Илона Волынская, Кирилл Кащеев

Отборная невеста

Пролог. Короли и отбросы

Крупный ледяной шакал с разгона выскочил на опушку — снежные смерчи взвились из-под его лап. Понял свою ошибку, метнулся назад в лес, но было поздно. Огромная белая сова бесшумно скользила между заснеженными ветвями. Шакал жалко тявкнул и понесся прочь, почти сливаясь со снегом голубовато-белой шкурой.

Очерченная лунным светом крылатая тень накрыла шакала. Зверь оттолкнулся задними лапами, и взвился в прыжке навстречу хищнице. Его челюсти звучно лязгнули у самого крыла. Сова резко завалилась набок. Шакал взвизгнул и полетел вниз, тяжелой тушей пробивая толстый слой снега. Сова спикировала следом, ее когти сомкнулись на позвоночнике шакала, снова раздался визг — теперь уже совсем отчаянный. На лесной опушке забил белый фонтан — сверкающий в лунном свете снег взлетал под ударами крыльев и лап. Сова взмыла, поднимая в когтях еще дергающееся тело. Шакал яростно пытался достать противницу шипастым, похожим на толстую палицу хвостом, но сова маневрировала, уворачиваясь от ударов и ни на миг не отпуская добычу. Наконец хвост последний раз хлестнул воздух, и бессильно повис. Шакал обмяк, только сыплющиеся сверху капли крови густо пятнали снег.

Сова разжала когти, добыча рухнула в снег. Крылатая хищница упала сверху, ударила клювом и принялась быстро и жадно выклевывать куски еще теплого мяса.

Беззвучно перетекая с лапы на лапу, из-за деревьев выскользнула крупная кошка. Лунный свет пробежал по ее серой шубке, на мгновение засверкавшей как драконья чешуя. Не доходя пары шагов до рвущей добычу охотницы, кошка невозмутимо уселась, обвив лапы пушистым хвостом, и сощурилась. Кажется, весьма иронически.

Сова резко повернула голову — из клюва свисал кусок мяса, в круглых, как плошки, ярко-желтых глазищах светилась охотничья ярость.

— Трррапезничайте, доррогая, трррапезничайте. Не торрропитесь. — тягуче мурлыкнула кошка и принялась сосредоточенно вылизывать лапу.

Некоторое время был слышен только хруст костей под ударами мощного клюва. Наконец резкие движения замедлились, сова клюнула еще разок, другой… уже лениво, и тяжеловесно отлетела в сторону, явно предлагая кошке присоединиться к трапезе.

Кошка неторопливо подошла и деликатно захрустела — не столько насыщаясь, сколько не желая обидеть отказом.

— Благодарррю, дорррогая, весьма вкусно… и этот неперрредаваемый аррромат стррраха, погони и схватки… — она аккуратно умылась лапкой и предвкушающе протянула. — Теперь бы еще десерррт…

— Будет вам десерт, дорогая. — там, где в снегу возилась белая сова, медленно поднималась дама в накидке, ворот и рукава которой украшали мелкие пушистые перышки. Вытянувшаяся у ее ног тень совы аккуратно свернула крылья, и исчезла под подолом строгого зимнего платья. Лишь в уголке неулыбчивых губ осталась крохотная капелька крови. — И даже развлечение будет.

— Знаете вы, как подманить маленькую доверчивую кису. — кошка потянулась… и на ее месте поднялась вторая дама. Поправила изящную шапочку, при виде которой у столичных модниц дыхание перехватило бы от восторга, с кошачьей брезгливой грацией стряхнула налипший на меховой плащ снег. Льнущая к ее ногам тень с треугольными ушками и пушистым хвостом юркнула под полу плаща и пропала.

Жутковато, по-птичьи, поворачивая голову, Сова огляделась:

— Нам туда, где городские огни.

— Кажется, это пожар. — Кошка прищурилась, изучая стоящее над горизонтом оранжево-багровое зарево.

— Я же и говорю — где городские огни. — Сова подобрала подол и зашагала в сторону горящего города. За спиной у неспешно шествующих леди осталась цепочка крупных кошачьих следов и треугольные отпечатки совиных лап. Но вот ветер взвихрил поземку и следы пропали.

На фоне темного неба снежные хлопья мешались с черными лепестками золы. Огонь яростно жрал прогнившие доски ветхих лачуг, даря нищей окраине свою пылающую роскошь. Втоптанный в грязь алый цветок огнеплюйки еще разбрасывал искры, и огонь разгорался сильнее, чадя смрадным дымом.

— Ииии! — вопль ужаса сменился надсадным кашлем, мечущаяся между огненных стен женщина обессиленно рухнула на колени.

Огонь затрещал — будто расхохотался.

— Нет… Умоляю! — прижимая к себе потерявшего сознание ребенка, выдохнула женщина сквозь лопнувшие от жара губы.

Пламя торжествующе взвыло, взмывая до темных небес и… распалось пополам. Мгновение женщина неверяще глядела в раскрывшийся в огне тоннель — и ринулась в него, все также крепко прижимая к себе ребенка. Вихрем пронеслась между пылающих стен, и захлебываясь счастливым воплем, рухнула в мокрый и холодный талый снег.

Из огненного тоннеля неспешно, будто на прогулке, вышли две дамы, и ни на миг не ускоряя шаг, углубились в охваченный бунтом город.

Двое в одинаковой зелено-желтой солдатской форме, рыча, катались по земле. Пробегающий мимо оборванец походя пырнул кривой заржавленной саблей, убивая разом и одного и второго.

— А что здесь, собственно, происходит? — полюбопытствовал мурлыкающий женский голос.

— Мразь вальеровскую бьем, чтоб им всем сдохнуть вслед за ихней поганой Вальерихой! Хватит, пожировали на нашей крови! — хрипло проорал оборванец.

— А чуть более подробно? — уточнил мурлыкающий голос… и только тогда оборванец обернулся, выставив перед собой ржавую саблю.

— Осторожнее, любезнейший. — взгляд сквозь круглые стеклышки золотого пенсне был таким строгим, что оборванец невольно попятился, чувствуя отчаянное желание спрятать саблю за спину, как в детстве рогатку. — Вальериха, дорогая, это дочь первого советника герцога Вальеро, супруга короля и мать наследника престола. Близость к трону заставила герцога несколько… увлечься.

Дамы проследовали сквозь кипящую схватку.

— Перепутал государственный карман с собственным?

— О, пока герцог потрошил казну королевства и карманы простолюдинов, его терпели, но покушение на традиционные права благородного сословия, а в особенности отказ делиться королевскими подрядами для мануфактур переполнили чашу народного гнева. — с издевательской серьезностью сказала Сова.

Глиняный шар ударил в фасад дома. Брызнули черепки, из расколовшегося снаряда вывалился неопрятный зеленый пучок. Развернулся, гибкие побеги хлестнули во все стороны. Цепляясь за барельефы игривых котят, поползли к верхним окнам и стремительно нырнули в дыры выбитых стекол. Изнутри послышались вопли и беспорядочная стрельба, тут же утонувшая в яростном реве хлынувшей в проулок толпы. Толпа была кое-как вооружена и разномастно одета, зато на рукавах у всех красовались голубые банты. С крыши и верхних этажей снова ударили выстрелы, почему-то невыносимо завоняло рыбой. Но побеги метнулись туда и выстрелы смолкли, сменившись пронзительными криками. Толпа хлынула к дому, в запертые двери ударили оружейные приклады…

Кошка неодобрительно зашипела, обнажая слишком острые для человека клыки:

— Можете не продолжать, дорогая. Если вон в том доме засели вальеровцы, то эти, с бантами…

— Гардеристы. — подсказала Сова. — Сторонники герцога Гардеро.

— Который точно знает, что лишь свержение подлого Вальеро и приход к власти его, благородного Гардеро, позволит ему не только сохранить свои мануфактуры, но и прибрать к рукам чужие. — закончила Кошка, поправляя потревоженный шальной пулей локон. — А тем, кто сейчас дерется на улицах, наверняка обещаны по жирной курице в каждый суп, каждой женщине по богатому мужу, а каждому мужчине — по бескорыстной любовнице. — поглядела на вывороченную дверь еще недавно нарядного, как бонбоньерка, особнячка, и добавила. — Из аристократок.

— Нет! Пожалуйста, не надо! — девушка в роскошном бальном платье отчаянно брыкалась, но здоровенный детина заломил ей руки и повалил на порог разграбленного особняка.

— Покажи вальеровской курве, что такое настоящий мужик! — с хохотом проорала ему с верхнего этажа толстая бабища. Деловито засунув за пояс пистоль, принялась выкидывать в окно роскошные дамские наряды. Платья, накидки и меховые палантины планировали вниз, на разложенные по мостовой скатерти. Суетящиеся внизу женщины споро вязали их в узлы.

— Пустите… пустите… За что? — простонала девушка.

— Да хотя бы за кружавчики твои, тварь! — рявкнул детина, с треском разрывая на девушке кружевной лиф. — Клочка б хватило, чтоб отца моего как человека похоронить, а не в ров скинуть, как бешеного вовкуна! — пучок драных кружев он затолкал девушке в рот и навалился сверху, обдирая на ней юбки.

— После взрыва на вальеровских потроховых мельницах герцог отказался оплатить лечение раненных и похороны погибших, и арестовал явившихся к нему депутатов.

Сквозь туман перед глазами задыхающейся девушке привиделись остановившиеся прямо над ней дамы, невозмутимые и элегантные, будто вышли из позавчерашнего дня, когда еще все было хорошо.

— Разъярённая толпа ворвалась во дворец во время маскарада в честь дня рождения ее величества. Появление королевы на дворцовом балконе привело толпу в еще большее исступление: ее величество была в костюме Благосостояния. Со ста двадцати пятью бриллиантами на корсаже и подоле. — чеканил четкий, по-учительски размеренный женский голос. — В результате королева выпала из окна и свернула себе шею. Король от потрясения слег и вероятно, проживет недолго. Герцог Вальеро был объявлен регентом, но его регентство продлилось всего несколько часов. Давний соперник, герцог Гардеро, встретился с вожаками толпы, предложив им совместную борьбу с преступным режимом Вальеро, пересмотр налогов, и даже кресла в новом королевском совете.

— Понятно. Вот их-то во всем и обвинят. — вздохнула Кошка.

— Собственно, уже. Бунт кипит второй день, самого Вальеро не нашли, но самые опасные его сторонники мертвы, а остальные согласны на все, лишь бы уцелеть. Герцог Гардеро объявлен регентом при юном наследнике, а его личная гвардия входит в город. Да вот, кажется, и они.

Послышался тягучий рокот, разбитая мостовая застонала, и на улицу с неторопливым и зловещим достоинством выкатилась пушка. Две фигуры в голубых мундирах гвардии рода Гардеро суетились позади. Пушка неторопливо развернулась, ствол задрался вверх, и черный зев дула уставился точно в верхние окна особнячка. Застывшая в окне с очередным платьем в руках бабища успела лишь издать хриплый протестующий вопль, когда пушка «присела» на задние колеса, окуталась дымом и выплюнула ядро. От новой волны рыбьего запаха заслезились глаза.

Одно короткое, неощутимое мгновение бабища смотрела в стремительно несущееся прямо ей в лицо ядро… потом раздался грохот, из окна ударил сноп огня и кирпичной пыли, посыпались обломки. Изрядный кусок кирпича саданул детину между лопатками. Он хрипло заорал, его полузадушенная жертва с неожиданной прытью извернулась и как была, в одном лишь белье, рванула прочь.

— Ах ты ж… — детина выдернул из-за пояса пистоль, целясь в мелькнувшие в вечернем полумраке белые панталоны…

Из окон особняка с деловитым жужжанием вырвался густой мушиный рой, и ринулся во все стороны, покрывая и детину, и суетившихся под окнами теток с узлами черным жужжащим слоем. Мгновение облепленный насекомыми силуэты застыли посреди улицы, а потом без единого звука начали опускаться на мостовую. Рой тут же взвился, оставляя на земле мертвые тела, черными лентами потянулся было к «голубым мундирам», и сам осыпался, покрывая мостовую слоем дохлых мух.

Мерно шагающая гвардия герцога Гардеро входила в опустевшую улочку — трупики сделавших свое дело мушек похрустывали под подошвами их сапог.

— Однако же… — протянула Кошка.

— Пойдемте на набережную, дорогая, там сейчас потише. — предложила Сова. — И почище. — она стряхнула мушиный трупик с края своей накидки.

Набережная и впрямь была совершенно пуста. Темные воды плескались у отделанных камнем берегов, светящиеся шары на столбах выхватывали из мрака осколки стекла и разбитую мостовую, безмолвно демонстрируя, что и здесь недавно кипел бой.

— И что теперь? — спросила Кошка, прикрывая нос пушистой серой муфтой. С тех пор как по другую сторону реки выросли фабричные кварталы, от воды немилосердно воняло.

— Как всегда. — равнодушно обронила Сова. — Вожаки толпы, неблагонадежные, подозрительные и просто случайный люд, оказавшийся не в том месте не в то время, будут повешены без суда и следствия. Или обезглавлены по суду, если вдруг окажутся благородной крови. Их семьи, если уцелеют конечно, изгнаны из столицы. Множество имений, мануфактур и доходных домов, а также придворных и чиновных должностей, сменят хозяев. Налоги Гардеро пересмотрит, как и обещал — и они станут выше, все же бунт изрядно скажется на казне. Рабочий день увеличится, жалованье работников уменьшится, порождая безвыходную злобу — ведь все вожаки уничтожены, а Гардеро позаботится, чтоб не появились новые. При дворе воцарится мир, благополучие и уверенность в незыблемости своего положенияB-NW9143Q.

— Лет на пять? — Кошка остановилась у разбитого снарядами моста и оценивающе прищурилась на противоположный берег. Темнота кутала его в свое покрывало, скрывая и кривые трубы над мануфактурами, и тусклые от копоти стены жилых бараков, и чахлые огородики на задах кривобоких домишек. — Десять?

— Не менее пяти, но не более десяти. — согласилась Сова. — После чего грянет чудовищный бунт, а за ним и война. Собственно, для того ведь она и существует — война. Если бы люди не воевали, то слабые, ущербные и не работающие правления могли бы существовать веками в покое и безопасности. Но всегда есть жадные до легкой добычи соседи, которые не позволяют этому случится. А там уж как сложится… Или здешние жители поумнеют прямо во время войны, а правление их соперников само окажется слабым и ущербным — и тогда захватчика изгонят, а страна начнет стремительно развиваться. Или она начнет развиваться после поражения — в надежде отомстить и вернуть утраченное. — и задумчиво добавила. — Ну или попросту исчезнет с лица этого мира. Что тоже случается.

— Зачем же мы здесь, если все так или иначе закончится хорошо? — легкомысленно спросила Кошка, легко запрыгивая на тумбу, где еще недавно красовалась статуя. — Или вы что-то имеете против войны, дорррогая?

— Странно было бы если бы вдруг я, да имела… — строгие губы Совы скривила усмешка, а глаза под стеклами пенсне стали пустыми и равнодушными. — Но должна признать, что с войной слишком часто теряется масса полезного. Бесценные архитектурные и инженерные сооружения, хотя бы… — она неодобрительно посмотрела на искореженный взрывами мост. — Да и приелось слегка это кровавое однообразие, которое происходит по вполне логичной, но от того не менее раздражающей причине: потому что те, кто способны что-то изменить, лишены возможности попасть туда, где они могут приложить свои таланты.

— И где же эти ваши… способные? — глаза Кошки блеснули любопытством.

Громадная серая птица пронеслась над мостом на другой берег. Изящно переступая лапами по уцелевшим перилам, серая дымчатая кошка последовала за ней.

Изгибающийся как кишка загаженный проулок вывел в чахлый дворик, в глубине которого прятался кособокий домишко — окна его были темны, а из единственной трубы не сочился даже слабенький дымок. Висящая на одной петле рассохшаяся дверь зияла щелями, в которых посвистывал ледяной ветер. Монотонно и раздражающе хлопая по стене, покачивалась облезлая вывеска «Приют почтенной мистрис Гонории Лапки для неисправимо порочных детей». На стене чем-то темным и вонючим было намалевано «ДВОР АТБРОСОВ».

Две тени скользнули к единственному мерцающему светом окну.

Слабый огонек, тлеющий на дне заржавленного ведра, бросал отблески на покрытые плесенью стены комнатушки. Мебели почти не было, если не считать таковой тряпье и драный матрас на полу. На матрасе лежал окровавленный мальчишка лет пятнадцати-шестнадцати — и не понять было, жив он или мертв. Девочка, скукожившаяся у его изголовья, тихо плакала. Вторая, в скатерти, в два слоя намотанной поверх пальто, прижимала к себе неожиданно дорогую куклу с разбитым, будто в драке, носом. Неподвижным и словно бы замороженным взглядом девочка и кукла глядели на лежащего мальчишку. Еще двое детей, похожие на бесформенные подушки от напяленного на них тряпья, застыли по бокам, как почетный караул. В комнате царила жуткая тишина, а потом плачущая девочка вдруг подняла голову и ломким от слез голосом почти прокричала:

— А давайте поклянемся, что мы… все… за Мартина! И всегда, всегда-всегда будем стоять друг за друга!

Та, что с куклой, медленно моргнула и неожиданно хладнокровно ответила:

— Недурной план. Вместе мы многое можем. Я согласна. — и протянула руку прямо над неподвижным телом мальчишки. Ее плачущая подруга с размаху припечатала сверху свою исцарапанную ладонь. Поверх легли еще две руки в ссадинах и язвочках, с темной каймой под ногтями.

— Мы им еще покажем! За всех нас! — девочка яростно потрясла в воздухе тощим кулачком.

— И что же надо сделать, чтобы те, кто могут что-то изменить, добрались туда, где они смогут это сделать? — мурлыкнула Кошка.

— О, проще простого! Для этого надо всего лишь предать этих детей.

— Может, лучше продать? — поглядывая на детей с деловым скепсисом, с каким балованные домашние кошки оценивают миску с едой, предложила Кошка.

— На ваше усмотрение, дорогая. — хмыкнула Сова, и ее строгие губы изогнула хищная предвкушающая улыбка.

Глава 1. Верхом на Скотине

Королевский двор. Дорога

Я поковыряла мох ногой. Губчатая масса дрогнула, голодные устьица распахнулись, но подвязанная лозой опорка из лопухана сбила хищный мох с толку. Моховая поляна пошла волнами — от бледно-лилового до насыщенно фиолетового — и лопнула. В прореху, как любопытная селянка на проходящих королевских гвардейцев, выглянула пустая глазница человеческого черепа.

— Собственно, я так и думала… — пробормотала я, расковыривая мох дальше — череп там явно был не один. Я окинула взглядом мерно, почти гипнотически колышущую полянку… и пожала плечами. Их предупреждали.

Повернулась и зашагала прочь по едва заметной тропинке меж мясистыми стеблями нож-травы. Походя сдернула насквозь пробитую тушку молодого пискуна — недавно упал, когда я сюда шла, тушки еще не было — и закинула в котомку за плечами. Пискуны — не редкость, но кто откажется от того, что само идет в руки?

Стволы деревьев начали редеть, в переплетении ветвей над головой явились первые просветы. Застиранными голубыми заплатками на багряно-охристом полотне листвы проглянуло осеннее небо. Послышался рокот воды по камням, и я сорвалась на бег.

Прыжок. Тропинка осыпалась у меня под ногами, провал ощерился выметнувшимися из земли корнями, острыми, как ловчие колья. Но я уже приземлилась по другую сторону раскрывшейся ямины.

Тяжелый короб наподдал в спину, вынуждая почти распластаться по тропинке, до боли прогнув спину… Тяжелая ветка с глухим гулом пронеслась над головой, едва не подцепив меня вместе с коробом, и с размаху ударила в ствол оставшегося за спиной дерева… Засверкало — с широко раскинувшихся ветвей посыпались прозрачные хрустальные «сережки», наполняя воздух мелодичным звоном. Пронзительно пискнул и затих мелкий зверек — «сережка» пробила его насквозь.

Одна вонзилась у самых моих ног, до половины уйдя в землю — я выдернула ее на бегу и тоже отправила в короб. Счастье, что додумалась не снимать перчатки из толстой кожи! И помчалась дальше.

Вторая, толстая, как фонарный столб, и гибкая, как лоза, ветка ударила мне в спину — я метнулась за ствол следующего дерева. Только что гладкая кора мгновенно ощетинилась колючками, но я уже мчалась дальше.

Земля под ногами вздыбилась и потрескалась, открывая стремительно нагоняющий меня толстый корень. Прыжок! Прыжок! Прыжок! Я мчалась вперед, на одном лишь наитии перемахивая вздувающиеся поперек тропы щупальца корней. Пронзительно взвизгнула — щупальца лопались, разбрызгивая едкий белесый сок, пара капель попала на мои опорки, разъедая толстый лист лопухана насквозь.

Я побежала быстрее. Вылетела на берег мелкого ручья, и со всей силы оттолкнувшись, сиганула на другую сторону, проносясь над кипящей на камнях черной водой. Выскочившие из бурунов щупальца корней пронзили воздух, но я уже приземлилась, звонко клацнула зубами от удара об землю. Рот наполнился кровью.

Изогнувшийся как змея, корень, выметнулся прямо у меня из-под ног и ощетинившись колючками, ринулся мне в лицо. Я не успевала увернуться! Не успевала, не… Единственное, что я могла, это плюнуть в него кровью из прикушенного языка!

Корень замер, покачиваясь, как зачарованная змея, у самого моего лица. Капли моей крови на коре медленно впитались, а взамен проступили крупные капли желтоватого, остро пахнущего травой и почему-то дымом сока.

Я деловито извлекла из короба пустой флакон и принялась собирать сок. Корень терпеливо подождал, пока я закончу, потом обвился вокруг моей талии, сжал до боли… размотался и исчез — только вода в ручье плеснула.

Я повернулась. Громадное дерево на самой границе Великой Чащи словно бы вздохнуло — по смахивающей на человеческую кожу гладкой коре прошла волна, а широко раскинувшиеся ветки дружно качнулись.

— Ты… не скучай. — пробормотала я. — Меня теперь долго не будет.

Я не была уверена, что дерево меня понимает, но судя по тому, как ветки потянулись в мою сторону, что-то оно все же соображало себе там… чем-то…

— Ну извини… — я развела руками. — Я и так всегда специально мимо тебя хожу.

Дерево явственно нахохлилось, даже ветки выгнулись обиженно.

— Как вернусь — сразу к тебе. — клятвенно пообещала я. — Еще поиграем! — прощально кивнула, и пошагала прочь, чувствуя, как доверху набитый короб давит на плечи приятной тяжестью будущих доходов. — Если вернусь, конечно…

Вслед мне донесся горестный скрип. Я не оглянулась. Не все из нас могу торчать себе на опушке Чащи и делать, что захочется! Некоторым еще и королевские приказы приходится исполнять.

Настороженно поглядывая по сторонам — скелеты глупцов, решивших, раз они ручей пересекли, так и Чаща до них больше не дотянется, еще мой пра-пра-прадед запретил убирать! — я миновала опушку и вышла к тракту.

На границе тракта и Чащи горел костерок, и неторопливо пасся громдный скакун и обычная лошадка. Я подошла к костру, скинула короб и опустилась на приготовленное для меня сидение. Принялась устало разматывать опорки из лопуханов. Сидящий по другую сторону костра старина Хэмиш поставил передо мной ботинки, и вернулся к булькающему на огне котелку. Горячее варево полилось в кружку. Я с наслаждением принюхалась и принялась прихлебывать заваренный на чащобных травках чай.

— Я черепа нашла. — ополовинив кружку, наконец сказала я.

Хэмиш приложился к своему чаю, задумчиво поглядел в сторону Чащи…

Чаща поглядела на него, но Хэмиш, конечно же, этого не почувствовал. Не дано.

Наконец, он перевел взгляд на меня:

— Где?

— На мшистом болоте.

— Это ж совсем недалеко от границы? — спросил он. В самой Чаще Хэмиш никогда не бывал — не совсем же он Летящей в темечко долбанутый, чтоб туда лезть!

Я кивнула.

— Их предупреждали. — заключил Хэмиш и выкинул неудачливую королевскую экспедицию из головы.

Это было несложно — королевские экспедиции мало отличались одна от другой: одинаково ко всему готовые, самоуверенные… и неудачливые. Так что Крадущейся под хвост их всех!

— Сьера графиня-старшая велела быть пораньше.

Я только хмыкнула в ответ — время в Чаще рассчитать невозможно, и тетушка об этом прекрасно осведомлена.

— По возможности. — уточнил Хэмиш и строго добавил. — И без хмыканья!

Я снова хмыкнула, злорадно полюбовалась Хэмишовой неодобрительной гримасой, выплеснула остатки отвара в костер, и на ходу застегивая широкую юбку амазонки поверх облегающих кожаных штанов, направилась к скакуну. Старина Хэмиш деловито сновал, собирая лагерь, а я… я тоже собиралась. С духом.

Две вещи определяют жизнь королевства Овернии, да осенит его крылом Летящая и не тронет когтем Крадущаяся. Это Чаща посреди королевства и Пустошь на его горной границе. Нет, у нас, конечно, и другие соседи кроме Пустоши есть: степняки, например, то и дело устраивающие набеги на восточные окраины, или вполне цивилизованные Лукания с Гельвецией. Тоже устраивают набеги, просто называют их как положено цивилизованным государствам — войной. Но это все дела простые, человеческие. А Чаща и Пустошь… Чаща — это сама жизнь. Очень бойкая и… живая, которая ест и размножается, размножается и ест. Причем иногда даже и не разберешь, что это было такое — еда или размножение. А Пустошь — это смерть, что там происходит, никто толком не знает, ни один исследователь не прожил достаточно, чтоб об этом сообщить. Но жить там нельзя, а потому время от времени пустошные твари, тоже не совсем живые по нашим, людским меркам, выплескиваются за ее пределы и притянутые ощущением жизни, пытаются перейти защищающие Овернию горы. Иногда им удается подняться на склоны. Но никогда — перевалить через пики, на которых стоят замки горных баронов. Форпосты Овернии перед Пустошью.

Из дохлых пустошных тварей при правильной сушке и обработке получался потрох — немилосердно воняющий рыбой взрывчатый порошок для пушек и мушкетов, которыми горцы от Пустоши и отбивались. Приспособить выходцев из Пустоши для чего другого за всю историю Овернии удалось лишь однажды, графам Редон, сумевшим скрестить очень живую чащобную тварь с условно мертвой пустошной и получить… скакунов. Здоровенную тварюгу с похожей на молот клыкастой башкой, увенчанной острым гребнем, бронированными чешуей боками, спиной, широкой, как диван, и стремительностью, с которой не сравнятся ни юркие кони степняков, ни беговые лошади Гельвеции. А еще скакуны хищные, драчливые и выносливые как их пустошные предки. Размножаются, правда, плохо, но то, что вообще размножаются — уже чудо.

Лучше всего их, конечно, разводить здесь, в Редоне, поблизости от Чащи. Когда-то графство продавало скакунов и для армии, и для двора, и для почтовой службы. Отличное слово «когда-то», сразу ясно, что не сейчас.

Сейчас я, последняя из Редонов, стою перед скакуном и боюсь. До тряски в коленях. До ледяных ладошек и помутнения в глазах. Лучший довод для тех, кто уверен, что две женщины — тетушка и я, девчонка и старуха — не могут заниматься столь важным для Овернии делом. Так что выдавать свой страх мне никак нельзя. Поэтому гляжу исподлобья в прячущиеся чешуйчатыми веками глазки своего скакуна, а эта скотина пялится на меня в ответ. Ехидно. Даже свисающую между клыков полоску вяленого мяса мусолить перестал. Скотина и есть.

Мимо меня деловито прошествовал Хэмиш… с дамским седлом в руках. Шлепнул это пыточное сооружение на спину скакуна и принялся затягивать подпруги. Скотина радостно оскалилась.

— Хэмиш! — простонала я.

— Знать ничего не знаю. Положено. — проворчал старый грум, приторачивая собранный мной короб к седлу.

— Дя-дь-ка Хэмиш! — я добавила в свой тон угрозы.

— Приличные сьёретты ездят в дамском седле. Желаете опробовать его прямиком на королевской охоте? Сьёретте угодно опозориться или всего лишь убиться?

— Может и не будет никакой охоты. И во дворец меня, может, и не пригласят.

— А может, и дворца никакого нет. — в тон подхватил Хэмиш. Такая же ехидная скотина, как и скакун. — Может такое быть?

— Не может. — уныло согласилась я и направилась к скакуну. Ухватилась за стремя.

— Приличные сьёретты как чумовые белки по скакунам не лазают, приличные сьёретты ждут, пока их подсадят.

— Чумовые белки еще и чуму разносят. — пробурчала я, но послушно дождалась, пока Хэмиш сложит ладони в замок, и закинет меня в нелепое сооружение, ошибкой Летящей именуемое седлом. Дамским. Чтоб его Крадущаяся с диваном попутала и когтями подрала! Я разобрала поводья и…

— Дядька Хэмиш! — увидев задумчивый взгляд старого грума, предострегающе сказала я. — Не… не вздумай! — я потянула повод, пытась отвести своего скакуна подальше, но старый грум оказался проворнее.

Свистнул хлыст — и шип на его конце угодил прямехонько под задранный хвост. Пушистая розовая кисточка на конце хвоста гневно дернулась, Скотина издал задушенный рев… и поднялся в галоп, будто им из пушки выстрелили.

Главное, подавить первый вопль. А потом второй и давить его все время, что скакун несется вниз по склону холма. Графиня из рода Редонов обязана ездить верхом хорошо, и даже — великолепно. Иначе как она возглавит зимнюю охоту, когда поселяне начнут жаловаться на обнаглевших лесных вовкунов? Графиня должна сама легко и непринужденно держаться на чешуйчатой спине, и крепко держать в узде скакуна, чтобы гнать его вслед за стаей, а не куда ему в бронированную башку взбредет. И графиня не должна при этом непрерывно визжать! Даже наши собственные крестьяне такого не одобрят. Хотя что им не нравится? Впереди «ууууу, ррррр!» — вовкуны бегут, пасти скалят, иголками в мизинец толщиной трясут, когтистыми лапами землю загребают. А следом топот копыт и монотонное, протяжное «иииииии!» — графиня-младшая их преследует. Но почему-то все против — и тетушка моя, графиня Редон-старшая, и старый Хэмиш, мой грум.

Судя по топоту за спиной, Хэмиш пустил лошадь следом, а потому крепко держим поводья, держим спину, держим колени… И держим рот закрытым, и не орем, нет, не орем! И даже сейчас не орем, когда Скотина прет прямо на куст, и мы прыгаееееем…

Скакун перемахнул живую изгородь — колючий сторожевой побег лишь безобидно мазнул по чешуйчатому боку. Не снижая скорости, понесся к замку. Сзади предупреждающе заорали. Я подавила недостойное благородной сьёретты желание скакать и дальше, чтоб Хэмиш глотал пыль из-под копыт, и принялась выбирать повод. Как всегда, Скотина заартачился, как всегда я решила, что живодеру эту тварь не отдам: лично чешуйчатые пластины по живому срежу, и прикажу из них сумку сшить! Прямо у полуободранной Скотины на глазах! Как всегда, словно почуяв мои кровожадные намерения, скакун соблаговолил послушаться узды и перешел на рысь. У-у-у, с-с-котина!

Стук копыт за спиной стал громче и со мной поравнялся Хэмиш.

— Сьёретта-графиня прекрасно держится в седле. — из-за пазухи охотничьего камзола Хэмиш вытащил потрепанный платок — я с некоторым злорадством смотрела как он оттирает покрытое пылью лицо. — Клюнь меня Летящая, еще бы ты от этого удовольствие научилась получать, девочка!

— Обязательно клюнет, дядька Хэмиш. — заверила я. — Никого из нас это не минует.

Хэмиш поглядел на меня и восторг на его лице медленно угас:

— Эх, что с тебя возьмешь… Может, со временем распробуешь.

Я не стала прятать скептическую гримаску. Может, и каторжники со временем учатся получать удовольствие от каторги? На пожизненном как раз есть время… распробовать. Но вслух сказала:

— В этом году мне зимнюю графскую охоту не вести.

Что, конечно, радует. И в то же время слегка огорчает. Ведь кроме податей с несъеденных вовкунами крестьян есть еще вовкуньи иголки, зубы и шкуры. И другие части, не поминаемые в приличном обществе, но тоже весьма полезные. А главное, способные поддержать благополучие малочисленного графского семейства. То есть, тетушкино и мое. А если еще и ледяной шакал попадется…

— Интересно, а на придворной охоте добычу делят? — пробормотала я. Вдруг можно как-то смягчить грядущие потери?

— Всё, добытое королевской охотой, принадлежит королю! Уж графине-то об этом следует помнить.

А я вот и раньше не очень хотела ехать! Хотя и понимала, что надо.

— Домой, Скотина. — хмуро скомандовала я и шлепнула скакуна шипастым стеком по крупу.

Ему, сквозь панцирь на боках, этот шлепок, конечно, что боевому броненосцу — дробина. Но видно, скакуно-убийственные мечты еще витали вокруг меня, и Cкотина послушалась, на время избавив меня от необходимости осваивать ремесло живодера. Дорога повернула, огибая рощу, и открывая вид на замок.

Глава 2. Перелетный ежик в саду

С родовым гнездом Редонам несказанно повезло — его разрушили. Двести лет назад, во времена дворянского бунта, соседи сразу сдались королевским войскам, а Редоны проявили фамильное упорство. Замок обстреливали три дня, доказывая и графам, и другим крупным владетелям, что нет в славной Овернии воли превыше королевской. Две стены и башню разнесли до основания. Пришлось изрядно обстричь драгоценные Редоновские оранжереи и проредить тогда еще многочисленные стада скакунов, чтобы король согласился снять опалу. Но восстановить замок предкам так и не позволили, разрешив лишь выстроить новый, исключительно для проживания графской семьи. Поэтому у наших податливых соседей — суровые древние твердыни, которые не проветришь летом и не протопишь зимой. А у упрямых Редонов — живописные руины на замковой скале, и миниатюрный «новый замок», в котором вполне удобно жить. Дедушка-граф десять лет назад даже водопровод провел, что было неслыханной роскошью. Правда, последней.

Копыта мягко застучали по гравиевой дорожке. Знаменитый сад Редонов был по-прежнему ухожен. Мраморные статуи из зеленых гротов убирали аккуратно, заменяя изящными скамейками, так что даже немногочисленные оставшиеся слуги не всегда замечали изменения. Да и оранжереи по-прежнему сверкали полированными стеклянными гранями. Сьеров-соседей, по большим праздникам навещающих старшую графиню, приглашали прогуляться среди редчайших чащобных цветов, один аромат которых поднимает дух, а также разглаживает морщины и убирает пятна с кожи. Что тоже очень сильно поднимает дух, особенно у дам!

Графиня-тетушка торжественно щелкала ножницами, одаривая одну из старых приятельниц, или их юных внучек цветком из тех, что растут только в самых глубинах Чащи… ну и еще здесь, в оранжереях графов Редон. А мне приходилось держать лицо, чтоб не выдать глодающей меня жадности. Такой цветочек, если продать его в нашей маленькой лавочке на респектабельной улице столицы, обеспечивал тетушку запасом любимого чая на неделю. А уж мази и притирания из оранжерейных травок были основой нашего с тетушкой скромного благосостояния.

Впрочем, больше одного-двух цветков старшая графиня не дарила никогда, потому я терпела.

Хэмиш придержал мне стремя, помогая сойти с седла.

— Спасибо. — я благодарно улыбнулась.

— При дворе… — нравоучительно начал он. — Воспитанная сьёретта не благодарит грума, который помогает ей спешится. Она даже не замечает его существования.

— При дворе грумы — молодые и красивые, вот и приходится делать вид, что они не мужчины, а мебель. — перебила я. — А ты мой любимый старенький дядька Хэмиш… — я похлопала Хэмиша по щеке. — …я тебя и так за мужчину не считаю. — и побежала вверх по ступенькам, на ходу стягивая перчатки из толстой вовкуньей кожи.

— Ну и дрянная же девчонка. — пробурчал мне в спину Хэмиш, удерживая скакуна, пока прибежавший от оранжерей мальчишка отвязывал короб с моей добычей.

Я шкодливо улыбнулась — еще какая, дядька, еще какая…

Дверь предупредительно распахнулась передо мной, я бросила хлыст и перчатки на подставленный дворецким поднос. Как же я мечтаю никогда больше не садиться в седло! Но хорошая, дорогая карета с запряжкой нам не по карману, а ездить в дешевой для нашего небогатого графства равносильно признанию банкротства. Поэтому обе графини Редон — старшая и младшая, блюдут родовые традиции. Право разводить скакунов на продажу мы потеряли указом регента, но никто не запретит держать конюшню для себя, утоляя общеизвестную страсть благородных сьер Редон к верховой езде.

Скакуны с Редонами навсегда!

Но хотя бы на сегодня с ними покончено…

Я подобрала подол амазонки и заторопилась к лестнице.

Она возникла в луче света, падающего из витражного окна наверху, точно фамильное привидение — бесшумно и словно бы ниоткуда.

— Сьёретта Оливия… Сьера графиня велела зайти к ней как вернетесь с прогулки.

— Передай тетушке, я переоденусь и приду.

— Сьера велела зайти тотчас же. — непреклонно скрещивая руки на кружевном переднике, прошелестела экономка.

Я остановилась. И склонила голову к плечу, изучая ее от квадратных носков туфель, выглядывающих из-под подола практичного коричневого платья, до волос, собранных в пучок настолько тугой, что у нее аж кожа на висках натянулась.

Вроде бы мы живем с Мартишей душа в душу — просто не обращая внимания на существование друг друга. И что такого у нас стряслось, что экономка снова решилась выказать мне свое неодобрение?

— А ведь я тебя, пожалуй, уволю. — наконец задумчиво сказала я.

— И ваша бедная старая тетушка останется совсем одна, теперь, когда вы уезжаете. — ответствовала экономка, и неодобрительно поджала и без того тонкие губы.

Я посмотрела на нее почти умиленно: когда я перебралась в замок, ее не обрадовало мое появление, теперь не радует отъезд. Со стороны Мартиши — это почти признание.

— Разве я сказала, что я тебя сейчас уволю, Мартиша? — я крепко обняла ее за плечи и зашептала в ухо. — Подожду, пока ты состаришься, и не сможешь найти работу ни в одном приличном доме. — я с удовольствием посмотрела, как исказилось ее лицо, и повернулась на каблуках, окидывая взглядом лестницу.

Всем домашним я в свежезаваренный чай плюнула, или есть еще желающие?

Дворецкий у дверей лишь поклонился, торжественно, как священную фигурку Крадущейся, держа перед собой поднос с моими перчатками.

— И пусть тетушке в кабинет подадут чай. — скомандовала я, взбегая по лестнице.

В свои покои я почти ворвалась.

— Платье готово, Катишка? Или ты тоже сперва желаешь побеседовать о моих несовершенствах?

— Никак нет! — моя горничная Катишка почти по-солдатски вытянулась рядом с распялкой с сегодняшним платьем.

— Почему не голубое? — фыркнула я. Сказала же вчера, что хочу голубое!

— Так холодно сегодня, сьёретта, а у голубого плечи открытые. Вот простудитесь — как ехать будете? — Катишка захлопотала, помогая мне выбраться из амазонки.

— Чихая и сморкаясь. — буркнула я, окинув платье недовольным взглядом — этот оттенок песочного не слишком шел к моей светлой коже. Не портил. Но и не украшал. — Добавила бы шаль.

— Так я и добавлю — вот эту, золотистую! Ту, которую к голубому платью, я уже в сундуки уложила.

— Все в этом доме меня тиранят, и некоторым это даже удается. — я склонилась над тазом. — Ну что стоишь, полей мне! Не следует заставлять графиню-тетушку ждать дольше необходимого.

— Слава Летящей, ваша Катишка догадалась одеть вас потеплее. Простуда сейчас была бы крайне неуместна. — старшая графиня Редон удостоила меня лишь беглым взглядом. И снова уткнулась в письмо.

— Доброго вам утра, тетушка! — пропела я, и пересекла кабинет, чтобы поцеловать ее в гладкую, едва заметно пахнущую пудрой щеку. Как обычно, она отстранилась, делая и без того формальный утренний поцелуй почти несуществующим.

— Я присяду или вы меня сперва пригласите? — я повернулась, позволяя подолу платья пойти волной у моих ног, и изящно опустилась в кресло у окна.

— Вы опять дерзите, сьёретта племянница. — тетушка поглядела с усталой укоризной.

— Простите, сьера тетушка. — я благонравно сложила руки. — Волнуюсь.

— Немудрено. — вздохнула она, и поднялась из-за стола.

Дверь распахнулась и Мартиша внесла поднос с чаем и булочками.

— Сьера графиня? — экономка вопросительно посмотрела на тетушку.

— Ступай, чай разольет сьёретта Оливия. — мановением руки отпустив экономку, тетушка уселась во второе кресло. — Вижу, ваша война с Мартишкой продолжается с переменным успехом. Но хотя бы чай она вам принесла.

— Она просто дождаться не может, когда я уеду, чтобы вбить заговоренный гвоздь в следы каретных колес. — я разлила чай действительно по двум чашкам — надо же, я думала, будет всего одна!

— Пусть только попробует. — проворчала тетушка. — Я ей тот гвоздь… Впрочем, она не посмеет.

Я не была в этом так уверена, но возражать не стала. Некоторое время мы молча пили чай, глядя сквозь широкое окно на тронутый осенним золотом сад, и перелетного ежа, хлопнувшегося сверху на толстую ветку. Еж свернул полетные перепонки и деловито посеменил вверх по стволу, черным носиком вынюхивая под корой жучков. На растопыренных иголках были наколоты опавшие листья, и ежик явно чувствовал себя невидимым для глаз хищников.

Вот так и я — сейчас невидимка, из всех опасностей — скачки с Хэмишем и тихая домашняя война с экономкой. Но скоро… Скоро все изменится. Я вдруг со всей отчетливостью поняла, что вот таких спокойных моментов — дом, чай, перелетный ежик в саду — больше не будет! А будет…

— Ваше выражение лица позорит наше славное имя. — брезгливо обронила тетушка. — Эдакая кислая мина не подобает последней из Редонов.

Я на миг сжала пальцы на ручке кресла, чтобы удержаться и не сказать что-нибудь в ответ.

— И не тискайте кресло! — тетушка безжалостно доказала, что со зрением у нее все в порядке — от этой хищницы под листиком не спрячешься! — С такой несдержанностью при дворе вы станете легкой добычей.

— Я внимательно слушаю вас, сьера. — заставив себя расслабить пальцы, я улыбнулась.

— Так-то лучше… — старшая графиня одарила меня строгим взглядом, и наконец открыла небрежно брошенный на угол стола толстый конверт. — Как вы, конечно же, знаете, двести лет назад случился заговор королевы Гедвиги, пытавшейся отделить изрядную часть Овернии в пользу родной ей Лутении. С тех пор короли Овернии женятся исключительно на своих подданных, а в нашем милостью Летящей в Ночи и Крадущейся на Мягких Лапах… — тетушка повернулась к полочке с двумя фигурками и привычно взмахнула перед лицом ладонью, будто крылом. Ну или хвостом. — …благословенном королевстве существует такой… скажем деликатно, оригинальный… обычай как отбор невест. — тетушка испытывающе поглядела на меня.

Но я же не маленькая, напоминать сьере графине, что история отборов в нашем королевстве известна даже золотарям и трубочистам. Если тетушке угодно начать разговор от Первохвоста, то упаси Крадущаяся ее перебить! Будешь безжалостно отчитана, обвинена в нежелании учиться, непочтительности и неуважении к старшим… а тетушка все равно скажет, что хотела и как хотела.

— Вы меня слушаете, сьёретта племянница?

— Внимаю со всей почтительностью. — заверила я. — Полагаю, в соседних державах не потерпели бы, чтобы их принцесс… отбирали. Они же не могут все выиграть, а значит, как только одна принцесса будет признана лучшей, остальные неизбежно окажутся хуже. А это уже оскорбление династии.

— Еще бы! — проворчала тетушка, нервно стискивая теплую чашку в ладонях. — Тем более, что первый отбор муж Гедвиги провел весьма быстро, прямо над телом жены. Ткнул окровавленным мечом в визжащих фрейлин… — в голосе тетушки мелькнуло неодобрение — визжать, пусть даже при виде зарубленной царственным супругом королевы, она считала неприличным. Самое большее, что может себе позволить в такой ситуации благородная сьера — упасть в обморок и лежать в нем тихонько, не привлекая внимания вооруженного монарха. — …и сказал: «Грудь, вроде, неплохая, да и мордашка славная, вот ты и будешь королевой!»

Я поглядела на тетушку с интересом — такого я в книгах по истории не читала. Тетушка в ответ только многозначительно улыбнулась уголками губ:

— Их сын, правивший в гораздо более спокойные и благополучные времена, наоборот, подошел к выбору супруги дотошно и внимательно. Настолько, что несостоявшихся кандидаток в королевы потом замуж брать отказывались, пришлось Его Величеству подыскивать женихов бедным девушкам. Некоторые не хотели…

«Женихи? Или девушки?» — мысленно хмыкнула я.

— И те, и другие. — тетушка поглядела на меня неодобрительно. — Следите за лицом, графиня. На нем может быть написано что угодно, но только не то, что вы и вправду думаете.

— Просто раньше вы мне такого не рассказывали!

— При дворе с вами неизбежно произойдет множество такого, чего раньше не происходило. Так неужели всем следует знать, что вы по этому поводу на самом деле думаете?

Как ни противно признавать, но она права. Я старательно устыдилась, но тетушка все равно осталась недовольной:

— Воспитанной сьёретте следует показывать стыд, когда она слышит о всяческих старинных неприличностях. Стыд, а не кошачье любопытство!

Возлежащая на теплом от солнца подоконнике тетушкина пушистая любимица тихонько мяукнула, будто спрашивая, не о ней ли речь.

— Ах, да причем здесь ты! — досадливо отмахнулась тетушка. Кошка поглядела на нее презрительно, давая понять, что уж она-то всегда причем, и снова ткнулась мордой в лапы. — Эти отборы стали, конечно, не единственной, но одной из причин того самого восстания знатных фамилий, во время которого мы лишились старого замка. — тетушка резко отставила чашку и сцепила пальцы.

Я во все глаза уставилась на это почти невероятное для несгибаемой старой дамы проявление чувств.

— Отборы сохранились, но со временем приобрели не столь вопиюще бесстыдный характер, все больше напоминая светские сезоны и дебютные балы наших соседей. — тетушка продолжала разглядывать сцепленные пальцы. — Их стали проводить каждый год: юноши присматриваются к девушкам, родители девушек — к юношам, действующая королева отбирает новых фрейлин, королевский комендант — гвардейцев… Кроме того единственного, который и впрямь получает титул королевского отбора: когда женится король или наследник престола. И осчастливливает супружескими узами сподвижников своего царствования! Верных… или неверных, тоже бывало… — она стиснула пальцы до побелевших костяшек. — Мне пишут из столицы — нынешний отбор объявлен королевским.

Я медленно и аккуратно вернула чашку на блюдце. Не знаю, сумела ли я совладать с лицом, но расплескать чай и впрямь было бы верхом неприличия.

— Его величеству пятнадцать лет.

— При дворе предпочитают говорить «почти шестнадцать». — блекло улыбнулась тетушка, и я поняла, что она… боится. Моя невозмутимая и непоколебимая тетушка — боялась! Мало того — позволяла мне это заметить! — Как вы знаете, несмотря на долгое отсутствие при дворе, у меня в столице еще остались подруги по пансиону.

Тетушка запустила пальцы в конверт, и вытащила не одно, а сразу четыре письма с отчеркнутыми ногтем строчками. Разложила их на чайном столике, как полководец — карты.

— Главная причина в дочери герцога Гардеро.

— И что с ней?

— Ей скоро двадцать.

— Полагаю, при дворе предпочитают говорить «минуло девятнадцать». — пробормотала я, всматриваясь в бисерный почерк тетушкиных подруг. — Разница в четыре года между ней и королем все равно никуда не денется, а тянуть с замужеством герцогессы еще год будет откровенно неприлично.

Я пока еще не понимала, почему тетушка так взволнована, ведь этот союз никак не касается наших планов. Но спрашивать не стала — раз взволнована, значит, касается.

— Сподвижники, дорогая племянница, сподвижники… — вздохнула она.

— У юного короля и сподвижники наверняка юные. Их гувернеры за такую шалость, как женитьба, коленями на горох не поставят? — не удержалась я.

— Оставьте неуместные шутки! — тетушкино раздражение было настолько велико, что она даже позволила себе стукнуть кончиками пальцев по столу. Для меня этот негромкий хлопок прозвучал как взрыв, враз разогнав и без того напускную веселость.

Тетушка снова схватилась за чашку, явно чтобы занять руки, и глухо сказала:

— В чем регенту Гардеро не откажешь, так это в умении ждать. Восемь лет назад, во время переворота, он не стал лишать побежденных всего, зная, что наступит этот день. Дал возможность привести в порядок поместья и покрыть долги… а тем временем у тех, кто свергал бедного неудачника Вальеро…

За окном гулко стукнуло, будто уронили что-то тяжелое, но тетушка не обратила внимания.

— …подросли сыновья. И если старшие со временем наследуют своим отцам, то средним и младшим нужны чины, должности, а главное, собственные земли. Отобранного восемь лет назад у вальеровцев на нынешние аппетиты уже недостает! Моя старая подруга пишет, что приглашения ко двору рассылают даже дочерям горных баронов и приграничных дворян.

— Из тех, что зарабатывают на контрабанде? — сообразила я.

Шаг первый — соратники герцога Гардеро женят подросших сыновей. Оптом, как говорят торговцы. И получают не только изрядное приданое, но и влияние на все значимые семьи Овернии — от знатных столичных родов до обороняющих Овернию от Пустоши горных баронов. С помощью папенек зятья прибирают к рукам не только земли и замки, но и мануфактуры с торговлей, если таковые у девиц найдутся. А ведь найдутся. Даже лавочка, куда мы отправляем оранжерейные растения — и на нее будут желающие!

Конечно, кроме дочерей, у нашего дворянства еще и наследники имеются, но… Им не позволят стать помехой планам королевского регента. Кто-то из особо упорных в наследовании братьев очередной счастливой невесты трагически погибнет. Остальные проявят сообразительность и увеличат размер приданого до размера всего имущества рода. И герцогу Гардеро будет принадлежать… всё! Власть его над Овернией станет беспредельной, и даже совершеннолетие короля ничего не изменит, ведь королевой будет дочь регента. А наследником — его внук.

А у меня, видит Летящая, даже и братьев нет! Бери графство и делай с ним, что хочешь.

— Говорят, двор бурлит — сьеры-женихи делят невест. Состоялось две дуэли, хотя по большей части спорных сьёретт разыгрывают в карты. — безжалостно закончила тетушка.

— Мне приглашение пришло? — тихо спросила я.

Тетушка запустила пальцы в конверт и брезгливо, как жабу, вытащила письмо, так обильно украшенное золотыми виньетками, что сам текст помещался с трудом.

— Но мы можем сделать вид, что оно запоздало.

Я поднялась и подошла к окну, принялась поглаживать возлежащую на подоконнике кошку. Обычно не терпящая фамильярности, та позволила зарыться пальцами в разогретую на солнце шерсть. Словно понимала, как сильно мне это нужно.

— Но мы же решили, что нам в поместье нужно завести мне мужа с деньгами. Ну или со связями.

«И чтоб вместо меня зимнюю охоту вел!» — мысленно добавила я. Кошка запрокинула голову, позволяя почесать ее под подбородком.

— Вот именно: мы собирались завести вам мужа для нашей общей пользы! А не попасть на раздел имущества между жадными, развращенными, привыкшими ко вседозволенности мальчишками… в роли этого самого имущества! Уж простите мое себялюбие, дорогая племянница, но я хочу остаться хозяйкой в своей доме, а не быть вышвырнутой за ворота наглым юнцом из клики Гардеро. Или полагаете, хоть один из подручных регента согласится оставить власть в Редоне вам, и на роль вашего графа-консорта? — тетушка покачала головой, давая понять, что сама в такое не верит.

Впрочем, я тоже не верила. Кто же станет ограничиваться малым, если может взять всё?

— Что же нам делать?

— Вы могли бы выйти замуж за вашего Гэмми! — с легкой брезгливостью предложила тетушка. — Замужних на отбор не приглашают. Пусть гадкие мальчишки делят других невест, а мы объединим наше поместье и земли баронства Аденор…

— Тогда нам понадобится вдвое большая сумма, чтобы сделать эти земли доходными. — я позволила себе перебить тетушку и впервые за этим не последовала нотация. — А если донесут, что приглашение пришло до свадьбы? Самое малое, нас обвинят в небрежении королевской волей. А могут и до измены раздуть. Письмо видел дворецкий, Мартишка…

— Ах, оставьте Мартишу в покое!

— К тому же… — я замерла, так сильно вцепившись в шерсть, что кошка предостерегающе мявкнула. — Кому-то ведь невесты на отборе может и не хватить. И что помешает этим сьерам… обделенным супружеским счастьем… и приданым… сделать меня молодой вдовой? Уж точно не сам Гэмми!

— Какие ужасные мысли приходят вам в голову! — тетушка поглядела на меня осуждающе и одновременно испуганно.

— А если не только мне? Тогда у нас вовсе никакого выбора не останется. — я отвела глаза, чтобы не смотреть ей в лицо, когда она осознает: тот, кто сделает вдовой меня, от ненужной родственницы тем более избавится.

— Полагаете, на отборе у вас будет выбор? — сухо спросила тетушка.

— Я очень постараюсь. — я подхватила кошку на руки. На миг мы встретились с ней взглядом — мне вдруг показалось, что круглые темные глаза «младшей сестры Крадущейся» глядят на меня пугающе осмысленно и слегка насмешливо. Но потом кошка прижмурилась, глаза ее сузились и снова стали непроницаемыми, высокомерно равнодушными к такому назойливому существу, как тискающий ее кошачество человек.

— Если уж решились, тогда оставьте кошку — что вы, право, как ребенок! — и идите сюда. — тетушка взяла себя в руки и вновь стала требовательной и нетерпимой.

Я опустила кошку на подоконник и снова присела к чайному столику.

— В отсутствии у Редонов дома в столице, вам придется принять гостеприимство дворца — это сделает вас более уязвимой как для «женихов»… — в это слово тетушка вложила столько яда, что хватило бы отравить всех неженатых мужчин королевства. — …так и для интригующих придворных дурочек. Но соглашаться на приглашение погостить от более богатых и успешных ваших товарок я бы советовала лишь в крайнем случае. Это сразу же определит вас в свиту пригласившей, не позволяя подняться выше. Теперь касаемо средств… — тетушка водрузила денежный ящик поверх писем. — Деньги из нашей столичной лавки… не пришли.

— То есть — как? — ошеломленно спросила я. Новость была почти убийственная!

— Никак! — по-детски огрызнулась тетушка. — Ни денег, ни письма, ни известий! Не знаю, что эта девка там удумала! — тетушка нервно прижала пальцы к вискам. — Хуже того, наш дорогой… партнер… написал мне… они тоже ничего не получили.

Я говорила, что новость убийственная? Ошибалась — та была еще ничего.

— По приезде вам предстоит разобраться не только с отбором, но еще и… с этим делом. — скривилась тетушка.

Она-то чего кривится? Мне же разбираться!

— Вы найдете пропавшие деньги… и товар, конечно же! — повелительно распорядилась тетушка. — А пока что… Я вынуждена просить вас ограничиться этой суммой. — она выложила на столик три одинаковых кошеля, немного подумала, и добавила еще один.

— Нет.

Тетушка вздернула брови:

— Вы знаете, сколько стоит зимовать в поместье…

— И могу только догадываться, во что обойдется выживать на королевском отборе. А тем более — искать наши пропажи! — я вновь позволила себе ее перебить. — Выдать Редон за богатое графство не выйдет, но если я не смогу заплатить за модный шарф или чашку чая, тут же превращусь в добычу… причем для охотников поплоше. — я оценивающе оглядела содержимое денежного ящика. — Левые Сонюшки опять не заплатили графский налог?

— Эта деревня еще не оправилась после пожара! Им нужно закупать коров, а никаких побочных доходов у них нет, с тех самых пор как Гардеро запретил нам большие экспедиции в Чащу!

А сонюшковцы, конечно, все как один покорные подданные герцога-регента! Ах, как же я верю в деревеньку рядом с Чащей, живущую с одних лишь коров!

— Или им коровы, или мне — шарфики. Право же, тетушка, какой тут может быть выбор? — я извлекла из ячеек денежного ящика еще два кошеля. — Если вы смущаетесь сказать сонюшковцам, что пора платить, поднимите налог для благополучных деревень — в пользу пострадавших. Тогда те сами разберутся с сонюшковцами.

Тетушка глядела на меня долго-долго, потом губы ее скривились, и она обронила:

— Порой я забываю, какая вы. Что ж… — она решительно захлопнула денежный ящик. — Быть может, у нас всё и получится.

Глава 3. Не трогательное прощание

— Будь ты проклята, тварь жестокосердная! У детей последний кусок хлеба отняла, чтобы во дворце подолом крутить! Да чтоб ты там себе ноги переломала!

Бедно одетая женщина билась в руках паркового сторожа, и яростно грозила мне кулаком. За ее юбку, заходясь отчаянным ревом, цеплялись двое чумазых ребятишек.

Сторож поднатужился, крякнул, и поволок ее от парадного крыльца прочь. Женщина отчаянно брыкалась. Слетевший с ноги деревянный башмак взмыл в воздух, на краткий миг завис на фоне осеннего неба и гулко шмякнулся на подъездную дорожку.

— Это ведь вдова фермера Якушика была? — я проводила бьющуюся в припадке женщину равнодушным взглядом. Сторож затащил ее за угол дома, дети побежали следом, их вопли отдалились и стихли. — Следует понимать, в Левых Сонюшках вы никаких сложных интриг затевать не стали, а просто сказали, что я велела платить?

— Вы уезжаете, не все ли вам равно. — тетушка чуть ли не впервые на моей памяти опустила глаза.

— Ферма на неудобье, как сам Якуш помер, хоть и вовсе пропадай! Пожар еще… — Мартиша сверлила меня обвиняющим взглядом поверх тетушкиного плеча.

— Пожар был в прошлом году, Якушик умер три года назад. Если вдовица снова будет просить ссуду — не давайте, она предыдущие две не вернула. Мартиша, проследите. А впрочем, мне все равно, я уезжаю. — я шагнула к наемной карете. — Откуда скакуны, милейший? — поинтересовалась я, оглядывая запряженую в карету панцирную пару. Скакуны были мельче наших, да и чешуя тоньше.

— Из табунов барона Мортена хозяин берет. Справные, мигом до столицы домчат. С вашим чудищем, конечно, не сравнить. — кучер почтительно проводил взглядом шествующего мимо Скотину. — Такой и в одиночку свезет — не запыхается. Мне про редоновских скакунов еще батька рассказывал! То-то были звери… — он восторженно чмокнул собственную ладонь.

Скотина прохрипел что-то презрительное в адрес наемной пары, скакуны запряжки покорно поджали уши. Хэмиш принялся привязывать Скотину позади кареты. Благородная сьёретта может добраться до дворца в наемной дорожной карете — зачем постоянный выезд семейству из двух женщин, не покидающих своих владений? Но в столице выезд обязателен… для всех, кроме графинь Редон, которые никогда не променяют азарт скачки на скучную тряску в карете. А потому скотина панцирная отправляется со мной. Мы со скакуном обменялись одинаково недовольными взглядами.

— Можем ехать. — взбираясь на запятки, зычно скомандовал старый грум.

В груди вдруг стало холодно и что-то задергалось, мелко и противно. Я ждала этого, я готовилась, я знала, что так будет, но… вот прямо сейчас? Хэмиш захлопнет дверцу, кучер щелкнет кнутом и все, что так долго было моей жизнью… останется позади?

Дядька взялся за ручку дверцы… Я почувствовала, как мои пальцы невольно сжимаются в кулаки…

Застывшая наверху парадной лестницы тетушка вдруг подхватила юбки и бросилась вниз по ступенькам к карете.

— Поскользнетесь! Ушибетесь, сьера! — заполошно завопила ей вслед экономка, но тетушка была уже рядом со мной.

Я наклонилась, вглядываясь в ее запрокинутое лицо.

— Это ведь были неплохие годы, верно, девочка? — тихо, чтоб не услышали ни Хэмиш, ни Мартиша, прошептала тетушка. — Я хочу, чтоб ты знала: я совершенно не жалею, что ты вошла в мою жизнь и мой дом.

И кажется… нет, в самом деле: в уголках ее глаз блеснули слезы.

Я открыла рот… закрыла… Я не знала, что сказать, да и надо ли говорить.

Тетушка сделала странное, судорожное движение, будто хотела меня обнять. Я подалась навстречу, словно хотела ответить на объятие. И обе мы разом подумали, что это уж слишком.

Я выпрямилась, разглаживая юбку, тетушка отступила от кареты и едва заметно усмехнулась:

— Впрочем, у меня еще будет возможность пожалеть. Смотря как у вас во дворце обернется, дорогая племянница. Все, отправляйтесь! Эй, ты, трогай! — она решительно махнула кучеру, повернулась, и не оглядываясь, направилась вверх по ступенькам.

Карета дернулась, так что Катишка, сдавленно пискнув, плюхнулась на сиденье напротив.

Тетушка не оглянулась, а вот я не утерпела, и вывернув голову, уставилась в заднее окошко кареты на медленно уплывающий назад дом. И успела увидеть Мартишу: со здоровенным гвоздем в одной руке и деревянным молотком в другой экономка примеривалась к следам каретных колес. Пусть делает, что хочет. Я ведь и правда не собираюсь возвращаться.

Я еду ко двору. Хотя сперва меня ждут придорожные трактиры…

Глава 4. Трактирная Крыска

Двор Отбросов

— Показывай, что сперла, крыса помоечная! — здоровяк-трактирщик тряхнул девчонку как куклу, так что голова ее на тощей шейке мотнулась из стороны в сторону.

— Дядя! Ты ее так убьешь! — молоденькая подавальщица вцепилась трактирщику в локоть.

— Убью! — согласился трактирщик. — Показывай, что в руках! — одной своей широкой лапищей он схватил девчонку за оба запястья и вздернул на весу. Та обморочно повисла, ногами в драных кожаных обмотках не доставая до пола. Трактирщик принялся разжимать стиснутые кулачки. Разжалась одна исцарапанная ладонь, вторая…

— Пусти ее, ты же видишь, нет ничего! — причитала подавальщица, продолжая дергать трактирщика за локоть.

— Кто такая? — мужичонка в рабочей блузе ткнул кружкой с пивом в сторону висящей в хватке трактирщика девочки.

— Приютская, не видно, что ли? — лениво откликнулся сидящий за соседним столом лавочник. — У мистрис Гонории еще по осени этих отбросов душ сорок, а то и больше, на дворе копошилось. А как с дождями мор кашлявый пришел, так все и передохли. Только четверо уцелели — трое мальчишек, и вот эта.

— Туда им и дорога. Меньше отбросов — чище в городе. — кивнул мужичонка, шумно втягивая мутно-желтую пивную пену. — Ты за пазухой у нее поищи, дядька Викар, спрятала, небось, покражу, вовкунья дочь.

— Ну ты дурной! На пазуху ее посмотри — что там спрячешь? — захохотали за соседним столом.

— Давай, Викар, задери отброске подол, а мы поглядим! — прочавкал старый нищий и сдвинул на лоб черную повязку слепца, открывая два совершенно целых глаза. Похотливо уставился на торчащие из слишком широкого ворота старой рубахи ключицы девчонки.

— Дело говоришь, Слепой! — трактирщик ухватил девчонку за шиворот. С пронзительным визгом та вывалилась и из рубахи, и из латанного передника, в два слоя обернутого вокруг тощей фигурки, оставшись в одних пожелтевших от старости панталонах. Прикрывая ладошками скудные холмики «цыплячьей» груди, она присела на корточки, вжав голову в колени и подставляя взглядам хребет, выпирающий сквозь кожу как гребень у горных ящеров.

— Что ты делаешь, дядя! — закричала подавальщица, замахиваясь на трактирщика полотенцем. — А если этот старый мерзавец мне под подол захочет заглянуть?

— Чего сразу мерзавец-то? — обиделся Слепой.

— Отдавай, что скрала, погань помоечная, и вали отсюда! — отрывисто бросил трактирщик.

— Я не крала! — глухо пробубнила девчонка.

— Врешь, отброска! Возле стойки крутилась, наверняка монетку-другую прихватила! — трактирщик ткнул девчонку ногой под выпирающие ребра.

Та растянулась на полу под дружный гогот посетителей.

— Не брала я ничего! Я пол скоблила! На, смотри! — она вдруг вскочила, растопырив руки. — Еще и панталоны сниму, может, там чего найдешь!

— Было бы на что смотреть! А то мослы обглоданные, тьфу! — возмутился нищий, и смачно сплюнул на только что выскобленный девчонкой пол.

— Не скажи, Слепой. — сидящий рядом с ним громила внимательно глядел на девчонку поверх пивной кружки. — Каких только доходяг к «Маме Зае» не притаскивали — всех отмывали-откармливали, вполне себе справные девчули получались. Слааденькие… — он звучно причмокнул лоснящимися от колбасок губами.

— Ах ты бесстыдница! — заорал побагровевший от бешенства трактирщик. — Раскорячилась тут своими телесами! — он швырнул девчонке ее лохмотьями. — Вон пошла! У меня приличный трактир!

— Приличный-столичный… — захихикал старый нищий.

— А чё такого? — лениво пожал плечами бугай, не сводя сального взгляда с полуголой девчонки. — Ты да я, нищий да вышибала: на Фабричной стороне самая приличная публика и есть.

Девчонка метнула в его сторону опасливый взгляд, торопливо прикрылась рубахой и попятилась:

— А заплатить? Я всё мистрис Гонории расскажу!

— Да я сам мистрис скажу, как ты тут перед всеми заголялась, пусть она тебя поучит! Пошла вон, воровка, пока я тебя вовсе не прибил!

— Жадюга-Викар! По всем улицам расскажу, как ты покражи придумываешь, чтоб за работу не платить! Пусть твоя гладенькая племянница сама на карачках ползает, полы скоблит!

— Ах ты ж… — трактирщик шагнул к девчонке, поднимая здоровенный кулак.

Девчонка сдавленно пискнула и так и не одевшись, вылетела за дверь.

— Платить еще всяким отбросам… Пусть радуется, что в тепле побыла. — проворчал трактирщик.

— Но по улице тварь разнесет. — облизывая жирные от жаренных колбасок пальцы, прочавкал сосед-лавочник. — Не видать тебе новой поломойки, Викар!

— Вы… Вы! — зло выдохнула племянница и повернувшись на каблуках, пошагала прочь.

— Малышка, ты куда?

— И подавальщицы, сдается, тоже. — меланхолично провозгласил лавочник. — Еще колбасок сам принесешь?

Племянница трактирщика пробежала через кухню, и выскочила на задний двор. Со всех ног кинулась к огораживающему дворик плетню — гибкие лозы дрогнули, пытаясь удержать девушку, но та по-хозяйски на них цыкнула, и они расплелись, открывая проход на улицу.

— Девочка, эй, девочка! — завидев девчонку, племянница трактирщика помахала прихваченной с кухни ковригой хлеба. Так подманивают на еду недоверчивую уличную собачонку. — Так и знала, что здесь тебя найду. Подойди, не бойся!

— Не пойду! Вдруг там твой дядька караулит: я подойду, а он меня — хвать!

— Вот же! — фыркнула племянница. — Ладно, сама выйду. — она на всякий случай подергала за лозы, чтоб те не заращивали проход — вдруг придется быстро нырять обратно под защиту колючек. — На, держи хлеб! Вчерашний, но еще ничего. И вот! — сунула промасленный сверток, одуряюще пахнущий чесночными колбасками.

Девчонка немедленно запустила в сверток грязные пальцы, и принялась жадно, с урчанием, как голодная кошка, есть.

— Тебя как звать-то? — кривясь то ли от жалости, то ли от отвращения, спросила племянница трактирщика.

— Крыска… — сквозь набитый рот пробубнила девчонка.

— Это ж разве имя?

— А нам, отбросам, другого не положено. У нас дядюшек с трактирами нетути.

— Он неплохой, дядька-то… Просто экономный очень, и подозрительный. Больно непросто ему всё достается! — заторопилась племянница, на что девчонка только ехидно хмыкнула:

— А мне по вашему трактиру на карачках со щеткой ползать — просто? Не работа, а чистое удовольствие! Может, мне вам еще и доплатить, а?

Племянница зло поджала губы, но потом вытащила из-за пояса юбки мелкую монетку и сунула девчонке.

— Вот!

— Сентаво? Мы за три уговаривались!

— У меня больше нету! Хочешь, еще горшок с кашей принесу, с утра осталась. Только горшок потом вернешь.

— Не, не пойду я к вам больше, а то и без панталон останусь. — Крыска торопливо отступила, заставляя девушку отвернуться от дыры в плетне. — Ладно, так и быть, не буду про ваш трактир на улицах болтать. Глядишь, и найдете еще какую дуру, не придется самой-то полы надраивать.

— Так я ж не поэтому! — обиженно протянула девушка.

— Не ври!

— Ну, не только поэтому… Не нравится — не бери!

За спиной у нее в этот момент что-то негромко грюкнуло.

— Еще чего! — гаркнула девчонка, так что племянница трактирщика аж подпрыгнула. — Ладно, трактирная принцесса, бывай. Дядюшке большой привет! — и зашагала во тьму переулков.

Племянница трактирщика побрела обратно. Лозы туго сплелись у нее за спиной и ощетинились в сторону улицы грозными колючками. Уже подходя к задней двери, она подумала, что в маленьком трактирном дворике что-то изменилось. И только на кухне, глядя на опустевшие полки шкафов, с которых исчезли и грибы, и мука на завтрашние оладьи, и яйца, и головка сыра, поняла, чего не хватало во дворе — тачки!

