Кащеев Кирилл

Волынская Илона

Князь мертвецов 2

Потомокъ. Князь мертвецов-2

Илона Волынская, Кирилл Кащеев

Глава 1. Скандал перед складом

- Шмуэль Бенционович, ну как же! - мужчина в мундире инженера-путейца огорченно глядел на работу пятерки големов. Глиняным великанам было тесновато на слишком маленьком для них пятачке, но они все же разместились там, удивительно ловко притираясь друг к другу глиняными плечами. Даже наклонялись «волной» - сперва один, потом второй, за ним третий, четвертый. И так же «волной» распрямлялись, поднимая железные чушки, и аккуратно опуская их внутрь склада через полуразобранную крышу. Изнутри вырывались струйки пара – там суетилась парочка мелких паро-ботов, восседающие у тех на плечах кладовщики орудовали рычагами, перемещая болванки в штабеля и фиксируя крепления.

Пятый голем бродил под мостками - время от времени над ними появлялось мокрое глиняное лицо с пещерой открытого рта и ямами глаз. И глиняные ручищи водружали на причал выловленную со дна болванку. Обсевшие крыши соседних складов мальчишки восторженно свистели, а толпившиеся у причала бабы охали, когда голем с бульканьем уходил обратно под воду.

Казалось, у складов, побросав дела, собрался весь губернский город. Ткачихи с фабрики, легко узнаваемые по покрывающей их лица и одежду мелкой пыли, рабочие с заводов, шедшие со смены, да так и застрявшие, глазея. В толпе можно было увидать гимназическую форму, чиновничьи фуражки, цивильные котелки и цилиндры, и шляпки дам. В первом ряду, восторженно приоткрыв рот, застыл цирюльник в фартуке и с опасной бритвой в руках - на бритве присохла мыльная пена. Надо полагать, из-за бритвы этой он в первый ряд и смог пробиться. Толпа шумела, гудела, оживленно перекрикивалась, не отрывая жадных взглядов от постепенно уменьшающейся груды железных болванок. Позади толпы даже пара карет стояла - кучера сновали в толпе, собирая слухи, а шторки карет шевелились, знатные седоки тоже любопытствовали. Разбитная тетеха уже бойко приторговывала сбитнем и пирожками.

- По городу ходят дикие слухи, - понизил голос путеец. - Что виталийские драккары снова вошли в порт, только все мертвые - эдакие днепровские «Летучие Голландцы». Что не вошли, а вовсе даже всплыли - будто затонули они со всем грузом железа, - он кивнул на очередную болванку, выловленную големом и с шумом и плеском водруженную на причал. - Но Карпас нанял то ли двух, то ли трех раввинов. Они молились на причале всю ночь, а под утро из Днепра вылезли все до единой русалки, и матерясь, как торговки на Озерном рынке, выкинули утонувшее железо на берег, лишь бы те замолчали!

- Два раввина — это сила, три раввина — это мощь. Что нам те русалки... - меланхолично откликнулся приглядывающий за работой големов молодой каббалист.

- А еще - что иудеи, простите, зажрались ...

- Так и говорят - «иудеи»?

- Нет, они говорят не так, но повторять это - уж увольте! Что, дескать, варяги ограбили весь город, но только вам вернули.

- Угу, дальше портовых складов не прошли, но ограбили, выходит, всех! – хмыкнул раввин. - Да не переживайте вы так, господин Пахомов. Слухи - что мухи. Пожужжат и сдохнут. Не наша печаль.

— Вот именно - не наша! Наше дело - чугунка, а вы на целый день големов забрали! А это - простой!

- Все договорено, - не отрывая взгляда от големов, покачал головой раввин.

- Второго левого на два шага назад переместите, а то зацепят, - рассеяно обронил путеец, раввин сосредоточено кивнул:

- Да, вижу, благодарю, - под его взглядом голем ловко попятился, и «волна» возобновила работу, а раввин вернулся к разговору. - Карпас отбил телеграмму самому Полякову, и Самуил Соломонович лично дал дозволение, чтоб мои «йоськи» отработали на погрузке. Все ж таки, главный клиент будет, грузы его Общества первыми по нашей ветке на Питер поедут.

- А если мы в график укладки рельс не уложимся, его грузы на чём поедут? На перекладных, звеня бубенцами? - фыркнул Пахомов. - Думаю, господину Карпасу все равно, из-за чего он контракт с путиловцами вовремя не выполнит - из-за пропажи железа, или из-за срыва графика строительства.

- Знаете про контракт?

- Помилуйте, весь город знает!

- Всего-то придется пару ночных смен отработать, чтоб график нагнать, - отмахнулся раввин. - Разве впервой? В накладе не останемся.

- Не впервой, - кивнул Пахомов. - Ладно, поступайте как знаете, а я тогда оказией воспользуюсь и съезжу в Хацапетовку. От товарища моего, инженера Карташова, как раз телеграмма пришла, сегодня должен на тамошнюю станцию прибыть. Дорожный автоматон возьму, да за ним и съезжу, к вечеру как раз обернусь.

- Езжайте, сударь мой, милое дело! - покивал полями круглой шляпы каббалист. - Прямо на прокладку, к последней засечке его везите. Он ведь как, против ночной работы протестовать не станет?

- Мы же не рабочие, чтоб протестовать, мы инженеры. Надо ночью, будем работать ночью! - ухмыльнулся Пахомов. - А все же напрасно вы! - уже делая шаг в сторону, вздохнул он. - Артемий Николаевич приедет, мы с ним по очереди поспим, а вас-то подменить некому.

- Когда надо не спать, так один раввин двух инженеров стоит! - усмехнулся Шмуэль, - на седьмой день Песаха ночью исправно бодрствую, и тут уж как-нибудь продержусь.

- Ну так мы тоже на Пасху всенощную стояли, когда маменька еще жива была. Очень она это дело уважала, - усмехнулся в ответ Пахомов. - Так что поглядим, кто кого пере-не-спит! - и оба дружно захохотали.

- Что здесь происходит? - паро-телега вылетела к причалу на такой скорости, что Пахомов невольно шарахнулся. Юноша на облучке, выглядящий как благородный разбойник Рокамболь после кораблекрушения, перебросил рычаг, телегу окутало облако пара. Сидящий рядом щеголеватый господин средних лет воззрился на таскающих железо големов с такой яростью, будто застукал глиняных истуканов за кражей яблок из собственного сада.

— Это кто еще? - растерянно обернулся к каббалисту путеец.

- Господин Лаппо-Данилевский прибыть изволил. Акционер бельгийцев и прямой конкурент брянцев, - тот кивнул в сторону железа. - А также гласный Городской думы от дворянства, большой покровитель гимназий и даже сапожных училищ.

- Меценатствует? - наивно поинтересовался Пахомов.

- Неправильных учеников изгоняет. Недостойных, стало быть, образования. Если поболе учеников выгнать, так и денег много не потребуется, сплошная экономия, - ехидно-простодушным тоном пояснил каббалист и для большей наивности еще и глазами похлопал.

- Заткнись, морда жидовская! - сквозь зубы прошипел сидящий на кучерском месте Алешка.

- А это достойный наследник, Лаппо-Данилевский-младший. Добрый день, господа. Здравствуйте, Алексей, как удивительно видеть вас здесь! - раздался из толпы ласковый голос, и Митя в сопровождении Ингвара и Йоэля Альшванга пробились к каббалисту с путейцем.

Троица из широкоплечего юноши в автоматонном плаще, нечеловечески гибкого и такого же нечеловечески элегантного типичного альва с нетипичным носом, и ничем не примечательного паренька в припачканной металлической пылью форме реалиста производила странное впечатление. Может, поэтому толпа перед ними неохотно, но подалась, даже сильно проталкиваться не пришлось.

- И что же вас удивляет, Дмитрий? - подозрительно сузил глаза Алешка.

- Как вам сказать - я надеялся увидеть вас... не здесь. И теперь несколько разочарован, - туманно ответил Митя, а у Ингвара дрогнули губы в намеке на улыбку.

- А вы с господином Альшвангом-младшим все насчет шитья сговариваетесь, господин Меркулов-младший? - степенно осведомился каббалист.

- Да-да, мы сговорились, - весело покивал Митя. - Даже делом уж занялись - а тут такое! Ну как не поглазеть! Даже странно было бы, если б мы не поглазели.

Йоэль с Ингваром дружно дернулись и поглядели на Митю осуждающе.

- Я спрашиваю! - вытягивая шею, точно гусь, и поднимая голос почти до крика, повторил Лаппо-Данилевский. - Что. Здесь. Происходит? Откуда это все? – он брезгливо ткнул тростью в сторону железа и его явственно перекосило от бешенства.

«Слаб человек, - со злой веселостью подумал Митя. - И жестокосерден. Всегда готов насладиться страданием ближнего своего, а уж дальнего - так и вовсе вдвое. Ну, или втрое - Лаппо-Данилевские же, не кто-нибудь! От наслаждения аж голова кружится. У меня.»

- А кого вы спрашиваете, Иван Яковлевич? - Митя сделал большие «вопросительные» глаза.

За что немедленно получил тычок в спину от Ингвара и злобный шепот над ухом:

- Не зарывайтесь!

- Еще даже не начинал, - заверил германца Митя, но того обещание почему-то не успокоило.

Лаппо-Данилевский мазнул по нему бешенным взглядом и вдруг заорал:

- Ждан Геннадьевич! Ждан ...

Толпа заколыхалась и под удивленным Митиным взглядом из нее выбрался полицмейстер в мундире, при погонах и всех регалиях, и с паро-беллумом на поясе.

- Извольте разобраться! - играя желваками на скулах, процедил Лаппо-Данилевский.

- Сей момент! - полицмейстер почтительно козырнул и тут же повернулся к каббалисту, грозно раздувая собственные усы, - ты что тут делаешь, ракалия!? - надсаживая горло заорал он.

- Полегче, господин полицмейстер! - нахмурился Пахомов. - У вас нет никаких оснований...

- Да и полицмейстера нынче нет ... - меланхолично обронил Митя, не глядя, словно разговаривал с пустотой.

- А вот и ошибаетесь, юноша! - растягивая губы в неприятной улыбке, протянул полицмейстер. - Восстановлен в должности лично его превосходительством губернатором!

- Однако ... - протянул неприятно пораженный Митя.

- Да-с! Ценят еще многолетнюю службу, верой и правдой! - и понизив голос почти до шепота, так что слышать его мог только Митя, полицмейстер многообещающе прошипел. - Можете не сомневаться, к вашим художествам мы еще вернемся. За папенькой не спрячетесь!

Алешка на облучке паро-телеги довольно осклабился. Хотя вроде бы, слышать не мог.

- Отвечай! Что делаешь! - пролаял полицмейстер, снова поворачиваясь к каббалисту.

Тот немедленно вытянулся во фрунт так старательно, что это отдавало издевкой, и пролаял в ответ:

- Грузим-железо-на-склад-ваше-благородие-господин-полицмейстер!

- Повыдуривайся мне тут! - под нос каббалисту немедленно был сунут кулак. – Я спрашиваю, откуда это железо взялось?

- К сожалению, я не могу ответить на этот вопрос, ваше благородие, - толпа снова колыхнулась и от склада к полицмейстеру протиснулся господин Kapпac в сопровождении секретаря. - Мы и сами в недоумении! - искренне сказал он и развел руками.

- Хотите сказать, что пропавший драккар с железом сам к вам приплыл, разгрузил железо и уплыл? - взвизгнул Алешка.

- Право же, я ничего не хочу сказать вам, юноша, - любезно улыбнулся Алешке Карпас. - Но это, несомненно, наше пропавшее железо, - он указал на клеймо на боку ближайшей болванки. - И мы безмерно рады его столь своевременному... – он многозначительно покосился на Лаппо-Данилевского. - ... возвращению! - и видно, опасаясь, что тот не поймет намека, мечтательно вздохнул. - Сразу же, как запустят дорогу, отправим его в Петербург.

Из груди Лаппо-Данилевского вырвался тихий рык, он метнул на Карпаса ненавидящий взгляд и тут же требовательно повернулся к полицмейстеру.

- Так-так-так! - подозрительно прищурился тот. — Это что ж выходит? Сперва виталийцы набегом приходят, да еще и с неположенной стороны...

- А есть положенная? - тихонько удивился Йоэль. - Парадный вход для набегов?

- И визитных карточек. А черный - для молочника и угольщика, - усмехнулся Митя.

- Тянет вас на дурную компанию, господин Меркулов-младший. То заговорщики, а то и вовсе – предатели, - полицмейстер одарил Йоэля многообещающим взглядом. - Потому как ничем, кроме предательского сговора с виталийцами я это вот объяснить не могу! - он пафосным взмахом руки указал на железо. - С чего бы иначе находникам вам добычу возвращать, коли вы, нехристи, с ними не в сговоре?

По толпе прошло волнение. Здоровяк в рабочей блузе, заляпанной мазутом, набычился и неприязненно глядя на Карпаса, прогудел:

- Ты гля, какие! Варягов на город навели? - и стиснул кулаки.

- Мужика мого с чугунки уволили! Все из-за истуканов их глиняных! - провизжал из задних рядов бабий голос.

- Мироеды! Лавке нашей, табачной, от них одни убытки! - подхватил тощий приказчик в обсыпанном махоркой сюртуке.

- Шо, всё скурили? - удивился веселый голос.

- Свою напротив открыли, - насупился приказчик.

Секретарь Карпаса вложил два пальца в рот и пронзительно свистнул. На миг наступила тишина. Полицмейстер налился гневной красотой и уже открыл рот для ора ...

Двери склада резко распахнулись и оттуда, явно получив пинка под зад, вылетел Гунькин Огляделся, щурясь на осеннее солнце и увидел полицмейстера. И ринулся к нему с распростертыми объятиями, пронзительно вопя:

- Ваше благородие, какое счастье, что вы здесь! Объясните же им, что это не я налетчикам про склад рассказал! А то они не верят, в Петербург писать грозятся, прямиком в Правление! А я тут вовсе не при чем - я же только вам! Больше никому, только вам! - и он с разбегу пал полицмейстеру на грудь. Увидел Лаппо-Данилевского и еще радостнее заорал. - И вам!

Иван Яковлевич торопливо отвернулся, делая вид, что не слышит.

- Отпустите меня, сударь! - полицмейстер отпихнул Гунькина. - Я вас знать не знаю!

- Что значит - не знаете? - Гунькин замер, растопырив разведенные для объятий руки и гневно воззрился на полицмейстера. - Я ж к вам вчера приходил? Приходил! Про ценные бумаги, которые у господина Карпаса ночью будут, говорил? Говорил! Просил, чтобы вы людей своих прислали? Просил! А больше я никому, ни полслова, только вам! Да скажите же им об этом! А то ведь меня и впрямь по их письму уволят! А я ни в чем не виноват! Только как лучше хотел!

- И что же, господин Kapпac? Пришли к вам люди от Ждана Геннадьевича? – сквозь вдруг наступившую тишину вкрадчиво поинтересовались за спиной.

Красный, как перезрелый помидор, полицмейстер обернулся. Позади, легко покачивая тростью, стоял самый ненавистный для него человек в городе. Наглый выскочка, плебей, пролезший в дворянство, ничтожный парвеню, возомнивший себя начальством! А позади него возвышалась объемистая фигура губернатора, и взгляд у того был весьма недобрым.

- Мое почтение, ваше превосходительство господин губернатор, ваше высокоблагородие господин начальник департамента! - Карпас солидно поклонился. - Посетили нас некие люди, да. Попытались у меня саквояж с ценными бумагами отобрать. Оружием угрожали. Двоих из них мои работники задержали, как я и имел честь сообщить в отправленной вам записке. Готовы передать их в ваши руки, в надежде на правосудие, - он кивнул, дверь склада снова распахнулась. За веревку, как водят купленную на рынке козу, охранник склада вывел двоих - тощего высокого мужика в драных портках и длинном, не по размеру, пиджаке, и его мелкого приятеля. Связанные общей верёвкой, они шли мелкими, семенящими шажками, мелкий плаксиво куксился, а тощий кидал по сторонам мрачные ненавидящие взгляды.

- Городовой! - не повышая голоса, окликнул Меркулов.

- Тута я, ваше высокоблагородие! - откликнулся торопливый голос с неприятным причмокиванием. - А ну, рррразойдись! - из всколыхнувшейся толпы, едва не спотыкаясь от усердия, вывалился городовой. И вытянулся во фрунт перед Меркуловым.

Тот окинул неодобрительным взглядом его несколько неуклюжую фигуру в плохо подогнанном мундире и махнул в сторону налетчиков:

- Обоих в участок! Там разберемся!

- Слушаюсь, ваше высокоблагородие! - раздувая грудь, рявкнул городовой и перехватив веревку из рук складского охранника, потянул налетчиков за собой. - Шевелись, канальи!

В толпе засвистели, в налетчиков полетели комья земли и огрызки. Мелкий захныкал, а тощий обернулся и прошелся запоминающим взглядом:

- Ничё, жидовня, еще встретимся! Я вас всех хорошооо запомнил!

- Городовой! - удивленно вздернул брови Меркулов, и тот, словно спохватившись, замахнулся на тощего кулаком:

- Поговори у меня!

- Учить их еще и учить, - устало вздохнул Меркулов, поворачиваясь к губернатору. - Ваше превосходительство, я со всем вниманием и почтением отношусь к вашим рекомендациям, но согласитесь - не могу же я оставить в полицмейстерах человека под эдакими подозрениями?

- Да как вы смеете! - задохнулся полицмейстер. - Этот господин лжет, я его не знаю!

- То есть, как это - не знаете? - заверещал Гунькин. - Я ж вас в ресторацию пригласил, стерляжье ухой угощал, лафитничек^1 поднес, всё честь по чести! Нас и прислуга тамошняя видела!

- Я уверен, все это огромное недоразумение, - губернатор продолжал буравить полицмейстера недобрым взглядом.

- Вполне возможно. Меня несколько беспокоит изобилие недоразумений вокруг Ждана Геннадьевича: то он к отражению набега опоздает, то к возвращению железа появится, наоборот, чересчур вовремя. Так что свое решение я оставляю в силе: от должности Ждан Геннадьевич отрешен до полного прояснения всех и всяческих недоразумений.

- Ваше превосходительство! - полицмейстер, красный, растерянный, повернулся к губернатору и уставился на него взглядом, одновременно требовательным и молящим. - Да как так-то? Вы ж обещались ... - губернатор нахмурился, так что аж ласточкины хвосты его бороды встопорщились, и полицмейстер зачастил. - Я? С виталийцами? Да еще и с налетчиками? В сговоре? Да я вас ... на дуэль! – заорал он, оборачиваясь к Меркулову, и дергая пальцами у пояса, будто норовя схватить эфес отсутствующей сабли.

- Вы, голубчик, не заговаривайтесь! - еще больше нахмурился губернатор. – Если каждый отставленный от должности чиновник будет своего начальника на дуэль вызвать — это ж полный разброд и шатание по всей империи начнется.

- Простите Ждану Геннадьевичу его волнение, ваше превосходительство, - рядом с полицмейстером вдруг встал Лаппо-Данилевский. - Тяжело честному служаке слушать, как его офицерскую честь втаптывают в грязь, а его слово дворянина ничего не стоит перед обвинением каких-то... - он презрительно скривился. - Иноверцев.

- Да я православный! - разгневанно заорал Гунькин.

- А мы и вовсе о господине полицмейстере и слова не сказали, - покачал головой Карпас.

- Вот-вот, - пробормотал каббалист. - Паны дерутся, а у бедных иудеев ...

- Чубы трещат? - удивился Пахомов.

- Пейсы летят! Во все стороны!

- Ждан Геннадьевич, как честный служака, должен быть сам заинтересован в проведении тщательного расследования. Ради подтверждения его безупречной репутации и верности присяге. - Меркулов улыбнулся полицмейстеру с поистине акульей приветливостью. - Допросим налетчиков, опросим свидетелей, сличим показания, все чеки, векселя, бумаги тщательно проверим, - с явным удовольствием перечислял он.

Только своим удовольствием - потому как полицмейстер заметно побелел, да и Лаппо-Данилевскому было явственно не по себе.

- Будет ли это расследование беспристрастным? - вдруг высунулся вперед Алешка. — Ведь это вашего сына Ждан Геннадьевич изобличил в связи с противуправительственными элементами и всяческими инородцами, - и Алешка, ничуть не стесняясь, кивнул на Йоэля и Ингвара рядом с Митей.

- Слышь, чё говорят! Наш само-главный полицмейстер жидам продался! - ахнули в жадно прислушивающейся толпе.

- И не жидам вовсе, а варягам - вона, один у него в доме живет!

- Я не варяг, я германец! - запротестовал как всегда легко поддающийся на провокации Ингвар.

- Один Пек: что те - бандиты, что эти! Пока панов из Петербурху тута не було – и набегов не було. А как понаехали, так сразу и понабежали!

Толпа глухо, неприязненно заворчала.

- Извольте замолчать, юноша! - наливаясь дурной кровью, рявкнул губернатор. - Берите пример с ровесников, которые не встревают в разговоры взрослых, чиновных людей! - губернатор мотнул раздвоенной бородой в сторону Мити, увидел рядом с ним Йоэля, помрачнел еще больше и накинулся на Алешку. - Подстрекательствами не занимаются!

- Простите Алешу, ваше превосходительство, он повел себя неподобающе, но исключительно из обиды и волнения за Ждана Геннадьевича - моего давнего приятеля и своего крестного отца, которого он уважает и почитает почти как родного! - вмешался Лаппо-Данилевский.

- Если мне не доверяют, единственное, что я могу предложить, это пригласить сыскаря из петербургского департамента, - мягко сказал Меркулов.

- Нет уж! - как колоколом бухнул губернатор. - Чтоб говорили потом, будто у меня в губернии ни заводы от виталийских набегов защитить не могут, ни промышленников от городских налетчиков, ни даже предателя изобличить! Сам буду смотреть, чтоб никаких поклепов и наветов! А вы, Ждан Геннадьевич, тоже ... не устраивайте тут ... Не в тюрьму же вас тащат! Посидите у себя на квартире, отдохнете, еще и жалование потом получите за все время. Как оправдают вас, конечно!

- Я не буду сидеть! - глухо выдохнул полицмейстер, поднимая взгляд на губернатора. - Если уж для вас, ваше превосходительство, слово дворянина, много лет верой и правдой ... значит меньше наветов всяких ... сомнительных приезжих ... - нового взгляда удостоились и Гунькин, и сам Меркулов. - То я поеду в Петербург! И поглядим еще, кого там выслушают!

- Я вам решительно запрещаю! - рявкнул губернатор.

— Это когда я на службе, мне запретить можно, а как теперь я от службы отстранен, так лицо частное, и никто мне ничего запретить не может! - вовсе закусил удила полицмейстер. Козырнул издевательски. - Честь имею! - и решительно отмахивая рукой - будто бил кого-то - пошагал прочь.

- Уймите вашего приятеля, Иван Яковлевич, - совсем насупился губернатор. - Потому что если вы этого не сделаете, я не стану протестовать, коли Аркадий Валерьянович отправит его дожидаться окончания расследования в тюрьме.

Лаппо-Данилевский молча поклонился - обуревающую его ярость выдавали лишь некрасивые багровые пятна на скулах. Алешка попытался что-то сказать, но под бешенным отцовским взглядом смолк, будто подавился. Только рванул рычаги паро-телеги с такой силой, что его отец схватился за едва не улетевшую шляпу. Паро-телега пыхнула во все стороны. Какая-то баба, получив горячую струю пара прямиком под зад, с визгом подхватив юбку, порскнула в сторону. Паро-телега подпрыгнула на колдобине, и расшвыривая грязь и навоз из-под колес, приняла с места, как норовистый конь.

Глава 2. Так много тайн

- Чем нам тут обвинения предъявлять, господа полицейские лучше бы эдак-то по городу гонять запретили. Беда ж может выйти! - пробормотал инженер Пахомов, безуспешно пытаясь отчистить обсыпавшие сюртук плевки грязи.

- Я учту ваше мнение, господин Пахомов, - не меняя благожелательного выражения лица, сказал Меркулов. - А сейчас прошу всех заняться делом - все интересное здесь уже или закончилось или еще не началось.

- Раааасходись, народ! Раааасходись! Неча тут пялится, без вас разберутся! – в толпе замелькали фуражки городовых, где-то залился трелью полицейский свисток и люд, неохотно, продолжая ворчать, принялся разбредаться.

Губернатор одарил Меркулова многозначительным взглядом, покачал головой, то ли осуждая, то ли просто в чем-то молчаливо сомневаясь, и зашагал к оставленному позади толпы экипажу. А господин Меркулов-старший, не торопясь направился к сыну.

- Д ... доброе утро, - поздоровался Ингвар, нервно переступая с ноги на ногу.

- Доброе, юноши, доброе. Видеть вас нынче по утру целыми и невредимыми – уже изрядное добро, - откликнулся Аркадий Валерьянович, постукивая кончиком трости по сапогу.

- Э-э ... - Митя открыл рот, закрыл, мысли его лихорадочно метались. Вести с отцом как с чужим или заговорить как всегда ... нет, как раньше, до того, как усилиями губернских дам появились сомнения, что они и правда - отец и сын. Как настоящий светский человек должен вести себя в эдакой ситуации? Подсказка не находилось - ничего, кроме подозрения, что совсем-совсем настоящий светский человек, вроде почти позабытого им за это время младшего князя Волконского, просто не позволил бы себе так неприлично запутаться в собственных родственных связях. Единственная подсказка, на которую расщедрился обычно всесильный светский этикет: не знаешь, что говорить - смени предмет разговора.

- Не опасно полицмейстера отпускать? Вдруг он что-нибудь предпримет? – он уставился на пластрон отцовской сорочки, не находя силы поднять глаза выше, к лицу.

- Конечно же, предпримет, - согласился отец. - Меня весьма интересует – что именно.

- У него среди городовых и тюремных надзирателей могут быть доброжелатели. Все же он долго в полицмейстерах. Может их против тебя настроить.

- Обязательно попытается, - покивал отец. - Погляжу, с кого начнет. Все же весьма неудобно подозревать всех.

- Или все же в Петербург поедет, к тем своим покровителям, что еще в силе...

- Тогда это будет интересно не только мне, но и твоему дядюшке, - в очередной раз покивал отец. - Подозреваемого иногда полезно отпустить побегать на свободе - узнаешь больше, чем на допросе. Риск, правда, порой сложно рассчитать. И уж вовсе не следует рисковать, когда речь идет о собственном сыне, - мягкое прикосновением к щеке заставило Митю поднять голову. - Поэтому я просто спрошу и рассчитываю на правдивый ответ. Почему вас ночью не было в доме и где вы были?

«О сыне ... Речь идет о собственном сыне ...» - слова отца гулом отдавались в ушах Мити. Отец не поверил тетушке и по-прежнему не сомневается, что Митя – его сын. Или он ... Что - или?»

- Мне. . . нам не понравилось вчерашнее поведение Людмилы Валерьяновны. - Ингвар, как всегда, прямолинеен, но сейчас обычно раздражающая бестактность германца показалась Мите спасением.

- Обоим не понравилось? - невозмутимо поинтересовался отец.

Ингвар гордо и непреклонно задрал голову, став похожим на идущего в бой гусака. Очень тощего гусака.

- И вы от всей широты и глубины своих оскорбленных юных душ сперва разнесли комнату Мити ...

- Почему разнесли?

- Ну право же, сын, как еще можно назвать ободранные обои под неумело перевешанным зеркалом?

«Мара, нежить когтистая, - подумал Митя. - Да и Ингвар тоже, тот еще мастер.»

Ингвар ответил ему растерянным и одновременно возмущенным взглядом.

- А потом с утра пораньше удрали из дома и отправились ... куда? – продолжил отец.

- Всего лишь опробовать автоматоны - мой и Зиночкин! Ингвар их оба починил – в подарок мне на именины! Ты знал? - с энтузиазмом откликнулся Митя. Губы его растягивала дурацкая счастливая улыбка. Значит, отец не сидел у себя, раздумывая, есть ли правда в словах тетушки, а пошел к нему и не обнаружил ни его, ни Ингвара. Это было очень плохо. Но почему-то огорчиться не получалось.

- Что у тебя именины? Вполне. Я, знаешь ли, тоже к этому событию причастен, - брови отца саркастически изогнулись.

- Нас вахмистр Вовчанский видел - неужто не сказал? - Митя старательно держал лицо.

- Почему же, сказал ... ты ведь ему четкие указания выдал - сказать, если будут спрашивать. К счастью, я догадался спросить.

«Отец не только в комнату пришел, но и по городу успел порыскать», - сделал печальный вывод Митя. ощущение счастья отступило, сменившись настороженностью.

- Только на третьего вашего спутника молодой господин Альшванг не похож – отец оценивающего поглядел на него. - Ни ростом, ни костюмом.

- Никак нет, ваше высокоблагородие. - поклон Йоэля сделал бы честь любому из великих князей - идеально выверенный, невероятно грациозный и исполненный такого количества оттенков и смыслов, что даже самые большие знатоки светского этикета потеряли бы головы от восхищения. - Я присоединился несколько позже.

- Снова утренняя примерка? - хмыкнул отец - и видно было, что он ни единому слову не верит.

- Боролся с душевным волнением как мог ты же знаешь, для меня хороший сюртук - лучшее лекарство. - ровно ответил Митя. И вот ни словом же не соврал, что ж такое недоверие, даже обидно слегка.

- Неужто насчет сорочек альвийского шелка тоже договорились? - сейчас отец явно и недвусмысленно провоцировал. Какое коварство бить по больному!

- Увы, не в моих силах! - развел руками Йоэль, - да и откуда бы нам, простым провинциальным портным иметь аж альвийский шелк, ежели все поставки идут исключительно через посольство Альвиона в Петербурге, по собственному разумению лорда-посла.

— Вот именно, - кивнул отец. - А значит его контрабанда, случись она, не наносит ущерба империи и меня никак не касается. Как и все иное, не нарушающее закона и справедливости, - он оценивающим взглядом окинул все уменьшающуюся кучу железа, и снова испытывающе оглядел всех троих.

На миг Митя задумался. В справедливости того, что он сперва забрал железо, а потом отдал его законным хозяевам, он нисколько не сомневался. Но что касается законности... Она могла стать предметом обсуждений. А у него не было ни малейшего желания обсуждать уже завершенное дело. В будущее надо глядеть, в будущее.

- У меня есть долг и обязанности, но, мне бы хотелось, чтоб ты понял - тебя я готов защищать всегда, - тихо закончил отец.

Митя посмотрел на него испуганно: как можно, эдак откровенно при посторонних? Ингвар и Йоэль тоже явственно смутились и тут же деликатно ретировались в сторонку. Отец молча ждал, просто глядя сыну в лицо, настолько душевно уязвимый в своей внезапной открытости, что оттолкнуть его было бы поистине преступлением. На миг Митя даже почувствовал отчаянное желание кинуться к нему, вцепиться, как в детстве, и вывалить всё: жестокость ожидающей его судьбы, и тяжесть предстоящего решения. Ведь это же папа: умный-сильный-взрослый, лучше знающий ... Он обязательно все решит и защитит!

Миг прошел быстро. Митя с силой потер обеими руками лицо, не заботясь о приличии это го жеста.

- Я - ценю. И благодарен. Мы пойдем, пожалуй, хорошо? А то катались долго, к реке ездили, у костра сидели. Признаю, засиделись, уж прости великодушно, но ведь ничего дурного не случилось, верно?

- И правда. Ничего, - эхом откликнулся отец.

- Увидимся дома, - не поднимая глаз, Митя попятился назад, ухватил Ингвара за рукав, приглашающе кивнул Йоэлю, и почти бегом кинулся прочь.

- А может все же стоит ему рассказать? - жалостливо спросил Ингвар. - Он бы вам помог.

Маме отец помочь не смог: и не потому, что был слаб, а просто потому, что это было не в его и ни в чьих силах. Мама умерла из-за него, Мити. Из-за того, что Моране-Темной потребовался Истинный Князь, и все остальное тоже только Митина забота. Не стоит впутывать еще и отца.

- Рассказать начальнику Департамента полиции как мы под прицелом пушек варяжского паро-драккара отобрали у местных промышленников ценных бумаг на двадцать четыре тысячи рублей, - меланхолично откликнулся Йоэль.

- Но ведь всё же было не так! - возмутился Ингвар.

- А выглядело именно так, - безжалостно припечатал Йоэль. - Попрошу также не забывать. что у каждого из нашей маленькой компании имеются свои тайны, которые мы совершенно не желаем раскрывать, особенно полиции.

- Ох, да! Тайны! - упоминание тайн наполнило Ингвара восторженным энтузиазмом, глаза его счастливо заблестели, а на губах вспыхнула упоенная улыбка. – Я столько ... столько всего узнал! Весь мой мир перевернулся! Вы и мертвецы ...

- Гхм-гхм! - многозначительно откашлялся Митя, лопатками чувствуя интерес идущего за ним Йоэля. Альв знает многое, но если Ингвар, со свойственной ему непосредственностью, сейчас выпалит, что Митя вот-вот может стать Истинным князем мертвецов, то неизвестно, что альв на это предпримет.

Предостерегающего хмыканья Ингвар не услышал, но на Митино счастье эмоции переполняли германца.

- И ведьма, надо же, они действительно существуют! Oh mein Gott! Я был уверен, что это выдумки ... А это на самом деле! - Ингвар восторженно зажмурился. – Она может прятать от взгляда целые драккары!

- Виталийцы тоже могут! - бурный восторг германца слегка пугал.

- Я был уверен, что это делает какая-то машина! Но ведьмы... ведьмы! - Ингвар то ли гневно, то ли восторженно потряс руками в воздухе. - А потом еще и альв! Скажите, а вы тоже, как другие альвы, бессмертный?

Йоэль поморщился:

- Мне восемнадцать лет. У меня пока еще не было возможности проверить. И я не альв! Я еврей.

- Да ладно, - фыркнул Ингвар. - Вы не подумайте, я ничего не имею против. Но у вас же альвийская магия! Как вы этими лозами управляетесь: фить-фить-фить! - Ингвар замахал руками, видимо изображая, как ивовые лозы захлестывались вокруг саквояжа с ценными бумагами или стальной болванки. - Да у вас даже имя альвийское!

- Ничего подобного, - с достоинством сообщил Йоэль, останавливаясь возле поджидающих их в соседней улочке автоматонов. - Имя у меня самое, что ни на есть еврейское. Означает «Всевышний Бог».

И вот тут Митя захохотал. До спазмов. До слез на глазах. Он смеялся, отпуская всё: страх, неуверенность, азарт, долгое напряжение этой ночи, изматывающую тоску, что отец больше не верит ни ему, ни в него, и даже обиду на тетушку! Кто она, в конце концов, такая, чтоб на нее обижаться? Глупая провинциалка – не более. Пожалеть - можно, но злиться mauvais ton! Не доросла она еще до Митиной злости.

- То есть, ваша матушка дала вам самое альвийское из всех еврейских имен? - выдавил он, все еще содрогаясь от смеха.

- Я, пожалуй, пойду, - Йоэль оскорбленно выпрямился и сделал шаг в сторону,

- Погодите, мне надо еще кое-что у вас спросить. - Митя щелчком сбросил рунный ключ, позволяющий автоматону безошибочно опознавать владельца или его доверенных лиц. Любой чужак рисковал получить от паро-коня железным копытом в лоб. А то появились уже умельцы, уводящие автоматоны, как цыгане - лошадей. Надо будет попросить Ингвара заменить ключ на Зиночкином паро-коте, прежде чем возвращать его Шабельским. Митя усмехнулся про себя: как легко подумалось - попросить Ингвара. Все же прав отец, не только светские знакомые могут быть полезны.

- Если угодно, можем подвезти вас до модного дома, - усаживаясь в седло, бросил он Йоэлю.

- Не боитесь, что вас увидят в одном седле с портным?

Кажется, Йоэль хотел повторить эпитеты, использованные полицмейстером, но в последний момент передумал. И слава Предкам, потому что иначе Мите пришлось бы всерьез оскорбиться. Конечно, в свете, и в особенности при дворе Александра II Даждьбожича, было принято демонстрировать пренебрежение к иноверцам и инородцам. Правда, выходило это как-то изящней, чем у полицмейстера. И не касалось альвов, хотя более инородных существ трудно было вообразить, не говоря уж о вере. Но альвы вызывали восторг, именно тем, что так отчаянно раздражало в неправильных подданных империи - своей чуждостью, инаковостью. Получается, в петербургском свете чужаками восторгались за то же самое за что унижали своих?

Мысль была странная и неприятная, и Митя поспешил ее отогнать. Вопрос о том, ехать ли в одном седле с портным тоже требовал обдумывания. Но тут Митя обнаружил, что не просто уже уселся в седло паро-коня, но и протянул Йоэлю руку, помогая забраться на заднее сидение, а значит - думать поздно. Остается хранить невозмутимость и утешаться тем, что альвийский портной - личность сугубо нужная. Даже больше, чем Ингвар!

- Так что вы хотели знать? Если насчет альвийскоrо шелка, так нечего тут обсуждать, я уже вам ответил, - устраиваясь на заднем сидении, пробурчал Йоэль.

- Ваш ответ мне не нравится, так что обсуждать есть что! - отрезал Митя, нажимая рычаги. Вороненый пустил струйку пара и поцокал вдоль по улице. - Но сейчас у меня иной вопрос. Вы, случаем, не знаете, кто или что такое ... - он нахмурился, припоминая точнее, как же Алешка сказал, - ... Эхо ... нет, не так ....

- Эохо, - вмешался Ингвар. - Эохо Эхкенд, я точно помню! Алексей Лаппо-Данилевский именно так ту тварь назвал! Полагаете, это было что-то альвийское?

- Что альвийское было, и причем тут Лаппо-Данилевский? - в голосе Йоэля прозвучала отчетливая неприязнь.

Митя покосился через плечо на напряженно подавшегося вперед альва. Автоматоны цокали по просыпающейся улице. Слышался перезвон колокола – в церкви через пару улиц звонили к Воскресной заутрене. Из дома впереди выскочила кутающаяся в плащ женщина и заспешила в ту сторону, из дома напротив чинно проследовало купеческое семейство: папенька, маменька и дальше, как утята, выстроившиеся цепочкой по росту одинаково кругленькие и принаряженные детишки. Из оставшегося позади переулка вывернула карета четверней - тоже, наверняка, туда спешили.

Митя подал автоматон в сторону, давая карете возможность проехать:

- В пещеру, где мы прятали драккар, явился Лаппо-Данилевский-младший, и провел там некий ... обряд.

- Поросенка утопил, - пробурчал Ингвар.

- После чего из воды явилось некое ... существо, которое он назвал потомком этого Эохо эхкенд и наследным властителем стеклянного дворца.

- Башни, - поправил Инпвар.

- Может, и башни. - кивнул Митя. - Потом он вызвал из воды что-то в бутылях ...

- Скорее, в амфорах. - Ингвар все же любил точность. - Оно булькало, но навряд это было контрабандное бренди. Наверняка там что-то похуже!

- Вы уверены? - засомневался Йоэль.

- Да помилуйте, это же Лаппо-Данилевские! - фыркнул Митя.

Возражений не последовало, даже Ингвар задумчиво покивал.

- А еще когда мы всё это взорвали вместе с пещерой, повалил кровавый туман, - добавил тот, - от простой контрабанды такого не бывает.

- А вы его взорвали? - пробормотал Йоэль.

- Полагаете, стоило оставить такое поблизости от города? Я же здесь живу! - возмутился Митя, - да и была надежда, что и Алешка с господином потомком не выберутся. Увы, Алешка, как видите, уцелел.

— Значит, и потомок тоже, - вздохнул Ингвар.

- Поросенок, это, конечно, не кошерно, - задумчиво протянул Йоэль. – Мне неловко обманывать ваши ожидания. господа, но про Эохо Эхкенд я слышу впервые.

- Жаль, - Митя остановил автоматон у заднего двора «Дома модъ» и подождал, пока Йоэль выберется из седла. - Что ж, не прощаюсь. В ближайшее время встретимся. У нас еще много общих дел. Включая альвийский шелк.

Йоэль зыркнул на него так зверски, будто не альв. И не еврей. А очень обозленный оборотень. И скрылся за воротами.

Митя привычно кивнул призраку Фиры, и повернул автоматон в сторону дома.

- Кому это вы? - спросил Ингвар.

- Да так ... - рассказывать Ингвару о призраке, с которым регулярно здороваешься, проезжая мимо, он не стал. Тот и без того несколько не в себе, как узнал о почти Истинном князе в одном с ним доме, ведьме по соседству, и альве за углом.

Автоматоны поцокали к выезду из проулка.

- Митя ... - вдруг напряженно спросил Ингвар. - А вам не кажется, что эту карету мы уже видели?

Выезд на проспект перекрывала карета, запряженная четверкой лошадей.

Глава 3. Жена бывшего мужа

- Я все гадал - и почему за всю ночь ничего на меня не упало, и под ногами не подломилось? - пристально глядя на опущенные шторки кареты, процедил Митя. - А меня тут поджидали.

- О чем вы?

- О третьем условии. Последний месяц меня всё время пытаются убить. Или специально, или по случайности.

-И как же вы?

- Уворачиваюсь! - отрезал Митя. - Как думаете, если мы разгонимся как следует ...

- Не перепрыгнем. Разве что протараним. Но я не уверен, что после такого смогу починить автоматоны. - мотнул головой Ингвар.

- Я уверен, что после такого чинить автоматоны станет некому!

- Тогда, может, мертвеца поднимете? - азартно спросил Ингвар.

- Нет поблизости мертвых. Разве что вас, Ингвар, сперва убить. Но тогда мой автоматон уж точно никто не починит, - меланхолично отозвался Митя.

Ингвар ответил нервным смешком - кажется, он подумал, что это шутка.

- Отступаем, - скомандовал Митя, отжимая ручку заднего хода.

- Куда?

- В «Дом модъ»!

- И что мы им скажем?

- Право же, Ингвар, даже я не думаю о приличиях, когда жизнь на кону. Или хотя бы думаю меньше!

Из-под черной шторки кареты появилась изящная женская ручка и поманила их к себе.

— Это ваша мара! - в панике выпалил Ингвар. - Второй раз я с ней не справлюсь, трость дома осталась, - он рванул ручку заднего хода с такой силой, что паро-кот чуть не снес стальным задом ворота.

Шторка кареты отлетела в сторону и в окошке появилась изящная дамская шляпка:

- Ингвар! Митя! Право же, это грубо! Даже если вы не желаете меня видеть – могли бы хоть поздороваться! - голоском, пытающимся казаться капризным, но на самом деле - смущенным, позвала дама.

-Анна? - растерянно щурясь, выдохнул Ингвар.

- Мы все еще можем сбежать, - предложил Митя. - Вдруг у нее за спиной Алешка с ружьем прячется? Или даже сам Иван Яковлевич?

— Вот еще я не бегал от всяких дам! - выпалил Ингвар, и снова рванул рычаг автоматона. Паро-кот поскакал к карете, будто Ингвар все же решил ее протаранить.

У дверцы он остановил автоматон так резко, что Анна Лаппо-Данилевская, еще недавно Анна Штольц, испуганно пискнула и шарахнулась вглубь кареты. Впрочем, через мгновение она снова выглянула, как осторожная белка из дупла.

- Э-э ... Анна Владимировна, - пробормотал Ингвар. Митя ограничился поклоном.

- Зачем же так? Помнится, когда-то вы называли меня Анной, милый Ингвар, - принужденно улыбнулась та.

- Тогда вы были женой моего старшего брата. А теперь вы совершенно чужая дама, - отрезал Ингвар.

Митя поглядел на него с одобрением. Грубовато, но в целом, неплохо сказано.

- Так чем мы можем быть вам полезны, госпожа Лаппо-Данилевская? - окончательно разошелся Ингвар и даже поглядел на Анну сверху вниз.

В том, как он выпрямился в седле автоматона, как глядел из-под полуопущенных век, как строил надменно-презрительную физиономию Митя неожиданно уловил нечто знакомое. И тут же понял! Да ведь это - он сам! Это его Ингвар копирует! Неуклюже, неумело, без природного изящества и меры - сам Митя никогда бы не стал и бровь поднимать и угол рта кривить одновременно! - но Ингвар подражал ему!

Неожиданно это растрогало. Настоящего светского поведения Ингвару не постичь никогда, но старается же, морда германская! И образец нашел достойный.

-Ах, Ингвар, - на глазах Анны заблестели слезы. - Я понимаю, что в ваших глазах я виновна во всем, - она изящно всхлипнула. - Но... Я знаю, вы такой же великодушный, как и ваш брат, а он никогда бы не отказал даме в личной просьбе, - она сделала паузу, позволяя им задать вопрос.

Оба промолчали. Ингвар таких тонкостей не понимал, Митя понимал, но полагал, что светский этикет должен помогать ему, а не его собеседнику. Может, ему эта просьба вовсе не понравится! И даже скорее всего.

- Может, вы сядете ко мне в карету? - так и не дождавшись облегчающих разговор вопросов, предложила Анна Владимировна, и нервно огляделась.

- Навряд мы влезем туда вместе с автоматонами, - очень серьезно сказал Митя и на ее непонимающий взгляд пояснил. - Два автоматона с пустыми седлами возле вашей кареты вызовут гораздо больше пересудов.

- Да, вы правы. Тогда ... Moгy я вас попросить, передать мужу мою просьбу ... просьбу о встрече ...

- Лаппо-Данилевскому? - изумленным хором спросили оба юноши.

- О! А! - из уст Анны Владимировны вырвался сдавленный вскрик, она прижала ладони к глазам. - Простите, простите, простите! Я не понимаю, что говорю! Свенельду... Свенельду Карловичу! - она убрала руки от лица и отчаянным усилием попыталась принять невозмутимый вид. Но глаза ее сухо, горячечно блестели, а на щеках пылал багровый румянец.

- Как вы можете! - вскинулся Ингвар. - Свенельд только оправился после вашего поступка, а вы снова...

- Погодите, Ингвар, - остановил его Митя.

Анна Владимировна красиво плакала. И красиво просила. Но у нее был красный нос. Тщательно запудренный, но, несомненно, распухший. И темные круги под глазами, тоже скрытые под слоем пудры. А когда дама с покрасневшим носом и кругами под глазами пытается казаться милой и очаровательной, дело и впрямь серьезно.

- Что случилось, Анна Владимировна?

- Ах! Все дело в моем муже ... - она судорожно стиснула ладони.

- Свенельде Карловиче? - уточнил Митя.

- Нет! Иване Яковлевиче Лаппо-Данилевском! - вскричала она. - Я понимаю, что вы сейчас обо мне думаете! что я дурная женщина, мое поведение непростительно ...

- Ну почему же, - хмыкнул Митя. - Мне вас прощать не за что, наоборот, я благодарен: если бы не вы, нам с отцом никогда бы не заполучить такого управляющего, как Свенельд Карлович, в наше запущенное имение.

Анна Владимировна дернулась, будто ее ударили:

- Ваша благодарность, Митя, страшнее презрения!

Даже Ингвар поглядел осуждающе.

Поистине, странные люди.

- Но поймите, - Анна побледнела, но лицо ее стало строгим и решительным. – У меня просто нет иного выхода! Мне нужно увидеться со Свенельдом! Мне совершенно необходим его совет!

Анне Владимировне нужно... Вот только Мите зачем, чтоб его управляющий занимался делами бывшей жены, вместо того, чтоб заниматься его делами? И он едва заметно подал автоматон назад.

- Нет-нет-нет! - она все поняла и вцепилась в окошко кареты так, что казалось, сейчас выскочит и повиснет на рычагах паро-коня, не позволяя Мите уехать. - Поверьте, я вовсе не хочу бередить его раны! Мне лишь нужно спросить, как поступить! Мой муж ... Иван Яковлевич ...

Да, уточнить было вполне уместно ...

- Желает заложить мое имение! Он говорит, что совершил какие-то вложения ... что

мы будем богаты ... Что-то о заводах ... и пароходах ...

- Пароходах или паровозах? - насторожился Митя.

Она задумалась:

- Может, и паровозах ...

- Системы «Компаунд»?

Она снова подумала и неуверенно кивнула.

- Любопытно... - процедил Митя. Не те ли самые, что должны делать на Путиловских заводах?

- А мне нет! - почти взвизгнула Анна Владимировна. - Потому что его доход будет после! А мое имение отправится в заклад сейчас! Мой бывший муж ... Мой самый первый бывший муж, который еще до Свенельда Карловича... и без того почти разорил имение своими кутежами... А потом мой бывший муж ... другой бывший ... Свенельд Карлович! Потратил столько сил, чтоб всё восстановить!

Митя посмотрел на нее почти в восхищении.

- Я написала ему письмо, а он ... он не ответил! Митя, умоляю! Попросите мужа со мной встретиться где-нибудь, незаметно ... чтобы муж не узнал ... другой муж... Вас он послушает!

- Свенельд Карлович послушает? - уточнил Митя.

- Да! Это имение - всё, что у меня есть! И что же, вот так взять, и заложить?

- Анна Владимировна, по законам ваше приданое принадлежит только вам. Вы можете отказать ... мужу. Тому, который Иван Яковлевич.

- Но как же я могу, он же ... муж! Он столько для меня делает, я вовсе не хочу мешать ему упрочить наше состояние. Просто хочу быть уверенной, что оно именно упрочится...

- Есть подозрения, что будет наоборот? - невинно поинтересовался Митя.

Анна Владимировна не ответила, только умоляюще сложила ручки и пролепетала:

- Прошу! Только Свенельд с его истинно германским здравым смыслом и хваткой сможет рассудить ...

- А с чего Иван Яковлевич вдруг решился вмешаться в паровозное дело? - попытался продолжить расспросы Митя. - Ему кто-то подсказал?

- Ах, Митя, откуда же мне знать, это все мужские дела!

- Может, у господина Лаппо-Данилевского бывали какие-нибудь гости? Странные?

- У нас не бывает странных гостей, - чопорно выпрямилась Анна Владимировна. - Только приличные. А когда дела, которыми сейчас занят Иван Яковлевич, состоятся, нас будут принимать в лучшем столичном обществе. Даже несмотря на мой развод.

- Так говорит Иван Яковлевич? - уточнил Митя.

- И я ему верю! - пылко воскликнула Анна Владимировна. - Просто хотелось бы удостовериться ... Пусть Свенельд Карлович посмотрит документы! Вот, вот! – она наклонилась и протянула в окошко кареты перевязанный шпагатом пакет бумаг. – Я же ничего в этом не понимаю! Я могу рассчитывать на вашу помощь, Митя? Ингвар? Клянусь, я не обижу и не оскорблю вашего брата!

- Да куда уж больше, - себе под нос пробормотал Ингвар, но не стал протестовать, когда Митя взял из ее рук пакет.

- Вы же напишите мне, да? Когда Свенельд согласиться ... Я буду очень ждать! - трепетно прижимая руки к груди, выдохнула Анна. Поправила шляпку и деловито закончила. - И хотелось бы побыстрее! Трогай! - скомандовала она кучеру, наскоро одарила обоих юношей улыбкой и откинулась на сидение. Карета тронулась с места и покатила прочь.

- «Странные гости!» - насмешливо передразнил Ингвар. - Не думаете же вы, что этот самый потомок Эохо являлся с визитами, завернувшись в свою «занавеску»?

- Вы же ходите с визитами в этой вашей блузе? - фыркнул Митя. - Может, он тоже пренебрегает условностями. А мог бы появляться без «занавески», как приличный человек, не пришлось бы по пещерам прятаться! - и он решительно потянул стягивающие бумаги шпагат.

- Условностями тут пренебрегаете вы! - возмутился Ингвар. - Вы не можете читать чужие бумаги! А еще называете себя светским человеком.

- У вас неправильные представления о свете, Ингвар, - переворачивая страницу, хмуро пробормотал Митя.

- Думаете, разберетесь лучше Свенельда? - воинственно поинтересовался Ингвар.

- Думаю, что нам с вами следует хорошенько подумать ... - Митя хмыкнул над неуклюжестью собственных слов, но исправляться не стал, - стоит ли и правда рассказывать Свенельду Карловичу о просьбе его бывшей cynpyги.

Ингвар немедленно это и сделал - глубоко задумался.

- Но она же на вас ... на нас надеется!

- Ее надежды всего лишь окажутся напрасными. В конце концов, вы чей брат – ее или Свенельда Карловича? - Митя свернул бумаги и сунул в ящик под седлом автоматона.

- Что вы там вычитали? - пробурчал Ингвар.

- Лаппо-Данилевский закладывает приданое жены.

— Это она и сама нам сказала!

- Только вот он не в банк его закладывает, - задумчиво продолжал Митя. – А совершенно частному лицу. Вовсе не банкиру.

-А кому?

- Портному, Ингвар, он закладывает его портному.

Имя Якова Альшванга красовалось на каждой странице.

Глава 4. Топор для училки

Неспешной автоматонной рысцой они подъехали к дому. Погруженный в раздумья Митя остановился у закрытых ворот. Пару минут посидели. Наконец Ингвар раздосадовано буркнул:

- Какой же вы все-таки... удивительный человек! - вылез из седла паро-кота и пошел отворять ворота.

Вынырнувший из своих мыслей Митя сперва растерянно поглядел Ингвару вслед - что это он, вроде бы с утра ладили? А поняв, воззрился на Ингвара в изумлении. Неужели германец думает, что действительно, в самом деле есть выбор, кто из них двоих вылезет из седла и распахнет створки? Если кто здесь удивительный человек, так это Ингвар!

Створки разъехались, и Митя неспешно повел автоматон в стойло. Следом въехал надутый Ингвар. Митя раздраженно передернул плечами: если германцу угодно обижаться, то кто ж ему Живич? Митя потянул рычаг, сбрасывая давление. Зашипело. Митя подождал пока белые облачка перестанут виться у точеных стальных копыт, и выпрыгнул из седла, стряхивая с плеч плащ. Рядом спускал пар автоматон Шабельских. Вот бы и с Ингваром так - открыл клапан и пшшшш ... никаких тупых обид!

Шипение затихло, Митя повесил гоглы и плащ на крюк, шагнул к дверям и лишь тут понял, что в доме творится суета. Из задней двери дома сперва выскочила Маняша, окинула дворик паническим взглядом и тут же спряталась. Затем появилась Леська - тоже огляделась, покачала головой, и скрылась. Последним чертиком из табакерки вылетел Антип, рысцой оббежал двор и зычно проорал в распахнутую дверь:

- Никак нет, барыня, нету ее здеся!

- Боже мой, куда же делась эта несносная девчонка, мисс Джексон ее ждет! - донесся плачущий голос тетушки.

- На чердаке зараз ще поглядим, не извольте беспокоиться, барыня! – энергично ответила Леська и дверь снова захлопнулась.

Митя задумчиво хмыкнул, оглядел бывшую конюшню, приспособленную Ингваром под мастерскую: с приткнувшимся в углу маленьким токарным станком, тисками, столом, заваленным мотками проволоки и кусками металла. И безапелляционно скомандовал:

- Вылезайте, кузина!

Ответом ему была тишина, только Ингвар удивленно обернулся.

Митя подождал мгновение и уже нетерпеливо потребовал:

- Вылезайте, вылезайте! Вы же понимаете, что мы с Ингваром вас в два счета найдем и сдадим вашей маменьке для наказания за глупые прятки, да еще в таком опасном месте, как мастерская.

- А нечего в доме всякие опасные штуки заводить! - через мгновение откликнулся тоненький склочный голосок, и кончики Ниночкиных косичек, как рожки жука, высунулись из-под стола. - Я вот скажу, что это вы меня украли!

- И на базар сволокли ... - пробормотал Ингвар, подтягивая крепление на ноге паро-кота.

- Продавать задешево.

- А если обратно забрать - так уже задорого, - подхватил Митя.

- С двойной доплатой!

- Шутите? С тройной! - вытягивая из автоматона саквояж с ценными бумагами, закончил Митя, и уже совсем тихо пробормотал. - Если вдруг что - так и скажем - доплата за Ниночку, - они с Ингваром переглянулись и дружно хмыкнули.

Зашуршало, и Ниночка выползла из-под стола целиком. Митя поморщился, но вовсе не потому, что на ее подол налипли клочья паутины, а чулки и туфли покрывал слой пыли. Единственным достоинством шерстяного, под горло, платьица девочки была его новизна. Шерсть даже на вид казалась грубой, и должна была неприятно раздражать везде, где не защищали нижние юбки и сорочка. Пуговицы дешевые, да и сидело платье откровенно худо, потому что куплено было на вырост. Тетушка весьма бережливо обращалась с деньгами, что выделил отец на обзаведение, но эта рачительность не радовала. Ниночка выглядела как дочь вдовы титулярного советника, живущей на оставшийся от мужа пенсион. А вовсе не как племянница главы губернскою Департамента полиции, и уж тем более не как кузина почти что Истинного Князя!

- Вы - злые мальчишки! - угрюмо сказала Ниночка, нацеливая в них рожки торчащих косичек.

- Как можно! - искренне возмутился Митя. - Злой тут только я, Ингвар у нас весьма положительный юноша.

- Положительный — это значит, хороший? - деловито уточнила Ниночка и получив подтверждающий кивок, гневно помотала головой. - Хороший с плохими не дружит, а ты с Митькой дружишь!

Кажется, Ингвар хотел сказать, что вовсе не дружит. Он даже рот раскрыл, да так и замер. Движение мысли отчетливо рисовалось на его лице, он хмурился, морщил нос, прикусывал губу и вдруг почти прошипел:

- Чем вам, мадемуазель Фомина, так плох ваш кузен?

В его голосе Митя с изумлением услышал такие знакомые, родные собственнические нотки.

- Он дурной мальчишка и едва не разбил сердце своего бедного доброго папеньки! - явно повторяя чужие слова отбарабанила Ниночка.

С губ Мити сорвался совершенно неприличный, похожий на тихое хрюканье смешок. Он никогда не жаловался на воображение, но представить отца в роли «бедного-доброго» ему решительно не удавалось.

- И никакой он мне не кузен, потому что своему папеньке он вовсе даже не сын - так все говорят! - она вдруг печально вздохнула и пожаловалась. - Только я совсем не понимаю, как так может быть? Тебя, наверное, цыгане подкинули? - с надеждой спросила она.

Сдавленное хрюканье перешло в хрюканье громкое.

- Фейри в люльку подложили ... - ломким от смеха голосом выдавил Митя.

- Правда? - личико Ниночки вдруг вспыхнуло, она прижала руки к груди, приподнялась на носочках и зачастила. - Как в той альвионской сказке, что мне мисс читала? А эти фейри, они взаправду есть? Маленькие, как куколки, и с крылышками? Как же они тебя несли: такие малыши? Ты же тяжелый!

- За уши? - предположил Ингвар.

— Вот идите на урок к мисс Джексон. там и спросите, - пробурчал Митя. Ингвар и сарказм, пусть даже такой детский, все же нарушал некие глубинные принципы существования.

- Нет! - вырвавшийся у Ниночки вопль был резким, как крик чайки, и девочка стремительно кинулась обратно под стол.

В последнее мгновение Митя успел поймать ее за обтянутую толстым вязаным чулком ногу и потянуть обратно, за что тут же чуть не получил второй ногой по уху.

Подоспевший Ингвар нырнул под стол, в четыре руки они ухватили девочку подмышки и выдернули наружу.

- Не пойду! Не пойду! - девчонка билась в их руках как выброшенная на берег рыба. - Она злая, злая, злая!

- Как кузен Митя? - почти прорычал Ингвар, с трудом удерживаясь, чтоб не встряхнуть хорошенько противную девчонку.

- Хуже, хуже! Она страшная! Жаба, мерзкая жаба!

- Как вам не стыдно, Ниночка! — вот теперь Ингвар всерьез разгневался. - Она ж вам сказки читала!

- Подольститься пыталась, жабина!

- Мисс Джексон не виновата в своей беде, и уж точно не заслужила оскорблений от глупой злой девчонки!

- Я не злая! Я маму слушаюсь! И не глупая! - Ниночка отчаянно затопала ногами. - Я из Псалтыри знаю. И считать умею. Я даже сама в лавочку бегала, когда маменька за больным папенькой ухаживала, и меня никто, ни разу, ни один приказчик не обсчитал! И газеты я папеньки вслух читала, когда он сам не мог. А там говорили, что на этом их Альвионе нелюди за туманом прячутся! Вылезут и нас всех сожрут! Вот они уже и лезут!

- Не говорите глупостей ...

- Погодите. Ингвар. - Митя вдруг отпустил Ниночку, так что рвущаяся из рук девочка чуть не упала. Отбежала назад и прижалась к стене, позыркивая на них как затравленный зверек. Митя шагнул ближе и вдруг присел перед Ниночкой на корточки, заглядывая в лицо снизу вверх. – Ниночка, ты что же, мисс Джексон боишься?

- Так я же и говорю, а вы не слушаете никто: ни маменька, ни дядюшка Аркадий! - расстроенно протянула Ниночка. - Она - та самая нелюдь из тумана и есть!

Митя с Ингваром переглянулись. Видали они ночью и нелюдь, и туман ...

- Да ерунда, - неуверенно пробормотал Ингвар. - Воображение плохо воспитанной девчонки ...

- Вы в глаза ей гляньте! - затопала ногами Ниночка, подтверждая слова Ингвара о ее дурном воспитании. - Она смотрит, как наша Георгия, когда гусака на рынке выбирает! - и вдруг враз словно ослабев, тихим, почти неслышным шепотом закончила. - Она меня съест. Я так хотела, чтоб дядюшка Аркадий ее убил. Он же не простой полицейский, а который на чудищ охотится - мне Антип рассказывал. Ему нелюдь убить - раз плюнуть, - и тоскливо добавила. - Только он меня и слушать не станет!

- Э-э-э ... - протянул изрядно опешивший Митя. - Мне тоже ... раз плюнуть. Я даже лучше отца чудищ убиваю.

- Митя, что вы такое говорите

- Я топор принесу?! - Ниночка с надеждой уставилась на Митю.

Митя совсем растерялся: топор? Какой топор? Не могла же Ниночка знать о топоре, которым он рубил варягов?

- Я возле поленницы нашла, и у себя в комнате спрятала. Вдруг она ночью полезет, через зеркало. В папенькиных газетах писали: они зеркалами ходят, и под радугой прячутся.

Митя с Ингваром дружно выдохнули.

- Ежели в газетах, тогда да, в газетах, конечно же, все о Туманном Альвионе и тамошних чудищах знают, - фыркнул Митя. - Давай сделаем так. Сейчас ты вон там, у бочки с водой, умоешься и почистишь платье. И пойдем все вместе - у нас с Ингваром тоже урок, - поднятой ладонью остановил испуганно вскинувшуюся Ниночку. - При нас она тебя точно не съест. Скажем, что ты боишься…

- Нельзя говорить, что боишься. Сразу кинется!

- Стесняешься ... - исправился Митя, невольно поглядев на девчонку одобрительно - а она не так глупа! - А там поглядим. Сама понимаешь, я не позволю никакому чудищу разгуливать по моему дому.

— Это не твой дом, а дяди Аркадия! - немедленно напомнила Ниночка, но к бочке все же отправилась.

- Не думаете же вы, что мисс Джексон и правда ... - растерянно начал Ингвар.

- Альвом мисс Джексон с ее уродствами быть не может. Спросите хоть Йоэля. - перебил его Митя. - Говорят, бывают и другие фейри, не столь прекрасные как Дамы и Господа Полых Холмов, но я сомневаюсь, что они вдруг объявятся в провинциальном губернском городе.

- Тогда зачем вы потакаете нелепым Ниночкиным страхам?

- Ингвар, а вы можете вот так просто взять - и перестать боятся? - Митя поглядел на него задумчиво. - Будто за рукоять дернуть - и автоматон выключить? Я, например, не могу. Готова? - он поглядел на Ниночку с прилипшими ко лбу влажными волосами - та отмылась как могла, хотя на подоле все еще болталась паутина. – Ну, пойдём ... - поколебался и протянул девочке руку.

Та пару мгновений глядела, будто ей змею сунули, а потом вдруг, как утопающий за сброшенный с борта канат, ухватилась обеими руками.

Не сговариваясь, все трое старались двигаться тихо: нырнули в заднюю дверь, прислушались - голоса доносились сверху, Ниночку все еще искали на чердаке. Почему-то ступая на цыпочках, они двинулись к гостиной, где в прошлый раз занимались с мисс Джексон.

- А топор? - судорожно сжимая ладонь Мити, прошептала Ниночка. - Топор ведь не взяли!

- Топор у меня есть, - серьезно заверил ее Митя. Или будет когда-нибудь. И он толкнул дверь.

Глава 5. Урок синдарин

- Yallume!2

Горб и перекошенное плечо отчаянно мешали, мисс Джексон пару мгновений возилась в кресле, прежде чем встать им навстречу. Представить ее сражающейся двумя мечами было совершенно невозможно.

Зато мимика у мисс была живая и быстрая, как скачущий по камням ручей. В одно мгновение при виде их троицы ее некрасивые, как у печальной обезьянки, черты сложились в гримаску облегчения, сквозь которое отчетливо сквозило раздражение, тут же сменившись раскаянием. Словно мисс Джексон сразу же начала себя корить, что осмелилась рассердиться.

- Доброе утро, мисс Джексон! Приносим наши глубочайшие извинения! – Митя поклонился, и чуть сам не крякнул от удовольствия - поклон получился в меру уважительный, в меру покаянный, но при том не униженный и не фамильярный. Все же есть у него талант к светскому обхождению! - Во всем случившемся переполохе целиком и полностью наша вина. Мы, все трое, были в конюшне рядом с автоматонами ...

Чистая правда!

- И не сразу сообразили, что Ниночке уже пора и ее даже ищут.

Митя с Ингваром - так точно, не сразу.

- Мы бесконечно раскаиваемся, что вынудили вас ждать, и чтоб не задерживать вас еще больше, сегодня позанимаемся вместе. Тем более, сегодня ведь урок синдарин? Его мы с Ингваром знаем также мало, как и Ниночка. – Митя непринужденно опустился на приготовленный для Ниночки стул, и кивком головы предложил кузине с Ингваром расположиться на оттоманке.

- Да... но ньет... - мисс Джексон растерялась. - Ви есть одинаково невежественный ...

Митя оскорбленно моргнул.

- О, я сказать грубо, простить, это все мой глупый язык!

Да-да, насчет языка, мисс, вы верно подметили.

- Я хотеть сказать - вы одинаково не знать, но вас надо разно учить, все же вы есть разный возраст. Ниночка есть tolodh ...

- Я - хорошая девочка, а вовсе не это вот ... как вы сказали! - возмутилась и без того долго молчавшая Ниночка.

— Это значит - восемь лет. На синдарин, - мисс Джексон снисходительно улыбнулась. - А ваш кузен Митя - pae-ar-eneg.. шестнадцать. Вы с Ингвар - совсем взрослы юнош!

- Но есть ведь то, что интересно и взрослым! - Митя старательно лучился энтузиазмом. - Ниночка говорила, вы рассказывали ей о фейри. А ведь и мы ничтожно мало знаем о правителях Туманного Альвиона!

Мисс заметно поморщилась. Что неудивительно, ведь именно Лорды и Леди Полых Холмов обрекли ее на смерть во время Дикой Охоты. Что с точки зрения Мити, было все же чересчур: ладно бы, карали за наглость и дурные манеры, но за уродливое лицо и тело?

- Что вы хотеть знать? - сухо спросила мисс.

- Э-э ... - Митя на мгновение заколебался. Ингвар, словно невзначай прикрыв лицо ладонью, закатывал глаза и корчил рожи, явно пытаясь заставить Митю замолчать.

С одной стороны, они и впрямь ничего не знают о мисс Джексон, кроме того, что рассказали Шабельские и Нина ее боится. С другой, раз Йоэль ничего не знает, кого еще можно спросить о стеклянной башне и Эохо Эхкенд? В Петербург писать, в Дипломатический корпус? А станут ли они отвечать на вопросы мальчишки из провинциальной губернии и сколько времени эта переписка займет? Не будет ли поздно?

- Я хотел узнать о башне! - выпалил Митя, решив самого Эохо пока не упоминать. - Стеклянной, кажется ...

- Стеклянной... башне? - завороженно повторила мисс. - Откуда... откуда вы знать?

Ингвар прекратил прикрывать лицо ладонью, а попросту в отчаянии ткнулся в нее лбом.

- Ну как же, - невозмутимо ответил Митя. - Вы же стихи на сегодня задали, на альвионском! Вот я и нашел ... - он откашлялся и торжественно продекламировал:

Over that undersea isle, where the water is clearer than air:

Down we look'd: what а garden! О bliss, what а Paradise there!

