицами, обнажая и снова прикрывая грудь. За спиной Андрея Олеся видела свое отражение, и все происходящее в студии, жаркой от солнца и света прожекторов, вдруг стало ее забавлять. А тут еще из динамиков лилась задорная долбежка. Француженка голосила что-то про секс, обман и разочарование, а Олеся вспомнила, в каком виде эта рыжая певица снимается в своих видеоклипах.

И чем, простите, она лучше?

Ритмы делали свое дело, и Олеся, сосредоточившись на музыке, представила, что в комнате нет никого посторонних. Юбка полетела в одну сторону, маечка в другую. Она осталась в трусиках, кокетливо прикрывая груди ладошками, а потом, забравшись на кровать, схватила один из пластиковых фаллосов и стала подпевать в него, словно в микрофон, выразительно облизывая влажные губы.

Происходящее вдруг стало казаться ей какой-то игрой. Повинуясь команде Андрея, она расшалилась, стащила трусики, оставшись абсолютно голой. Но на тот момент это ее уже ничуть не волновало. Рухнув на кровать в профиль к камере, она, опираясь на плечи и ступни, стала быстро поднимать и опускать бедра.

Вверх-вниз. Вверх-вниз. Если это не заведет, тогда неизвестно что заведет. Зеркала подмигивали, кривлялись, забавляясь вместе с ней.

— О, да, детка, — стонущим голосом произнес Андрей. — Да ты просто бомба, просто бомба…

Она опомнилась, когда он уже сидел за компьютером и перекидывал фото, напряженно глядя в монитор. Сгорбившись на кровати, она зажала ладони между коленками, прикрываясь распущенными волосами, как русалка.

— Камера тебя любит, Олесечка, — сдавлено произнес Андрей. — Надо же, как ты хорошо выходишь… Надо будет видео потом посмотреть…

— Мне одеваться? — тоненьким голосом пропищала она.

— Какое там одеваться, сейчас будем настоящие пробы проводить, — воскликнул он с воодушевлением. — А, хотя, одевайся. Тупо секс — неинтересно, будем снимать сцену из фильма. Федя! Федя!

— Да тут я, не ори, — пробурчал басом лысый верзила, облаченный в белую майку и светлые джинсы. — У, какая куколка… Привет, лапа! Меня Федей зовут!

— Олеся, — пискнула она.

— Олеся, ну надо же… Живет, в белорусском полесье… Дрюня, я так понял у нас пробы или как? Чего делаем?

— Сейчас решим, — торопливо сказал Андрей. — Олеся, это, как ты поняла, Федя. Сейчас ты с ним будешь заниматься сексом.

— Так сразу? — глупо спросила Олеся. Федя загоготал.

— Нет, блин, мы должны как следует притереться друг к другу, — издевательски протянул он. — Свидания, цветочки, знакомство с родителями. Ты ж не в пансионе благородных девиц. Трахаться мы будем, дорогая! Тра-хать-ся!

Он выкрикнул это ей прямо в лицо. Олеся отшатнулась. Глаза моментально заволокло слезами, а губы задрожали.

— Чего ты мне тут девочку пугаешь? — накинулся на него Андрей. — Хотя, Олесь, он, в общем-то прав… Но хамить тут мне на ведущую актрису не смей!

— С каких пор всякие мокрощелки тут стали ведущими актрисами? — протянула перегидрольная Катя от дверей. Голос ее звучал недовольно, и даже ревниво. Олеся почуяла недоброе и на всякий случай шмыгнула носом.

— А ты чего приперлась? — разъярился Андрей. — Иди вон, делом займись.

— Ты же знаешь, я не могу заниматься этим одна, — сладким голосом пропела Катя, но Андрей лишь отмахнулся, зато Федя оживился.

— Мать, если щас пробы сорвутся, может мы, того, займемся чем-нибудь полезным, а? А то я виагры накушался, у меня уже все дымится.

— Помечтай, — фыркнула Катя. — Не для тебя мама такую ягодку растила!

Она снова удалилась, долбя каблуками по полу.

— Ну, вот, — обиделся Федя. — Чего спрашивается, дергали? Или мне опять врукопашную ствол разряжать?

Ему никто не ответил. Андрей сел рядом с Олесей и осторожно погладил ее по плечу.

— Ты не бойся, все хорошо будет. Федька только с виду такой страшный, а в койке он просто чудеса творит. Бабы от него визжат и писаются, и в очереди стоят, лишь бы в постель затащить.

— Да, я такой, — похвастался Федя. — Лапа, ты меня не бойся. Ну, пошумел чуток, так я ж не со зла. Давай Федя тебе сделает хорошо, а? Поработаем на славу часок-другой, денежку получим, да, Дрюня? Ты же нас с Лесечкой в фильм сразу вставишь, в эпизодик хотя бы. А Федечка тебя потом домой отвезет, без-воз-мезд-но, то есть даром!

Последние слова он произнес, отчаянно гундося совой из мультфильма. Получилось так похоже, что Олеся против воли засмеялась.

— Ладно? — спросил Федя.

— Ладно, — кивнула она, а потом, решив проявить благоразумие, спросила: — Мне прямо сегодня и заплатят?

Андрей бросил осторожный взгляд в сторону коридора и мотнул подбородком. Федя понимающе кивнул и прикрыл двери. Олеся насторожилась.

— Если честно, мы за кастинг вообще не платим, — сказал Андрей. — Там вон еще две девки сидят, так им, чует мое сердце, не обломится ничего, рожей не вышли, и фигуры так себе, третий сорт. Нет, мы их, конечно, отснимем, но вряд ли пустим в производство. Разве что в массовку. Ты — другое дело. Не знаю, как там выйдет на видео, но, в конце концов, мы на «Оскара» не претендуем. Наш зритель и так схавает. Поэтому тебе я заплачу. Даже если ты больше не придешь.

То, что Андрей сразу угадал ее планы, выбило из колеи. Олеся, заранее решившая, что этот поход будет единственным, промолчала. От страха у нее тряслись коленки.

— Будешь сниматься?

Она закивала.

— Молодец. Тогда сейчас мы все быстренько отрепетируем… Федя, иди сюда… Олеся, запоминай: Федя входит в комнату. Ты лежишь на кровати и листаешь журнал. Он подходит ближе, вы целуетесь, он снимает майку с себя, с тебя, ты расстегиваешь ему штаны…

Олеся кивала китайским болванчиком, ложилась, вставала, делала вид, что расстегивает Феде штаны, щупала его напряженную плоть, целовалась, ложилась… Одежда, которую она еще не сняла на репетиции, жгла огнем. От ужаса сводило скулы, и улыбка не получалась, что приводило ее в отчаяние. Наконец, Андрей встал за камеру и сказал:

— Сейчас начнем. Олесь, я прошу, главное — не смотри в объектив. Но если посмотришь — ничего страшного. И не напрягайся так. Впрочем, Федя тебе поможет.

— Федя поможет, — согласился тот.

«Если все будет ужасно, я сбегу, — подумала Олеся. — Дотянусь до лампы, стукну Федьку по башке, а потом, одежду в охапку и в окно. А, может, и не придется бить. Не станут же они меня силой заставлять?»

Она ждала, что кто-нибудь скажет «Мотор», в кадре возникнет девушка с хлопушкой, пусть даже это противная Катя, но ничего такого не произошло. Приникший к камере Андрей махнул рукой, и Федя начал двигаться к Олесе от дверей, вальяжно повиливая бедрами, а она, перелистнув онемевшей рукой страницу журнала, нашла силы ослепительно улыбнуться.

Народу в студии было мало. Охранник скучал в своем предбаннике, читал книжку и время от времени пялился в маленький телевизор, на котором, вопреки репертуару компании, крутилась не порнуха, а вполне смотрибельный боевичок. На вошедшую Олесю охранник покосился без особого интереса, скупо кивнул и вновь уткнулся в книжку. Олеся толкнулась в дверь Андрей, но та была заперта. Закрыта была и дверь в студию, но, судя по звукам, там, под ритмичное уханье и аханье, вовсю шел процесс съемок. Олеся хмыкнула, пошла в крохотную кухню, выудила из холодильника апельсин и бутылку пива, уселась на стульчик, и приготовилась ждать.

После того, самого первого и самого страшного опыта она снялась в трех картинах. В двух ее роли были весьма незначительными, буквально несколько сцен, в которых она соглашалась делать с собой, что угодно. В третьей картине Олесе впервые доверили быть центральной фигурой.

Порнография, которую снимал Андрей, в определенной степени претендовала даже на какую-то художественность. В фильмах даже некий сюжет присутствовал, и актеры, способные связно произнести пару фраз, ценились гораздо выше. Олеся перед камерой не тушевалась, фразы произносила отчетливо и даже вполне естественно.

Съемки, которые поначалу казались такими страшными, совершенно перестали пугать. Более того, Олеся находила их забавной и приятной игрой.

Больше всего ее смешил оператор, в роли которого частенько выступал сам Андрей. Камеры и микрофоны на длинной палке то и дело оказывались в самых неожиданных местах, лезли между ног, нависали над грудью, лицом, и тут было важно не расхохотаться, поскольку смех моментально выбивал из себя всех: актеров, оператора, режиссера. Со стороны это выглядело дико: голые люди, сидящие верхом друг на друге, всхлипывают и подвывают в истерике, им вторит парочка людей одетых, и это безумие порой длится до получаса. Гиганты секса сдуваются, и потом никак не могут завершить процесс, потому что партнеры вызывают совершенно не те эмоции.

Еще смешнее было, когда в процессе секса под актерами ломалась мебель. Олеся, во время съемок второго фильма, испытала это на себе, когда вместе с Федей рухнули на пол. Стол, на котором по замыслу режиссера, Олеся ловила кайф, не выдержал мощного натиска и сломался. И хотя обоим было очень больно, они хохотали минут пять. Несколько раз Олесю роняли с кровати, а уж случаев, когда сперма партнера летела не на ее лицо и тело, а на физиономию обалдевшего от такого счастья оператора, было не перечесть.

Потом они приходили на озвучку, старательно охали и ахали, постанывали и покрикивали, изображая страсть, которой не чувствовали ни тогда, ни сейчас. «Подавая голос» Олеся почти не смотрела на экран, довольно быстро уяснив, что гораздо проще отгораживаться от него стеной собственных мыслей.

После команды: «Стоп, снято!», которой Андрей подражал большому кинематографу, все они частенько сидели голыми в студии, пили пиво, коньяк или даже чай, с горящими лицами, лениво перебрехиваясь дежурными, часто матерными, шутками, звонко шлепали друг друга по влажным задницам, словно иллюзия кипевшей на экране страсти еще не отпускала их из сладких объятий. Валяясь в кровати, они болтали о чем угодно, только не о съемках, членах, грудях и вагинах.

Передружившись со всеми, Олеся быстро узнала, что в закадровой жизни аморальные и раскрепощенные актеры часто и много пьют, а также сидят на героине и кокаине. Добыть это зелье в Москве было проще, чем дома. Несколько раз «нюхнуть коксу» предлагал Федя, совершенно неутомимый после очередной дозы, но она терпела и отказывалась, борясь с соблазном попробовать.

Сказать, что новая работа устраивала ее полностью, Олеся, тем не менее, не могла, и часто, готовясь к съемке, думала: сегодня — последний раз. Завтра я просто не приду.

Просто не прийти значило отказаться от денег. Каждое утро она боролась со своим нежеланием, но все равно собиралась и шла, стараясь не думать о плохом.

Неприятностей хватало. Хуже всего были съемки на заказ, когда фильм делали под того или иного клиента, но в этом ужасе ей, по счастью, не приходилось участвовать. Об этом, под рюмочку, рассказывали другие актеры, содрогаясь и морщась, хотя, казалось бы, уже прошли все на свете. Фантазии извращенцев не знали пределов. Но Андрей берег новую фаворитку, выгодно выделяя ее из общей массы, что не могло не раздражать остальных. К счастью Олеси, камера ее действительно «любила», отчего большинство сцен получались достаточно легко, гораздо легче, чем другим, даже более опытным девушкам, частенько захлебывающихся в собственной рвоте в кульминационные моменты. Помогала и спортивная растяжка. Никто из девушек Пряникова не мог так лихо растопыриться в шпагате: хоть продольном, хоть поперечном, задрать ногу вертикально полу, бесстыдно обнажая потаенное место. И этим Олеся очень гордилась.

Иногда съемочные дни проходили особенно тяжело, особенно, когда приходилось иметь дело с незнакомцами. Она успела привыкнуть к дюжине мужчин, постоянно снимавшихся в фильмах Пряникова, но порнография постоянно требовала новых лиц. Дважды в неделю Олеся снималась с кем-то новым, мужчиной, женщиной, заново привыкая к прикосновениям, часто содрогаясь от отвращения и морща нос от резкого мускусного запаха их тел.

Однако самым опасным элементом в этой вакханалии была Катя.

Внутри студии Олеся почти со всеми нашла общий язык. Да и в самом деле, глупо собачиться с человеком, с которым через пять минут ты будешь заниматься сексом. Она быстро уяснила, что физический контакт с неприятным человеком перенести будет тяжелее, оттого инстинктивно старалась всем угодить. Практически единственной, с кем контакта не получалось, была Катя, усердно третировавшая Олесю, и не обращая внимания на всех остальных.

В титрах фильмов Катерина значилась как Огненная Кати, и имела у зрителей определенный успех, однако в последнее время ее слава начала увядать. Для прежней категории зрителей Кати не годилась: она постарела, и даже твердокаменные силиконовые груди не спасали ее от потери былой привлекательности. Андрей же постоянно привлекал на съемки молодых девиц, с которыми сам спал без всякого стеснения, прямо у всех на виду, объясняя это «рабочими моментами». Олеся «рабочих моментов» тоже не избежала, хотя никаких объяснений в процессе она так и не получила. Однако Андрею это явно понравилось, и он несколько раз оставлял Олесю после съемок для «шлифовки».

Сразу после этого, во время съемок лесбийской сцены с Огненной Кати, Олесю едва не вырвало от омерзения. Кати за минуту до съемок наелась чеснока. Смрад из ее хорошенького накрашенного ротика был невыносим. Съемка была сорвана и перенесена на другое время. Спустя два дня на съемках, во время римминга, Катя пукнула Олесе прямо в лицо…

Издевательства продолжались во время каждой совместной сцены, и без того не всегда приятных. Причины такого поведения были тривиальны. Вне кадра Катя была женой Андрея Пряникова, и потому предпочла не церемониться с конкуренткой. Однако, в последнее время Андрей проводил с Олесей гораздо больше времени, оставлял ночевать в съемных квартирах, делал подарки, и она решила воспользоваться ситуацией, чтобы положить пакостям Кати конец.

Роль фаворитки начала утомлять ее довольно быстро.

Это у всяких там французских Людовиков Луизы де Лавальер и мадам де Монтеспан занимали при дворе важное место и едва ли не управляли государством, не говоря уже о том, что получали от королей титулы, бриллианты и поместья. В качестве короля Пряников был жалок, не говоря о том, что в качестве любовника был почти беспомощен, особенно на фоне заряженных виагрой актеров. Однако даже такого наполеончика требовалось держать в узде, прикармливая с руки.

Учитывая, что почти ежедневно Андрей торчал на съемках, где ему то и дело предлагали себя раскрепощенные актрисы, удивить его собственной сексуальной готовностью было трудно, и Олеся это понимала прекрасно. Откажет она раз, откажет два, глядь, а на место постельной феи вскарабкается другая, вытолкав Олесю из-под одеяла.

Катя будет только рада низложению соперницы, и, прежде чем переключиться на другую, выпьет всю кровь. И что ей останется? Кое-какие цацки, не самые дорогие, кстати, новый айфон, коротенькая, считай игрушечная, шубка, в которой на морозе было невероятно холодно — вот, собственно и все. И деньги от съемок.

«Нет, — зло подумала Олеся. — Деньги я честно заработала. И Пряников тут совсем ни при делах. За это его благодарить я не обязана».

Она как обычно приехала на съемную квартиру раньше него, выгрузила из пакета фрукты, бутылку коньяка и попыталась соорудить на дешевеньком столике подобие сервировки, увиденную в ресторанах, но в итоге из салфеток получилась какая-то смятая дешевка, которая только портила эффект. Ананас чистился неровно, а из апельсиновой кожуры вырезать ажурную снежинку так и не получилось. Наплевав на эстетику, Олеся вывалила остаток фруктов в вазу, улеглась на диван и стала ждать, мрачно уставившись в телевизор.

Обычно, перед тем как встретить Андрея, Олеся обшаривала квартиры, снимаемые на сутки, обнюхивала каждый угол, старательно представляя, что все это — ее. Случалось, что под шкафом или диваном находились разные приятные мелочи. Один раз она нашла даже тоненькое обручальное кольцо, которое без всякого стеснения сдала в ломбард. Но сегодня ей не хотелось даже шевелиться. Квартира оказалась неудачной. Несмотря на чистоту и вполне пристойную мебелишку, здесь оказалось неуютно и холодно. И от этого неуюта в голову лезли только плохие мысли.

Поначалу она еще верила в то, что, будучи моложе, свежее Кати, сможет отвоевать Андрея или хотя бы заставить плясать под свою дудку, но потом выбросила эти мысли из головы. Состоявшийся тридцатипятилетний мужик, коим был Пряников, повидал на своем веку столько баб, что удивить его чем-то было весьма проблематичным. Тогда Олеся решила не в пример супруге быть покладистой, покорной и заботливой, что тоже получалось не ахти. Андрей ее трогательной заботы не замечал, а змеища-Катька ядовито фыркала, когда видела, как Олеся подсовывает Пряникову бутерброд или яблоко, или гладит по руке, или подает сдобренный коньяком кофе.

— Пупок не надорви от стараний, — усмехалась она, а Олеся зло сжимала губы.

Андрей явился через час, торопливо чмокнул ее в губы, схватил яблоко и убежал в ванную.

— Представляешь, у меня родилась потрясающая идея, — крикнул он оттуда. Затем послышался шум воды и невнятное: — Бу-бу-бу!

— Что?

— Иди сюда, говорю!

Олеся вошла в ванную, увидев его, стоящего в душевой кабинке с распахнутыми дверцами, голого, с намыленной мочалкой в руке.

— Говорю: иду мимо ГУМа, а там, в витринах, манекены, наряженные в бельишко. И тут меня осенило! Это будет не фильм, а бомба!

— Неужели? — саркастически усмехнулась она.

— Серьезно. Представь: дом, там сидит мужик, и тут ему привозят ящик. Он расписывается в квитанции, открывает, а там — кукла. В человеческий рост, ручки растопырены, ротик приоткрыт. Он, значит, ее достает, бельишко сдергивает, и начинает иметь во всяческих позах. Потом дружбанам звонит, те тоже приезжают, и, стало быть, пускают куклу по кругу. А потом, натрахавшись, он снова запирает куклу в ящик. Как тебе?

— Потрясающе, — равнодушно ответила недогадливая Олеся. — И в чем прикол?

— Как в чем? Куклой, естественно, будешь ты. Я все придумал, пока ехал. Намажем тебя тональником, и еще какой-нибудь хренью, чтобы был пластиковый блеск, соски тоже закрасим, а на сгибах: шеи, руках, ногах, нарисуем черные полоски и что-то вроде шурупов. Здорово?

— Угу, — апатично буркнула она. Андрей прикрыл дверцу и открыл воду. В пластиковые стенки ударили струи воды. Минуты через две, он вывалился наружу, в облаках пара, с готовым к бою достоинством и сальным блеском в глазах.

Будь Олеся чуть глупее, она бы подумала, что все это предназначается ей, но изрядно изучив Пряникова, она прекрасно понимала: сейчас он хочет не ее, а ту куклу из ящика, которая скачет перед его воображением.

Против его фантазий она была бессильна. Нечего и пытаться.

— Самое интересное, что от тебя здесь не требуется никаких усилий, — с воодушевлением сказал он. — Наоборот: полная неподвижность, и широко распахнутые глаза.

— Что-то есть в этом от некрофилии, — хмыкнула она.

— Думаешь?

— Ну да. Неподвижное тело, которое имеют во все щели. Хотя я прекрасно понимаю, сколько на это есть охотников. Помнишь, мы снимали две сцены, где трахали спящую девушку?

— Разумеется, помню, — хвастливо сказал Андрей. — Знаешь, откуда это идет?

— Нет.

— Темнота. Это же извечное мужское желание, основанное на старинных легендах. Вспомни, хотя бы «Спящую красавицу». Между прочим, в оригинале, принц вовсе не разбудил ее поцелуем.

— Неужели она проснулась от того, что ее поимели? — хихикнула Олеся.

— Нет. Вообще принц ее, конечно, оттрахал. Красавица залетела и, так сказать, не выходя из комы, родила двух близнецов. Детишки сосали ее грудь, а потом один случайно сполз ниже и вместо груди стал сосать палец. Отравленный шип вышел, и красотка очухалась на радость родне.

— Она же сто лет спала, — напомнила Олеся. — Какая родня?

— Да? А, действительно… Кстати, это неплохая мысль. Можно отснять фильм по мотивам старых сказок, всяких там Золушек и Красных Шапочек… Ну, пойдем уже в постельку, давай-давай, сама-сама-сама…

В этом «сама-сама-сама» чуялся флер какого-то старого фильма, часто показываемый под Новый год, ни разу не досмотренный Олесей до конца. Было там что-то про вокзальную официантку, и вшивого интеллигента, отставшего от поезда. Официантка периодически встречалась с проводником поезда в купе, и тот, торопя, сдергивал с нее юбку, требуя поторопиться с этими самыми словами. В реальной жизни актер, игравший этого проводника, был главным режиссером всея Руси, богатеем и почти единственным, кому позволялось ездить по встречной с включенной мигалкой. На его фоне Пряников выглядел достаточно бледно.

«Вот бы кому отдаться, — подумала Олеся, думая о режиссере вся Руси, стаскивая с себя одежду. — Этот бы и в кино пристроил, как своих детей, и деньжат подкинул не в пример больше. И пусть бы посмела какая-то несчастная Голубева сказать, что я бездарна!»

Олеся позволила увлечь себя на кровать, где отдалась Андрею без всяких вычурных изысков. Торопливо овладев ею, Пряников откатился на другую сторону кровати, нашарил заботливо припасенные сигареты, закурил, и, выдохнув дым в потолок, деловито сказал:

— Между прочим, на носу у нас что?

— Что? — вяло спросила Олеся. — Новый год?

— И Новый год тоже, но об этом я уже позаботился. Через неделю отснимем фильм с развратными Снегурочками и Дедами Морозами. Но я не об этом. Что у нас впереди более глобальное?

— Конец света? — неуверенно подсказала Олеся. Андрей фыркнул, повернулся к ней и постучал твердым пальцем по лбу.

— Балда. Олимпиада у нас скоро. И все ведущие порнографы начнут спекулировать на этой теме. Стало быть, нам надо их обскакать. Хочется отснять что-то по настоящему забойное, а не просто тупой трах со спортсменками. Подумать надо, фотосессию устроить.

Олеся придвинулась ближе, положила руку на его рыхлый животик и стала аккуратно водить вверх-вниз, то опускаясь ниже, к опавшему богатырю, то поднимаясь вверх к заросшей редкими волосками груди.

— И я там буду играть? — вкрадчиво произнесла она.

— Конечно, — рассмеялся Андрей и пристроил ее ладошку к себе, в самое чувствительное место. — Во всех фильмах, лучших эпизодах.

— И что это значит?

— Что значит?

— Да. Я твоя ведущая актриса?

— Ты — моя Муза, — хохотнул он. — Порномуза порнографа. Самая лучшая, самая великая, затмевающая Солнце и Чичоллину.

Она рассмеялась и бодро оседлала его, положив его ладони себе на груди.

— И ты сделаешь для меня то, о чем я попрошу?

— Конечно, — воодушевленно пообещал Андрей, а потом торопливо добавил: — В пределах разумного, конечно.

— Я не попрошу ничего эдакого. Сделаешь?

— Что?

— Нет, сперва пообещай!

— О, господи, — взвыл Андрей, а потом, скорчив физиономию, серьезно произнес: — Хорошо, я обещаю, что исполню любую твою просьбу, если она не будет мне ничем угрожать. Так годится?

— Годится, — кивнула Олеся.

— И чего ты хочешь, радость моя?

— Избавься от своей жены.

Он помолчал, а потом, нахмурившись, произнес.

— Ты что, с дуба рухнула?

— Почему это с дуба сразу? — обиделась Олеся. — Ты что, не замечаешь, что она творит на съемках? Или ты считаешь, что мне приятно терпеть ее выходки?

— Катька просто ревнует, — сморщился Андрей. — Это вполне обычное явление. Она со всеми так поступает. Перебесится и успокоится. Не обращай внимания.

Он попытался подняться, но Олеся придавила его плечи к подушке.

— Что значит «не обращай внимания»? — зло спросила она. — Забить на ее мелкие пакости и ждать, когда перейдет к большим? И только тогда бить тревогу? Ты сам сказал: теперь я твоя ведущая актриса. Я не прошу тебя развестись. Ради бога, если ей нужен штамп в паспорте, пусть живет. Но я не хочу больше видеть ее на съемках.

— Катя тоже моя актриса, — жестко сказал Андрей. — И у нее есть свои фанаты.

Он резко сбросил Олесю с себя, встал и пошлепал босыми ногами к дверям.

— Какие, в задницу, фанаты? — яростно вскричала Олеся, бросаясь следом, в стылую сырость съемной квартиры. — Она старая, давно в тираж вышла, и даже ее каменные сиськи уже не спасают. Ты трахаешься с половиной съемочной группы, но гадости она делает только мне! Мне! Твоей ведущей актрисе!

— Она тоже моя ведущая актриса, — холодно ответил Андрей. — И она моя жена. Катя заслужила свой статус, оттого я позволяю ей определенные вольности. Что касается тебя, то участие в новых фильмах можно и пересмотреть.

— Ну, хотя бы не ставь нас на одни эпизоды, — взмолилась Олеся, понимая, что проиграла. — Неужели не понимаешь, что мне неприятно?

— Я буду ставить вас вместе столько, сколько посчитаю нужным.

— Тогда не удивляйся, если однажды я просто уйду и не вернусь, — в сердцах пригрозила она.

— Да куда ты денешься, когда разденешься, — дурашливо пропел Андрей.

— Посмотрим, — угрожающе прошипела Олеся.

— Посмотрим, — эхом повторил он, и его тон был убийственно насмешлив.

Олеся не потеряла контакта с Василием, звонила, иногда ходила с ним в кафе. Впрочем, он звонил куда чаще, взахлеб рассказывал о своей учебе, хвастался, каких успехов достиг, гордясь, что мадам Голубева — «черт в юбке» — его хвалит и прочит ему большое будущее. Слушать его было одновременно интересно и горько, даже несмотря на то, что Вася одевался и питался кое-как, и в кафешках за обед частенько приходилось расплачиваться Олесе. Разумеется, он видел, что она хорошо одета, и при деньгах и пару раз спрашивал, чем она занимается.

— Работаю консультантом в магазине женского белья, — вдохновенно врала Олеся, называя в качестве адреса крупный торговый центр, расположенный на другом конце Москвы. Ехать туда проверять Василий бы точно поленился, да и смысла не было. Зачем, если есть мобильные?

Не забывал Василий и предупреждать ее о кастингах в различные проекты и сериалы, и пару раз Олеся даже ходила, как выражался ее друг «поторговать лицом», но чаще, вежливо поблагодарив за заботу, пробы игнорировала. Не до того. Васе же она говорила, что ей так и не перезванивали, а это означало полный провал. На самом деле Олеся, изрядно натасканная на съемках, уже прекрасно понимала, как надо сесть, как встать на точку и как улыбнуться, чтобы камера тебя полюбила. Она понимала, как важно не выйти из кадра и умела вовремя подать реплику, пусть эти реплики в порнофильмах ограничивались туповатыми фразочками: «Я тебя хочу!» или восхищенным: «Какой у тебя огромный!».

Спустя два дня после ссоры с Андреем, Василий позвонил Олесе и велел пулей лететь в Останкино.

— Там совершенно невероятный кастинг, — проорал он, задыхаясь. — Новый сезон проекта «Остров Робинзона». Двадцать участников, из которых десять — звезды. Приз — пятнадцать миллионов рублей.

— Чего делать — то надо, Вась? — опешила Олеся.

— Ты что, ни разу не смотрела проект?

Она призналась, что ни разу, и Вася торопливо принялся объяснять. Судя по его дыханию, он сам летел туда на всех парах.

«Остров Робинзона» шел уже несколько раз, но в последние четыре года о нем подзабыли, сменив на другие проекты, не менее зрелищные и эффектные. Однако в новом году «Остров» решили запустить вновь, сменив место, правила и ведущего.

Попавшие на необитаемый остров участники должны были, разделившись на два племя, выжить в непривычных условиях, добывать себе еду, построить жилище, при этом ежедневно выполняя различные задания. В перспективе была даже маленькая война. Еженедельно на совете проигравшее командное состязание племя «съедало» одного из участников, и, если его не спасали зрители, претендент на звание главного Робинзона проект покидал.

— Вась, но там, наверное, сумасшедший отбор будет, — попробовала возразить она.

— Сумасшедший отбор будет завтра. А сегодня есть шанс проскочить дуриком, пока там все устроители тусуются. Сегодня отбирают звезд.

— А мы тут каким боком? Вроде не звезды еще.

— Тебе что, сложно будет сказать, что ты начинающая актриса?

— Не сложно, но… — она беспомощно замялась. — Кто нас туда пропустит-то?

— Главное, меня дождись. И не забудь прихватить фильм, где ты в массовке снималась. Приврешь что-нибудь, например, что ты — из театра. Сейчас театров как грязи.

— А если проверят?

— А пофиг! Если ты кастинг пройдешь, тебя уже не выгонят, даже если откроют, что ты всего лишь эпизодница. Главное — отбор пройти. А там уже как карта ляжет… Все, беги скорее, у входа встретимся. У тебя полтора часа есть.

«Вот бы им мое видео показать, где я с Федей трахаюсь, — усмехнулась про себя Олеся, разыскивая диск с сериалом, где ей довелось сниматься. — Или даже с Катей. Представляю их морды!»

К моменту появления Васи, она окончательно замерзла в своей игрушечной шубейке и тоненьких сапогах, злилась и названивала на сотовый, но Василий, как упорно сообщал издевательский голос оператора, все время был «вне сети», а потом и вовсе отключен. Когда он, наконец-то появился, Олеся, с покрасневшими щеками и носом, набросилась на него с руганью.

— Не ори, — вяло отмахивался он. — Мы в пробке простояли хрен знает сколько, а потом у меня батарейка села. Не дай бог опоздаем… Дай телефон.

— Кому ты звонить собрался? — спросила Олеся, выколупывая из сумочки завалившийся вбок телефон.

— Увидишь сейчас… Паспорт не забыла?

Он быстро набрал какой-то номер и прижал телефон к уху, а потом, ожидая ответа, окинул Олесю одобрительным взглядом.

— Классно выглядишь.

Олеся обрадовалась, вытащила из сумочки зеркальце и, увидев покрасневший нос, гневно сдвинула брови, но Вася уже кричал в трубку невидимому собеседнику, что они подъехали и ждут пропусков.

Дальше было совсем просто. Они вошли внутрь громадины Останкино, где их встретила толстенькая запыхавшаяся тетка в длинном сером свитере, отчаянно кашлявшая и говорившая басом. Вася смущенно назвал ее Раечкой, осведомился о здоровье, после чего, получив невнятный ответ, притих и покорно следовал за мощной спиной администраторши.

Раечка провела их в темную студию, где уже прохаживались, сидели, стояли звезды эстрады и кино разнокалиберной величины. Олеся, никогда не видевшая такого количества знаменитостей сразу, выпучила глаза и стала глупо улыбаться, пока не получила от Васи в бок локтем.

— Делай вид, что ты тут своя, — процедил он сквозь зубы, небрежно кивая направо и налево. Олеся напустила на себя скучающий вид и последовала его примеру, а потом, войдя в раж, бросалась к артистам с поцелуями.

Вася шикал и тащил ее прочь. Артисты рассеяно целовались, морщили лбы, вспоминая, откуда ее знают, и даже спрашивали, как дела. Олеся пришла в восторг.

— Слушай, как все просто, — возбужденно зашептала она, когда Вася, наконец-то утащил ее в самый темный угол. — Им и в голову не пришло, что мы не знакомы!

— Не переиграй, смотри, — пригрозил Вася, озираясь по сторонам. — Они каждый день встречают десятки незнакомцев, с которыми тусуются, пьют и трахаются, а потом не могут вспомнить, с кем были накануне. Это нормально. Главное на этом этапе — избегать прямого общения. А то начнешь обсуждать вечеринку, на которой не была, и засыплешься.

Олеся притихла. Вася был расстроен и слегка напуган, и, несмотря на то, что был куда более опытным тусовщиком, явно чувствовал себя не в своей тарелке из-за поношенной одежки, не вписывающейся в сверкающее бриллиантами и лейблами шмотье артистов. Хорошо еще, что подавляющее большинство мужчин были в джинсах и свитерах, которые в полумраке смотрелись ничуть не лучше.

Потом двери снова открылись, и в зал вошел Егор Черский. Успокоившаяся кучка артистов забурлила и бросилась к нему с объятиями.

— Чего они так радуются? — не поняла Олеся. — Вроде бы не такой он великий, как, скажем, Алмазов.

— Он — ведущий шоу, — пояснил Вася. — И наш счастливый билет. Это ему я звонил.

— Вы что, знакомы?

— Ну да.

— Откуда это? — ревниво спросила Олеся, любуясь красавчиком Черским.

— Снимались вместе давным-давно, в самом-самом первом фильме, — рассмеялся Вася. — И у него, и у меня это был первый опыт, но ему больше повезло. Гоша на съемках случайно оказался, приехал интервью брать, а тут артист заболел. Ну, режиссер его в кадр и сунул, там по сюжету надо было пару слов сказать, вроде как репортаж. Черский отлично справился, он на тот момент уже в репортажах собаку съел, и от камеры не шарахался. После этого уже он на телевидение попал, ну, и в кино стали приглашать.

— А ты кого играл? — поинтересовалась Олеся.

— Покойника, — пояснил Вася.

— Кого-кого?

— Покойника. Случайного прохожего, погибающего в перестрелке. Черский потом ржал, что я так натурально сдох, что он плакал. С тех пор мы иногда общаемся, когда видимся. Это, кстати, Егор мне про кастинг сказал и в список внес. Но это все, чем он может помочь.

— Почему?

— Потому. Он всего лишь проект ведет, но права голоса у него нет. Там продюсеры и все такое. Хорошо еще, что половина его старой команды работает с ним. Продюсеры не разберутся, у них свои протеже, подумают — мы из толпы, артисты и подавно. Рая вот, втихую нас записала на кастинг, так что, если пройдем, считай, на определенный момент слава нам обеспечена.

Обцеловав толпу знаменитостей, Черский отошел в сторону и, бдительно оглядевшись по сторонам, вытащил сигареты. Воспользовавшись моментом, Вася направился к нему, таща Олесю на буксире.

— О, привет, — сказал Егор и очертил в воздухе зажженной сигаретой кривую восьмерку, разгоняя дым. — Нормально прошли?

— Да, — сказал Вася. — Все в порядке. Рая встретила.

— Ну и чудненько, — ответил Черский и, прищурившись, оглядел Олесю оценивающим взглядом, в котором вспыхнул извечный мужской интерес. — Я так понимаю, это и есть прелестная Оксана?

— Олеся, — поправила она, стрельнув блудливым взором.

— Олеся, — кивнул Егор почти равнодушно. — Очень приятно, царь. Вы встаньте сюда, в стороночку, а то тут курить нельзя. Пожарник засечет, ору потом будет до потолка.

Они проворно шмыгнули за декоративную стенку, красивую только с одной стороны и с облегчением закурили, шумно выпуская дым.

— Когда отбор-то начнется? — нетерпеливо спросил Вася.

— Да скоро уже. Сейчас всех запишут, расскажут суть проекта тем, кто не в курсе, а потом поедем на базу.

— На базу?

— Ну да. Там медики сперва осмотрят, противопоказания, то, сё… Потом полоса препятствий, ее пройти надо. Правда, к артистам условия более щадящие, но вы-то не звезды, так что если хотите попасть в шоу, полосу надо преодолеть, и не хуже остальных. Плавать умеете?

Василий и Олеся одновременно кивнули.

— Ну, хорошо, а то там бассейн будет. Костюмы-то взяли спортивные? Купальник, плавки, кроссовки?

— Ты же не сказал, — беспомощно произнес Вася. Олеся похолодела: неужели из-за отсутствия спортивного костюма и купальника ее забракуют?

— Ну, ничего страшного, там дадут, — отмахнулся Егор и мотнул подбородком в сторону наряженных в шелка и бриллианты звезд. — Эти тоже не взяли. В своем просто лучше, сами понимаете. Сегодня звезды, завтра — простые смертные. Вот где давка будет. Но, хвала богам, завтра я не нужен буду.

— Не расшаркиваешься перед челядью? — хихикнул Вася. Егор отвесил ему подзатыльник.

— Вроде того.

— А ты будешь участвовать? — спросила расхрабрившаяся Олеся. — Ну, в шоу…

Черский выдохнул дым и отрицательно помотал головой, разглядывая, как дым неохотно поднимается вверх, растворяясь среди чернильной тьмы и железных мачт, на которых висели уставшие за съемочный день прожектора.

— А мне зачем? Я на острове буду жить в царских условиях, и плевать на всех сверху вниз.

— Представляю, как они обрадуются, — фыркнул Вася.

— Не то слово, — вздохнул Черский. — Все думают, что едут в сказку, понимаете? А там реально тяжело, даже просто жить, не говоря уже об участии. Если пройдете кастинг, настойтесь сразу на голод, холод и разруху. Привыкайте спать на земле и жрать червяков. Я в подобном проекте сбросил девять кило, а ведь мне не приходилось бороться за выживание. Так что вернетесь стройными, как кипарисы.

— А ты будешь нам помогать? — поинтересовалась Олеся. — Ну, на правах товарища?

Егор расхохотался, а потом аккуратно развернул ее за плечи и ткнул пальцем в притихших звезд.

— Милая, я и им помогать не буду, а ведь с кем-то из них я пил, жрал и спал. Условия такие. Буду помогать и подсказывать, сам с проекта полечу. А мне бы не хотелось, тут денежки серьезные, да и рейтинги, что куда важнее.

— Но ведь можно делать это как-то… незаметно, — робко сказала Олеся. Егор фыркнул.

— Вася, какую нахальную девицу ты привел. Олеся, ты в реалити-шоу идешь, там, знаешь ли, камеры повсюду. Операторы за тобой следят, да еще микрофоны на одежде, которые снимать запрещено. Уединиться будет очень проблематично. Я ради них рисковать не собираюсь, с чего мне портить жизнь ради человека, которого вижу впервые?

Ей померещился намек в его словах, и Олеся, придвинулась ближе. Глядя в его смеющиеся черные глаза снизу вверх, она вкрадчиво произнесла:

— Но ведь всегда можно договориться, верно?

Она сама не понимала, зачем затеяла эту игру, которая напоминала ненужную возню. Возможно потому, что этот парень, красивый, холодный и бесконечно чужой действительно был из иной среды, недоступной ей по положению. Возможно потому, что Черский выглядел как звезда, вел себя как звезда, выгодно отличаясь от всех, с кем до того приходилось иметь дело, и, судя по поведению, плевать хотел на таких как она с Васей. Олесе захотелось прибрать к рукам этого роскошного самца на короткое время, а потом больно щелкнуть по носу, указав на место, как нашкодившему щенку.

От этих мыслей глаза Олеси опасно заблестели. Вася предостерегающе кашлянул, но она не обратила на это внимания, выпятила грудь и призывно облизнула губы.

— Боюсь, что мне этот вариант не подходит, — сказал Егор и поднял вверх руку, демонстрируя обручальное кольцо. — Я женат.

— Но… — начала Олеся. Вася дернул ее за руку, а Черский поморщился.

— Вась, уводи ее отсюда, а?

Егор торопливо бросил окурок прямо на пол и раздавил носком дорогой туфли. По тому, как раздуваются его ноздри, было понятно, что он раздражен, а возможно, и в бешенстве, непонятному Олесе. Вася послушно потащил ее прочь, бормоча извинения, а потом яростно накинулся на Олесю.

— Ты чего ведешь себя как шалава?

— Да что такого-то? — отбивалась она. — Я всего лишь хотела заручиться его поддержкой. Между прочим, для нас же старалась.

— Старалась она! — возмутился Вася. — Я за тебя поручился, понимаешь? Сказал, что ты того… нормальная.

— А я что, не нормальная?

— Ой, перестань! Ты прекрасно понимаешь, о чем я! Я ему так тебя расписывал, что ты мечтаешь актрисой стать, из провинции приехала, и бьешься во все двери, а ты выпятила сиськи и прешь буром. Ты хоть понимаешь, что если сейчас мы провалимся, ты отсекаешь возможность обратиться к нему еще раз?

— Подумаешь, — надулась Олеся.

— Вот и подумай. Лично я с ним ругаться не собираюсь.

— Да что я сделала-то? Прям недотрога, извини-подвинься… Чего он псих такой?

— Того, — веско сказал Вася. — У него бывшая изменяла с его лучшим другом. Он теперь шлюх на дух не выносит.

Олеся обиделась, а Вася, надутый и расстроенный, не сделал попытки сгладить ситуацию. Они разошлись в разные стороны, присели на соседние ряды, старательно не обращая друг на друга внимания. До того момента, когда Раечка не стала созывать звезд в автобус, Олеся и Василий не сказали друг другу ни единого слова.

Глава 5

Под вечер в розовом доме отключили электричество.

Какое-то время Наташа еще лелеяла надежду, что дадут, а потом перестала ждать и, забравшись в самую дальнюю комнату, завалилась на грязный, продавленный матрац, хранивший на себе пот десятков людей. На этом ложе новоиспеченные любовники дарили друг другу свои тела под грохот колонок, не особо стесняясь, что их кто-то увидит. Когда комнату закрывали и вешали на дверь оторванный где-то на дороге красный знак с белым кирпичом, посвященные понимали — гнездышко занято для любовных утех. Непосвященных было больше, и они часто врывались в комнату в самый интересный момент, глупо хохотали или извинялись. Некоторые застывали у дверей и с удовольствием наблюдали за происходящим, а иногда просились поучаствовать. Иной раз, если кокаиновая волна оказывалась запредельно мощной, им это позволяли.

Дом все грозили снести, и все не сносили, и мало-помалу Наташа привыкла жить в этом покосившемся замке, не обращая внимания на обваливающуюся штукатурку, кособокую лестницу и бомжей, вечных друзей-паразитов, обосновавшихся на первом этаже. Вода из крана текла, правда, только холодная, лампы горели и даже вай-фай прилично ловил от соседнего дома.

Дальнюю комнату Наташа приспособила для себя и стала убирать матрац во время стихийных вечеринок. Чужие запахи ей давно опротивели. Раскопав в куче старья пару драных полотнищ идеологического красного цвета, прожженных сигаретами и размалеванных маркерами, она, как могла, выстирала их холодной водой с кусочком мыла и приспособила под постельное белье. То, что вместо звезд на полотнищах была свастика, Наташу ничуть не волновало. Как и большинство детей девяностых, она почти ничего не знала о Второй мировой войне, о Гитлере слышала мельком и какую роль он сыграл в истории человечества особенно не представляла.

На этом самом белье красного цвета она принимала двух мужчин. Одного — почти каждую ночь, часто укуренного и упитого в хлам. Второй почти всегда смотрел на нее расширенными кокаиновыми зрачками, но, тем не менее, она всегда ждала именно его, второго, ласкового и нежного.

В розовый дом все так же ходили люди, по вечерам устраивались сумасшедшие вечеринки. Иногда Наташа, устав от общества, вешала на дверь знак и закрывалась в комнате, приперев ее изнутри.

Красный знак — проход закрыт.

Гораздо интереснее были люди, приходившие не пить или развлекаться. Они сидели с Шершнем на кухне и тихо обсуждали что-то серьезное. Среди гостей Наташа дважды видела крикливого политика, уверявшего, что подобно Христу, накормит Россию тремя хлебами. Приходил рок-музыкант, давно потерявший популярность, пил водку и с интересом слушал Наташины песни под гитарку, подаренную Шершнем через пару недель ее проживания там. Приходили и другие: в строгих костюмах и скучными нафталиновыми лицами. Водку не пили, кокаин не нюхали, совали Шершню пакеты с деньгами, а потом тот спешно организовывал какие-то акции протеста, куда Наташу пока не брали.

Она все так же ходила на кастинги, и все так же безуспешно. Теперь, когда кухня шоу-бизнеса показала свою отвратительную изнанку, неудачи уже не расстраивали так сильно. Оставаясь одна в этой прокуренной квартире, она с облегчением заваливалась на свой матрац или шла в гостиную смотреть телевизор. С захватывающим интересом Наташа смотрела, как проходит шоу «Народный герой» и с легким злорадством констатировала, что Ларису выгнали со второго тура.

Ее не особенно волновало, что денег почти нет. Шершень иногда подкидывал ей несколько тысяч, и она бежала на рынок за одеждой, покупала косметику, стараясь выглядеть красивой и опрятной к моменту прихода Миши. Так пролетел остаток лета и половина сентября. А потом, когда в стране начались волнения, в розовом доме погас свет. Проснувшись утром, Наташа увидела под окном готовые к работе бульдозеры.

Выселение из розового дома прошло шумно и весело.

Наташа растолкала Шершня, явившегося под утро, и осоловело таращившегося по сторонам, а уж он, оклемавшись, моментально организовал под окнами настоящий пикет из членов братства, оказавшихся поблизости. Строительная компания, сносившая объект, долго согласовывала время мероприятия, оцепляла район, чтобы не дай бог никто не попал под обломки. То, что в доме до сих пор живут люди, для всех стало сюрпризом.

— «Рубикон», — с непонятным отвращением сказал Шершень, глядя в окно.

— Что? — не поняла Наташа.

— Компания так называется. А руководит ей местный кровопийца, олигарх Боталов. Знаешь такого?

— Откуда? — обиделась она и стала выглядывать из-за его плеча, надеясь увидеть во дворе неизвестного олигарха Боталова. — Я в среде богатеев не вращаюсь.

— Ну да, откуда тебе… Хотя, ты наверняка знаешь его сыночка, Егорку Черского, звездун столичных каналов.

— Знаю, — кивнула Наташа. — Даже лично видела раз. По-моему, он классный.

— Чего это? И где ты его могла видеть?

— На человека похож. Он дневник конкурса вел и дал мне попить. Совершенно не похож на этих надутых звезд, вроде Алмазова.

— Все они одним миром мазаны, — заключил Шершень. — Место тут хлебное, самый центр. Дом снесут, построят супермаркет или офисный небоскреб. Денег огребут кучу. Самое поганое, что народу от этого никакой пользы… Ладно, пошли, выйдем, вон наши подтягиваются…

Наташа мельком подумала: о каком народе говорит Шершень? Ведь дом давно в аварийном состоянии, жильцов расселили, но, видимо, ему было виднее. Однако на всякий случай она, с сомнением бросив взгляд в окно, сунула в карман джинсов кошелек с остатками денег, последние целые колготки и паспорт. В случае, если вернуться не получиться, она сумеет уйти без потерь.

«Наши», действительно подтянулись нестройной разномастной толпой, и пока работники кровопийцы Боталова расслаблено ждали команды сверху, быстро организовали у подъезда баррикаду, преграждая вход взрывникам. Наскоро намалеванные плакатики кричали косыми буквами: «Руки прочь от нашего дома!», «Не позволим рейдерских захватов!» и «Боталов, не взрывай наших детей!» На появившихся демонстрантов рабочие смотрели сперва с усмешками, а потом с откровенной злобой. Видимо, простой был не в их интересах.

— Каких детей? — спросила Наташа, показывая на плакат. Шершень пожал плечами.

— Какая разница? Нам надо телевидения дождаться, чтобы все выглядело красивее, и желательно до приезда ментов.

Подбадривая толпу, Шершень почему-то оставался в задних рядах, не высовываясь, что многих вроде бы вполне устраивало, давая возможность покрасоваться. Наташа была не исключением. Мысль, что ее покажут по телевидению, ужасно понравилась. Она полезла вперед, растолкав других революционеров, и с удвоенным рвением принялась выкрикивать протесты, потрясая маленьким кулачком. Рабочие, гримасничая, наблюдали за ней, а мужчина в куртке с логотипом строительной фирмы, даже плюнул и стал кому-то названивать.

Появление микроавтобуса, откуда торопливо выпрыгнула девица с микрофоном наперевес, и парень с камерой и треногой, Наташа заметила сразу, оживилась и закричала еще сильнее. Девица оглядела скандирующую толпу с интересом, и, дождавшись, пока оператор установит камеру, сунулась с микрофоном к мужчине в куртке с логотипом, представляющего интересы олигарха-кровопийцы.

Мужчина от камеры шарахнулся, как заяц, и моментально скрылся за бульдозером. Прыткая девица бросилась следом, оператор выдернул камеру и побежал за ними. На шум постепенно подтягивались прохожие. Наблюдать за происходящим было невероятно весело.

— Смотрите! — закричала Наташа. — Эти уроды даже не пытаются оправдаться!

Революционеры затрясли плакатиками и радостно загалдели.

Что происходило за бульдозером, со стороны дома не было видно, но через пару минут к воротам подкатила черная иномарка, откуда выскочил пузатый чиновник с кожаной папочкой. Вскоре корреспондентка показалась вместе с ним и представителем «Рубикона», поставила обоих на фоне вяло скандирующей толпы и стала расспрашивать. Чиновник, ожесточенно жестикулируя, что-то говорил. Толпившиеся неподалеку рабочие смущенно кивали, поддакивали.

Решив, что с них хватит эфирного времени, Наташа забралась на баррикаду и задрала майку наверх, обнажив голую грудь. Рабочие одобрительно загалдели, чиновник захлебнулся словами и выронил папку, а оператор, бросив его снимать, навел объектив на Наташу.

Революционеры восторженно взвыли, и вскоре рядом с Наташей оказались еще две незнакомые девчонки, сдернувшие с себя кофточки. Повизгивая от восторга, они размахивать частями туалета, словно знаменами.

Теперь их снимали уже все, выставив вперед хищные рыльца сотовых.

Корреспондентка решительно двинулась к ним, отчаянно махая оператору, снимавшего демонстрантов издали. Наташа обрадовалась, оглянулась на Шершня, ожидая, что идейный вдохновитель окажется рядом, но его почему-то нигде не было видно. Вдали завывала сирена. Революционно настроенная масса вдруг настороженно повела носами и одновременно опустила плакаты. Только в этот момент Наташа вдруг сообразила, что это развлечение может закончиться не так радужно, как намечалось. Нащупав в кармане колготки, она вытащила их и моментально натянула на лицо.

Чулочки трепались по щекам, придавая ей вид то ли взбесившегося домушника, то ли игривого зайчика с перекошенным расплющенным лицом и негритянским носом. Корреспондентка уже ткнула ей микрофоном в нос и решительно спросила:

— Расскажите, против чего направлена ваша акция!

— Мы выражаем свой протест! — крикнула незнакомая девушка слева, не озаботившаяся тем, чтобы прикрыть лицо. — Мы против!

— Против чего? — любезно осведомилась корреспондентка. Девушка смутилась и проблеяла что-то невразумительное. Наташа быстро перехватила инициативу.

— Мы против сноса этого дома, в котором провели много счастливых дней! Мы считаем недопустимой хаотичную застройку Москвы, которая при полном попустительстве мэрии, позволяет обогащаться всяким там… Боталовым! Долой асфальтовые джунгли! Да здравствует Москва без промышленных небоскребов!

Девицы радостно загалдели и стали выдвигать свои требования в услужливо подставленный микрофон. Наташа верещала вместе со всеми. На краешке сознания вертелся навязчивый звук приближающихся сирен.

— Как оказалось, местные жители, несмотря на якобы представленные им квадратные метры, продолжают жить в аварийном доме, — бодро заверещала корреспондентка. — Как нам только что стало известно, акция протеста была организована радикальным движением активистов молодежного крыла партии неонацистов России «Народный Спас», известной своим несогласием с радикальными решениями администрации Москвы…

Наташа сдавлено хихикнула.

Ощутив, что сзади кто-то тащит ее за локоть, она обернулась. Сквозь черный капрон было плохо видно, но ей показалось, что за спиной стоит Миша. Она потянула колготки, освободив один глаз.

— Пошли, — быстро сказал Миша. — Сейчас начнут хватать.

Она не сразу сообразила, что он имеет в виду, но позволила выдернуть себя из толпы, словно молодую редиску. Радостная, что он пришел, Наташа бежала за ним, задрав колготки на лоб. Оба чулочка трепеща крылышками бабочки, летели за ней. Миша решительно оттащил ее в сторону и торопливо спросил:

— Документы, деньги с собой? Ну? Соображай! Или там остались?

— А?

— Бэ! Барахло твое где?

— С собой, — рассеянно сказала Наташа, похлопав себя по карманам. — Там только кофта и штаны.

— Хрен с ними, — отмахнулся Миша. — Пошли скорее, пока менты еще не очухались… О, началось. Бежим!

Наташа обернулась.

На помощь «Рубикону» примчался целый автобус с полицией. Чиновник махал руками и требовал призвать бунтарей к ответу. Из папки на землю сыпались листки бумаги, но он этого не замечал, продолжая вопить с пеной у рта.

Журналисты продолжали снимать происходящее, наблюдая за всем с интересом.

Демонстранты торопливо побросали плакаты и бросились врассыпную. Слаженными действиями полицейские оттеснили журналистов в сторону и стали догонять протестующих, а догнав, волокли в автобус. Сопротивлявшихся награждали пинками, затрещинами, выворачивали руки и, схватив за волосы, швыряли внутрь.

— Садюги, — выдохнула Наташа, а потом добавила недавно услышанное слово. — Гестаповцы!

— Молчи, — сказал Миша. — Береги дыхание.