Глава 5. Планы по дороге в столицу

Королевский двор. Дорога

— Надо же! У нас-то дороги получше будут — пусть не мощеные, так хоть ямы засыпают. А тут карета целиком провалиться может! — возмущенно выпалила Катиш, когда карета подпрыгнула на очередной колдобине.

Я промолчала. Иначе рисковала выразиться неподобающим образом. В недрах моего сидения что-то звонко щелкнуло, и выпирающая сквозь обивку пружина болезненно впилась мне в то место, о котором благородные сьёретты не говорят, но которое они все же имеют. Весьма нежное и чувствительное, после долгой дороги!

Дорога в столицу неожиданно оказалась хуже, чем в нашем небогатом графстве. Первая ночевка застала нас на самой границе Редона. Комната на постоялом дворе была маленькой, но чистенькой, еда — вкусной, а вода, которую споро натаскал с кухни здоровяк-трактирщик, даже не успела остыть. Зато на следующий день начались сущие мучения. Дорога… дороги, скорее, не было — лишь промежутки между ямами, в которые карете и не протиснуться. Нас трясло и швыряло от стенки к стенке, так что я впервые в жизни захотела поехать верхом. Но потом представила, как мой норовистый Скотина начинает бесится и ломает ногу в одной из здешних ям, и я остаюсь не только без кареты, но и без скакуна… и постаралась отвлечься, глядя в окно.

Ничего приятного глазу там не оказалось. Придорожный лесок был редким и чахлым, а деревеньки выглядели до невозможности убого. Я всегда полагала Редон бедным графством, но у нас было почище. И под взглядом Летящей поклянусь, зажиточней. Здесь же казалось, что обитатели деревень махнули рукой и на себя, и на свою жизнь — улицы так заросли грязью, что ходить там я бы побоялась — засосет. В грязи возились свиньи, тощие, как бродячие псы, и дети, грязные, как свиньи. Мужчин не было видно вовсе, а сгорбленные работой женщины в лохмотьях провожали нас мрачными, ненавидящими взглядами.

— Чего они на нас так пялятся? Будто мы им что сделали плохого? Да мы их знать не знаем! — бормотала Катишка.

Я же лишь задернула шторку и под страдальческие вздохи горничной принялась молча терпеть.

— А почему мы здесь не останавливаемся, сьёретта графиня? — простонала Катишка, когда наша карета, тяжело переваливаясь с боку на бок, выехала к постоялому двору… и проехала мимо. Двор был довольно роскошный — если слово роскошь вообще можно применить к постоялому двору. Сквозь гостеприимно распахнутые ворота виднелся ряд карет и снующие слуги, а в окнах горел свет. Я долго глядела в заднее окошко, пока наша карета не свернула за угол. Крайняя из выставленных за воротами карет была соблазнительной, как ягодное пирожное на Мясной Неделе. Именно о такой я всегда и мечтала!

Видение прекрасной, удобной, на высоких колесах, которым не страшна никакая грязь, и двойных рессорах, с подвесными фонарями кареты, увы, пропало за углом, сменившись обшарпанными городскими улочками.

— Мы там не останавливаемся, потому что графини Редон небогаты.

Катишка, которая успела увериться, что ответа не получит, поглядела на меня непонимающе, а потом искренне возмутилась:

— Вовсе у нас не бедное графство, не в обиду вам будь сказано, сьёретта! Я-то раньше тоже думала, мы скромно живем, а в других местах дороги золотом мостят. Только вот выходит, что у нас их хоть как-то мостят, а вокруг-то и вовсе нет!

— Я и не говорю, что Редон — бедное графство, я говорю, что мы с тетушкой небогаты. — терпеливо пояснила я. — Не бедны, а именно небогаты. Даже по меркам Редона, а мы едем в столицу, где наше и без того небольшое состояние превратится вовсе в ничто. На том постоялом дворе остановились сьёретты побогаче.

И еще дурочки, которые изо всех сил делают вид, что богаты.

— Завтра утром они выедут, к вечеру доберутся до столицы… Уставшими, запыленными, растрепанными и пахнущими дорожным пóтом…

Катишка пренебрежительно скривилась, представив себе благородных сьёретт, выглядящих совсем не благородно.

— И снимут комнаты в столичных постоялых дворах, чтобы утром прибыть во дворец в свежих платьях, отдохнувшие, чистенькие и нарядные. — обронила я и полюбовалась, как у моей горничной вытянулось лицо. И закончила. — Эта ночь будет им стоить целое состояние.

Ну не дураки же столичные трактирщики, чтоб не взвинтить цены, если уж представился случай. Съезжающимися в столицу провинциальными красавицами будет занято всё — трактиры, комнаты в наем и пансионы, а по ночным улицам станут метаться горничные и охранники в поисках жилья для тех, кому комнат не досталось. И эта одна-единственная ночь пробьет брешь в денежном содержании даже состоятельных сьёретт, а уж тех, кто лишь пытаются казаться таковыми, попросту уничтожит.

— А мы как же? — подождав, не добавлю ли я еще чего, спросила Катишка.

— Проедем еще два часа. — я невольно поерзала, осознавая, что эти два часа превратятся в форменную пытку. — И заночуем в городке неподалеку от столицы. Утром ты приведешь меня в порядок, мы выедем рано, очень рано, зато к середине дня окажемся в столице и сможем отправляться прямиком во дворец.

— Но… всё равно же придется несколько часов ехать! — покачала головой Катишка.

— А это уже от тебя зависит — одеть меня так, чтоб после часов в карете я пристойно выглядела.

Катишка задумалась, явно прикидывая как ей этого добиться — в глазах ее отражались комбинации из платьев, туфелек, шляпок и дорожного плаща. Наконец, что-то для себя… а скорее — для меня… решив, она кивнула… и снова задумалась:

— Это ведь нам весь отбор придется эдак крутиться?

— Придется. — со вздохом согласилась я.

— Ничего, ваша милость! Выкрутимся! — на лице Катишки отразилась решимость идущего в атаку солдата. Она поерзала, пытаясь умоститься на жестком сидении, и приготовилась терпеть.

Глава 6. Вовкуны — разбойники

Сумерки густели, как варенье на огне, превращаясь в непроницаемую ночную мглу. Смущенно поджимаясь и хихикая, Катишка вытащила из-под сиденья «вовкунью лампу» из тех, что висят в любом крестьянском доме.

— Оно, конечно, благородной сьёретте и не положено, да только кто тут увидит? — моя горничная звучно шмякнула ладошкой по стеклу. Содержимое лампы начало разгораться, а я торопливо отвела глаза, разглядывая побежавший по стенам кареты хоровод теней. Окна кареты казались угольно-черными заплатками. Я отогнула шторку, всматриваясь в тянущийся вдоль дороги плотный строй деревьев. Во мраке леса время от времени угрожающе поблескивали парные огоньки, а иногда мелькали светлые, будто призрачные, силуэты.

Над ухом у меня сосредоточенно засопели:

— Ваша милость, а… что там такое светится? — подрагивающим голосом спросила Катишка.

— А то самое, что в лампе. — сквозь зубы процедила я. — Только пока бегает.

— Экие неприличности вы говорите, сьёретта. — Катрин с опаской покосилась на лампу, потом за окно. — Неужто… вовкуны?

«А может, и ледяные шакалы.» — подумала я. Эти твари только сильную жару не выносят, а осенью, особенно после дождей, вполне могут проснуться. Голодными.

— Местные сьеры, что ли, не охотятся, ежели вовкуны прям вдоль дороги шастают, непотребствами своими светят даже и без лампы? — возмутилась Катишка.

Я не ответила — для меня, и наверняка для Хэмиша здешние безобразия тоже стали сюрпризом. План добраться до ночлега в темноте не предполагал, что компанию нам составят все хищники здешних лесов. Да что ж столичные, и впрямь зимой не охотятся, раз твари так расплодились?

— Может, туточки и разбойники проезжих на дорогах останавливают? — продолжала возмущаться Катишка.

— Тихо! — шикнула я. То ли из-за слов Катиш, то ли и вправду, мне вдруг послышался настигающий карету слаженный топот — слишком многочисленный, чтобы принадлежать нашему невеликому эскорту из двух стражников.

Я вслушалась, ту же поняв, что безнадежно: стучали колеса, скрипели рессоры, погромыхивали привязанные на задах кареты сундуки. Если и был топот, наверняка кто-то из нашего сопровождения отстал, а теперь нагоняет. А мне в жутковатой тьме чудилось, что за нами несется многочисленная погоня.

— Показалось. — окончательно уверилась я и успокаивающе кивнула Катишке.

Позади кареты глухо хлопнул выстрел и донесся отдаленный крик.

Кучер истошно заорал, судорожно защелкал хлыст, взревели скакуны… и карета рванула вперед!

Катиш вдавило в стенку, а меня швырнуло на нее сверху. Горничная подо мной сдавленно пискнула. Я отчаянно забарахталась, пытаясь подняться, и кажется, заехала Катишке локтем в грудь — она судорожно открыла рот, пытаясь втянуть воздух. Карета ухнула колесом в колдобину, нас перекатило от стенки к стенке — теперь я лежала на боковой дверце, а Катиш навалилась на меня сверху. Меня прижало щекой к окну. Темный силуэт всадника вырвался из мрака. Сначала из темноты выступила голова скакуна с торчащими дыбом иголками гребня, потом вытянутая в усилии скачки чешуйчатая шея, потом стал виден весь скакун с припавшим к шее всадником.

— Стой! Стооо… — приподнимаясь в стременах, заорал тот… и тут же грянул выстрел.

Короткая вспышка озарила темноту, над крышей кареты пронзительно и жутко свистнула пуля. Всадник с размаху ткнулся в шею скакуна, напарываясь лицом на иголки. Я уже подумала, что убит, но он шарахнулся назад и зажимая расцарапанную щеку, заорал:

— Не стреля…

В него тут же выпалили снова, а карета помчалась еще быстрее, хотя мне казалось, что это невозможно! В вихре моих юбок и визге Катиш мы перелетали от дверцы к дверце.

— Бах! Бах! Ба-бах! — выстрелы гремели со всех сторон.

— Аррррр! — ревели скакуны. Карету мотнуло с такой силой, что она наклонилась на одно колесо, и в окошке на мгновение мелькнула дорожная обочина. Карета выпрямилась, и тут же крыша прогнулась под рухнувшим на нее весом — кто-то запрыгнул сверху, а оттуда сиганул на козлы!

Истошно заорал кучер, послышались звуки ударов, карету снова мотнуло… и скакуны начали сбавлять ход.

— Это… это разбойники, да? Нас убьют? — дрожащим голосом спросила Катиш, вжимаясь в угол кареты. К груди она прижимала ящичек с украшениями. То ли собиралась из последних сил защищать немногочисленные мои драгоценности, то ли наоборот, быстренько отдать их бандитам.

— Не убьют… — выдохнула я, но убедить не смогла даже себя.

Неужели все кончится так просто и бесславно, даже не успев толком начаться? И ничего-то я не смогу и не успею, просто потому что всё отлично продумавшая я поехала в темноте по лесной дороге, где местные сьеры плевать хотели, что проезжающих грабят? Какая глупость, нелепость, какая… беспомощность!

— Спрячь нас Крадущаяся под своим хвостом, укрой крылом Летящая в Ночи… — тиская шкатулку, монотонно бубнила Катрин.

— Замолчи! — рявкнула я, сдувая свесившуюся на лицо прядь.

Карета встала.

— Готово, монсьер! — с козел радостно проорал мужской голос — мне он показался удивительно мерзким.

Послышался еще чей-то голос — вроде бы Хэмиша. Тут же смолк, неужели старика убили? Топот копыт сперва нахлынул волной, а потом стих, и наконец — шаги. Кто-то шел к карете. Споткнулся. Ругнулся сквозь зубы. Взялся за ручку — та дрогнула…

Я снова метнулась от дверцы к дверце. За одной — шаги! За другой… Я даже уже за ручку схватилась, чтоб выпрыгнуть, и замерла, разглядев сквозь окошко силуэт всадника. Окружили! Обложили! Все кончено!

Я в отчаянии запрокинула голову — даже если бы в крыше кареты был люк, куда мне в юбках? Да и смысл, всадники — везде!

Ручка кареты медленно повернулась и… я вцепилась в нее с другой стороны. Дверь дернули, обдирая мне ладони. И еще раз. И еще… Я отчаянно уперлась каблуками в порог и повисла на ручке всем телом, не давая двери распахнуться.

— Сьёретта, что вы делаете? — дрожащим голосом спросила Катишка.

Хоть что-нибудь! Не сдаваться же просто так! Ответить вслух я не могла — пыхтела, отчаянно цепляясь за дверь.

— Заело? Один момент! — прокричал все тот же веселый голос, рядом грузно спрыгнули — кажется, с козел — ручка дернулась между моих ладоней как живая…

Дверцу рванули, и я вылетела наружу, с высоты подножки рухнув на стоящего внизу мужчину.

— Ливви! — сказал он, трепетно прижимая меня к груди.

— Что? — я поднял голову.

Он улыбнулся: по-мальчишески шкодливо и по-мужски соблазнительно. Мои глаза расширились, дыхание перехватило, я попыталась хоть что-то сказать и… пронзительно завизжала.

Громадный вовкун бесшумно вымахнул из темноты.

Взвился в прыжке, на краткий миг меж его задних лап ярко блеснули те самые… для лампы.

Вооруженные мужчины вокруг меня оцепенели. Они стояли и тупо пялились как вовкун падает этому… разбойнику… на плечи, впечатывая его в землю.

Его спасла шляпа. Шляпа с высокой тульей и роскошными перьями. Мощные челюсти вовкуна впились жертве в затылок…

Зверь замер. Из его пасти во все стороны торчали пестрые перья.

Грохнул выстрел. Хэмиш пальнул из-за угла кареты — пистоль в его руке дымился, отчаянно воняя рыбой от сгоревшего потроха. Вовкун сплюнул прокушенную шляпу и с удивительной для такого мощного тела легкостью сиганул в сторону.

Я ухватила судорожно копошащегося в грязи разбойника за ворот камзола и поволокла к карете:

— Быстрей! Шевелись, ты… бандит с большой дороги!

Вокруг метались всадники и грохотали выстрелы — незнакомый молодчик в сером колете наемника отстреливался из-за колеса. Наш кучер, живой и здоровый, палил с козел по вовкуньей стае, катящейся из леса прямиком на нас. Я чумной белкой запрыгнула на подножку, а этот… разбойник, Летящая его клювом в темечко, споткнулся и рухнул носом об дверцу.

— Лезь, пока не сожрали! Лезь, говорю! — завопила я, дергая его за шкирку, как нашкодившего кота.

Я успела по пояс затащить его в карету, когда на меня разом нахлынули жар и вонь, и дверной проем перекрыла распахнутая пасть ледяного шакала!

— Ааааииии! — пронзительный визг Катиш заставил меня выпустить воротник мужского камзола и хлопнуться на сидение.

Катишка размахнулась и шарахнула шакала железным ящиком по зубам.

— Упс! — пасть со щелчком захлопнулась… и Катиш добавила углом железного ящика шакалу между ушей.

Что-то хрустнуло, крышка ящика отскочила, посыпались поблескивающие скудными камешками побрякушки. Шакал завизжал и понесся прочь, подпрыгивая на бегу и яростно пытаясь стряхнуть повисшее на ушах ожерелье. Мое ожерелье!

Мы с Катиш рывком втащили разбойника в карету, снаружи Хэмиш проорал:

— Гони!

В громе выстрелов и грохоте копыт карета рванула вперед.

С высоты сидения я посмотрела на лежащего у моих ног молодого мужчину, усыпанного жалкими остатками моих украшений, и с искренним наслаждением пнула его каблуком в грудь:

— Гэмми, тебя Летящая клювом в лоб долбанула? Ты что творишь? Барон Гельмут Аденор, я с вами говорю! Что вы здесь делаете?

— Лиииивви! — Гэмми открыл мутные, как у пьяного, глаза и расплылся в бессмысленно-радостной улыбке. — Второй день за тобой скачу… Ты… Вы… сьёретта Оливия, младшая графиня Редон… ты выйдешь за меня замуж? — он вцепился мне в юбку и начал приподниматься, вытянув губы в трубочку для поцелуя.

Юбка затрещала. Застрявшие в его волосах кольца посыпались на пол кареты, слабо мерцающее ожерелье из огненных опалов повисло на ушах…

— Гэмми! — прошипела я.

Забрала у Катиш сломанную об зверя шкатулку.

И с размаху шмякнула ею Гэмми по лбу.

Он сдавленно хрюкнул, глаза его закатились, и он хлопнулся обратно на пол, гулко стукнувшись затылком.

Катишка всхлипнула и принялась обирать с него мои украшения.

Глава 7. Мстительная маленькая сьёретта

— Бум! — карету тряхнуло, я ткнулась лбом в кожаную обивку и очнулась от больше похожей на обморок дремы.

— Что на сей раз: еще один сосед или настоящие разбойники?

— Постоялый двор… — замирающим голосом отозвалась Катиш.

— Что?

— Постоялый двор, сьёретта, самый настоящий! Мы доехали! — голос Катиш подрагивал то ли от слез, то ли от восторга.

Мимо окошка проплыл воротный столб и конюх с фонарем — мы и вправду заворачивали на постоялый двор. Я принялась оправлять перекошенный корсаж и сбившиеся рукава. За дверцей замелькал свет, наконец ручка повернулась и Хэмиш с поклоном подал мне руку. Мне понадобилась вся моя ловкость, чтобы на цыпочках переступить через сапоги Гэмми, и спрыгнуть Хэмишу в протянутые руки… а не свалиться на голову. Счастье, что старый грум меня поймал, не позволив единственной наследнице Редонов выпасть из кареты как мешок с овсом. Катишка вылезла следом, без всякого стеснения потоптавших на ногах барона.

Я огляделась и недовольно поджала губы. Каретный двор был вовсе не маленький и тесный, как мне показалось вначале. Просто на нем уже стояло две кареты.

— Гляжу, не мы одни такие умные. — тихонько шепнула я Хэмишу, на что мой грум лишь вздохнул. Он и вовсе был против моей идеи ночевать поблизости от столицы, но напоминать об этом благоразумно не стал.

— Эй! Эй, сьёретта! Вы что же… так нашенского барона и везли? Даже на сидение его не подняли?

Я обернулась.

Из распахнутой дверцы торчали подошвы сапог. Рядом, разглядывая брошенное на полу меж сидениями тело, застыл наемник из свиты Гэмми. Взгляд его был устремлен вглубь кареты, и я отлично знала, на что он смотрит — на отпечатки моих туфель у Гэмми на груди.

Я только не понимаю, почему молодчик злится? Злюсь тут я — сидеть, упираясь подошвами в Гэмми, было чудовищно неудобно. Я тыкалась носом в собственный коленки при каждом толчке.

— Он ради вас… а вы! — выпалил молодчик.

Я узнала голос! Это он остановил нашу карету… рядом с вовкуньей стаей! Еще и по крыше потоптался!

— Да как ты смеешшшшь… — зашипел на него Хэмиш.

Еще четверо всадников, прискакавших вместе с Гэмми, перестали обихаживать лошадей и начали торопливо стягиваться к своему, видимо, предводителю…

Взмахом руки я остановила схватившегося за пистоль Хэмиша и с интересом уставилась на благородный нос, и совершенно позорные, просто как крысиные хвостики, усики наемника:

— Представьтесь.

— Ах, как же я мог забыть — с благородной сьёреттой, которая попирает своих поклонников ногами, этикет надо соблюдать неукоснительно! — издевательски протянул молодчик с усиками. — Лейтенант отряда «Серых всадников» Лукаш Топотун. — он издевательски-небрежно помахал шляпой, не столько кланяясь, сколько изображая поклон.

— Служите барону Гельмуту или разовый наем? — поинтересовалась я.

— Сьер барон просил меня и моих людей помочь в деликатном деле сватовства к самой нежной… — выразительный взгляд на засунутого между сидениями Гэмми. — Доброй… — еще один взгляд. — И заботливой девушке в Овернии! — и третий взгляд. — Которую он знает и любит с самого детства! — почти проорал он. И шепотом добавил. — Только видно, недостаточно… знает.

— Разовый. — заключила я. — А клятва наемников, как там у вас: способствовать целям нанимателя, защищать, не скрывать связанных с наймом сведений…

— Ого, какие знания! Случалось нанимать нашего брата? Интересно, и зачем наемники эдакой… сьёретте? — тон и выражение его лица делали вопрос на редкость похабным.

— До самого сватовства давали или дальше тоже? — резко спросила я.

— До сватовства и возвращения в поместье подрядились. — мгновенно помрачневший Топотун покосился на окровавленную тряпку на плече своего человека. Кажется, для них наглость вовкунов тоже стала неожиданностью. Что за наемники такие непредусмотрительные? Простого барона им, и то доверить нельзя!

— В таком случае… — голосочком столь сладким, что хоть в крепкий кофий добавляй, пропела я. — Лукашик… — лейтенанта наемников перекосило, когда я низвела его и без того простонародное имя до вовсе крестьянского. — Передайте барону Гельмуту, что я жду от него подобающих извинений. За безобразную погоню, которая напугала меня и мою служанку. За бесстыдную попытку свататься к наследнице Редон на большой дороге, о чем я немедленно отпишу графине-тетушке. И наконец… за вопиющую грубость его человека. — я окинула наемника задумчивым взглядом и закончила. — В вашем случае, Лукашик, это должно стоить не меньше десятка плетей.

Улыбка словно примерзла к губам лейтенанта. Кровь отхлынула от его лица, и тут же прилила снова, щеки раскраснелись, а крысиные хвостики усов задрожали, словно вот-вот встанут дыбом. Он открыл рот…

— Пока десятка. — мило улыбнулась я. — Не забудьте передать, а то будет сьер барон удивляться, почему его в нашем доме больше не принимают. И уберите, наконец, вашего нанимателя из моей кареты!

— Благородная… — сдавленно прохрипел мне в спину лейтенант.

Да, я благородная, а ты что-то еще хотел добавить? Я неторопливо оглянулась через плечо… и увидела, как двое наемников повисли у своего лейтенанта на плечах — один зажимал ему рот перчаткой.

— Не извольте беспокоится, сьёретта. — пропыхтел он, заламывая руку лейтенанта за спину. — Сейчас все приберем… а вы того… отдыхайте. — судя по недоброму взгляду, он бы с удовольствием уложил меня на вечный отдых.

— Прелестно… — рассеяно кивнула я, и наконец поднялась по ступенькам, тихо выдыхая и стараясь не бежать. Окажись остальные наемники столь же свободолюбивы и непочтительны к благородным, как их лейтенант, Хэмиш с двумя стражниками против пятерых бы не выстояли.

— Как полагаешь — передаст? — одними губами шепнула я дядьке.

— Или доложит и получит от барона Гельмута плетей… — судя по тому, как напрягся мой старый грум, он тоже опасался удара в спину. — Или деловая репутация «Серых всадников» здорово пострадает: дескать, у них даже лейтенанты ни вести себя с нанимателями, ни клятву держать не умеют.

— Пусть пострадает. — благосклонно кивнула я. — Можешь поболтать об этом со слугами, дядька. Только без имен.

— Мстительная маленькая сьёретта. — хмыкнул Хэмиш. — Ступайте уж, а я пригляжу, чтоб из кареты чего лишнего не прихватили. Кроме барона.

Глава 8. Отбросы, как есть

Двор Отбросов

— Эй, Крыска, мы тут! — из бокового проулка двое мальчишек выкатили тачку.

— Даже не скрипнула. — похвалил один, всем весом налегая на ручки. Весу в нем было, немного — мальчишка оказался тощим, как и сама Крыска, зато жилистым, так что тачка споро заскакала по булыжникам.

— Мы и просо нашли, и горшок с кашей. — похвастался второй мальчишка — приземистый крепыш. Был бы крепеньким толстячком, если бы ел хотя бы досыта. А так щеки, самой природой предназначенные быть пухлыми, проваливались почти до зубов. И весь он производил странное впечатление — вроде пирожка без начинки, слепленного хозяйкой из остатков теста. Собственно, его сперва и прозвали Пирожком, но очень скоро переименовали в Пырю.

— Да она эту кашу нам, считай, сама дала! — фыркнула Крыска, пристраивая ковригу и сверток с колбасками поверх остальной добычи.

— Крысь, а можно нам с Чучелом? — Пыря крупно сглотнул.

— По одной, они для Гонории! — строго сказала Крыска. — Держи, Чуч!

Тощий принялся жадно жевать, продолжая толкать груженую тачку одной рукой.

— Все равно побьет — мы ж ей всё не отдадим. — проворчал Пыря, жадно глядя на сверток — свою колбаску он заглотил в один присест.

— Побьет — не забьет. — сурово отрезала Крыска. — У нас завтра еще дела.

Троица шустро просочилась в узкий проход между двумя мануфактурами и выбралась в маленький дворик. В глубине его прятался кособокий домишко со щелястыми ставнями. Над дверью гулко хлопала вывеска «Приют почтенной мистрис Гонории Лапки для неисправимо порочных детей». На стене рядом было криво намалевано «Двор Атбросов». Время от времени мистрис Гонория приказывала стереть надпись, но она обязательно появлялась снова и обязательно с первой буквой «а».

Высокий Чуч открыл ставню, свертки с добычей споро перекидали в темноту, а тачку забросали старыми корзинами. В руках у троицы остались колбаски, коврига, и горшок с кашей.

— Пошли сдаваться? — вздохнул Пыря и все трое шагнули на истошно заскрипевшее крыльцо.

— Явились наконец-то!

Погруженную в сумрак комнату освещало лишь пламя жарко растопленного очага.

— Не слишком-то вы торопились! — женщина в кресле у камина поглядела на переминающуюся перед ней троицу с явным неодобрением. — Поздороваться забыли… — требовательным тоном напомнила она.

— Доброго вечерам вам, мистрис Гонория, благодетельница наша! — слаженным хором проскандировала троица. Чуч и Пыря сложились пополам, и помахали ладонями у пола, изображая что-то вроде придворного поклона — каша в зажатом подмышкой у Чуча горшке звучно булькнула. Крыска присела в неуклюжем реверансе.

Мистрис Гонория с прищуром оглядела на склоненные перед ней головы, и наконец презрительно процедила:

— Отбросы — они отбросы и есть, сколько ни учи. Смотреть на вас тошно! — и видно, чтоб смыть тошноту, требовательно подняла бокал.

Тень за спинкой кресла шевельнулась и в бокал полилась рубиновая, терпко пахнущая специями винная струйка. Мальчик за креслом мистрис казался старше остальной троицы — ему уже наверняка сравнялось пятнадцать, а может и все шестнадцать. Он был умыт и аккуратно причесан, и даже одет с некоторой претензией на шик. Хотя если присмотреться, шик весьма потертый и с чужого плеча.

Мистрис благосклонно кивнула. Мальчишка тут же отступил в тень, так что видны были только его блестящие глаза, внимательно наблюдающие за троицей.

— Ладно, поднимайтесь… — мистрис повернула бокал так, чтобы не оцарапаться о надбитый край, и сделала глоток, слегка примиривший ее с несовершенством мира.

Крыска с облегчением выпрямилась — ноги уже начали подрагивать, все же день был тяжелым. Рядом со вздохом выпрямились мальчишки.

— Не сметь вздыхать! Неблагодарное отребье! Ваши отцы — бандиты, а ваши матери — шлюхи! Вышвырнули вас в канаву, а мне теперь возись! Я по попечителям езжу, подметки сбиваю, чтобы эти почтенные люди уделили хоть кроху от своих щедрот таким порочным тварям, как вы! Благодаря мне у вас есть крыша над головой, а вам поклониться трудно, мерзавцы? — голос мистрис перешел на визг, она начала подниматься, опираясь подрагивающей рукой на ручку кресла…

— Да они в ногах у вас должны валяться и ботинки целовать! — мальчик выглянул из-за спинки кресла — на губах его цвела очаровательная виноватая улыбка. — Но они же уличные, мистрис, вот и не умеют. Но в душе-то понимают! И даже ценят! В меру своего жалкого разумения, конечно…

Низко склонившая голову Крыска метнула на него угрюмый взгляд.

— Вот разве что — в меру… — простонала мистрис Гонория, прижимая пальцы ко лбу.

— Умоляю, вам вредно волноваться! Позвольте я еще налью. — мальчишка подсунул на резную спинку кресла подушку и приглашающе качнул бутылью.

— Только ты, Мартин, и даешь мне надежду! Ведь какой был злобный волчонок, но немного воспитания… и вот! Ты ж моя гордость! — мистрис двумя пальцами потянула его за щеку, растягивая улыбку мальчишки в жутковатую гримасу. И уже другим тоном отрывисто бросила. — Показывайте, что принесли! Надеюсь, хоть сегодня вы меня не разочаруете.

— Да, мистрис Гонория…

Перед мистрис были торопливо выложены хлеб, сыр и пакет с колбасками.

— И вот… — Крыска достала из-за пояса юбки сентаво и протянула на замурзанной ладошке.

Мистрис посмотрела на одиноко поблескивающую монетку как на волосатого паука.

— Ииии? — вопросительно протянула она.

— Еще вот. — Пыря с явным сожалением вытащил из кармана завернутый в тряпицу кусок масла.

В комнате воцарилось молчание. Сперва оно было просто молчанием. Потом стало леденящим и наконец откровенно жутким.

— И все? — наконец почти шепотом спросила мистрис Гонория. — Вы протаскались целый день и все, что сумели принести — жалкий горшок и одну монетку? — она больно и хлестко ударила Крыску по руке.

Вылетевший сентаво блеснул в свете очага и упал на ковер. Мистрис вскочила, наступив на него носком нарядной туфельки.

— Трактирщик, мистрис… Он не заплатил…

Рука мистрис быстро, как кошка лапой, приложилась к щеке Крыски. Девчонка схватилась за лицо — на щеке алел отпечаток пятерни.

— Как? — вопль мистрис был таким высоким и пронзительным, что засвербело в ушах. — Как можно быть такими… бесстыдными? Есть, пить, одеваться, жечь дрова, а самим даже пальцем не шевельнуть? Только и мечтаете целый день жрать да дрыхнуть, а мне за вас отдуваться? Не заплатили тебе? Бездельница, вот и не заплатили! Неисправимы, неисправимы… Все вы неисправимы, ведь пороки — это единственное наследие ваших порочных родителей! Но никто не упрекнет меня, что я хотя бы не попыталась! Мартин! Коробку!

— Мистрис Гонория… не надо… мы будем стараться… честное слово… — тоскливо протянул Пыря.

— У отбросов вроде вас нет чести! Но я научу вас хотя бы послушанию! — она откинула крышку поданной Мартином коробки. Внутри, аккуратно свернутый, лежал хлыст. Мистрис почти нежно погладила сыромятный ремень с узелками… и протянула хлыст Мартину, как королева вручает меч своему верному рыцарю.

— По пять ударов каждому за безделье! Крыске с Пырей еще по пять за пререкания со своей благодетельницей.

— Мистрис милосердна, я бы сам дал еще по десятку. Им в вашем присутствии даже глаз поднимать не положено.

— А еще отбросам не положено обсуждать мои решения! Много воли взял, мальчишка? Тоже кнута хочешь? Так твои приятели счастливы будут поквитаться!

— Никак нет, мистрис Гонория! Простите великодушно мою дерзость! — торопливо опустил глаза Мартин.

— То-то же! И помни, что им завтра работать! А теперь марш отсюда! Без ужина! Не заслужили, бездельники!

— Пошевеливайтесь, мистрис желает отдохнуть!

Трое провинившихся, не поднимая глаз, посеменили к неприметной дверце на другом конце зала.

— Поклон! — снова заверещала мистрис.

Троица неловко поклонилась.

— Без-на-деж-но! — по складам протянула мистрис Гонория и злым взмахом ладони приказала им убираться.

Троица скрылась за дверью, последним, многозначительно поигрывая хлыстом, шел Мартин.

Мистрис Гонория тяжко вздохнула, подобрала упавший сентаво и спрятала за вырез. Нашарила в свертке сразу две колбаски, подогрела у огня и вернулась в кресло.

За закрытой дверцей щелкнул хлыст и глухо охнул мальчишка, судя по голосу — Чуч. Мистрис устало покачала головой: ведь знают же, как она не любит наказывать, а все одно нарываются на порку! Следующий вскрик был громче — старается Мартин, шкуру свою уберечь надеется. Пора бы и ему показать место, а то ведь наглеть начал… Но не сегодня, сегодня она слишком устала, да и легко ли хрупкой женщине махать тяжелым хлыстом? И ведь ни от кого ни сочувствия, ни поддержки, ни понимания! Отбросы, как есть отбросы!

Хлыст за дверью работал четко и ритмично, проникновенно орал Пыря, потом его вопли сменились писком наглой Крыски. Мартин старался.

Глава 9. Постоялый двор на четырех невест

Королевский двор. Дорога

Дверь таверны распахнулась и на меня обрушились тепло и яркий свет. Пришлось приложить усилие, чтобы не щуриться неподобающим для благородной сьёретты образом.

— Добро пожаловать, сьёретта! Присаживайтесь до других сьёретт, я вам поснедать соберу. А девки мои пока комнату приготовят. Это вы удачно понаехали, у нас как раз самая распоследняя осталась. — дородная хозяйка сбежала по скрипучей лестнице, на ходу вытирая руки вышитым передником. Сквозь перила было видно как две тоненькие девочки в грубых саржевых платьях мечутся с подушками и стопками белья наперевес.

Другие благородные сьёретты и впрямь имелись — за длинным дубовым столом, выжидательно глядя в мою сторону, сидели три девушки. Я неторопливо направилась к ним и остановилась, выжидательно оглядывая одну за другой.

— А почему это ты думаешь, что мы должны представляться первыми? — выпалила девица лет шестнадцати в слишком ярком для дороги наряде. — Может, мы знатнее?

— Жаль будет, если из-за таких сомнений я не смогу познакомиться с достойными сьёреттами. — кивнула я так равнодушно, что даже выглянувшей из кухни хозяйке было ясно — нисколечко не жаль! — Кроме вас, конечно… — с легкой гримаской — надо же, как мне не повезло! — закончила я.

— Почему это — кроме меня? — растерялась она.

Сидящая рядом с ней девица даже постарше меня, в платье, наоборот, слишком строгом, делавшем ее похожей на гувернантку, с молчаливой мольбой возвела глаза к закопченным бревнам на потолке таверны:

— По твоему воспитанию, сестрица, очевидно, что первой представляться тебе. — вздохнула она. — Да, сьёретта, вы верно поняли, мы — безземельные. Дочери шевалье Шигар. — она склонила голову в коротком поклоне. — Я — Малена… моя матушка — третья дочь барона! А эта невоспитанная девчонка — моя сводная сестра Амелия.

— У моей матушки — мануфактуры! А ваша эта земля вообще никому не нужна, одни расходы от нее. А у вас ее еще и вовсе нет. Ничего, кроме гонора! — фыркнула Амелия.

— Амелька, замолкни, не позорь нас! — прошипела Малена, а в глазах ее блеснула настоящая ненависть.

Как интересно!

— Виконтесса Маргарита Пеленор. — едва слышно прошелестела пухленькая блондинка в дорожном платье цвета пепла.

— Глава дворцовой охраны — виконт Маттео Пеленор, ваш батюшка?

— Да. — пролепетала виконтесса. — Я у дядюшки, брата батюшки, в поместье воспитывалась. А нынче меня батюшка ко двору вызвал.

— Оливия, графиня Редон. — представилась я.

— Ух ты, а ты и вправду большая рыбка… — почти восторженно начала Амелия и тут же насмешливо добавила. — …в дальнем пруду.

Сквиталась. Попробовала, во всяком случае.

— Амелия… — мученически простонала Малена и тут же повернулась ко мне. — Слышали о ваших знаменитых оранжереях. Говорят, там есть растения из самой Чащи?

— Есть. — коротко кивнула я, усаживаясь за стол. Виконтесса Маргарита бросила на меня испуганный взгляд и суетливо подвинулась, прошуршав по лавке пышными юбками. Будто боялась, что я сейчас вытащу из рукава дикую огнеплюйку и выжгу ей глаза. Напрасно боялась, огнеплюйки у нас все оранжерейные и такие большие, что в рукав никак не влезут. Да и выжечь могут не только глаза. У нас их обычно армейцы заказывают.

— Замолчи, Маленка, никому про лесные сорняки слушать не интересно! Пусть лучше Маргаритка нам про двор расскажет, раз у нее дядюшка там самый главный. — влезла Амелия.

— Полагаю, самый главный там все-таки король. — хмыкнула я, хотя на самом деле полагала, что главный при дворе — герцог-регент.

— Вот про короля пусть и расскажет! Какой он? А девушки ему какие нравятся? — деловито затребовала Амелия.

— Но… я не знаю. Я никогда не была при дворе! — запротестовала Маргарита. — И сейчас бы не поехала, если бы не королевский приказ.

— Ой, слыхала я такие речи: «я не про это, а где карета!» Замуж, небось, бегом поскачешь, только помани! Сами-то вон, вроде нашей Маленки, не молоденькие. — и с высоты своих свеженьких шестнадцати Амелия обвела нас, девятнадцати-, а может даже и двадцатилетних старух, торжествующим взглядом.

— А вот и ужин! — возникшую паузу разрушила появление хозяйки… но главное — горшка в ее руках, одуряюще пахнущего мясом. — Кушайте на здоровье, оголодали, небось, в дороге-то.

Слава Крадущейся, длинную протяжную трель, которую издал мой желудок, не услышал никто — шумная возня хозяйки, наполняющей мясным рагу вырезанные из хлебных ковриг тарелки, заглушила бы и пушечный залп. Стараясь не выдать жадное желание, я поднесла к губам кружку с ледяной, до ломоты в зубах, колодезной водой.

В дороге не едят. В дороге не пьют. Во всяком случае, если не хочешь позориться, прячась по придорожным кустам от собственной охраны, в которой кроме старины Хэмиша — еще двое молодых мужчин. И оба прекрасно знают, что графиня за тем кустом отнюдь не букет собирает. Но это не значит, что дорожный пост легко дается!

Первый, прохладный, оглушительно вкусный глоток воды шелком скользнул в пересохшее горло. Второй, третий… Отчаянным усилием не позволяя себе осушить кружку до дна, я поставила ее на стол, и сдерживая дрожь в руках, аккуратно принялась за рагу.

Счастье — есть! Это — счастье поесть! Для придорожного трактира в мелком городишке рагу оказалось удивительно вкусным.

— Надо же, графиня — а из ковриги ест! Ложкой! — насмешливо протянула младшая из сестер Шигар. — Как крестьянка какая! Видать, немного доходов с лесных сорняков.

— Амелия! — в очередной раз простонала Малена.

Но ее сестрица лишь пренебрежительно дернула плечом, и открыла стоящий на столе сундучок тиснёной кожи с серебряными замочками.

Я не позволила себе завистливо поджать губы, хотя очень хотелось: сундучок этот я сразу узнала. Очаровательный «Набор для знатных путешественников» с парой серебряных тарелочек, стаканчиков, вилочек, и даже тщательно упакованных салфеток — все такое хорошенькое, что купить хотелось аж до боли. Но останавливаться предполагалось всего раз, так что мы с тетушкой переглянулись, вздохнули и вернули сундучок лавочнику. Потому что хоть Амелия и ошибается — доход от оранжерей не такой уж маленький — но расходы все-таки еще больше.

Амелия сунула сестре тарелку с вилкой, скомандовала:

— Ешь! — и принялась сама с аппетитом уплетать рагу.

— Верно ли я понимаю, сьёретта Шигар, что вы направляетесь во дворец на отбор невест? — я продолжала есть из своей ковриги, будто не замечая нарочито мелькающего у меня перед глазами серебра. Как учит тетушка: «Редон — и в дерюге Редон». Мы из ковриги поедим, на соломе поспим, на бешеном скакуне прокатимся… все это с непоколебимым графским достоинством. Вот и не стоит это самое достоинство… колебать. — Рассчитываете привлечь внимание лично его величества?

— Я, по-вашему, долбанутая? — Амелия замерла, не донеся до рта серебряную вилку. — Это ж тогда маменькины мануфактуры казна приберет — дескать, в приданое. Еще недоставало! Да и маленький он еще, король-то. — скривилась она с высоты своих шестнадцати лет. — Вроде сынка нашего конюха — целоваться сойдет, а на что другое… Пхе! — она махнула вилкой, обрызгав сестрицу соусом.

— Амелия! — взвыла та.

— Дай Крадущаяся с Летящей здоровья нашему королю, только замуж за него пусть какая другая долбанутая идет. — отмахнулась Амелия. — А я себе кого посерьезнее пригляжу. Маменька моя, вон, в девках всего одну мануфактуру имела, вот и пришлось за Маленкиного папеньку идти, чтоб хоть в дворянство записаться. Нынче-то мануфактур поболе будет, так что найду себе с титулом. Если титул, так подати вдвое меньше — а нам оно надо, в казну такие деньжищи отдавать? Нет уж, мне маменька так и сказала: езжай, Амелька, и без льгот… в смысле, без мужа — не возвращайся! — она закусила зубцы вилки ровными белыми зубками, и мечтательно зажмурилась. — Жалко, герцоги все старые, а мне ведь еще детей рожать — мануфактурам-то наследники во как нужны! — она провела зубцами вилки поперек горла так энергично, что мне даже показалось, что сейчас перережет. Но, увы, нет… а жаль, ведь в нелегком деле добычи подходящего в хозяйстве мужа у сьёретты Амелии были несомненные преимущества: юность и маменька с мануфактурами.

— Но уж графа-то какого помоложе я себе точно добуду. Или виконта… Хотя и барон тоже сойдет, если не вовсе ледащий какой. — уверенно провозгласила младшая сьёретта Шигар.

Стукнуло, грохнуло, дверь распахнулась и на порог ступил явный граф. Хотя может, и виконт. А даже если и барон, то судя по недешевому дорожному плащу и шляпе с роскошными перьями, не вовсе… ледащий. Из состоятельных.

Глава 10. Граф-виконт-а-может-барон

Граф-виконт-а-может-барон с ловкостью циркового акробата кинул шляпу в руки одному сопровождающему, а плащ — другому.

Прищурился от яркого света, запрокинул голову, с легким удивлением разглядывая покачивающееся под потолком зала тележное колесо закрепленными по кругу шарами вовкуньих ламп. Пару мгновений его рассматривал, и наконец выдохнул почти восторженно:

— Это что, у всех простолюдинов так? Ну и затейники! — и направился к нам, на ходу взбивая белоснежное кружево манжет.

— У нас-то при дворе светильники все из-за моря привезенные. — доверительно сообщил он. — Все же знатные дамы… и девицы… не стоит им на такое смотреть. — он снова покосился на потолок, а потом перевел взгляд на наши ковриги. — Вот не думал, что всего-то полдня езды от столицы… и уже такая… мммм… простота нравов.

Кажется, белокурой виконтессе отчаянно захотелось то ли спрятать злополучную ковригу за спину, то ли наоборот, нахлобучить ее, вместе с остатками рагу, красавчику на голову. Не подозревающий об опасности граф-виконт-а-может-барон оценил приборы сестер Шигар и выразительно пошевелил бровями:

— А вот это уже интересно… Вы у нас, выходит, добрая девочка, компаньонку со своей посуды кормите?

Малена задохнулась. Щеки ее вспыхнули нездоровым румянцем, а лоб, наоборот, побелел. Она беспомощно открывала и закрывала рот, как выброшенная на берег рыба, а на глазах ее вскипели слезы.

— Бац! — ладошка младшей сестрицы крепко приложила старшую по шнуровке платья — Малена судорожно выдохнула и закашлялась.

— А я говорила, поярче одеваться надо! — сквозь зубы процедила Амелия и с вызовом взглянула на мужчину. — Никакая это не компаньонка, а сестрица моя, Малена!

— Маленаааа… — протянул граф-виконт-а-может-барон, вопросительно склоняя голову к плечу.

— Шигар… — выдохнула та.

Граф-виконт-а-может-барон сунул руку под плащ, вытащил оттуда свиток, и не глядя опустился на бдительно подсунутый одним из сопровождающих табурет:

— Шигар… Шигар… — быстро раскручивая свиток, забормотал он, лицо его озарилось, и он воскликнул. — Есть такие! Малена и… — он поглядел на младшую сестру и удовлетворенно закончил. — И Амелия! — чиркнул в свитке грифелем, что вложил ему в руку второй лакей. — И ещеееее… — он вопросительно поглядел на виконтессу.

Пеленор представилась, завороженно глядя на сползающий на пол «хвост» развернутого свитка, и приезжий сьер перевел вопросительный взгляд на меня.

А я — ем. Много нельзя, завтра ведь тоже ехать, да еще и выглядеть безупречно, но еще два, а то и три раза по пол-ложки этого чудесного, восхитительного рагу я могу себе позволить.

Граф-виконт-а-может-барон встряхнул свиток — край с сухим шорохом прошелся по полу.

Я подцепила аппетитный кусочек мяса на кончик ложки и отправила в рот.

Граф-виконт-а-может-барон требовательно постучал грифелем по свитку.

Я заглянула в свою ковригу — с едой пора заканчивать, значит, посмотрим, что тут самое вкусное…

— Гхм! Гхм-гхм! — он демонстративно откашлялся.

Вот эти грибочки очень, очень хороши…

— Ой, а я поняла! — Амелия подпрыгнула на стуле захлопала в ладоши, как отгадавшая сложную загадку маленькая девочка. — Вы же не представились, монсьер! Дама же не представляется первой, раньше кавалера! Это неприлично!

Остальные юные дамы дружно захлопали глазами — вроде тех сов, что облюбовали для ночных посиделок толстую ветку у окна моей комнаты. А потом начали так же дружно краснеть. Дамы, не совы, конечно же… Священные птицы Летящей особой стыдливостью никогда не страдали. Это что ж с совой надо делать, чтоб та — покраснела?

— Вы же сами представились, сьёретта Амелия! — возмутилась Маргарита.

— Так я растерялась! Он с этим свитком прям как сборщик податей. — Амелия ткнула в графа-виконта-а-может-барона пальцем. Мизинцем, видно, для большей вежливости. — Им отвечать надо, еще и забалтывать, пока маменька годный подарочек соберет.

Вот теперь граф-виконт-а-может-барон закашлялся всерьез. Лакей тут же появился рядом со стаканом воды.

— Э-э-э… А-а-а… — сьер забулькал, глотая воду, наконец отставил стакан и хрипло выдавил. — Шевалье Серхио Омер, сьёретты, к вашим услугам.

Не граф. Не виконт и даже не барон.

— Безземельный! — дружно выдохнули девицы, а Амелия презрительно фыркнула. — Вот правильно графиня Редон его заподозрила.

Они полагают, что будь он и впрямь графом, я бы вела себя по-другому?

— Редон? Графиня? — безземельный Омер ничуть не смутился, наоборот, услышав мой титул насторожился, как почуявший вовкуна охотничий гончак, и снова принялся крутить свиток. — Есть такая! — он радостно ткнул грифелем в свиток и поглядел на меня с совершенно детским любопытством. — Из обедневших, что ли?

— А я говорила. — пробормотала Амелия.

— Так графство вроде бы не нищее. — задумался шевалье. — Помниться, один мелкий сьерчик из королевских сборщиков рассказывал, там даже приписные крестьяне откормленные, будто коты с королевской кухни!

Сбереги Летящая, не тронь нас, Крадущаяся! Напишу тетушке, пусть спросит, куда старосты смотрели, когда этот самый королевский сборщик по нашим деревням шастал! Мы для чего вдову Якушика и других бездельников держим? Из тех, что ноют да одалживаются, вместо того, чтоб хотя бы по окраинам Чащи пройтись и с травяного огородика жить потом если не безбедно, то хотя бы сыто.

А чтоб вот таким заезжим королевским сборщикам предъявлять! Для создания правильного впечатления о графстве. Для нас правильного, конечно же…

— Корольку нашему как раз велели им налоги поднять. — задумчиво продолжил шевалье.

Что… он… сказал?

Я присоединилась к «моргающим совам». Хлоп-хлоп глазами — я, хлоп-хлоп глазами — виконтесса, хлоп-хлоп — безземельные сестрички.

— А про нашего короля так можно? — наконец громким шепотом спросила Амелия у сестрицы.

— Нет! — дружно рявкнули мы.

— Провинция… — шевалье Омер снисходительно усмехнулся. — Ничего, научитесь. Одну так я сам научу. Только вот подумать надо, которую… — он задумчиво уставился в свой список. — С одной стороны, про мануфактуры Шигар я слыхал — богатые мануфактуры. — он внимательно поглядел на Амелию с Маленой. — С другой стороны, целая графиня… — меня он тоже одарил взглядом, причем таким… взвешивающим, что мне даже захотелось проверить, действительно ли я — целая графиня, не откололся ли, часом, кусочек. — Опять же единственная наследница…

— Я тоже у маменьки единственная наследница! — вскинулась Амелия, бросая на меня возмущенный взгляд. — Маленка маменьке не наследует, потому как это ж не ее маменька, а моя, а у папеньки нашего и нету ничего. Вот разве если сама заработает…

— Это правда. — прошелестела Малена. В глазах старшей сестрицы мелькнуло что-то весьма недоброе, но она тут же кротко опустила глаза.

— Ну вот зачем вы мне это сказали! — жалобно протянул шевалье Омер. — Как теперь выбирать? — он вполне по-плебейски поскреб в затылке, но тут же спохватился и постарался пригладить ладонью еще недавно тщательно уложенные волосы.

— Шевалье Омер… — я поняла, что нелепую сцену надо прекращать.

— Да, сьёретта графиня? — он посмотрел на меня с надеждой.

— Что вам угодно?

— Да как — что? Вас! Вы же эти — отборные!

Судя по тому, что выражение лица изменилось даже у Амелии — не одной мне его слова не понравились. Даже сам шевалье что-то эдакое почувствовал:

— Я к тому, что вы ж все во дворец, на отбор едете? — и помахал свитком у меня перед носом. — Вот кое-кто и решил, что чем во дворце вас дожидаться, можно по дороге подкараулить — оно и быстрее, и надежнее, и дешевле выйдет, верно? — и он… подмигнул!

Он подмигнул… мне! Как разбитной крестьянке на сельской ярмарке!

— Извольте объясниться, монсьер! — глухо выдохнула я.

— Что тут объяснять! — искренне удивился он. — Раз на большом постоялом дворе не остановились, а сюда поехали, значит, с деньжатами-то у вас у всех не очень.

— Говорила, давай с остальными! — прошипела Амелия, толкая локтем Малену. — А ты: нечего переплачивать, нечего переплачивать…

— Другие придворные сьеры на большой постоялый двор поехали, а я подумал — на всех там может и не хватить. — деловито продолжал Омер. — Да и экономная жена без фанаберий — это неплохо. Если еще и с титулом… Мы бы и на виконтессе помирились, но графиня — совсем хорошо. В общем, решено! — он твердой рукой свернул свиток. — Графиня Редон! Выходите за меня замуж!

— Что?

Это сказала не я. Это сказали все остальные девицы. А я посмотрела на уже начавшую слегка раскисать ковригу с рагу. Может, доесть? Еда меня всегда успокаивала, тетушке изрядно пришлось повозиться, отучая меня шастать на кухню при любых треволнениях. Вот и не будем привыкать сызнова. Я отодвинула ковригу и сквозь зубы процедила:

— Мне кажется, шутка несколько затянулась, монсьер. — я поднялась.

— Какие шутки, сьёретта! — к счастью, у него хватило воспитания тоже вскочить. — Вы же все равно в замуж едете, так зачем аж до двора тянуть, когда жених — вот он я! — он с размаху ткнул себя большим пальцем в грудь, и шагнул поближе, заставляя меня пятиться. — Мне так проще: выбор поменьше, зато выбираешь спокойно, никто вперед не лезет. А вам вообще хорошо — ко двору уже замужней приедете. Там ведь, при дворе, не все жениться хотят, некоторые так только… — он выразительно пошевелил пальцами, предлагая нам самим догадываться, чего хотят эти некоторые. — А вы, между прочим, красивая! — и поглядел на меня с упреком, будто это был невесть какой недостаток.

— А говорили, при дворе больше беленьких любят. — ревниво косясь на мои темные волосы, Амелия принялась накручивать светлый локон на палец.

— И наследница вы единственная, защитить вас некому! — продолжал напирать шевалье. — А мы хоть и безземельные, но папенька вас в обиду даже герцогам не даст. Будете у нас как под крылом Летящей! Только сразу говорю, на графа-консорта папенька ни за что не согласится, только на передачу титула. Я бы, может, и согласился, очень уж вы мне понравились, а папенька — тот нет.

— А не рано ли вы, монсьер, с вашим папенькой, кто бы он ни был, начали титул делить? — раздался хриплый голос.

Глава 11. Два жениха и целая драка

На пороге, держась одной рукой за дверной косяк, а другой опираясь на мерзко ухмыляющегося лейтенанта Лукаша, стоял Гэмми. Ушибленный… но не сломленный.

— Папенька мой — первый секретарь дорожного департамента. — снисходительно бросил шевалье.

— Невелика птица! — фыркнул неукротимый Гэмми.

— Это вот… дурак, что ли? — шепотом спросила Амелия. — Знаете, какую взятку моя маменька шевальешному папеньке дала, чтоб дорогу к нашим мануфактурам проложили?

— Я не знала даже, что у нас дороги есть. — простодушно удивилась виконтесса. — Когда едешь, так и незаметно.

— Я — барон Аденор! Графиня Редон — моя невеста! — Гэмми по-бойцовски выпятил грудь.

— А вот этого не знала я. — сквозь зубы процедила я.

Кажется, милый Гэмми увидел мое лицо поверх плеча противника и слегка сбавил тон:

— Я к ней первый посватался!

— Не важно, кто первый, важно, кому сказали «да»! — шевалье тоже напыжился, распушив кружевное жабо.

— Такому нахалу как вы, монсьер, это самое «да» не то, что графиня — последняя посудомойка не скажет! — срываясь на фальцет, заверещал Гэмми. — Не бойся, Ливви, я тебя защищу! Выкиньте его отсюда! — он отцепился от плеча лейтенанта Лукаша, и жестом полководца, отправляющего полки в бой, указал на шевалье Омера.

Наемник паскудно ухмыльнулся и поигрывая вытащенным из-за пояса кинжалом, двинулся к Омеру:

— Проваливай по-хорошему, придворный петушок, лакеи твои тебе не помогут.

— Они — нет, а вот мы — очень даже. — прогудело из распахнутого дверного проема и в таверну разом ввалились «Серые всадники», вместе с другой пятеркой наемников — по черным накидкам с желтым кантом любой ребенок в Овернии опознал бы знаменитых «Шершней».

— Папенька меня бы без охраны не отправил. — снисходительно улыбнулся Омер.

— Ах ты ж папенькин сынок! — взвыл Гэмми, отпустил дверной косяк… и почти рухнул внутрь зала, по дороге вцепившись в кружевную манишку соперника.

На пол они свалились вместе.

Командир «Шершней» без замаха всадил кулак поддых ближайшему «Серому всаднику». Добавил согнувшемуся пополам противнику по затылку, роняя того носом на выставленное колено. Бесчувственное тело сползло на пол, «Шершней» мгновенно оказалось на одного больше. Стало понятно, почему их считаются элитой среди наемников.

В «Серых всадников» с грохотом полетел табурет, а следом с ревом ринулись «Шершни». Лишь один остался рядом с катающимся по полу нанимателем, примериваясь сдернуть с него Гэмми, как только тот окажется сверху. Но не вышло. Очухавшийся лейтенант Лукаш прыгнул «Шершню» на спину, локтем пытаясь зажать горло. «Шершень» тут же запрокинулся назад, глуша лейтенанта об наш стол.

Амелия смотрела на них с любопытством, зато виконтесса Маргарита пронзительно взвизгнула и вскочила.

— Полагаю, сьёретты, нам стоит разойтись по комнатам. — вздохнула я. — Ужин безнадежно испорчен. — и направилась к лестнице. На мгновение пришлось задержаться, когда тяжелая глиняная кружка просвистела у самого моего носа и врезалась в стену. Я переступила через осколки и начала подниматься по лестнице.

— Ну вы и… графиня! — выпалила мне вслед Амелия и непонятно было, чего в этом возгласе больше — восхищения или возмущения.

— Графиня Редон, я к вам потом загляну! За ответом! — из-под рухнувшего стола прохрипел Омер.

— Ливви, не бойся этого негодяя, жди меня! — завопил Гэмми, схватил с нашего стола что попало — попалась ложка. Грозно размахивая этой самой ложкой, он ринулся за противником под стол.

— На кипящую охотничью похлебку похоже. — задумчиво сказала Малена, с высоты лестницы разглядывая бушующую внизу драку.

— Еще даже до дворца не доехали, а у Ливки уже целая драка! — завистливо пробормотала Амелия. — И два жениха.

— Дорогая Амелия, можете забирать, что вам нравится: хоть женихов, хоть драку. — искренне предложила я.

— Драка мне без надобности. — сурово отрезала Амелия. — А женихов надобно сперва всех посмотреть. Мы еще до дворца не доехали, а тут уже и барон, и сынок первого дорожного секретаря. Глядишь, при дворе-то пожирнее караси водятся.

Стол, под которым укрылись Гэмми и шевалье Омер, развалился на кусочки. Сцепившиеся в драке наемники рухнули на своих нанимателей сверху и прокатились по ним. Лейтенант Лукаш душил командира «Шершней» прямо на груди у Гэмми — придавленный Гэмми хрипел громче недодушенного «Шершня». И страшнее.

Я отвернулась и направилась, наконец, к своей комнате.

— Эй, сьёретта графиня, если захочешь на ночь поболтать, так мы с Маленкой в соседней комнате! — крикнула мне вслед Амелия.

Я торопливо захлопнула за собой дверь, сделав вид, что не услышала.

— Сьёретта Оливия… — поджидающая меня в комнате Катиш нервно сцепила пальцы на переднике — глаза у нее были большие и напуганные. — А может, Хэмиша позовем? Пускай с нами переночует.

— Тогда уж и охранников наших давай! А завтра при дворе будут судачить, что графиня Редон провела ночь с тремя мужчинами? — прошипела я, ни мгновения не сомневаясь, что будут.

— Да на Хэмиша никто и не подумает! — искренне удивилась Катишка. — А вот на двух молодых сьеров, которые ночью зайти обещались — так очень даже. — она выразительно поглядела на меня.

Я оценила хлипкий засов на двери. Потом оконную задвижку, которую совсем не сложно поднять ножом. Подумала мгновение… и кивнула Катиш на сундук:

— Зови кого-нибудь, чтоб помогли дотащить, и пошли!

— Куда? — растерялась та.

— Для начала к сьёреттам Шигар. Поболтаем.

Глава 12. Счастье для отбросов

Двор Отбросов

— Хрясь!

— Аааай! — простонал Пыря.

Мартин картинно перекинул хлыст с руки на руку и снова ударил с оттяжкой.

— Ай-яй-яй! — заголосил Пыря.

— Теперь ты! Задирай юбку! — хлыст ткнулся в сторону Крыски.

Девчонка посмотрела на Мартина недоуменно, потом беззвучно хлопнула себя ладонью по лбу… вправду задрала юбку, и выудила из пояса застиранных панталон серебрушку и пяток медяков.

— Взаправду сперла! — тихо хихикнул Пыря, крупными ломтями кромсавший хлеб.

Девчонка самодовольно улыбнулась и бросила монетки к другим трофеям. Мартин кивнул и снова замахнулся.

— Рррраз! — хлыст звонко щелкнул… по обтянутому кожей круглому валику.

Не переставая нарезать сыр, Крыска пронзительно взвизгнула.

— Два! — хлыст взлетел и опустился, валик дернулся под ударом, Крыска взвизгнула снова.

— Семь… — жестом дирижера королевской оперы, Мартин дал понять, что визжать уже можно и потише, и Крыска послушно добавила в вопли хрипотцы. — Восемь…

На десятом ударе Мартин потер натруженное правое плечо, повесил хлыст на гвоздь, а кожаный валик закатил в угол и забросал ветошью. Схватил кусок хлеба с сыром и принялся с жадностью есть. Остальные, только и ждавшие пока он присоединится, тоже накинулись на еду.

Некоторое время было слышно одно лишь чавканье, пока, наконец, Мартин не перехватил руку Пыри, потянувшегося за еще одним ломтем хлеба:

— Оставь, завтра столько еды не достанем. Мне и так не нравится, что вы к трактирщику в кладовку полезли. А если он мистрис Гонории пожалуется?

— Ну так ты нас выпорешь! — утаскивая хлеб из-под руки Мартина, легкомысленно хмыкнул Пыря.

— И буду пороть, пока вы не скажете, куда дели припасы? — Мартин зло прищурился, кивая на мешочек с мукой, припрятанный под кучей ветоши, будто бы наваленной для тепла.

У Пыри вытянулась физиономия, видно, сообразил, что мистрис в поисках добычи могла зайти весьма далеко.

— В трактире был Слепой. — вмешался обычно молчаливый Чуч. — Так что я на полу в кухне след оставил. Большого башмака… А еще вяленое мясо на постамент к статуе Крадущейся закинул, когда мимо рынка шли.

— Считаешь, трактирщик на нищих подумает? — хмыкнула Крыска.

Мелким воровством нищие тоже не брезговали, а при малейшей попытке стребовать украденное закатывали припадки, проклиная скаредов, жалеющих хлебную корку убогим, и обещая, что после смерти те всенепременно окажутся у Крадущейся под хвостом. Со своей покровительницей они всегда делились, оставляя хоть хлеба кусок, а иногда и что посущественней. Поэтому если кража и впрямь была мелкой, с ними предпочитали не связываться.

— Стратег. — без улыбки протянул Мартин. — Почти генерал Бардис в битве у Желтых Свистунов.

Чуч аж зарделся от удовольствия — после того, как ему на помойке попалась книжка об овернских войнах, хитроумный генерал Бардис был его кумиром.

— Ладно, поглядим, что там у нас. — Мартин с шиком облизал промасленные пальцы, раскопал набросанную на пол ветошь и вытащил из-под половицы маленький тугой сверток. Внутри обнаружилась горстка монет: по большей части медных сентаво, но было и немного серебра. Отдельно, тщательно завернутые в тряпицу, лежали три золотых соверна.

Медленно и сосредоточенно, Мартин принялся пересчитывать монеты. Он хмурил лоб и шевелил губам: медяшка за медяшкой с тихим бряканьем падали в общую кучку. Пока между пальцев у Мартина не остался зажат самый последний медяк.

— Ну? Ну что? — не выдержал Пыря, с надеждой заглядывая в лицо предводителю. — Мартин, не томи, ну!

Мартин с нарочитой небрежностью кинул медяк поверх кучки монет, помолчал мгновение, равнодушно глядя на изнывающего от нетерпения Пырю и отчаянно пытающегося сохранить хладнокровие Чуча… и расплылся в широкой торжествующей улыбке.

— Мы набрали? — восторженно и почти неверяще выдохнул Пыря. — Мы набрали пять совернов для толстого Андриса? Чуууч! — Пыря на радостях ткнул приятеля кулаком в плечо, так что Чуч покачнулся. — Быть тебе всамделешним капралом!

— Мастер-капрал Чуч! — Крыска изобразила неуклюжий реверанс, а вот Мартин умудрился поклонится с настоящим изяществом:

— Поздравляю вас, мастер Чуч! А может даже, сьер-офицер Чуч?

Кровь бросилась Чучу в лицо, он задышал часто и глубоко, смиряя волнение. Капральский лагерь для солдатских сирот был его мечтой. Жилось там, поговаривали, несладко, но отмучавшись год, можно было идти в армию не простым рекрутом, а самым настоящим капралом. Ходили слухи, что выходцы из капральских лагерей даже в офицеры выбивались. Чуч в такие чудеса, конечно, не верил, но мечтать — мечтал. Только вот приютскому отбросу попасть в эти лагеря не светило ни за что и никогда.

Андриса, сына солдатской вдовы, Мартин отыскал на рынке. Был Андрис толст, неповоротлив и добродушен, и ненавидел саму мысль об армии, зато мечтал поступить в ученики к пекарю, и готов был поменять мечту на мечту. Отдать свои бумаги Чучу в обмен на деньги, достаточные для ученического взноса в пекарскую гильдию.

Собрать деньги надо было не позже весны, когда толстяку исполнялось четырнадцать — мальчишек старше в лагеря уже не брали. Сам Чуч был старше, ему уже почти сравнялось пятнадцать, но от постоянных голодовок он оставался невысоким и худым, да и два года — не пять, если кто засомневается, он сумеет отбрехаться. Да и и дожидаться, что через год устройством его дальнейшей судьбы займется мистрис Гонория, Чуч не собирался. До нынешнего дня.

Он долгим, жадным взглядом посмотрел на собранные по монетке деньги, которые должны были открыть ему желанную дорогу в капральский лагерь, тяжко вздохнул… и аккуратно отодвинул сверток в стороны Крыски:

— Пусть, вон, Крысятина берет. К швеям ученический взнос заплатим, или еще куда ее пристроим. Убирать ее отсюда надо.

Глаза Крыски изумленно распахнулись, а Пыря поглядел на Чуча с недоумением:

— Ты чего? Совсем долбанутый, а, Чучело? А ты?

— А у меня еще несколько месяцев есть, пока из приюта выставят.

— Где мы будем тебе второго такого Андриса искать? — возмутился Пыря. — Мартин, скажи ему!

Мартин подался вперед, вглядываясь в лицо Чуча, и напряженно спросил:

— Что ты узнал?

— Услышал, когда мы с Пырей кухню обносили. Там трактирная стойка почти сразу за дверью из кухни, вот и слышно всё. Вышибала из «Мамы Заи» к трактирщику подходил, спрашивал, откуда наша Крыска взялась.

— А я-то думал, чего ты там торчишь… — потерянно пробормотал Пыря.

— Трактирщик ответил? — уточнил Мартин, хотя и так было ясно.

Чуч кивнул, и мальчишки посмотрели на Крыску. Та сидела, низко опустив голову, занавесившись давно не мытыми волосами, и только пальцы ее суетились, теребя край ветхого фартука.

— Он… вышибала… меня в трактире почти голой видел. — наконец выдавила она.

Мальчишки переглянулись совсем мрачно.

— Ну и что, и ничего такого, видел и видел… — нервно пробормотала Крыска. — Я же маленькая еще! Мистрис меня еще четыре года никуда отдать не сможет, я по закону дитё.

— А кто об этом знает? — тихо спросил Мартин.

Худая, бледная, низкорослая, ручки-веточки… больше восьми лет никто Крыске не давал. Вот соображала девчонка совсем не по-детски, так что Мартин был уверен, она старше. Но вот на сколько, не знал никто, включая саму Крыску.

— Запишут как четырнадцатилетнюю — и доказывай, что это не так! Кому-нибудь… — он скривился — понятно было, что отброску никто слушать не станет.

— Это если вовсе помершей не посчитают. — буркнул Пыря. — После мора-то — одной больше, одной меньше, Гонории даже на лапу в магистрате давать не придется. Маме Зае тоже выгода — за тех, кто на кладбище числится, спроса нет. Или не понимаешь, под каких клиентов такую мелочь как ты в бордель забирают?

Крыска в ответ только кивнула: все она понимала.

— Если я в капральские лагеря сбегу, мистрис точно захочет убытки покрыть. Я слышал, она меня к лету золотарям в артель сговорила. Ей за меня артельный целый соверн обещал.

— Ну да… небось, к лету у этого гов…ных дел мастера как раз половина мальчишек от миазмов перемрет. — потерянно пробормотал Пыря. — Вот же дерьмо!

— Оно самое. — кивнул Мартин. — И наш Чуч при нем с лопатой.

Ремесло золотаря в столице Овернии было не только грязным, но и изрядно опасным. Случалось, ученики и тонули в выгребных ямах, а еще все без исключения болели: то кожную гниль подхватывали, а то и вовсе костоеду, от которых за пару лет и сгорали. Был мальчишка — нет мальчишки.

— И так не хорошо, и эдак не ладно. — вертя пальцами, словно подсчитывая что-то бормотал Пыря. — Может, мне опять, как прошлым летом, на эти деньги городского товара прикупить да по деревням пройтись? Тогда и на двоих хватит!

— В твоей одежонке не дойдешь, да и снегом может на дороге занести. — покачал головой Мартин. — Да и что мы мистрис наврем — куда ты делся? Думать надо… — добавил он, и впервые это прозвучало как-то… беспомощно.

— Ой, да ладно! — Крыска вдруг решительно мотнула головой и вскочила. Подбежала к углу комнаты, и зарылась в наваленные там тряпки. Вернулась с замызганным свертком, размотала его чуть подрагивающими пальцами… Мальчишки ошеломленно уставились на три ярких, наверняка только отчеканенных золотых соверна с гордым королевским профилем. Рядом почему-то лежала полувысохшая травинка, свернутая колечком. За нее, точно камешек в настоящем кольце, лапками цеплялся маленький яркий жучок. Жучок был неподвижный и словно бы затвердевший — наверняка дохлый, а сама травинка — пожухшая, хоть и пахучая. Тонкий, и немножко терпкий запах отчетливо и уверенно пробивался сквозь обычную для этой комнаты вонь старых тряпок.

— Это… что? — после недолгого молчания наконец сказал Мартин, и голос его звучал исключительно недобро.

— Деньги, не видишь, что ли! — огрызнулась Крыска.

— Откуда? — сквозь зубы процедил Мартин.

— Заработала! — вызывающе бросила девчонка, прижимая тряпицу к груди — золото ярко блестело сквозь ее пальцы.

— Сперла! — немедленно решил Пыря. — Как ту серебрушку у трактирщика. Еще и от своих затихарить хотела, так, Крысятина?

Крыска предельно аккуратно положила сверток с деньгами и травяным колечком… и стремительно, как кошка лапой, стукнула Пырю твердым кулачком в глаз.

Мальчишка успел повернуть голову, так что удар пришелся в скулу.

— Долбанутая совсем? — хватаясь за лицо, взвыл Пыря. — Чего дерешься?

— А ты не мети языком, как Крадущаяся хвостом! — прошипела Крыска. — Я не крала! Я наоборот! Положила!