Towers of а happier time, low down in а rainbow deep

Silent palaces, quiet fields of eternal sleep!3

- Ах, лорд Теннисон! - с явным облегчением рассмеялась мисс Джексон. - Хороши ... прекрасны выбор! Только он не писать, что башня - стеклянный! Вы плохо переводить, Митя! И не говорить, что башня есть в Туманный Альвион... – она вдруг понизила голос до испуганного шепота. - Он писать об враг!

- Враг? - переспросил Митя, а Ниночка распахнула глаза широко-широко и обеими руками схватилась за Ингвара. Ингвар беспомощно покосился на Митю, но тому было не до германца.

- Кто еще жить в дворцы на радуга под водой - «low down in а rainbow deep»? - мисс улыбнулась, но улыбкой это было странно назвать, такой кривой и даже страшноватой она показалась. — Это и есть Те, Кто Приходить Из Туман. Мы говорить о них прошлый раз.

- Так они приходят из-под воды или из тумана? - наконец соизволил спросить Ингвар.

- Они приходить вместе с большой туман, - пояснила мисс. - Когда-то жить Туманный Альвион и Зеленый Эрин, - она развела руками. - На Самхейн быть великая битва при Маг-Туиред, они славно драться, но Туат Да Даннан, которых вы звать альвы, помогать сама Морриган Темная, Госпожа Воронов

Мите понадобилась вся выдержка, чтоб не вздрогнуть.

- Дети Дану прогонять побежденных другой мир.

- А там плохо? - завороженным шепотом выдохнула Ниночка.

- Конечно. Их проклясть Кэйрбр из Туат Да Даннан, детей богини Дану. Он быть филид, поэт по-вашему, он сказать: «Быть без пищи на блюде, без молока в кувшин, без крова над головой во мрак ночной, без золота для поэт», - торжественно зачитала она. - Первые три еще можно жить, но у кого нет поэт, тот не быть ни раньше, ни сейчас, ни потом. Ведь никто о них не сказать слов, которые помнить! Поэтому они так сильно хотеть вернуться вместе с туман из другой мир, а Туат Да Даннан встречать их дикой Охотой.

Митя сглотнул, пытаясь освежить разом пересохший рот. Отчаянно хотелось спросить, зачем тогда дикая Охота убивает таких, как мисс Джексон, но он и так не мог сказать, что сумел соблюсти сегодня хороший тон, а уж подобный вопрос - он даже не за гранью добра и зла. Он за гранью приличий!

- Они приходить каждый Самхейн, а Самхейн есть скоро-скоро... – интригующим шепотом закончила мисс.

- А когда, когда? - аж подпрыгнула на оттоманке Ниночка - руку Ингвара она так и не выпустила и бедолагу ощутимо дернуло.

- Самхейн - тридцать первого октября, - выкручивая руку из Ниночкиной хватки, пробурчал он.

- Аххууу! - со свистом выдохнула она, запечатывая себе рот ладонью. И в собственные пальцы глухо пробубнила. - Так у Митьки же день рождения! Его и правда феи подкинули! - и посмотрела на Митю круглыми то ли восторженными, то ли испуганными глазищами.

- О, действительно? Так скоро! Как интересно! - восхитилась мисс.

Митя отмолчался. Подарки от Белозерских всегда приходили на именины, день Дмитрия Ростовского, но маме, по рассказам отца, нравилось праздновать именно в этот, последний октябрьский день. Митя даже смутно помнил пирог, тихий смех, нежно пахнущие ладаном и можжевельником руки, и букеты из ярких осенних листьев по всему дому. Когда мамы не стало, остался лишь детский праздник в семействе Белозерских, но подарки от отца всегда и неизменно появлялись на два дня позже.

-Well, пусть сегодня быть по-вашему, заниматься вместе! - снисходительно кивнула мисс.

Очень мило с ее стороны, учитывая, что половина урока уже миновала.

- Итак ... - мисс по-дирижёрски вскинула руки.

- Извиняйте, барышня-учителька, а только урок отменять придется, - дверь распахнулась и вместе со словами внутрь влетела Леська. - Ученицу вашу никак найти не можем. Ой! - она дико уставилась на четверых человек в комнате. На миг прикрыла глаза, открыла и заново пересчитала. Пролепетала... - Извиняйте. Ошибочка вышла .. - и попятилась.

- Чаю подай! - в закрывающуюся дверь скомандовал Митя.

Дверь снова распахнулась, внутрь, в вихре юбок и летящих концов шали ворвалась тетушка. Ее глаза, точно, как у Леськи, заметались, и дрожащим голосом она вопросила:

- Что вы здесь делаете?

- Добрый день снова-здорова, многообижаемый Людмила Валерьян! – растянула губы в улыбке мисс Джексон.

Ингвар едва слышно хихикнул, а Митя впервые подумал, что плохое знание языка может быть таким же оружием, как и хорошее, иначе как объяснить, что в некоторых случаях ошибки мисс становятся такими ... меткими?

- Мы здесь стараться немножко учиться.

- Но, у вас же урок с Ниночкой? Что делают здесь они? - тетушка неприязненно поглядела на Митю и Ингвара.

- Я просить помочь! - мисс гневно тряхнула головой, неожиданно став похожей на грозно распушившуюся пичугу. - Вниманий, господа и маленькая мисс! Интересный игра, в которой надо много человек! Я буду показывать картинка, а вы называть мне слово по-альвионски и на синдарин: кто вспомнить больше слов, тот выиграть! Мисс Нина, вы же выучили слова, я вам задавать?

- Конечно же, она все выучила! - торопливо выпалила тетушка. - Правда же, Нинуша?

- Прекрасно! - энергично кивнула мисс, перекошенное плечо ее дернулось. – Тогда мы играть, если нам не мешать! - и она выразительно покосилась на тетушку.

Митя с удивлением смотрел, как под неожиданно властным взглядом мисс та покраснела, побледнела - и тихо ретировалась, прикрыв за собой дверь.

- Начнем! - торжествующе провозгласила мисс, и как шулер припрятанного туза, швырнула на стол картинку с цветком.

Игра оказалась детской, но неожиданно забавной, особенно Ниночке, которая быстро впала в азарт. Аж косички тряслись, когда она смешно подпрыгивала, если выигрывала, и чуть не плакала, если вдруг забывала слова. И было даже приятно чувствовать себя взрослым и снисходительно-умным, делая вид, что позабыл пару названий, и давая радостно пищащей девчонке его обогнать. Заодно Ингвара под столом пнул, а то германец со свойственной ему педантичностью и цепкой памятью явно собирался Ниночку обыграть. Нет уж, если Митя Меркулов решил явить благородство, остальные явят вместе с ним, хотят они того или нет!

- Последний картинка, на победитель! - торжественно возвестила мисс, и протянула картинку с лошадью, правда, странной: полупрозрачной, с гривой, похожей на морскую пену и внушительными, явно хищными клыками.

— Ну это вроде. . . Погодите! Погодите! - Ниночка предостерегающе растопырила ладони. - Я помню-помню! Это вроде как рукой махнуть и ... «эх!», да - эх!

- Верно есть: ech или eoch, есть лошадь на синдарин!

- Ну да. Эох, значит, лошадь... Лошадь... - повторил Митя. Они с Ингваром переглянулись. Что ж, он всегда знал, что иностранные языки — это полезно.

- Я первая сказала! - взвизгнула Ниночка, и показала язык сперва Мите, потом Ингвару.

- Так есть. Лошадь в Туманный Альвион есть сильно священный. В древний времена входить в имя вождей, - важно сказала мисс. - Ниночка есть победитель, конечно, если не показывать язык. Благовоспитанная мисс не показывать наружу, что есть внутри себя! Если вы доставать ваш печень и показывать всем? Это быть приятно?

Даже Митя слегка поперхнулся, а уж Ниночка тут же отпрянула, вся ее оживленность исчезла, а глаза расширились от страха.

- Заданий есть у каждый свой! - продолжила мисс, не замечая, как изменилось настроение у Ниночки. - Я проверять следующий раз, - мисс решительно встала.

- Я провожу вас до Шабельских, - лениво обронил Митя.

Мисс удивилась:

- Мне есть приятно, но вам нет нужда беспокоить себя. Сейчас есть день, меня никто не обижать.

- Я хотел бы вернуть Шабельским паро-кота, - пояснил Митя. - Вы ведь не против проехаться, мисс Джексон? - и не давая альвионке возможности ответить - судя по выражению лица, та как раз искала слова для отказа - уже сам скомандовал. - Прошу вас, спускайтесь к крыльцу, я подъеду. Ниночка ...

- Благодарю за урок, мисс Джексон. - заученно пробормотала та, приседая в слегка неловком книксене - нужна, нужна ей гувернантка, над манерами еще работать и работать! Потом нахмурилась, подумала и неуверенно, почти вопросительно, пробормотала. -Quel fага...4 Так, да?

- О! Это есть ценный пожеланий! - улыбнулась мисс и протарахтела. - Cormamin niuve tenna'ta elea lle au'5

Слегка ошарашенная Ниночка снова присела и выбежала вон. Митя вышел за ней. Девчонка караулила его в полумраке лестницы, притаившись у перил как волчонок в засаде - только глаза поблескивали.

- Всё не так страшно, как казалось? - с усмешкой спросил Митя. - Тебе же понравилось, и мисс довольно милая и забавная.

- Ты очень глупый, Митька. - Ниночка вздохнула и поглядела на кузена как взрослые смотрят на безнадежно тупенькое дитятко. - Мне в Ярославле маменька учительницу из реального училища наняла - она скучная была, ругалась вечно, и пахло от нее тухлятиной. Ухо выкрутить могла, а только печенку из меня доставать не стала бы, нет, не стала! - подумала и добавила. - Ты как с этой мисс поедешь, топор с собой возьми. А еще б лучше сразу ее порубать! – покивала задумчиво, еще раз вздохнула, поглядев на Митю с усталым разочарованием - ведь не послушается же! - и направилась к себе в комнату.

Она уже скрылась, а Митя все еще стоял, бессмысленно глядя перед собой. Наконец очнулся, тряхнул головой и побежал за автоматоном.

Глава 6. Странная мисс Джексон

- Позвольте, я помогу?

Пожалуй, в других обстоятельствах это выглядело бы шуткой, из тех, что любила разыгрывать петербургская золотая молодежь. Вроде как курсистку из бедненьких на светский раут пригласить, и любоваться как она жмется и мается в нищенском платьице. Или вот предложить калеке прокатиться на автоматоне. Горбатость делала мисс совсем невысокой, так что макушкой она едва доставала до высоты седла, и теперь беспомощно стояла рядом с паро-котом, снизу вверх близоруко помаргивая на Митю. Жестокая была бы шутка, захоти Митя так пошутить. А всерьез вышло еще хуже: непродуманность и небрежение к нуждам дамы. Даже если та - всего лишь учительница. Ужасный mauvais ton!

- Мне следовало сразу подумать, что вам в платье будет неловко! – Митя подхватил ее на руки в один миг забросил в седло.

- Ааай! - мисс взвизгнула и запоздало схватилась за шляпку, да так и застыла в седле, обеими руками вцепившись в приплюснутый блинчик шляпки. И кажется, неожиданно для самой себя состроила Мите глазки.

Слегка ошарашенный этим Митя запрыгнул в седло.

- Вы есть такой ... - с придыхание раздалось из-за спины.

«Скажет - такой сильный, выкину! Наверное ...» - подумал он.

- ... деликатный, - сказала мисс. - Другой бы сказать не о платье, а о мой увечий.

Что ж, не кокетничает, а ценит — это можно стерпеть. Митя перевел автоматон на легкую рысь - когти паро-кота звучно зацокали по мостовой.

- Я раньше никогда не кататься автоматон! Это есть так интересный – совсем-совсем другой вид из-за мужской спина!

Все-таки, кокетничает.

- Я весьма благодарен что вы согласились провести общий урок сегодня, - поторопился он перевести разговор. - Я нынче понял, как мало мы знаем о Туманном Альвионе.

- Альвион есть прекрасен, - убежденно ответила мисс. - Там самый чистый вода и самый прозрачный воздух. Там зеленый леса покрывать холмы, а из них выходить Дамы и Господа, сказочно красивы бессмертны воители и воительницы.

- А еще там живут люди, которые согласны перебраться даже в Новый Свет, к ацтекам, с их жертвенными пирамидами, лишь бы держаться от этих прекрасных воителей подальше. Впрочем, к жертвоприношениям им вовсе не привыкать. Какая разница, где тебе вырежут сердце, - фыркнул Митя. Восхищение, которое мисс питала к альвам, его раздражало, хотя он и сам толком не понимал - почему. В свете, наоборот, принято было выражать восторг перед альвийской красотой, грацией и поэтичностью. Но помилуйте Предки, восторгаться теми, кто собирался тебя убить? В этом Мите виделось нечто странное. Его вот пытались, не раз, и не два, и все пытавшиеся моментально лишались всяческого его расположения!

- О, умирать жертва на Самхейн... Или на Йоль... или еще на шесть другие праздники есть так ужасно! Я быть совсем уверена, что все, кто каждый день умирать здесь от голод и холод и непосильный работа - умирать гораздо легче и веселей! - прощебетала у него за спиной мисс.

Митя чуть не вывалился из седла. Она что - смеётся над ним? Он обернулся, но сумел увидеть только скособоченное плечо мисс, и выбивающийся из-под шляпки локон.

- В Туманный Альвион никто не умирать голод. Не быть нищий. Не страдать болезни. - мечтательно протянула мисс.

«Что ж они вам, мисс, не помогли?» - мысленно хмыкнул Митя.

- Если вы сейчас думать, почему быть больна я, то мне помочь нельзя, - строго сказала мисс. - Иногда так бывать, что тебе не везёт. Тебя не принимать там, где ты хотеть быть. Прогонять. Убивать, и тогда есть только два путь: уезжать и жить другое место ... даже если тебе там не хорошо, - она тяжко вздохнула и замолчала. А потом совсем тихо добавила. - Или самому убивать всех, кто не давать жить тебе.

Митя чуть не выпал из седла во второй раз.

Мисс принужденно рассмеялась и деланно-веселым тоном сказала:

- Второй путь — это для сильный, а если ты маленький слабый женщина, твой путь: бежать и выживать. Так есть.

Они некоторое время ехали в тягостном молчании. Митя даже потянулся к рычагу - ускориться: быстрее доехать до Шабельских, сдать им автоматон и мисс - и баста! Но у перекрестка пар все равно пришлось сбросить. Вразброд, но все же явственно вместе, улицу пересекала небольшая толпа в десяток человек. Выглядели они странно: первым шагал здоровяк с младенчески-незамутненной физиономией, за ним немолодые дядьки, явные выжиги - или шулера, или воришки, и пара нервных тощих юношей со впалой грудью, сутулой спиной и затуманенными глазами, и парочка очевидных мазуриков. Одеты совершенно вразнобой - кто добротно, кто почти в лохмотьях, а кто разом и так, и эдак! Совсем рядом с Митей прошествовал грузный мужик в дорогом, хоть и отчаянно поношенном сюртуке, казацких шароварах и лаптях на босу ногу.

Здоровяк с младенческой физиономией при виде автоматона расплылся в глупой улыбке:

- Какая у паныча машинерия добрая!

- А девки для катаний попригляднее не нашлось? - присвистнул тощий хлыщ с плутовской физиономией. - Видать, вовсе плох паныч, коли даже чуда железная с девками не допомогает, облезьяну катать приходится!

И вся небольшая толпа загоготала.

Чувствуя, как скулы вспыхивают от мгновенной лютой злобы - на шутника, на мисс, или на самого себя, уж не понять - Митя приподнялся в седле, нашаривая рукоятку сброса пара. Сейчас кипящую струю под зад в драных штанах, а там и гаечный ключ нашарить можно ...

Маленькая рука надавила ему на плечо, заставив плюхнуться обратно в седло – то ли от неожиданности, то ли от того, что хватка у мисс оказалась тоже неожиданно сильной.

- Митя, это есть глуп обращать вниманий на низкий люд. Если бы я отвечать на каждый злой шутка о мой внешность, я бы стирать свой язык. - твердо сказала мисс.

Гогочущая толпа протопала мимо, Митя проводил их взглядом - по-крайности, он их запомнит!

- Интересно бы знать, кто такие! - сквозь зубы процедил он.

- В этот город постоянно приезжать на заработки, - равнодушно бросила мисс. - Совсем не есть интересно знать разный людь на разный завод. А мы есть почти приехать!

Митя повернул паро-кота к особняку Шабельских. Прямиком у парадного крыльца один конь уже был - явно дожидаясь кого-то, лакей держал под уздцы оседланного коня. Митя выбрался сам и вынул из седла мисс, поставив ее на мостовую. Она неловко покачнулась, вцепившись Мите в плечи обеими руками, поглядела ему в лицо слегка расфокусированным взглядом:

- Какой быстрый есть ваш автоматон! Прямо вот только что быть там - и уже здесь! Я даже не заметить. Спасибо за катаний... Ох, нет, не надо звонить! – она остановила потянувшегося к звонку Митю. - Мне бывает тяжело ждать, да и прислуга господ Шабельски не слишком любить открывать мне дверь – считать меня особа не значительная. У меня есть свой ключ, - она вытащила из потрепанного ридикюля ключ, с улыбкой продемонстрировала его Мите и принялась открывать.

Мисс Джексон распахнула дверь, но Митя замешкался - право, не вваливаться же в чужой, и не слишком гостеприимный дом, вот так, без доклада.

Звон шпор и гневный голос одновременно донеслись из дома:

- Ищи деньги где хочешь — это твоя обязанность! А мне нужен этот гнедой! Скоро надо мной весь полк смеяться будет - Шабельский на клячах ездит! – пламенея раскрасневшимися от гнева щеками и сверкая эполетами, Петр Шабельский ринулся вон из отчего дома, как разъяренный бык из загона.

- Никаких гнедых! - донесся ему вслед вопль настолько пронзительный, что Митя даже не сразу узнал голос Лидии. - Я хочу в Петербург! И платье альвийского шелка!

Мисс Джексон с неожиданной для ее увечья ловкостью шарахнулась с пути младшего Шабельского - иначе бы он попросту вынес ее обратно на улицу. Да и сам Митя изрядно замешкался - его мысли вертелись безумной каруселью.

«Лидия сошла с ума? Платьев из альвийского шелка не бывает, а если и бывает, то только на альвийских лордах и леди! Но ... значит, альвийский шелк все же есть? Здесь, в Екатеринославе? На целое платье?»

В этот момент Петр Шабельский выскочил на крыльцо и недоуменно заморгал, столкнувшись нос к носу с Митей.

- Добрый день, Петр Родионович! - невозмутимо поздоровался тот. А что поделать - если уж вас застали в столь неприятно-двусмысленном положении, вам лишь невозмутимость и остается.

- Дмитрий?! - Шабельский почти рычал. - Я должен повторить, что не желаю, чтоб вы виделись с моими сестрам?

- Полагаю, даже в этом случае я не смогу оставить себе вашего паро-кота и вашу учительницу альвийского. Можете не благодарить. - Митя коротко кивнул, и направился прочь.

Последнее, что он увидел в распахнутом дверном проеме — это застывшую на лестнице фигурку, на сей раз не в привычных уже мальчишеских обносках, а в девичьем платье, кажущуюся в облаке светлых оборок еще более мелкой, тощей и похожей на мышь. Даринка застыла у перил, прижав к груди похожие на веточки ручонки, и глядела Петру вслед с усталой безнадежностью. При виде Мити глаза у нее стали злыми и жутковато-прозрачными и под этим пристальным взглядом тяжеленная входная дверь с грохотом захлопнулась сама собой.

— Вот же, ведьма! - бросил, как сплюнул, Шабельский, направляясь к привязанному у крыльца коню.

Глава 7. Плохие новости на десерт

Рокот пара-телеги за спиной возник внезапно и надвигался стремительно. Митя лопатками ощутил приближающуюся сзади тяжелую темную громаду и раньше, чем тень мчащейся пара-телеги накрыла его, перепрыгнул через кованные ажурные перильца на одно из спускающихся на улицу крылечек. Вскочил на верхнюю ступеньку, обернулся...

- Пшшшш! - шум резко сброшенного пара окутал все вокруг, сквозь рассеивающееся облако проглянул кузов, облучок и сидящий на нем управляющий, Свенельд Карлович Штольц, старший брат Ингвара.

- Митя? - растерянно спросил старший Штольц, разглядывая вжавшегося в дубовую дверь юношу.

- Ты шо там робишь, бандюга! А ну геть звидси, зараз городового позову! - за окном у самой двери бесновалась грузная старуха в старомодном чепце, грозя сквозь стекло тростью.

Нервно поклонившись грозной даме, Митя торопливо сбежал по ступенькам и вскочил на облучок рядом со Штольцем.

- Рад вас видеть, Свенельд Карлович! Поедем, пожалуй!

- И я вас рад. Гляжу, вы идете. Вот, пару подбавил, нагнать хотел, - неловко бормотал Штольц, дергая рычаги. - Не подумал, что вас это может ... - он замялся.

- Напугать? Хотите сказать - я испугался? - вскинулся Митя. Лишь одно в обществе оценивалось как грех более страшный, чем отсутствие манер, денег и связей - трусость. Физическая трусость была неизгладимым клеймом, общественной смертью. Невозможно было допустить даже намек на нее! Младший из дядюшек Белозерских, Константин, во время русско-турецкой компании, поняв, что вздрагивает при пушечных выстрелах, намеренно перебрался под самый жесткий обстрел, доказывая, что он и страх не представлены друг другу. Кузены Белозерские, будучи еще слишком малы для военных действий, жгли руки на свечках, а летом, в крымском имении, прыгали со скал в море, воспитывая в себе презрение к боли и опасности.

Митя, конечно, тоже вместе с ними жег и прыгал, больше всего боясь перестать быть своим среди Кровных родичей, а сам переживал, что в глубине его души все же затаилось некое унаследованное от отца плебейство - ведь рассуждая наедине с собой, никак не мог избавиться от мысли, что глупости в этих подвигах больше, чем отваги. К тому же ожоги на пальцах чудовищно мешали правильно завязывать галстук. Оттого приходилось особенно истово следить, чтоб и тень подозрения в трусости не коснулась его!

А Штольц рассмеялся.

- Ох, Митя, я порой забываю, что вам всего пятнадцать! Неужели вы думаете, что после недавних событий хоть один человек в губернии заподозрит вас в трусости? Какой же вы еще ребенок!

- Мне уже, считайте, шестнадцать, - раздумывая, обидеться или не стоит, проворчал Митя.

- Да-да, послезавтра! Ваш отец еще летом, в поместье, столько раз мне об этом напомнил, что мудрено было бы позабыть! - с необидной насмешкой улыбнулся Штольц.

- Так вы из-за этого нынче приехали? - неуверенно спросил Митя. Летом отцу еще никто не говорил, что Митя ему вовсе не сын. Вот послезавтра отец точно не сможет сделать вид, что ничего не происходит, и Митя поймет точно ... а поймет ли? Нет, если он не услышит привычного, ежегодного: «Поздравляю, сын, ты у меня совсем взрослый!» - сомнений и впрямь не останется, значит отец поверил. А если отец скажет, но сухо? Или небрежно? А если он скажет как обычно, а Митя только вообразит, что сухо и небрежно? Как понять - ведь не переспросишь же! Oо-о, проклятье!

- Не только из-за этого! - Свенельд Карлович усмехнулся. - Позвольте вас поздравить, Дмитрий Аркадьевич! Ваш кирпич начал приносить прибыль.

- Лучший подарок к шестнадцатилетию! - Митя аж подпрыгнул на облучке. Все сложные душевные терзания его моментально покинули, зато в мечтах, мягко помахивая безупречно скроенными рукавами, пролетела стайка новеньких сюртуков альвийской работы. - Подробности, Свенельд Карлович, умоляю!

- Мы получили крупный заказ из губернской казны на укрепление ограды городских кладбищ, и на отделочный кирпич для присутственных зданий.

- Мы получили? - удивился Митя. Мгновенно вспыхнувший восторг тут же сменился настороженностью. - Обычно они у Лаппо-Данилевского ...

- А нынче - у нас! - Свенельд Карлович лучился неприкрытым, упоенным злорадством, - не только получили, но уж и подводы отправить успели. Я приехал соглашение подписать да деньги получить. Аркадий Валерьянович разве ни о чем таком не упоминал?

- Упоминал, - задумчиво кивнул Митя. - Говорил, была беседа с его превосходительством.

Про защиту казенных зданий от мертвецов, и как городовые просили «хоть по полкирпичика на брата» Митя тоже отлично помнил. Радостное настроение пшикнуло, как гаснущая спичка, и исчезло без следа.

- Ее превосходительству понравилась облицовка дворца! - уверенно продолжал Штольц. - Я всегда говорил - настоящее качество себя покажет!

«Да если бы!» - угрюмо подумал Митя. Его давняя выдумка оборачивалась все более опасной стороной. Великие Предки, он ведь всего лишь хотел отвлечь внимание губернаторши от себя, чтоб она, не дай Предки, не угадала правду! Она и не угадала, зато ославила его незаконнорожденным. Хоть кирпич продали, и то польза от дурацкой выдумки. На будущее надо всенепременно запомнить: никакого наскоро слепленного вранья! Любую значимую ложь он впредь будет готовить заранее и тщательно продумывать. Может даже держать несколько про запас.

- Так что поздравляю еще раз, господин начинающий промышленник! – подруливая к воротам провозгласил Штольц. - мало кто к шестнадцати годам может похвастаться, что владеет пусть маленьким, но уже доходным предприятием.

«Да у меня и громадного предприятия ценные бумаги уже полсуток как имеются» - подумал Митя, но получилось как-то уныло. Что-то зудело, подтачивая короткую радость и требуя все время быть настороже.

Вдвоем они загнали паро-телегу во двор и вошли в дом.

- Пст! Митя! Ми .. Митька, противный!

Сочащийся из-под лестницы сдавленный шепот заставил Митю недоуменно оглядеться, но упоминание «противного Митьки» все прояснило.

- Ниночка, что вы делаете там в темноте?

Из сумрака под лестницей сперва высунулись косички-рожки, точно жук-рогач выглянул из-под коры, а потом вылезла и вся Ниночка. Сделала неуклюжий книксен Свенельду Карловичу, а Мите буркнула:

- Караулю, - мрачно сказала она. - ты ж с этой жабой уехал ...

- С жабой? - удивленно поглядывая то на Ниночку, то на Митю переспросил Свенельд Карлович.

- Ниночку напугала мисс Джексон, - обтекаемо пояснил Митя.

- Я ее больше не боюсь! - фыркнула девчонка, боднув воздух «рожками». — Это хорошо, что ты со мной на урок пошел. Я на вас поглядела и поняла - ей до меня никакого дела нет! - она удовлетворенно покивала и подхватив край юбки, на одной ножке поскакала вверх по ступенькам. Уже на площадке повернулась и звонко крикнула. — Это она тебя сожрать хочет! - и с топотом умчалась.

- Ниночка? - отозвался со стороны голос тетушки. - Что ты кричишь и топочешь?

- Потому что крайне дурно воспитана, - неожиданно проворчал Свенельд Карлович и тут же виновато развел руками. - Я не должен так говорить о вашей кузине, но право же, называть бедняжку мисс Джексон - жабой? Надеюсь, она не повторит это при чужих.

Митя задумчиво покивал, и они стали подниматься по лестнице.

- Дмитрий! Это нестерпимо, что ты постоянно пытаешься привлечь к себе внимание! Изволь больше не отвлекать мисс Джексон от занятий с Ниночкой. Если вы снова попытаетесь лишить кузину возможности учиться, я вынуждена буду обратиться к Аркадию! И что ты натворил в своей комнате? Там же даже обои испор ... О, Свенельд Карлович? - тетушка остановилась, будто налетев на стену. - Вы здесь? Я скажу Аркадию Валерьяновичу.

- Очень любезно с вашей стороны, Людмила Валерьяновна. - Штольц жалостливо покосился на Митю и шепотом спросил. - У вас тут всё домашняя война с дамами Фомиными?

Митя промолчал. Еще вчера он бы ответил «да», но сегодня ... воевать с Ниночкой было как-то глупо, воевать с тетушкой - мелко.

- Вели подавать обед, Людмила, Свенельд Карлович наверняка проголодался! - держа в руках распечатанное письмо, отец вышел из кабинета.

Показалось Мите или нет, что улыбка отца была словно примерзшей?

За обедом он о чем-то напряженно думал, то и дело поглядывая на Митю. К счастью, присутствие старшею Штольца рассеивало тягостное молчание. Тот рассказывал о двух восстановленных полях - мало, но для начала неплохо, о расчистке сада, о том, что найденную аж в центральных губерниях артель для работы в трофейных цехах пришлось чуть ли не запереть в имении, чтоб они не общались с местными, и не наслушались страшных историй о «мертвецкой фабрике».

- Но больше, надеюсь, не понадобится. После продажи кирпича городу я велел выдать каждому по пять рублей премии. Вкупе со сдельным заработком это составляет изрядную сумму, что, как я надеюсь, заставит их держаться за место, не смотря на россказни.

- Однако, не слишком ли вы щедры, Свенельд Карлович? - сквозь зубы процедила тетушка. Продолжение фразы «... за чужой счет» вслух не прозвучало. Но напрашивалось.

Еще мгновение назад светившийся тихой радостью Ингвар зло зыркнул на Людмилу Валерьяновну.

- В соответствии со старанием и ситуацией, - невозмутимо ответил Свенельд Карлович. - Мой отчет по всем статьям расходов будет представлен владельцу цехов.

- С удовольствием взгляну, хотя полностью вам доверяю, Свенельд Карлович. - Митя кивнул.

- Я полагаю, отчеты по денежным делам тебя ни в малой мере не касаются, - высокомерно обронила тетушка.

- Касаются, конечно, это же его цеха, - удивленно вздернул брови отец.

- Но ... - тетушка растерялась. - Они же в твоем имении и ... Ты ведь опекун, а Дмитрий еще слишком молод!

- Пусть учится вести собственные дела, - рассеяно отмахнулся отец. - А Свенельд Карлович поможет.

По выражению лица тетушки можно было подумать, что Георгия переложила в мясо перцу. Хотя всего было в меру.

- Касаемо же имения, весьма приятно, что мы смогли продолжить ремонт и будем продолжать до самых холодов.

- Есть ли смысл, Свенельд Карлович? Вы же хотели поселить там артельщиков?

Бокал в руке тетушки звякнул резко до неприличия:

- Мужики в господском доме? Они же там все разнесут!

- Мы обошлись без столь крайних мер. Мне удалось недорого нанять мастеров, которые весьма быстро поставили барак.

- А ... печки там есть? - неожиданно для самого себя выпалил Митя .

- Что, простите? - в изумлении обернулся Свенельд Карлович.

- Э-э ... печки. Для тепла. И чтоб готовить, - вспоминая жуткие очаги у городских фабричных бараков, пробормотал Митя

- Ты стал задумываться о положении работников? - изумился отец, словно выныривая из своих тягостных раздумий. - Общение с Адой Шабельской не прошло бесследно! Я рад.

«Не с Адой, а с Даринкой! Ада, при всем ее свободомыслии, милая домашняя девочка. Это из-за Даринки мне пришлось в барак и на фабрику таскаться, и видеть то, что я видеть вовсе не хотел! Но теперь не могу забыть. У, ведьма!»

— Это ведь мои цеха, - не поднимая глаз от тарелки, пробурчал Митя. - Если там кто-то умрет это будет моя вина.

Умрут и смотреть станут, как мертвый мальчишка на фабрике - хотя там Митя был вовсе и не причем!

- Не волнуйтесь, Дмитрий, все сделано как в моем бывшем имении... бывшем имении моей бывшей супруги.

- Какие неприличности вы говорите, господин Штольц! При девочке! – возмутилась Людмила Валерьяновна.

На физиономии Ниночки было написано, что если маменька сейчас погонит ее из-за стола, от вкусной еды и взрослого разговора, она будет цепляться за скатерть и орать. Штольц склонил голову, показывая, что принял замечание, и продолжил:

- Стены проконопачены, установлены печки, готовит специально нанятая кухарка.

- Можем говорить в обществе, что кухарка есть не только у нас, но даже у наших работников, - саркастически протянула тетушка.

— Это обычная практика при найме артелей. Но да, кухарку вы нашли великолепную, мои комплименты, Людмила Валерьяновна, - потянувшись за почками, тушеными в белом вине, похвалил старший Штольц.

Судя по тетушкиному лицу, в блюдах Георгии оказался не только избыток перца, но и уксуса.

- Простите, а почему имение Анны Владимировны - бывшее? – немедленно вычленил странность отец.

Митя с Ингваром украдкой переглянулись и оба уткнулись в тарелки.

- А ... - на лице Штольца появилось отстраненно-равнодушное выражение. – Анна Владимировна мне написала... Господин Лаппо-Данилевский имение заложил. Деньги понадобились.

- Он не мог, она же ничего не подписывала! - выпалил Ингвар.

- Что? - старший Штольц удивленно обернулся к брату.

- Ингвар хотел сказать, что господин Лаппо-Данилевский не мог заложить приданое жены без ее согласия, а с ее стороны было бы глупостью согласиться, - торопливо вмешался Митя, одаривая Ингвара зверским взглядом.

Тот смущенно потупился.

- Ингвар и впрямь именно это хотел сказать? - поинтересовался Свенельд Карлович, Ингвар немедленно вспыхнул, как уличный газовый фонарь. На помощь неожиданно пришел отец:

- Приятно слышать, что вы не пренебрегаете знанием законов, мальчики, - улыбнулся тот. - Действительно, заложить имущество супруги - сделка весьма сомнительная. Тот же Волго-Камский банк никогда на нее не пойдет.

- Я списался с людьми, которые мне ... скажем, обязаны ... Сдается, совершенно все имения Лаппо-Данилевских заложены по несколько раз и в разных банках. Так что для банков он и без того сомнительный клиент. Сделка по имению Анны Владимировны заключена с частным лицом. Увы, с кем - неизвестно, документов я не видел, а мои знакомцы не знают.

«Зато я видел и знаю» - Митя продолжал внимательно изучать свою тарелку, будто заинтересовавшись виньеткой на ободке.

- Что же, господа Лаппо-Данилевские... разорены? - с жадным любопытством спросила тетушка.

- Напротив... - Свенельд Карлович покачал головой. - У Ивана Яковлевича громадные планы. Завод «Коккерель» принадлежит уже не столько бельгийцам, сколько ему, в заводах «Шодуар» у него изрядная доля. Говорят, он даже выкупил долю Азовского пароходства - в преддверии запуска чyгyнки оно изрядно подешевело. Право, не знаю, на что он рассчитывает, но полагаю, господин Лаппо-Данилевский знает, что делает.

- Надеюсь, Анне ты так и ответишь, - буркнул Ингвар - пальцы его стиснули стакан так, что казалось, стекло вот- вот треснет.

— Это было бы крайне невежливо, - чопорно обронил Штольц, взглядом давая понять, что младший брат лезет не в свое дело.

Ингвар покосился на Митю и тоже уткнулся в тарелку.

- Что ж ... - после недолгого молчания сказал отец. - Я вот тоже получил ... письмо. Митя, твой дядюшка, князь Белозерский, завершил, наконец, дела, связанные с его отставкой. Пишет, что рассчитывал поспеть на твои именины, или хотя бы на день рождения, но увы, никак. В течении этой недели он, и твой младший дядюшка, князь Константин, и твой старший кузен Николай выезжают из Петербурга в Екатеринослав. Думаю, самое позднее на следующей неделе они прибудут на известную тебе станцию Хацапетовка.

Митя замер. Не шевелясь, практически не дыша. Втроем. Они едут - втроем. Видно, для надежности. Чтоб не сбежал.

- А они в самом деле князья? А подарок они тебе везут? На именины? – честно промолчавшая весь обед Ниночка не выдержала.

- Везут, - механическим голосом откликнулся Митя. - Княжеский.

Смерть. Во славу Мораны Темной и всех Моранычей. Что может быть лучше? Разве что преподнести его прямиком на именины, но тут не сложилось, увы-увы, придется немного обождать.

Из горла Мити вырвался короткий смешок, больше похожий на всхлип. Ингвар посмотрел с явным испугом.

- Вероятно, семейство Белозерских предложит Мите перебраться к ним в Петербург, - старательно не глядя на сына, сказал отец.

- Вероятно, - эхом откликнулся Митя.

Не на глазах же отца его убивать. Разве что потом известят, кем Митя стал. Но будет уже поздно.

- А я не хочу, чтоб Митька уезжал! - вдруг выпалила Ниночка и требовательно оглядела сидящих за столом. - У всех девочек здесь есть старшие братья! Или кузены! А у меня не будет? - Ниночка снова выставила вперед рожки, готовая биться за свое неотъемлемое право собственности на старшего брата.

- Митя будет твоим кузеном - там, в Петербурге, - с трудом сдерживая торжество в голосе, почти пропела тетушка. - Мы же не можем удерживать его здесь, вдали от его настоящей семьи.

Над столом повисла тишина. Отец аккуратно поставил бокал. Промокнул губы салфеткой. И словно бы хрустящим от холода голосом сказал:

- Я ценю твое внимание и такт, сестра. А также умение не повторять уже совершенных ошибок.

Митя даже вздохнул от удовольствия: все же иногда, когда хотел, отец мог дать фору и самым изощренным светским львам! Сказано ведь - и как сказано! лишь бы не слишком тонко для провинциального ума.

Но судя по некрасивым красным пятнам, вспыхнувшим на скулах тетушки, ей хватило тонкости.

- Свенельд Карлович, я понимаю, что это немалый труд, но никто лучше вас не справится, а дело требует доскональности. Составьте, пожалуйста, отчет обо всех Митиных средствах, чтобы мы могли передать его Белозерским. Если Митя переберется к ним, опека над материнским наследством перейдет к его дядюшкам.

- Нынче же сделаю, Аркадий Валерьянович, - кивнул Штольц. - Могу я также предложить не отказываться от этого дома полностью, а сдать его другим арендаторам уже от вашего имени? Учитывая разницу в цене, затраты на новое жилье станут менее ощутимы. Я также предложил бы из прислуги оставить кухарку и одну горничную. От такой кухарки никак нельзя отказываться! Вторую горничную и сторожа придется или уволить, с рекомендациями, разумеется... Или могу забрать в поместье, там работа для них найдется.

Явившаяся поменять тарелки на десертные Маняша при этих словах застыла сусликом и в панике воззрилась на тетушку.

- Что... О чем вы говорите? Почему вы позволяете себе распоряжаться нашей прислугой? - вскипела тетушка. - И почему мы вдруг должны отказаться от этого дома? Здесь весьма удобно, у Ниночки своя комната ...

Отец не ответил - лишь в упор поглядел на тетушку и улыбнулся. Холодно. И ядовито. Митя вдруг понял, что как бы он сам ни злился на отца, не хотел бы, чтоб тот глядел на него с таким разочарованием.

- Дело в том, Людмила Валерьяновна ... - поняв, что остальные так и будут молчать, Свенельд Карлович смущенно откашлялся. - ... что затраты на дом, равно как и прислугу, господа Меркуловы старший и младший делят между собой. Если Дмитрий переезжает к родне в Петербург, то распоряжение ежегодным доходом от наследства его матушки тоже переходит к ним. Поскольку изрядная часть средств Аркадия Валерьяновича сейчас вложена в восстановление имения, этот особняк становится дороговат, - и тут же бойко-утешающим тоном добавил. - Но если дела в имении пойдут хорошо, то года через два или три вы сможете сюда вернуться! Я надеюсь. Сократим другие расходы ...

- Но ... Как же ... Почему я ничего ... - тетушкины пальцы отчаянно комкали салфетку, а лицо ее было лицом человека, на глазах у которого земля и небо поменялись местами, а деревья начали расти корнями вверх. - Но ведь он же может и остаться! - вдруг с отчаянной надеждой вскричала она. - Ниночке так хочется иметь старшего брата и ... они хоть и князья, но ведь не могут заставить его уехать? В конце концов, ты его отец!

Тишина. Тишина. Полная тишина. И в этой нерушимой тишине кто-то задушено, но вполне отчетливо хрюкнул. И Митя даже точно знал - кто!

- Ты что, над моей маменькой смеешься? - зловеще прищурившись, процедила Ниночка и ткнула в сторону Ингвара вилкой.

- К ... как можно? - ломким от сдавленного хохота голосом выдохнул тот. - Просто ... закашлялся! - и приник к стакану с водой. Руки у него подрагивали. И плечи. И даже стул под ним вибрировал.

Никакой сдержанности! А еще германец ...

- Если Дмитрий захочет остаться со мной, я буду счастлив! - негромко сказал отец, поднимаясь из-за стола. - Но решить это он может только сам. Я приму любое твое решение ... - отец поднял голову и в упор поглядел на МитюO тяжелым, напряженным взглядом. - ... сын. - и направился к дверям.

- Но десерт ... - слабо пискнула тетушка.

- Спасибо, сестра. Я сыт. - через плечо бросил отец.

- Мы, пожалуй, тоже пойдем, - пробормотал Митя, выдергивая Ингвара из-за стола.

Последним, удивленно поглядывая им вслед, вышел Свенельд Карлович. На его поклон тетушка не ответила. Она сидела, опустив плечи, на своей стороне стола, и ее пальцы безостановочно терзали салфетку. В столовой остались она и Ниночка - то ли с матерью, то ли с десертом, поди пойми эту девчонку...

Глава 8 Секрет богатства

- Надеюсь, вы с братцем наговорились достаточно, и он не придет искать вас здесь! - брюзгливо пробурчал Митя, усаживаясь на кровать.

Только пристроившийся на стуле Ингвар немедленно вскочил и процедил:

- Я вам не навязывался, могу и уйти!

- Не можете, - равнодушно хмыкнул Митя. - Окно надо аккуратно открыть, а потом также аккуратно закрыть - я это сделать не могу. Аккуратно не могу. А мы и так в прошлый раз оставили беспорядок, - он поглядел на отчетливые следы когтей мары на стене.

Голос его звучал монотонно, как запись фонографа.

- Холодно будет, - только и сказал Ингвар, доставая из кармана футляр с отверткой и кусачками.

- Да здесь разве холодно? - Митя подмостил под локоть подушку и раскинулся на кровати, с интересом наблюдая как Ингвар ловко отжимает края вставной рамы. - Конец октября, а солнце и листья золотые. В Петербурге сейчас холод, сумрак, и дожди, дожди...

- Зато Петербург. Вы ж так туда хотели? - пропыхтел Ингвар - рама поддавалась плохо, на совесть в прошлый раз вставил.

- Хотел, - откликнулся Митя: получилось настолько уныло, что Ингвар оставил работу и пристально уставился на него.

- Больше не хотите? Прогулки на автоматоне по Невскому, балы Кровной знати ... Что там еще интересного? - презрительный тон Ингвара давал понять, что сам он эти занятия вовсе интересным не считает. - О, визиты в Зимний дворец! Куда вас еще родня поведет?

- Как Дмитрия Меркулова - разве что прогуляться по Невскому, - устало усмехнулся Митя. - Все остальное для Истинного Князя.

Ингвар хмыкнул, снова повернулся к раме и вдруг замер, так и застыв с отверткой в руке. Будто окаменел. Потом медленно повернулся к Мите, крупно сглотнул и наконец выдавил.

- Они ... едут вас убить?

Локоть у Мити соскользнул с подушки, и он совершенно нелепо завалился на спину, стукнувшись затылком об стену:

- Meгde! - выпалил он, забарахтался, проваливаясь в перину, наконец выбрался, и уставился на Ингвара во все глаза. - С каких это пор вы такой сообразительный, Ингвар?

- О, конечно, чтоб починить в конюшне два автоматона, сделанных на лучших заводах мира, сообразительность вовсе не нужна! К чему? – саркастически протянул Ингвар. - А видеть вместо настоящих людей свое представление о них, весьма полезно для светского человека и вероятного Истинного Князя! - и взгляд германца стал откровенно высокомерным.

Митя глотнул воздуха, которого ему вдруг стало резко не хватать. Единственное, на что его еще доставало - хоть как-то держать лицо.

«А это точно Ингвар?» - мелькнула отчаянная мысль. Право же, легче поверить, что это некая неведомая тварь в обличье германца, чем что немчик может быть совершенно прав.

- Неужели вы думаете, что, зная эгоистичную и пустую натуру Кровной знати, так уж сложно догадаться? - глядя все также презрительно, продолжал вещать Ингвар. - Кровным выгодно, если Истинные Князья станут появляться снова, это докажет их превосходство над другими людьми. Моранычам еще более выгодно, чтобы первый за полтысячи лет Истинный Князь появился среди них, ну а Белозерским – иметь этого Истинного Князя в своем роду выгоднее всех. Ясно же, они что угодно сделают, чтобы вас заполучить - он подумал мгновение и исправился. - Нет! Не вас! Истинного Князя. И даже не его, а то, что он может дать.

Митя посмотрел на Ингвара одновременно с симпатией и легким презрением. Ему все больше нравился этот юноша что, конечно, не исключало его очевидного и необоримого плебейства.

- Нет ничего более естественного и правильного, чем забота о благе своего класса, как это называют господа социалисты. Разве что забота о своем роде.

- Приедут родичи - кинетесь им в объятия? - зло прошипел Ингвар.

- ... если конечно же, эта забота - не за мой счет, - невозмутимо закончил Митя.

- Почему вы вечно стараетесь казаться хуже, чем есть? Если бы я сам не видел, как вы спасаете других, решил бы, что вы - самое самовлюбленное создание на свете!

- Я спасаю этих самых других только если это выгодно мне самому! - вскакивая, рявкнул Митя. Ох уж этот Ингвар с его наивностью! - И забочусь только о себе!

- Как же ваша самовлюбленность намерена о себе позаботиться, когда прибудут родственнички? - ехидно поинтересовался Ингвар.

- Не знаю! - заорал Митя.

Помолчали. Ингвар вернулся к возне с рамой.

- Бежать? - не оборачиваясь, спросил он. - Деньги у вас теперь есть ...

- Я думал об этом. Найдут, - разглядывая свои сцепленные пальцы выдохнул Митя. - Дядюшка почуял, когда я в тринадцать лет мышиный трупик поднял, а уж поднятых варягов наверняка ощутили все Белозерские до единого! А может, и все Моранычи.

— Это все потому, что способности Кровных совершенно не изучаются! Живете в современном мире, а всё как при Кие Прародителе!

- На ком желаете поставить пару опытов? Лично на государе-Даждьбожиче, или сойдет парочка великих князей?

- Напрасно иронизируете. Вот были бы способности Кровных изучены, может, и нашли бы какой-то метод прятаться от этого их чутья, - нравоучительно сказал Ингвар.

- Может, уже и нашли! Только мне об этом рассказывать не стали - я же еще не был Кровным!

- А дальше они, безусловно, ничегошеньки не станут от вас скрывать и посвятят во все тайны, ведь ваши родичи совсем не желают вами управлять! - слова Ингвара звучали так деловито, Митя даже не сразу сообразил, что над ним издеваются.

- Ингваррр! - прорычал Митя. Германец злил до звона в ушах, до красных кругов перед глазами. И особенно тем, что мог быть прав. Белозерские всегда были добры к нему. Они учили - даже вопреки его собственным отчаянным протестам. Но свои важнее чужих, а до какой степени он, Митя, свой семье матери, еще предстояло понять.

- Если бежать не выйдет и уговорить не получится ... - рассудительно начал Ингвар. - ... то надо рассказать все Аркадию Валерьяновичу. Ему-то точно нужны вы, а не Истинный Князь.

- Отцу? - с некоторым трудом выдавил Митя. - Думаете, он справится с Белозерскими?

- Справился же он как-то при дворе, а там все и вовсе мерзавцы, - убежденно ответил Ингвар.

- Так справился, что оказался здесь! - проворчал Митя. - И как я ему объясню? Отец, дядюшки хотят меня убить? Остается только добавить - для моего же блага, и он решит: мало того, что я незаконнорожденный, так еще и сумасшедший!

- Думается мне, вы просто боитесь! - хмыкнул Ингвар, и на сей раз Митя даже не дернулся от этого обвинения в трусости. Потому что да, боялся. Белозерские ... никто не сделал для отцовской карьеры больше, чем они. И если они скажут, что новый Истинный Князь нужен империи, кого послушает отец? Настоящих Кровных, исполняющих свой долг, или его, мальчишку, отчаянно пытающегося от этого долга сбежать? Великие Предки, да Митя сам понимал, что человек, мужчина и дворянин не должен бояться смерти! И никому ведь не объяснишь, что после смерти, которая ждет его, он разве что мужчиной останется, а дворянином и человеком быть перестанет. А станет Кровным и личем! Или все же прав Ингвар, и Кровный личем стать не может? Проклятье, проклятье, проклятье! Проклятая судьба! И Белозерские! И Ингвар тоже!

- Вы откроете это окно, наконец? - тоном базарной торговки потребовал Митя.

- Да всё уже! - возмутился в ответ Ингвар, вытаскивая, наконец, раму. Да так и замер с ней в руках. - А зачем я ее вынимаю?

- Чтобы я мог залезть, - прошелестел мягкий чарующий голос, две гибкие зеленые ивовые лозы захлестнули подоконник и держащийся за них Йоэль почти впорхнул в окно. Впрыгнул внутрь, стряхнул лозы с запястий, цилиндр бросил на стол, и изящной рукой поправил лежащие волной серебряные волосы. - Согласитесь, явиться по ночи через парадный вход было бы неуместно.

- Почему мы не можем просто встретиться? Не ночью! И не забираясь в окно!

- Мы можем встретиться с вами. Можем даже с Йоэлем. Но нет и не может быть никакой «просто встречи» для трех молодых людей и одной барышни, даже если она ведьма, - устало сказал Митя.

- Особенно если ведьма, - по комнате просвистел сквозняк, тяжелые портьеры у открытого окна вздулись, словно за ними кто-то прятался, дверь в комнату бесшумно открылась и снова захлопнулась, пузыри портьер медленно опали, будто проколотые невидимой спицей и посреди комнаты возникла Даринка. – Вся губерния наблюдать да обсуждать станет.

Девочка была бледная настолько, что лицо будто припорошило пеплом, под тусклыми глазами - темные круги. Из окна дохнуло холодным мокрым осенним ветром, и Митя всерьез подумал, что сейчас Даринку попросту унесет. Видно, подумал не он один, потому что Ингвар наскоро сунул раму в проем, а Йоэль подставил Даринке стул.

- Благодарю вас! - с прямой спиной она аккуратно присела на край и благонравно сложила ручки на коленях. Правда, поведению благовоспитанной барышни несколько противоречили старые мальчишеские портки с рубахой и картуз с заправленной под него короткой мышиного цвета косицей.

- Что ж, господа... и дама. Приступим. - Митя вытащил припрятанный в шкафу саквояж. Щелкнул замочек, и пачка ценных бумаг с золотым обрезом легла на стол.

- Теперь это надо разделить, - он слегка беспомощно поглядел на стопку. – Бумага с карандашом нужны, наверное, считать.

- Давайте я - мне не нужны. А вы поправите, если я ошибусь, - предложил Йоэль.

- Ну... Давайте... - согласился Митя. Альва ведь и впрямь всегда можно ... поправить.

- Насколько я понимаю, летом сего года, сразу после варяжского набега, между присутствующими здесь Меркуловым Дмитрием Аркадьевичем, потомственным дворянином ... - тонкими изящными пальцами ловко пересчитывая бумаги, начал альв, - ... и Шабельской Дарьей Родионовной, потомственной дворянкой, было заключено соглашение по совместному... - Йоэль на мгновение остановился, подумал и закончил. - ... отбойному и железопрокатному прожекту!

— Это в смысле, что отбитое у виталийцев железо катали по реке туда-сюда? - слегка ошарашенно переспросил Митя.

- Именно! - с энтузиазмом согласился альв.

На бледных губах Даринки мелькнула слабая улыбка.

- Если я правильно понял, по предварительному соглашению прибыль от реализации оного проекта должна быть поделена пополам.

Даринка торопливо кивнула, и альв ловко, как шулер колоду, раздели стопку на две.

Митя поджал губы, но промолчал. Он сделал гораздо больше Даринки. Но благородный человек держит слово и получает удовольствие от собственного благородства!

- Из этих средств господину Йоэлю Альшвангу полагается процент как посреднику в продаже имеющегося у господина Меркулова... - поклон Мите. - ... и госпожи Шабельской товара заинтересованным покупателям, каковой процент должен быть выплачен обоими компаньонами в равных долях, - от каждой из стопок были столь же стремительно и аккуратно отделены бумаги, и собраны в третью, тоненькую стопочку. - Также Йоэлю Альшвангу полагается некоторая - весьма скромная, скажу я вам! - доля за участия в передаче товара покупателю, во время которого... возникли сложности, успешно вышеупомянутым Альшвангом разрешенные.

- А ваши родственники не поймут, что это ваши лозы саквояж утащили? - пробормотал Ингвар.

- Они не знают - про лозы, - беспечно отмахнулся Йоэль. - Думают, от меня только герань хорошо в горшках растет. Так что теперь я знаю ваши тайны, а вы – мою, - и он обвел собравшуюся компанию таким прицельным взглядом, что у Мити даже переносица зачесалась. - Вернемся к делам ... Ингвару Штольцу, участвовавшему как в изъятии товара с места его хранения, так и в передаче оного ...

- Не надо мне ничего! - вскинулся Ингвар.

- Благодаря вам, Ингвар, я чувствую себя просто воплощением ума и благородства, - процедил Митя. - Ума - потому что не я это сказал, благородства - потому что не собираюсь припоминать вам эту глупость. Разве что иногда ...

- То есть, у компаньонов нет возражения по поводу доли Ингвара Штольца? – Йоэль испытывающе поглядел на Даринку, но если у той возражения и были, она их удержала при себе. - Каковому также выделяется доля от каждого из совладельцев прожекта. Таким образом! - торжественно провозгласил Йоэль. – По добровольному согласию всех участников сделки Ингвару Штольцу будут принадлежать ценные бумаги на предъявителя «Южно-Русского днепровского металлургического общества», чья стоимость по прошествии двух лет должна составить три тысячи рублей ... - он подвинул меньшую пачку к Ингвару. - ... а Йоэлю Альшвангу - на четыре тысячи четыреста рублей соответственно. В собственности компаньонов предприятия остается ценных бумаг на шестнадцать тысяч шестьсот рублей, из каковых каждому причитается по восемь тысяч триста, - и он торжественно указал на две «похудевшие» стопки с золотыми краями. – Также участники предприятия имеют права на доход, что будет начислен на вышеназванные ценные бумаги в течении этих двух лет. Но я бы на это не рассчитывал, - уже буднично закончил он. - Доход там только через два года и пойдет, не раньше.

- Никогда не думал, что альвы в ценных бумагах разбираются! - покачал головой Ингвар.

- Не знаю насчет альвов, ни с одним не знаком, - покачал головой Йоэль. - А я - еврей.

- Я могу это забрать? - Даринка протянула дрожащие пальцы к бумагам, отдернула, протянула снова ...

- Конечно, можете, Дарья Родионовна! - протянул Митя тоном настолько ласковым, что в глазах Даринки тут же метнулся испуг. - Гнедого братцу Петру купите, платье из альвийского шелка сестричке Лидии... что там с вас еще семейство требует? Поездку в Петербург?

— Это ... это подло! - прошипела Даринка, и глаза ее стали жутко-прозрачными, как стекло, а взгляд острым, как стеклянные грани. - Выставить на всеобщее обозрение семейные секреты, которые вам удалось случайно узнать!

- И вправду, Митя! - промямлил Ингвар. - Если Лидия так хочет платье из альвийского шелка ...

- Она его не получит. Равно как и Петр Шабельский – гнедого, - холодно бросил Митя. - Во всяком случае, из этих средств.

Ловким, змеиным движением Даринка метнулась вперед, и схватила стопку ценных бумаг. Стул рухнул. Девчонка прижала бумаги к груди, скакнула в сторону и исчезла, будто ее и не было!

- Держи ее! - кричать было нельзя, Митя это прошипел, но Йоэль начал действовать раньше.

Гибкая лоза мгновенно затянула двери от косяка к косяку - точно зашила проем зеленой нитью. Вторая переплелась, запечатывая окно. Еще две свесились с потолка, изгибаясь, как охотящиеся питоны.

Пустота в середине комнаты взвизгнула и тут же лозы кинулись вперед, плотно обматывая возникшую посреди комнаты тоненькую фигурку. Конец лозы зажимал Даринке рот: Лоза запульсировала, рывком подтягивая вырывающуюся девочку к поднятому Митей стулу.

- С ума сошли - кричать? А если сейчас прибегут? - нависая над Даринкой, прошипел Митя и все замерли - и трое юношей, и их отчаянно извивающаяся в путах пленница - напряженно прислушиваясь. - Обошлось! - вздохнул Митя, и Даринка молча принялась брыкаться с удвоенной силой. - Да прекратите же вы! – с досадой сказал Митя, а лоза вокруг Даринки предостерегающе сжалась.

— Это вы прекратите! - зло зашептал Ингвар. — Это дело Шабельских, куда потратить их деньги!

- Только вот господин Карпас и мои дядюшки будут внимательно наблюдать, у кого в городе неожиданно появятся средства. Новую лошадь и платье альвийского шелка они не пропустят, - заметил альв.

- Тем паче, что у вас шелк и купят! - фыркнул Митя.

- Но вы же можете продать шелк для Лидии как-то... тайком? – промямлил Ингвар.

- И носить она его тоже будет – тайком, - процедил Митя и повернулся к переставшей брыкаться Даринке. – То, что, продав бумаги сейчас, вы потеряете половину денег - меня не касается. Равно как и ваше желание удовлетворять любые капризы своего семейства! Но выдать нас всех я не позволю, - он кивнул Йоэлю и лоза, послушно разжав тугие кольца, вдруг выхватила у Даринки стопку бумаг и перенесла их Мите.

- Вы! - почти вскрикнула Даринка, но тут же спохватилась и зашептала. – Не понимаете! Я ведьма Шабельских! Для этого мне сила дана! Мой долг – заботиться о них!

- Заботиться! А не потакать! - прошипел Митя и вдруг замер, поняв, что повторил ту самую фразу, что говорил ему отец каждый раз, отказывая в очередном прекрасном, но дорогом жилете. Как же Митю эта фраза всегда злила - и вот он говорит ее сам!

- А долги, говорят, у семейства Шабельских не маленькие. И проценты все растут, - сообщил Йоэль.

- Но самое необходимое, это, конечно, гнедой и платье! Еще Алевтина что-нибудь пожелает - конфет, например. На всю сумму, - Митя хмуро помахал пачкой бумаг.

Лошади его не интересовали, но вот будь это автоматон или сюртук от хорошего портного сумел бы он отказаться? Добровольно? Митя мысленно представил эту чудовищную моральную пытку - и тряхнул головой, отгоняя жуткое видение. Он сделает все, чтобы ему не пришлось ни от чего отказываться!

- Вы не понимаете! - всхлипнула Даринка. - Как я могу им отказать? Они же взрослые! Старшие! Папенька, маменька, брат ...

И она скорчилась на стуле, обхватив себя руками за плечи. Маленькая. Серенькая. Несчастная.

- Насели на девочку, - неодобрительно проворчал Ингвар.

- Да уж не так, как ее семейство! - огрызнулся Митя, тоже поглядывая на девчонку с брезгливой жалостью. - А вы, Дарья Родионовна, уж решите как-нибудь: вы ведьма Шабельских, которая их всех опекает или младшая дочь Шабельских, которая каждого из них слушается! И то, и другое у вас не выйдет!

- Не ваше дело! - простонародно огрызнулась Даринка. - Так что, мне и вовсе этими деньгами не пользоваться?

- Никто из нас не станет ими пользоваться в ближайшие два года, - покачал головой Йоэль.

- Мне так ничего и не надо, - пробормотал Ингвар.

Митя поглядел на него с завистливым раздражением - счастливый человек!

- Только где вы их будете хранить? Два года-то?

Раздражения стало больше, чем зависти: вот как этот германец всегда умудряется ткнуть пальцем в самое уязвимое место?

- Полагаю, на самое ближайшее время мы можем оставить их у господина Меркулова-младшего: навряд у кого-нибудь из нас бумагам будет безопаснее, чем в доме главы полицейского Департамента, - неожиданно предложил Йоэль.

- Неужели доверяете? - насмешливо вздернул брови Митя, хотя доверие от почти настоящего альва льстило.

- Не слишком, - легко ответил Йоэль, и вся «лестность» развеялась, будто и не бывало. - Но взвесив иные риски, нахожу такой расклад приемлемым.

Митя поглядел на него исподлобья: еврейский портной смеет сомневаться в его чести?

- В дальнейшем же вижу два способа сохранить бумаги. Либо арендовать банковскую ячейку ... Сами мы, конечно же, это сделать не можем, если желаем сохранить тайну. Но можно воспользоваться особыми талантами господина Меркулова-младшего, - он многозначительно поглядел на Митю.

Ингвар с Даринкой явно не поняли, но пояснять Митя сейчас не собирался.

- Либо? Какой второй способ? - поторопила Даринка.

- Второй способ более хлопотный и рискованный, но может хотя бы частично покрыть нужду барышни Дарьи в деньгах для семейства. - Йоэль задумчиво побарабанил безукоризненными ногтями по ручке кресла и наконец решился. – Мы можем их заложить. Получить деньги, деньги вложить в дело. Получать проценты, пусть и небольшие, а по истечении срока выкупить бумаги обратно. В некоторых случаях можно даже напрямую перезачесть стоимость бумаг, без заклада. Хоть какой-то, а доход. И барышне Шабельской ее ведьмовская сила не жмет, что она о семействе не заботится, и мы невесть откуда взявшимися деньгами не светим.

Только вкладываться надо подальше отсюда. В Москве или Петербурге, а то и вовсе в Сибири.

- И где мы найдем такое выгодное дело? - подозрительно спросил Митя.

- Присмотрюсь, послушаю: может, и найду что. Через наш «дом модъ» какие только люди не проходят! Как найду, так и поглядим, - хмыкнул Йоэль. – Если теперь уж вы не побоитесь, что обману.

- Обманете – умрете, - равнодушно предупредил Митя, чувствуя твердую уверенность, что так и будет. Слишком дорого ему досталось его самое первое маленькое состояние! - Что ж, бумаги остаются пока у меня, маэстро Йоэль ищет, куда их вложить на два года. Если никто не против, господа и дама, на том и порешим.

- Я против, - проворчала Даринка.

- Тогда только господа, - легко согласился Митя.

- Пойду я, - Даринка бросила на Митю мрачный взгляд и поднялась.

- Я провожу! - вскочил Ингвар. - Не годится барышне одной по улице.

- В окно, будьте любезны, морок там, или не морок, а по дому бродить нечего. У нас тут тетушка с Ниночкой водятся, - проворчал Митя. Ингвару он был благодарен - если бы тот не вызвался, пришлось бы провожать Даринку самому, а у него еще дело есть. И потому съязвил. - Вернуться не забудьте, а не торчите под окнами у Лидии до утра!

- Я не торчу! - возмутился Ингвар, вытаскивая раму. Лозы Йоэля обхватили обоих и перенесли через подоконник, опустив на мостовую.

- Интересный ребенок, - Йоэль поглядел вслед мальчишеской фигурке рядом с долговязым германцем. - А вырастет, станет невероятно интересной дамой. Не красивой, а именно интересной. Если доживет, конечно ...

Митя только покачал головой: что интересного может быть в этом чахлом кузнечике? Выкинул Даринку из своих мыслей и улыбнулся - так хищно, что его улыбка и альвийского лорда бы испугала, не то, что еврейскою портного!

- Раз уж мы отговорили Дарью Родионовну от платья для Лидии Родионовны, то можно надеяться, что у вас все же образовался некий запас альвийского шелка, верно, маэстро? Я бы хотел заказать сорочку ...

Глава 9. Поговорим по-родственному

- Поднимайся, не позорь ни себя, ни нас!

Толчок в спину был незаметен со стороны, но весьма чувствителен. И еще более - унизителен. Митя попытался оглядеться, но обзор с двух сторон перекрыли внушительные фигуры в мундирах, так что ему ничего не оставалось кроме как забраться в вагон.

- Ступайте в конец вагона! - властно скомандовал холодный голос, и его снова подтолкнули в спину. Он пошел вперед, слыша за спиной тяжелые шаги, неумолимые, как судьба. Вагон полностью походил на тот «микс», в котором они с отцом приехали сюда. «И ведь полугода еще не прошло!» - тоскливо подумал Митя, пытаясь приподнять шляпу перед смутно знакомым помещичьим семейством с гувернанткой и стайкой детей.

В ту же секунду его схватили сзади, больно впиваясь пальцами в предплечье.

- Не стоит так нервничать! - не оборачиваясь, бросил Митя, застыв с рукой, поднятой к шляпе.

Гувернантка и горничная, вдвоем подвязывающие занавес, что должен был отделить помещичье семейство от остального вагона, отчаянно заторопились, и наскоро затянув последние узлы, опустили занавеску. Будто та могла послужить им защитой.

Все равно присутствие людей хоть немного, но успокаивало. Не будут же, считай, у них на глазах ... Хотя что они там увидят, из-за занавески-то!

Пальцы на Митином предплечье медленно, словно нехотя разжались, и он пошел дальше.

- Сюда! - почти пролаял голос за спиной. Не оглядываясь, Митя свернул и уселся на диван с потертой цветочной обивкой, и мрачно уставился в окно.

Там, на ночном перроне, освещенном лишь тусклым станционным фонарем, застыла в ожидании одна единственная темная фигура. Отец глядел в окно, на лицо сына, проступавшее сквозь темное, не слишком чистое стекло мутным белым пятном с размытыми чертами и черными провалами глаз. А Митя смотрел на него и с каждым из безнадежно утекающих мгновений понимал, что утекли они гораздо раньше, что решение ничего не рассказывать отцу было фатальной, неисправимой ошибкой. Или все же - нет? Если сейчас вынести стекло, рвануть вперед, не обращая внимания на осколки, вывалиться на перрон, прямиком отцу под ноги. У отца под полой паро-беллум, и трость стреляет перуновыми разрядами, и автоматоны неподалеку ...

- Глупостей не делай, - пророкотал рядом злой голос и что-то острое уперлось ему под ребро.

- Желание спасти свою жизнь ты называешь глупостью?

- Я-то не боюсь умереть! - насмешливо ответили ему.

- Когда тебя снова ранят, и твоя матушка будет метаться, требуя к твоей постели лучшего из Живичей, я ей так и скажу: «Зачем? Он же не боится умереть!» А если у вас получится то, что вы задумали, она ведь мне даже возразить не посмеет. - Митя приподнял локоть, и разглядывая упирающееся ему в бок посеребренное лезвие. - Постарайся хотя бы не порезать сюртук, он мне дорого обошелся.

Рука с ножом дрогнула, словно лезвие, более широкое и длинное, чем у ножей, прячущихся у Мити за манжетами, вот-вот вонзится глубже. Но потом все-таки отодвинулось. Очень вовремя - вагон ощутимо качнуло, так что Мите даже пришлось упереться ногами в пол, чтобы самому не насадиться ребром на лезвие.

Перрон медленно поплыл назад, унося неподвижно застывшего под фонарем отца. Вот теперь было окончательно поздно.

- Убери нож, Николя, - устало сказал второй голос. - Митя же не нежить.

Старший Митин дядюшка и глава всего рода Моранычей Белозерских, князь Сергей, опустился на диван напротив и вытянул ногу в проход. Митя невольно подвинулся, позволяя ему устроиться, и глядя с привычным сочувствием: не со всякими ранами могли справиться даже выносливость Кровных, так что стоило дядюшке Сержу перетрудить ногу, изорванную в клочья разорвавшимся снарядом, как она начинала болеть. А тут, видать, спешили, торопились. Митя стиснул зубы и перевел яростный взгляд на усевшегося рядом с братом самого младшего из своих дядей, Константина. Оба дядюшки Белозерских - и старший, и младший - были в мундирах, разве что старший в генеральском, а младший – в подполковничьем. Зато занявший место рядом с Митей кузен Николя, сын среднего из дядюшек Белозерских, мундиру гвардейского ротмистра предпочел штатский костюм. В штатском были и еще двое родственников - лиц их Митя не помнил, но по легкому «орхидейному» запаху гнили и мороза, был уверен, что родственники.

Причем от немолодого крепыша с военной выправкой, которую не мог скрыть слишком легкий даже для здешнего теплого октября штатский костюм, и красным, словно бы обмороженным лицом, несло именно пургой и стужей. А вот от почти по-альвийски хрупкого и тонкого юноши всего пятью-шестью годами старше Мити, тленом тянуло так, что непонятно, почему из вагона еще не началось повальное бегство. В общем, впору возгордиться: за ним приехали сам глава всех Белозерских, троица сильнейших в роду Внуков Мораны-Смерти, и один – Мораны-Зимы.

