Карло Гинзбург

Соотношения сил. История, риторика, доказательство

Интеллектуальная история

Карло Гинзбург

Соотношения сил

История, риторика, доказательство

Новое литературное обозрение

Москва

2024

Carlo Ginzburg

Rapporti di forza

Storia, retorica, prova

УДК 930.2:001.814

ББК 63.211

Г49

Редакторы серии «Интеллектуальная история»

Т. М. Атнашев и М. Б. Велижев

Научный редактор:

В. В. Зельченко

Карло Гинзбург

Соотношения сил. История, риторика, доказательство / Карло Гинзбург. – М.: Новое литературное обозрение, 2024. – (Серия «Интеллектуальная история»).

На протяжении десятилетий постмодернистские скептики утверждали, что невозможно строго разграничить правду и вымысел, а историю следует отождествлять с риторикой. Но о какой риторике идет речь? Полемизируя с релятивистами, знаменитый историк Карло Гинзбург показывает, что постмодернистский скептицизм вдохновлялся ранним сочинением Ф. Ницше об истине и лжи, в котором риторика, вопреки Аристотелю, решительно противопоставлялась доказательству. Однако в традиции, основанной Аристотелем и идущей затем от Квинтилиана к Лоренцо Валле, связь между риторикой и доказательством является центральной. Выявляя различие между двумя версиями риторики, Гинзбург предлагает посмотреть под новым углом на самые разные сюжеты: речь против европейского колониализма, произнесенную повстанцем-туземцем и включенную в сочинение французского иезуита XVIII века; пустые строки в знаменитом романе «Воспитание чувств», который Пруст считал кульминацией всего творчества Флобера; извилистый путь, приведший Пикассо к «Авиньонским девицам». Задача автора – продемонстрировать, что внутри исторической науки необходимость в доказательствах по-прежнему не отпала, а историческое познание все еще возможно.

ISBN 978-5-4448-2400-9

Copyright © 2000 by Carlo Ginzburg

© М. Б. Велижев, перевод с итальянского, 2024

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2024

© OOO «Новое литературное обозрение», 2024

Посвящается Итало Кальвино и Арнальдо Момильяно

Благодарности

Я до сих пор храню не тускнеющее со временем воспоминание о днях, проведенных в Иерусалиме. Я признателен семье Менахема Штерна и Цви Екутиелю за честь, которую они мне оказали, пригласив меня в Израиль. Я благодарю Иосифа Каплана за радушный прием и терпение. Подготовка этой небольшой книги к печати оказалась гораздо более сложным делом, чем я ожидал. Я начал редактировать рукопись в «Гетти Центре» в Санта-Монике в 1995 году, а завершил работу в Берлине, в «Виссеншафтсколлег», в 1997‐м. Я благодарен обоим институтам за гостеприимство и поддержку. Множество коллег помогли мне своими замечаниями и предложениями. Я признателен Пьеру Чезаре Бори, Мордехаю Фейнгольду и Альберто Гайано (в связи с введением); Джанне Помате и, в особенности, Джулии Аннас (в связи с первой главой); Меттью С. Кемпшеллу (в связи со второй главой); Марии Луизе Катони (в связи с первыми двумя главами); Гизеле Бок, Мордехаю Фейнгольду и Джону Эллиотту (в связи с третьей главой); Саулу Фридлендеру, Полю Хольденгреберу, Кён Рён Ли и Франко Моретти (в связи с четвертой главой). Разумеется, вся ответственность за ошибки лежит полностью на мне.

Первые три главы представляют собой переработанную версию лекций, прочитанных в Иерусалиме. Они появились в печати, соответственно, на итальянском языке в журнале «Quaderni storici» (№ 85, апрель 1994 года); по-французски в качестве введения к изданию: Valla L. La donation de Constantin. Paris, 1993; по-гречески в журнале «Ta Istorika – Historica» (№ 12, июнь 1995 года). Тексты глав были переработаны специально для публикации в настоящем томе. Четвертая глава прежде не издавалась.

Я чрезвычайно благодарен Джону и Анне Тедески за дружбу и профессионализм, с которыми они вновь помогли мне, переведя введение и отредактировав текст и примечания.

Болонья, август 1998 года

При переводе лекций на итальянский язык я внес коррективы в ряд мест, добавил несколько библиографических ссылок и исправил некоторое число неточностей. Новое название учитывает появление пятой, не издававшейся прежде главы, которая представляет собой переработанный текст доклада, прочитанного в Герцианской библиотеке в Риме 25 января 1999 года. Я признателен Сальваторе Сеттису за его замечания и Кристофу Лютпольду Фроммелю, директору Герцианской библиотеки, за возможность напомнить о докладе, с которым Аби Варбург выступил в том же самом месте семьюдесятью годами прежде.

Настоящее итальянское издание учитывает критику Перри Андерсона и Марии Луизы Катони, предложившей включить в книгу пятую главу. Я очень благодарен им, а равно и Джованне Феррари, позволившей мне исправить ряд ошибок. Ответственность за оставшиеся промахи лежит на моей совести.

Болонья, октябрь 2000 года

Примечание к итальянскому изданию

Подзаголовок книги соответствует названию американского издания («History, Rhetoric, and Proof»). Перри Андерсон возражал, что мне следовало бы говорить не о «proof» («доказательстве»), а, более скромно, об «evidence» («свидетельствах»): нюанс, которого итальянский язык («prova») не знает. По правде говоря, не знал его и древнегреческий: различие между «техническими» и «нетехническими» доказательствами, по сути соответствующее различению между «proof» и «evidence», вводится Аристотелем в «Риторике» (см. главу 1) в качестве реакции на неопределенное значение слова «pistis». Впрочем, в итальянском, как и в других современных языках, «доказательство» ассоциируется с иной двусмысленностью, возможно, еще более характерной. «Доказывать» («provare») означает, с одной стороны, «подтверждать» («convalidare»), с другой – «пробовать» («tentare»), как отметил Монтень, размышляя о собственных «essais» («опытах», «попытках»). Языком доказательства владеет тот, кто непрерывно проверяет результаты исследований: «проверяя и перепроверяя» («provando e riprovando»), гласил знаменитый девиз Академии дель Чименто. Соответствующая формула в современном английском языке – «trial and error» – словом «trial» напоминает о проверке («test») и о попытке («attempt»), о суде и о монетном дворе. Тот, кто следит за чистотой сплавов металла, именуется «пробирщиком» («saggiatore», по-английски «assayer») – словом, которое так понравилось Галилею. Мы продвигаемся на ощупь, подобно скрипичному мастеру, который осторожно постукивает костяшками по деревянной поверхности инструмента: этот образ Марк Блок противопоставил механическому совершенству токарного станка, желая подчеркнуть неустранимую ремесленную составляющую труда историка.

Введение

1

История, риторика, доказательство: в этой цепочке сегодня наименее очевиден последний термин. Общепризнанное родство между историей и риторикой вытеснило на периферию родство истории и доказательства. Мысль, согласно которой историки должны или могут что-либо доказывать, многим кажется устаревшей, если не прямо смешной. Впрочем, даже те, кто чувствует себя неудобно в господствующей ныне интеллектуальной атмосфере, почти всегда принимают как нечто само собой разумеющееся тезис о том, что риторика и доказательство исключают друг друга[1]. В этой книге я показываю, напротив, что а) в прошлом доказательство считалось неотъемлемой частью риторики; б) это общее место, сегодня забытое, подразумевает определенный тип историографических штудий (в том числе и современных исследований), который является намного более реалистическим и сложным, нежели подходы, вошедшие в моду в последнее время.

2

Скептические суждения, основанные на сведении историографии к повествовательному или риторическому измерению, циркулируют уже несколько десятилетий, хотя их истоки, как мы увидим, являются куда более давними. Обычно теоретики историографии, формулирующие подобные идеи, почти не обращают внимания на конкретные исследования историков. Впрочем, историки, в свою очередь, в малой степени склонны размышлять над теоретическими импликациями собственной профессии, если не считать формальных реверансов в духе модных linguistic turn или rhetorical turn (лингвистического или риторического поворота). Разрыв между методологической рефлексией и историографической практикой редко когда был столь глубок, как в последние десятилетия. Мне показалось, что единственный способ преодолеть его – это отнестись к вызову скептиков всерьез и выразить точку зрения тех, кто работает с документами в самом широком смысле этого слова. Я предлагаю перенести напряжение между повествованием и источниками внутрь самих исследований. Я не ставлю цели примирить теоретиков и историков; и, вероятнее всего, мое предложение не понравится ни тем, ни другим.

На первый взгляд, намеченные сюжеты касаются лишь узкого круга специалистов в конкретной области – историков, философов, а также тех, кто занимается методологией истории. На самом же деле это впечатление обманчиво. Как мы увидим, дискуссия об истории, риторике и доказательстве затрагивает вопрос, имеющий отношение ко всем нам, – вопрос о сосуществовании и столкновении культур. Многим кажется необходимым считаться с обычаями и ценностями, которые отличаются от наших; некоторые исследователи, и я в том числе, убеждены, что принимать их по определению всегда и везде недопустимо. Можно, конечно, держаться прагматического подхода и идти от случая к случаю: хиджаб и инфибуляция[2] изрядно отличаются друг от друга. Впрочем, даже хиджаб, как это случилось несколько лет назад во Франции (и как происходит сегодня, в куда более трагическом контексте, в Алжире), приводит к постановке принципиальных вопросов, от решения которых никак нельзя уклониться[3]. Имеем ли мы право навязывать наши законы, наши обычаи и наши ценности людям других культур?

В течение нескольких веков в европейских странах, участвовавших в колониальной экспансии, положительный ответ на этот вопрос был само собой разумеющимся, при том что его мотивировки варьировались – от права-обязанности цивилизации, считавшей себя более развитой, к праву сильного (чаще всего мы сталкиваемся с сочетанием обоих доводов). Сегодня, в ситуации, когда совместное (и часто конфликтное) существование непохожих культур происходит уже в метрополиях, мы слышим многочисленные заявления о том, что их нравственные и когнитивные основания несопоставимы. В теории подобный подход должен стать источником безграничной терпимости. Однако парадоксальным образом он вытекает из предпосылок, напоминающих аргументы тех, кто приравнивает справедливость к праву сильного. Мы могли бы говорить о двух версиях скептического релятивизма: мягкой (в намерениях, не всегда приводящих к определенным последствиям) и жесткой. В политическом смысле обе точки зрения сильно различаются или даже находятся в оппозиции друг другу. И тем не менее у них общее интеллектуальное происхождение: тезис о риторике, которая не только не имеет отношения к доказательству, но прямо ему противоречит[4]. Эта мысль восходит к Ницше. Ее генезис, отдаленный и более близкий к нам по времени, бросает неожиданный свет на сегодняшние дискуссии об отношениях между культурами.

3

Ницше неоднократно с восхищением писал о Фукидиде; в частности, однажды он упомянул об «ужасном» диалоге между афинянами и мелосцами[5]. Обстоятельства диалога известны. В ходе почти тридцатилетней Пелопоннесской войны между Спартой и Афинами, а также их союзниками, жители острова Мелос, спартанской колонии, поначалу старались сохранять нейтралитет. Затем, столкнувшись с поборами афинян, они восстали. Ответ афинян оказался кровавым: в 416 году до н. э. мелосские мужчины в большинстве своем были убиты, женщины и дети обращены в рабство[6]. С политической и военной точки зрения этот эпизод не обладал особой значимостью. Однако Фукидид решил наделить его важным смыслом: лаконичному рассказу о наказании восставших мелосцев он предпослал пространный диалог (длиной в несколько глав, 85–113) в пятой книге «Пелопоннесской войны». Мелосские послы напоминали о справедливости; в ответ представители афинян с неумолимым хладнокровием выдвинули соображения о силе и власти:

Ведь вам, как и нам, хорошо известно, что в человеческих взаимоотношениях право имеет смысл только тогда, когда при равенстве сил обе стороны признают общую для той и другой стороны необходимость. В противном случае более сильный требует возможного, а слабый вынужден подчиниться (V, 89)[7].

Мелосцы заявляли, что уповают на покровительство богов, которых они всегда чтили, и на защиту своих союзников спартанцев. Никто вам не поможет, возражали афиняне. Люди и боги должны подчиняться природной необходимости, побуждающей тех, кто обладает властью, ее использовать – везде и всегда. Подобной необходимости покоряются и сами афиняне:

Этот закон не нами установлен, и не мы первыми его применили. Мы лишь его унаследовали и сохраним на все времена (V, 105)[8].

Фукидид, как заметил тремя веками позже Дионисий Галикарнасский, жил в изгнании во Фракии, поэтому он не мог обладать ни прямыми, ни косвенными сведениями о диалоге афинян с мелосцами. Впрочем, это обстоятельство, согласно Дионисию, не объясняло неправдоподобия диалога: скажем, афиняне никогда не позволили бы себе столь грубо обращаться с другими греками, полностью забыв о справедливости. Таким образом, стремясь оправдать включение в свой труд речей (I, 22), Фукидид нарушал им самим установленные критерии. Дионисий предположил, что историком двигала обида на изгнавший его город. Другое наблюдение Дионисия, высказанное им дважды, касается самих принципов, согласно которым строится диалог: если в первых репликах Фукидид «излагает сказанное обеими сторонами от собственного лица», то затем он переходит к «диалогу в лицах, поступая как в драме»[9].

Рассмотрим начало диалога. Афиняне говорят о просьбе мелосцев не проводить переговоры в народном собрании:

…очевидно, с той целью, чтобы мы сразу не ввели в обман ваших людей, если бы смогли развернуть перед ними в одной связной речи соблазнительные и неопровержимые доводы (V, 85)[10].

Было высказано предположение, что эти слова описывали подлинное течение диалога, однако такую гипотезу, кажется, следует исключить[11]. Разумнее считать, что они давали ключ к интерпретации произошедшего дальше. «Связная речь» основана на аргументах, которые мелосцы осуждали как «соблазнительные», «вводящие в заблуждение», «неподконтрольные» («anelenkta»), то есть ускользающие от «проверки» («elenchos»). Негативная отсылка к этому техническому термину достойна примечания. Мелосцы отвергают выстроенную по законам риторики речь, призванную привести народ к консенсусу. Они противопоставляют ей разговор при закрытых дверях, в котором обсуждение шло бы без «красивых слов» (V, 89), без притворства или без желания непременно прийти к консенсусу, о вещах, которые вообще-то следовало скрывать от большинства[12].

Ницше восхищался у Фукидида мастерством реализма, свободного от чрезмерной нравственной щепетильности. Вероятно, он считал само собой разумеющимся, что греческий историк разделял убеждения, высказанные афинянами[13]. Кое-кто со ссылкой на Ницше утверждал, будто Фукидид не мог не признавать силы доводов афинян, поскольку последующее развитие событий доказало их правоту[14]. Этот вывод спорен – по двум причинам. С одной стороны, не доказано, что Фукидид отождествлял право с успешным исходом дела. С другой – в дальней перспективе успех, как известно, отнюдь не сопутствовал афинянам. Здесь возникает давно обсуждаемая проблема датировки труда Фукидида. Зловещий намек мелосцев на возможное поражение афинян (V, 90) позволяет отнести составление диалога, а вероятно, и большей части всего произведения, ко времени после 404 года до н. э.: столь назидательным примером Фукидид как будто стремился показать империалистическую дерзость афинян, приведшую их к краху[15]. Склонные к олигархии и ориентированные на Спарту мелосцы в начале диалога полемизируют с риторикой как с искусством, способным соблазнить «большинство» при помощи обольстительных и ложных аргументов; и Фукидид, настроенный к афинской демократии критически, по всей видимости, разделяет эту точку зрения[16].

4

Аргументы афинян в споре с мелосцами при ближайшем рассмотрении напоминают, как уже многажды подчеркивалось, доводы Калликла, одного из собеседников в диалоге «Горгий», который Платон написал немногим позже 387 года до н. э. Подобное сходство чаще всего объясняется внетекстовыми обстоятельствами, то есть идеями Калликла, которые, впрочем, известны исключительно по «Горгию»[17]. Более осмотрительно ограничиться сравнением двух произведений – диалога между афинянами и мелосцами и диалога Платона. Как мы увидим, это сопоставление вновь приведет нас к Ницше.

Практически в самом начале диалога Сократ просит ритора Горгия: «Покажи мне свою немногословность, а многословие покажешь в другой раз»[18]. По мнению Платона, как и Фукидида, длинные речи риторов должны уступить место «кратким выражениям», основанным, с одной стороны, на чередовании вопросов и ответов, а с другой – на опровержении (449c)[19]. Сократ замечает, что цель опровержения состоит не в том, чтобы атаковать личность оппонента, а затем объявляет, что сам принадлежит к числу людей, которые предпочитают скорее быть опровергнутыми, нежели «охотно опровергать другого» (458a). Это изящное предвосхищение провокативного тезиса, высказанного ниже: лучше пострадать от несправедливости, чем стать ее источником[20]. Горгия просят принять правила Сократа: иначе, говорит Сократ, разговор сразу угаснет. Аналогичным образом, прежде чем начать спор с Полом, Сократ предупреждает: «в свою очередь спрашивай, в свою отвечай, как мы с Горгием, возражай и выслушивай возражения» (462a).

В ходе диалога Сократ обличает риторику как «лживое» искусство (465b), сопоставимое с другими формами «угодничества», такими как софистика, украшение тела и поваренное искусство (463b). Они представляют собой искаженные версии искусства законодателя, искусства судьи, гимнастики и врачевания: первые два искусства связаны с душой (то есть с политикой), вторые – с телом. В свете этой классификации структура «Горгия» представляется весьма логичной[21]. Сократ по очереди обсуждает искусство риторики, правосудия, политики, которые принадлежат к одной сфере – сфере души: первое «прикидывается» вторым, третье является более общим искусством, включающим в себя и риторику, и правосудие (вместе с искусством законодателя и его искаженной версией – софистикой).

Сократ утверждает, что лучше пострадать от несправедливости, нежели совершить ее, и Пол в конце концов с ним соглашается. Здесь в разговор вмешивается возмущенный Калликл. Он противопоставляет природу и закон:

По природе все, что хуже, то и постыднее, безобразнее, например терпеть несправедливость, но, по установившемуся закону, безобразнее поступать несправедливо (483a)[22].

Терпеть несправедливость – это удел рабов, а не мужей. Слабосильные законодатели, коих большинство, устанавливают законы ради собственной выгоды. Будучи ничтожными, они довольствуются «долею, равною для всех» (483c). Эта саркастическая шутка позволяет сделать вывод, что Калликл, хотя и стремится любой ценой понравиться афинскому народу (именно в этом его упрекает Сократ), отнюдь не придерживается демократических взглядов[23]:

Но сама природа, я думаю, провозглашает, что это справедливо – когда лучший выше худшего и сильный выше слабого.

Калликл помещает идею справедливости в сферу природного и делает это с помощью аргументации, похожей на принципы, сформулированные афинянами в споре с мелосцами. Как уже было отмечено, сходство становится еще более очевидным там, где Калликл отводит традиционную оппозицию между «physis» и «nomos», «природой» и «законом» (или «обычаем») и заявляет, что господство сильных над слабыми является «законом», как это утверждали и афиняне в полемике с мелосцами (V, 105):

Подобные люди, думаю я, действуют в согласии с самою природою права и – клянусь Зевсом! – в согласии с законом… (483e)[24]

Был ли Платон знаком с сочинением Фукидида? Об этом много спорили и чаще всего приходили к отрицательному ответу[25]. Согласно ряду интерпретаторов, указанное здесь сходство объясняется лишь тем, что Фукидид и Платон реагировали на точку зрения, которая бытовала тогда в Афинах в кругу людей, находившихся под влиянием софистов[26]. Впрочем, утверждение Калликла, помещенное в соответствующий контекст, указывает на прямую связь этого отрывка с произведением Фукидида:

Но сама природа, я думаю, провозглашает, что это справедливо – когда лучший выше худшего и сильный выше слабого. Что это так, видно во всем и повсюду и у животных, и у людей – если взглянуть на города и народы в целом, – видно, что признак справедливости таков: сильный повелевает слабым и стоит выше слабого. По какому праву Ксеркс двинулся походом на Грецию, а его отец – на скифов? (Таких примеров можно привести без числа!) (Горгий 483d-e).

В число бесконечных примеров читатели Платона, по всей видимости, включили бы и наказание Мелоса, которое стало частью антиафинской пропаганды[27]. Эту гипотезу подкрепляют процитированные выше слова о «законе природы» как о самом сильном из законов, идущие непосредственно за последним отрывком. Платон комментирует их, используя выражения, которые вновь перекликаются с текстом Фукидида:

в согласии с законом самой природы, хотя он может и не совпадать с тем законом, какой устанавливаем мы… (Горгий, 483e).

Этот закон не нами установлен, и не мы первыми его применили (Фукидид, История, V, 105).

Выражение «nomon tithēmi», «установить закон», – это общее место. Куда менее банальна мысль использовать понятие «закон» применительно к природе: как афиняне, так и Каллист чувствуют необходимость уточнить – «да, это закон, но не мы его установили». Платон написал «Горгия» через несколько лет после окончания Пелопоннесской войны. Подобно Фукидиду, и в куда более явном антидемократичном ключе, он постарался объяснить, как греки пришли к этой катастрофе[28]. В конце самой настоящей тирады против афинской демократии Сократ восклицает, обращаясь к Калликлу: «Ты и правда заставил меня произнести целую речь» (519d)[29]. Эти слова вновь отсылают нас, в духе шуточного соперничества, к упреку, который прежде сделал Сократу сам Калликл, – будто тот говорит «как завзятый оратор» (482c)[30]. Впрочем, шуточная реторсия имеет серьезный подтекст: именно философы, а не риторы, ведают, что такое политика. «Мне думается, что я в числе немногих афинян (чтобы не сказать – единственный), – восклицает Сократ, провоцируя оппонента, – подлинно занимаюсь искусством государственного управления и единственный среди нынешних граждан применяю это искусство к жизни» (521d). Афинских политиков, в частности Перикла, Платон считал настоящими виновниками поражения Афин. Нападки на риторику в «Горгии» возникли именно в этом контексте и имели резко антидемократические коннотации.

5

Мы можем представить себе чувства, охватившие молодого филолога Ницше, когда он впервые читал «Горгия»[31]. Господство более сильного над более слабым, обусловленное законом природы, которому подчиняются люди, народы и государства; мораль и право как проекции интересов состоящего из слабых большинства; покорность беззаконию как признак морали рабов, – об этих сюжетах Ницше размышлял всю свою жизнь, стремясь дешифровать рабскую мораль с помощью христианства, а безжалостную природу – сквозь призму трудов Дарвина. Калликл открыл Ницше его собственную личность. И все же Ницше ни разу не упомянул о нем, если не считать беглого указания в базельских лекциях о Платоне, не предназначенных к печати[32]. Впрочем, в знаменитом фрагменте о «рыщущей в поисках добычи и победы белокурой бестии» (К генеалогии морали, 1, 11[33]) Ницше неявно отдал дань Калликлу, рассуждавшему о львятах, которых общество неспособно приручить[34]. Спесь Калликла делала его идеальным объектом мелкобуржуазного поклонения для Ницше[35].

Обращение к идеям Калликла и их новая интерпретация служили Ницше конечным ориентиром. В своей первой книге, «Рождение трагедии», он чувствовал необходимость полемизировать с Сократом – с современным ему Сократом, за которым проступал образ Руссо, отца французской революции и родоначальника социализма[36]. В дальнейшем Ницше продолжил скрытый спор с Сократом и пересмотрел свою оценку риторики. Впрочем, сразу же следует сказать: та риторика, о которой он размышлял, сильно отличалась от красноречия, получившего теоретическое обоснование (и отчасти практиковавшегося) при афинской демократии.

Как сказал в финале «Горгия» Сократ (527c), «красноречие дóлжно употреблять соответственно – дабы оно всегда служило справедливости, как, впрочем, и любое иное занятие». Ницше искал в риторике инструментарий, который позволил бы ему размышлять над «истиной и ложью во вненравственном смысле»[37]. Именно так называлась небольшое незавершенное сочинение, написанное в рамках амбициозного проекта, который Ницше задумал накануне своего тридцатилетия, но так никогда и не довел до конца. В какой-то момент он хотел назвать этот проект «Философ. Размышления о борьбе между искусством и познанием» (1872–1873)[38]. Опубликованная посмертно работа («Über Wahrheit und Lüge», 1903) открывается короткой притчей:

В некоем отдаленном уголке вселенной, разлитой в блестках бесчисленных солнечных систем, была когда-то звезда, на которой умные животные изобрели познание. Это было самое высокомерное и лживое мгновение «мировой истории»: но все же лишь одно мгновение. После этого природа еще немножко подышала, затем звезда застыла, и разумные животные должны были умереть.

В контексте беспредельности вселенной время человеческой истории и амбиции человечества не имеют никакого значения. Если бы мы могли объясниться с комаром, то обнаружили бы, что он так же убежден, будто является центром мира. Однако претензии человека на познание истины не только эфемерны, но и иллюзорны. Это высокомерие уходит корнями в регулярное использование языка: «слова никогда не соответствуют истине и не дают ее адекватного выражения: иначе не было бы многих языков». Каждое слово произвольно порождает уникальные сенсорные реакции; всякое понятие заключает в себе забытую метафору, ставшую частью бессознательного:

Итак, что такое истина? Движущаяся толпа метафор, метонимий, антропоморфизмов, – короче, сумма человеческих отношений, которые были возвышены, перенесены и украшены поэзией и риторикой и после долгого употребления кажутся людям каноническими и обязательными: истины – иллюзии, о которых позабыли, что они таковы; метафоры, которые уже истрепались и стали чувственно бессильными; монеты, на которых стерлось изображение и на которые уже смотрят не как на монеты, а как на металл.

Ницше продолжает:

Мы все еще не знаем, откуда происходит стремление к истине: ибо до сих пор мы слышали лишь об обязательстве, которое нам ставит общество – как залог своего существования, – обязательстве быть правдивыми, то есть употреблять обычные метафоры, или, выражаясь морально, об обязательстве лгать согласно принятой условности, лгать стадно в одном для всех обязательном стиле [in einem für alle verbinglichen Stile zu lügen][39].

В этом контексте особенно характерен термин «стиль». Мысль о том, что в равной степени блестящие художественные стили несопоставимы друг с другом, восходит по меньшей мере к Цицерону. Однако благодаря сближению с такими понятиями, как «вкус» или «цивилизованность», прямо или косвенно связанными с контактами между европейскими и неевропейскими культурами, указанный тезис в конце концов распространился на сферу морали и область познания[40]. Ницше развивал латентные релятивистские подтексты понятия «стиль», стремясь побороть устойчивый антропоцентрический предрассудок. Если допустить, что насекомое или птица действительно воспринимают мир иначе, чем человек, то задаваться вопросом, какое из восприятий мира правильно, не имеет никакого смысла, ибо подобный вопрос отсылает к несуществующим критериям оценки:

между двумя абсолютно различными сферами, каковы субъект и объект, не существует ни причинности, ни правильности, ни выражения, самое большее – эстетическое отношение…[41]

Основное побуждение человека – к образованию метафор – находит свое наиболее полное выражение в мифе и в искусстве. Цель культуры – господство искусства над жизнью, как это случилось в Древней Греции.

6

Итак, что такое истина? Движущаяся толпа метафор, метонимий, антропоморфизмов, – короче говоря, сумма человеческих отношений, которые были возвышены, перенесены и украшены поэзией и риторикой и после долгого употребления кажутся людям каноническими и обязательными…

В последние десятилетия эти слова стали резюмировать смысл новой интерпретации Ницше как мыслителя, попытавшегося первым подойти к решению «философской задачи радикального осмысления языка»[42]. Однако парадоксальная посмертная судьба в итоге затемнила общий смысл сочинения «Об истине и лжи», откуда взят процитированный фрагмент.

Мысли, лежащие в центре незавершенного труда Ницше, а именно что язык обладает поэтической структурой и что каждое слово первоначально было тропом, – восходят к книге Густава Гербера («Die Sprache als Kunst», «Язык как искусство», 1871). Ницше постоянно обращался к этому сочинению в своих университетских лекциях по риторике, часто воспроизводя его буквально[43]. Впрочем, он изложил идеи Гербера в форме conte philosophique (философской сказки – франц.[44]). Открывавшая работу притча, как кажется, написана в духе «Operette morali» («Нравственных очерков») Леопарди, автора, о котором Ницше часто вспоминал летом 1873 года[45]. Открытие человеческим родом познания помещается в вечную перспективу вселенной и таким образом подвергается осмеянию. «В начале» у Ницше выглядит как пародия на первые главы Книги Бытия. Эта интерпретация подтверждается единственным пассажем, где (в книге, предназначенной к печати) Ницше указывает на свое сочинение «Об истине и лжи». В предисловии ко второму тому «Человеческого, слишком человеческого» он писал о своем уже свершившемся разрыве с философией Шопенгауэра, которому посвятил третье из «Несвоевременных размышлений». Отторжение проявилось прежде – в сочинении об истине и лжи, «оставленном под спудом» и созданном в разгар кризиса, обусловленного моральным скептицизмом: Ницше «оказался настолько же в стихии критики, насколько и углубления всего прежнего пессимизма», поскольку уже в то время он «не верил „ни во что вообще“, как говорят в народе, в том числе и в Шопенгауэра»[46]. Ироничное указание на мнение народа кажется мало соответствующим скептической рефлексии спекулятивно-абстрактного характера. С точки зрения народа, тот, кто «вообще ни во что не верит», отдалился от религии отцов и больше не верит в Бога.

7

«Я родился в пасторском доме», – писал Ницше в одной из своих многочисленных автобиографических заметок[47]. Разумеется, Ницше, сыну и внуку (со стороны обоих родителей) протестантских пасторов, было суждено также стать пастором. Среди его книг был экземпляр Библии в переводе Лютера, принадлежавший его отцу, который умер, когда Фридриху было пять лет. Этот том до нас дошел: на титульном листе Фридрих написал свое имя и выставил дату «ноябрь 1858 года». К тому моменту Ницше уже поступил в Пфорту – школу, где изучал древнееврейский язык и Ветхий Завет, впрочем, с оглядкой на классическую филологию: в одной из записей того периода он отмечал, что можно было бы исследовать Тору так же, как Ф. А. Вольф подошел к гомеровскому вопросу, т. е. атрибутируя отдельные части текста разным авторам. Осенью 1864 года Ницше записался на факультет теологии в Бонне. Там он слушал курсы по истории церкви и по классической филологии и, кроме того, ходил на лекции Константина Шлоттмана о Евангелии от Иоанна[48]. Тем не менее, несколько месяцев спустя (в январе 1865 года) он решил посвятить себя исключительно филологическим занятиям: выбор, который его мать приняла с болью и недовольством[49]. В «Curriculum vitae», составленном в Лейпциге через несколько лет (1869), Ницше утверждал, что его прежний интерес к теологии связан исключительно с «филологической стороной критики Евангелий и поиском источников Нового Завета». Впрочем, в другой версии того же документа мы находим более глубокое суждение почти исповедального толка: «тогда мне еще казалось, что история и историческое исследование способны дать прямой ответ на некоторые религиозные и философские вопросы»[50]. Имелись в виду вопросы о Боге и мире, которыми Ницше окончил автобиографию, созданную шестью годами прежде[51]. Казалось, двадцатипятилетний философ с иронией прощался с собственной юностью. Впрочем, разрыв этот оказался весьма двойственным. Базельская вступительная лекция, прочитанная в мае 1869 года, завершалась «исповеданием веры» (выбор слов характерен), в котором Ницше с гордостью переформулировал знаменитое выражение Сенеки: «philosophia facta est quae philologia fuit» («Философией стало то, что [ранее] было филологией»)[52]. Место новозаветной филологии как метода, способного ответить на фундаментальные религиозные и философские вопросы, заняла классическая филология. Однако довольно скоро Ницше начал работу над книгой, чуждой и враждебной академической науке по форме и по содержанию, – «Рождением трагедии» (1872). Ответ не заставил себя долго ждать – в свет вышла брошюра разъяренного Виламовица («Zukunftsphilologie!», «Филология будущего!»), в которой Ницше обвинялся в невежестве и преднамеренном искажении источников; в итоге рецензент прямо призывал его сменить профессию. Упреки в фактических ошибках сопровождались обидными намеками на личность: Виламовиц, бывший несколькими годами младше Ницше, также учился в знаменитой Пфорте[53].

Памфлет Виламовица вышел в июне 1872 года. В последующие месяцы Ницше надлежало отдать себе отчет в невозможности примирить академическую филологию и философское призвание. В сентябре, занимаясь подготовкой курса по риторике, он читал или перелистывал книгу Гербера «Die Sprache als Kunst» («Язык как искусство») и наткнулся на отрывок, в котором говорилось о неадекватности всякого перевода как о доказательстве глубинной поэтичной природы языка[54]. Гербер отсылал к знаменитому месту из Гёте, где Фауст поочередно оценивает разные переводы слова «logos» в первом стихе Евангелия от Иоанна, начиная с перевода Лютера: «Im Anfang war das Wort» («В начале было Слово»). Гербер усматривал в неудовлетворенности Фауста подтверждение собственных идей: «Однако Фауст знает, что „en archē ēn ho logos“ [в начале было Слово] и „im Anfang war das Wort“ – это не совсем одно и то же»[55].

В сочинении «Об истине и лжи» существование многих языков служит доказательством пропасти, разделяющей слова и вещи: язык не способен передать точный образ реальности. Утверждение Гербера включается в состав аргументации, задача которой – продемонстрировать слабость так называемой «науки». Возможно, работа «Об истине и лжи» обязана своим появлением стремлению Ницше ответить на филологические возражения Виламовица, спроецировав их в философскую плоскость. Впрочем, обращение Гербера к Гёте и к началу Евангелия от Иоанна, должно быть, затронуло Ницше более глубоко. Именно в это время он завязал крепкую дружбу с Францем Овербеком, который был семью годами старше его и также служил профессором (истории христианства) в университете Базеля. Несколько лет они прожили в одном доме. Первое из «Несвоевременных размышлений» Ницше, посвященное Давиду Штраусу, автору чрезвычайно популярной «Жизни Иисуса», и полемическое сочинение Овербека «Über die Christlichkeit unserer heutigen Theologie» («О христианском характере нашей сегодняшней теологии») вышли в одном и том же году у Фрицша, издателя Вагнера[56]. Ницше заказал переплетенный экземпляр обеих книг и снабдил его стихотворным посвящением, назвав два текста «близнецами, рожденными в одном и том же доме», детьми разных отцов от одной матери – дружбы[57]. Сочинение «Об истине и лжи» страдавший заболеванием глаз Ницше продиктовал во Флимсе, в Граубюндене, летом 1873 года своему другу Карлу фон Герсдорфу. Вероятно, этот текст также был навеян отголосками тесного общения с Овербеком[58]. Они могли беседовать в том числе и о Евангелии от Иоанна, к исследованию которого Овербек уже приступил (он будет заниматься им бóльшую часть своей ученой карьеры)[59]. Теологические, вернее, антитеологические импликации работы «Об истине и лжи» становятся более понятными в свете интенсивнейшего интеллектуального диалога между друзьями. Непосредственное знакомство Овербека с сочинениями, о которых я собираюсь говорить, является несомненным[60].

8

Том, открывающий серию латинских трудов Лютера в Эрлангенском издании, включает проповедь «In Natali Christi» («В день Рождества Христова»), произнесенную в 1515 году[61]. В то время Лютер находился на грани конфликта, который принесет много страданий ему и бесчисленному количеству других людей: молодой монах постоянно цитировал Аристотеля и восхвалял его философию, называя ее «прекрасной, хотя немногие смогли это оценить, и полезной для истинного богословия». Впрочем, он уже крепко усвоил некоторые начала собственной мысли. Почему в зачине Евангелия от Иоанна, спрашивал он, Христос, сын Божий, именуется «verbum», «словом»? Оттого, отвечал он далее, что первая глава Евангелия от Иоанна чудесным образом проясняет («miro lumine exponit») начало Книги Бытия: Слово, вечно пребывавшее («ab aeterno») в Боге, есть слово, творящее мир («Dixit Deus „Fiat“ et factum est»)[62]. Почти двадцатью годами позже, в комментарии на 45‐й псалом, Лютер вновь напомнил о близости двух пассажей, косвенно сославшись на свою раннюю проповедь[63]. Библейская экзегеза Лютера основывалась на тринитарной спекуляции: слово («verbum») есть итог Божественного воплощения во Христе как слове («verbum»)[64]. В проповеди «In Natali Christi» («В день Рождества Христова») Лютер различал внутреннее и внешнее слово, делая следующий вывод: «внутреннее слово заключено в звуках, словах, буквах, подобно тому как мед заключен в сотах, ядро ореха – в скорлупе, костный мозг – в коре, жизнь – во плоти и слово – во плоти [„interius illud autem sono, voce, literis est involutum, sicut mel in favo, nucleus in testa, medulla in cortice, vita in carne et verbum in carne“]»[65]. Христос, Слово, есть истина («Я есмь путь и истина и жизнь», Ин 14:6), однако имеется в виду истина, воплощенная в звуках, в буквах – и в тропах.

Эта тема возникла в христианской экзегезе многими веками ранее, когда Августин, искушенный в принципах риторики, которым он обучался и которые в юности преподавал, исследовал различение между буквальным и духовным толкованием, ставшее центральным элементом библейской экзегезы у Оригена. В одной из глав трактата «Христианская наука» (III, 29, 41–42) Августин заметил, что познание тропов – аллегории, загадки, притчи и т. д. – необходимо, дабы разъяснить кажущуюся двусмысленность священных текстов[66]. Отголоски этих советов слышатся на протяжении долгого времени – от эпохи Кассиодора до конца Средневековья[67]. Кроме того, они настойчиво проявляются в экзегетических сочинениях Лютера – сперва монаха, а затем бывшего монаха-августинца[68]. Опираясь на собственный опыт переводчика, он размечает для читателей тропы, которыми усыпаны священные тексты. Христос часто обращался к аллегориям и притчам, способным, подобно живописи, тронуть душу простого и грубого люда[69]. Павел пользовался аллегорией – той аллегорией, обращаться к которой без риска позволяет лишь совершенное познание христианского учения, – как великий мастер («optimus artifex»), избегая крайностей Оригена и Иеронима[70]. Когда Павел, дабы обозначить иудеев и язычников, говорит об «обрезанных» и «необрезанных», он использует синекдоху, «троп, весьма часто встречающийся на страницах Священного Писания»[71]. По части риторики Павел превосходит самого Цицерона, ибо, как отмечает Лютер в другом месте, слово Божие имеет особое риторическое измерение:

Светские риторы хвалятся умением располагать слова таким образом, что могут передать и сделать зримым самый предмет, однако именно сие есть свойство Павла, то есть Святого Духа[72].

Более того, Лютер истолковывает искупление грехов рода человеческого Христом с помощью тропа – метафоры[73].

Как уже было отмечено, Ницше – как в заметках к университетскому курсу по античной риторике, так и в сочинении «Об истине и лжи» – оставляет без внимания риторику как эффективное искусство словесного убеждения и концентрируется на тропах[74]. Сегодня мы знаем, что двигаться в этом направлении его побудила встреча с книгой Гербера «Die Sprache als Kunst» («Язык как искусство»), благодаря которой он познакомился с идеалистической рефлексией о языке, от Вильгельма фон Гумбольдта и далее[75]. Впрочем, когда Гербер вослед Гумбольдту писал, что «язык – это дух [Die Sprache ist Geist]», он лишь воспроизводил мысль Лютера – богослова, экзегета и переводчика. Лютер отмечал, что (Святой) Дух есть язык. Все это подтверждает тезис, согласно которому философия немецкого идеализма во многих отношениях является секулярной версией (протестантского) христианства[76]. Слово как истина, Слово, благодаря которому возникло все сущее, Слово, которое передается посредством риторических тропов: Ницше возвращается и заново интерпретирует эти сюжеты в радикально скептическом ключе[77]. Если язык сводится к тропу, если даже грамматика – это не более чем продукт речевых форм, то претензии на познание мира с помощью языка являются абсурдными[78]. На вопрос Понтия Пилата – «Что есть истина?» (Ин 18:38) – Христос ничего не ответил. Ницше переформулировал его и дал собственный ответ: «Движущаяся толпа метафор, метонимий, антропоморфизмов…». Антихристианство Ницше возникает именно здесь, на этих страницах, ревниво скрытых от публики, – возможно, потому, что в них слишком много отзвуков и двусмысленных отсылок к его частной жизни: кажется, не будет большим риском предположить, что он воспринимал свой разрыв с христианской верой как оскорбление памяти отца[79]. Впрочем, рассуждения из фрагмента «Об истине и лжи» по-прежнему давали Ницше пищу для размышлений как в его печатных трудах, прежде всего в работе «Человеческое, слишком человеческое», так и в заметках 1880‐х годов[80]. Одно из многочисленных рукописных оглавлений так никогда и не законченной книги, которая должна была называться «Воля к власти», открывалось главой «Что такое истина?»[81].

9

Отголоски отрывка «Об истине и лжи» распространились и за пределы узко философской сферы. В семидесятые годы XX века этот незаконченный фрагмент стал одним из основополагающих текстов деконструктивизма, прежде всего благодаря чрезвычайно проницательной интерпретации Поля де Мана. Первоначально де Ман представил свою работу на посвященной Ницше конференции, организованной журналом «Symposium»[82]. Роберт Гейтс, один из ее участников, раскритиковал де Мана за то, что в его изображении Ницше выглядел лишь ироничным комментатором реальности, а остальных участников конференции – за отказ от рассмотрения политических, социальных или экономических сюжетов. Такие темы, как «Ницше и Вьетнам», «Ницше и Никсон» или «Никсон и наша система ценностей», заметил Гейтс, «больше соответствовали бы духу Ницше». Он добавил: «Я не мыслю Ницше вне его связи с Рейхом». Де Ман вежливо отвечал, что понятная с этической или психологической точки зрения попытка преодолеть ироническую позицию, тем не менее, лишена

философского основания. Ницше никоим образом не оправдывает речь, относящуюся к уровню, расположенному «за пределами» иронии. Напротив, он постоянно побуждает нас остерегаться иллюзии уступить подобного рода желанию. Именно с этой точки зрения мы и можем истолковать всю важность Ницше в контексте сформулированных Вами политических вопросов[83].

Никто из присутствовавших не мог в то время представить себе, что означали эти слова для того, кто их произнес. В 1940–1942 годах Поль де Ман опубликовал серию статей, частью откровенно антисемитского содержания, в «Le Soir», газете бельгийских коллаборационистов: этот факт де Ман тщательно скрывал, и он обнаружился лишь после его смерти[84]. Об этом деле написано уже много, даже слишком много. Прежде чем объяснить, почему я упомянул о нем, скажу сразу: несмотря на наличие сквозных тем – например, не особенно оригинального сюжета об автономии искусства, – дистанция между ранними статьями и зрелыми текстами де Мана колоссальна. Тем не менее, связь, причем тесная, проявляется в другом – в отношениях между маской, которую сорок лет носил де Ман, и его критическими выступлениями[85]. В 1955 году он писал из Парижа Гарри Левину, одному из своих академических покровителей, о «долгом и болезненном процессе самоанализа у тех, кто, подобно мне самому, сформировался под влиянием левых в счастливые времена Народного фронта»[86]. Эти, по сути, лживые слова произнес человек, который через несколько лет, с необыкновенной теплотой представляя американской публике произведения Борхеса, так рассуждал о «двойничестве», одной из сквозных тем его творчества:

Создание красоты, таким образом, начинается с акта раздвоения <…>. Двуличие художника, величие и ничтожество его призвания, – это постоянная тема Борхеса, тесно связанная с темой бесчестья <…>. Поэтический импульс, во всей своей извращенной двойственности, свойственен только человеку, он, по сути, и делает человека человеком[87].

Говорил ли де Ман о Борхесе или через Борхеса? Впрочем, мы все еще находимся на относительно простом уровне содержания. Намного более значимо то, что де Ман в итоге разработал критическую теорию, интерпретировавшую «акт чтения как бесконечный процесс, в котором истина и ложь неразрывно переплетены друг с другом»[88].

Эти слова сказаны в 1970 году. Тогда же статья «The Rhetoric of Temporality» («Риторика темпоральности»), сразу ставшая знаменитой, сигнализировала о свершавшемся переоткрытии риторики, хотя имя Ницше в ней не упоминалось[89]. Вскоре де Ман увидит во фрагменте «Об истине и лжи во вненравственном смысле» возможность углубить собственный анализ сочинений Ницше, уже предложенный в других работах, среди которых особой важностью обладала статья «Literary History and Literary Modernity» («Литературная история и литературная современность»)[90]. Современность Бодлера, равно как и Ницше, «есть забвение или подавление старшинства»[91], бегство от истории, которое, впрочем, как показал сам Ницше, обречено на поражение: сегодня, когда секрет де Мана оказался раскрыт, в его словах нельзя не усмотреть автобиографического подтекста[92]. Тем больше де Мана должна была увлечь радикально антиреференциальная логика сочинения Ницше «Об истине и лжи», в котором истина сводится к совокупности тропов. Впрочем, что все это доказывает? Что критический ум способен подпитываться стыдом, ощущением вины и страхом быть обнаруженным? Чувства де Мана меня не касаются – в отличие от его антиреференциальной аргументации. Он остерегается опасности наивного скептицизма, который ставит под сомнение все, кроме самого себя. Он предпочитает вечную перепасовку между истиной и ложью, которая так ничем и не заканчивается: в интеллектуальном смысле это более тонкая позиция, но в плане экзистенциальном она ненадежна. В одном месте интонация де Мана, обычно весьма учтивая (учтиво-язвительная), становится резкой. Гуго Фридрих писал об «утрате репрезентации» в современной лирике. По словам де Мана, «он дает исключительно внешнее и псевдоисторическое объяснение этой тенденции, представляя ее просто как уход от реальности, которая, по крайней мере с середины девятнадцатого столетия, становится все менее привлекательной»[93]. Фридрих затронул больную тему. Ныне мы знаем, что у де Мана имелось много причин желать освобождения от груза истории. Действительно, исследование автономии означаемого, кроме прочего, начинается и благодаря внутренним, эндогенным запросам. Однако, как заметил Ницше, а за ним и де Ман, бегство от истории также необходимо помещать в исторический контекст. Столь абстрактная вещь, как антиреференциальная версия риторики, в отдельных ситуациях могла быть нагружена эмоциональными элементами, ибо она давала (или, как казалось, давала) возможность отделаться от невыносимого прошлого. Сара Кофман, в начале 1970‐х годов опубликовавшая весьма сочувственную книгу о Ницше и метафоре, спустя двадцать лет рассказала о своем детстве – детстве еврейской девочки, подвергавшейся преследованиям, – а затем лишила себя жизни[94]. Реванш реальности оказался буквальным и убийственным, а не метафоричным и комфортным, посмертным, как в случае де Мана. Впрочем, дистанция между этими личными историями способна пролить свет на обстоятельства, в том числе вненаучного характера, которые начиная с середины 1960‐х годов стали причиной нового обращения к Ницше. Мы можем считать символической точкой отсчета конференцию в Балтиморе в 1966 году, цель которой заключалась в том, чтобы явить американскому академическому миру результаты последнего этапа эволюции французского структурализма – или, согласно намерениям ряда ее участников, уготовить ему пышные похороны. Жак Деррида закончил свой доклад, по большей части посвященный критике Леви-Стросса, следующими словами:

Эта структуралистская тематика – тематика прерванной непосредственности – является печальным, негативным, ностальгическим, виновным, руссоистским ликом самой идеи игры, тогда как ее другой стороной оказывается ницшеанское утверждение – утверждение радостной игры мира и невинности становления, утверждение подлежащего активному толкованию мира знаков без вины, без истины, без начала[95].

Деррида с иронией говорил о своем нежелании выбирать какую-либо одну из противоборствующих сторон. В действительности весь его доклад, начиная с самого заглавия («Структура, знак и игра в дискурсе гуманитарных наук»), тяготел к Ницше и к игре[96]. Он отделывался от истины, предпочитая ей активную интерпретацию, то есть интерпретацию, лишенную ограничений и пределов; Деррида обвинял Запад в логоцентризме, но затем оправдывал его во имя невинности становления, провозглашенной Ницше[97]. Подобный ход мог очаровать как наследников колонизаторов, так и потомков колонизованных.

Именно в этом духе де Ман прочитал знаменитые страницы «Исповеди», на которых Руссо спустя десятилетия терзается из‐за того, что несправедливо обвинил в краже невинную горничную:

всегда можно испытать любое переживание (оправдать любую вину), потому что переживание существует одновременно как выдуманное рассуждение и как эмпирическое событие, и никогда нельзя решить, какая из двух возможностей правильная.