— Говорю ж, долбанутая…

— Сам ты… Это… — она выдохнула, явно решаясь на признание. — Это десять дней назад было. Мне сьер встретился… Ну как сьер… Сам-то делал вид, что обычный мастер, а может и вовсе только из деревни верхом на козле прискакал. — Крыска скривилась с пренебрежением истинной столичной жительницы. — Но сразу видно, прикидывается. Куртка да шапка, будто он из мануфактурных, штаны полотняные, как у тех дядек, что на рынок молоко возят, а сапоги офицерские. Точно по ноге, и кожа дорогущая! Он бы еще шпоры оставил… а так только крепления под них, если присмотреться. — Крыска фыркнула.

— Ты мне зубы не заговаривай! — процедил Мартин.

— Я не заговариваю, я по порядку рассказываю! Он меня на выходе от старьевщика перехватил, когда я тряпье носила.

Мальчишки снова переглянулись: старьевщика они знали. Тот брал всё — хоть тряпки, хоть кости — но главный доход его был от скупки краденного. Так что караулить у задней двери его лавки имело смысл именно воровку.

— И зачем этому сьеру-не-сьеру понадобилась девчонка? — еще больше нахмурился Мартин.

* * *

— Мы сейчас ограду раздвинем, ты и пролезешь — только быстро! — прикидывающийся непонятно кем сьер продолжал шептать, хотя ночной проулок на задах явно богатого дома был совершенно пуст. Он и лицо пытался спрятать. Но прикрывающий подбородок шарф постоянно сползал, так что Крыска уже даже отворачиваться стала, когда тот падал в очередной раз — физиономию своего нанимателя она и так прекрасно рассмотрела. Второй его спутник куталася в плащ с глубоким капюшоном, из тех, что обычно носят богатые дамы. Так часто и тщательно кутался, что пару раз из-под края плаща мелькнула пола лакейской ливреи.

— Тут же обратно вылезешь, и мы тебе заплатим. Только посвистишь тихонько с той стороны. Умеешь свистеть? — продолжал сьер-не-сьер.

Крыска решительно замотала головой.

— Не умеешь? — в очередной раз поправляя шарф, удивился он.

— Деньги сейчас. С собой возьму. — глядя на нанимаетля исподлобья, процедила она.

— Ну знаешь! — возмутился он.

— Сейчас. Все три соверна. — упрямо набычиваясь, повторила Крыска. — А то знаю я вас — коли дело сделано, так можно вместо золота и кулаком по голове оприходовать.

— А если тебя поймают? С золотом за воровку примут! — привел последний довод этот сьер-не-сьер.

— А так они поверят, что я пролезла в дом, чтобы оставить тайный подарок. — Крыска помахала выданным ей плоским пакетом, в котором явно шуршали какие-то бумаги.

— Но это и есть… тайный подарок! Сюрприз… Мои… мои друзья вернутся из театра, а у них домаааа… — он широко развел руками, видимо, демонстрируя объемы ожидающей друзей радости, потому что сам пакет был маленький.

— Отдайте ей, монс… Отдайте, а то она всю ночь препираться будет. — из-под широкого дамского плаща раздался вполне мужской голос.

— Ладно… — теперь-уже-точно-сьер еще немного поколебался… и наконец отсчитал три золотых монеты в подставленную ладошку. Золото тускло блеснул и пропало в Крыскиных лохмотьях. — Но смотри у меня! Не вздумай сверток в саду кинуть! Идешь в дом и кладешь где-нибудь не на виду: в ящик какой, или за книги спрячь. Хоть в вазу засунь! Сюрприз, он… сразу найтись не должен.

— Как будет угодно сьеру. — промурлыка Крыска, пряча сверток на груди и плюхаясь ничком на землю.

— Какой я тебе… А, ладно, двигаем! — он кивнул закутанному, они подхватили заранее заготовленные железные крюки, и подцепив плети живой ограды у самой земли, с силой растянули в стороны.

Мгновение, и зажатые крючьями гибкие лозы задергались, забились, вырываясь из захвата. Во все стороны полезли новые колючие побеги. Но краткого мига Крыске хватило. Извиваясь, как змея, она стремительно скользнула в лаз… и… С трудом сдержала крик, когда ногу полоснуло острой болью. Но она уже была на той стороне!

Присела на корточки, шипя и беззвучно ругаясь, выдернула застрявший в обмотке острый шип. Посмотрела на лаз — тот уже зарастал новыми побегами, пряча дыру. Только позади сплетающихся лоз еще маячила смутная тень — кажется, там кто-то стоял на четвереньках, пытаясь заглянуть в прорехи.

— Девочка, а, девочка… Если хорошо справишься, у меня еще поручения будут. И деньги! Через десятинку приходи к мосту… Ты меня слышишь, девочка?

Не отвечая, Крыска вскочила и прячась в глубоких тенях, двинулась к особняку, белеющему сквозь голые зимние стволы деревьев. Бросать пакет прямо в саду она не собиралась — удирать все равно через особняк.

Крыске повезло. Карета с задернутыми шторами, в которой вез ее закутанный лакей, долго кружила улицами и проулками. Крыска спокойно ехала — когда еще в настоящей карете на мягком сидении покататься придется? Может, и вовсе никогда. А как ее наниматели решили, что достаточно запутали девчонку, и высадили, наконец, у задней ограды этого особняка, она с трудом сдержала ухмылку. Это место она отлично знала. Особняк когда-то принадлежал богатой лутенской даме, вернувшейся на родину во время очередной войны. С тех пор дом сдавали аристократам из провинции, приехавшим погостить в столице. Бывать тут Крыске приходилось неоднократно: постоянной прислуги в особняке было мало, и здешний дворецкий из экономии часто нанимал отбросов. То в саду убрать, то водостоки чистить, а иногда и на кухню, подсоблять перед приездом очередных знатных гостей.

Правда, никогда еще Крыске не приходилось заходить сюда через парадный ход. Прижимаясь к перилам, она забралась на высокое парадное крыльцо и остановилась перед двустворчатой резной дверью. С любопытством посмотрела на странное колечко, которое надел ей на палец сьер-наниматель. Как у деревенских — из травинки! Даже у них на Фабричной стороне девчонки скручивали себе побрякушки из стыренной с мануфактуры блестящей медной проволоки.

Как и было велено, Крыска поднесла колечко к резному замку. И закусила губу, чтоб не взвигнуть — вцепившийся в травинку крохотный жучок вдруг шевельнулся. Крыска закусила губу — мелкие противные лапки щекотали кожу, так что хотелось завизжать. Жучок пробежал по пальцу, растопырил жесткие крылышки и неслышно спланировал с кончика грязного ногтя прямиком в замочную скважину. И исчез там. Крыска так и замерла с вытянутым пальцем наперевес. Внутри замка что-то едва слышно шебаршилось, будто малюсенькие лапки царапались. Замок тихо щелкнул. Жучок, изрядно потускневший, словно вылинявший, вывалился наружу. То ныряя в воздухе, то кружа на месте, как пьяный, преодолел расстояние до Крыскиного пальца, с трудом, еле-еле дополз до травяного колечка, и снова застыл, обнимая травинку лапками. Крыска поднесла палец к глазам, пытаясь разглядеть жучка в слабых отсветах с верхнего этажа особняка… когда дверная створка тихо скрипнула и приоткрылась.

Крыска стряхнула с себя оцепенение, и скользнула внутрь.

Чтобы тут же заметаться у дверей, не зная куда спрятаться! Здешний дворецкий и впрямь был экономным: изящные свечи в золоченых канделябрах оставались незажжёнными, а обширный холл освещала самая простецкая вовкунья лампа. Входная дверь и широкая мраморная лестница, ведущая со второго этажа, были залиты ярким, не оставляющим теней, белым светом. На Крыскино счастье, холл был совершенно пуст. Лишь из коридора, уводящего в крыло прислуги, едва слышно доносились голоса.

Наверху мраморной лестницы раздались легкие шаги. Крыска судорожно метнулась к лестнице. Распласталась по боковине, словно пытаясь вжаться в холодный мрамор, и беззвучно молясь Крадущейся, чтобы тот, кто спускается, не глянул вниз сквозь балясины резных перил.

Шаги прозвучали над самой ее головой. Невесомый кружевной подол едва не коснулся ее волос, и кто-то торопливо сбежал вниз по ступенькам. Шаги удалялись, и Крыска не удержалась, выглянула из-за лестницы. Через холл быстрым шагом шла девочка в пышной ночной рубашке, выглядывающей из-под теплого розового халата. К боку она прижимала роскошную куклу с золотыми волосами. Неподвижные стеклянные глаза куклы пялились, казалось, прямо на Крыску поверх плеча девочки. Не оглядываясь, девочка скрылась в коридоре прислуги. Почти сразу голоса там стали громче.

— Что ж сами-то спустились, сьеретта? Позвонили бы, мы б вам молочка принесли, коль уснуть не можете. — прогудел издалека мужской голос. — Да вы не волнуйтесь, спектакль уже скоро кончится, ваши батюшка с матушкой и вернутся.

— Сьёретта-табуретта! — передразнила Крыска, стрелой взлетая по лестнице в господские покои. Если хозяева скоро вернутся, значит, ей нужно пошевеливаться.

На втором этаже особняка вовкуньих ламп не было, лишь в одном-единственном канделябре слабо трепетала догоревшая почти до основания свеча. Поблескивал позолотой столик с ножками-козерожками, как у рахитичных младенцев, еще летом, до мора, возившихся в пыли на заднем дворе приюта. Крыске нравилось за ними присматривать, и опекавший ее Мартин оставлял девочку с малышами. К некоторым она даже привязалась, хотя и знала, что не стоит. Потом, когда мор отступил, и она выжила, они ей даже снились… Нет! Она не будет сейчас думать о покойниках! У нее дело аж на целых три золотых! Будь у них тогда эти золотые, может быть… Хотя ведь были: и Мартин доставал денег, и Пыря с Чучем — не помогло.

Так, сказано, же, не думать!

Крыска пробежала через непонятного назначения комнату — зачем она такая, если даже дверей не закрыть, и внутри ничего, кроме столика и кресел? Дернула такой же непонятно на что нужный ящик — слишком короткий и узкий, чтобы туда можно было хоть что-то положить. Пакет не влезал, но искать другое место было некогда. Вздрагивая от шороха бумаги, Крыска кое как умяла сверток кулаком. С трудом задвинула ящик обратно, и со всех ног кинулась к неприметной дверце у самых господских покоев.

За дверцей оказалась лестница для прислуги. Стараясь не скрипеть ступеньками, Крыска взлетела наверх — и прижала кольцо-отмычку к чердачному замку. Еще в прошлом году Мартин уговорил здешнего дворецкого нанять их разбирать хлам на чердаке — отличное тогда дельце получилось, мало, что за работу заплатили, так кой какие мелочи, явно не нужные хозяевам, удалось загнать старьевщику. С тех пор здесь ничего не изменилось. Крыска пробежала чердак, сквозь узкое круглое окошко просочилась наружу. Ловко хватаясь за ветки, перебралась на растущее рядом дерево, соскочила на землю и помчалась к ограде с другой стороны сада, где росло еще одно очень удобное дерево. Снова встречаться с нанимателями этой ночью она не собиралась!

* * *

— И никакой другой ночью тоже! — отрезал Мартин.

— Он сказал, если через десять дней к мосту приду, еще поручения будут. Денежные. — проворчала Крыска. — Это как раз завтра будет.

— Не будет. — все также жестко отрезал Мартин. — И это я заберу, чтоб соблазна не было! — он сгреб травинку с жучком. Тот вроде бы даже дернул лапками и снова застыл. Мартин спрятал отмычку в карман. — Надо же, додумалась — к сьерам в карету сесть! Они тебя могли хуже, чем у «Мамы Заи» оприходовать. А то и вовсе на части порвать! Что внутри пакета, хоть видела?

Крыска досадливо мотнула головой:

— Сторожком сверху обвязали.

Сторожок, вроде бы хлипкая веревочка, сплетенная из чащобной травы, больно жалилась при любой попытке развязать узел — если, конечно, не знаешь доподлинно, как его надо распутывать.

— А чего десятинку молчала? Сразу не сказала — чего? — прокурорским тоном вопросил Пыря.

— Чтобы некоторые на меня вот так не смотрели. — Крыска обвиняюще ткнула пальцем в Мартина. — Будто прибить хотят!

— Я не прибить, я тебе убить хочу! Из милосердия, чтоб не мучилась перед смертью! — Мартину явно хотелось орать, но мистрис Гонория за дверью заставляла шипеть. — Увидела этого сьера-не сьера — и бежать! А ты зачем-то с ним поперлась!

— Не зачем-то, а за три соверна! — таким же свистящим шепотом откликнулась Крыска. — Или тебе напомнить, что не одному Чучу надо из нашего приюта убираться, пока мистрис Гонория тебя сама… не убрала?

В комнате повисла тишина — только фитилек в плошке чадил и трещал.

Каждый в комнате знал, насколько шатко положение Мартина. Он был самым старшим из «порочных сирот» мистрис Гонории, и уже год как должен был слезть со скудного королевского попечения. И устраиваться в жизни, конечно же, с выгодой для начальницы приюта и благородных попечителей. Мистрис Гонория пока молчала — видно, Мартин был ей еще нужен. Но на губах ее порой мелькала шкодливая улыбка, как у девчонки, задумавшей изрядный розыгрыш. Только вот Мартин подозревал, что розыгрыш от мистрис Гонории ему не понравится. А может даже, он этот самый розыгрыш и не переживет.

— Так это ты из-за меня? — зверея от злости, выдавил Мартин.

— Теперь получается, что из-за себя. — грустно усмехнулась Крыска.

— Все равно, с незнакомым сьером, в чужой дом… — начал выговаривать Мартин.

— У «Мамы Заи» все сьеры будут незнакомые. Или думаешь, они малолеткам по всей форме представляются, прежде чем снасильничать? — вдруг холодно-отрезвляюще бросил Чуч.

— Три соверна — серьезные деньги. — покивал Пыря. — Еще пару раздобыть, и можно в гильдию швей идти. Крыску законно пристроим, а Чуч сбежит. С бумагами толстого Андриса Гонории его ни в жисть не найти.

— А Мартин как же? — вскинулась Крыска.

— Заработаете, скинетесь с Чучем и меня выкупите. — отрезал Мартин.

Все снова замолчали — каждый понимал, что до этого момента Мартин может и не дожить.

— Может, она меня и вовсе еще на год оставит, особенно если новеньких в приют привезут. — попытался подбодрить остальных их юный предводитель.

— Бах! — далекий удар заставил всех четверых замереть, будто враз окаменев.

— Это что? — одними губами спросил Пыря.

— Стучат. — также беззвучно отозвался Мартин.

Словно в подтверждение, в дверь приюта снова замолотили, причем кажется, не только кулаками, но и каблуками.

Комната вскипела стремительным движением: четверка металась, пряча следы недавнего пиршества под ветошью на полу. Сверток с деньгами исчез за пазухой у Пыри.

— Открывайте! Открывайте быстро, заснули вы там, что ли! — проорал грубый голос и на дверь снова обрушился град ударов.

Глава 13. Переполох в спальне

Королевский двор. Дорога

Тишина накрыла спящий постоялый двор, разве что в кабанятнике возились шипастые хрюны, догрызая оставшиеся после трапезы постояльцев ковриги. Да иногда шумно всхрапывали скакуны, будто что-то их беспокоило.

По двору скользили странные, даже зловещие тени: одна с торчащим из пасти кривым клыком, вторая с непомерно раздутой головой, а еще одна с толстыми, как бревна, руками.

— Они точно комнатами поменялись? — прошептала одна тень. Шепот вышел гундосый. Пришлось вытащить из разбитого носа скатанную в жгут тряпицу. Разлегшаяся по двору тень немедленно лишилась клыка, став больше похожей на человеческую. И шепот стал отчетливей. — Ты уверен?

— Точно вам говорю, монсьер барон! — прохрипел лейтенант Лукаш, обеими руками придерживая обмотанную бинтом голову. — Вы с тем мелким шевалье под столом пинались, а я…

— …на столе. — проворчал один из «Серых всадников», баюкая у груди забинтованную руку.

— …наблюдал! — рявкнул лейтенант, кидая на наемника недобрый взгляд. — Как они по галерее, что над залом, из комнаты в комнату шастают. Сперва ваша су…

Второй наемник предостерегающе кашлянул, лейтенант дернулся, и наконец выдавил:

— Сумасбродная возлюбленная вышла…

— Сумасбродная? — барон Гельмут даже ноющую голень перестал растирать. — Это ты Оливию Редон так назвал? Она самая благоразумная девица на всю Овернию, иначе они с тетушкой давно бы разорились! Уж я-то Ливви с детства знаю!

— И не надоела она вам с тех пор… — едва слышно прошептал лейтенант.

— Что ты сказал?

— Что сьёретта благоразумно доверила служанке тащить свой сундук, и разом с ними пожаловала к сестрам Шигар.

— С кем — с ними?

— Со служанкой и сундуком, монсьер! Потом туда же виконтесса пришла, а служанки с вещичками забегали… Мне снизу все видно было!

— Теперь-то понятно, как нас в драке побили: лейтенант наш не дрался, а на дамские вещички заглядывался. — снова хмыкнул наемник с разбитой рукой.

— Драка тогда уже кончилась! — процедил лейтенант. — Вы с местными служаночками заигрывали, пока они вас перевязывали, а сьер барон с хозяйкой расплачивался.

Барон Гельмут поморщился.

— А я наблюдал! Потому как лейтенант Топотун… — он ткнул себя большим пальцем в грудь. — Думает наперед! Так вот, потом из комнаты зад вышел…

— Сам, что ли? — не удержался барон.

— Впереди служанки! — покачал головой лейтенант. — И снова они сундук волокли — от виконтессы к вашей графине. Тяжелый, видать, аж пополам сгибались. Потом безземельные сестрицы зачем-то в комнату к виконтессе направились. — Топотун начал водить пальцем по воздуху, рисуя перемещение благородных сьёретт и их прислуги по галерее над обеденным залом постоялого двора. — Потом одна сестрица вернулась, а вместо нее виконтесса пошла. Потом служанка виконтессина одеяла с подушками пронесла, вооот такую гору — и прямиком в графинину комнату, а после и сама виконтесса с платочком в руках проследовать изволила, а графиня, наоборот, вон вышла, и к сестрицам пошла. А та сестрица, что возвращалась — старшая, вроде — со служанкой пошла в комнату виконтессы, а за ними и ваша графиня показалась — и тоже туда! — палец Топотуна чертил воздух резкими невидимыми линиями, а остальные, будто зачарованные поворачивали головы вслед за его движениями. — Младшая из сестриц — оттуда — и в бывшую графинину комнату, а служанки сестриц у хозяйки таверны воды затребовали, полотенец и еще чего-то там. А потом они все по галерее туда-сюда бегали — и служанки, и сами сьёретты, только юбки мелькали, да сундуки со шкатулками: туда! сюда! обратно! — палец лейтенанта несколько раз дернулся, да так и замер, нацеленный в одно из окон. — Так что вообще не уследишь!

— То есть, на самом деле вы не знаете, поменялись сьёретты или нет?

— Как это не знаю? Очень даже знаю: я у хозяйки спросил! Сказала, что и сундук, и служанка графини вашей, от сестриц Шигар к виконтессе перебрались, а значит, и графиня там. Куда она от прислуги да сундуков-то денется? Небось, специально комнатами поменялись, чтоб вы, монсьер барон, ее не нашли. Но вы ж не один, с вами «Серые всадники», а не какие-нибудь «Шершни»! Представим вам вашу возлюбленную в лучшем виде: воон за тем окошком!

— Мне казалось, Ливви хочет за меня замуж. — обиженно пробурчал барон. — А она… комнатами меняться!

— Разве ж можно знать, монсьер барон, чего девкам… я хотел сказать, благородным сьёреттам, на самом деле надобно? Может, она для того и комнатами менялась, чтоб поглядеть — станете вы искать ее или нет? — вкрадчиво предположил лейтенант.

— Думаешь? — Гельмут заметно взбодрился.

— Вы, главное, ее сразу в охапку и орите погромче, чтоб народ сбежался: увидят ее с вами простоволосую и в ночной сорочке, куда она от вас денется. Остальные сьёретты такое про нее понарасскажут…

— Как-то это… неблагородно. Да и Ливви — она же рассердится! Она терпеть не может, когда я пытаюсь командовать. — Гельмут нерешительно переступил с ноги на ногу.

— Вот потому она и едет ко двору, где щеголи, вроде вон того… — лейтенант дернул подбородком куда-то в сторону, видно, туда, где разместился шевалье Омер со своими людьми. — Вашу сьёретту по спискам делить будут.

Во мраке едва слышно вздохнули. Отринув страх, барон плюхнулся на край кровати — ногу прострелило болью! — сдавленно ойкнул, но тут же протянул руки и со всей силы рванул к себе судорожно вжавшуюся в стену девушку. Прижал к себе дрожащее горячее тело, и с наслаждением вдохнул запах пушистых волос. Никогда еще от Оливии не пахло так сладко!

Ему в грудь уперлись маленькие ладошки — несмело, словно девушка не могла решить: оттолкнуть или прижаться покрепче. Гельмут умиленно вздохнул — птичка моя, только вид всегда делала, что такая решительная, а на самом деле ждала, чтобы он повел себя как настоящий мужчина.

— Ты — моя! — выдохнул он, и потянулся, надеясь не промахнуться губами мимо ее губ.

Щелкнуло. Порыв сквозняка, как от распахнувшейся двери, прошелся по затылку. На Гельмута прыгнул кто-то большой и стремительный, облапил так, что не вздохнуть, и прогудел в ухо:

— Не сбежишь, красавица! Ты — моя! — и влепил барону смачный поцелуй в шею.

Гельмут заорал и задергался в сжимающих его объятиях.

Девушка заверещала и задергалась в руках барона.

Раздался громкий хлопок… и возле второй кровати в комнате ярко вспыхнула вовкунья лампа.

Закутавшись в одеяло по уши, так что напоминала кокон, Амелия Шигар сидела на постели и внимательно глядела прицельно сузившимися глазами.

— Чего это вы тут, монсьеры хорошие, друг с дружкой делаете почти голяком? А Маленка наша вам тогда зачем? — неприятным тоном осведомилась она.

Зажмурившийся от яркого света барон приоткрыл один глаз… второй… и уставился на замершую в его объятиях Малену Шигар. Потом повернул голову — и едва не ткнулся носом в щеку давешнего наглого безземельного шевалье.

Наглец прижимался к нему со спины. Обнимал обеими руками. И точно как сам барон был полураздет — лишь в панталонах и рубашке.

— Ну и как оно, с кавалером целоваться-то, а, Маленка? — невозмутимо поинтересовалась Амелия.

— Я… Я вашу сестру не целовал! Я… — дрожащим голосом начал барон.

— Ну тогда хоть вы скажите — как оно? — Амелия перевела взгляд на шевалье. — Вы-то точно его целовали! — и она бесцеремонно ткнула пальцем в барона.

— Я его не целовал! — пронзительно завопил шевалье, и только что неподвижная, будто окаменевшая композиция стремительно рассыпалась.

Шевалье отскочил от Гельмута, будто его пнули. Очухавшийся Гельмут разжал руки, Малена плюхнулась на кровать и отползла, прижимаясь к стене и напряженно глядя, как он трет шею и губы, словно пытаясь уничтожить следы от обоих поцелуев.

— Я думал, это не он! — отмахиваясь обеими руками, будто надеясь разогнать барона как кошмарное видение, орал шевалье.

— Я думал, это не она… — подхватил Гельмут. — Где графиня Редон?

— У себя в комнате была. — раздраженно буркнула примчавшаяся на крики хозяйка постоялого двора, и запахнула на груди длинную шаль.

— Ты ж сказала, они поменялись! — стремительно взлетевший по лестнице лейтенант Лукаш возмущенно навис над хозяйкой. — Сундук ведь перенесли! И служанка!

— Вы, мастер-лейтенант, спросить изволили: «Это графинькин сундук к назойливым сестричкам в комнату понесли?»…

— Это мы-то назойливые? — немедленно вскинулась Амелия. — Мы по чужим спальням не шастаем, и подробностями своими на манер диких вовкунов не светим! — и она выразительно похлопала ладонью по лампе, заставляя свет разгореться еще ярче.

Шевалье с бароном смущенно попытались прикрыть собственные обтягивающие панталоны скрещенными ладонями.

— Вот-вот! — аж подпрыгнула на кровати Амелия, обличительно тыча в их сторону пальцем.

— Я про сундук сказывала. Про саму графиню разговора не было. — не давая отвлечь себя от темы, педантично продолжила хозяйка. — Чего-то они там притирались…

— Притираниями… мазались… — из-за соседней двери, как осторожная белка из дупла, выглянула виконтесса Маргарита. — У графини целый сундук. Из… из собственной оранжереи.

— Ага, отличные! — деловито обхлопывая щеки, подтвердила Амелия. — Я бы все на себя намазюкала, да она сказала, разом нельзя. И пахнут — ммм! — Амелия прижала собственное запястье к носу и с наслаждением потянула. — Верно ж, сьер барон: вы-то, вон, Маленку сблизя нюхали, правда ж, здорово пахнет?

Малена взялась за голову и едва слышно застонала.

— Да не боись, ему понравилось — вона как присосался! — прикрикнула Амелия. — Мы этот сундук раз пять туда-сюда таскали, даже когда Ливка уже спать пошла.

— Какая еще… Ливка? — потерянно пробормотал барон.

— Ну так графиня которая… Оливия… Сперва такая вся была футы-нуты, не подойди, а как раззнакомились, сьёретка оказалась, прям — огонь! — Амелия снова шлепнула по вовкуньей лампе, заливая комнату совсем уж нестерпимо ярким светом.

— Я тебя убью! — взревел барон Гельмут.

— Меня? Сам в лоб получишь… — возмущенная Амелия схватилась за лампу, явно собираясь запустить светящийся шар в барона, но тот, не обращая на нее внимания, ринулся на лейтенанта. Наемник попытался удрать, но барон настиг его на последней ступеньке лестницы и обеими руками вцепился в ворот.

— Вместе убивать будем: вы — своего, я — своего. Наемнички. Мастера своего дела. Девушку на постоялом дворе выследить не могут. — процедил шевалье Омер, явно выискивая среди толпящихся на лестнице зевак своих «Шершней». И вдруг вскинулся. — Погодите… А где сама графиня? А то все здесь, а ее нет! Неужто ей не любопытно?

— Не знаю, как при дворе, а у нас в провинции не принято, чтобы воспитанные сьёретты… — на миг даже перестав трясти лейтенанта, начал барон.

— Так уехали они. — позевывая, отозвалась хозяйка. — Вот как почтенные сьеры под окнами шастать принялись, люди ее на руках карету за ворота выкатили. После и скакунов вывели, сьёретта со служанкой по лестнице шасть — подхватились да уехали!

— Так что же вы ее не задержали! — взревел шевалье, так что хозяйка подавилась очередным зевком.

— А с чего бы мне постояльцев задерживать? Грум ейный расплатился честь по чести, а остальное уж не мое дело! Коли благородная сьёретта желают затемно выехать…

— За ней, быстро! — заорал барон, отшвыривая от себя лейтенанта. — Они не могли уехать далеко!

— Эй! Нечего гнаться за моей невестой! Держите их! — завопил шевалье и тихо ржущие под лестницей полуодетые «Шершни» мгновенно подобрались, хватаясь за оружие.

Нарастающий скандал перекрыла волна пронзительного, яростного визга. Окутанная широкой и слегка поношенной фланелевой ночной рубашкой и кудряшками волос Малена Шигар встала на кровати:

— Вы ворвались ко мне в комнату… — с каждым словом голос ее поднимался все выше и выше и наконец сорвался на дикий крик. — Опозорили! По всему королевству болтать будут, как у меня в спальне двое мужчин друг друга обнимали! Так вы еще искали здесь… НЕ МЕНЯ?

— Э, Маленка, они тебе что — понравились? Не вопрос — сейчас отловим! Тебе какой больше глянулся? — младшая Шигар решительно откинула одеяло и спрыгнула с кровати.

— Меня нельзя! Я вас не целовал! У меня папенька! — взвыл шевалье и стремительно ринулся вон из комнаты.

— А ну стой! — за ним, как призрак отмщения, трепеща широченной ночной рубашкой, неслась Амелия.

* * *

Карета катила по дороге. Уже можно было расслабиться — погони за нами не было до самого рассвета, а значит, все удалось — но я по-прежнему сидела очень-очень прямо. Это Катишка могла привалиться к углу кареты и вздремнуть после бессонной ночи, но не я: платье не должно помяться, а собранная перед самым выездом прическа — растрепаться.

Впрочем, Катиш тоже не спала, а мрачно глядела в окно на разгорающийся рассвет. Так мы молчали час, другой, третий, потом она не выдержала и с досадой выпалила:

— Вам их совсем не жалко, сьёретта-графиня?

— Если барон и шевалье не полезут в комнату, которую они считают моей, ничего с ними не случится. Их выбор…

— Да я не об этих распутниках! — отмахнулась Катиш. — А девушка, которую они в темноте за вас примут? Что с ней станется? Сплетен же потом не оберешься!

— Надеюсь, это будет виконтесса. — холодно обронила я. — Род не слишком знатный, но старый, папенька — глава дворцовой охраны. Но если попадутся девицы Шигар, тоже неплохо: все же их маменька и впрямь богатейшая женщина королевства. Поверь мне, Катиш, чем меньше девиц будет на нынешнем отборе — тем лучше.

— Да, сьёретта. — Катиш выпрямилась на сидении, сложила руки на юбке — приняла позу благонравной прислуги. — Вам соперницы без надобности.

Я подумала… и согласно кивнула. Под неодобрительным взглядом Катиш отвернулась к окну, смотреть на золотые блики восходящего солнца меж переплетенными ветвями деревьев.

На душе у меня был мир и немножко азарта. Впереди меня ждал королевский двор. Даже если и не знал, что ждет!

Глава 14. Ночной визит в приют

Двор Отбросов

— Мартин! Скажи, чтоб убирались! — из соседней комнаты прокричала мистрис Гонория.

— Сию минуту, мистрис! — Мартин с видом вышколенного дворецкого уже торопился к дверям.

— Заснули вы там, что ли! — донеслось из-за двери.

— Пошли вон! — прокричал Мартин. — Или стражу позовем!

— Стража уже тут! — рявкнули за дверью.

— Стража в дома к честным людям не ломится! Валите отсюда!

На старое щелястое дерево обрушился оглушительный удар, дверь кракнула… и повисла на одной петле, едва не пришибив вжавшегося в стену Мартина.

Широкоплечий мужчина в черном дублете городской стражи шагнул на порог, и моментально углядев Мартина за провисшей дверью, взял его за горло:

— Как же плохо ты знаешь городскую стражу, малец! — почти нежно сказал он, поднимая мальчишку на вытянутой руке.

Мартин отчаянно задергался, колотя пятками в стену и царапая толстую перчатку в напрасных попытках оторвать пальцы мужчины от своего горла.

— Ой! Да это же сьер капитан! — мистрис вскочила. — Мартин, болван! Нашел, кого не пускать! Не сердитесь, монсьер! Что с него взять — отброс, ни ума, ни воспитания! Для вас наша дверь всегда открыта.

— Можем и воспитать. И ума добавить, если сами не справляетесь. — протянул капитан, встряхивая задыхающегося Мартина.

— Капитан… — раздался негромкий уверенный голос и на пороге нарисовалось два темных силуэта — один высокий и широкий, мужской, второй маленький и кругленький — детский. — Мы пришли по делу.

Стражник слегка разочарованно хмыкнул и разжал пальцы. Мартин сполз по стене, и скорчился, заходясь лающим кашлем.

— Чем наш скромный приют может быть полезен монсьерам? — мистрис Гонория опасливо покосилась на пришельцев.

— Свет зажги, старая кошелка, пока почтенный сьер ноги не переломал. — прикрикнул стражник.

Мистрис растянула губы в принужденной улыбке и торопливо захлопала в ладоши. Почти выдохшийся шар под потолком начал лениво разгораться. В его тусклом свете стало заметно, что кресло мистрис, в отсветах очага казавшееся почти троном, на самом деле изрядно потерто, пол укрывают разномастные ковры, а на потолке виднеются пятна плесени.

— Вина, монсьеры? — мистрис потянулась к бутылке, украдкой косясь на брезгливо озирающегося по сторонам сьера и девочку рядом с ним.

— Благодарю вас, мистрис, но я такое… не пью. — в голосе незнакомого сьера звучала высокомерная брезгливость. Одет он был хорошо, и даже не дешево, но явно по-чиновничьи. Его можно было и вовсе принять за выходца из горожан, пристроившегося в одну из многочисленных канцелярий, и добившегося пусть небольшой, но приятной власти. Однако капитан стражи обращался к нему «сьер», а значит, чиновник происходил по крайней мере из безземельных.

Девочка рядом с ним и вовсе могла быть дочерью хорошего рода: в теплом пальто нежно-голубого цвета, капоре с изящными лентами и кожаных ботиночках. Ровесница Крыске, выглядела она не в пример приятнее и здоровее: щечки круглились, кожа была нежной и не обветренной. Вот только румянец казался скорее лихорадочным, чем здоровым, губы были искусаны в кровь, а под глазами залегли глубокие тени. К себе девочка прижимала дорогую фарфоровую куклу в роскошном платье. Прижимала так отчаянно, будто эта кукла была последним, что у нее осталось в жизни.

— Извольте, мистрис, принять новую воспитанницу! — пальцы, стиснутые на плече у девочки, разжались и чиновный сьер подтолкнул ее в спину концом трости. Будто брезгуя прикоснуться лишний раз.

— Это какая-то ошибка? — растерянно спросила мистрис.

— И что же вы полагаете ошибкой? — губы чиновника сжались в тонкую неодобрительную линию.

— У меня тут не пансион для благородных сьёретт. Детишки самые что ни на есть простые, родители их шлюхи да воры. Булок на завтрак и учителей изящной словесности у нас не водится!

— Эй, язык-то попридержи! — прикрикнул капитан.

— Тише, капитан, не стоит кричать на эту добрую горожанку, которая всего лишь выполняет свою непростую работу. — едва заметным движением трости чиновник остановил капитана.

— Ох, непростую, монсьер, как есть непростую — такие мерзавцы эти дети, не приведи Летящая! — немедленно забормотала мистрис и тут же осеклась под строгим взглядом.

— В одном вы ошиблись, добрая женщина: здесь нет благородных сьёретт. А есть дочь изменников, которая несет в себе больше урожденных пороков, чем дети бандитов и шлюх!

Девочка только ниже опустила голову, так что лица стало совсем не видно за оборками капора, и прижала куклу к себе.

— Эта девочка — никто. — веско сообщил чиновник. — У нее нет ни титула, ни звания, ни даже имени. Она жива лишь милосердием монсьера герцога… и его величества, конечно… которые не отправили ее на плаху вслед за изменником-отцом и покрывавшей его предательство матерью. А вместо этого дозволяют гнилому семени вырасти. — в голосе чиновника мелькнуло явное неодобрение подобным попустительством. — Надеюсь, они правы, и строгое воспитание позволит хоть отчасти искоренить ее врожденные пороки, и приучить к честному труду… где-нибудь на ткацкой… или прядильной фабрике. Строгость, любезная мистрис! Я бы даже сказал, суровость! — рявкнул он так, что мистрис Гонория вздрогнула и закивала, как чиньская фигурка с качающейся головой, которую Пыря как-то нашел на свалке. — Единственное, чем мы можем помочь этому ребенку! — он размашисто рубанул воздух тростью, и повернувшись на каблуках, зашагал прочь.

— Монсьер! — окликнула его мистрис. — А деньги, монсьер? Пятнадцать сентаво на ребенка… От магистрата…

Сьер чиновник чуть-чуть, едва заметно ускорился, перешагнул порог и скрылся во мраке, не оглядываясь.

— Ну догони да стребуй! — расхохотался капитан и гулко топая, направился следом.

Сквозь выбитую дверь донеслись голоса, потом щелкнул хлыст и зацокали копыта — коляска отъехала.

— Это что ж выходит… Дверь сломали, девчонку оставили… и пятнадцать сентаво зажилили? — мистрис Гонория нашарила на столе бутылку и приложилась прямо к горлышку. Срыгнула, по-простецки вытерла рот ладонью и укоризненно пробормотала. — А еще блаародные…

Глава 15. Задний королевский двор

Королевский двор.

— Монсьеры, прибыло свежее отборное мясо!

Какой же, право, прекрасный голос. И все-то в нем есть: и высокомерное презрение, и аристократическая скука… и совершенно ребяческое позерство.

Лестницу заполонила целая толпа разряженных юнцов. Они прогуливались наверху и у подножья лестницы, совершенно случайно, конечно же. Целеустремленно сбегали вниз, и неспешно возносили себя по ступенькам. А вон тот юноша и вовсе, судя по туманному взору, поэму сочинял, не обращая ни малейшего внимания на вылезающих из карет девиц. Где ж еще благородному сьеру предаваться поэтическим потугам, как не на середине лестницы в боковом крыле дворца?

Сюда нас отправили от дворцовых ворот, закрытых так плотно, что я заподозрила других участниц отбора в попытках взять дворец штурмом. Не удивлюсь, если в парковых кустах и пушка припрятана — накрыть атакующих ворота девиц одним картечным залпом.

Мы на штурм не пошли, а послушно свернули в боковую аллею и покатили вдоль ограды куда велено.

Я оперлась на руку Хэмиша и спрыгнула со ступеньки кареты. Сундуки придется бросить на Катишку, хотя одна Летящая ведает, как она с ними управится. Дворцовая прислуга что-то не торопилась королевским гостьям на помощь.

— Мясцо изрядно хорошенькое! — прогуливающаяся у лестницы парочка юнцов остановилась, а один принялся разглядывать меня в лорнет.

— Но нищее. — уже знакомым презрительным тоном припечатал второй юнец. — Право же, монсьеры, чем эти провинциалки лучше оборванцев в очереди на койку в ночлежке? Тем, что эту койку им дает королевский дворец?

Юнцы захохотали.

Нет, если приглядеться, то не такие уж они и юнцы: эти двое точно не моложе меня, а вон тот так и постарше года на три. Но почему у меня чувство, что строгий гувернер уснул, а мальчишки бросили уроки и удрали из классной комнаты? Помилуй, Летящая, сохрани, Крадущаяся, надеюсь, этот пансион для мальчиков на прогулке — не женихи из партии герцога-регента?

— И вот из них монсьер герцог предлагает нам выбирать жен? — процедил самый презрительный.

— Я все же рассчитываю обойтись любовницей. — томно вздохнул поэт-при-вазе.

Не помиловали, не сохранили. Впрочем, милосердие никогда не было в их духе.

Старый Хэмиш предостерегающе сжал мне локоть.

— Да-да, я знаю… — храня благожелательно-невозмутимое выражение, отозвалась я. — Благородная сьёретта не станет терять лицо, поддаваясь на неуклюжие выходки глупых юнцов. Она просто затаит злобу и расквитается при первом же удобном случае.

— Э-э… Вообще-то я хотел сказать, что благородная сьёретта должна быть выше… хотя насчет глупых юнцов согласен. — Хэмиш нервно потеребил жидкую бороденку.

— Пока сьёретта будет думать, что возносится выше Летящей, неблагородные монсьеры опустят ее ниже прислуги. — возразила я.

Один такой уставился мне прямо в лицо, разглядывая с совершенно недопустимой беспардонностью. Раньше, говорят, за такое убивали. Отец, дядя, братья… вызов на дуэль следовал мгновенно и неотвратимо, и ни о каком «до первой крови» не было речи. Только вот у меня ни отца, ни дяди, ни брата, а только старина Хэмиш, который не может вызвать благородного сьера, даже если тот ведет себя как последний из низкорожденных.

Хэмиш растеряно замер, как мелкий полевой сусел, пойманный в круг света факелов. Обычно не слишком бросающийся в глаза шрам налился кровью и резко проступил на его лице.

Пухлые губы разряженного рыжего юнца расплылись в издевательской ухмылке, и он опустил взгляд от моего лица в вырез платья.

Монетка в пять сентаво стукнула его по усыпанному веснушками носу, и звонко клацнув о ступеньку, встала на ребро.

Над лестницей вдруг повисла тишина, кажется, даже запряженные в карету скакуны перестали фыркать и трясти иголками гребней.

В этой тишине медная монетка перекатилась через край одной ступеньки, потом второй и лишь на третьей закрутилась на месте и упала.

— Ну что встал? — брюзгливо сказала я. — Помоги моей горничной с багажом. — я обошла замершего столбом юнца и стала неторопливо подниматься по лестнице, довольно громко ворча себе под нос. — От дворца ожидаешь более вышколенной прислуги. Вот так и разлетаются вдребезги иллюзии наивных провинциалок.

— Ты! Как ты посмела, ты… — раздался за спиной хриплый вопль рыжего и частый топот ног.

— Стой! Поль, прекрати! — топот у меня за спиной стих, сменившись возней.

Что ж… Я прямо с лестницы начинаю понимать, что при дворе его величества дозволено, а что — запретно. Оскорблять благородных сьёретт нынче можно, а вот бить, во всяком случае публично, пока еще непозволительно. Хотя не исключено, что этот самый Поль все же попытается отомстить где-нибудь в темном закоулке.

— Вам следует быть осторожнее. — проворчал Хэмиш, все также безжалостно дергая себя за бороду.

— И выйти замуж за Гэмми? Или за того безземельного с папенькой, который обещал взять в жены, а не в любовницы, но сам был согласен стать графом, а никак не консортом? — напомнила я, и Хэмиш обескураженно замолчал.

После залитой ярким солнцем лестницы отделанный дубовыми панелями нижний зал казался погруженным в полумрак… и суетливым, как лестница для прислуги в замке Редон перед ежегодным большим приемом. Рысцой пронеслись две горничные со стопками белья. С корзинкой зелени пробежал кухонный мальчишка, а в дальних дверях мелькнул и вовсе истопник с закопченной кочергой.

Одно из двух… Или в отсутствие королевы двор утратил не только лоск, но и стыд, и у них теперь и в тронном зале прислуга на глазах у иноземных послов полы моет. Или… прибывших на отбор благородных сьёретт в столице и в медный сентаво не ставят.

И почему-то мне кажется, что верно именно второе предположение.

Что ж, я и не ждала, что будет легко. Но у меня есть цель, слишком важная, чтобы отступать, да и здесь, во дворце я не совсем беспомощна и беззащитна.

— Благородных сьёретт просят подняться в кабинет управляющей гостевым крылом. — монотонно, на одной ноте повторял торчащий у лестницы лакей. — Благородных сьёретт просят…

— Как же устоять против такой любезной просьбы? Ведите, любезнейший, только сперва пошлите кого-нибудь из прислуги помочь моей горничной с вещами — те, что на лестнице, не показались мне достойными доверия.

Сонливое выражение на лице лакея дрогнуло, он пробормотал:

— Но… на лестнице никого нет!

— Я так и думала, что те монсьеры — никто. — согласно кивнула я.

Позади меня кто-то сдавленно хихикнул и раздалось торопливое шушуканье.

— Графиня, не увлекайтесь. — процедил мне в спину Хэмиш, но я только молча покачала головой.

У кабинета управляющей я вытащила из сумочки на поясе тетушкино письмо и коробочку с подарком, и растянув губы восторженной улыбкой, стукнула в дверь. Вот сейчас и узнаем, на какую помощь и поддержку я могу рассчитывать.

— Дорогая сьера Ламартин! — я шагнула в предупредительно распахнутую лакеем дверь… и остановилась. — Э-э… Вы не сьера Ламартин.

Глава 16. Распорядительница отбора

В кабинете, похожем на дамскую шкатулку времен предыдущего царствования, за хрупким столиком на гнутых ножках восседала юная… безобразно юная особа в туалете настолько модном, что я прямо почувствовала, как под ее взглядом мне начинает натирать пошитый в Редоне корсаж. Щеки девицы оттопыривались от засунутого в рот печенья.

— И кто такая эта сьера? — пробубнила она и… зашлась кашлем.

Пару мгновений я смотрела как она совсем неизящно дергается, пуча глаза и хлопая ладонями по столу, как выброшенная на берег рыбка-тюленька — ластами. Потом обошла стол… и со всей силы приложила ее ладонью по шнуровке корсажа.

Девица судорожно перхнула и клюнула носом в разложенные по столу бумаги. Посидела мгновение, часто и отрывисто дыша, и пытаясь кончиками пальцев прибрать с бумаг крошки печенья.

— Распорядительница королевского отбора. — вежливо ответила я.

— Что? — хрипло переспросила девица.

— Вы спросили, кто такая сьера Ламартин. — терпеливо ответила я. — Распорядительница королевского отбора. — я помахала приглашением с подписью самой сьеры.

А еще баронесса Ламартин училась в одном пансионе с тетушкой. В женском мире это почти то же самое, что в мужском — служить в одном полку.

— Если у вас приглашение, показывайте, и не тратьте мое время! — хмуро буркнула девица, косясь на меня с отчетливой неприязнью. Благодарить за помощь она не спешила, скорее, злилась, что я стала свидетелем ее неприличного кашля. Еще через пару мгновений она вспомнит, что подавилась именно после моего вопроса… и обозлится окончательно. Я бы точно обозлилась, а странно думать, что она лучше и благороднее меня.

— Прошу прощения, благородная сьёретта. — я постаралась улыбнуться как можно дружелюбнее — избежать конфликта не выйдет, но хотя бы отсрочить, пока я не пойму, что тут происходит, и зачем здесь эта девица. — У меня письмо к сьере распорядительнице, так что, увы, мне в любом случае придется дождаться ее.

— Сьера! — оборвала меня девица. — Сьера Арно! Распорядительница королевского отбора — это я!

Арно? Быть не может!

Я задержала дыхание, справляясь с нахлынувшими чувствами. Думай, Оливия… Думай.

Безземельная. Моего возраста. Вместо многоопытной баронессы. Руководит отбором со статусом королевского.

— А… позвольте спросить, графиня Меркатор-бабушка… здесь? Обычно она…

— Отбыла в поместье. — снова перебила сьёретта… сьера.

Я посмотрела на нее подозрительно: ужасно хотелось поинтересоваться добровольно ли первая, по словам тетушки, сплетница двора уехала во время такого многообещающего события как отбор. Жаль, нельзя.

— А баронесса Дегильор-старшая? — вместо этого спросила я.

— Уехала на воды.

— Полагаю, про виконтессу Лантир, баронессу Кардо и сьеру Руаль можно уже и не спрашивать?

— Воды, поместье, воды. — исчерпывающе отрапортовала юная сьера.

Я удержала тяжкий вздох. Тетушкины приятельницы, ныне главные придворные блюстительницы нравственности, хранительницы традиций и распространительницы сплетен покинули столицу перед самым отбором. Все до единой. Наверняка, уехали они не по доброй воле. Я даже не исключаю, что упирались руками и ногами и цеплялись за булыжники мостовой, когда их выдворяли из столицы перед главным светским событием даже не сезона, а всего царствования!

Но королевский отбор пройдет без них, и это… страшно. Во-первых, только наивные романтические дурочки могут думать, что отсутствие при дворе старых ханжей, всюду сующих свои носы— так уж чудесно и замечательно! Я вот сразу задумалась, что от этих любопытных носов хотят скрыть. Ну а во-вторых, большинство привезенных мной из Редона подарков враз стали бесполезными.

Я безнадежно поглядела на юную сьеру Арно — ей-то кремы от морщин на чащобной плесени точно ни к чему. Как же причудливы нынче изгибы твоего хвоста, Крадущаяся!

Видно, лицо я все же не удержала — недаром мне тетушка пеняла! Сьера распорядительница едко процедила:

— Если так и не представившейся сьёретте нужна какая-то другая распорядительница, быть может, стоит подождать другого королевского отбора? Для наследника нашего юного короля, например. Каких-то двадцать-тридцать лет…

— Не одобряете раннюю женитьбу его величества, сьера Арно? — вместо этого с сочувственным любопытством поинтересовалась я.

Она застыла: губки, аккуратно намазанные соком красюльки коралловой, недоуменно приоткрыты, глаза широко распахнуты и подчерненными ресницами хлоп-хлоп…

— С чего вы взяли? — наконец выдавила сьера Арно.

— Сроки, сьера Арно. Грядущего наследника вы предлагаете женить не раньше девятнадцати, а то и вовсе двадцати девяти. Вот я и делаю вывод, что намерение его величества жениться в пятнадцать вы не одобряете.

Она на миг замерла, не иначе как года считала, а потом ледяным тоном потребовала:

— Предъявите приглашение или извольте покинуть мой кабинет!

Юная распорядительница выдернула приглашение из протянутого мной конверта и принялась листать внушительного вида книгу. Каждая страница была заполнена тем же самым убористым почерком, что в письмах к тетушке от виконтессы Ламартин.

— Редон… Редон… Графиня? — она нахмурилась с демонстративным сомнением, между бровей залегла складочка.

Оскорбиться? Или все-таки подарить крем — с сочувственным взглядом и словами: «Вам всенепременно пригодится…»

— Полагаю, раз так, вы остановитесь в столичном доме вашего рода…

Я захлопала глазами как те маленькие совы, что частенько сидели на ветке у окна моей спальни…

— Я — графиня Редон. — растеряно напомнила я.

— Я отлично умею читать, и ваше имя, а также титул, для меня не секрет!

— В таком случае, оскорбление было намеренным? — я постаралась, чтоб в голосе не было слышно дрожи. Меня провоцируют? Вот так сразу?

— Какое… оскорбление? — удивилась сьера Арно. — Я всего лишь хочу узнать, куда высылать приглашения на балы и прочие увеселения!

— Вы хотите высылать их… в столичный особняк Редонов?

Тот самый, чьи закопченные руины зовут «Редоновой гробницей»? Тот, что сперва утонул в крови рода, а потом полыхнул чудовищным костром, похоронив следы преступления под развалинами. И пусть это было сто лет назад, но Редонам не напоминают о трагедии, да еще в подобном тоне!

— Тут почему-то не сказано, где он… Ни улицы, ничего… — сосредоточенно водя пальцем по строчкам, продолжала издеваться сьера распорядительница.

Сейчас я залеплю ей пощечину… и меня немедленно выставят из дворца. И все мои планы пойдут прахом, не успев начаться… Но и промолчать я не могу…

Я резко выдохнула… И начала подниматься со стула, занося руку для удара…

— Не зря старуху Ламартин отстранили от отбора! Надо же, не записать такие важные вещи! Совсем из ума выжила! — распорядительница в досаде отшвырнула перо и… подняла на меня взгляд. — Да эти отборные все сумасшедшие! Почему вы меня снова бьете? — слетая со стула и отпрыгивая к стене, выпалила она.

— Снова? — я так и замерла с поднятой рукой. — Когда?

— Вчера! Другая графиня, Аледон! Со мной сама дочь регента вежливо разговаривает, а провинциальные графини драться лезут? Вам правила не писаны?

— Аледон… — повторила я. Постояла еще мгновение, подумала. Поднесла раскрытую ладонь к волосам и поправила прическу. — А вы, сьера Арно, так, по случайности, не говорили со сьёреттой Аледон… об офицерах королевской гвардии?

— О каких случайностях вы говорите! — гневно выпалила она, не отрывая пристального взгляда от моей руки. — Я распорядительница отбора! Это мой долг, напоминать прибывшим ко двору сьёреттам, что пока его величество не объявит имя будущей королевы, они не должны дарить своим… ммм… вниманием других мужчин. Особенно гвардейцев!

Я нашарила за спиной стул и не столько села, сколько плюхнулась. Больше всего мне хотелось, как нашим крестьянкам, прикрыть лицо фартуком, но увы, даже самый простой наряд благородной сьёретты фартука не предусматривает. Потому лишь прижала ко лбу кончики пальцев:

— Так и сказали? Беате Аледон — о гвардейцах?

Той самой, чья мать сбежала с гвардейским корнетом, младше ее на десять лет, бросив графа и двух детей?

— И где сейчас сьёретта Беата?

— Уехала, представляете! — всплеснула руками распорядительница. — Хотя я ей говорила, что герцог-регент разгневается! И Совет разгневается! И его величество, конечно… если ему велят гневаться…

Я только сильнее сжала виски и даже тихонько застонала. Если это заговор — то не только против меня, а против всей аристократии Овернии. А может, и против его величества. И главное орудие его — сьера распорядительница. Разрушительная, как набег стаи вовкунов на птичник.

— Я… я сказал ей что-то… не то?

Видно, сьера Арно все прочла по моему лицу. Смутилась на мгновение, потом сурово сдвинула тонкие бровки… и гневно выпалила:

— Но даже если так…

— «Даже»? — эхом отозвалась я.

— Вы не имеете права оскорблять королевский отбор! В Овернии почти пятьдесят графств…

— Пятьдесят три… — кротко напомнила я.

— Вот именно! Я должна помнить, с кем нельзя говорить о гвардейцах, с кем — об особняках, а кто… даже не знаю… Бланманже не ест?

— Мелидоны. С тех пор как их прабабушке подали голову супруга на блюде для десерта. Она думала — бланманже, крышку сняли — ан нет, голова, такая неприятность… При дедушке род получил королевское прощение, с тех пор когда Мелидоны при дворе, бланманже не подают. Я думала, придворные дамы знают подобные вещи.

Юная сьера распорядительница обессилено, как и я, плюхнулась на стул, и скорчилась, совершенно по-детски зажав ладони между коленками.

— Я опять виновата. Он опять будет меня отчитывать. И зудеть, и нудить, и говорить, говорить, говорить… — словно в трансе прошептала она. — Я… только из пансиона. — жалко скривилась она. — Папенька вызвал, сказал, в отборе участвовать буду. Не обманул: меня прямо из кареты — замуж, за дворцового управляющего Арно, и в распорядительницы. — губы у нее задрожали. — Сказал, шлейфом перед придворными вертеть — до беды недалеко, а в распорядительницах и безопасней, и связи, и подарки…

— О… — я прошлась ладонью по сумочке на поясе. Есть у меня пара мелочей из наших теплиц, подходящих для столь юной сьеры, но… в сундуках. Да и засомневалась я, что от сьеры Арно может хоть что-то зависеть.

Юная сьера заметила мой жест и обиженно поджала губы.

— Надеюсь, не все пятьдесят три провинциальные графини явятся на отбор! — процедила она.

— Только семь незамужних. — согласилась я. — Собственно, уже шесть, от Беаты Аледон вы успешно избавились.

Она вскинулась… и тут же поникла.

— Еще виконтессы и баронессы, особенно горные… — продолжала рассуждать я. — Там у каждого второго рода — кровная вражда. С каждым первым. Они без прямого королевского повеления даже находиться в одной комнате не могут, чтоб не подраться. Иначе тяжкий урон родовой чести и поношение предков выходит.

— Но… здесь же девушки!

— И что? Все горные баронессы владеют коротким клинком. Но вам-то волноваться нечего, клятва их удержит.

— Клятва? — тупо повторила она.

— Вы же, как представительница его величества на этом отборе, взяли с них обычную клятву перемирия?

Она покраснела, побледнела, с чмоканьем выдернула пробку из флакончика, и принялась судорожно дышать над горлышком. Любопытного такого флакончика. Особенно в нынешних обстоятельствах…

— Боюсь… мы заболтались… сьёретта графиня… Если в родовой особняк вы ехать не желаете…

«Наверное, все-таки нужно ее ударить…» — подумала я, с трудом отводя взгляд от флакона.

— …то я обязана предложить вам гостеприимство дворца. Или может, все же в гостиницу? Хотя нет времени вас уговаривать… надо спешить… трудиться… чтоб вы, юные незамужние сьёретты, могли развлекаться… блистать… — она быстро черкала пером на бумажке с королевским вензелем. — Вот, покажете это любому лакею, и вас проводят. — она сунула бумажку мне в руки.

— А моя горничная?

— За горничных дворец ответственности не несет и жилье им не предоставляет! — злорадно объявила она.

— Но… как же… — растерялась я. И как я зашнурую платье, или сделаю прическу без Катишки?

— Личный указ регента! Дворец и так трещит от набившихся в него сьёретт — по меньшей мере неделикатно с вашей стороны обременять его еще и горничными. Лучше поторопитесь, а то все места разберут! — она замахала на меня ладонями, точно на забредшую в чужой огород куру. — Навряд вам понравится спать на полу. Если в приемной кто-то есть, скажите секретарю, чтоб не пускал пока. Да идите же, умоляю! — почти прокричала она, хватаясь за книгу записей.

И я пошла. Не знаю, существовал ли секретарь на самом деле — в приемной имелась лишь пыльная конторка и десяток девиц разной степени дорожной усталости и потрепанности. Я поправила надежно держащиеся после утренней укладки локоны — недаром Катиш сбрызнула их соком чащобной лианки-деревянки. Поправлять их было и вовсе не нужно, но теперь мою идеальную прическу заметила не только я, но и остальные благородные сьёретты. И сравнили со своими.

— Сьера распорядительница пока не принимает. — строго объявила я. — Во дворце кровати кончились.

— Но… у нас приглашение! Мы же не сами затеяли сюда ехать! — меня окружили возбужденные девицы.

— Не стоит волноваться, сьёретты! Здесь горных без клятвы селят: они друг друга поубивают и сразу места освободятся.

От меня отпрянули, будто я сама была из горных.

— Так они же и остальных могут, в запале… Что я, горных не знаю? Сама в предгорьях живу! — настороженно пробурчала девица в запыленном дорожном платье.

— Можно мне обратно домой… — тоненько всхлипнули у нее за спиной.

— Сьера распорядительница обо всем позаботится. — громко заверила я их и добавила себе под нос. — Об отправке тела домой — так уж точно.

Судя по мгновенно образовавшемуся вокруг пространству, меня все же услышали. Надо же, как неудачно.

Я покинула приемную — пробегающий по коридору лакей попытался обогнуть меня на повороте, но я встала поперек дороги и ему все же пришлось довести меня до обшарпанных дверей в глубинах дворца.

— Добро пожаловать, благородная сьёретта. — он поклонился откровенно издевательски и зашагал прочь.

— А мои вещи?

— Умоляем, немного терпения… Прекрасных гостий его величества так много — и обо всех надо позаботиться! — он шмыгнул в боковой коридор — только я его и видела.

Из-за закрытых дверей донесся пронзительный вопль.

Глава 17. Новенькая Булка

Сильный удар по лицу опрокинул ее на пол.

Крыска навалилась на девчонку сверху, прижимая драную подушку ей к лицу.

— Вы что там опять? — зевая так, что казалось, вывернет челюсть, поднял голову Пыря.

— Не видишь… что ли… подушкой ее удавить хочу! — пропыхтела Крыска, обеими руками вдавливая плотный монолит подушки в лицо новенькой. Та лишь молча, но упрямо барахталась, отворачивая голову от сыплющихся из прорехи комков слежавшихся перьев. — Всю ночь ее караулить пришлось, и сейчас она опять куда-то намылилась!

— Тихо, Крыска! Если ты ее прибьешь, нам нагорит не меньше, чем если она сбежит. — сонно пробормотал Пыря. Вылезать из нагретого за ночь многослойного и слегка вонючего тряпичного гнезда ему не хотелось.

— Так я хоть удовольствие получу! — прошипела Крыска. — Ну, вот куда? Куда ты ночью удрать пыталась, а? Ты хоть сама-то знаешь? — она отшвырнула подушку и обеими руками ухватила новенькую за ворот некогда дорогого, а теперь потрепанного и грязного платья. И встряхнула так, что у той мотнулась голова, а нечесаные волосы хлестнули Крыску по лицу.

Новенькая только отвернула голову, не глядя на Крыску, будто той и не было. Взгляд ее был устремлен поверх Крыскиного плеча, и только при последних словах губы сжались в тонкую мрачную полоску.

— У-у, тупая господская булка! — процедила Крыска.

— Я не булка. — приподнимаясь на локтях вдруг сказала девочка.

— Надо же, заговорила! Снизошла! — ехидно всплеснула руками Крыска.

— Мое имя… — упрямо продолжала новенькая.

— Булка. Так мы будем тебя звать. — сказал Мартин, возникая из полумрака приютской спальни. — На имя тут имею право только я. Поднимайтесь, пора! Чуч уже за дровами пошел.

— Чуч у нас железный, хоть дрова им без топора коли. — угрюмо пробурчал Пыря, поглубже закапываясь в тряпки, в надежде еще хоть на краткий миг сохранить тепло.

— Сегодня весь день работать, а я… я так спать хочу… — Крыскино нарочитое хныканье прорвалось вдруг настоящим всхлипом, из ее глаз брызнули слезы. — Я так устала… так… А все эта… Булка! — она ненавидяще посмотрела на новенькую, и тут же покосилась на Мартина, проверяя, действует ли ее нытье.

— Ладно, не реви. Пошли лучше поедим, чего там Чуч накуховарил. — Пыря на четвереньках выполз из-под тряпья.

Крыска покосилась в угол, где были припрятаны остатки вчерашнего пиршества, и бросила на новенькую еще один ненавидящий взгляд.

— Не злобься на Булку — с утра горячую баланду похлебать само то. — заметив этот взгляд, утешил ее Пыря. — Вечером-то совсем голодные будем, а как день сложится, кто его знает. Ты, Булка, тоже шагай.

— Я бы не советовал тебе показывать норов… Булка. Мистрис Гонория терпеть не может, когда опаздывают на завтрак. — бросил Мартин, обходя застывшую на месте новенькую по широкой дуге.

Та издала какой-то невнятный звук…

— Ась? Не слышу? — изобразила глухоту Крыска, прикладывая сложенную ковшиком ладонь к уху.

— Где здесь можно умыться? — явно отчаянно сдерживаясь, глухо повторила Булка.

— Где угодно! — Мартин широко развел руками, включая в этот щедрый жест не только приют, но и весь город за его стенами. — Как только найдешь воду чище, чем твоя физиономия сейчас.

Крыска хрипло рассмеялась:

— Не соблаговолит ли распрекрасный мосьюр сопроводить меня к завтраку? — пропела она, цепляясь за локоть Мартина, и манерно повиливая тощим задом в драной юбке.

Впрочем, у самых дверей она локоть Мартина отпустила, сложила руки на переднике, и опустив глаза, посеменила в двери.

— Ну наконец-то! — брюзгливо процедила мистрис Гонория. Она полулежала в кресле у огня, прижимая ко лбу влажную тряпку. Из-под кресла застенчиво, как робкий птенец из гнезда, выглядывало горлышко опустевшей бутылки. — Я уж думала, вы есть не хотите… Эй, долго мне еще ждать?

Молча возившийся у очага Чуч отцепил с крюка над огнем чайник. В подставленную мистрис чашку полилась струя горячего вина. Пыря попытался сглотнуть как можно незаметнее, и обхватил себя руками за плечи — он всегда быстро мерз.

Мистрис шумно подула на вино, пригубила, и моментально придя в хорошее настроение, махнула рукой:

— Ладно, садитесь уж!

Приютские шустро, как мыши, подобрались к огню, и Чуч принялся разливать в подставленные железные кружки жидкое варево. Если присмотреться, в нем можно было обнаружить ошметки капусты и репы. Но лучше было не присматриваться: вдруг увидишь, что еще там плавало.

— Ты чего встала? Особое приглашение требуется? — сквозь губы, вытянутые трубочкой, чтоб не обжечься, прогудела мистрис Гонория, косясь на замершую у дверей спальни Булку. — Иди сюда, хоть рассмотрю тебя… Я сказала, сюда! — мгновенно приходя в раздражение, прикрикнула она.

Булка отлепилась от двери и пошла к очагу под устремленными на нее взглядами.

Мистрис прищелкнула пальцами, так что дешевые кольца звякнули друг о дружку:

— Пошевеливайся! А ведь похоже и впрямь, самая настоящая дворяночка. — пробормотала она, ухватив новенькую за щеки и бесцеремонно поворачивая ее голову туда-сюда. — Как она себя вела? — мистрис требовательно поглядела на Мартина.

Тот лишь одно, краткое мгновение помолчал, внимательно глядя на стоящую перед мистрис девочку в измятом платье. Но прежде, чем начальница приюта успела прийти в раздражение, обронил:

— Спала…

— Ну конечно… — хмуро буркнула Крыска.

— Хоть то хорошо. И без того обуза, еще недоставало от нее беспокойства. — фыркнула мистрис и нетерпеливо пощелкала пальцами. — Книгу подай!

Мартин протянул учетную книгу в раздувшемся переплете. Мистрис нетерпеливо зашелестела истрепанными страницами. Тыкая пером в почти высохшую чернильницу, принялась неловко, явно выдавая не слишком большой опыт, писать:

— Бумаги твои в порядке, на жительство в приют я тебя определю. — она рассеяно похлопала себя облезлым пером по щеке. — Недоданные приюту пятнадцать сентаво и сломанную дверь записываю тебе в долг.

— Но я… — вскинулась Булка, и тут же мистрис быстро, как кошка лапой, ударила ее по щеке. Голова девчонки мотнулась.

— С гувернанткой своей спорь — если она когда-нибудь у тебя снова появится. — хмыкнула мистрис, продолжая царапать бумагу пером. И с явным удовольствием добавила. — В чем я сомневаюсь. А пока ты на моем попечении, кому, как и сколько ты должна, говорю тебе я! А я говорю: пятнадцать сентаво, да за дверь десять, итого получается тридцать семь. — она со злорадной улыбкой поглядела на держащуюся за щеку девчонку.

Та ответила ей полным глухой ярости взглядом исподлобья… и промолчала.

— Ах, что же это я, всего-то… тридцать пять. У меня все честно. Даже если не в мою пользу. — с удовольствием пропела мистрис и поставила точку, вернув перо и книгу Мартину. — Сейчас я еду к сьерам-попечителям — в приюте лишний рот, может, соблаговолят выделить на прокорм. Да и когда к нам новеньких направят, тоже узнать не помешает. Не все ж вам в роскоши жировать — целая спальня на четверых, поди-ка! Хотя у новенькой, небось, и вовсе отдельная комната была. Была ведь, а? — мистрис насмешливо прищурилась.

— Да. — прошелестела Булка.

— Ну так больше не будет. — с явным удовлетворением заметила мистрис. — И ничего не будет, если не станешь стараться. Вы! Отправляйтесь в город и заработайте хоть что-то… шайка дармоедов. И объясните заодно своей новой подружке, что если хоть кто-то не работает — не едят все! — крикнула вслед заторопившимся подопечным мистрис Гонория.

— Да, мистрис. — Крыска присела в неуклюжем реверансе и рывком, как морковку из грядки, выволокла Булку на улицу. Только оказавшись за порогом, отбросила руку новенькой как горящую головню:

— Тоже мне, подружка!

Булка также молчала обтерла ладонь об юбку. Крыска злобно зашипела сквозь зубы:

— Что встала, пошли!

— Я… я без пальто. И шляпы. — явно с трудом заставляя себя говорить, процедила Булка.

— Ха. Ха. Ха! — демонстративно широко раскрывая рот, проговорила Крыска. — Старьевщик придет, ему мистрис твой шикарный пальтец со шляпцом и продаст. Платок надо было в тряпье найти. А раз такая дура долбанутая, что не нашла, жиром грейся. Вон, щеки на дворянских харчах наела… Булка! Ну, пошла! — Крыска со всей силы толкнула девчонку в спину, явно надеясь, что та сейчас ляпнется на мерзлую землю, в кровь разбивая ладони.

Булка взмахнула руками, как крыльями, мелко переступила пару шажков, отчаянно пытаясь удержать равновесие… вдруг повернулась и с размаху полоснула криво отросшими ногтями Крыску по лицу.

— Ах ты ж! — не ожидавшая нападения Крыска судорожно отдернула голову, но ногти противницы все же зацепили кожу, оставляя под глазом длинную царапину. — Что? — Крыска провела по ссадине ладонью, ошеломленно посмотрела на капли крови на пальцах. — Ну все, жирная, тебе конец! — метнулась к противнице, обеими руками вцепляясь ей в волосы и пригибая голову навстречу острой коленке.

— Прекратить! — над головой рявкнул Мартин, выдергивая Булку из захвата.

Чуч без слов ухватил Крыску за шкирку, удерживая яростно размахивающую руками девчонку.

— Пусти меня, пусти! Она первая полезла!

— Ага, как же! — скептически прищурился подоспевший последним Пыря. — Заливай больше, Крысятина!

— Говорю, это все она! Вон, щеку мне расцарапала!

— Да, это я. — не пытаясь вырваться из рук Мартина, очень холодно и спокойно сказала Булка. — Я расцарапала.

— Слышали? Пусти меня, Чуч, я ей вдарю, будет знать!

— А ну тихо! Развоевалась!

— Не ожидал. — Мартин окинул Булку нечитаемым взглядом. — Что ж, тоже — буду знать. На! — он сунул Булке побитую молью, но широкую и плотную шерстяную шаль. — С головой заворачивайся, а то холодно — без ушей остаться можно. — он поднял воротник своей потертой куртки, и подышав на покрасневшие от холода пальцы, решительно скомандовал. — Пошли!

— Ты за ней еще этот, как его… о, шлиф! Шлиф носи! — фыркнула Крыска.

— Шлейф. — поправил ее Мартин таким тоном, что Крыска немедленно умолкла, обиженно надувшись.

Не оглядываясь, Мартин направился прочь со двора. Булка шла следом, плотно зажатая между Пырей и Чучем.

Последней, злобно зыркая новенькой в спину, тащилась обиженно пыхтящая Крыска.

Глава 18. Поножовщина благородных девиц

Королевский двор.

Благоразумно было бы позвать стражу, но вдруг там кто-то мышь увидел? Или паука?

Я приоткрыла дверь и заглянула в щелку.

Возле моего носа сверкнул кончик меча.

В вихре клетчатых юбок, рыжих кос и каленой стали по залу кружили две горные баронессы.

— Дзанг! — короткие мечи скрестились, баронессы на миг застыли, глядя друг на друга поверх трепещущих от напряжения клинков.

— Рисса. — сдувая лезущую в глаза челку, буркнула одна.

— Стеффа. — представилась вторая.

— Сьёретты, остановитесь! Вы во дворце! — рявкнул решительный женский голос.

На рыжих командный тон не подействовал — баронессы снова сорвались в бой.

Остальные девицы, трепеща юбками, кинулись в разные стороны.