Двое малознакомых родичей встали у входа, отгораживая спинами сидящих на диване от остального вагона. Младший явственно нервничал - лопатки его то и дело подергивались, так что сукно сюртука шло волнами. Ему отчаянно хотелось оглянуться и приходилось прилагать неимоверные усилия, чтоб этого не делать. Не слушать. Не смотреть. Зато на лице старшего было написано ледяное равнодушие - он просто привалился к стене вагона и словно впал в спячку. Ему было совершенно все равно: жив Митя, мертв, не-мертв... и от этого отчетливее становилось понимание, что все, кому нужен был он, Митя Меркулов, остались там, позади, в провинциальном губернском городе, из которого он так отчаянно мечтал уехать!

Уехал вот. Сбылась мечта.

Он откинулся на мягкую спинку сидения и из-под прищуренных век одарил дядюшку Сержа недобрым взглядом:

- Вы забыли добавить «пока еще», дорогой дядюшка. «Митя пока еще не-нежить, но мы приехали сюда именно затем, чтоб его превратить». Сильнейшие Моранычи, живущие для того, чтоб защищать империю от не-мертвых, собираются создать сильнейшего лича! Граничит с изменой ...

Юноша у входа вздрогнул, попытался обернуться, но страшным усилием сдержался, и уставился перед собой. Давай, мальчик, нервничай, сомневайся, больше, еще больше ... Если уж он, Митя, оказался таким дураком, что попал в этот вагон, это вовсе не значит, что теперь он должен спокойно сидеть и не вырываться!

- Ты же не станешь вредить, правда? - смущенно пробормотал младший дядюшка Константин и замер, словно вслушиваясь в собственную фразу, и только сейчас понимая ее скрытый смысл. На щеках его вспыхнули пятна, и он бросил на Митю страдальческий взгляд.

- Не пытайся делать вид, что волнуешься о безопасности империи, а не просто трусливо и безответственно увиливаешь от своего долга, - губы кузена Николя скривились в желчной усмешке. В отличии от обычно невысоких и жилистых, а порой и откровенно тощих Моранычей, кузен был крупным и массивным, так что неспособные почуять Кровь люди обычно принимали его за одного из Внуков Велеса-Змея, или за Живича - среди тех такие богатыри тоже случались. Зато характером Николя был Моранычем в худшем из воплощений - желчным, язвительным, и подверженным острым приступам меланхолии, от которых не только страдал сам, но и заставлял страдать всех вокруг. Хотя Митя подозревал, что сам-то кузен не страдал нисколечко.

- Ну-ну, Николя, потише, ты говоришь с нашим Истинным Князем, - успокаивающе покачал головой князь Сергей. Николя явственно хотел презрительно фыркнуть, но под дядюшкиным укоризненным взглядом сдержался. Дядя устало поглядел на Митю. - Мы ждали сколько могли, Дмитрий. Мы ждали даже немного больше, чем на самом деле могли ждать. Положение становится все более критическим – для всех. Дворянство пытается теснить Кровных, дескать, в современном мире Сила Крови не так уж нужна, ее вполне способна заменить сила пара. Хуже всего, что для государя дворяне, в отличии от Кровных не имеющие прав оспаривать его решения, представляются гораздо более удобной и управляемой опорой трона, чем мы, - он скривился. - Нас все меньше в министерствах и Государственном Совете. Даже в армии, где нас по-прежнему избыток, начали ходить разговоры, что Сила Кровных слабеет ... и она слабеет, Митя. Даже Молодая Кровь уже слишком стара! Зачем далеко ходить, твой отец и его городовые упокаивают мертвяков едва ли не больше, чем Кровные Моранычи.

- Так может, Кровным Моранычам для начала попробовать послужить в полиции? - вкрадчиво предложил Митя. - Кузен Николя, например ... Сыскаря из него, увы, не выйдет... - голос Мити стал извиняющимся. - Но городовой получится замечательный. Чудесно будет глядеться где-нибудь на перекрестке.

- Кузен ... Не стоит тебе злить меня больше, нежели ты и так злишь, - почти ласково протянул Николя.

- И что ты мне сделаешь? Ах! Неужели убьешь?

- Довольно! - голоса дядя не повысил, но показалось, будто рявкнул. - Я толкую о серьезных делах, а вы ... Ведете себя как мальчишки!

- Мите можно, - пробормотал дядюшка Константин.

- Ну хоть ты-то перестань, Константин! - вскипел князь Сергей. - Да знаешь ли ты, что мне сказал один студентик из разночинцев, когда я был с визитом в Петербургском университете? Он мне прямо, в глаза заявил, что Кровные есть пережиток древности, а истинные князья и вовсе - легенда! И даже не слишком поучительная! Так и сказал!

- Не трус, - раздался вдруг хриплый голос, и так и оставшийся для Мити безымянным Мораныч-Зимний на миг приоткрыл глаза, бросил быстрый, пронзительный взгляд, и тут же снова будто утонул в ледяном равнодушии.

После его слов воцарилось молчание - все глядели на него, в ожидании следующих слов, но родич даже глаз открыть не соизволил. Так и продолжал словно бы спать стоя.

Митя небрежно повел плечом - страшно далеки вы от народа, дядюшка Серж. Встречались бы с господами разночинцами почаще, еще бы и не такого наслушались.

- Вы понимаете, к чему идет? Кровная Знать никогда не была свободна – мы служим Крови, а потому Моранычи с Перунычами не бегут с поля боя, а Мокошевичи - в Париж с казенными деньгами. Но если государевым попущением ... Великие Предки, да кого я обманываю! Его настоятельным желанием, дворянской жадностью и непониманием иных сословий, нас всех разгонят по имениям, то останется у нас в империи бесправная и доведенная до крайней черты крестьянская масса с одной стороны, и господа дворяне, не ограниченные Кровными принципами, а потому использующие государственный аппарат лишь для своего блага, с другой! И может господа нигилисты с бомбами посередине! – дядя тяжело перевел дух и продолжил. - Нам нужен Истинный Князь Новой Крови. Нужен империи, чтобы не дать уничтожить едва проклюнувшиеся плоды реформ, и вырвать нас из пропасти, к которой мы катимся все стремительнее. Нужен всей Кровной Знати, чтобы вернуть Силы и влияние. Нужен нам, Моранычам, и попросту нужен роду Белозерских! - начав свою речь размеренным, менторским тоном, будто лекцию в Академии Генштаба читал, на последних словах дядя сорвался почти на крик, и кажется, с трудом удержался, чтоб не грохнуть кулаком.

- И все это - от нужд огромной империи до амбиций достославного рода Белозерских - должен буду разрешить один я? - протянул Митя.

Дядюшка Константин отвел взгляд, и даже нож в руке кузена Николя дрогнул, но дядюшка Серж лишь усмехнулся:

- Мальчик, тебе едва исполнилось шестнадцать, а мне уже под шестьдесят. И у меня было время всё это себе сказать, и со всем смириться с тех пор, как моя новорожденная сестричка умерла. Бич всех, у кого Смерть в Крови: наши дети слишком часто рождаются мертвыми или умирают в первые минуты своей жизни. Но как бы часто это не случалось, привыкнуть все равно невозможно! Она сперва даже хныкала, шевелилась, а потом просто затихла и начала холодеть. Мать, твоя бабушка, завыла, как раненный зверь, и не хотела отдавать, но потом обессилела, и мы с отцом смогли забрать тело из ее рук. Мы отнесли мертвую девочку в домашнюю часовню и положили перед алтарем в ожидании погребения.

Помню, мне показалось это ужасным, что она лежит вот так ... ни гроба ведь еще не было, ничего. Просто белый сверток, даже лица не видно, с головой завернули. Я сбегал в оранжерею и принес розу. И вот когда я положил эту розу на тело ... сверток задергался, - дядя крупно сглотнул. - Туда... сюда... Он дергался в разные стороны, алтарь под ним трясся, мы с отцом выхватили ножи, я откинул край пеленки с лица… Она открыла глаза и посмотрела на меня. Ее глаза были залиты сплошной, непроницаемой чернотой, а сквозь них... не ими, а именно сквозь, точно издалека, смотрел вовсе не ребенок... и не мертвяк. Мы сразу поняли - кто. Через мгновение чернота исчезла из ее глаз, девочка открыла ротик и заплакала, и это был самый обыкновенный младенческий плач, обыкновенная, живая, слабенькая девочка из рода Моранычей Белозерских. Но мы с отцом уже знали, что нам предстоит. Мне предстоит, отец и тогда понимал, что не доживет. Я готовился к сегодняшнему дню с моих шестнадцати лет, - и дядя улыбнулся – с почти привычной, чуть суховатой приязнью. Жуткой. Вымораживающей душу. – Так неужели ты думаешь, меня могут поколебать твои слова?

А и верно, время слов прошло. Подавшийся навстречу дяде Митя снова откинулся на сидение - словно сдаваясь и сдвоенным ударом подошв влепил в грудь кузену Николя. Кузена снесло как чурку в городках от удара битком - и вколотило между караулящими выход родичами. Младшего Мораныча отбросило в сторону, Мораныча-зимнего шарахнуло об дверь в вагонные сени, та распахнулась, и он вывалился спиной вперед.

Дядюшка Константин замешкался. Недолго, на почти неуловимую долю мгновения, но и этой малости хватило. Оттолкнувшись от диванчика, Митя махом взвился на ноги, прыгнул вперед. Его сапоги протопали прямиком по упавшему кузену, по животу его и по лицу. Снизу раздался яростный вопль, но Митя уже выскочил в вагон. Бежать, кричать, всполошить остальных пассажиров, хоть на миг, но Белозерских они задержат ...

Пассажиров не было. Вагон, еще недавно заполненный людьми, был гулко, оглушающе пуст: ни людей, ни даже лавок, лишь стены и грохот колес по рельсам, больше похожий на топот ног какого-то великана! Митя заорал сам - то ли от ужаса, то ли от ярости - ударом ноги отшвырнул так и оставшегося безымянным младшего Мораныча, и ринулся к выходу: вырваться, спрыгнуть, прокатится по насыпи, нырнуть куда получится! Леса по обочинам нет, побежит через поля, пусть попробуют догнать!

Он успел пробежать всего пару шагов - пол загрохотал под его ногами, вдруг превратился в раскатанную «ледянку». Ноги заплелись, Митя с разбегу рухнул на спину и так и поехал назад, весь окутанный облаком вымораживающего, цепеняще-ледяного воздуха. По стенам вагона стремительно расползались синие узоры инея.

Его ухватили за ворот, поволокли, как мешок, и швырнули обратно на диван. Он лежал, беспомощный, окоченевший, и бессильно смотрел на сомкнувшиеся вокруг фигуры, и склоняющиеся к нему неумолимые лица.

- Клянусь! - прохрипел он, с трудом заставляя повиноваться губы, немеющие от леденящего холода, охватившего его одновременно изнутри и снаружи. - Если вы сделаете это, когда я восстану, то убью вас всех! Кровью и Силой клянусь и не отменить это мое слово!

- Что ж ... Мне жаль, но это достойный размен, - князь Сергей склонил осыпанную редкой сединой голову.

Кузен Николя щегольски перекинул широкий нож из руки в руку. В неверном свете качающейся лампы вагона лезвие сверкнуло рыбьей чешуей и клинок метнулся к Митиному лицу. Не отбить, не увернуться, и даже глаза не закрыть перед приближающейся холодной острой смертью.

Ему показалось, что с потолка вагона рухнул ... камень? Лишь через мгновение Митя понял, что это вовсе не камень, а громадный глиняный кулак, проломивший крышу. Кулак врезался в пол в пяди от Николая, вагон истошно заскрипел и словно бы пошел волной, стенки его рвались, как слишком туго натянутая ткань, обивка лопалась, точно кожура на перезревшем яблоке, а доски скалились острой щепой, будто обломками зубов.

Николая швырнуло на глиняную руку. Словно почувствовав прикосновение та зашевелилась, кулак поднялся и вколотил кузена в пол вагона. А когда взметнулся снова - Митя увидел чудовищно изломанное тело и... Это был вовсе не Николя! Это был полицмейстер, Ждан Геннадьевич!

Глиняная ручища ухватила Митю за ногу и поволокла прочь - прямиком через стену! Вагон вдруг точно подернулся серой туманной дымкой, а потом и вовсе развеялся черной пылью, а Митя... Митя полетел вверх, навстречу черному бездонному небу, напоследок успев увидеть тонкую блестящую нить железной дороги и отчаянно мечущихся по насыпи людей. И ни один из них не был Белозерским!

Это успокаивало и одновременно слегка расстраивало.

Внизу заверещали, пронзительно, срывая легкие и горло. В этом крике был чудовищный, запредельный, обессиливающий ужас, от которого нельзя уже ни сражаться, ни даже бежать, а можно только верещать. Митя отчаянно рванулся, сам не понимая куда - то ли прочь, то ли на помощь ...

... и с хриплым воплем сел на кровати в своей комнате.

Глава 10. Вызов с того с вета

- Сон ... опять сон ... это - плохо. Всего лишь сон, это - хорошо ... - Митя вытянул руки - белеющие в темноте пальцы мелко и часто подрагивали. Ледяной пот тек по вискам - будто Митя попал под дождь.

Он потянулся вытереть пот - не получалось, почему-то никак не удавалось поднести пальцы к лицу, он словно все время промахивался, бессмысленно хватая воздух ... Митя глубоко вздохнул - сейчас он соберется, возьмет себя в... новая волна оглушительной, запредельной боли накрыла его. Митя заорал и отчаянно забился. Одеяло обернулось вокруг него, стискивая со всех сторон, он рванулся, грохнулся с кровати на пол и пополз, в напрасной попытке спастись. Но его кости трещали, переламываясь как сухие ветки, их изломанные концы вспороли легкие и желудок, протыкая насквозь кожу и выйдя наружу! Его вздернули в воздух и скрутили в разные стороны - как ребенок тряпичную куклу. И разорвали тоже как куклу. Лопнула кожа, натянулись и с треском разорвались кишки, кровь хлынула наземь. И это повторялось снова, и снова, и снова…

- Митя! Митя, ты что! - его снова схватили за плечи, он заорал, одновременно пытаясь вырваться и смутно удивляясь, почему у него еще есть плечи - ведь их же вырвали, небрежно отшвырнув кровавые ошметки прочь.

- Митя! - его схватили с другой стороны, прижали к полу и тут же сверху полилась ледяная вода.

Его собственный крик перешел в хрип, вода лилась в глаза и рот, он захлебывался, отплевывался, колотясь головой об пол. От особенно сильного удара в затылке резко стрельнуло болью, и он замер, вдруг понимая, что вот эта боль, не такая уж сильная по сравнению с недавней мукой, она ... настоящая! Затылок у него и в самом деле болит! Он медленно поднял руку, пощупал, встряхнулся, смахивая воду с лица, и разлепил склеившиеся ресницы.

Задевая по лицу, над ним колыхался край некогда белой, а теперь весьма застиранной ночной сорочки. Он поднял глаза выше - и встретился глазами с любопытно уставившейся на него Ниночкой. Кузину он даже узнал не сразу: лицо стоящей над ним девочки было словно перевернуто, и вместо привычно торчащих вверх косичек его окутывало пушистое, почти круглое облако жестких темно-русых волос, схваченных синей лентой. К груди Ниночка прижимала кувшин.

Деловито перевернула, стряхивая на Митю последние капли и поинтересовалась:

- К тебе что, жаба ночью приходила? Сожрать хотела?

- Какая еще жаба, о чем ты, Ниночка? - с двух сторон над Митей нависли еще две головы.

Его подхватил под локти, он повис на держащих его с двух сторон отце и Ингваре - ноги подламывались. Попытались поднять на постель, не смогли, тогда просто усадили, прислонив к ножке кровати. Отец поднял брошенное на пол одеяло и укутал его, как маленького. Вырвал у Ниночки кувшин, заглянул внутрь и отрывисто скомандовал:

-Воды!

Засуетились, затопали ... Митя с трудом поднял голову. Мимо стоящего в дверях комнаты полуодетого Свенельда Карловича протиснулась тетушка в ночной рубашке и пуховом платке, с папильотками в волосах. Протянула отцу стакан, и застыла рядом, пока отец пытался напоить Митю. Руки у отца подрагивали, так что часть воды пролилась Мите на грудь.

- Ступайте отсюда, нечего глазеть! - она махнула размахрившимся концом платка на выглядывающих из-за плеча Свенельда Карловича горничных. - Спать идите! Дмитрию всего лишь сон плохой приснился, а вы прям: «Варяги, варяги ...» Нету никаких варягов и не случилось ничего ...

- Слу ... случилось. - Митя мотнул головой, отпихивая тычущийся ему в губы стакан. -Я ... Они ...

Слабенький голос осторожности в душе тихо-тихо пропищал: «Если ты расскажешь, тебя спросят, откуда ты знаешь», но Митя лишь снова тряхнул головой, отмахиваясь. Там, во сне, он очутился в том вагоне лишь потому, что так ничего и не рассказал отцу. Но даже реши он по-прежнему скрытничать о собственных делах, скрывать случившееся от начальника губернского Департамента полиции - попросту преступно!

- В городе ... нет, за городом... но недалеко ... Только что убили людей! – выпалил Митя. - Много!

За дверью пронзительно взвизгнула, и кажется, хлопнулась в обморок Маняша. Ну, или просто - хлопнулась, все же обмороки для горничной – непозволительная роскошь. Лицо Леськи стало таким бледным, что веснушки проступили на коже как яркие золотые монетки.

- Да приснилось ему, приснилось! Кошмар ночной ... - нетерпеливо фыркнула тетушка. - Леська, молока с медом баричу принеси да и барину заодно, - косясь на брата, добавила она. - И спать все!

- Не нужно молока! И не кошмар это был!

То есть, кошмар, конечно, но ...

Митя стряхнул одеяло, оттолкнул руки отца и вскочил. Тетушка скандализировано ахнула:

- Митя! Да это форменный скандал! Как можно, здесь девочка! - она торопливо закрыла Ниночке глаза ладонью. Ниночка немедленно принялась выворачиваться, норовя выглянуть из-под материнской руки.

Не обращая внимания, Митя заметался по комнате.

- Я не знаю, что там произошло, но ... их было много! Может ... и варяги.

За дверью снова послышался стук падающего тела, и почти восторженный возглас Антипки:

- Ты гля, снова ляпнулась! Не девка, а чисто кегля!

- Много ... тех, кто убивал? - настороженно спросил отец.

Митя, одной ногой в брючине, остановился, балансируя на второй, на мгновение задумался:

- Не знаю ... и скольких убили тоже - не знаю! - торопливо добавил он. - Там ... боль и ужас, так много, что и не поймешь.

- Где? - отрывисто бросил отец.

Митя натянул, наконец, брюки, крутанулся на пятке и указал на одну из стен комнаты:

- Там! В той стороне.

-А точнее?

- Точнее по дороге разберусь! - натягивая штаны, бросил Митя.

Отец досадливо поморщился, но потом коротко кивнул:

- Хорошо, едем! Ингвар, заводите автоматоны.

Германец метнулся вон из комнаты, и только Митя рявкнул ему вслед:

- Оденьтесь!

- Свенельд Карлович, вы с нами? Тогда берите паро-телегу - мало ли ...

- Оружие? - отрывисто спросил старший Штольц.

- Обязательно ... - скомандовал отец. - Ждите меня у конюшни! - и бросился к своей спальне.

Тетушка вцепилась ему в локоть и почти повисла на отце:

- Но Аркадий... Не кажется ли тебе, что это слишком?! Мчаться невесть куда, в ночь из-за того, что мальчишке приснился кошмар! С чего ты взял, будто что-то и впрямь случилось?

- Сесстррра!

Наскоро, попадая мимо пуговиц, застегивающий жилет Митя даже замер – отец умудрился в одном слове и шипеть и рычать разом!

- Я не знаю, что ты воображала, когда ехала сюда, но пойми же, наконец! Я - начальник полицейского Департамента, и это моя забота, если кого-то убили! А Митя мой сын и наследник, и ... - он судорожно выдохнул, поглядел на застывшего Митю и резко бросил, - и если даже ему приснился кошмар, это вовсе не значит, что ничего не случилось! - и вырвав руку из тетушкиной хватки, размашисто и зло зашагал к своей комнате.

- Да что ты, брат, - пробормотала ему вслед тетушка. - я ... я только спросить - вам корзинку для пикника с собой давать?

Митя захохотал. Он хохотал, привалившись к дверце шкафа, роняя слезы с ресниц, непристойно похрюкивая, и кажется, впервые не задумываясь достаточно ли он comme il faut.

Острая боль в голени прервала этот пароксизм хохота. Митя зашипел, хватаясь за ногу, а Ниночка пнула его еще раз и выставив пухлый пальчик, наставительно сказала:

- Не смей смеяться над маменькой! - и гордо удалилась, ведя ту за руку. Ошеломленная тетушка покорно шла за ней.

Митя потер ушибленную голень и принялся собираться быстрее. Холодный ночной ветер словно в мокрую простынь его завернул, выбивая из тела последние капли сонного - «одеяльного» - тепла. Он торопливо натянул автоматонный плащ и почти ворвался в конюшню. Там уже сновал Ингвар – в шинели реального училища поверх сорочки, наскоро заправленной в брюки.

Отцовский паро-конь уже стоял под парами, Митя торопливо запрыгнул в седло своего, помогая Ингвару раскочегарить автоматон.

- А вы куда собрались, Ингвар? - в конюшню вбежал отец.

- Так... я как-то уже привык с Митей, - забираясь в седло позади Мити, ответил тот, похоже, и мысли не допуская, что его могут оставить дома.

Мите немедленно захотелось его пнуть: привык он! Лучше бы отвык болтать!

- Вы все же сдружились! Я рад! - почти умиленно сказал отец, цепляя к поясу кобуру с паро-беллумом.

- Я? - Митя оскорбленно выпрямился. - С этим вульгарно одетым занудой?

- Я? - откликнулся Ингвар. - С этим помешанным на сюртуках и жилетах снобом?

- Редкостное единодушие, - со двора в конюшню заглянул Свенельд Карлович. Слышалось тарахтение паро-телеги. - Но если Митя едет, чтоб указать дорогу, то Ингвару лучше остаться.

Митя услышал, как за спиной попросту задохнулся от возмущения Ингвар. Да и самому стало основательно не по себе - он уже привык как-то, что этот занудный германец крутится поблизости.

- Пусть едет с нами, - качнул головой отец. - ... до участка. Я возьму полицейских, кто будет, а Ингвар останется там караулить.

- Но участок же - всего-то через площадь! - чуть не взвыл Ингвар.

- А вы полагали, я поведу в бой поднятого с постели управляющего и двух пятнадцатилетних мальчишек?

- Мне послезавтра - шестнадцать! - пробурчал Митя.

— Вот тогда мы тебя и поздравим, сынок, - сказал отец с той особой лаской в голосе, после которой хочется запереться в комнате изнутри, лучше - на засов. И стулом подпереть!

Дернул рычаг и послал автоматон сквозь распахнутые Свенельдом Карловичем ворота.

Глава 11. Пустой участок

Стальные копыта загрохотали по брусчатке, свет одинокого фонаря блеснул на стальных боках и окутанные паром автоматоны галопом промчались к участку. Казалось, отец выпрыгнул из седла раньше, чем паро-конь встал. Автоматон еще пыхтел, сбрасывая пар, а отец уже взбежал на крыльцо, и заколотил в дверь.

Митя остановил своего вороненого раньше - у будки перед участком, где должен был стоять дежурный городовой.

- Не кажется ли вам это странным, Ингвар? - светски поинтересовался он у своего пассажира, указывая на пустую будку

Ингвар беспардонно ухватился за его плечи и привстал - после слов отца про дружбу вовсе по-свойски стал себя вести. Надо бы германца на место поставить ... но не сейчас.

- Может, он отлучился? - неуверенно предположил Ингвар и стеснительно добавил. - По естественным надобностям.

- И никак не может прерваться, - задумчиво покивал Митя. - Даже при эдаком-то грохоте.

Отец продолжал колотить в дверь - тяжелая дубовая створка тряслась и грохотала. Никто не шел.

- Дежурный! - запрокинув голову к слабо освещенному окну, наконец, заорал отец. - Дежурный, немедленно отворите!

Ответом была тишина.

- Здешние полицейские вместе обедают? - хмыкнул Митя. - А то похоже, естественные надобности приобрели некий ... - он пошевелил пальцами, - общий характер.

- Похоже, светский человек и воспитанный - не одно и то же! - передразнил его Ингвар. - Потому что воспитанные люди эти надобности не обсуждают!

— Значит, мы невоспитанные оба, - покорно согласился Митя и даже спиной почувствовал гневный Ингваров взгляд.

- Могу попробовать открыть, - подъехавший на паро-телеге Свенельд Карлович тоже поднялся на крыльцо.

- По правилам, дверь должна быть заложена на засов изнутри, - покачал головой отец. - Но все же попробуйте, Свенельд Карлович, - он посторонился.

Штольц извлек из автоматона чемоданчик с инструментами и присел перед замком.

«Если засов и впрямь заложен, лезть мне через мертвецкую или не стоит? Отец начнет задавать вопросы, а то и вовсе сразу вспомнит о воскресшем в мертвецкой мужике. Я же думал ему рассказать ... Но ведь не так!»

Глубоко погрузиться в сомнения Митя не успел - замок на полицейском участке звонко щелкнул под засунутой в него железной загогулиной и открылся. Тяжелая створка неожиданно мягко отъехала в сторону. За дверью царила непроглядная темнота. И тишина.

Почти танцевальным движением отец повернулся, становясь к двери боком и кончиком трости приоткрыл дверь пошире. Ничего. Он еще мгновение постоял, напряженно прислушиваясь, и скользнул во тьму. Старший Штольц последовал за ним.

Позади Мити в седле заворочался Ингвар.

- Сидите, - бросил через плечо Митя. - Нет там никого, ни живых, ни мертвых.

- Почему вы им не сказали? - требовательно вопросил Ингвар.

- Я еще не решил, рассказывать ли отцу. И если рассказывать, то - что.

- Как всегда, лишь о себе и думаете! - обвинил Ингвар. - А они там крадутся, остерегаются.

— Вот и хорошо, - кивнул Митя. - Вдруг я ошибаюсь? Не так давно я начал чувствовать подобные вещи.

- Великие Предки, вас, похоже, и впрямь фейри подменили! Но не в младенчестве, а прямо сейчас! Признать, что ошибаетесь, - съязвил Ингвар и тут же с любопытством спросил. - А вы всегда чувствуете? Ну есть кто-то, нет никого, живые там, мертвые.

- Я... - Митя на минуту призадумался и сам растерялся. - Я не знаю! Нет, не всегда. Раньше не всегда, а сейчас — вот ... Это что же выходит, я теперь всегда и всюду буду людей чувствовать - и живых, и мертвых? - расстроился он. - Я же так с ума сойду!

- Возможно, этой способностью можно как-то управлять, - попытался успокоить его Ингвар. — Это всё изучать нужно, знаете ли, а не на личные впечатления и старые сказки полагаться!

- Эй, эй, вы кто такие? Что возле участка по ночи делаете? - городовой, шагнувший из темноты под свет фонаря над крыльцом, замер на миг, закрываясь ладонью, а потом начал судорожно скрести пальцами кобуру паро-беллума.

- Пока он тут щурится, его раз пять убить можно, - окидывая городового безнадежным взглядом, проворчал Митя.

— Это вина Кровных и правительства, что вы не только народ, но и вот – даже сатрапов ваших - в невежестве держите! - отрезал Ингвар.

- Что вы там ботаете? - рявкнул городовой, беря их на прицел. - А ну - слезай!

Дверь участка распахнулась и дуло паро-беллума дернулось в ту сторону.

- Э ... ваше высокоблагородие? - растерянно пробормотал городовой, неуверенно опуская паро-беллум.

- Новенький? Из пополнения? - отец скользнул по нему рассеянным взглядом.

- Из Александровска переведен.

- Во время дежурства что-нибудь видел? Слышал? Может, мимо проезжал кто?

- Никак нет - никого подозрительного! - немедленно вытянулся во фрунт городовой. - А то б пресёк - на корню, так сказать! Для того и поставлен, службу знаю.

Вытирая руки платком, из темноты за дверью выступил старший Штольц - городовой чуть снова не вскинул паро-беллум от неожиданности.

- Спокойнее! - рявкнул на него отец. - Ну что, Свенельд Карлович?

- Насколько могу судить, ни один из замков не взломан.

- Хотите сказать, что их всех разом Пек унес? - раздраженно бросил отец.

- Я всего лишь хочу сказать, что замки, не были сломаны, - мягко ответил Свенельд Карлович, и отец тут же отвернулся и резко выдохнул:

- Простите. Не хотел вас обидеть. Но, Предки, пустой участок! Кабинеты, камеры, все заперто и никого!

- А... а мертвецкая? - срывающимся голосом спросил Митя. - Там тоже никого?

- Там - мертвецы. Вполне благопристойно лежат на своих местах, разве что вокруг каждого стола зачем-то выложен круг из обломков кирпичей. Зачем это господину трупорезу, нынче не спросишь - его нет.

- Так это ... Имею честь доложить, на квартире своей трупорез. Он мимо моего поста еще ввечеру проходимши. Его-то я уже запомнил - больно личность характерная, сам чисто мертвяк, особливо, когда выпимши, - влез городовой. - Ну, дык он же не подозрительный, можно сказать, свой брат-служака, хоть и по трупам ...

- А кого еще не-подозрительного видел? - напряженно спросил отец.

- Дык много кого! Подводы с кирпичом проезжали, мастеровые шли, купцы опять же, даже господа дворяне изволили на прешпект на вечернюю променаду выйти, - городовой сунул руку за обшлаг мундира. В руке оказался паро-беллум, городовой охнул, сконфузился, суетливо затолкал оружие в кобуру, и наконец вытащил изрядно растрепанную записную книжку, смущенно поскреб ногтем жирное пятно - от пятна ощутимо тянуло чесночной подливкой. - Про всех слушать изволите?

- А вы что же, всех записываете? - без долгих церемоний отец выдернул книжку у городового из рук.

- Дык... как на учебе сказывали: записи оченно способствуют наблюдению за благонадежностью и раскрытию преступлениев, - городовой преисполнился старательной важности. И тут же снова засмущался. - Токмо всех-то записывать у меня не выходит, шмыгают больно шустро, а пишу-то я дюже медленно: пока одного запишешь, другой уж и мимо пробег. Грамоте не шибко обучен, извиняюсь, - почти шепотом добавил он.

За спиной у Мити обидно хмыкнул Ингвар. Хотя Мите-то что - не его дело заботиться о грамотности нижних чинов полиции. Вон, пусть отец мучается!

Отец явственно мучился, разбирая при свете фонаря расплывшиеся на листах каракули:

- Семейство с супружницей и дётьми числом семь... барышни гулящие, но приличные, три штуки ... Это еще что за три штуки барышень?

— Это которые по прошпекту так себе гуляют, не заради кавалеров, а заради свежего воздуха. Да оне и не гуляли даже, а до дому поспешали, час то уж поздний был. Я их до угла проводил, чтоб чего не вышло, а там на следующем углу уж Макар стоит, так, от городового до городового, и дойдут безопасно.

- Хвалю, - кивнул отец, возвращая книжку, и городовой расцвел. - А после прилично-гуляющих барышень уже никого и не было?

- Его благородие проезжали, но их-то я уже писать не стал, - заталкивая книжку в карман, пропыхтел городовой - растрепанная книжка в карман не влезала.

- Какой еще «его благородие»? - страшным шепотом спросил отец.

Городовой вздрогнул, многострадальная книжка хлопнулась в грязь.

- Дык... полицмейстер наш, а с ним еще городовых трое, и статские какие-то, потрепанные, на арестантов похожие, четверо человек, - зачастил он. - Как раз в чуде-юде навроде этой ехали. - он ткнул в паро-телегу. - Я думал, ваша и есть.

- Полицмейстер, значит, - процедил отец и на скулах его заиграли желваки. Он повернулся к Свенельд Карловичу. - В участке на ночь оставались трое городовых из старых, которые давно служат, двоих я собирался отправить в отставку, как неспособных, о чем им и сообщил - последние дни служили. Депо простейшее: караулить четверку арестантов в запертых камерах. Двое высланных под надзор, что на гимназической вечеринке арестовали, и двое вчерашних, от складов с железом. Остальную шушеру - пьяниц, дебоширов трактирных - кого отпустили уже, кому наказание определили. Куда они поехали? - он резко повернулся к городовому.

- Дык ... не видел я толком! На пост обратно бежал ... отлучился вот ... во двор ... по естественной надобности... - городовой засмущался уж совсем отчаянно. – Не подумайте чего, ваше высокоблагородие, я ж одна нога здесь, другая там! Только выскочил, а они уж мимо - фыр-фыр, дыр-дыр - и прямиком по проспекту и умчали, только пар за ним и остался. - он махнул в ту сторону, куда умчалась паро-телега с полицмейстером.

Отец повернулся к Мите, и тот наклонил голову:

- Да... Нам тоже - туда.

- Пррроклятье! - сжимая набалдашник трости до белизны в пальцах прорычал отец, запрыгивая в свой автоматон. Посмотрел на Ингвара, на городового, снова на младшего Штольца. - Ингвар, вы остаетесь! Запритесь в участке изнутри - и не открывайте никому! Ни городовым, ни губернатору, ни его императорскому величеству в Силе и Славе Даждьбожей!

- Но я ... - начал было Ингвар.

- Выполнять! - рявкнул отец так, что городовой заметно дрогнул в коленках, а Ингвара этим криком будто вынесло из седла и забросило на крыльцо участка, - я бы и Митьку тут оставил, но кто тогда дорогу покажет? И разберитесь детально, что там с замками - может, все же взламывали их, только хитро как-то, незаметно. Потому что если не взламывали ...

Отец не закончил, но Митя понял его и так: если не взламывали, то выходит, оставленный караулить арестантов городовой сам их выпустил. И похоже, по приказу полицмейстера!

- Ты! Оружием пользоваться умеешь?

- А как же! - горделиво приосанился городовой. - Учили-с, вашвысбродь!

- Едешь с нами! - кивая на мерно дрожащую и «поквохтывающую», как курица, паро-телегу, скомандовал отец, и городовой опасливо полез в кузов. - Митя, мы успеем взять еще людей?

- Там всех уже убили, - меланхолично ответил тот. - Что дальше - я не знаю.

На него посмотрели очень-очень странно - все, включая городового.

- Тогда едем к уланским лагерям! - отец дернул рычаг, пуская паро-коня в галоп.

Глава 12 По следам преступления

Митя послал своего вороненого следом. Паро-телега с бултыхающимся в кузове и отчаянно хватающимся за борта городовым обогнала его, Свенельд Карлович поравнялся с отцом. Перекрывая стрекот паро-телеги, старший Штольц прокричал:

- Полагаете, все же набег? Виталийцы опять зашли с суши?

- Предпочитаю не рисковать! - отозвался отец.

- А если... - Штольц оглянулся, но или за паром не разглядел едущего следом Митю, или решил не скрывать своих сомнений. - Если Митя ошибся?

- Лучше над нами будут смеяться, чем всех перебьют! - отрезал отец. - Да и полицмейстер... - он опять не договорил, но лишь поддал пару, уносясь вперед на своем серебристом паро-коне.

Но его и так поняли. Паро-телега с городовыми, полицмейстером и четверкой арестантов, уехавшая в том же направлении, куда тянуло Митю темное, гнилостное, пахнущее кровью, разрытой землей и почему-то мокрой глиной ощущение смерти.

А в прошлый виталийский набег кто-то же указал командам паро-драккаров путь к городу, и о расположении и состоянии защитных башен уведомил, и порубежников из башен пытался убрать.

Лагеря уланского полка словно вынырнули из мрака. Качающийся фонарь освещал мокрые от пара бока отцовского паро-коня. Седло было уже пустым – отец обнаружился у караулки. Вытянувшийся в струнку часовой только судорожно кивал в ответ на короткие рубленные отцовские фразы, больше похожие на приказы.

Подбежавший Митя услышал, как часовой бормочет:

- Так нету никого, ваше высокоблагородие, все господа офицеры на квартирах ночевать изволят!

- Врешь! Где старший офицер?

- Так это, - взгляд солдата вильнул. - Будить не велели ...

- Ррразбудить! Сюда! Немедля! - начальственный рык произвел должное впечатление на солдата - тот почти присел, но тут же вытянулся и проорал:

- Прошка! Мухой за кем из господ офицеров и сюда веди!

- Так кого ж я зараз ... - откликнулись из караулки.

- Бегом!

Из караулки почти кубарем выскочил полуодетый солдат, и на ходу натягивая мундир, рванул в узкий проход между солдатскими бараками. Долго ждать не пришлось: Митя едва успел выпрыгнуть из седла и встать рядом с отцом, как из темноты послышались шаги, громкая ругань и плачущий голос солдата:

- Так шо ж я сделаю, ваш-бродь, ежели оруть и грозиться изволят: подать, говорят, сюды охвицера! Ежели мы им - не велено, так оне ж нам - по сусалам.

Жалобы оборвались звуком удара и жалобно-покорным солдатским:

— Вот и вы нам - по сусалам.

- Поглядим, что за высокоблагородие тут грозится, - в мундире, накинутом поверх мятой сорочки, из темноты шагнул Петр Шабельский. Первым делом взгляд его остановился на Мите, глаза Шабельского сперва расширились, потом угрожающе сузились, и он рявкнул. - Да вы преследуете наше семейство, что ли, Дмитрий?

- Я велел привесссти ссстаршего офицера! - сейчас голос отца походил не столько на рык, сколько на ши пение. - Где ваш ротмистр?

- А... э... Штабс-ротмистр Зарецкий отдыхает ... - невольно натягивая мундир и торопливо застегивая пуговицы, забормотал Петр.

- По кабакам? - лицо отца словно застыло в гримасе леденящей ярости. - Что ж, поручик, считайте, ваш звездный час. Сколько человек вы можете вывести из казарм сейчас, сразу, быстро?

- Если совсем быстро, то с десяток ... Э ... Аркадий Валерьянович? О чем вы? Каких человек?

- Да уж не полковых маркитанток! - рявкнул отец. - Улан, верхом и при оружии! Поднимайте этот десяток, живо! Поедете со мной!

- Но ... на каком основании? - возмутился пришедший в себя Шабельский.

- Петр Родионович, - явно сдерживаясь, процедил отец. - Если вы меня сейчас заставите терять время и добиваться приказа губернатора, я его, конечно, получу ...

Мите пришлось призвать всю светскую выучку, чтобы удержать лицо. Если поручик заартачится, к губернатору они не поедут. Они помчаться к месту убийства вчетвером, если считать городового, и неизвестно, что там встретят!

- ... но клянусь Мораной-Темной и Симарглом-покровителем сыскарей, я добьюсь, чтоб под трибунал отправились не только этот ваш Зарецкий, но и вы! - в лицо поручику процедил отец.

А тот попятился.

- Так что поторопитесь, если, конечно, сами хотите получить следующее звание!

Шабельский еще мгновение постоял, хлопая глазами, как разбуженная сова и опрометью кинулся обратно. Слышно было как там, за караулкой, по плацу уланского полка затопотали конские копыта, а в казармах началась суета.

- Жаль, Ингвара нет, он бы сказал ... - начал Митя.

- Все же печально, что у нас должный порядок заменяется начальственным рыком, а подчиненные не знают толком не только прав своих, но и обязанностей, - обнаружившийся за спиной старший Штольц укоризненно покачал головой. – Ежели сейчас это и работает на нас, то в иной ситуации эдакая готовность исполнять приказы любого вышестоящего может обернуться истинной катастрофой!

- И без Ингвара обошлись, - вздохнул Митя, и по широкой дуге обойдя перевесившегося через бортик кузова городового, вернулся к своему автоматону.

Ждать пришлось недолго - ворота в заборе, отделяющие солдатские лагеря от остального города, распахнулись и наружу наметом вылетел Шабельский во главе десятка улан. Явно красуясь, осадил скакуна перед отцовским автоматоном. Митя уставился на коня во все глаза: это была вовсе не та непримечательная коняшка, что он видел у крыльца особняка Шабельских. Под седлом, по лебяжьи выгибая шею, перебирал точеными ногами великолепный гнедой.

«А у Лидии - платье альвийского шелка? Ну, Даринка ...» - Митя дернул рычаг автоматона, выпуская коню в морду струю пара. Гнедой нервно заплясал, Шабельского нелепо мотнуло в седле, а Митя бросил паро-коня вперед, коротко скомандовав:

- За мной! - и рванул туда, куда его тянуло, манило, вело за собой омерзительное и одновременно завораживающе-привлекательное ощущение чудовищной смерти. Страшной. Мучительной. Смерти многих людей.

Ему казалось ... Разное казалось. Будто перед ним по земле вьется черная лента - широкая, маслянистая, блестящая, отвратительная - и в то же время так и тянущая прикоснуться, схватить, смять в кулаке и позволить унести себя за угольно-черный ночной горизонт, в котором не мерцало ни единого огонька. Иногда эта лента будто сливалась в тонкий, вытянутый силуэт - и в свете глаз паро-коня словно мелькал хвост черной лисицы. Целиком, угольно-черной, какой обычно бывают только коты. Она бежала впереди, вроде бы неспешно, мелко перебирая лапками, но всегда оказывалась впереди мчащегося автоматонным галопом паро-коня. Иногда даже поворачивала острую морду с треугольниками настороженных ушей, словно поторапливая.

Паро-конь скакал вдоль центрального проспекта - булыжники мостовой тускло блестели, когда на них падал свет из глаз автоматона. Мостовую сменили дощатые мостки, а то и вовсе раскисшая от дождей земля. Под копытами густо и влажно зачавкало, Мите пришлось сбросить скорость, он пустил автоматон шагом, объезжая строящийся вокзал. От идущей позади паро-телеги слышались жалобные стоны болтающегося в кузове городового.

Митя вцепился в рычаги, обводя автоматон мимо строительных ям, набросанных в беспорядке балок и кирпичей. Приходилось все время глядеть, куда ступает паро-конь, так что Митя даже не сразу понял, что кажется ему таким непривычным в недостроенном вокзале. И лишь потом сообразил. Две почти законченные башенки, делавшие Екатеринославский вокзал похожим на боярский терем, черными стрелами возвышались на фоне темного неба, но рядом не было привычных фигур големов. И оттого казалось, что вокруг просторно и как-то дико.

Вокзал остался позади, перед Митей развернулась лента железнодорожной колеи. Недавно уложенные рельсы маслянисто поблескивали даже в слабом свете звезд, дорога уходила за горизонт - вдоль нее Митя и поехал. Земля у железнодорожной насыпи была изрядно перекопана и исковеркана, ход пришлось сбавить еще.

Послышался топот многочисленных копыт, и обозленный Петр Шабельский нагнал отцовского паро-коня, что словно привязанный следовал за Митей.

- Аркадий Валерьянович, я требую, наконец, объяснений! Куда мы скачем? Почем я должен гнать моих солдат за... странно ведущим себя мальчишкой? Если вы не поняли - я сына вашего имею в виду!

- Не беспокойтесь, поручик, я понял, - процедил отец, - можете возвращаться.

Шабельский даже икнул от неожиданности - или просто конь неловко ступил?

- Скажете своему полковнику, что просто выехали ночью прогуляться, потом заскучали и вернулись. - закончил отец.

- Но вы же сами! - раздался возмущенный вопль.

- Я - гражданское лицо, у меня даже приказа губернатора не было, – невинно сообщил отец.

Звуки их свары отдалились, Митя снова ускорил автоматон. Пожухшая трава в прорезанной железнодорожным полотном степи ложилась под паро-конские копыта, внутренности вдруг начало скручивать в узел от разлитого в воздухе ужаса.

- Все, с меня довольно, я возвращаюсь! - заорал чуть ли не над самым ухом Петр Шабельский.

- Туда! - одними губами шепнул Митя, выжимая рукоятку - и снова погнал автоматон в галоп.

- Митя, стой, ноги коню переломаешь! - закричал вслед отец.

— Вот именно! - выпалил Шабельский. -А у наших они даже и не железные!

Но Митя уже не слушал, да толком и не слышал - он мчался навстречу густому, тяжелому, забивающему ноздри запаху крови. Автоматон забуксовал, взлетая на железнодорожную насыпь - закачался, балансируя на трех ногах, но снова пыхнул паром, выправился и таки вскарабкался. Митя выскочил из седла и припал на одно колено, коснувшись пальцем темных брызг на деревянных шпалах.

- Ну, что там? - гнать паро-коня на насыпь отец не стал, оставил внизу и поднялся пешком. За ним следовал Свенельд Карлович и угрюмо пыхтел поручик.

- Кровь тут ... - принюхиваясь к пальцам, хмуро ответил Митя.

- Пятна вот эти? - поручик повозил по шпалам подошвой кавалерийского сапога, - да с чего вы взяли? А даже если кровь - мало ли что могло статься? Стройка все же ...

- Стройка, - согласился Митя. Вскочил и огляделся. - Где големы? Тут должны быть големы.

- Каббалисты Полякова мне доклады не шлют! Откуда мне знать, куда эти ... инородцы ... - судя по паузе, поручик хотел употребить совсем иное слово. - ... своих глиняных кукол гоняют? Вы не находите, что это уже слишком, господин Меркулов? Не знаю, что вашему сыну мерещится в нервических припадках, но гоняться за его миражами - с уланами?

- Нога, ваше-бродь, тут нога! - вдруг пронзительно заорали из-под насыпи. – Нога скачет!

- Какая еще ... - поручик обернулся.

Из тьмы прямо на него выскочила нога. Огромная, глиняная, она проскакала вверх по насыпи и ринулась прямиком на поручика. Шабельский заорал и рухнул с насыпи, кубарем покатившись вниз. Нога с грохотом обрушилась как раз на то место, где он только что стоял, оставив вмятину в шпалах и только чудом разминувшись с Митиным автоматоном. Снова подпрыгнула, поскакала вниз по насыпи и скрылась во мраке.

Над насыпью поднялась голова Шабельского с расширенными и выпученными, как у жабы, глазами:

- А что ... - прохрипел он.

- Бух-бух-бух! - нога выскочила из мрака с другой стороны, перемахнула насыпь и снова скрылась в темноте. С воплем Шабельский сорвался с насыпи и опять покатился вниз.

- Ваши благородия, а тут еще и рука есть! - закричали внизу.

- Тоже прыгает? - рупором сложив ладони у рта, отозвался отец.

- Не-ее ... - голос отчетливо дребезжал. - Тихо лежит ... Оторванная ... Человечья ...

Отец кинулся на голос, гибким движением разминувшись со скачущей глиняной ногой. Когда Митя, наконец, спустился, то увидел только спины, кружком сомкнувшиеся вокруг чего-то на земле. С высоты автоматонного седла глянул поверх голов - на земле лежала рука. Бледная, совершенно обескровленная мужская рука в недавно белом, а теперь грязным от земли и крови рукаве мундира городового. Пальцы глубоко ушли в землю, будто она отчаянно пыталась удержаться, а потом тело оторвалось от нее, а рука так и осталась цепляться за землю.

- Митя? - отец поднял на него глаза.

Митя в очередной раз вылез из седла, шагнул между расступившимися уланами, присел на корточки и аккуратно, почти бережно зажал уже одеревеневшую мертвую ладонь между своими.

За его спиной одного из уланов стошнило.

- Ну, что ж ты, Гончаренко, прям как баба... - пробормотал подошедший Шабельский, и тут же с хлопком запечатал себе рот ладонью и нырнул обратно во тьму.

Митя сильнее сжал ладони. Последние ошметки угасшей жизни толкнулись ему в пальцы - он увидел квартирку на верхнем этаже новенького доходного дома, с новенькой, блестящей лаковой мебелью, круглым обеденным столом, и креслом-качалкой у окна. Начищенный до блеска самовар напоследок сверкнул перед мысленным взором как сияющее в зените солнце, Митя потянулся вслед за мертвой рукой дальше, дальше, дальше ... цепенящий холод охватил его тело и сознание, и он медленно открыл тяжелые, как валуны веки. Не свои веки.

Мучительный холод терзал внутренности - глядеть чужими глазами было тяжело, как если бы натянуть на себя чужую, слишком тугую и жесткую одежду, каждый шов которой врезался в тело. Повернуть чужие глазные яблоки стоило ему изрядных усилий, все заволокла темная пелена, а когда она рассеялась, он увидел плечо. Мерно покачивающееся громадное глиняное плечо. Он медленно, с хрустом повернул голову в тут сторону, где ему чудилось живое и дышащее. Оно пахло теплом, пробивающимся даже сквозь леденящий холод.

Из степи донесся едва слышный отголосок отчаянного, полного ужаса вопля.

Митя выпустил мертвую руку и плюхнулся прямиком на землю.

- Нам туда! - он ткнул в темноту рукой и растянул губы в улыбке, от которой уланы шарахнулись в стороны, а потом дружно заторопились к коням. Не оглядываясь.

Глава 13. Големы-убийцы

- Там! - крик донесся из-за спины, но едущий по-прежнему впереди Митя и сам понимал, что ... там.

Впереди, почти растворяясь на фоне черных небес двигалось… что-то двигалось. Издалека оно казалось одновременно огромным и смутным, и было бы вовсе невидимым, если бы не парные огоньки, светящиеся на высоте примерно двух человеческих ростов. Огоньки стремительно удалялись.

- Да то ж не варяги! - выкрикнул кто-то.

- Хто то ни есть - хватай тварюк, хлопцы! - проорал старый уланский вахмистр, и принялся нахлестывать коня, на миг даже обогнав идущие галопом автоматоны. В голосе его звучали азарт и ярость.

На первый труп они наткнулись в десятке верст от железной дороги. Его вдавило в землю и безжалостно расплющило, словно наступила огромная нога. Но даже в месиве костей можно было разглядеть светлые обрывки мундира городового. А еще Митя был уверен, что у этого трупа не было руки. Петр Шабельский попытался остановиться, но и отец и Митя промчались мимо, лишь прибавив автоматонам ход - и злобно крякнувший поручик поскакал следом, подгоняя коня. Второй труп обнаружился верст через пять - он просто валялся на земле, как картофелина, случайно выпавшая из корзинки. Проносясь мимо, Митя в свете глаз автоматона успел увидеть запрокинутое к небу лицо, и узнать Петра, так рвавшегося убивать царских сатрапов. Что ж, теперь эти самые сатрапы гонятся за его убийцами. Как иронично! Митя еще прибавил ходу, отец предостерегающе заорал, но Митя просто пинком выпроводил из головы мысль, что будет, если автоматон попадет ногой в кротовую нору, и помчался дальше. Они должны быть близко! Совсем близко!

И они оказались близко.

Только вот теперь было совершенно ясно, что это вовсе не набег и не варяги!

Впереди широким раскачивающимся шагом двигались големы. Шесть фигур разного роста и размера: и вовсе громадные, и поменьше, но все – гротескно похожих на человеческие - мерно вышагивали, меряя степь глиняными ножищами. Огоньки в глазах големов тускло светились, выхватывая из тьмы двух человек, едущих верхом на передних големах - с этого расстояния уже можно было отчетливо различить круглую шляпу каббалиста. Третий голем нес здоровенный ящик - в глиняных лапищах он казался хрупкой шкатулкой.

Странно было бы в Митином положении бояться мертвецов, но это зрелище впечатлило даже его - он нервно сглотнул. Остальные три голема тащили трупы! Человеческие тела бессильно свисали, переброшенные через сгиб глиняной ручищи как полотенце у полового в трактире! И покачивались также при каждом шаге глиняного великана: туда-сюда ...

- Так то жидовские куклы людей тащут! - заорал седоусый вахмистр.

Едущий на шее голема каббалист обернулся на крик и замолотил ладонями по глиняной голове, заставляя двигаться быстрее. Глиняные великаны перешли на тяжеловесный бег - от буханья их ножищ содрогнулась степь.

- Убивцы! Бей их! - уланы ринулись в погоню.

Каббалист что-то пронзительно закричал. Один глиняный великан отделился от группы и ринулся навстречу всадникам, широко расставив гигантские ручищи. Будто надеясь всех разом сгрести в объятия.

- В стороны! - выкрикнул отец, заворачивая вправо.

Митя дернул рычаг, почти укладывая автоматон на левый бок. Земля качнулась навстречу, Митя вцепился в седло. Громадная ручища пронеслась над головой, еще мгновение, и он проскочит под рукой голема. и окажется у того за спиной.

Что-то звонко щелкнуло и автоматон замер - как есть, в полунаклоне набок, с перевесившимся из седла Митей. Ноги паро-коня сложились в суставах и он просто опустился на землю, а рядом вдруг оказались глиняные ножищи, а сверху стремительно опускалась громадная ладонь - будто Мите на голову валилось небо!

Рывок - он вывалился из седла! Кувырок не вставая - перекатом ушел от удара. Растопыренная пятерня хлопнула совсем рядом с Митей - земля содрогнулась. Он прыгнул - прямиком на эту ладонь. Цепляясь за рубцы и шероховатости на потертой глине, быстро-быстро полез по руке голема к плечу. Замерший в полусогнутом положении голем пару мгновений глядел на карабкающегося на него человека - прямо над Митей маячило громадное лицо. Горящие в ямах глазниц огни мерцали, будто бы голем озадаченно моргал, пытаясь понять, что такое на него лезет.

Этих мгновений Мите хватило - почти взлетев голему по руке, он оказался на плече и прыгнул в лицо, хватаясь за край дырки, заменявшей голему рот!

Великан взревел и шлепнул себя по физиономии, норовя прихлопнуть человека! Но Митя уже перескочил на другое плечо.

Кулак голема врезались ему же самому в скулу - удар был похож на взрыв! Глина, крепкая, как камень, встретилась с такой же глиной.

- А-а! - Митя рухнул голему на спину, и словно с горки, съехал вниз!

Кулак у голема оказался крепче головы - та разлетелась осколками, голем покачнулся и принялся заваливаться на спину.

- Славно управились, барчук! Скачить, ваш железный коняка nошустрее будет! А этого мы задержим! - проносясь мимо, проорал вахмистр.

Митя оглянулся - группа уже из четырех големов удалялась, шагая так же не слишком быстро, но неутомимо, а навстречу уланам, неуклонно разгоняясь, топал пятый!

- Карусель ему! - прокричал вахмистр.

Уланы разделились, обходя прущего на них великана с двух сторон по широкой дуге. Один оторвался от скачки, его конь заплясал у великана под носом, то поднимаясь на дыбы, то вскидывая задом.

- Бух! - великан гулко хлопнул ладонями, норовя поймать мельтешащего всадника. Прыгучий, будто не конь, а козел горный, скакун увернулся и понесся по кругу.

Митя помчался к опустившемуся на полусогнутые паро-коню, запрыгнул в седло, дернул рычаг, поддавая пару и только потом сообразил, что автоматон не заведется! Встал же он почему-то!

Ужас был как залитая в желудок кислота - ледяной и жгучий одновременно! Он окатил внутренности, Митя хватанул враз пересохшими губами холодный осенний воздух. Автоматон бодро пыхнул паром из всех суставов, распрямил ноги и бойко поскакал вперед! Будто и не останавливался.

Митя выругался, подавляя желание запрокинуть голову и поискать в темном небе силуэт рыжей мары. Вместо этого он оглянулся через плечо.

Оторвавшийся от отряда улан мчался по кругу - голем крутился на месте, пытаясь если не схватить, то хотя бы уследить за стремительно несущимся вокруг него всадником - и глиняные ноги его заплетались.

Митя снова припал к рычагам, догоняя умчавшегося вперед Шабельского. Пар из ноздрей автоматона уже обдавал круп гнедого - конь поручика несся, роняя хлопья пены с боков. Позади грохнуло, будто там свалилась громадная туша, а земля под копытами паро-коня дрогнула так сильно, что автоматон сбился с шага и зашатался, балансируя на двух копытах. Митя всем телом навалился на рычаги, удерживая паро-коня от падения, и поручик снова вырвался вперед.

- Сдавайтесь, именем императора! - провизжал Шабельский. Хрипящий конь почти распластался в прыжке и понесся прямиком на големов.

Петр потянулся к сабле ...

Выхватил ее ...

С улюлюканьем закрутил над головой и ...

С размаху опустил клинок прямиком голему на глиняный зад.

Дзенькнуло.

Ударившийся о твердую, как камень, глину клинок жалко хрупнул. В руках у Шабельского осталась рукоять. Поручик безумными глазами уставился на обломок сабли и завопив:

- Бееей! - выхватил из кобуры паро-беллум, и выпалил по подпрыгивающей на плече голема человеческой фигуре. Раздался короткий вскрик, и один из седоков кувыркнулся вниз, прямиком своему голему под ноги. Голем замер, приподняв ногу.

- Прекратить! - отец на своем серебрёном вынырнул из темноты - лицо его украшали длинные кровавые царапины, сюртук изорван, будто он летел кувырком прямиком в заросли колючек. Одна нога паро-коня заметно подламывалась.

«Опять Ингвару работы ...» - мелькнуло в голове у Мити.

- Прекратить! - снова заорал отец, но вошедший в раж Шабельский уже гнал коня к упавшему, вытянув руку с паро-беллумом, как на дуэли.

Каббалист что-то резко, гортанно прокричал, туго свистнул воздух. Растопырив руки-ноги в поручика летело тело. Брошенный големом мертвец вышиб Шабельского из седла, и они покатились по степному ковылю, сцепившись, как враги в смертельной хватке. Оставшийся без седока гнедой коротко заржал, и умчался в темноту.

Второй труп полетел в улан.

Каббалист закричал снова, големы повернулись и роняя мертвые тела, как удирающие от садовника мальчишки - ворованные яблоки - ринулись в промежуток между мчащимися на подмогу уланами и подстреленным беглецом.

- Чуды жидовские православных повбывалы! Бей их, хлопцы! - конь перескочил упавшее тело, и молодой улан прыгнул из седла голему на грудь.

Голем отбил человека ладонью, как игрок в лаун-теннис - мяч. Улан отлетел в сторону - его короткий вскрик слился с разъяренным воплем вахмистра. Тот тоже выхватил паро-беллум.

Отец бросил паро-коня навстречу уланам. Лошадь вахмистра шарахнулась от пышущего паром автоматона, прицел сбился, пуля зло взвизгнула, чиркая голема по плечу.

Каббалист кувыркнулся голему за спину и повис, цепляясь за толстую глиняную шею и прижимаясь к монстру всем телом.

- Не сметь! Прекратить! - надрывался отец, но крик его утонул в грохоте выстрелов.

Уланы палили. Пули били по глиняным великанам, откалывая глиняную крошку. Грубо вылепленные лица будто покрыли пятна оспин.

Меж громадных глиняных ног ужом выкрутился человек.

- Куда вы, стойте! - сквозь грохот выстрелов завопил болтающийся у голема за спиной каббалист.

Человек пошатнулся. прижимая локоть к окровавленному боку, и с натугой вскинул руки.

Вахмистр торжествующе взревел, отбросил разряженный паро-беллум, и выхватил саблю. В слабом отблеске света из глаз големов в руках у раненого блеснул металл. Сабля вахмистра взмыла над его головой. Тяжелый гаечный ключ свистнул в воздухе и ударил вахмистра по затылку. Тот коротко охнул и ткнулся лицом в луку седла. Лошадь пронесла его мимо големов. Скачущий за ним молодой улан извернулся в седле, и не глядя, выпалил в сторону прилетевшего ключа.

Единственное, что Митя успел сделать, это припасть к железной шее паро-коня. Пуля ударила в полу дюйме от его головы. Глаз паро-коня ярко вспыхнул и погас. Было слышно, как громко, совсем по-детски улан ойкнул, разглядев, в кого выпалил.

- В Сибири сгною! - взревел отец, и в стихшем на краткий миг оре и гомоне стало слышно, как стоящий перед големами человек орет:

- Взорву! Всех взорву к Мораниной бабушке!

На трясущихся от напряжения руках человек держал ...

Глава14.Бомбисты поневоле

- А що це? - громко спросил один из улан, а второй сквозь зубы процедил:

- Бонба!

Вот теперь и впрямь стало тихо, лишь слышно было как хрипло, загнанно дышат лошади и яростно - люди.

Отец одарил улан тяжелым, как могильная плита, взглядом, повернулся к бомбисту и вдруг удивленно протянул:

- Господин инженер Пахомов?

- Господин Меркулов? - также удивленно откликнулся инженер и руки его с бомбой на миг дрогнули. Но тут же его лицо исказила гримаса отвращения, он посмотрел на отца как.. . как младший князь Волконский на жилет из лавки готового платья. Презрительно скривил губы и процедил. - Тоже в этом участвуете? А я еще имел глупость посчитать вас за порядочного человека!

- Господин Пахомов, давайте вы уберете вашу бомбу ... - начал отец.

— Это ваша бомба! - рявкнул в ответ инженер. - Ваши люди не справились, лично изволили явиться? Сколько ж вам заплатили? Городовому червонца довольно, а сколько стоит целый глава Департамента, ваше высокоблагородие? – последние слова он будто выплюнул.

- Господин Пахомов, я не понимаю, о чем вы ...

- Перед этими прикидываетесь? - он кивнул на улан. - Сделаете вид, что они ничего не знают, я поверю и понадеюсь, что вы нас при своих людях не убьете? - из груди Пахомов вырвался хриплый стон, кровавое пятно расплылось шире, он пошатнулся и упал на колени, но бомбу по-прежнему держал над головой. Один из улан качнулся вперед, словно собираясь прыгнуть с седла. - Не подходи, мразь! - инженер ткнул в его сторону бомбой. - У вас в полиции отличные бомбы делают: швырну - и ушей от вас не останется!

- Сам сдохнешь! - выкрикнул молодой улан.

- А не все ли нам равно - вы нас все равно живыми не оставите! Не зря ж сперва эти ... теперь вы ... - прохрипел инженер. Судорожно закусив губу, он все же сумел подняться на ноги - по вискам его катился пот, капля крови из прокушенной губы стекла на подбородок. - Так хоть вас, мерзавцев, с собой заберем!

— Это кто тут мерзавец? - возмутился один из улан. - Государевым солдатам угрожаешь, тля образованная, прихвостень жидовский!

- Молчать! - прикрикнул отец. - Господин Пахомов, повторяю, я не понимаю, о чем вы говорите, и не знаю, что тут произошло, но вам лучше подчиниться. И тогда я обещаю, что во всем беспристрастно разберусь.

- Мы уже один раз подчинились полиции, обмануть второй раз за одну ночь у вас не выйдет! - яростно закричал Пахомов.

- Да кто вас обманывал? - потерял терпение отец.

- Полицмейстер ваш, наверняка по вашему наущению, раз уж вы тут!

- Так то они самого полицмейстера прибили?! - охнули среди улан, и все дружно уставились на лежащие на земле тела.

- Довольно! - закричал Пахомов, снова отвлекая внимание на себя. - Я сейчас оставлю вашу бомбу вам - и мы уйдём! - он поднял бомбу на вытянутых руках.

Отец нервно сглотнул и невольно подался назад при этом движении:

- Куда вы пойдете, опомнитесь - вас всюду найдут!

- Хоть в Харьковскую губернию выберемся, может, там полиция не в сговоре! Шмуэль Бенционович, ящик сюда давайте!

Единственный вовсе не участвовавший в драке голем медленно согнулся, бережно опуская рядом с Пахомовым ящик.

- Тут ваш полицмейстер со товарищи взрывчатки припасли - големов взрывать. Людям с избытком хватит! Погоните лошадей за нами - всё взлетит на воздух!

- Ваше высокоблагородие, чё, и впрямь взорвется? - громким шепотом спросил улан.

- Боюсь, что да ... - не сводя глаз с инженера, процедил отец.

- Вам ли не знать - для себя ведь делали! - истерически хохотнул Пахомов – глаза его безумно блестели, на щеках играл нервный румянец. Было ясно, что в таком состоянии он способен на что угодно. - Шмуэль Бенционович, отводите «йосек», я вас догоню!

- Как догоните, Семен Васильевич - рана же у вас ... - с плеча голема откликнулся растерянный каббалист.

- Как-нибудь! - огрызнулся Пахомов. - Не догоню - сами уходите! Пошли - ну! - властно выкрикнул он, опуская бомбу на ящик со взрывчаткой. Объемная «адская машинка» почти вырвалась у него из рук и тяжеловесно грюкнула об крышку.

- Хаах! - кажется, все выдохнули в один миг, дружно, сам Пахомов застыл, раскорячившись с протянутыми руками, и зажмурился в ожидании немедленной смерти.

Бомба застыла в полунаклоне и ... ничего не произошло.

Отец выдохнул, среди улан раздалась негромкая облегченная ругань.

- Э, а этот-то! Уходит, ваш-высокбродь!

- Не двигаться! Второй раз не повезет - пойдете за мной, взорвется! – Пахомов торопливо пятился прочь.

- Нельзя их отпускать, оне полицмейстера убили!

- Он сам пришел нас убить! - крикнул Пахомов, повернулся, и зажимая рану, поковылял к поджидающим невдалеке големам.

Глаза великанов дружно вспыхнули - еще мгновение и инженер отойдет достаточно, чтоб глиняная ручища могла обхватить его и закинуть голему на загривок.

Инженер споткнулся. Дернулся, будто нога его застряла в кротовой норе. Посмотрел вниз и завизжал.

Из-за его спины медленно поднималась изломанная, гротескная фигура в рваной одежде. Кособочась и вихляясь. как марионеточная кукла на веревочках, мертвый полицмейстер шагнул вперед и обхватил инженера обеими руками, прижимая к груди ...

По-паучьи выгибаясь всеми конечностями, мертвяки стремительно поползли к големам. Один оттолкнулся руками и ногами и прыгнул, как на пружинах. Кроша глину, голему в грудь вошли появившиеся на пальцах мертвяка когти и над плечом великана вдруг поднялось бледное лицо с вдавленным внутрь носом.

Мертвые, широко распахнутые глаза тощего мазурика уставились на каббалиста, а когтистые лапы метнулись к горлу.

Каббалист заорал и свалился с высоты голема. Раздался глухой стук и огоньки в глазницах глиняных великанов начали гаснуть. Големы застыли неподвижными истуканами.

В тот же миг мертвецы начали падать, точно марионетки с обрезанными нитками. И тоже застыли.

За спиной у ошеломленно взирающих на это уланов Митя согнулся в седле, двумя пальцами зажимая переносицу, чтоб унять капавшую из носа кровь.

- Что стали, хлопцы! - раздался хриплый голос, и из мрака, пошатываясь, приковылял Шабельский в изодранном мундире. - Нна! - носком подкованного сапога ударил инженера в лицо, опрокидывая его наземь.

Вторая фигура материализовалась из тьмы - и новый удар прилетел уже в лицо Шабельскому.

- Немчура поганая, так ты с ними! - лапая себя за пояс в поисках сломанной сабли, взвизгнул Шабельский.

- Поручик, молчать! Под трибунал пойдете! - спешившийся отец встал между Шабельским и подоспевшим Свенельдом Карловичем. И отрывисто скомандовал уланам. - Связать! Погрузить на паро-телегу! Не бить! Командуйте своими людьми, поручик, а с вами мы потом разберемся.

- Еще посмотрим, кто с кем... - угрюмо бросил Шабельский и похромал к своим уланам. - Все слышали? Коня моего найдите ... А этих - в кузов!

Пахомова с лежащим без сознания каббалистом потащили к пригнанной Штольцем паро-телеге. Митя был уверен, что по дороге им втихаря еще насовали кулаками, но вмешаться не мог - кровь из носа продолжала течь, и оставалось только надеяться, что никто не спросит - почему.

- Видал? Жид-то не только чудами глиняными правит, так еще и мертвяков поднял! - пропыхтел волокущий каббалиста за ноги улан.

- Дык это ж, вроде, Моранина сила? - отозвался его напарник - тот самый молодой улан, что выстрелил в Митю.

- Где ты тута Моранычей видел? - откликнулся первый. - Да и не всё одно: что те, что эти - бесовская сила! - раскачав, они ровно тюк закинули каббалиста в кузов.

- Ты и ты - остаетесь караулить! - скомандовал уже сидящий верхом Шабельский.

Еще недавно роскошный, его гнедой конь выглядел откровенно жалко - с сапом дышал, поводя вздувающимися боками, и то и дело норовил свесить голову между ног. - Чтоб никто те бомбы в ящике не тронул. Не ворчать! Я б германца оставил, все едино от него никакого толку, так наш господин главный полицейский не велит, - голос Шабельского наполнился язвительностью.