Как уже неоднократно отмечалось, в оправдании Руссо именем Ницше, конечно же, чувствовался постыдный автобиографический привкус[98]. Однако избранная де Маном стратегия имела куда более широкие следствия. «Риторика как невинность», риторика как инструмент индивидуального и коллективного самооправдания – это теоретический аналог «риторики невинности», с помощью которой, как заметил Франко Моретти, анализируя то, что он назвал «современной эпической формой», Запад регулярно оправдывал собственные преступления[99].

10

«Ужас! Ужас!» – таковы последние слова Куртца, главного героя повести Конрада «Сердце тьмы». Эдвард Саид сблизил множественность нарративных точек зрения – прием, столь умело использованный Конрадом, – с перспективизмом Ницше, оттолкнувшись от все той же цитаты из сочинения «Об истине и лжи»: «Что такое истина?»[100]. Впрочем, он отметил, что Конрад не столь радикален, как Ницше. Разумеется, в «Сердце тьмы», как и в других своих вещах, Конрад стремится вынести познавательное и нравственное суждение о рассказываемой им истории вопреки и благодаря множественности нарративных точек зрения. (Именно это противоречие делает проект Конрада столь поучительным для сегодняшнего историка.) Тем не менее скептицизм Ницше также имеет свои границы[101]. Отвергнув за бессмысленностью вопрос о том, что более адекватно – восприятие мира человеком или комаром, он по умолчанию постулирует существование единственного мира, охваченного безжалостной борьбой за выживание, в котором человек убивает комара, а комар, будучи разносчиком малярии, убивает человека. Мир истории следует аналогичной логике – «закону природы», о котором напоминал Фукидид в связи со спором между афинянами и мелосцами. Нравственность многообразна, сила едина: «Этот мир есть воля к власти».

Там, где жил Куртц, по-прежнему обитает ужас, впрочем, в несопоставимо большем масштабе. Мужчины, женщины и дети умирают сотнями и тысячами из‐за кровопролитий, эпидемий и голода, в окружении голубых беретов ООН и под надзором спутникового телевидения. В глазах Запада мир становится по-настоящему единым – миром, в котором культурное единообразие и многообразие, подчинение и сопротивление неразрывно переплетены друг с другом[102]. Релятивистская модель, очерченная Ницше, не слишком способствует пониманию этого процесса, начавшегося пять веков назад. Превосходство так называемого развитого мира имеет свои культурные истоки, оно зависит от контроля над реальностью и над ее восприятием. Когда Европа только начинала разорять остальной мир, Монтень заклеймил деяния испанских conquistadores с помощью знаменитой фразы «Эти механические победы!». Нам предстоит еще многому научиться у Монтеня, человека эмоционально и интеллектуально щедрого. Однако его безапелляционный тон в разговоре о технологическом превосходстве испанцев неприемлем. Воплощенное в ружьях знание давало conquistadores возможность наиболее эффективно контролировать мир, который, хотя и с помощью других познавательных категорий, они делили с американскими туземцами[103]. Приписывать цивилизации conquistadores на этом основании высшую ценность было бы грубым упрощением. Однако их победа – это свершившийся факт. Стремление уклониться от различения между фактическим и оценочным суждениями, устраняя в зависимости от ситуации какое-либо одно из двух понятий, – это уязвимое место релятивизма, как в мягкой и терпимой его версии, так и в версии более жесткой.

11

Релятивизм уязвим одновременно в познавательном, политическом и нравственном смысле. Около десяти лет назад на конференции в одном из американских университетов известный ученый изложил дорогую его сердцу концепцию, согласно которой невозможно провести строгое разграничение между историческим и фикциональным повествованием. В последовавшей затем дискуссии одна индийская исследовательница воскликнула в гневе: «Я женщина, женщина из страны третьего мира, и вы мне все это говорите!» Я вспомнил об этих словах, читая статью Донны Харауэй «Situated Knowledges», напечатанную в 1988 году в журнале «Feminist Studies». Харауэй прямо призывает воздержаться от мифологизации женщин из стран третьего мира[104]. Однако нетерпимость в отношении релятивизма, господствующего в особенности (но не исключительно) в американском интеллектуальном пространстве, своими корнями уходит в мораль, побуждающую Харауэй высказываться в весьма резком тоне:

Релятивизм – это способ быть нигде, утверждая, что находишься в равной мере везде. «Уравнивание» позиций – это отказ от ответственности и критического изучения.

Напротив, пишет автор статьи, нам следует оттолкнуться от частичного, локализованного («situated») знания. Необходимо сконструировать «работоспособную, но не невинную доктрину объективности», поскольку мы понимаем, что существует «очень сильный социально-конструкционистский аргумент, касающийся всех форм познавательных суждений, в особенности научных»: в пространстве научного дискурса «и артефакты, и факты <…> – компоненты властного искусства риторики»[105].

Отправиться в путь из «определенной точки» – это честная позиция, особенно в сравнении с безответственной вездесущностью релятивизма. Впрочем, здесь возникает риск фрагментации знания (и социальной жизни) на целый набор не сообщающихся между собой точек зрения, в котором каждая группа людей живет в башне, созданной из собственных отношений с миром. Так мы вновь сталкиваемся с темой, которая, как я указывал вначале, составляет общий фон всех дискуссий по частным вопросам, – сосуществования различных культур. Донна Харауэй настаивает на необходимости перевода, который, будучи основан на интерпретации, является «критическим и частичным»[106]. Впрочем, о доказательствах она не упоминает. Харауэй отвергает радикально скептические следствия из деконструктивистского утверждения о «риторической природе истины, в том числе научной истины», однако предпосылки этого утверждения под вопрос не ставит и поэтому так и остается у него в плену.

В числе этих предпосылок мы находим тезис о несовместимости риторики и доказательства или (что, в сущности, одно и то же) молчаливое согласие с нереференциальной интерпретацией риторики, которая, как мы видели, восходит к Ницше. Напротив, я убежден (и уже указывал выше), что рефлексия над проблемой истории, риторики и доказательства должна исходить из текста, который Ницше изучал и переводил для своих базельских лекций, но к которому он больше уже не возвращался, никак не комментируя этот отказ, – а именно из «Риторики» Аристотеля[107]. Нить, связующая на первый взгляд весьма разнородные сюжеты упомянутых выше дискуссий, начинает виться именно здесь.

12

Репутация риторики упала в конце XVIII века, и ситуация изменилась лишь несколько десятилетий назад. Однако новое открытие риторики в целом и «Риторики» Аристотеля в частности слабо отразилось на недавних дискуссиях о методологии истории по причинам, вытекающим из вышеизложенного[108]. Взгляд на риторику, превалирующий сегодня, мешает увидеть, что текст, с которого, как обычно утверждают, начинается современный критический метод, а именно созданный в середине XV века трактат Лоренцо Валлы, изобличающий подложный характер дарственной грамоты Константина, основан на сочетании риторики и доказательства (см. главу 2 наст. изд.). Вернее, он ориентирован на риторическую традицию, восходящую к Квинтилиану и еще далее – к Аристотелю, в которой обсуждение доказательств играло существенную роль. Марк Блок справедливо считал, что момент публикации сочинения «О дипломатике» («De re diplomatica») Мабильона (1681) является «поистине великой датой в истории человеческого разума»; при всем том Мабильона не было бы без Валлы, хотя это последнее имя не фигурирует в незавершенных размышлениях Блока[109].

Установление траектории, связывающей Аристотеля, Квинтилиана, Валлу, отцов-мавристов и нас самих, имеет отнюдь не только историографическое значение. Оно позволяет перечитать «Риторику» (глава 1 наст. изд.), начиная с параграфа 1357a, в котором Аристотель разбирает фразу «Дорией победил на Олимпийских играх». Он замечает: никому не нужно пояснять, что победителя Олимпийских игр коронуют венком, как «все» знают. Самая простая коммуникация подразумевает наличие общедоступного и очевидного каждому знания, о котором по этой причине не имеет смысла говорить: на первый взгляд, случайное наблюдение, имеющее, впрочем, скрытый смысл, который становится ясен благодаря имплицитной аллюзии на параллельное место из Геродота. Молчаливое знание, о котором напоминал Аристотель, связано с принадлежностью к полису: «все» – это «все греки»; действительно, персы подобным знанием не обладают. Хорошо известно, что греческая цивилизация определяла себя через оппозицию персам и, шире, варварам. Впрочем, Аристотель также говорит о другом: речи, которые анализирует риторика, то есть речи, сказанные на площади или в суде, имеют отношение к специфическому сообществу, а не к людям как разумным животным. Риторика действует в сфере вероятного, а не в области научной истины, и в ограниченной перспективе, далекой от невинного этноцентризма.

Последнее утверждение, которое я сознательно сформулировал в анахронистической форме, могло бы навести на мысль, что тема невысказанных за очевидностью предпосылок стала предметом рассмотрения лишь начиная с XVIII века, в рассуждениях, из которых затем родилась антропология[110]. Это и вправду так применительно к социальным отношениям в целом. Однако в области анализа текстов нечто очень похожее имело место тремя веками ранее, когда юристы, антикварии и филологи принимались расшифровывать то римский закон, то фрагментарно сохранившуюся надпись, то стих латинского поэта с помощью реконструкции утраченных контекстов повседневности. Когда Валла замечает, что в грамоте о мнимом Константиновом даре слово «diadema» обозначает «венок», а не «повязку», как в классической латыни, он превращает утверждение Аристотеля об очевидных всем вещах, о которых нет смысла напоминать (венок как приз на Олимпийских играх), в инструмент познания[111]. Благодаря умелому использованию контекста проступает анахронизм, написанный невидимыми чернилами.

Сквозь строки трактата о подложном характере Константинова дара слышен голос фальсификатора (глава 2 наст. изд.). Следуя по стопам Аристотеля и Валлы, я стараюсь различить голоса туземцев с Марианских островов внутри вымышленной речи, которую, согласно иезуиту Ле Гобьену, произносит человек, призывающий соплеменников к бунту (глава 3 наст. изд.). В этом случае риторика – риторика, которая строится на доказательстве – также служила одновременно объектом и инструментом познания. Я стремился не разоблачить обман, но показать, что hors-texte, то, что находится за пределами текста, содержится и внутри текста, таится в его складках: необходимо обнаружить его и дать ему возможность заговорить[112].

«Дать ему возможность заговорить»: имеет смысл ненадолго задержаться на этих или схожих с этими словах, которые лишь на первый взгляд кажутся невинными. В разделе «Риторики» Аристотеля, посвященном внешним или нетехническим доказательствам, наряду со свидетельствами, договорами и клятвами мы обнаруживаем также и пытки. Пускай Аристотель и не испытывал никаких иллюзий по поводу этих последних: «пытка не может способствовать обнаружению истины» (1377a)[113]; однако природа, не умеющая лгать, говорит правду лишь тогда, когда мы применяем к ней насилие во время эксперимента, – так провозгласил Бэкон много веков спустя, а уж лорд-канцлер прекрасно понимал буквальный смысл этой метафоры[114]. Сегодня ситуация изменилась: конечно, пытки практикуются во многих частях света, однако, как правило, тайно, вне формальных законных процедур. Это обстоятельство в очередной раз показывает, сколь сильно изменился смысл слова «доказательство» или его синонимов в сравнении с тем значением, которое имело слово «pistis» в Греции IV века до н. э. Равным образом очевидно, какая нить связывает оба понятия. Они отсылают к сфере вероятной истины, не совпадающей ни с истиной мудрецов, которая гарантирована личностью говорящего и поэтому не нуждается в доказательствах, ни с безличной истиной геометрии, полностью доказуемой и доступной каждому (даже рабу), которую Платон предлагал в качестве образца для познания[115]. В этом отношении мы, несмотря на все кажущиеся различия, не слишком отдалились от греков.

Акцент на связи между властью и знанием, ставший популярным благодаря Фуко, также возвращает нас к грекам, точнее, через Ницше к софистам. Включение пытки в число риторических доказательств, кажется, доводит эту связь до предела, сводя знание к животному проявлению власти. Разумеется, этот вывод неприемлем, как по теоретическим, так и по практическим причинам. Однако, оценивая доказательства, историки должны помнить, что всякая точка зрения на реальность, по сути своей избирательная и пристрастная, к тому же зависит от соотношения сил, которые посредством контроля над доступом к документам обусловливают совокупный образ общества, сохраняющийся во времени. Необходимо «чесать историю против шерсти» («die Geschichte gegen den Strich zu bürsten»), как призывал Вальтер Беньямин. Для этого следует научиться читать свидетельства против шерсти, вопреки намерениям их создателей[116]. Только таким образом возможно учесть как соотношения сил, так и то, что к ним не сводится.

Напряжению между названными только что терминами посвящен анализ «Demoiselles d’Avignon» («Авиньонских девиц») Пикассо, завершающий книгу (глава 5 наст. изд.). Классическая традиция, в которой воспитывался Пикассо, позволила ему овладеть способами изображения, не имевшими к ней отношения. Это был революционный жест, свидетельствовавший, однако, о присвоении. Инструменты, с помощью которых мы постигаем культуры, не похожие на нашу, в то же время служат инструментами господства.

13

Приведенные выше слова Беньямина взяты из сочинения «Тезисы о философии истории» (№ VII), в котором он нападает на позитивистский историзм и на его претензию воссоздавать прошлое с помощью эмпатического отождествления с ним. В этом контексте Беньямин цитирует фразу Флобера «Peu de gens devineront combien il a fallu être triste pour ressusciter Carthage» («Мало кто способен угадать, сколь печальным надо было быть, чтобы воскресить Карфаген»). Впрочем, Флобер-романист пользуется, в том числе в «Саламбо», более сложными инструментами, чем чистая эмпатия. Одному из них посвящена глава 4 наст. изд. Речь вновь пойдет о риторике, но на сей раз о риторике визуальной, даже типографической: мы можем назвать это явление типографическим тропом нулевой степени. В данном случае, вместо того чтобы читать между строк, я постарался истолковать пустую строку, чистое пространство, разделяющее две главы «Воспитания чувств».

Включение романиста, тем более такого великого, как Флобер, в рассуждение об истории, риторике и доказательстве, кажется, внезапно подтверждает распространенное мнение скептиков, согласно которому вымышленные повествования возможно уподобить историческим. Моя цель прямо противоположна: разбить скептиков на их собственном поле, показав на радикальном примере когнитивные следствия самого выбора нарративной стратегии (в том числе в литературе). Возражая против рудиментарного тезиса о том, что нарративные модели становятся частью историографического труда лишь в самом конце, в процессе организации собранного материала, я стремлюсь продемонстрировать, что, напротив, они задают ограничения и открывают новые возможности на каждой стадии исследования[117].

В прошлом (XIX) веке энтузиазм, связанный с научным и техническим прогрессом, претворился в образе познания (это касается и историографии), основанного на идее пассивного отражения реальности. В XX столетии аналогичный восторг, наоборот, сопутствовал активным, конструктивным элементам познания. Одной из причин подобной трансформации также, а возможно и в особенности, является дарованная части человечества способность управлять реальностью с помощью простейшего жеста – включая и выключая телевизор. Несомненно, подобная ситуация способна привести к вытеснению. Впрочем, полемика со скептическим релятивизмом, которую я вел до сих пор, не должна вводить в заблуждение. Мысль о том, что достойные доверия источники дают непосредственный доступ к реальности, или по крайней мере к отдельной ее части, также представляется мне рудиментарной. Источники – это не распахнутые окна, как полагают позитивисты, и не стены, затрудняющие обзор, как думают скептики. Разве что мы можем сравнить их со стеклами, которые искажают реальность. Анализ искажений, специфических для того или иного источника, уже подразумевает конструктивный элемент. Однако конструктивизм, как я попытаюсь показать далее, не исключает доказательства, а проекция желания, побуждающего нас заниматься исследованиями, не исключает контраргументов, продиктованных принципом реальности. Познание (в том числе историческое познание) возможно.

Глава 1

Еще раз об Аристотеле и истории

1

Всякий человек, размышляющий о значении истории, будь то грек в древности или мы сегодня, должен соотносить свое мнение с суждением Аристотеля, высказанным в знаменитом отрывке его «Поэтики» (1451b). Аристотель писал, что «поэзия философичнее и серьезнее истории». Первая изображает общее и возможное «в силу вероятности или необходимости»; вторая – единичное и подлинное («что сделал или претерпел Алкивиад»)[118]. Мозес Финли комментировал: «Он [Аристотель] не ограничился осмеянием истории, он ее полностью отверг»[119]. Четкий вывод, какого и можно было ожидать от Финли. Однако его уместно переформулировать, по крайней мере частично. Я постараюсь показать, воспользовавшись еще одним наблюдением Финли, сделанным по другому поводу, что текст, в котором Аристотель наиболее подробно говорит об историографии (или, во всяком случае, о ее фундаментальной сути) в близком нам всем смысле, – это не «Поэтика», а «Риторика».

Существует большой риск, что мое утверждение будет истолковано превратно. Сведение историографии к риторике вот уже тридцать лет как служит излюбленной темой полемики с позитивизмом, которая быстро набирает обороты и в той или иной степени обнаруживает свой скептический характер. Хотя этот тезис, в сущности, восходит к Ницше, сегодня он по большей части связывается с именами Ролана Барта и Хейдена Уайта[120]. Их точки зрения совпадают не полностью, но при этом покоятся на общих основаниях, так или иначе сформулированных в эксплицитном виде: как и риторика, историография занимается исключительно убеждением; ее цель – воздействие, а не поиск истины; подобно роману, сочинение по историографии творит автономный мир текста, не имеющий никакой верифицируемой связи с внетекстовой реальностью, к которой отсылает; историографические и художественные тексты автореференциальны, поскольку им обоим присуще риторическое измерение.

Упомянутые утверждения строятся вокруг риторики, ее целей и границ. Однако какая риторика имеется в виду? Разумеется, не та, что стала предметом анализа в самом древнем дошедшем до нас трактате о риторике, в «Риторике» Аристотеля. Достаточно прочитать ее начало, чтобы убедиться в этом. Сказав, что «риторика – искусство, соответствующее диалектике» и что все пользуются ею либо случайно, либо с непринужденностью, происходящей от привычки, Аристотель объявляет, что ставит себе совершенно иную цель, нежели его предшественники, которые в ныне утраченных трактатах изучили лишь незначительную часть «словесного искусства»:

…в этой области только доказательства обладают признаками ораторского искусства, а все остальное не что иное, как аксессуары. Между тем авторы систем не говорят ни слова по поводу энтимем, которые составляют суть доказательства, много распространяясь в то же время о вещах, не относящихся к делу; в самом деле: клевета, сострадание, гнев и другие тому подобные движения души относятся не к рассматриваемому судьею делу, а к самому судье (1354a)[121].

Аристотель решительно отвергает как позицию софистов, понимавших риторику лишь как искусство убеждения с помощью управления аффективными импульсами, так и точку зрения Платона, осудившего риторику в «Горгии» по тем же соображениям[122]. Критикуя софистов и Платона, Аристотель вычленяет в риторике рациональное ядро: доказательство или, вернее, доказательства. Связь между историографией в том смысле, в каком ее понимали в Новое время, и риторикой в аристотелевском значении следует искать здесь, при том что, как мы сразу увидим, наше представление о «доказательстве» сильно отличается от интерпретации этого понятия Аристотелем[123].

2

Аристотель различает три вида риторики: совещательную, эпидейктическую (то есть призванную хвалить или порицать) и судебную. Каждому из них соответствует свое временнóе измерение: будущее, настоящее и прошлое (1358b). Доказательства делятся на «технические» и «нетехнические». В числе последних философ упоминает «свидетельства, показания, данные под пыткой, письменные договоры и т. п.» (1355b)[124]. В афинском обществе IV века до н. э. записанный текст выполнял важную функцию, а рабов можно было на законных основаниях пытать[125]. Далее Аристотель добавляет к списку законы и клятвы, уточняя, что все эти доказательства относятся к сфере судебной риторики. Технические доказательства бывают двух родов: пример («paradeigma») и энтимема, которые в области риторики соответствуют индукции и силлогизму в области диалектики. Пример и энтимема относятся, соответственно, к совещательному и судебному ораторскому красноречию; похвала – к эпидейктическому. Аристотель продолжает:

Что же касается примеров, то они наиболее подходят к речам совещательным, потому что мы произносим суждения о будущем, делая предположения на основании прошедшего. Энтимемы, напротив, [наиболее пригодны] для речей судебных, потому что прошедшее, вследствие своей неясности, особенно требует указания причины и доказательства (1368a)[126].

Следствия последнего утверждения обнаруживаются ниже, в ходе разговора об энтимемах. Отсылка вновь дается к ситуации процесса, в котором сталкиваются защитник и обвинитель. «Итак, энтимемы вытекают из четырех источников, – пишет Аристотель (1402b), – а эти четыре источника суть правдоподобие [eikos], пример [paradeigma], доказательство [tekmērion], признак [sēmeion]»[127]. Таким образом, обвинитель находится в сложном положении: его умозаключения легко опровергнуть, ибо они относятся к тому, что бывает «не всегда, но по большей части» («epi to poly»). Однако речь идет о «правдоподобном», а не «необходимом» умозаключении, поэтому возражение оказывается иллюзорным. Энтимемы, основанные на примерах и признаках, также не выходят из границ вероятного (1403a). Лишь энтимемы, основанные на доказательствах («tekmēria»), позволяют сформулировать неопровержимые доводы (1403a; 1357a-b)[128].

Энтимема, занимающая первое место среди технических доказательств, базируется, утверждает Аристотель, на меньшем числе положений (они понятны и оттого их необязательно эксплицировать), чем силлогизм: «если которое-нибудь из них общеизвестно, его не нужно приводить, так как его добавляет сам слушатель». Затем следует пример:

Для того, чтобы выразить мысль, что Дорией победил в состязании, наградой за которое служит венок, достаточно сказать, что он победил на Олимпийских играх, а что наградой за победу служит венок, этого прибавлять не нужно, потому что все это знают (1357a)[129].

3

Традиционное определение энтимемы как неполного «syllogismos» обычно основано на одном из пассажей «Первой аналитики» (II, 27): «Энтимема есть неполный [atelēs] силлогизм из вероятного или из знака»[130]. В своей очень важной статье М. Ф. Бернет утверждал, что слово «atelēs», читающееся лишь в одной рукописи, происходит из древней глоссы, которая в какой-то момент была не до конца выскоблена. Глосса стала результатом неправильного толкования, продиктованного интерпретацией аристотелевской теории энтимемы в духе стоиков[131]. И тем не менее, традиционное объяснение энтимемы как неполного «syllogismos», кажется, находит подтверждение в недавно процитированном отрывке о Дориее (1357a): Аристотель явно вводит этот термин, дабы показать, что энтимема зачастую покоится на неэксплицированных основаниях, которые в любом случае куда менее многочисленны, чем предпосылки, необходимые для обычного «syllogismos». Бернет видит проблему, но справляется с ней путем утверждения, что в отрывке о Дориее «аргументация не изложена в виде силлогизма, который потребовал бы довольно сложной переформулировки». И все же соответствующий «syllogismos», который Бернет формулирует следом («все победители Олимпийских игр получают в награду венок; Дорией победил в Олимпийских играх, следовательно, Дорией награжден венком»), не представляется особенно сложным[132]. Кажется, нам следует с неизбежностью принять определение энтимемы как неполного «syllogismos», приведенное Аристотелем. Однако Бернет отвергает его как абсурдное:

С точки зрения выгоды или логической пользы класс аргументов, сформулированных неполным образом, представляет столь же мало интереса, что и класс аргументов, сформулированных с излишним тщанием, или аргументов, выраженных темно или остроумно. Логика не вполне высказанных рассуждений столь же нерелевантна, что и логика рассуждения, порожденного гневом[133].

Последняя фраза указывает на уязвимое место рассуждений Бернета. Аристотель говорит о риторике, а не о логике, а риторика всегда обращена к конкретному и, следовательно, ограниченному сообществу. Нет нужды упоминать, что награда за победу в Олимпийских играх – это венок, ибо все об этом и так знают («gignōskousi gar pantes»). В данном случае «все» означает не «все разумные существа», а «все греки». Это обстоятельство доказывает скрытая аллюзия на Геродота (VIII, 26), которая, если я не ошибаюсь, ускользнула от толкователей пассажа «Риторики» (1357a).

Победив в битве при Фермопилах, Ксеркс спросил у перебежчиков из Аркадии, что теперь делают греки. Те ответили, что «эллины справляют олимпийский праздник – смотрят гимнические и иппические состязания». Когда Ксеркс спросил,

какая же награда назначена состязающимся за победу, те отвечали: «Победитель обычно получает в награду венок из оливковых ветвей». Тогда Тигран, сын Артабана, высказал весьма благородное мнение, которое царь, правда, истолковал как трусость. Именно, услышав, что у эллинов награда за победу в состязании – венок, а не деньги, он не мог удержаться и сказал перед всем собранием вот что: «Увы, Мардоний! Против кого ты ведешь нас в бой? Ведь эти люди состязаются не ради денег, а ради доблести!»[134]

Смысл истории очевиден. Только варвар мог не знать, что наградой на Олимпийских играх, с регулярной периодичностью подчеркивавших культурное единство греков, служил венок. Греческий оратор, обращающийся к греческой публике, имел в виду Аристотель, конечно, не должен был упоминать о подобной детали. В диалоге «Анахарсис» Лукиан рассказывает об иностранце – варваре, скифе, – который, посмотрев на игры в греческой палестре, попросил объяснений у грека Солона. Когда ему было сказано, что наградой на них служит венок из оливковых или сосновых ветвей, он разразился смехом[135].

Награда на Олимпийских играх – это лишь одно из бесчисленных правил, написанных невидимыми чернилами на ткани повседневной жизни греческого общества. Правила подобного рода существуют во всяком социуме; в каком-то смысле они служат условием, благодаря которому он функционирует. Несколькими десятилетиями ранее историки не интересовались подобными правилами, возможно, потому, что считали их само собой разумеющимся делом (так порой случается и в наши дни).

Бернет справедливо замечает, что невысказанные предпосылки не являются обязательным элементом энтимемы. Аристотель ограничивается словами: «если которое-нибудь [положение] из них общеизвестно, его не нужно приводить, так как его добавляет сам слушатель» (1357a; курсив мой). Предпосылки – это часть знания, которым по умолчанию владеет как оратор, так и его аудитория.

4

Однако действительно ли пример с Дориеем – это энтимема? Согласно одному из ученых (Юджину И. Райану),

…пример просто сообщает о свершившемся факте, это не энтимема. <…> Что мы хотели бы доказать этими словами? О стремлении убедить в чем именно мы сообщаем? <…> Даже если мы признаем, что перед нами род аргументации, нам будет сложно счесть ее аргументацией риторической[136].

Сомнение вполне законное, однако, как мы увидим ниже, лишенное оснований.

Аристотель обнародовал «Риторику» около 350 года до н. э. Дорией с Родоса, сын Диагора, трижды побеждал на Олимпийских играх (в 432, 428 и 424 годах до н. э.); в 412–407 годах до н. э. он поддерживал спартанцев[137]. Пример, относящийся к жившему почти ста годами ранее человеку, в разделе, посвященном судебной риторике, выглядит несколько странно. Конечно, Аристотель писал, что «энтимемы, напротив, [наиболее пригодны] для речей судебных, потому что прошедшее, вследствие своей неясности, особенно требует указания причины и доказательства» (1368a)[138]. Однако отсылка к столь стародавнему событию, как победа Дориея, внешне более соответствовала другим формам исследований о прошлом, например истории. В конце концов, само понятие исторического времени в противопоставлении смутному мифическому прошедшему появилось в Греции благодаря воссозданию списка победителей Олимпийских игр, задававшего хронологические параметры самых разных событий[139]. В одном из стандартных пассажей, по случайности затрагивавшем персонажа, упомянутого Аристотелем, Фукидид писал: «это была олимпиада, на которой родосец Дорией второй раз одержал победу» (III, 8)[140]. Ученые труды Аристотеля не дошли до нас. Он составил список победителей Пифийских игр, а кроме того, проверил и исправил список победителей Олимпийских игр (куда входил и Дорией), сделанный знаменитым философом и ритором Гиппием[141]. В недоброжелательной автохарактеристике, которую вложил в уста Гиппия Платон, тот хвастается своими успехами у спартанцев: «О родословной героев и людей, Сократ, о заселении колоний, о том, как в старину основывались города, – одним словом, они с особенным удовольствием слушают мои рассказы о далеком прошлом» («Гиппий больший», 285d)[142]. Гиппий был не только философом и ритором, но и археологом – как мы сказали бы сегодня, антикварием[143]. Много лет назад Арнальдо Момильяно заметил, что ученый труд Гиппия, основанный прежде всего на эпиграфических свидетельствах, подразумевал «рационалистический подход, критический метод»[144]. Аристотель-антикварий, последователь Гиппия, помогает нам понять Аристотеля-философа, который подвергает терминологию доказательств сжатой концептуальной критике и обнаруживает в доказательстве рациональное ядро риторики. В те годы, когда Аристотель редактировал свою «Риторику», он расшифровывал надписи – деятельность в высшей степени логическая – в Олимпии и в Дельфах, стремясь разработать хронологию победителей Олимпийских игр[145]. Фактическое утверждение «Дорией победил на Олимпийских играх», возникшее благодаря умозаключениям, основанным «на вероятном или на признаках», подразумевалось определением энтимемы, сформулированном в «Риторике» (1357a).

5

В своей очень тонкой статье Дж. Э. М. де Сент-Круа искал в разных сочинениях Аристотеля следы чтения им Фукидида, но к определенному выводу так и не пришел[146]. Сент-Круа особенно подробно разбирал выражение «to hōs epi to poly» («по большей части» в функции имени существительного), которое он обнаружил в научных текстах Аристотеля; на «Риторике» он почти не останавливался. Между тем в отрывке «Риторики» (1402b), где Аристотель анализирует источники энтимемы, несубстантивированное (и намного более банальное) выражение «epi to poly» появляется четырежды, будучи связано с рядом ключевых терминов, с помощью которых Фукидид обозначает собственную способность познавать прошлое: «eikos», «paradeigma», «sēmeion», «tekmērion»[147]. Посмотрим на последнее из этих понятий, которое вместе со связанным с ним глаголом «tekmairomai» дважды фигурирует в одном и том же пассаже уже в начале труда Фукидида. Историк начинает свой рассказ, утверждая в третьем лице, что Пелопоннесская война, о которой он намерен повествовать, – это величайшая из всех существовавших прежде войн: «рассудил он так» («tekmairomenos») благодаря анализу актуальной ситуации в Греции и исследованию прошлого на основе «свидетельств» («tekmēriōn»), которые считал заслуживающими доверия (I, 1, 1[148]). Чуть ниже он говорит, что Гомер, называя «эллинами» лишь часть дружины Ахилла, дает наилучшее доказательство («tekmērioi de malista») того, что перенос термина на всех греков – это более позднее явление (I, 3, 3)[149]. В так называемом «археологическом» разделе образ древних времен, воссозданный с помощью доказательств («tōn <…> tekmēriōn»), противопоставлен описанию, тяготеющему к баснословию («to mythōdēs») поэтов и логографов (I, 21, 1; см. также: I, 20, 1)[150]. Гипотетическая локализация древнейшей части Афин в Акрополе и районе, примыкающем к нему с юга, на основании воздвигнутых в этой городской зоне святилищ, вводится с помощью выражения «tekmērion de», «вот доказательство этого» (II, 15, 4). Теми же словами открывается, при разговоре об афинской чуме, суждение о необычном характере эпидемии, связанном с исчезновением птиц, обычно питавшихся трупами (II, 50, 2)[151].

Сформулированное Аристотелем различение между признаком («segno», «sēmeion») и необходимым признаком, доказательством («segno necessario», «tekmēriōn»), упорно связывалось с судебной риторикой. Однако оно могло сложиться и под воздействием весьма вольного использования Фукидида, а возможно, и других авторов[152]. Дабы убедиться в этом, достаточно остановиться на пассаже, в котором Фукидид в обыкновении носить оружие, присущем жителям таких регионов, как Локрида и Этолия, усматривает доказательство того, что прежде те же самые привычки были распространены в Греции повсюду (I, 6, 2)[153]. Это рассуждение воспроизводит аргументацию уже упоминавшегося отрывка, в котором Фукидид, опираясь на расположение храмов на Акрополе, доказывает, что именно там находился древнейший центр города (II, 15, 3). В обоих случаях на первый план выходит доказательство: однако в первом примере используется понятие «sēmeion», а во втором – «tekmērion». В терминологии Аристотеля последнее слово предназначено для описания естественных и необходимых связей, позволяющих сформулировать настоящий «syllogismos»: если у женщины есть молоко, то она родила (1357b)[154]. Напротив, Фукидид использует термин «tekmērion» более или менее как синоним «sēmeion» для указания на необязательные связи, имеющие силу «по большей части» («epi to poly»).

6

Высказанные прежде соображения бросают неожиданный свет на уже приводившийся нами в начале пассаж «Поэтики» (1451b), в котором Аристотель девальвирует историю по сравнению с поэзией. История, о которой говорил Аристотель, – это история, которая лишь по имени совпадает с тем, что мы называем историей сегодня. В своей последней книге Финли заметил, что разыскания в области старины, которые с точки зрения греков относились к «археологии» или «антикварным штудиям», а не к историографии в собственном смысле слова, начали проводиться учениками Аристотеля[155]. В отрывке «Поэтики» слово «история» («historia») взято у Геродота, которого Аристотель критиковал в «Риторике» (1409a) за «архаичность» стиля[156]. Фукидид (в особенности Фукидид-«археолог»), который регулярно использовал аргументацию, основанную на энтимемах, «составлявших суть доказательства» (1354a), с точки зрения Аристотеля являл собой другой случай, менее уязвимый для критики[157].

Археология, или антикварные штудии, чья задача – реконструировать события, о которых не сохранилось прямых свидетельств, подразумевала использование интеллектуальных инструментов, отличных от методов историографии. Момильяно связал археологические догадки Фукидида с палеонтологическими гипотезами Ксенофана[158], говорившего о «typoi» – отпечатках раковин, рыб, тюленей или листьев лавра, найденных на скалах и позволявших ему делать выводы о древнейшем этапе истории земли[159]. Фукидид использовал местонахождение могил или присущие жителям ряда регионов обычаи как доказательства («tekmēria») существования определенных явлений в самой отдаленной истории Эллады. В обоих случаях речь шла о выдвижении гипотез о невидимом на основе видимого, на базе следов. Разговорный язык греков сохранял (так же, как это происходит и во многих современных языках) отзвуки древнейшего знания охотников. В «Царе Эдипе» Софокла термин «ichnos», «след», и имя прилагательное, связанное с «tekmairō», звучат в словах Эдипа об известии, что фиванская чума разразилась из‐за убийства Лая: «где сыщешь неясный след давнишнего злодейства?»[160].

В начале этих рассуждений я утверждал, что в «Риторике» Аристотель говорит об историографии (или, по крайней мере, о ее сути) во все еще близком нам смысле. Эта «суть» может быть сформулирована следующим образом:

а) человеческую историю можно реконструировать по следам, уликам, «sēmeia»;

б) подобные реконструкции по умолчанию предполагают наличие цепочки естественных и необходимых связей («tekmēria»), носящих достоверный характер: пока обратное не доказано, человек не может прожить двести лет, неспособен оказаться одновременно в двух местах и пр.;

в) за пределами зоны естественных связей историки движутся в пространстве правдоподобного («eikos»): порой их умозаключения достигают крайней степени вероятности, но никогда не бывают полностью достоверными. При этом в текстах историков различие между «крайне вероятным» и «достоверным» имеет тенденцию исчезать.

Нет причин сомневаться в точном значении использованного Фукидидом выражения «hōs eikos» (правдоподобно)[161]. Со времен Фукидида и до наших дней историки по умолчанию заполняли лакуны в источниках чем-нибудь естественным, очевидным и поэтому (почти) достоверным – во всяком случае, по их собственному мнению[162].

Утверждение Аристотеля в «Риторике» (1360a, 33–37) о том, что «historiai» полезны в политике, а не в ораторском искусстве, Мадзарино считал «фундаментальным»[163]. Однако, дабы уловить всю полноту его смысла, мы должны поместить его в тот контекст, в котором оно было сформулировано: в контекст рассуждения о сфере «eikos», сконцентрированного на доказательствах, в особенности на таком техническом доказательстве, как энтимема. Опять же Бернет отмечает, что Аристотель предложил наиболее обтекаемое определение основанной на признаках энтимемы. Оно включало в себя

такие необходимые способы рассуждения, как «умозаключение, призванное дать наилучшее истолкование» (или, как говорилось прежде, умозаключение, восходящее от следствия к причине), без которых было бы трудно не только заниматься риторикой и проводить общественные дискуссии, но и практиковать медицину[164].

Можно ли добавить к этому списку историю? И да и нет. Однако судебный оратор, реконструировавший события прошлого по уликам и свидетельствам, конечно, был ближе к Фукидиду-«археологу» (и к Аристотелю-антикварию), чем к историку, подобному Геродоту, мало заинтересованному в доказательствах и энтимемах.

7

Все сказанное выше указывает на то, что в Греции IV века до н. э. риторика, история и доказательство тесным образом переплетались друг с другом. Попробуем перечислить некоторые следствия этой связи:

А. Языки, на которых мы говорим, полны слов греческого происхождения. Как показал Финли, центральные для нашей жизни понятия, такие как «экономика» и «демократия», на самом деле не синонимичны соответствующим греческим терминам. То же касается и слова «история». Почти полвека назад Момильяно в одной из своих ключевых работ продемонстрировал, что терминологическая преемственность между «историей» и «historia» скрывает глубокий содержательный разрыв. Историография в современном смысле слова возникла в середине XVIII века в труде Гиббона, где совмещались две разные интеллектуальные традиции: философская история à la Voltaire и антикварные штудии[165].

Момильяно показал, что подход Гиббона к истории стал результатом дискуссий между неопирронистами и антиквариями, разгоревшихся несколькими десятилетиями прежде: первые нападали на историю, опираясь на противоречия, обнаруженные в трудах античных историков, вторые защищали ее с помощью строгого анализа первоисточников, в особенности нелитературного происхождения, то есть монет, надписей, памятников. Момильяно подробно остановился на греческой и римской «археологической» традиции, однако главные герои его статьи – это антикварии, жившие в конце XVII – начале XVIII века. Он коснулся «археологии» Фукидида лишь для того, чтобы подчеркнуть ее предполагаемые отличия от археологии Гиппия. Внимание Фукидида к проблеме доказательства наводит на мысль, что нам следует придать намного больше значения тому, как именно он пользовался археологическими и литературными уликами, стремясь реконструировать отдаленнейшее прошлое и бесстрашно выдвигая гипотезы. Кто-то возразит, что Фукидид, однажды уже превратившийся в немецкого профессора, появляется здесь в образе английского детектива или итальянского знатока конца XIX века. Быть может. Однако напряжение между археологическими главами Фукидида и повествованием о Пелопоннесской войне неоспоримо. Вероятно, согласно очень давнему предположению, оно связано с двумя разными литературными проектами[166].

Б. Если предположить, что археологическое (или антикварное) измерение труда Фукидида было способно вызвать у Аристотеля интерес, то общий подход последнего к истории может быть переосмыслен в свете содержащихся в «Риторике» указаний на знание прошлого, выведенное путем умозаключения. Тезис Финли о том, что Аристотель якобы ликвидировал историю (Поэтика 1459b), следует также оценивать иначе – с учетом сообщения самого Финли о важности, которую ученики Аристотеля придавали разысканиям в области старины. В важной статье, напечатанной несколько лет назад, Грегори Надь сделал акцент на судебном измерении греческой историографии, сравнив ее с общественным арбитражем[167]. Если я не ошибаюсь, выводы Надя совпадают с предложенной здесь интерпретацией «Риторики» Аристотеля.

В. Все сказанное о различиях между схожими по форме понятиями, проникшими в наш интеллектуальный лексикон, можно отнести и к термину «риторика». Я попытался показать, что риторическое искусство Аристотеля сильно отличалось от того, что мы сегодня понимаем под понятием «риторика». Следующая глава книги будет посвящена исследованию этого решающего исторического перелома и его последствиям. Однако уже сейчас будет полезно сделать одно замечание общего характера о сегодняшней дискуссии вокруг связей между риторикой и историей.

8

Я вновь оттолкнусь от работы Арнальдо Момильяно, ученого, которому я очень многим обязан. В своей статье «Риторика истории и история риторики» (1981) он энергично отреагировал на стремление Хейдена Уайта, Питера Мунца и других специалистов считать «историков (как и всех других повествователей) риторами, которых можно охарактеризовать в соответствии с присущими им типами дискурса». «Я опасаюсь последствий от применения его метода к историографии, – писал Момильяно, – поскольку он [Уайт] отказался от поиска истины как фундаментальной задачи историка»[168]. События, произошедшие затем на интеллектуальной сцене, показали, что опасения Момильяно были не напрасны. Как и он, я считаю, что поиск истины все еще является важнейшей целью для всякого, кто занимается исследованиями, в том числе и для историков. Впрочем, вывод Момильяно более убедителен, нежели его аргументация. С иронией рассказав о «чарующем эффекте, который новое обращение к риторике оказывает на тех, кто занимается историей историографии», он отметил, что с исторической точки зрения «сознательное вмешательство риторов в дела историографии, вероятно, началось не ранее Исократа в IV веке до н. э.»[169]. Ни здесь, ни где бы то ни было еще Момильяно не упомянул о «Риторике» Аристотеля. В другом месте статьи он, по всей видимости, прояснял причины своего отказа от соответствующей отсылки:

Любой вопрос, который любой историк задает в отношении того, что некогда произошло, подразумевает возможность, что нечто (как он считает) произошедшее на самом деле не имело места: следовательно, историк не только обязан наделить событие смыслом, но должен удостовериться, что нечто действительно было событием. В отличие от Мунца, я не испытываю отвращения от приходящего на ум сравнения с повседневной работой полицейского (или судьи). Им обоим необходимо наделить смыслом некие события после того, как они убедились, что последние на самом деле произошли. Однако их деятельность ограничена немногими категориями событий в определенных хронологических границах и редко представляет интерес для тех, кого расследование не касается. Напротив, труд историков общество оплачивает для того, чтобы они изучали общезначимые события, подлинность и смысл которых нельзя установить, не обладая специальными познаниями. Мы не ждем от полицейских интерпретации и еще менее публикации средневековых булл. Сегодняшние судьи также редко имеют с ними дело, а когда это случается, то их с радушием приглашают за стол историков[170].

Судьи и историки похожи, поскольку их волнует необходимость удостоверить факты в самом широком смысле этого слова, включая, следовательно, все то, что каким-то образом составляет реальность: например, слухи, влияющие на финансовые рынки (для судей), мифы и легенды (для историков) и пр. Как следствие, судей и историков сближает поиск доказательств[171]. Двойному совпадению интересов соответствует расхождение по двум ключевым вопросам. Судьи выносят приговоры, а историки нет; судьи занимаются лишь событиями, подразумевающими индивидуальную ответственность, историки не знают подобных ограничений. Однако я не могу последовать за Момильяно там, где он утверждает, что судьи занимаются событиями, которые «редко представляют интерес для тех, кого расследование не касается», в то время как «труд историков общество оплачивает для того, чтобы они изучали общезначимые события». В последние десятилетия историки все чаще занимались судебными источниками, созданными в рамках церковных, инквизиционных или светских процессов разного уровня и порядка. Подобные документы в целом повествуют о жизни безвестных людей и о незначительных событиях. Эти жизни и события возможно представить как «общезначимые», но мы не будем обсуждать здесь, как это следует делать. Впрочем, импульс к занятиям судебными источниками позволил ощутить, с одной стороны, амбивалентную близость историков и судей, с другой же – важность судебной риторики для любой дискуссии о методологии истории. Странным образом, как авторы недавних и вызвавших споры книг о Холокосте (в значительной мере основанных на обращении к материалам послевоенных процессов), так и их критики не учли эту методологическую проблематику[172].

Популярное сегодня сведение истории к риторике нельзя отбросить с помощью утверждения, согласно которому связь между ними всегда была слабой и малозначимой. На мой взгляд, от этого можно и нужно отказаться, опираясь на интеллектуальное богатство традиции, восходящей к Аристотелю, начиная с его центрального тезиса: доказательства не только совместимы с риторикой, но и составляют ее фундаментальную суть.

Глава 2

Лоренцо Валла о Константиновом даре

1

Лоренцо Валла написал «Рассуждение о подложности так называемой дарственной грамоты Константина» в 1440 году. В тот момент ему было тридцать семь лет. Обстоятельства, в которых создавалось это произведение, известны. Папа Евгений IV старался военным путем воспрепятствовать Альфонсо Арагонскому, покровителю Валлы, занять неаполитанский престол. Валла разоблачил подложность знаменитого документа и сочинил влиятельнейший текст, послуживший антипапской пропаганде. Отчего же мы, спустя пятьсот лет, все еще читаем его?

Мишенью Валлы служило так называемое «constitutum Constantini», документ, имевший широкое хождение на протяжении всего Средневековья. Он удостоверял, что император Константин, в знак благодарности папе Сильвестру, чудесным образом излечившему его от проказы, обратился в христианство и подарил Римской церкви треть собственной империи. Сегодня большинство специалистов полагает, что «constitutum» было составлено в кругах папской канцелярии около середины VIII века с целью наделить претензии понтифика на светскую власть псевдозаконными основаниями. В течение долгого времени достоверность Константинова дара не подвергалась абсолютно никаким сомнениям. Среди тех, кто был уверен в его аутентичности, был Данте. Обращаясь к папе Бонифацию VIII, он жаловался, что, к несчастью, Константинов дар испортил Римскую церковь:

О Константин, каким злосчастьем миру

Не к истине приход твой был чреват,

А этот дар твой пастырю и клиру!

(Ад, песнь XIX, 115–117; пер. Г. Д. Муравьевой)

Впрочем, средневековые правоведы, такие как Иоанн Парижский, заявляли о незаконности дарения, поскольку Константин не мог посредством частного акта решать судьбу империи, в отношении которой он выступал как «распорядитель»[173].

К середине XV века, когда Валла создал свое рассуждение, подлинность «constitutum Constantini» уже стала предметом дискуссии. В числе тех, кто однозначно отвергал его, был кардинал Святой римской церкви, великий философ Николай Кузанский. Скандал вокруг текста Валлы возник не столько из‐за сути его аргументации, сколько из‐за неслыханной страстности его речи. Тон, которым Валла обращался к папе, объясняет, почему его сочинение оказалось впервые издано лишь в 1506 году. Немецкий гуманист Ульрих фон Гуттен перепечатал текст в 1518 году, и тот сразу стал политическим манифестом, обличавшим амбиции и алчность Римской церкви[174]. В XVII и XVIII веках сочинение Валлы считалось ранним образцом критического исследования[175]. В XIX столетии, напротив, было принято подчеркивать политические обстоятельства, в которых это рассуждение появилось на свет.

Противоречившие друг другу (хотя и необязательно несовместимые друг с другом) прочтения почти привычны для истории восприятия настолько богатого смыслами сочинения, ставшего предметом толкования в очень разных контекстах. Однако их наличие не избавляет нас от морального и интеллектуального долга рискнуть, выдвинув собственную интерпретацию. Что значит сегодня рассуждение Валлы о Константиновом даре?

Ответ на этот вопрос правильно будет начать с того, как именно сам Валла смотрел на свое произведение. Имеется в виду отправная точка, а не цель исследования, поскольку суждение Валлы, даже в той мере, в какой нам удастся реконструировать его подоплеку, по определению не будет совпадать с нашим. Согласно знаменитой формуле Канта, мы можем (по крайней мере, в общем и целом) постараться понять Платона лучше, чем Платон понимал сам себя. Собственный взгляд Валлы на свои тексты и наша их трактовка неизбежно разойдутся[176].