Они мчались, поминутно оглядываясь, но полицейским, кажется, хватало работы, и двух ускользнувших из бредня рыбешек никто не преследовал. Отбежав на квартал, они спрятались в одном из дворов и, устроившись на детской площадке, облегченно закурили. Миша с усмешкой стянул с головы Наташи болтавшиеся колготки.

— Прикольно ты придумала.

Она закивала, ободренная похвалой, радостная уже от того, что удалось выйти из передряги без особых потерь, и что Миша был рядом, и, чтобы хоть что-то сказать, безразлично поинтересовалась:

— Как думаешь, где Леша? Успел сбежать?

— Шершень-то? — усмехнулся Миша. — Конечно. Он прекрасный стратег. Бросил вперед пушечное мясо, а сам отошел на задний план.

— Пушечное мясо это мы?

— А кто еще? Эх, квартиру жалко, технику опять же… Какие там были вечеринки…

Он мечтательно закатил глаза.

— Теперь придется другое место искать.

— А что, больше негде? — старательно скрывая интерес, спросила Наташа.

Участие в первой подобной акции протеста ее развлекло, заставив кровь бегать по жилам быстрее. Однако сейчас в ней говорил природный крестьянский инстинкт, толкавший не упустить своего.

Борьба против тоталитарного режима власти, разумеется, увлекала, но Наташа не могла обманывать саму себя. Ей нравилась Москва, нравилась веселая разгульная жизнь, нравился Шершень, которого она совершенно спокойно принимала в постели, однако хотелось ей совсем другого.

После первой ночи с Мишей, сжигаемого кокаиновым огнем, она совсем пропала. Потом была вторая, и третья, и еще. Миша часто приходил без своей белесой тощей выдры и оставался с Наташей, на простынях пролетарского красного цвета. Валяясь на них утром, после его ухода, она чувствовала себя немного Мэрилин Монро.

Этот парень с чистыми волосами и ухоженными ногтями, от которого упоительно пахло свежестью дорогого парфюма, был совершенно из другой оперы. Ради него она была готова на все, как героиня детских сказок, бросающаяся в огонь и воду ради прекрасного принца.

Принц курил и смотрел на Наташу веселыми глазами. А потом уходил к правильной Маре, девочке из хорошей семьи…

— Ну… Нет, мы все, конечно, где-то тусим, но не всюду можно пройти, не везде собраться без палева, ну и место удобное было, самый центр, метро рядом, остановка, — сказал Миша.

Наташа стряхнула пепел с сигареты и безразличным голосом произнесла.

— Ну, да. А теперь еще и мне жить негде.

Миша промолчал.

— Ты мне поможешь? — с надеждой спросила она. — Прости, что я тебя так напрягаю… снова. Но сам видишь, ситуация такая…

Миша неожиданно придвинулся ближе и обнял ее за плечи.

— Дуреха, — ласково сказал он. — Неужели ты подумала, что я тебя брошу?

Осень выдалась неспокойной. Москва, и без того шумная, суетливая, просто кипела, перетекая клокочущими людскими массами с одной площади на другую. Опозиционеры, проживающие в счастливых благополучных Европах, зорко следили за российскими событиями, тщательно подогревая настроения толпы, подливая масла в ненасытную любопытствующую пасть. Со стороны казалось, что народ, недовольный властью, лютует сам по себе, однако то тут, то там в газетах мелькали ядовитые комментарии о вливании западных капиталов в подобие бархатной революции.

В ответ на эти комментарии либеральные СМИ начинали галдеть, что олигархи тут совершенно ни при чем, просто народ загнали в угол, и он начинает бунтовать как в семнадцатом году и вот-вот пойдет на баррикады. На митингах появлялись ведущие политики, писатели, артисты и даже скандальные звезды реалити-шоу, под шумок призывающие голосовать за ту или иную партию. Грядущие президентские выборы заставляли заинтересованных лиц драть глотки чаще и больше, на всевозможных углах, лишь бы затащить под свои знамена новую толику избирателей. Несмотря на то, что итоги выборов были вполне предсказуемы, а положение правящей верхушки Кремля стабильным, оппозиция волновалась, как никогда, не стесняясь в средствах.

Самый крикливый кандидат в президенты пообещал защитить права славян, собрав под свои знамена немало союзников и приобретя в качестве врагов все прочие национальности. Выскочивший, как из табакерки, отставной министр пообещал прижать к ногтю всех коррупционеров, заинтересовав тем самым немало людей. Темная лошадка грядущих выборов, миллионер из оппозиции, привлек на свою сторону главную певицу страны, сделав предложение стать его первой леди.

Певица согласилась, а народ, обалдев от такого финта, стал с интересом ждать развития событий.

Кремль мрачно молчал.

Наташа происходящие в стране перемены воспринимала краем уха, акцентируя свое внимание на личной жизни. После разгрома розового дома, она отправилась в квартиру Миши, где провела целых два дня, пользуясь отсутствием его родителей. Сюжет о сносе ее временного жилья показали в новостях, и она с удовольствием посмотрела на собственный демонстративный протест.

Грудь в кадре задрапировали размытыми квадратиками, а сквозь черный капрон колготок никто так и не смог разглядеть ее лица.

— С колготками это ты здорово сообразила, — вновь и вновь хвалил Миша, просматривая новостной сюжет в интернете. — У меня, кстати, по этому поводу, возникла идея.

— Какая? — спросила Наташа.

— Скоро скажу. Надо с одним товарищем посоветоваться… Кстати, не забудь, завтра ты переезжаешь.

— Ладно, — огорченно кивнула она. — А куда?

Два дня в шикарной квартире Миши Наташа провела как в раю. Здесь, внимательно оглядев каждый уголок, она убедилась в своих предположениях.

Михаил Лобов оказался из вполне обеспеченной семьи отечественных дипломатов, никогда не знавшим ни голода, ни нужды. Судьба единственного чада Лобовых была решена еще в младенчестве. Покладистый, вежливый мальчик, отлично закончивший школу, должен гнуть семейную линию и стать как минимум послом. Увлечение молодого парня политикой родители восприняли с радостью, энергично пропихивая Мишу в высшее общество, не имея ни малейшего повода волноваться ни за его будущее, ни за то, как будущий дипломат проводит свое время. Между тем, компания Михаила была настолько разношерстной, что папа с мамой пришли бы в ужас, узнай, кто ходит в его приятелях.

О Наташе благополучные папочка с мамочкой, естественно, не знали, а проведай о ее появлении в жизни любимого чада, пришли бы в ужас. Будущая супруга для Миши была присмотрена, одобрена и обласкана. Девушка из приличной семьи отстановного посла, нынешнего зама губернатора соседней области, Тамара Клюева, называемая всеми просто Марой, по Мише сохла с детства, лелеяла надежду на брак, отчего позволяла красавчику Лобову все, что угодно.

Сказать, что Маре нравилась Мишина вольность нравов, было нельзя, но она терпела, и делала вид, что его полигамность — вполне в тренде. Она смутно надеялась, что вскоре он перебесится, займется полезным делом, вроде работы в каком-нибудь посольстве, и сделает ей предложение, позабыв о новых девочках. К счастью, соперницы, появлявшиеся в ее жизни, так же быстро исчезали, и Миша вновь оказывался рядом. Сердится на него долго Мара не могла. Было в Лобове что-то подкупающее, наивное, как в ребенке.

Наташа о Мише тоже знала немного, но ей хватало сущей малости. Есть крыша над головой, еда, горячая ванна, куда они легко помещались вдвоем, тискаясь и обнимаясь, широкая кровать, где она с готовностью отдавалась Мише по первому зову. Тощая патлатая Мара, маячившая на периферии, раздражала бесконечными звонками, но в квартире не появлялась, и уже этого было достаточно, чтобы почувствовать себя счастливой.

И вот теперь ей надо было съехать.

— Поедешь к нам на дачу, — сообщил Миша. — Правда это за городом, и от Москвы часа полтора на электричке, но тебе понравится. Там такие дубы, под самые небеса! И атмосфера самая благоприятная.

— Почему? — недовольно спросила Наташа и зябко повела плечами. Перспектива переселяться осенью на дачу ее совершенно не привлекала. — Из-за природы?

— Не только. Там храм Серафима Саровского неподалеку. Святое место. Бывает, утром лежишь в кроватке и слышишь колокольный звон. Это так… очищает сознание.

— Миш, я не очень люблю природу… и всякие там колокольные перезвоны, — осторожно сказала она. — Я же совершенное дитя асфальта. Не тянет меня к этим, как их… истокам. Скажи, почему я должна ехать на дачу?

— Завтра родители приезжают, — мягко сообщил он. — Не могу же я тебя оставить тут. Боюсь, что они не поймут.

Наташа многозначительно помолчала, забралась с ногами на диван и прижалась к его спине. Не отрываясь от монитора ноутбука, Миша погладил ее по руке.

— Я думала, у нас серьезно.

Поставив компьютер на журнальный столик, Миша повернулся, и, прижав к себе, тихо сказал.

— Ну, конечно серьезно. Что ты как маленькая?

— Почему тогда ты не можешь сказать им: папа, мама, это Наташа, моя девушка, и мы будем вместе жить.

— Потому что пока не могу, — мрачно сказал он.

Наташа отстранилась.

— Это из-за Мары, да?

— Нет.

— Тогда почему? Или я рожей не вышла? Ах, да, — вдруг произнесла она с нескрываемым ехидством. — Вы же аристократы, а я так, из пролетариев. Папашки нет, мамашка в ателье наволочки строчит. Куда мне до вас.

— Чего ты ерунду говоришь? — вскипел он.

— Скажешь, я не права?

— Не права.

— Тогда почему ты не можешь сказать своим родителям, что я — твоя девушка?

Миша раздраженно оттолкнул Наташу и вскочил с места, забегав по комнате. Подтянув колени к подбородку, она угрюмо наблюдала, как он мечется из угла в угол. Не выдержав ее пристального взгляда, Миша вылетел на кухню, чем-то долго бренчал, а потом до Наташи донесся запах кофе. Чувствуя себя совершенно несчастной, она поплелась следом.

Миша стоял у плиты и помешивал кофе в турке, даже не сделав попытки оглянуться. Наташа встала позади и уткнулась ему лбом между лопаток.

Надо было что-то сказать, но слова не шли.

— Я могу сказать, что ты — моя девушка, — глухо сказал Миша. — В этом нет никакой проблемы. И что ты из простой семьи тоже ерунда, у меня, знаешь ли, прогрессивные родители. Возможно, ты думаешь, что они там у себя на работе только бумажки перебирают, но это не так.

— В чем тогда проблема?

— Нет проблемы. Ты не понимаешь.

— Ну, объясни.

Кофе вскипел черной лавой, и Миша ловко снял турку с огня, аккуратно разлил его в крохотные, почти невесомые чашечки и швырнул пустую турку в мойку. После этого он повернулся к Наташе и голосом, в котором не было слышно прежнего раздражения, сказал:

— У нас в семье не приняты такие вот резкие телодвижения, Наташ. Мы привыкли друг другу доверять, не ранить по мелочам. Если я поставлю их перед фактом, что мы живем вместе, родители, конечно, не подадут вида, но будут в шоке. Их просто надо подготовить. Пусть привыкнут к тебе.

— Ты вроде бы не маленький перед ними отчитываться, — фыркнула она. — Лично я своих не спрашивала. Просто делала, что хотела.

— Вот потому что не маленький, я и отчитываюсь. Я живу в их квартире и, в общем-то, большей частью за их счет. Если у тебя было по-другому, не значит, что все так живут.

То, что Миша, который вне стен дома казался совершенно другим, до сих пор заглядывает родителям в рот, не могло не раздражать. Наташа, привыкшая к определенной независимости, подумала, что до добра это не доведет. Если слишком долго сидеть у маминой юбки волей-неволей станешь мямлей и размазней. Но потом, молча прихлебывая из почти кукольной чашечки кофе, она подумала, что увлечение Михаила оппозиционными течениями и разного рода телевизионными проектами сродни подростковому бунту, который она пережила давным-давно. И внезапно ей стало жаль Мишу, с его детскими привязанностями к тому, что самой казалось уже ненужным.

— Что за дача-то? — спросила она с умеренным любопытством. — Там поди холодища.

— Нет, там газовое отопление, — усмехнулся Миша. — Нормальный такой деревенский домик. Сегодня поедем. Но перед этим зайдем к одному товарищу. Я хочу тебя ему показать.

— К какому еще товарищу? — ворчливо спросила она.

— Увидишь, — загадочно ответил Михаил.

С Мишей они поехали на дачу не сразу. Долго кружили по Москве, забравшись куда-то к черту на рога, в спальные районы, где облетала побитая ночным холодом листва, вошли в самую обычную многоэтажку, исписанную корявым графитти и позвонили в дверь.

Подъезд был достаточно темным, выкрашенным, как это часто бывает, пополам: белый верх, синий низ. На беленой половине остроумцы писали признания в любви, прижигали послания спичками, внизу, на синей масляной краске писали черными маркерами эпохальное: «Машка — праститутка».

Наташа озиралась по сторонам с вялым любопытством. Хозяева не торопились открывать, хотя внутри явно кто-то был. Изнутри глухо долбили басы какой-то незнакомой рок-композиции. Наконец, внутри зашаркали шаги, глазок потемнел, и дверь открылась, выпуская какофонию звуков.

Она, наверное, по глупости настроилась на нечто романтическое, потому, когда двери открыл Бабай, Наташа испуганно ойкнула, шарахнулась за спину Миши, откуда сверкала блестящими, круглыми, как пятаки глазами.

В детстве бабушка, стремясь приструнить непослушную Наташу, стала запугивать ее Бабаем. Мол, живет в темноте нечесаное чудище, которое хватает за бок детей, тащит их в темную берлогу под кроватью, и там делает что-то ужасное. Что конкретно, бабушка не сообщала, но многозначительно поджимала губы и кивала головой. Примерно с трех лет Наташа научилась бояться темноты замкнутого пространства, не изжив иррациональный детский страх до сих пор.

Она не боялась ходить по плохо освещенным улицам, не боялась шпаны и насильников. Улица не вызывала такой безотчетной паники, как погруженная во мрак спальня, с шебуршащимися под кроватью тенями. В постель Наташа прыгала с разбегу, не подходя к той границе, когда Бабай сможет дотянуться до незащищенной ноги когтистой лапой. И уже в постели, если вокруг было темно, она сжималась в комочек под одеялом, твердо зная, что это — абсолютная защита, броня от любого страха.

Любой нормальный человек знает: Бабай хватает только из-под кровати. Стоит забраться на нее, и он ничего не может поделать!

Сколько раз Наташа «благодарила» бабушку за посеянные в душу зерна мистического ужаса, не сосчитать. И ведь прекрасно понимала, что никакого монстра, вроде голливудского Бугимэна не существует, и все равно продолжала с опаской подходить к кровати в темноте. А однажды ей даже померещилось, что худые руки-ветви скользят по ковру и, цепляясь за простыню, тянут вниз, в душный пыльный ужас.

Следом за музыкой в подъезд вывалилось лохматое чудовище, полностью соответствующее детским ночным кошмарам. Монстр посмотрел на гостей налитыми кровью глазами, сверкающими из под шапки жирной, спутанной гривы и прорычал хриплым голосом:

— А, Миха… Заходи.

Миша вошел, таща за собой на буксире упирающуюся Наташу. Монстр, покачиваясь, шел по темному коридору в гостиную, служащую одновременно и спальней и столовой. Выглядывая из-за Мишиного плеча, Наташа обнаружила, что ноги, торчащие из сползающих с тощего зада трусов чудовища, вполне человеческие: волосатые, немного кривые, с лихой татушкой в виде синих зигзагов. Сообразив, что Бабайки вряд ли делают тату, Наташа приободрилась.

— Пиво будешь? — все еще хрипло, но вполне миролюбиво, спросил Бабай.

— А есть? — осведомился Миша. Чудовище пожало плечами.

— С утра было. Пошарь в холодильнике. Может, еще пожрать найдешь чего-нибудь. Я со вчерашнего не хавал.

Оставив Наташу в комнате, Миша потопал обратно в коридор. Она смущенно потупилась, бросая из-под ресниц быстрые прицельные взгляды.

Сейчас, когда страхи улеглись, она поняла, как похоже это темное логово на то, в оставленном розовом доме. В центре стоял темно-серый диван, наполовину прикрытый бурым покрывалом, прожженный сигаретами, с круглыми отметинами от чашек и бутылок. На потолке висела одинокая лампочка на толстом проводе. В углу притулилась барабанная установка, рядом стоял исторгающий рев гитар музыкальный центр. Темные, на первый взгляд стены, были таковыми от обилия плакатов и постеров, на которых, если верить глазам, скалил зубы хозяин квартиры, в окружении таких же патлатых парней, с гитарами наперевес. Прищурившись, она даже прочитала подпись.

Группа «Королевские тарантулы». Какая прелесть!

На кухне бренчало, потом тихо хлопнула дверь холодильника, и снова забренчало, задвигалось. Хозяин квартиры, рухнув на диван, смотрел на Наташу снизу вверх без особого интереса.

— А что вчера было? — крикнул Миша с кухни.

— А?

— Что вчера было?

— Концерт. В клубешнике у Саранчи. Народу немного, все свои. Посидели потом, поорали, выпили, — сообщил Бабай, выключил звук на музыкальном центре, и почесал живот под грязной майкой. Миша вплыл в комнату с артистично зажатыми между пальцами одной руки бутылками, и стаканами в другой.

— Ой, да ладно, я из горла попью, — сказал Бабай. — Кстати, что за красавица тут стоит? А, знаешь прикол? «Если красавица в рот брать стесняется, дай ей по печени, пусть покривляется!»

Получив свое пиво, хозяин противно захихикал. Наташа вспыхнула от раздражения, а Миша вяло зевнул.

— Старо. Познакомьтесь, кстати, а то у меня и правда из головы вылетело. Это Упырь, лидер группы «Королевские тарантулы» и мой большой друг. А это Натаха. Я тебе про нее говорил.

— А-а, — прищурился Упырь. — Королева интернета! Наслышан-наслышан. Ну, садись. Я Володя, кстати. Это только эти укурки меня Упырем зовут.

— Очень приятно, — холодно сказала Наташа, но садиться не стала. Вот еще, чести много!

— Да садись, подруга. Чего выеживаешься?

Бросив взгляд на Мишу, Наташа неохотно села, взяла стакан с пивом и сделала осторожный глоток.

— Твои сиськи сейчас впереди планеты всей, — похвалил Упырь. — Очень мне понравился этот твой трюк с колготками. Прикольно.

— Она еще и талантливая, — похвастал Миша. — Наташ, спой, а?

— Давай-давай, — подбодрил Упырь, отхлебывая пиво. — Можешь так, можешь под гитарку. Сама слабаешь или помочь?

— Сама, — спокойно ответила она. Упырь вытянул из кучи барахла гитару и передал Наташе. Она побренчала по струнам, а затем начала петь песню, которую исполняла на конкурсе. Упырь слушал внимательно, но потом вдруг остановил ее взмахом руки. Глаза его были тухлыми, как у пыльного чучела лисы, которое она когда-то видела в музее.

— Это интересно, да, — сказал он, слегка скривившись. — Не попса, конечно, но Миха говорил, ты вообще безбашенная. А можешь что-нибудь про Россию-матушку? О том, как нам хреново живется, и как нам гадят в душу?

Наташа опустила голову, копаясь в памяти, а потом запела с глухим надрывом:

Брюки с лампасами, пиво,

Семечек полон карман,

Нынче, наверное, красиво

Потомками быть обезьян.

Присели на корточки дружно.

Пугая ворон и собак,

С колонок охрипших натужно

Базлает шансон и клубняк.

Ее слушали в полной тишине. Упырь даже пиво отставил в сторону, а на лице Миши блуждала довольная улыбка. Воодушевленная успехом, Наташа продолжила:

Какая-то такая Россия,

Какой-то такой тут народ,

Какой же, мать вашу, мессия,

Когда каждый пятый — урод?!

В финале, она взяла неверный аккорд, запуталась и сконфуженно замолчала, однако судя по лицу Упыря, впечатление произвела неизгладимое.

— Ну, мать, ты даешь, — восхищенно сказал он. — Это сильно, да. Можешь.

— Спасибо, — сконфуженно сказала она.

— Да не за что. Мих, ты был прав, она супер. И стихи твои?

— Мои.

— Атас. Нет, это кульно, отвечаю. Плюс характер, смелость. Натах, да ты просто находка. Такой самородок грех скрывать, да, Мих?

— Конечно, — ответил Миша. — К тому же у меня появилась идея. Как насчет того, чтобы сколотить девчуковую группу?

Упырь скривился.

— Хрень полная. Сколько их, групп этих, а толку?

— Нет, — помотал головой Миша. — Нам не надо этих клонов группы «Золото» или «Сверкающие». Там ни голосов, ни харизмы, сиськи одни. И тексты на уровне юбочки из плюша. Я предлагаю другое. Три девчонки-оторвы, где-то фрики даже, это самый простой путь.

Вспомнив слова Ларисы, Наташа энергично возразила:

— Не желаю я быть фриком!

— Ничего ты не понимаешь, — с жалостью сказал Миша. — Фрик — это круто. Пусть другие берут красотой, таких вон вагон. Мы возьмем харизмой. Используем твою идею, только колготки будем надевать на головы такие… детские, разноцветные, с пришитыми на место глаз лоскутками. И песни надо писать цепляющие. Не просто ля-ля-ля, любовь-морковь, хочу-не хочу, а проблемные. Например… ну, скажем, про аборты. Тем самым мы подчеркнем, что против абортов. Или против загрязнения окружающей среды. Или против тоталитаризма.

— Кто нас с таким репертуаром пустит в телевизор? — усмехнулась Наташа. — Сам знаешь, что сейчас крутят. Про родину может петь только Газарин или вечно живой Гонзон. Сильно сомневаюсь, что нас пригласят на «Голубой огонек».

— Ничего ты не понимаешь, — рассмеялся Миша, и в его смехе послышались незнакомые истерические нотки. — Наша аудитория — молодежь. А ей плевать на телик давно уже, они все в интернете. А там не нужны деньги, не страшны цензоры. Один клик — и о тебе узнает вся страна, а то и мир. Главное, как себя подать.

Наташа замолчала. От страха в животе вдруг забурлило, заурчало, требовательно, желая выйти наружу. Она сжала коленки и зажмурилась. А Миша, змей-искуситель, продолжал:

— Ты только представь. Три девочки, на головах колготки: красные, голубые, желтые, поют песню о вреде абортов, о том, как затрахало нас правительство, как воруют наши деньги… Да мы через месяц станем известными! А если это подкрепить какой-нибудь веселенькой картинкой…

— Вроде сисек, — встрял Упырь, ухмыляясь.

— А хоть бы и сисек! А что? Все показывали сиськи: и Мадонна, и Милен Фармер, чем мы хуже? Тогда мы за два месяца забьем всех наших звездулек. А, Наташ? Что скажешь?

В животе урчало все сильнее. Спустив гитару на пол, она поднялась и робко спросила:

— А где у вас туалет?

Упырь мотнул подбородком. Наташа стремглав выбежала в прихожую, заперлась в ванной и торопливо включила воду. Миша и Упырь проводили ее взглядом.

— Это ведь то, что я думаю, Мих? — спросил Упырь.

Миша медленно кивнул.

— Хорошая девочка. Смелая, — сказал он.

Упырь оскалился, обнажая нездоровые желтоватые зубы.

— Ага, — серьезно сказал он. — И глупая.

Домик в подмосковном Ашукино оказался совсем маленьким, деревенским, с рассохшимися ставеньками, выкрашенными в голубой цвет, по случаю отсутствия хозяев наглухо закрытыми. Привыкшая к роскоши московской квартиры Лобовых, Наташа удивилась, походила по огородику с засохшими цветами и брошенной в кучу картофельной ботвой, глянула на покосившуюся будку туалета и вздохнула.

Больше полутора часов на электричке до Москвы. И там еще как минимум столько же. Три часа, которые она могла бы провести с Мишей, псу под хвост!

Пока Миша, чертыхаясь, разгребал разбросанные у входа бебехи, вроде старых ведер, черенков от лопат и грабель и разномастных калош, Наташа медленно прогулялась по небольшому участку, стараясь ступать на дорожки между грядками с увядшими побегами овощей. В углу стояло приземистое строение из темных старых шпал, обмазанных желтой глиной, с маленьким окошком и дощатой дверью, закрытой на внушительный замок.

«Наверное, курятник, — подумала Наташа. — Только куры сдохли от голода».

Она подошла ближе, и даже в окошко заглянула, рассчитывая увидеть тушки кур, но внутри не было ничего интересного: железный котел с печкой, скамейка, да пара тазиков. В уголке висело что-то странное: то ли метла, то ли веник.

Заскучав, она отошла в сторону и решительно нырнула в кусты, с виду напоминавшие вишневые, споткнулась о торчащий из земли колышек, зло пнула его ногой и, сдержав рвущееся из груди проклятие, посоветовала себе быть спокойней.

Нет, ей здесь не место!

— Не ожидала, что у вас такой дом, — крикнула она из глубин вишневых зарослей, на которых еще кое-где висели подсохшие ягоды, сухие, сморщенные, словно старушечьи лица.

— Что? — крикнул в ответ Миша, боровшийся с навесным замком. Наташа вернулась на дорожку и подошла ближе.

— Говорю, что этот дом, он… ну, не соответствует вам что ли. Деревенька какая-то глухая, ничего нет. Мне кажется, что вы могли бы рассчитывать на что-то большее.

Замок, наконец, поддался, и красный от натуги Миша, распахнул дверь.

— Уфф… Заходи. Погоди, я пробки вверну. Да будет свет!

Внутри тоже не было ничего особенного. Две комнатки, с немудреной мебелишкой, крохотная кухонька, загроможденная печью, да верандочка, холодная, с тонко дребезжащими от сквозняков стеклами, заваленная стопками отсыревших книг и газет. На полу старые домотканые половики из прошлого века. Наташа такие видела только в детстве, когда ездила в деревню. На стенах — пошловатые натюрморты, с яркими, неестественными цветочками в вазах.

Пока она осматривала дом, Миша открыл ставни, впуская внутрь остатки дневного света.

— Да, не дворец, — капризно сказала Наташа. — Это что, ваш старый дом?

— Что ты, мы никогда тут не жили. Купили, чтобы было, где летом воздухом дышать. Когда торфяники горели, мы только тут и спасались. Помнишь, может быть, лет двадцать назад все поголовно бредили акциями «МММ»?

— Меня тогда на свете не было еще, — рассмеялась Наташа. — Но родители рассказывали. А что?

— Мои тогда подсели на эту заразу, набрали акций вагон. Но им повезло. Мамина подруга работала у Мавроди и вовремя предупредила. Он ведь сотрудникам сам говорил: это игра, главное соскочить. Ну, естественно, все знающие люди вовремя соскочили, в том числе и мои родители. На вырученные деньги купили первую машину, квартиру и вот этот дом. Недвижимость в Подмосковье сама знаешь сколько стоит. Даже двадцать лет назад это было недешево, а сейчас и подавно. Когда-нибудь, за этот дом можно будет получить уйму денег.

— Я бы от этой рухляди прямо сейчас избавилась, — проворчала Наташа под нос, стараясь, чтобы Миша не услышал.

Она походила по комнатам, в которых витал неприятный запах затхлости, выглянула в окно и даже задрала голову, прижавшись к стеклу лбом. За забором росли здоровенные дубы, подпирающие небеса, и ей хотелось увидеть их вершину. Миша бренчал на кухне кастрюлями, открывал воду и вроде собирался кипятить чайник.

— Я что, буду тут одна жить? — скривилась Наташа.

— А что? Тут довольно тихо, — ответил Миша, и в этот момент ветер донес в неплотно прикрытую форточку приглушенный орудийный залп. От грохота разрывов стекла жалобно звякнули. Наташа подпрыгнула на месте, Миша даже не шелохнулся.

— Что это? — испуганно спросила она.

— Где?

— Ну, вот это… бумкнуло.

— А… Это воинская часть тут рядом. Наверное, учения какие-то по плану. Кстати, если захочешь в лесу прогуляться, в ту сторону ходить не советую. Мало ли… У них там стрельбище.

— Какой лес, о чем ты, — возмутилась она и, надувшись, ушла в спальню, села на старую железную кровать с высокими спинками, и приготовилась страдать.

Ей не нравилось вынужденное переселение, но Наташа понимала: выхода нет. Денег на съем комнаты в столице у нее не было, а идти работать продавщицей или уборщицей не хотелось, хотя она периодически натыкалась глазами на такие объявления. Нет, такая жизнь не для нее! Гораздо веселее было тусить в компании Шершня и Михаила, слушать идеи по спасению мира или хотя бы этой конкретной страны.

— Магазин тут рядом, — сказал Миша. — На станции, куда мы приехали. Газ, вода в доме. Туалет, правда, во дворе, ну, ты, наверное, уже видела… Банька там же, можешь затопить, если хочешь.

Она представила, как останется в этом доме, с его ночными шорохами, совсем одна, будет топить баню и таскать воду на коромысле, как в старой сказке. От нарисованной воображением картинки стало совсем плохо.

— Ты что, сегодня уедешь? — оторопело спросила Наташа, хлопая ресницами. Губы у нее затряслись, а из глаз покатились слезы. Миша удивленно вскинул брови, а потом уселся рядом, прижал ее голову к своему плечу и стал гладить по волосам, баюкая, как маленькую.

— Ну, что ты разревелась-то?

— Я, между прочим, боюсь тут одна. А вдруг кто придет?

— Кто придет?

— Не знаю. Кто угодно… Эти…как их… пьяные дембеля. Сбегут из части и сюда!

— Здесь патруль ходит, — успокоил Миша. — Офицерский дом вон там стоит, недалеко, так что если дембеля и сбегут, сюда точно не сунутся, если не хотят попасть на губу.

— Куда попасть? — заинтересовалась Наташа, всхлипнув.

— Неважно…

От старого покрывала кровати душно пахло сыростью и пылью, старые пружины прогибались с хриплым протестом. И все-таки другого способа задержать Мишу, Наташа не видела. Что там будет в Москве, когда он уедет и оставит ее тут? Революционно настроенные массы найдут другой угол, где будут пить, обсуждать политику и трахаться по углам. Даже Наташа, с ее дырявой головой, помнила из уроков истории, что у революционеров-социалистов все было общим: еда, жилье и… женщины.

Внутри живота что-то екнуло, оставив неприятный жирный осадок. Наташа вспомнила, что совершенно спокойно отдавалась Шершню, не думая о том, как это может воспринять Миша, если узнает.

Может, он уже знал? Мужики такие же сплетники, как и бабы, только вид делают, что это не так.

Миша все гладил ее по волосам и шептал ласковое на ухо, и неприятная тяжесть растворилась, уступая место привычному сладкому жару. Наташа глубоко и часто задышала. Ее руки требовательно зашуршали в районе ремня, а потом ладошки скользнули под Мишину кофту, к горячему животу.

— Ты останешься сегодня? — прошептала она.

— Конечно, — ответил Миша на ухо. — Разве я могу теперь уехать?

День, который так скверно начался, закончился волшебно.

Засыпая на пыльной, слегка отсыревшей постели, Наташа представила, как утром встанет рано-рано, сбегает в магазин за горячим хлебом, поищет вездесущих бабок с парным молоком, ведь наверняка кто-нибудь держит корову или козу. Еще можно нажарить картошечки, да с грибами, чтобы Мишу разбудил этот пьянящий запах. И еще было бы замечательно, чтобы на столе стояла плошка с ягодами. Может быть, кто-нибудь продаст?

То, что на дворе стояла глубокая осень, в голову совершенно не приходило. По мнению Наташи, жители московских пригородов непременно должны были держать коров, собирать грибы и ягоды, а потом предлагать их балованным москвичам прямо на перроне. В сериалах, во всяком случае, показывали именно такое: сытые деревни, парное молоко с ржаным хлебом, и ягодки в плошках.

Радужная картинка была заманчивой. Сладко зевая, она старательно удерживала ее в голове и не заметила, как уснула на неудобной шишковатой кровати под теплым Мишиным боком.

Из планов поразить любимого ничего не вышло. Утром она проснулась от мелодичного звона, перевернулась на другой бок, щурясь от яркого света. Постель была пуста. В кухне односложно бубнил раздраженный Мишин голос, но сквозь закрытые двери ничего нельзя было разобрать. Наташа потянулась, а потом, свесив ноги с кровати, сунула их в разношенные тапки без задников, найденные вчера. В комнате было прохладно, с запотевших окон стекали капли. Наташе захотелось подойти и оставить на них отпечаток ладони. Накинув на себя покрывало, она так и сделала, и пару секунд любовалась на влажный отпечаток.

Красиво. Романтично. Как в фильме «Титаник».

Что там по плану дальше? Трогательный поцелуй, горячие тосты или круасаны с чашечкой кофе, и вот она, закутанная в шерстяной плед, сидит и смотрит, как герой в шерстяном свитере с высоким воротом разжигает камин. По радио поют сентиментальные французы с их картавыми согласными, а герой потом поворачивается с робкой улыбкой…

Наташа толкнула дверь.

На кухне не было камина, только печка, холодная, растрескавшаяся. И круасанов с горячим кофе на столе не наблюдалось. Стояли две пластиковые чашечки с лапшой быстрого приготовления, от которых неаппетитно пахло острыми специями и синтетикой, валялись пара пакетиков растворимого кофе, да надкусанная булка. Миша стоял у окна и хмурился, прижимая к уху телефон.

— С добрым утром, — хрипло произнесла Наташа. Он кивнул и повел пальцем вокруг стола, мол, угощайся.

— Да, да, мы приедем, конечно, — сказал он в трубку. — Не знаю, часа через три. Нет, не могу раньше, я за городом. Сразу туда. Хорошо…

Сунув телефон в карман джинсов, Миша уселся за стол и, брезгливо поковырявшись в своей порции лапши, отодвинул ее в сторону.

— Мы куда-то едем? — робко спросила Наташа. — Или ты едешь один?

— Едем, — ответил Миша. — Сегодня митинг на Манежной. Надо поддержать товарищей. Завтракай, и поедем. Только быстрее, нас уже ждут.

Наташа, не снимая одеяла, торопливо сбегала в туалет, ежась от холода. За ночь температура упала ниже нуля. Трава, подернутая белесым инеем, под ногами хрустела и ломалась.

Вернувшись в кухню, Наташа без особого удовольствия умылась холодной водой, нашла на полочке початый тюбик зубной пасты и мокрую зубную щетку, которой только что пользовался Миша. Нерешительно повертев ее в руке, Наташа решила, что это придаст их отношениям еще большую интимность, как у супругов со стажем, которые не стесняются сидеть на унитазе, в то время как второй бреется или красит глаза.

Убедившись, что он не смотрит, Наташа понюхала щетку. Она пахла зубной пастой и немного Мишей, а, может, ей это только показалось?

В электричке, полупустой и немного сонной, они сидели, прижавшись друг к другу, словно воробьи и почти не разговаривали. Наташа считала станции, мелькавшие в окнах, загибая пальцы: Пушкино, Мытищи, Лосино-Островская… Сколько еще до Москвы? По вагону шастали пассажиры, продавцы всякой бесполезной хрени и попрошайки, поголовно отставшие от поездов, спалившие дома и нуждающиеся в срочной операции на сердце, почки и голову. Каждый раз, когда они подходили, Наташа делала вид, что дремлет.

После электрички они нырнули в метро, и снова долго ехали. Наташа уже пожалела, что не осталась на даче, так ей надоели эти хаотичные перемещения. К тому же коротенькая курточка грела слабо. Она мерзла и все теснее прижималась к Мише, засовывала руки в его карманы, вроде как погреться.

Сперва они поехали к нему домой. Оставив ее во дворе, Миша поднялся к себе, проверить, приехали родители или нет, захватить денег и переодеться. Наташе не очень понравилось, что он не пригласил ее подняться. Надувшись, она залезла в детский домик, спрятавшись там от пронизывающего ветра, сунула руки в карманы и уткнулась подбородком в воротник и уставилась на дверь подъезда. Миши не было минут двадцать. Наташа успела окончательно закоченеть.

На короткий момент ей вдруг показалось, что во дворе появилась ее одноклассница Карина, так ни разу и не позвонившая. Во всяком случае, девушка с рыжими волосами, торопливо забежавшая в подъезд, была очень на нее похожа, но расстояние не позволило разглядеть ее отчетливо.

Миша выскочил из дома и завертел головой, разыскивая ее. Наташа помахала рукой и неуклюже вылезла из низеньких дверок домика.

— Приехали родители?

— Что? А, нет еще.

— А чего тогда ты мне не позвонил? Я бы поднялась, погрелась бы хоть немного, — обиженно сказала она.

Миша пожал плечами и поежился от ветра, растрепавшего его длинные волосы.

— Честно говоря, не подумал. Начал хватать все, а тут звонки один за другим. Шершень рвет и мечет, говорит, чтобы мы торопились. Кстати, ты не боишься толпы? Можно выступить прямо там, перед тысячами людей…

Мысль, выступать перед многотысячной аудиторией, как настоящие звезды, показалась Наташе захватывающе волнительной. От неожиданного предложения она проблеяла что-то маловразумительное, а потом еще минут десять, пока они ждали маршрутку, крутила перспективу в голове, пока не почувствовала требовательное урчание в животе.

— Я есть хочу, — жалобно сказала Наташа. — Давай зайдем куда-нибудь?

— Давай, — равнодушно ответил Миша, который явно замерз, и даже нос у него покраснел. — Я бы тоже перехватил горяченького. Там неизвестно сколько стоять придется. Это обычно долго продолжается.

— Давай не пойдем? — осторожно предложила она. — Может, ну ее в пень эту площадь с митингами и всем прочим?

— Надо, — веско сказал Миша. — Я Шершню обещал. Да и не в нем дело. Там серьезные люди будут, между прочим, с большими деньгами. Им надо показаться, понравиться.

— Зачем? — глупо спросила Наташа.

— Затем, — ответил он и потащил ее к Макдональдсу.

Внутри было тепло и вкусно пахло. От головокружительных запахов, жирного чада и тепла, Наташу быстро разморило. Захотелось забраться на красный кожаный диванчик с ногами и заснуть, а еще лучше, как мыши забраться внутрь гамбургера, накрыться котлеткой и потом, отдохнув и выспавшись, проесть путь наружу.

— Что тебе взять? — спросил Миша.

— Гамбургер, фри и кофе. Нет, два гамбургера!

— Ладно, — рассмеялся он. — Иди столик займи.

Наташа сдернула курточку, размотала жиденький шарфик и уселась у окошка, лениво разглядывая зал и посетителей, жующих свой обед. Миша стоял в очереди, иногда оборачивался на нее, и вяло улыбался. Наконец, он подошел к стойке, и сделал заказ. Кассирша, замордованная десятком посетителей, вдруг неожиданно ему улыбнулась и вроде бы заинтересованно захлопала ресницами.

Глупая корова!

Наташа раздраженно отвернулась, чтобы не видеть этого телячьего взгляда и натолкнулась взглядом на нескладную девушку в клетчатой рубашке и красной кепке-козырьке, собиравшей по залу грязную посуду.

«Что-то у меня с голодухи глюки, — удивленно подумала она. — Уже двое знакомых померещились за последний час».

Девушка подошла ближе. К своему изумлению, Наташа поняла, что не ошиблась. Она даже привстала и подалась вперед, чтобы разглядеть знакомую получше. Уборщица обратила внимание на это движение и подняла глаза.

— Лариска? — удивленно произнесла Наташа.

После того, как подруга вылетела со второго тура конкурса, Наташа перестала интересоваться, чем там кончилось дело. Иногда, переключая каналы, она видела знакомых и незнакомых участников, тужившихся на сцене в попытке понравиться звездному жюри и публике, неуклюже отбивающихся от ядовитых реплик ведущего Егора Черского. Каждую неделю кто-то покидал проект в слезах, а кто-то получал индульгенции. Но Наташу эта возня теперь занимала мало. Она почти не вспоминала Ларису, а если вспоминала, то с чувством превосходства. И сейчас, увидев ее в кафе, осознание собственной значимости только возросло.

Лариса тоже узнала ее, покраснела, как рак и, суетливо сбросив пустые упаковки и стаканчики в пакет для мусора, сделала шаг назад, наткнулась на столик и, споткнувшись об его ножку, едва не рухнула на пол. Подобрав оброненный пакет, она стремительно бросилась прочь и исчезла на кухне, так и не подойдя к Наташе.

Это позорное бегство, признание собственной вины и никчемности, так развеселило Наташу, что она сразу забыла все прежние неудобства. Вальяжно развалившись на диванчике, она все ждала: выйдет случайная подруга и случайная любовница в зал или побоится?

Не вышла. Только разок высунулась из проема и снова спряталась кепка-клюв. Ах, как жаль, что это всего лишь Макдональдс, а не шикарный ресторан, а она, Наташа, не в дорогом платье, увешанная бриллиантами. В ресторанах чаевые положено давать. Как было бы забавно сунуть Лариске купюру и процедить сквозь зубы что-то вполне аристократическое, вроде: «Это вам, милочка, на пропитание».

Хотя, и так неплохо. Уборщица в Макдональдсе! Ниже упасть некуда.

— Чему ты улыбаешься? — спросил Миша, поставив на стол поднос.

— Да так, — усмехнулась Наташа. — Ты знал, что Земля — круглая?

— Ну, вообще, да. А что?

— Ничего. Так вот и бывает иногда: сделает тебе человек гадость, а потом ты его видишь в чмошном прикиде, вытирающего грязь, а то и вовсе нищим, как те побирушки, что сегодня ныли в метро.

Миша подозрительно оглядел зал, и, не увидев ничего интересного, спросил:

— Это ты к чему?

— За все надо платить, — пафосно произнесла Наташа и рассмеялась. — Жуй свой чизбургер, нам еще через всю Москву пилить.

Площадь бурлила, словно кастрюля с супом, вскипая флагами и транспарантами, колыхающимися сверху, как куски сырого мяса. Народа было так много, что они стояли плечом к плечу, бурно реагируя, когда с импровизированных трибун вещали народные избранники, призывающие свергнуть существующее правительство. Из-за того, что таких площадок было несколько, а народные трибуны выступали одновременно, усиленное колонками эхо превращало призывы в рваный неразборчивый лай.

До сцены, наскоро сколоченной, и украшенной багровыми полотнищами, Наташа и Михаил пробрались с трудом. Люди стояли плотно, прижимаясь друг к другу для тепла. Дул пронизывающий ветер, и только эта живая человеческая масса хоть как-то преграждала ему дорогу. Протолкавшись сквозь них, Миша протащил Наташу к заднику сцены, где топтались на месте Шершень и Упырь, по очереди прикладываясь к бутылке с водкой.

— А вот и наша королева эпатажа, — невесело хмыкнул Шершень, кивнул Наташе и коротко пожал Михаилу руку. Обменявшись рукопожатием с ним и Упырем, Михаил взял бутылку, глотнул и, скривившись, занюхал рукавом куртки.

— А, блин… Паленая что ли?

— Да, Михася, это вам не мартини гомосятское в клубах сосать, — загоготал Упырь. — Это наше, исконно-русское.

— Па-апра-асил бы, — жеманно протянул Миша и расхохотался. Бросив короткий взгляд на сцену, он ткнул пальцем в хрипло кричавшего в микрофон мужчину:

— Этот укурок долго еще базлать будет?

— Кому укурок, а кому и томатный спонсор, — меланхолично произнес Упырь. — Погоди, дядя еще не наорался. Наорется, выпустим кого-нибудь на разогрев. Девочку, например. А, Натах? Хочешь про Россию-матушку спеть на публику?

— Хочу, — храбро сказала Наташа. — А можно?

— Можно. Чего ж нельзя то? Щас папа допоет свою лебединую песню про кремлевских оккупантов, и выйдешь. Красиво так, с помпой.

— Красиво и с помпой пусть Алмазов выходит, — хмыкнул Шершень. — С дымом и искрами из задницы. А мы люди простые, нам душевно надо. Чтобы проняло.

— Мне бы гитару, — напомнила Наташа.

— Будет тебе гитара, — буркнул Упырь, а потом потянул Мишу в сторону: — я тебе вот чего хочу сказать…

Наташа проводила их взглядом, но подойти не решилась. Поначалу она думала, что речь идет о ней, но потом Упырь начал тыкать пальцем куда-то за сцену, и в сторону гудящей толпы. Наташа внимательно проследила за взмахами его рук, но ничего интересного не увидела. Ну, толпа. Ну, полиция в серой форме. Ничего особенного.

За сценой тоже не было ничего интересного. Несколько бритоголовых парней торопливо засовывали под куртки бутылки. Наверное, с водкой от томатного спонсора, замерзли, сердешные…

Придушив аудиторию кремлевскими страшилками, спонсор на прощание призвал население быть бдительным, не терять веры в народных избранниках и поддержать их на грядущих через несколько месяцев выборах. Закончив, он вскинул руку в приветственном гитлеровском жесте. Толпа вяло зааплодировала, а кто-то особенно смелый из первых рядов даже крикнул:

— Долой правительство!

Спонсор, довольный произведенным эффектом, отошел в сторону. Наташа внимательно разглядела его снизу, отметив нездоровый цвет лица, вздувшиеся красные капилляры, редкие седые волосы, окружившие чахлым венчиком красную лысину. Его длинное черное пальто напоминало неудобный кокон, в котором возилась зачехленная жирная куколка, бесконечно далекая от людских забот.

В детстве Наташа с подружками развлекалась, представляя учителей и других нелюбимых взрослых в неприглядном виде: лысыми, в диких одеждах. И сейчас она, вспомнив детскую забаву, едва не расхохоталась, представив солидного спонсора в майке-алкоголичке и трениках, вытянутых на коленках. Мужчина вытащил из кармана скомканный носовой платок и торопливо вытер нос. Заметив, что Наташа наблюдает за ним, спонсор торопливо сунул платок в карман и нахмурился.

Она безразлично отвернулась и посмотрела, кто там теперь призывает население к активности хрипловатым визгливым голосом.

Активисткой оказалась гламурная телевизионная дива. Еще недавно она с торопливым придыханием расспрашивала знаменитостей о творческих планах, вела ток-шоу о женских хитростях и мужских слабостях, и крутила в Куршавеле роман с миллиардером. Нарочито скромный наряд только подчеркивал его баснословную цену. Снизу Наташе были хорошо видны сапоги дивы, стоившие ровно столько, сколько автомобиль среднего класса. Левый сапог был слегка вымазан, видимо, дива где-то неудачно провалилась в подмерзшую лужу.

Мысль, что на ноги можно небрежно нацепить автомобиль, да еще и вымазать его грязью, Наташе невероятно понравилась. А мысль, что дива, проматывающая миллионы на горнолыжных курортах, всерьез озабочена судьбой голодающего народа, показалась смешной.

Толпа, видимо, была того же мнения, потому диву встречали прохладно. Подошедшие Упырь и Миша потащили Наташу к сцене.

— Давай, давай, сейчас самое время, — торопливо сказал Упырь. Миша сунул Наташе в руки нечто розовое.

— Надень.

— Что это?

— Маска.

— Что за фигня? — возмутилась Наташа, разглядывая уродливое нечто.

Маска, при ближайшем рассмотрении, оказалась детскими колготками с прорезанными в них дырками для глаз и рта. На носочках были повязаны красные ленточки, явно оторванный с ближайшего агитплаката.

— Не надену я это!

— Наденешь, — с неожиданной жесткостью сказал Миша и стал трясти ее за плечи. — Ты что, забыла? Мы именно это и планировали. Хочешь славы, а? Хочешь?

— Хочу.

— Тогда иди и делай то, что тебе говорят. И поверь, твое выступление запомнят надолго!

— Давай-давай, подруга, — торопливо подтолкнул ее в спину Упырь. — Цигель-цигель ай-лю-лю.

Она натянула шапочку и на деревянных ногах поднялась наверх, сопровождаемая удивленными взглядами. Шершень ринулся на сцену, вырвал гитару у музыканта, сунул ей и схватил микрофон.

— А сейчас для вас выступит молодая многообещающая певица…

Он запнулся и беспомощно обернулся на Наташу, которая, замерев от ужаса, уставилась на него во все глаза. В дикой панике они позабыли, как надо ее представить. Миша, сложив руки рупором, что-то проорал снизу, и Шершень, кивнув, крикнул в толпу.

— …солистка группы «Crazy Rabbit» Наталья…

Фамилия потонула в гуле. Увидев перед собой фрика в розовых колготках на лице. Толпа одобрительно загудела, зафыркала. В сторону сцены полетели смешки. Перепуганная Наталья вцепилась в гитарный гриф и с ужасом уставилась на первую в жизни настоящую публику. Сотни глаз смотрели прямо на нее, а лица слились в одно целое. Впечатление от увиденного было кошмарное. Ей показалось, что она видит разноцветный блин со злыми огоньками лазерных прицелов, направленных прямо в лицо. Коленки затряслись, и Наташа едва не свалилась прямо на сцене.

Куда там до этого «Народному герою» со всем звездным жюри!

— Пой, давай! — прошипел Шершень.

Господи, как же страшно!

Ее пальцы с первого раза взяли нужный аккорд. Не слыша и не видя больше ничего, Наташа робко запела песню о России.

К середине второго куплета, плоский блин, слепленный из человеческих лиц, рассыпался на отдельные составляющие. Сдавливающий грудь страх отступил, и, отчаянно терзая струны, Наташа пела, одновременно разглядывая людей. Теперь публика была ее подругой, внимательно слушая слова песни, одобрительно кивая и притоптывая, то ли в такт, то ли от холода.

Ей хотелось думать, что в такт.

Она не знала, что слов песни почти не разобрать из-за плохой акустики, ей нравился сам процесс. Вот она, вот сцена, вот микрофон. А там, по другую сторону, публика, благодарная, внимающая, сопереживающая. Сотни глаз, сотни лиц, на пару минут принадлежащие ей одной. С полутораметровой высоты, Наташа видела только людские головы, плакаты и мечущиеся вправо-влево флаги.

Позади на Моховой гудели клаксонами автомобили. Впереди угрожающе шевелилась серая лента полицейских, облаченных в защитные жилеты, вооруженных дубинками и железными щитами.

Полицейские не предпринимали никаких действий, поскольку акция была заранее спланированной, разрешенной, одобренной, пусть и с неохотой, на самых верхах. Им не было дела до какой-то певички с закрытым маской лицом. Сырой воздух, многочасовое оцепление, подкравшийся голод и жажда, и невозможность отлучиться, раздражало всех. Впрочем, толпа вела себя достаточно мирно, не пытаясь нарваться на неприятности. Потому все слегка расслабились и даже не заметили, что прямо от сцены, расталкивая людей, идет группа молодежи.

Никто не успел заметить, как в воздух полетела первая бутылка с «коктейлем Молотова» и ударилась в железный щит. Яркое пламя взметнулось вверх под яростные крики и проклятия. В тот момент, когда Наташа допела свою песню, в полицейских полетело еще шесть бутылок.

Глава 6

В Париже было холодно, сыро, лил промозглый дождь, однако он все равно оказался приветливее Москвы, в которой осенью всегда плохая погода. Думая о том, что через полчаса они приземлятся в Домодедово, Карина вздохнула.

Как же быстро закончилось парижское приключение. Свой первый рейс в качестве стажера она отработала достаточно спокойно, и теперь, когда самолет вот-вот должен был приземлиться на родине, слегка удивилась: чего же она так боялась? Настоящие пассажиры особо не отличались от подсадных уток на курсах, вели себя вполне пристойно, рук не распускали, и даже в хлам пьяных на борту не оказалось, хотя именно они обычно доставляли бортпроводникам больше всего хлопот.

Карину, как новобранца, в бизнес-класс, естественно не пустили, отправили обслуживать эконом, где публика была менее взыскательна, и просила разве что водички или плед. Она честно таскала тяжелые тележки с едой, разливала чай, кофе и соки, подносила пледы, стараясь улыбаться даже неприятным пассажирам. Да и в конце концов, чего тут такого сложного? Подумаешь, четыре часа в воздухе, один обед и уборка и то же самое обратно. Мелочи! Это тебе не утомительный двадцатичасовой перелет Москва-Вашингтон, через Дубай или Франкфурт-на Майне, когда провожая пассажиров с радостным оскалом хочется сдохнуть тут же, у трапа.

Ноги, правда, гудели с непривычки. В аэропорту Шарля де Голля экипаж пообедал, и, пока все ждали, пока команда уборщиков вычистит самолет, вымоет санузлы и пропылесосит дорожки, Карина выскользнула на улицу, вдохнуть особый, по слухам, парижский воздух.

Воздух оказался вполне обычным, в меру сырым и холодным, однако она сразу почувствовала некую неправильность, несуразность, отличие от родимого отечества, отравленного сиволапотностью. Москва, при всем своем размахе, раскрашенная неоновыми вывесками, затянутая в корсеты баннеров и плакатов, на Париж никак не походила. Вдохнув этот воздух свободы, Карина внезапно ощутила себя совершенно взрослой, самостоятельной и независимой, а потом подумала: чувствуют ли то же самое подруги, каждая в своей загранице.

С курсов трудоустроили почти всех. Даже Сашка прошла на международные рейсы, хотя ее знания не расширились ни на йоту.

— Господи, ты даже «fish» произносишь с рязанским акцентом, — с отвращением говорила ей Лада. — Ну как можно так выговаривать согласные, объясни?

— Да ладно, — вяло отмахивалась Сашка. — Понятно же, что я ему предлагаю исключительно рыбку съесть. Ну, а будет хамить, остальное объясню по-русски, на пальцах. Наверняка, поймет.

Обе расхохотались, а Карина с грустью подумала, что их только-только зародившаяся дружба, скорее всего, скоро закончится. Практиканты редко попадают в одни рейсы. Кому охота возиться сразу с двумя неумехами?

Ее прогнозы оправдались сразу. В свой первый рейс они разлетелись в разные стороны. Лада улетела в Прагу, Сашка — в Берлин, а сама Карина — в Париж.

По иронии судьбы они пересеклись в аэропорту. Самолеты Лады и Карины вылетали с разницей в двадцать минут, Сашка оказалась в составе дежурного экипажа и уже готовилась пойти на посадку.