- Ваши уланы паро-телегу поведут? Скажут ей «но, пошла»? - озлился Митя. Что этот поручик себе позволяет? Свенельд Карлович - отцовский хирдман, и обязан драться на его стороне, а не торчать в степи до утра!

- А вы, Дмитрий, извольте помолчать! Отсиделись за нашими спинами в драке, вот и дальше ... сидите тихо! - фыркнул Шабельский.

Оба улана изумленно покосились сперва на своего поручика, потом на Митю. Молодой даже виновато потупился.

Пахомова тоже затолкали в кузов, двигатель пыхнул, пуская свистящие белые струйки, и паро-телега сдвинулась с места. Митя догнал и поехал рядом, с другой стороны от телеги держался отец. Уланы во главе с Шабельским ехали следом, Митя затылком чуял устремленные на паро-телегу недобрые взгляды.

- Конец нам, совсем конец! - сквозь стрекот паро-телеги иногда пробивался монотонный, полный смертного ужаса шепот очнувшегося каббалиста.

Глава 15. Маца из полицмейстера

- Повесить! Обоих! - кулак губернатора Дурново Ивана Николаевича с грохотом обрушился на стол. Дубовая, толщиной в руку столешница крякнула, хрустнула, и разошлась широченной трещиной, оплавленной по краям.

- Сильны, ваше превосходительство! - прогудел Потапенко и даже приподнялся, одобрительно разглядывая слегка дымящуюся трещину. Стул, шире и вдвое крепче обычного, специально припасенный в губернаторском кабинете для казацкого старшины, сдавленно скрипнул под весом его облаченной в казачий мундир громадной фигуры.

- Что? - рыкнул губернатор и только тогда посмотрел на дело рук своих. Точнее, одного кулака. Пару мгновений он рассматривал трещину, даже погладил кончиками пальцев края, и наконец шумно выдохнул, явственно успокаиваясь. Наконец, провел по ней ладонью уже с явным удовольствием, и пророкотал. - Простите, господа, Силу не рассчитал, - в голосе массивного и немолодого Кровного Внука Велеса-Змея прозвучало самое настоящее кокетство - как у барышни, сумевшей невзначай показать желанному кавалеру безупречную лодыжку в прелестной туфельке.

- Ну, так Кровь же Молодая, вот и играет! - протянул глава железнодорожных жандармов Мелков и льстиво захихикал.

- Ты уж скажешь, Феофан Феофанович! - почти зарделся губернатор. Под бородой и не разглядишь, может, даже и впрямь залился смущенным румянцем.

«Молодая Кровь за полтысячи лет достаточно состарилась, чтобы бережно хранить и лелеять все доказательства своей молодости. Не удивлюсь, если губернатор прикажет не убирать испорченный стол, и даже велит развернуть его трещиной к посетителям, чтоб все видели», - подумал Митя. Его вместе с Шабельским отец привел на совещание к губернатору, как свидетелей ночной баталии. Теперь они тихо сидели в углу на банкетке: Шабельский был явно взволнован и преисполнен важности, сам Митя - задумчив. В гостиных Петербурга он провожал мечтательным взглядом важных сановников, зная, что для вхожих в высокие начальственные кабинеты, и двери светских гостиных распахиваются с охотой. И вот он в одном таком - пусть еще не в царском, но в губернаторском дворце, и ... Ничего не испытывает, кроме желания поспать, да еще избавиться от плавающих в его сознании ошметков чужой памяти. Подхваченные от мертвецов воспоминания были откровенно мерзкими, причем он и сам не понимал, кто вызывал у него большую гадливость - налетчики или полицмейстер. Налетчики - грязное простонародье, такими они родились и так прожили, а полицмейстер - дворянин, продающий свою честь по-дешевке! Какой дурной тон. Хуже лебезящего Мелкова!

- Сокрушительный гнев Велесовой Крови, правый гнев! - не обращая внимания на то, что даже губернатор уже косится неодобрительно, а остальные откровенно морщатся, продолжал заливаться соловьем Мелков. — Это ж надо, до чего дошли иноверцы в зверствах своих над православными! Убить нашего Ждана Геннадьевича, этого честнейшего, светлой души человека! И трех городовых с ним - государевых людей!

- И четырех преступников, которых эти самые государевы люди должны были охранять, - меланхолично добавил отец, и Мелков замер с открытым ртом.

- Что вы хотите этим сказать, Аркадий Валерьянович? - губернатор откинулся на спинку массивного кресла и переплел пальцы на обширном чреве. Расчесанная ласточкиными хвостами борода его воинственно подрагивала.

- Что тут скажешь, ваше превосходительство, - отец тяжко вздохнул, - вчера вечером, когда я покидал свой кабинет, в полицейском участке на Тюремной площади находились четверо арестантов. Двое налетчиков, напавших прошлой ночью на Моисея Карпаса...

- Еще и этот! Да тут целый еврейский заговор виден! - по-бабьи всплеснул руками Мелков.

На него посмотрели - все. Отец так наиболее выразительно.

- Нет? Не виден? - неуверенно переспросил Мелков. - Молчу ...

- Напавших на Моисея Карпаса и представителя Путиловских заводов господина Гунькина, - продолжил отец. - А также двое господ, высланных в губернию под надзор полиции - Иван Акимов, сын священника, и Петр Мельников, из крестьян, арестованные полицмейстером на гимназической вечеринке.

- Этих-то почему из участка в тюрьму не отправили? - неприязненно пробурчал губернатор.

- Из-за непродуманных действий господина полицмейстера вменить этим двоим мы можем разве что противозаконное питье чая.

«На самом деле из-за меня, у полицмейстера как раз все было продумано. Может, и хорошо, что я отцу до сих пор ничего о себе не рассказал? И врать ему не приходится», - подумал Митя.

- Господин Меркулов, про неприязнь меж вами и Жданом Геннадьевичем известно всем, - процедил Лаппо-Данилевский.

Что пусть богатый, но обычный помещик и один из многих гласных городской думы, делал в кабинете губернатора, когда туда срочно явился отец с главами полицейских ведомств, было непонятно, но губернатор Лаппо-Данилевского оставил и остальные вынуждены были промолчать, а Мелков так и вовсе льстиво улыбался. Вот кому следовало бы родиться оборотнем - был бы у него хвост, было бы чем вилять.

- Но уж сейчас, после его мученической смерти от рук инородцев, можно было бы проявить приличествующую сдержанность, - продолжал Лаппо-Данилевский. – De mortuis aut bene, aut nihil.

- ... nisi verum^6, - не поворачиваясь, бросил отец, и продолжая глядеть только на губернатора, продолжил, - однако мне многое показалось странным в этом деле о вечеринке, и я воспользовался их поднадзорным положением, оставив этих двоих под стражей в участке для дальнейшего разбирательства.

«Хорошо, что Ингвар не слышит», - меланхолично подумал Митя.

- По жандармскому ведомству эти двое давно под подозрением. Я уверен, что у них где-то тут подпольная типография. И за зимними волнениями вокруг рабочих бараков наверняка стоят они! - Богинский стиснул холеные руки в кулаки.

«А того, что в бараках попросту мерзко - недостаточно?» - Митю вдруг захлестнуло чувство острой неприязни к ротмистру, изрядно удивившее его самого.

- В участке на ночь оставались четверо заключенных. Городовой на посту у камер, городовой в самом участке, и третий в сторожевой будке.

- И как вся эта разношерстая публика оказалась у железной дороги? – проворчал губернатор.

- Простите, ваше превосходительство, за вмешательство... - вкрадчиво начал Лаппо-Данилевский. - Но хотелось бы сперва понять, а как там очутился сам Аркадий Валерьянович? Нагнать убийц проклятых, когда те еще теплые трупы тащили прятать - за такое орден давать надобно, Станислава, к примеру! – голос Лаппо-Данилевского прозвучал с такой издевательской восторженностью, что у Мити аж во рту кисло стало.

- Так есть у него Станислав! - заверил Потапенко.

- Ну так Анну, можно даже сразу первой степени - за чудеса! Чтоб эдак настичь негодяев, выехать Аркадий Валерьянович должен был не иначе как одновременно с убийством. Как такое может быть?

- А и правда? - тихонько пробурчал себе под нос Шабельский.

«Я - светский человек. - мысленно убеждал себя Митя. - Я не дрогну, я не позволю себе показать, что нечто меня смущает или задевает.»

- Резонный вопрос, Иван Яковлевич, однако полицейская работа такова, что не всегда мы можем открыть, откуда получаем свои сведения - если , конечно, хотим получать их и впредь, - покачал головой отец.

«Я - светский человек ...» - продолжал мысленно приговаривать Митя, чтобы не воззриться на отца с негодованием - его к полицейским осведомителям прировняли? Возмутительно!

- Но позвольте ... - начал Лаппо-Данилевский.

- Позволю, - вмешался губернатор. - В смысле, умолчать позволю. Да и никаких чудес я не вижу, - он скользнул взглядом по Мите. - Разве что дальность и впрямь - совершенно удивительная, как и интерес ко всяческим убийствам. Хотя тут понять можно... Так что пусть уж полиция хранит свои тайны, господа. Ради раскрытия тайн иных, противузаконных.

- Так может и у Ждан Геннадьевича были полицейские тайны! - вмешался Мелков.

- И потому он, вопреки моему приказу, велел городовым выпустить арестантов?

- Никак он не мог приказать! - довольно опроверг его слова Мелков. - Вы его выгнать изволили, бедный наш полицмейстер и не полицмейстер уже был вовсе! Так что городовые не должны были его слушаться! - и с торжеством огляделся.

- Хорошо, предположим, приказы отдавал кто-то из городовых. Или даже кто-то из арестованных, - с покорной иронией согласился отец. - Факты таковы, что все они оказались на недостроенных железнодорожных путях разом с ящиком взрывчатки.

- Инженер Пахомов угрожал бомбой моим уланам! - возмущенно вмешался Шабельский.

- Тогда и вовсе все ясно! - снова влез Мелков. - У них там на чугунке взрывчатки - на каждом шагу! Вот ее и использовали для преступного умысла!

- Какого, собственно, умысла, Феофан Феофанович? - тихо спросил отец.

- Ну как же ... убиения ... государевых офицеров ... православных ...

- И каким же образом эти самые ... офицеры ... оказались на строящейся чугунке? - отец зажал один палец. - Ночью? - он прижал второй палец. - В компании уголовников? - третий палец. - Со взрывчаткой вовсе не того образца, что на чугунке используется, а наоборот, в точности похожей на столь любимые господами нигилистами самодельные бомбы, - отец прижал и четвертый палец.

- Как арестованные это всё объясняют? - отрывисто спросил губернатор.

- Утверждают, что полицмейстер и его присные привезли эти самые бомбы, чтоб взрывать строительных големов. Обнаруженные возле насыпи останки големов это подтверждают: вполне вероятно, также собирались убить инженеров и каббалиста, а наутро как ни в чем не бывало вернуться в участок и вернуть заключенных. И никто б их ни в чем не заподозрил!

- Раньше гнать надобно было, попустили вы, Аркадий Валерьянович, не в обиду вам, - гулко вздохнул простодушный Потапенко.

В кабинете воцарилась тишина, остальные старались не смотреть друг на друга, и тем более на губернатора, который и не позволил выгнать полицмейстера раньше. Сам его превосходительство несколько смущенно откашлялся.

- Что вы такое говорите, Михал-Михалыч! - возмутился Мелков. - Сами с Ждан Геннадьевичем столько лет разом служили! А вы, Аркадий Валерьянович? Гнались за этими инородцами, лично их с жертвами зверства на руках схватили – и слушаете теперь их враки? Да они вам что угодно наплетут, чтоб казни за убийство избежать! Напали на них, как же! Может, они сами тех големов повзрывали! А взрывчатку взяли такую ... не такую... чтоб подозрения от себя отвести!

- Начнем с того, что инженер Пахомов русский и православный ...

- Заграницей учился, - немедленно объявил Мелков. - Считай, все, отрезанный ломоть.

- Даже если посчитать заграничное образование пороком, зачем им взрывать собственных големов?

- Мне-то откуда знать? Этим иродам поганым в головы такое взбредет, что ни один честный человек не додумается! С подрядчиком, господином Поляковым, поцапались и отомстить решили, сроки строительства сорвав, или конкурентам продались.

- Позвольте выразить свое восхищение таким глубоким проникновением в мотивы «поганых иродов». Даже неожиданно, для честного человека, - отец выразительно приподнял брови.

- Так ... по службе положено, - слегка растерялся Мелков.

- По службе вам также положено знать о важности свидетельств очевидца. Инженер Карташов, Артемий Николаевич, каковой был найден княжичем Урусовым в строительной времянке возле путей.

- Так точно! - устало откинувшийся в кресле Урусов попытался приподняться, лежавшая у него в ногах Раиска тихо жалобно мявкнула. На разрешающий жест губернатора княжич благодарно улыбнулся и вернулся в кресло. - Простите, господа, от возвращения Аркадия Валерьяновича вдоль железной дороги рыщем, я уж и ног под собой не чую, а Раиска - лап. По делу же могу сообщить, что инженер Карташов был найден нами без сознания после сильнейшего удара по голове.

Дежурному Живичу земской больницы исцеление удалось. Придя в себя, Карташов подтвердил, что на них напали, причем один из нападавших был в мундире городового. Ни как взрывали големов, ни что случилось дальше он не видел, его ударили по голове раньше.

- Раз исцеление удалось, можно уже и в камеру препроводить - явный же сообщник! - воинственно потребовал Мелков.

- Голем взорван, вокруг чувствуется запах взрывчатки, - даже не глянув в сторону Мелкова, продолжал Урусов. - Опять же если судить по запахам, рядом с местом взрыва на насыпи находилось несколько человек. Следы обоих инженеров и каббалиста удалось легко определить. Кроме них, было еще восемь особ, из них шестеро поднимались на насыпь, двое оставались внизу. Под насыпью обнаружен труп сторожа - убит ударом ножа в сердце. Очень метко. Из ваших, железнодорожных? - он повернулся к Мелкову.

- Да ... Нет ... Из вольнонаемных. Железнодорожные жандармы на строительстве не дежурят:

- А почему? Мы же с вами это обсуждали, - приподнял бровь отец.

- Потому что они отказались! - выпалил Мелков. - Пахомов этот, и каббалист, сказали, что видеть моих жандармов на строительстве они не желают!

- И когда отказались?

- Так ... две недели как, я вам доложить собирался ..

- Долгонько ж ты собирался, Фан-Фаныч. - шумно вздохнул Потапенко.

- Так дело-то не из важных ...

Теперь уже брови поползли вверх у всех.

- Строительство жизненно необходимой для развития губернии железной дороги - по-вашему, неважное дело? - грозно пророкотал губернатор.

- Заговор тут, ваше превосходительство! Они, небось, и от железнодорожных жандармов отказались, чтоб от сторожа проще было избавиться!

«Скорее, чтоб избавиться от соглядатаев, выискивающих, за что бы еще взятку стребовать», - подумал Митя. Судя по лицам остальных, им это тоже пришло в голову. Отец поморщился, губернатор неодобрительно хмурился, и Мелков тут же зачастил:

- Ваше превосходительство, не дозволяйте убийцам клеветать на честных людей! Не может такого быть, чтоб наш полицмейстер, дворянин, офицер, слуга царю и отечеству, вдруг связался бы хоть с мазуриками, хоть с бомбистами-нигилистами, да поехал разом с ними еврейских глиняных кукол взрывать!

- Городовой видел, как они вместе ехали в паро-телеге, - покачал головой отец.

- Мало ли как поганые иноверцы нашего Ждана Геннадьевича заманили! Сплели байку какую, или и вовсе противоестественными способами! Один из преступников - каббалист!

- Зачем заманили? Взятку дать? - буркнул Урусов.

- Да! Ой, нет, что вы такое говорите, княжич! Кто ж знает, зачем – разве православный человек их дьявольские резоны разгадает! Может, чтоб замыслы свои преступные на него свалить, - Мелков с надеждой поглядел на Лаппо-Данилевского, будто ожидая подсказки, не дождался и отчаянно выпалил. – А может ... Для обрядов своих богопротивных! На мацу пустить!

- Эк! - губернатор аж крякнул. Богинский оторвался от созерцания собственных ногтей и принялся также пристально изучать Мелкова, даже Раиска подняла голову с лап. Не дрогнули, пожалуй, лишь отец и Лаппо-Данилевский.

- Что вы на меня так смотрите, господа? Общеизвестный факт, что иудеи замешивают свою мацу на крови! Министерство внутренних дел даже соответствующее розыскание провело - у меня и брошюра имеется, да-с! «Об убиении евреями христианских младенцев и употреблении крови их»!

- На полицмейстере, оно, наверное, маца забористей, - задумчиво сказал Потапенко. - Опять же, его и больше - чистая экономия младенцев выходит.

- Так наваристого полицмейстера нынче еще поди - поймай. Заманивать приходится, - также задумчиво добавил отец.

Первым гулким басом захохотал губернатор. Отрывисто рассмеялся Урусов, тонко улыбался ротмистр. Петр Шабельский рядом с Митей растеряно крутил головой - ему, похоже, версия Мелкова вовсе не казалась смешной.

- А... а ... Они мертвяков подняли! Я сам видел! - подал голос Шабельский.

Губернатор оборвал смех и пристально уставился на Шабельского:

- И что же те мертвяки делали?

- Э ... Пахомову с каббалистами сбежать не дали.

- Еще и осквернение мертвых! - взвился Мелков.

- И шо, сами мертвяков подняли, шоб те им сбежать не дали? – удивился Потапенко.

- А вы, Михал-Михалыч, гляжу, и к иноверцам приязнь заимели, с тех пор как ваш сынок покойной Фирке Фарбер куры строил!

- Шо сказал? - взревел Потапенко, во весь рост воздвигаясь над столом.

- Тихо! - прикрикнул губернатор. - Не дал сбежать - и молодец, - он кинул на Митю мимолетный взгляд. - То есть молодцы ... мертвецы ... Учителей надо было лучше слушать, поручик, знали бы, что каббалисты мертвецов не поднимают. То процесс естественный, природный, - губернатор снова скользнул взглядом по Мите, - ... чаще всего. Вызванный самыми разнообразными причинами: от столкновений в эфире разнонаправленных эманаций Кровной Силы до землетрясений или иных катаклизмов. Вот хоть строительство - тоже способствует, да...

- Простите, ваше превосходительство, я подумал, големов же они своих двигают, а те тоже мертвая материя. Если лавочник у нас в уезде смог ...

- Лавочник не смог! Не лавочник, - прикрикнул губернатор. - И оставьте эту тему, поручик, вам она недоступна!

- Слушаюсь, - Шабельский попытался вскочить, но губернатор лишь махнул на него рукой.

- Позвольте мне, ваше превосходительство ... Предположения господина Мелкова и поручика, быть может, в чем-то и наивны, однако же, несут в себе изрядную долю истины! - вдруг заговорил Лаппо-Данилевский. - Двое служащих железнодорожного подрядчика Самуила Полякова - инженер Пахомов и погонщик големов, каббалист Шнеерсон, - были пойманы на попытке спрятать трупы полицейских, убитых с помощью тех же големов. Они ведь этого даже не отрицают, верно? Остальное - лишь измышления в попытке оправдать тот чудовищный факт, что еврейские глиняные куклы были натравлены для убийства. Случившееся лишь подтверждает, что иудейская нация жестока и беспринципна, и за людей иные народы не считает.

- Их и в Святейшем Синоде не одобряют! - снова высунулся Мелков. – Сам господин Победоносцев писать изволил, как евреи из православных соки пьют! Вон, хоть у нас гляньте, умучивают работой почем зря!

- Я не заметил существенной разницы в рабочих нормах между заводами, где есть еврейские совладельцы, росские, либо же бельгийские, - отрезал отец, - или желаете сказать, что все владельцы заводов худо обращаются со своими работниками?

- Прям социалист ты у нас, Фан-Фаныч, - фыркнул Потапенко.

- Давайте не будем отвлекаться, господа, - снова вмешался Лаппо-Данилевский. - Вина этих двоих - инженера и каббалиста - совершенно очевидна, и никакие мелкие и незначительные обстоятельства не смогут избавить их от немедленного наказания за чудовищное убийство!

Глава 16. Время для расследования

- Ценю ваше мнение, Иван Яковлевич, но этих мелких и незначительных обстоятельств хватит адвокату, чтобы камня на камне не оставить что от обвинения, что от репутации моего полицейского Департамента, - холодно бросил отец, явно намекая, что Лаппо-Данилевский лезет не в свое дело.

- Ах, Аркадий Валерьянович, не могу даже подумать, что начальник всех полицейских сил губернии вдруг позабыл о недавнем виталийском набеге и введенном в губернии военном положении! - Лаппо-Данилевский вдруг резко, как атакующая змея, подался вперед. - Никаких адвокатов убийцам, просто вздернуть на площади в назидание остальным!

- Жалко, что четвертовать их нельзя! - поддакнул Мелков.

- Я весьма ценю всё, что вы последнее время делаете для города, Иван Яковлевич ... - в голосе губернатора подрагивал гнев.

«Что он для города делает?» - немедленно заинтересовался Митя.

- Но давать адвокатов или нет, уж позвольте решать мне!

- Простите, ваше превосходительство, - Лаппо-Данилевский склонил голову, демонстрируя некоторое - весьма умеренное - раскаяние. - Вы же знаете, Ждан Геннадьевич мне не чужой человек, и чудовищное его убийство, а также попытки посмертно опорочить его имя, весьма меня задевают.

- К сожалению, не только вас, - губернатор в раздумье принялся оглаживать ласточкины хвосты своей роскошной бороды.

В кабинете почтительно молчали, разве что Мелков ерзал, то и дело косясь на Лаппо-Данилевского. На скулах отца играли желваки.

Митя же лениво размышлял: если Лаппо-Данилевский «прикормил» не только полицмейстера, но и Мелкова, то как же Богинский и Потапенко? Отказались? Или Иван Яковлевичу попросту денег не хватило? Первый вариант лучше для отца и всей полицейской службы, второй - для Мити, учитывая его планы расквитаться и с Алешкой, и с батюшкой его. Денежные затруднения у объекта мести изрядно облегчают ношу мстителя. Да они и сами по себе уже недурная месть. Никакие угрызения совести в подметки не годятся урезанному денежному содержанию!

Губернатор прекратил оглаживать бороду:

- Аркадий Валерьянович, я всецело понимаю, что вам, как добросовестному чиновнику полицейской службы, охота до полной истины докопаться, и всецело ваши стремления уважаю, и вины с себя не снимаю: вы давно уж поняли, что с полицмейстером нашим неладно, а я всё вам гнать его не давал. Было у меня опасение, что со связями своими он через Петербург изрядно навредить может. А покуда я здесь губернатором, благополучие губернии для меня дело Кровное, за которое я, как Внук Велесов, перед Предками и государем отвечаю. У нас тут и так - то виталийцы, то мертвецы. Сами подумайте, окажется, что и полицмейстер у нас в недобром замешан - что будет? А я вам скажу: стыд, позор и поношение! Нигилисты-социалисты вой подымут, еще и до иностранных газет дойдет, тоже тявкать начнут, что у нас полицмейстеры хуже мазуриков!

- Они и так тявкают, - пробормотал Богинский.

- А тут у них еще и доказательства появятся! Государь будет крайне, крайне недоволен. А недовольство государя для всей губернии может бедой обернуться: ни выплат нам из казны, ни иной поддержки. Промышленники иностранные тоже в своих газетах о нашем полицмейстере почитают и решат, что у нас тут вовсе порядка нет. И побегут: заводы закроют, сами съедут - и что тогда? Вся наша здешняя «железная лихорадка», как ее газетные щелкоперы называют, иссякнет, толком не начавшись!

- А местные инородцы те заводы по дешевке скупать начнут — вот вам и причина! - радостно подпрыгнул Мелков.

«А ведь заводы скупить - недурная причина. Существенная», - мысленно согласился Митя.

- Поэтому я решил! - губернатор тяжело придавил стол ладонями, будто припечатывая свою волю. - Инженер с каббалистом совершили убийство, да еще таким мерзким способом: бездушных кукол на живых людей натравили! Полицмейстер же, за темные делишки, ежели и были у него таковые, заплатил сполна. Дальнейшее его изобличение может навредить и губернии, и всему авторитету императорской власти. Потому публичного процесса не будет. Виновные ответят перед закрытым трибуналом. Так лучше для губернии. Так лучше для империи, и Кровь моя тому порукой!

- Восхищаюсь вашей мудростью, ваше превосходительство. - склонил голову Лаппо-Данилевский. - Заставляет вспомнить ваши слова, Аркадий Валерьянович, сказанные при первом нашем знакомстве. Как вы тогда сказали? Вот Петр Шабельский не даст соврать ... «Кровный никогда не навредит своему Кровному Делу»? Ах, как же вы правы! - за его почти восторженным тоном только очень внимательное ухо могло уловить едкую насмешку.

«Кровные не вредят своему делу, - Митя глядел в окаменевшее лицо отца. - Просто у разных Кровных разные дела. А еще больше - разные мнения, что делу на пользу, а что во вред».

Ему было плохо. Казалось, кости выкручивает из суставов, а тяжесть давит на грудь, не давая вздохнуть. Мысль о предстоящем суде наполняла рот едкой горечью, которую ни сглотнуть, ни выплюнуть, даже если бы он допустил мысль плеваться в кабинете губернатора.

«Что мне до них, я их даже не знаю? - в панике думал Митя, борясь с желанием начать тереть платком язык, чтоб избавиться от мерзкого привкуса. - Я еще даже не Кровный! Да и их дела - вовсе не мое Дело!»

Эти мысли пронеслись в голове и канули в яростную мглу, расползающуюся перед глазами. Его кинуло в жар, так что сорочка вмиг взмокла от пота, и тонкие струйки потекли по спине. И тут же в холод, так что казалось, эти самые струйки примерзли, больно прихватив кожу. Митя вдруг отчетливо понял, что сейчас заорет и попросту кинется на губернатора с воплем: «Нет! Не согласен!»

- Ваше превосходительство, я... Не согласен! - вдруг хрипло, как сквозь пробку в горле, выдавил Урусов, его губы дрогнули, приоткрывая зубы в оскале - и точно такой же оскал появился на морде рыси. Глухое грозное ворчание контрапунктом выделяло каждое слово. - Простите, но я никак не могу на подобное согласиться!

- Что значит - не можете, княжич? - изумленно уставился на него губернатор.

- Я, княжич Урусов, Внук Симарглов, пусть и малокровный, не могу допустить наказания невиновных, сколько бы пользы и кому в том ни было! Я употреблю все свои способности к сыску, и все иные возможности, чтобы не допустить подобного позора! И Кровь моя тому порукой!

- Княжич, опомнитесь, что вы несете! Вы - Кровный, извольте блюсти свое положение! Вы чиновник, наконец ...

- Чин - ничто, дело – все, - небрежно отмахнулся Урусов, а губернатор невольно отпрянул, когда Урусов коротко, исподлобья зыркнул на него - и глаза у него были совершенно рысьи.

- Сыск не может быть делом для Кровного! - почти прошипел губернатор.

- Но ведь стал же! - и одинаковый оскал появился на лице Урусова и морде насторожившейся Раиски.

- Ваше превосходительство, я поддерживаю княжича, - взволнованно начал отец. - Мой долг напомнить, что суд — это школа нравственности, а не место казни, и я никак не могу допустить подобной несправедливости.

- Вы, господин Меркулов, никак, возомнили, что, если вам однажды позволили провести свое расследование ... - Лаппо-Данилевский брезгливо скривился. - ... не где-нибудь, а в царской фамилии, так теперь у вас всегда будет воля решать, что справедливо, а что - нет, вопреки воле начальствующих? Позвольте напомнить, что ваша тогдашняя свобода была вызвана исключительно желанием государя отстранить своего дядю, великого князя Константина, от дел правления! И впредь подобного с вами не случится!

Сцепленные пальцы отца побелели, он торопливо опустил глаза, будто смущенный этой отповедью, и пару мгновений молчал.

- Мне очень жаль, - наконец произнес он, - что для представителей нашего дворянства слова «закон», «справедливость» и «служебный долг» - нечто вроде каприза, которым можно пожертвовать в угоду желаниям начальства.

- Как можно, ведь его превосходительство - Кровный, значит, его желания - губернии во благо! - вскричал Мелков.

- От излишне тесного общения с Кровными и себя Кровным возомнили? – прошипел Лаппо-Данилевский.

Они произнесли это одновременно и тут же в кабинете настала неприятная тишина.

- Я не совсем понимаю, кого именно вы сейчас пытаетесь оскорбить - меня или мою родню, но готов ответить вам в любое время и любым оружием! – отец поглядел на Лаппо-Данилевского в упор.

- Немедленно прекратите! - снова ударил кулаком губернатор, и стол опять кракнул, перечеркнутый второй трещиной. - Я не позволю ни драк, ни дуэлей! Опомнитесь, господа, в губернии разброд, и наше дело остановить его!

- А если - нет? - выдавил Митя, с трудом заставляя себя говорить, только - говорить, нарушая все правила приличия и уважения к чинам, заслугам и возрасту, говорить, вместо того чтобы просто шагнуть через весь кабинет, протянуть руку и взять губернатора за горло, глядя как жизнь медленно покидает его глаза.

- Что - нет? - стало понятно, что все предыдущие взревывания губернатора и ревом-то не были, вот теперь в его голосе вибрировал настоящий драконий рык, а в глазах мелькали отблески пламени. Он смотрел на Митю прицельным взглядом, отслеживая каждое его движение, будто готовясь к атаке.

«Чешуей покрыться все равно не сможешь, слишком много поколений между тобой и предком-Велесом. А вот я ...» - Мите пришлось сделать усилие, не пуская так и норовящую залить белки тьму в глаза - и увидел, как чуть-чуть, едва заметно подался назад губернатор. Митя рвано выдохнул, чувствуя, как Кровь шумит в ушах, и быстро заговорил:

- Если эти меры не остановят разброд? Позвольте напомнить, что к нападению виталийцев оборотней пытаются убрать из башен.

Рядом негромко рыкнул Потапенко - то ли соглашался, то ли возражал - не понять.

- К чему вы об этом сейчас вспомнили, юноша? - неожиданно мирно спросил губернатор, поглядывая на Митю с любопытством.

- К тому, что башни со стороны степи старые и заброшенные, виталийцы могли узнать и сами, но убийства, компрометация оборотней и бунт, едва не случившийся в городе перед самым набегом, случайностью быть никак не могли! – торопливо подхватил отец.

- Как есть заговор выходит! - ахнул Мелков. - Жиды и донесли! С виталийцами сговорились, и ...

- Именно их склады оказались разграблены, - перебил его Урусов. - Хоть набег и отбили, но железо, предназначенное Путиловским заводам, исчезает со складов «Южно-Русского Общества». Найти его мы не можем, пока оно неожиданно само не возвращается прошлой ночью. Кому и для чего это было нужно?

«Мне, - подумал Митя, но вмешиваться не стал, отец с Урусовым и так неплохо справлялись - по крайности, губернатор их пока слушал внимательно.

- Карпаса допросить следует примерно — вот вам и ответ будет! – требовательно объявил Мелков.

- Тоже - согласно военному положению в губернии? И Гунькина? Только вот в Петербурге военного положения нет, и оттуда вполне могут приехать и лучшие адвокаты, и газетные щелкоперы ...

- И спросить - как так вышло, что имея кровавое происшествие на железной дороге, в котором замешан наш полицмейстер, мы поторопились избавиться от участников? Будто прятали концы в воду ...

- Полагаете, это он с виталийцами сговаривался? - нахмурился губернатор.

«Не он, или точнее - не он один», - Митя пристально вглядывался в лицо Лаппо-Данилевского, но тот оставался невозмутим.

- То-то он сынка моею обвинял - аж пена на губах, будто бешенство у него, - недобро проворчал Потапенко.

- Опять вы обвиняете - а покойник и оправдаться-то не способен! Говорю я вам: для того Ждана Геннадьевича и убили, чтоб вину свалить! - заголосил Мелков.

- Что ж, и это может быть правдой! - неожиданно согласился отец и пока остальные смотрели на него изумленно, добавил. - А мы предполагаемых убийц повесим без суда и следствия, а потом и спросить будет некого.

- Если на город снова нападут, - закончил Урусов.

- Намекаете, что ежели в прошлый раз разброд в губернии предварял набег виталийцев, то, как бы они теперь наново не набежали? - губернатор прошелся взглядом по отцу, Урусову, Мите, и снова принялся задумчиво поглаживать ласточкины хвосты бороды.

- Или не они, - вырвалось у Мити - существо, явившееся на зов Алешки Лаппо-Данилевского, не шло у него из головы.

- А кто? - вскинулся губернатор, а старший Лаппо-Данилевский впился в Митю взглядом.

Занервничал - как это мило!

- Право, не знаю - да не все ли равно? - повел плечом Митя. - Все одно неизвестно, что дядюшкам говорить станем!

- Каким ... дядюшкам? - теперь уже напрягся губернатор.

- Так моим, Белозерским, старшим и младшим, они вскорости быть обещались, - со старательным простодушием откликнулся Митя.

- Моранычи? - пролепетал Мелков, переплетая пальцы, как нервная девица. – Они ж тут невесть что натворят!

- Что за глупости, Феофан Феофанович! - возмутился отец. - Кровные Моранычи - люди чести, и законопослушные подданные государя, их ни в чем не обвиняют.

- Потому что кто их обвинит - дня не проживет! - взвизгнул Мелков.

- И зачем они приезжают? - брезгливо покосившись на Мелкова, спросил губернатор.

- По делам семейным.

- Возвращаете отданное вам на... подержание? - вроде бы полюбопытствовал Лаппо-Данилевский, но в голосе его звучала затаенная издевка.

«Это он обо мне?» - Митя почувствовал, что непрерывно бурлящая в груди тьма медленно ползет вверх, горечью отзываясь на языке и готовясь выглянуть из глаз.

- Не понимаю вашей метафоры, Иван Яковлевич. Не все ли вам равно до дел чуждого вам рода и семейства? - холодно бросил отец.

- А ведь прав выходит Феофан Феофанович ... - перебил Урусов.

Мелков от изумления даже пальцем на себя указал: дескать, кто прав - я?

- Явственно просматриваются следы некоего заговора, включающего как использование находников с острова Готланд, так и иные способы давление на промышленность губернии. Мне также доподлинно известно, что из-за потери здешнего железа срывается строительство паровозов на Путиловских заводах, а тут еще и нападение на железную дорогу ...

- Так у вас, княжич, и вовсе не противугубернский, а целый противуимперский заговор выходит! - с принужденным смешком сказал губернатор, но на лице его было изрядное смятение.

- Может, я и преувеличиваю ... Однако спросит у меня князь Белозерский, глава рода - пусть чужого, но все же глава! - боевой генерал, член Государственного Совета, как мы держали нити к заговору в руках и сами оборвали их - и я не буду знать, что ответить! - пробормотал Урусов.

- Бывший член Государственного Совета! - почти взорвался Лаппо-Данилевский. - Нынче он просто частное лицо! Вы не обязаны ему отчетом!

- Если бы у нас в империи мы отчитывались лишь тем, кому обязаны, вас бы, сударь, сейчас в этом кабинете не было!

- Иван Яковлевич изрядно городу помог - фонари новые поставил, на кладбищах ограды обновил! - вступился губернатор. - После недавних событий это куда как важно! А ежели вы правы и губернию ожидают новые потрясения ... – Дурново огладил бороду еще раз и заключил, - ... его помощь будет особенно ценна. Хоть с этой стороны себя обезопасим, - он многозначительно поглядел именно на Митю, но тот взгляда не понял. - Аркадий Валерьянович, озаботьтесь, чтоб ваши люди были наготове. Любые не то, что волнения - пьяные драки, и те немедленно пресекать! И быть сугубо внимательными к любым... ко всему! Подозрительные личности, либо события, странности - что угодно! Потапенко, Мелков - вас то же самое касается!

- Будет исполнено, ваше превосходительство! - всячески демонстрируя молодцеватость и исполнительность, вытянулся Мелков. - Глаз не спустим!

- Поручик ... А, впрочем, я буду говорить с вашим полковником ... А вы глядите у меня - никаких отпусков, никаких загулов и ночевок вне лагерей! Не знаю, как обернется, но полагаю, господа уланы не захотят, чтоб герой турецкой войны увидел в полку разброд и расхлябанность.

- Никак нет! То есть, так точно, ваше превосходительство! Не посрамим!

- Вот-вот, не делайте этого, голубчики, не стоит. Что касается арестантов, за которых вы так ратуете, господа сыскари - вы не слишком-то меня убедили! Я по-прежнему полагаю, что сор из избы выносить только во вред, потому открытого процесса не будет. Но готов пойти навстречу как Кровным потребностям, - губернатор снова мазнул взглядом не по Урусову, а по Мите, - так и чувству долга и чести. И дать вам время на допросы, исследования, что вы там делаете. Арестантов - обоих - перевести в тюрьму и держать под надежной стражей, а не как в участке вышло! - он грозно поглядел на отца, на что тот ответил поклоном, - и проследите, чтоб соплеменники господина каббалиста не вздумали бузить, а то знаю я их! Любые сборища или иные выступления что у тюрьмы, что в еврейском квартале разгонять нещадно! А паче у кого из них обнаружится оружие – немедля под арест! Оставленных в степи големов пусть их хозяева вернут в город - есть же там у них еще каббалисты?

Если бы Митя все время не наблюдал исподтишка за Лаппо-Данилевским, то ничего бы и не заметил - так быстро тот взял себя в руки! Но сейчас он увидел мгновенно исказившую лицо помещика гримасу - разочарования, лютой ненависти и одновременно какой-то совершенно несвойственной тому растерянности. Даже вроде бы испуг мелькнул, и тут же лицо его снова сковала маска невозмутимости.

Зато Мелков тут же заорал, будто его под столом ногой пнули:

- Неужели вернете этим христопродавцам их глиняных кукол?

На что получил строгий взгляд губернатора:

- Не сразу, но в конечном итоге придется - мы же хотим, чтоб чугунка была достроена? А пока что, пусть загоняют големов на тюремный двор? Подержим, а они пускай дрожат пока: вернем, не вернем, или до суда оставим как доказательство. У нас, вон, господин Лаппо-Данилевский на центральных улицах фонари поставил, пусть господин Карпас и иные из еврейской общины переулками озаботятся!

«Кровные по-разному понимают пользу дела и всегда уверены в своей правоте, но им вполне можно подсунуть и другою пользу и правоту, если предложить хотя бы парочку весомых аргументов - а еще десяток они потом и сами подберут!» - с облегчением подумал Митя. Почему-то он чувствовал ответственность за Пахомова и каббалиста. Нет, он ни мгновения не жалел, что поднял тревогу и этих двоих поймали - в глубине души жила твердая уверенность в правильности каждого совершенного действия. Но то дело уже закончено, и пришло время следующего, в котором повешенье простым приказом губернатора, возглавлявшего и войска, и суд переведенной на военное положение губернии, казалось неправильным. А значит, такого не должно случиться.

- Как скажете, ваше превосходительство, - кротко согласился отец, опуская глаза, чтоб не виден был их торжествующий блеск.

- И, Аркадий Валерьянович... Когда ваши свойственники приедут, озаботьтесь, чтоб они не обошли визитом наш дом. Супруга, наверняка, бал дать захочет, - озабоченно сказал губернатор. - И сами, вместе с Митей вместе извольте быть. У нас ведь, знаете ли, тоже гости! Может даже, одновременно с Белозерскими прибудут. Племянницу супруги моей, Леокадии Александровны, ждем. Прелестное дитя Мокошевой Крови. Для бала она еще мала, но в виде исключения, и ежели кавалер для нее найдётся... - губернатор многозначительно посмотрел на Митю, а тот почувствовал, как у него холодеет в груди.

Племянница! Он совершенно забыл о племяннице, а она, оказывается, едет!

Урусов многозначительно откашлялся.

- Приступайте, господа! - обрывая светский разговор и вновь становясь властным хозяином губернии, скомандовал Дурново.

Глава 17. Навстречу восхитительному дню

Митя со вкусом потянулся и тут же зарылся в перину поглубже. После двух бессонных ночей подряд, спокойный сон вместо драк, гонок то на драккарах, то на автоматонах, перестрелок, големов и восставших мертвецов - и даже без ночных кошмаров! - дарил полнейшее и незамутненное счастье. Он перевернулся на спину, натянул перину до самого носа и уставился в потолок, на котором лениво играли солнечные блики. Даже не выглядывая в окно, он знал, что улица сейчас словно залита золотом - листья на деревьях переливаются всеми оттенками, от лимонно-желтого до густо-багряного, и сверкают на ярком и даже теплом осеннем солнце. А в Петербурге в это время уже дожди, промозглый холод, так что зуб на зуб не попадает, и ветер с Невы. В Петербурге он бы уже встал, вымылся и занимался ногтями: подрезать, почистить, отполировать специальной щеточкой. Ногтям приходилось уделять особенное внимание - у человека comme il faut идеальными должны быть ногти, манеры и французское произношение, но манеры и произношение не портятся от гребли, а ногти - весьма и весьма! Потом бы уложил волосы, оделся, тщательно продумывая каждую деталь дневного туалета, долго вывязывал шейный платок перед зеркалом, спустился вниз, трепеща от страха и возбуждения - пришли ли ему хоть какие приглашения, и если пришли – то куда, от кого, и достаточно ли они comme il faut?

А сейчас вот лежит и даже шевелиться не желает. Здешняя губерния действует на него расслабляюще. Неужели он сдался отупляющему влиянию провинции?

Митя резко откинул перину и уставился на собственные ногти - а ведь он дня четыре не то, что ими не занимался, даже не глядел на них! Ужас! Провинциальная распущенность! На четвереньках он шустро прополз по постели, хлопнулся на нее животом, чтоб дотянуться до ящика стола, вытащил несессер, уселся по-турецки внутри сооруженного из перины «гнезда», разложил перед собой блестящие инструменты и с чувством глубочайшего удовлетворения занялся своими ногтями.

В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, распахнули, и в комнату, шурша жесткой нижней юбкой, вплыла Леська с подносом. Неспешно прошествовала к столу, не обращая внимания на так и застывшего с щеточкой в руках Митю, опустила поднос прямо поверх разбросанных там тетрадей, повернулась, и благостно сложив руки на фартуке, молвила:

- Вы завтрак проспать изволили, паныч. Пан вас будить не велел, а я ось вам - принесла! А то вчерась не ужинали, так и заболеть не долго! - и принялась теребить кончик переброшенной на грудь косы, искоса поглядывая на затаившегося в глубинах перины Митю. Прикусила розовую губку и наконец с придыханием спросила. - А то правда, паныч, шо вы именинник нынче?

- Э-э... Ну ... Да, - с трудом сглотнул Митя, соображая, что он и впрямь позабыл, какой сегодня день!

Исподлобья глядя смущающим взглядом, Леська медленно пошла на него. Митя и сам не понял, как начал также медленно отползать, заворачиваясь в перину. Леська наступила коленкой на край кровати и оперлась ладонями о Митины торчащие коленки - он замер сусликом, чувствуя, как часто-часто колотится в груди сердце. Свесившаяся Леськина коса щекотно скользнула по груди, и живот у него невольно поджался. Леськино лицо оказалось близко, так что видно было каждую веснушку на курносом носу и золотистые точки в зрачках. Она облизнула губы острым язычком и прошептала:

- А ось вам, паныч, от меня подарочек! - и ухватившись за плечи, прижалась грудью, а ее пухлые яркие губы приникли к его рту.

Митя замер, как одеревеневший, ощущая гибкий девичий стан даже сквозь перину и толстую шерсть платья горничной.

«Надо ... наверное ... ее обнять. Обнять надо ... или нет?» - заметались испуганные мысли.

Леськины зубы легонько прикусили ему нижнюю губу и ...

- Кхм, кхм! - у двери откашлялись.

Леська замерла. Митя пару мгновений моргал, как разбуженный сыч, глядя в ее глаза. Она плавным движением поднялась, откинула косу на спину, и мимо отца скользнула к двери.

- Ле ... - Митя хрипло закашлялся и сквозь пересохшее горло наконец выдавил. - Леся ... С-спасибо…

- Да на здоровьечко, паныч! Пан ... - она присела в книксене и исчезла за дверью.

- Совсем ты у меня взрослый стал, сын! - серьезно сказал отец, провожая горничную взглядом. - Еще бы дверь закрывать научился ...

- Она ... Я не ожидал, что ... - пролепетал Митя, пряча от отца взгляд, и с усилием взяв себя в руки, выпрямился: хуже нет - оправдываться! Перина сползла, а с кровати на пол посыпались ножнички и щипчики.

И только тут он сообразил, что услышал! «Совсем ... взрослый ... сын ...» Отец это сказал! Снова, как и каждый день рождения! И быстро, чтоб не дать себе передумать, Митя выпалил:

- Ты все-таки веришь, что я - твой сын?

- Почему мне в это не верить? - отец поискал взглядом стул, подтянул его к кровати и уселся, положив на колени что-то длинное, завернутое в хрустящую бумагу.

- Потому что все в городе намекают ... Да что там, в открытую говорят, что я ... что ты меня... - забормотал Митя, невольно с любопытством поглядывая на этот сверток. Вот вроде бы и важнейшие дела обсуждают, а все одно любопытно – что там? - Что ты дал мне свое имя, но мама родила меня вовсе не от тебя! – и требовательно спросил. - Ты же не веришь, что мама могла?

- Как тебе сказать ... - протянул отец, а у Мити перехватило дыхание - он ... верит? Все-таки верит мерзкой сплетне?

- Насколько я знал твою мать - весьма в этом сомневаюсь. Хотя ... Я все же сыскарь, и также знаю, что всякое бывает. Мы понятия не имеем, что скрывается в уме и сердце другого, даже самого близкого, человека, - он испытывающе посмотрел на Митю, - да и для происходящих вокруг тебя странностей это, пожалуй, самое логичное объяснение.

Митя судорожно дернулся. Сердце стиснуло, будто чья-то рука пробила ему грудную клетку и сжала кулак.

- Но я готов выслушать и другое объяснение, если оно есть. В любом случае, я шестнадцать лет был твоим отцом, и не вижу, почему болтовня вовсе чужих нам людей должна что-то изменить в наших отношениях, - и положил сверток Мите на колени. - Поздравляю, мой мальчик! Ты совсем-совсем взрослый нынче!

- Я ... - пробормотал Митя. В груди стало горячо, этот жар вдруг ударил в голову, и он почувствовал, как горячая дорожка ползет по щеке.

- Эй! Ты что, ревешь, юноша? - вроде бы весело, но тоже каким-то подрагивающим голосом спросил отец.

- И вовсе нет! - не поднимая взгляд на отца, вроде бы очень увлечен подарком, Митя принялся с хрустом обдирать с подарка оберточную бумагу. Наружу выглянул круглый набалдашник - Митя с интересом прижал его пальцем, тот слегка пружинил. Каучук? Он вскинул вопросительный взгляд на отца, тут же зашуршал бумагой быстрее - и выволок наружу уже знакомую трость черного дерева, плотно покрытую витками медной проволоки! Только теперь она была полностью закончена - витки лежали ровно и сверкали благородным красным отблеском, гармонируя с чернотой каучука и дерева, а на конце трости красовался изящный медный конус.

- Делаешь так! - отец перехватил трость, повернул ручку и из кончика вырвался пучок перуновных молний. Затрещало и остро запахло озоном, - ты ведь хотел трость, а с клинками ты не очень любишь ...

«Ну почему же, клинок - элегантно и весьма загадочно. Хоть и не удобно» - подумал Митя.

- ... а такая современная вещь тебе должна понравиться! Вот и попросил Ингвара помочь. Эскиз мы питерскому ювелиру заказали, всё, как ты любишь.

- Мне нравится! Очень! Спасибо, папа! - прижимая подарок к груди, выпалил Митя. — Это замечательно!

- Я рад, - слегка смущенно пробормотал отец. - Тут еще твоя бабушка мне кое-что для тебя передала - просила отдать в твои именины, - он положил Мите на колени небольшую шкатулку. Внутри, плотно свернутая, лежала пачка банкнот.

- Бабушка ... - повторил Митя. А он еще обижался на невнимание!

- Я добавлю! - отец торопливо положил сверху еще несколько. - Теперь, думаю, тебе хватит полностью обновить гардероб у этого альва.

- Спасибо! Спасибо! - прерывистым голосом выпалил Митя. Очень хотелось, как в детстве броситься отцу на шею, но было немного стыдно. Вот если точно никто не видит ... Он покосился на дверь, потянулся ... Отец едва заметно шевельнул руками, кажется, тоже смущаясь, но уже готовый ответить на объятие. И ...

- А то, что он вчера дерзко говорил с его превосходительством, и даже спорил — это ничего? Так и положено? - тетушка куталась в пуховой платок и голос ее звучал усталой безнадежностью.

- Митя очень нам помог. Если бы он не начал тот разговор, возможно, нам с княжичем Урусовым и не удалось убедить губернатора, и последствия могли быть весьма трагические. И, сестра, я вовсе не против твоих чаепитий с госпожой губернаторшей, но право же, хотелось бы, чтоб в ваших разговорах ты была на стороне своей семьи.

Тетушка постояла, кусая губы, завернулась в платок плотнее, будто ее била дрожь:

- Скажу кухарке, чтоб готовила именинный пирог на вечер. Не опаздывайте, - и вышла.

- Я постараюсь ... - пробормотал ей вслед отец. - А ты развлекайся и старайся сегодня не находить больше трупов. Мне бы с этими как-то разобраться до вечера, - и тоже вышел.

- Нина, немедленно иди сюда! - послышался окрик тетушки.

- Сейчас! - ответили ей, и в комнату сперва всунулись две косички-рожки, а потом просочилась и вся Ниночка целиком, бочком подобралась к Мите и сунула что-то хрусткое ему в руки.

— Это ... что? - удивился тот, поднимая на ладони примятую коробочку из картона с нарисованными на крышке цветочками.

- Коробочка, не видишь, что ли? Тебе на именины! Я сама склеила! - буркнула она и тут же отбежала к дверям. Обернулась и торопливо пробормотала. - Ты бери, у меня их много, везде валяются, прямо не знаю куда девать, - выскочила за дверь и уже оттуда крикнула. - И чтоб теперь остался - я тебе коробочку подарила! – и затопотала вниз по лестнице.

Митя хмыкнул, хотел бросить кривобокую коробочку на стол, но потом поставил довольно бережно. И тихонько рассмеялся - много у нее ... везде валяются ... Ха!

Он еще мгновение посидел, оглаживая трость и чувствуя, как губы растягиваются в широкой до неприличия, и наверняка глупой улыбке. Нет уж, сегодня он точно не желает находить трупы. И даже думать, станет ли он сам трупом, когда приедут Белозерские - не станет. И не будет ничего рассказывать отцу - сегодня. Все неприятные мысли и дела пусть остаются на завтра! Завтра он все расскажет, что сам знает, завтра он сгрузит на плечи отца груз решений и собственной судьбы, а сегодня... сегодня у него просто будут именины - и даже с пирогом вечером, и возможно, кофейней в городе днем! Но главное! Он дотронулся до скрученных в трубочки ассигнаций - он поедет и оплатит альву заказанные сюртуки, не дожидаясь, пока тот изыщет деньги под заклад ценных бумаг. Нет, не поедет, а пойдет! Трость идеально подходила к спасенному старым Альшвангом сюртуку.

Митя представил, как изящно смахивает тростью с мостовой порхающий листик и даже зажмурился от удовольствия. И сунул в рот еще теплый рогалик.

Хмурого Ингвара он встретил на лестнице и сам не ожидая от себя, выпалил:

- Спасибо! Она - великолепна!

— Это Аркадий Валерьянович заказал, я не при чем, - пробурчал в ответ тот.

- Ваш подарок тоже не подвел - мчался, как ... как ... как автоматон! – рассмеялся Митя, но Ингвар еще больше помрачнел. Митя вздохнул: ужасно не хотелось портить себе настроение, но, наверное, надо спросить, что не так? - Вы чем-то огорчены? Э, погодите! Разве вы не должны быть на занятиях в своем реальном училище?

- Я прогуливаю. - хмуро буркнул Ингвар.

Чтоооо? Прогуливает? А как же орднунг? И пресловутая германская добросовестность?

- Мне объявили бойкот, - с трудом выдавил Ингвар.

- П-почему? - растерялся Митя. Бойкот в обществе — это очень и очень серьезно. Глупо, конечно, со стороны Ингвара, неодобрение прыщавых реалистов воспринимать серьезно, но с другой стороны, на лучшее общество германец рассчитывать не может, вот и ценит, что имеет.

- Из-за участия в ночной вылазке, - отмахнулся Ингвар. - Говорят, что поддержал царскую сатрапию, угнетающую народности империи. Что полицмейстера обязательно выставят жертвой, а каббалиста повесят - и это я во всем виноват.

- Ваши приятели вам изрядно льстят, Ингвар! - возмутился Митя. - В следующий раз извольте объяснить им, что виноватым во всем здесь могу быть только я. И не присваивайте себе чужие лавры!

Ингвар грустно усмехнулся, почему-то приняв Митины слова за шутку.

- Во многом они правы: навряд арестанты могут рассчитывать на справедливый суд. Но чтоб вы знали, Митя, в этот раз я вас ни в чем не виню! - горячо выпалил он. - Я знаю, вы просто не могли поступить иначе, у вас это инстинкт ...

- Как у животного? - недобро прищурился Митя. - Скажите вашим сотоварищам - если, конечно, они пожелают с вами разговаривать! - не мог не уколоть он Ингвара, и с удовольствием полюбовался, как дрогнуло лицо германца. - Что насчет суда речь пока вовсе не идет, а на справедливое расследование арестанты рассчитывать могут. Вчера на совещании у губернатора отец настоял.

«И я немного помог, но надеюсь, об этом акте человеколюбия никто не узнает! Не хотелось бы портить себе репутацию: светскому человеку не должно быть дела до столь тривиальных материй, как жизнь или смерть какого-то Пахомова и какого-то Шнеерсона.» Хотя лицезреть пристыженно-благодарный Ингваров взгляд было приятно.

- Я вас обидел? - пробормотал Ингвар.

- Немного. Но вы не волнуйтесь - при первой же возможности я вас тоже обижу, - успокоил его Митя.

- Да я еще предыдущие ваши разы... не покрыл, - буркнул Ингвар, и Митя воззрился на него в негодовании. - Уходите?

- Да! Нуждаюсь в утешении, знаете ли. После всех нынешних потрясений, – томно-страдальческим тоном отозвался Митя, взглядом давая понять, что главное из потрясений — это как раз Ингвар.

- О ком другом я бы подумал, что идет в церковь, но вы... вы направляетесь к альвийскому портному! - хмыкнул Ингвар, на что Митя одарил его негодующим взглядом и направился вон.

- С именинами барича! - браво пристукивая черенком метлы о мостовую, отрапортовал прибирающий у парадного входа Антипка и расплылся в щербатой улыбке.

- Благодарю. Вот, выпей за мое здоровье.

Брошенный Митей гривенник был с благодарностью пойман.

- Завтрева – всенепременно, - заверил Антипка, засовывая гривенник за пазуху.

- Что ж не сегодня? - рассеяно поинтересовался Митя, обдумывая, нужно ли одаривать горничных с кухаркой. Георгии так гривенник-то не кинешь – представив суровую статную кухарку, Митя даже плечами слегка повел от неловкости. Да и Леське ...

- Дык... неспокойно нынче, говорят, в городе-то, - обнимая метлу, как родную, пробормотал мужик. - Слухи ходють дюже страшные. Бают люди – быть смертоубийствам!

- Так были уже ... - обронил Митя. Про смертоубийства он знал побольше Антипки, и они его не слишком интересовали. Он кивнул мужику и пошагал к Екатерининскому проспекту - навстречу восхитительному дню.

Глава 18. Смеяться и презирать

Улицы сияли. Небо блеклое, все же осень, но так даже лучше, от красок и без того слепило глаза. Деревья - золотые, оранжевые, багровые - были насквозь пронизаны солнцем, а Екатерининский бульвар, по которому шагал Митя, устилал сплошной лиственный ковер. В первое мгновение он даже остановился, не осмеливаясь ступить. Облетевшие листья полностью скрыли булыжники, протянувшись дорожкой сплошного золота с редкими вкраплениями оранжевого и бордового. Сверху спланировал лист каштана - широкий, золотисто-зеленый, похожий на развернутый павлиний хвост. Митя поймал его в воздухе. Захотелось как в детстве, когда он гулял с няней в Александровском саду, собрать букет, жаль только, подарить некому. Ребенком он дарил их маме, а сейчас, разве что Ниночке. В ответ на коробочку. Барышне подобранные с земли листья не вручишь, барышням нужны букеты в хрустящей бумаге из цветочной лавки.

Один раз пришлось свернуть с дороги, обходя по широкой дуге развороченную мостовую - пара мастеровых устанавливали газовый фонарь. Человек пять зевак толпились вокруг, отпуская авторитетные замечания.

- А че так близко-то? - с умным видом тыкал в готовую ямину мужичок с плотницким рундуком на плече. - Пролетки ж краем цеплять будут!

- Ты плотник? Вот и иди себе, сострогай чего! - пропыхтел один из рабочих, вытирая пот со лба. - Как сказано ставить - так и ставим, паны, небось, лучше знают, где ентой штуке светить - на то у них образование имеется.

- Отакое у них, видать, образование! А я тебе говорю, будут цепляться! - разобиделся плотник.

Митя обошел их, оставив свару за спиной, и пошагал дальше по бульвару.

- Митья! Митья! - листья зашелестели под башмачками, Митя обернулся.

Торопливой ковыляющей походкой его нагоняла мисс Джексон.

- Как есть удачно, я встречать вас! О-о, какой красивый лист! - мисс уставилась на каштановый лист в руке Мити восторженным взглядом.

- Прошу!

Она взяла лист трепетно, кончиками пальцев и завороженно принялась разглядывать тонкие прожилки. Потом подняла его к небу и жмурясь, принялась глядеть как солнце пронзает лист насквозь, заставляя гореть золотом и изумрудом. И ее некрасивое обезьянье личико в этот момент ... Митя даже хотел сказать, что преобразилось, стало почти красивым - было бы романтично и в духе этого золотого утра. Но нет, не стало, так и осталось довольно уродливым. Разве что глаза, обычно тусклые и невыразительные, распахнулись и словно бы вспыхнули отраженным светом солнца.

- Какой невозможный, прекрасный красота есть сегодня! - мисс глубоко вздохнула и прижала лист к груди. - Правда, Митя?

- Да, - он улыбнулся в ответ. - Никогда такого не видел.

- Потому что злой дворник каждое утро сметать до голый булыжник. Булыжник тоже есть красив, но лист лучше, - она нагнулась, подхватила листья в горсть и подкинула их в воздух, с восторгом глядя как те осыпаются, кружа в воздухе.

Мите показалось, что откуда-то вдруг потянуло ледяным сквозняком:

- Если обычно листья сметают дворники, то, почему они не сделали этого сегодня? - спросил он, настороженно оглядываясь. И впрямь - ни одного дворника! Обычно фигуры в фартуках и с метлами были такой же частью городских улиц, как пролетки, афишные тумбы, фонарные столбы. Но сегодня он не видел ни одного от самой Тюремной площади!

Митя вдруг понял, что на улицах и вовсе на удивление мало людей. По мостовой еще катили телеги и пролетки, но было их не в пример меньше, чем в любой иной день. Совершенно не видать фланирующей чистой публики, а обыватели попроще шагали торопливо, точно хотели скорее убраться с улиц, и старались ни с кем не встречаться глазами.

- О! Не знать! - мисс ухватила его под руку и заковыляла рядом. - Вдруг они наконец понять, что нельзя убивать такая красота своей метелка?

- Сомневаюсь, что им должно быть дело до красоты, когда у них имеются обязанности, - пробурчал Митя. Бесцеремонность мисс Джексон ему не понравилась. Возможно, ей тяжело идти, но могла бы подождать, пока он сам предложит руку. А он бы не предложил - последнее, чего ему хотелось, это прогуливаться под руку со своей домашней учительницей. Теперь и не сделаешь ничего, стряхивать даму с локтя, как прицепившийся репейник, все же неприлично.

- Все люди есть странные. Они бояться уродство, смеяться, презирать, значит, они должны любить красота, хотеть вокруг всё-всё быть красиво! Не разрешать строить некрасивый дом - сразу сносить и делать другой, красивый, не делать некрасивый завод. Женщины! - со свойственной ей бесцеремонностью она указала на крестьянку в уродливой кофте и латанной юбке, согнувшейся под тяжестью мешка. - Все делать, чтоб каждый женщина быть красив, не разрешать быть не красив. Но они не делать, совсем! - она остановилась и комически развела руками. - Они делать только «фу, уродина!» - и снова смеяться и презирать!

В этот момент, словно по заказу, крестьянка со стоном опустила свой мешок и выпрямилась, упираясь руками в поясницу. У нее оказались чеканные, как у античной статуи, черты лица, красиво очерченные губы и огромные серые глаза, но все это терялось за рыхлой, в оспинах, кожей и ранними морщинами. Крестьянка шумно выдохнула, снова взвалила мешок на спину, и потащилась дальше, шаркая ногами в старых латанных башмаках.

- Я иногда думать, людям нравиться смеяться и презирать! Совсем немножко людей над всеми смеяться и всех презирать, а остальные почему-то соглашаться! Им тоже нравится? - мисс озадаченно поглядела на Митю.

Слова мисс звучали ... странно. С ними явно было что-то не так, но Митя никак не мог понять, что именно! Звучало-то логично, и от того крайне неприятно.

«Мы хоть за уродства не убиваем! В отличии от распрекрасных альвов». - раздраженно подумал он.

- Я полагаю, тон в обществе задают лучшие люди ...

- А кто это есть? - немедленно заинтересовалась мисс.

Ответить Митя не успел. Раздались пронзительные свистки, и на улицу выскочили те самые, запропавшие, дворники, и принялись пинками и окриками разгонять телеги и повозки, заставляя сворачивать в боковые улочки. Издалека послышалось мерное буханье, и наконец из переулка строем, один за другим, вышли големы.

Были они изрядно побиты - грудь и спины в рытвинах и выщерблинах от пуль, у одного так вовсе был разворочен бок, у другого в животе красовалась изрядная ямина. Шли, неловко переваливаясь и подволакивая ноги, на плече переднего, скукожившись и поджав ноги, трясся незнакомый седобородый каббалист. Он то и дело с ужасом косился на ящик в руках голема. Виденный минувшей ночью ящик со взрывчаткой Митя узнал сразу же, так что страхи старика были ему понятны. Рядом на приписанном к чугунке автоматоне рысил незнакомый человек в промасленной ремесленной робе. Он тоже поглядывал на ящик, но не столь нервно, а скорее как-то по-хозяйски. Не иначе как из путейских мастерских мастера-взрывника вызвали.

По обеим сторонам шествия, затравленно озираясь, и то и дело хватаясь за шашки, шагали городовые, а сзади тащилась толпа. Там были и заводские рабочие, и дебелые бабы, приказчики, пьяницы, личности вовсе непонятные и неопределимые, и вполне прилично выглядящие гимназисты, и конечно, вездесущие мальчишки. И словно облаком над ними висела ненависть. Они двигались за големами так грозно и молчаливо, что те казались взятыми в бою пленниками - и право же, еще недавно пленных варягов-налетчиков провожали добродушней!

- Твари, твари! - выскочившая перед големами бабенка выглядела натуральной жертвой набега - расхристанная, всклокоченная, в изодранной юбке, и с длинной царапиной на щеке. Будто эти самые големы только что ее родной дом раскатали по камешку, а она чудом вырвалась. - Души христианские загубили!

Передний голем встал как вкопанный, не делая и шага, а баба металась у самых его ног, потрясая кулаками и изрыгая проклятия:

- Загубили, как есть загубили! - она подскочила к голему и пнула его. Тут же взвыла и запрыгала на одной ноге, поджимая ушибленную ступню.

Толпа откликнулась глухим грозным рокотом. В седого каббалиста полетели огрызки. Пущенная рукой мальчишки дохлая крыса ударила старика точно в лоб, заставляя цепляться за шею голема. В толпе глумливо захохотали.

Угрюмый городовой оттолкнул бабенку в сторону - толпа немедленно грозно зароптала.

- Оставь бабенку, твое-бродь, она от нехристев пострадавшая! - заорали оттуда.

- Молчать! А ты что встал - гони своих истуканов шибче! - рявкнул городовой на каббалиста.

Големы немедленно перешли на гулкую раскачивающуюся рысь и помчались в сторону тюрьмы. За ними с руганью бегом припустили полицейские. Толпа сперва тоже ускорилась, потом поотстала, и только пронзительный свист провожал беглецов. Между людьми шустро сновали лотошники, совсем рядом с Митей один такой извлек из своего короба мутную бутыль и принялся разливать. Вокруг него сгрудились, невесть откуда взялись кружки, а кое кто просто подставлял сложенные ковшом ладони, да так и пил, будто воду из родника.

Выкрики стали бойчее и веселее, и длинная темная человеческая змея с гулом и рокотом поползла дальше. Проспект опустел, лишь редкие группки уже бегом догоняли остальную толпу. Из боковой улочки с треском и рокотом вылетела паро-телега. Вильнула на ходу, едва не сшибив кузовом высунувшуюся на проспект бабу - та с визгом отскочила. И с шиком остановилась как раз напротив Мити. Сидящий на облучке Алешка Лаппо-Данилевский отпустил рычаг и картинно повернулся к Мите:

- Здравствуйте, Дмитрий! Мое почтение, мисс Джексон! У вас, Дмитрий, особое пристрастие к дому Шабельских: барышни отказывают, так вы на гувернанток перешли? Вполне достойный вас выбор, - с двусмысленной улыбочкой протянул он.

Ресницы альвионки нервно затрепетали, она опустила глаза, видно, скрывая обиду.

- Я понимаю, отчего вы так спешили, Алексей, - элегантно покачивая тростью – все как мечталось! - лениво протянул Митя. - Ведь кроме вас здесь никого бы не нашлось, чтоб оскорбить даму.

В глазах Алешки вспыхнули острые злые огоньки, и он сквозь зубы процедил:

- N'exagere pas^7! Вы же не обиделись, мисс? Я так и думал, - не дожидаясь ответа от мисс Джексон, он отвернулся и снова посмотрел на Митю с превосходством. - А тороплюсь я по делам, в которых участвую вместе с отцом. Счастливы вы, Дмитрий, в своем безделье, а мне вот приходится следить, чтоб фонари, которые наше семейство дарит городу, поставили на должные места. Мы уж и ограды на кладбищах подновили, чтоб мертвецы более не шастали. Нимало занимаемся нынче городским устроением, - явно важничая, объявил он.

- Погодите... Так это вы платите за тот кирпич, что город у меня закупает? - удивился Митя.

- У вас? - не меньше изумился Алешка. - Зачем бы нам закупать кирпич у вас, если у нас свой есть?

- Вам ли не знать, что бабайковский кирпич весьма. . . необычен, - почти промурлыкал Митя. У него аж дух перехватывало - да неужели? Нет, действительно? За кирпич, который закупает городская казна, потому что он рассказал губернаторше байку про защиту от мертвецов, платят Лаппо-Данилевские? Вот так афронт! Ему пришлось почти до боли напрячь мышцы, чтоб не позволить себе расплыться в издевательской ухмылке.

- Не понимаю, о чем вы говорите, - отрывисто бросил Алешка. - С батюшкой говорил его превосходительство. Полагаю, он просто обманулся слухами о некоем вашем необыкновенном статусе ... или наследии ... господин Меркулов-младший.

- Какие удивительные вещи вы рассказываете! - сделал большие глаза Митя. – А не сочтите за труд, что за такой у меня статус ... или наследие ... которым изволил обмануться его превосходительство?

- Вам лучше знать! - отрезал Алешка. и поджал губы, будто удерживая рвущиеся наружу слова. Пару мгновений они боролись - Алешка и его желание высказать Мите, что думается, потом на губах его вдруг расцвела исключительно пакостная усмешка, он поглядел с очевидным превосходством и бросил. - Вы ведь ради этого с легкостью втоптали в грязь если не честь вашего отца - о какой чести можно говорить у полицейского шпика! - так доброе имя вашей матушки-княжны. Так что в городе уже сомневаются, и впрямь ли она княжна или обыкновенная гулящая де ...

Митя сделал короткий выпад тростью и ... та застыла в дюйме от груди Алешки. И Митя замер в неподвижности. Из-под полы Алешкиного сюртука на него смотрело дуло паро-беллума.