2

Валла оставил два отзыва о собственном труде. Они находятся в начале речей, обращенных к двум гуманистам – Джованни Тортелли и Джованни Ауриспе. С первым Валлу связывала крепкая дружба. 25 мая 1440 года он писал Тортелли: «это нечто из области канонического права и богословия, направленное, однако, против всех каноников и богословов» («rem canonici iuris et theologie, sed contra omnes canonistas et omnes theologos»). В письме ко второму корреспонденту от 31 декабря 1443 года Валла заявлял, что еще никогда в жизни не сочинял «ничего более риторического, нежели это рассуждение» («orationem meam <…> qua nihil magis oratorium scripsi»)[177]. Здесь нет противоречия: первое определение касается содержания, второе – формальных характеристик произведения. Валла говорит, что разбирал аргументы из канонического права и богословия в полемическом ключе, вооружившись риторикой[178]. Впрочем, подобное самоопределение ставит перед нами одну проблему. Рассуждение состоит из двух частей. В первой Валла отвергает передачу Константином в дар Сильвестру трети имперских владений, поскольку она полностью неправдоподобна с психологической точки зрения. Эта часть строится на серии воображаемых диалогов между Константином и его детьми, с одной стороны, и между Константином и папой – с другой. Во второй части Валла показывает, что документ, легший в основу дарения (так называемое «constitutum Constantini»), – это фальшивка. Делает он это с помощью подробного анализа, выявляя анахронизмы, противоречия и грубые ошибки. Два приводимые ниже фрагмента дадут прекрасное представление о глубинных различиях между аргументами, которые Валла использовал в каждой из частей своего текста.

Если бы Константин подарил империю Богу, утверждает Валла, то он

обидел бы своих сыновей, унизил бы друзей, пренебрег бы близкими, оскорбил бы родину, поверг бы всех в печаль, забыл бы о себе.

Даже если бы он и стал таким, даже если бы он словно превратился в другого человека, все же нашлись бы люди, которые сумели бы его отговорить, и прежде всего сыновья, близкие, друзья. Можно ли сомневаться в том, что они сразу же обратились бы к императору? Итак, представьте их перед своим взором; они уже услышали о намерении Константина, с трепетной поспешностью припадают они, стеная и плача, к коленям государя и обращаются к нему со словами: «Неужели ты, который прежде был столь любящим отцом, теперь лишишь своих сыновей наследства, разоришь и отвергнешь их?»[179]

И так далее. А теперь цитата из второй части рассуждения. Речь идет о комментарии к отрывку из «constitutum Constantini», в котором император утверждает, что «вместе со всеми нашими сатрапами и со всем сенатом, а также с оптиматами и со всем народом, подчиненным власти Римской церкви» («cum omnibus satrapis nostris et universo senatu, optimatibus etiam et cum cuncto populo imperio Romane ecclesie subiacenti»), передает папам власть, намного превосходящую его собственную. «О негодяй! О злодей!» – восклицает Валла, обращаясь к неизвестному фальсификатору «constitutum Constantini»:

Та же самая история [жизнеописание Сильвестра], на которую ты ссылаешься, сообщает нам, что в течение долгого времени ни один человек из сенаторского сословия не хотел принять христианство и что Константин за плату склонял бедняков к крещению. А ты говоришь, что сразу же, в первые дни, сенат, оптиматы, сатрапы, как будто они были христианами, вместе с цезарем вынесли постановление об оказании почестей Римской церкви! Что уж сказать насчет того, что ты вмешал в это дело сатрапов? Вот олух, вот пень! Разве так говорят цезари? Разве так обычно составляются римские постановления? Кто слышал, чтобы когда-нибудь сатрапы упоминались в собраниях римлян? Насколько я помню, я никогда не сталкивался при чтении книг с тем, чтобы какой-нибудь римлянин или даже какой-либо житель римских провинций был назван сатрапом[180].

Дистанция между Валлой – полемистом и ритором и Валлой – основателем современной исторической критики кажется бесконечной. Впрочем, возникшая трудность – это часть более общей проблемы. За последние двадцать пять лет понятие доказательства, как правило, считалось характерной чертой (почти символом) позитивистской историографии. Доказательству противопоставлялась риторика: акцент на риторическом измерении историографии, который нередко приводил к их полному отождествлению, стал главным оружием в полемике против стойкого позитивизма историков. «Лингвистическому повороту», о котором часто заходила речь, следует дать более точное определение – «риторический поворот».

3

У истоков риторического поворота стоял Фридрих Ницше. Впрочем, мысль воспользоваться риторикой как осадным орудием скептицизма еще древнее: профессор филологии Базельского университета спустя более чем два тысячелетия пошел по стопам софистов. Такая интеллектуальная генеалогия (софисты, Ницше) предложена на первой странице книги американского историка Нэнси Стрювер «Язык истории в эпоху Ренессанса: Риторика и историческое сознание у флорентийских гуманистов» («The Language of History in the Renaissance: Rhetoric and Historical Consciousness in Florentine Humanism», 1970). Стрювер без колебаний признает, что анализировала отношение Леонардо Бруни, Поджо Браччолини и, в меньшей степени, Лоренцо Валлы к истории и языку в свете недавней моды.

Моду эту своевременно зафиксировал (и, разумеется, одобрил) чувствительнейший интеллектуальный барометр – Ролан Барт. В статье 1967 года, напечатанной в «Times Literary Supplement», он противопоставил структурализм как риторику структурализму как науке, раскритиковав последний за близость к «буржуазному позитивизму» гуманитарных наук. В том же году Барт предложил свести историографию к риторике – в работе «Le discours de l’histoire» («Дискурс истории»), имевшей куда больший резонанс[181]. Оба текста, несмотря на малоубедительность попытки осмыслить структурализм sub specie rhetorica, уже указывают на иную интеллектуальную атмосферу: ту самую (имеющую разные названия: постструктурализм, постмодернизм и т. д.), в которой мы по-прежнему живем. Ярлыки не имеют большого значения: впрочем, недавняя мода, о которой говорила Стрювер, определенно совпала с долгосрочным возвращением риторики на интеллектуальную сцену.

Неужели нам нужен Барт (или Ницше), дабы обнаружить, сколь важна риторика в произведениях Леонардо Бруни, Лоренцо Валлы и Поджо Браччолини? Кажется, совсем нет, учитывая, что одна из наиболее влиятельных сегодня трактовок итальянского гуманизма (если не самая влиятельная) строится на признании центрального значения риторики. Речь идет об интерпретации Пауля Оскара Кристеллера, которую он предложил в целой серии впечатляющих исследований, создававшихся на протяжении более чем полувека. Мы имеем дело с двусмысленностью, которую необходимо прояснить. Однако прежде следует сделать отступление и ввести ремарку об истории (или предыстории) принадлежавшего Кристеллеру толкования.

4

Кристеллер впервые суммировал свои наблюдения в статье «Гуманизм и схоластика в Италии эпохи Ренессанса» («Humanism and Scholasticism in the Italian Renaissance»)[182], написанной в 1944–1945 годах и оказавшей большое влияние на историков. Итальянский гуманизм, утверждал Кристеллер, не отождествлял себя ни с лучшим знанием классической древности, ни с новой философией, оппонировавшей схоластике. Намного большее значение имели связи гуманистов с западной риторической традицией. Здесь термин «риторика» утрачивал негативные коннотации, приписанные ему теми, кто в прошлом рассматривал итальянский гуманизм как явление чисто литературное, словесное, полое внутри – риторическое в худшем смысле этого слова.

Переосмысление устойчивого объяснительного стереотипа было предложено несколькими годами прежде Делио Кантимори в статье «Риторика и политика у итальянских гуманистов» («Rhetoric and Politics in Italian Humanism»), опубликованной в «Journal of the Warburg Institute» в 1937 году. Кантимори выявил политические импликации гуманистической риторики с помощью анализа конкретного случая: флорентийских собраний в садах Орти Оричеллари. Под термином «риторика» Кантимори, помимо ораторского искусства и вкуса к изящному литературному стилю, понимал «искреннюю веру, пусть глубоко еще не разработанную, порой грубую и наивную <…> в общем, идеологию»[183]. Следует напомнить, что Кантимори, сначала республиканец в духе Мадзини, затем ставший фашистом и учеником Джованни Джентиле, к середине 1930‐х годов примкнул к кругам, в которых культивировалась мысль о коммунистическом заговоре. Внимание к политическому измерению ренессансной риторики сочеталось у Кантимори с не менее живым интересом к феномену пропаганды в современных массовых обществах[184].

Бежав из нацистской Германии, Кристеллер несколько лет провел в Италии. Он преподавал немецкий язык в пизанской «Скуола нормале» ровно в тот момент, когда там работал Кантимори. Покровителем Кристеллера был Джованни Джентиле, в то время директор «Скуола нормале». Когда в 1938 году из‐за фашистских расовых законов Кристеллер оказался вынужден эмигрировать в Соединенные Штаты, Кантимори снабдил его рекомендацией к двум известнейшим американским историкам религиозной жизни XVI века – Ф. К. Черчу и Р. Г. Бейнтону. В исследованиях Кристеллера нет и следа увлечения политическими импликациями гуманистической риторики, свойственного Кантимори[185]. И тем не менее дискуссии, которые два крупных ученых вели в Пизе в 1930‐е годы, несомненно, обладали важностью для каждого из них.

Спустя почти сорок лет Кристеллер в статье «Гуманизм и схоластика в Италии эпохи Ренессанса» («Humanism and Scholasticism in the Italian Renaissance») пожелал уточнить, что никогда не считал риторику ключевым для понимания гуманизма явлением, как это делали некоторые исследователи, в том числе и Стрювер[186]. Впрочем, разногласия между Кристеллером и Стрювер касались принципиальных вопросов: они относились не к большей или меньшей важности риторики, но к ее значению. Утверждения, подобные реплике Стрювер, что «риторика в определенной степени враждебна современным представлениям о филологии», конечно, прекрасно сочетаются с антипозитивистской интерпретацией гуманизма. Тем не менее, Кристеллер не мог разделять подобную точку зрения, хотя и явно опирался на труды Мартина Хайдеггера, у которого учился в юности (разумеется, не говоря об ориентации на Ницше)[187].

5

«Рассуждение о подложности так называемой дарственной грамоты Константина» показывает, что Валла, не колеблясь, соединил в одном тексте риторику и филологию, вымышленные диалоги и подробное обсуждение документальных доказательств. Таким образом, только что процитированное утверждение Стрювер, которая открыто следует определенной (и все еще актуальной) интеллектуальной моде, противоречит фактам. Его отчасти можно принять в измененном виде: «современные представления о риторике в определенной степени враждебны филологии». Однако чем же являлась риторика с точки зрения Валлы?

Ханна Х. Грей напомнила, что Валла называл свое сочинение о Константиновом даре «declamatio», то есть термином, которым Квинтилиан обозначал упражнение в ораторском искусстве, основанное на поочередном поиске доказательства противоположных утверждений, включая достоверность и подложность того или иного текста[188]. Если бы ситуация действительно описывалась в этих категориях, то Стрювер была бы абсолютно права: ее скептическая интерпретация риторики совпала бы с трактовкой Валлы. Впрочем, Валла никогда не думал поочередно доказывать истинность и подложность Константинова дара. Термин же «declamatio», как заметил В. Зетц, использовал не Валла, а его позднейшие переписчики и издатели, например Ульрих фон Гуттен[189].

Отсылка к Квинтилиану, наоборот, абсолютно уместна. В «Воспитании оратора» («Institutio oratoria»), точнее, в его пятой книге, Валла мог найти пространное обсуждение вопроса о доказательствах («De probationum divisione»). В числе внешних доказательств, то есть тех, что не основаны на ораторском искусстве («inartificiales»), Квинтилиан называл «предубеждения, общественное мнение, допросы, записи [tabulae], клятву и свидетелей: вещи, из которых состоит большинство судебных тяжб» (V, 1, 1)[190]. В комментированном издании «Institutio oratoria», напечатанном в Венеции в 1493 году, читаем, что под «tabulae» следует понимать завещания и дипломы («instrumenta»). Текст «constitutum Constantini», вероятно, прекрасно соответствовал этому разделу. Комментатор издания 1493 года (примечания подписаны именем Рафаэле Реджо) на самом деле тайно пользовался заметками о Квинтилиане, которые Валла, умирая, так и оставил ненапечатанными. Эта литературная кража привела к тому, что там же, в Венеции, спустя год вышло в свет новое издание Квинтилиана, в котором наконец появилось имя Валлы и часть его примечаний[191].

Валла владел двумя кодексами «Institutio oratoria». Один из них оказался утрачен. Другой, «Parisinus latinus 7723», был датирован Валлой 9 декабря 1444 года. Мы точно знаем, что он начал работу над комментарием к тексту Квинтилиана в августе 1441 года, – об этом он писал Джованни Тортелли[192]. Отсюда следует, что рассуждение о так называемой подложной грамоте Константина создавалось в тот момент, когда Валла уже начал или вот-вот собирался писать заметки о Квинтилиане. За хронологическим совпадением между двумя проектами проступают и содержательные сходства[193]. Показывая подложность «constitutum», Валла почти точно следует предложениям Квинтилиана: документ неправдоподобен; он опровергается другими источниками; он включает в себя сведения о хронологии, вступающие друг с другом в противоречие, – такие, как указание на Константинополь, абсурдное в тексте, который, как предполагается, написан сразу после обращения Константина. Таким образом, «constitutum Constantini» входило в категорию откровенно подложных документов, весьма обширную, согласно Квинтилиану[194].

Валла относился к Квинтилиану с таким энтузиазмом, что ставил его выше Демосфена, Цицерона и даже Гомера, как он писал Джованни Тортелли[195]. Без сомнения, Квинтилиан был весьма эффективным писателем и, вероятно, отличным учителем, однако оригинальным мыслителем он не был. «Предубеждения, общественное мнение, допросы, записи [tabulae], клятвы и свидетели»: этот отрывок из «Воспитания оратора» в точности соотносился с «Риторикой» Аристотеля. «Tabulae», например, соответствовали греческому слову «syngraphai»[196]. Различение между «техническими» («entechnoi») и «нетехническими» («atechnoi») доказательствами, которое Квинтилиан проводит в начале пятой книги «Воспитания оратора» (V, 1, 1), замечая, что всеобщий консенсус в отношении этого пункта уже достигнут, также явно восходит к Аристотелю. Возможно, Квинтилиан никогда не читал «Риторики», однако между его подходом и подходом Аристотеля точек пересечения очень много[197].

6

Аристотель отстаивал точку зрения, согласно которой доказательство является рациональным ядром риторики. Такой подход решительно противоречит автореференциальной версии риторики, получившей распространение в наши дни и основанной на тезисе о несовместимости риторики и доказательства. Как же стало возможно настолько радикальное переосмысление ключевого положения одного из фундаментальных текстов нашей интеллектуальной традиции?[198] Как получилось, что глубоко наивная идея, будто понятие доказательства есть не что иное, как проявление позитивистского простодушия, оказалась просто принята на веру?

Ответить на эти вопросы не так уж легко. Согласно Фридриху Зольмзену, одному из наиболее авторитетных историков античной риторики, аристотелевская традиция сохранилась и передалась дальше в первую очередь благодаря Цицерону. В частности, Зольмзен подчеркивает: то, как Цицерон интерпретирует возбуждение эмоций, вероятно, доказывает его прямую зависимость от Аристотеля[199]. Действительно, существует отрывок, где Антоний, который считается наиболее близким самому Цицерону из числа участников диалога «Об ораторе» («De oratore»), говорит, что читал сочинения Аристотеля, посвященные риторике (II, 38, 160). Впрочем, само утверждение помещено в контекст, который свидетельствует о правоте тех, кто считает, что Цицерон знал «Риторику» Аристотеля лишь по косвенным источникам, через посредство одного из компендиумов эллинистической эпохи[200]. Цицерон замечает, что Аристотель не был специалистом по риторике (он «презирал» это искусство), что своей похвале он предпослал резкое осуждение диалектики у философа-стоика Диогена, а его красноречие назвал «скудным, сухим, рубленым и дробным».

Ведь наше-то слово, – пишет Цицерон, – должно доходить до ушей толпы, должно пленять и увлекать сердца, должно предлагать такие доказательства, которые взвешиваются не на весах золотых дел мастера, а как бы на рыночном безмене[201] [quae non aurificis statera, sed populari quadam trutina examinantur].

Нет смысла говорить, сколь далек «рыночный безмен» от тонких рассуждений Аристотеля о доказательстве. На самом деле Цицерон не спас, а похоронил аристотелевскую традицию, включая мысль о том, что состоящее из энтимем рациональное ядро составляет самую важную часть риторики. Взгляд на риторику как на технику эмоционального убеждения, в которой анализ доказательств занимает маргинальное место, стал господствующим благодаря огромному авторитету Цицерона[202]. Косвенным образом этот тезис подтверждается в его знаменитом определении истории из трактата «О законах» («De legibus», I, 1, 5): «opus unum hoc oratorium maxime», «наиболее риторическое из [литературных] занятий». В течение веков эти слова оправдывали существование разрыва между историографией и антикварными исследованиями.

Попытку сократить возникший разрыв мог совершить только тот, кто, подобно Валле, вдохновлялся предпосылками, шедшими вразрез с воззрениями Цицерона[203]. Вопреки заключениям Зольмзена, именно Квинтилиан, а не Цицерон сохранил и, по сути, передал дальше интеллектуальное наследие Аристотеля в сфере риторики. Фундаментальный смысл «Риторики» Аристотеля открылся Валле благодаря чтению «Воспитания оратора» его любимого Квинтилиана[204]. В этом открытии было нечто парадоксальное. Валла никогда не упускал возможности выказать свою враждебность философии Аристотеля. В частности, в предисловии к «Истории деяний Фердинанда, короля Арагонского» («Gesta Ferdinandi regis Aragonum»), созданной в 1444–1446 годах, Валла полемизировал с «некоторыми философами, весьма великими и древними», которые противопоставляли поэтов историкам и утверждали, будто первые более близки к философии, поскольку отвечали на общие вопросы и учили об универсалиях, пользуясь вымышленными примерами; вторые, напротив, ограничивались рассказом о том, что определенные люди в действительности совершили[205]. Отсылка к словам Аристотеля об истории здесь очевидна, вне зависимости от того, читал ли Валла Аристотеля по-гречески или в латинском переводе Вильгельма из Мербеке[206]. Валла возражал, что история была более древним и, следовательно, более почитаемым занятием, нежели поэзия и философия. Хроники предшествовали поэмам: Моисей, евангелисты были историками. История имеет дело со всеобщим в той же или даже в большей степени, чем поэзия.

В своих насыщенных смыслом наблюдениях Валла отстаивал сложность труда, которым занимается историк. Писать историю трудно, замечал он, как на то указывают расхождения между людьми, ставшими свидетелями одного и того же события. Дабы установить истину, историку следует проявлять не меньше тщательности и тонкого чутья, чем то требуется правоведу и врачу, и эта двойная аналогия заставляет нас задуматься[207]. Акцент на фактическом, антикварном измерении историографии, кажется, не противоречит утверждению Валлы в предисловии к «Истории деяний Фердинанда…» о том, что ораторское искусство – это «мать истории»[208]. «Риторика» Аристотеля, воспринятая Валлой через Квинтилиана, позволила ему преодолеть ограничения цицероновской риторики. Знаменательным образом, в 1448 году Валла начал переводить Фукидида – историка, которого Цицерон презирал из‐за темноты слога до такой степени, что приводил его ораторам в качестве отрицательного примера, которого следует избегать (Оратор 9, 30–32).

7

Квинтилиан обратил внимание, что противоречия во внутритекстовой хронологии говорят о подложном характере документа, однако языковые элементы в число подобных противоречий не входили. Напротив, с точки зрения Валлы, слова, подобные «сатрапам», доказывали невозможность предполагаемой датировки «constitutum Constantini». Обращение к лексическим анахронизмам как к инструменту исторического анализа свидетельствуют о решающем изменении, об интеллектуальном событии невиданного масштаба. Подход Валлы прямо ведет нас к Мабильону и Монфокону, эрудитам XVII века из конгрегации мавристов, которых Марк Блок считал людьми, заложившими основу исторического ремесла в современном смысле слова. При всем том Мабильон в своем великом труде «О дипломатике» («De re diplomatica», 1681), принимая за данность тезис о том, что «constitutum Constantini» – это фальшивка, так и не решился открыто назвать имя Лоренцо Валлы[209].

К какому же источнику восходило мнение Валлы о языке? В некотором смысле ответ способен удивить нас. Повышенная чувствительность к языковому анахронизму, характерная для рассуждения Валлы, – это результат свойственной гуманистам тенденции к очищению латыни от варваризмов и ее нормативизации. Парадоксальным образом стремление воскресить утраченный, несуществующий язык побудило гуманистов посмотреть на современную им латынь как на явление, формировавшееся в течение определенного времени[210]. Осознание исторического характера латыни объединяет таких разных мыслителей, как Леонардо Бруни и Флавио Бьондо, о чем свидетельствует памятная дискуссия о языке, на котором говорили древние римляне, состоявшаяся в 1435 году[211]. Леонардо Бруни защищал свой латинский перевод «Никомаховой этики» Аристотеля в работе «De interpretatione recta». Этот текст, в котором автор критиковал грецизмы и варваризмы предшествующего перевода, открыл путь замечаниям Валлы о грецизмах и варваризмах, демонстрирующих подложный характер «constitutum Constantini». По мнению Бруни, те, кто уродует текст Аристотеля дурным переводом, похожи на людей, марающих картину Апеллеса или другого известного греческого художника. Настоящий переводчик должен стремиться перевоплотиться в автора – с его умом, душой и волей. Он подобен человеку, копирующему изображения и старающемуся точно воспроизвести вид и очертания оригинала[212]. В то время, когда Бруни писал свое сочинение (около 1420 года), реплики составляли обычную практику флорентийских мастерских[213]. В течение нескольких десятилетий, прошедших с того момента, число подделок древних артефактов умножилось[214]. Деятельность гуманистов, антиквариев, переводчиков, копиистов и изготовителей подделок предполагала существование критической дистанции в отношении прошлого, которое следовало реконструировать или воссоздать[215].

8

Отношение к прошлому служит фоном рассуждений Валлы в его «Oratio in principio studii», инаугурационной лекции, произнесенной в университете Рима 18 октября 1455 года[216]. Обширность Римской империи, говорил Валла, способствовала распространению самых разных занятий через соперничество и соревновательность. Отдельный скульптор или художник никогда не сумел бы достичь совершенства в собственном искусстве, если бы работал в одиночестве. Квинтилиан сравнил слова с монетами: Валла уподобил латынь деньгам – как инструменту, благодаря которому осуществляется самый разнообразный интеллектуальный и торговый обмен[217]. Изобретение монеты стимулировало циркуляцию товаров; аналогичным образом, существование общего языка – латыни – позволило развить интеллектуальную жизнь в провинциях Римской империи. Цицерон родился в Арпине, Вергилий – в Мантуе, Сенека – в Кордове, Тит Ливий – в Падуе, Присциан – в Кесарии, Ульпиан (великий римский юрист) – в Финикии. После падения империи входившие в нее азиатские и африканские регионы вновь вернулись в варварское состояние. В Европе же Римская церковь защитила латынь, воспользовавшись ею одновременно в качестве сакрального и бюрократического языка. Под покровительством понтификов словесность и искусства расцвели вновь.

Перед нами одно из первых свидетельств (если не абсолютно первое), в котором слово «Европа» используется в культурном, а не в чисто географическом значении[218]. Европа как наследница Римской империи становилась отдельной цивилизацией со своими отличительными чертами, основанной на соперничестве и торговле, связанной одним языком (народные языки не упоминались). В похвале сохранившей латынь Римской церкви, конечно, заметен оттенок искательства: Валла только что перешел на службу к папе. Менее очевидным и, если я не ошибаюсь, прежде не отмеченным был источник Валлы – «Церковная история» Евсевия Кесарийского, которую он уже активно использовал в работе о Константиновом даре. Напомнив о похвале христианству, которую, по легенде, произнес император Тиберий, Евсевий писал: «Небесный Промысл заронил в него эту мысль с особой целью, чтобы Евангельское слово [logos] вначале беспрепятственно прошло по всей земле» (II, 2, 6)[219].

С точки зрения Евсевия, равно как и по мнению Валлы, Римская империя сыграла провиденциальную роль. Однако в инаугурационной речи Валлы «logos» из первой главы Евангелия от Иоанна («sermo», как переведет Эразм спустя более чем пять столетий) превратился в «Latina lingua»[220]. Так распространение христианства превратилось в распространение словесности и искусств.

Инаугурационная лекция Валлы сегодня звучит как пророчество о неотвратимой европейской экспансии, о явлении, в рамках которого отношение к античной цивилизации и, в частности, к риторике имело, как мы только начинаем понимать, важное значение. Имеет смысл исследовать этот сюжет на примере одного конкретного случая.

Глава 3

Голос другого. Об одном бунте туземцев с Марианских островов

1

В последние тридцать лет взаимодействие между историей и антропологией открыло новые и важные пути исследований. Недавно ситуация несколько изменилась. В отношения между двумя дисциплинами все чаще стал вовлекаться третий участник – теория литературы. Историки и антропологи узнали о существовании нарративных функций, авторской позиции, имплицитного читателя и других менее известных понятий. Потенциально такой ménage à trois [тройственный союз – фр.] весьма полезен. Впрочем, до сих пор его результаты оставались по большей части довольно двусмысленными. Зачастую тексты интерпретировались как автономные миры или же как пространства, чья связь с внелитературной реальностью в конечном счете не поддавалась определению. Подобные скептические выводы не кажутся мне само собой разумеющимися. Я постараюсь доказать противоположный тезис, а именно что более глубокая рефлексия над литературным измерением текста способна усилить стремление к референциальности, которое в прошлом объединяло историков и антропологов.

Я проанализирую одну из страниц книги, опубликованной в Париже в 1700 году, – «L’ Histoire des Isles Marianes, nouvellement converties à la Religion chrestienne; et de la mort glorieuse des premiers Missionnaires qui y ont prêché la Foy» («История Марианских островов, недавно обращенных в христианскую религию, и о славной кончине первых миссионеров, проповедовавших там веру»). Автор книги, французский иезуит Шарль Ле Гобьен, руководитель («procureur») миссий в Китае, в 1698 году напечатал «Histoire de l’édit de l’Empereur de la Chine en faveur de la religion Chrestienne» («Историю указа китайского императора в пользу христианской религии») – один из текстов, спровоцировавших знаменитый спор о «китайских обрядах». В приложении к «Истории указа» Ле Гобьен оправдывал благосклонное отношение иезуитов к китайским церемониям, включая «почести, оказываемые Конфуцию и покойникам»[221]. Следует добавить, что в период с 1702 до своей смерти в 1708 году Ле Гобьен издал первые восемь томов «Lettres édifiantes et curieuses» («Назидательных и любопытных писем»), известнейшего во всей Европе собрания посланий, которые французские миссионеры-иезуиты, рассеянные по всему миру, отправляли в Париж[222].

На странице, которую я процитирую ниже, Ле Гобьен описывал первый этап бунта, в процессе которого в 1685 году туземцы безуспешно пытались изгнать испанцев, с 1565 года обосновавшихся на Марианских островах, архипелаге к востоку от Филиппин[223]. Молодой испанец пошел в лес за древками для крестов и был убит при загадочных обстоятельствах. В столице Гуама, главного острова Марианского архипелага, испанцы арестовали нескольких туземцев, заключили их в тюрьму, а затем отпустили. Атмосфера накалилась. Знатный местный житель по имени Юрао искусными речами («des discours étudiez») подстрекал соплеменников восстать против европейцев и изгнать их с острова. В изложении Ле Гобьена Юрао сказал следующее:

Европейцам следовало бы <…> оставаться у себя дома. Нам не требовалась их помощь, дабы жить счастливо. Мы довольствовались тем, что давали нам наши острова, мы пользовались их благами, ни о чем другом не помышляя. Обретенные благодаря европейцам познания лишь умножили наши потребности и разожгли желания. Они порицают нас за то, что мы не носим одежд. Однако если бы в сем действительно имелась надобность, природа позаботилась бы об этом. Почто навязывать нам одежды, раз это вещь весьма праздная? Почто стеснять наши ноги и руки под тем предлогом, что их надобно прикрыть? Они трактуют нас как дикарей, считают нас варварами. Следует ли им верить? Не видим ли, что под личиной просвещения и исправления наших обычаев они развращают нас? Не видим ли, что у нас похищают ту исконную простоту, в коей мы пребывали? Не ведет ли это к утрате нашей свободы, кою должно почитать более дорогой, нежели самая жизнь? Силятся убедить, будто делают нас счастливыми, и многие из вас столь слепы, что верят их словам. Однако сможем ли мы остаться при таковых мнениях, если задумаемся, какие злосчастия и болезни отяготили нас, когда сии иноземцы прибыли сюда, дабы лишить нас счастия и потревожить наше спокойствие? Прежде, нежели они приплыли, знали ли мы что-либо о насекомых, столь жестоко нас терзающих? Знали ли мы о крысах, мышах, мухах, комарах и других мелких тварях, существующих лишь для того, чтобы истязать нас? Вот они – прекрасные дары, привезенные на их плавучих сооружениях! Прежде, нежели они добрались сюда, знали ли мы о кашле и простуде? Если недуги и одолевали нас, то и противоядия были известны; они приносят нам свои болезни, однако исцелению от них не учат. Виной всему наша алчность, несчастное желание владеть железом и прочими побрякушками, драгоценными лишь в силу нашей жадности. Нас упрекают в бедности, невежестве, грубости. Но ежели мы столь бедны, как полагают они, то что же они здесь делают? Поверьте, если бы мы не были им нужны, они не подвергали бы себя стольким опасностям (а они, напротив, ровно это и делают), не прилагали бы столько усилий, дабы поселиться среди нас. Все, чему они нас учат, имеет одну цель – принудить нас следовать их обычаям, подчиняться их законам, потерять драгоценную свободу, унаследованную от отцов наших, иными словами, сделать нас несчастными в стремлении обрести призрачное довольство, воспользоваться коим возможно лишь тогда, когда существование наше прервется. Утверждают, будто наши истории суть сказки, плоды фантазии. Но нельзя ли сказать сего и об их собственных наставлениях, о том, во что они просят нас уверовать, как если бы речь шла о непреложных истинах? Они пользуются нашей наивностью, нашей чистосердечностью. Цель их искусств – в том, чтобы обмануть нас, их наук – в том, чтобы сделать нас несчастными. Если мы невежественны и слепы, как они стремятся нас уверить, то это лишь оттого, что слишком поздно осознали, сколь коварны их намерения, и позволили им поселиться среди нас. Но не утратим же мужества в наших бедствиях. Европейцы еще не столь многочисленны, это не более чем горстка людей: мы без труда от них избавимся. У нас нет их смертоубийственных орудий, сеющих повсюду ужас и смерть: но при всем том мы способны одолеть их благодаря превосходящему числу наших воинов. Мы сильнее, нежели сами думаем: мы скоро избавимся от иноземцев и вернемся к изначально присущей нам свободе[224].

Эти слова, пояснял Ле Гобьен, возымели немедленное действие. Многие из туземцев взялись за оружие и стали готовиться к нападению на испанцев. В разных местах произошли ожесточенные столкновения; несколько дней спустя бунт был подавлен.

2

Речь Юрао (одна из многих речей, включенных в «Историю» Ле Гобьена), без сомнений, весьма красноречива. Через семьдесят лет, как уже справедливо было отмечено, она отозвалась в речи старого туземца в «Supplément au Voyage de Bougainville» («Дополнении к Путешествию Бугенвиля») Дидро[225]. Возможно, у нынешнего читателя возникнет впечатление, что этот текст служит предшественником многих произведений, созданных намного позже в осуждение европейского культурного империализма. Впрочем, тот же нынешний читатель принимает за само собой разумеющееся две вещи: с одной стороны, столь искусно написанный текст, как сочинение Ле Гобьена, нельзя считать верным слепком с действительно произнесенной речи, с другой – включение подобного фрагмента в историографическое исследование сегодня кажется абсолютно неуместным, если не абсурдным[226]. Впрочем, вопрос в том, каково было отношение к этим понятиям в 1700 году.

К тому моменту уже более века включение в историографические сочинения речей, приписываемых жителям неевропейских стран, приводило иезуитов в большое недоумение. Собирая документы для своей «Historia natural y moral de las Indias» («Естественной и нравственной истории Индий»), Хосе де Акоста получил от другого иезуита, Хуана де Товара, рукопись, озаглавленную «Historia mexicana» («История Мексики»). В ответ Акоста задал Товару три вопроса: достоверна ли эта книга? как могло случиться, что жители Индии, не знавшие письма, сохранили воспоминания о столь многочисленных и разнообразных вещах? И наконец:

Быть может, следует приписать речи и рассуждения, включенные в сию историю, древним риторам (как в самой книге и утверждается), ведь ясно, что таковые речи, пространные и в своем роде изысканные, не могли сохраниться у людей, не знавших письменности?

Товар отвечал, что индийские юноши, «воспитанные на риторике», обычно заучивали речи наизусть[227]. Со своей стороны, иезуитские миссионеры в Канаде без колебаний сравнивали рассуждения туземцев с речами, встречающимися на страницах Тита Ливия[228]. В конце концов, риторика, как утверждал Аристотель в самом начале своего трактата, подобно диалектике, соответствующей ей в сфере логики, рассматривает «предметы, знакомство с которыми может некоторым образом считаться достоянием всех и каждого и которые не относятся к области какой-либо отдельной науки» (1354a)[229].

Несколько десятилетий спустя возможность включать речи или рассуждения в историографические сочинения начала обсуждаться с более общей точки зрения. Иезуит Агостино Маскарди в трактате «Dell’arte historica» («Об искусстве истории»), напечатанном в Риме в 1636 году, писал, что «пример всей древности, в нынешние дни уже ставший правилом», не оставлял сомнений: речи («dicerie») можно с полным основанием помещать в исторические творения[230]. В действительности подробный анализ, побудивший Маскарди сделать это утверждение, показывал, что греческие и римские историки относились к речам и монологам по-разному. Еще через сорок лет другой иезуит, француз Рене Рапен, подчеркивал расхождения по этому вопросу среди «наших учителей» и предлагал отказаться от «формальных речей, произносимых перед воинством или прежде битвы, а также от скучных и многословных разговоров». «В самых достоверных исторических сочинениях, – заключал он – апологии больше уже почти не приводятся [ne sont presque plus d’usage]» и заменяются непрямой речью[231]. Дискуссия продлилась несколько десятилетий[232]. Однако в 1700 году, когда Ле Гобьен опубликовал свою «Историю Марианских островов», речи, подобные той, что произнес благородный туземец Юрао, уже решительно вышли из моды.

Я попробую проанализировать эту речь исключительно с формальной точки зрения, на время оставляя в стороне ее возможные референциальные значения. Действительное содержание слов Юрао менее важно, чем образец, на который они оказались ориентированы: глава заговорщиков обращается к своим сторонникам накануне решающего сражения. Мы склонны видеть за фигурой Юрао античный прообраз – Катилину, врага римской олигархии, отрицательного персонажа трактата Саллюстия «De coniuratione Catilinae» («О заговоре Катилины»)[233]. Противоречивое описание Юрао под пером Ле Гобьена действительно создано по схеме, предложенной Саллюстием: «ловкий человек», «намного более способный и умный, нежели обыкновенно случается у варваров»; человек, «завоевавший такой авторитет у народа и знати, что считался своего рода оракулом»; человек, «ставший заклятым врагом миссионеров», отверг дары, поднесенные ему иезуитом Сан-Виторесом, дары, которые лишь утвердили его в «его гордыне и дерзости». «Он испытывал одно желание – сеять беспорядки, призывать к бунту против испанцев…»[234].

Судьба Саллюстия и его трактата «О заговоре Катилины» в течение XVII века складывалась чрезвычайно благополучно. В 1675 году неизвестный издатель французского перевода сочинений Саллюстия сравнил писателя с его великим последователем – Тацитом, как в плане «повествования, тела истории», так и в смысле «ее души, то есть политических наставлений»[235]. Отголоски работы «О заговоре Катилины» можно обнаружить как в сочинении «Congiura del Conte Giovanni Luigi de’ Fieschi» («Заговор графа Джованни Луиджи де Фиески»), написанном иезуитом Агостино Маскарди, а затем вольно переведенном и переработанном кардиналом де Рецем, так и в «Conjuration des Espagnols contre la République de Venise en l’année M.DC.XVIII» («Заговоре испанцев против венецианской республики в 1618 году») аббата Сезара де Сен-Реаля, также воспитанного иезуитами[236]. В определенной степени Саллюстий пленил потомков именно речами, включенными в его творения. Речь Катилины к его сторонникам была столь знаменита, что Паоло Бени, профессор риторики из университета Падуи, отталкивался от нее, рассуждая о функции речей как таковых в исторических произведениях[237].

Включение речей оправдывалось тем, что они служили риторическим украшением, впрочем, имевшем тенденцию к гипертрофии, подобно барочным церквям. Возможно, писал почти извиняющимся тоном Агостино Маскарди во введении к своему «Заговору графа Джованни Луиджи де Фиески», «помещенные мной речи излишне длинны и слишком многочисленны». На самом деле, именно речи послужили причиной успеха его произведения, как на то указывает полное название тома, составленного из разных текстов и вышедшего в Лондоне в 1678 году: «A collection of select discourses out of the most eminent wits of France and Italy. A preface to Monsieur Sarrasin’s works by Monsieur Pelisson. A dialogue of love. Wallenstein’s conspiracy, by Mr. Sarrasin. Alcidalis, a romance, by Mr. Voiture. Fieski’s conspiracy, by Signor Mascardi» («Собрание избранных речей из сочинений самых выдающихся умов Франции и Италии. Предисловие господина Сарразена к творениям господина Пелиссона. Диалог о любви. Заговор Валленштейна, господина Сарразена. Альсидалис, romance, г-на Вуатюра. Заговор Фиески, господина Маскарди»). Это любопытное сочетание истории и вымысла позволяет понять, что функция речей в исторических произведениях – всего лишь один из аспектов более широкой проблемы. Маскарди тонко заметил, что речи, как в исторических произведениях, так и в судебном красноречии, есть не что иное, как попытки выдвинуть предположения о том, что случилось в действительности. Разговор шел, повторял он, о функции правдоподобия в историографических творениях. Вопрос этот восходил к Аристотелю, который в «Поэтике» связал историю с истиной, а поэзию – со сферой правдоподобного[238]. Сейчас кажется очевидным, что окончательное исчезновение речей из исторических сочинений имело следствием ни больше ни меньше как общий пересмотр границ между историей и вымыслом. Оно подразумевало, таким образом, а) появление исторического романа; б) рождение истории нравов, или histoire des mœurs; в) слияние любви к древности и histoire philosophique («философской истории»), которое, как показал Арнальдо Момильяно, привело к появлению историографии в современном смысле слова[239]. Страницы Ле Гобьена – это только небольшой эпизод гораздо более обширного сюжета.

3

Теперь я хотел бы вернуться к тексту, с которого начал, – к речи, произнесенной главой заговорщиков. С точки зрения читателя XVII века, подобный сюжет обладал множеством смыслов. «Заговор, – писал Сен-Реаль в начале своего сочинения о попытке маркиза де Бедмара свергнуть Венецианскую республику в 1618 году, – это величайшее из человеческих предприятий <…>, самая нравственная и поучительная историческая тема, каковую можно только себе вообразить»[240]. В эпоху европейского абсолютизма заговоры давали уникальную возможность проанализировать, с одной стороны, политическую власть и истоки ее легитимности, а с другой – трагическое одиночество индивида, посмевшего противопоставить себя этой власти[241].

Глава заговорщиков – это трагический герой. Обычно историк не разделяет его ценностей и идеалов. Мы видим, как здесь проявляется потенциал речей как риторического приема. «Историк, – комментировал Мабли в своем трактате «О том, как писать историю» (1783), – с успехом будет вкладывать в уста великих мужей, которых он заставляет говорить, то, что показалось бы оскорбительным в его собственных устах»[242]. С помощью такого героя – героя отрицательного – историк сможет критиковать собственные идеи и убеждения, а также законную власть, в том числе предлагая основания, служащие ее свержению.

Заговоры как историографический сюжет увлекали иезуитов, и это обстоятельство без труда объяснимо. Достаточно вспомнить об их пристрастии к театру, об их отважных размышлениях о политической власти, доходивших до теоретизирований о правомерности цареубийства, об их подходе к культурному многообразию[243]. Последний пункт требует дополнительного прояснения.

4

В книге «Проблемы поэтики Достоевского» (1929) великий русский литературовед Михаил Бахтин предложил различать тексты монологические (или монофонические), где доминирует более или менее скрытый авторский голос, и диалогические (или полифонические), где сталкиваются противоположные мировоззрения, свое отношение к которым автор не высказывает. В качестве примера последней категории Бахтин привел диалоги Платона и романы Достоевского. Никому бы не пришло в голову поставить рядом с этими сочинениями произведение, написанное в агиографическом духе, такое, как «История Марианских островов» Ле Гобьена. И тем не менее саму мысль дать слово туземцам можно рассматривать как осознанную попытку ввести разноголосицу, благодаря которой монологическое по сути повествование обретает диалогическое измерение.

Это диалогическое измерение можно связать с необычным подходом иезуитских миссионеров к культурному многообразию. Стремясь распространить веру Христову, они решили приспосабливаться к любым обычаям: от индийской системы каст до китайского культа предков. В «Назидательных и любопытных письмах» постоянно подчеркивались полемические следствия подобной стратегии миссионеров. Те, кто жил «в Индии будто во Франции, в Англии, в Голландии, не ограничивая себя и не приноровляясь, в пределах возможного, к традициям индийских народов», дискредитировали имя европейцев в глазах туземцев[244].

Источником вдохновения в протоэтнографической деятельности иезуитов, подробно документированной благодаря письмам в азиатские и американские миссии, служило желание избежать того, что сегодня мы назвали бы предрассудками, основанными на этническом принципе. В 1720 году отец Дюальд, сменивший Ле Гобьена в качестве издателя «Назидательных и любопытных писем», подчеркивал превосходство живших в Индии иезуитских миссионеров над «теми, кто путешествовал из любопытства или торговли ради». Последним известны лишь прибрежные области; напротив, миссионеры в определенном смысле становятся туземцами («sont comme naturalisez parmi eux»); они выучивают их язык и в итоге прекрасно знают их привычки, законы и обычаи[245]. «Для Иудеев я был как Иудей, чтобы приобрести Иудеев»: товарищ Ле Гобьена, отец Луи Ле Конт, развил мысль св. Павла из его Послания к Коринфянам (1 Кор 9:19–23), превратив ее в оправдание миссионерской стратегии иезуитов, основанной на религиозном принципе accommodatio, приспособления:

С варварами следует вести себя по-варварски, с цивилизованными народами – цивилизованно; в Европе надлежит вести обычную жизнь, среди же кающихся жителей Индии – жизнь глубоко строгую; в Китае необходимо носить изящные одежды, а в лесах Мадурé – ходить полуголыми: таким образом будет проще приобщить умы к Евангелию, единообразному и непреложному[246].

Впрочем, с точки зрения иезуитов, слово «варвар» обладало двойственными коннотациями. В 1715 году отец де Майя отправил письмо с описанием острова Тайвань[247]:

Прежде в сей области жили варвары, люди совершенно не цивилизованные [un peuple barbare et nullement policé]; лошади, козы, даже свиньи (которые в изобилии водятся в континентальном Китае) здесь встречаются чрезвычайно редко…

Тем не менее, комментируя матрилокальные обычаи Тайваня, согласно которым жених отправлялся жить в дом невесты, де Майя заметил: «их браки отнюдь не варварские» («leurs mariages n’ont rien de barbare»). Он объяснял: невест не продавали, как это происходило в Китае; финансовые соображения, столь важные для Европы, на острове не играли никакой роли; родители не вмешивались в браки детей. Де Майя писал о следствиях матрилокальной системы с большим энтузиазмом: на Тайване дочери очень ценились, поскольку «благодаря им можно было обеспечить себя всем необходимым для старости». В том же письме де Майя сообщал, что недавно на Тайване случилась целая волна бунтов против китайского правительства. Он выказал беспокойство китайскому мандарину, только что назначенному наместником одной из провинций Тайваня:

Он возразил мне с холодностию: «Отец, если эти варвары предпочитают пребывать в своем варварстве, то тем хуже для них; мы стремимся превратить их в людей; ежели они сопротивляются, тем хуже для них; в этом мире нет совершенства».

Иезуит сопроводил эти слова таким комментарием:

Конечно, можно считать сих людей варварами с точки зрения тех норм, что распространены у китайцев; и тем не менее я считаю, что тайваньцы намного ближе к истинной философии, нежели подавляющее большинство самых известных китайских философов[248].

Он пояснял: они беззлобны, любят справедливость, уважают старших, хранят целомудрие и т. д.

«Намного ближе к истинной философии»: эти слова мог бы произнести один из самых известных воспитанников иезуитов – Вольтер. Как отметил Вернер Кеги, Вольтер со своим антиевропоцентричным подходом ко всемирной истории, столь мощно обоснованным в «Essai sur les mœurs» («Опыте о нравах»), был многим обязан иезуитским миссионерам – вернее, добавим, предприятию, инициированному Ле Гобьеном полувеком прежде[249]. Однако теперь речь пойдет не о последователях издателя «Назидательных и любопытных писем», а о его предшественниках.

5

В своем знаменитом опыте «О каннибалах» (I, XXXI) Монтень исследовал амбивалентные значения понятия «варварство». Он заметил, что бразильские туземцы в определенном смысле совсем не варвары, скажем, в их поэтических творениях; или они не такие уж варвары, поскольку не столь жестоки, как цивилизованные европейцы; или же они сущие варвары и дикари, ибо живут в большей близости с природой[250]. Отец де Майя в своем рассуждении о жителях Тайваня, кажется, двигался по тому же затейливому мыслительному маршруту, которым шел Монтень: китайцы играли роль европейцев, а «истинная философия» заменяла собой природу. И это не отдельно взятое сближение. Отрывок из текста Ле Гобьена, от которого мы отталкивались, строится вокруг темы другого опыта Монтеня – «Об обычае носить одежду» (I, XXXVI) – противопоставления наготы и одежды, естественного и искусственного. Еще раз обратимся к словам Юрао:

Они порицают нас за то, что мы не носим одежд. Однако если бы в сем действительно имелась надобность, природа позаботилась бы об этом. Почто навязывать нам одежды, если это вещь весьма праздная? Почто стеснять наши ноги и руки под тем предлогом, что их надобно прикрыть? Они трактуют нас как дикарей, считают нас варварами. Следует ли им верить? Не видим ли, что под личиной просвещения и исправления наших обычаев они развращают нас? Не видим ли, что у нас похищают ту исконную простоту, в коей мы пребывали? Не ведет ли это к утрате нашей свободы, кою должно почитать более дорогой, нежели самая жизнь?

Мы слышим голос представителя «тех племен, которые, как говорят, и посейчас еще наслаждаются сладостной свободою изначальных законов природы», о которых писал Монтень[251]. Иезуитские миссионеры увозили из Европы «Опыты» Монтеня – если не в карманах, то по крайней мере в памяти. Монтень снабдил их схемой, благодаря которой они могли отсеивать информацию, полученную как от древнейших цивилизаций, так и от народов, живших на недавно открытых землях. «Несмотря на бедность, они веселы и довольны своей судьбой» («ils sont gais et contens de leur sort»), читаем мы в одном из писем, помещенных Ле Гобьеном в первый том «Назидательных и любопытных писем», где описывалась жизнь обитателей островов Палау, расположенных недалеко от Марианского архипелага[252]. Ле Гобьен использовал аргументы Монтеня при создании речи Юрао: добрый дикарь превратился в благородного туземца с Марианских островов, проникнутого ненавистью к европейской цивилизации.

Источником, вдохновившим Ле Гобьена на подобный риторический жест, если я не ошибаюсь, служит одна из знаменитых страниц Тацита. Речь каледонского вождя Калгака, обращенная к своему племени накануне битвы с Агриколой, – это мощное обвинение в адрес римского империализма, полное аллюзий на Саллюстия[253]. Юст Липсий в комментарии к Тациту назвал ее (конечно, думая о борьбе Нидерландов против Испании) «смелой и благородной речью» («animosa et alta oratio»)[254]. Вы, заявлял Калгак, «не знаете оков рабства <…>, мы не видим тех берегов, где обитают рабы»[255]. Акцент Юрао на свободе («исконная простота и свобода», «драгоценная свобода, унаследованная от отцов наших») перекликается как с первозданной свободой древних каледонцев, воспетой Тацитом, так и со «сладостной свободою изначальных законов», которую Монтень обнаружил среди бразильских туземцев.