Нескладная сьёретта в старомодном платье распласталась по стене, вжимаясь лопатками в шелковую обивку. Статная золотоволосая красавица, что требовала остановиться, явно искала чем бы запустить в драчуний. А на пути несущихся в схватке горянок металась знакомая мне по постоялому двору виконтесса Маргарита Пеленор!

Юбки-косы-стремительно мелькающие сапожки. Рисса напирала, Стеффа отмахивалась. Отбила клинок противницы, поднырнула той под руку и тут же оказалась у Риссы за спиной. Рисса развернулась на каблуке — рыжие косы с синими бантами очертили широкую дугу — и снова кинулась в атаку.

Редкой удачливости виконтесса оказалась на пути у пятящейся под напором противницы Стеффы.

Почувствовав движение за спиной, Стеффа присела… Клинок соперницы со свистом пронесся у нее над головой… срезая выбившийся из прически локон у замершей в ступоре Маргариты.

Виконтесса зажмурилась — и вдохновенно завизжала.

Я кинулась наперерез бегущим по коридору дворцовым стражникам:

— Скорее, это здесь! Здесь дерутся!

Стражники помчались быстрее, бодрой рысцой добежали до меня… обогнули с двух сторон и побежали дальше по коридору.

— Она думает, мы будем в их бабские дрязги разбирать? Бежим скорее, прием в честь Ужаса Перевала сейчас начнется. — ломким юношеским баском буркнул один.

Второй не ответил и оба скрылись за углом. Топот шагов затих.

В зале гулко бахнуло.

Стеффа пошатнулась… меч вывалился из разжавшихся пальцев… и она рухнула на пол поперек уже лежащей там Риссы. Четыре рыжих косы — с синими и с зелеными бантиками — перепутались.

Девица в старомодном платье подобрала с пола курящийся дымком флакончик, запечатала пробкой и торопливо, хотя и довольно неуклюже, спрятала за корсаж.

Я проводила очередной знакомый флакончик задумчивым взглядом.

— Оооо! — с пола раздался сдвоенный стон.

Обе баронессы открыли глаза. Полежали, созерцая потолок — так долго, что я не удержалась, задрала голову, и тоже полюбовалась трещинами.

— Слезь с меня, пожалуйста. — жалобно попросила Рисса. Подумала и неуверенно, явно для порядка, добавила. — Толстая корова.

— Самая такая. — меланхолично отозвалась Стеффа. И скатилась с противницы. Обе тут же взвыли от боли — их перепутавшиеся косы натянулись, дернув обеих поединщиц обратно.

Виконтесса Маргарита взвизгнула так пронзительно, что даже я вздрогнула и поторопилась прикрыть за собой дверь — недоставало, чтобы стражники примчалась именно сейчас, когда они уже совершенно не нужны.

— Ты чего визжишь? — держась за спутанные косы, хором спросили рыжие баронессы.

— Они всех нас убьют! — пробормотала Маргарита.

— Кто — они? — полюбопытствовала Рисса.

— Кого — всех? — заинтересовалась Стеффа.

— Вы! — гневно пискнула Маргарита, обвиняюще тыча пальцем в рыжую парочку. — Нас! Меня и… — она обвела взглядом комнату и остановилась на мне.

— Можно, я не буду участвовать? — кротко спросила я.

— Никто никого не убьет! — золотоволосая сьёретта, что так решительно, но увы, безрезультатно кричала «прекратите!», подобрала с пола меч Стеффы. — Я это забираю, на правах вашего сюзерена, сьёретта Стеффа Артан! А сьёретта Рисса слишком благородна, чтоб нападать на безоружную кровницу, не так ли?

— Так, так… — проворчала Рисса, отчаянно изгибаясь в попытках выпутать свою косу из косы недавней противницы. — Я и драться-то не хотела, но что поделаешь, если по юбке сразу видно, что она — Артан, а у нас с ними сто лет вражда.

— Сто двадцать пять. — распутывая косы со своей стороны, пропыхтела Стеффа.

Долговязая, что остановила драчуний дымом из флакончика, молча принялась помогать.

— Не понимаю только, почему нельзя было забрать оружие сразу… графиня Камилла Дезирон? — поинтересовалась я.

Ну, а кто еще может быть сувереном горных Артанов?

— Дочь предателя! — испуганно выдохнула Маргарита — Она… специально? Чтобы нас всех поубивали, да? Особенно меня!

— И что же в вас такого особенного, виконтесса? — заинтересовалась я.

— Ну как же! — виконтесса даже обиделась. — Мой отец — начальник дворцовой стражи! А при узурпаторе Вальеро был ее! Наверняка она мечтает меня извести! Почему ее вообще сюда пустили?

— По приглашению на королевский отбор. — отрезала Камилла, решительно расправляя плечи и гордо вскидывая голову.

Вот не надо бы ей волосы наверх поднимать — и без того высокая. И статная. И чуть-чуть полноватая — будет много есть и мало двигаться, станет жирной, как призовая хрюня на Редонской ярмарке. Ну, или не будет — и не станет. Люди вечно обманывают мои ожидания.

— Дочь предателей не может стать королевой! — возмутилась Маргарита.

— Большинство девиц на этом отборе не смогут стать королевами. — с неожиданной меланхоличностью ответила Камилла. — Короля на всех не хватит.

Долговязая девица едва слышно хмыкнула.

— А насчет оружия я и предположить не могла, что баронессам его оставили! — уже для меня пояснила Камилла.

— Сами удивляемся! — Стеффа попыталась переглянуться с Риссой, сдавленно ойкнула, и принялась смотреть в свою сторону, пока долговязая продолжала распутывать их косы. — Вот и батюшка говорил, что клятву возьмут и сдать велят — а никто ни словечка!

— Вам следовало самим… — начала Маргарита.

Рисса дернула головой так, что обе недавние противницы взвыли… и наконец, освободились!

— Слышь, подруга, тебя, случаем, Летящая клювом в темечко не стукнула? — выпалила Стеффа. — Это ты нам, дочерям гор, говоришь, чтоб мы по собственному почину, оружие отдали? Обидеть хочешь?

— У горных оружие всегда при себе! — Рисса похлопала по своему мечу. — Другое дело по королевскому приказу отдать… так ведь не приказал никто, как назло! Хорошо тебе, Стефка, у тебя суверен случился… случилась. — она покосилась на Камиллу. — А у меня тут еще пятеро кровниц. Если они тоже с оружием, со всеми драться придется! Так меня с отбора выгонят раньше, чем я хоть на одном балу побываю. Особенно если некоторые сразу будут дворцовую стражу звать! — она мрачно покосилась на меня.

— Вынуждена согласиться. — Камилла кивнула, золотой локон скользнул по молочно-белой коже в вырезе ее платья.

Долговязая девица проводила его завороженным взглядом. Ну да, у нее такого богатства под корсажем не было. Там никакого богатства не было. Можно даже сказать, сплошное банкротство.

— Вам не стоило звать дворцовую стражу, сьёретта! — продолжала выговаривать мне Камилла. — Наших подруг могли изгнать из дворца без всякой вины.

Когда мы успели стать подругами?

— Без вины? — возмутилась Маргарита. — Я чуть головы не лишилась! — она гневно подергала себя за обрезанный мечом локон. — Почему вы не привели стражников, графиня Редон? — требовательно спросила она. — Я бы объяснила им… — судя по взгляду под «ними» имелись ввиду баронессы. — Как себя вести! А папенька бы добавил!

— Редон… — задумчиво повторила Камилла, тоже разглядывая меня с едва замаскированным любопытством.

— Они слишком спешили, чтобы заинтересоваться нашими бедами. — небрежно бросила я.

— И куда же они так… торопились? — процедила дочь начальника дворцовой стражи.

— На дворцовый прием в честь какого-то Ужаса Перевала. — пояснила я.

Обе баронессы замерли, будто враз окаменев. Точно также в неподвижности застыла и долговязая девица.

— Что? — наконец свистящим шепотом выдохнула Стеффа. — Ужас Перевала — здесь? Он здесь… прямо сейчас? — голос ее благоговейно задрожал.

— Я вам больше скажу, сьёреттки — он тут вместе со своими офицерами! — дверь распахнулась, как от пинка, и Амелия Шигар вломилась внутрь, точно вражеская армия в осажденную крепость. — Таакие красавцы! Вы как хотите, но мы с Маленкой переодеваемся — и бежим смотреть.

Глава 19. Одно бурдалю на восемь невест

— Вам-то зачем — вы с сестрицей уже почти замужние дамы! — виконтесса Маргарита поглядела на сестриц Шигар с неожиданной неприязнью.

— С чего бы это? — удивилась Амелия, с помощью сестрицы затаскивая внутрь сундук. Служанки их видно не было. Я начала подозревать, что во дворце не просто отказываются заботиться о наших горничных. Здесь еще и есть некое страшное место, где горничные приехавших на отбор девиц пропадают без следа! Причем моя Катишка умудрилась пропасть разом со всеми вещами.

Я с завистью посмотрела на сундук девиц Шигар.

— Ну как же… — Маргарита выглядела одновременно смущенно и злорадно. — Мужчины… ночью… в вашей комнате…

— Полагаете, мы с Амелией их безнадежно скомпрометировали и теперь здесь за них никто не выйдет замуж? — меланхолично поинтересовалась обычно молчаливая Малена. — Какая трагедия.

Долговязая девица басовито хихикнула, а виконтесса откровенно растерялась. Некоторое время она мучительно осознавала причудливый поворот мыслей старшей девицы Шигар и наконец пролепетала:

— Нет, но… Я полагала, вы сами захотите…

— Маленке они не понравились. — безапелляционно отрезала младшая сестрица. — Один с титулом, так без связей, второй со связами, так без титула. Не за такими мужьями нас маменька посылала.

— О, конечно, с мануфактурами вашей маменьки, вы, сьёретта Амелия, будете просто нарасхват! — Маргарита неестественно улыбнулась. — Но вашей сестре следует понимать: мужчины нынче так корыстны, и совсем не обращают внимания на… бесприданниц. — она бросила быстрый косой взгляд на Малену.

— На Маленку обратят. — с абсолютной убежденностью объявила Амелия. — Если тут при дворе все недоумки…

— Амелия! — привычно одернула ее старшая сеста.

— Не очень умные… — исправилась та. — Так среди офицеров генерала Лерро сообразительные точно найдутся. Дураков, небось, Ужасом Перевала бы не прозвали!

— А почему, кстати, прозвали? — спросила я. Всегда было любопытно узнать.

— Потому что тогда на перевале ужас, что творилось! — с энтузиазмом пояснила Стеффа. — Мы ж уверены были, что не отобьемся.

— У нас последнюю пушку перекосило, отец велел за мечи браться, а матушка яд готовила для детей и тяжело раненных… чтоб живыми тварям не достались, когда те в крепость вломятся. — выдохнула Рисса.

Ее вздох слился с другим — шумно и рвано вздохнула долговязая девица. Она по-прежнему молчала, но слушала так, будто никогда раньше ей о битвах в горах не рассказывали. Горные бароны ведь не потому всегда при оружии, что они друг с другом дерутся. Кровная вражда позволяет им поддерживать форму в промежутках между нашествиями из простирающейся сразу за горами Голой Пустоши. Потому и смертоубийство между кровниками скорее редкое исключение, чем правило. Каждый знает, что когда Пустошь снова зашевелиться, каждый боец будет на счету.

Обитатели Пустоши разумны, но на людей походят мало. Они и друг на друга-то не слишком смахивают — бывают среди них крылатые, хвостатые, многорукие, многоногие… разные! Договориться с ними не получается, да мы и языка их не знаем — и даже не уверены, что он есть. Пойманные твари ведут себя совершенно как животные, но животными они быть никак не могут — слишком хитро и слажено действуют. На своей территории практически неуязвимы — каменистые земли Пустоши способный перемолоть любую армию. После множества неудачных походов людские королевства начали воспринимать пустошные нашествия как стихийное бедствие. Тем более, нас от Пустоши отделяют пусть и невысокие, но все же горы. Время от времени Пустошь взрывалась ордой жутких тварей, которые начинали яростно штурмовать горные склоны, по пути выедая все живое. И затихала, стоило перебить побольше — иногда даже на несколько лет. Вот на таком долгом перерыве — в целых шесть лет! — Овернию и подловили. Похоже, в столице решили, что с регентством герцога Гардеро на королевство снизошло личное благословение Летящей, вкупе с особой милостью Крадущейся. И Пустошь то ли исчезла, то ли вымерла. Вот просто так. Сама собой.

Картечь в сторожевые крепости горных баронов перестали подвозить вовремя, средства на новые пушки из казны вроде бы и выделили, но как-то задержали… Да и юные сьеры из офицерской школы предпочитали служить в столице, ну в крайнем случае, в центральных графствах.

Пока нынешней весной вырвавшаяся из Пустоши чудовищная орда, как штормовая волна лодку, захлестнула горные склоны и уже карабкалась на обветшавшие стены крепостей… Когда стремительный, на пределе сил, удар свежих войск орде во фланг резко изменил ситуацию, принеся горным крепостям — спасение, а раньше известному только армейцам командующему гарнизонов второй линии Вальтеру Лерро — всеовернскую славу.

— Все считают монсьера Лерро героем, а вот папенька писал, что это было неправильно — забирать солдат и оружие из предгорий! А если бы орда все-таки прошла через перевалы? Равнинная Оверния осталась бы совершенно беззащитна! — умудренным тоном изрекла Маргарита.

— А мы, значит, погибай? — недобро прищурилась Рисса.

— Равнинная Оверния осталась бы беззащитной в любом случае. — безапеляционно заявила Камилла.

— Разве графы Дезирон снова приближены ко двору, чтобы знать такие вещи? — саркастически пропела Маргарита.

— Графы Дезирон приближены к тем самым предгорным крепостям второй линии, где командует Лерро. — сквозь зубы процедила Камилла. — И отлично знают, что их уже лет десять не ремонтируют — стены скоро пальцем проткнуть можно будет! Да и снабжают из рук вон плохо. Предгорье давно стало местом для ссылки неспособных… и неугодных. — губы Камиллы горько скривились. — Нам очень повезло, что в командующие предгорных крепостей сосла… назначили генерала Лерро! Он и его люди — спасители Овернии!

— Да как вы… — Маргарита набрала полную грудь воздуха.

— Эй, вы военную стратегию будете обсуждать, или глазки этим самым спасителям строить? — рявкнула Амелия. — Сьёретты, кто тут в гостях — ступайте-ка к себе, нам с Маленкой переодеться надо и причесаться: зачуханных девиц сьеры-офицеры и на войне навидались!

В зале воцарилось молчание, лишь та самая молчаливая долговязая девица вдруг неприлично и совершенно неженственно хмыкнула.

— Ну? Что стоим? — нетерпеливо поторопила Амелия.

— А-а… Мы все здесь живем. — переплетая растрепавшиеся в драке косы, ответила Стеффа.

— Все? — с ужасом выдохнула Амелия, глазами пересчитывая собравшихся в зале девиц. — А где мы спать-то будем?

Я и сама задавалась тем же вопросом. Неудивительно, что баронессы так свободно носились по залу — мебели в нем почти и не было. Четыре коротеньких диванчика на гнутых ножках у стен, кресла вокруг изящных кофейных столиков в эркерах, да вышитые портьеры на окнах — вот и все. Разномастные дорожные сундуки, не поставленные, а скорее брошенные где попало, смотрелись явно чуждо в этой то ли гостиной, то ли приемной. Причем моих дорожных сундуков тут и вовсе не было!

— Маменька фрейлиной была… у ее величества… покойной… Так она рассказывала, фрейлины по несколько человек в комнате ночевали. — Маргарита оглядела доставшийся нам зал без всякого восторга.

— Раз ночевали, значит, у них хотя бы постели были — а тут где спать? — взвилась Амелия. — Умыться надо с дороги, и другое-прочее. — она гневно воззрилась на Маргариту — казалось, еще немного, и кулаки в бока упрет, как торговка на рынке. — Я ж не Крадущаяся, чтоб языком умываться! А другое-прочее у меня и вовсе скоро из ушей потечет!

— Амелия! — привычно вздохнула Малена, а долговязая девица опять неприлично хмыкнула.

— Что — Амелия? Зря мы, что ли, отборной распорядилке чулки с маменькиной мануфактуры презентовали, чтоб она нас с Маргошкой поселила? Думали, уж ее-то дворцовый папенька поприличнее пристроит.

— Я не знаю, где отец! — взвизгнула Маргарита. — Говорят — занят! А распорядительница меня сюда отправила! К дочке изменников и горным дикаркам! Наверняка это она всё назло-о-о… — губы у нее некрасиво расплылись, она закрыла лицо руками и сдавленно всхлипнула.

— Да-а, распорядителька тут… странная. — согласилась Амелия. — То ли дура… То ли так сильно себе на уме, что на вид — дура-дурой.

— Не плачьте, сьёретта Маргарита, у вас покраснеют глаза, а где умыться, мы не знаем. — решительно объявила Камилла.

Она все делала решительно.

Щелкнула замком своего сундука, спрятала отнятый у Стеффы меч, зато достала зеркало и дорожный набор.

— Я хоть и дочь изменников, но собираюсь привести себя в порядок и пойти посмотреть на героя Овернии. А вы успокойтесь: если хотите, я поправлю вам прическу.

— Добрая вы, сьёретта графиня. — фыркнула Стеффа. — Горные дикарки тоже на монсьера Лерро посмотреть хотят, верно, Риска?

— Я его видела! — похвасталась Рисса.

— Красивый?

— Да где там разобрать было — закопченный весь, как головешка, и волосы от крови аж слиплись. Хоть сейчас рассмотрю. Кстати, кому другое-прочее очень сильно надо, тут за шторой нам бурдалю оставили.

— Это что такое? — изумилась Амелия. Откинула штору, некоторое время пристально изучала сосуд с ручкой, чтоб удобнее было подсовывать под юбки… и брезгливо скривилась. — Как думаешь, Маленка, при дворе народу меньше, чем у маменьки на мануфактурах работает, или столько же? Это я к тому, какая б экономия вышла, если б маменька на мануфактуре заместо нужников тоже вот так — одну чашку на всех выделила!

— Что вы такое говорите. — Маргарита даже всхлипывать перестала.

— Мы говорим о щедрости королевского двора. — любезно сообщила Камилла. — Сьёретта Амелия, вам… помочь?

Амелия страдальчески уставилась на сосуд.

Долговязая девица неприлично высоко подхватила юбки и ринулась за дверь — на щеках ее багровели пятна смущения. Я выскользнула следом.

— Подождите, прошу вас! Сьёретта? — я вопросительно поглядела на девицу, но та не спешила представляться. Наоборот, попыталась натянуть пониже нелепый чепец, еще более старомодный, чем ее платье. И низко опустила голову, скрывая лицо в тени оборок.

Я подождала еще мгновение. Девица хранила каменное молчание.

— Где здесь можно умыться? Вы же куда-то бежали… Покажите, умоляю! А то одно бурдалю на восемь невест его величества и впрямь выглядит издевательством. Пусть даже королевские невесты мы только по названию — все равно ужасно унизительно, правда? И еще более неудобно.

Долговязая издала невразумительный звук и судорожно дернулась, кажется, ей не понравилось, что я взяла ее под руку. Но отпускать я не собиралась.

— Так покажете? Мне для начала хотя бы зеркало…

Она хрипло откашлялась, и неопределенно ткнув пальцем вперед, зашагала с такой скоростью, что мне пришлось почти бежать, чтобы поспеть за ней.

Мы миновали анфиладу гостиных — когда-то роскошных, но сейчас пустоватых и несколько запущенных. Порядок тут хоть и наводили, но весьма небрежно. Словно слуги не боялись, что их накажут за пыль и нестиранные портьеры.

— А чьи… тут были покои? — я задыхалась в попытках угнаться за длинноногой девицей, не стесняющейся поднимать юбку на неприличную высоту.

Девица всё также молча указала мне портрет на стене. Сьера на портрете была бледной и хрупкой, а драгоценности на ней яркими и тяжеловесными, так что полностью затмевали свою хозяйку. Будто наяву у меня в ушах прозвучало тетушкино неодобрительное: «Любила блеск, но совершенно не имела вкуса».

— Это… покойная королева? Нас поселили в ее покоях? — я остановилась, с интересом разглядывая изображение. Долговязая девица встала рядам, напряженно, словно никогда раньше не видела, изучая не слишком высокий лоб, перевитые золотыми нитями локоны и надменно оттопыренную губу ее величества.

Потом резко повернулась и рванула прочь, шагая широко и размашисто, как гренадер на плацу. Я с большим трудом догнала ее. Она свернула в неприметную комнатку всего с парой кресел. Казалось, дальше дороги не было, но долговязая нажала на завитушку, сдвигая в сторону сливающуюся со стеной панель. Вслед за ней я нырнула в замаскированную дверь — и очутилась словно в другом мире!

Глава 20. Работа для отбросов

Двор Отбросов

— Сперва деньги! — безапелляционно объявил Пыря, протягивая замурзанную ладошку.

Двое прыщавых юнцов из мастеровых, не больше чем на пару лет старше Мартина, переглянулись, один из них полез за пазуху и Пыре в ладонь упала медная монетка. Пыря внимательно, как королевский ювелир — алмаз, изучил ее со всех сторон и спрятал за пазуху. Протянул в ответ ключ.

— Ладно, держите! Только тихо. Будете сопеть или топать — она услышит.

Один из юнцов цапнул ключ, и переминаясь, точно им штаны жали, оба заторопились к дверям приюта.

— Что это ты? — провожая их взглядом, требовательно спросил Чуч.

— Я в комнате, что рядом с каминной, в стенке дырку просверлил. — с небрежностью, явно скрывающей гордость, бросил Пыря. — А мистрис наша как раз сейчас моется… перед визитом к попечителям. — он улыбнулся так злорадно, что увидь эту улыбку мистрис Гонория, могла бы, пожалуй, и испугаться.

Чуч хмыкнул — одобрительно или осуждающе, не понять:

— А если она их и правда заметит?

— Во-первых, не заметит, я проверял. А во-вторых, заметит, и что? Догонит, что ли? Голая? По снегу?

Булка посмотрела на возвышающихся над ней мальчишек в ужасе.

— А ты не пялься, Булка, ты привыкай. — добродушно посоветовал Пыря.

— Эй, где вы там застряли? — шагавшая впереди Крыска обернулась и помахала отставшим мальчишкам.

Те подхватили Булку под локти и бегом кинулись догонять.

— Пупки развяжутся — такое таскать! — глядя на них, фыркнула Крыска.

— Брось, она легкая. — усмехнулся Чуч.

— Ага, легкая. — хрипло согласился Пыря, которому пробежка явно далась тяжелее, но признаваться он не хотел.

— Тихо! — шикнул Мартин. — Так, как всегда: по сторонам смотреть внимательно, не зевать, друг друга из виду не терять, если кому надо отлучиться, предупреждать других. И еще за ней присматривайте. — он кивнул на новенькую. — А ты… — он безнадежно вздохнул. — Не делай глупости, слышишь? Ты не у себя дома, где ты там жила. Тут делать глупости смертельно опасно. — и скрепя ботинками по снегу, зашагал прочь из грязного проулка.

Яркий свет ударил Булку по глазам, шум и гам хлынул в уши, будто где-то во всю ширь распахнули окно в совершенно другую жизнь…

Вокруг орало, хрипело, визжало, рычало и булькало. Над длинными домами с узкими окошками возвышались трубы. Торчали тут и там, и чад клубился над каждой, затягивая зимнее небо коричневой пеленой. Заводские заборы перемежались жилыми домами — на перекинутых на высоте второго этажа веревках сушилось белье. Трубы щедро посыпали золой и копотью заиндевевшие на морозе нижние юбки и мужские подштанники. Разбегающиеся между закопченными фасадами узкие, как шнурки, улочки, были переполнены народом. Женщины в темных уродливых платьях тащили корзины. Мастеровые катили тачки, лавируя между торговок, раскладывающих товар прямо на мостовой.

— Потоптала! Всю репу мне потоптала, коза колченогая, теперь плати! — пронзительно заверещала торговка, хватая за запястье споткнувшуюся Булку.

— А вот кому руку отпилить! — сбоку высунулся Пыря со стыренной из чьей-то тачки ржавой пилой наперевес. Булка и торговка одинаково взвизгнули, пальцы торговки разжались, и Чуч рывком перекинул девочку себе за спину. — Тетенька, а купите пилу, глядите, какая добрая! — физиономия Пыри мгновенно стала умильной.

— Эй-эй, это моя! — заорал спохватившийся мастеровой.

— Да где ж твоя-то, у тебя, голытьбы, сроду не то, что пилы — гвоздя кривого не было, это моего папаши покойного пила, вот кто мастер был так мастер, глядите, люди, что делается, последней памятки о родителе сироту лишааааают! — зачастил Пыря, пока остальная компания торопливо шагала вперед. Через мгновение Пыря догнал их, пилы у него уже не было, а был кулек с мелкими, но пахучими пирожками. Он роздал каждому по пирожку и жадно, как оголодавший пес, вцепился зубами в свой.

Булка стиснула пирожок в ладони: жир пачкал пальцы, воняло прогорклым маслом, но пустой желудок яростно взвыл, требуя немедленно, сейчас, сию минуту впиться зубами в тесто и… Острый, ошеломляющий вкус мяса на мгновение вспыхнул на языке и тут же исчез, девочка поняла, что проглотила пирожок практически не жуя.

Мартин хмыкнул… и вдруг протянул ей свой:

— На!

У Булки закружилась голова. Пальцы скорчились, как когти хищной птицы, пирожок хотелось вырвать и немедленно… нет, не съесть, а сожрать, урча, как оголодавшая кошка…

Она отчаянно закусила губу, выпрямилась, до хруста в спине и отчеканила… нет, на самом деле выдавила, с трудом, сквозь стиснутое спазмом горло:

— Благодарю, но в подачках не нуждаюсь.

— А первый пирожок ты сама добыла? — ехидно поинтересовалась Крыска.

— Она не хочет, давай мне. — влез обсасывающий пропитанную жиром бумагу из-под пирожков Пыря.

— Ты обойдешься. — Мартин сунул свой пирожок в рот. — Не отставайте. — и зашагал дальше.

Булка потащилась следом, чувствуя себя полнейшей дурой: и в желудке пусто, и достоинство сохранить не удалось — первый-то пирожок она и вправду съела! И теперь очень жалела, что не съела второй.

— Супчику горяченького, супчику! — закутанная в многочисленные платки торговка выплясывала вокруг жаровни с кипящим котлом. Мартину и компании она предостерегающе погрозила поварешкой.

Пришлось ускориться, но запах горячего супа преследовал их до конца квартала.

— Доиграется она, что я ей птичьего помета в котелок накидаю. — мстительно проворчал Пыря.

— Не отвлекайся. — Мартин повернул на набережную.

Булка встала как вкопанная, жадно, до рези в глазах всматриваясь в другой берег. Там не было дымящих труб и снующих толп, наоборот, в серую утреннюю рань набережная на той стороне реки казалась пустой. Лишь чья-то горничная выгуливала вдоль роскошных фасадов гибкого гончака. Чащобный зверь положил лапы на гранитный парапет и порыкивал на плывущие мимо лодки. Рык гулко разносился над водой.

— Ты раньше, небось, за мостом жила? — усмехнулась Крыска. — Ну погляди, погляди, туда тебе теперь хода нету.

— Время! — снова поторопил Мартин, а часы на фасаде роскошного здания по другую сторону реки звучно пробили семь.

— Куда мы так торопимся? — поинтересовался Пыря, вприпрыжку следуя за Мартином.

Их предводитель вдруг остановился… постоял мгновение, поймав ругательство от наткнувшегося на него лоточника, и снова пошел дальше, на сей раз уже медленно.

— На встречу с Крыскиным щедрым сьером. — наконец буркнул он, когда все уже были уверены, что вопрос так и останется без ответа.

— Ты ж был против! — изумилась Крыска, обгоняя Мартина и пытаясь заглянуть к нему в лицо.

— А теперь согласился. — огрызнулся Мартин. — Если под моим присмотром.

— Это… из-за нее? — проницательный Чуч ткнул пальцем в Булку.

Девчонка шарахнулась от его пальца и поглядела гневно. Впрочем, ее возмущение не произвело на долговязого мальчишку ни малейшего впечатления.

— А ты как думаешь? — ощерился Мартин. — Раз уж нам в приют притащили эдакую сладкую булку с той стороны реки… — он даже остановился, окидывая Булку крайне недобрым взглядом. — То это явно неспроста. Если она и правда дочка изменников, почему ее не казнили? Или на каторгу не спровадили, или… Не знаю! Но просто так отправлять в приют уж точно бы не стали! Разве что у придворных сьеров на тебя планы. — он впервые обратился напрямую к Булке. Та не ответила, но взгляд ее тревожно метнулся в сторону. — И ты знаешь, какие! — уверенно заключил мальчишка. — Не-не, я этого уж точно знать не хочу — такого знания можно не пережить. Единственное, что нам всем теперь нужно, это убраться подальше, прежде чем сьеры нас окончательно в свои дела впутают.

— А она? — негромко спросил Пыря, поглядывая на Булку искоса.

— А она пусть крутится как хочет! — отрезала Крыска, нимало не смущенная тем, что Булка идет рядом и все слышит. — Она нам никто — мы ее со вчерашнего вечера знаем!

— Она нам — проблемы. — сквозь зубы процедил Мартин.

Булка не ответила, лишь поглядела на него высокомерно и отвернулась.

— Ишь ты, даже разговаривать не хочет! Думает, мы грязь у нее под ногами. Вот пусть сама с мистрис Гонорией и остается… в грязи! — скалясь, как настоящая крыса, процедила Крыска.

Она остановилась, напряженно вглядывалась в мост и наконец с явным облегчением выпалила:

— Вот он! Мастеровым переоделся.

Через мост шел военный, причем — придворный военный. Это было очевидно каждому, кто замечал шагающую сквозь утренний морозный туман мужскую фигуру в мешковатой куртке. Армейская выправка была видна в осанке, какой не бывает у мастеровых, а придворная служба — в скользящей походке, какая бывает лишь у тех, кто привык к мраморным полам дворца.

Булка вдруг замерла, прижав руки к груди, и неотрывно глядя на приближающуюся фигуру. Глаза ее расширились, то ли в испуге, то ли изумлении. И она торопливо отвернулась, словно боясь, что кто-то заметит скользнувшее по ее лицу выражение.

— Крыска идет к нему, я присматриваю. — отрывисто бросил Мартин. — Чуч, ты остаешься.

— Нет. — не отрывая глаз от вышагивающего по мосту военного бросил Чуч. Выражение лица у него было странным — восторженным и одновременно настороженным, будто перед ним была его воплощенная мечта, от которой в любой миг он ожидал злого подвоха.

— Да. — непререкаемым тоном бросил Мартин. — Пыря один ее не укараулит. — он мотнул головой в сторону Булки. — Если сбежит — все пожалеем, ты мистрис знаешь.

Чуч впервые поглядел на Булку с неприязнью:

— Рискованно вдвоем.

— В приюте оставаться рискованно! — мотнул головой Мартн, так что прядь темных волос упала на лоб. — Нам нужны деньги. Если вдруг не вернемся… Чуч за главного. Всё, разговор окончен. Крыска… — кивнул девчонке Мартин.

— Иду. — голос ее сорвался, став тоненьким и напуганным, черты лица заострились сильнее, хотя казалось, куда уж… Она нервно сглотнула.

— Если боишься… — начал Мартин.

— Портового борделя я боюсь больше. Ну… помогай Крадущаяся! — выдохнула она и быстро пошла навстречу переодетому офицеру.

Мартин неторопливо зашагал следом, потом обогнал Крыску и прошел мимо офицера, скользнув безразличным взглядом, как по случайному прохожему.

Тот подошел совсем близко и стало видно, что он довольно молод, хотя и несколько грузен, да и физиономия одутловатая.

— Девочка, ты? — военный щурился, разглядывая Крыску, словно стараясь припомнить — действительно ли эта девочка ему нужна.

— Да, монсьер. — со старательной кротостью ответила Крыска, и неуклюже присела. — Вы велели прийти.

— Велел. — он брезгливо оглядел Крыску и неопределенно повел плечом, словно сомневаясь. — Ты одна? — он подозрительно оглядел берег.

Чуч с Пырей отступили под прикрытие железной бочки, в которой пылал огонь. Рядом грелась парочка нетрезвых бродяг. Замешкавшуюся Булку торопливо втянули за собой. Мартина, плюющего с моста в воду, будто это самое важное дело на земле, офицер попросту не видел.

— Надо было еще кого взять? Что ж вы не сказали, монсьер? — всплеснула руками Крыска.

— Не надо. — оборвал офицер. — Надеюсь, ты ни с кем не болтала, куда идешь?

— А куда я иду? И сколько мне заплатят? — немедленно осведомилась Крыска.

— Там узнаешь! Шагай за мной, если хочешь заработать. — он повернулся и направился обратно через мост, не оглядываясь и не проверяя, следует ли девочка за ним.

Крыска покорно потрусила следом, иногда переходя почти на бег, чтобы не отстать.

Мартин дождался, пока они пройдут мимо. Неспешно отлип от перил, и сунув руки в карманы, заторопился следом походкой очень замерзшего человека, спешащего как можно скорее убраться с промозглой улицы.

Чуч проводил спешащие сквозь туман фигуры взглядом, пока те не перебрались через мост и не свернули в уходящую от набережной улочку.

— А если с Крыской там и правда… того? Сделают чего плохого? — нерешительно пробормотал Пыря. — Придворные — мразота первостатейная, хуже обычных сьеров. А нас так и вовсе за людей не считают.

— Мартин ей поможет. — продолжая смотреть вслед ушедшим, отрезал Чуч.

— А если нет?

— Значит, они с Крыской пропадут из-за того, что эту привезли к нам в приют. — Чуч ненавидяще покосился на Булку.

— Кстати, насчет нее! — с деланым энтузиазмом объявил Пыря. — Эй, Булка! Надо бы и тебе деньжат подзаработать. Если, конечно, не хочешь вечером получить кнутом по аристократической заднице.

— Эта мистрис… она вас бьет кнутом? — с трудом разлепив плотно сжатые губы, выдавила Булка… и возмущенно вздрогнула, когда мальчишки захохотали.

— Вааас… Надо же! — Пыря демонстративно отер выступившие от смеха слезы. — Нас, Булка, нас. Тебя так она велит выпороть с особым удовольствием! Так что старайся, тебе оно больше всех надо.

— Она постарается. — процедил Чуч. — Что делать будем?

— Есть мысль! — оживленно воскликнул Пыря. — Надо пользоваться, пока про нашу Булку никто не знает! — и он зашагал прочь от набережной.

Глава 21. Две дамы в тайной комнате

Королевский двор.

Комнатка, куда мы выбрались, тоже оказалась невелика и пуста, но эту часть дворца уже нельзя было назвать заброшенной. Правда, слегка не прибрано оказалось и тут — под расписным потолком болталась брошенная еще с лета чащобная лиана-мухоловка, усохшие в нитку усики свисали с вызолоченных завитков. Золото было везде: от картинных рам до шнуров на портьерах.

Долговязая девица указала на ростовое зеркало, в сверкающей, как любимый чайник тетушкиной экономки, раме. Потом кивнула на стыдливую, совсем без позолоты, дверку рядом.

— Ох, спасибо! — я подскочила к стеклу, внимательно изучая собственное отражение. — Выручи… — я оглянулась.

Девицы не было, только вдалеке слышались быстро удаляющиеся шаги — кажется, она и вовсе перешла на бег. В слегка мутноватом для такой роскошной рамы стекле теперь отражалась только я.

Платье из мягкой, как масло, темно-синей шерсти достойно выдержало дорогу, и даже кружева не обмялись и не потеряли белизну. То, что одна из косточек корсета вылезла и наверняка успела надавить синяк под грудью, а обуженный рукав больно резал подмышкой… Ну что ж, не важно, как сильно страдают Редоны, главное, чтоб наших страданий никто не видел.

Но от лишних страданий все же лучше избавляться — чтоб проще было скрывать остальные. Я нырнула за неприметную дверцу и… ффух! Одним страданием меньше. Теперь можно оглядеться — что я и сделала. Пользуясь тем, что меня никто не видит, скорчила скептическую мину. Чуланчик с оббитым потертой кожей сидением никак нельзя было назвать удобным. Особенно порадовал меня умывальный таз с кувшином и то, что они были здесь, а зеркало — за дверью!

— Все на позолоту потратили. — проворчала я, кое как смачивая платок и аккуратно, стараясь не задеть слегка подкрашенные глаза, обтирая лицо и декольте. — Трубы, как у нас в поместье, проложить уже не хватило. — я покосилась на дверь и попыталась залезть мокрым платком под платье.

— Ах, оставьте меня хотя бы сейчас! — приглушенный дверью, донесся раздраженный девичий голос. — Я не знаю, где его величество! И не понимаю, почему вы спрашиваете меня!

Невнятное бормотание в ответ было совершенно неразличимо сквозь дверцу.

— Туда, куда я направляюсь сейчас, его величество мне точно компанию не составит! Так что оставьте ваши подозрения, что я прячу его под своей юбкой! — отрезала неизвестная сьёретта.

Дверцу дернули, так что хилый засовчик только жалобно щелкнул и слетел, и девица стремительно ворвалась внутрь. Теперь высказывание насчет спрятанного под юбкой короля казались вовсе не сарказмом — под такой юбкой можно было спрятать целую династию!

Я расстроилась. Тетушкины подруги писали, что юбки-колокола выходят из моды, сменяясь ровным силуэтом. Достаточно будет по приезде дополнить мои платья мелкими модными деталями, вроде воланов или пелеринок, фасоны которых я надеялась подсмотреть у других дам. А тут юбка такая, что нам втроем — мне, сьёретте и ее юбке! — стало тесно.

Сьёретта захлопнула за собой дверцу… и замерла. Она явно не ожидала, что тут кто-то есть.

— Что вы здесь делаете? — требовательным тоном спросила она.

— Размышляю о напрасных надеждах и тщете ожиданий. — меланхолично отозвалась я, вытаскивая из-за корсажа мокрый платок.

— Подходящее место. — согласилась она, разглядывая меня уже внимательнее. — Вас только приняли ко двору? Выглядите излишне скромно. — еще один оценивающий взгляд. — Хотя ткань дорогая, и фасон… даже чересчур модный, герцог-регент может не одобрить. Он весьма консервативен. Да и синий цвет… — она поморщилась. — Впрочем, когда волосы цвета шоколада, как у вас, можно позволить себе синий. И даже красный… Это мы, блондинки… — она принялась подбирать выбившийся из прически локон — в отличии от золота Камиллы Дезирон, волосы неизвестной сьёретты отливали снегом и серебром. И были украшены крохотными, но невероятно искусно сделанными бантиками из алмазов и бирюзы — в тон платью. — В голубом — феи. — она погладила свою светло-голубую юбку. — В красном — шлюхи, а в синем так и вовсе старухи.

— А вы попробуйте быть феями в красном, шлюхами в синем, и старухами в голубом. — раздраженно перебила я — не много ли эта сьёретта… с бантиками… себе позволяет? — Проявите немного самостоятельности!

Она на мгновение замерла… а потом все тем же властным и безапеляционным тоном объявила:

— Смешно. Весьма. Повернитесь, у вас прядь сзади выбилась, поправлю. Поворачивайтесь, я не всажу вам шпильку в череп — не осилю!

— Смешно. — в тон ей ответила я и все же повернулась.

Властная сьёретта не хуже моей Катишки выбрала из прически пару шпилек и подколола выбившуюся прядь. Чуть ослабила шнуровку, встряхнула меня вместе с корсажем, так что зубы лязгнули, а выпирающая пластинка каким-то чудом вернулась на место, расправила юбку, обхлопала и объявила. — Не знаю, как вы нашли это место, но оно только для его величества. И герцога-регента. И герцогессы. И приближенных. И всё! — и сама принялась переплетать волосы, перемещая драгоценные бантики в одной ей ведомом порядке.

— А остальные, простите… куда? — я озадачилась настолько сильно, что даже не съязвила насчет неприглядности прячущегося за дверкой «трона».

— Сюда же. — вдруг по-девчоночьи шкодливо усмехнулась она. — Только не столь нахально, конечно. — на меня посмотрели укоризненно. — А то вы сюда, а тут его величество от личного камердинера прячется.

Я вопросительно подняла брови.

— Выразительно. — одобрила она. — Сбежал, паршивец. — губы ее скривились, выдавая отношение к овернскому монарху даже лучше, чем слова. — Недовольство отбором демонстрировать изволит. Как будто он один недоволен!

Я невольно кивнула: не один, это точно. Какой-то полностью неуместный и всех раздражающий отбор. Оказывается, даже короля.

— Кроме отбора ведь и еще дела есть! — раздраженно продолжила она. — В королевской приемной генерал Лерро с офицерами ждет. Их там и так уже час держат, но согласитесь, принять безземельного раньше попросту неприлично. К тому же, говорят, он и вовсе бастард. Наследника не было, вот и признали, чтоб род не прервался… хотя даже если бы прервался? Кто и когда слышал о Лерро?

— Каждый овернец? — предположила я.

— Теперь-то да. — задумчиво согласилась она. — И час уже давно прошел, а Лерро, о котором нынче знает каждый овернец, так и ждет королевского приема. И придворные ждут. Не можем же мы им всем сказать, что у нас король потерялся!

«У вас…» — мысленно повторила я.

— Безответственный мальчишка! Ну разве такому можно доверить правление?

— Вы говорите опасные вещи, сьёретта. — задумчиво сказала я. — Да еще и первой встречной. — я повела рукой, намекая, что и место встречи тоже… не самое впечатляющее.

— Ах, оставьте! — она тряхнула головой, так что по алмазным бантикам пробежала искристая драгоценная радуга. — Вы на меня не донесете, я почему-то в это верю. — последние слова прозвучали с непонятной, но едкой язвительностью. — Впрочем, и вправду пойду — надо же что-то делать! — она вытерла руки, кивнула мне — несколько свысока — и выскочила за дверь.

— Погодите, сьёретта! — спохватилась я, бросаясь за ней… но зал и коридор были уже пусты. Лишь дробный стук каблучков затихал вдалеке. А ведь я всего лишь хотела узнать, как добиться от прислуги, чтоб принесли попить!

Напиться из кувшина для умывания я не рискнула, но пить хотелось все сильнее. Когти Крадущейся, в Чаще, где от глотка из ручья рога с хвостом вырасти могут, и то проще раздобыть воды, чем в стенах королевского дворца. Там за ползучей колючкой идешь — куда она ползет, там и чистая вода. А здесь неизвестно!

Я опасливо двинулась в ту сторону, куда убежала так и не представившаяся сьёретта. Ближайшая анфилада была по-прежнему безлюдной, но если покои королевы дышали запустением, то тут явно чувствовалась жизнь. Шорохи, шепоты, отзвуки шагов. Я словно шла навстречу океану — его еще не видно, но опьяняющий запах и шелест сладковатой океанской воды уже доносит ветром.

Глава 22. Стакан воды и сапфир

Из-за поворота, громко топоча каблуками вычурных туфель, выскочил лакей. Несмотря на тяжелое шитье, фалды его ливреи развевались, из-под чалмы в осмийском стиле на лоб стекали крупные капли пота, так что он мотал головой, как укушенный весенней мухоцапой скакун. На судорожно вытянутых руках он держал поднос со стаканами и графин с водой.

При виде прозрачной и словно бы светящейся воды у меня во рту стало сухо и мерзко, как на выжженных пустошной тварью полях. Даже привкус спекшейся в камень пыли появился. В дороге я терпела, в зале отвлеклась на сцепившихся баронесс, но прохладное обтирание в уборной напомнило измученному телу, что вода существует… и теперь оно отчаянно требовало — пить! Воды, немедленно, сейчас же!

Я шагнула навстречу лакею — не может же он отказать в глотке воды королевской гостье!

Графин и стаканы неслись прямо на меня!

Мгновение мне казалось, что сейчас меня попросту протаранят подносом, когда лакей вдруг разглядел меня поверх посуды.

Глаза у него расширились, будто он невесть какое чудище увидел, он попытался остановить свой стремительный бег, и уперся каблуками в пол…

Каблук подломился, лакей начал заваливаться на спину… продолжая сжимать в руках поднос.

Край подноса взмыл вверх, проносясь чуть ли не у самого моего носа…

Графин перевернулся…

Стаканы посыпались…

Лакей завалился навзничь, гулко стукнувшись затылком об пол.

Графин бухнулся ему на грудь и скатился на пол. Стеклянная пробка выпала, и вода выплеснулась на пол. Стаканы разлетались на осколки. Поднос свалился лакею на физиономию. И наконец, воцарилась тишина.

Лакей лежал как солдаты стоят на плацу: каблуки вместе, руки по швам. И не шевелился. Верхнюю часть тела скрывал поднос.

Я некоторое время смотрела на вытянувшуюся вдоль ковровой дорожки фигуру, потом подошла — битое стекло противно хрустело под подошвами туфелек. Присела, и аккуратно приподняла край подноса:

— Эй, милейший! Вы живы?

Лакей, несомненно, был жив. Глаза под сползшей на лоб чалмой моргали, взгляд был устремлен в потолок. Ровно до того момента, как между ним и потолком появилось мое лицо. Моргать лакей прекратил, а потом сел, так резко, что мне пришлось отпрянуть, иначе его лоб разбил бы мой нос.

Обвел учиненный погром потерянным взглядом, посмотрел на меня…

— Мне конец! — выдохнул он. — А всё выыыыы… — он вскочил и прижимая к груди поднос, помчался прочь — только протяжное «Ыыыыы…» затихло вдалеке.

Я, конечно, знала, что могу быть грозной. Но не думала, что могу до такой степени напугать совершенно незнакомого мне лакея. Может, он из наших, редоновских, крестьян? Сбежал в столицу, оставив семерых детей и недоимки за пять лет?

Впрочем, гораздо больше странного лакея меня интересовал графин. Толстое граненое стекло выдержало, да и лакейская грудь смягчила удар — графин не разбился, и даже вода вытекла не вся. Я подняла кувшин, держа его в ладонях, как светящийся шар, и с жадностью посмотрела на плещущуюся на донышке воду. Стакана не уцелело ни одного, а графиня Редон, конечно же, не может пить из горлышка. Вот ведь странность: на охоте из фляжки можно, а в дворцовых переходах — совершенно пустых, ни души! — нельзя. А я ведь здесь тоже, в сущности, на охоте. И если я сделаю глоток… один-единственный глоток… то меня никто не увидит, верно?

Руки, высунувшиеся из-за портьеры, ухватили меня за талию, и вместе с графином утащили за тяжелую, пахнущую смесью духов и пыли, ткань.

— Во дворце не бывает так, чтоб тебя не видели. — шепот прозвучал за спиной, горячее дыхание пощекотало мочку уха.

Я не говорила вслух, а значит, никто не мог меня услышать.

— Во дворце не бывает так, чтоб тебя не слышали. — шепот коснулся другого уха, качнулась выпущенная вдоль шеи прядь волос.

— Тут везде глаза… — кажется, чьи-то губы мимолетно коснулись моего затылка. — Везде уши…

— И руки из-за каждой портьеры. — пробурчала я, растопыривая локти, как крестьянка в толпе на ярмарке.

Но чужие ладони на моей талии никуда не делись, наоборот, сжались крепче.

— А уж как осторожно тут надо действовать…

И меня поцеловали. В шею. Легко. Едва ощутимо. Прикосновение губ к ямочке на шее, невесомое скольжение… ввееерх… вниииз… по коже, мгновенно ставшей такой чувствительной, что мне пришлось резко и сильно вздохнуть… и тут же отчаянно смутиться.

Моя грудь… в вырезе платья… в таком скромном, почти закрытом вырезе… На нее смотрели! Смотрели так ощутимо, будто прикасались! И хватка на талии — сильнее, жестче…

— Ааах! — резко выдохнула я, и попыталась освободиться.

— Нет-нет-нет… — прошептали у меня за спиной, и меня мягко, но непреклонно притянули к себе. Мои лопатки уперлись… в мужскую грудь, а моя макушка оказалась у кого-то под подбородком.

Мне тихонько подули в волосы, заставляя разлететься свободные прядки:

— Осторожно действовать… очень… очень осторожно… будто идешь по Голой Пустоши босиком…

Я бы сказала «идешь по Чаще»…

Руки, наконец, отпустили мою талию… зато легли поверх сжимающих графин ладоней. Красивые руки, очень… мужские, с длинными сильными пальцами и чуть шершавыми ладонями. Полностью закрыли мои, мягко сжали, так что у меня от этого пожатия дыхание перехватило, и волна жара пробежала по коже… по плечам, по груди, по животу…

Его ладони обхватили мои и… заставили меня поднести кувшин к носу.

— Понюхайте… Ну же! — тоном человека, привыкшего, что его распоряжения выполняются, бросил он.

Я не хотела. Больше всего я хотела вырваться, отшвырнуть прочь графин, выскочить из-за портьеры и броситься прочь… но почти невольно потянула носом… и… Торопливо отодвинула графин подальше, почуяв едва различимый запах бесстыдки — невзрачного цветочка, настой на корешках которого заставляет людей полностью терять контроль и самообладание. Пара глотков воды с бесстыдкой — и ты живешь, как велит тебе сердце. Если уж любишь, так кого и как хочешь… не спрашивая согласия и не беспокоясь о месте… и уместности… этой самой любви. А уж если ненавидишь, то так, чтоб пылающая ненависть твоя отзывается у врага в костях!

Последний известный случай с настоем бесстыдки был двадцать лет назад, когда выпивший целый стакан тихий портной вломился в дом к соседу, вспорол живот ножницами слуге, а соседской жене, обожавшей играть на клавикордах, отрубил руки. Крышкой тех самых клавикордов. Бил, пока не перебил кости и не порвал кожу. С тех пор за сбор или выращивание бесстыдки полагается казнь через повешенье, а за попытку напоить ею — медленное четвертование. В память несчастной музыкантши — под аккомпанемент клавикордов. Лучшие исполнители играют, искусно сплетая мелодию с воплями четвертуемого. Толпы собираются, ценители из-за границы приезжают — послушать.

У нас в оранжереях — не тех, что на виду, а других, спрятанных на самой границе с Чащей — бесстыдка, конечно, растет. Но мы ее не продаем. Никому. Но вот она здесь, у меня прямо под носом. Настой слабенький, до смертоубийства бы не дошло, но накуролесить кто-то мог знатно. И если подумать… кого при дворе так не любят?

— Вы все еще хотите пить, сьёретта?

— Нет, благодарю вас… сьер… — нервно пробормотала я, и попыталась разжать пальцы.

Графин аккуратно подхватили, и утащили мне за спину.

— Жаааль… — гладкая мужская щека потерлась о мои волосы. — Впрочем, я справлюсь и так…

Горячие губы прижались к коже за ухом, быстро прошлись по шее, отодвинули ткань и коснулись плеча… будто печать поставили!

Подушечки пальцев пробежали по краю выреза, оставляя за собой пылающую дорожку на коже… и наконец, скользнули в сам вырез, мееедленно… дразняще поглаживая ложбинку груди…

— Мне… надо идти… Отпустите… — прошептала я.

— Я и не держу… — отозвался он и пальцы его скользнули ниже, вырисовывая узоры на моей груди…

Обманул, что не держит — снова поймал за талию, когда я попыталась шагнуть вперед. И дернул обратно, крепко прижимая к себе — так крепко, что и не вздохнуть.

— Не ешьте ничего, что не едят другие, и не пейте. — жестко сказали мне. — Ни с кем, не только с мужчинами, но и со стариками, пожилыми сьерами и безобидными детишками не оставайтесь наедине.

— Как сейчас? — выдохнула я.

— Ну что вы… как сейчас — это уже совсееем беда! Замуж могут выдать и за вещи гораааздо безобиднее. — все тем же щекочущим шепотом, от которого у меня мурашки бежали по коже, ответил он. И слегка раздраженно добавил. — И не ходите без драгоценностей — здесь это все равно, что выйти голой! Вот, возьмите! — мою шею, как удавка, захлестнула золотая цепочка… и точно между грудей лег крупный чистый сапфир в строгой оправе.

— Я не могу это взять!

Один этот камень стоит дороже всех моих драгоценностей вместе взятых!

— Давайте меняться… Я сделаю то, чего вы не разрешали…

Его пальцы совершенно нахально скользнули глубже в мой вырез и… чувствительно сжали грудь!

— …а вы в обмен возьмете то, о чем не просили! И мы в расчете!

И жадные пальцы стиснули мою грудь еще раз.

Меня толкнули в спину и… я вылетела из-за портьеры, с горящей от поцелуев кожей, томной тяжестью внизу живота и роскошным сапфиром, сияющим у меня между грудей!

— Да как вы…

Я крутанулась на каблуках и рванула портьеру в сторону…

За ней была ниша: темная, неглубокая, слегка пыльная. И совершенно пустая. Я принялась торопливо ощупывать панели, но если там и был тайный ход, найти его мне не удалось.

Я в досаде стукнула кулаком по стене — если он… этот вот… где-то там прячется, надеюсь, мой удар придется ему прямо… в ухо! И быстро зашагала прочь, крепко сжимая сапфир в кулаке. Любая благородная сьёретта непременно выбросила бы прочь камень, полученный ценой такого чудовищного оскорбления! Но я — не любая, я — Редон. И понимаю, что даже если я закину камень на шпиль дворца, это не изменит ни-че-го. Где-то во дворце есть мужчина, который трогал мою грудь! Если я еще и камень выкину, получится, он трогал мою грудь… просто так? Потому что мне это… нравилось? Какой стыд! Нет уж!

Глава 23. Булка нарасхват

Двор Отбросов

Чуч схватил Булку за руку, и не обращая внимания на слабые трепыхания, поволок девочку следом.

— Ты ж хотела умыться? — Пыря протолкнул Булку сквозь дыру в заборе. Они оказались в замкнутом дворике, посреди которого торчал колодец.

Чуч деловито вытащил ведро воды, поставил на приступочку у колодца…

Булка попятилась, с ужасом глядя на плавающие по поверхности воды островки льда.

Пронзительный визг захлебнулся в бульканье — мгновенным движением Чуч ухватил ее за шкирку и макнул лицом в ведро. Пальцы его были твердые как… как лестничные перила из железного дерева! Не согнуть. Не вырваться. Щеки схватило холодом, вода ударила Булке в рот и в нос, ледяной струей плеснула за шиворот. Чуч прополоскал ее в ведре как прачка — простынь, и выдернул. Пыря деловито обтер собственным рукавом напуганную, судорожно хватающую воздух ртом девочку. И отступил, придирчиво разглядывая, словно выставленный на продажу товар.

Булка снова взвизгнула, на сей раз от злости:

— Негодяй! Мерзавец! Ты что делаешь! Да я… я тебя!

— Ух ты какая — прям натуральная блааародная! Сейчас лакеям велит пороть! — нахально прищелкнул языком Пыря… и вдруг рухнул на колени, отчаянно голося. — Простите ничтожного, сьёретта, не извольте гневаться! — и смоченным в воде пучком соломы принялся оттирать грязь на подоле ее платья.

— Ты сумасшедший? — беспомощно глядя на его склоненную голову, выдохнула Булка. — С ума сошел?

— Если сумасшедший, значит, сошел. — деловито заключил Пыря. — Хотя вообще-то у меня план.

— Какой… план?

— Известно какой: денег раздобыть. Какие у меня еще могут быть планы? Ну, разве что насчет пожрать. Ты жрать-то хочешь?

Булка невольно кивнула… и тут же, опомнившись, судорожно затрясла головой, не желая иметь с этими безумными простолюдинами никаких дел. Словно назло, желудок болезненно сжался, и издал непристойную голодную трель.

Пыря с сомнением подергал ее за мокрый подол, досадливо цыкнул:

— Ладно, чище уже не станет. — сдернул с головы Булки платок. Поглядел на сбившиеся в колтун волосы, и очень быстро замотал обратно.

— Руки хотя бы помой! А то с такими никто тебя за девочку с той стороны моста не примет!

— Кто… не примет? — пробормотала Булка, словно завороженная глядя на собственные руки.

Грязные, со свежими царапинами, это все равно были руки благородной сьёретты. Той, что никогда не выходит без перчаток. И без сопровождения прислуги. А не таскается в грязном платье по городским трущобам. Той, что блюдет свое достоинство всегда и при любых обстоятельствах. Будь она настоящей воспитанной сьёреттой, один ее взгляд остановил бы отвратную бабищу, осмелившуюся отвесить ей пощечину! А мальчишку, макнувшую ее головой в ведро, испепелил бы на месте. Значит, она оказалась недостаточно воспитанной и благородной! Предала отца. И маму! И продолжает предавать их каждое мгновение, что возится в грязи, с этими омерзительными, наглыми отбросами, которые и смотреть-то на нее не смеют!

— Мама… Мамочка… — низко опуская голову, прошептала Булка. На глазах вскипали слезы, но она сунула руки в ледяную воду, и принялась яростно смывать грязь. Дыхание перехватило, но теперь слезы вполне можно было выдать за слезы от холода.

— Будешь реветь, опять макну. — предостерегающе процедил Чуч.

Булка вздрогнула, но только ниже опустила голову. Одинокая слеза совершенно по-плебейски повисла на кончике носа и упала в ведро.

— Хватит, дырку протрешь! — Пыря подтолкнул ее обратно к забору. — Ты бегаешь-то как, быстро? Наша Булка — шустрый пирожок?

Булка растерялась. Она… бегала, конечно. Летом по дорожкам городского сада, наперегонки с запущенным обручем. Гувернантка обычно снисходительно позволяла обруч догнать, и лишь потом одергивала, и дальше уже прогуливались чинно, как подобает сьёретте хорошего рода. Но сейчас она подозревала, что такие пробежки мальчишкам покажутся недостаточными.

— Хочешь, чтоб она стырила чего? — удивился Чуч.

Булка встала как вкопанная и попыталась вырвать руку. Освободиться не получилось. Тощий, похожий на встрепанное соломенное пугало Чуч оказался удивительно сильным. Но он всё же остановился посреди улицы, с интересом глядя как Булка пытается выкрутить запястье из его хватки.

— Я никуда с вами не пойду! И воровать не буду! Отпустите меня немедленно, вы! — взвизгнула она и рванулась изо всех сил. — Помогите! Помогите мне, пожалуйста!

Но прохожие только молча обтекали их. Не глядя, пробежала мимо парочка фабричных, толстая тетеха одарила неодобрительным взглядом и буркнула:

— Дорогу-то не перегораживайте, отбросы приютские. Никому ваши дела не интересны!

— Душевно извиняемся, хозяюшка! — шутовски раскланялся Пыря. — Чуч, держи ее крепче, а то дернет сдуру, лови ее потом.

— Сбежит — нам мистрис Гонория, конечно, всыпать велит, ну так не впервой. А эта долбанутая в одиночку просто сдохнет. — фыркнул Чуч. — Так что хочет, пусть бежит. — но вопреки собственным словам крепко ухватил Булку под локоть — не вырвешься.

Под его презрительным взглядом хотелось рвануться так, чтоб руку себе вырвать, но освободиться! Любой ценой. А от невозможности сделать это хотелось выть.

— Значит, запоминай. Ты пришла с той стороны моста. Случайно. По глупости. — затарахтел Пыря, не переставая оглядываться по сторонам.

— Глупость — это не случайно. — вдруг философски заметил Чуч.

Пыря в ответ только цыкнул:

— Заблудилась, тебя обокрали, пальто отняли и шляпу. Ты очень хочешь есть и обратно домой.

— То есть, всё как на самом деле? — почти неслышно выдохнула Булка.

— Хватит вам придираться! Наврать у тебя всё равно ума не хватит! — разозлился Пыря. На гневный взгляд Булки он не обратил ни малейшего внимания. — Как толкну — бежишь. Со всех ног, поняла? Пробежишь пару улиц и жди нас, а то все как Чуч сказал — пропадешь на улице в одиночку. Мы тебя догоним… О, вот и они!

— Вот они! — слово в слово повторил поспешающий навстречу старый нищий. Следом, придерживая огромный живот, шустро семенила дебелая деваха, и отталкиваясь зажатыми в руках чурбаками от мостовой, катил на низкой четырехколесной платформе безногий. — Попались!

Лихо накренив платформу, безногий обошел мальчишек по широкой дуге, и встал, отрезая им дорогу к бегству. Отстегнул ремень, удерживающий его на каталке, поморщился от боли в затекших конечностях, и встал на ноги — совершенно целые. Перехватил свои «толкательные» чурбаки наизготовку, так что ясно было — только дернись, получишь по голове. Не дернешься — всё равно получишь. Лицо у фальшивого безногого было, будто ему только дай кого-нибудь по голове тюкнуть.

Булка прекратила вырываться и попятилась, чувствуя недостойное, но отчаянное желание спрятаться мальчишкам за спины.

— Слепой, ты чего? Мы никуда и не бежали! — хладнокровно пожал плечами Чуч.

— Наглые какие! — Слепой привычно сдвинул повязку на лоб, открывая два зрячих глаза.

— Подставили нас перед стариной Викаром — и даже не бегают! — хрипло сказала деваха, запуская руку, казалось, прямиком в свой огромный живот… и вытаскивая оттуда фляжку. Отхлебнула и припрятала обратно.

— Это перед трактирщиком-то? Не было такого. Он сам нас подставил, это да. Крыске не заплатил.

— А вы трактир обнесли, и на нас свалили! — перебил Слепой.

— Слышь, Слепой, это что же, пришел Викар к нам с Чучем, или вовсе к Крыске… и спрашивает: «Кто мне трактир обнес?» А мы ему, значит, эдак задумчиво: «Не иначе как, Слепой со своими, их повадка». А Викар такой — хлоп себя по лбу! «Конечно! Кто, как не они!» — в голосе Пыри звучала настолько искренняя насмешка, что если бы Чуч не знал точно, что сам подставил нищих, тоже бы засомневался.

Слепой со своей девахой переглянулись:

— Откуда тогда знаешь, что Викаров трактир обнесли? — подозрительно прищурился Слепой.

— Я не на Фабричной стороне живу? Или слепой, не как ты, Слепой, а настоящий… Ничего не вижу? Или глухой — никого не слышу? А до кучи еще и на всю голову долбанутый?

— Был бы ты слепой и глухой — я б тебе у нас дело нашел! — парировал старый нищий.

— А не жил бы я на Фабричной стороне, так с золота ел, и на шелках спал! — парировал Пыря. — Ладно, если разобрались, то и шагайте себе, куда шли, а у нас дела.

Чуч молча кивнул компании Слепого и потащил Булку за собой.

— Стоять! — старый нищий опомнился. — Мы с вами не закончили! Ишь ты, деловой! Какие-такие дела?

— Какие надо — такие и дела! — теперь уже набычился Чуч, подтягивая Булку поближе.

— Давай я ему вдарю, Слепой! — прогундосил безногий. — Живо расколется!

— Ага — как орех! — фыркнула девка с накладным пузом и хрипло захохотала.

— Это да, — ухмыльнулся Слепой. — А чего это Чуч в девчонку вцепился? Обычно что Мартин ваш, что остальная кодла эдак только монеты тискают! — он вдруг ухватил Булку за подбородок. Маленькие, цепкие, как крючья, глазки фальшивого Слепого впились ей в лицо. — А девочка-то чистенькая. — бесцеремонно поворачивая голову Булки туда-сюда, Слепой сально причмокнул губами. — Гладенькая-сладенькая. Из богатеньких.

— Руки убрал! — Пыря кинулся вперед, пытаясь оттолкнуть старого нищего.

— Безногий, попридержи. — бросил старый нищий, и тот ухватил Пырю за воротник, оттаскивая в сторону. — Аккуратненькая… Кожа гладкая… Ты кто будешь, милая? — старательно кроя ласковую физиономию, прогудел Слепой. Булке от этой ласковости вдруг стало так страшно, что она чуть не упала — Чуч торопливо подпер ее плечом.

— Чего привязались? — насупился Пыря. — С той стороны она, не понятно разве? Полезла сюда сдуру…

— Любопытствовала, сьёреттка? — снова добывая флягу из накладного живота, хрипло поинтересовалась фальшивая беременная. — Понравилось? Пальто, небось, они с тебя содрали? — она кивнула на Чуча.

Булка в ответ лишь молча мотнула головой и отвернулась.

— Ишь, гордая! — хмыкнул Слепой, убирая руку. — Ну, и куда вы ее, такую?

— Домой отведем.

— Добренькие?

— Родители-то, небось, денег дадут, тем, кто их дочурку до дому доведет. — пробурчал Чуч.

— За проводы много не дадут. — Слепой снова оглядел Булку с ног до головы. Теперь в его глазах был особый интерес — так смотрят на кошелек с деньгами. — Тебя как звать, девочка? Кто твои папа с мамой? — сюсюкающим тоном начал он.

— Эй, а ну отвянь! — Чуч потянул Булку к себе, но Слепой быстро, как кошка лапой, ухватил девочку за запястье.

— Иди ко мне, сьёреттка, с нами тебе лучше будет, чем с этими голодранцами. — приговаривал старый нищий. — Не боись, вернем мы тебя маменьке с папенькой. Такая милая девочка им наверняка очень дорога. Очень-очень дорога. А вы пошли вон отсюда! — рявкнул он на Чуча.

— Да щас! — Чуч обхватил Булку обеими руками и уперся обеими ногами в мостовую. — Мы первые ее нашли!

— Я сейчас дружку твоему башку сверну! — Безногий ухватил Пырю за шею.

— Я тогда на ту сторону побегу и первому же стражнику расскажу, что вы сьёреттку украли! — выпалил Чуч. — Ее наверняка уже хватились! Посмотрим, что ты запоешь, когда стражники тебя искать станут.

— Ах ты ж, гаденыш! — взвыл нищий. — На своих стучать? — и дернул Булку к себе.

— А у своих добычу крысятить? — отругнулся Чуч и тоже дернул. Девчонку растянули за руки, как вывешенную на просушку сорочку.

Булка очень хотела завизжать, но дыхание перехватило, она могла только слабо елозить ногами по мокрой мостовой, в напрасных попытках освободиться.

— Вы ее сейчас надвое порвете. — невозмутимо сообщила «беременная», в который раз прикладываясь к фляге. — Ну тоже дело… Каждый ее семейке половину девчонки по своей цене толкнет, они ее дома сами сложат.

— Тьфу, долбанутая! — ругнулся старый нищий. Не отпустил, но тянуть Булку за руку перестал. — Ладно, Безногий, отпусти мальчишку.

Безногий с невнятной руганью оттолкнул Пырю. Хрипло дышащий мальчишка метнулся Чучу за спину.

— Ну, и сколько ты хочешь? — уже спокойно спросил Слепой.

— Два соверна. — высунувшись у Чуча из-за плеча, пискнул Пыря и снова спрятался.

— Таки долбанутый! Ты ж ее проводить хотел! За проводы один соверн — и то много, но ладно — помни мою доброту. А родители этой красавы мне всёеее… вернут.

Слепой смерил Булку оценивающим взглядом глазок-буравчиков… рука его нырнула под лохмотья, а вынырнула с целой пригоршней меди.

На губах Пыри мелькнула торжествующая улыбка, но он тут же преисполнился серьезности, следя как Слепой отсчитывает медяков на соверн. Считать и держать Булку за руку было неудобно, старый нищий морщился, неловко перебирая затертые монеты между пальцами. Позеленевший от времени медяк выскользнул, и булькнул в растоптанную мокрую грязь. Слепой ругнулся, наклоняясь за монетой. И беременная ругнулась, и придерживая фальшивый живот обеими руками, тоже наклонилась. Чуч недовольно нахмурился и потянулся к медякам, зажатым у старого нищего в кулаке…

Ни один из них Булку не отпустил — так чтоб совсем. Но хватка на ее запястьях ослабла.

Она рванулась изо всех сил. Ладонь выскользнула из пальцев Чуча. Рукав, за который придерживал ее Слепой, затрещал, оставляя старому нищему оторванный манжет. Булка обеими руками толкнула беременную в обширный зад. Раздалось звонкое «бумс!» и беременная протаранила головой Слепого. В ругани и брызгах разлетающихся медяшек они рухнули наземь.

Немногочисленные прохожие ринулись на медяки, как толстозобики в парке на хлебные крошки. Только Безногий кинулся наперерез, распластавшись в прыжке, будто охотился на удирающую куру.

Чуч выбросил вперед ладонь, чуть подправив его прыжок… Безногий ляпнулся животом на свою же каталку, заверещал, задергал руками и ногами. Каталка скрипнула и набирая скорость, покатила под уклон.

Булка помчалась в противоположную сторону. Подошвы ботинок дробно чавкали по грязи, юбка раздулась парусом, а концы шали летели за спиной. Она бежала со всех ног, лавируя между прохожими. За спиной слышались истошные крики, среди которых явно выделялся крик Чуча:

— Долбанутая! Стой!

Глава 24. По пути на бал

Шум голосов, до этого казавшийся лишь эхом, вдруг нахлынул, становясь громким и отчетливым. Я выглянула из-за угла, и тут же спряталась обратно, как белка-мясоедка, когда в дупле легкомысленных пичуг караулит. Пугающий покой пустых анфилад разом сменились шумом и блеском переполненного зала. Между колоннами — тоже вызолоченными! — медленно, как начавший закипать суп, кружила разряженная толпа. Собственно, поэтому я и спряталась — враз поняв, что встреченная в уборной сьёретта… та, с алмазными бантиками в прическе… была весьма сдержанной и скромной.

Вовкуньими лампами при дворе не пользовались, щадя чувства гордых сьер и нежных сьёретт, а золотистый свет сотен свечей искрил и переливался в бесчисленных драгоценностях. Украшений было… много! Очень! Быстрый взгляд отметил пожилую сьеру — грудь ее платья, будто кираса, закрывали плотно, один к одному нашитые алмазы. У другой юбка целиком была заткана золотом, за ней переливалась драгоценными камнями роскошная тиара — ее обладательницы видно не было, никто не мог бы сказать блондинка она, брюнетка, или вовсе лысая, всё затмевал блеск камней.