— Вот только дернись, княжонок-сыскарёнок! - все с той же пакостной улыбочкой, процедил Алешка. - Я тебе пулю в живот влеплю! В собственном дерьме подыхать будешь.

- Прошу прощения, мисс Джексон, он плохо воспитан! - бросил Митя. Что угодно говорить, что угодно делать, лишь бы прикрыть этот позор - он замер, будто его заморозили, как тогда во сне! Замер под прицелом у Алешки! Митя аккуратно скосил глаза - прикрытая полой сюртука рука Лаппо-Данилевского не дрожала. – А вы не боитесь, Алексей? - угрожающе поинтересовался он.

- Много чести - и вам, и папаше вашему - чтоб вас тут еще боялись! Время ваших Кровных родственничков уходит, а вы оба как были ничем, так ничем и останетесь! - по-змеиному процедил Алешка, одной рукой продолжая удерживать паро-беллум, а второй дергая рычаг паро-телеги. Пыхнуло паром, дернуло ...

Митя почувствовал, как мышцы живота невольно поджимаются - он совершенно точно знал, что сейчас будет. Паро-телега дернется, рука Лаппо-Данилевского на курке дрогнет, и маленькая и горячая пуля вонзится в живот. Наверное, больно станет не сразу, только будто толкнет сильно, а потом ноги подогнутся, он рухнет навзничь и умрет. Как Алешка и обещал, в грязи и вывороченных кишках. Глупо, нелепо, от шальной пули избалованного маленького дворянчика, для которого нет разницы - что петушиная жизнь, что людская.

Мара будет довольна.

«Зато потом можно будет встать и свернуть, наконец, этому хлюсту шею» - холодно подумал Митя.

- Отойдите ... с вашей палкой. - презрительно процедил Алешка.

Митя медленно шагнул назад и вбок, уходя из-под прицела.

- Трость-то самодельная? Ингвар расстарался? Рачительно. Совершенно в духе вашей тетушки. Приятно, когда все семейство поддерживает жизненные принципы друг друга, - передергивая рычаги, бросил Алешка. - А ты, обезьяна альвионская, помалкивай, что видела, а то вылетишь вон из города, и ни Шабельские, ни вот он ... - Алешка скривился в сторону Мити, - ... тебе не помогут! - паро-телега дернулась и помчалась прочь. Выстрел так и не прозвучал.

Митя шумно, с облечением выдохнул. И тут же накатило омерзительное ощущение стыда и бешенства одновременно. Он стоял! Под дулом! Покорно отступил, когда ему велели! Алешка велел! Алешка оскорбил его мать! И ничего ему за это не было! Он попросту нахально уехал! Хоть ты камень вслед кидай, будто уличный мальчишка!

— Это есть лучший людь? - вдруг негромко сказала мисс Джексон.

Митя стремительно повернулся к ней. Пальцы сомкнулись на набалдашнике трости, рука дернулась, и он торопливо прижал локоть к боку, понимая, что едва не обрушил трость мисс на голову. Постыдная потеря самообладания, даже более позорная, чем проигрыш Алешке!

- Давайте я вас провожу домой, мисс Джексон, - глухо сказал Митя.

- Давайте ... - прошептала мисс, в голосе ее дрожали слезы.

- Вы испугались? Простите ...

- Я - ньет! Я совсем ньет ...

А ведь действительно - не вскрикнула, не шарахнулась, замерла на месте, и кажется, даже не дышала. Странно ...

- Злой мальчишка со стрелялка - совсем не есть страшно. Страшно — это взрослый альвийски лорд, который тебя искать, когда ты сама есть - маленькая-маленькая. Ты сидеть тихо-тихо - но его уши все равно тебя слышать. Ты идти по воде - но он все равно чуять твой запах, ты прятаться в траве - но трава принадлежать ему, и она подвинуться, открыть ему твоя нора. Ты бежать - корни хватать тебя за ноги, потому что он приказать. Но ты все равно убегать, и ты быть счастлива, и быть горда, ты визжать от восторг. Но проходить немножко время, и ты понимать: он тебя отпустить. И пометить. Он вернется, когда ты не быть ребенок. В такой день как сегодня быть дикая Охота и ты будешь умирать. Вы знаете, Митя, что такое ждать, когда тебя забирать умирать? - она вскинула на него глаза, ставшие вдруг огромными и страшными, как провалы в бездну.

- Да. Я знаю, - прошептал Митя.

- В самом деле? - мисс поглядела искоса, в голосе ее слышался изрядный скепсис.

- Вы ведь тоже есть странный, да, Митя? Не такой есть, как другие есть. Но знать, что? - она вдруг схватила его за руки. Ладошки у нее оказались холодные и влажные, как лягушачья кожа. - Если вам есть плохо здесь, всегда можно найти - там.

- Где - там? - растерялся Митя.

- Где-то, - мисс сделала легкомысленный жест. - Место, где тебе есть хорошо. У каждый есть свой - там. Мой там - тут! - она притопнула ногой по мостовой и засмеялась. - Я тут сильнее всех!

Митя посмотрел на нее изумленно.

- Вы про тот злой мальчишка? Или про большой бородатый его превосходительство губернатор? - засмеялась мисс, - они думать, что сильны, потому что жить спокойно, благо-по-лучно! - она справилась с длинным словом и победно улыбнулась. - На самом деле они есть слабые. Я - сильнее всех, я знать, как жить плохо, и всё равно находить свой путь побеждать! Вы тоже - искать. Свой путь, свой место, свой сила и свой - «там». Где вам быть хорошо.

- В Туманном Альвионе разве что?

А что? Там все сорочки - из альвийского шелка.

- Как знать! - мисс сморщила нос - и все ее лицо собралось в складки, как шкурка залежавшегося яблока. - Мы с вами говорить - туман много скрывать.

- Вряд ли я могу вот просто так отправиться искать свое «там». Тогда начнут искать меня, - слабо усмехнулся Митя. Его уже одновременно и тяготил, и завораживал этот разговор. По-крайности, от встречи с Алешкой отвлек изрядно.

- Ваш папа? Или знатный родственники? Ничего! Мне надо было убегать, искать место для таких, как я есть. Вам можно искать прямо здесь, - она приложила руку к сердцу. - Найти? Я не знать! Но вы можете пробовать.

— Вот уже дом Шабельских, мисс Джексон! Дальше я не пойду, не хочу новых ссор с Петром, - радостно выпалил Митя - больше всего ему сейчас хотелось избавиться от мисс. В конце концов, странных людей в его жизни хватало и без альвионки!

- Ясно. Я вам надоедать свои разговор. Вы меня как это говорить ... спроваживать, - хмыкнула она. - Даже не просить что-то передать Зинаида?

- Нет, благодарю ...

- Лидия? Ох, неужели Ада?

- Никому ничего передавать не нужно, - начал откровенно злиться Митя.

- Как интересны ... Но вы понимать, что не мочь устраивать с Алексей никакой дуэль? - вдруг строго сказала она. - Вы есть дети, не взрослый, не офицер. Если вас ловить живой - оба сильно стыдно наказать! Если один убивать другой, один умирать, второй портить себя вся жизнь, даже если вас не отправлять каторга.

- Я понимаю, - выдохнул окончательно вымотанный Митя.

- Тогда до свиданья!

- Буду с нетерпением ждать нашего занятия!

- О! - она прижала руку в перчатке к губам. - Я совсем забывать! Я же вас для это догонять! Чтоб сказать: завтра у нас не быть урок!

- Что-то случилось? - Митя не то, чтоб расстроился, но все же уроки синдарин его привлекали. Зато Ингвар точно не огорчится, а Ниночка так счастлива будет.

- Вы не смочь, я быть занята, - отрезала мисс, так что осталось лишь покивать в ответ, коснуться шляпы набалдашником обсмеянной Алешкой трости, и пошагать дальше в совершенно изгаженном настроении.

Глава 19. Ловушка захлопнулась

Новехонький, только что установленный фонарь, словно пограничный столб, торчал на краю еврейского квартала. Митя поглядел на него с изумлением. Желанию Лаппо-Данилевских потратиться на благоустройство города он вовсе не удивился - должность Иван Яковлевич желает, или орден, или подряд, или попросту делишки свои прикрыть, вот и благотворительствует. Но поставить фонарь у еврейского квартала? Скорее можно было ожидать, что Лаппо-Данилевский уже имеющиеся здесь фонарные столбы спилит!

Впрочем, квартал отделял не только нелепо, словно бы немного наискось выставленный фонарь. Митя показалось, что он переступил невидимую границу. Яркий золотистый свет, озаряющий город, словно пpигac, вокруг потемнело. Здания, вроде бы невысокие, отбрасывали глубокие тени, а узкие улочки тонули в сумраке и напряжении, таком отчетливом, что его можно было потрогать руками. Щегольское постукивание трости по булыжнику разносилось эхом в тишине совершенно пустой улицы, так что он даже сам не понял, как перехватил трость за середину и понес в руке. Из-за плотно закрытых ставен его провожали взглядами.

Взгляды преследовали его сквозь щели в плотно закрытых ставнях бедных домишек, и за подрагивающими портьерами - богатых. За окнами порой мелькали тени - на втором этаже изящного особнячка с лепниной и полуколоннами он успел увидеть горничную, торопливо закладывающую окна подушками. Она поглядела вниз, на идущего по улице Митю - на смуглом горбоносом лице ее был написан страх.

А ведь Антипка что-то такое болтал - про неспокойный город, страшные слухи, но Митя не обратил внимания! Зато сейчас жалел, что вовсе вышел из дома. Желание навещать Йоэля, тем более с изрядной суммой на руках, пропало полностью, осталась лишь потребность поскорее убраться. Но одна мысль, как он прямо посреди улицы, на глазах вот той самой испуганной горничной на втором этаже, вдруг повернется и пошагает прочь, будто убегая, заставляла стискивать зубы и идти дальше.

От синагоги доносился гул голосов и даже выкрики, Митя свернул туда – быть может, поймет, что тут происходит.

Вокруг синагоги толпился народ. Только мужчины - молодые и старые, одетые в длинные лапсердаки и круглые шляпы, щегольские сюртуки и котелки, и даже цилиндры, рабочие блузы, и картузы - они собирались в группы, о чем-то тихо переговаривались, то и дело размахивая руками. Некоторые торопливо сновали между группками, вставляя слово то там, то тут, и убегали дальше. Мастеровой в кожаном фартуке, забрызганном машинным маслом, отчаянно спорил с господином в дорогом сюртуке, по виду адвокатом или поверенным в делах.

Митя замер на углу улицы, сомневаясь, стоит ли ему идти дальше, когда все вдруг смолкли, и в наступившей тишине раздался крик.

- Хватит! Хватит разговоров!

Юноша в гимназической форме с размаху швырнул фуражку оземь:

- Если вы продолжите болтать, нас всех попросту перебьют!

«Да это же Захар Гирш!» - Митя узнал гимназиста.

- Умолкни, мальчишка! - отец гимназиста, приходивший вместе с каббалистом в полицейский участок, залепил ему оплеуху, так что у Захара мотнулась голова.

Гимназист поднес руку к разбитой губе, исподлобья глядя на старшего Гирша, и утерся ладонью, размазывая кровь по щекам:

- Зачем же вам, отец, трудиться, руки об мою физиономию бить? Достаточно немного подождать, и ничего делать не придется. Все умоемся кровью и без того, чтоб вы сами старались!

— Вот к чему приводит ваша учеба! - заголосил старик с седой бородой в черном лапсердаке. - Если б вы не лезли в их школы, а учились как тысячи лет учились ваши предки, так и наши мальчишки бы старшим не дерзили, и к ним бы зависти не было!

Старший Гирш молча и страшно замахнулся на сына снова.

- Когда я смотрю на вас сейчас, то сомневаюсь, действительно ли мы потомки Маккавея^8. - раздался мелодичный, как ручей, и такой же холодный голос.

Не узнать Йоэля было невозможно - его серебряные, как изнанка ивового листа, волосы, струились из-под щегольского цилиндра, рассыпаясь по плечам идеально скроенного сюртука. Старик в лапсердаке был прав - задохнуться от зависти можно!

Отец Гирша медленно опустил руку и обернулся, его губы скривила усмешка:

- Мы? - сильно нажимая голосом, повторил он. - Мамзер, сын нелюдя и развратницы, считает себя одним из сынов Маккавеевых?

Да что в этом городе, поветрие заразное - оскорблять чужих матерей?

- Зато он не трус! - яростно выпалил Захар.

- Ладно, ты, это ... - из толпы выбрался старый Альшванг, исподлобья поглядел на старшего Гирша, так что тот торопливо отвел глаза. - Не лезь не в свое дело, Йоська. Иди, вон, вытачки какие сделай, воланчики пришей. Оставь дела серьезные серьезным людям!

- Люююдям ... - Йоэль улыбнулся такой прекрасной, солнечной улыбкой, что увидь ее, любая барышня потеряла бы сердце - если не навсегда, то хотя бы на время. - Мою мать будут убивать как идене^9, меня - как нелюдя ушастого, но дело, конечно же, не мое. Не надрывайтесь, Гирш, - с усмешкой на четко очерченных губах он повернулся к Захару. - Что бы вы ни говорили - ничего не изменится. Они не хотят бороться, они хотят, чтоб просто - ничего не было. Не произошло, не случилось, исчезло само, или кто-то помог. И будут хотеть, пока их не начнут убивать. А у мертвых желаний нет.

«С этим я бы поспорил: не то, чтоб вовсе нет. Точнее, они не сразу пропадают» - подумал Митя. - «И эти последние желания - самые горькие. Потому что чаще всего - несбыточные.»

Захар Гирш постоял мгновение, потом нагнулся, подобрал брошенную фуражку и со всех ног кинулся прочь.

- Захарка! Ты куда, шмендрик, побёг, а ну вертайся! - заорал старший Гирш, но Захар даже не оглянулся. С рычанием старший Гирш повернулся к Йоэлю. - Ты! Будь проклят твой колючий язык! А богегениш зопстн хобн мит а козак! Дэр малэхамовэс зол зих ин дир фарлибм!10

Полный бессильной злости крик еще отдавался эхом в переулке, когда послышался цокот копыт и на площадь перед синагогой выехал казачий разъезд. Впереди на бокастом тяжеловозе скакал младший Потапенко. Хорунжий был трезв, но неопрятен, как после долгой и отчаянной, не для удовольствия, а для забвения, гульбы. Несмотря на прохладу последнего октябрьского дня, казачий мундир его был распахнут на груди, из-под него комом торчала не слишком чистая сорочка. На сгибе локтя лежала тяжелая казачья нагайка. При виде собравшихся у синагоги людей губы его растянула улыбка длинная и неприятная, открывающая желтоватые, слишком крупные для человека клыки. Нагайка скользнула в руку, он стиснул рукоять так крепко, что побелели пальцы. Взгляд его не отрывался от Йоэля.

- Шо за собрание? Всем разойтись - приказ губернатора! - заметно порыкивая, рявкнул Потапенко. - Марш по домам, жидовня! Нечего тут сговариваться.

- А вот и казаки навстречу, - тоже улыбаясь криво, но одновременно чарующе, протянул Йоэль. - Чувствуете себя пророком, господин Гирш? Ваши проклятия сбываются.

Гирш крякнул - то ли зло, то ли растеряно - не понять.

- Шо сказал, нелюдь ушастая? - звучно хлопая рукоятью нагайки в ладонь, хорунжий подался в седле, громадиной нависая над кажущимся сейчас особенно хрупким Йоэлем. - Давай, кажи еще, дай мне повод язык-то твой поганый жидовский укоротить, - он хлестнул нагайкой воздух. Тяжелый гибкий хвост ее туго свистнул у самого лица Йоэля. Хлопнуло, будто выстрелило. На лице Йоэля не дрогнул и мускул. Он снова улыбнулся:

- Как угодно господину хорунжему. Вам по закону дозволено нас, погань жидовскую, хоть бить, хоть языки укорачивать. Абы только не любить — вот любовь ваша, это уж беда, так беда!

«А вот если бы тебе язык укоротили чуть раньше - это было бы не только законное, но и благое деяние», - безнадежно подумал Митя.

Хорунжий побелел, будто в лицо ему швырнули горсть муки! На бледном лице ярко сверкали налитые кровью глаза, и выделялись лезущие из-под верхней губы клыки.

- Ах ты тварррь! - нагайка взлетела, готовая обрушиться Йоэлю на голову ...

- Хорунжий! - Митин крик хлестнул громче, чем плеть.

Младший Потапенко замер с занесенной над головой нагайкой. Медленно оглянулся. Его налитые кровью глаза нашли Митю, из груди вырвался клокочущий рев.

Митя глянул исподлобья, позволяя тому, что все больше заполняло его душу и становилось его сутью, выглянуть из глаз.

Потапенко замер. Вахмистр Вовчанский коснулся плеча своего хорунжего:

- Оставь, а? Хватит, твое благородие, поехали ... - опасливо покосился на Митю и тут же торопливо отвел взгляд.

Потапенко шумно выдохнул и опустил руку.

- Не лезли бы вы не в свое дело, Митя. Добром прошу! - он ударил массивного коня пятками, и погнал его прямиком на испуганно сгрудившихся людей. - Рррразойсь! Ррразойдись по-хорошему, пока всех не заарестовали!

Люди брызнули в разные стороны, разбегаясь из-под копыт прущего на них тяжеловоза.

- Вы бы тоже шли домой, паныч Дмитрий. Ей-Богу, целее будете! – задержался возле Мити Вовчанский, и поскакал следом за своим командиром.

Обдавая ветром, пахнущим конским потом, звериной шерстью и яростью, казачий отряд проскакал сквозь толпу.

- Мне теперь ждать ангела смерти, а, ребе Гирш? - провожая их недобрым взглядом, процедил Йоэль и направился к Мите навстречу. Вспыхнувшее над крышами солнце высветило его прямой, тонкий силуэт и заиграло на серебристых волосах.

- А шо то до Йоськи за поц пришел? - пронзительно-громким голосом безнадежно глухого человека поинтересовался седобородый.

- Тот самый полицай зунеле, что нашего ребе Шнеерсона отправил на цугундер! - буркнул ему в ответ старший Альшванг.

- Шо? - переспросил седобородый.

- Самоглавного полицмейстера нашего сынок, дай Бог им обоим здоровьечка! - проорал портной.

- Ну вот я же вам говорил! Тут уже полицейские - а вы: баррикады, баррикады! – аж взвился седобородый.

Угол рта у Йоэля дернулся, и он на миг мученически прикрыл глаза. Митя поглядел на него с превосходством - хорош альв до чрезвычайности, и даже с манерами, но нет, не светский человек, лица держать не умеет.

- Вы еще громче говорите, ребе Соломон, а то вас в полицейском участке плохо слышно, - через плечо бросил Йоэль, и повернулся к Мите. - Если вы пришли насчет сюртуков, господин Меркулов-младший, - очень сухо, очень холодно сказал Йоэль, - то вынужден вас разочаровать: нынче мне не до шитья.

- А когда будет? - спросил Митя, глядя на Йоэля таким же ледяным взглядом.

- Ничего не могу достоверно обещать.

- Собираетесь нарушить свои обязательства? - еще высокомерней поинтересовался Митя.

- А смерть, она, знаете ли, освобождает от всех и всячески обязательств. Вам ли не знать! - зло усмехнулся Йоэль.

Митя ответил ему такой же усмешкой, чуть подался вперед и прошептал, почти на ухо:

- Не от всех. И уж точно не со мной!

«Вот подыму тебя, ушастый. и будешь мне сюртуки дошивать, пока не разложишься!» Правда шедевра портновского искусства тогда не получить - поднятые способны лишь на примитивные работы, и уж вовсе не способны творить. А потому Митя очень постарался умерить злость, хотя она все же прорывалась в голосе. - Позвольте узнать, что за разговоры о смерти? Что у вас тут за паническое сборище? - тихо и быстро спросил он.

- А господин Кровный Мораныч не соизволил задуматься, к чему приведут ваши ночные подвиги? Поймали злоумышленников и счастливы? - также тихо прошипел в ответ Йоэль.

- Ни к чему особенному не приведут! - рявкнул Митя - если, конечно, можно рявкать вполголоса. Ему вовсе не хотелось. чтоб все слышали, как он тут делится сведениями из кабинета губернатора. Но чего не сделаешь, чтоб сохранить добрые отношения со своим портным. - Посидеть вашему каббалисту, да и инженеру тоже, придется, но быстрого военного суда не будет. А будет тщательное расследование, которое проведет мой отец, а уж он-то понимает, что полицмейстер ...

- Их не повесят? - едва шевеля губами, спросил Йоэль. и его и без того бледное лицо вдруг начало стремительно сереть.

- Да нет же! - радостно заверил его Митя. - Мы с отцом постарались!

Глаза Йоэля стали вдруг неподвижными, устремленными в одну точку, как у покойника. Потом он попятился, поглядел на Митю совершенно безнадежным взором и уже в полный голос воскликнул:

- Что же вы наделали!

- Да говорю же вам, ничего смертельного с ними не станется...

- Это-то и страшно! - рявкнул Йоэль. - Поверьте, лучше, гораздо лучше было бы, если б ребе Шнеерсон был повешен на площади сегодня, без суда и следствия! Тогда у остальных был бы хоть какой-то шанс! - он повернулся к остальным и крикнул. - Их отвезли в тюрьму, казни не будет!

И тогда над толпой вдруг взвился короткий глухой крик - будто вскрикнуло огромное смертельно раненное животное, угодившее в ловушку, из которой нет выхода.

Глава 20. Вкус крови

- Идут! Идут! - мелкий тощий мальчишка вылетел из-за угла. Босые ноги его чавкали грязью немощеной улицы, слишком длинная ватная кацавейка была разодрана от подола до самого ворота. Глаза страшные, безумные, а из-под всклокоченных волос на висок стекала кровь. - Идут! - он вихрем пронесся мимо, обдав Митю смрадом пота и ужаса, врезался в толпу и помчался бы дальше, если бы старый Альшванг не сгреб его в охапку. Мальчишка забился, завыл, отчаянно брыкаясь и ничего не соображая.

- Ну, тихо-тихо! Тихо, я сказал! - старый портной встряхнул мальчишку и будто от этой встряски разум у того прояснился, а взгляд стал осмысленным. Он огляделся по сторонам, наконец, понимая, где он и что с ним, и вдруг завизжал:

- Убили! Убили! Бегите!

- Кто убил? Кого убили? Да говори ты толком! - сопровождая каждый вопрос встряхиванием, продолжал Альшванг.

- А всех ... всех и убили! - мальчишка вдруг захохотал - дико, страшно - и тут же захлебнулся рыданием. И снова зашелся смехом. - Выволокли из пролетки и уб ... уб ... убили! Она кричала, она так кричала! - смеясь и плача бормотал он.

Старый портной погладил его по голове, а потом размахнулся и отвесил короткую затрещину, от которой голова у мальчишки мотнулась. Истерика тут же оборвалась, он только дышал - хрипло и часто, будто все еще бежал. В руку Альшвангу кто-то сунул флягу, горлышко ее стукнуло мальчишке об зубы, тот глотнул - глаза его выпучились, и он закашлялся, плюясь и сгибаясь пополам. Видно, не вода там была.

- Говори по порядку! - скомандовал Альшванг.

- Мы с Иц ... Ицкой пошли до тюрьмы. Как ... как големов гонють поглядеть.

- Шдёмиль! Не насмотрелись еще! - крикнул кто-то, но Альшванr кинул в толпу грозный взгляд и там стихли.

- Дальше давай! - скомандовал он мальчишке.

- Пригнали. На тюремный двор. Ворота закрывать стали, а тут толпа - и внутрь, пока ворота открытые. Камни у них, палки, ломы был и, железные. Бить начали по големам. Кричать «Выдайте нам жида-убойцу, казнить его будем»! И на тюрьму пошли. А само-главный полицмейстер оттуда как выскочит, как рявкнет, как пальнет!

«Отец?» - Митя и сам не понял, как очутился в толпе, возле мальчишки.

- И городовые разом с ним. Выгнали всех прочь и ворота захлопнули. А те злые все, в ворота колотить начали, орать, что жиды Спасителя распяли, старого амператора убили, полицмейстера растерзали, а там и до них доберутся ...

«По нисходящей пошли. От лучшего к худшему ...» - подумал Митя.

- А само-главный полицмейстер жидам продался! А тут ... тут ... - он снова забился и зарыдал. - На извозчике Лифшиц, учитель который, проезжал. С женой. И с дочкой. Тут как заорут. «Жид! Жид!» И на них. Из ... из ... коляски выволокли и убиииили! Ломами ... Ломами забили. Она кричала, так кричала - Ривка Лифшиц ... А мы с Ицькой тикать ...

- А Ицька где?

- Не знаааююю ... - снова заревел малец. - Нас на «Фабрике» местные пымали, я вывернулся, а Ицька пропааал!

«Ривка Лифшиц, - колоколом гудело у Мити в голове. - Откуда я знаю это имя?»

Он вспомнил. Чай у Тодоровых, девица в блузке с пышными рукавами, делавшими ее похожей на свечу Яблочкина. Бурно протестовала против целования барышням рук. Ее забили ломами. Выволокли из коляски и забили. Вместе с родителями. Потому что они просто проезжали мимо. Просто проезжали ...

- А что же городовые? - хрипло выдохнул Митя - собственный голос звучал странно.

- Когда городовым было дело до евреев, если, конечно, их не надо арестовывать! - процедил Йоэль. - Шли бы вы отсюда, господин Меркулов, все что могли, вы уже сделали, - он зашагал прочь, больше не оглядываясь на Митю.

Площадь перед синагогой пришла в движение. Люди разбегались, будто всем им враз нашлось дело. Кто-то ринулся прямиком в синагогу, кто-то сворачивал в узкие окрестные улочки, старый портной подхватил мальчишку на руки и скрылся в проулке.

Митя остался совершенно один. Растеряно огляделся, не понимая, что ему теперь делать. Бежать стыдно - будто он испугался! Но стоять тут в одиночестве было и вовсе нелепо, да и кто ему все эти люди? Надо возвращаться домой, велеть тетушке с Ниночкой на всякий случай запереться в доме. Тетушку стало даже жаль - навряд отправляясь сюда она предполагала, столкнуться с такими волнениями.

Потом надо добраться до тюрьмы и, если отец там, спросить его ... спросить ... как же так? Почему как так вышло, что девушка, с которой Митя недавно пил чай, сегодня умерла - так чудовищно и несправедливо!

Он почти неосознанно перехватил трость так, чтоб можно было ударить, и пошел прочь с площади. Сейчас еврейский квартал и вовсе казался вымершим - ни души, только призрак Фиры Фарбер завис над крышей «дома модъ» и тревожно колыхался на ветру. Мертвая девушка напряженно глядела вдаль. Митя миновал ворота - обычно распахнутые, сейчас они были накрепко заперты - и свернул на соседнюю улицу. Еще один новенький фонарь торчал на самой границе квартала.

Сам не понимая, почему, Митя заторопился - казалось, что, если он успеет проскочить туда, за фонарь, висящее в воздухе напряжение развеется без следа.

В этот момент воздух сзади дрогнул - словно его пронзила незримая молния. Митя обернулся - призрак кричал. Невидимая ни для кого, кроме него, мертвая девушка реяла в воздухе, вокруг нее клубилась тьма, а волосы и подол словно трепал ураган. И кричала, кричала, кричала, надсаживая горло в неслышимом для людей вопле!

Крик раздался впереди. Жуткий, словно ревел чудовищный многоголовый зверь, и одновременно истеричный. В переулок ринулась толпа. Первыми слаженно, шаг в шаг, бежала четверка здоровяков - кузнецы, а может, мясники. Лица их были радостно-хмельными, а на руках они волокли выкорчеванную на бульваре скамью с тяжелыми чугунными лапами. Ни на миг не замедляясь, ринулись к выглядящему самым богатым дому и ударили скамьей в запертую дубовую дверь. Загудело, здоровяки размахнулись еще раз и приняли равномерно колотить скамьей в дверь, будто тараном. Дверь затрещала. Отлетела первая щепа, вторая, раздался громкий хруст, и длинный разлом прочертил ухоженный мореный дуб. За дверью кричали, кажется, грозили полицией, но крик этот пропадал в таранном грохоте и утробном уханье здоровяков.

Толпа лилась в улицу сплошным потоком и тут же разбрызгивалась на мелкие, и кажущиеся безобидными людские ручейки: кто-то уже ломился в двери домишек победнее, часть хлынула в соседние улочки. Сосредоточенно и деловито они бежали мимо вжавшегося в стену Мити, обдавая тяжелым, густым ароматом застарелого пота, нестиранной одежды, спиртного и несвежей пищи. Он видел лица - мужские, женские и подростков постарше. Иногда перекошенные, с налитыми кровью глазами, но чаще в них была решимость и даже некоторая просветленность: будто мчались они вершить важное, а главное - праведное дело!

Мелькнуло знакомое лицо - и Митя узнал Сердюкова, мужа убитой медведем лавочницы.

- Лавки их разбивайте, люди! Хватит, пожировали на нашей кровушке! – проорал тот, бросаясь к маленькой кокетливой чайной лавочке. Булыжник полетел в окно, то зазвенело и осыпалось осколками. Босяк в лохмотьях камнем переколотил торчащие острые края и полез внутрь. За ним ринулся мужчина во вполне приличной пиджачной паре - внутри загремело, загрохотало, наружу полетели вперемешку - сорванные занавески, скатерть, ящики с чаем. На улице остро и приятно запахло выдержанным чайным листом.

Скамья снова с грохотом врезалось в дерево, и дубовая дверь не выдержала - громко хряпнула и обвисла на одной петле.

- А ну, навались, братушки! - с истеричной веселостью проорал один из здоровяков. Скамья отлетела в сторону, четверка навалилась всем весом, и с воплями ворвалась внутрь. Толпа хлынула за ними.

- Попался, нехристь! - выскочивший прямо перед Митей мужичонка был низкоросл, узок в плечах, непомерно пьян и вооружен ножкой от стула с торчащим ржавым гвоздем. Митя без затей хлестнул его тростью по лицу, и толчком в грудь опрокинул навзничь. Мужичонка завозился, дергая руками и ногами, как перевернутый на спину жук, и заголосил во всю мощь пропитой глотки:

- Рятуйте, люди добрые, меня жид бьет!

- Тю! Останние мозги пропил - якой це тоби жид! То ж нашего главного полицмейстера сынок - он до нас у фабричный барак приходил! - смутно знакомая баба влепила лежащему мужичонке пинка в бок, наскоро поклонилась Мите. - Якщо навить и вы тута, паныч, тварюки жидовские у нас попляшут! - она потрясла крепко сжатым кулаком и перепрыгнув через мужичонку, побежала дальше.

- Ура, полиция с нами! - даже не пытаясь подняться, проорал мужичонка и тут же по толпе, перелитая от одного к другому, понеслись выкрики:

- Полиция с нами! Губернатор за нас!

Окна взятого штурмом дома распахнулось, и высунувшийся оттуда по пояс здоровяк счастливо завопил:

- От самого государя-амператора телеграмма пришла, шо всё жидовское добро теперь наше - разбирай, народ! - и в открытые окна, планируя листами, полетели книги, подушки, стулья. Взмахнув рукавами, как крыльями, из окна выпорхнуло платье и опустилось на золотую крону дерева.

Покрывая шум и вопли обезумевшей улицы басовито и утробно загудели струны, из высокого, в человеческий рост, окна, высунулся лакированный, прихотливо изогнутый бок и ... Митя прыжком метнулся в сторону. Медленно и величественно заваливаясь, со второго этажа падало пианино. В звоне лопнувших струн и грохоте разлетевшегося дерева оно рухнуло на так и не поднявшегося с мостовой пьянчужку. Его ноги судорожно дернулись и замерли, а из-под превратившегося в груду обломков пианино медленно начала расползаться кровавая лужа.

Ощущение близкой смерти плеснуло холодом по сердцу, Митя дернулся. В торчащем на границе квартала фонаре на миг вспыхнула коротенькая искорка.

- Убилииии! Человека убилиииии! - пронесся заполошный крик, а ответом ему был яростный утробный вой:

- Бей! Громи!

Из окна вылетела кровать, и только когда она рухнула сверху на разбитое пианино,

стало ясно, что выкинули ее вместе с лежащим стариком. Щуплое тело

подбросило, и старик упал обратно, голова его безжизненно свесилась.

И снова в фонаре мелькнула искра.

- Дедушка! - со второго выпрыгнул мальчишка лет двенадцати в гимназической форме. Ловко ухватился за свисающую ветку, качнулся, и приземлился прямиком на груду обломков. - Не троньте дедушку! - метнулся он к старику.

Толпа качнулась к ним и тут же отпрянула - в детской руке был зажат паро-беллум.

- Ах ты ж - такой малой и уже тварюка! - парень в рабочей блузе швырнул в мальчишку доску.

Мальчишку снесло. Он рухнул на мостовую, выбитый из руки паро-беллум выстрелил. Пуля чиркнула по булыжникам и усвистела в толпу - там завыли: то ли ранило кого, то ли от страха.

Над курчавой головой мальчишки взметнулся лом ...

Митя начал двигаться раньше. Конец трости ткнулся в спину погромщику. Раздался треск и завоняло горелым. Заорать погромщик не смог, он просто прогнулся в спине, как натянутый лук - лом в поднятых над головой руках потянул его назад, со звоном свалившись на мостовую. Погромщик рухнул сверху и забился в судорогах. Слюна пузырилась у него на губах.

— Это чего это? Падучая, чи шо? - движение на миг замерло - толпа с болезненным интересом пялилась на корчащегося на земле человека.

Митя за шкирку, как щенка, вздернул мальчишку на ноги и потащил прочь. Навстречу, перекрывая выход из охваченного погромом еврейского квартала, валила новая, еще более распаленная толпа.

- Бей христопродавцев! Бей, не жалей! - впереди, утробно завывая, бежал явный предводитель - мужик в дорогом, хоть и поношенном сюртуке, и казацких шароварах.

Мите показалось, что где-то он уже этого мужичонку видел, но вспоминать было некогда. Он метнулся в боковой переулок, толчком забросил мальчишку за угол ...

Зажал переносицу пальцами - вдруг опять кровить начнет! - и потянулся к

отчетливо ощутимому холоду первых смертей. Сейчас. . . Вот сейчас... Мертвый старик поднимется и вытянув руки, двинется прямиком на своих убийц. Груда оставшихся от пианино досок зашевелится, когда из-под них полезет раздавленный мужичонка ... И на этом погром завершится, страх перед восставшими мертвяками мгновенно пересилит и жажду крови, и тягу к чужому добру.

Тело старика на скособоченной кровати повернуло голову, шевельнулось и замерло, окончательно мертвое. С губ Мити сорвался крик боли - его словно лопнувшей пружиной стегнуло. Показалось, что у самых ног распахнулась туманная бездна, так что он отчаянно взмахнул руками, чтоб не свалиться в нее.

- Дедушка! - выскочивший из-за угла мальчишка метнулся мимо Мити обратно, к мертвому старику. Митя едва успел ухватить мальчишку за пояс:

- Стой! Ему уже не поможешь!

- Нет! Я видел! Он шевелился! Он живой!

- Моррранина сила! - ругнулся Митя, волоча брыкающегося мальчишку прочь.

- Лови их!

За спиной затопотали, Митя припустил так, что мальчишка едва успевал перебирать ногами.

Азартно вопящий погромщик выскочил из-за угла - трость хлестнула его по груди, швырнув на бегущего следом. Оба кубарем покатились по мостовой. Приотставшего третьего Митя встретил простым хуком в челюсть, и каким-то чудом увернулся от летящей ему в лоб доски с торчащим ржавым гвоздем. Погромщик замахнулся снова. Сзади, на покинутой ими улице, что-то многоголосо заорали, и

Митя рявкнул:

- Там золото нашли!

- Золо ... - погромщик оглянулся и позабыв про Митю, рванул назад.

Митя схватил мальчишку за руку и побежал.

Белоснежная метель ринулась им навстречу. Митя замер, ослепленный белой круговертью. Ему залепило лицо, он выругался, протирая глаза, и понял, что это - пух. Вспоротые перины вылетали из окон, рассыпанный пух кружил над проулком и опадал наземь, мешаясь с грязью и кровью. Здесь, как на проспекте в базарный день, сновал народ - все бежали, спешили куда-то, кто-то волок тюки, свернутые из скатертей или наволочек. Из них постоянно что-то выпадало - то подсвечник, то початая упаковка сахара - их с руганью поднимали и спешили дальше. Толстая баба волокла за лапы двух отчаянно квохчущих куриц.

На новехоньком, явно только что поставленном фонарном столбе, качался повешенный. Внутри, почти невидимый на ярком солнечном свету, метался изрядно подросший огонек.

- Говори, где твой муженек деньги спрятал, а то и тебя рядом повесим! – тощий хлыщ лупил ногами скорчившуюся на мостовой старуху. А молодая женщина с младенцем на руках металась между загоняющими ее погромщиками. Один, совсем еще мальчишка, не старше Мити, ухватил ее за косы, повис всей тяжестью, заставив девушку упасть на колени. Младенца вырвали у нее из рук, и принялись с хохотом перебрасываться им, как мячом.

Пламя в фонаре вытянулось, точно жадно принюхиваясь ...

Митя ничего не успел сделать. Возникнув как из пустоты, в погромщика врезался кто-то невысокий, но гибкий. Крепкий кулачок костяшками пальцев саданул по зубам, в кровь разбивая губы, и младенца выдернули у парня из рук. Знакомый до боли голос завопил:

- Не трогать!

Даринка, одетая в свои обычные для вылазок в город потрепанные порты и куртку, прижала младенца к груди.

Ринувшийся было к ней младший погромщик остановился так резко, что чуть не грохнулся.

- Что встал - а ну вдарь ей! - бросив избитую старуху, тощий хлыщ ринулся к ним.

- Так... Не можна... - парень вдруг попятился и его потное, перекошенное кровавым упоением лицо стало почти человеческим и даже знакомым. - То ж панночка-ведьма. Она мне руку лечила.

- Я тебя тоже поооомню! - зло прищурившись, протянула Даринка. – Тебе прядильной машиной палец оторвало. Теперь вся рука отсохнет! - взвизгнула она. - У всех, у всех руки отсохнут! - она закрутилась на месте, одной рукой прижимая к себе ребенка, а второй чертя воздух скрюченными, как когти, пальцами, и глаза ее были прозрачными и страшными.

Погромщики принялись испуганно пятится - все, кроме тощего хлыща. Тот зло прищурился и вдруг процедил:

- Ведьма, значится? Сговорилась, выходит, с жидами, добрых людей извести ... Слышите, что кричит? - он подхватил с землиш1 камень и швырнул в Даринку. – Не хотите, чтоб руки отсохли - бейте ведьму! Сама сдохнет - и чарам ее конец! Бей!

- Бей! - заорали со всех сторон, и бывший Даринкин пациент первым швырнул камень ей в голову. Она увернулась, прикрывая ребенка. Новый камень ударил девчонку в спину.

Митя вихрем ворвался в смыкающийся вокруг Даринки круг. Тычок тростью пришелся тощему хлыщу точно между зубов. В последний момент Митя даже узнал его - странно одетая толпа третьего дня, когда он вел паро-кота к Шабельским, этот еще обозвал мисс Джексон облезьяной ... А дальше Митя повернул рукоять – и сине-золотистые молнии заплясали у хлыща между зубов. Хлыщ раззявил черный обожженный рот и дико завопил ...

Митя тут же приложил набалдашником другого погромщика по затылку, а обратным взмахом заехал под дых третьему. Никогда больше, ни в одном бою, он не сумеет уже убивать так легко и страшно, как в день своего второго посвящения, но сейчас это было неважно. Кровавый туман знакомо затянул взор, кровь в чужих жилах запахла пряно и сладко, и отчаянно не доставало рукояти топора в ладони, но и трость была неплоха!

Она взлетала, опускалась, жалила, как змея. Митя плечом врезался в того, кто попытался его остановить, они кубарем покатились по мостовой. Кости захрустели, Митя извернулся ужом. Мгновение, и он уже у погромщика на груди, прижимая трость к податливому горлу. Движение сбоку он поймал краем глаза и успел откатиться в сторону - нацеленная на Митю дубинка опустилась на голову погромщику. Кончик Митиной трости, как рапира, клюнул убийцу в лицо, заставив его рухнуть поперек своей случайной жертвы.

В застилающем взгляд кровавом тумане мелькали лица - сперва перекошенные, яростные, потом испуганные. Захлебываясь от удовольствия, Митя бил, и бил, и бил.

- Тикайте, хлопцы! Чуда, чуда страшная! Чуду жиды натравили!

В лицо брызнуло теплым, Митя облизнулся, отчетливо ощутив на языке привкус крови. Накатившая слабость заставила пошатнуться, но его тут же подхватили под руки, помогая удержаться на ногах. Он часто заморгал и огляделся - перед глазами плыло. Трость была скользкой от крови, и слабо искрила. На мостовой валялись брошенные вещи, и несколько мертвых тел, а вдоль улицы, поддерживая друг друга и зажимая кровоточащие раны, с топотом и воплями улепетывали погромщики:

- Убииили! Хлопцев наших нелюдь повбывала! Все сюды!

Крики Мите не понравились. Он напрягся, намереваясь бросить мертвяков в погоню -этих-то он точно поднимет, он ведь сам их убил!

Из носа на рубашку закапала кровь. Мертвецы не шевельнулись. Только огонь в фонаре налился багрянцем и заплясал, как безумный.

- Они сейчас с дружками вернутся, уходим, скорее! -затеребила Даринка. Митя сделал шаг, второй, оглянулся.

За его спиной жались люди. Мальчишка-гимназист и девушка с ребенком поддерживали избитую старуху, но он увидел еще женщин: грузную даму в богатом, но изорванном в лохмотья, платье, растрепанную кудрявую девочку, судорожно стягивающую на груди разорванную рубашку. Вооруженный ножкой стула молодой мужчина волок за собой беременную жену. И еще один, постарше, с малышом на плечах и двоими, цепляющимися за полы лапсердака. Даринка вдруг провела ладонью ему по щеке, и затянула в глаза:

- Цел? Бежать сможешь?

- Ты откуда тут взялась?

— Это сейчас, конечно же, самое важное! Братец мой гнедого у здешнего конского барышника в долг взял, да и загнал во время ваших давешних скачек, так что и обратно не вернешь, - подпирая пошатывающего Митю плечом, затарахтела она. - Договариваться пошла, думала, сторгуемся, вот и ...

- Сторговались? - прохрипел Митя.

- Э-э ... да теперь что уж, - Даринка бросила быстрый взгляд на избитую старуху, а потом на висящее на фонаре тело.

Им обоим, разом, вдруг стало неприятно под устремленными на них взглядами.

Барышник, которому задолжал Петр Шабельский, был мертв, и это он, Митя, вел ту самую погоню за невольными убийцами полицмейстера, из-за которых и начался погром. Кто бы мог подумать, что покойный Ждан Геннадьевич был здешним обывателям так дорог! Митя был далек от того, чтоб винить себя, но всё же ... всё же ...

- Будем пробиваться к Днепру, к сторожевым башням. - хрипло скомандовал он. - Там порубежники прикроют!

- Больно надо казакам нам помогать! - выкрикнул мальчишка-гимназист. - Видите, нету их! Нас убивают - а их нет!

И вправду - нет.

- Ничего. Со мной – помогут, - отрезал Митя.

Они не успели сделать и шагу - в опустевшую улочку ворвалась плотно сбитая группа погромщиков, вооруженных досками, железными палками, попросту камнями. Впереди мчался тот самый мальчишка с оторванным пальцем, которого когда-то лечила Даринка.

И он же первый резко остановился, оглядывая совершенно пустой проулок.

- Ну? - перекидывая измочаленную папиросу из одного угла рта в другой, прогундосил здоровяк с бандитской рожей. - Где твои жиды?

- Были! Вот как есть тут были! - истерично взвизгнул парень, растерянно оглядываясь по сторонам. - А еще ведьма с ними, и паныч - только то не паныч вовсе, а чуда сторожевая с мордой как у мертвяка!

- Да шо ты врешь: ведьма, чуда ... Притащил нас сюда, а там, небось, его приятели жидовское добро по домам волокут! - взвизгнула бабища - поверх собственного платья на ней был напялен дорогой бархатный жакет, не сходившийся на груди, а вдоль лацкана были подколоты штук семь разнокалиберных брошей – от дешевенькой серебряной до золотой с топазами.

Здоровяк с бандитской рожей молча двинул парня кулаком в лицо, повернулся и пошагал прочь. За ним потянулись остальные. Последним ковылял парень, зажимая четырехпалой рукой разбитый нос и бубнил:

- Не вру я! Видел ...

Проулок опустел, воздух у стены дома пошел волнами, и группа людей возникла словно из пустоты.

- Уходим! - скомандовал Митя и держа трость на изготовку, зашагал в противоположную от погромщиков сторону.

Глава 21. Беглецы за смертью

Они почти ушли. Плотно сбитой группкой они шагали через охваченный ужасом квартал. Даринка непрерывно шептала, удерживая морок, так что мимо нагруженных вынесенными из квартир вещами погромщиков они проскакивали незамеченным. Дважды Митя пустил в ход трость, отбивая у погромщиков их жертвы, а один раз Даринка вытащила из-под высокого крыльца девочку с новорожденным котенком на руках - оба пищали и дрожали одинаково. В сущности, квартал был невелик, так что впереди уже мелькнула золотая полоса деревьев, прикрывающая сторожевую башню, и прячущаяся за ними голубизна реки ...

... навстречу ударил многоголосый рев, и перекрывая улицу от края до края, как половодье, хлынула новая толпа погромщиков. Шагающий впереди всех тощий экзальтированный юноша ритмично выкрикивал:

- С голоду - пухнем! В нищете - дохнем! Дети малые - помирают! А эти - жируют! Всё их добро - наше будет! Пущай платят!

- Пущаааай! - ревом откликнулась толпа.

- Торопись, ребятушки! - из толпы ужом вывернулся явный мазурик с пока еще пустым мешком на плече. - Хлопцы давно уж жидов потрошат - так нам ничего не достанется! - он длинными скачками ринулся вперед и с разгона врезался в Даринку.

Девчонка пошатнулась и морок слетел. Жалкая кучка беглецов возникла посреди улицы - прямо перед глазами погромщиков. Беременная не вскрикнула - заскулила, как скулит умирающий щенок. Тоненьким писком ответил ей котенок.

- Тююю! - протянул мазурик с мешком. - От молодцы жиды - навить нас вже и встречают! Шоб далеко не ходить! - растянул губы в глумливой усмешке и дернул старуху в изорванном платье к себе, выдирая из уха единственную уцелевшую серьгу. Старуха закричала, хлынула кровь.

Митя выдернул из-за пазухи висящий на шнурке рядом с крестиком свисток. Помощь была так близко - даже сейчас поверх голов погромщиков видна была башня! Оборотни придут! Они обещались! Клялись!

Дунуть он не успел. Удар, острая боль в разбитых губах и пальцах. Хрупнул, разламываясь, свисток, а брошенный камень упал Мите под ноги.

Заскочивший на тротуарную тумбу высокий стройный парень издевательским жестом прикоснулся к оголовью картуза, и Митя узнал Алешку Лаппо-Данилевского!

Оказывается, тот умел красоваться не только в нарядах а-ля разбойник Рокамболь. Приказчицкая поддевка на нем тоже сидела ловко, спущенные на лоб длинные пряди прикрывали лицо, но не узнать его было невозможно. Да он не слишком-то и скрывался. Глядя Мите в глаза, Алешка растянул губы в длинной, даже томной ухмылке и проорал:

- Жиды золото выносят, бей их!

Тощий предводитель толпы сдернул Алешку с тумбы и рывком утащил в проулок. Толпа заорала:

- Беееей!

И ринулась на беглецов, как приливная волна. Беременную оттолкнули за спины, а ее муж неловко и неумело огрел нападающего ножкой стула. Даринка с визгом прыгнула вперед и вцепилась ногтями кому-то в лицо. Митя швырнул девочку с котенком себе за спину, на миг почувствовав, как заполошно колотятся два сердечка. Он успел ударить, раз, и другой, и даже третий, на него со всех сторон ринулись распаренные бешенством хари, дохнуло запахом гнилых зубов и чеснока.

Девочка за спиной пронзительно завизжала.

«Все - конец ... здесь? Сейчас?» Стоило столько времени уворачиваться от смерти, чтобы погибнуть самой грязной и гадкой из них - быть забитым обезумевшей толпой! Толпой, которую завел Алешка Лаппо-Данилевский. Зато мара обрадуется...

Всё вокруг содрогнулось от беззвучного вопля. Митя слышал его не ушами, крик этот отдавался в костях и заставил кровь на мгновение замереть в жилах. Над головами потемнело и сверху на погромщиков свалилась мара. Припала на одно колено, накрывая всех вокруг широко распахнутыми крыльями, не по-людски изогнулась в хребте, вскинула голову и страшно зашипела, скаля зубы:

-Аршшшшш!

- Аааааааа! - заорала толпа - и был в этом крике запредельный ужас.

- К «Дому модъ», бегом! - Митя зажал трость подмышку, и подхватил на руки девчонку с ее котом.

Над крышами, размахивая прозрачными руками, отчаянно метался призрак Фиры Фарбер.

И они снова побежали - обратно.

Промчались по улице, перепрыгивая через ямы в разбитой мостовой. Пронеслись мимо разбивающих ювелирную лавку грабителей - вслед им заорали, но тут прямо над головами на широко распахнутых крыльях пронеслась мара и азартные вопли сменились криками ужаса.

На лету мара выдрала у Мити из рук девочку с котенком.

- Я думал, ты обрадуешься, что я умру! - задыхаясь, выпалил он.

- Вместе с котиком? Ты дурак? - рыкнула в ответ мара и унеслась вперед в вихре рыжих волос и крыльев.

Что жизнь людскую смертевестница ни во что не ставит, его не удивило, странно лишь, что она так ценит кошачью. Промелькнувшая мысль не мешала Мите мчаться со всех ног. Беглецы уже влетели в знакомый переулок на задах «Дома модъ», когда разрозненные крики позади слились в жуткий, почти звериный вой. И Митя понял, что отсрочка закончилась, и толпа оправилась от нагнанного марой страха.

Мостовая под ногами дрогнула от топота множества ног. В нос ударили запахи сотен человеческих тел, пота и крови. Раздался крик:

- Ось воны! Держиии!

Мите казалось, что в спину дует горячий, жаркий, убийственный ветер, который сам подхватывает и несете-несет-несет прямиком по улице к медленно открывающимся воротам во дворик «Дома модъ». Митя почти зашвырнул в приоткрывшуюся щель девчонку в разорванной сорочке, остановился, пропуская двух женщин, волокущих старика. Мальчишка-гимназист оглянулся на бегу и вдруг завопил, тыча пальцем Мите за спину.

Обернуться Митя не успел. Только почувствовал, как его дернули сзади – ворот сорочки врезался в горло, и его швырнуло на мостовую. Увидел над собой красную яростную рожу и падающий сверху широкий мясницкий тесак, отбил его ударом трости, попытался откатиться в сторону. Его ударили ногой в живот, перед глазами мелькнули чьи-то сапоги.

Мостовая треснула и из нее полезли ... зеленые змеи. Еще одна такая змея обхватила Митю за пояс - мостовая мелькнула перед глазами, и его зашвырнуло во двор «Дома модъ». Ворота за ним с грохотом захлопнулись.

Глава 22. Дом мод в осаде

На отгораживающем двор высоком толстом заборе стоял Йоэль. Мите показалось, что от плеч до пят его укрывает серебряный плащ, но через мгновение понял, что это волосы - ставшие невероятно длинными, они окутывали альва целиком, и кажется, уходили куда-то за забор. Захлопнувшиеся за беглецами ворота стремительно зарастали ивовыми лозами - будто невидимая игла сновала туда-сюда, зашивая их с обеих сторон.

За воротами взревела толпа и в тот же миг тонкая гибкая фигура наверху пошатнулась.

Митя и сам не понял, откуда взялись силы вскочить. Он взбежал по наваленной у забора куче ящиков - она качалась под ногами, и наконец рухнула, но Митя уже был на стене. Подхватил Йоэля под локоть, помогая сохранить равновесие. Не открывая глаз, тот привалился к Мите плечом. Из-под закрытых век, будто слезы, катились крупные капли крови. Йоэля шатало, как в сильный ветер, и только Митина рука сейчас не давала ему упасть. А вокруг... вокруг бушевала зелень. В прямом смысле слова - бушевала. Тонкие гибкие лозы плетьми хлестали напирающую толпу. Нападающие орали, визжали, ругались, зажимая ладонями вздувающиеся багровые рубцы. Кто-то орал, кто-то катался по земле. Пара человек прорвались к самому забору, один схватился за тугой серебристо-зеленый побег, тот лопнул в руках, обдавая брызгами тягучего бледно-зеленого сока. Человек истошно заорал, упал, судорожно забился, выгибаясь так, что затылок чуть не касался спины, и затих.

Толпа ответила диким воем и подалась назад. Митя даже на мгновение понадеялся, что сейчас они побегут, но ..

Вперед выскочил тот самый экзальтированный юноша, которого Митя видел рядом с Алешкой Лаппо-Данилевским, и пронзительно заорал, тыча пальцем в альва:

- Слабеет нелюдь проклятущая!

Толпа снова взвыла, полетели вывороченные из мостовой булыжники. Один ударил в забор прямо под ногами альва - Йоэль судорожно дернулся, едва не рухнув во двор и не утащив за собой Митю.

- Пошли вон отсюда! - оскалился Митя, чувствуя, как наливаются тьмой глаза, а щеки проваливаются точно у облепленного остатками высохшей кожи черепа.

- А-а-а-а! Смерть за нами пришла! - заверещали внизу.

С лица предводителя толпы пропали всякие следы экзальтации, он явственно растерялся.

Толпа взбурлила, передние ряды рванули назад, пробиваясь сквозь напирающих на них задние, кого-то били, кто-то упал, кого-то затоптали. Над крышами на миг мелькнул сполох - будто взвился язык пламени и тут же опал.

- Никакая то не смерть! - пронзительный, до звона в ушах вопль покрыл вопли и вперед вылетел Алешка. - То Кровный! Кровный! Кровные с жидами и нелюдями сговорились! Государь-император их бить велел, а начальство продалось! Покрывает! Один полицмейстер за государя стоял - так и его куклы жидовские убили!

Рев толпы вдруг стих, сменившись жиденькими возгласами - даже распаленная и пьяная от возбуждения толпа не могла представить полицмейстера своим благодетелем.

Алешка почти в отчаянии огляделся и заверещал еще пронзительнее:

- У них там за забором казна спрятана! Бей их - всё наше будет!

- Беееей! - мгновенно взревела толпа.

- Огня, люди добрые! Огня-то, небось, забоятся! - из бокового переулка вынырнул высокий здоровяк и принялся раздавать палки с намотанной паклей. Факелов было много, будто заранее готовились.

«А они и готовились!» - понял Митя, потому что здоровяка он тоже видел раньше: разом с экзальтированным, и уголовного вида хлыщами, и другими заводилами в толпе.

Чиркнула спичка, первый факел начал куриться дымком. Здоровяк выдернул из толпы первого попавшегося мужика и сунул факел ему в руку:

- Жги их, окаянных!

Лозы метнулись наперерез. Бредущий впереди мужичонка неуверенно ткнул факелом в тянущийся к нему зеленый отросток. Йоэль глухо застонал и содрогнулся всем телом, будто это его хлестнули огнем.

Зеленый побег прянул в сторону. Мужичонка радостно заорал и принялся размахивать факелом во все стороны. Вооруженная факелами толпа снова поперла на приступ.

Митя позвал. Пусть по неведомой причине мертвецы в еврейском квартале не откликались, но не могло же так быть с мертвыми по всему городу! Кладбище тут не далеко и бегают мертвяки быстро.

Он звал, и звал, и звал, тянулся еще и еще, скользил сквозь сгущающееся вокруг него марево, туда, где ждала его армия смерти!

Есть! Митя дернул за туго натянутые нити, чувствуя, как на городском кладбище начинают шататься надгробные камни, и мертвецы вылезают из могил. Сперва медленно, а потом все ускоряясь и ускоряясь, бегут к кладбищенской ограде!

И ... застревают у кладбищенских ворот! Он по-прежнему ощущал каждого из них - они спешили, они торопились на зов Мораниной Крови, они шли ... они шли, перебирая ногами на одном месте!

- Что? - выдохнул он вместе с сорвавшимся с губ клубком морозного пара. - Как?

Внизу Алешка медленно поднял два пальца к козырьку картуза и картинно отсалютовал.

«Лаппо-Данилевские оплатили восстановление ограды городского кладбища ... Город закупил мертвецкий кирпич ... Но ... Никакого мертвецкого кирпича на самом деле нет! Я его выдумал!» - успел подумать Митя.

Алешка растянул губы в издевательской улыбке и махнул рукой.

- Бей нелюдь поганую! Убивай, пока они нас не поубивали! - заорали его подручные.

Завывающая толпа ринулась на приступ.

Защищающие подход к дому лозы взметнулись ввысь, будто пытаясь встать стеной и тут же десятки факелов полоснули по ним огнем.

Йоэль страшно закричал и полетел вниз с забора. Налетевшая невесть откуда мара поймала его возле самой земли.

Добежавшие до ограды люди стремительно карабкались наверх, цеплялись, разрезая руки о натыканное сверху стекло, но продолжали лезть. У Митиных ног вынырнула распяленная в крике рожа - Митя ударил в нее сапогом, рожа исчезла, но вместо нее тут же возникла другая. Митя заметался по стене, сбил еще одного карабкающегося налетчика, еще. Почувствовал стремительное движение сзади, крутанулся на месте ...

И увидел только летящий ему в лицо кулак

Острая боль вспыхнула в челюсти, а дальше он почувствовал, что падает и по-кошачьи извернулся в воздухе. Он приземлился на бок - острая боль прокатилась по всему телу.

Люди со двора отчаянно мчались в дом ...

Митя попытался встать ...

Соскочившие вниз налетчики откинули засов на воротах и словно плотину прорвало - внутрь ринулась толпа. Рядом с Митей мелькнул подкованный железом сапог, юноша ощутил чудовищной силы удар - будто паровоз врезался. И его накрыла толпа.

Из распахнутых окон дома загремели выстрелы.

Грохот у Мити в ушах стал оглушительным, перед тазами плеснуло красным. Он захрипел и умер.

И уже не видел, как фонари вокруг квартала вспыхнули совершенно нестерпимым светом.

Глава 23. Тайный план

- Оружие держать наготове! - Аркадий Меркулов, глава губернского Департамента полиции, погнал автоматон вдоль строя. Он знал, как сейчас выглядит со стороны - заострившееся лицо, губы поджаты так сильно, что почти не видны. Воплощенная суровость. Любой, кто хорошо знал его, увидев это выражение, сразу понял бы, что он в ужасе. К счастью, настолько хорошо его знала разве что покойная жена.

С самого приезда в губернский город события неуклонно опережали его. Он всегда словно бы оказывался на шаг позади. Сперва это даже не насторожило - все было логично: губерния жила своей жизнью. А его опыт говорил, что при поистине прискорбной общей слабости полицейской службы, особенно заметной в провинции, эта самая «собственная губернская жизнь» неизменно приобретала характер неприятный. Чтоб не сказать - откровенно гнусный. При любой встряске местного общества гнусь лезла наружу, вскипая на поверхности мутной пеной мошенничеств, грабежей и едва прикрытых, а порой и вовсе неприкрытых убийств: от забитого пьяными купцами полового до заморенных родней наследников миллионных состояний. Ему даже на заговоры местного масштаба случалось натыкаться, особенно в губерниях приграничных, тесно связанных с контрабандой. Это из петербургских салонов целостность империи кажется незыблемой, ведь их завсегдатаи не привыкли мелочиться: что для них пара миллионов рублей, или людей, да и подсчет верст эти господа полагают делом исключительно извозчичьим. Ну, а личности не столь широко мыслящие знают, что на той же границе с Поднебесной если ночью зазеваться, поутру можно и десятка деревень недосчитаться, не говоря уж о вещах более ценных, вроде золота, мехов или древесины.

Так что поднятые мертвяки в собственном поместье его не удивили вовсе, а если и заставили насторожиться, то разве что дерзким вмешательством в вотчину самой грозной из Великих Предков. Нападение виталийцев тоже не было чем-то из ряда вон: железо для варяжских находников и впрямь ценность, ради которой те многим могли рискнуть. А вот чудовищные убийства, затеянные, как потом стало ясно, лишь чтоб избавиться от порубежной стражи перед набегом, обеспокоили всерьез. С этого мгновения было ясно, что заговор в губернии, несомненно, есть. И до приезда господ Меркуловых, отца и сына, он благополучно зрел и развивался при благодушном попустительстве, а может и деятельном участии местных властей. Собственно, что полицмейстер замешан, коллежский советник Меркулов уверился чуть ли не сразу после знакомства, а вот в участии столь ненавистных сыну господ Лаппо-Данилевских имел сомнения. Нет, в заговоре они участвовали, так или иначе, смущали лишь масштабы. Что бы ни мнили о себе Иван Яковлевич с сыном, но провинциальный помещик, известный тем, что регулярно обсчитывал своих работников - как вороватый приказчик глуповатую купчиху - до мрачного гения злодейства и предательства все же не дотягивал. По отдельности истории с поднятыми мертвецами или медведем-убийцей вполне помещались в рамки обычной человеческой жадности и бесчестности, но вместе вырисовывались в нечто большее, чем желание одного человека поправить свои дела. И сведения о том, что милейший Иван Яковлевич на самом деле стоит на грани разорения, а оттого готов на все, этой уверенности не поколебали. Лаппо-Данилевские годились на роль орудия, быть может, доверенного и инициативного, но за всем происходящим строился расчет более широкий и значимый, чем просто желание перехватить питерский заказ на железо.

Нынешние беспорядки тоже отлично укладывались в схему тайного плана. В самом походе местных жителей на своих еврейских соседей не было, увы, ничего необычного - после того, как сам император явно показал, что не всех своих подданных он станет защищать в равной мере, такое случалось сплошь и рядом. И недовольство в губернии было, традиционно норовящее выплеснуться не на виновных, а на тех, кто ближе и не может себя защитить, и повод имелся, но ... Все то же самое: сам по себе погром был обычен, в сочетании с цепочкой из восставших мертвецов, убийств и набега выглядел частью хорошо продуманного и разветвленного плана. Плана, о котором за прошедшие от приезда четыре месяца Аркадий Меркулов сумел узнать очень мало. Оставалось надеяться лишь, что план этот, составленный без расчета на его и Митино появление, уже начал сбоить. И хоть что-то из происходящего не продуманная стратегия, а попытка наскоро залатать прорехи после провала.

И если разрушить и эту часть - например, не дать уничтожить големов и их «пастухов» - может, удастся рассыпать его весь, даже не зная наверняка, кем, и, главное, для чего все затеяно! Потому выдавив с тюремного двора толпу, желавшую покончить с убийцами полицмейстера (какая неожиданная и внезапная любовь к покойному!), Меркулов и метался, собирая городовых с жандармами, и выгоняя из казарм хмурых казаков.

Когда, в который раз уже, вестником беды прискакал Ингвар - на сей раз не на губернаторском гнедом, а на Митькином паро-коне! - и рассказал, что сын, безумный мальчишка, потащился в еврейский квартал, в самую сердцевину беспорядков, Аркадий Валерьянович лишь только до боли стиснул кулаки.

Пришлось давить в себе дикое, отчаянное желание бросить все и гнать автоматон туда, чтобы найти, спасти, выдернуть. Или не найти и не спасти, потерять навсегда в круговерти обезумевшей от крови и безнаказанности толпы. Оставалось только делать то, что он и так делал - собирать людей и молиться, чтобы не оказалось поздно! Хотя бы для Митьки, потому что для кого-то, как для той убитой в двух шагах от тюрьмы девочки он уже невозвратно опоздал.

- При первом столкновении с погромщиками стрелять поверх голов! - гоня паро-коня легкой рысцой и удерживая отчаянно желание приказать полицейским перейти на бег, прокричал Меркулов. - В случае неподчинения стрелять разрешаю только лучшим стрелкам, и только одиночными выстрелами! Никаких залпов!

- Да что вы такое говорите, ваше высокоблагородие! - Мелков, трусивший на своей пузатенькой кобылке рядом со скудной неорганизованной толпой железнодорожных жандармов, вдруг завопил так, что пронзительный голос его разлетелся над строем.

- Как можно заради иноверцев поганых в честных людей стрелять!

Любопытно, Лаппо-Данилевские купили его от безысходности или от большого ума, полагая, что даже от дурака есть польза? Хорошо, если первое.

- А и правда, ваш-высокобродь, как-то оно ... не того ... - заворчали в строю городовых. - В своих-то ...

- Эти честные люди сейчас разбивают лавки и грабят дома! - рыкнул Меркулов.

- Сами виноваты, что их бьют! Веровали бы во что у нас в империи веровать положено - кто б их тронул! - запальчиво выкрикнул Мелков.

- А Фирочка, лада моя, за меня б замуж пошла, - выбирая повод своего коня-тяжеловеса,

с тоской протянул младший Потапенко. - Кабы не вера их поганая, жидовская ...

- Слышь, пане хорунжий, ты бы того ... не этого ... - есаул Вовчанский по-собачьи нервно зевнул, косясь на господина Меркулова.

Тот повернулся в седле - и сделал это так медленно, словно на плечах его лежала огромная тяжесть. Она и лежала - отчаянное желание дать в морду младшему Потапенко, потом Мелкову и бросив всех этих разговорчивых погнать паро-коня прочь, на помощь своему ребенку.

Вместо этого он окинул младшего Потапенко долгим взглядом: от торчащих из-под фуражки всклокоченных, давно не чесанных волос, прошелся по расхристанной, словно бы обрюзгшей и утратившей всякую стать фигуре, и остановился на давно нечищеных сапогах. Потапенко невольно шевельнул ногой - будто пытаясь спрятать позорный грязный сапог от этого взгляда. И лишь тогда Меркулов за говорил:

- Что ж, хорунжий, - тихо и страшно сказал он. - Могу лишь порадоваться за покойную вашу возлюбленную, что она умерла, страшной смертью, но хотя бы не дожила до вот этого дня!

- Да вы ... - хорунжий вскинулся, приподнимаясь в стременах так, что несчастный конь осел на задние ноги, всей своей огромной фигурой нависая над стройным начальником Департамента - и тут же осел, словно прихлопнутый яростным ответным взглядом.

- До дня, когда вот там, - Аркадий Валерьянович протянул руку, указывая в сторону еврейского квартала, - пьяная дикая толпа унижает и мучает таких же юных, черноглазых и гордых, ни перед кем и ни в чем не виноватых, точно таких, как она! За то, что они - такие родились, и так живут. А мужчина, клявшийся ей в любви, на это согласен и вмешиваться не собирается! Только вот наши священники учат, что мертвые смотрят на нас с небес. Не знаю, как у них в иудейской вере. Может, и не смотрят. А может, ей на вас и глянуть мерзко!

Потапенко задышал часто-часто, его глаза налились кровью, казалось, сейчас он просто прыгнет на Меркулова из седла, навалится всей тяжестью, вжимая в мостовую, вцепится твердыми, как железные прутья, пальцами в горло, а вместо этого вдруг выдохнул, так что вздох этот был больше всего похож на протяжный вой, поглядел на небо и громко скомандовал:

- А ну равняйсь, собачьи дети! Удила намотать, сопли подтянуть! Строем, рррысью, за его высокоблагородием ...

— Вот чего сразу - собачьи? - заворачивая коня в строй, проворчал Вовчанский. - Медведь, как есть медведь ...

- Не боитесь - что люди-то с вас спросят: за сколько казачки православные инородцам продались? - заорал Мелков.

Меркулов протянул руку и взял Мелкова за горло. Приподнял его в седле и под восхищенный свист Вовчанского удерживая на вытянутой руке, прошипел в стремительно синеющее лицо:

- А ты - за сколько продался, тварь? Живешь на подати, жалованье получаешь, одеваешься, обуваешься, еще и взятки берешь... И выбираешь. Koгo тебе защищать. А кого - нет? - при каждом слове Мелков вздрагивал, судорожно хватая воздух губами, пальцы его царапали сомкнувшуюся на горле руку, но освободиться не получалось.

Меркулов поднял его еще выше, почти подвесив над седлом - и с мясом рванул с мундира погон с серебряным галуном. И швырнул Мелкова из седла наземь, под копыта своего автоматона.

- Арррестовать! - рявкнул он. - Ты и ты, препроводить господина Мелкова в тюрьму, скажете, по моему приказу! За пренебрежение служебным долгом!