Близость педагогических (или антипедагогических) идей Монтеня и образовательной системы иезуитов уже была отмечена такими исследователями, как Пьер Вилле и Франсуа де Денвиль[256]. Однако после 1676 года, когда «Опыты» оказались включены в «Индекс запрещенных книг», труды Монтеня циркулировали в среде иезуитов благодаря посредникам, как то демонстрирует случай «De l’usage de l’histoire» («Об использовании истории») Сен-Реаля. Из-за таких своих текстов, как уже упомянутая книга о заговоре Бедмара или вдохновившая Шиллера «историческая новелла» «Дон Карлос», Сен-Реаль оказался в серой зоне между историей и романом[257]. Семь небольших статей, собранных по заглавием «Об использовании истории» и впервые напечатанных в 1671 году, много раз переиздавались и в конце концов были включены в двухтомное собрание творений разных авторов, вышедшее в 1714 году «иждивением Общества Иисуса» под названием «Méthode pour étudier l’histoire» («Метод изучения истории»)[258]. Возможно, присутствие в сборнике столь авторитетного писателя, как иезуит Рене Рапен, позволило включить в него куда менее конвенциональный текст Сен-Реаля, который, по мнению Бейля, был «полон оригинальных суждений и здравого смысла»[259]. Пятая статья начинается с утверждения отчасти в духе Монтеня: «Всем известно, что обычаи меняются». Сен-Реаль отталкивался от одного незначительного эпизода: в Париже, ста годами прежде, новые магистраты оказались вынуждены сбрить бороды перед тем, как заступить на должность. Этот обычай, замечал Сен-Реаль, кажется «странным» и даже иррациональным: все цивилизованные народы, включая древних греков и римлян, всегда считали длинные бороды признаком величия, степенности и мудрости. Впрочем, эта «bizarrerie» («странность»), писал Сен-Реаль, может натолкнуть нас на важные умозаключения. Бороды нельзя считать естественным признаком величия, поскольку «всякая естественная идея должна быть универсальной с точки зрения как времени, так и пространства, без каких-либо исключений»[260]. Тем не менее, Сен-Реаль не согласен с «esprits forts», либертинами, которые считают, что все непременно сводится к обычаям:

Им нравится собирать сведения о самых причудливых обычаях и нравах Нового Света, Перу, Китая, ибо они полагают, что люди руководствуются лишь собственным мнением, а природа не имеет никакого значения: как если бы зарождающийся разум сих полудиких народов можно было с основанием сравнивать с нашим [comme si la raison naissante de ces peuples demi bêtes étoit comparable à la nôtre], между тем как наш разум изострялся благодаря длительному опыту в науках и общежитии, благодаря знаниям обо всех цивилизованных вещах, существовавших в мире[261].

Споря с либертинами, считавшими, что «всякая вещь в целом обладает неопределенностью», Сен-Реаль подчеркивал важность разума, а об Откровении даже не упоминал. В особенности, настаивал он, следует избегать «la vice de singularité», желания выделяться. Ясно, что здесь подразумевается: необходимо приспосабливаться к господствующим обычаям, как в Индии, так и во Франции.

Шутливая полемика Сен-Реаля с радикальным скептицизмом эрудитов-либертинов не должна вводить нас в заблуждение. Он сам в каком-то смысле являлся либертином, как это явно следует из последней статьи в «Об использовании истории». Там Сен-Реаль отважно обсуждал хорошо известный либертинский сюжет – религии как лжи («l’imposture des religions»), начиная с Зороастра и Нумы и заканчивая королем Франции Людовиком XI, достойным осуждения за цинизм, с которым он использовал христианскую веру в политических целях. Присутствие подобного текста в полуофициальном сборнике, опубликованном «иждивением Общества Иисуса», удивительно и показательно[262].

6

Было бы абсурдным полагать, что Ле Гобьен в речи Юрао идентифицировал себя с Монтенем и его языком. Бунт туземцев был направлен против европейцев, в том числе против иезуитов. Ле Гобьен вложил в уста Юрао найденные у Монтеня мысли об исконной свободе и простоте по той причине, что они позволяли ему создать действенный в риторическом смысле текст. Он не использовал речи в качестве инструмента осознанной стратегии, описанной веком позже у Мабли: «историк, скрываясь под взятой взаймы маской, обращается к первоистокам естественного права и объясняет, при каких условиях природа позволяет обществу жить счастливо»[263]. Впрочем, я думаю, что благодаря речи Юрао Ле Гобьену удалось выразить глубоко двойственное отношение к европейской цивилизации, присущее религиозному ордену, членом которого он являлся.

В «Истории указа китайского императора в пользу христианской религии», напечатанной Ле Гобьеном за два года до «Истории Марианских островов», он, в частности, писал: «Китай уже более двух тысяч лет хранит знание об истинном Боге. Идолопоклонство пришло в Китай лишь за пятьсот или шестьсот лет до рождения Иисуса Христа»: этого мнения держался, как прямо говорил автор, и первый иезуитский миссионер в Китае Маттео Риччи[264]. Богословский факультет Парижа включил эту фразу в список осуждаемых утверждений о «китайских обычаях». Одно из них было взято из «Nouveaux mémoires sur l’état présent de la Chine» («Новые записки о состоянии дел в Китае») Луи Ле Конта и звучало так:

Если Иудея имела счастье преподнести Богу самый богатый и великолепный храм, освященный присутствием и молитвами нашего Спасителя, то Китай обрел неменьшую славу, пожертвовав Создателю древнейший храм Вселенной[265].

Тот же самый религиозный орден, что внес решающий вклад в католическую Контрреформу, кажется, отводил Искуплению по сути дела второстепенное место; тот же самый орден, что построил сотни пышных церквей, прежде всего церковь Иисуса в Риме, восхвалял храм, весьма примитивный и возведенный китайским императором за несколько веков до Христа[266]. Реакция доминиканцев с богословского факультета Парижа, столкнувшихся с парадоксом иезуитов, оказалась, как это можно было предвидеть, предельно жесткой[267]. В 1704 году папа Климент XI осудил иезуитов, а спустя сорок лет был навсегда закрыт и спор о «китайских обычаях».

7

Саллюстий, Тацит, Монтень: многочисленные нити в узоре речи Юрао, которые я стремился идентифицировать, способны помочь нам при анализе риторики Ле Гобьена. Юрао постепенно превращался в проекцию самого Ле Гобьена; диалог обратился в скрытый монолог, впрочем, с одной значимой оговоркой.

Речь идет об одном постраничном примечании, комментарии к фрагменту из речи Юрао. Приведем еще раз слова туземца:

Однако сможем ли мы остаться при таковых мнениях, если задумаемся, какие злосчастия и болезни отяготили нас, когда сии иноземцы прибыли сюда, дабы лишить нас счастия и потревожить наше спокойствие? Прежде, нежели они приплыли, знали ли мы что-либо о насекомых, столь жестоко нас терзающих? Знали ли мы о крысах, мышах, мухах, комарах и других мелких тварях, существующих лишь для того, чтобы истязать нас? Вот они – прекрасные дары, привезенные на их плавучих сооружениях! Прежде, нежели они добрались сюда, знали ли мы о кашле и простуде? Если недуги и одолевали нас, то и противоядия были известны; они приносят нам свои болезни, однако исцелению от них не учат.

А вот примечание Ле Гобьена:

С трудом можно поверить, что жители оных островов не страдали от кашля и простуды и на их землях до приезда испанцев не водились насекомые. Впрочем, мы с точностию знаем, что сии варвары во всем обвиняли испанцев и часто по таковой причине укоряли их[268].

Обвинение Юрао европейцев в том, что они привезли с собой крыс, мышей, насекомых и болезни, сформулировано – как и прочие фрагменты речи – на языке самого Ле Гобьена. Однако ироничное примечание внизу страницы, которое я только что процитировал, создает дистанцию между автором и его текстом, в остальном начисто отсутствующую. На мгновенье Ле Гобьен оказывается как будто не в состоянии понять то, что только что написал[269]. Так под покровом гладкой риторической поверхности повествования Ле Гобьена мы наконец различаем иной голос, диссонирующий и неподконтрольный, голос другого, источник которого находится вне самого текста.

Внутритекстовое доказательство подтверждается внешним свидетельством. До сих пор я воздерживался от анализа источников Ле Гобьена. Он никогда не был на Марианских островах, но обращался к книге Франсиско Гарсии «Vida e el Martirio de el venerable padre Diego Luis de Sanvitores, de la compañía de Iesus, primer apostol de las islas Marianas» («Жизнь и мученичество почтенного отца Диего Луиса де Сан-Витореса, из Общества Иисуса, первого крестителя Марианских островов»), опубликованной в Мадриде в 1683 году. Кроме того, Ле Гобьен активно пользовался материалами писем, которые иезуиты каждый год отправляли из провинции Филиппины[270]. Из этого источника он почерпнул сведения о деталях туземного бунта, и среди прочего указание на «важного человека по имени Юрао», которого заключили в тюрьму как одного из главных подстрекателей волнений, а затем отпустили[271]. Больше в письмах отцов иезуитов о нем ничего не говорится. Напротив, там упомянуто поверье местных жителей, будто «мыши, мухи, комары и всякого рода болезни были привезены на кораблях, пристававших к берегам островов»[272].

Как мы видели, Ле Гобьен насмехался над этим поверьем. Сегодня экологи склонны потешаться куда меньше. «Согласно подсчетам, <…> мыши регулярно совершают шесть или семь набегов на острова в год, начиная с 1841 года» – читаем в газете «Los Angeles Times» от 17 мая 1993 года.

Федеральные ученые утверждают, что благодаря торговле, рыбной ловле, разведочным работам и военным маневрам, мы завезли мышей на 82% островов, рассеянных по водной поверхности Земли[273].

Анализировать стратегию автора, укрывшись под защитой одного-единственного текста, – это, в известном смысле, дело беспроигрышное. Исходя из такой перспективы, говорить о внетекстовой реальности – значит проявлять «позитивистскую наивность». Однако тексты содержат трещины. Из трещины, которую я обнаружил, вышло наружу нечто неожиданное: полчища мышей, заполонивших мир, изнанка нашей цивилизации.

Глава 4

Расшифровывая пустую строку

1

Пустая строка, о которой я буду говорить, – это, быть может, самый известный случай такого рода в истории романа. Она располагается ближе к финалу «Воспитания чувств» Флобера, между пятой и шестой главами третьей, последней, части книги. На важность этого места впервые, если не ошибаюсь, указал Марсель Пруст в великолепной статье о стиле Флобера, напечатанной в «Nouvelle revue française» в 1920 году[274]:

На мой взгляд, лучшее в «Воспитании чувств» – это не какая-либо фраза, а пустая строка. Флобер на множестве страниц описал, передал мельчайшие действия Фредерика Моро. Фредерик видит, как гвардеец набрасывается со шпагой в руке на восставшего, который затем падает замертво. «И ошеломленный Фредерик узнал Сенекаля». В этом месте возникает пустая строка, огромное белое пятно. Потом, без всякого перехода, время внезапно меняет свой ход с четверти часа до лет и десятилетий (я повторю последние, только что процитированные слова, дабы показать этот уникальный, неожиданный скачок скорости):

«И ошеломленный Фредерик узнал Сенекаля.

Он отправился в путешествие.

Он изведал тоску пароходов, утренний холод после ночлега в палатке, и так далее. Он вернулся.

Он выезжал в свет, и так далее.

В конце 1867 года [в конце марта 1867 года], и так далее».

Разумеется, и у Бальзака мы часто находим фразы вроде «В 1817 году Сешары были, и т. д.». Однако у него эти скачки во времени имеют активный или документальный характер. Флобер оказался первым, кто избавился от паразитизма анекдотов и отходов истории. Он был первым, кто переложил их на музыку[275].

В своих размышлениях я буду отталкиваться от очерченной Прустом оппозиции между двумя типами обращения со временем в романе, основанных, соответственно, на «отходах истории» и на «музыке».

2

Способность Флобера передавать ход времени поразила Пруста по личным причинам: «Здесь я обнаруживаю, – писал он, – результаты моих собственных скромных разысканий». Пруст не любил Флобера (он говорил, что не испытывает «пристрастия» к этому писателю), однако был им в буквальном смысле отравлен. Он предпринял попытку очищения, включив «ненавистную» имитацию флоберовского стиля в серию pastiches [подражаний – фр.], посвященных affaire Lemoine [делу Лемуана][276]. Говоря о «пустой строке» у Флобера, Пруст косвенным образом имел в виду себя самого.

Альбер Тибоде в статье (любопытная смесь тонких и банальных наблюдений), вызвавшей ответ Пруста, уже указал на несравненное «разнообразие» музыкальных «пауз», расставленных Флобером: «ни один писатель не вводит столь многозначительных запятых, столь щекочущих нервы, разнообразных цезур»[277]. Уникальный пример, который мы можем присовокупить к списку Тибоде, располагается между пятой и шестой главами первой части «Воспитания чувств». Госпожа Моро только что сообщила сыну Фредерику, что перспектива ожидавшего его наследства улетучилась. Следовательно, ему следует стать чиновником и затем постараться

найти богатую невесту.

Фредерик уже не слушал. Он машинально смотрел поверх изгороди в соседний сад.

Там была девочка лет двенадцати, рыжеволосая, совсем одна. Из ягод рябины она сделала себе серьги, серый полотняный лиф спускался с ее плеч, чуть золотистых от загара; на белой юбке были пятна от варенья, и во всей ее фигурке, напряженной и хрупкой, чувствовалась грация хищного зверька. Присутствие незнакомца, по-видимому, удивило ее; держа в руках лейку, она вдруг остановилась и вперила в него свои прозрачные голубовато-зеленые глаза.

– Это дочка господина Рокка, – сказала г-жа Моро. – Он недавно женился на своей служанке и узаконил ребенка[278].

Таков финал пятой главы. Шестая начинается так:

Разорен, ограблен, погиб![279]

Описание девочки, данное сквозь призму отсутствующего взгляда Фредерика, откладывает проявление реакции последнего и замедляет повествование. Впоследствии читателю предстоит задним числом осознать, что появление девочки имело почти профетический смысл, учитывая, что ее отец затем постарается выдать ее замуж за Фредерика: этот брак сделал бы явью чаяния госпожи Моро. Однако, столкнувшись с внезапным замедлением повествования, читатель Флобера испытывает разочарование, поскольку, как убедительно показал Питер Брукс, он видит, как нарушается целый ряд ожиданий, основанных на знакомстве с романами Бальзака[280].

С одной стороны, неожиданное ускорение, совершающееся благодаря пустой строке; с другой – внезапное замедление, связанное с непредвиденным отступлением, усиленным неожиданным финалом главы перед неизбежной эмоциональной кульминацией («Разорен, ограблен, погиб!»). «Музыка», которую Пруст так любил в романах Флобера, была музыкой визуальной. Пауза во время устного чтения текста никогда бы не вызвала choc [шока – фр.], порожденного резким переходом от одного раздела к другому[281].

Другой прием Флобера – внезапный переход внутри одного и того же раздела – порождает визуальный choc того же рода. Красноречивый пример находим в знаменитом фрагменте «Госпожи Бовари», где романтические мечты Эммы неожиданно растворяются в серой реальности повседневного существования:

Все дни, одинаково упоительные, были похожи один на другой, как волны, и этот бескрайний голубой, залитый солнцем, согласно звучащий простор мерно колыхался на горизонте. Но в это время кашляла в колыбельке девочка или же Бовари особенно громко всхрапывал – и Эмма засыпала лишь под утро, когда стекла окон белели от света зари и Жюстен открывал в аптеке ставни[282].

Как отметил Тибоде, Флобер использует одно и то же глагольное время («мерно колыхался… но в это время кашляла в колыбельке девочка»), благодаря чему ему удается сделать мечты Эммы столь же реалистичными, что и звуки в комнате. Комментируя этот фрагмент, Жерар Женетт писал, что в руанской рукописи «Госпожи Бовари» он читается следующим образом: «девочка внезапно начала кашлять». Флобер убрал наречие времени «внезапно» и тем самым усилил неожиданную преемственность между мечтой и действительностью[283].

Изучая рукописи той части «Воспитания чувств», о которой говорилось выше, я не без волнения столкнулся с проявлением той же самой логики. Страница за страницей, Флобер без устали создавал, зачеркивал, вновь и вновь переписывал («Бувар и Пекюше – это я!», мог воскликнуть он) начало шестой главы третьей части. В одном из самых первых вариантов этот пассаж звучал так:

Затем он отправился в путешествие[284].

Отказ от наречия времени в опубликованной версии соответствует общей стратегии писателя, призванной, как было отмечено, произвести «эффект разрыва»[285]. Переход оказался более жестким, более резким, более соответствующим мрачной гармонии флоберовского стиля:

Он отправился в путешествие.

3

Это лишь один из многих примеров того, сколь требовательным был Флобер в своем ремесле. Вероятно, Пруст усмотрел во всем этом победу «музыки» над «отходами истории». Я думаю иначе, если не сказать – абсолютно иначе. Я постараюсь показать, воспользовавшись случаем Флобера, что стиль и история не исключают друг друга, а, напротив, тесно переплетены между собой.

Пруст считал, что «пустая строка» у Флобера – это формальный прием. Тем не менее следует отметить, что пустая строка усиливает чувство шока от внезапного и неожиданного изменения романной интриги. Рукопись «Воспитания чувств» показывает, что эта перемена в итоге стала стеснять самого Флобера. Сначала он кое-как написал следующие фразы:

Рев ужаса в толпе. Полицейский взглянул на нее и люди расступились. Он двинулся вперед и Фр[едерик] <…> как ему показалось, уз[нал] Сен[екаля].

Следующая редакция этого фрагмента такова:

Рев ужаса пронесся по толпе. Полицейский обвел всех глазами и тем самым заставил расступиться [зачеркнуто: он двинулся вперед] и Фредерик <…> [зачеркнуто: как ему показалось, узнал] узнал [зачеркнуто: профиль] Сенекаля.

И в этот момент Флобер наконец нашел le mot juste (точное выражение), то самое единственное слово, имя прилагательное, которого ему так не хватало:

и ошеломленный Фредерик узнал Сенекаля[286].

Читатели «Воспитания чувств» испытывают тот же парализующий ужас, что и Фредерик, который узнал Сенекаля в полицейском, убившем Дюссардье, – хотя отчасти это узнавание было предсказано в одном из фрагментов предыдущей главы:

Сенекаль объявил, что стоит за власть… Да здравствует тирания, если только тиран творит добро! <…> Консерваторы рассуждали теперь так же, как Сенекаль[287].

Дюссардье и Сенекаль знали друг друга, имели сходные политические воззрения (хотя во всем остальном были противоположны), они посещали одни и те же собрания. Дюссардье, приказчик в магазине кружев и мод, благородный Геркулес, чьи «волосы торчали из-под клеенчатой фуражки, точно свалявшаяся пакля», впервые предстает перед нами в тот момент, когда сшибает с ног полицейского, жестоко избившего дерзкого подростка[288]. Сенекаля, учителя математики, мы впервые видим глазами Делорье, друга Фредерика, который характеризует его как «человека большого ума и республиканских убеждений, будущего Сен-Жюста»[289]. Впрочем, когда Фредерик сам встречает Сенекаля, он находит его отталкивающим:

Лоб его казался выше благодаря тому, что волосы были подстрижены бобриком. Что-то жесткое и холодное сквозило в его серых глазах, а от длинного черного сюртука, от всей одежды так и несло педагогикой, церковными поучениями[290].

Описание черт лица Сенекаля предваряло рассказ о его воззрениях:

Каждый вечер, кончив работу, он возвращался к себе в мансарду и в книгах искал подтверждения своим мечтам. Он делал заметки к «Общественному договору». Он пичкал себя «Независимым обозрением». Он узнал Мабли, Морелли, Фурье, Сен-Симона, Конта, Кабэ, Луи Блана, весь грузный воз писателей-социалистов, тех, которые все человечество хотят поселить в казармах, тех, которые желали бы развлекать его в домах терпимости или заставить корпеть за конторкой; и из смеси всего этого он создал себе идеал добродетельной демократии, нечто похожее и на ферму, и на прядильню, своего рода американскую Лакедемонию, где личность существовала бы лишь для того, чтобы служить обществу, более всемогущему, более самодержавному, непогрешимому и божественному, чем какие-нибудь далай-ламы и Навуходоносоры. Он не сомневался в скором осуществлении этой идеи и яростно ратовал против всего, что считал враждебным ей, рассуждая, как математик, и слепо веря в нее, как инквизитор. Дворянские титулы, мундиры, ордена, в особенности ливреи и даже слишком громкие репутации вызывали в нем возмущение, а книги, которые он изучал, и его невзгоды с каждым днем усиливали его ненависть ко всему выдающемуся и ко всякому проявлению превосходства[291].

Вероятно, Флобер оказался первым писателем, кто сумел полностью воспользоваться возможностями несобственно-прямой речи[292]. Она понадобилась ему, чтобы, не прибегая к кавычкам, дистанцироваться от слов и мыслей героев в тот момент, когда он выводил их на сцену. Впрочем, в только что процитированном фрагменте не заметно никакой дистанции. «Тех, которые все человечество хотят поселить в казармах, тех, которые желали бы развлекать его в домах терпимости или заставить корпеть за конторкой»: это голос не Сенекаля, а самого Флобера, дрожащий от страха и отвращения[293].

Через несколько дней после переворота Луи Наполеона Флобер писал своей подруге Генриетте Колье: «Мы тут, во Франции, вступаем в довольно печальную эпоху. И я становлюсь таким же, как эпоха»[294]. Появление беспрецедентного феномена – империи, черпавшей легитимность из всеобщего избирательного права, – убедило Флобера, равно как и других умных консерваторов, например Токвиля или Буркхардта, в том, что современные общества движутся в сторону разнообразных форм авторитарной демократии. Кажущаяся противоречивость подобной тенденции на символическом уровне выражается в истории Сенекаля. Когда Сенекаль оказывается в тюрьме как заговорщик накануне событий 1848 года, его наивный товарищ Дюссардье оплакивает его как жертву властей. 2 декабря 1851 года Сенекаль, революционер, ставший полицейским, убивает Дюссардье – мрачное предвестие двадцатого столетия. Борис Суварин упомянул отрывок с изложением воззрений Сенекаля в своей книге о Сталине. Рецензируя ее, Пьер Каан назвал Флобера «государственником»[295].

4

Впрочем, такой формальный прием, как пустое пространство, также напоминает нам о двадцатом веке. Жерар Женетт заметил, что стиль Флобера родственен кино, поскольку сопротивляется «интериоризации». Женетт сравнил с «крупными планами» два отрывка, соответственно, из «Воспитания чувств» и «Госпожи Бовари»[296]. Другой литературовед, Пьер-Маркс де Бьязи, усмотрел предвестие кино в стремлении Флобера дробить реальность на дискретные эпизоды[297]. В свете этих указаний в сцене убийства Дюссардье ученые пытались обнаружить следы монтажа avant la lettre. Обратимся к полному тексту сцены:

Было пять часов, моросил мелкий дождь. На тротуаре, по направлению к Опере, толпились буржуа. На противоположной стороне все подъезды были заперты. В окнах – никого. По бульвару, во всю его ширину, пригнувшись к шеям лошадей, карьером неслись драгуны с саблями наголо, а султаны их касок и широкие белые плащи развевались по ветру, мелькая в лучах газовых фонарей, раскачивавшихся среди тумана. Толпа глядела, безмолвная, испуганная.

В промежутках между кавалерийскими наездами появлялись отряды полицейских, оттеснявшие толпу в соседние улицы.

Но на ступеньках кафе Тортони продолжал стоять неподвижный, как кариатида, высокий человек, которого уже издали было видно, – Дюссардье.

Один из полицейских, шедший впереди, в треуголке, надвинутой на глаза, пригрозил ему шпагой.

Тогда Дюссардье, сделав шаг вперед, закричал:

– Да здравствует республика!

Он упал навзничь, раскинув руки.

Рев ужаса пронесся по толпе. Полицейский оглянулся, обвел всех глазами, и ошеломленный Фредерик узнал Сенекаля.

VI.

Он отправился в путешествие.

Он изведал тоску пароходов, утренний холод после ночлега в палатке, забывался, глядя на пейзажи и руины, узнал горечь мимолетной дружбы[298].

В своей знаменитой статье Сергей Эйзенштейн сравнил описание потопа, сделанное Леонардо, с заметками режиссера[299]. Романы Флобера могли бы дать материал для менее отдаленных, но столь же продуктивных аналогий. Впрочем, сходство между кино и определенными характеристиками флоберовского стиля следует дополнительно уточнить. Один из первых рецензентов «Воспитания чувств», Эдмон Шерер, критиковал роман за избыточную фрагментарность:

Книга страдает композиционной невыстроенностью. Мы видим, как перед нами проходит вереница героев, сцен, однако связи между ними почти нет. Складывается впечатление, что мы имеем дело с набором медальонов или с коллекцией фотографий. <…> Эпизоды книги ни к чему не ведут[300].

Несколькими месяцами ранее Шерер разнес Бодлера как распущенного писателя и «человека, лишенного гения»[301]. Критические замечания насчет «Воспитания чувств», вызвавшие саркастическую реакцию Флобера, оказались менее пошлыми[302]. Говоря об эпизодах, которые «ни к чему не ведут», Шерер в каком-то смысле предвосхищал знаменитое определение «Воспитания чувств», данное десятью годами позже Теодором де Банвилем: «роман без романных ухищрений, печальный, смутный, таинственный, как сама жизнь»[303]. Однако, с точки зрения Шерера, «отсутствие решения» служит существенным недостатком: «Будучи представителем реализма, – замечал он, – [Флобер] действительно реалистичен; но именно из‐за своей реалистичности он и перестает интересовать нас…». Дабы сделать реальность привлекательной, необходимо наполнить ее значением: согласно Шереру, фотография была к этому неспособна, а Флобера эта задача не занимала[304].

Указание Шерера на фотографию, возможно, подразумевало отсылку к Максиму Дюкану, в молодости написавшему вместе с Флобером травелог, затем частично опубликованный под названием «По полям и дюнам» («Par les champs et par les grèves»). Дюкан был не только писателем, но и профессиональным фотографом. В 1851 году он напечатал подборку калотипов, сделанных во время трехлетнего вояжа с Флобером по Востоку: выцветшие изображения светло-коричневого цвета, собранные в трех томах in folio, озаглавленных «Египет, Нубия, Сирия. Пейзажи и памятники» («Egypte Nubie Syrie. Paysages et monuments»)[305]. Отрывок, в котором Флобер описывает путешествие Фредерика, – «Он изведал тоску пароходов, утренний холод после ночлега в палатке, забывался, глядя на пейзажи и руины, узнал горечь мимолетной дружбы» – перекликается с описанием поездок, которые сам Флобер совершил в компании Максима Дюкана. В свою очередь, «Воспоминания о 1848 годе» («Souvenirs de l’année 1848») Дюкана перекликались со словами Флобера: «Он изведал тяжесть медленного патрулирования города, познал меланхолию ночей, проведенных в карауле, удушающую скуку долгих бдений»[306]. Аллюзия касалась книги, в которой трое друзей – сам Дюкан, Флобер и Луи Буйе – многократно упоминались как очевидцы революционных событий 1848 года, интерпретированных в «Воспитании чувств»[307]. В предисловии к собственным воспоминаниям Дюкан отмечал:

Я решился описать то, что помнил о 22, 23 и 24 февраля 1848 года. Однако по мере того, как я задавал себе разные вопросы, катушка моей памяти сама собой размоталась, подобно оптической движущейся картине, перед моими глазами вновь пронеслись события, свидетелем которых я оказался…[308]

«Катушка моей памяти сама собой размоталась»: сегодняшнему читателю эти слова неизбежно напоминают о кино. Прошлое – это фильм, а наша память – проектор: «перед моими глазами вновь пронеслись события, свидетелем которых я оказался». Впрочем, в 1876 году подобная ассоциация была совершенно невозможна[309]. В буквальном смысле «катушка» представляла собой колесико прядильной машины («spinning-jenny»), которую Дюкан назвал в числе символов прогресса в одном из разделов своих «Современных песен» – книги, мгновенно заставляющей вспомнить о шутке Тибоде, согласно которой «находчивая судьба приставила к [Флоберу] господина Омэ под именем Максима Дюкана». В «Современных песнях» «катушка» упомянута вместе с «паром», «фотографией», «локомотивом» и т. д. в цикле стихотворений «Песни о материи». Цикл посвящен Шарлю Ламберу, последователю Сен-Симона, проведшему много лет в Египте в должности директора Политехнической школы, основанной Мехметом-Али[310]. Посредством «катушки» древняя метафора нити памяти оказалась связана с другим продуктом современных технологий, с «оптической движущейся картиной»: по всей вероятности, перед нами аллюзия на изобретенную Дагером диораму – ключевое звено в исторической цепи, ведшей к возникновению кино[311]. В разделе, посвященном «панораме», в «Книге пассажей» Вальтер Беньямин заметил, что, изменив освещение при изображении зари, диораме удалось вместить в несколько минут череду событий, которая в реальности длилась полчаса[312]. Подобный опыт беспрецедентного ускорения задает исторический контекст, в котором формировались наиболее смелые черты флоберовского стиля. Когда Дагер с гордостью говорит о «расщеплении форм, благодаря которому, например, на диораме „Полуночная месса“ в том месте, где прежде находились стулья, появляются люди»[313], на ум приходит мысль о другом «наплыве»: о переходе от снов Эммы Бовари к окружающей ее серой реальности.

Впрочем, новый вид наблюдения, доступный с помощью диорамы, был еще более усовершенствован благодаря поездам. Максим Дюкан, посвятивший поезду отдельное стихотворение, усматривал в нем одно из тех изобретений, что превращали человеческих существ в божества, обостряя их чувства:

За нами небо, земля и волна,

За нами рассудка огонь,

За нами глубина природы,

Ибо мы новые божества!

Мы делаем чувства в сто раз острей,

И человек вновь обретет Эдем:

Вкушай без греха плод,

Сияющий на запретном древе…[314]

Как замечательно показал Вольфганг Шивельбуш, пользуясь словами тогдашнего французского наблюдателя, поезд являл изумленному путешественнику «веселые и грустные сцены, комические интермеццо, блестящие фейерверки»[315]. Прерывистый стиль Флобера и особенно описания городских или деревенских пейзажей глазами его героев делают явными следствия технологических изменений, в том числе передают волнующий опыт передвижения на поездах. На последующих страницах мы видим Фредерика Моро в тот момент, когда он путешествует по железной дороге, когда садится в карету госпожи Дамбрёз, когда с отчаянием ждет встречи с госпожой Арну на многолюдных улицах Парижа, кишащих мятежниками и солдатами:

Справа и слева раскинулись зеленые равнины; поезд мчался без остановок; станционные домики скользили мимо, словно декорации, а дым паровоза отклонялся в одну сторону, тяжелыми клубами стлался по траве, потом рассеивался[316].

Назад она [госпожа Дамбрёз] везла его в своей карете; в стекла хлестал дождь; прохожие, подобные теням, скользили по грязи, а Фредерик и г-жа Дамбрёз, прижавшись друг к другу, смотрели на все это рассеянно, с пренебрежительным равнодушием[317].

Вдали, на бульваре, двигались какие-то темные толпы. Порою он различал драгунский султан или женскую шляпку и, чтобы разглядеть ее, напрягал зрение[318].

Я начал разговор с упоминания о пустой строке, о впечатляющей «белизне», отмеченной Прустом. Впрочем, невидимыми пустыми строками усыпана вся проза Флобера[319].

5

Несколько лет назад Морис Агюлон написал о важности «Воспитания чувств» для историков: разумеется, прежде всего как документа, но также и как вклада в понимание французского общества до и после 1848 года. В особенности подробно Агюлон остановился на той самой фразе – «Он отправился в путешествие»:

С точки зрения ощущения разрыва, которое часть французского общества испытала в тот момент, когда бонапартистская диктатура заменила собой республику, эти немногие, волшебно лаконичные слова из «Воспитания чувств» значат намного больше, чем все трубы из «Возмездия» [Виктора Гюго][320].

В сегодняшней интеллектуальной атмосфере наблюдение Агюлона может быть ложно истолковано как аргумент в пользу неразличения историографии и романной прозы. Моя точка зрения (а равно и позиция Агюлона, как я понимаю) совершенно иная. Распространенный ныне подход к историографическому повествованию, как мне кажется, страдает излишней упрощенностью, поскольку он обычно учитывает исключительно итоговый словесный продукт, не принимая во внимание разыскания (архивные, филологические, статистические и т. д.), сделавшие его появление возможным[321]. Нам следовало бы, напротив, перенести акцент с финальной версии текста на этапы его создания и интерпретировать взаимодействие между эмпирическими данными и повествовательными ограничениями внутри процесса исследования. Много лет назад Люсьен Февр заметил, что исторические источники сами по себе ни о чем не рассказывают, необходимо задавать им соответствующие вопросы. Сегодня этот тезис кажется нам очевидным. Менее очевидно утверждение, согласно которому историк всегда, будь то прямо или косвенно, задает свои вопросы, пользуясь повествовательными формами (выделяю множественное число). Эти промежуточные нарративные конструкции очерчивают пространство возможных ходов, которые в процессе дальнейшего исследования часто модифицируются или вовсе отбрасываются. Мы можем сравнить подобные конструкции с опосредующими инстанциями между вопросами и источниками, которые оказывают сильное (хотя и не исключительное) влияние на то, как мы собираем, отсеиваем, анализируем исторические данные – и, естественно, на то, как мы их в конце концов излагаем.

Дабы проиллюстрировать этот процесс, я приведу пример из работ Марка Блока, великого историка, который вместе с Люсьеном Февром основал и издавал журнал «Annales d’histoire économique et sociale». Одна из самых новаторских книг Блока, «Характерные черты французской аграрной истории», содержит небольшое введение, озаглавленное «Несколько замечаний относительно метода». Здесь Блок объясняет, почему исследователи, которые занимаются аграрной историей, должны максимально возможным образом стараться прочесть историю «задом наперед»[322]. Однако этот «обратный метод», как его называет Блок, следует использовать с осторожностью:

Обратный метод, разумно применяемый, вовсе не требует от близкого прошлого фотографии, которую затем достаточно проецировать в неизменном виде, чтобы получать застывшее изображение все более и более отдаленных веков. Он претендует только на то, чтобы, начав с последней части фильма, попытаться затем показать его в обратном порядке, примирившись с тем, что там будет много пробелов, но твердо решив не нарушать его движения[323].

Блок использовал ту же метафору в своих воспоминаниях о войне, которые вышли после его смерти – точнее, во фрагменте, посвященном 10 сентября 1914 года, дню его боевого крещения, выпавшему на сражение на Марне. Блок писал:

Вероятно, пока я жив, и если я не закончу свои дни в состоянии полного беспамятства, я никогда не забуду 10 сентября 1914 года. Мои воспоминания о том дне, тем не менее, остаются не вполне четкими. Прежде всего, они не очень хорошо связаны между собой. Они образуют прерывистую цепь образов, по правде сказать, весьма живых, но плохо согласованных, подобно кинофильму, пленка которого в нескольких местах сильно повреждена, так что мы можем изменить порядок сцен, и никто этого не заметит.

Сегодня мысль о том, чтобы прокрутить историю в обратном порядке, как кинопленку, представляется очевидной; в 1914 году так дело, конечно, не обстояло[324]. Предположение о том, что Блок воспользовался образом, предложенным Максимом Дюканом во введении к его «Воспоминаниям о 1848 годе» – «катушка моей памяти сама собой размоталась», – отнюдь не кажется абсурдным. Двумя месяцами ранее, в июле 1914 года, во время доклада в лицее Амьена, посвященного «Исторической критике и критике свидетельств» и также опубликованного посмертно, Блок вспоминал о спорах между исследователями в связи со знаменитой ружейной стрельбой, спровоцировавшей революцию 1848 года в Париже; кто выстрелил первым, солдат или манифестант?[325] Между тем главная цель, побудившая Максима Дюкана опубликовать воспоминания о 1848 годе спустя тридцать лет после самих событий, состояла именно в том, чтобы прояснить этот известный эпизод при помощи персонального свидетельства, – которое, по мнению Мориса Агюлона, и положило конец дискуссии[326]. Учитывая интерес Блока к перестрелке 23 февраля 1848 года, более чем вероятно, что он читал «Воспоминания» Максима Дюкана. В методологических размышлениях, напечатанных после его гибели под названием «Апология истории», Блок воспользовался отрывком из юношеского доклада о ружейной стрельбе в 1848 году, сопроводив его, впрочем, одним существенным наблюдением: то, что мы скорее всего никогда не сможем прийти к убедительному заключению о событии подобного рода, не компрометирует историю во всей ее глубине и подлинности[327]. «Характерные черты французской аграрной истории» представляют образец того, чтó Блок понимал под словами «самое глубокое в истории – это также и самое в ней достоверное».

Возможно ли, что мысль написать историю задом наперед пришла к Блоку благодаря его хорошо известной страсти к кинематографу? А мысль смириться с документальными лакунами и признать их частью повествования оказалась вдохновлена Флобером? Вероятно, эти вопросы так и останутся без ответов. Однако само существование нарративного приема может породить новый путь для исследований – напрямую или косвенным образом, то есть, например, сняв с проблемы молчаливое вето[328].

Все это чрезвычайно далеко от орнаментального представления о риторике, предложенного Катоном – «rem tene, et verba sequentur», «держись темы, и слова придут», – которое неосознанно разделяли скептики конца XX столетия, настаивавшие на отделении исторических повествований от исследования, на котором они основаны. Марсель Пруст в статье, от которой я отталкивался, предлагает более сложную мысль. Реагируя на уничижительный тон Тибоде, он писал:

Признаюсь, я был удивлен тем, как малоодаренный писатель оценивает человека, радикально изменившего наше представление о вещах благодаря тому, что он по-новому и индивидуально использовал определенное и неопределенное прошедшее время, причастие настоящего времени, некоторые местоимения и предлоги – почти так же, как Кант своими категориями изменил наши представления о познании и о реальности внешнего мира[329].

Эти слова несколько напыщенны, однако я думаю, что Пруст был прав, подчеркивая когнитивное богатство сочинений Флобера и, в более общем смысле, когнитивные возможности всякого повествования. Как я попытался показать, этот вывод следует распространить не только на так называемую «нарративную историю» (на мой взгляд, весьма неудачный термин), но и на историографию как таковую, включая ее наиболее аналитические формы.

Глава 5

После экзотизма: Пикассо и Варбург

1

В 1955 году Эрвин Панофский напечатал сборник статей под заглавием «Смысл и толкование изобразительного искусства», которому была суждена долгая популярность и влияние. Сборник включал в себя текст, написанный в 1921 году, – «История теории человеческих пропорций как отражение истории стилей». В одном из заключительных параграфов Панофский замечал, что в рамках недавних художественных течений теория пропорций человеческого тела потеряла всякую значимость:

Стилям, которые можно было бы объединить под лозунгом «живописного» субъективизма, – стилям, наиболее ярко представленным в голландской живописи семнадцатого века и во французском импрессионизме, – нечего было делать с теорией человеческих пропорций, так как для них твердые тела в целом и человеческая фигура в частности значили крайне мало по сравнению со светом и воздухом, рассеянными в безграничном пространстве. Стилям, которые можно было бы объединить под лозунгом «неживописного» субъективизма, – добарочному маньеризму и современному «экспрессионизму» – теория человеческих пропорций тоже не нужна, так как для них твердые тела в целом и человеческая фигура в частности значили что-то лишь постольку, поскольку их можно было произвольно укорачивать, удлинять, искажать и, в конце концов, разлагать[330].

В этом кратком очерке о развитии современных художественных течений кубизм не фигурирует. Еще более удивительно, что в статье, впервые напечатанной в одном из немецких журналов по истории искусства, отсутствует какое-либо упоминание о так называемом retour à l’ordre («возвращении к порядку»), утвердившемуся в европейской художественной сфере сразу после Первой мировой войны. Одним из первых и наиболее значимых документов этого направления стал манифест «Après le coubisme» («После кубизма»), созданный в 1918 году французским художником Амеде Озанфаном и швейцарским художником и архитектором Шарлем-Эдуаром Жаннере, более известным под именем Ле Корбюзье (псевдоним, подсказанный тем же Озанфаном). В своей брошюре они выражали надежду на появление порядка, имевшего не только художественные, но также социальные и политические импликации. «Эпоха стачек, требований и конфликтов, когда само искусство, – заявляли авторы, – являлось исключительно протестным», уже позади. Необходимо новое, соответствующее уровню науки и индустриальному обществу искусство, которое Озанфан и Ле Корбюзье называли «пуризмом» («purisme»). Благодаря недавним техническим новшествам – таким, как железобетон, – архитектура могла опереться на «число как фундамент всякой красоты»[331]. Живописи, в особенности той, что касалась изображения человеческого тела, самого сложного из всех сюжетов, следовало вернуться к античным образцам. Речь шла не об искусственно созданных правилах, но о «точных и простых законах» («lois justes et simples»), с помощью которых намерения человека стали бы сочетаться с замыслами природы.

Эти принципы, ассоциировавшиеся с именами Евклида, Пифагора и Архимеда, вдохновили как влиятельный журнал «L’ Esprit nouveau», редакторами которого были Озанфан и Ле Корбюзье, так и Модулор, созданный много лет спустя тем же Ле Корбюзье: последнего примера достаточно, чтобы продемонстрировать актуальность античной теории пропорций человеческого тела в середине XX столетия. Кроме того, с 1920 года Оскар Шлеммер, как в собственных произведениях, так и на занятиях в школе Баухаус, начал с почти маниакальной настойчивостью разрабатывать тему пропорций человеческого тела в рамках проекта, который в какой-то степени служил ответом на идеи Озанфана и Ле Корбюзье[332].

В своем манифесте Озанфан и Ле Корбюзье цитировали утверждение автора, которого обозначили как «один математик», без дальнейших уточнений[333].

Если греки восторжествовали над варварами, если Европа, наследница греческой мысли, повелевает миром, то причина этого проста: дикари ценят только яркие цвета и какофонию барабанов, которые овладевают чувствами человека; греки, напротив, любили красоту разума, что скрывается за красотой чувств[334].

Завоевание мира Европой, таким образом, истолковывалось и оправдывалось с помощью оппозиции между разумом и чувствами – дихотомии, иерархизирующие импликации которой подчеркивал уже Платон. К тому же в одной из статей, опубликованной в 1919 году, Озанфан привел цитату из «Филеба», где Платон рассуждает о красоте геометрических фигур[335].

Хочется спросить, как Озанфан и Ле Корбюзье, не говоря уже о Панофском, отреагировали бы на дань уважения, которую Пикассо отдал теории пропорций человеческого тела в серии рисунков, по всей вероятности, созданной в апреле или мае 1907 года – то есть в кульминационный момент лихорадочного труда, увенчавшегося появлением так называемых «Авиньонских девиц» («Demoiselles d’Avignon»).

В нарушениях анатомических форм, в грубых и ярких цветах этого произведения, фундаментального для истории живописи XX века, в общем и целом заметны отголоски неевропейских – африканских или океанийских – изображений. Впрочем, наличие рисунков, связанных с теорией пропорций, в числе подготовительных материалов к «Авиньонским девицам» подсказывает, что мы имеем дело с более сложным маршрутом.

2

В период с мая по середину августа 1906 года Пикассо жил со своей подругой Фернандой Оливье в Гозоле, небольшой горной деревне в Испании. Эти месяцы уединенной работы сегодня считаются ключевым моментом в биографии Пикассо, послужившим преддверием к неожиданным изменениям, которые произошли в следующем году. Одна из картин, написанных в Гозоле (речь о полотне большого размера, известном как «Гарем»), изображает обнаженных женщин, мужчину, также обнаженного, и старуху-сводницу. Уже было отмечено, что «Гарем» служил ответом на «Турецкую баню» Энгра, как на уровне формы, так и в плане содержания.

«Турецкая баня» долгое время хранилась в частной коллекции турецкого дипломата Халил Бея, а затем была показана публике на Осеннем салоне 1905 года вместе с большой группой вещей Энгра; в 1911 году картина приобретена Лувром[336]. В одной из статей, напечатанных в «Gazette des Beaux-Arts» осенью 1905 года, Андре Жид описал впечатления от прогулки по залам Салона. В одном месте этого текста он цитирует слова, которые Энгр набросал на подготовительном рисунке к «Золотому веку» – незавершенному настенному изображению, которое должно было украшать замок герцога де Люина в Дампьере (в 1862 году Энгр создал сильно уменьшенную копию этого рисунка, сегодня хранящуюся в «Fogg Museum» Кембриджа):

…та красота, что чарует и увлекает нас, – нам не следует задерживаться на деталях человеческого тела – члены подобны фустам колонны – так [говорят] учителя учителей[337].

Жид донес до нас голос Энгра – наследника, истинного или мнимого, классической или классицизирующей традиции. Сравнение с колонной также являлось неотъемлемой частью античной теории пропорций человеческого тела. Впрочем, в глазах художников младшего поколения, посещавших Осенний салон, образ Энгра оказывался совсем иным – это был подлинно антиклассический живописец, «l’ancêtre des déformateurs», предшественник разрушителей, как его определил спустя десять лет Морис Дени[338]. Источником вдохновения Матиссу во время создания его «Радости жизни», выставленной в марте 1906 года, служила именно картина Энгра, посвященная Золотому веку[339].

«Гарем», написанный Пикассо в Гозоле, можно считать ответом как Энгру, так и Матиссу[340]. Уместно предположить, что рисунки, связанные с теорией пропорций, которые Пикассо выполнил в 1907 году, также в конечном счете оказались вдохновлены Энгром. Впрочем, в данном случае мы имеем дело со слишком неопределенной гипотезой. Прежде чем посмотреть на проблему более детально, необходимо кратко упомянуть о текущей дискуссии вокруг «Авиньонских девиц».

3

Споры о картине Пикассо вступили в новую фазу в начале 1970‐х годов, когда в свет вышла статья Лео Стайнберга «The Philosophical Brothel» («Философский бордель»). Два пункта интерпретации Стайнберга кажутся сейчас уже общепринятыми. Первый – это отказ от трактовки, предложенной в свое время Канвайлером, который считал «Девиц» картиной, свидетельствовавшей о переходе к кубизму. Второй – это акцент на агрессивной сексуальности изображения, элементе, о котором удивительным образом долго никто ничего не говорил[341]. Напротив, намного более сомнительна настойчивость, с которой Стайнберг предполагает наличие связи между изначальными замыслами Пикассо и финальным результатом[342].

Прежде чем начать писать картину, Пикассо решил исключить из композиции как студента, который в предварительных эскизах располагался слева и держал в руках книгу (или, в качестве альтернативы, череп), так и моряка, который сидел в центре сцены и скручивал сигарету. Таким образом, анекдот, от которого отталкивался Пикассо, каким бы он ни был, исчез. В post-scriptum, добавленном к расширенной версии статьи, напечатанной в 1988 году, Лео Стайнберг отмел как «упрощение и редукционизм» интерпретацию, предложенную Уильямом Рубином, согласно которой в процессе работы над «Авиньонскими девицами» Пикассо был движим страхом перед сифилисом[343]. Впрочем, путь к столь удивительному прочтению, превращавшему «Девиц» в повествовательное полотно в викторианском духе, оказался, надо это признать, проложен самим Стайнбергом – когда он предложил считать студента, моряка, предположительно отождествленного с Максом Жакобом, и гомосексуальность этого последнего не менее важными деталями, способными раскрыть смысл картины в том виде, в котором мы сегодня ее наблюдаем[344]. Однако в начале своей же статьи Стайнберг уже предложил эффективное противоядие от бесшабашных нарративных гипотез Рубина, воспользовавшись аргументацией, достойной более пристального анализа.

4

Стайнберг указал на традиционное противопоставление между нарративным модусом, типичным для средиземноморской живописи, и модусом не-нарративным, характерным для искусства Северной Европы; он счел отказ Пикассо от изображения студента и моряка свидетельством стратегического выбора, сопоставимого с выбором, сделанным Веласкесом в «Менинах». «Веласкес, <…> как и Пикассо, – писал Стайнберг, – одновременно двигался к средиземноморской и к северной традиции»[345].

Подобное сравнение, оставляющее в тени центральную значимость для «Менин» акта изображения – между тем как в «Девицах» этот элемент отсутствует, – представляется малоубедительным. Гораздо более плодотворна отсылка Стайнберга к знаменитой статье Алоиза Ригля, опубликованной затем отдельной книгой, о групповом портрете у голландцев[346]. Речь идет о совершенно ненарративном жанре, который Ригль определил как цеховой портрет, мужской либо женский[347]. Этот образец послужил источником для вошедших в моду с XVII века изображений мужчин и женщин из низших социальных слоев, подобных тем, что в изобилии присутствуют на картинах братьев Ленен.

Персонажи лененовской «Кузницы», писал Сент-Бёв, смотрят за пределы картины, как если бы зритель застиг их врасплох. Жак Тюйе вернулся к этому наблюдению и обратил внимание, что в работах Лененов пристальный взгляд персонажей часто «распахивает полотно в сторону зрителя»[348]. В своем анализе «Авиньонских девиц» Лео Стайнберг совершенно независимым образом пришел к аналогичному выводу:

Единство этой картины, знаменитой своей внутренней стилистической неоднородностью, состоит прежде всего в следующем: изумленный зритель внезапно осознает, что сам служит предметом созерцания[349].