— Грустно это, девочки, — вздохнула Лада. — Мы как птички перелетные. Вроде из одного гнезда вылетели, а в теплые края полетим порознь. С таким графиком нам и встретиться будет проблема.

— Нашла о чем беспокоиться, — отмахнулась Сашка. — У меня лично все сжимается. Как подумаю, что в первый раз лечу самостоятельно, да еще без инструктора, плохо становится. А у вас инструкторы будут?

Лада покачала головой, Карина ответила:

— Так же как у тебя, наверное. Мне сказали слушать старшего бортпроводника.

— Тебе страшно? — спросила Сашка. Карина криво усмехнулась.

— Знаешь, после той резни мне, наверное, уже ничего не страшно.

Обратный рейс выдался менее спокойным. Судя по беседам бывалых стюардесс, подобное на «разворотных» рейсах было делом привычным, и угадать, который из рейсов, туда или обратно, окажется более тяжелым, не брался никто. Слишком многие факторы следовало положить в лототрон удачи: погода, месяц, праздники. Так получилось и на сей раз. Возможно потому, что французов было куда меньше, возможно потому, что самолет заполонило новорусское быдло, оттянувшееся по полной программе.

— Четыре часа кошмара, — пророчески заявила старший бортпроводник Татьяна, оглядывая из-за занавески рассаживающихся пассажиров.

— Почему? — спросила Карина. Таня мотнула подбородком в первые ряды, невыгодно отличавшиеся от пассажиров, прибывших с ними в Париж. В бизнес-классе оказалось всего два француза, смахивающих на гомиков: шарфики, моднючие свитера и очки с простыми стеклышками под задорными чубчиками-хохолками. Эта парочка, сидевшая во втором ряду, почти не разбавляла пафосных россиян, со спесивыми взглядами и вздернутыми подбородками.

— Вон, смотри, сидят ушлепки. Богатеи, по харям видно. Но мужиков я еще переживу. Максимум, на что они отважатся, так это по попке погладят. Больше всего ненавижу их девок из проститутошных филиалов … О, глянь, вон пошла фифа… Помяни мое слово, с этой будет больше всего проблем. Замотает, задергает, весь мозг вытрахает.

Карина с любопытством посмотрела на высокую красивую брюнетку в коротеньком, несмотря на холод, платье, небрежно впечатывающей шпильки в пол. Девушка затолкала в отсек для багажа свою сумку и плащ и уселась в кресло, закинув ногу на ногу. Ее красивое лицо с явно искусственным загаром показалось Карине надменным, а выпяченные вперед губки, намазанные светло-розовым блеском, словно выражали презрение к окружающим. Заметив, что Карина наблюдает за ней, девушка скривилась.

— Интересно, чего это она одна, — произнесла Таня. — Такие обычно летают в компании какого-нибудь пузана лет пятидесяти.

— Наговариваешь ты на нее, — усмехнулась Карина. — Грех это. Может быть, это честная студентка. Ездила в Париж подтянуть французский.

— Угу. Особенно удалась расхожее выражение: «ля минет»… О, смотри, это, похоже, преподаватель минетов подтянулся…

Пройдя по салону нетвердой походкой, в кресло рядом с красоткой рухнул коренастый лысый мужчина лет пятидесяти, с объемным пузом, криво повязанном галстуке и невероятно красным лицом. Он наклонился к девушке и что-то прошептал ей на ухо, но красотка отодвинулась, брюзгливо поджав губы.

— Набухался, так не лезь, — отчетливо произнесла она хриплым голосом. — Научись сперва себя прилично вести, алкота конченая.

Таня и Карина переглянулись, захихикав.

— Я же говорила, — удовлетворенно фыркнула Таня. — Дяденька полетел на семинар, прихватив с собой подружку, чтобы не скучать. А в Москве домик на Рублевке, жена и трое ребятишек.

— Может это как раз жена, — предположила Карина.

— Вряд ли, жены себя так не ведут, потому как конфетно-букетные периоды заканчиваются быстро. Но можно в списке пассажиров глянуть, если не веришь. Спорим, фамилии будут разные?

Перед взлетом бортпроводники быстро пробежали по салону, проверяя, закрыты ли багажные отсеки, подняты ли спинки кресел в вертикальное положение. Карина автоматически выполняла обязанности, на время позабыв о красавице из бизнес-класса. Но едва она вошла в свой отсек, Таня поманила ее пальцем.

— Глянь, у нас звезда на борту. Сейчас начнется…

Звездой оказался телеведущий Егор Черский, вошедший в самолет буквально в последний момент, запыхавшийся и взъерошенный, с маленьким мальчиком на руках. Следом вбежала высокая худенькая девушка с пламенно рыжими волосами. Она быстро скинула куртку, уселась в кресло и приняла от Черского ребенка. Оба родителя, похоже, были слегка пьяны, что было заметно по легкой заторможенности движений, но от этого казались лишь очаровательнее, в отличие от своего пузатого соседа.

Пока Егор раздевался, красавица-брюнетка с захватывающим интересом наблюдала за ним, а потом, решительно отбросив руку своего пузана, пошла к Черскому.

Разговора из-за шума в салоне слышно не было, но судя по всему, Черский сказал красотке что-то неприятное, поскольку с ее лица сползла надменная уверенная улыбка. Она бросила в ответ пару слов, фыркнула и пошла к своему месту, высоко вскидывая длинные, как у племенной кобылы, ноги, презрительно скривившись, мол, подумаешь, звезда, видели мы таких звезд…

На табло загорелся знак: «Пристегните ремни». Бортпроводники заученно показали размашистыми жестами, где находятся спасательные жилеты и запасные выходы и торопливо скрылись у себя в отсеке. Самолет начал выруливать на взлетную полосу, а потом, на мгновение замерев, рванул вперед, задирая нос. Пассажиры опасливо притихли.

Через пару часов, когда пассажиры расслабились, а бортпроводники стали разносить обед, Карина мельком глянула на Черского, слегка пожалев, что обслуживает правый борт, а Черский сидит на левом. Егор держал на коленях ребенка, корчил рожи, и подбрасывал его вверх, а тот заливисто хохотал, пытаясь ухватить отца за раздутые щеки. Жена Егора читала глянцевый журнал, поглядывая на забавы своих мужчин. Роковая брюнетка, подъедая свои судки, на звезду косилась со снисходительной ухмылкой. Карина почувствовала жгучее желание треснуть той по лощеной просоляренной физиономии.

— Знаешь, что самое мерзкое? — спросила Таня, снова мотнув подбородком в сторону красотки. — Мы для них — не люди по праву рождения. Лохи ливерные, грязь из-под ногтей. Эта сучка вот таких, как мы презирает по молодости. Думает: мне — двадцать, я красива, и любой кобель сделает стойку, бросив к ногам мир и норковую шубу.

— Черский не бросил, — усмехнулась Карина.

— Так у него жена под боком. Но смотреть на этот цирк было смешно. Сразу видно, эта краля откуда-то из Мухосранска приехала, и где-нибудь на панели отрабатывала, пока своего пузана не зацепила. Видишь, как засуетилась, когда звезду увидела? Только что на мобильник сфоткаться не попросила…

За хлопотами по уборке самолета после обеда, пролетело еще с полчаса. Избавившись от мусора, Карина пообедала и с облегчением уселась на свое место, вытянув ноги. В отсеке на пару минут никого не оказалось, остальные ушли в хвост, да ходили по подремывающему салону, предлагая пассажирам остатки чая и кофе. От непривычного гула разболелась голова. Пощупав холодный лоб, она вытащила из аптечки упаковку анальгина, торопливо забросила в рот пару таблеток и запила минералкой. Занавеска дернулась и отъехала в сторону.

— Извините, можно воды?

Увидев Егора, Карина торопливо поднялась с места, схватила бутылку и стаканчик.

— Ой, ну что вы сами-то, я бы принесла!

— Так быстрее получается… Два стаканчика.

— Что?

— Мне надо два стаканчика, — повторил он. — И не холодную, пожалуйста.

Карина налила воды в два пластиковых стаканчика. Егор быстро выпил один, и протянул обратно.

— Еще.

Она налила стаканчик вновь. Черский бегло улыбнулся, забрал воду и ушел. Со своего места, Карина увидела, что один стаканчик он дал жене, а из второго напоил ребенка, а потом допил остатки. Проходившая мимо Таня забрала у него пустую тару.

— Хороший какой, — задумчиво сказала она Карине. — И улыбка приятная. Вот жене повезло…

— Угу, — буркнула Карина и посмотрела на табло с горевшими лампочками вызова. — Иди, кстати, там «студентка» машет. Наверное, вода не охлаждена до нужной температуры.

— Задрала она, — злобно сказала Таня. — Я к ней уже трижды подходила. Вот как за такое короткое время можно столько всего хотеть?

Карина не ответила, а Таня, нацепив на лицо дежурную улыбку, отправилась выяснять, чего желает красавица-брюнетка.

Вскоре на табло вновь загорелся значок, требующий пристегнуть ремни. Самолет начал снижаться, резко ухнув из сиреневых сумерек в ночь. Карина, почувствовала, как заложило уши, и торопливо отправила в рот леденец, перекатывая его языком. Рядом захныкал ребенок, а потом пустился в оглушительный рев. Пассажиры нервно заерзали на местах. Таня, сидевшая рядом, неразборчиво произнесла что-то о нелюбви к летающим младенцам, и Карина наугад кивнула. Очень уж нервировал этот тоненький писк.

Ребенок замолчал довольно быстро, однако взметнувшаяся под потолок нервозность не утихла. Салон напряженно затих. В иллюминаторах виднелись огни ночной Москвы, отбрасывающие темноту вверх, к тяжелым снежным тучам. С каждой минутой свет фонарей становились все ближе.

Самолет легко, словно перышко, коснулся взлетной полосы и стал тормозить. Пассажиры восторженно зааплодировали.

Долетели, слава тебе, Господи!

Она не понимала, как тряслась весь полет до того момента, пока не вышел последний пассажир. Брюнетистая минетчица, подхватив своего толстопузого ухажера, вышла, не сказав выстроившимся бортпроводникам ни слова, зато Черский устало улыбнулся и, удерживая ребенка одной рукой, умудрился дать парочку автографов желающим. Когда самолет опустел, Карина почувствовала, как невероятное напряжение, завязавшееся в груди тяжелым узлом, медленно тает. Таня, бросив на нее беглый взгляд, понимающе хмыкнула и сунула бутылочку с коньяком.

Домой Карина добралась уже к полуночи. Войдя в темную прихожую, она поставила чемоданчик у входа, прислушалась к похрапыванию тетки и шмыгнула в ванную. Теплыми струями воды, бьющей в лицо, в канализацию смывался тяжелый вечер.

Высушив волосы, она сунула в стиральную машинку форму и, намазав лицо кремом, подумала: ужинать или нет? Решив воздержаться, Карина выпила стакан молока и пошла спать.

— Как прошел дебют? — пробубнила Марго сонным голосом.

— Великолепно, — ответила Карина.

Карина отлетала уже половину положенных часов испытательного срока, когда встретилась с Ладой. Они не пересекались почти месяц, перезванивались от случая к случаю, обмениваясь впечатлениями о полетах, экипаже и пассажирах. На Москву, вместе со снегом и холодным ветром неумолимо надвигались новогодние праздники. И, хотя до последней ночи в году было еще далеко, количество полетов резко возросло. Люди спешили на европейские распродажи, солнечные курорты Египта, Мальдив и Таиланда. Начало декабря выдалось напряженным. Карину перевели с европейских рейсов на Таиланд и Гоа, до которых было около девяти часов лету. Работать на них было утомительнее, да и пассажиры, не похожие на вышколенных дисциплинированных европейцев, частенько летали в хлам пьяными. В их глазах уже плескалось море, оттого воодушевление этих счастливчиков немного раздражало.

Карина ждала в аэропорту в составе дежурного экипажа, когда наткнулась на Ладу. Та выглядела усталой и изможденной, похудев так, что под глазами появились синяки, запудренные, но все же достаточно заметные. Они пристроились на неудобные креслица в служебных помещениях, на фоне громадных окон, взяли по стаканчику кофе из автомата и принялись аккуратно прихлебывать, обжигая губы.

В окнах тускнело исчерканное самолетами небо. В облаках грохотало и свистело тысячами турбинных глоток.

«Подумать только, — отметила про себя Карина, — еще недавно я могла заснуть только в тишине, в родной постели, а сейчас готова вырубиться сидя, запрокинув голову назад, в оглушительном шуме. Вот что привычка с человеком делает!»

— Устала, сил нет, — пожаловалась Лада. — А еще домой переться через всю Москву.

— Далеко? — посочувствовала Карина.

— Ой, не то слово, на Рублевке. Я же у родственников тусуюсь, и, кажется, скоро сдохну. По-моему, я в воздухе провожу меньше времени, чем в пробках.

— На Рублевке? — удивилась Карина. — Снимаешь флигелек у олигарха и выгуливаешь за это его дрессированного пингвина?

Лада слабо улыбнулась.

— Да щас… Рублевка длинная, до особняков олигархов — как до Китая. Надо искать что-то поближе к работе, иначе с ума сойду. Слушай, а ты сама где?

— Нормально, — пожала плечами Карина. — У тетки, но тоже довольно далеко, да и тетка не особо в восторге, по-моему. У нее личная жизнь, и все такое, а я мешаю. Маргоша привыкла жить одна, опять же хахаль у нее приходящий, а тут родственница за стеночкой. Не особо отвлечешься на интимные шуршания.

— Может быть, снимем квартирку на двоих? — уныло предложила Лада.

— А потянем? Мы же пока практикантки.

— Ну да, — вздохнула Лада и пригорюнилась. — Комнату можно, но, опять же, как с соседями повезет.

— Слушай, — оживилась Карина, — а давай снимем квартиру на троих? Сашка тоже где-то кантуется, можно ей предложить. Лучше, конечно, двухкомнатную, но в принципе, мы и в однушке поместимся. У нас ведь графики часто не совпадают, по сути, мы даже видеться толком не будем.

Лада чуть заметно скривилась.

— Сашке?

— А ты против?

— Ну… Не то, чтобы я против Сашки, но вообще-то про нее уже ходят слухи. Не хотелось бы, знаешь, чтобы меня ассоциировали с ней.

— Ты о чем? — не поняла Карина. Лада поставила пустой стаканчик на пол и неопределенно развела руками.

— Вообще Сашка на плохом счету, честно говоря. Только я тебе этого не говорила. На международные рейсы она, сама знаешь как попала. Языков не знает, пассажирам грубит, а это считай волчий билет. Я не уверена, что после практики ее оставят. Хотя, все возможно.

Последнюю фразу Лада произнесла довольно многозначительным тоном. Карина невольно подалась вперед, едва не вылив остатки кофе себе на юбку.

— То есть?

— Знаешь, говорят, чтобы остаться в компании Сашка дает всем подряд. И пилотам, и стюардам, не говоря уже о начальстве всех мастей. Держится на этом, ну, и потому что незлобивая, и рот вечно до ушей.

— Может, слухи?

— Может, и слухи, но, честно говоря, я бы не хотела снимать с ней квартиру. Не из-за слухов, не подумай. Сашка классная, веселая, и вообще… Но ты представь ситуацию: прилетаем мы с тобой, а в хате — посторонний мужик.

— Можно поставить условие: никаких гостей, — предложила Карина. Лада саркастически фыркнула.

— Так она тебя и послушает.

— Не послушает — выгоним вон. Или сами съедем, пусть парится одна, — решительно сказала Карина, и добавила чуть мягче: — Мы же на курсах ладили, верно? Почему не попробовать пожить вместе?

— Тут другое, — упрямо сказала Лада. — Совместный быт он, знаешь ли, семьи рушит, а тут три девчонки, у каждой своя жизнь.

— Марго уже бесится, а я не хочу в коммуналку, — предупредила Карина. — Не привыкла, знаешь ли к общественным сортирам, и соседям, писающим в чайники.

— И я не хочу, — вздохнула Лада. — Можно было бы найти какую-нибудь бабку и подселиться к ней, но меня от старух прямо воротит. Кажется, что сама рядом увядаешь рядом с ними. Ты, кстати, когда прилетаешь?

— Бог его знает, — пожала плечами Карина. — Я вообще уже час назад должна была улететь, но мы повезем в Бангкок дрессированных обезьян, а их в кучу хрен соберешь.

— Не поняла, — нахмурилась Лада — На грузовом что ли? А стюардессы там зачем?

Карина рассмеялась.

— А, это мы так… Пилот наш сказал, что в Таиланде, где-то на островах будут снимать шоу «Остров Робинзона», где звезды наши будут жрать червяков и спать под открытым небом. Мне уже заранее страшно с ними лететь. Задолбают требованиями…

Сказав это, Карина тут же вспомнила мудрую Таню, оставшуюся на европейских рейсах, Черского с женой и ребенком, и мерзкую брюнетку с ее толстопузым папиком.

— Какая прелесть, — саркастически усмехнулась Лада. — На островах жить очень даже можно: бананы-кокосы, апельсиновый рай… А чего в Таиланд? Забросили бы их в Бутово, пусть бы там попробовали выжить.

— Это не ко мне, — ответила Карина. — Наверное, устроители бойни не хотят. Бутовская бригада на звездный статус не посмотрит, настучит по кумполу и мобилу отожмет, потом жалуйся не жалуйся, толку не будет. Это тебе не дружелюбные тайцы.

Девушки рассмеялись.

— Ладно, — сказала Лада. — Пока тебя не будет, попробую что-нибудь подыскать. У девчонок поспрашиваю, может, кто знает, где сдается дешевая квартира.

Несмотря на предполетный брифинг, где старший бортпроводник Игорь Савицкий внятно утвердил обязанности экипажа, Карина оказалась совершенно не готова к тому, что увидела. Ей, самой юной и неопытной, вновь доверили лишь эконом-класс, чему Карина даже обрадовалась, хотя работы было больше. Пока артисты рассаживались, она стояла у входа, дежурно улыбалась и показывала, куда следует пройти.

Артисты заходили в самолет молча, не замечая экипаж, странно задирая головы. Наверное, в темных очках было плохо видно, куда ступали звездные ноги, а снять модные аксессуары не позволял статус: а ну как в салоне окажется прыткий папарацци и увидит секс-символ современности без макияжа, со свежим прыщем на лбу? Глядя на эти надменные лица, Карина порадовалась, что ей не придется обслуживать бизнес-класс.

Порадовавшись, Карина вдруг поймала себя на мысли, что, несмотря на «узнаваемость» звездных лиц, она не могла назвать ни одного имени. Все они были из категории «восходящих» либо же «сбитых летчиков», пытающихся привлечь к себе внимание любым способом.

Единственным позитивным моментом было то, что Карина вновь увидела Черского и даже кивнула ему, как старому знакомому, но Егор ее не узнал. Забившись в самый дальний ряд, он тут же сунул в уши капельки наушников и вытащил планшетный компьютер, ничуть не интересуясь происходящим. Карина даже почувствовала легкую обиду.

Интересно, будут ли звезды есть предложенную еду или их полагается кормить чем-то особенным, вроде манны небесной? Впрочем, какая разница? Питание-то загрузили обычное: мясо-рыба-курица. Никаких тебе ананасов в шампанском. Хотя ручная кладь випов подозрительно позвякивала и побулькивала.

Точно дебош устроят, сволочи!

Следом за вип-персонами в самолет подтянулись и все остальные: участники проекта, режиссеры, операторы, обслуживающий персонал и участники из простых смертных, радостно-воодушевленные предстоящим приключением. От их пакетов из дьюти-фри доносилось точно такое же позвякивание.

— Ну все, капец нам, — процедил сквозь зубы бортпроводник Олег, молодой, коротко стриженый брюнет, с которым до этого рейса Карина была не знакома.

— Почему? — тихо спросила она полушепотом, улыбаясь вновь пошедшим.

— Пьяный рейс будет, помяни мое слово. Звездуны накушаются, как свиньи, еще и пальцы гнуть будут. Господи Боже, девять часов ада…

— Может, обойдется? — предположила Карина. Олег посмотрел на нее со снисхождением опытного бойца.

— Что ты, рыба моя, поверь бывалому: обслуживать разного рода знаменитостей — полная задница… Впрочем, сама все увидишь…

В салон вбежала очередная группка людей, и Карина, радостно оскалившаяся поначалу, удивленно хрюкнула и даже сделала шаг назад.

В самолет вошла Олеська.

Выглядела она замечательно. Разодетая, разукрашенная, увешанная золотом, с дорогой сумкой на плече и модным ай-фоном. Увидев Карину, Олеська тоже хрюкнула и вытаращила глаза, а потом заулыбалась и даже руки протянула приветственно. Карина ответила вялым рукопожатием, а потом с облегчением обернулась к новым пассажирам, протолкнувшим подругу вперед.

— Знакомая? — шепнул Олег.

— Одноклассница.

— Артистка что ли? Мордаха какая-то знакомая.

Карина пожала плечами и не ответила. О судьбе Олеськи в Москве ей ничего не было известно, но в душе уже шевельнулась гадючья зависть.

Вон как жизнь повернулась. Она, отличница, активистка, лучшая в классе, стала, по сути, небесной официанткой, а Олеська, троечница и хулиганка, летит в одном салоне со звездами. И теперь Карина с вежливой улыбкой будет подавать подружке, что сдувала у нее контрольные, кофе. Какая ирония судьбы!

Интересно, она в проекте участвует или же работает в качестве, скажем, помощника режиссера?

Приветствуя входящих, Карина посмотрела, как Олеська проявит себя с випами. То, что ее билет был в эконом-класс, она уже заметила. И, главное, как випы проявит себя по отношению к ней.

Проходя вперед, Олеся кивала артистам направо и налево. Ни одна голова не кивнула ей в ответ. Карина слабо улыбнулась, хотя утешение было то еще, и проследила, куда усядется бывшая одноклассница.

Олеся разместилась по правому борту. Еще одна неудача. Именно правый борт предстояло обслуживать Карине. Она хотела было попросить кого-нибудь из девчонок поменяться с ней местами, но потом передумала.

«Я сама выбрала эту профессию, — подумала она, стиснув зубы. — В ней нет ничего постыдного. Наоборот: стюардесса — звучит гордо!»

До самого взлета она утешала себя этой мыслью, но аутотренинг не помог. Вопреки въевшейся в подкорку привычке, пассажиров она обслуживала без улыбки, с каменным лицом, и была деловито холодна. Олеська, дождавшаяся своего обеда, с любопытством спросила:

— Как у тебя дела, Кариш?

— Спасибо, все хорошо, — ровным тоном ответила Карина, подавив желание откатить тележку подальше. — Вам чай или кофе?

Откатив тележку, Карина мельком полюбопытствовала: едят ли артисты простую еду. Ели, не морщились.

Рейсы на Бангкок не были «разворотными», и уж тем более не стал бы «разворотным» полет в компании знаменитостей. Карина подумала, что после приземления и всех необходимых процедур, они отправятся в отель, где она с огромным удовольствием уляжется на прохладные простыни, вытянет ноги и будет спать несколько часов. Жалко, что прилетают они рано утром, все магазины будут закрыты, а ей бы так хотелось прикупить что-нибудь экзотического для Маргоши и родителей. Можно организовать передачу прямо в аэропорту. Родители наверняка бы смягчились, получив от дочери посильную мзду.

В самолете между тем назревал скандал. Как и предсказывал Олег, випы напились почти сразу. Войдя в отсек, Карина увидела, как здоровенный артист с выкрашенной в рыжий цвет гривой, что-то яростно втолковывает Олегу львиным рыком.

— Я тебя, падла, урою так, что ты до Бангкока не долетишь, ты понял? — орал артист, чьего имени Карина так и не могла вспомнить. — Я тебя щас, у….ще, по частям в унитаз спущу! Я, б…дь, тебе сказал: принеси мне вискарь! Какого х…. ты тут прохлаждаешься? Ты, б…дь, должен по первому свистку метнуться! Ты, пи…с е… й, понял, с кем дело имеешь?

Олег беспомощно отбрехивался, не решаясь на какой-то внятный протест. Видимо, он недостаточно быстро отреагировал на вызов из бизнес-класса, и скандалист явился на разборки сам.

Злобный нрав когда-то популярного певца и актера Никиты Жихаря был хорошо известен. В последнее время он не баловал публику какими-то выдающимися ролями, прославившись, скорее как некий интернет-фрик. Он, то плясал голышом на Красной площади, то катался на коньках, то штурмовал полосы препятствий в очередном шоу. О выходках Жихаря говорили часто, на телепроекты приглашали регулярно, поскольку наблюдать за выбрыками этого полоумного публике нравилось.

Со своего места Карина видела, что никто из артистов не пытался усмирить разбушевавшегося гиганта, более того, наблюдали за происходящим со спокойным любопытством, тайком снимали на камеры мобильных, словно так и должно быть. Девчонки-стюардессы стояли поодаль и мягко увещевали потерявшую контроль звезду, но вмешиваться более активно опасались. Со стороны кабины пилота послышался гул, и вперед выдвинулось подкрепление: старший бортпроводник Савицкий и еще два парня покрупнее.

— Пожалуйста, займите свое место, — сурово приказал Игорь. — Виски вам сейчас принесут.

— Ты, х…ла, кто такой, чтоб указывать, куда мне садиться?

— Я — старший бортпроводник, и прошу вас занять свое место.

— А я … звезда, и мне по … старший ты или младший! Понял? Я … не потерплю к себе такого отношения!

— Мы знаем, и любим ваше творчество, — спокойно ответил Игорь, но судя по наливающемуся краской лицу, он уже выходил из себя, — однако, вы беспокоите других пассажиров. Господин Жихарь, уже очень поздно, люди устали. Пожалуйста, не создавайте другим неудобств.

— А мне на…ть на остальных, понял?

— Понял, — жестко сказал Игорь. — В таком случае хочу вас предупредить, что мы сообщим о вашем поведении в аэропорт Бангкока, и там вас встретит тайская полиция, которая наверняка русских песен не слышала, фильмов не смотрела, и вообще ей до лампочки все прочие ваши достижения. Вы, разумеется, от них откупитесь, но это влетит в копеечку. Да и продюсеру проекта явно не понравится, если из-за вас будет сорван съемочный день.

С полминуты они смотрели друг на друга: набычившийся Игорь и взбешенный Жихорь, с налившимися кровью глазами, но потом артист отступил назад:

— Ладно, х… с вами. Так и быть, не стану твоему уроду ничего ломать. Но вискарь мне чтоб мухой принес.

— Садитесь на место, алкоголь вам сейчас подадут, — спокойно ответил Игорь.

Подарив Олегу злобный взгляд, Жихорь вышел из отсека и уселся на свое место. Олег, красный от ярости и стыда, играя желваками, стал вынимать из ящика бутылочки со спиртным. Карине стало жаль его. Представив, что ему сейчас предстоит испытать, она предложила:

— Давай я отнесу.

— Сам отнесет, — жестко приказал Игорь. — И нюни мне тут не распускай. Ты что, первый день летаешь? Не знаешь, что надо говорить? С алкашом справиться не смог?

— Ладно, не ори, — буркнул Олег и, нацепив кривую улыбку, направился ублажать знаменитость. Проводив его взглядом, Игорь повернулся к Карине, и неожиданно подмигнул.

— Не приходилось с такими сталкиваться?

Она покачала головой.

— Привыкай, подруга. У нас всякое бывает.

Слова Савицкого неожиданно придали ей сил. Любопытство бывшей одноклассницы казалось теперь досадной мелочью, недостойной внимания и уж тем более, какой-то неприязни. Ну, выбился человек в артисты, или кто она там? Так ведь и мы сами не лаптем щи хлебаем, не на паперти сидим, а носим свой гордый профиль на высоте десяти тысяч метров над уровнем моря, где до звезд, самых настоящих, не выдуманных, рукой подать.

Еще она подумала, что уже очень давно не была с мужчиной. Точнее, никогда не была с настоящим мужчиной. Не считать же за такого студентика-второкурсника из военной академии, с которым закрутила короткий роман, прельстившись на осанку и мужественный подбородок. Как любовник он оказался не фонтан, и откатился от нее, как напившаяся кровью пиявка. Хорошо хоть Маргоша об ухажере не узнала, вот было бы крику…

Ничего, прорвемся!

Тем не менее, она надеялась, что разговаривать с Олеськой больше не придется. Убрав нетронутые касалетки и пластиковые стаканчики после второго обеда, Карина откатила тележку в хвост и присела отдохнуть. Ноги гудели. Набегалась за шесть часов туда-сюда…

Олег, уже слегка остывший от стычки с Жихарем, доедал свой обед. Остальные мирно пили чай, вяло перебрасываясь впечатлениями. Пассажиры давно угомонились, подремывая в своих креслах. До Бангкока оставалось еще больше двух часов лёту. Самолет давно вынырнул из липкой мглы облаков, в которых его ощутимо потряхивало. Изредка в иллюминаторы, в чернильной тьме, можно было разглядеть искры паутины магистралей и улиц засыпающих в ночи городов.

В этот момент занавеска отодвинулась в сторону, и в отсек вошла Олеська.

— Извините, у вас в туалете бумага кончилась.

Поскольку никто даже ухом не повел, подняться пришлось Карине. Вынув из упаковки рулон туалетной бумаги и упаковку салфеток, она направилась в туалет, но Олеська в уборную не пошла.

— Не ожидала тебя встретить, — хмыкнула она. — Ты же вроде собиралась в институт поступать?

— Передумала, — с холодной улыбкой ответила Карина. — Решила, это от меня не уйдет.

— По конкурсу не прошла? — спросила Олеська, не давшая сбить себя с толку, но Карина легко отбила подачу.

— Тебе Лешка привет передавал.

— Да? Ну, здорово… Как он там?

— Честно говоря, не знаю. Видела его мельком. А ты, значит, на проект летишь?

Олеська театрально махнула рукой.

— Ну, я теперь актриса. Прошла кастинг и… вот я здесь. Буду биться за миллионы, хотя, честно говоря, очень страшно. Но я уверена в успехе. Будешь за меня голосовать?

— Конечно, — кивнула Карина. — Правда, я почти все время в воздухе, вряд ли получится следить за проектом.

— Ну, в интернете посмотришь, — капризно протянула Олеська, а потом скатилась на беззаботный треп, словно они сидели где-нибудь в кафе. — Ой, я вообще так рада, что тебя встретила. Хоть одно знакомое лицо. Ты с Наташкой отношения поддерживаешь?

— Олесь, я на работе, нам нельзя вот так с пассажирами болтать, — прервала Карина. — Давай, я тебе потом позвоню.

— Да куда ты позвонишь? — рассмеялась Олеся. — В рельсу? У нас на острове все средства связи отберут. А я намерена биться до конца, я же не такая неженка, как эти… так что ближайшие два месяца я буду вне зоны. И потом, я теперь постоянно симки меняю. Сама понимаешь, у актеров эти заморочки — дело привычное. Поклонники, то, сё…

Про себя Карина подумала, что за три с небольшим месяца Олеся вряд ли стала настолько популярной, что поклонники атаковали ее на улице и обрывали телефон, но на всякий случай сказала:

— Ну, у меня-то номер прежний, так что звони.

— Погоди, я запишу, — засуетилась Олеська. — Продюсер вообще-то против моего общения с простыми людьми, но ему и не обязательно знать…

Откровения про продюсера прозвучали так фальшиво, что Карина не поверила, но номер все-таки продиктовала. Олеська скрылась в туалете, а Карина, усмехнувшись, подумала, что врать подруга так и не научилась.

Анемичная Лада в жизни оказалась невероятно деятельной и буквально за несколько часов нашла сказочную квартиру недалеко от аэропорта, буквально в трех остановках. Сталинский дом впечатлял громадными комнатами, высоченными потолками и практически полным отсутствием соседей. Старая двухэтажка, которую по недоразумению не снесли хищные московские застройщики, стояла неподалеку от небольшого сквера, живописного даже зимой. Первый этаж дома давно застолбили предприниматели, переделав квартиры под офисы. На втором этаже каждого подъезда было всего по две квартиры — неслыханная роскошь.

— Для двоих все-таки дороговато, — возбужденно объясняла по телефону Лада. — Поэтому я Сашке позвонила. Она согласна на переезд.

— Сколько там комнат? — прервала Карина.

— Две. Большущая и маленькая. Поехали смотреть? Мы сейчас выходим уже.

Маргоши не было дома, и о своем решении съехать, Карина тетке пока не сказала, решив не радовать раньше времени. Отчаянно зевая, она наскоро позавтракала, и, небрежно застелив постель, отправилась собираться.

За два месяца полетов ей только раз выдалась неделя, когда она безвылазно сидела дома — ждала вызова, а сейчас усталость давала о себе знать. Постоянно хотелось есть домашнего. Видеть разогретую еду из касалеток она уже не могла. Оказавшись дома, Карина ныла, и бесконечно просила тетку варить супчики, небесная сухомятка надоела до чертиков. В Бангкоке она, дорвавшись до тайской кухни, едва ли не вылизывала тарелки с острым супом том ям или курицей в кокосовом молоке. Коллеги смотрели с ужасом, просили не добавлять приправы в их порции, а вот Карине все было нипочем.

Ничего романтичного в своей профессии она не видела, и к полетам относилась спокойно, как к любой работе. В конце концов, ничем не хуже, чем обслуживать клиентов в магазинах или укладывать волосы в салонах красоты. Угнетало только, что школьные знания оставались позади, а стало быть, улетучивалась возможность пройти по конкурсу в престижный вуз.

«Ну и ладно, — мрачно подумала Карина, открывая дверь. — Обойдусь без высшего образования. Кому оно надо в наше время? Зато зарплату после практики будут давать нормальную.»

Обмануть себя, тем не менее, не получилось. Возможно, сказывалась усталость, возможно, повлияла встреча с Олеськой, явно не бедствующей, однако в тот момент, запирая входную дверь, Карина чувствовала себя обворованной. Неужели мать была права? Далась ей эта Москва? Летать с тем же успехом можно было из Екатеринбурга, и не мучиться в чужой квартире на неудобном комковатом диване. В такие моменты наваливающейся депрессии, ее раздражало легкомысленное чириканье Маргоши, решившей наплевать на остатки фигуры и напечь пирогов к визиту хахаля, бесила собственная неустроенная личная жизнь. А как ее устроить, если все время в небесах? Это у майских жуков все на лету, а ей хотелось неспешности, стабильности, как в хороших семьях.

Ничего такого за это время не случилось. Не считать же за личную жизнь неудавшийся роман со студентом и неуклюжие заигрывания на работе со стороны мужской части персонала? Пребывая в дурном настроении, Карина забивалась на диван и отказывалась от еды, делая вид, что спит.

Может, и к лучшему, съехать от тетки? Все-таки с девчонками явно будет веселее.

Карина вышла из квартиры. Повернув ключ, она обернулась, услышав, что в подъезде не одна. У лифта стоял сосед Миша, придерживающий за талию высокую худую блондинку с надменным лицом. Кабинка гремела где-то внизу и не торопилась подниматься, что, кажется, страшно нервировало подружку соседа. Девушка нервно нажимала на кнопку, неубедительно притворяясь, что не видит вышедшей Карины.

— Привет, — обрадовался Миша. — Давно тебя не было видно. Все летаешь?

— Все летаю, — согласилась Карина. Блондинка покосилась оценивающе и, решив, что собеседница недостойна внимания, презрительно хмыкнула.

— Круто. А мы вот в киношку собрались. Пошли с нами.

Блондинка снова хмыкнула, но на этот раз нервно. Предложение ей явно не понравилось, и Карину это развеселило.

— А что, я с удовольствием. Что за фильм?

— Вообще-то мы хотели побыть тет-а-тет, — торопливо взвизгнула блондинка. Миша хлопнул ее ладошкой по попе и улыбнулся с лихой бесшабашностью.

— Мара, ты чего? Втроем-то всяко веселее, правда, Карина?

— Конечно, — поддела блондинку Карина, которую происходящее очень забавляло. — На троих всегда было проще… того… сообразить.

Игры «в любовь» Карину заставляли почувствовать себя некоей шкодницей, прогуливающейся с булавкой возле связки воздушных шаров: постоянно хотелось сказать гадость. Очень уж фальшивыми казались ей демонстративные обнимашки-поцелуйчики на улицах. Виделась в этом какая-то кукольность, мол, гляньте, как у нас все хорошо, хоть на аватарку ставь в «Одноклассники», в окружении розовых сердечек.

Подруга Миши, судя по всему, думала по-другому. Она так шарахнулась от кавалера, что застоявшийся тяжелый воздух разметало по углам. Из шахты лифта доносился тихий гул приближающейся кабинки.

— Да ты меня уже задолбал своими играми «на троих», — злобно вскричала Мара, и ее визг ударил в потолок. — Понял? За-дол-бал! Раз я тебя не устраиваю, трахайся хоть с Натусечкой своей, или вот с этой, мне по фигу! Тоже мне, герой-любовник!

Двери лифта открылись. Блондинка сбросила с себя руку Миши и с воем ринулась внутрь. Миша обернулся на Карину и, беспомощно пожав плечами, последовал за ней. Карина усмехнулась. Как же права была тетка, предупреждая насчет соседского парня, вежливого и такого позитивного. Карина частенько видела Мишу с разными девушками, и пока Лобовы-старшие были в отъезде, сынок то и дело таскал домой своих обоже: блондинок, брюнеток, рыжих, а однажды Карина увидела из окна девушку до боли похожую на одноклассницу Наташку, разве что слегка похудевшую и сменившую прическу. Вот и сейчас у лифта, поглаживая блондинку Мару по тощей заднице, Миша оглядывал соседку своими честными бархатными глазами, затянутыми мутноватой пленочкой похоти.

Шел бы ты, мальчик, лесом!

Тем не менее, раскачиваясь в вагоне метро, Карина то и дело думала о смазливом мажоре, живущим через стенку, но думала без всякого удовольствия, невольно сравнивая с Игорем Савицким.

Сравнение было не в Мишину пользу.

Девчонки уже ждали на станции, подпрыгивая от нетерпения. Сашка с воплем полезла целоваться. Лада улыбалась в стороночке.

— Мать, ну ты похорошела до невозможности, — верещала Сашка. — Вот что с людями делают высота и кислородное голодание. Свежа, как роза. И ведь только с рейса, да?

— Ага, — кивнула Карина. — Прямо из Бангкока, только загореть не успела толком.

— Не, почему? Видно, что подрумянилась. Все-таки денек на солнце куда полезнее нашей слякоти, да, Лад?

— Да какой там денек? Пара часов…

— Давайте уже поедем, — нетерпеливо прервала Лада. — Поболтать и по дороге можно. Обидно будет, если такую квартиру из под носа уведут.

— Не уведут, — храбро сказала Сашка, но к поезду помчалась вприпрыжку.

Ехать было довольно далеко. По дороге девушки обменялись впечатлениями о работе. Испытательный срок заканчивался, и впереди предстояло вероятное подписание долгосрочного контракта. Сашка храбрилась изо всех сил, но было заметно, что эта тема ей не слишком приятна. Чтобы разрядить атмосферу, Карина рассказала о звездном рейсе, сделав особый упор на конфликте с Никитой Жихарем.

— Полудурок какой-то, — резюмировала Сашка. — Чем знаменит, уже никто не помнит, одно слово — звезда. Звездун хренов. Терпеть таких не могу. А Савицкий ваш — красавчик. Вон как ловко все разрулил.

— Ты с ним летала? — спросила Карина. Сашка отрицательно покачала головой, а Лада сказала:

— Я летала. Давно, еще в первую или вторую неделю, чуть ли не первый рейс был, и тоже на Бангкок. Меня тогда швыряли по разным направлениям.

— И как он тебе?

— Да нормально. Особо ничего не заметила, но он и правда жесткий человек очень. Ну, давно работает.

— А ты почему интересуешься? — лукаво спросила Сашка. — Понравился?

— Да ну тебя!

— А чего тогда покраснела? Ай-ай, смотрите-ка на нее, мужик понравился, а она застеснялась! Так бери в оборот.

Сашка расхохоталась.

— Вовсе он мне не понравился, — неубедительно возразила Карина. — А он женат, не знаете?

Сашка расхохоталась еще громче, на нее даже оглянулись другие пассажиры.

— Разведен, — поделилась Лада. — Это я точно знаю. По нему половина персонала сохло в свое время, а Игорь ни одну красивую бабу не пропускал. Говорят, одна даже травилась из-за любви.

— Да ладно? — удивилась Сашка. — Я слышала, но думала, это про пилота рассказывали.

— Нет, про Савицкого. Вообще, он жуткий бабник, и расстается всегда жестоко, хотя все его бабы были готовы его всю оставшуюся жизнь в зубах носить. Хотя, честно говоря, я не знаю, за какие такие заслуги. Он внешне вполне среднестатистический мужчинка, без особых достоинств. Я понимаю еще, Гарин…

— Это который первый парень на деревне? — уточнила Карина. — Пилот?

— Ну. Там действительно, красота неземная. И тоже сволочь первостепенная, все Домодедово перетрахал. А Савицкий… не знаю даже, чего в нем находят.

— Видимо, у него хрен со свистком, — весомо подытожила Сашка.

Переезд завершился в рекордные сроки. Собирать особо было нечего. Все пожитки Карины уместились в большой чемодан, с которым она приехала в Москву, маленький полетный чемоданчик и сумку. Маргоша, хоть и пыталась возражать, делала это крайне неубедительно, а Карина понимала: та рада-радехонька, что сбагрила племянницу с глаз долой, и может принимать любовника в любое время.

Запихивая чемоданы в машину, Карина вновь увидела Мишу, который, к счастью был один. Узнав о переезде, тот вроде даже огорчился, но потом деловито предложил помощь.

— Спасибо, Мишенька, — с крокодильей улыбкой ответила сидевшая за рулем Маргоша, — но нам пока помощь не требуется. — Если что — будем иметь в виду!

— Я всегда готов, — рассмеялся тот, выпятив грудь и салютуя, подражая американским солдатам. Затолкав сумку в салон, Карина уселась рядом с теткой и на прощание помахала соседу рукой.

— Чего это ты с ним такая ласковая? — подозрительно спросила Маргоша.

— Да так просто.

— Я тебе дам — просто!.. Чтоб этого малохольного я рядом с тобой не видела, ясно?

— Машину заводи, а сама не заводись, — скомандовала Карина. — Чего это в тебе вдруг материнский инстинкт проснулся?

— А он и не засыпал. Ты что, с Лобовым шашни крутила? А ну, на меня смотри!

Карина поморщилась.

— Еще лампу в глаза направь, гестаповка… Маргош, — добавила она мягче, — оно мне надо? Не маленькая я уже, видела всех егохних баб…

— Егохних… — передразнила тетка. — Смотри мне! Я долго разбираться не буду… Был бы парень хороший, а тут, мажор избалованный с дурными наклонностями… Ладно, фиг с ним. Давай уже, командуй, куда ехать…

Оказавшись у нового дома, Карина несколько растерялась. Маргоша помогла выгрузить багаж из машины, затащила наверх чемодан, и, быстренько оббежав комнаты, похвалила высокие потолки и квадратные метры комнат, раскритиковала в пух и прах узкую, как щель ванную с маленькой сидячей ванной и старым унитазом и, бросив торопливое: «Пока!», скрылась с невероятным облегчением. Оставшись одна на какое-то время, Карина побродила по комнатам, пугаясь неестественности мертвенно-белых обоев и мрачным щупальцам голых деревьев за окном, гулкости эха по углам, и загрустила. Однако тоска прошла, как только в подъезде зашумели голоса.

Ворвавшись в новую квартиру, Сашка первой оккупировала маленькую комнату, и заявила:

— С места меня не сдвинете. В конце концов, у вас даже лучше условия. Комната больше, да и вообще… Вам вдвоем будет веселее!

Разозлившаяся Лада, застолбившая было спаленку за собой на правах первооткрывателя, утащила Карину в кухню и ожесточенно прошептала:

— Ну и фиг с ней. Так даже лучше. Наверняка будет мужиков таскать, как ни запрещай. Хоть какой-то приват получится… А с тобой мы всяко лучше уживемся.

Нехитрые правила совместного быта были установлены сразу, в первый же вечер. Готовит и убирает по очереди тот, кто оказывается дома. Стирает каждый свое, телевизор и музыку выключают по первому требованию того, кто уходит в рейс и должен выспаться.

— Ванну надолго не занимать и мужиков не водить, — с нажимом подчеркнула Лада, глядя на Сашку. Та только рассмеялась и, чтобы искупить вину за занятую спальню, взялась дежурить первой, нажарила картошки и сварила борщ. Поздний, невероятно калорийный ужин, девушки умяли мгновенно, не без внутреннего содрогания и боязни за фигуры. Однако после вредного холестерина все три так разомлели, что отправились спать в детское время. Проваливаясь в дрему, Карина подумала, что подобную обжираловку надо прекращать, иначе скоро в форму не влезет. Но ей было так хорошо на стареньком диване, что она мысленно махнула рукой. Рядом, на разложенном кресле-кровати ворочалась и вздыхала Лада, невнятно бормотала, проклиная счастливицу Сашку, которой досталась настоящая кровать, а не это неудобное убожество.

Утром оказалось, что оккупантка-Сашка нисколько не выиграла от переезда в спальню. За завтраком она сокрушенно призналась:

— В спальне окно свистит. Я всю ночь просыпалась в холодном поту с мыслями, что лечу над океаном, а в салоне разгерметизация. У вас ничего не свистело?

— Нет, — покачала головой Карина. — Я во всяком случае не слышала.

— Это кошмар какой-то. Свист на разные голоса, еще и ветер в окна. Нет, я так не могу. Лада, давай поменяемся?

— Нет уж, — ехидно ответила Лада. — Мне и на моем креслице неплохо. А ты спи там, раз уж выбрала.

— Карин, может, ты?

— Пойду, послушаю, — заявила Карина и направилась в спальню.

Разумеется, все бросили завтрак и последовали за ней. Пластиковое окно было закрыто. Карина прислушалась.

Действительно, свистело. Точнее, даже выло разными голосами, то опускаясь до баса, то взмывая к небесам в истошном визге. Это звучало громко и довольно неприятно, словно в стенах страдало привидение.

— Я же говорила, что свистит, — торжествующе подтвердила Сашка. — Днем еще куда ни шло, а ночью такая жуть. Ну, что? Поменяемся?

— Еще чего, — возмутилась Карина.

— Ну, пожалуйста! — взмолилась Сашка. — Мне же страшно тут спать!

— А мне не страшно будет? Нет, я на это пойтить не могу.

— Ну, давайте эту комнату тоже дежурной сделаем? Кто из рейса возвращается, тот будет там спать.

— Вот еще, — возразила Лада. — Постель туда-сюда таскать? И потом, мы с рейса усталые, как отсыпаться под такой свист? А если все трое дома окажемся? Жребий кидать? Нет уж! Ты застолбила эту полянку, тебе и мучиться.

— Попробуй дыру поискать, — посоветовала Карина. — Наверняка где-то есть сквозное отверстие. Замажешь его, и проблеме конец. К тому же ветер не всегда будет дуть в одном направлении. Привыкнешь.

— Привыкнешь, — передразнила Сашка, а потом сокрушенно вздохнула. — Ладно, пошли на кухню, все остыло, наверное. Ты куда сегодня летишь? Опять в Бангкок?

— Да, — кивнула Карина. — Кстати, я посчитала, сегодняшний рейс — последний в моей ученической практике. После него будут решать, остаюсь я или нет.

— Да что там решать, все понятно, — сказала Лада. — Прилетишь, сразу в отдел кадров иди, наверняка контракт продлят. Вообще, прелесть полетов на такие расстояния в количестве часов. Мне еще пять рейсов примерно надо сделать.

— Зато у тебя Европа, — пожала плечами Карина. — Не такой геморр. Разворотные рейсы все же легче переносить.

— Счастливые, — скорбно вздохнула Сашка. — Мне бы вообще не вылететь впереди собственного визга. Уж не знаю, кому дать…

Лада бросила на Карину победоносный взгляд, но вслух ничего не сказала. А та и подавно не стала комментировать неосторожные слова подруги, уткнулась в свою кружку с чаем, предпочитая делать вид, что не слышит.

Чартер на Бангкок оказался ночным, что Карина восприняла как удачу. В ночных рейсах, когда безумно хотелось спать, пассажиры были куда тише, требовали меньше. Все заботы касались только раздачи пледов, наушников, двух обедов, да уборкой. Товары из дьюти-фри большей частью оказываются невостребованы, впрочем, отвечал за них Олег.

Экипаж подобрался почти идентичный прошлому полету: Олег Торопов, Нина Ракитина, Алиса Котовская, Лена Макарова, Радик Сахауов, Игорь Савицкий… Разве что летчики сменились. На предполетном брифинге, ожидая их, Карина украдкой поглядывала на Савицкого, пока он не заметил ее косых взглядов и не подмигнул. Она покраснела и отвернулась.

Старшим пилотом оказался Вадим Гарин, гроза женских сердец, неисправимый бабник. Летать с ним Карине еще не приходилось, и, припомнив разговор с Ладой, она с любопытством оглядела этого летающего Казанову с головы до ног.

Хорош, чертяка…

По сравнению с красавцем Гариным, невысокий, коренастый Савицкий заметно проигрывал. Его блеклые, излишне правильные черты казались совершенно невыразительными на фоне демонической внешности Гарина, с его слегка ассиметричным лицом, однако в этой неправильности была своеобразная изюминка.

При виде Гарина, стюардессы автоматически расправили плечи и, ослепительно улыбаясь, вскинули головы. Гарин, равнодушно внимая полетному инструктажу, с удовольствием оглядывал девушек, скользя взглядом по стройным ногам, демонстративно выставленным напоказ.

— Ну, все, пустили козла в огород, — прошептала сидевшая рядом с Кариной Нина. — Даже интересно, кого опять оприходует между делом…

— Ты о чем? — прошептала Карина. Нина мотнула подбородком в сторону плотоядно улыбающегося Гарина.

— Да вон, видишь, сидит наш мачо с бешенством батьки. По-моему, он столько времени в койке проводит, что ему и поесть некогда. К тебе не подкатывал еще?

— Я с ним не летала.

— Ну, все понятно, — фыркнула Нина и оценивающе оглядела Карину. — Подкатит на свежее мясцо.

— Обломается.

— Не зарекайся, — посоветовала Нина. — Он в койке умелый. Такие вещи вытворяет — ух! Правда, тебе потом остальные глаза выцарапают, но ради такого стоит рискнуть. Я б и сама рискнула, да вот беда, на залежалый товар барин уже не кидается…

Савицкий, прервав инструктаж, строго покосился на Нину и Карину и ядовито поинтересовался:

— Я вам не мешаю?

— Что вы, Игорь Сергеевич, пожалуйста, продолжайте, — с безукоризненной вежливостью ответила Нина. Все дружно захихикали. Гарин, сидевший у стеночки, покосился на Нину и, заметив Карину, одарил ее многозначительной улыбкой.

— О, заметил, кобелина, — шепнула Нина. Савицкий хлопнул папкой документов по столу.

— Ракитина, может, ты выйдешь и сама все расскажешь?

— Игорь Сергеевич, — лениво произнесла она, — да чего нас инструктировать? Ну что мы, не слышали все это сто раз? Пассажирам не грубим, на подозрительные предметы внимания обращаем, пьянки пресекаем, випам падаем в ноги.

— Я вот тебя, такую умную, экзамен сдавать заставлю, посмотрю, как ты будешь потом зубоскалить.

— А ты мне не грози, — зло сказала Нина. — Я подольше твоего летаю, и у меня эти талмуды от зубов отскакивают.

— А я и не угрожаю. По прилету на переаттестацию пойдешь у меня…

— Угу. Сейчас помру от страха. И пойду. И ты потом пойдешь, посмотрим, кто лучше окажется!

— Молодежь, давайте не будем психовать, — вмешался Гарин. — Нам лететь туда девять часов и обратно столько же. Не хватало еще кулачных боев.

Нина проворчала что-то под нос, но раздувать скандал не стала. Гарин удовлетворенно откинулся на спинку стула и снова улыбнулся Карине. Она отвернулась с равнодушным видом.

Для раздражения Ракитиной была причина. Не будь Савицкого, старшим бортпроводником была бы она. Нина действительно летала дольше, была куда опытнее, но Игорь в какой-то короткий момент обошел ее на кривой дорожке. Почему так произошло, никто не знал, хотя поговаривали, что у любвеобильного Савицкого завелась зазноба где-то в верхах. Нина с тех пор Савицкого не выносила, а если приходилось летать вместе, разговаривала сквозь зубы. Их стычки и взаимные угрозы были уже привычным делом, за которым экипаж наблюдал как за боем тигра со слоном: неизвестно еще, кто из битвы выйдет победителем. Ставки принимались на обе стороны, но пока решительной победы ни одна сторона не достигла.

После инструктажа, Карина вышла из кабинета одной из первых, прикинув, успеет ли выпить чашку кофе до прибытия служебного автобуса. Она торопливо зашагала к кофейному автомату, бросила в него монеты и, нагнувшись, выдернула из его пасти пластиковый стаканчик с капучино.

— Какой вид, — послышалось сзади.

От неожиданности она сжала руку чуть сильнее, и обжигающий напиток плеснул ей на пальцы. Рассержено шипя, она обернулась и, увидев за спиной довольного Гарина, нисколько не удивилась.

— Обожглась? — с притворным огорчением спросил он. — Как неосторожно. Давай подую.

Карина усмехнулась.

— Спасибо. Обойдусь.

— Мы ведь, кажется, еще не знакомы, верно?

Лицо у Вадима было довольным, словно у сытого кота, чуть ли не лоснилось.

— Нас же на брифинге представляли, — холодно ответила Карина.

Стоять бы рядом все время… Как она понимала всех этих баб, которые вешаются ему на шею. Как же он ей нравится! И, что самое обидное, он это отлично понимает и, кажется, посмеивается над ее попытками сохранить лицо.

— Ну, мало ли что там, на брифинге было. Лично я предпочитаю знакомиться лично. Например, за чашечкой кофе. Или бокалом вина. Вы любите вино, мадемуазель?

— А то, — фыркнула она. — Особенно в полете. Вы в полете бухаете, Вадим Константинович?