Что ж, по крайней мере, насчет кроя платья я успокоилась: среди полушарий кринолинов и юбок-колокольчиков мелькали и прямые силуэты. В остальном же… Я поняла скептическую гримаску сьёретты-из-уборной, и слова голоса-за-спиной, что без драгоценностей при дворе я буду выглядеть голой. Правда, голос-за-спиной не только говорил, он еще и делал…

Я нашла глазами зеркало над бело-золотым камином, маленькое, декоративное, но в нем отлично было видно, как вспыхнуло мое лицо. Зато пальцы ледяные, и я прижала их к щекам, пытаясь унять жар. Сапфир на тонкой, почти невидимой цепочке лег точно в ложбинку между грудей. В его сиянии видно было, какая белая… и мягкая, наверное… у меня кожа… Ведь гладил же он… оторваться не мог…

Я отняла ладони от щек, и сама кончиками пальцев обвела сияющую каплю сапфира. Действительно: гладкая… мягкая…

Капля воска с люстры ляпнулась точно мне за вырез. Я судорожно вздрогнула от мгновенной боли, и очнулась.

— Хвост Крадущейся, о чем я думаю! — я похлопала себя по щекам, приводя в чувство.

Следует признать, что голос-за-спиной изрядно выручил — вовсе без драгоценностей меня и впрямь бы засмеяли. Но один сапфир, даже такой роскошный, не сможет соперничать с принятыми при дворе каскадами драгоценностей. А раз играть на равных не можешь… остается сменить игру!

Я вытащила из сумочки на поясе… цветок. Большой, лохматый, темно-синий цветок выпивона с ярко-золотыми прожилками на лепестках был словно стеклом облит. На самом деле сорванные цветки заливали арахновой слюной — стоило потянуть за похожий на ниточку стеклянистый кончик и прозрачная пленка с едва слышным шипением испарилась, а цветок ожил и задышал, как только что срезанный. Я заправила его в собранный на затылке пучок волос — на фоне моих темно-шоколадных прядей он смотрелся особенно выигрышно.

Да и вся я… смотрелась. Глаза сияли, кожа была белоснежной и бархатистой, без единого изъяна, румянец — ровным и нежным, никаких лихорадочных пятен. Ресницы стали длиннющими, а брови ровными и темными, а еще от меня исходил легкий, почти незаметный, но кружащий голову аромат.

В том и сила выпивона, что рядом с ним не бывает некрасивых женщин!

И стоит он больше, чем весь каскад алмазов на груди у той пожилой сьеры.

Что я за него не платила, а просто срезала в оранжерее, про то никому знать не нужно.

Я гордо вскинула голову и плавно направилась в зал. Может, там если не накормят, так хоть пить дадут?

На пороге я замешкалась — всего лишь люди, почему же мне страшно, как если бы я собиралась сойти с нахоженной тропы в неизведанные глубины Чащи? Под взгляды из листвы, которые чувствуешь, но кто глядит — не знаешь. А если вдруг узнаешь — никому уже не расскажешь.

Кажется, останавливаться не следовало, все головы тут же повернулись ко мне. И я почувствовала, что Чаща — не Чаща, а вот вовкунья стая придворным сьерам, сдается, сродни. Во всяком случае, глядят одинаково: оценивающе и с явным желанием сожрать.

— Это кто такая? — прикрывая рот веером для большей секретности, но при этом говоря так пронзительно, что слышно было на весь зал, вопросила сьера в алмазном нагруднике.

— Не знаю! — проорала в ответ золоченая сьера. — Впервые ее вижу!

— Провинциалка какая-то, а гонору… — с треском захлопывая веер, протрубила сьера-в-диадеме. — Встала в проходе — любуйтесь на нее все!

Летящая, да я всего лишь хотела собраться с духом!

— Было бы на что любоваться. — сквозь зубы процедила молоденькая девица в розовом шелке и мелких кудряшках с жемчужными висюльками. — Даже драгоценностей нет… почти… — и неприязненно покосилась на мой сапфир.

— Зато платье из немаркого шелка. — завистливо протянула ее подружка в голубом.

— Не-мар-ского! — презрительно поправила кудрявая особа. — Вы если некорпулентны… не разбираетесь, то есть… так и молчите!

— Я, может, и не такая корпулентная, как вы! — с достоинством возразила та-что-в-голубом.

Тут она права, кудряшка была гораааздо, гораааздо корпулентнее.

— …А только папенька мне на один такой шелковый корсаж потратиться согласился, а выл и стенал, как если б его летучее страховидло живьем жрало! А тут целое платье!

Мы с тетушкой, покупая немарский шелк, выли и стенали, не хуже папеньки той-что-в-голубом, но теперь ясно, что всё сделали правильно. Платье оценили, сапфир, судя по неприязненным взглядам, тоже произвел впечатление, и это еще никто не понял, что за цветок в волосах. Крадущаяся, дай мне лишь немного твоей уверенности!

Я растянула губы в улыбке, и шагнула в зал.

Толпа начала распадаться передо мной, как раскрывается занавес перед Новозимней мистерией! Я плыла по залу, а кавалеры отступали, и глядели мне вслед. Дамы одаривали неприязненными взглядами и тоже отступали, и даже пара девиц, сперва вознамерившихся перегородить проход своими кринолинами, подобрали юбки, давая дорогу. Гордо и величественно, я плыла, плыла… и приплыла.

К распахнутым дверям. За которыми было еще больше блеска, роскоши и толпы, и да, лакеи с напитками и закусками тоже сновали там.

Враз стало понятно, что основное действо происходит именно там. А по охраняющим проход дворцовым стражникам в черных с золотом камзолах было ясно, что пропускают в эти двери не всех. Собственно, здесь, в приемной, роятся именно те, кого не допустили.

Мне бы переждать, подумать, оценить шансы, но… благодаря своему шествию по залу, я теперь стояла перед стражей, а в спину мне, как копья, упирались злорадные и предвкушающие взгляды. Я шагнула вперед.

Стражники шевельнулись, недвусмысленно собираясь перекрыть мне дорогу.

— Графиня Редон, гостья… личная гостья его величества.

Я сказала это уверенно и невозмутимо, с легким презрением истинно знатной особы, я даже не остановилась, продолжая плавно скользить по натертому дворцовому паркету… Сейчас стражники отступят, пропуская меня внутрь — ведь не могут же они и в самом деле задержать носительницу третьего по значимости, после короля и герцогов, титула в Овернии.

Стражники встали плечом к плечу, перекрывая проход, так что я чуть не ткнулась носом в золотое шитье на камзоле.

— Здесь сегодня побывало ровно сто двенадцать графинь. — невозмутимо заявил правый стражник.

— Сто тринадцать. — поправил его левый. — Эта же тоже уже пришла!

— Сто тринадцать. С этой. — согласился правый. — Даже графиня Куразье была: помолодела, похорошела, скачет… как козочка. И не скажешь, что ей сто один год, из которых последние десять она провела в постели.

— Две графини Куразье. — меланхолично заметил левый. — И двадцать одна графиня Редон.

— Двадцать две. — поправил правый. — С этой.

Я поняла, что хлопаю глазами. Мы с тетушкой готовились к разным придворным проблемам, но не к тому, что на первом же большом приеме меня даже за меня не посчитают!

Левый стражник неожиданно мягко улыбнулся и подался ко мне, прошептав в самое ухо:

— Но могу пустить… за поцелуй.

— Эй! — недоуменно воззрился на него правый. — Договаривались же…

— Да брось, эта красивая. И пахнет… — он снова наклонился ко мне и потянул носом. — Пахнет очень приятно.

Это он меня… понюхал? Меня, младшую графиню Редон, при королевском дворе успели уже не только, прости Летящая, полапать за портьерой, но и обнюхать у всех на виду?

— Два поцелуя, ему и мне. — сориентировался правый. — Или ступайте к другим… благородным графиням. — и он выразительно указал на кучку сьёретт, наблюдающих за нами одновременно жадно и неприязненно.

Под этими взглядами я вдруг почувствовала себя как в первый раз в Чаще, когда пряталась за деревом от слеподырого проглота, точно зная, увидит — проглотит. Целоваться со стражей? Я — графиня Редон, за мой поцелуй платят жизнью! Ну или по крайней мере, громадным сапфиром. Но стражники, когти Крадущейся им в мягкие места изнутри и снаружи, оценили его всего лишь в плату за вход!

Девица в кудряшках злорадно захихикала, нетерпеливо ожидая, когда я отойду от дверей как попрошайка, которую метлой отогнали от ящика с отбросами на задах кухни.

— Представьтесь, сьеры. — скрипучим от злости голосом, потребовала я.

— Это еще зачем? — нахально ухмыльнулся левый.

— Мне же необходимо сообщить главе рода о претендентах на звание графа-консорта. — процедила я. — Не могли же вы просить о поцелуе графиню Редон не имея серьезных намерений. Такое могли бы сотворить простолюдины из городской стражи, но никак не сьеры из охраны дворца!

— Э-э-э… — одновременно протянули оба, правый и левый. Теперь уже они растерянно переглянулись.

— Ливви! Как это прикажете понимать, Оливия? — раздался за спиной дрожащий от негодования голос.

Я обреченно оглянулась.

— Мало мне этого придворного хлыща… — Гэмми, барон Гельмут Аденор, в лучших придворных традициях обряженный в вызолоченный камзол, дернул подбородком на стоящего рядом шевалье Омера.

Укоризненно глядящего на меня Омера!

— …так теперь еще и этих терпеть? — Гэмми яростно воззрился на стражников, а потом перевел негодующий взгляд на меня. — Прости, Ливви, я знаю, ты не любишь, когда тобой распоряжаются…

Возвышающийся у Гэмми за спиной нарядный лейтенант Лукаш возмущенно фыркнул, не одобряя такой мягкотелости в нанимателе.

— …но моя невеста не может узнавать имена всяких там… стражников!

— Королевских стражников! — возмущенно выпалили разом правый и левый.

— Она не ваша, а моя невеста! — влез шевалье Омер. — Я, дорогая Оливия, с папенькой поговорил. В общем, если ты из-за того сбежала, что я в консорты не согласен, а только в графы, так мы ж всё понимаем! И про честь родовую, и про титул. Согласные мы! — он приосанился и торжественно провозгласил. — Папенька за мой графский титул нам с тобой на свадьбу не только счет в Подгорном банке отпишет, а еще два доходных дома в столице и один в предгорьях. И ваш Редон в планы дорожного строительства включит, в первую очередь. Обещался даже, что сам курировать будет — всё в семью пойдет. А на этих внимания не обращай, — хмуро зыркнул он на стражников. — Они, конечно, и на консорта согласятся, а толку тебе с них? Мы, может, на нынешнем приеме о помолвке объявим, вот и нечего всяким безземельным на графинь зариться.

Мы посмотрели на безземельного Омера. Я с любопытством, стражники — с угрюмой безнадежностью.

— Ливви, не вздумай! Ты разобьешь мне сердце! — Гэмми схватился за грудь.

— От разрыва сердца помирают. — деловито кивнул Омер. — Вот и отличненько, будете тихонько лежать, и не станете путаться под ногами.

— Настоящая графиня Редон? — пробурчал правый стражник, хмуро косясь то на меня, то на моих «женихов».

— Судя по выпивону в волосах — да! — раздался мелодичный женский голос.

Кажется, увлекшись разговором мы многое упустили. Например, как начали кланяться набившиеся в приемную мужчины и приседать в реверансах дамы и девицы.

К широкой юбке-колоколу и алмазным бантикам на рассыпающихся каскадом снежно-серебряных прядях добавились еще два аксессуара — переливающаяся шитьем и драгоценностями свита и… высокий поджарый гончак на цепочке-поводке.

Я посмотрела опасливо. Гончаки — единственные создания Чащи, которые не против жить с людьми. В суровые зимы мамаши-гончихи, бывает, весь свой выводок в крестьянский овин перетаскивают — в тепло. Те и остаются потом, выбирая себе хозяев среди деревенских детишек. Лучшие чащобные охотники из таких пар выходят. У нас у самих в поместье целая стая гончаков живет… потому и опасаюсь. Чащобный гончак на королевском приеме? Его хоть на двор вывели, прежде чем в зал брать? Или он тоже… из приближенных ко второму трону в маленькой комнатке за незаметной дверью? Странные нравы во дворце…

Гончак тем временем пошевелил розовым носом, больше похожим на аккуратный хоботок. Его уши распахнулись, как два покрытых шерсткой лопуха… и он вскинулся на задние лапы, с размаху водрузив передние мне на плечи.

В толпе придворных раздались вскрики.

— Он ее сейчас сожрет! — кажется, с предвкушением вскричала девица из свиты.

— Конеееечно… Обязаааательно… — почесывая вибрирующие от восторга уши гончака, бормотала я, пока тот принюхивался к цветку у меня в волосах. — Вот все знакомые мне гончаки меня жрут… А не жрут, так снюхивают… — дополнила я, когда любопытный нос ткнулся мне в шею, а потом и вовсе уперся в сапфир и принялся восторженно пыхтеть, обдавая декольте горячим дыханием. — Прекрасный зверь, сьёретта-герцогесса! — ссаживая гончака обратно на пол, кивнула я блондинке. Пусть не думает, что она одна умеет догадываться об именах и титулах новых знакомых.

Герцогесса Гардеро, дочь регента, изначальная и бесспорная фаворитка нынешнего отбора, с достоинством кивнула.

— Неужели вы совсем не испугались, графиня? — фыркнула свитская девица, похоже, несколько огорченная, что есть меня не будут.

— Разве Редоны могут бояться Чащи? Они же там живут! — радостно выпалила совсем юная, не больше пятнадцати лет, рыженькая сьёретта, с веснушками на курносом носу.

— В дупле. — себе под нос, но все же отчетливо пробурчала свитская девица.

— На пеньке. — громко шепнул молодой сьер — роскошь и пестрота его наряда затмевала даже туалеты сьёретт.

Оба захихикали.

— Что вы такое говорите! — юное создание не стало делать вид, что не слышит — нахмурилось и топнуло ногой. — Кто вы такие, чтоб смеяться над моей… сестрой? Вы же позволите мне так вас называть? — создание обернулось ко мне.

— Конечно же… не позволю. — сообщила я. — Я совершенно уверена, что мои родители произвели на свет только одну дочь.

— Да! Брат мне рассказал — они погибли от рук сторонников предыдущего режима! Такая трагедия, я так рыдала! Но теперь вы можете ни о чем не беспокоиться! Брат вас защитит, вы же знаете, какой он храбрый!

— Не знаю. — под жадными взглядами со всех сторон сохранять холодно-невозмутимое выражение лица было сложно. Но можно. — Я впервые слышу о вашем брате.

— Но как же! — скандализированное создание отпрянуло. И вдруг спохватилось. — Ну конечно, какая я глупая!

На лице разряженного сьера мелькнуло занятное выражение — будто он хотел согласно кивнуть, и лишь в последний момент удержался.

— Я же не представилась! Я Маурисия, баронесса Мортен, сестра Алексио! Вашего жениха!

Мортен. Те самые, что нынче разводят скакунов для почтовой службы. Вместо нас.

— О как! — кажется, потеряв всякое представление о приличиях, высказался лейтенант Лукаш. Но его слов никто не услышал — из груди Гэмми вырвался гневный вопль:

— У нее уже есть жених!

— Да, и это — я! — подхватил шевалье Омер.

— Вы ошибаетесь, сьеры. — снисходительно улыбнулась им юная Маурисия. — Вчера вечером, в малой оранжерее, дорогая Оливия приняла предложение моего брата.

— Это я вчера вечером сделал дорогой Оливии предложение! — взвился шевалье Омер. — На постоялом дворе!

— И она его не приняла! — злорадно напомнил Гэмми.

— Думает пока. Цену набивает. — отрезал Омер. — Как набьет, так и поженимся, правда, Ливви?

— Неправда! — отрезал Гэмми.

Игнорируя их перебранку, я равнодушно улыбнулась сьёретте Мортен:

— Я прибыла ко двору только нынче утром, и к сожалению, не успела еще даже чаю выпить, не то, что принять предложение вашего брата.

— Но… как же… вы же… он же… — забормотала Маурисия, нервно ощипывая светлые перышки веера. — А с кем же… — юная Мортен в отчаянии посмотрела на свою покровительницу, но герцогесса лишь покачала головой:

— Право, не знаю, дорогая, не я же вашего брата познакомила с какой-то авантюристкой!

— Вы бы поторопились, а то оглянуться не успеете, женится братец невесть на ком. — пропела разряженная девица.

— Да… Сьёретта-герцогесса, вы позволите? Мне сейчас же нужно найти отца… или брата…

— Я провожу! — неожиданно вызвался разряженный молодой сьер.

В лицо я его не узнала, а вот камзол показался знакомым. Я еще подумала, что подобная пестрая роскошь совершенно неуместна утром на лестнице в боковом крыле дворца. Я кивнула сама себе: разряженный сьер был в компании рыжего наглого Поля.

— Благодарю, но это не вполне прилично. — рассеянно отмахнулась Маурисия и направилась прочь со всей спешкой, дозволенной на дворцовом приеме. И даже немножко сверх того.

В устремленном ей вслед взгляде отвергнутого сьера пылало самое настоящее бешенство.

«Какие тут, однако, кипят страсти» — подумала я.

— Какие вокруг вас кипят страсти, дорогая графиня. — с некоторой даже завистью выдохнула герцогесса. — Быть может, с вашим приездом при дворе станет не так скучно!

— Необычайно повезло, что графиню не пустили в приемный зал! — с двусмысленной улыбкой вмешалась разряженная девица.

— В отличии от еще дюжины графинь Редон, которые бродят где-то здесь. — согласилась я.

Топчущаяся неподалеку парочка стражников начали аккуратно отступать к дверям.

— Вы так скромно, совсем не по придворному одеты… Эдакая милая деревенская простота… — начала разряженная.

— Что при дворе станет не так гнусно, надеяться не стоит. — себе под нос пробормотала герцогесса. — Что ж, спасем придворных сьеров от козней фальшивых Редон, показав всем настоящую. — она подхватила меня под руку. — Можете звать меня Анаис, дорогая Ливви.

Мы направились в вожделенный зал.

В спину мне неслись завистливые вздохи.

Глава 25. С герцогессой на балу

— Полагаете, будет скандал?

— Полагаю, Лерро в бешенстве… Больше полутора часа продержать в приемной на ногах — откровенное оскорбление!

— Тише…

Парочка шепчущихся придворных согнулась в поклонах, приветствуя герцогессу.

Наша процессия величественно проплыла мимо.

— Видели? Дочка регента только сейчас появилась… Не иначе как знала.

— Выходит, унизить Лерро — их задумка?

— Все-то у них выходит… — тихонько проворчала герцогесса. — Если бы у нас с папенькой так легко все выходило — горя б не знали.

— Простите? — я сделала вид, что не расслышала.

— Я спросила, как вам королевский дворец? — светски улыбнулась герцогесса Анаис.

— Трудно сказать. Я ведь ничего толком и не видела, кроме… — я многозначительно помолчала, напоминая о нашей встрече. — Общей спальни и семи соседок.

Толпа раздавалась перед нами. Кто-то кланялся, кто-то лишь принужденно улыбался, звонко цокающий когтями по паркету гончак удостоился десятка неодобрительных взглядов. Доля неодобрения, особенно от пожилых сьер, досталось самой герцогессе, но в основном глядели подобострастно, и торопились убраться с дороги, пропуская к возвышающемуся в конце зала трону.

— Восемь сьёретт в одной комнате? — приподняла брови герцогесса.

— Ах, сложно поверить! — подхватила разряженная девица.

— Если сьёретта не верит мне на слово, то вот мои доказательства.

Посреди зала локоть к локтю, стояли мои соседки, все, кроме сбежавшей долговязой. Во главе с Камиллой Дезирон… в платье цвета блеклой розы. Да что там — в красном она была, неярком, но несомненно красном платье! И не выглядела в нем шлюхой. Хотя и феей не была тоже, уж скорее — королевой-воительницей. Ну или строгой старостой в девичьем пансионе.

— В той комнатке… где мы встретились в первый раз… — процедила герцогесса, перехватывая цепочку гончака так, будто хотела натравить его на Камиллу. — Вы вот это называли «проявить самостоятельность», сьёретта Оливия?

— А что? Очень даже самостоятельное красное платье. — кивнула я, с несколько завистливым одобрения оглядывая Камиллу. Умеют же некоторые сьёретты…

— Это же графиня Дезирон! — ахнула разряженная девица. — Уж не хотите ли вы сказать, что живете в одной комнате с дочерью казненного изменника! — и воззрилась в вырез Камиллы так, будто измена покойного графа Дезирон состояла именно в том, что у его дочери такая грудь.

Грудь и впрямь была хороша. Не то, чтоб очень уж открытая — сьёретты в свите герцогессы… скажем так, полнее открывали себя свету. Но вот сама грудь… Мужчины почему-то называют такую аппетитной, и глаза у них становятся под стать кухонному сравнению. Масляными.

Устремленные со всех сторон взгляды Камилла и встречала — грудью. И совершеннейшей невозмутимостью.

Соседки за спиной Камиллы нервничали. Горные баронессы, в пышных, как белые облака, блузах и неизменных клетчатых юбках, оглаживали пояса, будто рассчитывали найти там рукоять меча. Малена покусывала губу, Амелька неловко перетаптывалась, а Маргарита едва заметно, по полшажочка, отступила, пытаясь сделать вид, что она тут сама по себе, а не с этой неблагонадежной компанией. На лице самой Камиллы не дрогнул и мускул, только быстрый вдох и расправленные до сведенных лопаток плечи показали, что она слышит оскорбление. От вздоха грудь колыхнулась. От расправленных плеч тоже… расправилась.

Все окрестные сьеры скосили взгляды в вырез Камиллы. Хоть годовой запас масла собирай!

— Монсьер распорядитель дворца! — негромко позвала герцогесса.

Толпа моментально раздалась в сторону, как стайка речной рыбешки перед хищной щукозубкой. Немолодой господин, одетый со скучным шиком выбившегося в высшие слои чиновника, что-то снисходительно вещавший юной сьере, подавился вином. Заметался на месте — выглядело это занятно: верхняя часть его тела дергалась туда-сюда, словно пытаясь сбежать от собственной нижней половинки. Наконец сунул даме свой бокал и отвешивая на ходу подобострастные поклоны, двинулся навстречу:

— Весь к вашим услугам, сьёретта герцогесса, весь ваш!

— Монсьер, что вы себе позволяете — зачем вы мне, еще и весь? — брезгливо оттопырила губку герцогесса.

— Сьер Арно! Сьёретта герцогесса желает знать: как так вышло, что дочери верных подданных короны вынуждены жить рядом с… с… одной из Дезирон? — выскочила вперед разряженная и покосилась на дочь герцога-регента, словно проверяя — правильно ли все сказала? Одобряют ли?

Анаис молчала в задумчивости: не одобряя, но и не осуждая.

— Мои глубочайшие извинения, сьёретта герцогесса. — почтенный монсьер прижал холеные ладони к груди. — Клянусь, я ничего не знал! Не предполагал даже! Это всё моя супруга! Молода! Неопытна! Простите… глуповата! Чего ждать от женщины!

— Действительно… — меланхолично согласилась Анаис. — Чего от нас ждать?

Дворцовый сьер завертелся на месте, как потерявший свой хвост пес… и выдернул из-за спины сьеру-распорядительницу отбора. Навис над ней, как чащобный медвежуть над заблудившимся грибником:

— Сьёретта герцогесса недовольна!

— Я вижу. — не отрывая глаз от зажатого меж ладонями бокала, прошелестела юная распорядительница.

— Вам была оказана такая милость не для того, чтоб вы допускали на отбор всяких… всяких…

— Графинь. — не удержалась я.

— Да! — выпалил почтенный сьер Арно и тут же спохватился. — То есть, нет! То есть, неблагонадежных! Замешанных…

— У графини Дезирон именное королевское приглашение. — продолжая изучать бокал, отозвалась распорядительница.

— Но вам следовало думать, моя дорогая!

— Никоим образом. Как вы неоднократно напоминали, монсьер супруг мой, мне следует всего лишь делать, что велено. — не повышая голоса и не поднимая глаз сообщила распорядительница.

Воооот как… Я посмотрела на так и замершего в полупоклоне почтенного сьера, и поняла, что недавняя неприязнь к распорядительнице, конечно, не пропала… но слегка поутихла.

Арно метнул на жену зверский взгляд и снова принялся кланяться, как заведенный:

— Простите, сьёретта герцогесса, тысяча… нет, миллион извинений за беспокойство! Я сейчас же, немедленно, распоряжусь, чтобы… чтобы…

— Чтобы — что, монсьер? Чтобы мне предоставили отдельные покои? — вздернула бровь Камилла.

Распорядитель замер с открытым ртом, видно, только сейчас сообразив, что изгнать из дворца гостью с именным приглашением он никак не может. Амелька за спиной у Камиллы откровенно захихикала:

— Глядишь, так и другим-прочим изменять понравится!

— Навряд ли вам, сьёретта, понравится остаться без головы. Как это случилось с отцом графини Дезирон. — все также меланхолично напомнила герцогесса.

— Ее тоже надо было казнить! — тихонько, но так, чтоб услышали все, пробормотала разряженная девица. — Герцог-регент проявил излишнее милосердие, помиловав дочь изменников! — она снова поглядела на грудь Камиллы, так что сомнений в главном преступлении графини Дезирон не осталось вовсе никаких.

— Казнит и милует король. — с достоинством сказала Камилла.

Герцогесса хмыкнула:

— Могу предложить вам, дорогая Оливия, перебраться во дворец нашей семьи. Обещаю комфорт и… достойное соседство! — взгляд Анаис, которым она одарила сперва Камиллу, а потом уж разряженную девицу из своей свиты, был совершенно… нечитаемым.

Я и не стала его… читать.

— Мне лестно ваше приглашение, дорогая герцогесса…

— Анаис…

— Анаис… Но я не хочу отказываться от поистине бесценной возможности увидеть насущные проблемы двора своими глазами.

А также пощупать их своими боками на тех узеньких и коротеньких диванчиках.

— Надеетесь, что именно вам придется эти проблемы решать? — ехидно прощебетала разряженная. — Напрасно. Его величество уже нашел самую достойную хозяйку своего дворца! — и лукаво покосилась на герцогессу.

Лицо Анаис словно окаменело, не выражая ничего. Ни злости, ни огорчения, ни тем более… радости.

— Фалипинскую экономку нанял? — с энтузиазмом встряла Амелия Шигар. — Это правильно, у них на Фалипинах все хоть и мелкие, но хозяяяйственные… прям страх!

Взгляд у герцогессы стал откровенно недобрым, но ответить она не успела.

Хриплый вой рогов накрыл зал, и пронзительный голос прокричал:

— Наследственный хранитель и оберегатель Овернии, властитель Прибрежных островов и Приграничных гор, его королевское величество Андреас XVII Малолетний!

Его величество стремительно вывернул из-за спинки трона, едва не свалился, наступив на край скособоченной мантии, поправил криво сидящий венец, и уже неспешно и величественно поднялся по ступенькам.

По-юношески долговязый и худой, но плечи широкие, да и вообще Малолетним я бы его величество не назвала. Скорее наш молодой король выглядел старше своих «почти шестнадцати». Я покосилась на герцогессу и злорадно подумала, что в этом они с будущим женихом похожи — она тоже выглядит старше. Своих «минувших девятнадцати».

— Безземельный Вальтер Лерро и сопровождающие его лица просят аудиенции у его величества! — снова провозгласил звучный голос.

Вывернув шею, я сумела разглядеть распорядителя двора, нашептывающего что-то церемониймейстеру в роскошном камзоле.

— Мы дозволяем командующему подгорной линии младшему генералу Лерро и его офицерам войти! — голос у его королевского величества оказался неожиданно звучный. Если на короля не смотреть, казалось, что говорит совсем взрослый юноша, лет девятнадцати, не меньше. Будто голос родился раньше самого короля.

Ну, а сам король пока с совершенно детским нетерпением уставился на двери. По-моему, ему приходилось прилагать усилия, чтоб не ерзать на троне.

Церемониймейстер почтительно поклонился трону, потом выслушал, что шепчет ему на ухо сьер Арно… и зычно проорал:

— Младшему генералу Вальтеру Лерро приказано предстать пред гневным взором его величества!

Во взоре его величества отразилось изумление.

Снова вострубили рога.

— Первое, чтобы я бы сделала на месте будущей королевы, это затолкала вон те дуделки вон тому крикуну в глотку. — ковыряясь мизинцем в ухе, пробормотала Амелька.

— Какие у вас неожиданные… и привлекательные идеи! — болезненно морщась, выдохнула герцогесса.

Глава 26. Бегство Булки

Двор Отбросов

Булка метнулась в проулок и помчалась навстречу холодному, мокрому и пахнущему заводскими стоками ветру с реки.

Здешние улочки совсем не походили на улицы другого берега. Они были узкие, грязные и извилистые, как скрученные в неопрятный моток нитки. Темная поверхность реки, мелькнувшая вдалеке, пропала невесть куда, стоило Булке свернуть. То, что издалека казалось проходом, превратилось в тупик, перегороженный высоким забором.

— Стой! — орали позади — фальшивый безногий мчался за ней с такой сткоростью, что и королевские курьеры бы обзавидовались! — Поймаю — вздую так, что твоя сьёреттина мать не узнает!

Из груди Булки вырвался отчаянный всхлип, она кинулась к стоящей у полуразвалившегося крыльца здоровенной бочке. Попыталась зацепиться за край, подтянуться… пальцы соскользнули и она рухнула наземь, больно ударившись боком. Подвывая от боли и ужаса сквозь закушенную губу, ввинтилась в узкую щель между бочкой и крыльцом.

Топот приблизился и смолк.

— Деееевочка! Выходи… — старательно пытаясь придать хриплому испитому голосу ласковые интонации, протянул Безногий. — Мы тебя не обидим… Покормим… Обогреем… Хочешь… сахару? Ням-ням… Не хочешь, дрянь. Небось, мамка с папкой пряниками потчуют. Ничего, мы тебя тоже угостим. Сладеньким… Выходи! — шаги раздались близко-близко, и скорчившаяся под крыльцом девочка увидела разбитые сапоги своего преследователя. — Думала, спрячешься?

Грохнула бочка — Безногий заглянул внутрь. Удивленно хмыкнул…

— Все равно найду. — уверенно сказал он. Бочка пошатнулась, настырный Безногий качнул ее, сдвигая с места. Булка сунула в рот кулак, чтоб не заорать… Бочка снова дрогнула…

Снова топот ног…

— А ну отвали, погань! — раздался задыхающийся голос Пыри.

— Вон пошли, пока и вас не прихватил! Даже на такой дрянной товар покупатели найдутся. — визгливо заорал Безногий и… послышался гулкий удар. Безногий рухнул в грязь, как подрубленное дерево. Из своего укрытия Булка видела его откинутую руку с мослатыми пальцами. Рядом ляпнулась доска.

— У, мразь, людолов! — раздался голос Чуча, потом новый удар: судя по тому, как дернулось бесчувственное тело, мужика пнули под ребра.

— Булкааааа! Ты тут? — позвал Пыря. — Выходи, это мы! Булка!

Шаги снова затопотали, мальчишки обшаривали проулок.

— Подсади, я в бочку загляну. — сказал Пыря, послышалась возня и снова бочка качнулась.

— Ну что?

— Нет ее там. — досадливо бросил Пыря.

— Ну долбанутая же! — почти прорычал Чуч. — Я ж ей сказал, что она на улицах пропадет!

— А она тебе поверила? — фыркнул в ответ Пыря. — С чего бы, а? Мы ей что — друзья? — он тяжко вздохнул. — Ладно, побежали, может, найдем еще… Булкаааа!

— Отзовись! — подхватил Чуч и снова затопотали шаги.

Девочка еще посидела под крыльцом, выжидая. Прибитый доской Безногий издал протяжный стон и заворочался. Она торопливо выскользнула из-под крыльца и бегом кинулась прочь из переулка. Выскочила на улицу… и вдруг поняла, что именно здесь они шли, когда уходили от моста. Со всех ног она бросилась вперед… и не сбавляя скорости, побежала через мост на другую сторону. Сбитые каблуки стучали о покрывающие мост плиты. Хрупкая девчоночья фигура то пропадала за украшающим мост статуями, то появлялась снова.

Глава 27. Герои Овернии

Королевский двор.

Они шагали по расстеленному от дверей зала ковру и их движение сопровождалось судорожным женским аханьем. Вот вздрогнула и прижала руки к высокой груди незнакомая сьёретта. Болтавшая с ней подружка смолкла и как завороженная, шагнула поближе… Не обращая внимания на гневный взгляд супруга, мечтательно улыбнулась явно замужняя сьера…

Младший генерал Лерро был ошеломляюще молод для своей высокой должности, и при этом красив той опасной мужской красотой, которой никогда не найдешь в юношах, а только в зрелых, много испытавших мужчинах. Его правильные черты могли бы показаться обычными и даже излишне мягкими, но все меняли два шрама — поперек лба и через щеку, делая лицо завершенным… и завораживающим.

Если бы твари Пустоши не позаботились, командующему подгорной линией следовало бы самому располосовать себе физиономию.

Не осталось ни одной женщины в зале, которая не мечтала бы в этот момент пасть хоть в объятия, хоть к ногам героя. Кто куда, в меру собственной самоуверенности.

— Это и есть… Лерро? — обморочным голосом выдохнула Анаис.

— В лучшем случае — безземельный, в худшем — бастард. — ехидно напомнила я. — Но хорош, да?

Герцогесса не ответила. Но ее жадный — как у нищей девчонки на пирожное! — взгляд был устремлен на Лерро.

Двое офицеров сопровождения тоже были… хороши. Молодой, лет двадцати лейтенант, чья опасная плавность движений странно сочеталась с наивно-восторженной физиономией. И полковник лет тридцати пяти с роскошными усами и рукой на перевязи. Троица поглядывала по сторонам — и как-то очевидно было, что глядят они на дам, и что дамы им нравятся, и весь зал для них заполнен красавицами.

— Ну понятно, сколько лет по гарнизонам, никого краше тварей не видали. — ревниво пробурчала Амелька, когда под взглядом бравого полковника закраснелась вдовушка средних лет.

Троица военных преодолела зал со стремительностью, которой стены тронного зала, не видели, наверное… Никогда не видели. Слаженный шаг, короткий высверк эполет на почти необмятых парадных мундирах… и вот уже все трое у подножья трона.

Придворные сьеры тут же доказали, что они хоть и не военные, но тоже не чужды быстрых маневров! Мгновенное замешательство, суета… И трон со всех сторон обступили сановники, стеной из раззолоченных придворных мундиров отгораживая его величество от военных.

Лерро остановился… и вдруг улыбнулся, разглядывая воинственно выставленные ему навстречу пуза и пузики, украшенные золотыми галунами.

— Ааах! — при виде этой очень мужской и одновременно совершенно мальчишеской улыбки дамы в зале дружно вздохнули, а я торопливо отвернулась. Мне нельзя попадать под обаяние лихих военных, у меня на этом отборе… планы.

Лерро отвесил резкий поклон, едва не врезавшись головой в растопырившегося перед ним придворного сьера. Шеренга государственных мужей невольно подалась назад.

— Казначея едва не… забодал. Ну что за увалень! — прошептала Анаис

В голосе герцогессы не было негодования, скорее растерянность и даже… восторг?

— Большая честь — предстать перед вашим величеством, государь! — голос у Лерро оказался чуть хрипловатым, словно сорванным, но кажется, дамам уже нравилось в нем всё. — И великое огорчение узнать, что вы на нас гневаетесь.

— Нет, я… совсем даже нет, генерал! — его величество дамой не был, но и ему Лерро нравился. Король даже попытался вопреки этикету привстать на троне, чтобы разглядеть командующего поверх голов своих советников.

— Конечно, его величество гневается! — филином ухнул краснолицый толстяк в мундире верховного командующего.

— И что же вызвало неудовольствие… монсьера верховного командующего? — учтиво спросил Лерро.

— Вы изменник, Лерро! — проскрипел старик-придворный, морщинистыми складками на шее и седым пушком на голове смахивающий на птицу-падальщика.

— Противный какой! — с крайним неодобрением разглядывая сьера-падальщика, выпалила Стеффа.

— Сьер Белор, глава Тайной Службы. Они там все не очень приятные. — с неожиданной доверительностью прошептала в ответ герцогесса. — Этот еще не самый плохой, а вот помощник его, Вилье… Вот кто змея!

Я вдруг обнаружила, что мы, даже молчаливая Камилла, окружили герцогессу, оттеснив ее свиту.

— Желание помочь горным баронствам было бы весьма похвальным, генерал Лерро… если бы вы не бросили без защиты всю центральную Овернию. В случае вашего поражения она была обречена. — прозвучал вкрадчивый голос, и позади престарелого падальщика из Тайной Службы возник совсем другой сьер.

Если Лерро можно было сравнить с ярким полднем, то этот… этот был даже не темной ночью, а предрассветным часом, что так любят убийцы и грабители. Новый участник разговора был облачен в камзол цвета графита, и лишь воротничок с манжетами выделялись на темном фоне, как белые просветы на закрашенной углем бумаге. Он был молод, но я даже не могла сказать, хорош собой, или дурен: от него исходило ощущение незаметности… и неприятности. Полагаю, обычно его и вправду не замечали, а когда замечали… жалели, что это случилось. Встречи с тáйниками еще никому не приносили радости.

— А вот и он — Черный Вилье. — меланхолично сообщила герцогесса.

— Он говорит почти как папенька Маргоши. — тихонько фыркнула Амелька.

— Монсьер Лерро замечательный! — вдруг выпалила Маргарита Пеленор, следя за Лерро влюбленным взглядом. — Я поговорю с папенькой… ну, когда он про меня вспомнит! Они со сьером Лерро обязательно подружатся!

— Лерро… С вашим папенькой… — повторила Анаис, но кажется, бедняжка Маргарита даже не заметила, каким недобрым стал взгляд герцогессы.

Лерро улыбнулся светло и ясно, в который раз заставляя волноваться декольтированные и скромно прикрытые груди дам.

— Ваше величество, незнакомый мне сьер в черном совершенно прав! — звучно провозгласил он.

Громкий ропот прокатился по залу, кто-то вскрикнул, лицо короля стало растерянным и обиженным, точно у него прямо на глазах рассыпался фундамент всей его жизни.

— Всё же измена? — радостно вскричал престарелый глава Тайной Службы. Обвисшая морщинистая кожа у него на шее судорожно дернулась. — Я знал, что вы разоблачите его, Вилье!

Вилье покосился на своего патрона вовсе не благодарно — скорее на его лице была написана злая безнадежность.

— Более того, незнакомый мне сьер в черном даже недооценивает ситуацию! — продолжал Лерро.

— Вилье — не сьер, а мастер. Обычный простолюдин. — прошептала Анаис. — Совсем этот Лерро ничего о дворце не знает. Пропадет ведь!

— В случае нашего поражения обречены были все: центральная Оверния… западная… столица… — продолжал Лерро.

Новый гул покатился по залу — в нем было удивление, возмущение, и страх.

— Это очень странное чувство, ваше величество. — Лерро улыбнулся снова, на сей раз как-то болезненно. — Мы смотрели на мужчин… женщин… детей… Крестьян, привозивших продукты в нашу подгорную крепость… служанок… гонца из столицы… И знали, что все они уже мертвы. Умерли страшной смертью. — голос его упал почти до шепота, но в зале воцарилась такая тишина, что слышно было каждое слово. — Даже сейчас я смотрю на этих восхитительных сьер и сьёретт… как на оживших мертвецов. — закончил он и посмотрел, кажется, прямо на меня. Причем так, что я невольно прижала ладони к щекам, чтоб ощутить собственное тепло и увериться, что жива.

Рядом судорожно вздохнула герцогесса.

— Что за ерунду вы мелете, Лерро? — ордена на груди трясущегося от ярости верховного командующего мелодично звенели. Этот нежный перезвон подошел бы для танца мотыльков над росистым лугом, а не для воплей то и дело хватающегося за саблю краснолицего толстяка.

Его величество вдруг что-то явственно прошипел сквозь зубы — не будь он нашим монархом, я бы даже подумала, что ругательство. А потом вскочил. На трон. С ногами.

И возвышаясь, наконец, над отгородившими его от Лерро сановниками звонко, на весь зал, выпалил:

— Что вы хотите этим сказать, генерал Лерро?

Тишина обрушилась на зал приемов и вмиг стала абсолютной. Непроницаемой. Все смотрели на короля, впервые, наверное, за всю историю Овернии не сидящего, а стоящего на троне.

— Ваше величество… что вы делаете? — растерянно пробормотал казначей.

— Единственное, что вы мне оставили, сьеры Королевский Совет!

Мальчишескую физиономию его величества отнюдь не озарила улыбка. Потому что такая кривая и неприятная ухмылка озарить никак не могла!

— Ваше велиииичество… — раздался укоризненный бас… И зал почти содрогнулся, когда в дверях показалась громадная фигура герцога-регента. Во всяком случае мне явственно послышался жалобный скрип паркета под толстыми ножищами, когда регент вальяжно и неспешно шествовал мимо меня. — Монсьееееры… — еще укоризненней протянул он, останавливаясь напротив советников. — Стоило мне немного задержаться… как вы эдакое устроили!

— Надо написать маменьке, что наша гувернантка совсем этикета не знает. — прошептала Амелька. — Она всегда говорила: на торжественных приемах в зал после короля не заходят.

— Папенька его величеству как отец! — тоже шепотом огрызнулась герцогесса. — И занят важными государственными делами, ему некогда.

— Уважать своего короля? — поинтересовалась Камилла, но ей герцогесса отвечать не стала, только насупилась.

— Давайте все успокоимся, присядем… — продолжал мерно гудеть регент. — То есть, его величество присядет, а мы, монсьеры, постоим… рядом с троном… Что вы, право слово, сьеры советники… не кинется же сьер Лерро на его величество.

— А я не был бы так уверен. — пробормотал глава Тайной Службы. Он щелчком пальцев подозвал к себе Вилье, оперся на его руку и заковылял к своему месту.

Мгновение, и в зале воцарилось подобие порядка: король на троне, сьеры из Совета стоят по обе стороны, Лерро с офицерами перед ними. Герцог опустился в мягкое кресло всего на ступеньку ниже королевского трона, и оттуда наблюдал за торопливой суетой со снисходительностью классного наставника к резвым ученикам. Но стоило всем успокоиться, как он подался вперед всей громадной тушей и прогудел:

— Так почему же вы посчитали, что можете нарушить приказ и сорваться невесть куда, оставив доверенные вам подгорные крепости без защиты?

Король, вознамерившийся было вмешаться, под тяжелым взглядом своего регента нахохлился и промолчал.

— Никак нет, монсьер регент, приказ был выполнен, крепости — защищены. — невозмутимо отозвался Лерро.

— Ложь! — ухнул толстяк-верховный.

— Да позвольте же ему сказать! — зло выкрикнул король.

— Благодарю, ваше величество. — поклонился Лерро. — Твари с Пустошей, несомненно, разумны, но разум их весьма отличен от людского, так что орда — не вражеская армия.

— Да вы открыли нам глаза, Лерро! — едко протянул верховный.

— Орде не нужны палатки и провиант. — не обращая на него внимания, продолжал Лерро. — Твари спят где попало и жрут что угодно, включая скот, людей и друг друга.

Кто-то впечатлительный звучно подавился.

— Они не боятся потерь и им не нужно подтягивать резервы, они прямо в походе откладывают личинки, из которых вылупляются новые твари, готовые драться… и размножаться.

— Как можно, при дамах! — охнул казначей.

— Для размножения тварей дамы — не обязательны. — буркнул сопровождающий Лерро полковник. — Они, твари такие, личинки человеку в рот откладывают, а те, погань мелкая, потом его изнутри выедают. Сьера, умоляю, не падайте в обморок, вы далеко, я вас отсюда не поймаю!

— Я… подожду… — судорожно сглатывая, пролепетала симпатичная вдовушка.

— Им не нужны ни лошади, ни скакуны, чтобы быстро передвигаться, ни осадные машины, чтобы брать стены крепостей. — продолжал Лерро. — Хватает когтей, клешней и щупалец.

— Пустоши были всегда! Оверния столетиями защищалась от тварей! И без ваших выходок, Лерро! — взвился толстяк-верховный.

— Оверния столетиями защищалась от тварей горами. — кивнул Лерро. — Пока орда атакует снизу, взбираясь по голым скалам — да. Но стоило им захлестнуть крепости горных баронов, они бы сперва обжились и размножились в обезлюдивших горах…

Стеффа рядом со мной передернула плечами.

— …откуда их не выбить никакими силами. А потом обрушились на Овернию с вершин. Крепости подгорья пали бы первыми. А через пару месяцев твари откладывали бы свои личинки в вашем тронном зале, мой король.

— Вы же видите: это измена! — почти жалобно протянул верховный. — Он бы еще сказал — прямо в его величество откладывали, упаси нас Летящая от такого зла!

— Осмелюсь заметить, что его величество тварям на развод никак не годится — только на еду! — вмешался полковник. — Для личинок они кого покрупнее ищут, вот навроде монсьера регента, не в обиду тому будь сказано.

— Ну что вы, полковник, я выбором тварей совершенно не обижен! — явно торопясь успеть раньше своих советников, выпалил король. — Я понял вас, генерал Лерро. Уверен, вы выбрали наилучший способ защитить доверенные вам крепости предгорий, остановив врага на подступах к горам.

— Ваше величество, нельзя же вот так верить каждому слову! — толстяк-верховный изо всех сил косился на задумавшегося регента.

— Я и не верю. Как только вы, сьер верховный командующий, представите мне иной план защиты Овернии от Пустошей, командующий подгорной линией младший генерал Лерро будет немедленно смещен… а вы, монсьер, назначены на его место. — сквозь зубы процедил молодой король. — И можете делать с пустошными тварями что посчитаете нужным — лишь бы Оверния была в безопасности.

На перекошенную физиономию верховного командующего было приятно смотреть. Во всяком случае, мне.

— А пока сьер верховный готовит свой план, поприветствуем офицеров подгорного корпуса генерала Лерро! Слава спасителям Овернии! Барррра! — и король первый вскинул сжатый кулак в воздух.

— Баррра! — пронзительно и звонко взвились женские голоса, и гораздо тише и с большей неохотой приветственный клич подхватили мужские. — Баррррра!

— Что ж… Баррра, баррра, Лерро… — наконец небрежно бросил регент, когда все смолкли. — На сей раз вам повезло.

— Какой награды вы хотите за свой подвиг? — король аж светился воодушевлением.

— Еще награду ему? — возмутился верховный.

— Такой великий подвиг никакими деньгами не оплатить! — немедленно встрепенулся казначей.

— Да нам бы хоть жалование за прошлый год. Амуницию подправить, стены крепостные подлатать. — влез полковник. — Потому как если не этим, так следующим летом орда ж снова полезет.

— Главное, оружейный потрох! — тихо и смущенно пробормотал молодой лейтенант. — Без него мы совершенно бессильны против тварей, а поставки с королевских потроховых мельниц последнее время… — он поднял глаза и чуть не нос к носу столкнулся с подавшимся вперед верховным. Некоторое время они молча глядели друг на друга, наконец, несчастный лейтенант крупно сглотнул… и выдавил. — Запаздывают…

— Это он хотел сказать, что приходят через раз. А то и через два на третий. — поправил не ведающий смущения перед начальством полковник.

— Сьер казначей, сьер командующий? — тон короля стал вопросительным.

— А что мы-то? Сколько нам тварьих тушек присылают, столько мы на потрох и перерабатываем, и обратно шлём! У меня все отчеты подписаны и в папочку собраны, отчитаться монсьеру регенту хоть сейчас могу! — вскинулся казначей.

Глаза короля при упоминании регента стали… нехорошими. Всего на какое-то мгновение — я и заметила это лишь потому, что глядела не на советников и не на Лерро, а на нашего короля. Впрочем, мелькнувшее в них неприятное выражение тут же исчезло, сменившись покорной усталостью.

— Предлагаете мне столичный гарнизон ради вас вовсе без потроха оставить? — подхватил командующий. — А монсьера регента кто защищать будет?

В этот раз в глазах короля ничего не изменилось.

— Вы ж, вроде, на Перевале из тварьих тушек новые горы складывали? Вот и слали бы их сюда, так и потроха было бы больше!

— Портятся. — почти шепотом отозвался лейтенант. — Не довозим.

— Уж не хотите ли вы предложить производство потроха с королевских потроховых мельниц переместить к вам, Лерро? В предгорья, например? — голос Черного Вилье звучал фальшиво-небрежно и в то же время завораживающе-вкрадчиво.

— Как можно. — Лерро поклонился с совершенно непроницаемым выражением лица. — И в мыслях не держали.

— Вот и не держите. — явно разочарованно пробурчал верховный. — В мыслях.

— Полагаю, вопрос о чащобных элексирах для раненных тоже можно не держать даже в мыслях?

— Запрос подавайте. — буркнул казначей. — Смету, все как положено. А мы уж поглядим, что можно для вас сделать.

— Что ж… — Лерро задумчиво склонил голову к плечу и улыбнулся как-то… недобро. — Мы представим и запрос, и смету.

— Вот увидите, он всех нас погубит. — тут же пробормотал толстяк-верховный.

— А в награду… — продолжил Лерро.

— Земель свободных тоже нет! — поторопился вставить казначей.

Король начал краснеть. На щеках и лбу его проступили некрасивые багровые пятна то ли стыда, то ли гнева, и подрагивающим голосом, явно изо всех сил сдерживаясь, он процедил:

— Для защитивших богатства и земли Овернии у нас нет ни денег, ни земли?

— Ваше величество, мы бюджет утверждали еще прошлым годом, и никакого нашествия тварей там прописано не было! И денег на него тоже нет! Вот будем на следующий год бюджет утверждать, тогда можно… — голос у казначея тоже задрожал, он помялся, явно страдая, и наконец выдавил. — Премиальные… в размере месячного жалования… но только для офицеров! Может еще какое поместьице небольшое… на западной окраине… лично для монсьера Лерро…

— Благодарю за лестное предложение. — Лерро снова насмешливо поклонился. — Но я и мои офицеры хотим попросить ваше величество лишь об одном. По дороге в столицу мы узнали славную весть — на нынешнем отборе ваше величество изберет для Овернии королеву?

— Изберу… — мрачно буркнул молодой король, и скривился, будто от кислятины.

Я скосила глаза и увидела такую же гримаску на лице герцогессы.

— Тогда я и мои офицеры просим позволения принять участие в королевском отборе! — с воодушевлением вскричал Лерро.

— Вы… хотите жениться? — король поглядел так, словно на месте Лерро вдруг объявилось одно из чудищ Пустоши.

— Не все ж нам, ваше величество, в казармах жить! Домашнего уюта хочется.

Господа из Королевского Совета принялись нервно переглядываться.

— Но… ваше величество… у нас все расписаны… в смысле, всё расписано… — растерянно пробормотал казначей. — Я хотел сказать — ваши верные соратники питали надежды на достойное супружество…

— Вы полагаете, королевские офицеры — не соратники королю? — недобро прищурился его величество.

— Мы высоко ценим наших офицеров, мой король. — успокаивающе прогудел регент. — Но нужно же и о девушках подумать! Они любят блеск, балы, украшения… А в приграничных крепостях лишь опасности да скука.

— Никто не собирается неволить наших прекрасных гостий. Но если офицеры Лерро им приглянутся… то почему бы и нет? — король улыбнулся, с явным злорадством глядя на своих переполошившихся советников. — Повелеваем! Командующему приграничными войсками Лерро и всем офицерам, коих он посчитает достойными, разрешается принять участие в королевском отборе невест, и буде избранные ими сьёретты окажутся согласными, представить нам своих избранниц в тот же день, когда мы провозгласим свою королеву! Сказано!

Глава 28. Руки прочь от талии

— Король покинул здание! — вопль церемониймейстера сопровождался знакомым воем рогов. Король вжал голову в плечи и заторопился к дверце за троном неприличной для царствующей особы рысцой.

На пороге он остановился и поглядел на Лерро и его офицеров тоскливо — видно было, что ему по-мальчишески отчаянно хочется расспросить командующего обо всем: Пустоши, тварях, боях, горах…

— Ваше величество, позвольте вас сопроводить! — регент тяжеловесно поднялся из кресла. — Нам следует… побеседовать.

Король посмотрел на него еще тоскливее, но покорно кивнул и скрылся за дверью.

Грузно ступая, регент последовал за ним. Толпа придворных всколыхнулась, закрывая вид на трон и неумолимо шагающего вслед за молодым королем регента.

Посреди зала осталась троица военных, вставших плечом к плечу, и насторожено следящих за медленно и неумолимо сужающимся кругом придворных. Выглядели сановники и дамы точь в точь, как загнавшая лесного рогача вовкунья стая. Когда и в глотку впиться хочется, и тяжелые рога с немалыми клыками пугают.

— Этот Лерро! — с какой-то беспомощной злостью процедила герцогесса и вдруг выдохнула. — Кто-нибудь может его мне представить? Он ведь, кажется, из Редона? — она с надеждой поглядела на меня. — Вы — его сюзерен?

— Но это вовсе не значит, что мы знакомы! — запротестовала я. — Никто в графстве не знал, что у старого Лерро есть бастард, и в графстве тот не появлялся. Удивительно, что у никчёмного старого пьяницы хватило денег на офицерский корпус для сына. А потом младшего Лерро сразу в степь отправили.

Герцогесса вопросительно покосилась на горных баронесс.

— Нам не по этикету, мы девушки. — злорадно фыркнула Стеффа.

— Но должны же у вас быть какие-нибудь родичи, которые встречались с ним на Перевале! — герцогесса нервно теребила поводок своего гончака. Зверь поднял голову, посмотрел на хозяйку устало и снова уткнулся носом в лапы, поняв, что от него ничего не требуется.

— Есть, а как же, не одни же мы сюда приехали! — хмыкнула Рисса. — Только их внутрь не пустили, мол, дворец — не колбасная кишка, не растягивается.

Герцогесса одарила недобрым взглядом дворцового распорядителя с супругой.

— Конечно, не пустили! — пробурчал у меня за спиной шевалье Омер. — Недоставало, чтоб всякие папеньки, дядюшки и братцы мешали отборных окучивать. Кто ж знал, что этот мальчишка такое натворит!

— Какой мальчишка? — отозвался Гэмми.

Надо же, а я так надеялась потерять обоих в толпе!

— Король наш! — досадливо отозвался Омер. — Все просчитано было, все невесты расписаны, даже выбор небольшой имелся. Не для всех, конечно… Для избранных! — шевалье приосанился, явственно причисляя себя к этим самым избранным. — Решили бы всё быстро… и без затрат!

— То есть, без подарков и ухаживаний? — с неожиданной проницательностью заключил Гэмми.

— Можно подумать, вы мечтаете тратиться на бессмысленные букетики! — фыркнул Омер.

Гэмми призадумался.

— А теперь эти здесь! — шевалье гневно указал в сторону военных.

— Их всего трое… — пробормотал Гэмми.

— Держу пари, через день-два весь королевский двор будет наводнен мундирами!

Я в этом тоже не сомневалась.

— Вы, Омер, так нервничаете, будто вояки королевский дворец Лукании грабили, а не тварей с Пустошей гоняли. С которых кроме ожерелья из когтей ничего не возьмешь! — раздался манерный голос. — Эти нищие нам не соперники! Какая семья захочет отдать свою дочь за офицерика, у которого всего капитала — долги да невыплаченное жалованье. Не так ли, прелестная сьёретта?

И мне нахально положили руку на талию.

Мне. Графине Редон. В зале дворца. Руку. На талию.

Ни одного неодобрительного взгляда не последовало, даже от пожилых сьер!

Наоборот, все смотрели с интересом, что же будет дальше. И легким презрением. Ко мне.

Я наклонила голову, изучая лежащую на моей талии наглую мужскую ладонь. Ладонь была… как ладонь, разве что перстни богатые. Много.

Я аккуратно повернулась… и оказалась лицом к лицу с тем самым рыжим нахалом, что столь беспардонно приветствовал меня по приезде.

Вижу, щелчок по носу его наглости не убавил!

— В вашей состоятельности, милейший…

Как его там, называли же… Ах да!

— …милейший Поль, я уверена. В конце концов, я сама платила вам за помощь с багажом, а за пять сентаво можно купить миленький букетик. Не возле дворца, конечно, но если встать пораньше и перехватить цветочниц по дороге в столицу, то вполне, вполне…

Рыжий застыл. Он смотрел на меня и смотрел, осознание шло так долго, что я уж боялась он вовсе никогда не сообразит. И наконец, он меня узнал! И на щеках его вспыхнули багровые пятна, будто ему снова швырнули в лицо монету. Хотя в каком-то смысле швырнули…

— Могу рекомендовать вас и другим сьёреттам, им наверняка тоже понадобится помощь с вещами. И берете вы недорого.

— Поль, ты с отборных девиц деньги берешь? — рядом появился один из виденных мной на лестнице юнцов.

— Ну конечно, не задаром же сын главного королевского таможенника станет сундуки таскать! — покачал головой потасканный сьер в роскошном камзоле.

— Зачем сыну королевского таможенника таскать сундуки? — озадачилась его спутница. — Неужели остался без средств?

— Конечно, ведь отец от него отрекся. Даже ему уже тяжело содержать эдакого игрока, мота и пьяницу! — немедленно подхватил следующий сьер.

— Главному королевскому таможеннику — и тяжело? — удивился еще кто-то и тут же авторитетно припечатал. — Разорился! Верно говорю, разорился вчистую, вот на сына денег и нет!

— Если б только разорился — под арест вот-вот угодит, в Тайной Службе уже дело завели! — оживленно обсуждали в толпе придворных. — И все имущество конфисковали, так что сынку пришлось в лакеи пойти, говорят, юный Поль отборным девицам сундуки таскает…

Юный Поль, только и успевающий поворачивать голову, ловя отголоски разрастающейся, как снежный ком, сплетни, посмотрел на меня. Его пальцы на моей талии сжались так, что я с трудом удержалась от крика.

— Ты… Да как ты… А ну пошли со мной! — он дернул меня к себе…

— Эй ты, отпустил сьёретту! — трое военных, уже уставших хранить невозмутимость под взглядами придворных, сорвались с места с явным удовольствием.

Тяжелая туша пролетела рядом, и гончак обрушился на милашку Поля, ударом лап опрокинув его на спину.

— Помогите… — заорал Поль и смолк, когда над ним нависла точно улыбающаяся морда — круглые уши-лопухи то распахивались во всю ширь, то схлопывались, гоняя ветер. С гончаками так всегда — чем больше злятся, тем милее выглядят. Если вид гончака вызывает у вас страстное желание потискать зверюгу, значит, надо поворачиваться и бежать со всех ног, надеясь, что ему не захочется вас догонять.

— Гончак убежал. — меланхолично вздохнула герцогесса, накручивая на пальчик цепь поводка. — Сьер Лерро, вы же поможете мне его поймать? Остальные наверняка побоятся. — она кинула взгляд из-под ресниц на генерала, первым пробившегося сквозь толпу.

— Немедленно убери свою поганую зверюгу, Анаис! — извиваясь под лапами пса, прохрипел рыжий Поль. — А вы что встали! — рявкнул он на своих приятелей. — Хватайте ту языкатую девку! — он пытался приподняться, но гончак оскалил клыки и басовито, раскатисто рыкнул ему в лицо.

— Девка? Неужели в королевском отборе участвуют… продажные женщины? — возмутилась Камилла.

— Беру двух — вон ту мелкую, и ту грудастую! — дряхлый вельможа, весь прием благополучно дремавший в кресле у стены, вдруг встрепенулся, как боевой скакун при звуках трубы, и ткнул трясущимся пальцем в герцогессу и Камиллу.

— Дедушка, это сьёретты! — обретающийся при нем молодой придворный сморщился, как от зубной боли.

— Я и сам вижу, что бордель дорогой! — согласился старик, подслеповато щурясь по сторонам. — Но ты уж поверь мне, внучок, дорогой бордель — все равно бордель.

Не дожидаясь, чем это закончится, я попятилась в толпу и принялась неторопливо, но и не задерживаясь, выбираться. Хватит с меня на сегодня!

Охваченные любопытством придворные норовили пробиться к центру зала, так что пришлось лавировать. Но наконец я добралась до выхода, молчаливый лакей с поклоном распахнул передо мной дверь, и я выскользнула из зала.

Глава 29. Ведро воды и покойница

На миг прислонившись к стене, я с облегчением перевела дух, и даже любопытные взгляды все той же парочки охранников мне не мешали. После зала, душного от свечей и запаха распаренных человеческих тел, коридор дворца ошеломил неожиданной свежестью и тишиной.

— Сьёретта графиня, а давайте я вас провожу… в покои? — вдруг предложил один из стражников, сопровождая слова просительным и в то же время масляным взглядом

— Так с алебардой и пойдете провожать, а, солдат? — выворачивая из-за угла коридора, резко бросил старина Хэмиш, и направился ко мне.

— Никогда в жизни солдатом не был! — возмутился стражник. — Я охраняю дворец! От всяких… нежелательных личностей.

— Поэтому ничего… и никого в нем не найдешь. И обязанностей своих тоже никто не знает. — проворчал Хэмиш, подавая мне руку.

Я старательно пыталась скрыть, насколько острое облегчение почувствовала, когда он появился.

— Вот и ехали бы обратно в свою провинцию, если во дворце не нравится. — пробурчал мой несостоявшийся провожатый. — А я, между прочим, про такие речи и доложить могу.

На что получил тяжелый взгляд, надулся и замолк. «Командирский» взгляд у моего старого грума получался не хуже, чем у самого герцога-регента. Даже на меня действовал! Иногда.

Подхватив под руку, Хэмиш торопливо повел меня прочь.

— Ты нашел Катишку?

— Дуреху отправили к какой-то совершенно посторонней сьере вместе со всем вашим багажом. Весь дворец обследовать пришлось, пока нашел. Говорю же, форменный бардак! — с неприкрытой горечью бросил он. — Хоть и не подобает так выражаться при благородной сьёретте.

— Не ты один так думаешь… — вспоминая старика-придворного, усмехнулась я.

У нас за спиной дверь тронного зала с грохотом распахнулась. Послышался топот и мужские голоса:

— Надо ее найти, а то Поль нас потом со свету сживет! Эй, отборную в синем платье видели?

Дожидаться, пока стражники меня радостно сдадут, Хэмиш не стал, и мгновенно затащил меня за портьеру. Видно, судьба моя: изучать дворцовые портьеры с обратной стороны. Со знакомым с детства стариной Хэмишем это гораздо безопаснее, чем с предыдущим наглецом. Хотела мысленно добавить, и «приятнее», но вспомнила прикосновение горячих губ к своей шее и поняла, что краснею.

— Поль — это тот самый юнец, которого вы утром унизили? — зло прошипел мне на ухо Хэмиш.

Я в ответ только хмыкнула, не став пояснять, что с тех пор я успела унизить его еще раз.

Мы подождали пока погоня рысцой пробежит мимо. Хэмиш уже протянул руку, чтобы откинуть портьеру, когда сквозь плотную ткань до нас снова донеслись шаги, на сей раз размеренные и неторопливые.

— Вам было дано задание, Вилье, а вы его не выполнили! — мерзкий скрипучий голос старого падальщика из Тайной Службы я бы теперь узнала из тысячи.

— Работаем, сьер Белор. — голос Черного Вилье звучал почтительно и одновременно холодно.

— Отвратительно работаете! Вам велели уничтожить репутацию Лерро, а вовсе не сделать его героем! Он и после того нападения кочевников уже достаточно раздражал!

— Это целиком и полностью моя вина, монсьер, но может быть мы побеседуем в вашем кабинете? Там нас точно не подслушают.

— Здесь — тоже. — отрезал его начальник. — Нет таких безумцев, подслушивать Тайную Службу!

— Конечно, монсьер. — немедленно согласился Вилье.

— Сделайте уже с ним что-нибудь! Ссылка в предгорья не помогла, он и тут умудрился привлечь к себе внимание!

— Признаю, идея оказалась не слишком удачная, монсьер.

— Ваша идея, Вилье!

— Я не мог предположить, что Пустошь перейдет в наступление, а горные бароны окажутся неспособны остановить тварей.

— А должны были! Наш казначей каждый медяк считает украденным из своего кармана. Рано или поздно он должен был урезать довольствие горным баронам. Рано или поздно твари Пустоши должны были расплодиться настолько, чтобы в очередной раз полезть в горы. Сложите одно с другим и получите сильных тварей и слабых горян! Что сложного-то?

— Теперь, когда вы так подробно разложили по полочкам, всё кажется совершенно очевидным. Но увы, у меня нет вашей проницательности, монсьер.

— Еще бы! Иначе не вы были бы моим заместителем, а я — вашим! — Белор визгливо захихикал, явно найдя подобную идею до невозможности комичной.

— Действительно, смешно. — очень серьезно согласился Вилье.

— Но да… Догадаться, что Лерро, вместо того, чтобы спокойно сидеть на месте, полезет в горы, мог только такой же безумец, как он сам! — великодушно согласился начальник Тайной Службы. — Беда, что просто так его не уберешь, регент его почему-то ценит. Говорит, «пусть будет на всякий случай» А какой-такой еще всякий случай? Степняков Лерро укротил, нашествие Пустошей отбил — самое время его убрать, а то наш дурачок на троне как-то уж слишком им восхищается. Пока Лерро будет участвовать в отборе, нужно провернуть что-то… эдакое! Чтоб нашему корольку и в голову не пришло Лерро защищать.

Голоса стали удаляться, и наконец стихли…

Я еще немного подождала и выглянула из-за портьеры, настороженно озираясь по сторонам. Над моей головой из-за бархатного края высунулась голова старины Хэмиша.

— Он что, и правда не верит, что его могут подслушать? — глядя вслед удалившейся парочке, поинтересовалась я.

— Герцог-регент не терпит рядом с собой умных людей. — пробормотал Хэмиш. — Они же и подсидеть могут.

«А обсуждая это за дворцовой портьерой мы являем бездну ума и осторожности?» — подумала я и вылезла, отряхивая подол от пыли. Плохо убирали не только в покоях королевы, но и здесь, в самом сердце дворца.

— Мне нужно сменить платье. — с отвращением процедила я — пыльная бахрома на подоле стала последней каплей. — И вымыться, а то я уже сама себе противна.

— Разве что обтереться влажным полотенцем. — пробурчал Хэмиш.

Я остановилась, в немом негодовании глядя ему в спину. Хэмиш решительно шагал вперед, даже не замечая, что хозяйка отстала, и только на выходе из анфилады сообразил, что чего-то не хватает. Обернулся, оценил мою гневную физиономию и покаянно развел руками.

Я еще пару мгновений побуравила его взглядом и наконец подошла.

— Я уже отправил Катишку за горячей водой. — тем же увещевающим тоном, каким говорил в детстве, когда я отказывалась пить полезную шакалью кровь (гадость, гадость!) начал Хэмиш. — Что поделать, если купальня для гостей во дворце не предусмотрена! — увидев выражение моего лица взмолился мой бедный старый дядька. — Если захотите умыться поутру, проследите, чтоб Катишка встала засветло — воды на всех может не хватить.

— Если захочу? А похоже, что я жажду зарасти грязью в этом дворце? — прошипела я.

Хэмиш лишь молча подал руку, зная, что в таком настроении мне лучше не отвечать.

— Мне в самом деле нужно оставаться в этом приюте грязи и немытости? — тоскливо спросила я, на что Хэмиш только с хмыканьем огладил куцую бороденку:

— Вы ждете дозволения от своего старого грума, сьёретта графиня?

Я вздохнула. У меня есть цель. У меня есть долг. Но выполнять долг немытой — тяжело!

— Нам лучше поторопиться. — Хэмиш увлек меня за собой. — Я должен был покинуть дворец еще час назад. Меня и пустили-то потому, что я — всего лишь грум. Отцам, братьям и прочим родичам мужского пола только по специальным приглашениям дозволено.

Конечно, слуги, в отличии от родни, не станут вступаться за призванных на отбор сьёретт. Слугам за это не платят, а отношения как у меня с дядькой Хэмишем — редкость. Смею думать, таких отношений, как у нас, и вовсе больше нет!

— Я могу и не справиться. — я крепко, до боли, сжала пальцы на локте старика. Мне хотелось, чтоб он почувствовал боль! Чтобы понял, каково мне и не смел отмахиваться!

Хэмиш не дрогнул. Не стряхнул мою руку, не отцепил впившиеся сквозь ткань ливреи пальцы.

— Справитесь. Девочка, которая сумела стать лучшей наездницей графства, до обморока боясь скакунов — справится с чем угодно!

— Тебя здешний начальник Тайной Службы покусал, дядюшка, что ты о наших маленьких тайнах на весь дворец кричишь? — с облегчением фыркнула я, и разжала пальцы.

Дядька Хэмиш, как всегда знал, что сказать. Потому что по сравнению с моим копытным Скотиной, здешние скоты — маленькие пушистые котики. Их даже не нужно седлать! А уж взнуздать я как-нибудь сумею.

Я улыбнулась — в этой улыбке было больше уверенности, чем я на самом деле испытывала, но и той хватит! — и позволила Хэмишу вести меня дальше. Без него я отведенную нам комнату вряд ли найду.

Сверкающая роскошь королевских покоев сменилась припыленной и потертой роскошью дворцового крыла, отведенного для участниц отбора. Я начала узнавать коридоры, и ускорила шаг. Я уже видела дверь отведенной нам комнаты — пусть там и коротенькие, не приспособленные для сна диванчики, но на них можно хотя бы сесть и стряхнуть туфли!

На другом конце коридора показалась согнувшаяся под тяжестью внушительного ведра Катиш! Водичка! Горячая! Пока остальных девушек нет, я, может, даже помыться успею!

Мне пришлось сделать отчаянное усилие, чтобы сдержаться и не ринуться бегом навстречу Катиш и особенно — ведру!

Боковой коридор вскипел шумом шагов, шелестом юбок и звоном женских голосов, и прямиком к дверям наших общих покоев вывалилась хорошо знакомая мне компания — сестрички Шигар, обе горные баронессы и конечно же, Камилла Дезирон!

— Горничная! С водой! — заверещала Амелька, и с людоедским блеском в глазах, протянула. — А иди к нам, милая!