Увлечение Пикассо картинами Лененов хорошо известно. В 1917 году он создал pastiche, основанный на одном из их произведений, «Возвращении к крестин»[350]. В 1919 или 1920 году он заплатил 6000 франков за один из вариантов «Остановки всадника», который в то время считался подлинным, а сегодня, наоборот, расценивается как копия[351]. «Авиньонские девицы» сильно отличаются от картин Лененов, однако в то же время их объединяет отсутствие нарративного плана. Недавнее открытие вновь продемонстрировало, хотя и косвенным образом, важность этого элемента.

5

В течение всей жизни Пикассо собирал фотографии: когда он умер, их число достигало 15 000. Фотографии постоянно служили художнику стимулом и источником вдохновения: речь шла о непредсказуемой и сложной связи, как показывают несколько произвольно выбранных примеров из числа тех, что были во множестве представлены на памятной выставке 1997 года в парижском Музее Пикассо[352].

В архиве музея среди прочего сохранились 40 открыток, созданных Эдмоном Фортье, фотографом, работавшим в Дакаре. Одной из них, датированной 1906 годом, посвящена глава каталога, выпущенного Анной Бальдассари: «Le miroir noir: Picasso, sources photographiques 1900–1928» («Черное зеркало: Пикассо, фотографические источники 1900–1928»). В подзаголовке этой главы еще раз возникает, во всей своей амбивалентности, слово «source», «источник»: «L’humanité féminine: Une source africaine des „Demoiselles d’Avignon“» («Человечество женщин: Африканский источник „Авиньонских девиц“»)[353]. Однако что именно означает в данном контексте «африканский источник»? Если это действительно один из источников, то до какой степени уместно именовать его «африканским»?

На эти вопросы следует отвечать по отдельности, начав с первого из них. Уже немногие приведенные Анной Бальдассари примеры ясно показывают, что подход Пикассо к фотографии был чрезвычайно экспансионистским: он не отличался от его отношения к любому произведению искусства, вернее, к любому изображению, сделанному в настоящем или в прошлом. Неизбежно на ум приходит приписываемая художнику шутка: «Je ne cherche pas, je trouve» («Я не ищу, а нахожу»). Все что угодно могло послужить источником, «une source», для этого человека, которого можно было бы определить как «sourcier», искатель подземных вод.

По мнению Анны Бальдассари, именно реакция Пикассо на фотографии Фортье способна в конечном счете объяснить наличие в «Авиньонских девицах» африканского элемента, который много обсуждался исследователями. Однако образы Фортье относятся к отчетливо европейскому и, более того, колониальному жанру: имеются в виду эротические фотографии, которые выдавались за этнографические документы. И это еще не все. Африканские женщины, изображенные французским мужчиной для французских мужчин, оказались размещены перед фотообъективом согласно принципам, укорененным в европейской художественной традиции. Сравнение с другими фотографиями Фортье, например, с профильным изображением женщины малинке, показывает, что съемка анфас и искусственное размещение в два ряда привели суданских женщин в затруднение. Их чинно потупленные или обращенные в сторону взгляды, как и свидетельствующие о смущении улыбки, тоже служат знаками сопротивления внешнему, мужскому и навязанному им образцу[354].

Группа людей, размещенных в один или два ряда и прямо смотрящих в объектив, – это частая черта «этнографических» фотографий[355]. Мы сталкиваемся с иконографией, которая в конечном счете восходит к цеховым портретам, описанным Риглем. Анна Бальдассари считает, что на фотографии Эдмона Фортье Пикассо в особенности поразило фронтальное размещение африканских женщин[356]. Однако если бы дела обстояли таким образом, то следовало бы сделать вывод, что Пикассо, следуя присущему ему инстинкту «sourcier», обратился к типично европейской традиции, стремясь освободиться от влияния анекдота, случая – которое заметно на первом этапе работы над картиной о «Борделе», затем переименованной Сальмоном в «Авиньонских девиц».

6

Если мы перейдем с синтаксического на лексический уровень, то есть от расположения фигур к жестам женщин, то мы обнаружим, что Эдмон Фортье вновь воспользовался образцом, ориентированным на европейское искусство, точнее, на искусство греческое. Суданские женщины были специально размещены так, чтобы своеобразно воссоздать сцену, представленную на фризе Парфенона.

Распознавать неевропейскую реальность с помощью классических форм – это часто встречающаяся характеристика экзотизма, обусловленная стремлением передать зрителю или читателю ощущение одомашненной самобытности. Это имплицитная и патерналистская форма расизма, которая становится эксплицитной и агрессивной всякий раз, как греческие или римские статуи строго иерархическим образом накладываются на неевропейские лица: общее место, которое нацистская Германия или фашистская Италия заимствовали из антропологии XIX века[357].

В случае «Авиньонских девиц» мы сталкиваемся с наложением совершенно иного рода. Как уже было отмечено, женщина, находящаяся в центре картины, заставляет вспомнить об эллинистическом образе, воспринятом через призму «Венеры» Энгра или так называемого «Умирающего пленника» Микеланджело. Пикассо мог видеть в Лувре оба эти произведения[358]. Искривленные очертания и кричащий цвет двух проституток справа берут начало из других миров, из африканских и океанийских изображений. Точно известно, что спустя некоторое время художник переписал эту часть картины. Его воспоминания, подтвержденные и уточненные свидетельствами Канвайлера, позволяют локализовать две фазы работы, соответственно в начале и в конце весны 1907 года. В марте коллекционер Вильгельм Уде рассказывал Канвайлеру о странной, удивительной, «отчасти египетской» картине Пикассо. Канвайлер увидел ее и остался в недоумении; затем он много раз рассматривал картину; в апреле или в мае «Девицы» (еще не имевшие названия) обрели их нынешний вид[359].

«Нынешний» вид, однако, не значит «законченный». Речь шла о незавершенном произведении, и Канвайлеру это было очевидно: агрессивная стилистическая гетерогенность двух фигур справа, которые он затем идентифицировал с началом кубизма, на фоне остальных элементов не позволяла интерпретировать «Девиц» иначе[360]. Как уже говорилось, эта трактовка, одно время бывшая канонической, сегодня, как правило, отвергается. Впрочем, дискуссия о значении изменений в картине остается открытой.

7

До глубокой старости Пикассо повторял, что увидел африканские статуи уже после того, как создал «Девиц», во время посещения музея Трокадеро вместе с Аполлинером. Однако после смерти Пикассо даже тот человек, который сохранил для нас это свидетельство, сам изменил мнение на сей счет[361].

Словам Пикассо доверять нельзя. Вероятно, он впервые оказался в Трокадеро в марте 1907 года; начиная с 1906 года, как мы знаем благодаря Андре Сальмону, Пикассо «с увлечением коллекционировал негритянские маски»[362]. Однако все это едва ли позволяет говорить о влиянии. Как предположил Канвайлер, связь следует понимать в обратном смысле:

Время с 1907 по 1909 год получило название «негритянского периода» Пикассо. Определение не слишком удачное, поскольку оно подразумевает подражание африканской скульптуре: напротив, необходимо говорить о параллели между африканской скульптурой, с одной стороны, и самостоятельными поисками Пикассо и Брака, с другой. Конечно, кто-то собирал африканские скульптуры, однако, как всегда, это случилось позже… Сначала происходит акт творения, а затем появляются родственники и поручители[363].

Влияние важнейшей встречи с африканским искусством оказалось глубоким, поскольку оно стало частью уже происходивших процессов. Мы можем реконструировать его этапы, подробно остановившись на отдельных рисунках и подготовительных эскизах, поддающихся датировке благодаря внешним элементам и отобранных среди большой массы материалов, прямо или косвенно связанных с «Девицами».

Как было отмечено, зимой 1906–1907 годов Пикассо приступил к переделке рисунков в иберийском стиле, созданных в предыдущий период, переводя их на язык nègre. На месте закругленных форм, напоминавших статуи, высеченные в мягком камне, возникли твердые и граненые формы, похожие на деревянные скульптуры. Достаточно сравнить стоящую обнаженную женщину, близкую к иберийскому стилю Гозоля, которая была написана на вырезке из газеты с рекламой новогоднего бала-маскарада и по этой причине датируется не позже декабря 1906 года, с лицом, нарисованным на одной из страниц эротического журнала «Le Vieux Marcheur» за 23 августа 1907 года[364]. На период между первой и второй хронологическими точками приходятся рисунки, связанные с теорией пропорций человеческого тела, о которых речь шла вначале. Некоторые из них были набросаны на страницах каталога выставки Домье, открывшейся в галерее Розенберга 15 апреля и закрывшейся 6 мая 1907 года. Эти сведения позволяют нам установить как несомненный terminus ante quem non, так и вероятный terminus ad quem, совпадающий с переделкой «Девиц». Пикассо размышлял об академической теории пропорций именно в тот момент, когда рисовал чудовищным образом искривленные лица и тела двух фигур справа: на первый взгляд, парадоксальная связь, на которой имеет смысл остановиться подробнее.

Когда рисунки, связанные с теорией пропорций, оказались выставлены впервые (1988), Ив-Ален Буа осмеял их с помощью пары иронических фраз, в которых чувствовалось смутное замешательство:

Что же может стоять дальше от финальной версии картины Пикассо, чем эти грациозные упражнения в геометрическом анализе? Я скажу даже, что отказ от таких, довольно академичных приемов служил шагом, необходимым для достижения подрывной цели картины (нет необходимости говорить, что в «Девицах» подобные экзерсисы не появляются пусть даже и в самой косвенной форме)[365].

Таким образом, Пикассо будто бы вернулся к своему академическому прошлому только для того, чтобы окончательно его преодолеть. В этом процессе освобождения встреча с африканским искусством сыграла бы ключевую роль. Буа усматривает

конфликт между двумя интерпретациями африканского искусства, которое Пикассо открыл в тот период, основанными, соответственно, на чистой геометрии рисунка <…> и на дикарском и апотропеическом элементе[366].

Лишь триумфальное утверждение дикарского элемента позволило Пикассо подойти к теме своей картины: новой трактовке мифа о Медузе, метафоре кастрации[367].

Буа справедливо отвергает распространенную тенденцию считать Пикассо простым летописцем собственной биографии, однако сам он превращает Пикассо в летописца (неверифицируемых) бессознательных импульсов. Идти вслед за ним по этому пути не имеет смысла. Различение между двумя интерпретациями африканских скульптур более любопытно, но недоказуемо. Пикассо не было необходимости выбирать между геометрическим и дикарским элементами, поскольку упрощение и пространственное смещение, с его точки зрения, были неразрывно связаны между собой – речь шла о двух сторонах одной медали[368].

8

Мы можем проследить за развитием двух тенденций, начиная с периода Гозоля. Основываясь на наблюдениях, уже сформулированных другими исследователями, Пьер Декс обратил внимание на цикл портретов Хосепа Фондевильи, бывшего контрабандиста и хозяина комнат в Гозоле, в которых Пикассо и Фернанда прожили несколько месяцев[369]. Фондевилье было девяносто лет. В автобиографии Фернанда писала о нем как о человеке «странной и дикарской красоты», который привязался к Пикассо до такой степени, что попытался последовать за ним в Париж[370]. Изображавшие Фондевилью рисунки свидетельствуют о том, что Пикассо постепенно отходил от линеарного стиля в духе Энгра, свойственного ему в период Гозоля[371].

Образ Фондевильи продолжал преследовать Пикассо после его возвращения в Париж осенью 1906 года. Это обстоятельство заставляет вспомнить переделку портрета Гертруды Стайн в отсутствие модели[372]. В случае Фондевильи процесс переработки продлился целый год и оказался куда более радикальным. Рубин и Декс, воспользовавшись выступающими скулами Фондевильи как путеводной нитью, показали, что Пикассо постепенно начал совмещать две фигуры – старого контрабандиста и Андре Сальмона. Как и на двойных экспозициях Гальтона, мы видим обнажение глубинной структуры, упрощенной, но свойственной обоим изображениям[373]. Тетрадь, которую можно датировать концом июня – июлем 1907 года, демонстрирует, как изменение положения головы Фондевильи, в сторону большей простоты и одеревенелости, способствовало появлению на следующих страницах зловещего оскала сидящей на корточках проститутки в «Авиньонских девицах»[374].

Таким образом, Хосеп Фондевилья стал источником поисков, в результате которых Пикассо пришел к идее искажений, похожих на деформации африканских масок, в тот момент еще недоступных в Париже. Почему? Анна Бальдассари, на основе сопоставлений с фотографиями из коллекции Пикассо, утверждала, что старый контрабандист оказался точкой сочетания «сложного визуального синкретизма», в которой соединялись африканские женщины и воины из Лаоса и Океании[375]. Впрочем, можно выдвинуть иную гипотезу. Пикассо, читаем в предисловии к каталогу его произведений, вышедшего в 1942 году под редакцией Кристиана Зервоса, знал, что невозможно обойтись без «всего лучшего, что оставило нам искусство древности»: по этой причине начиная с 1906 года он обращается к иберийской скульптуре, стремясь освободиться от диктата академической живописи[376]. Утверждение Зервоса, разумеется, инспирированное самим Пикассо, было призвано опровергнуть интерпретацию, предложенную А. Г. Барром-младшим. Барр считал, что перемены в правой части «Девиц» (картины, тремя годами прежде оказавшейся в MOMA), были вдохновлены встречей художника с африканским искусством. Впрочем, материалы, предшествовавшие работе над «Авиньонскими девицами», показывают, что в тот момент уединенные поиски Пикассо строились не вокруг иберийского, а вокруг древнего искусства в самом широком смысле этого слова – настолько широком, чтобы включать в себя и все то, что сохранилось от этого искусства в академической традиции (например, теории пропорций человеческого тела), и то, что оказалось оттуда исключено. В то время Пикассо усердно посещал Лувр вместе с Соффичи[377]. Художник, который маниакально экспериментировал с ширококостной головой и крепким телосложением старого Фондевильи, мог извлечь определенную выгоду из знакомства со знаменитой скульптурой, представленной в экспозиции Лувра и тогда, и сейчас. Это римская копия эллинистической статуи III века н. э., которая в начале XVII века была идентифицирована как портрет умирающего Сенеки и реставрирована в соответствии с этой интерпретацией[378]. Сегодня статую принято считать изваянием старого рыбака африканского происхождения, как на то указывают его черты лица и высеченное из черного мрамора тело. Перед нами образ, связанный с конкретной социальной и этнической иерархией. Вздувшиеся вены и лицо старика подчеркивают гротескный элемент, который в греческом и римском искусстве часто сопровождал изображения людей из низших слоев, в особенности иностранцев[379]. Гипертрофированные черты и изможденное тело старого африканского рыбака могли помочь Пикассо распознать суть африканских искажений (несмотря на их очевидные формальные различия), которые превратили старого каталонского контрабандиста в один из «ключевых путей», ведущих к «Девицам»[380].

Как известно, картина глубоко смутила тех, кто ее увидел. В 1910 году Джелет Берджесс, американский журналист, который первым опубликовал репродукцию «Девиц», с удивлением писал о «пирамидальных женщинах [Пикассо] и его субафриканских карикатурах»[381]. Даже столь умный критик, как Феликс Фенеон, призывал Пикассо заняться карикатурой: отнюдь не добродушная шутка, которая, тем не менее, нежданно-негаданно попала в цель[382]. Карикатурный рисунок, сделанный, вероятно, в Барселоне около 1899 года, буквально предвосхищал искривленный оскал сидящей на корточках проститутки справа, возникший в результате совмещения черт Фондевильи и Сальмона[383].

То обстоятельство, что карикатуры юношеского периода указали Пикассо «путь, ведущий к открытию примитивизма и абстракции», уже давно является общепризнанным[384]. Причины очевидны. В карикатуре упрощение и искажение неразрывно связаны друг с другом[385]. С помощью контролируемой психологической регрессии карикатура возвращает к жизни скрытый, стертый и одомашненный пласт искусства: магическое измерение образа[386]. Это же магическое измерение поразило Пикассо, когда он оказался перед африканскими масками в музее Трокадеро: решающая встреча, укрепившая в нем уверенность в знании, которым он к этому моменту уже обладал[387].

Все сказанное никак не умаляет значимости революционного жеста Пикассо, даже наоборот: как часто бывает в художественной, а равно и научной сфере, изменение оказалось возможно благодаря жанру или области, которые считались второстепенными[388]. Впрочем, подобно тому как тень не существует без света, карикатура предполагает классицизм в общем и теорию пропорций – в частности[389]. На последнюю Пикассо смотрел уже не как на препятствие, которое следует устранить, но как на инструмент, ценный для его собственных разысканий. Эксперименты с искажениями черт человеческого лица, близкие к африканским скульптурам и выполненные поверх портрета Андре Сальмона, перекликаются с одной из страниц трактата Дюрера о теории пропорций[390]. Между тем тот же Дюрер однажды с восхищением отозвался о рисунках ацтеков и о тонких ingenia (талантах – лат.) тех, кто их создал[391].

«Образы Полинезии и Дагомеи», писал Андре Сальмон, цитируя Пикассо, «казались ему „разумными“»[392]. Эта шутка лишь на первый взгляд является парадоксальной: именно классическая традиция проложила путь к примитивизму[393].

9

Диалог между культурами, культурное многообразие: проанализированный выше случай напоминает о банальности, которую сегодня часто забывают, а именно что не все культуры обладают равным могуществом. Аппроприацией неевропейских изобразительных культур Пикассо оказался обязан колониализму. Использование (и искажение) им эротических и колониалистских открыток Фортье имеет символическое значение. Впрочем, Пикассо удалось дешифровать африканские образы – включая и те, доступа к которым он тогда еще не имел, – благодаря инклюзивным способностям, реальным и потенциальным, художественной традиции, в которой он вырос. Разумеется, соположение классических мотивов и элементов, восходящих к неевропейским изобразительным традициям, в «Авиньонских девицах» не имеет решительно ничего общего с экзотизмом и расизмом. Однако косвенно это совмещение свидетельствовало о силе культурной традиции, благодаря которой завоевание Европой остального мира обрело свои идеологические основания и интеллектуальный инструментарий. Столкновение разнородных художественных культур, явленное Пикассо в «Авиньонских девицах», символически подытоживало этот исторический процесс.

10

Не менее гетерогенным является и сближение Аби Варбурга и Пикассо, которое предшествует настоящим страницам. В социальном плане трудно представить себе двух более непохожих людей: с одной стороны, выходец из известной гамбургской семьи банкиров, с другой – молодой художник из Малаги, за спиной которого была жизнь в тяжелых условиях.

Варбург отнюдь не был человеком, безразличным к современной живописи, что доказывает его интерес к работам Франца Марка; однако Пикассо, кажется, никогда его не занимал. Упоминание Варбурга в настоящем контексте обусловлено его американским путешествием 1895–1896 годов. В ходе вояжа Варбург посетил несколько деревень, в которых жили индейцы племени пуэбло, собирал сведения об их культуре, в частности, о ритуалах. Заметки, фотографии и воспоминания, связанные с этими разысканиями, легли в основу доклада о ритуалах змеи у пуэбло, с которым Варбург, много лет находившийся в плену душевной болезни, выступил в 1923 году перед другими пациентами клиники Людвига Бинсвангера в Кройцлингене[394]. Эпиграфом к этому докладу, опубликованному лишь после смерти его автора, послужили два измененных стиха из второй части «Фауста» Гёте (ст. 7742–7743): «Как будто старую книгу листаю, / Где Афины и Ораиби – родня» («Es ist ein altes Buch zu blättern / Athen, Oraibi, alles Vettern»). В Ораиби, затерянной деревушке в скалах, Варбург искал свидетельства о ритуале змеи у пуэбло. В 1920 году он использовал эти стихи Гёте в их аутентичном облике – «Что Гарц, что Греция – меня / Везде преследует родня» [пер. Б. Л. Пастернака] – в качестве эпиграфа к своей великой статье о Лютере и астрологических пророчествах[395]. Заменив Гарц на Ораиби, основатель библиотеки, посвященной изучению Nachleben («продолжения жизни») классической традиции, подчеркнул необходимость распространить анализ культурных явлений за пределы не только Средиземноморья, но и самой Европы. Встреча с индейцами пуэбло позволила Варбургу интерпретировать итальянское Возрождение в нетривиальной перспективе, остающейся как никогда влиятельной и актуальной[396].

Конечно, категории познания, которыми воспользовался Варбург, стремясь разомкнуть свои культурные горизонты, служили частью определенной традиции: достаточно вспомнить о морфологических сближениях, разработанных Гёте и вдохновивших грандиозный проект Варбурга, названный «Мнемозина». О культурном многообразии следует говорить на особом языке: оно исчезнет, если мы разбавим его бесцветным эсперанто. Но кто же будет говорить на этом языке? Лишь малая часть тех, кто в принципе имеет на это право. Вернемся еще раз к соотношениям сил. Из хороших чувств рождается плохая литература, писал Жид; а также плохие исторические исследования[397].

11

В 1943 году Брассай, знаменитый фотограф венгерского происхождения, спросил у Пикассо, с которым они дружили, откуда у того возникла привычка ставить дату – год, месяц и день – на всех своих произведениях, включая небольшие рисунки. Пикассо ответил, что желал оставить после себя как можно более полный свод свидетельств, дабы им однажды могла воспользоваться «наука – возможно, ее будут называть наукой о человеке, – которая постарается почерпнуть больше сведений о человеке как таковом, изучая творящего индивида…»[398].

В период создания «Авиньонских девиц», как мы видели, Пикассо не был еще столь одержим датами. Однако это не отменяет значимости проанализированного здесь случая. В прошлом слово «exemplum», так же, как и соответствовавший ему греческий термин «paradeigma», обозначало образец в нравственном смысле. В более близкую к нам эпоху «образец» («modello») и «парадигма» («paradigma») обрели познавательное измерение. Способность Пикассо превращать ограничения в вызовы, а вызовы в возможность выбора, безусловно, выходит за пределы обыденного. Впрочем, ограничения, вызовы и выбор свойственны жизни каждого из нас. Тяжелый генезис «Авиньонских девиц» можно считать образцом – упрощенным, как и подобает всякому образцу, – человеческой деятельности как таковой.

Послесловие к русскому изданию

1

Первая версия этой книги была напечатана в 1999 году на английском языке: ее основу составили Menachem Stern Lectures в Иерусалиме, которые я прочитал в 1994 году (они соответствуют главам 1, 2, 3, к которым я добавил предисловие и главу 4). Название – «История, риторика и доказательство» – при публикации на итальянском (в этот момент я присовокупил к тексту главу 5 и очень важное для меня вступительное примечание) было изменено на «Соотношения сил». Однако открывающее книгу посвящение Итало Кальвино и Арнальдо Момильяно сохраняется начиная с первого английского издания. Соседство этих двух имен поможет понять смысл «Соотношений сил».

Я имел счастье лично знать Итало Кальвино (1923–1985) и Арнальдо Момильяно (1908–1987). Несмотря на разделявшую нас разницу в возрасте, мы сблизились благодаря моим родителям. Кальвино и моя мать, Наталия Гинзбург, были друзьями; в течение многих лет они работали вместе в издательстве «Эйнауди». Светлой памяти моего отца, Леоне Гинзбурга, умершего в римской тюрьме Реджина Чели в 1944 году от нацистских пыток, Момильяно, знавший его с юности, посвятил одну из своих статей[399].

Кальвино и Момильяно – две очень разные фигуры, пользовавшиеся международным признанием. Кальвино писал романы, повести и статьи на литературные темы; Момильяно занимался историей, историей историографии, методологией истории. Могли бы мы назвать одного из них писателем, а другого – историком? Но не является ли сам историк писателем, повествователем? Этот вопрос, на первый взгляд очевидный, переносит нас в самую сердцевину книги.

2

«Включение романиста, тем более такого великого, как Флобер, в рассуждение об истории, риторике и доказательстве [см. главу 4], кажется, внезапно подтверждает распространенное мнение скептиков, согласно которому вымышленные повествования возможно уподобить историческим»[400].

Не исключено, что кто-то понял (и неверно истолковал) мое посвящение Кальвино именно в этом смысле. На самом же деле Кальвино помог мне понять, что необходимо «разбить скептиков на их собственном поле, показав на радикальном примере [пустой строки в «Воспитании чувств»] когнитивные следствия самого выбора нарративной стратегии (в том числе в литературе)»[401].

Я подробно остановился на следствиях из этих утверждений, составляющих основу глав 3 и 4 «Соотношений сил», в статье «Приметы». Кальвино посвятил ей насыщенную рецензию, фрагмент которой я хотел бы процитировать:

«С ассоциативным мастерством, достойным древнего ловчего, Гинзбург связывает истоки повествовательного искусства с охотой <…> Рассказывание – это такое действие, при котором среди бесчисленных сведений, образующих неразрывную ткань человеческих жизней, избирается серия фактов, которые наделяются смыслом и связываются между собой: речь идет об уликах и следах некоей истории с завязкой и финалом, экзистенциального пути, судьбы»[402].

Я не исключаю, что в тот момент, когда я прочитал эти слова, я подумал о своей книге «Сыр и черви», написанной после того, как я принял участие в обсуждении, эпистолярном и не только, (нереализованного) проекта журнала, инициаторами которого были Итало Кальвино и Джанни Челати[403]. О когнитивных следствиях выбора повествовательной стратегии я много размышлял в то время, когда начинал работать над «Сыром и червями». Моя монография открывается кратким упоминанием отрывка («Кто воздвиг семивратные Фивы?») из «Вопросов читающего рабочего» Бертольта Брехта, процитированного в статье Ханса Магнуса Энценсбергера «Литература как историография», которая вышла в 1966 году в «Менабо» – издании, основанном Элио Витторини и Кальвино. «Историк стремится к целостности и в процессе работы постоянно занимается редукцией; писатель имеет дело с деталью», – писал Энценсбергер. Впрочем, это и другие отличия заслоняют от нас «проблему необыкновенной важности: <…> гносеологическую дистанцию, разделяющую типы репрезентации в работе историка и писателя. Когда Голо Манн [историк. – К. Г.] пишет: „число безработных выросло“, таким образом он констатирует факт и выражает готовность подкрепить свое утверждение доказательствами»[404].

3

Вопрос о доказательствах составляет основу этой книги, возникшей из необходимости представить обстоятельную критику постмодернистского скептицизма – явления, которое, как кажется, сегодня уже потеряло свою актуальность, тем не менее оставив за собой (к сожалению) глубокий след[405]. Я проанализировал ряд конкретных случаев, построенных вокруг серии текстов (глава 1), одного-единственного текста (глава 2), примечания на полях (глава 3), пустой строки внутри текста (глава 4) и набора изображений (глава 5). В последней главе, стремясь реконструировать генезис «Авиньонских девиц» Пикассо, я косвенным образом вдохновлялся традицией антиквариев XVII–XVIII веков, боровшихся со скептицизмом в отношении античной историографии с помощью изучения надписей, предметов и изображений[406]. В «Соотношениях сил» я неоднократно обращался к великой статье Момильяно «Древняя история и любители древности» (1950), посвященной этому сюжету. То же касается и моей недавней работы «Чему я научился у Арнальдо Момильяно?»[407]. Я надеюсь, что рано или поздно смогу рассказать о том, чему я научился у Итало Кальвино. Эта книга появилась на свет благодаря им обоим.

Карло Гинзбург

СООТНОШЕНИЯ СИЛ

История, риторика, доказательство

Редактор О. Панайотти

Дизайнер серии Д. Черногаев

Корректоры В. Салий, М. Зимина

Верстка Д. Макаровский

Адрес издательства:

123104, Москва, Тверской бульвар, 13, стр. 1

тел./факс: (495) 229-91-03

e-mail: real@nlobooks.ru

сайт: nlobooks.ru

Примечания

1

«В последние годы историческая истина регулярно становилась мишенью релятивистских интерпретаций, которые в отдельных случаях превращали историю в риторику или в нечто немногим большее», – заметил Г. Бауэрсок, рецензируя ряд полемических откликов на вызвавший дискуссии бестселлер Мартина Бернала «Black Athena» («Черная Афина») (Bowersock G. Rescuing the Greeks // The New York Times Book Review. 25.02.1996. P. 7, в связи с: Lefkowitz M. Not Out of Africa. New York, 1996; Black Athena Revisited / Ed. by M. Lefkowitz and G. MacLean Rogers. Chapel Hill, 1996). Подобного рода утверждение в устах признанного специалиста по истории античности звучит особенно показательно.

2

Инфибуляция – калечащая операция на гениталиях, создающая препятствие для полового акта (Прим. ред.).

3

См.: Troper M. The Problem of Islamic Veil and the Principle of School Neutrality in France (я благодарю автора за любезное позволение прочитать машинописный текст его доклада) [теперь опубликовано: The Law of Religious Identity: Models for Post-Communism / Ed. by A. Sajó and Sh. Avineri, editorial support by L. R. Bentch. The Hague, 1999. P. 89–102 (Прим. перев.)].

4

Rorty R. Nietzsche, Socrates and Pragmatism // South African Journal of Philosophy. Vol. 10 (1991–1993). P. 61–63.

5

Nietzsche F. Umano, troppo umano / Trad. di S. Giametta e M. Montinari. Milano, 1970. P. 67 (отдел II, № 92); рус. пер.: Ницше Ф. Человеческое, слишком человеческое. Книга для свободных умов / Пер. С. Л. Франка. М., 2020. С. 82.

6

См. обсуждение различных интерпретаций в работе: Herter H. Pylos und Melos (впервые в 1954 году, перепечатано в: Thukydides / Hrsg. von H. Herter. Darmstadt, 1968. S. 369–399; см. также другие материалы сборника). Более свежую библиографическую сводку см.: Hornblower S. Thucydides. London, 1987.

7

Tucidide. La guerra di Peloponneso / A cura di L. Canfora. Torino, 1996. P. 755; рус. пер. Г. А. Стратановского: Фукидид. История / Изд. подг. Г. А. Стратановский, А. А. Нейхард, Я. М. Боровский. Л., 1981. С. 256.

8

Tucidide. La guerra di Peloponneso. P. 761; Фукидид. История. С. 258.

9

Dionigi di Alicarnasso. Saggio su Tucidide / Trad. di G. Pavano. Palermo, 1952, главы 37–41; рус. пер.: Дионисий Галикарнасский. О Фукидиде. Второе письмо к Аммею / Пер. И. П. Рушкина // Аристей. Т. IX (2014). С. 185–256, глава 37. Последний аргумент Дионисия приводится в работе: Nestle W. Thukydides und die Sophistik // Id. Griechische Studien. Stuttgart, 1948. S. 321–373, в особенности: S. 351 (впервые в 1914 году). О последовательности реплик в диалоге см.: Cagnazzi S. La spedizione ateniese contro Melo del 416 a.C. Bari, 1983 (впрочем, гипотеза, согласно которой диалог представляет собой отдельный текст, вставленный Ксенофонтом, не кажется убедительной).

10

Tucidide. La guerra di Peloponneso. P. 753; Фукидид. История. С. 255–256.

11

См.: De Ste. Croix G. E. M. The Character of the Athenian Empire // Historia. Bd. III (1954). S. 1–41, в особенности: S. 12–13. Автор утверждает, что диалог мелосцев «не следует считать исторически подлинным» (S. 12. Прим. 13). Однако затем он говорит противоположное: «В особенности интересно отметить, что в 416 году до н. э. мелоские власти не разрешили афинским послам обращаться ко всем жителям острова <…>. Это обстоятельство позволило Фукидиду вложить в уста афинян целый ряд пренебрежительных комментариев» (S. 13). Согласно автору, разработка сюжета Фукидидом сводилась к репликам афинян; согласно моей интерпретации, она также учитывала ситуацию, в которой проходил диалог.

12

Это обстоятельство пунктуально отмечено в работе: Strauss L. Thoughts on Machiavelli. 2d ed. Glencoe, 1969. P. 10 (впервые в 1958 году).

13

Об оппозиции Фукидид – Платон см. также: Nietzsche F. Morgenröte, III, 168 (Nietzsche Werke, Kritische Gesamtausgabe / Hrsg. von G. Colli und M. Montinari. Berlin, 1971. S. 150–151, далее – KGW. V/1) (рус. пер.: Ницше Ф. Утренняя заря. Мысли о моральных предрассудках / Пер. В. М. Бакусева. М., 2020. С. 155–156); Götzen-Dämmerung, «Was Ich den Alten verdanke», 2 (KGW. V/3. Berlin, 1969. S. 149–150) (рус. пер.: Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 т. Т. 6. М., 2009. С. 100–101; пер. Н. Н. Полилова).

14

См.: Nestle W. Thukydides und die Sophistik. S. 352. Статья Нестле была опубликована в 1914 году; трудно не усмотреть в его умозаключениях аллюзию на немецкое вторжение в Бельгию (однако и в этом случае «жестокий закон реальности» доказал неправоту его энтузиастических апологетов). О сомнениях в уместности понятия «макиавеллизм», которое Макс Вебер связывал с Фукидидом, отсылая к диалогу между афинянами и мелосцами, см.: Strauss L. Natural Right and History. 2d ed. Chicago, 1953. P. 58 (впервые в 1950 году) (с имплицитной отсылкой к: Weber M. Die Wirthschaftsethik der Weltreligionen. Hinduismus und Buddhismus // Id. Gesamtausgabe. Bd. I/20 / Hrsg. von H. Schmidt-Glintzer. Tübingen, 1996. S. 234).

15

De Sanctis G. Postille Tucididee. I. Il dialogo tra i Meli e gli Ateniesi // Id. Scritti minori. Vol. IV. Roma, 1976. P. 497–505 (впервые в 1930 году). Де Санктис опровергает аргументы в пользу ранней датировки диалога, предложенные А. Момильяно: Momigliano A. La composizione della Storia di Tucidide // Memorie della R. Accademia delle Scienze di Torino. Cl. Scienze morali storiche filologiche. Ser. II. T. LXVII (1933). P. 6 sgg.; De Romilly J. Thucydide et l’impérialisme athénien. Paris, 1947 (я пользовался английским переводом этой книги, исправленным и дополненным: Ead. Thucydides and Athenian Imperialism / Trans. by Ph. Thody. Oxford, 1963. P. 277 и далее). См. также: Rawlings III H. R. The Structure of Thucydides’ History. Princeton, 1981. P. 247–249 (с указанием на предшествующую библиографию вопроса). О создании сочинения Фукидида и о его фактическом единстве см.: Finley jr. J. H. Three Essays on Thucydides. Cambridge (Mass.), 1967. P. 118–169. Хорнблауэр (Hornblower S. Thucydides. P. 136 и далее) считает, что книга V принадлежит к числу более поздних текстов, оставшихся незавершенными.

16

De Ste. Croix G. E. M. The Character of the Athenian Empire; Jones A. H. M. Athenian Democracy and Its Critics // The Cambridge Historical Journal. Vol. XI (1953). P. 1–26. См. также отличную работу: Petre Z. L’uso politico e retorico del tema del tirannicidio // I Greci / A cura di S. Settis. Vol. II, 2. Torino, 1997. P. 1207–1226.

17

См., например: Finley jr. J. H. Three Essays on Thucydides. P. 42; Guthrie W. K. C. A History of Greek Philosophy. Vol. IV. Cambridge, 1975. P. 284 (рус. пер.: Гатри У. К. Ч. История греческой философии. Т. IV / Пер. с англ. Н. М. Селиверстова. СПб., 2023. С. 421–422). Противоположное мнение см.: Gomme A. W., Andrews A., Dover K. J. A Historical Commentary on Thucydides. Vol. IV. Oxford, 1970. P. 163–164, 174; впрочем, авторы уделяют мало внимания диалогическому (и в целом текстуальному) элементу.

18

Здесь и далее я цитирую диалог Платона «Горгий» по миланскому изданию 1998 года в переводе Дж. Реале; рус. пер.: Платон. Горгий // Платон. Собр. соч.: В 4 т. Т. 1. М., 1990. С. 477–575; пер. С. П. Маркиша.

19

Это обстоятельство также отмечено в работе: Hornblower S. Thucydides. P. 122–123. Та же тема подробно обсуждается в диалоге «Протагор».

20

Это утверждение подтверждается и параллелизмом между двумя явлениями: если вас опровергнут, то «избавят от большего зла» («kakou tou megistou») (458a), поскольку «худшее на свете зло – это творить несправедливость» («megiston tōn kakōn») (469b).

21

Несколько иную точку зрения см.: Guthrie W. K. C. A History of Greek Philosophy. Vol. IV. P. 298–299 (Гатри У. К. Ч. История греческой философии. Т. IV. С. 442–444).

22

В переводе С. П. Маркиша вместо понятия «закон» (как в итальянском переводе Реале) употребляется понятие «обычай» (Прим. перев.).

23

Я следую комментарию Доддса: Plato. Gorgias / Ed. by E. Dodds. Oxford, 1959. P. 266 (я обратился к нему по совету Альберто Гайано). Версия, изложенная в работе: Kerferd G. B. Plato’s Treatment of Callicle in the ‘Gorgias’ // Proceedings of the Cambridge Philological Society. Vol. CC (1974). P. 46–52, согласно которой Калликл изображается сторонником демократии, неубедительна.

24

См. также: Plato. Gorgias / Ed. by E. Dodds. P. 266 (о «nomos»), 268 (о пассаже 483e3, с отсылкой к Фукидиду (V, 105) как к «наиболее близкому параллельному месту <…> в античной литературе»); Heinimann F. Nomos und Physis. Basel, 1945; Kranz W. Das Gesetz des Herzens // Rhenisches Museum. Bd. XCIV [1951]. S. 222 и далее (см., кроме того: Nestle W. Thukydides une die Sophistik. S. 349, прим. 57). Оппозиция «природа – обычай» как источник парадоксов упомянута в тексте Аристотеля: De sophisticis elenchis [О софистических опровержениях], 12, 173a7 и далее, с отсылкой к Калликлу (я следую интерпретации, предложенной в работе: Dorion L.‐A. Le statut de l’argument dialectique d’après Réf. soph. 11, 172a9–15 // Dialogue. Vol. XXIX (1990). P. 95–110, в особенности: P. 107–108).

25

De Romilly J. Thucydide et l’impérialisme athénien. P. 362–366, со ссылкой на положительные ответы М. Поленца и Э. Баркера и отрицательные – Эдуарда Шварца и Виламовица (С. 365. Прим. 3). О. Лушнат также исключает возможность того, что Платон читал Фукидида: Luschnat O. Thukydides der Historiker // Pauly’s Realencyclopädie der classischen Altertumswissenschaft / Neu bearb. begonnen von G. Wissowa. Supplbd. XII (1970). Sp. 1282. Ни один из этих ученых не цитировал места, приведенные мной выше.

26

Хорнблауэр (Hornblower S. Thucydides. P. 122 и далее) объясняет сходство влиянием на Фукидида и Платона идей Сократа.

27

De Ste. Croix G. E. M. The Character of the Athenian Empire. S. 14. Прим. 3. Автор цитирует Ксенофонта (Греческая история, II, 2, 3) и Исократа (4, 100; 12, 63).

28

Этот аспект исторического контекста подчеркивается в работе: Guthrie W. K. C. A History of Greek Philosophy. Vol. IV. P. 298–299 (Гатри У. К. Ч. История греческой философии. Т. IV. С. 442–444).

29

В итал. переводе: «ты вынудил меня говорить как настоящий демагог» (Прим. перев.).

30

В другом месте Калликл обвиняет Сократа в том, что тот побуждает «других говорить подобные вещи, грубые и пошлые» (482e). Шутка в финале «Горгия» также обыгрывает одно из утверждений Калликла. См.: De Romilly J. Histoire et raison chez Thucydide. Paris, 1956. P. 44 и далее. Кроме того, неслучайно диалог заканчивается упоминанием имени Калликла.

31

См.: Menzel A. Kallikles: Eine Studie zur Geschichte der Lehre vom Rechte des Stärkeren. Wien; Leipzig, 1922. S. 81 (в связи с чтением Платона).

32

Nietzsche F. Vorlesungsaufzichnungen (WS 1871/72 – WS 1874/75). KGW. II/4 / Hrsg. von F. Bornmann und M. Carpitella. New York, 1995. S. 113 ff.

33

Рус. пер.: Ницше Ф. Полное собр. соч.: В 13 т. Т. 6. М., 2012. С. 257; пер. К. А. Свасьяна (Прим. перев.).

34

Plato. Gorgias / Ed. by E. Dodds. P. 12–15 (о Калликле), 387–391 (о Калликле и Ницше, с библиографическими ссылками). См. также: Martin A. von. Nietzsche und Burckhardt: Zwei Geistige Welten im Dialog. München, 1947. S. 253 (четвертое издание). Комментарий Доддса остался неизвестен автору работы: Brennecke D. Die blonde Bestie: Vom Mißverständnis eines Schlagworts // Nietzsche-Studien. Bd. V (1976). S. 113–145, отметившему аллюзию на льва, но не связавшему ее с «Горгием». Аналогичную ошибку делает автор работы: Müller F. Die blonde Bestie und Thukydides // Harvard Studies in Classical Philology. Vol. LXIII (1958). P. 171–178. См. также: Lincoln B. Theorizing Myth: Narrative, Ideology, and Scholarship. Chicago, 1999. P. 101–120 («Nietzsche’s ‘Blond Beast’»). Под львенком Платон, по всей видимости, имел в виду Алкивиада, в силу двойной отсылки к Аристофану (Лягушки, ст. 1431), который, в свою очередь, цитировал Эсхила (Агамемнон, ст. 717–736) (см.: Canfora L. Un mestiere pericoloso: La vita quotidiana dei filosofi greci. Palermo, 2000. P. 25; Aristofane. Le rane / A cura di D. del Corno. Milano, 1985. P. 243).

35

См. письмо Э. Роде к Ф. Овербеку от 1 сентября 1886 года, после прочтения только что вышедшей книги «Jenseit von Gut und Böses» («По ту сторону добра и зла») (Overbeck F., Rodhe E. Briefwechsel / Hrsg. von A. Patzer. Berlin; New York, 1990. S. 109 (Supplementa Nietzscheana, 1); часть фрагмента несколько неточно процитирована в работе: Martin A. von. Nietzsche und Burckhardt. S. 94). См. также: Overbeck F. Erinnerungen an Friedrich Nietzsche // Die neue Rundschau. Bd. XVII. № 1 (1906). S. 209–231, 320–330, в особенности: S. 212 (см.: Bernoulli C. A. Franz Overbeck und Friedrich Nietzsche: Eine Freundschaft. Bd. I. Jena, 1908. S. 272). У Ницше, по словам Овербека, «die Affektation des Vornehmen eine der schwächsten, bedenklichsten Eigentümlichkeiten war» («кичливость своей избранностью была одной из самых слабых, самых сомнительных черт»). Прилагательное «мелкобуржуазный» добавил я сам.

36

Götzen-Dämmerung, «Steifzüge eines Ungemässen», 48 (KGW. V/3. S. 144–145); рус. пер.: Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 т. Т. 6. С. 96; пер. Н. Н. Полилова.

37

См.: KGW. III/2. Berlin; New York, 1973. S. 369–384.

38

KGW. III/4. S. 40 (приводимые ниже цитаты взяты из издания: Nietzsche F. La filosofia nell’epoca tragica dei Greci e scritti 1870–1873 / Trad. di G. Colli. Milano, 1991. P. 227–244, «Su verità e menzogna in senso extramorale»; рус. пер.: Ницше Ф. Об истине и лжи во вненравственном смысле // Ницше Ф. Полное собр. соч.: В 13 т. Т. 1. Ч. 2. М., 2014. С. 433–448; пер. В. М. Бакусева).

39

Nietzsche F. Su verità e menzogna in senso extramorale. P. 231, 233–234; Ницше Ф. Об истине и лжи во вненравственном смысле. С. 435, 438, 440.

40

Я обсуждаю эти сюжеты в статье: Ginzburg C. Stile. Inclusione ed esclusione // Id. Occhiacci di legno: Nove riflessioni sulla distanza. Milano, 1998. P. 136–170; рус. пер. С. Л. Козлова см.: Гинзбург К. Деревянные глаза: Десять статей о дистанции. М., 2021. С. 246–321.

41

Nietzsche F. Su verità e menzogna in senso extramorale. P. 237; Ницше Ф. Об истине и лжи во вненравственном смысле. С. 443.

42

См.: Foucault M. Les mots et les choses. Paris, 1966. P. 316 (в рус. пер. В. П. Визгина и Н. С. Автономовой эта фраза выглядит иначе [Прим. перев.]). Этот фрагмент упоминается в одном из примечаний к первому французскому переводу «Über Wahrheit und Lüge» («Об истине и лжи») (Nietzsche F. Das Philosophenbuch – Le livre du philosophe / Sous la dir. de A. K. Marietti. Paris, 1969. P. 250–251). Перевод способствовал появлению нескольких работ: Derrida J. La mythologie blanche // Poétique. Vol. V (1971). P. 1–52, в особенности: P. 7–8, 44–45, также см. труд совсем другого уровня: De Man P. Nietzsche’s Theory of Rhetoric // Symposium. Vol. XXVIII (1974). P. 33–45, в особенности: P. 39. Автор монографии, созданной под влиянием диалога Ницше и Хайдеггера (Böning T. Metaphysik, Kunst und Sprache beim frühen Nietzsche. Berlin, 1988), придает огромное значение «Über Wahrheit und Lüge». О рецепции текста см.: Künzli R. E. Nietzsche und die Semiologie: Neue Ansätze in der französischen Nietzsche-Interpretation // Nietzsche-Studien. Bd. V (1976). S. 263–288; Stingelin M. Die Rhetorik des Menschen // Nietzsche-Studien. Bd. XXIV (1995). S. 336–343. Показательным образом, частичный перевод «Über Wahrheit und Lüge» включен в работу: Deconstruction in Context / Ed. by M. C. Taylor. Chicago, 1986. P. 216–219. Среди многочисленных примеров того, как складывалась судьба процитированного выше фрагмента, см.: Rorty R. The Contingency of Selfhood // Id. Contingency, Irony and Solidarity. Cambridge, 1989. P. 23–43, в особенности: P. 27; рус. пер.: Рорти Р. Случайность самости // Он же. История, ирония и солидарность / Пер. И. Хестановой, Р. Хестанова. М., 1996. С. 45–70. О проблеме в целом см. важный сборник статей: Nietzsche oder ‘Die Sprache ist Rhetorik’ / Hrsg. von J. Kopperschmidt und H. Schanze. München, 1994.

43

Gerber G. Die Sprache als Kunst. Hildesheim, 1961 (фототипическое воспроизведение третьего – в действительности, второго – издания книги: Berlin, 1885). S. 309 и далее. Возможный интерес Бенедетто Кроче к идеям Гербера подтверждается лишь отчасти – беглым упоминанием в книге: Croce B. Estetica come scienza dell’espressione e linguistica generale. Bari, 1950. P. 510 (первое издание в 1901 году). Важность эксплицитной отсылки Ницше к работе Гербера впервые была отмечена в статье: Lacou-Labarthe P., Nancy J.‐L. Rhétorique et langage // Poétique. Vol. V (1971). P. 99–130 (с переведенными и адаптированными текстами Ницше); см. также: Lacoue-Labarthe P. Le détour // Ibid. P. 53–76; Stingelin M. Nietzsches Wortspiel als Reflexion auf Poet(olog)ische Verfahren // Nietzsche-Studien. Bd. XVII (1988). S. 336–368; Meijers A. Gustav Gerber und Friedrich Nietzsche // Ibid. S. 369–390.

44

Ср.: De Man P. Nietzsche’s Theory of Rhetoric, в особенности: P. 43.

45

Начальные фразы «Über Wahrheit und Lüge» процитированы (в кавычках) в тексте Ницше, созданном в тот же период и также оставшемся неизданным: «О пафосе истины», одном из «Пяти предисловий к пяти ненаписанным книгам», которое Ницше передал Козиме Вагнер в Рождество 1872 года (KGW. III/2. S. 249–254, в особенности: S. 253–254; рус. пер. И. А. Эбаноидзе: Ницше Ф. Полное собр. соч.: В 13 т. Т. 1. Ч. 1. М., 2012. С. 265–269, в особенности: С. 269). Три последних предложения отсутствуют в дошедшей до нас редакции. О стихотворениях Леопарди («Le Ricordanze» и «A un vincitore nel pallone», «Воспоминания» и «Победителю игры в мяч»), продекламированных Ницше и фон Герсдорфом, см. письмо последнего к Роде от 9 августа 1873 года, приведенное в книге: Förster-Nietzsche E. The Young Nietzsche. London, 1912. P. 301–302. Стихотворение «A se stesso» («К себе самому») цитируется в письме фон Герсдорфа, написанном немногим позже, см.: Bernoulli C. A. Franz Overbeck und Friedrich Nietzsche. S. 115. Аллюзия на стихотворение «Canto notturno» («Ночная песнь») во втором несвоевременном размышлении, «О пользе и вреде истории для жизни», начатом спустя короткое время, была расшифрована в статье: Bollnow O. F. Nietzsche und Leopardi // Zeitschrift für philosophische Forschung. Bd. XXVI (1972). S. 66–69; см. также: Montinari M. Nietzsche. Roma, 1996. P. 210.