Он загоготал, как гусак, а потом, оглядев ее рыжую макушку, неожиданно заявил:

— Цвет волос у тебя совершенно неприличный. Неужто не заставляли перекрашиваться? Ну, в блондинку, в брюнетку? Ты же понимаешь, что ты в салоне — как солнышко?

Карина машинально потрогала себя за затылок, приглаживая безжалостно стянутые в узел пряди.

— Как солнышко?

— Ну, как лампочка. А в ночном рейсе бортовые огни должны быть приглушены.

Лампочка! Еще чего не хватало! Она неожиданно разозлилась, с трудом подавив желание плеснуть кипятком в его лоснящуюся от самодовольства морду. А что? Обжигающий кожу капучино неплохо сбивает спесь. Все очарование куда-то запропастилось, и Карина вдруг подумала, что Гарин — неотесанный чурбан, щедро одаренный природой.

— Чушь вы какую-то несете, Вадим Константинович, — равнодушно сказала Карина и осторожно пригубила капучино. — Я бы даже сказала: весьма неудачно меня клеите. Солнышко, лампочка… мелко это для человека с вашим-то размахом. Надо бы что-то более поэтичное, вроде обещаний звезды с неба.

— А чего ты мне выкаешь? — обиделся он.

— А вы чего мне тыкаете? Вроде как на брудершафт не пили.

Он подумал, потом пошарил по карманам, вытащил горсть монет и бросил в автомат. Вытащив стаканчик, Вадим вытянул руку вперед.

— Ну, так давай выпьем?

Карина дернула бровями и ничего не сказала.

— Ну, чего? Или слабо?

— Ничего не слабо.

— Ну, так давай!

Карина пожала плечами и вытянула руку вперед, но едва их локти сплелись, как в кармане задергался и засвистел телефон, оповещая о пришедшем смс. Она торопливо выдернула руку, сунула Вадиму свой стаканчик и достала телефон. Прочитав сообщение от Сашки, Карина рассмеялась. Перегнувшись через ее плечо, Вадим тоже уставился на экран, прочитал сообщение и его брови поползли вверх.

— «Ложусь спать. Моя дыра свистит пуще прежнего»… Ничего себе у вас разговоры, девочки. А мне в ваших играх позволите поучаствовать?

— У подруги в комнате окно плохое, — рассмеялась Карина. — Откуда-то дует ветер на разные голоса, спать не дает. А вы что подумали?

— Ну… Это самое…

— Какой неуместный эротизм! — заключила Карина и, хмыкнув, покатила свой чемоданчик к выходу на взлетную полосу.

Глава 7

Бангкок встретил влажной духотой, которая придавила участников телепроекта сразу, стоило выйти из самолета и пройтись по длинному застекленному коридору. То ли там не работали кондиционеры, то ли ужасающая жара тропиков проедала дыры в любом материале, но Олеся, еще не дойдя до будок паспортного контроля, почувствовала себя плохо. В висках застучало, дышать стало тяжело.

Звездам, конечно, было проще. Они преспокойно прошли через вип-зону. Замешкавшейся Олесе пришлось отстоять небольшую очередь, и только потом торопливо догонять группу. Хорошо еще, что громадина аэропорта была оборудована бегущими дорожками: встал и катись себе, а потом переходи на другую, если шагать невмоготу.

Получив багаж и обменяв деньги, Олеся присоединилась к остальным участникам проекта, отметилась в списке и прошла в спасительную прохладу автобуса. Сердце трепетало, предвкушая приключение.

Кастинг она прошла без особого труда, спасибо Васятке, который, к слову сказать, оказался за бортом, вылетев с полосы препятствий. А нечего так много курить. Впрочем, оно и к лучшему, некому будет раздувать щеки и корчить из себя обиженного. Знаем мы таких, потом до конца жизни будут попрекать своими благодеяниями. И вообще, лучше с ним больше не общаться!

Собрав участников проекта, автобус, наконец, выехал со стоянки аэропорта и покатил к морю. Олеся, уставшая после ночного рейса, поначалу еще разглядывала пейзажи, а потом прикрыла глаза, погрузившись в собственные мысли. Да и, к слову, смотреть особо было не на что. Автобус быстро выехал на автостраду, оставив Бангкок позади, пейзаж за окном был достаточно однообразным: тусклые пожухлые пальмы, болота, по которым прохаживались длинноногие аисты, зеленые джунгли вдали, ничем не отличающиеся от родных лесов, да небо, серое, затянутое влажными парами. Олеся долго вглядывалась в зеленые равнины болот, не мелькнет ли где плоская крокодилья морда, хватающая зазевавшуюся добычу, но так и не увидела. А говорили, что крокодилы там всюду!

Пассажиры быстро угомонились и дремали, приняв во внимание, что до отеля в Паттайе ехать около двух часов. Олеся прикрыла глаза.

Пряников настоял на своем, а она так и не смогла отбиться от его требований. Олеся выдержала довольно изнурительную фотосессию в роли развратной Снегурочки, а потом снялась в задуманном фильме, где ей пришлось изображать ожившую куклу.

Быть Галатеей оказалось непривычно утомительно, поскольку все это действительно смахивало на некрофилию. Двигаться нельзя! Моргать нельзя, терпи, сколько можешь, да и в партнеры достались какие-то непривычные новички, которые даже не пытались ее беречь, вертели во все стороны, как им хотелось, не слушая команд режиссера, да еще ржали, как кони.

Уроды!

Съемки нового фильма, где на корпоратив компании приходят фривольные Деды Морозы и Снегурочки передвинули на конец декабря. Именно в этот момент Олесе позвонили из Останкино и сообщили, что она утверждена на «Остров Робинзона».

— Андрюш, — сказала она Пряникову, — я от тебя ухожу.

Учитывая, что это сообщение последовало сразу после тривиального в их отношениях секса на съемной квартире, никакой реакции не последовало. Пряников валялся на кровати рядом с ней, проводя пальцем по ее влажной от пота спине. Его лицо, разъеденное оспинами, было благодушно-ленивым.

— Опять? — снисходительно спросил он.

— Не опять. Я, правда, ухожу, — раздраженно произнесла Олеся, и поднялась было с постели, но он схватил ее за руку и, уложив на лопатки, подмял под себя.

— И куда ты уходишь?

— Какая тебе разница? — возмутилась она, но Пряников держал ее крепко, ерзая от нарастающего возбуждения.

— Куда тебе торопиться-то?

— Пусти!

— Сейчас еще разок, и пойдешь…

— Да отпусти ты, придурок! — взвизгнула Олеся, но он уже активно шуровал руками по ее телу. Она побрыкалась, больше для самоуспокоения, зная, что этот кобелина никогда не упустит возможности удовлетворить свою похоть, а потом предпочла уступить, без удовольствия перенося всплески его желания.

В душевой, смывая с себя его запах, решила: хватит! Если до того момента были какие-либо сомнения, остаться в порно-бизнесе или уйти, то сейчас решение было принято.

Перспектив — ноль. Личной жизни — ноль. Не считать же за таковую служебный секс с партнерами по фильму или эти торопливые случки в чужих, каждый раз новых домах, отдающих казенщиной, несмотря на внешние попытки уюта? Деньги? Ну да, деньги, пропади они пропадом… Куда же без денег? От бесконечных съемок, чужих мужских тел, Олеся чувствовала себя старой и разбитой, и, засыпая в своей комнатке, частенько завидовала куда более удачливым. Та же самая Катя, будучи порноактрисой, имела куда больше: собственную квартиру, деньги, ребенка, мужа, в конце концов, пусть даже такого козла, как Пряников.

А что у нее? Ни ребенка, ни котенка. Подружек — и тех нет. Не считать за таковых Катьку и сотоварищей, порочных до кончиков ногтей.

Себя Олеся порочной не считала. Подумаешь, снимается в порно! К белому лебедю грязь не пристает.

Выйдя из душа, Олеся наткнулась на Андрея, который, не удосужившись одеться, прошлепал на кухню, зажав в зубах, дымящуюся сигарету. Из открытого окна дуло ему прямо в спину. Еще несколько дней назад, Олеся бы кинулась прикрывать ненаглядного от сквозняка, а сейчас — нет. Даже не шевельнулось ничего.

В его наготе не было ничего возбуждающего, или даже приятного. Рыхлая белая кожа, ассоциирующаяся с наваленными на рыночный прилавок куриными окорочками, вызывала даже омерзение. Подумать только, когда-то эту внешне полудохлую тушку хотелось прибрать к рукам и никому не отдавать.

«Чтоб тебя насквозь просвистело», — пожелала она.

— Послезавтра начинаем съемки «Новогодних приключений», — проинформировал Андрей, выдыхая сизый дым через ноздри, не подозревая об убийственных мыслях Олеси. — Эх, надо было раньше, боюсь, что к праздникам не успеем смонтировать… Ну, ничего, у меня есть материал из архивов. В общем, будь готова. Отоспись, отдохни. Снимать будем в полном аврале.

— Я тебе сказала, что ухожу.

— Чего?

— Ничего. Ты вообще слушаешь? Не будет никаких съемок больше. Все, наигралась я, не хочу больше.

Пряников поморщился, выдохнул и помахал рукой, разгоняя клубы дыма. Разметав серое облако по кухне, он миролюбиво произнес:

— Чего ты опять начинаешь? Катьки на этот раз не будет там, можешь успокоиться, никто тебе дорогу не перейдет.

— Да срать я хотела на Катьку, и на тебя, и вообще на всю вашу гребанную студию! — заорала Олеся. — Я тебе сказала: всё! Всё!!! Камера — стоп!!!

— Стоп будет, когда я скажу, поняла? Или ты забыла, откуда я тебя вытащил?

Олеся захохотала. Надо же, какое самомнение!

— Откуда ты меня вытащил? Откуда, Андрюша? Я что, проституткой была, как Аленка? Или наркоманкой конченой, как Дашка или Верка? Я, твою мать, обычной девчонкой была, которая хотела в кино сниматься, понял? Обычной! Без всяких там жизненных драм и проблем, пока в ваше болото не попала! Так что не надо мне тут разговоров, что ты меня на помойке нашел!

— Тебя силком в наше болото никто не тащил, — зло сказал Пряников. — Сама в койку прыгнула.

— Да, прыгнула! Потому что дура была. И если не уйду, дурой и останусь. Потому я сейчас поставлю точку, понял?

Она не хотела плакать, но горло предательски свело, а слезы, яростные, жгучие, брызнули из глаз.

— Боже, как пафосно, — хмыкнул Пряников, словно не замечая ни слез, ни раскрасневшегося от злости лица. — Точку она поставит… Милая, в нашей профессии точки ставят только когда на пенсию выходят. Лет в тридцать пять. Ты что возомнила о себе? Ты кто? Ты что? Актриса великая? Певица? Супермодель? Ты — среднестатистическая блядь, которой судьба подкинула лакомый кусок, выигрышный билетик в моем лице. А иначе ты бы продолжала в кабаках подносы таскать, а, может, уже на Ленинградке стояла бы с проваленным носом. Так что не фиг из себя царицу Савскую корчить. Послезавтра чтобы в девять нуль-нуль была на студии, и капризы свои засунула, куда больше нравится.

— Нет, — всхлипнула Олеся.

— Что — нет?

— Нет — значит, не приду.

— Придешь, рыбка моя, — оскалился Пряников. — Как миленькая. И не просто придешь — прибежишь. Или ты думаешь, что твое мнение тут что-то значит?

Олеся открыла рот, чтобы запальчиво крикнуть о проекте, кастинге и новом этапе своей жизни, но вовремя спохватилась.

— Чего как рыба пасть разеваешь? — усмехнулся Пряников. — Рефлекс? Так ты мне дай отдышаться, и продолжим.

Она бросилась вон из кухни и хлопнула дверью так, что задребезжали стекла в филенках. Всхлипывая, Олеся сунула ноги в сапоги и, набросив шубу, выскочила в подъезд, не оглядываясь на руины постельных утех, оставив насмехающегося любовника в квартире.

Желание разойтись с Пряниковым по-хорошему улетучилось. Дома Олеся быстро собрала вещи и, дождавшись утра, уехала в Останкино. Оказавшись в самолете, как только на табло погас знак «пристегните ремни», она первым делом забежала в туалет и спустила в унитаз старую сим-карту.

— Прощай, Андрюша, — ласково сказала она, нажимая на смыв.

Привыкнуть к жаре оказалось просто. К голоду — невозможно. Лежа в тени раскидистой пальмы, Олеся лениво покачивалась в косо подвешенном гамаке, изредка отталкиваясь одной ногой, и смотрела на линию прибоя.

И чего все так фанатеют от отдыха на море? Ничего особенного, просто жара и много воды. Хотя, наверняка, есть в этом своя прелесть, если вокруг порхают услужливые официанты, подающие прохладительные напитки и разные деликатесы, а потом, насладившись бездельем, можно окунуться в прозрачные воды Сиамского залива. Идти до глубины приходится довольно долго. Водичка, прогретая за день, напоминает теплый суп, а под ногами частенько разбегаются стайки рыбешек, белых, в черную полоску, разыскивающих еду в песке, почти неотличимом от них по цвету. Можно оттолкнуться от дна и проплыть несколько метров, а потом, вволю набултыхавшись, вернуться в бунгало под прохладные струи кондиционированного воздуха, и заснуть под крики тропических птиц.

Но все прелести юга не имеют особого значения, если ты вынужден сам добывать себе пищу, готовить еду и строить дом. Словом, выживать, как Робинзон Крузо. Окунувшись в первобытный рай, Олеся моментально почувствовала отвращение к морю, солнцу и телепроекту, на который так рассчитывала. Надо признать, в своем ужасе от условий она оказалась не одинока. Первое же испытание показало: брутальные экранные мачо в жизни далеко не так отважны и смелы.

Прибыв в Паттайю, участники шоу быстро перезнакомились друг с другом на вечерней пьянке в отеле. Съемочная группа еще загодя уехала на остров, предоставив жертвам эфира возможность отдохнуть. Режиссер, оставляя группу, попросил не налегать на спиртное, сообщив, что завтра состоится первая съемка.

— Оденьтесь поприличнее, — сказал он. — Это будет что-то вроде бала на яхте.

— Бал так бал! — прорычал патлатый певец и актер Никита Жихорь, залпом осушил бокал коньяка и, оттащив в угол бездарную певичку Риту Овсову, начал ее тискать. Певичка хохотала, неубедительно отбиваясь от Жихоря, а его двусмысленные матерные комплименты, отскакивали от стен.

— Зря старается, — презрительно фыркнул подзабытый юморист Виталий Яремчук. — Камер-то нету, никто очередного постельного подвига не засчитает.

Олеся рассеяно улыбнулась и отошла в сторону. Ссориться не хотелось, хотя Яремчук вел себя, как последняя свинья еще в самолете, задирая попутчиков. Особенно доставалось пенсионерке Людочке, доброй, безобидной, с трудом переносящей обидные нападки Виталия. Олесе тоже досталось от злого языка пародиста, оттого она держалась из последних сил.

«Чего выпендривается-то? — думала она. — Давно уже ни в одной программе его не видно. Кому нужны его пародии на Горбачева и Брежнева? Кто сейчас помнит Брежнева? Уже и Горбачева забыли. Неудивительно, что он сюда поперся. Рейтинги падают, эфиров нет…»

Пить крепкие напитки не хотелось из-за жары и акклиматизации. Бродя между участниками с почти нетронутым бокалом шампанского, она щедро раздавала улыбки, заговаривая со всеми, кто хотел слушать. Однако даже тут звезды пока еще держались особняком, на других участников шоу смотрели свысока, цедя слова сквозь зубы.

Черского среди гуляющих не было, и это почему-то показалось Олесе недобрым знаком.

На следующее утро всех подняли очень рано, но сборы все равно заняли около двух часов. В то время как участники из простых смертных уже смирно сидели на своих баулах, недовольные звезды ахали и охали, требовали кофе и что-нибудь «покрепче» на банальный опохмел, маскировали покрасневшие глаза с темными кругами солнцезащитными очками.

На яхте, белой и прекрасной, ждала съемочная группа во главе с Черским: чистеньким, свеженьким, одетым в белую майку и белые шорты, выгодно оттенявшие его загорелую кожу и черные волосы. В ухе торчал наушник с проводком, прячущимся где-то за спиной, к майке был прицеплен микрофон. Дождавшись команды, Егор плотоядно улыбнулся в камеру и радостно произнес:

— Добрый вечер, дорогие телезрители. Мы начинаем наш телепроект «Остров Робинзона»! С вами я, Егор Черский. Это уже восьмой сезон, и как видите, наша компания пополнилась новыми покорителей тропических джунглей. Именно этим счастливчикам придется доказывать свою силу, ловкость, проявлять мужество и чудеса лояльности в борьбе за наш главный приз — пятнадцать миллионов рублей! А сейчас разрешите представить наших участников!

Участники подобрались, однако камеры лишь вскользь прошлись по лицам, а потом и вовсе выключились.

— Чего ждем-то? — усмехнулся Черский. — Там заставку пустят, зря что ли вас накануне снимали? Поднимайтесь наверх, поляна уже накрыта.

Олеся пожалела, что в видеодневнике появится ее снятое накануне маловразумительное интервью, а не видео с яхты. В новом желтом платье она выглядела ничуть не хуже разряженных звезд. Она поднялась на верхнюю палубу, где действительно стоял небольшой круглый столик с закусками, бутылками и бокалами. Участники в атмосфере фальшивого братства столь же неубедительно затянули старую, чуть ли не революционную песню, слов которой Олеся не помнила.

…Рядом, рядом — радость и беда!

Надо, надо — людям дать ответ!

Солнечному миру — да, да, да!

Ядерному взрыву — нет, нет, нет!..

Громче всех горланил Никита Жихорь, приобняв оробевшую от такого соседства пенсионерку Людочку. Она попискивала где-то в подмышке Никиты, не попадая в такт. Звучало это так неискренне, что Олесе стало противно. Она отошла к борту, и, облокотившись о низенькие перильца, уставилась на море. Рассекаемые носом яхты волны ритмично подбрасывали судно вверх-вниз, а вода была такой пронзительно синей, что казалось ее можно резать ножом. А впереди уже виднелся заросший зеленью остров, еще плохо различимый в сыром мареве.

— …Ядерному взры-ы-ы-ыву — нее-е-ет, не-е-е-ет, не-е-е-ет!!!

«При чем тут ядерный взрыв?» — подумала Олеся.

Оператор подкрался к ней, нацелив камеру в лицо, и она автоматически выпятила грудь, задрала подбородок кверху и застенчиво улыбнулась, зная из опыта, что в таком ракурсе получается лучше всего. Камера снимала, а она все улыбалась, чувствуя себя почти принцессой.

Яхта белая, матросы в белом и даже Черский, не тянувший на принца из-за своего мерзкого характера, тоже в белом. Чуточку воображения, и можно представить, что угодно. Хоть принца, хоть дворец персидского султана.

Плыть бы так и плыть, до самого горизонта!

Когда до цели оказалось не больше километра, яхта остановилась. Оказалось, что впереди не один остров, а два: большой и маленький, торчащий из воды, как больной зуб. Олеся обернулась: от маленького островка к ним помчались несколько моторных лодок. Черский, все это время отсутствовавший на палубе, вышел в центр. Операторы бросились снимать его с двух сторон.

— Уважаемые участники проекта, — четко выговаривая слова, сказал Егор. — Как вы уже, наверное поняли, мы прибыли к конечной точке нашего путешествия. Впереди — Остров Робинзона, но добраться туда вам нужно вплавь. Это и будет первым испытанием. Покинуть яхту вам надо за пять минут. Спасательные жилеты находятся на корме. Прибыв на остров, вы должны пересечь залив на двух пирогах, которые уже ждут вас, и доплыть до соседнего острова. Но помните: последний доплывший до острова автоматически выбывает из проекта. Желаю удачи.

— Что за хрень? — возмутился Жихорь.

— Таковы правила проекта, — ровным голосом ответил Егор.

— Что это за правила такие? Кто придумал такие правила? — заорал Жихорь. — Я — звезда, я не собираюсь плыть до острова.

— Это ваше право, Никита. Однако, я хочу сказать, что часики тикают. До момента, пока вы еще можете покинуть яхту, осталось четыре минуты.

— А вещи? — выкрикнул кто-то из дальнего ряда.

— Ваши вещи доставят уже на остров, — пояснил Егор. — Три минуты, дамы и господа. На кону, я напоминаю, пятнадцать миллионов рублей.

Участников сдуло с палубы. От цивилизованных людей, только что распевавших вместе песни, не осталось ничего. Толкая друг друга, они бросились на корму. Людочку толкнули в спину, и она неуклюже рухнула на колени с громким оханьем, на которое никто не обратил внимания. Кто-то хватал жилеты, другие, преимущественно мужчины, прыгали в воду без снаряжения, сбросив обувь. Миг — и мелькали в воздухе чьи-то ноги, поднимающие столбик брызг, и вот уже из воды торчит голова с прилипшими волосами, а руки начинают отчаянно мельтешить, гребя к спасительному берегу.

Олеся прибежала последней, подумала — стоит ли раздеться, но под платьишком были лишь тоненькие стринги, и она не рискнула: мало ли что про нее зрители, или того хуже, продюсеры подумают. Сунув руки в жилет, она торопливо застегнула его и подняла голову. На палубе остались Никита Жихорь июморист Яремчук.

— Я — русский мужик! — орал Жихорь, потрясая рыжей гривой. — И я не стану расталкивать и топить женщин!

Яремчук что-то бубнил, поддакивая товарищу по несчастью. Егор скорбно кивал и разводил руками, мол, дело ваше, но такова игра. Звезды наседали, требуя изменить правила.

«Струсили, козлы!» подумала Олеся.

— Тридцать секунд, господа! — громогласно крикнул Черский.

Она встала на борт и, зажмурившись, прыгнула в синюю мглу. Вынырнув, Олеся закашлялась, отфыркиваясь, выплевывая горькую соль, откинула волосы со лба и задрала голову. Черский смотрел на нее с яхты и улыбался, да еще поднял большие пальцы вверх, мол, молодец.

— Чтоб ты сдох! — зло прошипела Олеся и поплыла к берегу.

Качаться в гамаке ей скоро надоело, к тому же это не отвлекало от вяжущего желудок голода. Надо было пойти, поискать чего-нибудь съестного, но шевелиться было лень. К тому же сама мысль выползти под палящее солнце в середине дня казалась убийственной. Начиная с полудня, все расползались кто куда, укрываясь от жары в тени пальм, стараясь выбирать те, на которых не было кокосов. Орехи, тяжелые, с плотной кожурой, имели обыкновение падать в самый неподходящий момент, да еще и проклятущие обезьяны, заполонившие остров и вопящие по утрам, как баньши, с удовольствием швыряли их в людей.

Разделенные на два племени участники уже понесли первые потери. За четыре дня в племени Черепахи, где жила Олеся, ушли три человека, так как Черепаха трижды проигрывала своему конкуренту — племени Ящерицы. Внутри, после каждого проигранного испытания, вспыхивали ссоры, взаимные обвинения, участники объединялись в группы и на голосованиях торжественно «съедали» конкурентов, выбирая самых сильных и активных.

Задания, по большому счету, были не сложными, и требовали, скорее выносливости, ловкости и умения вовремя начать соображать, чем грубой силы. Однако каждый раз организаторам удавалось огорошить участников неожиданностью, отчего много времени уходило на осмысление и борьбу с внезапно подступившей паникой. Каждый раз, когда Черский с иезуитской улыбкой объявлял правила конкурса, Олеся чувствовала, как внутри все завязывается морским узлом, начинала испуганно озираться по сторонам, в поисках поддержки. Чаще всего на помощь бросался Роман, невысокий, лысый, крепкий как бультерьер, с таким же хищным оскалом, готовый биться за приз насмерть.

Роман оказался из «простых смертных», попавших на проект на общих основаниях. Работал он автомехаником, так что в лагере ему не было равных в умении чего-то смастерить. Маленький рост не мешал ему с вожделением разглядывать звездных красавиц, но, видимо осознав, что после проекта их пути разойдутся, он выбрал в свои спутницы Олесю и начал активный штурм.

Ей же было не до амуров. После испытаний Олеся в изнеможении падала на песок, проклиная день и час, когда ввязалась в эту авантюру. От голода она не могла думать ни о чем другом, жадно ела фрукты, мечтая о шоколадке, булочке с маслом и стуле со спинкой, на который можно было сесть. Бананы-кокосы надоели через два дня. Сидеть на песке тоже, а к дереву не прислониться — по стволу бегали муравьи и пребольно кусались. Ходить в джунгли Олеся боялась из-за змей, которых на острове было огромное количество, но самое ужасное было в насекомых-кровососах, которых почти не было лишь на побережье. Кроме надоедливых москитов безумно раздражали снующие туда-сюда операторы и понатыканные по острову камеры, ну и микрофоны на майках, которые нельзя было снимать. Хочешь — не хочешь, а для кулуарных разговоров требовалось уединяться, например, плыть подальше от берега и о чем-то договариваться там. Для более близких контактов устроители шоу соорудили шатер, в котором камер якобы не было, но Олеся не очень доверяла этим словам. Что же это, самую-то клубничку упустят?

Впрочем, посещать шатер разрешалось только парочкам. И то в качестве бонуса.

Олеся снова оттолкнулась ногой и стала раскачиваться, стараясь подавить мысль о жареной картошечке с луком. Примерно через час, когда солнце перекатится на запад, объявят очередной конкурс, на который надо бежать сломя голову, так что ужин будет часов в восемь, после съемок. А уж потом, в ночи, проведут очередное голосование, на котором кто-то уйдет с острова навсегда, в большой мир с его мягкими кроватями, Макдональдсом и латте в любое время дня и ночи. Подумать только, сколько на острове еще было идиотов, готовых биться за призрачные пятнадцать миллионов, деградируя до уровня питекантропа! Если на сегодняшнем голосовании сольют Олесю, она воспримет это даже с радостью.

«Нет, — спохватилась она вдруг. — Буду бороться. Подумаешь, пара месяцев голодухи. Зато потом, даже если не выиграю, все будет в шоколаде!»

Оптимизм продержался всего пару минут. Она еще успела представить роли в кино, обложки журналов и многочисленные интервью, но потом перед глазами появилась истекающая жиром котлета, и Олеся едва не застонала. В небе летел самолет. Олеся подумала, что, возможно, на борту ее школьная подруга Карина разносит пассажирам обед: рыбу — направо, курицу — налево. Интересно, дают ли им сегодня копченую рыбку и клубничный джем?

В животе заурчало. Олеся сглотнула и принялась яростно раскачиваться. Услышав шаги, она даже головы не повернула: наверняка оператор.

На колени упала связка бананов, маленьких, зеленых. Олеся подпрыгнула от неожиданности и едва не вывалилась на песок.

— Напугал тебя что ли? — спросил Рома. Олеся окинула его быстрым взглядом.

На Романе не было почти никакой одежды, только плавки. В руках он удерживал фрукты: еще одну связку бананов, манго и большой зеленый кокос. Наклонившись, он разложил фрукты на песке, придирчиво выбрав место подальше от муравьиных троп и, подойдя вплотную, сказал:

— Подвинься.

Олеся попыталась переместиться ближе к краю, но в гамаке сделать это было не так просто. Романа эти тонкости не смутили, и, пока она ворочалась, он быстро забрался к ней, сунул ей руку под голову и вздохнул:

— Хорошо-то как.

Болтавшиеся без дела операторы тут же бросились к ним и наставили свои камеры. Олеся сделала вид, что так и должно быть, очистила два банана и отдала один Роману.

— Интересно, кто сегодня уйдет, — с деланным равнодушием спросила она. — Из нашего племени или нет…

— От испытания зависит, — глубокомысленно сказал Рома. — А вообще эта мода дружить против кого-то лишь на определенном этапе имеет смысл. Видела, что вчера на голосовании творилось?

Олеся вздохнула. После очередного проигрыша племя Черепахи переругалось между собой, обвиняя друг друга во всех смертных грехах. Прежний правитель был низложен и с позором изгнан с острова. В итоге мужчины едва не подрались, выясняя, кто теперь будет вождем и будет иметь право принимать решения.

Олеся в этой бойне не участвовала, готовая поддержать кого угодно. Ее так подавлял стайный инстинкт, что она, как собака, была готова жаться к кому угодно, лишь бы обогрели, приласкали, накормили и не били. Оттого она угодливо смотрела мужчинам в глаза, не зная, как понравиться еще больше, и злилась, осознавая, что всего за несколько дней от ее дутой независимости ничего не осталось. В ту же ночь на остров налетел ураган, за считанные минуты разрушив ветхий шалаш, заменявший им дом, погасив огонь и уничтожив съестные запасы. Олеся, забившись под брезент, выла от ужаса, мечтая оказаться за тысячу километров от тропического кошмара. От страха и злости она выкрикивала матерные ругательства, но барабанящий дождь, гром и ветер заглушали ее слова.

Утром, когда стихия утихла, племя выползло из укрытия и, вяло собирая имущество разоренного лагеря, умудрилось переругаться еще сильнее.

— Странно как-то психологи работали, — задумчиво произнес Рома.

— Психологи? — не поняла Олеся.

— Ну да. Такое впечатление, что они специально подбирали людей, которые не должны были ужиться друг с другом. У нас кастинг был больше месяца. Каждый день вызывали на беседы, и каждый день уходило по два-три человека. Из моей группы остались только трое.

— А было?

— Шестьдесят два. А у артистов разве не так отбор происходил?

— Психолога не было, — медленно произнесла Олеся. — Точнее был, но беседа была такая, поверхностная очень. Потом полоса препятствий, но тоже довольно щадящая. Я видела, как ее проходят остальные — это кошмар какой-то.

Рома еще немного повозился, а потом, стрельнув глазом на приблизившегося оператора, положил руку Олесе на грудь.

— Ты что делаешь? — неубедительно возмутилась она.

— Пристаю, — прошептал он и лизнул ее куда-то в шею. — А ты что, против?

Олеся не была уверена, против она или нет и на всякий случай не стала ни отодвигаться, ни выпихивать Рому из гамака. Воодушевленный успехом, он начал лапать ее куда активнее, а потом попытался взгромоздиться сверху, что было весьма неудобно. Гамак не выдержал и оборвался. Они свалились на песок с хохотом. Опрокинув Олесю на спину, Роман улегся сверху и стал ее целовать, впиваясь в губы с грубой силой, весьма отдаленно смахивающей на страсть. Однако умудренная опытом Олеся сознавала разницу между настоящим вожделением и работой на камеру.

«Ну и пусть, — подумала она, закатывая глаза в притворной неге. — В конце концов, главное получить зрительский иммунитет!»

Знай Олеся, что творится в заснеженной холодной Москве, которую уже накрывало суматошной волной предстоящих новогодних праздников, возможно, поостереглась бы уехать. И уж точно не стала бы портить отношения с Андреем Пряниковым, который так и не дождался ее на съемках. Телефон оказался выключен. Плюнув, и матерно выругавшись, он подхватил студийного шофера и направился по месту жительства строптивой звезды. Брошеная на произвол судьбы съемочная группа разбрелась по студии кто куда.

— Уехала, уехала, — отмахивалась неприветливая старуха, высунув нос из-за дверей. — Собралась и уехала.

— Куда? — вскипел Пряников.

— Не знаю. И говорить не велела. А вы кто будете? С работы что ли?

— С работы, с работы, — раздосадовано сказал Пряников.

— Случилось чего?

— Случилось. Она… того… ключи с собой забрала от бухгалтерии, мы туда попасть не можем. Люди без зарплаты сидят!

Бабка ахнула, закрыла дверь, чтобы снять ее с цепочки, а потом открыла снова.

— Да как же это? Она ж говорила, в кино снимается. Откуда у нее ключи от бухгалтерии-то?

— Вы не волнуйтесь, она их случайно увезла, — мирно произнес Пряников. — Бывает так. А вещи она все забрала?

Бабка рассеяно развела руками и трусцой бросилась в Олесину комнату. Распахнув шкафчики, она беспомощно произнесла:

— Да вроде все на месте. И телевизор вон еёхний стоит, и музыка. Вернется, значит.

— Музыка, значит? — хмуро произнес Пряников, оглядывая закрытый ноутбук. — Да, музыка на месте… А подруги ее сюда не приходили?

— Не было. Васятка был.

— Что за Васятка?

— Дак друг еёхний. Актер. Они вместе с ним куда-то и намылились. Видать, вдвоем и уехали.

— А телефона Васятки у вас нету?

— Да откуда? Он ей на мобильный звонил, — с гордостью произнесла старуха, словно радуясь, что для нее блага цивилизации не в диковинку. — С тех пор и не объявлялся.

Помучив старуху вопросами, Пряников отбыл восвояси, злой, как черт. Съемки срывались. Учитывая, что на развратную Снегурочку специально шили костюмы, а в типографии уже был заказан макет обложки дисков, затраты были немаленькими. Актрису требовалось срочно менять, но как на грех, Олеся была маленькой, с приятными округлыми формами. Ни одна девочка со студии не смогла сравниться с ней параметрами. Спешно вызвав всех актрис, Пряников велел им померить сшитые костюмы. Более-менее наряды подошли двум девушкам. Выбрав лучшую, Пряников в авральном режиме приступил к съемкам, подгоняя группу изо всех сил злобными выкриками.

Ему не хотелось признавать, что взбрыкнувшая актрисулька беспокоит сознание куда больше, чем он хотел показать. Мысль, что Олеся рано или поздно покинет его, казалась смехотворной. Девочкам он платил, обращался с ними довольно хорошо, по его собственному мнению. Наверное, потому ни одна не уходила от Пряникова по собственной воле, разве что, потеряв свежесть, на пенсию, а уходя, рыдали и говорили, что никогда-никогда его не забудут, и это не могло не льстить его самолюбию.

Всю свою сознательную жизнь Андрей Пряников имел дело лишь с одним типом женщин: глупыми, не обремененными интеллектом, и не отягощенными глубокими моральными принципами.

Олеся, обладая всеми этими качествами, при этом была другой. И хотя как порнозвезда она в принципе оказалась довольно беспомощна, смесь невинности и порочности действовала на зрителей безотказно. Ее побег стал для Пряникова тяжким ударом. После каждого съемочного дня он напивался, ехал домой, мял каменный силикон супруги и бухался в постель лицом вниз, засыпая почти моментально. А трезвея, набирал номер беглянки, но телефон не отвечал.

Ее таинственный приятель беспокоил Андрея еще больше. В сознании Пряникова рисовался какой-то белокурый гигант, вроде стриптизера-кентавра, с лошадиным лицом, мужа когда-то популярной певицы. Неизвестный Васятка, утащивший Олесю в неизвестное далёко, делал с ней все, что хотел, и ей это, казалось, нравилось. Мысли, что она может отдаваться кому-то еще не по прихоти режиссера, а по собственной воле, доводили Пряникова до бешенства.

Через неделю Катя встретила его на пороге с кривой ухмылкой и, не говоря ни слова, поманила пальцем в гостиную, где надрывался телевизор.

— Что? — не понял Андрей. Катя ткнула наманикюренным пальцем в экран, где на белоснежной яхте стояла красавица-брюнетка в желтом платье, подставившая солнцу свое курносое лицо.

— Не понял, — прошептал Андрей, нахмурившись. Красотку сменил популярный ведущий, с энтузиазмом прокричавший в камеру:

— Добрый вечер, дорогие телезрители. Мы начинаем наш телепроект «Остров Робинзона»! С вами я, Егор Черский. Это уже восьмой сезон, и как видите, наша компания пополнилась новыми покорителей тропических джунглей…

На экране замелькали лица: солянка известных актеров и обычных людей, а потом на экране появилось знакомое лицо.

— Меня зовут Олеся Перкина, и я — актриса, — произнесла Олеся, и застенчиво улыбнулась. Замелькали какие-то эпизоды из сериала. Пряников стиснул кулаки.

— Актриса, — фыркнула Катя. — Из погорелого театра.

— Ну, шалава, я тебе устрою! — угрожающе произнес Андрей. — Будет тебе остров, остров Невезения, весь покрытый зеленью, абсолютно весь…

— Да-да, — рассмеялась Катя. — Видно в понедельник их мама родила! Вот смеху-то будет, когда все узнают…

— Угу, — мрачно сказал Андрей. — Обхохочешься!

Ожидая сигнала, Олеся сосредоточенно смотрела вперед злым взглядом, желая соперникам провалиться к дьяволу.

Племя Черепахи вдруг неожиданно вырвалось вперед, кстати, благодаря Ромке, победившему в двух состязаниях подряд, и теперь силы уравнялись. Ящерица потеряла двух самых сильных игроков, и новое испытание могло изменить положение дел. Ромка получил тотем и немедленно заважничал, тем же вечером утащив Олесю в Хижину стонов, а она, признаться не очень сопротивлялась. Краем сознания она удивлялась, как быстро с людей, попадающих в экстремальные условия, слетает шелуха благовоспитанности, манер и хорошего воспитания, уступая место алчности, подлости и первобытной жажде выжить. Бывшая «Мисс Москва» флиртовала с обычным шофером за десяток мелких крабов. Знаменитый певец подворовывал у соседей разные крохи. Солидный адвокат пресмыкался перед двадцатилетним юнцом за выловленную рыбину… И такие случаи происходили каждый день. Самым актуальным анекдотом, ежедневно рассказываемым у костра, был об умнике, захватившем с собой на необитаемый остров резиновую женщину.

— … и через два дня у него были и нож, и книга, и лодка, — уныло заканчивал рассказчик, а племя так же уныло смеялось.

Олеся смеялась вместе со всеми, хотя веселья не ощущала. Спустя неделю своего пребывания на острове, она без особых усилий стала снимать шорты, не расстегивая пуговицу. Очень хотелось посмотреться в зеркало, но даже без него она знала, что похудела просто ужасающе, и искренне не понимала, как Ромка находит в ней, обгоревшей на солнце, с вечно красным носом, что-то привлекательное. От сосущего голода, поселившегося в ней, казалось, уже навеки, Олеся потеряла сон, и по вечерам, словно мало было ежедневных испытаний, плавала в заливе до изнеможения, чтобы потом забраться под бочок к Ромке и забыться.

— Ты во сне разговариваешь, — сказал он утром, с удовольствием потягиваясь, как сытый кот.

— Я? — удивилась Олеся.

— Ну, не я же. Полночи несла какую-то ахинею.

Она похолодела, но потом, небрежным жестом проведя по его бритой голове, делано рассмеялась.

— Надо же, что голодуха с человеком делает. Никогда не разговаривала во сне. И что я говорила?

— Не знаю, бурагозила чего-то невнятное, да еще руками махала.

— А что ты мне отвечал?

Роман рассмеялся и, воспользовавшись отсутствием соседей и невнимательностью операторов, опрокинул ее на спину и забрался сверху.

— Уйди, уйди, — хохотала Олеся. — У тебя изо рта воняет.

— Можно подумать, у тебя не воняет… Давай по-быстренькому? А? По-детски?

Учуяв возню в палатке, туда бодрой трусцой рванул оператор, и Роману пришлось оторваться от Олеси с гримасой неудовольствия. Провожая ее к выходу, он звонко шлепнул по ее попке влажной от пота ладонью.

Она бы могла рассказать, что ей снились столы, уходящие в бесконечность, накрытые белоснежными скатертями, заставленные едой: громадные ломти мяса, хлеб, торты и умилительная кучка икры на слишком большом блюде. А еще пирожные, разные, с кремом, шоколадом, заварные и медовые. Во сне она бежала к пирожным, но наперерез всегда выскакивал Пряников, хохотал, выпучив глаза, и тащил за руку в койку. Во сне Олеся принимала его ласки, как само собой разумеющееся, и думала: сейчас он с меня слезет, и я поем. Но потом, оборачиваясь, она обнаруживала, что стол исчез, а она сидит верхом на Феде, глумливо улыбающемся своим порочным ртом.

Неудивительно, что она стала болтать во сне!

За завтраком из жидкой, сладкой от кокосового масла рисовой каши, фруктов и воды царила вполне непринужденная обстановка. Олеся жевала и думала, как неприятны ей эти люди, скрывающие за фальшивыми улыбками истинные хищные лица. Ежедневные посиделки у костра она ненавидела, но улыбалась точно так же, льстила и подстраивалась, желая тайком выведать, не замышляет ли кто-то слить ее на следующем голосовании. Бросаемые исподлобья взгляды жующих соплеменников иногда были очень красноречивы. Олеся ежилась, стараясь не встречаться ни с кем взглядом.

Когда с грехом пополам островитяне насытились, хриплый вой динамиков пригласил на очередное состязание. С моря дул сырой ветер. Рома, перебиравший рядом короткими крепкими ногами, покашливал, видно простудился. Олеся прильнула к нему, прижимаясь как можно теснее. От Ромки пыхало жаром, и это ей не очень понравилось.

На побережье их встречал Егор, облаченный в виде разнообразия, в костюмчик цвета хаки. Позади него виднелось нечто непонятное, громадное и уродливое.

— Здравствуйте, дорогие участники, — поприветствовал всех Егор и, дождавшись нестройного приветствия, произнес. — Сегодня вам предстоит испытание, в котором потребуется не только сила и ловкость, но и умение быстро думать, а также держать баланс. Обратите внимание: это — Смертельный лабиринт!

При виде полосы препятствий Олесе заранее стало плохо.

Впереди, за чахлой бамбуковой решеткой, под которой следовало прорыть нору, стояла непонятная конструкция из грубо сколоченных палок, досок, переплетения веревок и сетей, где не то что выход — вход просматривался еле-еле. Горбатая конструкция вела к небольшому, выкопанному прямо в песке бассейну, наполненному серой грязью, а за ним виднелся колыхающийся в море плот, к которому вела дорожка из вроде бы свободно плавающих листьев гигантской кувшинки.

— А теперь дамы и господа, я хочу представить вам сегодняшний приз, — ровным голосом произнес Черский и движением фокусника сдернул с подставки салфетку.

На подносе, окруженная перцем и картофелем, лежала жареная индейка, гигантская, румяная, истекающая жиром. По ряду островитян пронесся единодушный стон. У Олеси немедленно засосало в желудке. Не имея возможности впиться в сочную тушку зубами, она пожирала ее взглядом, судорожно сглатывая. По тому, как ходили кадыки у всех остальных, выстроившихся перед стартовой линией, они хотели есть не меньше. С тоской глядя на индейку, Олеся криво усмехнулась: подумать только, а она на свои гонорары покупала сережки и гаджеты. Вот вернется в Москву, первым делом купит себе индейку, громадную, сочную, и будет есть весь день. И еще глазированных сырков! И мороженого! А к рису больше никогда в жизни не прикоснется!

Черский отошел в сторону, освобождая дорогу. Олеся напряженно уставилась на отведенный ей участок, словно стараясь взглядом прочертить необходимый маршрут. Колени тряслись от слабости и страха.

— Три! Два! Один! — скомандовал Егор. Расталкивая остальных, Олеся бросилась к бамбуковой решетке, рухнула на колени и принялась остервенело копать песок, откидывая его назад, как бешеный терьер, учуявший затаившуюся в норе лисицу. Справа сопел Рома. Слева, охая и стеная, вгрызалась в песок Людочка. Олеся копала и копала, не обращая внимания, что кровь течет из-под ногтей.

Роман первым вырыл яму и, нырнув в нее, очутился на другой стороне, даже не подумав помочь Олесе. Она мысленно отметила это, но обижаться не имело смысла. Игра такая, каждый за себя. Яма была уже достаточно глубока, чтобы протиснуться в нее, и Олеся полезла, обдирая о стволы бамбука спину, отчаянно дергая ногами. В яме было тесно, но копать глубже не было времени. Поднатужившись, сломав два ногтя, она вылезла наружу, с яростью увидев, что ее опередило сразу несколько человек. Спотыкаясь, Олеся бросилась в лабиринт.

Разобраться в переплетении ходов оказалось несложно. Собственно, ход был всего один, но поскольку стены не были монолитными, люди тыкались в них головой, недоумевая, куда идти дальше. Всхлипывая от боли в ободранных коленях, Олеся ползла по ходу, отодвигая руками болтающиеся веревки, пока не наткнулась на чей-то откляченый зад. Торопившаяся покинуть лабиринт певица Рита Овсова запуталась в сетке ногой и теперь отчаянно дергалась, стараясь избавиться от неожиданной помехи.

— Уйди с дороги! — прошипела Олеся. Рита бросила на Олесю злобный взгляд и неожиданно пнула в плечо свободной ногой. Олеся ойкнула и отлетела к хлипкой стенке, едва не вывалившись наружу. С яростным хрипом, она рванула вперед, переползая к выходу практически по голове Риты, не обращая внимания на рассеченные ладони.

И операторы молодцы! Наверняка засняли момент. Фиг тебе, Рита, а не зрительский иммунитет!

Выкатившись на песок, Олеся притормозила перед бассейном из жидкой грязи, где уже барахтались трое участников, среди которых блестела угвазданная лысина Ромы. Размышлять было некогда, и Олеся прыгнула. Жирная, вязкая жижа на короткий момент показалась ей раем, так в ней было хорошо и прохладно, однако спустя мгновение Олеся поняла, что это, пожалуй, самая тяжелая часть испытания. Грязь вытягивала все силы. Проваливаясь почти по шею, она с трудом шевелила враз отяжелевшими руками и ногами, пока не сообразила, что для успешного прохождения препятствия надо не идти, а ползти, как это делали другие. Будучи довольно легкой, она не проваливалась так глубоко, как рослые мужчины и довольно быстро догнала их у финиша. На подкашивающихся ногах, Олеся добежала до кромки воды, оценивая последнюю часть полосы препятствий.

Опередивший ее адвокат Алексей Шишкин опрометчиво прыгнул на пластиковый лист кувшинки, и тот моментально перевернулся. Шишкин рухнул в воду. Добежавшая до этой зыбкой дорожки Олеся притормозила, а потом, раскинув руки, словно крылья, сделала осторожный шаг вперед.

Лист опасно накренился вправо, и она торопливо перенесла вес на левую ногу, добрым словом вспомнив свою работу, где приходилось держать равновесие буквально в любой позе. Покачнувшийся лист замер. Затаив дыхание, Олеся сделала шаг на следующий.

Теперь круглый лист пластика качнулся вперед, и Олеся быстро перенесла на него вторую ногу, придавив оторвавшийся от воды край. Позади раздался короткий вскрик ярости, и Шишкин вновь полетел в воду. На освободившийся лист прыгнул грязный Рома, но и он, не удержавшись, нырнул в воду. Вдохнув, Олеся шагнула на предпоследний лист.

Выбравшаяся из лабиринта и благополучно преодолевшая грязевую ванну Рита выбрала ту же дорожку, что и Олеся и благополучно удержалась на первом плотике. Рома, решившись не задерживаться на плотах, бросился вперед, намереваясь пролететь их одним махом, но, с трудом удержав равновесие на втором листке, на третьем не удержался. Поднятая его падением волна сбила с плотика Риту, ухнувшую в воду с матерным воплем. Олеся держалась. Задержав дыхание, она перебралась на последний листок, и, едва задержавшись на нем, прыгнула на большой плот, где уже ждал Егор.

— И у нас есть победитель! — громогласно крикнул он. — Но состязание на этом не заканчивается. Мы боремся до последнего участника.

Рыдая от радости, обессилевшая Олеся опустилась на толстые стволы бамбука и, черпая ладонью воду, смыла с лица грязь. С трудом переводя дыхание, она с вялым любопытством дождалась конца состязания, без сожаления дождавшись объявления результата. Застрявшая в грязи Людмила оказалась последней и должна была покинуть остров.

— Какая ты у меня молодец, — с восхищением сказал Рома и чмокнул ее в щеку.

— Олеся, — ровным голосом произнес Егор, — на сегодняшнем этапе вы оказались лучшей. Вот ваш заслуженный приз. Скажите, что вы с ним сделаете?

«Сожру одна, — хотелось сказать Олесе. — Никому не дам даже косточки!»

Столпившиеся вокруг участники проекта смотрели на индейку с животным голодом диких павианов, только что глаза не светились. Олеся поняла, что отказ будет стоить ей дорого, и потому милостиво улыбнулась.

— Конечно же, я разделю ее со своим племенем.

— Это благородно, — кивнул Егор, а Рома, стиснувший ее плечо, тихо сказал:

— Ну и дура.

Выигранная в честной борьбе и поделенная между соплеменниками индейка не улучшила отношения к Олесе, хотя отлично пропеченную птицу смолотили минуты за две, давясь и облизывая жирные пальцы. Олесе, как победительнице, досталась ножка и изрядный кус белого мяса. Вторую ножку урвал Рома, громко и безрезультатно требуя добавки.

Пока соплеменники ели, в адрес Олеси летели только дифирамбы, закончившиеся вместе с едой. А следом за ними пришла настороженность и подозрительные взгляды. До сего момента никто не воспринимал ее всерьез. Да и как? Маленькая, худенькая, безынициативная, скрывающаяся за спиной властного и жесткого Романа. И тут, плетясь в арьергарде, с легкостью обскакала взрослых сильных мужиков. После ее победы Рома раздулся от гордости и достаточно недвусмысленно стал намекать, что власть в племени, как в деревне Малиновке, скоро вновь переменится, чем вызвал среди робинзонов скрытую агрессию. Стоило Роме и Олесе подойти к шушукающимся соплеменникам, они замолкали, как захваченные врасплох партизаны, делали многозначительные лица и расходились с независимым видом.

— Красные приходят — красные грабят, белые приходят — белые грабят, — равнодушно сказала в пространство Рита Овсова в ответ на Ромкину тираду. Несмотря на то, что певица вроде бы ни к кому не обращалась, смысл поняли все.

— Если она доживет до объединения племен, надо будет ее слить, — прошептал Рома. Олеся кивнула и мрачно подумала: при таком отношении не факт, что их самих не сольют. Но эта мысль так и не закрепилась на подкорке, усыпленная сытным ужином и мыслью, что теперь все будет хорошо.

Вечером Рома, выпросив у Черского разрешение, вновь уволок ее в Хижину стонов, хотя по идее, это она, как королева амазонок, должна была выбирать мужчину. Но в данный момент она не имела ничего против. Любвеобильный Роман был предсказуем в своей жесткости, и вполне понятен. Его тяжеловесной прямолинейности не хватало гибкости, маневренности.

В хижине, где специально для парочек были созданы относительно люксовые условия, они завалились на подстилку и первые пару минут лениво обнимались, слишком усталые даже для секса. Олеся даже подумала, что остров напоминает тюрьму. Даже для уединения надо спрашивать разрешения у надзирателя. В хижине Ромка оставался прежним, отчего сразу становилось понятно: наличие камер никак не влияет на его характер, а вот Олеся продолжала играть в ранимую девочку, не способную на поступок.

— Слушай, — произнес Рома полушепотом, — а ты думала, что будет потом?

Олеся сделала вид, что не поняла, хотя подобные мысли посещали ее частенько.

— Когда — потом?

— Ну, потом. После проекта. Я думаю в Москве остаться. Москва, — мечтательно протянул он, закинув обе руки за лысую голову, — город ба-альших возможностей. Правда?

— Правда, — подтвердила Олеся. — Если бы я не уехала, наверняка стала бы… ну, не знаю… Парикмахером, или, может, пошла бы учиться в какой-нибудь техникум, железнодорожный, например. Или стала бы, как моя одноклассница, стюардессой. Мы летели вместе сюда. Помнишь ее? Высокая такая, рыжая. А ведь она собиралась чуть ли не в Газпром идти работать, училась лучше всех, и тут — бац — стюардесса.

— Да, — вздохнул Рома. — Беда. Наверное, думала, что жизнь по-другому сложится. А в школе, наверняка, тебя гнобила, да? Нос задирала, думала, что она — белая кость, аристократия… А теперь кто она, а кто ты, правильно?

— Правильно, — ответила Олеся и вдруг помрачнела.

Несмотря на все гадкие слова в адрес Карины, она понимала, что та устроилась в жизни лучше, пусть даже ее мечта стать крупным маркетологом или финансовым аналитиком не осуществилась. Тем не менее, одноклассница твердо стояла на своих стройных ногах и в поддержке кровожадных соплеменников не нуждалась. Более того, ей не было стыдно за свою деятельность, и она не пыталась ее скрывать, в отличие от Олеси Перкиной, начинающей порноактрисы, которой даже до славы Чиччолины было расти и расти, поскольку Олеси приходят и уходят, а Чиччолина остается. И внезапно Олеся стала противна сама себе.

Чтобы задушить плюхнувшуюся на сердце жабу, она выскользнула из ставших чрезмерно свободными шорт и забралась на Романа, мгновенно сцапавшего ее за попку. Покрывая поцелуями его небритое лицо, Олеся стала опускаться все ниже, проводя влажным языком по его шее, груди и поросшей курчавой дорожке на животе, стараясь не думать о плохом.

Катастрофа произошла на вечернем подведении итогов, хотя будь Олеся попрозорливее, она бы наверняка почуяла неладное раньше. Во время дневных съемок, участников племени одного за другим отводили в сторону редакторы и о чем-то беседовали. После разговора все возвращались с ошеломленными лицами и глядели на Олесю выпученными глазами, ничего не говоря и шарахаясь от нее как от зачумленной. Роман, победивший в метании копья, куда-то пропал. Чувствуя на себе жадные шарящие взгляды, Олеся почувствовала себя одинокой, как никогда.

Роман прибыл только к вечернему состязанию, злющий, как Дьявол и немедленно потащил Олесю на побережье, подальше от людей и камер. Плюхнувшись на песок, он долго и напряженно молчал, а потом вытащил из кармана смятые бумажки и, не глядя, протянул ей.

— На, посмотри.

В его словах, произнесенных довольно тихо, было столько ярости, что у Олеси с перепугу затряслись коленки и руки. Она осторожно развернула сложенные вчетверо листки и тут же почувствовала, как в груди все оборвалось. Олеся выпустила смятые бумажки из рук, и их потащило ветром в сторону джунглей. Пронзительно-голубое небо Сиамского залива заволакивала черная туча, надвигающаяся на берег стеной дождя и яркими вспышками молний.

«Будет буря», — с тоской подумала Олеся.

— Почему ты мне не сказала? — тихо спросил Рома.