Катиш сперва встала как вкопанная, а потом и вовсе попятилась, прижимая к себе ведро, как самую большую ценность. Амелька шагнула к ней, хищно шевеля растопыренными пальцами.

— Это моя горничная! — звенящим от ярости голосом выпалила я. Мало, что явились, не давая помыться, так еще и на единственное ведро посягают? Это моя горничная его добыла!

Амелька остановилась, испытывающе глядя на меня, и явно прикидывая, удастся ли ведро отбить. Может, даже в натуральной драке!

— Мы с собой кое-что прихватили. На ужин. — вмешалась Малена.

— И на завтрак! — с энтузиазмом подхватила ее сестрица. — Знаешь, что кормить нас тут не будут? Кормят только придворных, а мы отборные, нам — во, шиш! — она скрутила пальцы в фигуру, и впрямь похожую на чащобную шишку — наверное, единственное бесполезное растение в Чаще.

— Амелия! — привычно простонала Малена.

— У нас тоже есть еда. — вмешалась Стеффа, жаждуще поглядывая на горячую воду.

— Ага, осадные пайки. Не портятся, так что и через неделю слопать можно! — энергично кивнула Рисса и смущенно добавила. — А служанки у нас нет.

— Моя горничная — лучшая лучница в крепости, кто б ее отпустил на эту ерунду с отбором. — проворчала Стеффа.

— Моя так вообще при пушках состоит! — задрала нос Рисса, явно гордящаяся военными успехами своей личной камеристки.

— К сожалению, у меня нет ни служанки, ни запаса провизии. — с печальным достоинством сообщила Камилла.

Я посмотрела на нее гневно: сказано было так, что откажи я в воде из злосчастного ведра, выставлю себя торгашкой, не способной на бескорыстную помощь. Умеют же некоторые!

Но одно ведро на раз… два-три… четыре-пять… шесть девиц! Ужас!

— Хэмиш… Катиш… Добудьте еще воды. Прошу вас. — страдальчески выдавила я.

— Постарайтесь, милые! — выхватывая у Катиш ведро, объявила Амелия. — Уж мы в долгу не останемся, пока ты тут — на приданое себе соберешь. — пообещала она растерянной Катиш, посмотрела на Хэмиша и добавила. — А ты на безбедную старость! — и сама поволокла ведро в комнату.

— А где виконтесса? — я поняла, кого мне не хватает в толпе претенденток на ведро.

— Мы ее еще в зале потеряли. — Амелия распахнула дверь.

— Полагаю, она все же нашла своего папеньку, и тот обеспечил ей комфортные условия. — чопорно сказала Камилла, заходя следом за Амелией.

Я шагнула третьей, и на меня обрушилась кромешная темнота.

По досадливым возгласам, я поняла, что все мы далеки от дворцовых норм приличий и привыкли к вовкуньим лампам, включающимся на звук.

— Летящей в когти того, кто придумал свечи! — ругнулась Амелия.

— Сестра! — как всегда простонала Малена.

Тускло вспыхнула первая свеча — скудное пламя выхватило из мрака лицо Камиллы и камешек-огневик в ее пальцах. Графиня пошла вдоль стены — свечи вспыхивали одна за другой, и в выделенном нам зале становилось всё светлее… светлее… светлее…

— О! И ничего ей папенька не обеспечил — вот же она, Маргарита! — Стеффа указала на короткий диванчик.

Виконтесса Пеленор спала, поджав ноги. Шлейф ее придворного платья свисал до самого пола и раскрывался там, как хвост птички-пестроперки.

— Умаялась, бедняга. — Амелия с громким звяканьем поставила ведро на пол. — Ты мыться будешь или уже? — она шагнула к дивану и коснулась плеча Маргариты.

Первой на пол упала туфелька. Соскользнула с ноги и звонко ударила золоченым каблучком об пол. Свалилась на бок, сверкая аметистом на кружевном бантике. Следом бессильно свесилась нога в ажурном чулке. А потом скорчившееся на диванчике тело качнулось… и сползло на пол, как сползает небрежно брошенная юбка.

Маргарита Пеленор, дочь начальника дворцовой охраны, лежала на полу, глядя перед собой мертвым, остановившимся взором голубых глаз. Между грудей у нее торчал загнанный по рукоять короткий горский меч.

Глава 30. Шанс на спасение

Двор Отбросов

— Пошла вон, оборванка! Еще и через парадную вход лезет, тварюка наглая! — горничная попыталась захлопнуть дверь особняка.

— Я не оборванка! — вскрикнула Булка. Недоставало, чтоб над ней издевалась прислуга!

— Что ты говориииишь! — издевательски пропела горничная, кончиками пальцев, как дохлую мышь, приподнимая край изорванного рукава Булкиного платья. — Конечно, ты благородная сьёретта… инко-нито! — гордясь сложным господским словом, выговорила она.

— Инкогнито. — поправила Булка и с изумлением увидела, как лицо горничной налилось гневной кровью.

— Будет еще всякая шваль меня поправлять! — рявкнула она и попыталась захлопнуть дверь.

Булка вцепилась в край створки раньше, чем успела удивиться. Дома… когда были мама и папа… горничные тоже хотели разговаривать «как сьеры». И не обижались, если она поправляла. Наоборот, говорили спасибо.

— Твой сьер велел мне прийти! Утром, у моста! Когда мою… мою… подругу забирал! Вот узнает он, что я была, а ты не пустила, посмотрим, что он тебе сделает!

Горничная на мгновение заколебалась.

— Монсьер виконт и впрямь привел какую-то оборванку. — с другой стороны к двери приблизился солидный дворецкий. И выразительно поглядел на вцепившиеся в дверь грязные Булкины пальцы. — С черного хода.

В голове будто вихрь пронесся, девочка почувствовала, как ее ведет в сторону… С черного… Она всегда заходила с парадного, она просто не подумала про черный ход! Сейчас ее выгонят как всегда гнали от дверей наглых попрошаек… От кухонного хода гнали, у тех не доставало наглости стучаться в парадный…

— Скажите ему… скажите, что я… я пришла от Альфреда и Лилии! — =забормотала она, цепляясь за дверь уже просто чтобы удержаться на ногах.

Дворецкий поколебался… а потом скомандовал:

— Сходи, передай сьеру. А ты… — он окинул Булку еще одним исполненным сомнения взглядом и скривился. — Заходи, не позорь дом своим видом! Нет! Дальше не ходи! Стой здесь, у порога! Даже не пытайся хоть шаг сделать. Если монсьер скажет, что ты ему не нужна, я тебя сразу же и выкину. — и вполголоса прибавил. — С черного хода.

Дверь за спиной у Булки захлопнулась. Она стояла, переминаясь у самого порога под пристальным взглядом дворецкого, действительно не сводившего с нее глаз, и украдкой озиралась. Заледеневшие пальцы ломило от тепла, очень хотелось хотя бы привалиться к двери, но острый взгляд дворецкого не позволял, и она стояла, держась изо всех сил. Еще недавно у нее был такой же большой и теплый дом, и горничные, на нее не смотрели как на грязь, а улыбались и…

Раздался торопливый шорох шагов и горничная, подобрав юбку, сбежала по лестнице:

— Монсьер сказал немедленно вести в кабинет!

— Только вперед ее пусти и присматривай, чтоб не украла чего. — дворецкий неодобрительно поглядел на натекшую вокруг Булки грязную лужу.

Булка стряхнула поеденный молью платок, как обычно сбрасывала на руки прислуге пальто…

Платок упал в лужу. Некоторое время все трое смотрели как пропитывается грязной талой водой обтрепанный край. Щеки и лоб горничной налились дурной краснотой…

— Монсьер ждет. — предостерегающе буркнул дворецкий, отпихивая платок носком начищенной до блеска туфли.

Горничная шумно выдохнула, и судорожно дернула головой в сторону лестницы. Булка молча направилась куда велено, стараясь шагать именно так, как должна ходить благородная сьёретта — неторопливо и степенно, ни в коем случае не срываясь на недостойную суетливость.

— Пошевеливайся, некогда мне тут с тобой прогуливаться!

Толчок в спину разрушил всю степенность, Булка споткнулась об верхнюю ступеньку, едва не ткнувшись носом в пушистый ковер. Но удержалась на ногах, лишь ожгла горничную взглядом и повернула, куда указали. Она не станет скандалить с прислугой!

Она выпрямила плечи так, что лопатки едва не касались друг друга, и пошла дальше, чувствуя как неприязненный взгляд упирается ей в спину, будто заржавленная спица.

— Сюда. — буркнула горничная и постучалась в дверь. — Монсьер, девчонка здесь, как вы велели.

— Пусть зайдет. — голос за дверью дрогнул, становясь еще более знакомым — именно так, сквозь щелку в двери, она и слышала его раньше.

Горничная распахнула дверь, невольно придержав ее перед гостьей. Тут же на лице ее промелькнула злость, но делать что-то на глазах у хозяина она не стала — просто пропустила Булку внутрь, и закрыла дверь у нее за спиной.

Не глядя на поднявшегося ей навстречу сьера девочка присела в реверансе. Это был самый лучший, самый выверенный реверанс из всех, что она делала за свою жизнь! Наверное, впервые ее гувернантка осталась бы довольна — ведь от реверанса сейчас зависела жизнь! Он не должен ни на мгновение усомниться, кто она!

Рядом раздались торопливые шаги и вновь дрогнувший голос сказал:

— Ты… вы ее дочь? Лилии?

— Да, сьер виконт. — она выпрямилась, чуть не упав — колени подрагивали. Подняла голову, и поглядела в лицо склонившемуся над ней сьеру. — Простите, что позволила себе явиться без приглашения и предупреждения, но исключительные обстоятельства и ваши частые визиты в наш дом…

Щека его дернулась, и он торопливо перебил:

— Перестаньте, не нужно извиняться! Летящая, да вы же на ногах не стоите, милая сьёретта! Сюда, в кресло! Я подброшу дров в камин! — участливые руки подхватили ее под локоть, и он почти донес девочку до кресла.

С большим трудом она выпрямилась на краешке, подавив соблазн заползти вглубь и свернуться как кошка, клубком. И лежать, принюхиваясь к еще недавно таким привычным, а теперь словно доносящимся из другого мира запахам: чистоты, крепкого чайного листа, и повернувшегося в ее сторону сторожевого цветка на столе. И еще — печенья.

Внутри скрутило голодной болью — казалось, живот под платьем провалился до самой спины…

Булка сложила руки на подоле и сдерживая дрожь, чинно склонила голову:

— Благодарю за помощь, монсьер. На улице весьма холодно. Я… не привыкла…

— Быть может, приказать чаю? — он пошуровал кочергой в камине, заставляя огонь разгореться сильнее — волна тепла достигла девочки, по телу толпой промчались суетливые мурашки.

«Да! — хотелось завизжать ей. — Чаю! Умоляю! Горячего! С джемом! И тостами! С маслом!» Но она только сжала кулаки и растянула губы в вежливой, но очевидно вымученной улыбке:

— Это было бы весьма любезно.

Нельзя! Нельзя нарушать этикет! Манеры — сейчас единственная ее надежда, что виконт станет обращаться с ней как с благородной сьёреттой. Вторая надежда была на то, что к чаю подадут печенье.

Виконт покричал в коридор, приказывая подать чаю. Поднос забрал в дверях — горничную он в комнату не пустил. И только одружая поднос на хрупкий столик на тонкой ножке, окинул Булку быстрым испытывающим взглядом: от сбившихся в грязную мочалку волос до все еще добротных ботиночек. Щека его снова дернулась.

Булка этого не видела — она смотрела на чайный поднос и… на глазах ее вскипали слезы. Там были драгоценные, полупрозрачные на просвет чашки — их делали из белоснежных листьев чащобного дерева Ци, способных застывать в любой форме, если их нагреть, а потом резко охладить в ледяной воде. И такой же молочник, и серебряная подставка с колотым сахаром, и конечно же, дымящийся чайничек…

Вазочки с печеньем горничная не принесла.

От разочарования и голода тряслись руки, но она взялась за щипцы и опустила в свою чашку кусочек сахара, с трудом сдерживаясь, чтоб не сунуть еще один в рот. Пальцами, как сделал бы Крыска. Мелькнула мысль, что Крыска тоже должна быть в этом доме, но Булка от нее отмахнулась. У нее было слишком много собственных бед, чтоб еще думать, что нужно благородному сьера от трущобной отброски.

Булка взялась за ручку чашки словно под пристальным взглядом гувернантки, и сделала глоток. И все же не удержалась, прикрыла глаза, когда во рту стало сладко и горячо. Тепло ухнуло вниз, в пустой живот.

Виконт пристально смотрел на ее сжимающие ручку чашки пальцы — грязные, потрескавшиеся, с обломанными ногтями.

Булка торопливо поставила чашку обратно на блюдце и спрятать ладони в складках не менее грязной юбки. И как он только ее в кресло усадил, не побрезговал?

— Где вы были, дитя мое? — тихо спросил он. — Вы исчезли из дома…

— В тюрьме. — она попыталась вымученно улыбнуться. — Я не исчезла, меня забрали.

— В тюрьме? — повторил он. — Дочь благородного семейства… Маленькую девочку… Отправить в тюрьму? В грязную камеру? — он посмотрел на нее с таким возмущением, будто идея отправиться в тюрьму была ее собственной нелепой выдумкой.

Мог бы не напоминать, что камера — грязная!

— Я больше не дочь благородного семейства. Мне так сказали…

— Но чего они от вас хотели? О чем спрашивали? — он перегнулся через столик и даже протянул руку, чтобы погладить ее по волосам, но кажется, в последний момент побрезговал и только коснулся относительно чистой щеки кончиками пальцев.

— Про папу с мамой… Кто у нас бывал… по вечерам… о чем разговаривал… — цедить слова было почти невыносимо — сразу возвращалась камера и чудовищный, лишающий сил и соображения, огромный и бесконечный страх.

Несмотря на свою огромность он рос и дальше, с каждой минутой, с каждым часом: при виде чиновника, перебирающего бумаги, и двух громил, не сводящих с нее глаз, будто стоящая перед дознавателем девочка могла на него напасть. Она даже в чем-то была благодарна огромности того страха, потому что когда ей показали кнут, страх попросту перестал помещаться в ее маленьком теле, и ударил в голову, так что она потеряла сознание. Тогда ее оставили в покое, а потом она и вовсе стала не нужна.

— И что вы им сказали? — настороженно спросил виконт.

Она поглядела на него возмущенно — точно, как смотрела на дознавателя:

— Откуда же мне знать, если гувернантка всегда укладывала меня спать? Как маленькую…

— Но меня-то вы узнали? — вкрадчиво спросил он.

— Но… — она на мгновение растерялась — гувернантка, конечно, присматривала, чтоб ее подопечная не выходила из спальни, когда в отцовском кабинете собирались немногочисленные гости, но разве могла она уследить за юркой девчонкой? Так что Булка не раз и не два выбиралась из своей комнаты. Прокрасться к кабинету она не рисковала, но смотреть сквозь балясины лестничных перил на гостей было любопытно. Виконта она заметила еще тогда — большой, представительный, и даже красивый в своем гвардейском мундире, хоть и старый, конечно. Сам он на Булку не обращал внимания, всё маме ручки целовал. А Булка мечтала вырасти и стать красивой, как мама — все говорят, что станет! И такой же роскошный гвардеец будет целовать ручки уже ей. — Я… Я видела вас днем! Вы как-то заезжали, по поручению из дворца.

— Вот как? — с явным сомнением переспросил он. — Дознавателю вы так и сказали?

— Меня никто о вас не спрашивал. — торопливо пояснила Булка. — Я просто сказала ему, что не могла никого видеть!

И повторяла это раз за разом, даже когда дознаватель лениво, будто делая наскучившую работу, начинал бить ее по щекам.

— Вот и умница. — задумчиво сказал виконт.

— Вы… вы ведь мне поможете, монсьер? — она робко подняла на него глаза. — В память вашей дружбы с моими родителями.

— У нас не было особой дружбы. — он резко поднялся и отошел к камину, вновь повернувшись к ней спиной. — Не скрою, я был в восхищении от вашей матушки — как и многие столичные сьеры. Жаль, что ее постигла такая судьба!

Булка схватилась рукой за горло. Ему жаль… Жаль ему…

— Так чем же я могу помочь вам, милая? — развел руками он.

— Быть может вы… что-то знаете об… остальной моей семье… — выдавила она.

— Не интересовался. — равнодушно обронил он. — Уж простите, моя дорогая, но думаю, у них сейчас хватает своих бед. Учитывая, что ваш титул отменен, а все владения должны перейти в казну. Да и как вы до них доберетесь — денег у вас нет, а если будут, вас пристукнут бандиты в первой же подворотне.

Вооот как! Булка сжала кулачки так, что полукружья ногтей впились в ладони. Убедился, что она ничего не рассказала дознавателям, и теперь собирается просто выставить ее обратно в грязь и холод? И даже без печенья?

Она судорожно сцепила пальцы и протянула с приторной невинностью:

— Ах, монсьер, но куда же мне идти? Разве что обратно в тюрьму, к господину дознавателю.

Он обернулся так резко, что от его движения всколыхнулся огонь в камине. И посмотрел на нее с недобрым прищуром:

— Однако…

Большего благородный сьер добавить не успел — внизу, у входной двери, загрохотало так, что слышно было и здесь, в кабинете.

— Вы соображаете, в чей дом пришли? Наш монсьер во дворце служит — да он вас в порошок сотрет! Проваливайте отсюда! Сейчас же! — заверещала горничная.

— Приятно видеть прислугу, так защищающую дом своего хозяина. — раздался негромкий, даже ласковый мужской голос, но от этой негромкой ласковости почему-то становилось не по себе.

Во всяком случае, виконт смертельно побледнел и… схватился за горло. За ее, Булкино, горло.

Ее выдернуло из кресло, подхватило, будто вихрем, ударило об стену… и вот она уже почти висит, доставая до пола лишь мысками ботинок. Пальцы виконта сомкнулись на ее шее, заставляя до боли задирать голову.

— Это ты их сссюда привела? Что ты им наболтала? — прошипел он — капли его слюны обрызгали ей щеки.

— Нет! — прохрипела она, обеими руками хватаясь за его запястье в напрасных попытках оторвать его руку от своего горла. — Я… не знаю, кто это!

— Врешь! — также шепотом выдохнул он и замахнулся.

Она зажмурилась в ожидании удара…

Глава 31. Допрос у Черного Вилье

Королевский двор

— Признавайся! — он с размаху шарахнул кулаками по столешнице. Массивная грубая доска гулко ухнула под ударом.

Я посмотрела равнодушно. Он же не рассчитывает запугать меня, избивая стол? Вот если бы он бил меня… то это больно. И невероятно унизительно. Когда понимание, что твоя боль, и обида, и вообще ты сама не значат совершенно ни-че-го! Что никому не больно, если тебе больно. Что ты — меньше, чем вещь, потому что вещь — она вещь и есть, и может быть использована, а ты — вещь о себе возомнившая, и за свое самомнение должна быть наказана. Чтоб место свое не забывала.

Потому, когда при тебе бьют стол — это даже приятно. Это значит, что тебя ударить не посмеют. Что ты — есть, и ты что-то значишь.

А еще после удара о такой крепкий стол кулаки болят. Что тоже приятно. Хотя лучше бы он головой бился, это доставило бы мне вдвое больше удовольствия.

— В чем признаваться, мастер Вилье? — заинтересовалась я.

Черный Вилье, первый помощник начальника Тайной Службы королевства Овернии, глухо зарычал и шарахнул кулаками по столешнице еще раз.

Го-ло-вой! С размаху.

— В убийстве! — и снова кулаками — бах!

— Мастер Вилье… — очень хотелось потереть лицо. Но я так долго держалась, чтоб и платье в порядке, и прическа не встрепана, и легкое, почти незаметное чернение на ресницах и бровях осталось легким и незаметным, а не расплылось черными кругами под глазами… Держалась в карете, держалась в запущенном крыле невест, держалась на приеме в честь Лерро… что сдаться сейчас было и вовсе невыносимо! А потому я благовоспитанно скрестила руки поверх юбки, и задрала подбородок, высокомерно взирая на этого безземельного. — Вы продержали меня в этом… омерзительном месте… — я не отрывала взгляда от Вилье, давая понять, что омерзительнее всего тут он сам, а вовсе не каменные стены и запах плесени. — Всю ночь. Чтобы доказать, что я… мечом… почти что пригвоздила несчастную виконтессу Пеленор к полу? — я покрутила ладонями, демонстрируя какие они маленькие, беленькие, изящные… ноготь на мизинце подпилить надо…

— Вы ведь, кажется, опытная наездница? — Вилье глядел на мои руки с неподдельным интересом — неприятным таким. — Я видел вашего скакуна в королевских конюшнях — тот еще монстр. У вас должны быть очень сильные пальцы.

— У меня достаточно сильные пальцы, чтобы ухватиться и повиснуть. — согласилась я. — Но чтобы пробить тело мечом насквозь, мне пришлось бы встать на рукоятку! И это при условии, что виконтесса не сопротивлялась.

— А она и не сопротивлялась. Ей дали понюхать дурман-травы. Она не просто не сопротивлялась, но еще и легла как ей велели.

Я на мгновение представила, как Маргарита Пеленор, радостно улыбаясь, укладывается так, чтоб убийце было удобнее нанести удар — и меня замутило. Что виделось ей в тот момент, кем она себя воображала? Ребенком, которого нянечка укладывает спать? Смущенной новобрачной перед супружеским ложем?

По крайней мере ясно, почему Вилье ко мне прицепился, как перекати-репка к подолу.

— У вас есть дурман-трава? — требовательно спросил Вилье.

— Конечно же, нет. — с достоинством ответила я.

— Вы — Редон. — не поверил он. — А Редон — это товары из Чащи.

— Мастер Вилье, вам ли не знать, что Редоны давно уже потеряли право на добычу чащобных редкостей. — удивленно приподняла брови я.

— Вы мне тут Крадущейся бока не начесывайте, сьёретта! После свержения проклятого узурпатора Редонам были возвращены все права на титул и имущество!

— Вот именно. На титул. И имущество. Права на оптовую торговлю нам так и не вернули.

Этими самыми торговыми правами регент наградил кого-то из своих сторонников. Даже не знаю — кого. Не все ли мне равно, чьи отлично снаряженные экспедиции время от времени уходят в Чащу. Если они никогда оттуда не возвращают. И в целом не мешают, разве что иногда, вот как перед отъездом, неподалеку от опушки на череп наткнешься. Бывает еще болотная костежуйка под ноги пару ребер выплюнет. То ли симпатию так выказывает, делится, то ли просто — невкусные.

— Лжшшшшете! — Вилье вдруг оказался близко, навис, едва не упираясь своим носом в мой нос, и глядя глаза в глаза. — У вас лавка в столице. Или полагаете, мы не знаем? Тайной Службе известно все! — вдруг резко возвысив голос, почти прокричал он, и быстро покосился на слуховые окошки под потолком.

Я аккуратно протянула палец… и нажала Вилье на нос, отодвигая тот от себя.

Вилье аж сдавленно хрюкнул — кажется, от удивления.

— Лавка у нас, безусловно, есть. — с достоинством сказала я. — Мы торгуем в ней добычей вольных чащобных охотников. На это любой имеет право.

Если, конечно, сумеет с этими самыми охотниками договориться и добычу выкупить. Пока еще никому не удавалось. Ну хотя бы потому что я — тоже охотница. Всё как положено — ученицей была, подмастерьем была, теперь вот не просто сьёретта, а еще и мастер-охотница. И тетушка, когда моложе была, тоже. И отец. Потому мы для чащобных свои. А еще мы цену даем правильную, а не угрожаем и давим королевскими указами. Так что беспочвенные обвинения, что мы с тетушкой не позволяем охотникам вести дела с другими покупателями, мы решительно отметаем. Они сами не хотят. Мы просто делаем всё, чтоб они и дальше не хотели.

— Это было найдено в ваших сундуках! — вываливая на стол груду нарядных баночек и распотрошенных пакетиков, объявил Вилье.

Я с сожалением поглядела на треснувшую крышечку средства от седины.

— И где здесь дурман-трава?

— Если у вас есть это… — он небрежно переворошил тонкими пальцами пакетики, и травяная труха посыпалась, безнадежно перемешавшись. — Предполагаю, что и дурман найдется.

— Бедняжку Маргариту одурманили вашими домыслами?

— Ваши шутки неуместны, сьёретта! — его кулаки снова обрушились на стол, тот аж закряхтел. — Мы не можем допустить, чтобы гостий короля убивали прямо во дворце!

— Не допускайте! Меч, которым убили Маргариту, был у Камиллы Дезирон. И Маргарита ее подозревала в убийстве.

— Кого? — слегка опешил Вилье.

— Себя. — хмыкнула я. — Считала, что Камилла обязательно захочет ее убить, потому что виконт Пеленор теперь начальник дворцовой стражи, вместо казненного за приверженность Вальеро графа Дезирон. И вот убили же! По-моему, очень убедительно. Вот Камиллу и допрашивайте, а я хочу завтракать и отдыхать!

А еще помыться и переодеться, но о таких деликатных материях благородная сьёретта не станет говорить даже на допросе.

— Хорошшшшо-о-о… — недобро сощурился Вилье. Шагнул к двери и скомандовал в приоткрытую щелку. — Приведите сьёретту Дезирон!

Ждать пришлось недолго, вот только появление Камиллы мне ни малейшего удовольствия не доставило.

Ее ведь тоже наверняка всю ночь продержали, но выглядеть она умудрялась как истинная благородная сьёретта — изысканно-утомленной. Таким предлагают подушечку под локоть и скамеечку под ноги, а не выйти вон и вернуться, когда помоешься и перестанешь вонять.

Графиня Дезирон вплыла в камеру впереди сопровождающих ее стражников звероватой наружности, еще и кивнула им со сдержанной благосклонностью. Будто это не тюремщики вовсе, а… дворянская гвардия, призванная блюсти графское достоинство ее блистательной милости!

— Благодарю вас, сьеры!

Еще и пальчиками повела, отпуская тюремную стражу прочь. И те ушли. Повернулись и ушли! И даже поклониться не забыли!

— Мастер Вилье… — второй сдержанный и преисполненный достоинства кивок предназначался Черному Вилье.

Не дожидаясь приглашения, Камилла присела на край грубой деревянной лавки — будто бабочка на край цветка. Спина ее была идеально выпрямлена, руки скрещены на коленях, на лице — выражение приличной заинтересованности.

Вилье скривился, будто кислого вина глотнул. Ну, со мной-то все ясно: ни одна благородная сьёретта не потерпит, чтобы другая сьёретта казалась благороднее! А ему-то что? Он же — не сьёретта? Да и понятие благородство с Тайной Службой плохо совместимо.

— Чем могу быть полезна Тайной Службе Овернии? — любезно поинтересовалась Камилла.

— Признанием. — Вилье растянул губы в фальшивой улыбке. — Это ведь вы ее убили?

— Вероятно, мне следует спросить «кого — ее?», но я все же рискну предположить, что мастер ищет убийц Маргариты Пеленор? — ответная улыбка Камиллы была спокойной и доброжелательной.

— Нет, я тут просто так всю ночь торчу! — рявкнул Вилье.

— Сочувствую вашим тяжелым обязанностям.

Она и впрямь поглядела сочувственно — если не искренне, то благовоспитанно.

Лицо Вилье налилось кровью, а мне стало его по-настоящему жаль. Такое вот сочувствие — оно и впрямь хуже издевки.

— Посссочувствуйте себе, сьёретта! — прошипел Вилье. — Несчастная была убита тем самым мечом, который вы забрали у горной баронессы! И хранили в своем сундуке!

— Монсьер, я понимаю, что вы лишь исполняете свой долг. — Камилла уважительно склонила голову. — Но должна сообщить, что меч я действительно оставила в сундуке. Но мой сундук, увы, отнюдь не сейф королевского банка Овернии. Замок на нем был попросту взломан. А также позвольте уведомить, что я все время была на виду у других благородных сьёретт, и без их ведома никак не могла убить несчастную Маргариту.

— Это будет не первый преступный заговор, в котором приняло участие семейство Дезирон. — бросил Вилье.

— Вы обвиняете герцогессу Анаис? — парировала Камилла. — Потому что весь вечер мы были рядом.

— Хотите сказать, вы с дочерью регента — такие близкие подруги, что она готова свидетельствовать в вашу пользу? — усомнился он.

— Мы никоим образом не подруги, однако же я не сомневаюсь в чести герцогессы. Уверена, она подтвердит, что весь прием я была неподалёку и никуда не выходила.

— Она вас даже до спальни проводила, не так ли? Из любезности? — вкрадчиво предположил Вилье.

— Полагаю, сьёретте герцогессе было не до меня, ее гораздо больше интересовал сьер Лерро. — впервые в безупречных обертонах ее голоса словно звякнул надтреснутый колокольчик. — Впрочем, это не мое дело! — тут же спохватилась Камилла. — В спальню я возвращалась тоже не одна, а вместе с баронессами Риссой и Стеффой, а также сестрами Шигар. И если вы не подозреваете, что мы убивали несчастную Маргариту все разом… — она умолкла, точно выверенной паузой демонстрируя всю абсурдность этого предположения.

Тут она права. Стеффа с Риссой и в одиночку бы справились, а у остальных и всей толпой бы не вышло.

— Заранее все продумали? — прищурился Вилье. — Склонность к заговорам от батюшки унаследовали?

— Мастер Вилье, извольте не забываться. — все тем же безупречно-ровным тоном оборвала его Камилла. Разве что некрасивые багровые пятна на скулах выдавали, что она в ярости — но она так и не позволила гневу прорваться. — Мой отец, граф Дезирон, восемь лет назад поддержал герцога Вальеро и расплатился за свою… ошибку… сполна. Но милостью его величества наш род не лишен ни титула, ни привилегий!

— Милостью регента! — ласковым до ужаса тоном напомнил Вилье. — Его величество тогда еще пешком под стол ходить изволили.

— Все мы — лишь верные слуги его величества. — улыбнулась Камилла.

— И моя служба в том, чтобы найти убийцу! — пафосно объявил Вилье.

— Повторяетесь, мастер Вилье. — вздохнула я. — Не дословно, но по сути — повторяетесь.

— Я в первый раз слышу. — возразила Камилла. — Давно тут сидите, сьёретта Редон?

— Достаточно, чтобы попытаться навести подозрения на вас, сьёретта Дезирон. — Вилье растянул губы в достойной самой Крадущейся хищной ухмылке. — Для меня вы обе весьма подозрительны! Вам ведь вовсе не обязательно убивать самим. Достаточно приказать слугам или наемникам.

— К сожалению, род Дезирон не богат, как когда-то. Все сопровождающие меня слуги вынуждены были вернуться в поместье, раз уж королевский дворец не смог их принять. А если столичные наемники берут хоть вполовину как столичные модистки… то мы не можем себе позволить такие расходы.

Ну кто еще мог бы сознаться в бедности с таким видом, будто быть нищим — верный признак аристократизма? Кроме Камиллы Дезирон, конечно… Начинаю всерьез ненавидеть эту девицу.

— Моему слуге тоже в спальню сьёретт не попасть! — заторопилась я. Недоставало еще, чтоб старину Хэмиша заподозрили в убийстве! — Он и к бальному залу едва пробился, чтоб меня проводить. А ведь у вас тут небезопасно! Вот, отборных королевских невест в спальнях убивают.

Я тут же пожалела о своих словах — Вилье поглядел на меня так, что было ясно, еще одну отборную невесту вполне могут прикончить прямо здесь, и прямо сейчас.

В камере повисло молчание, леденящее, как здешний промозглый воздух. Только Вилье медленно, но верно накалялся, как утюг на печке. И неизвестно, чем бы мои неосторожные слова для меня обернулись, если бы дверь с грохотом не распахнулась. Ударилась о стену, заставив всю камеру содрогнуться — с потолка посыпалась пыль. Внутрь вломился громадный краснолицый тип и навис над Вилье, как горный утес.

Глава 32. Заговорщики и предатели

Двор Отбросов

— Теперь-то вы нас впустите, милочка? — в его голосе говорившего было столько властности, что даже и мысли ослушаться не возникало.

Судя по топоту множества ног, горничная и не ослушалась.

— Доложите сьеру виконту. — скомандовал властный. — Надеюсь, он сможет нас принять. — последняя фраза звучала едва заметной насмешкой.

Руки хозяина дома разжались, Булка схватилась за горло и надсадно закашлялась. Его ладонь с размаху запечатала ей рот:

— Тихо ты! — он больно ухватил девочку за плечо и втолкнул в соседнюю комнату. Судя по массивным книжным шкафам — примыкавшую к кабинету библиотеку. — Сиди здесь, и чтоб ни единого звука, если жить хочешь! — дверь захлопнулась, звучно щелкнул замок.

Булка метнулась к дверям, и приникла ухом к замочной скважине.

Снова хлопок двери и задыхающийся голос горничной:

— Монсьер, там… там…

— Слышу. — сквозь зубы процедил виконт. — Проси сьера герцога сюда.

Распластавшаяся по двери Булка замерла. Герцог! Герцог! В королевстве четыре герцога, но она ни минуты не сомневалась, что это — он! Тот, кто расправился с ее семьей! Уничтожил ее жизнь!

— Я не сомневался в вашем гостеприимстве, друг мой Маттео, а потому позволил себе последовать сразу за милой девушкой. — раздался все тот же властный голос. — Уж простите мою бесцеремонность…

— Ну что вы, монсьер. Вы — желанный гость… да что там, вы — хозяин в доме каждого честного подданного Овернии!

— Вы всё же с его величеством меня не путайте. — сухо оборвал его герцог. — Вам при дворе служить, должны понимать разницу.

— Простите меня еще раз. — растерянно пробормотал хозяин дома. — Э-э… быть может, чаю?

— Не откажусь. — за дверью послышались быстрые, энергичные шаги, в прорези замочной скважины промелькнула сухопарая фигура, обряженная в серый с серебром камзол. — Вижу, вы тут кого-то уже поили?

Булка у замочной скважины прижала крепко стиснутый кулак к губам.

— Э-э, нет, благородный монсьер, это я сам…

— Ваша чашка на столе. — насмешливо заметил герцог.

— Э-э… Я и тут… и там…

— Тогда у вас плохо вышколенная прислуга. Совсем не следят за кабинетом хозяина. — неодобрительно сказал герцог. — Вам бы их выпороть.

— Всенепременно, монсьер-герцог, всенепременно. А ты что встала? — срываясь в истерику заорал виконт. — Убрала здесь, быстро! Ррраспустились…

— Да, монсьер! — судорожно зазвенела посуда, быстро затопотали шаги, и за горничной захлопнулась дверь.

Заскрипело кресло и тут же недовольный голос герцога произнес:

— Что вы торчите как мачтовый гриб посреди розария? Сядьте!

— Как вам угодно… — нервно скрипнул стул.

— Друг мой Маттео, о вас говорят… нехорошее. — невинным тоном сказал герцог.

— И кто же такое говорит? — дрогнувшим голосом спросил виконт.

— Что именно говорят, спросить не желаете?

— Это все ложь!

— Ну почему сразу ложь? Вот обо мне только нехорошее и говорят — и почти все чистая правда!

— Монсьер изволит шутить. — хозяин дома натужно засмеялся. Гость смех не поддержал. Хихиканье вскоре смолкло.

Гость еще помолчал, потом слегка брезгливо поинтересовался:

— Всё? Посмеялись? — и продолжил. — Заговорщики говорят. На допросах.

— Вы их слушаете? — ножки стула безжалостно заскрежетали по дорогому паркету — сьер Маттео вскочил.

— В этом и суть допросов — слушать допрашиваемых. — наставительно сказал герцог. — Иначе зачем их вообще допрашивать?

— И что же они… говорят?

— А что ты в заговоре замешан! Чуть не с первых дней! — переходя на «ты», рассмеялся герцог. Но теперь уже хозяин дома не поддержал смех.

— Мне казалось, монсьер-герцог, что уж я-то доказал свою верность вам. — неожиданно успокаиваясь, с достоинством сказал виконт. — Выбирая между женщиной, к которой я… был неравнодушен, и процветанием Овернии под вашей могучей рукой, я выбрал вас!

— Как-то странно себя чувствуешь, когда выбирают между тобой… и женщиной. — очень проникновенно сказал герцог.

— Мнээээ… — растерянно протянул виконт.

— Хотя да… — продолжил герцог. — Ты, Маттео, под моей рукой тоже… изрядно процвел. Кто б еще, кроме меня, взял провинциала в офицеры дворцовой стражи? Место ведь, прямо скажем, неплохое? Денежное. Вон, какой ты себе дом прикупил… Безделушки… — что-то стукнуло, видно, гость взялся за одну из этих самых безделушек. — Дочери, полагаю, сможешь неплохое приданое справить. У тебя ведь дочь, верно?

— Всем, что я имею, я обязан вам, монсьер! — пылко заверил виконт.

— К дочери я никакого отношения не имею, это уж вы с покойной супругой сами. — очень серьезно сказал гость. Хозяин в этот раз тоже не сделал попытки рассмеяться. — А что об остальном помнишь — это хорошо. — голос гостя стал откровенно недобрым. — Ведь страшно слушать, что эти заговорщики про тебя на допросах врут! Будто бы начальником дворцовой стражи желаешь стать…

— Вы сами сказали, монсьер, врут! Как бы я мог стать начальником дворцовой стражи, если место уже занято?

— Вот-вот, занято. Мужем моей племянницы. Он, может, и не слишком умен, и по части военных талантов его не так чтоб Летящая крылом осенила… Зато верный! И пока я жив, другим на его месте… не место.

— Неужто сьеры заговорщики смеют утверждать, что я участвовал в заговоре — не притворно, по вашему приказу, а на самом деле! — чтобы заполучить это место для себя?

За дверью библиотеки Булка схватилась рукой за горло. «По вашему приказу…», «участвовал в заговоре…», «по приказу…», «по приказу…» крутилось в голове — эти слова мерцали багрово-красным вспышками, пробиваясь сквозь затянувшую взгляд муть.

— Представляешь, какую ерунду несут? — с артистическим негодованием вскричал герцог. — Я им, конечно, не верю. Но странно было бы, если б я еще и не проверил. Для тебя самого же опасно. Зачем, чтобы у столичного дворянства на твой счет всякие глупые мысли в головах бродили? Предательством попрекать вздумают, на дуэль вызовут… А так моя стража твой особняк быстренько обыщет — и мне хорошо, и тебе спокойно.

— Здесь вы не найдете ни единого доказательства измены, сьер. — глухо сказал виконт.

Герцог вдруг негромко рассмеялся:

— Надо же… Совсем как он… Супруг той самой женщины, к которой ты был неравнодушен. — саркастически пояснил он. — Слово в слово также сказал! Ошибся, как тебе прекрасно известно. Бумаги, наглядно изобличающие его участие в заговоре против Совета… и его величества, конечно же… с такой милой невинностью лежали в гостиной, в ящике стола… Так забавно!

— Монсьер-герцог, я… — судорожно забормотал хозяин дома — в голосе его звучал ледяной ужас!

А Булка… Булка поняла все. Про него, про себя, про беду, отнявшую у нее родителей, совершенно про всё! Черная, как вода в чащобных озерах, и такая же смертельная ненависть захлестнула ее с головой, заставляя судорожно задыхаться. А потом пришла решимость! Виконт Маттео, предатель, тварь чащобная, вовкун двуногий! Не будет он жить и наслаждаться плодами своего предательства! Нету доказательств измены? Ан есть, вот она тут — дочь изменников и заговорщиков! Монсьер-герцог наверняка пожелает узнать, что она здесь делает и зачем пришла. И даже если она не скажет ничего — этому «ничего» попросту не поверят, как не поверил отцу с мамой дознаватель в тюрьме. Поэтому сейчас она начнет дергать дверь и кричать, а когда герцог сломает замок и войдет — будет с наслаждением смотреть, как меняется лицо предателя! А там пусть делают с ней, что хотят.

Рука ее потянулась к дверной ручке…

Запястье пронзило болью. Чужая ладонь запечатала рот, загоняя обратно в горло вырвавшийся крик. Руку заломили за спину, и поволокли. Она замычала, пытаясь вертеть головой, отчаянно взбрыкнула ногами. Подошвы только без толку пнули воздух, ее приподняли и подтащили к дальней стене библиотеки.

— «Сведения истинные и ложные о Чаще, Пустоши и иных проклятых местах» — прошептали ей в ухо.

Булка даже замерла, на миг перестав брыкаться, в попытках понять, зачем ей говорят про эту книжку — несмотря на вроде бы завлекательное название бесконечно нудную?

— Книжку с полки возьми, отброска, не то руку сломаю! — злобно прошептали за спиной и в доказательство завернули руку едва не до затылка.

От страшной боли Булка чуть не взвыла, но рот зажали крепче, так что стало трудно дышать. Сквозь брызнувшие слезы, она нашарила взглядом знакомую толстую книжищу в тусклом переплете и свободной рукой взялась за корешок.

Книжный шкаф бесшумно стронулся с места и отъехал в сторону, открывая узкую темную щель. Хватка разжалась, но девочку толкнули в спину, практически вбивая в проем. Она кубарем покатилась вниз по узкой и крутой каменной лестнице. Темнота завертелась вокруг. Удар об пол выбил дух из груди, и заставил девочку на мгновение потерять сознание. Очнулась она почти сразу и хрипло застонала. Попыталась встать, но только елозила по каменному полу — болезненная дрожь заставляла вразнобой дергаться руки и ноги.

Над головой послышались быстрые шаги, потом чирканье… и вместо ровного белесого света вовкуньей лампы вспыхнул самый настоящий факел!

— Не убилась? — темная тень склонилась над ней, в лицо пыхнуло жаром, от которого затрещали и принялись скручиваться выбившиеся на лоб волосы.

Сквозь пелену пламени она увидела лицо дворецкого.

— Жаль! — прищелкнул языком он. — Не повезло тебе, девочка! — ее вздернули за шкирку, и поволокли по узкому каменному проходу. Свет факел выхватывал из мрака грубо обработанный камень стен.

Булка обвисла в хватке, но дворецкий, кажется, не чувствовал тяжести десятилетней девочки. Не останавливаясь, он волоком тащил ее по полу. Ворот платья впился Булке в горло, она захрипела, задергалась, дворецкий ухватил ее подмышки и как мешок, свалил на невысокий каменный бордюр вокруг здоровенной деревянной крышки.

Постанывая от боли Булка зашаркала по камням, пытаясь уползти прочь…

— Сейчас, сейчас, милая… — заботливо пробормотал дворецкий, воткнул факел в держатель на стене, обеими руками взялся за кольцо в крышке, напрягся…

С громким скрипом крышка сдвинулась в сторону.

— Зря ты сегодня сюда пришла, девочка. Сьер виконт не хочет, чтоб тебя нашел герцог. Да и нам, если что не так, в крепость неохота — оттуда потом если выйдешь, так только на плаху. Я еще, знаешь ли, пожить хочу.

— Я… тоже… — прохрипела Булка, пытаясь оттолкнуть ухватившего ее подмышки дворецкого.

— Твое желание — против моего, ясно же, кто победит. — хмыкнул дворецкий и перекатил ее на край каменного бордюра.

Голова ее свесилась над провалом, в лицо дохнуло ледяной влагой. Она увидела круг темной воды в подземном колодце и…

Лицом в воду, бессильно раскинув руки и ноги, в колодце плавало тело. Извиваясь, будто живые, на мелких волнах покачивались рассыпавшиеся волосы Крыски.

— Нет! — судорожно выдохнула Булка, и позабыв о боли в разбитом теле, обеими руками уперлась в камень. — Нет-нет-нет, я не хочу, пожалуйста, не надо, добрый монсьер, не делайте этого, Летящей молю, не…

— Пошла! — дворецкий попытался перебросить ее через край колодца…

Булка отчаянно завизжала, брыкнула обеими ногами. Удар в грудь отшвырнул дворецкого в сторону, он на миг пропал из виду. Булка извернулась, как червяк, перекатилась на живот, попыталась встать на четвереньки…

У нее почти получилось. С бешенным ревом вылетевший из темноты дворецкий, с размаху врезал ей ногой в бок.

Ее подбросило в воздух, из груди вырвался вопль, она попыталась еще ухватиться за край, но пальцы лишь скользнули по камням… Девочка с криком полетела в колодец.

Глава 33. Убийцы и подозреваемые

Королевский двор

— Сьер начальник королевской стражи… — Вилье почтительно склонил голову.

Значит, вот это и есть отец Маргариты. Я с любопытством смотрела в обтянутую дорогим бархатом спину. Та была широкой и мясистой, а камзол, пожалуй, тесноватым, и предостерегающе потрескивал, когда сьер Пеленор уперся кулаками — не могучими, а скорее пухлыми — в столешницу, и навис над Вилье, как вставший на дыбы диван.

— Вы нашли убийцу моей дочери? — рявкнул он.

— Убийца вашей дочери во дворце. — отозвался Вилье.

Пеленор наклонился ближе, почти упираясь красным пористым носом в лицо дознавателю:

— Вы издеваетесь? — взревел он, оплевав Вилье физиономию.

Пришлось старательно держаться, чтобы не расплыться в довольной улыбке.

— Если моя несчастная дочь убита здесь, значит, и убийца ее здесь! Я перекрыл все ходы-выходы! Сам! Лично!

«Один вход сьер начальник дворцовой стражи мог перекрыть легко, достаточно в нем просто встать. Но вот чтоб сразу все — это преувеличение.» — подумала я, и свела губы в куриную гузку, а то те сами растягивались. Недоставало, чтобы сьер Пеленор вдруг подумал, что я смеюсь над ним! То есть, я конечно смеюсь. Но не из-за Маргариты. Маргариту мне как раз жаль. Не до слез, но… До слез мне жаль себя, но плакать нельзя точно также, как и улыбаться.

— Эта тварь, которая лишила меня дочери, все еще здесь! — Пеленор саданул кулаком по столу. Вышло у него хуже, чем у дознавателя — тот хотя бы кулак не отшибал. Начальник дворцовой стражи взвыл и прижал кулак к груди. На глазах у него проступили слезы, и он плюхнулся на скрипнувший под тяжестью стул.

— Девочка моя бедная, несчастная… — раскачиваясь на стуле, сьер запричитал как плакальщица на деревенских похоронах. — Я ведь ее перед свержением узурпатора к братцу в поместье отправил, и с тех пор не видел! Все боялся — тут, в столице, то одно, то другое, а в провинции все же поспокойнее. Она приехала — а мы так и не повидались! Только мертвой мою девочку и увидел, Вилье!

— А почему, кстати, не повидались, виконт? — с интересом разглядывая убивающегося Пеленора, спросил Вилье.

— Ну так… — тот недоуменно поглядел в равнодушную физиономию Вилье. — Дела у меня были. Герцог вызывал. Невесты понаехали. И Лерро ж! Лерро явился, а от него, Крадущаяся ему когтями в зад, чего угодно можно ожидать! Вот и приходилось метаться. А как прием закончился, дай, думаю, узнаю, где дочке покои отвели. Хоть погляжу на нее после стольких лет. И что я узнаю? Что эта вывезенная из деревни клуша хохлатая, женушка нашего дворцового управителя, мою девочку в общую спальню засунула! К горным баронесскам и провинциальным графинькам! — он скривился.

Лицо Камиллы Дезирон стало холодным и замкнутым, да и мне эти слова не слишком понравились. Любопытное у дворцовых сановников отношение к высшей знати королевства.

— Сьера распорядительница сама только прибыла из пансиона. Вероятно, она посчитала, что раз сьёретта Пеленор всю жизнь прожила в провинции… — начал Вилье.

— Вот и нечего было вчерашнюю пансионерку распорядительницей ставить! — Пеленор снова хотел приложиться кулаком к столу, но спохватился. — А то сперва мою дочку чуть не в кладовку засунули, потом убили, а теперь еще вы, Вилье, не чешетесь — ночь прошла, а убийцу не нашли! Хотя убийца этот, может, в паре комнат от вас бесстыдно дрыхнет, а то и вовсе на дворцовой кухне за счет казны жрет!

— Мы разбираемся, сьер Пеленор. — сдержанно сказал Вильер. — Ведем допросы.

— Вот этих, что ли? — Пеленор повернулся так стремительно, что стул под ним жалобно закряхтел. И уставился на нас пристальным, немигающим взглядом. Только глаз его с полосой безобразного шрама через бровь и веко пару раз судорожно дернулся. — Хочешь сказать, что вот две тощие, чисто кошачьи хвосты, фитюльки с ручками-веточками прибили мою детку? Даже если б вдвоем сговорились, у них не вышло, Маргаритка моя все ж покрепче была! Вот что, Вилье! — рука Пеленора с грозно вытянутым пальцем словно выстрелила вперед. — Мне ваши игрища не интересны! Мешают вам эти девки, или женихов вы им уже приглядели, а они не хотят, то ваше дело. Хоть с кашей их жрите, а к убийству дочки моей свои интриги не припутывайте. Мне! Нужен! Настоящий! Убийца! — провозгласил Пеленор, каждый раз тыча пальцем вперед, так что Вилье вынужден был отклонятся спасая, то глаз, то нос. Стул его балансировал на задних ножках, пока сам Вилье не уперся затылком в каменную стену. — Так и запомни! И монсьеру главе тайной Службы передай! Ясно?

— Совершенно, виконт. — отрапортовал Вилье, одним глазом опасливо косясь на палец, а другим — на слуховые окошки поверху стен.

И как это у него выходило?

— И поторопись! — палец снова нацелился, явно норовя ткнуть дознавателя в глаз. — Пока я не подумал, что вы к этому тоже причастны. — он шумно фыркнул в густые усы и окинул нас с Камиллой пренебрежительным взглядом. — Ишь ты, нашел убивиц! — снова с грохотом распахнул дверь и вывалился вон.

Топот шагов, стук то и дело цепляющейся за стены церемониальной шпаги, полязгиванье парадной цепи, громкое пыхтение самого виконта… Все эти звуки стремительно удалялись, пока, наконец, не затихли вдали.

Только тогда Вилье качнул стул, и отлепился от стены. Ножки звучно брякнули о каменный пол. Черный Вилье оперся локтями о стол и с силой потер щеки. Да так и замер, лицом в ладонях.

В слуховом окошке прямо над нами кто-то сухо откашлялся.

Мы с Камиллой вздрогнули одновременно.

Вилье не пошевелился.

В слуховых окошках послышалось шуршание, кряхтение и, кажется, удаляющиеся шаги.

Пару мгновений Вилье еще посидел, наконец, убрал ладони, и поглядел на нас с усталой безнадежностью.

— Ладно… Благородные сьёретты… — он еще мгновение помолчал, глядя вроде бы на нас, а вроде бы и сквозь нас. — Мы с вами потом побеседуем. А пока… Дворец не покидать. Иначе посажу в дворцовую тюрьму. Обеих.

Мы с Камиллой переглянулись и торопливо разжали пальцы — оказывается, мы не только вздрогнули, мы еще и за руки схватились! Кошмар какой! Я быстро потерла ладонь о ладонь — об юбку было бы неприлично, а обшитый кружевом платок мне пришлось выменять у дворцового стражника на кувшин воды и ночной горшок, пока я ждала допроса.

— Вы имеете в виду, что если сбежит одна — вы снова арестуете обеих? — поинтересовалась Камилла, одаривая меня неприязненным взглядом.

— Вас не арестовывали, а всего лишь попросили подождать до выяснения обстоятельств.

— В каменной холодной одиночке. — негромко дополнила я.

Вилье одарил меня немигающим змеиным взглядом и растянул губы в жутковатой улыбке:

— Но вы верно поняли, сьёретта Дезирон, если хоть одна из вас сбежит — в каменные холодные одиночки вы и вернетесь.

— А что с нашими подругами? — требовательно спросила Камилла.

Ну конечно, Дезирон — совесть и благородство Овернии. А также забота. Она этих девчонок один день знает, какие еще подруги?

— Берите пример вот с этой вашей подруги, сьёретта Камилла… — он кивнул на меня. — Помалкивайте и думайте о себе!

А вот это уже оскорбительно!

— Можете идти. — и этот… чтоб его Крадущаяся на ковер выкашляла… помахал пальцами, будто прислугу отпускал.

— К сожалению, не можем. — выпрямляясь до хруста между лопатками, отчеканила я.

— Я поторопился похвалить вас, сьёретта Оливия? — змеиный взгляд Вилье вернулся ко мне.

— Сьёретта Редон или графиня, будьте так любезны. — чопорно потребовала я. — И позвольте поинтересоваться, куда это мы можем идти?

— В отведенную вам спальню, разумеется. Тело сьёретты Пеленор оттуда уже убрали. Если вас это беспокоит.

В этом дворце все же иногда прибирают, кто бы мог подумать!

— И что же? Мы вот так выйдем отсюда и пойдем с растрепанными волосами, с измаранными подолами и мятыми кружевами, в пропитавшихся запахом ваших казематов платьях сперва через крыло Тайной Службы, потом через кордегардию, а потом еще и через покои дворца… чтобы завтра… Да нет, какое завтра, сегодня, сейчас! Весь дворец болтал, что над нами тут жестоко надругалась вся Тайная Служба, с вас начиная, и заканчивая последним письмоводителем?

— Сьёретта Редон, вы говорите ужасные вещи. — ахнула Камилла.

— Зато правдивые! — отрезала я. — Я не удивлюсь, что все это и было затеяно, чтобы и впрямь навязать мне невыгодный для Редонов брак.

— Вынуждена сказать, что я также предпочту скорее погибнуть, чем позволить чужим интригам опорочить графство Дезирон. — решительно объявила Камилла.

— Я, конечно, ужасен, но письмоводители у нас довольно милые. — пробормотал Вилье. — Милые сьёретты, я был бы рад сплести хотя бы половину интриг и заговоров, в которых меня подозревают.

— Кажется, сьер начальник Тайной Службы изрядно вас ценит. — фыркнула я.

— Сомневаюсь, что это был комплимент. — Вилье снова потер лицо и мученически вздохнул. — Не будем ссориться. Пока, во всяком случае. Кто знает, как оно дальше обернется.

Ну да, тут все же королевский отбор. Вдруг через неделю-другую одна их нас станет если не королевой… на престол есть и более значимые претендентки… то все же супругой человека, имеющего вес при дворе.

Вилье поднялся, и бормоча себе под нос:

— Там никого сегодня быть не должно… — направился к стене. Надавил на один из камней, и вроде бы монолитная стена с тихим шорохом сдвинулась с места, отодвигаясь в сторону. В стене зиял темный проход.

Что-то мне дворец начал напоминать горный утес, в который заселилась колония муравьев-камнеедов.

— Ступайте. Прямо, и никуда не сворачивая. Выйдете за один зал от вашей спальни. Там уж и с прическами разберетесь, и с кружевами. — Вилье махнул в сторону прохода.

— Но… — заколебалась Камилла.

Я вскочила. Нарушая все правила приличия, подобрала юбки, и торопливо нырнула в проход. Благодарить и прощаться с Вилье не стала. Пусть поймет, что я думаю о его поведении! Если у него, конечно, хватит на это ума и элементарной воспитанности!

Глава 34. Колодец, чтобы девочек топить

Двор Отбросов

С громким плеском Булка рухнула в воду. Ее накрыло с головой, она заработала руками и ногами, пытаясь всплыть навстречу пробивающемуся сквозь толщу воды яркому пятну. И в тот же миг, как она, судорожно отплевываясь, вынырнула на поверхность, дрожащее над краем колодца пламя факела исчезло. Грохнула, становясь на место, крышка, и колодец погрузился в кромешную тьму. Ледяной холод обнял ее со всех сторон, замораживая боль и возвращая ясность затуманенному сознанию.

Булка изогнулась, освобождаясь от ботиночек — последняя память о доме канула на дно, но держаться стало легче. Она подгребла руками, пытаясь добраться до стены и ухватиться за камень…

Ее руки коснулись чего-то… кого-то… Пальцы как в водорослях запутались. Привыкающие к темноте глаза выхватили из мрака белую, словно светящуюся щеку, ухо, лоб… и широко открытый неподвижный глаз, глядящий прямо на нее!

Булка отчаянно отдернула руку, пытаясь освободиться от обвившихся вокруг пальцев мокрых Крыскиных волос, и пронзительно завизжала. Эхо ее визга отразилось от крышки колодца и обрушилось сверху, баламутя воду.

Застывший, мертвый Крыскин глаз… моргнул. Булка завопила еще пронзительней и ушла под воду. Ее ухватили за шиворот — в который раз! — и выдернули на поверхность.

— Бу! — в лицо ей выдохнула Крыска. — Видела бы ты свою рожу! Хоть что-то приятное… перед смертью. А ну, не смей тонуть! Цепляйся!

Булку толкнули к стене колодца, помогая нашарить щель, за которую можно было зацепиться.

— Ты… ты живая! — наконец судорожно выдохнула Булка.

— Это ненадолго. — мрачно буркнула Крыска, подплывая и цепляясь рядом. — Не утопну, так ты меня своими воплями доконаешь. — она зло поглядела на Булку сквозь облепившие лицо мокрые волосы.

— Ты же была мертвая! — простонала Булка.

— Надо было ручкой из колодца помахать, чтобы этот, который тебя приволок, сразу добил? — огрызнулась Крыска и стало слышно, как стучат от холода ее зубы.

— Как ты вообще попала в этот колодец? — пробурчала Булка, ощупывая мокрые камни кладки.

— Не твое дело! — взвизгнула Крыска. — А вот ты откуда здесь взялась?

— Не твое дело. — с явным наслаждением повторила Булка.

— Не мое? Я тебе покажу — не мое! — Крыска метнулась вперед, будто она не Крыска, а хищная рыбина, и ловко цапнула Булку за волосы. Рывком отогнула девчонке голову. Булка взвизгнула, попыталась достать Крыску ногой — почти получилось, и обе ушли под воду. Вода в колодце была непроницаемо черной и какой-то… тяжелой. Она будто липла к рукам и ногам, как осенняя грязь липнет к башмакам. Крыска разжала пальцы, Булка забила руками по воде и вынырнула. Крыска отфыркалась, и они недобро уставились друг на друга. А потом, не сговариваясь, поплыли к стене. Даже привыкшие ко мраку глаза с трудом нашли щель между камнями, за которую можно было держаться.

— Тебя оставили с Чучем! Ты что… сбежала? — процедила Крыска.

— Я не намерена тебе отчитываться. — сказала Булка. Хотела — с достоинством, но дробно постукивающие зубы изрядно портили впечатление. Становилось все холоднее, а мокрое платье висло отвратительной тяжестью и тянуло ко дну.

— Вот же коза семирогая! Ну вот… коза и коза! Тебе же объяснили: у мистрис Гонории правила! К вечеру в приют должны вернуться все, или спать будем на улице — тоже все! А сейчас замерзнуть — как Крадущейся хвостом махнуть!

— Я не желаю знать вашу омерзительную мистрис, ваши правила и ваш дрянной приют. — пропыхтела Булка, продолжая ощупывать камни. — Я в нем не останусь!

— И куда пойдешь? — спросила Крыска. И с бесконечным презрением, которое не могла заглушить даже дрожь в голосе, добавила. — Сюда?

— Да ты! Я… — Булка вскинулась, едва не выпустив камень. — Ты ведь тоже здесь. — ехидно напомнила она.

— Да я! Ты… — тоже вскинулась Крыска и мрачно замолчала. Наконец пробурчала. — Долбанутая, потому что блааародному, вроде тебя, поверила. А вы за медную монету и сами удавитесь и кого другого… утопите.

— Разве ты полезла к здешнему сьеру не за деньгами? — фыркнула Булка. — А твой Чуч вообще пытался меня продать!

— Ну и продал бы. Не все ж вам на бедняках жиреть, надо ж и нам когда-никогда с вас свою выгоду поиметь. — равнодушно бросила Крыска. — Тебе сколько лет? Десять?

— Почти одиннадцать. — обиделась Булка.

— Вооот, значит, одиннадцать лет вкусно ела, наряжалась, и топили у вас в доме, небось, каждый день, а не когда дров натыришь. И кровать у тебя настоящая была и платья — а за что тебе такая радость, а? Чем ты лучше меня?

Булка даже перестала копошиться у стены:

— Вы сравниваете себя — со мной? — искренне удивилась она. — Да вы с ума сошли!

— Да уж, конечно, я получше буду — если уж я чего сегодня ела, так сама заработала, а не Мартин пирожок сунул. — фыркнула Крыска.

— Не заработала, а украла! — выпалила Булка.

— У таких как ты украсть — Крадущаяся не осудит.

— Крадущаяся такое вообще не осуждает, ты Летящей в глаза посмотри, воровка!

— И Летящая не осудит. — с глубокой убежденностью сказала Крыска. — Она считать-то умеет! У нее, небось, тоже не сходится: как это так, что одни каждый день и суп, и мясо, и пирожные трескают, а у других корка хлеба на три дня! У одних по три платья на день, а у других — одно на троих! У одних вон какой домина, даже с колодцем, чтоб девочек топить, а у нас на три квартала — один колодец, и в нем даже по пьяни утонуть невозможно. Сразу вытащат, чтоб труп воду доставать не мешал. — ее громкий возмущенный голос постепенно становился все ниже, ниже… и вдруг сбился на невнятный всхлип. — Нас никто не вытащит. Даже если Мартин понял, что-то не так, раз я обратно не выхожу, как он в дом проберется?

— Никак. — отрывисто бросила Булка. — В дом сейчас никто не войдет — там герцог с его людьми, измену ищут. — в голосе ее звучала ненависть настолько тяжкая, что удивительно, как под этой тяжестью Булка еще держалась на воде.

— Так может, они и нас заодно найдут? — с надеждой спросила Крыска.

— Если бы этот колодец так легко было найти, нас бы сюда не скинули. А вот если люди герцога ничего не найдут, сьер Маттео сразу сюда кинется! Как только узнает, что его дворецкий меня в колодец сбросил.

— Думаешь, спасать тебя прибежит? — выдохнула Крыска.

Булка вздохнула. Еще сегодня утром, сбегая от приютских отбросов, она была уверена, что старый приятель отца ее не бросит. Ведь они одного круга! Он был гостем в доме родителей! Он целовал маме руки и восхищался ее красотой, и даже один раз сказал, что когда-нибудь и дочь не уступит матери. Еще час назад она верила… до того, как услышала разговор сьера Маттео с герцогом. Разговор наводил на размышления. И подозрения. Ей хотелось бы обмануться, но уж больно хорошо в эти подозрения укладывалась попытка избавиться от нее. И если она не обманулась… Она вернется! И он заплатит! За все!

— Больно ему надо, сюда бежать! — не дождавшись ответа от Булки, фыркнула Крыска. — Подождет пару дней, чтоб мы точно утопли, раз уж сам ручки марать не захотел. Конечно, так-то он никого не убивал, хоть в Храме клянись. Мы сами тут сдохнем. Я — уже вот-вот. — вдруг совершенно безнадежно прошептала она.

— Мы не сдох… Не умрем. Потому что я — благородная сьёретта. — вдруг твердо отчеканила Булка.

— Ой, а я-то думала, что у вас за благородство такое особенное, а оно вона что — вы под водой жить умеете! — будто и не собиралась только что помирать, съехидничала Крыска.

— Под водой — не умеем. — с достоинством сообщила Булка. — А для чего строились такие колодцы — знаем. Их двести лет назад строили — тогда на усадьбы часто нападали, даже в городах, а эти колодцы называли последним выходом.

— Чтоб утопиться?

— Нет! — рявкнула Булка. — Сбежать! Если я найду нужный камень, вода опустится и будет лаз.

В колодце на миг опустилась тишина, только вода плескалась едва слышно.

— А здешний хозяин знает, что ты знаешь, как отсюда выбраться? — пропыхтела Крыска, тоже начиная активно тискать камни.

— Может и догадаться. — вздохнула Булка — на самом деле она все время тихо молилась Крадущейся, чтоб люди герцога возились как можно дольше. Потому что точно помнила, как отец на одном из вечеров рассказывал о таких колодцах, а сьер Маттео хвастался, что в купленном им особняке такой есть и даже показать обещал. Вот. Показал…

— Давай искать скорее, пока нас отсюда не вытащили, и не прикончили по-простому! — Крыска навалилась на ближайший камень с такой решительностью, что Булка даже замерла, почти уверенная, что сейчас все будет как в романах: героиня случайно хватается за подсвечник, и тут же стена поворачивается, открывая тайный ход.

То ли папенька был прав, называя те романы «глупыми книжонками». То ли героиней должна быть воспитанная сьёретта благородного происхождения, а не вороватая девица из отребья. То ли без подсвечника никак — но стена не повернулась и ход не открылся.

Булка вздохнула и вернулась к ощупыванию камней:

— Ты не только на середину, ты еще на края дави… по-разному может открываться. — только и сказала она Крыске.

— А если оно как-то… с подвывертом открывается? — Крыска принялась послушно обхлопывать каждый булыжник. — Два раза покачать, три раза постучать или еще чего…

— То нам конец! — почти взвизгнула Булка, которая думала об этом еще с самого первого ощупанного кирпича. Всё же до чего выходцы из низов общества неделикатны! Недаром и маменька, и гувернантки говорили, что в знакомствах надо придерживаться своего круга. Летящая, помоги убраться из этого колодца, подальше от неподходящей компании. И ладно, компания тоже пусть выберется живой, она хоть и Крыска, но наверное, не заслуживает, чтоб ее утопили, как крысу в корабельном трюме.

— А я слышала, благородные сьёретты не орут, как базарные торговки. — хлюпая разом и водой и носом, прогундосила Крыска.

Или заслуживает? Сказать бы ей, кто она такая и что сама Булка о ней думает, но действительно недостойно и… нет сил. Сперва был ужас, потом надежда, но с каждым ощупанным камнем та таяла, как сосулька в горячем чае, а ее место снова занимал ужас, но уже не острый, а стылый, как черная вода вокруг, и какой-то… обессиливающий. Намокшее платье становилось все более… мокрым! Словно все больше воды его пропитывало, а подол тяжелел и тащил ко дну. Камни вокруг она уже ощупала, теперь надо чуть-чуть сдвинуться и щупать дальше, но ей казалось, что стоит оторвать ладонь от стены — и она просто канет ко дну, тяжело и неумолимо, как камень.

Со стороны Крыски слышался плеск: девчонка медленно перемещалась вдоль стены, продолжая неутомимо ощупывать камни. Ее смутно белеющие в темноте пальцы не замирали ни на мгновение. Она методично надавила на все углы камня, стукнула кулаком в серединку и перешла к следующему.

Стыдно. Стыдно благородной сьёретте, дочери многих поколений воинов отступать там, где не сдается безродная девчонка из отбросов. А ведь Крыска попала в этот колодец гораздо раньше, она вообще уже должна в ледышку превратиться, а она двигается и даже вредничает без всякого уважения.

Булка разозлилась. Булка разозлилась отчаянно, страстно, горячо, из последних сил… и стукнула кулаком по камню. И камень… снова не шевельнулся.

Хриплое безнадежное рыдание вырвалось у нее из груди, и она просто ткнулась лбом в стенку, понимая, что еще мгновение. и она просто позволит пальцам скользнуть по камням, а потом мгновение боли… и все. Покой…

Ее судорожно стиснутые пальцы зацепили край щели…

Заскрипело.

Колодец тихо, басовито загудел, вода словно всхлипнула — и начала неторопливо опускаться.

— Держись! — пискнула Булка, отчаянно цепляясь за скользкие камни.

Крыска что-то нечленораздельно вякнула… и тоже всем телом приникла к каменной кладке.

Вокруг них вскипели мелкие буруны, а потом вода с негромким гулом опустилась, обнажив три ряда камней… Снова гул, и опять скрежет… Булка шарахнулась в сторону — один из камней двигался прямо на нее! За ним открылся низкий и узкий — только ползком пробраться — лаз.

Булка на миг просто повисла, цепляясь за край прохода. Сил не было совершенно, руки и ноги тряслись, пальцы с трудом цеплялись за мокрые камни. Она поняла, что еще мгновение — и она попросту утонет рядом со спасением. И тогда она рывком, как выпрыгивающая из воды рыбина, прянула вперед и рухнула на дно лаза, ссадив скулу и ударившись грудью. Постанывая и отплевываясь, поползла вперед…

Ее ухватили за ногу. Сомкнувшиеся на щиколотки пальцы были ледяные даже сквозь мокрый чулок. Булка прикусила губу, сдерживая желание лягнуть, и поползла вперед. Сзади пыхтело и хлюпало — хватаясь то за ноги, то за юбку, Крыска карабкался следом.

Наконец раздался хриплый, стонущий выдох — Крыска залезла.

Позади, в колодце, грохнуло, затхлый влажный воздух всколыхнулся. Наполняя колодец гулом сьер Маттео прокричал:

— Факел подай! Я ничего не вижу!

Глава 35. Король в Королевском Совете

Королевский двор

— Зачем вы вызвали нас так срочно, ваше величество?

Уже знакомый мне голос старого падальщика сьера Белора пытался звучать вкрадчиво, но эта вкрадчивость не могла смягчить чудовищной оскорбительности самого вопроса. Собственно, эта самая оскорбительность и заставила меня остановиться раньше, чем я поняла, что происходит. Это он — королю? Фактически, с легкой, нет, даже легчайшей поправкой на этикет: «Какого хвоста Крадущейся, ты, долбанутый мальчишка, занятых людей беспокоишь?»

Я замерла в узком тайном ходе, и отпустила подобранные чуть не до самой талии юбки. До этого меня даже слегка забавляло демонстрировать кружева панталончиков такой правильной и строго воспитанной Камилле.

Я огляделась, пытаясь понять, откуда донеслись слова.

Из двух небольших отверстий чуть выше моей головы, а значит, рассчитанных на мужской рост, падал свет и слышались голоса.

— Полагаете, убийство участницы королевского отбора не стоит внимания?

Все-таки у его величества исключительный голос. И если выглядит наш король как ему и положено пятнадцатилетним… ах да, как тут при дворе принято говорить — почти шестнадцатилетним, но в сущности мальчишкой, лопоухим и длинношеим… то голос у него… м-м-м… такой совершенно мужской! С таким голосом его величество через пару лет обещает вырасти в исключительной привлекательности сьера. Жаль только, что женится он несколько раньше, чем это произойдет.