46

Nietzsche F. Umano, troppo umano. Vol. II / A cura di S. Giametta. Milano, 1970. P. 4; рус. пер.: Ницше Ф. Полное собр. соч.: В 13 т. Т. 2 / Пер. В. М. Бакусева. М., 2011. С. 342. Д. Бризил оценил важность этого фрагмента, однако отрицал само существование разрыва (Philosophy and Truth: Selections from Nietzsche’s Notebooks of the early 1870’s / Transl. and comment. by D. Breazeale. Atlantic Highlands [New York], 1979. P. XX, XLIX). В «Ecce Homo» Ницше назвал «Человеческое, слишком человеческое» «памятником одному кризису» (ср.: Montinari M. Nietzsche. P. 22–23, 108). Впрочем, основания этого памятника оказались заложены несколькими годами прежде.

47

«Ich bin als Pflanze nach dem Gottesacker, als Mensch in einem Pfarrhause geboren» (Nietzsche F. Werke / Hrsg. von K. Schlechta. München, 1983. Bd. III. S. 108; рус. пер.: «В качестве растения я родился близ погоста, в качестве человека – в пасторском доме» (Ницше Ф. Юный Ницше: Автобиографические материалы. Избранные письма. Из ранних работ. 1856–1868 / Сост., пер. с нем. В. М. Бакусева. М., 2014. С. 131).

48

Figl J. Dialektik der Gewalt: Nietzsches hermeneutische Religionsphilosophie mit Berücksichtigung unveröffentlichter Manuskripte. Düsseldorf, 1984. S. 57 и далее, 80 и далее (о Шлоттмане); Bohley R. Über die Landesschule zur Pforte: Materialien aus der Schulzeit Nietzsches // Nietzsche-Studien. Bd. V (1976). S. 289–320.

49

Nietzsche F. Sämtliche Briefe: Kritische Studienausgabe. Bd. II. Berlin, 1986. S. 40 (письмо № 460 от 2 февраля 1865 года).

50

Nietzsche F. Werke: Historisch-kritische Gesamtausgabe / Hrsg. von C. Koch und K. Schlechta. München, 1940. Bd. V. S. 471; речь идет о двух версиях текста, опубликованного в: Ibid. S. 254–256. На них обратил внимание автор работы: Jantz C. P. Friedrich Nietzsche: Biographie. Bd. I. München, 1978. S. 142.

51

Nietzsche F. Werke. Bd. III. S. 110.

52

Nietzsche F. Homer und die klassische Philologie // KGW. II/1. Berlin; New York, 1982. S. 246–269; в особенности: S. 268–269 (написано в 1869 году); (рус. пер.: Ницше Ф. Полное собр. соч.: В 13 т. Т. I. Ч. 1. М., 2012. С. 147–168; в особенности: с. 165, пер. О. А. Химона).

53

Wilamowitz-Möllendorff U. von. Zukunftsphilologie!: Eine Erwidrung auf Friedrich Nietzsches Ord. Professors der classischen Philologie zu Basel «Geburt der Tragödie». Berlin, 1872 (указания на совместное ученичество в Пфорте см. на с. 13–14) (рус. пер. А. В. Михайлова: Ницше Ф. Рождение трагедии / Сост., общ. ред., коммент. и вступ. ст. А. А. Россиуса. М., 2001. С. 253). См.: Calder III W. M. The Wilamowitz – Nietzsche Struggle: New Documents and a Reappraisal // Nietzsche-Studien. Bd. XII (1983). S. 214–254; Mansfeld J. The Wilamowitz – Nietzsche Struggle: Another New Documents and Some Further Comments // Nietzsche-Studien. Bd. XV (1986). S. 41–58. Я признателен Мордехаю Фейнгольду, указавшему мне на важность разгромного отзыва Виламовица для понимания «Об истине и лжи».

54

Первый том «Die Sprache als Kunst» входит в число книг, которые Ницше заказывал в университетской библиотеке Базеля в сентябре 1872 года, см.: Nietzsche Bibliothek / Hrsg. von M. Oehler // Jahresgabe der Gesellschaft der Freunde des Nietzsche-Archivs. Bd. XIV (1942). S. 51. О дате создания «Zukunftsphilologie!» («Филологии будущего!») см.: Mansfeld J. The Wilamowitz – Nietzsche Struggle. S. 53, прим. 79.

55

Gerber G. Die Sprache als Kunst. Bd. I. S. 259.

56

Nietzsche F. Briefe. Mai 1872 – December 1874 // KGW. II/3. Berlin; New York, 1978. S. 135–137; письмо к Роде (Базель, ок. 22 марта 1873 года). В целом см.: Bernoulli C. A. Franz Overbeck und Friedrich Nietzsche.

57

Overbeck F. Über die Christlichkeit unserer heutigen Theologie. Leipzig, 1903. S. 17–18 (второе расширенное издание): «Ein Zwillingspaar aus einem Haus…».

58

Эта гипотеза не рассматривается в работе: Pestalozzi K. Overbecks «Schriftchen» «Über die Christlichkeit unserer heutigen Theologie» und Nietzsches «Erste unzeitgemässe Betrachtung: David Strauss. Der Bekenner und der Schriftsteller» // Franz Overbeck unerlidigte Anfragen an das Christentum / Hrsg. von R. Brändle und E. W. Stegemann. München, 1988. S. 93–107.

59

Плоды сорокалетних исследований Овербека были опубликованы посмертно: Overbeck F. Das Johannesevangelium: Studien zur Kritik seiner Erforschung / Hrsg. von C. A. Bernoulli. Tübingen, 1911.

60

В одной из своих статей, посвященной Хайдеггеру, Э. Юнгель (Jüngel E. Metaphorische Wahrheit // Entsprechungen: Gott – Wahrheit – Mensch. Theologische Erörterungen. München, 1980. S. 103–157) очерчивал границы теологии, основанной на понятии метафоры, отталкиваясь при этом от работы Ницше «Об истине и лжи». На этом пути он неизбежно столкнулся с Лютером.

61

См.: D. Martini Lutheri Opera Latina varii argumenti ad Reformationis historiam inprimis pertinentia / Hrsg. von H. Schmidt. Bd. I. Frankfurt am Main; Erlangen, 1865. S. 41–55. Для удобства я цитирую по веймарскому изданию, вышедшему почти двадцать лет спустя: D. Martin Luthers Werke. Bd. I. Weimar, 1883 (репринт. изд. в Граце 1966 года, далее – WA). S. 20–29 («Sermo in Natali Christi», 1515). См.: Loewenich W. von. Die Eigenart von Luthers Auslegung des Johannes-Prologes. München, 1960 (Bayerische Akademie der Wissenschaften, phil.-hist. Kl., Sitzungsberichte, 1960, Bd. 8).

62

WA. 1. S. 22–23: «Dixit Deus „Fiat“, et factum est. Ex quo textu satis accipitur verbum esse apud Deum, quia cum Deus dixit, sine dubio non erat verbum creatum vel humanum, cum tunc nondum aliqua res vel verbum fuerit creatum, sed per dicere seu verbum Dei coeperunt esse, ipsum autem non coepit et ita consonat id, quod dixit „In principio erat verbum“» («Сказал Бог: „Да будет!“, и стало так. Из этого места достаточно ясно, что слово есть у Бога: ибо когда Бог это сказал, очевидно, не существовало сотворенного или вочеловеченного слова, поскольку тогда еще не было сотворено никакой вещи и никакого слова вообще, но все они начали быть через говорение Бога, то есть через его слово, а само это слово – нет; с этим согласуется и „В начале было слово“»; здесь и далее, кроме оговоренных случаев, пер. В. В. Зельченко). Лютер здесь перекликается с Августином (In Ioannis Evangelium Tractatus, 1, 11).

63

WA. 40. 2. Weimar, 1914 (репринт. изд.: Graz, 1969). S. 589–590 («Praelectio in psalmum 45», 1533): «…testimonia scripturae sunt duplicia; quaedam sumpta sunt a priori, quae manifeste dicunt Christum esse filium Dei et verum ac naturalem Deum, qualia multa sunt in Johanne; quae si quis evertere volet, is sciat, quod scriptura sancta evertenda sint, et non ratione humana. Quid clarius esse potest, quam quod dicit: „In principio erat verbum“, Item: „Omnia, quae facta sint, per verbum illud facta sunt“ [Joh. I, 1, 3]. Non dicit verbum esse factum, sed quod omnia per verbum facta sunt, ergo ipsum verbum non est factum, sed semper fuit. Sed haec clara sunt et tractata a nobis alibi» («Свидетельства Писания двояки: некоторые из них априорны и отчетливо говорят, что Христос – Сын Божий, Бог истинный и по естеству; таковых мест много у Иоанна, и если кто-то возьмется их опровергать, то пусть знает, что это надобно делать с помощью Святого Писания, а не человеческого разумения. Что может быть яснее, чем „В начале было слово“, а также „И все чрез него начало быть, что начало быть“? Иоанн не говорит, что слово начало быть, но что все начало быть чрез слово; следовательно, само слово не начало быть, а было всегда. Впрочем, это и очевидно, и уже обсуждалось нами в другом месте»). См. также: Enarrationes in Genesin (Exegetica opera Latina) / Hrsg. von C. S. T. Elsperger. Bd. I. Erlangen, 1829. S. 22 и далее.

64

Я следую за комментарием Э. де Негри: Negri E. de. La teologia di Lutero. Firenze, 1967. S. 90, к процитированному выше фрагменту проповеди «В день Рождества Христова»: «Устойчивости бесстрашно наведенного моста, по одному пролету которого можно перейти от первой Книги Моисея к Евангелию от Иоанна, способствовало еще и удачное обстоятельство лексического характера. В греческом и латинском языках, а равно и в немецком, один и тот же термин – Logos, Verbum, Wort – с равным успехом выражает как произносимое слово, так и второй элемент Троицы». К тем же выводам независимо от де Негри пришел К. Хаген: Hagen K. Luther’s Approach to Scripture as Seen in His «Commentaries» on Galatians 1519–1538. Tübingen, 1993. P. 18 и далее (на с. X он подчеркивает важность тринитарной спекулятивной конструкции Лютера, которую исследователи обычно склонны недооценивать).

65

WA. 1. S. 29 («In Natali Christi»). Выражение «nucleus in testa» имеет прецедент у Витрувия (De architectura, VII, 1, 3; «Insuper ex testa nucleus inducatur…»), не упомянутый в работе: Schmidt O. G. Luthers Belanntschaft mit den alten Klassikern. Leipzig, 1883.

66

Patrologia Latina, 34, 80–81: «Troporum cognitio necessaria» (рус. пер.: Бл. Августин. Христианская наука, или Основания священной герменевтики и церковного красноречия. СПб., 2006. С. 152–153). См.: Bernard R. W. The Rhetoric of God in the Figurative Exegesis of Augustine // Biblical Hermeneutics in Historical Perspective: Studies in Honor of Karlfried Froehlich on his Sixtieth Birthday / Ed. by M. S. Burrows and P. Rorem. Grand Rapids (Michigan), 1991. P. 88–99; в этой статье удивительным образом не упоминается работа: Auerbach E. Figura // Id. Scenes from the Drama of European Literature. New York, 1959. P. 11–76 (впервые в 1944 году) (Ауэрбах Э. Историческая топология / Пер. с нем., предисл. Д. С. Колчигина. М., 2022. C. 447–496).

67

Smalley B. The Study of the Bible in the Middle Ages. Notre Dame (Indiana), 1970. P. 22–23 (о Кассиодоре).

68

См.: WA. 2. «In epistolam Pauli ad Galatas commentarius. 1519». S. 551: «sancti patres allegoriam grammatice una cum aliis figuris tractant in sacris literis, sicut abunde docet beatus Augustinus in lib. de doctrina Christiana» («Святые отцы трактуют аллегорию в Священном Писании в соответствии с грамматической наукой, вместе с другими фигурами; тому множество примеров у блаженного Августина в книге „О христианском учении“»). Вскоре в процессе дискуссии о четверояком смысле Св. Писания Лютер противопоставил Августина Оригену и Иерониму.

69

WA. 40. 1. S. 652–653.

70

Ibid. P. 653. См. также: WA. 2. «In epistolam Pauli ad Galatas commentarius. 1519». S. 557 (в связи со стихом Гал 4:27). Следует заметить, что Лютер сначала отказывался искать четвероякий смысл Библии (WA. 1. S. 507–508), однако затем его позиция стала более нюансированной (WA. 2. S. 550–552), см.: Holl K. Luthers Bedeutung für den Fortschrift der Auslegungskunst // Id. Gesammelte Aufsätze zur Kirchengeschichte. Bd. I. Tübingen, 1932. S. 544–582, в особенности: S. 552 и далее (впервые в 1920 году).

71

WA. 40. 1. «In epistolam Pauli ad Galatas commentarius. [1531] 1535». S. 184–185 (в связи со стихом Гал 2:7); в том же смысле см.: S. 69. О синекдохе у Лютера см.: Negri E. de. La teologia di Lutero. P. 85–86.

72

WA. 2. «In epistolam Pauli ad Galatas commentarius. 1519». S. 604: «Apud Rhetores saeculi gloriosissimum est verba ita ponere, ut in eis rem ipsam simul observari et geri videas, quod Paulus, immo spiritus sanctus proprium habet». См. также: Hagen K. Luther’s Approach to Scripture as Seen in His «Commentaries» on Galatians 1519–1538. P. 111; впрочем, Хаген говорит о языковых (а не о риторических) характеристиках Святого Духа. В том же ключе см. фрагменты, процитированные в работе: Dockhorn K. Luthers Glaubensbegriff und die Rhetorik // Linguistica Biblica. Bd. XXI/XXII (1973). S. 19–39, в особенности: S. 30 и далее (параграф 3.1: «Der Heilige Geist als Rhetor»). Кроме того, см.: WA. 40. 1. S. 285 (в связи со стихом Гал 2:20): «Paulus suam peculiarem phrasin habet, non humanam, sed divinam et coelestem…» («У Павла свой особенный слог, не человеческий, но божественный и небесный…»). Сравнение с Цицероном содержится в комментарии 1531 года к стиху Гал 4:15 (WA. 40. 1. S. 639–640).

73

См.: Alfsvåg K. Language and Reality: Luther’s Relation to Classical Rhetoric in «Rationis Latomianae confutatio» (1521) // Studia Theologica. Vol. XLI (1987). P. 85–126, в особенности P. 102 и далее; в работе энергично (возможно, даже с излишним рвением) подчеркивается значимость риторики в трудах Лютера. Об этом сюжете см.: Breymeyer R. Bibliographie zum Thema «Luther und die Rhetorik» // Linguistica Biblica. Bd. XXI/XXII (1973). S. 39–44; Saarinen R. Metapher und biblische Redefiguren als Elemente der Sprachphilosophie Luthers // Neue Zeitschrift für Systematische Theologie und Religionsphilosophie. Bd. XXX (1988). S. 18–39; Hagen K. Luther’s Approach to Scripture as Seen in His «Commentaries» on Galatians 1519–1538.

74

Это тонко отмечено в работе П. де Мана: De Man P. Nietzsche’s Theory of Rhetoric. P. 34, в связи с заметками к курсу по риторике. Впрочем, де Ман не сделал из своего наблюдения дальнейших выводов применительно к сфере интерпретации.

75

Ср.: Meijers A. Gustav Gerber und Friedrich Nietzsche. S. 390. См. также: Hennigfeld J. Sprach als Weltansicht: Humboldt – Nietzsche – Whorf // Zeitschrift für philosophische Forschung. Bd. XXX (1976). S. 435–452.

76

Ср.: Gerber G. Die Sprache als Kunst. S. 288. Отметим, что Мейерс также искал опосредующее звено, способное объяснить удивительное влияние Гербера на Ницше. Он обнаружил его благодаря близости идей Гербера к идеям Ланге, автора «Geschichte des Materialismus» («Истории материализма»), который, впрочем, языком как раз не занимался (Meijers A. Gustav Gerber und Friedrich Nietzsche. S. 389).

77

На важность лютеровского перевода Библии для формирования стиля Ницше проницательно указано в статье: Sonderegger S. Friedrich Nietzsche und die Sprache // Nietzsche-Studien. Bd. II (1973). S. 1–30, в особенности: S. 13–14, 27. О экзегетических трудах Лютера ничего не говорится в работе: Hirsch E. Nietzsche und Luther // Nietzsche-Studien. Bd. XV (1986). S. 398–431 (впервые в 1921 году) и в приложении к ней Й. Салакуарды (Ibid. S. 431–439, там же см. библиографию).

78

Ср.: Kremer-Marietti A. Nietzsche et la rhétorique. Paris, 1992. P. 118–119.

79

Bohley R. Nietzsches christliche Erziehung // Nietzsche-Studien. Bd. XVI (1987). S. 164–196. Согласно Д. Бризилу (Philosophy and Truth. Selections from Nietzsche’s Notebooks of the early 1870’s. P. LI–LII), Ницше отказался от проекта «Philosophenbuch», поскольку тот был несовместим с антиакадемическими формами коммуникации, которым философ следовал начиная с «Menschliches, Allzumenschliches» («Человеческого, слишком человеческого»). Впрочем, сочинение «Über Wahrheit und Lüge» («Об истине и лжи»), как представляется, написано отнюдь не академическим слогом.

80

См.: «Человеческое, слишком человеческое», I, 11 (KGW. IV/2. S. 26–27: «Die Sprache als vermeintliche Wissenschaft», «Язык как мнимая наука»); I, 33 (KGW. IV/2. S. 48–49: «Das Irrthum über das Leben zum Leben nothwendig», «Заблуждение о жизни необходимо для жизни»). См. также: KGW. VIII/1. Berlin; New York, 1974. S. 197–198 (лето 1886 года – осень 1887 года); KGW. VIII/2. Berlin; New York, 1970. S. 81–82 (осень 1887 года). См. также фразу «Warheit ist die Art von Irrthum, ohne welche eine bestimmte Art von Lebenwesen nicht leben könnte» («Истина есть вид заблуждения, без которого не мог бы существовать определенный род живых существ») (цит. по: Spranger E. Lebensformen. 2. Aufl. Halle, 1921. S. 193), к которой часто возвращался Хайдеггер (Heidegger M. Nietzsche. Bd. I. Frankfurt am Main, 1996. S. 217, 457; рус. пер.: Хайдеггер М. Ницше. Т. 1 / Пер. А. П. Шурбелева. М., 2006). Д. Бризил считает (справедливо, на мой взгляд), что заметки 1870‐х годов «закладывают фундамент книг, которые он [Ницше] напишет впоследствии» (Philosophy and Truth: Selections from Nietzsche’s Notebooks of the early 1870’s. P. LIII). Хотя Ф. Лаку-Лабарт одним из первых признал важность этих заметок, он, тем не менее, исключил всякую их связь с сочинениями Ницше зрелого периода (см.: Lacoue-Labarthe Ph. Le détour). См. также: Most G., Fries T. <(«)>: Die Quellen von Nietzsches Rhetorik-Vorlesung // «Centauren-Geburten»: Wissenschaft, Kunst und Philosophie beim jungen Nietzsche / Hrsg. von T. Borsche, F. Gerratana, A. Venturelli. Berlin; New York, 1994. S. 17–46; Behler E. Die Sprach-Theorie des frühen Nietzsches // Ibid. S. 99–111.

81

Ср.: KGW. VIII/3. Berlin, 1972. S. 337. Предложенная нами интерпретация совпадает с трактовкой К. Лёвита: Löwith K. Nietzsche et l’achévèment de l’athéisme // Nietzsche aujourd’hui? Vol. 2. Paris, 1973. P. 207–222.

82

См. уже упоминавшуюся статью: De Man P. Nietzsche’s Theory of Rhetoric, затем включенную (впрочем, без краткого пересказа конференционной дискуссии: Ibid. P. 45–51) в издание: Id. Allegories of Reading. New Haven; London, 1979. P. 103–118, под названием «Rhetoric of Tropes (Nietzsche)» («Риторика тропов (Ницше)») (рус. пер.: Де Ман П. Аллегории чтения / Пер. с англ. С. А. Никитина. Екатеринбург, 1999. С. 126–142); библиографию см. также в: Clark M. Nietzsche on Truth and Philosophy. Cambridge, 1990.

83

Symposium. Vol. XXVII (1974). P. 47–49.

84

De Man P. Wartime Journalism / Ed. by W. Hamacher, N. Hertz, T. Keenan. Lincoln, 1988. Тщательную реконструкцию событий см. в: Lehman D. Signs of the Times: Deconstruction and the Fall of Paul de Man. London, 1991 (в том числе обширную библиографию).

85

Ср.: Loesberg J. Aestheticism and Deconstruction: Pater, Derrida, and de Man. Princeton, 1988. P. 190–200, в особенности: P. 193 (впрочем, сводить деконструктивизм зрелого де Мана к некоему «алиби» – это явное упрощение).

86

De Man P. Critical Writings. 1953–1978 / Ed. and intr. by L. Waters. Minneapolis, 1989. P. LXV–LXVI (в особенности: P. LXV), прим. 5. Фрагмент воспроизводит, не оговаривая этого, текст письма де Мана к Гарри Левину, отправленного из Парижа 6 июня 1955 года. Следует напомнить, что в январе того же года, получив ныне утраченное анонимное письмо с обвинениями в коллаборационизме, де Ман обратился к Ренато Поджоли, одному из руководителей гарвардского «Society of Fellows», и указал в крайне уклончивой манере и отчасти скрывая правду, на статьи, опубликованные им в «Le Soir» (см.: Lehman D. Signs of the Times. P. 198 и далее; Леман обнародовал письмо к Поджоли и подробно прокомментировал его). Очевидно, де Ман считал само собой разумеющимся, что его прошлое – или, вернее, его интерпретация собственного прошлого – известна Гарри Левину, который в то время (как это следует из: Ibid. P. 193) вместе с Поджоли заведовал «Society of Fellows».

87

De Man P. Critical Writings. P. 123–129: «A Modern Master: Jorge Luis Borges» (см. в особенности: P. 125, 126, 128).

88

De Man P. Blindness and Insight. 2d ed. Minneapolis, 1983. P. IX (предисловие датировано 1970 годом); рус. пер.: Де Ман П. Слепота и прозрение / Пер. с англ. Е. В. Малышкина под ред. Н. М. Савченковой. СПб., 2002.

89

Ibid. P. 187 и далее [Гинзбург использует второе расширенное издание «Слепоты и прозрения» де Мана, между тем как русский перевод сделан с первого издания, в котором статья «Риторика темпоральности» отсутствовала (Прим. перев.)].

90

Ibid. P. 142–165; Там же. С. 190–220.

91

Там же. С. 209 (Прим. перев.).

92

Это обстоятельство отмечено в работе: Lehman D. Signs of the Times. P. 187; мои выводы отчасти отличаются от выводов Лемана.

93

De Man P. Blindness and Insight. P. 172; Де Ман П. Слепота и прозрение. С. 229.

94

Kofman S. Nietzsche et la métaphore. Paris, 1972; Id. Rue Ordener, rue Labat. Paris, 1994. Библиографию трудов Кофман, посвященных Ницше, см. в: Nietzsche-Studien. Bd. XXV (1996). S. 445–448.

95

Derrida J. La scrittura e la differenza / Trad. it. di G. Pozzi. Torino, 1971. P. 375 (Derrida J. L’écriture et la difference. Paris, 1994. P. 409–428, в особенности: P. 427, первое издание – в 1967 году; рус. пер.: Деррида Ж. Письмо и различие / Пер. с фр. Д. Ю. Кралечкина. М., 2000. С. 465). Ср.: Norris C. Derrida. London, 1987. P. 138–141; Leitch W. B. Deconstructive Criticism. New York, 1983. P. 37: «уместно увидеть за этим фрагментом историческую программу современного деконструктивизма».

96

С этим не согласен автор работы: Loesberg J. Aestheticism and Deconstruction. P. 90–91; аргументы Лусберга – придирчивые и неубедительные.

97

Derrida J. De la grammatologie. Paris, 1967 (Derrida J. Sulla grammatologia / Trad. di R. Balzarotti e altri. Milajo, 1969; рус. пер.: Деррида Ж. О грамматологии / Пер. с фр. Н. Автономовой. М., 2000).

98

De Man P. Allegorie della lettura / A cura di E. Saccone. Torino, 1997. P. 314 (оригинальное издание: Id. Allegories of Reading. P. 293; рус. пер.: Де Ман П. Аллегории чтения. С. 348). См.: Loesberg J. Aestheticism and Deconstruction. P. 193, там же см. библиографию (в которую следует включить: Lehman D. Signs of the Times. P. 216–219).

99

См.: Moretti F. Opere mondo: Saggio sulla forma epica dal «Faust» al «Cent’anni di solitudine». Torino, 1994. P. 51: «Риторика как невинность; история как географическая метафора. Я говорил об этих конструкциях, подчеркивая их социальную полезность – их идеологическую функцию. Однако что же это за идеологии? Слышал ли о них кто-нибудь? Думаю, никто, и именно поэтому они нам и интересны» (курсив автора. См. также: Ibid. P. 48–52 и далее). Напротив, об антиреференциальной риторике применительно к истории мы уже достаточно наслышаны: это дополняет и подтверждает тезис Моретти (который на с. 50 цитирует фрагмент из несвоевременных размышлений Ницше об истории).

100

Said E. Conrad and Nietzsche // Joseph Conrad: A Commemoration / Ed. by N. Sherry. London, 1976. P. 65–76, в особенности: P. 67 (фрагмент процитирован в несколько ином переводе).

101

Ср.: Clark M. Nietzsche on Truth and Philosophy. P. 63–93; впрочем, Кларк использует другую аргументацию. Предложенная мной трактовка учитывает опровержение релятивизма, предложенное в работе: Gellner E. Cause and Meaning in the Social Sciences. London, 1973. P. 50–77, в особенности: P. 66 (см. также: Spitzer A. B. Historical Truth and Lies about the Past. Chapel Hill, 1996. P. 57).

102

Лучше всех это показал фотограф Себастьян Салгаду.

103

Todorov T. La conquête de l’Amérique. Paris, 1982 (Id. La conquista dell’America / Trad. di A. Serafini. Torino, 1992); эта книга – обязательная точка отсчета в настоящем разговоре.

104

Haraway D. Situated Knowledges // Feminist Studies. Vol. XIV (1988). P. 575–599 (ниже цитируется в пер. Е. Г. Костылевой и Л. А. Агамаловой: Харауэй Д. Ситуативные знания: Вопрос о науке в феминизме и преимущество частичной перспективы // Логос. Т. XXXII. № 1 (2022): Феминистские исследования. С. 237–267 [Прим. перев.]); на с. 586 см. ироничное упоминание о «поиске фетишизированного идеального субъекта оппозиционной истории, иногда появляющегося в феминистской теории в виде эссенциализированной Женщины третьего мира» (Там же. С. 255). Я благодарю Надин Таньо, посоветовавшую мне прочитать эту статью.

105

Haraway D. Situated Knowledges. P. 584, 582; Харауэй Д. Ситуативные знания. С. 249, 239, 241 (с аллюзией на «Взгляд ниоткуда» Т. Нагеля). Я обсуждаю эти сюжеты в статье: Ginzburg C. Distanza e prospettiva: due metafore // Id. Occhiacci di legno. P. 171–193 (рус. пер. С. Л. Козлова см.: Гинзбург К. Деревянные глаза: Десять статей о дистанции. М., 2021. С. 322–363).

106

Haraway D. Situated Knowledges. P. 589; Харауэй Д. Ситуативные знания. С. 259.

107

Vorlesungsaufzeichnungen. KGW. II/4. S. 523–528 (введение), 533–611 (перевод). См. также: Jantz C. P. Friedrich Nietzsches Akademische Lehrtätigkeit in Basel 1869 bis 1879 // Nietzsche-Studien. Bd. III (1974). S. 202.

108

Ср.: Perelman C., Olbrechts-Tyteca L. Traité de l’argumentation. La nouvelle rhétorique. Paris, 1958.

109

Bloch M. Apologia della storia o Mestiere di storico / Trad. it. di G. Gouthier. Torino, 1998. P. 63–64 (рус. пер.: Блок М. Апология истории, или Ремесло историка / Пер. с фр. Е. М. Лысенко. М., 1973. С. 47), см. раздел «Очерк истории критического метода», который начинается с упоминания Константинова дара (впрочем, о последовавшем затем разоблачении Блок ничего не говорит).

110

Достаточно вспомнить о таких текстах, как «Supplément au voyage de Bougainville» («Дополнение к путешествию Бугенвиля») Дидро (в том, что касается сексуальных отношений) и «Discours sur l’origine de l’inégalité» («Рассуждение о происхождении неравенства») Руссо (в том, что касается собственности).

111

См.: Valla L. De falso credita et ementita Constantini donatione / Hrsg. von W. Setz. S. 28* (приложение к книге: Setz W. Lorenzo Vallas Schrift gegen die Konstantinische Schenkung. Tübingen, 1975; «Bibliothek des Deutschen Historischen Instituts in Rom», том XLIV).

112

Я работал в этом направлении начиная с книги «I benandanti» (1966); в особенности см.: Ginzburg C. L’inquisitore come antropologo // Studi in onore di Armando Saitta dei suoi allievi pisani / A cura di R. Pozzi e A. Prosperi. Pisa, 1989. P. 23–33. Я даю отсылку к знаменитой фразе Деррида: «Il n’y a pas d’hors-texte» («За пределами текста ничего нет»).

113

Аристотель. Риторика // Античные риторики / Под ред. А. А. Тахо-Годи. М., 1978. C. 67; пер. Н. Платоновой (Прим. перев.).

114

Bacon F. De sapientia veterum, XIII: «Proteus, sive materia» (The Works of Francis Bacon / Ed. by J. Spedding et alii. Vol. XIII. London, 1860. P. 17–19; рус. пер.: Бэкон Ф. Сочинения: В 2 т. Т. 2. М., 1972. С. 256–258; «О мудрости древних», глава «Протей, или Материя», пер. Н. А. Федорова). См.: Briggs J. C. Francis Bacon and the Rhetoric of Nature. Cambridge (Mass.), 1989. Бриггс замечает (см. с. 193 и далее), что в бэконовском определении риторики доказательства отсутствуют; в свете сказанного выше это замечание представляется несколько поспешным. Полезные соображения см. в работе: DuBois P. Torture and Truth. New York, 1991.

115

Détienne M. Les maîtres de vérité dans la Grèce archaïque. Paris, 1967 (новое издание – в 1994 году). См. также диалог Платона «Менон».

116

Benjamin W. Sul concetto di storia / A cura di G. Bonola e M. Ranchetti. Torino, 1997. P. 31 (рус. пер.: Беньямин В. О понятии истории // Новое литературное обозрение. № 46 (2000). С. 82; пер. С. А. Ромашко).

117

Противоречивые отклики на мои собственные исследования, трактуемые то в пользу, то не в пользу «постмодернистской» историографии, конечно же, служат симптомом нечеткости границ последней. См. об этом: Schötter P. Wer hat Angst vor dem «linguistic turn»? // Geschichte und Gesellschaft. Bd. XXIII (1997). S. 134–151, в особенности: S. 145. Впрочем, у истоков подобных недоразумений лежит, в частности, неправильная интерпретация ключевого пункта, указанного выше.

118

Я использую перевод К. Галлавотти, внося в него некоторые изменения: Aristotele. Dell’arte poetica. Milano, 1987. P. 30 и далее (рус. пер. М. Л. Гаспарова цит. по: Аристотель. Соч.: В 4 т. Т. 4. М., 1983. С. 655 [в итальянском переводе «Поэтики» буквально сказано: «поэзия более философична и возвышенна [più elevata], чем история» (Прим. перев.)]).

119

См.: Finley M. I. Mito, memoria e storia // Id. Uso e abuso della storia. Torino, 1981. P. 5 (впервые в 1965 году) (оригинальное издание: Finley M. I. The Use and Abuse of History. London, 1975). Это замечание косвенным образом упомянуто в последней книге Финли: Id. Problemi e metodi di storia antica / Trad. it. di E. Lo Cascio. Bari, 1987. P. 183. Прим. 30 (оригинальное издание: Id. Ancient History: Evidence and Models. London, 1985).

120

См. введение к наст. изд., а также мою статью: Ginzburg C. Unus testis: Lo sterminio degli ebrei e il principio di realtà // Quaderni storici. N.s. Vol. LXXX (1992). P. 529–548 (перепечатано в: Id. Il filo e le tracce. Vero falso finto. Milano, 2006. P. 205–224 [Прим. перев.]).

121

Я использую перевод А. Плебе, с исправлением в ряде важных мест: Aristotele. Opere / A cura di G. Giannantoni. Vol. X. Bari, 1973. P. 3 (рус. пер. Н. Н. Платоновой, сверенный О. В. Смыкой, цит. по: Античные риторики / Под ред. А. А. Тахо-Годи. М., 1978. С. 15). Следует обратить внимание на комментарий к «Риторике», составленный У. Э. Гримальди (New York, 1980–1988) и лежащий в русле его более ранних исследований, среди которых в особенности значимой является работа: Grimaldi W. M. A. Rhetoric and Truth: A Note on Aristotle. Rhetoric 1355a 21–24 // Philosophy and Rhetoric. Vol. XI (1978). P. 173–177.

122

О «синтезе» двух позиций пишет Ф. Зольмзен: Solmsen F. Die Entwicklung der aristotelischen Logik und Rhetorik. Berlin, 1929. S. 227–228 (Neue philologische Untersuchungen. Bd. IV).

123

Необходимость сопоставить «аристотелевскую проблему истории <…> с аристотелевской проблемой риторики» была обоснована и сразу же отложена в сторону С. Мадзарино (Mazzarino S. Il pensiero storico classico. Vol. I. Bari, 1983. P. 415), который красноречиво обходит вопрос о доказательстве. Я занимался проблемой доказательства, хотя и в несколько иной перспективе, в работах: Ginzburg C. Il giudice e lo storico: Considerazioni in margine al processo Sofri. Torino, 1991 (рус. пер. см.: Гинзбург К. Судья и историк: Размышления на полях процесса Софри / Пер. М. Б. Велижева. М., 2021); Id. Checking the Evidence: The Judge and the Historian // Critical Enquiry. Vol. XVIII. № 1 (1991). P. 79–92.

124

Античные риторики. С. 19 (перевод слегка изменен) (Прим. перев.).

125

См.: Thomas R. Oral Tradition and Written Record in Classical Athens. 2d ed. Cambridge, 1990.

126

Античные риторики. С. 47 (Прим. перев.).

127

Там же. С. 123 (Прим. перев.).

128

Hankinson J. «Semeion» e «tekmerion»: L’evoluzione del vocabolario di segni e indicazioni nella Grecia classica // I Greci / A cura di S. Settis. Vol. II, 2. Torino, 1997. P. 1169–1187.

129

Античные риторики. С. 22 (Прим. перев.).

130

Цит. по: Aristotele. Organon / A cura di M. Zanatta. Vol. I. Torino, 1996. P. 415 (рус. пер. Б. А. Фохта, сверенный с греческим текстом по изданию У. Д. Росса, цит. по: Аристотель. Первая аналитика // Аристотель. Соч.: В 4 т. Т. 2. М., 1978. С. 252, с изменениями).

131

См.: Burnyeat M. F. Enthymeme: Aristotle on the Logic of Persuasion // Aristotle’s Rhetoric: Philosophical Studies / Ed. by D. J. Furley and A. Nehamas. Princeton, 1994. P. 3–55 (благодарю Джулию Аннас за указание на эту статью). О «силлогизме» как неверном переводе слова «syllogismos» см.: Barnes J. Proof and the Syllogism // Aristotle on Science: The Posterior Analytics. Proceedings of the Eighth Symposium Aristotelicum… / Ed. by E. Berti. Padova, 1981. P. 17 и далее, в особенности: P. 23, прим. 7.

132

Burnyeat M. F. Enthymeme: Aristotle on the Logic of Persuasion. P. 22–23.

133

Ibid. P. 5.

134

Цит. по: Erodoto. La battaglia di Salamina, libro VIII delle storie / A cura di A. Masaracchia. Milano, 1977. P. 27 (рус. пер. Г. А. Стратановского цит. по: Геродот. История в девяти книгах. Л., 1972. С. 384).

135

Luciano di Samosata. Anacharsis o gli esercizi ginnici // Luciano di Samosata. Dialoghi / A cura di V. Longo. Vol. III. Torino, 1996. P. 128 и далее (рус. пер. Д. Н. Сергеевского см.: Лукиан Самосатский. Сочинения. Т. 1. СПб., 2001. С. 215). См. также: Roscioni G. C. Sulle tracce dell’«Esploratore turco». Milano, 1992. P. 164; Ginzburg C. Anacharsis interrogava gli indigeni: Una nuova lettura di un vecchio best-seller // L’ Histoire grande ouverte: Hommages à Emmanuel Le Roy Ladurie / Sous la direction de A. Burguière, J. Goy et M. J. Tits-Dieuaide. Paris, 1997. P. 337–346.

136

Ryan E. E. Aristotle’s Theory of Rhetorical Argumentation. Montreal, 1984. P. 42–43.

137

Moretti L. Olympionikai, i vincitori negli antichi agoni olimpici // Atti dell’Accademia nazionale dei Lincei. Memorie della classe di scienze morali, storiche e filologiche. Ser. VIII. Vol. VIII. Fasc. 2 (1957). P. 105, прим. 33, там же см. библиографию.

138

Античные риторики. С. 47 (Прим. перев.).

139

Körte A. Die Entstehung der Olympionikenliste // Hermes. Bd. XXXIX (1904). S. 224–243.

140

См.: Фукидид. История. Л., 1981. С. 115 (Прим. перев.).

141

Weil R. Aristotle et l’histoire. Paris, 1960. P. 131–137.

142

Цит. по: Platone. Tutte le opere / A cura di G. Pugliese Carratelli, trad. it. di E. Martini. Firenze, 1974. P. 802 (рус. пер. А. В. Болдырева цит. по: Платон. Собр. соч.: В 4 т. Т. 1. М., 1990. С. 391).

143

Momigliano A. Ancient History and the Antiquarian // Momigliano A. Contributo alla storia degli studi classici. Roma 1955. P. 70 и прим. 5 (впервые в 1950 году) (рус. пер. К. А. Левинсона см.: Момильяно А. Древняя история и любители древности // Науки о человеке: История дисциплин / Сост. и ответств. ред. А. Н. Дмитриев, И. М. Савельева. М., 2015. С. 604–648) (см. также: Momigliano A. Sui fondamenti della storia antica. Torino, 1984. P. 7, прим. 3).

144

Momigliano A. Ideali di vita nella sofistica: Ippia e Crizia // Momigliano A. Quarto contributo alla storia degli studi classici e del mondo antico. Roma, 1969. P. 145–154, в особенности: P. 149 (впервые в 1930 году).

145

Düring I. Aristotele / Trad. it. di P. Donini. Milano, 1976. P. 64–65.

146

Ste Croix G. E. M. de. Aristotle on History and Poetry (Poetics, 9, 1451 a 36 – b 11) // The Ancient Historian and his Materials: Essays in Honour of C. E. Stevens on his Seventieth Birthday / Ed. by B. Levick. Westmead, Farnborough, 1975. P. 45–58. См. также: Pippidi D. M. Aristote et Thucydide: En marge du chapitre IX de la Poétique // Mélanges de philologie, de littérature et d’histoire anciennes, offerts à J. Marouzeau <…>. Paris, 1948. P. 483–490.

147

Index Thucydideus / Ex Bekkeri editione stereotypa confectus a M. H. N. von Essen Dre Hamburgensi. Darmstadt, 1964.

148

Фукидид. История. С. 5 (Прим. перев.).

149

Там же. С. 6 (Прим. перев.).

150

[Фукидид. История. С. 13 (Прим. перев.).] См. новаторскую книгу: Täubler E. Die Archaeologie des Thukydides. Leipzig, Berlin, 1927 (новое издание – в 1979 году), а также: Id. Ausgewählte Schriften zur alten Geschichte. Stuttgart, 1987, с предисловием Г. Альфёльди (в предисловии см. список рецензий и некрологов и, кроме того, библиографию). Аналогичную точку зрения см.: Gommel J. Rhetorisches Argumentum bei Thukydides. Hildesheim, 1966 (Spudasmata, Bd. X). Гоммель в особенности настаивает на связи между Фукидидом и ритором Антифонтом.

151

Фукидид. История. С. 85 (Прим. перев.).

152

М. Ф. Бернет отмечает, что в наиболее древней риторической традиции интересующее нас различение отсутствовало: Burnyeat M. F. The Origins of Non-Deductive Inference // Barnes J. et alii. Science and Speculation (Proceedings of the Second Symposium Hellenisticum). Cambridge, 1982. P. 193–238, в особенности: P. 196, прим. 10. См. также процитированный комментарий к первой книге «Риторики» Аристотеля под ред. У. Э. Гримальди: Aristotle, Rhetoric: A Commentary. Vol. I. New York, 1980. P. 63 и далее).

153

Фукидид. История. С. 7 (Прим. перев.).

154

Античные риторики. С. 23 (Прим. перев.).

155

Finley M. I. Problemi e metodi di storia antica. P. 28, 54, 172, прим. 22.

156

[Античные риторики. С. 140 (Прим. перев.)] Фукидид (как подчеркивает Ф. Артог в новом введении к своей книге: Hartog F. Le miroir d’Hérodote. Paris, 1991. P. III, XV) ни разу не использовал понятия «historia».

157

Об использовании энтимем Фукидидом см.: Romilly J. de. La construction de la vérité chez Thucydide. Paris, 1990. P. 73 и далее, в особенности см.: P. 76: «si la place des réflexions correspond à une habitude rhétorique, leur fonction n’est en aucune façon purement rhétorique: <…> elles font <…> partie de l’argumentation» («если место, [которое занимают] эти размышления, обусловлено риторической традицией, то их функция отнюдь не риторическая: <…> они служат <…> частью аргументации»), что, разумеется, соответствует античному представлению о риторике.

158

Momigliano A. Storiografia su tradizione scritta e storiografia su tradizione orale // Id. Terzo contributo alla storia degli studi classici e del mondo antico. Roma, 1966. Vol. I. P. 13–22 (на с. 16 см. указание на Ксенофана) (впервые в 1961–1962 годах).

159

I presocratici / A cura di A. Lami. Milano, 1991. P. 178 и далее (Ипполит) [рус. пер. А. В. Лебедева: Фрагменты ранних греческих философов. Ч. 1. М., 1989. С. 165, фрагм. 33 (Прим. перев.)].

160

Царь Эдип 109 (рус. пер. С. В. Шервинского). См.: Williams B. Shame and Necessity. Berkeley, 1993. P. 58–59. Я благодарю Лучано Канфору, который в давней дискуссии призывал меня исследовать значение «sēmeion» у Фукидида (см.: Quaderni di storia. Vol. XII (1980). P. 49–50, в связи с моей статьей «Spie: Radici di un paradigma indiziario», позже помещенной в книгу: Ginzburg C. Miti emblemi spie. Torino, 1986. P. 158–209) (рус. пер. С. Л. Козлова см.: Гинзбург К. Приметы: Уликовая парадигма и ее корни // Гинзбург К. Мифы – эмблемы – приметы: Морфология и история. М., 2004. С. 189–241). См. также: Hartog F. L’œil de Thucydide et l’histoire «véritable» // Poétique. Vol. XLIX (1982). P. 25, прим. 7, а также в целом о проблеме: Burnyeat M. F. The Origins of Non-Deductive Inference.

161

Westlake H. D. Hōs eikos in Thucydides // Hermes. Bd. LXXXVI (1958). S. 447–452; Butti de Lima P. L’inchiesta e la prova. Immagine storiografica, pratica giuridica e retorica nella Grecia classica. Torino, 1996. P. 160 и далее.

162

Об этом см. мою книгу: Ginzburg C. Il giudice e lo storico. P. 117, прим. 72 (рус. пер. см.: Гинзбург К. Судья и историк. С. 110–117).

163

Mazzarino S. Il pensiero storico. Vol. I. P. 410. См. также: Finley M. I. Uso e abuso. P. 6. [см.: Античные риторики. С. 29 (Прим. перев.)].

164

Burnyeat M. F. Enthymeme: Aristotle on the Logic of Persuasion. P. 38.

165

См.: Momigliano A. Ancient History and the Antiquarian; Момильяно А. Древняя история и любители древности.

166

Ziegler K. Der Ursprung der Exkurse im Thukydides // Rheinisches Museum. N. F. Bd. LXXVIII (1929). S. 58–67.

167

Nagy G. Mythe et prose en Grèce archaïque: l’ainos // Métamorphose du mythe en Grèce antique / Sous la direction de G. Calame. Genève, 1988. P. 229–242.

168

Momigliano A. The Rhetoric of History and the History of Rhetoric: On Hayden White’s Tropes // Id. Settimo contributo alla storia degli studi classici e del mondo antico. Roma, 1984. P. 49–59 (впервые в 1981 году) (ит. пер.: Id. Sui fondamenti della storia antica. P. 465–476, в особенности: P. 465).

169

Id. The Rhetoric of History and the History of Rhetoric. P. 58 (Id. Sui fondamenti della storia antica. P. 474).

170

Id. The Rhetoric of History and the History of Rhetoric. P. 57–58 (Id. Sui fondamenti della storia antica. P. 473–474).

171

См.: Ginzburg C. Il giudice e lo storico (рус. пер.: Гинзбург К. Судья и историк); Id. Checking the Evidence: The Judge and the Historian.

172

Browning C. Ordinary Men: Reserve Police Battalion 101 and the Final Solution in Poland. New York, 1992 (ит. пер.: Id. Uomini comuni / Trad. di L. Salvai. Torino, 1995); Goldhagen D. J. Hitler’s Willing Executioners: Ordinary Germans and the Holocaust. New York, 1996 (ит. пер.: Id. I volenterosi carnefici di Hitler / Trad. di E. Basaglia. Milano, 1997).

173

Kantorowicz E. H. The King’s Two Bodies. Princeton, 1957. P. 190, прим. 310 (ит. пер.: Kantorowicz E. H. I due corpi del re / Trad. di G. Rizzoni. Torino, 1989. P. 163, прим. 310) [рус. пер.: Канторович Э. Х. Два тела короля / Пер. с англ. М. А. Бойцова, А. Ю. Серегиной. 2‐е изд., исправл. М., 2015. С. 286, прим. 310].

174

Текст Валлы см. в издании В. Зетца: Lorenzo Vallas Schrift gegen die Konstantinische Schenkung. De falso credita et ementita Constantini donatione: Zur Interpretation und Wirkungsgeschichte. Tübingen, 1975 (Bibliothek des Deutschen Historischen Instituts in Rom, Bd. XLIV); см. также рецензию Р. Фубини: Studi medievali. Ser. III. Vol. XX (1979). P. 221–228. Как убедительно показал Р. Фубини (Fubini R. Contestazioni quattrocentesche della donazione di Costantino: Niccolò Cusano, Lorenzo Valla // Costantino il Grande dall’antichità all’umanesimo / A cura di G. Bonamente e F. Fusco. Vol. I. Macerata, 1992. P. 385–431, в особенности: P. 403 и далее), Валла был знаком с аргументами Николая Кузанского против подлинности «constitutum».

175

См. статью «Valla, Laurent» в словаре: Dictionnaire historique et critique de Pierre Bayle. Vol. III. Rotterdam, 1702. P. 2934–2937, а также указание на замечания Валлы о Тите Ливии в статье «Tanaquil» (Ibid. P. 2834). Важность последней статьи подчеркивал А. Момильяно: Momigliano A. Sui fondamenti della storia antica. Torino, 1984. P. 276, прим. 13.

176

Об известной фразе Канта «понимать Платона лучше, чем он понимал сам себя» см.: Bori P. C. L’interpretazione infinita: L’ermeneutica cristiana antica e le sue trasformazioni. Bologna, 1987. P. 141–149.