Олеся беспомощно посмотрела на него, улыбаясь растянутой умоляющей улыбкой, а потом перевела взгляд на черно-белые листки, с убойным компроматом, улетающие все дальше. Ветер с моря гнал их в сторону лагеря, и возможно, скоро островитяне увидят документальное свидетельство ее падения.

Боже, какая стыдоба… Теперь все узнают: и подруги, и знакомые и, что самое ужасное, родители. Как им в глаза смотреть? Она чувствовала легкую обиду, словно вор, пойманный на месте преступления, и бессильную злость, но что поделать? Она нисколько не сомневалась, кому обязана этим внезапным разоблачением.

«Пряников — урод! — пронеслась в голове Олеси здравая мысль. — Больше некому».

Скандал, связанный с псевдо-актрисой Олесей Перкиной разразился в считанные часы, когда на форуме телеканала появились ссылки на порно-ролики, размещенные в сети. Неизвестный доброжелатель не удовольствовался только ссылками, обильно разбавив свои сообщения фотографиями с фотосессий, постеров из обложек к фильмам и раскадровкой, даже не стараясь прикрыть интимности сердечками или кружочками. Услышав о пикантной подробности из жизни участницы проекта, зрители стали дружно кликать по ссылкам, с восторгом или отвращением узнавая в развратной девахе скромницу Олесю. Форум захлестнула волна откликов, подбрасывая рейтинг проекта вверх к небывалым высотам и принося новую, дурно пахнущую славу.

— Так почему ты мне не сказала? — повторил Рома.

Олеся зябко передернула плечами, хотя воздух был горячий и влажный, как в сауне. Она не знала, что сказать. По берегу прохаживались мерзавцы-операторы, снимавшие трогательную и печальную сцену последнего объяснения с разных ракурсов. Звериные рыльца камер были направлены на застывшую на берегу парочку. Олеся подумала, что говорить правду нельзя ни в коем случае. Слишком многое зависело от того, что она произнесет. Слишком многие прильнут к экрану, слушая ее признание. И если она чему-то научилась в своей короткой телевизионной жизни, так это умению врать на камеру.

— Я боялась, — просипела она.

— Чего? Или кого? Меня?

В этот момент Олеся почему-то вспомнила мадам Голубеву, не поверившую ей на вступительных экзаменах. Зажмурившись, Олеся постаралась выдавить слезы и дрожащим голосом произнесла:

— Рома, я боялась, что ты не поймешь.

— Чего я не пойму? Что ты в порнухе снималась? Тут как раз все понятно…

— Нет, я не о том. Я очень хотела стать актрисой, очень, но не смогла поступить, а тут это… Ты можешь презирать меня и ненавидеть, я все понимаю. Я глупая: думала, никто не узнает… Нам обещали, что видео уйдет за границу, и никто никогда здесь его не увидит.

— Миром правит Интернет, — фыркнул Рома, но по его голосу было понятно: ему совсем не весело. Олеся шмыгнула носом.

— Я же человек, — жалобно пробубнила она. — И в какой-то момент осталась совсем одна в большом городе. Денег нет, связей нет, а жить надо.

— Конечно, — согласился Рома ледяным тоном. — Только я тоже человек, живой, с чувствами и желаниями. Ты понимаешь, как я себя сейчас чувствую?

Она скорбно покивала, мол, понимаю, а он, не замечая ее раскаяния, не унимался.

— Я бы много чего смог простить, только не вранье. Теперь я понимаю, почему тебя даже уговаривать не пришлось. Думал, что нравлюсь по-настоящему, а тебе, оказывается все равно с кем.

«Все равно с кем»?

Вот теперь ей было действительно обидно. Злость отступила в сторону, оставив место панике и страху.

— Что ты говоришь, а? Ну что ты такое говоришь? — закричала она, вскакивая, уже не заботясь о том, что ее голос звучит отвратительно визгливо. — Я, по-твоему, кто? Шлюха, да? Проститутка с Ленинградки? Да, я снималась в порно, и что? Это значит, что у меня нет никаких принципов? Думаешь, я любому дам, только попроси?

— Да, — холодно сказал Рома, поднимаясь с места и отряхивая песок с шорт, — именно так я и думаю. И не потому, что ты в порнухе снималась, а потому что ты — сука по жизни.

Она схватила его за руку, но он вырвался и пошел прочь, зло пиная песок босыми ногами.

— Рома! — жалобно воскликнула она. Рома пнул песок, угодил пальцем в камень и, взвыв от боли, запрыгал на одной ноге.

— Пошла ты… — крикнул он, не поворачиваясь.

Олеся сползла на песок и зарыдала.

Она просидела на песке больше двух часов, рыдая и размазывая по щекам слезы, пока редактор робко не напомнила ей о необходимости ехать на вечерний совет. Ураган подкрался к берегу почти вплотную, грозя обрушиться на берег всей своей мощью. Олеся встала и побрела к лагерю, думая, что сейчас, с опухшими глазами и красным носом, она выглядит уродиной.

Как, интересно, умудряются красиво плакать голливудские дивы, что у них и слезы текут вполне натуральные, и нос не краснеет?

В лагере все шарахались от нее, а Ромку — она видела это — демонстративно хлопали по плечу, поддерживали так сказать. Значит, уже все в курсе. Так что даже гадать не стоит, чем кончится сегодняшнее голосование…

Она заставила себя расплавить плечи и сесть на свое обычное место, рядом с Ромкой, который не смотрел в ее сторону. Ожидая Черского, Олеся попыталась взять Ромку за руку, но он отдернул ее, словно ужаленный.

Черский явился в положенное время, для разнообразия одетый во все черное, уселся на свой тростниковый трон и долго ждал, пока ему прицепят микрофон и «ухо», мазнут пуховкой по блестевшему от пота носу. Гримеры работали, боязливо оглядываясь на небо, а операторы вытаскивали дождевики и пленку, готовясь укрыть камеры. Черский оглядел свой костюм и крикнул, чтобы ему принесли зонт на всякий случай.

«Это по мне траур», — подумала Олеся, глядя на его вороний наряд.

— Добрый вечер, — сказал Егор. — Сегодня, подводя итоги дня, хочется, прежде всего, поздравить Романа с победой в конкурсе. И если бы не определенные обстоятельства, Роман заслужил бы свой иммунитет на сегодняшнее голосование. Но, как вы уже знаете, у нас произошел инцидент, который мы не можем оставить без внимания.

Присутствующие скорбно покивали, косясь на виновницу, а Егор продолжал.

— Олеся, вы понимаете, что сейчас я говорю о вас.

— Понимаю, — дерзко ответила она и даже подбородок вздернула на недосягаемую высоту.

— Мы выяснили, что рассказывая свою биографию, вы не уточнили, в каком жанре вы работаете. Это правда, что вы — порноактриса?

— Правда, — сказала Олеся с вызовом.

— Думаю, вы понимаете, что по этическим и моральным соображениям вы не можете больше принимать участие в проекте «Остров Робинзона»? Руководство канала постановило, что на этом ваше участие в борьбе за главный приз завершено. Мне очень жаль.

«Жаль тебе, как же!» — зло подумала Олеся и встала. Никто не бросился обниматься с ней на прощание. Одернув короткую юбку, она пошла к воротам, из которых выходили неудачники, сопровождаемая сочувственным взглядом Черского. В этот момент с небес посыпалась мокрая пыль, а потом водяной стеной обрушился тропический ливень, от которого Олеся мгновенно вымокла с головы до ног.

Она обернулась у ворот, мокрая и несчастная. Рома на нее так и не посмотрел. Он сидел под дождем, и капли хлестали по его лысой макушке. Операторы снимали его с двух камер, так что картинка должна была получиться великолепной.

Глава 8

Наташа смотрела в окно и молчала.

Говорить было нечего, и — главное — не с кем. Она отсиживалась в пустом доме, наполненном сквозняками и сырым, въевшимся в стены, запахом, в то время как Миша находился в Москве, откуда звонил, говорил глупости, или деловито рассказывал о дальнейших планах.

— Ну и навели мы шороху! — радостно восклицал он, а потом озабоченно добавлял: — Только надо продолжать в том же духе. Нельзя позволить общественности забывать о себе!

Наташа соглашалась и только спрашивала нежным голосом, когда он бросит все, и приедет к ней в Ашукино, или когда она приедет к нему в Москву. Миша блеял что-то невразумительное, кормил обещаниями и велел писать новые песни, обещая набрать в группу недостающих солисток уже через пару дней, а уж потом «дать жару» продажным политикам и олигархам.

Время шло, а он все не ехал. Она могла бы поехать в Москву сама, но ей было страшно, да и чувствовала она себя неважно.

Стычка на Манежной площади могла бы закончиться гораздо хуже, и уж для Наташи ее выступление могло тем более кончиться чем-то неприятным, но она старалась ни о чем подобном не думать. Память, злобная собака, услужливо подсовывала ей картинки: корчившиеся на асфальте полицейские, объятые пламенем, и напуганные люди, бегущие кто куда. И в этом не было ничего веселого.

Она не успела допеть песню до конца и побежала к краю сцены, бросив гитару на землю. Та жалобно тренькнула пустотелым боком, но Наташа, не переносившая варварского отношения к инструментам, даже не обернулась. Толпившиеся на сцене люди торопливо спускались по ступенькам, толкая друг друга в спины, а к атакованным бритоголовыми молодчиками полицейским уже бежали на подмогу товарищи, прикрываясь щитами от летящих бутылок с горючей смесью. Стекло звонко ударялась о железо, «коктейль Молотова» шипел, разливаясь на земле огненным озером.

Обернувшись в панике, Наташа увидела, как часть полицейских, руководимая коренастым офицером, несется к сцене. Националисты дружно прыснули в стороны, словно зайцы, не желая оказаться в застенках. На узкой лестнице началась давка. Часть находившихся на ней бросались вниз с двух метров, охали, а потом, прихрамывая, спешили прочь.

— Прыгай, прыгай! — хрипло кричали Шершень и Миша, косясь на приближавшихся полицейских вытаращенными глазами.

Наташа присела и, придерживаясь одной рукой, неловко свалилась со сцены. Миша и Шершень, мешая друг другу, попытались ее поймать, но она каким-то образом проскользнула прямо между их рук и упала на асфальт, больно ударившись коленом. Шершень помог ей подняться, одновременно сорвав болтавшуюся на макушке маску, и помчался прочь.

— А теперь — беги! — скомандовал Миша, хватая ее за руку.

Он рванул с места так, что Наташа, влекомая мощным буксиром, за ним не успевала, воя от боли в разбитых коленях, к которым прилипали пропитанные сукровицей колготки. Смешавшись с толпой, они отбежали на значительное расстояние, и только тогда Наташа вырвала руку и остановилась, дыша, как загнанная лошадь.

— Пошли! — скомандовал Миша.

— Я больше не могу, — прерывающимся голосом, прошептала она, кривясь и прижимая руку к боку, в котором нестерпимо сжимало от быстрого бега.

— Давай, давай! — безжалостно рявкнул Миша. — Ты что, хочешь, чтобы нас тут замели?

— Не могу я! — простонала Наташа, но все-таки заковыляла следом, хныкая и мечтая лечь прямо на холодную землю где-нибудь поодаль, чтобы не наступил кто-то из разбегающейся во все стороны толпы.

— Да пошевеливайся ты! Надо выбраться из оцепления! — надрывался Миша, и в тот момент она его почти ненавидела. Ее куртка была в грязных пятнах, колготки порваны, да и весь вид наверняка довольно не товарный. Наташа бросила взгляд на ободранные об асфальт ладони и подумала, что протесты — далеко не так веселы и безопасны, как она думала прежде.

Они вырвались из кольца полиции, которая хватала протестующих выборочно, по указке начальства, предпочитая лиц медийных, известных, чтобы галочки в отчетах были пожирнее. На Мишу и Наташу никто не обратил внимания.

В тот день Миша с ней не поехал, проводил до Ярославского вокзала и, утрамбовав в электричку, сказал:

— Сейчас лучше затаиться и переждать. Вот деньги, зайди в магазин, купи еды на пару дней. Я приеду позже.

— Когда? — испуганно спросила Наташа, хватая его за рукав.

— Через денек-другой. Надо узнать, чем все кончится. Мало ли…

Лицо его при этом было совсем не радостным, даже наоборот, напуганным.

Добравшись до дома, она, шипя от боли, стянула присохшие к ногам гамаши. Из разбитых коленей снова потекла кровь, но было ее немного, и Наташа успокоилась. Охая и стеная, она долго ковыляла по кухне, грела воду в старом эмалированном тазу, смывала грязь и кровь с ног и ладоней, и все думала о Мише, оставившем ее одну.

С другой стороны в этом была своя прелесть. Не нужно было следить за каждым его движением, ловить каждое слово и гадать, что он имел в виду, когда вот так засмеялся, вот эдак склонил голову, и любит ли он ее как раньше. Тишина и уединенность этих затхлых стен вдруг показалась раем. Отпарив ноги, Наташа простирнула белье и шерстяные гамаши, которые порвались всего в одном месте и еще вполне годились для носки, если заштопать дыру, а потом забралась под одеяло. Ей надо было подумать.

Миша не приехал ни через день, ни через два, ни даже через три, и она уже не знала, что делать. Телевизора в доме не было. Наташа слушала радио, встроенное в мобильный. Как сообщали строгие дикторы новостей, вклинивающиеся в разудалые расколбасы современных ритмов, стычка на Манежной обошлась без жертв, однако с обеих сторон имеются раненые. Четверо полицейских доставлены в больницы с ожогами первой и второй степени, а несколько человек отделались переломами и ушибами. Среди задержанных оказались парочка телеведущих, радикально настроенный писатель, четыре политика и гламурная светская львица, решившая в последнее время избавиться от имиджа скандальной пустышки. Не было названо ни одного имени из тех, кто представлял для Наташи хоть маломальский интерес, и она успокоилась.

Спать после всего, в одиночестве, было страшно, да еще этот старый дом ворочался, вздыхал, поскрипывал от ветра и первой, бьющей в закрытые рассохшиеся ставни, метелью. На стены падали заполошные тени, отчего казалось, что розы на картинах, шевелят толстыми маргариновыми лепестками, и от этого было еще страшнее. Наташа ворочалась всю ночь, вставала, ложилась, и даже нашла на полочке растрепанный томик Шарлотты Бронте и чего-то такое прочитала про дурнушку-гувернантку и брутального самца-аристократа. От мелких букв ей тут же захотелось спать, но стоило забыться, как перед глазами мелькали огненные языки, пожирающие людские тела, а в нос бил ужасающих запах паленых волос. Наташа просыпалась и крутилась в постели, стараясь устроиться на продавленном матрасе поудобнее. В узкую щель между ставнями было видно, как колышутся в белом мареве метели черные ветви коренастых многолетних дубов, скрюченные и страшные, как костлявые руки. Наташа натягивала шерстяное одеяло до самого носа и снова закрывала глаза.

Книжная Джен Эйр накануне катастрофы тоже мучилась кошмарами, видя в них мертвых младенцев, а потом проснулась от запаха гари, когда сумасшедшая жена аристократа подожгла замок. Наташа ее очень хорошо понимала. Ей казалось, что она чувствует эту удушливую вонь каждую минуту.

Она проснулась рано утром и, путаясь в одеяле, бросилась на кухню, спотыкаясь о разбросанные вещи, но не добежала, извергнув сгустки рвоты прямо на дощатый пол, а потом сидела, вытирая невольные слезы. В горле еще оставался неприятный сладковатый привкус. Медленно, неуклюже, словно старуха, она поднялась с колен, взяла таз с грязной водой и стала собирать в него остатки вчерашнего ужина.

Миша объявился, когда у Наташи кончились продукты и деньги, и даже баланс телефонного счета был полностью на нуле, не хватало даже на смс. Подъев на завтрак остатки картошки, Наташа прислушивалась к собственным ощущениям: не полезет ли завтрак назад? Долго ждать не пришлось. Желудок взбунтовался через пару минут, и она едва добежала до помойного ведра. Устало отрыгивая густой жижей, Наташа заплакала, подумав, что долго так не выдержит. Собственное состояние не было для нее загадкой. Она подозревала, что забеременела, и решила при первом удобном случае купить в аптеке тест и проверить свои догадки.

Хотя какие там догадки? Стойкая, каменная уверенность.

Уже несколько дней она чувствовала запахи, словно собака и могла бы пойти работать в полицию, искать наркотики. Два дня ее не оставлял кажущийся омерзительным аромат копченой колбасы. Наташа перерыла весь дом, обследовала холодильник и веранду, но колбасы не было. Она дошла до того, что копчения в самых разных видах стали сниться по ночам.

Утром она, водя носом из стороны в сторону, пошла на запах и обнаружила высохший кусочек колбасы на книжной полочке, трогательно завернутым в жирную салфетку. Наташа брезгливо взяла находку двумя пальцами и, зажав нос, выбросила на улицу, а потом долго мыла руки, и все принюхивалась: не пахнут ли?

Умывшись, она выпила спитого чаю, набросав в стакан несколько высохших пакетиков, и решила ехать в Москву. Денег на билет не было, ну и что? Можно зайцем прокатиться, невелика премудрость. Даже если не удастся сбежать от контролеров, так не расстреляют же. Высадят на полустанке, а там еще электричка подойдет.

До станции надо было идти по заметенной первым снегом дорожке, и это обстоятельство Наташу не радовало. Ее дешевые демисезонные ботиночки проверки непогодой не выдержали и лопнули как раз по ширине всей подошвы. Теперь, стоило пройтись по сырому снегу или грязи, ноги промокали, а Наташа всегда простужалась очень быстро. Но делать было нечего.

«Попрошу денег у Миши, — подумала она и решительно взялась за куртку. — В конце концов, я на площади выступила. Мне должно с этого что-то причитаться. Я не нанималась революционировать за здорово живешь!»

Богатое слово «революционировать» подняло ей настроение, хотя нутром она чувствовала в нем нечто неправильное и несуразное. Наташа даже рассмеялась. Сунув руки в рукава, она застегнула куртку и, бросив взгляд на кухню, не оставила ли чего включенным, подошла к дверям и распахнула их.

— Ой!

Миша стоял в коридоре и потирал ушибленный лоб.

— Я тебя ударила, да? — испугалась Наташа. — Дай посмотрю.

— Да нормально все.

— Ничего не нормально. Может, у тебя шишка будет?

— Не будет у меня никакой шишки, — проворчал Миша, входя в дом. — Ты чего в куртке?

Он внимательно оглядел ее с головы до ног, одетую, с дешевеньким рюкзачком, в который она складывала свое барахлишко.

— Я в Москву собиралась поехать, — призналась Наташа.

— Зачем?

— К тебе.

— Молодец какая, — фыркнул Миша. — И где бы ты меня по Москве искала? Я четыре дня дома не живу. Позвонить не могла что ли?

— Не могла. Деньги на телефоне кончились. Отправляла тебе «попрошайки» на сотовый, да ты не отвечал. И на продукты тоже не осталось. Хотела добраться или до тебя, или до Шершня.

— Шершень тоже в подполье.

— Ну, к Володе бы съездила, — потупилась Наташа и неохотно спросила: — Миш, а ты не мог бы мне дать денежек немного? У меня башмаки совсем прохудились. Я ведь тоже для акции кое-что сделала, выступала и… все такое. Нам же это мероприятие оплачивали, правда? Мы же не только ради идейных соображений?

— С чего ты взяла? — быстро спросил Миша, подозрительно разглядывая ее лицо. Наташа пожала плечами.

— Видела, как тот активист с Шершнем рассчитывался за сценой.

— Что ты хрень какую-то несешь?

— Ну, а что? Не долги же он ему отдавал, да еще в таких объемах?

— У меня нет денег сейчас, — нехотя сказал Миша. — Но думаю, что экипировку мы тебе подберем. Кстати, раз уж ты готова, пошли на станцию. Я, собственно, за тобой и приехал. Звоню, звоню, а ты все вне зоны. Думал, может, случилось чего, а потом вспомнил, что тут такое бывает. Опять глушилки что ли сработали?

Он махнул рукой в сторону воинской части.

— Там учения какие-то, — сказала Наташа. — Сегодня громыхало с самого утра, и связи не было.

— Бывает. Ладно, пошли. У нас еще две девочки нашлись, так что считай, группа собрана. Сейчас самое время выступить.

Пока он запирал дверь, Наташа топталась рядом, не решаясь задать мучивший ее вопрос. Но потом, когда они двинулись в сторону станции, она робко спросила:

— Миш?..

— А?

— Ты приехал, потому что я нужна для группы или тебе?

Миша, подкуривавший сразу две сигареты, прищурился, а потом вдруг улыбнулся прежней счастливой улыбкой, от которой у Наташи сразу потеплело на душе.

— Конечно, потому что ты мне нужна. Ты вообще всем нужна, но мне — больше всего. На, покури.

— А почему ты так долго не приезжал?

— Дела были, — туманно пояснил Миша. — Я же говорю: время настало заявить о себе и своей позиции. А это требует длительной подготовки. Мы же не мультиками занимаемся, Натах, мы — серьезные люди. Вся оппозиция держится на таких, как мы.

— Так позвонил бы, — тихо сказала она. — Я же тут совсем одна, а от тебя двое суток ничего. Знаешь, как мне было страшно?

— Ну, прости, малыш, — сказал он с нежностью ипоцеловал в висок.

Ее обострившееся обоняние заставило отдернуть голову. Наташу моментально затошнило от запаха знакомой туалетной воды, к которому примешивались чужие, слишком сладкие нотки.

— Натах, ну не дуйся.

Они стояли на платформе минут десять. Прижавшись к его груди спиной, Наташа перебирала замерзшими ногами и думала о невеселом. Издалека, со стороны воинской части эхо несло звонкое пулеметное: «та-та-та»! А в воздухе — Наташа могла бы дать голову на отсечение — пахло порохом, хотя казалось, что высокие дубы и старые ели надежно отсекают поселок и станцию.

Гул приближающегося поезда она услышала раньше, чем увидела его. Пассажиры, околачивающиеся у магазина, приободрились и полезли на платформу.

В электричке было тепло, и ее моментально разморило. Положив голову Мише на плечо, Наташа думала, что так и не купила тест на беременность. Но это была не самая сложная из давивших проблем. Ей хотелось, чтобы отцом ребенка был Миша, но обманывать себя она не могла. Отцом мог оказаться и Шершень, и что делать в этой ситуации, она не представляла. Миша наверняка бы женился на ней, если бы узнал, что Наташа носит под сердцем его ребенка, а она была бы рада влиться в благополучную семью Лобовых. Но что делать, если отцом окажется Шершень? Скрыть правду не получится.

Сделать аборт? А если ребенок Мишин? Если он никогда ее не простит?

В набитом вагоне витали самые разные ароматы, большинство которых казались Наташе слишком сильными и неприятными, и она как могла отгораживалась от них, уткнувшись носом в воротник. Она сидела, чувствуя, как припекает расположенная под деревянным сидением печка, и не хотела отодвигаться в сторону, сберегая тепло для грядущей беготни по Москве, и фантазировала, представляя свою будущую жизнь. В ней не осталось места для оппозиционных настроений и революционных стачек. Даже мечта стать известной певицей отодвинулась прочь. Наташа почувствовала себя Золушкой, нашедшей своего принца. В ее легкомысленной голове не мелькнуло даже тени сомнения, что у принца могут быть свои планы на жизнь.

Задремавший Миша пошевелился во сне, и Наташа снова уловила чужой запах, исходящий то ли от его волос, то ли от кожи. Она отняла голову от его плеча и с нежностью посмотрела на его тонкий профиль, а затем ее взгляд скользнул ниже, по плохо выбритому горлу, к воротнику рубашки.

На воротнике отчетливо виднелся длинный белый волос. Такой, как у Мишиной подруги Мары, истеричной блондинки, любительницы сладких духов.

В квартире Упыря было накурено, хоть топор вешай. На столе, стульях, полу стояли какие-то тарелки с объедками, воняющими кислятиной, однако эта довольно сильная вонь не вызвала у Наташи желания немедленно бежать в туалет. Наверное, перебивал табачный дым, на который она почему-то не реагировала. Из динамиков лилась музыка. Не привычный вой гитар, а знаменитое произведение Сары Брайтман и Андреа Бочелли, абсолютно неуместное в этой черной комнате. Поминутно спотыкаясь о разбросанное барахло, Наташа прошла в гостиную.

— Ну, наконец-то, — обрадовался Упырь, увидев Наташу и Мишу. — Уже час ждем. Девчонки, знакомьтесь. Это и есть наш убойный автор и по совместительству, одна из солисток группы.

Девочек было две, и обе Наташе сразу не понравились. Слишком уж хищными и прожженными были их порочные лица. Обе курили, смеялись не по делу, с Шершнем общались панибратски, а на Упыря смотрели с аффектированным восторгом.

Звали их по-простецки: Галка и Танька. Галка, худая волоокая брюнетка, с безумными глазами наркоманки со стажем обладала прекрасным голосом и даже принимала участие в одном из громких проектов на самом главном канале страны, но потом устроители выгнали ее, застукав в туалете с косяком. Полноватая блондинка Танька, с мощными бедрами и грудью третьего размера, смахивающая на Мэрилин Монро, никакими другими достоинствами не обладала, однако судя по обрывкам беседы, с Упырем давно была в близких отношениях.

— Михаил. Очень приятно, — сказал Миша. — А это Наташа.

Галка и Танька нестройными голосами представились и, судя по их скисшим физиономиям, Наташа никакого впечатления на них не произвела. Не заметив их реакции, Упырь хлопнул в ладоши и плотоядно оскалился.

— Девочки, у нас есть заказ. Крупный и довольно масштабный. Вы в курсе, что творится в мире?

Девочки помотали головами, все трое, и на сей раз синхронно. Наташа сидела за городом, не читала газет и не слушала радио. Галке и Таньке вообще было плевать на мировые события.

— Расскажи им, — велел Миша. Упырь снова оскалился, от чего его рот растянулся до самых ушей. Сходство с вампиром стало абсолютным.

Радикально настроенные товарищи решили выступить с протестом. На сей раз повод был выбран весьма существенным. В далекой Америке внешне благополучная семья, законопослушная и респектабельная, довела до самоубийства ребенка. Возможно, мировая общественность не содрогнулась бы от жестокости, и это дело так и не дошло бы до России, если бы не тот факт, что ребенок был русским. Усыновленный мальчик прожил в США около семи лет, и все эти годы подвергался истязаниям со стороны папаши и мамаши. Семья Джонсонов пыталась отрицать свою причастность к этому делу и, вполне вероятно, без особого труда бы доказали, что неуравновешенный русский мальчик сам довел себя до ручки, однако дотошные журналисты раскопали личный видеоблог ребенка. Пол Джонсон, носивший в прошлой жизни имя Паша Чердынцев, сперва рассказывал на английском, сколько раз и куда ударил его приемный отец, демонстрировал синяки и ссадины в камеру ноутбука, потом рассказывал, как мать лишает его обеда и ужина, заставляет спать на голом полу подвала, а потом, захлебываясь в слезах, на ломаном, подзабытом русском, сказал в камеру:

— Пожалуйста, спасите меня.

На последней видеозаписи в прямом эфире мальчик уже не плакал, и вообще производил впечатление сомнамбулы. Зрители в ужасе увидели, как ребенок неловко забирается на табурет к висящей с потолка петле, надевает ее на шею, а потом прыгает вниз. Агония русского мальчика длилась несколько секунд.

Скандал разразился почти сразу. В США вылетел известный российский правозащитник, специализирующийся на преступлениях против детей. Случай жестокого обращения с усыновленными детьми из России был далеко не первым. Правительство уже приняло закон, запрещающий гражданам США усыновлять русских детей, однако теперь радикалы решили взять реванш и потребовать, чтобы всех усыновленных вернули на родину, предлагая всем сознательным гражданам принять участие в акции протеста с гениальным в своей затасканности лозунгом «Спасем Россию и русских!»

— По-моему, это глупость, — равнодушно сказала Галка. — Если говорить о жестокости, так надо на своих посмотреть.

— Вот именно, — поддержала Танька, нервно поправив кудри. — Меня папаша лупил почем зря, я в синяках ходила лет до четырнадцати. И ничего ему не было, хотя я даже участковому жаловалась.

— А потом, что? Перестал? — хохотнул Шершень.

— А потом я в Москву уехала, — мрачно пояснила Танька. — Так что он щас над младшими измывается. Я иногда в страшных снах вижу: бегу, а он за мной с ремнем, а глаза бешеные… Полдетства, проведенные под кроватью, это, знаете ли много…

Танька замолчала и мрачно уставилась в пол.

— Почему под кроватью? — спросил Шершень.

— Потому что там он меня не мог достать, — пояснила она. — Кровать была железная, сдвинуть с места ее не хватило бы сил. Я забивалась в угол и сидела, пока он не угомонится. Так что я очень этого ребенка понимаю.

— То есть ты против акции? — поинтересовался Упырь. Танька пожала плечами.

— Почему же? Я — за. Пиндосам надо вставить по самые гланды. Они и так живут круто, да еще с жиру бесятся. Пусть своих усыновляют. Думают, если мы бедные, так над нами издеваться можно?

— Натах, а ты что думаешь?

— А?

Наташа вздрогнула, с трудом оторвавшись от малоприятной картинки, нарисованной в воображении. Там она видела не беспомощно болтающегося в петле мальчишку, а его заплаканное лицо, трясущиеся непослушные губы, выговаривающие мольбу о помощи.

— Ты участвуешь? — переспросил Шершень.

Она инстинктивно прижала руку к животу, где, возможно, уже зарождалась новая жизнь, а потом перевела взгляд с Шершня на Мишу.

Кто из них?

— Конечно участвую, — жестко сказала она, подумав, что в этой ситуации мог оказаться и ее ребенок. — А что надо делать?

— У нас есть план, — сообщил Упырь. — Но тут нужна песня. Такой хитяра, жалостливый, про детей и про смерть. Будем транслировать его в прямом эфире. Но сделать его надо за два дня, потому что выступать будем в воскресенье.

— На площади? — поинтересовалась Танька. — Или в клубе?

— Нет, кое-где еще, — оскалился Упырь. — И от вас, девочки, потребуется максимум актерского мастерства. Но это потом. Натах, помнишь, ты нам пела ту, с конкурса? Про запланированную смерть?

Она кивнула. Упырь вытащил из-под стола гитару и сунул ей.

— Давай. Девчонки, а вы послушайте. Надо ее на голоса разложить, ну и подыграть. Пой, Наташ.

Она побренчала по струнам, проверяя степень настройки, а потом надрывно заголосила, с первого куплета, ударившего в стены тяжким стоном умирающего ребенка. И от этих незамысловатых слов ей самой стало горько и плохо, как будто вся боль мира выплеснулась на нее горячей грязной волной чужих страданий, впитываясь в кожу, словно нефть.

Всё размеренно, по распорядку,

Стих последний испортит тетрадку,

И о том, что уже не успею…

Нет! Не жалко! Я не пожалею!

Не успею бутылок тринадцать,

Не успею, грустя, улыбаться.

Не успею я с миром смириться,

Не успею под ним надломиться…

Она пела и плакала в напряженной вязкой тишине, и, может быть, впервые в жизни поняла, почему великие актеры мечтали умереть на сцене, на пике этих чувств, дарующих истинное наслаждение, граничащее с оргазмом.

— Это то, что надо, — обрадовался Упырь, как только смолк последний аккорд. — Жалко только, что лиц никто не увидит.

Акция протеста, организованная Шершнем и Упырем сразу вызвала у Наташи внутренний трепет, но отказываться было уже поздно. При всей внешней простоте задуманной дерзкой выходки, она несла смутную угрозу.

Воспользовавшись моментом, Наташа сбегала в аптеку и купила тест на беременность. Положительный результат ее не ошеломил, однако оставил в душе вязкий осадок, и если бы она верила в предчувствия, то решила, что это знак судьбы и некое предостережение. Вот только как сказать остальным? Простите, я подзалетела и потому с вами не поеду?

Шершень и Упырь церемониться не станут, вышвырнут ее вон, а песню споют Галка с Танькой. Не бегать же потом по судам и не доказывать, что это ее творение? Но самое главное, как смотреть в глаза Мише? Ведь она его подведет, а он так рассчитывал на ее помощь.

«Да ладно, — храбро подумала Наташа. — Делов-то… Все будет хорошо».

Несмотря на аутотренинг, ее заметно потряхивало, когда они ехали «на дело», среди ночи, в одолженной «газели», куда залезли сами и запихнули аппаратуру.

— Не боись, старуха, — подмигнул Наташе Упырь. — Прорвемся!

Она закивала и отвернулась в сторону, скрывая тошноту. На кочках автомобиль подбрасывало, отчего содержимое желудка пулей летело вверх. Только усилием воли, Наташа сдерживалась, чтобы не уделать салон жидкой рвотой.

Прорываться ей решительно не хотелось.

Акция была довольно проста. Попытка выйти на площади с плакатами и песнями протеста, скорее всего, имела бы краткосрочный эффект. Подобными мероприятиями удивить и шокировать общественность не получилось бы. Вариант выступить на Красной площади отвергли сразу: столичная святыня, помимо того, что неплохо охранялась, имела ряд недостатков, вроде путей отступления. Там невозможно было поставить машину, невозможно сбежать, если бы полиция перекрыла дорогу. Те же проблемы были в здании Думы, куда и подавно не удалось бы проникнуть. Остальные правительственные объекты казались слишком малозначимыми, и вряд ли вызвали бы шквал обсуждения в сети, куда собирались слить видеозаписи с мероприятия.

— С тем же успехом можно на любом пустыре скакать, — мрачно предложил Шершень. — Ноль шансов, что заметут, конечно, но и толку никакого. Не за то нам бабло отстегнули…

На отстегнутое неизвестным благодетелем бабло для девушек прикупили наряды, а Наташа выпросила себе еще новые сапоги и куртку. В песню пришлось добавить куплет, в котором недвусмысленно намекалось на причастность к смерти детей правительства страны, не заботящихся о русских людях, хотя Наташе ужасно не хотелось об этом петь. Но выбора не было.

В конце жаркой дискуссии Упырь предложил оптимальный вариант, который понравился всем, кроме Наташи. Она попыталась отстоять свое мнение, однако ее возражения и призывы притормозить потонули во всеобщем одобрении.

— Охраны — никакой, ну, или почти никакой, — рассуждал Упырь. — Кто там будет за три копья сидеть? Бабка на вахте? Так мы ее к стулу скотчем примотаем, и всего делов. Ни решеток, ни сигнализации. Главное, чтобы в ментуру позвонить не успели, но даже если успеют, свинтить можно, там окон до черта.

— Точно охраны нет? — уточнил Шершень. — А то знаешь, посадят какого-нибудь чмыря со стволом.

— Я специально не смотрел. Но пусть даже чмырь со стволом. Какая разница, кого вязать, его или бабку. Да и он поди спать будет.

— А если не будет?

— Слушай, ты раз такой умный, пошли Кремль штурмовать, — рассердился Упырь. — Ломаешься, как целка валдайская. В первый раз что ли? И не в таких местах прорывались.

— Упырь дело говорит, — вмешался Миша. — Все-таки прыгать в незарешеченные окна куда безопаснее. Там стеклопакеты?

— Ну да.

— Вообще не проблема. Створку отжать и забраться. Ну, и соответственно, выбраться.

— Да, выбраться? — плаксиво затянул Шершень. — А ограда? Железная решетка в два метра высотой. Ты что, Исимбаева? Будешь с шестом прыгать если менты ворота перекроют? Нам же не просто стены исписать, нам выступить надо, да еще по коридорам побегать.

— Телефонные провода перережем.

— А мобильники? Они у всех есть…

— Шершень, иди в пень, — раздраженно сказал Упырь. — За те бабки, что Дормидонтыч дал, мы вообще должны были бы на памятнике Петру скакать. А ты чего-то от такой ерунды скис. Ну, повяжут, и что? Что нам предъявят? Хулиганство? Это тьфу, особенно при хорошем адвокате и поддержке СМИ. А нас поддержат. Мы такой скандалище закатим, до Америки долетит. Максимум год условно. У нас же приводов не было, верно?

— Это у тебя не было, — хмуро сказал Шершень. — А у меня условный уже висит. Еще полгода, между прочим, и тоже твоими молитвами. Это вы с Михой выкрутились тогда, а меня повязали.

— На стреме постоишь, — отмахнулся Миша. — Раз уж ты такой нежный. Девчонки, вы как?

— Да нормально, — лениво сказала Галка. — Тоже мне, подвиг. Тем более мы в масках будем. Если и правда менты не приедут, нас вообще не узнают даже.

— Но бабки вперед, — решительно заявила Танька и рассмеялась. — Чего вылупились? Они мне согреют сердце.

Шершень проворчал что-то невразумительное, а потом махнул рукой и ушел курить. Следом за ним направился Миша. Проводив обоих взглядом, Наташа решила промолчать и не высказываться насчет предполагаемой операции. Гораздо больше ей хотелось пойти к Мише, прижаться к его худой спине и прошептать на ухо ласковые слова, а потом признаться, что он скоро станет отцом. Теперь, после этого короткого диалога, она сообразила: Шершень трусоват и в герои-любовники не годится. Его дерганное лицо и плаксивый тон по сравнению с величавым спокойствием Миши выглядели бледновато. Миша же взлетел на невероятную высоту, подобно ангелу. Теперь акция протеста не казалась Наташе дурной затеей, и уж тем более не выглядела чем-то опасным, раз за дело брался Миша. Но она подумала об этом мельком, занятая совершенно другими мыслями.

В ее воображении все было застлано белым атласом. Мелькал свадебный лимузин, громадный торт в три яруса, раскрасневшиеся лица гостей, среди которых были мама и даже бабушка, заплаканные и довольные, а потом — синее небо, и голуби, летящие вверх, как в красивых сериалах. И представляя эту картину, Наташа едва не расплакалась, осознав, как соскучилась по матери, по бабке, которым не звонила уже бог знает сколько дней.

Она проносила эту светлую картину почти всю дорогу, и только когда машина остановилась в темном переулке на задах двухэтажного здания, радостное лицо Михаила в воображении расплылось, сменившись красной физиономией Шершня, в россыпи коричневых веснушек. Не дай бог такое же чудо родится…

«Господи, пусть это будет Миша», — взмолилась Наташа.

Притихшие девушки сидели в машине несколько минут, пока дверь не отъехала в сторону. В проеме появился темный силуэт Упыря, курившего сигарету.

— Выходим.

— Все нормально? — спросила Наташа тоненьким голосом.

— Все пучком, старуха. Я же сказал, что прорвемся.

Наташа вздохнула, прихватила гитару и неуклюже вывалилась в присыпанную снегом тьму. Дождавшись Галку и Таньку, она крадучись пошла к воротам, а потом вошла в открытую дверь, у которой нервно топтался Шершень.

Латунная табличка на двери гласила:

«Дом ребенка № 58» г. Москвы.

Охранник в доме ребенка все-таки был, но управились с ним быстро. Миша и Упырь отобрали у него рацию и мобильный и запихнули в кладовку, откуда тот долго и упорно долбил в двери, а потом, осознав безрезультатность своих действий, затих. На шум выскочили две нянечки: пожилые, в толстых халатах, наброшенных на спортивные костюмы. У одной костюм был бледно-голубым, у другой — грязно-серым.

— Вы что тут делаете? — рявкнул «голубой халат».

— Мы щас милицию вызовем! — более робко добавил серый.

На старух бросились скопом, и только Наташа прижалась к стене, оберегая свою драгоценную гитару. Вопреки всему, нянечки оказались более отважными, чем запертый, сдавшийся почти без борьбы охранник. Старухи вопили, отбивались сухенькими ручонками, царапались и даже кусались редкозубыми ртами. «Голубой халат» оказалась куда активнее своей товарки, и, ловко выскользнув из халата, за ворот которого ее удерживал Упырь, она пнула его в коленку и помчалась к дверям с воплем:

— Помогите! Убивают!

Такой прыти от нее никто не ожидал. Старуха наверняка бы успела выскочить на улицу, но тут Наташа, неожиданно для самой себя подставила ей ногу, и та, споткнувшись, грузно рухнула на пол, громко вскрикнув от боли. На шум прибежал оставленный на крыльце Шершень, вытаращенными глазами глядя на побоище.

— Держи бабку, чего вылупился? — заорал Миша.

Старуха уже поднималась с места, повизгивая и причитая. С ее разбитого лица текла кровь, но глаза горели задорным злым огнем. Когда Шершень придавил ее к полу за худые плечи, нянечка вытянула шею, как гусак, и прокусила ему руку.

— Б…дь! Ах ты, падла старая! — взвыл Шершень и, выдернув руку, ударил старуху кулаком по лицу. Нянечка взвыла, и Шершень ударил ее еще раз.

— Ты что делаешь? — закричала Наташа.

— Эта б…дь мне руку прокусила!

— Не бей ее! — крикнула она, но голос ее прозвучал нерешительно. Шершень с сомнением посмотрел на старуху, а потом, схватив за руку, поволок вглубь коридора по скользкому линолеуму. Старуха всхлипывала и сучила ногами в дешевых резиновых тапках поверх трогательных шерстяных носочков.

Наташа все глядела на носочки и глаз не могла оторвать.

Такие же носила бабушка. В их крохотной угловой хрущевке, на первом этаже, выходившей окнами на северо-запад, солнце появлялось на несколько минут перед закатом. Из углов тянуло сквозняками, а из подвала зимой и летом лезли отвратительные мокрицы. Белесые студенистые тела то и дело со звонкими шлепками падали с обоев на пол, а бабушка, мерзнувшая, кутающаяся в пуховую шаль, сметала их веником и ворчала: мол, покоя от них нету, того и гляди во сне заползут в ухо или нос. Маленькая Наташа все время боялась, что мокрицы атакуют ее во сне и всегда натягивала одеяло на голову, оставив крохотную щелочку для дыхания. Бабушка по вечерам вязала носки, которые носила в любое время года, да еще Наташу заставляла, а утром, пока мать была на работе, заводила дрожжевое тесто и пекла пироги или штрудель: не эту яблочную хрень, подаваемую в кафе, а настоящий, по старому рецепту, в казане, с луком, обложенный картофелем.

Вспомнив бабушкину стряпню, Наташа припомнила, что с утра ничего толком не ела, и ей до смерти захотелось штруделя. А еще, чтобы эта дурацкая история с акцией протеста осталась позади. Почувствовав себя смертельно усталой, она сползла по стене и села прямо на чистый пол. На помощь Шершню пришел Упырь, и они поволокли бабку куда-то вглубь коридора гораздо быстрее.

В коридоре слабо пахло хлоркой, а издалека несло застарелым запахом слегка пригоревшего молока, а, может, каши, и этот запах, уютный и домашний, почему-то не вызвал у Наташи никакого отвращения. В полумраке — никто так и не удосужился зажечь свет — ей показалось, что в доме ребенка невероятно чисто, совсем не так, как в пугающих репортажах проныр-журналистов, изображавших жизнь сирот исключительно в черных красках.

В темной яме коридора показался знакомый силуэт, позвавший Мишиным голосом.

— Наташ, ты чего там сидишь? Пойдем скорее, времени нет, не дай бог менты нагрянут.

Она неуклюже встала и поплелась по коридору.

Протестную песню, по замыслу Упыря следовало исполнить в актовом зале, который, правда, был заперт, но ключи висели в плоском стеклянном ящичке прямо на стене. Миша, Упырь, Шершень быстро расставили на маленькой сцене усилители и микрофоны, спотыкаясь и матерясь. Почему-то никто не догадался включить свет. Галка и Танька, ничуть не стесняясь парней, раздевались, скидывая почти всю одежду. Устанавливающий на штативе камеру Шершень гадко осклабился.

— Ну? Чего вылупился? — спросила Танька. — Голых сисек никогда не видел?

— Шершень, ты бы, и правда, делом занялся, — хмуро сказал Миша, бегло взглянув на обнаженных девушек. У нас на все — минут пятнадцать, а то и десять.

— Значит, так, девочки, — скомандовал Упырь. — Сейчас быстренько споете на камеру, а потом вылетаете в коридор — и по спальням.

— Зачем это? — поинтересовалась Галка.

— Затем. Хватаете по ребенку помельче и начинаете типа кормить грудью. И поете на камеру, а мы синхрон потом подставим. Будет почти клип. Все понятно?

— Спилберг по тебе плачет, — хмыкнула Танька.

— А то! — обрадовался Упырь, а потом, нахмурившись, рявкнул на Наташу: — А ты чего еще не разделась? Давай, давай, цигель, цигель ай-лю-лю! Шершень, где тут свет включается?

— А я откуда знаю? — приглушенным голосом буркнул Шершень.

— Ну, так найди, фонаря мало будет. Мих, поищите выключатели, правда, времени нет…

Наташа медленно разделась, нашла маску и, натянув ее на лицо, долго поправляла вырезы рта и глаз. Ей хотелось забраться на сцену поскорее и прикрыться гитарой хоть чуть-чуть до того момента, как вспыхнет яркий свет, несмотря на то, что двое из троих парней уже видели ее голой во всех ракурсах, однако она все равно чувствовала себя неловко. А еще ей казалось, что ее живот стал больше, и это непременно увидят все остальные, и ей придется объясняться именно сейчас.

От этой мысли внутри стало холодно.

Свет вспыхнул именно в тот момент, когда она взбиралась на сцену, предоставив всем возможность полюбоваться на свою голую задницу. Но нервничавшие парни даже не присвистнули, да и чего свистеть? Рядом стояли голые Галка и Танька, в одних шапочках-масках, их даже гитары не скрывали.

— Шершень, ты готов? — крикнул Упырь.

— Да, — сказал тот, и включил камеру. Резкий свет ее фонаря ударил Наташе в лицо, и она поморщилась.

— Девчонки?

— Давайте уже покончим с этим, — раздраженно сказала Танька. — Мне в спину дует. Натаха, запевай!

Наташа, которой самой не терпелось покинуть дом ребенка, ударила по струнам гитары и нервно запела. Усиленный динамиками рев электрогитары разнесся по залу, выкатившись в коридор. Сквозь низкий вой струн, Наташа уловила какой-то посторонний звук, вроде плача и покосилась на бэк-вокалисток. Ни Галка, Ни Танька, орущие в микрофоны, похоже, ничего не слышали.

— Отлично, — обрадовался Упырь. — То есть не отлично, конечно, но пойдет. А теперь ноги в руки, и бегом. У нас еще минут пять.

Повинуясь его команде девушки скатились со сцены и выскочили в коридор. Откуда-то сверху слышались голоса потревоженных детей, плач и лепетание. Бегущие впереди Танька и Галка нервно хихикали. Воодушевившаяся после исполнения песни Наташа почувствовала небывалый подъем, и летела следом, как на крыльях. Шершень, сняв камеру со штатива, бежал следом, и свет фонаря выхватывал из полумрака румяные девичьи попы.

В палате — наверное, так называлась детская спальня — никаких неприятных запахов не было. Попахивало, конечно, но трудно избавиться от запаха горшков и мочи, если ребенок не умеет самостоятельно ходить в туалет, но запах был не столь уж сильным и неприятным. Забежав в спаленку, Танька и Галка выхватили из кроваток перепуганных детишек лет двух и, хохоча, стали тыкать лицами в свои голые груди.

— Ну-ка, ам, ам, — скомандовала Галка, но ребенок орал дурниной и уворачивался. — Блин, вот тупой какой, сиську брать не хочет.

— Надо потише кого-нибудь, — сказал Шершень. — Они нам тут всех перебудят сейчас.

Наташа, заметив дверь напротив, медленно нажала на ручку. Там, в розовой комнатке, подсвеченной одиноким ночником, была всего одна кроватка, из которой не доносилось ни звука.

— О, грудничок, — обрадовалась Танька и подошла ближе. — Бери, Натах, такой как раз…

Она осеклась, внимательно разглядывая ребенка. Почуяв неладное, Наташа подошла ближе и вытаращила глаза. В кроватке лежал крохотный ребенок с гигантской головой гидроцефала, с выпуклыми веками и крохотным, искривленным в судорожной гримасе ртом, похожий, скорее, на пришельца, как их представляют режиссеры американского кино.

— Во урод! — восхитилась Галка. Подошедший Упырь нервно хохотнул, а потом велел:

— Этот лучше других. Бери его.

Почувствовав невероятно отвращение, Наташа помотала головой. Заглянувший через ее плечо в кроватку Миша, неожиданно поддержал Упыря.

— Точно, бери его. Он затмит всех. Ты что, это такой кадр будет! Мы интернет порвем.

— Вот сам и бери! — возмутилась Наташа. — Мы так вообще не договаривались.

— Блин, ты дура что ли? — заорал Упырь, и за стеной заплакали еще несколько детей. — Нам снять все надо и валить отсюда. Денежки-то отрабатывать надо!

— А что ты на меня орешь? — взвилась она. — Мне никто денег не платил. Я никому ничего не обещала.

— Вов, не ори на нее, — вмешался Миша, а потом повернулся к Наташе. — Слушай, не психуй, ладно?

— Это я психую?

— Ну, а кто? Тут дел на две минуты. Вы сейчас втроем встанете к стеночке, возьмете его на руки и быстренько споете песню. А потом мы спокойно уедем.

Она сжала зубы и отрицательно помотала головой. Миша склонился над ней и медленно провел пальцами по щеке.

— Ну, что ты, малыш? Ну, хватит, а? Одно же дело делаем. Сейчас отснимем, и поедем ко мне. Ну, давай, а?

Наташа подняла голову и посмотрела в его невозможные глаза, а потом сокрушенно кивнула.

— Ладно, давайте, только скорее.

— Айн момент, — воскликнул Шершень. Галка и Танька положили своих младенцев на пол, и подошли к кроватке. Дети сели на попу и разревелись еще сильнее, протягивая к взрослым руки, но на них никто не смотрел. Все внимание захватил младенец.

— Блин, к нему и прикасаться-то противно, — сказала Галка. — Давайте его на простыне поднимем. Танька, бери за ту сторону.

Они быстро выдернули из-под матраца прорезиненную простыню. Ребенок заворочался, приоткрыл глаза, но не заплакал. Поднеся его к Наташе, девушки сгрузили беспомощное тельце на ее руки и встали рядом.

— Пойте, — велел Упырь. Наташа торопливо запела, не попадая в такт собственной песне. Галка и Танька подвывали рядом. Пропев один куплет, они сбились и замолчали.

— Надо простынь убрать, — хмуро сказал Шершень. — А то не видно толком это чудище.

Галка, придерживавшая раздутую, водянистую голову младенца, суетливо задергала простынь, вытягивая ее из-под ребенка, а потом, зло выругавшись, отпустила головку и резко дернула ткань.

Тяжелая голова ребенка откинулась назад с тонким хрустом. Галка испугано ойкнула и отскочила в сторону.

— Чего это он? — заполошно спросила она. Танька коротко вскрикнула и попятилась. И даже видавший виды Упырь отскочил прочь. Наташа в ужасе смотрела на мертвого ребенка, застывшего на ее руках.

На лестнице послышался грохот, а затем тяжелые шаги, но никто даже не пошевелился. Двери с грохотом распахнулись, ударившись в стены, и в проеме показалась старуха в голубом халате, на руках которой еще виднелись остатки скотча. Она тяжело дышала, держась одной рукой за сердце, выставив в сторону налетчиков зажатый в другой большой мясницкий нож. Увидев мертвого младенца на руках Наташи, старуха выронила нож и взвыла, прижав руки к разбитому лицу:

— Что вы наделали, ироды?! Что вы наделали?!!

Всю обратную дорогу никто не проронил ни слова. Галка и Танька, путаясь в шмотье, одевались на заднем сидении «газели» и бурчали под нос неразборчивые проклятия, а Наташа, накинув куртку на голое тело, всхлипывала у окна.

Господи, Господи, как же не повезло!

Оттолкнув в сторону причитавшую бабку, склонившуюся над младенцем, они ринулись вниз, похватали брошенные в актовом зале одежки и помчались к выходу, спотыкаясь друг о друга. Из кладовой доносились рыки и грохот. Воодушевленный их паникой охранник ломал дверь.

Машина рванула с места так, что из-под покрышек полетели комья грязного снега.

— Сначала нас отвези, — хриплым голосом произнес Миша. — Мне ближе всего выходить.

Шершень, сидевший за рулем, скупо кивнул.

Оборудование осталось в доме ребенка, разве что камеру Шершень прихватил с собой. Там же, в коридоре, Наташа забыла свою гитару, но это ее совершенно не волновало. Ее снова мутило. Выбегая из здания, она согнулась пополам и долго давилась мизерными порциями рвоты, смешанной с желчью, пока обезумевший от страха Шершень не затащил ее внутрь «газели». И вот сейчас, отъехав несколько километров от места трагедии, она снова и снова слышала сухой хруст маленькой шейки, слишком тонкой для такой тяжелой головы, и спазмы вновь начинали душить ее. Когда машина остановилась на светофоре, Наташа соскочила с места и стала дергать дверь, высовываясь наружу. Ее снова вырвало какой-то пустотой, а потом Шершень снова бросил машину вперед, да так резко, что поехавшей дверью Наташе едва не отрезало голову.

— Придурок, — зло бросила она, утирая извазюканные губы ладонью.

— Ты, заткнись, а! — заорал Шершень. — Блин! Связался с вами!

— Закрой рот! — приказал Упырь, но Шершень не унимался.

— Сам закрой! Вам хорошо, а меня условный. Я же паровозом пойду, как пить дать!

— Да завали ты хайло! — рявкнул Упырь. — И вообще… Закройтесь все. Никто никуда не пойдет никаким паровозом. А ты, если кончила блевать, сядь и прижми задницу. Мне подумать надо.

Наташа села на место и разрыдалась. Миша, хмурый и напуганный, смотрел мимо нее и даже не пытался утешить. А она продолжала всхлипывать, думая о сироте из детского дома, о собственном ребенке, который, вероятно, тоже будет расти без отца, а еще о том, что ей, скорее всего, придется делать аборт. Так что не будет никакой белой фаты, лимузина и голубей в синем небе, даже мечтать не стоило.

От страха и безысходности она опять взвыла в голос, но на сей раз ее никто не прерывал. Позади всхлипывали Галка и Танька, заразившись ее настроением, и даже Шершень подозрительно шмыгал носом, от страха, скорее всего.