- Вы ... вы за это еще поплатитесь, господин Меркулов! - снизу прокричал Мелков. - Посмотрим, кто еще в тюрьме окажется и по какому обвинению! - и тут же испугано заверещал, когда паро-конь переступил с копыта на копыто у самой его головы.

- И трусость! - припечатал вдогонку Меркулов.

Усач городовой, явно из бывших армейских унтеров, только что кивавший в такт словам Мелкова, презрительно скривился.

- И запомните все! - Меркулов обвел собранных им людей бешеным взглядом. – Вы - полиция! Для полицейских как для Господа-Христа: «нет ни иудея, ни эллина ...»11 Нет ни православных, ни мусульман, ни иудеев. Ни Кровных, ни бескровных, ни дворян, ни мещан с крестьянами! Для полицейского есть живущие по закону и идущие против него! Первых мы защищаем, вторым нет от нас пощады! В том наш долг, который каждый из вас исполнит с честью!

- Его высокоблагородию - ура! - выдвигаясь вперед, рявкнул княжич Урусов. – Не посрамим!

- Ура ... - жидко и неуверенно откликнулись городовые.

- Ура! - рявкнул, точно пролаял Вовчанский и во всю медвежью глотку подхватил Потапенко - Урааааа!

И вот тогда и городовые, и казаки наконец отозвались длинным нестройным:

- Ураааа! Ураааа!

- За государя, не посрамим! - в духе лучших армейских традиций прокричал Аркадий Меркулов - чувствовал он себя в тот момент изрядно глупо, но, если это поможет сдвинуться, наконец, с места, он и на голове пройдется! - За мной! – и дернув рычаг, погнал, наконец, автоматон в сторону еврейского квартала.

«Держись, Митька! Ты только немножко еще там продержись, сынок, не влезай ни во что. Отсидись, Предками и Христом-Богом прошу, что тебе до тех людей ...» - под отчаянно мечущиеся мысли он вел бодро рысящих за ним казаков – позади почти бегом следовала колонна городовых.

Подгоняющий коня Урусов поравнялся с ним и отрывисто бросил:

- Вы ведь сами не верите в это, ваше высокоблагородие. Что мы и правда сможем вот так - арестовать виновного, не взирая на Кровь, религию или звания.

- Не верю, - качнул головой Меркулов. - Но буду очень стараться, чтоб это стало правдой. Прямо нынче и буду! - и с облегчением выдохнул при виде новехонького фонаря, нелепо и неудобно воткнутого на самой границе еврейского квартала.

Следы погрома были видны уже здесь - обломки мебели на мостовой, изодранные в клочья книги и поземка из перинного пуха, вертящаяся у копыт автоматона.

- Готоооовсь! - протяжно проорали сзади, и Меркулов наконец-то рванул рукоять автоматона, заставляя того резко вскинуться на складывающиеся в суставах задние ноги. Из поднятых передних выметнулись две сабли, а голова раскрылась, будто книга, образуя перед всадником стальной щит.

Меркулов дернул рычаги - и раскачивающимися прыжками, будто античный козлоногий сатир, автоматон побежал вперед.

«Митька, я иду!»

Чудовищное удушье навалилось враз, будто воздух вдруг стал тяжелым, как каменная плита. Сзади послышались испуганные и яростные крики, заржали кони. Зазвенело пронзительно и тягостно, будто в небесах тронули гигантскую басовую струну. Встали на дыбы лошади. Солнце резко потемнело, словно на него накинули черную вуаль, и в сгустившихся сумерках страшным, потусторонним светом вспыхнул фонарь. Вырвавшийся из него сноп тускло-фиолетового огня ударил в несущийся мимо автоматон.

Глава 24. В гостях у Смерти

Место, заполненное разом и нестерпимым светом, и непроницаемой мглой, Митя узнал сразу же - оно показалось даже родным и привычным. Под ногами снова хлюпал кровавый ручеек: только теперь Митя был совершенно уверен, что кровь эта - его. И поглядел неодобрительно - так и вовсе вытечь можно, будто сжатая в кулаке виноградная гроздь. Один жмых и останется. Он присел на корточки и попытался ухватиться за кончик этого ручейка - пару раз пальцы промахивались, точно проходили насквозь. Даже журчание усилилось и красный поток стал шире, а тело, и без того не чувствующее сейчас ни жара, ни холода, точно погрузилось в оцепенение. . . Зато в душе вдруг вспыхнуло возмущение - что за неподчинение? Еще он собственную кровь уговаривать должен! А ну иди сюда! Он содрогнулся от боли, когда в руках его вдруг оказался кончик ярко-алой нити. Нить резала пальцы, но выпускать ее Митя не собирался - глупо сперва добывать, а потом бросать. И пошел вперед, наматывая нить на палец и каждый раз передергиваясь от новой вспышки режущей боли. Не страшно - накрахмаленный воротничок парадной сорочки порой еще и не так впивался. Светский человек умеет терпеть: и боль, и неудобства.

Потому что идти в этот раз было откровенно неудобно: ноги то и дело проваливались в крупный, зернистый песок. Он набился в сапоги, так что ступать становилось все неприятнее, но остановиться и вытряхнуть было совершенно невозможно - стоит Мите отпустить алую нить, и она тут же снова превратится в ручей. Так он и шел по мгновенно подсыхающему руслу. Из мрака уже привычно стали появляться смутные фигуры - но почему-то тут же исчезали, будто напуганные. Снова, как и в прошлый раз, во тьме кто-то кого-то увлеченно жрал, но при Митином приближении словно подавился, а потом раздался быстрый слаженный шорох лап - будто и невидимый едок, и его обреченная снедь принялись удирать в нежданном согласии. Почему-то захотелось догнать и проверить, получится ли у него самого их съесть - и эта идея не вызвала ни малейшего удивления или отторжения. Он даже остановился на мгновение, но гнаться все же передумал: в конце концов, будут нужны - найдет, и то, что кого-то там уже съели, ему не помешает.

Пока стоял в задумчивости, успел погрузится в песок почти по колено. С некоторым трудом вытащил увязшую ногу и зашагал дальше. Сквозь мрак что-то блеснуло, потом еще и еще, и Митя понял, что идет вдоль стены из выпуклого стекла. На стене словно зависла картина - детальная и живая, какой не бывает ни живописное полотно, ни даже недавно изобретенная светопись. Словно это место было сразу за закругляющейся вверх и вниз стеклянной стеной. Слегка запущенный двор с начисто вынесенными воротами и ломящейся внутрь толпой, дом с вооруженными людьми у каждого окна. Он отчетливо видел лица: хмельные и какие-то безумно-восторженные у ворвавшихся внутрь мужиков - они замерли, будто пойманные на середине движения. Один наклонился, словно только что выбил ворота собственной головой, второй вскинул доску для удара, третий и вовсе на бегу. Позади были еще люди - блестящие глаза, оскаленные зубы, распяленные в крике рты. Решительно и обреченно застыли у окон защитники. Изогнутое стекло слегка искажало пропорции, но разглядеть можно было и мокрую прядь седых волос, прилипшую ко лбу неопрятного старика с паро-беллумом, и лаково блеснувший на солнце козырек картуза у спрятавшегося за туалетную будку мальчишки. По самому центру, будто собирая вокруг себя всю картину, распростерто тело. Разглядеть его почему-то не получалось, взгляд выхватывал только детали: то запрокинутое бледное лицо, то пальцы, вцепившиеся в утоптанную землю в последнем усилии, то багровые пятна крови на распустившемся шейном платке и яркий блеск булавки с навершием в форме серпа ...

Хотелось остановиться и поглядеть подробнее, но нить вдруг потянула, точно норовя вырваться из рук, и пришлось ускорить шаг, на любопытную картину поглядывая лишь искоса. Сапоги теперь погружались глубже, их приходилось с силой выдергивать, а песок при этом подлетал вверх легкими сухими облачками, и опускался неторопливо и плавно, как опадающая листва. Каждый новый шаг поднимал новую тучку, и теперь Митя шел, рассекая колышущуюся песчаную завесу.

«Так пока дойду, все тут песком затянет» - мелькнула мысль, и Митя неожиданно озадачился: а куда он, собственно, идет? Мысль показалась глупой: идти куда-то было также нелепо, как и идти зачем-то. Но тогда почему он и вовсе идет? И где он идет?

Он всё же постарался оглядеться. Нить немедленно натянулась, врезаясь в пальцы. Но Митя успел увидеть, что такая же плавно изогнутая стеклянная стена закругляется у него над головой и спускается вниз, теряясь где-то в неразличимой дали. За стеклом сиял свет и клубилась тьма, переплетаясь причудливыми зигзагами.

Больше всего это было похоже на ... песочные часы. Положенные на бок песочные часы, песок в которых никуда не бежит, а почему-то назойливо летает вокруг, точно пух из распотрошенной перины. Но тогда где-то здесь должна быть узенькая, как осиная талия, перемычка между двумя колбами. Он сделал еще шаг - и увидел: картинка за стеклом словно размазывалась, и стягивалась в точку ... А дальше была крохотная, словно кукольная, дверь.

Под ногами начало неприятно похрустывать, песок при каждом шаге взлетал все выше и выше. Последние шаги он уже делал, пробиваясь сквозь мутную песочную взвесь - песок лез в глаза и ноздри, так что пришлось одной рукой придерживать нить, а рукавом другой прикрывать рот и нос. Преодолевая сопротивление песка, он доковылял, наконец, до двери. Нить уходила в фигурную замочную скважину. Митя был совершенно уверен, что он эту дверку когда-то уже видел. И даже вспомнил - где. В книге сказок, которые читала ему на ночь мама! Как раз в сказке о Марье Моревне, когда оставшийся на хозяйстве муж ее, Иван-царевич, подземелья обыскивал. Героя сказки Митя еще в детстве понимал и даже сочувствовал: место, где живешь, надо знать досконально, от подвала до чердака, со всеми его секретами и тайнами. Да и помогать всяким подозрительным заключенным не стоит, не выяснив хотя бы, по какой статье Уложения о наказаниях данный костистый господин на цепях висит.

Митя оглядел дверь, бросил взгляд через плечо - не смотрит ли кто. Если и смотрел, то вряд ли видел: песок уже не просто плавал в воздухе, а висел плотной, непроницаемой завесой. Митя наклонился и попытался заглянуть в замочную скважину. Дверь, не скрипнув, мягко повернулась на смазанных петлях. Митя так и замер, неприлично полусогнувшись и глядя в непроницаемый мрак, в котором терялась красная нить.

Стоять так было бессмысленно. Он на всякий случай еще раз оглянулся, проверяя, нет ли пути назад - песок немедленно взвился смерчем, недвусмысленно намекая, что нет.

Митя сунул голову в дверь.

Почувствовал, как стремительно летит и плашмя, как лягушка, рухнул на уже знакомый потертый ковер в рисунках асфоделий.

Было неожиданно больно. И дыхание перехватило. Он еще полежал мгновение, потом с трудом подобрал под себя руки и наконец сел, по-турецки подогнув колени и потирая ушибленную грудь.

Он сидел на ковре, таком же, как дома, когда мама еще была жива, и смотрел в сад сквозь высокую стеклянную дверь, такую же, какая была в поместье бабушки Белозерской. Правда, здешняя дверь - без ручки и плотно впаяна в стену, так что не понять, где заканчивается стекло и начинается камень.

За окном оказался уже виденный им сквозь стекло песочных часов двор. Теперь Митя понял, что изображение все же не было неподвижным: нападавшие уже ворвались во двор, а паро-беллумы защитников окутали клубы пара, и сверкнул огонь. Голова того, кто лежал на земле, перекатилась набок, а мальчишка в картузе высунулся из-за угла целиком.

Митя его знал! И даже знал, что не мальчишка то вовсе, а девчонка!

Не было ни звука шагов, ни шелеста юбок, ни тени, но Митя вдруг понял, что за спиной у него кто-то есть. Стоит и пристально глядит в затылок немигающим взглядом.

Он не встал, только выпрямился до хруста в позвоночнике. Та, что стояла у него за спиной, неспешно пошла по кругу. Мимо медленно проплыли черные юбки с белой пеной кружев, и он почти ткнулся носом в шелка, едва заметно пахнущие ладаном и сухой пылью. И уставился на выглядывающие из-под них носки черных с серебром туфелек.

- Теперь-то я могу на тебя посмотреть - ведь я уже умер, - не поднимая глаз, спросил Митя.

- Посмотри, - прошелестел свистящий вымораживающий шепот, и рука в черной кружевной перчатке взяла его за подбородок, заставляя поднять голову. Он на миг зажмурился, а потом распахнул глаза широко-широко. Дворянин и светский человек должен бестрепетно глядеть в глаза смерти. Даже если это не просто смерть, а ... Смерть.

Трепета и впрямь не было. Жгучая, отчаянная, совершенно детская злоба вспыхнула в его душе. Он вскочил на ноги, и глядя в глаза Мораны-Темной, самой страшной и грозной из Великих Предков, заорал совершенно по-детски:

- Ты не смеешь! Не имеешь права! Кем бы ты ни была - ты не смеешь сперва отнять ее у меня, и у отца ... А потом являться ко мне в облике моей матери! Которую ты убила ради своих... - и с бесконечным презрением припечатал. - ... высших целей!

Тонкие, будто углем нарисованные брови на бледном лице Рогнеды Меркуловой, урожденной княжны Белозерской, поползли вверх. Митю одарили взглядом сверху вниз - Великие Предки, он помнил этот взгляд, так смотрела мама, когда он ленился и делал вид, что не понимает урока! - и свистящий бесплотный голос прошелестел:

- Что за глупости ты себе выдумал, мальчик мой. У тебя никогда не было и не могло быть иной матери, кроме меня.

- Ты врешь! - выкрикнул он. - Врешь! - и тут же смутился. Кричать такие вещи даме столь ... знатной. Хотя можно ли считать одну из Великих - знатной дамой, если за ней не стоит вереница предков, а она сама - Предок? В любом случае — это очень дурной тон, а светский человек должен быть безупречен даже в ненависти. Особенно в ненависти!

Митя выпрямился так, что лопатки свело, и вскинул подбородок. И очень постарался сделать лицо невозмутимо-непроницаемым.

Его одарили еще одним взглядом: тяжелым, как могильная плита, и страшным, как она сама:

- Разве Смерть может лгать? - прошипела она.

- Я убежден в вашем всемогуществе, сударыня, - он чуть склонил голову - уважительно, но не раболепно, а она ... она вдруг расхохоталась, ярко и звонко, как девочка, и протянула:

- Наглеееец! Весь в отца, - подобрала юбки и изящно опустилась в кресло - кружева ее платья накрыли ковер с асфоделиями морозными узорами. – Мальчик мой, и как же ты, по-твоему, появился на свет?

Снова рассказывать, как недавно Ингвару? Но тот, по-крайности, и впрямь не знал, откуда Истинные князья берутся! Митя раздраженно отвернулся.

Сквозь стекло двери отчетливо видны были хвосты пара за летящими из окон пулями. Один из нападающих запрокинулся, будто вот-вот завалится навзничь. Глаза его неподвижно глядели в пустоту, а в середине лба зияло черное пятно. Выскочившая из-за угла девчонка в мальчишеских тряпках замерла на бегу, а руки ее тянулись к тому, кто лежал на земле.

Смотреть на это ... этого ... лежащего ... было даже хуже, чем рассказывать, и Митя заложил руку за спину, будто отвечая урок, и заговорил занудным тоном:

- История не сохранила подобных сведений о наших собственных Великих Предках, но еще древнегреческие ученые установили, что их олимпийцы, в те времена почитаемые богами ... - пришлось приложить усилие, чтоб не покоситься на нее при этих словах: разозлится или нет? - Вселяются в тела смертных в момент зачатия. Пример: Посейдон, вселившийся в царя Эгея, чтобы зачать Тезея, или Зевс в Агамемнона для зачатия Геракла ...

- Я вижу, что отец позаботился о твоем образовании, но учителя истории мог бы подобрать не столь академичного! - процедила она. - Который задался бы вопросом... ну хотя бы о троянце Энее, если уж собственных Великих Предков никто за тысячу лет спросить не удосужился!

- А что - Эней? - обиженно пробормотал Митя: он тут умер, между прочим, а она древней историей развлекается! Конечно, для нее смерть — это рутина, а для него - все же потрясение. Он первый раз в жизни умер - и никакого сочувствия! А еще в матери набивается!

Морана-Темная подалась вперед и улыбаясь так, будто знала каждую его мысль – и посмеивалась! - прошептала:

- Те же древнегреческие ученые установили, что его матерью была Афродита. И родила она сама.

- И что?

Эдакие изыски, может, Ингвару интересны, или еще кому, а вот он гораздо больше любопытствует, что с ним самим дальше будет.

За стеклом погромщики раззявили рты - орали что-то, один заваливался на спину с дырой во лбу, а девчонка в мальчишеских лохмотьях подхватила подмышки то ... того ... кто лежал на земле и поволокла его в укрытие, за дворовой сортир. Голова у него ... у тела ... некрасиво болталась, а каблуки сапог жалко скребли по земле.

Митя снова торопливо отвернулся. И наткнулся на неодобрительный взгляд. Все же, когда на тебя неодобрительно смотрит Смерть, это неприятно. Крайне. О чем она там рассказывала? Афродита, которая сама родила Энея ...

- Афродита, она, конечно, богиня, но все же женщина, - просто чтоб не молчать, пробормотал он.

- А я, по-твоему, кто с-с-сынок? - снова сорвалась на шипение она, и из глаз ее хлынула первозданная ледяная тьма.

Митя отчаянно, до судорожно колотящегося сердца, до перехваченного дыхания пытался хотя бы не завизжать от ужаса как девчонка! Удержать лицо! Черный лед сковывал ему ноги, медленно полз вверх, до бедер, и устремлялся дальше, к груди. Мелькнула смутная мысль, что это странно, если он мертв, ни заполошного стука сердца, ни дыхания быть не должно.

- Сон! - выдохнул он. - Мой сон! Мне снилось, что ... Что дядюшка Белозерский рассказывает, будто... моя мама... то есть, его сестра Рогнеда... Умерла младенцем! Но... но…тогда выходит... - он замолчал, потому что это противоречило всему, чему его учили, что знал каждый образованный человек.

- Я же говорила тебе в прошлый раз, чтоб ты побеседовал с дядюшкой, а ты никак! - укоризненно протянула она.

- Но это же был сон! Всего лишь сон! - прощаясь с попытками сохранить светскую невозмутимость, закричал Митя. - Меня там еще убили!

- Так тебя и убили, - равнодушно сказал она, кивая на стекло.

Митя невольно взглянул туда ...

Прикрываясь выломанными воротами, погромщики бежали к дверям дома. Двигались они медленно, точно пробиваясь сквозь густой кисель. Свесившаяся из окна гибкая лоза обвилась вокруг одного - виден был его беззвучно разевающийся рот, и опускающийся на лозу топор. Плавно летящие пули неторопливо и неслышно вдавливались в снятые воротные створки, прикрываясь которыми погромщики рвались к дому. Митя видел и то, чего не замечал больше никто - реющий над двором призрак. Глаза мертвой Фиры Фарбер были широко распахнуты, из них катились невидимые слезы. Из-за угла дворовой будочки, где скрылась девчонка со своей ношей, торчали щегольские остроносые ботинки. И если его ... тело ... Митя еще мог старательно, изо всех сил не узнавать, то сшитые на заказ ботинки он не узнать никак не мог!

Да. Его убили. И теперь его тело валяется за сортиром. Какое ... унижение для сына самой Мораны-Темной.

- Люди... - не отрывая глаз от стекла, задумчиво сказала Морана. – Настолько озлобленные, что готовы броситься на ближайшего соседа. Так безнадежно беспомощные, что рвутся убивать всё равно кого, лишь бы не чувствовать себя беззащитными. И такие несчастные, что вовсе не боятся - меня. Я для них не страх, рядом с муками, что несет им подарок моей сестры Живы. они все чаще зовут меня милосердной. И просто - зовут.

Край ворот врезался в двери дома, выбивая их внутрь. Разевая рты в беззвучных воплях, погромщики лезли в дом. Тот казался стаканом, в который все лилась и лилась вода, и вот-вот должна была не вместиться и хлынуть наружу. За окнами началось мельтешение, кажется, там дрались. Наружу, как из закипающего чайника, вырывались клубы пара от выстрелов. Все также беззвучно с подоконника второго этажа сорвался горшок герани, и медленно, будто его на веревке спускали, полетел к земле. А на сам подоконник рухнула парочка, сцепившаяся в нерасторжимом объятии. Они прижимались друг к другу крепче самых страстных возлюбленных: здоровенный бугай сжимал в объятиях сереброволосого носатого альва, руки альва были закинуты ему на шею и давили, давили, давили ... Пальцы альва железными прутьями вонзались в шею, так что передавленная кожа свисала складками, хват громилы у альва на плечах был такой силы, что у альва лезли глаза из орбит ...

Из окна нижнего этажа, прижимая к себе ребенка, выпрыгнула женщина – следом за ней из того же окна лез тощий юнец, в руке его блестел нож.

- Пирует смерть и ужас мечет

Во град, и в долы, и в леса!

Там дева юная трепещет;

Там старец смотрит в небеса^12... - продекламировала Морана, голос ее звучал откровенно издевательски. - Никогда не могла понять, почему вы думаете, что в случае массовых смертей я пирую? Пир — это чашечка кофе и много-много пирожных в компании с Живой и Лелей. На худой конец костер и поросенок на вертеле. Твой дядюшка Велес отлично жарит мясо, если бы они еще каждый раз не дрались с Перуном, все было бы чудесно! Клянусь нашей Семьей, даже званые ужины, и те могут сойти под определение - пир! Но нет, все почему-то уверены, что я так неистово и страстно люблю свою работу, что мечтаю делать ее все больше, и больше, и больше! - теперь она уже почти шипела. - Веришь ли, даже людских поэтов спрашивала ... ну, ты понимаешь, когда ... откуда они взяли эдакий образ – ни один не смог ответить! Самые совестливые были даже несколько смущены, - она хмыкнула.

Не размыкающие смертельных объятий противники медленно перевалились через подоконник и полетели вниз. Взметнулись серебряные волосы альва ...

У Мити шевельнулась мысль, что возможная гибель этого альва должна его волновать. По некой важной причине. Но что это за причина - никак не вспоминалось, так что, наверное, не слишком она и важна.

- Ты знаешь, почему на Туманном Альвионе я есть Морриган-Война?

- Потому что альвы не умирают, если их не убить? - в нынешнем его холодном равнодушном состоянии всё казалось простым и кристально ясным.

- Для них Война и есть единственная возможная Смерть. Хотя и встреча с настоящим Кровным Моранычем тоже даром не проходит. Но люди ... Мало вам, что вы раньше или позже всё равно придете ко мне, так вы еще и торопитесь. Вы постоянно хотите заставить меня работать. Да что там - перерабатывать, как тех женщин на фабрике, - монотонно и устало проговорила Морана. - Кто-то убивает соседа - и отправляется на каторгу, и умирает, выхаркивая легкие. Кто-то сопротивляется - и попадает на виселицу.

Из окна мансарды «Дома модъ» вышвырнули рулон белоснежной ткани.

- А кто-то доводит до всего этого ... - она снова кивнула на окно - там старый Альшванг лупил рукоятью паро-беллума по голове одного из налетчиков, а второй в этот момент поднимал над ним топор. - И получает земли и золото или что там ценится в нынешнем мире - акции и банковский счет? А потом говорят: злая смерть, ужасная смерть, несправедливая смерть. Будто все вот это... – она махнула рукой на разоренный двор, - я, а не они сами!

Альв извернулся в воздухе, поворачиваясь так, чтоб об мостовую грянулся его противник.

- Я слишком долго не вмешивалась. С тех самых пор, как мертвые перестали толпами бродить по земле. - Морана разглядывала разоренный двор как картину за стеклом. - Не знаю, как много еще времени пройдет - десять лет, двадцать. Но дело идет к чудовищных размеров переработке! Брат пойдет на брата, сын на отца, жена на мужа, - она повернулась к Мите и уставилась на него огромными, полными абсолютной, непроницаемой, болезненной тьмы глазищами. - А там, глядишь, и снова, как в позабытые людьми времена, заскрипит, перекосится колесо, что вечно вертят Морана и Жива, и орды не-живых опять побредут по земле. Полагаешь, в этих обстоятельствах я не имела права подобрать оставленное душой тело одной из моих Внучек, как... как нищая подбирает выброшенное платье?

- Этого не может быть. - Митя упрямо набычился. Потому что иначе ... иначе приходилось признать, что общеизвестные истины вовсе не были истинами, а он сам напрасно злился все эти годы. Ну, почти напрасно ...

- Моя мама... Рогнеда Меркулова-Белозерская была слабосилком! Почти без Мораниной ... без твоей силы! Как это может быть, если она — это ты! То есть, ты - она!

- Что было, то взяла, с тем и жила. Так даже проще, не приходилось бояться, что Сила вырвется из-под контроля, - небрежно отмахнулась она.

- Но ... но ... но... - теперь Митя уже не смотрел в стекло. Он повернулся к ней и глядел только на нее, не отрываясь. — Это значит, что ... мой отец ... был женат на ... на самой ... на ...

Они долетели разом. Погромщик, которого выкинул альв. Сам альв сверху. Показалось или и впрямь был слышен сухой треск ломающихся костей?

- Он был женат на мне, - сказала Смерть. - Я его выбрала.

- Но ...

Рулон белоснежной ткани развернулся, и его складки медленно и плавно опадали на лежащих - будто накрывая их саваном.

- Мальчик мой! - укоризненно перебила она. - Я все же Темная Дама, даже если мое воплощение не слишком красиво и не наделено великой Силой. Я бы заполучила любого, кто мне подошел, но твой отец... Подходил идеально! Трезвомыслящий циничный карьерист, в душе одержимый неистовой жаждой справедливости. Я посчитала, что немного справедливости — это именно то, чего мне не хватает, - она прищурилась, разглядывая картинку за стеклом.

Погромщик был неподвижен, альв шевельнулся, пытаясь подняться на четвереньки.

- Но знаешь, - на ее бледном, с мелкими острыми чертами лице вдруг мелькнул слабый румянец. - Я получила даже больше, чем желала. Шесть лет с твоим отцом были ... удивительны. - и неуверенно добавила. - Я даже, наверное, была ... счастлива? Точно не знаю, у меня не слишком большой опыт в счастье. Но в прошлом своем браке я ничего такого не чувствовала... - она совсем сбилась и замолчала.

Митя широко распахнутыми тазами глядел на смущенную Смерть! На свою ... маму?

В самом деле, по-настоящему, от начала и до конца - маму? Это всегда была она? Шелест шелков, тонкая прохладная рука, сжимающая его детские пальцы на прогулке в Александровском саду, сказки, которые она рассказывала...

Он вдруг истошно закричал, сжимая виски руками. В голове словно бомба взорвалась, возвращая утопающую в сумраке спальню, где темная тень сидит у его изголовья, и звучит над головой загадочный холодный голос:

- Две ночи ночевал Иван-царевич с Марьей Моревной, прекрасной королевной, в ее белом шатре на ратном поле. И родились у них сыновья! Два, два сына, не один, как в сказках рассказывают, не три, два! Близнецы. Священная пара, похожие, как две капли воды. Кощ. И Крук. Они были смелыми, мои мальчики. Настоящими воинами ... тогда все были воинами. Всегда вместе. Вместе первый раз упокоили, вместе в первый раз убили. А вот умереть ... Они тоже долго уходили от смерти. Совсем как ты... Смеялись даже: «Матушка подождет». А я ... я что ж ... Я ждала. А потом их просто задавили числом.

«Как сейчас. Как меня.» - подумал Митя.

Поднявшегося на колени альва ударили обломком доски. Его швырнуло вперед, будто им играли в лапту. Альв рухнул на булыжники двора, и тут же по нему перекатился клубок из сцепившихся тел.

- Кощ всегда считал, что он старший, потому что родился первым. А старший должен заботиться о младшем. И когда Крук упал, Кощ накрыл его собой, руки-ноги растопырил, спину выгнул. Копье пробило ему спину, но не дотянулось до брата. На Крука хлынула Кощева кровь, а потом и сам он рухнул брату на грудь и тогда ...

Крук содрогнулся всем телом, и вздохнул. Встал и открыл глаза, - монотонным голосом повторил Митя, не отрывая глаз от ползущего пo булыжникам альва. Тот еще цеплялся ногтями, подтягивая непослушное тело, и слепо запрокидывал будто красным платком накрытое лицо.

- Ты просил эту сказку раз за разом, - блекло улыбнулась она. - Всегда так радовался, когда Крук вставал ...

- А я спрашивал, что сталось с Кощем? - все тем же монотонным голосом спросил Митя. Она не ответила, да он на самом деле и не ждал ответа. Теперь он помнил, что не спрашивал никогда. Ему, маленькому, для счастливого конца хватало пробуждения Крука. - Кощ — это ведь Кощей? Бессмертный лич?

Альв полз, ладонями и локтями подтаскивая за собой непослушное тело ...

- А Крук - мой смертный сын, Истинный князь, предок и родоначальник всех Моранычей. - кивнула она. - Он прожил долгую жизнь, очищая мир от нежити. Прежде, чем вернулся туда, откуда его выдернул брат. Ко мне. Кощ ... Он спас брату жизнь. - Митя вдруг увидел, как в уголках ее глаз блеснули слезы! Смерть плакала! - А вот ему помочь уже никто не смог, - прошептала Морана и ладонями обняла Митино лицо. Наклонилась и поцеловала его в лоб.

- Я ... Я вспомнил! - выдохнул он. - В детстве ты ... ты меня никогда не целовала!

- Потому что поцелованный Смертью — это вовсе не метафора, - грустно улыбнулась она.

Боль в висках отпускала, сменяясь ощущением онемения и накатывающего равнодушия. Наверное, ему следовало... как это называется? Переживать? Волноваться? Бояться? Но он вдруг перестал понимать, что означают все эти чувства. Его заполняло спокойное, холодное уютное безразличие.

- Станешь ты живым или не-мертвым сыном Мораны, - зашелестел у виска ее ледяной шепот, - зависит от того, будет ли кому тебе помочь. И сумеют ли они, - она заставила его повернуть голову, почти вжимая лицом в стекло.

Последним усилием, как смертельно раненный зверь, альв подтащил себя к единственному укрытию - к той самой будочке, за которой пряталась Даринка. И окончательно замер, ткнувшись окровавленным лицом в такое же неподвижное тело. Его, Мити, тело.

На миг он увидел Даринку, сидящую у него на груди. Ее вскинутая рука впечаталась ему в щеку, его голова безжизненно мотнулась, перекатившись по растекающейся из-под неподвижного альва крови.

- Тебе следовало меня предупредить, - со все больше захлестывающим его безразличием разглядывая собственное тело, обронил он. - Я бы позаботился о правильных друзьях. Подкупил. Или привязал. Заставил, объяснил, что делать ...

Она посмотрела на него своими жуткими глазищами - только ему больше не было страшно. Мертвому ли бояться смерти? Смешно… было бы, если бы он помнил, как это - смеяться.

- С каких это пор смерть дает подсказки как выжить? - она насмешливо приподняла одну бровь, и он вдруг ощутил легкий укол зависти: вот настолько выразительно у него никогда не выходило. Могла бы и научить, а сейчас поздно - учиться могут живые, мертвецам ни что новое не доступно.

Она подождала мгновение, и хмыкнув, снова повернулась к стеклу. Там мелькнуло что-то странное ... Очень странное!

Митя почувствовал, как окутавший его ледяной кокон безразличия вдруг треснул.

Из распахнутого окна мансарды выпрыгнул . . . паук? Огромный, как блюдо, и пушистый, как... как кот! Его многочисленные глаза сверкали, будто драгоценные камни, черные, покрытые волосками лапки непрерывно шевелились, а следом тянулась тонкая белая нить. Паук свалился спиной на дерущихся, отскочил, как мячик, подлетел вверх, упал снова и повис, будто пес, вцепившись внушительными жвалами в руку одного из погромщиков. Сверху из мансарды, один за другим сыпались новые пауки. Разворачиваясь на лету, вылетела еще одна штука белоснежного шелка. На миг ткань словно зависла в воздухе, переливаясь в пронзавших ее насквозь солнечных лучах.

В этот миг тишина разом кончилась, потому что Митя сперва сдавленно пискнул, а потом во всю глотку заорал:

— Это что, это - альвийские пауки? А это - альвийский шелк? Они топчутся на альвийском шелке?

Плавно и замедленно передвигающиеся за стеклом фигуры сперва застыли в неподвижности, а потом сюда, в комнату за стеклом, вдруг хлынули вопли, шум, ругань, гвaлт, и события стремительно сорвались вскачь.

Пауки рванули во все стороны, прыгая по спинам, плечам и головам, цепляясь суставчатыми ногами и впиваясь жвалами во что подвернется.

Яростно сражающиеся противники расцепились и с воплями ужаса дружно заметались по двору, уворачиваясь от сыплющихся со всех сторон укусов. Сапоги и башмаки безжалостно топтали развернувшиеся рулоны ткани, Митя заорал пуще, и всем телом ударился в стекло.

Во двор, неистово подгоняя Митин автоматон, ворвался Ингвар! Даринка выскочила из своего убежища и отчаянно замахала над головой руками, призывая на помощь.

Сверху спикировала рыжая мара. Окутавшись крыльями, припала на одно колено. К груди она прижимала брошенную Митей трость - утренний отцовский подарок!

Даринка нырнула обратно за угол.

Мара выпрямилась и оскалив желтые клыки, рявкнула на погромщика. Тот шарахнулся назад, врезался в паука, получил укус, заорал, сшибая всех встречных крыльями, мара рванула за будочку.

Завидевший ее Ингвар дернул рычаг, и автоматон помчался через двор, отрезая погромщиков от Даринкиного убежища. Прямиком по шелку помчался!

От Митиного вопля разделяющее их стекло выгнулось, как надутый ветром парус и лопнуло.

Острая боль вспыхнула в груди, в затылке и почему-то в языке? Его выгнуло дугой, а вокруг заплясали золотые перуновы молнии. И он еще успел услышать возглас Мораны ... мамы:

— Вот этого я не ждала! - а потом уже затихающее. - Я забыла - я же тебе подарок на день...

И в уши его ворвался совсем другой крик...

Глава 25. Мертвый и живой

- Что же делать? Что делать, что ... - Даринка и сама не замечала, как бормочет, волоча Митю в укрытие. Обмякшее тело было тяжелым, каблуки ботинок скребли по булыжникам и, так и норовили за что-нибудь зацепиться. Собственных рук она не чувствовала, но остановиться даже мысли не было! Еще рывок, она втащила Митю под прикрытие дворовой будочки, сама рухнула рядом на четвереньки, и выглянула из-за угла. Тут же метнулась обратно, одной рукой зажимая себе рот, а другой мелко крестясь:

«Господи-Боже, дева-Мария-жива-Мать, что же это?»

С грохотом рухнули выбитые ворота, и толпа погромщиков с ревом ринулась во двор.

- Бабах-баба-бабах! - загрохотали паро-беллумы из окон, и двор затянуло клубами пара.

- Бей-убивай! - толпа откликнулась совершенно звериным ревом, и в дверь дома принялись бить тяжелым.

Даринка почти свалилась Мите на грудь, ухватила его за лацканы сюртука и отчаянно затрясла:

- Очнись! Очнись, слышишь! Останови это, ты можешь, ты мертвяков упокаивал, и варягов убивал, я видела, ну что же ты лежишь, вставай!

Никогда еще ей не было так страшно. В степи она встречалась с бродячими мертвяками - они были хищные, быстрые, но мертвые, а от того безмозглые, не им тягаться с ведьмой. Под прикрытием морока бежала через захваченный варягами город - но они были грабителями, чужаками, чего и ждать от них. Но этих ... этих людей она знала! Там, на улицах, за ней гнался хлопец - она лечила ему руку, и баба - она выхаживала ее младенца от лихорадки. И лица их были – не лица, морды: хмельные кровью и восторгом. Они улыбались, и страшнее этих пьяных улыбок она ничего в жизни не видала, а еще они узнавали ее! Все они ее узнавали, и ни один не захотел помочь. Все кричали: «Убить ведьму!»

И приходилось бежать и драться, но она хотя бы была не одна: когда все вокруг - враги, даже мерзкий соседский сынок кажется своим. А теперь он лежит и не двигается!

- Да очнись же ты! - Даринка размахнулась и залепила Мите по щеке.

Его голова безжизненно перекатилась, размазывая стекающую из-под волос кровь.

- Митя! - сдавленно всхлипнула Даринка, лихорадочно и бессмысленно дергая его шейный платок. Наконец, пальцы добрались до кожи на шее и зашарили в поисках бьющейся жилки. Пусть хоть слабенько, хоть чуть-чуть.

Грохнуло - выбитая дверь дома завалилась внутрь, и по ней полезли погромщики. Жилки не чувствовалось.

- Вы что же, - прижимая грязную ладонь ко рту, прошептала младшая барышня Шабельская. - Вы ... умерли, Митя?

Изнутри донесся такой пронзительный многоголосый крик, что Даринка рухнула на колени, обеими руками зажимая уши.

-Аааааа!

Рев мужских глоток. Крики - женские и детские, жуткий, сверлящий уши, отчаянный визг. Вопли - ярости, боли, торжества. И снова выстрелы. Рыча, как дикие звери, противники вцеплялись друг другу в глотки, дрались чем попало - штакетинами из забора, досками и кирпичами, лупили разряженными паро-беллулами по головам или попросту сцеплялись в рукопашную. Схватка кипела во дворе и в доме, а с улицы лезли все новые и новые рожи - страшные, красные, распаренные, орущие ...

- Ах ты фетюкъ, собачий выкормыш, как ты мог меня тут бросить! Вставай сейчас же! Вставай, говорю! - пыхтя от натуги, она принялась драть на Мите рубаху в поисках ран ...

Грохот разлетевшеюся об булыжники цветочного горшка, новый крик, и взрыв ругани, густой, как деготь, и такой же черной - через подоконник верхнего этажа перевесились сцепившиеся противники. Ветер взметнул серебристые волосы альва, и прижавшись друг другу, как в самом страстном из объятий, они полетели следом за горшком. Хрясь! Захрустели кости, враги приложились об булыжники, и наконец, расцепились. Погромщик остался лежать, а альв, пошатываясь, приподнялся, чтобы тут же получить доской. Его швырнуло обратно наземь, он пополз, пытаясь убраться из-под ног сражающихся.

Ран на Мите не было, кроме глубокой ссадины на голове. Он просто - не дышал! Не дышал и все!

Даринка почти запрыгнула ему на живот, сунула пальцы в рот и со всей силы дернула за язык!

- Дыши же! Дыши!

- Ты что делаешь, ненормальная? - заорал над головой скрипучий голос и дохнуло запахом разрытой земли и тлена.

Даринка вскинула голову - над ней, вздернув вверх крылья, как атакующая птица, застыла мара! Крылатая, зубастая и со щегольской тростью в когтистых лапах!

- Искусственное дыхание, - пробормотала Даринка. - По методу Лаборда.

- Туда! Туда альв поганый пополз, я видел! Бей нелюдя, люди! – заверещал противный бабий голос.

Альв валялся тут же, рядом, сейчас он почти утыкался Мите в спину, а из-под среброволосой головы расползалась лужа мерцающей слабыми искорками крови. Раздался топот множества ног ...

- Тут твари нелюдские! И ведьма с ними! Вона, паныча дохлого оседлала! Бей тварюку!

Во дворик верхом на автоматоне ворвался Ингвар, но обрадоваться Даринка не успела - его окружили со всех сторон, десятки рук потянулись выдернуть из седла ...

Хлипкую будочку будто взрывом подбросило - она шатнулась под напором толпы, со страшным скрежетом покосилась и рухнула, рассыпаясь на доски. Толпа взвыла с азартом затравивших дичь псов ... И ринулась на них!

Мара вскинула трость над головой и с воплем:

- Блиииин! - вонзила наконечник Мите в грудь!

Раздался пронзительный треск, и перуновы молнии брызнули во все стороны, пронзая разом и Митю, и Даринку, и мару, заплясали на луже крови и в волосах бесчувственного альва...

Даринка широко распахнула разом и глаза, и рот, не в силах вопить от пронзившей ее боли.

Лежащего под ней Митю выгнуло дугой.

Золотые молнии опутывали его сверкающей сетью, рассыпались искрами на коже, нестерпимо пылали в волосах и трепетали на ресницах. А потом он шумно вздохнул и открыл залитые сплошной, непроницаемой чернотой глаза.

***

Мир перед глазами тонул в золотом сиянии, и было бы оно поистине прекрасно, если бы не было так мучительно больно. В ушах бесконечно тянулся протяжный, и скрипучий как несмазанный ворот колодца, вопль:

- Блииииииииинннннн!

Сквозь золото и терзающий глаза блеск медленно проступали темные фигуры, а потом сияние разом погасло, и он - увидел!

Увидел Даринку, сидящую у него на груди и держащую его за язык!

- Ты-сто-делаес? - напрасно пытаясь освободиться от хватки неожиданно сильных пальцев, прошепелявил он.

Даринка взвизгнула и вихрем слетела с него.

Митя вскочил на ноги движением таким гибким и плавным, будто в теле его не было ни одной кости. Стряхнул с плеч изодранный сюртук - ну вот, еще один пропал! – а следом и жилет, оставшись лишь в штанах и сорочке, тоже драной, но нагими мы приходим в этот мир, нагими уходим из него, а раз он пока намерен тут задержаться, следует соблюдать приличия. Попытался пригладить торчащие дыбом волосы - пальцы больно ужалило искрой. Митя охнул, по-детски сунул обожжённые пальцы в рот и расплылся в глупейшей улыбке.

Болит!

Он - живой! Живой! Запрокинул голову к солнцу и сильно, глубоко вздохнул! Кричать не хотелось. Говорить не было сил.

Сколько он так стоял - и сам не знал, но потом что-то звякнуло. Митя вздрогнул и огляделся, скользя внимательным взглядом по лежащему альву. Замершей на четвереньках Даринке - та вдруг попыталась отползти. Маре с его собственной тростью в лапах - смертевестница торопливо прикрылась крыльями и склонилась в самом настоящем придворном реверансе. Как перед членом царского дома. Поглядел на Ингвара, которого уже наполовину выволокли из седла автоматона и на замершую толпу. Плотную, густую, распалённую – и неподвижную!

- Мертвяк! - слабо вякнул всклокоченный мужик и звучно икнул.

- Ничего подобного, - с достоинством возразил Митя и прислушался к себе. – Разве что чуть-чуть ... - все же где-то внутри, то ли в желудке, то ли в костях засело ощущение холода, и Митя совершенно точно знал, что теперь оно с ним навсегда. - Но чувствую себя живее всех живых! - то ли толпу убеждая, то ли себя, добавил он.

Мара вдруг скрипуче хихикнула.

Из толпы винтом выкрутился хорошо запомнившийся за сегодняшний день тощий экзальтированный юноша, что был с Алешкой Лаппо-Данилевским, а следом, раздвигая людей как крейсер - волну, двигался здоровенный мазурик.

- Как есть мертвяк! - надсаживая глотку, заорал он, тыча в Митю пальцем. – Жиды мертвяка подняли! Бей иии... - кликушечный вопль оборвался резким коротким стуком.

На крикуна упало ведро. Ярко окрашенное пожарное ведро, примерно на треть заполненное мерцающим - то непроницаемо черным, а то слепяще белым - песком. Крикун сложился пополам, как портновский аршин, и ткнулся носом в булыжники.

Митя протянул руку и вынул из пустоты пожарный топор с крюком на другом конце. Поглядел на него страдальческим взглядом: что будут думать о нем его потомки, все последующие поколения Кровных Князей Меркуловых, чьим родовым оружием, приходящим к члену рода везде и всегда, будут пожарный топор и ведро! Ведро! Какая вульгарность! И не изменишь ведь ничего! Он в расстройстве махнул топором ...

Голова бугая мячом хлопнулась оземь, а из шеи вверх ударила кровавая струя. Митя поискал платок, не нашел, и обтер капли крови со щеки кончиками пальцев. Совсем так скоро опростится! И сказал брезгливо:

- Пошли вон отсюда!

Толпа не шевельнулась и тогда он - не закричал, а наоборот, понизил голос до шепота:

- Вон, я сказал!

В толпе глухо, протяжно застонали, а потом она вся, дружно, заорала. Каждый человек. И завывая от ужаса, ринулась вон с разгромленного двора!

- Шелк не топчите! — вот теперь уже заорал Митя. - Быдло... Вот как можно так?

Разжал пальцы, позволяя топору исчезнуть, повернулся на каблуках, ухватил лежащего альва за отвороты сюртука и вздернув в воздух, затряс на вытянутых руках:

- Контрабанда, значит? Нет больше шелка? Все вот ее сестричкам на платья пошло? А 3то что? А это? Это? - тряся альва как разыгравшийся пес подушку с дивана, орал Митя, указывая попеременно то на размотанные по двору рулоны шелка, то на перебирающих лапками пауков. - У вас есть пауки! Они вам плетут шелк! Не смейте подыхать, вы, остроухий мерзавец! - заорал Митя ему в лицо. – А ну пошла вон отсюда, нечего тут крутиться! - рявкнул он куда-то в пустоту над плечом альва.

Глядевшая неотрывно Даринка могла поклясться, что видела, как испуганно метнулась прочь от альва размытая фигура в черном балахоне и с крыльями.

- Вы мне за всё ответите! - с удвоенным напором тряся альва, продолжал орать Митя.

- Я вам даже всё отдам, - с трудом разлепив окровавленные губы, выдохнул альв. - До последнего лоскута ... Только погром ... Остановите ... Прошу ...

- На это не нужен первый Истинный Князь за полтысячи лет, - высокомерно глядя на альва, обронил Митя. А у самого аж сердце зашлось: он - Истинный Князь! Самый настоящий! Доподлинный! И ему даже не пришлось умирать насовсем! - Хватило бы и взвода казаков. Но если вы обещаете мне весь ваш запас альвийского шелка ... пусть он и не настоящий ...

- Он самый настоящий! - обиделся Йоэль. - Подлинней не бывает!

- Посмотрим ... - все также высокомерно качнул головой Митя. - Ингвар, возьмите его в автоматон, а то он на ногах не стоит. И барышню Шабельскую туда же как-нибудь уместите, сделайте одолжение. И догоняйте! - он снова вынул из пустоты топор - и длинными хищными скачками ринулся прочь со двора с всё тем же боевым кличем. - А ну пошли вооооон!

В душе его царило ликование и реяли знамена из альвийского шелка!

Глава 26. После погрома

«Дом модъ» стоял изувеченный и распотрошенный. Секреты губернских модниц были бесстыдно выброшены наружу: двор покрывали отрезы ткани, изорванные платья на изломанных манекенах, недошитые кружевные панталоны. Скрытая даже от клиенток повседневная жизнь хозяев дома зияла во все окна - изрубленные топорами этажерки и кресла, вышвырнутые в окна стулья. Под ногами жалко похрустывали обломки фарфоровых слоников.

И тишина. Только что отчаянно сражавшиеся люди никак не могли принять, что больше не надо драться. Они приготовились дорого продать свои жизни, а их больше не убивают. И в это невозможно поверить, всё кажется, что враги вовсе не ушли, а затаились.

В окнах показались сперва настороженные дула паро-беллумов, а потом такие же настороженные и словно бы «прицельные» лица. С нижнего этажа выглянул старый Яков Альшванг, а с верхнего - прижимающий к себе сестру Захар Гирш. Огляделись, готовые в любой момент нырнуть за подоконник и снова стрелять, стрелятъ, стрелять. И оказалось, что не в кого. Двор был пуст, разве что Йоську Альшванг двое мальчишек - один постарше, в форме реального училища, а второй мелкий совсем, и в сущих лохмотьях - вели к стоящему под парами автоматону. И остановились, потому что дорогу им преградила тварь. Тощая, желтая, с черными крыльями, она в упор пялилась на Йоэля мрачными провалами глаз и вдруг расплылась в жутковатой клыкастой улыбке:

- Какие ушкиииии!

Тот шарахнулся, едва не опрокинув поддерживающих его Ингвара и Даринку.

- И глазки! Надо же, настоящий эльф! - почти умиленно выдохнула мара.

- Я не эльф! - возмутился альв. - Я даже не альв!

-А кто?

- Еврей, - как всегда с достоинством объявил Йоэль.

- С такими ушами?

- С таким носом! - отрезал Йоэль и вдруг подозрительно на нее прищурился. – А вы ангел смерти?

- Мара я! Смертевестница! - возмутилась мара и снова расплылась в восторженной улыбке. - Слышь, альво-еврей, дай ушки пожамкаю! Это ж не ушки, а просто любовь!

Йоэль начал аккуратно пятиться от тянущихся к нему когтей мары, бормоча:

- А старый Гирш-то, похоже, и впрямь пророк. Казаками ругнулся - казаки, любви ангела смерти пожелал - и вот!

- Лезьте уже в автоматон, Йоэль, Митя сказал его догонять, - решительно скомандовал Ингвар.

- А мы обязательно должны делать, что сказал Митя? - Йоэль не то, чтобы спорил, просто в его голосе были некоторые сомнения.

- Он все-таки теперь Истинный князь. Всякое такое ... по его части! - Ингвар широко махнул рукой, так что непонятно было, что именно «такое», но явно имелось ввиду нечто большое. Может даже - величественное.

- Истинный Князь? - хором повторили Йоэль с Даринкой, и глаза у обоих стали одинаково круглые. - Но ... это же сказка! Древняя! -добавил Йоэль.

— Это альв с носом, он же еврей с ушами - сказка, а Митька - мой Истинный Князь. Я его только что ... доделала. - с глубочайшим самодовольством объявила мара.

— Это когда ты ... вы в него перуновыми молниями из трости стрельнули? - полюбопытствовала Даринка.

Выражение лица у мары стало странным. То есть, еще более странным чем обычно.

- Электри ... перуновым ударом Истинных Князей не делают. Им остановившееся сердце запускают, - подумал и уточнила. - Только если сразу после остановки. И если повезет.

- Перуновым ударом можно запустить сердце! - повторила восторженно слушающая эти откровения Даринка. И деловито уточнила. - И про блины кричать, да?

- Про какие бли ... - начала мара и тут же выпалила. - Блин! В смысле, про блины - не обязательно! «Блин» — это... там, где я жила раньше, вроде ругательства. Приличного. Для девочек.

- У Мораны Темной ругаются блинами? - озадачилась Даринка. — Это потому, что на поминки блины пекут? Или блины пекут, потому что ими ругаются?

- Блин, - прилично выругалась мара и с места взмыла в воздух.

Йоэль больше не спорил и молча полез в автоматон. Только выражение лица у него было ошеломленное: то ли все еще пытался понять, что происходит, то ли попросту удар головой об булыжники сказывался.

- Йоська! - негромко и неуверенно окликнули вслед, - ты куда поехал? А пауков загонять кто будет?

— Вот вы и будете, - мрачно буркнул Йоэль, пытаясь вместе с Даринкой умоститься на заднем сидении - тощий и острый локоть младшей барышни Шабельской упирался ему в живот.

- И лучше им это сделать. Если по возвращении наш Истинный Князь Мораныч не получит свой вожделенный паучий шелк ... - передергивая рычагами, пробормотал Ингвар.

- Убьет? - затаила дыхание Даринка - появление совсем близко - считай, по соседству! - легендарного Истинного Князя повергало ее в состояние восторженного ужаса.

- Скорее заставит самих шелк ткать. Вместо пауков, - глубокомысленно заметил Ингвар, выказывая тем самым изрядное знакомство с характером и привычками первого за полтысячи лет Истинного Князя.

Автоматон широкой рысцой шел по улицам. Следы погромов видны были везде: разбитые окна, выломанные двери, выброшенные из окон вещи и пятна крови на мостовой. От них Даринка старательно отворачивалась, хотя понимала, что себя не обманет, и перинный пух, вертящийся белым смерчем посреди улицы, еще не раз придет к ней в снах. В остальном же улица была совершенно, оглушающе пуста. Брошенные на улице узлы с награбленным добром указывали на поспешное бегство погромщиков. Издалека доносился уже знакомый клич: «Воооон!»

Автоматон перешел на размашистую рысь. Макушка Даринки въехала альву под челюсть, оба взвыли сквозь стиснутые зубы и промолчали. Паро-конь вылетел на незнакомую улицу, но Ингвар сразу понял, что это граница еврейского квартала: теперь ее легко было отличить по новеньким фонарям. Рядом, баюкая на руках топор, стоял Митя. Он запрокинул голову и не отрывал от фонаря глаз.

Фонарь ... горел. Прозрачный огонь за стеклом почти таял в свете дня, но вокруг фейерверками разлетались искры, так что фонарь окружал неистово пылающий ореол, а из-под него короткими, судорожными рывками вырастала тень. Вот она была совсем коротенькой, вот дернулась и подросла немного, вот дернулась опять. Пара не успевших сбежать от Истинного Князя с топором погромщиков замерла, будто завороженные, и глядели в эту тень неподвижными, остановившимися глазами.

Ингвар сам не понял, как выскочил из седла:

— Это что такое?

- Полагаю, реальность, - не оборачиваясь, обронил Митя.

Голос его сперва прозвучал странно гулко, а потом увяз будто в тумане. Шею пощекотало что-то холодное, омерзительно влажное. С трудом оторвав глаза от корчащейся, как в припадке, тени, Ингвар обернулся.

Туман полз. Фонарь словно курился, вместо дыма распуская вокруг себя его вязкие клубы. Туман ручейками тёк в переулки, его гибкие щупальца шевелились на фасадах домов, точно огромное морское чудовище цеплялось за них, пытаясь вползти в город.

- Реальность? - повторил Ингвар, пятясь от потянувшегося к нему туманного отростка. Больше всего он надеялся, что вот это - вовсе не реально. Он закроет глаза - и оно исчезнет, потому что для одного дня и так – довольно!

- От фонарей до провокаторов - не слишком ли много суеты для еврейского погрома? - отозвался Митя.

- Мы не навязывались, - пробормотал альв.

- Я говорю о расходах. По всему выходит, что погром - всего лишь инструмент. - Митя не отрывал взгляд от полыхающего, как маленькое солнце, фонаря и корчащейся под ним тени. - А на самом деле господа Лаппо-Данилевские задумали нечто масштабное... Или не только они ...

Тень еще раз, рывком, дернулась, почти упершись Мите в подошвы ботинок, зашевелилась, и начала подниматься, чавкая, как стекающая смола. Только текла она не вниз, а вверх, складываясь в невысокую кряжистую фигуру. Нет! В половину кряжистой фигуры, причем непонятно какую!

Выросшее словно из-под земли ... существо, человеком, вне сомнения, не было. Ростом оно доставало человеку едва по пояс. И тут же вымахало втрое, нависая, как гора! У него была одна рука и одна нога, а от тела - только половина, левая! Нет, правая! Нет, все же левая ...

Ингвар судорожно моргнул: видимой становилась то одна часть, то другая, мелькали рука-нога-голова, тут же пропадая, менялся рост, ширина плеч, будто существо это то выглядывало сквозь туманную завесу, то пропадало за ней снова ...

- Кажется, я знаю, что это такое! - подрагивающим голосом выдохнул альв.

Существо гулко расхохоталось, сверкнув сквозь туманное марево хищными клыками:

- Надо же, альв! А говорили - нету! - голос создания звучал так, будто не один, а десяток голосов говорили в унисон, произнося одну и тут же фразу. - Умри, Ивовый лист!

Сверкнула сталь - изменчивое тело этого создания вдруг обросло десятком рук, и в каждом ослепительно и страшно сверкал меч. Существо ринулось - на альва. И врезалось в красное пожарное ведро.

- Он не альв. А смерть тут - в моем веденьи! - прошипел Митя и оскалился навстречу врагу улыбкой черепа.

Глава 27. Оборотни и чудовища

Аркадий Меркулов проморгался от ослепившей глаза вспышки, но ничего не увидел. Вокруг стоял туман. Густой, как кисель. Плотный и душный, как пуховая перина летом, но не жаркий, а леденяще-холодный. Он оседал на коже крохотными маслянистыми каплями, и оставлял после себя одновременно мерзкое и чуждое ощущение.

Он протянул подрагивающую руку. До запястья она была еще видна, а дальше пальцы тонули в сером мареве. Вдруг отчетливо представилось, что стоит податься чуть вперед, и они коснуться чего-то ... кого-то ... того, кто прячется в тумане. А вот прямо сейчас этот кто-то ... что-то ... глядит на шарящие вслепую пальцы и скалится в злорадной усмешке. А потом предвкушающе облизывается длинным жабьим языком. Пришлось приложить изрядное волевое усилие, чтоб не отдернуть руку, а деланно-спокойно убрать обратно. Вокруг снова сомкнулась невещественная и в то же время непроницаемая стена тумана.

- Хорунжий? Княжич? - негромко позвал Меркулов.

Он был уверен, что никто не ответит, но вроде бы неподалеку голос младшего Потапенко хрипло пробормотал:

- Я-то здесь ... Понять бы, вы где?

- Понять бы, где это - здесь? - с другой стороны откликнулся княжич Урусов.

- На улице мы, ваши благородия, я вона, за забор держусь! - отозвался кто-то из казаков - если ориентироваться на слух, Меркулов мог бы поклясться, что голос звучал сверху, будто казак вместе с конем оказался на крыше. - Ишь, туману жидовня напустила! Не иначе, чтоб мы до них не добрались.

- И не спасли? - хмыкнул Урусов.

— Вот напрасно вы, ваше благородие, им верите - кто его знает, что они в том тумане с людьми-то делают, - упрямо настаивал казак. На сей раз голос его звучал словно из-под мостовой.

- Отставить разговорчики! - глухо рыкнул младший Потапенко - теперь из-за спины.

- Кто тут кому чего натуманил разбираться будем, когда из того клятого тумана выберемся.

- Я могу глаза паро-коню включить и помигать! - позвал Меркулов.

- Ото дило! - одобрил хорунжий. - о, кажись, бачу, блымает щось! Хлопцы, никому, кроме меня, не двигаться! У кого рядом забор, чи ще щось таке - держаться крепко самим, а то и коня привязать! Я - до вас, ваше высокоблагородие. А вы блымайте, блымайте!

- Да я ... блымаю. - пробормотал Меркулов, щелчком рычага заставляя глаза паро-коня то ярко вспыхивать, то приглушать свечение.

Щелк ... щелк-щелк-щелк ...

Цок ... Цок-цок-цок...

Близко и отчетливо застучали копыта - звук двоился, а иногда и троился, но при этом явственно приближался. Господин Меркулов приподнялся в седле, вглядываясь в туман.

- Ось вы где - я вас уже бачу! - над самым ухом громыхнул голос хорунжего, а потом он закричал.

Взревел яростно, захлебываясь этим бешенным ревом, и безумно частил топот копыт, будто конь хорунжего вертелся и плясал на месте, и отчетливо свистела казацкая шашка.

Туман наполнился криками:

- Ваше благородие! Хорунжий! Хорунжий, где вы?

Отец рванул рукоять, бросая автоматон на помощь отчаянно бьющемуся Потапенко. И тут же снова дернул рычаг - звуки схватки мгновенно отдалились, приблизились, зазвучали справа-слева-из-за спины...

- Получай, тварь! - взревел младший Потапенко.

И тут же снова обрушилась тишина. Абсолютная. Непроницаемая. Ни звука. Ни вздоха.

- Хорунжий? - настороженно позвал Меркулов.

Ответа не было. Издалека накатил шорох - тихий, едва слышный. Так шуршат волны, накатывая на берег. Шорох сменился равномерным скрипом, похожим на скрип весел в уключинах.

- Хорунжий? - уже почти прорычал Меркулов. - Кто-нибудь?

Ответом был звук шагов. Неровные, спотыкающиеся, будто идущий пошатывался, а порой чуть не падал ... Топ ... топ-топ ...

- Кто здесь?

Топ-топ ...

Со звучным щелчком Меркулов взвел курок паро-беллума. И поднял его на вытянутой руке, целясь чуть выше человеческого роста. Если человек – над головой пройдет, если нет - туда ему и дорога.

Сквозь туман медленно проступила высокая объемистая похожая на шкаф фигура. Видны были очертания широких плеч, и головы с двумя торчащими то ли бивнями, то ли клыками, как у кабана!

Фигура глухо взревела и ринулась вперед. Меркулов выстрелил. Пар ударил во все стороны, вспышка выстрела на миг озарила туман, и Меркулов сам заорал:

- Ваше превосходительство!

Губернатор шагнул из тумана - будто вышел из серой стены! И с размаху ударился о брюхо стоящего на задних ногах паро-коня. Обхватил его обеими руками и задрал голову наверх.

- Как вы здесь... Откуда? - дергаясь в попытках выбраться из поднятого вертикально седла забормотал отец. Потянул рычаг, заставляя ноги автоматона сложиться в суставах и опустится ниже.

- Не знаю, Аркадий Валерьянович! - тряся слипшимися от влаги, грязи и кажется, крови, «ласточкиными хвостами» бороды, бормотал окутанный паром губернатор. - Выехал на беспорядки, думал, разгоню народишко, усовестить хотел или напугать ... так ведь они будто обезумели - злые, что собаки! Камнем в меня кинули, шаромыжники! - он потянулся пальцами к уже схватившейся корочкой ссадине под волосами. Рядом коллежский советник Меркулов увидел вторую, совершенно свежую, не иначе как оставленную на голове начальства его пулей! - Перед глазами все помутилось, руки не держат, из седла вывалился, а дальше и не помню - куда лошадь делась. Где я? - вскричал он. - Что здесь происходит?

Оно рухнуло сверху. Увидеть Меркулов не успел - только почувствовал ветер от падающего сверху клинка, и невероятным усилием бросил тело в сторону. Свистнул воздух, возникший из тумана клинок звонко ударил в бок автоматона, и тут же исчез. Меркулов рванул рычаги, паро-конь выпрямился, резко разводя возникшие вместо передних ног широкие лезвия.

- Дзанг-дзанг-дзанг! - тесаки автоматона чертили туман, почти чудом отбиваясь от налетающего со всех сторон клинка. Казалось, он не атакует из тумана, казалось, он и был туманом, мгновенно превращавшимся в жалящее тонкое лезвие, способное ударить отовсюду! Оно и било - отовсюду! Слева-справа-сзади ...

Автоматон вертелся как юла - губернатор рухнул ничком, когда тесаки скрестились над ним, отбивая падающий сверху туманный клинок!

- Держись! - Меркулов перевесился из седла, вздергивая губернатора чуть ли не за ворот.

В поднятом на задние ноги автоматоне больше не было второго седла, но губернатор подтянулся рывком, упираясь ногами в края, а руками мертвой хваткой вцепляясь в мечи Меркулова.

Со всех сторон неслись топот, вскрики, звон стали об стали. В кишащем вокруг сером киселе было не понять - идет ли там, в тумане, невидимое сражение, или эти звуки просто отражение их собственной битвы!

- Да что здесь такое происходит-то, я спрашиваю? - прямо над головой Меркулова взревел губернатор и ...

Звуки для Аркадия Валерьяновича исчезли! Раздавшийся прямо над ухом рык Внука Велеса-Крылатого Змея мгновенно погрузил мир в непроницаемую, ватную тишину, зато покрывало тумана дрогнуло и пошло рябью. Сзади снова взревело - Меркулов этого не слышал, он только почувствовал, как раздулась для рыка грудь губернатора и туман разлетелся рваными клочьями, будто тряпка в зубах громадного пса.

Хватка на плечах разжалась, и Аркадий Меркулов едва успел извернуться, одной рукой удерживая рычаг автоматона, а второй пытаясь поймать теряющего сознание губернатора, пока тот не врезался макушкой в булыжники. Глаза у его превосходительства закатились под лоб, а из носа двумя струйками текла кровь.

Зато туман разметало в стороны, открывая обычные, вроде бы хорошо знакомые городские улочки со скользящими над мостовой гротескными фигурами, будто отлитыми из дыма и тьмы. Однорукими, одноногими, горбатыми, скособоченными, и даже безголовыми и.. жуть-то какая, полуголовыми! У ближайшей твари была всего половина головы - причем это была то одна половина, то другая! Фигуры непрерывно мерцали, дрожали, как марево над болотами, и глаз не успевал уследить, когда одни части их тел исчезали, а другие появлялись. Враги походили на калейдоскоп из рук, ног, жутко выкаченных глаз, рогов, хвостов и щупалец! Неизменными оставались только мечи, самые разные: от широких, как весло, до тонких, больше похожих на шпаги. И было их - много! Очень много! И махали они быстро-быстро, пытаясь достать атакующих их со всех сторон - зверей!

Волки. Кабаны. Лисы настолько крупные, что почти не уступали волкам. Падающие сверху на схватку громадные кречеты.

Звуки вернулись вместе с треском громадных крыльев и яростным боевым клекотом.

Громадный волк взвился свечкой от земли, на лету теряя ошметки казачьих шаровар с лампасами, и пасть его исчезла в животе противника. Буйствующий посредине схватки медведь размахнулся - болтающиеся на плечах остатки мундира разлетелись в клочья. Когтистая лапа врезалась в висок врагу, перемешивая существующую половину с несуществующей, существо снесло в сторону, и оно тут же стянулось обратно, как собирается вместе туман.

- Ndengina ta mereth en draugrim! - прокричал странный, слишком высокий для мужчины, и низкий для женщины, голос. - Ndengina andodulin!13 – ощетинившись клинками враги со всех сторон ринулись на оборотней.

Кричал некто человекообразный по другую сторону схватки. Весь он был окутан слоями мерцающей светлой ткани, закрывающей даже лицо, только две вполне человеческие босые пятки торчали из-под складок. Человек ... существо ... сидело верхом на чем-то, что с некоторой натяжкой можно назвать лошадью - такой же зыбкой, будто текучей, как и сражающиеся сейчас бойцы.

Меркулов отпустил губернатора - тот бессильно соскользнул на мостовую – и погнал паро-коня вперед. Автоматон помчался прямо на размахивающее сразу пятью клинками создание - оно перло на вахмистра Вовчанского, заставляя огрызающегося волка пятиться. Все пять клинков взлетели над серой ушастой башкой, тварь торжествующе зашипела - и тут в нее врезался разогнавшийся автоматон. Тряхнуло - тварь была вполне материальна! Существо отшвырнуло в сторону, а вахмистр немедленно прыгнул сверху - и впился клыками в как раз материализовавшуюся часть горла! Брызнула черная вонючая кровь, Вовчанский взвыл, будто ему обожгло пасть - но продолжал вгрызаться.

Меркулов выхватил паро-беллум и на полном автоматонном ходу принялся палить поверх схватки по той самой завернутой в тряпку фигуре! Эта тварь орет — эта тварь командует - эту тварь нужно убить!

Выстрелы грянули над переулком, пар ударил во все стороны, закутанная фигура лихо крутанулась, свешиваясь вдоль конского бока и пропуская выстрелы над головой. Меркулов тут же перенес прицел ниже сразу несколько странных бойцов взвились в прыжке, собой закрывая предводителя.

По обе стороны улицы распахнулись окна на верхних этажах домов еврейских фабрикантов - и выстрелы загрохотали оттуда!

Это было так неожиданно, что господин Меркулов чуть не пальнул в ответ, но неизвестные стрелки с верхних этажей лупили по врагу!

Предводитель совсем соскользнул наземь и скорчился под брюхом своего изменчивого коня, а тот, растопырив копыта, встал над ним, вздрагивая от попадающих в тело пуль. От каждого выстрела над гладкой переливающейся шкурой поднимались брызги.

Схватка замерла. Неведомые противники дружно прянули в воздух - и ринулись к предводителю, окружая его своими телами! Двое, похожих на длинноногих длинноруких пауков, стремительно поползли по фасадам зданий, прорываясь к открытым окнам, двое крылатых оборотней ринулись им наперерез. Клекот, вопль, и нападающие полетели вниз, а кречеты зависли над схваткой, в любой момент готовые ударить каждого, кто оторвется от земли.

На краткий миг все смолкло. Не стреляли из окон. Не звенели клинки. Не двигались ни одни, ни другие, застыв в настороженном противостоянии.

- Вы кто такие? - воспользовавшись паузой, проорал княжич Урусов. В руках его змеей извивался боевой хлыст, замаранный черной дымящейся кровью.

— Это фоморы, - из-за спины вдруг прозвучал отчетливый мелодичный голос.

Гибкий, как ивовая лоза, альв танцующей походкой прошел сквозь расступившуюся перед ним стаю оборотней.