177

См.: Laurentii Valle Epistole / A cura di O. Besomi e M. Regoliosi. Padova, 1984. P. 192, 252. Зетц (S. 46 и далее) интерпретирует процитированные выше тексты иначе. Уже написав эти страницы, я прочитал блестящую статью В. де Каприо: De Caprio V. Retorica e ideologia nella Declamatio di Lorenzo Valla sulla donazione di Costantino // Paragone-Letteratura. Vol. XXIX. № 338 (aprile 1978). P. 36–56. Де Каприо анализирует отношение Валлы к Квинтилиану и приходит к схожим выводам, хотя и иным путем. См. также: De Caprio V. La tradizione e il trauma: Idee del Rinascimento romano. Viterbo, 1991. С. Кампореале интерпретировал небольшое сочинение Валлы как образец христианской риторики, призванной «возродить христианство, существовавшее до Константина»: Camporeale S. Lorenzo Valla’s Oratio on the Pseudo-Donation of Constantine: Dissent and Innovation in Early Renaissance Humanism // Journal of the History of Ideas. Vol. LVII (1996). P. 9–26, в особенности: P. 25, где даются ссылки на предшествующие работы того же автора. Р. Фубини считает интересующий нас текст «антириторическим сочинением», см.: Fubini R. Contestazioni quattrocentesche della donazione di Costantino. P. 425 и далее, в особенности: P. 428. Понятие риторики, которое я использую, подразумевает несогласие с обеими упомянутыми только что позициями.

178

«Prope tota in contentione versatur», т. е. «по сути, это полемическое сочинение», писал Валла Гуарино да Верона 25 октября 1443 года (Laurentii Valle Epistole. P. 245).

179

Valla L. Scritti filosofici e religiosi / A cura di G. Radetti. Firenze, 1953. P. 295; рус. пер.: Итальянские гуманисты XV века о церкви и религии. М., 1963. С. 147 (пер. И. А. Перельмутера).

180

Ibid. P. 322; Там же. С. 170–171.

181

См. статьи Барта «От науки к литературе» («De la science à la littérature») и «Дискурс истории» («Le discours de l’histoire»), переизданные в составе сборника: Barthes R. Le bruissement de la langue. Essais critiques IV. Paris, 1984. Первый текст упомянут в работе: Struever N. The Language of History in the Renaissance: Rhetoric and Historical Consciousness in Florentine Humanism. Princeton, 1970. P. 15 (ит. пер.: Struever N. Il brusio della lingua / Trad. di B. Bellotto. Torino, 1988. P. 5–12, 137–149).

182

См.: Kristeller P. O. Studies in Renaissance Thought and Letters. Roma, 1956. P. 553–583; см. также: Paul Oscar Cristeller and his Contribution to Scholarship // Philosophy and Humanism: Renaissance Essays in Honor of Paul Oskar Kristeller / Ed. by E. P. Mahoney. Leiden, 1976. P. 8–9 («a crucial and seminal paper», «важная и плодотворная статья»).

183

Цитата заимствована из неопубликованной версии статьи, которая ныне напечатана в приложении к новому изданию самого значительного из трудов Кантимори, снабженного ценным предисловием: Cantimori D. Eretici italiani del Cinquecento e altri scritti / A cura di A. Prosperi. Torino, 1992. P. 485–511, в особенности: P. 490. В сокращенном переводе, выполненном Фрэнсис Йейтс, термин «идеология» оказался уточнен и смягчен – «aesthetico-moral ideology», «эстетико-моральная идеология», см.: Cantimori D. Rhetoric and Politics in Italian Humanism // Journal of the Warburg Institute. Vol. I (1937). P. 83–102, в особенности: P. 86.

184

См. работу Кантимори «Заметки о пропаганде» («Appunti sulla propaganda»), напечатанную в 1941 году в журнале «Civiltà fascista», затем повторно опубликованную в составе тома: Cantimori D. Politica e storia contemporanea: Scritti 1927–1942. Torino, 1991. P. 683–699. В том же сборнике статей см. (P. 192–196) рецензию на книгу Эрнесто Кодиньолы «Духовное обновление молодежи» (Codignola E. Il rinnovamento spirituale dei giovani. Milano, 1934), в которой Кантимори подчеркивает необходимость серьезного анализа нацистской пропаганды, даже в ее «грубых и наивных» формах: те же самые прилагательные фигурируют в первоначальном тексте «Rhetoric and Politics».

185

Кантимори вспоминал, что в разговоре с Кристеллером во время их первой встречи в Берлине в 1934 году затрагивались темы, связанные с наукой, но не с политикой (Cantimori D. Studi di storia. Torino, 1959. P. 391–398, в особенности: P. 395). О письме Кантимори к Ф. К. Черчу см. введение А. Проспери к книге: Cantimori D. Eretici italiani del Cinquecento e altri scritti. P. XIV, прим. 2.

186

См.: Kristeller P. O. Rhetoric in Medieval and Renaissance Culture // Renaissance Eloquence / Ed. by J. J. Murphy. Berkeley, 1983. P. 1–19, в особенности: P. 2.

187

О связях Кристеллера с Хайдеггером и о пизанских годах его жизни см.: Kristeller P. O., King M. L. Iter Kristellerianum: the European Journey (1905–1939) // Renaissance Quarterly. Vol. 47 (1994). P. 907–929.

188

См.: Gray H. H. Renaissance Humanism: The Pursuit of Eloquence // Renaissance Essays / Ed. by P. O. Kristeller and Ph. P. Wiener. New York, 1968. P. 199–216 (впервые в 1963 году).

189

См.: Lorenzo Vallas Schrift gegen die Konstantinische Schenkung. S. 46–47. Зетц цитирует Грей, не подвергая сомнению точность ее утверждения о «declamatio».

190

Цит. по: Marco Fabio Quintiliano. Instituzione oratoria, libri III, IV, V / A cura di O. Frilli. Bologna, 1973.

191

Об этом сюжете см. ясную и ученую статью: Perosa A. L’edizione veneta di Quintiliano coi commenti del Valla, di Pomponio Leto e di Sulpizio da Veroli // Miscellanea Augusto Compana. Vol. II. Padova, 1981. P. 575–610.

192

См.: Laurentii Valle Epistole. P. 216, 279, 296–297, 306.

193

См.: Valla L. Le postille all’«Institutio oratoria» di Quintiliano / Ed. critica a cura di L. Cesarini Martinelli e A. Perosa. Padova, 1996. В обширном предисловии издательницы отсутствуют ссылки на «Рассуждение о подложности так называемой дарственной грамоты Константина». Впрочем, см. комментарий Валлы к отрывку, в котором Квинтилиан требует отличать истину от лжи не только в сочинениях поэтов, но и в исторической традиции (II, 4, 18–19). Валла приводит примеры Сусанны, Товита и Юдифи «in rebus ecclesiasticis» («в церковных делах») и св. Георгия «и многих других» в историях, относящихся к недавнему времени («de historiis recentioribus») (Valla L. Le postille all’«Institutio oratoria» di Quintiliano. P. 52, см. также: P. LXXVII, LXXXVI–LXXXVII). Говоря о «многих других» случаях, Валла, по всей вероятности, мог думать и о псевдодарении Константина.

194

«Sed hoc ipsum argumenta ex causa trahit, si forte aut incredibile est id actum esse quod tabulae continent, aut, ut frequentius evenit, aliis probationibus aeque inartificialibus solvitur, si aut is, in quem signatum est, aut aliquis signator dicitur afuisse vel prius esse defunctus, si tempora non congruunt, si vel antecedentia vel insequentia tabulis repugnant. Inspectio etiam ipsa saepe falsum deprehendit» [«Но само это [подложность] изобличается доказательствами, взятыми из существа дела, – если то, что написано в документе, либо невероятно, либо, что случается чаще, может быть опровергнуто иными доводами, равным образом не имеющими отношения к [риторическому] искусству: если, скажем, говорится, что тот, в чьих интересах документ был подписан, либо кто-либо из подписавших в ту пору отсутствовал или умер ранее; если не сходится время; если предшествующие либо последующие события противоречат документу. Даже простой осмотр [документа] часто изобличает подделку»] (Квинтилиан, Institutio oratoria V, 5, 1).

195

См.: Laurentii Valle Epistole. P. 214–217 (письмо к Джованни Тортелли).

196

См. также указание на «tabulae» у Цицерона: Об ораторе II, 27, 115. По этой теме см.: De Sarlo L. La produzione dei documenti nel processo romano classico (procedura formulare e cognitio extra ordinem) // Rendiconti dell’Istituto Lombardo. Vol. LXX (1937). P. 160–184.

197

См. попытку определить источники (в первую очередь речь идет о Цецилии Калактийском) «аристотелевских» пассажей Квинтилиана в работе: Angermann O. De Aristotele rhetorum auctore. Leipzig, 1904 (диссертация). См. также: Solmsen F. The Aristotelian Tradition in Ancient Rhetoric // Id. Kleine Schriften. Bd. 2. Hildesheim, 1968. S. 178–215, в особенности: S. 199–200. В своем комментарии к «Риторическим наставлениям» в серии «Belles Lettres» (Vol. III. Livres IV, V. Paris, 1976. P. 97 и далее) Ж. Кузен соглашается, что лексика Квинтилиана часто сходна с лексикой Аристотеля, при том что они исходили из разных перспектив. Впрочем, он отвергает гипотезу о существовании между ними прямой связи.

198

Наиболее значимое исключение составляет работа: Perelman C., Olbrechts-Tyteca L. Traité de l’argumentation: La nouvelle rhétorique. Paris, 1958. Соавторы прямо говорят о возвращении к Аристотелю. Отсылку к Аристотелю, в отчасти противоположном смысле, см. также в исследовании: Pera M. Scienza e retorica. Bari, 1991.

199

См.: Solmsen F. The Aristotelian Tradition; Id. Aristotle and Cicero on the Orator’s Playing upon the Feelings // Kleine Schriften. Bd. II. S. 216–230 (впервые в 1938 году).

200

См.: Kennedy G. The Art of Rhetoric in the Roman World, 300 B. C. – A. D. 300. Princeton, 1972. P. 114–115, 221–222. Противоположную точку зрения см.: Solmsen F. Aristotle and Cicero on the Orator’s Playing upon the Feelings. S. 227–228.

201

Цицерон. Об ораторе // Он же. Эстетика. Трактаты, речи, письма. М., 1994. С. 263; пер. с лат. Ф. А. Петровского (Прим. перев.).

202

См.: Solmsen F. Aristotle and Cicero on the Orator’s Playing upon the Feelings. S. 216.

203

Важность того, что «Валла использовал Квинтилиана против Цицерона», подчеркивал Э. Гарэн: Garin E. Lorenzo Valla e l’Umanesimo // Lorenzo Valla e l’Umanesimo italiano: Atti del convegno internazionale di studi umanistici (Parma, 18–19 ottobre 1984) / A cura di O. Besomi e M. Regoliosi. Padova, 1986. P. 10–11. См. также: Bianca C. Una «finestra» sulle postille di Valla a Quintiliano // Interpres. Vol. XVI (1997). P. 240–244.

204

Валла, замечает Гарэн, кажется, противопоставляет Квинтилиана Аристотелю (Garin E. Lorenzo Valla e l’Umanesimo. P. 11–12). См., впрочем, важные наблюдения Л. Чезарини Мартинелли во введении к изданию: Valla L. Le postille all’«Institutio Oratoria» di Quintiliano. P. LXIII–LXVI об отсылках Валлы к скрытым цитатам из Аристотеля у Квинтилиана.

205

Valla L. Gesta Ferdinandi regis Aragonum / Ed. critica a cura di O. Besomi. Padova, 1973. P. 3 («Proemium», «Вступление»): «In gravi diligentique historia rerum gestarum quanta sit vel scirptori difficultas vel lectori utilitas, et si plerique conditores oratorie artis, que historie mater est, atque historici ipsi librorum suorum principiis testantur, tamen detrahunt nobis philosophi quidam, et ii permagni ac pervetusti, cum multum in prima, tum plus in posteriore parte anteferentes historico poetam, quia dicunt illum propius ad philosophiam accedere, quia in generalibus versetur et propositis fictis exemplis in universum precipiat…» («Многие отцы риторики (а риторика – мать истории) и историки доказывают основными положениями своих книг, сколь великая трудность для писателя и польза для читателя заключена в серьезном и основательном повествовании о великих деяниях. Однако нам противоречат некоторые философы, весьма великие и древние, ставя поэта выше историка не только в первой, но в особенности во второй части [этого утверждения]. Поэт приближается к философии, считают они, ибо имеет дело с общим и, излагая события при помощи вымышленных примеров, наставляет в общем»: Валла Л. История деяний Фердинанда, короля Арагона // Средние века. Вып. 59 (1997). С. 256–257; пер. с лат. Е. В. Финогеновой, с изменениями).

206

Гипотеза о том, что Валле могла быть известна греческая рукопись «Поэтики» (Vat. gr. 1388), осторожно сформулирована в важной статье М. Регольози (там же см. библиографию вопроса): Regoliosi M. Lorenzo Valla e la concezione della storia // La storiografia umanistica: Atti del Convegno internazionale dell’associazione per il Medioevo e l’Umanesimo latini (Messina, 22–25 ottobre 1987). Messina, 1992. Vol. I, 2. P. 549–571.

207

Valla L. Gesta Ferdinandi regis Aragonum. P. 7: «Nonne igitur ad huiusmodi veritatem eruendam historico opus est non minori accuratione ac sagacitate, quam aut iudici in deprehendendo vero ac iusto, aut medico in pervidendo morbo atque curando?» («Разве для достижения такого рода истины ему не требуется тщательность и тонкое чутье – не меньшее, чем юристу для раскрытия преступления и вынесения приговора или медику для определения болезни и ее лечения?»: Валла Л. История деяний Фердинанда, короля Арагона. С. 260). См.: Momigliano A. History between Medicine and Rhetoric // Id. Ottavo contributo alla storia degli studi classici e del mondo antico. Roma, 1987. P. 13–25. См. также: Ginzburg C. Spie // Id. Miti emblemi spie: Morfologia e storia. Torino, 1984. P. 158–209 (рус. пер.: Гинзбург К. Приметы // Он же. Мифы – эмблемы – приметы: Морфология и история / Пер. с ит. С. Л. Козлова. М., 2004. С. 189–241); Ginzburg C. Il giudice e lo storico: Considerazioni in margine al processo Sofri. Torino, 1991 (рус. пер.: Гинзбург К. Судья и историк: Размышления на полях процесса Софри / Пер. с ит. М. Велижева. М., 2021). Более позднюю библиографию см. в работе: Butti de Lima P. L’inchiesta e la prova: Immagine storiografica, pratica giuridica e retorica nella Grecia classica. Torino, 1996.

208

См.: Valla L. Gesta Ferdinandi regis Aragonum. P. 3: «…et si plerique conditores oratorie artis, que historie mater est…» («Многие отцы риторики (а риторика – мать истории)…»: Валла Л. История деяний Фердинанда, короля Арагона. С. 256). Здесь наша интерпретация расходится с трактовкой М. Регольози.

209

Mabillon J. De re diplomatica libri VI, in quibus quidquid ad veterum instrumentorum antiquitatem, <…> pertinent, explicatur et illustratur. Lutetiae Parisiorum, 1681. P. 23; Bloch M. Apologia della storia o Mestiere di storico / Trad. it. di G. Gouthier. Torino, 1998. P. 63–64 (рус. пер.: Блок М. Апология истории, или Ремесло историка / Пер. с фр. Е. М. Лысенко. М., 1973. С. 46–47).

210

См.: Tavoni M. Lorenzo Valla e il volgare // Lorenzo Valla e l’Umanesimo italiano. P. 199–216.

211

См.: Biondo Flavio. Scritti inediti e rari / A cura di B. Nogara. Roma, 1927. P. 115–130 («De verbis Romanae locutionis»); Bruni L. Epistolarum libri VIII <…> / A cura di L. Mehus. Florentiae, 1741. Vol. II. P. 62–68 (книга VI, письмо 10 к Флавио Бьондо). Об этой дискуссии см.: Tavoni M. Latino, grammatica, volgare: Storia di una questione umanistica. Padova, 1984. P. 3–41.

212

См.: Leonardo Bruni Aretino. Humanistisch-philosophische Schriften / Hrsg. von H. Baron. Leipzig, 1928 (переизд. 1969 года). S. 81–96, в особенности: S. 83, 85–86, 93, 95.

213

О репликах см.: Maestri e botteghe: Pittura a Firenze alla fine del Quattrocento / A cura di M. Gregori, A. Paolucci, C. Acidini Luchinat. Milano, 1992 (с обширной документацией, относящейся к более позднему периоду).

214

См.: Kurz O. Fakes. New York, 1967 (второе издание); Fake?: The Art of Deception / Ed. by M. Jones. London, 1990 (в особенности то, что касается недавних времен). См. также богатый смыслами сборник статей: Retaining the Original: Multiple Originals, Copies, and Reproduction. Washington, 1989 («Studies in the History of Art», vol. 29).

215

См.: Grafton A. Forgers and Critics: Creativity and Duplicity in Western Scholarship. Princeton, 1990 (ит. пер.: Id. Falsari e critici. Creatività e finzione nella tradizione letteraria occidentale / Trad. it. di S. Minucci. Torino, 1996).

216

См.: Valla L. Orazione per l’inaugurazione dell’anno accademico 1455–1456: Atti di un seminario di filologia umanistica a cura di S. Rizzo. Roma, 1994; Connell W. J. Lorenzo Valla: A Symposium. Introduction // Journal of the History of Ideas. Vol. LVII (1996). P. 1 и далее.

217

См.: Quintilianus, Institutio oratoria I, 6, 3: «Consuetudo vero certissima loquendi magistra, utendumque plane sermone, ut nummo, cui publica forma est» (рус. пер.: «Привычка научает говорить вернее всего; языком нужно пользоваться, как монетой, которая отчеканена для всеобщего хождения») (см.: Tavoni M. Latino, grammatica, volgare. P. 265).

218

«Et enim post collapsum imperium quis in grammatica, dialectica, rhetorica nisi nugas scripsit? quis orator hoc dignus nomine extitit? quis historicus, poeta, iurisconsultus, philosophus, theologus ulli veterum comparandus? Parum dico: nonne apud plerasque latinas nationes tam in iudiciis quam extra iudicia scribitur illiterate, idest non latine? nonne singule pene civitates suum ius civile vernacula lingua condiderunt? Quod cum fit, quid aliud quam ius civile romanum exterminatur et pro nihilo habetur? Ita dum lingua latina abiicitur, omnes propemodum cum illa liberales abiiciuntur artes, ut licet videre ex Asia atque Africa, ex quibus quia lingua latina cum imperio eiecta est, ideo omnes bone artes pariter eiecte sunt et pristina barbaries rediit in possessionem. Quod cur in Europa non contigit? Nempe, ut reddam quod tertium est quod initio promisi, quia id fieri sedes apostolica prohibuit. Cuius rei sine dubio caput et causa extitit religio christiana» (Valla L. Orazione per l’inaugurazione dell’anno accademico 1455–1456. P. 198; рус. пер.: «В самом деле, после падения империи кто создал хоть что-нибудь не вовсе ничтожное в области грамматики, диалектики, риторики? Какой историк, поэт, правовед, философ, богослов заслуживает сравнения хоть с одним из древних? Мало того: разве у большинства латинских народов что в судах, что за пределами судов не пишут неграмотно, то есть не на латыни? Разве государства одно за другим не изложили своды своего гражданского права на народных языках? А ведь вместе с этим искореняется и впадает в ничтожество само римское право! Когда отбрасывается латинский язык, то с ним отбрасываются и едва ли не все свободные искусства: это можно видеть по Азии и Африке, откуда вместе с империей была изгнана латынь, а с нею все благородные искусства, так что прежнее варварство теперь восстановлено в правах. Почему же эта участь не постигла Европу? Да потому (тут я перехожу к третьей части обещанного в начале речи), что этому воспротивился апостольский престол. Нет сомнения, что главной причиной этого явилась христианская религия»). Текст Валлы не упомянут в работе: Hay D. Europe: The Emergence of an Idea. Edinburgh, 1957. Папа Пий II, постоянно рассуждавший о Европе (например, в письме к Магомету (Мехмеду) II, см.: Ibid. P. 83 и далее), разумеется, был знаком с трудом Валлы.

219

Eusebio di Cesarea. Storia ecclesiastica… / Trad. it. di M. Ceva. Milano, 1979. P. 119; рус. пер.: Евсевий Кесарийский. Церковная история / Пер. М. Е. Сергеенко. СПб., 2013. С. 71.

220

См.: Desiderii Erasmi Roterodami. Opera omnia. Vol. VI. Lugduni Batavorum, 335–336. Д. Кантимори выдвинул гипотезу о существовании связи между переводом Эразма и размышлениями Валлы о «sermo» (см.: Cantimori D. Eretici italiani del Cinquecento e altri scritti. P. 56).

221

Le Gobien L. Histoire de l’édit de l’Empereur de la Chine en faveur de la religion Chrestienne, avec un éclaircissement sur les honneurs que les Chinois rendent à Confucius et aux morts. Paris, 1698 (итальянский перевод был напечатан почти сразу же). Об отношении китайцев к христианским миссионерам см.: Gernet J. Chine et Christianisme. Paris, 1982 (я пользовался итальянским переводом этой книги, вышедшим в Казале-Монферрато в 1984 году с предисловием А. Проспери).

222

См.: Lettres édifiantes et curieuses, écrites des missions étrangères, nouvelle édition. Mémoires d’Amérique. T. VI. Toulouse, 1810. P. XXVII: «Le Père le Gobien est l’Éditeur des huit premières tomes; il écrivait avec goût, et avec cette facilité que donne l’étude profonde et réfléchie des grandes modèles, et joignait aux excellentes qualités de son esprit les vertus les plus rares et les plus précieuses. Le Père Duhalde lui succéda…» («Отец ле Гобьен был издателем первых восьми томов; он писал с большим вкусом и с той легкостью, кою можно достичь лишь благодаря глубокому и вдумчивому изучению великих образцов. Он сочетал блестящие свойства ума с самыми редкими и драгоценными добродетелями. Продолжателем его дела был отец Дюгальд…»). См.: Rétif S. J. A. Brève histoire des «Lettres édifiantes et curieuses» // Neue Zeitschrift für Missionwissenschaft – Nouvelle Revue de science missionnaire. Vol. VII (1951). P. 37–50.

223

О дате восстания см.: Garzia F. Istoria della conversione alla nostra santa fede dell’Isole Mariane, dette prima de’ Ladroni, nella vita, predicatione, e morte gloriosa per Christo del venerabile p. Diego Luigi di Sanvitores e d’altri suoi compagni della compagnia di Giesù <…>, scritta nell’idioma castigliano <…> e tradotta nell’italiano con l’accrescimento di notitie dal padre Ambrosio Ortiz della medesima Compagnia. Napoli, 1686. P. 569 и далее. Испанское издание вышло в свет в Мадриде в 1683 году.

224

Le Gobien C. L’ Histoire des Isles Marianes, nouvellement converties à la Religion chrestienne; et de la mort glorieuse des premiers Missionnaires qui y ont prêché la Foy. Paris, 1700. P. 139–146. См. две отсылки к этому тексту в работе: Landucci S. I filosofi e i selvaggi (1580–1780). Bari, 1972 (по указателю). Вот оригинальный текст Ле Гобьена: «Ces Européens auroient bien fait, leur disoit-il, de demeurer dans leur païs. Nous n’avions pas besoin de leurs secours pour vivre heureux. Contens de ce que nos Isles fournissoient, nous nous en servions sans rien désirer au delà. Les connoissances qu’ils nous ont données, n’ont fait qu’augmenter nos besions, et qu’irriter nos désirs. Ils trouvent mauvais que nous ne sommes pas vêtus. Si cela eust eté necessaire la nature y auroit pourvû. Pourquoy nous charger d’habits, puisque c’est une chose superfluë, et nous embarrasser les bras et les jambes sous pretexte de nous les couvrir? Ils nous traitent de gens grossiers, et il nous regardent comme des Barbares. Nous devons-nous les en croire? Ne voïons-nous pas que sous pretexte de nous instruire et de cultiver nos mœurs, il les corrompent; qu’il nous tirent de cette premiere simplicité dans laquelle nous vivions, et qu’il nous ostent enfin nostre liberté, qui nous doit estre plus chere que la vie? Ils veulent nous persuader qu’ils nous rendent heureux, et plusieurs d’entre nous sont assez aveugles pour les en croire sur leur parole. Mais pourrions-nous avoir ces sentiments, si nous faisions reflexion que nous ne sommes accablez de miseres et de maladies que depuis ces étrangers sont venus nous désoler et troubler nostre repos? Avant leur arrivée dans ces Isles, sçavions-nous ce que c’estoit que toutes ces insectes qui nous persecutent si cruellement? Connoissions-nous les rats, les souris, les mouches, les mosquites, et tous ces autres petits animaux, qui ne sont au monde que pour nous tourmenter? Voilà les beaux presens qu’il nous ont faits, et que leur machines flotantes nous ont aportez! Avant eux sçavions-nous ce que c’estoit que rheumes et que fluxions? Si nous avions quelques maladies, nous avions des remedes pour nous en délivrer, au lieu qu’ils nous apportent leurs maux sans nous apprendre à les guérir. Falloit-il que nostre cupidité et le malheureux desir que nous avions d’avoir de fer et d’autres bagatelles, ausquelles la seule estime que nous en faisons, donne le prix, nous precipitast dans de ci grands malheurs?

Ils nous reprochent nostre pauvreté, nostre ignorance et nostre peu d’adresse. Mais si nous sommes si pauvres qu’ils le disent, que viennent-ils chercher parmi nous? Croïez-moy, s’ils n’avoient pas besion de nous, ils ne s’exposeroient pas comme il font, à tant de perils, et ils ne feroient pas tant d’efforts pour s’établir parmi nous. A quoy aboutit ce qu’ils nous enseignent, qu’à nous faire prendre leurs coûtumes, qu’à nous assujettir à leurs loix, et qu’à nous faire perdre cette précieuse liberté que nos pères nous ont laissée: en un mot qu’à nous rendre malheureux sous l’esperence d’un chimerique bonheur, dont on ne peut jouïr qu’après qu’on n’est plus?

Ils traitent nos histoires de fables et de fictions. N’avons-nous pas le mesme droit d’en dire autant de ce qu’ils nous enseignent, et de ce qu’ils nous proposent à croire comme des veritez incontestables? Ils s’abusent de nostre simplicité et de nostre bonne foy. Tout leur art ne va qu’à nous tromper, et toute leur science ne tend qu’à nous rendre malheureux. Si nous sommes ignorans et aveugles, comme il voudroient nous le faire croire, c’est d’avoir connu trop tard leurs pernicieux desseins, et d’avoir suffert qu’ils se soient établis parmi nous. Ne perdons pas courage à la vûë de nos malheurs. Ils ne sont encore qu’une poignée de gens, nous pouvons aisément nous en défaire. Si nous n’avons pas ces armes meurtrieres, qui portent la terreur et la mort par tout, nous sommes en estat de les accabler par le nombre et par la multitude. Nous sommes plus forts que nous ne pensons, et nous pouvons en peu de temps nous délivrer de ces étrangers, et nous remettre dans notre première liberté».

225

Diderot D. Supplément au Voyage de Bougainville / Sous la dir. de G. Chinard. Paris, 1935. P. 118–119, прим. 2. Шинар просит прощения за длинную цитату, которая тем не менее неполна; см. прим. 47 в том же издании. Источником Дидро, по всей вероятности, послужила книга: Des Brosses C. Histoire des navigations aux terres australes. Vol. II. Paris, 1756. P. 497–498. Де Бросс полностью перепечатал речь Юрао и заметил: «Elle sera certainement du goût d’un célèbre philosophe cynique de nostre siècle» («конечно, она придется по вкусу одному знаменитому философу-кинику наших дней»), намекая на «Discours sur les origins de l’inégalité» («Рассуждение о происхождении неравенства») Ж.‐Ж. Руссо (1755).

226

Шуточный воображаемый диалог между Мазолино и Мазаччо на лесах во флорентийской церкви Санта Мария дель Кармине, плод фантазии Роберто Лонги, служит одним из немногих исключений, которые подтверждают правило: Longhi R. «Fatti di Masolino e di Masaccio» e altri studi del Quattrocento. Firenze, 1975. P. 15 (Id. Opere complete. Vol. VIII, 1). Эта мысль оказалась подсказана Лонги работой: Justi C. Velázquez und sein Jahrhundert. Zürich, 1933. S. 92–115 («Intermezzo»).

227

García Icazbalceta I. Don Fray Juan de Zumárraga Primera Obispo y Arzobispo de México. Ciudad de México, 1881. P. 263–267 (приложение). Товар упомянут в работе: Acosta J. de. Historia natural y moral de las Indias / Ed. B. G. Bedall. Valencia, 1977. P. 407 и далее (кн. 6, гл. 1; впервые в 1590 году). Мне не удалось прочитать статью: O’Gorman E. Fray Diego Durán, el padre Juan de Tovar y la Historia natural y moral de las Indias del padre José de Acosta // Acosta J. de. Historia natural y moral de las Indias. Ciudad de México, 1985. P. LXXVI–XCV.

228

Jean de Brebeuf. Les relations de ce qui s’est passé au pays des Hurons (1635–1648) / Sous la dir. de T. Besterman. Genève, 1957. P. 152.

229

Aristotele. Retorica / A cura di A. Plebe. Bari, 1961. P. 1; рус. пер.: Аристотель. Риторика // Античные риторики / Под ред. А. А. Тахо-Годи. М., 1978. С. 15; пер. Н. Н. Платоновой.

230

См.: Mascardi A. Dell’arte historica trattati cinque. Roma, 1636. P. 142–158 (трактат 2, гл. IV, в особенности: P. 158).

231

См.: Rapin R. Les Réflexions sur l’Histoire // Id. Œuvres. Vol. II. Amsterdam, 1709. P. 269–272, в особенности: P. 270 (впервые в 1677 году).

232

Мабли – философ, но не профессиональный историк – утверждал в 1783 году, что этот вопрос следовало обсудить дополнительно: см. фрагмент под названием «L’historien, le romancier, le poète» («Историк, романист, поэт») из трактата «De la manière d’écrire l’histoire» («О том, как писать историю»), переизданный в: Poétique. Vol. XLIX (1982). P. 5–8.

233

См.: La Penna A. Il ritratto «paradossale» da Silla a Petronio // Aspetti del pensiero storico latino. Torino, 1978. P. 193–221, в особенности: P. 212–215. Как заметил Маркс на полях принадлежавшего ему экземпляра «Истории Флоренции» Макиавелли, речь, которую приписывали главарю восстания Чомпи, была построена по образцу, взятому у Саллюстия, см.: Ex libris Karl Marx und Friedrich Engels / Hrsg. von B. Kaiser und I. Werchan. Berlin, 1967. S. 134, прим. 286, отмечено в работе: Bock G. Machiavelli und Geschichtsschreiber // Quellen und Forschungen aus italianischen Archiven und Bibliotheken. Bd. LXVI (1986). S. 153–190, в особенности: S. 175 и далее.

234

Le Gobien C. L’ Histoire des Isles Marianes. P. 137–138.

235

L’ Histoire de la guerre des Romains contre Jugurta roy des Numides, et l’Histoire de la conjuration de Catilina. Ouvrages de Saluste nouvellement traduites en François. Paris, 1675, введение: «On doit considérer deux choses dans une Histoire, la Narration qui en est le corps, et l’Instruction Politique qui en est l’âme». Список речей помещен перед указателем содержания. Эксклюзивное право на печать этого сочинения, датированное 18 августа 1673 года, принадлежало «sieur A. D. C. A. F.» («господину A. D. C. A. F.»), которого мне не удалось идентифицировать.

236

См.: Mascardi A. La congiura del Conte Gio. Luigi de’ Fieschi. Venezia, 1629; Cardinal de Retz. La conjuration de Fiesque / Ed. by D. A. Watts. Oxford, 1967; Saint-Réal C. de. Conjuration des Espagnols contre la République de Venise en l’année M.DC.XVIII // Œuvres meslées <…>. Nouv. éd. augmentée de sa critique. Utrecht, 1693. P. 215–329. О последнем издании см.: Dulong G. L’abbé de Saint-Réal: Étude sur les rapports de l’histoire et du roman au XVIIe siècle. Vol. I. Genève, 1980. P. 167–217. Недавно было справедливо отмечено, что «Dom Carlos» Сен-Реаля – это «une nouvelle d’une extraordinaire densité et dont la faible notorieté est une anomalie de l’histoire du goût» («новелла необычайной глубины, малая известность которой является аномалией в истории вкуса») (Pavel T. L’art de l’éloignement: Essai sur l’imagination classique. Paris, 1996. P. 321–335, в особенности: P. 321).

237

Beni P. In Sallustii Catilinariam commentarii. Venetiis, 1622. P. 79 и далее; Id. De historia libri quatuor. Venetiis, 1622. О Бени см.: Diffley P. B. Paolo Beni. Oxford, 1988.

238

См.: Mascardi A. Dell’arte historica trattati cinque. P. 145.

239

См.: Momigliano A. Ancient History and the Antiquarian // Id. Contributo alla storia degli studi classici. Roma, 1979. P. 67–106 (см. также: Id. Sui fondamenti della storia antica. Torino, 1984. P. 3–45) (рус. пер.: Момильяно А. Древняя история и любители древности // Науки о человеке: История дисциплин / Сост. и отв. ред. А. Н. Дмитриев, И. М. Савельева. М., 2015. C. 604–648; пер. К. А. Левинсона).

240

Saint-Réal C. de. Conjuration des Espagnols contre la République de Venise en l’année M.DC.XVIII. P. 219: «De toutes les entreprises des hommes, il n’en est point de si grandes que les Conjurations. <…> Ces considérations m’ont toûjours fait regarder ces sortes d’entreprises comme les endroits de l’Histoire les plus moraux et les plus instructifs».

241

О связи между трагедией и абсолютизмом см. блестящие наблюдения Ф. Моретти: Moretti F. La letteratura europea // Storia d’Europa. Vol. I. Torino, 1993. P. 837–866, в особенности: P. 841–845.

242

«L’historien mettra avec succès dans la bouche des personnages qu’il fait parler, des choses qui choqueraient dans la sienne» (Bonnot de Mably G. L’historien, le romancier, le poète. P. 7; рус. пер.: Мабли Г.‐Б. де. Об изучении истории. О том, как писать историю / Пер. С. Н. Искюля. М., 1993. С. 186).

243

О театре иезуитов см. библиографию в издании: O’Malley J. W. The First Jesuits. Cambridge (Mass.), 1993. P. 422, прим. 118. О цареубийстве см. знаменитые страницы из книги: Mariana J. De rege et regis institutione libri III. [Paris], 1611. P. 51–68: I, VI («An tyrannum opprimere fas est»); I, VII («An liceat tyrannum veneno occidere»).

244

Halde J. B. du. Introduction // Lettres édifiantes et curieuses. X receuil. Paris, 1713: «Quoyque les autres Européens n’ignorassent pas la délicatesse des Indiens sur cet article [delle caste], ils n’y ont pas eu plus d’égard que les Portugais; ils ont vécu aux Indes, comme il vivent en France, en Angleterre, et en Hollande, sans se contraindre et sans s’accommoder, autant qu’il le pouvoient, aux usages de la Nation» («Хотя прочие европейцы и знали о щекотливости индийцев на сей счет [каст], они считались с ней не более португальцев; они жили в Индии будто во Франции, в Англии и в Голландии, не ограничивая себя и не приноровляясь, в пределах возможного, к традициями индийских народов»). См. также письмо о. Мартена к Ш. Ле Гобьену: Lettres édifiantes et curieuses. V receuil. Paris, 1708. P. 1 и далее, в особенности: P. 14, 17 и далее, 27–29. О проблеме в целом см. тонкие наблюдения в работе: O’Malley J. W. The First Jesuits. P. 255–256. Об идее accommodatio см.: Funkenstein A. Theology and the Scientific Imagination. Princeton, 1986. P. 202–289 (Funkenstein A. Teologie e immaginazione scientifica dal Medioevo al Seicento / Trad. di A. Serafini. Torino, 1996. P. 241–345); Benin S. D. The Footprints of God: Divine Accommodation in Jewish and Christian Thought. Albany, 1993. О связи этой идеи с миссионерской деятельностью см.: Thauren J. Die Akkommodation in katholischen Heidenapostolat: Eine Missionstheoretische Studie. Münster i W., 1927; Prosperi A. ‘Otras Indias’: Missionari della Controriforma tra contadini e selvaggi // Id. Scienze, credenze occulte, livelli di cultura. Firenze, 1982. P. 205–234, в особенности: P. 227; Mungello D. E. Curious Land: Jesuit Accommodation and the Origins of Sinology. Stuttgart, 1985.

245

Lettres édifiantes et curieuses. XIV receuil. Paris, 1720. P. XXIV (введение).

246

Le Comte L. Nouveaux Mémoires sur l’État présent de la Chine. Vol. I. Paris, 1697. P. 249. См. также образцовое исследование: Zuparov I. G. Aristocratic Analogies and Demotic Descriptions in the Seventeenth-Century Madurai Mission // Representations. Vol. XLI (1993). P. 123–148.

247

Lettres édifiantes et curieuses. XIV receuil. P. 1 и далее.

248

Lettres édifiantes et curieuses. XIV receuil. P. 49–50: «Il me répondit froidement: „Tant pis, mon Père, pour ces barbares, s’ils veulent rester dans leur barbarie; nous tâchons de les rendre hommes, et ils ne le veulent pas, tant pis pour eux, il y a des inconvénients partout“. Quelques barbares cependant qu’ils soient, selon certaines maximes du monde Chinois, je les crois plus près de la vraie Philosophie que le grand nombre des plus célèbres philosophes de la Chine».

249

См.: Kaegi W. Voltaire e la disgregazione della concezione cristiana della storia // Id. Meditazioni storiche / Trad. it. a cura di D. Cantimori. Bari, 1960. P. 216–238, в особенности: P. 233.

250

Подробнее см.: Ginzburg C. Montaigne, Cannibals and Grottoes // History and Anthropology. Vol. VI (1993). P. 125–155.

251

Монтень М. Опыты. Кн. 1. / Пер. А. С. Бобовича. М.; Л., 1954. С. 7 (Прим. перев.).

252

Lettres édifiantes et curieuses. I receuil. Paris, 1702. P. 112 и далее (речь идет о письме, отправленном из Манилы в 1697 году и адресованном Тирсу Гонсалесу, генералу Общества Иисуса.

253

См.: Syme R. Tacitus. Vol. II. Oxford, 1958. P. 529, прим. 1. См. также: Perrochat P. À propos de l’infinitif de narration: Tacite imitateur de Salluste dans L’ Agricola // Revue des études latines. Vol. XIII (1935). P. 261–265; Schönfeld. De Taciti studiis Sallustianis: Diss. Leipzig, 1884, в особенности: P. 52–54. Речь Калгака подсказала Антонио де Геваре мысль о критике империализма, вложенной в уста «Дунайского крестьянина» и обращенной к императору Марку Аврелию, см.: Guevara A. de. El Villano del Danubio y otros fragmentos / Introd. by A. Castro. Princeton, 1945 (Princeton Texts in Literature and the History of Thought. Romance Section. № 5); Ginzburg C. Occhiacci di legno: Nove riflessioni sulla distanza. Milano, 1998. P. 21–25 (рус. пер.: Гинзбург К. Деревянные глаза: Десять статей о дистанции / Пер. М. Велижева, С. Козлова и Г. Галкиной. М., 2021. С. 28–35). Ле Гобьен мог видеть труд де Гевары: Guevara A. de. L’horloge des princes avec le très renommé livre de Marc Aurele. Anvers, 1592. P. 415–428 (перевод или адаптация на французский язык, включающая различные приложения, посвященные сюжету о германской идентичности).

254

См.: C. Cornelii Taciti Opera quae extant Justus Lipsius postremum recensuit <…>. Antverpiae, 1607. P. 461–462.

255

Тацит, Жизнь Юлия Агриколы 30: «servitutis experts <…> oculos quoque a contactu dominationis inviolatos habebamus» (цит. по переводу А. Роста Барриле, вышедшему в Болонье в 1986 году; рус. пер.: Корнелий Тацит. Сочинения. Т. 1. 2‐е изд. СПб., 1993. С. 328; пер. А. С. Бобовича под ред. М. Е. Сергеенко). Речь Калгака упомянута в работе Симоны Вейль «Quelques réflexions sur les origines de l’hitlerisme» (1939) [Вейль С. Статьи и письма 1934–1943 годов / Пер. с фр., сост., вступ. заметки и примеч. П. Епифанова. СПб., 2023. С. 137]. Ср.: Desideri P. La rimanizzazione dell’impero // Storia di Roma / A cura di A. Schiavone. Torino, 1991. Vol. II, 2. P. 577–626, в особенности: P. 595–598.

256

См. краткое упоминание в вышедшей посмертно книге: Villey P. Montaigne devant la postérité. Paris, 1935. P. 266–267, а также: Dainville F. de. L’éducation des Jésuites (XVIe–XVIIIe siècles) / Sous la dir. de M.‐M. Compère. Paris, 1978. P. 178, 434; последний фрагмент перекликается с предыдущей книгой де Денвиля: Id. La naissance de l’humanisme moderne. Genève, 1969. P. 102 (первое издание – в 1940 году).

257

Ср.: Dulong G. L’abbé de Saint-Réal: Étude sur les rapports de l’histoire et du roman au XVIIe siècle. 2 vol. Paris, 1921.

258

Méthode pour étudier l’histoire, qui contient le Traité de l’Usage de l’Histoire, par M. l’abbé de Saint-Réal, un discours sur les Historiens François par M. de Saint-Evremont, Instructions pour l’histoire, par le P. Rapin de la Compagnie de Jésus, avec un Catalogue des principaux historiens et des Remarques critiques sur la bonté des leurs ouvrages et sur le choix des meuilleures Éditions / Éd. par Lenglet de Fresnoy. T. II. Bruxelles, 1714, «aux dépens de la Compagnie». Я цитирую произведения Сен-Реаля по изданию: Saint-Réal C. V. Œuvres meslées. Utrecht, 1693.

259

К. Боргеро, в книге, в остальном весьма значимой, отрицает важность «De l’usage de l’histoire» Сен-Реаля, называя этот текст «риторической диссертацией», а отклик Бейля связывает с «чрезмерным политесом» (Borghero C. La certezza e la storia: Cartesianesimo, pirronismo e conoscenza storica. Milano, 1983. P. 297–298).

260

См.: Saint-Réal C. V. Œuvres meslées. P. 64: «…car toutes les idées naturelles doivent être universelles dans tous les tems et dans tous les lieux, et ne souffrent point d’exception».

261

Ibid. P. 64–65: «C’est ainsi que raisonnent les esprits forts, et ils triomphent de reporter à ce propos tout ce qu’il y a de plus étrange dans les mœurs et les usages du Nouveau Monde, du Perou, et de la Chine, pour faire voir que l’opinion est la seule règle des hommes, et que la nature n’en est rien: comme si la raison naissante de ces peuples demi bêtes étoit comparable à la nôtre, consommée par une si longue possession de politesse et de science, et par la connoissance de tout ce qu’il y a jamais eu de civilisé sur la terre».

262

Фрагмент из труда Сен-Реаля, посвященный Людовику XI, перекликался с сочинением Э. Паскье (Pasquier) «Les recherches de la France», жестоко раскритикованным иезуитом Франсуа Гарассом: Garasse F. Les recherches des Recherches et autres œuvres de Mr Estienne Pasquier pour la défense de nos Roys, contre les outrages, calomnies, et autres impertinences dudit autheur. Paris, 1622. P. 85–86.

263

«L’historien sous un masque emprunté, tantôt remontera jusqu’aux premiers principes du droit naturel, et fera connaître à quelles conditions la nature permet aux sociétés d’être heureuses…» (Bonnot de Mably G. L’historien, le romancier, le poète. P. 7).

264

Le Gobien C. Histoire de l’édit de l’Empereur de la Chine. P. 104, примечание к письму, отправленному иезуитами китайскому императору: «La Chine a conservé plus de deux mille ans la connoissance du vray Dieu, et elle n’est devenuë idolatre que cinq ou six cents ans avant la naissance de Jésus-Christ».

265

Censure de la sacrée faculté de Théologie de Paris portée contre les propositions extraites des livres intitulés ‘Nouveaux mémoires sur l’état présent de la Chine’, ‘Histoire de l’édit de l’Empereur de la Chine’, ‘Lettre des cérémonies de la Chine’, s.a.; Le Comte L. Nouveaux mémoires sur l’état présent de la Chine. Vol. II. Paris, 1697. P. 109; этот фрагмент был в сокращении процитирован Вольтером: Voltaire. Essai sur les mœurs / Sous la dir. de R. Pomeau. Paris, 1963. Vol. I. P. 220.

266

См.: Le Comte L. Nouveaux mémoires sur l’état présent de la Chine. Vol. II. P. 109; см. также «l’avertissement» («предуведомление») к первому тому. См. об этом: Walker D. P. The Ancient Theology. London, 1972. P. 194–230 («The Survival of Ancient Theology in Seventeenth-Century France and French Jesuit Missionaries in China»).

267

«Парадоксы» Общества Иисуса, увиденные изнутри самого ордена, подчеркиваются в работе: O’Malley J. W. The First Jesuits. P. 21–22 (я прочитал эту книгу после того, как написал эти страницы).

268

См.: Le Gobien C. Histoire des Isles Marianes. P. 142, примечание: «On a peine à croire que ces Insulaires ne fussent sujets aux rheumes et aux fluxions, et qu’ils n’eussent pas d’insectes dans leurs Isles avant l’arrivée des Espagnols. Mais il est certain que ces Barbares leur en ont fait un crime, et qu’ils le leur ont souvent reproché». При цитировании речи Юрао в комментированном издании: Diderot D. Supplément au Voyage de Bougainville / Sous la dir. de C. Chinard. P. 119, прим. 2, примечание Ле Гобьена и соответствующий фрагмент текста оказались без оговорок исключены – по всей видимости, как нерелевантные.

269

Я воспользовался методом, аналогичным тому, которому следовал при анализе разночтений внутри одного и того же текста в работе: Ginzburg C. I benandanti. Torino, 1966; другие наблюдения над этим сюжетом см.: Id. L’inquisitore come antropologo // Studi in onore di Armando Saitta dei suoi allievi pisani / A cura di R. Pozzi e A. Prosperi. Pisa, 1989. P. 23–33, а также, в близком контексте: Id. On the European (Re)discovery of Shamans // Elementa. 1993. № 1. P. 23–39, в особенности P. 26–27. В одном из предшествующих фрагментов (Le Gobien C. Histoire des Isles Marianes. P. 47) Ле Гобьен писал: «…et sur tout la vie libre et unie qu’ils menent sans soin, sans dépendance, sans chagrin, et sans inquiétude, leur donnent une santé qu’on a jamais connuё en Europe, quelque soin qu’on a apporté, pour se la procurer» («…и особенно свободная и спокойная жизнь, которую они ведут, без забот, без подчинения, без горестей, без тревог, дарует им здравие, о коем в Европе только мечтают, как бы европейцы ни стремились его обрести»).

270

См.: Le Gobien C. Histoire des Isles Marianes, посвящение: «C’est sur les mémoires de ces hommes apostoliques, dont la pluspart ont eu le bonheur de donner leur vie pour Jesus-Christ, que j’ai écrit l’histoire que je donne au public» («Я писал историю, которую ныне выношу на суд публики, пользуясь записками людей из апостолической миссии, большинство коих имели счастие отдать свои жизни за Иисуса Христа»). Кроме того, см.: Cartas annuas de la provincia de Filipinas de la Compañía de Jesús, 1665–1671 – Marianas / Trascr. dattil. di Sr Felicia E. Plaza, M. M. B., Agaña, Guam, 1975 (MARC Working Papers, № 14, Micronesia Area Research Center, University of Guam, 1979). Оригинал рукописи хранится в Архиве Общества Иисуса в Толедо: Leggajo 324, 65 cc. P. 523–608; копия находится в: Micronesia Area Research Center, Spanish Documents Collection.

271

Cartas annuas de la provincia de Filipinas de la Compañía de Jesús, 1665–1671 – Marianas. P. 56.