Она опомнилась, только сообразив, что машина стоит во дворе какого-то дома и никуда не едет.

— Выходите, приехали, — неприязненно произнес Упырь.

Миша кивнул, открыл дверь, а потом, посмотрев на голую Наташу, смущенно сказал ей:

— Натах, ты бы… того… оделась.

Она схватила смятый ком одежды и стала торопливо натягивать на себя штаны прямо через сапоги, а они не лезли. Пришлось разуваться, потом искать в куче тряпья белье.

— Давай быстрее, а? — жалобно попросил Миша и, повернулся к Упырю: — Володь, нам надо будет завтра все обмозговать.

— Угу, — буркнул Упырь, не глядя на Мишу.

— Я понимаю, бабло, заказ, но тут уголовщина уже. Кому нужна такая слава? Дормидонтычу? Это не патриотизм, это х…ня какая-то!

— Мих, отвяжись. Не до бесед сейчас. Завтра все решим, обмозгуем. Идите, нам ехать надо.

Потянув Наташу за руку, Миша неуклюже вылез из «газели», стукнулся головой и ойкнул. Наташа вывалилась следом и с шумом захлопнула дверь. Машина зафырчала и медленно попятилась назад. Не замечая ничего вокруг, Наташа упала на колени и, раскопав сугроб, стала хватать снег горстями и запихивать его в рот.

Миша смотрел на нее во все глаза и молчал. Когда ее челюсти свело от холода, Наташа тяжело задышала, втягивая обжигающе-ледяной воздух через рот.

— Пойдем, — буднично сказал Миша. — Холодно.

Наташа задрала голову вверх и посмотрела на темные окна многоэтажки.

— А родители? — вяло спросила она, хотя ей не было дела до его родителей. В конце концов, не мальчик, имеет право привести к себе подругу. Особенно если она, вероятно, носит под сердцем его ребенка.

— Уехали они, — неприязненно сказал Миша, а потом добавил: — В Мюнхен на пару дней.

Мюнхен. Какая прелесть! Папочка и мамочка гуляют по Германии, пока сынок и его подружка сворачивают младенцам шеи!

Наташа нервно хихикнула, а потом рассмеялась в голос, и смеялась до тех пор, пока опешивший от неожиданности Миша не влепил ей пощечину. Охнув, она схватилась за щеку.

— Прости!

— Прости!

Они сказали это одновременно и потом бросились друг на друга, целуясь с яростью хищников. От мороза их щеки были холодными.

— Пойдем, пойдем, — торопливо шептал Миша и тянул ее в подъезд. Они влетели туда и сразу понеслись к лифту, стягивая друг с друга одежду, словно не могли ждать больше ни минуты.

Шахта гулко ахнула, а потом открыла челюсти дверей, приглашая их в тесный тусклый мир. Наташа целовала Мишу, а он все не мог попасть рукой по нужной кнопке, оттого лифт дважды останавливался не на тех этажах, ехал то вверх, то вниз.

В квартиру они ввалились, не отрываясь друг от друга и, кажется, даже дверь не заперли. Наташа все возилась с тугой пуговицей его новых джинсов, сломала ноготь, а он, задрав на ней майку, облапал грудь, а потом, опустившись ниже, стал жадно облизывать соски, втягивая их в рот. Наташа постанывала, задыхалась и даже если бы в тот момент в квартиру ворвались Мишины родители, ОМОН и сорок разбойников, она бы не подумала остановиться, и только кричала бы: «Давай, люби меня, и пусть всё катится к дьяволу!» Рухнув на ковер, она вскрикивала от каждого его проникновения, думая, что и он растворяется в нахлынувшей страсти. Потом он откатился в сторону и пошлепал в ванную, бросив ее на полу, как старую тряпку. Наташа пошла за ним, но Миша закрылся в душевой кабинке и там, усевшись на пол и подтянув колени к подбородку, сидел под струями воды с отрешенным и злым лицом.

Остаток ночи они провели в постели, отвернувшись друг от друга. Наташа не спала и, судя по дыханию, Миша тоже не спал, но делал вид. Понимание той вспышки, что происходила между ними еще недавно, Наташе пришло не сразу, а сообразив, она уткнулась лицом в подушку и беззвучно зарыдала.

Какая, к чертям страсть? Ему просто было страшно, как и ей.

Она проворочалась в постели почти всю ночь, засыпала и просыпалась, и даже во сне не смогла преодолеть невидимую преграду между собой и Мишей, и когда утром проснулась от странного шума, обнаружила, что они лежат, отодвинувшись друг от друга, словно чужие.

А раньше спали в обнимку, сплетаясь руками и ногами. Миша вообще имел привычку класть на нее свои тяжелые, суховатые коленки, и когда становилось слишком тяжело или жарко, она спихивала их с себя, а он снова клал, стоило потерять бдительность.

В прихожей опять брякнуло, зашелестело. Наташа завертела головой и, сообразив, что в квартире они больше не одни, испуганно вытаращила глаза.

— Мишка! — прошипела она и ткнула его кулаком в спину. — Мишка!

— М-м-м…

— Мишка, вставай! Родители вернулись!

Он подскочил, и спрыгнул было с постели, но запутался ногой в одеяле и рухнул на пол. Выпутываясь из него, Миша дернул со стула джинсы, уронил стул и лежащий на нем мобильник. Наташа шарила глазами по полу, но ее одежда, кажется, осталась в гостиной, прямо на полу или диване, где они занимались любовью перед тем, как уйти в спальню. Сейчас родители все увидят…

«Ну и пусть видят, — подумала она. — В конце концов, я его девушка!»

Ее уверенность в себе едва не была сломлена, когда дверь в спальню медленно открылась. Во всяком случае, в солнечном сплетении все завязалось в узел, прямо как во время прыжка в ледяную воду.

Дверь открылась. Наташа вздохнула, а потом выдохнула и скривилась. Только ее еще тут не хватало.

— Вы вообще офигели? — спросила Мара. — Там такое творится, а вы тут трахаетесь, как ни в чем не бывало?

— Что творится? — быстро спросил Миша. Мара закатила глаза.

— Компьютер включи. Вы прямо таки гвоздь сезона.

Подпрыгивая на одной ноге и торопливо впихивая другую в штанину, Миша бросился к компьютеру. Мара смерила Наташу презрительным взглядом, а та, в отместку, поднялась с постели и, как была, голая, пошла мимо нее в гостиную, по пути мазнув Мишу поцелуем в вихрастую со сна макушку.

Деланное спокойствие давалось ей тяжело. Собирая с пола помятые вещи, Наташа думала: как же Мара вообще вошла в квартиру? Предположим, дверь вчера они не захлопнули, всякое бывает. Но в подъезд она как вошла? Без звонка в домофон, без звонка в дверь… сюрпризом. Откуда она знала, что Миша дома?

В прихожей на тумбочке стояла сумочка Мары, а рядом лежала связка ключей.

Очень интересно…

Сжав ключи в руке, она понеслась обратно, чтобы высказать все, что думает в лицо этой патлатой выскочке с бесцветным профилем. Однако когда Наташа влетела в спальню, ее намерения сразу улетучились.

Мара стояла за спиной у бледного, как смерть, Миши, который с ужасом смотрел в монитор. Из колонок неслись знакомые голоса, выкрикивающие слова знакомой песни. Наташа уставилась на скачущее изображение, выхватила взглядом себя, с маской на лице, Галку и Таньку, а потом — о, ужас! — младенца-гидроцефала, прижатого к обнаженной груди.

— Восемь тысяч просмотров, — ехидно прокомментировала Мара. — И это только за сутки. Интернет гудит, особенно после сообщения Интерфакса, что вы младенцу свернули шею. Вы что там, совсем охренели?

— Упырь, сука, — прошипел Миша. — Урою гада! Сказал же, не сливать в Интернет…

Он вскочил с места, схватил телефон и уставился на экран.

— Блин, зараза, батарея села.

Миша суматошно забегал по комнате, искал зарядное устройство, потом, включив телефон, просматривал полученные панические смс, и сам все набирал номера Шершня и Упыря, но их телефоны были отключены. Когда он в очередной раз пробегал мимо Наташи, она схватила его за руку.

— Миша, что делать-то?

Миша раздраженно вырвал руку и оттолкнул ее в сторону, хотя она цеплялась изо всех сил.

— Миш, ну что делать теперь?

— Да не знаю я! — рявкнул он и снова прижал телефон к уху. — Надо Дормидонтыча набрать… Черт, и он вне зоны…

— Валить тебе надо, милая, в свой Зажопинск, — хмыкнула Мара.

— Тебя не спросила, — огрызнулась Наташа. — Миш…

— Так, — грозно сказал он, — помолчи. Мне подумать надо.

Он замер на месте, нахмурился и уставился в пол. Наташа, затаив дыхание, уселась на краешек кровати, стараясь не делать лишних движений.

— А чего тут думать? — равнодушно сказала Мара. — Вляпалась ты, девочка, по самое не хочу. Так что дуй на вокзал, пока еще можешь.

— Заткнись!

— Заткнитесь обе, — рявкнул Миша. — Так… Так… Натаха, собирайся. Из Москвы надо уезжать.

— А куда?

— На дачу пока. Там отсидишься. Давай быстрее.

— А ты? — испугалась она и снова схватила его за руку. Миша вновь выдернул ее.

— А я пока Упыря найду. Надо же сообразить, что к чему… Вот, возьми, возьми…

Он стал шарить по карманам, вытаскивать из них смятые купюры и совать ей в руки, а она мотала головой, не желая принимать деньги, которые сейчас казались откупом.

— А ты? Ты когда приедешь?

— Позже. Вечером. Или завтра вообще.

— Нет! — крикнула она. — Я не поеду! Я останусь с тобой! Поедем к Упырю вместе!

— Вот только твоих истерик мне не хватало, — сказал Миша, поморщившись. — Давай, давай, некогда сидеть, видишь, какая волна поднялась…

— Я беременна, Миш! — выдохнула она.

Момент был не самым подходящим, но больше ждать она не могла. До того, как была произнесена эта фраза, признаться казалось страшным, но теперь, на фоне разразившегося скандала, это было такой ерундой, которая даже не заслуживала внимания.

Тем не менее, на Мишу ее слова подействовали, как взрыв бомбы.

— Чего? — недоверчиво спросил он. — Чего ты сказала?

— Я беременна, — повторила Наташа, следя за его реакцией.

Обрадуется или нет?

Мишу перекосило. Мара тоже изменилась в лице, и в ее бесцветных глазах словно электросварка вспыхнула. Поежившись, от этого колючего взгляда, Наташа опустила глаза.

— Ты беременна? — тупо повторил Миша.

— Да.

— От меня?

«Если б я знала», — подумала Наташа, но сокрушенно кивнула.

Он помолчал. Мара тоже молчала, а потом, улыбнувшись тонкой, змеиной улыбкой, похлопала его по плечу, якобы в одобрении, хотя Наташа видела: она просто в бешенстве от того, что провинциальная дура обскакала ее на кривом повороте.

— Поздравляю, папаша, — хмыкнула Мара. — Главное как вовремя. Про презервативы ты, конечно, не в курсе был?

— Закройся, — приказала Наташа, и Мара, к ее удивлению, действительно замолчала. Миша потер лоб бесконечно усталым движением, а потом сказал с неожиданной мягкостью.

— Тем более уезжай. Тебе… того… волноваться нельзя. Мало ли что…

Эти слова прозвучали для Наташи райской музыкой. Отошедшая к окну Мара вдруг часто задышала, словно уставшая собака, но не вымолвила ни слова, и лишь посмотрела на Наташу с бесконечной ненавистью. Но той теперь было все равно.

«Господи, он меня любит!»

Она поцеловала Мишу на прощание и едва удержалась от того, чтобы показать этой бесцветной выдре язык. Выскочив на улицу, Наташа побежала к метро, обернувшись всего раз. Ей показалось, что из припарковавшегося у дверей такси выходит ее школьная подруга Карина, в хорошенькой белой курточке, но, возможно, это был кто-то очень похожий. Выяснять Наташа не стала, да и возвращаться не хотелось.

Она не сразу поехала в Ашукино. Побродив по Москве, она сходила в знаменитую «Шоколадницу», мечту всех приезжих, и долго сидела за столиком, ковыряя ложечкой торт. Смерть чужого младенца отодвинулась на дальнюю грань сознания. Правда, совсем не исчезла, и то и дело напоминала о себе, словно застарелая мигрень, придушенная таблетками. Однако сердце пело и радовалось.

Дом, окруженный вековыми дубами, теперь казался ей настоящим дворцом. Допоздна Наташа с энтузиазмом убирала, смахивала пыль, готовила и все ждала, когда же приедет Миша, принц из сказки о бедной замарашке. Под вечер, она все же не выдержала, и позвонила, но трубку никто не снял.

Издергавшись за день, Наташа прилегла на кровать и неожиданно уснула.

В тревожном сновидении она увидела себя, в длинном синем платье, стоящей на берегу реки. Впереди виднелся то ли дом, то ли замок, из окон которого шел густой дым. Руки оттягивала странная тяжесть, и когда она опустила взгляд, то увидела, что держит ребенка, уродливого, с обтянутым кожей черепом, тянущего к ней костлявые руки. Она бросила его на землю, и младенец с грохотом разлетелся на тысячу кусков.

Наташа вздрогнула и проснулась.

Нет никакого замка. Нет синего платья и, к счастью, нет монстра-младенца. Все сон, дурной, страшный.

Грохот, услышанный в кошмаре, повторился.

Наташа подпрыгнула, а потом сообразила: стучат в закрытую дверь. Неужели она в панике закрылась на крючок и Миша теперь не может попасть внутрь?

— Иду! — крикнула она и радостно улыбнулась. Торопливо сунув ноги в тапочки, Наташа выбежала в выстуженные сени и, скинув крючок, распахнула дверь.

В сени ввалились двое мужчин. Наташа испуганно шарахнулась в сторону, прижалась к стене, открыв рот в немом крике.

— Гражданка Толокушина? — строго спросил один из вошедших.

И только тогда, разглядев на мужчинах полицейскую форму, Наташа закричала, что было сил. Сползая по стене вниз, она выла, как волчица, понимая, что это конец.

Глава 9

То, что она оказалась яблоком раздора Карина поняла не сразу. Не помогали ни двусмысленные хмыканья Нины, ни ревнивые взгляды других стюардесс, ни собственный жизненный опыт.

Рейс выдался сложным. Пассажиры все время чего-то хотели, и Карина, мечтавшая хоть немного посидеть, буквально сбилась с ног. Из кабины пилота то и дело просили принести кофе и воду, предваряя это просьбой: «Пусть та рыженькая зайдет!». Каждый раз, когда она с заученной улыбкой подносила летчикам напитки, Гарин смотрел на нее призывным взглядом, да еще умудрялся якобы невзначай прикоснуться к ее руке, проводя по коже большим пальцем. Карина терпела, подавляя желание взять поднос и впечатать его в лощеную физиономию красавчика. Обаяние Вадима Гарина растаяло еще в аэропорту. Карина искренне не понимала баб, готовых прыгнуть к нему в койку по первому зову. Ну, красивый, ну и что? Статуя Давида тоже красивая, но его же никто в постель не тащит… Девчонки, конечно, косились, судачили за спиной и демонстративно замолкали, стоило ей войти в отсек, словно она была виновата во внимании Гарина к себе.

Да забирайте его, на здоровье!

Стараясь не обращать внимания на презрительное фырканье, Карина сновала по салону, словно челнок, загнав себя до полусмерти. Отдохнуть удалось лишь во второй половине полета, уже после того, как был подан и убран обед. Савицкий то и дело приставал к ней с какими-то нелепыми вопросами, а потом словно невзначай сказал:

— Там в Бангкоке, неподалеку от аэропорта есть чудный ресторанчик.

— И что? — раздраженно спросила Карина, сортируя остатки нераспроданных товаров из дьюти-фри.

— Отличный ресторан в «Новотеле», — вполголоса заметил Савицкий. — Не приходилось там бывать?

— Нет, — буркнула она, еще не понимая, чего от нее хочет Игорь. Бессонная ночь уже давала о себе знать. Карина устала, то и дело сбивалась, пересчитывая дорогие ручки и духи, а тут еще старший бортпроводник бубнит под нос что-то невнятное про ресторан.

— Тогда я тебя приглашаю, — решительно сказал он. — Буду тайским гидом. Дамы и господа, посмотрите налево, посмотрите направо. За чаевые мы будем вам признательны.

Карина подняла голову и недоуменно сдвинула брови.

— Что?

— Ну, чего тупим-то? — разозлился Игорь. — В кабак я тебя зову, понятно? После прилета. Покажу Бангкок не с высоты птичьего полета, а так сказать, жадными глазами турыста.

Он так и сказал — «турыста», имитируя знаменитую папановскую интонацию. Карина захлопала ресницами, а потом рассмеялась.

— Это ты меня так на свидание приглашаешь что ли?

— Почему на свидание? — обиделся Игорь. — Просто приглашаю… Имею я право просто пригласить коллегу в ресторан? Посидим, выпьем тайского рома, послушаем музыку и, может быть, немного потанцуем?

Ей стало еще смешнее, потому что он так плохо играл в доброго товарища, а может, он специально играл плохо, чтобы она поняла: ничего дружеского в этом рандеву не будет. В конце концов, за дело брался профи экстра-класса, гроза слабого пола всей авиакомпании, настоящий самец, которому было важно поставить очередную зарубку.

— Олега пригласи.

— Нет, на это я пойтить не могу, — картинно испугался Игорь, прикрывая рот в притворном ужасе. — Чего люди-то подумают, если увидят нас в кадрили? Таиланд, конечно, страна ко всему привычная, но два русских мужика в летной форме, засентименталившие под Тони Брэкстон — это перебор.

Она снова рассмеялась, громко, во весь голос, откинув голову назад. Копавшаяся в стопках салфеток Нина, выглянула из-за угла, скривилась и спряталась обратно.

Игорь с удовольствием смотрел, как она смеется и сам улыбался, вполне по-доброму, без похотливых огоньков в глазах, и это Карине неожиданно понравилось. В конце концов, кто назначил Савицкого главным соблазнителем? Она и сама прекрасно умела играть в эти игры, зазывно смотреть на объект в упор и томно опускать взгляд, многозначительно улыбаться и не отвечать на вопросы. Кто сказал, что зарубки делают только мужчины?

Терять ей, собственно говоря, было нечего. Подумаешь, будет краткосрочный роман, в конце концов, она не собирается ни в кого влюбляться. Так почему бы не воспользоваться ситуацией? Тем более за чужой счет. Съем квартиры подъел ее маленький запасец денег, и на всякие приятности, вроде внезапных незапланированных походов по ресторанам, покупок шубок и украшений не осталось ничего.

— Ну, так что, я за тобой зайду? — буднично спросил Игорь.

— Зайди, — милостиво согласилась она, а потом, спохватившись, добавила: — Только у меня приличного платья для ресторана нет.

— Окстись, это же Таиланд, — отмахнулся Игорь. — Мы не в королевский дворец идем. Шорты и сланцы вполне подойдут.

— У меня и шорт нету, — предупредила она.

— Ну, так купим, делов-то.

Карина неопределенно пожала плечами, мол, действительно, делов-то, а довольный собой Савицкий наклонился к ее уху, чтобы сказать что-то секретное, но именно в этот момент из кабины пилотов вышел Гарин и прошел мимо, бросив на обоих убийственный взгляд. Карина ответила кривой усмешкой, не заметив, что такая же усмешка исказила губы Савицкого.

— Сматываешься? — лениво спросила Нина, валяясь в постели.

— Угу, — буркнула Карина, придирчиво оглядывая себя в зеркале. — Мосье Савицкий изволил пригласить в ресторан.

Отельчик, в котором их разместили, был традиционно паршивым, но никто не жаловался. Все уже привыкли и к сырым углам номеров, и протоптанным тропкам муравьев, моментально сбегавшимися после доклада разведчиков на случайно забытую конфету, крошку сахара или булку, мелкому воровству горничных-камбоджиек, старательно «не понимавших» претензий, потому ценные вещи держали при себе, тщательно перетряхивали постель и первым делом, включали кондиционеры, выстуживая комнату до восемнадцати-двадцати градусов.

Если первые несколько раз Карина была очарована Бангкоком, то теперь, узнав его чуть больше, она стала недолюбливать этот город, с башнями небоскребов под низким белым небом, тяжелым влажным воздухом, вездесущей гнилостной вонью. Тайцы ее раздражали, и Карина почти завидовала счастливой Ладе, летавшей в благословенную Европу. Хотя, что ни говори, вырваться из не менее сырой Москвы в тропики было приятно, вот только голова раскалывалась от перепадов давления.

После прилета Нина, которую поселили в один номер с Кариной, сообщила: «Новотель» место невероятно помпезное, и туда, скорее всего в шортах не пустят. Напуганная Карина выскочила в магазин, где прикупила приличное платье и босоножки, и теперь, глядя на себя в зеркало, осталась вполне довольна.

— Давай, — зевнула Нина. — Игорюня всех своих курочек туда водит. Пускает пыль в глаза шиком и блеском, а потом берет тепленькими, в чистой постельке.

— Меня трудно шиком и блеском купить, — пожала плечами Карина. — Я все-таки не в хлеву родилась. Когда мужчина передо мной открывает дверь и отодвигает стул, в обморок от восторга не падаю.

— А иной раз стоит и упасть, — назидательно сказала Нина и добавила противным визгливым голосом: — Крикнешь ему: я ваша навеки! И все, поплыл кавалер. Если не вспугнешь, конечно.

— Спасибо, маманя, за заботу и ласку, — фыркнула Карина и ответила Нине поклон. — Век не забуду доброту вашу.

— То-то, — важно сказала Нина. — Ключ от номера не забудь.

— Ты никуда не пойдешь?

— Да ну, чего я, Бангкока не видела что ли? Устала как собака. Нам еще ночь обратно лететь, так что я выспаться должна, чтобы свежее быть и красившее… Кстати, Вадиму ваше рандеву явно не понравится. Видела, как он на вас зыркал в холле?

— Мне нет дела до того, что ему нравится.

— Оно конечно. Хотя, честно признать, я бы на твоем месте не Савицкого выбрала. Ты же понимаешь, надеюсь, что у Игоря есть планы? И тебе в этих планах определенная роль отведена.

— До его планов мне тоже нет дела. Я пожрать иду.

Нина повернулась на бок, подперла голову рукой и с жалостью произнесла:

— Карин, мне нравится твоя бравада, но я Савицкого сто лет знаю. И если ты думаешь, что улетишь из Бангкока нетраханной, то глубоко заблуждаешься. Этот кобелина своего все равно добьется, не тут, так в Москве, а то и в самолете.

— Ты меня жалеешь что ли, Нин?

— А надо?

— Нет. Я не лохушка какая-нибудь, и сама разберусь, что делать. Если уж ему так надо добиться, пусть добивается. Мужик на то и мужик, чтобы добиваться. Я, слава богу, не замужем, и могу позволить себе легкое приключение.

— Дело твое, — равнодушно сказала Нина. — Я сказала, ты услышала.

Она снова откинулась на подушки, но, видимо, лежать просто так ей было невмоготу.

— Он тебе хотя бы нравится?

— Нравится. Во всяком случае, больше, чем Гарин. Этот даже ухаживать не пытался, типичный пикапер. Поматросил бы и бросил.

— Ну… Ты к Вадику несправедлива. Он бабник, конечно, но далеко не такая гниль, как Савицкий.

— Нин, я в курсе, что он тебя подсидел, — спокойно сказала Карина, уже с трудом сдерживая раздражение. — Но мне, слава богу, он ничего плохого не сделал.

— Пока не сделал.

— Нина!

— Ладно, молчу, — вздохнула Нина и натянула на глаза повязку для сна.

Карина посмотрела на нее, а потом нахмурилась. Беззаботное настроение внезапно испортилось, словно в погожий денек на безоблачном небе показалась туча, расползающаяся во все стороны. Поход в ресторан уже не казался такой замечательной идеей, как полчаса назад, а все приготовления виделись глупостью. Она так радовалась, когда выбирала это платье и туфли, представляя, как будет сидеть за столом и, небрежно поднимая бровь, заказывать блюда, дегустировать вино из мангустинов, а потом, возможно, потанцуют, или прогуляются…

Хотя, какие к дьяволу, прогулки в Бангкоке, с его узкими тротуарчиками, где двоим не разойтись, а сверху льется расплавленное солнце, моментально придавливающее к брусчатке, подванивающей гнилыми фруктами и нечистотами?

Значит, прогулки не будет. А что будет?

До моря не доехать. В Паттайе грязно, а до островов далеко, времени не хватит. Обратный рейс уже в восемь вечера, и это значит, что после обеда они, скорее всего, вернутся обратно в отель, скоротав остаток положенного послеполетного отдыха в постели.

Так что, вполне возможно, танцы все-таки будут. Но горизонтальные.

Подумав об этом, Карина поморщилась.

Не ходить? Завалиться на соседнюю койку и проспать до самого отлета?

Она еще размышляла, как поступить, когда в дверь решительно постучали.

Своими предсказаниями Нина все-таки умудрилась испортить вполне легкомысленное и беззаботное настроение, потому к Савицкому Карина вышла хмурая и неразговорчивая. В такси она бесконечно одергивала короткую юбку. Все казалось, что жадный взгляд Савицкого царапает колени. Чтобы излишне не раздражаться, Карина уставилась в окно, однако от этого стало еще хуже. Левостороннее движение Бангкока после Москвы было слишком непривычным, и от этого мерещилось, что такси все время едет не в ту сторону.

— Ты какая-то напряженная, — сказал Игорь после неловкой попытки завязать разговор.

— Голова разболелась, — ответила Карина, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Душно все-таки здесь.

— Может, на массаж сходим? Тайский массаж — лучше средство для релаксации. Ну, и от головной боли, говорят, помогает. И салоны тут всюду, не надо долго искать…

В голосе не было никакого намека на плотские удовольствия, сколько Карина ни прислушивалась, только забота об ее несчастной больной голове.

В отместку за испорченное настроение, она решила заказать себе самое дорогое блюдо, чтобы Савицкий не очень воображал и даже злорадно ухмылялась, представив его физиономию в этот момент, но как только они оказались внутри кондиционированного пространства ресторана, с приятным запахом кухни, тяжелые мысли рассеялись, словно дым. Да и беседа пошла легче, как будто аромат жарящихся на гриле креветок отогнал напряжение.

— А у тебя как посвящениие прошло? — спросил Игорь.

— Посвящение?

— Ну да. С ведерком не бегала самолет заправлять?

Карина недоуменно сдвинула брови, а Игорь рассмеялся и насадил на вилку кусочек мяса.

— Ой, ну что ты, это же обычная проверка на панику. Если еще строгости в голос напустить, можно гаркнуть на дуреху необстрелянную еще перед прогревом салона и отправить к техникам за керосином. Вон, Алиска Котовская купилась, кстати, побежала, как миленькая. Сколько уже прошло… года три, наверное? Да, точно… так мы ей этот случай до сих пор припоминаем. Как-то даже вычислить пытались, сколько раз ей требовалось сбегать, чтобы заправить самолет, да в нулях запутались.

— Сволочи вы, — рассмеялась Карина. — Меня бы так напугали с наскоку, я бы точно побежала, и не только за керосином. Нет, меня так не проверяли. Хотя еще при первом полете пытались заставить найти стоп-кран, но я этот прикол знала, и даже не почесалась. Правда, один раз закрыли в хвосте, в каморке для пледов.

— Как это?

— Да случайно. Пошла я за пледом, вошла внутрь, а тут пассажир из туалета вышел и мою дверь захлопнул. Там же дверь только снаружи открывается. Я орала, долбилась, а что толку? Свист такой стоит, ничего не слышно. В общем, летела я в стоячем положении часа два. А меня в это время экипаж ищет по всему салону. Как так? Была стюардесса — и нету. Хорошо еще, что клаустрофобией не страдаю, а то с ума бы сошла точно.

— А, — обрадовался Игорь, — так это ты была? Помню, нам этот случай на планерке рассказывали по технике безопасности. Ты с Барабановым летала, да?

— Да.

— Ну, точно. Ему вообще на практиканток везет. Они как-то девочку одну на первом рейсе чуть до инфаркта не довели, когда вызвали ее в кабину, а сами спрятались, да еще маски надели кислородные. Деваха заходит, самолет на автопилоте, кабина пуста, а сзади: гав! Она — брык, и в обморок. Да ты помнишь, наверное, это недавно было.

— Помню, — кисло ответила Карина, припомнив ужасную историю, рассказанную Ладой. — Более того, я с этой девушкой квартиру снимаю. Я бы за такие шуточки взяла бы что-нибудь тяжелое, да по мордасам…

— А меня самого знаешь, как развели на первом полете? — торопливо сказал Игорь, почуяв приближающуюся грозу. — Летим мы где-то над Европой, и как на грех с нами проверяющий был. А я — пацан молодой, второй день на работе. Самолет полупустой, в бизнес-классе три человека. Ну, меня на бизнес-класс поставили, я и деваха одна того… шурум-бурум, обслуживаю, улыбаюсь и все такое, тележку толкаю, и тут мне старшой говорит: иди, объяви по громкой связи, чтобы пассажиры минут пять туалетом не пользовались, Цюрих пролетаем, санитарная зона…

Карина расхохоталась, предвкушая развязку, да так громко, что с соседнего столика на нее недовольно покосился пожилой, упитанный бюргер, расслаблявшийся в компании молодой тайки позднего школьного возраста. А Игорь, отхлебнув слабенького винца, воодушевленно продолжал:

— И я, как баран, пошел объявлять. Выхожу, а пассажиры мне: а что, наше дерьмо вниз летит что ли? А я стою, глазами хлопаю. Смотрю, наши вокруг напыжились, красные, а потом как закатились, заразы.

— Смешно, — фыркнула Карина, вытирая катившиеся из глаз слезы.

— Смешно, — согласился Игорь. — Только я потом сидел, талмуды штудировал по устройству санитарных комнат.

Доев мясо, он со вздохом посмотрел на пустую тарелку и неожиданно сменил тему:

— А ты это… того… Как живешь?

Такая постановка вопроса Карину неожиданно развеселила.

— Это в каком смысле? — поинтересовалась она.

— Ну… — он глубокомысленно очертил пальцем в воздухе кривоватую окружность. — Я имею в виду — вообще.

— Вообще я живу хорошо, — ответила она и столь же вежливым тоном спросила: — А ты как живешь? Я имею в виду — вообще.

— Да не особо, — вздохнул Игорь, скис лицом, и даже его широкие плечи как будто тоже скисли. — С женой вот развелся, квартиру делим, и даже не знаю, чем все закончится. На выходных напился с горя, как алкота конченая, в гордом одиночестве. Спасает только мысль, что алкота не напивается шестнадцатилетним вискарем. А жить все равно тошно.

— Чего ж разводился тогда? — усмехнулась Карина. — Не было бы тошно.

— Ну… Бывают такие моменты, когда вместе еще хуже. Молодая ты еще, не поймешь. Это же на самом деле ужасно, возвращаться домой, где тебе не рады, не ждут и, может быть, втайне мечтают, чтобы ты не вернулся, грохнулся с десяти тысяч, и только мокрое место.

— Бедненький, — саркастически хмыкнула она. — Пожалеть тебя?

По тому, как предательски дрогнул ее голос стало понятно, чем кончится их вылазка в ресторан, и, кажется, Савицкий это тоже понял, потому что вкрадчиво произнес:

— Пожалей.

Карина вскинула руку и медленно провела кончиками пальцев по его щеке, вниз, к подбородку. Савицкий задержал дыхание и на миг даже глаза прикрыл. Бюргер за соседним столиком покосился на Карину с интересом, а обернувшаяся тайка — злобно, и тут же притворно улыбнулась, защебетав на своем птичьем языке, отвлекая внимание. Савицкий поднял глаза и посмотрел в глаза Карине.

— Блин, — вздохнул Игорь и потупился.

— Что?

— Ничего. Ты такая красивая, я даже поцеловать тебя боюсь.

Она помолчала, а потом тихо ответила:

— Я вообще-то не кусаюсь.

После этих слов влажный воздух Бангкока словно сдвинулся с места и ударил вверх, разгоняя облака, будто от взрыва атомной бомбы.

Бамс! — и нет преграды, призрачной, эфемерной, но все же ощутимой то ли пресловутым шестым чувством, сторожевым псом подсознания. Бамс! — и из коллег, обедавших в ресторане, они превращаются в любовников, даже если само действо еще впереди.

Они торопливо встали из-за стола, напугав бюргера с его изящноглазой обоже, бросили официанту деньги на ходу, и даже сдачу не забрали, хотя, кажется, там было слишком много, и выбежали в душное марево, моментально нырнув в услужливо распахнутую дверцу такси. В машине они тут же стали тискаться, как школьники, на что широконосый, как все тайцы, водитель смотрел с удовольствием. Впившись друг другу в губы, они оторвались только когда стали задыхаться. Положив ладони на грудь Игоря, Карина слегка отодвинулась.

Под ладонями торопливо билось сердце. Игорь улыбался, глупо, по-мальчишески.

Машина стояла у входа в отель, над которым висело небо, с разметавшимися облаками. С трудом оторвавшись от Игоря, Карина открыла дверь, а он все цеплялся за ее руки, словно боясь отпустить. Расплатившись с водителем, он неуклюже выбрался следом и сразу поволок ее внутрь.

В холле, открытом, с небрежно выложенным мозаикой полом и облупившимися колоннами, слава богу, не было никого из экипажа. То ли разбрелись по магазинчикам и массажным салонам, то ли просто отсыпались в номерах, как Нина.

В номере, презрев голливудскую романтику, где киношные герои начинают с прелюдий сразу у дверей, Карина сразу скользнула в душ. Короткой вылазки на свежий воздух хватило, чтобы пропотеть с головы до ног. Платье прилипало к влажной спине, отчего она чувствовала себя неряшливой и грязной. В узком душе, отделенном от номера стеклянной, занавешенной жалюзи, стеной, она встала в ванночку и открыла прохладную воду. Намыливая тело ладонями, Карина бросила взгляд на мечущуюся за стеклом тень, и увидела Игоря, старавшегося рассмотреть ее сквозь узкие пластиковые полосы.

Она провела пальцем по жалюзи. Увидев этот немой призыв, Игорь тут же пришел в ванную. Брюки и трусы полетели на раковину, а потом, не удержавшись, упали на мокрый пол, куда брызгали прохладные капли.

Откинув голову назад, Карина с наслаждением принимала жадные ласки Савицкого, долго целовавшего ее, слизывающего воду с ее груди. Кожа горела от прикосновений тропического солнца, а, может, от страсти.

Затем Игорь решительно потащил ее из ванной к кровати, застеленной хрустящими простынями, и, бросив на нее, взгромоздился сверху, не дав опомниться и вздохнуть. Под спину попалось что-то твердое, и Карина, раздраженно шаря рукой, вытянула из под себя оставленный телефон и отпихнула в сторону. Сенсорный экран отреагировал на ее прикосновение, включив в плеере остановленную на середине песню трех бесноватых мужичков, выходивших на сцену то в колготках, то полуголыми.

…Ты так красива, невыносимо…

Игорь хрипло рассмеялся и перевернулся на спину, взгромоздив ее сверху. Карина откинулась назад и, вцепившись в его кисти, глухо застонала, чувствуя, что вот-вот взорвется от наслаждения, как Милла Йовович в «Пятом элементе». А в душевой все хлестала вода, заливая пол через низкий бортик поддона.

…Ты так красива, невыносимо…

Визгливые голоса певцов-фриков уныло страдали из динамика телефона, приглушенные складками постели, на которой пульсировала чужая любовь. Карина не помнила, сколько времени оставалась одна. Время слиплось, как на картинах Сальвадора Дали, растеклось влажным блином и перестало существовать. И не было в этой комнате дешевого отеля ни вчера, ни завтра, одно стойкое, непоколебимое сейчас.

— У меня завтра выходной, — прошептал Игорь, целуя ее в рыжую макушку.

— У меня тоже, — ответила она, а потом добавила с сомнением. — Если не вызовут, конечно.

— Я попрошу, чтобы нас вместе поставили в рейс, хорошо?

— Попроси. Если меня вообще оставят. Это мой последний рейс в качестве практикантки. Налетала уже положенное. Надо в кадры сходить.

— Не мандражируй, — успокоил Игорь. — Все хорошо будет.

Они провалялись в постели еще с часок, а затем вновь занялись любовью, неспешно, без прежней ярости, успев приноровиться друг к другу, а потом снова валялись до часа икс, когда забились в истерике два телефона: сперва ее, потом его, напоминая о том, что время вышло. Оба одновременно прихлопнули телефоны ладонями и еще с минуту лежали, а потом нехотя, обреченно, поднялись.

Натянув слегка помятое платье, Карина небрежно поцеловала Игоря на прощание и вышла в коридор. Настроение было великолепным. Любовь к окружающему миру просто переполняла ее с головы до ног. Не будь в коридоре горничной с тележкой, груженой полотенцами, минералкой и моющими средствами, до номера Карина с удовольствием проскакала бы на одной ноге.

Когда она вбежала в номер, раскрасневшаяся, с растрепанными волосами и горящими глазами, Нина уже собиралась, подкрашиваясь у зеркала. Бросив беглый взгляд на Карину, она промурлыкала:

— Рандеву состоялось, как я посмотрю?

Отвечать Карина не стала. Вместо этого, она направилась в душ, с наслаждением подставив лицо горячим струям.

— Кстати, пока тебя не было, Гарин в номер ломился, чуть дверь не выбил, — крикнула Нина, перекрывая шум воды. — Я, дура, обрадовалась, но он тебя хотел, во всех смыслах.

— Да и фиг с ним! — крикнула Карина в ответ.

Сашка была в рейсе, и в ее спальне все еще посвистывало окно. Судя по всему, найти причину сквозняка не получилось. Лада отсыпалась, и на приход Карины не отреагировала. В холодильнике стояла полупустая кастрюля с куриным супчиком и руинные остатки овощного салата. Вымывшись, Карина без аппетита пообедала и легла, но заснуть не получалось. Ее душа пела.

«Я как дура, — подумала Карина и почему-то хихикнула, бросила быстрый взгляд на спящую Ладу, и натянула одеяло до глаз. — Можно подумать, ни разу с мужиком не спала. И чего так радоваться? Это ведь наверняка ничего не значит».

Возможно, это ничего и не значило, но ей хотелось, чтобы все, что произошло в тайской гостинице, оказалось не случайным, и переросло в нечто большее. В конце концов, ей ведь и в самом деле некогда искать мужчину на земле. В самом деле! Вот сегодня она вернулась домой, и за сутки надо успеть отдохнуть, перестирать кучу вещей, приготовить обед, выбраться в магазин. Когда на свидания-то бегать?

На работе каждая вторая крутила романы с летчиками, бортпроводниками, инженерами и диспетчерами, даже замуж выходили, и жили вполне счастливо. Чем она хуже?

Правда, у Савицкого была репутация бабника, но Карина храбро решила разобраться с этим потом. Она вообще предпочитала не загадывать и ничего не бояться. Случится — значит случится, и ничего тут не поделаешь, так что нечего себя терзать загодя.

Проснувшись около пяти вечера от надоедливого писка микроволновки, разогревающей обед, Карина еще несколько минут повалялась, а потом, бросив взгляд на пустующее ложе Лады, нехотя встала.

Лада ужинала, уставившись в монитор планшетника, видимо, читала, а может, бродила во всемирной паутине. Увидев Карину, она виновато улыбнулась.

— Разбудила?

— Да ладно, — отмахнулась Карина и заглянула в кастрюльку, осталось ли еще на ее долю. — Все равно вставать. Ночью-то что делать буду?

— Как слетала?

— Нормально, — ответила Карина, но ее губы предательски растянулись, и Лада насторожилась.

— Нормально?

— Нормально.

— А чего скалишься?.. Ой, да ла-а-адно… Да ла-а-адно! Ну и кто он?

— Все-то тебе расскажи, — отмахнулась Карина и целую минуту терпела пронизывающий взгляд подруги и ее жалобный скулеж, а потом, не вытерпев, уселась напротив и все рассказала. Лада слушала, восхищенно качала головой и улыбалась.

— Знаешь, я тебе даже немного завидую, — призналась она.

— Чего это?

— Ну… Плодотворный рейс был. И мужика подцепила, и в ресторане посидела, и даже вон, опять подзагореть успела.

— Да чего я там успела: от машины до отеля, — возмутилась Карина, но Лада помотала головой.

— Нет, заметно, что ты подрумяненная. А я вот на своих разворотных рейсах что вижу? Дьюти-фри и аэропорт Шарля Де Голля. В Париже сейчас мерзко. Может, в центре, на улицах и хорошо, распродажи рождественские, елки наряженные, лампочки, люди веселые… А мы, как проклятые, мерсикаем, да сильвуплекаем пассажирам, а самих воротит уже от рож этих, от улыбок щеки болят. Я так мечтала, что хоть денечек похожу там по магазинам. Сейчас же самый кайф ходить… И опять облом. Одно греет, еще пара рейсов, и моя стажировка закончена.

— Я сегодня в кадрах была, — призналась Карина. — Сразу пошла по прилету.

— Ну? — подняла брови Лада. — И что? Контракт подписала?

Карина кивнула.

— Слушай, ну это же классно, — обрадовалась Лада. — Надо бы это дело отметить, вот только куртизанку нашу дождемся. Хотя, боюсь, ее эта новость не порадует.

— Почему?

— Да спалилась она по мелочи, и выговор получила, причем уже третий. Выгонят ее нафиг, или на внутренние рейсы переведут, куда-нибудь в Воркуту, к неприхотливым селянам.

Карина закатила глаза и шлепнула себя ладонью по коленке.

— Что она натворила опять?

— Обед подавала и касалетку на пол уронила. Пассажир потребовал, чтобы она ее выкинула. И ведь зараза, попался принципиальный, пошел смотреть, как она ее будет выкидывать. Ну, Сашка выкинула. Он вроде ушел, а ей что делать? На борту полная загрузка, значит, кому-то не достанется. Она касалетку из мусорки вытащила, обтерла, и еще сказала что-то вроде: с пола не захотел, с помойки пожрешь. Глаза подняла, а этот хрен рядом стоит.

— И что?

— И ничего. Пассажир жалобу написал, Сашку на разбор вызывали. Она вчера, бедная полдня носилась, даже к этому упырю Зуеву ездила, в ноги падала, ну и все такое…

— К Герману Борисовичу? — ахнула Карина. — Господи, как не противно ей? Ведь наверняка поимел?

— Конечно. А толку чуть. Сашка прилетела, злющая, как собака. В общем, Зуев ее, конечно, оттрахал, а потом сказал: извини, деточка, но больше тебе ничем помочь не могу. Ищи другого покровителя, я только вначале на путь истинный направить могу. Ну не козел ли? На какой путь? Тоже мне, мессия…

— Козел конечно, — вздохнула Карина, пожалев бедолагу Сашку. — И что она делать думает?

— Фиг его знает, — сказала Лада и пожала анемичными плечиками. — Улетела сегодня в Египет, а что и как, не знаю. Вроде бы хочет попросить, чтоб ее на поруки кто-нибудь взял. Глупо, конечно, такое хорошее место терять из-за ерунды, но тут мы ей не поможем.

— Не поможем, — согласилась Карина, и стала нехотя есть жиденький супчик, в котором кроме бульона гонялись друг за другом несколько вермишелин, обжаренный лучок и морковка.

Не еда, а насмешка. Даже если фигуру надо беречь. Наверняка Лада готовила, она вообще никогда есть не хочет.

Поставив чайник, Карина собрала нуждающиеся в стирке вещи и унесла в ванную.

— Если тебе надо что-нибудь постирать, тащи, — крикнула она.

— У тебя телефон звонит, — заорала Лада в ответ. В этом сталинском доме, сделанном под коммуналки пленными немцами, все время приходилось орать, потому что межкомнатные перегородки были в два кирпича.

Телефон, действительно, надрывался. Карина взяла его в руки и вспыхнула.

На экранчике высветилась надпись: «Вызывает Игорь».

Москва медленно, но верно катилась к новогодней истерии, однако для Карины это не значило ровным счетом ничего. Разве что пассажиры на рейсах Москва-Бангкок становились более нетерпеливыми, требовательными, и положенные девять с лишним часов полета им явно не сиделось на месте. Они возбужденно подпрыгивали, стоило там, за толстым стеклом иллюминатора, показаться окруженному буйной зеленью аэропорту Суварнабхуми, хватали багаж и бежали к выходу, едва открывали дверь. Но теперь их радостная суета трогала Карину мало. Роман с Савицким развивался настолько стремительно, что все остальное перестало ее интересовать.

«С чего они решили, что он бабник? — думала она. — Нормальный мужик. Впрочем, нормальный мужик как раз и должен быть бабником, должен нравиться и своей женщине, и другим.»

Ухаживал Игорь красиво, а ведь Карина совершенно не знала раньше, как это делает настоящий мужчина. Не принимать же всерьез поползновения на романтику от сопливого студентика, считавшего, что набросанные в ванну лепестки роз, и понатыканные всюду свечи, потрескивающие под льющийся из колонок хрипловатый голос Шаде — это романтика. Подобные действа были бы хороши для слезливой мелодрамы по телевизору. Савицкий же, таскаясь с ней по вечерней Москве, то и дело хватал Карину за руки, беспокоясь, не замерзла ли она, не проголодалась ли, а она хохотала, отбиваясь от его чрезмерной заботы.

Цветы, конечно, он тоже таскал. Охапками, при каждой встрече, пока Карина не попросила его перестать. Ходить по Москве с букетом было глупо, нежные растения не выдерживали холодов, оттого дома, в вазах, сразу чернели и опадали. Приглашать Игоря в квартиру, которую делила с Ладой и Сашкой, Карина не хотела. К себе Савицкий тоже почти не звал. После развода он сам жил на съемной квартире вместе с тремя товарищами. Карина приходила к нему лишь однажды, когда оба квартиранта были в рейсе.

— Ну, хорошо, — сказал Игорь. — Не буду больше цветы покупать. А что тогда дарить? Духи? Я не знаю твоих пристрастий. Шоколад? А вдруг ты сладкого не ешь?

— Чего это не ем? — обиделась Карина. — Ем. Горький. С большим удовольствием. А ты?

— А я пористый люблю. Белый, чтобы сладенько было на языке и в пузике. А потом — на беговую дорожку… Кстати, это мысль!

— Беговая дорожка?

— Нет. Я же правда ничего не знаю о твоих вкусах. А это ненормально — не знать, что любит твоя женщина.

— А я твоя женщина? — спросила Карина, изо всех сил стараясь, чтобы это прозвучало иронично, но даже для себя самой интонация получилась жалкой, поскуливающей, словно у беспородного щенка, бегущего за приласкавшим прохожим.

Обстановка для подобного разговора была вполне интимная, причем, никаких особых атрибутов не было. Съемная квартира из категории «сдается на час», безликим казенным интерьером, дешевыми репродукциями на стенах, которые эту безликость только подчеркивали, и двумя главными героями, голыми, утомленными страстью, прихлебывающими шампанское из горлышка бутылки. И чахлый букетик белых хризантем на тумбочке стиля псевдоампир, такого же фальшивого, как вся здешняя обстановка.

Игорь отобрал у Карины бутылку, сделал щедрый глоток и закашлялся.

— А чья еще? — отфыркиваясь, спросил он. — Или ты сомневалась?

Карине показалось, что этот вопрос его самого развеселил, и от этого на душе потеплело. Подкатившись к нему под бочок, она стала водить пальцем по его заросшей черными волосами груди, поглядывая ему в глаза снизу вверх.

Свесив руку с кровати, он поставил бутылку на пол, и та, не удержавшись, упала, выливая содержимое на дешевый ковролин, но это уже никого не волновало. Игорь вновь стал ее целовать, яростно, словно в последний раз, чувствуя, как разгорается доменная печь внутри, разгоняя по венам дьяволят с раскаленными вилами. От сиюминутной потери контроля он даже прикусил ее нижнюю губу, рыча от наслаждения, как голодный волк, накинувшийся на добычу. Карина пыталась отстраниться, но он не давал, придерживая ее затылок широкой ладонью, а сквозь пальцы струились ее волосы, рыжие, словно лисий мех.

— Я тебя хочу, — прошептал Игорь, отрываясь от нее. — Я тебя снова хочу. Ты понимаешь, что это ненормально?

— Почему ненормально? — пискнула Карина в ответ.

— Потому что невозможно так хотеть одного человека, все время… Прикасаться и с неохотой выпускать из рук. Ты знаешь, как мне хочется к тебе все время прикасаться? Я думаю, что если сейчас тебя выпущу из рук, то у меня сердце разорвется.

Под жиденьким одеялом ее тело было горячим, и только пальцы на ногах холодными, и она все поджимала ноги, чтобы не высовывались из спасительного тепла. С кухни дуло. Выбегая курить в последний раз, Игорь забыл закрыть окно, и теперь сквозняк стелился по полу.

— Не выдумывай, — томно прошептала она, и провела ладонью по его стриженому затылку, против шерсти, отчего воздух словно наэлектризовался. А, может, ему это только показалось?

— Я не выдумываю.

— Выдумаешь. Это все шампанское. А на самом деле это тебе только кажется.

— Не кажется. Скажи, как называются твои духи?

— Духи?

— Духи. Я хочу знать это прямо сейчас. Что ты любишь на завтрак?

Карина перекатилась на него и теперь, глядя сверху вниз, спросила с явной иронией:

— Ты хочешь прямо сейчас устроить вечер вопросов и ответов? Или ты хочешь чего-то еще?

— Я знаю чего хочу, — самодовольно сказал Игорь, а его ладони медленно поползли по ее спине вниз, ухватив за попку. Карина рассмеялась.

— Видел бы ты свое лицо сейчас. Невероятно глупое выражение. Аж лоснится.

Вечер вопросов и ответов они, естественно отложили.

Вернув ключи хозяевам, Игорь пошел провожать Карину до дома, расспрашивая о любимых книгах, фильмах, музыке, старательно ища и не находя иные точки соприкосновения. У подъезда Карина задрала голову вверх и посмотрела на окна.

— Темно, — сказала она.

— Нет никого?

— Спят наверное.

— Если я напрошусь на чашку кофе, это будет наглостью с моей стороны? — небрежно спросил Игорь. — Особенно после всего, что между нами было?

— Я бы рада, правда, — сказала Карина и потупилась. — Я бы тебя не только на кофе, я бы и на завтрак пригласила, но куда?

— Я понимаю, — вздохнул Игорь, но Карина, схватив его за руку, жалобно добавила.

— Ты прости. Мы, правда, договорились не водить в дом мужиков, причем я больше всех на этом настаивала. Хорошо же я буду выглядеть, если сама нарушу главное правило.

— Может быть, надо что-то изменить? — сказал Игорь.

— Игорь, я, правда, не могу…

— Я не об этом. Может быть, надо попробовать… ну… пожить вместе?

От этого предложения Карина едва не упала. Ей понадобилось все мужество, чтобы не крикнуть, как сопливый тинейджер, американское «Йес!», сдержанно улыбнуться и, чмокнув его в щеку, небрежно сказать:

— Я подумаю, ладно?

— Ладно, — легко согласился он. Карина потянула на себя тяжелую подъездную дверь и нехотя вошла внутрь. Сердце ее пело.

Захваченная романом, Карина не особенно обращала внимания на происходящее вокруг, и теперь почти все свободное время проводила с Игорем. Они вместе летали, вместе отлеживались в отелях Бангкока, иногда ходили в ресторанчики, а однажды даже выбрались в зоопарк, что вообще-то было довольно сложно, учитывая график и расстояния. В итоге они едва не опоздали на собственный рейс, вбежали на предполетный брифинг буквально в последнюю минуту, растрепанные, взъерошенные и еще долго оправдывались за ненадлежащий внешний вид.

К идее съехаться Карина отнеслась серьезно, и даже штудировала объявления, чтобы найти квартиру поближе к работе, но пока ни одного достойного варианта не было. Предновогодняя суета будоражила столицу, и волей-неволей все оказались втянутыми в этот безумный танец. Город, и без того обездвиженный тромбами пробок, надолго застывал по утрам и вечерам в часы пик. Сашка ныла, что она просто физически не может работать в таком авральном режиме и предлагала скинуться и купить машину, пусть даже такое недоразумение как «Дэу Матис».

— Прекрасная идея, — рассмеялась Лада. — А как мы ее делить будем?

— Очень просто. Та, которой надо в аэропорт, берет машину и едет, — пояснила Сашка.

— А возвращает машину кто? — спросила Карина.

— Та же, кто брал.

— Ну, что… Круто ты придумала. Значит, берет, скажем, Каринка машину, летит в свой Таиланд, и возвращается через сутки. Машину бросает на стоянке. А нам с тобой с интервалом часа через три надо в Париж и Каир. И как мы, пардоньте, машину заберем?

— Тогда едем по двое, — предложила Сашка. — Вторая едет обратно и возвращает машину.

— Я вообще не вожу, — вмешалась Карина. — Тем более, что мысль вставать среди ночи и везти тебя в аэропорт по пробкам, а потом самой, не отдохнувши, ехать на работу, меня как-то не прикалывает.

— А, может…

— Не может, — решительно оборвала Лада. — Глупость ты сморозила.

— Ну да, — уныло протянула Сашка. — Действительно, глупость. Жаль. Так надоело в маршрутках толкаться.

Оборвав разговор, она ушла в свою комнату и там, под аккомпанемент свистящего окна разрыдалась. К ужину Сашка вышла с красными глазами, ела мало и была крайне неразговорчива. Дела ее шли неважно. Она вновь нахамила пассажиру, и это заметил проверяющий. Вопрос об ее увольнении уже стоял ребром. Желающих взять Сашку на поруки тоже не оказалось. Несмотря на кадровый голод и постоянную текучку, держать в коллективе стюардессу-скандалистку компания не желала.

Лада с Кариной ей сочувствовали, но… как-то не очень. Обе прекрасно понимали, что в бедах Сашки никто кроме нее не виноват. Не можешь работать — увольняйся! Иди в пиццерию или Макдональдс, торгуй шмотьем на рынке или в магазине.