Альва Аркадий Валерьянович знал, Митька представлял его как своего портного. Но вот на кого - на кого, а на мирного портняжку тот сейчас походил меньше всего. Был изрядно бледен, выпачкан в крови, в рваной одежде, но выглядел не как обычный избитый и измотанный парень, а как герой из поэмы альвийского лорда Байрона!

Следом за ним шагал гораздо менее потрепанный Ингвар, но Митькиного автоматона при нем не было. И самого Митьки с ними нет. Аркадий Валерьянович попытался оглядеться, но рядом были только Урусов и оборотень, а впереди – эти самые фоморы.

- Фоморы — это Те, Которые Приходят Из Тумана? - неуверенно уточнил Ингвар, и тут же явственно возрадовался, - о, так нам про них рассказывали! Они вроде бы битву какую-то альвам проиграли ... как раз на этот ... Самайн! Ну, который у них сегодня!

- Битву при Маг Туиред, - кивнул княжич Урусов и слегка смутился. - У меня в детстве книжка была - «Легенды Туманного Альвиона». Фоморов, славных и грозных детей богини Домны, изгнали в другой мир, и теперь они каждый год пытаются вернуться.

- А шо такое вдруг к нам? - альв изящно склонил к плечу голову с роскошной гривой серебряных волос, - я таки сильно извиняюсь, но Туманный Альвион отсюда капельку левее.

- Ну, так они ж уси косые та одноглазые - как тут сторонами света не обмишулится? - вахмистр Вовчанский сидел на корточках в характерной «собачей» позе. Был он совершенно гол, разве что сзади торчал хвост, а на кудрях держалась лихо сбитая набок казачья фуражка.

Оставшиеся в шкурах оборотни ответили на его слова издевательским воем и тявканьем.

— Это потому, что не могут в нашем мире проявиться полностью. – наставительно пояснил княжич Урусов. - Часть каждого из них всегда остается в другом мире.

— Это шо ж выходит: задница на службу пошла, а башка дома осталась? – с откровенной завистью воскликнул Вовчанский. - Ось бы и мне так!

- И почему полагают, что на службе голова не нужна? - фыркнул Урусов.

- Та то она у Вовчанского такая, ваш-бродь. Не шибко надобная, - заверили его, и оборотни снова разразились насмешливым рыком и тявканьем.

Ряды фоморов раздвинулись и вперед, в брызгах соленой воды и белой пены с гривы водного коня, вылетел их предводитель.

- Большинство из нас и впрямь не может покинуть темный мир, - прошипел он, болтающаяся перед его лицом белая занавеска вздувалась и опадала. - С тех пор как нас изгнали туда, где ни света, ни тени, ни луны, ни солнца, где ничто не умирает, но ничего и не рождается! Но теперь твой сын, человек ... - он вытянул руку и кончиком выметнувшегося прямиком из ладони туманного клинка указал на Меркулова. - ... открыл нам путь сюда, в страну, где нет Туат Да Даннан!

Митька? Причем тут Митька?

- Где мой сын? - звенящим от явной ярости и скрытого страха голосом выпалил Меркулов.

- Отправился к своей Кровной родичке Моране! Подох! Как пес, разом с грязными жидовскими тварями! - торжествующий крик донесся с ближайшей крыши. Мелькнул автоматонный плащ и широкополая шляпа а-ля Рокамболь.

Псы-оборотни возмущенно взвыли и дернулись было вслед промелькнувшей на крыше тени, но резкий медвежий рык заставил их замереть на месте.

- Мне жаль, - голос предводителя фоморов, странный, не мужской и не женский, зазвучал также завораживающе-мелодично, как у альва. - Крови Морриган не следовало вмешиваться: чтобы открыть проход, нам хватило бы вот его жизни ... - свисающий ему на лицо край ткани мотнулся, когда он кивнул на альва - ... и крови его родичей по матери. Но теперь мы сделаем все, чтобы смерть крови Морриган не была напрасной! Этот город и этот мир будет наш! - из второй его руки тоже выметнулся клинок, и он пронзительно заверещал. - Gurth gothrimlye fo-moiri!14

«Мертв... мертв... — это слово перекатывалось в голове, как медный шар по тарелке. - Мой сын - мертв.» Митьку убили. Считай, принесли в жертву. Чтоб пустить сюда вот этих тварей! Автоматон Аркадия Меркулова сорвался с места прежде, чем смолк крик предводителя. Оборотни ринулись за ним, а сверху из распахнутых окон снова за грохотали выстрелы.

Глава 28. Битва на границе миров

Между врагами, точно из пустоты, возникли двое. Хрупкий мальчишка в лохмотьях и потрепанном картузе сидел на корточках, прижимая испачканные ладошки к мостовой. И невысокий, но широкоплечий юноша, в драной сорочке, подбирался к фонарю на границе еврейского квартала.

- Что вам стоило еще чуток побеседовать - я уже почти добрался! – досадливо рявкнул юноша, одной рукой подхватывая своего мелкого спутника, и отшвыривая его в сторону.

Мальчишка улетел с совершенно девчоночьим визгом, а сверху, как сокол на добычу, рухнула жуткая тварь с крыльями, подхватила его за шиворот и зашвырнула в ближайшее окно. Окно с той стороны немедленно захлопнули, зато распахнулось соседнее, а выстрелы грянули уже оттуда.

- Митька! - заорал Меркулов. – живой!

В тот же миг фонарь, к которому он подбирался, снова вспыхнул. Похожие одновременно на огненные фонтаны и горящие клены, фонари полыхали по границам еврейского квартала.

- Ашшш! - угольно-черная тень вытянулась по земле - и тень эта шелестела! Ее появление было ... слышно! Рядом появилась вторая тень, а навстречу им по земле уже скользили тени-щупальца от других фонарей. Мгновение - и квартал замкнуло в черное кольцо. Внутри него играли сполохи багрово-фиолетовых огней, и что-то шевелилось. Пыхнув, будто дым из трубы, взвился клок серого тумана ...

- Аrаn'уа Indekhe^15! -из кольца тьмы и сполохов с боевым кличем вылетел вооружённый копьем фомор с непомерно широкими плечами и головой.

- По маре не стрелять, она наша! - заорал Митя.

- Искренне ваша ... - буркнула мара, падая сверху и вгрызлась клыками в короткую шею фомора.

Тот с воплем закрутился на месте - мара висела у него на плечах. Но из черного кольца вместе с туманом валила новая фоморья толпа.

Поднятый на дыбы автоматон отца завертелся на месте, орудуя раскрывшимися вместо передних копыт боевыми тесаками. Фрррр! - стремительный пируэт на задних ногах, широко разведенные лезвия рубили фоморов, как гребной винт речную воду. Во все стороны брызнула черная кровь.

- Бейте по тем частям, которые здесь! - крик княжича Урусова перекрыл даже грохот схватки.

Из рук Йоэля вылетели ивовые лозы, пропитанные кровью из многочисленных порезов на теле альва, они оплели руки и ноги похожего на паука фомора, не позволяя соскальзывать в иной мир. Отчаянно вопя по-немецки, Ингвар принялся молотить пойманного фомора по голове гаечным ключом. Меч выпал из рук фомора, Йоэль кинулся к зазвеневшему о булыжник клинку.

- Эк! - над головой пронеслась стремительная тень, альв крутанулся на месте ...

Громадный волк всем телом снес кинувшегося на Йоэля фомора, и тут же завизжал пронзительно и жалобно, когда когти твари вошли ему под ребра.

- Вшшших! - хлыст в руках княжича Урусова развернулся змеей, и полоснул крест-накрест.

Первый удар пришелся в пустоту, наполненную туманной мглой, зато второй вспорол плечевой доспех фомора, вырвав кусок кровоточащей плоти. Вторым ударом Урусов снес фомору голову.

У самых глаз стремительным росчерком мелькнул клинок - прыгнувший на Урусова фомор на миг завис, как наколотая на булавку бабочка. Подобранный Йоэлем тонкий, как спица, клинок вошел фомору точно в глаз. Взмахом гибкой «спицы» Йоэль стряхнул врага - клинок звучно свистнул. Свернул из ивовой лозы петлю, и захлестнул шею следующего врага.

Оборотень вскочил своему противнику на грудь, и раззявленная пасть прихватила фоморью голову, разом сминая ее между зубами.

- Аррра! - выскакивающие из озаренной сполохами пламени тьмы фоморы попадали в медвежьи объятия. Потапенко сгребал их сразу по несколько и стискивал так, что слышан был непрерывный хруст костей. Но из темного провала перли все новые и новые воины, а предводитель продолжал вопить:

- Ela sen! Ndengina ho!16

Вылетевшее из провала чудище, больше всего напоминающее старческую сморщенную голову с орлиными крыльями вместо ушей, ринулось на медведя сверху, скаля острые, как шилья клыки.

- Эк! - пожарный топор крутанулся в воздухе и вонзился твари прямиком в пасть. Вопль твари был страшен. На миг, краткий, как половинка удара сердца, она застыла в воздухе, а потом начала осыпаться серым прахом, и с воем исчезла.

Митя завертел топор вокруг себя. Его противник пустил волну изменений, уводя свою материальную половину в сторону и подставляя под удар колышущееся марево другого мира. Марево булькнуло, как болотная жижа, и его словно присыпало мелким черно-белым песком. Митя еще успел увидеть выражение безграничного изумления на уродливом лице фомора, прежде чем тот превратился в песчаный смерч и развеялся по ветру.

Митя ломился сквозь толпу фоморов. На него ринулись слева - он отмахнулся, острый крюк с другой стороны топорища завяз в мягком, чавкнуло, и топор тут же высвободился. До него попытались дотянуться длинным копьем, он рубанул по древку, но копье только спружинило, оказавшись крепче и обычного дерева, и собственного хозяина. Потому что от угодившего точно в лоб лезвия тот рассыпался в прах. На него навалились с двух сторон. В тот же миг перед ним возник предводитель фоморов, и копыто его водяного коня лягнуло Митю в грудь - точно волной об скалу ударило! Дыхание перехватило, Митя согнулся пополам от лютой боли.

Воздух свистнул, рассеченный занесенным над головой клинком.

- Митька! - дохнуло паром и запахом горячего железа и с шелестом прошелся тесак отцовского автоматона. Клинок столкнулся с клинком. Грохнуло, как гром ударил! Митя извернулся ужом, уходя из-под удара. Мышцы взвыли, в плече стрельнуло болью, но он перекатился по мостовой, вскочил, замахиваясь топором.

Тесак отцовского автоматона жалобно хрупнул и переломился, как сухая ветка, ударив в скрещенные туманные клинки предводителя фоморов. Брошенный Митей топор попал в круп водного коня. Плеснуло вмиг почерневшей водой, конь заржал, взмывая на дыбы, и предводитель вылетел из седла. Тряпки его взметнулись, как крылья, он кувыркнулся в воздухе и приземлился на ноги, прикрываясь клинками. Заходясь истошным ржанием, водный конь заметался между сражающимися.

Уцелевший тесак автоматона вспорол воздух - еще мгновение, и он перерубит предводителя, как коса стебель травы.

Сразу двое фоморов ринулись предводителю на помощь. Один подпрыгнул, хватаясь за край автоматонного седла, замахнулся кривым клинком и заорал, когда к нему метнулась рыжая молния, и всей пастью вгрызлась в зад. Рысь Раиска подгребла фомора под себя, кроя его в клочья со всех четырех лап.

- Урусов, вы же нас на погром вызывали! - с явной претензией проорал мужской голос.

- Опоздали, господа! Теперь тут вторжение! - втаскивая Раиску на седло, ответил Урусов.

Из переулков галопом вылетали уланы. Кони неистово ржали и вскидывались на дыбы перед теневой границей, ряды всадников смешались, но еще мгновение, и они выправятся.

Запрокинув голову, предводитель фоморов призывно заорал. Вибрирующий клич, который не смогла бы издать ни одна глотка в этом мире - ни людская, ни звериная - прокатился над замершим в ужасе городом.

-Asca, fo-moiri ohtar! - звал и торопил этот клич. - I'narr en gothrim glinuva nuin l'anor!17

Багряно-фиолетовые сполохи в чернильной глубине провала замельтешили с такой скоростью, что их отблески выплеснулись наружу, и переливающийся призрачный мост выгнулся над чернотой. По нему, на бегу держа строй, ринулись вооруженные мечами и булавами, клинками и копьями фоморы. С пронзительным воем орда скатывалась с играющего сполохами пламени моста, и с разгона вступала в схватку.

Улицы вокруг провала в иной мир кипели: все дрались со всеми. Оборотни, фоморы, уланы, городовые сбились в сплошную, плотную толпу, занятую лишь тем, что наносила и отражала удары. Схватки прокатывались по улицам, ударяясь о стены домов, и волнами откатывались обратно. Клубы пара и клочья тумана распадались под мечами фоморов, клыки оборотней рвали плоть, обезумевший водный конь метался, топча всех без разбора, грохотали выстрелы. Хлыст Урусова срезал фоморов на световом мосту, а уланы отстреливались из седел.

Грохот битвы покрыл новый пронзительный вопль предводителя - тьма под мостом вскипела и сквозь нее начало всплывать ... Сперва это было похоже на гигантский валун, поросший редкими островками светящегося мха. Потом над булькающей тьмой поднялся огромный, весь в кровавых прожилках глаз - он неистово вращался в глубокой каменной глазнице, и под его взглядом трескались и рассыпались камни мостовой. А потом, с другой стороны, вдруг распахнулась громадная пасть – потоки тьмы, густые, как смола, стекали с нее. Из пасти вырвался долгий вибрирующий вопль, от которого кони уланов обезумели, и принялись вскидываться на дыбы. Из раззявленной пасти вылетел длинный язык, в один миг обернулся вокруг коня и поволок к себе.

Всадник рубанул саблей по языку.

- Дзанг! - сабля звонко переломилась пополам. Язык твари мотнулся из стороны в сторону, с размаху приложив коня об стену. Орущий от ужаса улан кубарем выкатился с седла, а чудище уже стремительно втягивало язык обратно. Конь еще успел слабо заржать - и скрылся в пасти. Зубы чудовища сомкнулись – смачно хрустнули кости, и с довольным уханьем оно принялось жевать.

Выстрелы из паро-беллумов ударили со всех сторон. Стреляли уланы, стреляли уцелевшие городовые, стреляли с верхних этажей домов.

Окровавленный язык вылетел из пасти и словно косой прошелся по окрестностям. Упало разрубленное тело лошади, забился, крича и заливая все вокруг кровью из срезанной руки, городовой.

Свистящий паром автоматон Меркулова подлетел на полном скаку и уцелевший тесак обрушился на язык монстра. Тот взревел, язык свернулся спиралью и как атакующая змея ударил в автоматонный щит.

Митя видел ясно и четко, будто все вокруг вдруг стали двигаться медленно-медленно... Стальной щит автоматона разлетелся, как стеклянный. Отца вынесло из седла, он покатился по мостовой и замер возле самого провала изломанной куклой. Из глубины провала выметнулась перепончатая когтистая лапа монстра, и устремилась к отцу.

Мите казалось, он кричит, но на самом деле из его горла вырвался лишь сдавленный хрип - так хрипят умирающие. Внутри стало пусто и холодно. Топор окутался мертвенным черным ореолом и взвился в воздух, рубанув по нависшей над отцом лапище.

От вопля чудища с домов посыпались вывески. Рухнула отколовшаяся от фасада кариатида. Тварь отчаянно трясла разрезанной лапой с набухшей каплей цвета гноя, и не переставала орать.

Гибкие ивовые лозы оплели отца и стремительно поволокли прочь. Тварь снова заверещала, на сей раз протестующе, и попыталась дотянуться до ускользающей добычи. Митя ринулся к ней. Окутанный черным маревом топор врезался в выпученный глаз. Черная полоса перечеркнула его пополам, глаз набух, точно его надували изнутри, с громким хлопком лопнул и вытек из глазницы струей праха.

Ослепленный монстр орал, орал, орал...

Вихрь развевающихся белых тряпок и свистящей стали налетел на Митю. Предводитель фоморов возник словно из ниоткуда, его клинки рассекли воздух перед Митиным лицом. На краткий миг Митя растерялся, с трудом отбивая этот вертящийся смерч, попятился... Предводитель фоморов торжествующе вскрикнул и ринулся на Митю, отгоняя его от ослепленного монстра.

Ведро вывалилось из пустоты у предводителя фоморов над головой, и тот полетел кубарем.

- Даринка! - заорал Митя, нырком бросаясь вперед и тут же исчез.

Фомор вскочил как распрямившаяся пружина, крутанулся на месте, в поисках врага. И замер.

К его боку прижималось мертвенно холодное лезвие топора. Окутанные черным маревом пальцы стиснули горло. А у самого уха раздался ледяной шепот:

- Фортинбраса всю пьесу нет на сцене, но именно он получает всю выгоду. Недаром вы так обеспокоились, когда я упомянул этот персонаж, мисс... ах простите, наверное, все же брэнниль^18 ... Джексон.

Митя сдернул с головы противника тряпку. Со вполне человеческого, хоть и предельно некрасивого лица смотрел один огромный, страшно выпученный, тускло горящий глаз.

Бух ... бух ... бух ...

В отдалении что-то бухало, будто там сваи заколачивали, Митя украдкой покосился туда, но тут же снова сосредоточился на мисс.

- Любопытно, кому из ваших пришло в голову перестать столетиями прорываться в Туманный Альвион, а попробовать проникнуть в другие человеческие земли, - стискивая горло мисс еще сильнее, выдохнул он. - И когда начали засылать к нам таких как вы ... полукровок? Но об этом мы еще успеем поговорить, а сейчас – гони своих тварей обратно и закрывай этот проход, или умрешь!

- Фоморы ... бессмертны ... как и альвы ... - корчась в его хватке, прохрипела мисс Джексон. - А вот люди ... нет ... - мисс снова заорала - без слов, но будто приказывая - и повисла на Мите, не давая пошевелиться.

Воющая и слепо мечущаяся гигантская тварь стремительно развернулась на крик, вскинула растопыренную лапищу над головой - прихлопнуть обоих как мух!

Буханье послышалось совсем близко ...

- А некоторые люди такие смертные, что это даже заразно! - выкрикнул Митя.

В проулок ворвался ротмистр Богинский на загнанном коне. Следом за ним стремительно и неотвратимо мчался голем. Покрытый трещинами, изрытый ямами и сколами, скособоченный, он бежал, повинуясь окрикам сидящего у него на плечах знакомого Мите молодого каббалиста. Глаза голема вспыхнули и ящик, в глиняных ручищах похожий на шкатулку, взлетел в воздух - прямиком в растопыренную лапу иномирного чудища.

Ящик ударился о ладонь, когтистые пальцы громадного фомора невольно сомкнулись и грянул взрыв.

Громадный, ослепительный, как солнце, и горячий, как все заводские печи города разом шар пламени раздулся над чернотой провала, мгновенно поглощая сверкающий мост с текущими по нему войсками фоморов. Изнутри донеслись пронзительные нечеловеческие вопли, пламя завернулось спиралью, сквозь него проступила огромная темная фигура - монстр отчаянно метался. Широко распахнутая пасть на миг вынырнула из пламени, из нее вырвался чудовищный рев, огонь ринулся прямиком к Мите.

Митя крутанулся волчком, окутываясь словно бы антрацитово-черной кисеей. Они переплелись между собой: чернота и пламя взрыва. Вертящийся черно-оранжевый смерч на миг полностью скрыл Митю и его противницу и помчался обратно - унося за собой щуплую фигурку в развевающих белых тряпках. Ее прокрутило в черно-огненном вихре, как на карусели, и она исчезла в переливах тьмы и пламени.

Смерч начал раскручиваться быстрее, сильнее, страшнее, он танцевал на тонком основании, раскачивая верхушкой, как извивающаяся кобра. Оставшихся на улицах фоморов подняло в воздух и поволокло в жерло черно-огненного торнадо. Их притягивало все ближе, ближе, наконец, завертело в сплошном вихре тел, слепило в громадный орущий ком. Смерч взметнулся до самых небес, вспыхнул чернотой и огнем и сложился сам в себя, стремительно ухнув под землю.

Мягко, как пар над чайником, пыхнул клочок серого тумана, оставив в воздухе стремительно вертящееся ... ведро.

С грохотом оно рухнуло на край выжженного в мостовой черного круга, в центре которого торчал перекрученный, как свернутая веревка, фонарь.

Митя наклонился, подобрал ведро, с лязгом, от которого вздрогнула вся улица, уронил в него топор. Разжал руки и позволил и тому и другому исчезнуть.

- И лицо сделайте... поживее, - пробормотал бочком подобравшийся к нему Ингвар. - А то, простите, оно ... череп. Еще за фомора примут.

Митя обеими руками потер лицо и тяжело привалился к перекрученному фонарю:

- Нет, ну право же, лучше бы мисс все же урок провела, чем вот так ...

А когда отнял руки от лица, рядом стоял княжич Урусов и пренебрегая этикетом и приличиями пристально его рассматривал:

- Вы ведь все повторяли, что не Мораныч, верно, Митенька?

- Неоднократно, княжич ... - Митя поглядел на него настороженно.

- И что Аркадий Валерьянович - ваш отец, породивший вас в законном браке с ... с ... - голос у княжича прервался и с благоговейным ужасом он выдохнул, - с вашей матушкой ...

- И это так ... - еще больше насторожился Митя.

Губы и ресницы Урусова задрожали, а потом он вдруг согнулся пополам, и совершенно неприличным образом захохотал:

- И ведь правду же, чистую правду говорили ... вы и не были Моранычем ... еще не были... а мы-то здесь: «незаконнорожденный Белозерский ...» - явственно передразнил он кого-то и перестав смеяться, с чувством добавил. - Какие же мы все-таки дураки... А еще гордимся... Кровные... - и надрывая горло, в полной тишине заорал. - Славься, Истинный Князь!

- Який ще ... Истинный Князь? То ж сказка! - потерянно пробормотал Вовчанский.

- Первый за полтысячи лет! И это сказка стоит рядом с вами, вахмистр! Слава Новой Крови! Слава!

Пару мгновений голос Урусова звучал в тишине, а потом вдруг вся толпа дружно заорала. Орали уцелевшие городовые, потрясая оружием, орали уланы, взмахивая саблями, рычали оборотни, свесившиеся из окон обитатели окрестных домов махали руками и тоже орали, орали, орали ... Вряд ли все они слышали слова Урусова, а кто слышал - вряд ли многие поняли, но торжествующий победный клич перекатывался из улицы в улицу, взмывая над в очередной раз уцелевшим городом. И разве у них не было повода торжествовать?

Митя ухватил Ингвара за рукав, заставляя пригнуться к себе:

- Присмотрите за отцом. И Йоэлем. И Даринкой. И вообще присмотрите тут, а мне надо еще кое-что сделать.

Он метнулся к приведенному Ингваром автоматону, и сходу поддав пару, погнал его в ближайший переулок.

Глава 29. Наказание за преступление

- Ты глупец! Я даже не могу поверить, что ты такой глупец! Как, вот как ты мог себя настолько глупо повести? И ради чего?

- Потому что я их ненавижу! Я хотел, чтоб они оба страдали! И этот ублюдок Митя, который думал, что, если у него Кровная родня, так он выше меня! И его папаша, полицейский шпик, ради своей жалкой карьеры давший чужому ублюдку имя! Я видел, как Митька подыхает! И сделал так, чтоб он меня тоже видел! А еще я хотел, чтоб и наш бесценный сосед, прежде чем сдохнет, знал, что Митька - уже мертв! И что это сделал я!

Горячечную сумбурную речь оборвал звук звонкой пощечины.

- Что ж, ты своего добился - теперь он знает. Ты ему об этом сказал! – произнес презрительно-ледяной голос. - А еще тебя слышали городовые, казаки, княжич Урусов, и не удивлюсь, что даже сам губернатор, если он, конечно, уцелел в той бойне.

- Я в плаще был и шляпе!

Новый звук пощечины.

— Это только в романах героя под плащом никто не узнает!

- Пусть докажут! Митька меня в этом плаще на бабайковском подворье видел – и молчал, потому что доказательств никаких!

- Тебя все видят! Тебя везде видят! Боже, зачем ты послал мне сына-идиота! – и снова пощечина.

- Прекрати меня бить! Ты не лучше! Ты говорил, что все получится! И про Бабайко так говорил, и про варягов! Ты говорил - за нами сила! Обещал, тебя наместником сделают! Все рудники и заводы нашими будут! «Такой куш, такой куш!» И что? Удираем теперь?

- Да, удираем! - к звукам перебранки прибавился звук торопливых шагов - похоже, увлекшиеся взаимными упреками собеседники вспомнили, что они действительно удирают. - Скажем, что уехали в имение еще вчера. Анна подтвердит - куплю ей новую побрякушку. Слуги болтать не осмелятся. Против нас только фонари, которые мы поставили, но, если твердо стоять на своем... - шаги совсем приблизились, и из-за угла почти бегом выскочили двое. Первый остановился так резко, что торопящийся за ним следом второй с размаху врезался ему в спину, охнул, выглянул из-за плеча и закричал, содрогаясь от ненависти:

- Ты же был мертв! Он был мертв, отец, клянусь тебе, я видел, как он упал, я ...

- Право же, не так громко. После битвы, знаете ли, хочется тишины, - не переставая в манере ротмистра Богинского разглядывать собственные ногти, Митя чуть поморщился - то ли шум раздражал, то ли состояние ногтей не нравилось. И правда, два, вон, вовсе ободрал - до живого мяса! И больно, и ужасный mauvais tоn. - Не сердитесь на Алексея, Иван Яковлевич, он и правда старался. У него даже почти получилось - не его вина, что некоторым смерть ничуть не мешает в жизни. Даже помогает.

- Если тебя городское быдло не добило, так я сейчас закончу! - взвизгнул Алешка Лаппо-Данилевский, выхватывая из-за пазухи паро-беллум. Палец его дернулся на курке...

Алешку прибило ведром. Оно грохнулось сверху, по касательной долбануло его по голове, отлетело и загремело по мостовой. Алешка пошатнулся, рука с паро-беллумом пошла вниз, пуля ударила в булыжник, со звонким клацаньем отрекошетив в сторону.

Двигаться Митя начал раньше, чем Алешка сунул руку за отворот сюртука. Нырок вниз, длинный шаг и появившийся в его руке пожарный топор черенком с силой толкнул Алешку в грудь, опрокидывая того на мостовую. Лезвие топора прижалось Алешке к горлу, а ногой Митя наступил ему на грудь, придавив к мостовой. Тот рванулся и замер, опасливо косясь на сверкающую у самых глаз сталь.

- Ничего не скажешь, удобств и выгод в таком оружии немало, - косясь на ведро, себе под нос пробормотал Митя - под его взглядом ведро исчезло. - Но все равно как-то по-плебейски, - и уже в полный голос бросил выхватившему паро-беллум Лаппо-Данилевскому. - Не стоит, Иван Яковлевич. Я, конечно, понимаю, что от такого, как вы выражаетесь, идиота-сына не грех и избавиться ...

- Мразь! - прохрипел Алешка. - Поганый ублюдок!

- Но не рассчитываете же вы справиться там, где проиграли фоморы? - не обращая внимания, мягко продолжил Митя. - Да и сами вы недалеко ушли от сынка ...

- Простите? - ледяным тоном переспросил Лаппо-Данилевский. Паро-беллум он не опускал, мечась глазами между топором у горла сына и стоящим над ним Митей.

- Вряд ли в этой ситуации вам стоит надеяться на прощение, - вздохнул Митя.

- Не понимаю, о чем вы говорите, - ледяным тоном бросил Лаппо-Данилевский.

— Это, знаете ли, пока вы против подданных отечества нашего злоумышляли, можно было рассчитывать на недостаточность улик или поддержку покровителей. А к делу о государственной измене подход иной будет. О ваших денежных затруднениях известно многим, так что причину предательства искать не придется. Неужто и впрямь надеялись, что фонари, выставленные руной призыва, и массовое кровавое жертвоприношение удастся выдать за случайность? Да и Алешку видели: в той самой пещере, где он сговаривался с лазутчицей фоморов. Собирались поставить там пару фоморьих фонарей и подготовить «засадный полк»? Ударили б на город не только изнутри, но и снаружи? Любопытно, кого в жертву готовили? – Митя поглядел на Алешку, на старшего Лаппо-Данилевского и устало покачал головой. - Впрочем, нет, не любопытно. Неплохой план, как и все иные ваши планы. Даже удивительно, что при такой предусмотрительности они всегда заканчиваются неудачей, - равнодушно добавил он.

— Это все ты! - корчась у Мити под ногой, прохрипел Алешка. - Я же говорил тебе, отец, что в пещере был варяжский драккар! Невидимый! Он сбежал, а потом стрелял по нам, а потом привез на склады железо. А ты все - болван, болван! А я не болван — это все он! И с Бабайко, и с варягами - да он на все способен!

- Благодарю. Даже лестно, - хмыкнул Митя. - Хотя я способен на большее, чем быть злым роком провинциального дворянского семейства.

- Надеетесь на Кровную родню? - хмыкнул Лаппо-Данилевский. - Не стоит так уж верить, что они по-прежнему будут держать в руках всю власть в империи - слишком уж многим они мешают!

- Фоморам? Варягам? Вам, Иван Яковлевич?

- Я не собираюсь обсуждать с мальчишкой придворную политику! - Лаппо-Данилевский высокомерно вскинул голову. - И напрасно вы с вашим батюшкой надеетесь выслужиться! Какие еще жертвоприношения? Всего лишь неумные фантазии полицейских. Еврейский погром - обычное дело, этой нации не впервой возбуждать против себя негодование честных христиан. В конце концов, они Христа распяли! Ваше свидетельство, что бы вы там ни видели, не стоит ничего: вы просто клевещете, желая помочь батюшке в карьере. Да и как вы могли что-то видеть или слышать - неужто с невидимого варяжского драккара? Любопытно, любопытно, откуда бы вам знать, где он, тот драккар? А не вы ли и привели находников в город? Или ваш батюшка? Все же он человек небогатый, из низов, а железо – изрядный куш и соблазн для вчерашнего мещанина. Да и с фоморами не все чисто. Верно ли я слышал, что их предводитель, с которым будто бы сговаривался мой сын – на самом деле гувернантка Шабельских?

При этих словах Алешка захрипел - Митя даже мельком глянул, не перерезал ли ему, невзначай, горло.

- Эта уродина?

- Так все фоморы отнюдь не красавцы, - пробормотал Митя. - По сравнению с иными мисс Джексон весьма мила.

— Значит - верно? Надо же, а мы и не знали! А вот вы-ы ... она ведь вас навещала дважды в неделю, уединялась с вами под предлогом уроков - а каких уроков, кто может сказать? Да и сами Шабельские... зачем они нелюдь в доме столько лет держали, и какой имели умысел? Дочь их младшая и вовсе вызывает немалые подозрения: была замешана в деле Бабайко - как бы не сама лично мертвецов поднимала, о чем мы с Алешкой и будем свидетельствовать. Ах да, еще альв! Агент Туманного Альвиона, не иначе, и цель его - отвадить фоморов от островов, натравив на наши беззащитные земли. Вполне в духе альвийского коварства!

- Он наполовину еврей, - пробурчал Митя.

- И вовсе выродок, - согласился Лаппо-Данилевский, - личность, несомненно, гораздо более подозрительная, чем, как вы изволили выразиться, провинциальное дворянское семейство. А ведь вы его публично своим портным объявили – многие слышали! Есть еще бывший муж моей нынешней жены, а ваш управляющий Штольц. Его братец Ингвар, кажется, тоже присутствовал на тех уроках с фоморой-гувернанткой? Надо же, какой казус... И гимназисты, о которых вы проявили заботу, столь странную для себялюбивого мальчишки, каббалист, инженер. Поверьте, о них я тоже найду что рассказать подозрительного, так что целый заговор нарисуется. даже если нам с сыном не удастся оправдаться, и мы пойдем на дно... - губы Лаппо-Данилевского скривила злая усмешка, - за собой мы утянем и батюшку вашего, и вас, Дмитрий, и даже ваших Кровных родичей! Уж можете не сомневаться!

- И чего вы хотите? - мрачно сказал Митя. Ни мгновения, ни единого мгновения он не сомневался, что Лаппо-Данилевский так и сделает. И если за себя и отца Митя не волновался - Истинный Князь неприкосновенен - то Ингвар, Йоэль, Даринка... Ему ли не знать, как подозрительны и пристрастны бывают господа из Петребурга!

- Для начала извольте отпустить моего сына! - фыркнул Лаппо-Данилевский.

Митя подумал - и убрал топор от горла Алешки.

Скалясь, как озлобленная крыса, Алешка вскочил, отпрыгнул назад, отступая за спину отца и торжествующе ухмыльнулся:

- Возомнили о себе невесть что? Как бы не так! Будете делать, что вам скажут!

- Алексей! Помолчи... Вы тоже будете молчать, Дмитрий, - придавил голосом Лаппо-Данилевский. - И батюшке вашему объясните, чем может для него обернуться излишняя настойчивость в расследовании этого дела. А теперь – прочь с дороги! - он махнул рукой, будто смахивал соринку.

- Не торопитесь так, Иван Яковлевич, - задумчиво проговорил Митя. - Все равно я в вашей паро-телеге шланг от парового котла выдернул. Не думал, что мы с вами договариваться станем, - теперь уже Митя криво улыбнулся. - Да, раз уж мы с вами так мило беседуем ... Уж не сочтите за труд, Алексей, меня давно мучает вопрос ... Это же вы каким-то образом оставили следы медведя на месте убийства Эсфирь Фарбер? Чтобы навести подозрения на младшего Потапенко?

— Вот и видно, что как не пыжься, а вы всего лишь парвеню!19 Иначе вас бы не беспокоила ни грязная жидовка, ни это животное, ее любовник!

- Алексей, я велел тебе молчать! Просто ничего не отвечай.

- Если он не ответит, разговора не будет, - хмыкнул Митя. - Я не сомневаюсь, что он это сделал. Меня, знаете ли, интересует - как? Не могли же вы таскать за собой некую печать ... штамп ... в форме медвежьей лапы? Из дерева или металла? Куда бы вы ее прятали - в панталоны?

- Представьте себе! - расхохотался Алешка. - Да! Не сообразили? Впрочем, куда вам... Эту самую печать не обязательно делать ни из дерева, ни из металла, хватит обыкновенного меха с нашитыми когтями! Достаточно пары мгновений, бросить ее на землю и придавить подошвами. И эти мгновения у меня были, пока вы в погоню кинулись, а остальные в доме квохтали да метались, как куры!

- Оригинально, - покивал головой Митя. - Даже - талантливо. Что ж, для таких талантливых господ у меня есть особое предложение. Вы поедете туда... – он махнул рукой и Лаппо-Данилевский настороженно спросил:

- И что - там?

- Мужской монастырь. Половину оставшегося после выплаты долгов состояния передадите городу, на восстановление, половину, так и быть, монастырю, чтоб вас приняли. И проживете там всю свою жизнь, оба. Труд. Молитва. Покаяние. Можете даже не каяться искренне - ваши отношения с Богом Людским и Сыном Человеческим суть ваше и его дело. Главное, чтоб вы никогда этот монастырь не покидали: ни вы, ни ваш сын. И пока вы там, я и мой отец ни делом, ни словом не коснемся вас.

Алешка расхохотался, Иван Яковлевич настороженно поглядел на Митю и напряженно спросил:

- А если нет?

- Нет так нет, - легко согласился Митя и шагнул в сторону, давая понять, что не собирается перекрывать им дорогу. - Ступайте себе ... с Богом и Предками ... Куда хотите. И делайте, что пожелаете. И пусть все, совершенное вами, падет на ваши головы.

- Какой-то подвох? - еще больше насторожился Лаппо-Данилевский.

- Безусловно, - снова согласился Митя. - Но выбор у вас есть. Или туда, - он махнул на улицу, уводящую к монастырю. - Или обратно, - показал в ту сторону, откуда прибежали Лаппо-Данилевские. - Или сюда, - и кивнул на улицу, ведущую мимо несчастного «Дома модъ» к припрятанной паро-телеге.

Лаппо-Данилевские, отец и сын, переглянулись.

- Я не хочу! Я не буду хоронить себя заживо в монастыре, потому что так велел возомнивший о себе ублюдок! Еще и имущество отдай! - возмутился Алешка.

Иван Яковлевич мгновение подумал. Бросил настороженный взгляд на Митю, на сына, еще подумал и медленно, как подбирающийся к сметане кот, двинулся в освобождённый Митей проход. К припрятанной в закрытом дворике паро-телеге. Митя не шевельнулся.

Лаппо-Данилевские пробежали мимо и припустили прочь по улице.

Они уже проскочили мимо Мити, когда Алешка оглянулся и прокричал:

- И советую держать язык за зубами! Иначе хуже будет!

- Уж на этот счет будьте покойны. - им вслед пробормотал Митя. - Ни за что не проговорюсь. Тем более, что кому надо, та все слышала ...

Лаппо-Данилевские скрылись в проулке, ведущем мимо заднего двора «Дома модъ», мгновение было тихо - даже топот их сапог смолк. А потом со стороны, куда убежали отец и сын, донесся пронзительный, полный нечеловеческого ужаса двойной крик.

Митя задумчиво склонил голову к плечу. Крики длились, длились, длились ... Смолкли.

- Что ж, я давал им шанс, - прошептал он. - А она - в своем праве.

Воздух всколыхнулся и перед ним возник призрак Фиры Фарбер. У нее был слегка осоловелый сытый взгляд, а на губах играл жуткая улыбочка абсолютного довольства.

- Ты получила, что хотела, а теперь тебе пора, - строго сказал Митя и тонкий серебряный нож скользнул из манжета к нему в ладонь.

Но призрак не стал сопротивляться - она только умоляюще сложила ладони и посмотрела на Митю просительно. Он в ответ лишь покачал головой:

- Нет. Навряд хорунжий обрадуется, узнав, что все это время ты за ним наблюдала. Позволь ему жить свою жизнь. А твое время истекло.

Она вздохнула, так что расплывчатый образ колыхнулся, вспыхнул свет и узкий тонкий луч унесся к небесам.

Митя устало выдохнул, вернул нож в перевязь и побрел прочь, к оставленному в соседнем переулке автоматону. И только пo пути вспомнил, что так и не выполнил данного самому себе обещания: объяснить Алешке, что у того никогда не будет шитых альвом сюртуков.

Звучало как-то глупо. Алешка и его отец повинны в смерти множества людей. Разных людей: молодых, старых, ни в чем не повинных, и виновных во всяческих непотребствах. Но имеющих несомненное, Богом и Матерью-Живой данное право - жить. Которое никто не смел у них отнимать, кроме закона людского или... воли князя Мораныча. А осмелившиеся присвоить себе это, не принадлежащее им, право, были разоблачены, осуждены и отправлены на смерть.

Рассуждения о сюртуках были в тот момент несколько неуместны. А чувство уместности и своевременности - следующее за умением правильно одеваться достоинство светского человека. И только потому Митя и промолчал, а вовсе не потому, что - забыл!

- Недоставало еще, чтоб я начал забывать о по-настоящему важных вещах! – Митя с трудом залез в седло паро-коня. К дому решил добираться не торопясь и в объезд - отец жив, точнее, отец не умер, это он чувствовал со всей определенностью, потому и не беспокоился. А попадаться другим участникам нынешней баталии и терпеть их расспросы у него попросту не было сил. Мерно цокая стальными копытами, автоматон выбрался из еврейского района прямиком к кладбищу и вот тут Митя остановился.

За оградой бродили мертвецы. Все могильные камни были сворочены на сторону, оградки разломаны, а могилы зияли разверстыми ямами. Мертвецы кружили по тропкам, то и дело подбираясь к воротам и кладбищенскому забору, тыкались в них, содрогались, как от Перуновых молний и вновь начинали кружить.

Кладбищенская ограда гордо сияла новехонькой кирпичной кладкой. В самом деле сияла - на каждом кирпиче тусклым светом болотных огоньков светился символ полумесяца, именуемого также Мораниным серпом.

- Но ... как же это ... - растерянно глядя на мертвецов, пробормотал Митя, - я же ... я же всего лишь придумал, будто наш кирпич не пропускает мертвецов...

«Я тебе подарок ...» - будто наяву он услышал голос Мораны... мамы ... там, в безвременье, в комнате с окном в сад и ковром с рисунком асфоделей.

- Так вот вы почему на мой зов не явились! - сжимая кулаки, процедил Митя и посмотрел на мертвых так недобро... ну вот настолько недобро, что ковыляющий неподалеку дедок судорожно дернулся и рухнул, не подавая больше признаков не-жизни. Следом, один за другим, начали падать и остальные мертвецы. Пылающие отметины серпов на кирпичах еще разок вспыхнули и погасли. — Вот так-то лучше ... А вам, маменька, надо бы почаще разговаривать с сыном! Тогда ваши подарки не будут столь неуместны и несвоевременны!

Глава 30. Очень важные разговоры. Беседа с отцом

В эти, самые первые после нашествия дни, Мите Меркулову, полных шестнадцати лет, по метрике - сословия дворянского, фактически же - Кровного, рода Мораниного, фамилии князей Меркуловых, Князя Истинного, крови Новой, привелось иметь несколько разговоров, важность и сложность которых, как он сам полагал, вполне равнялась битве с фоморами и закрытию прохода в мир под-морем, из какового те и происходили. Несколько из этих разговоров - по мнению Мити, самые значимые - ему пришлось вести самостоятельно, без всякой поддержки. И хотя был он человеком, безусловно, светским, а важный талант светского человека заключался в умении общаться приятно и для себя полезно, в себе во время этих разговоров Митя вовсе не был уверен. Наверное, потому, что собеседники его светскими людьми не были.

Первый разговор состоялся тем же вечером. До дома он ехал долго - по улицам таскали тела. Убитых евреев - в сторону синагоги, христиан - в собор, что делать с мертвыми фоморами не знал никто, потому их попросту складывали рядами на улицах, пугая выползших из домов обывателей. Отцовские городовые, жандармы и казаки - злые, ободранные, кое как перевязанные тряпками, уже пропитавшимся кровью - вламывались в дома бедноты и заводские бараки, орали, наскоро осматривались в поисках награбленного или следов недавней драки. У кого находили - гнали на тюремный двор, кто оказывался чист - отправляли под начало дворников разгребать мусор, выброшенное на мостовые барахло и мертвецов. Стоял ор и плач, рыдали и орали все - и арестованные, и отправленные на работы. Полицейские с казаками только орали, без рыданий.

Пришлось вмешаться. Митя вовсе не возражал ни против уборки улиц силами местной бедноты, ни против арестов виновных в погроме. Но зачем же только низшими сословиями ограничиваться - он ведь точно видел среди погромщиков пару лавочников. Пришлось быстро взять под свое начало пятерку из случайно подвернувшихся городовых, казаков и даже одного совсем молоденького и растерянного уланского корнета. Корнет попытался было ерепениться и искренне, до потери дара речи, изумился, получив от пожилого казака подзатыльник разом с внушительным увещеванием: «То ж наш полицейский паныч! Он с варягами бился и чудов поганых прогнал, его мы давно знаем, а про тебя, ваше благородие, нам пока ничего не известно». Прошлись по лавчонкам из тех, что соперничали с еврейскими, начали с чайной Сердюкова - жаль его Мите не было совершенно.

Криков о несправедливости и произволе стало больше, Мите тут же предложили взятку. Митя не без удовольствия взял, и не без сожалений определил ее на восстановление мостовых. Оставлять их разбитыми все же не годилось, у него как-никак автоматон. Ответственным за взятки... в смысле, за тут же созданный благотворительный фонд в пользу пострадавших определил среднего Альшванга, который Аарон. Прикомандировал к нему тех самых пожилого казака с молодым корнетом, передал наскоро составленный список замешанных в погроме лавочников, и на всякий случай пообещав лично устроить маленький отдельный еврейский погромчик семейству Альшвангов, если вдруг что будет не так, наконец поехал домой.

По дороге наткнулся на Ингвара - тот с энтузиазмом командовал расчисткой перегородившего улицу завала. Здраво решил ему не мешать - а то еще вдруг помогать придется. Через квартал увидел Свенельда Карловича, деловито катившего куда-то на паро-телеге: в одной руке рычаг, во второй - его знаменитая секира, явно потемневшая от крови. Где и с кем успел повоевать управляющий, расспрашивать не стал - после сам расскажет.

Даже Даринку видел - ушлая девчонка ни много ни мало ухватила за гриву того самого водного коня предводителя ... предводительницы фоморов, и теперь упорно волокла его к дому Шабельских. Конь упирался, но как-то вяло, и выглядел совершенно замороченным. Вот тут уж Митя хотел вмешаться, но Даринка оглянулась, точно почувствовав его взгляд ... и она, и конь тут же исчезли из виду. Уж эти ее способности! Досадливо хмыкнув, Митя направился дальше.

В особняке на Тюремной площади царила затаившаяся тишина. Словно бы все обитатели дома караулили, прислушиваясь, у дверей своих комнат, но выглянуть не решались. Одна лишь бесстрашная Леська выскочила из кухни - Митя напрягся, ожидая то ли объятий, то ли упреков - но она лишь окинула его долгим нечитаемым взглядом и буркнула:

- Батюшка ваш в кабинете быть изволит. Вы токмо долго тама не задерживайтесь, а то ванна остынет, - и убежала в сторону ванны.

У дверей отцовского кабинета Митя задержался на мгновение, не решаясь постучать, потом обругал сам себя - он варягов не испугался, он фоморов не боялся! - и всё же вошел.

Отец сидел за столом, пристально глядя на лежащий перед ним заряженный паро-беллум. Лицо покрывали бесчисленные ссадины, шея забрана в плотный воротник бинтов, правая рука на перевези - кто-то из местных Живичей над ним поработал, хотя и не слишком хорошо. Но и то - Живичей в городе было мало и все слабосилки, а раненых много. Зато здоровой левой рукой он ласково так, как котенка, поглаживал паро-беллум.

- Истинный Князь, да? - не оборачиваясь на застывшего в дверях Митю, сказал отец. - Когда начались эти твои ... странности, у меня были лишь две мысли. Что ты все же не мой сын - прости, но это представлялось самым логичным. И что мы далеко не всё знаем о природе Кровного родства, и для его проявления все же не обязательно, чтоб оба родителя были Кровными. Вот про Истинного Князя мне ни единого раза не пришло в голову. Все же сказки, это ... это сказки! Как не ожидаешь в клетке попугая найти Жар Птицу, в будке дворового пса - Великого Симаргла, так и обнаружить Истинного Князя в собственном сыне. А ты ... ты давно ... знаешь?

- С поездки к тетушке в Ярославль. Когда мышку поднял, чтоб девицу пугать, которую тетушка Людмила тебе сватала, - тихо сказал Митя. И уточнил. – Девицу сватала.

Отец усмехнулся - пальцы его все также ласкали паро-беллум:

- А ведь я ее тогда за врунью посчитал, - и тоже уточнил. - Девицу.

Митя дернул плечом - оправдываться он не собирался, девица была препротивная. Сейчас он бы, может, и что похуже мертвой мышки на нее натравил.

- Когда мы вернулись, дядюшка Белозерский мне и рассказал ... к чему всё это.

- Ты мог бы сказать мне.

- Я ... не хотел. Не говорить, а умирать. А еще больше не хотел становиться нежитью.

Лицо отца стало встревоженным. Митя покивал, дескать, да, был такой риск.

- Надеялся, что мне удастся отвертеться. И злился еще ... Я ведь не думал, что мама — это сама Морана и есть! Думал, она вселилась в маму, и мама умерла ... из-за меня!

- Сама ... Морана ... и есть? - медленно-медленно повторил отец.

Митя посмотрел на него в панике. Он хотя бы знал о самом себе, а на отца это все обрушилось сразу.

- Она ... мама сказала, что была счастлива те шесть лет! С тобой. С нами.

- Рогнеда... Морана... - опять повторил отец и пальцы его аккуратно и крепко обняли рукоять паро-беллума. - То есть, если я сейчас пущу себе пулю в лоб – то встречусь с женой? - в голосе его явственно прозвучала угроза. - И смогу высказать ей всё, что думаю по сему поводу?

За окном словно потемнело. Митя почувствовал, как у него перехватывает дыхание, а потом, стараясь двигаться бесшумно, принялся подбираться к отцу.

- Да не крадись ты! - раздраженно бросил тот, по-прежнему не оглядываясь, и оттолкнул паро-беллум от себя. - Ни о каком самоубийстве не может быть и речи! Я - христианин, так что подожду на роду написанного срока.

За окном снова засияло осеннее солнце, а где-то вдалеке, кажется, пронесся облегченный вздох. Митя тоже выдохнул: теперь он был уверен, что отец будет жить долго. Может даже, очень долго. Дорогая маман навряд в ближайшие полвека найдет в себе душевные силы на обстоятельное объяснение с отцом своего ребенка.

- Да и сын у меня ... без матери растет. Как тебя, дурня, одного оставить, - отец слабо улыбнулся.

Митя отвернулся, чтобы отец не видел его лица, и часто-часто заморгал.

- Или ты предпочтешь жить с Белозерскими? - настороженно спросил отец. – Что ты хочешь делать?

- А... - Митя растерянно замер, а потом плюнул, и вполне простонародно отер глаза ладонью - уж больно слезы мешали. Хорошо хоть плюнул - мысленно, а то так и вовсе опроститься недолго, от эдаких-то потрясений. - Я не знаю. Я так старался не стать Истинным Князем, что почти не думал, что мне делать, если всё же стану ...

... Начищенный до блеска автоматон неспешно нес его по улицам столицы. Стальные копыта звонко били в брусчатку мостовой и каждый, каждый прохожий оглядывался на вороненого паро-коня и его блистательного всадника!

Автоматон свернул на Большую Морскую и остановился у Яхт-клуба. Двери распахнулись, услужливый швейцар с достоинством спустился навстречу. Митя легко выпрыгнул из седла, и швейцар с поклоном взобрался на его место, уводя паро-коня в гараж Яхт-клуба. Митя небрежно одернул пошитый альвом безупречный сюртук, оправил манишку альвийского шелка и принялся неспешно подниматься. Второй швейцар распахнул перед ним дверь и отвесил глубокий поклон. Помнится, в прошлый раз, когда он приезжал на извозчичьей пролетке, поклон был ниже, да и встречали его вовсе не на лестнице.

- Изволите обождать? - указывая на кресло в гостиной, в котором Митя сидел в прошлый раз, почтительно поинтересовался швейцар.

- Нет, пройду прямо в кабинеты, меня ждут, - взмахом холеной руки отмахнулся Митя, и сам пошел через анфиладу роскошных гостиных, по которым его когда-то вел дядюшка.

- Друг мой Димитрий! Диметриос! - навстречу ему выскочил ротмистр Николаев, с которым он некогда встречался здесь, в надежде, что у того хватит влияния, чтоб оставить Митю в Петербурге. Сейчас смешно и вспомнить!

- Но вы, однако, франтом ... - завистливо протянул Николаев. - Неужто в Париже были всё это время? Слыхали новую сплетню? Будто в какой-то провинции, на юге ... а может, не на юге, кто там знает ... объявился мошенник, который называет себя... - Николаев прищурился, явно испытывая любопытство собеседника. - Представьте себе - Истинным Князем! Истинным ... князем ... - он захохотал во всю глотку. - Экий наглец - думает, кто-то ему поверит! Говорят даже, он сюда сегодня явится, но это, я полагаю, и вовсе выдумка! - все еще подхихикивая продолжал Николаев. - Вы оставайтесь, вдруг и впрямь придет. Вместе похохочем!

- Благодарю вас, сударь, я непременно останусь, - стряхивая пальцы Николаева с рукава сюртука, процедил Митя, и пошел дальше.

У курительной он на миг замешкался - все же оказаться тут было его давней мечтой, хотелось ее как следует прочувствовать! - и сквозь приоткрытую дверь услышал голоса:

- Белозерские и впрямь полагают, что мы признаем их ублюдка Истинным Князем? - презрительно цедил холодный голос. - Совсем обезумели в своем желании вернуться к власти.

- Я человек простой, бескровный, в ваших Кровных делах не понимаю. Но нельзя же в наш просвещённый век и впрямь верить в древние сказки! - гулко бухнул в ответ ему бас.

- Меня удивляет, как легкомысленно вы относитесь к этому, господа! - в третьем голосе отчетливо слышалось шипение. - А стоило бы задуматься, нет ли в появлении этого самозванца покушения на власть Его Императорского Величества и всей династии Даждьбожичей!

- Сударь, вы кто такой? Что тут делаете? - на плечо Мите легла чья-то рука. Он резко обернулся... И увидел позади себя компанию свитских во главе с младшим князем Волконским.

- Эй! - вскричал здоровяк в артиллерийском мундире. - А это не тот ли сыскарёныщ которого мы в прошлый раз хотели с лестницы спустить?

- Я вам более скажу, господа, - томно растягивая слова, протянул младший князь Волконский. - Есть у меня подозрения, что именно сей господинчик от сидения в провинции настолько ума решился, что выдает себя за Истинного Князя!

Свита великих князей захохотала, Митю снова ухватили за воротник и вздернули над полом. Ворот пошитого альвом сюртука затрещал, и Митя еще успел увидеть искры веселого азарта в глазах силача-артиллериста, держащего его за шкирку, как забежавшего с улицы дворового кота, прежде чем глаза у того вспучились, будто их надули изнутри, и лопнули, забрызгав кровью разом смолкших свитских.

Митя приземлился на ноги, и мягко повернулся, вынимая из воздуха топор. Гостиная наполнилась воплями, свитские метались, будто и не Кровные вовсе, кто-то, наконец, сообразил выхватить собственное родовое оружие, но было поздно! Топор опустился на голову младшему князю Волконскому. Митя пнул откатившуюся голову ногой и отпуская обуревающую его безудержную ярость, ринулся на свитских. Глаза затянуло алой пеленой и стало наплевать, обвинят ли его в заговоре против империи!

- ... Митя! Мить, ты что уснул? - голос отца был гулким, как колокол, и долетал словно издалека. - Митя!

- А? Что? - Митя вскинулся, судорожно озираясь. Он сидел все в том же кресле отцовского кабинета в Екатеринославе! Не в Петербурге! Слава Предкам!

— Это я тебя спрашиваю - что? Будто заснул, а глаза открыты. Тебе худо? - наклонился к нему встревоженный отец.

- Да как сказать ... - Митя обеими руками потер лицо и тихо пробормотал. - А личем, пожалуй, было бы проще. Такого Истинного князя еще попробуй - не признай.

А вот живого и на первый взгляд обычного юношу ... Пусть даже Моранычи его попросту почуют. А другие Кровные? Симарглыч Урусов силу Истинного Князя хотя бы видел своими глазами, а как поступит глава рода Урусовых-Симарглычей? Признает Митю, или посчитает это невыгодным? Да и мало ли при дворе государей-Даждьбожичей людей не Кровного, а дворянского происхождения, для которых Истинный Князь и вовсе не более, чем сказка полутысячелетней давности?

- Если ты захочешь ехать в Петербург, я подам в отставку и поеду с тобой! - решительно объявил отец и тут же замер, в такой же растерянности, как и Митя.

Тот улыбнулся в ответ: зная, как дорога отцу его карьера, жертву он оценил, но они оба понимали, что она бессмысленна. Важный полицейский чиновник Меркулов и впрямь мог помочь, а вот отставной коллегии советник тут же терял влияние и связи.

- Белозерские ... - хором произнесли отец и сын, а потом отец нахмурился и недобрым тихим голосом спросил, - личем, говоришь, мог стать ... А они об этом знали?

На что Митя глухо пробурчал:

- Они и вовсе полагают, что лучше знают, каким должно быть Истинному Князю.

- А ты как полагаешь?

- Что, если они ошибутся, ответственность за их ошибки все равно падет на меня! - зло ответил Митя. - Так я уж лучше за свои ...

- Резонно, - отец в раздумьях побарабанил кончиками пальцев по столешнице. - Но я так и вовсе ничего, кроме сказок, об Истинных Князьях не знаю. Я даже не знаю, может учителя какого найти? Хотя, где? Не худо бы разобраться, какие относительно Князей Истинных имеются положения и установления, - и тут же досадливо сморщился. - Чтимые Предки, так этого же даже в «Сводах Законов» не найдешь, там самые старые нормы от Петра с Екатериной!

Ответить Митя не успел - с нижнего этажа донесся пронзительный вопль:

- На помощь! Аркадий, на помо...

К лестнице Митя добежал первым. Перегнувшись через перила, увидел тетушку, собственным телом прикрывающую Ниночку от мары. Склонив голову к плечу, рыжая смертевестница разглядывала вопящую Людмилу Валерьяновну – крылья мары были недоуменно приподняты. Выскочивший из привратницкой Антипка вскинул ружье и подрагивающим от страха голосом прокричал:

- А ну отзынь от барыни с барышней, нежить проклятущая!

- Я не проклятущая. Я весьма даже достопочтенная и высокопоставленная нежить, - с достоинством сообщила мара, слегка презрительно глядя в черный зрачок дула.

- У меня, между прочим, личный Истинный князь есть. Хотя не понятно, как ты собираешься им быть, если у тебя тетушка при виде нежити орет, как в кабинете у дантиста! А сторож не знает, что из обычного ружья нас не пристрелишь. И держите в этом доме хотя бы одно окно постоянно открытым! - раздраженно бросила она. - А то смертевестница, стучащаяся в дверь, как почтальон — это крайне дурной тон!

Митя невольно кивнул - этот довод он понимал.

- Будь любезен, проведи воспитательную работу. И завтра увидимся, - мара круто повернулась на пятках, едва не хлестнув тетушку крыльями по лицу.

- 3-зачем? - наконец сумел выдавить Митя.

- Ты полагаешь, что вот прямо так сходу стал самым что ни на есть грозным и непобедимым Истинным Князем? А сам трупов на кладбище накидал - и кто их, по-твоему, по могилкам расфасовывать будет? Вот его городовые? - она вульгарно ткнула когтистым пальцем в сторону безмолвно взирающего на него отца. – Или опять горожан подрядите в добровольно-принудительном порядке? А потом - упс! - простите, не того закопали. Этот просто в обмороке лежал. Истинным князем мало стать - им нужно еще остаться! И желательно, по-прежнему живым. Чтоб завтра был на кладбище - будем твои огрехи подчищать. Я из тебя сделаю Истинного князя, чего бы это тебе ни стоило! - она погрозила Мите когтем и направилась к выходу. У самой двери оглянулась и бросила через плечо. - И не забывай, что тебе положена свита! Ими я тоже займусь.

Дверь хлопнула, послышался шум крыльев и за окном снова мелькнул темный силуэт.

- Она очень странно разговаривает. Будто и не на росском, - задумчиво сказал отец. - Хотя нежить, конечно, пусть и высшего порядка.

- Если окно открытым держать, дом выстудим, - тетушка все еще сжимала побелевшие пальцы у Ниночки на плечах. Потом вдруг содрогнулась, будто очнувшись и выкрикнула. — Это чудовище теперь будет постоянно прилетать?

- Она хорошая! И красивая! - вдруг выпалила Ниночка.

- Давайте побеседуем в кабинете, - дипломатично предложил отец и с некоторым трудом поковылял обратно.

Им пришлось ждать, пока у дверей зазвучали тихие шаги и в кабинет вошла тетушка. Ниночкину руку в своей она держала так крепко, что девочка морщилась, но терпела.

- Так с чего вы решили, мадемуазель, - строго спросил отец, - что эта крылатая нежить ...

- Мара ... - негромко вмешался Митя.

- Мара ... - согласился отец. - Что мара - хорошая?

- Так сразу же видно! - возмутилась Ниночка, как всегда угрожающе выставляя косички-рожки. — Вот по той госпоже, которая нас учить приходила, тоже сразу видно было, что она плохая, хуже некуда! Ты ее, наконец, убил? – требовательно поглядела она на Митю.

- Ниночка! - ахнула тетушка.

Митя несколько нервно кивнул.

- А я уже думала, ты совсем глупый. - Ниночка решительно тряхнула косичками. - Ты, главное, всегда слушайся меня - со мной не пропадёшь!

- Гхм ... - отец задумчиво откашлялся, разглядывая Ниночку с новым интересом.

- Так это правда? - тетушка нервно стиснула пальцы. В большом кресле перед отцовским столом она неожиданно показалась маленькой и тщедушной, - что ... что Митя ... стал князем? Он теперь... - в голосе ее послышалось глубочайшее изумление. - Первый князь Меркулов?

- Нет, - неожиданно отозвался Митя. - Я - Истинный князь, а первый князь Меркулов - отец. Я как раз хотел тебе сказать, насчет прав Истинных князей мне Белозерские рассказывали, - пояснил он удивленному отцу. - Супруг или супруга Великого Предка носит титул Первого Князя или Первой Княгини и является родоначальником нового княжеского рода.

- Неожиданно ... - отец покачал головой.

- Аркадий, твоей женой и правда была... Морана? - голос тетушки упал до свистящего шепота, а сомкнутые пальцы напряглись до белизны.

- Поверь, для меня это тоже некоторый сюрприз, - с принужденным смешком откликнулся отец.

- Я ... Я даже не знаю ... Что матушка Ефимия скажет!

— Это которая ярославская попадья? - не дрогнул отец. - И зачем бы ей знать?

- Я думаю, нам с Ниночкой лучше вернуться в Ярославль! - решительно выпалила тетушка. - Мы ... Я к этому не готова! Здесь опасно: варяги, и нежить, и чудища какие-то, и тут даже портные – нелюди! Когда ты мне написал, я не думала, что всё будет так! Я представляла совершенно по-иному: и здешнюю жизнь, и тебя, и Митю, и как вы между собой ладите. Я думала, я тебе нужна, а сейчас ... - она развела руками и в голосе ее зазвенели слезы. - Я ничего не понимаю! Я умею экономить, и приготовить обед на трех человек и прислугу из одной курицы, но я не умею принимать губернаторш, и князей, и еще Бог весть кого! Я чувствую себя... замарашкой, глупой и невоспитанной! А теперь, когда ты еще и целый князь ... Я рада за тебя, Аркадий, Христом-Богом клянусь, рада. И родители бы гордились ... Но нам с Ниной лучше уехать!

- Но я не хочу! - Ниночка вдруг уперла кулачки в бока и впервые на Митиной памяти наставила косички на маменьку. - Митька же без меня пропадет! На нем же возьмут, да обженятся, и даже не спросят! Я этих девчонок знаю!

- Кто ... обженится? - дрогнувшим голосом переспросил Митя.

- Да хоть Варька, племянница губернаторская, что давеча приехала! Так и сказала, что ее тетушка ее на тебе обженит. Алька Шабельская ее побила, она сама хочет на Митьке обжениться! А я их обеих стукнула, потому что Митька - мой кузен, а они обе - дуры, особенно Алька, только жрать и горазда! Хотя и Варька не лучше. И ты на них не обженишься, понял?

- Клянусь, кузина, сделаю, как ты скажешь, - пробормотал Митя, в доказательство прижимая ладонь к сердцу.

— Это ты сейчас так говоришь! - Ниночка подозрительно на него прищурилась. – А потом хлоп - и обженят! Никак нам нельзя уезжать, - она убедительно поглядела маменьке в глаза. - А еще Варька говорила, что, если я ей помогу, так мне тоже жениха найдут, может даже графа какого! Только я ей все равно помогать не стану! Я лучше, как та девочка, с которой мы в мелочной лавочке познакомились, когда с Георгией за покупками ходили ... она путешественницей хочет быть, и я тоже захотела! Если у меня кузен - князь, мне же можно за графа не ходить и быть путешественницей?

- Вы же не можете лишить дочь такого будущего, а меня - такой защитницы, тетушка? - ломким от смеха голосом выдавил Митя.

- Ты над маменькой смеешься! - воинственные Ниночкины косички снова нацелились на него. - А моя маменька - самая лучшая, и она всегда права! Только сейчас чуть-чуть ошибается, но она немножко подумает, мы останемся, и она снова будет всегда права, ясно?

- Совершенно, - торжественно согласился Митя.

- Людмила? - отец вопросительно поднял брови. - Дети вроде как поладили. Хотя образованием девочки все равно следует озаботиться всерьез: будущей графине нужны манеры, а путешественнице - знания.

- Я ... я подумаю, - поднимаясь, пробормотала тетушка. - Ниночка, идем. – они вышли. Ниночка оглянулась и строго на Митю насупилась - присматривала.

- Как думаешь, стоит сказать тетушке, что отпустить их мы всё равно не сможем. Родня Истинного Князя без защиты и присмотра - слишком большое искушение для всех, кто пожелает от нас чего-то добиться, - глядя им вслед, негромко спросил Митя.

- Всегда лучше, когда человек полагает, будто сам принимает решения, - покачал головой отец.

Глава 30. Очень важные разговоры. Разговор с альвом-евреем

Другие важные разговоры состоялись на следующий день.

Йоэль явился по своему обыкновению с утра. Не то чтоб совсем раннего, но измотанный вчерашними событиями Митя уснул, будто провалился в бездонную пропасть.

Пронзительный вопль Леськи:

- Спит паныч, умаяшись оне, никак вам туды не можна! - и громкий хлопок двери заставили его резко сесть в кровати и потянутся за подушкой, испытывая необоримое желание запустить ею в наглого альва.

И тут же он замер. Потому что на кровати, прямо поверх перины, едва заметно мерцая глубоким жемчужным блеском, лежали сорочки. Восхитительные. Строгие. Ни единой лишней детали. Абсолютное совершенство кроя и строчек. Безупречные.

Митя протянул к ним подрагивающие пальцы. Прикосновение к мягко переливающемуся альвийскому шелку были чистым, незамутненным наслаждением.

- Я, к вашему сведению, спал, - пробормотал Митя и в голосе его дрогнуло самое настоящее рыдание.

Глаза альва, восседающего на стуле с величием и изяществом наследного принца на троне, довольно блеснули:

- А мы с дядьями и матушкой - нет! Всю ночь шили. Примерьте, - альв легко спорхнул со стула и подтянул к себе саквояж. Ни безупречный цвет лица, ни безукоризненный костюм, ни собранные на макушке в вычурные косицы серебряные волосы - ничто не выдавало бессонной ночи.

- А пауков переловили? - спросил Митя, поглядывая на сорочки в благоговении и почти ужасе - вдруг исчезнут? Потому что две - нет, господа, вы не понимаете, действительно ДВЕ! - сорочки целиком из альвийского шелка ... Такое разве что у самих альвов бывает. Не таких, как Йоэль, а тех, что совсем альвы, из-под Холмов.

- Ловим, - вздохнул альв. - Одного не хватает. Найдется, рано или поздно, главное, чтоб никто его не прибил, приняв за фомора. Или еще за какую нечисть. Предваряя ваш вопрос, сразу скажу, - он вскинул ухоженную ладонь, не давая Мите вставить слово, - их привезла моя мать, из Вены. Он ... он был альвом. Мой отец. Только, это ведь для нас все альвы - лорды. А в реальности, даже альвийской, когда все лорды, кто-то должен быть лордом-золотарем. Ну, или лордом-садовником. Лордом-портным. Вот он таким и был: портным при альвийском посольстве в Австрийской империи. У них это, правда, именовалось, лорд-мастер Одеяний. Он даже и впрямь принадлежал какому-то из альвийских Великих домов ...

«Дому Ивы, - подумал Митя. - Тут уж без сомнений»

- Ему нужны были помощницы для черновых работ. Но даже для таких работ альвы набирают лучших. Моя мама такой и была - лучшая портниха мастерской, в которой она тогда работала. Альвы — это уровень, если ты работал на альва, для тебя все двери открыты. Ее взяли, а потом ... Она ведь и сейчас красива, а тогда ... Молодая. Экзотичная - по крайности, для него. Талантливая - для альвов это много значит. Он говорил, что она тонко чувствует красоту. Он вообще говорил много и красиво. Сейчас тоже все говорят: что она сама виновата. Надо было помнить, что он другой веры. И вообще нелюдь. Но она не хотела об этом помнить тогда. А потом оказалось, что у нее будет ребенок.

Митя почувствовал, как щеки у него вспыхивают — все же это очень деликатная тема, а альвы, вот уж дети природы, если так просто могут ее обсуждать! Даже будучи евреями ...

- Мы с ней говорили об этом всего один раз. Я ее заставил.

Вот точно - дети природы! Трудно вообразить, как бы он, Митя, свою мать заставил. Хотя и мать у него ... м-да...