272

Ibid. P. 13: «Persuadíanse que los ratones, moscas, mosquitos y todas sus enfermedades se las habían traído los navíos que passaban por las islas, dando la prueba desto en los catarros con que suelen quedar todos los años después de pasados los navíos; y es así que como la codicia del hierro les hace estar voceando alrededor de las naos de día y de noche al sol, al sereno y demás inclemencias de la mar; es forzosa vuelvan los mas roncos y con otros males á sus casas» («Они верили, будто мыши, мухи, москиты и все их болезни были принесены проходящими через острова судами, и доказательством тому служили простуды, с которыми они обычно сталкивались каждый год после прохода кораблей; желание иметь железо побуждает их кричать и бродить вокруг кораблей денно и нощно под солнцем, на рассвете и при других морских неудобствах, и так они вынуждены возвращаться домой с хрипотой и прочими недугами»). В другом письме (Ibid. P. 6) упоминалось «la plaga de ratones y otras lagartijas y animalillos bien onfadosos» («нашествие мышей, ящериц и других надоедливых животных») на островах. Подобные жалобы не были исключением. В одном из писем 1640 года Мари Гюйар де л’Инкарнасьон упомянула речь, произнесенную во время собрания одной гуронской старухой, обвинявшей иезуитов, что они распространяли болезни при помощи заклинаний, молитв и «больших деревяшек» (то есть ружей, как объясняла Мари де л’Инкарнасьон своему адресату). Ясно, что такие обвинения многажды сопутствовали встречам (часто приводившим к летальному исходу) между европейскими миссионерами и туземным населением. Впрочем, аналогия с переданной Ле Гобьеном речью Юрао объясняется, кроме прочего, присутствием в обоих случаях иезуитских посредников, представленных в истории Мари де л’Инкарнасьон отцом Пьером Пижаром, свидетелем речи гуронской старухи (ср.: Zemon Davis N. Women on the Margins: Three Seventeenth-Century Lives. Cambridge (Mass.), 1995. P. 111–112, 284, прим. 180; Id. Donne ai margini: Tre vite del XVII secolo / Trad. di M. Gregorio. Bari, 1996. P. 116, 295, прим. 180; Земон Дэвис Н. Дамы на обочине: Три женских портрета XVII века. 2‐е изд. М., 2021. C. 126, 307, прим. 180).

273

Ср.: Crosby jr. A. W. The Columbian Exchange: Biological and Cultural Exchanges of 1492. Westport, 1972. P. 97, о распространении черных крыс из Старого Света (ит. пер.: Id. Lo scambio colombiano / Trad. di I. Legati. Torino, 1992).

274

Proust M. À propos du «style» de Flaubert // Id. Chroniques. Paris, 1927. P. 193–211 (ит. пер.: Proust M. Scritti mondani e letterari / Trad. it. di M. Bongiovanni Bertini. Torino, 1984. P. 538–552; в ряде мест перевод был мной изменен). Отголосок этих страниц можно различить в работе: Cento A. Il realismo documentario nell’«Éducation sentimentale». Napoli, 1967.

275

Proust M. Chroniques. P. 205–206; Id. Scritti mondani e letterari. P. 547–548. Здесь и далее «Воспитание чувств» цитируется в русском переводе А. В. Федорова по изд.: Флобер Г. Собрание сочинений: В 3 т. Т. 2: Воспитание чувств. Искушение святого Антония. М., 1983. Цитата, приведенная Прустом с сокращениями, находится на с. 400.

276

Proust M. Pastiches et mélanges. Paris, 1970. P. 9–22. См. также сборник: L’ Affaire Lemoine von Marcel Proust: Kommentäre und Interpretationen / Hrsg. von W. Pabst und L. Schrader. Berlin, 1972.

277

Thibaudet A. Sur le style de Flaubert // Nouvelle revue française. Vol. XIII (1919). P. 942–953, в особенности: P. 951.

278

Флобер Г. Воспитание чувств. С. 91 (Прим. перев.).

279

Там же. С. 91; Flaubert G. L’éducation sentimentale / Ed. par E. Maynial. Paris, 1954. P. 90–91 (ит. пер.: Flaubert G. L’educazione sentimentale // Id. I capolavori / Trad. it. di O. Nemi. Milano, 1966. P. 453).

280

Brooks P. Retrospective Lust, or Flaubert’s Perversities // Id. Reading for the Plot. Cambridge (Mass.), 1992. P. 171–215 (ит. пер.: Brooks P. Trame: Intenzionalità e progetto / Trad. it. di D. Fink. Torino, 1995).

281

Жан Брюно в предисловии к переписке Флобера подчеркивал важность «красной строки», указывая на «пустоту», которую я здесь обсуждаю: Flaubert G. Correspondance. Vol. I. Paris, 1973. P. XXIV–XXV.

282

Flaubert G. Madame Bovary. Paris, 1972. P. 259 (ит. пер.: Flaubert G. Madame Bovary / Trad. it. di N. Ginzburg. Torino, 1983. P. 241, часть II, гл. XII). См.: Genette G. Silences de Flaubert // Id. Figures. I. Paris, 1966. P. 223–243; рус. пер. С. Н. Зенкина: Женетт Ж. Фигуры. Т. 1. М., 1998. С. 217–233 (ит. пер.: Genette G. Figure I / Trad. it. di F. Madonia. Torino, 1988). «Госпожа Бовари» цитируется в русском переводе Н. М. Любимова по изд.: Флобер Г. Собрание сочинений: В 3 т. Т. 1: Госпожа Бовари. Саламбо. М., 1983. С. 199.

283

Genette G. Figures. P. 227; Женетт Ж. Фигуры. С. 220–221. Аналогичный эффект достигается чередованием разнородных фрагментов, не выделенных типографски: см., например, описание смерти Бергота в тот момент, когда он смотрит на «Вид Делфта» Вермеера: «Il se répétait: „Petit pan de mur jaune avec un auvent, petit pan de mur jaune“. Cependant il s’abattit sur un canapé circulaire; aussi brusquement il cessa de penser que sa vie était en jeu et, revenant à l’optimisme, se dit: „C’est une simple indigestion que m’ont donné ces pommes de terre pas assez cuites, ce n’est rien“. Un nouveau coup l’abattit, il roula de canapé par terre, où accoururent tous les visiteurs et gardiens. Il était mort. Mort à jamais? Qui peut le dire? Certes, les expériences spirites pas plus que les dogmes religieux n’apportent de preuve que l’âme subsiste…» (Proust M. À la recherche du temps perdu. III / Sous la direction de P. Clarac et A. Ferré. Paris, 1954. P. 187 («La prisonnière»); ит. пер.: Proust M. Alla ricerca del tempo perduto: La prigioniera / Trad. di P. Serini. Milano, 1970. P. 182; рус. пер.: «Он повторял про себя: „Желтая стенка с навесом, небольшая часть желтой стены“. Наконец он рухнул на круглый диван; тут вдруг он перестал думать о том, что его жизнь в опасности, и, снова придя в веселое настроение, решил: „Это просто расстройство желудка из‐за недоваренной картошки, только и всего“. Последовал новый удар, он сполз с дивана на пол, сбежались посетители и служащие. Он был мертв. Мертв весь? Кто мог бы ответить на этот вопрос? Опыты спиритов, так же как и религиозные догмы, не могут доказать, что душа после смерти остается жива» (Пруст М. Пленница / Пер. Н. М. Любимова. М., 1992. С. 186). Переход от повествования к метафизическим вопросам оказывается неожиданным и ошеломляющим в том числе и потому, что он происходит внутри одного и того же абзаца.

284

Paris, Bibliothèque Nationale, Nouv. acq. fr. 17610, 63v, 64r, 65r, 71v, 77v: «Puis il voyagea»; «Il voyagea». Я благодарю г-жу Одиль де Гидис из Института современных текстов и рукописей («Institut des Textes et Manuscrits modernes»), которая любезно предоставила в мое пользование фотокопию одного из фрагментов рукописи Nouv. acq. fr. 17610.

285

Wetherill P. M. Le style des thèmes: Étude sur le dernier manuscript autographe de l’«Éducation sentimentale» // Zeitschrift für französische Sprache und Literatur. Bd. LXXXI (1971). S. 308–351; Bd. LXXXII (1972). S. 1–51. На с. 341–342 см. другие примеры зачеркивания слова «puis».

286

Paris, Bibliothèque Nationale. Nouv. acq. fr. 17610. 53v, 61r, 62r: «Un murmur d’horreur dans la foule. L’agent la regarde et le cercle s’élargit. Il se remit en marche et Fr[édéric] <…> crut reconn[aître] Sén[écal]»; «Un murmur d’horreur s’éleva de la foule. L’agent en élargit le cercle avec son regard [se remit en marche: зачерк.] et Frédéric <…> [crut reconnaître: зачерк.] reconnut [le profile de: зачерк.] Sénécal»; «et Frédéric, béant, reconnut Sénécal». Редактировавший рукопись «Воспитания чувств» Максим Дюкан выразил автору неудовольствие при чтении этого фрагмента: «Ошеломленный [букв.: открыв рот от изумления], по-моему, звучит дурно; это физический эпитет, призванный произвести нравственное впечатление, – воспользовавшись более простым словом, не знаю, в ужасе – с удивлением – с негодованием, ты добьешься лучшего результата» («Béant est bien faux à mon avis; c’est une épithète physique pour rendre une impression morale – avec un mot plus simple, épouvanté – stupéfait – indigné, je ne sais quoi, tu feras plus d’effet»). Флобер оставил «béant» («открыв рот от изумления») и включил в собственные заметки краткое указание на теорию образов Бюффона, см.: Wheterill P. M. Le dernier stade de la composition de l’Éducation sentimentale // Zeitschrift für französische Sprache und Literatur. Bd. LXXVIII (1968). S. 252.

287

Flaubert G. L’éducation sentimentale. P. 503–504, 525; Flaubert G. L’educazione sentimentale. P. 712, 727; Флобер Г. Воспитание чувств. С. 374.

288

Flaubert G. L’éducation sentimentale. P. 44–45; Flaubert G. L’educazione sentimentale. P. 398; Флобер Г. Воспитание чувств. С. 33.

289

Flaubert G. L’éducation sentimentale. P. 38; Flaubert G. L’educazione sentimentale. P. 393; Флобер Г. Воспитание чувств. С. 28.

290

Flaubert G. L’éducation sentimentale. P. 73; Flaubert G. L’educazione sentimentale. P. 417; Флобер Г. Воспитание чувств. С. 53.

291

Flaubert G. L’éducation sentimentale. P. 188–189; Flaubert G. L’educazione sentimentale. P. 494; Флобер Г. Воспитание чувств. С. 133–134. Враждебный тон Флобера в этом пассаже отмечается, в числе прочего, в работе: Collet P. Discours et vision politique dans l’Éducation sentimentale // Id. Analyses et réflexions sur l’Éducation sentimentale. Paris, 1989. P. 59.

292

Thibaudet A. Gustave Flaubert. Paris, 1935. P. 247 и далее; Pascal R. The Dual Voice: Free Indirect Speech and Its Functionning in the Nineteenth-Century European Novel. Manchester, 1977. P. 98–112; Prendergast C. The Order of Mimesis: Balzac, Stendhal, Nerval, Flaubert. Cambridge, 1986. P. 185–186 (о незакавыченных цитатах). На последние две книги мне указал Франко Моретти.

293

Pascal R. The Dual Voice. P. 100; Паскаль отмечает ряд примеров вмешательства авторского голоса в «Госпоже Бовари».

294

Flaubert G. Correspondance / Sous la dir. de J. Bruneau. Vol. II. Paris, 1980. P. 19–20 (письмо от 8 декабря 1851 года); Флобер Г. О литературе, искусстве, писательском труде: Письма; Статьи: В 2 т. / Сост. С. Лейбович; пер. под ред. А. Андрес. Т. 1. М., 1984. С. 159.

295

Souvarine B. Stalin / Trad. it. di G. Bartoli. Milano, 1983. P. 655; см. также: Bataille G. Contre-attaques / A cura di M. Galletti. Roma, 1995. P. 138.

296

Genette G. Figures. P. 228–230; Женетт Ж. Фигуры. С. 223, 230.

297

Biasi P.‐M. de. Flaubert // Encyclopaedia Universalis, Corpus IX (1990). P. 525; Flaubert G. Carnets de travail. Paris, 1988. P. 427. О более общем контексте см. работу: Brombert V. The Novels of Flaubert. Princeton, 1966; La production du sens chez Flaubert / Sous la dir. de C. Gothot-Mersch et al. Paris, 1975.

298

Flaubert G. L’éducation sentimentale. P. 560–561; Flaubert G. L’educazione sentimentale. P. 752; Флобер Г. Воспитание чувств. С. 400.

299

Eisenstein S. The Film Sense // Id. Film Form: Essays in Film Theory and the Film Sense / Ed. by J. Leyda. Cleveland, 1957. P. 25 и далее (ит. пер.: Eisenstein S. Forma e tecnica del film e lezioni di regia / A cura di P. Gobetti. Torino, 1964. P. 244; рус. пер.: Эйзенштейн С. М. Избранные произведения: В 6 т. Т. 2. М., 1964. С. 167–170). См. также: Michelson A. The Wings of Hypothesis: On Montage and the Theory of Interval // Montage and Modern Life, 1919–1942 / Ed. by M. Teitelbaum. Boston, 1992. P. 63–64.

300

Scherer É. Un roman de M. Flaubert // Id. Études sur la littérature contemporaine. Vol. IV. Paris, 1886. P. 293–303, в особенности: P. 296–297 (впервые – в декабре 1869 года).

301

Scherer É. Baudelaire // Ibid. P. 281–191, в особенности: P. 269 (впервые – в июле 1869 года).

302

Flaubert G. Correspondance / Sous la dir. de R. Descharmes. Vol. III. Paris, 1924. P. 232.

303

Banville T. de. Critiques / Sous la dir. de V. Barrucand. Paris, 1917. P. 160 (цит. по: Genette G. Figures. P. 241, прим. 1 [рус. пер.: Женетт Ж. Фигуры. С. 233], где исправлена опечатка; статья была опубликована в 1880 году, после смерти Флобера).

304

Scherer É. Un roman de M. Flaubert // Id. Études sur la littérature contemporaine. P. 295.

305

Я работал с экземпляром книги, который находится в «особом хранении» (Special Collections) библиотеки Университета Лос-Анджелеса (UCLA) и попал туда из собрания Пьера Луиса. В этом экземпляре имеется дарственная надпись Дюкана. См. также: Ballerini J. The Invisibility of Hadji-Ishmael: Maxime Du Camp’s 1850 Photographs of Egypt // The Body Images / Ed. by K. Adler and M. Pointon. Cambridge, 1993. P. 147–160; Carré J.‐M. Voyageurs et écrivains français en Egypte. Vol. II. Le Caire, 1932. P. 77–128.

306

Du Camp M. Souvenirs de l’année 1848. Paris, 1876. P. 130, цит. по предисловию Д. Остера к книге: Du Camp M. Souvenirs littéraires. Paris, 1994. P. 41.

307

Du Camp M. Souvenirs littéraires de l’année 1848. P. 40, 51, 56, 77, 85.

308

Ibid. P. 2.

309

Максим Дюкан, вероятно, помнил об аналогичном словоупотреблении Бальзака: Balzac O. de. César Birotteau. Paris, 1837. P. 274: «катушка мыслей этого бедняги» («la bobine des pensées de ce pauvre homme»), цит. по: Trésor de la langue française / Sous la dir. de P. Imbs. Paris, 1979, статья «bobine».

310

Du Camp M. Les Chants modernes / Ed. nouvelle. Paris, 1860. P. 172 и далее. Впечатляющий портрет Шарля Ламбера (который тогда называл себя Шарлем Ламбер-беем) дан в книге: Carré J.‐M. Voyageurs et écrivains français en Egypte. Vol. II. P. 96. См. также: Du Camp M. Souvenirs littéraires. P. 408 и далее; Bonnefon P. Maxime Du Camp et les Saint-Simoniens // Revue d’histoire littéraire de la France. Vol. XVII (1910). P. 709–735; Liefde C. L. de. Le Saint-Simonisme dans la poésie française entre 1825 et 1865. Haarlem, 1927; Biasi P.‐M. de. Le projet flaubertien et l’utopie du vouloir conclure // Littérature. № 22 (1976). P. 47–58.

311

Bapst G. Essai sur l’histoire des panoramas et des dioramas. Paris, 1891. P. 20; Gernsheim H., Gernsheim A. L. J. M. Daguerre: The History of the Diorama and the Daguerreotype. 2d ed. New York, 1968, в особенности: P. 42 и далее; Bordini S. Storia del panorama: La visione totale nella pittura del XIX secolo. Roma, 1984.

312

Benjamin W. Das Passagen-Werk / Hrsg. von R. Tiedemann. Frankfurt am Main, 1982. Bd. II. S. 655–665, в особенности: S. 657 (ит. пер.: Benjamin W. Parigi capitale del XIX secolo / A cura di R. Tiedemann. Torino, 1986. P. 679–689, в особенности: P. 681).

313

Daguerre L. J. M. Historique et description des procédés du daguerréotype et du Diorama. Paris, 1839. P. 75 и далее («Descriptions des procédés de peinture et d’éclairage inventés par Daguerre, et appliqués par lui aux tableaux du Diorama»). См. также: Bapst G. Essai sur l’histoire des panoramas et des dioramas. P. 20.

314

Du Camp M. Les Chants modernes. P. 185: «À nous le ciel, la terre et l’onde, / À nous la flamme des cerveaux, / À nous la nature profonde, / Car nous sommes les dieux nouveaux! / Nous centuplons les sens de l’homme, / Et l’Eden lui sera rendu: / Sans péché qu’il morde à la pomme / Qui brille à l’arbre défendu…».

315

Schivelbusch W. The Railway Journey: The Industrialization of Time and Space in the 19th Century. Berkeley, 1986. P. 61 (на эту книгу мне указал Поль Хольденгребер; см. ит. пер.: Schivelbusch W. Storia dei viaggi in ferrovia / Trad. di C. Vigliero. Torino, 1988). Шивельбуш цитирует Б. Гастино: Gastineau B. La vie en chemin de fer. Paris, 1861. P. 31.

316

Flaubert G. L’éducation sentimentale. P. 191; Flaubert G. L’educazione sentimentale. P. 545; Флобер Г. Воспитание чувств. С. 186.

317

Flaubert G. L’éducation sentimentale. P. 373; Flaubert G. L’educazione sentimentale. P. 710; Флобер Г. Воспитание чувств. С. 357.

318

Flaubert G. L’éducation sentimentale. P. 280; Flaubert G. L’educazione sentimentale. P. 625; Флобер Г. Воспитание чувств. С. 269.

319

М. Надо (M. Nadeau) приходит к схожим выводам, хотя и иным путем. См. его предисловие к парижскому изданию «Госпожи Бовари» 1972 года, в особенности: С. 17.

320

Agulhon M. Peut-on lire en historien «L’ Éducation sentimentale»? // Id. Histoire et langage dans «L’ Éducation sentimentale» de Flaubert. Paris, 1981. P. 35–41, в особенности: P. 41.

321

См. юношеское произведение Б. Кроче 1895 года «История, рассмотренная в свете общего понятия искусства» («La storia ridotta sotto il concetto generale dell’arte», перепечатанное в издании: Croce B. Primi saggi. Bari, 1927), идеи которого затем были в скептическом духе развиты Х. Уайтом: White H. Metahistory: The Historical Imagination in Nineteenth-Century Europe. Baltimore, 1973 (рус. пер.: Уайт Х. Метаистория: Историческое воображение в Европе XIX века / Пер. с англ. под ред. Е. Г. Трубиной и В. В. Харитоновой. Екатеринбург, 2002). Я подробно пишу об этом сюжете в статье: Ginzburg C. Unus testis: Lo sterminio degli ebrei e il principio di realtà.

322

Bloch M. Les caractères originaux de l’histoire rurale française. Paris, 1955. P. XII (впервые в 1931 году); Bloch M. I caratteri originali della storia rurale francese / Trad. di C. Ginzburg. Torino, 1973. P. XXVII; рус. пер.: Блок М. Характерные черты французской аграрной истории / Пер. И. И. Фроловой. М., 1957. С. 35 (мы приводим цитату в собственном переводе [Прим. перев.]).

323

Bloch M. Les caractères originaux de l’histoire rurale française. P. XIV; Bloch M. I caratteri originali della storia rurale francese. P. XXIX; рус. пер.: Блок М. Характерные черты французской аграрной истории. С. 37.

324

См.: Bloch M. Souvenirs de guerre 1914–1915. Paris, 1969. P. 14 (ит. пер.: Bloch M. La guerra e le false notizie / Trad. di G. De Paola. Roma, 1994. P. 12), процитировано в работе: Raulff U. Ein Historiker um 20. Jahrhundert: Marc Bloch. Frankfurt am Main, 1995. S. 71–72; об увлечении Блока кино см.: Ibid. S. 118.

325

Bloch M. Critique historique et critique du témoignage // Annales. Économies-Sociétés-Civilisations. 1950. № 5. P. 1–8.

326

Agulhon M. Maxime du Camp, témoin de la bourgeoisie de 1848 // Id. Histoire vagabonde. Vol. I. Paris, 1988. P. 232–239, в особенности: P. 235.

327

Bloch M. Apologia della storia o Mestiere di storico / Trad. di G. Gouthier. Torino, 1998. P. 80 (рус. пер.: Блок М. Апология истории, или Ремесло историка / Пер. Е. М. Лысенко. М., 1973. С. 57–58). См. также: Ginzburg C. A proposito della raccolta dei saggi storici di Bloch // Studi medievali. S. III. Vol. VI (1965). P. 335–353.

328

В последующих абзацах я развиваю собственные наблюдения, сделанные в работах: Ginzburg C. Vetoes and Compatibilities // The Art Bulletin. Vol. LXXVII (1995). P. 534–537; Id. Straniamento // Ginzburg C. Occhiacci di legno. P. 15–39 (рус. пер. С. Л. Козлова: Гинзбург К. Деревянные глаза. С. 17–63). См. также: Gombrich E. H. Art and Illusion. London, 1962. P. 154 и далее (ит. пер.: Gombrich E. H. Arte e illusione / Trad. di R. Federici. Torino, 1965) с связи с тезисом о том, что «making comes before matching» («изготовление предшествует калибровке»).

329

Proust M. Chroniques. P. 193 (Proust M. Scritti. P. 538). В статье «О чтении» (1905, арльское издание 1994 года. P. 55) Пруст поместил примечание, которое открывается словами: «J’avoue que certain emploi de l’imparfait de l’indicatif – de ce temps cruel qui nous présente la vie comme quelque chose d’éphémère à la fois et passif…» («Я признаю, что определенное использование имперфекта в изъявительном наклонении – этого жестокого времени, которое показывает жизнь как нечто эфемерное и одновременно страдательное…»). Я благодарю Поля Хольденгребера за указание на этот отрывок и Кёна Рёна Ли, обратившего мое внимание на то, что он, как кажется, отсылает к письму Рёскина Родону Брауну: «I find the imperfect is the great tense of my life – quite an intense tense – but it shall not at least be aoristic any longer» («Я нахожу, что имперфект – это великое время моей жизни, время весьма насыщенное, но по крайней мере оно больше никогда не будет аористом») (ср.: Times Literary Supplement, 7 января 2000 года).

330

Panofsky E. Il significato delle arti visive / Trad. di R. Federici. Torino, 1962. P. 105 (Panofsky E. Meaning in the Visual Art. Garden City; New York, 1955. P. 106; рус. пер.: Панофский Э. Смысл и толкование изобразительного искусства. Статьи по истории искусства / Пер. В. В. Симонова. СПб., 1999. С. 112).

331

Ozenfant A., Jeanneret Ch.-É. Après le Cubisme. Paris, 1918. P. 12.

332

См.: Oskar Schlemmer. Opere del 1908–1942, catalogo della mostra. Ancona, 1987. Ил. 7 и 8.

333

Речь идет о книге А. Пуанкаре «Наука и метод» (1908), см.: Пуанкаре А. О науке / Пер. с фр. под ред. Л. С. Понтрягина. М., 1983. С. 294; мы приводим цитату в собственном переводе (Прим. перев.).

334

Ozenfant A., Jeanneret Ch.-É. Après le Cubisme. P. 48.

335

Озанфан процитировал пассаж «Филеба» 51с (на который ему указал Леонс Розенберг) в статье, помещенной в: L’ Élan. 1916. № 9. P. 14 (см. также: Ozenfant A. Mémoires 1886–1962. Paris, 1968. P. 94). В числе иллюстраций к следующему номеру «L’ Élan» (№ 10. 1916, 1 décembre) находим одно из первых свидетельств возвращения Пикассо к изображению людей – карандашный портрет Макса Жакоба (1915).

336

О Халил Бее см.: Haskell F. A Turk and His Pictures in Nineteenth Century Paris // Id. Past and Present in Art and Taste. New Haven; London, 1987. P. 175–185.

337

Gide A. Promenade au Salon d’Automne // Gazette des Beaux-Arts. № 34 (décembre 1905). P. 475–485, в особенности: P. 479, прим. 1. Рисунок Энгра ныне находится в Монтобане; цитируемый ниже оригинал записи взят (с сохранением авторской орфографии) из работы: Vigne G. Dessins d’Ingres: Catalogue raisonné des dessins du musée de Montauban. Paris, 1995. P. 342, прим. 1297: «…cette beauté qui charme et transporte il faut bien passer les détails du Corps humain, que les membres sont pour ainci dire comme des futs de colonnes. tels les maitres des maitres».

338

Denis M. Le présent et l’avenir de la peinture française // Id. Nouvelles théories sur l’art moderne, sur l’art sacré, 1914–1921. Paris, 1922. P. 37; Daix P. L’historique des «Demoiselles d’Avignon» révisé à l’aide des Carnets de Picasso // Les «Demoiselles d’Avignon» / Sous la dir. de H. Seckel. Vol. II. Paris, 1988. P. 493. Наблюдение Мориса Дени было подхвачено Сальмоном в 1921 году, см.: Green C. Cubism and Its Enemies. New Haven; London, 1987. P. 59.

339

Messina M. G. Le Muse d’oltremare: Esotismo e primitivismo nell’arte contemporanea. Torino, 1993. P. 177.

340

См.: Spies W. Sculpture by Picasso. New York, 1971. P. 20.

341

Steinberg L. The Philosophical Brothel // October. № 44 (1988). P. 7–74 (первая, более краткая версия текста восходит к 1972 году). См. также: Id. Other Criteria. London, 1972. P. 187 (рус. пер. О. Гавриковой: Стайнберг Л. Другие критерии: Лицом к лицу с искусством XX века. М., 2021. С. 169–173, 207–208).

342

См. об этом: Nochlin L. The Vanishing Brothel // London Review of Books, 06.03.1997.

343

Rubin W. The Genesis of Les «Demoiselles d’Avignon» // Les «Demoiselles d’Avignon» / Ed. by W. Rubin, H. Seckel, J. Cousins. New York, 1994. P. 13–144 (далее: Demoiselles). См. также: Leja M. «Le Vieux Marcheur» and «les deux risques»: Picasso, Prostitution, Venereal Disease, and Maternity, 1899–1907 // Art History. Vol. VIII (1985). P. 66–81. Справедливая в своей жесткости критика подобного рода сочинений была сформулирована в работе: Krauss R. In the Name of Picasso // Id. The Originality of the Avant-Garde and Other Modernist Myths. Cambridge (Mass.), 1985. P. 23–40.

344

Rubin W. Picasso’s «Portrait of Max Jacob» and Les «Demoiselles d’Avignon» // In medias res: Festschrift zum siebzigsten Geburtstag von Peter Ludwig / Hrsg. von R. Jacobs et al. Köln, 1995. S. 117–130.

345

Steinberg L. The Philosophical Brothel. P. 14.

346

Riegl A. Das hollandische Gruppenporträt // Jahrbuch der kunstshistorischen Sammlungen des allerhöchsten Kaiserhauses. Bd. XXIII. H. 3 und 4 (1902). S. 71–228. И.‐А. Буа развил отсылку Стайнберга к Риглю иначе, в подражание анализу «Менин», предложенному Фуко (Bois Y.‐A. Painting and Trauma // Art in America. Vol. 76 (1988). P. 136, 173, прим. 29). См. также: Hofmann W. Réflexions sur l’«iconisation», à propos des «Demoiselles d’Avignon» // Revue de l’art. Vol. LXXI (1986). P. 33–42.

347

Riegl A. Das hollandische Gruppenporträt. S. 72.

348

См. вводную статью Ж. Тюйе (J. Thuiller) в издании: Les frères Le Nain. Grand Palais, 3 octobre 1978 – 8 janvier 1979: Catalogue d’exposition. Paris, 1978. P. 29–33.

349

Steinberg L. The Philosophical Brothel. P. 12.

350

Zervos Ch. Pablo Picasso. Vol. III: Œuvres de 1917 à 1919. Paris, 1949. № 391 (ныне в Музее Пикассо).

351

См.: Lhote A. Les frères Le Nain (Galerie Gambon) // Nouvelle revue française. Vol. XX (1923). P. 589, прим. 1 (цит. по: Rosenberg P. Tout l’œuvre peint des Les Nains. Paris, 1993. P. 183).

352

Le miroir noir: Picasso, sources photographiques 1900–1928. Paris, Musée Picasso, 12 mars – 9 juin 1997: Catalogue d’exposition / Sous la dir. de A. Baldassari. Paris, 1997.

353

О Фортье см.: David P. La carte postale sénégalaise de 1900 à 1960. Production, édition et signification: Un bilan provisoire // Notes Africaines. Vol. CLVII (1978). P. 3–12; Prochaska D. French Postcards: Views of Colonial Senegal // African Arts. Vol. XXIV (1991). P. 40–47.

354

См. статью Бальдассари в издании: Le miroir noir: Picasso, sources photographiques 1900–1928. P. 106: «Quatre d’entre ces femmes tiennent les yeux baissés, une autre se détourne, aucune ne fait face au photographe» («Четыре женщины опустили глаза, одна отвела взгляд, никто из них прямо не смотрит на фотографа»).

355

См., например: Rosenblum N. A World History of Photography. New York, 1984, ил. 414 и 421, а также относящиеся к ним комментарии на с. 344 и 349–351. Речь идет о двух фотографиях, которые датируются приблизительно 1870 годом и изображают соответственно группу бедуинских женщин из Сирии и группу слепых нищих из России. Первая могла быть сделана Мари-Лиди Кабанис Бонфис.

356

Le miroir noir: Picasso, sources photographiques 1900–1928. P. 94.

357

Cowling M. The Artist as Anthropologist: The Representation of Type and Characters in Victorian Art. Cambridge, 1989, ил. 40 (из книги: Nott J., Gliuddon G. Types of Mankind. London, 1854), цит. по: Isaac G. Louis Agassiz’s Photographs in Brazil: Separate Creations // History of Photography. Vol. XXI (1997). P. 3–14, в особенности: P. 8. В том же смысле см. часто воспроизводившееся изображение с обложки «La difesa della razza», журнала под редакцией Телезио Интерланди.

358

Denti M. Due «demoiselles» di tradizione ellenistica: Sul ruolo dell’arte antica nella formazione del Cubismo // Prospettiva. № 47 (1986). P. 75–87.

359

Demoiselles. P. 234–242. В одном из писем к Гертруде Стайн (1933) Канвайлер рассказывал о своем посещении мастерской Пикассо через несколько недель после открытия его собственной галереи (11 июля 1907 года), однако этот визит не мог быть первым, как считает Дж. Ричардсон (Richardson J. A Life of Picasso. Vol. II. London, 1996. P. 34). Пьер Декс также убежден, что Пикассо закончил работу над картиной в начале лета 1907 года, см.: Daix P. L’historique des «Demoiselles d’Avignon» révisé à l’aide des Carnets de Picasso. P. 536, Декс попутно исправил дату «конец лета – начало осени», предложенную им самим прежде (Id. Il n’y a pas «d’art nègre» dans les «Demoiselles d’Avignon» // Gazette des Beaux-Arts. Vol. 76 (1970). P. 260).

360

См. недавнюю книгу: Kahnweiler D.‐H., Crémieux F. Mes galéries et mes peintres: Entretiens. Paris, 1998. P. 50–52.

361

Daix P. Il n’y a pas «d’art nègre» dans les «Demoiselles d’Avignon». P. 247–269: в этой статье, как впоследствии указал сам Декс, отразились «слова Пикассо, хотя это и не было указано в тексте» (Id. Picasso créateur. Paris, 1987. P. 403, прим. 17).

362

См.: Richardson J. A Life of Picasso. Vol. II. P. 25; Salmon A. L’art nègre // Id. Propos d’atelier. Paris, 1922. P. 120: «Picasso chasseur passionné de masques nègres en 1906». См. также: Id. Histoire anecdotique du cubisme // Id. La jeune peinture française. Paris, 1912. P. 41 и далее. Свидетельство Сальмона, который во время создания «Девиц» был тесно связан с Пикассо (помимо прочего, они жили по соседству), невозможно поставить под сомнение.

363

Kahnweiler D.‐H. Juan Gris. Paris, 1946. P. 154–155: «On a appelé la période 1907–1909 la Periode nègre de Picasso. Nom regrettable, puisqu’il suggère une imitation de la sculpture africaine là où il y avait, en réalité, similitude de tendances entre la sculpture des Noirs et ce qui avait été, chez Picasso comme chez Braque, une phase d’une évolution autonome. Certes, on a collectionné la „sculpture nègre“, mais surtout après coup, comme toujours… On crée d’abord et on se découvre ensuite des parents, des répondants» (цит. по: Daix P. Il n’y a pas «d’art nègre» dans les «Demoiselles d’Avignon». P. 256).

364

Daix P. L’historique des «Demoiselles d’Avignon» révisé à l’aide des Carnets de Picasso. P. 496, ил. 9.

365

Bois Y.‐A. Painting as Trauma // Art in America. Vol LXXVI (1988). P. 131–173, в особенности: P. 137–138. См. работу в совершенно ином духе: Lomas D. A Canon of Deformity: Les «Demoiselles d’Avignon» and Physical Anthropology // Art History. Vol. XVI (1993). P. 424–446: речь идет о попытке контекстуализации, провалившейся из‐за абсурдно буквального прочтения картины.

366

Bois Y.‐A. Painting as Trauma. P. 140.

367

Bois Y.‐A. Painting as Trauma. P. 138: «The Medusa (castration) metaphor is in fact the one that, in the picture of the Demoiselles, best accounts for the suppression of allegory, on the one hand, and, on the other, the apotropaic brutality of the finished picture». Буа близок к интерпретации, предложенной Джоном Нэшем в одной из неопубликованных статей.

368

О пространственном смещении см. тонкие наблюдения Л. Стайнберга: Steinberg L. Other Criteria. P. 162, 165–166 (Стайнберг Л. Другие критерии. С. 187–190).

369

Daix P. L’historique des «Demoiselles d’Avignon» révisé à l’aide des Carnets de Picasso. P. 490–594, в особенности: P. 514 и далее.

370

Olivier F. Picasso et ses amis. Paris, 1933. P. 116: «Un vieil homme de quatre-vingt-dix ans, ancient contrebandier, voulait absolument le suivre à Paris. Vieillard farouche, d’une beauté étrange et sauvage, il avait, malgré son âge, gardé ses cheveux et des dents tout usées, mais fort blanches. Méchant, acariâtre avec tous, il ne retrouvait sa bonne humeur qu’auprès de Picasso, qui a fait de lui un dessin très ressemblant» («Девяностолетний мужчина, старый контрабандист, хотел во что бы то ни стало сопровождать его в Париж. Нелюдимый старик странной и дикарской красоты, несмотря на возраст, сохранил свою шевелюру и зубы – стершиеся, но белоснежные. Злой и сварливый со всеми, он становился добряком только рядом с Пикассо, который нарисовал его очень похожий портрет»).

371

См.: Palau i Fabre J. The Gold of Gósol // Museu Picasso, Barcelona – Kunstmuseum, Berne. Picasso 1905–1906: Catalogo de la exposición. Barcelona, 1972. № 166–172.

372

См.: Belloli L. The Evolution of Picasso’s Portrait of Gertrude Stein // Burlington Magazine. Vol. CXLI (1999). P. 12–18.

373

О Гальтоне см. мою статью, которая сейчас готовится к публикации. [Теперь опубликована: Ginzburg C. Family Resemblances and Family Trees: Two Cognitive Metaphors // Critical Inquiry. Vol. XXX (2004). P. 537–556 (Прим. перев.)].

374

Тетрадь № 13, листы 8r и 10r (см.: Les «Demoiselles d’Avignon» / Sous la dir. de H. Seckel. Vol. I. P. 282).

375

См. статью Бальдассари в: Le miroir noir: Picasso, sources photographiques 1900–1928. P. 107.

376

Zervos Ch. Pablo Picasso.Vol. II*: Œuvres de 1906 à 1912. Paris, 1942: «Picasso qui, dès cette époque [1906] n’admettait pas que l’on put se passer, sans niaiserie, du meilleur que nous offre l’art de l’antiquité, avait renouvelé dans une vision personnelle les aspirations profondes et perdurables de la sculpture ibérique. Dans les éléments essentiels de cet art il trouvait l’appui nécessaire pour transgresser les prohibitions académiques, dépasser les mésures établies, remettre toute légalité esthétique en question» («Пикассо начиная с этого времени [1906] не допускал, что мы можем, не впадая в нелепость, обойтись без всего самого лучшего, что оставило нам искусство древности. Создавая свой личный стиль, он воспользовался глубокими и давними традициями иберийской скульптуры. В основных элементах этого искусства он нашел необходимую опору, дабы преодолеть академические запреты, пойти дальше установленных норм, поставить под вопрос правомерность любого эстетического порядка») (приведено также в: Sweeney J. J. Picasso and Iberian Sculpture // The Art Bulletin. Vol. XXIII (1941). P. 191–198). См.: Catoni M. L. Parigi 1904: Picasso «iberico» e le «Demoiselles d’Avignon» // Bollettino d’arte. № 62–63 (1990). P. 117–130.

377

Soffici A. Trenta artisti moderni italiani e stranieri. Firenze, 1950. P. 18 (написано в 1935 году).

378

См.: Musée du Louvre. Catalogue sommaire des marbres antiques. Paris, [1896]. № 1354. О реставрации см.: Pressouyre S. Le «Moro» de l’ancienne collection Borghese // Monuments Piot. Vol. LVI (1969). P. 77–91, в особенности: P. 87. Создавая картину «Смерть Сенеки» (ныне в Мюнхене), Рубенс отталкивался от прекрасной копии, которую он снял со статуи псевдо-Сенеки. Тем не менее он изменил черты его лица, сделав их более «благородными», см.: Fubini G., Held J. Padre Resta’s Rubens Drawings after Ancient Sculpture // Master Drawings. Vol. II. № 2 (1964). P. 123–141; Meulen M. van der. Rubens Copies After the Antique. Vol. II. London, 1994. P. 34–36; Warnke M. Peter Paul Rubens: Life and Work / Trans. by D. Simpson. New York, 1980. P. 34–37. См. также: Strandman B. The Pseudo-Seneca Problem // Konsthistorisk Tidskrift. Vol. XIX (1950). P. 53–93.

379

О проблеме в целом см.: Laubscher H. P. Fischer und Landleute. Mainz, 1982. S. 99–100.

380

Musée Picasso. Carnets. Catalogue des dessins / Sous la dir. de B. Léal. Vol. I. Paris, 1996. P. 110: «la figure quasi emblématique du style gosolan, de Josep Fontdevila, l’une des pistes décisives du tableau» («Хосеп Фондевилья, почти эмблематичная фигура гозольского стиля, один из ключевых путей к картине»).

381

См.: Burgess G. The Wild Men of Paris // The Architectural Record. Vol. XXVII (1910). P. 400–414, в особенности: P. 408: «the terrible pictures loom through the chaos. Monstrous, monolithic women, creatures like Alaskan totem poles, hacked out of solid, brutal colors, frightful, appalling! <…> I doubt if Picasso ever finishes his paintings. The nightmares are too barbarous to last; to carry out such profanities would be impossible. So we gaze at his pyramidal women, his sub-African caricatures, figures with eyes askew, with contorted legs, and – things unmentionably worse, and patch together whatever we may…» («и тут из хаоса неясно проступают ужасные картины. Чудовищные, монолитные женщины, существа, похожие на тотемные столбы с Аляски, страшные, пугающие, вытесанные в сплошной, брутальной расцветке! <…> Я сомневаюсь, что Пикассо когда-нибудь закончит свои изображения. Эти кошмары слишком жестоки, чтобы длиться долго; исполнить все эти нечестивые образы невозможно. Мы смотрим на его пирамидальных женщин, его субафриканские карикатуры, фигуры с косыми глазами, кривыми ногами и – на еще более ужасные, до неприличия, вещи, и соединяем все, что можем соединить…»). В числе иллюстраций к статье находим «Авиньонских девиц», названных «Study by Picasso» (Ibid).

382

Rubin W. The Genesis of Les «Demoiselles d’Avignon». P. 209. См.: Ungersma Halpherin J. Félix Fénéon: Aesthete and Anarchist in Fin-de-Siècle Paris. New Haven; London, 1988. P. 128. Пятьюдесятью годами позже Пикассо писал: «Совет Фенеона совсем не был глупым: все хорошие портреты, в определенном смысле, являются карикатурами» (Penrose R. Picasso: His Life and Work. New York, 1973. P. 134).

383

Ср.: Cirlot J. E. Picasso: Birth of a Genius. New York; Washington, 1972, № 794 (Барселона, музей Пикассо).

384

Gopnik A. High and Low: Caricature, Primitivism, and the Cubist Portrait // The Art Journal. Vol. XLIII (1983). P. 371–376; Musée Picasso. Carnets. Catalogue des dessins / Sous la dir. de B. Léal. Vol. I. P. 35.

385

См.: Lavin I. La(-e) litografia(-e) di Picasso «I(-l) tori(o)» // Id. Passato e presente nella storia dell’arte / Trad. di G. Perini e A. Roca De Amicis. Torino, 1994. P. 325–405 (оригинальный текст вышел в издании: Id. Past-Present: Essays in Historicism in Art from Donatello to Picasso. Berkeley, 1993). На с. 383 (и в прим. 63 на с. 404) Лавин говорит об изучении пропорций в период создания «Девиц» как о симптомах «поисков неклассического или, вернее, протоклассического идеала», однако не проводит здесь связи с темой собственной статьи – с карикатурой.

386

Kris E. The Principles of Caricatures // Id. Psychoanalytic Explorations in Art. London, 1953. P. 189–203 (статья написана при участии Э. Х. Гомбриха; ит. пер.: Id. Ricerche psicoanalitiche sull’arte / Trad. di E. Fachinelli. Torino, 1988).

387

«Mais la découverte de ces statues coïncidait, dans l’époque, avec ce que nous cherchions» («Впрочем, открытие этих статуй совпало по времени с нашими уже начавшимися поисками»), сказал Пикассо в 1954 году М. Жорж-Мишелю, по обыкновению отрицая влияние, которое оказало на него art nègre (цит. по: Catoni M. L. Parigi 1904. P. 119). Знаменитые страницы Мальро (Malraux A. La tête d’obsidienne. Paris, 1974. P. 17–19) по существу достоверны, хотя, вероятнее всего, и претерпели позднейшую переработку.

388

Kuhn T. La struttura delle rivoluzioni scientifiche / Trad. di A. Carugo. Torino, 1968 (впервые: Id. The structure of Scientific Revolutions. Chicago, 1962; рус. пер.: Кун Т. Структура научных революций / Пер. И. З. Налетова. М., 1975).

389

В том же направлении указывает связь между идеальными портретами и гротескными головами у Леонардо, ср.: Gombrich E. H. Le teste grottesche // Id. L’eredità di Apelle / Trad. di M. L. Bassi. Torino, 1986. P. 80–106.

390

Hofmann W. Caricature from Leonardo to Picasso. New York, 1957. Хофман сопоставляет эскизы голов у Дюрера (ил. 6: Дюрер, Эскизы голов, 1513, Kupferstichkabinet, Берлин) с одной из литографий Пикассо 1948 года на аналогичный сюжет (ил. 80) как примеры «этапов творческого процесса».

391

Connelly F. S. The Sleep of Reason: Primitivism in Modern European Art and Aesthetics 1725–1907. University Park (Pennsylvania), 1995. P. 30. См. также: Battisti E. L’antirinascimento. Milano, 1962. P. 179.

392

Цит. по: Daix P. Il n’y a pas «d’art nègre» dans les «Demoiselles d’Avignon». P. 255: «Les images dahoméennes ou polynésiennes lui paraissaient „raisonnables“».

393

Это прекрасно показано в работе: Connelly F. S. The Sleep of Reason.

394

Warburg A. M. Il rituale del serpente / Trad. di G. Carchia e F. Cuniberto, postfazione di U. Raulff. Milano, 1988; Id. Images from the Region of the Pueblo Indians of North America / Trans. and introd. by M. P. Steinberg. Ithaca; London, 1995; Photographs at the Frontier: Aby Warburg in America 1895–1896 / Ed. by B. Cestelli Guidi and N. Mann. London, 1988.

395

См. предисловие М. Ф. Стайнберга в книге: Warburg A. M. Images from the Region of the Pueblo Indians of North America. P. 70; см. также: Koerner J. L. Paleface and Redskin // The New Republic, 24.03.1997. P. 30–38.

396

Помимо многочисленных конференций, посвященных фигуре и работам Варбурга, об этом свидетельствует решение наконец опубликовать обширную подборку его неизданных произведений. См. также долго готовившееся к печати английское издание: Warburg A. M. The Renewal of Pagan Antiquity / Introd. by K. W. Foster, trad. by D. Britt. Los Angeles, 1999.

397

См. пример политически корректного исследования этих тем: Leighten P. The White Peril and l’art nègre: Picasso, Primitivism and Anti-Colonialism // The Art Bulletin. Vol. LXXII (1990). P. 609–630.

398

Brassaï. Conversations avec Picasso. Paris, 1964. P. 123 (6 декабря 1943 года). Я полностью процитировал этот фрагмент в работе: Ginzburg C. Das Schwert und die Glühbirne: Eine neue Lektüre von Picassos Guernica. Frankfurt am Main, 1999. См. также: Lavin I. La(-e) litografia(-e) di Picasso «I(-l) tori(o)». P. 391.

399

Momigliano A. Friedrich Creuzer and Greek Historiography // Id. Contributo alla storia degli studi classici. Roma, 1979. P. 233–248 (впервые в 1955 году).

400

Наст. изд. стр. 55 – Прим. перев.

401

Ginzburg C. Rapporti di forza. Storia, retorica, prova. Macerata 2022. P. 50–51 [Там же. – Прим. перев.].

402

Calvino I. L’orecchio il cacciatore, il pettegolo // La Repubblica. 20–21 gennaio 1980, затем напечатано в: Id. Mondo scritto e mondo non scritto / A cura di M. Barenghi. Milano, 2002. P. 271–272.

403

См.: Alì Babà. Progetto di una rivista (1968–1972) / A cura di M. Barenghi e M. Belpoliti // Riga. Vol. 14 (1998).

404

Enzensberger H. M. Letteratura come storiografia // Il Menabò. Vol. 9 (1966). P. 7–22, в особенности: P. 10–11 (упомянуто в: Ginzburg C. Il formaggio e i vermi. Milano, 2023. P. XXIX; рус. пер.: Гинзбург К. Сыр и черви / Пер. с итал. М. Л. Андреева, М. Н. Архангельской. М., 2000. С. 49). Кальвино непосредственно следил за публикацией статьи Энценсбергера, см.: Calvino I. Lettere 1940–1985 / A cura di L. Baranelli, intr. di C. Milanesi. Milano, 2023. P. 593, 601–602.

405

Ретроспективный взгляд на проблему см. в пространной и некритической монографии: Loriga S., Revel J. Une histoire inquiète. Les historiens et le tournant linguistique. Paris, 2022.

406

Я пишу об этом сюжете в работе: Ginzburg C. Storia dell’arte, da vicino e da lontano // Mitteilungen des Kunsthistorischen Institutes in Florenz. Bd. LXI, 3 (2019). S. 275–285.

407

Momigliano A. Ancient History and the Antiquarian // Momigliano A. Contributo alla storia degli studi classici. Roma 1955. P. 67–106 (впервые в 1950 году) (рус. пер. К. А. Левинсона см.: Момильяно А. Древняя история и любители древности // Науки о человеке: История дисциплин / Сост. и ответств. ред. А. Н. Дмитриев, И. М. Савельева. М., 2015. С. 604–648); Ginzburg C. Che cosa ho imparato da Arnaldo Momigliano // Doppiozero, 27 gennaio 2023 <https://www.doppiozero.com/che-cosa-ho-imparato-da-arnaldo-momigliano>.

Content

Карло Гинзбург
Соотношения сил. История, риторика, доказательство

Благодарности

Примечание к итальянскому изданию

Введение

Глава 1 Еще раз об Аристотеле и истории

Глава 2 Лоренцо Валла о Константиновом даре

Глава 3 Голос другого. Об одном бунте туземцев с Марианских островов

Глава 4 Расшифровывая пустую строку

Глава 5 После экзотизма: Пикассо и Варбург

Послесловие к русскому изданию

Примечания