Увольняться Сашка не хотела, но и меняться не желала. Слухи об ее неблагонадежности распространялись быстро, а заискивающие приседания перед каждым мало-мальски значимым лицом в компании успели стать привычными. Лада давно перестала упоминать, что живет с Сашкой в одной квартире, вскоре Карина последовала ее примеру. Нехорошая слава Сашки тянулась за ней грязным шлейфом.

Но неприятности подруги мало заботили Карину. За полторы недели до новогодних праздников ее временно перебросили на индийские рейсы. Привычный график был сломан, однако на это еще можно было закрыть глаза. Самым неприятным было то, что Савицкий остался на тайских рейсах, и теперь встречаться с ним стало проблематично.

— Малыш, ну чего ты так расстроилась? — успокаивал ее Игорь, и даже по голове гладил, как маленькую. — Это всего на пару недель, а потом все вернется на прежние места. Ну кто мог ожидать, что Индия будет в тренде этого года? Потерпи.

Они разговаривали в тесном закутке под лестницей служебных помещений, куда пилоты, инженеры и бортпроводники тайком бегали курить, несмотря на строгие запреты. Время от времени приходилось замолкать, когда по ступенькам стучали чужие каблуки, а страждущие угоститься сигареткой, заруливали в привычное убежище.

Гоа перед Новым Годом неожиданно оказалось более привлекательным для туристов, нежели привычные Таиланд и Египет. Страну Сфинкса вновь трясла революция, а в Таиланде цены на отдых были неприлично высокими. Выстрелившая низкими ценами Индия сразила туристов наповал. Переполненные чартеры требовали усиления, и Карину, как и еще несколько бортпроводников, швырнули в расползающуюся брешь.

— Да все я понимаю, — уныло сказала Карина, выудила у него из пачки сигаретку, но так и не прикурила. С недавних пор она мучительно бросала, закаляла характер, хотя вредная привычка никому особо не мешала. — Просто я уже все придумала, распланировала… Может, к начальнику все-таки сходить еще раз? Попросить, как следует?

— Думаешь, я не ходил? — фыркнул Игорь.

— Когда ты ходил?

— Да вчера был. Палыч только руками разводит. Сказал, что переведет тебя обратно, как только представится случай, но пойми, ты же не одна такая. Тем более недавно работаешь. Тут даже моей личной просьбы недостаточно.

— Печалька, — вздохнула Карина. — Мало того, что выходных на праздники не будет, так еще и встречать Новый год, скорее всего, будем порознь.

— Ты что, уже знаешь, как работаешь на Новый год? — удивился Игорь. — Этого даже я не знаю.

— Нет, но по закону подлости куранты пробьют именно в тот момент, когда я буду на десяти тысячах над землей.

— Нашла из-за чего переживать. Это всего лишь день. Таких в календаре — триста шестьдесят пять. Ну, или шесть, если високосный год.

— Ты что, не любишь Новый год? — изумилась Карина.

— Не люблю. Я вообще праздников не люблю. И не потому, что моральный урод, а потому что самые дикие пассажиры — как раз в празднике, и для меня это нисколько не отдых, а самое что ни на есть наоборот.

— Иди уже, — рассмеялась Карина и подтолкнула его кулачком в живот. — Вон твой самолет. Не застудись на прогреве, пальто запахни, и шапку надень, а то выскочишь как всегда…

Договорить она не успела. Быстро оглянувшись по сторонам, Игорь сграбастал ее своими ручищами и прижал к себе. Она едва успела протестующее пискнуть, как ощутила его губы на своих.

Время остановилось. Стрелки часов дрожали, не двигаясь с места, склеенные чем-то большим, чем законы мироздания.

— Я тебя люблю, — сказал Игорь.

— И я тебя, — просто ответила Карина.

— Я пойду, да?

— Да. Иди. Тебе уже пора. И мне, кстати, тоже. Сейчас брифинг начнется.

— Так я пошел?

— Господи, да иди уже! — воскликнула она и, притянув к себе его лицо, снова поцеловала. От его кожи и волос вкусно пахло «Фаренгейтом». Этот запах ей нравился особенно, потому что именно на его коже эта туалетная вода приобретала ни с чем не сравнимый аромат.

Если бы в этот момент кто-то не спускался по лестнице, они не оторвались бы друг от друга еще очень долго. Игорь с явной неохотой выпустил Карину из объятий, потоптался на месте еще мгновение, а потом так же нехотя пошел прочь, помахав от дверей. Выждав минуту, Карина глубоко вдохнула, нацепила дежурную улыбку и направилась на предполетный брифинг.

Несмотря на ее самые мрачные прогнозы, рейс прошел легко. Пассажиры оказались тихими, никто не попытался устроить скандал. Единственной проблемой на борту оказалась новенькая стюардесса, впервые оказавшаяся на международном рейсе, перепуганная, трясущаяся в панике. К счастью, опекать новобранца традиционно назначили старшего бортпроводника. Глядя на новенькую, Карина думала: неужели я была такой еще совсем недавно?

Себя она уже ощущала закаленным в боях солдатиком, отчего позволила себе легкую снисходительность к желторотой коллеге. Это было даже забавно.

После прилета в Дели на прогулки не осталось сил. Приземлившись в аэропорту имени Индиры Ганди, она еще лелеяла надежду на небольшой шопинг в уже знакомых по прошлым полетам магазинчиках, но потом плюнула на эту затею и пошла спать. Вылет обратно состоялся по расписанию, в семь утра. И уже встречая пассажиров, Карина вдруг пожалела, что не купила себе сари. А что? Вдруг да и повезло бы, и на Новый год она не болталась бы в небесах, и вместе с Игорем пошла куда-нибудь на вечеринку. Или просто показалась бы в экзотическом наряде перед любимым? Плохо разве?

Хорошо. Вот только сари она не купила.

По прилету в Москву усталая Карина сдала деньги от продажи товаров из дьюти-фри и потопала к выходу, мечтая о горячей ванне и ужине. Гул двигателей уже настолько въелся в ее подсознание, что иногда она озиралась по сторонам, если не слышала его. Выкатив свой чемодан из здания аэропорта, Карина безнадежно огляделась по сторонам.

Ну вот, еще и автобус ждать.

— Подбросить?

Красавец Гарин выскочил, как чертик из табакерки, поигрывая ключами от автомобиля. Он явно только что прилетел, судя по слегка покрасневшему от пребывания на солнце, носу.

— Подбрось, если не трудно, — равнодушно сказала Карина, и даже ручку от своего чемодана подала, чтобы удобнее было катить. В конце концов, нет в этом никакого преступления.

Гарин послушно затолкал чемодан в багажник забрызганной грязным снегом «Хёндай» и галантно открыл перед Кариной дверь.

— Ты откуда сейчас? — спросила она. — Бангкок?

— Ну да. Прошу, мадемуазель.

— Савицкого не видел? Он вроде бы не с тобой летел.

— Игорюня? Не, не видел, он с Тороповым кажись. А ты откуда?

Можно подумать, она не знала, что Игорь летит с Тороповым! Она и сама не имела представления, зачем спросила. Наверное, чтобы сразу обозначить свою позицию.

— Дели, — коротко ответила Карина и пристегнула ремень безопасности. Вздохнув, она вяло произнесла:

— Устала как собака.

— А кто не устал? — флегматично спросил Гарин. — Мне еще тяжелее, я все ж таки за штурвалом десять часов. Куда тебя везти?

Она назвала адрес и замолчала, и только время от времени командовала, куда свернуть. Машина летела вперед, из динамиков грохотал шансон, от которого Карина морщилась, но мужественно терпела. Гарин молчал и лишь изредка поглядывал на нее, пока не отважился задать вопрос:

— А вы что, с Савицким… того?

— Чего?

— Ну… того? Типа встречаетесь?

— А что? — равнодушно произнесла она. Гарин пожал плечами.

— Ничего. Думал, может, на кофе пригласишь?

— Ну да, как же, думал он, — фыркнула Карина. — Знаем мы этот кофе.

— А что такого?

— Ничего. Ты же, Вадик, не о кофе думаешь, верно? Ты же меня… того… повертеть хочешь на своем гиперболоиде, так ведь?

— Образованная, да? — оскалился он, а потом хитро ухмыльнулся. — А хоть бы и хочу? Разве тебя можно не хотеть, а? На тебя тут знаешь, сколько народу облизывается, а ты выбрала какого-то обмылка.

— Тебе то что? Красивых много, любую выбирай. Они только счастливы будут.

— Ничего, — буркнул Гарин. — Мне, может, любую не надо. Только тебе этот ушлепок не пара, поняла?

— А кто мне пара? Может, ты?

— Может, и я. Или мне это как-то доказать надо?

— Следи за дорогой, — коротко сказала Карина. — Не надо мне ничего доказывать.

Остаток пути, благо до дома было недалеко, они проделали молча. Припарковавшись у подъезда, Гарин с явным раздражением вытащил чемодан из багажника, поставил у дверей и, глядя на Карину исподлобья, спросил:

— Так, значит, кофе не будет?

— Не будет.

— Ну, ладно, — холодно ответил он и сел за руль. Не дожидаясь, пока он отъедет, Карина вошла внутрь и с яростью поволокла чемодан на второй этаж. Бог мой, как же она хотела прилететь, привести себя в порядок и потом дождаться возвращения Игоря. Первым делом, приземлившись, она посмотрела во сколько прибывает его рейс, убедившись, что до его возвращения еще больше пяти часов. Всю дорогу обратно она предвкушала удовольствие от встречи, и тут этот идиот все испортил!

Еще Гарина ей не хватало с его пылкими желаниями!

Дома вкусно пахло чем-то печеным, значит, кашеварила Сашка. Пристроив чемодан у дверей, Карина медленно стянула сапоги. От голода свело желудок. Она припомнила, что обедала бог знает когда, отказавшись от большей части содержимого разогретой касалетки. Из Сашкиной спальни, несмотря на толстые стены и закрытую дверь, доносилась какая-то возня. Карина уже открыла рот, чтобы позвать подругу, как вдруг ее взгляд натолкнулся на вешалку, куда она сама хотела пристроить свой пуховичок.

На крючке висело мужское кашемировое пальто, от которого остро пахло «фаренгейтом». Сделав стойку, как охотничья собака, Карина обнюхала пальто, а потом, не заботясь о приличиях, бросилась к спальне и распахнула дверь.

На нее испуганно смотрела Сашка, распластавшаяся на кровати, выставив на всеобщее обозрение грудь и согнутую в колене ногу, а на Сашке лежал Игорь, вытаращивший на Карину безумные глаза. Карина отшатнулась, чувствуя ударившую в затылок тягучую боль.

Маргоша ахала, отпаивала Карину сдобренным коньяком кофе, жалостливо заглядывала в глаза. Ее кавалер, выдворенный в гостиную к телевизору, к разговору тоже прислушивался, и даже звук сделал потише, чтобы не пропустить ни одного слова. Карина всхлипывала, терла покрасневший нос и все говорила, говорила. Телефон, лежащий у ее руки, раз в десять минут вспыхивал и начинал скакать по столешнице, и каждый раз, скашивая на него глаза, Карина видела одну и ту же надпись.

«…Вызывает Игорь…»

— Выключи, — велела Маргоша, но Карина помотала головой.

— Не могу, меня вызвать могут. Сказали, что я в составе дежурного экипажа завтра.

— Тогда иди мыться, а я тебе постелю. И не переживай, таких козлов, как твой Савицкий, пруд пруди. Не хватало еще из-за всякого дерьма переживать!

Несмотря на воинственные речи сама Маргоша очень переживала за племянницу, а та, шмыгая носом, покорно пошла в ванную, куда щедро налила пены и ароматических масел, а потом, скинув застиранный халатик тетки, погрузилась в горячую воду по самый подбородок, только острые коленки торчали, да тряслись, словно от холода.

Рассказывая Маргоше о произошедшем, Карина не нашла в себе сил описать гадкую сцену последнего объяснения.

Игорь догнал ее на улице, наспех одетый, в расстегнутом пальто, без шапки. Скользя по обледенелому тротуару, он выбежал за Кариной, которая торпедой неслась по улице, вытирая перчаткой слезы.

— Да стой ты, куда так летишь?

Она не остановилась, и тогда Игорь схватил ее за плечо и стал разворачивать к себе, а Карина молча и яростно вырывалась.

— Да успокойся же ты! Давай просто успокоимся и поговорим? Посмотри на меня, малыш! Ну, посмотри же!

Карина не желала ни смотреть, ни тем более разговаривать. Она еще немного подергалась, но Игорь держал ее крепко. Прохожие поглядывали на них с опаской, но вмешиваться не желали, впрочем, Карина и не стала бы звать на помощь. Еще чего не хватало!

— Ну, все, все, успокоилась, да? — ласково спросил Игорь и сделал попытку прижать ее к себе, но Карина отстранилась, и даже голову отвернула в сторону. — Ты устала, не выспалась, и наверняка голодная. Пойдем, пойдем, надо поесть горячего, кофейку выпить, и все сразу станет не так страшно.

Карина не понимала, как тарелка горячего супа может изменить ситуацию, но почему-то покорно позволила затащить себя в ближайший ресторанчик, в котором аппетитно пахло жареным мясом, а посетителей было довольно много. Все шумно и весело разговаривали, что-то отмечали, официанты вышколено улыбались, и от этого несоответствия ее состоянию захотелось выть. А он все суетился, снимал с нее форменное пальто и усиленно делал вид, что ничего не случилось.

Официантка быстро пристроила их за самый дальний столик, подала меню и удалилась. Карина сидела молча, даже не открыв тяжелую кожаную папочку, а Игорь, с жаром потерев ладони, стал листать ламинированные листы.

— Я думаю, что стейк — это хорошо, правда? После полета нет ничего лучше сочного мяса, верно? Ты будешь стейк? Или тебе рыбу? Я, честно говоря, не знаю, как тут готовят, может, ты закажешь?

Карина не удостоила его ответом, продолжая смотреть в сторону. Сидевшие за соседним столиком кавказцы поглядывали на нее с интересом, но она не видела этих жадных взглядов. Ей было все равно.

— Ну, ладно, тогда я сам. Девушка, нам два стейка, два салата «Цезарь» и коньячку, да, Кариш? И сок еще, вишневый.

— Почему ты не улетел? — спросила Карина бесцветным голосом.

— Что?

— Почему ты не улетел? Ты должен был приземлиться только ночью. Рейс не отменяли, я узнавала.

— Меня с медкомиссии завернули, — спокойно сказал он и даже виновато улыбнулся. — Давление подскочило, ну и… того. Скорее всего, на погоду, снег, наверное, пойдет. Что-то я постоянно на погоду так реагирую, старею, наверное. А ты как слетала?

— Спасибо, хорошо, — холодно ответила Карина, а потом, не выдержав, спросила дрожащим голосом: — Ты считаешь нормальным вот так сидеть, жрать и интересоваться, как я слетала, после всего, что я увидела?

Игорь положил свою руку, на ее, но Карина выдернула ладонь и сжала ее в кулак. Он было открыл рот, чтобы ответить, но тут подошла официантка и поставила на стол тарелки с горячим мясом. От густого запаха Карину затошнило, а Игорь с наигранным восторгом придвинул к себе тарелку и схватил приборы.

— Ты чего не ешь? — удивился он. — Кушай, все очень вкусно.

Салфетница на краю стола делила его точно посередине, словно некий рубеж, граница, за которой притаился хитрый и опасный враг. Враг делал вид, что блюдет нейтралитет, и вообще, настроен вполне дружелюбно, несмотря на недавнюю бомбардировку, и признавать обратное не собирался.

Карина вытянула из плетеной корзиночки треугольный кусочек хлеба и стала нервно терзать его, рассыпая крошки на салфетку.

Вот, значит, как он вздумал себя вести! Словно ничего не произошло, словно это ничего не значило. Ей показалось, что за этой спокойной маской мечутся панические мысли, и ей хотелось ударить его в самое слабое место, сделать больно, чтобы он почувствовал то же самое, что чувствовала она.

Одна беда, не знала она — где это самое слабое место.

— Зачем? — спросила Карина тихо.

Пожалуй, это было единственное, что она хотела знать сейчас. Услышать правду, получив контрольный в голову, чтобы не мучиться, переживая двойное предательство.

— Что?

— Ваньку не валяй, — сказала Карина с отвращением. — И не строй из себя идиота. Просто скажи: зачем ты с Сашкой? Тебе меня было мало?

Игорь улыбнулся и снова попытался погладить ее по руке, но Карина вновь убрала ее. Его лицо на миг сморщилось от раздражения, выпустив наружу дремавшего внутри тролля.

— Господи, да из-за чего этот сыр-бор, а? Эта история вообще не заслуживает никакого внимания, и уж точно ни к чему раздувать из-за ерунды ссору… Покушай, тебе сразу станет легче… Да не смотри ты на меня волком!

В его голосе была почти искренняя мука. Савицкий хотел показать, что тоже страдает, и его боль — неподдельная, но Карина не поверила.

Артист, ах артист!

— Зачем? — тупо повторила она. Мякиш уже высыпался на салфетку, и теперь ее пальцы принялись терзать корку. Игорь посмотрел на гору крошек перед ней, вздохнул, и, пожав плечами, сказал:

— Я ведь мужчина.

— Что ты говоришь? — удивилась Карина. Игорь поморщился.

— Слушай, прекрати, а? Я эту Сашку и не знал толком. После того, как меня сняли с рейса, я собирался ехать домой, а тут она… «Ах, Игорь, ах помогите, я в таком тяжелом положении»…

Последнюю фразу он пропищал писклявым голосом и даже хохотнул в конце, показывая, как это забавно.

Карина не улыбнулась.

— Ну, вот… А потом я и сам не понимаю, как все получилось, — признался он, беспомощно улыбнулся и даже руками развел в лихом раскаянии. — Но, поверь, для меня это ничего не значит. Я ведь тебя люблю.

В своем трогательном раскаянии он был похож на Хрюшу из «Спокойной ночи, малыши!» Тот тоже полагал, что любую вину можно искупить извинением. Карина прищурилась.

— Да, я помню. Ответь еще на один вопрос. Ты должен был вылететь вчера, что ты делал у нас сегодня? — холодно прервала она. — Ты на ночь оставался? А потом провел с ней весь день?

Игорь потупился и нехотя произнес:

— Что ты из-за ерунды начинаешь, а?

— Ты ночевал у нас?

Игорь стал шарить по карманам, разыскивая сигареты и, вынув пачку, даже попытался подняться с места, но Карина придавила его руку.

— Просто скажи, и я отстану.

— Слушай, прекрати, — зло сказал он. — Я же тебе сказал: Сашка для меня ничего не значит. И на ночь я не оставался!

Карина отшатнулась, отпустив его руку.

Не оставался. Значит, сегодня он приехал снова, к Сашке, понимая, что через пару часов прилетит Карина. Не домчи ее до дома Гарин, она приехала бы только через час, и ничего не узнала.

Сколько таких Сашек было разбросано у него по разным городам и странам?

— Я курить, — нервно сказал Игорь, схватил сигареты и вышел. Карина просидела за столиком еще с минуту, чувствуя, как прорывается наружу ее боль и отчаяние, смешанное с яростью, а потом бросилась наружу. Номерок от гардероба остался у Игоря, но ей было плевать на пальто, пусть даже форменное. Выскочив на улицу в своем тоненьком форменном костюмчике, Карина пролетела мимо оторопевшего Игоря и подняла руку. Дремавшее неподалеку такси мигнуло огоньком и подкатило ближе. Карина рванула дверь, и в этот момент ее запястье перехватила сильная рука Игоря.

— Ты что, с ума сошла? — заорал он.

Без лишних разговоров, Карина ударила его острым кулачком прямо в нос.

Савицкий отшатнулся, схватился за лицо. Его ноги, ступившие на обледеневший тротуар, разъехались в стороны и он, не удержавшись, плюхнулся за задницу, громко взвыв от боли. Карина юркнула в машину.

— Поехали, поехали! — крикнула она.

Возвращаться домой она не стала. По пути позвонила Маргоше, и, заручившись согласием приютить ее на ночь, сообщила дежурному диспетчеру, что в случае чего искать ее надо на другом адресе. И уже потом, привалившись к двери автомобиля, Карина сжалась в три погибели, ощущая в груди странную пустоту. Телефон в сумке разрывался от звонков Савицкого. Она поставила его в беззвучный режим и бросила в сумку.

После тяжелой беседы с Маргошей, после ванны, слегка успокоившись, она еще долго ворочалась на надувном матрасике, прислушивалась к храпу из соседней комнаты, а потом, не выдержав, пошла на кухню, согрела чайник и, прихлебывая обжигающий напиток, уселась у окна, глядя на грустный лик Луны, смотревшей на Москву с брезгливым сожалением.

Экран телефона все вспыхивал, и каждый раз на нем высвечивалось имя Игоря. И только после полуночи между его звонками вклинилось смс от предательницы Сашки, сообщившей, что только что, не долетев до аэропорта, на Каширское шоссе рухнул самолет, в котором летела Лада.

Глава 10

Возвращение в Москву было сопряжено с определенными трудностями, но Олеся, раздавленная своей бедой, об этом, естественно не подумала.

В аэропорту ее не узнавали. Людям, прилетевшим на отдых в Таиланд, до шоу вообще не было никакого дела. Никто не косился на Олесю в самолете, и она, забившись на свое место у иллюминатора, мрачно смотрела на белесую мглу облаков и думала, что ее сказка закончилась, не успев начаться.

Больше всего в тот момент ей не хотелось попасть на глаза Каринке, увидеть ее снисходительную лисью улыбку, презирающую и сочувствующую одновременно. Школьная подружка, рыжая выскочка, змеища, летучая обезьяна, теперь получила шикарную возможность плевать вниз на Олесю с высоты десяти километров, попадая точно на макушку. Олеся нисколько не сомневалась, что Карина уже обзвонила всех одноклассников, чтобы те тоже стали свидетелями ее падения. Наверняка в Москве уже ждут люди, готовые броситься на нее, как шакалы на падаль.

Уходя из проекта, Олеся подумала, что ей положены какие-то деньги и потребовала гонорар, но помощник режиссера, стыдливо пряча глаза, сообщил: все деньги, которые ей причитаются, она сможет получить в Москве.

— У нас тут все подотчетно, — сказал пухлощекий мужчинка, которого на площадке звали просто Стасик, как таракана. — Выплата гонораров не предусмотрена, вы уж простите… Но в Москве вы все получите на лицевой счет.

— Как же так? — возмутилась Олеся. — А домой я как попаду? Пешком пойду?

— Ну, что вы, билеты мы для вас забронируем, естественно, и если не будет мест, гостиницу дальше оплатим, не переживайте.

Стасик угодливо заглядывал в глаза и все норовил прикоснуться к ней. Знал, подонок, чем она занималась в прошлой, никчемушной жизни. Олеся выдернула руку и гордо удалилась в свой номер, ждать, когда решится ее судьба.

Судьба решилась в тот же вечер, и уже около полуночи автобус отвез Олесю в аэропорт. Перед отъездом она увидела в гостинице Черского, и даже хотела подойти, пообщаться, но потом раздумала. После московского кастинга, Егор к Олесе не подходил, и даже на испытаниях ей чудилась его предвзятость. А уж теперь он точно не станет помогать.

Наверняка Ваське позвонил и высказал претензию, что тот подсунул ему порнозвезду! Впрочем, может быть, ему тоже попадет, ведь на шоу Олеся оказалась по протекции Черского. Хотя, вряд ли. Шоу от ее присутствия только обрело остроту, а это рейтинги и реклама. Кадры с участием очаровательной мадемуазель Перкиной уже наверняка разлетелись по всему интернету с едкими комментариями.

Подумав об этом, Олеся немного утешилась. Наверняка в Москве ее встретят поклонники.

Стасик, сволочь первостатейная, заказал ей билет в эконом-классе, а, поскольку на регистрацию Олеся приехала в последний момент, место досталось в хвосте самолета, где при каждом попадании в воздушную яму пассажиров немилосердно трясло. Рейс из Бангкока совершенно не походил на рейс туда. Не было суетливого нетерпения, предвкушения солнца, моря, фруктов и развлечений. Впереди, слегка смягченная предстоящими праздниками, ждала реальная жизнь.

Лететь предстояло долго и, слегка успокоившись, Олеся пытливо разглядывала пассажиров: узнают ли они ее? Если да, труба дело. Если нет, значит, еще не все потеряно. Телевизионная слава скоротечна. Кто его знает, в каком виде выходили выпуски реалити-шоу? Может быть, ее в эфире почти не было?

Она так долго перебирала в голове варианты своего возвращения, что совершенно измучилась и задремала, проснувшись, только когда на табло загорелись требования пристегнуть ремни. Стюардессы сновали по салону, проверяя, приведены ли спинки кресел в вертикальное положение, убраны ли столики. Олеся покосилась в иллюминатор. Внизу, в серой утреней хмари, мигала огнями просыпающаяся Москва. И от вида этих огоньков Олесе сразу стало легче. Пассажиры, придушенные предстоящей посадкой, молчали. В воздухе повисла нервозная тишина.

«В Макдональдс» пойду, — решила она. — Возьму сразу два гамбургера, картофель-фри, колу и буду жрать, пока не поплохеет. Только от журналистов отделаюсь, и сразу пойду!»

В том, что ее будет встречать толпа журналистов, Олеся нисколько не сомневалась.

Еще в самолете она придумала трогательную историю, частично правдивую, про коварного обольстителя, втянувшего ее в жестокий мир порнобизнеса, про несчастливую любовь, поруганные надежды и отчаянное желание выбраться из всего этого дерьма и стать настоящей актрисой. А почему нет? Ведь стал же звездой «итальянский жеребец» Сталлоне. А уж Чиччолина и подавно ушла в политику. Почему бы в этом перевернутом мире бывшей звезде «клубнички» Олесе Перкиной не стать актрисой?

Получив штамп в паспорт о пересечении границы, и забрав багаж, Олеся шикарно отбросила назад волосы движением, подсмотренным у одной экранной дивы, опустила сидевшие на лбу очки, и уверенно вышла из дверей международного терминала к толпе, где наверняка притаились вездесущие папарацци с хищными объективами камер. Задрав подбородок кверху, Олеся привычно замерла и даже чуть улыбнулась.

Ну, вот она я. Ловите момент, господа.

Никто не бросился навстречу, не закричал: «Эй, это же она!», не ослепил вспышкой фотоаппарата. Олеся огляделась по сторонам, и тут кто-то пихнул ее в спину, да так сильно, что она едва не упала.

— Посторонись, — неприязненно сказал женский голос.

Толкнувшая баба прокатила мимо Олеси здоровенный, обмотанный пленкой чемодан и наградила героиню реалити-шоу злобным взглядом.

— Здравствуй, родина, — вздохнула Олеся и направилась к выходу.

Первая неприятность ждала Олесю дома.

Отгораживающая тамбур железная решетчатая дверь не открылась — ключ не лез в скважину. Олеся, нетерпеливо приплясывая на месте, давила на кнопку звонка. Она замерзла, хотела в туалет, еще смыть с себя разочарование и злость, а потом завалиться в постель и проспать до вечера. Потыкав ключом в скважину, Олеся раздраженно сунула его в карман и снова надавила на кнопку звонка. Бабка Варя, у которой она снимала квартиру, была глуховата, и наверняка сидела сейчас перед орущим на полной громкости телевизором, наслаждаясь приключениями очередной хозяйки тайги Степаниды. В последнее время по телевизору страдали исключительно всякие Степаниды, вытеснившие с экрана мексиканских Марианн.

— Померла она там, что ли? — нервно воскликнула Олеся и заколотила в решетку ногами. — Баб Варя, алё!

В глубине коридора, наконец, что-то завозилось, брякнул замок, и в приоткрытую дверь высунулся тонкий старушечий нос. Еще из щели грянули заунывные сериальные мелодии, и мужественный мужской голос с трагическим надрывом воскликнул:

— Степанида, ну почему ты так жестока? Разве ты не веришь в мою любовь?

— Хто тама? — спросила баба Варя, словно не рискуя высунуться наружу.

— Да я это, — раздосадовано произнесла Олеся. — Вы чего замок-то сменили. Полчаса тут колочусь. Откройте уже, я в туалет хочу.

Старуха вышла из квартиры, подошла к решетке и неожиданно строго сказала:

— Вот что, милая я тебе скажу. Мне тут прошмандовок не надо. Комнатку твою я сдала, так что давай сюда ключи и ступай подобру-поздорову.

Олеся вытаращила глаза.

— Ка-каких прошмандовок? — пролепетала она.

— А таких, — с неожиданным ехидством ответила баба Варя. — Али ты думаешь: бабка темная, ничего не знает, не понимает? Только я пока еще из ума не выжила, да и люди добрые подсказали, что за шалаву я в дом пустила. Это ж сраму не оберешься! Так что давай ключи!

Старуха протянула сухонькую лапку сквозь прутья решетки. Олеся подавила желание схватить эту сморщенную ручонку и дернуть, да так, чтобы бабка с хрустом врезалась в железные прутья.

— Ладно, — сквозь зубы сказала она, — отдам ключи. Вещи дайте собрать.

— Собрала я все давно, — бойко сказала баба Варя. — Давай ключи, потом впущу.

Делать было нечего. Олеся вынула из кармана связку и протянула ее старухе сквозь решетку. Бабка ловко сцапала их и отошла от решетки.

— Эй, вы куда?

— Соседей позову, чтоб ты на меня не напала. А то кто знает, чего у тебя на уме. Щас Антону Степанычу позвоню из сорок шестой… Погоди….

Олеся беспомощно сползла по стене, мучительно борясь с желанием разрыдаться. В конце концов, неужели она сотворила что-то ужасное, раз весь мир на нее ополчился? В конце концов, это ее жизнь, ее тело, и она вольна делать с ним все, что заблагорассудится. Почему какая-то чужая старуха, которая даже не родственница, смеет ее осуждать?

«А что скажет мама?» — вдруг подумала Олеся, и впервые от этой мысли ей стало по-настоящему страшно, от осознания, что ничего такого чистого, как ее детство, в жизни больше не будет. Не осталось задорных девчоночьих секретиков, перешептываний, маминого ласкового взгляда и теплого красного яблока, специально оставленного на подоконнике к ее возвращению из школы. Родители не простят. Это к гадалке не ходи. Они ту историю с Лехой еле вынесли, а уж такое…

Впервые в жизни Олеся стала сама себе противна.

Шахта лифта ухнула, а потом кабинка с гулом понеслась вверх, затем дверцы отворились, и наружу выкатился пожилой кряжистый мужчина, в спортивных штанах и куртке, поверх грязноватой майки. Шаркая стоптанными тапками, мужчина подошел к двери и неприязненно посмотрел на Олесю сверху вниз.

— Расселась она… Фу-ты, ну-ты… Варвара, где ты там?

— Иду, иду, Антон Степаныч, — торопливо ответила бабка и подошла к решетке.

— Эта что ли?

— Эта, эта, — закивала бабка.

— Ну, открывай.

Баба Варя открыла решетку и махнула тонким носом в сторону двух сумок и чемодана.

— На-кось, забирай свое барахло.

— Эй, — возмутилась Олеся, — вы чего мне тут суете? А телевизор? А ноутбук? А музыкальный центр?

— Твой сутенер забрал, — ехидно сообщила Варвара. — Сказал: должны ты ему.

— Вы что, с ума сошли? Какой сутенер? Почему вы отдаете кому попало мои вещи?

— Сошла, не сошла, не твое дело. А связываться я не стала, хочется еще немного пожить…

— А ну, пусти, — рявкнула Олеся и, оттолкнув бабку, ринулась в квартиру. Старуха ойкнула и завалилась на бок.

— Антоша, Антоша, держи ее! Ай, люди добрые, помогите…

Олеся не слушала. Захлопнув перед соседом дверь, она вбежала в комнату, которая еще недавно была ее, ожидая увидеть на прежнем месте свои вещи. Аппаратура пропала. На диванчике было постелено чужое одеяло. Олеся дернула дверцу ветхого шифоньера и увидела чужие полотенца, белье и одежду. На столике в пошлой розовой рамочке стояло фото незнакомой девушки, курносой, с простецкой косой и спокойным взглядом, до боли похожей на бывшую соседку по квартире Иру Самойлову, бросившую маетную Москву. Олеся растерянно оглядела комнату, а потом торопливо пробежала по квартире: не обманула ли бабка, не утащила ли все к себе.

Выходило — не обманула.

В дверь, прогибавшуюся от напора, колотили изо всех сил, и, кажется, там уже собиралась приличная толпа. Делать было нечего. Перед тем, как сдаться, Олеся сходила в туалет и, уставившись в одну точку, безнадежно думала: что делать?

Телевизора и прочего, конечно, жалко, на свои, кровные куплено, но это дело поправимое. Занимал вопрос: кто был таинственным сутенером, забравшим вещи? Посторонний, решивший воспользоваться ситуацией или, все-таки, Пряников?

Второй вариант был наиболее вероятным.

Шаркая ногами, как тот самый Антон Степаныч из сорок шестой квартиры, Олеся побрела к входной двери и откинула засов. Внутрь тут же ввалилась хозяйка, сопровождаемая целой оравой воинственно настроенных соседей, вывших на разные голоса. Не растерявшись, баба Варя вцепилась Олесе в куртку.

— Ты что делаешь, потаскуха, а? Ты что делаешь? Да я сейчас милицию вызову!

— Надо еёхние карманы проверить, — рассудительно заявил Антон Степаныч. — Наверняка пенсию сперла!

Соседи вдруг сплотили ряды и, недружелюбно засверкав глазами, одновременно сделали шаг вперед, словно действительно собирались ее обыскивать. Олеся задрала подбородок кверху и заорала:

— А ну, кто тут меня обыскивать собрался? Кто первый?

Она вывернула карманы наизнанку, сложив в отдельную стопочку кошелек, мобильный, кучу чеков из магазинов дьюти-фри и посадочные талоны, которые лишь по недоразумению не выкинула. Кучка росла, разваливалась, а Олеся все потрошила карманы, пока выкладывать стало нечего. Увидев такую неприкрытую ярость, соседи притормозили.

— Варвара, ты проверь, деньги-то на месте? — посоветовал бдительный Антон Степаныч. Баба Варя ринулась к серванту и торопливо заглянула внутрь.

— Вроде на месте, — неуверенно произнесла она. — И колечко лежит. Не взяла, кажись.

— Уйдите с дороги, — приказала Олеся.

Душа глухо ныла от смертельной злости и тоски, сдобренных изрядной долей отчаяния. Олеся понимала, что сейчас за ней закроется не просто дверь съемной квартиры, а скорее, целая веха ее мытарств, и что будет дальше — одному Богу известно. Ей показалось, что она заряжена такой яростью, что без труда раскидала бы всех, стоящих на пути, словно мчащийся на всех парах локомотив. Пусть бы только попробовали ее остановить!

Они не попробовали, неохотно расступились и с жадным интересом смотрели, как она выволакивает свои вещи из тамбура, а потом, словно дрова, закидывает их в открытый зев лифта. И только когда двери закрылись, отсекая Олесю от любопытствующей толпы, она позволила себе не держать лицо и разрыдалась.

— Сволочи, сволочи! — лепетала она, размазывая слезы по щекам. — Какие же вы все сволочи!

Деваться было некуда, и Олеся, вызвав такси, долго топталась на месте вокруг своих сумок, ежилась от холода, мучительно соображая, куда поехать. Во дворе гуляла детвора, весело припрыгивая вокруг скособоченной новогодней елки, а мамаши важно прохаживались рядом, поглядывая на Олесю не без интереса, узнавали, наверное. Вот только за автографом никто не подошел, но это и к лучшему. Не настроена она сейчас была на всеобщее внимание.

Она сделала вид, что не замечает этих перекрещенных, словно клинки, взглядов, и с деланным безразличием уставилась на мальчика в синем комбинезончике, который стремглав побежал к вышедшему из соседнего подъезда Деду Морозу. Задрав голову, мальчик что-то восторженно закричал и потянулся рукой к красному мешку. Ряженый погрозил ему варежкой, сунул руку в мешок и, выудив оттуда шоколадку, отдал ее ребенку. Опрометчивое действие имело неожиданные последствия. Дети со всего двора бросились к Деду Морозу и стали скакать вокруг, требую подарки. Олеся раздраженно отвернулась.

«У всех праздник, — мрачно подумала она. — Кроме меня».

Ехать тоже было некуда. В Москве никто не ждал. Телефон молчал, хотя она сама виновата, сменила сим-карту, и даже родителей в известность не поставила. Оно и к лучшему, хотя мать наверняка обрывает телефоны, не зная, куда делась непутевая дочь. Но броситься к родителям сейчас Олеся не могла, не зная, как они отреагируют. Даже думать об этом было зябко и неприятно. Представив перевернутое лицо матери и убитого новостями отца, Олеся вздрогнула. Господи, о чем она вообще думала, когда соглашалась на сладкие речи Пряникова?

Кто еще? Все контакты ограничивались тусовкой из порностудии, Каринкой и еще… Васей. Ну да, конечно, Васей! Простым, понятным, съехавшим из общаги в Митино, в крохотную халупку, где она никогда не была, но адрес- то вот он, вбит в память телефона! Как она сразу не подумала? Олеся вытащила мобильный, провела пальцем по сенсорному экрану, торопливо прижав палец к стеклу, как только в мельтешении имен появилось знакомое имя и, нажав на кнопку вызова, прижала трубку к уху.

— Алло?

— Васенька, привет.

— Привет… А кто это?

Не узнал или прикидывается? Олеся делано рассмеялась, чувствуя, что фальшивит, но по телефону, слава богу, это не так заметно.

— Господи, да я это. Ты что, по голосу не понял?

Возникла неловкая пауза, а затем Вася, словно нехотя произнес:

— А, это ты…

— Это я, — ответила Олеся. — Буквально только что прилетела, и вот, уже тебе звоню. Слушай, давай я прямо к тебе приеду. Я тут кое-какие подарки привезла, хочу тебе отдать на память о тайском вояже, ну и поболтаем. Васенька, я так соскучилась, ты бы знал…

— Олесь, — вклинился Вася. — Олеся, ты это…

— Что?

Вася помолчал, а потом холодно произнес:

— Ты мне, пожалуйста, не звони больше, ладно?

Олеся застыла, едва не выронив телефон, а потом, с неожиданной злостью спросила:

— Это потому, что я в порно снималась, да?

— Да какая разница, где ты снималась? — устало сказал Вася, но она не желала его слушать и закричала в трубку:

— Значит, пока ты думал, что я — продавщица шмотья, тебя все устраивало, да? Ко мне домой ходил, хлеб мой жрал и не брезговал, между прочим. А сейчас, когда на меня все, словно собаки набросились, отвернулся? Так, да?

— Мне по фигу, где ты снималась, — резко ответил он, прерывая ее крик, на который уже оборачивались. — Хоть в блокбастере, хоть в порнухе. А за хлеб твой я отработал. И вообще… Для меня важно другое: порядочный человек, или сука. Ты меня еще тогда перед Черским подставила. Я был вынужден оправдываться потом. А когда прошла кастинг, ты меня стряхнула с плеча, как дохлого мотылька, потому что Вася — лох, Вася — отстой. К Васе можно только с бедами идти. Когда тебе было хорошо, ты о Васе не вспоминала.

— Что ты ерунду говоришь? Я всегда была твоим другом, всегда поддерживала. И сейчас тебе первому позвонила! Боже, какая я дура! Перла тебе эти подарки… Старалась…

— Да? — издевательски рассмеялся он. — И что же ты такое мне привезла?

Олеся замешкалась, потому что никаких подарков для Василия она и не думала везти, лихорадочно перебрала скопившееся у нее барахло, но ничего умного придумать так и не смогла и потому небрежно сказала:

— Ой, да много всего, даже не упомнишь…

— Ну да, я так и думал… В общем, ты уж прости, но проверку на вшивость ты провалила. Давай на этом наш диалог закончим.

Диалог… Надо же, каких умных слов понабрался под руководством мадам Голубевой! Давно ли нос рукавом утирать разучился и начал жрать при помощи вилки и ножа?

Ей хотелось думать о нем с ненавистью, хотелось выпалить что-то презрительное, способное уравнять их на этих раскачивающих весах, но как назло, от обиды все мысли путались, а она ведь никогда не была остра на язык, чтобы мгновенно парировать жалящие уколы. Глаза зажгло от горючих слез, и она задрала голову вверх и зажмурилась. Вася сопел в трубку.

— Я думала: ты мне друг, — обиженно всхлипнула Олеся.

— Я тоже так думал, — безжалостно ответил он и отключился.

Олеся оторвала телефон от уха и посмотрела на лоснящийся пластик, будто он ее укусил. Вот, значит, как… И что? Куда теперь?

Такси медленно подползло к подъезду. Водитель, волоокий пузатый кавказец, вышел, помог забросить сумки в багажник и без всяких разговоров повез ее подальше от любопытных глаз. Олеся опустила на глаза ненужные в такую пасмурную погоду очки, словно поднимая рыцарский щит против летящих в голову ядовитых стрел. Казалось, весь двор вытаращился на нее, да еще из окон пялились любопытствующие, хотя, может, это только мерещилось от мнительности.

— Куда едем? — равнодушно спросил шофер, не узнав Олесю.

— Да езжайте уже скорее, — всхлипнула она. — Отвезите меня в какую-нибудь гостиницу поближе.

Москва, переполненная из-за новогодних праздников, оказалась к Олесе негостеприимна. Свободных номеров в ближайших отелях было немного, в основном люксы, и, отчаявшись искать что-то попроще, Олеся махнула рукой. Люкс так люкс. Не ехать же в центр ради одной ночи? В конце концов, она может себе это позволить. Кое-какие деньги остались на карточке, да и за участие в проекте ей должны были заплатить. Сняв номер, Олеся бросила неразобранные сумки в шкаф и, приняв ванну, завалилась спать, наслаждаясь давно желанными простынями, одеялом и — чудо чудное — настоящей подушкой, пусть тонковатой, как большинство отельных, но вполне пристойной. Никаких циновок на пляже, никаких бревен, вместо кресел, никаких ползающих насекомых.

Проснувшись ближе к вечеру, она решила пообедать, но перед этим позвонить администраторам проекта, чтобы узнать, когда сможет забрать свой гонорар. Ее выслушали и переключили на бухгалтерию.

— Деньги уже переведены, — бесстрастно и немного раздраженно сообщил ей какой-то бестелесный голос.

Обрадованная Олеся побежала в ванную, долго приводила себя в порядок, а потом, выудив из чемодана платье, решила не ходить слишком далеко и поужинать в ресторане отеля. Выпросив у горничной утюг, Олеся погладила платье и, нарядившись, довольно подмигнула себе в зеркале, отражающего какую-то невероятную красоту.

— Русские не сдаются! — храбро сказала она.

В холле стоял банкомат, и перед тем как идти в ресторан, Олеся ткнула карточку в прорезь и запросила баланс. Железяка заурчала, плюнула карточкой, а затем и чеком. Посмотрев на сумму, Олеся нахмурилась.

Денег на счете прибавилось… Но как-то не очень.

Она снова сунула карточку в банкомат и запросила последние операции. Получив чек, Олеся долго всматривалась в длинную бумажку, отмела траты, сосредоточившись на поступлениях.

Переведенная из телекомпании сумма была мизерной. Покраснев от праведного гнева, Олеся вновь набрала номер администратора. Дождавшись, когда ей ответит невзрачный голос бухгалтера, Олеся ядовито поинтересовалась:

— Насколько мне известно, ежедневное пребывание на острове равняется двумстам долларам. Я провела там десять дней. Почему тогда на моем счете всего лишь триста долларов?

— Ну, милая моя, чего вы от нас хотите? — снисходительно фыркнул голос. — Надо внимательнее читать контракт.

— При чем тут контракт? — взъярилась Олеся. — Десять дней, это две тысячи, тут не надо быть великим математиком, чтобы…

— При том, — жестко оборвал голос. — Существуют еще штрафные санкции, они, кстати, в контракте указаны. К таковым относится срыв съемок, отказ от участия в проекте и, милочка, ваш случай — аморальное поведение, приправленное ложью. Вы же не сообщили нам, что являетесь… гм… порнозвездой. Скажите спасибо, что мы вам хоть какие-то деньги заплатили. Теперь вам все понятно?

— Понятно, — беспомощно ответила Олеся.

— Ну, всего хорошего, и приятных вам выходных.

Хохотнув напоследок, голос отключился. Олеся равнодушно сунула телефон в сумку и, ссутулившись, как старуха, побрела в ресторан, уселась за столик и подозвала официанта. Пока ее заказ готовили, Олеся бездумно смотрела в окно.

Есть совершенно не хотелось. И зачем она столько заказала? От нервов, наверное. За соседним столиком сидел пузатый крепыш лет пятидесяти, косился на нее, а потом даже стал подмигивать. Олеся отвернулась. Какое ей дело до всяких пузанов?

Официант бесшумно возник перед ней, водрузив ведерко, из которого торчала бутылка шампанского.

— Я не заказывала, — тихо сказала Олеся.

— Это вам вон просили передать с того столика, — сообщил официант, склонившись в полупоклоне. Олеся скосила глаза. Пузан выпятил вперед губы, причмокнул и поднял бокал вверх — приветствовал. Олеся закатила глаза. Дождавшись, когда официант отойдет подальше, пузан встал из-за стола и небрежно подкатился поближе, выпятив живот.

— Приве-е-ет, — оскалился он. — А я тебя сразу узнал. Ты же эта… как ее… Олеся, да? Можно мне присесть?

— Нельзя, — отрезала она. Толстяк ухмыльнулся, отодвинул стул и уселся напротив.

— А чего сердитая такая? Такая прелесть по определению не может быть сердитой.

— Прелесть может быть какой угодно, — фыркнула Олеся, но все-таки, оценив его костюм и сверкающий бриллиант на пальце, позволила чуть улыбнуться краешком губ. Толстяк сразу почувствовал перемену в ее настроении и, откинувшись на спинку стула, довольно улыбнулся.

— Ну, красота, к сожалению, не вечна. Ты же не будешь со мной спорить? Пока ты молода и, не побоюсь этого слова, прекрасна, но это, увы, не навсегда. И что это значит? Надо брать от жизни все. Меня, кстати Андреем зовут. Свиридов Андрей Борисович, не слыхала?

— Нет.

— Ну как же? Сильвер Хорс Холдинг. Вспомнила?

Олеся улыбнулась и пожала плечами. Название не мелькало даже на подкорке сознания, но бриллиант на пальце впечатлял, черт побери!

— Честно говоря, нет. Простите.

— Ну и ладно, — отмахнулся Свиридов. — Собственно, я просто представиться, так сказать, для удобства и коммуникабельности. Давай дерябнем, Олесечка, за знакомство. Кстати, что наша прелесть делает сегодня вечером?

Олеся откинула голову назад и рассмеялась тщательно отрепетированным смехом, украденным у голливудской дивы Мишель Пфайфер. У той ловко получалось откидывать назад волосы и смеяться с невероятной искренностью. Свиридову это явно понравилось, и он расплылся в благодушной улыбке.

— Ой, да у меня вообще нет никаких планов. Я так устала от шоу, что, наверное, буду отсыпаться. Честно говоря, у меня не было сил даже куда-то поехать ужинать, потому я сижу тут… Можно, конечно, было бы поехать в клуб или закатиться на вечеринку, но я, честное слово, тут как Золушка на балу, инкогнито…

На последнем слове Олеся запнулась и обругала себя, что еле выговорила это мудреное «инкогнито», но Свиридов, кажется, ничего не заметил. Вместо этого он накрыл ее руку своей, и вкрадчиво, как сытый кот, произнес:

— Может, тогда мы придумаем что-то поинтереснее, чем пошлая вечеринка?

Она дернула брови вверх, изобразив интерес.

— Например?

Свиридов ухмыльнулся, а потом начал ритмично оттопыривать языком щеку изнутри, одновременно поглаживая Олесину руку своей горяченной ручищей, увенчанной сверкающим бриллиантом.

— Вы что? Вы с ума сошли, да?

Она вспыхнула и выдернула руку, шипя рассерженной кошкой. Свиридов, не прекращая улыбаться, лениво сказал:

— А что? Никогда не трахал порнозвезд. По-моему, это прикольно. Видел я тебя в деле — очень даже впечатляет, особенно тот фильмец, где ты типа кукла, я бы тоже так хотел.

— Могу адресок подсказать, — зло сказала она. — Нарядят в рюшечки и трахнут. Всего вам наилучшего, дорогуша.

— Да ты не кочевряжься! — поморщился он. — Я — дядька щедрый, не обижу. Ты главное, Андрюше угоди, а уж Андрюша тебе хорошо сделает… Уж тебе понравится, ой как понравится…

С этими словами Свиридов погладил себя рукой по внушительному пузу. Глаза его подернулись масляной пленкой.

Ей даже показалось, что изо рта вот-вот побежит слюна. Скривившись от отвращения, Олеся встала.

— А не пойти бы тебе, дядя, на хрен, а?

Свиридов вздохнул и полез в карман. Вынув толстый бумажник, он извлек из него пачку стодолларовых купюр и жестом опытного каталы, раскинул их по столу неровным веером.

— Ну, и чего мы ломаемся? — с брезгливой гримасой спросил он. — Я же сказал, что не обижу.

Вспыхнув, она ринулась к выходу. Официант бросился было ей наперерез, но Свиридов махнул ему рукой и тот успокоился. Красная от ярости Олеся вылетела в вестибюль и бегом бросилась к лифтам.

Кабинка захлопнула двери прямо у нее перед носом и умчалась вверх. Олеся нетерпеливо давила на кнопку, сжимала губы, стараясь не расплакаться. Москва вдруг стала настоящим врагом, гончей, загнавшей в глубокую нору и уже прорывавшуюся следом, оскалив клыки. Олеся почувствовала, что задыхается в этой враждебной обстановке, в полном одиночестве, без поддержки, друзей, денег и какого-то смысла. Навалившаяся тоска и отчаяние буквально пригнули ее к земле, и чтобы вырваться из этого липкого, глухого помешательства, Олеся схватила телефон и нажала на кнопку вызова.

Гудок. Гудок. Гудок.

— Алло?

Голос звучал так привычно, так знакомо, и немного тревожно, что она не сразу смогла ответить, сглатывая подступивший к горлу комок.

— Алло? Кто это? Вас не слышно…

— Мама, это я, — тихо сказала Олеся.

Мать, видимо, потеряла дар речи, а потом неуверенно произнесла:

— Олеся? Доча?

— Мама…

Она хотела сказать что-то еще, но рыдания подкатили к горлу, и Олеся, задохнувшись, замолчала. Сновавшие мимо люди не обращали на нее никакого внимания, но она, все же, отошла от лифтов подальше, укрывшись за искусственной пальмой с бодрой пластиковой зеленью.

— Олеся, господи, ты где?

— Я в Москве, мама. Я все еще в этой проклятой Москве… Мама…

— Что, Олеся, что?

— Мама, простите меня.

Она зажмурилась, приготовившись к гневной отповеди, представив что-то в духе: «Я же тебе говорила!», но мать, неожиданно мягко сказала.

— Олеся, возвращайся домой.

— Мамочка, я приеду. Я… прямо сейчас… или завтра, самолетом, поездом, как угодно, но я приеду. Я не могу, не хочу тут одна, совсем одна… Мама, простите меня, я не смогла…

— Возвращайся, доча, — твердо сказала мать. — Мы что-нибудь придумаем. Не плачь, все будет хорошо. Ты главное приезжай.

— Угу, — всхлипнула Олеся. — Я сразу, мам… Пойду сейчас, вещи соберу и приеду… А папа на работе, да?

— На дежурстве. Ты ему позвони сама. Позвонишь?

— Позвоню, мам. И, знаешь…

— Да?

— Ты права была. Ни к чему мне эта Москва. Ни на что я не гожусь. Это все такая ерунда: слава, деньги, толпа фанатов. Я думала: вот оно, я этого хотела! А оказалось, что это пустышка, фантик, и оно никогда не сравниться с тем, что у меня раньше было, с моей простой жизнью…

Она снова расплакалась, а мать тем же родным, мягким голосом, сказала:

— Ну, ладно тебе. Все уже кончилось. Все теперь будет хорошо. Только не оставайся там. Приезжай, я пирогов напеку… Давно поди пирогов не ела?

И Олеся рассмеялась сквозь слезы, хотя ей хотелось выть. Разговор не только не успокоил, напротив, разбередил ее раны, и она вдруг представила, как пережили родители ее славу: мать в своей больнице, и отец — в воинской части. И сейчас она свалится им на шею: избитая, израненная, искалеченная столицей, не замечая, что и они — такие же инвалиды. Но именно этого ей и хотелось, броситься к ногам, как блудному чаду с какой-то известной картины, чтобы переложить хотя бы часть тяжести со своих плеч.

Она просидела за пальмой полчаса, постепенно успокаиваясь, а потом, шмыгая покрасневшим носом, пошла к лифту. Вызвав кабинку, она вошла внутрь и нажала на кнопку своего этажа. Перед ней замаячил чей-то силуэт, и Олеся опустила голову, чтобы никто не увидел ее заплаканного лица. В лифт вошел мужчина, большой, сопящий, как простуженный бульдог, и, дождавшись, когда закроются двери, небрежно поинтересовался:

— Ну, что? Не надумала?

Она подняла глаза и без всякого удивления узрела Свиридова, главу холдинга с труднопроизносимым названием. Отвечать ему было выше ее сил.

— Ну, смотри, — равнодушно сказал Свиридов. — Ты мне, в принципе, нравишься. Я на выходные в Париж лечу. Хочешь, могу тебя с собой взять, все расходы оплачу, одену, как куклу, брюликов навешаю. Только это отработать надо будет. Но тебе же не привыкать, верно?

Олеся молчала. Двери открылись, и Свиридов, крякнув, выкатился наружу.

— Если что, я в четыреста восьмом. Только учти, предложение действительно только до завтрашнего утра.

Двери поползли и закрылись, отсекая Олесю от Свиридова. Лифт загудел и поднял ее двумя этажами выше. Когда двери открылись, Олеся хотела пойти к номеру, но пройдя едва половину пути, остановилась.

Она думала о Париже, раскрашенных витринах французских торговых домов, новогодних елках, а еще о своем похудевшем банковском счете и о том, что вернется домой побитой собакой, а этого так не хотелось.