- Он сперва очень удивился. Сказал, что никак этого не ожидал. Что это также странно, как если бы человек имел ребенка от мартышки, - лицо альва исковеркало чудовищной гримасой: в ней была и боль, и ненависть, и презрение, и ... бесконечное унижение - уж его-то Митя опознавал безошибочно. - Что люди и без того нечто вроде животных, а уж те, которых и сами люди считают не ровней себе, те и вовсе ... И велел ... приказал ей избавиться от ребенка. Я ... Вы ... По всем статьям то, что она сделала - преступление. Но она говорила, что была очень зла. Хотела сделать ему также больно, как он сделал ей. И она украла. Зашла в его мастерскую, вроде как в последний раз - к ней там все привыкли. И забрала маленьких паучков, новорожденных. И уехала. Ей предлагали остаться в Петербурге, в ателье самой Иды Ладваль. Но она боялась, что он станет ее искать. Не из-за меня, - он усмехнулся, криво и зло, но даже эта улыбка ему шла, - из-за пауков. А может, хотела, чтоб искал, хотя бы из-за пауков. Уехала сюда, к братьям. Пауков разводить она даже не пыталась - им требуется особая, альвийская сила, чтобы расти, а без нее они во что-то вроде спячки впадают. Мне пять лет было, когда я коробку с ними нашел. Вот у меня они выросли, и даже ткать начали. И стало очевидным, до какой степени я... альв. Может, не будь я таким альвом, или не будь меня вовсе, всем было бы легче.

- Зато теперь ваши соотечественники вас уважают - вы так дрались за них, - тихо сказал Митя.

Он стоял перед зеркалом, на нем была сорочка альвийского шелка. Еще недавно он бы и убил, и умер ради этого. Но теперь он уже и убил, и умер, и может, именно поэтому даже не смотрел на свое отражение, а только на отражение застывшего лица Йоэля у себя за спиной.

- Уважают, кланяются даже. Никто дурного слова не говорит. вчера вместо Йоськи ребе Йоэль назвали ... - улыбка на его губах была вымученной, - и я понял, что навсегда останусь чужим для народа моей матери! И для племени моего отца тоже, только вот их я и сам не приму! - с тяжелой, подсердечной ненавистью процедил он. И тихо добавил. - А для империи я плох и с той стороны, и с этой. Как ни повернись, - он отвернулся. И заговорил оживленным, насквозь фальшивым голосом. - Сюртук примерьте! Он пока только сметан, но поглядеть же надо.

И аккуратно, придерживая здесь и прихватывая там, подал сюртук.

В сюртуке не было ничего модного. Ничего похожего на сюртуки петербургских щеголей, которые Митя держал за эталон. В зеркале отражался Истинный Князь. Причем именно Князь-Мораныч. Такой Истинный и такой Мораныч, что Митя даже почувствовал себя слегка самозванцем.

— Это немного на вырост, - улыбнулся Йоэль и было ясно, что не о размере он говорит, потому что даже сейчас, на первой примерке, сюртук сидел идеально.

- Никто не должен быть один, - тихо сказал Митя. - Даже Истинный Князь. Особенно Истинный князь. Мы много говорили с отцом вчера. Всю ночь – думали и говорили, думали и говорили. И поняли, что не все будут рады, когда я, такой Истинный, появлюсь. Господа нигилисты увидят укрепление сословной монархии. Господа дворяне - власти Кровных. Кровные - кто-то обрадуется возрождению, а кто-то посчитает, что теперь Моранычи больно много воли возьмут. Двор ... царская семья ... везде найдутся недовольные.

- А мы, значится, против всего этого светского кагала, плечом к плечу: Истинный князь и ушастый еврей! - насмешливо протянул Йоэль.

- Еще Ингвар Штольц, - невозмутимо сообщил Митя. - Современный мир – мир пара и железа, без хорошего механика – никуда, а он мне пари проиграл, так что никуда не денется. Еще мой отец. И все, кто найдет в возвращении Истинной Крови свою пользу и выгоду. А таких, уж поверьте, будет немало.

- Будет, - задумчиво согласился Йоэль. - С вами уже господин Карпас перемолвится желает. Очень просил протекцию составить, чтоб вы встретиться с ним согласились.

- Он что же, догадался, что это мы его ... - встревожился Митя.

- Обобрали? - насмешливо вздернул идеальные брови альв.

- Облагодетельствовали! - Митя посмотрел на него укоризненно. – Вернули утерянное! Конечно, я поговорю с ним - раз вы просите. Но сейчас я говорю с вами!

- Ну и шо я буду с этого иметь, кроме болячки на свой бедный тухес?

- Дворянство, - тихо сказал Митя. - Которое позволит вам игнорировать «Временные правила». Сможете жить, где захотите, и заниматься, чем хотите ...

- Чтобы стать дворянином, требуется из иудаизма в христианство перейти. Не знаю, за что империя так любит предателей, да только я к ним не отношусь! – альв совершенно не изящно набычился.

Митя поглядел на него задумчиво. Вот и покойная Фира Фарбер тоже отказывалась веру сменить, потому что считала это предательством. А в свете об обязательной смене иудеями веры ради дворянства или службы говорили, как о спасении их душ, укреплении народного единства. Не понимают друг друга правители империи и ее подданные.

- Надо, конечно ... За исключением дворянства иного государства и полученного от Истинного Князя. - Митя слегка смущенно улыбнулся удивленно взирающему на него альву. - Когда по «Уложению о службе» Ивана IV Даждьбожича обычных Кровных князей лишили права давать своим людям дворянство, Истинных князей уже полторы сотни лет как не было, вот никто их права отменить и не озаботился. А Истинные могли возводить в дворянство кого угодно: хоть мусульман, хоть верящих в Древних. Так что почему бы мне не сделать дворянином - иудея? - он развел руками вроде бы смущенно, хотя под смущением на самом деле пряталось торжество. Все же от того, что ему теперь доступно, кружилась голова. Приходилось прилагать отчаянные усилия, чтоб это кружение удержать - а то ведь так она покружится, покружится, а потом и потеряется!

Альв глубоко вдохнул, посидел так пару мгновений и, наконец, сдавленным голосом спросил:

- И всё это ради альвийских сюртуков?

- И ради сюртуков – тоже, - согласился Митя, - даже в первую очередь, - он погладил ладонью приметанный на «живую нитку» рукав и по-кошачьи зажмурился от удовольствия. - И еще по мелочам: сводить с нужными людьми, подслушивать, драться на моей стороне ... научить меня говорить на синдарин, раз уж с мисс Джексон не вышло!

- Я не знаю синдарин, - ответил Йоэль. - А что вы на меня так смотрите? Я ни разу в жизни не общался с соплеменниками папаши, откуда бы мне знать?

- Но вы же владеете силами альвов! Лозы там, пауки ...

- Так этому можно от них самих научиться - от лоз! И от пауков! Нет, если сильно хотите, могу вас научить говорить на идиш!

Глава 30. Очень важные разговоры. Чисто деловая встреча

Встреча с Моисеем Карпасом состоялась в той же ресторации, в которую некогда Митя отправил представителем поднятого им мертвеца. Только на сей раз в закрытом кабинете, куда Митя привел и Йоэля с Ингваром. А пусть привыкают. И они. И к ним. Ингвар был растерян, явно не понимая, что тут делает, Йоэль - напряжен, как перед боем. Зато сам господин Карпас расслаблен и немало оживлен. Явился он один, без Гунькина - напуганный петербуржец второй день осаждал отцовский кабинет, требуя открыть телеграф для частных сообщений, чтоб связаться с главной конторой Путиловских заводов. Отец, во избежание опасных слухов, безжалостно отрезавший телеграфную связь для всех, кроме первых лиц губернии, оставался непреклонен.

- Знаю, у вас нынче встреча у губернатора, потому надолго вас не задержу. Не подумайте плохого, ваша светлость, знаю вовсе не от юного Альшванга, у меня свои источники.

Желание расплыться в улыбке на обращение «ваша светлость» Митя подавил. Йоэлю было проще, он на «юного Альшванга» демонстративно поморщился.

- Вам теперь от встреч в высоких кабинетах никуда не деться, - лично разливая чай, проворковал Kapпac. - Первый Истинный Князь за полтысячи лет – экая диковина! На балы, опять же, начнут приглашать, приемы, званые вечера.

Теперь уже поморщился Митя - на балы и приемы хотелось, но быть «диковиной»? Увольте!

- К выходу императорской фамилии позовут, тут уж как пить дать. В императорский Яхт-клуб введут. - под мерное журчание воды из чайника тоже вкрадчиво журчал Карпас.

При упоминании Яхт-клуба Митя снова поморщился.

- Вступительный взнос двести пятьдесят рублей, годовой - сто, карточная игра – по столько же на один кон. - продолжал Карпас. - От Истинного Князя обязательно потребуют дать бал, да и дворец должен быть не хуже, чем у членов императорской фамилии. Правда, без обязательного для них ежегодного обеспечения от казны. Но Истинный Князь не может бедствовать, потому, несомненно, найдутся доброхоты, которые предложат достойное вас содержание.

— Это что же, вам взятки давать будут? - оторвался от чашки с чаем Ингвар и вопросительно воззрился на Митю. - Так кто даст, они ж потом и вертеть вами станут как захотят!

Карпас довольно улыбнулся, а Митя поглядел на германца мрачно. Надо будет научить его хотя бы не произносить вслух то, что собеседник так старательно вкладывает в голову!

- А вы, Моисей Юдович, хотите их опередить и дать раньше? – ласково поинтересовался Митя. Ингвар захлопал тазами как разбуженная сова. Йоэль тяжко вздохнул.

- Как говаривают в бедных семействах: кто первым встал, тому и валенки, - ухмыльнулся Карпас. - Ежели в твоем городе вдруг всамделишный, а не сказочный Истинный Князь ... э-э ... образовался ... - кажется, он хотел сказать «завелся», но благоразумно поостерегся, - умный еврей станет держаться от него подальше, потому как рядом с такими большими людьми и дела такие большие, что без головы останешься и не заметишь. А меня даже родители-покойники считали мишигене ...

- Сумасшедшим, - негромко перевел Йоэль.

- А головы и по маленьким делам лишиться можно, что согласитесь, особенно обидно, - с удовольствием заключил Карпас. И отбросив вдруг ерничество, как плащ с плеч, заговорил серьезно и спокойно. - Я, Дмитрий Аркадьевич, с мелочной лавочки начинал, сейчас купец 1-й гильдии, а через год, если у нас снова не случится варягов, фоморов и погромов, буду самым богатым человеком в этой губернии. У нас в державе Росской больше земля ценится: столетиями так было, что у кого земля, тот и хозяин, вот и держатся, что дворянство, что Кровные за земельные угодья. Их покупают, ими награждают, как батюшку вашего. В высших кругах, говорят, процветает мысль, что ежели империя наша плодов земли станет продавать изрядно, всё остальное - от станков до паровых телег - возьмет, да и купит.

- А вы с мнением высших кругов не согласны? - насмешливо поинтересовался Митя: провинциальный купчик, полагающий, что знает больше сановников империи, начал его раздражать. В высшие круги не вхож - а туда же, рассуждает!

- Я, ваша светлость, к высшим кругам касательства не имею. По «Временным правилам» государя нашего Александра III Даждьбожича лицам иудейского вероисповедания землю покупать запретно. Пришлось становиться фабрикантом. И что я вам скажу, как простой фабрикант, не знающий высоких державных резонов, а только свои счетные книги: продукт фабричного производства подороже плодов земли выходит. Сколько пшеницы ни продай - на всё, потребное современной державе, не хватит. Да и не купят у нас столько пшеницы - у них же и своя есть! А потому в будущем вижу я два пути: или мы, как нынче, продолжим закупать заграницей даже спички с иголками, и разоримся вчистую, — это было сказано равнодушным тоном неизбежности, - Или, - Карпас подался вперед и заговорщицки прошептал, - или те, кто встанут у истоков новой отечественной промышленности, станут князьями стали и пара.

- Как поэтично ... - пробормотал Митя. И здраво: им с отцом трудящиеся в имении паро-боты достались разом с управляющим, а паро-телеги были взяты с добычей. С урожая они бы никак не купили. Но провинциальный фабрикант всё это понимает, а в высших кругах Петербурга умных людей не нашлось?

- В нашей империи, ваша светлость, у разных сословий права разные - у кого побольше, а у кого и вовсе никаких ... - продолжил Карпас.

Ингвар вскинулся как уланский конь при звуке боевой трубы:

- И это совершенно несправедливо!

- Не буду спорить, но я не рэволюционэр. - не дал перебить себя Карпас. – Если хочу вести дела, должен искать связи и соратников среди тех, кому законы и порядки дозволяют больше всех. Только вот я – иудей, - он поднялся и подошел к окну и заговорил тяжело и глухо, не отрывая взгляда от цветного витражного стекла. - Говорят, деда нынешнего царя, Николая I Даждьбожича, как-то упрекнули, что мы, евреи, в империи прав не имеем, а в Туманном Альвионе с евреем Дизраэли, графом Биконсфильд, даже альвийские лорды свой норов придерживают. На что император сказал: когда еврейское местечко перестанет означать нищету, грязь и безграмотность, а евреи его империи станут такими, как тот альвионский граф-еврей, то и права получим такие же. Теперь у нас есть образование, манеры, почтенные профессии. Мы не только уличные музыканты, сапожники и портные - не в обиду, юный Альшванг. - но и учителя, адвокаты, фабриканты. И теперь нас ненавидят. Те самые люди, что когда-то презирали. Если мы богаты - нас зовут кровопийцами, если бедны - грязными попрошайками. Нам нельзя жить, где мы хотим, нельзя учиться, нельзя участвовать в правлении. Нас даже в земство не дозволено избирать, как всех, а только назначать волей губернатора, если тот найдет, что с жида взять, - он скривился. - А когда наши юноши и девушки, не найдя себе места нигде, идут в рэволюционэры, то говорят, что мы разрушаем империю.

- И что вы хотите? - Митя откинулся на спинку дивана.

- Для себя? Сперва - стать миллионщиком, - Карпас вернулся в кресло и пристально уставился на Митю. - И может быть, сделать таковым и вас. Полагаю, Новая Кровь и новые деньги смогут поладить друг с другом. Я вам пригожусь, и давить на вас, в отличии от давних питерских богатеев со связями, тоже не смогу.

- А что потом? Когда вы станете миллионщиком? - настороженно спросил Митя.

- Потом ... - протянул Карпас. - Вы уже сейчас сделали Йоэля дворянином.

- Снова - свои источники? - вздернул бровь Митя.

- Юный Альшванг сказал, - в тон откликнулся Kapпac. - Может, это и удивительно для нынешних хозяев империи, но я тоже хочу! - и он заговорил быстро и горячо. - Дворянства для моих будущих сыновей. Или офицерского звания - и чтоб ради этого им не приходилось отрекаться от веры своих отцов. Чтобы они не боялись, что из студентов выгонят, а могли стать профессорами! У меня чудесная жена - умная и прекрасно образованная женщина, делающая для города много добра. Любая другая была бы уже представлена губернатору, но не она. Потому что вера неправильная. - он скривился.

- А еще говорите, не рэволюционэр! - Митя даже отпрянул. - Я верю, что ваша жена чудесная дама, но не можете же вы и впрямь желать... Право, это так же невозможно, как... как... член Государственного Совета из диких башкирских кочевников, или фрейлина двора из эвенкских охотников!

- Почему? - тихо спросил Карпас. - Потому что дикие? Или потому, что башкирские? Если у нас даже шанса нет стать в империи чем-то большим, чем бесправные подданные, зачем нам эта империя вовсе?

- То, что вы говорите — это похуже, чем господа-нигилисты с их бомбами, растерялся Митя. - Я не могу вам этого обещать! Я даже представить всего этого не могу!

- Что ж, - Карпас помолчал. - Вы меня выслушали — это уже больше, чем я получил бы от любого из князей старшей Крови. Мы привыкли терпеть и не станем добиваться всего и сразу. Вы не просили награды, когда, не щадя себя, защищали моих соплеменников.

«Да я там случайно оказался!» - почти в панике подумал Митя.

- Я тоже готов помочь, чем смогу.

- И чем же?

- Для начала - сведениями с петербургской биржи, где вот прям сей же час чудовищно упали ценные бумаги Екатерининской ветки железной дороги, Брянских сталелитейных заводов и «Южно-Русского днепровского металлургического общества». Последние так и вовсе почти обесценились, чуть не по цене самой гербовой бумаги идут.

Рядом судорожно вздохнул Ингвар, а сам Митя почувствовал, как у него дыхание перехватывает. Сердце глухо стукнуло, и забились часто-часто, а в груди смерзся ледяной ком.

- Шшшурх! - от кончиков пальцев по изогнутой ручке чашки побежала чернота и крак! Чашка, уже без ручки, шмякнулась о блюдце, расплескивая чай. На руках Мити остался черный прах с белыми крошками фарфора.

- Надо же, как интересно... - протянул Карпас. - Что ж, я всегда полагал, что здоровая склонность к авантюрам, если держать ее под строгим контролем разума и расчета, может быть весьма полезным качеством, - он смотрел на Митю как человек, узнавший некий давно интересовавший его секрет - и улыбка подрагивала в уголках его губ.

- Что вы имеете в виду? - Митя отчаянно старался сохранить лицо - хотя его бросало то в жар, то в холод, а в голове звучал лишь неумолчный вопль: «Всё пропало! Пропало всё!»

- Что надо покупать! - подавшись вперед, заговорщицки прошептал Карпас. – Пока кое-кто там, в столицах, дожидается, что разоренные набегом владельцы здешних заводов вот-вот отдадут свои ценные бумаг за бесценок.

- Я все равно не понимаю, - растерянно поглядел на него Митя. Правда, в этой растерянности было немало надежды.

- Моисей Юдович хочет сказать, кто-то знал, что заводы и чугунка пострадают, и готовился скупать ценные бумаги заранее, - меланхолично сообщил Йоэль.

- Знал ... заранее ... - медленно повторил Митя. Знал ... А значит - готовил. Готовил набег фоморов. Чтобы скупить ценные бумаги? Значит, это не сами фоморы... Предки, он ничего не понимает!

- Как раз успеем перекупить, что есть, - деловито продолжал Карпас. - Собственно, я уже отдал распоряжение.

- А как же - если телеграф на замке? -удивился Ингвар.

- Скажу вам по секрету, господин Штольц ... - заговорщицки прошептал Карпас. – У меня есть домашняя линия. Только не говорите никому, умоляю! А то просьбами телеграфировать тете Розе в день ее именин замучают.

- Какой ... тете? - медленно приходя к пониманию, что пропало, кажется, не всё, выдохнул Митя.

- Ой, да любой - у нас, знаете ли, этих теть ... - в глазах у Карпаса плясал смех. - Вас и ваших свитских, ваша светлость, могу взять в долю, и даже предложить краткосрочный целевой заем, каковой вы вернете мне из своей прибыли сразу по завершении дня.

- Заем беспроцентный, - мелодично, точно стихи декламировал, пропел Йоэль. - Посреднический процент мы оплатим. А что насчет завтрашнего дня?

- А завтра его светлость Первый Князь Меркулов изволит вновь разрешить телеграфное сообщение ...

Насколько Митя знал, отец еще и сам не решил, когда это самое сообщение можно возобновлять, но Карпас говорил с полной уверенностью.

- Тогдааа ... Упадут акции бельгийцев, не столь сильно, но в отличии от наших, на следующий день они не поднимутся. «Шодуар» заденет не слишком, а вот «Коккерель», в котором значимая доля принадлежит господину Лаппо-Данилевскому, я намереваюсь прибрать к рукам целиком.

- Кроме доли его светлости, - нежно выдохнул Йоэль.

- Истинный Князь в правлении — это прекрасно, - согласно наклонил голову Карпас.

— Это ... покойный Лаппо-Данилевский готовился скупать ценные бумаги? – краем сознания Митя соображал, что эти двое, кажется, собираются сделать его богаче, но сейчас его интересовало другое.

- Покойный? Вы увере... А впрочем, что ж это я, раз вы говорите. Размеры состояния господина Лаппо-Данилевского... покойного... примерно известно. Эдакие масштабы ему и в лучшие времена были не по карману, а уж нынче, когда он весь в долгах ... был в долгах ... - выражение лица Карпаса стало задумчивым, и он заключил. - Действовал некто намного богаче. И полагаю, влиятельнее.

- Еще один Фортинбрас? - негромко сказал Ингвар - оказывается, он тоже не забыл того разговора на уроке.

Йоэль с Карпасом поглядели непонимающе, но тратить время на объяснения Митя не стал:

- А вы можете узнать, кто сегодня станет покупать эти самые ценные бумаги? - нетерпеливо спросил он.

Карпас покачал головой:

- Влиятельные лица сами на бирже не торгуются, для того есть посредники.

- Но можно же допросить посредников! - нетерпеливо бросил Митя и уже приказным тоном добавил. — Вот и сделайте это!

Карпас глядел на него долго-долго, наконец вздохнул и пробормотав:

- Я ведь знал, во что ввязываюсь, - кивнул. - Ничего не обещаю, но сделаю, что смогу, - и с едва заметной насмешкой в голосе спросил. - Будут еще поручения, ваша светлость?

- Пожалуй, будут. А вы, Моисей Юдович, привилегии оформлять умеете?

— Это вы patent имеете в виду? - перевел на немецкий Ингвар. - Но на что?

- На шелк. Паучий. - Митя стрельнул глазами в Йоэля.

- Но... привилегия на производство и продажу альвийского шелка принадлежит альвам!

- А мы оформим привилегию на альшвийский шелк, - невозмутимо сообщил Митя.

- И, если кто-то не поймет разницы, мы в том никак не виноваты, - он развел руками.

- Есть разница ... - теперь уж растерялся Йоэль. - Корм паукам другой и нить...

- Тем более. Оформляйте на господ Цецилию и Йоэля Альшвангов. И одну восьмую на меня.

- Нам с матушкой тоже не помешает в правлении Истинный Князь, - согласился Йоэль.

- То есть, что в деле участвует Истинный Князь не скрываем? - Карпас бросил на Митю напряженный взгляд.

- Мы ничего не скрываем, но кто сказал, что нам вот так возьмут - и поверят? - хмыкнул Митя.

- Будут вопросы. Поползут слухи. Слухи об Истинном князе. Которые появятся раньше самого Князя ... - задумчиво подхватил Карпас.

- Мертвецкий кирпич тоже стоит запатентовать, - покивал уже Митя. - На меня. И еще ... Я понял, что вы говорили о ценности промышленности...

Пожалуй, только это он по-настоящему и понял!

- ... но все же попрошу вас помочь в покупке одного имения. Из приданого вдовы господина Лаппо-Данилевского.

- Наследник…

- Наследника нет, - Митя жестко улыбнулся, а Карпас слегка побледнел.

- ... на имя Свенельда и Ингвара Штольцев.

- Нам с братом не нужны подачки! - вскинулся Ингвар.

- Хорошо, на Свенельда и Ингвара Штольцев, и треть на меня, - согласился Митя.

- Вы собираетесь стать совладельцем нашего имения? - еще больше возмутился Ингвар.

- Так мне будет проще держать вас под своей неусыпной опекой, - ласково сообщил Митя и тут же покивал. - Да-да, я - мерзавец, мы с вами об этом уже говорили.

Карпас усмехнулся снисходительно - видно, по его меркам до полноценного, качественного мерзавца Митя все же не дотягивал.

- Мой секретарь подготовит бумаги. Разумный и оборотистый молодой человек, он вас не подведет.

- А если подведет, я его убью, - еще ласковей улыбнулся Митя. - Правом Истинного князя Мораныча над жизнью и смертью, чей суд есть высший суд на земле.

Почему-то господин Карпас не испугался, а скорее преисполнился некоей торжественности:

- Мы будем помнить об этом, ваша светлость!

Глава 30. Очень важные разговоры. Последний разговор

Последний разговор состоялся в кабинете губернатора, и мог бы считаться самым значимым, если бы всё не было решено заранее. Оставались пустяки, чтоб как отец говорил: они сами приняли нужное решение.

Во главе широченного стола, как всегда, восседал губернатор. Выглядел он, правда, хуже отца: забинтованы голова и обе руки, и нога в лубках. Но смотрели на него присутствующие с изрядным уважением: драконьим ревом фоморий туман разогнать ... Сильна еще Молодая Кровь!

«Не так сильна, конечно, как Новая, - самодовольно подумал Митя и честно добавил, - ... будет. Когда станет насчитывать не одного меня».

- Хотелось бы понять, почему эти самые фоморы выбрали мой город! – мрачно прогудел губернатор. - Мы ж о них не то, чтоб вовсе знать не знали, а так, на уровне африканских папуасов! Живут где-то там: то ли под землей, то ли под морем, то ли вовсе в мире ином, альвам житья не дают, а те их дальше своих островов не пускают, за что честь им и хвала, а также безграничное терпение к их смазливым физиономиям и чванливым манерам. И надо же - фоморы у меня на улицах! - в голосе его слышалось искреннее возмущение. - Да что там - я с этой вашей фоморьей мисс у вас в доме и вовсе за одним столом сидел!

- Ваше превосходительство, хочу еще раз заверить: мы ни о чем не подозревали! Мисс Джексон, эта подлая ведьма ... - начал сидящий в углу кабинета Шабельский, закашлялся, и покосился на сопровождающую его младшую дочь в изящном платьице и теплом салопчике.

Митю присутствие Даринки в губернаторском кабинете более чем удивило, но никто из чиновников не возражал, и он подумал, что все же недостаточно еще понимает отношения внутри высшего света губернии.

- Не ведьма, то есть, конечно, разве ж честная ведьма такое учинит, а чудовище коварное, - забормотал Шабельский, продолжая коситься на невозмутимую Даринку. - Обманула нас всех! Втерлась в наш добропорядочный, полностью преданный его императорскому величеству и лично вам, ваше превосходительство, дом!

- Зато теперь мы знаем, что альвы убивают уродливых детишек не из пустой жестокости, а потому, что подозревают в них агентов фоморов, - меланхолично пробормотал княжич Урусов.

- Знаем и будем молчать, или по-крайности, не распространяться на публике, - отрезал отец. - Недоставало нам после всего, чтоб по губернии калек убивать начали!

Губернатор судорожно закашлялся:

— Вот уж действительно!

- Что касаемо вопроса, ваше превосходительство, о причинах интереса столь ... скажем так, острого ... со стороны фоморов к городу, - продолжал отец. - То тут, увы, ничего определенного сказать не могу, данных недостает. Допросить некого, все, кого не затянуло обратно в провал, мертвы. Хотя у меня создалось впечатление, впрочем, не подкрепленное доказательствами ...

- Ну-ка, ну-ка ... - оживился губернатор.

- Мне показалось, что мы были чем-то вроде ... пробы? - с явным сомнением в голосе отозвался отец. - Что фоморы, не сумев преодолеть альвийский заслон, рано или поздно, попробуют пробиться в ином месте, можно было и догадаться. Хотя, видят Предки, я об этом ни разу не задумывался - незачем было. А они, судя по мисс Джексон, давно готовились. Она ведь раньше, по словам Родиона Игнатьевича, и в Германии, и во Франции с Бельгией пожить успела.

- Рекомендательные письма представила от тамошних семейств, - торопливо закивал Шабельский.

- А у нас ей, значит, приглянулось? - проворчал губернатор. - Или посчитала, что мы германцев с франками слабее?

«Может, и верно посчитала ...» - подумал Митя, зато Шабельский немедленно затряс головой:

- Как можно! Да мы ... единый отпор ... даже дочка меньшая ...

- Заслуги младшей барышни Шабельской неоценимы, - холодно бросил отец, всем видом своим давая понять, что не будь этих заслуг с Шабельскими бы говорили по-иному.

Родион Игнатьевич не понял - и расцвел:

-Да что она-то -девчонка! Вот сын мой, Петька, и взаправду герой! Ему бы орденок какой, ваше превосходительство, - заискивающе улыбнулся он губернатору.

- Возможно, как раз готовность губернского дворянства к любым противузаконным действиям во имя собственного кошелька сыграла свою роль, - взгляд отца стал и вовсе ледяным. - Уж мисс Джексон имела возможность приглядеться.

- То всё Лаппо-Данилевский! - прижал обе ладони к груди Шабельский. - Я ничего не знал, не догадывался даже! - он воровато стрельнул глазами в невозмутимую, как скифская «каменная баба» Даринку.

- Но меня все же не оставляет ощущение, что интересовало их смогут ли здесь дать отпор. Боюсь, мы оказались частью некой весьма большой игры, касающейся не только нашего города, а всей империи.

Митя не боялся, благодаря Карпасу он точно знал - оказались. Отцу тоже расскажет, а остальным, пожалуй, не станет. Должны же быть у нового Кровного рода свои тайны?

- А шо ж... - старшина Потапенко звучно почесал пятерней в затылке. — Это вроде как в Крымскую войну? Про осаду Севастополя все слыхали, а шо франкская эскадра разом с альвионцами у нас в губернии, в Мариупольском порту высаживались, хлебные склады жечь - кто там помнит? Мы тогда, якщо кому любопытно, на улицах дрались, а за один день их из города выкинули! Я ще зовсим молоденьким казачком був, моего Потапки молодшим. Выходит, повезло нам нынче? Глядишь, страшилы эти однорукие-одноногие поверят, шо у нас в каждом губернском городе такие Моранычи, шо враз им навить оставшиеся руки-ноги повыдергивают, да и рога поотшибают? - он весело поглядел на Митю.

«Поверят, если тот, кто готовился скупать ценные бумаги на бирже, их не просветит, - мрачно подумал Митя. — Вот ведь как - судьба всей империи зависит от какой-то жадной твари» И сейчас он вовсе не фоморов имел в виду.

- Повезет нам, если и впрямь поверят - наш-то князь в Петербург уедет, - проворчал губернатор.

Отец побарабанил пальцами по папке с бумагами и с простодушием, от которого стало как-то даже не по себе, поинтересовался:

- Зачем бы нам ехать? Здесь дел хватает, и вызывать - никто не вызывал.

- Вызовут, - ротмистр Богинский оторвался от любимого занятия - изучения ногтей. - Явление Истинного князя Мораныча Новой Крови - событие даже позначительней фоморьего нашествия.

— Это меня и беспокоит, - покивал отец. - Согласитесь, господа, будет весьма печально, если Петербург, увлеченный интригами вокруг Истинного Князя, позабудет об опасности для империи.

- Вы, Аркадий Валерьянович, на что намекать изволите? - губернатор откинулся на спинку кресла и впился взглядом в отца.

- Всего лишь предлагаю сосредоточить внимание петербургских чиновников на делах по-настоящему важных. Жить у нас нынче стало рискованно - то варяги, то фоморы. Не помешало бы снабдить нашу порубежную стражу новейшим вооружением, полицию с жандармами - должным оборудованием, Живичей бы парочку посильнее, а то даже губернатор с ранениями, а среди моих городовых есть те, кто и вовсе плох, - глядя на губернатора в упор, ответил отец. - А то ведь чиновники, они как дети малые - им покажи новую игрушку, они обо всем позабудут.

— Это что ж вы мне предлагаете - скрыть от государя-императора эдакое изменение в политики империи? - в голосе губернатора громыхнула гроза.

- Как можно, ваше превосходительство! - искренне возмутился отец, - с чего бы моему Митьке вдруг менять политику империи?

- Молод я еще для этого, мне бы пока поучиться, советов опытных людей послушать, - Митя прижал руку к сердцу.

- Советы - палка о двух концах, - задумчиво проговорил Урусов. - В Петербурге народу гнилого не в пример больше, чем у нас в губернии. Кто знает, что там насоветуют.

- Даже у нас господина Лаппо-Данилевского проглядели. Моя вина, - отец склонил голову. - А ведь догадаться можно было: очень покойник любил говорить, что Кровная Знать изжила себя, теряет Силу, не нужна в современную эпоху пара и стали. Что власть должна быть в руках дворянства. Родион Игнатьевич не даст соврать - при нем ведь было!

- Говорил, не отрицаю, - Шабельский по-черепашьи втянул голову в плечи. – Но я никогда его не поддерживал!

— Значит, полагал, лучше нас с империей управится. Кровных побоку, а сами на наше место. Пригрели змею дворянскую на своей груди: а ведь не в первый раз уже ... Декабрьское восстание 1825-го вспомните - окромя князя Трубецкого, дурня эдакого, сплошь всё дворяне в зачинщиках. И среди убийц покойного государя тоже их изрядно. Поболе, чем жидов! - губернатор явно сам удивился такому неожиданному своему выводу. - Жаль, сами фоморы Лаппо-Данилевского и прибили, вот кого я бы с удовольствием повесил.

- Мы не можем утверждать наверняка, но тела Лаппо-Данилевского с сыном найдены в их паро-телеге - видимо, пытались бежать. Ран нет, лица искажены ужасом, так что я позволил себе предположить, что их убили вовсе не люди. Возможно, чтоб те не выдали неких тайн, - доложил отец. На Митю он даже не покосился.

- А вот тайнами заняться следует. Лаппо-Данилевский земским гласным был, в губернские предводители дворянства шел. Вы уж озаботьтесь, князь, - сильно надавив на последнее слово, обратился он к отцу, - присмотреться, насколько распространены его пагубные идеи в дворянской среде губернии.

Митя почувствовал, как у него вдруг потеплело на сердце: к его отцу обращаются – князь! Почему-то было даже приятнее, чем слышать собственный титул.

- Всенепременно, ваше превосходительство, - с достоинством склонил голову отец. — Это мой долг.

- Ну так тем более надо юношу в Петербург везти - пусть все убедятся, что Кровная Знать нынче сильна, как никогда! - вмешался вдруг Шабельский.

На него поглядели удивленно, и он в очередной раз стушевался.

«Что ж это Родион Игнатьевич так меня выставить хочет?» - задумался Митя.

- Убьют, - вдруг обронил Урусов. Сказано было веско и без малейших сомнений.

— Вот именно, - вздохнул губернатор. - Убедиться-то убедятся, так ведь и избавиться захотят: много их будет, тех, кому наша сила невыгодна, - губернатор занес стиснутый кулак над столешницей, но посмотрел на оставшиеся с прошлого раза трещины и с усилием разжал руку. - И ведь не угадаешь – кто! Охоту на нашего молодого Истинного устроят!

«Уже - «нашего»!» - мысленно проворчал Митя.

- Даже и среди Кровных найдутся те, кто благо своего рода поставит ... нет, не выше блага империи, но посчитать могут, что возвышение Внуков другого Великого Предка, тем более Мораны-Темной, для них опасно.

- Именно поэтому мы будем искать союзников в других родах Кровной Знати, - проникновенно сказал отец. - В тех, для кого мой сын - не чужой, а родич и земляк.

В глазах губернатора мелькнула такая тяжеловесная расчетливость, что Митя содрогнулся. Бескровную племянницу ему, конечно, больше никто не подсунет, но кто знает, сколько их там у Леокадии Александровны припасено - племянниц, внучек и внучатых племянниц? Милое дело - захомутать выгодного жениха раньше, чем тот вырвется на забитый невестами простор Санкт-Петербургских светских гостиных.

- Полагаю, Новая Кровь ждет поддержки не только от нас, но и от наших Родов, - мягко напомнил Урусов.

- Полагаю, Роды-то наши не из дураков состоят, чтоб такой союз упустить, - проворчал губернатор. - Нынче-то в Петербург что отписывать будем?

- Чистейшую правду. Так и так, нашествие фоморов. При прямом пособничестве и предательстве одного из губернских дворян и подкупленных им чиновников.

— Это вы про полицмейстера с Мелковым? Эх, Фан-Фаныч... - покачал головой Потапенко.

- Отражено усилиями Кровных губернии, Азовского казачьего войска, улан, продолжал перечислять отец.

- И еврейского народного ополчения! - почти неожиданно для самого себя вставил Митя.

На него посмотрели - с некоторым сомнением.

- Пусть его, - наконец согласно кивнул губернатор. - Кабы местные меня в дом не втащили, стоптали бы в бою, как есть стоптали! К тому же, их надобно или за склады оружия в домах карать по всей строгости или уж награждать за применение оного противу врагов отечества!

- Тогда и о награждении похлопотать след! - влез Потапенко. - Мои хлопцы еще с варяжского набега заслужили!

- Иудеев награждать петербургские чиновники точно не позволят... А и пусть! Глядишь, так увлекутся, что и не сообразят, откуда у нас Мораныч взялся! - залихватски махнул рукой губернатор. - Но тем каббалисту с инженером - ничего! - строго предупредил он. - Хватит с них оправдания в убийстве полицмейстера!

- Слухи все равно пойдут, - предупредил Урусов.

- Пусть идут, - кивнул отец. - Мы же не собираемся навсегда скрывать Истинного князя от глаз. Если мы получим для моего сына полгода спокойной жизни - неплохо, год - замечательно, а два - и вовсе будет подарком Предков!

- А вы, Митя, что скажете? - обернулся к нему Урусов.

- Я пока не готов ехать в Петербург, - развел руками Митя. - У меня тут мара. Если я с ней в Петербург вот так, сходу, без подготовки явлюсь, могут и не понять!

- Смертевестница? - нервно переспросил губернатор.

- Она самая! Кстати, Михал-Михалыч, вы уж предупредите своих, чтоб ее за обычную нежить не приняли, а то она обижается.

«А на кого она обидится, тому не поздоровится!»

Потапенко в ответ крякнул и огладил усы.

- Да и другие люди в моем окружении требуют внимания

— Это альв-то - люди? - неодобрительно проворчал губернатор. - Хотя ... - он тяжко вздохнул, так что аж ласточины хвосты бороды дернулись. - Раз у нас вражда с фоморами пошла, может, и прав ты, молодой князь. Коли всё решено, отпустим юношу - что ему тут с нами сидеть. А у нас еще дела.

- Если позволите, я провожу сына и вернусь, - отец встал.

- Да он и сам в губернаторском дворце не заблудится, ему теперь тут часто бывать придется, - с усмешкой сказал губернатор. - Но коли ваши светлости желают посекретничать, так извольте.

Оправдываться отец не стал, лишь поклонился коротко и вышел за дверь. Они молча шли по коридорам, при этом настороженно озираясь по сторонам: ни один не исключал, что за какой-нибудь дверью в засаде дожидается губернаторша. Может даже с племянницей. Митя злился: выставили, как будто он не Истинный Князь, а мальчишка несмышленый. Зато уж точно понятно, как бы с ним стали обращаться в Петербурге. Трудно поверить, но так и есть: каких-то пять месяцев назад он мечтал вернуться, а теперь был рад, что это случится нескоро!

- Они точно не сообщат обо мне? - встревоженно спросил он отца.

- Они точно сообщат. Своим родам, но этого мы, собственно, и добиваемся. Тебе ... нам нужна для тебя не только свита, но и влиятельные союзники.

- А если кто-то из них напишет еще кому-нибудь?

- Во-первых, мы узнаем кто это будет и кому он напишет. А во-вторых, - отец вдруг шкодливо усмехнулся. - Ты забываешь, что в губернии по-прежнему военное положение, а значит, вся почта подвергается полицейской люстрации. И курьеров имеем право останавливать. Не беспокойся, - он крепко взял Митю за плечо. – Продержимся, - кивнул и ушел обратно в кабинет.

На улице его ждали Йоэль с Ингваром. Митя остановился рядом, с нетерпением поглядывая на выход.

- Мы кого-то ждем?

- Да. Навряд их надолго задержат.

В тот же миг на ступеньках губернаторского дворца появилась Даринка. Под руку с отцом она неторопливо спустилась и остановилась, глядя на Митю вроде бы снизу вверх. Митя смутился. Он подготовил, что ей скажет, но сейчас понял, что его речь была рассчитана на деревенскую девчонку, или уличную оборванку, а сейчас, в шляпке и розовом салопе она была такая барышня.

- Прошу прощения, Родион Игнатьевич, могу я попросить о небольшом приватном разговоре с Дарьей Родионовной? Мы будем здесь же, у вас на глазах ...

- Нет.

Митя уже протянул руку, подхватить Даринку под локоть и это резкое «нет» от обычно добродушного Шабельского заставило его вздрогнуть и изумленно уставиться на Родиона Игнатьевича.

По лицу Шабельского пробежала гримаса, он явно собирался с духом:

- Не знаю, и впрямь ли вы Истинный Князь, как об этом говорят ... Если такие люди как его превосходительство в это верят, что ж... Признаем, что и в древних сказках может оказаться зерно истины, - тон Шабельского был полон сомнений. - Но кем бы вы ни были, я пока еще хозяин в своем семействе! И если вы пренебрегли словами моего сына, то уж с моими вам придется считаться - я запрещаю вам приближаться к моим дочерям! Ни к Лидии, ни к Зине, ни к Аде, ни ... – Шабельский задохнулся, затряс красными от гнева щеками и наконец выдохнул. - От вас им одни беды!

- Не беспокойтесь, Родион Игнатьевич, - в глазах у Мити потемнело от злости, но он старательно держал себя в руках. - Барышни Шабельские меня более не интересуют... кроме младшей, - он перевел взгляд на Даринку.

Шабельский даже приподнялся на носках, нависая над Митей, и процедил:

- Но вот ее-то вы никогда и не получите ... ваша светлость ... - с непередаваемым сарказмом закончил он. - Идем! - и дернул Даринку за руку, едва не заставив упасть.

- Так и пойдете, Дарья Родионовна? - вслед им бросил Митя. - К папеньке и братцу? Пусть они вас снова отправят хоть к лавочнику богов пробуждать, хоть к конскому барышнику гнедого выкупать.

- Да как вы сме... - начал Шабельский, но Даринка лишь похлопала его успокаивающе по руке.

- Я - ведьма Шабельских, для того рождена и от предназначения своего не бегаю, - она окинула Митю исполненным сарказма взглядом.

У, ведьма ...

- И Шабельские более не нуждаются ни в каких гнедых! У нас теперь такие кони будут, что из самих императорских конюшен приезжать станут! И платить не серебром, а золотом! Засим позвольте откланяться. Мою долю ценных бумаг пришлёте с нарочным, - она повернулась на каблуках, махнув подолом и под руку с отцом горделиво направилась прочь.

Красный от негодования Шабельский что-то бурно и нервно ей выговаривал.

- Как полагаете, может ей стоит сказать, что в ближайшее время у нее не выйдет скрестить пойманного ею фоморского кельпи с тем загнанным гнедым? - глядя ей вслед, спросил Йоэль.

- Потому что кельпи - не кобыла, а жеребец?

- У кельпи это не имеет значения, они же - вода. Кем захотят, тем и будут. Просто это не кельпи. Те - речные, а от коня соленые брызги летели. Это мог быть эхушкье, но тогда бы мы с милой барышней не беседовали - они людоеды. Так что агиски, - и отвечая на Митин взгляд, пояснил. - Они как раз от Самхейна до Йоля по полям бегают, скот жрут

- Конец бедняге гнедому. И новой лошадиной породе – тоже, - криво усмехнулся Митя.

- После Йоля у нее был бы шанс.

Митя еще подумал и покачал головой:

- Не говорите. Не стоило им вот так грубо отказываться от предложения Истинного князя.

Ингвар посмотрел на Митю возмущенно, а Йоэль лишь криво усмехнулся:

- А вы мерзавец, ваша светлость. - не понять, с одобрением или осуждением сказал он.

- Хоть кого-то не приходится в этом убеждать!

Глава 31. Финал, но не конец

Карета, присланная за князьями Белозерскими, подъезжала к Екатеринославу. В душе главы рода, Кровного Князя и генерала от артиллерии Сергея Белозерского кипели нетерпение, вкупе с сильнейшим раздражением. Как тут не злиться? Билеты на чугунку они до самого Екатеринослава брали, а тут оказалось, что на полпути между местечком с названием Хацапетовка и губернском городом рельсы обрывались прямиком в поле ... хотя и отнюдь не чистом! А наоборот, изрытом канавами, засыпанном щебенкой, и поверху размытом дождями. Вокруг гремела стройка, звенел металл и бухали ножищами глиняные големы. Выглядели те не очень хорошо - будто по ним из орудий лупили! - но дело свое исполняли. На только выпустившегося из Михайловского училища двоюродного племянника Санечку впечатление произвели поистине сокрушительное. Санечка немедленно полез знакомиться с командовавшим глиняными великанами молодым каббалистом, а еще через пару минут тот уже осведомлялся не та ли они родня, что ожидают в «доме на Тюремной». Дальнейшие переговоры установили, что «дом на Тюремной» — это дом зятя, Аркадия Меркулова, после чего багаж Белозерских был нагружен на одного голема, а сами они усажены на плечи остальных – и буквально в пару десятков шагов глиняные громадины преодолели жидкую строительную грязь, доставив их к присланной местным губернатором карете.

Счастье Санечки превысило человеческие пределы.

- Аркадию Валерьяновичу с Дмитрием Аркадьевичем кланяйтесь, скажите, Шмуэль Бенционович привет передает, - каббалист приподнял шляпу, и гордо уехал на плече голема, а князь Сергей почувствовал, как брови его сами собой взбираются на лоб. Любопытно ...

Ехали быстро, но для пятерых карета все равно оказалась тесновата, и троюродный кузен Алексис, в котором Кровь зимы преобладала над кровью Смерти, перебрался к кучеру на козлы. А через пару верст дороги туда уже мечтали перебраться все, потому что в карете они все равно остались впятером - сам князь Сергей, его младший брат Константин, племянник Николя, выглядевший типичным гвардейцем даже в штатском, Санечка и… напряжение! Напряжение лежало посредине, оно занимало все диваны разом, и казалось, выталкивало из кареты людей.

- Дмитрий Аркадьевич, право же... Избалованный мальчишка, не знающий ни долга, ни чести, - процедил кузен Николя. - Знаете, кто его кумир? Меньшой князинька Волконский, фат, пшют гороховый ...

— Вот именно, мальчишка, которому едва исполнилось шестнадцать.

- По мальчишкам видно, что из них вырастет, - непримиримо отрезал Николя. - Я в его возрасте ...

- Жег себе пальцы на огне, чтоб доказать свое мужество, - обронил князь Сергей.

- Вот именно! - с гордостью подтвердил Николя. - И выдержал же!

- Николенька у нас до сих пор полагает, что самому себе пальцы жечь и впрямь есть доказательство твердости воли, а не дурости беспросветной, - рассеяно обронил князь Константин, сквозь отдернутую шторку кареты глядя наружу. И не обращая больше внимания на вспыхнувшего злым румянцем Николя, высунулся в окошко. - Эй, любезнейший! А что у вас тут такое?

Другой бы, может, и не заметил, но сибирская губерния, где командовал князь Константин, немало страдала от ханьских набегов, так что как выглядит местность, недавно набег пережившая, он отлично знал. Вон там крыши заново настелены - одна за другой, будто тут недавно бушевал пожар. Двери тоже вытесаны заново, точно их сносили с петель. Сторожевые башни по самый верх в строительных лесах, а паровые пушки все равно глядят на дорогу насторожено. Да и порубежники здешние не выглядят расслабленными мирной жизнью - вон какие морды внимательные ... ох ты, и впрямь - морды! Да они ж все оборотни! Вот тебе и тихая южная губерния!

- Здеся-то? - отозвался с козел бородатый дед-извозчик. - Так то, пане, летом варяги понабёгли! С Днепра пообстреляли, нибы-то оттудова лезть будут, а сами - хитрые такие! - пешими в обход подались. Со здешней стороны и напали, покы казачки наши с уланами их в порту воевали.

- Но справились же - казачки?

- Та не, пане. То не казачки, то варягов мертвяки забрали!

- Какие мертвяки? - насторожился князь Константин. С другой стороны кареты высунул голову Санечка.

- Дык известно какие - дохлые! Строем по улицам ходили, видать, парад у них был, а там и вовсе из города ушли - никто их больше и не видал.

- Кого не видал: варягов или мертвяков?

- Так варягов же! Мертвяки - те иной раз захаживают. А то еще у себя на кладбище променады устраивают. И то сказать, тяжело оно - без движения-то! Вы, паны ясные, потерпите чуток, скоро уж и приедем.

Константин заглянул внутрь, проверяя, слыхали ли остальные.

- Избалованный мальчишка, ни долга, ни чести, да, Николенька?

- Мы еще не знаем, он ли поднял, - насупился Николай.

- Мы все чувствовали, что Истинный Князь Мораныч пришел в этот мир, - покачал головой князь Сергей.

- Николенька, наверное, думает, что в здешнем городишке может быть два Истинных Князя.

- Не называй меня Николенькой!

- Как скажешь, - князь Константин снова выглянул в окно - теперь они ехали по городским улицам. И князь мог поклясться, что еще недавно - два дня, самое большее, три! - на этих улицах бушевало сражение. Выщербленные выстрелами фасады. Перевернутая и разбитая паро-телега, которую попросту оттащили к стене, чтоб не перекрывала улицу, да так и оставили. Кучками собрана поломанная утварь, выбитые стекла в домах заложены подушками, а на мостовых кое-где осталась засохшая кровь. И фонари погнуты, будто их какой великан, вроде големов, узлом завязал!

-А тут-то что было?

- Третьего дня чуды из фонарей повылазили - жидов громить, - равнодушно откликнулся дед.

- Какие еще - чуды?

- Страшные: рука одна, нога тож одна, глаз горит, а сами дерутся чисто черти!

- Что они со здешними иудеями не поделили? - вмешался князь Сергей.

- Кто их знает: шо тех, шо энтих. Может, не понравилось, шо жиды Христа распяли? - хмыкнул дед.

- Мужик, Христос сам евреем был. И апостолы все, - вмешался молчавший до сей поры Алексис.

Мужик дернулся так, что чуть с козел не свалился - и замолчал, надолго. Мимо проплыла одна улица, вторая ...

- Вон там Меркулов, глядите! - вдруг закричал Константин. - Заворачивай, мужик, приехали.

- Заверну, как не завернуть! - кучер натянул вожжи. - А вам, пане, я вот чего скажу, - он неодобрительно покосился на Алексиса. - Вы, по всему видать, большой пан, и человек ученый. А только чего мне нынче сказали, про то и батюшке на исповеди сознайтесь. Пусть он за слова безбожные епитимью-то наложит! Это ж надо такое сказануть: Христос со святыми апостолами - да вдруг жиды! И как у вас только язык повернулся?

Внутри кареты притихли все, даже Николя, пытаясь осмыслить состоявшийся разговор. Один только Константин нервно сжимал и разжимал кулаки, явственно думал о другом.

- Паааберегись, миряне! - зычно проорал кучер, разворачивая карету прямиком посреди улицы.

Карета почти вплотную встала рядом с небольшой группкой людей - там были двое городовых, Аркадий Меркулов, молодой мужчина с типичной для Симарглычей вытянутой, как у породистого гончака, физиономией, Митька, барышня какая-то в изящной шляпке и угольно-черном плаще до самых пят, еще двое юношей.

Константин чуть не выпал из окна кареты - Предки, один из них - настоящий альв! Только странно носатый. Но стоило ему рассмотреть, что лежало у их ног, и про альва он позабыл, выскочив из кареты так, что едва не прибил дверцей городового.

— Это что такое? - невежливо расталкивая собравшихся, выкрикнул он. Тут же спохватился. - Добрый-день-господа-приношу-извинения-князь-Константин Белозерский- к-вашим-услугам-здравствуйте-Аркадий-Митя-поздравляю-тебя-и-всётакое ... Так откуда у вас вот это, скажите, наконец?

- В подвале нашли, ваше высокородие! - увидав подполковничьи погоны на мундире, отрапортовал городовой.

- Здравствуйте, Константин, душевно рад вас видеть, - улыбнулся отец.

- Я вас тоже, а вот это - нет! Настолько не рад, что кажется, утратил всякую вежливость, уж простите ... - Константин присел на корточки рядом с лежащим на брусчатке телом. Тело было... жутким, потому что ... половинчатым. Нога - левая, рука - правая, одно плечо, один глаз, выемка в боку. Эта самая половинка была несомненно и очевидно мертвой, с кровавой черной раной в имеющейся половине груди. А второй половины попросту не было, но не было и среза - при взгляде на «край» зрение начинало словно плыть и проваливаться куда-то, не позволяя ничего рассмотреть. - Хотите сказать, в здешней губернии такое по подвалам водится?

- Aх, Константин, чего тут только не водится! - с меланхоличной покорностью судьбе вздохнул Меркулов. - Но вот именно это – пришлое, - он кивнул городовому, а тот отрапортовал:

- Должно подыхать заползла, чуда поганая, когда его светлость паныч Дмитрий остальных в огневую дырку выкинул обратно к их чудьей матери!

- Ничего не понял, - сосредоточенно ответил Константин. - Объясните, наконец, откуда у вас тут на юге взялся сибирский авахи?

— Это фомор, Константин. Как те, что на Туманный Альвион нападают, - ответил отец. - У нас тут нашествие было.

- Я вам говорю, это авахи! У нас в Сибири они вечно то на поселенцев нападут, то склад разграбят. Хорошо, их шаманы местные гоняют, а то и вовсе бы спасу не было. Мы шаманов в гарнизоны даже на службу берем, хоть это и нельзя ...

- Сдается, шаманские офицеры появятся раньше, чем я думал, - непонятно пробормотал Митя. - А там и до еврейских фрейлин недалече ...

- И как давно на вас эти авахи нападают? - снова впадая в меланхоличность поинтересовался Меркулов.

Князь Константин задумался:

- Давно, - наконец прикинул он. - Когда меня на губернаторство поставили, уже были ... не меньше десятка лет.

- Поздравляю, господа, - сообщил Меркулов, - мы выяснили, что фоморы уже не менее десяти лет пробуют на зуб сибирские окраины империи.

- Губернатор счастлив будет, - с таким же невозмутимым равнодушием к любым странностям, характерным для местных жителей, откликнулся стоящий рядом с Меркуловым Симарглыч.

- Кто у них губернатор? - шепотом спросил Николя.

- Дурново, из Велесовечей, - опасаясь прервать занимательный разговор, также тихо ответил князь Сергей.

- А это точно фоморы? - растерянно спросил Константин, мучительно пытаясь осознать, какие проблемы сулит империи это открытие. Пока ясно было лишь, что большие.

- Точнее некуда - одна из них мне синдарин преподавала, - обронил Митя, и никто, кроме Константина, не увидел в этом ничего особенного.

- Княжич, сделайте одолжение, проводите князя Константина в полицейский ледник - пусть другие тела осмотрит. Чем быстрее мы удостоверимся, тем лучше.

Константин с готовностью вскочил. В последний момент обернулся - они ведь за Митькой приехали! - но потом махнул рукой и заторопился вслед за своим провожатым. За ними городовые поволокли найденное тело.

Князь Сергей медленно вышел из кареты и остановился напротив Мити, не отрывая от него пристального взгляда. Тот же, наоборот, глядел куда-то поверх плеча дядюшки, то ли разглядывая других родичей, то ли вовсе созерцая хмурые осенние небеса.

И князь Сергей, не дрожавший на поле боя и не смущавшийся перед императором, ощутил несвойственное ему волнение. Вроде бы хорошо знакомый и привычный племянник вдруг начал излучать нечто неуловимо зловещее. И ведь ни капли же не изменился: все та же курносая физиономия с так огорчавшим Митьку несветским румянцем, та же крепкая кряжистая фигура. Или не та же - в строгом, почти военного кроя, идеально сидящем сюртуке с кипенно-белой сорочкой, и графитово-серым жилетом племянник казался и выше, и стройнее. А еще - от него несло легкой, будто бы старательно приглушенной угрозой. Тщательно выложенный шейный платок был сколот булавкой с навершием в виде серпа. Эту булавку князь сам дарил племяннику на Рождество, но тогда от нее не разило такой густой, тяжелой Мораниной Силой. Будто ею сотню мертвяков упокоили, чего, конечно же, быть не могло. Или могло?

На князя Сергея вдруг враз, зато с полной очевидностью навалилось понимание - здесь, сейчас он стоит перед Истинным Князем Мораниной крови! Перед живой легендой! Предки! Живой! Какое же смятение на самом деле царит у него в мыслях, если он сразу не понял главное!

- Я рад, что ты ... жив, Дмитрий, - дрогнувшим голосом сказал князь Сергей.

- Не вашими молитвами, дядюшка. - сухо ответил тот.

- Я чего-то не знаю? - вздернул брови Меркулов.

- Господа Белозерские ехали сюда, чтобы поспособствовать в случае нужды моему превращению, - криво улыбнулся Митя.

Взгляд его отца стал крайне недобрым.

- Я ... Мы... лишь хотели помочь. Мы и сейчас хотим, - почти смиренно отозвался дядюшка. - Я привез тех, кто может стать тебе помощниками, - он кивнул на стоящих позади него родственников. Николай глядел угрюмо, Алексис - испытывающе, Санечка попытался робко улыбнуться.

Митя окинул всех троих равнодушным взглядом и покачал головой:

- Благодарю за добрые намерения, дядюшка Серж, - в голосе его мелькнула ирония. - Но у меня уже есть помощники. Знакомьтесь, это Ингвар - механик моего автоматона. А это - Йоэль, мой портной. Так что еще раз благодарю - но нет, не нуждаюсь.

- Хватит! - рявкнул Николай, и шагнул вперед, неприлично оттеснив старшего родича. - Может, ты и стал Истинным Князем, но не изменился ни капли! – процедил он брезгливо и одновременно с удовлетворением, какое бывает у человека, предрекавшего худшее и теперь видящего, что все его прогнозы сбылись. - Думаешь, что доставшаяся тебе сила - это не долг и ответственность, а светская забава! И помощников подобрал под стать: механика и портного! Право же, почему не цирюльника? - почти выплюнул он.

- А действительно, почему нет? - Митя возмущенно воззрился на Йоэля. – Хороши помощники: если бы не кузен Николя, вы бы даже не вспомнили!

- Видите, и от кузенов бывает польза, - тряхнув серебряными волосами, мелодично прожурчал альв.

- Довольно, я сказал! - прогремел Николай.

- Николенька... - вдруг предостерегающе протянул Алексис. - Ты бы не дразнил нашего Истинного, право-слово ...

- Да его пороть надо было! - Николай уже рычал. - Но еще не поздно ... Уж не знаю, как и почему сила Истинной Крови попала в твои руки, но коль уж так случилось, никто - слышишь, никто не позволит тебе распоряжаться этой мощью как твоей капризной душеньке угодно! Ты сейчас же прощаешься с отцом, собираешь свои вещи и уезжаешь с нами! И уж тогда-то я лично позабочусь, чтоб долг и честь перестали для тебя быть пустыми словами в салонной беседе! Я тебя научу, что значит обладать Кровной силой!

- Думаешшшшь, сможешшшь его научить лучшшшшше меня? - барышня в черном вдруг медленным, нечеловечески гибким движением повернулась и ее угольно-черный плащ распался надвое, раскрывшись за спиной крыльями.

На Белозерских черными провалами глаз взирала мара. Смертевестница, спутница Мораны-Темной: в безупречно-строгом черном платье с белоснежными манжетами альвийского шелка! Из-под кокетливой шляпки выбивались рыжие локоны, а из-под кроваво-алых губ выглядывали клыки.

Край черного крыла ледяным холодом прошелся по лицу князя Сергея, посланница Великой Бабушки скользнула к Николаю и оскалилась в клыкастой усмешке. Выхваченный Николаем посеребренный нож она отбила крылом, второй нож льдисто хрустнул в ее когтях.

- Матерый ... Настоящий Мораныч. Хочешь поучить? Дам тебе такую возможность, - она повернулась к Мите с приятелями и скомандовала. - Даю вводную, мальчики. Не допустить, чтобы вот он, - она ткнула когтем Николаю в грудь и тот дернулся от болезненного укола, - выбрался из города. Как выйдет - все, упустили. У него - родовое оружие, и фора - три улицы. У вас… ничего не разрешаю, кроме подручных средств. Альв, тебя это особенно касается! Ранить, бить, калечить... ну ладно, можно. Не насмерть! Где я вам потом еще одного такого удачного Мораныча найду. Все, парень, побежал ... - скомандовала она Николаю.

- Я никуда не побегу! - гордо выпрямился тот.

- Тогда полетишь, - невозмутимо согласилась мара, ухватила Николая за ворот так, что тот впился в горло и взмыла в воздух. Через мгновение она и отчаянно дергающий конечностями кузен скрылись за крышами.

Физиономии у Мити и альва стали отчетливо предвкушающими и хищными.

- Увидимся за обедом, дядюшка! - только и крикнул Митя, и оба сорвались с места как спущенные со сворки гончие.

Реалист Ингвар, наоборот, мученически вздохнул и побежал следом неторопливым раскачивающимся бегом.

- А вас прошу со мной, дорогие родичи! - почти промурлыкал Меркулов. - Отдохнете, перекусите с дороги, заодно и побеседуем спокойно о Кровной Силе моего сына, и кто ей будет распоряжаться. Прошу, ваши светлости! – прозвучало это очень по-полицейски.

- Как будет угодно вашей светлости Первому князю! - поклонился князь Сергей, уже понимая, что все его планы и прожекты вполне по-мораньи идут прахом.

Вдалеке послышался холодный женский смех.

* * *

Племянника со странной его компанией князь Сергей нашел на следующее утро. Позади был бурный день, проведенный в кабинетах местного начальства: от зятя Аркадия начиная и губернатором заканчивая. И не менее бурная ночь, когда все посвященные в дело Кровные бурно пили в лучшей ресторации города за возрождение Крови и здоровье нового Истинного князя. Князь Сергей то печалился, что теперь уж не ему решать, кого привлекать в союзники, то радовался - тому же самому. Под утро остальные светлости изрядно перепили, и князь Сергей попросту сбежал. И теперь неспешно шел по пустынным, еще темным улицам к реке. Огромная, с едва просматривающимся другим берегом, и медленно выступающими из утреннего полумрака островами, она катила серые осенние воды, тихо плеща волной о берега дикого гранита. Из окошка сторожевой башни выглянул мордатый оборотень, поклонился, как хорошему знакомому, еще и покричал:

- Ежели вы, ваш-светлсть, паныча Дмитрия ищите, так они ось там!

Провинция: ты ночью чихнешь, а утром на другом конце города уж интересуются, не заболел ли. Но отказываться князь не стал, пошел, куда показали. Троица и впрямь нашлась на берегу. Мальчишка-реалист болтал ногами над обрывом. Альв в вальяжной позе - будто на оттоманке в собственной гостиной - прислонился к валуну, а Дмитрий стоял, заложив руки за спину, запрокинув лицо к восходящему солнцу, и явно наслаждался. И почему-то выглядел особенно зловеще. В черном сюртуке, что ли, дело? Или в выражении лица? Через мгновение князь заметил и четвертого - бедняга Николя лежал, уткнувшись лицом в землю, и не шевелился. Лишь по едва заметному дыханию можно было понять, что жив.

Князь подошел сзади - его заметили, но приветствовать не стали, отчего он почувствовал себя лишним в этой компании. Помолчал, собираясь с мыслями, повздыхал ...

- Ты и впрямь не хочешь с нами ехать? - наконец тихо спросил он, - клянусь, Николя я к тебе больше не подпущу.

- Да он и сам больше не подойдет, - откликнулся реалист. И огорченно добавил. – А жаль. У меня еще взрывные пакеты не опробованы, а вы, Кровные, удивительно живучие.

Дмитрий едва заметно усмехнулся. Князь с некоторым трудом подавил панику, собрался с духом и объявил:

- Твоих друзей мы тоже с удовольствием примем! Империи нужны талантливые инженеры и... - он покосился на альва.

- Портные? - играя с удавкой из живой, и кажется, растущей прямиком из пальцев лозы, предположил альв.

- Все нужны! - решительно отрезал князь.

- Для чего, дядюшка? - тихо спросил Дмитрий.

- Чтобы сражаться, конечно! - удивился тот. - Истинные Князья не появляются просто так, когда и без них можно обойтись. Истинные Князья - спасение, являющееся, когда самим людям не сладить. А раз первой Новой Кровью стала Кровь Мораны, то ... Полагаю, нас ждет большая война.

Тишина повисла над рекой - осеннее солнце не спешило проглянуть из-за туч, порывы ветра трепали полы Митиного пальто.

- Полагаешь, я должен выйти на поле боя грядущей войны во всей мощи Истинного князя? - в голосе Мити прозвучала насмешка. - Призвать родовое оружие князей Меркуловых, - он едва заметно поморщился. - И с боевым кличем, - он сделал многозначительную паузу и буднично закончил, - гордо умереть под первым же артиллерийским залпом?

- Если даже залп вас не возьмет, то пара бомб с дирижабля прикончит обязательно, - с энтузиазмом объявил реалист. - Заодно и тело разметает так, что никаким личем уже не подниметесь.

- Спасибо, Ингвар, я знал, что могу на вас положиться, - кивнул Митя. - Знаете, дядя Серж, я не знаю, будет ли война, а тем более большая война, кто на нас нападет и с кем придется сражаться - с фоморами, альвами, или вот хотя бы ... германцами!

- Уж точно не с германцами! - возмущенно перебил Ингвар.

- Неважно, - покачал головой Митя. - Но пока что ... Когда уезд захлестнула волна мертвецов - их призвали местный лавочник и местный дворянчик для собственной выгоды. Виталийцы к городу подошли тоже благодаря предательству, а когда вломились фоморы горожане и вовсе били друг друга: даже воевать не надо, просто подождать, а потом добить уцелевших. И ведь каждый раз такая история: то предадут, то недодумают, то убьют кого.

Князь невольно кивнул: возразить было нечего.

- И ведь ничего-то им за это не бывает! - неприятно сощурился Митя. – Полная свобода: предавать, недодумывать, убивать.

- Несправедливое устройство общества ... - начал Ингвар, остановился, и с вызовом поглядел на князя Сергея. - Вы уж извините, если вам неприятно это слушать, но вы и сами часть этого общества!

- Я, безусловно, часть, - согласился князь.

- Справедливость ... - задумчиво повторил Митя. - А знаешь, мама ведь выбрала отца, потому что он одержим справедливостью.

- Моя мать, твоя бабушка - из Орбелиани, а они потомки грузинского Квириа Справедливого... - князь еще не успел толком договорить, когда догадка заставила его почти задохнуться. - Ты думаешь, что Древняя ... что Рогнеда ... твоя мать ... Ты хочешь ... Хочешь пойти по стопам отца? Истинный Князь - полицейский?

- Насчет полиции - не знаю, но немного справедливости для всех: и в наказаниях, и в наградах, и в назначениях на должности, наверное, не помешало бы. Особенно если и впрямь впереди - большая война. Как думаете, дядюшка? – усмехнулся Митька.

- Не знаю. Я теперь уже ничего не знаю, - князь посмотрел на племянника с почти мистическим ужасом. - Ты нынче Истинный Князь - тебе и решать. А мы уж как-нибудь за тобой...

- Взрослые, опытные, в чинах, а всё норовите на меня взвалить ... – проворчал Митя.

- Да ладно вам - вы же не один, мы с вами! - с привычным для него энтузиазмом заверил Ингвар.

- У вас даже гардероб теперь подходящий есть, - поддержал альв, а губы его подрагивали в улыбке.

Солнце, наконец, выглянуло из-за туч и залило темную реку текучим золотом.

Notes

[

←1

]

Рюмка (большая) для красного вина

[

←2

]

Наконец-то! (синдарин)

[

←3

]

Мы увидели остров подводный, под водою - светлей хрусталя,

И глядели мы вниз и дивились, что за рай там блаженный блистал,

Там стояли старинные башни, там вздымался безмолвный портал

Безмятежных дворцов, как виденья, как поля невозбранного сна. (А. Теннисон «Странствия Мальдуна»)

[

←4

]

Доброй охоты (синдарин)

[

←5

]

Мое сердце будет ждать следующей встречи (синдарин)

[

←6

]

О мертвых или хорошо, или ничего.

- ... кроме правды. (лат.)

[

←7

]

Не преувеличивайте! (фр.)

[

←8

]

Иуда Маккавей из династии Хасмонеев и его родичи, поднявший восстание за свободу против державы Селевкидов в 166-160 гг. до н.э. В православной церкви также - семь мучеников Макковеев, отдавших жизнь, но не нарушивших заветов веры.

[

←9

]

Еврейка (идиш)

[

←10

]

Чтоб тебе с казаком повстречаться! Чтоб в тебя ангел смерти влюбился! (идиш)

[

←11

]

Послание к Галатам 3:28 «Нет Иудея, ни Еллина, нет раба, ни свободного, нет мужчины и женщины; ибо все вы - одно во Христе Иисусе»

[

←12

]

И.И. Дмитриев (1760 - 1837)

[

←13

]

Убейте эту свору волков! Стаю стервятников!

[

←14

]

Смерть врагам фоморов!

[

←15

]

Государь Индехе (легендарный король фоморов)

[

←16

]

Заходи во фланг! Убейте его!

[

←17

]

Спеши, воин фоморов! Кости наших врагов будут гореть на солнце!

[

←18

]

Госпожа

[

←19

]

От фр. parvenu - выскочка, человек незнатного происхождения, добившийся доступа в аристократическую среду.

Content

Кащеев Кирилл и др Князь мертвецов 2