— Вашему величеству не стоит беспокоиться. — прогудел тяжелый бас герцога Гардеро, и в нем, даже не слишком тщательно спрятанные, звучали нотки раздражения. — Сьер Белор и его Служба вскоре найдет виновного и все снова станет прекрасно.

Что-то вроде: «Мальчишка, не отвлекай занятых людей от дел своими глупостями!»

— Вооот как… — протянул наш король, и судя по тону эти самые нотки раздражения в голосе герцога-регента он не только расслышал, но и расшифровал. — Верно ли я понимаю, сьер регент, что ваш начальник Тайной Службы…

— Ваш, ваше величество… Ваш начальник…

А перебивать короля — законно? Даже если ты регент?

— Ах, ну конечно же, мой, как иначе. — иронические нотки в слишком взрослом голосе юного короля были слышны едва-едва, так что и не поймешь сразу, есть они в самом деле, или примерещились. — Итак, наш начальник Тайной Службы берет на себя ответственность, что убийца сьёретты Пеленор, дочери нашего же начальника стражи нашего же дворца на нашем же отборе, будет найден? Настоящий убийца, а не какой-нибудь случайный лакей, после скоропалительного суда и казни которого — вы ведь предпочитаете стремительное правосудие, монсьер королевский прокурор! — убийства во дворце не возобновятся?

Под конец его величество чуть не мурлыкал, невольно заставляя представлять на месте нескладного юнца эдакую вальяжную тварь Крадущейся, вроде того кота, что жил у нас в поместье при кухне. Грозу крыс, со шрамами на морде, рваным ухом и неистребимым обаянием в глазах окрестных кошек и нашей кухарки.

— Ваше величество изволит в нас сомневаться?

Голос был мне не знаком, но судя по возмущению — тот самый королевский прокурор.

— Как можно! — почти-бурно и почти-искренне запротестовал король. — Ведь вас, монсьеры, рекомендовал на ваши должности мой дорогой воспитатель и регент! А значит, именно он ручается, что вашим неусыпным радением, отбор будущей королевы останется приятным и безопасным. — и почти равнодушно добавил. — И по комнатам дворца больше не будут валяться изуродованные трупы претенденток на наше сердце и корону.

За стеной воцарилось напряженное молчание. Видно, сьеры Королевского Совета — я не сомневалась, что именно на внеурочное заседание Совета мы так неожиданно… набрели — готовились радеть. Неусыпно.

Если вид нашего монарха меня вчера не слишком впечатлил, то, скажем так «на слух» он мне все больше нравился! Так бы слушала и слушала… деваться все равно некуда.

Я опасливо покосилась на Камиллу. Не потребует ли сьёретта Дезирон, с ее безупречным благородным воспитанием, чтобы мы шли дальше, шурша юбками по стене на весь зал Совета, или возвращались назад, или и вовсе, упаси Летящая, объявить о своем присутствии, поскольку подслушивать, а тем паче своего короля, несовместимо с графским достоинством.

Славься, Крадущаяся, ничего подобного Камилла делать не собиралась. Наоборот, она с интересом прислушивалась к доносящимся голосам. Я даже слегка расстроилась, потому что хорошо воспитанная благородная дура — ну дура она и есть, а вот хорошо воспитанная благородная умница — это уже как-то обидно.

— А вот касательно отбора, ваше величество… — после долгого молчания промямлил еще один незнакомый старческий голос. — Может, не стоило пускать сюда солдафонов Лерро? Уж они-то точно могут кого угодно на свой меч насадить! На тварях пустошных натренировались, а благородную сьёретту и вовсе — тык, и всё!

В комнате Совета вновь воцарилась молчание, а потом кто-то гнусно захихикал:

— Сьёретт после тварей наверняка даже приятнее… насаживать… на меч…

— Монсьеры! Не при его величестве же! — кто-то возмутился, одергивая развеселившийся Совет.

— Полагаете, моему величеству следует быть как можно невиннее в день свадьбы? — с холодной иронией спросил король и веселье мгновенно увяло.

— И все же напрасно вы, мой король… — упрямо пробормотал все тот же старческий голос. — Будут тут по дворцу вояки бродить… сапогами вонять, в скатерти сморкаться, к девушкам приставать… И к юношам! Придворным! У меня у самого внуки, трое! Нежные мальчики, благовоспитанные! Я беспокоюсь!

— Не стоит, монсьер попечитель приютов. — очень вежливо сказал король. — Проводить отбор среди придворных юношей я военным разрешения не давал. Только среди сьёретт.

Кажется, прямо под слуховыми окошками кто-то зажимал себе рот, старясь заглушить неприличное хрюканье.

— Монсьер попечитель… прошу вас, не расстраивайтесь. — бас герцога Гардеро звучал одновременно умиротворяюще и укоризненно. — Его величество — добрый мальчик, и он вовсе не собирался смеяться над вашим беспокойством… осознанно. Просто неудачно пошутил… по юношеской резвости.

То есть, король у нас малолетка и недоумок.

— Сьер попечитель имел в виду, что сердца юных наследников знатных фамилий, верно служивших все эти годы вашему величеству при дворе, будут жестоко разбиты. Ведь многие из них уже почувствовали зов души к какой-нибудь прибывшей на отбор красавице.

«А точнее, к ее имению, связям и кошельку» — подумала я.

— …и даже, возможно, получили одобрение семейств, желающих породниться. Влюбленные сердца лишь ждали слова вашего величества… А тут вдруг — военные! Конечно, сомнительный блеск мундиров и рассказы о «подвигах»… — кавычки в голосе регента звучали так четко, будто он их выписал в воздухе. — …могут смутить слабый… зыбкий… нежный рассудок не знающих света провинциальных сьёретт…

— Все девки — дуры, а провинциальные — так и вовсе клуши безмозглые. — согласно пробурчал казначей.

— Союз, одобренный семьями, и служащий к упрочению позиций придворной аристократии, а значит, и вашего престола, будет разрушен из-за… из-за пустой прихоти! — патетически закончил регент.

Почему-то совершенно ясно было, что под прихотью он имеет в виду решение короля допустить военных к отбору, а не капризы благородных сьёретт.

В зале Совета снова воцарилось молчание.

— Что ж… — голос короля зазвучал отчаянно-звонко, как перетянутая струна. — Я от всей души благодарен герцогу-регенту за его бесценное поучение. Не впервой вам, монсьер, наставлять меня на путь истинный.

И снова тишина.

— Полагаю, будет лучше, если вы, ваше величество… — снова зашамкал попечитель приютов.

— Безусловно. — все также решительно и звонко перебил его король. — Монсьер герцог, как мой регент, имеет полное право отменить любое мое решение. Я понимаю, как глубоко ошибся, и потому вовсе не буду в обиде, если сьер Гардеро своей властью повелит офицерам командующего Лерро возвращаться обратно на границу с Пустошью. Уверен, ваша государственная мудрость найдет для военных подходящие слова, чтобы объяснить, почему они должны убираться из столицы без жалованья… и без состоятельных невест. — дал крохотную паузу и явно мстительным тоном добавил. — Или вот герцога Монтаньеро можете к ним послом отправить.

Монтаньеро, в герцогство которого входят и графство Дезирон, и горные баронства, и собственно, сама граница с Пустошью. Я невольно покосилась на Камиллу — и увидела на ее губах такую же злорадную улыбку, что играла на моих. А пожалуй, король наш не так прост. Хоть и молод, зависим, а потому — беспомощен. Все равно ведь обставят его советники, как столичные шулера — провинциального дворянчика.

— Я не отказываюсь им жалованье платить! — зачастил казначей. — Просто подождать надо — ведь такие расходы, такие расходы! Отбор нам во что обойдется — страшно подумать! Этих же девиц — сотни! Да со слугами, со служанками, и всех засели, накорми, позаботься… А сам отбор? Мероприятия всякие? Убытки, сплошные убытки!

— Какие хоть мероприятия? — глухо, будто в ведро, ухнул молчащий до тех пор верховный командующий. — Хотелось бы знать, чего нам ожидать?

— О, у нас столько всего запланировано! — раздался голос дворцового распорядителя Арно.

Надо же, и этот здесь!

— Поверьте, герцог-регент… ваше величество… я и моя супруга… опираясь на мои же советы… приложим все силы… чтобы развлечь ваш двор. И одновременно… так сказать, представить товар лицом… — судя по паузам и задыхающемуся голосу, распорядитель говорил и кланялся — регенту первому, потом королю, членам Совета… Похоже, что каждому отдельно. — Конкурсы, монсьеры! — наконец выдавил он.

— Что?

— Конкурсы! — с торжеством повторил Арно. — Участницы отбора будут соревноваться, попутно демонстрируя свои достоинства вашему величеству, а также остальным женихам.

— В дворцовом пруду их купать будете? — бесцеремонно вопросил командующий. — Ну а что? Сами сказали — достоинства… демонстрировать… Здоровье опять же — какая после осенних купаний не помрет, та и в королевы сгодится.

— Монсьер командующий, со всем уважением, но я попросил бы! — возмутился Арно. — Первым конкурсом станет рукоделье, участницы должны вышить платок с монограммой, или сшить что-нибудь… Потом, конечно же, им предстоит демонстрировать свои таланты в изящных искусствах. Мы предлагаем воздвигнуть несколько помостов в дворцовом саду…

— На которых будущая королева будет увеселять своих придворных пением и танцами как бродячая актриска? — тяжелым, как чугунная плита, тоном, поинтересовался король.

Даже меня сквозь стенку пробрало, а дворцовый распорядитель, кажется, и вовсе с трудом на ногах удержался. Во всяком случае голос у него стал обморочный:

— Но… ваше величество… я вовсе не предполагал… что вы это так воспримете! Я только хотел, чтоб было весело и интересно. В конце концов, ее величество… ее будущее величество… может и вовсе не принимать участия в конкурсах!

— Вы, сьер Арно, уже знаете, кто именно ею станет? — вкрадчиво поинтересовался король. — Но если вы так уверенно без меня меня женили, может, объясните мне, для чего требовалось объявлять королевский отбор? Или вы с самого начала собирались превратить его… в балаган? Может, и мне тогда тоже… что-нибудь представить для вашей потехи?

— Ваше величество… — пролепетал распорядитель… и загрохотало. Будто чугунная болванка свалилась, так что я дернулась. Рядом судорожно вздрогнула Камилла.

— Э… он что ли, в обморок упал? — прогудел командующий. — Как он с эдакими нервами с дворцовой прислугой справляется? То-то вода для бритья вечно холодная!

— Денщика с собой возите! — огрызнулся кто-то — судя по надрывному пыхтению, хлопнувшегося в обморок сьера Арно поднимали с пола.

— Ваше величество, ну право, как же вы так… Вовсе можно верных слуг лишиться, если за каждую неудачную задумку так пугать! — заворковал герцог. — Клянусь, сьер распорядитель не имел в виду ничего оскорбительного для монаршего достоинства. Просто увлекся немного, желая вас порадовать. Не додумал где-то… в чем-то… Мы сейчас посовещаемся, обсудим и придумаем, как сделать, чтоб вы были всецело довольны своим отбором!

— То есть, вы, дорогой воспитатель, полагаете, что мое присутствие стало ненужным на Королевском Совете?

— Ваше величество! Что вы, право… Мы, конечно, понимаем, что вы весьма взволнованны неприятным происшествием… и нервничаете из-за всего предстоящего…

«Мы понимаем, что вы нервный и трусоватый» — расшифровала я.

— Но тем более вам не стоит беспокоиться вещами ничтожными, о которых способны позаботится мы, ваши верные подданные. Обещаю в скором времени представить программу отбора, которая порадует моего короля. Я ведь и сам заинтересован. — продолжал журчать Гардеро.

— О да. Ваш интерес — несомненен. И если уж моему величеству предстоит… радоваться, так позаботьтесь хотя бы, монсьеры, чтобы не только проживающие в столичных особняках сьёретты, но и принятые при нашем дворе провинциальные невесты получили возможность… хотя бы помыться! А то вашим совместным радением… и попечением… этот отбор рискует войти в анналы как Вонючий. — раздались быстрые злые шаги, слышно было, как дверь распахнулась и с грохотом захлопнулась.

В зале Совета тоже грохнуло — кажется, распорядитель снова залёг в обморок.

А я поняла, что тяну к носу ткань платья — обнюхивать. Пахло откровенно нехорошо.

Глава 36. Королевский Совет без Короля

— Э-э… чего он так взбеленился? — проворчал командующий.

— Вы его больше по самолюбию пинайте, он у вас и вовсе на стенку полезет. Еще и пакостить начнет. — недовольно проворчал казначей.

— Ах оставьте, что он может сделать? Он без нас шагу ступить не в состоянии. Даже если наш юный государь в своей неопытности вдруг чего захочет, ему все равно потребуется наше разрешение. Которое мы можем дать, а можем… не дать. А вот любое наше решение рано или поздно он утвердить обязан!

— Я бы на его месте этим самым «рано или поздно» воспользовался. Вот начнет он вам каждую бумажку по три раза на доработку возвращать…

— Так все равно ж потом примет, куда денется! Таков закон!

— Это у вас в приютах сироты никуда деться не могут, разве что помрут. А в делах денежных чуток времени потерял, и всё! Это уже не твои дела и не твои деньги! И главное, от вас, монсьеры, что, много требуется? Поклониться лишний раз королю — спина переломится? Как поучала меня покойная матушка: ничто не стоит так дешево и не ценится так дорого, как вежливость!

— Какая великолепная речь! Может вам из казначейства в проповедники податься, у вас чудесно выходит? — раздраженно буркнул начальник всех приютов Овернии.

— С казной у меня выходит много лучше — и ваши банковские счета, монсьеры, тому свидетели!

— Сьеры, не ссорьтесь! Сейчас, перед лицом такого важного для всех здесь присутствующих дела, как королевский отбор, нам надо быть едиными. Если, конечно, мы действительно хотим, чтобы крупнейшие состояния Овернии сосредоточились в наших руках.

— Ну, а в чьих же еще они должны быть — не провинциальных же дворян и торгашей, видит Летящая!

— Да как?! — завопил глава Тайной Службы. — Как мы теперь этого добьемся, если наш милейший король притащил сюда наглых солдафонов?! Знаете, что уже болтают в семействах отборных девиц? Не знаете? А мне агенты докладывают! Папаши их, толстосумы, клянутся, что лучше за военного дочь отдать, чем, как они выражаются, «за придворного прощелыгу, который родовое состояние вмиг промотает!»

— А может, и мне жениться? — задумчиво пробормотал командующий.

— Не надейтесь! Вы для них как раз «прощелыга», в военных у них числятся исключительно офицеры Лерро!

— Хватит ухать как Летящая из дупла! Делать-то что?

— Во-первых, не истерить, будто вы не Королевский Совет, а эти вот самые отборные девицы. — рявкнул герцог-регент. — Во-вторых… — он задумался на пару мгновений. — Мальчишка прав: никаких конкурсов. Я не могу позволить, чтобы моя дочь увеселяла безземельную шваль! Плохо только, что сообразил это мальчишка, а не вы, милейший сьер Арно.

— Клянусь, монсьер, у меня и в мыслях не было оскорбить вас… или ее будущее величество…

— И про будущее величество хватит!

От рыка регента даже мне за стенкой тайного хода стало… неуютно. Хотя тайный ход, он, конечно, не для уюта вовсе. Но вот сейчас как-то совсем нехорошо.

— Каждая провинциальная клуша… и столичная тоже! Должна верить, что у нее есть шанс стать королевой! Поэтому будет зимняя охота…

— Так осень же еще! — вякнул кто-то.

— Для нашей нынешней дичи всегда сезон! Объясните вашим сыночкам, что они должны отставить свои обычные развлечения и постараться — если хотят развлекаться и дальше! Нужно, чтоб прямо на охоте у них уже сладилось!

— Можно еще устроить большой благотворительный базар. — несмело подал голос главный попечитель. — Поставим отборных за прилавки, пусть благородные юноши покупают у них всякую ерунду в пользу приютов и работных домов.

— Нет, ну свою-то пользу вы никогда не забываете!

— Я просил без скандалов, монсьеры! Базар — сойдет, это прилично для девиц и удобно для придворных. И закончим балом, где наш король объявит о своем выборе, и сразу — сразу же! Даст разрешение на брак всем остальным. Чтобы нужные нам девицы не разбежались и не увильнули. Если потребуется, с некоторыми можете пойти… на самые жесткие меры! — слышно было как герцог пристукнул кулаком.

— Это какие?

— А такие, чтоб им деваться от брака некуда было!

— Кандидаток на балу одеть в одинаковые платья! — подал голос распорядитель двора. — Ну, чтоб как-то выделить.

— Ага, чтоб наши оболтусы с кем попало не шли «на самые жесткие меры». — проворчал командующий.

— Вас Летящая в темечко долбанула, Арно? Вы представляете, что мне дочь устроит, если у всех будет такое же платье как у нее? Самое большее — в одном цвете!

— Желто-лимонном! — немедленно выпалил казначей.

Вот тут мы с Камиллой в тайном ходе, позабыв о всех распрях, в ужасе переглянулись.

— Вам не кажется, монсьер, что лимонный не всем идет? — вмешался попечитель приютов. — Благородные сьёретты будут недовольны.

— Мне кажется, что о своей выгоде, вы, сьер попечитель, позаботиться не забыли! Ах нет, вовсе не кажется — в самом деле не забыли. Вот и другим не мешайте! На складах в порту желтые шелка залежались — не модные, говорят. Вот и введем — в моду.

— С военными тоже можно… поработать. — уже не отчаянно, скорее задумчиво вмешался глава Тайной Службы. — Создать им такую репутацию, чтоб все мамаши в один голос потребовали удалить их от двора. Тогда наш королек вынужден будет сам выставить вон своих новых дружков.

— Неплохая идея, сьер Белор. Виден опыт… тайных операций. Вот и уговорились! — заскрипели ножки кресла, послышались тяжелые шаги, и герцог гулко потопал к дверям. Стукнула дверь… И вдруг воцарилась тишина. — Да и вот еще… Кто из ваших сыночков числится у его величества в приятелях — поясните им, что они для того к королю приставлены, чтобы внушать ему правильные понятия. Вино, карты, бабы! Сами любят, должны были и его приучить! Тогда и не было бы при дворе никаких… новых дружков. Так что пусть уж озаботятся. Для собственного же блага! — дверь за герцогом с грохотом захлопнулась.

Я торопливо кивнула Камилле и мы на цыпочках заторопились прочь от слухового окошка.

Но я еще успела услышать, как глава Тайной Службы едко процедил:

— Кто-нибудь из вас, сьеры, собирается сообщить монсьеру регенту — раз уж он сам за бременем государственных дел не заметил! — что никто из наших отпрысков так и не сумел подружиться с его величеством?

Глава 37. Тайны и пути благородных девиц

Некоторое время мы молча шли по тайному ходу. Я придерживала юбку, но хлопоты были напрасны — после ночи в камере платье все равно выглядело грязной тряпкой. Сам тайный ход казался вполне обжитым, даже паутины нигде не было. Неприглядная истина состояла в том, что скорее уж я могла натрясти в чистеньком тайном проходе грязи с подола! Нет, так жить нельзя, благородные сьёретты! Надо что-то делать.

— И что же мы будем делать? — тихо спросила шагающая следом за мной Камилла.

Тоже помыться хочет?

— Может, Катрин еще одно ведро раздобудет. — проворчала я. Даже если всех наших соседок забрали на допрос, среди прибывших на отбор девиц наверняка нашлось кому ведро горячей воды присвоить.

— Топить будем? — поинтересовалась Камилла.

— Кого? — удивилась я.

— Женихов! — почти что рявкнула Камилла. Насколько вообще благородная сьёретта может рявкать. — Вы разве не слышали, что на нас собираются… устроить охоту? — с явным отвращением она повторила слова регента.

— Разве мы приехали сюда не для того, чтобы выйти замуж? — из чистейшего чувства противоречия возразила я. На самом деле мне тоже разговор очень не понравился. И не удержавшись, добавила. — С чего вы взяли, что вас зачислили… в охотничью дичь?

Тут же устыдилась. Грубо. Очень грубо получилось. Достойно базарной торговки, а вовсе не благородной сьёретты.

— С того, что моё отец хоть и был казнен, но благодаря деду род Дезирон не потерял ни титула, ни обширных земель графства. — с достоинством ответила Камилла. — А я — единственная наследница.

Она что, не могла скандал устроить? Или гадость какую сказать? Чтобы я хотя бы не чувствовала себя единственной базарной торговкой в этом тайном ходе!

— Только вот королевской защиты нет для дочери изменника. — с грустью добавила она.

— Королевской защиты не будет ни для одной из нас. — я даже попыталась ее утешить. — И для самого короля — тоже.

Впереди показалась дверь. Я сперва испугалась, что она заперта, и мы так и застрянем тут внутри, как крысы в замурованном подполе — потому что обратно в допросную к Вилье я не вернусь ни за что! Но хитрый запорный механизм со множеством шестеренок тихонько загудел, стоило нажать ручку. Я почувствовала дыхание Камиллы совсем близко — поверх моего плеча она с любопытством глядела, как эти самые шестеренки вертятся, пощелкивают… что-то тоненько звякнуло, и дверца приоткрылась.

Я сперва поглядела в щелку, потом высунула голову, и наконец вылезла сама. Камилла выбралась следом — дверь с тихим щелчком закрылась, полностью сливаясь со стеной.

Мы стояли в том самом зале с зеркалом, куда вчера перед балом — помилуй Летящая, неужели это было только вчера! — привела меня так и оставшаяся неизвестной долговязая девица. Сейчас в этом зеркале отражалась я, в несвежем платье. И Камилла… Аристократически бледная, изысканно утомленная, изящно растрепанная, и выглядящая как благородная дева в беде, а не как… встрепанная метелка для пыли! В смысле, совсем не как я… Да чтоб тебя Крадущаяся лапами загребла, безупречная Дезирон!

— Так что же мы будем делать? — требовательно повторила Камилла.

— Во всяком случае, не болтать! — я оглянулась по сторонам. — По крайности там, где нас могут услышать.

От желания сказать какую-нибудь гадость, которая сделала бы безупречную Дезирон хоть чуть-чуть менее безупречной аж кости звенели, но… я указала на неприметную дверцу рядом с зеркалом:

— Угодно?

Пару мгновений она смотрела на меня непонимающе, потом сообразила, куда я указываю… и я с искренним удовлетворением поглядела, как сьёретта графиня несется внутрь со стремительностью призового скакуна — только юбки взвились, дверца чуть с петель не слетела!

Сама я проследовала за ней горааааздо медленнее и достойнее, наслаждаясь сознанием, что и Редоны могут показать пример истинно благородной сдержанности.

Обратно мы выбрались довольные и благостные, какими бывают люди только после вкусной еды… ну или избавления от нее. И посмотрели друг на друга даже с некоторой симпатией.

— Еще бы переодеться! — мечтательно протянула Камилла.

— Идем! — решительно скомандовала я и мы зашагали в сторону нашей спальни.

Один зал, второй, мы уже подходили к дверям приспособленного под спальню зала, когда послышался шорох шагов, возбужденные голоса и…

— Ливка! — радостно завизжала Амелия и кинулась мне на шею, так что бурным порывом девицы Шигар меня едва не впечатало в дверь.

— Графиня Дезирон! — взволновались обе горные баронессы и кинулись к Камилле с объятиями.

«Почему это я — Ливка, а она — графиня Дезирон?» — с возмущением подумала я, пока возбужденная Амелия крутила меня и тискала, как любимую куклу.

— Ливка, ой, Ливка, а нас всех арестовали! — возбужденно тарахтела Амелия, то дергая меня за руки, то снова бросаясь обниматься.

— Не арестовали, а задержали. — строго поправила единственная сохранившая хладнокровие Малена. — Для допроса.

— Во-во, а когда мы обратно через дворец шли, все уже знали, что нас допрашивали! И глазели — чтоб им Крадущаяся гляделки их поганые повыцарапала! Ко мне так и вовсе какой-то мозгляк подкатил в потертых сапогах! Предложил обвенчаться в дворцовой часовне и сделать ребенка. Потому как беременных сразу не казнят, ждут, пока родят! — взвилась Амелия.

Я многозначительно посмотрела на Камиллу — ну не умница ли я, что вытребовала у Черного Вилье возвращение через тайный ход? И она чуть склонила голову, благодаря меня за находчивость. Ну вот как так? А фыркнуть? А отвернуться? А дать мне торжествующе опечалиться людской неблагодарностью? Обидно…

— Если бы мы с Риской тебя за локти не держали — могли б и казнить. — фыркнула Стеффа. И пояснила мне. — Она попыталась того потертого мозгляка вазой пристукнуть.

— За такую гнусь не казнят, а награждают! — фыркнула Амелия.

— Там ваза дорогая — если не Срединная Империя, так сразу после… — прошелестела Малена.

Ваза Срединной Империи… хорошо, пусть даже пост-Срединной… не в сокровищнице. Просто так стоит — бери, кто хочет, бей по голове, кого хочет. Да такая ваза стоит как годовой бюджет Овернии! Мир сошел с ума. Ну или по крайности — дворец!

— Пааадумаешь… Я маменьку попрошу, она с наших стеклянных мануфактур вазу и побольше пришлет! О такую! — Амелия развела руки, как наши деревенские рыбаки, когда рассказывают женам, что в речку из чащобных озер гигант-рыба заплыла. Сожрала наживку, сеть, удочки, куртку и шапку, взамен издевательски отрыгнув пару пустых бутылок и вусмерть пьяного кума.

— И вообще! Нас на допросе все время о тебе спрашивали! — она обличающе ткнула в меня пальцем. — Будто это ты Маргошку убила! Вот к тебе пусть всякие мозгляки и пристают… с неприличными предложениями!

— А нас о графине Дезирон спрашивали! — возмущенно подхватили Стеффа с Риссой. — Будто это вы Рискиным мечом ее убили!

— Но я сразу тому следователю, как его — а, Вилье! — сказала, что это полная ерунда! — перебила их Амелия. — Вот ясно же, кто убийца!

— И кто? — слегка потерявшаяся под этим напором, переспросила я.

— Как — кто? А кого тут нет? — Амелия широким жестом обвела нашу компанию, и встретив непонимающие взгляды, скептически хмыкнула. — Вам что всем, память отшибло? Была же еще одна деваха! Ну, вспоминайте! Нескладная такая, долговязая, в старомодном платье. Она еще с нашей Ливкой вместе ушла… Но это ничего не значит! — торопливо исправилась Амелия. — Ливка на приеме была, мы все ее видела, а долговязая! Не было ее! Она, значит, и убила, верно вам говорю! — пару раз кивнув в подтверждение собственным словам, закончила Амелия, и толкнула дверь спальни, первой ступив на порог.

Замерла, на миг перегородив проход, и прежде, чем кто-то успел спросить, в чем дело, истошно заорала:

— Вот же она, долговязая! Еще кого-то прибить хочет? Держи ее, убийцу проклятущую!

Глава 38. Дети в подземелье

Двор Отбросов

Лоб Крыски впечатался Булке в зад.

— Ползи давай! — прошипела девчонка. — Скорее! — и снова боднула лбом, подталкивая вглубь прохода.

— Все равно увидят, что вода ушла. — выдохнула Булка, при этом торопливо перебирая локтями и коленями…

— Ну давай тут сидеть, чтоб они нас из этой трубы за ноги выволокли! — зло прошипела Крыска, продолжая подпихивать ее лбом. — Шевелись! Или раскормленный булками зад застрял?

— Сама ты… Крыска! — огрызнулась Булка, отчаянно вихляя тем самым задом, который вовсе не раскормленный и уж точно нигде не застревал. Просто она не жук-скалоход, чтоб сквозь камень пролезать!

Крыска упорно продолжала толкать ее, Булка попыталась ползти шустрее. Камень у них за спиной вдруг негромко щелкнул, и медленно начал закрываться. Сквозь неторопливо сужающееся отверстие проступили пляшущие блики — в колодец спускали факел!

— Аааа! — в этот момент камень под грудью у ползущей исчез, и она вывалилась из прохода в пустоту. Дыхание перехватило, крик сбился в груди. Она в который раз больно ударилась об камень и кубарем покатилась по полу.

— Не ори! — щурящаяся Крыска выглянула из лаза как крыса из норы.

Свет становился все ярче — вокруг одна за другой вспыхивали вовкуньи лампы.

Постанывающая от боли Булка огляделась, и поняла, что лаз их все-таки привел… куда-то. Из колодца они точно выбрались — ни грубого камня, ни темноты, ни уж тем более воды здесь не было. Было просторное, сухое помещение с оштукатуренными стенами, сплошь заставленное ящиками и сундуками. Посещали его часто, судя по полностью заправленным вовкуньим лампам под потолком. В общем, явный склад… чего-то.

Ловко цепляясь за край лаза, Крыска выскользнула наружу, и принялась оглядываться:

— Надо проход закрыть, чтоб за нами не полезли. — она попыталась сдвинуть с места остро пахнущий смазкой сундучок. Охнула и выпустила ручки — тот оказался невероятно тяжелым.

— Долбанутая! — выпалила любимое Крыскино ругательство подвывающая от боли Булка. — Думаешь, за нами через колодец полезут? Наверняка другая дверь есть!

— Тогда чего расселась? Побежали! — Крыска рванула ее за ворот мокрого платья, поднимая на ноги, и девчонки помчались через зал по узкому проходу между ящиками и тщательно зашитыми в промасленную кожу мешками.

В окованную железом дверь Крыска врезалась первой. Схватилась за ручку, дернула, повиснув всем телом — дверь не шелохнулась. Крыска принялась отчаянно ее трясти… Все равно, что трясти скалу.

Когда устало ковыляющая Булка ее догнала, Крыска только и смогла, что безнадежно выдохнуть:

— Заперто! — и вдруг сухо, без слез, с одними лишь судорожными спазмами и едва слышным подвыванием, заплакала.

— Тихо! — шикнула на нее Булка и коротко, без замаха, залепила девчонке оплеуху.

— Долбанутая! — теперь уже с яростью взвыла Крыска, хватаясь за пылающую щеку. — Да я тебе сейчас руки повыдергиваю!

— А что такое? — удивилась Булка, чувствуя прилив острого злорадного удовольствия при виде красного пятна у Крыски на щеке. — Меня так гувернантка учила истеричек в чувство приводить. Можно еще холодной воды на голову, но тебе это сейчас не поможет. — она оглядела насквозь мокрую Крыску.

— Ишь ты, гувернантка у нее! Хоть бы чему полезному тебя научила! — выпалила Крыска. — Так, эту дверь надо открыть. Айда ящики смотреть, вдруг там что полезное! — Крыска впилась в крышку ближайшего ящика.

— Ну помогло же… — пробормотала Булка.

А вот пыхтение Крыски над ящиком не помогло вовсе, крышка даже не дрогнула. Булка между тем взялась распутывать суровую нить, схватывающую кожаную обмотку тюков, а потом и вовсе принялась ее грызть. То ли нить держалась не так уж плотно, то ли отчаяние придало сил, но кожаная обмотка ослабла. Из крохотной дырочки на пол тонкой струйкой посыпался…

— Это что… потрох? — ахнула Булка, отступая от насыпавшейся на каменный пол серой зернистой кучки.

— Это? — недоверчиво переспросила Крыска.

— Пустошных тварей высушивают и на королевских потроховых мельницах в порошок перетирают. Если в нее еще чешуи чащобной озерки… рыбка такая, в черных озерах Чащи водится… Если чуть-чуть добавить — взрывается. — рассеяно обронила Булка.

— Откуда знаешь? — присаживаясь на корточки и потыкав в кучку пальцем, недоверчиво спросила Крыска. Остро запахло рыбой.

— Гувернантка рассказала. — ехидно бросила Булка. — А давай… — она покосилась на Крыску совершенно шалым взглядом. — Давай дверь подорвем?

— Таки долбанутая! — выдохнула Крыска. Она тоже потыкала в кучку. Несколько мелких гранул прилипли к сморщенной от воды подушечке пальца. — А ты знаешь — как?

— Вроде, поджечь надо. — прошептала Булка.

— Тоже гувернантка рассказала? Интересная тетка…

Булка лишь бросила на Крыску презрительный взгляд и вдруг, навалившись всем телом на мешок с потрохом, принялась выдавливать струйку пахнущего рыбой порошка под дверь.

Крыска с досадой посмотрела на вовкуньи светильники, которые светили отлично, но огня не давали вовсе. Оглядела забитый ящиками зал, и с досадой выпалила:

— Нам бы тот факел, что возле колодца!

— Ну сбегай — попроси! — огрызнулась Булка.

На дальнем конце зала мелькнул огненный сполох… из отверстия, за которым скрывался проход, высунулась сперва рука с факелом, а потом и голова дворецкого. Девчонок у двери он увидел немедленно и его физиономию перекосило выражение злобной радости:

— Попались!

— Ты же говорила, через другую дверь пойдут! — заорала Крыска, с перепугу отчаянно тряся дверную ручку. Дверь по-прежнему не шевелилась.

Дворецкий на мгновение исчез, вместо физиономии появились ноги — он грузно спрыгнул на пол и пошел на девчонок. Одежда его оказалась мокрой только снизу, зато в руке по-прежнему был факел. Жутковатая улыбка не оставляла сомнений, что он готов пустить факел вход. Дворецкий многозначительно махнул факелом туда… сюда… С опасным шорохом язык пламени прочертил воздух. Улыбка дворецкого стала вовсе страшной…

Булка пронзительно завопила, схватила ящик, и попыталась швырнуть его в дворецкого. Тяжелый ящик выскользнул из ее пальцев и звучно ахнул об пол. Внутри что-то загремело. Дворецкий снова ухмыльнулся и зловеще перекинул факел из руки в руку.

Крыска с силой пнула упавший ящик пяткой. Тот скользнул по полу, едва не врезав дворецкому по ногам, так что мужчине пришлось прыгнуть в сторону. Он гневно рыкнул:

— Ну все, конец вам!

Ринулся вперед, явно намереваясь ткнуть горящим факелом Крыске в лицо. Девчонка отпрянула, ударившись спиной о дверь, и та… вдруг дрогнула.

Створка распахнулась, врезав Крыске по лопаткам. Высокая нескладная девица в форме горничной присела в почти фехтовальном выпаде. Пушистая метелка для пыли скользнула мимо факела и враз вспыхнула сама.

И так, горящая, с силой ткнул дворецкого поддых.

Разогнавшийся дворецкий замер, будто его насквозь проткнули. Глаза его выпучились, рот судорожно раскрылся. Он словно переломился пополам, глухо взвыл, и заскакал на месте, хлопая себя по тлеющей одежде. Факел из его рук упал на пол.

— Что встали? Бегом! — ломким юношеским баском рявкнула горничная.

Глава 39. Погоня за убийцей

Королевский двор

Долговязая девица, в закрывающем волосы и лоб старомодном чепце, и все в том же платье — сундуки пропали, переодеться не во что? — с улыбкой повернулась к двери… Испуганно попятилась под жадным, каким-то ощутимо-людоедским взглядом Амелии.

Младшая девица Шигар скользнула внутрь плавным крадущимся шагом… Я восхитилась, настоящий охотничий шаг во всей красе! Руки у нее были сложены за спиной, и она шевелила ладонями, отмахивая то вправо, то влево… Первой это активное шевеление поняла Малена. Слажено, будто сестры это репетировали — может, и правда репетировали? — старшая Шигар скользнула вбок, заходя подозрительной девице во фланг. Стеффа и Рисса замешкались всего на миг, но — горная выучка! — тут же сообразили, и двинулись в другую сторону, аккуратно зажимая долговязую в клещи.

Та не шевелилась, глядя на них с опасливым любопытством. Так смотрят на забежавшую во двор развеселую собачью стайку: вроде бы собачки милые, а вдруг бешенные? И уж точно блохастые.

Амелия немедленно продемонстрировала собственную блохастость… в смысле, решительность своих намерений. Быстро присела на корточки, сдергивая с брошенного на пол матраса простынь. И направилась к долговязой девице, растягивая простынь на вытянутых руках.

— Амелия, а что вы делаете? — с интересом спросила Камилла.

— У матушки на складах так кошек ловят, когда надобно на другой склад переселить. Чтоб руки не подрала. — не оглядываясь, отозвалась Амелия.

— З… зачем меня ловить? — почему-то едва слышным шепотом отозвалась долговязая.

— Затем, что ты убийца! Маргошку мечом заколола? Заколола! — сама себя спросила, и сама себе ответила Амелия. — Вот сдадим тебя Черному Вилье, пусть он тебя и допрашивает, а честных девушек оставит в покое.

— А почему Вилье — Черный? — еще тише прошептала долговязая.

Амельку, похоже, вопрос так ошеломил, что она остановилась:

— Ты его что — не видела? Вон, мрачный какой — чисто сыч чащобный!

— Напрасно вы, сьёретта Шигар. — вдруг чопорно возразила Камилла. И закончила убийственным. — Мастер Вилье довольно интересный. Жаль, что простолюдин. — и на меня покосилась.

Почему бы это? Что мне за дело до Вилье, и главное, почему она намекает, что мне должно быть до него дело? Что за глупости?

Если я возмутилась мысленно, то Амелька — вслух:

— Чегооо? У него глазки — что буравчики у маменьки на мануфактуре! Смотрит, будто прям под кожу ввинчивается. Вот пусть на нее теперь смотрит, все равно она виновата, а на меня не надо! — и она стремительным броском попыталась накинуть простыню долговязой на голову.

Неожиданно плавным, будто танцевальным движением, долговязая вывернулась из-под простыни, и оказалась у Амелии за спиной.

— Почему я? — теперь шепот был обиженным.

— Тебя на приеме не было! Сразу ясно почему — убивать ходила! — простыня в ее руках снова взвилась в воздух, пытаясь хлестнуть долговязую по лицу.

Та нырнула под удар и поворотом ушла в сторону.

— Может, она просто не захотела? — попыталась вмешаться Камилла.

— Сама замуж выходить приехала, а на прием с военными не захотела? Ври больше! — выпалила Амелька, размахивая простыней — та металась у нее в руках как дикий чащобный призрак.

Долговязая шутя уворачивалась от вроде бы нелепых ударов… ровно до того момента, как горные баронессы оказались у нее за спиной: Рисса попыталась заломить ей руку, а Стеффа — поставить подножку.

От захвата долговязая увернулась, через ногу перескочила. Не дожидаясь дальнейшего развития «военных действий», ринулась к двери, выставив голову, точно собиралась нас с Камиллой забодать.

Я представила, как она врезается в меня, и с разгона всем весом вколачивает в дверную створку… И метнулась в сторону, освобождая проход. С другой стороны от дверей отпрыгнула Камилла.

Долговязая таки врезалась в створку, раздалось гулкое — бумс! Дверь распахнулась, и едва не кувыркнувшись через порог, она вылетела вон.

Ее чепец сбился на сторону и на краткий миг я отчетливо увидела ее профиль…

«Я ее раньше уже видела…» — успела подумать я.

«Конечно, видела! — напомнил здравый смысл. — Здесь, в спальне, вчера, она тебе еще туалет показала!»

«Не в спальне…» — возражала здравому смыслу я уже на бегу.

Выскочила из комнаты и со всех ног припустила за девицей. За моей спиной раздался топот — Камилла мчалась следом.

Девица оглянулась, лихо гикнула, подхватила юбку выше всяких приличий и рванула по коридору, работая ногами в длинных, больше похожих на мужские панталоны. Быстро и как-то… умело, что ли… Будто каждое утро вокруг дворца десяток кругов наматывает!

— Врешь, не уйдешь! — у меня за спиной азартно вопила Амелька, на что девица по-разбойничьи свистнула и припустила еще быстрее.

— Ах ты ж… — Амелька обогнала меня, отчаянно пытаясь ухватить девицу за подол. — А ну стой!

— Ах! — незнакомая сьёретта в изящном утреннем платье, романтически взиравшая в окно, схватилась за сердце, когда наша бешеная кавалькада промчалась мимо.

Долговязая летела, как разогнавшийся скакун. Влево — длинный коридор, мы пронеслись по нему с дробным топотом. Вправо — анфилада комнат и принаряженные девицы за кофейным столиком… Долговязая промчалась мимо, а вот Амелька чуть не вкопалась каблуками в паркет, замахала руками, как ветряная мельница, пытаясь удержать равновесие… и нависла над замершими с чашечками в руках сьёреттами:

— Почему у вас тут пирожные, а у нас нет?

Я поняла, что для погони девица Шигар потеряна!

Поняла и долговязая — она крутанулась на каблуке и с наглой ухмылкой продемонстрировала жест, в неприличном обществе означающий полное торжество.

Стеффа и Рисса выскочили из бокового коридорчика, наглядно демонстрируя навыки горных баронесс в деле обходов и засад. Но и долговязая оказалась не проста — еще один поворот на каблуке, взвихрившиеся юбки, и она увернулась от тянущихся к ней рук. Торопящаяся навстречу служанка шарахнулась к стене, долговязая вырвала у нее чайный поднос и запустила его в Стеффу с Риссой.

— Ааааа! — кто-то завопил, может, даже я, раздался звон битой посуды и разлетевшихся ложечек. Ноги Риссы разъехались…

Долговязая ухватила служанку за плечи и с не девичьей силой толкнула на Стеффу. В вихре юбок, кос, и сливочного крема куча-мала рухнула на пол.

— Иухууу! — торжествующе завопила долговязая.

Теперь за ней бежала я, мне в спину сорвано дышала Камилла. У меня уже отчаянно кололо в боку, а долговязая свернула в пустую анфиладу… и побежала быстрее!

— Регент идет! — с хрипом выдохнула я, уже почти не надеясь, что меня услышат…

Такого эффекта я не ожидала! Долговязая замерла, как степной сусел перед пастью вовкуна, юлой крутанулась на месте, и ринулась к очередной неприметной дверце в стене. Хитро дернула ручку — вбок и на себя…

— Попалась! — мы с Камиллой с разгона налетели на нее.

Под нашей тяжестью дверь распахнулась, и мы вывалились в заброшенную маленькую гостиную. Проскочили всю комнату и рухнули на диван — долговязая снизу, я сверху. Я увидела совсем близко ее недоуменно распахнутые глаза, чуть курносый нос… и тень едва пробившихся усиков над верхней губой.

Я сорвала с нее чепец.

— Так я и знала! — заорала я ей… ему в лицо, разглядывая коротко, почти по-военному обстриженные волосы. И принялась лупить негодяя этим самым чепцом по его стриженой безмозглой голове. — На тебе! На! Получай!

Он только пыхтел и закрывался локтями и ладонями.

— Сьёретта Редон! Графиня! Оливия! — Камилла нервно скакала вокруг меня, пытаясь поймать за руку. — Не надо… Не бейте его! Не на… — она наконец приловчилась и с воплем:

— В конце концов, это наш король! — вырвала у меня треклятый чепец.

Глава 40. Честь монаршая и девичья

Я замерла, все также вдавливая его своей тяжестью в пыльный диванчик. Полежала, тяжело дыша. И наконец поднялась, старательно упираясь в замершего подо мной парня ладонями и локтями. Когда мой локоть заехал ему в грудь, а пальцы вдавились в живот чуть не до самого позвоночника, он только сдавленно охнул.

Я сдула со лба выбившуюся во время погони прядь и едко процедила:

— Ну что вы, дорогая графиня, какой же это король! Его величество — первый сьер королевства, он никак не может разгуливать по дворцу в женском платье…

Лежащий на диване парень вздрогнул.

— …обманом проникать в спальню к благородным сьёреттам…

Он снова дернулся, так, что с ноги свалилась туфля.

— …и подглядывать, как они переодеваются! — прорычала я, и кинулась, пытаясь отобрать такой удобный для битья чепец у Камиллы.

Та отпрянула в сторону и на всякий случай спрятала чепец за спину.

— И ничего я не подглядывал! — сквозь закрывающие лицо ладони, пробубнил его величество Андреас. — Я только посмотреть хотел!

У Камиллы стало такое лицо, что мне показалось сейчас она сама применит чепец по назначению. Нет, не в смысле, что наденет на голову.

— Да не на ваши сись… прелести! — спохватился король.

Я принялась оглядывать гостиную — чепец мне был уже не нужен. Хотелось вазочку, пусть даже и Срединной империи… А лучше статуэтку… бронзовую!

— На вас, на вас я хотел посмотреть! — король, кажется, правильно понял кровожадную гримасу на моем лице. — Вы приехали, чтобы выйти за меня замуж, а я же вас совсем не знаю! Мне хотелось посмотреть какие вы… ну, на самом деле! Чтобы вы не поняли, что это я! И что вообще я — мужчина!

— А вы и не мужчина, мой король! — швыряя чепец наземь, припечатала Камилла. — И не благородный сьер! Потому что это… подло! Так… не поступают!

— Его величество просто начал отбор эдаким непринужденным… конкурсом. — протянула я. — Так сказать, наблюдением за девицами в естественной среде обитания — над горшком и ведром с водой. Теперь я понимаю, почему вы меня так охотно до уборной проводили! Бесстыдник!

— Не подглядывал я за вами, сколько можно повторять! Я только смотрел, как вы себя ведете! И разговоры слушал!

— Эти разговоры молодые девушки ведут между собой, и для ушей юношей они вовсе не предназначены. — снова обретая самообладание, холодно объявила Камилла. Она выпрямилась, с негодованием глядя на лежащего на диване короля сверху вниз. — Вы можете меня хоть изгнать, хоть казнить, но я вынуждена повторить снова, это — подло, ваше величество! Мы — ваши гости, а вы не пощадили ни чести нашей, ни стыдливости…

— Явиться сюда и предлагать себя мне в невесты вы не больно-то стеснялись! — король резко сел, а потом и вовсе вскочил, оказавшись выше Камиллы, и теперь уже он навис над графиней.

Она запрокинула голову, ответив ему ледяным взглядом. И отчеканила:

— Позволю себе напомнить, что все мы явились согласно отправленным нашим семья распоряжениям! И готовы немедленно покинуть дворец по первому же вашему слову!

— Вот-вот! Оставите одну сьёретту герцогессу — все равно ведь на ней женитесь. — вмешалась я. — Нас-то зачем тревожить вашим… королевским вниманием?

— Наверное, потому что я не только не мужчина и не благородный сьер, как вы изволили выразиться, сьёретта Дезирон. Но на самом деле даже не король! — из него вдруг словно стержень выдернули.

Король Андреас снова плюхнулся на диван и понурился, свесив крупные кисти рук между прикрытых юбкой коленей. Поза была одновременно бесстыдная… и безнадежная.

— Если уж любая провинциальная графиня знает, на ком я «все равно женюсь». — проворчал он, окончательно превращаясь в нахохлившегося обиженного мальчишку.

— Напрашиваетесь на жалость, ваше величество? — сквозь зубы процедила я.

Он замер. Поднял голову, посмотрел на меня все с тем же детским обиженным недоумением… и вдруг враз преобразился, став… королем. Его величеством от носков растоптанных туфель до кончиков коротко стриженных волос. Посмотрел на меня с истинным королевским высокомерием: смеси из безусловного, неоспоримого превосходства и легкой снисходительности к подданным. Леденящая улыбка тронула губы и неприятным… да что там, смертоносным тоном король поинтересовался:

— Разве наше величество чем-то так сильно оскорбил вашу родовую честь, сьёретта графиня, что вы позволяете себе…

— Кроме того, что переоделись в женское платье и влезли в девичью спальню? — бесцеремонно перебила я.

Королевское высокомерие слетело моментально, будто маска, которую он пытался примерить, да завязочки оборвались.

— Да поймите же вы! — он заметался по гостиной, путаясь в подоле и оставляя кружевом рукавов следы в пыли на старых столиках. — Я совершенно не в том смысле за вами подглядывал! Не для того, чтобы… оскорбить вашу эту… девичью стыдливость! — выдавил он, потупившись, и уши его заполыхали.

— Шесть девичьих стыдливостей. — педантично напомнила я. — Это если не считать сьёретту Пелинор — ей теперь все равно.

— Вот! Об этом я и говорю! Мне сперва никто даже сказать не удосужился, что ее убили! И что вас допрашивали! — он остановился, запустив пальцы в волосы и с силой подергал себя за короткие пряди. — Короля даже не ставят в известность, что в его дворце, на его отборе — на моем отборе! — убийство!

— Поэтому вы шпионите в собственном дворце. — подытожила я.

— А что мне остается делать? Как покорная кукла кивать, когда сьеры из Королевского Совета дергают за веревочки? Говорить, что велено, подписывать, что сказано, жениться, на ком указано? Я хотел хотя бы понять… с кем из вас можно иметь дело… вы же все останетесь при дворе… — и с явной мстительностью добавил. — Когда вас сторонники регента по рукам разберут.

Я скривилась: не слишком-то приятно чувствовать себя породистой кобылой, которой уже присмотрели и конюшню, и хозяина. Даже хуже — за кобыл, по крайности, платят и содержат, а нам самим предстоит содержать будущих мужей.

— Кто хоть… разберет? Кому отдадут? — вдруг тихо спросила Камилла.

Король посмотрел на нее с сочувствием:

— Верите ли, сьёретта Дезирон, если бы я знал, всенепременно вам бы сказал. Но я, к сожалению, в неведении даже о собственной… брачной участи. — он скупо усмехнулся. — Может, дочь регента… С другой стороны, на родственницах четырех великих герцогов жениться не принято, да и самой сьёретте Анаис я не слишком нравлюсь. — он криво усмехнулся, словно эта нелюбовь его одновременно и оскорбляла, и искренне радовала. — Так что могут поискать какую-нибудь из молодых графинь, из тех, кто полностью под их влиянием.

— Не меня! — немедленно отреклась Камилла, усаживаясь на диван рядом с королем. — Меня, скорее всего, за какого-нибудь безземельного из приближенных к регенту выдадут. Еще и титул передать потребуют. — она скривилась в отвращении. — Лишь бы денег не просил. У нас с дедушкой не хватит и на людей Лерро, чтоб заслон в горах держали, и придворному «мужу» в столицу отправлять.

— У нас тут дорого. — согласился король. — Погодите, что значит — на людей Лерро?

— Так вы Лерро денег не даете, если еще и мы не будем, всё предгорье попросту съедят! — возмутилась Камилла.

— Может, вам богатый безземельный подвернется. — неловко попыталась утешить ее я. Хотя богатый мне и самой нужен, но хотя бы на словах я посочувствовать могла.

Камилла моего сочувствия не оценила:

— С репутацией Дезирон? — покачала головой она. — Это вам еще можно рассчитывать на кого-нибудь состоятельного, пусть и не титулованного, а я все-таки дочь казненного изменника. И не откажешь ведь, раз отбор… — и равнодушным тоном смирившегося со своей участью человека, обронила. — Оставят в столице, будут требовать с деда денег… Любопытно, как скоро наших съедят? Через год? Через два?

— А я вот не против, чтоб муж — здесь, я — там, в имении. — я вздохнула… и села с другой стороны от короля. — Мы с тетушкой, конечно, собирались поправить дела за счет моего замужества — все же тяжело вдвоем справляться! Но посмотрела я на здешних женихов… главное, чтоб за мной не потащились, хватит с нас, что королевские экспедиции нам вокруг Чащи весь подлесок вытоптали. А там, между прочим, тоже много полезного росло!

— Экспедиции? — переспросил король. — Разве товарами из Чащи торгуют не Редоны? Я это еще с уроков по хозяйству Овернии помню.

Ответить я не успела, голос Камиллы вернул нас к более насущным вопросам.

— Может, попробовать всем женихам отказать? — бормотала она, водя пальцем по скромной вышивке на юбке.

— Всем — не получится. Вы ведь в королевской опеке, так что моя обязанность — подобрать вам мужа, сьёретта Дезирон. — покачал головой король. Камилла покосилась на него вопросительно, но он тут же погасил проблеск надежды в ее глазах. — А сам я — в опеке регента и Совета, так что решать будут они. Вам даже выбор предоставят, но думается мне, все кандидаты будут… равноценные.

Прозвучало это так выразительно, что я сразу усомнилась хоть в какой-то ценности этих самых кандидатов. Во всяком случае, для меня.

— Выходит, мы все тут… ограбленные малолетние сироты? — Камиллы выдавила болезненную улыбку. — Дочь изменника, дочь мучеников… — она кивнула на меня. — И король?

Я лишь вздохнула в ответ, король снова уткнулся взглядом в сцепленные руки.

Помолчали.

— Что ж, сьёретты графини… — он вдруг резко поднялся и отвесил нам короткий поклон, несколько странно выглядящий в женском платье. — Примите мои извинения и заверения, что подобное больше… не повторится. Сейчас я вынужден с вами попрощаться — меня призывают обязанности.

Мы с Камиллой вскочили и обе присели в глубоком придворном реверансе.

— Могу я также надеяться, что вы сохраните тайну вашего короля? — над нашими склоненными головами прозвучал сугубо официальный вопрос.

— Конечно, ваше величество. — не поднимая глаз, уверенно ответила Камилла. — Долг благородного сословия — защита чести и достоинства монарха. Даю слово, что сохраню вашу тайну.

— Поднимитесь, графиня Дезирон. Ваш король благодарит вас.

Камилла с едва слышным облегченным вздохом выпрямилась. Я почувствовала, как взгляд короля переместился на мой затылок:

— Ну а вы, графиня Редон? Согласны с подругой?

— Мы не подруги, ваше величество. — возразила я. — Да и разве можно защитить монаршее достоинство, скрывая столь неприглядные поступки?

Наверное, если бы сейчас в заброшенную гостиную в обломках выломанной двери с ревом и грохотом вломился лично герцог-регент, его появление произвело бы меньшее впечатление, чем мои слова.

— Особенно если мне от этого ровным счетом никакой выгоды. — окончательно добила присутствующих я.

— Вы… вы шантажируете меня, графиня? — с бескрайним изумлением в голосе выдохнул наш молодой король.

— Можно подумать, я делаю что-то вам незнакомое или непривычное, ваше величество. — ответила я, выпрямляясь без разрешения. — Да и ничего особого я у вас не попрошу — только вывести меня незаметно из дворца и потом также незаметно впустить обратно! А то нам выходить запретили, а мне очень надо в город! — для убедительности я прижала ладони к груди.

— З-зачем? — только и смог выдавить король.

— За взятками. — честно призналась я. — Шантажировать мне только вас есть чем, остальным надо на лапу давать, а мне нечем. Черный Вилье все отобрал. Да и хотелось бы выяснить, откуда у вас взялся хотя бы тот флакончик, которым вы баронесс утихомирили, если ваше величество до сих пор уверены, что товарами из Чащи торгуют Редоны? Потому что вот таким… — я кивнула на мешочек у него на поясе, где был спрятан флакон «успокойки». — Мы уже давно не торгуем, а судя по запаху, у вас свеженькая.

Глава 41. Неуловимые отбросы

Двор Отбросов

Ухватив девчонок за руки, Мартин вытащил их из зала.

Захлопнул дверь, выдернув из замочной скважины свернутое из стебля колечко. Полудохлый жучок сам вывалился из замочной скважины. Замок со звучным щелчком закрылся.

— Открывайка? — охнула Булка. — Откуда она тут…

— Нет, это откуда ты тут? — требовательно рявкнул Мартин.

— От Чуча сбежала. — наябедничала Крыска.

— Вот же… — мальчишка выругался так грязно, что у Булки вспыхнули щеки.

— С тобой мы после разберемся. — Мартин одарил Булку совершенно зверским взглядом. — Переодевайтесь, быстро! — в лицо Крыске полетел ворох серых тряпок, а сам Мартин принялся с неожиданной в мальчишке сноровкой расстегивать на груди пуговки платья. Рядом так же быстро и без стеснения раздевалась Крыска. — Что встала? — Мартин выпрыгнул из женского платья, оставшись в своей рубахе и обтерханных штанах.

— Но… как… — только и смогла пролепетать Булка. Она не понимала, чего этот мальчишка хочет. Не ожидает же он в самом деле, что она разденется прямо тут, при нем?

Они налетели с двух сторон — полуодетая Крыска и полураздетый Мартин — и в четыре руки рванули мокрое платье. Вокруг словно вихрь закружился, выдранные с мясом мелкие пуговички градинами забарабанили по полу. Ей задрали юбку, так что она очутилась в полнейшей темноте, и сдернули платье через голову. Содрали нижнюю юбку и панталончики… и она осталась голой!

Не успела Булка прикрытья руками и заорать, как Мартин с размаху накинул ей на голову платье, и тут же нахлобучил чепец. Ее обдало запахом грязной ткани — платье он наверняка стащил из постирочной, дома тоже такая была. Когда у нее был дом…

— Бегом, я сказал! — прозвучал злой голос Мартина, и ее снова дернули.

Почти не понимая, что делает, она влезла в рукава, а когда просунула голову в ворот, Мартина рядом уже не было.

— Застегнись, а то ишь, сиськами светит… блаародная! — Крыска больно и очень обидно ткнула твердым острым пальцем в проглядывающую в распахнутое платье маленькую грудь.

Булка только пискнула и судорожно вцепилась в пуговички, непривычно расположенные спереди, а не на спине. И со всех ног кинулась за уже несущейся по длинному коридору Крыской. Коридор уперся в узкую и очень крутую, почти отвесную лестницу. Бежать в мокрых чулках было трудно, да и ступеньки оказались непривычно высокими. Через мгновение Булка выдохлась и принялась захлебываться воздухом, через два начало отчаянно колоть в боку. Но Крыска, не оглядываясь, прыгала со ступеньки на ступеньку. Булка молча пыхтела следом. Не будет… такого… чтобы дочь… воинов… уступила… какой-то… отброске! Она лишь изредка оглядывалась, каждое мгновение ожидая, что сейчас запертая Мартином дверь содрогнется от удара изнутри, рухнет, и оттуда выскочит разъяренный дворецкий.

— Тихххааа, ты! — Крыска вдруг остановилась, Булка врезалась ей в спину.

Хрипло и часто дыша они стояли у приоткрытой двери во внутренние покои. В проеме мелькнула мальчишеская ладонь, выразительным жестом показывая — вперед!

Крыска нырнула в проход, как в омут.

— Дверь!

Булка торопливо захлопнула дверь за собой, та щелкнула и слилась со стеной. Ринувшуюся бегом Крыску Булка успела поймать за локоть, осаживая, как норовистого скакуна:

— Стоять! В приличном доме горничные не бегают.

— Да ты…

— Тихо! Я лучше знаю! — Булка торопливо застегнула последние пуговички, одернула юбку, длинным подолом прикрывая мокрые чулки. И пошла по коридору мелкими семенящими шажками, чинно сложив руки и опустив голову, так что оборки чепца полностью затеняли лицо.

— Фу-ты, ну-ты… — процедила вслед Крыска, но через мгновение ее шаги зазвучали у Булки за спиной — она шла следом и даже очень старалась попасть в ритм.

Судя по тусклым стенам и не слишком чистому полу, коридоры были не парадными. Скорее всего по ним таскали дрова и продукты на кухню. Наверняка через них можно быстро выбраться к черному ходу.

Но то и дело мелькавший впереди, и снова пропадавший Мартин вел их кружным путем, старательно обходя обитателей дома. То ли им везло, то ли Мартин был так ловок и осторожен, но пока они никого не встретили.

Не успела Булка об этом подумать, как Мартин вылетел из бокового коридора им навстречу. Физиономия его была перекошена. Из того же коридора послышались громкие голоса — и один из них был принадлежал хозяину дома!

Мартин оглянулся, судорожно выдохнул… подпрыгнул и исчез под потолком, только потертые ботинки мелькнули у Булки перед носом.

— Иди как идешь. — выдохнула сзади Крыска и больно ткнула Булку в спину.

Холод разрастался внутри: начинался от горла, болезненным тошнотворным спазмом покатился вниз, скрутился в животе тугим узлом — ни вздохнуть, ни выдохнуть. Голоса и шорох быстрых шагов были все ближе… Булка пошатнулась, Крыска ущипнула ее сзади за бок. Девчонка дернулась и…

— Девчонка где? — раздался совсем близко злой голос.

— Монсьер, я не знаю! Он дворецкий, а я всего лишь горничная…

Из бокового прохода стремительным шагом вылетел сьер Маттео, за ним, неприлично подобрав юбки, бежала давешняя служанка.

Булка торопливо присела в книксене — судя по шороху, Крыска тоже кланялась. Виконт скользнул по ним невидящим взглядом и стремительно пронесся мимо. Горничная лишь на мгновение задержалась, нахмурилась, будто что-то ее обеспокоило, но хозяин уходил все дальше, и она только буркнула:

— Делом займитесь!

— Как прикажете… — прошелестела Булка, снова приседая, но старшая горничная уже припустила за хозяином.

«Только не бежать!» — Булка отсчитывала шаги — один, второй, третий. — «Идти деловито, но спокойно, горничные торопятся, но не бегают, чтобы не беспокоить хозяев суетливостью»

Они расходились все дальше — виконт с горничной в одну сторону, Булка с Крыской — в другую. Вот Булка свернула за угол…

Позади что-то звучно грохнуло и послышалась злая ругань:

— Крадущуюся вам когтями в зад, почему на полу мокро? — рявкнул сьер Маттео и вдруг пронзительно заголосила служанка:

— Не наши! Я поняла, монсьер! Те две девки — не из нашей прислуги! Одна приседала как корова, а вторая — как благородная сьёретта!

— А спорим, корова — это ты? — вихрем проносясь мимо, крикнула Крыска. — Беги, рогатая!

«Сама рогатая, и долбанутая — тоже сама!» — успела возмутиться Булка. Про себя — скажи она такое вслух, мама бы не одобрила. Да и трудно на бегу, дыхание сбивается. В вихре развевающихся юбок они с Крыской помчались по коридору.

— Держииии! — несся им вслед заполошный крик.

Мимо промелькнула настоящая служанка — вместо того, чтоб держать, она вжалась в стену, и отгородилась от неведомой опасности ладонями. Вторая горничная тоже не рвалась геройствовать, а с визгом нырнула за диван. Только у самой двери толстый старикан в богато украшенной ливрее ринулся наперерез…

Булка так и не поняла, откуда взялся Мартин, но мальчишка рухнул толстяку на голову, всем весом впечатывая того в пол. Вскочил и кинулся к двери. Несущаяся первой Крыска пробежала прямо по поверженному — несчастный толстяк взвыл, хватаясь за живот. Повторить Булка не решилась, оббежала ливрейного толстяка по дуге.

— Держи их! — донеслось из глубин дома и…

На щиколотке у Булки будто кандалы сомкнулись! Рывок! Девочка плашмя рухнула на пол.

— Я держу, монсьер! — переворачиваясь на живот, протрубил толстяк, с неожиданной силой дергая Булку к себе. Пронзительно визжавшую девчонку поволокло по полу, она отчаянно и бессмысленно пыталась вцепиться пальцами в скользкий паркет…

Крыска развернулась на бегу, так что подол ее платья накрыл Булку. Мелькнул босая нога а мокром чулке с дыркой…

Удар пяткой в нос заставил толстяка сдавленно хрюкнуть. Из разбитого носа хлынула кровь. Второй удар — уже подкованным башмаком — обрушился ему на голову.

Крыска и подскочивший на помощь Мартин подхватили Булку под руки с двух сторон, вздернули на ноги…

— Что ж с тобой хлопот столько, а? — зло процедила Крыска и все трое рванули в отпертую Мартином дверь.

Зимний холод охватил одетую в одно лишь платье девчонку, словно вымоченное в ледяной воде одеяло.

— Держите же их! — почти догнавший их виконт споткнулся о лакея и грохнулся на пол.

Мартин с грохотом захлопнул парадную дверь и рванул вниз по ступенькам:

— Бежим-бежим-бежим!

Ноги в мокрых чулках обожгло холодом, Булка подпрыгнула и судорожно взвизгнула, но толчок в спину чуть не сбросил ее с лестницы кубарем:

— Убью, если отстанешь! — прокричала Крыска, и зажав край длинной юбки в кулаке, помчалась за Мартином.

Дверь позади них с грохотом распахнулась:

— Держиииии! — старшая горничная выскочила. И заверещала на всю улицу. — Воры! Воооорыыы!

Поначалу их спасло, что это был район знати. На торговых или мастеровых улицах, где весь день носятся туда-сюда приказчики с подмастерьями, а на каждом углу патрули городской стражи, которым хозяева доплачивают, их бы поймали моментально. Стоило только раздаться крику «Держи вора!» Но здесь аллея меж старинных особняков была практически пуста — лишь чинно шествующие старая дама с визгом шарахнулась к стене, когда улепетывающая троица пронеслась мимо. Охрана у каждого особняка тоже была своя. Сторож у соседних ворот дернулся было наперерез, но вовремя вспомнил, что платят ему вовсе не за поимку малолетних воришек, и остался на месте. Троица летела, словно им крылья к пяткам приделали.

— К Старому Рынку! — захлебываясь ледяным воздухом, выпалил Мартин, сворачивая в проход между двумя усадьбами. — Там затеряемся!

— Нет! Сторожевые лозы! — завизжала Булка, пытаясь ухватить мальчишку за локоть.

Тот вильнул… и побежал четко по середине проулка:

— Держитесь за мной!

Крыска пристроилась ему в спину, Булка на мгновение задержалась, но потом кинулась в проулок, будто в омут головой. Сейчас она больше всего боялась отстать!

Узкий проулок огласил дружный топот ног… и оплетающие ограды особняков темно-коричневые лозы шевельнулись. Медленно-медленно, как просыпающиеся от зимней спячки змеи, они поползли по металлическим решеткам. Тугие узлы начали неспешно расплетаться. Тонкий кончик сторожевой лозы заструился вниз…

Мартин взвился в прыжке. Лоза стремительно прянула вперед и воткнулась в булыжник. Крыска и Булка подпрыгнул практически одновременно. Еще две лозы прянули с обеих сторон, ударили друг в друга, сцепились, сплетаясь в мертвой хватке, а на мостовую закапал едкий сок.

Проулок наполнился острым травяным запахом, а ограды словно вскипели бесчисленными отростками!

— Аааа! — Мартин опрокинул Булку на мостовую. Крыска сама распласталась рядом. Десятки сторожевых лоз ринулись навстречу друг другу и сцепились намертво, повиснув над головами жутким шевелящимся полог.

— Скорей-скорей! — Мартин пополз на четвереньках, и Булке ничего не оставалось, как ползти следом. Рядом, отклячив попу, торопливо перебирала руками и ногами Крыска. Выход из проулка был уже совсем близко…

— Ааааай! — крупная капля сока ляпнулась Булке на спину, прожигая платье. Девочке показалось, что на спине у нее костер вспыхнул. С диким воплем она… выкатилась из проулка на людный проспект, прямиком под ноги прохожим.

— Улицу… перебежим… между лавок… затеряемся… — прохрипел Мартин, за воротник вздергивая ее на ноги.

Копыта ударили в мостовую. С грохотом громового разряда из-за поворота вылетел скакун! Был он огромен и страшен, покрывающие бока бронированные пластины топорщились, иглы шейного гребня стояли дыбом, а острые клыки были хищно оскалены.

Виконт Маттео приподнялся в седле, и торжествующе гикнул:

— Не уйдешь, дрянь! — и ткнув стрекалом между бронированными пластинами, погнал скакуна на детей.

— Иииии! — улица наполнилась визгом.

Завопил почтенный господин, с неожиданной резвостью кидаясь в сторону. Метнулась из-под копыт тощая служанка, роняя корзину — подпрыгивая по мостовой, раскатились яркие клубки шерсти. Рванувшая прочь от скакуна Крыска не удержалась на ногах и рухнула. Булка споткнулась и полетела следом… Крыска еще пыталась подняться на четвереньки, когда сверху их накрыла громадная тень. Булка извернулась… и заорала, увидев прямо над собой бронированную грудь скакуна, оскаленную клыкастую пасть, и такую же оскаленную, жуткую физиономию виконта. Скакун взвился на дыбы.

Громадное, с суповую тарелку, окованное железом копыто уже опускалось девчонке на спину…

Он врезался в привставшего в седле виконта, будто пушечное ядро. Сдвоенный удар ногами и виконта вышвырнуло на мостовую. А невесть откуда взявшийся Чуч, раздирая в кровь руки, ухватил скакуна за гребень и повис, страшным усилием всего тела отворачивая зверюгу от девчонок. Окованное копыто ударило в булыжник в пальце от головы Булки. Скакун снова взвился на дыбы, но девчонка уже выкатилась из-под удара и вскочила на ноги.

Новый удар копыт о мостовую был так силен, что руки Чуча разжались, и мальчишка полетел наземь. Ловко кувыркнулся и вскочил на ноги.

— Ах ты ж… — виконт уж стоял на ногах. Его шатало, но в руке у него был седельный пистоль. Палец прижал курок и широкий, как чашечка цветка, раструб окрасился пламенем. Жахнуло.

Чуч плашмя упал на землю — просвистевшая у него над головой пуля отколола ухо у поддерживающей балкон каменной бабищи.

Мальчишка вскочил, и в руках у него уже было стрекало для скакунов. С этим стрекалом наперевес он ринулся на виконта.

— Ах ты ж… — повторил виконт, перехватывая стрекало обеими руками. Острие дрогнуло у самого его лица и… Чуч извернулся всем телом, и острие чиркнуло сьера поперек лица, вспарывая бровь и щеку.

Кровь хлынула, закрывая лицо сьера словно алым платком. Виконт выпустил стрекало и пронзительно, как подколотый хрюн, заверещал, прижимая к лицу ладони.

Земля содрогнулась. Мостовая плавно колыхнулась, заставляя скакуна забиться, вскидывая задом и гулко трубя от ужаса. Глухой взрыв заставил клювоносов сорваться с крыш и заметаться, роняя угольно-черные перья и густо метя белым пометом стены домов и мостовую. Там, откуда только что сбежали Мартин с девчонками, поднимался в небо столб черного дыма.

— Нет… — обтирая заливающую глаз кровь, выдохнул виконт. — Нет-нет-нет! — он ухватил скакуна за узду, резко дернул, заставляя шипы на удилах впиться зверю в морду — скакун аж взвизгнул от боли. Взгромоздился в седло и погнал скакуна обратно, в сторону расползающихся клубов дыма.

Глава 42. Бегство из дворца

Королевский двор

— Не думала, что нам удастся. — Камилла настороженно выглянула из отпертой принцем двери.

— Не сомневалась, что удастся. — возразила я. — Король, проникший на собственный отбор в женском платье, наверняка и в своем дворце знает все неохраняемые ходы-выходы!