Терять было нечего. Предложение действовало всего один вечер.

«В последний раз», — подумала Олеся и повернула назад.

Глава 11

Потолок терялся во тьме, которую не могли рассеять дежурные лампы, не гаснувшие даже ночью. Лампы раскачивались, словно при морской качке, и смотреть на них было больно, но стоило закрыть глаза, становилось только хуже. Стены, зеленого казарменного цвета, начинали медленно сужаться, складываясь карточным домиком, грозя обрушиться совсем, и это было страшно. Маленькое окошечко, забранное решеткой, даже днем свет почти не пропускало, что уж о ночи говорить. Но сегодня в него виднелся краешек Луны, растущей или убывающей, сразу и не определить. В детстве бабушка научила Наташу: надо закрыть пальцем плохо видимую часть Луны. Если получится буква «Р», Луна растущая. Если освещенная круглая часть будет с другой стороны — убывающая. Сфокусировав взгляд на Луне, Наташа подняла руку и выставила палец. Убывающая, темная, как говорила бабушка. Плохое время. Хотя, ей ли не знать…

Палец трясся и ходил ходуном. Болел живот, болело лицо. Все болело. Хорошо бы сейчас сюда тщательно разрекламированную таблеточку от всего, о которой ненатурально-бодрыми голосами говорили рекламные красавицы. Если все болит, и ничего не помогает, скушай, детка, нашу чудо-штуку.

Луна кривлялась с небес, подпрыгивала и плясала вместе с окном. Наташа снова подняла руку и закрыла небесное светило совсем. Может, лежать на полу и проводить подобные астрономические эксперименты, было глупостью, но подняться она все равно не могла. Не было сил. При мысли, что ей сейчас надо оторвать голову от ледяного пола, ее мутило.

Пол влажный. Стены влажные. В уголке — небольшая батарея, еле разгонявшая холод по углам. Из крана в убогую раковину падали тяжелые капли. Рядом с раковиной — псевдоунитаз с намертво прилепившимся народным названием «параша», на который нельзя нормально сесть. Туалетной бумаги нет, выкручивайся, как хочешь. Вдоль стен — две двухэтажные железные койки, на которых лежали три бабы разных возрастов, мерно дышали и делали вид, что спят. Четвертая койка пустует, потому что ее хозяйка, избитая соседками по камере, лежит на полу и ловит руками лунные зайчики.

Дышать было трудно. Нос забит кровью. Наташа, глухо застонав, перевернулась на бок, скривившись от боли в груди. Утром надо будет показаться к врачу, соврать, что упала с кровати, потому что стучать на сокамерниц нельзя, будет только хуже. Возможно, ей сломали ребро, и, может быть, как-то повредили ребенку, но сейчас это не проверить. Врач, конечно, не поверит в дикую историю о столь травматическом падении, но кому до этого есть дело?

Кому вообще есть дело до того, что она валяется на полу в вонючей камере следственного изолятора?

На допросе Наташа не сказала ни слова, только плакала. Вопросы следователя вообще не доходили до ее сознания, и только оказавшись в камере, она с ужасом подумала, что где-нибудь рядом, в соседней камере, вполне может сидеть Миша. Ведь нашли ее на его даче.

Но эти мысли отступили перед новым кошмаром, в который ей пришлось окунуться, как только ее запихнули в камеру, где уже сидели три бабищи: немытая бомжиха неопределенного возраста, от которой нестерпимо разило мочой, цыганка лет тридцати пяти и широкозадая тетка, похожая на танк. Они тоже что-то спрашивали. Цыганка щупала пальцами Наташину кофточку и вкрадчиво просила:

— Отдай, отдай. Поменяйся со мной. Мне надо, тебе не надо, красавица. Отдай!

Наташа мотала головой, не понимая, почему она должна менять свою, пусть не самую брендовую вещь, на немыслимую тряпку в облетевших блестках, отталкивала цыганку, желая оказаться за тридевять земель от этого места.

Наташа увидела, но не осознала этот странный вопрошающий взгляд цыганки, брошенный на широкозадую, коротко стриженную бабу, а потом цыганка, с молчаливого согласия сокамерницы, ударила Наташу кулаком в лицо. Отлетев в сторону, Наташа ударилась затылком о кровать. Она вслепую попыталась отбиться, но на помощь цыганке бросилась бомжиха, скалящая редкие гнилые зубы.

Наташа очнулась на полу, без кофточки, в разодранном лифчике. Рядом валялась вонючая блестящая тряпка, отданная взамен. Над потолком горела дежурная лампочка, а в окне улыбалась половинка Луны, убывающей, и оттого печальной.

На допрос Наташу вызвали только ближе к обеду. Все утро она отлеживалась, не вставая с нар, стараясь не реагировать на подначки сокамерниц. Помимо кофточки, она лишилась и куртки, которая тоже оказалась у цыганки. Взамен Наташа получила пуховик: старенький, с разодранными карманами и грязными рукавами, вонявший немытым телом и дешевыми духами. Это было ужаснее всего, потому что от чужих, неприятных запахов ее немилосердно тошнило. На обед дали жиденький суп, но есть Наташа не хотела, выпила пустой, почти несладкий чай и снова улеглась на свое место.

Потом в дверях загремели ключи и конвоир повел ее по узким коридорам в комнату для допросов. Идти, с заложенными за спину руками, мимо дверей, выкрашенных в мерзкий синий цвет, с закрытыми циклопьими глазками, было жутко. Где-то посередине пути Наташа начала подвывать, и в кабинет вошла вся в слезах.

Следователь, похожий на грызуна, посмотрел на нее с отвращением. Похоже, это чувство она теперь вызывала у всех. Памятуя о просмотренных сериалах, Наташа сквозь зубы процедила, что без адвоката говорить не будет, и попросила дать возможность позвонить.

— А что у нас с лицом? — невежливо поинтересовался следователь.

— Ничего.

— Нет, в самом деле… Нос разбит, глаз заплыл… С кровати, наверное, упала?

— Вот именно, — мрачно подтвердила Наташа. — Дайте телефон.

— И кому звонить собралась? Подельникам?

— Я имею право на звонок, — упрямо цедила она сквозь зубы. — И мне надо к врачу. Вы что, не видите, что мне плохо?

— Ребенку, которому ты шею свернула, еще хуже, — безжалостно парировал следователь. — Но будь по твоему. Дежурного адвоката мы тебе вызовем, конечно. А пока в лазарет пойдешь, раз говорить не желаешь. Иди уже, звезда Ю-тьюба! Конвой!

В лазарете церемониться с Наташей тоже не стали. Говорить о своей беременности она не отважилась. Ссадины врач залил йодом, потеряв к своей подопечной всякий интерес.

Ближе к вечеру Наташу снова выдернули из камеры и отправили в комнату для допросов, но на сей раз вместо следователя с лицом хорька, за столом сидел приятный дядька в строгом, на вид, довольно дорогом костюме.

— Добрый день, Наталья, — бодро сказал он и представился. — Виталий Андреевич. Я — ваш адвокат. А что у вас с лицом? Хотите курить?

Все это он выпалил автоматной очередью, подал носовой платок и пачку «Гламура». Наташа облизнула пересохшие губы, так ей хотелось сигарету. Но когда ее рука потянулась к пачке, она вдруг нахмурилась.

То, что адвокат принес ей дамские сигаретки, причем ее любимые, показалось подозрительным. Она еще раз окинула взглядом дорогой костюм, внимательно оглядела шикарные ботинки и резко спросила:

— Виталий Андреевич, а вы… дежурный адвокат?

Она ожидала наполненного отвращением взгляда, и даже приготовилась, подобравшись, как охотившаяся кошка, но Виталий Андреевич, улыбнулся мягко, и вроде бы даже сочувственно, показывая мелкие квадратные зубы.

— Наталья, я — вовсе не дежурный адвокат. Меня наняли ваши товарищи. Но об этом мы здесь говорить не будем, хорошо? Финансовый вопрос вас вообще не должен занимать в данный момент. Думайте о том, что невиновны, и оказались тут случайно. Недоразумение, в которое вы чудом оказались впутаны, скоро разъяснится. Вы меня поняли?

— Поняла, — сказала Наташа и даже головой затрясла, показывая, что она вовсе не такая дура, какой кажется, а потом робко поинтересовалась: — А вы хороший адвокат?

Виталий Андреевич рассмеялся, но в этом смехе не было ничего обидного. Напротив, хохотал он весьма заразительно, и Наташа волей-неволей сама улыбнулась, хотя растягивать лопнувшие в драке губы было больно.

— Хороший, Наташенька. И дорогой. А теперь давайте перейдем к делу. Нам надо выстроить линию защиты. Вы курите, если желаете, курите и рассказывайте.

Жадно паля сигарету за сигаретой, Наташа рассказала все: от участия в митинге на Болотной, до налета на Дом малютки, выдала всех подельников, настаивая на том, что ничьей смерти не хотела, и вообще затея изначально ей не нравилась. Войдя в раж, она настолько отчетливо представила себя жертвой, что от жалости к себе самой в горле свело. Выплескивая детали на своего защитника, Наташа подсознательно затягивала беседу, подозревая, что сегодня ее никто уже не выпустит, и придется возвращаться в стылую сырость камеры, к соседкам, пинавшим ее по ребрам носками стоптанных сапог.

Адвокат слушал и мрачнел.

— Наташенька, не хочу вас пугать, но дело плохо, — грустно сказал он. — Если бы не все это… Ну, максимум получили бы вы два года условно за убийство по неосторожности, и это при самом плохом стечении обстоятельств. А сейчас я, признаться, в некоем затруднении.

— Я не понимаю, — жалобно сказала Наташа. — Вы что, меня не вытащите отсюда?

— Понимаете, в чем дело, милая, — проникновенно сказал адвокат и даже взял ее за руку, — вы в этом деле не единственная подследственная. Но ваши товарищи по несчастью молчат. Если вывалить следствию вашу версию произошедшего, это нельзя будет квалифицировать как хулиганство, приведшего к смерти по неосторожности. Налет был организован, и, стало быть, по делу вы будете проходить как группа лиц. А преступления по предварительному сговору, совершенные группой, караются куда строже.

— И что мне делать?

— Прежде всего, молчать. Вы имеете право не давать показания против себя. Версию для следователя мы сейчас подкорректируем. Прежде всего, запомните: ни в какой организации вы не состоите. Людей, которые пригласили вас в Дом малютки, раньше никогда не встречали. В акциях протеста участия не принимали. У нас, юристов, это называется, уйти в глухую несознанку.

Виталий Андреевич задорно ей подмигнул. Наташа вновь обрела уверенность в себе и, приободрившись, спросила:

— И что мне это даст?

— Вам должны будут либо предъявить обвинение, либо выпустить. Я более подробно ознакомлюсь с материалами дела, но, как мне кажется, там нечем крыть. Взяли вас не на месте происшествия, на видеозаписи вы в маске, так что, думаю, через семьдесят два часа вас выпустят. Главное — молчите. Ни одного слова следствию, понятно?

— Понятно, — кивнула Наташа, а потом жалобно попросила: — А можно я Мише позвоню?

— Нельзя, — покачал головой адвокат. — У Михаила сейчас своих проблем выше крыши. И потом, в СИЗО, знаете ли, телефонов нет.

— Его арестовали? — ужаснулась Наташа. — Но как? Когда?

Виталий Андреевич скорбно покивал.

— Да в тот же день, что и вас. Как вы думаете, почему за вами приехали на дачу? За организацией давно велось наблюдение, и после вашей выходки, всех участников сразу накрыли. Даже маски не помогли. В общем, Наташенька, если вас вызовут на допрос, а меня рядом не окажется… всякое, знаете ли, бывает… ни единого слова!

— Поняла уже, — мрачно сказала Наташа. — Хорошо, я ничего не скажу.

Ночи Наташа боялась больше всего, потому что самое страшное в этом учреждении, обозначенном короткой аббревиатурой СИЗО, происходило по ночам. В прошлый раз ее побили, раздели, ограбили. Чего ждать от сегодняшней ночи было неизвестно. И вообще, что это за обозначение такое — СИЗО? Воображение рисовало сизокрылого голубя, расхаживающего с гордо выпяченной грудью по тротуару в поисках крошек и семечек. Наташе всегда казалось, что голуби — птицы вполне интеллектуальные, и глаза у них умные, в отличие от тупых воробьев и злобных чаек. И вот сейчас она сидит на своей коечке, называемой нары, поджав колени к подбородку, и думает, что СИЗО — от сизокрылого, и если думать об этом, она, возможно, не сойдет с ума.

Тетки с мощным задом в камере не оказалось, так же как и бомжихи, вместе с которой пропала и Наташина куртка. На их нарах оказались две другие бабы, с сильно испитыми физиономиями. Новые сокамерницы даже ужина не дождались, рухнули на свои койки и захрапели. Цыганка косилась на Наташу так, словно размышляла, на что ее еще можно развести, но за остаток вечера так ни разу и не сказала ей ни слова. Это было вполне объяснимо. В камере появились новые жертвы, вокруг которых она кружила словно стервятник над падалью, высматривая лакомые куски.

Без бомжихи, утащившей куртку, дышать стало легче. Вонь, заполонившая камеру до потолка, медленно опадала, а, может, Наташа просто привыкла, но тошнило ее явно меньше. После первой бессонной ночи она, измученная и несчастная, смогла немного подремать, свернувшись калачиком на своей шконке. Засыпая, она то и дело прокручивала произошедшие события, возненавидев и Шершня, и Упыря, и даже Мишу за свое бедственное положение. Но больше всего, она ненавидела несчастного ребенка с головой гидроцефала. Ну почему он не сдох раньше? Почему из всех детей ей всучили именно его?

Не спать было страшно. Спать еще страшнее.

В коротких снах ей снова виделся ребенок, лежащий на серой подъездной лестнице, и какая-то голая бабища с жирными целлюлитными ногами, которая мыла пол грязной тряпкой в опасной близости от тельца младенца. Ребенок, страшный, синий, тянул кверху ручонки и вроде бы плакал, открывая беззубый рот в полной тишине. Наташа просыпалась в холодном поту, задыхаясь от недостатка воздуха. Забитый кровью нос не давал нормально дышать. Откатившись к стене, Наташа все ждала: вот сейчас кто-нибудь проснется и нападет на нее, просто так, без повода, чтобы добить.

Ночью никто так и не напал. А на следующий день разразилась катастрофа.

Прибывший адвокат был опечален настолько, что даже его холеное лицо сползло вниз. Увидев это, Наташа почуяла недоброе.

— Беда у нас, Наташенька, — скорбно сказал Виталий Андреевич. — Даже не знаю, что делать. Вы курите, курите, тут, знаете ли, без этого никак. Я тоже закурю, если позволите…

— Что случилось? — немеющими от ужаса губами спросила она. Виталий Андреевич с треском разодрал слюдяную упаковку, вытащил из пачки две сигаретки, одну протянул ей, а вторую прикурил сам. С дамской сигаретой в зубах он выглядел нелепо, но от волнения явно не обращал на это внимание.

— Я думал, что у следствия доказательств нет. Ведь повелся, как дурак, на ту версию ваших приключений, что была выложена в сети. А оказалось, что за вашими выступлениями следили давно и тщательно. Вот, полюбуйтесь…

Он вытащил из портфеля планшетный компьютер и, дождавшись, когда тот загрузится, подвинул Наташе.

— Смотрите…

Наташа смотрела, чувствуя, как холодеют ее пальцы.

Первой на мониторе пошла запись ее выходки у розового дома, где она, в маске из колготок, оголила грудь. Видимо тот пакостный оператор с телевидения успел поймать момент, когда колготки еще не закрывали лица. Лицо промелькнуло крупным планом, а следом, на общем, можно было разглядеть, как она натягивает капрон на лицо.

— А потом вот это, — горестно сказал Виталий Андреевич.

Сцена. Манежная площадь. Наташа стоит у ступенек и нервно озирается по сторонам. Изображение скверное, скачет, словно камера оказалась в руках у алкоголика, но лицо видно отчетливо. Вот к Наташе подходит Миша, хотя лица не видно и его можно узнать лишь по волосам, отдает гитару, протягивает яркий ком детских колготок. Наташа натягивает их на лицо и взбирается на сцену. Следующий ракурс: под ее пение в полицейских летят бутылки с горючей смесью.

— И песня-то знаменитая. Вы с ней так ярко выступили на конкурсе, что устроители до сих пор в шоке, — заметил Виталий Андреевич.

Видео с шоу «Народный герой» продемонстрировало, как Наташа, исполнив ту же песню, ругается с членами жюри, а потом дерется с охраной. Мелькнуло ошеломленное лицо Черского, перепуганные глазищи Алмазова.

— И теперь вот это, последнее, из Дома малютки… Видимо, произошла утечка, иначе я не могу это объяснить, но рабочие кадры тоже попали в сеть…

Смотреть на это Наташа уже не хотела. Опустив голову на сложенные руки, она разрыдалась, а из компьютера доносились веселые голоса, распевающие ее песню.

— Наташа, посмотрите на меня, — попросил Виталий Андреевич.

Она подняла голову и уставилась на него взглядом побитой собаки.

— Что же теперь со мной будет? — прошептала она.

— Я не волшебник, Наташа, — устало сказал адвокат. — И отрицать очевидные факты глупо. Мы запутаемся во вранье, а обвинение легко опровергнет каждое наше слово. Ваши… кхм… пятнадцать минут славы обойдутся очень дорого, если мы не придумаем линию защиты.

Она ничего не поняла про пятнадцать минут славы. В голове, словно набитой ватой, долбилось только одно: что будет дальше? Внезапно яркая мысль, словно молнией прорезала ее сознание.

— Я ведь беременна, — призналась она. — Неужели они посадят беременную?

— Ваше положение — отличный козырь, и мы, несомненно, это используем. Но это нас не спасет.

— А что спасет?

— Только чистосердечное признание, — твердо сказал Виталий Андреевич. — Мы раскаемся, утопим суд в правде, но в правде нашей, несколько скорректированной. Допустить, чтобы нас обвинили в преступлении, совершенного группой лиц, нельзя ни в коем случае. Это отягчающие обстоятельства. Поэтому ваше близкое знакомство с Лобовым, активистом неонацистов Ширшовым и тем более лидером «Королевских тарантулов» надо скрыть. Именно эти детали следствие попытается вытащить наружу, если мы позволим. Потому все ваши действия надо объяснить случайностью. Представим вас Золушкой, приехавшей покорять столицу и просто оказавшейся в ненужном месте в ненужное время. Вы меня понимаете?

Наташа обреченно кивнула.

— Итак, начнем. Случай с конкурсом вообще можно опустить. Он никакого отношения к делу не имеет. Подумаешь, подрались с охраной. Но рулить надо именно оттуда, потому что эта дорожка связывает вас с Лобовым и Ширшовым. Скажем так: денег на ночлег у вас не осталось, потому вы, случайно узнав о расселяемом аварийном доме, остались там. И, естественно, примкнули к акции протеста, когда узнали об его сносе. Это логично, понятно и никак не связывает вас ни с какой организацией. Теперь митинг на Манежной. С этим сложнее. Но здесь мы будем играть на ваших политических взглядах. Вам не нравится наше правительство, вы — активный человек с твердыми убеждениями. Случайно оказавшись на митинге, вы прониклись уважением к выступающим там людям, подошли к сцене и попросили спеть.

— А если спросят у кого? — осторожно спросила Наташа. Виталий Андреевич улыбнулся.

— Молодец, вы отлично соображаете. Ответите так: стоял какой-то мужчина со списками. Опознать его не сможете, суматоха, волнение, то да сё. Выступить вам дали, а вот почему в полицию полетели бутылки, вас не касается. Никакого отношения к их убеждениям вы не имеете. Понимаете линию поведения?

Наташа закивала. Ей действительно все было понятно. Из складных речей адвоката получалось, что она действительно ни в чем не виновата.

— Ну, и теперь самое сложное: наше дело, Дом малютки. Объяснить это случайностью не получится. Будем давить на шалость, которая плохо закончилась. В конце концов, вы ведь действительно не виноваты в смерти ребенка. Кто же знал, что он умрет? Вы знаете, как зовут девушек, которые пели вместе с вами?

— Галка и Танька, — мрачно произнесла Наташа. — Фамилий не знаю, да и телефонов их у меня нет. Их парни привели. А что?

— Дело в том, что девушкам удалось скрыться, — с сожалением признался Виталий Борисович. — Они не были так… засвечены, как вы. Где их искать — неизвестно. Но нам это даже на руку. Будем все валить на них. После выступления на Манежной к вам подошли Галина и Татьяна, которым невероятно понравилась ваша песня. Вы же звездой хотели стать, верно? Они предложили вам стать лидером их группы, пригласили на съемку клипа. Все выглядело достоверно: камеры, свет. Вы и понятия не имели, что это не декорация, пока вам в руки не сунули ребенка. А потом… после произошедшего, вы испугались и бросились прочь из Москвы, доехали до Ашукино, нашли пустовавший дом и решили затаиться в нем…

— Как меня нашли? — спросила Наташа. — Откуда узнали про Мишину дачу? Это он сообщил?

Виталий Андреевич помолчал, а потом со вздохом придвинул к себе компьютер и стал водить по монитору пальцем.

— В полицию анонимно позвонила девушка и сообщила, что вы там скрываетесь. Думаю, это кто-то из ваших бэк-вокалисток.

— Нет, — покачала головой Наташа. — Они не знали. Но, кажется, я догадываюсь, кто мог это сделать. Это точно была девушка?

— Точно, — кивнул адвокат. — На этом мы, пожалуй, закончим. Я предложил вам хороший вариант, Наталья. При самом неудачном стечении обстоятельств это будут обещанные мной ранее два года условно. А учитывая вашу беременность, допускаю, что вас выпустят под подписку о невыезде уже завтра. Но надо писать чистосердечное.

— Иначе никак? — с горечью спросила Наташа.

— Никак.

Наташа помолчала, потерла пальцами виски и вытащила из пачки сигаретку. Закурив, она встала и отошла к узкому окошечку под потолком. Задрав голову к темнеющему в семерках небу, она думала, как изменилась ее судьба из-за простого желания стать знаменитой. Еще она думала о Мише, и о блондинистой сучке Маре, ревнивой твари, прекрасно знавшей, где она скрывается, готовой на все, чтобы прибрать Лобова к рукам.

— Наташа, что вы решили? — негромко спросил Виталий Андреевич. Она вздохнула и уселась за стол.

— Я все напишу, — сказала она. — А вы сможете передать Мише записку?

— Конечно. Пишите.

Она быстро написала: «Миша, что бы ни случилось, я тебя люблю, и буду любить всегда, и никогда не скажу ни слова, чтобы не испортить твою жизнь. Дождись меня, мой прекрасный принц. Твоя Наташа».

Обведя послание сердечком, Наташа отдала записку адвокату. Виталий Борисович сунул его в карман, а потом подвинул к ней несколько листков.

— Вы готовы? — спросил он. Наташа кивнула.

— Диктуйте.

Поздно вечером известный адвокат Виталий Ретлинг, оказавшись за рулем своего авто, включил зажигание, прогревая успевший остыть салон. Вынув из кармана записку своей подзащитной, он прочел ее и, без всяких сантиментов, порвал в клочья. Достав мобильный, он нашел в списке контактов нужный, и набрал номер. Абонент ответил после третьего гудка.

— Господин Лобов? Добрый вечер. Я только что от нее.

— Что она решила? — спросил резкий мужской голос.

— Все в порядке. Девочка запугана, растеряна, и, к счастью, для Михаила, не слишком умна. К тому же любовь ее ослепила. Все вышло именно так, как мы планировали. Она написала чистосердечное. Ваш сын может спать спокойно.

— Я могу не беспокоиться?

— На данном этапе — нет. Но мой вам совет: увозите Михаила из страны, хотя бы на время. У вас ведь есть такие возможности.

— Я понял, — сказал Лобов-старший. — Пожалуй, мы так и поступим.

Глава 12

На фоне трагедии, что случилось с Ладой, собственные неприятности показались Карине ерундой. Позабыв на какой-то момент о предательстве любимого человека и подруги, Карина помчалась в больницу, столкнулась там с зареванной Сашкой и от нее узнала подробности авиакатастрофы.

Ту-204 загорелся еще в воздухе, и причины этого эксперты выясняли. Если верить слухам, самолет был полностью исправен. Да и по возрасту «тушка» еще не отлетала свое. О том, что происходило в воздухе, не знали даже свои, однако слухи о панических сообщениях пилотов катились снежным комом.

— Пантелеев летел, — мрачно сообщила Сашка. — Девчонки говорят, он несколько раз крикнул: мы горим, мы горим! Наверное, жесткую посадку хотел сделать на шоссе, но не дотянул. Ой, мамочки мои! Как подумаю, какая же там мясорубка была…

Рухнувший самолет развалился на три части, и количество жертв до сих пор подсчитывали. Загрузка борта, к счастью, оказалась не полной, но выжить удалось немногим. Из экипажа в живых осталась только Лада, но ее состояние было критическим, и врачи никаких утешительных прогнозов не делали. Сашка и Карина сдали кровь, благословляя судьбу, что у всех троих кровь оказалась одной группы, и устроились в коридоре — ждать, и сидели долго, пока не приехали родители Лады, напуганные, с трудом удерживающие себя от истерики.

— Поедем домой, а? — жалобно сказала Сашка. — Мы все равно больше ничего не можем сделать, а мне сегодня ночью в рейс. Господи, как же страшно-то!

— Погоди, я адрес оставлю, — сказала Карина и направилась к сгорбившимся на стульях родителям Лады. Мать ее пребывала в полной прострации и, кажется, даже не поняла, чего от нее хочет Карина, а отец, выслушав, покивал головой, забрал бумажку с адресом, и вбил ее номер в свой сотовый.

Вернувшись домой, Карина долго курила у открытого окна, пока Сашка ревела в ванной, пила кофе с коньяком и даже включила телевизор, чтобы звуки живых голосов как-то отвлекли от происходящего, но как на грех наткнулась на выпуск новостей.

По телевизору показывали страшное.

Пронырливые журналисты проникли на место катастрофы и с присущим им смаком душили аудиторию кошмарами. Пока корреспондент замогильным голосом перечислял возможные причины аварии, оператор фрагментами выхватывал куски искореженной обшивки, оторвавшееся крыло, разбросанные по земле вещи, тела, прикрытые пластиковыми полотнищами, а еще обувь, множество разномастных туфель, оставшихся без хозяев. Карина не знала, что на нее произвело большее впечатление: количество жертв или вот эта обувь, слетевшая с ног при ударе.

— Выключи! — хриплым голосом приказала Сашка, бледная, страшная, с распущенными мокрыми волосами.

Карина послушно переключила на другой канал, наткнувшись на сладкоголосого шоумэна Александра Галахова. Картинно развернувшись к камере, Галахов выпалил торопливым фальцетом:

— Сегодня в нашей студии герои проекта «Остров Робинзона» уже покинувшие гостеприимный рай тропиков. Причина, по которой мы решили встретиться, оказалась довольно неприятной. А именно: одна из участниц проекта, Олеся Перкина снискала достаточно пикантную славу, снимаясь в фильмах для взрослых. Внимание на экран!

Карина нахмурилась. Олеся Перкина? Олеська?

На экране, тем временем, началась какая-то вакханалия. Сперва показали нарезку со съемок реалити-шоу, на которых счастливая и радостная Олеся ехала к острову на яхте, потом вся в грязи боролась за приз. Следом показали ее романтические свидания с Романом, а затем сцену разоблачения. Старый знакомец, пассажир бизнес-класс, Егор Черский, безжалостно сказал в камеру:

— К сожалению, вы покидаете наш проект сегодня.

Звукорежиссер усилил приговор отголосками эха, и на фоне этого зловещего гула замелькали совершенно другие кадры, где Олеся, бесстыдно стреляя глазищами, совершенно голая, вытворяла с накачанными мужиками всякие непотребства. Целомудренное телевидение прикрыло оголенные части тел фиговыми листками, а сцены постарались подобрать самые приличные, однако даже из охов и вздохов было ясно, чем занимаются эти люди.

— Участники проекта были шокированы, узнав такие подробности из жизни своей соплеменницы, и теперь они хотят высказаться, — провозгласил Галахов и сунул микрофон патлатому рыжему чудовищу, в котором Карина без особого труда опознала скандалиста Жихоря.

— А я считаю: Олеся — молодец! — прорычал Жихорь. — Настоящая русская баба! Знает толк в мужиках! И удовлетворить может кого угодно! И не надо этого стесняться!

— Да что вы такое говорите! — закричала с места пожилая женщина со смутно знакомым лицом. — Я, народная артистка СССР, никогда себе не позволяла такого разврата! Это все влияние телевидения, ваших шоу! Вы же сами развращаете нашу молодежь! В мое время такого не было!

— Вот потому вы и остались на старости лет на бобах, — захохотал Жихорь. — И вообще, из-за таких как вы, мы социализм и не построили. Вы ж ни дать, ни взять…

Жихорь сопроводил слова неприличным жестом, имитирующим торопливые фрикции. Актриса заголосила что-то невнятное, а Галахов, ухмыльнувшись тонкой змеиной улыбочкой, сообщил:

— Сегодня у нас в студии первая любовь Олеси. Встречайте, Алексей Подольский!

Карина вытаращила глаза. В студии действительно оказался Лешка, напуганный, озирающийся по сторонам, а Галахов, прытко прискакав к нему бодрым сайгаком, сунул микрофон под нос.

— Алексей, расскажите о ваших отношениях с Олесей. Тогда, в школе вы не подозревали об ее порочных наклонностях?

— Н-нет, — испуганно ответил Лешка. — Не подозревал. То есть того… не было у нее никаких наклонностей. Девчонка и девчонка. Такая же, как все, ничего особенного.

— В самом деле? А какой она была в школе?

Лешка забубнил, рассказывая какие-то нелепости, вроде физкультурных уроков, где бывшая возлюбленная лучше всех играла в волейбол, прыгала через козла и вообще долго занималась гимнастикой. Зал внимал со скукой, и, кажется, Галахов почувствовал это профессиональным чутьем, поскольку быстро оборвал ностальгические разглагольствования.

— Но как нам стало известно, впервые в порно… или, скажем так, в хоум-видео, Олеся попробовала себя еще на выпускном, не так ли? — коварно продолжил Галахов. — Встречайте. Первый режиссер, снявший Олесю и Алексея в своем видео — Юрий Копылов.

Публика разразилась жидкими аплодисментами. Карина вновь вытаращила глаза, глядя, как в студии появляется уже второй одноклассник. На экранах появились кадры, показывающие кувыркающихся Лешку и Олесю. Довольный эффектом Юрка подошел к диванчику, где замер закипающий от ярости Подольский.

— Привет, — самодовольно произнес Юрка и протянул Лешке руку. Вместо ответа тот, не вставая, пнул одноклассника в живот.

Юрка отлетел в сторону. Бросившегося добить соперника Лешку схватили подоспевшие охранники. Актриса верещала в своем кресле, жеманно прикрывая глаза руками, Жихорь хохотал, а Галахов наблюдал за всем с удовлетворенной ухмылкой.

— Собачья свадьба, — заключила Сашка, села на уголок кресла и внезапно сказала с мольбой:

— Карин, прости меня, пожалуйста. Честное слово, я не хотела!

Карина не ответила. Сашка какое-то время тоже молчала, а потом продолжила с отчаянием в голосе.

— Послушай, я ведь правда, не думала ни о чем таком. У меня просто очень-очень плохо идут дела… и нисколько не сомневаюсь, что после испытательного срока меня выгонят вон. А я не хочу! Меня все устраивает. Тебе не понять! Не всем ведь повезло быть такими умными, как ты или вон, Ладка.

— То есть ты меня обвиняешь в произошедшем? — усмехнулась Карина. — Я виновата в том, что оказалась умнее тебя?

— Да… то есть, нет, конечно. Не в этом дело. Все слишком запуталось. Мне просто нужно было, чтобы кто-то за меня поручился. Потому что не будет контракта — вышибут вон, и куда мне? На внутренние рейсы: «Москва-Хабаровск»?

— На внутренних рейсах тоже люди работают.

— Работают, — взвыла Сашка. — Быдло всякое возят. А я не хочу! Я, может, хочу, как жена Абрамовича, встретить на своем пути простого миллиардера. Где мне его искать на внутренних рейсах, на этих хреновых «кукурузниках»? А у Игореши… то есть, у Савицкого…

— Не стесняйся, — приободрила ее Карина. — Называй его Игорешей. Я не против.

— Какая ты все-таки злая!

— Я сама доброта. Так что там с нашим Игорешей?

— Ну… — Сашка помялась, а потом нехотя сказала. — У него связи. Все знают, что его в компании все любят, особенно бабы, хотя он простой бортпроводник. Я и подумала: он мне наверняка поможет, ну и… перестаралась чуток. Но я не со зла, Карин! Откуда мне было знать, что он тебе нравится?

— Да все ты знала, — отмахнулась Карина. — Я же вам про него все уши прожужжала. Или ты полагала, что в конторе есть еще один Игорь Савицкий, близнец и бабник со связями.

— Ничего я не полагала, — буркнула Сашка. — Только в таких делах дружба побоку. Каждый сам за себя.

— Я так и поняла, — кивнула Карина.

Какое-то время они сидели молча, чувствуя, как в дом вползает что-то враждебное, становясь между ними колючей стеной. Сашка ерзала на месте, поглядывала на Карину исподлобья, а та смотрела отсутствующим взглядом в телевизор, где публика терзала Олесю, так и не явившуюся, кстати, на собственную казнь. В другое время Карина бы подивилась невероятной жестокости работников экрана, с наслаждением вываливающих зрителям чужие секреты, но сейчас ей было не до того. Когда программа закончилась, Сашка холодно спросила:

— Наверное, мы больше не подруги, да?

— Сань, я не хочу сейчас об этом говорить, — ответила Карина измученным голосом. — Особенно после того, что произошло с Ладой. Но, честное слово, видеть тебя не могу. Ни тебя, ни его…

Сашка открыла рот, чтобы возразить, но именно в этот момент у Карины зазвонил мобильный. Она поднесла трубку к уху и услышала бестелесный голос, принадлежавший, видимо, отцу Лады. Выслушав сообщение, Карина выронила трубку и зарыдала.

— Что? — крикнула Сашка. — Ладка, да?

— Да, — глухо всхлипнула Карина, упав лицом в подушку.

После смерти Лады жизнь в доме как-то разладилась. Карина с Сашкой и без того встречались редко, а после всего произошедшего и подавно жили как чужие люди, здоровались сквозь зубы, и если сталкивались на кухне или в ванной терпеливо пережидали, пока та или другая закончит свои дела. Квартплата, поделенная на троих, была внесена до января, и посему выходило, что потом надо будет либо брать кого-то на подселение, либо платить за квартиру вдвоем, либо освобождать жилплощадь.

Судя по обострившимся отношениям, выходило третье.

Новогоднюю ночь Карина провела в воздухе где-то над Дели, даже не вспомнив, что наступил следующий год, который полагалось встретить глотком шампанского и романтическим поцелуем. Пить на работе не разрешалось, а целоваться было не с кем, и от этого было так грустно, хоть волком вой.

Вернувшись в Москву, Карина с удовольствием выспалась, перестирала свои вещи и, воспользовавшись отсутствием Сашки, просидела в ванной полдня. Следующий день она провела у Маргоши, ела подсохшие пироги и до одури смотрела телевизор. Маргоша рассказывала незатейливые новости: на работе полный абзац, за соседским Мишкой долго бегали менты, но вроде отстали, а под конец огорошила:

— Мы с Костей пожениться решили. То есть, мы давно решили, но он все разводился, разводился, и вот, наконец, развелся.

— Поздравляю, — обрадовалась Карина.

— Ты это таким тоном сказала, как будто издеваешься, — обиделась Маргоша.

— Ничего я не издеваюсь. Свадьба-то будет нормальная?

— Окстись, какая свадьба! Зарегистрируемся, и хватит. Ну, в ресторан сходим, салатиков… пожрем. Кстати, надо есть, пока они окончательно не заветрились.

Маргоша окинула взглядом разоренный стол, поднялась, вынула из холодильника пластмассовую миску с крабовым салатом и щедро наложила его в опустошенную салатницу.

— Жаль, — вздохнула Карина. — Я бы тебе подсказала, в какую сторону кидать букет невесты.

Маргоша подперла голову рукой и жалостливо спросила:

— Все страдаешь?

— Ничего я не страдаю. Как говорится, все прошло, как с белых яблонь дым…

Голос дрогнул и мудрая тетка моментально уловила фальшь.

— Врешь ты все, кровинушка. А он-то хоть объявлялся?

Карина промолчала и неопределенно пожала плечами.

После всего произошедшего Савицкий пытался объясниться с ней несколько раз, подкарауливал у дома, хватал за руки, в аэропорту все пытался уволочь в темные уголки, чтобы поговорить по душам, но она шарахалась от него, как черт от ладана. Слухи об их громком расставании уже давно стали темой для всеобщих пересудов, масштаб которых трудно было представить до одного случая. А именно, Гарин неожиданно надавал Савицкому по мордасам, чем вызвал у наблюдателей целую бурю эмоций. Карина об этом узнала после Нового года, но с благодарностями к Гарину не пошла, еще чего не хватало!

Третьего января ее неожиданно вернули на европейские рейсы.

Карина не знала, с чем это было связано, но судя по многозначительным взглядам в кадрах, это явно было неспроста. Возражать она не стала. Европейские рейсы давали возможность реже встречаться с экс-кавалером, при виде которого сердце все еще предательски екало, как ни старалась она напустить на себя равнодушный вид.

Вылет в Париж был ночным. На предполетном брифинге Карина с радостью увидела, что старшим бортпроводником будет уже знакомая по прошлым полетам Татьяна, и сразу почувствовала, как отлегло у нее от сердца. Кроме Тани знакомых было немного. Выслушав инструктаж, Карина взглянула на часы и, решив выпить кофе, направилась к автоматам.

Она забросила в ненасытную пасть железного чуда несколько монет и, получив пластиковый стаканчик капуччино, уже хотела было вернуться, как вдруг едва не врезалась в Гарина, наблюдавшего за ней со странной гримасой.

— Привет, — спокойно ответила она. — У тебя что, зуб болит?

— С чего ты взяла? — с неудовольствием спросил он. — Ничего у меня не болит.

— А выглядишь, как будто болит. Ты на Бангкок?

Он неопределенно покрутил головой, сдвинул на затылок фуражку и с неожиданной злостью спросил:

— Ну что, бросил тебя твой кобелина?

Она посмотрела на Гарина и вдруг ослепительно улыбнулась, словно стояла у трапа, приветствуя очередного випа, о котором экипажу доложили заранее.

— Ну да, бросил, — буднично ответила Карина. — И что?

— И ты совсем не страдаешь?

— Почему я должна страдать? — удивилась она. — Я ведь изначально знала: ничего не будет. Непонятно только, с какого боку тебя это волнует.

— А вот с такого. Козел он, — сказал Гарин.

— Козел, конечно. А разве кто-то лучше? Мужики все козлы по определению, а красивые мужики — тем более. Головная боль для любой жены, любовницы, подруги.

— Почему это?

— Потому. Вам кажется, что вам все должны просто по факту существования. Вы устраиваете состязания: кто больше перетрахает, у кого машина круче и член длиннее… и все такое.

— Много ты понимаешь в мужиках, — с неожиданной горечью, сказал Гарин. — Если один урод попался, зачем остальных той же меркой мерить? Я, может, о тебе уже два месяца думаю. А теперь выясняется, что я — такой же, как этот твой…

— Вадим, я ничего такого не говорила…

— Не говорила, так подумала. Думаешь, я не знаю, какая у меня тут репутация? А я, может, с серьезными намерениями. Я, может, даже женился бы.

— На мне?

Карина рассмеялась, а Гарин наградил ее злобным взглядом.

— Что я такого смешного сказал?

— Да так… Классная у нас будет семейная жизнь, Вадик. Ты в рейс, я в рейс. Ты в Бангкок, я в Париж. Сколько мы вместе будем? Три дня в месяц? Или четыре? Нам ведь даже встретиться будет проблематично. Ну, а потом рано или поздно рядом окажется какая-нибудь… Сашка, и я опять буду мучиться?

— Откуда ты знаешь, что так будет?

— Да ничего я не знаю, — отмахнулась Карина. — Помнишь пословицу про журавля и синицу, Вадик? Только в нашем с тобой случае, в небесах — два журавля, ищи свищи…

— Скажи еще раз, — прервал ее Гарин.

— Что сказать?

— Ну… Ты когда меня Вадиком называешь, у меня сердце обрывается.

Она ничего не сказала, только улыбнулась. Гарин потоптался на месте и, оглядевшись по сторонам, наклонился к ней и шепнул:

— Почему ты решила, что у нас ничего не получится, если мы даже не пробовали?

— Не надо, Вадик, — ласково сказала Карина. — Просто не надо. Ничего из этого не выйдет.

— Посмотрим, — с сомнением сказал он.

— Смотреть тоже не стоит.

— А я все равно посмотрю, — сказал Гарин, и ей показалось, что в его голосе отчетливо слышны нотки то ли непонятной угрозы, то ли обещания.

Парижский рейс был традиционно «разворотным» и это значило, что спать вообще не придется, но Карина не унывала. Подумаешь, не спать. Зато лету всего восемь с небольшим часов в обе стороны. Да и рейс ночной. Пассажиры будут вялыми, тихими, получат свой паек, и угомонятся.

Встречая пассажиров, Карина выхватила из толпы знакомое лицо, но в этот момент ее отвлекли, и она позабыла о встрече. И только спустя два часа, когда пришло время толкать по проходу тележку с касалетками, она увидела соседа Мишу, чистенького, патлатого, сонно хлопающего глазами. Позади него сидели смутно знакомая пара, причем женщина была очень похожа на Мишу. Карина припомнила, что это его родители, которых она мельком видела пару раз. Рядом с Мишей сидела девушка, замотанная в плед, как в кокон, но разглядеть ее лица не удавалось. Только белесая макушка торчала из синей шерсти.

— Ой, привет, — обрадовался Миша. — Надо же, не ожидал тебя тут встретить. Все летаешь?

Блондиночка нервно завозилась и вроде бы стала подглядывать.

— Здравствуйте, — вышколено ответила Карина. — Вам курицу или рыбу?

— А, понимаю, не положено, да? — рассмеялся Миша. — Рыбу, наверное. Мара, ты что будешь?

Укутанная в плед блондиночка высунула наружу острый нос и капризно протянула:

— Курицу. А сок у вас фрэш?

— Разумеется, — отбила подачу Карина. — Мы с пилотом лично выжимали, а потом по пачкам разливали. Апельсиновый, томатный, яблочный?

— Апельсиновый давайте, — сказала Мара и, получив свой стаканчик, добавила с недовольной гримасой: — Облуживание чёрт-те что…

Карина проглотила обиду и откатила тележку дальше. Спустя несколько минут неприятный инцидент с подружкой соседа был позабыт.

С Мишей она столкнулась у туалета. Воспользовавшись отсутствием других членов экипажа, Карина без особого интереса спросила:

— На рождественские каникулы летишь?

— Да как тебе сказать… — замялся Миша. — Вообще-то родители решили, что мне лучше пожить за пределами родины. Сама посуди, что тут делать, в нашей Раше? Грязь, пьянь и рвань. А Франция — это Европа, как ни крути. К тому же мне обещают кое-какую должность при посольстве. Так что я, пожалуй, лет на пять попрощаюсь с Москвой. Может быть, вообще не вернусь, не знаю пока.

— У тебя вроде были какие то неприятности? — невинно поинтересовалась Карина.

— У меня?

— Ну да. Мне Маргоша рассказала.

Миша фальшиво рассмеялся.

— Никаких неприятностей. Просто сдал дачу случайной знакомой, а та вляпалась в какую-то дикую историю. Но мы ни при чем. Надо просто осмотрительнее выбирать знакомых.

— Ну и слава Богу, — вежливо сказала Карина. — Счастливо обосноваться в Париже.

Миша постоял рядом еще несколько секунд, а потом словно нехотя ушел на свое место. Его блондинистая подруга уже высовывалась из-за ряда кресел, как суслик из норы, отслеживая перемещения ненаглядного.

Карине стало смешно.

Бессонная ночь дала о себе знать по прилету. Устало волоча ноги, Карина отчиталась о проделанном рейсе, сдала остатки товара из дьюти фри и деньги и побрела к выходу, мечтая вымыться и лечь спать, но по дороге почувствовала, что вот-вот уснет. Нашарив в кармане горсть мелочи, Карина пошла к автомату, взяла двойной эспрессо и стала осторожно отпивать из стаканчика. Наблюдая за суетой пассажиров, она вновь натолкнулась на знакомое лицо.

Обе инстинктивно шарахнулись друг от друга, но Карина быстро взяла себя в руки и сдержанно улыбнулась. Олеся сперва делала вид, что не заметила одноклассницу, но потом сообразила, что притворяться глупо, неохотно сползла с диванчика и подошла ближе.

— Привет, — невесело сказала она. — Ты прилетела или улетаешь?

— Прилетела, — ответила Карина. — Москва-Париж-Москва. Устала, как собака. А ты улетаешь?

— Ну да, — кивнула Олеся и мотнула гривой в сторону диванчика, на котором вольготно расположился немолодой, и не слишком привлекательный мужчина. — Лечу Европу посмотреть. Мне кажется, сейчас самое время.

Она пытливо посмотрела на Карину, спросит ли та, почему «самое время» наступило сейчас, справедливо подозревая, что если спросит, значит, о славе порнозвезды она не слышала. Но Карина не спросила, и даже ответила сочувствующим взглядом, в котором не было никакого презрения.

— Помнишь, как мы сюда ехали? — спросила она. — Наивные такие. Думали, Москва падет к нашим ногам. Я вот хотела в университет, а ты…

— Я ни о чем не жалею, — грубо прервала Олеся. — Знаешь, в моем настоящем есть масса преимуществ, если отбросить всякую хрень типа морали, никому на фиг не нужной. Да, я стала, кем стала. А что было бы, если меня взяли бы в актрисы? Четыре года учебы, и в идеале, вероятно, никаких перспектив. Я теперь ученая и прекрасно понимаю, насколько зависимы от чужих капризов девочки и мальчики, идущие в актеры. Можно всю жизнь прождать роли, и так и не дождаться. У меня, по крайней мере, все честно.

— Ты сама в это веришь? — тихо спросила Карина.

— А ты мне в душу не лезь, — зло ответила Олеся.

— Да я и не лезу.

Занятые разговором, они не обращали внимания на происходившее вокруг. В телевизоре, висящем почти под потолком, шел выпуск новостей. Диктор в строгом костюме хорошо поставленным голосом сообщил, что в ближайшее время начнется суд над основательницей и солисткой панк-группы «CrazyRabbit», Натальей Толокушиной, которая обвиняется в непреднамеренном убийстве несовершеннолетнего.

— По сообщению пресс-службы следственного комитета, Толокушина признала свою вину и написала чистосердечное признание, в котором просит прощения за содеянное, — сообщил диктор. — Следствие не ставит под сомнение ее слова, однако ситуацию осложнят тот факт, что сама Толокушина ожидает ребенка, и возможно, получит условное наказание. Установить ее сообщников пока не удалось…

Карина и Олеся не обратили на это сообщение никакого внимания. Они стояли лицом друг к другу, напоминая, скорее, готовящихся к своему делу дуэлянтов, нежели добрых приятельниц. Карина хотела сказать что-нибудь едкое, но глядя на сверкающие от ярости глаза Олеси, скомкано попрощалась и, не допив кофе, пошла к выходу. У дверей, она обернулась, успев увидеть как пожилой ловелас по-хозяйски шлепает Олесю по коленке, а та улыбается, жалко, беспомощно, словно червяк перед барракудой, надеясь, что та не сожрет.

Вернувшись домой, Карина застала в дверях Сашку, нагруженную сумками.

— Ты чего это? — удивилась она. — Съезжаешь?

Сашка опустила сумку на пол и, помявшись, сказала с деланным безразличием.

— Контракт мне не продлили, можешь радоваться.

— С чего бы мне радоваться?

Сашка зябко повела плечами, а потом произнесла с горечью:

— Вообще этого следовало ожидать. Я все время надеялась: проскочу! Всегда проскакивала. И даже не напрягалась. Думала, что и здесь получится точно так же, и… почему-то не вышло.

— И куда ты теперь? — спросила Карина. Сашка растянула губы в дурашливой улыбке, хотя глаза были на мокром месте, а голос дрожал, и махнула рукой, вроде бы беззаботно, но в то же время с отчаянием. Отчаянием, с которым уже смирилась.

— Да во Внуково пойду. Международные рейсы мне, конечно, не светят уже, но ты была права, на внутренних тоже люди работают. Буду летать на север, знакомиться с коренными обитателями Чукотки. В общем, я нигде не пропаду. Ключи оставляю, жить тут мне теперь смысла нет, далеко очень. Я себе уже и комнатку подыскала. Короче, не поминай лихом.

Карина как-то странно дернула руками, словно хотела обняться на прощание, но Сашка не пошевелилась. И от этого неудавшегося прощания внутри моментально стало холодно и пусто.

— Ну, нет, так нет, — заключила Карина. — Удачи тебе.

— И ты не кашляй, — рассмеялась Сашка, выволокла сумки наружу и пошла вниз. От хлопка подъездной двери Карина вздрогнула, а потом медленно опустилась на пуфик и разрыдалась.

Теперь, когда из ее жизни ушла и Сашка, квартира показалась совершенно пустой. Карина подумала, что надо будет поспрашивать на работе, не хочет ли кто поселиться вместе с ней. Решив заняться этим завтра, Карина перестирала скопившееся барахло, приготовила ужин, а потом решила побаловать себя чем-нибудь вкусненьким. В холодильнике ничего соблазнительного не нашлось: надоевшие шоколадки, печенье и немного затвердевших фиников, купленных еще Ладой. Карина даже застонала от разочарования. Ей почему-то казалось, что внутри непременно будет пирожное. Сашка часто покупала их к чаю, и теперь, когда она ушла, вместе с ней исчезла иллюзия прошлой жизни.

Недовольно бурча, Карина надела пуховик и решила пойти в магазин. Спустившись вниз, она распахнула тяжелую подъездную дверь.

— Ой!

За дверями стоял Гарин, потирая свободной рукой лоб. В другой он держал пластиковую коробку с тортом и подозрительно тяжелый пакет. Под мышкой торчал тщательно завернутый в целлофан букет белых лилий.

— Ты здесь откуда? — удивилась Карина. — Разве ты не улетел в Бангкок?

— Ты меня чуть дверью не прибила, — недовольно сказал Гарин, вынул букет из подмышки и оглядел со всех сторон. — Вроде не сломано ничего… Держи, это тебе…

Только потом до него дошло, что она стоит перед ним одетая, с сумкой в руках, и Гарин обеспокоенно спросил:

— Ты что, уходишь?

— Я в магазин собиралась… Так почему ты сейчас в Москве, а не летишь в Таиланд?

— Почему, почему… Потому. Ты улетела, я посмотрел расписание и подумал: а если ты права? Если нам, действительно, и встретиться будет проблемой? Ты должна была вернуться через восемь часов, а потом, к моменту моего прилета, вновь отправиться куда-нибудь к черту на рога. Я подумал: с этим надо что-то делать, пошел к врачам и сказал, что плохо себя чувствую.

— А ты плохо себя чувствуешь? — поинтересовалась Карина.

— Да, плохо, — злобно сказал Гарин. — Потому что нельзя все время летать. Надо остановиться и оглядеться. Мне тридцать шесть лет. Моя жена не выдержала такого счастья и ушла к бизнесмену. Недавно я ее видел: шла такая счастливая, с пузом, улыбалась так, что хотелось подойти и дать пендаля. А рядом с ней ее новый: толстый, лысый, несуразный, но я понимаю, что ей с ним хорошо и спокойно. После развода я помню пил три дня, в караоке поехали еще, и я там горланил какую-то хрень, только одну фразу запомнил: «Буду я летать, покуда небо не закончится». А потом ты появилась. Я еще тогда, как только увидел, подумал: вот эту хочу, красивую, гордую, и чтобы только моя. И не надо мне больше никаких других. В общем, кажется, я прилетел. Кончилось мое небо.

Карина опустила голову, не сказав ни слова.

— Чего ты молчишь? — спросил Гарин с яростью.

— А что я должна сказать?

— Не знаю. Хоть что-то. Я тебе только что в любви признался, между прочим. И вот… торт принес. Мне вдруг показалось, что торт — это очень даже в тему. И еще шампанское. Я проверял, ты в новогоднюю ночь была в воздухе, и я тоже. Не получилось праздника у нас с тобой.

— Не получилось, — подтвердила Карина со вздохом.

— Может быть, мы это исправим? — предложил Гарин. — Торт я купил, шампанское есть… Ты елку нарядила?

— Нет у меня никакой елки.

— Господи, у нее даже елки нет.

Гарин картинно закатил глаза, а Карина рассмеялась.

— У меня есть шикарный кактус, — призналась она после паузы. — Можем нарядить его. Пойдем. Правда, праздничного стола не обещаю. Зато у меня есть тушеное мясо и овощной салат. Так что у нас может быть условный Новый год. Ты любишь встречать Новый Год?

— Кто же не любит встречать Новый Год? — философски заметил Гарин, а потом добавил жалобно: — Может, мы уже внутрь пойдем? Цветы замерзнут.

Лилии удалось спасти, и остаток вечера квартиру наполнял их терпкий запах. А за окном падал снег. В черноте вечернего неба, затянутого тучами, вдруг распустились огненные цветы запоздалого фейерверка. А еще выше слышался гул садившегося самолета, в котором летели новые Золушки, решившие покорить Москву своей улыбкой, надеющиеся, отчаянные, перепуганные до тошноты. Москва улыбалась им каменным зевом, манила болотными огоньками автострад и небоскребов, беспардонно обманывая, и пряча за карнавальной маской крестной феи холодный лик мачехи, которой следовало бросить вызов — и победить, несмотря ни на что.

Автор благодарит Евгения Мержинского за его стихи.

Content

Девочки-лунатики

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12