— Вообще-то во дворце все выходы — охраняемые. — наваливаясь на рассохшуюся дверь, пропыхтел король. — По ведомости на жалование, тут полагается двое стражей: один внутри, один снаружи.

— А ведомость подает виконт Пеленор? — догадалась я.

— Он самый. — кивнул его величество и задумчиво покосился на Камиллу.

— Полагаете, при папеньке сьёретты Камиллы такого разгильдяйства не было? — демонстративно задумалась я.

Я была уверена, что было — вошли же гардеровцы во дворец тогда, восемь лет назад. Тем хуже для Пеленора — мог учиться на чужих ошибках.

— Вы крайне бестактны, сьёретта Оливия! — строго нахмурился его величество. — Хотя чего и ожидать от шантажистки!

— Никогда не поверю, что вы не рады поводу сбежать из дворца, ваше величество! — фыркнула я, проскальзывая в дверь следом за Камиллой.

— Осторожнее! Вряд ли вам случалось бывать в таких местах, сьёретты. — с легкой снисходительностью к дамской неопытности предупредил король.

Перед нами был задний двор, и это был самый обыкновенный задний двор. С сарайчиками, когда-то аккуратными, а теперь давно обветшавшими, с перепревшими от влаги досками под дырявым навесом, с грудой старой мебели, увенчанной стулом с отломанной ножкой, и с пахнущим мусорным коробом, внутри которого тихонько шуршала крыса. Удивляло лишь, что дворцовый задний двор ничем не отличался от заднего двора обычного городского дома или даже трактира. Но если логично рассудить, задние дворы вообще разнообразием не отличаются.

Примерно это я его величеству и объяснила.

— Полагаю, большинство благородных сьёретт понятия не имеют как устроены задние дворы. — король как-то сразу помрачнел — словно хотел впечатлить своей опытностью, да не вышло.

— Мы же провинциалки. — почувствовав его настроение, примирительно сказала Камилла. — Это столичные сьёретты в особняк только через парадную дверь ходят, а мы и на задний двор, и на кухню, и в ближайшую деревню…

— И в лес, и на речку. — улыбнулась я, впервые почувствовав с Камиллой некоторое душевное родство.

— В Дезирон — горы и озера.

Кажется, в глазах его величества мелькнула отчетливая зависть.

— Так что можно со мной не ходить, ваше величество, я быстренько сбегаю и вернусь. Вы только обратно впустите! — глядя как король прикрывает рассохшуюся дверь, предложила я.

— И как я узнаю, что вы вернулись? — хмыкнул он. — Предлагаете своему королю сидеть в темном коридоре под дверью, дожидаясь, пока вы по столице нагуляетесь, графиня?

— Я только до нашей лавки и назад! — прижав руку к сердцу, поклялась я. — Пусть меня сьёретта Дезирон дождется — ей-то со мной уж точно идти незачем!

— Так и знала, что вы попытаетесь меня оставить! — решительно отрезала Камилла. — Я вам не доверяю, сьёретта Редон.

— Ну конеееечно, это же моего отца казнили за измену! — фыркнула я.

— Сьёретта Редон, перестаньте! — одернул меня король. — А вам не стоит беспокоится, сьёретта Дезирон. Это не первая моя вылазка в город и я вполне могу за себя постоять.

— Вы мужчина, ваше величество. — непоколебимо объявила Камилла, что несколько противоречило надетому на короля платью. — Если опасность будет исходить от сьёретты, вы можете заколебаться и промешкать. Но не я! — она одарила меня исполненным решимости взглядом.

— Ой боюсь-боюсь… — пробормотала я.

— Если вы идете, ваше величество, то и я иду. — твердо объявила Камилла.

— Лучше скажите оба честно, что вам любопытно посмотреть на лавку чащобных редкостей! — проворчала я, оправляя капюшон выданного королем плаща.

— Конечно, любопытно! — кивнул король, закрепляя длинный кинжал в специальной «сбруйке» на спине и накидывая сверху точно такой же темный плащ с глубоким капюшоном.

Третий плащ был вручен Камилле. В каморке у выхода был оборудован небольшой и хорошо продуманный склад, по которому сразу ясно, что наш король не в первый раз устраивает вылазки в город. И устраивает их не один.

Король тщательно запер дверь хода, а потом не менее тщательно — решетчатую калитку заднего двора.

— Здесь тоже должен охранник стоять? — полюбопытствовала я, когда связка ключей вернулась в мешочек, а сам мешочек исчез в складках королевского плаща.

— Должен. — неохотно кивнул король.

— С одного входа — три годовых жалованья! — восхитилась я. — Мое восхищение сьеру Пеленору! Наверняка тут ведь не один такой вход, с призрачными стражами, да, ваше величество?

— То есть, вы это одобряете, графиня? — сквозь зубы процедил король.

— Если вы это не осуждаете, ваше величество, то какое значение имеет мое мнение? — я постаралась сделать голос как можно невиннее.

— Сьёретта Редон! — прошипела Камилла.

— Что? — еще невиннее удивилась я.

— А что бы вы предложили мне сделать, графиня, если и во дворце и в государстве командует регент? Даже если я прикажу провести расследование службы барона Пеленора, мой приказ попросту не станут исполнять! — каждое слово ему приходилось выдавливать, было ясно, что королю тяжело признавать, как мало его слово значит в собственном дворце. — Что мне его — убить? — выпалил он… и даже замер на миг. — То есть… Я вовсе не хотел имел в виду… Я очень соболезную сьеру Пеленору из-за дочери и… я ее не убивал! И не приказывал!

«Значит, все же есть кому приказать…» — подумала я.

— Нам даже в голову такое не пришло! — уверенно заявила Камилла. — Вы благородный человек и не стали бы убивать бедную девушку!

— Если в убийстве самого Пеленора для вас еще какой-то смысл есть, ваше величество, то зачем вам убивать его дочь? — задумчиво согласилась я. — Зачем ее вообще кому-то убивать? Разве что хотели, чтоб Пеленор с горя сдал и перестал охранять дворец вовсе? Хотя, судя по тому, что он даже встретиться с ней не спешил, навряд он так уж сильно любил дочь. Так что во дворце все останется как было. Что? — я даже край капюшона отвернула, пытаясь понять, почему на меня смотрят с возмущением.

— Вы так верите в благородство своего короля, графиня Редон! — с едким сарказмом процедил он, и подал руку Камилле, помогая переступить через забитую грязью канавку.

Мне помощь демонстративно не предложили. Пришлось подобрать плащ и перепрыгнуть самой.

— И не называйте меня «ваше величество». — бросил король через плечо. — Сейчас я ваша подруга Андрэа…

— Вы сейчас и вправду можете сойти за девушку. — я поглядела на него с любопытством. Я не Камилла, всерьез принимать мальчишку в старомодном женском платье как своего короля мне было трудно. Но я и так ему уже достаточно гадостей наговорила, надо бы и похвалить. — В платье хуже выходит, все же плечи у вас широкие для девушки… дорогая подруга Андрэа… А вот в плаще — неплохо. Даже ходите похоже. Вас кто-то учил?

— Да так… Друг.

«Значит друзья все же есть. А прибеднялся… сиротинушка царственная…»

— Вы хоть знаете, как к вашей лавке добираться? — явно давая понять, что распространятся о загадочном друге не собирается, спросил король. — Все же вы издалека прибыли.

— Я в детстве жила в столице! — высокомерно объявила я. — С тех пор тут ничего нового не появилось! Даже кое-что старое поломалось. — добавила я, едва не кувыркнувшись носом в мостовую: нога провалилась в глубокую выбоину, щетинящуюся обломками булыжников, будто старушечий рот пеньками гнилых зубов.

За разговором мы успели выйти из глухого переулка, образованного задней стеной дворца и парковой оградой. Я убедилась, что с одного этого прохода барон Пеленор получал не три, а четыре стражницких жалованья — на выходе из проулка торчала облезлая сторожевая будка, совершенно пустая.

Еще один поворот и навстречу плеснул шум, гомон и рокот главной торговой улицы столицы. Тянущиеся по обе стороны лавки сверкали вывесками — сверкали в прямом смысле слова, поскольку каждый владелец почитал своим долгом вывеску если не вызолотить, то посеребрить или инкрустировать цветным стеклом. Золоченые капоры над шляпниками, манекены в придворных платьях над лавками модисток, громадные рубиново-алые бутылки над винными. А еще павлиньей пестроты веера, соблазнительно изгибающиеся перчатки, чудовищных размеров торты, казалось, так и норовящие плеснуть белой пеной сливок на прохожих. Кареты, неторопливо катящие вдоль витрин то и дело останавливались, и торопливый лакей спрыгивал с запяток, чтобы передать владельцу поручения хозяйки. Громко и мелодично звонил колокольчик… а поскольку лавок было много, да и карет немало, колокольчики вдоль улицы тренькали непрерывно.

Дамы попроще, не относящиеся к счастливым обладательницам карет, кутались в такие же плащи с глубокими капюшонами, что и у нас. Глазели на окна лавок, и даже время от времени исчезали за распахнутыми приказчиками дверями. Между дамами, лавируя, как юркие лодчонки меж кораблями, сновали горничные и посыльные — не настолько деловитые, чтоб не перекинутся улыбкой и парой словечек.

Впрочем, внимательный глаз подмечал и другое. Выбоины в мостовой — некогда ровно уложенные ряды булыжников зияли прорехами. Уцелевшая мостовая была покрыта скользким слоем грязи, из которой торчали осколки стекла под битыми уличными фонарями. Нищий в вонючих лохмотьях ковылял посреди улицы — богато разряженные дамы от него шарахались. Возле лавки модистки оборванные дети совали сложенные ковшиком грязные ладошки покупательницам в лицо, противными тягучими голосами выпрашивая милостыню.

— Их стража должна гонять. — смущенно пробормотал король, будто нищие на этой роскошной улице были его собственным недочетом.

— Если нищие есть даже здесь, значит, в столице их так много, что стража не успевает прогнать всех. — вдруг очень жестко бросила Камилла и решительно зашагала вперед, оторвавшись от меня и короля.

— Сьёретта… — король растерянно поглядел ей вслед — кажется, привык уже, что она на его стороне. Ее неожиданная сухость его задела.

Камилла не оглянулась, и пришлось прибавить шагу, чтобы ее догнать. Некоторое время мы молча шли по улице.

— А вот этого в вашем детстве точно не было, его совсем недавно построили! — с деланной оживленностью провозгласил король, явно тяготившийся мрачным молчанием.

В конце улицы, была не лавка, а… Я даже не знала, как это назвать! Здание было громадным — не один, не два, а целых три этажа, сплошь, от земли и до самой крыши, увешанные многочисленными вывесками! Мало, что высокое, оно было еще и длинным, и закрывало собой улицу. Куда ни шагни, ты попадал в это самое здание — обойти его было попросту невозможно!

— Торговый дом Монро! — со странной смесью гордости и раздражения сказал король.

— О! Мне о нем писали! — я с любопытством рассматривала торговый дом, о котором писали все тетушкины знакомые — иногда с гневом и возмущением, иногда с восторгом. Как бы ни относились тетушкины приятельницы к Торговому дому Монро, одного не отнять — это было единственное место, куда даже сьеры и сьёретты из высшей знати наведывались сами, а не вызывали к себе приказчиков с товаром. Уж очень красиво и любопытно было внутри! Я мысленно дала себе слово, когда все закончится — так или иначе — наведаться сюда и обстоятельно осмотреть все чудеса трехэтажной громадины! А пока что я свернула к неброскому крылечку сбоку от массивного здания торгового дома. В отличии от остальных на этой улице, было оно не резным, и не кованным, а сплетенным из узловатых корней. Крыльцо оказалось единственной необычной чертой лавчонки — ни в узкой двери, ни в плотно закрытых ставнями окнах не было ничего особенного. На фасаде красовалась скучная незаметная вывеска «Товары Редоновой Чащи».

Глава 43. Товары Редоновой Чащи

— Как оно действует? — разглядывая на свет флакон с жемчужной опалесцирующей жидкостью, спросил молодой мужчина в мундире офицера городской стражи.

— Совершенно необыкновенное, поистине волшебное средство! — интригующе понижая голос, прошептала девушка за стойкой. Офицер, и сопровождающие его средних лет капрал, и молоденький стражник дружно подались к ней. То ли желая услышать секретные подробности, то ли разглядеть другие подробности, завлекательно приоткрытые в отороченном кружевом вырезе платья. Сама девушка была молодой, хорошенькой, и одетой на удивление дорого и элегантно. На фоне высоких шкафов с резными флаконами, заполненными вкрадчиво мерцающими разноцветными жидкостями, выглядела и вовсе завораживающе!

— Его делают из лепестков прекрасного… и смертельно опасного цветка, раскрывающегося только в глубокой ночи, под первыми лучами луны, пробивающимися сквозь тьму Великой Чащи, чтобы коснуться земли серебряным бликом… — шепотом выдохнула она, и в наступившей тишине казалось, что струящиеся по стенам лавки чащобные лианы тянутся к рассказчице, а спрятанные под стеклянными колпаками цветы поворачивают к ней свои венчики. — И вот там, посреди зыбкого серебряного пятна, из земли вырастает прозрачный росток, а ровно в полночь раскрывается цветок. Бесчисленные опасности подстерегают чащобных охотников, что отправляются собирать эти цветы! Но словно и того мало, лепестки надо месяц настаивать на смеси редчайших масел. Приготовление состава требует невероятного искусства — ведь стоит ошибиться всего на малюсенький гран… — она показала, какой малюсенький, на кончике безупречно отполированного ноготка. — И результат останется только вылить в помойку, а все труды и опасности пойдут насмарку! — словно в ужасе, она схватилась за щеки.

У стражников вырвался дружный вздох.

— Но зато! — она воздела тонкий пальчик к потолку, укрытому ветвями, будто и впрямь в глубинах Чащи — даже чучело плетучей крысы с ловчей сетью на коготках в развилке притаилось. — Если все сделано правильно… И флакон начнет вот так светиться… — она щелкнула ногтем по стеклу и жидкость внутри разразилась серией жемчужных вспышек. — И пахнуть… — плотно притертая пробка выдернулась со звучным чпоканьем, и девушка повела горлышком у офицера под носом, позволяя ощутить цветочный аромат. — Вы получаете поистине могучее средство, дарящее благородным сьерам истинную неутомимость! Можно протанцевать всю ночь на королевском балу, исполнить серенаду под окном вашей избранницы и отправиться кутить, не испытав при этом ни малейшей усталости! — она с лукавым торжеством склонила изящно причесанную головку к плечу.

— Да на балах-то я не бываю, куда мне… Это начальник мой из знатных, он вечно по всяким приемам пропадает, а мне за него дежурить. — промямлил офицер. — Так чтоб на третьи-то сутки в стенки с недосыпу не врезаться…

— Для этого тоже сгодится. — губки девицы скривились едва заметным пренебрежением, но она тут же вернула любезную улыбку. — Всего каких-то пара капель на стакан воды…

— Нет, про серебряный цветок даже мне понравилось! Гораздо приятнее звучит, чем если по правде сказать, что «неусыпайку» делают из какашек норных белок. Но про пару капель на стакан что за бред, милочка? Две капли «неусыпайки» разгоняет ток крови так, что вы, сьер офицер, попросту взорветесь изнутри, так что кишки до дворца долетят!

— Как вы выразительно рассказываете, Оливия! — Камилла запахнула плащ поплотнее, словно боясь, что офицер уже сейчас разлетится кровавыми брызгами.

Офицер переглянулся с товарищами… и торопливо отставил флакон на прилавок, а потом на всякий случай еще и отодвинул подальше.

— Вы кто? — голос девицы утратил завлекательные обертоны, поднявшись до пронзительно базарного визга, а ухоженные пальчики сжались в кулаки. — Вы что себе позволя… — не договорив, она обернулась к офицерам. — Не слушайте, монсьеры, ее наверняка конкуренты подослали!

— У лавки Редон нет и не может быть конкурентов: с тех пор как экспедиции в Чащу стали монополией королевской власти, только у Редонов осталось право… и хотя бы малая возможность свободной торговли. Не хотелось бы компрометировать это право ошметками ваших мозгов на оконных стеклах королевского кабинета! — меланхолично заметила я.

Короля рядом со мной заметно передернуло.

— Двух капель «неусыпайки», сьер офицер, хватит на всю стражницкую смену. И разводить их надо не на стакан, а на ведро воды. Но даже так «неусыпайку» не рекомендуется принимать без крайней необходимости. За долгой бодростью следует неизбежный откат. Вы заснете настолько крепко, что даже если городские нищие вам уши на похлебку обрежут, и то не проснетесь!

— Все выразительнее и выразительнее. — из-под глубоко надвинутого капюшона пробурчал король.

— Что вы ее слушаете? — девица уперла кулаки в бока, и развернулась так резко, что крутанувшаяся юбка сбила пару коробочек с нижней полки. — Хотите сказать, лучше меня знаете, как применять чащобные снадобья? Да кто вы такая?

— Я — графиня Редон, хозяйка этой лавки. — откидывая капюшон, спокойно пояснила я. — А вот кто такая эта девица, я не знаю. — разглядывая дорого одетую красотку за прилавком, я пожала плечами.

— Я… я приказчица! Мне… — девчонка вжалась в стенку, глядя на меня с нескрываемым ужасом. И вдруг пронзительно заверещала. — Никакая это не графиня! Графиня старая, а эта — молодая! Хватайте ее, сьер офицер, она мошенница! А я за подмогой сбегаю! — и она попыталась шмыгнуть в узенькую дверь за прилавком, но молчаливый усатый капрал с неожиданной ловкостью перегнулся через прилавок и быстро, как кот лапой, цапнул девчонку за запястье. Она пронзительно взвизгнула.

— Я — графиня Редон-младшая. — не ей, а стражникам пояснила я. — Я тоже ни разу в жизни не видела приказчицу из нашей лавки, ее ведь еще мой дед поставил. А тетушка менять не стала. Так что по моим подсчетам Марушка из Плесневелых Кучек должна быть весьма и весьма немолода.

— Надеюсь, у сьёретты графини найдутся подтверждающие бумаги? — спросил офицер.

— Найдутся. — спокойно согласилась я. — Приглашение на отбор, рекомендательные письма от тетушки к ее столичным подругам, бумаги на лавку и всё, что в ней находится. — я широким жестом обвела и флаконы, и коробочки с порошками, и пакетики трав, и чащобные растения в горшках, и чучело плетучей крысы заодно. — Кое-что у меня даже с собой. — я потянулась к мешочку на поясе. — А остальное в гостевых покоях по дворце. Полагаю, за этими бумагами можно послать.

— Можно еще мастера Вилье пригласить — быстро разберется. — шепотом, будто рассуждая сам с собой, выдохнул его величество.

Офицер вздрогнул, дико покосился на закутанного в плащ короля, и замотал головой так, что будь та на шарнирах, всенепременно бы отвалилась:

— Думаю, с таким простым делом мы и сами, без Черного Вилье разберемся!

Капрал с силой дернул девчонку к себе и под протестующий вопль перетащил ее через прилавок. Завернул ей руки за спину, заставляя согнуться пополам и опуститься на колени:

— А ну говори, тварюка Пустошная, кто такая? Как зовут?

— Марией! Это ошибка! Видит Летящая, я ничего плохого не делала! Пустите! Не имеете права!

— А может, Летящая заодно увидит, куда ты дела нашу настоящую приказчицу, старую Марушку?

— Говори! — капрал тряхнул девицу так, что у той лязгнули зубы. — Куда старуху дела, гадина? Прибила, чтоб ее место занять?

— Полагаю, ваш солдат что-то об этом знает, сьер офицер. — вдруг привычно тихо прошелестел король.

Я оторвала взгляд от девицы, и поглядела на молодого стражника. А король-то наш умеет подмечать! Молодой стражник был бледен, как полотно.

— Говори, что знаешь. — отрывисто скомандовал офицер. — Не заставляй меня думать, что ты замешан.

— Я… Нет, я… — парень крупно сглотнул и наконец решительно выпалил. — Мария ни в чем не виновата! Мы с ней на кладбище познакомились — она мать хоронила!

— Когда это было? — быстро спросила я.

— Так полгода… Нет, даже месяцев семь назад. — ответил стражник.

— Ваша приказчица была моей мамой! Она болела, а потом умерла, но вас это даже не интересовало — только деньги давай-давай-давай! — девица попыталась вскочить, но капрал не пустил. И тогда она просто вскинула голову, и с негодованием глядя мне в глаза, выпалила. — И никакая она вам не Марушка! А почтенная мистрис Мария! Ее все соседи уважали! Она даже от нашего квартала приветственный адрес мэру столицы вручала! В честь юбилея!

— Ну если мэру, да еще в честь юбилея… — пробормотала я. — Но видишь ли, в чем дело, девочка… — я наклонилась, ухватив ее за подбородок и заставляя поднять голову. — Для меня она как раз Марушка. Крестьянка графов Редон, приписанная к нашему поместью и отправленная в город по графскому поручению. Сколько бы ни прожила в городе, она, и всё, что у нее есть, принадлежит нашему роду и семье. И вот что забавно… — я наклонилась к самому ее уху и злорадно выдохнула. — Ты — тоже наша собственность.

Девчонка судорожно рванулась. Молодой стражник тоже дернулся:

— Что благородная сьёретта такое говорит! Мария — горожанка, она родилась в городе и…

— Марушка. — перебила его я. — Молодая Марушка, дочь Марушки старой, родилась вне брака. Хотя бы потому, что прикрепленные к роду крестьяне должны спрашивать разрешения на брак у хозяев, а наша приказчица Марушка такого разрешения не просила.

— Потому что не хотела, чтоб вы про меня узнали! И чтоб я о вашем проклятом поместье тоже ничего знать не знала! Что учитель у меня был и… — вопила девчонка, разбрызгивая со щек злые слезы.

— Вполне возможно. — благожелательно согласилась я. — Но дочь крестьянки, не имеющая отца или не признанная им — такая же крестьянка, как и ее мать. И также принадлежит семейству Редон. А теперь отвечай мне, девчонка, откуда здесь корень живоростки? — я взяла с полки невзрачный корешок. — И мох-кровохлеб. Откуда «неусыпайка» и «успокойка»? Откуда у тебя здесь чащобные растения и составы, которых не было и быть не могло в этой лавке?

— Почему… не могло? — девчонка растерялась настолько, что даже рыдать и вырываться перестала.

— Графы Редон имеют право торговли чащобными товарами, но право организовывать экспедиции нам так и не вернули. — я отвечала не ей, а королю, искоса поглядывающего на меня из-под оборок своего старомодного чепца. — На продажу в лавку мы отправляем средства для дам — эти травы можно собрать на опушке, не заходя глубоко в Чащу. Иногда еще охотникам-одиночкам везет, и тогда удается сделать что-то из серьезных лекарских составов — но это один, два, изредка три флакона… Не больше! А живоростку и кровохлеб ящиками добывают королевские экспедиции! Для армии!

Не добывают. У армии его величества чудовищная нехватка тех самых спасительных чащобных средств — потому как на опушке и правда только на крем от веснушек и насобираешь, а он нашим солдатам навряд сгодится. Вот не думаю я, что веснушки для них такая уж страшная беда. А вглубь Чащи королевские экспедиции хоть и заходят, но не возвращаются. Знает ли об этом король? Не поняла пока. Но уж точно не нужно, чтоб он понял, как много знаю я.

— Так откуда же здесь целая коробка мха? — я с силой дернула за кованую ручку. От рывка тяжелый деревянный ящик вывалился из пазов и грохнулся об пол, рассыпая по полу изящно завернутые и перевязанные ленточкой пакетики кровохлеба. Я только и могла, что всплеснуть руками и завопить, как кошка с прищемлённым хвостом. — Еще и в вощеную бумагу завернуть додумались! Мох дышать должен, иначе он полезные свойства теряет!

— А… Э… — невразумительно протянула девица, глядя на пакетики. — Я… я просто хотела, чтоб покупать приятнее… а то мама в мешки… Я ей говорила, что не глядится товар совсем… — и тут же опомнившись, завопила еще громче, чем я. — Да я только перепаковала, а так всё как при маме в последние годы делалось!

— Только вот последние годы твоей мамы как раз те самые, что мы не имеем права снаряжать экспедиции. — устало сказала я. — И я снова задаю тебе, Марушка, вопрос — откуда здесь всё это? — я снова обвела лавку широким жестом. — Плющевой смолы даже у нас в поместье нет! — я ткнула в горку упругих изумрудных шариков.

Конечно, нет. Мы всё, что было, по соседкам распродали. Ее особо и не запасешь, выдыхается через полгода.

— А для чего она? — словно невзначай поинтересовался офицер стражи.

— Вы женаты, офицер?

— Никак нет.

— Тогда вам без надобности. — отрезала я.

— Я женат. — негромко пробурчал капрал, но я сделала вид, что не расслышала — девчонка снова рванула, издав пронзительный вопль:

— Так от вас же! Всё от вас, откуда бы мне еще все это взять? Мама товар только по коробочкам и мешочкам паковала и продавала! А последний раз уже я! Вот как фургоны пришли…

— Фургоны? — повторила я. — Ты сказала — фургоны? И сколько… фургонов… пришло?

— Так… полдесятка… доверху… С торговым караваном пришли.

— Полдесятка? — завизжала я. И полностью потеряв самообладание, потрясла кулаками в воздухе. — Полдесятка фургонов? Да если бы я фургонами из Чащи в столицу возила, я бы… я бы… — я развела руками, даже не представляя, что можно сделать на такие деньги. Уж точно не экономить на постоялых дворах в дороге и не жить в плохо убранном дворцовом крыле для «отборных».

— Марушка не врет! — выпалил молодой стражник. — Откуда бы она все это взяла, если не из вашего поместья, сьёретта?

А Марией ты ее называть перестал, солдатик…

— И правда, откуда? — все также задумчиво поглядывая на меня, себе под нос пробормотал король.

— Ваше ве… — зло начала я. Король метнул на меня зверский взгляд и я осеклась. И правда, что это я так неосторожно? — Ваше недоумение понятно, дорогая сьёретта Андрэа. — сладенько пропела я. — Но думаю, об этом следует спрашивать не у меня, а у тех, кто готовит королевские экспедиции в Чащу. Но если вы полагаете, что это я лгу… Эй, ты! Где расходные книги?

— Давай, шевелись, когда хозяйка велит! — капрал смыкнул девчонку. Та посмотрела на меня дико, открыла ящик за конторкой вытащив оттуда стопку сшитых вручную расходных листов.

— Отлично! — я шлепнула всю кипу на прилавок, открыла последние страницы, наскоро провела пальцем по столбцам цифр… и торжествующе улыбнулась королю. — Прошу, ваше… ваши сомнения сейчас будут разрешены, дорогая Андрэа. Вот, извольте взглянуть!

Он неторопливо подошел, с высоты своего роста заглядывая мне через плечо. С другой стороны послышалось сосредоточенное сопение — Камилле роста не хватало, и она выглядывала у меня из-под локтя. Хотелось дернуть рукой: слегка так, невзначай… А потом долго извиняться за разбитый нос. Даже жаль, что сейчас у меня есть другие дела.

— Так и знала, что этого я здесь не найду! — торжествующе сказала я.

— Но… здесь и правда записано изрядно товара. — все также шепотом сказал король, с неожиданной легкостью разобравшись в небрежно заполненных столбцах. Почерк у младшей Марушки был не в пример четче и изящней, чем у ее матери, а вот аккуратности явно недоставало. — Вот поступления… вот продажи… во дворец… «подчинялка», например… — на последних словах голос его упал, видно, подумал, на кого во дворце могли израсходовать «подчинялку».

— А отправка денег Редонам где? — интимно шепнула ему в ухо я. Мое дыхание пощекотало шею его величества, и наш молодой король вдруг покраснел — багровые пятна вспыхнули у него на скулах и лбу, переползли на щеки и даже кончик носа зарделся.

Он испуганно шарахнулся в сторону. Даже обидно стало, не такая я и страшная.

И вдруг виновато покосился на Камиллу.

За-а-анятно…

Сьёретта Дезирон ничего не заметила — она внимательным и кажется, тоже вполне понимающим взглядом изучала цифры в столбцах. Закрученный золотистый локон лежал на щеке, белые зубки в задумчивости прикусывали пухлую губу…

Король быстро сглотну и отвернулся.

Еще занятней…

— А вы спросите у нее — где деньги? — Камилла подняла от расчетов синие, как горные озера, глаза. И отбросила локон со щеки.

Я хмыкнула, уж сама не знаю, чему: то ли глубине этой идеи, то ли тому, как наш король старательно не глядит на сьёретту Дезирон.

— Ну и где? — безнадежно спросила я, и так понимая, какой ответ услышу.

Девчонка не пошевелилась, но при этом казалось, что мечется во все стороны: глаза, нервная дрожь пальцев, постукивание носком туфельки…

«Неплохие, кстати, туфельки… Лучше, чем у меня». — с острой неприязнью поняла я.

— Я… Ничего не знаю! Не понимаю, о чем вы! — отчаянно и глупо выпалила она.

Я только вздохнула в ответ:

— Что ж, раз так… Сьер офицер… Мне жаль обременят вас… — мой тон стал официальным. — Но я вынуждена потребовать, чтобы вы исполнили свой долг. Велите вашим людям тащить Марушку на улицу. Я видела там фонарный столб… Да, и найдите веревку.

— З… зачем? — офицер явно растерялся.

— То есть как — зачем? — удивилась я. — Вешать, конечно! Тут-то совершенно негде!

Глава 44. Казнь Марушки

— Вы шутите? — первой от замешательства очнулась сьёретта Дезирон. — Что значит — повесить?

— Ничего себе шутки! — возмутилась в ответ я. — Тут уже неважно, получает ли Марушка чащобные товары со стороны… — я метнула быстрый взгляд на враз помрачневшего короля. — И перепродает их ко двору через нашу лавку… При этом подставляя все семейство Редонов под обвинение в нарушении королевского запрета. — еще один быстрый и укоризненный взгляд. — Или же попросту присвоила хозяйские деньги на… чудовищную сумму! — у меня аж голос дрогнул, потому что сумма и впрямь получалась чудовищная, особенно для нашего едва сводящего концы с концами поместья. — Конец один — ей конец! — я пафосным обвиняющим жестом указала на девчонку.

Та смотрела на меня не столько с испугом, сколько с недоумением, кажется, вовсе не понимая, о чем я говорю.

— И вы что же… Хотите, чтоб мы ее повесили? — растерянно пробормотал офицер стражи и даже улыбнулся, явно тоже считая, что это я так неприятно пошутила.

— Это входит в ваши обязанности, офицер. — я тоже улыбнулась — официально-вежливо. — Приводить приговор суда в исполнение, если требуется. Вот, требуется. Я требую.

— Суда! Вот именно! — нервно вскинулась Камилла. Она за прошедшие пару дней успела меня немного узнать. — В чем бы ни была вина этой девушки, сперва ее должны судить! Отправьте ее в тюрьму и…

— Я не хочу в тюрьму! — пискнула девчонка, глядя на Камиллу со страхом.

— Тебе и не придется, милая. — немедленно утешила ее я. — Зачем? Суд только что состоялся, приговор вынесен.

— Графиня Редон решила, что она — королевский судья? — процедил наш король, на мгновение позабыв шептать.

Вполне мужской, даже не мальчишеский голос от закутанной в плащ дамы заставил офицера нервно дернуться.

— Никоим образом. Редоновская крестьянка Марушка не подлежит королевскому суду. — невинно улыбнулась я. — Высший суд для нее — суд сьера, а ее сьер — я. Сьёретте Дезирон позволено об этом не знать — в горных крепостях приписных крестьян не имеется, и многие сьеры предгорий тоже своих крестьян отпустили на договор, приравняв к полноправным подданным Овернии. Но вы, ваше… Ваше негодование меня удивляет, дорогая Андрэа!

— Вы своих отпускать не стали? — сквозь зубы процедила Камилла.

Вот как бы я их отпустила, если у каждой сельской девчонки, бегающей в Чащу за ягодами, в сундучке с приданым обязательно хотя бы ученическая грамотка чащобной охотницы припрятана? А чащобных охотников, с учеников начиная, еще мой пра-прадед от приписки освободил. Да у нас в Редоне настоящие приписные — считай, на вес желудей со здрав-дерева!

Но если графиня этого не знает, я последний человек, который станет ее просвещать!

— Если подневольное положение овернских хлебопашцев устраивает нашего всемилостивого короля, кто такие графини Редон, чтоб осуждать или перечить? — сладко протянула я.

Король вздрогнул, Камилла посмотрела на меня укоризненно, и тихо, но решительно сказала:

— Вы несправедливы, сьёретта Оливия! И жестоки.

Я только развела руками, скорее соглашаясь, чем возражая.

— Да-да-да! — торопливо закивала Марушка. — Скажите ей, благородная сьёретта!

— Сьёретта графиня не о тебе сейчас говорила! — отмахнулась я и уже нетерпеливо скомандовала стражникам — Тащите ее уже, нам еще во дворец вернуться нужно! Если быстро справитесь, буду благодарна. — я многозначительно поглядела на капрала и стрельнула глазами в сторону полок.

Капрал перевел вопросительный взгляд на офицера:

— Правда, что ли, монсьер?

— Кажется, да… — промямлил тот. — Я точно не знаю, но что-то такое нам рассказывали… Если из крестьян, даже в городе поместный сьер решает… Только мне, знаете ли, никогда не приходилось… — он беспомощно поглядел на девчонку.

— Так я это… На границе со степью раньше служил… Пару раз налетчиков, того… Было дело, вешали… — пробормотал капрал.

— Ну если вы возьмете на себя, капрал… — с явным облегчением выдохнул офицер.

— Только вы уж веревку сами отыщите, сьёретта, а то у меня, видите, руки заняты! — капрал заломил Марушке локти за спину и поволок к выходу.

— Что… Что вы де… — она попыталась упереться ногами в пол, но капрал наподдал ей коленом под зад, и потащил дальше. Она пронзительно завизжала.

— Дядька! Дадька Мар! Ты ж это не всерьез! — заорал молодой стражник, кидаясь к капралу.

— Не лезь, малой! Ты на приписной по любому не женишься, так что какая тебе теперь разница! — рявкнул капрал, волоча обвисшую в его руках девчонку по полу.

— Ты не можешь ее убить! — молодой стражник попытался метнуться наперерез капралу, но офицер неожиданно перехватил его за плечи:

— Отставить! Я. конечно, тебя понять могу, но закон есть закон! — строго сказал он. — И девица эта твоя не особо раздумывала, когда нас «неусыпайкой» отравить собиралась. Полную смену бы потравили, не появись сьёретта графиня вовремя!

— Она не собиралась! — вскричал молодой стражник.

— Я не соб… Я не хотела! — заверещала Марушка, отчаянно брыкаясь. — Я просто… Просто не знала! Мне мамка не рассказывала!

— То есть, ты взялась за опасную торговлю, даже не зная, что к чему? — свел брови офицер. — Вот таких точно вешать надо! Тащи ее, капрал!

— Но… — начал было король, только вот его никто уже не услышал.

Капрал подхватил верещащую Марушку за талию. Она завопила еще громче, и уперлась ногами в дверной косяк. Новый пинок, и почти выбив дверь, капрал вышвырнул девчонку на улицу. Она попыталась вскочить и дать деру, но капрал одним прыжком настиг ее, ухватил за полураспустившуюся косу, и за волосы стащил со ступенек. Марушка пронзительно визжала.

— Я все нашла! — прижимая к груди найденный за прилавком моток веревки, я подхватила юбку и помчалась следом.

Вокруг брошенной прямиком на мостовую девчонки уже начала собираться еще не толпа, но ее явный предвестник. Величественная дама неодобрительно поджала губы, но остановилась, словно бы невзначай.

— Ой, а что это? — молоденькая девушка, почти девочка, попыталась подойти поближе, гувернантка ее удержала, однако и уйти не заставляла, видно, самой было любопытно.

Откуда-то вынырнула стайка вездесущих уличных мальчишек…

— Сюда давайте! — я деловито огляделась и указала на уличный фонарь.

— Э-э, вы уверены, сьёретта? — капрал замешкался. — Это ж парадный вход в торговый дом Монро! Навряд они довольны будут, если у них напротив эдакий… фрукт повиснет!

— А вы видите тут другой нормальный фонарь? — ворчливо отозвалась я. — Все же столичные власти совершенно не думают об удобстве заезжих владетелей. Собственную приказчицу, и ту повесить не на чем! У этого фонаря хоть рожки есть, чтоб веревку забросить!

— Вешать будут, вешать… — прокатилось по стремительно собирающейся вокруг толпе. — Да как же? За что?

— За воровство и клевету на хозяйку. — охотно пояснила я. — Ну или за что-то одно, на выбор, но тут уж разницы никакой. Да вы не волнуйтесь, я все сейчас напишу и на грудь ей прицепим, чтоб всем понятно было. — я помахала прихваченным из лавки листом упаковочной бумаги.

— А вот тут пишите, сьёретта! — оборванный мальчишка с готовностью уперся ладонями в колени, подставляя спину вместо пюпитра. Его приятели тут же просочились следом, жадно заглядывая, что я там царапаю карандашом.

— Вешать? Правда? Вот прямо посреди города? — перекликались голоса.

— Так городская стража ж… Значит, все законно…

— Вас всех скоро сьеры поганые изведут! Баб по фонарям развесят, а вы утираться будете, да кланяться! — завопил вдруг пронзительный голос.

— Кто сказал? — офицер стражи слетел по ступенькам и ринулся в толпу в поисках крикуна. Толпа заволновалась.

— Вы действительно будете вешать ее здесь? — пихаясь локтями, в первые ряды зевак прорвалась мистрис в сбившейся набекрень шляпке.

— Вы сейчас мне бунт в столице устроите! — у меня за спиной гневно прошипел король.

— Вы не можете этого сделать! — заголосила мистрис.

— Слышите? — подхватила Камилла. — Люди вступятся.

— Что за варварство! — продолжала дама в шляпке. — Это аморально! И негигиенично! Увезите ее за город и делайте там, что хотите!

— Мистрис, не нравится — вали отсюда, нам виднее будет!

— Не смейте меня пихать, я тут стояла!

— По-моему, люди не против. — хмыкнула я. — Капрал!

— Да вот я думаю — выдержит хоть? — капрал неловко, одной рукой закинул веревку на рожок, фонаря, и теперь дергал, проверяя не обломится ли тот. — Все-таки девка увесистая. — он оценивающе поглядел на Марушку. Та уже даже не визжала, а только тихонько икала от ужаса.

— Так проверьте! — раздраженно буркнула я. — Ей, в конце концов, здесь семь дней висеть!

— Что значит — семь дней? — прогрохотал голос настолько громкий и властный, что даже толпа на миг смолкла.

— Говорил я вам, сьёретта, что вешать перед домом Монро — плохая идея. — пробормотал капрал и попытался даже отодвинуться от фонаря. Косу Марушки, правда, не выпустил.

Я медленно обернулась.

Обладатель громкого властного голоса и габаритами тоже впечатлял. Толстые мужчины обычно рыхлые и неприятные, но этот напоминал отъевшегося перед зимней спячкой медвежутя: высокий и равномерно широкий во всех местах — от могучих плеч и похожих на окорока рук до круглых щек и живота, торчащего над богатым поясом с вензелем «М» на золотой пряжке. Впечатление усугублял роскошный меховой плащ, даже чересчур теплый для осени. Темный, приличный торговцу камзол был пошит из совершенно неприлично дорогой шерсти, а сапоги на тумбообразных ногах оказались из тисненой кожи. На вид «медвежуть» был молод, навряд намного старше меня, но судя по воцарившемуся вокруг почтительному молчанию, пользовался в столице уважением.

Позади него, захлебываясь сорванным дыханием — явно бежал со всех ног — стоял молодой стражник.

А я еще думал — куда он пропал? Оказывается, за помощью бегал.

— Тело повешенной с перечнем ее преступлений останется на этом фонаре семь дней в назидание другим приписным крестьянам, пошедшим против владетеля. — я помахала в воздухе листком с кривой надписью.

— И правильно! — мстительно припечатала ярко накрашенная рыжая девица в отделанном кружевами платье с глубоким, как чащобные озера, вырезом. — Понаехали тут из своих деревень, честным горожанкам цены сбивают!

— А вы б цены не ломили… честные, б… У деревенских-то сиськи подешевле, да и посвежее! — отозвался из толпы мужской голос.

— Заткнись, нищета, это тебе что — творог?! — рявкнула рыжая, обеими руками оттягивая вырез еще ниже, так что слегка посиневшее от осеннего холода грудь открылась чуть не до самых сосков.

— Да уже почти! — ответили ей.

— Запрещаю! — веско, будто камень уронил, припечатал «медвежуть». — Торговому дому Монро не нужно эдакое украшение перед входом.

Молодой стражник облегченно выдохнул, и вместе с ним шумно выдохнула толпа: одновременно радостно, и разочарованно, что зрелище отменяется. Марушка издала короткий задушенный писк и кажется, собиралась сползти в обморок. Право, неприлично крестьянке иметь нервы как у нежной сьёретты!

Я повернулась и посмотрела на «медвежутя» сверху вниз. Нет, он конечно был выше меня ростом… но у меня получилось. Я все же графиня Редон, а он — торговец. Хотя и понятливый — вымученно улыбнулся и поклонился:

— Пьетро Монро-средний, к услугам благородной сьёретты.

— Оооо! — уважительно протянули зеваки.

Даже я прониклась: насколько знаю иерархию торговых домов Овернии, войти туда даже на правах младшего, и то громадный успех. А уж дослужиться до среднего, да еще такому молодому — надо быть изрядным талантом в торговле.

— Графиня Оливия Редон. — представилась в ответ я. — А скажите, мастер Монро, здешняя мостовая тоже принадлежит торговому дому?

Он сразу помрачнел, понимая, к чему я клоню.

— Нет, сьёретта графиня. Мостовая принадлежит городу.

— Вот видите, я полностью в своем праве! — возрадовалась я.

— Сьер офицер… — Монро повернулся к командиру стражи.

— Уважаемые городские стражи не могут мне отказать! — поторопилась вмешаться я, по выражению лица капрала понимая, что он предпочтет поссориться с заезжей владетельной графиней, но никак не с Монро-средним. В соревновании, кто тут реально владетельней, я проигрываю торговому дому сходу. — Я полностью в своем праве и остановить меня может разве что личный приказ его величества.

Король и Камилла одарили меня одинаково хмурыми взглядами. А как эффектно звучало бы веское королевское «запрещаю» из-под оборок чепчика!

— Гнев благородной сьёретты священен! — Пьетро Монро не стал скандалить или требовать, наоборот, снова уважительно поклонился, наглядно демонстрируя, как в его возрасте можно стать средним в самом влиятельном торговом доме королевства. — Дом Монро всего лишь просит войти в наше положение. Боюсь, семь дней с повешенной перед главным входом заставят людей покинуть наши торговые залы.

— А мне казалось, мы тут собрали изрядную толпу. — невинно заметила я.

— Со всем уважением, это не то… сборище, что способствует торговле. Торговый дом Монро будет весьма признателен, если сьёретта графиня проявит сочувствие.

— Насколько… признателен? — заинтересовалась я.

У меня за спиной возмущенно ахнула Камилла.

Монро-средний не дрогнул:

— В меру наших возможностей.

— О, зная, сколь внушительны возможности торгового дома Монро — это больше, чем я могла желать! — проворковала я. Пусть теперь попробует пожадничать!

Монро понял, что его поймали в ловушку, в глазах его мелькнула печаль, но он принял случившееся с достоинством.

— Два модных… и удобных охотничьих костюма — мне и… — я на мгновение заколебалась, но потом все же со вздохом закончила. — Мне и графине Дезирон. И наш выбор должен быть первым, кто бы к вам ни обратился.

— Мы, конечно же, заплатим. — встряла Камилла.

Я обернулась через плечо — и поглядела на нее так, что она отпрянула и торопливо опустила глаза.

Я еще некоторое время побуравила ее взглядом, но Камилла разглядывала мостовую, всячески излучая вину. Теперь, конечно, она будет молчать и вмешиваться в мои дела не осмелится, но все равно… Будь мы мужчины, никакие извинения не были бы достаточными, пришлось бы драться на дуэли! Как? Вот как она додумалась такое… уточнить! Я — Редон! Редоны платят всегда!

— А что, спрос на дамские охотничьи костюмы неожиданно вырастет? — осторожно уточнил Монро и глаза его блеснули.

— И весьма. — многозначительно промурлыкала я. Про благотворительный базар и желто-лимонный бал я ему потом скажу. Если останусь довольна костюмом. Не всё же сразу выкладывать. — Еще мне нужны модные аксессуары к моим туалетам.

А Камилла — обойдется! Хватит с нее и охотничьего костюма.

— Это и вовсе несложно. — кивнул Монро. — Мы сейчас же доставим образцы.

— В «Товары Редоновой Чащи». — кивнула я. — Приятно иметь с вами дело, мастер Монро.

— Взаимно, сьёретта графиня.

— Ладно… — я повернулась к капралу. — Давай, быстренько ее вешай!

— Но… как же… вы же обещали мастеру Монро! — отчаянно заверещала Марушка, когда капрал вздернул ее на ноги и потащил под болтающуюся петлю.

— Я обещала тебя на семь дней не оставлять! Сейчас только повесим и сразу снимем, торговый дом Монро может быть совершенно спокоен.

— А я? А мне… Я не хочууууу! — Марушка попыталась рвануться бежать, с размаху влетела в толпу… и ее вытолкнули обратно. Прямо мне в руки.

Люди… Овернцы… Жители столицы… Крадущуюся вам сзади, Летящую сверху…

Почувствовав мою руку на плече девчонка вдруг ослабла, точно из нее скелет выдернули и даже не сопротивлялась, когда я толкнула ее к столбу.

— У тебя есть один шанс — быстро сказать где деньги? — в лицо ей прошипела я, скалясь, как знаменитая статуя Крадущейся Гневной в центральном храме Редона. — Понятно, что в лавке ты их спрятать не могла — так где?

— Почему… не могла? — широко распахнутые, полные животным ужасом глаза девчонки уставились прямо на меня. — В тайник положила… Я все отдам, все! Только не убивайте!

— В тайник… положила… В лавке… — тупо повторила я, не в силах поверить в такую глупость. Разжала пальцы и даже отошла на пару шагов. Девчонка обессиленно сползла к подножью столба и осталась сидеть, как брошенная ребенком кукла. Я поглядела на нее сверху вниз и все еще недоуменно спросила. — Ты что… совсем долбанутая?

Она не ответила и пришлось пнуть ее носком туфельки, поторапливая очнуться.

— Что… такого-то? — наконец пробормотала Марушка.

— А то, что всё в лавке графов Редон принадлежит роду Редон. — тягостно вздохнула я: ну я-то думала, что кто бы это все ни устроил — он умный. А теперь получается, что долбанутой выгляжу я… Даже в собственных глазах.

— Так в тайнике же! — пролепетала Марушка.

— В том, что в кабинете, или в том, что в подвале? — безнадежно спросила я. Право же, старая Марушка что-то явно намудрила с воспитанием дочери!

— А… А как вы узнали? — она глупо приоткрыла рот, а я только безнадежно махнула рукой и устало скомандовала:

— Вставай! Подашь чаю сьёретте Андрэа, приготовишь ванну мне и сьёретте Камилле…

Мысль о ванной хоть немного поправила настроение.

— Пока мы будем купаться, сбегаешь к мастеру Пьетро Монро-среднему, возьмешь, что он передаст…

— Но… — цепляясь за столб, девчонка с трудом поднялась на ноги. — Это же… очень много работы! Тяжело…

— Ты всегда можешь повеситься, милочка — немножко удушья и дальше никаких хлопот! Монсьер-офицер, мастер-капрал… Прошу обратно в лавку! Я не могу выразить, как я вам благодарна за помощь… но все же попытаюсь. — и я направилась обратно к крыльцу.

— Так что… вешать никого не будут? — донесся из толпы разочарованный голос.

— А есть желающие? Ну обратитесь к капралу! — фыркнула я. — Только, пожалуйста, за свой счет.

Глава 45. Булка — дочь врагов Овернии

Двор Отбросов

— Ушел. — наблюдающий за виконтом из-за угла дома Пыря облегченно вздохнул и тут же гневно сжал кулаки, нависая над Булкой. — Ты! Какашка Крадущейся! Какого ты от нас сбежала?

— Вы меня продать хотели. — Булка подняла на него полные усталости глаза. Они с Крыской пристроились на крыльце чайной лавки. Судя по закрытым ставням, лавка сегодня не торговала, поэтому их никто и не гнал. Хотя из окон соседней булочной уже пару раз выглядывала солидная дама в фартуке и белом чепце и глядела на них неодобрительно.

— Не продать, а заработать! — взвился Пыря. — Убежала бы потом от них, мы б помогли!

— Вот я и убежала! От вас всех! Вы мне не друзья! — отрезала Булка. Посмотрела на прикорнувшую рядом Крыску, на Мартина, привалившегося к стене дома, и на лице у нее мелькнуло сомнение. И она мрачно буркнула. — Вы двое так уж точно!

— Вы откуда тут взялись? — отрывисто спросил Мартин.

— Ну эта как сбежала… У, так бы и прибил долбанутую! — Пыря демонстративно замахнулся на Булку. Девчонка не дрогнула, и похоже, даже не заметила — она смотрела перед собой остановившимся взглядом и о чем-то напряженно думала. — Мы ее искать пошли. Мы так рассудили — если уж наша сьёреттка утекла, так не иначе как к своим, на эту сторону, в богатые дома. А ума, чтоб сообразить, что ее слуги погонят, небось, нету. Вот и надеялись, что перехватим, когда ее погонят. Ну и шныряли тут… глядим — вы! Такие красивые… — он оценивающе поглядел на Крыску, потом на Мартина.

Чуч вдруг тихо и напряженно спросил:

— Крысь… Этот сьер… он тебе что-то сделал?

— Он меня… утопил. — выдохнула Крыска, и перебирая руками по стене, поднялась на ноги. Остановилась, пошатываясь. — Не собирался он мне ничего поручать. И платить — тоже. Только сказал так… чтоб я снова пришла… чтобы… чтобы не искать и не гоняться. — губы Крыски задрожали. — А еще я платок утопила! И боты! И сама бы утопла, если б вот ее ко мне не кинули! — и она вдруг взахлеб, с подвываниями, зарыдала.

Чуч молча стащил свою короткую куртешку и накинул Крыске на плечи, оставшись в напяленной поверх рубахи старом вязаном жилете — судя по рисунку, женском.

— Крыска, ну ты чё… Платок жалко, а боты что, они и так все в дырках были: что они есть, что их нету. — Пыря раздеваться не стал, он лишь неумело погладил девочку по плечу. И тут же ткнул пальцем в Булку. — А эту-то за что? Не, я б тебя, конечно, и сам притопил. А сьеру ты чего сделала?

Булка только зло поджала губы. Пока они бежали, холода не чувствовалось, но сейчас судорожно колотящееся сердце медленно успокаивалось. Влажный ветер нырнул под подол шерстяного платья горничной, а ноги в мокрых чулках точно заковало в ледяные сапожки.

— Пошли быстрей, пока совсем не окоченели. Я там за углом куртку свою припрятал, когда в дом полез. — скомандовал Мартин.

— Ты что, через дымоход лез? — фыркнул Пыря.

— Через кухонное окно для мусора. — невозмутимо отозвался Мартин.

Булка попыталась встать, пошатнулась, колени ее задрожали, и она с тихим стоном опустилась обратно на мостовую:

— Я… не дойду.

— А придется… — с непроницаемым лицом бросил Мартин. — Тут выбор простой: останешься здесь — скоро умрешь. — повернулся и пошел прочь.

Остальные последовали за ним. Первым повернулся и чуть ли не вприпрыжку ускакал Пыря, затем двинулся Чуч. Крыска еще мгновение помедлила, странно глядя на скорчившуюся на ступеньках девчонку, и тоже побрела за остальными, зябко кутаясь в куртку Чуча.

Булка ткнулась лицом в обтянутые тканью колени: никому не было дело до брошенной на чужом крыльце девочки в одном лишь платье и чулках.

Хозяйка булочной распахнула окно и визгливо закричала на всю улицу:

— Пошла отсюда, побродяжка, а то стражу кликну! Ишь, развелось вас!

Булка медленно, с усилием, растянула губы в страшненькой улыбке. Она ошиблась — есть дело. Хоть кому-то…

«Может и правда — умереть? Мартин сказал, это будет скоро». — мелькнула мысль. Если еще и не больно…

— Я — благородная сьёретта древнего рода. Я не могу умереть… вот так! Под чужим крыльцом… В обносках… Я… не… Я могу! Я могу встать! — бормоча, как в бреду, Булка схватилась за перила крыльца, подтянулась — страшная боль пронзила все тело, она вскрикнула… и вцепилась обеими руками, не позволяя себе плюхнуться обратно на ступеньку. Медленно, как старуха, сползла с крыльца. Снова вскрикнула от холода мостовой… и поковыляла следом за ушедшими ребятами, хотя понимала, что теперь их уже не догнать.

Они ждали ее за углом, все четверо. Мартин уже держал в руках куртку и шарф. При виде выползающей из-за угла Булки Крыска радостно вскинулась… и тут же торопливо отвернулась, скроив равнодушную физиономию. Мартин шагнул навстречу, пару мгновений глядел на мелко дрожащую от холода девчонку, усмехнулся… и принялся просовывать ее руки в рукава своей куртки. Она непонимающе пискнула, путаясь в слишком широкой и длинной для нее одежке. От куртки ощутимо попахивало потом, ветхостью и сыростью, но… это была самая восхитительная, самая лучшая куртка на свете! Булка чуть не закричала от боли в отогревающемся теле, и запахнула полы, закутываясь плотнее. Мостовая все еще леденила ноги, но теперь она знала, что дойдет.

— До приюта доберемся, ноги вам разотрем и горячим напоим. Потерпи. — Мартин эффектным жестом забросил через плечо свой длинный щегольской шарф и, сунув руки в карманы, зашагал впереди, явно красуясь нечувствительностью к холоду.

— Экие вы… Прям блааародные мусьеры! Лыцари! — хмыкнул Пыря и сунул Мартину свои длинные, выше локтей, вязаные перчатки. — На! Тоже буду мусьером… блаародным! А ты, Март, моею сьерою!

— В лоб дам. — без стеснения натягивая перчатки, фыркнул Мартин.

— Сьере драться нельзя! Не блааародно! — Пыря, состроил глазки, на всякий случай отбегая от Мартина. — Скажи, Буленция? — он попытался ткнуть Булку локтем, но та отпрянула, едва не налетев на бегущих мимо городских стражников. Те лишь отпихнули девчонку, нервной рысцой торопясь в сторону расползающегося над крышами дыма.

— Что там хоть бабахнуло? — поглядев им вслед, спросил Чуч.

Спрашивал он у Крыски, но ответила неожиданно Булка.

— Потрох. Ружейный. И оружие. — подумала и решительно заключила. — Мне кажется… Дворяне королевства готовят мятеж. Против герцога.

— О как! — слегка потерянно пробормотал Пыря. — Э… Гхм… Да… А знаешь, Крысятина… При таких-то сьерских делах платок с ботинками потерять — считай, дешево отделались!

— С каких это пор у нас ботинки — дешево? — двигаясь вприскочку — каждое прикосновения ног к булыжникам мостовой в обледенелых чулках отзывалось острой болью. Пока еще — болью. Хуже будет, когда болеть перестанет.

— Я… я знаю лавочку… горничные… горничные говорили, там ботинки… недорого. — Булка принужденно улыбнулась. Она старалась идти ровно, но леденящий холод плохо сочетался с чинной походкой юной благородной сьёретты.

На нее посмотрели.

— Надо же, я думал, она в лавку для блааародных предложит наведаться. — буркнул Чуч.

Булка разозлилась — не так уж она глупа, чтоб не понимать: из любой дорогой лавки их всех погонят взашей. Никто не узнает в маленькой замерзшей оборванке знатную сьёретту.

— Благородные… как вы выражаетесь… по лавкам не ходят! Модистки и обувщики приезжали к нам на дом. — надменно процедила она.

— И что, вот прям таки нету никакой такой лавочки, чтоб благородным в удовольствие было самим сходить? — неожиданно заинтересовался Пыря.

— Пойдем к старьевщику. — оборвал Мартин и с некоторой тревогой покосился на Булкины чулки. Сквозь прореху в левом выглядывал синий от холода большой палец. Она старалась идти, опираясь на пятку, но каждое прикосновение голой кожи к ледяным булыжникам заставляло едва слышно выдыхать сквозь накрепко стиснутые зубы. — Сейчас рыночную площадь перейдем, а там уже недалеко. — он ухватил Булку за локоть и поволок за собой, заставляя ускорить шаг. И лишь самым краем губ, почти неслышно буркнул. — Потерпи.

Она даже не уверена была, не послышалось ли ей. Ног она уже почти не чувствовала, и если бы не хватка Мартина на локте, наверняка угодила бы под колеса тачки с остатками нераспроданных овощей. Прыгающая следом Крыска за спиной у рявкнувшей на Булку торговки успела свистнуть капустный кочан.

— Ей и платье еще надо купить. — на ходу хрустя звонким от холода капустным листом, прочавкала Крыска. — Не может же она заявится к мистирис Гонории в платье горничной. Мистрис ей тогда всю спину кнутом обдерет. Да и нам заодно.

— Меня нельзя бить! — отпрянула Булка, невольно обхватывая себя за плечи.

— Это раньше нельзя было, а теперь ты такая же, как мы. — безжалостно отрезала Крыска. И злорадно добавила. — Все с тобой можно! Что захотят… нынешние блаародные, то и можно.

— Старьевщик поможет. — пробираясь между собирающими нераспроданный товар торговцами, оглянулся Мартин. И специально для Булки пояснил. — Мы для него иногда дела проворачиваем, он нам тоже поможет. Подберем что-нибудь похожее на твои вещи. Будем надеяться, мистрис решит, что это они так истрепались.

«Благородная сьёретта отличается от прислуги тем, что никогда не станет носить одежду с чужого плеча» — вспомнила Булка наставления гувернантки из обнищавших дворян, ни разу не принявшей в подарок ни одного из матушкиных платьев… и поняла, что согласна на одежду хоть с плеча, хоть с других частей тела. Лишь бы теплую и сухую.

— На какие-такие медные гуляем? — мрачно проворчала Крыска, пыхтя следом за быстро шагающим длинноногим Мартином.

— Бери выше. — хмыкнул Мартин, кивком предлагая остальным укрыться за опустевшим прилавком.

Огляделся, не смотрит ли кто. Запустил руку за пазуху… И один за другим продемонстрировал сперва дорогущий кружевной платок, потом серебряные щипчики, нагар со свечей снимать, следом крохотную фарфоровую собачку, золотые часы с цепочкой и блестящими камешками, и вышитый кошелек с побрякивающими на дне серебряными монетами.

Пыря восторженно присвистнул, а Булка негодующе пискнула:

— Ты… Ты украл! — нервно огляделась, понизила голос и прошептала. — У сьера виконта! Это воровство!

— Не воровство, а добыча. — проворчал Чуч. — Он вас убить хотел, мы с ним дрались. — и уже совершенно убежденно добавил. — С бою взято.

— Или ты не против, чтоб вас с Крыской убивали забесплатно? — встрял Пыря.

— Эй! — вдруг вскинулся Чуч. — Так это же… — его лицо вдруг просветлело даже под слоем уличной грязи. — С Мартиновой добычей… Если не продешевим, нам теперь не только девчонок обуть хватит, а еще и мне на бумаги, и Крыске, чтоб в швеи податься!

— А я думаю — когда уже вы сообразите. — фыркнул Мартин и приосанился, готовый принимать поздравления.

— Мелко мыслите… — вместо одобрения высокомерно фыркнул Пыря. — Мы теперь не только Крыске приданое к швеям справим! Не только Чучу бумаги! Нам всем на новую жизнь хватит! И Мартину, и мне! Ты к кому хочешь, а, Март? Тоже к военным? Я вот к лавочнику в ученики пойду — всегда мечтал! Спорим, приказчиком заделаюсь? Ну и для этой… блаародной… тоже что-нибудь придумаем. Все же и ее доля есть… — глаза его лихорадочно блестели.

— Вроде как босиком по зиме я бегаю, а последние мозги у Пыри смерзлись. — Крыска потянулась пощупать ему лоб, но мальчишка отбросил ее руку.

— Вы что, не понимаете? — понижая голос до шепота и настороженно оглядываясь, прошипел Пыря. — Я тут подумал: если Булка права, что блаародные заговор против герцога готовят, так я знаю в торговых рядах людей, которые за такие сведения никаких денег не пожалеют!

— Понятно — ты просто мне завидуешь! Хочешь, чтоб и тебя утопили! — фальшиво возрадовалась Крыска.

— Долбанутая! Тебя тот сьер видел, а я-то показываться не буду! Я ж при лавках суечусь, знаю, где торговые агенты секретные сведения столичным богачам оставляют. Вот и я тоже оставлю, будто от агента. — Пыря придвинулся к остальным так близко, что теперь трое мальчишек и Крыска стояли, чуть не упираясь друг в друга головами.

— Надуют… — засомневался Чуч.

— Всегда платят! — яростно мотнул головой Пыря. — Один раз надуют — слухи пойдут, больше им никто ничего не расскажет. А потом, если и правда заваруха начнется, никто и искать не станет.

— Рискованно… — кусая губы, пробормотал Мартин. — Ты знаешь, значит, и другие могут знать.

— Один раз рискнем, дальше можно будет не бояться: ни за Чуча, ни за Крыску, ни за нас с тобой!

— Вы… вы что задумали? — оставшаяся за бортом этого совещания Булка вдруг с силой дернула Мартина за шарф, и нахально раздвинув мальчишек плечами, влезла в середину. На нее смотрели с изумлением, кажется, остальные и вовсе забыли о ее существовании. — А если эти ваши торговцы… — в голосе девочки мелькнуло истинное аристократическое презрение к не знающим чести торгашам. — Если они донесут в Тайную Службу? Или герцогу?

— Да пусть герцог этих заговорщиков хоть с кашей съест, нам-то что? — отмахнулся Мартин.

— А то, что доносить — низко!

— Так мы ж и есть — низкое сословие. — ничуть не проникся ее гневом Мартин. — Это высшему сословию положено думать… о высоком.

— Как залезть повыше и на всех остальных сверху харкнуть погуще. — меланхолично закончил Чуч.

— Благородные люди Овернии борются с герцогским произволом и попранием прав…

Уже выбравшийся из-за укрывшего их прилавка Мартин остановился. И обернулся.

— Повтори, пожалуйста. — глядя на Булку сверху вниз, очень вежливо попросил он.

— Права… благородного сословия… герцог… попирает… — Булка тоже остановилась, запрокинув голову и зачарованно глядя мальчишке в глаза. А он симпатичный… красивый даже… если отмыть. Спас… Куртку отдать это тоже, и впрямь, благородно. Совсем как в романах, что любила гувернантка, даром что мальчишка сословия самого низкого.

— И какие же именно права благородного сословия попирает герцог? — еще вежливей поинтересовался Мартин.

Булка преисполнилась важности, намереваясь повторить всё, что обрывками слышала под дверями гостиной, как физиономия мальчишки вдруг утратила всякое благородство, став неимоверно ехидной, и он протянул:

— Право топить девочек в колодце? Так судя по вам с Крыской нормально все, притопили за милую душу. — повернулся и зашагал дальше по стремительно пустеющему рынку.

Остальные со смешками и перемигиваниями последовали за ним. Булка ринулась вдогонку.

— Так вы что… за герцога? — хватая Мартина за локоть, сквозь стиснутые зубы процедила она.

— Что одни блаародные, что другие. — согласно пробурчала Крыска. — Все равно — падаль.

— Да вы… как можете… — задохнулась от гнева Булка. — Так говорить! Про людей, которых вы совсем не знаете!

— Чего же мы о них не знаем? — глаза Мартина сузились от злости. — Как за дырявую крышу над головой и миску пустой похлебки блаародные благотворители девчонок, как Крыска, в бордели отправляют, отрабатывать? А там другие блаародные сьеры умучивают их до смерти за деньги меньше, чем твоя кукла стоит? Или как у блаародных на мануфактурах яму копают, чтоб туда трупы подохших у станков скидывать? А как наполнится, зарывают и рядом новую выкапывают? Или как сьерики-офицерики с купленным за папашкины соверны званиями солдат насмерть кладут? А потом, пока тех падальщики доедают, с врагом пьянствуют — «по блаародным правилам ведения войны»! — совершенно издевательским тоном передразнил он.

Булка, которой традиция пировать после битвы вместе с вражескими офицерами, и впрямь раньше казалась чрезвычайно благородной, возразить не решилась. Почему-то в устах Мартина это звучало как-то… удивительно мерзко. Наверное, потому что и сам он всего лишь мерзкий мальчишка, собирающийся донести на благородных людей, готовящих бунт против герцога!

— Да как вы не понимаете! Это все герцог! Все — он! — голос ее почти сорвался на крик, но она тут же опомнилась и настороженно огляделась. К счастью, ругань копающихся в подпорченном товаре торговцев и стук колес по булыжникам рыночной площади заглушил ее возглас — на них никто не обратил внимания. — Если его не станет…

— Будет другой герцог или граф, который оставит нас там, где мы есть. — отцепляя ее пальцы от локтя, раздраженно бросил Мартин. И тут же мечтательно добавил. — Вот бы они и вовсе друг друга перебили! Может, и нам под шумок… местечко под солнцем себе добыть получиться…

— Так начали уже! — со смешком сказал Пыря, вприпрыжку бросаясь за Мартином. — Слыхал, два дня назад казнь была! — он ткнул пальцем в возвышающийся над рыночной площадью помост.

— Сколько раз говорено, чтоб не смели на казни бегать! — обозлился Мартин. — Во-первых, в толпе затопчут. Во-вторых, пусть блааародные смотрят, как наших прямо посреди города убивают! Раз уж им так нравится…

— Мы в толпу не лезли, что мы, без ума совсем? Так, по краям ротозеев пощипали… И там нормальных людей не казнили, там блаародных кончили! Представляешь? — он локтем ткнул вдруг остановившуюся Булку. — Оказывается, ваших тоже казнят!

— Знаешь, Пыря… — вдруг вмешался внимательно наблюдавший за ней Чуч.

— Чего?

— Сдается, ты сейчас чего-то лишнего сказал…

— Представляю… — не отрывая глаз от помоста для казней, выдохнула Булка. — Представляю, Пыря… Два дня назад, ты сказал? Здесь… Это ведь здесь, да? — она вдруг подняла на Мартина совершенно больные глаза, настолько страшные и отчаянные, что парень невольно отшатнулся.

— Что — здесь?

— Здесь. — уже уверенно сказала Булка, будто получила ответ… и вдруг сорвался с места и не обращая внимания на боль в ногах, помчалась к посту, стремительно лавируя между тачками торговцев.

— Куда… Куда рванула, долбанутая? — заорали остальные и кинулись ей вслед.

Серая юбка горничной мелькала в толпе, чепец слетел, темные от воды волосы Булки рассыпались — полурасплетенная коса била ее между лопатками, но она мчалась к помосту… и вдруг резко остановилась, вытянувшись как струна. Замерла на мгновение, крепко прижимая к груди сжатые кулачки.

Подбежавший Мартин налетел, ухватил ее за плечи, хотел встряхнуть… и увидел, что глаза ее крепко-накрепко зажмурены.

А потом Булка подняла веки и уставилась поверх его плеча на торчащие рядом с помостом колья. На кольях, как и положено красовались головы казненных, оставленные в назидание на три дня. Перекошенных черт не различить, но одна голова была мужская, и вторая, судя по длинным волосам, женская.

Пыря немедленно вспомнил как в тот день сладострастно ахала толпа — дважды. И стук срубленной головы о помост — тоже два раза.

— Это… — Булка протянула руку и срывающимся голосом выпалила. — Это мои мама… и папа! Герцог их убил! Я хочу, чтоб он сдох! Сдох! — прохрипела она, жутко закашлялась, а потом вдруг колени ее подломились и теряя сознание, она тяжело навалилась на подхватившего ее Мартина.

Конец первой книги

Content

Илона Волынская, Кирилл Кащеев
Отборная невеста

Пролог. Короли и отбросы

Глава 1. Верхом на Скотине

Глава 2. Перелетный ежик в саду

Глава 3. Не трогательное прощание

Глава 4. Трактирная Крыска

Глава 5. Планы по дороге в столицу

Глава 6. Вовкуны — разбойники

Глава 7. Мстительная маленькая сьёретта

Глава 8. Отбросы, как есть

Глава 9. Постоялый двор на четырех невест

Глава 10. Граф-виконт-а-может-барон

Глава 11. Два жениха и целая драка

Глава 12. Счастье для отбросов

Глава 13. Переполох в спальне

Глава 14. Ночной визит в приют

Глава 15. Задний королевский двор

Глава 16. Распорядительница отбора

Глава 17. Новенькая Булка

Глава 18. Поножовщина благородных девиц

Глава 19. Одно бурдалю на восемь невест

Глава 20. Работа для отбросов

Глава 21. Две дамы в тайной комнате

Глава 22. Стакан воды и сапфир

Глава 23. Булка нарасхват

Глава 24. По пути на бал

Глава 25. С герцогессой на балу

Глава 26. Бегство Булки

Глава 27. Герои Овернии

Глава 28. Руки прочь от талии

Глава 29. Ведро воды и покойница

Глава 30. Шанс на спасение

Глава 31. Допрос у Черного Вилье

Глава 32. Заговорщики и предатели

Глава 33. Убийцы и подозреваемые

Глава 34. Колодец, чтобы девочек топить

Глава 35. Король в Королевском Совете

Глава 36. Королевский Совет без Короля

Глава 37. Тайны и пути благородных девиц

Глава 38. Дети в подземелье

Глава 39. Погоня за убийцей

Глава 40. Честь монаршая и девичья

Глава 41. Неуловимые отбросы

Глава 42. Бегство из дворца

Глава 43. Товары Редоновой Чащи

Глава 44. Казнь Марушки

Глава 45. Булка — дочь врагов Овернии